Пролог. Падение деспота

Пролог.

Седан уверенно шёл по бесконечной ленте шоссе.

Нельзя сказать, что скорость была запредельной, но седой мужчина, крепко сжимавший руль, давно перешагнул тот возраст, когда кровь требует адреналина. Машина двигалась ровно, убаюкивающе, отсекая шумом покрышек дорожные мысли.

Вчера, прямо перед выездом из бурлящего Пекина, предательски прихватило сердце — тупой, давящей болью в груди. Мои помощники и фигуристы поехали поездом, настойчиво звали с собой, но после вчерашних выматывающих выступлений мне до судорог хотелось побыть в полном одиночестве. В мои восемьдесят лет нормальные люди уже давно греют старые кости на побережье какого-нибудь тёплого моря, нянчат правнуков и никуда не спешат. А я? А я продолжаю изо дня в день мерзнуть на ледовых аренах.

Уже больше тридцати лет я живу в Китае. Семьи у меня так и не сложилось — пустой дом, где никто не ждёт. За спиной шепчутся, будто я сухарь и деспот, который, кроме прозрачного холодного льда, в этой жизни ничего и никого никогда не любил. Что ж, на льду я действительно тиран, отрицать глупо. Без этого чемпионов не вырастить.

В далёком 2002 году меня пригласили на тренерскую работу в Поднебесную. За плечами тогда уже был солидный опыт во Франции и Америке, хорошие показатели учеников на международных стартах — всё это обеспечивало мне безупречное резюме. Но в сытой Европе и прагматичных Штатах я оставался лишь наёмником: ставил прыжки, подчищал программы, зависел от чужих систем. Предложение же из Китая полностью развязывало мне руки. Оно давало редкую, почти абсолютную свободу: возможность построить тренировочный процесс с нуля, жестко, по-своему, без оглядки на чиновников и федерации. Грех было не воспользоваться таким шансом. Но, если честно, ещё сильнее тогда хотелось просто сбежать, сменить обстановку и начать всё сначала.

И вот — тридцать лет в Харбине пролетели как один затянувшийся прокат.

Я всегда работал только с одиночниками. Парное катание — это, безусловно, лепота, чистая эстетика и синхронность. Но в парах, как мне всегда казалось, теряется подлинная индивидуальность. В них нет этого отчаянного, яростного стремления оторваться от всего мира, остаться один на один со стихией, вложить всю свою первобытную мощь, характер и боль в вечное, безостановочное движение на коньках. Одиночник на льду — это воин.

Прошедший чемпионат Китая вытянул из меня последние соки. Нет, первые места, разумеется, остались за моими воспитанниками, золото мы забрали, но крови они мне попили знатно.

После домашней Олимпиады в Пекине в стране начался настоящий бум фигурного катания, катки росли как грибы, но общий уровень всё равно пока объективно отставал от России, Европы и США. Мои китайские ученики — невероятно упорные, прыгучие, фантастически исполнительные и уважительные. Но наша харбинская школа оказалась на голову выше всех остальных в стране, и именно это превосходство их расхолаживает. Детство в одном месте ещё играет, лезет наружу сытая вальяжность. Вот эта их внезапная самоуверенность, глупые ошибки на ровном месте чуть не довели меня на этой неделе до инфаркта. Слава Богу, в финале собрались, прокатались чисто, всё обошлось.

Мысли тягуче проносились в голове, сменяя друг друга под негромкий рокот мотора.

До Харбина оставалось ещё триста километров пути. Позади — больше тысячи. В моем возрасте совершать такие автопробеги — чистой воды безумие, не для таких подвигов это тело. Но этот ровный гул дороги и одиночество были мне сейчас необходимы как воздух.

Тяжёлый грузовик, внезапно выскочивший со второстепенной дороги на трассу, на полном ходу снёс небольшой внедорожник, буквально вышвырнув его на полосу встречного движения. Скрежет сминаемого металла утонул в гулком эхо дорожной катастрофы.

Уже в вечерних новостях китайских телеканалов дикторы с прискорбием сообщили о трагической гибели человека, когда-то приехавшего в Поднебесную из далёкой Грузии и посвятившего тридцать два года своей жизни развитию китайского спорта.

Но сам водитель этого разбитого внедорожника уже не слышал новостей. Его неожиданный, страшный полёт впечатался в гаснущую память намертво. Яростный удар, звон бьющегося стекла — и внезапное, оглушающее ощущение абсолютной свободы. Больше ничего не держало, земное притяжение исчезло. Вокруг сомкнулась глухая, непроглядная темнота, но я сам стал крошечной огненной точкой, которая на бешеной скорости неслась сквозь бесконечное пространство, не встречая на своём пути никаких преград и препятствий.

А затем тьму безжалостно расколол ослепительно яркий свет, и откуда-то из этой чистой белизны раздался спокойный, громовой вопрос:

— И куда это ты собрался? Нет, дорогой, так не пойдёт. Столько людей сейчас искренне переживают за тебя, молятся, со слезами на глазах благодарят за твой великий труд. Все они в один голос говорят, что ты мог бы сделать ещё так много…

— Но мне здесь хорошо… — мысленно выдохнул я в этот свет. — Я наконец-то счастлив.

— Ты-то, может, и счастлив, — эхом отозвался голос. — Но мне вот безумно интересно: а смог бы ты на самом деле достичь большего?

— Я свой путь прошёл. Честно. Так, как мог и как сам хотел. И я ни о чём не жалею.

— Свой земной путь ты действительно прошёл, — согласился невидимый собеседник. — Но дам-ка я тебе ещё один шанс. Мне всё-таки очень любопытно взглянуть на результат в новых условиях.

Я замер, и посреди этой ослепительной белизны меня обожгла внезапная, пугающая мысль.

— Стой… Но если я вернусь назад и что-то изменю? Что будет с моим миром? С моей школой, с ребятами, которые только что выгрызли это золото? Мои шаги перечеркнут всё, что я создал там, на Земле?

— Не переживай о своей реальности, мастер, — свет вокруг ласково дрогнул, прогоняя мой страх. — Родная тебе ветвь мироздания останется абсолютно нетронутой. Всё, что ты там построил, твоя история, твои ученики и их триумфы — всё продолжит жить своим чередом. Я отправлю тебя в параллельное отражение этого мира. Ты начнешь с чистого листа, в новой, отдельной вселенной, и твои будущие поступки никак не навредят прошлому.

— Тогда… ладно, — я почувствовал, как с души свалился огромный, давящий камень. — Любопытно. Но в каком качестве я вернусь? Снова тренером? Моя прошлая жизнь… старая травма в молодости навсегда заперла меня у бортика. Она забрала у меня мою собственную мечту быть фигуристом, вынудив всю жизнь лишь смотреть на лёд чужими глазами. Я больше не хочу быть просто зрителем.

Свет вокруг внезапно вспыхнул теплым, торжествующим золотом.

— Твои уникальные тренерские знания, наработанный десятилетиями опыт, а главное — вся твоя мышечная память и доскональное понимание техники прыжков твоих лучших учеников останутся при тебе. Ты будешь детально помнить особенности биомеханики каждого из них, что позволит тебе развиваться с невероятной скоростью и, если захочешь, максимально эффективно передавать этот гениальный опыт другим. Но в этот раз ты получишь тело подростка. Абсолютно чистый, гибкий, здоровый материал, у которого нет и никогда не было никаких физических травм. Ты сможешь сам стать действующим фигуристом и показать этому новому миру лучшие, сложнейшие элементы, которые существовали на момент твоей смерти. Четверные прыжки, невероятная хореография, безумные каскады будущего — всё это будет подвластно твоим новым ногам. Удиви их, мастер.

Я не успел ничего ответить — дыхание перехватило от дикого, пьянящего восторга и легкого испуга перед тем, каково это — снова стать мальчишкой.

— Ну а за твою честно прожитую прошлую жизнь лови заслуженный бонус, — одобрительно прогудел голос. — Последние несколько десятилетий ты буквально не разлучался со своими гаджетами. К великому сожалению, материальные вещи я не могу дать тебе с собой. Но отныне ты будешь связан с мировой информационной сетью напрямую. Твой разум сможет мгновенно, силой мысли получать любую текстовую, историческую и техническую информацию со всей планеты… правда, только до момента твоей сегодняшней гибели.

В ту же секунду неведомая сила скомандовала пространству, и меня мощным, безжалостным толчком швырнуло обратно — в холодную, закручивающуюся вихрем темноту.

#604424

1 том из моего нового цикла, полностью готов. Нужна ответная реакция, размещать или нет. Жду комментарии. Спасибо за помощь.

Они думали, что их время ушло. Они ошибались.

Три ветерана элитного спецподразделения, изломанные гражданской неустроенностью, ранениями и болезнями, натыкаются в глухих полесских лесах на то, во что современная наука поверить не способна. Древняя аномалия открывает невидимую дверь в суровое, первозданное раннее Средневековье.

Но этот затерянный зеркальный мир не просто девственно чист — он лечит. Хроно-энергия чужого прошлого возвращает израненным бойцам их тридцатилетнюю молодость, здоровье и былую курсантскую силу.

Рубикон перейден. Мосты сожжены.

Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку и обязательно подпишитесь на автора, то бишь меня. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!

Глава 1. В коротких штанишках (Пробуждение в Чите 1952 года)

Глава 1.

Глаза открывались мучительно тяжело, словно веки налились свинцом. Затылок и шею пронзила тупая, пульсирующая боль. Руки и ноги казались абсолютно ватными: я физически чувствовал их присутствие, но в то же время они оставались совершенно неподъёмными, чужими. Зрение фокусировалось медленно, картинка перед глазами расплывалась, превращаясь в размытые световые пятна. Из черного бумажного раструба радиорепродуктора на стене глухо доносился торжественный марш Дунаевского.

— Влад, а Влад, слышишь? Потерпи немного, за доктором уже послали. Сейчас Михалыч прибежит, всё будет хорошо, не прерывайся только!

Во рту было сухо и горько, словно я наглотался известковой пыли. Кое-как сфокусировав взгляд, я разглядел парня в простых черных сатиновых физкультурных трусах и растянутой х/б майке, который стоял на коленях прямо надо мной. Женька. Я был уверен в этом на все сто процентов, но сознанием умудрённого тренера точно знал, что вижу этого пацана впервые в жизни. И одновременно с этим в моей голове преспокойно жило другое знание: мы учимся в одном классе и вместе ходим в секцию спортивной гимнастики. Две разные памяти причудливо переплетались в один узел.

— Что… случилось, Женя? — голос прозвучал глухо, еле слышно.

— Да ты с перекладины слетел неудачно на соскоке, вот головой об мат и приложился. Леонидыч строго-настрого сказал, чтобы ты лежал и не вздумал вставать. Наш физрук сам за директором побежал.

В этот момент массивные дубовые двери распахнулись. В школьный спортзал — высокое, пахнущее мастикой для пола помещение с массивными деревянными шведскими стенками и огромным, в тяжелой багетной раме, портретом товарища Сталина в маршальском кителе под самым потолком — тяжело пыхтя, влетел Михалыч, наш школьный врач. Маленький, абсолютно лысый и кругленький, он напоминал суетливого колобка в наспех накинутом, жестко накрахмаленном белом халате поверх глухого гражданского костюма. Следом за ним, чеканя шаг, вошел директор школы в строгом суконном сталинском кителе.

Доктор опустился рядом со мной на корточки и тут же принялся аккуратно прощупывать мои плечи своими теплыми, пухлыми пальцами:

— Так, Ворон, аккуратно. Голова, шея — не болит? Сильно тошнит?

— Александр Михайлович, шею тянет, но не сильно. Вот только руки и ноги какие-то тяжелые… Будто налитые свинцом, поднять не могу.

Не успел доктор ответить, как в двери спортзала ворвался настоящий маленький вихрь. Моя мама — Тамара Эрастовна Ворон, в девичестве Цулукидзе. Она работала здесь же, в школе, преподавателем музыки. Её тёмные глаза были расширены от ужаса, а скромная, уложенная валиком прическа слегка растрепалась. Она пахла строгими духами «Красная Москва» и свежими нотными тетрадями.

— ჩემო ძვირფასო, რა მოხდა? სად გტკივა? (Мой дорогой, что случилось? Где болит?) — взмолилась она, падая на колени с другой стороны от меня и хватая своими тонкими, музыкальными пальцами мою холодную ладонь.

Глядя в её бледное от страха лицо, я почувствовал, как к горлу подкатил ком. Этот старик из Пекина внутри меня истосковался по материнскому теплу за долгие тридцать лет одиночества в Китае.

— Мама, всё хорошо, правда… Не волнуйся, слышишь? Всё будет хорошо. Я тебя очень люблю.

Михалыч мягко, но решительно взял маму за плечи, отстраняя от меня:

— Тамара Эрастовна, успокойтесь, ради Бога. Из Первой центральной больницы карету скорой помощи уже вызвали, доктора вот-вот приедут. Чита у нас хоть и разрослась, но доберутся быстро, растрясти не должны. Надеюсь, ничего страшного, обычное сильное сотрясение. Лежать, не двигаться.

У мамы крупными каплями покатились слёзы из глаз. Видеть её плачущей было невыносимо. Забыв про все запреты, я упрямо попытался приподняться на локтях, чтобы обнять её, но сознание тут же вспыхнуло острой болью, вождь на портрете под потолком вместе со старой Читой и всем миром вокруг крутанулся, и наступила глухая, спасительная темнота.

Парень лет четырнадцати смотрел на меня умными, не по годам всезнающими глазами, словно терпеливо ожидая, пока я обращу на него всё своё внимание. Наше молчание затягивалось, хотя здесь, в этой бескрайней глухой пустоте, время не имело абсолютно никакого значения.

Первым не выдержав он. Шагнув чуть ближе, мальчишка тихо, но твердо проговорил:

— Мне пора. Я ухожу. Но моя память, всё, что я знал и умел, остаётся с вами. Присмотрите за мамой, пожалуйста… И очень вас прошу: никогда не говорите ей, что вы — это не я.

Он развернулся и медленно, растворяясь в серой дымке, растаял в пустоте.

Я остался один. Что ж, пришло время подвести итоги и посмотреть, что мы имеем в прикупе.

Итак, отныне мне четырнадцать лет. Рост для этого возраста отличный — 178 сантиметров, плечистый, сухой, вес всего 58 килограммов. Физически пацан развит просто великолепно, фигура — как у молодого Аполлона, высеченного из мрамора. В школе перекладина, брусья и кольца захватили его целиком. Прежний Влад на этих снарядах чувствовал себя абсолютно свободным от законов физики. В общем, дочувствовался… сорвался на соскоке. Теперь вот я вместо него полностью свободен. И, надо признать, этот «материал» для фигурного катания — настоящая тренерская мечта. Звонкий, легкий, прыгучий.

Мама — преподаватель музыки. Благодаря её генам и часовым репетициям я теперь с легкостью играю на фортепиано, гитаре, скрипке, баяне и даже на саксофоне. На гитаре-то я и в своей прошлой жизни неплохо брынькал, клавишные пришлось освоить позже, когда сам начал подбирать и монтировать музыку к выступлениям своих учеников… А вот скрипка и саксофон — это совершенно новый, удивительный опыт, пальцы сами помнят гриф и клапаны.

Мама из «бывших» дворян. Разумеется, сейчас, в — пятьдесят втором году, об этом на каждом углу молчат ради собственной безопасности. Но благодаря её воспитанию к моему солидному багажу из английского, французского и китайского языков железно добавились отличный немецкий и свободный испанский. Настоящий полиглот в советской провинции. Ещё мама упорно учила своего сына рисовать и всегда искренне огорчалась, что у мальчишки ничего не получается, кроме корявых клякс. Ну, тут я смогу её порадовать. Шедевр мировой живописи на холсте я, конечно, не напишу, но наброски и эскизы костюмов для фигуристов в своей прошлой жизни всегда чертил сам — точно зная, как именно ткань должна играть в динамике прыжка.

Отец — Иван Петрович Ворон. Именно так, строго и официально. Он очень не любит, когда его называют банальным «папа» — только Отец, с заглавной буквы. Суровый, несгибаемый человек, тренер по хоккею с шайбой. Во мне — вернее, в прежнем Владе — он давно и глубоко разочаровался. Сам когда-то за руку привёл сына на каток, поставил на жесткие коньки, мечтая вырастить хоккеиста, а пацан плюнул на спорт для настоящих мужчин и выбрал какую-то девчачью, по мнению отца, гимнастику. Что ж, придется вернуть Ивана Петровича на каток, пускай и не совсем так, как он мечтал.

Из явных и досадных недостатков новой жизни — нужно снова ходить в среднюю школу. Сидеть за партой с малолетками после тридцати лет тренерского деспотизма — то еще испытание для нервов.

Но с гимнастикой я завязываю однозначно. Лёд — вот куда мы отныне направим всё моё рвение, опыт и эту потрясающую молодую физику. У нас в Чите фигурное катание, конечно, номинально существует, но сейчас, в начале пятидесятых, это именно что унылое «катание» по кругу под баян, без единого намека на спорт высоких достижений. Теперь оно станет подлинно Фигурным. Я лично об этом позабочусь.

На дворе — сентябрь 1952 года. Иосиф Виссарионович ещё жив, а советский спорт только-только триумфально вернулся с летней Олимпиады в Хельсинки. Ровно через четыре года, в 1956 году, пройдут зимние Олимпийские игры в Кортина-д’Ампеццо, где фигуристы со всего мира впервые разыграют медали. И я обязан, я просто кровь из носу должен быть там, на главном льду планеты.

Приняв это окончательное решение, я глубоко вздохнул, открыл глаза и осмотрелся вокруг, возвращаясь в реальный мир.

Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку и обязательно подпишитесь на автора, то бишь меня. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!

#604424

1 том из моего нового цикла, полностью готов. Нужна ответная реакция, размещать или нет. Жду комментарии. Спасибо за помощь.

Они думали, что их время ушло. Они ошибались.

Три ветерана элитного спецподразделения, изломанные гражданской неустроенностью, ранениями и болезнями, натыкаются в глухих полесских лесах на то, во что современная наука поверить не способна. Древняя аномалия открывает невидимую дверь в суровое, первозданное раннее Средневековье.

Но этот затерянный зеркальный мир не просто девственно чист — он лечит. Хроно-энергия чужого прошлого возвращает израненным бойцам их тридцатилетнюю молодость, здоровье и былую курсантскую силу.

Рубикон перейден. Мосты сожжены.

Глава 2. Сталь и пластик грядущего века

Глава 2.

— Мужики, глядите-ка! Сосед наш очнулся. Смотрите, не прошло и недели, а он глаза продрал! — зычно произнес рыжий дядька с приметным носом-картошкой.

Ещё трое мужчин в застиранных больничных халатах поверх нижнего белья оторвались от засаленной колоды карт и с любопытством уставились на меня. Один из них, древний старик, внимательно всмотрелся в моё лицо из-под кустистых седых бровей и примирительно прошамкал беззубым ртом:

— С возвращением вас, молодой человек, с возвращением. Считай, пять дней в себя не приходили, мы уж грешным делом думали — всё, отдал Богу душу.

— Попить… можно? — еле слышно прохрипел я, чувствуя, как пересохший язык неприятно царапает нёбо.

Рыжий сосед тут же спохватился. Бросив карты на тумбочку, он поспешно налил воды из стеклянного графина в гранёный стакан. Бережно, со свойственной простым рабочим людям грубоватой заботой, он приподнял мою голову вместе с жесткой, набитой пером подушкой и поднёс стакан к моим сухим, потрескавшимся губам.

В этот самый момент тяжелая деревянная дверь палаты с грохотом распахнулась, и внутрь буквально вплыла женщина в белом халате необъятных, монументальных размеров. Похоже, это была местная санитарка или старшая медсестра.

Её голос, прозвучавший подобно иерихонской трубе, мгновенно затопил всё помещение:

— Замерли все! Ну-ка, цыц!

Она практически мгновенно, несмотря на свою грузную комплекцию, материализовалась рядом с моей койкой. Одним точным, отработанным движением её мощная рука перехватила подушку, а вторая аккуратно забрала у рыжего стакан с водой. Повернувшись ко мне, она внезапно сменила гнев на милость и ласково проворковала:

— Не спеши, касатик. Потихоньку давай, маленькими глоточками пей.

Затем она резко развернулась к притихшим карточникам, и её грозный бас снова заставил зазвенеть оконные стекла:

— Что же вы за люди-то такие, а? Ясно же вам говорил доктор: не трогать малого! А вы своими загребущими руками сразу хватаете всё, лезете, куда не просят! Вот Пантелеймон Иннокентьевич на обход придёт, я ему всё до единого слова расскажу. Попляшите вы у меня тогда, голубчики! Вмиг из палаты на мороз вылетите!

Было отчетливо видно, как мои соседи по палате заметно побледнели при упоминании грозного доктора, а древний дед даже строго, с обидой посмотрел на медсестру из-под кустистых бровей:

— Ивановна, ты чего это лихое надумала? Парень же попить попросил, чисто по-человечески, вот мы и решили помочь. Зачем Иннокентьевича беспокоить лишний раз по пустякам? У него и так работы выше крыши.

Ивановна, молча дождавшись, пока я осушу стакан до самого дна, строго показала рыжему глазами на стеклянный графин. Тот всё понял без слов, мгновенно подскочил и снова наполнил стакан до краев. Я благодарно кивнул мужчине и опять прильнул губами к прохладному стеклу. Жизнь окончательно возвращалась в затекшее тело.

Когда я допил вторую порцию, медсестра еще раз внимательно, по-хозяйски оглядела притихших мужчин.

— Так, шулеры, всё! Живо все по своим койкам, карты припрятать! Пойду я за доктором. Пантелеймон Иннокентьевич строго-настрого приказал: как только малец очнется, сразу же бежать за ним, в любую минуту дня и ночи.

С этими словами она развернулась и величественно выплыла из палаты, словно пава.

Оставшись в относительной тишине, я принялся внимательно осматривать место своего временного заключения. Палата представляла собой комнату самых средних размеров: шесть стандартных железных кроватей с панцирными сетками, возле каждой из которых теснилось по обшарпанной деревянной тумбочке. Одно узкое, высокое окно, простой стол посередине и пара колченогих стульев. Стены и высокий потолок были густо побелены известью, которая от времени пошла глубокими, причудливыми трещинами. Пол — обычный, дощатый, покрашенный въевшейся в дерево грязновато-бордовой краской. А под самым потолком, на засиженном мухами витом шнуре, сиротливо покачивалась одинокая, голая лампочка Ильича.

Но была одна очень важная деталь, которую я, как опытный тренер, подметил мгновенно. Моя кровать существенно отличалась от остальных. У всех моих соседей матрасы глубоко провисали под весом тел, превращая постели в неудобные гамаки. Под моим же матрасом лежал абсолютно жесткий, ровный деревянный щит — классическое медицинское предписание при тяжелых травмах шеи и подозрении на повреждение позвоночника. Значит, приложился я на той злополучной перекладине действительно на совесть.

Мужики тем временем послушно разошлись по местам, в палате воцарилась напряженная тишина, и все мы приготовились ждать прихода загадочного Пантелеймона Иннокентьевича.

Через некоторое время тяжелая дверь палаты снова послушно скрипнула, впустив уже знакомую нам медсестру Ивановну. Следом за ней, не спеша и с истинно профессорским достоинством, вошел пожилой подтянутый мужчина в безукоризненно чистом белом халате. Из нагрудного кармана его кителя солидно поблескивал массивный серебряный прибор.

— Добрый день, голубчики, — мягким, интеллигентным баритоном произнес он, окинув палату теплым взглядом. — Как ваше самочувствие?

Практически отрепетированным, почти пионерским хором соседи-карточники дружно отозвались со своих коек:

— Спасибо, Пантелеймон Иннокентьевич! Поправляемся! Вашими молитвами!

— Вот и молодцы, — доктор удовлетворенно кивнул и подошел вплотную к моей кровать. Он внимательно посмотрел мне в глаза, пощупал пульс на запястье своими сухими, пахнущими карболкой пальцами и добродушно улыбнулся: — Ну а вы, молодой человек, могу сказать определенно — в рубашке родились. Так страшно сорваться с перекладины на полной скорости и отделаться всего лишь глубоким рассечением кожи на затылке да парой синяков… Это настоящее чудо. Ну-ка, давайте проверим ваши рефлексы. Попробуйте пошевелить руками и ногами.

Приложив некоторое волевое усилие, я заставил новое, еще плохо слушающееся тело подчиниться. С трудом, но мне удалось поднять над одеялом сначала руки, а затем немного приподняться и согнуть в коленях ноги.

— Вот и славненько, — Пантелеймон Иннокентьевич довольно потер ладони. — Вы только не спешите, голубчик. Главное — реакция есть, нервная проводимость в полной норме. Еще пару дней постельного режима, и сможете снова бегать, прыгать и крутить свои кульбиты. Ну а теперь отдыхайте, не буду вас утомлять.

Попрощавшись с палатой легким кивком, доктор величественно вышел вместе с Ивановной. Едва за ними закрылась дверь, по комнате пронесся дружный и громкий вздох облегчения. Мужики зашевелились, снова потягиваясь к своим припрятанным картам.

Я же закрыл глаза и задумался. Раз всё цело, значит, пора срочно приводить этот залежавшийся «материал» в полный порядок. Опыта восстановления фигуристов после самых тяжелых травм в моей прошлой жизни хватало с избытком. Начинать нужно было с малого, не перегружая суставы. Прямо под одеялом я принялся поочередно, на несколько секунд напрягать и расслаблять мышцы рук, затем ног, пресса и, наконец, спины. Настоящая изометрическая гимнастика будущего в антураже советской больницы. Дело шло туго, тело казалось налитым свинцом, но тренировки приносили плоды — кровь быстрее побежала по жилам.

Вечером, сразу после окончания смены, меня пришли навестить родители. Мама, едва переступив порог, счастливо, со слезами на глазах заулыбалась, бросившись к моей койке со свертком домашних пирожков. Отец же, Иван Петрович, остался стоять у дверей, заложив руки за спину. Он внимательно, тяжело осмотрел меня с ног до головы своим фирменным хоккейным взглядом и скупо, сквозь зубы выдавил лишь одну короткую фразу:

— Дома поговорим.

На третий день моего пребывания в больнице я, к полному изумлению Ивановны, уже уверенно начал вставать и ходить по коридору. На четвертый — запершись в больничном туалете, вовсю отжимался от подоконника и приседал, возвращая мышцам былой тонус. На пятые сутки Пантелеймон Иннокентьевич лично осмотрел мой затягивающийся затылок, удивленно покачал своей седовласой головой и официально выписал меня домой долечиваться, взяв строгое комсомольское обещание через неделю обязательно явиться на контрольный осмотр.

Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку и обязательно подпишитесь на автора, то бишь меня. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!

#604424

1 том из моего нового цикла, полностью готов. Нужна ответная реакция, размещать или нет. Жду комментарии. Спасибо за помощь.

Они думали, что их время ушло. Они ошибались.

Три ветерана элитного спецподразделения, изломанные гражданской неустроенностью, ранениями и болезнями, натыкаются в глухих полесских лесах на то, во что современная наука поверить не способна. Древняя аномалия открывает невидимую дверь в суровое, первозданное раннее Средневековье.

Но этот затерянный зеркальный мир не просто девственно чист — он лечит. Хроно-энергия чужого прошлого возвращает израненным бойцам их тридцатилетнюю молодость, здоровье и былую курсантскую силу.

Рубикон перейден. Мосты сожжены.

Глава 3. Наглец из Забайкалья (Первый выход на читинский лёд)

Глава 3.

Вечером дома состоялся тот самый, давно назревавший разговор с отцом. Он застал меня в нашей скромной комнате, когда я делал легкую разминку.

— Смотрю, форму-то не теряешь, — ровным голосом произнес Иван Петрович, остановившись в дверном проеме. — Доктор твой, Пантелеймон этот, матери сказал, что ты и в госпитальной палате умудрялся заниматься.

— Да, отец. Только отжимался и приседал, если честно. Больше-то ничего толком не делал, аккуратничал.

— Ладно. Когда к полноценным тренировкам в секции приступишь? Леонидыч твой уже два раза справлялся, ждет.

Я глубоко вздохнул, собираясь с духом. Отступать было нельзя.

— Не знаю, отец… Я вообще больше не хочу серьезно заниматься спортивной гимнастикой. Так, чисто для себя на снаряды и в школьный зал ходить буду, форму поддержать, но не более того.

Отец удивленно, исподлобья посмотрел на меня. В его глазах уже готово было вспыхнуть привычное разочарование — опять, мол, пацан от трудностей бежит, бросает начатое. Но я не дал ему вставить ни слова и быстро продолжил, сделав шаг вперед:

— Отец, я хочу у тебя разрешения попросить. Можно, когда у ваших хоккеистов тренировки заканчиваться будут и лед останется свободным, я стану выходить на каток? Просто покататься. Для себя.

Удивление на его суровом лице отразилось еще сильнее. Настоящее, неподдельное изумление. Хоккейный каток для Ивана Петровича был святыней, и то, что сын-«гимнаст» сам добровольно просится туда, ломало все его прежние обиды.

— Можно, сын… Почему же нельзя? Конечно, можно, — негромко ответил он.

И вдруг редкая, непривычно теплая улыбка легла на его жесткие губы. Шагнув ко мне, он крепкой, тяжелой ладонью коротко потрепал меня по волосам и, ничего больше не сказав, вышел из комнаты. Напряжение, царившее между нами годами, растаяло в одну секунду.

На следующий день я первым делом отыскал в кладовке свои старые коньки. Скептически осмотрев то убожество, которое в начале пятидесятых гордо именовалось коньками, я понял, что прыгать на этом режущем лед кошмаре из мягкой кожи невозможно. Завернув их в газету и прихватив школьную тетрадь со своими рисунками, я прямиком направился к дяде Йосе.

Дядя Йося был местной легендой — лучшим в Чите мастером-сапожником, который вручную шил и собирал коньки для взрослых хоккеистов. Мой приход его искренне удивил. Но еще сильнее старый мастер изумился, когда я развернул тетрадь и показал ему подробные эскизы фигурных коньков, профиль лезвий и принялся деловито, языком профессионального инженера-биомеханика выдавать инструкции:

— Дядя Йося, смотрите. Ботинки нужно сделать непривычно высокими — чтобы плотно держали голеностоп. Кожу берем натуральную, но максимально жесткую, в два слоя. Подошву тоже делаем многослойной, из плотной чепрачной кожи. Внутри обязательно нужно утеплить мягкой суконной материей или тонким цигейковым мехом. А лезвия… лезвия нужны из хорошей закаленной стали, с особым радиусом кривизны, зубцами впереди, и их обязательно нужно никелировать, чтобы не ржавели.

На все эти детальные объяснения старый сапожник поначалу смотрел с легкой, снисходительной усмешкой, как на очередную чудную блажь малолетнего ребенка. Но эта ирония продолжалась ровно до того момента, пока я не перевернул страницу тетради и не выложил перед ним второй чертеж — революционные, анатомически выверенные коньки для хоккеистов с жестким стаканом и защитой ахиллова сухожилия, каких в 1952 году в СССР еще никто и в глаза не видел.

Дядю Йосю в ту же секунду будто подменили. Глаза старого мастера азартно загорелись, дыхание перехватило — я попал точно в его стихию. Он схватил тетрадь, придвинул к глазам настольную лампу и зашевелил губами, вчитываясь в мои пометки.

После долгих, жарких споров о толщине кожи и углах заточки, старик бережно прижал к себе тетрадь с рисунками. Смотря на них влюбленными, фанатичными глазами истинного ремесленника, он вынес вердикт:

— За две, максимум за три недели я пошью для тебя эти ботинки, парень. Будут как влитые.

— Дядя Йося, дорогой, а быстрее никак нельзя? — с надеждой спросил я. — Лед-то уже скоро встанет.

— Сынок, быстрее никак не выйдет, — ласково проворчал он. — Чертежи у тебя, признаю, просто замечательные, у самого руки чешутся начать. Но весь вопрос в лезвиях. Придется на Читинский паровозовагоноремонтный завод идти, к знакомым лекальщикам, чтобы из правильной инструментальной стали по твоим углам выточили и никелировали. Вот как они на ПВРЗ сделают, так сразу все и соберу. — Старик хитро прищурился из-под очков. — И я так понимаю, ты Ивану Петровичу эти чертежи еще не показывал?

— Нет, дядя Йося. Как в голове все сложилось, так сразу к вам и прибежал.

— Вот и помалкивай пока, — заговорщицки подмигнул сапожник. — Сделаем твоему отцу настоящий сюрприз. Он ведь у меня уже второй год просит придумать какие-нибудь хорошие, крепкие коньки для канадского хоккея, чтоб ноги не сбивать. Вот по твоим наброскам и сготовим.

Пожав друг другу руки — мою мальчишескую и его сухую, мозолистую, — мы разошлись, безумно довольные друг другом. Первые профессиональные коньки будущего для советского фигурного катания были запущены в производство.

Взяв под мышку сверток со старыми коньками и прихватив простенькую спортивную форму, я направился на стадион к отцу. Иван Петрович как раз тренировал детскую команду — мальчишек из семей военных летчиков, расквартированных неподалеку в гарнизоне.

Быстро переодевшись в тесной, пахнущей потом и сыростью раздевалке, я накинул плотную куртку и не спеша подошел к низкому деревянному бортику. За ним, поднимая тучи ледяной крошки, юные хоккеисты шумно заканчивали свою тренировку, гоняя по полю тяжелую каучуковую шайбу.

Отец, заметив мою фигуру у бортика, призывно махнул мне рукой. На его обычно суровом лице промелькнула редкая, открытая улыбка:

— Ну что, сын, готов? Возьмешь клюшку, шайбы? Давай к ребятам!

— Спасибо, отец, но можно я сегодня просто покатаюсь? — мягко отказался я. — Хочу сначала форму вспомнить, почувствовать ноги. Я ведь действительно давно здесь не появлялся.

Отец буквально расцвел от этих слов. Было видно, как глубоко внутри него теплится надежда вернуть сына на лед, поближе к хоккею.

— Ладно, катайся так. Минут тридцать-сорок у тебя точно есть в запасе, пока следующая группа пацанов не подойдет. Давай, обживайся.

— Спасибо.

Я глубоко вздохнул и ступил на лед. Примитивные штампованные лезвия старых коньков коснулись замерзшей поверхности. Я сделал аккуратное, пробное отталкивание и покатил вперед. Но иллюзия превосходства растаяла в ту же секунду. Тело слушалось из рук вон плохо — оно казалось абсолютно чужим, жестким и деревянным. В моей взрослой памяти яркими вспышками сидели сотни сложнейших программ, музыкальных композиций и биомеханических схем прыжков будущего, но мышцы четырнадцатилетнего гимнаста просто не понимали этих команд.

Вдобавок под ногами отчетливо ощущались скрытые неровности и бугры. Лед на открытом читинском катке в пятьдесят втором году был далеко не пекинским: грязно-белый, скорее даже серый, крошащийся от ударов и излишне мягкий. Сцепление примитивных лезвий с такой поверхностью было вялым, непредсказуемым. Решив заложить крутой вираж и остановиться, я резко затормозил боком — и едва не растянулся во весь рост, комично замахав руками, словно испуганная бабочка крыльями. С огромным трудом, поймав баланс в последний момент, я все-таки устоял на ногах.

Иван Петрович, стоявший у бортика, удивленно и с явной тревогой смотрел на сына. Так неуклюже Влад ездил разве что года в пять, когда только-только учился держаться на коньках.

В этот момент сзади к отцу неслышно подошла Мария Николаевна — статная, строго одетая женщина, вокруг которой в Чите как раз объединялись немногочисленные пока любители фигурного катания.

— Иван Петрович, здравствуйте, — негромко произнесла она, кутаясь в пуховый платок. — А что это у тебя Влад сегодня чудит? Катается, прости господи, будто первый раз на коньки встал.

— Здравствуй, Мария, — тяжело вздохнул отец, не сводя с меня хмурого взгляда. — Может, слышала уже… Сорвался он с перекладины в школе, сильно затылком приложился. Пять дней в госпитале без памяти лежал. Наверное, координация нарушилась после такого удара. Вот попросился на лед, упрямый… А я теперь и сам не знаю, надо ли было вообще разрешать. Похоже, поторопились мы.

А тем временем на другом конце площадки, вдали от их разговоров, я медленно опустился на одно колено прямо посреди серого крошащегося льда. Наплевав на то, как это выглядит со стороны, я бережно положил обе ладони на холодную, шершавую поверхность и тихонько прошептал, здороваясь со льдом как со старым, преданным другом:

— Привет, приятель… Ну вот я и вернулся. Потерпи немного, мы еще покажем им всем, на что способны.

Как это ни удивительно, но ладони сквозь холодную корку отчетливо ощутили ответное, идущее из самой глубины тепло и безмолвное приглашение: «Давай, друг. Я заждался тебя».

Двое взрослых у бортика завороженно смотрели, как мальчик тяжело, превозмогая слабость, поднялся на ноги, а затем сделал короткое отталкивание и покатил вперед.

Сначала он просто ехал по широкому кругу. Его затекшие, непослушные ноги постепенно, с каждым метром, оживали, обретая былую эластичность. Родная стихия брала своё: сердце Влада стремительно наполнялось яростным, пьянящим огнем, а руки непроизвольно порхали, ловя баланс. С каждым новым витком в его движениях проступала былая, выпестованная десятилетиями уверенность. Скольжение наливалось невероятной плавностью и скрытой мощью.

В какой-то момент, едва заметным микродвижением корпуса, он на полной скорости развернулся и пошел спиной вперед, закладывая идеальную дугу. При этом скорость его бега постоянно, лавинообразно росла. Два опытных тренера теперь физически не могли оторвать глаз от происходящего на катке.

Снова резкое, неуловимое для взгляда изменение направления движения — короткая перебежка, и парень стрелой несется вперед. И вдруг он прыгнул! Прямо из мощного разгона он взмыл в воздух: в высоком полете его ноги безупречно разошлись в идеальном поперечном шпагате, руки раскинулись, словно крылья, последовал резкий наклон корпуса вбок и филигранное, мягкое приземление на одну ногу с мгновенным переходом во вращение. Не давая зрителям перевести дыхание — снова мощный прыжок вперед, заставивший тело на мгновение замереть в воздухе, подобно парящей в небесах птице. Очередное чистое приземление, стремительный разгон, у самого бортика — резкий разворот на спину и глубокий выезд назад-наружу с наружного ребра правой ноги. Хлесткий, акцентированный толчок зубцом левого конька, стремительное вращение в воздухе и глухое приземление на правую ногу.

Мария Николаевна от неожиданности громко вскрикнула, до боли сжав кулаки:

— Господи… Иван, твой Володя прыгнул тулуп!

А безумное движение на льду и не думало прекращаться. Скользя по длинной дуге назад, парень выполнил мощный толчок от внутреннего ребра левого конька, мгновенный разворот, яростный взмах свободной ногой в воздухе, два чистейших оборота — и приземление на наружное ребро, уходя в глубокое скольжение назад.

У Марии Николаевны перехватило дыхание, лицо побледнело:

— Да не может быть… Двойной сальхов!

А Володя уже летел дальше. Практически без подготовки, с ходу, лед под его коньком послушно зазвенел, выбрасывая тело в закрутку — идеальный, высоченный двойной лутц! И снова стремительное, плавное скольжение назад, спиной к ходу движения. Парень долю секунды балансирует на правой ноге, резко разворачивается лицом вперед, переходит на левую ногу, глубоко приседая на нее и заставляя лезвие врезаться в лед. Прыжок вперед! Мощный стопорящий толчок коньком, яростный выброс правой ноги вверх, два с половиной оборота в воздухе и безупречное приземление на правую ногу с выездом спиной вперед.

Мария Николаевна уже просто комментировала происходящее пересохшими губами, не веря собственным глазам:

— Двойной… двойной аксель… Этого просто не может быть, и я это вижу своими глазами…

Он на огромной скорости понесся к самому центру площадки. Короткий разворот, резкое, эффектное торможение боком — и из-под его лезвий в воздух взметнулся целый рой сверкающих ледяных искр. Парень замер, тяжело дыша, а на его лице сияла счастливая, торжествующая улыбка. Тело, пусть пока еще слабое и не тренированное, вспомнило лед.

Единственные два зрителя у бортика находились в состоянии глубокой, легкой прострации. Наконец, придя в себя, Иван Петрович и Мария Николаевна ошарашенно посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, быстрым шагом бросились наперерез парню, который уже медленно, на прямых ногах скользил к выходу с площадки.

Мария Николаевна первая подбежала к Володе, едва не поскальзываясь на присыпанном крошкой льду. Её глаза горели лихорадочным, фанатичным блеском.

— Володя… Володя, что это сейчас было?! — задыхаясь от избытка чувств, выдохнула она.

Я вежливо затормозил, слегка придерживаясь за деревянный бортик, и спокойно посмотрел на неё взглядом умудренного опытом мастера:

— Здравствуйте, Мария Николаевна. Это была моя будущая олимпийская медаль в фигурном катании.

Отец, только что подошедший следом, замер на месте в полном замешательстве. Его суровое лицо окаменело, а челюсть слегка двинулась — он явно не узнавал собственного сына. Мария Николаевна недоуменно переводила потрясенный взгляд с хоккеиста Ивана на школьника Володю, пытаясь осознать услышанное.

— Но я пока объективно не готов к серьезным выступлениям, — как ни в чем не бывало продолжал я, деловито оценивая состояние своих затекших мышц. — Мне нужно еще месяца два-три плотных, ежедневных тренировок. Вот тогда я буду полностью готов крутить на льду тройные прыжки.

— Володя… какие еще… тройные? — окончательно растерялась женщина, нервно поправляя пуховый платок. Для нее и двойные-то были пределом мечтаний.

— Обычные, Мария Николаевна. Тройные. Двойные я без проблем могу делать уже сейчас, базовой высоты прыжка от гимнастики мне вполне хватает. А вот наката и ледовой практики пока нет, тело должно привыкнуть. Ну а если всё пойдет хорошо, то со временем я и на четверной замахнусь. — Я почувствовал, как наваливается свинцовая усталость: молодой организм после госпиталя выдал слишком мощный выброс адреналина. — Вы простите меня, я сегодня немного устал. Если вы не против, я пойду домой, отдохну.

Последовало два абсолютно синхронных, ошарашенных молчаливых кивка. Повернувшись, я медленно побрел к дощатому выходу с площадки.

Дождавшись, пока моя фигура окончательно скроется в сырой полутьме коридора раздевалок, Мария Николаевна резко развернулась и гневно, с явным упреком уставилась на Ивана Петровича:

— Ваня! Как это понимать? А?! Мы тут с девчонками в секции по крупицам информацию собираем, пробуем по редким книжкам и чехословацким журналам элементы учить… А ты, оказывается, нагло скрываешь от города собственного сына-самородка?!

— Маш, да ты чего? — отец растерянно развел огромными руками, впервые в жизни оправдываясь. — Я сам, честное слово, ни черта не ожидал такого! Он как ушел с головой в свою гимнастику, так на коньки годами, можно сказать, вообще не становился. А тут… я сам в прострации, Маша. Такое вытворять после тяжелого сотрясения…

— Ладно, Вань… Что делать-то теперь будем? — уже мягче, но с затаенным азартом спросила она.

— Что делать… — Иван Петрович тяжело вздохнул, почесав затылок. — В Москву его везти надо, в Спорткомитет сдавать. Что еще остается с такими прыжками? Здесь мы его загубим.

— Какая Москва?! — Маша прикрикнула на него так, что пара воронов сорвалась с заснеженного тополя у катка. — Заберут же парня с концами, и поминай как звали! А нам самим в Чите такой алмаз нужен. Я лично со всеми начальниками в ОДО договорюсь, лед Володе будет в любое время, хоть по ночам! На область мы его выставим, я уверена — первое место железно будет за нами. А там, глядишь, и на чемпионат Союза замахнемся!

Отец недоверчиво хмыкнул, глядя на нее исподлобья:

— Маша, ну ты скажешь тоже… Вот так сразу — и чемпионат Союза? И первое место?..

В ответ Маша лишь выразительно посмотрела на него. И этот твердый, горящий взгляд забайкальской энтузиастки сказал всё куда лучше любых громких слов.

#604424

1 том из моего нового цикла, полностью готов. Нужна ответная реакция, размещать или нет. Жду комментарии. Спасибо за помощь.

Они думали, что их время ушло. Они ошибались.

Три ветерана элитного спецподразделения, изломанные гражданской неустроенностью, ранениями и болезнями, натыкаются в глухих полесских лесах на то, во что современная наука поверить не способна. Древняя аномалия открывает невидимую дверь в суровое, первозданное раннее Средневековье.

Но этот затерянный зеркальный мир не просто девственно чист — он лечит. Хроно-энергия чужого прошлого возвращает израненным бойцам их тридцатилетнюю молодость, здоровье и былую курсантскую силу.

Рубикон перейден. Мосты сожжены.

Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку и обязательно подпишитесь на автора, то бишь меня. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!

Глава 4. Аплодисменты заказывали? Или Квартирник с последствиями

Глава 4. Аплодисменты заказывали? Или Квартирник с последствиями.

От автора: Приветствую! 4-я глава уже на сайте. Нравится история? Обязательно поставь лайк и подписку! 👍

И загляните в комментарии под книгой — я запустил там конкурс-угадайку с призом в виде бесплатной подписки на второй том. Жду ваши безумные теории! Приятного чтения! 😉

Глава 4.

Две недели пролетели в бешеном, но упоительном ритме между домашними стенами и катком. Мой предшественник, как выяснилось из его личных архивов, всерьез увлекался написанием стихов. До Пушкина с Есениным пацану, конечно, было как до луны, но это юношеское хобби дало мне прекрасную легальную возможность. Теперь я мог совершенно открыто по вечерам закапываться в общие тетрадки и писать, писать и писать часами напролет, не вызывая подозрений у родителей. Память, подстегиваемая моим скрытым информационным даром, услужливо извлекала из будущего и переносила на пожелтевшие листы слова песен, ноты, целые музыкальные композиции, а главное — детальные схемы сложнейших программ, шагов и связок.

По субботним вечерам в нашей небольшой читинской квартире по старой советской традиции собирались соседи и близкие знакомые. В эти часы в доме неизменно царили музыка и смех. Мама с легкой королевской грацией садилась за тяжелое фортепиано, а мне в руки ложилась старая шестиструнная гитара. Мы подбирали аккорды, импровизировали, а гости дружно, в несколько голосов пели душевные романсы и популярные советские песни.

Одной из любимых добрых шуток в нашей компании всегда был я. Все взрослые прекрасно знали про моё «тайное» увлечение поэзией. Но на любые настойчивые просьбы гостей продекламировать хоть что-то из своего личного творчества прежний Володя обычно лишь краснел, смущенно улыбался и скромно отмалчивался. Тетради моего предшественника с его наивными юношескими виршами теперь были надежно убраны в самый дальний ящик стола. Их место законно заняли мои воспоминания о музыке и хореографии будущего.

Сегодня днем, как и всегда, я сначала плотно отзанимался на льду в гордом одиночестве, а затем остался на катке и принялся помогать Марии Николаевне с её подопечными. За последнюю неделю я стал замечать странную тенденцию: на мои личные тренировки у бортика собиралось всё больше и больше случайного народа. Люди специально приходили на стадион ОДО, превращая мою обычную раскатку в настоящие сольные выступления. Сказать, что это меня как-то сильно напрягало? Пожалуй, нет, к полным трибунам мне было не привыкать. Но это изрядно сдерживало. Мне категорически не хотелось раньше времени раскрывать перед праздной толпой все свои технические козыри. Хотя, с другой стороны, чистые, искренние эмоции замерзших читинских зрителей знатно подхлестывали к действию.

Едва закончились занятия секции и лед опустел, я подъехал к бортику, за которым переобувалась тренер.

— Мария Николаевна, у меня к вам есть одна большая просьба.

— Слушаю тебя, Володя, — она подняла на меня свои усталые, но теплые глаза.

— Вы простите меня за дерзость… Но мне сейчас жизненно необходимо заниматься одному. Без лишних глаз, без случайных зрителей, в абсолютной тишине. Скажите, возможно ли организовать это на нашем катке?

Мария Николаевна удивленно замерла, держа в руках конёк.

— Я, конечно, постараюсь переговорить с администрацией стадиона, Володя… Но ведь люди приходят сюда специально, чтобы просто насладиться твоим потрясающим катанием. Ты действительно хочешь вот так жестко взять и запретить им приходить?

— Но вы и меня поймите как профессионал, — я бессознательно перешел на свой привычный, веский тон взрослого тренера-деспота. — Мне нужно отрабатывать сложнейшие элементы, падать, ошибаться, искать баланс. Для этого нужна предельная концентрация. Я готов приходить сюда когда угодно: хоть самым ранним утром, до школы, хоть поздним вечером, при свете фонарей. А для желающих и прессы мы можем иногда устраивать специальные, открытые тренировки. И еще, Мария Николаевна, подумайте, пожалуйста, как тренер. Программа фигуриста — вещь сугубо индивидуальная, штучная. А на эти импровизированные трибуны приходят самые разные люди. Мне бы очень не хотелось, чтобы до официального выступления на области кто-то из конкурентов или спортивных чиновников подсмотрел и скопировал наши находки.

При упоминании профессиональной скрытности и конкуренции взгляд Марии Николаевны мгновенно изменился. Мои доводы попали точно в цель.

— Хорошо, Володя. Я организую тебе тишину, — Мария Николаевна понимающе кивнула, затягивая шнурки на своих ботинках. — Кстати, сегодня суббота, так что вечером я обязательно загляну к вам на посиделки. И когда мы уже наконец услышим нашего скромного поэта? Ладно-ладно, иди, не красней, вечером увидимся.

Придя домой, я ещё с порога услышал, как из кухни доносится аппетитный аромат домашних пирогов, а мама тихонько, вполголоса напевает какую-то старинную грузинскую мелодию.

— Мама, можно тебя отвлечь ненадолго? Мне очень нужна твоя помощь.

— Что-то случилось, сынок? — она обеспокоенно обернулась, вытирая руки о белоснежный фартук.

— Да нет, всё в порядке. Просто… хочу попросить тебя сегодня на вечере сыграть несколько моих вещей. Вы ведь с отцом и гостями всё время уговариваете меня показать хоть что-то, вот я наконец и решился.

Тамара Эрастовна замерла, одарив меня долгим удивленно-вопросительным взглядом.

— Пойдём-ка в твою комнату, — наконец мягко произнесла она. — Покажешь, что у тебя там за тайны.

В комнате мама присела на скрипучий стул у окна. Я достал из ящика стола одну из своих новых общих тетрадей, где плотным убористым почерком были записаны шедевры советской и мировой эстрады будущего, и протянул её маме.

Открыв первую страницу, Тамара Эрастовна будто выпала из реальности. Для всего остального мира её просто не стало. Она медленно листала страницу за страницей, её тонкие музыкальные пальцы непроизвольно порхали по краю стола, словно по невидимым клавишам фортепиано, считывая нотные знаки. Время от времени она испуганно отрывала взгляд от тетради, пристально, словно силясь разглядеть во мне чужака, смотрела мне в глаза, а затем снова торопливо возвращалась к партитурам.

Перевернув последнюю исписанную страницу, мама медленно, словно в прострации, поднялась со стула. Она подошла ко мне вплотную, крепко, до боли обняла за плечи и внезапно горько разрыдалась.

Кое-как успокоившись и всё ещё прерывисто всхлипывая, она заглянула мне в лицо:

— И вот это… вот это всё ты столько времени скрывал от нас?! Володя, у тебя хоть крупинка совести есть? Как можно было так поступать с собственными родителями? Это же… это поразительно!

— Мама, ну я же писал это исключительно для себя, — мягко соврал я, аккуратно поглаживая её по спине. — Просто слушал, как вы с отцом и друзьями рассказываете свои истории, видел, как вы искренне переживаете, думаете о прошлом… Вот в голове само собой и сложилось то, что есть.

— У тебя же к каждой песне прикреплена идеальная партитура! — мама восхищенно покачала головой, бережно прижимая тетрадь к груди. — Ты расписал буквально всё, до малейшего аккорда. Я чувствую, ты ведь даже точно знаешь, как именно должна звучать вживую каждая из этих композиций. Сколько своих песен ты хочешь, чтобы люди услышали сегодня вечером?

— Десять. И в каком конкретно порядке они должны идти, я тоже прекрасно знаю. Поможешь мне, мам?

— Да я не просто помогу, сынок… Я с огромным, колоссальным удовольствием помогу тебе это исполнить! — Её глаза восторженно заблестели, а от недавней грусти не осталось и следа. — Живо к инструменту, идём репетировать!

В нашей большой комнате постепенно собирались гости — соседи, коллеги родителей по школе, друзья отца по стадиону. Каждый по старой доброй традиции приносил с собой что-то вкусненькое к общему столу: кто-то завернутые в газету теплые домашние пирожки с картошкой, кто-то баночку квашеной капусты с клюквой. Мужчины и женщины привычно рассаживались по своим излюбленным местам, предвкушая начало теплого субботнего вечера.

Когда наконец все были в сборе и компания уже готовилась к обычному, давно устоявшемуся времяпрепровождению с неторопливыми разговорами о хозяйстве, в комнату вошла мама. По её торжественному и немного взволнованному лицу сразу стало понятно: привычный график сегодня полетит к чертям.

— Дорогие гости, минуточку внимания, — звонко произнесла Тамара Эрастовна. — Сегодня у нас особенный вечер, поэтому мы немного изменим нашу традицию. Пожалуйста, берите свои стулья и рассаживайтесь полукругом вот здесь, поближе к фортепиано.

Гости, прекрасно знавшие твердый характер моей мамы и то, что со строгой преподавательницей музыки лучше лишний раз не спорить, без лишних вопросов задвигали ножками стульев и быстренько организовали импровизированный зрительный зал.

Мама с непривычно серьезным, почти сакральным видом опустилась на вращающийся табурет перед инструментом. На секунду в комнате воцарилась выжидательная тишина. Мама глубоко вздохнула, посмотрела на меня и едва заметно, ободряюще кивнула. Я покрепче перехватил гриф старой шестиструнки и взял первый, чистый и глубокий аккорд.

Я, конечно, прекрасно понимал, что мой нынешний подростковый, неокрепший ломающийся голос четырнадцатилетнего подростка всё еще бесконечно далек от вокального идеала. Но, как говорят у нас на льду: надо — значит надо. Набрав в легкие побольше воздуха, я запел, а мамины пальцы мягко и слаженно подхватили мелодию на клавишах:

— С чего начинается Родина?

С картинки в твоем букваре,

С хороших и верных товарищей,

Живущих в соседнем дворе…

В комнате мгновенно стало так тихо, что было слышно, как на кухне мерно капает вода из крана. Взрослые люди, прошедшие через страшную войну и голод, замерли, ловя каждое слово этой удивительно простой и пронзительной песни из далекого будущего. На лицах женщин проступило щемящее удивление, а мужчины подались вперед, не сводя с меня потрясенных взглядов.

Отец, Иван Петрович, сидел в углу, намертво вцепившись пальцами в подлокотники кресла. Его взгляд буравил меня насквозь. Не давая залу опомниться и перевести дух, мама резко, без паузы перешла на суровые, маршевые минорные аккорды. Гитара в моих руках отозвалась глухим, ритмичным боем, переходя к главной, самой тяжелой артиллерии:

— От героев былых времен

Не осталось порой имен.

Те, кто приняли смертный бой,

Стали просто землей, травой…

Только грозная доблесть их

Поселилась в сердцах живых.

Этот вечный огонь, нам завещанный одним,

Мы в груди храним…

По щеке сидевшей в первом ряду Марии Николаевны беззвучно покатилась крупная слеза. Да и у остальных мужчин, чьи груди под пиджаками украшали ордена и медали за взятие Берлина и оборону Сталинграда, желваки на лицах заходили ходуном. Песня била наотмашь, точно в цель, выворачивая душу наизнанку.

И, не давая ошарашенным зрителям опомниться или издать хотя бы звук, мы с мамой слаженно перевернули страницу тетради и мгновенно продолжили наше невероятное выступление. Мама резко сменила тональность, клавиши фортепиано отозвались глухим, маршевым, окопным ритмом, а я приглушил струны гитары ладонью:

— А мы с тобой, брат, из пехоты,

А летом лучше, чем зимой.

С войной покончили мы счеты,

С войной покончили мы счеты,

С войной покончили мы счеты —

Бери шинель, пошли домой!..

Эти простые, пронзительные слова Окуджавы, которые в этой реальности должны были родиться лишь через пару десятилетий, заставили мужчин в комнате судорожно сглотнуть. «Из пехоты…» — здесь, в Чите, половина гостей знала, что такое сутками гнить в промерзших окопах.

Сделав крошечную, буквально в один удар сердца, паузу, мы перешли к вещам ещё более монументальным. Мама ударила по клавишам жестко, акцентированно, задавая тяжелый ритм наступающего батальона. Мой ломающийся подростковый голос окреп, наливаясь несвойственной возрасту мужской хрипотой:

— Здесь птицы не поют, деревья не растут,

И только мы, плечом к плечу, врастаем в землю тут.

Горит и кружится планета,

Над нашей Родиною дым,

И значит, нам нужна одна победа,

Одна на всех — мы за ценой не постоим!..

На припеве у соседа-дяди Коли, потерявшего под Кенигсбергом ногу, задрожали губы. Гости сидели не шелохнувшись, боясь даже вздохнуть. Царившая в комнате атмосфера была заряжена так, что, казалось, поднеси спичку — и всё вспыхнет.

Я дал себе секунду перевести дыхание. Мама закрыла глаза, и под её пальцами родилась тихая, светлая и невыносимо печальная, летящая мелодия. Я запел тише, почти шепотом, глядя куда-то сквозь побеленный потолок нашей читинской квартиры:

— Мне кажется порою, что солдаты,

С кровавых не пришедшие полей,

Не в землю нашу полегли когда-то,

А превратились в белых журавлей…

Это был нокаут. Иван Петрович, мой суровый отец, медленно закрыл лицо огромными, натруженными хоккейными ладонями. Плечи этого несгибаемого человека, тренера детской команды, сейчас едва заметно вздрагивали. Он вспоминал своих павших товарищей-лётчиков. Мария Николаевна тихонько всхлипывала, уткнувшись носом в пуховый платок. Песня про журавлей вывернула наизнанку каждого, кто сидел в этой душной комнате.

Короткое время на вдох-выход. Всего мгновение, чтобы утереть слезы, и я резко, с вызовом ударил по струнам, меняя трагический лад на жесткий, полузапретный окопный перебор. Надо было вытягивать мужиков из этой пучины скорби, возвращать им их настоящую, неприглаженную фронтовую правду:

— На горе, на горочке стоит колоколенка,

А с нее по полюшку лупит пулемет,

И лежит на полюшке сапогами к солнышку

С растакой-то матерью наш геройский взвод…

Мужчины мгновенно вскинули головы. По залу прошел электрический ток. Эта песня, пахнущая порохом, махоркой и неприкрытой, суровой правдой боя, окончательно сломала лед советского официоза. Дядя Коля коротко, одобрительно крякнул, а отец отнял руки от лица и посмотрел на меня совершенно иным — потрясенным, уважительным взглядом. Они признали во мне своего.

Мама ласково кивнула мне, её пальцы нежно коснулись клавиш, и над притихшей комнатой поплыл её чистый, звенящий от подступающих слёз голос:

— Постарела мать за тридцать лет,

А вестей от сына нет и нет.

Но она всё продолжает ждать,

Потому что верит, потому что — мать.

И на что надеется она?

Много лет, как кончилась война…

Много лет, как все пришли назад,

Кроме мёртвых, что в земле лежат…

Сколько их в то дальнее село

Мальчиков безусых не пришло…

В зале не осталось ни одного равнодушного человека. Женщины тихо утирали глаза уголками платков, а мужчины сидели замерев, со сложенными на коленях тяжелыми руками. Выдержав небольшую, звенящую паузу, мама приглушила аккорды и запела тише, доверительнее, словно обращаясь к каждому лично:

— Ах, война, что ж ты сделала, подлая:

Стали тихими наши дворы,

Наши мальчики головы подняли —

Повзрослели они до поры.

На пороге едва помаячили

И ушли — за солдатом солдат…

До свидания, мальчики! Мальчики,

Постарайтесь вернуться назад…

И вновь наступила моя очередь. Я рванул струны, подхватывая мажорно-минорный лад, и мой ломающийся подростковый голос зазвучал с суровой, совсем не детской хрипотой:

— Дымилась роща под горою,

И вместе с ней горел закат…

Нас оставалось только трое

Из восемнадцати ребят.

Как много их, друзей хороших,

Лежать осталось в темноте —

У незнакомого поселка,

На безымянной высоте…

Мужчины в комнате начали непроизвольно подпевать — пока без слов, просто гудя в тон мелодии своими суровыми басами. Атмосфера в квартире ОДО накалилась до предела.

И вот, как говорят у нас, артистов, пришло время нанести заключительный, самый главный удар. Мы с мамой переглянулись, синхронно кивнули друг другу, и фортепиано вместе с гитарой взорвались мощным, торжественным и ликующим маршем. Я запел во весь голос, вкладывая в эти строчки всю силу своих легких:

— День Победы, как он был от нас далёк,

Как в костре потухшем таял уголёк.

Были вёрсты, обгорелые, в пыли —

Этот день мы приближали как могли!

Этот День Победы —

Порохом пропах,

Это праздник —

С сединою на висках,

Это радость —

Со слезами на глазах…

День Победы!

День Победы!

День Победы!..

Удар удался на славу. Когда затих последний, вибрирующий аккорд гитары, в большой комнате воцарилась оглушительная, мертвая тишина. Никто не шевелился, никто не говорил ни слова. Некоторые из гостей — суровые фронтовики с орденскими планками на пиджаках — безмолвно плакали, даже не пытаясь прятать катящиеся по щекам слезы. Эта песня буквально раздавила и заново собрала их души, выдав им ту самую оду великому триумфу, которую они ждали целых семь лет после сорок пятого года.

Дядя Йося, сидевший ближе всех к инструменту, первый смог выдавить из себя глухой, севший голос:

— Это… это что сейчас вообще было, голубчики?

Данный вопрос беззвучно застыл в глазах у каждого присутствующего. Все смотрели на нас с мамой как на блаженных или на пришельцев из другого мира.

Мама медленно встала из-за фортепиано, подошла ко мне, нежно приобняла за плечи и, обведя торжествующим взглядом притихшую комнату, тихонько произнесла:

— Вы же всё это время настойчиво просили у Володи, чтобы он почитал вам свои стихи, помните? Ну вот он наконец и решился. Только переложил их на музыку.

Сказать, что для притихших гостей это был сокрушительный удар ниже пояса — не сказать ничего. В большой комнате нашей читинской квартиры по-прежнему стояла полная, звенящая тишина. Люди переваривали услышанное.

И тут, как всегда, тишину нарушил дядя Йося. Он требовательно хлопнул ладонью по колену и хрипло выкрикнул:

— Спойте еще раз «День Победы»! С самого начала давайте!

На третий повтор великую песню будущего, со слезами на глазах и сорванными голосами, стоя пели уже абсолютно все — и суровые фронтовики, и плачущие женщины. А затем, когда аккорды затихли, нас наперебой принялись умолять повторить и другие композиции.

Когда страсти наконец немного улеглись и гости, тяжело дыша, опустились обратно на свои стулья, мы с мамой заговорщицки посмотрели друг на друга. Она едва заметно кивнула мне. Развернувшись корпусом к отцу, мама ласково улыбнулась и громко, на всю комнату сказала:

— А вот эту песню мы с Володей хотим отдельно подарить нашему самому любимому человеку. Нашему папе.

Отец удивленно вскинул голову. Я подмигнул ему, резко ударил по струнам, задавая быстрый, чеканящий и задорный ритм, а мама вовсю поддержала меня мажорным, раскатистым аккомпанементом:

— Звенит в ушах лихая музыка атаки,

Точней отдай на клюшку пас, сильней ударь!

И всё в порядке, если только на площадке

Великолепная пятёрка и вратарь…

Суровый бой ведёт ледовая дружина,

Мы верим мужеству отчаянных парней.

В хоккей играют настоящие мужчины —

Трус не играет в хоккей!

Трус не играет в хоккей!..

Мужики-хоккеисты в комнате буквально взревели от восторга, принявшись отбивать такт ладонями по столу. А сам Иван Петрович… Суровый, несгибаемый хоккейный тренер растерянно, с каким-то детским, ошарашенным благоговением смотрел на нас. Вокруг бушевало веселье, а для него мир в эту секунду сузился до размеров нашей скромной комнаты. Он слушал гимн своей жизни, подаренный сыном, чьё увлечение и вечную любовь к писанию в тетради он ещё вчера считал пустой и бесполезной глупостью.

— Так, девочки, ну-ка шагом марш! Всё уже на столе остыло, — весело засуетилась мама, прерывая затянувшуюся паузу. — Дружно идём на кухню, разогреваем горячее, а потом Володя для нас ещё обязательно споёт. Мальчики, а вы тут пока не скучайте без нас!

Женщины шумной стайкой поднялись со своих мест и, оживленно переговариваясь, вышли из комнаты. Едва за ними закрылась дверь, в мужской компании воцарилась заговорщицкая, чисто фронтовая атмосфера.

Дядя Сергей, сидевший ближе всех, подался вперед и хрипло, с надеждой попросил:

— Володь… спой ещё что-нибудь, пожалуйста. Пока девчат нет. Из такого… из нашего.

Взяв поудобнее гитару, я окинул взглядом эти жадные, горящие глаза взрослых, суровых мужиков. Усмехнувшись про себя, я подумал: «Ну что же, Николай Расторгуев и группа "Любэ", выручайте старика». И, жестко ударив по струнам, выдал им подряд, на одном дыхании: «Комбата», «Солдата» и пронзительную «Давай за нас…». Мужики слушали замерев, боясь расплескать эту честную, суровую правду о воинской доле.

Когда затихли последние аккорды, я перевёл дух, посмотрел прямо в глаза дяде Серёже — кадровому военному пилоту — и тихо сказал:

— А вот это, дядя Серёжа, песня специально для вас и ваших сослуживцев-летунов.

Пальцы взлетели по грифу, выдавая яростный, ревущий, похожий на гул авиационного мотора аккорд. И я запел от лица боевой машины, срывая голос на честный, отчаянный хрип:

— Я — «Як»-истребитель, мотор мой звенит,

Небо — моя обитель!

Но тот, который во мне сидит,

Считает, что он — истребитель…

У дяди Сергея от удивления аж сигарета из пальцев выпала на брюки. Он поспешно смахнул её, даже не заметив, как прожёг ткань. А гитара уже неслась дальше, закручивая зал в смертельный вираж новой, ещё более яростной песни Высоцкого:

— Я по совести указу записался в камикадзе!

С полной бомбовой загрузкой лечу.

В баках топлива — до цели, ну а цель — она в прицеле,

И я взять её сегодня хочу!

Рвутся нервы на пределе — погибать, так за идею!

И вхожу я в свой последний вираж.

А те, которые на цели, глядя ввысь, оцепенели —

Знают, чем грозит им мой пилотаж!..

Я ударил по струнам ещё жестче, переходя на яростный, глухой бой. Перегрузки взрослой песни буквально давили на мой подростковый ломающийся голос, заставляя его звучать по-фронтовому хрипло и страшно:

— Парашют оставлен дома

На траве аэродрома.

Даже если захочу — не свернуть.

Облака перевернулись,

И на лбу все жилы вздулись,

И сдавило перегрузками грудь.

От снарядов в небе тесно,

Я пикирую отвесно,

Исключительно красиво иду.

Три секунды мне осталось,

И не жаль, что жил так мало —

Зацветут мои деревья в саду!

Не добраться им до порта,

Вот и всё. Касаюсь борта,

И в расширенных зрачках отражён

Весь мой долгий путь до цели,

Той, которая в прицеле.

Мне взрываться за других есть резон!

Есть резон своим полётом

Вынуть душу из кого-то

И в кого-то свою душу вложить.

Есть резон дойти до цели,

Той, которая в прицеле,

Потому что остальным надо жить!..

Последний аккорд гитары не просто затих — он словно оборвался в крутом пике.

Это была не просто музыка, это был чистый адреналин воздушного боя, перенесённый в маленькую комнату читинской квартиры. Офицеры-авиаторы сидели бледные, намертво замерев, физически ощущая этот бешеный перегрузочный вираж, рёв мотора и вздувшиеся жилы на лбу в собственной груди. Строчки про «взрываться за других» и «потому что остальным надо жить» прошили этих суровых мужиков насквозь. Настоящие забайкальские лётчики молча пили эту песню, как чистый спирт, не в силах вымолвить ни слова от переполнившего их глухого, мужского потрясения.

В этот момент дверь приоткрылась, и из коридора потянуло умопомрачительным запахом разогретого жаркого. Дамы, как выяснилось, уже пару минут тихонько стояли на пороге, боясь шелохнуться и прервать наше сугубо мужское, суровое пике.

Заметив их притихшие, заворожённые силуэты в дверном проеме, я заговорщицки подмигнул отцу и дяде Сергею. Пора было срочно менять тяжёлый фронтовой лад на что-то светлое, лёгкое и весеннее.

— Ну а теперь, — громко, с улыбкой объявил я, — специальный музыкальный подарок для наших подслушивающих дам! Прошу к столу!

Мама понимающе улыбнулась, мгновенно подскочила к фортепиано, и под её пальцами родилась весёлая, искристая и невероятно задорная мелодия с лёгким зимним мотивом. Я с ходу подхватил этот летящий темп на гитаре, и мы запели:

— Сани с лета приготовь, приготовь,

Чтоб зимой не опоздать, опоздать.

Ведь с горы на гору хочет любовь

Все сугробы разметать!

А щёки словно снегири, снегири,

На морозе все горят, все горят.

