Глава первая ДУРНОЕ ПРОРОЧЕСТВО

Величественный храм Предков в сердце Запретного города украшали алые полотнища. Внутри полумрак сплетал тени в причудливые узоры на золотых изваяниях драконов, обвивавших колонны. Тяжёлый запах мистических благовоний пропитывал воздух. В центре храма возвышались столы для жертвоприношений, возле стен громоздились медные и бронзовые сосуды, украшенные тонким резным орнаментом. В них приготовляли пищу для жертвоприношений и пиршеств, другие служили для вина.

Император, облаченный в шелка с вытканными золотыми драконами, стоял на коленях перед алтарём, склонив голову в глубоком поклоне перед духами предков. Свет от сотен восковых свечей мерцал на его одеянии, и убегал дальше, скользя по лицам придворных. Рядом маячил великий жрец Лян. Он бормотал древние молитвы, ритмично воздевая вверх ладони, хоть мысли его были заняты совсем другим. В его обязанности в дни ритуалов в честь Неба, Земли или предков правителя входило подготовить храм и алтарь, расставить ритуальную утварь, подобрать животных для жертвоприношения.

Но вот беда, в восьмую луну губе быка, приготовленного для жертвоприношения, было нанесено повреждение. Быка заменили, но новый жертвенный бык, как назло, тут же скончался. Этим беды не кончились: мыши погрызли рога третьего отобранного быка! Казалось бы, состояние рогов не имело значения, в жертву приносилась туша, тем не менее, обычай требовал, чтобы жертва не имела ни малейшего изъяна. Лян хотел провести гадание о новом жертвенном животном, но император постоянно торопил, в итоге на рога жертвы надели медные наконечники, и никто ничего не заметил.

Спешка императора была понятна. Год назад умер старый император, не перенеся смерти старшего сына Ли Цзюня, и третий принц Ли Синь взошёл на престол. Церемония жертвоприношения великому богу Шанди проходила раз в девять лет, и нынешний император проводил её впервые. До мелочей продуманный и очень строго соблюдавшийся церемониал, разработанный казнённым шесть лет назад жрецом Вэнем, на этот раз был изменён самим императором.

После долгих часов молитв, началась церемония гадания. Лян лично поднёс его величеству священный панцирь черепахи. Владыка отвёл рукав халата и опустил руку в отверстие панциря, вынув оттуда одну за другой три кости. которым предстояло огласить волю Неба на девять следующих лет.

Лян перевернул костяные таблички и обмер. Три зловещих знака: символ чумы — знамение неминуемой болезни и смерти, символ лисы — предвестника обмана и коварства, и, самое страшное, символ гибели династии — предзнаменование краха и разрушения, худшие из знаков лежали на панцире! По залу пронесся вздох ужаса. Сановники и евнухи, собравшиеся в храме, побледнели. Император медленно поднял голову, его лицо выражало неверие и отчаяние. Что? Судьба династии предрешена? Над страной нависла тень грядущих бед?

Превозмогая потрясение, император повернулся к жрецу.

— Лян, — произнёс он, — что сделать, чтобы отвратить эти зловещие знамения?

Лян был чиновником до мозга костей. Он прекрасно помнил песнь «Шицзина», когда правитель увидел во сне медведей и змей, а гадатель растолковал, что у него будет много сыновей и дочерей. И Великий жрец, оправившись от первого шока, приблизился к императору и тихо произнёс:

— Ваше Величество, духи предков говорят устами этих символов. Они предупреждают о надвигающихся бедах, но также указывают путь к спасению. Чума указывает на необходимость укрепления защиты от болезней и голода. Лиса предостерегает о коварстве среди ваших приближенных. Символ гибели династии свидетельствует о назревающем недовольстве в народе. Чтобы отвратить гнев духов, необходимо искоренить предательство, укрепить страну и завоевать любовь подданных.

Император внимательно выслушал жреца.

— Хорошо, — с трудом проговорил он, — мои усилия будут направлены на то, чтобы оправдать доверие предков и защитить страну от надвигающихся бедствий.

Император умел держать лицо на публике. Церемония благополучно завершилась. Чиновники и евнухи быстро разошлись в глубоком молчании, и только пятеро мужчин, странно переглянувшись, вышли вместе через центральный вход и, не сговариваясь, свернули в небольшой павильон грушевого сада.

Судя по одеяниям и лицам, люди были совсем не последние, к тому же во время церемонии все они находились в первых рядах императорских сановников. Это были главы самых влиятельных семей — Сун, Ван, Шэнь, Цао и Чжао.Почти равные по силе и влиянию, они порой враждовали, порой достигали временных перемирий, иногда даже, как немногочисленные, но богатейшие роды Ван и Сун, вступали в брачную связь, но все одинаково ненавидели чужаков, пытающихся пролезть в фавор. Людей с иными фамилиями, вроде Ци, Вэнь, Сюй, Лю, Юй или Мао, можно было встретить только на должностях ниже четвёртого ранга, на посты же выше третьего никто из них претендовать не мог.

Фавориты не только занимали основные должности в высших ведомствах, семьи Ван и Сун практически контролировали торговлю и ростовщичество, Шэнь — учебные заведения и образование, Цао — ведомство церемоний и монастыри, а Чжао — войска и границы. Сейчас все они, собравшись в уединенном павильоне, погрузились в напряженное молчание, в глазах всех мелькала нескрываемая обеспокоенность. Императорское гадание звучало проклятием, которое могло разрушить все, что они так усердно строили. Их власть, богатство, статус — все было под угрозой.

Все молчали, потом старший среди них всё же заговорил.

— Ну и что всё это значит? — Сун, глава ведомства торговли, напоминал старый, но крепкий дуб. Кожа его, высушенная солнцем и ветрами долгих лет, была испещрена сеткой тонких морщин, а блестящие серебром усы окаймляли жесткий рот. Глаза, глубоко посаженные под нависшими бровями, обладали проницательностью опытного купца, всегда выискивающего выгоду. Несмотря на возраст, в его фигуре чувствовалась скрытая сила, готовая выдержать любую бурю.

— Может, это проделки жреца? — Ван, ростовщик и коллега Суна по контролю над финансами, был тучен. Румяное лицо с полными губами и постоянно встревоженный взгляд странно контрастировали. Он носил дорогие, мешковатые одеяния, которые скрывали полноту, но не могли скрыть беспокойство, копошившееся внутри.

Генерал Чжао покачал головой.

— С чего бы ему так дурить? — Чжао, повелитель войск и границ, обладал внушительной внешностью, был высок, широкоплеч, с грубыми чертами лица. Загорелая до черноты кожа, покрытая старыми шрамами, напоминала о его воинском пути. Глаза Чжао, острые и холодные, часто казались остановившимися. Он носил военную форму, и казалось, даже в мирное время не выпускал из рук невидимый клинок. — Он же твой человек, Цао!

Цао, ведающий церемониями и монастырями, и сам походил на монаха. Вытянутое лицо с тонкими чертами и острым носом, даже пугало. Губы были всегда плотно сжаты, как будто он постоянно произносил безмолвные молитвы. Он предпочитал простую одежду, безупречно чистую и аккуратную.

Сейчас он молча кивнул, подтверждая сказанное генералом.

Шэнь, дородный, с безмятежным лицом, был красив. Его черные, как смоль, волосы, гладко зачёсанные назад, открывали высокий лоб мыслителя. Глаза были наполнены той мудростью, которая приходит с долгим изучением древних текстов.

Сейчас он медленно заговорил.

— Странно всё. Очень странно. Ни в каких летописях я о таком не читал. Гадание императора всегда было благоприятным. При Вэне выпадали самые лучшие знаки…

— Причем тут Вэнь? — не на шутку разозлился генерал Чжао.

Вэнь… Еще несколько лет назад это имя было его кошмаром. Умнейший и обаятельный главный жрец Вэнь покорил старого императора образованностью и дарованиями. Старые роды на глазах теряли влияние, и потому Чжао состряпал донос на удачливого фаворита, обвинив его в измене и подготовке государственного переворота. Зачинщиком доноса был именно Чжао, остальные выступили безмолвными свидетелями обвинения. От выскочки удалось избавиться, но вспоминать об этом никто из них не любил.

— При Вэне, — настаивал Шэнь, — выпадали самые благоприятные кости, всегда сулившие процветание и величие империи.

Чжао стиснул зубы. Он отлично помнил это. Вэнь, с его тонкой улыбкой и проницательным взглядом, казалось, держал империю в руках. Его влияние росло с каждым днем, затмевая старую аристократию. Многие из тех, кто сейчас осуждали его, тогда открыто восхищались им.

— Почему, — продолжил Шэнь, — когда старые роды наконец избавились от него, гадания сулят лишь грядущие беды. Может быть, в этом есть какая-то связь?

Генерал Чжао тяжело дышал. В прямую связь нынешних событий с прошлым он верить не хотел. Ему казалось, что причина кроется в чём-то, что они просто упускают из виду.

— Не думаю, что дело не в Вэне, — наконец со вздохом проговорил он. — Возможно, это естественный ход вещей, или же… это просто дурная случайность.

Взгляды четверых, слушавших его, потяжелели. Естественным или неестественным был ход вещей, он всё равно ничего хорошего не сулил.

Цао задумчиво постучал пальцами по столу.

— Предсказание — лишь слова, но слова имеют силу сеять страх и панику. И кто знает, что может произойти? Народ может восстать, армия выйдет из-под контроля.

Чжао сжал кулаки и резко мотнул головой.

— Мои люди лояльны.

Взгляд Суна, самого старшего из пятерых, скользнул по лицам товарищей.

— Паскудно всё это, паскудно.

Все переглянулись и кивнули.

…После церемонии жертвоприношения дрожащий и насмерть перепуганный жрец Лян не получил приказа следовать в покои императора, но счёл это добрым знаком. Зато последовать за императором было велено Ли Лунчжэню, чиновнику в пурпурном халате со знаками первого ранга на поясе. Двоюродный брат императора, цзюньван, принц второго ранга, возглавлявший следственное ведомство, он был известен изворотливым умом и личной преданностью правителю.

Он молча прошёл в покои его величества, где за закрытыми дверями степень близости этих людей, никогда не проступавшая на публике, отчётливо проявилась.

— Что это было, Лунчжэнь? Неужели Небо отказывает мне в помощи? За сотни лет такого гадания никогда не было… — императора трясло.

Начальник судебного ведомства не склонен был поддаваться панике.

— Гадания не было, Синь, а вот чума, войны, голод и падение династий случались. Давно ли ваше величество стали столь суеверны? — усмехнулся Лунчжэнь.

Ли Лунчжэнь никогда не готовил себя ни к большой карьере, ни к великим делам, хоть получил отменное домашнее образование и недурное воспитание. Член императорской семьи, он с детства входил в свиту третьего принца, чьим уделом должна была стать военная карьера, и лишь безвременная смерть первого принца-наследника неожиданно проложила третьему принцу дорогу к трону, а ему, Лунчжэню, — открыла путь к руководству судебным ведомством, где за пять лет работы он зарекомендовал себя начальником гуманным и просвещённым.

Ли Лунчжэнь провел ряд реформ, призванных сделать правосудие более справедливым, неустанно работал над улучшением предварительных расследований, стремился к прекращениям необоснованных арестов и пыток, убежденный, что истинное правосудие не может строиться на страхе и насилии. Столкнувшись с сопротивлением консервативной части чиновничества, привыкших к коррупции, благодаря своей настойчивости и поддержке императора, сумел одержать верх.

Он всегда старался прислушиваться к доводам всех сторон и принимать взвешенные решения, при этом никогда не верил в предзнаменования. Неудачное гадание императора, предрекающее конец династии, могло быть просто подстроено, и, разумеется, Ляном. Единственное, что не стыковалось: зачем это жрецу? Ведь одно дело — мелкие интриги при дворе, и совсем другое — столь дерзкое посягательство на устои государства.

Лунчжэнь, будучи человеком прагматичным, хладнокровно рассмотрел все варианты. Первый и самый очевидный — заговор. Возможно, Лян был частью более крупного плана по свержению императора. Но кто стоял за ним? Какие силы осмелились бы на такой шаг? И почему именно сейчас? Династия сильна, влияние Сына Неба неоспоримо, все крупные силы под контролем.

Второй вариант — месть. Может, император, сам того не ведая, вызвал ненависть влиятельных кланов, а Лян стал орудием их возмездия? Эта версия казалась более правдоподобной, однако жрец был расчётлив и хладнокровен, а если так — разве согласился бы он стать пешкой в чужих руках и поставить свою жизнь и карьеру в зависимость от успеха непредсказуемого заговора? И куда он мог продвинуться? Третий вариант — безумие. Может, Лян просто спятил, и его действия лишены всякой логики? Но Лунчжэнь отказывался верить в это. Ничего безумного в поведении жреца не было.

В его неспешные мысли вторгся отвердевший голос императора.

— Я думаю, Лунчжэнь, надо отдать приказ начать тщательное расследование среди сановников, чтобы выявить тех, кто представляет угрозу для династии. Я приму меры по укреплению обороны. Отправлюсь в провинции, сам буду выслушивать жалобы и оказывать помощь нуждающимся, заслужу их любовь и преданность.

Лунчжэнь рассмеялся.

— Помнишь, Синь, как ты свалился с моста в озеро, когда тебе предсказали опасность от воды в недобрый день?

— Помню, и что?

— Ты упал в воду потому, что перила моста прогнили, а ты, боясь в этот день воды, за них ухватился. Но не знай ты о предсказании — за перила не схватился и с моста не упал бы. Только поверив в неудачный день, ты неосознанно принял те ошибочные решения, которые привели к дурному исходу.

— Ты хочешь сказать…

— Что любая попытка избежать пророчества только приведёт к его исполнению.

Император поднял на него запавшие потемневшие глаза.

— То есть… нельзя предпринимать ничего?

— Пока ничего,— поморщился Лунчжэнь. — Дай мне время. Перед тем как уверовать в мистику, я проверю все остальные предположения.

Император с тяжёлым вздохом кивнул, молча наблюдая, как Лунчжэнь поднялся, вышел через боковые двери, кивнул своей охране и направился в храм.

Допрос жреца Ляна, перепуганного до смерти, длился недолго. Он сразу повалился в ноги Ли Лунчжэню и покаялся в халатности. Он должен был лучше заботиться о жертвенном быке, его люди просто не уследили, рога быка погрызли проклятые мыши, вот Небеса и разгневались! Когда до начальника судебного ведомства дошло, что жрец всерьёз считает дурное гадание расплатой на погрызенные мышами бычьи рога, он не знал, смеяться или беситься. Что несёт этот глупец?

— Кто готовил панцирь черепахи для гадания?

— Сан Тянь, младший сын второго распорядителя. Это его обязанность. Он вынес панцирь и положил на стол.

— Приведите его.

Сан Тянь оказался долговязым юнцом лет семнадцати. Он выглядел испуганным и недоумевающим одновременно, и явно не понимал, что сделал не так. Панцирь черепахи, завёрнутый в алую парчу, всегда хранился в особом, специально сделанном для него ящике из красного дерева с золотыми ручками. Он, Сан, вынул его из ящика, положил на жертвенник, развернул парчу и передал жрецу. Всё, как предписано.

— А до церемонии ты вынимал костяные таблицы из панциря?

Сан категорически отверг подобное предположение. Не вынимал он их никогда, не думал даже. Это запрещено, а он закон не нарушает. Ничего он не делал.

— А когда ты последний раз видел гадательные таблички?

Сан Тянь резко покачал головой.

— Никогда не видел. С тех пор, как Ци отдал мне все ключи, я проверил сохранность храмовой утвари. Ключи от ящика с черепашьим панцирем он тоже отдал, я открыл ящик, развернул парчу, увидел, что панцирь и таблички на месте, снова завернул парчу и закрыл ящик. До вчерашнего дня я его не открывал. Зачем?

Глаза Ли Лунчжэня расширились.

— Ты даже не знаешь, сколько их было?

— Ци сказал, восемьдесят одна. Я не проверял.

— Принеси сюда панцирь.

В принципе, вынимать без дела священную утварь храма и показывать её кому попало действительно было запрещено, тут Сан Тяню и в вину поставить было нечего. Он принёс панцирь и по приказу Ли Лунчжэня вывалил все таблички на алую парчу. Глава судебного ведомства методично перебрал и пересчитал их. Да, восемьдесят одна. При этом он заметил странную вещь: дурные предсказания лежали внизу, а благие — сверху, и чем глубже он погружал в них руки, тем мрачнее были пророчества. Значит, в панцире они лежали сверху. Почему? Но, увы, эта тайна была унесена в могилу жрецом Вэнем.

— Кто же мог перебрать их и зачем?— досадливо пробурчал себе под нос Лунчжэнь и зло скрипнул зубами.

Однако его услышали. Сан Тянь пожал плечами.

— Надо спросить у Ци, кроме него, никто не знает.

— Помощник Вэня? — удивился Ли. — А он… он разве… не казнён с Вэнем?

— Нет, — покачал головой Сан и развёл руками.— Он же не из семьи Вэнь.Его задержали ненадолго, а после отпустили: велели передать мне все ключи и убираться из дворца. Он и убрался.

Ли Лунчжэнь перевёл дыхание. В принципе, донос на Вэня касался не служебных дел жреца, а подозрений в измене, и потому его храмового помощника действительно могли и отпустить. И этот Ци был теперь единственным человеком, который располагал нужными сведениями. Но где его искать? Испуганный смертью Вэня, с трудом избежав преследований, этот человек, скорее всего, давным-давно покинул город, и затаился либо в предместье, либо ещё дальше, в провинции. Можно было найти его имя в списках ямэня или дворцовых записях, где оставались имена всех, кто когда-либо служил при дворе. Там же будут указано место рождения и родовые связи чиновника.

— Ты не знаешь, в каком году Ци был принят на службу?

Сан, видимо, вообще не страдал излишним любопытством. Он снова равнодушно пожал плечами.

— Проще спросить у него самого. Он — гадатель-геомант, на Восточном кладбище обретается.

Ли Лунчжэнь нахмурился.

— Ци в городе?

— Да, я часто видел его на аукционах, и на кладбище видел, — кивнул Сан Тянь.

Ли Лунчжэнь облегчённо вздохнул. Найти геоманта — пара пустяков. Но удивительно, что помощник опального сановника, казнённого за измену, чей род вырезан до девятого колена, не поспешил убраться из столицы, а спокойно остался в Чанъани. Почему?

Лунчжэнь жестом отпустил Ляна и Сан Тяня, и решительно поднялся. Восточное кладбище, лежавшее в квартале Личжэн, через квартал от Большой пагоды Диких Гусей, было довольно далеко от дворца, и нужно было поспешить, чтобы успеть туда до темноты.

Но захочет ли этот человек поделиться сведениями? Ли Лунчжэнь не был связан с делом Вэня, возглавив судебное ведомство только пять лет назад, и Ци не мог держать на него зла. Однако в его глазах Ли Лунчжэнь всё равно наверняка воплощал ненавистную власть, и начальник судебного ведомства не ожидал лёгкого разговора.

Покачиваясь в паланкине, Ли Лунчжэнь пытался вспомнить как выглядел помощник Вэня, но не смог. Сколько ему лет? Казнённый Вэнь был ровесником старого императора, ему было за шестьдесят, его помощник мог быть на двадцать, тридцать, а то и сорок лет моложе.

Стало быть, когда шесть лет назад он потерял должность, Ци мог быть ещё очень молод. При дворе они, видимо, не сталкивались, а если и виделись, Лунчжэнь просто не замечал мальчишку. На богослужениях же Лунчжэнь никогда не обращал внимания на помощника жреца, неизменно сидя в последнем ряду, ближе к двери, морщась от запаха пряных пачулей, который не выносил.

Глава вторая НАХАЛ С КЛАДБИЩА

На окраине Чанъани в туманной дымке, сотканной из благовоний и вечерних рос, возвышался древний монастырь, многоярусные крыши пагод которого мерцали в лучах умирающего солнца. Ворота, украшенные изображениями бодхисатв, вели во внутренний двор, где монахи, облачённые в шафрановые одежды, нараспев читали сутры. За стенами монастыря простиралось кладбище. Буддийский послушник охотно проводил высокопоставленного чиновника к небольшому павильону, на пороге которого сидел юноша, любовавшийся закатом. Неожиданно он повернулся к начальнику судебного ведомства, поднялся, согнулся в поклоне и приветливо улыбнулся, блеснув зубами.

— Ци Цзинь Юэ счастлив приветствовать высокородного Ли Лунчжэня.

Ли Лунчжэнь замер, поражённый сразу тремя обстоятельствами. Нет, то, что его узнали, было неудивительно. Халат выдавал в нём чиновника первого ранга, и за пять лет работы Ли Лунчжэнь заслужил в столице известность. Его поразили молодость, бесовски умные глаза молодого человека, удивило и имя — Золотая Луна. Так обычно называли женщин.

Стоящий перед начальником судебного ведомства в старом халате юнец вежливо улыбался, но его улыбка, наглая и высокомерная, могла только взбесить. Весьма неординарный человек, понял Ли. Впрочем, Ли Лунчжэнь тоже был человеком незаурядным, и потому он ещё ниже склонился перед наглым бродягой и выразил радость, что ему удалось застать господина Ци.

Ци Цзинь Юэ усмехнулся и пригласил гостя в дом.

К удивлению начальника судебного ведомства, внутри пол был выложен отполированными плитками из тёмного камня, окна затянуты тончайшей рисовой бумагой. Стены украшали пейзажи и искусно выполненные веера, а на полках стояли вазы, как уверенно определил Ли Лунчжэнь, отнюдь не дешёвые. Ли, как выходец из императорской семьи, был не знатоком, а всего-навсего ценителем изящного, но его вкус, отточенный годами вглядывания в несомненные подлинники, спотыкался о подделку, точно нога о придорожный камень. Лунчжэнь отличал золото от позолоты. Ведь подделка, даже искусно выполненная, всегда несет в себе едва уловимое нарушение пропорций, излишнюю или недостаточную детализацию, отсутствие той внутренней силы, которая заставляет подлинник говорить с нами сквозь века. Взгляд Лунчжэня улавливал эти аномалии с пугающей легкостью.

Он провёл рукой по поверхности фарфоровой вазы, оценивая тонкость работы и глубину глазури. Истинное произведение искусства, достойное императорской сокровищницы. Ли Лунчжэнь знал и цену такой вазе. Откуда такие сокровища в доме нищего гадателя?

На низком столике лакированного дерева были разложены таблицы геоманта, стояли бронзовые курильницы, глиняный чайник и чашки из тончайшего фарфора, расписанного цветами сливы. Всё в этом доме говорило об утончённости хозяина, о его любви к искусству и уединению.

Однако, если Ци и ждал от гостя комплиментов своему вкусу, виду не подал, но, предложив присесть, сел напротив и, наполнив чашки дорогим белым чаем, начал разговор, не дожидаясь вопроса своего собеседника.

— Итак, господин начальник императорского судебного ведомства пришёл узнать историю горестного гадания его величества?

Ли Лунчжэнь молча поднял глаза на Ци. Разговор тот начал отнюдь не так, как принято говорить мелкому гадателю с чиновником первого ранга. Не было ни угодничества, ни раболепия. Ци Цзинь Юэ, безусловно, был умён, дерзок и, кроме того, прекрасно знал, что располагает нужными сведениями. Стоило Лунчжэню вспылить или возмутиться — и он вообще ничего не узнал бы.

Но знатное происхождение — штука довольно сложная, оно может наделить хозяина чванством и гордыней, но может воспитать в нём смирение, самообладание и спокойствие: ведь ему не нужно никому доказывать своё превосходство и лебезить перед вышестоящими. Ли Лунчжэнь принадлежал к тому типу людей, которые несли в себе достоинство и величие древнего рода, не кичась этим. В нём не было ни спеси, ни заискивания, лишь тихая уверенность в себе человека, который стоял над суетой и политическими играми. Он презирал лесть и раболепие.

Ци, в свою очередь, был порождением мира интриг и молниеносных решений. Он привык просчитывать каждый шаг, предугадывать действия противника и использовать любую его слабость. Сейчас оба видели друг друга насквозь, но это пока не вызывало враждебности, порождая лишь любопытство.

— Да, из разговора с храмовыми служителями я понял, что вы — единственный, кто может объяснить произошедшее, — вежливо проронил Ли Лунчжэнь и остановился, желая по глазам собеседника понять, готов ли он поделиться имеющимися сведениями даром или придётся заплатить. То, что этому человеку нельзя угрожать, он уже понял. Сразу.

Ци, встретившись глазами с начальником судебного ведомства, довольно кивнул.

— Вы сочли, что угрозами от меня ничего не добиться, и прикидываете, в какую сумму обойдётся общение со мной? — спросил он так, словно прочёл мысли Ли Лунчжэня. — Что же, вы неглупый человек и не разочаровали меня. И сколько вы готовы заплатить?

Ли усмехнулся.

— Не каждому выпадает шанс обладать тем, чего нет у других, и казна империи сегодня к вашим услугам.

Ци усмехнулся и довольно кивнул.

— Да, вы не глупы. Но о цене вопроса поговорим, когда исчерпаем вопросы. Что вы хотите знать?

Ли не совсем уловил смысл сказанного, напрягся, но заговорил спокойно и размеренно.

— Меня, как и всех чиновников двора, поразили выпавшие из черепахового панциря символы. Но почему вдруг выпали именно они? Только в этом столетии гадание проходило четыре раза и ничего подобного никогда не выпадало. Конечно, непредсказуемость перетасовки восьмидесяти одного знака предполагает случайность выпадения всего наихудшего, но… почему при Вэне ничего подобного не случалось?

В глазах Ци неожиданно сверкнула молния.

— О… Вы и об этом подумали?

— А разве связи тут нет? — делано удивился чиновник.

Ци твёрдо кивнул.

— Есть, разумеется, есть. Был бы жив Вэнь, ничего подобного не случилось бы. Однако вы, если я не ошибаюсь, прагматик и не верите в то, что превышает наш разум?

Это было, пожалуй, верно, но Ли Лунчжэнь покачал головой.

— Ну почему же? Я не считаю пределы своего разума пределами бытия, просто мне слишком часто приходится иметь дело с низменными проявлениями людских пороков. Рассуждения о высоком, мистическом и непознаваемом занимают меня только в короткие часы досуга. Слишком короткие, чтобы всерьёз до чего-то додуматься, — с улыбкой закончил он.

— Я понял вас, — кивнул Ци.— Что ж, оставим мистику и поговорим о простом и понятном. Вам должно быть ясно, что сам факт любого предсказания, если оно известно большому числу людей, существенно влияет на ход событий: вероятность осуществления предсказанного события всегда выше непредсказанного.

Ли молча кивнул.

— Точно так же рассуждал и господин Вэнь. По его мнению, спокойствие государства, благополучие народа и покой на границах весьма важны для империи, и он делал всё, чтобы гадание Сына Неба предсказывало только благое.

Ли закусил губу. Сбывались его худшие опасения.

— Как он это делал? Договаривался с императором или сам менял таблички?

Ци, нимало не смущаясь, с готовностью растолковал, глядя прямо в глаза высокому чиновнику.

— Из восьмидесяти одного символа явное неблагополучие предрекали только двадцать. Их убирали. Остальные сулили успех, или, во всяком случае, отсутствие бед. Император вынимал благие символы хорошего урожая и удачных торговых дел, молва разносила по городам и весям добрые вести, и империя процветала, — Ци Цзинь Юэ развёл в воздухе кистями рук, словно веерами, и тихо закончил. — По миновании надобности дурные знаки, разумеется, возвращались в черепаший панцирь, — нахал с усмешкой потряс рукавом над столом.

Ли Лунчжэнь так сжал кулаки в рукавах халата, что ногти впились в ладони. Рукавом халата он вытер вспотевший лоб.

— Двадцать дурных предсказаний! Они были сброшены сверху, а этот увалень Сан Тянь даже не потрудился встряхнуть их…

— Тут полностью соглашусь. Ленив и недалёк. Тупица.

Ли Лунчжэнь едва ли расслышал это замечание, ибо думал совсем о другом. Надо было отдать должное Ци Цзинь Юэ: он исчерпывающе объяснил, что произошло. Осуждал ли сам Ли Лунчжэнь жреца Вэня за подлог? Вовсе нет. В этот раз подлога не было, и что? Нелепое предсказание уже разрушало устои государства! Суеверная, болтливая чернь всё дальше разносила дурные вести, и сам Ли Лунчжэнь дорого бы дал, чтобы вернуть вчерашний день, — и тогда он поступил бы точно так же, как жрец Вэнь.

Но вчерашний день не вернёшь, более того: на то, что сказал Ци Цзинь Юэ, нигде нельзя даже сослаться! Известие о том, что все предсказания предыдущих лет были жульничеством, инспирированным главным жрецом, были просто опасны для оглашения. Будь всё проклято…

От ощущения своего бессилия в глазах Лунчжэня потемнело, и тут до него донеслись слова Ци Цзинь Юэ.

— Ну, а теперь пришла пора немного поторговаться, вам не кажется?

Ли поднял тяжёлые глаза на собеседника. Торг? Слов нет, сведения, полученные от этого человека, были ценны, а Ли Лунчжэнь скупым не был и всегда хорошо платил за нужное.

— Сколько вы хотите?

— Боюсь, вы не понимаете меня,— любезно улыбнулся Ци Цзинь Юэ, снова блеснув зубами, — те сведения, что вы только что получили, совершенно ничего не стоят. Вы не сможете ими воспользоваться, и они просто мёртвым грузом осядут в вашей памяти. Разве что вы всё поясните его величеству, но что с того?

Ли напрягся.

— Так у вас есть ещё сведения на продажу?

Нахал покачал головой.

— Я не торгую воспоминаниями, новостями и сплетнями. Я продаю своё искусство гадателя.

В другое время Ли Лунчжэнь усмехнулся бы и поднялся, поторопившись уйти. Однако сейчас не двинулся с места. Во-первых, потому что всё равно не знал, что делать и куда идти, а во-вторых, Ци уже удивил его во время встречи и не один раз. Что, если удивит снова?

— Покупаю,— веско обронил он. — Оптом. Сколько?

— Мне нужно место в судебном ведомстве.

Ли сжал зубы, стараясь, чтобы лицо не перекосило. Место в судебном ведомстве? У Ли было несколько толковых сотрудников, но людей с головой всегда не хватало. Ци был неглуп и подлинно мог пригодиться. Но… зачем ему государственная служба? Он отнюдь не ревностный льстивый служака, готовый отсиживать положенные часы в душной канцелярии, почему же он хочет на службу? И чем его привлекло судебное ведомство?

Впрочем, догадки могли подождать.

— Плачу, — решительно кивнул верховный судья.

— Вы мне нравитесь, — с лестной улыбкой сообщил Ци Цзинь Юэ, — с вами приятно иметь дело. Итак, вернёмся к сути. Вы не сказали мне этого, но про себя сочли ситуацию безвыходной. Однако это не совсем так. Ложные гадания Вэня несколько десятилетий подряд спасали империю, однако это не значит, что случившееся подлинное гадание погубит её.

— Подлинное? — возмутился Лунчжэнь. Крылья его длинного, как вороний клюв, носа затрепетали.— Сваленные в кучу дурные знаки? Это хуже любого подлога!

Геомант осклабился и насмешливо покачал головой.

— Вовсе нет. На сей раз Сын Неба подлинно выбирал из полного набора знаков судьбы, кроме того, поднимая панцирь черепахи из ящика, его не могли немного не наклонить, поэтому в известной мере всё произошло… как бы честно. А вот дальше… У меня остались кое-какие знакомые при дворе, и мне передали суть гадания и толкование нового жреца. Находчивый жулик, ничего не скажешь, — усмехнулся Ци.— Однако во избежание недоразумений давайте уточним предсказание.

— Хорошо. Там были вот такие знаки.— Лунчжэнь взял кисть и вывел тушью на листе иероглифы так, как они выпали из панциря: «瘟神, 狐狸, 将摧毁王朝», — чума, лиса, разрушение династии. Бедствие и предательство погубят империю. Как это ещё истолковать?

Ци усмехнулся.

— Прямое толкование действительно ужасно. Оно будет означать, что грехи империи достигли Неба, и тогда начнётся чума, которая выкосит половину страны. Однако я не замечаю признаков подобного: да, кочевники осаждают наши северные пределы, но они всегда оттуда нападали. Да, народ ропщет под бременем податей, но он всегда роптал, а налоги при нынешнем царствовании не увеличены. Да, некоторые чиновники подлы и продажны, но и это было всегда. Поэтому я предпочту пока иное толкование, и чтобы его понять, надо вдуматься в смысл предсказания.

Лунчжэнь всмотрелся в иероглифы.

— Вэньшэнь хули шиван ваншао? — прочитал он, — Во что тут вдумываться?

— В то, что чума как болезнь — это вэньи, 瘟疫, иероглиф «вэнь» «温», «теплый», входит в состав иероглифа чума, но почему Шэнь? Думать, что именно Верховный Бог Чумы, сам Вэнь Шэнь, пошлёт на нас Небесную кару? Как-то странно… Слово «Шэнь», «神», «святой», «божество». Но вы знали, как звали казнённого жреца?

Ли Лунчжэнь растерялся. Он не знал.

— Неужто… Шэнь?

Ци рассмеялся и кивнул.

— Вэнь Шэнь Юань. Что до лисы, то «лисёнком» часто зовут незаконнорождённого, и тогда читаем: незаконный сын Вэнь Шэня — угроза династии. Вот что это может означать.

Ли Лунчжэнь нервно сцепил замком руки, но внутренне чуть расслабился. С одной стороны, любые катаклизмы с чего-то начинаются, и незаконный сын Вэня, если таковой имеется, мог спровоцировать такой катаклизм. И всё же это толкование локализовало угрозу и снижало уровень опасности: против чумы, лисьего обольщения и распада империи бороться невозможно, но если угрозу несёт только один человек…

Лунчжэнь вздохнул.

— Ну… Допустим. Незаконный сын Вэня? Кто это может быть?

Золотая Луна не затруднился.

— Я слышал, когда у Вэня умерла любимая жена, он сильно горевал, но потом нашёл утешение в новых связях, и несколько из них были при дворе…

Ногти Ли Лунчжэня впились в ладони.

— Вы имеете в виду, что он… посягнул на императорский гарем?

Брови Ци удивлённо взлетели. Он торопливо отмахнулся от подобного предположения.

— Вовсе нет, он был человеком с головой. Зачем так рисковать? Я скорее назвал бы в числе его подруг одну из принцесс императорского рода или высокопоставленную фрейлину императрицы.

В тоне судебного начальника промелькнуло нескрываемое недоверие.

— И такая женщина могла родить Вэню так, чтобы никто ничего не заметил?

Ему не удалось смутить геоманта. Тот насмешливо развёл руками.

— А почему нет? До седьмой луны носишь свободный шелковый жюцунь, а с восьмой — отправляешься в паломничество на пару месяцев или уходишь в молитвенный затвор на полгода. Делов-то!

Ли Лунчжэнь откинулся на спинку кресла, всматриваясь в мерцающий свет луны, пробивающийся сквозь тонкую бумагу окон, и глубоко задумался. В гадании императора его самого больше всего смутило именно слово «лиса». Да, чума могла погубить империю, но лиса? Лисы считались оборотнями и дурным предзнаменованием. И он сразу решил, что речь шла не о реальной лисе, а о некоем коварстве, что подтачивает изнутри и ускользает от внимания самых бдительных стражей… Но вот Ци Цзинь Юэ напомнил ещё одно значение. Да, выблядков часто называли «лисьими детьми». Внебрачный потомок казнённого Вэня? Если он знает, кто его отец, то неважно, затаил ли зло на власть или руководствуется более благородными соображениями: ведь души Вэня и его потомков не найдут успокоения, пока они не отомщены, — мстить он всё равно будет.

Ли быстро повернулся к Ци Цзинь Юэ.

— Если предположить, что вы правы, сколько ему сейчас может быть лет?

Тот всерьёз задумался.

— Жена умерла, когда Вэню было тридцать. Казнён он был в шестьдесят три. Итого мы имеем тридцать три года, когда у него были две наложницы дома, и неизвестное количество женщин в городе и во дворце. В его доме казнили сорок восемь человек, начиная с престарелой парализованной тётки и заканчивая его праправнуком. Если где-то остались незаконнорождённые потомки, им может быть… от шести до тридцати двух лет.

«И при этом мать этого бастарда наверняка позаботилась, чтобы у него было приличное законное имя…» — с досадой подумал Ли, сильно побледнев, но тут же сменил тему, заговорив о том, что занимало его куда больше.

— Как я понял, вы считаете гибель Вэня наветом завистников, а значит, едины в мыслях с его сыном, если таковой остался и намеревается мстить. Зачем же вам… помогать мне?

Ци Цзинь Юэ опустил глаза и усмехнулся.

— Сегодня утром я выкинул кости самому себе. Годы не делал этого. Выпали гость из прошлого и возможность перемен. В отличие от вас, я верю в мистику судьбы. Я понял, что пожалуете именно вы, понял причину визита и хочу с вашей помощью кое-что изменить в своей жизни. — Он отвернулся и с тоской бросил взгляд на луну за окном. — Последние пять лет я в основном общался с роднёй мертвецов да торгашами. Надоело. Что до Вэня… Он был мудрецом, я многому у него научился, но его не вернёшь. Что до его сына… — Ци насмешливо пожал плечами. — Если он действительно несёт гибель империи, ему всё равно ни вы, ни я не помешаем, но гибель империи обычно сопровождается кровавым мятежом, а я…— Ци поёжился, — не люблю кровавые мятежи. Именно поэтому думаю о месте при дворе. Я умею быть полезным и надеюсь выжить при любом мятеже.

Ли Лунчжэнь мрачно покосился на Ци, интуитивно поняв, что тот многого не договаривает.

— И это всё?— с нескрываемой усмешкой поинтересовался он.

— Ну,— геомант скривился, но потом снова улыбнулся. — Буду откровенен, после казни Вэня я считал себя его единственным наследником и скупал всё, что попадало на аукционы из пяти домов, люди которых разграбили дом Вэня. Ещё один наследник мне не нужен.

Лунчжэнь бросил взгляд на вазу династии Хань, и понял, что ему снова не сказали всей правды, хоть и не солгали напрямую. Скупал вазы династии Хань? На какие деньги ты это делал, мальчик?

Он подозрительно сощурился.

— Вы очень молоды. Не можете ли вы сами быть… сыном Вэня?

На это предположение Ци Цзинь Юэ расхохотался, беспутно и заразительно.

— Интересное предположение. Да, мне двадцать один, по годам я вполне подхожу, но я был бы плохим сыном, если бы менял отцов так легко. Мой отец — мастер клинка Ци Луань Юэ, он преподавал это умение наследному принцу, мир его праху, да и вашего господина, ныне его величество императора Дайцзуна, тоже обучал. Он и спас меня от преследований во время гонений на Вэня, кинувшись в ноги императору. Матушка уверяет, что он мой отец, и я, как приличный сын, сами понимаете, не могу ставить слова матери под сомнение.

Ли Лунчжэнь нахмурился. Двадцать один год? Ему только двадцать один? Сын Ци Луань Юэ? Ли, разумеется, знал дворцового мечника. Сейчас, вспомнив лицо императорского наставника, отметил сходство в линии скул, в губах и глазах обоих. Пожалуй, вправду, это отец и сын…

— И вы тоже мастер клинка?

Ци Цзинь Юэ вдохнул с явно притворным сожалением.

— Отец считает меня бездарностью. Однако, хоть я слаб в нападении, уклоняться от ударов умею отлично.

Ли криво усмехнулся. Ци Цзинь Юэ, безусловно, был человеком «фэнлю», «ветра и потока», неординарным и талантливым. В его личности причудливо переплетались свободолюбие, эксцентричность и блеск, но за внешней экстравагантностью скрывались глубина и осторожность. Ли вспомнил и мелькнувшие перед ним ладони Ци. Такие мозоли кистями да веером не набьёшь. Он — мечник и предсказатель судеб, умеющий замечать неочевидные вещи, и кто знает, может, и вправду пригодится?

Ли Лунчжэнь поднялся. Он пока ни на грош не доверял этому наглецу, но счёл, что лучше иметь его под рукой. Что-то подсказывало ему, что с его помощью он быстрее разберётся в ситуации. Он решился.

— Хорошо, я приму вас на службу. У вас восьмой ранг?

— Шестой, — вежливо поправил Золотая Луна. — Я в этом году сдал императорский экзамен, был третьим.

— Даже так? — приятно удивился Ли. — Тогда я быстро найду вам дело.

Глава третья ДОМ ЧЖАО

Императорский трон почти столетие плотно окружали пять семейств: Сун, Ван, Шэнь, Цао и Чжао, однако из всех крупных домов Чанъани дом Чжао Вэйчана удерживался на вершине труднее всего. Заслуги старого генерала Чжао, его отца и деда, признанных героев, бросали на имя рода отблески былого величия, финансовое положение было прочным, но нынешние дела семьи не радовали. Род хирел. Трое детей не могли поддержать его славу: репутация Цзэшиня, сына Чжао Вэйчана, была хуже некуда, а дочери Юйнин и Лимяо не были хороши собой.

Дом Чжао медленно разрушался. Нет, внешне ничего заметно не было: заросшие можжевельником стены высились на высоту чжана[1] , высокие строения окружали живописное озеро и сад плодовых. Но тень распада неумолимо проступала в сырости, пробиравшейся сквозь камень, в запахе плесени и увядших цветов, витавшем в воздухе. Фундамент крошился под натиском времени, каменные ступени, ведущие к парадному входу, были стерты до неровных выступов, напоминая о бесконечном потоке ног, которые когда-то поднимались и спускались по ним. Резные деревянные ставни выцвели и покоробились, а сама древесина, потемнев от сырости, издавала тихий, надрывный скрип при каждом порыве ветра.

Внутри, несмотря на попытки поддержания порядка, стены, украшенные богатыми шелками, тускло поблескивали зеленоватым налетом плесени. Полы скрипели, а в стыках скапливалась пыль, напоминая о забвении запахом дорогих, но давно выдохшихся благовоний.

Старый Чжао, чье здоровье неуклонно ухудшалось, видел это с возрастающим отчаянием. Для сына он приглашал лучших учителей, но тот предпочитал шумные пирушки скучным занятиям. Дочерям Чжао искал достойных женихов, надеясь, что удачный брак укрепит положение рода, однако и здесь его попытки наталкивались на препятствия — ни одна из девушек не обладала должными достоинствами, чтобы привлечь внимание знатных семей.

А недавно пошли слухи, что глава рода Шэнь, Шэнь Чэнцзян, намеревается отдать свою дочь, признанную красотку Шэнь Гоцинь, за старшего сына рода Цао! Это усиливало оба рода, и роду Чжао надо было во что бы то ни стало расстроить предполагаемый союз. Но как? Сам Чжао Вэйчан хотел бы женить своего сына Цзэшиня на Шэнь Гоцинь, но как это сделать, если его имя стало нарицательным для развратника и упоминалось во всех уличных песенках?

Сейчас большие надежды Чжао Вэйчан возлагал на сына своей сестры, недавно приехавшего в столицу племянника Линя Сичжэ. Юнец был довольно приятен, не имел особо дурных склонностей и вполне мог понравиться красотке Шэнь. Чжао Вэйчан знал, что одна удачная партия может принести гораздо больше, чем годы кропотливой работы. Старик улыбнулся, надеясь, что юноша не подведёт, и что красотка Шэнь, увидев его, забудет о всех прежних поклонниках.

Совсем скоро ожидалась императорская охота, и старик рассчитывал там познакомить юношу с наследницей рода Шэнь и ещё раз попытаться пристроить дочерей, для чего не поскупился на их наряды. Роскошные шелка, искусно вышитые золотыми и серебряными нитями, драгоценные украшения, — всё это призвано было затмить любое соперничество. Отец хотел, чтобы они предстали перед наследницей рода Шэнь во всей красе, демонстрируя богатство и статус семьи и надеялся, что увиденное заставит Шэнь задуматься.

Сама императорская охота была ежегодным ритуалом, в котором участвовал сам император, десятки членов императорской семьи, сотня правительственных чиновников и около тысячи солдат. Каждую осень лесистые окрестности горного кряжа Фань Инь становились временной столицей и местом дипломатических встреч. Чтобы обеспечить бесперебойную работу правительства, многие чиновники жили в палаточном городке. Никто и не пытался скрывать, что императорский дом использует охоту для обучения своих войск традиционным боевым навыкам стрельбы из лука, арбалета и верховой езды, чтобы предотвратить снижение военной дисциплины в армии, замеченное в последние годы.

Чжао Вэйчан, опытный политик, знал, что императорская охота — это арена для демонстрации силы, влияния и, конечно же, для заключения выгодных браков. Величественные шатры, расставленные на живописных полянах, роскошные угощения, которые должны были подчеркнуть щедрость императорского двора, и сама охота давала возможность знатным господам продемонстрировать свою ловкость и меткость, но за всей этой пышностью скрывались интриги, сделки и закулисные переговоры. Именно здесь, среди шума и блеска, должны были решаться судьбы, заключаться союзы и укрепляться власть.

В этот день многие взоры будут прикованы не только к императору и его свите, но и к молодым наследникам знатных родов, к их дарованиям, красоте и потенциальным союзам. Чжао Вэйчан рассчитывал, что племянник под покровом вечерних сумерек сумеет завязать разговор с наследницей рода Шэнь, и верил в благосклонность случая, который сможет повернуть ход событий в нужное ему русло.

Недавнее жертвоприношение императора и печальное предсказание, вынутое из панциря черепахи, основательно смутили старого генерала, но сейчас он не хотел думать о дурном и вспомнил о гадании императора только, когда о них заговорили его дочери Юйнин и Лимяо.

Разговор не добавил старику радости.

— Чума, говорите? — пробормотал он, отпивая из чашки терпкий отвар. — Всегда найдется повод для тревоги, даже когда небо ясное.

Юйнин, старшая, подняла глаза на отца.

— Но гадание императора переполошило весь двор, отец! Говорят, в прошлый раз, когда город охватила черная болезнь, многие знатные роды пали.

Она смотрела на него умоляющими глазами, словно он мог развеять ее страхи одним своим словом. Лимяо, младшая, более пылкая и склонная к драматизму, поддержала сестру:

— А предательство! Как можно жить спокойно, зная, что кто-то из приближенных может ударить ножом в спину? В такие времена даже родной брат может оказаться врагом! — она вздрогнула.

Старик Чжао вздохнул, внимательно оглядев дочерей. Юйнин унаследовала его тяжелый подбородок, крупный нос и тяжелое сложение. Лимяо была ненамного изящней сестры, и Чжао знал, что и во дворце, и в столице его дочерей прозвали «солдафонками».

Поди пристрой их… Не каждый вельможа согласится взять таких в жены. Чжао скрипнул зубами. Он вспомнил, как мать девочек, его покойная супруга, всегда говорила, что внешность — лишь оболочка. Но в мире придворных интриг и политических игр первое впечатление зачастую бывает решающим. У Юйнин и Лимяо был характер, но для блестящего пира в столице их облик был неподходящим.

Только сын унаследовал изящное сложение и красоту покойной жены Чжао, так что толку? Трезвым его уже лет пять никто не видел. Бесконечные возлияния и полное отсутствие амбиций. Кому нужен такой преемник?

— Глупости вы говорите, — твердо сказал он дочерям. — Гадания — тени на воде. Главное — печься о своём доме.

Сам Чжао упорно не желал думать о гадании императора, первом со дня гибели ненавистного Вэня. О доносе на Вэня он тоже не хотел думать. А уж о том, что предсказание, сулящее гибель империи — месть Неба за его донос, ему было страшно и задуматься.

