Что несёт тьма

Над Пограничными землями раскинулось беззвёздное небо. В День Уничтожения созвездия...

Над Пограничными землями раскинулось беззвёздное небо. В День Уничтожения созвездия погасли, но я всё равно смотрю вверх, будто прежний мир ещё можно удержать в памяти, если не забывать, каким он был когда-то. И всё же ветер не утихает: ворошит траву и словно что-то нашёптывает.

Мой талисман Ордена привёл меня сюда, но так и не указал, где искать Осиана. Я не позволяю себе задумываться, почему так произошло. Вместо этого смотрю на запад и жду. Ожидание кажется бесконечным, пока над холмами не проносится крик, такой далёкий, что его едва можно принять за человеческий. Это он.

Я бросаюсь туда, откуда донёсся крик. Сердце колотится, ноги скользят по неровной земле, пока носок сапога не цепляется за камень. Я тяжело падаю, оцарапав ладонь о жёсткую траву и больно ударившись коленями. Не обращая внимания на боль, я ползу к гребню холма, пытаясь перевести дыхание. Новый рёв прорезает ночь, теперь уже совсем близко. Ветер стихает, словно сами Пограничные земли затаили дыхание.

Внизу, в долине, дрожит свет факелов, а воздух густ от запаха дыма. Беглец стоит на коленях над упавшим членом Ордена, прижимая лезвие к его обнажённому горлу. Светлые волосы Осиана мерцают в отблесках огня. У меня перехватывает дыхание. На его шее алеет тонкая полоска крови, глаза закрыты. На одно страшное мгновение мне кажется, что он уже мёртв. Нет. Сердце болезненно сжимается.

Меч вдруг тяжелеет в руке. Руки дрожат, когда я вытаскиваю его из ножен, словно вместе с ним мне приходится поднимать на плечи тяжесть всего мира. Сталь тихо поёт, и эхо разносится по долине. Беглец резко вскидывает голову и взглядом обшаривает холмы. На одно короткое мгновение всё вокруг перестаёт существовать, и остаёмся только мы двое. В жилах вспыхивает гнев, но я заставляю себя замереть, хотя всё внутри рвётся вперёд. Я не воин. Сражаться должен был Осиан. Но я не могу просто стоять и смотреть, как теряю его. Если хочу вернуть Осиана, действовать нужно сейчас.

Беглец лишь окидывает меня быстрым взглядом. Как и у большинства повстанцев, на его горле выжжено клеймо предателя: две чёрные линии, заключённые в почти идеальный круг. Свалявшиеся пряди обрамляют заострённые эльфийские уши, густая щетина скрывает челюсть. Туника, свисающая с плеч лохмотьями, стала почти жемчужно-серой, словно месяц бегства лишил красок и ткань, и самого беглеца.

— Выходи. Я знаю, что ты здесь. Ритфелвир никогда не ходит без своей Суинврайг, — кричит он.

Хриплый голос режет слух.

Только Осиан пришёл сюда без меня. Он всегда презирал наше навязанное партнёрство и говорил, что моя магия — мерзость для мёртвых.

Я медленно поднимаюсь из высокой травы. Глаза беглеца сужаются. Лёгкий ветер гонит дым по долине. Мы оба замираем, ожидая, кто двинется первым.

— Отойди от него, и больше не придётся проливать кровь, — кричу я.

Он смотрит прямо на меня и криво усмехается.

— Не думаю. Я знаю, кто ты и на что способна. — Он коротко, безрадостно смеётся, и клинок в его руке едва заметно вздрагивает. — Ты поднимешь его из мёртвых, и он снова пойдёт за мной. Но на этот раз он будет жаждать мести.

Я ругаюсь сквозь зубы. Орден старательно скрывал всё, что касалось моей магии, какой бы редкой она ни была, но со сплетнями не мог справиться даже он.

— Всё не так, — говорю я громче, чтобы беглец услышал меня. — Я могу вернуть его лишь ненадолго.

Он хмурится и крепче сжимает рукоять меча. По его лицу видно, что он мне не верит, и я его не виню. Обычно мёртвые возвращаются всего на несколько мгновений, но с Осианом всё может быть иначе. Нас связывают пятнадцать лет общей жизни, и, возможно, этой связи хватит, чтобы моя магия удержала его дольше обычного.

Я обязана в это верить, потому что только надежда на то, что я ещё смогу вернуть его, не даёт мне сломаться. Что бы ни происходило между нами в последнее время, я не могу смириться с мыслью, что потеряла его навсегда.

— Тогда тебе придётся сначала убить меня, — рычит беглец.

Он идёт прямо на меня, даже не сбавляя шаг. В свете факелов всё отчётливее проступают широкие плечи и сильные руки. Дрожь исчезла, и теперь он держит меч уверенно и привычно, словно тот давно стал продолжением его собственной руки.

Передо мной вовсе не неопытный повстанец. Этот человек знает, как сражаться, и схватка с Осианом наверняка была для него далеко не первой. Теперь становится ясно, как ему удалось одолеть Осиана. Даже без магии, усиливающей тело, Осиан был превосходным фехтовальщиком и однажды в одиночку одолел шестерых.

Значит, беглец действительно опасен, а я почти не умею обращаться с оружием.

Стиснув зубы, я поднимаю взгляд к беззвёздному небу. Молиться некому: все боги давно мертвы, а если я останусь здесь, то очень скоро разделю их судьбу.

За спиной беглеца неподвижно лежит Осиан. Стоит мне взглянуть на него, как всё внутри болезненно сжимается. Оставить его здесь кажется предательством, но другого выхода нет. Я не воин, ведь моя сила — в магии.

Если я погибну, вернуть его будет некому. Значит, нужно выбраться отсюда, найти других Ритфелвиров и привести их сюда. Вместе мы одолеем мятежника, а потом я сделаю всё возможное, чтобы спасти Осиана.

Времени почти не осталось. Обычно я могу вернуть человека только в первые несколько часов после смерти, а чтобы призвать Осиана позже, придётся выйти далеко за пределы собственных возможностей. Остаётся лишь надеяться, что пятнадцать лет воспоминаний о нём придадут мне достаточно сил.

— Прости, — едва слышно шепчу я, прежде чем броситься в высокую траву.

Я почти скатываюсь по склону. Земля осыпается под ногами, колючки царапают ладони, но я не обращаю на это внимания. За спиной раздаётся яростный крик, однако я даже не оглядываюсь. Добравшись до подножия холма, вскакиваю на ноги и снова бегу.

Ветер бросает спутанные волосы мне в лицо. В сгущающейся темноте дорогу почти невозможно различить, однако я не сбавляю шаг. Очень скоро позади раздаётся тяжёлый топот, и мне становится ясно, что беглец стремительно сокращает расстояние между нами и живой он меня уже не отпустит.

Лёгкие горят, ноги наливаются тяжестью. Колючки цепляются за штаны, рвут ткань и едва не сбивают меня с ног, но я всё же решаюсь оглянуться.

Беглец совсем рядом. Он тянется ко мне, и я успеваю пригнуться, но в тот же миг сапог натыкается на что-то твёрдое. Я теряю равновесие и падаю, успев лишь выставить перед собой руки. От сильного удара дыхание мгновенно сбивается.

Шипя от боли, я переворачиваюсь на спину, однако слишком поздно: мятежник уже оказывается надо мной. Он хватает меня за запястья и с силой прижимает руки к земле. Он рычит так близко, что слюна летит мне в лицо, а я отчаянно извиваюсь, пытаясь освободиться, но он оказывается слишком силён. Я не могу даже зачерпнуть горсть земли, чтобы швырнуть ему в глаза.

— Перестань сопротивляться, — рычит он.

Я продолжаю вырываться, понимая, что пока ему приходится удерживать меня обеими руками, он не может дотянуться до оружия. И только в этот момент меня пронзает запоздалая мысль: где его меч? Когда беглец бросился за мной, он всё ещё сжимал его в руке.

Пока я безуспешно пытаюсь вырваться, беглец ещё сильнее вжимает мои руки в землю. Его пальцы всё глубже впиваются в запястья, и руку пронзает острая боль. Я до крови прикусываю язык, чтобы не вскрикнуть, потому что нельзя позволить ему понять, что он причиняет мне боль.

— Я сказал, перестань сопротивляться! — снова кричит он, но тут же понижает голос. — Я не хочу делать тебе больно.

Я лишь горько усмехаюсь.

— Не лги.

— Я не лгу, — отвечает он сквозь стиснутые зубы, и слюна снова брызжет мне в лицо. — Никто больше не способен на то, что можешь ты. Твоя магия нам пригодится. Просто перестань сопротивляться.

Меня пробирает холод.

— Ты хочешь взять меня в плен.

Его хватка становится чуть менее жёсткой.

— Пока да. Но если докажешь, что тебе можно доверять, станешь одной из нас. Тебе лучше держаться как можно дальше от Ордена.

Я до боли закусываю щёку, чтобы не сказать лишнего, потому что лучше умереть по-настоящему, чем примкнуть к повстанцам. Их жестокость противоречит всему, во что я верю: они хотят уничтожить Орден, хотят сжечь наших лидеров, а без Ордена мы не переживём гибель богов, ведь именно он поддерживает нашу магию. И нас.

— А как же Осиан? — тихо спрашиваю я.

Мятежник тяжело вздыхает, и даже в темноте видно, как напрягается его челюсть.

— Я не могу привести Ритфелвира на земли повстанцев.

— Но его Суинврайг можешь.

— Ты не обычная Суинврайг, — мрачно отвечает он. — Твоя магия — оружие, которое мы можем использовать против Ордена.

Я сглатываю.

Выход только один, но ради него придётся нарушить правило, которое для Осиана было почти священным.

Он всегда ставил честь превыше всего, и именно поэтому ненавидел мою магию. Он считал бесчестным возвращать мёртвых лишь затем, чтобы выпытывать у них тайны, но ошибался, ведь именно благодаря этим тайнам Орден не раз предотвращал катастрофы.

Значит, теперь я солгу.

К чёрту честь.

— Хорошо, — шепчу я, отводя взгляд, чтобы он не увидел ярость в моих глазах.

— Перестанешь сопротивляться?

— Да.

Я заставляю себя расслабиться, но он по-прежнему не отпускает моих рук.

— Пойдёшь со мной на земли повстанцев?

— Ты не оставил мне выбора.

Он недовольно хмурится.

— Такая же безнадёжная, как все Суинврагеды. До последнего предана своему проклятому Ордену. И ради чего?

— Отпусти меня.

Голос звучит куда увереннее, чем я себя чувствую.

Он сразу разжимает пальцы, поднимается на ноги и протягивает мне руку, но я оставляю её без внимания, сама поднимаюсь на ноги и стряхиваю землю со штанов.

— На время пути мне придётся тебя связать. Верёвки остались в лагере.

Жестом велев мне идти впереди, он разворачивается, и мы возвращаемся к долине, где осталось тело Осиана.

Его мёртвые глаза будут смотреть в беззвёздное небо, а кривая усмешка больше никогда не появится на его лице.

Меня захлёстывает ярость. Ненавижу, когда меня загоняют в угол, а этот мятежник только что убил одного из лучших людей в проклятом богами мире. Осиан без колебаний отдал бы душу дьяволу, если бы это означало безопасность для всех в Королевстве Гвалиа. Для него чужие жизни всегда были важнее собственной.

Я тянусь к кинжалу за поясом, но беглец замечает это движение в ту же секунду, как мои пальцы касаются рукояти. Он хватает меня за плечо, рывком притягивает к себе и другой рукой выдёргивает кинжал из ножен у меня на бедре.

Живот болезненно сжимается, а в следующий миг холодное лезвие касается моей шеи.

— Я же сказал, прекрати, блядь, сопротивляться, — шипит он мне на ухо. Его горячее дыхание обжигает кожу. — Но ты ведь никогда не пойдёшь со мной добровольно, правда?

Моя ложь рассыпается в прах, и я даже удивляюсь, что он так долго ей верил. Ни один Ритфелвир или Суинврайг ещё никогда не переходил на сторону повстанцев. Те, кто скрывается на запретных землях за границей, не обладают магией, и, наверное, именно поэтому он так отчаянно пытается заполучить меня.

— Пока я жива, я с тобой не пойду, — шепчу я.

Лезвие сильнее впивается в шею.

— Пойдёшь туда, куда я скажу.

Сердце гулко колотится в груди. Мне придётся это сделать — произнести заклинание, к которому я прибегала лишь однажды.

Только Осиан знает, что произошло в тот день. Он поклялся никому об этом не рассказывать, даже Ордену, как бы ни был потрясён. Более того, он взял с меня слово никогда больше не прибегать к этому заклинанию, особенно во время заданий, даже если другого выхода не останется.

Но сейчас другого выхода нет. Это мой единственный шанс вернуть его, хотя он уже никогда не узнает, что я нарушила обещание.

Я просовываю руку между нами и прижимаю пальцы к его горлу, прямо к выжженному на коже клейму. Он вздрагивает от неожиданности, а я впиваюсь пальцами ещё сильнее.

— Марволаэт, — шепчу я.

Сердце пронзает вспышка боли. Магия снова вырывает из меня частицу самой себя, но жжение длится всего мгновение. Я настолько к нему привыкла, что почти перестала его замечать: лишь между бровей привычно тяжелеет.