Кто-то снова о любви говорит,

Уж который год подряд…

Женщины восторженно ахнули, разом оттаивая после наших суровых песен про камикадзе. Они шумно занесли тарелки, рассаживаясь по местам, а их лица и впрямь порозовели, как те самые снегири на забайкальском морозе. Атмосфера в комнате мгновенно налилась уютным, домашним праздником.

Выдержав секундную паузу, чтобы гости успели сделать по глотку чая, я посмотрел на маму. Наш главный козырь на эту субботу был припасён напоследок. Тамара Эрастовна мягко закрыла глаза, и над комнатой поплыл хрустальный, глубокий и бесконечно нежный перебор клавиш. Я запел тихо, вкладывая в каждое слово всю душу, а мама вела эту божественную мелодию за собой:

— Я в глаза твои, как в зеркало, смотрюсь,

Отраженье потерять своё боюсь.

Не хочу, чтоб ты лишь гостем был

В сумраке ночей и в судьбе моей…

На припеве мама подхватила меня своим чистым, профессиональным вторым голосом. Наши голоса идеально переплелись под потолком читинской квартиры, заставляя хрустальные подвески на старой люстре едва заметно вибрировать от этого мощного звукового потока:

— Я люблю тебя, как любят в жизни раз,

Словно солнца в мире не было до нас.

От забот и мелких ссор ты меня увёл

И ключи от счастья для меня нашёл, для меня нашёл…

Любовь, похожая на сон,

Сердец хрустальный перезвон.

Твоё волшебное «люблю»

Я тихим эхом повторю.

Любовь, похожая на сон,

Счастливым сделала мой дом,

Но вопреки законам сна,

Пускай не кончится она!..

Когда мы взяли финальный, затихающий аккорд, за столом воцарилась полная, благоговейная тишина. Женщины сидели замерев, со слезами счастья на глазах, абсолютно покорённые этой невероятной, космической по своей красоте музыкой. Даже видавшая виды Мария Николаевна сидела потрясённая, судорожно сжимая в руке носовой платок. Володя Ворон в этот вечер окончательно и бесповоротно перевернул представление всех близких о том, на что способен обычный четырнадцатилетний мальчишка.

Но этот паразит внутри меня успокаиваться не хотел — кураж накатил такой, что остановить этот музыкальный локомотив было уже невозможно! Женщины едва успели перевести дух от «Любви, похожей на сон», как я резко, весело перебросил гитарный ремень и выдал упругий, шагающий дворовый ритм. Мама мгновенно поймала моё хулиганское настроение и рассыпала по клавишам легкие, прыгающие аккорды:

— Девушка по городу шагает босиком,

Девушке дорогу уступает светофор.

Сверху улыбается воздушный постовой,

Девушка в ответ ему кивает головой…

А где-нибудь за городом идет весенний лед,

Девушке навстречу расступается народ.

Девушка по Пушкинской на Лиговский в обход,

Следом по каналу проплывает пароход!..

За столом началось настоящее оживление — гости принялись улыбаться, дядя Сергей стал отстукивать ритм вилкой по фужеру, а дамы задвигали плечами в такт этой удивительно солнечной, питерской по духу песне.

Не давая им опомниться, мы с мамой плавно перешли на светлую, парящую классику. Мой ломающийся голос вдруг поймал ту самую звонкую, чистую пионерскую ноту, от которой у Марии Николаевны по спине побежали мурашки:

— В юном месяце апреле в старом парке тает снег,

И крылатые качели начинают свой разбег.

Позабыто всё на свете, сердце замерло в груди,

Только небо, только ветер, только радость впереди!..

Взмывая выше ели, не ведая преград,

Крылатые качели летят, летят, летят!

Люди в комнате сидели с такими просветленными, чистыми лицами, словно их разом вернули в самое беззаботное детство. На этой волне абсолютного единения мы с мамой завели композицию, которая для меня, человека из XXI века, была главным пророчеством:

— Слышу голос из Прекрасного Далёка,

Голос утренний в серебряной росе.

Слышу голос, и манящая дорога

Кружит голову, как в детстве карусель…

Прекрасное Далёко, не будь ко мне жестоко,

Не будь ко мне жестоко — жестоко не будь!

От чистого истока в Прекрасное Далёко,

В Прекрасное Далёко я начинаю путь…

Это было до слез пронзительно. Строчки про «чистый исток» и «прекрасное далёко» в сталинской Чите 1952 года звучали как молитва о будущем — о том светлом времени, ради которого эти люди воевали и восстанавливали страну.

И, наконец, чтобы окончательно закрепить этот триумф и оставить послевкусие доброй, светлой сказки, гитара заиграла ласковый, убаюкивающий мотив, а гости начали тихонько и дружно подпевать:

— Медленно минуты уплывают в даль,

Встречи с ними ты уже не жди.

И хотя нам прошлое немного жаль,

Лучшее, конечно, впереди!

Скатертью, скатертью дальний путь стелется

И упирается прямо в небосклон.

Каждому, каждому в лучшее верится…

Катится, катится голубой вагон!

Когда затих последний аккорд, я аккуратно опустил гитару на колено. В комнате стояла оглушительная, благоговейная тишина. Я обвёл взглядом присутствующих, глубоко вздохнул и тихо, со всей искренностью, на которую был способен, произнес:

— И этой последней песней я хочу от всего сердца поблагодарить…

Я остановился и тепло, с глубоким сыновним уважением посмотрел на своих родителей — на маму и на отца.

Я тепло, с глубоким сыновним уважением посмотрел на своих родителей — на маму и на отца. Перехватив поудобнее гриф гитары, я взял тихий, щемящий аккорд. Мой ломающийся голос зазвучал негромко, но в этой звенящей тишине его услышал каждый:

— Я отпил у взрослой жизни рано,

А вот сейчас бы убежать, в детство убежать…

Как хочу к тебе прижаться, мама,

И папе тайны рассказать, тайны рассказать.

Вы простите мне разлуки грешность —

Время закрутило, занесло…

Пусть хранят ваш дом любовь и нежность,

Они из детства моего, детства моего.

Помолимся за родителей, за всех живых и небожителей,

И в час, когда станет холодать, их души свечами согреем.

Помолимся за родителей, ангелам нашим, хранителям,

Помолимся, и когда-нибудь помолятся дети за нас…

Эти слова, шедшие из самой глубины души старика, запертого в теле мальчишки, буквально перевернули комнату. Гости сидели оглушённые. Иван Петрович судорожно сглотнул, не сводя с меня широко раскрытых глаз, а по лицу мамы уже вовсю катились крупные, блестящие слёзы. Но я не дал им утонуть в этой лавине грусти. Подмигнув маме, я резко перешёл на светлый, парящий кавказский мотив.

Эту потрясающую песню она, как и все в комнате, видела и слышала впервые в жизни. Но её грузинское сердце мгновенно отозвалось на каждую ноту.

— Мама, а это — лично для тебя! Моя новая вещь! — звонко выкрикнул я и запел на её родном, певучем языке, бережно извлечённом из глубин моей информационной памяти:

— ნეტავ სად არის კიდევ ცა,

უძიროდ ლურჯი, ხალასი,

სწორედ ისეთი, როგორც შენია.

ნაიარევი წარსული,

ნანგრеვი ნარიყალასი,

ჭაღარასავით შემოგრჩენია…

Мама от удивления и восторга счастливо вскрикнула — сын написал невероятный, монументальный гимн её родному городу, о существовании которого в 1952 году ещё никто на земле не подозревал!

А я без паузы перешёл на русский текст:

— Такой лазурный небосвод

Сияет только над тобой,

Тбилиси, мой любимый и родной!

И Нарикала здесь стоит,

Как память прошлых тяжких бед,

Твою главу венчая сединой.

Расцветай под солнцем, Грузия моя,

Ты судьбу свою вновь обрела.

Не найти в других краях таких красот,

Без тебя и жизнь мне не мила…

Когда затих последний, вибрирующий под потолком аккорд, в комнате повисла оглушительная, густая тишина. Даже вечно ворчливый дядя Йося сидел не шелохнувшись. Понимая, что эмоциональный лимит на сегодня исчерпан, я мягко улыбнулся и шутливо поклонился притихшему залу:

— Дорогие зрители, наш спонтанный концерт по вашим заявкам подошёл к концу. Мы с мамой искренне прощаемся с вами до следующих творческих встреч и сердечно благодарим за ваше ангельское терпение. До новых встреч на нашем скромном огоньке!

По комнате тут же прокатился гул разочарованных и недовольных криков — мужики и дамы требовали продолжения банкета, умоляя спеть что-нибудь ещё. Но Тамара Эрастовна мгновенно и решительно взяла бразды правления в свои чуткие руки. Она с весёлой строгостью захлопнула крышку фортепиано и поднялась с табурета:

— Так, товарищи артисты и дорогие гости, отставить шум! Время — уже третий час ночи. Нашей талантливой молодёжи давно пора спать. Ну а мы, старички, ещё вполне можем посидеть. Тем более, из-за Володиных талантов все совершенно позабыли, что праздничный стол у нас накрыт, но до сих пор толком не тронут! Так что все дружно, без разговоров, идём за стол!

Гости со смехом и шутками потянулись к тарелкам. Мама ласково подошла ко мне со спины, крепко, с безграничной материнской гордостью обняла за плечи и тихонько прошептала на ухо:

— Иди отдыхай, родной… Ты настоящий гений, Володя. Написать такое про наш Тбилиси… Потрясающий, просто великолепный вечер. Спасибо тебе, сынок.

Я благодарно поцеловал её в тёплую щёку и, воспользовавшись всеобщей суматохой у стола, потихоньку, незаметно для остальных сбежал в свою тихую комнату. Тело ныло от усталости, но внутри меня горело абсолютное, чистое торжество.

Едва за мной закрылась тяжелая дверь спальни, в большой комнате поднялся настоящий переполох. Взрослые буквально накинулись на растерянную, но счастливую маму:

— Тамарочка! Ну и как это понимать, а? Столько лет скрывала от нас такого гения, такой невероятный талант!

— Да не поверите вы мне! — оправдывалась Тамара Эрастовна, прижимая руки к груди. — Володя только сегодня, прямо перед вашим приходом, робко попросил меня подыграть ему на фортепиано. Я как открыла его общую тетрадь, как увидела эти партитуры — всё, оторваться уже не могла. А эта его «Баллада о матери»… У меня до сих пор сердце разрывается, как вспомню.

Все присутствующие в комнате дружно и согласно закивали головами, утирая заблестевшие глаза.

Дядя Сергей, кадровый офицер-летчик, решительно рубанул ладонью воздух:

— Ну что, дорогие родители, готовьтесь. Я до понедельника точно не выдержу! Завтра же с самого утра пойду прямиком к Николаю Николаевичу, нашему начальнику гарнизона. Будем на самом высоком уровне решать, что с Володей делать. Такие песни, товарищи, нужно всей стране со сцены петь, а не на читинских кухнях скрывать!

Тут старый сапожник дядя Йося, не выдержав общего накала, вдруг подскочил со стула и опрометью бросился в темный коридор. Через секунду он шумно вернулся, держа в руках увесистый, шуршащий газетный кулёк.

— Тьфу ты! С этим вашим великим концертом я совсем из ума выжил, чуть не забыл, зачем вообще пришёл и какие подарки принёс! — ворчал старик, дрожащими от волнения пальцами разворачивая пожелтевшую правдинскую газету.

Он с глухим стуком бережно выложил на праздничный стол три пары новеньких, пахнущих свежей кожей коньков совершенно невиданного, футуристического вида. Лезвия из читинской инструментальной стали, покрытые тонким слоем никеля, ярко блеснули в лучах одинокой лампы.

— Вот… Сделал всё в точности так, как Володя на своих чертежах нарисовал, — гордо выдохнул мастер. — Ваня, гляди, вот эти тяжелые, с высоким задником — это для тебя, хоккейные. А вот эти, изящные, с меховым подкладом и зубцами впереди — это для Володеньки.

Отец, Иван Петрович, замер. Он медленно взял в свои огромные ладони новые хоккейные коньки будущего и растерянно, с немым шоком крутил их так и эдак, бережно ощупывая жесткий стакан и анатомическую защиту ахилла.

— Да чего ты их в руках крутишь, как дикарь? На лёд в них надо, на лёд! — весело прикрикнул на него дядя Йося. — Эх, Ваня, ты бы видел, какие этот сорванец мне рисунки новой формы для твоих хоккеистов набросал! Вот там — настоящая красота, а уж как защита суставов продумана… Космос! Передай Володе, когда проспится, что эти коньки — мой личный подарок за его сегодняшние песни.

Дядя Сергей внимательно выслушал сапожника, а затем снова повернулся к хозяевам дома:

— Я думаю, все здесь присутствующие единогласно согласны, что Володины песни должны услышать люди на больших концертах. Тамара, ты чего на меня так смотришь? Не согласна, что ли?

— Согласна я, Серёженька, конечно согласна, — тихо и со вздохом ответила мама, ласково поглаживая ладонью голенище новых фигурных коньков сына. — Но есть один важный момент. Ты, Серёжа, человек военный, от мира писателей и музыкантов далёк. Чтобы эти песни у него не украли, всё это добро надо везти в Москву, в ВУОАП, и официально регистрировать авторские права. И вот тут как раз кроется огромная проблема. Володе ведь всего четырнадцать лет, он несовершеннолетний школьник. Как ты думаешь, советская бюрократия позволит ему вот так легко и просто защитить свои права в столице?

— Хм… Об этом-то я как-то не подумал, — дядя Сергей озадаченно почесал затылок, но тут же хитро прищурился: — Но погоди! Есть у меня в Москве один очень важный товарищ в Спорткомитете. Он за две Володины песни — за «Камикадзе» и про хоккеистов, которые мы сегодня услышали — думаю, любые двери в ВУОАПе с ноги откроет. Как-никак, мы с ним в одной эскадрилье служили, до сих пор в Москве иногда получается вместе посидеть. Слушай, Йося, а ты мне прямо сейчас две пары таких же точно коньков будущего для хоккеистов сможешь сготовить? Я сам лично на следующей неделе решу вопрос с окружным руководством и вместе с Володей в Москву полечу! Обеспечу парню прикрытие!

Дядя Йося в ответ лишь страдальчески всплеснул руками и выдал своё коронное, чисто одесское:

— Ой, ну вот всегда так! У бедного старого еврея последнее с мясом заберут! Осталось у меня на складе всего две пары хорошей чепрачной кожи, так и те сейчас без ножа отберут!

Дружный, громовой хохот уфимских и читинских гостей был ему единогласным ответом. Напряжение окончательно спало.

Дальше застольный разговор сам собой сошёл на обычные домашние темы, звенели рюмки, пахло пирогами, и только под самое утро, когда за окнами уже забрезжил холодный забайкальский рассвет, уставшие, но безумно счастливые родители наконец-то легли спать.

#604424

1 том из моего нового цикла, полностью готов. Нужна ответная реакция, размещать или нет. Жду комментарии. Спасибо за помощь.

Они думали, что их время ушло. Они ошибались.

Три ветерана элитного спецподразделения, изломанные гражданской неустроенностью, ранениями и болезнями, натыкаются в глухих полесских лесах на то, во что современная наука поверить не способна. Древняя аномалия открывает невидимую дверь в суровое, первозданное раннее Средневековье.

Но этот затерянный зеркальный мир не просто девственно чист — он лечит. Хроно-энергия чужого прошлого возвращает израненным бойцам их тридцатилетнюю молодость, здоровье и былую курсантскую силу.

Рубикон перейден. Мосты сожжены

Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку и обязательно подпишитесь на автора, то бишь меня. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!

Глава 5. Марьина Роща принимает вызов (Отказ от хоккея и первый шок Всеволода Боброва)

Глава 5.

Я так и не узнал, кому именно, что и какими словами рассказывал дядя Серёжа в это воскресенье. Но факт оставался фактом: уже ранним утром в понедельник мы с мамой стояли у строгого серого здания КПП военного аэродрома. В руках у нас было по небольшому чемоданчику, за спиной у меня висел походный рюкзак, а на плече на брезентовом ремне покоилась завернутая в плотную ткань шестиструнная гитара. Мы терпеливо ждали нашего проводника.

Наконец тяжелая дверь пропускного пункта распахнулась, и к нам вышла группа старших офицеров. Возглавлял её дядя Серёжа. Сейчас он был при полном параде, в идеально отутюженной синей летной форме. Вся его грудь была плотно закрыта рядами боевых орденов и медалей, а над ними ярко и гордо горела золотым огнем медаль «Золотая Звезда» Героя Советского Союза. При виде этого монументального великолепия я невольно проникся к нашему соседу глубочайшим уважением — на фронте дядя Серёжа явно спуску врагам не давал.

После короткого, официального знакомства с дежурным по части нас оперативно провели вовнутрь охраняемой зоны и усадили в армейский «козлик» ГАЗ-67. Машина с ревом рванула по бетонным плитам прямиком к взлетной полосе.

Нас подвезли к стоявшему чуть поодаль двухмоторному самолёту. Это был легендарный военно-транспортный Ли-2, рабочая лошадка советской авиации тех лет. Возле него о чём-то весело переговаривались и смеялись лётчики в кожаных куртках. Завидев приближающийся автомобиль, они мгновенно подобрались. От группы отделился командир экипажа. Он четко приложил руку к козырьку фуражки и доложил:

— Товарищ полковник, экипаж к выполнению специального рейса полностью готов!

Затем пилот с явным, нескрываемым любопытством скользнул взглядом в мою сторону и с легкой улыбкой спросил:

— Это, получается, и есть наш особо ценный пассажир с личным грузом?

Дядя Серёжа веско и согласно наклонил голову.

— Он самый, капитан. Проходите в салон, — повернулся полковник к нам с мамой. — Сразу честно предупреждаю: на высоте будет собачий холод, отопление у нас тут условное. Так что не стесняйтесь, внутри на лавках лежат теплые овчинные тулупы. Закутывайтесь по самые уши, и полетели. Нам до промежуточного аэродрома часов пять пилить.

Погрузились мы споро и без суеты. Едва заняв жесткие металлические сиденья вдоль борта, я натянул на себя огромный, пахнущий овчиной и порохом тулуп, а дядя Серёжа заботливо набросил сверху еще парочку. К слову, мою гитару тоже бережно, как младенца, замотали в толстую меховую шкуру, чтобы от перепада температур не повело деревянный гриф.

Как только Ли-2 с натужным ревом оторвался от читинской земли и набрал высоту, по металлическому салону тут же загулял ледяной сквозняк. Ситуацию усугублял монотонный, оглушающий гул поршневых двигателей. Понимая, что поделать ничего нельзя, я укутался в спасительные тулупы буквально с головой, закрыл глаза и, поддавшись укачивающей тряске, сам не заметил, как провалился в глубокий, безмятежный сон. Молодой организм после госпиталя и бурной субботы требовал восстановления.

Разбудил меня крепкий толчок в плечо. Дядя Серёжа аккуратно тряс меня за край мехового воротника. До посадки, судя по изменившемуся, более низкому звуку работы моторов, оставалось минут пятнадцать.

— Ну-ка, малец, просыпайся, — весело загудел полковник в ухо. — Давай, приводи себя в божеский вид. Нас на земле встречать будут серьезные люди, а ты сонный, как сурок после спячки.

Встреча на земле прошла на самом высшем уровне, какой только можно было представить. Моё зрелое, далеко недетское сознание, повидавшее в прошлой жизни немало мировых арен, сейчас должно было перенести колоссальный, запредельный стресс. Прямо у трапа самолёта нас ждала строгая группа высокопоставленных офицеров во главе с молодым, подтянутым генералом в сине-голубой шинели ВВС. Но стоило этому генералу повернуться к нам лицом, как я на мгновение полностью потерялся во времени и пространстве. Земля буквально ушла у меня из-под ног. К личной встрече с самим Василием Иосифовичем Сталиным я объективно готов не был.

Пока я лихорадочно приходил в себя, дядя Серёжа уже вовсю по-мужски обнимался с Василием — они явно были старыми боевыми товарищами по летному делу.

Генерал-лейтенант Сталин отстранился, перевёл свой острый, цепкий взгляд на меня и с вызовом прищурился:

— Ну что, молодёжь, дядя Серёжа говорит, ты у нас феномен. Удивишь боевых летунов?

— Удивлю, Василий Иосифович, — твёрдо ответил я, глядя ему прямо в глаза и мгновенно беря себя в руки. — Обязательно удивлю.

— И чем же? — Сталин усмехнулся, затягиваясь папиросой. — Своими чудо-песнями?

— Песни — само собой. Но сначала я могу научить ваших знаменитых хоккеистов правильно на коньках стоять, биомеханику им поправить. А вот после тренировки можно будет и спеть.

Дружный, раскатистый хохот офицеров штаба ВВС был мне мгновенным ответом. Шутка дерзкого мальчишки им явно пришлась по душе. В этот момент сзади аккуратно подошла мама, вежливо поздоровалась и представилась по форме.

Василий Иосифович тут же преобразился, галантно козырнул и открыто улыбнулся:

— Тамара Эрастовна, не переживайте. Вас сейчас на штабной машине с комфортом отвезут в лучшую гостиницу округа, отдыхайте с дороги. Ну а мы с вашим молодым человеком прямо отсюда съездим на каток. Поглядим в деле, чему эта молодёжь собирается учить мастеров. Сева! — крикнул он стоявшему чуть поодаль легендарному Всеволоду Боброву. — А ты давай, готовься, настраивай ребят! Гонять вас сегодня будут, чувствует моё сердце!

Новый взрыв дружного смеха сопроводил его слова. Настоящий Бобров лишь хмыкнул, азартно поправив кепку.

— Благодарю вас, Василий Иосифович, — мягко отозвалась мама. — Я действительно немного устала от перелёта, с огромным удовольствием воспользуюсь вашим предложением и отдохну.

— За сына даже не беспокойтесь, Тамара Эрастовна. Мы за ним присмотрим как за родным.

— Спасибо. Я вам верю.

Сталин размашисто махнул рукой, и к трапу тут же с тихим шуршанием покрышек подогнали вереницу новеньких представительских автомобилей ЗИС. Рассевшись по машинам, мы оперативно разъехались в разные стороны.

В просторном и роскошном салоне генеральского ЗИСа Василий Иосифович с Серёжей увлечённо вспоминали какие-то свои старые фронтовые вылеты и общих знакомых. Я же тем временем прильнул к стеклу, жадно разглядывая послевоенную сталинскую Москву. Она была совершенно, абсолютно не похожа на ту огромную, неоновую и высотную столицу из XXI века, которую я помнил по своей прошлой жизни. Здесь ещё пахло дровяным дымом, по улицам катили редкие «Победы» и троллейбусы-МТБ, а люди ходили в строгих суконных пальто.

— Ну, как тебе Москва, Владимир? — неожиданно прервал мои мысли Сталин, повернувшись с переднего сиденья.

— Красивая… Как и всегда, Василий Иосифович, — искренне выдохнул я.

Моя секундная оговорка — это мысленное «всегда», выдавшее во мне гостя из будущего — к огромному счастью, пролетела мимо ушей взрослых.

— Это да, — удовлетворенно кивнул генерал, зажигая новую папиросу. — Москва у нас всегда красивая.

— Василий Иосифович, а куда конкретно мы сейчас едем? — поинтересовался я, поправляя рюкзак, где лежали коньки от дяди Йоси.

— В Марьину Рощу, — с хитрой, азартной улыбкой произнес Сталин. — Там у нас каток с искусственным льдом. Вон, сзади в машинах ребята из команды ВВС вместе с Бобровым едут, у них вся форма при себе. Вот там, на месте, ты их и поучишь скольжению. Покажи им класс.

— Что ж, ВВС ваши — это хорошо, — деловито, чисто по-тренерски кивнул я в ответ. — Им в этом сезоне всё равно чемпионами Союза быть. Так что нужно прямо сейчас показывать, как лучше и эффективнее играть на высоких скоростях, чтобы золото не упустить.

Василий с Сергеем одновременно разулыбались, и полковник весело толкнул генерала в плечо:

— Видишь, командир, какого я тебе уникального тренера из самой Читы привез? Парень даже на сто процентов уверен, что твои летуны в этом году чемпионами станут! Каков пророк, а?

Но сразу после этих слов веселье в салоне как-то резко, в одно мгновение оборвалось. Оба офицера внезапно замолчали и очень тяжело, пристально и внимательно посмотрели на меня через зеркало заднего вида. Слишком уж не по-детски прозвучала моя фраза о чемпионстве, как непреложный, заранее известный факт.

А я что? А я ничего. Сделал самое невинное мальчишеское лицо и продолжил как ни в чём не бывало смотреть в окошко на мелькающие московские переулки. Дальше до самой Марьиной Рощи мы ехали в гулкой, напряженной тишине, а мужчины время от времени бросали на меня настороженные, косые взгляды. Чёрт его знает, что там дядя Серёжа успел нарассказать Василию Сталину про мои пророческие песни и ледовые кульбиты, но почва для подозрений явно была подготовлена знатная.

Прогулка от места, где припарковались наши ЗИСы, до здания катка проходила медленно. Несмотря на то что на дворе стоял разгар рабочего понедельника, на улицах Марьиной Рощи было многолюдно. Прохожие мгновенно узнавали шествовавшего впереди Василия Сталина и шедших следом звёздных игроков ВВС. Люди то и дело замедляли шаг, оборачивались, уважительно здоровались, а некоторые посмелее подходили ближе и искренне желали команде новых громких побед в чемпионате.

Пока мои визави неторопливо раскладывали свои тяжёлые баулы в просторной генеральской раздевалке и готовились к выезду, я времени терять не стал. Быстро переоделся, достав из рюкзака простые спортивные штаны и шерстяную курточку. Затем бережно извлёк на свет хоккейные коньки, сработанные гениальными руками читинского сапожника дяди Йоси, и принялся их надевать. Всеволод Бобров, застёгивая щитки, краем глаза заметил необычную форму ботинок и лезвий. Он молча подошёл ближе и принялся очень внимательно, с профессиональным прищуром наблюдать за тем, что я делаю. На этих коньках был и жесткий стакан, и высокая защита голеностопа — невиданная роскошь для советского спорта начала пятидесятых.

Надевая и плотно шнуруя коньки, я мимоходом посмотрел по сторонам и, словно бы ни к кому конкретно не обращаясь, негромко спросил:

— А на лёд уже можно выйти? И ещё… я бы хотел клюшку попросить с шайбой. Свои-то из Читы привезти не догадался.

Бобров, продолжая буравить меня и мои диковинные коньки пристальным взглядом, что-то неразборчиво пробурчал себе под нос, а затем резко развернулся к раздевалке:

— Юра! Пантюхов, а ну поди сюда. Дай молодому человеку запасную клюшку и шайбу, пускай покрутится, побегает малость. — Великий Сева хитро ухмыльнулся и добавил: — Да и сам давай, зашнуровывайся поживее. Против него сейчас на лёд выйдешь. Смотри только, не зашиби мальца с горяча, аккуратнее там.

Минут через десять на идеально гладкий искусственный лёд вальяжно, поигрывая плечами, выкатился Юрий Пантюхов. Сделав пару эффектных, размашистых кругов, он с лёгкой снисходительностью обратился к стоявшему у бортика Боброву:

— Михалыч, мне как действовать? Сразу у него шайбу отобрать, а потом пускай попробует у меня её забрать? Что за упражнение?

— Давай, Юра, делай как знаешь. Начинай, — махнул рукой Всеволод Михайлович.

Юрий, победно улыбаясь, только-только собирался вальяжно покатиться в мою сторону, как я, не дожидаясь его атаки, неуловимым движением кисти сам хлёстко отпасовал ему шайбу точно в крюк.

Столичный хоккеист принял этот подарок, но не успел он даже толком её обработать, как я на сумасшедшем стартовом ускорении коршуном налетел на него. Короткий финт, резкий подбой клюшки снизу — и я тут же, на глазах у всей команды, вчистую обокрал мастера спорта.

Пару секунд Пантюхов с абсолютно непонимающим, ошарашенным видом смотрел на свою пустую клюшку, а затем, густо покраснев от обиды, яростно бросился за мной вдогонку.

Следующие минуты две все присутствующие в манеже — включая замершего у бортика Василия Сталина — заворожённо смотрели, как у лучшего нападающего ВВС решительно ничего не получается. Я закладывал такие крутые виражи на своих коньках будущего, так резко тормозил и уходил в стороны на противоходе, используя мышечную память взрослого тренера, что Юрий лишь рассекал воздух. Отобрать у меня шайбу в одиночку он физически не мог.

Бобров первым не выдержав этого позора, громогласно рявкнул на весь каток:

— Лёва! Мишин, на лёд живо! Помоги уже Юрке поймать этого шустрого читинского чертяку!

Защитник Лев Мишин пулей выкатился из калитки и, заложив корпус, с ходу понёсся прямо на меня по правому флангу. С другого боку, тяжело дыша и злясь на самого себя, на меня увлечённо летел Пантюхов. Они зажимали меня в классические хоккейные «клещи». Но я просчитал их траекторию на три шага вперёд. В самый последний момент, когда столкновение казалось неизбежным, я резко затормозил, пропуская их инерцию мимо себя. И, как и ожидал, хоккеисты, не доехав до меня буквально полметра, на полной скорости со всего маху врезались друг в друга.

Громкий, раскатистый хохот всей команды ВВС и самого генерала Сталина эхом разлился по пустой площадке.

Тяжело, кряхтя поднявшись со льда и потирая ушибленные бока, Юра и Лёва о чём-то сердито переговорили между собой, а затем медленно разъехались в разные стороны, теперь уже совершенно иначе — настороженно и с огромным уважением — поглядывая на четырнадцатилетнего Володю.

Я с легкой усмешкой перевел взгляд на Боброва у бортика:

— Михалыч, смотри! Вот как на самом деле надо играть.

С этими словами я хлёстким щелчком снова послал шайбу Юрию Пантюхову. На этот раз, уже изрядно наученный горьким опытом, нападающий принял её максимально собранно и мгновенно, по-профессиональному надёжно, укрыл её от меня своим мощным корпусом. Но меня это не смутило. Всего два мощных, взрывных толчка лезвиями — и я на приличной скорости плечо в плечо жестко встречаю его.

Не ожидавший от четырнадцатилетнего мальчишки такой взрослой, литой плотности и идеального баланса, мой оппонент потерял равновесие и картинно распластался на льду. А я, спокойно подхватив бесхозную шайбу крюком, неспешно направился в сторону Лёвы Мишина. Защитник, разъярённый падением товарища, словно разъярённый бык, на полной скорости понёсся прямо на меня, собираясь впечатать наглеца в борт.

Я не стал уклоняться. За долю мгновения до неминуемого столкновения я резко, пружинисто присел, занижая центр тяжести и принимая всю массу летящего Лёвы на своё плечо, а затем с коротким кряхтением резко выпрямился. Потеряв всякую опору под ногами, Лёва буквально взмыл ввысь. Сделав в воздухе эффектный, безумный оборот и чуть не зацепив меня своими начищенными коньками, он с глухим стуком приземлился спиной на лед. Классическая, безупречно исполненная «мельница» из будущего.

Весь каток в Марьиной Роще мгновенно замер. В манеже повисла гробовая, звенящая тишина.

Бобров, чьё внимание было обострено до предела, вдруг заметил, что за этой фантастической сценой с трибуны внимательно наблюдает какой-то случайный парень в красно-белом шарфе. Спартаковский шпион! Среагировал великий Сева молниеносно, зычно прикрикнув на всю арену:

— Так, ну-ка, молодёжь, живо поднимаемся со льда! И все ко мне, быстро!

Когда мы с потирающими ушибы хоккеистами подъехали к бортику, Всеволод Михайлович ошарашенно посмотрел на замершего рядом генерала Сталина и молча, с глубоким уважением протянул ему руку.

Василий Иосифович криво усмехнулся, крепко пожал протянутую ладонь Боброва и, косясь на меня со смесью восторга и подозрения, обратился к моему дяде Сергею:

— Уделали вы нас, полковник… Вчистую уделали на нашем же льду. Ну что, Серёж, веди своего самородка. Теперь — за гитару? Послушаем, какие он там песни поёт.

— Василий Иосифович, за гитару ещё рано, — спокойно возразил я, расстёгивая куртку. — Вы погодите. Я сейчас коньки сменю и покажу вам всем, зачем я на самом деле сюда из Читы приехал.

За моей процедурой переодевания — когда я бережно убрал хоккейные коньки и достал те самые изящные фигурные ботинки от дяди Йоси, с меховым подкладом и острыми зубцами на лезвиях — затаив дыхание, уже смотрели абсолютно все присутствующие на стадионе.

Дядя Сергей протянул мне дымящуюся металлическую кружку с горячим чаем:

— На, согрейся малец перед выходом.

— Спасибо, дядя Серёж, но давайте через пару минут. Сейчас сначала программу откатаю, пока мышцы горячие, — мягко отказался я.

Ступив на лед, я сделал несколько быстрых кругов по площадке Марьиной Рощи, привыкая к совершенно иной биомеханике и смене коньков. Фигурные лезвия от дяди Йоси сидели идеально. Набрав скорость, я выехал на самую середину пустого катка, сделал лёгкий, благородный поклон в сторону замершего у бортика генерала Сталина, выпрямился и замер.

Терпеть не могу кататься в гробовой тишине, без музыки — в такие моменты всегда кажется, будто из проката выдрали саму душу. Но делать было нечего. Я мысленно запустил в голове ритм и заскользил. Для начала — простенькая, черновых набросков короткая программа.

Ну что же, мастера, смотрите. Включаем «задний ход», глубокое наружное ребро, резкий толчок зубцом — и я легко взмываю в воздух на безупречный тройной тулуп! Чистейшее приземление на одну ногу и без малейшей паузы, с ходу — каскадом сложнейший двойной риттбергер. И снова плавное, скоростное движение назад. Переходим к тяжелой артиллерии: прыжок с внутреннего ребра, три стремительных витка в воздухе — тройной лутц, приземление и сразу же в связке двойной флип.

Теперь нужно показать им дорожку шагов. Я полетел по катку, выписывая безумные спирали, выкрюки и вращения, заставляя Боброва судорожно вцепиться в бортик. И, наконец, завершающий, коронный аккорд. Глубокий присед, разбег лицом вперед, яростный толчок — и я буквально взлетаю под самый потолок манежа. Три с половиной оборота в воздухе! Безумный тройной аксель! Филигранное приземление, быстрый промежуточный шаг-ойлер и мгновенный выезд на тройной сальхов!

Последнее волчковое вращение с бешеным ускорением — и резкий, эффектный стоп с фонтаном ледяных искр.

Фух… Откатал. Тяжело дыша, я вытер пот со лба. Вроде бы даже чистенько получилось для этого тела.

В манеже на несколько мгновений повисла мёртвая, парализованная тишина. А затем Марьина Роща буквально взорвалась громом яростных аплодисментов. Хоккеисты ВВС кричали и свистели, не скрывая дикого востога.

Я ещё раз вежливо поклонился льду и неторопливо поехал к ожидающей меня у бортика ошарашенной группе.

— Ну вот, — улыбнулся я, принимая кружку. — Вот теперь можно и горячего чаю попить, и за гитару взяться.

Спокойно, без суеты сняв фигурные коньки в раздевалке и вернувшись в свитере, я сделал пару глотков и посмотрел на притихших хоккеистов. Взяв в руки шестиструнку, я резко ударил по струнам, задавая чеканный спортивный марш:

— Исполняется специально для команды ВВС. Эта песня звучит в Москве впервые в истории. «Гимн хоккеистов»!

— Звенит в ушах лихая музыка атаки,

Точней отдай на клюшку пас, сильней ударь!

И всё в порядке, если только на площадке

Великолепная пятёрка и вратарь…

Суровый бой ведёт ледовая дружина,

Мы верим мужеству отчаянных парней.

В хоккей играют настоящие мужчины —

Трус не играет в хоккей!

Трус не играет в хоккей!..

Пока в манеже стояла оглушительная, благоговейная тишина и мастера переваривали эти фантастически точные слова про «великолепную пятерку», я заговорщицки подмигнул Сталину и сразу же продолжил:

— А для боевых лётчиков ВВС и лично для товарища генерал-лейтенанта — ещё одна песня!

И яростный, ревущий аккорд гитары, похожий на запуск поршневого двигателя, расколол тишину катка, переходя к бессмертной балладе Высоцкого:

— Я — «Як»-истребитель, мотор мой звенит,

Небо — моя обитель!

Но тот, который во мне сидит,

Считает, что он — истребитель…

«А вот теперь, Володя, тебя эти суровые мужики точно на руках носить будут…» — промелькнула в голове весёлая мысль, едва я перевёл дух после финального аккорда «Истребителя».

И пока над притихшим ледовым манежем в Марьиной Роще ещё стояла звенящая, ошарашенная тишина, из толпы хоккеистов, активно работая локтями, вперёд пробился невысокий плотный мужчина. Судя по его строгому цивильному пальто и интеллигентному лицу, это был кто-то из спортивного руководства ВВС или ведущих методистов округа. Он смотрел на меня так, словно перед ним только что приземлилась летающая тарелка.

— Молодой человек… Вольдемар… или как вас там? — заикаясь от избытка чувств, выдавил он из себя. — А вот то, что вы сейчас только что показали на льду… Все эти немыслимые обороты, шаги… Это как? Это из какой вообще науки?!

Я лишь понимающе улыбнулся, глядя на его круглые от шока глаза, и снова мягко перебрал струны гитары. «Ну что же, спасибо замечательной поэтессе Анне Соколовой за её песню из будущего, — подумал я про себя. — Думаю, её строчки — это сейчас самый лучший, самый исчерпывающий ответ для этих людей».

И над замершим московским льдом, под тихий, хрустальный перебор шестиструнки, поплыл мой негромкий, но удивительно чистый голос:

— Как только касаются лезвия льда,

Я словно во власть волшебства попадаю.

Скользить так легко — я как будто летаю,

И этот полёт манит сердце сюда…

Узоры на хрустальном полотне

Рисую, как в последний раз,

И на трибунах не осталось, нет,

Холодных душ и глаз.

Мечту свою вовеки не предам,

Трудом открою все замки,

И снова принесут победу нам

Фигурные коньки!..

Последний аккорд мягко растаял под высокими сводами манежа. Мужчина в пальто так и остался стоять с приоткрытым ртом, медленно переваривая эти пронзительные слова о верности своей ледовой мечте. Володя Ворон в этот день окончательно и бесповоротно заставил всю спортивную элиту Москвы поверить в невозможное.

Вот теперь, когда все присутствующие в манеже заворожённо смотрели на меня, можно было со спокойной совестью попросить ещё одну чашечку горячего чаю. Погрев ладони о металл, я сделал последний глоток и бережно зачехлил шестиструнку.

— Прошу прощения, товарищи, но пальцы уже совсем замёрзли, — мягко улыбнулся я хоккеистам. — Концерт на этом мы, пожалуй, будем заканчивать.

Подхватив в одну руку свой походный рюкзак с коньками от дяди Йоси, а во вторую — гитару, я неторопливо пошёл в сторону выхода, к ожидавшей нас веренице ЗИСов. Однако далеко уйти мне не удалось. Сталин, Сергей и Бобров мгновенно догнали меня у дверей и, взяв в плотное, своеобразное кольцо, вместе со мной направились к машинам. Никакой вальяжности в их движениях больше не было — они шли рядом с равным.

Едва мы захлопнули тяжелые двери просторного генеральского авто и машина плавно тронулась с места, Василий Иосифович развернулся ко мне с переднего сиденья. Он протянул свою открытую ладонь и глухим, сорванным от нахлынувших эмоций голосом произнес:

— Спасибо за «Як»-истребитель, Володя. До печёнок проняло.

Всеволод Бобров не остался в долгу. Его огромная, мозолистая ладонь тут же веско легла поверх наших:

— И за хоккей спасибо, парень. Сильнее слов я в жизни не слышал.

Дядя Сергей, загадочно улыбаясь, аккуратно протянул мне обратно гитару:

— А теперь, Володенька, давай за Победу. И о матери — пожалуйста. Сделай милость для фронтовых друзей.

Сталин и Бобров непонимающе уставились сначала на полковника, а затем на меня. Они ведь ещё не знали, какие козыри остались в моей тетради. Ну а мне что оставалось делать в такой компании? Только петь, выворачивая душу наизнанку.

— Ну что ж… — я покрепче перехватил гриф, приглушил струны и тихонько тронул меланхоличный, плачущий аккорд. — Тогда всё же начну с «Баллады о матери».

Мой ломающийся подростковый голос зазвучал в замкнутом пространстве машины удивительно камерно и пронзительно:

— Постарела мать за тридцать лет,

А вестей от сына нет и нет.

Но она всё продолжает ждать,

Потому что верит, потому что — мать.

И на что надеется она?

Много лет, как кончилась война…

Много лет, как все пришли назад,

Кроме мёртвых, что в земле лежат…

Сколько их в то дальнее село

Мальчиков безусых не пришло…

В салоне ЗИСа стало нечем дышать. Василий Сталин намертво замер, уставившись в лобовое стекло, а его пальцы, сжимавшие папиросу, заметно дрожали. Всеволод Бобров опустил голову, тяжело вздыхая в такт мелодии. Песня о материнской вере и боли послевоенных лет безжалостно резала по живому.

Не давая им окончательно погрузиться в эту пучину скорби, я сделал короткий вдох-выдох и перешёл к своей самой любимой песне. Я резко ударил по струнам, и салон автомобиля заполнился торжественным, ликующим и одновременно щемящим маршем великого триумфа:

— День Побены, как он был от нас далёк,

Как в костре потухшем таял уголёк.

Были вёрсты, обгорелые, в пыли —

Этот день мы приближали как могли!

Этот День Победы —

Порохом пропах,

Это праздник —

С сединою на висках,

Это радость —

С слезами на глазах…

День Победы!

День Победы!

День Победы!..

Дальнейший путь до гостиницы ВВС прошел в полной, оглушительной тишине. Ни Василий Сталин, ни Всеволод Бобров больше не проронили ни слова — они сидели, глубоко погруженные в свои мысли, переваривая услышанные песни будущего. Тяжелый генеральский ЗИС плавно шуршал покрышками по московскому асфальту, унося нас прочь от катка в Марьиной Роще.

И только когда автомобиль мягко затормозил у парадного входа в массивное сталинское здание гостиницы, Василий Иосифович медленно повернулся ко мне. Он внимательно, уже без тени былой генеральской снисходительности, посмотрел мне прямо в глаза и тихо спросил:

— Ну хорошо, Володя… Песни твои я услышал, катание и приемы на льду увидел. Теперь скажи мне прямо: что конкретно ты хотел предложить лично мне?

Я аккуратно опустил гитару в чехол, застегнул рюкзак с коньками от дяди Йоси и спокойно, с уверенностью опытного тренера-деспота ответил:

— Василий Иосифович, предложение у меня простое. Давайте этой зимой заберем для СССР золотые медали чемпионатов Европы и мира по фигурному катанию. А параллельно — прямо сейчас начнем готовить ваших ребят из ВВС, чтобы на ближайшем чемпионате мира по хоккею в пух и прах разнести канадцев и взять мировое золото.

Сталин на секунду опешил от такой космической наглости, а затем на его лице проступила горькая, но азартная усмешка. Он покачал головой:

— Да-а… Совсем скромная молодёжь у нас в Чите пошла, как я погляжу. Задачи планетарного масштаба ставишь, парень. Но… я тебя понял. Я очень хорошо подумаю над твоими словами и решу, что мы можем сделать на самом верху. А теперь — иди. Хорошего отдыха тебе, Володя. Маме привет.

— Спасибо, Василий Иосифович. До свидания.

Попрощавшись с генералом, Бобровым и дядей Сергеем крепким кивком, я толкнул тяжелую дверь автомобиля. ЗИС плавно тронулся с места, увозя потрясенное спортивное руководство округа, а я перехватил рюкзак поудобнее и уверенным шагом направился внутрь гостиничного вестибюля, навстречу ждущей меня маме. День в Москве определенно удался. Колеса истории были запущены.#604424

1 том из моего нового цикла, полностью готов. Нужна ответная реакция, размещать или нет. Жду комментарии. Спасибо за помощь.

Они думали, что их время ушло. Они ошибались.

Три ветерана элитного спецподразделения, изломанные гражданской неустроенностью, ранениями и болезнями, натыкаются в глухих полесских лесах на то, во что современная наука поверить не способна. Древняя аномалия открывает невидимую дверь в суровое, первозданное раннее Средневековье.

Но этот затерянный зеркальный мир не просто девственно чист — он лечит. Хроно-энергия чужого прошлого возвращает израненным бойцам их тридцатилетнюю молодость, здоровье и былую курсантскую силу.

Рубикон перейден. Мосты сожжены

Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку и обязательно подпишитесь на автора, то бишь меня. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!

Глава 6. Космическая спираль смерти

Глава 6.

Гостиничный номер, который нам выделили по личному распоряжению Василия Иосифовича, поражал воображение. Он состоял из трех просторных, высоких комнат, до потолка утопающих в тяжелой лепнине, позолоте и каком-то вычурном номенклатурном показушничестве, столь характерном для ведомственных люксов той эпохи. Мама от такого великолепия пришла в полный, неподдельный восторг, а мне, если честно, было абсолютно всё равно. В своей прошлой жизни я повидал сотни пятизвездочных отелей по всему миру, так что удивить меня бархатными портьерами было трудно. Остаток вчерашнего вечера прошёл спокойно: мы спустились в роскошный ресторан на первом этаже, плотно, со вкусом поужинали настоящими столичными деликатесами, и на этом безумный день наконец-то закончился. Стоило мне добраться до постели и коснуться головой подушки, как я мгновенно провалился в глубокий сон.

Утро встретило меня непривычной для Москвы тишиной. Немного полежав на мягких простынях, я отчетливо понял, что затекшие бока и молодой организм уже вовсю требуют физического действия. Терять форму было непозволительной роскошью. Поэтому — немедленно поднимаемся, делаем короткую изометрическую разминку прямо на ковре и выскакиваем на утреннюю пробежку. Тише воды выскользнув из номера, чтобы не разбудить маму, я на цыпочках сбежал по парадным ступеням вниз и под немым, глубоко изумлённым взглядом заспанного усатого швейцара выбежал из дверей гостиницы в прохладный московский рассвет.

Минут через сорок, хорошенько пропотев и разогнав кровь по жилам, я вернулся. Входя в холл, я сразу заметил, что на меня с нескрываемым интересом и каким-то пугающим удивлением смотрят несколько человек в одинаковых серых плащах, тихо о чём-то шушукаясь между собой. Загадка такого странного внимания разрешилась сама собой, едва я, взбежав по лестнице на свой этаж, приблизился к нашему люксу.

Прямо у входа в номер, на жестких стульях, сидели двое крепких мужчин кавказской наружности в строгих штатских костюмах. При моем появлении они синхронно подобрались и удивлённо уставились на мою взмыленную физиономию:

— Эээ… молодой человек, а вы, собственно, куда это направляетесь? — со строгим, веским акцентом спросил один из них, заступая мне дорогу.

— Доброе утро, — спокойно выдохнул я, вытирая пот со лба. — Я вообще-то проживаю в этом номере. Вместе с мамой.

Они ошарашенно посмотрели друг на друга, затем перевели взгляд на массивные круглые часы, висящие на стене коридора, потом снова уставились на меня и дружно, скорее утверждая, чем спрашивая, констатировали:

— Спортсмен, значит?

— Можно и так сказать, — усмехнулся я. — Я с утренней пробежки.

Они вновь переглянулись, синхронно и как-то очень тяжело вздохнули, после чего освободили проход:

— Ладно, проходи, спортсмен. Тебя там внутри уже заждались.

Войдя в прихожую номера, я тут же услышал доносящиеся из гостиной знакомые голоса мамы и дяди Сергея. На секунду заглянув в приоткрытую дверь, я поприветствовал их:

— Доброе утро! Я в душ быстро, смою дорожную пыль, и сразу к вам.

И, не дожидаясь их ответа, я стремительно направился в свою комнату, чтобы переодеться и забрать чистые вещи. Нас определенно ждал очень важный и долгий разговор.

Из-за двери ванной донёсся весёлый мамин голос:

— Серёж, ну я же тебе говорила! Он просто на пробежку убежал, а ты сразу панику развёл: «Умыкнули, умыкнули!» Кому он нужен в шесть утра?

— Ну кто его знает, Тамарочка, твоего сына… От него теперь чего угодно ожидать можно.

Дальнейшую их пикировку я уже не слушал, так как с огромным удовольствием залез под горячие струи душа, смывая с себя остатки утренней усталости.

Выйдя из ванной комнаты, я быстро прошёл к себе, переоделся в чистую отутюженную рубашку, аккуратно привёл себя в надлежащий вид и только после этого чинно прошествовал в просторную гостиную. На массивном круглом столе, покрытом накрахмаленной скатертью, уже дышал жаром накрытый завтрак на три персоны. Две из них — мама и дядя Серёжа — терпеливо сидели на своих местах, поджидая меня. Стоило мне опуститься на тяжелый дубовый стул, как взрослые молча, словно по команде, приступили к трапезе. Особого желания отставать от них у меня не было, аппетит после сорока минут бега по московским переулкам разыгрался зверский, так что я с большим энтузиазмом принялся уничтожать столичные припасы.

И только когда мама разлила по чашкам крепкий ароматный чай из большого пузатого самовара, оба взрослых синхронно отложили приборы и уставились прямо на меня.

А я что? Я тут абсолютно ни при чём. Сижу себе спокойно, пью горячий чай с пышными сдобными плюшками, никого не трогаю, примус починяю. Я медленно обвёл их самым невинным, непонимающим взглядом, безмолвно спрашивая: «Ну чего вы опять хотите от маленького, беззащитного мальчика?»

Оба, не сговариваясь, тут же залились искренним, звонким смехом.

— Ну я же тебе, Серёжа, говорила! — сквозь смех покачала головой мама. — Он сейчас обязательно начнёт делать из себя невинную овечку. Лицо такое честное-честное, будто он ничего не делал и знать ничего не знает!

— Это точно, Тамара, — ухмыльнулся полковник, придвигая к себе чашку. — Сидит как ни в чём не бывало, словно и не он вчера в Марьиной Роще таких делов наворотил, что у нас весь округ на ушах стоит.

Недолго думая, я решил разрядить обстановку и, сохранив самую серьёзную, каменную мину, ляпнул цитату из любимого фильма своего будущего:

— А что, простите… И церковь шестнадцатого века тоже я развалил?

Мама с дядей Серёжей от неожиданности аж привстали со своих мест, едва не опрокинув фарфоровые блюдца. Полковник вытаращил на меня глаза:

— Какую ещё церковь развалил?! Володька, ты когда её развалить-то успел, на пробежке своей, что ли?!

Удерживая маску абсолютной серьёзности, я преспокойно продолжил гнуть свою линию. Мои собеседники, родившиеся в первой половине двадцатого века, разумеется, понятия не имели о кинокомедиях Гайдая, поэтому приняли мою шутку за чистую монету.

— Да вот на входе в гостиницу эти двое в штатском меня караулили, строго так спрашивали: зачем, гражданин Ворон, церковь развалил? Кому мешала?

Мама первая сообразила, что её четырнадцатилетний сын просто водит их за нос. Она не выдержала и громко рассмеялась, всплеснув руками:

— Ах ты паразит! Он же издевается над нами, Серёж, посмотри на него! Чистой воды комедию ломает!

— А чего вы сразу на меня вдвоём набросились? — я картинно надулся, отправляя в рот кусок плюшки. — С самого утра поджидают, смотрят как на допросе в МГБ. Так ведь и заикой стать недолго на всю жизнь.

— Нет, Тамара, ты погляди, он ещё и права качает! — весело покачал головой дядя Серёжа, но тут же посерьёзнел, подавшись вперёд. — Ладно, шутки в сторону, Володя. Ситуация на самом деле аховая. После твоего вчерашнего бенефиса на искусственном льду все московские спортивные общества — и «Динамо», и «ЦДКА», и «Спартак» — Москву вверх дном переворачивают! Ищут, где это Василий своего нового секретного игрока прячет. А главные наши мэтры фигурного катания, Глязер с Новожиловой, уже до самого командующего ВВС дошли! Напрямую требуют, чтобы Сталин своего новичка от общественности не скрывал. Требуют, чтобы ты на официальном просмотре показал своё мастерство перед комиссией.

Я задумчиво отхлебнул чаю. Имена зазвучали весомо.

— Значит, Самсон и Лариса меня, получается, ищут… Интересно.

Дядя Серёжа от удивления чуть ложку в стакане не разбил. Он ошарашенно переглянулся с мамой:

— Тамара, ты слышала?! Он ещё и наших великих фигуристов по именам запросто называет! Самсон, Лариса… Будто всю жизнь с ними на одном катке тренировался! А вот хоккеисты, я гляжу, ему вообще не нужны, даже бровью не повёл.

— Дядя Серёжа, в хоккей я играть не буду, — твёрдо отрезал я, аккуратно поставив чашку на блюдце. — Я уже говорил об этом отцу, повторил вчера Боброву и вам. Если команде ВВС действительно надо — я помогу. Приду на тренировку, расскажу тактику, покажу наглядно, как улучшить скольжение и биомеханику шага. Но сам на лёд с клюшкой в официальных матчах не выйду. С хоккеем покончено.

Полковник ВВС ошарашено покачал седеющей головой:

— И вот ты прямо так, в глаза, и скажешь об этом самому Василию Иосифовичу?

— Так я ему ещё вчера это сказал, — спокойно пожал я плечами. — И моё решение уже ничто не поменяет. Моё предложение Сталину остаётся прежним: золото на европейском и мировом первенствах по фигурному катанию уже этой зимой.

— На меньшее он, видите ли, не согласен! — всплеснула руками мама, но в её голосе уже звенела скрытая гордость. — Золото ему подавай, сразу и всё!

— Мама, на сегодняшний день то, что я вытворяю на льду, в мире не делает вообще никто. Ни у нас, ни за рубежом. Поэтому — только золото, без вариантов.

Дядя Серёжа внимательно всмотрелся в моё каменное лицо, вздохнул и развёл руками:

— Спорить с тобой, как я успел понять, дело абсолютно бесполезное.

Я лишь молча развёл руки в стороны, подтверждая его правоту. Спорить с профессиональным тренером-деспотом из XXI века действительно было глупо.

— Тогда план действий у нас на сегодня такой, — полковник деловито постучал пальцем по столу. — Тамара, ты, если хочешь, можешь спокойно погулять по Москве, пройтись по столичным магазинам. Один сопровождающий из комендатуры округа будет неотлучно следовать за тобой. И даже не спорь, это личное распоряжение Василия. Безопасность превыше всего. Ну а мы с этим нашим юным, но изрядно упрямым дарованием к двенадцати часам дня поедем обратно на каток. Пусть парень раскатается, разомнёт кости. Ты как, Володя, согласен?

— А вот с этим я согласен на все сто, — азартно кивнул я. — Только у меня к вам будет огромная встречная просьба, дядя Серёжа. Нам для тренировки жизненно необходим магнитофон. И несколько конкретных музыкальных произведений. Я сейчас набросаю на листке список, каких именно. — Я повернулся к матери: — Мама, а ты как? Гулять пойдёшь или с нами на лёд поедешь?

— Я, пожалуй, пройдусь по городу, — задумалась Тамара Эрастовна, аккуратно складывая салфетку. — Да и в ВУОАП мне обязательно надо сегодня заглянуть. Хочу сама, из первых уст разузнать, какие документы и заявления понадобятся для официальной регистрации твоих песен. Так что, мальчики, на каток сегодня давайте без меня.

— Договорились, — Серёжа поднялся со стула, поправляя портупею. — Володь, пиши давай, что тебе там из техники и музыки требуется. Попробую поднять свои связи в округе, поискать этот твой магнитофон. И помни: без меня из номера ни одной живой душой не высовываться! Понял?

Дождавшись, пока я быстрым почерком набросаю на вырванном из блокнота листке свои технические «хотелки», Сергей веско махнул нам на прощание рукой и стремительно вышел из люкса.

— Ну, я тоже пойду собираться, — мама ласково потрепала меня по затылку. — А ты будь умницей, сиди в номере и жди полковника.

И, даже не дожидаясь моего послушного ответа, она поспешила к себе в комнату наводить марафет перед выходом в город.

Оставшись в абсолютном одиночестве посреди огромной позолоченной гостиной, я подошёл к окну. За стеклом шумела утренняя Москва. Мне действительно было над чем хорошенько подумать — начиная от того, какую именно программу собирать под грядущие чемпионаты, и заканчивая самым главным, фундаментальным вопросом: а нужно ли мне всё это вообще? Стоит ли игра свеч?

Внутренний ответ на это «надо ли» пришёл мгновенно, заставив сердце забиться чаще. Однозначное, бесповоротное — ДА! Я вернулся на лёд не для того, чтобы просиживать штаны в безвестности. Значит, отставляем сомнения. Думаем и просчитываем, что именно мы сегодня катаем на глазах у изумленной Москвы.

Ровно через час тяжелая дубовая дверь люкса снова распахнулась. На пороге появились двое — дядя Серёжа и сам Василий Иосифович. Коротко и по-военному кивнув в знак приветствия, они по-хозяйски, с видимым удовольствием расселись в глубоких кожаных креслах гостиной. Всё-таки правительственная гостиница ВВС держала марку — мебель здесь была отменной.

Василий Сталин, не теряя времени на пустые церемонии, сразу же пошёл в лобовую атаку:

— Ну что, Владимир, давай начистоту. Как я успел понять из утреннего доклада Сергея, ты окончательно и бесповоротно решил, что в хоккей играть не будешь?

— Абсолютно точно, Василий Иосифович, — твёрдо ответил я, прямо встретив его тяжёлый генеральский взгляд.

— Тогда объясни мне, парню из пехоты, я искренне не понимаю: чего конкретно ты вообще от меня хочешь? Зачем тебя сюда привезли?

— Я предлагаю вам историческую сделку, — спокойно произнёс я, подавшись вперёд. — Давайте вы лично возглавите нашу советскую спортивную делегацию на грядущих чемпионатах Европы и мира по фигурному катанию уже в этом сезоне. Со своей стороны я даю вам стопроцентную тренерскую гарантию: наше появление на мировом льду произведёт грандиозный фурор. Если международное судейство окажется хотя бы относительно адекватным, все первые места будут безоговорочно за нашей страной. И естественно… — я сделал весомую паузу, — мы обязаны прямо сейчас заявить сборную СССР по хоккею на битву за мировое чемпионство. Подождите, пожалуйста, не перебивайте меня! — твёрдо вскинул я руку, заметив, как генерал открыл рот. — Я прекрасно понимаю, что у наших ребят сейчас критически мало опыта игр против канадских и европейских профессиональных клубов. Но ведь когда-то надо начинать это делать! Я на сто процентов, наперёд знаю: советские хоккеисты очень скоро будут безоговорочно задавать тон на всех ледовых площадках планеты!

После моего горячего, чересчур уверенного выступления в роскошной гостиной повисла гулкая, звенящая паузу. Офицеры молча переваривали мою дерзость. Пользуясь моментом, я нанёс главный удар:

— И самое главное, Василий Иосифович. Весь этот мировой триумф должен пройти под прямой эгидой вашего родного общества ВВС. Скажу вам без малейшего преувеличения: на сегодняшний день в Советском Союзе вы — один из лучших, если не самый лучший спортивный менеджер. Вам и карты в руки.

Сталин от неожиданности едва папиросой не поперхнулся. Он уставился на меня, округлив глаза:

— Кто я? Кто-кто? Менеджер? Это ещё что за матерное слово такое?

— Менеджер — это по-капиталистически управленец, — весело пояснил я, ничуть не смутившись. — Человек, умеющий собрать вокруг себя мощный коллектив и способный добиваться с этим коллективом самых высоких, казалось бы, недостижимых целей. Ну или, если выражаться понятнее, можно смело сказать, что вы — полноправный владелец одного из лучших и самых сильных спортивных обществ в мире.

Генерал ошарашенно повернулся к полковнику, на его лице проступила азартная, довольная усмешка:

— Серёжа, ты только посмотри на этого читинского наглеца! Меня, советского генерала, взял и к капиталистам в открытую причислил! Но… черт меня дери, приятно ведь говорит, что ни говори, а приятно. — Василий Иосифович затушил папиросу в пепельнице и веско добавил: — Обещать с ходу ничего не могу, Володя. Вопрос сложный, политический. Но я очень крепко подумаю над твоими словами. Очень крепко. Ладно, Сергей, что мы там ему в итоге привезли из материальной части?

Дядя Серёжа виновато улыбнулся и развёл руками:

— Володя, с портативным магнитофоном прямо сейчас, в этот момент, на складах округа не сложилось — дефицитная техника. Но мы без подарка не пришли. Ребята из комендатуры доставили целую стопку хороших пластинок, на катке есть радиорубка, так что порядок. Сумели отыскать для тебя «Шторм» Вивальди, классические «Очи чёрные» и даже зажигательную кавказскую «Лезгинку». Подойдёт для твоих тренировок?

— Потрясающе! Спасибо огромное, это даже больше, чем я рассчитывал, — искренне обрадовался я. В голове сразу начали выстраиваться схемы хореографии под мощные аккорды Вивальди. — Тогда давайте прямо сейчас быстро послушаем, что за записи вы привезли, и можно будет немедленно выдвигаться. Кстати, на сколько времени нам сегодня удастся каток в Марьиной Роще занять?

Василий Иосифович хитро прищурился и покровительственно улыбнулся:

— Часа чистого льда тебе для начала хватит? Если покажешь класс и этого покажется мало — сделаю ещё, не переживай. Каток в моём полном распоряжении.

— Ну вот! А вы ещё спорите со мной, Василий Иосифович, доказываете, что вы не самый лучший и всемогущий руководитель в этой стране, — я ненавязчиво, по-доброму подмигнул сыну вождя.

— Нет, Серёжа, ты видел?! — притворно возмутился Сталин, окончательно оттаивая. — Точно паразит! Чистокровный чертяка!

И вся наша маленькая компания дружно, во весь голос рассмеялась, полностью уничтожая остатки официального напряжения. Закрытая тренировка обещала быть невероятно жаркой.

Сталин весело подмигнул и зычно продолжил:

— Всё, отставить разговоры! Едем на каток все вместе. И помни, Володя: если у кого-то на трибунах возникнут лишние вопросы, пускай обращаются прямиком к Большому Руководителю!

Новый взрыв дружного смеха полетел по комнате. Быстро собравшись, мы расселись по машинам и погнали в сторону Марьиной Рощи.

Ровно к двенадцати часам дня я, затянув шнурки на фигурных коньках от дяди Йоси, уже уверенно выходил на лед. К моему немалому удивлению, трибуны маленькой закрытой площадки оказались изрядно заполнены: здесь сидели и взрослые в строгих суконных пальто, и спортивная молодёжь, и совсем ещё мелкие дети из фигурных секций. Слухи в Москве пятидесятых годов разлетались со скоростью звука.

Выехав на самую середину этой зажатой бортиками площадки, я замер на секунду, а затем крутнулся быстрым волчком и легко покатил по широкому кругу, потихоньку разогревая мышцы. Когда по телу разлилось приятное тепло и я почувствовал, что связки готовы к серьёзной работе, сделал пробный двойной тулуп и сразу в связке — двойной риттбергер. Тело отозвалось идеальным балансом. Что ж, размялся, теперь можно и под музыку покатать.

Я плавно затормозил у бортика, где стояла моя высокопоставленная свита, и довольно кивнул полковнику:

— Дядя Серёжа, я возвращаюсь в центр. Первым делом ставим «Шторм» Вивальди. С него начну, пока сил в избытке. Потом дайте мне пару минут перевести дыхание — и запускаем «Очи чёрные». Ну а кавказскую «Лезгинку» оставим напоследок, на десерт.

Не успел я договорить, как к нашему бортику решительным шагом подошли мужчина и женщина. Не здороваясь, без всяких банальных прелиминарных вежливостей, мужчина тоном, абсолютно не терпящим возражений, принялся с ходу раздавать мне командные указания:

— Так, молодой человек! Живо марш на середину площадки! Включайте скольжение назад и начинайте вычерчивать обязательные фигуры. Вначале мне нужен идеальный круг, а дальше я уже сам буду говорить, какие элементы вам выполнять. Что вы на меня уставились? Выполняем, я жду!

Я лишь снисходительно усмехнулся такой наглости и, проигнорировав командира, демонстративно повернулся спиной к мэтру, глядя прямо на Сталина:

— Василий Иосифович, а это что ещё за клоун тут у нас нарисовался, чтобы я под его дудку по льду ездил? Какую ещё обязаловку, я ему должен чертить?

Генерал-лейтенант Сталин, с трудом сдерживая рвущийся наружу хохот, изо всех сил постарался состроить суровое, серьёзное лицо:

— Владимир, потише на поворотах. Перед тобой товарищи Глязер и Новожилова, главные люди нашего фигурного катания.

— Рад за них. И что конкретно это знание мне сейчас должно дать? — я безразлично повёл плечом.

— Ну как же… Вот они как раз официально требуют, чтобы я прямо сейчас взял и отдал тебя в их распоряжение, в сборную общества.

— А мне это, простите, зачем? — я язвительно приподнял бровь. — Что они такого уникального могут мне дать в плане техники, чего я сам не знаю? На коньках стоять научат?

— Товарищи, вообще-то мы стоим прямо здесь и всё прекрасно слышим! — глубоко возмутилась Лариса Новожилова, чьё лицо от такой неслыханной дерзости пошло пунцовыми пятнами.

Я повернулся и удивлённо, смерив её оценивающим тренерским взглядом с ног до головы, применил излюбленный приём психологического давления:

— Товарищи… А вы вообще сюда зачем пришли, если не секрет? Кто вас звал?

— Посмотреть, как вы катаетесь, и оценить ваш уровень! — резко, звенящим голосом ответила Лариса.

— Ну вот! Правильно же я понимаю ситуацию, Василий Иосифович? — я снова хитро зыркнул на генерала. — Люди пришли просто посмотреть.

Василий Иосифович, окончательно сдаваясь, весело кивнул в знак полного согласия.

— Так вот и стойте у бортика, и молча смотрите, — отрезал я, разворачиваясь лицом к центру площадки. — И зачем тогда к нам лезть со своими местечковыми хотелками и портить людям праздник? Дядя Серёжа, запускай Вивальди! Шоу начинается!

Глязер от такой неслыханной дерзости окончательно потерял самообладание. Его лицо перекосилось от возмущения:

— Молодой человек! Мы, признаться, были готовы закрыть глаза на ваши провинциальные манеры и взять вас на полноценное обучение к лучшим мастерам столицы… Но с вашим скверным, вызывающим характером всякое желание помогать вам пропадает начисто!

— Товарищ Глязер, давайте мы поступим следующим образом, — я резко перешёл на свой привычный, веский тон взрослого главного тренера, от которого у любого спортсмена будущего подгибались колени. — Вы сейчас спокойно присядете на трибуну и внимательно посмотрите. А вот в самом конце, если у вас всё ещё сохранятся какие-то профессиональные вопросы, вы чинно подойдёте к руководителю спортивного общества ВВС товарищу Сталину и лично зададите их ему. Если мы на этом исчерпали наше маленькое недопонимание, то я, с вашего позволения, займусь тем, ради чего мы сюда из Читы приехали. Дядя Серёжа, пожалуйста, будь наготове. Как только я кивну — начинаем со «Шторма».

И, даже не дожидаясь ответа онемевшего от такой наглости Самсона Вольфовича, я развернулся и упругим, размашистым шагом поехал на самую середину катка.

Маловата площадка, что и говорить — развернуться в полную силу и заложить широкие дуги здесь физически негде. Зато искусственный лёд в манеже Марьиной Рощи оказался весьма недурственным: плотный, гладкий, без единой зазубрины. Для моих целей вполне сгодится.

Я замер по центру, выпрямил спину и коротко, резко кивнул полковнику у бортика. В ту же секунду над притихшей ареной из раструбов взревела яростная, бешеная и экспрессивная музыка Вивальди. И я мгновенно, без остатка растворился в ней.

У меня не было чёткого, заранее выверенного плана, я не просчитывал последовательность прыжков и не набрасывал общую канву танца. Это была чистая, первобытная импровизация великого мастера, соскучившегося по настоящему льду. Но даже этого хаотичного порыва хватило, чтобы на всём катке мгновенно повисла оглушительная, мёртвая тишина. Исчезли зрители, растаяли трибуны. Остались только бушующий музыкальный вихрь и хищный, чистый звон моих лезвий, с хрустом разрезающих ледяное полотно. Самая лучшая, самая идеальная атмосфера для катания. Я не видел никого вокруг. Существовали только музыка, бешеная динамика движений и полёты.

Яростный «Шторм» требовал агрессивного, плотного катания на предельных скоростях. Сложные дорожки шагов и каскады из двух, а затем и трёх сложнейших прыжков будущего сменяли друг друга практически непрерывным, лавинообразным потоком. Тело работало на пределе, выжимая максимум из молодой физподготовки. Трёхминутная классическая композиция пролетела в одно неуловимое мгновение.

Заключительное, бешеное вращение в ласточке, резкий стоп с веером ледяной крошки — и финальная точка.

А вокруг по-прежнему стояла звенящая, парализованная тишина. Боясь спугнуть это коллективное наваждение трибун, я плавно оттолкнулся и на прямых ногах медленно подъехал к своей свите у бортика. Сердце бешено колотилось в груди, лёгкие горели. Необходимо было срочно перевести дыхание и дать раскалённым мыслям хоть немного успокоиться.

Выдержав пару минут и утерев пот со лба, я коротко посмотрел на дядю Серёжу:

— Ну всё, я готов. Включайте «Очи чёрные». Покажем им цыганочку с выходом.

Как только над катком поплыли первые, тягучие звуки старинного романса, я мягко оттолкнулся от деревянного борта и плавно заскользил по идеальному искусственному льду. Здесь не нужна была яростная акробатика, здесь безраздельно правили чистый танец, глубокое внутреннее переживание и драма. Сложные, выверенные до миллиметра скольжения, затяжные вращения, неожиданные переходы и мгновенные смены ног — всё это плавно вплеталось в рисунок цыганской мелодии.