Чжао провёл рукой по гладкому, прохладному камню своего рабочего стола, пытаясь отвлечься от гнетущих мыслей. Ему хотелось верить, что в предсказании не было ничего, что могло затронуть его лично. Но что, если пророчество окажется правдой? Что, если его донос на жреца Вэня, который казался таким благоразумным и необходимым шагом, обернётся катастрофой?

Сам он считал, что, донося на Вэня, был прав: жрец приобрел слишком большую власть и угрожал его благополучию. Его воинская доблесть, его преданность трону переставали цениться. Все его заслуги могли оказаться ничтожными, и он обязан был уничтожить Вэня!

Генерал встал и подошёл к окну, вглядываясь в ночную тьму. Звёзды безразлично мерцали, не обращая внимания на человеческие страхи и амбиции. Он снова опустился в кресло, чувствуя, как на него наваливается усталость. Случайно ли, что именно сейчас, когда ненавистный Вэнь уничтожен, грозовые тучи нависли над империей и над его собственным домом? Случайно ли то, что именно пять лет назад, вскоре после казни Вэня, сын попал в компанию распутников? Эта мысль казалась безумной, но в ней было что-то тревожно убедительное, что-то, что заставляло сердце сжиматься от дурного предчувствия.

Тишина в кабинете давила, Чжао ощущал себя пешкой на шахматной доске, где фигуры были расставлены неведомыми силами, а правила игры ему неясны.

Утро наступило незаметно, но оно лишь усилило тревогу. Солнце, пробиваясь сквозь оконные решетки, освещало пылинки, танцующие в воздухе. У входа раздался шум: слуги принесли совершенно пьяного сынка Цзэшиня, проклятие дома и причину вечной головной боли старого отца.

Цзэшинь, обмякший и раскрасневшийся, спотыкался и дергался, его безупречные одежды были смяты и испачканы. Изо рта вырывалось пьяное пение, резавшее утреннюю тишину, нарушая покой и достоинство дома. Слуги, испуганные и растерянные, пытались удержать гуляку, но он вырывался, продолжая бесчинствовать.

Чжао медленно, с видимым усилим, сжал кулаки. Каждый нерв был натянут. Он видел перед собой не сына, а жалкое подобие человека, пятый год растрачивающего впустую всё, что было дано ему — благородное происхождение, возможности, и, что самое главное, доверие отца. Этот пьяный разгул был в его глазах предательством всех его целей, его дома.

Голос Чжао, обычно ровный и властный, прозвучал с холодной, звенящей яростью. Слуги замерли, боясь пошевелиться. Цзэшинь, чьи глаза были затуманены вином, лишь на мгновение пришёл в себя, услышав знакомый, но такой чужой тон. Он попытался выпрямиться, изобразить подобие достоинства, но его тело предательски подкосилось.

— Цзэшинь, — Чжао шагнул вперед, его взгляд остановился на сыне. — Ты хоть понимаешь, что творишь?

— Слова вылетали из его уст, словно удары бича. Он видел, как сын пытается что-то ответить, но из его горла вырывалось лишь сиплое мычание, заглушенное новыми нечленораздельными звуков.

Генерал отвернулся, не в силах больше смотреть на сына, и велел слугам увести пьянчугу.

…Придя на службу в военное ведомство, Чжао снова задумался. Сун и Ван… Породнившиеся богатейший семьи, они сегодня прибрали к рукам всю столичную торговлю и все аукционные дома. Если глава дома Шэнь через дочь породнится с домом Цао, с его домом будет покончено.

Правда, был недурной вариант пристроить старшую дочь: её готов был взять для сына богатейший глава гильдии мыловаров Юань Синь. Чжао знал, что столь вонючее родство не прибавит ему веса и авторитета, но, с другой стороны, девкам уже по двадцать. Ещё немного — и вообще не пристроишь.

Тут в комнату вошла старая Линь, его бывшая наложница, которая теперь стала незримым соглядатаем в доме. Она знала всё, и генерал доверял ей. Как правило, она всегда говорила, а генерал молча слушал, но сейчас Линь неожиданно спросила.

— Господин, а кто такие Мао Юнцин и Хань Чжэньшань?

Чжао нахмурился. Мао Юнцин, племянник главного ловчего, молодой мечник, выигравший императорские состязания мечников, был в его понимании, достойным солдатом, он обладал не только отточенной техникой владения мечом, но и острым умом, что редко сочеталось в столь юном возрасте. Юнец держался с достоинством, в его глазах не было самоуверенности, которую Чжао так часто видел у честолюбивых молодых офицеров. В них читалась сосредоточенность и готовность служить, что было куда более ценным качеством в суровых реалиях военной службы. Чжао помнил, как Мао, несмотря на свою молодость, всегда проявлял и должное уважение к старшим по званию и опыту.

Однако род Мао из Хунани… Выходцы из низов, и породниться с таким родом? Себе в убыток. Предки Мао едва сводили концы с концами в грязи пограничных провинций, прежде чем сумели пробиться в чиновничьи кресла, и то — благодаря удаче, а не заслугам предков. Для рода Чжао, чьи корни уходили в эпоху древних династий, это было не просто неравным союзом, а осквернением чистоты крови. Блеск новой купюры быстро тускнеет, тогда как патина старинного меча ценится веками. Семья Мао пах дешевым потом амбиций, а не благородным запахом старого клинка, ароматом старинных библиотек или вековой мудрости.

А Хань Чжэньшань… Этот появился при дворе совсем недавно. Его учитель Сяо Сюэцзюань был приглашён разгадать приснившийся вдовствующей императрице странный сон, а даос был известен умением толковать сновидения. Вместе с ним появился и его служка Хань Чжэньшань. Юнец был чертовски красив, и с первого взгляда покорил сердце императрицы-матери. Колдовски обворожительный, он был обучен не только боевым искусствам, музыке и медитации, но и искусству быть понимающим другом. Это сделало его неотразимым в глазах императрицы, уставшей от суеты двора и лести придворных. Чжэньшань вёл себя скромно, никому пока не перешёл дорогу, но стоило ему заговорить — удивлял совсем не юношескими суждениями. Рекомендации вдовствующей императрицы было достаточно, чтобы император, прислушивавшийся к матери, милостиво принял его, и Чжэньшань стал часто появляться при дворе.

Генерал помертвел. Его дочери, наследницы древнего рода, променяли честь и положение на мимолетное увлечение каким-то мечником и музыкантом? Он чувствовал, как гнев обжигает его изнутри, словно раскаленное железо. Неужели они, носительницы крови великих предков, оказались подвержены столь легкомысленным увлечениям? Чжао никогда не позволит своей крови смешаться с этой грубой породой, даже если для этого придётся перечеркнуть все текущие планы!

— Зачем тебе это? Твоё дело — за домом следить и мне докладывать, — рыкнул Чжао.

Линь, однако, была не робкого десятка, и потому спокойно встретила взгляд разгневанного генерала.

— Я и слежу. Просто ваши обе дочери про них частенько толкуют.

Чжао отвернулся от окна, его некогда могучие плечи ссутулились под тяжестью терзающих мыслей. В глубине души он понимал, что лжет самому себе. Истинное положение дел было куда более унизительным. Он понимал, что у его дочерей не было ни малейшего шанса привлечь внимание победителя турнира и фаворита императрицы, с которым открыто кокетничали красавицы из самых влиятельных семей столицы.

Его дочери, лишенные красоты и выдающихся талантов, заговорили о красавце Хане и смельчаке Мао? Воистину, жабы возмечтали о лебедином мясе…

— Господин, — произнесла Линь, стараясь придать голосу ровный, почтительный тон, — быть может, вам лучше вмешаться?

Чжао молчал. Если бы Мао Юнцин получил пятый ранг, он был бы не так уж и плох. Все ведь с чего-то начинали. А если Хань Чжэньшань действительно сможет удержаться при императрице, это могло бы обернуться для самого генерала небывалым продвижением. Власть императрицы безгранична, и быть в ее ближайшем окружении, пусть и через такого ставленника, представлялось весьма заманчивым. И если посмотреть с этой стороны, всё получше какого-то мыловара будет. Юнец красив и даровит…

Генерал вздохнул, погружённый в свои размышления. В принципе, девицы всегда увлекались новыми лицами, особенно такими, как этот красавчик Хан и храбрец Мао. Их разговоры, видимо, стали досужим слухом, который дошёл до Линь, и она, как верная служанка, спешила доложить своему господину.

— Пусть себе толкуют. Это им, молодым, положено. А ты — скажи им, чтобы занимались делом, а не пустыми разговорами.

— Хорошо, господин, но дочки ваши ещё часто Ян Цзюня упоминают…

Ян Цзюнь, молодой чиновник, переведённый в столицу из провинции после блестяще сданного императорского экзамена, был протеже главы рода Шэнь. Сирота. Родители его погибли во время вспышки оспы, юнец воспитывался тёткой.

Генерал Чжао скрипнул зубами. Но что лгать себе-то? Представители старых родов породниться с Чжао отказывались. Жениться на его дочерях мог только парвеню. Именно эти «темные лошадки», амбициозные молодые люди, были его единственным шансом. Их целью было продвижение, а брак со старым родом продвигал весьма далеко. О любви в таких браках и толковать нечего.

Но разве в этом мире, где каждый борется за место под солнцем, существует искренность, не запятнанная корыстью?

[1] Три метра

Глава четвертая ОБЩИЕ ИНТЕРЕСЫ

Ворота Цзинфэн вели из императорского города Хуанчэн прямо в квартал Чунчжэнь, где располагались самые роскошные лавки богатейших антикваров, лучшие торговые и аукционные дома Восточного квартала. В воздухе здесь витал тонкий аромат сандала, смешанный с пряными нотками неведомых специй дальних земель. Торговые дома, чьи фасады украшали резные драконы и фениксы, манили покупателей блеском шёлка, мерцанием нефритовых украшений и манящим звоном серебряных колокольчиков. Их залы были наполнены старинными свитками давно исчезнувших династий, фарфором и бронзовыми изваяниями, хранящими тайны древних ритуалов, и богатые коллекционеры готовы были отдать целые состояния за возможность прикоснуться к этой магии времени.

В одном из таких антикварных салонов, чей вход был скрыт от шумных улиц пышным садом, в помещениях, отделенных от толпы резными панелями, встречались те, кто во чтобы то ни стало хотел сохранить приватность сделки, или те, кому нужно было поговорить без свидетелей. Сходились тут для приватной беседы как мужчины, так и женщины, так или иначе связанные с императорским дворцом.

Дочь главы дома Сун Линьсинь и Мэй из дома Ван встретились по взаимному договору. Они дружили с детства, а недавно их семьи породнились: единственный наследник рода Сун — Сун Хэлинь взял в жёны старшую сестру Мэй — Ван Чуи. Девицы часто встречались на семейных пиршествах, посещали богатые лавки и делились сплетнями, а последний год особенно сблизил их схожей бедой, ведь брат Сун Линьсинь женился на сестре Мэй отнюдь не по любви, а по приказу старейшины рода. Мэй же многие годы была влюблена в него и теперь должна была… просто улыбаться.

А Сун Линьсинь должна была вскоре выйти за брата Мэй, Ван Няньчуня. Няньчунь был расчетлив, хозяйственен и домовит, жаль только, женщины его никогда не интересовали. Впрочем, для рода Ван дурные склонности Няньчуня никакого значения не имели. Ему прикажут жениться, и он женится. Сама же Сун Линьсинь сходила с ума по красавцу Шэнь Панжуню, уже говорили о помолвке, но тот отверг её, предпочтя ей другую, и скоро, как говорили, у него должна состояться свадьба.

Сейчас Мэй торопливо заговорила, зная, что сообщенное ею будет небезразлично подруге.

— Ты слышала последнюю новость? Глава рода Шэнь намеревался отдать свою дочь, признанную красотку Шэнь Гоцинь, за старшего сына рода Цао, она согласилась, но теперь ни в какую! И знаешь, почему?

Сун Линьсинь подняла голову. Она против воли жадно ловила новости дома Шэнь, хоть они разрывали сердце.

— И почему же? — Линьсинь не могла не спросить, хоть и ненавидела себя за это.

— Потому что Шэнь Гоцинь влюбилась в Ханя Чжэньшаня! Любимца императрицы!

Сун Линьсинь замерла и поспешно поставила чашечку на чабань, боясь расплескать. Красавец Хань Чжэньшань, фаворит вдовствующей императрицы? Между ним и пожилой императрицей не было плотской связи, он считался всего лишь её музыкантом, и потому его присутствие долго не замечалось, хоть он обладал внешностью, способной свести с ума самых искушенных женщин.

Вдовствующая императрица нашла в Хане доверенное лицо и советника, Его слово имело вес, его присутствие успокаивало, а его молчание порой значило больше, чем самые пламенные речи. Двор, привыкший к явным фаворитам-любовникам, с напряжением наблюдал за этой новой силой, которая, казалось, не стремилась ни к чему, но её влияние росло с каждым днём.

Линьсинь очень удивилсь. Хань, конечно, хорош собой, даже слишком, недаром вокруг его безупречного образа смерчем носились сплетни и интриги. Её величество в преклонных годах, ей далеко за шестьдесят, а юнец Хань — ровесник её внуков. Но откуда же тогда такой фавор? Ведь говорят, когда на него подали донос, императрица порвала его, не читая, и в жаровню бросила. Невероятное доверие и презрение к тем, кто пытается его очернить. Вдовствующая императрица понимает, что иногда лучше не опровергать, а просто игнорировать. Но почему?

— Согласись, — кивнула Мэй, слегка улыбнувшись. — Красотка Шэнь Гоцинь сильно рискует, если хочет перейти дорогу императрице.

Сильно рискует? Мать императора обладала властью, которая могла сокрушить кого угодно, и Гоцинь не могла не понимать этого. Если она так рисковала, значит, на что-то рассчитывала. Гоцинь всегда была хитрой, будучи ребёнком, легко умела добиваться своего, используя невинность как оружие. Теперь её умение манипулировать стало ещё изощрённее.

Линьсинь задумалась. Шэнь Гоцинь, чья красота была столь же ослепительна, сколь и её репутация, наверняка избрала путь тонкого соблазнения. Она знала, что её внешность — главное оружие, и на императорской охоте, среди лесов и полей, где придворная суета уступала место естественной красоте, она наверняка собиралась привлечь внимание Хань Чжэньшаня своей грацией во время конных прогулок, своими умением в стрельбе из лука, и, конечно же, своими откровенными взглядами, полными скрытого смысла, чтобы он сам увидел в ней ту, чьё общество ему будет приятнее и желаннее…

Сун Линьсинь вздохнула. Шэнь Панжунь — её единственная любовь, человек, к которому она тянулась всей душой, отказался от брака с ней так, будто она была пылью под его ногами. А его сестрица Гоцинь только смеялась над её разбитыми надеждами… Линьсинь усмехнулась. А может, Шэнь Гоцинь, зарвавшись в своей дерзости, приведёт к падению всей семьи Шэнь⁈ Это мысль грела душу Линьсинь, даруя временное утешение перед лицом собственной безысходности. Грела, но не согревала. Линьсинь не была зла, и дурные мысли не ублажали её.

— Всё это может кончиться ничем, Мэй, — попыталась она отмахнуться от слов подруги.

Однако тут слова Ван Мэй совсем смутили её.

— Как бы не так! Ты разве не знаешь? Всё не так просто. Шэнь Гоцинь думает, что завоевать красавца Ханя будет довольно легко, ведь она собирается часто бывать при дворе, когда её братец Панжунь женится на принцессе Ицзюнь. Император сам решил, что он достойный жених для его дочери, и императрица поддержала сына.

Линьсинь оторопела. Принцесса Ли Ицзюнь? Её Панжунь женится… на дочери императора? Теперь ей стали понятны и равнодушие к ней Панжуня и его поспешный отказ от брака.

«Так вот почему он так поступил…» — её сердце сжалось от обиды и боли.

Дыхание спирало, но она сумела взять себя в руки.

— Ну… что же… Счастья молодым, — проговорила она, сглатывая комок в горле.

— Ну что ты, дорогая, тебе, в отличие от меня, рано отчаиваться.

— Почему? — прошептала Линьсинь, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — С чего бы?

Ван Мэй покачала головой, на её лице играла загадочная улыбка.

— Принцесса Ли Ицзюнь абсолютно безразлична к Панжуню, но… тоже сходит с ума по красавцу Ханю! В последнее время она каждый день бывает во дворце императрицы, где находится Хань. Сама понимаешь, едва ли её визиты связаны с государственными делами.

Слова о влюблённости принцессы Ли Ицзюнь в фаворита императрицы Ханя Чжэньшаня были не пустой сплетней. Принцесса, часто появляясь в Сиреневом дворце бабушки, видела, что при императрице появился красивый юноша, а однажды, проходя мимо покоев императрицы, услышала звуки флейты-сяо, такие нежные и проникновенные, что каждый звук вызывал в ее душе странное, неведомое ранее смущение, которое она не могла ни объяснить, ни преодолеть.

Ли Ицзюнь влюбилась. Она не делилась своими переживаниями ни с кем, но тайны в императорских дворцах живут недолго. Ван Мэй, одна из фрейлин принцессы, заметила, как изменилась Ли Ицзюнь: ее глаза горели новым огнем, а слова стали робкими и неуверенными. Замечая, что взгляд принцессы часто обращен в сторону покоев императрицы, Ван Мэй очень скоро сделала правильные выводы.

Линьсинь подумала, что если принцесса действительно питает чувства к фавориту своей бабушки, то игра Шэнь Гоцинь становилась намного опаснее. Падение всей семьи Шэнь не казалось таким немыслимым делом.

— И Шэнь Гоцинь полагает, что может соревноваться с принцессой?

— Ну, — Мэй невесело усмехнулась, ибо дело шло о государственных тайнах, за разглашение которых можно было лишиться головы.

— Если говорить о статусе, то, конечно не может. Но это не главное. Главное тут — чего хочет господин Хань.

Линьсинь не совсем поняла подругу, однако не стала переспрашивать.

Но что творит с ней эта проклятая любовь? Сун Линьсинь хотелось проснуться утром спокойно, без всяких воспоминаний о Шэне Панжуне, и никогда больше не думать о нём. И всё же, она вновь и вновь видела перед собой его лицо, его улыбку, слышала его голос, полный нежности. Это было похоже на жестокую шутку судьбы, когда любовь вдруг стала тюрьмой, из которой не было выхода. Каждый рассвет приносил новую волну боли. Воспоминания преследовали ее, как навязчивые призраки прошлого. Никто не мог понять глубину ее отчаяния, эту всепоглощающую пустоту, которая образовалась после его ухода.

Казалось, что сама любовь медленно пожирала её изнутри.

Женские разговоры — почти всегда о любви, мужские же — о самом главном. Шэнь Панжунь и Цао Цзюньмин встретились в богатом квартале Фандэ, в лавке книжника Юаня, где воздух был наполнен тонким ароматом свежей туши. Шэнь Панжунь искал редкое издание трактата о каллиграфии. Его взгляд быстро скользил по стеллажам, искусно расставленным вдоль стен, и натолкнулся на Цао Цзюньмина. Тот заглянул в лавку в поисках подарка для своего дальнего родственника. Его внимание привлек резной нефритовый ларец, изящно инкрустированный золотом.

Они вежливо раскланялись. Панжунь чувствовал себя несколько неловко. Отказ от Сун Линьсинь, кузины Цао по матери, хотя и логичный с точки зрения брака с принцессой, смущал его. Не воспримет ли Цао этот разрыв как личное оскорбление? Но если у Шэня не было никакого письменного договора о браке с домом Сун и его будущий брак с принцессой Ицзюнь ещё не оглашался, то договоренность о браке Цао Цзюньмина и Шэнь Гоцинь уже была давно достигнута, и потому Панжунь привык считать Цао своим будущим родственником.

Но близости между ними не возникало. Шэнь был выходцем из научной среды, и всегда был немного отстранен от обычных смертных. Но Цао, выходец из монашеской среды, был еще менее суетным. Если бы молодые мужчины отдавали себе отчёт в своих чувствах друг к другу, они обозначили бы его, как ледяное равнодушие. Однако брачный союз домов Сун и Ван непомерно усиливал их, и у семейств Цао и Шэнь не оставалось иного выхода, как породнится, ведь семейство Чжао с наследником-пьянчугой в партнеры не годилось.

Между тем до Цао Цзюньмина уже дошли слухи об отвергнутой Панжунем его двоюродной сестре Сун Линьсинь, слышал он и о том, что Шэнь Гоцинь, его нареченная, заглядывается на фаворита императрицы. Его собственное чувство к Шэнь Гоцинь было довольно слабым, но мысль о том, что его будущая жена неравнодушна к Ханю, вызывала у него одновременно скрытое раздражение и усмешку. Вчера же разнесся новый слух — о будущем браке Шэня Панжуня с принцессой Ли Ицзюнь. Эта новость заинтересовала Цао: иметь шурина — зятя императора — это неплохо.

Они делились новостями с осторожностью, каждый пытался понять намерения другого. Разговор тек, как прохладная вода на перекатах, то оживляясь, то замедляясь.

Шэнь Панжунь, вздохнув, решил начать первым,

— Слушай, Цао, — начал он, его голос был тих, но настойчив. — Мой разрыв с Сун Линьсинь… Не то чтобы я жалел о своем выборе, нет. Но есть нюансы, которые нужно прояснить, прежде чем я смогу полностью сосредоточиться на принцессе.

Он уловил в глазах Цао проблеск понимания, смешанный с легкой настороженностью. Цао Цзюньмин кивнул, давая понять, что услышал

— Я ценю твою прямоту, Панжунь. Мое положение с Шэнь Гоцинь тоже не идеально. Мы помолвлены, но… взаимность — нечто более тонкое, чем письменный договор. Я забочусь о репутации нашей семьи, и, если есть какие-то… недоразумения, я хотел бы знать о них.

Он смотрел на Панжуня прямо, его взгляд был острым, оценивающим. Панжунь почувствовал, как напряжение в воздухе слегка спало. Возможно, открытость была лучшей стратегией.

— Я не стремлюсь играть в игры, Цао. Моя цель — принцесса Ицзюнь, это ясно. Но прошлое не отпускает так легко. И я полагаю, что ты поможешь мне успокоить Линьсинь. Мы ведь, по сути, связанные люди. Что до моей сестры Шэнь Гоцинь… она умная девушка.

— Умная, — легко согласился Цао, — но тогда она должна понимать, что, пытаясь привлечь Ханя, она…— Цао умолк и поднял глаза к небу, — компрометирует меня и наш будущий союз. Ведь женщина, как правило, руководствуется чувствами, и они порой заводят её слишком далеко… Это особенность её природы, которая позволяет ей ощущать оттенки эмоций, недоступные, а порой и неважные для нашего восприятия. Её сердце дрожит от малейшего дуновения страсти, и её чувства могут толкнуть на необдуманные поступки, которые со стороны могут показаться безрассудством.

«Как проповедь читает», — с досадой подумал Шэнь, с ещё большей досадой осознавая, что Цао прав.

— Я поговорю с сестрой, — поспешно проговорил он.

Шэнь Панжунь часто встречал Цао Цзюньмина на пиршествах, но видел лишь его парадное лицо, а теперь, при свете дня, истинная сущность этого человека проступила пугающе чётко. Узкие ледяные глаза, чёрные, как потухшие головешки, тонкие безжалостные губы. Лицо Цао казалось высеченным из камня, в самой манере держать чашу с вином, ощущалась скрытая угроза.

Шэнь почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Но тут Цао продолжил.

— Буду откровенен, Шэнь: мне, как и тебе, плевать на женские чувства. Но хоть я толком и не знаю Ханя Чжэньшаня, его учитель Сяо Сюэцзюань — мне известен. Лучше попасть двумя ногами в болото с клубком гадюк, чем столкнуться с Сяо Сюэцзюанем на узкой дорожке… — Цао поморщился, словно от зубной боли. — И если Хань Чжэньшань, пусть и неосознанно, находится под влиянием Сюэцзюаня, с ним тоже лучше не сталкиваться. Некоторые люди — стихийное бедствие, и лучшее, что можно сделать, — укрыться до тех пор, пока оно не минует…

Шэнь Панжунь побледнел, почувствовав, как пересохло во рту.

— Я… я сделаю всё, что смогу. Немедленно поговорю с Гоцинь.

Между тем Цао безжалостно продолжил.

— Конечно. Тебе придется это сделать. И не только это. Ведь как я понял из разговоров при дворе, не только твоя сестричка, моя будущая жена, без ума от Ханя, но и твоя будущая жена, принцесса Ли Ицзюнь, тоже влюблена отнюдь не в тебя, а сходит с ума по Ханю…

Шэнь Панжунь почувствовал, что пол таверны кружится под его ногами. Принцесса влюблена в Ханя? Сам он, считаясь красавцем, даже поверить не мог, что женщина когда-нибудь окажет предпочтение не ему. Но словам Цао он поверил, зная чудовищную осведомлённость последнего.

Шэнь Панжунь попытался отдышаться, но воздух, казалось, наполнял легкие свинцом. Как такое могло случиться? Принцесса Ицзюнь, чья красота восхищала даже самых искушенных, — влюблена в какого-то Ханя? Это было немыслимо, противоестественно. Его самоуверенность, выкованная годами комплиментов и легких побед, затрещала по швам. Но унижение быстро сменилось с яростью. Он должен понять, что за сила таилась в этом Хане, и, если будет нужно, уничтожить негодяя, чтобы вернуть себе то, что принадлежит ему по праву.

Цао, заметив, как перекосилось лицо Панжуня, чуть заметно усмехнулся. Он наслаждался каждым моментом этого разговора, понимая, какой безжалостный удар наносит самолюбию будущего шурина.

Глава пятая СТРАХИ И ПОИСКИ

Ли Лунчжэнь сидел в своем кабинете, задумчиво перебирая кисти. Свитки документов, исписанные тонкими иероглифами, были разложены ровными стопками. Последняя осенняя муха уныло жужжала у окна. Ли хотел прибить мерзавку, но передумал, и вызвал к себе одного из лучших своих людей, Лю Биня.

Молодой человек, еще не достигший тридцати лет, держался с достоинством.

— Приветствую, господин Ли,

— проговорил Лю Бинь, поклонившись.

Лю Бинь нравился главе судебного ведомства: он был умен и честен, разбирался в дворцовых хитросплетениях и легко угадывал причины и истоки преступлений. Ли Лунчжэнь ценил и прямолинейную откровенность Лю Биня, которая так редко встречается в придворной среде, где каждый шаг и каждое слово просчитаны. Он приблизил его к себе и ни разу не пожалел об этом.

Сейчас он велел Лю установить слежку за новым сотрудником.

— Меня интересуют его прихоти и склонности, а также знакомства при дворе. Я должен знать, с кем встречается Ци Цзинь Юэ и о чём беседует.

— Ци Цзинь Юэ? — на физиономии Лю Биня изобразилась непередаваемая словесно гамма чувств. — Сынок Ци Луаня принят на службу? — изумился Лю Бинь.

— А что не так? — не понял Ли Лунчжэнь. — Ты что, его знаешь?

— А кто же его не знает? — усмехнулся Лю, — Мечник он, конечно, превосходный, но репутация у него жутковатая, — сморщил нос Лю Бинь, точно унюхал вонь нужника.

— То есть? Плохо гадает?

Лю Бинь презрительно отмахнулся.

— Гадает он для отвода глаз, хоть и наговорил моей тётке, что у той двадцать восемь лет назад выкидыш был. Тётка-то всю жизнь добропорядочной старой девой прикидывается! И как узнал, интересно? Ну, да я не об этом. Его папаша Ци Луань и Вэнь Шэнь с детства знакомы были, и Ци-младший в доме Вэня днями торчал. А после Вэнь взял его себе в храм и учил его.

— Храмовым ритуалам?

— Даосским волхованиям! Вэнь-то большой дока был. Только из детей самого Вэня никто к его делу не приохотился, бездари, а Цзинь-шао всё на лету хватал. И талант у него проявился к антикварному делу. Он так поднаторел, что сегодня ни один аукцион торговых домов Ван и Сун без него даже не начинают! Его слово — закон, его оценка — приговор. Всех знатоков за пояс заткнул, а Линь Фаню вообще репутацию испортил, дураком выставил. Он может с лёгкостью определить подлинность предмета, его возраст, историю и истинную ценность. Эксперты, годами копившие опыт и репутацию, отчаянно завидуют ему. Такая хватка, такая память, такой острый ум!

— Даже так? — Ли Лунчжэнь поднял брови. — Никогда бы не подумал. Так значит, ты допускаешь, что он может быть полезен? — снова спросил Ли, прищурившись.

— Полезен? Возможно. Но злые языки да завистники поговаривают, что не зря, мол, на кладбище живёт! Не иначе, могилы раскапывает, сокровища ищет. Правда, кладбище под охраной, и ни одной разрытой могилы там никогда не находили, но кого этим убедишь? Говорят, что он, как опытный волк, где живёт, там не блудит и не ворует!

Ли Лунчжэнь усмехнулся. Для человека страшнее всего — не недостаток силы, а недостаток ценности. Но Ци, оказывается, не набивал себе цену, скорее прибеднялся… Выходит, Ци Цзинь Юэ хорошо владеет мечом, и отлично оценивает антикварные вещи. Сдал экзамен и хочет должность. И он точно — не сын Вэня: его отец хорошо известен. При этом он, оказывается, недурно зарабатывает, работая на дома Ван и Сун, участников заговора против Вэня! Стало быть, о мести не думает?

— Он давно работает на дома Сун и Ван?

— Пять лет.

Пять лет? Но…ведь он сам сказал, что ему двадцать один год! Когда же он успел стать оценщиком? Этому за год не выучишься… С шестнадцати лет — такое понимание? Подлинно гений!

— Пять лет? Сколько же он заработал за эти годы?

— За аукцион в Синбее он получил около десяти золотых лянов. Аукционов в год проводится до сотни. Если с каждого он имеет столько же, бедняком его не назовешь, — отозвался Лю Бинь.

— Но почему он живет на Восточном кладбище?

— Потому что определение удачного захоронения для богачей приносит ему еще три золотых ляна с каждых похорон.

— Хм, тогда можно жить и не тужить…

— А он и не тужит. Пьёт лучшие вина в лучших тавернах, одевается у лучших портных, участвует в турнирах мечников… При этом спит и видит взлететь ещё выше! Сплетни ходят, что в зятья старику Суну набивается. Губа не дура!

— Даже так…

Ци Цзинь Юэ… Каждый раз, когда Лунчжэнь думал о нём, его мысли словно обо что-то спотыкались. Он почти интуитивно понимал, что тот — не лжец по натуре: лжецов Ли видел достаточно. И этот человек слишком высоко себя ценил, чтобы совершить откровенную низость. Он, даже если окажется врагом, будет играть по правилам.

Однако возможно ли, чтобы Ци намеренно привёл ему ложное толкование событий? Попросту обманул? Что, если никакого бастарда Вэня вообще не существует?

Увы, версия Ци, хоть и внушала Лунчжэню некоторое недоверие, давала хоть какую-то нить для расследования, отказ же от неё означал просто тупик.

Так что, допустим, незаконный сын Вэня всё же существует. И что, если он действует заодно с Ци Цзинь Юэ? В этом смысле, что может быть лучше для мстителя, как иметь своего человека в судебных органах? Но, если понять намерения Ци, можно действовать на опережение, и самому подкидывать мстителю ложные сведения через Ци.

Но как ему самому, Ли Лунчжэню, опознать лисёнка? Разброс в годах слишком значителен, однако очевидно, что бастарду сейчас не шесть, а от восемнадцати до тридцати. Кем он может быть, если реально собрался мстить? Ци намекнул на одну из фрейлин двора, как на мать лисёнка. Если роды были тайными, бастард будет представлен двору как чей-то племянник и, конечно, ему уместнее всего затаиться среди «золотой молодёжи» двора.

Но кто он? Десятки фрейлин принцесс набираются из пяти основных родов столицы. Если она тайно родила, её выблядок может именоваться Сун, Ван, Чжао, Шэнь или Цао! В роде Сун единственный наследник — Сун Хэлинь. Ему двадцать с небольшим. Братьев нет, зато несколько сестёр. Ван Няньчунь наследует роду Ван, ему тоже где-то двадцать. Шэнь Панжунь — красавец, надежда рода Шэнь, Цао Цзюньмин — ему тоже двадцать, лицо — вылитый глава рода Цао, и, наконец, Чжао Цзэшинь — наследник семейства Чжао, пьянчуга и блудник.

Кто-то из них? Лунчжэнь недоверчиво хмыкнул. Едва ли. Скорее надо искать тех, чьё происхождение либо темно, либо скрыто. Почти сутки перебирая папки с делами, он в итоге отобрал троих. И неудивительно, что первым в списке оказался Ян Цзюнь, молодой чиновник, блестяще сдавший императорский экзамен. Вторым — племянник главного ловчего, Мао Юнцин, выигравший императорские состязания мечников. Третьим — любимец императрицы Хань Чжэньшань, ученик Сяо Сюэцзюаня.

Ли попытался рассмотреть дело и с иной стороны. Кто будущие жертвы сына Вэня, ведь убийцу можно вычислить и по ним. Тут всё было ясно: роды Сун, Ван, Шэнь, Цао и Чжао. Именно этим придворным, имеющим высший ранг «опоры государства», состряпавшим донос на Вэня и погубившим его, должен отомстить его сын.

Но что можно сделать таким людям? Мститель, кто бы он ни был, движимый ненавистью и скорбью, не может позволить себе открытое противостояние. Его противники — не просто влиятельные сановники, но столпы самой империи, их власть неоспорима, а влияние простирается далеко за пределы императорского двора. Любая попытка прямого вызова равносильна самоубийству, обречённому на провал ещё до начала. Поэтому его месть должна была быть изощрённой, подобной яду, медленно разъедающему изнутри, или тени, неуловимо преследующей свою жертву.

Будущие жертвы мстителя — это сама империя, и он не просто хочет их смерти, он хочет, чтобы они увидели, как всё, что они строили, рушится у них на глазах, как их собственная подлость оборачивается против них. Тогда его месть будет не внезапным ударом, а медленным, мучительным падением, предопределённым их же грехами…

Ли Лунчжэнь никак не ожидал, что Ци Цзинь Юэ будет приходить на службу вовремя. Тем не менее, Ци явился в точно установленное время и тут же получил от начальника первое задание.

— Нарисуйте портрет вашего учителя Вэня.

Ци просто кивнул и тут же вывел на листе несколько кривых линий, которые на глазах Ли Лунчжэня переплелись, точно задымились, и вдруг породили из хаоса нечто узнаваемое. Проступили высокие скулы, острый подбородок, тонкий, прямой нос. Глаза — прищуренные, мудрые, словно видевшие вечность. Сходство было схвачено безупречно: лицо Вэня дышало спокойствием и внутренней силой. Казалось, он вот-вот сойдёт с листа и заговорит. Закончив, Ци Цзинь отложил кисть. В глазах его не было ни гордости, ни удовлетворения. Только тихая печаль, а на листе застыл именно тот Вэнь, что жил в памяти Ли Лунчжэня.

— Это он в последние годы. А как может выглядеть его сын?

Ци Цзинь Юэ пожал плечами.

— Я видел его старших сыновей, но они тогда казались мне уже стариками. Я ведь ровесник его правнуков. Наш род можно отличить по длинному острому носу с узкими крыльями и резкому слому бровей — от дальнего предка-уйгура, род Ван известен подтянутыми к вискам прямыми бровями, род Сун — сухощавостью и впалыми щеками, люди рода Цао славятся высокими лбами и мощными подбородками, люди рода Шэнь имеют выразительные глаза. Черты же рода Вэнь были правильны, но без особых примет.

— Но он может быть привлекателен? — спросил Ли.

— Младший внук Вэня женился на красавице из Лояна, их сын, правнук Вэня, был, как я помню, очень миловиден, — не задумываясь, ответил Ци.

Ли Лунчжэнь мрачно вздохнул. Никаких примет, никаких намёков, никаких направлений поисков. Единственное указание — возраст. От восемнадцати до тридцати трёх. Ли усмехнулся. Даже он сам подходил: ему в этом году исполнялось тридцать три.

Надо сказать, что слежка за Ци Цзинь Юэ, на которую Лю Бинь отрядил своих лучших людей, дала немало сведений о его новом служащем. Получив назначение в канцелярии, юный наглец получил новенький халат шестого ранга и чиновничью шапку. После этого Ци заявился в родной дом, где ещё на пороге облобызал любимую матушку и всю свою многочисленную родню. Принесённое им известие о приеме на службу в судебное ведомство привело к тому, что слуги забегали по дому, готовя праздничную трапезу.

«Значит, намерения у него всё-таки серьёзные», — подумал Лунчжэнь.

Дальнейшая слежка привела к тому, что Ли Лунчжэнь быстро узнал круг знакомых Ци. Там и вправду было много торгашей, поставщиков антиквариата и несколько известных ценителей старины. Было двое знаменитых даосов, закупавших утварь для храмов, и трое прославленных книжников-ученых.

Юнец и вправду считался знатоком. Ему доверяли оценивать редкие свитки и баоцаны. Шпионы подтвердили, что Ци, несмотря на молодость, давно стал негласным авторитетом круга коллекционеров и ценителей искусства. Он часами бродил по лавкам, вдыхая пыльный запах веков, и находил среди хлама настоящие сокровища. Его способность видеть ценность там, где другие видели лишь старьё, поражала. Его пальцы, словно щупальца, скользили по шершавой коже древних переплетов, и он мог с закрытыми глазами отличить подделку от оригинала, как искусный музыкант отличает фальшивую ноту от истинно звучащей. В его руках потрескавшаяся керамическая ваза шептала о руках гончара, что некогда лепил её, о том, какие закаты она видела, какие праздники украшала. Эту способность была не талантом, а своего рода мистическим даром. Но откуда этот дар?

Ли Лунчжэнь понимал, что знаток антиквариата, с незапятнанной репутацией и остротой глаза, может стать весьма полезным инструментом в тёмных делах. Ведь кто лучше сможет отличить подлинное сокровище от искусно подделанной фальшивки? Однако следившие за Ци не подтвердили его связи с криминалом.

Сейчас Лунчжэнь осторожно спросил Ци.

— Мне сказали, что вы — оценщик-антиквар и весьма авторитетны. Но вы так молоды…

Ци Цзинь Юэ ответил не сразу. Он ненадолго задумался, потом медленно проговорил, тщательно подбирая слова.

— Вэнь всегда говорил: «Истинный глаз умеет отсечь шум эпох и услышать тишину веков». Именно это я и называю талантом.

В глазах собеседника мелькнула ирония, но Ци Цзинь Юэ лишь едва заметно улыбнулся.

— Антиквариат, — продолжил он спокойно, — это не даты и печати. Это способность чувствовать холод глины, из которой был создан сосуд, или тепло кисти, коснувшейся шелка. Для кого-то это годы кабинетных исследований, для меня же — мгновение узнавания, когда вещь начинает говорить.

Он перевел взгляд на нефритовую подставку для туши, лежавшую на столе между ними. Камень казался живым, впитавшим в себя дыхание династий, и Ци Цзинь Юэ на мгновение замер, словно прислушиваясь к тихому шепоту вещи. Ли Лунчжэнь медленно кивнул, глядя на руки молодого человека, бережно касающиеся древнего нефрита. В этих движениях было что-то сакральное, не вяжущееся с юностью, но безошибочно считываемое как мастерство.

Когда Лунчжэнь обрисовал перед императором картину произошедшего и предположения Ци Цзинь Юэ о характере пророчества, Ли Синь откровенно расстроился.

— Я не имею никакого отношения к смерти Вэня! Он был казнён, когда я был третьим принцем! Приговор вынес отец. Или ты хочешь сказать, — бледность выбелила щеки императора, — что сыновья Вэня погибли за него по ложному обвинению, и мне тоже придётся нести бремя кары, независимо от степени моей личной вины?

Лунчжэнь вздохнул. Он хорошо знал эту черту его высочества принца Ли Синя: он был гневлив, не всегда мог сдерживать проявления сильного темперамента, но никогда не закрывал глаза на опасность, и видел те причины событий, которые многие предпочитали вообще не замечать.

— Незаконный ребёнок…— император задумался. — Мне тридцать семь, значит, он появился на свет уже при мне и может быть ровесником моих сыновей. Так ведь?

— Да, и я предполагаю, что он при дворе, иначе пророчество не имеет смысла. Если он сын какой-нибудь горожанки, у него практически не будет возможностей для мести. Ни Сун, ни Ван, ни Шэнь, ни Цао, ни Чжао не пустят его и на порог. У него должен быть довольно высокий статус. Я навёл справки, увы, дом Вэня был разграблен, и не осталось ни одного изображения членов его семьи и его самого. Недавно принятый мной на службу человек нарисовал для меня Вэня, но его дети… И бастард, если появится, будет под чужим именем.

— Да, называться Вэнем было бы глупостью с его стороны, — горько усмехнулся император. — Но ведь родить Вэню могла и замужняя, и тогда он будет считаться сыном её супруга!

Лунчжэнь мрачно кивнул.

— Ясно одно: его фамилия — не Ли, ибо женщина императорской династии не может уединиться на три месяца и тайно родить. Остальные все под подозрением. Но у меня возникла одна мысль… Не стоит ли… посмертно реабилитировать Вэня и его потомков?

— Я тоже думал об этом, — мрачно кивнул император, — но это решение будет идти против воли покойного отца. А я не хотел бы принимать пока решений, указывающих на ошибки прошлого правления… И как быть с охотой?

Боги! Ли Лунчжэнь вздрогнул. Он совсем забыл об императорской охоте. Отменить охоту было немыслимо: знатные семьи столицы уже съезжались к уступам Фань Иня. Ли Лунчжэнь закусил губу и задумался. Кто знает, может, именно на охоте что-то и проступит… Там соберутся все знатные роды столицы, и, если надо отследить бастарда Вэня — лучшей возможности, пожалуй, и не будет. А за оставшиеся до охоты дни нужно внимательно следить за Ци Цзинь Юэ и проверить происхождение трёх выскочек.

А с этим не получалось. Если слежка за Ци была весьма результативна, то дела с остальными обстояли гораздо хуже. Ян Цзюнь, молодой чиновник, блестяще сдавший императорский экзамен, был тёмной лошадкой. Три шпиона пытались вынюхать его происхождение, но никто не мог отследить его корни дальше скромной семейной школы в Учжоу, давно сгоревшей, а это вызывало подозрения. Откуда взялась такая проницательность и образованность у человека, чьи предки были всего лишь уездными учителями?

Жизнь Ян Цзюня была безупречна. Он жил скромно, избегал сомнительных знакомств, неустанно занимался вопросами службы. Шпионы, привыкшие к тому, что каждый человек имеет свои слабости, оказывались в тупике. Ян Цзюнь оставался чист, как первая снежинка и был лишен каких-либо уязвимостей, что делало его фигуру еще более загадочной.

Ли Лунчжэнь был обеспокоен. Ян Цзюнь вызывал у него одновременно и настороженность, и некое восхищение. Что скрывалось за этим безупречным фасадом? Была ли это истинная преданность государству, или же хитрая игра человека, обладающего поистине дьявольской осторожностью?

Прошлое Мао Юнцина было покрыто мраком. Он был не то подкидышем, не то сиротой, несколько лет служил подмастерьем в кузнечном цехе, потом стал выступать на турнирах мечников, проявил талант…

Хань Чжэньшань, любимец императрицы имел более открытое прошлое. Его наставник, Сяо Сюэцзюань, был известен, его ученичество — было фактом. Но и здесь, в этой кажущейся простоте, таилась ловушка. Монашеская среда, с её отрешением от мира, с её намеренной отстраненностью, стирала явные следы происхождения, превращая прошлое в туманное воспоминание.

Ли Лунчжэнь недоумевал. Что, если тайны Яна Цзюня, Мао Юнцина и Хань Чжэньшаня были не просто пробелами в биографиях, а частями сложной интриги, каждая деталь которой была тщательно подогнана?

Но нет, покачал он головой. У жреца Вэня мог остаться незаконный сын. Один. Но не трое же! А между тем все трое казались загадкой.

Что происходит? Где замечания и комментарии? Если не будет, автор остановит публикацию! Пишешь-пишешь, а толку…

Глава шестая ИМПЕРАТОРСКАЯ ОХОТА

…Запах осенней листвы смешивался с ароматом благовоний, а блёклое осеннее солнце бросало причудливые блики на расшитые одеяния придворных. Вельможи и евнухи, словно пёстрые бабочки, порхали меж деревьев, стараясь выделиться, дабы снискать благосклонность императора. Наложницы, укрывшись в паланкинах, наблюдали за происходящим, потягивая благоухающий чай из фарфоровых чашек.

Каждый род старался выделиться, подчеркнуть свою значимость в иерархии империи. Ли, как царствующая династия, несомненно, задавала тон. Их одеяния выделялись изображением драконов. Остальные не отставали, используя сложные узоры, символизирующие их историю и достижения. Богатые меха — соболь, рысь, лиса — не столько согревали в прохладную погоду, сколько говорили о достатке и роскоши. Их оружие также свидетельствовало о высоком статусе: луки из редких пород дерева, инкрустированные нефритом и слоновой костью, стрелы с наконечниками из стали, клинки с гравировкой — все подчёркивало принадлежность к элите.

Возле императорской колесницы стояли воины в доспехах, соколиные перья, украшавшие их головные уборы, легкомысленно трепетали на ветру, вторя суете вокруг.

Кроме принцев, тут были отпрыски семейства Сун и молодые аристократы семейства Ван. Род Чжао представляли чуть протрезвевший Чжао Цзэшинь и его брат, семейство Шэнь выставило Шэня Панжуня, а Цао — Цао Цзюньмина.

В воздухе как предгрозовая духота витало странное напряжение. Император настоял, чтобы после торжественного завершения охоты его старший сын, Ли Мин, был объявлен наследником престола. Решение о назначении было принято им после долгих раздумий. Император надеялся, что это укрепит династию и развеет дурные слухи.

Титул, которой принц получал от отца-императора в первую очередь зависел от статуса его матери, в дальнейшем — от способностей самого принца. Сыновья императрицы и благородных супруг обычно получали титул «цинван» — принц первого ранга, сыновьям наложниц более низкого ранга и внукам императора присваивались титулы цзюньван — принц второго ранга, принцы третьего ранга именовались бэйлэ, четвертого — бэйцзы. От ранга зависело количество привилегий, денежное содержание и количество слуг. Ранг принца мог быть повышен при наличии заслуг или понижен в качестве наказаний. Титул наследного принца мог получить любой принц по выбору императора, предполагалось, самый способный и добродетельный.

Первый и второй принцы были сыновьями императрицы Сяочжэнь и были цинванами. Третий и четвертый сыновья от благородной супруги Тун носили титул цзюньван.

Принц Чунь с трудом скрывал раздражение, младшие сыновья мрачно переглядывались, а принц Ли Мин то и дело надменно вскидывал подбородок. Он был уверен в своей избранности и не сомневался, что достоин трона,

Ли Лунчжэнь считал решение императора поспешным: первый принц был не очень зрел и не очень умён. Ли Чунь, второй принц, вспыльчивый и дерзкий, тоже не отличался умом, а вот Ли Тайфай и Ли Цзянь, третий и четвёртый принцы, были куда спокойнее и разумнее. Однако своего мнения Лунчжэнь вслух не высказывал, но внимательно оглядывал участников охоты. Рядом с ним стояли Лю Бинь и его молодой сотрудник Ци Цзинь Юэ, облачённый в новенький халат чиновника шестого ранга. Волосы, убранные под форменную шапку, обнажили мощную шею и очень широкие плечи.