Мятежник судорожно выдыхает, его глаза закатываются. Я разжимаю пальцы, и безжизненное тело падает в траву.

Его сердце уже никогда не забьётся.

Я молча смотрю на него, крепко сжав губы. Я возвращала к жизни бесчисленное множество мёртвых, но действие этого заклинания необратимо. Оно не похоже ни на одно другое.

Меня зовут Ангарад Морган.

И смерть — высшее проявление моей магии.

Я оставляю тело мятежника там, где оно упало, и медленно...

Я оставляю тело мятежника там, где оно упало, и медленно спускаюсь в долину. Как бы я ни привыкла к боли, которую причиняет моя магия, после каждого заклинания она оставляет меня совершенно опустошённой. Суставы ноют так, словно их забило засохшей грязью, а в висках глухо пульсирует боль.

Лагерь выглядит разгромленным. Полог палатки хлопает на ветру, открывая изорванный спальный мешок и перевёрнутую сумку, из которой всё высыпалось на землю. Похоже, Осиан застал беглеца врасплох, пока тот был внутри, и принялся рыться в его вещах. Но что он искал?

Я качаю головой и опускаюсь на колени рядом с изувеченным телом Осиана. Пальцы дрожат, не решаясь к нему прикоснуться. Смотреть на него таким невыносимо. На мгновение меня охватывает странное чувство, будто я уже видела его мёртвым. Но этого не может быть.

— Что ты здесь делал? — шепчу я.

Пустой взгляд ничего не отвечает.

Когда-то мы с Осианом делились друг с другом всем. Он знал, что я некромант. Тогда это его почти не тревожило, потому что моя магия никак не касалась его самого. Всё изменилось, когда меня назначили его Суинврайг, той, кто направляет в него силу Ордена. Только тогда он впервые открыто сказал, что думает о моём даре. Оказалось, дружить со мной гораздо проще, чем работать рядом.

Я прижимаю пальцы к его горлу. На его шее нет клейма, как у мятежников. Но горло всё равно остаётся самым быстрым и надёжным проводником для моей второй магии, не связанной с Орденом.

— Пожалуйста, не возненавидь меня за это. Я просто не могу позволить тебе умереть, Осиан, — говорю я, и голос срывается.

Перед глазами всплывают его улыбка и смех. Воспоминания сменяют друг друга одно за другим. Каждое становится для меня огоньком во тьме, который помогает не потеряться, когда разум перестаёт мне подчиняться. Я знаю Осиана лучше, чем саму себя. Он стал мне братом, которого у меня никогда не было. И поэтому я знаю, что он будет жить.

—Анадл Эйниоэс.

Новая вспышка боли пронзает сердце. На этот раз гораздо сильнее. Я произношу заклинание слишком скоро после предыдущего. Дыхание перехватывает. Я сильнее прижимаю пальцы к его горлу, заставляя магию течь в него дольше, чем когда-либо прежде.

Осиан вздрагивает. Меня охватывает облегчение. Сработало. Он жив.

Я разжимаю пальцы и опускаюсь на пятки, вцепившись руками в землю. Его грудь тяжело вздымается. Всё тело сотрясает хриплый вдох. Вдруг он резко садится, и его золотистые глаза встречаются с моими.

По его лицу видно: он понял.

В следующее мгновение он вскакивает на ноги. Лицо перекашивает от гнева.

— Нет. — Он проводит рукой по шее, где мятежник полоснул его клинком, но рана уже затянулась. Осталась лишь полоска засохшей крови. — Скажи, что ты не делала этого, Ангарад. Скажи, что не делала!

Его крик эхом разносится по долине. По моим щекам текут слёзы. Я торопливо вытираю их, пока он не заметил. Я знала, что он придёт в ярость. И всё же где-то глубоко внутри продолжала надеяться, что он просто обнимет меня, как когда-то в академии. До того, как решил, что презирает то, на что я способна.

— Прости. Я должна была так поступить. — С трудом поднимаюсь на дрожащие ноги. Больше всего хочется подойти к нему, но одного взгляда достаточно, чтобы понять: он этого не хочет. — Как ты себя чувствуешь?

Он смотрит на меня с таким неверием, будто не верит собственным ушам.

— Как я себя чувствую? Я в бешенстве, Ангарад. Вот как я себя чувствую. Когда Орден назначил тебя моим Суинврайг, я сразу сказал, что не хочу, чтобы ты когда-нибудь возвращала меня к жизни. И не хочу иметь ничего общего с этой грёбаной магией.

Я вздрагиваю.

— Я не могла позволить тебе умереть, Осиан.

Как ни стараюсь сдержаться, слёзы снова катятся по щекам. Всё, что произошло за последние несколько часов, наваливается разом. Я выслеживала Осиана в диких Пограничных землях, нашла его мёртвым, убила его убийцу. А теперь ещё и это. Слишком много для одного дня. Кажется, ещё немного, и я просто сломаюсь.

Осиан несколько секунд молча смотрит на меня, потом тяжело вздыхает.

— Ну же, Анг. Пожалуйста, не плачь. Я понимаю, почему ты это сделала. Просто жаль, что ты всё-таки решилась. Ты знаешь, как я отношусь к твоей магии. Я ведь говорил, что никогда не хочу, чтобы ты использовала её на мне.

— Прости, — тихо говорю я, опуская глаза.

Молчание затягивается.

— Как думаешь, сколько у меня осталось времени?

— Будь на твоём месте кто-то другой, я бы сказала: минут пятнадцать. Если очень повезёт, полчаса.

— Но?

Ком подступает к горлу.

— До сих пор я поднимала только незнакомых людей. С тобой всё иначе. Я знаю тебя лучше, чем саму себя.

Его взгляд становится жёстким.

— Думаешь, это надолго?

Раздражение ненадолго вытесняет всё остальное.

— Я только что спасла тебе жизнь. Большинство людей хотя бы сказали спасибо.

— Я не жив. И ты это знаешь.

Я всматриваюсь в его лицо. Чёткая линия челюсти, непослушный светлый локон на лбу, золотистые глаза. Он ничем не отличается от того Осиана, которого я знала всегда. Всё такой же красивый.

— По-моему, ты выглядишь вполне живым, — говорю я.

Он устало вздыхает. Руки бессильно опускаются вдоль тела.

— Должен признать, ходячим мертвецом я себя не чувствую.

— Другие часто говорили о покалывании в руках и ногах. Особенно в пальцах.

— Пока ничего такого.

— Это хороший знак.

Он качает головой.

— Если не считать того, что я совсем не хочу остаться таким навсегда.

Я стискиваю зубы, пережидая внезапный приступ головокружения.

Осиан берёт меня за плечо, не давая пошатнуться. Но не притягивает к себе, а удерживает на расстоянии. В его взгляде всё ещё читается отчуждённость, и от этого становится больно.

— Сколько воспоминаний на этот раз отняла у тебя магия?

— Не знаю, — хрипло отвечаю я. Боль между бровями становится сильнее. — Я никогда не могу этого сказать.

Осиан кивает. Его взгляд скользит по лагерю, словно он только сейчас вспомнил, где находится и что здесь произошло.

— Что стало с мятежником?

— Он сбежал, как только заметил меня. Похоже, слухи о моей магии уже разошлись.

Осиан хмурится, но ничего не говорит. Вместо этого заходит в палатку, наскоро перебирает разбросанные вещи и прячет в карман что-то, чего я не успеваю разглядеть. Мир перед глазами плывёт. По краям сгущается темнота, а шум ветра превращается в гул бесчисленных колоколов, будто доносящийся из мира мёртвых. Потом приходят крики.

Я слышу их уже не впервые. Так бывает всякий раз, когда я расходую слишком много магии. Иногда мне кажется, что это действительно голоса мёртвых. Они гневаются на меня за то, что я делаю.

Они знают страшную правду о моей магии. Я умею не только возвращать мёртвых к жизни.

Колени подкашиваются, и я падаю на землю. Щекой ощущаю мокрую от росы траву. Её прохлада почти теряется рядом с жаром, который выжигает меня изнутри. Потом всё поглощает тьма.

⸻

Я просыпаюсь в своей постели в Каэр Драэне. Сквозь щели в старых оконных рамах тянет знакомым запахом моря. Кричат чайки, где-то вдали звонит колокол. Теперь этот звон уже не напоминает погребальный, а голоса мёртвых наконец умолкли. Я глубоко вдыхаю, позволяя привычным звукам и запахам наполнить меня.

Дом.

Но это чувство исчезает почти сразу. Стоит вспомнить прошлую ночь, как сердце болезненно сжимается. Прошлой ночью я убила человека. И вернула Осиана к жизни.

Я медленно выдыхаю и открываю глаза. Если я уже дома, значит, он прожил достаточно долго, чтобы привезти нас обратно в город. Сама я была без сознания и до своей комнаты не добралась бы.

На прикроватном столике лежит сложенная записка. Я беру её и подношу ближе к свету, льющемуся из окна.

Дорогая Ангарад,

Добро пожаловать домой. Мы рады узнать, что тебе удалось продлить пребывание Осиана в мире живых, хотя понимаем, какой ценой далось тебе это могущественное заклинание.

Как только почувствуешь себя лучше, зайди к нам в кабинет. Мы будем там весь день. Нам нужно многое с тобой обсудить.

Да будут звёзды вечно помнимы,

Верховные Суинврагеды Серен и Лоури

Я со вздохом сминаю записку в кулаке. Сам вызов меня не удивляет. Я ожидала его с той минуты, как пришла в себя. Но всё же надеялась, что письмо окажется от Осиана, а не от Верховных Свинврагед. Судя по их словам, он всё ещё жив. И всё же полной уверенности у меня нет.

Я быстро умываюсь и надеваю чистые коричневые штаны. Следом натягиваю длинную тунику цвета выгоревшей степной травы, доходящую чуть выше колен. Поверх надеваю приталенный корсаж с воротом, расшитым тонкими золотыми завитками, вспыхивающими в лучах света. Последним набрасываю плащ Ордена и застёгиваю его у горла звёздной застёжкой, которую носят все члены Ордена. Возможно, мы потеряли свои звёзды, но никогда их не забудем.

Коридор за дверью моей комнаты пуст. Сквозь окна льётся тусклый серый свет, колокол дважды отбивает час, возвещая о приближении полудня. Большинство членов Ордена уже разошлись по своим делам или отправились на задания далеко за пределы Каэр Драэна. Я торопливо шагаю по длинной ковровой дорожке к комнате Осиана. Самым влиятельным членам Ордена отвели просторные покои в Южном крыле, на одном из четырёх богато украшенных этажей дворца. Нам с Осианом повезло поселиться рядом.

По крайней мере, я всегда считала это везением. Не уверена, что Осиан со мной согласился бы.

Его комната почти в самом конце коридора. Я стучу. Звук эхом прокатывается по пустым залам. Немного жду и стучу снова. Ответа нет. Либо его действительно нет, либо он знает, что это я, и просто не хочет открывать.

Со вздохом я поворачиваю назад. По стенам тянутся портреты Верховных Свинврагедов и Ритфелвиров прошлых поколений в тяжёлых позолоченных рамах. Орден существует уже несколько столетий, с тех самых пор, как с небес упали звёзды и погибли боги. Тогда едва не погиб весь мир.

У главной лестницы мне навстречу проходит группа Ритфелвиров в кожаных доспехах. Они оживлённо переговариваются и смеются. Судя по всему, возвращаются с утренней тренировки, а не с очередной вылазки против повстанцев. На меня почти никто не смотрит. Так бывает всегда. Ритфелвиры редко заговаривают со Свинврагедами без необходимости. Со мной же предпочитают вовсе не иметь дела. Магия, связанная со смертью, словно несмываемое пятно. Никому не хочется подходить слишком близко и рисковать запачкаться.

Как и обещали, Серен и Лоури ждут меня в кабинете. Они склонились над письменным столом и просматривают бумаги, не замечая моего появления, пока щелчок закрывшейся двери не нарушает тишину.

Кабинет служит им и рабочей комнатой, и библиотекой. Несмотря на тесноту, здесь уместились четыре высоких шкафа, доверху набитых книгами и свитками. Стопки бумаг и фолиантов занимают почти все свободные поверхности. Только одна стена остаётся незанятой. Её почти целиком закрывает огромная карта континента с двумя враждующими королевствами, Пограничными землями и землями повстанцев.

От материка к Островам людей тянется узкая полоска моря. Вернее, к тому, что, как считается, от них осталось. Возле каждого острова чьей-то рукой поставлен вопросительный знак. Мы знаем, что там кто-то живёт, но кто именно, не знает никто. Ни один разведывательный отряд, отправленный туда, так и не вернулся.

Я прочищаю горло.

Серен первой поднимает голову. Её блестящие волосы мягкими волнами ложатся на плечи, почти скрывая острые кончики ушей. Как у большинства эльфов, глаза у неё того же цвета, что и волосы. Когда она смотрит прямо на тебя, кажется, её взгляд способен испепелить.

Лоури производит не меньшее впечатление. Волнистые чёрные волосы спускаются до пояса, где на широком ремне закреплены семь маленьких кинжалов. Я ни разу не видела её без них. Говорят, стреляет она лучше многих Ритфелвиров. Тёмные радужки почти полностью скрывают белки, отчего её глаза напоминают ночное небо. Верховной Суинврайг она стала не благодаря происхождению или удаче, а благодаря безжалостному уму и умению устранять врагов. Никто так и не смог доказать, что именно она стояла за отравлениями своих соперников.