При этом сам я, как опытный мастер, прекрасно понимал: данная хореографическая постановка изначально больше рассчитана на женское одиночное катание, нежели на мужское. Конечно, моё новое четырнадцатилетнее тело, выросшее на жесткой гимнастической базе, без труда справлялось со сложнейшей растяжкой и пластикой, но профессиональное чутье упрямо подсказывало, что гибкая девушка смотрелась бы в этой программе куда более органично. Впрочем, это было лишь моё разбалованное стандартами XXI века видение. Для окружающих же людей на трибунах манежа в Марьиной Роще даже такое исполнение казалось запредельной, космической фантастикой. Сам я в этот момент поймал удивительное состояние: я словно не был внутри этого танца, а наблюдал за собой со стороны, как опытный сторонний зритель, от острого взора которого не ускользали ни мимика фигуриста, ни ошарашенные лица людей у бортика.

Вот и пролетели две с половиной минуты проката. Музыка плавно затихла.

Теперь предстояло самое тяжелое на сегодняшний день испытание для этого не до конца восстановившегося после госпиталя организма. Но одновременно — и самое завораживающее зрелище. Хронометраж — всего две минуты, но кавказский ритм там — чистый, первобытный огонь. Лезгинка не прощает пауз: ноги и руки должны находиться в непрерывном, бешеном движении каждую секунду.

Я не стал подъезжать к бортику, чтобы не сбивать дыхание. Просто продолжил мерно скользить по широкому кругу, на ходу расслабляя забившиеся мышцы и восстанавливая пульс. Так прошло несколько минут. Наконец я плавно остановился точно по центру площадки и коротко кивнул в сторону замершего дяди Серёжи.

Оглушительный, темпераментный и яростный мотив лезгинки разорвал тишину манежа.

Мои ноги теперь только и успевали двигаться в такт этому сумасшедшему кавказскому ритму. Мелкие, стремительные шаги, сложнейшие дорожки и вращения на колоссальной скорости сменяли друг друга в умопомрачительных, невиданных для пятидесятых годов вариациях. Воздуха в легких уже катастрофически не хватало, но вот осталось совсем немного, финальный аккорд. Я начинаю мощнейший, размашистый разгон по диагонали, подготавливаю корпус, не спеша делаю классический выход на дугу назад-наружу… Самый простой по своей механике прыжок — тулуп. Но в него я заложил крошечную, убийственную для этой эпохи изюминку.

Четыре. Безумных. Оборота. В воздухе.

Тело скрутилось в струну, на мгновение преодолев законы гравитации. Чистейшее приземление на одно ребро с идеальным, плавным выездом на ход назад. Финал.

Всё, теперь мне срочно нужен был глубокий отдых — ноги мгновенно налились свинцовой тяжестью, сказывалось критическое отсутствие регулярных ледовых тренировок. Кое-как удерживая спину ровной, я спокойно подкатил к бортику, остановился перед замершей администрацией ВВС и вежливо, с достоинством поклонился.

Вот теперь я точно знал — сделал всё на абсолютную, твердую пятерку. Конечно, впереди оставался колоссальный объем работы над физической выносливостью, но фундамент будущего был заложен прямо здесь, на глазах у потрясенной Москвы.

Василий Иосифович Сталин лично, торопливо распахнул передо мной деревянную калитку борта, впуская меня на резиновый настил. И едва я сделал первый шаг со льда, генерал крепко, по-мужски обнял меня за плечи, взволнованно бормоча прямо на ухо:

— Паразит… Слышишь, Володька? Ну ты и паразит! Такое сумасшествие на катке устроить… Теперь я тебя точно никому не отдам, сам лично на чемпионат Европы повезу! Наше общество ВВС таких бриллиантов из рук не выпускает!

Мне в ответ на его бурную радость осталось лишь устало, но торжествующе улыбнуться. И в эту самую секунду трибуны манежа наконец-то очнулись от оцепенения, и нас с головой накрыло лавиной оглушительных, восторженных оваций.

Немного успокоившись от пережитого шока, ко мне робким, нерешительным шагом подошла смущенная Лариса Новожилова.

— Владимир… можно я вас обниму? — тихо спросила она.

Я, абсолютно не ожидая от строгой советской чемпионки такого эмоционального порыва, немного растерянно посмотрел на неё. А она, быстро сделав шаг вперед, крепко прижалась ко мне.

— Спасибо вам… — прошептала Лариса, отстраняясь. — Это настоящее, непостижимое чудо. Я скажу сейчас за всех нас: мы даже в самых смелых мечтах никогда не надеялись увидеть такое на льду.

— Ну что вы, Лариса, — я мягко улыбнулся, возвращая себе привычную тренерскую уверенность. — У вас самой подрастают отличные, талантливые ученики. Я это точно знаю.

— И кто же? — она недоуменно и с явным подозрением воззрилась на меня. Откуда, мол, читинский пацан может знать её подопечных?

— Да та же Людмила Белоусова, к примеру. Я абсолютно уверен: она станет олимпийской чемпионкой, причём точно два раза подряд. Вот только её нужно как можно скорее снимать с одиночного и ставить в пару. Вот тогда всё получится на высшем уровне.

Новожилова смотрела на меня широко раскрытыми, полными потрясения глазами:

— В пару?.. И с кем же, по вашему авторитетному мнению, её нужно поставить?

— С Олегом Протопоповым. Из них получится просто феноменальный, идеальный дуэт. Он сейчас как раз в Ленинграде, тренируется у Нины Леплинской. Помяните моё слово, они перевернут весь мировой лёд.

— Но Люда — чистая одиночница! — горячо возразила Лариса. — Она подаёт огромные, колоссальные надежды именно сама по себе!

— Пожалуйста, поверьте моему опыту: в парном катании у неё этих надежд и потенциала в сотни раз больше. Кстати… если она сейчас здесь, на трибунах, дайте нам всего тридцать минут. Мы выйдем на лёд, и мы вас всех очень сильно удивим.

Услышав это, Глязер издал какой-то совершенно нечленораздельный, похожий на кряхтение звук. Василий Сталин от такого напора густо покраснел, а Новожилова лишь шумно и растерянно засопела. Видя, что взрослые окончательно впали в ступор и никакой вменяемой реакции от них сейчас не дождешься, я привычно взял весь процесс в свои руки. Пора было включать главного тренера.

— Кто у нас здесь Люда Белоусова? Подойди к бортику, пожалуйста! — звонко крикнул я на весь манеж.

Сквозь плотное кольцо окруживших нас хоккеистов и зевак робко просочилась невысокая, хрупкая шестнадцатилетняя девушка.

— Я… Я Люда Белоусова, — тихо отозвалась она, смущенно глядя на меня.

— Приятно познакомиться, Люда. Я — Владимир, — я протянул ей руку. В ладонях у неё были зажаты коньки. — Можно посмотреть на твою матчасть?

— Пожалуйста, — она послушно протянула мне свои ботинки.

Я критически осмотрел их. Да уж, качество кожи и лезвий оставляло желать много лучшего, обычная жесткая советская штамповка, но ничего другого в Марьиной Роще я прямо сейчас всё равно не найду.

— Отлично. Живо надеваем коньки и бегом на лёд, у нас ровно тридцать минут свободного времени. Дядя Серёжа! — крикнул я полковнику. — Пусть поставят «Очи чёрные» по кругу. Как пластинка закончится — заводите заново, без остановки.

И я, лихо развернувшись, первым выкатился на зеркальную гладь. Через пару минут ко мне неуверенно подъехала растерянная, явно напуганная общим вниманием девушка. Я тепло улыбнулся ей, разряжая обстановку:

— Люда, я что, такой страшный, что так сильно тебя пугаю?

Девушка несмело улыбнулась в ответ, её плечи немного расслабились:

— Да нет, просто… всё это как-то слишком неожиданно. И Глязер, и товарищ Сталин, и вы…

— Вот и замечательно, улыбка тебе очень идёт. Мы сейчас с тобой просто немного покатаемся вместе. Ничего сверхсложного делать не будем, не переживай. Я буду ехать рядом и всё детально объяснять по ходу. Ну как, готова?

Людмила решительно и утвердительно кивнула.

— Вот и прекраснейшим образом. Поехали.

И над катком в Марьиной Роще началось то, что я в своей жизни любил больше всего на свете — таинство сотворения танца. Великая магия, прекраснее которой для меня в этом мире не существовало ничего.

Лариса Новожилова, не мигая, заворожённо смотрела на ледовую площадку. Наконец она шумно выдохнула и потрясённо произнесла, обращаясь то ли к Глязеру, то ли к самому Сталину:

— Этот парень… он просто сумасшедший! В хорошем, абсолютно гениальном смысле этого слова. Вначале его дерзкое, вызывающее общение с нами, потом это невероятное сольное выступление с четверным прыжком, а теперь… Вы только посмотрите, он же творит на льду настоящее волшебство! Причём творит прямо сейчас, на наших глазах.

Она нервно поправила воротник пальто, не в силах оторвать взгляда от скользящей пары.

— Он ведь не просто механически показывает Людмиле, чего от неё хочет, — продолжала Новожилова, и в её голосе уже звенел чистый профессиональный азарт. — Он на ходу, за считаные минуты, полностью перестраивает весь её многолетний стиль катания. Те самые прыжки, над которыми мы в секции мучительно страдали последние полгода, он скорректировал всего за пятнадцать минут! Люда стала исполнять их свободно, без прежнего дикого напряжения и, главное, с видимым удовольствием! Посмотрите на её корпус: она стала стоять на коньках совершенно иначе — свободнее, раскованнее, увереннее. Он постоянно наклоняется к её конькам, что-то чертит на льду зубцом, показывает положение стопы и объясняет, объясняет без остановки… При этом Белоусова слушает его, буквально раскрыв рот от изумления. Ловит каждое движение, боясь пропустить хоть единое слово. Знаете что… мне уже самой безумно интересно, что из этого экспромта получится. Весь мой утренний скепсис улетучился без следа.

А тем временем на площадке, под затихающие аккорды очередной пластинки, Володя и Людмила плавно остановились точно по центру катка. Парень с улыбкой повернулся к нашему бортику и выразительно постучал пальцем по своему запястью, как бы показывая на воображаемые часы.

Тридцать минут истекли. Они были полностью готовы продемонстрировать результат своей секретной экспресс-тренировки.

Володя выразительно посмотрел на дядю Серёжу и сделал чёткий, повелительный жест рукой — ставь пластинку с самого начала. Снова зазвучали первые, щемящие душу аккорды старинного романса, и пара плавно поехала.

Они грациозно разъехались в разные стороны, одновременно и абсолютно синхронно выполнили высокий, пронзительный аксель, затем зафиксировали безупречную ласточку и снова мягко съехались друг с другом в центре катка. Взявшись за руки, ребята выдали сложнейшую, витиеватую дорожку шагов. И в этот момент на льду произошло настоящее чудо. Фигуристы разошлись по дугам, и каждый начал безупречно выполнять свою часть раскатистой восьмерки. Когда они на огромной скорости двинулись наперерез друг другу, над катком пронёсся вздох ужаса — все присутствующие у бортика хоккеисты были на сто процентов уверены, что подростки сейчас неминуемо столкнутся грудь в грудь.

Но на точке пересечения траекторий последовал одновременный, взрывной толчок. Да, это был всего лишь одинарный тулуп, но делали они его синхронно, пролетая в воздухе буквально в сантиметрах друг от друга на встречных курсах! Громкий, испуганный вскрик удивления и облегчения эхом раздался над притихшей площадкой, едва они благополучно разминулись.

Через несколько секунд они снова съехались — ровно для того, чтобы Володя мощным, уверенным движением вскинул партнёршу вверх. Людмила на мгновение замерла прямо у него над головой, словно парящая птица, а он тем временем на одной ноге уверенно вращался вокруг своей оси. И тут же — резкий, хлёсткий выброс! Описав в воздухе два чистейших оборота, Белоусова мягко приземлилась на ход назад, а прямо рядом с ней, выполнив безупречный двойной аксель, оказался Владимир. Не теряя ни секунды, он подхватил её за руку и неуловимым, ювелирным движением перевёл её тело в идеально горизонтальную плоскость. Сам Влад прочно зафиксировал позицию в глубоком «циркуле», а Людмила, удерживая его ладонь, на одном коньке заскользила по кругу, едва не касаясь затылком ледяной корки.

Сзади у бортика, заставив Ларису Новожилову испуганно вздрогнуть, раздался новый, полный благоговейного шока женский голос. Это была зашедшая в манеж Татьяна Толмачёва.

— Боже мой… Это же настоящая «спираль смерти»! — поражённо прошептала она. — Смотрите… Один оборот, второй, третий, четвертый… Да что они вообще творят на нашем льду?!

Новожилова на миг обернулась, чтобы коротко кивнуть подошедшей коллеге, но когда вернула взгляд на площадку, Люда Белоусова уже птицей взмыла высоко вверх в умопомрачительной параллельной подкрутке. Владимир мягко, как пушинку, подхватил её у самого льда и бережно отправил в плавное скольжение. И снова — непрерывный поток элементов: каскадная дорожка шагов, синхронная спираль и безупречно параллельное вращение. Не давая зрителям опомниться, Володя повёл партнёршу на прыжковый каскад — три элемента подряд: лутц, тулуп и сальхов! Под занавес — очередная высокая, монументальная поддержка. Музыка плавно замерла, и пара застыла на месте, крепко, по-спортивному обнявшись.

В манеже Марьиной Рощи воцарилась гробовая, звенящая тишина. Владимир внимательно, с мягкой тренерской улыбкой посмотрел на тяжело дышащую Людмилу. Девушка счастливо заулыбалась и коротко, согласно кивнула ему в ответ: «Давай!».

Взявшись за руки, они снова стремительно набрали ход, мощный, одновременный толчок — и над ледяным полотном взвился безупречный, идеально синхронный двойной лутц! На этой победной ноте довольные, раскрасневшиеся ребята дружно подкатили к нашему ошарашенному бортику.

И в ту же секунду сумасшедший шквал аплодисментов буквально взорвал тишину стадиона.

Мы плавно подкатили к бортику, где нас ждала ошарашенная, замершая от восторга администрация ВВС. Я по-прежнему крепко держал за руку раскрасневшуюся, счастливо улыбающуюся Людмилу. Посмотрев прямо в глаза Ларисе Новожиловой, я искренне произнёс:

— Я хочу от всего сердца поблагодарить вас, Лариса, и тебя, Люда. Спасибо за то, что дали мне редкую возможность получить истинное, колоссальное удовольствие от такого потрясающего совместного катания.

Но, разумеется, удержаться от профессионального тренерского ехидства я физически не мог. Повернув голову и выразительно, с лёгким прищуром посмотрев на Самсона Глязера, я иронично добавил:

— Ну… как-то так, уважаемый мэтр. За тридцать минут экспромта. Без всякого черчения кругов и обязательных фигур.

Самсон Вольфович лишь беззвучно открыл и закрыл рот, окончательно растеряв весь свой столичный апломб. Больше спорить со мной о методиках обучения в СССР не решился бы никто.

Развернувшись к командующему ВВС, я сменил тон на вежливый и деловой:

— Василий Иосифович, если вы не против, я бы хотел поехать в гостиницу. Тело после госпиталя гудит, мне нужно как следует отдохнуть.

Генерал-лейтенант Сталин всё понял без лишних слов. Он окинул меня долгим, нечитаемым взглядом, в котором мешались дикий восторг и глубокое уважение, а затем коротко кивнул своей группе сопровождения:

— Отвезите молодого человека в люкс. С комфортом.

Повернувшись ко мне, Василий Иосифович тепло добавил:

— Володя, отдыхай. Я чуть позже, ближе к вечеру, лично к вам с Сергеем заеду, поговорим обстоятельно. Хорошего отдыха.

— Большое спасибо, Василий Иосифович.

Я быстро ушёл в раздевалку, сбросил фигурные коньки от дяди Йоси, аккуратно уложил их в рюкзак и, накинув куртку, в сопровождении двух молчаливых «тихушников» в штатском быстрым шагом покинул каток в Марьиной Роще. Сзади ещё долго гремели голоса хоккеистов и суета спортивных чиновников. Затылком я отчётливо чувствовал: этот вечер в Москве точно не будет скучным. Мой дневной бенефис неизбежно запустил огромные номенклатурные шестерёнки.

И я не ошибся.

#604424

1 том из моего нового цикла, полностью готов. Нужна ответная реакция, размещать или нет. Жду комментарии. Спасибо за помощь.

Они думали, что их время ушло. Они ошибались.

Три ветерана элитного спецподразделения, изломанные гражданской неустроенностью, ранениями и болезнями, натыкаются в глухих полесских лесах на то, во что современная наука поверить не способна. Древняя аномалия открывает невидимую дверь в суровое, первозданное раннее Средневековье.

Но этот затерянный зеркальный мир не просто девственно чист — он лечит. Хроно-энергия чужого прошлого возвращает израненным бойцам их тридцатилетнюю молодость, здоровье и былую курсантскую силу.

Рубикон перейден. Мосты сожжены

Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку и обязательно подпишитесь на автора, то бишь меня. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!

Глава 7. Щелчок по старой школе

Глава 7. Щелчок по старой школе.

Уже поздним, глухим вечером в наш просторный, обставленный массивной дубовой мебелью трёхкомнатный гостиничный люкс без стука, абсолютно по-свойски вошли Василий Иосифович и дядя Серёжа. Лица у обоих высокопоставленных офицеров буквально светились от глубокого, затаённого и почти детского удовлетворения. Они были довольны донельзя, точь-в-точь как мартовские коты, чудом дорвавшиеся до огромной хозяйской крынки со свежей, густой сметаной. Мама, у которой в руках в этот момент мирно спицевали нитки, удивлённо приподняла брови, а я лишь молча улыбнулся про себя, прекрасно понимая: большие, тектонические новости из коридоров Спорткомитета и ведомств уже на нашем пороге.

Пока Василий Иосифович с видимым, огромным удовольствием пил из тонкой фарфоровой чашки обжигающе горячий чай, шумно закусывая его пышными домашними плюшками, дядя Серёжа, то и дело добродушно посмеиваясь, увлечённо рассказывал о том, что творилось в ледовом манеже сразу после моего поспешного бегства:

— Оказывается, Володька, пока ты там вовсю бороздил лёд Марьиной Рощи и крушил умы ветеранов, кто-то из особо ретивых доброжелателей шустро добежал до ближайшего телефона-автомата, бросил двушку и звякнул Татьяне Толмачёвой-Гранаткиной. А у неё дома в это время как раз в гостях сидел Сергей Васильев. Слухи о том, что в Москве объявился какой-то читинский кудесник из Сибири, долетели до них мгновенно. Они побросали все свои дела, чашки, разговоры и пулей примчались в манеж — увидеть это ледовое чудо собственными глазами. И ведь успели, чертяки, аккурат к самому началу вашего триумфального парного выступления с Белоусовой!

Полковник ВВС сделал ещё один весомый глоток из кружки, вытер усы и весело, громогласно хохотнул на всю гостиную:

— В общем, не разобравшись до конца, что к чему, Татьяна с Сергеем после финального аккорда коршунами бросились прямиком к Самсону Глязеру и Ларисе Новожиловой. Начали их бурно, прямо-таки ураганно обнимать, поздравлять, вовсю восхищаться, какой, мол, феноменальный, новаторский дуэт они в строжайшей тайне воспитали и как гениально, тонко подобрана музыка цыганского романса! И пока совершенно растерявшиеся от такого бешеного напора Самсон с Ларисой лишь немо хлопали глазами, как пришибленные, не зная, что ответить, ты, Володя, технично, по-английски сбежал с катка в неизвестном направлении. Надо было видеть их лица, когда Толмачёва и Васильев наконец осознали, что признанные столичные мэтры здесь вообще ни при чём! И что всё это запредельное, космическое выступление было с нуля срежиссировано, поставлено и накатано каким-то забайкальским пацаном за неполные тридцать минут!

— Представляю эту немую классическую сцену в духе Гоголя, — искренне улыбнулся я, поглубже откинувшись на мягкую спинку кресла.

— Да уж, немая сцена длилась недолго, — весело подхватил дядя Серёжа, активно жестикулируя. — Следующей их коллективной, безжалостной жертвой стала бедняжка Людмила. На девчонку набросились уже все четверо тренеров, зажали у холодного деревянного бортика и устроили самый настоящий, перекрёстный допрос с пристрастием. А Люда лишь испуганно разводила руками, переминалась с конька на конёк и упрямо твердила им одно и то же: «Да он мне просто на пальцах, за пять минут объяснил, как правильно заходить на прыжки и как держать рёберное скольжение! Сам наклонялся, на моих же коньках показывал, какой стороной лезвия, каким именно боком и под каким углом нужно отталкиваться от ледяной корки… Я теперь, товарищи тренеры, могу эти двойные прыжки без единой ошибки делать! Он мне уверенно пообещал, что я смогу, — ну я и сама сразу, всем сердцем поверила, что могу!»

А под самый конец Люда повернулась к притихшей Новожиловой и с ходу, без обиняков выдала: «Лариса, пожалуйста, можно я прямо со следующей недели официально перейду в парное катание?» После этой фразы, Володя, вся наша заслуженная спортивная профессура окончательно замерла в полнейшем, глубоком недоумении. А на катке тем временем началось настоящее, форменное сумасшествие: несколько молодых фигуристов из секции ВВС, напрочь позабыв про свои планы, выскочили на лёд и принялись отчаянно, до седьмого пота пробовать повторить хотя бы отдалённо что-то похожее на твои летучие, кружевные дорожки шагов…

Василий Сталин, до того момента молча и с аппетитом жевавший плюшку, довольно, сыто крякнул и бесцеремонно перебил полковника:

— Да, но самое весёлое и жаркое началось потом, Серёж! Мы-то с тобой попытались тихонько, по-английски, бочком-бочком покинуть Марьину Рощу. Но к нашему великому авиационному сожалению, штабная машина, которая отвезла Володю в гостиницу, обратно к манежу вернуться ещё не успела. Нам пришлось куковать у калитки на морозце. И тут на нас лавиной, на полной скорости набросились все четверо злых, взвинченных до предела московских мэтров! А позади них стояла Белоусова и смотрела на меня таким просящим, преданным щенячьим взглядом, что у меня, фронтового лётчика, аж сердце зашлось.

Генерал-лейтенант задорно, широко улыбнулся, и в его прищуренных глазах снова ярко блеснул тот самый азартный, шальной фронтовой огонёк:

— В общем, пришлось нам с Сергеем уйти в глухую, эшелонированную оборону. Разводили руками, держали марку ВВС и строго, по-военному объясняли товарищам заслуженным тренерам, что молодой человек из Читы сейчас физически очень утомлён после тяжёлого госпиталя, общаться пока ни с кем категорически не желает, да и вообще — его собственное катание, по его же личным словам, ещё бесконечно далеко от идеала. Вот когда товарищ Ворон решит, что он окончательно оправился и готов к большим смотрам, вот тогда и будут официальные, предметные разговоры. А пока — вы всё сами прекрасно видели своими глазами, товарищи дорогие, так что вам теперь есть к чему стремиться и над чем работать в своих секциях! На этом приятном, патриотическом моменте, слава богу, подкатил наш ЗИС, и мы оперативно ретировались, захлопнув тяжёлые двери. Правда, на прощание Самсон с Ларисой хором, в два голоса пообещали мне, что если я буду прятать такой чистейший алмаз от советского спорта, они со своими жалобами доберутся до Самого Товарища Сталина!

При упоминании всесильного отца Василий Иосифович лишь задорно, заговорщически подмигнул мне, давая понять, что пустых угроз чиновников от Спорткомитета и мэтров старой школы он не боялся никогда в своей жизни. Кому-кому, а сыну вождя аппаратные интриги были на один зуб.

Понимая, что одними сладкими домашними плюшками двух здоровых, измотанных офицеров толком не накормишь, мама оперативно, по-хозяйски вызвала дежурного администратора этажа и заказала сытный, плотный горячий ужин прямо в наш номер. Уже через двадцать минут официант в белоснежном фартуке вкатил в гостиную люкса тележку, от которой умопомрачительно пахло чесночным соусом и специями.

Уплетая за обе щёки вторую порцию сочного, исходящего паром жаркого, дядя Серёжа со смехом добавил, что по дороге к ожидавшему их правительственному ЗИСу он внезапно, с ужасом вспомнил про оставленные пластинки. На что Василий Иосифович, лихо поправив фуражку и звеня вилкой, безапелляционно отрезал, что обратно к разъярённым и требующим объяснений профессорам он не рискнёт возвращаться даже под дулом пистолета. Пластинки решили временно подарить советскому спорту.

Следующей их обязательной точкой остановки в этот сумасшедший день стал штаб ВВС, где на пороге их уже поджидал Всеволод Бобров. Знаменитый Сева, потрясая кулаками, громогласно и яростно требовал от руководства немедленно доставить читинского самородка обратно на лёд, выдать ему канадские дрова и силой заставить играть в хоккей за команду лётчиков. В общем, натерпелись мужики за этот безумный день знатно, оттого и добрались до нашего тихого люкса такими уставшими, взвинченными и дьявольски голодными.

Дальнейший вечер прошёл для наших высокопоставленных гостей в удивительно уютной, почти семейной обстановке, начисто смывшей дневное напряжение. Мужчины окончательно расслабились, сняли тяжёлые парадные кители, развязали тугие галстуки и блаженно откинулись на кожаные диваны. А меня — под тихие, заговорщические и невероятно довольные улыбки мамы — безжалостно, пользуясь командирским правом, заставили взять в руки гитару. Пришлось петь, вытаскивая из памяти тетрадные шедевры грядущего века один за другим, бережно перекладывая их на простые гитарные аккорды под бдительными, потрясёнными взглядами советских боевых офицеров. Лирические баллады и драйвовые рок-мотивы из будущего в скромных стенах московского люкса звучали для них как откровение иной цивилизации.

Следующие несколько дней пролетели в спокойном, размеренном, но невероятно продуктивном рабочем ритме. Мама целыми днями увлечённо и с упоением гуляла по засыпанной золотой листвой осенней Москве, дыша прохладным столичным воздухом, а параллельно с чисто сибирской деловитостью заглядывала в строгие кабинеты ВУОАПа и Союза композиторов. Она планомерно, бумажка за бумажкой, решала все сложные юридические вопросы с авторскими правами на мои песни, чтобы никто из союзных мэтров не вздумал прибрать к рукам наследие грядущего века. Чиновники от культуры под напором её аргументов и незримым покровительством штаба ВВС лишь безропотно ставили нужные штампы.

За мной же каждое утро, ровно в девять часов, к парадному входу гостиницы бесшумно и пунктуально подкатывал блестящий штабной автомобиль. Меня увозили прямиком на тренировочную базу к хоккеистам ВВС Московского военного округа. Лёд в Марьиной Роще ещё только готовился принять команду — на оборонных заводах Берии в строжайшем секрете по моим чертежам уже дособирали первые экспериментальные холодильные установки для манежа. А пока легендарный Всеволод Бобров и его орлы изнывали от нетерпения на «земле», до седьмого пота гоняя по залам ОФП и ожидая, когда сибирский кудесник выдаст им тактические схемы и покажет ту самую обещанную запредельную физику движений грядущего века.

Вот там, на закрытом экспериментальном льду, у нас развернулось самое настоящее, первобытное пекло. Я, Всеволод Бобров, Григорий Мкртичян и Евгений Бабич орали друг на друга до хрипоты, так, что вековая штукатурка со старых сводов манежа натурально сыпалась на ледовое покрытие. Мы до хрипоты чертили схемы, ломали карандаши и клюшки. При этом Василий Сталин, получая от этого яростного ледового зрелища колоссальное, ни с чем не сравнимое удовольствие, частенько по несколько раз в день срывался со строгой штабной службы. Генерал прилетал на базу без предупреждения, чтобы лично посмотреть на наш бурный тактический цирк и от души, громогласно посмеяться над тем, как четырнадцатилетний забайкальский пацан строит наглухо зажатых в старые рамки признанных мастеров советского спорта.

Огромным, просто величайшим и неоценимым плюсом всей этой истории было то, что Сева Бобров в этой реальности был абсолютно, стопроцентно здоров. Старые фронтовые травмы и нещадно избитые в былых футбольных и хоккейных баталиях колени, конечно, периодически напоминали о себе противным, тягучим нытьём, когда сырая московская осень пробирала до костей — куда более едкая, чем наш сухой забайкальский мороз. Но в отличие от моей прежней, оригинальной исторической ветки, здесь не было той страшной, роковой травмы, которая в будущем навсегда сломает карьеру великому нападающему. Сева был в идеальной, звенящей боевой форме, голодный до больших побед и готовый рвать любого соперника.

Советские хоккейные «старики» поначалу зло, высокомерно и яростно спорили со мной у тактической доски, авторитетно заявляя на весь манеж, что я — зелёный провинциальный профан, а все мои тактические начинания, канадские чертежи геометрии захода и жёсткие требования к новой динамике шага не стоят и выеденного яйца. Но стоило нам тут же, без долгих разговоров, на практике обкатать на ледовом зеркале тот или иной предложенный мной вариант скоростного прохода, силового прессинга или веерной расстановки в чужой зоне, как все глупые вопросы отпадали сами собой. Проглотив уязвлённую профессиональную обиду, матёрые мастера на пару секунд затихали, ошарашено переглядываясь, а затем споры с новой, утроенной силой начинали кипеть уже по следующему инновационному пункту моей тетради.

Чего только стоило их глухое, яростное, штыковое неприятие кардинального изменения вратарской стойки Коли Пучкова! Когда я в приказном порядке заставил молодого голкипера попробовать сыграть в принципиально новой, низкой стойке «баттерфляй», скопированной мной из канадских профессиональных учебников конца двадцатого века, крики в манеже не утихали целые сутки. Наш тренерский мостик натурально ходил ходуном.

Зато на второй день, когда Николай немного освоился, поймал нужный баланс и ветераны ВВС при всём своём колоссальном желании никак не могли забить ему низом, наши именитые нападающие обиженно и зло заворчали. Форварды, раз за разом в упор расстреливая ворота и натыкаясь на глухую стену из щитков, начали в один голос утверждать, что кататься на коленях — это вообще неспортивно, не по-нашему, и так в хоккей не играет никто на этой планете! Кондовые кожаные щитки Пучкова, намокая от ледяной крошки, становились тяжёлыми как свинец, но Коля упрямо продолжал складываться в идеальную нижнюю плоскость.

Закончился этот ледовый бунт очень просто и буднично. Всеволод Бобров, тяжело, со свистом дыша после очередной безуспешной, веерной атаки на ворота, медленно подъехал к пятачку, опёрся на клюшку и хмуро, исподлобья спросил у запыхавшегося вратаря:

— Коль, ну а ты сам-то что скажешь? Без этих умных тактических формул. Как по чистым ощущениям?

Ответ девятнадцатилетнего Пучкова был предельно честен, сух и профессионален:

— Нагрузка на ноги, колени и поясницу, Михалыч, физически в разы больше, с непривычки все мышцы просто огнём горят, — честно признался вратарь, сдвигая маску на затылок и вытирая пот со лба. — Но зато весь низ и углы ворот я теперь перекрываю намертво, монолитно и абсолютно уверенно. Халтурить не получается. Да и сегодня Владимир мне показал ещё один очень интересный, хитрый приём на быстром перемещении от штанги к штанге…

Бобров после этих слов мгновенно, по-хищному подобрался, в его прищуренных глазах азартно блеснул тот самый шальной фронтовой огонёк, и он резко, с хрустом лезвий развернулся в мою сторону:

— А ну-ка, Ворон, стоять! Ни с места! А ну, показывай сейчас же, немедленно, чего ты там ещё в своей забайкальской заначке от нас скрываешь!

Я тяжело вздохнул, лезвием подгреб к себе бесхозную тяжелую шайбу и плавно, спиной вперед откатился чуть назад, к самой синей линии. На меня в этот момент, затаив дыхание, уставилась вся команда лётчиков ВВС. Даже вечно кричащий Тарасов у бортика на секунду прикусил язык.

— Смотрите внимательно и запоминайте, мужики, — громко, на весь притихший манеж произнес я, постукивая черенком по льду. — Весь секрет сокрушительного щелчка заключается в максимальном прогибе палки. Крюк клюшки должен со всей силы ударять по ледовому покрытию за несколько сантиметров до самой шайбы, а не бить по ней напрямую. В этот миг деревянная клюшка сгибается как тугой боевой лук, накапливает колоссальную кинетическую энергию, а потом резко, как хлыст, выстреливает. За счёт этого скорость полёта каучукового диска получается просто бешеной — вратарь чисто физически, на уровне рефлексов не успеет среагировать на траекторию.

Я заложил короткий, резкий разгон, ловя рёбрами лед. Моё молодое гимнастическое тело сработало как идеальная, безупречно отлаженная анатомическая пружина. Я высоко, по-канадски замахнулся, уходя всем корпусом вниз, жестко зафиксировал голеностоп и со всей дури, весом всего тела вложился в этот удар.

Раздался сухой, оглушительный, оглушающий треск, похожий на резкий выстрел из винтовки в закрытом тире. Тяжелая, кондовая советская ясеневая клюшка просто физически не выдержала такой дикой, противоестественной для стандартов пятидесятых годов нагрузки. Она в ту же секунду с треском разлетелась в моих руках в мелкие щепки! Черенок с мясом переломился ровно пополам, а обломок развороченного крюка со свистом улетел куда-то далеко к деревянному борту.

Но каучуковый диск всё же поймал мой импульс. Тот самый — безумный, на пределе, когда рука уже не ведает, что творит. Шайба ушла с крюка так, словно её выстрелили. Чёрный снаряд, невидимый глазу, прошил воздух через всю площадку — и вонзился в дальний борт с таким грохотом, что вздрогнули трибуны.

В толстом дереве осталась дыра. Глубокая. Дымящаяся. Щепки ещё падали на лёд, когда я опустил остатки клюшки.

Знаменитый Григорий Мкртичян на воротах не шелохнулся. Он так и стоял в своей старой стойке — с открытым ртом, с пустыми глазами, с клюшкой, которую даже не успел поднять. На катке повисла тишина. Та самая — звенящая, мёртвая, когда кажется, что время остановилось и забыло, как идти дальше.

Советские хоккеисты стояли, ловя ртами воздух. Их взгляды — дикие, неверящие — металлись между разлетевшимися по льду щепками и пробитым щитом у борта. Как будто они пытались понять: это произошло на самом деле — или им всем вместе приснилось.

Всеволод Бобров медленно, как-то совсем заворожённо подошёл ко мне вплотную. Он молча посмотрел на сиротливо зажатый в моей ладони обгорелый огрызок расщеплённого ясеневого черенка, затем перевёл тяжёлый взгляд на застывшего у бортика Василия Сталина и глухо, веско произнёс на весь притихший манеж:

— Да-а… Прав ты на все сто процентов, Ворон. Дрова наши отечественные для такой артиллерийской войны совершенно не годятся. Ломать — ломаем, а толку? Василий, ты слышишь меня? Пиши срочный приказ своим интендантам и внешторговцам. Кровь из носу, из-под земли достаньте, но нам в секцию нужны те самые многослойные гибкие канадские клюшки. Иначе мы этот чёртов пушечный щелчок из твоего будущего до начала чемпионата мира парням просто не поставим! Мы их палки в щепки изведём за пару тренировок.

Генерал Сталин, чей взгляд в этот момент горел чистым, фанатичным и безумным авиационным восторгом, лишь молча, солидно и согласно кивнул, уже прокручивая в голове, какие каналы Берии нужно задействовать ради этой закупки. Контуры нового, непобедимого советского хоккея проступали на этом изрезанном лезвиями льду всё отчётливее и грознее.

#604424

1 том из моего нового цикла, полностью готов. Нужна ответная реакция, размещать или нет. Жду комментарии. Спасибо за помощь.

Они думали, что их время ушло. Они ошибались.

Три ветерана элитного спецподразделения, изломанные гражданской неустроенностью, ранениями и болезнями, натыкаются в глухих полесских лесах на то, во что современная наука поверить не способна. Древняя аномалия открывает невидимую дверь в суровое, первозданное раннее Средневековье.

Но этот затерянный зеркальный мир не просто девственно чист — он лечит. Хроно-энергия чужого прошлого возвращает израненным бойцам их тридцатилетнюю молодость, здоровье и былую курсантскую силу.

Рубикон перейден. Мосты сожжены

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»

Глава 8. Шашлык на даче

Глава 8. Шашлык на даче.

Глава 8.

Накануне вечером к нам в номер буквально на пару минут заскочил весёлый дядя Серёжа. С порога громогласно объявил, что благодаря его армейским связям и протекции Василия Иосифовича сложнейший юридический вопрос с официальной регистрацией моих песен и музыки в ВУОАПе решится в положительную сторону уже на днях.

— Ну а на завтра, товарищи артисты, у нас объявлен полноценный выходной! — задорно подмигнул полковник. — Поедем все вместе за город, на дачу. Шашлык-машлык кушать, взрослые будут хорошее грузинское вино пить, ну а для нашей привередливой молодёжи, так и быть, бутылочку лимонада «Ситро» найдут.

Довольный собственной шуткой, он тепло попрощался с мамой и ушёл.

Утро следующего дня, к чему мой организм уже успел окончательно привыкнуть, началось со строгой спортивной рутины: сорокаминутная пробежка по свежему московскому воздуху, бодрящие водные процедуры и лёгкий питательный завтрак в номере. Ровно в десять часов за нами пришли Василий Иосифович и дядя Серёжа. Попросив меня обязательно прихватить с собой шестиструнную гитару и все мои черновые наброски новой хоккейной амуниции, они оперативно усадили нас в просторный салон правительственного ЗИСа и повезли прочь из бурлящей столицы.

Дорога по загородному шоссе заняла около тридцати минут. Мы аккуратно въехали на строго охраняемую, глухо огороженную зелёную территорию, окружённую вековыми соснами, и автомобиль мягко затормозил недалеко от въезда. Нас вежливо провели к просторной резной беседке с богато накрытым столом. Рядом уже вовсю чадил массивный железный мангал, над которым лениво разгорались и исходили жаром угли для шашлыка.

Маму с истинно кавказским гостеприимством сразу усадили в глубокое плетёное кресло и заботливо укрыли плотным шерстяным покрывалом — на улице было довольно свежо, если не сказать прохладно. Меня же Василий Иосифович, внезапно по-свойски подхватив под руку, без лишних объяснений потащил прямиком к массивному двухэтажному деревянному дому.

Сказать, что, переступив порог просторной комнаты, я был морально потрясён — это не сказать вообще ничего. Моё пятидесятилетнее тренерское прошлое и весь жизненный опыт XXI века в одну секунду превратились в пыль.

В глубине строгого, обшитого дубовыми панелями кабинета за массивным письменным столом, неторопливо раскуривая свою знаменитую трубку, сидел сам Иосиф Виссарионович Сталин. А напротив него, на самом краешке жестких стульев, испуганно втянув головы в плечи, примостились Самсон Глязер и Всеволод Бобров.

Посмотрев на меня своими знаменитыми, чуть прищуренными и непривычно умными глазами, Вождь народов едва заметно улыбнулся. Выпустив густую струю ароматного табачного дыма, он коротко кивнул в мою сторону и негромко, с характерным глубоким грузинским акцентом спросил у сидящих перед ним мэтров спорта:

— Этот?

Как два послушных китайских болванчика, великий хоккеист и легендарный фигурист мгновенно закивали головами и практически синхронно, сдавленными голосами выдавили:

— Да, товарищ Сталин. Он самый.

Иосиф Виссарионович не спеша отложил трубку на массивную малахитовую пепельницу, перевёл свой тяжёлый, проницательный взгляд с притихших мастеров на меня и негромко произнёс:

— Ну хорошо, товарищи. Вы свободны. Ступайте на воздух, отдыхайте. С молодым человеком мы побеседуем наедине.

Внутреннее оцепенение, сковавшее меня в первую секунду перед Вождем народов, внезапно улетучилось. На его место вернулся холодный, расчетливый разум взрослого тренера. Я выпрямил спину и по-военному четко произнес:

— Здравствуйте, товарищ Сталин! Владимир Ворон по вашему распоряжению прибыл.

Иосиф Виссарионович едва заметно улыбнулся, попыхивая трубкой:

— Кричать не надо, Владимир. Присаживайся к столу. Пока там на воздухе наши товарищи шашлык приготовят, мы с тобой немного поговорим.

Я послушно опустился на указанный мне тяжелый стул. Немного подумав, решил не изображать из себя напуганного школьника и устроился поудобнее, уверенно опершись на подлокотники.

Сталин тихо, иронично хмыкнул себе под нос, заметив это микродвижение:

— А ведь правду про тебя в докладах пишут… Наглец. Совершенно не стесняешься. Ну ладно, молодец, робеть перед начальством не надо. Рассказывай.

— Товарищ Сталин, а что именно рассказать? — спокойно спросил я.

— Всё, что знаешь, рассказывай.

Я мысленно взвесил каждое слово, понимая, на каком тонком лезвии сейчас стою:

— Я родился в…

— Это я и без тебя в твоем личном деле читал, — мягко, но властно перебил меня вождь. — Мне другое интересно. То, о чём ты с такой железной уверенностью говоришь. О том, что будет впереди. Ты ведь рассуждаешь об этом не просто так, будто где-то прочитал или знаешь, а вроде как… сам всё это лично пережил и прочувствовал. Ты с такой пугающей точностью говорил и о наших фигуристах, и о хоккеистах. А твои технические предложения… — Сталин медленно поднял трубку тяжелого телефонного аппарата на столе: — Пусть занесут то, что привезли.

Тяжелая дверь кабинета бесшумно открылась через несколько секунд. Внутрь четким шагом вошли двое сотрудников комендатуры в строгих синих кителях и бережно внесли на руках диковинные предметы: футуристический хоккейный шлем из литого пластика, коньки двух совершенно разных, невиданных для СССР видов, анатомическую хоккейную амуницию с плотными защитными чашечками. Они молча, аккуратно разложили всё это богатство на сукне стола прямо передо мной и так же бесшумно удалились.

— Это всё было изготовлено за эти дни на наших оборонных предприятиях строго по твоим эскизам, — Иосиф Виссарионович бережно коснулся пальцами полированного лезвия фигурного конька с зубцами. — Инженеры и технологи, которые это делали, в один голос утверждают: все эти вещи сконструированы со стопроцентным знанием дела, в них досконально учтены малейшие нюансы анатомии и биомеханики. Никаких аналогов в мире сейчас нет. У нас, понятное дело, отродясь не было, но и у проклятых капиталистов тоже ничего подобного нет. Более того, те наши торговые люди за рубежом, которых мы оперативно попросили осторожно разузнать в Канаде и Европе про товары, изображенные на твоих рисунках, теперь сами шлют шифровки. Иностранные фирмы умоляют нас предоставить им такие образцы или продать лицензии на их производство. Естественно, предлагают платить чистой валютой.

Сталин глубоко затянулся, и его проницательные глаза уставились на меня сквозь сизый табачный дым:

— Я только что, прямо перед твоим приходом, подробно говорил с товарищами Бобровым и Глязером. А моей дочке Светлане на домашний телефон со вчерашнего дня постоянно поступают слезные просьбы от Новожиловой и Толмачёвой — они требуют немедленно найти тебя и передать вас им на полное растерзание в секцию. Я думаю, ты не будешь со мной спорить, что все эти люди — величайшие знатоки своего дела в нашей стране. И все они в один голос утверждают: твои знания, умения и ледовая тактика абсолютно не соответствуют твоему паспортному четырнадцатилетнему возрасту. Я здесь сейчас даже не упоминаю о твоих песнях и музыке. Люди из Союза композиторов, которые краем уха слышали твои тетрадные записи, утверждают, что они гениальны, и тоже очень желают с вами познакомиться.

Вождь отложил трубку, оперся локтями о стол и тяжело, веско закончил:

— Так что ты мне на это скажешь, Владимир Ворон? Откуда у обычного читинского школьника всё это в голове?

«Да уж, Володя… Ну и много же ты ляпов наделал со своим всезнайством, — промелькнула в голове паническая мысль. — Слишком рано раскрыл карты. И что теперь остаётся делать?»

Я медленно поднял голову и посмотрел прямо в глаза Сталину — честно, открыто, без тени страха. Несколько минут в полутёмном кабинете царила абсолютная, давящая тишина. Мы молча буравили друг друга взглядами, словно взвешивая души на невидимых весах. Наконец Иосиф Виссарионович довольно, едва заметно кивнул, словно утвердительно решив для себя какую-то сложнейшую внутреннюю задачу.

— Говори всё как есть, Владимир, — негромко, но свинцово-веско произнёс он. — А мы здесь уже сами подумаем, как с этим быть.

— Всё, товарищ Сталин? — я сделал глубокий вдох. — Даже если то, что я скажу, будет для вас очень неприятно?

Сталин медленно отвернулся к окну, молча взял со стола свою трубку и принялся методично, не торопясь, забивать её табаком, потроша папиросы «Герцеговина Флор». Так же не спеша раскурил, выпустив сизый шлейф дыма, сделал несколько тяжелых шагов по ковру и снова повернулся ко мне. В его усталых глазах промелькнула вековая кавказская мудрость:

— Говоришь, будет неприятно? А судя по твоему выражению лица, парень, там окажется даже гадко… Да-а, задал ты мне задачку, читинский самородок.

Я понял, что это мой единственный шанс перехватить инициативу и отложить неизбежное до тех пор, пока мы оба не будем готовы:

— Товарищ Сталин, там на улице, в беседке, мама ждёт. Гости собрались, да и шашлык, наверное, уже вовсю готов. Предлагаю прямо сейчас уделить время им. Я ведь не зря взял с собой гитару — мы с мамой споем для всех. А вот позже, когда вечер закончится и уставшие гости начнут собираться по домам, вы просто попросите меня остаться — якобы спеть ещё пару песен лично для вас. Вот тогда, в тишине, мы и поговорим обо всём абсолютно спокойно. Никто и ничто не будет нам мешать.

Сталин на секунду замер с трубкой у рта, ошарашенный такой немыслимой, фантастической стратегической наглостью четырнадцатилетнего мальчишки. А затем его усы дрогнули в искренней, довольной усмешке:

— Наглец… Настоящий наглец! Но… хорошо, пускай будет по-твоему. Пойдём есть шашлык, раз уж он готов.

Я поднялся со стула, подхватил чехол с гитарой и, прежде чем сделать шаг к двери, тихо добавил:

— Товарищ Сталин, и ещё одна просьба… Пожалуйста, говорите мне «ты». А то, когда вы обращаетесь ко мне на «вы», получается слишком сильный диссонанс с моим нынешним паспортным возрастом. Вокруг люди, мало ли что подумают.

Вождь народов остановился у самого порога, внимательно посмотрел на меня из-под седых кустистых бровей и негромко рассмеялся своим сухим, хрипловатым смехом:

— Умный… Какой же ты умный, да… Хорошо, договорились. Идём к столу, генацвале!

Дальнейший вечер проходил в удивительно тёплой, по-настоящему дружественной обстановке. Наша компания дружно расправилась с великолепным сочным шашлыком. Взрослые с явным удовольствием пили терпкое грузинское вино, а передо мной демонстративно водрузили массивный графин с прохладным домашним компотом. Иосиф Виссарионович время от времени бросал на меня проницательный взгляд из-под седых бровей и понимающе ухмылялся в усы, глядя, как умудрённый восьмидесятилетний тренер в теле мальчишки послушно тянет из стакана ягодный морс.

Ближе к полуночи всё действо переместилось в просторную гостиную дачи. Я поудобнее перехватил гриф гитары, и начался марафон. Мама великолепно исполнила несколько пронзительных романсов под фортепиано, но в основном отдуваться за весь репертуар будущего пришлось мне. Постепенно на звуки музыки в комнату подтянулись новые гости, от имён которых у любого советского человека подкосились бы ноги: Светлана Аллилуева, молчаливый и мрачный Лаврентий Берия в своём знаменитом пенсне, сосредоточенный Молотов и маршал Ворошилов.

Концерт закончился только в три часа ночи, но расходиться по домам никто категорически не хотел — магия песен будущего намертво держала этих суровых, вершивших историю людей. Каждый из них по очереди подходил, крепко обнимал меня и искренне благодарил за этот невероятный вечер.

Когда в гостиной поднялась суета перед выходом, ко мне тихонько, со спины подошёл Сталин. Почти на самое ухо он заговорщицки спросил:

— Лаврентия оставляем на ночной разговор? Или выставим за дверь?

Я лишь понимающе пожал плечами, глядя на застывшего в отдалении главу атомного проекта:

— Иосиф Виссарионович, вам решать. Вы здесь Хозяин.

Через пару минут ко мне подошла мама. Она как-то скромно, растерянно улыбнулась и тихо произнесла:

— Володя… Сам Сталин меня сейчас очень вежливо попросил, чтобы ты остался на ночь здесь, на даче. А меня Василий в гостиницу отвезёт. Ты ведь не против, сынок?

— Мама, ну как можно такому человеку отказать? — мягко улыбнулся я, сжимая её ладонь. — Конечно, останусь, не переживай. Всё хорошо.

Мама крепко обняла меня, после чего они с Василием Сталиным тепло попрощались со всеми и направились к выходу.

Когда высокопоставленные гости наконец разъехались, в огромном, окутанном полумраком зале остались всего трое: я, Сталин и Берия. Вождь народов медленно опустился в глубокое кресло, раскурил трубку, посмотрел на меня в упор и с хитрой ухмылкой приказал:

— Ну что, Владимир… Давай, спой нам теперь что-нибудь этакое. Из неразрешённого.

Я невозмутимо перебрал струны, настроил гитарный лад и язвительно уточнил:

— Что, прямо совсем неразрешённого, товарищ Сталин? Чтобы вы меня потом отсюда с чистой душой и спокойной совестью честного коммуниста прямо на заднем дворе расстреляли?

Они на секунду опешили от такой запредельной наглости, а затем синхронно переглянулись и во весь голос залились искренним, раскатистым смехом. Берия первый справился с эмоциями, вытер платком стёкла пенсне и удивлённо покачал головой:

— Наглец… Каков наглец, а? Но смешно, чертяка, смешно!

Иосиф Виссарионович с улыбкой повернулся к своему соратнику:

— Лаврентий, ты не поверишь, но ты сегодня уже далеко не первый, кто его этим словом называет. У него это на лбу написано.

Ну что же, подумал я про себя, крепче зажимая аккорд. Кто не спрятался — я не виноват. Марк Фрейдкин, родной, выручай, не подведи сейчас старика перед главными цензорами эпохи!

Я глубоко вздохнул и ударил по струнам, заводя ироничный, слегка вальяжный мотив…

Я упруго ударил по струнам, задавая гитаре легкий, почти вальсовый, но обманчиво едкий мотив. Посмотрев прямо в глаза двум главным вершителям судеб огромной империи, я запел, четко и ровно выговаривая каждое слово:

— Так ведётся с давних времён

У народов всех и племён:

Нам мешая жить по-людски,

Миром правят мудаки…

На первом же куплете Лаврентий Павлович резко дернул головой, а его пальцы, протиравшие шелковым платком золотое пенсне, на мгновение замерли в воздухе. Иосиф Виссарионович медленно выпустил изо рта густую струю дыма, и его взгляд под седыми бровями стал невыносимо тяжелым, каменно-проницательным. Но отступать было поздно. Гитара весело звенела, унося нас в будущее, о котором эти двое еще не имели ни малейшего понятия:

— Главы всех правительств и стран

Входят в этот родственный клан.

Держит свора мудрых владык

Всю планету за кадык.

Кризис, спад, дефолт и застой

Не страшны династии той.

Мор, война, импичмент, мятеж —

А у власти-то все те ж…

Да, их можно трона лишить —

Свергнуть или, скажем, пришить,

Но на троне эдак ли, так

Вновь окажется мудак.

Вот на радость гражданам всем

Околел мудак Ким Ир Сен.

Кто ж в Корее новый кумир —

Не мудак ли Ким Чен Ир?

При упоминании Ким Ир Сена — действующего лидера дружественной Северной Кореи, с которым СССР прямо сейчас вел тяжелейшую корейскую войну, — Сталин едва заметно вскинул бровь. Имена Ким Чен Ира, Фиделя Кастро и Саддама Хусейна для них сейчас были пустым звуком, но общий, глобальный исторический контекст песни они считывали моментально, как гениальные гроссмейстеры геополитики.

— Все на Кубе ждут втихаря,

Скоро ль Кастро даст дубаря,

Чтобы завтра править страной

Стал мудак очередной.

Янки сдуру взяли Багдад,

Дав Саддаму пендель под зад.

И теперь на смену ему

Должен сесть такой же му…

Я сделал искусную, драматическую паузу, плавно замедляя гитарный перебор, и перешел на вкрадчивый, почти ласковый речитатив:

— Он наступит, радостный час:

Новый босс не минет и нас.

Но сомнений нету ни в ком,

Что он будет… умным, добрым и порядочным человеком.

По губам Берии скользнула хищная, понимающая усмешка. Финал я выдал мощно, с вызовом, беря финальный, вибрирующий в тишине кабинета мажорный аккорд:

— Если ж снова выйдет облом,

К урнам двинем мы всем кодлом,

Чтобы выбрать вместо него

Сами знаете кого…

Марк Фрейдкин не подвел — песня легла на сукно сталинского кабинета как идеально отточенный клинок. Когда затих последний отзвук струны, в огромном зале Ближней дачи воцарилась глубокая, звенящая тишина.

Я аккуратно опустил гитару на колено и замер. Глаза моих высокопоставленных слушателей заблестели каким-то неистовым, лихорадочным блеском. Они молча переваривали эту фантастическую, злую и невероятно глубокую философию власти, пришедшую из конца двадцатого века.

Берия медленно водрузил пенсне обратно на переносицу, его взгляд за стеклами стал пугающе острым. Он повернулся к вождю и негромко, со своим характерным мингрельским акцентом произнес:

— М-да… Сами знаете кого. Слушай, Коба, этот мальчик сейчас спел то, о чём мы с тобой наедине думаем последние тридцать лет. Жестокая правда.

Сталин глубоко затянулся, выбил пепел из трубки прямо в малахитовую пепельницу и тяжело, веско посмотрел на меня. На его лице больше не было улыбки. Наступало время того самого главного, ночного разговора, ради которого меня и оставили на этой даче.

— Смотри, Лаврентий… Не боится он нас, — негромко, с тяжёлой ухмылкой произнёс Сталин, не сводя с меня глаз.

— Не боится, Коба, совершенно не боится, — эхом отозвался Берия, тяжело опершись ладонями о стол.

— Слушай, Лаврентий, а кто такие этот Кастро и Саддам, о которых он сейчас пел?

— Кастро… Кастро… — Берия на секунду задумался, перебирая в памяти аналитические сводки МГБ. — Кажется, есть один такой молодой кубинец, юрист, мутит там воду против Батисты. А вот Хусейна никакого не знаю. Но я все имена из песни железно запомнил, Коба. Дам команду своим орлам — землю носом зароют, всё доложат. Или… — Лаврентий Павлович тяжело повернулся в мою сторону, — или молодой человек сам нам сейчас всё расскажет? И про Багдад, и про то, когда именно янки — я ведь правильно понимаю, это американцы? — этот самый Багдад штурмом взяли?

И оба всесильных руководителя империи одновременно, мёртвой хваткой уставились на меня. В полумраке дачной гостиной их взгляды казались рентгеновскими лучами. Воздух в комнате стал густым, как кисель. Я кожей почувствовал, как вокруг моей шеи затягивается невидимая петля из сотен новых вопросов, допросов на Лубянке и аналитических записок. Нужно было срочно ломать этот сценарий. Перебивать послевкусие злой сатиры чем-то монументальным.

— Я расскажу, Лаврентий Павлович. Всё расскажу, — мой голос слегка дрогнул, но я перехватил гитарный гриф поудобнее. — Но перед этим… разрешите еще одну. Чтобы вы понимали: мы там, в тридцать пятом, не только зубы скалим. Мы помним, благодаря кому вообще дышим.

Я не стал ждать их разрешения — в такой ситуации секундная пауза могла стать фатальной. Пальцы жестко, наотмашь ударили по струнам, высекая тяжелый, чеканный, почти трагический ритм. Совсем не похожий на легкие переборы предыдущей песни.

«День Победы, как он был от нас далек…» — запел я, глядя прямо в уставшие, желтоватые глаза генералиссимуса.

На строчке «Этот день мы приближали, как могли» Сталин медленно отложил трубку. Его рука так и осталась лежать на сукне стола, а пальцы начали едва заметно, в такт, постукивать по дереву.

— Вы поете, что этот день приближали как могли… Значит, помнят? Через восемьдесят лет после меня — всё еще помнят и празднуют? Это хорошо. Значит, я строил это государство не зря, если даже ваши "мудаки" не смогли похоронить эту память.

Сталин подался вперёд, положил накрахмаленные рукава кителя на сукно стола и тихо, свинцово-веско произнёс:

— Говори, Владимир. Всё как есть говори!

Я медленно обвёл их взглядом, выдержал гроссмейстерскую паузу, лихорадочно соображая и на ходу выстраивая стратегию того, как именно начать этот смертельно опасный рассказ.

— Как вы, товарищ Сталин, и вы, Лаврентий Павлович, наверняка уже детально узнали из докладов, недавно со мной на школьной тренировке произошёл несчастный случай. Сорвался с перекладины.

— Да, эти медицинские данные нам незамедлительно доложили, — сухо подтвердил Берия.

— Так вот… В ту самую секунду прежний Володя Ворон умер.

Я замолчал и посмотрел им прямо в лица. Они буквально впились в меня своими глазами, ловя каждое движение моих губ. Сталин едва заметно, требовательно кивнул:

— Продолжай.

— Умер тот мальчик, который родился и рос в вашем времени, — спокойно, без тени дрожи продолжил я. — А тот «я», который сейчас сидит перед вами, умер в глубоком, далёком будущем. Моё взрослое сознание неведомая сила просто выдернула из момента катастрофы и перенесла сюда, заперла в этом молодом четырнадцатилетнем теле.

Лаврентий Павлович сидел на своём стуле неподвижный, словно каменное изваяние, и бледный как полотно. Его пальцы намертво вцепились в подлокотники.

А вот Сталин отнёсся к чертовщине на удивление прагматично. Он лишь глубже затянулся трубкой и спросил просто, по-деловому:

— Из какого именно года ты к нам прибыл?

— Из две тысячи тридцать пятого года. Последние тридцать два года своей прошлой жизни я безвыездно прожил в Китае, тренировал их сборную. А по национальности я… мингрел.

Выдержав секундную паузу и глядя на ошарашенное лицо Берии, я мягко перешёл на чистейший, безупречный грузинский язык:

— Здесь, в вашем времени, я пока ещё даже не родился. Мне только предстоит сделать это в одна тысяча девятьсот пятьдесят пятом году, в городе Тбилиси.

Лаврентий Павлович, до этого момента не сводивший с меня пристального взгляда, судорожно сглотнул и сдавленным, хриплым голосом выдавил по-русски:

— В Советском Союзе, значит, родился, а жил и работал в Китае?.. Мы что… мы в будущем объединились с Пекином в одно государство? Великий блок?

— Нет, Лаврентий Павлович, — я горько и печально усмехнулся. — Никто ни с кем не объединился. В моём родном мире никакого Советского Союза больше нет. Великая держава полностью развалилась в декабре одна тысяча девятьсот девяносто первого года. А первой из состава республик со скандалом вышла Литва — ещё весной одна тысяча девятьсот девяностого.

Что тут началось… Оба вождя, словно по команде, одновременно вскочили со своих мест, начисто позабыв про всякую чинную номенклатурную солидность. По огромной гостиной Ближней дачи началось самое настоящее, хаотичное броуновское движение. Сталин, тяжело дыша и яростно пыхтя трубкой, мерил шагами ковёр от окна к дверям, а Берия, бледный как мел, метался ему наперерез, нервно на ходу протирая стёкла пенсне. Мне в какой-то момент даже стало чисто по-тренерски любопытно: столкнутся они сейчас лбами на крутом вираже или всё-таки разминутся? Нет, не столкнулись, профессиональная аппаратная траектория спасла.

Наконец Иосиф Виссарионович, тяжело кряхтя, подошёл к своему креслу и бессильно опустился на сиденье. Прозвучали первые слова страшной правды из будущего.

— Лаврентий, сядь, — глухо, мертвенным голосом приказал Сталин, не отрывая взгляда от дубовой столешницы. — Сядь и слушай.

Берия на неслушающихся ногах подошёл к соседнему стулу и буквально рухнул на него. На его лбу выступили крупные капли пота. Иосиф Виссарионович медленно поднял голову, его глаза потемнели:

— Рассказывай, Владимир… Почему всё так стало? Почему великая страна развалилась?

— Это слишком долгий и страшный разговор, товарищ Сталин, — тихо, но твёрдо ответил я. — Но большинство историков и аналитиков будущего сходятся в одном: всё началось сразу после вас. Вы совершили две самые главные, роковые ошибки.

— Я?! — Сталин резко подался вперёд, и его усы яростно дёрнулись. — Я сделал ошибки?!

— К огромному сожалению, да. И первая ваша ошибка заключается в том, что вы… умерли.

Вождь народов на секунду опешил, а затем горько, хрипло усмехнулся, взмахнув рукой:

— Вах! Разве это ошибка, генацвале? Все мы там когда-нибудь будем. Человек не вечен.

— Вы умерли слишком рано, товарищ Сталин.

— Я не понял? Что значит — слишком рано?

— Это случится ровно через полгода, — я заглянул ему прямо в зрачки, чеканя каждое слово. — Пятого марта одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего года. Здесь. В этом самом здании Ближней дачи, на которой мы сейчас находимся. Пожалуйста, выслушайте меня до конца! — прикрикнул я, заметив, как Берия судорожно схватился за сердце. — Ваша вторая стратегическая ошибка — после себя вы не оставили сильного, признанного всеми преемника, который мог бы повести за собой партию и страну.

— А Лаврентий? — Сталин резко перевёл тяжелейший взгляд на побледневшего Берию. — Разве Лаврентий не остался?

— Лаврентий Павлович переживёт вас всего на три с половиной месяца, — я повернулся к главе атомного проекта. — По одним архивным данным моего времени, двадцать шестого июня одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего года вы будете тайно убиты прямо во время захвата вашего дома группой заговорщиков по приказу Хрущёва, Маленкова и Булганина. По другим данным — вас арестуют, затем последует закрытый суд и расстрел. Насчёт моей вменяемости можете даже не сомневаться, Лаврентий Павлович. Я досконально знаю географию и биографию товарища Берии — Лавренти Павлес ძე ბერია.

В кабинете воцарился такой могильный холод, что казалось, на стенах сейчас выступит иней. Но я продолжал бить фактами из будущего наотмашь, выдавая то, о чём в 1952 году знал лишь узкий круг лиц:

— Я могу в деталях рассказать о вашем дестве, о службе в азербайджанской контрразведке, о том, как вы поехали в Грузию и служили в азербайджанской ЧК. Я знаю, чьи приказы выполнял Меркадер, направляя ледоруб в голову Льва Троцкого. Я знаю всё про ваш Спецкомитет и Манхэттенский проект. Знаю, как тяжело продвигался наш советский атомный проект, как испытывали РДС-1 и как лично вам и академику Курчатову решением Политбюро было присвоено абсолютно уникальное звание «Почётный гражданин СССР» с официальной формулировкой: «За выдающиеся заслуги в укреплении могущества СССР». Это, кстати, подробно описывал в своих мемуарах Павел Судоплатов, которого ваши вчерашние соратники тоже арестуют в пятьдесят третьем. Рассказать вам про «дело врачей» и «дело авиаторов», которые вы сейчас ведёте? Продолжать, Лаврентий Павлович?

Берия, тяжело и хрипло дыша, медленно поднял руку, останавливая мой лавинообразный поток информации. Его стёкла пенсне запотели.

— Хватит… — глухо выдавил он, глядя на меня с суеверным ужасом. — Верю. Ты действительно всё это знаешь.

— Ваша супруга Нино Теймуразовна, Лаврентий Павлович, проживёт долгую жизнь, — тихо, но отчетливо продолжил я в гробовой тишине кабинета. — В одна тысяча девятьсот девяностом году, в возрасте восьмидесяти четырёх лет, она даст громкое, подробное интервью, в котором до последнего слова полностью оправдает вашу государственную деятельность. После вашего… скажем так, исчезновения, всех ваших близких родственников показательно вышлют в самые разные, глухие концы СССР. Забыл добавить: в официальном обвинении советские суды назовут вас британским шпионом и предателем, работавшим на подрыв советской власти.

Сталин от такой вопиющей, абсурдной нелепости — назвать главу советской ядерной программы английским шпионом — не выдержал и хрипло, горько засмеялся в кулак. Дождавшись, пока в комнате снова воцарится звенящая тишина, я перевёл взгляд на вождя:

— Товарищ Сталин, ваш бывший бессменный «цепной пёс» Николай Власик… Я прекрасно знаю, что сейчас он проходит по сфабрикованному «делу врачей», отстранён от должности и глубоко обижен на вас. Но знайте: всю свою оставшуюся жизнь он до последнего вздоха оставался предан вам. Из него выбивали компромат на вас в застенках, выбивали очень жёстко, страшно просили дать нужные показания — но он не дал против вас ни одного слова.

Я сделал небольшую, психологическую паузу, давая Иосифу Виссарионовичу переварить это известие, и пошёл на самый рискованный шаг — выложил перед ним судьбу его детей, намеренно сместив акценты в истории Василия, чтобы не разозлить вождя раньше времени:

— Ваш сын, Василий Сталин, будет арестован вскоре после вашей смерти. Официально его обвинят в банальной растрате государственных средств, злоупотреблении служебным положением, рукоприкладстве и клеветнических заявлениях в адрес нового руководства коммунистической партии. Ему дадут восемь лет тюрьмы. Из Владимирского централа он выйдет практически полным инвалидом, но от вашего имени и памяти никогда не откажется, несмотря на сильное давление. В далёком одна тысяча девятьсот девяносто девятом году этот приговор ему, конечно, полностью отменят за отсутствием состава преступления. Но так как умер он в ссылке, в Казани, ещё в шестьдесят втором году, легче ему от этой посмертной реабилитации, сами понимаете, не стало. Даже его любимое детище — хоккейный клуб ВВС МВО, который мы сегодня тренировали, новые правители расформируют в один день, чтобы вообще ничего о Василии и его спортивных триумфах не напоминало. А ваша дочь, Светлана… Она будет терпеть это огульное очернение вашей памяти сколько сможет. А потом, уже в шестидесятых годах, уехав в Индию, попросит политического убежища в американском посольстве. Она уедет в США и проживёт там всю оставшуюся жизнь, занимаясь писательской деятельностью под фамилией Питерс.

Я, конечно, прекрасно понимал, что очень многого недоговариваю и сознательно умалчиваю о ключевых фигурах грядущей катастрофы, но внутреннее чутьё тренера и аналитика упрямо подсказывало: прямо сейчас по-другому нельзя. Нельзя выдавать им всё и сразу, нужно дозировать информацию.

Тяжёлая пауза в полутёмной гостиной затянулась на несколько минут. Сталин медленно встал со своего кресла, подошёл к массивному дубовому столу и взял запотевший стеклянный графин с тёмно-рубиновым грузинским вином. Прихватив три простых гранёных стакана, он вернулся к низкому столику, вокруг которого мы сидели. Молча, с застывшим каменным лицом налил до краёв. Мы синхронно подняли стекло и так же молча, не чокаясь, осушили стаканы до самого дна. Терпкий, вяжущий напиток огнём покатился по пищеводу.

— Дальше… Дальше что в стране было? — глухо, глядя куда-то сквозь меня, спросил Сталин. — Почему наш советский народ… великий народ-победитель позволил Союзу так просто взять и развалиться?

— А дальше, товарищ Сталин, всё покатилось по наклонной, — я аккуратно поставил пустой стакан на столик. — Сперва к власти прорвётся Хрущёв со своей безумной кукурузной эпопеей. Именно он на закрытом съезде официально раскроет так называемый «культ личности Сталина» и его ближайших приспешников, огульно обвинив лично вас и Лаврентия Павловича во всех мыслимых и немыслимых репрессиях. За ним придёт Брежнев со своим затяжным застоем. При этом Советский Союз десятилетиями будет тратить астрономические, неподъёмные суммы на раздутую армию и бесконечную помощь десяткам бедных, полудиких стран по всему миру. Мы станем безвозмездно — то есть абсолютно даром — передавать им новейшее оружие, технику, эшелоны продуктов питания. Страна десятилетиями будет тащить на горбу все присоединённые республики в ущерб коренной России. А в это самое время внутри самого Союза начнёт свирепствовать жуткий дефицит. Обычный рабочий народ в магазинах элементарно купить ничего не сможет, годами выискивая на прилавках колбасу и обувь, пока капиталистический Запад вовсю процветает и заманивает красивой картинкой. Под занавес к рулю придёт Горбачёв и пообещает уставшим людям новую, лучшую жизнь. Правда, забыв при этом добавить, что лучшей она станет далеко не для всех. А дальше наш высший партийный аппарат начнёт нагло и открыто грабить собственную страну, подминая под себя в ходе приватизации ведомственные заводы и фабрики. И в один прекрасный день все ваши вчерашние верные коммунистические лидеры в одночасье превратятся в самых махровых, циничных капиталистов. Вот такая вам краткая историческая справка, уважаемые руководители.

Лаврентий Павлович из-под стёкол своего пенсне посмотрел на меня с хитрецой, пытаясь нащупать конкретику:

— Хорошо… А кого в твоём времени, среди ваших умных историков, называли идеальной кандидатурой? Кого, по их мнению, Иосифу нужно было взять в преемники, чтобы этого кошмара избежать?

Про себя я лишь иронично ухмыльнулся: «Ну уж нет, товарищ нарком, не на того напали. Игры в угадывание имён я с вами устраивать не буду».