Ли специально взял с собой Лю, хорошо знавшего Вэня, и Ци, надеясь по его поведению понять, кто же здесь искомый бастард. При этом, какого бы мнения не придерживался Лю Бинь о Ци Цзинь Юэ, сейчас он лучился любезностью и уважительно называл его Цзинь-шао. Ци тоже был предельно вежлив. Ещё десяток судейских чиновников, одетые как егеря, по приказу Лунчжэня следили за отобранными им подозрительными юнцами и крупными семьями.

Между тем в пышной толпе внимание Ли Лунчжэня привлёк незнакомый юнец, стоявший рядом с главой рода Чжао.

— Что тут происходит, господин Чжао? Откуда все эти художники, поэты и разряженные женщины? Это и есть императорская охота?

Вопросы юноши, задававшиеся испуганным полушёпотом, вызвали на лице хоу Чжао Вэйчана только усмешку. Разумеется, его племяннику Линь Сичжэ, только что прибывшему из провинции, трудно было понять происходящее. Чжао снисходительно пояснил, что сцены удачной охоты и побед в сражениях, как и поэмы, рисовавшие императоров носителями традиционных боевых ценностей, регулярно заказывались двором, что объясняло присутствие здесь многочисленных живописцев и поэтов, алчущих заказа. Ну а женщины? Некоторые появлялись здесь, чтобы покрасоваться в новом платье, иные, чтобы поохотиться на дичь, а для кое-кого это был прекрасный повод поохотиться на женихов.

Линь Сичжэ всё ещё не мог до конца осмыслить увиденное. Его, привыкшего к скромной жизни в провинции, где искусства были уделом немногих, а женщины находились в тени, шумный мир императорского двора ошеломил. Он смотрел на художников, сосредоточенно наносивших мазки на полотна, и на дам, чьи наряды сияли ярче любых драгоценностей. Одобрение императора, как оказалось, можно было заслужить не только отвагой на поле боя, но и изящным стихом или искусно расписанным веером. Искусство здесь было не украшением, а инструментом — средством для прославления монарха и поддержания его величия.

Чжао Вэйчан лишь кивнул, довольный тем, что племянник начинает понимать.

— Именно так, Сичжэ, — ответил он. — Двор — сцена, где каждый играет свою роль. Художники и поэты создают декорации и реквизит для представления. А женщины… — он лукаво улыбнулся, — они главные артистки этого театра.

Линь Сичжэ вздрогнул, когда одна из дам, одетая в ярко-алое платье, проскользнула мимо, обдав его лёгким ароматом духов. Её взгляд, полный вызова и ожидания, на мгновение задержался на нём. В этот момент он почувствовал себя невольным участником всей этой интригующей игры, чувствуя, как в груди зарождается смесь страха и любопытства.

Ли Лунчжэнь нахмурился и вздохнул. Линь Сичжэ? О племяннике Чжао тоже ничего не было известно… Откуда он взялся? Потом мрачный взгляд Лунчжэня пробежал по рядам и сначала упал на Хань Чжэньшаня, юнца, расположившегося на пне в чжане от палатки императора и занятого каким-то свитком. Рядом с Ханем стоял начальник архива Вэй. Он не отличался красотой. Под высоким лбом залегали глаза — проницательные и колючие, словно осколки обсидиана. Узкие губы редко трогала улыбка. С Ханем они что-то обсуждали, разговор был неторопливым и вежливым, и Вэй то и дело кивал.

Молодой чиновник Ян Цзюнь, блестяще сдавший экзамен и служивший сейчас в академии Ханлинь, и Мао Юнцин, выигравший императорские состязания мечников, тоже стояли вместе и рассматривали клинок, который вынул из ножен Юнцин. Меч был старинной работы с тёмным тиснением по одной из граней лезвия. Ян, хоть и привык больше к книжным фолиантам, нежели к оружию, с уважением разглядывал сталь клинка.

Но юнцы разглядывали не только клинок, но и украдкой поглядывали на юных красавиц.

Сун Линьсинь прибыла в сопровождении брата Суна Хэлиня и его супруги Чуи, с ней приехала и Ван Мэй. После встречи и разговора с Мэй на сердце Линьсинь немного полегчало. Ситуация для неё не изменилась, но возникшее понимание, что её Шэнь сам нелюбим, что внимание его невесты отдано другому, не могло не забавлять её. Они с Мэй отделились от родни и не спеша подошли к шатру императрицы, надеясь увидеть там принцессу Ли Ицзюнь, Шэнь Гоцинь, Ханя и Шэня и понаблюдать.

Все они действительно были у шатра. Первой мелькнула принцесса Ли Ицзюнь, тепло улыбаясь Ханю.

Наряды принцессы, из шелков самых редких цветов, вызывали восхищение и тайную зависть. Ее платья, ниспадающие мягкими складками, всегда были безупречны в своем крое, подчеркивая изящество фигуры, но не выставляя ее напоказ. Но не только ткани и крой пленяли взор. Особое место в облике занимали украшения, среди которых выделялись те, что закрывали лоб, их тонкая, филигранная работа, инкрустированная жемчугом и мелкой россыпью самоцветов, придавала её образу загадочность и неповторимость. Ее манера ходить, опираясь на изящный посох, также служила образцом для подражания. Принцесса словно парила над землей, и ее легкий, невесомый шаг вызывал восхищение.

За ней подскочила красотка Шэнь Гоцинь, которая тоже не отводила глаз от красавца Ханя Чжэньшаня. Её наряд, тщательно подобранный, струился по её изящной фигуре, словно драгоценная вода. Шелк цвета ночного неба, расшитый серебряными нитями, собирался в изысканные складки у щиколоток, а лиф, плотно облегающий её тонкую талию, обнажал изгибы шеи и плеч. На шее ниспадала жемчужная нить, где каждая жемчужина казалась идеальной каплей росы. Серьги покачивались в такт её движениям. Шэнь Гоцинь держалась с неподражаемой грацией, её взгляд, полный решимости и легкого вызова, был прикован к мужчине, чье присутствие, казалось, наполняло всё пространство вокруг.

Черты Ханя Чжэньшаня казались выточеными, как у древних героев — резкий профиль, глаза, в которых таилась мудрость веков, и линия губ, одновременно суровая и манящая, безупречный в своей простоте даосский халат. Поведение юноши было сдержанным и спокойным. Он был равно любезен со всеми и ни одной девице не выказывал предпочтения. Сейчас принцесса Ли Ицзюнь и Шэнь Гоцинь наперебой кокетничали с Чжэньшанем, заказывая ему стихи.

Сун Линьсинь и Ван Мэй стояли рядом, изображая восторженную публику.

— А теперь о сборах на охоту, которые привели к выпивке…— лукаво улыбнулась красавцу принцесса.

Хань Чжэньшань бездумно отчеканил.

— Нарукавник парчовый с соколом зеленоглазым,

В шубе собольей, верхом на буланом коне

объехал весь лес я — нигде знакомых не видно,

Коня подстегну, поеду в ближайший трактир!

Девицы восторженно завизжали.

— А теперь сочините строки о тоске сокола по свободе, — задала тему Шэнь Гоцинь.

Хань Чжэньшань не думал ни мгновения.

— Летние росы инеем стали — осень повеяла хладом,

Сокол ринулся на фазана — смотрит горящим взглядом.

В яшмовых путцах вернулся на нарукавник парчовый,

Но смотрит с глухой тоской на далёкие горы…

— Господин Хань, а вы сами участвуете в охоте? — кокетливо спросила принцесса.

Хань Чжэньшань кивнул и проскандировал.

— Холодный ветер силён. Последние листья на ветках.

В озябших горах нет птиц, и лисы все разбежались.

Есть мяса жирный кусок, кожа, чтоб сшить нарукавник,

Чёрный шелковый шнур, чтобы сплести поводок…

Вэй, начальник императорского архива, слушал Ханя с улыбкой, не выказывая ни зависти, ни желания вступить в разговор с красавицами. Ян Цзюнь и Мао Юнцин откровенно любовались девицами, и бросали на красавца Ханя ревнивые взгляды, явно завидуя вниманию, которым его одаряли.

И не только они. Шэнь Панжунь и Цао Цзюньмин тоже не сводили глаз с Ханя, но если во взгляде Цао на любимца императрицы и свою невесту Шэнь Гоцинь читалось только холодное любопытство, то лицо Шэня исказила злая гримаса.

Хань Чжэньшань… Шэнь никогда не считал его ровней себе. Он крепче сжал кулаки. Этот легкомысленный взгляд, которым он одаривал принцессу, — всё это задевало его до глубины души. Он, Шэнь Панжунь, сын влиятельного сановника, выросший в богатстве и почёте, не мог позволить себе такую расточительность в словах и жестах. Ему был чужд этот легкий тон, принцесса, его будущая жена, была для него священна, объект поклонения, а не игривых перебранок.

Но Хань Чжэньшань, казалось, не замечал напряженного молчания Шэня. Он продолжал вести беседу с принцессой и Шэнь Гоцинь, наклоняясь к ним с такой непринуждённой фамильярностью, что у Шэня участился пульс. Казалось, что этот выскочка не только бросает вызов его чести, но и осмеливается претендовать на расположение той, что предназначена ему, Шэню, по праву рождения. Шэнь Панжунь хотел прервать этот невыносимый диалог, заставить Ханя замолчать, показать ему истинное положение вещей. Но сдерживался, понимая, что необдуманный поступок может навредить ему. Он ждал, внимательно выжидая подходящего момента, чтобы нанести удар. Удар, который будет столь же точен, сколь и разрушителен.

Цао Цзюньмин видел в этой сцене игру амбиций, попытку принцессы поиграть на чувствах жениха. Эта игра его не касалась напрямую, но он не упускал возможности изучить всех участников, чтобы лучше понять их скрытые мотивы. Принцесса Ицзюнь и Шэнь Панжунь, скованные рамками приличий, — представляли для него интересные фигуры на шахматной доске дворцовых интриг. Но его невеста, Шэнь Гоцинь, и это было заметно всем, явно сходила по Ханю с ума.

Видя, как его будущая жена беззастенчиво демонстрирует свои чувства к другому, Цао Цзюньмин испытывал смешанные ощущения. С одной стороны, холодный расчетливый ум подсказывал, что это всего лишь игра, однако, глубоко внутри, в той части его существа, которую он тщательно скрывал от посторонних глаз, закипали бессилие, гнев, унижение. Он, Цао Цзюньмин, человек, привыкший управлять, оказался беспомощным перед неприкрытой влюбленностью своей невесты? Его гордость была задета, собственнические инстинкты пробудились. Он видел, как глаза Гоцинь сияют при взгляде на другого, и эта картина терзала его, подпитывая внутреннее раздражение.

Когда Цао Цзюньмин видел искру в глазах Шэнь Гоцинь, направленную на другого, в нем росло непреодолимое желание сломать ее, заставить смотреть только на него.

— А сами-то вы пойдете на охоту, Чжэньшань-шао? — поинтересовалась Шэнь Гоцинь.

Хань кивнул и встал.

— О, да, я обещал её величеству поймать косулю на ужин, и мне уже пора.

Хань Чжэньшань взял один из луков, сложенных возле военных обозов, и ушёл на западную окраину леса, не слушая окрики егерей, что там, на пустоши, ничего не найдешь. Шэнь Панжунь, наблюдавший за ним, сопровождал его уход тяжелым, исполненным злобы взглядом. В его глазах читалась не только зависть, но и злорадство, словно он предвкушал неудачу Хань Чжэньшаня. И тут Ли Лунчжэнь заметил, что самого Панжуня оглядел Ци Цзинь Юэ и, если Ли что-то понимал в мужских взглядах, в глазах Золотой Луны было явно выраженное пожелание сдохнуть. Да, это было чистое, неприкрытое пожелание смерти, резкое и холодное, как лезвие.

Невысказанная вражда витала в воздухе, напряженная и осязаемая. Три фигуры, три мира, переплелись в одном мгновении, каждый со своими скрытыми мотивами и невидимыми битвами. Хань Чжэньшань уходил в лес, Шэнь Панжунь сжигал его взглядом, а взгляд Ци Цзинь Юэ предвещал Панжуню скорый конец — все это происходило под равнодушным небом, которое ничего не знало о человеческих страстях.

Ли Лунчжэнь тихо спросил Лю Биня, не напоминает ли ему кто-то из этих юнцов жреца Вэня? Накануне, увидя портрет Вэня, нарисованный Ци, Лю Бинь вздрогнул, и признал, что портрет удивительно похож на оригинал. Сейчас Лю Бинь долго молчал, оглядывая юношей, но потом покачал головой.

— Нет, с Вэнем вроде никто не схож. Юнец Хань слишком красив, Ян слишком рослый, а Мао — горбоносый и густобровый, ничуть не похож на жреца.

Почти то же самое сказал и Ци Цзинь Юэ, но мотивировал своё мнение иными аргументами.

— Хань привлекает слишком много внимания, едва ли сын Вэня стал бы вести себя подобным образом. Ян и Мао держатся в тени, но очевидного сходства с Вэнем я в них не нахожу. Да и едва ли мы сможем выследить его по внешности, — только по деяниям. А деяния его будут, разумеется, преступлениями: ведь ему надо убить членов семей самых знатных родов, и пока он это не сделал — он неуязвим. Более того, — Ци глубоко вздохнул, — я сильно сомневаюсь, что мы вычислим его по первым убийствам.

Ли Лунчжэнь оторопел и резко повернулся к Ци.

— Почему?

Ци вздохнул и быстро ответил.

— Я просто сужу по себе. Если он не глупее меня и у него большие планы мести, то он должен позаботиться о разных версиях событий и едва ли мы сразу поймём, что имеем дело именно с ним. Ведь проще всего спрятать убийства, замаскировав их под несчастные случаи или самоубийства. Мы сможем понять, кто он, только по третьему, четвертому, а то и пятому убийству.

— То есть, придётся ждать, пока он убьёт несколько человек, чтобы найти его? — переспросил Ли Лунчжэнь, в его голосе звучали нотки недоверия.

Ци Цзинь Юэ уверенно кивнул, его лицо было мрачным.

— Боюсь, что так. Он будет выбирать жертв так, чтобы минимизировать связь между ними и собой. Возможно, он будет создавать ложные следы, чтобы отвести подозрения от себя. На первых порах каждое убийство может казаться изолированным, не связанным с другими.

— Но мы не можем просто сидеть и ждать, — возразил Ли Лунчжэнь, — пока он закончит!

— Я понимаю, — спокойно ответил Ци. — Нужно найти закономерности поступков и следы, которые он, возможно, неосознанно оставит. Что мы ещё можем?

Ли Лунчжэнь только вздохнул и мрачно кивнул. Умом он понимал правоту Ци Цзинь Юэ, но не верил, что дело в самом деле дойдет до убийств.

На поляне появилась вдовствующая императрица. Император поднялся навстречу матери, её величество мягко опустилась на подушки, её тонкие пальцы коснулись резной ручки чёрного дерева. В эту минуту вернулся Хань Чжэньшань, к изумлению, многих, неся на плече молодую косулю. Добычу любимца её величества тут же отнесли в шатёр к поварам, императрица с приветливой улыбкой поманила к себе Ханя, император тоже проронил несколько хвалебных слов о его добыче.

Хань сел у ног императрицы и неожиданно спросил.

— Государь, разумно ли отправлять на охоту будущего наследного принца? Ведь это опасно.

Это была почти дерзость. На лица придворных легла смесь удивления и страха. Воцарилось напряжённое молчание. Император повернулся к любимцу матери, но лицо правителя оставалось непроницаемым. Казалось, он обдумывал сказанное.

— Вы сомневаетесь в его силах, Чжэньшань-шао? — наконец произнёс император. — Или боитесь за его жизнь?

Чжэньшань опустил голову в поклоне.

— Государь, охота — вещь непредсказуемая. Дикие звери, затаившиеся в густых зарослях, коварные ловушки и капканы, или даже банальная случайность — всё может обернуться бедой.

Император усмехнулся.

— Будущий наследный принц — солдат империи. Пусть покажет себя. Иначе как он станет настоящим правителем? Посмотрим, на что они все способны.

Вдовствующая императрица, попросив Ханя сыграть, снова откинулась на подушки. А Хань, вынув из рукава флейту-сяо, заиграл.

Принцесса Ли Ицзюнь замерла. Мелодия, тихая и протяжная, подобно дыханию ветра в бамбуковой роще, поплыла над затихшим лесом. Звуки, казалось, просачивались сквозь листву старых деревьев, ложась золотыми пятнами на лагерь императора. Пальцы Ханя непринужденно перебирали отверстия на флейте. Даже ветер затих, прислушиваясь к печальной песне. Даже сверчки в траве на мгновение умолкли, словно боясь нарушить магию игры… Наконец Хань умолк. Он медленно опустил флейту, прижав её к груди, словно оберегая от холода.

Тишина стала ещё более гулкой и ощутимой. Император повёл рукой, давая знак начинать охоту. Забили барабаны, начиная традиционный охотничий ритуал. Главное действо должно было развернуться в глубине леса, на востоке, по новым правилам. Раньше для аристократов на императорской охоте применяли тактику циусянь: группы солдат окружали большой участок леса и выгоняли дичь и зверьё на поляны, где её можно было легко застрелить. Но остальным военным приходилось бегать с арбалетом и луком по лесам до изнеможения. Однако на этот раз егерям запретили выгонять дичь из леса: было объявлено состязание между охотниками на звание лучшего стрелка, который за день набьёт больше дичи.

Егеря, одетые в скромные тёмные халаты, терявшиеся на фоне жухлой листвы, украдкой переглядывались. Ведь одно дело перестрелять дичь, выгнанную тебе прямо под копьё или лук, и совсем другое — выследить и убить зверя в лесной чаще. Принцы медленно продвигались вглубь леса, — каждый на своём участке. Егеря, словно тени, следовали за ними, прислушиваясь к каждому шороху. Тишина леса нарушалась лишь потрескиванием сухих веток под ногами и тихим шелестом пожелтевших листьев, ещё оставшихся на ветвях.

Постепенно все исчезли в глубине леса.

Глава седьмая ЛИСЬЯ УСМЕШКА

Волчье взгорье, овеваемое ветрами, казалось пустынным. Осенние листья, золотые и багряные, устилали землю, заглушая шаги и скрывая следы. Лес, ещё не потерявший осеннего убора, позволил двоим охотникам незаметно отделиться от кавалькад своих семейств.Шэнь Панжунь и Цао Цзюньмин договорились встретиться возле взгорья ещё в лагере, ибо оба хотели, чтобы у предстоящего разговора не было свидетелей.

Сейчас Шэнь Панжунь, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, уже несколько минут всматривался в сторону приближающейся фигуры Цао Цзюньмина, подъехавшего чуть позже. Тот спешился и размеренным шагом приблизился к Шэню, его дыхание, чуть сбивающееся, выдавало волнение.

Услышанный в лагере разговор принцессы с Ханем Чжэньшанем взбесил Шэня Панжуня ни на шутку. Привыкший всегда и везде быть первым, сейчас Шэнь едва мог совладать с собой: его трясло и перекашивало от злобы и ревности. Цао, никогда не считавшийся красавцем, воспринял увиденное спокойнее, но и он не пришел в восторг от внимания, которое уделяла Ханю его невеста Шэнь Гоцинь.

Вывод для обоих напрашивался: сделать всё, чтобы ненавистный красавчик исчез. Цао Цзюньмин при этом гораздо отчетливей понимал сложность стоящей перед ними задачи и то, что импульсивность Шэня могла погубить их обоих. Любое неосторожное движение — и конец. Однако на разговор с Шэнем он согласился, надеясь, что ему удастся умерить пыл будущего шурина.

Шэня опасности не занимали. Хань должен умереть, и всё!

— Это безумие, Шэнь, шатёр императрицы всегда под усиленной охраной!— Цао попытался отговорить Шэня от безумных действий.— И думать не смей!

— Он не всегда у неё в шатре! Сегодня он уходил на Западную пустошь! Его не было почти полчаса. Если бы я знал об этом заранее, что стоило мне подстеречь его там и прикончить?

— На пустоши? В низине? Ты с ума сошёл? Она же отовсюду просматривается, — снова остудил пыл Шэня Цао. — Если от него избавляться, то только в монастыре Сяо Сюэцзюаня, чтобы это не выглядело связанным с дворцовыми делами. Он часто там бывает?

— Понятия не имею.

— В таком случае, надо всё разнюхать. Но здесь и думать об этом нечего. Он под защитой императрицы.

— У каждой защиты есть слабое место, — ответил Шэнь, пристально глядя вдаль. — Мы должны найти его. Может быть, кто-то недоволен им, как мы. Или кто-то, кого он предал или обидел.

Цао резко покачал головой.

— Не говори ерунды, Шэнь. Нельзя привлекать никого. Стоит промахнуться — и это сразу превратится в заговор против империи — и конец твоему роду.

РазговорШэня Панжуня и Цао Цзюньмина перетёк в шепот среди шелеста осенних листьев, и зародившийся в их сердцах план избавления от ненавистного соперника начал обретать реальные очертания, когда из-за дубового ствола появилась лиса.

Обычная вроде, рыжая. И только взгляд ее раскосых зелёных глаз был странным…

— Лисица… Откуда она?

Оба замерли. Лиса, словно почувствовав их страх, медленно повернула голову и усмехнулась, оскалив зубки, и мужчины ощутили холодок, пробежавший по спине.Усмешка, скользнувшая по её мордочке, казалась приговором, вынесенным без права на помилование. Потом лиса медленно отступила назад и скрылась за густыми ветвями, оставив Шэня Панжуня и Цао Цзюньмина наедине с шепотом осеннего ветра.

Цао Цзюньмин первым нарушил гнетущую тишину.

— Это… дурной знак, Шэнь, — прошептал Цао, его голос дрожал.

Как все, имеющие отношение к даосской мистике, он был весьма суеверен. Окружающий лес, еще недавно казавшийся безмолвным свидетелем их тайного сговора, теперь обрел зловещее величие. Солнце скрылось, странно потемнело. Что это было? Предзнаменование? Предупреждение?

— Это всего лишь лиса. Обычная лиса, Цао, успокойся,— усмехнулся Шэнь, уже успевший прийти в себя.

— Нужно уходить, — решительно сказал Цао.

Он повернулся и быстро зашагал к лошадям, Шэнь, поколебавшись, последовал за ним, стараясь не отставать. Он был разочарован поведением Цао, его осторожностью и явной трусостью, наглая же ухмылка лисы испугала его только на мгновение, потом он взбесился. Шэнь пришпорил коня, поскакал галопом, оставляя позади Цао, который, как всегда, спокойно ехал рысью. «Этой трусливой собаке не понять моей решимости», — думал Шэнь, сжимая зубы. Его снедала злость. Злость на Хань Чжэньшаня, на свою невесту, на свою сестру, на Цао, но больше всего — на себя. На то, что он, Шэнь Панжунь, не может разобраться с соперником, как всегда, с помощью силы.

Вернувшись в лагерь, он первым делом отправился к сестре, чтобы убедиться, что она не проводит время с ненавистным Ханем. Шэнь Гоцинь, как назло, отсутствовала. Шэнь уже начал было подозревать неладное, как вдруг увидел её — она сидела в дальнем углу лагеря вместе с принцессой, оживленно беседуя с Ханем. «Она им очарована», — пронеслось в голове Шэня. Он почувствовал, как по спине снова пробежал холодок. Лиса, этот странный взгляд, усмешка, всё сложилось в предчувствие беды, глубокое, инстинктивное, но злость затмила предчувствие. Шэнь Панжунь не мог позволить сопернику одержать верх. Он должен действовать. Быстро. Решительно. Он знал, что Цао будет медлить, искать окольные пути, пытаться перестраховаться.

Но он, Шэнь, не будет. Он найдет способ отмстить, даже если ему придется действовать в одиночку.

Вернувшись после разговора с Шэнем в лагерь, Цао Цзюньмин, ещё утром велевший своим охотникам не возвращаться без добычи, уединился в своём шатре и предался невесёлым размышлениям. После встречи с Панжунем он словно увидел себя со стороны: его не захлестывали приступы ревности, но и он перестал мыслить логично, погрузившись в пучину глупых чувств.

Между тем, разобравшись в себе, Цао неожиданно понял, что… ему в общем-то безразлична Шэнь Гоцинь. Да, красивая, живая, кокетливая девица, но что с того? Её слава разнесена её же родней, которая никогда не упускала случая расхвалить её до небес и тем повысить авторитет семьи. Но нравилась ли она ему самому? В принципе, он вполне мог и дальше пробавляться двумя своими наложницами. Они спокойны, предсказуемы, давали ему ощущение стабильности и уюта. Зачем ему нужна Шэнь Гоцинь, девушка, которая внесла в его жизнь лишь хаос и неопределенность? На кой черт ему эта легкомысленная красотка? Других, что ли, нет?

Цао ощутил внутреннее спокойствие, которое сменило бурю эмоций. Он понял, что его прельщала не сама Шэнь Гоцинь, а возможность утвердить силу своего рода, ибо брак с Гоцинь был выгоден. Он словно сбросил с себя тяжелый груз и теперь ясно понимал, чего действительно хочет. Он вышел из шатра, заметил Шэнь Гоцинь, принцессу и Ханя, и усмехнулся. Пусть она ищет своего принца где-то в другом месте. Его сердце не готово к таким страстям.

Однако… они гласно помолвлены. Разрыв помолвки — скандал, а ему не нужны скандалы. Но есть и другой способ избавиться от всех затруднений. И для этого всего-то и надо, что подтолкнуть Шэня к убийству Ханя, а самому — резко дистанцироваться от семейки Шэнь. Если Панжунь сломает себе на этом покушении шею — это его дело…

Постойте-ка… Если сломает? Почему «если»? Никаких «если»! Он должен сломать себе шею. Идея подставить Панжуня показалась Цао гениальной. Если Панжунь убьет Ханя, это вызовет скандал, семейка Шэнь потеряет значительную часть своего влияния, и Гоцинь станет просто дешёвкой, разменной монетой. Но как сделать так, чтобы Панжунь совершил покушение, а он, Цао, остался в стороне? Как самому не замарать руки?

Напрямую предупредить Ханя Чжэньшаня о готовящемся покушении Шэня? Еще чего! Спасать жизнь этого хлыща он не намерен. Сообщить императрице о готовящемся покушении на её фаворита? Это непредсказуемо и опасно и значило бы подставить себя. Забавнее всего было бы известить саму Шэнь Гоцинь, что её собственный братец решил перерезать горло её возлюбленному, и тем стравить их.

Цао ухмыльнулся. Но Гоцинь может решить, что он просто ревнует. А вот что, если то же самое узнает принцесса Ли Ицзюнь? Она благосклонна к Ханю, и, если бы ей стало известно о готовящемся убийстве, она бы, несомненно, предприняла бы меры для задержания убийцы. Но как передать ей эти сведения, не оставляя следов?

Самому сообщать принцессе о готовящемся убийстве Ханя неразумно. Однако это мог сделать кто-нибудь другой, например, его двоюродная сестричка Сун Линьсинь, влюблённая в Панжуня и брошенная им. Вся сложность была только в том, чтобы довести эти сведения до девицы так, чтобы его самого после нельзя было ни в чём обвинить, как бы «случайно» проронить нужные слова в её присутствии…

Ли Лунчжэнь в императорской семье был любим, при этом его племянники и племянница любили его куда больше, чем отца-императора: дядя Лунчжэнь мог дать отеческий совет, поддержать и помочь. Но когда принцесса Ицзюнь неожиданно навестила дядю в его шатре на охоте, он поморщился, заранее понимая, что разговор будет тяжёлым. Принцесса, гордая и волевая, рыдала, заламывая руки, умоляла его помочь, как-то повлиять на Хань Чжэньшаня, заставить его ответить ей взаимностью. Безумно ревновала к красавице Шэнь Гоцинь.

Ли Лунчжэнь внимательно слушал жалобы племянницы. Его лицо омрачилось тенью сострадания. Он понимал ее горе, когда сердце, подобно непокорному жеребцу, стремилось туда, где ответное чувство было лишь миражом.

— Дитя мое, — начал он, его голос был мягок. — Любовь — это птица, которую не удержать в клетке. Ты можешь лишь создать условия, чтобы она сама присела на твоё плечо. Хань Чжэньшань — человек со своими желаниями. Иногда, — продолжил он, глядя девушке прямо в глаза, — мы цепляемся за то, что не наше, и в этой борьбе теряем самих себя. Я не могу заставить его любить тебя, Ицзюнь, — сказал он, тяжело вздохнув. Он положил руку ей на плечо. — Иногда лучше повернуть вспять, сохранив достоинство, чем идти вперед, теряя себя в погоне за несбыточным…

Он помолчал, давая словам проникнуть в душу девушки.

Но Ицзюнь ушла в слезах.

После часа Лошади небо затянули тучи и хлынул дождь.

— … Почему стало так тихо? — императрица-мать на минуту отвлеклась от игры, подняла голову и прислушалась.

Игравший с ней Хань Чжэньшань тоже повернул голову к открытому пологу шатра. Тишина в лесу действительно была странной, давящей. Ветер стих. Даже птицы не пели, все живое словно затаилось в ожидании чего-то недоброго, неуловимый, гнетущий страх окутал лес, и даже треск поленьев в жаровнях казался зловещим.

— Наверное, перед дождём, госпожа, — мягко высказал предположение Хань.— Тучи сгущаются.

Императрица перевела глаза на своего любимца. Этот мальчик успокаивал её одним своим присутствием, и она невольно сравнивала его со своими внуками: дерзкими, амбициозными и грубоватыми.

— Дождь? — она вопросительно наклонила голову, прислушиваясь к тишине.— Слишком уж всё замерло.

Она знала, что такое тишина. Умела её распознавать. Она слышала тишину перед битвой, тишину перед восстанием, тишину после кровавых расправ. Эта тишина была иной. Она кричала о том, что что-то уже произошло. Что-то непоправимое. Её взгляд упал на Хань Чжэньшаня, раньше двигавшего игральные кости.

Теперь он погрузился в медитацию: он сидел неподвижно, но вскоре открыл глаза.

— Ты тоже это чувствуешь, да? — её голос стал едва слышным шепотом, утратив прежнюю властность.— Что-то случилось. Где наши люди? Почему так тихо?

Она резко встала, потянув за собой меховую накидку. Лесная чаща выглядела пустой и безжизненной. Ни единого движения, ни единого человека. Она медленно обернулась, ее взгляд скользнул по бескрайней кайме сосен, пытаясь уловить хоть малейший признак жизни. Но пейзаж оставался неподвижен, словно застывший кадр. Сердце ёкнуло. Все эти годы она полагалась на чутье, которое никогда не подводило. Сейчас это чутье билось в груди, как пойманная птица, предвещая беду.

Однако тут тишина и вправду разрешилась внезапной молнией, прогремел гром, и с неба хлынули потоки дождя.Капли, острые и тяжелые, барабанили по листьям и шатрам, создавая какофонию звуков, а порывы ветра, словно невидимые руки, гнули деревья до земли. Листья, оторванные от ветвей, кружились в безумном танце, смешиваясь с водной взвесью, превращая воздух в непроглядную пелену.

Небо не унималось. Молнии рассекали темноту, заставляя на мгновение увидеть мир в призрачном, искаженном свете, а затем вновь погружая его во мрак.

Ли Лунчжэнь в императорской семье был любим, при этом его племянники и племянница любили его куда больше, чем отца-императора: дядя Лунчжэнь мог дать отеческий совет, поддержать и помочь. Но когда принцесса Ицзюнь неожиданно навестила дядю в его шатре на охоте, он поморщился, заранее понимая, что разговор будет тяжёлым. Принцесса, гордая и волевая, рыдала, заламывая руки, умоляла его помочь, как-то повлиять на Хань Чжэньшаня, заставить его ответить ей взаимностью. Безумно ревновала к красавице Шэнь Гоцинь.

Ли Лунчжэнь внимательно слушал жалобы племянницы. Его лицо омрачилось тенью сострадания. Он понимал ее горе, когда сердце, подобно непокорному жеребцу, стремилось туда, где ответное чувство было лишь миражом.

— Дитя мое, — начал он, его голос был мягок. — Любовь — это птица, которую не удержать в клетке. Ты можешь лишь создать условия, чтобы она сама присела на твоё плечо. Хань Чжэньшань — человек со своими желаниями. Иногда, — продолжил он, глядя девушке прямо в глаза, — мы цепляемся за то, что не наше, и в этой борьбе теряем самих себя. Я не могу заставить его любить тебя, Ицзюнь, — сказал он, тяжело вздохнув. Он положил руку ей на плечо. — Иногда лучше повернуть вспять, сохранив достоинство, чем идти вперед, теряя себя в погоне за несбыточным…

Он помолчал, давая словам проникнуть в душу девушки.

Но Ицзюнь ушла в слезах.

…Едва в конце часа Козы закончился дождь, из леса показались охотники, утомлённые и разочарованные. Шелка расшитых драконами халатов, раньше колыхавшиеся на ветру, вторя движениям холёных коней, теперь мокрыми тряпками висели на сёдлах. Удача так и не улыбнулась ни принцу Чуню, ни принцу Тайфаю. Куцая перепелка, взлетевшая из-под копыт коня принца Цзяня, стала первой и единственной добычей за весь день. Принц, однако, чувствовал себя счастливым из-за своей случайной удачи: перепёлка, хоть и незначительная добыча, всё же выделяла его на фоне остальных.

Начальник судебного ведомства и двое его присных молча наблюдали за невесёлой кавалькадой. Принц Чунь, отличавшийся вспыльчивым нравом, гневно хлестнул коня плёткой. Тот взвился на дыбы, едва не сбросив седока. Принц Тайфай, напротив, сохранял невозмутимость. Он лишь слегка склонил голову, показывая слуге, чтобы тот забрал коня. Цзянь был улыбчив и благодушен.

Но что случилось? Куда делась вся дичь? Вечернее солнце робко выглянуло из-за туч, окрашивая мокрые листья в бронзовые тона. Охотники, не сговариваясь, направились к палаткам лагеря, где их ждали слуги с горячим чаем и сухими одеждами. Атмосфера была гнетущей. Сам факт неудачи был неприятен, но куда больше досаждало сознание упущенной возможности проявить себя перед императором.

Поляна зашипела треском разожжённых егерями костров, вокруг которых собрались уставшие охотники. В отблесках пламени раздосадованные лица принцев казались ещё более унылыми. Ли Тайфай лениво обсуждал причины неудачи с егерями братьев. Как могло случиться, что лес точно вымер? Даже птицы смолкли, а олени исчезли, как дым над костром.

Старый егерь Мао хмуро покачал головой.

— Странно это, ваше высочество. Молодой господин Хань, что на запад ходил, достал косулю. Хоть на пустоши их никогда не было! А восточные отроги всегда зверьём кишели. А сегодня тишина такая, словно все повымерли. Не иначе Проклятый лис шалит.

Принц Чунь смерил его скептическим взглядом и усмехнулся.

— Лис? Его видели, что ли?

Мао пожал плечами и потёр шершавые руки о грубую ткань штанов.

— Никто не видел, господин. Но говорят, где он пройдёт, там пропадает всякая охота. Старые люди сказывали, что он предвестник всяких напастей. Шерсть у него словно огненный пепел, глаза нечестивы, а от дыхания вянут цветы и сохнет трава.

Принц Тайфай, стоявший у дерева, поморщился. Истории о лисе передавались из уст в уста, встреча с ним сулила несчастья всему городу, а то и целой округе. Каждый невольно проверил, на месте ли обереги, плотнее запахнул халат, словно это могло защитить от невидимой опасности.

Ли Чунь усмехнулся, отхлёбывая из фляги.

— Чушь собачья. Просто зверь чует приближение зимы, вот и забился в глушь. Рано или поздно вылезет.

Он говорил твёрдо, но в голосе его тоже угадывалась нерешительность. Даже он, закаленный в походах, чувствовал в этом безмолвии что-то зловещее. Младший брат, четвёртый принц Цзянь, молча смотрел в огонь. Он слишком хорошо знал эти земли, чтобы не понимать: происходит нечто необычное.

К костру подошёл император.

— А где принц Мин?

Охотники только покачали головами: Ли Мина никто из них не видел.

Цао Цзюньмин в сумерках он вышел из шатра и вскоре разыскал сестрицу Сун Линьсинь. Их матери были родные сестры, и потому он не опасался, что эта встреча, случись кому заметить их, породит ненужные толки. Линьсинь сидела в сумерках на раскладной лавке, кутаясь в покрывало и пустыми глазами глядя на лунный диск.

Цао подошел и непринужденно сел рядом. Линьсинь вздрогнула, но, увидев его, слегка улыбнулась.

— Что ты здесь делаешь так поздно, Цао?

— То же, что и ты, сестрица, — ответил Цао, внимательно разглядывая её. — Любуюсь луной.

Линьсинь помолчала, а затем, будто не расслышав вопроса, произнесла:

— Панжунь… так поступил со мной…

— Он не ценит настоящую любовь, — согласился Цао, чувствуя, как его план обретает четкие очертания, — и готов на всё ради своих амбиций. Кажется, он даже собрался избавиться от Ханя. Я еле отговорил его от этой глупой затеи…

Линьсинь встрепенулась. Цао, довольный произведенным впечатлением, наблюдал за ней. Линьсинь встала, начала ходить взад и вперед, словно испуганная птица, попавшая в ловушку, потом снова села.

Цао небрежно проронил.

— Надеюсь, он передумал. Я думал даже попросить тебя поговорить с ним, но… как ты это сделаешь, сестрица? — мягко спросил Цао, уже зная, что получил желаемый эффект. — Он, похоже, совершенно не слушает тебя… Но что будет с бедняжкой-принцессой Ицзюнь? — Он намеренно оставил фразу недосказанной, давая волю её воображению, потом вежливо распрощался.

Цао Цзюньмин был теперь уверен, что сестра, случись что, подтвердит, что он отговаривал Шэня, а сама попытается любой ценой предотвратить покушение.

Он был не первым мужчиной, грубо ошибавшимся в своих расчётах управлять женщиной.

Линьсинь осталась сидеть, но уже не смотрела на луну. Перед её внутренним взором предстал образ Панжуня, который совсем забыл о ней, увлекшись возможностью породниться с императорской семьёй. Она вспомнила последние дни: холодность в его глазах, отстраненность в разговорах. Она всегда мечтала о любви, а получила лишь разочарование и обиду. Сердце сжалось от боли.

Но чтобы не испытывать боли — нужно не любить. Это Линьсинь уже понимала, и все эти дни пыталась отстранить от себя образ любимого. Получалось плохо, но иногда ей удавалось на несколько минут отрешиться от своей беды, мысли её почти бездумно скользили по кромке леса, по полной луне, проступившей сквозь облака. Боль в эти минуты стихала, она была способна думать и рассуждать здраво. В эти редкие моменты дыхание выравнивалось, плечи расслаблялись, а сдавленность в груди отступала. Шорох листьев под лёгким ветерком, далекое уханье совы, мерцание звёзд — всё это сливалось в тихую, убаюкивающую мелодию, где не было места горечи утраты. Если бы эта тишина и забвение могли заполнить пустоту, оставленную Панжунем… Но, стоило ей закрыть глаза, его образ вновь возникал, напоминая о том, что истинный покой недостижим, пока сердце помнит.

Однако, даже в этом отчаянии что-то менялось. Короткие минуты забвения становились длиннее, превращаясь в убежище, где она могла перевести дух. Это был покой не забвения, а смирения, обретаемый не в отсутствии чувств, а в их принятии. И пусть он был далёк от безмятежности, он всё же давал силы двигаться дальше, шаг за шагом пробираясь сквозь туманную пелену скорби.

Сейчас под ледяной осенней луной мысли Линьсинь текли спокойно. Действительно ли Панжунь задумал убить Ханя Чжэньшаня? Цель этих замыслов была понятна: освободиться от соперника, в которого влюблена его новая невеста, принцесса Ицзюнь. Убив его, он надеется жениться на Ицзюнь.

Но зачем братец напел ей всё это в уши? Ведь ему смерть Ханя тоже выгодна: Шэнь Гоцинь-то без памяти влюблена в Ханя, и не согласится выйти за Цао, пока надеется покорить Ханя Чжэньшаня. Обычная трусость и осторожность? Братец Цао вообще-то всегда был любителем загребать жар чужими руками, подставляя других под удар, оставаясь в тени. Какую роль он уготовал ей при этой ночной встрече при луне? Он ждёт, что она кинется отговаривать Шэня? Предупредит принцессу или Шэнь Гоцинь? Зачем?

Она, Линьсинь, в их глазах ничтожная дурочка, которой пренебрегли. Им обеим плевать на её чувства.

Самым лучшим выбором для неё самой будет неудачное покушение Шэня на Ханя и казнь всей семейки Шэнь. А если хитроумный братец пытается загрести жар её руками, он поставил не на ту лошадь.

— Вам не страшно одной в такую ночь? — за спиной Линьсинь неожиданно раздался знакомый мелодичный голос.

Линьсинь испуганно обернулась. Перед ней стоял Хань Чжэньшань с уздечкой в руке. Полная луна, словно гигантская жемчужина, медленно выплыла из-за пелены облаков, озаряя ночной пейзаж мягким золотым светом. Ее холодное сияние проникало сквозь тонкие вуали облаков, создавая мерцающий ореол, который подчеркивал призрачную красоту окутанного ею мира, и в лунном свете Хань Чжэньшань казался видением. Высокий лоб, брови, напоминающие изгиб тонких луков, и глаза, в которых, казалось, отражалась вся глубина ночного неба, — все это создавало образ совершенной красоты. Уголки его губ слегка приподнялись в едва уловимой полуулыбке. Его волосы, собранные в тугой пучок, отливали тёмным шёлком, а свободные пряди, выбившиеся из него, нежно касались шеи.

Линьсинь глубоко вздохнула. Она не собиралась искать фаворита императрицы и предупреждать его о готовящемся покушении. Но сейчас, увидя его, ей на миг стало страшно, что такая красота обречена погибнуть. В эту минуту ей стали безразличны Гоцинь и принцесса, братец Цао и даже Панжунь.

— Нет, мне не страшно. Я уже потеряла всё, что могла потерять. Но вы…— Линьсинь на мгновение умолкла, переводя дыхание. — Будьте осторожны. Вас хотят убить. На вас готовится покушение.

К её удивлению, Хань ничуть не испугался, однако с улыбкой уточнил.

— И кто же собирается прикончить меня? Господин Шэнь или господин Цао? Или оба вместе?

— Вы уже знаете об этом? — растерялась Сун Линьсинь.

Хань рассмеялся.

— Конечно. Достаточно было вчера увидеть ваш взгляд на принцессу, чтобы решить, что вас едва ли огорчит её смерть. А мне достаточно было взглянуть на господина Шэня и господина Цао, чтобы понять их желание избавиться от меня.

Линьсинь перевела дыхание, чтобы скрыть замешательство. Она была поражена. Не тем, что Хань знал о враждебности Шэня и Цао к нему, это было очевидно, а его пугающим спокойствием. Оно не было спокойствием человека, знающего о возможном риске, это было спокойствие бессмертного.

Хань слегка наклонил голову, его взгляд стал еще более мягким,

— Я чувствую, что Небо неспокойно. — Он сделал паузу, словно давая ей время осознать его слова. — Но повода для беспокойства не вижу.

Линьсинь не верила своим ушам. «Как он мог быть так спокоен, зная, что его жизнь в опасности?» — мелькнула мысль. Наверное, именно так и ведут себя те, кто не принадлежит этому миру, кто видит дальше, чем простые люди…

— Но… — наконец выдавила она. — Люди, которые хотят вас убить, не остановятся ни перед чем.

Хань лишь пожал плечами, его взгляд оставался все таким же безмятежным.

— У каждого в мире есть свой путь, госпожа Сун. Я не знаю, что уготовила мне судьба, но я готов встретить её лицом к лицу, каким бы ни был исход.

Он вновь посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, что заставило Линьсинь почувствовать себя еще более потерянной.

— Однако, — произнес он мягко, — я благодарю вас. Ваше предостережение услышано.

Глава восьмая КОПЬЕ РОДА ЧЖАО

Внезапно тишину леса нарушил отчаянные крики и топот копыт. Всадники, облачённые в доспехи, с воплями мчались в сторону императорского лагеря. Оказалось, наследный принц пал на императорской охоте! Копьё, предавшее его, вонзилось в голову.

Весть о гибели наследника мгновенно расползлась по рядам охотников. Все забыли о неудачной охоте. Шёпот ужаса и недоверия могильным ветром пронёсся по толпе, заставляя слуг съёживаться от страха, а принцев — побледнеть. Небо померкло, будто затянулось траурным полотном. В покоях императрицы-матери воцарилась тишина. Она, потерявшая внука, окаменела от горя.

Тень подозрения пала на всех: от высокопоставленных сановников до скромных слуг. Кто стоял за убийством? Кто посмел поднять руку на будущего правителя Поднебесной?

Император не столько впал в ярость, сколько в немое замешательство. Его же предупреждали! Он поднял голову, обежал глазами ряды придворных и остановился на лице Ханя Чжэньшаня. Тот, покинув шатёр вдовствующей императрицы, стоял за всполохами костра с застывшей на лице маской неизбывного горя.

Император поспешно распорядился доставить тело сына в свой шатёр и вслед за слугами, нёсшими смертную ношу, удалился туда сам. В свете факелов он рассмотрел копьё, убившее сына, и побледнел, заметив на древке иероглиф 趙. Он призвал стражу и велел немедленно привести Чжао Вэйчана и его сына. Но Чжао Цзэшинь ещё не вернулся из леса, а Чжао Вэйчан, войдя в шатёр и увидев в руках императора копьё своего сына, побледнел и свалился без чувств. Император, не обратив внимания на обморок старого военачальника, велел привести его в чувство.

Когда Чжао очнулся, взгляд его был полон ужаса и непонимания.

— Это копьё твоего сына, — произнёс император, указывая на орудие убийства. — На нём иероглиф «Чжао». Объясни, что это значит?

Чжао Вэйчан, шатаясь, поднялся на ноги и приблизился к копью. Он внимательно осмотрел древко, его лицо исказилось от отчаяния.

— Государь, это ошибка! — воскликнул он. — Мой сын… он распущен и непокорен, но он никогда бы не поднял руку на наследника престола! Поверьте, меня подставили!

Император, нахмурившись, молча слушал оправдания старого военачальника. Он помнил долгие годы службы Чжао Вэйчана, тот неизменно поддерживал все его решения и помог занять престол. Но перед ним лежало тело его сына, пронзённое копьём с фамильным иероглифом рода Чжао. Сомнения терзали его душу.

— Молчать! — прогремел императорский голос. — Я вижу перед собой неоспоримые доказательства. Копьё твоего сына, с твоим родовым знаком, обагрено кровью моего наследника! Не смей лгать мне в лицо, старый лицемер!

Чжао Вэйчан рухнул на колени, в отчаянии склонив голову. Голос его дрожал, когда он пытался донести правду до помрачневшего от горя и гнева правителя.

— Клянусь, я не причастен! Не верьте этой лжи! Кто-то искусно подстроил это, чтобы уничтожить мой род и лишить вас верного слуги!

Император не мог игнорировать очевидное. Слишком многое указывало на вину Чжао Цзэшина. Тяжело вздохнув, он произнёс роковые слова:

— Чжао Вэйчан, за измену и убийство наследника престола, тебя и весь твой род я приговариваю к смерти. Казнь будет приведена в исполнение на рассвете. Да смилуются над вами боги, ибо я этого не сделаю.

— Государь, позвольте заметить… — у входа в шатёр стоял молодой Хань Чжэньшань. — Вы ослеплены горем, но точно ли убийца Чжао Цзэшинь? Если принц убит именным копьём Чжао Цзэшина, почему же убийца не забрал копьё? Ведь тогда на него никто не подумал бы… Годы беспорочной службы дают господину Чжао Вэйчану право на справедливое разбирательство. И заговор может иметь более глубокие корни, чем кажется на первый взгляд.