Иногда говорят, что мы с ней похожи как две капли воды. Я этого никогда не понимала. Лоури куда красивее меня.

— Садись.

Она указывает на единственное свободное кресло между ними.

Я осторожно пробираюсь через комнату, переступая стопки книг, и сажусь. Они одновременно поворачиваются ко мне. Так слаженно, словно передо мной одно существо в двух телах. Я не раз бывала в этом кабинете. Много лет назад они приняли меня в свой ближний круг. Но ещё никогда не смотрели на меня так.

Будто перед ними оказалось что-то незнакомое.

Я снова прочищаю горло.

— Осиан… с ним всё в порядке?

Серен медленно постукивает длинными ногтями по столешнице.

— Мы позвали тебя не из-за Осиана.

Сердце сжимается.

— Пожалуйста… не говорите, что он не выжил.

— Он жив, — отвечает Лоури. Голос у неё холоден, как северный ветер. — А вот человек, который пытался его убить, нет. — Она не сводит с меня глаз. — Похоже, ты кое о чём нам не рассказала, Ангарад. Когда ты собиралась сообщить, что умеешь убивать одним прикосновением?

По венам разливается холод. Сердце колотится так, будто подхватило ритм...

По венам разливается холод. Сердце колотится так, будто подхватило ритм лихой мелодии из какой-нибудь дешёвой таверны Каэр Драэна. Обе Верховные Суинврагеды смотрят на меня так пристально, словно пытаются заглянуть мне в голову и вытащить наружу всё, что я так долго скрывала.

Наверное, Осиан нашёл тело мятежника уже после того, как я потеряла сознание. До сих пор он хранил мой секрет, но теперь знает, что я ему солгала, и наверняка в ярости. Настолько, чтобы выдать меня? Возможно.

Эта мысль причиняет боль сильнее, чем мне хотелось бы признать, но сейчас нельзя позволить себе думать об этом. Один неверный ответ — и я окажусь в колодках. Или случится что-нибудь похуже.

— Ну? — Лоури нетерпеливо цокает языком. Моё молчание её явно не впечатляет.

Я снова прочищаю горло, надеясь, что слова наконец найдутся, но они словно застревают где-то внутри.

— Простите, — наконец говорю я, крепко сжимая руки на коленях. — Эта способность… Я ею не горжусь и не хочу к ней прибегать. Поэтому мне казалось, что лучше…

— Ты знаешь, как Орден относится к тайнам, — перебивает Серен. Лицо её становится ещё строже.

Посвящая себя Ордену, мы клянёмся служить королевству и защищать тех, кто не может защитить себя сам. Ради этого мы отказываемся от прежней жизни. У нас нет ничего своего: ни дома, ни земли, ни даже одежды. Мы не меняем внешность без разрешения, не вступаем в брак без благословения Ордена, не поём песен, не сочиняем сказаний, не рисуем солнце, уходящее за белые гребни волн и уж точно не храним секретов.

Особенно таких, как мой.

— Я знаю. Простите.

Я опускаю взгляд на стол и почти жду, что дверь вот-вот распахнётся, а в комнату ворвутся Ритфелвиры. Они уведут меня в подземелья, где будут держать, пока не решат мою судьбу.

Казнь? Нет, всё будет куда сложнее. Даже если они захотят меня наказать, сначала наверняка найдут применение моей магии.

Я невольно вздрагиваю, когда Серен мягко кладёт ладонь мне на руку. Она касается меня так осторожно, словно чувствует, как бешено колотится моё сердце.

— Не бойся, — тихо говорит она. — Мы понимаем. Суинврагеды не несут смерть. Это всегда было делом Ритфелвиров. Если бы мы хотели, чтобы ты сражалась так же, как они, мы бы учили тебя совсем другому. Но тебе предназначена иная роль.

Лоури снова цокает языком, но на этот раз ничего не говорит.

Я перевожу взгляд с одной Верховной на другую, почти не решаясь поверить своим ушам.

— Вы не сердитесь?

— Нет, — отвечает Серен с мягкой улыбкой. — Конечно, нам хотелось бы, чтобы ты рассказала обо всём раньше, но теперь это уже неважно. Нас впечатлила сила твоей магии: и её власть над смертью, и способность возвращать к жизни. Я знаю, ты переживаешь за своего напарника, но с Осианом всё хорошо. Даже лучше, чем мы надеялись.

У меня словно камень падает с души.

— Когда я заходила к нему раньше, его уже не было. Мне казалось, что на этот раз воскрешение ощущалось иначе, но я всё равно боялась ошибиться, боялась, что просто цепляюсь за ложную надежду.

— Ах да, — отзывается Лоури. — Он сейчас в лаборатории. И пробудет там ещё некоторое время.

— В лаборатории? — хмурюсь я.

— Он первый из тех, кого ты воскресила и кто прожил дольше нескольких мгновений. Мы хотим обследовать его, чтобы понять, насколько полно он вернулся к жизни. На что способна эта магия. И где проходят её пределы.

Я невольно задерживаю дыхание.

— И сколько это займёт?

Серен спокойно смотрит мне в глаза.

— Столько, сколько понадобится. Ты ведь понимаешь, к чему это может привести? Если однажды ты научишься по-настоящему возвращать людей к жизни, то сможешь воскресить и одного из богов. По крайней мере, в теории. — На её губах появляется едва заметная улыбка. — Представь, что это будет значить для этой войны. Иначе нам её не выиграть.

— Осторожнее, Серен, — резко обрывает её Лоури.

Улыбка мгновенно исчезает с лица Серен. Она понимает, что сказала больше, чем следовало.

Война с соседним королевством длится так давно, что никто уже не помнит мирных времён. Но до сих пор всё ограничивалось стычками в Пограничных землях. Ни одна из сторон не решалась начать полномасштабное вторжение. Силы слишком равны, а цена ошибки слишком высока. Поэтому слова Серен звучат почти невероятно.

— Почему? — тихо спрашиваю я. — Я думала, армия Королевства Гелуин истощена не меньше нашей.

Серен медленно выдыхает.

— Ох, Ангарад… Всё куда сложнее.

— Если мы ей расскажем, — перебивает Лоури, — к ужину об этом будет знать каждый Ритфелвир и каждая Суинврайг в замке.

— Клянусь, я никому не скажу, — быстро отвечаю я. Мне меньше всего хочется стать той, кто принесёт остальным такую весть.

— Мы должны ей рассказать, — тихо говорит Серен. — Если мы собираемся осуществить задуманное, без её магии не обойтись.

Наступает тишина. Обе молча смотрят на меня, словно решая, можно ли мне довериться.

— Хорошо, — наконец уступает Лоури.

Серен кивает.

— Нам угрожает не Королевство Гелуин. К нашим берегам надвигается флот человеческого королевства с западного континента. Во всяком случае, так считают наши разведчики. Они заметили их корабли у южных островов и отправили сокола с донесением. Они могут появиться через два месяца. А могут только через два года. Но это уже ничего не меняет. У нас не хватит сил защитить побережье.

Несколько мгновений я молча смотрю на неё, пытаясь осмыслить услышанное.

Война была частью моей жизни столько, сколько я себя помню. Но всегда оставалась где-то далеко, в Пограничных землях. Там сражались король и его армия, а Орден тем временем боролся с повстанцами, чья сила росла год от года. Гелуин был нашим врагом, но врагом знакомым. Мы знали его сильные и слабые стороны, знали, на что способна их магия и где проходят её пределы.

Об этих людях мы не знаем ничего.

И только теперь до меня в полной мере доходит смысл слов Серен.

— Вы хотите, чтобы я воскресила бога… чтобы остановить их?

Это безумие.

— Возможно, — Лоури складывает пальцы домиком под подбородком. — Но лишь если мы будем уверены, что всё получится. Когда речь идёт о боге, ошибаться нельзя. Поэтому мы так внимательно наблюдаем за Осианом.

— Если результаты окажутся обнадёживающими, — продолжает Серен, — мы хотим, чтобы ты воскресила одного из богов. Арауна Могучего. С его помощью мы сможем отбить нашествие людей, а потом наконец покончить с давним врагом. Тогда войне придёт конец.

Я молча откидываюсь на спинку стула.

Конец войне.

Мне никогда не приходило в голову, что такое вообще возможно. Есть вещи, которые кажутся вечными. Солнце поднимается на востоке. Ветер гуляет по холмам. В годовщину гибели богов повстанцы вновь нападают на город.

И война продолжается.

Так было всегда. Она началась задолго до моего рождения, и я не сомневалась, что переживёт и меня. Если ей когда-нибудь и суждено закончиться, то лишь потому, что однажды не останется никого, кто сможет поднять меч.

На миг во мне вспыхивает надежда.

И тут же меркнет.

Я вспоминаю Осиана. Когда-то он заставил меня поклясться, что я никогда не воспользуюсь своей магией ради него. Но я нарушила слово. Теперь его держат в лаборатории, бесконечно обследуют, наблюдают за каждым изменением, не позволяя даже вернуться в свою комнату. На это он не соглашался.

От этой мысли внутри всё сжимается.

— Неужели нельзя провести все эти исследования, не запирая Осиана в лаборатории? — осторожно спрашиваю я.

— Мы не знаем, как долго сохранится действие твоей магии, — отвечает Лоури. — Пока мы этого не выясним, он должен оставаться под постоянным наблюдением.

— Другого выхода нет?

Ответ я знаю ещё до того, как задаю вопрос.

Если на нашей стороне окажется живой бог, прославленный воин прошлого, у нас действительно появится шанс. Без него у нас почти не останется шансов.

Серен переглядывается с Лоури.

— Вообще-то другой выход есть.

Лоури подхватывает:

— Мы стараемся не подвергать членов Ордена подобным испытаниям, поэтому нашли другой способ.

Она ненадолго умолкает.

— Но он опасен. И мы не можем обещать, что всё получится, — заканчивают они одновременно.

Я невольно выпрямляюсь.

— Я готова почти на всё, лишь бы вытащить Осиана из лаборатории.

Лоури едва заметно улыбается.

— Мы так и думали. Для тебя уже есть поручение. Если согласишься, отправиться придётся немедленно.

Она поворачивается к столу и неспешно перебирает бумаги, словно всё это было решено задолго до сегодняшнего разговора.

Меня это раздражает. Верховные Суинврагеды не плетут интриг, особенно когда речь идёт о судьбе королевства. И всё же становится ясно: этот разговор с самого начала вёл именно к этому.

— Полагаю, ты слышала об изгнаннике, который живёт на побережье? — спрашивает Серен.

— Талиесин Винн, — отвечаю я не задумываясь.

Это тот самый изгнанник, который угрожал засыпать Каэр Драэн льдом, если мы не выполним его требований. И он вполне способен сдержать свою угрозу.

По спине пробегает холод.

— Зачем?

— Мы предпочли бы проводить исследования на нём, а не на твоём Осиане, — спокойно отвечает Серен. Слишком спокойно для того, что предлагает. — Тебе придётся отправиться к нему, убить его, воскресить и привести сюда.

Несколько секунд я просто смотрю на неё.

Наверное, я всё ещё сплю. Иначе её слова не имеют никакого смысла. Но стоит моргнуть, и Серен по-прежнему сидит напротив, спокойно сложив руки на столе, будто не предложила только что отправить меня убивать человека.

Хотя снов я не вижу уже много лет.

— Простите? — наконец выговариваю я.

— Понимаю, это звучит безумно, — говорит Серен. — Но мы давно искали, как обратить его существование себе на пользу. Просто раньше подходящего случая не было.

Я открываю рот, но так ничего и не говорю.

— Если тебя беспокоит его сила, можешь не опасаться, — вступает Лоури. — Место, где он живёт, защищено мощными чарами.

— То есть вы хотите, чтобы я убила его… потом воскресила… а вы смогли проводить на нём исследования?

Собственный голос кажется чужим.

Если они предлагают такое, значит, знают о моей магии гораздо больше, чем готовы признать.

И хотят, чтобы я воспользовалась ею именно так, как поклялась никогда не делать. Ни ради себя, ни ради Осиана.

— Лучше он, чем Осиан. Лучше он, чем кто бы то ни было. Разве нет? — тихо говорит Серен.

Я должна согласиться. Но от этого не легче.

— С Осианом получилось только потому, что я слишком хорошо его знала. Талиесина Винна я не знаю совсем. Мы даже ни разу не встречались. Если я его воскрешу, он проживёт не больше пары мгновений.

— И всё же ты знаешь о нём больше, чем думаешь. О печально известном ублюдке слышали все, — Серен пожимает плечами. — Если понадобится, проведи с ним неделю. Или даже две.

Неделю или две рядом с человеком, которого считают одной из самых опасных угроз для королевства.

— И вас это не пугает? Даже если его магию сдерживают чары, почему он не попытается убить члена Ордена, который придёт к нему?

— Скажи, что ты Суинврайг, сбежавшая из Ордена. Поверь, к тебе он отнесётся иначе. — Серен едва заметно улыбается. — Может быть, со временем начнёт доверять. Тогда ты узнаешь его достаточно хорошо. А чем лучше ты будешь его знать, тем дольше он проживёт после воскрешения.

Я сглатываю.

Желудок сводит.

— Не думаю, что этого хватит.