— В будущем на этот счёт существует слишком много полярных мнений и звучат самые разные фамилии, Лаврентий Павлович, — уклонился я от прямого ответа. — Но большинство серьёзных аналитиков склоняются к тому, что нужно было кардинально реформировать саму государственную систему. Требовалось жёстко разделить государственное управление экономикой и саму коммунистическую партию. Нужно было вовремя выбрать молодого, крепкого, циничного хозяйственника и воспитать его строго под эту задачу. И самое главное — сделать так, чтобы партийные чиновники не имели на его экономические решения вообще никакого влияния! А то у вас в стране получается точно так же, как во время недавней войны на фронте: сидит комиссар, который в военном деле ничего не смыслит, отменяет стратегический приказ боевого командира и заставляет делать всё по-своему, чисто по партийной указке. Если атака захлебнулась и люди полегли — виноват командир, он ведь приказ не выполнил, а комиссар вроде как и ни при чём, он же просто идеологию двигал! Вот так же у вас сейчас происходит и с экономикой. Не справился партийный назначенец с заводом — его переводят руководить фабрикой. Окончательно развалил фабрику — ничего страшного, партийный билет в кармане, иди теперь поднимай колхоз! В итоге все карьеристы, шкурники и бездари толпой полезли в партию, ведь без заветной красной книжки никакой руководящей работы в СССР в принципе не видать. А надо, чтобы в партии и в комсомоле состояли далеко не все подряд ради галочки, а только те единицы, кто действительно заслужил это своим трудом и кровью. Хватит превращать членство в ВКП(б) в карьерную обязаловку, это должно быть величайшей честью!

— Слышишь, Лаврентий, как нас с тобой сейчас изящно умыли? — Сталин горько усмехнулся, медленно покачав головой. — А ведь я тебе ещё когда говорил, что именно так и надо делать, надо разделять эти ведомства… Ладно, Владимир. Ответь мне на главный вопрос: почему конкретно я умер? Из-за чего это случилось?

— Тут я вам со стопроцентной точностью сказать не могу, товарищ Сталин, — вздохнул я. — В моем времени историки до сих пор бьются над этой загадкой. По одним архивным данным, у вас случился обширный инсульт, по другим — вас преднамеренно отравили заговорщики. Но самое страшное в том, что, когда вам стало плохо, рядом с вами на даче не оказалось преданного Николая Власика. Охрана из комендатуры так сильно боялась вашего гнева, что никто из сотрудников МГБ целые сутки просто не посмел без спроса зайти к вам в запертый кабинет. А когда они наконец решились переступить порог — время было безвозвратно упущено. Медицинская помощь запоздала.

Иосиф Виссарионович на секунду окаменел. Его пальцы так сильно сжали черенок трубки, что побелели суставы. Он резко повернул голову к замершему министру:

— Лаврентий… Немедленно верни Власика на место. Прямо завтра. Освободи, верни все полномочия и обеспечь мою личную безопасность. А с остальными нашими «друзьями» мы потихоньку разберёмся сами. — Вождь снова перевёл взгляд на меня: — Как, ты говоришь, тебя звали в твоей прошлой, взрослой жизни?

— Владимир Эрастович, — твёрдо ответил я.

— Хорошо. Будешь для нас отныне — товарищ Володя. Думаю, на сегодня мы наш ночной консилиум будем закругляться. Нам с Лаврентием нужно вдвоём очень крепко подумать, как теперь будет лучше поступить. Но вот тебе напоследок ещё один вопрос, парень: а сам-то ты чего во всей этой истории для себя хочешь? Какая твоя личная цель?

Я поудобнее перехватил чехол с гитарой, поднялся со своего места и спокойно, с законной гордостью опытного тренера-деспота из будущего посмотрел на них двоих:

— Товарищ Сталин, я в своём прежнем мире всю свою жизнь без остатка посвятил прозрачному холодному льду и фигурному катанию. И сейчас, в этом теле, я хочу лишь одного: чтобы советские фигуристы и хоккеисты стали безоговорочно самыми лучшими на этой планете. Разрешите мне просто накатать сборную Союза и на глазах у всего мира официально надрать задницы заносчивым капиталистам.

Сталин на секунду опешил от такой залихватской спортивной наглости, а затем его усы дрогнули, и он впервые за ночь искренне, раскатисто расхохотался:

— Слышишь, Лаврентий? Он не просит у меня чинов, дач или министерских портфелей. Мальчик просто хочет с треском надрать задницы американцам и канадцам на льду! Как думаешь, Павлович, разрешить ему такую малость?

Берия молчал, замерев на своём стуле и пристально, сквозь стёкла круглого пенсне всматриваясь в моё лицо. В его глазах отражался целый вихрь лихорадочных мыслей.

— Что ты молчишь, Лаврентий? — Сталин с лёгким прищуром посмотрел на соратника. — Что, страшно тебе стало?

Лаврентий Павлович шумно, тяжело прокашлялся и хрипло выдавил, честно признавая своё поражение:

— Страшно, Коба… Очень страшно, когда тебе вот так запросто, посреди ночи, называют конкретные даты и поимённо перечисляют твоих будущих убийц.

— Ничего не бойся, — Сталин веско хлопнул ладонью по столу, и его голос снова налился прежней свинцовой, маршальской силой. — Теперь мы всё полностью поменяем. Всю историю перепишем. Ведь не напрасно же этого читинского чертяку к нам сюда из будущего забросило! Всё, на сегодня аудиенция окончена. Всем спать. А там, на свежую голову, мы всё решим. Абсолютно всё и абсолютно всем вспомним. И вовремя напомним!

Выходя из дверей окутанного полумраком кабинета, я отчётливо понимал, какие именно страшные расстрельные списки заговорщиков и реформы МГБ эти двое сейчас начнут яростно обсуждать за закрытыми дверями. Колёса советской истории со скрипом повернули на совершенно новую, неизведанную колею.

Бесшумный охранник в синем кителе вежливо провёл меня по длинному коридору Ближней дачи в выделенную гостевую комнату. Сил не оставалось вообще. Кое-как добравшись до дивана, я упал на него прямо в одежде и, сам от себя не ожидая такой слабости, моментально провалился в глубокий, спасительный сон без сновидений.

А в это время за плотно закрытыми массивными дверями сталинского кабинета два самых грозных человека империи продолжали сидеть в звенящей предрассветной тишине. Иосиф Виссарионович медленно раскурил погасшую трубку, шумно выпустил струю дыма и негромко спросил своего соратника:

— Ну… Что скажешь на это, Лаврентий?

— Коба, я искренне не понимаю, откуда этот мальчишка всё знает, — хрипло, утирая пот со лба, отозвался Берия. — Такое просто невозможно выдумать. Только если он действительно… оттуда. Из грядущего века.

— Думаю, оттуда, — веско уронил Сталин, глядя в окно на темные силуэты подмосковных сосен. — То, что он рассказал про твою молодость, мало кто вообще на этом свете знает. А некоторые вещи… ты, наверное, уже и сам думал, что никто никогда не раскопает. А потомки, видишь, всё знают. Плохо ты свои архивы почистил в Тбилиси и Баку, Лаврентий. Очень плохо.

— А с этим… с дураком Никитой и остальными что теперь делать будем? — Берия хищно прищурился из-под стекол пенсне.

— Завтра начнём слушать нашего читинского гостя, — Сталин жестко постучал пальцем по столу. — Внимательно слушать, до малейшего слова. Пока ничего на бумагу не записывать, никакие стенограммы не вести. Только мы двое должны об этом знать. Власик завтра… нет, уже сегодня днём, кровь из носу, должен быть здесь, на даче. Я тебе эту его поспешную опалу и «дело врачей» потом отдельно припомню, Лаврентий. Вот расскажет нам Володя подробно, как меня тут без помощи парализованного бросили, — будешь передо мной очень бледный вид иметь. Свою и мою личную охрану прямо с этой минуты потихоньку, без шума проверь. Сам ведь прекрасно понимаешь — мы с тобой в одной лодке. Ты уже и сам отлично понял: история будущего ясно показывает — не будет меня, и тебя следом живьем закопают. Надеюсь, ты хорошо запомнил имена тех, кто приказал тебя арестовать и расстрелять? Интересно всё-таки… А кто именно из них тебя в бункере застрелил?

Берия после этих слов вождя стал ещё белее, чем был до этого.

— Ну, не переживай так, Лаврентий, — Сталин внезапно мягко улыбнулся и ободряюще хлопнул соратника по плечу. — Теперь наш ход. Мы предупреждены, мы всё знаем наперёд и сделаем так, как правильно для государства. Готовь те самые масштабные указы по реформе управления, которые мы с тобой уже давно обсуждали. Будем делать, жестко и без оглядки. И пусть теперь кто-нибудь из этих тыловых крыс попробует против нас вякнуть.

— Ладно, иди отдохни пару часов, — Сталин поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. — С самого утра начнём работать по-крупному.

— Сделаю, товарищ Сталин, — твердо, возвращая себе былую наркомовскую уверенность, кивнул Берия. — Всё сделаю в лучшем виде, не сомневайтесь.

— А я теперь, Лаврентий, в этом ни секунды и не сомневаюсь, — удовлетворенно выдохнул вождь. Он откинулся на спинку кресла и внезапно сменил тему: — Скажи… А песни-то мальчишки тебе в итоге понравились?

— Понравились, Коба, — Лаврентий Павлович искренне, с затаенным восторгом улыбнулся. — Очень понравились. Сильные вещи. Надо обязательно сделать так, чтобы наш советский народ их услышал.

— Значит, пусть слушают, помоги парню оформить все бумаги на них, — одобрительно кивнул Сталин. — Мы тоже с тобой ещё обязательно Володю послушаем, мне вот его последняя песня про власть мудаков очень понравилась. Сильно парень завернул.

И оба руководителя огромной сверхдержавы дружно, негромко рассмеялись, полностью сбрасывая с себя остатки ночного оцепенения.

— Ладно, иди отдохни пару часов, — повторил вождь.

Сталин подошёл к массивному окну кабинета, за стеклом которого уже вовсю брезжил бледный, холодный подмосковный рассвет.

— Да уж… Отдохнули называется, — тихо проворчал он себе под усы, глядя на рождающийся новый день совершенно новой, переписанной ими истории.

Раз уж мы так лихо закрутили интригу в этой главе, самое время заглянуть в будущее. Напоминаю, что в моём блоге вовсю идёт конкурс: кто точнее всего предскажет сюжет пролога второго тома, получит продолжение совершенно бесплатно! Подсказок в тексте нет, логика бессильна — решают только интуиция и здоровое безумие.

Как поддержать дебют автора:

Книга первая, поэтому ваша активность сейчас критически важна для алгоритмов АТ. Лучшая награда для меня — это ваш лайк (нажать «Нравится»), подписка на автора и добавление книги в библиотеку.

Спасибо всем, кто уже в строю, читает, добавляет в библиотеки и комментирует! Приятного погружения!

Глава 9. Коммунистический капиталист

Глава 9.

Утро для меня началось только в полдень. Разумеется, внутренние биологические часы профессионального тренера разбудили меня гораздо раньше, но устраивать самодеятельность и беспокоить суровую, бдительную охрану правительственной Ближней дачи мне категорически не хотелось. Слишком хорошо я понимал, что любой лишний шорох в этих коридорах мгновенно заставит парней Власика взвести курки. Поэтому я терпеливо и дисциплинированно лежал на массивном диване, разглядывая лепнину на высоком потолке и ожидая, когда обо мне наконец вспомнят.

Вспомнили ровно в двенадцать часов дня, минута в минуту. Бесшумный, подтянутый сотрудник в синем кителе органов госбезопасности вежливо проводил меня в просторную ванную комнату, где я быстро привел себя в надлежащий вид, смыв остатки тяжелого ночного напряжения, а затем вывел в ту самую гостиную. За богато накрытым обеденным столом меня уже терпеливо поджидали Сталин и Берия. Оба выглядели измотанными, с темными тенями под глазами после тяжелой бессонной ночи, но взгляды их оставались пугающе сосредоточенными, цепкими и абсолютно трезвыми. Пахло крепким табаком, свежим хлебом и кавказскими специями.

Сказать, что мы кушали не спеша, я не могу. Хозяева кабинета изо всех сил старались делать вид, что никуда не торопятся, чинно передавая друг другу приборы и разливая суп, но по их застывшим, натянутым как струна позам было отчетливо видно: они оба до безумия хотят как можно скорее покончить с формальностями и вернуться к нашему ночному разговору, перевернувшему их картину мира. Тем не менее кавказская выдержка победила — мужчины стоически дотерпели до подачи горячего чая, не проронив ни одного лишнего слова в присутствии молчаливых вестовых.

И едва над белоснежной скатертью задымились фарфоровые чашки с крепким янтарным настоем, Лаврентий Павлович, подавшись вперед всем телом и хищно блеснув толстыми стеклами пенсне, задал первый прямой вопрос:

— Ну хорошо, товарищ Володя. С историей будущего мы ночью немного разобрались, определенные выводы для себя сделали. Теперь расскажи: как ты конкретно видишь свои дальнейшие шаги на спортивном фронте? Что нам делать прямо сейчас, на этом ледовом пятачке?

— Всё достаточно просто, — спокойно ответил я, делая небольшой глоток обжигающего чая и откидываясь на спинку стула. — Мы обязаны официально заявить сборные СССР и принять самое активное участие в грядущих чемпионатах Европы и мира — как по фигурному катанию, так и по хоккею с шайбой. Уже этой зимой. Тянуть время нельзя, нужно ковать железо.

— Хм… А если вы там с треском проиграете? Перед лицом всего капиталистического мира? — Берия недоверчиво прищурился, и в его голосе прорезался холодный наркомовский металл. — Политический урон для престижа Союза и партии в случае разгрома просчитывал, парень?

— Можем и не выиграть с первого раза, Лаврентий Павлович. Предвзятое, насквозь гнилое международное судейство в капстранах еще никто не отменял. Нашу страну там, мягко говоря, никто не любит, не ждет и спать спокойно без пакостей в наш адрес не может, — я твердо, без тени робости посмотрел ему прямо в глаза. — Именно поэтому обычными методами нам действовать нельзя. Забудьте про классический советский спорт. Нам нужно их ошарашить, удивить, показать им настоящий кибернетический космос на льду! Мы должны заставить простых иностранных обывателей, всю эту западную публику, искренне болеть за нас и поддерживать советских спортсменов. Понимаете? Даже если западные арбитры попытаются нагло, в открытую нас засудить в угоду своим буржуазным правительствам, их собственный народ на трибунах будет громко, до хрипоты возмущаться этой несправедливостью. Мы устроим грандиозный триумф на глазах у миллионов.

Сталин, до этого момента молча куривший свою неизменную трубку в углу стола, довольно ухмыльнулся в густые усы, перевел хитрый взгляд на соратника и веско произнес:

— Учись, Лаврентий, как дела мирового масштаба делать надо. Парень не просто шайбу гоняет, он зрит в самый корень геополитики. Ну-ка, продолжай, Володя, слушаем тебя внимательно.

— Чтобы заявить о себе во весь голос на их же территории, нам нужно показать, что советские люди могут то, чего в мире не умеет делать вообще никто, — азартно продолжил я, чувствуя, как внутри меня с новой силой разгорается мой прежний, привычный тренерский кураж деспота из двадцать первого века. — Для этого наша спортивная делегация фигуристов должна приехать в Европу намного раньше официального старта соревнований. Нам необходимо за хорошие деньги арендовать местный каток. И там, за неделю до начала турнира, мы начнем проводить ежедневные открытые тренировки для прессы и широкой публики. И поверьте мне: то, что они увидят на этих занятиях — наши невероятные каскады, безупречные тройные прыжки, реактивную скорость и сложнейшие поддержки, которых физически нет в их учебниках, — заставит толпы людей штурмом брать ледовую арену. А мы на этом диком ажиотаже начнем зарабатывать чистую, звонкую валюту! За саму возможность просто прийти, сесть на трибуну и посмотреть на наши тренировки мы будем брать с иностранцев плату. Для начала небольшую, но она уже полностью, с избытком покроет все наши первоначальные расходы на поездку.

— Погоди! — Лаврентий Павлович возмущенно всплеснул руками, его наркомовский разум жесткого госснабженца мгновенно выдал внутренний протест. — Это же означает тратить дефицитную золотую валюту, оторванную от оборонных заводов, на аренду их буржуйских катков еще до начала официального чемпионата! Где здесь рациональность, где логика?

— Да, Лаврентий Павлович. Тратить валюту сейчас, чтобы потом зарабатывать её миллионами и везти в Москву мешками, — я вежливо, но настойчиво и жестко перебил главу Спецкомитета, не давая ему задавить меня авторитетом. — Давайте наконец учиться думать по-другому, более масштабно и цинично. Я скажу вам так: на канадском и американском хоккее за океаном хитрые дельцы уже сейчас зарабатывают колоссальные миллионы, крутят огромные капиталы, а у нас в Союзе этот спорт приносит казне один сплошной убыток. Я предлагаю прямо с этого сезона перевернуть игру и начать зарабатывать на советском спорте. Сделать его оружием экспансии. Поверьте мне, с моими знаниями тактики, психологии толпы и законов шоу мы сможем это сделать в кратчайшие сроки.

— Но где нам изначально брать эту самую валюту на раскрутку, на первые шаги, если в бюджете Империи каждая марка и доллар на строгом учете?! — Берия упрямо гнул свое, буравя меня взглядом из-под пенсне.

— Не поверите, Лаврентий Павлович… Мы возьмем её у них же самих, из их карманов, — я хитро улыбнулся, переводя взгляд с одного вождя на другого. — Причем они сами, добровольно будут приносить нам свои доллары с огромным удовольствием, да еще и в очередь выстроятся у наших посольств, умоляя о контрактах. А мы на эту чистую буржуазную валюту потом станем закупать передовые станки, швейцарские калибры, строить новые заводы, кремниевые фабрики и модно, качественно, красиво одевать наших советских людей. Сделаем спорт золотой жилой для государства.

Иосиф Виссарионович медленно поднялся со своего места, заложил руку за борт серого кителя и задумчиво прошелся по мягкому ковру комнаты, окутанный сизым, ароматным табачным шлейфом. Остановившись у огромного окна, за которым шумели подмосковные сосны, он обернулся:

— И как конкретно ты это себе видишь, Владимир? За счет какого чуда мы совершим этот валютный прорыв? Петь они там на льду будут, что ли?

— Самый простой и быстрый ответ, товарищ Сталин, — это именно песни. Мы будем массово продавать им музыкальные произведения на экспорт.

— Хм… Кому на зажравшемся, пресыщенном Западе нужны наши строгие советские песни? — недоверчиво хмыкнул Берия, поправляя дужку пенсне и качая головой. — У них там своя буржуазная эстрада, джазы и кабаре процветают, индустрия грамзаписи работает как часы. Наших «Коробейников» они вагонами скупать не станут.

— А кто вам сказал, Лаврентий Павлович, что песни будут наши, советские? — я хитро прищурился, выдерживая гроссмейстерскую паузу.

Оба руководителя огромной империи одновременно, с одинаковым выражением лица, недоуменно и потрясено посмотрели на меня. В комнате повисла звенящая тишина.

— Я предлагаю официально, легитимно продавать капиталистам их собственные песни, — веско, с паузами произнес я и выразительно постучал указательным пальцем по своему виску. — Те самые шедевры мировой эстрады, поп-музыки и рок-н-ролла, которые в этой реальности еще даже не написаны их авторами, но уже до единой ноты, аккорда и строчки намертво зафиксированы вот здесь, в моей памяти.

Сталин от неожиданности удивленно усмехнулся в усы, и в его глубоких глазах впервые за день вспыхнул настоящий, искрометный и чисто азартный огонек игрока:

— То есть… ты на полном серьезе хочешь продавать им их же будущую музыку, опережая время и законы природы?

— Именно так, товарищ Сталин. И у меня этих будущих мировых хитов — на английском, французском, испанском языках — в голове скопилось столько, что нам на долгие десятилетия вперед с избытком хватит, чтобы скупить половину их активов. Но мы не должны просто глупо продать им ноты за разовый куш, как дикари. Мы обязаны юридически грамотно, через подставные европейские фирмы оформить и намертво закрепить за СССР все международные авторские права на эти произведения! Пускай крутят их по своему радио, пускай поют в ресторанах, крутят на пластинках и крутят на стадионах, но западные юристы, подчиняясь своим же международным законам, будут сами, своими руками заставлять буржуазные корпорации платить регулярные отчисления на счета Советского Союза. За их же собственные деньги мы устроим им культурный мат.

— Вот ведь паразит… — восхищенно, с истинно грузинским колоритом покачал седой главой Сталин, моментально оценив всю гениальность этой циничной и красивой схемы. — И сколько же чистой валюты мы сможем таким образом получить в нашу казну? На какие цифры мы выходим?

— Думаю, для начала… около миллиарда долларов нам вполне хватит на первичную модернизацию, — скромно пожал я плечами, словно речь шла о покупке буханки хлеба в магазине.

Оба руководителя империи одновременно, словно по невидимой команде, вскочили на ноги со своих мест. У Лаврентия Павловича, от такой запредельной и космической цифры для одна тысяча девятьсот пятьдесят второго года, аж серебряный подстаканник в руке звякнул об блюдце:

— Сколько… Сколько ты сказал, парень?! Миллиард?! Да ты хоть понимаешь, что такое миллиард американских долларов?!

— Разумеется, всю сумму сразу на блюдечке нам никто не выложит, американские банкиры зубами загрызут за свои центнеры золота, — спокойно продолжил я, уверенно удерживая их внимание и ни на секунду не сбавляя напор. — Но я абсолютно уверен: сразу после нашего грандиозного триумфа на зимнем чемпионате мы сможем заключить первые экспортные контракты миллионов на двести-триста. Для этого нам нужно прямо сейчас, в обстановке строжайшей секретности, подготовить классный, техничный советский музыкальный коллектив, а лучше даже несколько, которые будут безупречно, без совкового акцента исполнять эти песни на иностранных языках. Мы устроим для Запада настоящий, сокрушительный культурный шок! Буржуазная культура будет идти не от них к нам, разлагая нашу советскую молодежь джинсами и жвачкой, а полноводным, чистым и мощным потоком хлынет от нас к ним, переформатируя их мозги под наши стандарты.

Я сделал еще один глоток уже остывающего чая, давая им переварить масштаб экспансии, и плавно перешел к спортивной части нашего плана:

— Двигаемся дальше, зачищаем фланги. Всю ту инновационную хоккейную амуницию, титановые коньки и облегченные шлемы будущего, что сейчас лежат у вас на складе, мы немедленно патентуем на международном уровне через нейтральные страны вроде Швеции или Швейцарии. И начинаем массово продавать капстранам как готовую высокотехнологичную продукцию наших закрытых сибирских заводов, так и официальные лицензии на производство с обязательным отчислением фиксированного процента за каждую выпущенную ими единицу товара. Сразу после окончания чемпионата мира мы милостиво соглашаемся провести грандиозное, триумфальное турне сборной СССР по Канаде и США, играя против их лучших профессиональных клубов. Но строго на наших условиях и за очень большие деньги! Пускай канадские миллионеры платят нам золотом за само право выйти на один лед с советскими мастерами. И, кстати, товарищ Сталин, нам нужно будет серьезно, весомо мотивировать наших собственных игроков — не только красивыми партийными лозунгами и грамотами, но и нормальными, весомыми рублями, квартирами и благами. Голодный спортсмен много не на воюет. А возглавить все это масштабное ледовое дело, как на самих чемпионатах, так и в ходе канадского турне, я предлагаю Василию Иосифовичу. Сын вас не подведет, у него колоссальная административная хватка, он идеальный, жесткий руководитель для такого проекта. И поверьте мне: наш полноводный валютный ручеек очень быстро превратится в бурную, неудержимую реку.

Я замолчал на секунду, давая вождям перевести дыхание и переглянуться, а затем хладнокровно выложил на скатерть свой последний, самый козырной туз из рукава:

— А следующим стратегическим шагом у нас станет — КИНО. Я предлагаю с нуля создать в системе ВВС передовую, оснащенную по последнему слову техники киностудию, которая будет снимать кассовые фильмы по лекалам будущего. Я, конечно, вовсе не режиссер и не помню все киноленты дословно до каждого кадра, но сюжетные линии, сценарии главных мировых блокбастеров, фантастики и будущих триумфаторов Каннского фестиваля в моей памяти зафиксированы четко. Мы найдем в Союзе талантливых, голодных до работы сценаристов, режиссеров и создадим такие шедевры киноискусства, от которых вся голивудская фабрика грез за океаном содрогнется в бессильной злобе и начнет нести миллиардные убытки! Мы перекупим их зрителя.

— И это еще далеко не всё, товарищи руководители, — я заговорщицки улыбнулся, глядя на замерших у стола Сталина и Берию, которые ловили каждое мое слово как откровение. — Я, конечно, вовсе не химик и не медик по своей прошлой спортивной профессии. Но в своем мире я безумно любил на досуге читать художественные книги про таких же попаданцев в прошлые эпохи. И вот кое-какие формулы передовых лекарств, о которых там часто, подробно и популярно писали авторы, я зачем-то намертво заучил на всю жизнь. Думаю, синтезированные в лабораториях Спецкомитета эффективные антибиотики нового поколения и препараты от тяжелых сердечных недугов в пятьдесят третьем году железно заинтересуют министерства здравоохранения по всему земному шару. Фармацевтика — это еще один миллиард в нашу копилку.

Я веско постучал костяшками пальцев по дубовому столу, переводя наш разговор на строгие юридические рельсы:

— Но я упрямо повторюсь, товарищи: на абсолютно все наши изобретения, медицинские формулы, музыку, киносценарии и спортивные товары мы обязаны немедленно получать международные патенты. И делать это нужно тайно, не привлекая внимания, по всему капиталистическому миру, через их же патентные бюро. Пускай они там скрипят зубами в своем Вашингтоне и Лондоне, но исправно платят нам роялти за каждую проданную таблетку и за каждый вырезанный конек! А мы на эти колоссальные, хлынувшие в страну деньги будем строить, строить и еще раз строить новые города в Сибири, автоматизированные заводы и мощнейшие научные центры. Главная наша стратегическая задача — сделать так, чтобы они там, на Западе, до безумия хотели жить точно так же, как живем мы. Чтобы они пускали слюни на нашу витрину, а не мы на их красивую обертку, как это, к сожалению, случилось в моей прежней истории. Более того, через подставные фирмы Берии мы начнем на их же биржах планомерно скупать за эти же деньги акции тех зарождающихся предприятий, которые в будущем гарантировано станут абсолютными мировыми лидерами. А там, где это будет необходимо для стратегических интересов нашего государства, наши проверенные, преданные люди со временем возглавят эти зарубежные концерны. Мы тихо, без шума подчиним себе их экономику изнутри.

Лаврентий Павлович, завороженно слушавший этот грандиозный, пахнущий большими деньгами финансовый план, медленно снял и протер шелковым платком пенсне, хитро прищурился своим фирменным взглядом и задал самый каверзный, чисто номенклатурный вопрос:

— Хорошо, Владимир… Допустим на минуту, что мы со всем этим масштабным, дерзким планом полностью согласились и дали Спецкомитету зеленый свет. Но ответь мне на главный юридический вопрос: кто именно по бумагам будет являться полноправным, законным хозяином всех этих международных патентов и авторских прав за рубежом? На кого оформлять будем, а? На ЦК партии? На Министерство внешней торговли?

— Юридическим собственником на Западе буду являться, например, лично я, — преспокойно, с леденящей душу наглостью ответил я, прямо глядя в глаза всесильному главе атомного проекта. — Ну и, разумеется, весомая доля по нашему внутреннему секретному договору будет напрямую принадлежать Советскому государству. Считайте, товарищи, что я официально стану самым первым в мировой истории коммунистическим капиталистом на службе у социалистической Родины. Мне так удобнее вести дела за кордоном.

Иосиф Виссарионович от такой запредельной, немыслимой для советского подростка дерзости сначала опешил, замер с открытым ртом, а затем тихо, хрипло рассмеялся в кулак, качая головой и довольно ухая:

— Да-а… На редкость скромный молодой человек к нам из двадцать первого века пожаловал, Лаврентий, что и говорить. Скромный, тихий и очень, очень деловой. Нам такие зубастые волки нужны.

В этот судьбоносный день, как и в последующие несколько суток, мы разговаривали в закрытом кабинете Ближней дачи очень долго, до хрипоты в горле, до рези в глазах обсуждая малейшие детали и тактические шаги грядущих реформ. Но надо отдать должное сталинской административной системе — если уж вожди принимали окончательное решение, маховик огромной государственной машины раскручивался с сумасшедшей, умопомрачительной скоростью. Вся бюрократия ломалась в один миг. Работа во всех ведомствах закипела невероятно активно, без выходных и перерывов на обед.

Все те будущие песни и нотные партитуры, которые я часами, без устали пел, хрипел и наигрывал на старенькой гитаре перед трофейными магнитофонами комендатуры, немедленно брались в оборот стенографистками, расшифровывались и официально регистрировались. На одном из таких ночных заседаний я сам, решив проявить осторожность, благоразумно предложил вождям выбрать какого-нибудь надежного, проверенного партией человека из Союза композиторов СССР, на которого можно будет легально зарегистрировать все это колоссальное музыкальное наследие, чтобы лишний раз не светить мое имя перед иностранными разведками.

Услышав мое предложение, Сталин и Берия лишь дружно, во весь голос надо мной посмеялись, наполнив комнату густым хохотом. Вождь народов веско похлопал меня своей тяжелой рукой по плечу, хищно прищурился и произнес знаменитую русскую поговорку, заставив меня замолчать:

— Нет уж, товарищ Володя. Назвался груздем — полезай в кузовок, не надо скромничать. Оформлять все международное авторское право на музыку, коньки и лекарства мы будем строго на твое имя. Под моим личным, жестким контролем. Государство тебя не обидит, но и сорваться с крючка не даст.

И мне ничего не оставалось делать, как послушно лезть в этот самый тяжелый государственный кузовок Спецкомитета, запуская грандиозную, тектоническую культурно-спортивную и экономическую экспансию Советского Союза на мировой арене. Колеса истории со скрипом повернули в нужную мне сторону.

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»

Глава 10. Нокдаун на Марьиной Роще

Глава 10.

Тем временем по всей Европе, в Америке и Англии через подставные лица в строжайшем секрете нанимались самые дорогие, маститые юридические конторы, специализирующиеся на международной защите авторских прав. В тишине адвокатских кабинетов полным ходом готовилась беспрецедентная, массовая мировая регистрация. Мы затаили дыхание в предвкушении того, как старый капиталистический мир содрогнётся от наших скоординированных действий.

Все мои музыкальные воспоминания тщательно собирались и систематизировались в отдельные общие тетради, которые в дальнейшем должны были лечь на столы патентных бюро. Параллельно в отдельный, особый блокнот под личным контролем Берии заносились имена, фамилии и подробная информация о людях из будущего, чьи данные отложились в моей памяти. Я скрупулёзно записывал, чем именно они знамениты, какие государственные посты займут и каких научных, военных или спортивных достижений добьются через двадцать-тридцать лет. Сам порой искренне удивлялся, сколько же колоссальных пластов информации способна выдать моя проснувшаяся память.

К нашему узкому, тайному кругу официально добавились два человека: триумфально возвращённый из опалы и восстановленный во всех правах Николай Власик и, разумеется, Василий Сталин. Внутри этой закрытой компании мы для простоты и оперативности полностью перешли на имена, без чинов и званий, что существенно облегчало работу.

Василий с головой, со всей своей бешеной летучей энергией ударился в организацию нашего официального участия в зимних чемпионатах. Сева Бобров на правах играющего тренера активно и фанатично помогал ему ковать будущую сборную. Через каналы внешней торговли в Канаде всё-таки сумели тайно закупить партию тех самых гибких профессиональных клюшек, а на наших оборонных заводах по моим чертежам уже вовсю шили и клепали анатомическую экипировку и шлемы. Основной упор, конечно, сделали на сыгранных игроков ВВС, но и талантливых ребят Анатолия Тарасова из ЦДСА тоже внимательно отсмотрели и не забыли. По моей жесткой, ультимативной указке играть сборная СССР должна была строго в три полноценных звена, плюс четвёртая дежурная тройка, готовая в любую секунду подменить уставших на льду. Эти консервативные советские мужики в ходе обсуждения тактики выпили из меня килограммы крови, споря до хрипоты, но в итоге мне удалось-таки додавить это революционное для пятидесятых годов решение.

Сам же я в первую очередь плотно занимался нашими фигуристами: лично прорабатывал эскизы костюмов для выступлений, ставил и обкатывал программы. Музыка будущего, под которую им теперь приходилось кататься, в первое время вгоняла советских спортсменов в полный, парализующий ступор. Они на тренировках буквально замирали посреди льда и испуганно слушали эти ритмы, боясь пошевелиться. А уж мои готовые программы, до малейшего шага и виража расписанные в блокнотах, вызывали у ребят настоящий священный трепет.

Ради этого грандиозного смотра в Москву по личному приказу Сталина съехались абсолютно все, кто хоть как-то влиял на фигурное катание в Советском Союзе. На закрытой студии я уже успел лично напеть и записать на пленку несколько ключевых песен. Но самое главное — лучшие столичные портнихи наконец-то закончили шить костюмы для меня и будущих звёзд. И едва мне в раздевалку доставили готовый, расшитый блестками экстравагантный наряд «а-ля ранний Евгений Плющенко», я не выдержал. Тренерский кураж взял верх. Наплевав на условности, я решил устроить полноценный, дикий по своей дерзости прокат.

На этот строго закрытый, секретный показ в манеже Марьиной Рощи собрались все ведущие мэтры фигурного катания Москвы и Ленинграда, включая Глязера, Толмачёву и Васильева. И я, дождавшись, пока из динамиков взревет размашистый, сексуальный и невероятно драйвовый ритм песни Тома Джонса «Sex Bomb», выдал им на льду ТУ САМУЮ легендарную программу будущего.

Сказать, что это был сокрушительный, тектонический разрыв всех советских шаблонов — не сказать вообще ничего. Но когда затих финальный, вибрирующий аккорд «Sex Bomb» и я замер в эффектной, вызывающей позе, в манеже воцарилась не просто тишина. Это был вакуум. Гробовая, звенящая, почти физически осязаемая пустота.

Я медленно выпрямился и посмотрел на трибуны. Мэтры в суконных пальто сидели с абсолютно пустыми, ничего не выражающими лицами. Никто не шептался. Никто не качал головой в осуждении. Никто не возмущался. Они просто не могли. Их академический мир, выстроенный десятилетиями, только что рухнул за три минуты, и они ещё не успели даже осознать масштаб катастрофы. Это был полный, сокрушительный нокаут. Они смотрели на меня так, как смотрят на стихийное бедствие — с ужасом и завороженным пониманием, что сопротивляться бесполезно.

Следом за мной на лёд Марьиной Рощи послушно вышла новоиспечённая пара — Людмила Белоусова и Олег Протопопов. Надо признать честно: за эти дни они попили моей тренерской крови со вкусом и вволю. Но, если быть абсолютно справедливым, виноваты были даже не сами ребята, а их многочисленные консервативные тренеры и кураторы от Спорткомитета. На каждой раскатке эти уважаемые мэтры устраивали форменный консилиум у бортика, причитая на весь манеж: «Да так никто в мире не тренирует! Так вообще не катаются! Так по советским методикам не положено!» В какой-то момент я просто не выдержал этого номенклатурного прессинга. Резко затормозил у бортика и ледяным, не терпящим возражений тоном тренера-деспота отрезал: если эти чинуши ещё хоть раз посмеют влезть в мой тренировочный процесс со своими устаревшими советами, я лично через Василия Сталина закрою им доступ на каток. Навсегда. Психологическая атака подействовала мгновенно. Больше мне никто не мешал — советские профессора лишь дисциплинированно стояли в сторонке, внимательно слушали мои команды и тихонечко, шёпотом обсуждали происходящее между собой.

И вот, когда сложнейший рисунок их парного танца был практически готов, ребята из звукозаписывающей студии ВВС наконец-то принесли мне то, чего так отчаянно не хватало для полной победы. Тот самый заветный хит из далёкого будущего: «My Heart Will Go On» — «Моё сердце будет биться дальше».

Ещё неделю назад, в закрытой студии звукозаписи ВВС, я заплатил за эту музыку свою обычную, жестокую цену. Я сидел перед микрофоном, закрыв глаза, и мысленно тянулся в инфополе будущего, вытаскивая из памяти мелодию. Виски раскалывались, словно в них вбили раскаленные гвозди, к горлу подступала тошнота. Я сжимал кулаки до побелевших суставов, заставляя голос звучать ровно, попадая в каждую ноту. За стеклом звукоизолированной будки оркестранты и звукорежиссёр смотрели на меня с нескрываемым ужасом и благоговением. Они видели, как пятнадцатилетний пацан в поту и с каменным лицом выдаёт мелодии, которых ещё не существует.

— Откуда вы это знаете, товарищ Ворон? — тихо спросил меня звукорежиссёр, когда я, шатаясь, вышел из будки.

— Я просто слышу это во сне, — хрипло ответил я, вытирая лицо полотенцем. — Записывайте. У нас нет времени.

Разумеется, найти в Москве пятьдесят второго года вокалистку с такими же уникальными данными, как у Селин Дион, было задачей из разряда фантастики. Но наши ведомственные музыканты прыгнули выше головы: на записи композиция всё равно прозвучала великолепно. Конечно, это на мой разбалованный безупречным качеством XXI века вкус, а вот для неокрепшего, консервативного восприятия местных советских «аборигенов» эта летящая, космическая музыка стала самым настоящим, сокрушительным взрывом мозга. Именно под эту завораживающую, щемящую сердце композицию Люда и Олег теперь и будут выступать на грядущем чемпионате.

При постановке их программы я делал упор на невероятную пластику, безупречную синхронность движений, принципиально новые, высокие поддержки, параллельные шаги, глубокие скольжения и раскатистые спирали. Под занавес мы намертво вкатали в лед сложнейший выброс на два полных оборота и параллельные прыжки. И всё это великолепие — под бьющие по нервам аккорды оркестра.

Не успела потрясённая пара покинуть ледовую площадку, как в самый центр манежа на огромной скорости выкатился я сам. В своей прошлой жизни я всегда считал короткую программу «Зима» в исполнении Алексея Ягудина одним из самых восхитительных, недосягаемых шедевров в истории мирового фигурного катания. Катать её — высшая честь и колоссальный риск. Поэтому следующей на очереди была именно она. Мне, конечно, в этом не до конца натренированном подростковом теле пока ещё было объективно далеко до легендарного летучего стиля Ягудина, но дикий, оглушительный восторг в глазах замерших на трибунах зрителей стал ярким, неоспоримым подтверждением того, что я сделал абсолютно правильный выбор. Мужское одиночное катание в СССР родилось прямо здесь, под экспрессивный скрипичный ритм будущего.

Следующей, кто по моему вызову робко появилась на льду Марьиной Рощи, стала Татьяна Лихарёва. С этой шестнадцатилетней девчонкой мне повезло просто сказочно — у неё была потрясающая, редкая спортивная интуиция, она схватывала любые мои сложные замечания буквально на лету. Стремительная, удивительно быстрая и прыгучая девочка. Едва я впервые увидел её природную, легкую манеру катания, в моей голове мгновенно, как щелчок, зазвучала песня «Три белых коня».

Работать с Таней было одно удовольствие: любые каскады, вращения и затяжные спирали под этот весёлый, летящий ритм накатывались с первого раза. Но главной нашей изюминкой и секретным оружием против иностранок должен был стать безупречный тройной тулуп. Самым важным и кропотливым делом при работе с Лихарёвой была ювелирная постановка новой техники прыжка — я заставлял её беречь инерцию, правильно группироваться в воздухе и жестко держать ось. Мы ковали будущую мировую чемпионку.

Мой следующий сольный выход на лёд Марьиной Рощи состоялся под взрывной, искромётный аккомпанемент «Хавы Нагилы». В этой программе не было места паузам — одно сплошное, непрерывное и стремительное движение, в которое я филигранно вплёл традиционные еврейские танцевальные мотивы. В Спорткомитете от такой дерзости наверняка схватятся за валидол, но я лишь усмехался про себя: без этих огненных, колоритных ритмов вся мировая ледовая жизнь пресна и скучна!

Третьей одиночницей, выкатившейся по моему сигналу в центр, стала Тамара Братусь. С этой невероятно одарённой девчонкой мы за считаные дни довели до абсолютного, хрустального идеала её же фирменное вращение, когда фигуристка поднимает ногу за спиной выше головы и удерживает её лезвие руками. В моей прежней истории этот сложнейший элемент в семидесятых годах незаслуженно назовут «бильманном» в честь швейцарской спортсменки. Но здесь, в переписанном пятьдесят втором году, я искренне и очень сильно надеялся, что это потрясающее вращение на веки вечные назовут в честь Тамары. Она заслужила это право по праву первооткрывателя. Обладая от природы феноменальной координацией и фантастической гибкостью, Тамара Братусь стала идеальным холстом: мы построили всё её выступление на сложнейших вариациях вращений, глубоких спиралей и, конечно же, не забыли про прыжковую часть. До блеска отточив базовые двойные, мы уже активно нарабатывали элементы в три оборота — великолепный запас по высоте прыжка позволял замахиваться на мировые рекорды. И всё это ледовое великолепие происходило под чарующие, торжественные звуки записанной нами «Песни о фигурном катании».

Моё очередное появление на льду трибуны манежа встретили настоящим шквалом восторженных оваций. Для этого выхода я выбрал вещь простую, незатейливую, но бьющую без промаха по душе любого советского человека — залихватскую, раскатистую «Калинку-малинку». Скорость, драйв, народный пляс на коньках — тренеры у бортика едва успевали протирать очки.

Помимо вышеперечисленных одиночников, я вплотную занялся созданием ещё одной перспективной пары. Моими новыми подопечными стали Нина Букашева и Станислав Жук. С ними мне колоссально помог Василий Сталин: по моей первой же просьбе он мгновенно поднял свои ведомственные каналы, разыскал ребят и в своей фирменной, напористой генеральской манере просто поставил их перед фактом. Завёл в кабинет, строго оглядел и доходчиво объяснил, что отныне они выступают исключительно вместе, в парном катании ВВС, и не дай бог им вздумается капризничать или филонить на тренировках… Впрочем, и здесь нам улыбнулась чистая тренерская удача. Стоило им только выйти на лёд и начать совместную работу, как они уже физически не могли остановиться — настолько Стаса и Нину втянул этот сумасшедший творческий процесс. А уж выбранная мной для их проката бессмертная джазовая баллада «My Funny Valentine» легла на их скольжение как влитая. Нам удалось сотворить чудо: ребята смогли безупречно передать на льду тончайшее, хрупкое очарование первой юношеской влюблённости.

Самой большой, просто катастрофической проблемой абсолютно всех просмотренных мной советских фигуристов оставалась их базовая техника исполнения. В пятьдесят втором году она хромала на обе ноги, и хромала тяжело. Мне приходилось буквально на пальцах, часами разжёвывать взрослым спортсменам, как, зачем и ради чего физически делается то или иное микродвижение корпусом, как держать баланс и под каким углом закладывать ребро. Ну и, конечно, новые анатомические коньки от дяди Йоси позволяли ребятам творить на льду намного больше, существенно развязывая им руки.

Пока что для грядущих чемпионатов я твёрдо остановился на двух сыгранных парах и трёх сильных девушках-одиночницах. А вот с мужчинами-одиночниками всё оказалось в разы сложнее, достойного материала в столице катастрофически не хватало.

Поэтому мне снова пришлось лично выкатываться на лёд под занавес этого изнурительного смотра. Я поднял взгляд на стеклянное окно радиорубки и коротко кивнул. Дядя Серёжа, наш штатный звукорежиссёр ВВС, перехватил мой жест, кивнул в ответ и плавно вывел ползунок на пульте бобинного магнитофона. Над манежем зазвучала ещё одна грандиозная музыкальная композиция будущего — глубокая, мафиозная, полная трагизма и итальянской страсти тема из кинофильма «Крёстный отец».

Благодаря безграничным административным возможностям и личной поддержке Василия Сталина, в строжайшей тайне на ведомственной студии нам удалось записать более тридцати различных музыкальных произведений будущего. Где именно Василий умудрялся разыскивать и брать на пробы уникальных исполнителей, я даже не представлял. Но факт оставался фактом: подобрать чистые, сильные голоса для безупречного исполнения песен на английском и французском языках ему всё-таки удалось. И исключительно благодаря этой закрытой, ювелирной работе всё получилось на самом высшем, планетарном уровне.

Пока накатавшие программы пары и одиночники один за другим демонстрировали на льду Марьиной Рощи то, что нам совместными усилиями удалось сотворить за этот безумный месяц, я с огромным, искренним удовольствием наблюдал за лицами их бывших наставников. Было безумно интересно видеть, как по мере продолжения номеров стремительно меняется выражение глаз маститых советских мэтров. Разочарованных или недовольных на трибунах не осталось вовсе. Этому колоссально способствовали и космическая для пятьдесят второго года музыка, и роскошные, расшитые стеклярусом костюмы, и, самое главное, коренное изменение отношения самих участников к процессу. Было отчётливо видно: ребята выкатываются на лёд с огромным, пьянящим удовольствием, получая от этого ледового полёта ничуть не меньше наслаждения, чем замершие зрители. А зрителей на этом строго закрытом показе, несмотря на всю секретность, собралось прилично — человек пятьдесят, не меньше. Весь столичный генералитет и высшее спортивное руководство. При этом всё действо у бортика непрерывно фиксировалось на профессиональные кинокамеры.

Увиденное ледовое шоу привело в полнейший, благоговейный восторг абсолютно всех присутствующих. Не знаю, будет ли эта секретная плёнка в итоге показана в широком прокате в советских кинотеатрах, но то, что по Москве и кулуарам Спорткомитета уже сегодня вечером поползут самые невероятные, фантастические слухи — это было стопроцентным фактом.

И вот, наконец, наступил долгожданный заключительный аккорд. Под величественный, торжественный и пронзительный аккомпанемент композиции «Грандиозо» Эдвина Мартона на лёд одновременно вышли абсолютно все участники нашей обновлённой сборной. Это было то самое масштабное групповое синхронное катание, которое мы яростно, до седьмого пота репетировали последние десять дней. Конечно, идеальной, стопроцентной синхронности движений в силу нехватки времени мы пока ещё объективно не добились, но итоговый результат уже сейчас определённо стоил того, чтобы с гордостью показать его миру. Вначале все фигуристы дружно, как один монолитный организм, сорвались со стартовой линии в едином летящем движении, затем музыкальный темп взорвался, и каждый спортсмен по очереди выдал в центре площадки лучшее, что сумел освоить за этот месяц — каскады прыжков, поддержки, волчки. А финальная концовка снова закрутилась в едином, мощном и ликующем порыве.

Прозвучал последний, затихающий скрипичный звук «Грандиозо», и все до предела вымотанные фигуристы мгновенно замерли на своих точках, тяжело дыша и замерев в ожидании вердикта трибун.

В манеже на несколько секунд воцарилась та же самая, звенящая тишина, что и после моего первого проката. А затем Марьина Роща буквально взорвалась оглушительными, сумасшедшими аплодисментами и криками «Браво!».

В этот великий момент я отчетливо, с облегчением понял: мои фигуристы наконец-то до конца приняли, прочувствовали и осознали, ради чего именно я безжалостно мучил, гонял и сутками держал их на холодном льду весь этот проклятый последний месяц. Все обиды растаяли. В едином, искреннем порыве ребята со всех концов площадки лавиной съехались ко мне, намертво заключив в тесное кольцо объятий. Нужных слов ни у кого не находилось — на раскрасневшихся лицах блестели слёзы гордости, а счастливые улыбки говорили сами за себя.

Я стоял в центре этого живого, тёплого круга, чувствуя, как привычная, тупая пульсация в висках снова накатывает — плата за бессонные ночи, за выгрузку музыки, за эту колоссальную физическую и ментальную нагрузку. Но я лишь крепче обнял Лихарёву и Братусь и улыбнулся.

Простояв так несколько минут посреди катка под никак не стихающими, громоподобными овациями московских и ленинградских мэтров, мы, крепко держась за руки, медленно покатили на выход со льда. Спортивная революция в СССР свершилась. И я знал: мы готовы.

#604424

1 том из моего нового цикла, полностью готов. Нужна ответная реакция, размещать или нет. Жду комментарии. Спасибо за помощь.

Они думали, что их время ушло. Они ошибались.

Три ветерана элитного спецподразделения, изломанные гражданской неустроенностью, ранениями и болезнями, натыкаются в глухих полесских лесах на то, во что современная наука поверить не способна. Древняя аномалия открывает невидимую дверь в суровое, первозданное раннее Средневековье.

Но этот затерянный зеркальный мир не просто девственно чист — он лечит. Хроно-энергия чужого прошлого возвращает израненным бойцам их тридцатилетнюю молодость, здоровье и былую курсантскую силу.

Рубикон перейден. Мосты сожжены.

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»

Глава 11. Секс-бомба в Марьиной Роще

Глава 11.

Едва я успел сойти со льда на резиновый настил, как ко мне стремительно бросилась взволнованная Светлана Иосифовна, буквально таща за собой своего брата Василия. Её неожиданная, горячая просьба меня изрядно удивила:

— Владимир! Я, к великому сожалению, немного опоздала к самому началу вашего показа. Мы с Васей очень хотели попросить вас… Не могли бы вы лично для меня ещё раз исполнить сегодняшнее самое первое, сольное выступление? Пожалуйста!

Я удивлённо и многозначительно посмотрел на Василия, беззвучно спрашивая взглядом: «Ну и что ты мне прикажешь делать, командир? Как-никак, твоя сестра просит».

Генерал Сталин лишь весело улыбнулся в усы и понимающе кивнул мне в знак полного согласия. Авторитет Светланы в их семье был непререкаем.

— Светлана Иосифовна, огромное спасибо за такое высокое внимание к моему скромному творчеству, — улыбнулся я в ответ, скрестив руки на груди. — Я с удовольствием повторю прокат, но у меня есть одно маленькое встречное условие: вы лично поучаствуете в этом номере. Ну и мне, само собой, нужно будет заново переодеться в тот самый расшитый костюм.

— Но… Владимир! Я ведь совершенно не умею так кататься на коньках! — растерялась дочь вождя, испуганно округлив глаза.

— Не волнуйтесь, Светлана. Вам и не придётся кататься, — заговорщицки подмигнул я ей. — От вас потребуется сущая малость: вы просто выйдете со мной в центр площадки и спокойно посидите там на обычном деревянном стуле в качестве моей прекрасной леди. Всё остальное — прыжки, дорожки и шоу — я сделаю сам. Ну что, согласны на такую авантюру?

— Хорошо… Давайте попробуем, — задорно, чисто по-женски улыбнулась она, и в её глазах вспыхнул искренний интерес.

— Вот и отлично. Я быстро, — и я стремительным шагом направился в раздевалку переодеваться.

Буквально через пару минут я уже выходил обратно к бортику, полностью готовый к повторному, ещё более сумасшедшему прокату под Тома Джонса. Василий Иосифович у кромки льда о чём-то яростно и увлечённо жестикулировал, раздавая ценные указания операторам с кинокамерами — он явно хотел запечатлеть этот исторический семейный экспромт во всех деталях. Сама Светлана уже с лёгким волнением ждала меня возле калитки бортика. Шоу «Секс-бомба» для главной дочки Советского Союза было официально готово к старту.

Галантно усадив Светлану Иосифовну на простой деревянный стул, я аккуратно вывез её прямо на середину площадки Марьиной Рощи и подал чёткий знак дяде Серёже включить музыку. Из динамиков снова хищно, раскатисто взревели первые аккорды «Sex Bomb».

Я думаю, со второй секунды проката главной героиней этого безумного ледового спектакля стала сама Светлана. Весь мой экспрессивный, раскованный танец крутился исключительно вокруг неё, а неподдельный, искренний восторг и девичий шок в её широко раскрытых глазах были самой лучшей, самой честной реакцией на моё выступление. Я закладывал крутые виражи, взлетал в прыжках, едва не задевая полами костюма её колени, и ломал все сталинские пуританские каноны эстрады разом.

Когда музыка стихла и я замер в финальной позе, Светлана Иосифовна сидела на своём деревянном стуле посреди катка, широко раскрыв глаза. Её щёки горели ярким румянцем, а в глазах стояли слёзы неподдельного, детского восторга. Она медленно, словно в трансе, поднялась, подошла ко мне и тихо, почти шёпотом, так, чтобы не слышали трибуны, сказала:

— Владимир… я никогда в жизни не видела ничего подобного. Это было… это было как в волшебном сне. Спасибо вам.

Я галантно, по-рыцарски склонился и поцеловал её руку в тонкой перчатке:

— Для вас, Светлана Иосифовна, всегда пожалуйста.

Заслуженные оглушительные аплодисменты трибун теперь по праву принадлежали нам обоим. Уже плавно выкатываясь с площадки, я краем глаза заметил, как замерший у бортика Василий Сталин, прячась от сестры, незаметно, с широкой ухмылкой показывает мне из-за спины кулак. Значит, всё прошло просто великолепно, и грань дозволенного мы не перешагнули.

Отпускать нас со стадиона никто категорически не хотел. Моих уставших фигуристов столичные мэтры обступили плотным, неразрывным кольцом со всех сторон. Профессора наперебой пытались вытрясти из ребят главные секреты их феноменальной экспресс-подготовки. На эти настойчивые расспросы Люда, Олег и Таня лишь удивлённо разводили руками и растерянно хлопали глазами. Для них-то весь этот адский последний месяц прошёл в монотонных, изнурительных ледовых тренировках, а дополнительные физические занятия вне катка отнимали столько сил, что ребята вечером могли лишь доползти до подушки и больше ни о чём в этой жизни не думать. Зато сейчас, воочию увидев этот сумасшедший триумф и реакцию зала, они наконец-то на все сто процентов осознали, зачем их так упорно и безжалостно мучили.

В этот момент вокруг моей собственной персоны тоже начала стремительно стягиваться возбуждённая толпа спортивных чиновников и методистов, которая уже недвусмысленно принималась требовать от меня детальных объяснений, лекций и каких-то официальных обязательств перед Спорткомитетом.

«Ну уж нет, уважаемые, — иронично подумал я про себя. — Если вы решили, что на дурачка из провинции нарвались, значит, будем косить под него до упора».

Я состроил самое невинное, детское лицо и громко, на весь манеж обратился к командующему ВВС:

— Василий Иосифович! Да скажите вы им наконец, что мне всего-то четырнадцать лет и я вообще ничем не могу им помочь! Они ведь тут все — взрослые, заслуженные, состоявшиеся мастера спорта и великие тренеры. Это они должны нам, глупой зелёной молодёжи, передавать свой бесценный опыт и спортивное мастерство, а не наоборот!

Василий Сталин от такого запредельно наглого мальчишеского ответа готов был прямо на месте лопнуть от распиравшего его хохота. Кое-как сдерживая рвущийся наружу смех, он решительно рванулся вперёд, бесцеремонно вытянул меня за руку из плотной толпы чиновников и потащил за собой в коридор. К огромному счастью, мало кто в Москве пятьдесят второго года мог отважиться встать на пути у грозного генерала ВВС и остановить его.

Однако несколько отчаянных человек всё же нашлось. Небольшая, очень строгая и авторитетная группа спортивных мэтров во главе с Глязером уже загодя поджидала нас на самом входе в раздевалку, намертво перекрыв узкий проход.

В самом центре преградившей нам путь делегации, в глубоком инвалидном кресле-каталке, укутанный в тёплый шерстяной плед, величественно восседал сухощавый пожилой мужчина с умным, проницательным лицом. Это был сам Николай Александрович Панин-Коломенкин — живая легенда, первый в истории России олимпийский чемпион и безусловный патриарх советского фигурного катания. Справа от него застыли Татьяна Толмачёва-Гранаткина и Юрий Зельдович, слева — Лариса Новожилова и Самсон Глязер. Глядя на них, я мысленно ухмыльнулся: с чистым сердцем и без всякой иронии эту суровую судейскую компанию можно было назвать великолепной пятёркой.

Внутри меня восьмидесятилетний старик-тренер на секунду замер от глубочайшего уважения. Панин-Коломенкин. Человек, чьё имя я знал только из учебников истории и старых архивных хроник. Первый олимпийский чемпион 1908 года. И вот он сидит передо мной, живой, настоящий. Я низко, почтительно склонил голову — не как пятнадцатилетний пацан, а как коллега-тренер, признающий величие мастера, заложившего фундамент того льда, по которому я сейчас хожу.

Самсон Вольфович подождал, пока мы подойдём поближе, и уважительно обратился к старику в кресле:

— Николай Александрович, вот этот самый молодой человек… Именно он срежиссировал и устроил для нас сегодня этот невероятный, фантастический праздник на льду.

Понимая, что сейчас начнётся плотный профессиональный допрос, я мгновенно включил режим невинного подростка. Скромно шагнул за широкую спину Василия Иосифовича и легонько, незаметно для окружающих, подтолкнул генерала локтем вперёд: отдувайся, командир.

Панин-Коломенкин удивлённо, поверх очков посмотрел на командующего ВВС и веско выдал:

— Ну, Василий Иосифович… Признаться, поразили вы меня. Окружили себя такими талантами. Не ожидал от военных лётчиков столь глубокого понимания ледовой эстетики.

Тут уже сам Сталин впал в полнейший ступор. От такой незаслуженной похвалы от главного авторитета страны его лицо слегка вытянулось. Зло, многообещающе зыркнув на меня через плечо, он резким движением выудил мою хитрую персону из-за своей спины чуть ли не за шкирку и выставил прямо перед патриархом:

— Вообще-то, Николай Александрович, моей личной заслуги здесь нет ни на грош. Это всё вот эта неугомонная св… э-э-э… простите, неугомонный юный талант из Читы всё сам завертел!

И генерал так притворно-добро и ласково мне улыбнулся, недвусмысленно намекая взглядом: «Ну всё, Ворон, ты попался. Теперь давай, выкручивайся перед легендой сам, как умеешь».

Я лишь скромно развёл руки в стороны, всем своим видом показывая: да что я, обычный мальчик, я так, просто рядом с мастерами постоял.

Лариса Новожилова, которая за этот безумный месяц успела немного изучить мои ухватки, не выдержала и звонко рассмеялась на весь коридор:

— Николай Александрович, вы ему не верьте, он притворяется! Это действительно целиком и полностью работа этого молодого человека. Он гений.

Панин-Коломенкин внимательно посмотрел на меня, и в его выцветших, но удивительно живых глазах блеснула глубокая, мудрая теплота. Он склонил голову в лёгком, уважительном сидячем поклоне:

— Спасибо вам за этот праздник, Владимир. Удивили и по-настоящему порадовали меня, старика, своим дерзким выступлением. Вдохнули новую жизнь в наше дело. Ну и… что же вы, молодой человек, планируете делать дальше? Какие у вас планы на этот сезон?

Я состроил сокрушённую, обиженную мину и со вздохом выдал главный тактический козырь:

— Да понимаете, Николай Александрович… Я вот уже целую неделю отчаянно уговариваю товарища генерал-лейтенанта Василия Иосифовича взять всю нашу сборную и съездить наконец этой зимой на чемпионаты Европы и мира. Чтобы официально забрать там все первые места и доказать превосходство советского спорта. А он, представляете, ни в какую не хочет! Упрямится. Говорит: «Да зачем нам эта заграничная буржуазия сдалась? Пускай они там, в своей Европе, сами себя как хотят развлекают. Им наше катание будущего всё равно даже в самых лучших снах не снилось. А мы приедем, разбудим это зажравшееся болото своими четверными прыжками… Оно нам вообще надо, Володя?» Вот скажите, Николай Александрович, разве он прав? Правильно я всё излагаю, Василий Иосифович?

Генерал Сталин от такой космической, беспардонной наглости четырнадцатилетнего пацана аж воздухом поперхнулся на полуслове, судорожно закашлявшись под ошарашенными взглядами «великолепной пятёрки».

Николай Александрович от моих дерзких слов аж вспыхнул, а его блеклые глаза азартно блеснули:

— Василий Иосифович! Ну как же так, помилуйте? Мы, все здесь собравшиеся, можем заявить со стопроцентной, абсолютной уверенностью: сегодня в Марьиной Роще мы воочию видели выступления будущих… нет, уже настоящих, безоговорочных победителей чемпионата Советского Союза!

Все члены судейской делегации во главе с Глязером дружно и согласно закивали головами, подтверждая слова патриарха. Панин-Коломенкин перевёл дух и веско продолжил:

— Даже больше вам скажу, товарищи. После увиденного сегодня я вообще не вижу практического смысла устраивать всесоюзные соревнования в этом году. Ведь все остальные советские фигуристы на фоне этих ребят будут смотреться откровенно блёкло, слабо и пресно. А если им придётся кататься сразу после группы ВВС, публика на трибунах нас просто не поймёт!

— Простите, но здесь вы в корне не правы, Николай Александрович, — мягко, но уверенно возразил я, заставив Толмачёву удивлённо приподнять брови. — Проводить чемпионат страны нужно обязательно. Хотя бы ради того, чтобы все остальные советские спортсмены своими глазами увидели, к какому именно уровню им теперь необходимо стремиться. А самое главное — они должны всем сердцем захотеть кататься ещё лучше, чище и быстрее. Вот тогда в нашем спорте и начнётся настоящий, лавинообразный прогресс. А прятать нас — это тупиковый путь.

Старик в кресле замер, внимательно вглядываясь в моё лицо, а затем восхищённо покачал головой:

— Конечно… Конечно, вы абсолютно правы, молодой человек! Мудрые слова. Вас ведь Владимир зовут, если я не ослышался?

— Абсолютно правильно, Николай Александрович. Владимир, — вежливо кивнул я.

— Я бы очень хотел пообщаться с вами поближе, Владимир. И, если вы и товарищ командующий не будете против, мне бы хотелось лично поприсутствовать на ваших закрытых тренировках. Понаблюдать, так сказать, за самим таинством процесса изнутри.

— Разумеется, Николай Александрович! — я искренне обрадовался такому предложению. Получить в союзники Панина-Коломенкина было огромной удачей. — Пожалуйста, приходите в любое время, двери нашего катка для вас всегда открыты. Мы сочтём за колоссальную, огромную честь ваш профессиональный интерес к нашему ледовому проекту.

— Вот и славно, — старик довольно поправил плед на коленях. — Владимир, а всё-таки… Каковы ваши глобальные планы на будущее? Чего вы хотите добиться?

— Планы у меня простые, — я азартно ухмыльнулся, на секунду позабыв про маску скромного пионера. — Мы хотим со своей новой программой порвать весь мировой мир фигурного катания, как Тузик грелку. Поразить заносчивых буржуев в самое сердце. Доказать всей планете, что лучше советских фигуристов нет и не может быть никого. И, конечно, все первые места на грядущих чемпионатах и зимней Олимпиаде обязаны стать нашими. Хотя я прекрасно понимаю, что международное судейство в Европе и Америке будет до последнего упираться, засуживая нас по чисто политическим мотивам.

— Хм… Амбициозно, очень амбициозно, — Панин-Коломенкин задумчиво прикрыл глаза. — Но насчёт предвзятого судейства западных арбитров вы, думаю, правы. Борьба будет вестись не на жизнь, а на смерть. Будет очень тяжело.

— Именно поэтому у нас с Василием Иосифовичем уже есть одна секретная, очень хитрая экономическая и культурная задумка. И я думаю, что с вашим колоссальным жизненным опытом, авторитетом и знаниями вы нам очень сильно сможете помочь. Подскажете, как это технически лучше провернуть на международной арене.

— Вот и отлично! — патриарх веско хлопнул ладонью по подлокотнику кресла. — Думаю, мы в самое ближайшее время обязательно встретимся в спокойной обстановке и всё детально обсудим.

— А теперь, Николай Александрович, прошу нас великодушно извинить, но, к огромному сожалению, нам уже пора идти, — я вежливо поклонился великолепной пятёрке, чувствуя, как Василий Сталин сзади нетерпеливо переминается с ноги на ногу. — Думаю, товарищ генерал-лейтенант оперативно поможет нам встретиться на днях и всё обсудить.

— Конечно, товарищи, немедленно всё организуем, — тут же подхватил Сталин, оперативно перехватывая инициативу и спасая меня от новых вопросов толпы. — Извините нас, ради бога, но нам с Владимиром действительно необходимо срочно спешить в штаб округа. Государственные дела не ждут!

И мы, вежливо распрощавшись с онемевшими профессорами, стремительно двинулись по коридору и зашли в раздевалку.

Там уже в полном составе сидела вся наша немногочисленная команда, терпеливо поджидая нас. Но стоило нам с Василием переступить порог, как ребята в едином порыве бросились навстречу со словами бурной благодарности. В тесной комнате мгновенно поднялся шум и гам, ничуть не уступавший тому, что творился на трибунах катка.

Подняв руки вверх, я несколько раз громко похлопал в ладони, призывая всех к порядку. В раздевалке тут же воцарилась послушная, звенящая тишина.

— Товарищи, в первую очередь я хочу от всего сердца поблагодарить вас за ваш колоссальный, изнурительный труд и ангельское терпение, — твёрдо произнёс я, обводя ребят серьёзным взглядом. — Сегодня вы все вместе сделали огромный, революционный шаг в развитии всего фигурного катания. И не только для самих себя, но и для всего мира. Да-да, почему вы так удивлённо переглядываетесь? Именно — мира! Сегодня вы заложили те высочайшие технические стандарты, к которым отныне будут стремиться абсолютно все зарубежные спортсмены. Но помните: теперь вам придётся прикладывать ещё больше титанических усилий, чтобы удержать это высокое реноме. Сегодня я окончательно убедился, что не ошибся ни в ком из вас. Вы — будущие чемпионы не только СССР, но и Европы, и мира. И золотые олимпийские награды от вас теперь тоже никуда не денутся, это я вам гарантирую. Ну а нам с Василием Иосифовичем остаётся лишь всецело поддерживать вас и помогать в достижении этих вершин. Но этот ледовый путь вам в любом случае предстоит пройти на своих собственных ногах, и только от вашей личной воли зависит, дойдёте вы до самого конца или сломаетесь на полпути. Ещё раз скажу — спасибо вам за сегодняшний триумф! А теперь живо марш отдыхать, вас там на улице уже заждались родные и знакомые. Быстро, быстро переодеваемся. Завтра у всех законный выходной, а послезавтра в девять утра жду каждого на льду. Как всегда, без опозданий.

Ребята слушали меня, затаив дыхание. Когда я закончил, в раздевалке повисла тишина. Первой не выдержала Таня Лихарёва — она бросилась ко мне, крепко, до хруста обняла:

— Владимир, спасибо вам! Мы не подведём! Честное слово, не подведём!

За ней подошли остальные — Братусь, Букашева, Жук, Белоусова и Протопопов. Они не говорили, просто обнимали меня, одного за другим. В их глазах стояли слёзы, но это были слёзы не усталости, а огромной, чистой гордости. Это было лучше любых слов.

Немного огорошенные и притихшие от этого общего порыва, фигуристы послушно потянулись к выходу, оставив нас с Василием вдвоём посреди опустевшей раздевалки.

Генерал Сталин скрестил руки на груди, восхищённо покачал головой и негромко хмыкнул:

— Ну, Володя… Ну ты и жук, честное слово! Я ведь за этой твоей мальчишеской физиономией время от времени напрочь забываю, что тебе на самом деле далеко не четырнадцать лет. За тобой прямо сейчас бери блокнот и записывай каждое слово. Ведь надо же было так завернуть, а? Мощно сказал.

— Дарю, Василий, пользуйся на здоровье, — я устало улыбнулся, расстёгивая куртку. — Мне не жалко, я себе потом ещё новых нарисую.

— Чего ты там себе нарисуешь? — не понял он.

— Слова, Вася. Новые правильные слова.

Сталин терпеливо дождался, пока я сниму тренировочный костюм и переоденусь в цивильное. И уже на самом выходе из здания манежа, аккуратно придержав меня за локоть, он заговорщицки, едва слышно шепнул мне на ухо:

— Думаю, Володя… завтра Отец снова захочет тебя увидеть. На Ближней.

— Наверное, наше сегодняшнее кино ему везут показывать? — понимающе прищурился я.

— Какое ещё кино?.. Ах, точно, плёнки! — Василий сообразил мгновенно. — Да, ребята сейчас смонтируют весь сегодняшний показ и завтра с самого утра доставят на стол Главному.

— Что ж… Если Отец захочет нас видеть, значит, так тому и быть, — спокойно пожал я плечами. — Не нам решать, когда самый занятый человек в Советском Союзе выделит в своём графике время для нашего ледового проекта.

— Вот как ты скажешь — так скажешь, — Василий восхищённо и качнул головой. — Хрен придерёшься к твоим формулировкам, всё строго по делу и политически верно. Молодец.

Василий Иосифович лично проводил меня до ожидавшего у крыльца ЗИСа, захлопнул тяжелую дверь и отправил меня отдыхать в гостиницу, к маме.

#604424

1 том из моего нового цикла, полностью готов. Нужна ответная реакция, размещать или нет. Жду комментарии. Спасибо за помощь.

Они думали, что их время ушло. Они ошибались.

Три ветерана элитного спецподразделения, изломанные гражданской неустроенностью, ранениями и болезнями, натыкаются в глухих полесских лесах на то, во что современная наука поверить не способна. Древняя аномалия открывает невидимую дверь в суровое, первозданное раннее Средневековье.

Но этот затерянный зеркальный мир не просто девственно чист — он лечит. Хроно-энергия чужого прошлого возвращает израненным бойцам их тридцатилетнюю молодость, здоровье и былую курсантскую силу.

Рубикон перейден. Мосты сожжены.

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»

Глава 12. Скупо и по-мужски

Глава 12.