Император поднял голову и сжал зубы. Этот юнец Хань уже предостерегал его, а он не внял предостережению… Сейчас эта мысль отозвалась новой болью в сердце. Слова Ханя разумны. Чжао Цзэшинь — просто развратный тупица. Даже удивительно, какие ничтожества вырастают у разумных отцов. Словно природа решила отыграться на стариках, наградив их бездарными отпрысками. А может, это какая-то форма небесной справедливости или просто игра дурного родства, непредсказуемая и жестокая?

Император вздохнул, на миг отвлёкшись от мрачных мыслей о гибели сына. Ему нужны были достойные наследники, мудрые советники, сильные военачальники. Но где их взять, если даже в самых знатных семьях плодились лишь пустоголовые повесы и жадные интриганы?

Император приказал немедленно найти Чжао Цзэшиня.

Чжао Вэйчан с трудом перевёл дыхание и тяжело сглотнул ком в пересохшем горле. Этот щенок Хань Чжэньшань сейчас буквально спас его от гибели. Кто бы мог подумать? Но где Цзэшинь? Сам Чжао Вэйчан и мысли не допускал, что его сын подлинно причастен к гибели принца. Распутные девки, вино и охота — вот всё, чем он интересовался. Могли ли его подкупить? Боги, да не безумец же он! Он проматывал немало, вконец отупел, но не настолько, чтобы не понимать, что ждёт семью в случае заговора против императора и покушения на жизнь наследного принца! На это любому мозгов хватило бы.

Ли Лунчжэнь из-за спины императора молча озирал лежащее у его ног бездыханное тело Ли Мина. Принц часто был опрометчив в поступках. Ещё в ранней юности безжалостно расправлялся с интриганами, ратовал за казнь заговорщиков и всех, в ком видел зародыш бунта. Не щадил никого, но и он не разглядел убийцу и заговорщика у себя под носом… Но точно ли принца убил Чжао Цзэшинь, отупевший от винных возлияний и разврата? Или его наняли?

— А Чумной Лисёнок-то не теряет времени, — просвистел над ухом Ли Лунчжэня едва слышный шёпот Ци Цзинь Юэ.

Ли Лунчжэнь резко обернулся на говорящего, развернулся и вышел из шатра. Он не хотел, чтобы их слышал император.

— Это он? Тогда нам надо попасть на место убийства. Тела егерей ещё там?

Над кряжем Фань Инь уже сияла огромная луна. Ночь опустилась на лес, укрывая его тёмным покрывалом. Лишь редкие звезды пробивались сквозь кроны деревьев. Осенний лес вздыхал под порывами ледяного ветра, сбрасывая последние золотые листья. Они кружились в призрачном танце в свете костров, прежде чем осесть на влажную, мшистую землю.

— Ну и что мы там разглядим по такой темноте?— на физиономии Ци, в лунном свете ставшей удивительно бледной и красивой, проступил нескрываемый скепсис.

Ли Лунчжэнь, однако, всё равно послал своих людей во главе с Лю Бинем на место гибели принца и егерей, велев оцепить его и охранять до утра.

— На рассвете пойдём туда и всё осмотрим. Наши люди все оцепят, а на рассвете я допрошу их: может, кто-то что-то заметил.— Лунчжэнь повернулся и полушёпотом обратился к Ци Цзинь Юэ. — Ты полагаешь, что это его рук дело?

Золотая Луна польщенно улыбнулся. Обращение начальника, вдруг перешедшего на «ты», было не унижением, скорее — свидетельством возросшего доверия. Ли Лунчжэнь действительно перестал подозревать молодого Цзинь Юэ: тот весь день никуда не отлучался от него, стало быть, не он убил принца и его присных. Он точно не Чумной лис.

— Уверен, — криво улыбнувшись, кивнул Ци. — Это не Цзэшинь, я знаю этого идиота. Он на такое просто не способен. Одним ударом прикончить принца и подставить под удар род Чжао и… боюсь, не только его одного? Это Лис, и он опаснее, чем я думал. Быстро, дерзко, безжалостно, умно! На три хода вперёд! Ох, нахлебаемся мы с ним… — лицо его помрачнело.

Вскоре вернулся Лю Бинь, мрачный и насупленный.

— Наши люди оградили участок, однако, если я правильно разглядел впотьмах, странно всё. Там поляна с пригорком, дубы, а вдали несколько чахлых кустов, кажется, орешника и заросли ежевики. Кусты ещё довольно густые, в них можно укрыться. Но если копьё в принца метнули из кустов, тогда сила и меткость у убийцы —потрясающая: от кустов до трупов егерей больше тридцати чжанов! И обе стрелы легли прямо в сердце егерям.

Ци Цзинь Юэ хмыкнул.

— Думать, что пьянчуга Цзэшинь, который и веер с похмелья в руках с трудом удержит, с тридцати чжанов попал в лоб принцу? Да как в это поверить?

Меж тем слуги не нашли среди вернувшихся охотников ни Чжао Цзэшиня, ни Линя Сичжэ, сколько ни выкликали их имена. Однако принц Тайфай тут вспомнил, что видел обоих — возле поваленного дуба на Волчьем взгорье: Линь ещё спросил его егерей о барсучьих норах.

Несколько всадников, взяв факелы и собак, тотчас отправились на Волчье взгорье, благо, там стояли мишени и проходили состязания лучников, и потому это место знали все. Не прошло и получаса, как пропавшие были найдены. Увы, допросить никого из них было невозможно: оба попали в волчью яму с кольями на дне и были мертвы.

Услышав об этом, Чжао, вышедший из шатра, в бессильном отчаянии опустился на жухлую траву возле императорского кортежа. С одной стороны, смерть Чжао Цзэшиня и Линя Сичжэ снимала с его дома подозрения в покушении на особу наследного принца и обвинения в заговоре. Император не мог не понять, что оба были убиты или погибли, а их оружие использовали для покушения на принца! Но гибель двух наследников фактически убивала его род. Две дочери не смогут поддержать его. Это был конец его семьи.

Император, узнав о гибели Чжао Цзэшиня и его брата, вызвал Ли Лунчжэня. Тот сразу сообщил, что место гибели принца оцеплено и едва рассветёт, они направятся туда.

Император тихо спросил:

— Это оно, Лунчжэнь?

Лунчжэнь понял, о чём спрашивает император, но пожал плечами.

— Пока не знаю. Но скажи, Синь, молодой Хань… он, когда вернулся в западной пустоши, больше никуда не отлучался?

Император смерил брата быстрым взглядом.

— Вернулся он ещё до часа Змеи и объявления начала охоты. Потом был в шатре императрицы, я пару раз заходил к матери: Хань был там, в шахматы с ней играл. Он никуда не отлучался, это точно.

— И то хорошо. Я буду докладывать, как только узнаю что-либо.

Ли Лунчжэнь вернулся к себе в палатку. Лю Бинь и Ци Цзинь Юэ лениво играли в мацзю, — лишь бы не заснуть. Лунчжэнь велел обоим ложиться. Второго приглашения не потребовалось. Лю Бинь опустился на топчан, а Ци разлёгся на своём плаще. Ли Лунчжэнь лёг у самого входа, заблокировав верёвку полога.

Несколько минут Лунчжэнь размышлял над вопросом императора, но ответить так и не смог. «Это оно?». Он нарочито ничего не сказал Лю Биню о трактовке предсказания Ци Цзинь Юэ, и запретил это делать последнему. Ему нужен был опытный человек, который смотрел бы на происшествие глазами обычного законника, не примешивая к личным впечатлениям мистику и ненужные фантазии.

Ночью его никто не потревожил, Лунчжэнь пробудился на рассвете, чувствуя лёгкую боль в горле и висках. Сегодняшнее утро должно было ответить на многие вопросы, и прежде всего на вопрос императора, но Лунчжэнь поймал себя на мысли, что откровенно боится получить этот ответ.

Наглец Ци Цзинь Юэ, явно отменно выспавшийся, пробудившись, первым делом спросил о завтраке, а Лю Бинь в порыве служебного рвения поинтересовался, брать ли с собой собаку. Лунчжэнь кивнул, что Ци истолковал, как согласие поплотнее перекусить, и тут же исчез, вернувшись с кусками сочных куриц и котелком отборного риса с овощами.

…Солнце уже поднималось над краем леса, когда Ли Лунчжэнь и его подручные прибыли с егерем Тянем и псом Хэем к месту трагедии — участку леса, где оборвалась жизнь наследного принца. Тропинка привела их к небольшой поляне, в центре которой возвышался старый раскидистый дуб. У его корней валялись обломки сломанной ветки и лежали давно окоченевшие трупы егерей принца Мина.

Тишина стояла звенящая, нарушаемая лишь шелестом листьев под порывами ледяного ветра. Лунчжэнь окинул взглядом место преступления, впитывая атмосферу, пытаясь почувствовать отголоски произошедшей здесь трагедии. Лю Бинь кутался в плащ, тихо ворча по поводу холода и грязи, но потом умолк.

— Нелепость какая-то, — нарушил молчание Ци Цзинь Юэ.— Принц лежал у того пня? Откуда же метнули копьё-то?

— Вон из тех кустов, — уверенно обронил Лю Бинь, указывая на заросли ежевики вдали, перемежавшиеся кустами орешника.— Больше и неоткуда.

— Не может быть. Я же видел труп принца. Ему пробили лоб, а егеря, посмотрите, убиты в сердце прямыми выстрелами! Из такой дали ни стрела, ни копьё просто не долетит,— уверенно сказал Ци.

— Не спорьте, — раздражённо осадил их Ли Лунчжэнь. — Если действительно стреляли оттуда, надо пустить пса по следам. Следы даже после ливня могли остаться. Пойдемте, поглядим.

Ци Цзинь Юэ, молчаливый и сосредоточенный, отпустил с поводка крупного, лохматого пса. Хэй, принюхиваясь, начал методично обследовать землю, выискивая хоть какие-то следы.

Лунчжэнь напрягся, следя за псом. Здесь каждая травинка, каждый камень — лишь иероглиф, написанное следами просто и сложно одновременно, доступен тому, кто умеет не просто видеть, но и чувствовать. Следы — это послания из прошлого, рассказы без слов. Каждый след уникален, как отпечаток пальца, как росчерк пера писца. Здесь, на этой мягкой лесной почве, ты видишь цепочку парных отпечатков. Белка, чьи лапки чуть ли не касаются земли, пронеслась, полная запасов? А вот здесь, чуть в стороне, глубокая вмятина — дикий кабан, неспешно роющий землю в поисках лакомства? И ещё, едва заметные, присыпанные прошлогодней листвой — следы тонкие, деликатные, словно танцующие. Глубина и форма вмятин, расстояние между ними, их направление — все это подсказки.

Но, увы, отведённый к кустам пёс, обежав вокруг них, вдруг замер, насторожившись, потом яростно зарычал, оскалив зубы, но не бросился вперёд, а, наоборот, сделал шаг назад. Лунчжэнь приблизился, внимательно рассматривая сырую землю, в которую легко впечатывался каждый след. Но человеческих следов нигде не было, на рыхлой почве отчётливо отпечатались только крупные собачьи следы….

— Что за пёс тут шлялся? Разве у принца была с собой собака?— с досадой спросил Лунчжэнь Лю, Ци и Тяня.

Лю Бинь сразу покачал головой.

— Это не собака, господин, это лиса. Лисий след похож на собачий, только более мелкий. А ещё след лисы ровный, вытянутый в одну линию, будто шов. На подсыхающей грязи отпечатки подушечек двух средних пальцев как задних, так и передних лап так выдаются вперёд, что отпечатки двух крайних пальцев остаются сзади передних и охватывают их с боков лишь концами коготков. А на следах, оставляемых собаками, отпечатки подушечек крайних пальцев охватывают задние части средних, а когтями нередко достигают основания когтей средних пальцев. Это точно лиса.

— Лиса?

Егерь Тянь тоже уверенно подтвердил слова Лю.

— Точно лиса, господин Ли, но обычный лисий след как строчка из замысловатых петель, а тут ровная цепочка сдваивается и один след захватывает кромку другого. Лиса была тут вчера, долго кружила по этим кустам, след уже смерзся за ночь. И крупный он какой-то…

Лунчжэнь присел на корточки, игнорируя пронизывающий холод, и принялся тщательно изучать лисьи следы. Одна цепочка уходила к каменистому уступу и исчезала на ковре осенней листвы и жухлой травы. От уступа до места гибели принца было всего несколько шагов. Но что заставило лису подойти так близко к месту преступления? Неужели её привлёк запах крови? Или же что-то ещё?

Лунчжэнь провёл пальцем по мёрзлой земле, пытаясь уловить малейшие детали. Следы были свежими. Он мысленно прочертил путь животного, отмечая каждый отпечаток лапы, каждую бороздку, оставленную когтями. Лиса, несомненно, двигалась, спокойно. Её путь не был хаотичным, он имел определённое направление, которое, однако, терялось в густой, пахнущей влагой траве.

Он поднял голову, осматривая окрестности. Ветер шевелил притихшие ветви деревьев, и редкие листья медленно опадали, покрывая землю ещё одним слоем. Где-то вдалеке послышался крик птицы, нарушающий звенящую тишину. Ли поднялся, отряхивая пыль с одежды. Увы, принц был мёртв, и это была главная, самая ужасающая реальность. Лисьи следы, какими бы интересными они ни были, вели в никуда, они не могли привести к убийце наследного принца.

Но что, если лиса неслучайно оказалась на месте преступления?

Глава девятая СЛЕДЫ СУДЬБЫ

Ли подошёл к трупам егерей.

— Лю! — крикнул он.— Пусти оттуда в ствол дуба стрелу, а ты, Цзинь Юэ, метни копьё. Попробуйте попасть в это дерево из-за тех кустов.

Ци Цзинь Юэ прицелился и с силой метнул копьё в ствол. Лю Бинь усмехнулся. Копьё не долетело до ствола на пару шагов.

— Говорил же, отсюда не попадёшь…— пробормотал Лю Бинь, прицеливаясь в ствол. Стрела зазвенела, но тоже упала у корней дуба, не вонзившись в ствол.

— Попробуй ты, Тянь.

Старик вздохнул, отошёл за куст и привычно натруженной рукой метнул копьё. Описав в воздухе дугу, оно не вонзилось в ствол, а, издав глухой звук, отскочило от коры и упало к древесным корням. Ли Лунчжэнь одобрительно кивнул. Значит, даже издалека всё же можно попасть…

— Ветер сегодня с севера,— буркнул Тянь, — был бы восточный, проще было бы.

— Но и вчера ветер тоже с севера дул, — въедливо возразил Лю Бинь, — а все удары нанесены с восточного направления, быстро и точно. Принц лежал у пригорка, возле пня, а егеря в трёх шагах от него. Они не кинулись к раненному принцу, значит, были убиты почти одновременно с ним. И это не разбойник с большой дороги, сюда никто из них не сунется: границы леса охраняются. Убийца — опытный воин. Кто-то, знать, очень не хотел, чтобы Мин стал наследником престола.

Старый Тянь умно промолчал, не желая ввязываться в обсуждение, за участие в котором легко было потерять голову, а Ли Лунчжэнь, приказав стражнику подобрать копья Мао и Ци, отошёл к ежевике. Почему старик Тянь докинул копье, а молодой Цзинь — сплоховал? Впрочем, взяв в руки оба копья, он сразу ощутил разницу. Копьё Тяня было дешёвым бамбуковым пехотным копьём, а Цзинь метнул тяжёлое кавалерийское. Сам Лунчжэнь не смог докинуть ни одно копьё до дерева, при этом тяжёлое копьё упало куда ближе, чем у Ци, и Лунчжэнь с досадой выругался.

Да, докинуть отсюда почти невозможно.

— Но убийца, — вздохнул Лунчжэнь, — убил принца тяжёлым кавалерийским копьём рода Чжао!

— Его из кустов просто не докинешь, и следов человеческих у ежевики нет, — напомнил подошедший к ним Ци Цзинь Юэ.

— Тогда напрашивается только один вывод, — пробурчал Лю Бинь. — Убийца не прятался, а шёл навстречу принцу и его людям. Они не ожидали нападения, он метнул копьё в принца и тут же пристрелил егерей с куда более близкого расстояния.

— Но это не объясняет отсутствие его следов на тропе, — резонно возразил Ци. — Дождя тут не было, он прошел стороной. Где же стоял убийца? Не мог же он висеть в воздухе?

Последнее предположение никем не обсуждалось из-за его очевидной бессмыслицы.

— Не забывайте, — напомнил Лунчжэнь, — этот человек либо столкнул в волчью яму Чжао Цзэшиня и его брата, или, видя, что они свалились туда, забрал их оружие и пошёл на Восточный уступ, зная, что там будет охотиться принц Мин. Почему он не попался никому на глаза, понятно: лес ещё не голый, спрятаться можно за любым стволом или кустом. В любом случае, ясно, что он очень опытный охотник.

Про себя Ли подумал, что на эту роль прекрасно подошел быМао Юнцин, выигравший императорский турнир: прекрасный мечник и стрелок из лука.

— А почему у егерей и у принца не было собак?— живо поинтересовался Ци.

Ли знал это и всегда помалкивал, но сейчас некоторые тайны двора уже не имели прежнего значения и смысла.

— Ли Мин не любил собак,— мрачно обронил он,— его одна покусала в детстве, когда он кинул в неё камень. С тех пор он держался от них подальше.

Он видел, что его собеседники только блеснули глазами: слова были опасны. Наследник престола!

Тут на поляну вышел Лао Цинь, возглавлявший группу судейских, которые должны были следить за охотниками. Его лицо, лишённое обычно даже проблеска чувств, каменное и неподвижное, сейчас было искажено гримасой.

— Нелепость какая-то, — пробасил он виновато, — Я опросил всех наших. Сан Тянь, Бо Тай, Лян У и Лю Син, эти четверо шли за принцами, но третий и четвёртый принцы охотились вместе, а принц Чунь, как одержимый, носился по лесу, и Сан Тянь просто отстал от него и потерял. За принцем Мином следил Бо Тай, но егеря принца заметили его и прогнали. А из всех, кто наблюдал за семьями Сун, Ван, Шэнь, Цао и Чжао, за Цзэшинем и его братом никто не пошёл…

Было заметно, что Лао Цинь ожидал разноса от начальника и даже был готов к нагоняю. Но Ли Лунчжэнь только вздохнул, не скрывая досады. Он считал, что виноват сам: просто не ожидал, что Чумной Лис начнёт действовать так быстро и безжалостно. Однако с другой стороны: наводни он лес сотней своих людей, что бы это изменило?

— Где были Ян Цзюнь и Мао Юнцин?

— Мао на общем сборе на Волчьем взгорье был. Его видели в свите третьего принца, он погнался за зайцем и его не видели около часа. Вернулся с пустыми руками. А Ян… Ян вообще никуда не ходил. Он… извините, господин Ли, волочился за дочкой генерала Чжао. Основательно так клинья к ней подбивал.

Это было уже что-то. То, что император подтвердил присутствие Ханя в лагере, а люди Лао Циня видели Ян Цзюня, облегчало поиски убийцы.

— И чем всё закончилось?— нахально поинтересовался Ци Цзинь Юэ у Лао.

Тот мрачно смерил тяжелым взглядом нового приближенного начальника и только хмыкнул.

— Ничем. Упустили убийцу.

— Я про девицу Чжао спрашиваю. Ян Цзюнь-то преуспел?

Лао только пожал плечами.

— Мы близко не подходили. Но они вдвоем после в лагерь вернулись.

Ли Лунчжэнь кивнул и небрежным жестом отпустил Лао и егеря Тяня, а, дождавшись, когда оба ушли, обернулся к Лю и Ци.

— Что скажешь, Лю Бинь?

— А что тут говорить? Всё ясно, как день. Это дело рук принца Чуня и его людей. Он сам на трон метил, а тут решение государя объявить наследником Ли Мина. Ему нужно было до вечера от братца избавиться. Чунь ускользает от слежки, путает следы, убивает Цзэшиня с братом, и их оружием расправляется с принцем Ли Мином. Всё просто.

Ли Лунчжэнь молча переглянулся с Ци Цзинь Юэ. Взгляд Лю Биня на преступление был разумным и логичным. Ничего не зная о возможном потомке казнённого жреца, никак не связывая произошедшее на охоте с выпавшим императору предсказанием, он рассуждал, исходя из здравого смысла. Однако…

— Это возможно, Бинь… Но где следы?

— Ну… Если убийца и вправду хороший охотник, то следы можно и спрятать. Когда я ещё служил на границе, немало хитростей повидал. Видел деревянную обувь с подошвой — точь-в-точь медвежьи следы! А что, лисьи нельзя изобразить?

— Ну, медвежий след с ладонь, а лисий… На пальцах скакать, что ли?

— Когда на кону трон, на ушах поскачешь…

Лунчжэнь расхохотался. Лю Бинь был честен и прямолинеен, как стрела, и это качество ценилось начальником.

— Но зачем кому-то изображать лисьи следы?

— Во-первых, чтобы создать иллюзию. Если человек пойдёт по лесу, а за ним собаки, то они пойдут по следам. А если лисьи следы будут, то собаки пойдут по ним, а настоящий преступник спокойно уйдёт в другую сторону. А может, и другой расчёт. Допустим, убийца знает — по его следам пойдут. И ему нужен этот ложный след, чтобы выиграть время. Пока собаки будут бегать по лисьим следам, он успеет скрыться.

— У убийцы что, ручная лиса в кармане? И он знает, как обманывать не только людей, но и собак? Они-то не по следам, а по запаху идут.

— Хитрец он, да. А возможно, у него был сообщник, который и оставлял эти самые лисьи следы, пока главный преступник уходил по другому пути.

— Ладно, допустим, Чунь — мастер маскировки, — мягко заметил Ли Лунчжэнь, — но один человек не управится с такой резней за минуты.

— Почему один? — отрезал Лю Бинь. — У него свора верных псов: тот же наёмник из пограничья, Го Фэн, и пара охранников, что с детства ему присягали. Они могли отвлечь стражу и уничтожить следы. А уж дурачка Цзэшиня с братцем убрать, это им вообще, как курицу зарезать… И ведь от наших людей удрал, и, заметьте, с пустыми руками вернулся. Не до охоты ему, знать, было. А принц Мин, думаю, подпустил бы брата близко к себе, не ожидая подвоха или нападения.

Лунчжэнь снова поймал взгляд Ци Цзинь Юэ. Тот кривовато улыбался. Ли невольно вспомнил его слова, сказанные накануне. «Я сильно сомневаюсь, что мы вычислим его по первым убийствам. Если у него большие планы мести, он должен позаботиться о разных версиях событий, и едва ли мы сразу поймём, что имеем дело именно с ним. Ведь проще всего спрятать убийства, замаскировав их под несчастные случаи или самоубийства…»

Пока всё именно так и было.

Пришли воины императорской стражи забирать трупы егерей. Ли отправил с ними в лагерь совсем продрогшего Лю Биня, велев ему распорядиться об обеде, а сам присел на тот самый пень, возле которого нашли труп принца.

— И что скажешь, Цзинь-шао, о версии Лю Биня?— небрежно спросил он у Ци.— Ведь сказанное им не кажется таким уж невероятным. Но ты по-прежнему считаешь, что это бастард Вэня?

На лице Ци Цзинь Юэ возникла улыбка, тонкая, совершенно неуместная. И совсем уж неуместно прозвучали его слова.

— А что сделает император, господин верховный судья, если поверит, что к смерти принца Мина причастен второй принц Чунь?

Ли побледнел.

— Если поверит? Боюсь, что ничего хорошего принца Чуня не ждёт.

— Принц Чунь совсем глупец?

— Молод и склонен к авантюрам. Гневлив и взбалмошен. Но убить брата? У них же одна мать.

— Ну так я и говорю, что убийца действует на три хода вперёд. Он одним ударом уничтожил род Чжао, глава которого был среди доносчиков, а теперь, убив наследного принца и подведя под обвинение принца Чуня, угробит и второго наследника династии…

Ли тяжело вздохнул. Версия Лю Биня и слова Ци Цзинь Юэ были одинаково убедительны, но мистическая составляющая проверялась куда хуже реальной. Между тем допрос принца Чуня мог многое прояснить. Равно стоило усилить слежку за Мао Юнцином.

Он оставался под подозрением.

Ли поднялся, сделал знак Ци следовать за ним, и двинулся в сторону лагеря. Мысли его были невеселы. Как опытный охотник по едва заметным отпечаткам лап может определить возраст зверя и даже его намерения, так и мудрый человек способен уловить тонкие знаки, посланные судьбой. В каждом событии остаются «следы» — поступки, взгляды, слова, подобные отпечаткам звериных лап в лесной тиши. Наблюдая за поведением людей и ходом событий, можно предсказать их, увидеть закономерности, принимая более взвешенные решения и избегая нежелательных последствий.

Но Ли пока ничего не понимал в лисьих следах судьбы. Если бы не гадание императора в храме, он пришёл бы к тем же выводам, что и Лю Бинь. Да, из гибели принца Мина извлекали пользу только его братья-принцы. Однако принцев Тайфая и Цзяня видели вместе, а вот Чунь ушёл от слежки. Убийство людей рода Чжао тоже можно было бы принять за хитрый манёвр принца Чуня и попытку отвести от себя обвинения. И люди Чуня вполне могли по его приказу напасть на принца Мина и его егерей. Всё сходилось.

Но только на первый взгляд. Принц Чунь, резкий, порывистый, не походил на человека, способного задумать и осуществить такое сложное преступление. Выследить и убить людей семьи Чжао, воспользоваться их оружием и проделать всё так, чтобы никто ничего не заметил? И судя по тому, что император только накануне сообщил, что именно Ли Мин становится наследным принцем, Чунь должен был задумать и осуществить всё в течение дня. Немыслимо. Он вовсе не гений. Кроме того, Лунчжэнь помнил поведение принца по возвращении с охоты: он был огорчён своей неудачей и явно злился, но вёл себя совершенно естественно. А артистизма за ним никогда раньше не замечалось…

По мере того, как они углублялись в чащу, атмосфера становилась всё более гнетущей. Солнечный свет едва пробивался сквозь жёлтую листву, создавая причудливые тени. Ли Лунчжэнь анализировал каждую деталь: положение трупов, возможные мотивы, любые, даже самые незначительные, намеки. Ци Цзинь Юэ, казалось, медитировал.

По пути они миновали Волчье взгорье, где обычно проходили стрельбы. Ли Лунчжэнь огляделся. Волчье взгорье, обычно наполненное звоном тетивы луков и смехом, теперь казалось пустым и холодным, как могила. Ещё недавно оно было полигоном для учений, ареной, где отрабатывались навыки меткости. Теперь же оно стало местом последнего пристанища несчастных душ. Он почувствовал, как его охватывает страх, холодный и липкий. Из волчьей ямы егеря извлекали тела несчастного Цзэшиня и его брата Сичжэ. Свалились ли они туда сами или чья-то нечеловеческая жестокость подтолкнула их к смерти?

Ли Лунчжэнь замер, потрясенный. Кое-что в увиденном испугало его не на шутку. Ци Цзинь Юэ тоже стоял у ямы, он заглянул вниз, закусил губу, потом тихо прошептал на ухо начальнику.

— Эти люди были сброшены сюда мёртвыми. На телах почти нет крови…

«Мёртвыми…» — эта мысль ледяной волной обожгла Лунчжэня. Да, именно это он и понял. Ли тяжело сглотнул и огляделся. Он не раз видел на этих кольях животных. Кровь лилась рекой. Но на земле вокруг кольев не было ни одной капли свежей крови. Лишь засохшие бурые пятна, оставшиеся на память о давно минувших охотах. Лунчжэнь прошел ближе, вглядываясь в лица убитых. Пустые, безжизненные глаза, застывшие в ужасе, смотрели сквозь него.

Оцепенение Лунчжэня сменилось подозрением. Если тела были сброшены сюда уже мертвыми, значит, убийство произошло где-то в другом месте. Но где? И почему такое зверское отношение к братьям? Это не походило на обычную расправу. Что-то гораздо более зловещее таилось за этой чудовищной сценой. Кто мог желать им такой ужасной участи? Мысль о нечеловеческой жестокости, промелькнувшая у него раньше, теперь обрела реальный вес. Это было не просто убийство, это крик в пустоту, полный ненависти и отчаяния.

Цзэшинь и его брат были убиты где-то в другом месте, а затем их тела принесли и свалили сюда?

Но где искать ответы, если сама земля, казалось, была пропитана кровью и отчаянием? Лунчжэнь принялся вглядываться в детали: следы, едва различимые на влажной земле, обрывки ткани, прилипшие к острым камням.

Ци Цзинь Юэ с осторожностью осматривал тела. Его пальцы касались кожи, пытаясь уловить малейшие признаки, которые могли бы пролить свет на произошедшее. Раны нанесены не обычным оружием, а кольями, и они почти скрыли иные следы, нанесенные чем-то более острым, похожим на когти

Они спустились с холма, но образы мёртвых, с их застывшим в ужасе взглядом, всё ещё преследовали Лунчжэня.

Ци Цзинь Юэ старался сохранить внешнее спокойствие, но его глаза внимательно осматривали окрестности.

— Господин Ли, может быть, я неправ… — в голосе Золотой Луны зазвучали необычные мягкие нотки. — Но я не верю в вину принца, между тем как мы не знаем, где были в это время Хань Чжэньшань, Ян Цзюнь и Мао Юнцин. Что, если под предлогом расследования смерти принца задержать их всех?

Ли Лунчжэнь досадливо хмыкнул и язвительно пояснил очевидное.

— Хань Чжэньшань — приближённый и любимец вдовствующей императрицы, а эта женщина привыкла получать то, что хочет, и у неё есть к тому всё возможности. Хань Чжэньшань — её любимец. Если я посмею тронуть его, это будет воспринято как личное оскорбление, как вызов её авторитету. А она, поверь мне, не из тех, кто прощает. Её влияние простирается далеко за пределы дворцовых стен — многие обязаны ей своим положением. Любое неосторожное движение с моей стороны может вызвать цепную реакцию, которая повлечёт за собой большие неприятности…

Ли Лунчжэнь усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья, лишь горькое осознание реальности.

— Арестовать остальных? Ян Цзюнь — светило учёности, Мао Юнцин — мастер клинка, победитель турнира мечников. И арест любого из них без весомых причин вызовет скандал. Или у тебя уже и улики заготовлены?

Ци вздохнул.

— Увы, нет, но согласитесь, сиди они под замком, ситуация будет безопаснее.

С этим Ли Лунчжэнь не спорил.

Глава десятая ПРОБУЖДЕНИЕ

Сун Линьсинь проснулась утром очень поздно, заметила на столе завтрак, принесённый Ван Мэй, и торопливо встала. Отвернув полог шатра, заметила солнце, убившее тени вокруг. Время приближалось к полудню. Как ни странно, ей сильно хотелось есть, хоть в последние недели кусок не лез в горло. Мэй принесла угощения, приготовленные для императорской трапезы: жареную курицу из Юньнани, грибы с горы Утай и булочки на пару со слоями крабового мяса.

Как же вкусно! Линьсинь с наслаждением откусила кусочек от курицы, нежной и ароматной, с хрустящей корочкой. Сок, вытекавший из каждого кусочка, казался воплощением самой жизни, столь желанной и долгожданной. Она никогда не ела ничего подобного, и это было далеко за пределами того, что ей доводилось пробовать. Грибы с горы Утай были не менее восхитительны. Их свежий вкус, переплетающийся с тонкими оттенками специй, наполнял ее тело теплом и покоем. С каждым кусочком она чувствовала, как возвращаются силы, как уходит усталость, накопившаяся за долгие недели тревог.

Булочки с крабовым мясом оказались настоящим чудом. Воздушное тесто, тающее во рту, скрывало в себе нежное, сочное мясо краба, приправленное легким соусом. Это было сочетание текстур и вкусов, которое заставляло ее закрывать глаза от удовольствия. Она ела медленно, стараясь растянуть каждое мгновение, каждое ощущение, впитывая в себя эту пищу, как губка впитывает влагу.

После завтрака она вышла из шатра, оглядевшись вокруг. Роса уже высохла, оставляя лишь блеск на траве. Мир вокруг был тих и спокоен. Линьсинь вдохнула полной грудью свежий осенний воздух.

В это мгновение она ощутила нечто странное. Словно она что-то забыла. Но что? Попытка ухватить ускользающую мысль была подобна попытке поймать тень: чем больше она старалась, тем быстрее та растворялась, оставляя лишь чувство чего-то упущенного.

Девушка остановилась, пытаясь восстановить нить своих размышлений. Солнечный луч, пробившись сквозь кроны старых деревьев, играл на тонких гранях медальона, покоившегося на ее груди. Медальон, подарок матери, всегда успокаивал ее. Было ли это связано с медальоном? Или с тем, что она видела минуту назад, мимолетно бросив взгляд за полог шатра? Предмет, который она искала, цвет, который она хотела вспомнить, имя, которое почти сорвалось с губ, — всё ускользало. Точно небольшая, но важная часть мозаики памяти вдруг оказалась выбита, оставив пустоту, заполненную смятением. «Что же я забыла?» — прошептала она, но эхо собственного голоса лишь усугубило ощущение потерянности.

Потом ей вспомнились события вчерашней ночи: разговор с братом, встреча с Ханем, убийство принца, обвинение в заговоре сына генерала Чжао. Она, не спавшая уже несколько ночей, выслушала эти новости от прибежавшей Ван Мэй как-то тупо, они не дошли до её сознания, потом около часа Крысы, она, едва преклонив голову на подушку, тотчас уснула. Сейчас вчерашний день казался сном.

Неужели принц убит? Или ей это просто приснилось?

Внезапно полог распахнулся, и у входа появилась Ван Мэй, удручённая и раздражённая.

— Ты проснулась? Я не стала утром будить тебя, всё равно из-за гибели принца лагерь оцепили.

Сердце Линьсинь ёкнуло, а затем учащённо забилось. Значит, всё было наяву⁈ Вчерашние новости, которые она воспринимала с тупой отрешённостью, теперь обрели леденящую реальность. Убийство принца, обвинение сына генерала Чжао Цзэшиня. Как такое могло произойти? Её брат, её семья — как их это коснётся?

Мысли метались в хаосе, пытаясь осмыслить произошедшее.

— Есть ли какие-то подробности? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Ван Мэй, дрожа, покачала головой.

— Ничего толком не известно. Но теперь говорят, что и Чжао Цзэшинь погиб. Стража никуда никого не пускает. Говорят, следствие идёт полным ходом. Утром вызвали Сяо Сюэцзюаня. В его монастыре пройдут поминальные службы. Принца похоронят в императорской усыпальнице. Императрица в час Собаки возвращается в город с телом внука. Принцесса Ицзюнь вся в слезах, Гоцинь рыдает.

Линьсинь удивилась. Можно понять скорбь принцессы, потерявшей брата, хотя между ней и принцем Ли Мином никогда не замечалось особой родственной любви. А чего рыдает Шэнь Гоцинь? Какое ей-то дело до принца Мина?

— Но почему огорчена Гоцинь?

— Ты что, не понимаешь? Вместе с Сяо Сюэцзюанем для организации похорон принца уедет и их дорогой Хань Чжэньшань!

— Хань?

В памяти Линьсинь тут же проступило лицо Ханя под лунными лучами, лицо неземной красоты. Интересно, под лучами солнца его лицо тоже красиво?

Ван Мэй злорадно добавила.

— Уезжает он, говорят, надолго. Хань будет сопровождать Сяо Сюэцзюаня, пока принца не похоронят, и будет участвовать во всех похоронных службах. А ведь принцесса уже мечтала о свадьбе! Теперь ей придется забыть об этом. И Шэнь Гоцинь — тоже.

Линьсинь кивнула. После смерти тело усопшего принца омывали и одевали в специальные ритуальные одежды и в течение нескольких дней и ночей в дворцовом комплексе проводились поминальные ритуалы с участием монахов. Затем тело помещали в специальный павильон, где близкие могли проститься с усопшим. Удачный день погребения мог наступить и через неделю, и месяц, и через полгода.

А вот траур… Сколько он продлится? Чёткого, закреплённого в законах или ритуалах срока траура для принцев-наследников не существовало. Длительность его зависела от воли императора. Отец говорил ей, что при прежнем императоре траур после смерти первого принца длился год. Да, принцессе и Гоцинь придётся ждать долго.

— А когда мы сможем уехать в город?

— Мой отец получил разрешение сопровождать её величество. Твои тоже собираются. Возможно, им позволят сегодня уехать. Я уже велела слугам собираться. — Ван Мэй тяжело вздохнула. — Если объявят годовой траур, мне уже на танцевать на Празднике середины осени.

Подготовка к «Танцу лунной ночи» заняла у Мэй долгие месяцы, каждый шаг, каждый взмах руки были отточены с неимоверным усердием. Она видела себя на сцене, среди мерцающих огней, как лунная фея, пленяющая взгляды зрителей. Но теперь, под тяжестью траура, даже мысль о танце вызывала лишь горькую усмешку.

Линьсинь сочувственно улыбнулась. Ван Мэй танцевала очень грациозно, давно приготовила костюм и собиралась выступить на празднике Чжунцюцзе. Но траур по принцу Ли Мину уничтожал все её надежды. Строгие правила похорон, касающиеся всех членов императорской семьи, включая наследного принца, были незыблемы. Всякое отклонение от установленного ритуала грозило бесчестием. Белые, грубые ткани траурных одежд, скорбные флаги, развевающиеся на ветру, — всё это символизировало отказ от мирских утешений, смирение перед волей Небес и глубокую скорбь по усопшему.

Линьсинь понимала, что для Ван Мэй это означало утрату возможности проявить свой талант. Но что поделать? Конфуцианский идеал сдержанности требовал отказа от всего, что могло бы показаться проявлением легкомыслия. Простота убранств, полное отсутствие украшений, вышивки, дорогих тканей и драгоценностей — это было время тишины и горестных раздумий, а не веселья и танцев.

Однако, что же она всё-таки забыла?

Они с Мэй вышли из шатра на поляну. Всё было оцеплено. Стражники сгрудились возле императорского кортежа, которому предстояло везти в столицу останки наследного принца. Линьсинь остановилась, не в силах оторвать взгляд от скорбной сцены. Императрица отдавала последние распоряжения о пути следования в столицу. Её лицо, обычно сиявшее спокойствием, теперь казалось высеченным из камня, но дрожащие руки и сгорбленная спина выдавали её горе. Её голос звучал глухо. Рядом с ней стоял Хань Чжэньшань, и Линьсинь вынуждена была признать, что при солнечном свете он так же красив, как при лунном. Хань внимательно слушал её величество. Внезапно взгляд его встретился с взглядом Линьсинь. На одно мгновение, показавшееся вечностью, в его глазах промелькнуло что-то иное — живое, тёплое, отчего у Линьсинь перехватило дыхание. Это было больше, чем просто узнавание. Это было… что это было?

Но в тот же миг он отвернулся.

А потом… потом Линьсинь вдруг поняла, что она забыла! Поняла просто потому, что это забытое шло по тропинке у кромки леса вместе с её братцем Цао Цзюньмином! Она забыла Шэня Панжуня. Ещё вчера она ложилась и вставала с мыслью о нём, а сегодня он совершенно выпал из её памяти. Исчез, пропал, сгинул. Она за всё утро ни разу не подумала о нём, просто не вспомнила. Сейчас она смотрела на этого мужчину, словно видела впервые. Он не показался красивым: чуть одутловатое лицо, жестокий прищур глаз, тонковатые губы… Что она могла находить в нём?

В голове у Линьсинь воцарилась пустота, в которой роились обрывки недоумения. Память, словно бумага, с которой стерли нужные иероглифы, оставалась безупречно чистой. Она пыталась нащупать хоть какое-то эхо былого трепета, но вместо этого поймала себя на холодном анализе его фигуры. В этом человеке не было ничего, что могло бы удержать взгляд, кроме разве что небрежной, слегка вульгарной холёности сынка знатной фамилии.

Шэнь Панжунь что-то оживленно говорил Цао Цзюньмину, жестикулируя короткими пальцами с массивным перстнем. Линьсинь почувствовала острую вспышку стыда за ту незнакомку, которой была ещё вчера. Как эта глупышка могла тратить драгоценные мгновения жизни на этого человека?

Неужели она действительно позволяла ему брать себя за руку?

Линьсинь выпрямилась, ощущая странную, пугающую легкость. То, что ещё вчера казалось трагедией, сегодня обернулось лишь досадной ошибкой чувств. Она посмотрела прямо в глаза Панжуня — пустые глаза — и поняла, что ей совершенно нечего ему сказать. Он был скучным, словно выцветшая картина, которая потеряла былую яркость под лучами палящего солнца. Ей захотелось подставить лицо прохладному осеннему ветру и забыть затхлый запах, которым веяло от него.

Она снова перевела взгляд на Ханя. Не его ли красота, мягкость натуры и глубина духа оттенили вчерашней ночью ничтожество Панжуня, приоткрыв перед ней бренность её любовного чувства? Она никогда не сравнивала этих двух мужчин, просто сравнение пришло вдруг само, сразу убив все иллюзии и заблуждения.

Она развернулась к брату и заговорила об отъезде в город.

— Как только позволят, я уеду с Ван Мэй и семейством Ван. Передавай привет тетушке Фэйлян, скажи, что на будущей неделе я непременно навещу её.

Панжунь оторопел. Что с Сун Линьсинь? Цао Цзюньмин тоже заметил в Линьсинь нечто новое потому, что внимательно вглядывался в сестру, пытаясь понять, что она предприняла после разговора с ним. Предупредила ли принцессу о готовящемся покушении на Ханя? Однако Линьсинь явно не собиралась ничем делиться. Она кивнула Мэй, и обе направились к подводе семейства Ван.

— Что это с ней сегодня? — удивился Панжунь, глядя в след девушкам.

— Сестрица на себя не похожа, — кивнул Цао, — я пойду провожу её.

Цао хотел остаться с сестрой наедине, чтобы уточнить, говорила ли она с Ли Ицзюнь. Он поспешно догнал Линьсинь и снова удивился её холодному отрешённому взгляду.

— Ты видела принцессу Ицзюнь? — осторожно спросил он.

— Ицзюнь? — удивилась Линьсинь. — Нет, не видела. Зачем мне видеться с ней?

— Но…— растерялся Цао. Он вспомнил, что и вправду только намекнул сестре о необходимости предупредить принцессу о покушении на Ханя. Жаль, что она не поняла намёка. — Понимаешь, я думал, что Шэнь передумал убивать Ханя, но…

Линьсинь, однако, всё помнила. Она брезгливо отмахнулась.

— Что за нелепость? После похорон принца объявят траур, хорошо если на год, а то и на три. Ни о какой свадьбе Шэня с принцессой теперь и речи не будет. Кто позволит принцессе выйти замуж в год траура по брату? А за год невесть что случиться может.

Цао растерялся. Слова Линьсинь были весьма разумны.

— Что до Шэня, то он просто глупец. Истинная любовь — хрупкий цветок, обломанный и насильно воткнутый в чужую землю, он цвести не будет. Если бы можно было, убив соперника, заставить женщину полюбить себя, всё решалось бы куда проще. Но принцесса уже никогда не полюбит Панжуня, а Шэнь Гоцинь — тебя.

— Но почему? — изумился Цао, до дрожи пораженный жестокими словами сестрицы.

— Из-за Ханя Чжэньшаня. И неважно, жив он или мёртв. И принцессе, и Гоцинь была дана возможность сравнения, а после того, как человек попробовал блюдо с императорского стола, его уже никогда не соблазнит прелая квасная лепешка. Хань уже оставил след в их сердцах, который вам никогда не стереть.

Цао помертвел. Слова сестры были безжалостны, но он умом и сердцем неожиданно понял заключенную в них истину. «След в их сердцах…» — повторил он про себя. Это было самое страшное. Не сила, не власть, а неуловимое обаяние Ханя. Оно проникало в души, вызывая трепет и благоговение, которые ни Шэнь, ни Цао не могли ни купить, ни отнять.

— Значит, всё потеряно? — прошептал он, обращаясь скорее к себе, чем к сестре.

Линьсинь лишь молча кивнула, её взгляд оставался таким же холодным и отрешённым.

— Что до убийства Ханя… Помни: Шэнь Панжунь — не тот человек, который тонет один. Он потянет тебя за собой.

Цао вздрогнул, поднял взгляд, надеясь увидеть в глазах Линьсинь хоть каплю сострадания, но её отрешённость была зеркалом его собственной безысходности. «Шэнь потянет тебя за собой…» — звучало как приговор. Цао понял, что Шэнь и вправду не допустит, чтобы он остался в стороне.

Он поспешно отошел от Линьсинь, вернувшись к императорскому шатру и стал свидетелем перепалки императрицы с настоятелем.

— Только поминальные ритуалы, Сяо. Когда тело Ли Мина положат в Лиловом павильоне, Хань должен вернуться, — императрица говорила спокойно, без нажима, но так, словно сообщала о решённом деле.

Сяо Сюэцзюань отвечал мягко, но твёрдо.

— Это невозможно, ваше величество. У меня всего два ученика, но Хао Гуана забрали преподавать в академию Ханлинь, и даже слышать не хотят о его возвращении в монастырь. Да, Хао Гуан, безусловно, выдающийся ум, но даже ему потребовались годы, чтобы достичь того уровня, что так поразил директора академии. И вы тогда поддержали его… — в тоне Сяо проступил явный и довольно ядовитый упрёк. — А потом… потом я потерял последнего ученика. Ханя Чжэньшаня оставили при дворе вы. А с чем остался я? Поминальные службы надо организовать в Лиловом павильоне, в храме и в усыпальнице. Но я же не могу один служить в трёх местах одновременно!

Императрица задумчиво кивнула.

— Возможно, стоит подумать о подготовке новых послушников? Неужто в монастыре больше никого нет? — спросила она, взглянув на Сяо Сюэцзюаня.

Настоятель Сяо тяжело вздохнул.

— Ваше величество, монастырь — место уединения и духовного поиска, а не скопище народа. Хао Гуан и Хань Чжэньшань — мои единственные ученики. Остальные — старики, чьи силы уже на исходе, или юноши, что ещё только постигают Дао. Однако…

— Однако?

— Если бы Вашим императорским рескриптом удалось объединить разрушающийся монастырь Туманной пагоды и школу Чистой росы под патронажем монастыря Лунного света… количество учеников можно было бы увеличить.

Взгляд императрицы скользнул по золотой вышивке на мантии настоятеля, по его спокойному лицу. Объединение двух школ под началом Сяо означало бы получение им полного контроля над их ресурсами, учениками и даже учениями. «Старая хитрая лисица», — усмехнулась императрица, хотя вообще-то она была неправа: Сяо Сюэцзюаню только недавно исполнилось сорок четыре, и он был на двадцать пять лет моложе самой императрицы.

— Ваше величество, речь не обо мне, а об общем благе. Монастырь Туманной пагоды, некогда великий, теперь увядает. Его земли приходят в запустение, ученики разбредаются, а мудрость забывается. Школа Чистой росы тоже не обладает достаточным авторитетом, чтобы самостоятельно противостоять натиску времени и забвения. Монастырь же Лунного света, благодаря вашей заботе, пребывает в расцвете. Объединив силы, мы сможем сохранить древние знания и приумножить духовное богатство империи.

Императрица вновь улыбнулась.

— Использовать мою власть, чтобы укрепить ваш монастырь? — спросила она, глядя прямо в глаза Сяо Сюэцзюаню. — И что я получу взамен? — В ее голосе звучала легкая ирония.