Лоури складывает руки на груди и смотрит на меня с явным неодобрением. Они ждали совсем другого ответа. Мне сразу хочется забрать свои слова обратно. Всю жизнь меня учили не спорить с Орденом.

— Если мы надеемся однажды воскресить бога, этого должно хватить, — твёрдо говорит Серен. — Узнать бога так же хорошо, как ты знала Осиана, всё равно не получится. Придётся обходиться тем, что есть.

Она молча подвигает ко мне лист бумаги.

— Здесь всё, что сохранилось в наших архивах о Талиесине Винне.

— Более того, — Лоури подаётся вперёд и понижает голос, — мы понимаем, что Осиан не лучший объект для исследований. Между ним и богом, которого тебе предстоит воскресить, слишком мало общего.

— Но другого выхода у нас нет, — продолжает Серен. — Пока Осиан остаётся единственным, с кем мы можем работать, придётся довольствоваться этим.

— Понимаю, — тихо отвечаю я.

Обе улыбаются. Их улыбки холодны, как лезвия.

Я много слышала о том, как искусно Верховные Суинврайг умеют добиваться своего, но прежде никогда не испытывала этого на себе. Теперь мне кажется, будто я угодила в паутину, сплетённую так искусно, что до последнего веришь: выход ещё есть.

Я всё ещё могу отказаться. Пока. Но они всё равно найдут способ заставить меня согласиться. Уже сейчас они используют против меня Осиана, и я слишком хорошо это понимаю. Вот только понимание ничего не меняет.

Я сглатываю.

— Хорошо. Я принимаю ваше поручение.

Лоури молча подвигает ко мне ещё один документ. Моё задание. Всё расписано до мелочей, а внизу оставлено место для подписи. Затем она протягивает мне благословенную книгу Арауна Могучего. За долгие века кожаный переплёт потемнел и стал мягким от бесчисленных прикосновений.

— Принеси клятву, — говорит Серен.

—Я собственной рукой лишу изгнанника жизни.

Я медлю всего мгновение, кладу одну ладонь на книгу и беру перо. Должен быть другой выход. Любой. Но перед глазами снова встаёт Осиан. Его взгляд после того, что я сделала. Именно из-за меня он оказался заперт в лаборатории, и я слишком хорошо знаю Серен и Лоури, чтобы надеяться на их снисхождение. Они не отступят. Если я хочу вытащить Осиана, придётся сделать то, чего они требуют.

—Я собственной рукой лишу изгнанника жизни , — шепчу я и ставлю подпись.

По телу пробегает холод.

Я произносила эти слова уже сотни раз, принимая десятки других поручений. Обычно клятва была лишь частью ритуала. Но сейчас всё иначе. Впервые мне кажется, что эти слова действительно свяжут меня по рукам и ногам.

Я никогда не покидала город одна. За крепостными стенами, среди...

Я никогда не покидала город одна. За крепостными стенами, среди холмов, теперь скрывается слишком много повстанцев. Члены Ордена и солдаты патрулируют дороги до самых Пограничных земель, но охватить всю округу невозможно, и на многих участках путники остаются без защиты. Поэтому из Каэр Драэна никто не отправляется в путь без сопровождения.

Во всяком случае, так было до прошлой ночи. Осиан сам стал отступником, чтобы выследить беглеца, и даже не сказал мне, что собирается уйти. Как бы он ни относился к моей магии, прежде он никогда не скрывал от меня ничего настолько важного.

Я уже в который раз спрашиваю себя, что он там делал. Если это безумное поручение закончится провалом, другого случая спросить его об этом у меня может уже не быть.

Со вздохом я поправляю на плече дорожный мешок и иду по сырой булыжной мостовой к городским воротам. Я просила Верховных Свинврагед отправить со мной хотя бы одного или двух Ритфелвиров до прибрежных барьеров, но они отказали. О моём задании никто не должен знать. Чем меньше людей посвящено в планы Ордена, тем лучше.

Тревога не отпускает. Она притаилась где-то внутри, словно змея перед броском. Всё происходящее кажется неправильным.

На рыночных улицах непривычно тихо. Пустых прилавков теперь больше, чем открытых. Мясник неторопливо вытирает нож, хотя покупателей давно нет, и скрежет стали разносится по всей площади. На другой стороне улицы женщина пересчитывает последние монеты, прячет их в кулак и молча уходит. Чем дольше длится война, тем сильнее она меняет город. Глядя вокруг, я вновь напоминаю себе, что делаю всё это не только ради Осиана.

За рынком улицы начинают подниматься к центральному замку Ордена. Оранжевые черепичные крыши тянутся одна за другой, но всё больше домов стоят пустыми. Их двери заколочены, а знамёна Королевства Гвалиа давно исчезли с фасадов.

Если мне удастся невозможное, война, возможно, закончится, и Каэр Драэн снова оживёт.

Чем ближе к городской стене, тем теснее жмутся друг к другу серые каменные дома. В редких оконных ящиках ещё торчат засохшие цветы, стёкла покрыты холодной испариной. Над крышами поднимаются тонкие струйки дыма, едва ли не единственный признак жизни в этой части города. С покосившейся крыши за мной наблюдают две чайки, крепко вцепившись когтями в черепицу. Мало кто хочет селиться у самой стены. Если повстанцы прорвутся в город, эти дома примут удар первыми.

У ворот меня уже ждёт стражник с серой кобылой под уздцы. При моём приближении он молча кивает. Лицо его остаётся непроницаемым. Даже если Верховные Суинврагеды посвятили его в подробности моего задания, он не скажет ни слова.

— Это Мари Луид. Она будет сопровождать тебя в пути. — Он почти с благоговением передаёт мне поводья, словно доверяет самое дорогое, что у него есть. Наверное, так оно и есть. Я слышала об этом стражнике. О лошадях он заботится с такой любовью, будто каждая из них его собственная, хотя это давно не входит в его обязанности.

— Спасибо, — говорю я. — Обещаю, что позабочусь о ней.

— Постарайся, — отвечает он, ласково хлопает кобылу по крупу и отходит.

Ворота медленно поднимаются, и в город врывается свежий ветер, ероша мне волосы. За стенами до самого горизонта раскинулись холмы, залитые светом восходящего солнца. Я невольно замираю. Передо мной простор, бескрайний, живой, настоящий. Я всегда любила его больше, чем бесконечную серость Каэр Драэна, где каждая улица пропитана сыростью и гнилью. И даже теперь, несмотря на опасность, меня по-прежнему тянет туда.

Глубоко вздохнув, я сажусь в седло и направляю лошадь вперёд.

Поля медленно остаются позади. Я запрокидываю голову и смотрю в ясное небо. Его синеву нарушают лишь редкие клочья облаков, совсем не похожие на непроглядную тьму прошлой ночи. Хочется верить, что это добрый знак. Когда-то наши предки непременно увидели бы в нём предзнаменование.

До гибели богов эльфы искали ответы в небесах. В Обсерватории они наносили на карты созвездия, веря, что те откроют им мудрость мироздания. Тогда ещё никто не понимал, что звёзды сами были источником магии. Лишь боги могли обращаться к этой силе и передавали её тем, кого считали достойными.

Всё изменилось с Уничтожением. Вместе с богами исчезли звёзды, погибли сотни эльфов, а магия на несколько месяцев вовсе покинула мир. Тогда нам казалось, что мы потеряли её навсегда.

Лишь позже король открыл новый источник силы и предложил Ордену разделить его в обмен на помощь в войне с повстанцами. Теперь через талисманы Суинврайг избранные Орденом эльфы могут ненадолго наделять Ритфелвиров большей силой, скоростью, меткостью, острым слухом и зрением. Этого хватает, чтобы поддерживать армию, но не более. По сравнению с магией, которой когда-то владели наши предки, это лишь слабый отблеск прежнего могущества.

И всё же, если наш замысел удастся, именно с него может начаться возрождение Гвалиа.

За этими мыслями я почти не замечаю, как проходит день. Солнце поднимается всё выше, пока дорога наконец не выводит меня на высокий гребень. Передо мной открывается широкая долина. Крутой склон обрывается к бескрайнему ковру цветов, который рассекает бурная река, сверкающая под полуденным солнцем. На мгновение я забываю обо всём, просто любуюсь этим видом.

Мы с Осианом никогда не забирались так далеко на север. Здесь нет ни деревень, ни дорог, только заброшенные башни, бескрайние поля и далёкое побережье, где живёт изгнанник.

И сердце невольно начинает биться быстрее. Завтра я встречусь с Талиесином Винном, человеком, чьё имя давно стало символом бесчестья. Его невозможно убить, поэтому Ордену оставалось лишь изгнать его на самый север континента. Среди отвесных утёсов над Ядовитым морем нет места для жизни, и даже повстанцы обходят эти берега стороной.

Барьеры сдерживают его магию, но не могут полностью её подавить. Однако они не помешают ему расправиться с любым, кто подойдёт слишком близко. Если он сочтёт меня угрозой, то убьёт без колебаний.

А угрозу он во мне увидит.

Я подгоняю лошадь, продолжая путь на север. Ветер становится всё холоднее, всё сильнее хлещет по лицу, а небо постепенно затягивают тучи.

Когда тропа огибает очередной холм, впереди наконец появляются Двойные Когти. Я никогда не видела их прежде, но спутать эти скалы невозможно. Они вздымаются над гребнем двумя зазубренными пиками, почти касаясь вершинами низких облаков. Их длинные тени медленно расползаются по земле.

У самого подножия стоит одинокая башня, совсем крошечная рядом с каменными исполинами.

Таверна «Двойные Когти».

На многие мили вокруг это единственное здание. Из трубы, пристроенной к башне, тянется дым, а ветер приносит запах жареного мяса. Желудок тут же напоминает, что за весь день я почти ничего не ела. Верховные Суинврагеды советовали заночевать прямо в холмах, но разводить там костёр слишком опасно: даже здесь, далеко на севере, его могут заметить повстанцы. До моря ещё целый день пути.

Я спешиваюсь возле таверны, с трудом удерживаясь на ногах. После долгой скачки ноет всё тело, а холод, кажется, уже въелся в кости. Скалы закрывают это место от ветра, но воздух всё равно обжигающе холодный, и дыхание сразу превращается в белый пар.

Оставив лошадь в конюшне, я направляюсь к башне. Мне всегда казалось странным, что кто-то решил построить таверну в такой глуши, вдали от городов и дорог. Сложенная из того же серого плитняка, что и стены Каэр Драэна, башня кажется здесь неуместной. Но стоит подойти ближе, как из-за двери доносятся смех, звон кружек и негромкая мелодия лютни. Напряжение понемногу отступает.

Поправив на плече дорожный мешок, я переступаю порог. Просторный круглый зал освещают свечи. Возле очага на низком табурете сидит бард. Лениво перебирая струны лютни, он вполголоса поёт одну из песен, одобренных Орденом. Знакомая мелодия вплетается в негромкий гул разговоров и редкий стук кружек о столы.

— Приветствую. Чем могу помочь?

Навстречу выходит круглолицая эльфийка с каштановыми волосами, на ходу вытирая руки о передник. Она внимательно оглядывает меня с головы до ног. Значок Ордена я сняла, заменив его простой золотой застёжкой, но по её взгляду сразу становится ясно, что её это не обмануло. Орден она распознаёт и без знаков отличия.

— Мне нужна комната на ночь, если есть свободная.

— Хм.

Её взгляд опускается к моей талии, где под плащом скрыт клинок.

— Нам здесь неприятности ни к чему. Понимаешь?

— Мне тоже. Мне нужно только переночевать. Хотя от горячего ужина и кружки эля я бы тоже не отказалась.

Помедлив, я почти шёпотом добавляю:

— Я больше не с Орденом.

Эту ложь мне велели рассказать изгнаннику. Похоже, воспользоваться ею придётся раньше, чем я рассчитывала.

— Деньги есть?

Я молча киваю.

Хозяйка не отвечает сразу. Несколько мгновений между нами висит молчание, растворяясь в гуле разговоров. Наконец она тяжело вздыхает.

— Смотри, чтобы я не пожалела. Комната на четвёртом этаже, последняя по коридору. Садись за стол, еду сейчас принесу. Три золотых за ночь.

Это дороже, чем в любой таверне Каэр Драэна. Вряд ли дело в самом постое. Скорее в том, что она слишком быстро распознала во мне человека Ордена. Но спорить бессмысленно. Я достаю из мешка монеты и протягиваю их хозяйке. Та удовлетворённо хмыкает и уходит.

Я устраиваюсь на свободной скамье и, пока жду ужин, незаметно осматриваю зал. Для такой глуши посетителей здесь неожиданно много, не меньше двух десятков. И никто не обращает на меня внимания. Тем лучше.

Что привело их сюда?

За ближайшим столом мужчина и женщина сидят друг напротив друга, склонившись над нетронутыми мисками с похлёбкой. Их руки переплетены, но в напряжённых лицах нет и намёка на нежность. Они говорят почти шёпотом, и я никак не могу понять, обращён их гнев друг на друга или на кого-то ещё.

Повстанцы? Вполне возможно. У обоих одинаковый настороженный, измождённый взгляд.

Краем глаза я замечаю хозяйку с подносом и, пока она идёт ко мне, ещё раз обвожу взглядом зал. За соседним столом шумит компания мужчин, чуть поодаль несколько одиноких путников молча ужинают.