Остаток вечера я провёл в тихой, непривычно гулкой обстановке теперь уже абсолютно пустого люкса. Мама несколько дней назад уехала обратно в Читу. Как-никак, её основную работу в музыкальном училище никто официально не отменял, да и сурового папу-хоккеиста надолго оставлять в одиночестве она категорически не хотела.

Удобное кожаное кресло, чистая общая тетрадь и остро заточенный карандаш — я продолжал методично переносить на бумагу всё, что до малейшей детали сохранила моя память будущего. По мере заполнения страниц каждая тетрадь аккуратно укладывалась в специальный кожаный портфель, который тут же пломбировался курьером МГБ и уезжал прямиком на Ближнюю дачу, на личное ознакомление Вождю.

Сегодня я допоздна работал над культовым мюзиклом «Собор Парижской Богоматери». Дело шло невероятно тяжело, со скрипом. Хотя в своей прошлой жизни я смотрел этот шедевр по несколько десятков раз на французском, английском, русском и даже на китайском языках, восстановить полные партитуры и либретто в одиночку оказалось адским трудом. Русский поэтический вариант в памяти всплыл практически сразу, английский перевод я тоже вспомнил без особого труда, а вот оригинальный французский шёл со скрипом и мучениями. Но работа потихоньку, шаг за шагом продвигалась вперёд. Теперь оставалось самое сложное — сделать так, чтобы вся эта гениальная музыка не осталась пылиться мёртвым грузом на бумаге.

Закопавшись в нотные знаки, я даже не заметил, как от дикой усталости крепко уснул прямо в кресле, так и не добравшись до постели.

Разбудил меня настойчивый, громкий и требовательный стук в массивную входную дверь номера. Тяжело встав, разминая затёкшую шею и спину, я неторопливо направился в прихожую. Распахнул замок и увидел на пороге дядю Серёжу и Василия Сталина. Смотря на них заспанным, мутным взглядом, я краем глаза заметил, как из-за угла коридора тут же высунулся один из карауливших меня сотрудников охраны в штатском. Офицер виновато обратился к полковнику:

— Ну вот, товарищ полковник, я же вам сразу говорил, что он сегодня на свою утреннюю пробежку вообще не выходил! А вы на нас набросились: проспали молодого человека, умыкнули, сбёг он от нас… Спит он сегодня, как сурок. У него в окнах свет почти до самого рассвета горел, парень, наверное, и не ложился вообще.

Василий Иосифович хмуро посмотрел на приставленную охрану, недовольно буркнув:

— Ладно, свободны. Ступайте на пост.

И уже повернувшись ко мне, генерал задорно улыбнулся:

— Ну что, пустишь внутрь, спящий красавец? Или так и будешь на пороге стоять, глазами хлопать да дальше спать укладываться?

— Буду спать… — хмуро проворчал я в ответ, даже не думая отходить в сторону.

— Ага, сейчас! Размечтался, малец, — весело хохотнул дядя Серёжа, бесцеремонно отодвигая меня плечом. — Давай, пропускай старших по званию. Нам некогда.

И два крепких мужских тела шустро просунулись мимо меня прямиком в прихожую. Мне ничего больше не оставалось делать, как со вздохом закрыть за ними тяжелую дверь, что я послушно и сделал. Наступал новый день больших столичных дел.

Василий уверенным шагом прошёл в гостиную, бросил внимательный взгляд на заваленный исписанными нотными листами стол и довольно хмыкнул:

— Что и требовалось доказать… Опять всю ночь над своими бумагами и либретто корпел. Ладно, времени у нас в обрез. Быстро приводи себя в божеский вид, через два часа мы обязаны быть у Отца. Или тебе, может, помощь какая нужна, чтобы проснуться?

— Спасибо, Василий Иосифович, как-нибудь сам справлюсь, — пробурчал я, на ходу стягивая помятую рубашку.

И на прямых, затекших ногах направился в ванную комнату подставлять голову под бодрящие струи холодной воды.

Уже через полчаса наша маленькая компания сидела внизу, в полупустом зале ресторанного комплекса гостиницы. Мы молча, без лишних разговоров завтракали — каждый из нас в этот момент был глубоко погружён в собственные, весьма непростые мысли. В таком же задумчивом, отрешённом состоянии мы сели в правительственный ЗИС и поехали. Вся дорога по утренним московским улицам тоже прошла в глухой, напряжённой тишине.

На этот раз нас привезли не на загородную Ближнюю дачу, а прямиком в Кремль. Миновав строгие посты комендатуры, охрана вежливо проводила нас в небольшой, роскошно отделанный закрытый кинозал, где предложила немного подождать. К моему удивлению, в зале мы оказались не первыми — в мягких креслах партера уже сидели двое: Николай Панин-Коломенкин и Самсон Глязер.

Мы вежливо поздоровались, расселись рядом, но общий разговор как-то решительно не складывался — воздух в помещении был буквально заряжен затаённым волнением. Прошло около пятнадцати минут. Наконец массивная дубовая дверь бесшумно распахнулась, и в кинозал неторопливым шагом вошли Иосиф Виссарионович и Лаврентий Павлович.

— Сидите, сидите, товарищи, не нужно вставать, — мягко, но властно махнул рукой Вождь народов, пресекая нашу попытку вытянуться по стойке смирно. — Мы тоже сейчас рядом присядем и вместе посмотрим одно очень интересное кино.

Сталин и Берия удобно устроились в центральном ряду. Иосиф Виссарионович сделал едва заметный жест рукой оператору в будке. Мои ожидания меня не подвели: в темноте тихонько застрекотал скрытый за стеклом проектор, и на широком экране поплыли сочные, живые цветные кадры нашего вчерашнего бенефиса в Марьиной Роще.

Вчера во время тренировки я из-за бешеного куража даже не обратил внимания на технические нюансы, но теперь по картинке было чётко видно: съёмка велась как минимум с четырёх разных точек. Наложенный звук идеально, до сотой доли секунды ложился на ледовое движение. Московские операторы Сталина сработали как боги — снимали явно первоклассные профессионалы документального кино. Качество изображения было на высочайшем уровне. Объективы с разных ракурсов плавно вели фигуристов по площадке, выхватывая самые эффектные, выигрышные моменты прыжков и поддержек. Но самым главным и неожиданным сюрпризом для меня стал великолепный закадровый голос диктора. Комментатор успевал удивительно ненавязчиво, грамотно давать зрителю пояснения к сложнейшей технике исполнения, чётко раскладывал по полочкам элементы программ и при этом умудрялся искусно поддерживать ураганный интерес к происходящему на экране. Одним словом, за дело взялись истинные мастера советского кинематографа.

Я получил колоссальное, ни с чем не сравнимое удовольствие от просмотра этой киноленты и остался искренне доволен увиденным. Это было уже не просто фигурное катание — это было готовое, убойное оружие нашей грядущей культурной экспансии.

С первыми секундами финальных титров в зале плавно зажёгся мягкий свет. Иосиф Виссарионович выдержал гроссмейстерскую, звенящую паузу, медленно обвёл нас всех своим знаменитым проницательным взглядом и тихо, с лёгким прищуром спросил:

— Ну… И как вам наше новое кино, товарищи специалисты?

Пока ошарашенные мэтры не успели прийти в себя и начать говорить, я первым взял слово, нарушив кремлёвский этикет:

— Отличное кино, товарищ Сталин, смонтировано высокопрофессионально, — спокойно и твёрдо произнёс я. — Однако я считаю, что из этой хроники нужно полностью убрать моё первое сольное выступление и заключительный массовый номер. Они здесь совершенно не нужны. Или, как компромиссный вариант, заменить их на два других, более классических проката.

Иосиф Виссарионович удивлённо приподнял бровь, выпуская облако дыма:

— Это ещё почему, Владимир? Из соображений скромности?

— Исключительно из соображений тактики и секретности, товарищ Сталин, — я прямо встретил его взгляд. — Данная эпатажная программа должна впервые появиться на льду в совершенно другом месте — на глазах у западной прессы и судей. Её время ещё не пришло, пока рано выносить это шоу на свет божий внутри Союза. Эффект неожиданности — наш главный козырь.

Вождь народов задумчиво попыхивал трубкой, обдумывая моё тренерское замечание. Затем он медленно перевёл взгляд на притихший партер:

— Что ж, логика в этом есть. А каково мнение других товарищей специалистов?

Панин-Коломенкин и Глязер растерянно переглянулись. Наконец Самсон Вольфович тяжело вздохнул, поправил галстук и заговорил, чеканя каждое слово:

— Иосиф Виссарионович, вчера, когда мы впервые вживую увидели эту программу на катке в Марьиной Роще… особенно сольное выступление Владимира под экспрессивную иностранную музыку… Думаю, я выражу общее мнение: вся комиссия была до глубины души потрясена, если не сказать шокирована. Из-за этого эмоционального взрыва физика движений и техническое выполнение элементов на мгновение отошли для нас на второй план. Но вот сегодня, здесь, в этом зале… Видя на крупном экране, как именно исполняются сложнейшие ледовые элементы, я наконец в полной мере осознал, насколько колоссальный, титанический труд был вложен в эти тридцать дней. А четверной тулуп, выполненный Владимиром с идеальной осью и приземлением, — это без преувеличения мировой шедевр!

Глязер подался вперёд, его глаза за стёклами очков азартно блестели:

— На киноплёнке чётко видно, как ювелирно фигуристы подходят к каждому элементу. Каждый шаг, прыжок, затяжное вращение или перекидной находятся ровно в том месте программы, где и должны быть по законам физики. Абсолютно никаких лишних, мусорных движений! Точнейший выход на дугу, секундная подготовка и безупречное исполнение. Что касается наших новых пар… Если бы я лично под честное слово не знал, что Белоусова с Протопоповым и Жук с Букашевой созданы всего месяц назад, я бы со стопроцентной уверенностью решил, что эти ребята катаются вместе всю свою сознательную жизнь. Потрясающая постановка танца, редкая пластика, синхронность корпусов, да ещё и неподдельные, глубокие чувства, передаваемые ими на льду… Могу с полной ответственностью утверждать: так в Советском Союзе не катается больше никто. Тренерская работа проведена грандиозная, планетарного масштаба. Мы уже успели подробно переговорить с их прежними наставниками из секций — таких результатов за четыре недели не ожидал вообще никто. Все в один голос отмечают феноменально выросший уровень мастерства.

Глязер уважительно посмотрел на замершего рядом Панина-Коломенкина, как бы безмолвно передавая право слова старшему и самому авторитетному товарищу.

После короткой, звенящей паузы, укутанный в тёплый плед Панин медленно поднял голову. После небольшой, весомой паузы Панин-Коломенкин медленно поправил плед на коленях и продолжил тихим, но удивительно твёрдым, пронзительным голосом:

— Я полностью и безоговорочно согласен со всеми вышесказанными Самсоном словами, Иосиф Виссарионович. Данный кинофильм я могу прямо сейчас официально порекомендовать как эталонное учебное пособие для всех советских тренеров и фигуристов. Каждая программа, продемонстрированная на этом экране, колоссально опережает существующую мировую реальность в фигурном катании. Нам… нам буквально дали заглянуть в далёкое будущее нашего вида спорта, наглядно показали, к чему отныне надо стремиться и каких высот достигать. Разрыв между этими ребятами из ВВС и действующими мировыми чемпионами не просто огромен. Это не разница в классе, товарищи, — это непреодолимая пропасть! А уж то, что вытворяет на льду этот молодой человек…

Панин глубоко вздохнул, и его мудрый взгляд поверх очков скрестился на мне:

— Это фантастика. Бешеная скорость, невероятная экспрессия, филигранное выполнение сложнейших технических элементов. Я сейчас даже не говорю о безумном четверном прыжке! О тройных элементах, которые у него отлетают от льда как семечки. Как говорят его подопечные, будущее фигурного катания теперь за сериями сложнейших прыжков, выполняемых подряд без промежуточных шагов. Владимир называет их «каскадами», и в его программах заложен математически точный, ювелирный подбор — что за чем следует по законам физики и энергетики. А музыкальное сопровождение… Оно выше всяких похвал. Могу констатировать как специалист: проделана поистине титаническая работа гениального тренера и великого хореографа. И вся эта ледовая революция, как ни странно, крутится вокруг одного-единственного четырнадцатилетнего парня. Вот такие наши экспертные впечатления, товарищ Сталин.

Иосиф Виссарионович удовлетворённо затянулся трубкой, окутавшись ароматным дымом, и с лёгким прищуром спросил:

— Что ж, хорошо… Как вы думаете, товарищи специалисты, удивим мы заносчивый буржуазный мир, если официально отправим нашу делегацию ВВС на грядущие международные соревнования?

— Удивим?! — Панин-Коломенкин аж подался вперёд в своём кресле, и его блёклые глаза фанатично заблестели. — Да мы в пух и прах порвём всё их устоявшееся понимание фигурного катания! Мы до основания разрушим их тихий, сытый ледовый мир! А музыка, которая звучит во время прокатов… Она же заставит всю планету без исключения подпевать! И русские, и английские композиции просто бесподобны, они переворачивают душу и заставляют зрителя сопереживать каждой ноте. Знаете, я бы очень хотел лично познакомиться с выдающимися авторами и композиторами этих потрясающих вещей.

— Ну… в этом вопросе, товарищ Панин, я как раз легко могу вам помочь, — Сталин добродушно ухмыльнулся в усы и выразительно указал кончиком трубки прямо на мою скромную персону. — Вот он сидит перед вами, этот самый молодой человек. И пронзительные стихи, и вся эта гениальная музыка — целиком его рук дело.

В кремлёвском кинозале воцарилась такая гробовая, звенящая тишина, что было слышно, как остывает проектор за стеклом. Панин-Коломенкин и Глязер одновременно, с абсолютно диким, неверящим и суеверным ужасом на лицах молча уставились на меня. Они смотрели на четырнадцатилетнего читинского пацана так, словно у меня прямо сейчас за спиной прорезались крылья или выросли рога.

Мне под этим рентгеновским прицелом четырёх ошарашенных глаз оставалось лишь скромно развести руками и тихо, обезоруживающе улыбнуться:

— Ну… вот так получилось, уважаемые товарищи. Так уж вышло.

Не перечить же мне, в самом деле, Самому Товарищу Сталину прямо в его правительственном кинозале. Раз уж Вождь сдал мои авторские права с потрохами, придётся играть роль гения до самого победного конца.

Иосиф Виссарионович удовлетворённо кивнул, прерывая затянувшуюся немую сцену, и спокойно перевёл разговор в практическое русло:

— Товарищи Панин и Глязер, перед началом этого закрытого просмотра мы с вами кратко обсуждали моё официальное предложение… Я предлагаю вам обоим войти в руководящий состав советской спортивной делегации, которая будет представлять СССР на грядущих чемпионатах Европы и мира. Что вы теперь ответите мне на этот вопрос?

Панин-Коломенкин и Глязер переглянулись, и в глазах Самсона Вольфовича вспыхнул фанатичный блеск истинного исследователя. Патриарх веско ответил за двоих:

— Мы безоговорочно согласны, товарищ Сталин! Но у нас есть одно маленькое, сугубо профессиональное встречное условие: разрешить нам лично и неотлучно наблюдать за всем процессом закрытых тренировок этой удивительной группы.

Вождь народов понимающе ухмыльнулся в усы и повернул голову в мою сторону:

— Ну что, товарищ молодое дарование? Что ты скажешь на это заявление авторитетов? Не боишься шпионажа?

— Почту за огромную честь, товарищ Сталин, — спокойно и с достоинством ответил я. — Более того, для нашей молодой команды иметь таких именитых, легендарных специалистов в своём официальном составе — это колоссальная, неоценимая польза. Сами посудите: на Западе буржуазная пресса и судьи ни за что в жизни не поверят, что все эти революционные программы будущего — целиком моих рук дело. Решат, что это какая-то мистификация. А вот когда перед ними встанут два таких признанных во всём мире мэтра… Да если к ним в компанию мы возьмём ещё кого-то из наших уважаемых женщин-тренеров, например, ту же Толмачёву — это будет идеальное международное прикрытие. Ну и, кроме того, авторитет Николая Александровича Панина-Коломенкина очень сильно поможет нам, когда мы приедем в Европу раньше срока и начнём договариваться об аренде хорошего спортивного катка перед стартом соревнований. К его слову за рубежом точно прислушаются.

— А вот это очень хорошо и правильно, что ты сейчас сказал, — одобрительно кивнул Сталин, оценив мой дипломатический расчёт. — Я думаю, этот важный организационный вопрос мы с Лаврентием и Василием чуть позже детально обсудим. Ну а на сегодня, если у товарищей специалистов больше вопросов нет, будем прощаться. Государственные дела не ждут.

Иосиф Виссарионович медленно обвёл нас всех своим тяжёлым, проницательным взглядом и, по очереди крепко пожав нам руки, неторопливым шагом покинул кремлёвский кинозал. Лаврентий Павлович Берия бесшумной тенью проследовал за ним. Едва тяжелая дубовая дверь за вождями закрылась, Панин с Глязером синхронно и облегчённо выдохнули, словно у них с плеч свалилась многотонная гора.

Николай Александрович повернулся ко мне, и в его глазах за стёклами очков загорелся живой, нетерпеливый интерес:

— Владимир… Молодой человек, если вы сейчас не слишком утомлены и не против нашего общества, может, мы где-нибудь присядем в спокойной обстановке и обстоятельно поговорим? У меня к вам миллион вопросов по биомеханике прыжков!

— Я только за, Николай Александрович, — искренне улыбнулся я, подхватывая свой рюкзак. — Предлагаю поехать прямо ко мне в гостиницу, в наш ведомственный люкс. Там нам точно никто не помешает, и мы сможем спокойно, без лишних глаз пообщаться. Василий Иосифович, — я повернулся к замершему рядом генералу, — вы, как официальный глава нашей спортивной делегации ВВС, не будете против такого спонтанного предложения?

— Поехали, — Василий Сталин азартно ухмыльнулся, поправляя портупею. — Я только за. Заодно по дороге расскажешь мне подробнее, как мы канадцев их же гибкими клюшками крушить будем! На выход, товарищи!

Через полчаса мы уже чинно расселись в глубоких кожаных креслах моей просторной гостиной. Напряжение кремлёвского кинозала окончательно спало, уступив место деловому азарту.

Николай Александрович Панин-Коломенкин внимательно обвёл нас всех своим мудрым взглядом и неожиданно предложил вещь, которая меня изрядно и приятно удивила:

— Товарищи, поскольку нам теперь предстоит делать одно грандиозное общее дело государственного масштаба, я предлагаю отбросить весь этот сухой официальный этикет. Давайте перейдём к неформальному общению на «ты» и строго по именам! Так будет гораздо проще и быстрее работать.

Мы с Василием понимающе переглянулись и синхронно кивнули в знак полного согласия.

— Ну а теперь, — Панин-Коломенкин оперся ладонями на подлокотники кресла, — кто нам подробно расскажет, что конкретно вы там в своей Чите и Москве задумали? Какова стратегия?

Василий Иосифович широко, задорно улыбнулся и, без зазрения совести ткнув в мою сторону указательным пальцем, весело произнёс:

— Это Володя у нас тут всё напридумывал, Коля. Ему карты в руки, пускай сам и докладывает!

Мне так мне, что тут поделаешь. Вся эта масштабная схема спортивной экспансии давно была разложена в моей голове по полочкам, так что я поудобнее устроился в кресле и начал:

— Действительно, это целиком мои мысли и наработки. То, как всё это реализуется на практике, теперь зависит от каждого из нас. Но давайте по порядку. Я сейчас подробно излагаю всю концепцию, вы внимательно слушаете, а любые профессиональные вопросы и замечания — строго после того, как я закончу. Договорились?

Дружное, тройное и веское «да» стало мне мгновенным ответом. Можно было открывать карты.

— Пункт первый, — я загнул палец. — Нам необходима досрочная аренда крупного спортивного комплекса с ледовым катком в Европе, минимум на три-четыре недели до официального старта соревнований. Наши фигуристы и хоккеисты обязаны пройти полноценную акклиматизацию, привыкнуть к местному климату, часовым поясам и спокойно перестроить свои биологические часы под график турнира. Этот спортивный комплекс на всё время аренды должен юридически и фактически принадлежать только нам. Обязательное, жесткое условие — наличие вместительных трибун со зрительскими сиденьями. Мы будем проводить там два типа тренировок: закрытые — сугубо для членов нашей команды, и открытые, на которые сможет легально попасть любой желающий иностранный обыватель, купивший билет на трибуну. Поверьте, то, что они увидят, заставит их штурмовать кассу. Это шоу позволит нам прямо на месте, ещё до начала стартов, колоссально уменьшить государственные расходы на аренду помещений, окупая поездку чистой валютой.

Я выдержал секундную паузу, давая им переварить коммерческую дерзость плана, и продолжил:

— В этом же арендованном здании я предлагаю параллельно развернуть масштабную культурную выставку — «Дни Советского Союза». Пускай европейские гости воочию ознакомятся с великой культурой нашей страны. Мы привезём туда лучших певцов, музыкантов, театральные коллективы, обязательно нужно будет прихватить с собой небольшую, но первоклассную балетную труппу Большого театра. На этой же территории должна быть великолепно представлена национальная кухня всех республик СССР, где иностранцы смогут в уютной обстановке отдохнуть, послушать музыку и вкусно перекусить. Стоимость посещения мы сделаем относительно небольшой, доступной для простого народа, но каждый франк, марка или доллар пойдут прямиком в нашу общую валютную копилку. Мы устроим для них настоящий праздник, который они запомнят на всю жизнь.

— Красиво мыслишь, — заворожённо выдохнул Самсон Глязер.

— Во-вторых, — я загнул второй палец, повернувшись к Василию. — Нам кровь из носу необходимо сделать так, чтобы на самих официальных соревнованиях были заранее выкуплены целые сектора трибун для наших собственных болельщиков, которые будут неистово поддерживать советскую сборную. И сделать это нужно загодя, тайно, пока вокруг нашего участия в чемпионатах полностью отсутствует мировой ажиотаж. Также у меня есть личное пожелание к тебе, Василий, как к руководителю: советская символика на трибунах должна быть яркой и массовой. Красные флажки, шарфы, транспаранты — трибуны должны полыхать нашим цветом! И, разумеется, обязательное, святое условие: когда наши ребята будут подниматься на пьедестал за золотыми медалями, над ареной должен торжественно и гордо звучать наш государственный гимн. Я думаю, с этим фундаментальным пунктом все здесь присутствующие согласны единогласно?

Конечно же, никто против такой постановки вопроса не возразил. В комнате повисла тишина, наполненная предвкушением грядущей великой победы.

— И третье, из главного, — я загнул третий палец, обводя притихших мужчин весомым взглядом. — А может быть, это вообще самое главное во всей нашей заграничной кампании. На трибунах в Европе у нас должен сидеть свой собственный, искренний и простой болельщик. Обычные советские рабочие-ударники, инженеры и колхозники, которые будут шумно, от всего сердца поддерживать нас на трибунах. Капиталисты должны увидеть живые, счастливые лица наших людей, а не хмурых чиновников в серых пальто. Вот, собственно, и всё основное, что я хотел вам предложить.

Видеть в эту секунду их абсолютно ошарашенные лица было моим самым большим тренерским удовольствием. По застывшим позам Василия, Коли и Самсона я отчётливо понял: такого глобального размаха и захода через «мягкую силу» они от четырнадцатилетнего пацана не ожидали точно.

Первым, как и положено командиру, в себя пришёл Василий Сталин. Он нервно побарабанил пальцами по подлокотнику:

— Володя… Ты действительно на сто процентов уверен, что нам это позарез надо? Наша бюрократия такую массу людей за кордон просто так не выпустит.

Панин-Коломенкин вдруг резко встрепенулся, его глаза за стёклами очков азартно блеснули:

— Вася, ты не прав! Это не просто надо, это абсолютно гениально! Мы на весь мир наглядно покажем, что в Советском Союзе спорт пользуется колоссальным уважением и искренней поддержкой всего народа. Наша страна на этих чемпионатах мощно заявит о себе как о великой державе, искренне желающей мира и полностью открытой к честному диалогу.

— Я-то внутренне, конечно, не против, Коля, — вздохнул Василий, качая головой. — Но ты же сам прекрасно понимаешь: этот политический вопрос решать точно не нам с вами. Хотя… ладно. Мы с Серёжей можем официально выступить на самом верху в поддержку данного решения, аргументы у нас теперь железные. Хорошо, а что вы двое скажете насчёт досрочной аренды европейского спортивного комплекса? Есть на примете конкретные варианты?

— А вот здесь можно очень хорошо подумать, — Самсон Глязер задумчиво потёр подбородок. — Есть в Западной Германии одна отличная, крупная ледовая арена. Её совсем недавно полностью реконструировали по последнему слову техники, но у нынешних владельцев сейчас возникли серьёзные, затяжные финансовые затруднения. Я уверен: наше предложение о гарантированной аренде катка на целый месяц за чистую валюту их колоссально заинтересует. Вдобавок они получат сумасшедшие дополнительные дивиденды от такой мощной мировой рекламы. Эта арена идеально отвечает всем твоим жестким требованиям, Володя. И самое главное — в Германии сейчас наблюдается настоящий, безумный бум на фигурное катание! Буржуазия там с ума по нему сходит. Я даю тебе руку на отсечение: к кассам выстроятся многокилометровые очереди, чтобы просто попасть на наши открытые тренировки. Особенно когда эти люди воочию увидят такие фантастические программы, какие мы сегодня смотрели на экране в Кремле. Я так правильно тебя понял, Володя? Ты хочешь через простых иностранных любителей льда напрямую достучаться до судейской коллегии?

— В самое яблочко, Николай Александрович! Именно так, — я победно улыбнулся. — Мы силой своего искусства заставим всю европейскую прессу и радио говорить исключительно о нашем фантастическом катании. И если после этого заносчивые западные судьи посмеют нагло засудить советских спортсменов в угоду своим министрам — их же собственный народ и их же честные газеты первыми поднимут страшный, яростный крик! А мы при этом будем красиво играть перед объективами камер роль незаслуженно обделённых, но гордых гениев. Я думаю, в таком случае даже сами иностранные спортсмены-конкуренты будут прекрасно понимать всю абсурдность и позорность этой ситуации.

— Абсолютно согласен с вами, Владимир, — Панин-Коломенкин уважительно склонил голову. — Логика безупречная. Будем работать по этому плану. Ну а сейчас… У меня к тебе будет одна большая личная просьба. Спой нам, пожалуйста, пару-тройку своих песен из тетради. И, если тебя не затруднит, начни с той самой, о фигурном катании. Уж очень хочется послушать её вживую, без студийных фильтров.

Я молча поднялся со своего кресла, неторопливо подошёл к стоявшей у стены гитаре, бережно вынул её из брезентового чехла и вернулся на своё место. Настроив лад и мягко тронув струны, я посмотрел на притихших мужчин:

— Есть у меня несколько подходящих вещей, Коля… Я их, конечно, с удовольствием спою. Но, пожалуйста, уговор: строго судить не надо и сильно на меня не ругайтесь, вокал у меня пока ещё сугубо подростковый.

Я мягко, уверенно коснулся подушечками пальцев стальных струн гитары, настраивая слушателей на нужный лад. В комнате воцарилась благоговейная тишина. Посмотрев прямо в глаза старому олимпийскому чемпиону Коле Панину, я тихо произнес:

— Начнём, как ты и просил, с нашей главной ледовой темы.

И над притихшей гостиной, под чистый, хрустальный перебор акустики, полетел мой негромкий, но удивительно честный голос:

— Как только касаются лезвия льда,

Я словно во власть волшебства попадаю.

Скользить так легко — я как будто летаю,

И этот полёт манит сердце сюда…

Узоры на хрустальном полотне

Рисую, как в последний раз,

И на трибунах не осталось, нет,

Холодных душ и глаз.

Мечту свою вовеки не предам,

Трудом открою все замки,

И снова принесут победу нам

Фигурные коньки!..

Самсон Глязер заворожённо прикрыл глаза, в такт покачивая головой. В этих простых, но пронзительных строчках была вся суть их долгой, трудной жизни, отданной холодному катку.

Не дав им опомниться и растерять этот светлый настрой, я плавно, минорно сменил тональность. Пальцы взлетели по грифу, задавая гитаре более торжественный, раскатистый и волнующий ритм предстартового стадиона.

— А теперь, — тихо подмигнул я притихшему Василию, отличная, очень сильная вещь от Фетисовой и Дарнст из моего блокнота. — Слушайте.

Я набрал в легкие побольше воздуха, и мой ломающийся подростковый вокал налился несвойственной возрасту тренерской плотностью:

— На трибунах нет просвета,

Час желанный настаёт —

В море музыки и света

Голубой искрится лёд.

И у судей всё готово,

У спортсменов свой черёд,

В ожиданье чемпионов

Пьедестал сильнейших ждёт…

Гитара взорвалась мощным, раскатистым аккордом, переходя на припев, от которого у сидевшей в кресле Глязера по спине побежали мурашки:

— Цветы на арене — пламя танца и лёд!

Стремитесь к победе, и она к вам придёт!

А мы будем с вами сегодня, сейчас —

Цветы на арене с любовью от нас…

Прочь тревоги и волненье,

Все сомненья — суета!

Ведь холодным льдом арены

Вас крестили неспроста.

Тренер скажет наставленья —

Передал он всё, что мог,

За учеников уверен,

Выпуская за порог…

На строчках про тренера, который уверенно выпускает своих воспитанников за порог навстречу золотым медалям, Панин-Коломенкин судорожно сглотнул. Его старые, узловатые пальцы крепче сжали край шерстяного пледа. Он, как никто другой в этой комнате, понимал, каково это — стоять у бортика и отдавать часть своей души уходящему на лёд ученику. Марк Фрейдкин и советские поэты будущего снова не подвели — песня прошила этих суровых, видавших виды мастеров насквозь.

Выждав короткую паузу, пока по гостинице люкса ещё плыло эхо финального аккорда, я снова мягко ударил по струнам. Мой голос зазвучал чуть тише, глубже, ведя за собой третью, заключительную балладу этого вечера:

— Под крики «Браво!» и в потоках света

Мы снова выезжаем на поклон,

А мягкие игрушки и букеты

Уже летят на лёд со всех сторон.

Пускай чуть-чуть не удалось вращенье,

В дорожке был едва заметный сбой —

И сладостное это ощущенье

Восторга и победы над собой…

На припеве гитара зазвучала объёмно, раскатисто, заставляя хрустальные подвески на старой люстре едва заметно вибрировать в тон летящей мелодии:

— Вместе с нами как будто поёт

Под коньками искрящийся лёд,

Околдованы мы навсегда

Волшебством серебристого льда.

Пусть за годом проносится год —

Навсегда взял нас в плен этот лёд,

Нам нельзя позабыть никогда

Волшебство серебристого льда…

Мужчины слушали замерев, ловя каждое слово. Строчки про трибуны мировых стадионов заставили Василия Сталина азартно сжать кулаки, а я уже переходил к самому тяжёлому, истинно тренерскому куплету, который выдавал во мне человека, знающего изнанку больших побед:

— Мы подражали с юности кумирам

И восхищались сложностью программ,

Теперь на многих стадионах мира

Трибуны дружно рукоплещут нам.

Секрет победы знали мы заранье,

А в общем, это вовсе не секрет:

Мы влюблены в фигурное катанье —

Красивей спорта не было и нет!..

Как же лёгок полёт, и не каждый поймёт,

Сколько слёз в нём и сколько труда!

Нашей нет в том вины, мы давно влюблены

В волшебство серебристого льда!..

Но отпускать меня из-за гитары никто не собирался. Заметив, как у мужчин отчаянно блеснули глаза, я ухмыльнулся про себя: «Ну что же, раз пошла такая ледовая жара — теперь пора выкатывать и тяжёлую артиллерию от Олега Газманова! Добавим нашей встрече настоящего спортивного драйва».

Я резко сменил меланхоличный перебор на жесткий, чеканящий и упругий маршевый бой. Гитара в моих руках отозвалась сочным, вибрирующим звуком, и я запел во весь голос, заставляя хрустальные подвески на старой люстре мелко дрожать:

— Вот ты выходишь на лёд

И отражаешься в нём,

И твоё сердце поёт,

А лёд пылает огнём.

Сливаясь, пары летят,

И притяжения нет,

И их скользящий полёт —

Всегда вперёд и на свет!

На припеве мой подростковый, ломающийся вокал налился такой яростной, мужской хрипотой, что Василий Сталин непроизвольно подался вперёд, сжав кулаки:

— Лёд и пламя, страсть и слёзы,

Каждый раз — шипы и розы.

Звон коньков нам будет сниться,

Пусть всё это вечно длится!

Лёд и пламя, свет софитов,

Чемпионы не забыты,

Ждёт нас самый трудный бой —

Бой с самим собой!..

Музыка неслась напролом, заставляя уставшие за день мышцы непроизвольно сокращаться в такт. Строчки про превозмогание и пьедестал били точно в цель, выворачивая наизнанку весь накопленный веками опыт сидящих в комнате людей:

— Пусть ты сегодня отстал,

Переживал горячо,

Но впереди пьедестал,

И есть попытка ещё.

Ты выиграл этот заход

И переходишь на крик,

И этот миг выше звёзд —

Пускай он только лишь миг!

Перед самым финалом я на секунду приглушил струны ладонью и выдал самую жесткую, окопную и неприглядную правду большого спорта, от которой Самсон Глязер судорожно сглотнул:

— И рвутся связки, и боль

Не позволяет заснуть,

И в мышцах лёд и огонь —

Но ты пройдёшь этот путь!..

Я рванул струны в последний раз, выдавая финальный, ликующий и громоподобный припев, и резко оборвал аккорд.

Последний, вибрирующий в воздухе аккорд плавно растаял, оставив после себя лишь мерный гул вечерней Москвы за окном. В просторной гостиной воцарилась гробовая, звенящая тишина. Николай Александрович Панин-Коломенкин сидел абсолютно неподвижно, прикрыв глаза, а по его старому, покрытому глубокими морщинами лицу беззвучно катились две крупные, чистые слезы. Самсон Глязер ошарашено смотрел в пол, судорожно, до побеления суставов сжимая пальцами пустой стакан, а вечно буйный Василий Сталин притих, глубоко задумавшись и уставившись в лобовое стекло собственных воспоминаний. Песня про жгучий лёд обид окончательно вывернула души этих суровых мужчин наизнанку.

Я аккуратно отставил гитару в сторону, поднял голову и, спокойно посмотрев на растроганного патриарха, негромко спросил:

— Я надеюсь, вашу просьбу я полностью выполнил, Николай Александрович?

Панин-Коломенкин медленно открыл глаза и, аккуратно утерев платком следы слез, негромко произнес дрожащим от волнения голосом:

— Спасибо тебе огромное, Володя… Ты по-настоящему порадовал старика, порадовал душу. Но, признаться, я даже представить себе не мог, что в нашей стране вообще существуют такие пронзительные, великие песни о фигурном катании.

Василий Иосифович мягко, понимающе улыбнулся:

— Теперь существуют, Николай Александрович. Это всё целиком его вещи, парень просто до последнего не хотел их афишировать.

Панин по-стариковски, в искреннем недоумении развёл руки в стороны:

— Ну как же можно так относиться к советским людям? Нельзя, Владимир, категорически нельзя хоронить в столе такие шедевры! Наш народ обязан их услышать!

— Николай Александрович, пожалуйста, не волнуйтесь, — примирительно поднял я ладони. — Всё в порядке. Я обещаю, что потихоньку, шаг за шагом, буду выплёскивать своё творчество на свет. Бумаги в ВУОАПе уже оформляются.

— Вот и хорошо, вот и славно, — облегченно вздохнул патриарх. Он аккуратно поправил плед. — Ну а теперь прошу нас великодушно извинить, Володя. Нам с Самсоном пора идти. После всего увиденного в Кремле и услышанного здесь нам обоим есть о чём очень крепко поговорить и подумать наедине.

Они вежливо распрощались с нами и покинули люкс.

Едва за ними закрылась массивная входная дверь, в гостиной снова воцарилась тишина. Василий медленно поднялся со своего кресла, заложил руки за спину и принялся молча, сосредоточенно мерить шагами комнату от одной стены к другой. Наконец он резко остановился, повернулся ко мне корпусом и в упор спросил:

— Ну и когда, товарищ Ворон, ты лично мне собирался весь этот грандиозный план с арендой немецкого катка и советскими болельщиками рассказать?

— Вась, честно? Да это всё только недавно в моей голове окончательно сложилось в единую, логичную картину, — я устало откинулся на спинку кресла. — Вот я и выдал сейчас в Кремле всё на ура, на одном дыхании. Я ведь даже с Иосифом Виссарионовичем на эту тему еще не разговаривал, когда мы ночью сидели. А там, между прочим, к нему есть ещё одна очень серьёзная, стратегическая просьба.

Генерал ВВС удивленно вскинул брови:

— Только не говори мне, наглец, что ты всерьёз хочешь заставить Самого приехать туда, в Западную Германию, на чемпионат?

— Ещё как хочу, Василий! — я азартно прищурился. — Но не просто официально приехать с государственным визитом под завывание сирен. Я хочу, чтобы он прибыл туда без всякого чиновного официоза, без раутов и помпезных встреч на самом высшем международном уровне. Чтобы Хозяин приехал в Европу как простой советский человек, искренне болеющий на трибуне за своих сограждан. Представляешь, какой это будет удар по капстранам?

Василий Иосифович на секунду онемел от такой фантастической наглости, а затем громко, раскатисто хохотнул на весь номер:

— Да-а… Прав был вчера Отец, когда в глаза называл тебя чистокровным наглецом! Ох, как прав!

— Василий, я ведь хочу, чтобы туда не только он один инкогнито приехал, — жёстко продолжил я, гнув свою линию. — Нужно, чтобы и Лаврентий Павлович, и другие ключевые лица Политбюро тоже там на трибунах отметились. Но строго как обычные люди, как рядовые любители спорта, а не как грозные официальные лица из Кремля. Мы перевернём их представление о Советском Союзе.

Сталин-младший посерьёзнел, поправил портупею и веско кивнул:

— Что ж… Логика бешеная, признаю. Я сегодня вечером как раз буду у Отца на Ближней даче, лично обо всём доложу и покажу смонтированные плёнки. Так что давай, готовься, Ворон. Чувствует моё сердце — он тебя завтра снова к себе вызовет на ковёр. Ладно, отдыхай пока, набирайся сил. Завтра с утра эти наши новые старички-профессора тебе на катке точно прохода не дадут, замучают вопросами!

Полковник Сергей и Василий Иосифович весело попрощались со мной и вышли. Оставшись в полном одиночестве, я подошел к окну, глядя на огни засыпающей Москвы. Большие колеса истории, которые я крутанул в этой реальности, вращались всё быстрее и быстрее.

#604424

1 том из моего нового цикла, полностью готов. Нужна ответная реакция, размещать или нет. Жду комментарии. Спасибо за помощь.

Они думали, что их время ушло. Они ошибались.

Три ветерана элитного спецподразделения, изломанные гражданской неустроенностью, ранениями и болезнями, натыкаются в глухих полесских лесах на то, во что современная наука поверить не способна. Древняя аномалия открывает невидимую дверь в суровое, первозданное раннее Средневековье.

Но этот затерянный зеркальный мир не просто девственно чист — он лечит. Хроно-энергия чужого прошлого возвращает израненным бойцам их тридцатилетнюю молодость, здоровье и былую курсантскую силу.

Рубикон перейден. Мосты сожжены.

Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку и обязательно подпишитесь на автора, то бишь меня. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!

Глава 13. Две тысячи триста тридцать шесть

Глава 13.

Оставшись в номере один, я отчетливо понимал: свободного времени у меня нет вообще, а маховик событий раскручивается слишком быстро, со свистом ломая старые шестеренки советской бюрократии. Набрав телефонный номер секретного ведомственного ателье, где отшивали костюмы для наших фигуристов, я договорился о встрече и немедленно направился туда, чтобы лично оценить первые результаты работы мастеров.

Увиденным в пошивочных цехах я остался искренне доволен. Разумеется, мелкие профессиональные замечания по крою и швам у меня нашлись — сказывался мой жесткий деспотичный опыт из будущего, — но мастера дело свое знали туго. В качестве подкрепления я привез с собой целую папку новых эскизов и наглядно продемонстрировал директору ателье, какой конкретно я хочу видеть парадную и тренировочную форму для всей нашей выездной делегации. Футуристические модели спортивных костюмов и изящных платьев, опережавшие моду пятидесятых годов на добрые полвека, буквально поразили опытного директора, привыкшего к тяжелому советскому трикотажу. Узнав, что эти лекала пока еще официально не утверждены на самом верху, он тут же, загоревшись азартом, вызвался изготовить первую пробную партию. При этом хитрый портной тонко намекнул, что крайне заинтересован отшить одежды немного больше, чем потребуется для команды, — исключительно ради пополнения закрытого ассортимента своего ателье для высшей московской номенклатуры.

Я ответил, что принципиально не буду против такой коммерции, но с одной жесткой, ультимативной оговоркой: любой выпуск этих моделей на сторону и в тираж начнется строго после официального завершения чемпионата мира. Директора эта задержка немного огорчила, но фантастическая перспектива сорвать куш перевесила всё остальное. В виде дружеской компенсации я прямо из папки достал еще пару эксклюзивных набросков с женскими вечерними платьями будущего, что закрепило нашу творческую дружбу намертво. Прощаясь, директор ателье уже вовсю делал мне встречные, весьма прозрачные намеки на получение моего личного процента от будущих баснословных прибылей. Что ж, первый коммунистический капиталист потихоньку начинал обрастать нужными связями и активами.

На самом выходе из здания ателье меня уже ждал сюрприз. Возле массивного, сверкающего лаком черного ЗИСа курил и нетерпеливо поглядывал на часы сам Николай Сидорович Власик — живой, здоровый и полностью возвращенный Хозяином на должность начальника Главного управления охраны. Ночной разговор переписал историю, вырвав преданного генерала из лап заговорщиков.

— Володя, здорово, — веско бросил он, заметив меня. — Быстрее прыгай в машину. Там тебя Хозяин срочно требует, лично за тобой прислал.

— Николай Сидорович, здравствуйте! — я пожал ему руку, быстро забираясь на мягкое сиденье. — Ну и как там обстановка? Сильно ругается?

— Уже отболело, — Власик глухо, но облегченно хохотнул, выруливая на загородное шоссе. — А так — да, с утра пораньше они там на пару с Лаврентием, как только тебя, наглеца читинского, по кабинету ни называли! Переваривали твои вчерашние кремлевские пленки. Потом, правда, посидели, выпили по бокалу Хванчкары, потихоньку успокоились и велели мне срочно тебя доставить. Так что поехали обратно на Ближнюю.

Вся дальнейшая дорога до Кунцево прошла в абсолютной тишине. Ни Власик, ни сопровождавшие нас оперативники ни о чем меня не расспрашивали, прекрасно понимая уровень секретности, поэтому мы просто молчали, глядя на мелькающие за окном подмосковные перелески.

По прибытии на дачу Власик уверенным шагом прошел в кабинет первым. Через несколько секунд его массивная фигура показалась в дверном проеме, он коротко махнул мне рукой: мол, заходи, Володя, всё готово.

Переступив порог знакомого, обшитого дубом кабинета, я вежливо поздоровался. Николай Сидорович молча прошел в глубь комнаты и тихонько примостился в дальнем углу. Сам Иосиф Виссарионович Сталин, попыхивая неизменной трубкой, выразительным жестом указал мне на глубокое кожаное кресло точно по центру, прямо напротив своего стола. Дождавшись, пока я усядусь как можно удобнее и переведу дыхание, Вождь народов смерил меня долгим, невыносимо проницательным взглядом и с ехидной, истинно кавказской ухмылкой спросил:

— Ну… И чего ты там еще в своей хитрой голове удумал, товарищ Володя? Кроме того, чтобы я, старый больной человек, на глазах у всего мира инкогнито в Дортмунд поехал? Рассказывай!

Не раскачиваясь и не тратя времени на лишние прелюдии, я ответил Вождю сразу, глядя ему прямо в глаза:

— Удумал я вот что, товарищ Сталин. Я хочу, чтобы в Дортмунд поехал не грозный Председатель Совета Министров великого Советского Союза и вождь мирового пролетариата, окруженный армией автоматчиков и броневиками. Я хочу, чтобы туда приехал простой советский человек — Иосиф Виссарионович Джугашвили. Человек, который отправляется за границу не решать глобальные вопросы мировой геополитики, а просто от всей души поболеть за молодых спортсменов своей горячо любимой Родины. И прилетит он в Германию не на персональном правительственном борту, а в составе большой группы обычных советских рабочих-ударников и крестьян-колхозников. В одном самолете с ними, на соседнем кресле, со своей дочерью Светланой. В одном с ними простом автобусе поедет от аэродрома до стадиона, а посмотрев вместе со всеми зрителями соревнования на трибуне, точно так же спокойно вернется домой вместе с остальными нашими болельщиками.

Слова звучали красиво. Вот только я отлично знал про панический страх Сталина перед самолетами, укоренившийся после гибели видных советских деятелей в авиакатастрофах.

В просторном сталинском кабинете на несколько минут повисла глухая, оглушительная тишина. Первым её нарушил подавшийся вперед Николай Власик, чьи глаза загорелись азартным огоньком охранника-профессионала:

— А ведь послушай, Коба… Ведь получится такое провернуть! Чисто технически — абсолютно реально. Главное, на Западе никто и никогда такого от нас ожидать не будет. Раз — и сделали, поставили перед фактом! Да их хваленые буржуазные газеты ни за что в жизни первыми не поверят, что такое вообще возможно со стороны Кремля! Это же сокрушительный удар по их пропаганде!

Лаврентий Павлович Берия, хитро прищурившись из-под стекол своего пенсне, взволнованно посмотрел на Сталина, лихорадочно просчитывая политические дивиденды:

— Иосиф, ты только представь, какой колоссальный международный резонанс это вызовет во всем мире! Глава Советского государства, как самый обычный рядовой гражданин, запросто едет смотреть спорт… Мы ведь потом аккуратно, через наши каналы закинем в их прессу информацию, что ты сам, лично, из собственного кармана до копейки оплатил этот билет на самолет и билет на соревнования! Вот тогда на Западе такой информационный шум начнется, что их министрам мало не покажется. Рабочий класс Европы будет нам стоя аплодировать.

— Шум-то вам шум, — Сталин задумчиво выпустил изо рта густую струю табачного дыма, — а здесь, внутри Союза, у нас что в этот момент начнется? Партаппарат на уши встанет, начнутся подковерные интриги, пока Хозяина нет в Кремле.

— А вот за этими нашими тыловыми крысами я уже сам, лично, со своими ребятами присмотрю, Коба, не переживай, — хищно оскалился Берия, поправляя дужку пенсне и многозначительно поглаживая папку с делами. — Никто даже пикнуть не успеет.

— Ну, если ты последишь, тогда ладно… Что там у тебя еще на уме, Володя? Договаривай, раз приехал.

— Лаврентию Павловичу тоже обязательно надо будет инкогнито слетать в Дортмунд, — я загнул палец, переводя взгляд на притихшего Берию. — Еще нескольких ключевых товарищей из Политбюро тоже нужно будет отправить. Но обязательно — с семьями! И строго-настрого, под личную ответственность Лаврентия Павловича предупредить: летят они туда как обычные советские люди, а не как грозные кремлевские «шишки». Здесь уж нарком все карты в руки получит. На трибунах должна быть мощная, сплоченная и живая поддержка наших спортсменов. Ну и если вы окончательно решите, то и полноценное развертывание культурных «Дней Советского Союза» мы обязаны запустить на полную мощность.

— Рассказал нам вчера Василий про твои дортмундские задумки с балетом Большого театра, рассказал… — Сталин удовлетворенно ухмыльнулся в усы. — Да и Панин с Глязером сегодня утром через Светлану передали слезную просьбу на самом высоком уровне поддержать это грандиозное ледовое мероприятие. Ладно, думаю, придумаем мы здесь что-нибудь весомое. Организуем.

— Только у меня к вам будет одна огромная, святая просьба, товарищ Сталин, — я посерьезнел, чеканя каждое слово. — Пожалуйста, умоляю вас: не ставьте какого-нибудь замшелого партийного дурака-идеолога возглавлять этот культурный проект в Германии! Чтобы там на выставке не было никаких дурацких лозунгов за мировую революцию, портретов на полстены и прочего официоза. Лучше назначьте руководить «Днями СССР» какого-нибудь молодого, толкового и подающего большие надежды хозяйственника. Главное, чтобы этот человек четко понимал: наша основная задача в Дортмунде — не просто показать буржуям, какие мы идейные и правильные, а заработать для страны огромные деньги на патентах и билетах! Чтобы весь капиталистический мир воочию увидел: с Советским Союзом можно, выгодно и жизненно необходимо иметь общие дела.

Иосиф Виссарионович на секунду опешил от такой циничной, чисто коммерческой хватки, а затем показательно, с видимым удовольствием постучал кончиком пальца по собственной голове, хитро глядя на Берию:

— Слушай, Лаврентий… Я вот в присутствии этого читинского кудесника постоянно забываю, что там внутри у него сидит умудренный жизнью, старый маразматичный хрыч-тренер из будущего! Каков делец, а? Без марксизма-ленинизма нас грабить капиталистов учит!

И дружный, громовой мужской смех разом разнесся по всему просторному правительственному кабинету, окончательно уничтожая остатки официального напряжения. Сговор попаданца и двух главных вождей империи вступал в свою самую жаркую, исполнительную фазу.

— Что ж, мы очень крепко подумаем над этим, товарищ Володя, — Сталин веско кивнул, соглашаясь с моими доводами. — Буквально завтра утром в Западную Германию тайно вылетит специальная группа наших товарищей по линии МГБ и Внешторга для немедленного заключения контракта на аренду дортмундского катка. Вопросы с организацией «Дней СССР» они тоже начнут решать прямо на месте. И хорошо, пускай будет по-твоему: возглавит этот выездной проект молодой, толковый хозяйственник из министерских выдвиженцев. Так что давай, парень, готовься. Назад дороги нет.

— Я, как образцовый советский пионер, товарищ Сталин, всегда готов, — с легкой иронией козырнул я.

Иосиф Виссарионович медленно отложил трубку в пепельницу, перевел взгляд на Лаврентия Павловича и тихо, зловеще произнес, отчего по комнате пробежал ощутимый холодок:

— Пока вы там на дортмундском льду будете крушить капиталистов, мы здесь, в Москве, решили провести одну очень серьезную, назревшую реорганизацию в правительстве и партийном аппарате. Списки заговорщиков благодаря твоей тетрадке у нас теперь перед глазами. Так что нам на международной арене будут жизненно необходимы ваши грандиозные ледовые успехи. Нужен мощный идеологический щит, чтобы прикрыть большие дела внутри страны.

— Мы сделаем абсолютно всё, что от нас зависит, и даже больше, — твёрдо пообещал я, понимая всю тяжесть ответственности. — Кстати, чуть не забыл один важнейший момент. Нужно заранее договориться с Комитетом по радиовещанию, чтобы наше советское радио и пресса непрерывно, в прямом эфире освещали дортмундские мероприятия. И еще: мне безумно понравилась та цветная плёнка, которую операторы оперативно смонтировали после нашего вчерашнего бенефиса. Надо сделать так, чтобы эти профессиональные съёмочные группы летели вместе с нами в Германию! Пусть фиксируют каждый наш шаг на льду, найдут классного харизматичного диктора, который будет доступно рассказывать миллионам советских людей о происходящем, ненавязчиво доказывая, что наши спортсмены на несколько порядков выше и лучше хвалёных зарубежных мастеров. Итоговый смонтированный результат нужно крутить во всех кинотеатрах страны перед началом сеансов. Наш народ должен воочию видеть безграничные возможности своей Родины.

— Над этим мы тоже детально подумаем и всё решим, не переживай, — одобрительно кивнул Сталин. На его лице снова проступила хитрая ухмылка. — Ладно, государственные дела на сегодня закроем. А почему ты, товарищ Володя, опять без гитары приехал? Василий мне вчера все уши прожужжал, будто ты несколько потрясающих новых песен выдал. Этот непорядок мы сейчас быстро исправим, у Сидоровича на даче всегда пара хороших инструментов найдется. Давайте-ка, товарищи, плавно перемещаемся в гостиную и там нашего гостя внимательно послушаем. По ходу дела еще кое-какие скользкие вопросы обсудим.

На этом официальная, сухая часть нашего рандеву окончательно закрылась. Следующие несколько часов мы провели в удивительно тёплой, неформальной обстановке, получая колоссальное удовольствие от простого человеческого общения. Вот только если бы мне при этом еще не приходилось без устали петь, отдуваясь за всю эстраду грядущего века…

Этой ночью я рассудил, что лирики с них пока хватит, и решил весело ударить по вождям безумным, шальным репертуаром Ирины Аллегровой. Мужики слушали «Угнала тебя, угнала» и «Младшего лейтенанта», заворожённо качая головами в такт бойким аккордам. Выслушав несколько вещей, Сталин удовлетворенно крякнул, отхлебнул вина и попросил исполнить на прощание что-нибудь совсем уж необычное, из ряда вон выходящее — то, чего его строгое советское ухо еще точно никогда в жизни не слышало.

«Ну что же, Хозяин, сам напросился, — весело подумал я, настраивая гриф. — Почему бы нам на сон грядущий не повторить группировку Ленинград Сергея Шнурова? Уж эффект ядерной бомбы в этих стенах точно гарантирован».

И я, лихо ударив по струнам, выдал им подряд, с хрипом и хулиганским надрывом будущего: «Почём звонят колокола» и задорную, безумную «В Питере — пить». Лаврентий Павлович от таких лихих текстов и куража аж пенсне с носа уронил, а Сталин долго, беззвучно смеялся в усы, качая головой от запредельной, немыслимой наглости питерского рока.

А на самую закуску, чтобы оставить после себя правильное, глубокое и щемящее послевкусие великой страны, я перешел на строгий перебор и исполнил пророческие баллады Игоря Талькова и Виктора Цоя. Строчки про «Перемен требуют наши сердца» прозвучали под дубовыми сводами Ближней дачи как священная клятва переписать историю и спасти державу от грядущего краха.

Когда затих последний аккорд, часы показывали глубокую ночь. Насчет моих талантов у вождей вопросов больше не оставалось. Теперь со спокойной душой и чувством полностью выполненного долга можно было со всеми прощаться и наконец-то ехать в гостиницу спать.

Я встал, отставил гитару в сторону и вежливо поклонился вождям. Но уже открывая тяжелую дубовую дверь, я почувствовал, как атмосфера в комнате изменилась. Сталин перестал улыбаться. Его лицо стало каменным, а в глазах появилась та самая тяжесть, которую я видел только однажды — когда он говорил о войне. Даже за весельем он не мог расслабиться. Для него не существовало "нерабочего времени" — только дела, которые нужно решить.

— Погоди, Владимир, — негромко, свинцово-веско произнес Иосиф Виссарионович Джугашвили. Его голос звучал удивительно по-человечески, без привычной сталинской стали. — Хочу от себя лично и от лица всей страны сказать тебе огромное сыновнее спасибо.

Я замер в дверях, не понимая, о чём он.

— Мы успели, — продолжил Сталин, и в его голосе прорезалась та самая усталость, которую он тщательно скрывал от всех. — Вовремя перебросили флот и полностью эвакуировали всех людей с Курильских островов. Это чертово цунами, как ты и предупреждал в своих записях, пришло точно в срок и подчистую разрушило здания Северо-Курильска. Но дома и причалы — это дело наживное, поправимое, мы их заново всей страной отстроим. А вот за спасенные жизни тысяч наших граждан — спасибо тебе, товарищ Володя!

Когда Сталин произнёс эти слова, внутри меня что-то оборвалось. Я стоял в дверях и смотрел на него, а перед глазами вставали цифры из моей прежней реальности: 2336 погибших. Женщины, дети, рыбаки, которых цунами застало врасплох. В той, прежней жизни их тела нашли в руинах через недели. А здесь — они живы. Они сидят в эвакуационных поездах, пьют горячий чай, ругаются на холод и не знают, что обязаны своей жизнью пятнадцатилетнему пацану, который когда-то прочитал об их гибели в учебнике истории.

Я помню ту ночь, когда выгружал эти данные. Виски раскалывались, из носа шла кровь. Я писал, не останавливаясь, потому что знал: каждая минута промедления — это жизни. И вот сейчас, стоя в дверях сталинского кабинета, я понял: это была самая важная выгрузка в моей жизни. Не кремний, не ракеты, не Олимпиада. А эти две тысячи триста тридцать шесть спасённых сердец.

Двадцать три сотни тридцать шесть жизней. Ради этого стоило провалиться в пятьдесят второй год. Ради этого стоило терпеть головные боли, выгружать чертежи, петь Шнурова Сталину. Ради этого стоило всё.

Я молча, с огромным облегчением кивнул в ответ и тихо вышел из кабинета. На душе стало непривычно легко — ради одного этого спасенного города уже стоило провалиться в одна тысяча девятьсот пятьдесят второй год.

Едва за молодым человеком бесшумно закрылась массивная дверь, Лаврентий Павлович Берия наконец-то не выдержал колоссального внутреннего напряжения. Нарком буквально взорвался на месте, нервно сорвал с носа пенсне и в сердцах высказал в сторону ушедшего читинского наглеца пару крепких, истинно мужских ласковых слов, закончив свою тираду сдавленным выдохом:

— Ну каков чертяка, а?! Ты посмотри на него, Коба… Он ведь перед нами сидит и даже ни капли не боится! Вообще страх потерял!

У Сталина от этих слов Лаврентия азартно, по-молодому блеснули глаза, и он понимающе, победно ухмыльнулся в свои седые усы.

— И хорошо, что не боится, Лаврентий. Нам с тобой трусы в преемниках и советниках не нужны.

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»

Глава 14. Хроники ресторанного дебоша

Глава 14.

Выйдя на крыльцо сталинской Ближней дачи в прохладную предрассветную сырость, я увидел негромко переговаривающихся у машины Василия и Николая Власика. Не успел я сделать к ним и нескольких шагов, как генерал Сталин повернулся и огорошил меня «радостной» новостью:

— О, Володя, хорошо, что ты наконец вышел! Тут такое дело… У Светкиной близкой подруги сегодня, оказывается, день рождения в самом разгаре. Сестра мне полчаса назад строго-настрого приказала кровь из носу привезти тебя в ресторан, иначе она устроит грандиозный семейный скандал. Поверь мне на слово, Влад, — Светка если пообещала, то точно сможет…

Я лишь устало пожал плечами, чувствуя, как после тяжёлых разговоров о будущем и спасении Северо-Курильска раскалывается голова:

— Ну… Надо так надо, Вась. Поехали тогда, развлекать кремлёвскую молодёжь.

И, даже не прощаясь со стоящим у крыльца Власиком, я на автомате поплёлся к припаркованной генеральской машине. Николай Сидорович и Василий непонимающе переглянулись, крепко пожали друг другу руки, после чего Сталин-младший стремительно направился следом за мной.

Едва мы миновали строгие посты КПП и выехали за охраняемую территорию дачного посёлка, Василий Иосифович обеспокоено скользнул по мне взглядом:

— Влад, с тобой точно всё в порядке? Лица на тебе нет.

— Всё хорошо, Вась… Просто вымотался я сегодня, устал как собака, — я прислонился лбом к прохладному боковому стеклу. — Слушай, командир… А у тебя выпить с собой часом нет? Душу согреть.

Генерал посмотрел на меня очень внимательно, удивлённо приподняв бровь, но расспросами донимать не стал. Медленно расстегнул синий лётный китель и достал из внутреннего кармана массивную серебряную флягу.

Я взвесил её в руке — грамм двести пятьдесят, не меньше. Аккуратно открутил завинчивающуюся крышечку, и по всему зашторенному салону ЗИСа мгновенно распространился густой, благородный аромат хорошего армянского коньяка. Василий не успел даже рта открыть, чтобы выдать какое-нибудь законное старшее наставление, как я, не поморщившись, в несколько жадных глотков осушил фляжку до самого дна и протянул ему пустой металл. Молодое, не окрепшее четырнадцатилетнее тело, истощённое госпиталем и нагрузками, среагировало мгновенно. Я довольно откинулся на мягкую спинку сиденья, прикрыв глаза и… провалился в кромешную тьму.

Просыпаться у себя в спальне было невероятно тяжело. Опухшие веки решительно не хотели разлипаться, в висках гудел тяжёлый кузнечный молот, но молодой организм настойчиво и ультимативно требовал немедленной прогулки по естественным нуждам. Пришлось в полуобморочном состоянии сползать с кровати. С глухим удивлением я отметил, что спал прямо в цивильной одежде и ботинках — видать, притащили и уложили меня вчера как безжизненное бревно.

Кое-как скинув помятые вещи, я залез под ледяные струи душа. Смыв остатки коньячного угара и накинув пушистый гостиничный халат, я наконец-то уверенно открыл дверь и прошёл в гостиную нашего люкса. Щёлкнул выключателем. Мягкий свет большой люстры залил комнату, и я ошарашенно замер, разглядывая живописную компанию, раскидавшуюся по мебели.

В глубоких креслах и прямо на ковре возле дивана в самых нелепых, скрюченных позах безмятежно спали: Василий Сталин, Всеволод Бобров, Григорий Мкртичян и… начальник охраны Николай Власик! Настоящий генеральный штаб ледового и оборонного фронта СССР.

От яркого света товарищи недовольно заворочались на своих импровизированных спальных местах, послышалось хмурое кряхтение. Дождавшись, пока их мутные, постепенно тяжелеющие взгляды скрестятся на моей фигуре, я скрестил руки на груди и сухо спросил:

— Так… И что это за филиал Спорткомитета у меня в номере образовался? Что за сборище?

Окончательно проснувшиеся мужики переглянулись между собой, а затем уставились на меня с каким-то странным, пугающим восхищением. Власик, первым справившись с похмельной миной, хитро ухмыльнулся в усы и задал встречный вопрос:

— Владимир… А ты сам-то, скажи на милость, что из вчерашнего вечера помнишь последним? Ну-ка, напряги память.

Я озадаченно почесал затылок, в котором противно эхом отдавался армянский коньяк:

— Ну как что… Помню, как в Васькину машину сел после разговора с Хозяином. Выпил его фляжку коньяка за один глоток, и всё. Темнота. Дальше — вот, у себя в спальне проснулся. А что произошло?

Николай Сидорович Власик окончательно расплылся в широкой довольной улыбке, ехидно посмотрел на младшего Сталина и со значением произнёс:

— Так, Васенька… Заруби себе на носу: этому читинскому чудеснику КОНЬЯК больше вообще никогда в жизни не наливать! Целее будем.

На что генерал-лейтенант ВВС, страдальчески морщась от похмелья, послушно закивал головой, словно китайский фарфоровый болванчик.

Я озадаченно перевёл взгляд с одного на другого:

— Хотите сказать, что я вчера… начудил? Прямо сильно?

Дружный, раскатистый хохот разом разнёсся по всей гостиной нашего люкса. Власик, продолжая весело ухмыляться в усы, покачал головой:

— «Сильно начудил», Володя, — это, считай, вообще ничего не сказать! Ты там такое утворил, что у нас до сих пор пол-Москвы на ушах стоит, а вторая половина наскипидаренная бегает.

При этом вся похмельная ледовая компания — и Бобров, и Мкртичян, и Сталин — продолжала дружно и синхронно кивать головами в такт его словам. Николай Сидорович внимательно осмотрел мой вполне свежий внешний вид и веско продолжил:

— Но перед тем как поведать тебе хроники твоих вчерашних подвигов, нам всем нужно срочно поправить здоровье. А то эта молодёжь, — он выразительно ткнул в меня пальцем, — благодаря молодому организму чувствует себя замечательно, а вот мы, старички, за её бешеным темпом решительно угнаться не могли.

Василий хмуро крякнул, поднялся со своего места, протопал к пузатому немецкому холодильнику и вернулся к столику, бережно держа в руках запотевшую бутылку водки «Столичная» и внушительную мисочку со свежей чёрной икрой. Посмотрев на мою физиономию, он мстительно выдал:

— Уж извини, Ворон, лимона с горячим кофе в закромах ВВС сегодня нет!

И мужики снова дружно и громко заржали, вспоминая какую-то свою, непонятную мне, шутку. Похмеляться водкой с утра пораньше мне никто из них, слава богу, предлагать не стал. Но, если честно, мне и самому после вчерашнего провала в памяти ни капли не хотелось. Всё-таки в своей прошлой жизни я всегда больше ценил хороший коньяк, а не «беленькую».

Мужчины шумно разлили по стопкам ледяную водку, макнули ложки в чёрную икру, оперативно «лечились» и дружно выдохнули. После этого четыре выжидающих взгляда одновременно скрестились на Васе.

Младший Сталин от такого пристального внимания непроизвольно встрепенулся и обиженно заворчал:

— А чего это сразу я? Чего это мне первому начинать рассказывать?

На что Всеволод Бобров, закусывая икринками, ему резонно и веско ответил:

— Так мы с Гришкой Мкртичяном уже внутри ресторана за столиком сидели, когда вы туда приехали! Да и компании у нас поначалу совершенно разные были, это уже потом молодой умудрился всех присутствующих за один стол собрать и в одну веру обратить. А Николай Сидорович, — Сева кивнул в сторону Власика, — вместе с Лаврентием Павловичем вообще только к полуночи туда подкатили, аккурат следом за Молотовым и Булганиным. Но к тому моменту, между прочим, Будённый, Абакумов, Круглов и другие ключевые товарищи из министерств уже плотно заняли лучшие столики в зале! А сколько там ещё ведомственного народа из Спорткомитета и МГБ съехалось — страшно вспомнить! А если к этой каше ещё прибавить иностранных дипломатов из посольств, которые там ужинать изволили… Так что давай, Вася, не крути хвостом, начинай по порядку, с самой машины!

— Эх, ладно, — вздохнул Василий Иосифович, подпирая тяжелую голову рукой. — А чего тут начинать-то? Сели мы, значит, после его разговора с Отцом в мой ЗИС. Я ему на ходу объясняю: так и так, Влад, нас Светка на дне рождения у своей лучшей подруги ждёт, я обещал тебя привезти. А этот читинский деятель поворачивается ко мне с абсолютно трезвым лицом и строго так спрашивает: «Слушай, командир, а выпить у тебя часом в машине есть? Душу согреть надо». Ну я ему свою наградную серебряную фляжку армянского коньяка и протянул на свою голову. И, можете мне не верить, мужики, но всё её содержимое пропало в его недрах буквально в один момент! Я глазом моргнуть не успел. Влад после этого на меня ещё более трезво посмотрел и заявляет: «Маловато будет, Вася. Надо бы ещё где-то раздобыть, а то разговор с Хозяином был слишком тяжёлым». Ну, мы по дороге оперативно заскочили в спецраспределитель ВВС, взяли там ещё коньяку, Влад лично прихватил пару банок дефицитной чёрной икры, и только после этого мы поехали прямиком в ресторан.

Власик понимающе кивнул, отправляя в рот очередную порцию закуски:

— То есть, получается, вы ещё по пути к девчонкам умудрились бутылку на двоих приговорить?

— Какую ещё, к чёрту, одну бутылку, Николай Сидорович?! — Василий страдальчески всплеснул руками. — Вообще-то целых две! И этой самой чёрной икрой из банки прямо на ходу, без ложек, пальцами яростно закусывали! Уж больно хорошо у парня коньяк после дачи шёл, как в сухую землю. Да, чуть не забыл: мы ещё по дороге к цветочному магазину притормозили, огромный букет для именинницы купили. В общем, заходим мы в зал, чин по чину, поздравляем Светкину подругу, вручаем цветы… А у них там на столах, как назло, выставлен дорогущий трофейный французский коньяк. Ну, Влад посмотрел на эти этикетки и деловито заявляет: «Раз уж мы икру с собой принесли, надо бы и этот заграничный продукт подробно распробовать на предмет качества». И мы начали пробовать… Дальше, если честно, я и сам уже с трудом детали помню, потому что этот паразит пил наравне со взрослыми лётчиками и даже бровью не вёл!

Власик понимающе ухмыльнулся, отправляя в рот порцию икры:

— Так, с дегустацией заграничного спиртного всё понятно. А музыкантов-то ресторанных вы зачем со сцены погнали, деятели?

Тут Григорий Мкртичян со своего соседнего столика окончательно не выдержал и прыснул со смеху:

— Николай Сидорович, так им двоим тамошнее предвоенное танго решительно не понравилось! Лабухи лажали безбожно, вот они и решили спеть для именинницы нормально. Вася на весь зал авторитетно заявил, что Владимир сейчас споёт в сто раз лучше этих халтурщиков. А молодой преспокойно встал и пошёл следом за Василием прямо к сцене. Забрал у гитариста инструмент, подошёл к микрофону и деловито так спрашивает: «Слышь, командир, а как именинницу-то вообще зовут?» А Вася ему машет рукой: «Да какая тебе разница, Ворон, пой уже!» Ну, он и спел. Мужики, весь зал так в осадок и выпал! А парень, поймав кураж, без паузы выдал ещё одну вещь, а потом и третью.

Мкртичян перевёл дух, утирая слезы от смеха, и продолжил:

— И тут сама виновница торжества, раскрасневшаяся от восторга, робко подходит к сцене вместе со Светланой. Глазками хлопает и спрашивает: «Володя, а можно я вас со своей сестрой Ксюшей познакомлю?» Владимир медленно так поворачивает голову, оглядывает девушку с ног до головы, хитро прищуривается и выдаёт на весь кабак: «О! Гляди-ка, Вася… Рыженькая. И зовут — Ксюша. Юбочка из плюша! Отлично, Ксюха, следующая песня звучит персонально для тебя!» С этими словами он преспокойно пересаживается за ресторанный рояль, наливает себе ещё французского коньяка, прямо пальцами закидывает в рот добрую горсть нашей чёрной икорочки, ухает по клавишам и как затянет: «Ксюша, Ксюша, Ксюша, юбочка из плюша, рыжая коса…»

— Ну и понеслось пекло! — сквозь смех подхватил Всеволод Бобров. — К нему барышни со всех столиков толпой ломанулись знакомиться. Каждая имя своё называет, а Володька — хоть бы хны: сидит за роялем, выпивает, коньяк икрой закусывает, а потом с ходу сочиняет и поёт песню лично для неё! Причём, мужики, соврать не дам — парень ни разу, ни единым мотивом не повторился! Весь ресторан на ушах стоял, Светка Аллилуева от гордости за своего подопечного светилась… Пока к сцене наконец не подошли серьёзные взрослые дяди из бандитсвующих.