— Я не знаю, как справлюсь, но постараюсь обойтись без Ханя…

«Вот же сукин сын! Торгует учениками…», — усмехнулась императрица. Но кивнула.

Цао Цзюньмин почувствовал, как ногти вонзились в ладони. Что? Императрица согласилась? Монастырь Туманной пагоды их семьи будет передан под управление Сяо Сюэцзюаня? Проклятие! Не затем ли этот старый лис и подсунул императрице своего красавца-ученика, чтобы после выторговать себе такие преференции?

В час Собаки траурный кортеж с телом принца Мина двинулся из лагеря. Гористая местность замедляла спуск подводы, настоятель монастыря Лунного Света Сяо Сюэцзюань и императрица ехали в повозке, на которую кто-то спешно набросил белые полотнища. Императрица, с непроницаемым лицом, сидела рядом, ее пальцы перебирали складки траурного платья, которое слуги успели доставить из Запретного дворца. С ними в свите императрицы ехал и Хань, к досаде Ицзюнь и огорчению Шэнь Гоцинь, даже не простившийся с ними.

Сун Линьсинь со взгорья проводила взглядом удаляющийся кортеж, который медленно растворялся вдали, оставляя лишь аромат дорогих благовоний, смешиваясь с запахом полыни, принесенным ветром с горных склонов…

Глава одиннадцатая ПСЫ ЯНЬВАНА

Стоило Ли Лунчжэню появиться в лагере, как стало понятно, что произошло что-то ещё. Вызванные императорские медики суетились у шатра императрицы, и Лунчжэнь подумал, что матери императора стало дурно. Однако он ошибся: императрица уже отбыла в столицу, а дурно стало старику Чжао. С почерневшим лицом он растянулся на траве, и вокруг него сновали лекари и суетились его перепуганные дочери, возле старшей Чжао Юйнин крутился книжник Ян Цзюнь, пытаясь помочь.

Ли Лунчжэнь немного удивился. Ему было понятно желание безродного ученого укрепить свои позиции при дворе, женившись на дочери генерала Чжао, но сейчас семейство Чжао было в опале, и Ян Цзюню разумнее было отойти от них подальше. Однако Ян Цзюнь, несмотря на очевидную неловкость, старался успокоить Чжао Юйнин. Это было необычно для ученого, обычно предпочитающего держаться в тени, но сейчас он действовал как человек, которому нечего терять. Едва ли его влекла сама Чжао Юйнин… Но Ли еще более удивился, когда к младшей Лимяо поспешно подошел Мао Юнцин.

— Для брака по расчету слишком нерасчетливо.

Лунчжэнь не заметил, как сказал это вслух.

— Почему? — спросил Ци Цзинь Юэ, решив, что слова начальника адресованы ему. — В семье нет теперь наследника, и зятья быстро возьмут дом в свои руки.

— Но род Чжао в опале…

— Цзэшинь и его брат мертвы. Обвинить в убийстве старика Чжао невозможно. Род погиб, но для безродного Яна невеста из дома Чжао — дочь родовитого человека, а для Мао Лимяо, пожалуй, и вовсе вполне подходящая невеста: она с детства привыкла к звукам полковых труб.

Тут Лунчжэнь заметил появившегося из шатра молодого принца Чуня. Тот был бледнее смерти.

Вопреки тому, что считали при дворе, Чунь не был законченным глупцом, и когда обуздывал свой горячий нрав, соображал вполне здраво. Сейчас он прекрасно понимал, что события повернулись для него хуже некуда. Если род Чжао ни при чём, убийство брата на лесном уступе наверняка припишут именно ему. И как назло, он утром повздорил с Ли Мином.

Чунь чувствовал себя, словно загнанный зверь. Он знал, что император, его отец, не будет разбираться в тонкостях его чувств, в той разъедающей злости, что овладевала им, когда он понял, что наследником станет брат. Чунь ощущал, как холодный пот стекает по его спине. Доказать свою невиновность будет непросто. Слова — даже самые убедительные — против неопровержимых улик?

Но кто за этим стоит? Кому был выгоден переворот в дворцовой иерархии, устранение одного принца и дискредитация другого? Кто втянул его в этот заговор без его ведома? Однако, догадки подождут. Надо действовать. Немедленно. Пока первоначальный шок и паника не парализовали окончательно. Ему нужен был союзник, кто-то, кто мог бы понять, кто-то, кому он мог бы доверять. Но кому? В этом дворце, где каждый улыбался, имея скрытые мотивы, найти такого казалось почти невозможным.

Но Чунь вспомнил о дяде Лунчжэне, друге и родиче отца. Возможно, именно он сможет подсказать, как выйти из этой смертельной ловушки. Время не ждёт, каждый миг на счету. И принц бросился к начальнику императорской судебной канцелярии.

Ли Лунчжэнь, загодя заметив Чуня, глянул на бледное, почти прозрачное лицо и испуганные глаза принца. Лицо убийцы? Нет, насмерть перепуганного мальчишки.

— Дядя, вы же понимаете, что я не убивал брата!

— Ты действительно не видел брата и его людей во время охоты?

Принц, ощутив в голосе дяди понимание, собрался с силами.

— Дядя, я говорю вам как перед лицом Небес. Я не видел брата и его людей во время охоты. Я сам отстал от егерей, мой конь споткнулся и едва не сбросил меня. Зайца я упустил. Я искал его, но тот удрал. Мне не хотелось выглядеть дурно перед отцом, и я… я хотел найти хоть какую-то дичь, но лиса тоже удрала, а лес словно вымер… Начался дождь, потемнело, я промок до костей, еле нашел своих людей, и мы вернулись в лагерь.

Ли Лунчжэнь внимательно слушал, не упуская ни одной детали.

— Лиса? Ты видел лису?

— Да, она лаяла и бежала вверх по склону, но мой конь уже был в мыле, я понял, что всё равно не догоню и не стал гнаться за ней.

— Лаяла? — переспросил Лунчжэнь.

— Ну да. Тявкала, будто смеялась.

Лунчжэнь закусил губу. Он знал, что это не шутка. Лисы умеют смеяться. Этот грациозный хищник обладает удивительной способностью выражать радость через звуки, напоминающие человеческий смех, мягкий, раскатистый и заразительный. Лисята в пылу игр, резвясь, догоняя друг друга, кувыркаясь в траве, издают эти веселые трели, демонстрируя беззаботность и игривое настроение. Взрослые лисы тоже смеются, хотя и реже. Этот смех может быть признаком довольства или ощущением полной безопасности.

Лунчжэнь кивнул.

— Хорошо, я поговорю с императором. И ещё. С сегодняшнего дня — никаких выездов. Возможно, тебе угрожает опасность. Будь постоянно среди своих людей.

Принц только молча кивнул и сжал трясущиеся руки в кулаки.

Ли Лунчжэнь пробежал глазами по лагерю, остановившись на лицах глав родов Ван, Сун, Цао и Шэнь, а Золотая Луна тем временем внимательно разглядывал окровавленное копье рода Чжао. На его лице застыло странное, полусонное выражение, которое потом сменилось ошарашенным. Он быстро поднялся и почти бегом приблизился к начальнику.

— В доме Чжао сейчас никого, — раздался над ухом Ли Лунчжэня шёпот Ци Цзинь Юэ, — обвинение с Чжао ещё не снято, эти стервятники уже когти точат. Вдруг своих людей пошлют, если уже не послали? Приказать бы оцепить дом Чжао до конца разбирательства, а? Это-то можно?

Ли Лунчжэнь едва расслышал, но кивнул и протянул Ци свою табличку с приказом. Сам же поспешил в шатёр императора, застал его со стражей, убитого смертью первенца и раздраженного бессонной ночью.

— Ты уже знаешь? Чжао умер. Почернел с лица, упал, и лекаря ничего не смогли сделать, — мрачно обронил император и, видя, что Лунчжэнь молчит, продолжил, — но, если Чжао не при чём…

— Это не Чунь, — покачал головой Ли Лунчжэнь, опережая вопрос императора.

— Не он? Ты уверен? — в голосе Ли Синя промелькнуло нескрываемое облегчение.

— Да, и ты поступишь разумно, если усилишь охрану всех принцев и снимешь обвинение с рода Чжао. Нужно достойно похоронить старика Вэйчана и его родню. Хватит потрясений.

— Но… кто убил Мина? Это… оно? — снова спросил император, пристально всматриваясь в лицо Ли Лунчжэня, пытаясь уловить хоть малейший намек на истину.

Ли Лунчжэнь встретился сглазами с императором и тут же отвел взгляд, чувствуя, как под тяжестью этих двух слов сжимается его собственное сердце.

— Это не принц Чунь, а вот оно ли? Не знаю, но фактически за сутки уничтожен род Чжао и погиб принц Мин. Если бы эти два события не совпали, у меня была бы возможность сказать, что случившееся — следствие мелких интриг. А так… замах слишком огромен…

Ли Синь кивнул, его челюсть напряглась.

— Я доверяю тебе, Лунчжэнь. Найди того, кто убивает моих сыновей.

Лунчжэнь кивнул, напомнил о достойных похоронах генерала Чжао, вышел из императорского шатра и кликнул Лю Биня, но Лао Цинь сказал, что Лю и Ци вместе с охраной отправились в город, в дом Чжао.

— В отношении следов Чжао Цзэшиня и его брата…— проговорил Лао Цинь.

— Что там? — подался вперед всем корпусом Ли.

— Собака обнюхала трупы, поджала хвост и завыла. И никуда не повела.

— Ясно.

Растерянный и недовольный собой Ли Лунчжэнь поехал в город, ибо хотел вернуться в магистрат, но передумал и направил кортеж в дом Чжао. Издали заметил дым и услышал крики черни.

Предположение Ци Цзинь Юэ оправдалось. Да и не могло не оправдаться. Каждая крупная семья в городе держала охрану, но некоторые содержали и банды откровенных мародеров. Связь с ними поддерживал обычно управляющий из младшей ветви семьи. И если соседняя семейка ослабевала — это был повод поживиться. Управляющий становился наводчиком, банда налетала на дом, вынося всё, что можно, однако лучшую долю добычи всегда забирал управляющий: в противном случае банда лишалась крыши и сдавалась властям.

Бандиты, почуяв запах легкой добычи, действовали быстро и жестоко. Они врывались в дом, не щадя никого. Женщины и дети связывались, старики избивались, бандиты забирали драгоценности, деньги, редкие артефакты.

Дом Чжао едва не превратился в арену разграбления, но солдаты императора, которых привёл Ци Цзинь Юэ, с искажённой злобой лицами, отшвырнули грабителей. Они поспешно гасили пламя, которое уже лизало стены, словно языки псов Яньвана. В дымном хаосе метались тени слуг Чжао, словно души грешников, обреченные на вечные муки.

Дым ещё вздымался к небу, а среди хаоса и разрушения, словно тень, скользил Ци Цзинь Юэ. Его лицо, тронутое лишь отблесками пламени, выражало бешенство, он двигался проворно, как мышь, проникающая в закрома, и тут же исчез где-то на задворках дома.

В дыму мелькала и тень Лю Биня. Его мешок, бездонный, словно цянь-кунь, поглощал драгоценности. Изящные нефритовые подвески, золотые монеты, гребни, броши, золото, нефрит, диадемы и браслеты, инкрустированные драгоценными камнями, — всё, что попадалось под руку, исчезало в бездонной утробе мешка. Заколки для волос, украшенные эмалью и драгоценными камнями, жемчуг, сапфиры, рубины, изумруды, шелковые свитки, и драгоценные книги, исписанные каллиграфией, более ценной, чем золото, статуэтки Будды, инкрустированные жемчугом, словно застывшими каплями лунного света, мечи, украшенные золотой насечкой и отполированные до зеркального блеска, — всё исчезало в утробе мешка.

Потом он передал мешок появившемуся невесть откуда Ци, который, легко перемахнув через стену, исчез.

Ли Лунчжэнь онемел. Обычный вор? Вор, который просто воспользовался чужой бедой, чтобы погреть руки? Никогда ещё он так не ошибался в человеке!

Тут, усугубляя его удивление, из-за дома снова выскочил Лю Бинь, весь в копоти, и снова с набитым мешком. Он громко распоряжался солдатами, расставляя оцепление и посылая Сан Тяня за подкреплением. Через стену вновь перемахнула изящная тень, и на камни дорожки по-кошачьи мягко приземлился Ци Цзинь Юэ.

— В сокровищнице больше ничего нет, — отрапортовал Лю Бинь, — я обыскал всё.

— Оцепление не снимать, — приказал Ци, забрал мешок у Лю Биня, перемахнул через стену и снова исчез.

Лю Бинь кивнул и тут наконец заметил у ворот начальника ведомства.

— Господин Ли, всё сделано, как вы приказали, — отрапортовал он. — Дом оцеплен, пожар потушен, имущество конфисковано.

Ли Лунчжэнь не помнил, чтобы отдавал такой приказ, но кивнул, ничего не объясняя. Сейчас ему хотелось только одного: немедленно добраться до судебного магистрата и уволить мерзавца Ци со службы. Жулик! Куда тот унёс ворованные вещи? На кладбище?

Он тщательно расспросил Лю Биня о проведённом обыске и поехал в магистрат.

Между тем в город уже просочились слухи о гибели принца. Толпы народа собирались на улицах Чанъани, не давая проехать всаднику, слухи переносились от дома к дому, а рынок буквально гудел. Над головами людей кружили черные сороки. Их крики, резкие и протяжные, казалось, усугубляли напряжение. От лавки к лавке, от павильона до павильона трепетные слова обрастали новыми мрачными подробностями. Солдаты, посланные для поддержания порядка, тщетно пытались рассеять скопища зевак. Неопределенность порождала слухи о заговоре, предательстве, мести — всё это смешивалось, подогревая и без того кипящие страсти.

Лунчжэнь, с трудом добрался к месту службы, вошел в двери судебного ведомства, не замечая поклонов челяди и служителей, и снова замер в удивлении. В присутственном месте три стола были сдвинуты, на них громоздились драгоценности, украшения, клинки и книги, а посреди столов на пустых мешках сидел Ци Цзинь Юэ, составляя опись и злобно бормоча себе под нос проклятия.

— Не настолько же он дурак-то… Просто слепой? Не может быть…

Лунчжэнь чуть успокоил сбившееся дыхание. Выходит, Ци всё же не вор. Вор не притащил бы ворованное в судебный магистрат. Но тогда зачем он забрал эти вещи?

— Вы подаёте большие надежды, Ци Цзинь Юэ, — саркастично заметил он. — Отдаете приказы от моего имени, вызываете солдат, конфискуете чужие ценности…

Слова начальства совершенно не смутили Золотую Луну.

— Ну, оцепить дом Чжао приказали вы, остановить пожар и грабёж — это был мой долг чиновника судебного ведомства, — спокойно заявил Ци. — Однако… где вы видите ценности, господин Ли?

— Что? — удивился Ли Лунчжэнь.

Ци Цзинь Юэ зло ткнул ладонью в небольшую кучку вещей на крайнем столе.

— Меч эпохи Троецарствия, сильно покорёженный, но подлинный, инкрустация на браслете династии Суй и головная шпилька династии Цинь. Вот и все ценности! А всё остальное — хлам, рухлядь, дешёвки и подделки!

Ли Лунчжэнь подлинно изумился. Он подошёл к столу, на котором громоздились вынутые из мешков украшения, взял в руки золотой браслет, украшенный изумрудами. При внимательном рассмотрении сразу видел грубость работы, неестественный блеск камней, явные следы обработки. Точно такой же обман ждал его и среди других украшений: монеты, драгоценности, нефрит — всё оказалось подделкой, имитирующей древние сокровища-баоцаны.

— Ты хочешь сказать, — Ли незаметно для себя снова вернулся к доверительному обращению, — что Чжао Цзэшинь попросту вытащил из дома отца всё ценное и пропил, подменив безделушками?

— Едва ли, — покачал головой Ци. — Не могу утверждать, что знаю все поступления на рынке антиквариата, но Чжао Цзэшиня я там никогда не видел, и людей дома Чжао тоже. Ни отец, ни сын никогда не появлялись на аукционах. Из этого дома ничего не выходило. Пьянки Чжао оплачивали слуги. Деньгами.

— А что, в Чанъани нельзя продать ни одну драгоценность, чтобы ты не узнал об этом? — иронично спросил Ли Золотую Луну.

Тот скривился.

— Можно, конечно. Но тут слишком много бросового товара, а рынок подделок я тоже знаю. Это не местная работа. Либо Чжао сгрёб все эти безделушки при каком-то военном грабеже и никогда всерьез не интересовался их ценностью, во что трудно поверить, либо он специально выставлял напоказ эту рухлядь, а настоящий тайник где-то в другом месте дома. Но где? Ладно, сейчас закончу опись этого хлама, потом верну его в дом Чжао, — пробурчал Цинь Юэ. — Пусть новые хозяева разбираются.

Теперь Ли Лунчжэнь усмехнулся. Рассказ Лю Биня и вырвавшееся признание Ци замкнули в его голове логический круг понимания.

Он сел напротив Ци Цзинь Юэ.

— Может, поговорим начистоту, Ци? Сомневаюсь, что такой, как ты, захочет жениться на жабах рода Чжао. Этим озабочены Мао и Ян. Значит, ты волнуешься не из-за приданого. Подделки это или нет — что тебе за дело, Золотая Луна? А между тем тебя колотит от злости. Ты хотел обшарить дом, чтобы узнать, не брал ли Чжао вещей жреца Вэня? Вовсе нет. Ибо зачем тогда поручать Лю Биню собирать безделушки, а самому рыться в хранилище библиотеки? Лю сказал, что ты целый час перебирал книги Чжао: «Искусство войны» Сунь-цзы, «Законы войны почтенного У», «Методы Сыма», «Вэй Лао-Цзы», «Три стратегии Хуан Ши-гуна» и перетряхивал другие военные трактаты. Зачем? Что ты ищешь, Цзинь Юэ?

Золотая Луна обмяк и сильно побледнел, но ничего не ответил.

— Судя по разочарованию на твоей физиономии, ты полагал, что нужная тебе книга именно в доме Чжао? Почему?

Золотая луна не стал отрицать очевидное, и мрачно прошипел.

— Потому что… дурак. Этот старый вояка Чжао, похоже, вообще ничего не читал.

— Но что за книга-то? Судя по всему, ты именно ради неё на службу устроился и про лисёнка всё выдумал…

Золотая Луна вскинулся и возмущённо отрёкся от возводимого на него поклёпа.

— Ничего я не выдумывал! Моя трактовка — правильна, и вчерашние события это подтвердили!

Ли Лунчжэнь не нашёл, что возразить. Он сам решил, что принц Чунь невиновен и уверил в этом императора. Но тогда — кого обвинять?

— Хорошо, но так что ты искал в доме Чжао?

Глава двенадцатая ЛУННОЕ БЕЗУМИЕ

Ци Цзинь Юэ тяжело вздохнул и нехотя признался.

— Книгу Вэня. Я видел её лишь однажды. Случайно открыл на столе учителя. Там были заклинания. Я запомнил только одно, потом пришёл Вэнь и надавал мне подзатыльников за излишнее любопытство. После его ареста книга исчезла. В храме её не было, а дом Вэня разграбили, пока меня держали в каталажке. Когда я вышел — там осталось только пепелище. Я полагал, что её забрали в дом Ван или Сун, но там её нет.

— Понимаю. В домах Ван и Сун ты принят и давно все закоулки облазил. И ты решил, что она у Чжао? Или в домах Шэнь или Цао?

— А что бы вы на моём месте решили, господин Ли?

— Что она сгорела во время пожара.

Золотая Луна тяжело вздохнул, стукнул кулаком по столу и вместо ответа очень грязно выругался.

— Так чем ценны записи Вэня-то? Там что, был рецепт бессмертия? — иронично поинтересовался Ли Лунчжэнь.

Ци язвительно усмехнулся и колко спросил.

— Ну вы же сами удивлялись, что я в двадцать один год — знаток антиквариата. Не мудрено. Если начать изучать антикварное дело в утробе матери, к двадцати только азы и постигнешь. Но заклинание Вэня «Голос вещи» дало мне такое понимание сокровищ, что спорить со мной уже пять лет даже маститые знатоки не осмеливаются.

Ли Лунчжэнь усмехнулся.

— Я не мистик. Вот мой перстень. Какова его история? — Ли стянул с пальца печатку и протянул его Ци Цзинь Юэ.

Тот не смутился, сжал в пальцах перстень и замер, точно окаменев. Ли Лунчжэнь был уверен, что сейчас ему расскажут интересную сказку, и даже приготовился посмеяться, но Ци, подержав перстень в руках ровно столько, сколько нужно, чтобы сгорело полпалочки благовоний, вернул перстень хозяину.

Он ухмыльнулся.

— Мне жаль, господин Ли. Никакой истории. Его заказал ваш прадед на свадьбу внука, вашего отца, у мастера Мо Даляна. Но ваш отец носил его совсем недолго, после свадьбы он растолстел, и перстень стал давить ему палец. Он отдал его своей супруге, велел сохранить на свадьбу первенца. Его первенец — вы. По достижению семнадцати лет мать вам отдала перстень. Всё, что помнит это украшение, — синий бархат на дне фамильного ларца. Уж извините.

Ли Лунчжэнь оторопел: Ци ни в чём не ошибся. Даже в цвете бархата на дне фамильного ларца! Но коли так…

— Ты же держал в руках копье Чжао! Кто убил принца? Хочешь сказать, что историю кольца ты прочёл за минуты, а тут оглох и ослеп? — рявкнул Ли Лунчжэнь.

Ци Цзинь Юэ опустил голову, разминая левую руку пальцами правой, потом заговорил.

— Вот уж не думал… — он умолк, пожевал губами и тяжело вздохнул, — ладно, человек вы приличный, а я иначе просто не смогу объяснить, что видел. И потому, — хмуро продолжил он и, видя, что Ли хочет возразить, остановил его жестом руки, — я доверюсь вам.

Золотая Луна быстро поднялся, принёс с полки вещественных доказательств копье Чжао, которое уже доставили в судебный магистрат, подтянул к себе лист бумаги, воровато оглянулся и, взяв кисть, написал десяток иероглифов.

— Сожмите копье, прочтите заклинание и внимайте.

Ли Лунчжэнь хмыкнул, положил руку на древко и пробежал глазами по записи Ци.

…В его глазах потемнело, веки страшно отяжелели, а дух словно растворился в воздухе. Он спал и не спал, словно грезил наяву, и сны калейдоскопично сменяли друг друга. Перед ним развернулся целый мир, сотканный из образов, которые, казалось, были глубоко врезаны в его память, но при этом совершенно новы. Он видел юных воинов, отражающих натиск врагов. Звук стали, лязг доспехов, предсмертные крики — всё проникало в самую душу.

Затем картинка сменилась. Теперь он — на краю топкого болота, из которого поднимался густой туман, скрывая нечто зловещее. Сквозь туман едва побивалось мутное марево луны. Где-то вдали раздавались булькающие звуки и уханье неведомых существ, наполняя воздух первобытным страхом.

Но вскоре возник пыльный, сыроватый угол какого-то хранилища. Затхлый запах пыли и плесени щекотал ноздри. Он видел свитки, покрытые паутиной, и пожелтевшие от времени фолианты.

Внезапно атмосфера изменилась. На смену мраку пришло солнце. Перед ним раскинулся императорский лагерь, полный жизни и суеты. Он видел шатры, украшенные алыми полотнищами, слышал гомон придворных, топот копыт, ржание лошадей — всё это смешивалось в единую симфонию, пробуждая азарт и жажду победы. Каждый образ, каждое ощущение, каждое мгновение этого видения впивалось в память, как клещ.

Он видел издалека, как первый принц шёл по тропинке и с каждым шагом углублялся в чащу. Лес вокруг становился всё гуще, тени — длиннее, а воздух — прохладнее. Но принц не чувствовал ни усталости, ни холода. Его сердце билось в предвкушении власти, сладкой и пьянящей. Он представлял себе, как будет восседать на троне, получать поклоны и приказывать. Как его слово станет законом, а воля — неоспоримой.

Вдалеке послышался треск веток. Принц замер, напрягая слух. Неужели кто-то из братьев решил последовать за ним? Эта мысль мгновенно испортила его прекрасное настроение. Он не хотел видеть никого, сейчас его единственным желанием было остаться наедине со своими мыслями, наслаждаясь предвкушением грядущих перемен. Треск смолк.

Представляя себя на возвышении в тронном зале, Ли Мин чувствовал, как кровь бурлит в жилах. Солнечный свет в его мечтах освещал его фигуру, словно предвещая новую эру. Это была его коронация, его наследие. И ни одна политическая буря, ни один коварный план не смогут поколебать его трон. Он вспомнил непроницаемые лица братьев и позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. Триумф был близок. Сегодняшний вечер станет началом новой эпохи для империи. Наследник знал, что в этой игре выживает сильнейший, и он доказал, что им является.

Внезапно из кустов выскочила лиса. Стрелы принца и двух егерей, выпущенные почти одновременно, просвистели мимо. Все едва слышно ругнулись. Встретить лису на охоте — дурной знак, а промахнуться и не убить её — совсем уж дурно.

Солнце, щедро залившее золотом осенний лес, казалось, подливало масла в огонь их досады. Лиса же, рыжая и дерзкая, словно насмехалась над их неуклюжими попытками. Принц стиснул зубы. Эта охота, призванная укрепить его репутацию как храброго и умелого воина, не должна быть неудачной.

Но и второй выстрел не достиг цели. Егеря, переглядываясь, снова тщательно прицеливались. Все знали о связи этих тварей с потусторонним миром, и каждый промах умножался суеверным страхом.

Лиса же, казалось, нагло ухмылялась.

Принц, отбросив арбалет, выхватил меч. Клинок блеснул в лучах солнца. Лиса, усевшись на пне старого дерева, на небольшом холме, спокойно наблюдала за ним. Она не убегала, не пряталась, а будто предлагала себя в жертву, и в этом спокойствии была какая-то злая игра.

— Сейчас ты пожалеешь, что встала на моём пути! — с досадой пробормотал принц, бросаясь вперёд.

Он, замахнувшись мечом, обрушил его на рыжую бестию. Лезвие со свистом рассекло воздух, но лиса исчезла в мгновение ока, а меч принца глубоко застрял в остове старого пня. Поражённый, принц тяжело дышал, осматриваясь по сторонам. Ни следа, ни звука. Только шуршание опавших листьев под ногами егерей, которые изумлённо топтались за его спиной. Куда она подевалась?

Внезапно, тишину разорвал тихий смех. Он доносился отовсюду и ниоткуда. Принц, чувствуя, как по спине пробегает холодок, обернулся вокруг, одновременно пытаясь вытащить клинок из старого пня. Егеря, побледнев, прижались друг к другу. Смех становился громче и злее, превращаясь в настоящий хохот. Потом в хохот начал вплетаться свист — долгий и тяжёлый, всё смешалось, и, блеснув сиянием в воздухе, промелькнула лисья морда, и копьё вонзилось в лоб принца. Но свист не прекращался, и две стрелы почти одновременно вонзились в егерей.

Когда все стихло, на рыжей листве осталось только три трупа, а на холме снова возникла лиса. Несколько минут она не двигалась, потом, презрительно фыркнув, неторопливо скрылась в чаще.

…Ли Лунчжэнь распахнул испуганные глаза. По его вискам стекал пот, его подташнивало. Это… что? Сон? Видение? Откровение? В его глазах плыл судебный зал, голова кружилась, мелькали иероглифы, оживающие на пергаменте… Реальность шаталась зыбким мостом над пропастью.

— Ну что? — тон Золотой Луны был прозаичен и размерен. Он успел сжечь заклинание, и сидел, уставившись в потолок. — Лису видели?

Вопрос произвел на Ли Лунчжэня впечатление оплеухи. Образы всё ещё мелькали в его голове: болото, пыльная кладовая, полная старой рухляди, лагерь, и, наконец, сцена охоты, закончившаяся гибелью того, кто должен был править.

— Лису? Да… Лису видел. Но ты уверен, что мы видели одно и то же?

— Если вы сначала видели какое-то сражение, потом болото, пыльную кладовую, потом Фань Инь, лагерь, начало охоты, лису и смерть принца, то да, я видел то же самое. При этом не могу себе представить, чтобы обычная лиса, увидев трёх вооружённых охотников, спокойно сидела бы на месте. Это не лиса. Это оборотень.

— Но лиса не убивала принца!

— Не убивала, — согласился Ци. — Просто вывела под копьё.

Ли Лунчжэнь судорожно сглотнул. Он пытался собраться с мыслями, но перед глазами всё ещё стояла картина: из лесной чащи, окутанной предрассветным туманом, вынырнула лисица, недобрым огнём горящие глаза. Она не бросилась наутёк, не попыталась скрыться, а будто бы выждала, издеваясь над их неуклюжими попытками принца поймать её.

— Вывела под копьё… — прошептал он, отголоски слов Золотой Луны эхом отдавались в его сознании. — Но под чьё копьё?

— Под вот это самое, рода Чжао. Но хохотала не лиса. Смеялся убийца. Однако копьё не помнит лица того, кто метнул его. Помнит только лисью морду.

— Но почему? Я даже мысли принца читал!

Золотая Луна пожал плечами.

— Господин Ли, я понимаю не больше вашего. Но Вэнь… Он как-то обмолвился в разговоре с ныне покойным императором о заклятии Лисы. Я тогда утварь храмовую под столом песком чистил, и только обрывок разговора услышал… Если это заклятие в книге заклинаний, то найдя её, мы найдём и Лиса.

— Заклятие Лисы? Я слышал о таком. Говорят, оборотень лисы может внушать людям свои мысли, заставляя их действовать против своей воли, — не убийца, но кукловод. Однако тут кто-то явно стоял за лисой. Но кто обладает таким могуществом, чтобы использовать лису-оборотня в своих целях?

— Это-то и странно, — ответил Ци. — Если не лиса управляла человеком, то кто управлял лисой?

Ли Лунчжэнь почувствовал, как по спине пробежал холодок. Мысли путались, образы смешивались. Лиса, принц, копье, таинственное заклинание, древние свитки… Лиса… Все это напоминало запутанный клубок, из которого не было выхода. Как найти убийцу, если даже копье не помнит его лица?

Ли Лунчжэнь вздохнул.

— Принц Чунь сказал, что тоже видел смеющуюся лису. Он бежала вверх по склону.

— Возможно, это одна и та же лиса.

— А какие ещё заклятия были в книге Вэня?

Золотая Луна со злостью ударил кулаком по столу.

— Говорю же, не успел прочесть, но, если одно заклятие меня озолотило, думаю, остальные не помешают! И, сами понимаете, кто бы ни оказался сынком Вэня, я должен добраться до заклятий Учителя первым!

Ли Лунчжэнь кивнул. Теперь логика действий Золотой Луны проступила для него в полноте. Пост в судебном магистрате был нужен ему по самой простой причине: проберись обычный человек в чужой дом — он будет считаться вором, но перед судейским чиновником с приказом на обыск все двери откроются. А обыскать дома Шэнь, Чжао и Цао ему надо было до зарезу.

Скепсис Лунчжэня перед магией тоже растаял: голова до сих пор была словно налита свинцом.

— Ладно, — Лунчжэнь поднялся на ноги. Пол всё ещё плыл перед глазами. — Но теперь ясно, что Ян и Мао ни при чём. Хань тоже всё время был на глазах императрицы и императора. И я теперь по размышлении считаю, что наш Лис должен быть очень молод. Ему не тридцать, иначе трудно понять, чего он ждал столько лет? Вэнь был казнён шесть лет назад, если его сыну было уже двадцать, почему бы не отомстить сразу? Значит, он в год казни Вэня был ещё ребёнком, а сейчас ему восемнадцать или девятнадцать. И этот Лис — кто-то из пяти семей.

— Из четырёх, господин Ли, — мягко поправил Ци, — дом Чжао теперь развалится на дома Ян и Мао, и глупо ждать, что у него будет прежнее влияние.

— Это так.

— И я предполагаю, что он может быть в доме Шэнь или Цао.

Лунчжэнь рассмеялся.

— Я понимаю, что тебе надо обыскать их хранилища и библиотеки, но…

Ци Цзинь Юэ не стал пререкаться с начальником.

— Обыскать надо, кто спорит, но дело не в том, господин Ли. Семейку Ван я прекрасно знаю. Толстяк Ван Юнцзэ Лисом быть не может: слишком стар. Его старший сын Ван Лин женат и ему около тридцати, а младшему Ван Няньчуню на год меньше. Есть и дочери Ван Чуи, она замужем за Сун Хэлинем, и Ван Мэй, ей семнадцать. Два младших брата толстяка Юнцзэ, Юнлин и Юнмао, оба редкие жулики и прохиндеи, но только у младшего есть сын, у старшего — четыре дочери. Но сын Юнмао Лисом быть не может, ему только пятнадцать и его не было на Фань Ине. Остальные — мелкие сошки: голоса в семье не имеют. При этом, семейку Ван Вэнь очень не любил, и едва ли встречался бы с какой-то женщиной оттуда.

Лунчжэнь согласно кивнул.

— Семейка Сун мне тоже хорошо известна. Сун Гао — глава рода, у него два сына, женатый Хэлинь и холостой Шэньчао и дочь Линьсинь, красотка и глупышка. У главы рода два младших брата и три старшие сестры, но замужем только одна, и та бездетна. Побочные ветви, около семидесяти человек, в счёт не идут: они ничего не решают. Из чего тут выбирать?

— Ты с ними так близко знаком? — удивился Ли Лунчжэнь.

— А что удивительного? — зло проронил Ци. — Я им, конечно, неровня, но я всё же сын дворцового мечника, наставника наследников, и знаток антиквариата, и ссоры со мной никто из них никогда не искал. Ну и я своими делами занимался, на пути ни у кого не стоял. А старик Сун… В общем, мы поладили.

Ли Лунчжэнь смерил Ци долгим взглядом.

— Хорошо. Что ты скажешь о Цао?

— Цао Чилинь — человек излишне осторожный. И сынок — копия папаши. Такие действуют не мечом, но ядом. Эта семейка подсунула своих девиц во все крупные семьи города, правда, не за прямых наследников. Я не верю в Лиса из этой семьи. Наш Лис бесстрашен, дерзок, умён и нагл. Эти трусливы и очень осторожны.

— А что мы имеем в семейке Шэнь?

— О, эта семейка та ещё… Шэнь Чэнцзян, глава рода, в прошлом известный красавец и умница. И потаскун. У него только по дому около пяти внебрачных детишек. Что до законных… Его сынок Шэнь Панжунь, истинный сын отца, тоже красавец, дебошир и потаскун. Его братец Шэнь Пань, прозвище Биньбинь, очень… странный молодой человек. Ну и сестрица их, красотка Шэнь Гоцинь, вы её видели, она всё с принцессой возле Ханя крутилась.

— Видел, конечно, — подтвердил Ли Лунчжэнь.

— Она была помолвлена с одним молодым человеком из Лояна, но свадьбу отменили в последний момент. Говорили, случилось какая-то нелепая ссора, но поползли куда более зловещие слухи. О делах, о которых не принято говорить вслух. Но женские тайны скучны. Теперь Биньбинь, — проговорил Ци, задумчиво хмурясь. — Он производит странное впечатление. Неуловимая нервозность в движениях, вечно блуждающий взгляд. Он как-то пришел в лавку старика Юаня и попросил… лампу Ан Инь. Дурак. Говорят, слабоумен от рождения. Но дурнее всех в этой семейке Шэнь Панжунь.

— Постой, как дурак? Он же был первым на императорском экзамене!

Ци только брезгливо хмыкнул.

— Ну, было бы странно директору академии не заставить сынка заучить сотню классических текстов, да только умным это ещё никого не сделало. Истинная мудрость не в запоминании цитат, а в умении понимать. Панжуню не объяснили, что надо различать существенное и неважное, осознавать степень риска своих действий и не пытаться моментально получить всё, что вздумалось.

Золотая Луна вздохнул.

— Его научили зубрить, а не думать, цитировать, но не понимать. Среди всей родни Панжунь самый яркий, крикливый, самый пустой и самый опасный. Как ребенок, играющий с огнём в пороховом погребе. Недавно пошёл слух, что он избран императором в мужья принцессе.

— Так если принцесса Ицзюнь влюблена в Ханя…— начал было Ли Лунчжэнь.

— … то Панжунь попытается устранить Ханя Чжэньшаня, только и всего. — Ци, судя по безразличному тону, судьба фаворита императрицы не занимала.

— Только этого не хватало! — возмутился Лунчжэнь.

Ци отмахнулся.

— Не стоит беспокоиться. Хань, в отличие от Панжуня, далеко не дурак. Думаю, он всё понимает.

— Ну и где нам теперь искать твоего Лиса? В семейке Шэнь?

Ци покачал головой.

— Ничего мы пока искать не будем. Вы по статусу обязаны присутствовать на поминальных обрядах по принцу Ли Мину, а мне надо закончить опись и вернуть все в дом Чжао. Сейчас главное понять, сделает ли этот Лис паузу на траур, или будет бить без остановки.

— Если мы ничего не заметили на перевале Фань Инь, кто сказал, что мы что-то заметим впредь?

Ци отрицательно покачал головой.

— Нельзя сказать, что мы ничего не заметили, господин Ли. Мы всё видели. Но мы не поймём, что видели, пока оно не повторится.

Глава тринадцатая ТРЕЗВЫЙ РАСЧЕТ

Слова Сун Линьсинь достигли сознания Цао Цзюньмина и даже вполне убедили его. Да, оставаться рядом с Шэнем Панжунем просто опасно. Если ему надо убить Ханя — пусть делает, что хочет, а на него не рассчитывает. Но Сяо… мерзавец Сяо Сюэцзюань… Нет, он, Цао, выберет собственный путь. И первое, что ему надо сделать: серьёзно поговорить с отцом.

Цао влетел в шатер отца, где слуги уже сложили вещи для отъезда, застал его одного и тут же выпалил:

— Дурные новости, отец.

Цао Чилинь, сидевший с каким-то свитком в руках, поднял тяжёлые глаза на сына. Длинное лицо с тонкими чертами и острым носом, делало его похожим на статую аскета-подвижника. Он был мрачен. События последних двух дней подтвердили, что гадание императора подлинно сулит им одни беды. Уверявшего их в обратном Чжао Вэйчана уже нет. Нет и рода Чжао. Погиб наследный принц Мин, и это не несчастный случай на охоте, а самое обыкновенное убийство. Это начало конца. И если убийце принца хватило двух дней, чтобы уничтожить шестерых человек, и покончить с одним из старейших родов империи, относиться к нему легкомысленно было бы непростительно. Убийца опасен и безжалостен. И удачлив к тому же.

Цао Чилинь был не одинок в своей тревоге. Другие старые семьи империи, наблюдая за стремительным падением рода Чжао, тоже чувствовали, как холодеет кровь в их жилах. Убийца, чьё имя пока оставалось неизвестным, стал воплощением абсолютного зла, словно пришедшего из глубин тьмы.

Но нельзя ждать, пока убийца, играя жизнью императорской семьи, сотрёт с лица земли и остальные знатные роды. Необходимо найти этот неуловимый клинок, наносивший удары из тени. Однако, как найти того, кто неуязвим, непредсказуем и смертоносен? Впервые за долгие годы Цао Чилинь почувствовал себя беспомощным. Вся его власть, весь опыт, вся хитрость — казались ничтожным перед лицом этой неведомой угрозы.

— Что ещё случилось?— мрачно спросил он Цзюньмина.

— Всё дурно, отец. Эта девица из дома Шэнь не сводит глаз с Ханя Чжэньшаня. Как и принцесса Ицзюнь. Это взбесило Шэня Панжуня, который теперь спит и видит убить Ханя. Сейчас Хань уехал с императрицей и Сяо Сюэцзюанем, а перед этим, я слышал сам, этот хитрый мерзавец Сяо заручился согласием императрицы: он не будет требовать Ханя обратно в монастырь и предоставит его в полное распоряжение её величества, а за это получит императорский рескрипт на слияние монастыря Туманной пагоды и школу Чистой росы под владычеством самого Сяо!

Цао Чилинь плотно сжал губы так, что они просто пропали с лица и побледнел, но не стал ничего уточнять и переспрашивать, уверенный, что на сведения сына можно полагаться.

Цао Чилинь знал, что Шэнь Панжунь — человек, умеющий добиваться своего любыми путями. Если он задумал убить Ханя Чжэньшаня — флаг ему в руки, но сможет ли он сделать это так, чтобы самому не испачкаться и не замарать всех вокруг? Но его ставка понятна: принцесса Ицзюнь и вхождение в императорскую семью стоят риска.

Однако, и тут сынок абсолютно прав, их ставка не шла ни в какое сравнение со ставкой Панжуня. Шэнь Гоцинь была нужна им для укрепления связей двух родов, но подлинную пользу брак принесет только в том случае, если Шэнь сумеет жениться на принцессе. Разрыв с семьей Шэнь, притом, что Ван и Сун объединялись, делал их уязвимее. Однако если Панжунь рискнет совершить покушение и провалится — любая близость с семьей Шэнь станет смертельно опасной связью, которую нужно разорвать как можно скорее. Хватит ли у Панжуня ума нанять нужного человека? С одной стороны — это опасно: после на всю жизнь можно стать объектом шантажа и дойной коровой. Но рисковать своей головой ещё опаснее.

Обещание императрицы позволить слияние двух влиятельных монастырей, несомненно, было сильным ударом, но ударом ожидаемым: монастырь хирел, и Цао понимал, что невероятно усилившийся в последние полгода Сяо Сюэцзюань непременно захочет этот жирный кусок. Сейчас он просто продал Ханя, который и так уже принадлежал императрице, за хороший куш. Сяо не дурак.

Цао Чилинь поднялся. Его разум лихорадочно работал, пытаясь найти выход из безвыходной, казалось бы, ситуации.

— Разрыв твоей помолвки с Шэнь Гоцинь вызовет скандал и восстановит против нас весь род Шэнь.

— Значит, мы ничего не можем сделать? — с горечью произнес Цзюньмин. Он смотрел на отца, ожидая хоть какого-то проблеска надежды, хоть намёка на план действий.

— Было бы гораздо лучше, если желание разорвать помолвку высказала бы… она. Тогда оскорбленной стороной выступили бы мы, понимаешь?

Цао Цзюньмин задумался, а Цао продолжал.

— Пойми, сынок, мы сейчас зависим от обстоятельств. Если Панжунь преуспеет в своих замыслах — будет весьма резонно с ними породниться.

— Но если он провалится, а я гласно помолвлен с его сестрой…

— Помолвлен — не значит женат.

— Но…— Цзюньмин не хотел упоминать Сун Линьсинь, — принцесса Ицзюнь и Шэнь Гоцинь влюблены в Ханя. И я уверен, убей Панжунь Ханя — принцесса всё равно за него не выйдет, тем более — предстоит годовой траур по принцу Мину.

— Да, всё очень непросто, сынок. Я не могу встретиться с главой рода Шэнь Чэнцзяном и предостеречь его от глупостей сына. Это будет означать, что я сую нос не в свои дела. При этом Хань и Сяо действительно начинают мешать, однако избавляться от них сейчас, когда один ни на шаг не отходит от императрицы, а другой читает поминальные службы по принцу — неразумно. Не говоря уже о том, что судейские повсюду ищут убийцу принца Ли Мина, и охрана везде будет усилена втрое, если не впятеро. До них просто не добраться.

— Понимаю. Но я в курсе планов Панжуня. Я боюсь, если он всё же попытается напасть на Ханя и попадётся — сделает меня соучастником. Для меня сейчас Панжунь опасней Ханя и умнее всего донести на него.

Старик Цао покачал головой.

— Если род Шэнь погибнет, мы тоже долго не протянем.

— А если попробовать… Шэнь Гоцинь увлечена Ханем, пусть её. Но я бы мог попробовать прельстить, скажем, Ван Мэй, подругу сестры Линьсинь…. Разве это не связь с домом Ван?

— Попробуй, если прельстишь, это решит многие проблемы. В любом случае ты можешь твердо сказать Шэню Панжуню, что намерен разорвать помолвку с Гоцинь… после траура. Желательно, чтобы у этого разговора были надежные свидетели. Это даст тебе время на ухаживания за девицей Ван. Аппетиты у этой семейки немалые, я выделю деньги на подарки и прочие женские безделушки. Но вначале, чтобы зря не тратиться, поговори с сестрицей Линьсинь.

Цзюньмин вздрогнул.

— С Линьсинь?

После всего случившегося ему чертовски не хотелось встречаться с сестрой.

— Разумеется. Она дружна с этой Ван Мэй, и если окажется, что та тоже влюблена в какого-нибудь Ханя, к чему тогда тратиться?

— А что с монастырём?

Цао покачал головой.

— Это надо решать с императрицей…

Шэнь Панжунь остановился у небольшого пруда, зеркальная гладь которого отражала его искаженное лицо. Он размышлял об убийстве ненавистного Ханя Чжэньшаня. Шэнь помнил совет Цао: избавиться от Ханя в монастыре Лунного света, да не выходило. Как выяснилось, в монастыре поминальные службы будет проводить сам настоятель Сяо, а Хань все время траура будет служить поминальные во дворце, а остальное время — утешать вдовствующую императрицу. Хань, словно призрак, неотступно следовал за императрицей, его присутствие во дворце было постоянным, а визиты к вдовствующей императрице — нежданными.

Церемония прощания была назначена через три дня, и Шэнь пока бесцельно бродил по дворцу, прикидывая возможность нападения на фаворита императрицы. Каждый день казался вечностью, наполненной безнадежностью.

Нервы были на пределе: накануне Цао Цзюньмин гласно заявил, что после траура его помолвка с Шэнь Гоцинь будет расторгнута. Это слышали люди рода Ван и Сун. И всё из-за мерзкого красавца Ханя Чжэньшаня!

Он не должен жить. Шэнь сжал кулаки, чувствуя, как по венам разливается жгучая ненависть. Он должен был действовать, и действовать решительно. Прогулка по дворцу теперь обрела новый смысл — поиск уязвимого места в системе безопасности, лазейки, через которую можно было бы пробраться к цели.

Хань Чжэньшань не был неуязвим. Его дни, проведенные в утешении вдовствующей императрицы, или его участие в погребальных службах, могли стать дверью для мести. Шэнь не мог позволить себе промедлить, но понимал, что прямое столкновение с Ханем Чжэньшанем, учитывая его положение при дворе, было бы самоубийством. Более того, месть, совершенная на скорую руку, могла лишь принести новые беды, бросив тень на его род, обрекая на вечное отчаяние. Нужен был план, тонкий, как лезвие кинжала, и точный, как стрела лучника.

Жажда мести придавала Шэню решимости, которую не могли поколебать никакие преграды. Он не мог допустить, чтобы Хань Чжэньшань продолжал наслаждаться своей жизнью, пока его собственная рушилась.

Этот ненавистный человек должен был умереть!

Шэнь старался как можно больше узнать о привычках и передвижениях Ханя. Где он проводит время, когда он один, какие у него есть слабости, уязвимые места. Следующие два дня Шэнь Панжунь провел в напряженном наблюдении, погруженный в дела, которые, казалось, были лишь ширмой для его истинных намерений. Он старался держаться в тени, наблюдая за Ханем издалека, отмечая каждый его жест, каждое слово.

Он не просто наблюдал — он изучал, выискивая возможность, которая была бы безошибочной. План созревал медленно, питаемый ревнивой обидой и жаждой возмездия. Всё должно быть тщательно продумано, чтобы этот ненавистный человек, наконец, был устранен.

За день до похорон в глазах Шэня вспыхнула искра надежды. Хань Чжэньшань имел привычку посещать уединенный павильон у озера в ранние утренние часы, чтобы медитировать. Это было его тайное убежище, где он оставался один, без охраны и свидетелей. Лазейка была найдена.