Лишь один человек держится особняком. Он сидит в дальнем углу, глубоко надвинув капюшон, так что лицо почти полностью скрыто в тени. Сквозняк заставляет пламя свечи рядом с ним дрогнуть, но уже через мгновение оно вновь замирает.

Он едва слышно отбивает пальцами ритм мелодии, сам не шевелясь. Сидит прямо, опершись локтями о стол, неторопливо потягивает эль и исподволь наблюдает за остальными посетителями.

Почувствовав мой взгляд, он медленно поднимает глаза. Светлые, почти бесцветные, они встречаются с моими так пристально, что по спине пробегает холод. Мужчина слегка склоняет голову, и из-под капюшона выбиваются серебристые пряди, поблёскивая в дрожащем свете свечи. Одна бровь едва заметно приподнимается, словно он спрашивает, кто я, или терпеливо ждёт, что первой нарушу молчание.

Серебряные волосы.

На миг сердце замирает. Именно так Орден описывал Талиесина Винна, но это невозможно. Барьеры не позволяют ему покинуть побережье, а значит, он никак не может сидеть в придорожной таверне с кружкой эля, как любой другой путник. Да и клейма предателя на шее у него нет.

Я пытаюсь заставить себя отвернуться, осмотреть зал, подумать о завтрашнем пути, зацепиться взглядом хоть за что-нибудь, однако взгляд снова и снова возвращается к незнакомцу.

— Держи, милочка.

Хозяйка возникает рядом так неожиданно, что я вздрагиваю. Она ставит передо мной дымящуюся миску похлёбки и кружку эля, невольно заслоняя его собой.

— На твоём месте я бы держалась от него подальше.

— От того мужчины в углу? — тихо спрашиваю я.

Она молча кивает.

— Почему? Кто он?

— Ходячая беда.

Больше не сказав ни слова, хозяйка уходит.

Я поджимаю губы. Значит, повстанец, один из тех, кому удалось избежать внимания Ордена, иначе на его шее давно появилось бы клеймо. А судя по тому, как отозвалась о нём хозяйка, лучше не испытывать судьбу.

Я понемногу пью эль, старательно не поднимая глаз, однако ощущение, что незнакомец продолжает наблюдать за мной, не покидает ни на мгновение. Любопытство, похоже, взаимно. Как и хозяйка, он наверняка догадался, что я связана с Орденом.

Внезапно дверь с грохотом распахивается, и в таверну буквально влетает конюх. Щёки у него горят от ледяного ветра, глаза широко раскрыты, руки перепачканы кровью, а разговоры вокруг мгновенно стихают.

— Дилан!

Хозяйка первой бросается к нему.

— Что случилось?

— Одна из наших лошадей сбежала, — едва слышно отвечает он. — Я пошёл её искать. Нашёл на холме… Вернее, то, что от неё осталось.

— Повстанцы, — зло бросает кто-то из посетителей.

Я резко оборачиваюсь и вижу, что та самая пара уже вскочила из-за стола и торопится к выходу, переговариваясь на ходу. Незнакомец из дальнего угла без лишней суеты поднимается следом. Когда он проходит мимо, полы плаща слегка расходятся, открывая рукоять меча, а уже через несколько секунд все трое исчезают за дверью.

Хозяйка ещё мгновение стоит неподвижно, словно пытается осмыслить услышанное, затем усаживает Дилана за стойку и дрожащими руками наливает ему полную кружку эля. Остальные посетители уже сгрудились у окон. Я тоже подхожу ближе и всматриваюсь в запотевшее стекло, но поначалу не различаю ничего, кроме сплошной темноты.

И вдруг над склоном вспыхивает огонь. Яркая полоса света выхватывает из мрака три пригнувшиеся фигуры, скрывающиеся в высокой траве, а ночной воздух разрывает пронзительный клёкот.

Пламя быстро гаснет, но последних отблесков хватает, чтобы увидеть огромное существо с золотисто-оранжевым оперением, стремительно падающее вниз с выставленными вперёд когтями. В следующее мгновение темнота вновь поглощает всё вокруг.

У меня перехватывает дыхание.

Это не повстанцы.

Огненные птицы.

— Этого не может быть, — шепчет кто-то у меня...

— Этого не может быть, — шепчет кто-то у меня за спиной. — Огненные птицы не залетают так далеко на север.

Он прав. Не залетают. Даже в Срединных землях они теперь почти не появляются. Я уже много лет не видела ни одной в окрестностях Каэр Драэна. Осиан любил повторять, что им наконец хватило ума оставить этот раздираемый войной континент и улететь туда, где теплее.

Не успев опомниться, я уже пересекаю зал и выхожу наружу, где ледяной ветер сразу ударяет в лицо. Где-то впереди всё ещё полыхает холм, но отсюда ничего не разглядеть: темнота скрывает происходящее, а ветер уносит прочь любые звуки. Я останавливаюсь, всматриваясь в ночь, и понимаю, что не только не знаю, что делать, но и не уверена, могу ли вообще что-нибудь изменить. Мне не справиться с огненной птицей. Не лучше тех троих. И всё же вернуться в таверну я не могу. Если бы здесь был Осиан, он бы вмешался.

Совсем рядом раздаётся клёкот.

Всё внутри требует бежать, но разум велит замереть. Меньше всего мне хочется привлечь внимание огненной птицы. Тем более что при себе у меня только кинжал: Серен и Лоури наотрез отказались отпускать меня с мечом. Впрочем, даже будь он сейчас у меня в руках, разве смогла бы я поднять оружие на священное существо? Порыв ветра пробирает до костей, а над далёким холмом снова проносится огненный след, однако ни незнакомца в плаще, ни той пары больше не видно. Неужели им удалось уйти?

В следующую секунду спину обдаёт жаром, воздух наполняется запахом гари, и совсем рядом раздаётся низкое глухое рычание. Я цепенею, не в силах ни вдохнуть, ни пошевелиться. Взгляд сам собой находит открытую дверь таверны. До неё всего несколько шагов. За каменными стенами безопасно. Такие здания строили, чтобы они выдержали почти всё, даже пламя огненной птицы.

За спиной слышится ещё один горячий выдох. Медленно сглотнув, я так же медленно оборачиваюсь.

Огненная птица возвышается надо мной почти вровень с башней. Всё поле зрения заполняют золотисто-оранжевые перья, мерцающие даже в ночной темноте. Огромные чёрные глаза неотрывно смотрят на меня. С кончика клюва тянется вязкая слюна. Капли падают на землю и с тихим шипением впитываются в неё.

И прежде чем успеваю понять, что делаю, я медленно опускаюсь на одно колено и склоняю голову.

Богохульство. Измена. Предательство короля.

Птица издаёт негромкий горловой звук, который то поднимается, то стихает, складываясь в странную мелодию, разливающуюся вокруг. По телу проходит дрожь, а вслед за ней в груди поднимается волна чувств, таких чистых и сильных, что у меня перехватывает дыхание. Это песня. Я жадно ловлю каждый звук. Прошло столько лет с тех пор, как мне доводилось слышать музыку, не одобренную Орденом.

— Отойди от неё!

Крик доносится из-за спины огненной птицы.

Песня обрывается. Птица резко поворачивает голову. Позади неё стоят те самые двое эльфов. Лица у обоих побледнели, но мечей они не опускают.

На несколько долгих мгновений всё замирает.

Потом огненная птица широко раскрывает клюв и издаёт звук, похожий на скрежет гигантской пилы, будто сама ткань мира начинает рваться.

Эльфийка, что пониже ростом, первой бросается вперёд. Её меч стремительно рассекает воздух, проходя в опасной близости от брюха птицы.

— Стой! — кричу я. — Не трогайте её!

Но уже поздно.

Огненная птица успевает увидеть в них угрозу. Одним молниеносным движением она взмахивает когтями, и те пронзают грудь женщины. Та вскрикивает, кровь хлещет из раны, и она ничком падает на землю, ударившись головой о камни.

Мужчина, дрожа всем телом, издаёт сдавленный крик и бросается на птицу. Его меч рассекает ногу огненной птицы, и в стороны брызжет тёмная кровь. Не сбавляя шага, он перехватывает рукоять обеими руками и наносит новый удар.

Время словно замирает. Я вскидываю руку, будто ещё могу его остановить, но остаётся лишь смотреть, как клинок входит под брюхо огненной птицы.

Раздаётся хруст.

Птица кричит. В её голосе больше нет той странной мелодии, что звучала ещё мгновение назад. Теперь в нём только боль. Она тяжело взмахивает крыльями, ещё раз, ещё… потом взмывает в воздух и исчезает в чёрном небе.

— Внутрь! — доносится крик с холма.

Я оборачиваюсь и вижу, как незнакомец в плаще стремительно сбегает по склону. Следом за ним несутся три огненные птицы. Каждая по меньшей мере вдвое крупнее первой, а золотое оперение сияет так ярко, что режет глаза.

— Внутрь! — снова кричит он.

В следующий миг ночь озаряет пламя. Дверь таверны распахивается, кто-то хватает меня за руку и втаскивает внутрь. Незнакомец и мужчина успевают проскочить следом, и дверь захлопывается как раз в тот миг, когда снаружи проносится поток огня.

В таверне воцаряется тяжёлая тишина. В воздухе висит запах гари. Хозяйка застыла за стойкой, так крепко вцепившись в неё, что пальцы побелели. Только теперь я замечаю мужчину. Он стоит, опустив голову, и не сводит глаз с сапог, по которым медленно стекает тёмная кровь огненной птицы.

— Ты… ты убил одну? — едва слышно спрашивает хозяйка.

Мужчина вздрагивает.

— Эфа погибла, — хрипло отвечает он. — А тебя сейчас волнуют огненные птицы?

Хозяйка молчит, не поднимая глаз. Огненные птицы священны. Их кровь не должна проливаться.

— Не стоило тебе этого делать, — негромко говорит незнакомец.

Больше он ничего не добавляет. Только качает головой, разворачивается и поднимается по лестнице, оставляя нас стоять в тяжёлом молчании.

Крик чаек вырывает меня из тяжёлого сна без сновидений. Я плотнее закутываюсь в одеяло, не желая расставаться с теплом, но стоит лишь пошевелиться, как всё тело отзывается тупой болью, и сон мгновенно рассеивается. В холодном воздухе белеет пар от дыхания, а взгляд упирается в потолок из бледно-серого камня, по которому расползлись пятна плесени.

Я не дома.

От этой мысли остатки сна исчезают окончательно. После вчерашнего нападения огненных птиц я сразу поднялась к себе и почти не притронулась к ужину. Аппетит пропал в ту самую минуту, когда я увидела развороченную грудь той женщины. Прошёл всего один день с начала моего задания, а я уже впервые оказалась так близко к смерти, и страшно даже представить, что принесёт сегодняшний.

Тяжело вздохнув, я выбираюсь из-под одеяла. Каждое движение отдаётся болью, но лишь теперь мне удаётся как следует осмотреться, потому что вчера ночью было совсем не до этого. Башня круглая, и спальня повторяет её форму. Здесь едва хватает места для самого необходимого: узкая кровать занимает почти всё пространство, а рядом с ней с трудом уместились старый платяной шкаф и выцветшее кресло, придвинутое к окну.

Любопытство всё-таки берёт верх, и я подхожу к окну.

Утёс начинается почти сразу за башней, а дальше зелёные холмы плавно сбегают к бескрайнему морю. Белые гребни волн одна за другой накатывают на берег, над водой клубятся тяжёлые чёрно-серые тучи, и где-то вдали вспыхивает молния, на мгновение озаряя всё вокруг холодным светом, после чего мир вновь погружается в сумрак.

От открывшегося вида у меня невольно перехватывает дыхание. Такой пейзаж легко представить на старинных эльфийских полотнах или воспетым в древних песнях. Кончики пальцев начинает покалывать — так бывает всегда, когда передо мной оказывается что-то по-настоящему прекрасное.

Желание рисовать накатывает с такой силой, что ему почти невозможно сопротивляться. Здесь, вдали от всевидящего ока Ордена, никто не узнает…

Я медленно выдыхаю и сжимаю кулаки.

Нет. Нельзя.

После вчерашнего нападения сюда вполне могли прислать людей Ордена, и они могут появиться в любую минуту. Стоит кому-нибудь открыть дверь не вовремя, и всему придёт конец.

Переодевшись в чистые брюки и тёплые носки, я выхожу на лестницу. Чем ниже спускаюсь, тем сильнее чувствуется запах жареного мяса, и желудок болезненно сжимается. Только теперь я понимаю, как мало ела с тех пор, как покинула Каэр Драэн.

В общем зале почти пусто. За длинным столом сидит только вчерашний незнакомец в плаще. Перед ним громоздится тарелка, доверху наполненная яйцами и колбасками. Заметив меня, он молча указывает на свободное место напротив.

Я обхожу стол и осторожно сажусь. Косые лучи утреннего солнца ложатся на его волосы, заставляя серебристые пряди вспыхивать холодным блеском. Он из тех людей, которых невозможно не заметить, стоит им только переступить порог, и многие наверняка мечтали бы обладать такой внешностью. Мне же всегда становилось не по себе от одной мысли оказаться в центре всеобщего внимания.

Должно быть, хозяйка слышит мои шаги. Она выходит из кухни с подносом, быстро ставит передо мной тарелку, бросает на нас настороженный взгляд и тут же скрывается за дверью. Я провожаю её глазами, невольно задаваясь вопросом, не винит ли она меня в том, что произошло вчера.