Николай Сидорович Власик мгновенно посерьёзнел, его взгляд за стеклами пенсне стал пугающе острым:

— Так… И что за дяди? Что произошло?

— Да ничего страшного, Николай Сидорович, — ухмыльнулся Сева Бобров. — Подходят, значит, к роялю эти подвыпившие блатняки. Вальяжно так протягивают Володе хрустящую крупную купюру и цедят через губу: «На, пацан, порадовал девчонок — а теперь давай, сбацай для нас "Мурку"! Как положено!»

— Ну? Чего замерли, рассказывайте дальше! — поторопил Власик.

Все присутствующие в номере, кроме сурового начальника охраны и меня, снова дружно заулыбались. Бобров продолжил:

— А этот читинский феномен сидит, смотрит на протянутые деньги как на пустую бумажку. А потом на весь притихший ресторан гнусаво так, с ленцой спрашивает: «Дядя, а это вообще что такое?» Ему так снисходительно отвечают, мол, бери-бери, малец, это тебе на хлебушек. Так Влад, представляете, преспокойно протягивает ему эту купюру обратно и заявляет на весь зал: «Знаешь что, дядя… Я на хлебушек вообще-то люблю маслице густо мазать, а сверху — исключительно чёрной икоркой покрывать, и никак иначе!» Мужики, весь зал от такой запредельной наглости просто лёг! Летуны наши под столы от хохота повалились!

— Нет, Николай Сидорович, наотрез отказал, — Бобров покачал головой. — Сказал, что чужие старые песни он принципиально не поёт, у него своих из будущего навалом. Начал с убойной вещи про «Здравствуйте, дамы, здравствуйте, пани, здравствуйте, фраера». А там ведь, мужики, текст-то какой весёлый — чисто про милиционера, который жулика крутит! Сидевшие у дверей дежурные милиционеры из оперов сначала за кобуры схватились, а потом как давай со смеху покатываться, кричат: «Вали, пацан, жизненно поёшь, сейчас у нас эта тема самая популярная!»

Всеволод сделал паузу, глотнул водки, смачно закусил икоркой и продолжил:

— Но молодой ловить кураж не бросил. Следом сочно выдал «Что ж ты, фраер, сдал назад, не по масти я тебе…», следующей пошла «Супчик из цветной капусты», а под конец так яростно рванул струны, что мы за своим столом аж присели: «Гоп-стоп, мы подошли из-за угла…» Посетители от такого одесского напора рты пооткрывали. А добил он притихший кабак окончательно, когда уставился в глубину зала, ударил по струнам тяжелым, кандальным аккордом и пронзительно, во весь голос запел: «Владимирский централ, ветер северный… Этапом из Твери, зла немерено…» Весь зал замер, дышать боялись — думали, прямо из ресторана парня в Лефортово на пожизненное упекут за такие лагерные откровения. Девчонки Светкины за столиками просто онемели, а иностранные дипломаты из капстран, хоть ни черта в тексте не поняли, но музыку увлечённо записывали на манжеты, думали, это у нас новый секретный гимн такой. Вот такое, Николай Сидорович, Владимир вчера нам шоу утворил!

Я сидел на диване, обхватив голову руками, и в тихом ужасе переваривал хроники своего вчерашнего ресторанного дебоша. В четырнадцать лет умудриться сострить про чёрную икру перед бандитами, а потом спеть Круга и Розенбаума перед честным народом — для этого нужно было иметь поистине бессмертное везение.

Но тут Всеволод Бобров азартно перехватил инициативу, замахав вилкой:

— Да подожди ты, Вася, самое интересное пропустил! В этот самый момент из отдельного банкетного кабинета на выход как раз направлялся маршал Семён Михайлович Будённый со своими лихими казачками-адъютантами. Володька из-за микрофона их боковым зрением увидел, хитро прищурился в дыму и на весь зал объявляет: «Следующий блок нашего выступления посвящается славному советскому казачеству!» И как вдарил по струнам! Выдал им подряд, если я правильно названия запомнил, «Есаула», «Коня», огневую «Ойся, ты ойся» и «Черноглазую казачку»! А следом, ловя бешеный кураж, провёл музыкальный парад родов войск: спел и для военных лётчиков, и для моряков, и про пограничников с пехотой не забыл. Добил притихший кабак окончательно великим «Днём Победы». Думаю, все уже поняли, что Будённый после такого концерта никуда уходить не стал? Маршал легендарный просто взял стул, демонстративно переставил его из прохода и сел в первом ряду прямо перед сценой, крутя свои знаменитые усы. При этом надо не забывать, мужики, что этот читинский паразит в процессе выступления продолжал не морщась глушить французский коньяк и прямо на сцене горстями зажирать его нашей чёрной икоркой!

Григорий Мкртичян со своего места восторженно закивал:

— Да! И вот в этот самый момент, когда наши вояки уже готовы были Володьку качать, к сцене бочком протискивается изысканный такой мужчина — как позже выяснилось, атташе французского посольства. Вежливо так, с поклоном просит спеть что-нибудь красивое для его юной дочки. И на что этот… э-э-э… неугомонный человек, к нашему полнейшему изумлению, на чистейшем, безупречном французском языке отвечает дипломату, что с огромным удовольствием исполнит для его семьи несколько вещей! Причём, чтобы наши не скучали, он сам же со сцены синхронно переводил куплеты на русский. Выдал им с ходу одну лирическую вещь — и всё, тушите свет. Все французы, что были в зале, повскакали со своих мест и с открытыми ртами облепили сцену, восторженно глядя на четырнадцатилетнего пацана.

Мкртичян глотнул «Столичной» и заговорщицки понизил голос:

— Затем Влад вежливо попросил у иностранцев прощения и объявил в микрофон, что сейчас он рискнёт исполнить две очень сложные композиции. Первая — знаменитый крик души «S.O.S. d'un terrien en détresse», а вторая — грандиозная вещь, написанная им после глубокого прочтения романа Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери». И так скромно добавляет, мол, поскольку я певец не профессиональный, прошу в меня заранее тухлыми помидорами не бросаться. Для первой вещи, мол, нужен сумасшедший вокальный диапазон, а во второй — песня «Belle» изначально написана аж на три разных мужских голоса, поэтому для советских соотечественников в зале партия Квазимодо, Фролло и Феба будет исполнена в том числе и на русском языке. Мы за столиком тихо посмеивались… пока этот чертяка не запел.

В гостиной люкса воцарилась глухая, похмельная тишина. Мужчины вспомнили вчерашнее и невольно замерли.

— И что? — Власик заворожённо подался вперёд. — Вытянул парень три голоса?

— Да не то слово, Николай Сидорович! — Бобров веско хлопнул ладонью по столу. — Когда он запел этот «S.O.S.» на разрыв аорты, французы просто онемели. Стояли заворожённые, бледные, глядя на этого читинского шамана как на инопланетянина. А уж когда Володька перешёл к «Belle» и начал безупречно переключаться с французского на русский, меняя тембр от хриплого баса до высокого тенора… Боже мой, их там у сцены буквально трясло от восторга! После финального аккорда французы его на руках готовы были по ресторану носить, кричали на весь зал, что это величайший шедевр мировой музыки. А Влад, ничуть не смутившись, галантно уточнил у дипломата имя его дочки и выдал персонально для неё умопомрачительную, чувственную балладу «Эммануэль». Спасли его от окончательного плена французской делегации только сидевшие у окна итальянцы, которые шумно вмешались и принялись умолять спеть что-нибудь уже для их солнечной Италии…

Я сидел на диване, спрятав пылающее от стыда лицо в ладонях. В четырнадцать лет умудриться поднять на уши маршала Будённого, очаровать весь дипломатический корпус Франции песнями из не написанных ещё мюзиклов грядущего века, да ещё и спеть чувственный хит из эротического кинофильма будущего для дочки атташе — для этого нужно было иметь поистине космическое, бессмертное везение.

— Спасли его от окончательного плена французской делегации только итальянцы… — повторил Григорий Мкртичян со смехом и покачал головой.

— Да уж, спасли на свою голову! — весело подхватил Всеволод Бобров. — Этот читинский обормот лишь невозмутимо пожал плечами, демонстративно перевернул над сценой пустой бокал, показывая, что трофейный французский коньяк у него окончательно закончился. Спокойно дождался, пока официанты пулей притащат ему новую бутылку, бахнул прямо из горлышка, закусил икоркой и выдал итальянцам «Феличиту», зубодробительную «Конфессу» и ещё парочку эстрадных шедевров на безупречном языке! Как раз в этот самый момент в дверях ресторана и появились Лаврентий Павлович Берия с Николаем Сидоровичем. Но Володю было уже не остановить. Следом из-под его пальцев на рояле полетели убойные хиты на испанском и английском языках. А надо сказать, мужики, что в зале в этот момент как раз ужинал официальный атташе из американского посольства вместе с английским советником по культуре, а за соседним от них столиком сидели несколько ряженных в цивильное американцев, по выправке — стопроцентные кадровые военные. Так вот, Владимир специально для них хитро прищурился, ударил по клавишам и во весь голос затянул: «You're in the Army Now!» Что тут началось… Эти американские товарищи от такого родного напора посходили с ума, повскакали с мест и принялись подпевать Володьке, оря во всё горло на весь сталинский ресторан! Сказать, что они были в диком, неописуемом восторге — это не сказать вообще ничего.

Бобров перевёл дыхание, сделал внушительный глоток «Столичной» и продолжил, отчаянно жестикулируя вилкой:

— Пару сложнейших классических мелодий парень просто филигранно сыграл на рояле без слов, чистый инструмент. Затем выдал какие-то ураганные современные танцевальные ритмы, но к тому времени свободного места в ресторане уже физически не оставалось — благообразная московская публика и дипломаты бросили свои горячие блюда, люди стояли плотной стеной между столиками и во всех проходах, буквально друг у друга на головах! А затем, когда накал немного спал, Володя затянул пронзительную «Вечную любовь» — сначала на чистейшем французском, а второй куплет выдал на русском. Уточнив у официанта, что в углу присутствуют сотрудники испанской миссии, он и для них постарался, выдав какой-то горячий мадридский романс. И вдруг… Вдруг этот паразит замечает за центральным столом Лаврентия Павловича Берию, который к тому моменту уже чинно примостился прямо рядом с маршалом Будённым. Володька заговорщицки подмигнул наркому, перевёл рояль в глубокие кавказские тона и с такой щемящей, невероятной душевной силой запел «Тбилисо», а следом — ещё несколько пронзительных песен на грузинском языке! У Берии от такого уважения аж глаза повлажнели.

Всеволод сделал паузу, и вся похмельная компания в номере снова дружно заулыбалась.

— И вот, когда кабак уже был готов окончательно сойти с ума, этот наш будущий верный «член партии» аккуратно закрывает крышку рояля, чинно встаёт, благородно кланяется онемевшему залу и официально произносит в микрофон: «Уважаемые товарищи и зарубежные гости, наш скромный импровизированный концерт подошёл к концу. Но я бы хотел завершить этот прекрасный вечер двумя очень важными песнями». С этими словами он снова садится за инструмент и выдаёт маршевый, революционный гимн: «И Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди…» Сказать, что зал поначалу молчал — ну, может, только на самом первом куплете от неожиданности. А со второго припева, мужики, подпевал уже весь огромный ресторан хором! Советские генералы, официанты, повара, Светлана Аллилуева — все орали про юный Октябрь! Но едва умолкли оглушительные крики «Браво!», этот товарищ, не давая никому опомниться, берёт финальный, монументальный аккорд и выдаёт вторую вещь: «Дядя Сталин, мы с тобой!»

Я испуганно застонал, покрепче вцепившись пальцами в халат.

— Да-да, Володенька, именно так! — весело захохотал Власик, похлопывая меня по плечу. — Вначале в зале на пару секунд воцарилась самая настоящая, гробовая тишина, мужики бледнели, косились на закрытую ложу Хозяина на втором этаже… А потом, когда пошёл мощный припев, песню подхватили и начали неистово петь абсолютно все! Даже иностранные дипломаты и американские военные, ни черта не понимая по-русски, стояли по стойке смирно и орали во всё горло: «Дядя Сталин!» И вот на этой грандиозной, патриотической ноте наш читинский артист преспокойно встаёт, в последний раз коротко кланяется и неторопливой, слегка покачивающейся походкой идёт прочь из зала прямиком к лифтам. Пока мы всей министерской компанией вообще сообразили, что к чему и куда делся главный виновник торжества, мы вместе с Берией спешно поднялись сюда, к тебе в номер. Распахиваем дверь — а ты уже стоишь посреди гостиной с гитарой наперевес, полностью готовый к продолжению банкета, и с самым злым, деспотичным тренерским видом смотришь на Катерину Алексеевну Фурцеву! Она-то, как второй секретарь горкома, примчалась в люкс раньше нас, вовсю орёт на тебя на весь этаж, топает ногами и яростно призывает твою заблудшую душу к комсомольской совести за хулиганство в общественном месте. А ты ей в ответ гнусаво так заявляешь: «Женщина, не мешайте работать, у меня репетиция четверного тулупа!» В общем, Фурцева от такой наглости осеклась, но потом завела шарманку заново. Ты зло на неё посмотрел и выдал: «Куплю себе змею, а лучше черепаху…». Это Фурцева не вынесла и сползла по стенке. Лаврентий Павлович оперативно достал из закромов ещё коньяку, усадил Катерину в кресло… И вот так мы все дружно и остались здесь на второй, неофициальный акт твоего ночного концерта, который закончился только под полдень!

Я сидел на диване абсолютно уничтоженный, слушая этот похмельный пересказ и понимая, что за одну прошлую ночь умудрился переписать не только спортивную, но и всю культурную и номенклатурную историю Советского Союза.

Рассказ Боброва смолк, и в гостиной люкса воцарилась глухая тишина. Четыре похмельных, но чертовски довольных взгляда одновременно уставились на меня, безмолвно наслаждаясь моим полным моральным уничтожением.

Я обречённо вздохнул и развёл руками, пытаясь защищаться до последнего:

— Мужики, ну а чего вы, собственно, от меня хотели? Мне в этом теле только-только пятнадцать исполнится, организм молодой, не окрепший, коньяк французский… Да и вообще, судя по вашему рассказу, ничего такого страшного в ресторане и не случилось! Подумаешь, спел пару песен.

— Ну да, конечно, ничего не случилось, — язвительно хмыкнул Василий Сталин, поправляя воротник рубашки. — Если, конечно, не считать, что сразу после твоего ухода восторженные посетители и дипломаты чуть по брёвнам не разнесли весь мой ресторан! Нам с Власиком и оперативниками МГБ пришлось битых два часа всех успокаивать. К слову, в нашей гостинице после твоего бенефиса свободных номеров больше нет вообще, все до единого забиты под завязку. Большинство гостей из министерств и посольств отсюда так и не уехали, прямо здесь спать и остались.

— Ну вот! — я победно улыбнулся, ухватившись за аргумент. — Номера заняты, валютные постояльцы на месте… А вы говорите, что всё плохо, дебош, хулиганство! Чистая прибыль для государства. Кстати, а Фурцева-то куда в итоге делась? Катерина Алексеевна?

В ответ на мой невинный вопрос по похмельной гостиной люкса пронёсся новый взрыв дружного, раскатистого мужского хохота.

Николай Сидорович Власик медленно встал со своего кресла, подошёл к стене, бережно взял в руки мою шестиструнную гитару и протянул её мне грифом вперёд:

— На, товарищ народный артист. Держи инструмент. И пой, это у тебя замечательно получается.

Я удивлённо посмотрел на начальника охраны, немо спрашивая взглядом: «Что ещё петь в одиннадцатом часу утра?»

Мужики переглянулись между собой и в один голос, как заправский хор, слаженно рявкнули:

— «Пару баб»!

И снова дружно, во всё горло заржали. А повеселевший Василий Сталин, утирая слёзы, азартно подхватил:

— Да-да! А сразу после можешь ещё раз выдать «В Питере — пить»! Уж больно у тебя припев душевно выходит.

Власик понимающе ухмыльнулся, складывая руки на груди:

— А начни-ка ты, Володенька, пожалуй, с той весёлой песенки: «Куплю себе змею, а лучше черепаху…» Она вчера особенно сильно Лаврентию Павловичу Берии понравилась. Особенно в тот эпический момент, когда под этот мотив товарищ Фурцева в полнейшем идеологическом ужасе сбежала из твоего номера, с грохотом хлопнув дверью! Правда, «Екатерина Великая» потом всё равно остыла, вернулась как миленькая и под утро наравне со всеми нами пела. А под самый рассвет ушла спать прямиком в ванную комнату, поскольку все диваны и кресла в люксе были намертво заняты нашими суровыми мужиками.

Я ошарашено захлопал глазами, лихорадочно сопоставляя временные рамки:

— Стоп… Почему это она вчера с вами пела?! Вчера же день рождения Светкиной подруги был!

— Так твой грандиозный ресторанный концерт, Володя, вообще-то позавчера был! — весело покачал головой Бобров. — Вся эта пьяная вакханалия ночь и утро продолжалась здесь, в номере, без остановки. А потом ты окончательно отказался пить и петь и ушёл к себе в спальню. Спал как сурок, мы тебя будить не велели. А мы уже тут, в гостиной, потихоньку продолжили. К вчерашнему вечеру все большие официальные лица из Кремля и министерств кое-как разбрелись по делам, а мы вот остались вчетвером тебя караулить — дожидаться, пока ты очи свои ясные продерёшь… Так что хорош разговоры разговаривать, Ворон. Бери инструмент и пой!

Мне в эту секунду до безумия сильно захотелось картинно сделать классический жест «рука-лицо». Попаданческий авторитет тренера-деспота таял на глазах, превращаясь в репутацию главного ресторанного дебошира столицы.

— Не, мужики, — я упрямо мотнул головой, настраивая колки. — На сухую, без хорошего коньяка, я вам петь точно не буду. Протестую.

На что Власик, хитро прищурившись, ласково погрозил мне пальцем:

— Будешь, Володенька, теперь петь как миленький! А наливать тебе коньяк мы от греха подальше больше вообще никогда не станем, Василий уже зарок дал. А попозже, чувствует моё сердце… — Николай Сидорович выразительно посмотрел на потолок, намекая на Самого, — чувствует сердце, что скоро вы с Васей поедете на Ближнюю дачу и там будете полноценный концерт на бис давать. Думаю, Светлана Иосифовна вам там тоже с удовольствием подпевать станет. Так что давай, запевай. А на самую концовочку, для души, исполни нам ту сильную вещь — «Помолимся за родителей».

Давать так давать, что тут поделаешь. Раз уж рассекретился перед честным народом, надо держать марку до конца. Я поудобнее перехватил гриф, ударил по струнам и запел. К моему огромному тренерскому счастью, молодое гимнастическое горло после вчерашнего… точнее, позавчерашнего французского спиртного абсолютно не болело и выдавало чистейший звук. Вот что делает с человеческим организмом настоящий, качественный, «животворящий» коньяк!

Когда затих последний аккорд за «Помолимся за родителей», в гостиной воцарилась тишина. Власик медленно протёр глаза. Бобров отвернулся к окну. Даже Василий Сталин, этот вечный хулиган, сидел с каким-то странным, задумчивым выражением лица. Никто не смеялся. Никто не шутил. Просто сидели и молчали. А потом Власик тихо сказал: «Спасибо, Володя.»

К великой моей радости, на сегодня Кремль и Ближняя дача меня решили на ковёр не дёргать, дав парню окончательно прийти в себя. Суровый генеральский нагоняй от Кобы и Берии явно был отложен на более позднее время. Ну а пока… Пока песню про змею и черепаху в гостиной правительственного люкса ВВС дружно, во всё горло и невероятно фальшиво орали абсолютно все присутствующие советские генералы и великие мастера спорта. Колеса новой истории крутились со свистом и весёлым гитарным перебором.

#604424

1 том из моего нового цикла, полностью готов. Нужна ответная реакция, размещать или нет. Жду комментарии. Спасибо за помощь.

Они думали, что их время ушло. Они ошибались.

Три ветерана элитного спецподразделения, изломанные гражданской неустроенностью, ранениями и болезнями, натыкаются в глухих полесских лесах на то, во что современная наука поверить не способна. Древняя аномалия открывает невидимую дверь в суровое, первозданное раннее Средневековье.

Но этот затерянный зеркальный мир не просто девственно чист — он лечит. Хроно-энергия чужого прошлого возвращает израненным бойцам их тридцатилетнюю молодость, здоровье и былую курсантскую силу.

Рубикон перейден. Мосты сожжены.

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»

Глава 15. Три портфеля грядущих побед

Глава 15. Три портфеля грядущих побед.

Покидать гостиницу через центральный вход дежурный офицер настоятельно мне не советовал. В ответ на мой удивлённый, сонный взгляд он лишь молча приподнял плотную штору и указал пальцем на окно, выходящее на улицу Горького. Глянув вниз, я опешил: у парадного подъезда колыхалась огромная толпа людей.

— А они-то там чего с утра пораньше караулят? — недоуменно нахмурился я.

— Тебя и караулят, Владимир, — искренне «обрадовал» меня офицер в штатском. — Вон, посмотри: твои новые столичные поклонницы с букетами, советские репортёры из «Правды» и «Советского спорта», а позади них — целая кавалькада иностранных журналистов с фотоаппаратами и блокнотами. Французы, американцы, англичане… Вся вчерашняя ресторанная публика отписалась в свои посольства, и теперь от тебя требуют интервью.

Вступать в международную медийную полемику без санкции Сталина и Берии в мои планы точно не входило. Поэтому, накинув воротник куртки, мы всей нашей похмельной спортивно-генеральской компанией потихоньку, без лишнего шума удрали с ведомственной территории через чёрный ход, ювелирно просочившись в подогнанный к переулку штабной ЗИС.

Весь оставшийся день до глубокого вечера без остатка прошёл на закрытом льду Марьиной Рощи. Сменяли друг друга дорожками и каскадами изнурённые фигуристы, с грохотом врезались в борта хоккеисты ВВС и ЦДСА, обкатывая новые канадские клюшки и анатомические щитки, — и только один я непрерывно оставался у бортика. Мои ноги гудели, а внутренний раскалённый мотор приходилось поддерживать на плаву, поглощая одну чашку горячего крепкого чая за другой. Дядя Серёжа едва успевал подтаскивать свежие чайники.

Сегодня я выступал исключительно в роли строгого, придирчивого тренера и главного хореографа сборной. Сам на лёд лишний раз старался не соваться и даже простейшие двойные прыжки не крутил — как ни крути, а бурная коньячно-икорная ночь в компании маршала Будённого и Екатерины Фурцевой, которая напрочь забыла про комсомольскую совесть и до утра пела с нами песни, не прошла для молодого четырнадцатилетнего организма бесследно. Тело упрямо требовало тишины и покоя, но драгоценное время утекало сквозь пальцы, словно вода.

Нам нужно было кровь из носу успеть всё. На календаре стремительно догорал декабрь пятьдесят второго. Чемпионат Европы по фигурному катанию в Дортмунде стартует уже двадцать второго января, а сразу за ним, восьмого февраля, открывается мировой чемпионат. До вылета в Германию оставалось немногим больше месяца. Месяц на то, чтобы довести до абсолютного, автоматического идеала революционную тактику четырёх хоккейных звеньев Боброва, вкатать космическую «спираль смерти» Белоусовой и заставить советскую профессуру поверить в неизбежность нашей победы. Предстояло проделать титанический, сумасшедший объём работы.

Поздний вечер, как я и ожидал, встретил меня на загородной Ближней даче.

Под откровенно ехидными, лукавыми взглядами Иосифа Виссарионовича и Лаврентия Павловича мне пришлось повторно, стоя посреди кабинета, выслушать подробнейший, до малейших деталей доклад Николая Власика о моем вчерашнем триумфальном «завоевании сердец» столичной публики. По мере того как начальник охраны зачитывал рапорты оперативников, усы Сталина одобрительно подрагивали.

Едва Власик закрыл папку, слово взял Берия. Он поправил дужку пенсне, раскрыл свои секретные сводки МГБ и веско произнёс:

— К официальным результатам вчерашнего ресторанного выступления, Коба. На данный момент сразу от шести иностранных посольств к нам по неофициальным каналам поступили срочные запросы о возможности устроить масштабные мировые гастроли этому юному читинскому дарованию. Дипломатические миссии США, Франции и Великобритании настоятельно просят продать им экспортные права на прозвучавшие музыкальные произведения. А французы… Французы через своего атташе по культуре буквально требуют предоставить им партитуры мюзикла «Собор Парижской Богоматери», заявляя, что это шедевр планетарного уровня.

Я не выдержал и быстро, по-тренерски нагло вклинился в образовавшуюся номенклатурную паузу:

— Ну? Я же вам ещё раньше говорил, Лаврентий Павлович, что все они там на Западе будут в полнейшем, абсолютном восторге! Бизнес-план работает.

Сталин от такой запредельной мальчишеской дерзости с удовольствием хмыкнул в кулак, всем своим видом показывая: ну что ещё от этого несносного забайкальского наглеца прикажете ждать?

Берия недовольно скривился, но спорить не стал, а лишь продолжил докладывать:

— Вся наша московская культурная элита из Союза композиторов сейчас стоит на ушах. Все министерства шлют запросы, хотят во что бы то ни стало разыскать этого таинственного пионера-самородка. Огромное счастье, что никто из дежурных администраторов ресторана не ожидал подобного фурора, поэтому все звуковые магнитные записи из аппаратной нами были незамедлительно изъяты и засекречены. А то среди министерских чинов уже нашлись ушлые желающие прихватить плёнки себе. Но международный шум в кулуарах стоит знатный! Этого поющего мальчишку ищут абсолютно все — и наши ведомства, и не наши разведки. Особенно американцы с англичанами из кожи вон лезут, землю носом роют. Французы из-за своей природной неторопливости немного отстают, но тоже активно подключили агентуру. Ну, а испанцы — те и вовсе официально требуют немедленно начать гастроли Ворона у них в Мадриде.

Иосиф Виссарионович довольно кивнул, выбил пепел из трубки и веско подвёл окончательный итог этого сумасшедшего дня:

— Что ж, товарищи… Ситуация ясная. Владимир, с этой самой минуты ты временно поживёшь у меня здесь, на Ближней даче. Под надёжным присмотром Сидоровича. Тут тебе всё-таки намного спокойней будет тренироваться, никакие иностранные шпионы и назойливые репортёры из «Правды» сюда не пролезут. Хотя… — Сталин хитро прищурился, и его усы дрогнули в лукавой усмешке, — Светка моя, чувствует моё сердце, тебя и здесь теперь из-под земли достанет, чтобы ты её подружкам на бис про юбочку из плюша на рояле сбацал.

Я от такого неожиданного бытового прогноза Председателя Совмина лишь недоуменно и испуганно уставился на него, прикинув масштабы грядущего девичьего паломничества на секретный объект МГБ.

Заметив моё ошарашенное лицо, Сталин первый не выдержал и залился искренним, хрипловатым смехом. Лаврентий Павлович и Власик тут же дружно и весело его поддержали. Напряжение окончательно спало. Великий Дортмундской гамбит переходил в стадию строгой, закрытой подготовки.

Я продолжал абсолютно непонимающе, с самым кислым похмельным видом смотреть на эту веселящуюся троицу.

Сталин, буквально давясь от смеха, шутливо ткнул в мою сторону мундштуком трубки и выдавил с внезапно прорезавшимся, густым грузинским акцентом:

— Нэт, вы только посмотритэ на нэго… Сидит и дэлает вид, что совсэм ничего нэ понимаэт!

Хохот в кабинете Ближней дачи усилился. Лаврентий Павлович Берия, утирая платком стёкла пенсне, охотно поддержал вождя:

— Эх, Володя, Володя… Видать, внутри ты и правда совсем старый хрыч, раз в своём четырнадцатилетнем теле напрочь позабыл простейшую истину: кружить молодым женщинам головы своими песнями — это смертельно опасное государственное преступление!

Новый оглушительный залп смеха заполнил комнату. Кое-как успокоившись, Иосиф Виссарионович вернул лицу более-менее серьёзное выражение, хотя в его глазах по-прежнему плясали лукавые искры:

— А как ты, собственно, хотел, генацвале? Ты же позавчера в ресторане буквально всем присутствующим дамам сердца вдребезги разбил своей лирикой.

— Да если бы только дамам! — со смехом вставил Николай Власик, качая головой. — Ты бы знал, Ворон, что среди мужского населения творится! Мужики под твои лагерные баллады натурально рыдали. А Семён Михайлович Будённый… Ты ведь додумался, когда пел «Ойся ты, ойся», забрать у маршала его парадную наградную шашку и начать прямо на сцене лихо, профессионально этой шашкой фланкировать! Будённый в таком восторге был, что тут же тебе её и подарил. Так его лихие казачки со вчерашнего утра всю Москву на уши подняли, рыщут по округе, ищут «молодого казачка Ворона», чтобы в свою кавалерийскую веру окончательно обратить!

Выдержав классическую паузу продолжил:

— Так ему ещё привет, тут через охрану, с подарком передали. Просили передать, если молодой концерт устраивать будет, порядок гарантируют. И очень просят для них концертик сбацать….

— Нет, ты мне ещё раз повтори! — Василий Сталин грохнул ладонью по дубовому столу так, что звякнул хрустальный графин. Генерал-лейтенант авиации буквально сползал с кресла от хохота, утирая слёзы. — Прямо так и сказали? «Володю не обижать»?!

— Прямо так, Василий Иосифович, — Власик сдержанно улыбнулся, бросив быстрый взгляд на Берию, который уже начал подозрительно хихикать за своим пенсне. — Сказали: «Если хоть одна шестёрка у спортсмена шнурки уведёт — спрос будет по всей строгости». И вот это передали.

Начальник охраны полез во внутренний карман кителя и бережно, двумя пальцами извлёк тяжёлый серебряный перстень с массивной, грубо чеканенной розой на широком ободке.

— Знак высшего воровского уважения, — продолжил Власик. — Носится только на мизинце левой руки. Кто такой носит — к тому ни на зоне, ни на воле вопросов не бывает.

Сталин молча протянул ладонь. Власик вложил перстень. Вождь неторопливо повертел его в пальцах, прищурился, разглядывая чеканку. В его тёмных, тяжёлых глазах мелькнула тень — не удивления, а глубокого, личного узнавания. Он знал этот язык. Он знал этот вес. В его собственной юности, в батумских подворотнях и на сибирских этапах, такие перстни решали куда больше, чем партийные билеты.

— Тяжёлый, — сухо констатировал Коба, и в его голосе проскользнули знакомые всем троим кавказские нотки. — Роза без шипов. Значит, признали своим, но на «корону» не претендуют. Мирно.

Он хмыкнул, глядя на Берию, у которого от напряжения и смеха уже слегка съехало набок пенсне:

— Лаврентий, а ты всё говоришь, что у нас в стране анархия. Вот она, настоящая, стихийная самоорганизация. Мои чекисты с ворами в законе за одним столом сидят. Красота!

Берия не выдержал и фыркнул, утирая платком глаза:

— Ой, не могу… Николай Сидорович, представь, как бы это выглядело в рапорте! «Начальник Главного управления охраны получил инвестицию от криминального элемента в виде ювелирного изделия». У меня бы от такого рапорта инфаркт случился!

— Ладно, Лаврентий, не каркай, — Сталин резко сжал перстень в кулаке, разжал и протянул мне. — Бери, Володя. Носи. В Дортмунде пригодится. Там тоже свои «авторитеты» водятся, и не только в спорте. Чужая тень — лучшая страховка от случайных неприятностей. А воровской закон — он и в Европе воровской закон. Раз дали, слово — держат. И да, надо уважить людей… — задорно ухмыльнулся.

Я взял перстень. Металл был холодным и непривычно тяжёлым. Я молча кивнул, понимая: это не просто сувенир. Это пропуск в теневую сеть, которая работает быстрее любой контрразведки. Я сжал его в ладони и убрал в карман.

— Ладно, урки — это одно, — Власик поправил дужку очков, возвращаясь к деловому тону. — А вот от Союза композиторов приходили. Они же к Хозяину жаловаться хотели идти, что он свой «Нотр-Дам» без визы худсовета спел! А потом послушали запись — и сами в очередь встали, просят дать им партитуры.

В общем, никакого серьёзного государственного разговора у нас в этот вечер так и не получилось. Высшая, самая грозная и суровая публика империи вела себя сейчас абсолютно несерьёзно, как компания мальчишек после хорошего матча. Видя, что я их похмельного веселья решительно не разделяю и сижу с миной унылого сфинкса, Сталин в конце концов добродушно махнул на меня рукой:

— Ладно, Лаврентий, Сидорович, хорош парня изводить. Иди отдыхать, товарищ Володя, набирайся сил. Твоя комната готова.

И я с огромным облегчением покинул кабинет, понимая, что суровый разбор реформ и заговоров Хрущёва вожди просто решили отложить на завтра, дав моему подростковому организму окончательно прийти в себя после ураганного ресторанного дебюта.

Стоило за «молодым» бесшумно закрыться массивной дубовой двери, как весёлый смех в кабинете резко, словно по команде, оборвался. Воздух в комнате в одну секунду снова налился привычной свинцовой тяжестью высшей государственной тайны.

Иосиф Виссарионович строго, исподлобья обвёл присутствующих тяжелым маршальским взглядом и уже совершенно иным, ледяным голосом выдал:

— Я надеюсь, товарищи, все здесь присутствующие хорошо поняли мою директиву? Отныне парню спиртного не наливать ни при каких обстоятельствах. А если он всё-таки решит выпить фляжку коньяка, то делать это он должен исключительно в нашей узкой компании и под личным контролем Сидоровича. Огромное счастье, что этот читинский паразит позавчера в кабаке только песни будущего пел да на рояле играл, а не начал пьяный на весь зал цитировать личные дела Хрущёва и Берии. Пронесло на этот раз.

Василий Иосифович, Власик и Лаврентий Павлович понуро, как нашкодившие школьники, опустили головы под суровым нагоняем Вождя.

— А теперь переходим к делу, — Сталин медленно раскурил трубку, окутавшись дымом. — Какие будут конкретные предложения, что мы делаем дальше с нашим пророком-певцом? Как, если бы он сам сказал, — монетизируем его ресторанный триумф?

Василий первый решительно поднял глаза на отца:

— Да что тут думать, Отец… Он ведь, по сути, своей лавиной песен уже всё сам за нас сделал. Почву вспахал идеально.

Берия согласно кивнул, поправил пенсне и развил мысль генерала:

— Абсолютно верно, Вася. Нам остаётся только оперативно направлять этот бурный поток в нужное русло. Моё ведомство сейчас максимально ускоряет регистрацию авторских прав на его песни по всему миру через лондонских адвокатов. Параллельно в Минкульте и по линии ВВС мы в строжайшей тайне подготавливаем лучшие музыкальные коллективы Союза. Могу сказать с полной уверенностью: после позавчерашнего ресторанного фурора нам больше вообще никого уговаривать и просить не нужно будет. Вся творческая Москва, большинство эстрадных артистов и композиторов теперь сами из кожи вон лезут, ищут этого таинственного автора, умоляют дать им спеть его вещи! Мои люди из Ведомства, которые дежурили на том банкете, вчера очень грамотно и ненавязчиво пустили по кулуарам слух, будто молодое читинское дарование, как раз ищет первоклассных советских исполнителей для своего экспортного репертуара. А учитывая, какой фантастический кураж вытворял наш фигурист перед иностранными атташе, западные дипломаты пребывают в полном, парализующем восторге. За сегодняшний день цена, которую капстраны официально предлагают за будущие международные гастроли Ворона, выросла в три раза! И я гарантирую, что по мере приближения чемпионата она будет увеличиваться дальше в геометрической прогрессии. Поэтому я предлагаю следующее: раз уж парень сам всю эту кашу с «мягкой силой» заварил, пускай на своих грядущих «Днях Советского Союза» в Дортмунде даст официальный, грандиозный концерт для европейской публики. А мы здесь, по линии Спецкомитета и МГБ, чем сможем — тем ему технически и поможем. Проведём операцию на высшем уровне.

После этих веских слов Лаврентия Павловича в кабинете на несколько минут повисла звенящая, глубокая тишина.

Иосиф Виссарионович молча, с лёгким прищуром внимательно посмотрел на младшего сына, затем на Берию и, наконец, на замершего у дверей Власика. Он проницательным взглядом отметил, что каждый из этой троицы крепко держит в руках увесистый кожаный портфель. Приподняв одну седую бровь, Вождь народов вопросительно, плавным движением руки обвёл их номенклатурную ношу: ну-ка, показывайте, с какими планами прилетели.

Троица заговорщиков из будущего переглянулась между собой. Лаврентий Павлович Берия, согласно и решительно кивнув своим соратникам, сделал шаг вперёд и посмотрел прямо в тёмные, мудрые глаза Сталина. Великий ледовый и политический гамбит вступал в свою завершающую, самую опасную фазу.

Василий Иосифович бережно положил свой увесистый портфель на сукно стола, а Лаврентий Павлович тихо, со сдавленным волнением произнёс:

— Это наш читинский обормот… Он каждому из нас преподнёс по бесценному подарку перед тем, как окончательно уйти спать. Позавчера под утро пел он нам, пел, а потом вдруг резко замолчал, встал и ушёл к себе в спальню. Мы сперва даже не поняли, что произошло, думали — всё, сломался малец от коньяка. А он через несколько минут возвращается в гостиную, держит в руках эти три кожаных портфеля, молча раздаёт их нам и заявляет: «Это специально для вас троих, мужики. Подарки из будущего по ночам писал, пока вы коньяк глушили. Здесь важные наброски, схемы и аналитика. Будут вопросы — потом спросите, на что сумею, на то отвечу. Всё, я спать». Развернулся и ушёл к себе на боковую.

— Не томи, Лаврентий, — Сталин подался вперёд, и его трубка замерла в воздухе. — Что конкретно в твоём портфеле? Что там?

— Иосиф… — Берия судорожно сглотнул, и его пальцы заметно задрожали, расстёгивая замок. — У меня здесь несколько подробнейших списков. Во-первых, поимённый перечень всех ключевых шпионов, перебежчиков и предателей государства вплоть до одна тысяча девятьсот девяносто пятого года включительно! С точным указанием ведомств, дат, должностей и того, что именно и когда они совершили против Родины. Во-вторых, здесь есть отдельный список особо опасных серийных преступников — Володя назвал их «маньяками», подробно расписал, где, кого и как они годами безнаказанно уничтожали… Но даже не это, Коба! Этот сукин сын…

На несколько секунд Лаврентий Павлович замолчал, пытаясь перевести дыхание и хоть немного успокоить бешено колотящееся сердце. Вытерев платком выступивший на лбу пот, он глухо, свинцово-веско продолжил:

— Коба, здесь вся наша будущая ракетная программа! — Берия взволнованно потряс пачкой листов, и его голос дрогнул. — До малейших вех расписано, как она развивалась в конце двадцатого века и к чему в итоге пришла. Он замахнулся на сам космос, Коба! Скрестил наши государственные разработки с идеями какого-то безумного капиталиста из двадцать первого века по фамилии Маск и выдал готовый план, как всё это смешать в одну кучу. И не просто на словах — тут готовые физические схемы, подробнейшие чертежи реакторов, типы ракетных двигателей, уникальные центрифуги, военные установки… Точнейшее, детальное описание ядерного оружия нового поколения, водородных бомб и принципов работы гражданских атомных станций! То, над чем наш Курчатов и весь Спецкомитет планировали мучиться следующие десять лет, этот мальчишка выложил нам на бумаге за одну ночь с подробными формулами и пояснениями!

Берия осекся, его рука с листами задрожала еще сильнее:

— Коба, он даже формулы для центрифуг обогащения урана дал. С указанием диаметров роторов, с точными оборотами. Курчатов, когда увидит это… он просто седым станет за одну ночь. Или сойдёт с ума от счастья.

Сталин медленно опустил трубку на малахитовую пепельницу. Лицо Вождя народов мгновенно превратилось в застывшую каменную маску, а в глубине его тёмных проницательных глаз полыхнул такой яростный, лихорадочный огонь, какого Власик не видел у него со времён победного мая сорок пятого года. Рулевые советской империи осознали: в их руках оказался абсолютный, богоподобный ключ к тотальному доминированию СССР на всей планете.

Едва Берия замолчал, судорожно пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями, как Василий, в такие моменты всегда забывая про неформальную договорённость обращаться на «ты», решительно придвинул к себе свой портфель. Его глаза, как у любого рождённого для неба лётчика, горели лихорадочным, фанатичным блеском:

— Отец, у меня здесь — вся эволюция советской и зарубежной военной авиации до конца двадцатого века! Расписаны все типы вооружения, двигателей и авионики. Но самое главное — Володя дал чёткие, бескомпромиссные рекомендации, какие именно крылатые машины нам нужно закладывать в чертежи и ставить на конвейер немедленно, ломая все старые проекты. Он разделил их по классам и применимости. Слушай, это же просто уму непостижимо!

Генерал-лейтенант ВВС дрожащими от волнения пальцами вытащил из недр портфеля плотную пачку исписанных листов:

— Первое — Су-24. Тактический фронтовой бомбардировщик с принципиально новым крылом изменяемой стреловидности. Машина предназначена для нанесения сокрушительных ракетно-бомбовых ударов в любых метеоусловиях, круглосуточно, в том числе на сверхмалых высотах с прицельным поражением наземных и надводных целей. И что самое важное, Отец, — этот бомбардировщик является штатным носителем тактических ядерных зарядов, о которых только что говорил Лаврентий! В качестве нашего главного потенциального противника Володя указывает американскую альтернативу, которую Пентагон создаст гораздо позже, — двухместный тактический бомбардировщик дальнего радиуса «Фэйрчайлд Рипаблик F-111 Ардварк». На нём янки впервые внедрят двухконтурные турбореактивные двигатели с форсажными камерами и уникальный радар следования рельефу местности. А у нас все эти схемы уже лежат здесь, на столе!

Василий перевёл дыхание, шумно сглотнул и перевернул следующую страницу:

— Второе — Су-25. Тяжело бронированный дозвуковой штурмовик. Володя называет его «летающим танком» или «Грачом». Эта машина спроектирована специально для непосредственной огневой поддержки сухопутных войск на поле боя при прямой видимости цели, а также для гарантированного уничтожения укреплённых объектов с заданными координатами. Он намертво запечатан в титановую броню — пилоту не страшны никакие зенитные пулемёты. Американским аналогом этой машины в будущем станет одноместный двухдвигательный штурмовик А-10 «Тандерболт», предназначенный для выжигания наших танковых клиньев и бронемашин. Но по Володиным расчётам, наш «Грач» превосходит «американца» по всем ключевым параметрам маневренности!

— А что по истребителям? — Сталин подался вперёд, и его цепкий, маршальский взгляд намертво впился в листы в руках сына.

— А по истребителям, Отец, тут заложена настоящая революция четвертого поколения — МиГ-29! — Василий восторженно хлопнул ладонью по столу. — Многоцелевой, умопомрачительно маневренный фронтовой истребитель. Машина создана для завоевания абсолютного господства в воздухе и уничтожения всех существующих типов воздушных целей в простых и сложных метеоусловиях, в свободном пространстве и на фоне земли. Ему будут безразличны любые вражеские радиолокационные помехи! Он бьёт ракетами и бортовой пушкой наповал. Володя пишет, что его прямой капиталистической альтернативой станет легкий многофункциональный истребитель F-16 «Файтинг Фэлкон», на который американцы сделают ставку в конце века. Но если мы прямо сейчас отдадим эти чертежи Микояну и Сухому, наши сталинские соколы запечатают небо над всей планетой на добрые пятьдесят лет вперёд! Буржуи даже пикнуть не успеют!

В кабинете Ближней дачи воцарилась гулкая, оглушительная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов. Два высших руководителя и начальник охраны великой империи сидели перед столом, на котором лежали контуры грядущего неоспоримого мирового господства.

Иосиф Виссарионович медленно перевёл свой тяжёлый, потемневший взгляд с исписанных авиационных листов в руках сына на молча застывшего у дверей Власика. Николай Сидорович, крепко прижимая к груди третий, самый опасный кожаный портфель, встретил взор Хозяина и едва заметно, но твёрдо отрицательно покачал головой. Сталин всё понял без лишних слов. То, что набросал Володя для начальника охраны — расстрельные списки заговорщиков Никиты Хрущёва, поимённый перечень предателей в ЦК и точные сценарии дворцовых переворотов, — должно было остаться строго между вождём и его верным «цепным псом». Без свидетелей. Даже самых близких.

Николай Сидорович медленно, почти благоговейно прижамал к груди третий портфель. Его пальцы побелели от напряжения. В этом портфеле лежали не просто фамилии. Там была точная дата, час и даже текст той самой речи, которую Никита Хрущёв произнесёт на XX съезде партии, поливая грязью Хозяина. Володя не просто дал списки — он дал им сценарий будущего, который они теперь могли переписать под себя. Он понимал: завтра начнётся работа, которую он ждал всю жизнь. Чистка. Настоящая, беспощадная, без права на ошибку. И он, верный пёс Хозяина, будет её главным исполнителем.

Иосиф Виссарионович сделал глубокую затяжку, выпустил плотное облако сизого дыма, полностью скрывшее его каменное лицо, и глухо, непреклонно произнёс:

— Я вас услышал, товарищи. Информацию принял. Буду думать, как перевернуть эту партию на нашей шахматной доске. На сегодня всё. Ступайте, отдыхайте. Завтра с утра будет видно, с кого именно мы начнём снимать головы.

Василий Иосифович и Лаврентий Павлович молча, по-военному чётко поклонились вождю и бесшумным шагом покинули кабинет.

Едва за ними бесшумно закрылась массивная дубовая дверь, весёлый смех, что звучал здесь во время обсуждения ресторанного дебоша, окончательно растаял. Воздух в комнате в одну секунду налился привычной свинцовой тяжестью высших государственных тайн. Иосиф Виссарионович неторопливо подошёл к окну, за стеклом которого в предрассветном тумане чернели силуэты подмосковных сосен. Затянув остывшую трубку, он обернулся и посмотрел на своего бессменного начальника охраны. Николай Сидорович, крепко прижимая к груди третий, самый опасный кожаный портфель со списками заговорщиков, застыл у дверей, словно каменное изваяние.

— Николай, ты чего так сильно задумался? — тихо, с мягким кавказским прищуром спросил Сталин.

Власик шумно, тяжело вздохнул, сделал несколько шагов к столу и честно, без утайки признался Хозяину:

— Да не знаю я, Иосиф Виссарионович, что нам теперь со всем этим делать… И в первую очередь — что с самим «молодым» делать. Ты только вдумайся: этот мальчишка знает и может столько, что в голове не укладывается. В его портфелях — судьба всей нашей державы на полвека вперёд, от ядерных реакторов до истребителей четвертого поколения. И как мы его после этого… как мы его туда, в Дортмунд, к проклятым капиталистам отпускать-то будем? Риск ведь планетарного масштаба!

Сталин, выслушав эмоциональную тираду своего самого преданного «цепного пса», лишь снисходительно, мудро ухмыльнулся в седые усы. Он медленно выпустил струю сизого дыма и веско, с долгими паузами произнёс:

— Эх, Николай, Николай… Столько лет при мне служишь, а в людях разбираться так до конца и не научился. Ты пойми: если бы этот парень действительно хотел нас предать, продаться американцам или сбежать на свой зажиточный Запад, он бы уже давно был там. С его-то пугающими знаниями и возможностями. Он бы преспокойно ушёл через китайскую границу, продал бы Пентагону чертежи ракет и жил бы в Нью-Йорке как миллионер, в ус не дуя. Но он ведь этого не сделал. Он приехал в Москву, пришёл прямо к нам и спас тысячи наших людей на Курилах. Он хочет одного — чтобы наша страна победила. Так что не бойся, Николай. Парень останется верен Родине. Твоя задача — обеспечить ему в Германии такую невидимую, железную охрану, чтобы ни одна мышь к нему подойти не смогла. На сегодня всё. Ступай тоже, отдыхай. Завтра с утра будет видно, с кого именно мы начнём снимать головы.

Колёса новой советской истории, запущенные четырнадцатилетним читинским наглецом, повернули на совершенно неизведанный путь. Наступала эпоха великих и беспощадных кремлёвских чисток.

#604424

1 том из моего нового цикла, полностью готов. Нужна ответная реакция, размещать или нет. Жду комментарии. Спасибо за помощь.

Случайная находка в прифронтовом лесу открывает ветерану спецназа Владимиру «Князю» портал в десятый век. Древний Посох Рода признаёт его хозяином и возвращает израненному телу двадцатипятилетнюю мощь.

Чтобы спасти близких от неизлечимых болезней, Князь собирает старых боевых товарищей. Выкупив заброшенный советский лагерь для маскировки шлюза, отряд уходит в Средневековье.

Там, на стыке эпох, они берут под защиту истребляемое племя древлян, отбивают карателей княгини Ольги и закладывают фундамент неприступного укрепрайона.

Назад дороги нет. Время строить свою империю.

Рубикон перейден. Мосты сожжены.

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»

Глава 16. Месяц до ледовой войны

Глава 16. Месяц до ледовой войны.

Глава 16

Следующие четыре недели словно исчезли из моей жизни.

Позже я не раз пытался вспомнить хотя бы один спокойный день, но память упорно выдавала лишь отдельные обрывки. Лед Марьиной Рощи. Запах трубочного дыма на Ближней даче. Стопки чертежей. Бесконечные совещания. Ночные разговоры со Сталиным и Берией. Сон по четыре часа. И постоянное ощущение, что времени катастрофически не хватает.

Маховик государственной машины, подхлестнутый моими тетрадями из будущего и волей Хозяина, раскрутился так быстро, что многие чиновники попросту перестали успевать за происходящим. Еще вчера на согласование любой бумаги уходили недели, теперь достаточно было одного телефонного звонка с Ближней дачи. Министерства спорили между собой, заводы переходили на круглосуточную работу, а чиновники Спорткомитета впервые в жизни узнали, что такое настоящая скорость.

Поскольку Сталин официально распорядился поселить меня на Ближней даче, моя жизнь окончательно перестала быть похожей на жизнь обычного человека. Внешняя охрана берегла мой покой так, что даже мышь не проскочила бы через тройной контур оцепления. Но бездельничать мне никто не давал. Каждое утро ровно в восемь за воротами уже ждал правительственный ЗИС. Вечером он возвращал меня обратно. Где-то между этими поездками проходили тренировки, совещания, расчеты, разговоры, проверки и новые идеи. Иногда, ложась спать, я ловил себя на мысли, что совершенно не помню, успел ли сегодня пообедать.

На льду Марьиной Рощи в эти дни творилось нечто невообразимое. Спортивная революция, о которой я без устали твердил ветеранам, наконец-то обрела плоть, кровь и тяжелый металл. Через неделю после нашего ресторанного дебоша Василий Сталин с триумфом доставил в манеж огромные, окованные железом и пахнущие заводской смазкой деревянные ящики. Хоккеисты ВВС и ЦДСА облепили их как маленькие дети новогоднюю елку. Внутри лежали те самые многослойные, гибкие канадские клюшки, тайно закупленные по секретным внешторговым каналам Берии, и инновационная литая экипировка с анатомическими щитками, отштампованная на наших оборонных заводах по моим эскизам будущего из сверхпрочных сплавов.

Когда Всеволод Бобров впервые взял в руки эту правильную, пружинящую канадскую палку, его глаза азартно блеснули хищным блеском мастера. Больше дровами наши клюшки никто в раздевалке не называл. На первой же тренировке, когда Сева с моего наставления правильно вложился в физику движения, замахнулся и со всей дури выдал тот самый сокрушительный, рассчитанный кистевой щелчок из будущего, каучуковый диск смазанным черным снарядом пробил толстую фанеру борта насквозь, оставив рваную дыру. Клюшка не сломалась, она лишь хищно, сочно спружинила в его мощных руках.

На катке воцарилась немая, благоговейная тишина, после которой Анатолий Тарасов, лично примчавшийся на утреннюю раскатку, хмуро буркнул, пряча довольную ухмылку:

— Работать. Всем работать в четыре звена, как пацан велел. С такой артиллерией мы канадцев живьем в лед закопаем.

Николай Пучков на воротах, примерив первую в истории советского хоккея защитную маску-шлем, вырезанную по моим чертежам, наконец-то перестал рефлекторно зажмуриваться при страшных бросках в голову и начал намертво запечатывать ближнюю штангу в канадской стойке «баттерфляй». Страх перед шайбой исчез, уступив место холодному расчету.

В блоке фигурного катания тоже вовсю кипела адская, изнурительная работа. Николай Панин-Коломенкин и Самсон Глязер, как и обещали, не пропускали ни одной тренировки, контролируя каждый шаг спортсменов. Старый олимпийский чемпион сидел у самого деревянного бортика в глубоком кресле, укутанный в теплый шерстяной плед, и методично заносил в свой потертый блокнот мои лекции по геометрии вращений, центробежным силам и осям прыжков. Людмила Белоусова и Олег Протопопов под пронзительную, бьющую по оголенным нервам музыку из «Титаника», которую я напел оркестру, уже с закрытыми глазами крутили умопомрачительную, запредельную для пятидесятых годов спираль смерти и затяжные параллельные шаги. А стремительная Таня Лихарева под задорный, летящий ритм «Трех белых коней» научилась железно держать ось тела в воздухе и три раза из пяти чисто приземляла на ход назад сложнейший тройной тулуп. Профессора советского фигурного катания лишь восхищенно протирали платочками очки — они прекрасно понимали, что мы везем в Германию ледовое оружие абсолютного психологического уничтожения.

А по вечерам на Ближней даче разворачивался второй, не менее важный стратегический фронт. Лаврентий Берия лично привез ко мне для знакомства того самого молодого хозяйственника, которого Сталин утвердил руководить масштабным проектом Дней СССР в Дортмунде. Им оказался тридцати восьмилетний, подтянутый, с иголочки одетый и невероятно хваткий заместитель министра Внешней торговли по имени Алексей. Парень обладал гибким умом и мгновенно уловил всю суть моего циничного бизнес-плана. Мы часами сидели над картами Дортмунда, графиками и финансовыми сметами. Алексей четко доложил, что спецгруппа МГБ уже тайно арендовала ту самую крупную западногерманскую арену на целый месяц вперед, полностью закрыв сделку через подставных лиц за чистую валюту. Владельцы катка, сидевшие в огромных долгах, были безгранично счастливы и ни о чем не подозревали.

— Всё организуем по высшему разряду, Владимир, не сомневайся, — докладывал Алексей, быстро черкая карандашом в своем блокноте. — Балетную труппу Большого театра берем, лучших поваров из ресторанов Москвы с черной икрой, осетриной и грузинскими винами упаковываем по полной программе. Символику — красивые красные флажки, качественные шерстяные шарфы для наших трибун — на текстильных фабриках уже отшивают спецзаказом. Никаких дурацких, набивших оскомину лозунгов про мировую революцию. Только передовая советская культура, роскошная кухня и демонстрация имперского лоска. Капиталисты в очереди выстроятся, чтобы просто купить билет на наши открытые тренировки. Мы эту поездку не просто полностью окупим, мы их валютные запасы знатно потрясем. По патентам на твои титановые коньки и форму наши адвокаты в Лондоне уже выставили первые официальные счета-претензии западным фирмам, роялти начнут капать на счета со дня на день.

Сам Иосиф Виссарионович Сталин на эти наши вечерние экономические посиделки смотрел с суровым, но явным одобрением, попыхивая трубкой. На Ближней даче вообще в эти недели стало как-то непривычно тихо и спокойно. Как заговорщически шепнул мне однажды глубокой ночью Власик, когда они курили на крыльце, благодаря информации из моей тетради в аппарате партии, министерствах и ведомствах началась тихая, незаметная для посторонних глаз, но абсолютно беспощадная чистка тыловых грызунов. Никиту Хрущева и нескольких его ближайших соратников под благовидным, официальным предлогом нездоровья и перевода на дальние хозяйственные объекты за Уралом уже начали аккуратно, но безвозвратно отодвигать от реальных рычагов власти. Сталин хладнокровно переигрывал историю, спасая свое великое детище от грядущего краха тысяча девятьсот девяносто первого года.

И вот, наконец, наступило двадцатое января одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего года. Заснеженное, морозное московское утро. Правительственный кортеж бесшумно, без сирен подкатил к охраняемому военному аэродрому под Чкаловским. На обледенелой взлетной полосе, лениво и глухо прогревая моторы, застыли три новеньких, пахнущих свежей краской и серебрянкой военно-транспортных самолета Ил-12.

Вокруг машин царила суровая деловая суета: крепкие военные летчики споро грузили в люки тяжелые брезентовые баулы с надписями «ВВС СССР», ящики с канадскими клюшками и инновационными титановыми коньками Спецкомитета. Мои немногочисленные, но до предела вымотанные тренировками и заряженные на победу фигуристы — Люда, Олег, Стас, Нина, Таня и Тамара — стояли у холодного трапа в шикарных, идеально подогнанных темно-синих парадных костюмах, которые нам отшили в ведомственном ателье. Рядом переминались с ноги на ногу хоккеисты Боброва в массивных, пахнущих овчиной цигейковых полушубках. Николай Панин-Коломенкин и Самсон Глязер строго, по-военному проверяли списки делегации. Василий Сталин в парадной генеральской шинели лично контролировал погрузку, зычным голосом подгоняя бойцов.

Чуть поодаль, в окружении неприметных, крепких мужчин в одинаковых серых кашемировых пальто с характерной выправкой, стояла Светлана Аллилуева вместе со своей рыжей подружкой Ксюшей. Заметив меня, они весело и задорно замахали руками, прощаясь. Самого Хозяина и Лаврентия Берии на аэродроме, понятное дело, не было — их секретный, инкогнито вылет в Западную Германию под видом простых, заслуженных советских болельщиков, в составе второй большой группы рабочих-ударников и колхозников, был назначен на следующий день после официального начала чемпионата и держался в строжайшей тайне даже от членов нашей сборной.

Я глубоко вздохнул, подставив лицо колючему, обжигающему московскому ветру, и поправил лямку тяжелого рюкзака на плече. Месяц адского, непрерывного труда остался позади. Весь теоретический и практический задел из двадцать первого века был намертво, до автоматизма вбит в этих ребят. Наступало время главного действия на мировой арене. Колеса истории уверенно повернули вспять.

— Ну что, товарищ Володя, — Василий Сталин веско хлопнул меня по плечу своей тяжелой ладонью, указывая на открытый люк прогревающегося самолета. — Коньки упакованы, клюшки на борту, патроны заряжены. Пора лететь и ломать этот буржуазный мир через колено. На взлет, парень!

И мы один за другим начали подниматься по обледенелому железному трапу в тесное, мелко гудящее и пахнущее авиационным керосином нутро Ила, летящего прямиком навстречу нашему великому, историческому Дортмундскому гамбиту.

Друзья, первая книга полностью бесплатна. Но чтобы не пропустить выход второго тома («Берлинская защита») и оперативно получать ссылки на новые главы (в том числе на других площадках), подписывайтесь на мой официальный Telegram-канал:Владимир Пайлодзе | Книжный клуб . Жду вас!

#604424

1 том из моего нового цикла, полностью готов. Нужна ответная реакция, размещать или нет. Жду комментарии. Спасибо за помощь.

Они думали, что их время ушло. Они ошибались.

Три ветерана элитного спецподразделения, изломанные гражданской неустроенностью, ранениями и болезнями, натыкаются в глухих полесских лесах на то, во что современная наука поверить не способна. Древняя аномалия открывает невидимую дверь в суровое, первозданное раннее Средневековье.

Но этот затерянный зеркальный мир не просто девственно чист — он лечит. Хроно-энергия чужого прошлого возвращает израненным бойцам их тридцатилетнюю молодость, здоровье и былую курсантскую силу.

Рубикон перейден. Мосты сожжены.

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»

Глава 17. Дни СССР и взлом «Железного занавеса»

Глава 17. Дни СССР и взлом «Железного занавеса»

В послевоенном западногерманском Дортмунде, где серые улицы ещё слишком отчётливо хранили на себе угрюмые следы недавних тяжёлых лет, произошло настоящее, необъяснимое чудо. Местный ледовый дворец «Вестфаленхалле», огромный, только что заново отстроенный из руин и по уши погрязший в долгах, на эти недели внезапно превратился в бурлящий, залитый огнями остров искренней радости.

Политический гамбит, который Берия провернул через подставных лиц во Внешторге, был гениален до цинизма. За чистую валюту Советский Союз целиком арендовал комплекс на месяц вперёд — задолго до того, как Международный союз конькобежцев опомнился. В итоге сложилась абсурдная, сводящая с ума западных дипломатов ситуация: официальный чемпионат Европы принимала ФРГ, но фактическим хозяином арены, льда, трибун и касс являлся СССР. Юридически придраться было не к чему. Теперь над массивным парадным входом гордо реяли алые советские флаги наравне с государственными знамёнами ФРГ, а огромные, отпечатанные на глянцевой бумаге афиши многообещающе гласили: «Искусство на льду. Дни Советского Союза».

Каждое утро здесь начиналось со строгих, изнурительных тренировок. Ранний воздух внутри манежа был пронзительно свеж, идеальное ледовое зеркало ещё не успевало прогреться редкими лучами скупого зимнего солнца. Наша немногочисленная ледовая мини-сборная без устали оттачивала прыжки, каскады и скоростные спирали. Я непрерывно стоял у бортика, кутаясь в воротник куртки, и методично заносил в свой тренерский блокнот пометки, пока Панин и Глязер бдительно страховали меня со стороны:

— Стас, Нина, плавнее заход на параллельный аксель! — зычно командовал я, заставляя Жука и Букашеву в сотый раз закладывать дугу. — Движение должно быть лёгким, как само дыхание зимы! Люда, Олег, в вашей финальной поддержке под «Титаник» нужно больше грации. Ты, Олежка, должен держать Белоусову так, словно она невесомо несётся по штормовому ветру!

Поначалу на наших утренних занятиях огромный зал дворца почти полностью пустовал. Лишь несколько скромно одетых рабочих с соседнего машиностроительного завода, заглянувших погреться в перерыв, пожилая супружеская пара бюргерского вида да кутающаяся в платок мать с маленьким испуганным ребёнком. Все они смотрели на советский лёд с глубоким, затаённым недоверием. Слишком жива ещё была память о войне.

Но стоило мне самому набрать скорость и выкатиться в центр площадки, как всё изменилось в один миг. Наша записанная на плёнку музыка будущего взревела из мощных динамиков. Я исполнял свою коронную, ювелирно перенесённую из двадцать первого века короткую программу «Зима». Это была не просто демонстрация техники — на льду разворачивалась яростная, экспрессивная драма. Борьба человека со слепой ревущей метелью, предельная стойкость, триумф воли и торжество духа — каждое моё микродвижение, каждый взлёт в воздух на тройной прыжок рассказывали зрителям осязаемую историю.

В финале композиции я резко замер у самого бортика, широко раскинув руки под затихающий скрипичный аккорд. И трибуны «Вестфаленхалле», сначала испуганно молчавшие, буквально взорвались первыми — пока ещё несмелыми, но искренними аплодисментами. Оцепенение было сокрушено.

— Er kämpft mit dem Winter! (Он сражается с зимой!) — восхищённо прошептал маленький немецкий мальчик, во все глаза глядя на меня снизу вверх.

— Es ist wie одна Geschichte… (Это словно целая история…) — потрясёно кивнула его мать, непроизвольно прижимая ладонь к груди.

Слухи о происходящем в ледовом дворце со скоростью лесного пожара разлетались по всему заснеженному Дортмунду. Горожане в пивных и на остановках взахлёб делились новостями:

— Вы только представьте: они там не просто катаются под музыку — они на льду рассказывают живые истории!

— А музыка? Музыка у этих русских вообще такая, какой мы в Европе никогда не слышали! Космические ритмы!

— Да бог с ней, с музыкой! Там в буфете, на этих «Днях СССР», обычных людей кормят потрясающе вкусными русскими пирогами с пылу с жару! И наливают настоящий чай из огромных медных самоваров!

План «мягкой силы», разработанный на Ближней даче, бил без промаха. Хваткий Алексей из Внешторга развернул павильоны так, что немцы валом повалили на трибуны, исправно наполняя советскую казну дефицитной западной валютой.

На пятый день наших открытых тренировок произошло то, чего я так долго и терпеливо ждал: в зале появились профессионалы. На трибунах, кутаясь в дорогие пальто, высокомерно расселись фигуристы из сборной ФРГ — официальные участники предстоящего чемпионата Европы. Разумеется, пришли они сюда вовсе не для серьёзного спортивного анализа, а из чистого любопытства. Им безумно хотелось воочию посмеяться над «неумехами из-за железного занавеса», как они снисходительно называли в своих газетах советских спортсменов.

— Ну что, пойдём посмотрим, как эти русские медведи будут неуклюже ползать по дортмундскому льду? — вальяжно усмехнулся Фреймут, поправляя модный шёлковый шарф.

— Наверняка они в своей закрытой России даже чистый двойной прыжок сделать не смогут! — подхватил Герман, пренебрежительно фыркнув. — Интересно, во что они вообще одеты? Наверное, повытаскивали со складов какие-то мешковатые довоенные трико!

— Спорим на три марки, что их пары будут падать на каждом втором шагу? — весело подмигнула им Хельга, поудобнее устраиваясь на деревянной скамье.

С такими откровенно издевательскими, шапкозакидательскими настроениями немецкая сборная заняла места в первом ряду. В их глазах читалось ленивое, снисходительное ожидание: сейчас начнётся унылое провинциальное представление, которое можно будет вечерком весело обсудить за кружкой пива.

Но то, что они увидели на льду буквально через минуту, мгновенно, грубо и беспощадно стёрло всякую спесь с их холёных европейских лиц.

Уже через десять секунд после начала нашей раскатки Фреймут, Герман и Хельга натурально оцепенели, жадно пожирая глазами каждое микроскопическое движение советских фигуристов. Элементы, которые один за другим с лёгкостью демонстрировали мои подопечные, казались немецким мастерам физически невозможными, противоестественными для января одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего года! Это была какая-то запредельная геометрия и магия, нарушающая все известные им законы земного притяжения.

Сначала на ледовое зеркало пулей вылетела тринадцатилетняя Таня Лихарева. Под летящий, ураганный и совершенно космический для той эпохи ритм «Трёх белых коней» она с невероятно короткого, непринуждённого захода выдала убойный каскад из трёх сложнейших прыжков подряд с молниеносным, хлёстким разворотом в воздухе и безупречным, идеальным приземлением на ход назад! Никто из немецких одиночников даже близко никогда не мог ничего подобного. В Европе пятидесятых годов о непрерывных сериях тройных прыжков без единого промежуточного шага никто и слыхом не слыхивал — для них это был прыжок в следующее тысячелетие.

Следом за ней Лариса Новожилова и Тамара Братусь продемонстрировали такие затяжные, сумасшедшие по скорости вращения с мгновенной, агрессивной сменой позиций, что у бюргеров и спортсменов на трибунах натурально зарябило в глазах. Советские фигуристки умудрялись безупречно принять три совершенно разные, анатомически сложные позы за одно-единственное вращение, сохраняя при этом идеальную, хрустальную центровку на лезвии. Лёд вокруг них буквально кипел, а сами они походили на ввинченный в ледяную плоть стальной, идеально сбалансированный волчок!

Следом под тягучие, чувственные джазовые аккорды баллады «My Funny Valentine» в самый центр притихшей арены уверенно выкатились Нина Букашева и Стас Жук. Их невероятные, новаторские поддержки, во время которых Стас мощным толчком выбрасывал партнёршу вверх, и Нина буквально зависала в воздухе на его вытянутых руках на несколько долгих секунд, заставили Хельгу испуганно схватиться за сердце и судорожно выдохнуть. Это выглядело так, словно советская пара полностью преодолела законы земной гравитации и безраздельно властвовала над пространством манежа.

Завершали этот тотальный ледовый разгром Людмила Белоусова и Олег Протопопов. Под пронзительные, завораживающие звуки мелодии Селин Дион они принялись крутить сложнейшие, филигранные дорожки шагов с резкими, ломаными сменами направлений, невероятно глубокими рёберными скольжениями и неожиданными, драматичными остановками. Лезвия их коньков хищно и ритмично резали лёд, выписывая безупречные узоры. Каждый элемент этой фантастической программы идеально, снайперски, до сотой доли секунды подчёркивал сложный ритм музыки грядущего века. Это было уже не просто катание — это была чистая, концентрированная экспрессия.

Немецкие фигуристы сидели бледные как мел, словно громом поражённые, и судорожно, до побелевших суставов вцеплялись пальцами в деревянный бортик. Смеяться и подшучивать над «русскими медведями» больше никто не собирался. Напыщенный, сытый буржуазный ледовый мир рушился и рассыпался в прах прямо на их глазах, не оставив от прежней спеси и следа.

Но если сложнейшая, недостижимая физика прыжков Лихаревой и сумасшедших вращений Братусь повергла холёных немецких мастеров в глубокое, беспросветное уныние, то наше парадное облачение и техническая экипировка вызвали у них самый настоящий, суеверный шок. Они-то ожидали увидеть нелепых провинциалов в растянутых рейтузах, но реальность наотмашь ударила их по самолюбию. Тот самый хитрый директор закрытого ведомственного ателье ВВС Московского военного округа не зря ночами выторговывал у меня лекала и секретные эскизы из будущего: советские столичные портнихи превзошли сами себя, сотворив настоящее чудо швейного искусства.