Наступил рассвет. Туман, плотный и непроглядный, окутывал озеро, превращая знакомый пейзаж в призрачный мир. Шэнь пробирался сквозь влажную траву, ориентируясь по едва различимым очертаниям деревьев. Павильон, тёмный силуэт на фоне серого неба, маячил впереди, словно последнее пристанище обреченного. Он остановился возле старой ивы, наблюдая за входом в павильон. Звук шагов, тихий и размеренный, нарушил утреннюю тишину. Хань Чжэньшань вошел, его фигура казалась умиротворенной даже в этой зловещей предрассветной мгле. Он сел на циновку, сложил руки и закрыл глаза, погружаясь в медитацию.

Шэнь сделал глубокий, дрожащий вдох. Руки его сжимали кинжал, завернутый в темную ткань. Момент настал. Не было пути назад. Только вперед, к той цели, которая была так важна для его искалеченной души. Шэнь сделал шаг из тени. Утренний воздух, казалось, застыл, готовясь стать свидетелем неизбежного.

— Панжунь! В чём дело? — сзади раздался сзади голос отца, одного из распорядителей похорон.

Шэнь резко обернулся. Рядом с Шэнем Чэнцзяном, облаченным в серо-белое грубое рубище, стоял глава судебного ведомства Ли Лунчжэнь, тоже в траурных одеждах и с пеньковой веревкой, обмотанной поверх головного убора: знак родственных отношений с умершим. Проницательные глаза главы судебного ведомства, казалось, видели насквозь, и Шэнь почувствовал, как внутренности сжались от страха. Ли Лунчжэнь, с его репутацией неумолимого блюстителя закона, был непреодолимой преградой его планам.

— Почему ты ещё не готов? Почему не в трауре? — голос отца дрожал от негодования.— Через четверть часа начнется поминальная служба по принцу!

Шэнь Чэнцзян гневался недаром. Похороны наследного принца были строго регламентированы — весь церемониал подчеркивал высочайший статус усопшего. Специально назначенные чиновники читали священные тексты. Ошибки в произношении или порядке слов считались дурным предзнаменованием, а уж явиться на прощание в светском облачении — это и вовсе было грубейшим вызовом приличиям. Такого никому не прощали, и хотя Ли Мин не был провозглашен наследным принцем, его статус был очень высок. Все участники церемонии — от императора и высших сановников родов Ван, Сун, Шэнь и Цао до придворных и чиновников рангом ниже облачились в мешковатые траурные одежды серовато‑белой грубой ткани с необработанными краями.

Шэнь побледнел. Вот же досада! Неужели Ли заметил оружие? — мелькнула мысль, и Шэнь инстинктивно прижал руку к кинжалу. Но отец, не замечая напряжения сына, продолжал:

— Не мешкай! Твои действия должны быть безупречны.

— Да, я сейчас, отец, сейчас…— заторопился Шэнь, проклиная про себя эту встречу, испортившую покушение.

Из дверей павильона появился Хань Чжэньшань. Шэню показалось, что он бросил взгляд на его рукав, и легкая усмешка тронула его губы. Шэнь почувствовал, как холодный пот стекает по вискам. Его план провалился. Невозможно совершить убийство под таким пристальным взглядом влиятельных людей.

— Приношу свои извинения, отец, — пробормотал Шэнь, стараясь придать голосу должное почтение.— Я был… взволнован… вспоминал принца…

Все направились к павильону Утренней Росы, где должна была пройти поминальная церемония. Шэнь, следуя за Ханем, своим отцом и Ли Лунчжэнем, чувствовал, как тяжесть его провалившейся затеи сменяется новой скорбью. Отец бросал на него осуждающие взгляды, а Ли Лунчжэнь лишь покачал головой, словно оценивая незрелость юноши. «А Ци-то был прав…» — подумал он.

Немного успокоившись, Шэнь подумал, что ещё ничего не потеряно. Ему помешали, но его замысел не раскрыт. Он действительно выбрал не лучшее время для мести: дворец нашпигован охраной и высшими сановниками. Но это не значит, что от Ханя нельзя избавиться позже. На этот раз просто не повезло. Но его цель: красавица-принцесса и вхождение в императорскую семью — всё равно будут достигнуты. Он представлял себя зятем императора, человеком, чья мудрость и прозорливость высоко ценятся в высших кругах, а рука любимой принцессы стала его законным вознаграждением. Он годы потратил на изучение древних манускриптов, оттачивание боевых искусств, постижение тонкостей придворного этикета. Он не откажется от своей мечты, лишь отложит ее. И эта отсрочка только усилила жажду победы.

…Траурная церемония началась с торжественного шествия. Гроб несли высшие сановники и представители самых высоких ведомств, а само действо проходило в зале Утренней Росы.

Ли Лунчжэнь тоже нёс гроб и почти не смотрел по сторонам, а Шэнь Панжунь, успевший обрядиться в траур, тихо шествовал в толпе «золотой молодёжи» двора: наследников знатных семей, сыновей и дочерей крупных сановников и глав ведомств.

Гроб водрузили на постамент, и зазвучала музыка: нежная, печальная мелодия флейты-сяо. Играл Хань Чжэньшань по просьбе императрицы. Сама она, укутанная в серое рубище, стояла неподвижно, погруженная в свои мысли. Ее глаза, обычно полные царственного величия, затуманила печаль. Мелодия, сотканная из скорби и воспоминаний, плавно разливалась по залу. Как ни странно, Ли Лунчжэнь почувствовал облегчение: обычно мерные звуки буддийских ритуалов усиливали скорбь, но эта мелодия словно развязала в его душе тугой узел невысказанной боли.

Словно эхо далекого прошлого, звуки флейты проникли в самые потаенные уголки души. Ли в потерях всегда сторонился скорбных ритуалов, предпочитая тишину и уединение, которые, как ему казалось, помогали справиться с утратой. Но сегодня, под наплывом мелодии, он ощутил иное. Воспоминания об ушедшем приходили волнами, но теперь они не обжигали, а скорее согревали, словно теплые лучи солнца после долгой зимы.

Императрица тоже чуть порозовела. Ее собственная скорбь, казалось, утихла, уступая место глубокому, но спокойному принятию. Зал, наполненный приглушенным светом и ароматом благовоний, казался отдельным миром, где время остановилось. Ли Лунчжэнь закрыл глаза, позволяя музыке унести его сквозь пространство. Он видел картины прошлого: улыбку новорождённого принца, детский меч, игры принца… Эти образы, прежде казавшиеся невыносимо болезненными, теперь вызывали лишь легкую грусть.

Когда последние звуки флейты-сяо растворились в воздухе, в зале воцарилась тишина, наполненная покоем и умиротворением. Императрица отвернулась от гроба, ее силуэт, окутанный серым, стал более стройным. На ее лице, хоть и омраченном скорбью, появилась тень надежды. Ли Лунчжэнь почувствовал, как узел в его душе окончательно развязался, когда последние звуки растворились в воздухе.

Затем Хань Чжэньшань, облаченный в одеяния даосского служителя, отложив флейту, начал читать слова древних текстов. Он говорил о пути души, о цикле жизни и смерти, о вечном покое, ожидающем того, кто покинул этот мир. Его голос звучал как музыка, способная усмирять боль утраты, и нежность, способная утешать. Женщины, присутствовавшие на поминальной службе, не отводили от него глаз, однако Хань не замечал их внимания, полностью погруженный в ритуал.

Глава четырнадцатая ПРОЯВЛЕНИЕ

Император у гроба сына молчал, в сотый раз коря себя за глупость. Ему казалось, этого бы не случилось, если бы он не решил назвать Ли Мина наследником. Пугало и гадание, сулящее распад империи. Неужели он уже начался? Глаза императора скользнули по мраморному саркофагу, украшенному изящной вязью и символами власти. Ли Мин… Еще вчера он смеялся, спорил, жил полной жизнью. А теперь — лишь холодный камень и тишина. Глядя на бездыханное тело сына, император не мог отделаться от зловещего предчувствия.

Империя. Величественное творение его предков, сотканное из судеб миллионов. Неужели она действительно обречена на распад? Эта мысль была невыносима. Сколько крови и пота было вложено в ее создание, сколько мудрых решений и героических подвигов легло в ее основу! И вот теперь ее величие начало обращаться в прах?..

Вдовствующая императрица у гроба внука тоже молчала. Ее пальцы гладили холодный шелк савана, словно пытаясь удержать ускользающее тепло жизни. Перед ней, укутанный в золотую парчу, покоился тот, кто должен был продолжить династию. Сколько надежд было связано с ним! Она вспомнила его детство, звонкий смех, первые шаги, попытки постичь премудрости науки. Теперь всё сгорело, оставив тлеющие угли горечи.

Слуги императрицы, склонив головы, замерли, словно статуи, отражая безмолвное горе своей повелительницы. Воздух в зале был плотным от благовоний и невысказанной скорби. Громкие рыдания не поощрялись: скорбь должна была быть достойной и сдержанной, однако кормилица принца тихо скулила, а тётка, воспитывавшая первого и второго принцев после смерти их матери, временами в голос всхлипывала. Их не одергивали.

Принц Чунь у гроба брата не задержался: за минувшие три дня он сильно исхудал и еле держался на ногах.

Мимо Шэня прошла принцесса Ли Ицзюнь с тремя принцами и всей роднёй. Шэнь, успокоенный размеренностью церемонии и печальной музыкой, уже пришёл в себя. Но, взглянув на принцессу Ли Ицзюнь, проявлявшую весьма умеренную скорбь по брату, удивился. Все женщины в зале были без украшений и прикрас, траур строго запрещал это. И облаченная в скорбные безликие одежды, без драгоценных одежд и женских ухищрений, принцесса вдруг показалась ему совсем некрасивой и блеклой, напомнив одну из служанок его матери.

Но как это? Неужели подлинным украшением этой девицы были роскошные императорские одежды? Ее лицо не было уродливым, но подлинно безликим, лицом серости. Исчезли тонкие штрихи грима, подчеркивающие скулы и овал лица, и где же теперь та притягательная смесь женственности и царственного достоинства, которая сводила его с ума? Неужели её блистательные туалеты, переливы шелка и камней, оказались искусным обманом, скрывающим пустоту?

Собственная слепота поразила Шэня. Он видел лишь то, что хотел видеть, точнее то, что ему позволяли. В ней не было ничего, что могло бы зацепить его взгляд. Шэнь невольно подумал, что уже несколько лет не видел без грима и свою сестру… И так ли уж неправ этот Хань, который относится к принцессе и Шэнь Гоцинь с нескрываемым равнодушием? Может, он просто умеет видеть потаённое?

Шэнь отвёл взгляд, чувствуя, как острое разочарование жжет его изнутри, ощутил легкое удушье от дыма благовоний, окутывавших зал, и тут Шэнь мельком заметил красавицу в траурном одеянии: яшмовое лицо богини Гуаньинь обрамляли тёмные волосы. Никогда и никому так не шёл траур, и вдруг Панжунь узнал в ней Сун Линьсинь. Она мелькнула рядом с Ван Мэй и его сестрой Шэнь Гоцинь, и он не мог не признать, что его сестрица, всегда гордившаяся своей красотой, рядом с Линьсинь выглядела как речной жемчуг рядом с драгоценной яшмой.

Он не мог оторвать от Линьсинь взгляда, пока она медленно шла мимо. Панжунь знал, что ему не следует смотреть на неё, но ничего не мог поделать с собой. Эти мгновения неожиданно пронизали его холодом и одновременно обожгли огнём. Он вспомнил, как легкомысленно обошелся с её чувствами, как пренебрег её любовью ради своих амбиций, и удивился себе.

Дочери покойного Чжао Вэйчана жались к колонам зала, низко опустив головы. Обвинение с генерала и его сына было снято, им самим разрешили вернуться в дом и похоронить родных по третьему рангу. Тихо и быстро. Им даже было позволено присутствовать на похоронах принца. В принципе, это была милость, но, если раньше они занимали среди знатных семейств почётное место, теперь их едва замечали. Однако два молодых человека, Мао Юнцин и Ян Цзюнь, не отходили от них.

Вдруг раздался громкий женский крик, и бедняжка Шэнь Гоцинь, видимо, наступив себе на подол, упала в обморок. Толпа, до этого скорбно молчавшая, вздрогнула. На мгновение воцарился хаос: кто-то метнулся к упавшей, кто-то испуганно отшатнулся, а кто-то, казалось, просто застыл в оцепенении. Главный распорядитель церемонии, жрец Лян, чье лицо стало пепельным от напряжения, едва заметно кивнул своим помощникам. Двое слуг, ловко лавируя среди гостей, подбежали к Шэнь Гоцинь, бережно подхватили ее и унесли в другой зал. За ними последовали ее ближайшие родственницы, шепча успокаивающие слова и пытаясь привести ее в чувство.

Событие, случившееся в столь неподходящий момент, нарушило торжественность момента. Слухи тут же начали распространяться, шепотом, словно отголоски уже начавшегося бедствия. Кто-то говорил о духах, кто-то — о внезапной болезни, кто-то наглый — о беременности, а самые суеверные — о дурных предзнаменованиях. Но, несмотря на происшествие, церемония, хоть и с некоторой заминкой, продолжилась, слова молитв и скорбные песни вновь зазвучали в зале.

Участники траурной церемонии подходили к гробу принца по рангам: сначала император и ближайшие родственники, затем высшие сановники, далее чиновники по убыванию ранга. Каждый, подходя к гробу, совершал положенный ритуал поклонений, подношений и чтения молитвенных слов, и отходил, уступая место следующему. Подношения делились на шёлк, благовония, ритуальные предметы. Подношение делали двумя руками и медленными движениями, затем отходили на несколько шагов и снова кланялись.

Императором был объявлен годовой траур по сыну, жрец Лян назвал высчитанную придворными звездочетами дату похорон. На время траура запрещались музыка, танцы, пиры, посещение увеселительных заведений. Даже в быту следовало избегать ярких цветов, громких разговоров, смеха.

Когда толпа начала расходиться, Шэнь Панжунь поискал глазами Линьсинь. Он хотел сказать ей что-то, но не знал, что именно. Может быть, извинение, может быть, просьбу о прощении.

Но Сун Линьсинь уже ускользнула, оставив его наедине с непрощёнными ошибками и новыми, запутанными чувствами.

Ли Лунчжэнь вместе с младшим братом императора Ли Гуаном отошёл, поклонившись гробу, одним из последних. Долг требовал визита к императрице с соболезнованиями, также необходимо было поговорить об охране похоронной процессии и утешить императора.

Наконец, через несколько часов, Ли освободился. Он намеревался вернуться на службу и, с опаской глядя на сгущавшиеся тучи, приказал ехать в судебный магистрат. Ему повезло добраться до дождя, у дверей к нему присоединились Лю Бинь и Ци Цзинь Юэ.

— Правду ли говорят, господин Ли, что на отпевании принца, где запрещены грим и украшения, всплыла вся правда? — с любопытством поинтересовался Лю Бинь.

— Какая ещё правда? — искренне изумился Ли Лунчжэнь.

— Я же говорил тебе, Бинь: стоя в рядах людей первого ранга, можно многое не заметить у себя за спиной, — хмыкнул Ци и растолковал. — Говорят, что, увидев принцессу без прикрас, многие испугались. Кое-кто чуть в штаны не наделал, а кое-кто чуть в обморок не упал…

— Кто это наговорил вам такой вздор?

— Кто? Все — охранники, фрейлины и даже министры! — отмахнулся Ци. — Некоторые из придворных дам были просто обескуражены. Они ожидали увидеть ту, чье лицо будет ликом небесной девы, а увидели… стенку. И это, признаться, произвело эффект вспышки молнии в тёмной ночи.

— При чём тут внешность? — с досадой бросил Ли Лунчжэнь.

Он недовольно хмыкнул. Все больше тайн императорского двора вылезало наружу. Он прекрасно знал, что дочь императора привлекательной никогда не была, но женские ухищрения делали ее воплощением идеала красоты. Маскарад придумала мать принцессы, благородная супруга Вэй. Ее искусство грима, тщательно подобранных одежд было столь совершенно, что даже опытные евнухи, служившие во дворце не один десяток лет, не замечали истины. И только близкие, в числе которых был и Ли Лунчжэнь, знали, что лоб принцессы чудовищно низок, глаза сильно косят и одна нога на пару веней длиннее другой.

Но как быстро, однако, распространяются дурные сплетни! И кто разнёс, интересно? И эти двое сукиных детей, гляди, как спелись! Зовут друг друга по именам и дворцовые сплетни обсуждают, и это вместо того, чтобы делом заниматься! Бесит всё это!

— Вы хорошо себя чувствуете, господин Ли? — вежливо осведомился Лю Бинь, заметив, что начальник вспотел и тяжело дышит.

Глава судебного ведомства чувствовал себя плохо: виски сжимало, клонило в сон, он чуть не задохнулся от душных ароматов зала, от ненавистного запаха пачулей и сандала, да и услышанные новости шокировали. Кроме того, на грозу Ли всегда чувствовал головокружение, но он предпочёл не заострять на этом внимание. Но Лю Бинь уже помчался за чаем для начальника.

— Ты вернул всё по описи в дом Чжао? — ЛИ Лунчжэнь повернулся к Ци.

Ци Цзинь Юэ кивнул.

— Ещё вчера вечером мы с Бинем всё отнесли, и я успел поговорить с Чжао Юйнин и Чжао Лимяо.

— О тайнике в доме? Думаешь, они знают, где он?

— Тайник? — спросил Ци так, словно не понимал, о чём речь.

— Про тайник они знают, конечно. А то, что мне пришлось оценивать, подлинно в доме для отвода глаз валялось, чтобы Цзэшинь не воровал на пьянки да девок. Но странно… — Лицо Золотой Луны помрачнело.

— Что странно-то? — не понял Ли Лунчжэнь. На его взгляд, кроме деяний чертового Лиса, всё было понятно и логично.

Ци Цзинь Юэ снова неторопливо растолковал.

— Странно, что они живы. В доме Вэня было казнено сорок восемь человек, даже парализованную тётку выволокли и зарубили. Лис безжалостен к врагам, не оставляя никого в живых. Так почему он не убил дочерей Чжао?

Тут Лю Бинь принёс чайник, вопрос завис в воздухе, и вместе с ним на юге обрисовалась белая молния, рассекшая небо. Тяжелые, цвета воронова крыла тучи давно наползали с юга, воздух стал густым и влажным. Первые раскаты грома прокатились по кровлям. Внезапно с оглушительным треском небеса разверзлись. Ливень обрушился на город, застучал по широким крышам павильонов, по глади дворцовых прудов, где карпы, потревоженные шумом, метались в мутной воде.

Молнии огненными клинками разрезали тьму, на мгновение освещая монументальные фигуры стражей у ворот и причудливые корни старых сосен, склонившихся под напором ветра. Во дворах вода собиралась в стремительные ручьи, унося с собой опавшие лепестки цветов и мелкие листья. Ветер вырывал крепления с траурных белых знамён, болтая их во все стороны.

— Ну, ты накаркал, чэнъюй[1] …— проскрипел Ли Лунчжэнь, хмыкнув на Ци.

— Что? — не понял тот.

— Не видишь, что ли? Молния ударила в дом Чжао! Там горит!

Ци резко обернулся к окну. Дом Чжао был в соседнем квартале: его крыша резко возвышалась над стоящими рядом домами. Из верхних этажей дома Чжао уже вырвались языки пламени. Они жадно облизывали стены, и всё строение охватило бурное зарево. От него небо над городом окрасилось в зловещие багровые тона, а тени домов удлинились и исказились.

Ли Лунчжэнь почувствовал, как холодный пот выступил на его лбу. Дом Чжао превратился в погребальный костер. Пламя подбрасывало в воздух языки жара, словно насмехаясь над тщетностью человеческих судеб. Багровые всполохи плясали на небе, пламя пожирало шелка и парчу, каллиграфию и фарфор, превращая в пепел вековую историю семьи. Резные балки стонали под натиском огня, и ароматы, некогда наполнявшие дом благовониями, сменились запахом гари и смерти.

— О, Небо! Бежим туда, — вскочил Ли, торопливо допил чай, и тут заметил, что Лю Биня в зале магистрата уже нет, а Ци торопливо пристегивает к поясу ножны с мечом и движется к дверям.

Ли Лунчжэнь бросился следом. Прибыв на место, они увидели, что от некогда величественного дома Чжао остались только обгоревшие остовы стен, огромные обгоревшие ящики, дымящиеся угли и жалкие клочки золы. Дым едкой пеленой застилал всё вокруг. Ли, задыхаясь, пытался разглядеть хоть что-то сквозь завесу пламени и дыма.

Обгоревшие ящики оказались гробами, в которых покоились до похорон Чжао Вэйчан, его сын и племянник.

В стене Ли Лунчжэнь заметил стрелу. Ее древко было обуглено, а наконечник, обмотанный остатками пакли, ещё хранил следы огня. Это было несомненное доказательство поджога, но кто мог сотворить такое злодеяние?

Среди груды тлеющих поленьев, упавших сверху, они обнаружили обугленные тела. Две женские фигуры лежали неподвижно. Пепелище скрывало свою тайну, но не могло утаить подлинную природу трагедии. Лю Бинь, присев на корточки, внимательно осматривал тела, пытаясь уловить намек на истину. Запах гари смешивался с тяжелым духом смерти. При ближайшем рассмотрении стало ясно: это были сестры Чжао — Юйнин и Лимяо. Их лица были искажены ужасом, а полосы на шеях говорили о другой, куда более страшной причине смерти. Они не задохнулись в дыму, их задушили.

Ци, откашлявшись, хрипло проговорил.

— Я был неправ. Лис не только безжалостен, он ещё и последователен. Дома Чжао больше нет.

— А Ян и Мао остались с носом, — с нескрываемым злорадством в голосе констатировал Лю Бинь.

— Кстати, — поинтересовался Ци Цзинь Юэ, — господин Ли, а что полагается чиновникам судебного ведомства, нашедшим клад и передавшим его в казну?

Ли пожал плечами и, разглядывая трупы слуг и перечитывая их, бездумно пояснил, что чиновник судебного ведомства не занимается поиском сокровищ, а осуществляет правосудие и контролирует соблюдение законов.

Тут он опомнился.

— Какой ещё клад? Ты что, знаешь, где деньги Чжао?

— Знать, разумеется, не знаю, а предположить могу.

Ли хмыкнул, не скрывая досады. Вот же торгаш!

— Ну и чего ты хочешь?

— Продвижение на один ранг для нас с Лю Бинем.

Глава судебного ведомства заметил, что Лю Бинь окинул Ци Цзинь Юэ взглядом, исполненным преданности и восторга. Даже на него он так никогда не смотрел.

— Бесстыдник! Да ты и месяца ещё не служишь!— оторопел Ли Лунчжэнь от такой неслыханной наглости. Но тут же махнул рукой. — Ладно, смотря что найдете. Если подлинно золото, напишу рапорт.

Цинь Цзин Юэ поднялся, поманил за собой Лю Биня, и оба, подхватив лопаты, направились к южной стене сгоревшего дома Чжао. Земля здесь была слежавшейся, словно кто-то пытался её утрамбовать как можно плотнее. Они начали копать, и вскоре лопата Цинь Цзин Юэ ударилась обо что-то твёрдое. Это был не камень, а плотный деревянный ящик, от времени наполовину сгнивший, но всё ещё крепкий. Осторожно, чтобы не повредить содержимое, они начали его раскапывать. Когда ящик показался целиком, они с трудом подняли его из земли. Сбили замок, крышка поддалась с характерным скрипом, и перед ними предстало зрелище, от которого перехватило дыхание даже у Ли Лунчжэня.

Тысяча тускло мерцающих золотых лянов лежали плотными слитками, уложенные аккуратными рядами.

Ли Лунчжэнь оторопел. Он не воспринимал всерьёз слова Ци, но теперь понял, что тот вовсе не шутил.

— Откуда ты узнал, что золото здесь? Вы же весь дом обыскали!

Ци охотно пояснил.

— Несчастная госпожа Чжао Юйнин, когда вчера про тайник говорила, глаза в сторону юга скосила, аккурат сюда, где в погребе папаша деньги хранил.

[1] чэнъюй 乌鸦嘴 дословно переводится как «клюв вороны», человек, приносящий плохие новости, а в переносном смысле — накаркать, напророчить, вызвать беду своим предсказанием.

Глава пятнадцатая НОВАЯ СМЕРТЬ

Транспортировка найденного клада в судебный магистрат заняла не более часа. Приставив к находке охрану, Ли направился с ней во дворец: нужно было рассказать императору о случившемся. Дворец, несмотря на траур, гудел, как растревоженный улей. Шепотки по углам подлинно напоминали пчелиное жужжание, а, прислушавшись, Ли Лунчжэнь понял, что обсуждается всё то же появление принцессы Ли Ицзюнь на отпевании.

— Я был так поражен, что чуть не уронил подношение!

— Такую в ночи увидишь, и мужем-то быть не сможешь, осрамишься…

— Да, Шэню Панжуню придётся купить успех дорогой ценой…

— Он-то думал, что и красавицу в жёны получит, и в императорскую семью войдёт…

— На кого он променял Сун Линьсинь!

— Да, вот уж красавица, так красавица! Прям богиня Гуаньинь, сошедшая с небес!

Даже распространившееся вскоре известие о пожаре в доме Чжао и гибели Чжао Юйнин и Чжао Лимяо, не подверглось такому обсуждению: ну, гроза, что тут скажешь? Ужас, конечно, но ничего не поделаешь… И злые языки снова и снова обсуждали будущий брак Панжуня с принцессой.

Шэнь Панжунь, слыша эти разговоры, скрежетал зубами и бесился. Впервые он стал посмешищем для челяди и ровни. Самое страшное же было то, что он оказался в безвыходном положении. Вообще-то мужчина, как бы дурно он не поступил с чувствами женщины, никогда не верит, что ее любовь для него безвозвратно потеряна. Шэнь Панжунь думал, что Сун Линьсинь, стоит ему вернуться, непременно простит его. Его уверенность, граничащая с самонадеянностью, была построена на фундаменте прошлых успехов.

Но сейчас Шэнь просто не мог вернуться к Линьсинь, не нанеся императорской семье смертельного оскорбления. Мало того. Расторгнуть помолвку с дочерью императора — значило просто подписать себе смертный приговор. Шэнь понимал, что отец никогда не позволит ему разорвать этот союз, назначенный самим императором.

Убийство Ханя теперь представлялось Шэню пустой глупой затеей. Хань был равнодушен и к принцессе, и к его сестре, и вовсе не был его соперником. Даже наоборот. Если бы Хань согласился жениться на принцессе — как бы он одолжил его! Однако об этом явно не приходилось и мечтать. Хань целые дни коротал в покоях императрицы, откуда часто слышалась его тихая речь.

У Ли Лунчжэня состоялся тяжелый разговор с императором. Выслушав последние новости о доме Чжао, о гибели его дочерей и находке клада, Ли Синь не обвинил Лунчжэня в промедлении или нерадивости, лишь хладнокровно произнес.

— Итак, за неделю погиб наследный принц и выкосило весь дом Чжао. Теперь, как бы я не хотел думать о случайности, вынужден признать, что твой геомант оказался прав. Награди его. Происходящее неслучайно. Этот человек хочет уничтожить все знатные семьи столицы, чьи главы подписали донос на Вэня. Меня интересуют два вопроса: кто следующий и расплатился ли я? Можешь ответить?

Ли Лунчжэнь побледнел. Оба вопроса были непомерно тяжелы, но молчание было ещё тяжелее.

— Он начал с инициатора доноса — Чжао Вэйчана, заставил его смотреть на трупы сына и племянника, не пощадил и дочерей и… уж не знаю, нарочито ли… сжёг даже гробы рода Чжао. Там просто нечего хоронить. Кто следующий? Для него все они одинаковы. Будет ли он покушаться на принцев? Я не исключаю такой возможности. Я уже усилил охрану дворца.

Тут оба резко повернулись к двери. За ней раздался окрик и резкий голос, Лунчжэнь вскочил и распахнул дверь.

В глубине коридора препирались два охранника, направившие алебарды в грудь какого-то громилы, который вскинув вверх руки, пытался что-то объяснить.

— Что случилось?

— Этот человек пытался пройти в покои императора!

— Дайте ему сказать, — раздался голос императора за спиной Лунчжэня.

— Я где-то видел этого человека…

— Я Го Фэн, ваше величество. Служу у вашего второго сына, его высочества принца Чуня в охране. Во дворце траур, нигде нет лекарей, а принцу совсем худо. Он не хотел беспокоить ни вас, ни императрицу, но ему совсем худо, и я решился…

— Что?— император переглянулся с Лунчжэнем и стремительно направился в покои сына, одновременно посылая за императорским лекарем.

В спальне принца им открылось печальное зрелище. Комната казалась мрачным склепом. Тяжелые шторы были задернуты, впуская лишь тусклые лучи вечернего солнца, которые едва освещали убранство спальни. Принц Чунь был бледным, как покойник, он лежал под тремя одеялами и мелко дрожал. Прибежавшие лекаря определили сильнейшую простуду. На перевале Фань Инь он сильно промок, не потрудился сразу переодеться, потом был смертельно перепуган убийством брата и возможным обвинением, перенервничал и продрог…

Врачи, склонившиеся над кроватью, казались потерянными. Их травы и отвары могли развеять лихорадочный жар, охвативший молодое тело, но не остановить предательское кровохарканье, вырывающееся из груди. Они бормотали о дурных испарениях, о слабости организма, но истинную причину — страх, сковавший его сердце, — они не могли ни понять, ни исцелить.

Перед глазами больного до сих пор стояла ужасающая картина: его старший брат, бездыханный, с окровавленным лицом. А затем — шепот, интриги, подозрения, которые, казалось, касались только его. Страх перед неизбежным гневом отца, перед тем, что его имя может быть запятнано навечно, убивали его изнутри, подрывая силы, истощая тело.

Его пальцы, ещё недавно уверенно державшие поводья боевого коня, теперь беспомощно сжимали край одеяла. Бледные губы шептали имя брата, затем имя отца. Он чувствовал себя таким одиноким, таком уязвимым, и надежда, казалось, покидала эту комнату вместе с солнцем. Лекари разводили руками, а принц, задыхаясь, смотрел в потолок, но видел лишь череду зловещих теней, предвещающих скорый конец.

Император был потрясён. Он был собран и насторожен перед лицом неведомой опасности, угрожавшей его династии, но и подумать не мог, что сына унесет банальная хворь!

Горькая ирония судьбы — погибнуть от зловещей болезни, что подкралась незаметно, словно вор в ночи. Император чувствовал себя столь же беспомощным, как и его умирающий сын. Мысли его метались между гневным недоумением и отчаянием. Как могла эта напасть посягнуть на наследника трона, на того, кто должен был продолжить славное дело предков?

Он подозвал главного лекаря. Худощавый старик низко поклонился, скорбно опуская глаза.

— Ваше Величество, — прохрипел он, — мы сделаем всё, что в наших силах. Травы, пилюли, молитвы… Но болезнь скоротечна и зашла очень далеко.

Слова эти падали на императора, как камни, давя и сминая его.

— Отец, поверь, я не убивал брата…— прохрипел Чунь.

— Никто не подозревает вас, ваше высочество, — резко вмешался Ли Лунчжэнь. — Сегодня совершен поджог в доме Чжао, убиты его дочери, сгорели даже гробы. Это сделал тот, что убил вашего брата. Ваше имя полностью очищено, вас ни в чём не подозревают. Вы — невиновны.

Принц обессиленно закрыл глаза и кивнул.

У его постели собрались все лекари. Их шёпот, полный сочувствия и тревоги, был еле слышен. Император, не в силах вынести этого зрелища, вышел в сад. Ночной осенний воздух показался ему удушливым. Он смотрел на звёзды, и каждая казалась безмолвным свидетелем его бессилия. Если Чунь уйдёт, кто займёт трон? Эта мысль, холодная и пугающая, пронзила его насквозь. Он, великий император, оказался неспособным защитить самое дорогое — своего сына. Солнце село, тьма сгущалась, и вместе с ней росло предчувствие грядущих смут.

Ли Лунчжэнь вышел вслед за братом.

— Бедный мальчик, он просто боялся, что его обвинят в смерти Ли Мина…

— На отпевании он еле держался на ногах, — проговорил император. — А я даже не обратил внимания…

Про себя Лунчжэнь подумал, что, убитый смертью первенца, Ли Синь вообще ни о чем не думал, иначе разве он приказал бы принцессе появиться в траурной процессии придворных без грима? А интересно, — пронеслась в голове Лунчжэня дурацкая мысль, — сам-то Ли Синь хоть раз видел свою дочку без прикрас?

Но долго обдумывать эти пустяки было некогда. Выразив надежду на то, что Чунь одолеет болезнь и договорившись, что императорский рескрипт о награждении продвижением по службе двух ретивых судейских, нашедших клад, не замедлит, Лунчжэнь направился домой, в квартал Юнчан, лежавший рядом с Восточным дворцом.

Из-за службы Ли Лунчжэнь редко бывал дома. Супруга Мэйхуа, верная и любящая, с материнской нежностью и заботой растила детей. Лунъян, старший сын, унаследовал от отца решительность и отвагу. Уже в юном возрасте мечтал о воинских подвигах, о славе и чести. Он проводил дни, упражняясь с деревянным мечом, представляя себя непобедимым героем. Мэйхуа с тревогой смотрела на его пыл, но понимала, что гены отца давали о себе знать. Лундао, средний сын, был полной противоположностью брата. Тихий и задумчивый, он любил проводить время за книгой, постигая мудрость древних. Его взгляд часто устремлялся вдаль, словно он искал в книжных строках ответы на вечные вопросы. Мэйхуа поощряла его тягу к знаниям, ведь именно ум и проницательность могли стать его главным оружием в жизни. А Мэйсинь, младшая дочь, была воплощением радости и смеха. Ее звонкий голосок разносился по дому, наполняя его светом и теплом. Она обожала играть с братьями, быть в центре внимания. Мэйхуа часто находила ее, спящую в обнимку с плюшевой игрушкой, и с нежностью смотрела на безмятежное личико.

Несмотря на частые отлучки Ли Лунчжэня, дом их был полон любви и идиллии. Каждый член семьи знал свое место, и все вместе они составляли единое целое, крепко связанное узами родства и нежности. И даже вдали от дома, Ли Лунчжэнь мысленно был рядом с семьей.

Сейчас он торопился. Где-то слышались мерные шаги патрульных. Осенняя луна уже зависла в очистившемся после дождя небе над Чанъанью. Её золотистый свет окутывал древние стены, заливал мощёные улицы и играл на глади реки. Сквозь полупрозрачные занавеси павильонов пробивались мягкие отблески света. Воздух был напоен ароматами хризантем и едва уловимым запахом благовоний из дворцовых покоев.

Луна освещала и золотые дворцы, и скромные хижины, и одинокие могилы. Её холодный, чистый свет объединял всё: от суетливого города, засыпающего под покровом ночи, до звёздной россыпи, мерцающей в бесконечной вышине. Она была молчаливым стражем времени, хранительницей вечности, надменно взирающей на суету бренного мира, и в этом её величии были утешение и печаль одновременно.

Ли снова подумал о доме, однако, прежде чем он свернул к воротам Даньфэн, в квартале Юнсин неожиданно заметил Ци Цзинь Юэ, который о чем-то разговаривал с… Сун Линьсинь. Девушка явно была знакома с Ци, разговаривала с ним спокойно, но явно не соглашалась с судейским и возражала ему.

«Какое служебное рвение, — с удивлением подумал Ли Лунчжэнь, — это надо же! Час Свиньи, а он на допросах!» Впрочем, стоило ему приблизиться, как стало ясно, что Ци Цзинь Юэ отнюдь не допрашивал девицу, а решал какие-то совсем иные дела.

— Да с чего ты это взял? Когда бы он не пришел, я не захочу видеть его. Я покончила с этим чувством. Если ты хочешь сказать, что я была глупа, хорошо, ты прав. Но я поумнела. Панжунь для меня умер. И довольно об этом!

— Я не об этом! Ты продолжаешь глупить! И дело не в Шэне! Ты просто не понимаешь, что происходит! Уничтожен дом Чжао, убит наследный принц! Убийца — незаконный сын жреца Вэня — мстит всем, кто подписал донос на него! А подпись твоего отца — третья в списке!

Воцарилось долгое молчание. Линьсинь подняла глаза на Ци. Потом заговорила — куда тише и мягче.

— Незаконный сын жреца Вэня? Это того, казненного за измену?

— Да, и опасность угрожает дому Ван, дому Сун, дому Шэнь и дому Цао. В таком порядке он идут в списке. С первым домом, домом Чжао, уже покончено. И я не стал бы обвинять тебя в глупости, если бы сам не видел сегодня задушенных дочерей Чжао Вэйчана. Он никого не щадит. И потому ты будешь умной только в одном случае: если согласишься выйти за меня замуж и поселиться в моём доме.

«Ах вот оно что… Шельмец, оказывается, под шумок свои матримониальные планы проворачивает…»

— Я не могу это сделать.

— Да почему не можешь-то? Я сын императорского наставника, не нищий, денег у меня побольше, чем у семейки Шэнь будет, собой я ничуть этого Шэня не хуже, мозгами меня тоже Небо не обидело, тебя люблю с той минуты, как увидел. Что ещё нужно-то?

— Как я могу оставить Ван Мэй, отца, брата с женой на растерзание убийце⁈

Воцарилось новое молчание. Его прервал Ци Цзинь Юэ.

— То есть, выйти за меня ты согласна, но боишься за родных?

После молчание, длившегося почти минуту, Линьсинь кивнула. Она знала Ци уже больше пяти лет. Он появлялся в доме, сначала редко, потом куда чаще. Отец был в восторге от него, и то и дело намекал дочери, что готов согласиться на их брак: ведь второго такого знатока антиквариата в столице больше нет.

Она вспоминала, как впервые увидела его — юного, полного энергии, с горящими глазами. Он приходил к отцу, чтобы обсудить редкие свитки и древние бронзовые изделия. Отец, человек, чьё богатство строилось на тонком знании старины, был очарован эрудицией молодого человека. Он видел в нём не просто увлечённого коллекционера, но и достойного наследника своего дела. А ещё — идеального мужа для своей единственной дочери.

Линьсинь же, в то время наивная и юная, не разделяла отцовского восторга. В Ци она видела лишь навязчивого ухажёра, твердящего ей о своей любви… Линьсинь видела только Панжуня. Отец настаивал, намекал, а она всё глубже погружалась в своё неприятие.

Как-то, в один из жарких летних вечеров, Ци, потеряв терпение, назвал её глупышкой. Слова ранили, оставив глубокий след обиды. Она помнила, как сбежала в свою комнату, рыдая от несправедливости. Тогда ей казалось, что он унизил и оскорбил её. Но предательство Панжуня заставило ей взглянуть на всё иначе.

Теперь, сидя напротив него, вновь оказавшись в той же тишине, что окружала их в те далёкие дни, Линьсинь осознала, что отец был прав. И Ци был прав. Его любовь была искренней. А её собственное нежелание видеть это — лишь юношеская слепота, неспособность распознать настоящее золото под слоем пыли.

Цзинь Юэ, видя её смятение, осторожно взял её руку. Его прикосновение было тёплым. Линьсинь посмотрела на него, пытаясь разглядеть в его глазах что-то, что могло бы успокоить её. Но видела лишь решимость и… любовь? Или это была всего лишь иллюзия, порождённая её собственным отчаянием?

Ци показал себя мужчиной, умеющим настоять на своем. Он уговорил девицу направиться c ним к его сестре, благо, его дом был неподалёку, а сам обещал потом навестить дом Сун и поговорить с её отцом.

Для Ли Лунчжэня всё стало ясным. Для Ци Цзинь Юэ, приглядевшего себе девицу из дома Сун, Чумной Лис и вправду стоял поперёк горла, а после убийств женщин дома Чжао Золотая Луна и вовсе переполошился. Была надежда, что Лис благороден, будет убивать только мужчин, мстя за отца, однако оказалось, что он куда более жесток и безжалостен. Он не щадил и женщин. Впрочем, в доме Вэня женщин тоже не пощадили.

Задача, стоящая перед Ци Цзинь Юэ: спасти род Сун, совпадала с его задачей, только Ли Лунчжэню по возможности надо было спасти и остальные семьи. Но почему Ци решил, что Лис будет наносить удары поочередно, причём в том порядке, в котором они стояли в доносе? Только потому, что Лис начал с зачинщика доноса — старого генерала Чжао? Вопрос этот так занимал Ли Лунчжэня, что он остановился у ворот Янси и дождался возвращения Ци Цзинь Юэ, торопившегося в дом Сун в квартале Аньсин.

Тут он совершил ошибку. Ли вышел из тени слишком неожиданно и напугал Ци Цзинь Юэ, который принадлежал к той редкой породе мужчин, которые, испугавшись, бросаются на угрозу с мечом. В итоге Ли оказался лежащим на камнях мостовой с лезвием у горла. Впрочем, стоило ему подать голос, как Ци понял, кто перед ним, и сразу убрал меч.

— Прошу прощения, господин Ли. Я не ожидал встретить вас здесь. Вы… немного… напугали меня. — Его дыханье было прерывистым, а рука, державшая рукоять меча, всё ещё дрожала.

— Ты, кажется, говорил, что хорошо уклоняешься от ударов, но слаб в нападении… — произнес Ли Лунчжэнь, медленно поднимаясь и отряхивая пыль с одежды.

Ци снизошел до оправданий.

— Я и не нападал, а защищался, думал, чёртов Лис на охоту вышел…

— Ты ждёшь, что он нападет на тебя?

— Знал бы, кто он да чего от него ждать, давно б его изловил!

Ли усмехнулся.

— Ты уж прости, я стал невольным свидетелем твоего сватовства… Но почему девице из дома Сун ты сказал, что до её семейки очередь дойдет после дома Ван? Думаешь он, будет мстить по очередности подписей в доносе?

Ци покачал головой.

— Девицу из дома Сун я просто насмерть перепугать хотел, чтобы посидела пока с моей сестрой. Не думаю, что Лис сунется в дом императорского мечника. А вот очередность…Тут ему надо быть не последовательным, а непредсказуемым. И потому начать он может с дома Цао или Шэнь. А может и с дома Сун, и потому я, с вашего разрешения, поговорю с хозяином дома.

— И что ты скажешь Гао Суну?

— Правду. Хочет жить — пусть прячется. И помогу укрыться по возможности.

— Ладно, пошли вдвоем.

Ли решил, что и вправду пришла пора рассказать этим семьям о мстителе и сути гадания императора. Кто предупрежден — тот вооружён. Однако едва они миновали квартал Данин и дошли до квартала Аньсин, вдруг раздалась очень грязная ругань Ци. Настолько грязная, что Лунчжэня передернуло. Он испуганно повернулся и в свете алых фонарей увидел Ци Цзинь Юэ, уставившегося на висящую на коньке крыши даосского монастыря покачивающуюся в лунном свете женскую фигуру.

Ли присмотрелся и в ужасе узнал красавицу Шэнь Гоцинь.

Глава шестнадцатая ХОР СКОРБИ

Впрочем, назвать её красавицей теперь ни у кого не повернулся бы язык. Лицо, искажённое удушьем, было ужасно. Похоже, что веревку на шею девушке набросили сзади, насмерть сдавили и подвесили, зацепив завязанный узлом конец веревки за конёк крыши. Ци, захлебнувшись бранью, наконец умолк. Молчал и Ли Лунчжэнь. Потом заговорил.

— Почему она? Он занялся домом Шэнь? И она же… я думал, она больна. Ей дурно стало на прощании с принцем.

Ци поинтересовался совсем иным.

— Как она здесь очутилась? Это монастырь Лунного света. Его настоятель Сяо Сюэцзюань.

— Здесь тоже утром тоже шли поминальные службы по принцу Ли Мину. Но служили только монахи.— Ли Лунчжэнь вздохнул, — о, Небо, ещё одна ночь без сна. Поднимай судейских и охрану.

Ци осторожно проговорил.

— Господин Ли, она уже не оживёт, но надо понять, видели ли её тут, пришла ли она сюда сама, или оказалась тут не по своей воле. До дома Сун меньше ли, может, она шла оттуда? Давайте навестим дом Сун.

Ли Лунчжэнь усмехнулся. В принципе, когда поднять судейских, сейчас или час спустя, значения уже действительно не имело. Но Ци явно беспокоился о будущей родне больше, чем о покойнице рода Шэнь.

— Хорошо, по крайней мере убедимся, что всё в порядке.

При виде приказа главы судебного ведомства ворота дома Сун, давно запертые, распахнулись. Там и вправду всё оказалось в порядке: Гао Сун, глава рода, ужинал, Хэлинь и его супруга уже удалились в свои покои, но тут же показались, сын Сун Шэньгао, как всегда, ночевал в университете, а дочь Линьсинь была у подруги Мэй из дома Ван. Девицу из дома Шэнь никто из них не видел: она не была подругой ни Линьсинь, ни супруги Хэлиня.

Ли Лунчжэнь попросил хозяина отправить слугу за патрулем в квартал Данин. Ци просветил главу дома, что его дочь ночует в доме Ци у его сестры, после чего рассказал, как истолковал гадание императора. С каждым его словом лицо Гао Суна мрачнело. Если бы он услышал это неделю назад, наверное, рассмеялся бы, однако десяток трупов, включая наследного принца и гибель всего дома Чжао, не располагали к насмешкам и веселью.

— Незаконнорожденный сын жреца Вэня сводит с нами счёты? — угрюмо переспросил он.— Что же, он явно не новичок в убийствах. Я слышал, что на месте гибели принца не нашли никаких следов?

Ци Цзинь Юэ подтвердил это и добавил:

— Мы нашли следы поджога в доме Чжао, его дочери задушены. Но убийца ускользнул. Этого мало. Труп Шэнь Гоцинь находится в ста шагах отсюда. Она тоже задушена.

Гао Сун удивился.

— Дом Шэнь в квартале Тайпин. Это далеко отсюда. Что она здесь делала?

— Если бы знать… В любом случае, вы должны понимать, в какой вы опасности. Этот человек уже показал, что он безжалостен, как топор палача.

— Я понял, — кивнул Сун.

— Я уже распорядился усилить охрану в городе, — проговорил Ли, — но этот человек пока не оставляет следов. Только трупы.

— Будет безопаснее, если ваша дочь пока побудет в доме императорского мечника. Туда же я могу проводить всю вашу семью.

Гао Сун вздохнул.

— От судьбы не уйдешь… Чжао убедил нас, что Вэнь опасен, но я прекрасно понимал, что он опасен только для Чжао. Это был дурной поступок, и я сожалею о нём. Что до всей семьи — куда нас спрячешь? Но я всё понял. Глава дома Шэнь уже знает о смерти дочери?

— Нет.

Гао вздохнул и молча кивнул.

В квартале Данин было пустынно, но где-то на востоке уже слышались шаги патрульных. Труп Шэнь Гоцинь по-прежнему висел на коньке крыши, и казался ещё более страшным в круге полной луны. Ли Лунчжэнь решил, что не главе судебного ведомства заниматься такой чёрной работой, но на самом деле он просто валился с ног от усталости, боялся не удержать труп и решил дождаться патрульных. Ци, видимо, уже считая себя особой, приближенной к главе ведомства, и тоже не торопился снимать труп со стены, но ходил вокруг него и брезгливо принюхивался.

— Только не говори, что от неё уже смердит, она ещё утром была во дворце живой…

— Да вы сами-то принюхайтесь… Запашок специфический…

— Чего? — Лунчжэнь подошёл ближе к трупу, принюхался, но тут же отпрянул. Запах, душный и острый, буквально шибанул в нос. И это был не трупный запах, хорошо знакомый Лунчжэню. Так смердело на месте… гибели принца. — Это… это… запах лисы?