Впрочем, запах свежего хлеба быстро вытесняет эти мысли. На тарелке лежат яйца, две колбаски, несколько ломтей ещё тёплого хлеба и щедрый кусок масла. Я намазываю один из них, и хлеб оказывается таким мягким, что почти тает во рту.

Некоторое время мы едим молча. Слышно лишь, как нож поскрипывает по хрустящей корке да ветер воет за окнами. Подняв глаза, я замечаю, что незнакомец внимательно наблюдает за мной. Слишком внимательно.

С ним что-то не так.

Поев достаточно, чтобы утолить голод, я наконец решаюсь задать вопрос, который с самого утра не выходит у меня из головы.

— Итак, почему вчера ночью ты так спешил наружу? Казалось, тебе не терпелось встретиться с теми, кто был там. Или предупредить их.

— Ты хочешь узнать, не повстанец ли я. — Он бросает взгляд на простую застёжку у меня на шее. — Только зря надеешься, что она кого-нибудь обманет. От тебя пахнет магией, Суинврайг.

— То, что я Суинврайг, ещё не значит, что я служу Ордену, — быстро отвечаю я.

— Неужели? Суинврайг становятся только в Ордене. Никому другому они не позволяют пользоваться магией.

Я молча ковыряю вилкой колбасу. Из глубины памяти поднимаются смутные детские воспоминания, но, как всегда, тут же ускользают. Магия будто нарочно стирает именно их. Я почти не помню, как оказалась в Ордене и почему. Знаю лишь, что некромантией владела ещё до встречи с ними. Остальные способности появились позже, как и у всех Суинврайгов.

— Ты прав. Когда-то я была одной из них. Но теперь это в прошлом. — Я прочищаю горло. — И всё же ты не ответил. Если бы вчера ночью ты встретил повстанцев, а не огненных птиц, ты бы сражался с ними или встал на их сторону?

Он слегка выгибает серебристую бровь, и в уголке его рта появляется едва заметная улыбка.

— Если ты больше не с Орденом, почему тебя это вообще волнует?

— Просто любопытно.

Я пожимаю плечами и отламываю ещё кусочек хлеба.

Он долго молчит, внимательно изучая меня. Даже слишком долго. От этого взгляда внутри всё неприятно сжимается.

— Я не один из них, — произносит он наконец. — Повстанцы слишком безрассудны. Обычно я предпочитаю держаться от них подальше. Но в последнее время они всё чаще создают проблемы в этих местах. Когда начали исчезать лошади, я решил, что они готовят нападение на таверну. Поэтому и вышел вчера ночью.

— И ты знаешь, как с ними сражаться?

На его губах снова появляется лёгкая улыбка.

— Я заметил, что ты тоже вышла наружу, Суинврайг.

Отвечать на вопрос он явно не собирается.

— Это было уже после того, как я увидела огненных птиц.

— Значит, решила, что сможешь помочь. — Он едва заметно подаётся вперёд. — Но как? Ты ушла из Ордена. Значит, талисман у тебя забрали. — Его взгляд неторопливо скользит по мне. — А без него ты больше не можешь пользоваться их магией.

Он знает о талисманах. Любопытно. Большинство людей даже не подозревает, что они существуют.

Я с трудом удерживаюсь, чтобы не коснуться пальцами металла, скрытого под волосами. Если совру, он легко это проверит. Достаточно один раз увидеть мою шею сзади.

Я украдкой смотрю на дверь кухни. Хозяйки не видно, но тонкие деревянные стены плохо подходят для секретных разговоров. Поэтому я невольно понижаю голос.

— Я сбежала. Хотела вырваться из Ордена.

Он ничего не отвечает. Лишь молча смотрит на меня, словно сопоставляя мои слова с тем, что уже знает. Если он поверит, то без труда поймёт и остальное. Орден наверняка уже ищет меня. Возможно, за мной отправили Ритфелвиров. А может, ему достаточно выдать меня, чтобы получить щедрую награду.

По спине пробегает холодок. Не следовало говорить так много.

Я резко поднимаюсь из-за стола.

— Что ж… рада была познакомиться. Хорошего дня. И постарайся больше не попадаться на пути огненных птиц.

Не дожидаясь ответа, я направляюсь к лестнице. Если хочу добраться до башни изгнанника до темноты, пора собираться. Главное, чтобы никто меня не задержал. Особенно этот странный незнакомец. Лучше всего, если после моего ухода он сразу обо мне забудет.

— Подожди, — окликает он.

Я стискиваю зубы и останавливаюсь. Несколько секунд стою к нему спиной, потом всё же оборачиваюсь. Надо было просто уйти. Возможно, когда я спущусь вниз с вещами, его уже не будет. А может, он так и останется ждать.

Я медленно выдыхаю.

— Да?

Он по-прежнему не сводит с меня глаз.

— Орден никогда не перестанет тебя искать. Но я знаю место, где тебя не найдут.

Сердце на миг замирает.

— Спасибо, но я справлюсь. Я знаю, куда иду.

Он поднимается из-за стола и делает шаг ко мне.

— Снаружи слишком опасно. Особенно для того, кто путешествует в одиночку. — Его голос становится твёрже. — Я настаиваю.

Я меряю комнату шагами. Под ногами тихо поскрипывают половицы. Ещё...

Я меряю комнату шагами. Под ногами тихо поскрипывают половицы. Ещё в общем зале я заметила у сапог незнакомца дорожный мешок. Возвращаться к себе ему незачем, а значит, незаметно выскользнуть, пока его нет, у меня не получится. Он ждёт меня внизу, а я понятия не имею, как выбраться из этой западни.

Хотя одна мысль всё же есть, и ничего хорошего в ней нет. Если я воспользуюсь магией против незнакомца, он умрёт, а мёртвый уже не сможет отвести меня туда, куда собирался. Всё было бы просто, будь он действительно виновен хоть в чём-нибудь. Но я не смогу жить с мыслью, что убила невиновного. Человека, чья единственная вина заключалась в том, что он обратил на меня внимание.

Всё пошло не так, когда я не смешалась с толпой. Запах магии и без того тянется за мной, выдавая с головой. Не стоило выходить наружу, когда налетели огненные птицы. Нужно было остаться внутри и притвориться испуганной, как все остальные. Если я не доберусь до башни изгнанника, миссия будет провалена, и тогда Осиан так и не обретёт свободу.

Я закидываю мешок на плечо и выглядываю в окно. Таверна стоит над самым обрывом. Этим путём не уйти. Один неверный шаг при спуске по стене, и я разобьюсь насмерть.

Тихо выругавшись, я прислоняюсь лбом к прохладному стеклу. Должен быть другой выход.

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. Я крепче сжимаю лямку мешка и медленно оборачиваюсь. Сердце глухо колотится о рёбра.

На несколько секунд воцаряется тишина. Может, это хозяйка. Или кто-то из постояльцев решил поговорить о прошлой ночи. А может, упаси звёзды, кто-то из Ордена. Но чутьё подсказывает, что это не они.

Я переступаю с ноги на ногу, и половицы снова жалобно скрипят. Если не отвечу, он уйдёт? Вряд ли.

Дверь с громким скрежетом распахивается. На пороге стоит сереброволосый незнакомец в плаще и при оружии. Он щурится, и его светлые глаза внимательно изучают меня. Затем переводит взгляд на окно за моей спиной, и уголки его губ трогает едва заметная понимающая улыбка.

— Любуешься видом? — спрашивает он опасно мягким голосом.

— Да, — сухо отвечаю я, стараясь не выдать тревоги. — Не думаю, что ещё скоро увижу Ядовитое море так близко. Каким бы смертоносным оно ни было, оно прекрасно.

— Прямо как ты.

В груди всё сжимается. Неужели он знает? Но как? Он даже имени моего не знает, не говоря уже об истинной природе моей силы. Хотя тот беглец в Пограничных землях тоже меня узнал. Неужели слухи успели разойтись так далеко?

Мой взгляд невольно опускается на рукоять меча, выглядывающую из складок плаща. Рукоять венчает драконья голова. Если он и правда слышал обо мне, живой мне отсюда не выйти.

Я с трудом сглатываю и наконец произношу:

— Я не понимаю, о чём ты.

— Не понимаешь? — Он вопросительно приподнимает бровь. — Пока при тебе талисман Ордена ты можешь призвать своего Ритфелвира. Он убьёт любого, кто встанет у него на пути, лишь бы оказаться рядом с тобой.

Осиан.

Одно только имя царапает грудь изнутри. Я не успеваю сдержаться, как глаза наполняются слезами.

— Он мёртв, — шепчу я.

Эта правда режет больнее любого клинка. Что бы я ни говорила Осиану, какая-то его часть потеряна навсегда. Его сердце больше не бьётся, лёгкие больше не вдыхают воздух. Что бы ни заставляло его двигаться, это уже не жизнь, а лишь та тьма, что живёт во мне и отражается в нашем беззвёздном небе.

Черты его лица смягчаются.

— Оу. Я не знал. Мне жаль…

— Ты не мог этого знать, — перебиваю я, отворачиваясь и торопливо смаргивая слёзы. — Но теперь ты понимаешь, почему я действительно предпочла бы путешествовать одна.

Он долго молчит, словно обдумывая мои слова, потом кладёт ладонь на рукоять меча.

— Хорошо. Но хотя бы позволь проводить тебя за эти холмы. Я не солгал насчёт повстанцев. Они орудуют по всей дороге, и одной здесь небезопасно.

Я не собираюсь говорить, что прекрасно добралась сюда и без его помощи. Если это его успокоит и после он наконец оставит меня в покое, я соглашусь. Теперь главное держать язык за зубами и не проговориться о том, чего ему знать не следует.

— Куда ты направляешься? — спрашиваю я.

— Туда же, куда и ты. По крайней мере, пока мы не выйдем из мест, где хозяйничают повстанцы.

Я поджимаю губы. Может, соврать и сказать, что иду на юг, а потом развернуться, как только удастся от него избавиться? Но тогда придётся либо вернуться в таверну ещё на одну ночь, либо ночевать на холодных холмах, где рыщут повстанцы. Он действительно загнал меня в угол. И если мне не мерещится, а такое вполне возможно, то тёмный блеск его глаз ясно даёт понять, что он прекрасно это осознаёт.

Я прокашливаюсь, собираясь с мыслями.

— Мне сказали, что дорога сначала идёт на север, потом сворачивает на восток и дальше тянется вдоль побережья. Это большой крюк, но так можно добраться до Пограничных земель.

— В Пограничные земли? — Он тихо усмехается. — Ты словно сама ищешь неприятности.

— Сначала туда, а потом ещё дальше. Насколько я знаю, Королевство Гелуин — единственное место, куда Орден не может дотянуться. Даже если они узнают, что я там, прийти за мной уже не смогут.

— Что ж, похоже, ты всё продумала.

Он отступает в сторону, освобождая проход.

— После тебя.

И всё же что-то в этой лёгкости настораживает.

Я крепче перехватываю лямку мешка и настороженно прохожу мимо, невольно пригибаясь под его рукой. От незнакомца пахнет выделанной кожей и… цветами рябины.

Нет. Этого просто не может быть.

Я начинаю спускаться по лестнице. Он идёт следом почти бесшумно, но я всё равно ощущаю его совсем рядом. Он держится так близко, словно боится отпустить меня вперёд или хотя бы на мгновение потерять из виду. Что бы он ни говорил, ясно одно: он мне не доверяет. И я сильно сомневаюсь, что, когда мы доберёмся до побережья, он действительно позволит мне уйти на восток одной.

Затылок начинает неприятно покалывать. Кто он такой? Я с трудом подавляю желание оглянуться и ещё раз внимательно его рассмотреть. До башни осталось совсем немного, а его поведение с каждой минутой кажется всё более странным. И снова в голову закрадывается одна и та же мысль: а вдруг именно он и есть тот самый изгнанник, которого меня отправили искать?

Вот только изгнанник заперт за барьерами. В записях Ордена его описывали как нестабильного, одичавшего человека с обезображенным лицом и клеймом предателя на шее. Этот незнакомец тоже может быть опасен, но совсем не похож на того, кого мне поручили найти. Впрочем, он вполне может оказаться повстанцем, несмотря на все свои уверения, или шпионом из Королевства Гелуин. Кем бы он ни был, доверия он у меня не вызывает.

Пока мы идём через пустой общий зал, пропахший древесным дымом и пролитым элем, я ни на мгновение не перестаю ощущать его присутствие рядом. Из кухни выглядывает хозяйка таверны. Она щурится, прислушиваясь к чьему-то голосу за дверью. До меня долетает едва различимый шёпот, но слов не разобрать даже моими эльфийскими ушами. Выслушав собеседника, женщина молча кивает.

— Спасибо за комнату! — кричу я.

— Хмф.

Дверь с грохотом захлопывается.

— Похоже, я ей не очень понравилась, — замечаю я, пытаясь хоть немного разрядить повисшее между нами напряжение. Мне нужно сделать так, чтобы рядом со мной он почувствовал себя достаточно спокойно и хотя бы ненадолго перестал ждать подвоха. Тогда у меня появится шанс незаметно ускользнуть, и лучше всего сделать это уже сегодня ночью. Мысль разбивать лагерь с незнакомцем, который может оказаться убийцей, шпионом или тем и другим сразу, совсем меня не радует.