Парадные и сольные костюмы моих ребят были пошиты из невиданной для угрюмых пятидесятых годов, невероятно лёгкой, струящейся, эластичной и феноменально прочной синтетической ткани. Эта уникальная броня вообще не сковывала движений спортсменов при самых глубоких приседах и резких выпадах, идеально облегая фигуры и подчёркивая каждый рельеф тренированных тел. При этом ткань фантастически красиво, благородно и дорого переливалась в лучах тяжёлых, бьющих сверху дортмундских прожекторов.

А сложнейшая, ювелирная вышивка на платьях девчонок мерцала и искрилась в динамике прыжков так, словно ткань была сплошь усыпана мириадами крошечных космических кристаллов. Никакой мешковатой и тяжёлой стопроцентной шерсти, никакого грубого сатина или колом стоящего бархата, к которым так привыкла старая Европа, — на льду царил чистый, беспримесный футуризм, агрессивный блеск и запредельный шик грядущего века. Немецкие фигуристы смотрели на наши костюмы так, словно перед ними только что приземлился экипаж межпланетного корабля.

Однако самый настоящий профессиональный, леденящий ужас у немецких мастеров вызвали именно наши коньки от «дяди Йоси». Вместо привычных для этого времени кондовых, тяжёлых кожаных моделей с намертво прикрученным грубым плоским лезвием, на ногах советских спортсменов красовалась эргономичная, футуристическая анатомическая конструкция грядущего века. Немцы, как практикующие мастера, мгновенно оценили техническое превосходство этой инженерной мысли и окончательно пали духом.

Инновационные лезвия из облегчённого сплава имели особую, ювелирную радиусную заточку с глубоким, идеально выверенным жёлобом. Эта скрытая технология позволяла моим девчонкам и парням закладывать сумасшедшие, невероятно резкие рёберные виражи на бешеной скорости без малейшего риска сорваться в занос или соскользнуть с ребра. Высокие белоснежные и угольно-чёрные ботинки были в разы легче стандартных европейских, но за счёт революционного жёсткого стакана и скрытых супинаторов они намертво, монолитно фиксировали голеностоп, полностью исключая опасные травмы и переломы при жестких приземлениях с тройных прыжков. Довершала этот технологический триумф уникальная скрытая система креплений, которая обеспечивала мгновенную, хрустальную передачу малейшего мускульного усилия от стопы к лезвию, позволяя ребятам буквально сливаться со льдом в единое, неделимое целое. Настоящий хай-тек, залетевший в пятидесятые годы из эпохи орбитальных станций.

— Das ist unmöglich!.. (Это невозможно!..) — потрясёно прошептал Фреймут, начисто позабыв про все свои давешние спесивые насмешки и судорожно, до побелевших суставов вцепившись пальцами в деревянный барьер.

— Посмотри… Ты только посмотри на геометрию их коньков! — мертвенно-тихим, сорванным голосом выдавил Герман, дрожащими руками протирая очки и снова близоруко утыкаясь в лед. — Sie sehen anders aus, als alles, was ich je gesehen habe… (Они выглядят совершенно иначе, чем всё, что я когда-либо видел в своей жизни. Это какой-то запредельный, недосягаемый уровень инженерии!)

— И ткани… Эти потрясающие, невозможные ткани… — эхом добавила напрочь раздавленная Хельга, не сводя заворожённого, почти безумного взгляда с летящего подола платья Тани Лихаревой. — Wie funktionieren diese Stoffe?.. (Как вообще работают эти материалы? Откуда у русских такие технологии? Из каких лабораторий?)

Немецкая спортивная элита сидела на трибуне «Вестфаленхалле» в полном оцепенении, внезапно осознав простую, холодную и страшную вещь: через две недели на этом самом льду их ждёт вовсе не честное спортивное состязание равных соперников, а показательная, безжалостная международная казнь. И пощады от этих загадочных русских ждать не стоит.

Покинув ледовый дворец в полном ментальном смятении и душевном разладе, немецкие фигуристы торопливо, словно спасаясь от погони, собрались в небольшом уютном кнайпе неподалёку от арены. В полумраке кофейни, под негромкий звон фарфора и густой запах свежемолотых зёрен, они сидели за угловым столиком, забившись в самый дальний угол. Спортсмены молчаливо и отрешённо глядели в свои кружки с горячим кофе, тяжело, со скрипом переваривая и осмысливая увиденное на советской раскатке. Спесивое высокомерие испарилось, оставив лишь гнетущую пустоту.

— Я до сих пор не могу, просто физически не могу в это поверить, — наконец глухо произнёс Фреймут, нарушая затянувшуюся, звенящую тишину и не поднимая глаз от стола. — Мы ведь шли туда толпой с одной-единственной целью — от души поглумиться и посмеяться. А в итоге увидели настоящее, научно и технически необъяснимое чудо.

— Да, — согласно кивнул Герман, мерно и нервно помешивая ложечкой сахар, которая громко звякала о края чашки. — Мы наивно думали, что застанем какое-то неуклюжее, примитивное ползание по льду в мешковатых трико, а вместо этого… Боже мой, это же чистый, абсолютно недосягаемый для нас высший пилотаж! Эти русские не просто скользят, они буквально летают по арене, полностью игнорируя законы гравитации.

Тут в разговор эмоционально и горячо вступила Гунди, самая молодая и амбициозная из немецких одиночниц, чьи глаза до сих пор лихорадочно блестели от пережитого шока:

— Лично я теперь не пропущу ни одного божьего дня их открытых тренировок! — решительно и твёрдо заявила она, стукнув ладонью по деревянной столешнице. — Буду приходить на этот каток каждое утро к восьми часам, как швейцарские часы. Буду стоять у бортика, смотреть, впитывать, запоминать и разбирать на мельчайшие составляющие каждый их элемент. Я просто обязана понять саму суть, саму скрытую физику этой фантастической, пугающей советской школы!

Она сделала короткую паузу, перевела дыхание и обвела серьёзным, повзрослевшим взглядом притихших товарищей.

— Знаете… Когда мы шли туда, мы ведь глупо шутили, высокомерно смеялись, вовсю представляли, как станем травить в раздевалках циничные анекдоты про этих «диких русских неумех». Но сейчас мне искренне, до глубины души стыдно перед самой собой. Я понимаю, как катастрофически сильно мы ошибались, ослеплённые собственной гордыней. То, что мы сегодня увидели — это не унижение для нас. Это великое, сокрушительное откровение. Завтра я своего личного тренера сюда силком, за шиворот притащу! Пусть тоже посмотрит своими глазами, отбросив весь этот бред из газет. Пусть поймёт наконец, куда на самом деле на бешеной скорости движется мировой спорт. Мы не имеем права оставаться в прошлом, как допотопные динозавры. Нам нужно учиться у них, перенимать всё самое лучшее, каждую деталь!

Хельга подняла на парней свои огромные, заворожённые глаза и решительно придвинула к себе стопку бумажных салфеток:

— Давайте прямо сейчас, пока свежи воспоминания, запишем вообще всё, что успели разглядеть через бортик. Каждый их шаг, каждый каскад, каждую техническую деталь коньков, форму ботинка, линии костюмов. Это станет нашей новой дорожной картой на весь следующий сезон, если мы вообще хотим чего-то добиться на льду.

Фреймут тяжело вздохнул, откинувшись на спинку стула, но затем искренне, пусть и немного грустно улыбнулся:

— Признаюсь перед всеми вами — я был в корне, абсолютно не прав. Мы наивно и глупо считали, что знаем о фигурном катании абсолютно всё, достигнув вершины. А оказалось, что мы только-только стоим у подножия и начинаем познавать его по-настоящему. И знаете что? Я чертовски рад, что эти «дикие русские» устроили нам эту порку сегодня. Теперь я хотя бы знаю, к какому недостижимому идеалу нам всем нужно стремиться.

А в это время на дортмундском льду продолжала разворачиваться истинная, завораживающая магия советских выступлений, капля за каплей, неумолимо растапливая тяжёлый послевоенный лёд в сердцах простых немцев. Тренировочная раскатка плавно перетекла в полноценный демонстрационный показ, и трибуны «Вестфаленхалле», уставшие от серости и разрухи, жадно впитывали каждый миг этого чуда.

В самый центр огромной арены в своих роскошных, фантастически переливающихся костюмах плавно и величественно выкатились Людмила Белоусова и Олег Протопопов. Щёлкнуло реле, включилась запись, и над замершими, притихшими трибунами полетела щемящая, хрустальная и величественная баллада Селин Дион «My Heart Will Go On». Люда и Олег скользили по безупречному ледовому зеркалу настолько плавно, синхронно и пластично, что ошеломлённым зрителям казалось, будто они вообще не касаются твёрдой поверхности, а невесомо, вопреки всем законам физики, парят в морозном воздухе. Их дорожка шагов была соткана из чистой нежности, а спирали казались бесконечными.

— Wie ein echter weißer Schwan!.. (Как настоящий белый лебедь!..) — в благоговейном восторге, со слезами на глазах прошептала на верхнем ярусе трибуны старая фрау Мюллер, дрожащей рукой прижимая кружевной платок к губам.

Сразу после окончания этого пронзительного, бьющего прямо в сердце номера на стадионе воцарилась секундная, оглушительная тишина, сменившаяся шквалом аплодисментов. И тут маленький немецкий мальчик из первого ряда не выдержал: обуреваемый эмоциями, он ловко перемахнул через невысокий деревянный бортик и подбежал прямо к замершему в финальной позе Олегу Протопопову, несмело трогая его за сверкающий, расшитый космическими кристаллами рукав куртки.

— Können Sie mir zeigen, wie man so schwebt?.. (Господин спортсмен, а вы можете показать мне, как у вас получается так невероятно парить над льдом?) — снизу вверх глядя на советского мастера, прерывистым от волнения голосом спросил ребёнок.

— Alles beginnt mit Balance, mein Junge… (Всё в этой жизни начинается с правильного равновесия, малыш,) — тепло и искренне улыбнулся ему Олег, бережно приобняв мальчишку за худенькие плечи и мягко направляя обратно к испуганно ахнувшей матери.

Затем настал черёд сольного проката стремительной Тани Лихаревой. Её летящий, ураганный «Вальс надежды» под задорные и одновременно пронзительные, берущие за душу аккорды «Трёх белых коней» заставил сидевшую в глухом углу сектора пожилую фрау Шмидт судорожно вытереть набежавшую слезу. Эта безумная скорость и девичья лёгкость пробили брешь в её памяти.

— So habe ich es als junges Mädchen getanzt… (О боже, точно так же и я когда-то легко и беззаботно танцевала в своей далёкой, счастливой довоенной молодости…) — тихо пробормотала женщина, качая головой в такт невероятной музыке из будущего.

А угрюмый немецкий ветеран Ганс, потерявший на восточном фронте ногу и неподвижно сидевший теперь с костылями в проходе, тяжело вздохнул, убрал от лица натруженную ладонь и мертвенно-тихим, хриплым голосом произнёс:

— Das erinnert mich an bessere Zeiten, an diese großartige russische Musik… (Эта великая русская музыка… она напоминает мне о наших лучших, мирных временах. О временах, когда мы ещё умели по-настоящему дружить, уважать друг друга и радоваться жизни).

Под самый занавес нашей масштабной открытой тренировки этот удивительный день взорвался моим сольным выходом. Я стремительно выкатился на середину площадки, и в ту же секунду над притихшим ледовым полем разнеслись тяжёлые, густые и пронзительно-драматичные итальянские аккорды бессмертной темы из кинофильма «Крёстный отец». Моя программа была наполнена такой бешеной, ураганной скоростью, глубиной чистых мужских эмоций и сложнейшими, филигранными каскадами прыжков в три и рекордные четыре оборота, что лёд под лезвиями моих коньков буквально стонал.

Когда музыка далёкого грядущего века наконец оборвалась на высокой трагической ноте, а я замер в финальной позе, огромный дортмундский зал целую секунду пребывал в состоянии гробового, парализованного шока. Люди просто не могли дышать от увиденного. А затем трибуны «Вестфаленхалле» буквально рухнули от оглушительных, громоподобных оваций, шквалом покатившихся под купол арены. Ошеломлённые немцы толпами повскакали со своих деревянных мест, неистово аплодируя советскому мастеру.

— Das ist Liebe und Schmerz, verstanden ohne Worte!.. (Это же чистая любовь и чистая боль, понятные абсолютно без всяких слов!.. Это гениально!) — со слезами на глазах восхищённо воскликнула стоявшая в первом ряду местная школьная учительница Марта, неистово, до красноты отбивая ладони.

Дортмунд был взят без единого выстрела. Новейшее советское искусство, передовые технологии и выверенная до мелочей тактика «мягкой силы» Володи Ворона триумфально, с треском ломали остатки мифического «железного занавеса» прямо на глазах у напрочь ошарашенной, растерянной Европы.

А сразу после завершения ледового смотра в холле дворца началось то самое удивительное, грандиозное и продуманное действо, ради которого наше ведомство ВВС МВО и Министерство культуры штурмовали оборонные заводы, закрытые ведомственные ателье и студии звукозаписи. На огромную, наспех, но добротно смонтированную сцену вышли передовые советские музыканты. Над притихшим Дортмундом громом покатился масштабный эстрадный концерт, продлившийся более двух часов. В холле яблоку негде было упасть: гул сотен голосов смешивался с чистыми звуками инструментальных оркестров.

Зазвучали те самые невероятные, отобранные из моей тетради грядущего века мелодии, которые буквально поразили искушённых, привыкших к классике европейских зрителей своей сумасшедшей новизной, бешеной современной энергетикой и пронзительной глубиной текстов. Наш хваткий замминистра Алексей из Внешторга, наблюдая за этим безумием из-за кулис, сиял как начищенный тульский самовар. Иностранцы в полнейшем, экстатическом восторге штурмовали торговые павильоны, сметали с прилавков сувениры, расписные матрёшки, яркие плакаты нашей ледовой сборной и безропотно, с улыбками выкладывали чистую, дефицитную западную валюту за право просто прикоснуться к этой культурной революции. Кассы трещали от хрустящих дойчмарок и американских долларов.

Весь этот долгий, насыщенный до предела день наши фигуристы — Люда, Олег, Стас, Нина, Таня, Тамара и Лариса — провели на ногах, уставшие, но невероятно счастливые. Они без устали общались с нахлынувшей толпой прессы, давали короткие хлёсткие интервью зарубежным радиостанциям и часами раздавали автографы на шикарных глянцевых карточках, которые Алексей предусмотрительно напечатал огромным тиражом. Шаг за шагом, улыбка за улыбкой, они завоёвывали умы простых, уставших от политической пропаганды немцев. Тщательно выстраиваемый западными газетами образ угрюмого, серого и закрытого колючей проволокой СССР рассыпался в прах под хрустальный, чистый звон советских коньков и ураганные, свободные ритмы нашей новой эстрады.

Поздним вечером, когда уставшая, но бесконечно счастливая толпа дортмундцев наконец-то полностью схлынула и огромный ледовый дворец погрузился в гулкий, прохладный полумрак, старый немецкий дворник Ганс неторопливо шагал между пустеющими рядами. Он мерно подметал шуршащее на паркете холла разноцветное конфетти и тихо, как-то совсем просветлённо улыбался себе под нос, слушая далёкое эхо прошедшего праздника.

Возле одной из центральных трибун, прямо на деревянном настиле, он бережно подобрал оброненную кем-то из ушедших зрителей яркую, пахнущую свежей типографской краской советскую программку. На её плотной глянцевой обложке, прямо под золотистой эмблемой ВВС СССР, на безупречном и строгом немецком языке была напечатана простая, но бьющая в самое сердце фраза: «Freundschaft braucht keine Worte». А чуть ниже шла её русская строчка: «Дружба — это когда не нужны лишние слова». Ганс аккуратно разгладил пальцами замявшийся уголок буклета и осторожно спрятал его во внутренний карман своей старой рабочей куртки, словно обрёл самую дорогую реликвию.

Над засыпающим, укрытым сугробами Дортмундом медленно и торжественно опускалась прохладная зимняя тишина. Жёлтые отсветы редких уличных фонарей лениво пробивались сквозь огромные витражные окна «Вестфаленхалле», отражаясь на гладком, отдыхающем ледовом зеркале. Но в мыслях и сердцах тысяч простых европейских людей этой ночью навсегда осталось что-то абсолютно новое, светлое, тёплое и неизведанное.

Это было согревающее душу воспоминание о бесплатном, обжигающе горячем русском чае из медных самоваров, дикий, щемящий восторг от невиданных космических прыжков на льду и стойкое, непередаваемое ощущение того, что после этого грандиозного советского бенефиса весь наш огромный, истерзанный недавней войной мир обязательно станет чуть-чуть добрее, понятнее и ближе друг к другу.

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»

Глава 18. Дортмундский разгром

Глава 18. Дортмундский разгром.

Глава 18.

Главный ледовый дворец Дортмунда «Вестфаленхалле» в день официального открытия чемпионата Европы одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего года был забит до отказа. Под гигантским куполом арены, в бурлящем человеческом море, яблоку негде было упасть: здесь, в ложах и на секторах, собрались лучшие фигуристы планеты, маститые европейские тренеры старой школы, строгие, неподкупные международные арбитры ИСУ и невероятно взыскательная, разбалованная роскошными зрелищами западная публика. В этом году впервые в мировой истории на европейский лёд официально, с высоко поднятой головой выкатывалась загадочная советская делегация. Наши одиночницы Татьяна Лихарева, Тамара Братусь, Лариса Новожилова, спортивные пары Людмила Белоусова — Олег Протопопов и Нина Букашева — Станислав Жук, ну и, разумеется, я сам. Иностранные спортсмены по-прежнему косились на наши синие ведомственные костюмы с глухим недоверием и плохо скрываемой опаской — циркулировавшие по Дортмунду слухи о «русских ледовых чудесах на открытых тренировках» казались их прессе обычными пропагандистскими байками Кремля и фантазиями впечатлительных бюргеров.

Первым по жребию открывать мужское одиночное катание выпало именно мне. Едва диктор надтреснутым от волнения голосом объявил моё имя на двух языках и я уверенным, мощным и размашистым шагом выкатился на середину девственно-чистого катка, по залу пронёсся шквал заинтригованного, пока ещё скептического шёпота. Действующий итальянский чемпион Карло Фасси — признанный гений, баловень судьбы и главный, безоговорочный фаворит европейского первенства тех лет, — небрежно опёрся на деревянный бортик и снисходительно, со значением усмехнулся в сторону своих холёных тренеров:

— Ну-ка, господа, давайте вместе посмотрим, что там умеет этот юный забайкальский выдвиженец, — вальяжно протянул Фасси, поправляя безупречные манжеты. — Четверной прыжок? Ха! Да бросьте вы, быть такого в нашей природе не может. Физику и законы механики не обманешь, парень просто шлёпнется на лёд при первом же замахe и набьёт себе пару хороших синяков на глазах у судей.

Но уже первые две минуты моего официального выступления под рваные, космические ритмы будущего заставили Карло Фасси, его тренеров и всю высокомерную судейскую трибуну ИСУ мгновенно, мертвенно и испуганно замолчать, забыв, как дышать.

Из мощных динамиков над замершей ареной тяжело, гипнотически покатился нарастающий, бьющий по нервам барабанный ритм легендарного «Болеро» Мориса Равеля. Я закладывал вираж за виражом на своих новых титановых коньках, полностью, каждой клеткой тела сливаясь с этой великой музыкой. Лёгкий, безупречный тройной сальхов на бешеной, ураганной скорости, а следом, без единого промежуточного шага — молниеносный, хрустальный каскад из тройного тулупа и тройного риттбергера. Онемевшие от такой невиданной прыжковой плотности трибуны «Вестфаленхалле» выдали первые, пока ещё сдержанные, осторожные и растерянные аплодисменты. Арбитры ИСУ на судейском мостике лихорадочно строчили в протоколах, протирая очки и просто не веря собственным глазам.

И вот настал момент истины. Тот самый дортмундский гамбит, ради которого всё и затевалось.

Я пошёл на максимальное, предельное ускорение, закладывая глубокую, звенящую рёберную дугу. Резко сгруппировался, ввинтился в лёд зубцом и мощно, словно сжатая стальная пружина, оттолкнулся от ледового зеркала. Четверной тулуп! Я буквально взмыл в прохладный воздух под самые своды ледового дворца, пулей, на бешеной скорости провернул четыре полных, идеальных оборота вокруг своей оси и приземлился на ход назад так мягко, бесшумно и плавно, словно за спиной у меня выросли крылья, а не подростковое тело. Никакого сбоя, ни малейшего покачивания корпуса, никакого касания льда рукой. Чистейший, королевский выезд на глубоком наружном ребре.

В огромном дортмундском зале воцарилась кромешная, звенящая и парализующая тишина. Люди на трибунах просто забыли, как дышать, боясь нарушить эту ледовую магию.

— Четыре полных оборота?! В воздухе?! Без видимого усилия?! — бледнея на глазах и тяжело хватая ртом воздух, потрясённо прошептал действующий чемпион Карло Фасси, судорожно, до побелевших суставов вцепившись пальцами в деревянный барьер. — Это… это же биологически невозможно для человеческого тела… Это дьявольщина какая-то! Это магия!

А я уже, поймав сумасшедший, пьянящий тренерский и спортивный кураж, шёл дальше по программе, не давая заносчивой и сытой Европе ни секунды на то, чтобы опомниться. Прямо на глазах у окончательно потерявших дар речи арбитров я с ходу, на сумасшедшем ходу закрутил зубодробительный, фантастический каскад: четверной сальхов — тройной тулуп! Следом полетели скоростные, ураганные вращения с мгновенной, агрессивной и хлёсткой сменой трёх анатомических позиций и сложнейшая дорожка шагов со сменой рёбер, где каждое микродвижение титанового конька с абсолютной, снайперской точностью попадало в тяжёлый, набатный ритм Равеля.

Жирную, сокрушительную точку в этом тотальном разгроме поставил невероятный четверной аксель — элемент, который мир в моей прежней реальности увидит лишь на стыке первого и второго десятилетий двадцать первого века. Прыжок с переднего хода, четыре с половиной головокружительных оборота в воздухе, идеальная ось и мягкое, кошачье приземление. Под оглушительный финальный удар оркестра я замер в гордой, триумфальной позе посреди катка, широко раскинув руки навстречу трибунам.

И в ту же секунду трибуны «Вестфаленхалле» окончательно сорвались с петель. Зал буквально взорвался дикой, неистовой, громоподобной овацией, от которой, казалось, задрожали массивные бетонные перекрытия дворца! Оглушительный рёв тысяч восторженных голосов шквалом покатился под самый купол. Люди массово повскакали со своих мест, устроили настоящую бурю, неистово топали ногами и отбивали ладони до красноты. Пожилые бюргеры, чопорные дамы в дорогих манто и молодые спортсмены — все они слились в едином порыве благоговейного восхищения перед советским гением.

На судейском мостике в это время царил самый настоящий, панический хаос. Международные арбитры ИСУ побросали свои карандаши, сбились в испуганную, шумящую кучу и начали лихорадочно, долго и яростно совещаться у судейского столика. Они перелистывали свои старые, пахнущие типографской краской регламенты пятидесятых годов и элементарно не знали, какие оценки выставлять. Система была сломана. В правилах просто не существовало шкал для оценки элементов, которых человечество ещё не видело в природе! Впервые в мировой истории четырнадцатилетний мальчишка умудрился безупречно, без единой помарки исполнить три сложнейших четверных прыжка, невероятный аксель и каскады ультра-си за одну короткую программу. Советский Союз в одночасье, одним хлёстким ударом титановых коньков уничтожил и похоронил всю старую европейскую систему судейства.

Едва я сошёл со льда через открытую Самсоном Глязером калитку, тяжело, прерывисто дыша от колоссальной физической нагрузки и принимая из его рук защитные чехлы, ко мне на глазах у притихшей прессы медленно приблизился Карло Фасси. Его лицо было бледным и абсолютно растерянным, а в глазах вместо прежней снисходительной спеси читалось глубокое, почти суеверное почтение. Итальянский чемпион замер на мгновение, а затем твёрдо и уважительно протянул мне свою руку:

— Я… я искренне, до глубины души восхищён, Владимир, — негромко, но отчётливо произнёс Фасси, крепко пожимая мою ладонь под стрекотание десятков репортёрских фотоаппаратов. — Простите мои давешние глупые слова у бортика, я жестоко ошибался. Вы сегодня на моих глазах официально открыли совершенно новую, космическую и недосягаемую эру в нашем мировом спорте. Это безоговорочный триумф.

Итальянец на секунду замолчал, бросил короткий, обречённый взгляд в сторону судейской трибуны, где арбитры всё ещё в панике перелистывали свои блокноты, а затем горько и иронично усмехнулся:

— Скажите мне честно, Владимир… А есть ли теперь вообще хоть какой-то смысл остальным участникам соревнований выходить на этот лёд? Пожалуй, мы можем прямо сейчас сложить свои коньки в чемоданы и пойти пить пиво. Бороться здесь имеет смысл только за серебро.

Женское одиночное катание на дортмундском льду стремительно превращалось в полноценный, безжалостный и тотальный триумф советской спортивной школы. По иронии жребия наша троица шла плотной чередой, практически не оставляя европейским соперницам ни единого шанса на малейшую передышку. Это был методичный и хладнокровный каток, катящийся по старым европейским авторитетам.

Первой из советских девушек на лёд Марьиной Ро… точнее, Дортмунда плавно выкатилась статная, грациозная Лариса Новожилова. Её появление европейские судьи встретили настороженно, вглядываясь в линии её строгого, футуристического костюма. Под величественные, глубокие и строгие аккорды классического Второго фортепианного концерта Рахманинова Лариса выдала прокат невероятной, хрустальной и пронзительной чистоты. Её главным, убийственным козырем стали фантастические по скорости и центровке вращения — Новожилова буквально ввинчивалась в ледяную плоть, демонстрируя безупречную, недостижимую растяжку русского балета и меняя позиции с такой молниеносной чёткостью, что у зрителей перехватывало дыхание. Судьи ИСУ лишь растерянно переглядывались и судорожно протирали очки: такую академическую, идеальную и одновременно мощную классику в женском катании они видели впервые в своей жизни.

Следом за ней, задорно и дерзко ухмыльнувшись, на ледовое зеркало пулей вылетела шестнадцатилетняя Таня Лихарева. Действующая британская чемпионка Вальда Осборн — безоговорочный лидер европейского рейтинга тех лет и баловень английской прессы — наблюдала за советской девчонкой со своего бортика откровенно свысока. Британка надменно, чопорно поправляла меховой воротник своего пальто, пока над ареной «Вестфаленхалле» не грянули первые, оглушительные аккорды ураганного, летящего и совершенно космического ритма «Трёх белых коней», который мы в строжайшем секрете записали в Москве.

Таня начала свою программу без раскачки, с места в карьер, обрушив на публику всю мощь новой эстрады. Без долгого разгона, на бешеной, пугающей скорости она заложила крутую рёберную дугу, резко сгруппировалась и зашла на элемент, который в январе одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего года считался абсолютной мужской фантастикой — тройной аксель! Огромный дортмундский зал дружно, в один голос ошеломлённо ахнул, а Вальда Осборн испуганно схватилась за сердце: женщины на официальных международных соревнованиях ещё никогда в истории человечества не делали этот сложнейший прыжок в три с половиной оборота с переднего хода!

Пока трибуны и арбитры приходили в себя от этого шока, Лихарева лавиной неслась дальше по катку, выдавая один технический шедевр за другим. Прямо под самым носом у судейской коллегии она с ходу, играючи закрутила зубодробительный, фантастический каскад: тройной лутц — двойной тулуп, а следом, без малейшей паузы и передышки, прошила морозный воздух чистейшим двойным флипом. Титановые лезвия её коньков со снайперской точностью врезались в лёд, послушные каждому движению её сильного тела.

Вальда Осборн, напрочь позабыв про всю свою чопорную британскую спесь и вековое величие короны, бледнела на глазах, судорожно вцепляясь пальцами в барьер. Она лихорадочно, заикаясь, шептала своим онемевшим тренерам:

— Это… это невероятно… Тройной аксель в женском катании?! Этого просто не может быть! И каскад с тройным лутцем на такой бешеной скорости? Как эта русская девчонка вообще умудряется намертво держаться на лезвиях при таком сумасшедшем, противоестественном наклоне корпуса?! Это ломает всю физику!

Финальная, агрессивная дорожка шагов Тани Лихаревой окончательно добила искушённую немецкую публику. Советская девчонка буквально вихрем носилась по дортмундскому катку, на бешеной скорости меняя направления движения, закладывая глубокие, звенящие рёбра и выполняя сложнейшие рваные шаги с такой филигранной, математической точностью, что зрители на трибунах панически затаили дыхание, боясь пропустить хоть миг.

А её заключительное, коронное вращение в заклоне — с тремя молниеносными, хлёсткими сменами анатомических позиций за какую-то долю секунды! — стало последней каплей. Огромный ледовый дворец в едином, безумном порыве буквально вскочил со своих мест. Люди кричали, топали ногами, аплодировали, полностью покорённые этой ледовой бурей из будущего.

Когда музыка грядущего века наконец стихла над ареной и Таня замерла в финальной, гордой позе посреди катка, трибуны «Вестфаленхалле» сорвались в форменное безумие. Оглушительные аплодисменты, топот и громоподобные крики «Браво!» на трёх языках не смолкали добрые три минуты. На судейском мостике арбитры ИСУ лишь обречённо качали головами, понимая, что им снова придётся ломать всю систему оценок ради русских.

Потрясённая, бледная и полностью раздавленная Вальда Осборн под пристальными взглядами сотен фотокамер медленно подошла к тяжело, прерывисто дышащей Лихаревой у самого бортика. Английские тренеры за её спиной застыли каменными изваяниями. Действующая чемпионка Европы перевела дух и искренне, с глубоким уважением протянула советской спортсменке руку:

— Вы… вы сегодня полностью и навсегда изменили наше представление о возможностях женского фигурного катания, Владимир… то есть, Татьяна, — заикаясь от избытка эмоций, тихо произнесла Вальда, крепко пожимая пальцы Тани. — Это было настоящее, чистое и пугающее своей мощью волшебство. Поздравляю с золотом, королева.

Жирную, сокрушительную точку в тотальном женском разгроме поставила вышедшая следом Тамара Братусь. Под чарующие, торжественные и величественные звуки «Песни о фигурном катании» Тома предстала перед притихшей Европой как истинная, царственная королева льда. Обладая от природы феноменальной, поистине балетной гибкостью, идеальной растяжкой и запредельной координацией, Тамара устроила для Дортмунда потрясающую, ошеломляющую презентацию своего уникального элемента.

Заложив крутую дугу, она закинула ногу далеко за спину, подняла её намного выше головы и на огромной, сумасшедшей скорости закрутилась на опорной ноге, удерживая титановое лезвие конька обеими руками над макушкой. Тело фигуристки вытянулось в безупречную, изящную вертикальную каплю. Судейский корпус ИСУ в полном оцепенении замер на своих местах, а затем лихорадочно, ломая карандаши, принялся строчить в протоколах. Арбитры понимали: этот фантастический, невиданный ранее элемент в этой переписанной реальности отныне навсегда будет официально зафиксирован и внесён в мировые учебники как «вращение Братусь»!

Под самый занавес своей грандиозной программы Тамара абсолютно чисто, легко и с огромным, царским запасом по высоте приземлила сокрушительный тройной тулуп, намертво, железобетонно запечатав за Советским Союзом весь пьедестал почёта в женском одиночном разряде. Борьба за медали для Европы официально закончилась, не успев толком начаться.

Парное катание на чемпионате Европы в Дортмунде окончательно превратилось для западного спортивного истеблишмента в форменный, сокрушительный нокаут. Против старого, излишне академичного и скованного катания европейцев мы хладнокровно выставили два совершенно разных, но одинаково убийственных по своей силе и энергетике ледовых шедевра. Вся былая спесь зарубежных экспертов окончательно пошла ко дну.

Первыми на дортмундский лёд под безжалостный прицел десятков судейских луп и сотен фотокамер выкатились Нина Букашева и Станислав Жук. Строгий армейский приказ Василия Сталина, помноженный на мои суровые, изнурительные тренировки в Марьиной Роще, превратил этих ребят в единый, монолитный и безупречно отлаженный механизм. Едва над замершей ареной «Вестфаленхалле» зазвучали пронзительные, глубокие и чувственные джазовые аккорды баллады «My Funny Valentine», пара мгновенно, единым росчерком коньков сорвалась со стартовой позиции.

Они демонстрировали невероятную, просто фантастическую для января одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего года прыжковую плотность, идеальный параллельный тройной сальхов и сложнейшие синхронные вращения, от которых захватывало дух. Но когда Стас Жук мощным, уверенным движением поднял Нину на вытянутых руках высоко в воздух, и она буквально зависла над его головой в высочайшей, запредельной анатомической поддержке на одной руке, трибуны огромного дворца испуганно и синхронно выдохнули. Судьи ИСУ в шоке повскакали со своих мест, судорожно вглядываясь в эту безумную высоту.

Завершили они свой феноменальный прокат умопомрачительной, скоростной и рваной дорожкой шагов грядущего века. Ребята смогли с такой хрустальной, пронзительной чистотой передать на холодном льду всё очарование, робость и нежность первой юношеской влюблённости, что застывший в оцепенении зал буквально растаял. По трибунам прокатился вздох искреннего, глубокого восхищения — суровые русские растопили сердца чопорной европейской публики чистой, высокой поэзией чувств.

А следом за ними, под мертвенную, гробовую тишину трибун, в самый центр ледовой площадки величественно вышли наши главные фавориты — Людмила Белоусова и Олег Протопопов. Щёлкнуло ведомственное реле звукозаписи, и над притихшим, замершим Дортмундом полетела завораживающая, хрустальная и щемящая сердце баллада Селин Дион «My Heart Will Go On». С первых же секунд их глубокого, невероятно мягкого рёберного скольжения всем присутствующим стало понятно: на этом льду прямо сейчас происходит нечто великое, историческое. Люда и Олег двигались с такой абсолютной, зеркальной синхронностью, словно у них на двоих действительно было одно общее дыхание, один пульс и одна вселенская душа.

Кульминация их фантастической программы заставила судейский корпус ИСУ в полном составе, как по команде, повскакать со своих мест. Заложив крутой, звенящий круговой вираж, Олег намертво, монолитно зафиксировал зубец своего конька в ледяной плоти, а Людмила, крепко удерживая его руку, плавно и бесстрашно опустилась к самому льду, закручиваясь в сумасшедшей, абсолютно невиданной ранее «спирали смерти»! Её голова находилась в считаных сантиметрах от ледового зеркала, тело вытянулось в звенящую стальную струну, а скорость этого центробежного вращения была такой безумной, что искушённые зрители панически затаили дыхание.

А сразу после идеального выхода из спирали Протопопов мощным, ювелирным и скрытым движением запустил партнёршу высоко в воздух. Люда прошила морозный воздух манежа и абсолютно чисто, кошачьим выездом, без единого колебания корпуса приземлила сложнейший выброс в два полных оборота — элемент, опередивший время на десятилетия. Под финальный, затихающий аккорд Селин Дион пара замерла в красивой позе, и огромный дортмундский дворец «Вестфаленхалле» буквально сорвался с петель, содрогаясь от невероятного рёва.

После их грандиозного выступления многотысячный зал ещё очень долго физически, ментально не мог успокоиться. Громоподобные аплодисменты, оглушительный свист и неистовый топот ног не стихали добрые пять минут. Восхищённые, потрясённые до глубины души европейские зрители устроили настоящую бурю, безудержно требуя повторить на бис хотя бы крошечную часть этой космической программы грядущего века. Людмила и Олег скромно кланялись трибунам, смущённо и бесконечно счастливо улыбаясь в объективы сотен стрекочущих фотокамер прессы. Они, несмотря на все мои давешние уверенные предсказания на Ближней даче, всё же никак не ожидали настолько бурной, сумасшедшей и искренней реакции от заносчивых иностранцев. Капитуляция буржуазного спортивного мира в парном разряде была подписана окончательно и скреплена чистым золотом.

А вот на закрытой судейской трибуне «Вестфаленхалле» в это самое время разворачивалась самая настоящая, скрытая от посторонних глаз яростная драма. Политическая предвзятость, глухое упрямство и догмы времён набиравшей обороты холодной войны насмерть боролись в душах арбитров с профессиональным, сугубо эстетическим восхищением. В кулуарах, за наглухо запертыми массивными дубовыми дверями, слышались резкие, срывающиеся на крик яростные шёпоты:

— Я… я просто физически, как профессионал, не могу поставить этим русским меньше максимальных шести целых ноля десятых! — твёрдо, непреклонно и жёстко отрезал немецкий судья, в упор глядя на бледных, растерянных коллег по коллегии ИСУ. — Поймите же вы, наконец: Белоусова и Протопопов сегодня прямо на наших глазах создали совершенно новый, космический и недосягаемый стандарт парного катания. Посмотрите на их линии, на эту невероятную, безумную спираль смерти — это же чистое геометрическое и физическое совершенство! Если мы занизим оценки, Дортмунд нас живьём закопает, публика разнесёт эту арену в щепки!

— Полностью согласен с вами, коллега, — взволнованно и поспешно кивнул швейцарский арбитр, лихорадочно листая свои записи и дрожащими руками поправляя очки. — Каждый элемент их сложнейшей программы — как часть единой гениальной, безупречной симфонии. Абсолютная синхронность корпусов, глубина чистых эмоций, фантастическая, пугающая техника титановых коньков — всё исполнено на высочайшем, планетарном уровне. Наша старая, консервативная шкала оценок пятидесятых годов трещит по всем швам! Мы выглядим допотопными динозаврами.

— Ладно, пусть будет пять и девять десятых, — неохотно, сквозь зубы и хмуро согласился американец, нервно, с силой постукивая тупым карандашом по столу. — Но это абсолютный, предельный максимум, который я вообще могу выжать из себя по нашим западным стандартам. Больше я Советам не дам ни при каких обстоятельствах! Вашингтон меня не поймёт.

— В таком случае я лично поставлю им заслуженные шесть ноль и с огромным удовольствием уравняю этот счёт! — азартно, дерзко улыбнулся французский судья, решительно поднимая руку. — Истинный гений и талант должны быть вознаграждены по достоинству, господа. Мы с вами находимся в Дортмунде для того, чтобы отмечать выдающиеся, прорывные достижения человечества, а не слепо следовать политическим шаблонам своих министерств и ведомств! В конце концов, имейте спортивную гордость!

Когда на огромном механическом табло ледового дворца наконец один за другим поползли итоговые, беспрецедентные оценки, Дортмунд ахнул во второй раз, и стадион буквально зашёлся в победном рёве. Впервые в мировой истории чемпионатов Европы советские пары Нина Букашева — Станислав Жук и Людмила Белоусова — Олег Протопопов официально разделили между собой высшие ступени пьедестала, намертво, золотыми буквами вписав свои имена в мировую историю ледового спорта. Это был абсолютный, чистый триумф.

Итоговые, официально зафиксированные результаты дортмундского первенства не просто удивили — они тектоническим сдвигом, колоссальной взрывной волной потрясли, раскололи и навсегда перевернули весь мировой спортивный истеблишмент пятидесятых годов:

• Мужское одиночное катание (Эра абсолютного доминирования):

1-е место (Золотая медаль) — Владимир Ворон (СССР) 🥇 — Четырнадцатилетний советский самородок, совершивший немыслимый технологический и прыжковый прорыв, исполнив в одной программе три безупречных четверных прыжка и легендарный четверной аксель грядущего века.

2-е место (Серебряная медаль) — Карло Фасси (Италия) 🥈 — Действующий чемпион Европы, признанный фаворит турнира, благородно капитулировавший перед лицом советского гения на глазах у онемевших судей.

3-е место (Бронзовая медаль) — Фреймут Штайн (ФРГ) 🥉 — Лидер немецкой сборной, который ещё вчера высокомерно шутил про «русских медведей», а сегодня, бледный от шока, вырвал для родного Дортмунда хотя бы одну медаль, став первым европейцем, решившим учиться у советской школы.

• Женское одиночное катание (Абсолютный триумф советских девчонок):

1-е место (Золотая медаль) — Татьяна Лихарева (СССР) 🥇 — Пробившая воздух чистейшим, убойным тройным акселем с переднего хода под космические ураганные ритмы новой эстрады.

2-е место (Серебряная медаль) — Тамара Братусь (СССР) 🥈 — Царственная королева льда, сотворившая на арене «Вестфаленхалле» сенсацию своим уникальным, филигранным вращением в вертикальной капле, отныне навсегда вписанным в мировые учебники.

3-е место (Бронзовая медаль) — Лариса Новожилова (СССР) 🥉 — Показавшая недостижимую, хрустальную академическую чистоту и безупречную растяжку русского классического балета, окончательно разгромив и лишив европейских фавориток малейшего шанса на реванш.

(Почетное 4-е место с колоссальным отставанием от советской тройки заняла действующая британская чемпионка Вальда Осборн, напрочь позабывшая в Дортмунде про всю свою чопорную английскую спесь).

• Парное катание (Беспрецедентный ледовый триумф СССР):

1-е место (Золотая медаль) — Людмила Белоусова — Олег Протопопов (СССР) 🥇

2-е место (Золотая медаль) — Нина Букашева — Станислав Жук (СССР) 🥈

3-е место (Бронзовая медаль) — Марианна Надь — Ласло Надь (Венгрия) 🥉 — Знаменитая венгерская пара, сильнейшие мастера Восточной Европы, которые под безжалостным советским ледовым катком были смещены с вершины, но сумели удержаться на пьедестале.

Вся мировая пресса на следующее утро вышла с оглушительными, кричащими сенсационными заголовками на первых полосах. Хваткий Алексей из Внешторга, запершись в своём гостиничном кабинете, едва успевал собирать свежие вырезки, попутно подсчитывая взлетевшие до небес, астрономические доходы от продажи экспортных прав на Володину музыку будущего и патенты инновационных титановых коньков. Спешно нанятые лондонские адвокаты едва справлялись с валом контрактов. Дортмундские бюргеры в кнайпе, шурша утренними газетами, взахлёб зачитывали друг другу передовицы:

• «Die Welt» (ФРГ): «Советские фигуристы совершили величайшую, тектоническую революцию на льду Дортмунда! Они наглядно, жёстко доказали заносчивой Европе, что современное фигурное катание — это отныне не сухая, скучная судейская техника пятидесятых годов, а высокое, пронзительное и чистое искусство, сметающее любые политические границы».

• «The Times» (Великобритания): «Вчера под куполом „Вестфаленхалле“ мы все без исключения стали свидетелями рождения абсолютно новой, космической ледовой эры. Русские спортсмены наглядно продемонстрировали свободному миру: границы человеческих возможностей в зимнем спорте гораздо шире, чем мы привыкли слепо думать до сегодняшнего дня».

• «La Gazzetta dello Sport» (Италия): «Советский юноша Владимир показал нам осязаемое будущее планеты, заглянув в двадцать первый век. Его невероятные, фантастические три четверных прыжка и каскады ультра-си за одну короткую программу — это новая, сокрушительная реальность Холодной войны, с которой отныне придётся безоговорочно считаться каждому!»

На торжественной и пышной церемонии закрытия чемпионата, стоя за высокой центральной трибуной под слепящим прицелом сотен вспышек репортёрских фотокамер, действующий президент Международного союза конькобежцев Герберт Кларк взволнованно, срываясь на фальцет, произнёс в микрофон:

— Уважаемые дамы и господа, дорогие коллеги! Сегодня мы воочию, на собственном опыте увидели, как великий спорт способен искренне, без фальши объединять вчерашних непримиримых врагов и целые народы. Фигуристы из Советского Союза показали нам на дортмундском льду не только фантастическое, недосягаемое космическое техническое мастерство и хай-тек, но и открыли перед нами глубокую, чистую и благородную душу своего великого народа. Это сокрушительная победа не одной отдельной страны — это грандиозная историческая веха всего мирового фигурного катания!

И в ту же секунду над притихшим, замершим ледовым дворцом торжественно, мощно и оглушительно взлетели первые, раскатистые аккорды государственного гимна Советского Союза. Музыка Александрова громом покатилась под стальными сводами немецкой арены. Наши ребята — Таня, Тамара, Лариса, Люда, Олег, Стас, Нина и я сам — гордо стояли на верхних ступенях пьедестала почёта под медленно расправляющимися, величественными алыми полотнищами с серпом и молотом. Весь пьедестал был наш. Мы стояли плечом к плечу, едва сдерживая катящиеся по щекам слёзы абсолютного счастья, пока ошарашенная Европа стоя слушала гимн победителей.

И именно в этот великий, сакральный момент, когда под стальными сводами «Вестфаленхалле» плыл величественный и грозный советский мотив, в центральном секторе трибун началось странное, волнообразное движение. Из плотных рядов простых советских болельщиков-стахановцев и ударников труда, прилетевших в Германию в рамках «Дней СССР», неторопливым, размеренным шагом начал спускаться к самому льду пожилой мужчина в простом, неприметном гражданском пальто и мягкой фетровой шляпе. Шёл он совершенно спокойно, без привычной государственной помпы, без зачистки секторов, в сопровождении лишь двух мужчин в строгих плащах — Николая Власика, бдительно сканирующего трибуны профессиональным взглядом, и Лаврентия Берии, чьё пенсне хищно поблескивало в лучах прожекторов.

Когда пожилой мужчина подошёл к самому ледовому бортику и неторопливым, царственным жестом снял шляпу, по многотысячному залу Дортмунда лавиной пронёсся глухой, нарастающий и пугающий гул, мгновенно сменившийся мертвенным, парализующим шоком. Время словно остановилось. Люди на трибунах, иностранные дипломаты, западные журналисты и замершие на мостике судьи ИСУ бледнели, судорожно протирали очки, хватались за поручни и спинки сидений, начисто позабыв, как дышать. У американского консула в ложе со звоном выпал из рук бокал. Из-под фетровой шляпы на онемевший, раздавленный зал смотрело до боли знакомое каждому человеку на планете, изрезанное глубокими морщинами лицо с седыми усами и невероятно проницательным, мудрым и тяжёлым взглядом.

Это был сам Иосиф Виссарионович Сталин!

Весь ледовый дворец в Западной Германии застыл в абсолютном, почти мистическом оцепенении от осознания запредельного, немыслимого факта. Грозный правитель огромной красной сверхдержавы, Генералиссимус и Хозяин Кремля, перед одним именем которого трепетал и содрогался весь капиталистический мир, всё это время инкогнито, по самому обычному входному билету сидел на рядовом секторе! Он сидел на деревянной скамье вместе со своими рабочими и колхозниками, курил трубку и искренне, до хрипоты болел за молодых советских спортсменов. Без пафоса, без бронированных правительственных лож, без ковровых дорожек и без видимой армии автоматчиков. Это была абсолютная, сокрушительная победа в информационной и психологической войне Холодной войны.

Сталин мягко, едва заметно улыбнулся в усы, подошёл вплотную к нашему пьедесталу и по очереди крепко, по-отцовски, с теплотой пожал руки каждому из нас. Когда его сухая ладонь сжала мою руку, я почувствовал, как маховик истории окончательно зафиксировал новую реальность. Его тёплый, тихий, но хрипловатый голос прозвучал в звенящей, оглушительной тишине манежа невероятно веско и весомо:

— Спасибо вам за этот великий триумф, товарищи фигуристы, — негромко, но так, что услышали даже на дальних рядах, произнёс Сталин. — Спасибо от меня лично и от лица всего нашего многомиллионного великого народа. Вы сегодня на этом льду совершили настоящее чудо и прославили наше алое знамя на всю планету. Родина знает о вашем подвиге, Родина очень гордится вами и с нетерпением ждёт своих героев дома. Молодцы!

Когда Сталин медленно повернулся к онемевшим трибунам и приветственно, спокойно поднял руку, дортмундский зал, словно очнувшись от затяжного гипноза, буквально сорвался с петель. Стадион взорвался безумием. Тысячи немцев, французов, ошарашенных американцев и чопорных англичан в едином, сумасшедшем порыве повскакали со своих мест, устроив такую оглушительную, громоподобную овацию, какой эти старые стены не слышали со времён своего основания. Капиталистическая пресса исступленно щёлкала затворами камер, фиксируя момент, когда Запад добровольно и восторженно рукоплескал вождю Советского Союза.

Капиталистическая пресса окончательно захлебнулась в неистовом восторге, смешанном с благоговейным ужасом перед гением Кремля. Тщательно выверенная «мягкая сила» Володи Ворона и великий, дерзкий Дортмундский гамбит Кобы выиграли эту сложнейшую геополитическую партию вчистую, без единого выстрела и навсегда переписав саму историю, логику и правила Холодной войны. Мир уже никогда не будет прежним.

Советские спортсмены своими революционными, космическими прокатами прямо здесь, на арене «Вестфаленхалле» в морозном январе одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего года, задали планете новые, абсолютно недосягаемые и фантастические стандарты на десятилетия вперёд. Невиданная прыжковая сложность элементов категории ультра-си, высочайшая художественность и пронзительная драма программ грядущего века, а также идеальная, монолитная слаженность пар — всё это ломало старые каноны.

Напуганные, бледные европейские тренеры старой школы уже в кулуарах ледового дворца, забившись по углам раздевалок, судорожно и лихорадочно принимались зарисовывать на салфетках и изучать Володины новаторские методики тренировок, физики и геометрии движений. В это же время молодые, амбициозные западные фигуристы, отбросив глупую политическую пропаганду своих министерств, до безумия мечтали лишь об одном — научиться скользить так же свободно и повторить на льду то, что ещё буквально вчера казалось им невозможной, красивой и пугающей сказкой из двадцать первого века. Советская ледовая армия во главе со своим юным забайкальским архитектором триумфально открыла дверь в будущее, заставив всю планету играть по правилам Москвы.

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»

Глава 19. Давосский катарсис

Глава 19. Давосский катарсис.

Глава 19.

Высокогорный, со всех сторон зажатый величественными заснеженными Альпами швейцарский Давос встретил нашу ледовую армию ВВС ослепительным, режущим глаза солнцем, морозным разреженным воздухом и невероятно тяжёлой, до предела наэлектризованной атмосферой за кулисами. Несмотря на наш недавний безоговорочный, сокрушительный успех на первенстве Европы в Дортмунде, здесь, на главном мировом чемпионате, советские фигуристы сразу же, с первых минут столкнулись с откровенной, ледяной и глухой стеной политической предвзятости. Западный спортивный истеблишмент жаждал показательной порки и реванша.

В тесных кулуарах знаменитого открытого катка «Айсштадион» американские и канадские спортсмены — признанные, сытые короли мирового льда тех лет, ещё не знавшие горького вкуса поражений от Советов, — демонстративно, напоказ перешёптывались у нас за спинами. Они даже не пытались скрывать своего породистого буржуазного высокомерия, глядя на наши синие ведомственные куртки как на дешёвую провинциальную экзотику.

— Да бросьте вы, эти русские — просто везунчики, которым один раз улыбнулась фортуна, — вальяжно фыркнул холёный американский фигурист Хейз Дженкинс, главный фаворит мирового рейтинга, небрежно и щегольски поправляя дорогие кожаные перчатки. — На чемпионате в Дортмунде им просто безбожно подыграли напуганные европейские судьи-социалисты, банально испугавшись грозного Кобы и его танков. Но здесь, на мировом уровне, под пристальным прицелом принципиальных заокеанских арбитров, такого дешёвого фокуса у них точно не выйдет. Мы очень быстро укажем этим выскочкам на их законное, последнее место.

— Наверняка вся эта их хвалёная скорость, дикие вращения и прыжки в четыре оборота — обычный цирковой трюк, примитивная акробатика без капли эстетики, — пренебрежительно подхватил стоящий рядом канадский одиночник, лениво, с вызовом жуя американскую резинку. — Посмотрим, что запоют их хвалёные сибирские тренеры, когда международные судьи ИСУ начнут безжалостно, с отвращением резать им баллы за полное отсутствие классической, благородной хореографической школы. Против американской и канадской классики у них нет приёма.

Однако, к колоссальному, искреннему удивлению спесивых западных снобов, в морозном Давосе нашлись и те, кто открыто, демонстративно и никого не боясь, поддерживал советскую команду. Немецкие спортсмены из сборной ФРГ, слишком хорошо помня своё недавнее благоговейное восхищение на «Днях Советского Союза» в Дортмунде, при первой же случайной встрече в просторном холле альпийской гостиницы сами, первыми подходили к нам с тёплыми, ободряющими словами, ломая все негласные правила дипломатического бойкота. Западные журналисты тут же защелкали затворами камер, фиксируя эту невероятную картину.

— Владимир, привет! Не обращайте вы вообще никакого внимания на этот заносчивый, трусливый шёпот по углам, — Фреймут Штайн, немецкий фигурист, которого я отлично помнил смотрящим с трибун за нашими открытыми тренировками в дортмундском турне, тепло, по-мужски крепко пожал мне руку. — Вы и ваши девчонки ещё в Германии наглядно, наотмашь показали всей Европе, что на льду возможно абсолютно всё. Мы-то с ребятами суть вашей фантастической школы и физику движений прекрасно поняли. На официальном соревновании мы всей нашей сборной ФРГ будем искренне, от всей души болеть за вас! Разнесите этих самоуверенных, зажравшихся янки в пух и прах, утрите им нос!

Я лишь спокойно, с ледяным и законным превосходством взрослого тренера-аналитика из двадцать первого века улыбнулся Фреймуту в ответ, краем глаза замечая, как вытянулось от злости лицо наблюдавшего за нами из глубины холла Хейза Дженкинса. Пускай американцы и канадцы шепчутся, хорохорятся и надувают щеки, пока у них ещё есть на это законное время. Скоро швейцарский лёд всё расставит по своим местам.

Когда наконец диктор объявил моё имя, я уверенным, хозяйским движением перемахнул через деревянный бортик. На девственно-чистый, слепящий альпийским солнцем лёд Давоса я выходил под плотный, откровенно недоброжелательный и настороженный шёпот судейских трибун ИСУ. Американские фигуристы наперебой переглядывались с едкими, самодовольными ухмылками, предвкушая мой провал на глазах у заокеанских арбитров, а канадский старший тренер демонстративно громко, на весь радиус судейской ложи презрительно заметил:

— Ну-ка, господа, давайте вместе посмотрим, как этот советский выскочка сейчас справится с настоящими, взрослыми и матёрыми соперниками с нашего континента, а не со слабаками из разорённой Европы. Наш Хейз Дженкинс его в порошок сотрёт.

Но едва над замершим, притихшим Давосом тяжело, величественно и грозно взревели первые, бьющие по нервам аккорды Пятой симфонии Чайковского, весь этот внешний, чужой и враждебный мир перестал для меня существовать. Вся наносная шелуха Холодной войны испарилась.

Я начал свою короткую программу с невероятно широких, мощных и размашистых рёберных дуг, ловя титановыми лезвиями идеальное сцепление со льдом. В этих глубоких, скользящих шагах, в суровом наклоне корпуса и безупречной пластике рук крылось то самое обманчивое, звенящее затишье перед настоящей, сокрушительной ледовой бурей, которая должна была в прах разбить всю заносчивую спесь Нового Света.

Первый элемент моей программы — сложнейший, революционный четверной сальхов с резким, агрессивным разворотом на сто восемьдесят градусов прямо перед самым толчком. Я заложил крутой, звенящий заход по нисходящей спирали, на огромной, пугающей скорости хлёстко развернул корпус и мощной стальной пружиной взлетел в прохладный альпийский воздух. Многотысячный зал открытого стадиона «Айсштадион» мгновенно замер, разом прекратив дышать. Время над Давосом словно остановилось.

— Снова четыре полных оборота?! Опять?! — потрясённо прошептал сидевший в первом ряду Карло Фасси, не отрывая судорожного, расширившегося от страха взгляда от траектории моего полёта.

— И с таким глухим, ломаным разворотом перед самым толчком со смены ребра… Боже мой, это же физически невероятно сложно, это граничит с безумием! — ошеломлённо добавил его наставник, хватаясь за поручень.

Я абсолютно чисто, без единого колебания корпуса или касания льда рукой выехал на ход назад и тут же, не давая трибунам опомниться, пошёл на сокрушительный, зубодробительный каскад: четверной тулуп — тройной аксель! Приземлившись после тяжелейшего, плотного тулупа, я в ту же секунду, без малейшей амортизационной паузы и передышки, рванул всем телом вверх для затяжного, прошивающего воздух акселя в три с половиной оборота с переднего хода. Титановые лезвия моих коньков со снайперской точностью резали альпийский лёд.

— Как… как он физически успевает перестроиться? — в полнейшем, парализующем изумлении воскликнул швейцарский арбитр, лихорадочно, дрожащими руками делая пометку в своём блокноте ИСУ.

— Это же принципиально разные техники толчка, разные группы мышц работают на пределе! — испуганно подхватил другой судья, близоруко протирая очки и подаваясь вперёд. — Это невозможно просчитать!

Следом из-под моих коньков с шипением полетело скоростное, ураганное вращение «винт» с тремя молниеносными, хлёсткими сменами анатомических позиций за одну-единственную секунду. Центровка на титановом лезвии была настолько идеальной, хрустальной, а скорость — бешеной, что трибуны Давоса дружно, в один голос ошеломлённо ахнули:

— Он же буквально размывается в морозном воздухе, словно стальной, идеально сбалансированный волчок! — восторженно и испуганно воскликнула юная фигуристка из австрийской делегации, судорожно вжимясь в сиденье.

Заключительным, триумфальным аккордом программы шла моя фирменная, сложнейшая дорожка шагов с элементами классического балета, которую мы до седьмого пота кропотливо репетировали в Марьиной Роще. Я невероятно плавно и стремительно скользил по швейцарскому льду, закладывая глубокие, раскатистые па с такой фантастической, царственной статью, будто выступал не на спортивной арене, а на главной сцене Большого театра в Москве. Лезвия моих коньков со снайперской точностью резали ледовое зеркало.

— Смотрите, как ювелирно, под каким немыслимым углом он ставит ногу на внутреннее ребро конька! — восхищённо воскликнул немецкий тренер, взволнованно толкая локтем притихших коллег у бортика. — Это не просто механические прыжки, господа, — это чистая, великая хореография грядущего века! Русские полностью переписали правила игры.

Когда финальный, мощный аккорд Чайковского громом оборвался над ареной и я замер в самом центре площадки в гордой финальной позе, заснеженный высокогорный Давос буквально сорвался с петель. Стадион взорвался дикой, оглушительной и громоподобной овацией, от которой мощным эхо задрожали вековые альпийские скалы и массивные деревянные борта открытого катка. Люди повскакали со своих мест, трибуны ревели от благоговейного восторга.

А вот на судейской трибуне, за закрытыми дверями ложи, в это самое время снова разгорелась яростная, непримиримая кулуарная битва. Заокеанские арбитры в панике, судорожно пытались спасти трещавший по швам престиж своих стран:

— Я просто физически, как профессионал, не имею права поставить этому русскому мальчику низкий балл, — твёрдо, непреклонно заявил швейцарский судья, в упор глядя на бледных коллег по коллегии ИСУ. — Его прокат под Чайковского был абсолютно безупречен от первой до последней секунды. Это великий шедевр.

— Но мы ни в коем случае не можем дать этим Советам высший максимум! — упрямо, сквозь зубы и хмуро возразил американец, нервно постукивая тупым карандашом по столу и поправляя галстук. — Выставить ему сейчас высшие баллы — это значит официально создать опаснейший прецедент в истории Международного союза конькобежцев! Вашингтон нас не поймёт.

— Опасный прецедент, господин председатель, — это умышленно, трусливо игнорировать гениальный мировой талант в угоду политическим шаблонам министерств вашей страны! — резко, хлёстко и с вызовом ответил ему немецкий судья. — Лично я не собираюсь участвовать в этом международном позоре. Имейте наконец спортивную совесть! Ставлю Владимиру за технику заслуженные пять и девять десятых балла!

Вслед за мужчинами на швейцарском льду пришёл черёд женского одиночного разряда, где американские и канадские судьи ИСУ за закрытыми дверями уже вовсю готовились взять жесткий, показательный реванш за дортмундский разгром. Но наш «Ледовый гамбит», рождённый на тренировочных катках Марьиной Рощи, изначально не предполагал компромиссов, жалости или уступок.

Следующей на лёд Давоса под притихший, настороженный гул многотысячных трибун плавно и грациозно выкатилась тринадцатилетняя Татьяна Лихарева. Её новое, расшитое тысячами мелких стеклярусов нежно-голубое платье фантастически искрилось, полыхало и переливалось в лучах тяжёлых швейцарских прожекторов, словно утренняя альпийская роса на солнце. Но в глазах этой юной девчонки горела отнюдь не детская, а абсолютная, монолитная взрослая тренерская решимость и холодный забайкальский напор.

Едва над замершим открытым стадионом «Айсштадион» торжественно, воздушно и величественно зазвучали первые аккорды бессмертного «Вальса» из балета Петра Ильича Чайковского «Спящая красавица», Таня одним мощным росчерком конька сорвалась со стартовой позиции, мгновенно набирая сумасшедший, ураганный ход. Лезвия её коньков со снайперской точностью резали кристальное ледовое зеркало.

Первый коронный, убийственный для соперников элемент: затяжной, высоченный тройной аксель с редчайшим, невиданным ранее акробатическим приземлением в летящий продольный шпагат прямо на ходу! Лихарева мощно, словно преодолевая земное притяжение, взмыла в прохладный разреженный воздух под слепящие лучи солнца, скрутила три с половиной идеальных, канонических оборота вокруг своей оси и на выезде, прямо в бешеной динамике, хлёстко раскинула ноги в безупречную горизонтальную линию, едва коснувшись коленями ледяной корки. Трибуны высокогорного стадиона Давоса в едином порыве, в один голос ошеломлённо и испуганно выдохнули от такого невиданного зрелища.

— Эта русская… она что, целиком сделана из гибкой резины и стали? — побледнев и судорожно схватившись за сердце, испуганно прошептала канадская фигуристка, сидевшая у самого деревянного бортика.

— Это… это абсолютно невозможно, это ломает все законы динамики, — мертвенно-тихим, сорванным голосом выдохнула её пожилая наставница, судорожно протирая очки дрожащими пальцами. — Как эта девчонка умудрилась полностью, идеально сохранить баланс инерции и центробежную силу при таком сумасшедшем, агрессивном выезде со смены ребра конька?! Это какая-то научная фантастика!

А Таня, окончательно поймав сумасшедший, пьянящий спортивный кураж, уже лавиной неслась дальше по сложнейшему, усложнённому рисунку программы грядущего века. Прямо под самым носом у демонстративно хмурящегося американского арбитра она с ходу, играючи закрутила зубодробительный каскад прыжков ультра-си: тройной лутц — двойной аксель — двойной тулуп! Три тяжелейших, амплитудных прыжка подряд были исполнены буквально на одном дыхании, без малейшей потери стартовой скорости, высоты вылета и рёберного хода. Титановые лезвия моих коньков со свистом резали ледовое зеркало Давоса.

— Она что, вообще физически не способна уставать? — в полнейшем, искреннем изумлении округлил глаза французский судья ИСУ, едва успевая следить за траекторией полёта девчонки. — После такой чудовищно сложной прыжковой плотности одиночницы по всем законам физики обязаны замедляться, тяжело теряя ход перед дорожкой! А эта русская только прибавляет в скорости!

— У этих Советов в Москве явно скрывается какая-то своя, секретная космическая система физических тренировок, — мрачно, сквозь зубы заметил другой арбитр, нервно кусая губы. — Быстрее, не отвлекайтесь, господа! Записывайте в протокол все её связки, заходы и рёберные переходы, иначе мы потом вообще ничего не сможем доказать!

— Это уже не просто спортивное катание… это какая-то чистая, непостижимая для человеческого разума магия, — потрясённо, мертвенно-тихим голосом прошептала британская чемпионка Вальда Осборн, которая после недавнего дортмундского разгрома во все глаза, не отрываясь, наблюдала за своей главной советской соперницей из-за деревянного бортика. Английская корона на льду трещала и рассыпалась в прах прямо сейчас.

Финальным аккордом шла умопомрачительная спираль с резким выходом и подъёмом на самые зубцы конька. Татьяна скользила на острие лезвия, высоко вытянув ногу назад в безупречном арабеске, а затем медленно, плавно опустилась в невероятно низкое, глубокое плие, не потеряв ни грамма скорости.

Едва музыка великого Чайковского смолкла и Таня замерла в финальной позе, на трибунах Давоса воцарилась секундная немая пауза. А затем весь открытый стадион буквально сорвался с петель от громоподобных, неистовых оваций, эхом покатившихся по заснеженным склонам Альп.

— Браво! Великолепно! — во всё горло закричал кто-то из восхищённых швейцарских зрителей в первом ряду, неистово отбивая ладони.

На судейской трибуне снова разгорелся яростный политический спор Холодной войны. Заокеанские арбитры упрямо пытались срезать баллы, отчаянно спасая престиж своих стран:

— Выше 5,8 за хореографию я этой девчонке поставить не могу, — сухо процедил сквозь зубы американец, нервно постукивая карандашом по столу. — Это трюки, а не классика.

— А я ставлю ей заслуженные 6,0! — твёрдо и хлёстко отрезал немецкий судья, решительно вскинув руку. — Посмотрите протоколы, коллеги: она сегодня чисто технически заслужила абсолютный максимум! Весь стадион это видел.

— Полностью поддерживаю, — согласно кивнул французский арбитр, занося оценку в судейский блокнот. — Это совершенно новое, видел, революционное слово в мировом женском катании. Мы обязаны признать превосходство СССР, отбросив любые догмы.

Следом за Таней Лихаревой на лёд давосского «Айсштадиона» величаво выкатилась Лариса Новожилова. Её появление судейская коллегия ИСУ встретила в абсолютном, заинтригованном молчании.

Едва над притихшими трибунами раскатисто и гулко зазвучала Прелюдия до-диез минор Сергея Рахманинова — медленная, проникновенная и пронзительная мелодия, — Лариса плавно сорвалась с места. В отличие от ураганного, прыжкового стиля Лихаревой, сольная программа Новожиловой была выстроена вокруг глубочайшей, завораживающей эмоциональности и хрустальной связи с музыкой.

Лариса начла прокат с плавного, раскатистого скольжения вдоль борта катка, словно чутко прислушиваясь к каждому фортепианному звуку. Её движения были сдержанными, строгими, но при этом невероятно выразительными — каждый поворот головы, каждый изящный взмах руки с абсолютной точностью передавал минорное настроение великой русской классики. Новожилова словно рассказывала затаившим дыхание зрителям без единого слова целую историю о чём-то очень личном, сокровенном и щемящем.

Первый элемент программы: сложнейший тройной флип с задержкой в воздухе — так называемым эффектом «риппона». Лариса хлёстко оттолкнулась от льда, взлетела вверх и, вскинув обе руки прямо над головой, в высшей точке прыжка на долю секунды словно полностью зависла вопреки законам физики. Казалось, само время в Давосе остановилось: фигуристка замерла в воздухе, вытянув корпус и ноги в безупречную вертикальную линию, а затем так же плавно и легко приземлилась на ход назад, будто за этим движением и не стояло никакого адского, титанического труда.

— Боже мой… Как она умудряется буквально тормозить время в воздухе? — удивлённо и потерянно прошептал американский судья, не отрывая завороженного взгляда от ледового зеркала.

— Это не просто сухая техника, коллега, это чистое, великое искусство, — тихо, с благоговением ответил ему немецкий арбитр, затаив дыхание.

Поймав безупречный рахманиновский ритм, Новожилова пошла на усложнение и выдала убойный каскад из будущего: тройной лутц — двойной тулуп — ойлер — двойной сальхов! Это была фантастическая, невиданная для пятидесятых годов последовательность, где короткий прыжок-ойлер служил идеальным связующим звеном между сложнейшими элементами. Лариса выполнила эту связку настолько слитно, мягко и непрерывно, что неискушённые зрители на трибунах даже не сразу поняли, что это был отдельный технический элемент. Она не просто механически переходила от одного толчка к другому — она дышала и танцевала между ними, безупречно сохраняя ритм и настроение музыки.

— Она превращает прыжковый каскад в единый непрерывный танец! — восхитился французский тренер у бортика, лихорадочно делая пометки в своём рабочем блокноте. — Все остальные спортсменки мира просто делают прыжки ради баллов, а эта русская девочка рассказывает нам целую историю!

Следом из-под коньков Ларисы полетел её уникальный элемент, разработанный нами на тренировках в Марьиной Роще — вращение «распускающаяся лилия». Новожилова начала его из классической позиции стоя, а затем медленно, с невероятной пластикой раскрыла руки и свободную ногу в сторону, создавая на льду чистый, осязаемый образ цветка, распускающего свои лепестки. Скорость постепенно увеличивалась, превращаясь в стремительный вихрь, но ось и линия её тела оставались идеально, хрустально ровными. Каждое движение девочки было наполнено глубоким внутренним смыслом: сначала осторожное, робкое раскрытие, а затем — всё более уверенное, свободное и ликующее торжество жизни.

— Никогда в своей практике не видел столь сложного и прекрасного элемента, — заворожённо признался итальянский судья ИСУ, начисто позабыв про свои официальные протоколы и записи. — Это же не просто техническая фигура, господа, это целая хореографическая миниатюра!

Дорожка шагов «дыхание зимы» окончательно закрепила Володину тактику «мягкой силы». Лариса скользила по давосскому льду, выполняя сложнейшие короткие, прерывистые шаги на глубоких рёбрах, которые создавали абсолютную иллюзию морозного дыхания зимней вьюги. Каждое микродвижение лезвия было выверено до миллиметра — Новожилова то драматично замедлялась, то мгновенно ускорялась в такт тяжёлым рахманиновским аккордам, будто передавая порывы ледяного ветра. Зрители на трибунах невольно затаили дыхание, боясь пошевелиться и заворожённо следя за этой ожившей ледовой картиной.