Да, запах был неоспорим, он был сильным, звериным и проникал в легкие, вызывая легкую тошноту. И теперь казалось, что он исходит не только от трупа, но и от самого ночного воздуха, от всего квартала. В этот момент шаги патрульных стали громче. Лунчжэнь облегченно вздохнул. Пришло время для тех, кто должен заниматься «чёрной работой».

Патрульные, облаченные в тёмные одежды, ступали бесшумно, словно тени. Их лица, скрытые под капюшонами, не имели черт, но в них читалось привычное спокойствие людей, чья работа — иметь дело с неприятным. Они приветствовали начальника судебного ведомства, о котором им рассказал слуга дома Сун. Один из них, заметно крупнее других, приблизился к трупу. Он не стал принюхиваться, а достал из сумки небольшой, острый нож и, ловким движением, перерезал веревку, державшую тело. Шэнь Гоцинь упала на булыжники мостовой с глухим стуком.

Ли Лунчжэнь наблюдал за ними, борясь с тошнотой. Запах лисы… Это было слишком странно, чтобы быть простым совпадением.

— Забирайте тело, доставьте в магистрат и позаботьтесь, чтобы никто ничего не увидел, — бросил он патрульным, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Те молча кивнули, и двое из них, не выражая никаких эмоций, подхватили труп.

Лунчжэнь поднял голову, вглядываясь в полную луну, которая насмешливо отражалась в его глазах. Запах лисы всё ещё витал в воздухе. Он повернулся к Ци.

— Ну и что ты думаешь? Ей вроде на поминальной службе плохо стало, и, кажется, её отнесли домой, так и не приведя в чувство. Как нам узнать, что она делала в квартале Данин?

Тот покачал головой.

— Это не просто квартал Данин, господин Ли, это монастырь Лунного Света.

— Полагаешь, к её смерти причастен Сяо Сюэцзюань? Он не имел никакого отношения к Вэню, хоть они и были знакомы. Он слишком стар.

— Зато к монастырю Лунного света имеет отношение Хань Чжэньшань!

— Хм… — усомнился Ли, — Ты видел его руки, когда он играет на флейте? Они почти женские, запястья тонкие, пальцы, как белый нефрит. Он худ, как тростинка, и просто не смог бы взгромоздить эту девицу на такую высоту.

— Для начала узнаем, где он и Сяо был вечером и ночью.

Увы, им не повезло с догадкой. На следующее утро, после ночи, проведенной на топчанах в судебном магистрате, где обоим удалось немного поспать, они выяснили, что стражники заперли на ночь все ворота дворца. Пятеро слуг императрицы уверяли, что Хань ночевал в покоях, соседствующих с покоями её величества, и никуда не отлучался ни вечером, ни ночью. Утром он, как всегда, медитировал в своей озёрной беседке, потом позавтракал с её величеством.

Этого мало. Оказалось, что ещё в час Обезьяны во дворец прибыл Сяо Сюэцзюань! Он был принят императрицей, после чего вынужден был заменить распорядителя похорон жреца Ляна на ночном бдении у гроба принца, ибо Ляна угораздило споткнуться на лестнице и разбить себе колено! И Хань Чжэньшань помогал ему. Их видело полдворца. Хань Чжэньшань охотно ответил на все их вопросы. Рассказал он и о происшествии на поминальной службе принца Ли Мина.

— К несчастью, я не очень внимательно смотрел, поскольку был занят службой, однако крик девушки услышал и обернулся. Мне показалось, что она по рассеянности наступила себе на подол, а так как в это время стояла на ступенях, её повело назад, она упала и ударилась головой. К ней тут же подбежали, и я видел, что близкие унесли её.

— Больше вы её не видели?

Хань покачал головой.

— Но что она могла делать у вашего монастыря?

— Очень многие сановники и царедворцы в эти скорбные дни приходят туда помолиться, в этом нет ничего особенного.

— Но девушке было плохо после падения…

— Могу лишь предположить, что, придя в себя, она помнила лишь, что погиб принц и хотела помолиться о нём в монастыре. А, возможно, она частично лишилась памяти, и сама не понимала, куда идёт…

— Такое случается, — задумчиво произнес Ци Цзинь Юэ,— особенно после удара головой. Но к кому бы она подошла в монастыре, если была там?

— Не знаю, — пожал плечами Хань Чжэньшань. — Мы, монахи, привыкли к уединению и тишине, и люди, приходящие в наш монастырь, тоже ищут покоя.

— А вы спрашивали о ней? О её здоровье? — спросил Ци, внимательно глядя Хань Чжэньшаню в глаза.

— Мы молились о душе принца, — не отводя взгляда, ответил монах. — Наши мысли были заняты скорбью и ритуалом. К тому же, как я уже сказал, она была унесена своими близкими. Я решил, что ей оказана необходимая помощь.

Оставив в стороне вежливость и игнорируя заботливые слова Ханя, можно было безошибочно сделать вывод о том, что ему абсолютно безразлично, как чувствовала себя Шэнь Гоцинь, отчего она упала, и почему умерла. Он спокойно сомкнул белые пальцы правой руки на кисти левой, на запястье его мелькнул белый браслет — не то нефритовый, не то слоновой кости. «Наверняка, подарок императрицы», — подумал Лунчжэнь.

— Но могло ли это быть нечто более серьёзное, чем просто несчастный случай? — настойчиво спросил Ци. — Может быть, её толкнули?

Хань Чжэньшань на мгновение задумался.

— На ступенях было много людей, собравшихся для службы. В толпе всегда трудно разглядеть все детали. Я не видел, чтобы кто-то её толкал. Её падение выглядело как случайность, вызванная, возможно, её собственной внезапной слабостью или невнимательностью. Мне искренне жаль, что я не могу предоставить больше деталей. Шла служба. Мне просто было не до неё.

Его позвали в покои императрицы, и он раскланялся с ними. Сяо Сюэцзюань, когда его допросили в зале у гроба принца, был ещё менее красноречив. Никого он не видел, ничего не слышал. Шэнь Гоцинь? Она из дома Шэнь и, кажется помолвлена со старшим Цао? Нет, он если и видел эту девицу где-то, то не запомнил её. Повешена возле его монастыря? Кошмар какой-то.

— … Значит, с монастырем это не связано, но тогда я просто не могу понять, как она оказалась в квартале Данин? Чего там искала? Что она вообще собой представляла? — поинтересовался Ли у полусонного Ци и подошедшего Лю Биня, уже успевшего всё узнать о ночном приключении начальства от Золотой Луны.

— Шэнь Гоцинь-то? — переспросил Лю Бинь. — Смазливая, кокетливая… первая помолвка с кем-то из Лояна была расторгнута. Потом она помолвлена была с Цао Цзюньмином, но всё около Ханя Чжэньшаня крутилась… Цао терпел-терпел, потом заявил публично, что после траура помолвка будет расторгнута из-за ненадлежащего поведения невесты. Ну да оно и понятно: кому понравится, когда твоя будущая жена с другого глаз не сводит?

— Не он ли её и придушил?— поинтересовался Лунчжэнь, зная прямоту Лю Биня.

— Да за каким чёртом ему это делать? Эта семейка всегда чужими руками жар загребает. Разве только…

— Что только?

Лю Бинь многозначительно сощурился и поднял вверх указательный палец.

— Говорят, императрица уже согласилась монастырь семейства Цао Сяо Сюэцзюаню под управление отдать. Что стоило им вслух отказаться от брака, потом нанять людей, придушить девку, да повесить её на стену монастыря Лунного света, чтобы скомпрометировать настоятеля Сяо?

— Интересная версия, да, это возможно, — согласился Ли Лунчжэнь. — Но в квартале Данин с севера расположен Дворец Великого Сияния. Труп найден у южной боковой стены квартала, рядом с монастырём, но прямо на Сяо он не указывает.

— Ну… Тогда, может, любовник? Она вертихвостка была…

Лунчжэнь только вздохнул. Версии Лю, как всегда, были логичны. Да вот беда, при осмотре тела Шэнь Гоцинь выяснилось несколько странных деталей. Девица погибла не от веревки: толстая борозда от неё прикрывала другой след, вроде тонкой шелковой нити. На девице под траурной одеждой было алое платье с разорванным воротом. Однако насилию девица не подвергалась.

Странным было и свидетельство Ханя и Сяо о ней. Если закрыть глаза на обычную ритуальную вежливость, им явно не было никакого дела до трупа. Ни беспокойства, ни волнения, ни испуга. Ли Лунчжэнь подумал, что вообще не помнил Ханя или Сяо взволнованными.

— Вы послали извещение в семью Шэнь? — спросил Ли Лунчжэнь подчиненных.

— Конечно, сейчас пожалуют… То-то воплей будет…

Предположение Лю Биня было основано на немалом опыте и, конечно, оправдалось. Семейство Шэнь, узнав о гибели дочери, подняли такой крик, что разбудили клевавшего носом Ци Цзинь Юэ. Пронзительный женский визг матери Шэнь Гоцинь первым прорезал тишину. Ее лицо исказилось от горя и ужаса, когда она упала на колени перед телом дочери. Слезы текли по ее щекам.

— Доченька моя! Гоцинь, как же это? — причитала она, обнимая безжизненное тело.

Судейским стоило большого труда добиться от неё рассказа о последних часах дочери. С отпевания принца Мина её привезли без чувств, девочка чего-то испугалась и бредила, но потом её напоили успокаивающей настойкой, и она погрузилась в сон. Её оставили одну. Как она оказалась в квартале Данин, мать не имела ни малейшего понятия.

Шэнь Чэнцзян, отец погибшей, был бледен, как покойник. Он подлинно любил дочь, она была его гордостью… Он медленно подошел к телу, его ноги отказывались идти, а разум отказывался верить в случившееся. Опустившись на колени рядом с женой, он лишь мог смотреть на застывшее лицо дочери, на ее губы, еще недавно смеявшиеся, а теперь безмолвные. «Как же это?» — прошептал он, и голос его был хриплым, словно камень, прошедший через сухую глотку. Он вспоминал ее живую, смеющуюся, полную жизни. Как она недавно радовала его, мечтала о будущем…

А вот брат Шэнь Гоцинь Панжунь не издал ни звука. Его отношения с сестрой не были особо дружески, но и враждебными тоже не были. Но кто мог убить её? Он лихорадочно размышлял. Неужели Цао? Но он лишь грозился разорвать помолвку… Сам он был в последние дни озабочен только одним: как отделаться от принцессы, понимая, что это практически невозможно, и ему придется быть посмешищем до конца своих дней. В этом смысле смерть Гоцинь ничего ему не приносила. Только возможность отказаться от брака под предлогом траура в семье, но в этом не было смысла: этот траур совпадет с трауром по принцу Ли Мину.

Тетки, кузины, даже дальние родственники, уже присоединились к хору скорби. Их вопли сливались в единый, душераздирающий стон, наполняя магистрат отчаянием. Кто-то бился головой о стену, кто-то разрывал на груди одежду, а кто-то просто стоял, застыв в немом ужасе, не в силах поверить в произошедшее. Мужчины рода, стараясь сохранять видимость сдержанности, не могли скрыть чувств. Их кулаки сжимались от гнева и бессилия. Они переговаривались с Лунчжэнем, спрашивая, кто мог совершить такое злодеяние, обещая найти убийцу и покарать его. Их голоса звучали глухо, заглушаемые общим плачем.

Стоя среди всей этой суматохи, Лунчжэнь наблюдал за происходящим с холодным спокойствием. Он видел, как горе может вырывать людей из обыденной жизни, погружая в пучину страдания, но за всей этой скорбью он чувствовал фальшь, словно каждый хотел перещеголять другого в проявлении скорби.

Это было не просто горе, это была сцена.

Он подошел к матери Шэнь Гоцинь, присев на корточки рядом с ней.

— Ваша скорбь понятна, — тихо произнес он, — но сейчас нам нужно понять, кто мог желать зла вашей дочери? — Его голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь. Он видел, как женщина вздрогнула, потом судорожно вздохнула, словно пытаясь собрать рассыпавшиеся мысли.

— Я… я не знаю, господин Ли, — прошептала она, — Гоцинь была добра ко всем. У нее не могло быть врагов. — Она подняла на него заплаканные глаза, в которых, однако, мелькнул страх. Страх от чего-то, что она боялась произнести вслух.

Ли Лунчжэнь встал, его взгляд скользнул по лицам собравшихся. Он видел, как некоторые отвернулись, когда на них упал его взгляд, другие же, наоборот, стали еще громче причитать, будто пытаясь заглушить его подозрения. Ведь не исключено, что убийца-Лис был здесь, среди членов этой семьи, и он либо боялся, что его обнаружат, либо наслаждался этим хаосом, пряча смех.

— А вы, — обратился Лунчжэнь к одному из приехавших дядьев, — знаете, кто мог желать ей зла? Какие у нее были враги?

Мужчина, с лицом, мокрым от слез и соплей, лишь всхлипнул:

— Враги? Да у такой крошки… Ее обижать⁈

Лунчжэнь почувствовал, как раздражение подступает к горлу. Он оставил суетящихся родственников и направился в архив, чтобы перевести дух. Там у двери сидел Ци и с аппетитом поедал мясные шарики, явно только что купленные у местного торговца.

— Этот цирк ещё не кончился? — деловито спросил Ци, отправляя в рот новый шарик. И посоветовал. — Расскажите им о мести сына за Вэня. Поясните, что Гоцинь — первая жертва из их семьи. Глядишь, перестанут паясничать.

— Но Лис может быть одним из них…

Золотая Луна ухмыльнулся.

— И что? Ему-то мы точно ничего нового не скажем.

Ли Лунчжэнь решился: ему и самому хотелось посмотреть на реакцию этой семейки. Однако тут, гораздо позже всех остальных, в магистрат вошла в сопровождении двух служанок старуха Шэнь Ланьхуа — прабабка Гоцинь. Она, увидя тело, не закричала и даже не поморщилась, но когда все почтительно расступились перед ней, глядя на шею правнучки, недовольно произнесла:

— А где баоцан Чжэньли?

Ли Лунчжэнь напрягся и подался вперёд.

— Что-то пропало?

— Да, семейная реликвия, «Сокровище Истины», я подарила ей его на семнадцатилетие.

— Украшение было на шёлковом шнурке?

Старуха кивнула. Но Ли точно помнил: когда стражник обрезал верёвку с шеи Шэнь Гоцинь и снял её, никакого украшения на её груди не было. 'Алое платье… шелковая нить… рваный ворот… неужели простое ограбление? — путаные мысли роились в его голове. Но город, поделённый на широкие кварталы, был освещён по ночам и охранялся двадцатью патрулями. И опять же: если это простое ограбление, вору проще всего было подождать, пока патруль свернёт за угол квартала, потом оглушить жертву, срезать украшение с груди девицы и дать дёру. Но он шелковой нитью баоцана душит девушку, вынимает припасенную загодя веревку, вешает убитую на коньке крыши, забирает безделушку и исчезает!

Нет, ограблением тут и не пахнет. Убийца не снял украшения с принца Ли Мина, и вовсе не походил на обычного разбойника, которому нужна лишь нажива.

Ли Лунчжэнь вышел вперед, обвёл взглядом присутствующих и заговорил.

— Я должен вам кое-что сообщить. Как вы все знаете, недавно был злодейски убит его высочество принц Ли Мин. Затем погиб весь дом Чжао. У судебного магистрата есть достаточно веские улики, которые указывают на виновного. Это незаконный сын жреца Вэнь Шэньюаня, который был казнен по ложному доносу….

Шэнь Чэнцзян вздрогнул. Его глаза расширились, он воровато огляделся, словно ища выход.

— Сейчас он, вероятнее всего, мстит за отца. Семьи всех, чьи подписи стояли под доносом, в смертельной опасности. Мы полагаем, что гибель госпожи Шэнь Гоцинь — одно из звеньев его мести.

За спиной Ли уловил легкий скрип половиц. Ци Цзинь Юэ, вытянув вперед шею, из-за спины начальника внимательно оглядывал толпу тех, кого глава судебного департамента только что назвал смертниками.

Глава семнадцатая ПОНИМАНИЕ ОПАСНОСТИ

Что тут началось! Одно дело изображать плакальщиц и рыдать над телом дорогой девочки Шэнь Гоцинь, и совсем другое: понимать, что есть некто, кто желает превратить в труп тебя, и он не угрожает, а бьёт наотмашь и за его спиной уже десяток трупов.

В зале, где ещё недавно звучали скорбные причитания, воцарилась гнетущая тишина. Воздух сгустился. Каждый смотрел на людей вокруг, пытаясь угадать, кто из них может быть следующим. И они не подозревали, что тот, кто творит это, возможно, скрывается среди них, маскируясь под скорбящего.

Испуганный человек — полчеловека. Воспользовавшись всеобщим испугом, Ли Лунчжэнь объявил, что тело они сегодня же отдадут семье для похорон, однако глава рода Шэнь Чэнцзян должен остаться для дачи показаний.

Толпа ринулась к дверям. Шэнь Чэнцзян побледнел, но остался. Черноволосый, дородный, с безмятежным лицом, он всегда считался красавцем, но сейчас напоминал загнанную в угол крысу. Ли Лунчжэнь предложил ему присесть и распорядился подать чай.

Глотнув чая, глава семьи Шэнь немного пришёл в себя.

— Откуда у Вэня мог взяться незаконнорождённый ребёнок?

— Оттуда, откуда у всех берутся дети, — рассмеялся Ли Лунчжэнь. — Я сам троих наделал, слышал, что и вы мастер по этой части. Вэнь-то чем хуже?

Шэнь Чэнцзян почувствовал, как холодеет обжигающий чай. Слова Ли Лунчжэня не были попыткой вывести его из равновесия, но в них звучала угроза, тонкая, но оттого не менее опасная. Он отвёл взгляд, не желая выдавать своего замешательства.

— Не все так просто, Лунчжэнь. Этот ребенок Вэня… его существование ставит под сомнение всё, что мы знали. Выходит, кто-то старательно скрывал правду, и этот кто-то, похоже, теперь хочет замести следы, попутно убирая всех, кто может пролить свет на эту историю.

Глаза Ли Лунчжэня сузились. Он не собирался потворствовать этом человеку в его нелепых догадках.

— Вы утверждаете, что убийство принца, его людей и крушение дома Чжао — лишь попытка скрыть правду о каком-то незаконнорождённом? Что за нелепость? Проблема в другом. Мы действительно не знаем женщину, которая родила Вэню ребенка, она, возможно, лет двадцать назад была фрейлиной двора. Мы не знаем, из какого она дома. Мы не знаем, замужем она была или нет. Мы не знаем имени, которое она дала сыну. И потому, этот человек, господин Шэнь, вполне может оказаться и среди ваших скорбящих домочадцев.

Шэнь Чэнцзян напрягся. Он чувствовал, как по спине пробежал противный холодок.

— Я… я бы хотел знать, кто посмеет поднять руку на семью Шэнь. И я… Я готов помочь найти убийцу, но мне нужна защита.

«Надо же, мне, а не моей семье…» Ли Лунчжэнь медленно кивнул, его взгляд стал еще более острым.

— Разумеется, но охрана не помешала убийце расправиться с принцем Ли Мином, помните это. Подлинная защита появится, когда убийца будет найден. До тех пор вы будете находиться в опасности. Итак…

Допрос длился около часа, и Шэнь показал великое умение извиваться угрём на горячей сковороде. Он всё же признал, что настаивал на доносе генерал Чжао и он же заставил их всех подписать письмо императору, который анонимных доносов не читал. Но доказательства вины Вэня нашёл сам Чжао, он же предъявил их императору. После казни Вэня весь его род до девятого колена выжгли. Как мог кто-то уцелеть, он, Шэнь, просто не понимает.

В разговор вмешался Ци Цзинь Юэ.

— Расскажите подробно, какие вещи Вэня оказались у вас, когда его дом разграбили?

Шэнь вертелся и изворачивался ещё четверть часа, наконец перечислил попавшее в его дом: три вазы династии Хань, нефритовый сервиз «Белый дракон», пара бронзовых зеркал эпохи Цинь, два шелковых свитка с редкой каллиграфией, инкрустированная фениксами нефритовая шкатулка, кинжал в ножнах из слоновой кости…

Шэнь, нервно теребя край своей выцветшей траурной накидки, продолжал перечислять. Его голос дрожал, когда он говорил о предметах, которые, по его словам, просто «оказались» у него в результате стечения обстоятельств.

— Не кажется ли вам, господин Шэнь, что это весьма удобное стечение обстоятельств? — Ци Цзинь Юэ наклонился вперед, его голос стал тише, но оттого еще более весомым. — То есть, выговорите, что не участвовали в клевете на Вэня, однако каким-то чистым случаем оказались обладателем его самых ценных вещей, найденных якобы при разграблении.

Шэнь замялся, его лицо покрылось испариной. Он попытался снова, оправдываться, ссылаться на свою невинность, но слова застревали в горле.

— Что там было ещё?

— Ещё была пара нефритовых браслетов, тонкой работы, золотая диадема, украшенная жемчугом и мелкими рубинами, — он запнулся, как будто внезапно вспомнил что-то еще. — И слоновая кость, вырезанная в форме пагоды. Каждый ярус был детализирован с невероятной точностью, крошечные фонарики, даже фигурки людей, казалось, двигались. А еще… ещё был какой-то амулет с выгравированными символами. Его я не смог разобрать, но он казался очень древним и, возможно, обладал какой-то силой.

Шэнь опустил голову, его плечи ссутулились.

— Я знаю, что Вэнь дорожил каждым из этих предметов. Они были частью его жизни, его семьи, его истории, но они были ему уже не нужны.

Его голос затих, оставив в воздухе лишь привкус горечи и страха. Шэнь казался сломленным, подавленным тяжестью чужой утраты и собственной причастности к ней.

— И это всё, — спросил Ци Цзинь Юэ, — что оказалось у вас после разгрома дома Вэня?

Шэнь скользил взглядом по стенам, потолку, любым предметам, только бы не встретиться с цепким, пронизывающим взглядом Ци.

— Да…

— Перечислите теперь книги и записи Вэня, попавшие к вам.

Шэнь напрягся.

— Книги? Записи? — он отрицательно покачал головой.— Кроме двух очень старых шёлковых свитков с каллиграфией династии Чжоу, ничего больше не было. Это точно. Я искал редкие книги, но ничего не нашёл, — голос Шэня зазвучал открыто и гулко, почти как обычно.

— Могло ли получиться, что их вынесли до вас? Кто успел на пожарище первый?

— Когда подоспели мои люди, там уже были люди Чжао, люди Ван и Сун и молодцы из дома Цао. Но всем, в общем-то хватило…

— Вы сказали, что искали записи и книги Вэня, но не нашли. Могли их взять люди рода Цао?

Шэнь ответил быстро, без запинки.

— Цао Чилинь, конечно, не прочь был заполучить редкие книги Вэня, но он говорил, что ничего не нашел. Он считал, либо всё сгорело, либо досталось семейкам Сун, Ван и Чжао. Может, и врал, конечно… Шелковые свитки не сгорели же…

Ци Цзинь Юэ мрачно переглянулся с Ли Лунчжэнем. Опытное ухо всегда отличит ложь от правды. Сейчас Шэнь не лгал.

— Вы уверены, что не упустили ничего? — Ци снова посмотрел на Шэня, теперь уже более пристально. — Возможно, записи были хорошо спрятаны? Или замаскированы?

Шэнь снова отвёл взгляд.

— Я искал тщательно, — пробормотал он, устало пожав понурыми плечами. — Я полагался на свои знания о том, как Вэнь обычно хранил свои вещи. Но ошибся.

Его наконец отпустили.

Ли Лунчжэнь вздохнул.

— Мне кажется, не следовало всё же говорить им о сыне Вэня. В городе может начаться паника.

Ци покачал головой.

— Паниковать надо немногим. С одной стороны, все они станут более осмотрительны и осторожны, зная, откуда угрожает опасность, с другой стороны, мы уже исчерпали тактику скрытности. Сейчас мы вынудили его действовать. С учетом, что Лис убил Шэнь Гоцинь, он игнорирует список доносчиков и просто бьёт по тому, кого легче достать.

— А что такое Баоцан Чжэньли, о котором говорила старуха Шэнь? — спросил Ли.

Ци Цзинь Юэ смутился.

— Честно говоря, не знаю. В одном старинном трактате я читал о сокровище, обладатель которого видит вещи такими, какие они есть. Его называли «Сокровище истины» или «Губитель заблуждений», но по описанию я понял, что это нечто вроде какого-то зеркала или кристалла. Такое на шею не наденешь. А ни о чём другом я не слышал.

— Ну а твои поиски? Будешь обыскивать дом Шэнь?

Ци безнадежно покачал головой.

— Бесполезно. И если Шэнь, хоть и лжец он порядочный, всё же не солгал о Цао…То мои поиски просто тщетны.

— Ладно, пока до похорон девицы все же осмотрите с Бинем дом Шэнь, комнату убитой, на всякий случай поройся в книгах. К тому же упомянутое старухой украшение — единственная зацепка. Убийца забрал его? Закинул за стену? Ещё раз осмотрите место её гибели.

Ци Цзинь Юэ с готовностью кивнул и собрался идти, но Ли Лунчжэнь остановил его.

— И ещё. Ты как-то сказал, что что-то будет повторяться… Не знаю, повторение ли это, но убийца напрямую не бьёт по доносчикам. Он убивает их наследников. В случае с Чжао были убиты сын и племянник генерала. Он же умер своей смертью. Затем наш Лис добил дочерей Чжао, тем самым уничтожив семью полностью. Сейчас убита Шэнь Гоцинь. Не значит ли это, что следующая его жертва… Шэнь Панжунь?

Ли остановился, заметив искрящийся блеск в глазах Ци Цзинь Юэ.

— Очень на это надеюсь, — не скрывая улыбки, обронил Ци, — однако одного совпадения мало. Я заметил, что оба раза смертям предшествовала непогода, но, боюсь, и это случайность.

В итоге Ци, захватив Лю Биня, исчез, а Ли Лунчжэнь отправился наконец домой.

…Едва верховный судья Ли Лунчжэнь на опознании его сестры произнес роковые слова о сыне жреца Вэня, мстящего за донос на отца, Шэнь Панжунь смертельно перепугался, главным образом потому, что видел труп принца и знал, что приключилось с родом Чжао. Голову сдавила тупая боль, дыхание стало прерывистым. Он видел перед собой лицо принца, искаженное предсмертной агонией, и понял, что убийца движется с неумолимой жестокостью, методично уничтожая весь род Чжао. Значит, он мстил. Мстил за отца, оклеветанного и погубленного.

Теперь череда смертей рода Чжао и гибель принца обрели жуткий смысл. Страх сковал тело. Панжунь ощущал себя загнанным зверем, которому некуда бежать. Смерть, доселе казавшаяся далекой и абстрактной, теперь дышала ему в затылок. Шэнь Панжунь внезапно осознал, что уже многие дни живет под гнетом этой невидимой угрозы, но лишь сейчас, услышав слова судьи, он понял ее реальную природу.

Сын жреца Вэня? Он первыми убил сына и племянника Чжао. Убил принца и его людей. Потом задушил дочерей Чжао. А сейчас он придушил его сестру Гоцинь? Значит ли это, что следующей жертвой сын Вэня наметил его, Панжуня, и его братца Биньбиня? Они следующие в этом кровавом списке? И никакой защиты от этой неизбежности, казалось, не существовало. Ему представлялось, как убийца с холодной расчетливостью подстерегает его за углом с наточенным кинжалом. Но куда деваться?

Сейчас, перед лицом опасности, все мысли о дворцовых интригах, о будущем, о браке с принцессой — всё это улетучилось, оставив лишь первобытный страх. Страх перед неминуемой смертью, которая, словно тень, преследовала его по пятам. Он чувствовал её дыхание на затылке, в каждом шорохе, в каждом отблеске света.

Панжунь метался по коридорам дома, его шаги отдавались глухим эхом. Куда бежать? Кто сможет его защитить? Все, кому он доверял, казались теперь чужими, а те, кому не доверял, — потенциальными врагами. Воспоминания о жестокости убийцы, его хладнокровной решимости, преследовали, рисуя картины ужасающих расправ.

Его взгляд упал на тусклый свет, пробивающийся из-под приоткрытой двери. Это была одна из дальних комнат, редко используемая, возможно, она сможет стать временным укрытием. Собрав последние силы, Панжунь бросился туда, задвинув за собой тяжёлую дверь и привалившись к ней спиной, пытаясь унять дрожь.

Но тишина, наступившая после того, как он оказался внутри, казалась ещё более зловещей. Каждый звук снаружи мог означать приближение убийцы. Сердце колотилось в груди, отдаваясь болезненными ударами. Мир сузился до этой тесной комнаты, до желания остаться незамеченным, до отчаянной надежды на спасение.

Но спасение не приходило. В полумраке комнаты Панжунь ощущал, как страх сковывает его, лишая воли и разума. Он был загнан в угол, жалкая добыча, ожидающая своей участи. Где-то там, за дверью, скрывался тот, кто решил прервать его жизнь кровавой чертой.

Он не выдержал и выскочил во двор, потом на улицу.

Слухи о гибели красавицы Шэнь Гоцинь с быстротой молнии распространились по столице. Они неслись по улицам, обрастая жуткими подробностями. Но далеко не все поддались панике. Цао Цзюньмин сразу после траурной церемонии принца поспешил в отдаленную таверну в квартале Аньи за Восточным рынком. Нет, его не манили запретные удовольствия, он просто хотел побыть один и поразмышлять в тишине. Хозяин таверны весьма дорожил этим клиентом, зная из какого он дома, и Цао, получив лучшее вино и лучшие закуски, уединился в одной из отдаленных комнат.

Мысли его текли спокойно. Он все сделал правильно: сумел дистанцироваться от семейки Шэнь, отдалиться от Шэня Панжуня, и сейчас главной проблемой его семьи стал Сяо Сюэцзюань, намеревавшийся отхватить большой кусок их семейного пирога. Но это пусть решает отец. На сердце у Цао стало спокойнее, и он после сытного обеда и обильной выпивки предался благодетельному сну.

Проснувшись на следующее утро, он услышал шум внизу, спустился и только тут узнал последние новости. Погибла девица Гоцинь из рода Шэнь! Несчастную нашли в квартале Данин висящей на крыше! Цао Цзюньмин удивился. Шэнь Гоцинь убита? Ему её смерть была совершенно безразлична, но тут один из многочисленных родственников семейки Шэнь рассказал, что в судебном магистрате уверены, что все убийства совершаются незаконнорождённым сыном жреца Вэня, и убивает он тех, кто оклеветал его отца!

Эта новость заставила Цзюньмина побледнеть. Он прекрасно знал, что его отец тоже подписал тот донос. Но… Как это возможно? Никто из семьи Вэнь не уцелел! Однако… на чём основана его уверенность? Только на том, что говорила молва. А что, если один всё же уцелел? Цао на негнущихся ногах прошел в беседку под ивой перед таверной. Здесь было по-осеннему прохладно, даже невесть откуда тянуло зимой, лесом, лисами, сырой землёй…

Цао попытался успокоиться. Он поднял взгляд на ветви ивы, листья которых уже начинали желтеть. Осень всегда навевала на него тоску, но сейчас эта тоска была усилена страхом. Он вспомнил дом Чжао, выжженный дотла, и поёжился. Неужели сын Вэня способен на такое? Что, если это правда? Что, если сын жреца действительно выжил и жаждет возмездия? Цао представил себе молодого человека, искалеченного горем и жаждой мести, преследующего тех, кто когда-то навредил его семье. Цао снова поежился, ибо холод, исходивший от его собственных мыслей, был куда сильнее осеннего ветра. Он остался сидеть в беседке, вслушиваясь в шелест листьев ивы.

И что теперь делать, куда идти, кого искать? Следы убийцы Шэнь Гоцинь уже затерялись в лабиринте улиц, и только безумец пойдет разыскивать их, рискуя сам погибнуть. Тут гораздо умнее и проще спрятаться, затаиться до тех пор, пока убийцу не поймают. При таком раскладе даже домой возвращаться опасно, опасно и на службе появляться.…

Однако не менее опасно оставаться здесь. Надо бежать…

Цао Цзюньмин и Шэнь Панжунь столкнулись лбами возле Приказа придворного этикета у квартала Шаньхэ. Равный испуг в глазах обоих показал, что оба одинаково осознают опасность. Квартал, примыкающий к дворцовой стене, был нашпигован охраной, но стража, несмотря на свою многочисленность, казалась Цао и Шэню бессильной перед лицом неуловимого убийцы-призрака, сотканного из ночной тьмы и городского страха.

Сейчас никто из них даже не вспомнил о напряжённости в их отношениях: всё потеряло смысл. Шэнь Гоцинь была мертва, и расторгнуть с ней помолвку Цао уже не мог. Панжуня же не заботил больше Хань Чжэньшань, и ему было глубоко плевать на брак с принцессой. Обоих равно волновала собственная шкура и опасность от мстителя, сына Вэня.

Цао Цзюньмин видел, как побледнело лицо Панжуня, чья дерзость обычно граничила с безрассудством. Теперь же в его глазах отражались те же тени. И запах… этот странный запах шёл от него?

— Сын Вэня… — прошептал Цао, не услышав собственного голоса.

Шэнь Панжунь кивнул, поняв без слов. Да, одно дело — слухи, другое — ощущать ледяное дыхание убийцы на затылке, когда стоишь в самом сердце столицы, под стенами, охраняемыми сотней стальных клинков.

Они молча переглянулись, два человека, ставшие товарищами по несчастью. Любой шорох казался им предвестником неминуемой гибели. Единственным спасением могло стать лишь бегство, но куда — в лабиринте улиц, освещенных лишь светом фонарей, где каждый угол мог таить смертельную опасность?

— Бежать. Нужно бежать, — произнес Шэнь, и его голос звучал глухо и надломлено. Цао Цзюньмин решительно кивнул. Перед лицом такой опасности все прежние обиды и расчеты казались бессмысленными, даже смешными. Оставалось лишь одно — выжить.

Тут оба вздрогнули. Откуда-то со стороны дворца донеслась печальная мелодия флейты. Небо над Чанъанью потемнело, словно кто-то опрокинул в небе тушечницу. Улицы квартала Шаньхэ, еще недавно наполненные гомоном торговцев и смехом детей, опустели. Люди спешили укрыться в домах, заколачивая ставни и зажигая свечи. Ветер, набирая силу, гнул к земле вековые деревья в императорских садах, ломал ветви и срывал листья. Первые тяжелые капли дождя забарабанили по черепичным крышам, словно барабанная дробь, отсчитывающая последние мгновения спокойствия. Затем хлынул настоящий ливень, сметая пыль с мостовой и наполняя воздух запахом мокрой земли…

По пустым мостовым стремительно неслись потоки дождевой воды, превращая улицы в бурные реки.

Глава восемнадцатая НЕУДАЧНЫЕ СОБОЛЕЗНОВАНИЯ

Судейские заявились в дом Шэнь и вопреки недовольству родни тщательно осмотрели комнату убитой, но, судя по всему, упомянутое старухой украшение, действительно было в этот день на Гоцинь. В порыве служебного рвения один из них тщательно осмотрел библиотеку, хоть родня уверяла, что Гоцинь к этим трактатам никогда и близко не подходила. Затем ревностные служители закона отправились в квартал Данин и облазили всё место гибели Шэнь Гоцинь. Никакого «Сокровища истины» там не было, после чего они вернулись в судебный магистрат и доложили о неудаче Ли Лунчжэню.

— Странно, однако, — проговорил Ли, выслушав их. — Почему вокруг Шэнь Гоцинь буквально клубился лисий запах? Если бы не этот запах, мы могли бы и не связать смерть Шэнь Гоцинь с этим делом. С его стороны это что, благородство? Ведь из-за этого запаха мы не можем обвинить в этой гибели кого-то другого.

— На благородство этого типа я и полушки медной не поставлю, — пробурчал Ци. — Возможно, его запах проступает, именно когда он мстит…

— Я при дворе ни от кого такого запаха не слышал. На похоронах я специально принюхивался, лисой ни от кого не тянуло, только от Панжуня воняло какими-то благовониями, а от Ляна и Ханя чувствовался запах мускуса и воска. Сегодня хоронят Шэнь Гоцинь, пойдем выразить соболезнования, принюхайся там повнимательней, Ци, — приказал Ли Лунчжэнь.

Ци Цзинь Юэ мрачно кивнул.

— Я говорил с императором, — продолжал Ли Лунчжэнь.— Он готов посмертно реабилитировать жреца Вэня, хоть это решение будет идти против воли его покойного отца. Сейчас ему плевать на это. Но, боюсь, Лиса это уже не остановит.

День, казалось, совершенно не задался, однако, незадолго до часа Лошади в судебным магистрат пожаловал императорский порученец с приказом, который, как водится, все выслушали на коленях. Приказ предписывал присвоить чиновникам шестого ранга Лю Бинь Сюю и Ци Цзинь Юэ пятый служебный ранг за отличную службу, безупречную честность и пополнение государственной казны.

В воздухе повисло напряженное молчание, нарушаемое лишь шуршанием бумаги в руках порученца. Его лицо, выражало смесь удивления и легкого недовольства. Повышение чиновников, особенно столь резкое, всегда вызывало шепот недовольства в коридорах ведомства и трактовалось как знак особого расположения начальства. Сослуживцы тихо обсуждали полученный приказ. «За отличную службу, безупречную честность и пополнение государственной казны» — звучит так, будто они совершили подвиг, а не всего лишь откопали клад…«, регистратор магистрата произнёс ровным голосом: 'Принято к исполнению», но в самой интонации чувствовалась едва уловимая нотка усталости, будто сам факт исполнения этого предписания доставлял ему неудобства.

Лю Бинь и Ци обменялись сдержанными взглядами. Слух о повышении распространился быстро. Коллеги, еще вчера смотревшие на них как на равных, теперь обращались с едва уловимой смесью подобострастия и зависти, но когда сам глава ведомства Ли Лунчжэнь, поздравив отличившихся, вручил им новенькие бледно-красные халаты из казённых мастерских с вышивкой на груди и спине знаков пятого ранга, кожаными поясами и украшениями в виде серебряных рыб, всё умолкли.

Ли Лунчжэнь произнёс даже короткую речь:

— Сегодня мы чествуем не просто двоих служащих, а пример истинной преданности Империи, — начал глава ведомства, его голос разносился гулким эхом по просторному залу. — Лю Бинь Сюй и Ци Цзинь Юэ, своим трудом и честностью не только преумножили богатства нашего государства, но и подали пример всем, как должны служить истинные чиновники!

Он сделал паузу, обводя взглядом притихших присутствующих.

— Почести, коими они сегодня удостоились, — это заслуженное признание их усердия. Эти новые знаки отличия, — продолжал Ли Лунчжэнь, — пусть служат напоминанием о высокой ответственности, пусть они вдохновляют вас на еще большие свершения, на защиту чести Империи, — заключил он, вновь обращаясь уже к виновникам торжества. — Возвышаясь по служебной лестнице, помните, что истинная ценность чиновника — не в блеске наград, а в честном служении своему народу и своему Императору.

Ци Цзинь Юэ едва не прослезился, во всяком случае, почесал глаз, а Лю Бинь, закаленный в горниле государственной службы, тут же помчался за угощением для коллег, после чего они направились в дом Шэнь.

Вернувшийся накануне с допроса в судебном магистрате Шэнь Чэнцзян всё ещё был зол, как демон. В груди бушевал ураган — гнев, отчаяние, жгучая обида. Его напрямую обвинили в воровстве, но этого мало: ему четко дали понять, что спасти себя от рук мстительного безумца может только он сам. События усугублялись предстоящими похоронами дочери Гоцинь, задушенной этим мерзавцем. Её нежная улыбка, смех, мечты — всё это было оборвано рукой убийцы. И теперь ему, убитому горем отцу, придётся выслушивать пустые слова сочувствия, лицемерие тех, кто, возможно, причастен к этой трагедии. Сил на это не было никаких.

В судебном магистрате он не воспринял всерьёз слова Ли Лунчжэня, что убийца его дочери может находиться в его собственном доме. Безумие это, просто безумие. Шэнь Чэнцзян сжал кулаки так, что костяшки побелели.

Между тем тело Шэнь Гоцинь уже подготовили к похоронам. Гроб установили в Главном зале дома. Родня с опухшими лицами сгрудилась в зале и тихо выла. Шэнь обернулся, ища глазами Панжуня, но того нигде не было.

Воздух был густым от запаха благовоний и непролитых слёз. Мать покойной сидела у гроба, обхватив колени руками, и её беззвучное горе, казалось, тяжелее любого плача. Её взгляд был обращён в никуда, её племянницы прижимались к ней, пытаясь хоть как-то разделить эту непомерную ношу, но их собственные рыдания лишь добавляли скорбных звуков в общую симфонию печали.

Соседние семьи пришли, чтобы выразить свои соболезнования. В толпе мелькали толстяк Ван Юнцзэ с сыновьями Ван Лином и Няньчунем, братьями Юнлином и Юнмао с женами и детьми, Сун Гао — глава рода, с сыном Хэлинем и его женой Ван Чуи, и сыном Шэньчао, были братья и сестры главы рода, члены побочных ветвей и глава семьи Цао Чилинь с домочадцами. Младшее поколение стояло немного в стороне, потерянное и задумчивое. Они видели, как старшие скорбят, и пытались понять глубину их печали.

Соболезнование было выражено и от лица царствующей семьи, его принёс главный жрец Лян, его приняли как полагается, но растроганным высочайшим вниманием императора никто себя не почувствовал.

Сам Лян был выходцем из младшей ветви дома Цао, и он не стал скрывать от Цао Чилиня дворцовые новости. Принц Чунь жив, ему немного полегчало, а вот принцессе совсем плохо, она закрылась от всех в своих покоях и целыми днями рыдает. Императрица тоже чувствует себя неважно и то и дело просит Ханя Чжэньшаня сыграть ей на флейте, вопреки трауру: когда слышатся звуки музыки, её величеству становится легче. Что ещё? Мао Юнцин назначен на пост командующего войсками, на место генерала Чжао. Оно и понятно: свято место пусто долго не бывает.

Он собирался продолжать, как вдруг в воротах показался странный человек. Одет он был с претенциозной роскошью, отличающей всех нуворишей, но взгляд, испуганный и затравленный, метался по сторонам двора, не зная, на ком остановиться. Собравшиеся переглянулись. Никто из них не знал его.

— Кто вы и что вам тут нужно?

— Я Цзи, господин, меня зовут Цзы Жу, у меня тут, возле Приказа, в квартале Шаньхэ магазин антикварный…

За его спиной появились глава судебного ведомства Ли Лунчжэнь, и двое его сотрудников в новеньких бледно-красных халатах пятого ранга. Все повернулись к ним, а один из судейских тут же подал голос.

— Жу Сян, что ты тут делаешь?

Торговец испуганно обернулся, с тревогой глядя на судейского, но тут же и улыбнулся.

— Господин Ци! Это вы? — он глубоко выдохнул, точно избавляясь от томившей его тревоги. — Моя супруга… она шум на заднем дворе услыхала, думала, поставщики товара приехали. Вышла, а там на коньке крыши… два человека. Висят… все в… дерьме. Она закричала и чувств лишилась, но приказчик наш одного из них сразу по заколке в волосах узнал: у нас в магазине куплена, говорит, это господин Панжунь из дома Шэнь, его в городе все знают, мол. Я думал, в ямэнь ли бежать или сюда, но сюда ближе…— голос Цзы Жу Сяна становился всё тише.

В толпе же раздались крики недоверия и ужаса.

— Не может быть? Панжунь, наш молодой господин…

Громче всех звучал рык Шэня Чэнцзяна.

— Мой сын! Я найду этого подонка, под землей найду!

Крики всё нарастали и множились

— Кто посмел⁈ — выкрикнул Шэнь, обращаясь к пустоте, к небесам, к безмолвной толпе. — Кто посмел прикоснуться к моему Панжуню⁈ Я заплачу любую цену, чтобы найти убийцу! Я сам отведу его в самый глубокий ад!

Из толпы донеслись испуганные перешептывания. Народ знал Панжуня, его буйный нрав, его пристрастие к развлечениям, порой граничащим с беззаконием. Но даже самые смелые не стали бы глумиться над телом подобным образом. В воздухе повисло напряжение, предвещающее бурю. Что стало причиной столь жестокой расправы? Кто стоял за этим? Неужели тот мститель за жреца Вэня?

Торговец в ужасе замер, понимая, что оказался в центре событий, чьи последствия могут оказаться куда страшнее, чем потерянная репутация.

Ли Лунчжэнь смерил взглядом Ци.

— Ты знаешь это толстяка? Он не врёт?

Ци Цзинь Юэ уверенно кивнул.

— Знаю, это местный торговец антиквариатом, у него неплохая коллекция даосских курильниц. Соврать он может, дорого не возьмёт, — Ци усмехнулся, — но только не о двух висельниках у себя на заднем дворе. Думаю, Лис снова дал о себе знать. До Шаньхэ отсюда рукой подать, пойдём к нему.

Ли Лунчжэнь прищурился и задумчиво теребил золотую подвеску на поясе. Лис не дал семейке Шэнь похоронить дочь, а уже прикончил сына? Он не теряет времени. А кто второй? Лунчжэнь, морщась от криков родни Панжуня, развернулся и вышел за ворота. Холодный ветер играл с краями его одежды, принося с собой запахи специй и чего-то неуловимого, напоминающего гниль и сталь. За ними потянулись отец и родственники Панжуня, главы родов Ван, Сун и Цао.

Полуразрушенная стена квартала Шаньхэ, где накануне случайно столкнулись две повозки, обнажила ужас, сокрытый от посторонних глаз. На коньке боковой стены, под безжалостным взором равнодушного неба, свисали два тела молодых мужчин, чьи тела подверглись последнему, самому унизительному надругательству, они были покрыты отвратительными испражнениями. В одном из них сразу узнали Шэня Панжуня, наследника рода Шэнь, лицо его было искажено гримасой ужаса и боли. Рядом с ним висел Цао Цзюньмин.

Глава рода Цао остолбенел, несколько минут не сводил глаз с сына, потом лишился чувств. Зато глаза Шэня Чэнцзяна метали молнии. Увидев тело сына, подвешенное столь кощунственным образом, он издал звериный рык, от которого дрогнули камни. Да, это был Панжунь, его сын, его наследник, гордость семьи Шэнь. Его лицо исказилось от ярости. Он оттолкнул зевак, пробиваясь вперед, к месту, где развернулась трагедия.

В толпе перешёптывались. Кто мог совершить столь чудовищное деяние? Было ли это кровной местью, подлой интригой или же какой-то особой, извращенной жестокостью?

— Они насквозь мокрые. Значит, погибли либо во время дождя, либо… долго висели под дождём, — высказал кто-то в толпе глубокомысленное замечание.

Лица толпы были перекошены испугом, и только лицо молодого судейского Ци удивляло свежестью и благодушием. Он единственный, кто не морщился от смрадного духа, а лишь быстро выяснил, что выгребная яма находится в южном углу двора, и убийце ничего не стоило зачерпнуть черпаком нечистоты и облить висящее трупы. Потом нахальный чиновник походил кругами возле трупов, а после тихо заявил стоящему вдалеке начальнику.

— Всё равно проступает. Не знаю, пытался ли Лис таким образом выразить презрение к родам Шэнь и Цао или хотел забить вонью свой собственный запах, но лисий дух всё равно слышен.

Лю Бинь, который совсем недавно узнал от Ци о предполагаемом убийце, теперь пытался понять ситуацию.