— Меня она тоже не жалует. Сегодня вообще пыталась выставить меня за дверь. К счастью, лишняя золотая монета быстро меняет её настроение.

Впервые с нашей встречи на его лице появляется ухмылка.

Она застаёт меня врасплох. На мгновение кажется, будто земля под ногами едва заметно качнулась. Я заставляю себя смотреть прямо перед собой, хотя краем глаза всё ещё улавливаю тень этой улыбки.

Прокашлявшись, я спрашиваю:

— Сегодня? И часто ты здесь останавливаешься?

Улыбка исчезает так же быстро, как появилась.

— Слишком часто. В этих местах всё равно нет другого постоялого двора. Пару раз я пытался заночевать на холмах. Второй раз такой ошибки уже не совершу.

По спине пробегает холодок.

— Почему?

Он невольно замедляет шаг, когда мы подходим к двери.

— По ночам по этим холмам бродят души мёртвых. Тебе лучше никогда не слышать их голосов.

Пульс невольно учащается.

— Я думала, это всего лишь старая легенда.

— Поверь, нет.

Он распахивает дверь и жестом предлагает мне выйти первой. Я невольно передёргиваю плечами, стараясь выбросить его слова из головы, и выхожу в прохладное утро. Воздух пахнет влажной землёй после дождя и дымом.

Конюх уже ждёт нас во дворе, словно заранее знал, что мы скоро выйдем. Обе лошади оседланы и взнузданы, их шерсть тщательно вычищена и блестит. Незнакомец бросает мальчишке золотую монету, легко вскакивает в седло и направляет коня по дороге, ведущей на север от таверны «Двойные Когти». Я молча еду следом. Прохладный утренний туман стелется по земле, лениво клубится вокруг лошадиных ног и ещё долго не желает уступать место солнцу.

Часы проходят почти незаметно. По мере того как дорога становится всё круче, лошади сами переходят на медленный шаг, а из-под копыт с тихим шорохом осыпаются мелкие камни. Ветер треплет мои волосы, холодит щёки и приносит с собой солёный запах далёкого моря. К тому времени, как мы поднимаемся на вершину следующего холма, солнце уже стоит высоко, постепенно выжигая последние клочья тумана и заливая холмы мягким золотистым светом.

Крики чаек прорезают тишину. На многие мили вокруг слышны только они да мерный хруст копыт по каменистой дороге.

Краем глаза я наблюдаю за незнакомцем. Он крепко сжимает поводья, щурится, не сводя взгляда с дороги, и пристально всматривается в высокую траву, словно в ней притаилось что-то, готовое в любой миг выдать своё присутствие.

— Ты и вправду так беспокоишься из-за повстанцев? — спрашиваю я.

— Впереди что-то не так, — тихо отвечает он.

Я оглядываю дорогу, но не замечаю ничего подозрительного. Лишь чайки кружат над одиноким деревом, искривлённым десятилетиями ветров, а дорога, петляя между холмами, уходит к морю, где белые гребни волн растворяются у горизонта. До границы между нашим королевством и прибрежными утёсами изгнанника осталось всего несколько часов пути, а может, и меньше. За ней нас могут ждать любые опасности, но здесь всё выглядит тихим, почти безмятежным.

Я слегка разворачиваю лошадь к нему.

— Я ничего не вижу.

Он едва заметно качает головой.

— Посмотри на чаек. Их там больше десятка. Просто так столько чаек в одном месте не соберётся. Значит, там есть чем поживиться.

У меня внутри всё холодеет. Он прав. Даже в городе чайки слетаются только туда, где есть еда. Но что могло привлечь их здесь, на самом краю земли? Возможно, кролик. Или что-то куда крупнее.

Лошадь подо мной беспокойно переступает с ноги на ногу, словно чувствуя моё напряжение. Я крепче перехватываю поводья и уже собираюсь пустить её вперёд, но незнакомец тут же оказывается рядом.

— Помедленнее.

Он выравнивает коня с моим и, вытянув руку, будто невзначай удерживает меня на месте. Потом выезжает вперёд, заслоняя собой и своей лошадью всё, что ждёт нас впереди.

Я недовольно смотрю ему в спину. Намёк более чем прозрачен. Он ждёт, что я стану выполнять его указания. Раздражение медленно поднимается внутри, острое, как встречный ветер. Само его присутствие действует мне на нервы. Не нравится, что он всё решает за нас обоих, словно я не способна позаботиться о себе. Но, звёзды меня спаси, сейчас у меня нет выбора.

— Между прочим, я вполне способна постоять за себя.

Слова срываются с языка прежде, чем я успеваю себя остановить, и почти сразу я жалею о сказанном. Он не Талиесин Винн и не повстанец, но, кем бы он ни был, он явно враг Ордена. А значит, в моих интересах, чтобы он и дальше меня недооценивал.

Его бледно-голубые глаза внимательно изучают моё лицо.

— О, это я уже понял, Суинврайг. Но мы не знаем, что ждёт нас впереди. Или кто. Лучше оставить лошадей здесь. Их шум может нас выдать.

От его пристального взгляда к шее приливает жар. Я сглатываю и отворачиваюсь, хотя это совсем не помогает справиться с внезапным смущением. Мне по-прежнему кажется, что он продолжает наблюдать за мной, словно отмечает про себя каждую мою реакцию, каждое выражение лица и каждый едва уловимый жест, чтобы потом сложить всё это воедино и понять, кто я на самом деле.

Мы привязываем лошадей к выветренному валуну и оставляем пастись у дороги. Потом, пригнувшись, пробираемся сквозь папоротник и высокую прибрежную траву, ориентируясь на крики чаек. Чем ближе мы подходим, тем беспокойнее ведут себя птицы. Несколько чаек с пронзительными криками пикируют к земле, а белые перья, подхваченные ветром, ещё долго кружатся в воздухе, прежде чем медленно осесть на тёмных камнях.

Дальше мы продвигаемся уже ползком. Моё плечо едва касается его плеча, и я невольно подстраиваюсь под его размеренные, осторожные движения, стараясь не нарушить тишину ни единым лишним звуком.

Пронизывающий холод пробирает до костей, проникая даже сквозь плотную ткань плаща. Я невольно вздрагиваю и резко поворачиваюсь к незнакомцу, сама не понимая, чего жду. Ледяных игл? Инея на его коже? Хоть какого-нибудь проявления магии. Но он по-прежнему смотрит только вперёд. Лицо его остаётся непроницаемым, и только глубокая складка между бровей выдаёт напряжение. Словно этого холода он попросту не чувствует.

Орден изгнал Талиесина Винна из Королевства Гвалиа за угрозу превратить Каэр Драэн в бескрайнюю ледяную пустошь. Верховные Суинврагеды утверждали, что он способен управлять льдом, пропитанным магией такой силы, что её хватит, чтобы сковать весь континент.

Но на коже этого незнакомца нет ни инея, ни мороза.

Неужели мне показалось?

Он вдруг резко втягивает воздух и замирает.

— Блять.

Я мгновенно напрягаюсь и прослеживаю за его взглядом. У подножия дерева сидит мужчина. Голова безвольно запрокинута и покоится на стволе, остекленевшие глаза смотрят в пустоту. Шею, на которой нет клейма, пересекает глубокая кровавая рана. На плече устроилась чайка, вырывая клювом куски плоти, а над телом кружат другие птицы. Они то и дело пикируют вниз, хлопают крыльями, яростно дерутся друг с другом, и их пронзительные крики режут слух.

К горлу подкатывает тошнота. Я зажимаю рот ладонью и чувствую, как глаза наполняются слезами.

Несколько долгих мгновений мы молча смотрим на мертвеца. Мне не нужно гадать, о чём думает незнакомец. Скорее всего, о том же, о чём и я. Рана ещё совсем свежая, а значит, убийца не мог уйти далеко. Я прислушиваюсь, стараясь уловить хоть какой-нибудь звук, но до меня доносится лишь скрип ветвей под порывами ветра да глухой рокот Ядовитого моря.

Незнакомец медленно подходит к телу, и я следую за ним. По дороге взгляд цепляется за выпотрошенный дорожный мешок, обломки сломанного кинжала, разбросанные по земле, и застёжку Ордена у воротника убитого. Я не знаю этого человека. Сейчас в Ордене нас сотни, но от этого боль не становится меньше. Он был одним из нас, частью единственной семьи, которая у меня осталась.

Руки сами бессильно опускаются вдоль тела.

— Ты его знаешь? — спрашивает незнакомец, бросив на меня быстрый взгляд.

Я молча качаю головой.

— Нечасто мне попадаются люди из Ордена в этих краях. А теперь меньше чем за сутки я встретил уже двоих. — Он снова смотрит на мертвеца. — Не думаю, что это совпадение.

Пульс учащается. В его голосе слышится жёсткость, которая мне совсем не нравится. Теперь сомнений почти не остаётся. Он ненавидит Орден. Но кто он такой? Что ему от меня нужно? И что он сделает, если я отвечу не так, как он ожидает?

Но куда сильнее меня тревожит другое. Похоже, он прав. Каковы шансы, что ещё один член Ордена окажется так близко к северному побережью, всего в нескольких милях от земель за барьерами, да ещё и в то же самое время, что и я? Его могли отправить на мои поиски. С посланием. Или с приказом немедленно вернуться в Каэр Драэн. Или…

В груди всё сжимается.

Что-то случилось с Осианом.

Мне нужно обыскать его вещи. Может быть, в них найдётся хоть какая-нибудь зацепка, которая объяснит, почему он оказался здесь.

— Клянусь, я никогда раньше его не видела. — Я хмурюсь и указываю на вершину холма. — Что там? Возле лошадей. Ты никого не видишь?

Он тут же оборачивается.

Пока он всматривается в сторону лошадей, я незаметно придвигаю носком сапога мешок убитого и заглядываю внутрь.

Пусто.

Тот, кто расправился с ним, забрал всё.

— Ты что-то увидела? — спрашивает он, продолжая всматриваться в дорогу.

— Показалось. — Я пожимаю плечами. — Наверное, ничего.

— Хм. Встань за дерево. И жди там. — Он оглядывается через плечо, и в его глазах вспыхивает холодная решимость. — Пригнись. Если кто-нибудь к тебе сунется, кричи.

Я внутренне закипаю от его приказного тона, но главное, уловка сработала. Пока он широким шагом поднимается по дороге, я прячусь за дерево. Мертвец всё так же сидит, уставившись перед собой остекленевшими глазами. Теперь, когда я вижу его вблизи, становится ясно, что он совсем молод. Едва ли ему больше двадцати.

Тяжело вздохнув, я подношу пальцы к его шее и на миг замираю над окровавленной кожей. После всего, что произошло, меня мутит от одной мысли прикоснуться к нему, но выбора нет. Мне нужно понять, зачем он оказался здесь.

—Анадл эйниоэс , — бесстрастно произношу я.

Магия пронизывает меня насквозь. Я невольно вздрагиваю, ненавидя её колючее прикосновение, будто по нервам проводят шипами розы. Ненавижу крики, эхом отдающиеся в голове, металлический привкус гари на языке и то, как после этого на меня смотрят люди. Для них я уже не человек, а опасный зверь, которого следует держать взаперти.

Потому что иногда я и сама задаюсь вопросом, не правы ли они.

Где-то в глубине сознания очередное воспоминание осыпается пеплом, и я отчаянно пытаюсь удержать хотя бы его остатки.

Нет. Только не это.

Меня захлёстывает чувство утраты, такое внезапное, будто меня ударили под дых. На этот раз магия забрала что-то по-настоящему важное. Я медленно опускаюсь на пятки и лихорадочно перебираю всё, что ещё осталось в памяти, пытаясь понять, чего именно лишилась. Но это уже невозможно.

Оно исчезло навсегда. Только потеряв что-то, понимаешь, насколько оно было тебе дорого. Слезы сами катятся по щекам, боль всё сильнее сжимает грудь. Что я потеряла? Пожалуйста… только не Осиана.

Дрожа, я лихорадочно перебираю всё, что связано с ним, боясь не найти самого главного. И лишь спустя несколько мучительных мгновений понимаю, что всё ещё помню его имя. Помню день нашей встречи, его заразительный смех и морщинки у глаз, появлявшиеся всякий раз, когда он улыбался. Напряжение наконец отпускает меня, и я невольно подаюсь вперёд.

По крайней мере, его я ещё не потеряла. И пока я его помню, я справлюсь.

Плащ мертвеца едва слышно шуршит. Над нами с пронзительными криками кружат чайки, словно почувствовали, что я посягнула на их добычу. Я поспешно вытираю слезы как раз в тот миг, когда веки мужчины вздрагивают. Остекленевший взгляд на мгновение проясняется, хотя по краям всё ещё клубится тьма, готовая в любую секунду утянуть его обратно в царство мёртвых.

Я не знаю этого человека. Через несколько минут он исчезнет навсегда.

— Эй?.. — хрипло произносит он. В повисшей тишине его голос кажется неестественно громким.

Я тут же прикладываю палец к губам.

— Тише. Здесь опасно.

— Кто… ты? — Он нервно облизывает пересохшие губы. — Что… тебе нужно?

Несмотря на тяжёлый запах смерти, я наклоняюсь ближе.

— Ответь только на один вопрос. Какое у тебя было задание?