— Она буквально создает картину на льду, — бледнея, прошептала канадская фигуристка у бортика, не отрывая взгляда от Ларисы. — Я физически чувствую этот холод и эту невероятную красоту одновременно. Это гипноз.

Финальным аккордом её проката стала пронзительная спираль «угасающий свет». Под затихающие звуки рояля Лариса медленно опустилась в невероятно низкое, глубокое плие, вытянула одну ногу назад и бесшумно скользила в таком положении несколько секунд, постепенно замедляясь вместе с угасающей музыкой. В самый последний, неуловимый момент она плавно подняла голову и посмотрела на трибуны — и ровно в этот миг, до сотой доли секунды, затихли последние ноты великой Прелюдии Рахманинова.

На открытом давосском стадионе на несколько секунд воцарилась абсолютная, звенящая тишина — швейцарская публика просто не могла прийти в себя. А затем весь «Айсштадион» буквально сорвался с петель от дикой, неистовой, громоподобной овации! Люди в едином порыве массово вскакивали со своих мест, трибуны ревели, кричали «Браво!», многие плакали и аплодировали стоя. Кто-то из строгих пожилых бюргеров в первом ряду даже дрожащей рукой достал носовой платок и украдкой вытер глаза — настолько сокрушительным и мощным было эмоциональное воздействие этого выступления.

Реакция судейской коллегии ИСУ на этот раз была единодушной: американская стена предвзятости дала окончательную, глубокую трещину.

— Это было не просто фигурное катание, господа. Это была чистая, великая поэзия на коньках! — восхищённо сказал немецкий судья, улыбаясь и первым решительно выставляя на табло высшие 6,0.

— Впервые в своей судейской жизни вижу, чтобы столь совершенная, сложнейшая техника так идеально и покорно служила человеческим эмоциям, — взволнованно добавил французский арбитр, аккуратно занося оценку в протокол.

Американский судья, долго колеблясь, нервно покусывая губы и ещё раз внимательно просмотрев свои технические заметки, со вздохом выставил Ларисе высокие 5,9 и искренне добавил: — Эта девочка сегодня заставила меня полностью пересмотреть своё консервативное отношение к возможностям женского катания. Снимаю шляпу.

Канадский арбитр понимающе кивнул коллегам, широко улыбнулся и веско произнёс: — Да, господа, мы сегодня воочию увидели совершенно новое измерение в нашем спорте. Ставлю Советскому Союзу заслуженные 6,0 — эта спортсменка вырвала эту оценку своим гением!

Третьей из советских одиночниц на ослепительно белый лёд Давоса уверенно выкатилась Тамара Братусь. Американские и канадские тренеры у бортика, до предела измотанные и напуганные запредельными баллами Лихаревой и Новожиловой, смотрели на эту невысокую, удивительно сосредоточенную девчонку с глухим, суеверным страхом. Они прекрасно понимали: прямо сейчас Советский Союз идёт на полное, бескомпромиссное взятие всего мирового пьедестала.

Над притихшим «Айсштадионом» зазвучали торжественные, чарующие звуки «Песни о фигурном катании». Едва поймав первую музыкальную долю, Тамара сорвалась в глубокое рёберное скольжение, мгновенно закладывая размашистый, скоростной рисунок программы.

Обладая от природы феноменальной, поистине космической координацией и фантастической гибкостью, Братусь сразу же пошла с козырей. По центру площадки она выдала невероятный прыжковый каскад: тройной флип — тройной тулуп! Причём на выезде с тулупа Тамара продемонстрировала такой огромный, чистый запас по высоте и оси, что канадский арбитр судорожно уронил карандаш на судейский стол.

— Тройной флип с тройным тулупом подряд в женском разряде?! — испуганно прошептал канадский старший тренер, хватаясь за голову. — Это безумие… Они прыгают выше и чище наших мужчин-одиночников!

А Тамара, ни на секунду не сбавляя ураганного темпа, уже заходила на главный шедевр своей жизни — элемент, который мы ювелирно довели до хрустального идеала на тренировках в Марьиной Роще. Прямо перед центральной судейской ложей, на бешеной скорости вращения, Братусь плавно прогнулась в спине, хлёстко подняла свободную ногу сзади выше головы и намертво захватила титановое лезвие конька обеими руками, образовав безупречное вертикальное кольцо.

На арене Давоса воцарился кромешный, звенящий шок. Тамара крутилась со скоростью авиационного пропеллера, сохраняя при этом идеальную, мёртвую центровку на одной точке, словно ввинченное в лёд стальное сверло! Судейский корпус Международного союза конькобежцев в полном составе повскакал со своих мест, во все глаза глядя на эту немыслимую ледовую анатомию. Канадцы и американцы лихорадочно строчили в своих блокнотах: этот фантастический, невиданный ранее элемент в этой переписанной реальности отныне на веки вечные будет официально внесён во все мировые учебники ИСУ под гордым названием «вращение Братусь»!

Добила притихший Давос Тамара своей финальной дорожкой шагов. Под раскатистый, ликующий финал песни она закрутила такую каскадную серию выверенных до миллиметра твизлов, скобок и выкрюков, что трибуны не выдержали и за секунду до финального аккорда сорвались на оглушительный, безумный крик.

Едва Тамара замерла в эффектном поклоне, весь открытый стадион буквально содрогнулся от громоподобных, раскатистых оваций. На лёд лавиной полетели букеты живых цветов от восхищённых бюргеров. А на судейском табло, ломая все консервативные шаблоны и барьеры Холодной войны, одна за другой начали вспыхивать рекордные, триумфальные оценки. Заокеанские арбитры сдались без боя: три высших балла 6,0 от Германии, Франции и Швейцарии намертво запечатали за Советским Союзом всю высшую лигу мирового женского катания. Мы забрали этот лёд целиком.

Следом за триумфом наших одиночниц настало время парного разряда, где американцы и канадцы всё ещё отчаянно рассчитывали нанести нам сокрушительный ответный удар. Но на лёд Давоса под настороженный, напряжённый гул трибун уверенно выкатились Людмила Белоусова и Олег Протопопов. Зал замер в ожидании.

Едва над притихшей швейцарской ареной мощно, стремительно и хрустально взлетели первые, легендарные аккорды Симфонии № 40 Вольфганга Амадея Моцарта, пара синхронно сорвалась с места, с первых же секунд развивая ураганную скорость рёберного хода.

Первым коронным элементом шла наша уникальная поддержка «лунная дорожка». Олег мощным, ювелирным движением поднял партнёршу над головой, удерживая Людмилу на вытянутых руках строго горизонтально льду, и начал медленно, плавно поворачивать её вокруг своей оси на полной скорости хода. Белоусова вытянулась в безупречную струну, словно невесомо паря в пространстве альпийского стадиона и полностью преодолев законы земного притяжения.

— Эти русские… они что, вообще напрочь забыли про законы земной гравитации? — испуганно прошептал канадский фигурист у бортика, судорожно сжимая пальцами барьер.

— Это же колоссальный, безумный риск! — потрясённо добавила его партнёрша. — Одно неверное движение ребра — и они оба полетят на лёд!

Но ребята двигались без единого сомнения. Прямо перед ложей американского арбитра они зашли на параллельный каскад и выдали то, от чего судейская коллегия ИСУ в полном составе схватилась за сердце — сложнейший синхронный параллельный прыжок! Олег и Людмила одновременно, зеркально взлетели в воздух в разных концах площадки, пулей скрутили по два идеальных оборота и абсолютно синхронно, до сотой доли секунды, приземлились на ход назад. Лезвия их коньков коснулись льда с хрустальным единым звуком.

— Два сложных прыжка?! Одновременно, параллельно и с такой идеальной зеркальностью?! — восхищённо воскликнул итальянский судья, едва не выронив свои официальные протоколы. — Я за всю свою судейскую жизнь такого чуда ещё не видел!

— Они рассчитали траекторию и момент толчка с точностью до миллисекунды, — заворожённо добавил немецкий арбитр, спешно внося пометки в блокнот.

Добило притихший Давос их заключительное совместное вращение «двойной винт». Намертво держась за руки, ребята закрутились с невероятной, бешеной скоростью, синхронно и в полный унисон меняя три сложные анатомические позиции, словно единый, вогнанный в лёд стальной волчок.

— Как… как они умудряются ни на миллиметр не потерять друг друга на такой бешеной скорости? — в полнейшем шоке прошептала американская фигуристка, не сводя глаз с советской пары. — Это же не просто техника. Это какое-то абсолютное, фантастическое доверие друг другу!

И едва американские фигуристы у бортика успели захлопнуть рты после синхронного прыжка, стремительный Моцарт перешёл в свою самую напряжённую, драматичную фазу. Олег и Людмила, ни на секунду не снижая скорости хода, резко заняли позицию в самом центре катка Давоса.

Олег крепко перехватил партнёршу за руку, намертво зафиксировал зубец своего конька в ледовом зеркале и начал плавно, мощным движением опускать Людмилу вниз — всё ниже и ниже, пока её вытянутое тело не оказалось практически параллельно холодной поверхности площадки. Белоусова натянулась как струнка, опираясь на внутреннее ребро всего одного конька, а Протопопов, удерживая её мёртвой хваткой, медленно вёл её по идеальному кругу. Она скользила, описывая широкую, безупречную траекторию вокруг партнёра — это и была та самая космическая «спираль смерти» из двадцать первого века, исполненная на недосягаемом для пятидесятых годов уровне!

В самой низкой, критической точке Людмила полностью легла надо льдом, сохраняя безупречную, хрустальную линию корпуса. Её растрепавшиеся волосы в динамике буквально на миллиметр проносились над ледовым зеркалом, но она не задела его ни единой прядью. Олег, предельно напрягая мышцы спины и рук, ювелирно контролировал каждый сантиметр этой траектории — малейшая рёберная ошибка на такой скорости могла привести к тяжелейшему падению обоих.

Затем, так же плавно и непрерывно, используя центробежную силу, Протопопов начал поднимать партнёршу обратно. Людмила, жёстко включив мышцы пресса и корпуса, помогла себе вернуть вертикальное положение. Всё это сложнейшее движение получилось невероятно слитным, текучим — будто маятник, качнувшийся до самого края бездны и аккуратно вернувшийся обратно.

Финальным элементом этой грандиозной программы стала наша фирменная статичная позиция «застывшая пара». Под затихающие, торжественные финальные аккорды Моцарта Олег Протопопов плавно опустился на одно колено, Людмила мягко легла лицом на его широкое плечо, и они намертво замерли в самом центре арены, превратившись в прекрасное, одухотворённое ледяное изваяние.

Трибуны Давоса испуганно замерли. На несколько секунд на открытом стадионе воцарилась абсолютная, звенящая тишина — буржуазная публика сидела в глубоком, парализующем культурном шоке. А затем весь «Айсштадион» буквально сорвался с петель, взорвавшись неистовой, громоподобной овацией, эхом покатившейся по Альпам! Люди массово вскакивали со своих деревянных мест, во всё горло кричали «Браво!» и исступлённо аплодировали стоя.

Заокеанские арбитры и тренеры окончательно потеряли дар речи, а их былая предвзятость была смята и растоптана в пух и прах:

— Это… это чистейший, недосягаемый высший пилотаж! — выдохнул канадский судья ИСУ, начисто позабыв про все свои давешние политические предубеждения.

— Господи, они держат это сумасшедшее напряжение и слитность до самой последней секунды проката, — испуганно прошептала американская фигуристка, затаив дыхание у самого бортика.

— Безупречная, хрустальная техника и запредельный, чистый артистизм, — восхищённо кивнул французский арбитр, спешно выставляя высокие баллы в протокол ИСУ.

— Вот что значит великая советская школа, — одобрительно произнёс немецкий судья, победно глядя на американца. — Ставлю этой паре заслуженные 6,0!

Итальянский старший тренер и вовсе вскочил на ноги прямо в ложе, не сдерживая эмоций: — Это эталон, господа! Чистота линий, абсолютный контроль корпуса, глубокая драматургия — всё исполнено на высочайшем планетарном уровне!

Весь многотысячный Давос окончательно сорвался с петель и взорвался оглушительной овацией во второй раз за этот день. Даже самые упрямые, консервативные западные скептики на трибунах «Айсштадиона» теперь не могли сдержать бурного, искреннего восхищения, отбивая ладони в кровь в едином порыве с простыми швейцарскими бюргерами.

— Ставлю шесть целых ноль десятых за артистизм! — решительно и громко объявил немецкий судья, нажимая кнопку на пульте. — Чистейший триумф.

— Полностью согласен с вами, коллега, — согласно кивнул швейцарский арбитр, закрывая свой блокнот. — Это чистый, абсолютно недосягаемый мировой шедевр.

— Ладно… Пусть будет пять и девять десятых, — неохотно, хмуро и сквозь зубы выдавил американец, ломая свой карандаш и прекрасно понимая, что любые его жалкие политические протесты сегодня выглядят просто смешно и нелепо перед лицом этого великого, сокрушительного искусства.

Следом за Моцартом Белоусовой и Протопопова, не давая заокеанским арбитрам ни секунды на то, чтобы опомниться, на ослепительно белый лёд Давоса мощно и стремительно вылетели Нина Букашева и Станислав Жук. Мужчины у бортика затаили дыхание.

Для этой пары мы подготовили нечто действительно монументальное. Из динамиков стадиона тяжело, раскатисто и пронзительно полетели первые, великие фортепианные аккорды Второго концерта Сергея Рахманинова. Эта гениальная музыка грядущего триумфа сразу же задала всему залу нужный тон: невероятно мощная, глубокая, эмоциональная, с широчайшими и бьющими по нервам мелодическими линиями. Программа Нины и Стаса буквально с первой секунды потрясла взыскательных швейцарских зрителей своим уникальным, филигранным сочетанием дикой атлетической силы и пронзительной юношеской нежности.

Чего стоила одна только их уникальная поддержка «звёздный полёт». Станислав на огромном ходу, мощным и уверенным движением поднял партнёршу высоко над головой на вытянутых руках. Букашева безупречно вытянулась в морозном воздухе в сложнейшем, летящем арабеске, пока Жук, удерживая её вес, на одной ноге хрустально, без единого колебания выполнил полный, чистый оборот вокруг своей оси со смены ребра конька.

Прямо перед ложей канадского арбитра ребята зеркально зашли на параллельный каскад и безупречно, без единого колебания приземлили сначала двойной аксель, а следом — хлёсткий, затяжной двойной сальхов. Плотность прыжков была такой невероятной, что американцы на трибунах испуганно переглянулись, понимая, к чему всё идёт.

Следом пошло парное вращение «вихрь». На бешеной скорости партнёры крутились в самом центре площадки, тесно прижавшись друг к другу, затем по моей задумке резко, хлёстко расходились в разные стороны по дуге и снова молниеносно сходились в замок — словно два мощных, неодолимых магнита.

А затем настал черед тодеса с усложнением из двадцать первого века. В отличие от классического варианта, который только что продемонстрировали Люда и Олег, Нина Букашева не просто неподвижно скользила по кругу. Находясь в самой нижней точке у самого льда, она делала плавные, невероятно пластичные волнообразные движения телом, создавая для потрясённых судей ИСУ завораживающий, фантастический эффект живой морской волны!

Финальным аккордом выступления стала поддержка «объятие над бездной». Под ликующий, громоподобный финал рахманиновского концерта Стас Жук поднял Нину на вытянутых руках строго горизонтально льду. Девочка бесстрашно откинулась назад, вытянув руки высоко вверх навстречу швейцарским прожекторам и темнеющему альпийскому небу. В этой монументальной, опасной и прекрасной позе они намертво замерли на несколько секунд под затихающий, мощный аккорд оркестра.

Едва Нина Букашева и Стас Жук замерли на швейцарском льду, весь «Айсштадион» на мгновение онемел, а затем буквально сорвался с петель, взорвавшись сумасшедшим, неистовым шквалом оваций! Многотысячные трибуны Давоса ещё очень долго физически не могли успокоиться, полностью признавая безоговорочный триумф советской ледовой школы.

Громоподобные аплодисменты и восторженный топот ног не стихали несколько минут подряд — потрясённые зрители неистово требовали повторить хотя бы крошечную часть этой грандиозной рахманиновской программы. Нина и Стас скромно кланялись на четыре стороны, смущённо и счастливо улыбаясь в объективы сотен стрекочущих фотокамер. Они, несмотря на все мои давешние суровые прогнозы, всё же не ожидали настолько бурной, оглушительной реакции от разбалованной заграничной публики.

А вот на закрытой судейской трибуне ИСУ в это самое время разворачивалась настоящая, яростная драма. Политическая предвзятость времён Холодной войны насмерть боролась в душах арбитров с профессиональным, эстетическим восхищением. В кулуарах, за наглухо запертыми дверями ложи, слышались взволнованные, срывающиеся шёпоты:

— Я просто физически не имею права поставить этой паре меньше максимальных 6,0! Это не просто сухое катание ради медалей, — твёрдо и непреклонно отрезал немецкий судья, в упор глядя на притихших коллег по коллегии. — Поймите вы, господа: Букашева и Жук сегодня прямо на наших глазах создали совершенно новый, недосягаемый стандарт парного катания. Посмотрите на их геометрию, на этот уникальный волновой тодес — это же абсолютное совершенство линий!

— Полностью согласен с вами, коллега, — взволнованно кивнул швейцарский арбитр, лихорадочно листая свои записи и поправляя очки. — Каждый элемент их программы — словно часть единой гениальной симфонии. Синхронность корпусов, глубина эмоций, фантастическая техника титановых коньков — всё исполнено на высочайшем планетарном уровне. Наша старая шкала оценок трещит по всем швам.

— Ладно, пусть будет 5,9, — неохотно и хмуро согласился американец, нервно постукивая тупым карандашом по дубовому столу. — Но это абсолютный максимум, который я вообще могу выжать из себя по нашим западным стандартам. Больше я Советам за Рахманинова не дам ни при каких обстоятельствах! Вашингтон меня не поймёт.

— В таком случае я лично поставлю им заслуженные 6,0 и с удовольствием уравняю этот счёт! — азартно улыбнулся французский судья, решительно поднимая руку. — Истинный гений и талант должны быть вознаграждены по достоинству. Мы с вами находимся здесь для того, чтобы отмечать выдающиеся достижения человечества, а не слепо следовать политическим шаблонам своих министерств!

У бортика арены среди иностранных делегаций и вовсе царило состояние, близкое к паническому шоку. Заокеанские спортсмены испуганно переглядывались, понимая, что их гегемония рухнула.

— Господи, как они умудряются настолько идеально, секунда в секунду синхронизировать даже своё дыхание во время ураганного темпа? — в полнейшем недоумении качал головой итальянский судья, всматриваясь в лёд.

Действующий канадский фигурист испуганно шепнул своему партнёру по сборной: — Мы с тобой тренируем эти поддержки на вытянутых руках годами, выжимая из себя все силы, а эти русские выходят и делают их на бешеной скорости так легко, словно для них вообще не существует земного притяжения!

Когда на механическом табло стадиона Давоса один за другим поползли итоговые, беспрецедентные оценки, швейцарская публика сорвалась на безумный, восторженный крик. Вслед за мужским и женским одиночными разрядами, Советский Союз официально и безоговорочно запечатал за собой всё золото планеты в парном катании. Американская и канадская гегемония на мировом льду была в один день вчистую стёрта в порошок.

Официальные, зафиксированные результаты мирового первенства в швейцарском Давосе не просто удивили планету — они тектоническим сдвигом навсегда перевернули и переписали всю историю мирового зимнего спорта, зафиксировав полную ледовую капитуляцию западного мира перед СССР:

• Мужское одиночное катание (Эра абсолютного доминирования):

1-е место (Золотая медаль) — Владимир Ворон (СССР) 🥇 — Исполнивший три безупречных, немыслимых четверных прыжка в одной программе под Пятую симфонию Чайковского и установивший абсолютный, недосягаемый рекорд планеты.

2-е место (Серебряная медаль) — Карло Фасси (Италия) 🥈 — Действующий чемпион Европы, благородно признавший поражение перед лицом советского гения.

3-е место (Бронзовая медаль) — Джеймс Грогэн (США) 🥉 — Американский мастер, сумевший в жесточайшей борьбе вырвать для сборной США хотя бы одну медаль, пока их главный фаворит Хейз Дженкинс в шоке остался на четвёртом месте за чертой пьедестала.

• Женское одиночное катание (Абсолютный триумф советской школы):

1-е место (Золотая медаль) — Татьяна Лихарева (СССР) 🥇 — Пробившая воздух фантастическим тройным акселем с летящим приземлением в шпагат под ураганные ритмы новой эстрады.

2-е место (Серебряная медаль) — Лариса Новожилова (СССР) 🥈 — Подарившая трибунам поэтичный, хрустальный катарсис под гениальную Прелюдию Рахманинова.

3-е место (Бронзовая медаль) — Тамара Братусь (СССР) 🥉 — Завоевавшая официальное мировое признание и закрепившая в учебниках ИСУ уникальное «вращение Братусь».

(Безоговорочный лидер европейского рейтинга, британская чемпионка Вальда Осборн, заняла лишь почётное 4-е место, возглавив список холёных американских и канадских фавориток, которые были с позором сдвинуты нашими девчонками далеко за пределы пьедестала почёта).

• Парное катание (Высший триумф ледовой армии ВВС):

1-е место (Золотая медаль) — Людмила Белоусова — Олег Протопопов (СССР) 🥇 — Показавшие шедевральный, низкий тодес грядущего века под Сороковую симфонию Моцарта.

2-е место (Золотая медаль) — Нина Букашева — Станислав Жук (СССР) 🥈 — Выдавшие мощнейшую, ураганную программу и запредельную поддержку «объятие над бездной» под Второй концерт Рахманинова.

3-е место (Бронзовая медаль) — Элизабет Шварц / Курт Оппельт (Австрия) 🥉 — Австрийские фавориты, сумевшие сохранить лишь крохи прежнего европейского величия под безжалостным натиском хай-тека из Москвы.

Единственной дисциплиной, где Советский Союз официально решил вообще не выставлять своих спортсменов в зачёт, стали спортивные танцы на льду. Это направление в пятьдесят третьем году было ещё совсем молодым, не обкатанным, и я рассудил, что тратить дефицитные силы на консервативные обязательные па ИСУ нам пока незачем. В отсутствие Советов на давосском льду развернулась чисто английская, невероятно ожесточённая и кулуарная драма.

Великолепная Джин Вествуд и её партнёр, подтянутый Лоуренс Демми, приехали в Давос в качестве действующих чемпионов мира, готовых зубами защищать свой титул. В обязательной программе им противостояли их давние, непримиримые земляки — Джоан Дьюхирст и Джон Слейтер. Британский судья прямо во время выставления оценок устроила грандиозный скандал: она осмелилась демонстративно поставить Дьюхирст и Слейтера выше признанных фаворитов Вествуд и Демми! В судейской ложе поднялся яростный, чисто английский чопорный спор, чиновники шипели друг на друга, лихорадочно пересчитывая сотые доли баллов. В итоге Вествуд и Демми золото всё же удержали, но их победа вышла нервной, натянутой и блёклой.

А затем, едва судейские страсти по танцам немного улеглись, на лёд Давоса для внеконкурсных, показательных выступлений вальяжно выкатились наши пары. И вот тут сытая Европа окончательно, до судорог осознала, что такое настоящие танцы грядущего века.

Когда Люда Белоусова и Олег Протопопов вылетели на середину катка под пронзительную, разрывающую душу балладу Селин Дион «My Heart Will Go On», а следом Стас Жук и Нина Букашева выдали экспрессивный, раскованный ледовый марш под Олега Газманова — швейцарские трибуны «Айсштадиона» просто сорвались с петель. Это были не скучные, монотонные хороводы пятидесятых годов, это было яростное, летящее искусство «мягкой силы», наполненное бешеной страстью, слезами и огнём грядущего века. Весь стадион ревел от восторга. Иностранные репортёры в ложе прессы лихорадочно ломали карандаши, прекрасно понимая: официальные английские чемпионы на фоне этой советской показательной феерии смотрелись как блёклые, невзрачные тени из далёкого прошлого.

Западная пресса на следующий день окончательно захлебнулась от восторга и шока, выпуская экстренные номера с кричащими заголовками на первых полосах:

• «The New York Times» (США): «Это ледовое цунами из Москвы. Пока английские дуэты Вествуд и Дьюхирст со скандалом делили медали в обязательных танцах, русские вышли на лёд со своими показательными программами будущего и устроили абсолютному миру культурный нокаут. Они привезли в Швейцарию технологии и музыку двадцать первого века, заставив судей ИСУ массово выставлять высшие баллы 6,0. Превосходство советской школы теперь является неоспоримым мировым фактом».

• «Neue Zürcher Zeitung» (Швейцария): «Давос никогда не видел ничего подобного. Советская мини-сборная Ворона устроила под открытым небом Альп великую революцию. Их внеконкурсные танцы под волшебную музыку и ураганные современные ритмы — это чистая поэзия в движении, перед которой бессильна любая политическая предвзятость. Они показали нам душу своего великого народа».

• «La Gazzetta dello Sport» (Италия): «Советский юноша Владимир и его пары показали нам осязаемое будущее планеты. Их прыжки в четыре оборота и невероятная, дикая экспрессия в показательных танцах — это новая, сокрушительная реальность Холодной войны, с которой отныне придётся безоговорочно считаться каждому!»

Когда на торжественной церемонии закрытия над Давосом в третий раз за день гордо и мощно взлетел государственный гимн Советского Союза, а наше алое знамя взмыло на самую вершину флагштоков под альпийским небом, на трибунах творилось нечто невообразимое. Простые швейцарские зрители и вчерашние скептики-буржуа стояли по стойке смирно, неистово отбивая ладони в кровь в едином порыве благоговейного восхищения.

А в центральном секторе, среди ликующей группы советских рабочих-стахановцев, прилетевших на «Дни СССР», двое мужчин в неброских гражданских пальто — Иосиф Сталин и Лаврентий Берия — обменялись короткими, понимающими кивками. Хозяин Кремля чуть заметно, победно улыбнулся в седые усы, глядя на нас, гордо стоящих на пьедестале почёта.

Великий «Ледовый гамбит» Володи Ворона на глазах у всей ошарашенной планеты вчистую выиграл вторую, самую тяжёлую мировую партию. Но расслабляться советской ледовой армии было ещё слишком рано. Впереди, всего в нескольких часах езды отсюда, на открытой арене Базеля уже застыл суровый мартовский лёд, где четыре сыгранных звена Всеволода Боброва и Анатолия Тарасова готовились с новыми гибкими клюшками в руках устроить заносчивым канадцам зеркальный, сокрушительный разгром.

Друзья, первая книга полностью бесплатна. Но чтобы не пропустить выход второго тома («Да будет Княжество») и оперативно получать ссылки на новые главы (в том числе на других площадках), подписывайтесь на мой официальный Telegram-канал:Владимир Пайлодзе | Книжный клуб . Жду вас!

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»

Глава 20. Встреча героев на Белорусском вокзале

Глава 20. Встреча героев на Белорусском вокзале.

Весенняя Москва встретила нас таким ураганным, оглушительным и безумным куражом, какого советская столица не видела, пожалуй, с победного мая сорок пятого года. Руководство страны в полной мере, безоговорочно прислушалось к моим тактическим советам по ведению информационной войны: Лаврентий Павлович Берия по своим тайным каналам Ведомства, Радиокомитета и Министерства кинематографии раскрутил маховик государственной пропаганды на полную, звенящую мощность. Последний месяц все без исключения советские газеты — от строгой «Правды» до разлетавшегося миллионными тиражами «Советского спорта» — выходили с экстренными, победными передовицами. Сам Юрий Левитан своим знаменитым громовым, веским и торжественным голосом по всесоюзному радио ежедневно, заставляя замирать миллионы людей у чёрных тарелок репродукторов, зачитывал триумфальные сводки нашего ледового наступления в Дортмунде и Давосе. В переполненных кинотеатрах страны перед каждым сеансом крутили те самые цветные, динамично смонтированные на новой плёнке киножурналы, где наша Таня Лихарева крутила умопомрачительное «вращение Братусь», а Люда с Олегом штамповали на льду космические спирали смерти грядущего века. Огромная страна буквально, в один преданный порыв заболела фигурным катанием.

Когда наш специальный литерный поезд, украшенный алыми транспарантами, медленно и торжественно подкатил к перрону забитого до отказа Белорусского вокзала, я спокойно стоял у окна вагона, скрестив руки на груди. Увиденное впечатляло даже мой привыкший ко всему разум. Вся привокзальная площадь, улица Горького и все прилегающие переулки были намертво, монолитно забиты бесконечным, колыхающимся человеческим морем. Сотни тысяч ликующих москвичей, студентов, рабочих передовых столичных заводов, побросав смены, пришли встречать своих ледовых героев.

Я вгляделся в толпу, сканируя лица привычным тренерским взглядом. Там, у самого края перрона, стояли мои родители. Мама сжимала в руках букет увядших, но таких родных полевых цветов, папа улыбался. Они плакали. Я не плакал. Тренер не плачет. Но внутри, под бронёй спокойствия, что-то тёплое и живое медленно оттаяло. За последние полгода, с тех пор как в конце пятьдесят второго я попал в это четырнадцатилетнее тело, я прошёл путь, на который у других уходят десятилетия. И эта толпа, кричащая наши имена, была лучшим подтверждением того, что я всё делаю правильно.

Гремели сводные военные оркестры ВВС МВО, в прохладный весенний воздух взлетали огромные охапки живых цветов. Гигантские транспаранты «Слава сталинским соколам льда!» и «Привет героям Дортмунда и Давоса!» ярко полыхали на солнце чистым кумачом.

Едва Таня Лихарева, Люда, Олег, Стас, Нина и остальные ребята, сияя счастливыми улыбками, шагнули из тамбура на обледенелую подножку, весь вокзал буквально сорвался с петель от оглушительного, громоподобного многотысячного «Ура!», заглушившего рев паровоза. Таня закрыла лицо руками — она плакала. Люда обняла Олега, и они стояли так, не в силах разжать объятия. Олег, обычно сдержанный, утирал слёзы кулаком, не стесняясь ни камеры, ни генералов.

Нас мгновенно, бережно подхватили на руки десятки крепких парней — рабочих завода «Динамо», студентов МГУ, курсантов военного училища — и сквозь этот живой, плачущий от искреннего восторга коридор триумфально понесли к шеренге открытых правительственных ЗИСов. Я позволил себя нести, сохраняя на лице лёгкую, сдержанную улыбку, лишь изредка кивая людям, тянущим ко мне руки.

Уже через два часа в ослепительно белом, залитом светом хрустальных люстр Свердловском зале Кремля состоялась официальная, торжественная церемония государственного награждения. Глава Президиума Верховного Совета Николай Шверник под непрекращающиеся слепящие вспышки фотокамер репортёров «Правды» и «Известий» сдержанно, чинно и по-аппаратному строго вручал моим ребятам ордена и удостоверения.

Таня Лихарева, когда Шверник прикреплял к её груди орден Трудового Красного Знамени, покраснела до корней волос и пробормотала: «Спасибо, товарищ Шверник… я… я не ожидала…» Люда Белоусова, обычно сдержанная, расплакалась прямо на сцене, и Шверник, улыбнувшись, по-отцовски похлопал её по плечу. Олег и Стас стояли строем, чеканя каждое слово: «Служу Советскому Союзу!» — и зал аплодировал им стоя.

Но в этих кремлёвских стенах все без исключения — от министров до генералов — прекрасно понимали, кто именно является истинным, теневым архитектором этой оглушительной ледовой победы. Моим притихшим фигуристам в их немыслимые четырнадцать-шестнадцать лет официально, под бурные аплодисменты зала присвоили высшие спортивные звания Заслуженных мастеров спорта СССР. Наших девушек и парней наградили солидными орденами Трудового Красного Знамени. Мне же, как скромному «юному читинскому консультанту ВВС», Шверник, едва заметно подмигнув, приколол на грудь орден «Знак Почёта».

Я смотрел на этот орден — маленький, серебряный, с красной эмалью — и думал: полгода назад я был просто тренером-одиночкой, который знал, как ломать и пересобирать людей ради результата. А сегодня стою в Кремле, с орденом на груди, рядом с людьми, которые переписывают историю. Жизнь — странная штука. Но я не жалею ни об одной сбитой коленке, ни об одной бессонной ночи над чертежами. Это цена. И она того стоила.

Что ж, для пятнадцатилетнего пацана в этой переписанной реальности — более чем авторитетный, солидный старт номенклатурной карьеры и отличная броня от любых будущих аппаратных наездов.

А вот на самую закуску, когда официальный кремлёвский пафос отгремел и стрелки часов плавно подобрались ближе к полуночи, за мной, Василием Сталиным и Всеволодом Бобровым прямо к служебному выходу подкатил неприметный, с наглухо зашторенными окнами чёрный автомобиль МГБ. В салоне пахло дорогой кожей и оружейным маслом. Без лишних слов и суеты машина рванула с места, унося нас по пустынным ночным улицам столицы на Ближнюю дачу — туда, где за глухим высоким забором в Кунцево собирался узкий, закрытый и самый опасный круг лиц, допущенных к главной, охраняемой МГБ тайне уходящего века.

Машина мчалась по пустой Москве. Я смотрел в окно на освещённые фонарями улицы, на Кремль, который сиял вдали рубиновыми звёздами. Василий Сталин сидел напротив, курил папиросу и смотрел на меня с каким-то странным, изучающим взглядом. Бобров молча смотрел в окно, его профиль был жёстким, сосредоточенным.

— Ну что, Сева, — нарушил я молчание ровным, спокойным голосом, — готов к Базелю?

Бобров медленно повернулся, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который я знал по тренировкам.

— Готов, Владимир. Ребята горят. Ждём не дождёмся, когда вкатимся в швейцарский лёд.

— Канадцы не дремлют, — предупредил я, не повышая тона. — Они будут изучать наши матчи. Готовить контртактику.

— Пусть готовят, — усмехнулся Бобров. — Мы их всё равно переиграем. У нас есть то, чего у них нет — ты.

Я лишь чуть заметно кивнул. Впереди была главная битва. И я знал: мы победим. Эмоции — для слабых. На льду нужна только холодная, расчётливая ярость.

В просторном, наглухо закрытом и обшитом благородным тёмным дубом кабинете Хозяина царила на удивление непринуждённая, почти семейная обстановка, начисто лишённая кремлёвского официоза. Иосиф Виссарионович Сталин, неторопливо пыхтя своей неизменной трубкой, из которой струился ароматный дым табака «Герцеговина Флор», сидел во главе массивного стола. Лаврентий Берия хитро, по-кошачьи щурился из-под поблескивающих стёкол золотого пенсне, а Николай Власик, отставив в сторону служебную кобуру, лично и бережно разливал по хрустальным бокалам прохладную, рубиновую «Хванчкару».

Едва мы расселись, я, ничуть не робея перед грозными вершителями судеб огромной империи, вальяжно откинулся на глубокую спинку мягкого кожаного кресла. Поймав кураж, я выдал первую саркастическую поддёвку, глядя прямо в хитрые глаза всесильного главы Спецкомитета:

— Ну что, Лаврентий Павлович, как там поживают наши лондонские патенты на инновационные коньки с пластиковым стаканом? Американские и канадские спортивные фирмы, небось, уже оборвали вам все закрытые телефоны Внешторга, на коленях умоляя продать секретные лекала? А то ведь их хвалёные сборные на следующем чемпионате мира без нашего ноу-хау рискуют выглядеть как стадо неповоротливых коров на весеннем льду.

Берия от такой запредельной, немыслимой для Кунцево наглости аж поперхнулся глотком дорогого вина, смешно закашлялся, но скрывать довольную, торжествующую ухмылку даже не подумал:

— Твоя правда, читинский наглец, роют землю капиталисты, аж пар из ноздрей идёт! — довольно потёр руки Лаврентий Павлович, поправляя воротник френча. — Алексей из Внешторга ежедневно докладывает: валюта от этих твоих «роялти» за советский пластик и титан уже потекла в казну Спецкомитета таким плотным, золотым потоком, что нашему Курчатову на новые центрифуги для уранового проекта теперь с лихвой хватит. На десять лет вперёд программу перевыполним!

— То-то же, — хмыкнул я, отпивая из бокала и переводя уверенный взгляд на притихшего Сталина-старшего. — А вы, Иосиф Виссарионович, зря в Давосе свою фетровую шляпу так низко на глаза натягивали, думали — не признают? Американский атташе по культуре, когда вас на трибуне в плотной толпе советских рабочих-стахановцев случайно в бинокль разглядел, три дня потом валидол горстями пил и заикался. В их Госдепе в Вашингтоне до сих пор официальную ноту протеста составить не могут — у них мозги набекрень съехали. Не понимают, то ли это был тайный стратегический визит главы сверхдержавы, то ли Коба просто решил на выходных инкогнито в Швейцарию смотаться, горячих русских пирогов под музыку Моцарта поесть.

Сталин несколько секунд молча смотрел на меня в упор своим знаменитым, гипнотическим взглядом, а затем долго, тихо и хрипло рассмеялся в свои седые, прокуренные усы, с видимым удовольствием качая головой.

— Нэт, вы только послушайте этого хрыча в коротких штанишках! — с характерным, густым грузинским акцентом произнёс вождь, переводя весёлый взгляд на улыбающегося Власика. — Сам чуть главный кабак ВВС в гостинице «Советская», под эти свои песни из будущего, не разнёс! Помните, как дама из ЦК, Фурцева, после вашего выступления в номере пыталась вас усовестить? А вы ей, пьяный в дым, «Я куплю змею, или даже черепаху…» спели! Власик тогда чуть челюсть не уронил от хохота, Берия вообще дар речи потерял. А Фурцева потом с вами же пила и песни горланила! Неделю потом в ЦК найти не могли! А теперь нас тут, старых революционеров, международной дипломатии учит! Ладно, шутки в сторону, Владимир. Главное дело нами сделано. Авторитет советского искусства, науки и спорта мы на Западе зацементировали так, что не оторвёшь.

Сталин сделал паузу, выпустил облако дыма и продолжил уже серьёзнее:

— А Никиту Хрущёва с его ближайшими подельниками-заговорщиками парни Власика по линии МГБ уже аккуратно, без шума этапировали в Новосибирск, на самые дальние хозяйственные объекты. Хрущёв — под присмотром, его дружок Маленков — под домашним арестом, остальные — по разным направлениям. Без судов, без трибуналов. Просто исчезли. История про них забудет через месяц.

Он посмотрел на меня в упор:

— Так что за свой тыл, товарищ Ворон, можете больше не беспокоиться — работайте спокойно. Но помните: это моя заслуга. Не забывайте, кто дал вам эту свободу.

— Не забуду, Иосиф Виссарионович, — тихо ответил я, сохраняя спокойствие. — Всегда буду помнить.

В кабинете Кунцевской дачи воцарилась короткая, веская и звенящая тишина. Я медленно, с достоинством поднялся со своего глубокого кожаного кресла, неторопливым шагом подошёл к замершему в углу Всеволоду Боброву. Великий Сева с законной гордостью за советский спорт, но и с едва заметной, понятной каждому амбициозному мастеру долей зависти смотрел на приколотые к нашим кителям ордена. Я крепко, по-мужски положил руку ему на широкое плечо. Мой взгляд в одну секунду стал предельно серьёзным, жёстким и тренерским, устремлённым прямо в душу капитана:

— Ну что, Сева… Свою часть великого Дортмундского и Давосского гамбита мы с фигуристами выполнили на все сто процентов, — негромко, но так, что каждое слово весомо падало в тишину кабинета, произнёс я. — Фигурная Европа и Америка сейчас лежат у наших ног, их вековая ледовая гегемония растоптана в прах под натиском наших технологий. Теперь, Сева, наступает ваша официальная очередь. Твой черёд, капитан.

И проговорил тихо, но так, чтобы каждое слово врезалось в память:

— Четыре хоккейных звена вкатаны на тренировках до автоматизма. Новые гибкие канадские клюшки в заводских ящиках ждут своего часа. Пучков свою защитную маску примерил, и та самая стойка «бабочкой», теперь станет кошмаром для противника. В марте, в швейцарском Базеле, вы обязаны на глазах у всего мира живьём закопать канадцев в лёд их же собственными, но доведёнными нами до абсолюта методами грядущего века!

Бобров смотрел на меня, и я видел, как в его глазах разгорается огонь. Тот самый огонь, который я видел у пацанов в Марьиной роще. Огонь победителей.

— А мы… — продолжил я, — мы всей нашей фигурной бандой, вместе с Иосифом Висарионовичем и Лаврентием Павловичем, обязательно будем тайно сидеть на швейцарских трибунах инкогнито и орать во всё горло, поддерживая вас до победного финала! Не подведи, командир! Вся страна на вас смотрит!

Бобров после моих слов азартно, до побелевших суставов и глухого хруста сжал свой огромный кулак. В его глазах мгновенно вспыхнул тот самый яростный, неукротимый хоккейный огонь, который заставлял трепетать любую канадскую защиту.

— Не подведём, Владимир. Лёд по швам треснет, но золото в Москву привезём, — хрипло, но монолитно отрезал Сева.

Он говорил тихо, но я знал: за этими словами стоит вся его жизнь. Вся его борьба. Вся его любовь к хоккею.

Василий Сталин от избытка переполнивших его чувств победно и громогласно хлопнул тяжёлой ладонью по дубовому столу, так что зазвенели хрустальные бокалы с «Хванчкарой», а Берия довольно закивал, поблёскивая стёклами пенсне. Сам Хозяин Кремля одобрительно затянулся трубкой, выпуская плотное облако ароматного дыма.

Я смотрел на них — на Сталина, Берию, Боброва, Василия — и думал: вот они, люди, которые переписывают историю. И я — один из них.

Колёса новой, переписанной попаданцем истории Советского Союза совершили очередной, грандиозный и абсолютно необратимый оборот. Ледовая хоккейная армия ВВС была полностью, до последнего патрона готова к своему главному, сокрушительному штурму планеты.

Впереди был Базель. Впереди была победа.

Впереди — вторая книга.

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»

Глава 21. Рождение «Красной машины»

Глава 21.

Прохладный швейцарский Базель в марте одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего года на глазах у всего изумлённого мира стремительно превращался в место показательной, хладнокровной и невероятно жестокой казни старого, консервативного хоккея. Город, привыкший к неторопливому шелесту рейнской воды и тишине респектабельных банковских кварталов, буквально гудел. На узких мощёных улицах то и дело мелькали пёстрые фанатские шарфы, а воздух над открытым катком «Сен-Жак» был пропитан леденящим мартовским ветром, запахом дорогого табака и дешёвого немецкого пива.

Хотя советская делегация тщательно скрывала состав своей сборной, слухи о невиданной подготовке советских хоккеистов просочились через агентов влияния в западных посольствах. Канадцы, уязвлённые рассказами о том, что Советы готовят какую-то секретную ледовую армию, а их фигуристы только что устроили настоящий вынос мозга на чемпионате в Дортмунде, в самый последний момент отменили свой планируемый бойкот. Их уязвлённое самолюбие заставило воротил из Кленовой федерации действовать грязно и напролом. Родоначальники спешно выслали в Швейцарию свой сильнейший, зубодробительный клуб, тайно, по подложным документам в обход строгих любительских правил ИИХФ усилив его самыми жёсткими, прожжёнными профессионалами из НХЛ. В Базель прибыли двухметровые костоломы, пропахшие виски и мазью от ушибов, привыкшие выгрызать победу вместе со льдом, чужим мясом и зубами.

Буржуазная пресса Старого Света откровенно ликовала, взахлёб предвкушая, как тяжёлые канадские кленовые листья наглухо размажут по бортам «советских выскочек». Зарубежные репортёры, строча статьи в прокуренных залах пресс-центра, не жалели ядовитых эпитетов. Заносчивые господа в дорогих драповых пальто и котелках, снисходительно наблюдавшие за тренировками из VIP-лож, просто не знали, что против них выходит монолитный сплав сибирской стойкости, тактики четырёх звеньев грядущего века и передовых оборонных технологий СССР. Канадские скауты с биноклями в руках пытались разгадать секрет советской подготовки, но видели лишь монотонную, пугающую своей механической дисциплиной раскатку.

Стартовый турнирный путь сборной Советского Союза по швейцарскому льду напоминал неумолимое движение тяжелого бронированного поезда, на полном ходу сминающего хрупкие детские игрушки. Первыми под наш безжалостный каток попали несчастные хозяева турнира — швейцарцы. Базельская публика, до отказа заполнившая трибуны открытого стадиона «Сен-Жак», ожидала красивой, упорной борьбы, но игра фактически завершилась в первом же периоде, превратившись в бенефис советской спортивной науки.

Четыре сыгранных советских звена, сменявшихся строго по секундомеру каждые сорок секунд, предложили хозяевам такой ураганный, изматывающий и удушающий темп, какого старая Европа ещё не видела. Едва швейцарцы успевали поднять голову после очередной атаки, как на лёд выкатывалась совершенно свежая, голодная до голов советская пятёрка. Швейцарские защитники к десятой минуте матча натурально задыхались, безнадёжно теряя позиции. Их лица под кожаными шлемами стали мертвенно-бледными от колоссальной физической перегрузки.

Я стоял у бортика, сжимая в кулаке блокнот с тактическими схемами. Внутри меня восьмидесятилетний тренер-деспот улыбался. Да, именно так. Именно этого я добивался на тренировках в Марьиной Роще. Бобров поймал кураж, Шувалов читает передачу, Пучков стоит как скала. Они приняли мою биомеханику будущего, сделали её своей. Это была не просто победа — это была революция.

Всеволод Бобров, вооружённый нашей новой гибкой многослойной клюшкой — секретной разработкой одного из закрытых советских авиационных НИИ, — поймал сумасшедший кураж. Эта клюшка, сделанная из особого прессованного шпона, позволяла совершать броски невероятной хлёсткости. Шайба после его щелчков летела по непредсказуемой, рваной траектории. Бобров штамповал разгромные шайбы одну за другой, буквально разрывая оборону соперника и оставляя швейцарского вратаря в роли неподвижного манекена. Советская атака веером рассыпалась по чужой зоне, пасы ложились точно в крюк, а скорость мысли наших хоккеистов опережала действия швейцарцев на два шага вперёд. Итог встречи оказался шокирующим для всей рафинированной европейской публики — разгромные 16:0.

Авторитетная базельская газета «National-Zeitung» на следующее утро вышла с огромной, панической передовицей на первой полосе: «Это не просто хоккей, это идеальная, безжалостная Красная Машина, сметающая всё на своём пути. Русские двигаются по катку со скоростью своих реактивных МиГов, а их новые, физически необъяснимые броски-щелчки пробивают вратарские щитки насквозь». Западные военные атташе судорожно перепроверяли списки советской делегации, подозревая, что под видом спортсменов Союз высадил секретное диверсионное подразделение.

Следом под наш безжалостный турнирный топор попала мощная, сыгранная сборная Чехословакии, всегда по праву считавшаяся одним из главных и опасных фаворитов европейского хоккея. Чехи с первых же минут попробовали прагматично запереться в своей хвалёной глухой обороне. Их знаменитая тактическая «коробочка» казалась экспертам неприступной крепостью, но против советских каскадных и веерных атак будущего она рассыпалась в прах за считаные минуты.

Бобров, Шувалов и Бабич крутили на швейцарском льду такие умопомрачительные, кружевные веера передач в одно касание на запредельной скорости, что чехословацкий голкипер Ян Заводский просто потерял всякую ориентацию в пространстве, беспомощно крутя головой от штанги к штанге. Советские нападающие чертили на льду невидимые, идеальные геометрические узоры, ставя в тупик тяжеловесных защитников.

А когда наш защитник Альфред Кучевский всем телом правильно вложился в стремительную физику движений и выдал сокрушительный, раскатистый «щелчок» от самой синей линии, трибуны стадиона синхронно ахнули. Каучуковый диск чёрным, невидимым снарядом пулей прошил воздух и с мясом разорвал сетку из хлопчатобумажного канатика. Судьям пришлось на несколько минут остановить встречу, чтобы рабочие спешно заменили порванное полотно, пока Заводский испуганно осматривал свои щитки.

Финальная сирена зафиксировала очередные сухие, разгромные 11:0. Пражские спортивные репортёры в вечерних выпусках газет уныло и обречённо констатовали: «Против этих Советов в марте пятьдесят третьего бесполезно обороняться. Они играют в какой-то космический хоккей будущего. Их новая, невиданная ранее экипировка визуально легче и в разы прочнее нашей, а клюшки гнутся, словно тугие стальные пружины, придавая шайбе смертоносную скорость пули».

Последующий показательный разгром сборной ФРГ со страшным счётом 19:1 и полное тактическое деклассирование традиционно сильных, цепких шведов (12:0) окончательно превратили швейцарский чемпионат в бенефис и брутальный триумф одной-единственной команды. Западная публика замерла в оцепенении: советская ледовая армия не просто выигрывала, она переписывала законы игры.

Николай Пучков в воротах лётчиков, надёжно запечатанный в свою инновационную, пугающе выглядящую литую маску-шлем, неподвижно стоял в низкой стойке «баттерфляй» как монолитный гранитный монумент. Нападающие ФРГ и Швеции в бессильной, дикой ярости раз за разом прицельно бросали шайбы в верхние, казалось бы, открытые углы. Но Пучков хладнокровно закрывал ловушкой и широким блином любые траектории полёта. Его движения были лишены суеты, каждый выпад щитка был выверен до миллиметра.

Скандинавская пресса буквально кричала на первых полосах: «Этот загадочный русский вратарь в железной маске полностью лишил наших шведов разума и воли к победе! Он физически не боится летящего прямо в лицо тяжёлого каучукового диска и закрывает створ ворот своим телом так, словно перед нами не человек, а бронированный, неприступный военный дот!».

И вот, наконец, над замершим в предвкушении Базелем наступил день великого, эпохального финала. Пятнадцатое марта одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего года. Решающий, исторический матч за золотые медали чемпионата мира и Европы. На залитый прожекторами лёд «Сен-Жак» выходили две непримиримые силы: Советский Союз против Канады. Ставки в Холодной войне были подняты на недосягаемую высоту. Газетчики открыто называли этот матч «битвой двух цивилизаций».

Многотысячные трибуны базельского стадиона «Сен-Жак» были раскалены добела, несмотря на мартовскую прохладу. Над трибунами стоял сплошной гул на десятке языков, взмывали вверх флаги, вспыхивали магниевые фотовспышки репортёров. На центральном секторе, сурово сжав кулаки, в плотной толпе советских стахановцев-болельщиков сидел сам Иосиф Виссарионович Сталин вместе с Берией и Власиком. Плотные воротники тяжёлых пальто и глубоко надвинутые шляпы скрывали их лица от объективов западных корреспондентов. Хозяин Кремля приехал лично, инкогнито увидеть, как триумфально закроется его великий «Ледовый гамбит». Он медленно раскуривал свою трубку, не сводя тяжёлого, проницательного взгляда с ледовой коробки.

Канадцы с первых же секунд матча попытались включить свой знаменитый, грязный и сокрушительный силовой прессинг. Огромные, прожжённые канадские защитники из НХЛ начали умышленно, жестоко, прямо-таки с костями вбивать наших парней в деревянные борта, надеясь с ходу запугать, покалечить и морально сломать советскую сборную. Лёд содрогался от грохота ударов. Но не тут-то было. Наша новая анатомическая броня-экипировка, отштампованная на оборонных заводах, с лёгкостью выдерживала любые страшные удары, а Бобров и Тарасов у бортика лишь зло, многообещающе ухмылялись. Мы были полностью готовы к этой грязной заокеанской игре. Каждый канадский выпад натыкался на каменную стойкость советских атлетов.

В середине первого периода канадцы пошли в очередную яростную, лавинную атаку, намереваясь смять нашу оборону по центру. Но Николай Жук и Евгений Бабич встретили их заносчивого лидера таким зубодробительным, монолитным и чистейшим силовым приёмом по всем жёстким канонам хоккея будущего, что канадский нападающий кувырком, задрав ноги, улетел прямиком на собственную скамейку запасных, сокрушив выставленные там клюшки!

Родоначальники хоккея на мгновение просто опешили — эти суровые русские приняли вызов и начали бить их их же собственными, проверенными методами! По рядам канадской сборной пробежал ропот растерянности. Канадский тренер судорожно жестикулировал, срывая голос, но его подопечные уже потеряли былую уверенность.

А затем началась чистая, высокотехнологичная техническая расправа. Перехватив инициативу, Всеволод Бобров на бешеной, реактивной скорости коршуном ворвался в зону противника. Невероятным ложным финтом он буквально уложил канадского защитника на лёд, гроссмейстерски качнул вратаря и изящным, изысканным движением завёл шайбу в пустой угол. Один — ноль! Весь зал Базеля в едином порыве взревел от восторга! Болельщики вскакивали со своих мест, швыряя в воздух шляпы. Через две минуты Виктор Шувалов с ювелирного паса Бабича хлёстким броском удваивает счёт, вонзив шайбу точно под перекладину.

Канадцы попробовали яростно огрызаться, взвинтили темп до предела, пошли на тотальный штурм. Они бросили в бой все свои резервы, действуя на грани фола и умышленно провоцируя судей. Но их хвалёной североамериканской физики и устаревшей ледовой техники явно и безнадёжно не хватало против четырёх непрерывно свежих, работающих как часы советских звеньев. Как только канадцы выдыхались, против них выходила новая, полная сил советская пятёрка, взламывая оборонительные редуты.

Во втором периоде Бобров окончательно ломает канадскую оборону и оформляет блестящий хет-трик, заставляя трибуны неистовствовать. Коля Пучков на воротах творит настоящие чудеса, в своей низкой стойке намертво забирая шайбу ловушкой после бросков в упор. Канадские профессионалы начали откровенно беситься, швырять клюшки, материться на весь стадион и лезть в драку после каждого свистка. Но наши парни держали железную, армейскую дисциплину, хладнокровно отвечая на грубость новыми и новыми голами. Каждый их ответ был математически точен и неотразим.

Финальная сирена утонула в оглушительном, громоподобном и экстатическом рёве трибун. Этот звук, казалось, расколол мартовское небо над Швейцарией. Механическое табло стадиона в Базеле горело историческими, невероятными цифрами — 8:2 в пользу СССР! Канадский силовой лом, ковавшийся десятилетиями на забитых до отказа аренах Торонто и Монреаля, был навсегда сломан, перекушен пополам и растоптан на швейцарском льду. Великая, непобедимая Канада безоговорочно капитулировала перед Красной Машиной. На трибуне Сталин едва заметно улыбнулся в усы и одобрительно кивнул Берии.

Церемония официального награждения на многотысячном стадионе «Сен-Жак» стремительно превратилась в грандиозный, величественный триумф советской империи. Когда Всеволод Бобров с тяжелой золотой медалью на груди высоко, на вытянутых руках поднял над головой массивный, сверкающий в лучах прожекторов Кубок чемпионов мира, над онемевшей, притихшей Швейцарией гордо, мощно и победно взлетел государственный гимн Советского Союза.

Эта великая музыка Александрова звучала сегодня как финальный, сокрушительный итог всего нашего ледового наступления. Огромные алые полотнища с серпом и молотом медленно и величественно поползли вверх по флагштокам, гордо расправляясь под темнеющим мартовским небом Базеля.

Канадские хоккеисты в своих некогда грозных белых свитерах с кленовыми листьями стояли на синей линии бледные, растерянные, с понуро опущенными головами. Некоторые из них со злостью разглядывали свои зазубренные деревянные клюшки, которые оказались бесполезны против советских технологий.

Капитан канадской сборной, огромный двухметровый защитник из НХЛ, подошёл к Боброву. Он молча протянул ему руку — не как врагу, а как равному.

— Вы играете в другой хоккей, — тихо сказал он по-английски. — Мы не готовы были к такому. Вы заслужили эту победу.

Бобров крепко пожал ему руку. Это был момент настоящего спортивного уважения — того, что не купишь ни за какие деньги.

Родоначальники хоккея, тайно привезшие в Европу своих лучших профессионалов из НХЛ, впервые в своей жизни наглядно осознали: на планете появился новый, абсолютный и недосягаемый хозяин льда, сметающий любые преграды. Империя нанесла свой ледовый удар, и этот удар изменил мировой спорт навсегда.

С центральной трибуны, совершенно незаметно для ошарашенных иностранных репортёров, Иосиф Виссарионович Сталин медленно, торжественным жестом снял свою фетровую шляпу. В звенящей, благоговейной тишине стадиона Хозяин Кремля победно, с глубоким, искренним отцовским уважением поклонился нам — своей непобедимой ледовой сборной. Лаврентий Берия рядом с ним довольно поправил пенсне, его глаза за стёклами победно блеснули, а Николай Власик вытянулся по струнке, отдавая честь победителям.

Я стоял у самого деревянного бортика плечом к плечу с сияющим Василием Сталиным, чувствуя, как по обветренным на швейцарском воздухе щекам катятся непрошеные слёзы абсолютного, чистого счастья.

Я смотрел на этот лёд не просто как советский человек. Я смотрел на него глазами тренера по фигурному катанию из далёкого, сытого и циничного двадцать первого века. Там, в своём будущем, я привык выверять каждый шаг подопечных до миллиметра, требовать идеального реберного скольжения, безупречной центровки и взрывной прыжковой работы. И когда судьба забросила меня в этот суровый пятьдесят второй, я понял: канадский силовой хоккей можно победить только абсолютной, математически выверенной эстетикой движения.

Это я заставил консервативных Боброва и Тарасова гонять хоккеистов по кругу, обучая их прыжковой технике, глубоким корабликам и молниеносной смене рёбер, от которой у канадских тяжеловесов кружилась голова. Это я притащил в НИИ чертежи инновационных композитных клюшек-пружин и заставил отлить для Пучкова маску, скопированную с хоккейной экипировки XXI века. И сейчас, глядя на то, как канадцы бессильно спотыкаются о наше идеальное, скользящее катание, я понимал — биомеханика будущего победила костоломов прошлого.

Наш великий «Ледовый гамбит», задуманный на Ближней даче, был полностью, безоговорочно и триумфально выигран. Мы не просто забрали в Москву всё золото планеты и раскатали хвалёную НХЛ — мы за одну эту неделю навсегда, безвозвратно переписали мировую историю Холодной войны, заставив всю Землю уважать и трепетать перед великим именем нашей Родины. И пускай в моём родном двадцать первом веке об этом матче не напишут в учебниках — теперь мы сами пишем эту историю. Здесь и сейчас.

#604424

1 том из моего нового цикла, полностью готов. Нужна ответная реакция, размещать или нет. Жду комментарии. Спасибо за помощь.

Они думали, что их время ушло. Они ошибались.

Три ветерана элитного спецподразделения, изломанные гражданской неустроенностью, ранениями и болезнями, натыкаются в глухих полесских лесах на то, во что современная наука поверить не способна. Древняя аномалия открывает невидимую дверь в суровое, первозданное раннее Средневековье.

Но этот затерянный зеркальный мир не просто девственно чист — он лечит. Хроно-энергия чужого прошлого возвращает израненным бойцам их тридцатилетнюю молодость, здоровье и былую курсантскую силу.

Рубикон перейден. Мосты сожжены.

Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку и обязательно подпишитесь на автора, то бишь меня. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!

Эпилог. Кремниевая империя Кобы

Эпилог. Кремниевая империя Кобы.

Большие, тяжёлые колёса новой истории, которые я так дерзко и беспощадно крутанул в промозглом октябре одна тысяча девятьсот пятьдесят второго года, отныне вращались с неумолимой скоростью, навсегда уводя Советский Союз с гибельного маршрута прежней реальности. Спасительный маховик времени был запущен на полную мощность. Прошлое, в котором великая страна шла к своему распаду, стиралось, уступая место совершенно иному грядущему.

Золотой, оглушительный триумф нашей ледовой армии ВВС в Дортмунде и швейцарском Базеле стал для страны не просто спортивной победой — он послужил идеальным детонатором для беспрецедентного технологического и экономического взрыва внутри страны. Хоккейные и фигурные победы, выстроенные на привезенных мною из двадцать первого века методиках, открыли для Советского Союза двери, которые раньше были наглухо заколочены.

Валютная лавина, хлынувшая в закрома Спецкомитета Лаврентия Берии, оказалась поистине астрономической. Капиталистический мир, разинув рот от удивления, платил огромные деньги за всё, к чему приложил руку обычный тренер из будущего. На закрытые счета Госбанка СССР непрерывным потоком шли отчисления от продажи экспортных прав на мои эстрадные песни, мгновенно ставшие мировыми хитами, и на либретто авангардных мюзиклов на льду.

Но ещё больший доход приносили роялти за патенты. Мои знания о спортивных технологиях XXI века — инновационные коньки, анатомическая литая форма, гасящая удары облегченные полимеры — заставили западных промышленников встать в очередь. И, самое главное, закрома Спецкомитета лопались от золота за патенты на передовые лекарства и антибиотики грядущего века, формулы которых я судорожно вспоминал по памяти.

Зарубежные капиталисты в бессильной ярости скрежетали зубами, понимая, что их обходят на их же собственном поле. Но они исправно переводили миллионы долларов, франков и фунтов стерлингов советским представителям. Западные концерны прекрасно понимали: без этих уникальных советских технологий, опережающих время на полвека, они безнадёжно останутся в отсталом прошлом.

По личному, строжайшему приказу Иосифа Виссарионовича Сталина эти колоссальные средства не проедались и не уходили на содержание раздутого чиновничьего аппарата. Хозяин Кремля лично контролировал каждый цент. До последней копейки они направлялись на одну-единственную цель — форсированное строительство закрытых научно-производственных градов, секретных лабораторий и высокотехнологичных фабрик будущего. Мой «Ледовый гамбит» давал свои всходы, превращая СССР в неприступную цифровую и промышленную цитадель.

В лесистом Подмосковье, за глухими рядами колючей проволоки на Урале и в бескрайней Сибири, словно грибы после тёплого дождя, вырастали футуристические корпуса совершенно новых предприятий. Строительные краны работали круглосуточно, прожекторы разрезали ночную мглу, а эшелоны со спецматериалами шли на восток один за другим.

Всё это возводилось по моим подробным тактическим наброскам, схемам и обрывочным воспоминаниям. Моё сознание взрослого человека из двадцать первого века в моменты редких озарений было словно напрямую подключено к невидимой информационной сети грядущей эпохи. Я до боли в висках вспоминал всё, что когда-либо видел на экранах смартфонов, читал в научно-популярных журналах или слышал от знакомых технарей.

Благодаря этим ментальным штурмам в Советском Союзе почти на тридцать лет раньше исторического срока зарождалась собственная микроэлектроника, высокоточная робототехника и передовое автоматизированное станкостроение. Вчерашние секретные шарашки МГБ на глазах изумлённого партийного руководства превращались в мощнейшие научно-исследовательские институты нового типа.

Там молодые советские инженеры — вчерашние фронтовики и амбициозные выпускники Бауманки — под моим негласным кураторством уже сегодня закладывали кремниевую основу для первых отечественных полупроводниковых процессоров, планарных транзисторов, интегральных схем и глобальных электронно-вычислительных сетей. Профессиональная привычка фигуриста доводить до идеала каждый миллиметр движения и здесь сослужила мне службу: я требовал от конструкторов абсолютной точности сборки и микроскопических допусков.

Мы своими руками, шаг за шагом, чертёж за чертежом создавали новый, монолитный и абсолютно непобедимый мир. Мир, в котором у загнивающего Запада не оставалось ни единого шанса на технологический или военный реванш. Капиталистическая система просто не могла конкурировать с государством, которое управлялось по лекалам двадцать первого столетия.

Сам Хозяин, чьё пошатнувшееся к началу пятьдесят третьего года здоровье теперь пришло в завидную норму, всё чаще лично посещал строящиеся флагманы новой индустрии. Спасением для вождя стали вовсе не заграничные таблетки. По моим химическим формулам секретные лаборатории Спецкомитета в строжайшей тайне сумели синтезировать сложнейшие антибиотики широкого спектра, селективные кардиопрепараты и ингибиторы грядущего века.

Советская медицина совершила фантастический рывок. Сталин своими глазами видел, как каракули из моих портфелей обретают плоть в металле, стекле и кремнии. Он чувствовал, как новые ведомственные ампулы, которые ему ежедневно приносили на серебряном подносе, возвращают его стареющему телу былую, стальную силу. Глядя на ровные ряды первых советских полупроводниковых плат, его седые усы одобрительно подрагивали. Великая страна уверенно строила своё вечное будущее.

Конец апреля одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего года выдался в Москве удивительно тёплым и солнечным. Зима отступила без боя. Повсюду, весело звеня на старом асфальте, журчали бурные весенние ручьи, а воздух столицы был наполнен пьянящим ароматом распускающихся тополиных почек. Город дышал полной грудью, предчувствуя великие перемены.

Я стоял на открытом, залитом солнцем балконе своего нового просторного люкса в самом центре Москвы. Подставив лицо ласковому весеннему ветру, я лениво потягивал из фарфоровой чашки крепкий чай с лимоном. С высоты своего этажа я смотрел на спешащих по делам москвичей, на проезжающие новенькие «Победы» и ловил себя на мысли, что этот мир уже никогда не станет прежним. И в этом была моя прямая заслуга.

На стуле в комнате лежал мой неизменный, видавший виды рюкзак — вещь, хранившая в себе тайны грядущего. Рядом с ним тускло поблескивали в солнечных лучах новенькие титановые коньки, изготовленные по спецзаказу на оборонном заводе. А чуть поодаль, на полированном столе, покоилась в тяжелых ножнах та самая именная наградная шашка от маршала Семёна Будённого — грозный символ моего статуса в кремлёвских кулуарах.

На ледовых аренах планеты временно воцарилась весенняя тишина. Хоккеисты и фигуристы ушли на заслуженный отдых, но я, как профессиональный тренер, прекрасно понимал: это лишь короткое затишье перед новой, куда более грандиозной битвой. Североамериканцы и европейцы сейчас зализывали раны, судорожно пытаясь разгадать секрет нашего феноменального скольжения и космических скоростей. Они будут модернизировать свои базы и искать противоядие против Красной Машины.

Но они снова опоздают.

Впереди нас ждал долгий, упорный путь ежедневных изнурительных тренировок, тактических реформ и жесткого отбора. Там, на горизонте новой истории, маняще сияли огни зимней Олимпиады одна тысяча девятьсот пятьдесят шестого года в итальянской Кортина-д’Ампеццо. Это должен был стать наш первый официальный олимпийский выход.

И я точно знал: мы придём туда не скромными дебютантами. Мы придём туда как полноправные хозяева льда. Мы придём забирать всё золото мира — до самого последнего грамма, как в хоккее, так и в фигурном катании.

В этот момент в дверь моего люкса постучали. Вошёл Николай Сидорович Власик. Лицо у начальника охраны было не по-весеннему серьёзным, а в руках он держал новую, толстую папку с грифом «Совершенно секретно».

— Товарищ Володя, Хозяин просит вас в кабинет, — тихо произнёс Власик, оглядываясь по сторонам. — Лаврентий Павлович уже там. Говорит, есть срочное дело по Европе. И ещё… — он многозначительно посмотрел на меня, понизив голос, — по одному закрытому городу в Сибири. Дивногорск, кажется. А также по нашим разведчикам, которые засветились в Западной Германии.

Я медленно отставил чашку. Лёгкое весеннее затишье закончилось. Впереди была не просто Олимпиада в Кортине. Впереди была большая игра, где лёд переплетался с тенями шпионов, а спортивная победа становилась лишь прикрытием для грандиозного переворота.

Наша большая партия только начиналась. И вся доска была уже под нашим контролем.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ.

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку и обязательно подпишитесь на автора, то бишь меня. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!

═══════════════════════════════════════

🚀 ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ! 🚀

Вторая книга цикла «Ледовый гамбит» —

«БЕРЛИНСКАЯ ЗАЩИТА» — УЖЕ ВЫШЛА!

═══════════════════════════════════════

🎯 ЧТО ВАС ЖДЁТ?

Вы думаете, герой остановится только на Олимпиаде-56 в Кортине-д'Ампеццо?

Вы думаете, его холодный тренерский мозг ограничится спортом?

Вы ошибаетесь.

Лёд растаял. Но игра только начинается.

Теперь ставки выше. Противники опаснее. А поле битвы — не каток, а весь мир.

Что задумал читинский гений на этот раз? Какие козыри он вытащит из рукава? И почему в Берлине, Дивногорске и на олимпийских аренах одновременно начинают мелькать тени иностранных разведок?

Шахматы. Только теперь фигурами двигают не на доске, а в реальности.

═══════════════════════════════════════

📖 ЧИТАТЬ ВТОРУЮ КНИГУ:

#613239

═══════════════════════════════════════

🎁 КОНКУРС В КОММЕНТАРИЯХ!

Подведу итог в комментарии и блоге «что будет в прологе второй книги».

Самые интересные версии закреплю! 🏆

═══════════════════════════════════════

⚡ ВАЖНОЕ СЛОВО ОТ АВТОРА ⚡

Друзья! Вторая книга полностью готова и выходит по графику.

Но будет ли ТРЕТЬЯ КНИГА? Как будет развиваться СССР дальше?

Решение — исключительно в ваших руках.

Алгоритмы видят вашу активность. Лайки, комментарии и добавления в библиотеку — это прямой сигнал для меня: «История жива, читатель хочет продолжения!»

Что нужно сделать? Всего три простых шага:

✅ Ставьте лайки (сердечки) под главами

✅ Добавляйте книгу в библиотеку

✅ Пишите живые комментарии и отзывы

Делитесь мнениями в комментариях!

— Как должен развиваться СССР?

— Какие новые вызовы бросит герой?

— Кого из исторических личностей хотите увидеть?

Я читаю всё. И если книга соберет мощный отклик — Третья книга начнется незамедлительно!

👉 Подписывайтесь на профиль автора, добавляйте первый том в библиотеки и до встречи в комментариях!

Поехали! 🚀