— Но как он мог один справиться с двумя молодыми мужчинами? Они не слабаки и не калеки… Надо осмотреть тела.

— Я — верховный судья империи, — тихо, но весомо обронил Ли Лунчжэнь, и мягко резюмировал. — Не моё дело в дерьме ковыряться.

Судя по взглядам, которыми обменялись Ци и Лю, они, хоть и не были верховными судьями империи, копаться в нечистотах тоже не хотели. По счастью, слуги домов Цао и Шэнь, не спрашивая дозволения судейских, начали снимать тела несчастных. Осмотрев лежащие трупы, судейские снова переглянулись. Цао и Шэнь не походили на обычных висельников, и умерли оба вовсе не от удушья. На спине Цао сквозь бурые потеки проступало алое пятно крови, а Шэнь был убит ударом ножа в грудь. Однако, как они здесь очутились? Зачем? Или они были убиты в другом месте? Но как доставить сюда тела двух человек, чтобы никто ничего не заметил?

Цзы Жу Сян торопливо принёс пару покрывал, трупы уложили на них, и тут выяснилось, что глава рода Цао так и не очнулся. Слуги кинулись к нему, в толпе нашелся лекарь, но тот лишь развёл руками, не сумев привести его в чувство. Лицо главы рода Цао, бледное и безжизненное, пугало. Его супруга издала душераздирающий крик, бросившись от тела сына к телу мужа. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с пеплом и грязью, которые покрывали её одежду.

Ли Лунчжэнь кивнул своим подчиненным: здесь явно больше ничего не вынюхаешь. Нужно было идти в дом Цао. Они обошли квартал и остановились возле лавки антиквара Цзы.

— Интересно…— протянул Ли. — Это что, совпадение?

Ци и Лю недоумённо переглянулись. Где начальник увидел совпадение? Ли снизошёл до ответа.

— Название лавки не видите, что ли?

Оба повернулись и замерли. На доске, покрытой красным лаком, и впрямь тускло золотились иероглифы: 真理的宝藏, «Сокровище истины». То, что именно так старуха Шэнь Ланьхуа назвала украшение, пропавшее с шеи убитой внучки, они помнили, но точно ли это не совпадение?

Ци Цзинь Юэ тотчас нырнул внутрь лавки и начал выкликать Цзы Жу Сяна, который, вынеся господам покрывала, снова юркнул в лавку. Тот высунул нос со склада товаров. Ци тут же без обиняков спросил его.

— Почему твоя лавка называется «Сокровище истины»? Сам название выдумал?

Торговец покачал головой.

— Вовсе нет, господин Ци, название ещё с прадеда идёт. Его отец откуда-то из стран далёких привез кулон. Я не видел его никогда, но это камень твердости удивительной, с огранкой редкой. Так вот, говорили, если посмотреть через него на свет перед сном — никаких кошмаров не увидишь. А ещё говорили, что через него можно оборотня увидать, всё лживое, мол, отступит, всё истинное проступит…

— И где же это сокровище?

Лицо торгаша потемнело.

— Продал его дед, продал. После бунта проклятого разбойника Цзинь Цзяна дом их дотла сгорел, хорошо, шкатулку с драгоценностями дед вынести успел. Вот и пришлось им, погорельцам, чтобы дом восстановить, продать «Сокровище истины». Дед говорил, знатная молодая красавица купила, цену хорошую дала… Что делать, судьба такая…

— Наверняка то Ланьхуа и была. — предположил Ци.

— Допустим… Что это нам даёт? — поинтересовался Ли Лунчжэнь.

— Ничего. Я постараюсь опросить слуг и хозяина дома Цао, когда он придёт в себя, чтобы разобраться, как его сын оказался рядом с Шэнем.

— И что нам это даст? — повторил Ли.

— Ничего, но дом Цао, сами понимаете — моя последняя надежда.

— Понимаю, — поиски книги Вэня Ци Цзинь Юэ казались Ли безнадежными, но разве не безнадежным делом они занимались?

Чем дальше шло расследование, тем отчетливее Лунчжэнь понимал, что имеет дело не с человеком. Ну не может обычный человек вытворить такое и ни разу не быть замеченным! Сын Вэня — всего лишь человек, он должен оставлять следы!

Глава девятнадцатая ПУСТЫЕ НАДЕЖДЫ

В доме, где визжат женщины, бросаясь на два трупа, проводить обыск довольно сложно, но Ци Цзинь Юэ справился. Он методично обыскал все полки в сокровищнице дома и в библиотеке, обошел весь дом, зыркая глазами по сторонам с таким вниманием, точно хотел взглядом прожечь дыру в стене.

Но что-то всё же выдавало странность помещения. Слишком уж тщательно были убраны комнаты, слишком идеален порядок. Даже потухший очаг казался неестественно чистым, будто его только что вылизали. Ци Цзинь Юэ остановился, принюхиваясь. Едва уловимый запах… благовоний? Или чего-то более специфического, чем просто древесный дым? Он прошёлся по комнате, постукивая по стенам, ища потайные ниши, но ничего не находил.

Женские крики, поначалу оглушительные, через пару часов стихли, сменившись приглушенными всхлипами. Потом умолкли и они, и осталась лишь давящая тишина, в которой каждый шорох казался оглушительным. Ци Цзинь Юэ прищурился, вглядываясь в тени, скопившиеся в углах комнаты. Казалось, стены наблюдают за ним, храня свои тайны. Он вернулся к книжным полкам, проводя пальцами по корешкам книг. Многие из них были старинными, но записей погибшего жреца Вэня здесь не было.

Он подошел к окну, распахнул ставни, вдыхая холодный осенний воздух. Дом Цао был его последней надеждой, что книга Вэня всё же отыщется. Дом Вэня разграбили люди пяти семей, он побывал во всех домах, но ничего не нашел. Ли Лунчжэнь оказался прав. Записи сгорели при пожаре. При мысли, что такое сокровище навсегда исчезло из мира, Ци Цзинь Юэ едва не завыл, как волк на луну.

Безнадёжность. Его пальцы сжались в кулак. Он снова ощупал стеллажи, теперь более тщательно, двигая каждую книгу, проверяя, не скрывается ли за ней что-то еще. Он снова вернулся к окну, вглядываясь в осенний пейзаж, который казался таким же унылым, как и его собственное настроение. Неужели все было напрасно? Мысль о том, что записи Вэня навсегда утеряны, была невыносима. Он не мог, не мог этого допустить.

Ци Цзинь Юэ закрыл глаза, пытаясь представить себе жреца Вэня. Что двигало им? Что он ценил больше всего? Он представлял, как жрец, предчувствуя неминуемую беду, спешно прячет свои самые ценные труды? И где бы он мог это сделать? В храме? Да, но Ци обыскал там каждый вень под предлогом инвентаризации перед увольнением.

Не прощаясь с вдовой хозяина, Золотая Луна вышел из дома и зашагал прочь. Чертовски захотелось напиться, он свернул к старой таверне «У алых ворот», и потребовал вина. В полумраке зала уселся в дальнем углу. Перед ним поставили чайник крепкого напитка. Ци одним глотком осушил половину чаши, обжигая горло. Сегодняшний день оставил горький привкус, и только пьянящее забвение могло его заглушить.

Разговоры вокруг сливались в невнятный гул, но Ци это не волновало. Он снова наполнил чашу, стремясь утопить в вине свои мысли. Мир начал чуть расплываться, звуки приглушаться, и оставалась лишь пустота и мучительная жажда, которую, как он знал, не смогут утолить никакие напитки.

За спиной он неожиданно услышал отчетливый голос.

— Вставай, Цзинь Юэ, нечего тут прохлаждаться. Нас вызывают во дворец. Принцесса Ицзюнь погибла.

Ци удивленно поднял голову. Перед ним стоял Лю Бинь.

Хмель начал выветриваться из головы, и Ци почти мгновенно протрезвел.

— Погибла? Как… когда? — слова застряли в горле Ци, но он смог выдавить их наружу.

Лю Бинь, казалось, не заметил его замешательства.

— Сегодня утром. На рассвете. Она повесилась в своих покоях. Ли Лунчжэня уже вызвали, он велел найти тебя.

Ци встал. Неверие боролось в нём с леденящим душу предчувствием. Принцесса Ли Ицзюнь? Он посмотрел на Лю Биня, ожидая дальнейших объяснений, но тот лишь молча кивнул в сторону выхода, словно приглашая его следовать за ним. Что-то неуловимое изменилось в воздухе, в ощущениях Ци. Ощущение пустоты, которое Цзинь Юэ пытался заглушить, сменилось напряжением. К покоям принцессы он подошел собранным, невероятно озлобленным и абсолютно трезвым. Служанки принцессы, столпившиеся у дверей, рыдали, императрица, опиравшаяся на руку Ханя Чжэньшаня, только что вышедшая из апартаментов принцессы, была очень бледна. Ли Лунчжэнь говорил её величеству какие-то утешительные слова, но она явно не слышала их.

Картина, открывшаяся судейским в покоях повесившийся принцессы Ли Ицзюнь, пугала. Покои были обставлены с изысканным вкусом, но теперь эти богатства казались холодными и чужими. Тяжёлые бархатные портьеры, резная мебель, инкрустированная перламутром, — всё это лишь подчёркивало безысходность и безвыходность ситуации. На туалетном столике, среди флаконов с благовониями и серебряных гребней, лежала кисть, испачканная тушью. Казалось, принцесса писала до последнего мгновения, но что именно?

Воздух был густым и неподвижным, словно пропитанным невысказанными словами и застывшими слезами. Принцесса Ли Ицзюнь висела на шёлковом шарфе, привязанном к тяжёлой потолочной балке. Её тело, облачённое в лёгкое платье цвета жасмина, казалось хрупким и беззащитным, а застывшее, искажённое лицо — полным безмолвного упрёка.

Тем временем взгляд Ци Цзинь Юэ скользил по деталям. На небольшом столике рядом с кроватью стояла недопитая чашка чая, а рядом — драгоценная заколка и книга. На полу стояла жаровня, увенчанная изящной резьбой, но более всего внимание привлекал едва уловимый, но настойчивый запах. Он напоминал что-то хищное, проникающее, с нотами мускуса и чего-то пряного. Ци вздохнул. Снова он, этот лисий запах…

Ци медленно подошёл к окну и приоткрыл его, внутрь ворвался свежий воздух, но даже он не мог рассеять гнетущую атмосферу. Тонкий лисий дух, казалось, стал чуть слабее, словно какая-то невидимая сила пыталась отвлечь от себя внимание. Глаза Ци сузились.

— Снова эта вонь…

Ци склонился над книгой. Пальцы его перелистывали страницы, останавливаясь на одной, отмеченной лёгким помятым уголком.

— Стихи, — прошептал он, проведя кончиком пальца по строкам. Потом осторожно поднял чашку, вдыхая остатки аромата. — Белый чай Фаньдао, — произнёс он, — он для успокоения.

— Её служанка подтвердила, что принцесса часто пила его перед сном, — сообщил Лю Бинь.

Ци Цзинь Юэ огляделся, его взгляд зацепился за курильницу на полированной поверхности ночного столика.

— Этот запах… — пробормотал Ци, — нет, не отсюда… Везде и нигде…

К Ци приблизился Ли Лунчжэнь

— Это она сделала сама? — без обиняков спросил он.

— Нет, это то же самое, что с Шэнь Гоцинь. Запах вокруг тот же…

— Но она была в отчаянии! — возразил Ли.

— Я обыскал дом Цао, ничего не нашел и тоже был в отчаянии. Но не повесился же. Просто пошёл и напился… Я, конечно, не принцесса…

К ним подошёл Лю Бинь.

— По-твоему, это самоубийство? — обратился к нему Ли Лунчжэнь.

— Вовсе нет, — уверенно хмыкнул Лю, — как она забросила шелковый шарф на балку в чжан высотой? Тут без лестницы не обойтись. Ну и где в её покоях эта лестница? А думать, что она сама незаметно принесла её из сада, привязала шарф к перекладине, потом унесла лестницу обратно так, что никто ничего не заметил, вернулась и повесилась, хм, не чересчур ли? Тут охраны на каждом шагу столько, что и шагу не ступишь, чтобы на глаза никому не попасться.

— М-д-да…

Впрочем, на этот раз обстоятельства благоприятствовали расследованию. Одна из служанок при допросе Лю Биня вспомнила, как принцесса за несколько часов до смерти встречалась с Ван Мэй, своей дежурной фрейлиной. Ван Мэй, призванная для допроса, подтвердила это обстоятельство и добавила, что принцесса была с ней недолго, потом она спустилась в беседку у озера, где часто медитировал Хань Чжэньшань. Она застала его там и заговорила с ним. Полчаса спустя вернулась к себе, отослав её. Охрана в дверях видела, как она уходила. Принцесса осталась одна. После этого её никто живой не видел.

Приглашенный для беседы Хань Чжэньшань тоже с готовностью признал, что принцесса приходила к нему утром.

— Она была очень грустна и очень обижена, — тихо сказал он. — Как я понял, её очень расстроил поступок отца, приказавшего ей присутствовать в трауре на поминальной службе по принцу Ли Мину. Она считала, что он не должен был так поступать. Равно…— Хань Чжэньшань немного замялся, — равно её высочество принцесса Ицзюнь была обижена на её величество вдовствующую императрицу. Принцесса полагала, что та отнеслась невнимательно, даже безразлично к её чувствам. За время, прошедшее после поминальной службы, императрица ни разу не позвала её к себе, не попыталась утешить…

— Вы ей что-нибудь сказали на это?

— Я попытался объяснить ей, что его величество император безутешно скорбит по сыну, более того, его печаль умножилась тяжёлой болезнью принца Чуня, империя шатается, погиб род Чжао, охрана границ под угрозой. В таких условиях ждать от императора беспокойства по поводу женских огорчений было бы неразумно. Что до императрицы, она тоже оплакивает старшего внука и весьма обеспокоена здоровьем младшего. Однако…

— Однако?

— Однако мне кажется, что я выбрал неверный тон, ибо мои слова не успокоили принцессу, а лишь усугубили её печаль… Больше же всего её расстраивало, что теперь весь двор знает её тайну и она обречена на одиночество… Тут, я полагаю, она была неправа. Люди суетны, алчны и честолюбивы. Многие за право стать зятем императора женятся даже на демоне.

— И вы ей это сказали?

— Нет, конечно, — усмехнулся монах, — Говорить так было бы слишком жестоко с моей стороны.

— Но вы же понимали, что очень нравились принцессе Ли Ицзюнь…

Хань довольно равнодушно кивнул.

— Да, я, конечно, понимал это. Но что мне было делать? С того дня, как я попал во дворец с учителем Сяо, моей уединенной жизни пришёл конец, но поймите и меня, я — даосский монах, мне нет дела до мирской суеты и женских чувств.

— А вы сами знали, что принцесса скрывает гримом недостатки внешности?

Хань усмехнулся.

— Я замечал её хромоту и косоглазие, но особого внимания на это не обращал. Что мне за дело?

— Но вы же должны понимать, если принцесса сочла, что императрица, её бабушка, и император, её отец, пренебрегли её чувствами, это может иметь далеко идущие последствия. А уж позор на глазах всего двора…

— Я говорил ей, что истинная красота — внутри, что важнее всего — чистота помыслов, мудрость и доброта. Однако, как я уже сказал, мои попытки успокоить её оказались безуспешными. Возможно, ей следовало бы поговорить с кем-то, кто более компетентен в вопросах дворцового этикета. Я лишь монах, чьи знания ограничены духовными практиками.

— Но вы же могли бы дать ей совет, — настаивал Ли. — Повлиять на неё. Принцессы всегда ценили мудрость монахов. Ваше слово могло оказать большее влияние, чем все дворцовые советники. Боль принцессы была слишком глубока. Она искала понимания, которого, возможно, не могла найти ни у кого из присутствующих.

— А что я должен был ей сказать? — мягко спросил Хань Чжэньшань, поставив Ли Лунчжэня в тупик.

Ли Лунчжэнь понимал, что именно принцесса хотела услышать от этого человека. Он должен был сказать, что считает её очень красивой, не хромой и очень любит. И даже, что мечтает на ней жениться.

Но Ханю подлинно не было дела до принцессы. И принцесса, видимо, правильно его поняла.

— Я знаю пределы своих возможностей. Я могу предложить слова утешения, медитацию, направить на путь истинный. Но как изменить чувства принцессы, если она хотела невозможного?

«Да, глупая девчонка», — подумал Ли Лунчжэнь, вспоминая сцену, разыгравшуюся на императорской охоте. Принцесса, обычно такая гордая и волевая, рыдала, заламывая руки, умоляла его помочь, как-то повлиять на Хань Чжэньшаня, заставить его ответить взаимностью. Но нельзя заставить любить. Можно лишь постараться быть достойным любви, но даже тогда нет гарантии, что она придёт. Некоторые двери лучше не открывать, а некоторые слова — не говорить.

Но его начал раздражать и Хань — внутренней жестокостью, безразличием и непомерной холодностью.

— И вам совсем не жаль бедняжку? — эти слова вырвались у Ли сами собой.

Глаза Ханя Чжэньшаня странно блеснули.

— Господин Ли, — неожиданно почти промурлыкал он, — её величество рассказывала мне, как вы пятнадцать лет назад женились. Вам предложили в жёны очень знатную Ван Ланьцзи, правда, немного горбатую, красавицу Линь Мэйхуа и толстушку Чэнь Шахуа. Вы выбрали Мэйхуа. Стройную красавицу без горба. И не жалко ли вам было отвергнутую вами горбунью Ланьцзи? Вы, конечно, были вправе выбрать красавицу, однако почемумне вы упорно сватаете хромую косоглазую уродину?

Лицо Ли вспыхнуло. Он был ошеломлён. Вот же чёрт! Неужели старая императрица рассказала ему об этом? И сколькими же ещё тайнами двора она поделилась с ним? Болтливая старуха! Кто за язык дергал-то⁈Болтливость женщин — бич императорских чертогов, но когда болтает сама вдовствующая императрица… Но не это самое страшное. Пройдёт еще пара лет фавора, и Хань будет знать всё обо всех, будет видеть скрытые нити, связывающие людей, предсказывать их поступки с пугающей точностью, разоблачать тайные мотивы, запрятанные глубоко в душе. Он подлинно станет главой империи…

Ли вздохнул, надеясь, что нарисованная его воображением картинка всё же останется лишь фантазией.

— Это… совсем другое! — начал было он, возражая Ханю. — Мне нравилась Мэйхуа…

Хань Чжэньшань склонил голову, продолжая говорить с мягкой, но ядовитой иронией:

— … и вы выбрали её, отказываясь от тех, кто вам не нравился, — закончил за него Хань Чжэньшань. — А теперь хулите меня за то же самое?

Ли замолчал. Слова Ханя Чжэньшаня били прямо в цель, обнажая его лицемерие. Да, в уме этому человеку отказать было нельзя.

— Я поступил так, как считал нужным в тот момент, и не собираюсь оправдываться.

— Оправдываться и незачем, господин Ли, — мягко парировал Хань Чжэньшань, сохраняя полнейшую невозмутимость. — Достаточно лишь поступить правильно сейчас. Если не задавать бесполезных вопросов, — не получишь ненужных ответов.

Что же, Хань Чжэньшань выразился достаточно ясно. При этом Ли Лунчжэнь понял, что по мнению Ханя, принцесса сама свела счёты с жизнью: это подразумевалось из его слов. Что же, это давало ему в руки небольшой козырь.

— Хорошо, я не буду задавать лишних вопросов. Но принцесса была убита, и один вопрос — необходимый, я должен задать: кто это сделал?

Ли Лунчжэнь чувствовал, как напряжение повисло в воздухе, сплетаясь с запахом благовоний и легкой сыростью каменных стен. Лицо Хань Чжэньшаня, обычно непроницаемое, выдавало лишь удивление. Однако взгляд его оставался твёрдым.

— Убита? — медленно произнёс Хань Чжэньшань, его голос был низким и ровным. — Вы удивили меня. Убийство? Дворец полон охраны, у принцессы десятки служанок… Стоит мне пройти по саду, я ловлю на себе взгляд десяти охранников, возвращаюсь в покои её величества — меня едва не ощупывают. А кто-то проник в покои принцессы незамеченным, и это притом, что в дверях и под окнами по двое охранников? Как это возможно?

Ли Лунчжэнь кивнул, принимая ответ. Да, всё верно…

В покоях дочери появился император. Принцессу Ицзюнь уже сняли с потолочной перекладины и уложили на постель. Ли Лунчжэнь понимал, что нелепо объяснять Ли Синю, что тут произошло. Он и сам это до конца не понимал. Впрочем, этот наглый Хань Чжэньшань был прав. Принцесса хотела невозможного и потому мертва.

Однако император, мельком бросив взгляд на труп дочери, пробурчал:

— Этот безумец что, не остановится, пока не изведёт всю мою семью, как извёл весь род Чжао? Он убил уже Шэня Панжуня и Шэнь Гоцинь, прикончил Цао Цзюньмина и свёл в гроб его отца. Кто дальше? Сун и Ван?

Глава двадцатая ЧЕРНОЕ НЕБО НАД ЧАНЪАНЬЮ

Несколько дней прошли впустую. Установить, где встретились Цао и Шэнь, не удалось, понять, как Шэнь Гоцинь оказалась в квартале Данин, тоже не вышло, хотя судейские буквально рыли носом землю. В покои принцессы, это было установлено после десятка допросов всех стражников дворца, никто не заходил.

Ван Юнцзе, понимая, что ничего хорошего его род не ждёт, забаррикадировался в доме, забив ворота. Правда, его дочь Мэй отказалась оставаться дома и была на службе во дворце. Сун Гао не закрывал дверей, полагая, что за грехи надо платить. Он молился, но не приставил охраны к сыну Сун Хэлиню и невестке и дозволил дочери гостить в доме Ци, который велел охране дома не спускать глаз с его невесты.

Между тем на небе снова собирались тучи, сползаясь на Чанъань с четырёх сторон света, и вскоре потемнело как ночью. Из дворца снова раздались звуки флейты, мелодия была странной, рваной и нервной.Ветер усиливался, закручивая пыль в смерчи, которые метались по мощёным улицам, срывая черепицу с крыш и швыряя её в стены. Город замер в предчувствии бури, людская суета утихла, улицы опустели, лишь время от времени мелькали силуэты стражи, спешащей укрепить ворота и запереть ставни. В воздухе витал запах озона и чего-то тяжёлого, душного, как перед грозой в густом лесу.

Тяжелые, свинцовые облака заслонили солнце, погрузив улицы в сумрак. Ветер, сначала робкий, начал набирать силу, трепал одежду прохожих, гнул деревья и поднимал клубы пыли. В воздухе повисло предчувствие бури, напряженное и тревожное. Затем небо раскололось яркой вспышкой молнии, осветившей на мгновение город мертвенным светом. Следом, оглушительно грянул гром и хлынул дождь, но не мелкой моросью, а стеной, обрушивая свои потоки на черепичные крыши и мостовые.

Именно в этот момент, когда стихия разбушевалась вовсю, из дома Ван, что стоял на окраине города, вырвалось пламя. Огонь, подпитываемый разыгравшимся ветром, взвился к небу, распространяясь с пугающей скоростью. Кошмарный треск горящего дерева смешивался с ревом пламени.

Жители ближайших домов в ужасе широко открытыми глазами смотрели, как пожар, поддерживаемый бушующей грозой, пожирает обитель Ван. Пожарные, спешащие на помощь, оказались бессильны перед разбушевавшейся стихией. Гроза, будто по уговору с огнем, то усиливала ливень, делая невозможным тушение, то ослабевала, давая пламени возможность дышать и разрастаться. Когда последние деревянные стропила рухнули, оставив после себя лишь тлеющие угли и столб черного дыма, первые лучи солнца пробились сквозь рассеивающиеся тучи. От дома Ван не осталось ничего, кроме пепелища.

Этот же пожар охватил дом Сун. Хозяин дома Сун вышел на улицу под молниями с домочадцами и стал на колени. Молнии бушевали, но всё же били мимо Суна. Небесный огонь, казалось, испытывал его. Каждый раз, когда сверкающий разряд устремлялся к земле, он отклонялся в последний момент, будто касаясь невидимого щита. Сун Гао оставался неподвижным, его лицо, освещенное всполохами, выражало смесь смирения и решимости. Он знал, что это расплата за прошлые ошибки, но верил, что его искреннее раскаяние будет услышано.

Дождь усиливался, смешиваясь с пеплом и углями, падающими с крыши его дома. Но даже в этом хаосе Сун чувствовал странное спокойствие. Молнии, которые должны были нести разрушение, теперь казались посланниками прощения. Каждый разряд, пролетающий рядом, очищал воздух, смывая не только следы огня, но и груз вины, давивший на его душу.

Когда последняя молния рассеялась в ночном небе, Сун поднял голову. Перед ним предстал обугленный остов его дома, но там, где они стояли на коленях, земля осталась нетронутой. Он встал, посмотрел на небо, где еще виднелись последние отблески грозы, и прошептал слова благодарности. Дом можно построить заново, но прощение, которое он обрел в эту бушующую ночь, было бесценно.

— … Безнадёга. Наследство Вэня сгорело. Род Чжао уничтожен, в доме Ван погибло двенадцать человек, в доме Сун, по счастью, все спаслись, хоть и на руинах. Дом Шэнь сгорел, погибли глава семьи и все домочадцы. Род Цао потерял главу и наследника, дом тоже сгорел дотла. Интересно, этот тип собирается прикончить ровно сорок восемь человек, столько, сколько было казнено в доме его отца Вэня?— вопрос Ци Цзинь Юэ был, в общем-то, риторическим.

— Этот Лис хуже чумы…— проскрипел Ли Лунчжэнь.

Неожиданно из угла, где он пил чай, подал голос Лю Бинь.

— Сорок семь.

— Что? — к нему разом повернулись начальник и Ци.

Лю Бинь, жуя пышку с корицей, лениво пояснил.

— Я говорю, что ты ошибся, Цзинь Юэ. В доме Вэня было казнено сорок семь человек.

— А ты-то откуда знаешь, Бинь? — усмехнулся Ли Лунчжэнь.

Лю Бинь хмыкнул.

— Как же мне не знать? Я тогда, в год казни Вэня, уже получил седьмой ранг и был назначен старшим писарем. Бумаги по делу Вэня переписывал для канцелярии я. Сорок семь человек казнено было по спискам.

Ци Цзинь Юэ сильно побледнел и медленно поднялся.

— Бумаги по делу Вэня? Что там было?

Лю Бинь пожал плечами.

— Всё, как обычно. Донос, расследование, записи допросов, вынесенный приговор и опись конфискованных бумаг подсудимого.

Глаза Золотой Луны уже метали искры.

— Бумаги подсудимого? Где они?

Лю Бинь с удивлением покосился на Ци.

— Да что с тобой сегодня? Опять напился? Говорю же, в архиве.

— В архиве? В каком архиве? — взвился Ци.

Лю Бинь удивился.

— Да что с тобой такое? В нашем судебном архиве, разумеется. Материалы о государственных преступлениях всегда дублируются, основное остаётся у нас, а выписки из дела и рескрипты приговоров направляются в императорскую юридическую канцелярию. Я эти выписки как раз тогда делал и в канцелярию относил.

Поднялся Ли Лунчжэнь.

— Где ключ от судебного архива? — рявкнул Ли. Дышал он ртом и напоминал коршуна, заметившего добычу.

Лю Бинь совсем растерялся. Вот же ужас! Неужто оба спятили? Однако не ответить начальнику он не мог.

— У меня, разумеется, на поясе. Где же ещё?

И что? Два безумца ринулись к нему, столкнулись лбами, и начали безумно шарить по его поясу. Лю Бинь заорал. Он боялся щекотки, но безумных боялся ещё больше. На него громко цыкнули, велели умолкнуть, отобрали ключи и метнулись в архив. Лю Бинь хотел было пойти за ними, подсказать, где на полке стоит ящик с документами, но разумно решил воздержаться от подсказок сумасшедшим. Сами найдут.

Нашли. Ящик вынесли на свет и начали методично перебирать.

Среди пыльных фолиантов, пропитанных запахом времени, они быстро нашли то, что искали. Книга Вэня, обветшалая и пыльная, открылась, Ци трепещущими руками, задыхаясь, перелистывал страницы.

— Это надо же… столько искать… А оно под боком было! Так… Заклятие вещи, вот оно, заклятие болезни, заклятие ночных демонов, заклятие… Заклятие Лисы, вот оно, есть! — взвизгнул он.

К нему подскочил Ли Лунчжэнь.

— Читай же!

Лю Бинь, притихший в углу, наблюдал за происходящим с замиранием сердца. Совсем чокнулись? Оба сразу? Такого же не бывает…

Потом он почувствовал, как воздух вокруг вибрирует, а тени на стенах будто оживают. Когда последние слова заклятия слетели с губ Ци Цзинь Юэ, воздух вокруг затрещал, словно лопнувшая паутина. Комнату наполнило едкое, сладковатое-душное благоухание, от которого у Лю Биня закружилась голова. Перед ними, медленно материализуясь из клубов дыма, предстала фигура. Ее очертания были грациозными и хищными. Глаза сияли, пронзая темноту. Фигура, то и дело меняя очертания, бесшумно приблизилась, её взгляд остановился на Ли Лунчжэне и Ци Цзинь Юэ.

— Узнаёте его? — прошептал Ци.

— Нет, хоть, кажется…

— Это он, Хань Чжэньшань…

На лице Лиса появилась едва заметная улыбка, и он, словно отвечая их желаниям, действительно принял очертания Ханя Чжэньшаня. Впрочем, он был похож и не похож на фаворита императрицы: был хорош собой, но в нём не проступало того колдовского обаяния, что поражало при взгляде на Ханя, однако в глазах всё же мерцал зловещий отблеск чёрной магии. Именно эта неуловимая искра придавала Ханю ту особенную притягательность, перед которой не устояла императрица. В самом же Лисе читалась только холодная расчётливость, свойственная истинному хищнику.

— Точно он… Но как?

— Как твоё имя? — спросил Ци Цзинь Юэ.

Ли Лунчжэнь удивленно бросил взгляд на Ци. Он почему-то был уверен, что призраки не разговаривают. Оборотни — тоже. Однако Лис снова усмехнулся и любезно отозвался.

— Вэнь Шэньюань. И ты, дорогой Ци, грубо ошибся, назвав меня незаконнорождённым сыном Вэня. Я — сын его внука Юаня и его супруги Синь из Лояна, сиречь его законный правнук! В честь прадеда меня и назвали. Нечего тут на меня напраслину наговаривать да поклёпы дурные возводить!

Его глаза, словно два уголька, блестели в полумраке, и в них плясали озорные искорки. Казалось, он наслаждался каждой секундой этого словесного поединка, каждым неверным шагом своего оппонента. Он поднял руку, приглаживая несуществующую складку на своем безупречном одеянии, и продолжил с небрежным изяществом.

— Ты играешь словами, — прошипел Ци, стараясь сохранить ровный тон, но в его голосе явственно прорывалась ярость. — Сомневаюсь, что ты тот, за кого себя выдаешь. Твоя связь с Вэнями — лишь прикрытие.

Лис рассмеялся, и смех напоминал шелест сухих листьев.

— О, какой драматизм! — воскликнул он, склонив голову набок. — Зачем мне присваивать имя, которое ты пытаешься обесценить? Я — истинный потомок Вэней. Прадед, может, и имел связи с женщинами, но до незаконного потомства дело не доходило, уверяю тебя. Он был слишком увлечен своим ремеслом. Поэтому все дети в нашей семье рождались в законном браке. И даже если кто-то и имел какие-то мимолетные увлечения, они никогда не перерастали в нечто, что могло бы омрачить репутацию семьи. Поэтому, поверь мне, никто не позволил бы себе оплошность, которая могла бы лечь тенью на имя рода.

Ци, чей гнев, казалось, кипел под внешней сдержанностью, стиснул зубы, но потом проговорил.

— Но гадание говорило о Лисе, незаконнорожденном…

— Фантазия у тебя разгулялась, дорогуша, тебе бы книжки писать. Гадание говорило о 瘟神 狐狸, Лисе Вэнь Шэне. Да, обо мне. Увы, так получилось….

Лис закрыл глаза. Картины шестилетней давности молнией пронеслись перед глазами.

…Быстрее, быстрее, он должен… Знойное солнце обжигало спину, каждый вдох рвал легкие колючим песком. Он бежал, не чувствуя ног, только глухой стук сердца отдавался в ушах. Позади звенел топот копыт и зычный клич гвардейцев, псов императора, готовых разорвать на куски…

Образ прадеда, с посеребренными висками и мудрым взглядом, всплыл в памяти. Вспомнились и последние слова насмерть перепуганной тетки: «Беги!» Но куда бежать? Руки тётки помогли протиснуться в собачий лаз. Но куда дальше?

Он, прячась в тени стен и прилавков, миновал Восточный рынок и, затерявшись в толпе охраны какого-то каравана, вышел через ворота Чуньмин. По дороге сбежал вниз, и тут услышал топот лошадей. За ним? С юга за кустами зияла расщелина в скале, словно темная пасть оскалившейся лисы. Не раздумывая, он бросился туда, продираясь сквозь цепкие корни и колючие кусты. Царапины покрыли руки и лицо, зловоние гнили и тлена ударило в нос, сбивая с ног сильнее падения.

Темнота сгущалась. Он всегда боялся темноты… Он поднялся, ощупывая ушибленную руку. Вверху донеслись крики солдат, пробежавших мимо пролома. Он подался глубже, и тут камень под его ногой сорвался вниз, и он провалился в новую, теперь ледяную темноту. Шум погони стих, погашенный ущельем. Он лежал, оглушенный и окровавленный, но живой. Он спасся.

Но куда он попал? Впереди вспыхнуло блёклое свечение, освещая фигуру, восседающую на троне из человеческих костей. Лик отливал блеском, в глазах отражались тысячи смертей.

Вэнь замер, парализованный ужасом, ибо узнал сидящего. В честь этого божества и для его умилостивления были построены десятки храмов. Он слышал легенды о нём, о боге, чьё прикосновение несёт смерть, чьё дыхание обращает в прах. Верховный бог чумы, Вэнь Шэнь, насылавший на мир мор в наказание за злодеяния человеческие. В Чанъани его называли Чумным Лисом.

Чумной Лис медленно повернул голову, его взор остановился на мальчишке.

— Кто ты, смертный? Как попал сюда?

— Великий господин Вэнь Шэнь, я из рода… Вэнь, нас оговорили, по приговору вся семья казнена… до девятого колена. Я бежал через собачий лаз от императорских солдат, мне нужна помощь… — обречённо прошептал он, не в силах отвести взгляда от лица бога.

Что он несёт, глупец? Какая разница, как его зовут, откуда он и нужна ли ему помощь? Он попал из огня в полымя. Впрочем, нет, тут же решил он. Лучше умереть от чумы и сгинуть в этом чёрном провале, чем на лобном месте от безжалостной руки палача под издевающиеся крики глумящейся черни.

Чумной Лис, однако, не разгневался, но задумчиво проронил.

— Из рода Вэнь? Уж, не родня ли мы? — потом хмыкнул. — Нужна помощь, говоришь? Хм! Судя по тому, как ты обратился ко мне, ты понял, с кем имеешь дело. Меня иногда молили о милосердии, но чаще — о скорейшей смерти. Но я не демон, а бог, сиречь, небесный чиновник высокого ранга. Исполняя волю Небес, я бесстрастен и беспристрастен, как солнце, луна и звёзды. Однако за те тысячелетия, что я провёл здесь, ты первый, кто просит Верховного бога чумы о помощи. Это так необычно, что даже забавно. Ладно, возьми и ступай отсюда.

Под ноги мальчишке упала плоская лисья кость, он побоялся поднять её, но неожиданно она сама взлетела на воздух и тугим браслетом обвилась вокруг запястья. Вэнь почувствовал, что браслет потянул его куда-то и, поклонившись до земли и полушепотом поблагодарив Чумного Лиса, устремился в тёмную пустоту…

Увы, дар Бога Чумы обратил его самого в чумного лиса. Лисий браслет слился с ним, он превратился в оборотня. Он мог исчезать и появляться, двоиться и даже троиться, насылать лживые сны, колдовать и обращать время вспять. Вэнь ощущал, что по мере того, как внутри него пробуждаются первобытные инстинкты, лисий облик становился ему все более привычным, а человеческая оболочка — чужой и хрупкой. Он больше не боялся темноты: он стал её частью, скользящей тенью, чьи глаза светились в мраке.

Его новое существование было полно пугающих трансформаций. То он вился юрким лисом, пробираясь сквозь непроходимые ворота, то растворялся в воздухе, чтобы тут же возникнуть в десяти шагах от себя, сбивая с толку любые преграды. Но самым завораживающим и одновременно пугающим было управление временем. Возможность повернуть его вспять, хоть и ненадолго, давала ощущение безграничной власти, но каждый такой поворот отзывался в его душе странным привкусом упущенных возможностей.

Лживые сны, которые он мог насылать, были его мощным оружием. Он видел страх и смятение сновидцев, как их разум искажается, а реальность становится зыбкой. Но порой он сам не мог отличить сон от яви, а воспоминания из его прошлой жизни начинали переплетаться с наваждениями, созданными для других.

Но дар Бога чумы, хоть и даровал ему невероятные способности, отдалил его от мира людей, сделав изгоем даже для самого себя. Он тосковал по человеческому теплу, по возможности просто быть собой — тем мальчишкой, который когда-то боялся поднять с земли лисью кость и страшился темноты. Но теперь этот мальчишка был навсегда заперт в теле оборотня. От человека в нём оставалось только одно: долг мести, и ему было позволено его осуществить.

— А теперь, если ты закончил упражняться в генеалогических домыслах, основанными на ложных предпосылках, может, вернемся к сути нашего разговора? — прозвучал его голос, сопровождавшийся той же ехидной улыбкой. — Ведь всё это, Золотая Луна, произошло по твоей вине! Ты же, получив заклинание прадеда, проник в дома Сун и Ван как оценщик, чтобы рассчитаться с ними за учителя, правда? Все считали, что у него не осталось потомков, но у него же остался ты, любимый ученик… Он подлинно любил тебя, и был вправе думать, что именно ты, сын мечника, подаришь покой его душе, отомстив негодяям-доносчикам.

Ци Цзинь Юэ побледнел и опустил голову. Лис, с его полуулыбкой и острым, как бритва, языком, всегда умел попадать в самые уязвимые точки. «Негодяям-доносчикам», — повторил он про себя, чувствуя, как по венам разливается жгучая смесь гнева и сожаления. Слова Лиса были правдой, горькой, как полынь. Он действительно искал способы отомстить. Заклинание Вэня пропускало его туда, куда мог попасть не каждый.

— И что же тебе помешало свести счёты, малыш? Увы, жалкая человеческая слабость. Ты увидел девчонку Сун и… передумал… А ведь хотя бы в благодарность за полученное от учителя знание, ты должен был отомстить. Но нет. Забраться повыше, устроиться получше в теплом стойле с сытным пойлом и красоткой под боком… Человеческие слабости, жалкие человеческие слабости… Все вы одинаковы, людишки…

Лис брезгливо хмыкнул.

— И вот тогда мстить пришлось мне, не знающему человеческих слабостей.

Золотая Луна промолчал. Ли Лунчжэнь спросил.

— … И вы убивали даже женщин?

Вэнь равнодушно развёл руками.

— В моём доме тоже никого не пощадили. Хотя… — Лис ухмыльнулся. — Хотя вообще-то я хотел уничтожить только весь род мерзавца Чжао, а остальных — сыграть на сяо, вызвать грозу, сжечь дотла и не заморачиваться. Однако, когда находишься в круговороте людского бытия, случайности неизбежны. Клянусь, я не собирался специально убивать эту дурочку Шэнь Гоцинь, поверьте, но её угораздило на отпевании принца поглядеть на меня через Баоцан Чжэньли! Бедняжка чуть концы не отдала от ужаса, увидя жуткого оборотня в даосском одеянии. Увы, оставлять её в живых после этого было нельзя…

— И вы забрали украшение?

— Конечно, попади оно к вам, вы тоже могли увидеть меня… раньше времени.

— Но почему от всех ваших жертв разило лисьим запахом?— спросил Ци.

Лис откровенно удивился.

— А чем же ещё может разить от Лиса? Волком, что ли?

— А Цао Цзюньмин и Шэнь Панжунь — убиты вами? — поинтересовался Ли Лунчжэнь.

— Тут я невинен, как дитя, — нахально отрёкся Лис. — Они первые меня убить замыслили: приревновали ко мне эту страшненькую принцессу и дурочку Шэнь Гоцинь. Спросите у вашей подружки Линьсинь, ведь это она предупредила меня о покушении. Тут я, можно сказать, защищался. Ну и надоели они мне, если честно. И, если вдуматься, двор без этих отморозков чище станет. И, кстати, Ци, ты напрасно так рьяно прятал от меня девчонку Линьсинь. Я и не собрался её трогать… Не каждый день кто-то заботится о моем бытии, а сказать ей, что я давно часть небытия — я не мог.

— Но императрица и Сяо? Они знали?

Вэнь хмыкнул.

— Императрица? Нет. Она была под лисьим обольщением. Сяо? Не знаю, может, он и догадывался, что я оборотень. Но я, красивый юнец, пришёл и пообещал ему два монастыря в управление, и он, разумеется, согласился представить меня ко двору. Я навёл сон на императрицу, а Сяо пришёл его разгадать. Так я пробрался во дворец.

— Но принц Ли Мин и принцесса Ли Ицзюнь! Что они вам сделали?

— Почему я должен щадить потомков того, кто не пожалел моих предков? — взвился Лис Вэнь. — Двое против сорока семи казненных? Императорский дом дешево отделался! И этот принц Чунь… Рано вы всё же меня остановили… У меня просто руки не дошли добить его. Однако ладно, одним больше, одним меньше…

— Вы — чудовище! Вы смотрели в глаза императрице, а сами убивали её внуков? Это переходит все границы!

— Чудовищем был её муженёк, покойный император, смотревший в глаза моему прадеду и приказавший по пустому доносу подлеца вырезать всю его семью. Мой прадед, мой дед, мой отец — все они были убиты им, невинные люди, погибшие из-за злобы и зависти одного придворного ничтожества! И что же, простить? Сложить руки и смотреть, как эта династия, потопившая мою семью в крови, продолжает править, наслаждаясь властью и богатством? Границы⁉ Где были ваши границы, когда мой прадед, старик, был повешен на коньке крыши собственного дома? Где были ваши границы, когда мою мать, молодую женщину, раздели и бросили собакам? Где были ваши границы, когда мою полупарализованную тетку зарубили возле старого сарая? Мой приговор — кара Неба!

Лис вздохнул.

— И, кстати, не стройте из себя святых. У тебя, дорогуша Цзинь Юэ, сто раз мелькала мысль разделаться с Панжунем. Я это сделал за тебя. К тому же — это я выбил из головы девицы Сун всякую мысль о Панжуне. Тут ты мне вообще по гроб жизни обязан. А вы, господин Ли, вырежи кто-то вашу семейку, любимую женушку и трёх детишек, поступили бы так же, как я, если не хуже. Легко быть добродетельным, пока по трупам собственных детей не походишь. Так что нечего тут приговоры выносить. Ладно, мне пора…

И Лис начал медленно бледнеть в воздухе и таять, расползаясь на мелкие клочки тумана… Его рыжая шкура теперь казалась призрачным золотом, прозрачным и невесомым. Глаза, полные жизни, погасли, оставив лишь два темных провала в исчезающем облике. Каждое движение растворялись, не успев достичь своего завершения, как будто сама реальность отказывалась удерживать его бренную плоть.

Стены и потолок легко пропустили сквозь себя его рассеивающиеся очертания, будто он никогда и не существовал. С каждым мгновением его силуэт становился все менее различимым. Только еле уловимый запах мокрой листвы и осенней сырости, смешанный с чем-то диким, напоминали о его присутствии, словно это было не исчезновение, а возвращение в свою первозданную стихию…

Последний отблеск рыжего мелькнул и угас. Воздух вокруг стал чище, прозрачнее, но вместе с тем словно потерял какую-то долю своего привычного наполнения, оставив после себя лишь легкую, едва ощутимую пустоту…

Эпилог

— А знаешь ли, Сюань, — обратилась императрица к евнуху, — что истинная сущность соуса раскрывается лишь тогда, когда он проходит через руки мастера, который не только чувствует, но и слышит его?

Вдовствующая императрица, сидя на своем расшитом золотом троне, перемежая повествование о тонкостях кулинарии с воспоминаниями о былых пирах, держала в заложниках несчастного главного евнуха Сюаня. Тот, не смея перебить, лишь кивал, а в глазах его отражалась бездонная тоска. Он уже успел услышать о сорока семи способах маринования дичи, о шестидесяти пяти видах рыбных бульонов и о том, как важно подбирать специи, «чтобы вкус не был банальным, как наставления старой служанки».

Потом императрица перешла к описанию идеального баланса кислого и сладкого, сравнивая его с отношениями между мужем и женой — «немного терпкости, чтобы жизнь не казалась пресной, но и не слишком много, чтобы не вызвать отравления». Сюань, сглотнув, подумал, что отравление уже наступило, и что спасти его может лишь чудо или внезапный визит иностранных послов с их бесконечными формальностями.

Всё это случилось с вдовствующей императрицей после внезапного исчезновения её любимца Ханя Чжэньшаня. Он пропал неведомо куда, как в воду канул, и несмотря на организованные поиски, найден не был. Императрица едва не тронулась умом от печали, но постепенно нашла забвение в воспоминаниях о былых временах, которыми делилась с кем попало.

Погибший род Чжао заменил молодой полководец Мао Юнцин, отстроивший себе дом в столице и перевезший туда всю родню. Он до сих пор не женат, считаясь при дворе первым женихом. Сейчас никто не помнит, что род Мао происходил из Хунани, где предки Мао едва сводили концы с концами в грязи пограничных провинций, сегодня его род стал в столице одним из первых. В последнее время поговаривают, что он присмотрел в невесты Ван Мэй, единственную наследницу дома Ван, оставшуюся в живых.

Род Шэнь заменили семейства Ян Цзюня и ученика Сяо Сюэцзюаня Хао Гуана, звезды академии Ханлинь, лишний раз подтверждая мудрость о святом месте, которое редко пустует. Сяо управляет ныне тремя монастырями и отлично справляется с обязанностями рода Цао.

Род Сун продолжает вести торговые дела и проводить аукционы, но главой дома считается теперь зять хозяина Ци Цзинь Юэ. Он перевёз семейство жены в свой новый, отстроенный в квартале Синьдао дом, и за последующие три года обзавёлся двумя сыновьями. Его по-прежнему связывает крепкая дружба с судейским чиновником четвертого ранга Лю Бинь Сюем, а главный судья Ли Лунчжэнь — почётный гость в его доме.

Император, узнав от Ли Лунчжэня, кем на самом деле был Лис и как его удалось остановить, закрыл глаза на издержки следствия. Он потерял сына и дочь, однако принц Чунь поправился, и к немалому удивлению самого императора, поднявшись с постели, его высочество невероятно повзрослел и поумнел, научившись поступать осторожно и сдержанно.

При дворе стало меньше интриганов и доносчиков: император ненавидел доносы, помня всю жизнь, к чему привёл донос генерала Чжао. Род Вэнь был посмертно реабилитирован, и императорским указом казнь родни преступников до девятого колена была отменена. В Поднебесной оживились торговля, научная область, литература и театр. Жизнь била ключом. Империя, даже на самый пристрастный взгляд, процветала и ничего не говорило о её возможной гибели.

Чумной Лис в столице больше не появлялся, видимо, уйдя за ту грань бытия, откуда не было возврата…