Я мысленно морщусь. Слишком поздно. До этого я уже успела засыпать его вопросами. Мертвецы плохо воспринимают сразу несколько, а значит, я допустила ошибку новичка. Похоже, нервы всё-таки берут верх.

Его вдруг сводит судорогой, и затылок с глухим стуком ударяется о дерево. Я хватаю его холодную липкую руку и крепко сжимаю. Это ещё ненадолго привяжет его к этому миру. Надеюсь, времени хватит.

— Назови своё задание, — повторяю я.

Он не способен солгать. Это почти единственная власть, которой я обладаю над воскрешёнными. По крайней мере, в большинстве случаев.

— Изгнанник… — выдавливает он сквозь стиснутые зубы. — Не… приближайся… к Утёсам Мёрфен. Они… заманят его… в ловушку.

Я непонимающе смотрю на него.

— Орден собирается устроить изгнаннику ловушку у Утёсов Мёрфен? Но как?

Утёсы лежат сразу за границей, вдоль защитной вуали барьеров, которая удерживает изгнанника в башне. Он не должен даже приблизиться к этому месту. Но ещё больше меня сбивает с толку другое. Всё, что говорит мертвец, прямо противоречит моей миссии. Зачем Ордену готовить ловушку, если меня уже отправили использовать против изгнанника мой Дар?

Внутри всё болезненно сжимается.

Ничего не сходится.

— Это… ещё… не всё… — с трудом выдыхает он. — Вуаль… прорвана…

Его рука безвольно выскальзывает из моей ладони, а взгляд окончательно гаснет.

Ледяной ужас сковывает меня так внезапно, что я невольно отступаю на шаг. Последние слова мертвеца продолжают звучать у меня в голове, снова и снова отдаваясь тревожным набатом.

Защитная вуаль прорвана.

Значит, больше ничто не удерживает изгнанника в башне.

Талиесин Винн на свободе.

Я медленно поднимаю взгляд выше по дороге.

Сереброволосый незнакомец стоит возле лошадей. Ветер треплет его плащ, а сам он неподвижно смотрит прямо на меня.

На одно бесконечно долгое мгновение я забываю, как дышать.

Клянусь, в его взгляде таится что-то древнее и пугающее.

Нет. Он не может быть изгнанником.

Эту мысль я повторяла себе с той самой секунды, как впервые его увидела.

Но теперь уже не уверена.

Неужели он видел, как я разговаривала с трупом? Если видел,...

Неужели он видел, как я разговаривала с трупом? Если видел, то как вообще это объяснить? Нормальные люди не ходят по лесу, разговаривая с мертвецами. Он сразу догадается, кто я такая, поймёт, что я вовсе не обычная Суинврайг и уж тем более не очередной беглец, спасающийся от Ордена.

Сердце тяжело бьётся о рёбра. Я опускаюсь на колени и торопливо обыскиваю плащ мертвеца, но карманы оказываются пусты. На всякий случай ощупываю шею и нахожу лишь грубую впадину там, где когда-то висел талисман. Нападавшие забрали всё.

Незнакомец обходит дерево, и его сапоги скрежещут по россыпи камней. Не поднимая головы, я продолжаю обыскивать карманы убитого. К щекам приливает жар, лоб покрывается испариной. Я изо всех сил стараюсь скрыть своё смятение, но кажется, даже ветер сегодня против меня, разнося по округе запах моей магии.

— Ты обкрадываешь мёртвых? — спрашивает он низким голосом. Высоко над нами пронзительно кричат чайки.

— Нет, — поспешно отвечаю я. — Я ищу указания, которые ему дали.

Между нами повисает долгая тишина, нарушаемая лишь прохладным ветром, скользящим по коже. Проверив последний карман, я поднимаюсь и машинально стряхиваю с колен несуществующую пыль, лишь бы чем-то занять дрожащие руки.

— И что, по-твоему, могло там оказаться?

— Что-нибудь, связанное со мной? — Я заставляю себя встретиться с ним взглядом. В его глазах больше не было того древнего, пугающего блеска, но настороженность никуда не исчезла. Не могу понять, что в ней сильнее — недоверие или гнев. — Не думаю, что в Ордене могли предположить, что я пойду этим путём. Но осторожность ещё никому не вредила.

Его губы медленно изгибаются в улыбке, больше похожей на оскал.

— Я слышал твой голос и чувствую твою магию. Что ты здесь делала, Суинврайг?

Желудок болезненно сжимается.

— Ничего, — отвечаю я, лихорадочно перебирая в голове возможные объяснения. — То есть я попыталась кое-что сделать, но ничего не вышло. Я хотела с помощью магии уловить эхо событий, которые произошли здесь раньше, но у меня не получилось. Всё, что мне удалось расслышать, — голоса, говорившие об Утёсах Мёрфен. — Я заставляю себя улыбнуться. — Моя магия никогда не была особенно сильной. Поэтому я не думаю, что Орден станет тратить силы на погоню. Скорее всего, им просто безразлично, что я сбежала. Настолько мало я для них значу.

Звёзды… Ну и нелепую же ложь я придумала. Никто больше не умеет творить такую магию.

Хотя, возможно, он этого не знает.

— Утёсы Мёрфен… — задумчиво повторяет незнакомец, переводя взгляд к горизонту.

— Вот именно. Поэтому нам, наверное, лучше держаться от них подальше. Я и без того не собиралась подходить так близко к барьерам, особенно если где-то там скрывается изгнанник.

Я внимательно слежу за ним, пытаясь уловить хотя бы малейшую перемену в его лице. Если изгнанник действительно он, хоть что-нибудь должно его выдать: напряжётся челюсть, промелькнёт узнавание, дрогнет взгляд. Но он продолжает смотреть на побережье, и его лицо остаётся совершенно неподвижным, словно высеченным из камня.

— Ты не нашла никаких указаний, — наконец произносит он. — Значит, мы не можем быть уверены, что они пришли не за тобой.

Я хмурюсь.

— Пожалуй, ты прав. Это лишь ещё одна причина держаться подальше от утёсов.

Я заговорила о них не случайно. Если он и есть тот самый изгнанник, а Орден устроил там засаду, я не могу позволить им схватить его. Тогда они получат награду за поимку, а Осиан так и останется запертым в смотровых покоях. Сделать это должна я.

Верховные Суинврагеды слишком хитры. Они решат, что я потерпела неудачу. Я уже слышу их голоса, звучащие в моей голове и выносящие приговор моему старейшему другу, обрекая его на вечное существование без собственной воли. И всё потому, что я так и не смогла смириться с мыслью о его потере.

После долгого молчания незнакомец наконец кивает, и от нахлынувшего облегчения я невольно вздрагиваю.

— Конечно. Ты ведь и так собиралась идти на восток, к Пограничным землям. Примерно через милю дорога раздваивается. Я покажу, куда тебе свернуть.

Я удивлённо моргаю.

— Ты… покажешь мне дорогу?

— Именно, — спокойно отвечает он. — Мы уже выбрались из опасных холмов. Если пойдёшь вдоль побережья, больше не встретишь повстанцев. Разве не этого ты хотела?

Сердце пропускает удар. Совсем не этого я ожидала. Он просто выводит меня через опасные земли и собирается отпустить, как и обещал. Против воли мой взгляд вновь скользит к его шее. Светлая гладкая кожа без единого следа. Клейма предателя нет.

Может, он действительно не изгнанник. А может, я просто позволила своим подозрениям зайти слишком далеко.

— А ты куда пойдёшь? — спрашиваю я, хотя почти не сомневаюсь, каким будет ответ.

— Я не повстанец, но и Ордену не союзник. — Его холодный взгляд встречается с моим, и по спине пробегает дрожь. — Если они собрались у тех утёсов, значит, пришли не с добрыми намерениями.

Во рту пересыхает.

— Я думала, ты сказал, что они могут быть здесь из-за меня.

— Возможно. И если это так, кто-то должен их остановить. Но если причина в другом, ничего хорошего это не сулит тем, кто живёт здесь, Суинврайг. — Он подходит ближе, ветер треплет полы его плаща. — Почти всю жизнь ты провела в Каэр Драэне. Здесь, на холмах, всё иначе. Здесь каждый сам заботится о себе.

Я поднимаю голову и встречаюсь с ним взглядом. Сердце тяжело бьётся о рёбра.

— Не думаю, что тебе стоит туда идти.

Он тихо усмехается.

— Только не говори, что беспокоишься обо мне. Ты ведь даже не знаешь, как меня зовут.

— Тогда скажи, — отвечаю я, не отводя взгляда. — Кто ты?

Он медленно берёт мою руку в свою. От этого прикосновения по груди медленно разливается тепло. Не сводя с меня глаз, он поднимает мою ладонь и осторожно проводит моими пальцами по гладкой коже у основания своей шеи.

— Анхель.

Его голос лёгкой вибрацией отдаётся под моими пальцами, словно под кожей бьётся ещё одно сердце.

Прямо у меня на глазах на его шее начинают проступать тонкие чёрные линии. Они возникают одна за другой, будто их выводит невидимая рука, складываются в круг, а затем внутри появляются две чёрные полосы, образуя клеймо предателя.

Пульс гулко отдаётся в ушах.

Но паника так и не приходит. Я не понимаю, какая магия столько времени скрывала клеймо, однако вместо страха чувствую лишь мрачное смирение. Где-то глубоко внутри я с самого начала знала, кто он такой, а все попытки найти другое объяснение были не более чем отчаянной попыткой обмануть саму себя. Теперь, когда он открыл мне правду, остаётся лишь одно из двух: либо он доверяет мне, либо собирается меня убить.

— Ты совсем не выглядишь удивлённой, — говорит он, по-прежнему прижимая мою руку к своему горлу. Достаточно одного едва слышного слова, и он умрёт. Мои пальцы едва заметно вздрагивают в его руке, а страх смешивается с предвкушением, всё туже сжимая грудь.

— Было бы глупо не заподозрить этого, — шепчу я. Голос звучит едва громче дыхания.

— Верно. Я понял это ещё вчера ночью, когда ты вошла в таверну. А мертвец лишь подтвердил твою догадку.

Я сглатываю. Во рту пересыхает, кожу начинает покалывать, и от этого я ощущаю себя пугающе живой. Ничто из пережитого прежде не сравнится с этим мгновением. Передо мной стоит тот, кого считают самым опасным человеком во всём королевстве. Одно слово с моих губ может оборвать его жизнь, так же как одно слово с его губ способно оборвать мою.

— Я знаю, кто ты, — тихо говорит он. — Я видел тебя в своих самых мрачных снах.

Дыхание замирает, и весь мир сужается до человека передо мной. Талиесин Винн, нестабильный, жестокий изгнанник, наклоняется ближе и осторожно убирает мне за ухо выбившуюся из-за ветра прядь волос, пока мои пальцы всё ещё лежат у него на горле.

— Некромантка, — почти шепчет он. — Повелительница мёртвых.

Я сильнее вдавливаю пальцы в ложбинку у основания его шеи.

— Назови меня так ещё раз, и я убью тебя.

— Так сделай это, — с лёгкой усмешкой отвечает он. — Произнеси это слово своими идеальными губами.

И тут его недавнее признание обрушивается на меня, словно штормовая волна. Я снилась ему. Но этого не может быть. Мы никогда прежде не встречались.

Он кивает, словно без труда угадывает всё по моему лицу.

— Да, ты снилась мне, Ангарад Морган. И не один раз. Только… — Он слегка склоняет голову набок. — Тогда ты выглядела иначе.

Я вздрагиваю, резко отступаю, вырывая руку из его ладони, и едва не оступаюсь на камнях. Клеймо предателя вновь исчезает, будто его никогда и не было.

— Откуда ты знаешь моё имя? — спрашиваю я, чувствуя, как пульс гулко отдаётся в висках.

— Ты сама назвала его. В моих снах. Понимаю, звучит безумно, но…

— Не верю. — Я прищуриваюсь. — Зачем ты всё это говоришь? Что это вообще такое? Какая-то жестокая шутка?

— Хотел бы я, чтобы это действительно было шуткой, — негромко отвечает он. — Она предупреждала меня держаться от тебя подальше, избегать Каэр Драэна, Пограничных земель и Ордена, сделать всё, чтобы мы никогда не встретились. Она… ты… сказала, что наша встреча станет погибелью для нас обоих. И всё же ты здесь. Похоже, от судьбы не убежишь, сколько ни пытайся.

Его слова никак не отпускают меня. Всё это кажется нелепым, невозможным, и всё же странное чувство узнавания медленно разливается по телу, словно душа откликается на каждое его слово раньше, чем разум успевает их отвергнуть. Похоже, именно наша встреча положит начало тому, чего нам обоим следовало бы бояться.

— Мне нужно сесть, — говорю я едва слышно.

Колени подкашиваются, но Талиесин успевает подхватить меня за руку, не давая упасть. Я поднимаю глаза в надежде найти в его взгляде хоть какую-то уверенность, однако он выглядит почти таким же растерянным, как и я.

Магия снов не была всего лишь старой легендой. Ещё до того, как погасли звёзды, были те, кто владел этой магией. С тех пор это не удавалось никому. Во всяком случае, мне точно. Если ему действительно явилось видение, в котором была я, понятия не имею, как это произошло. Но в одном я уверена: силу такого масштаба нельзя просто оставить без внимания. Стоит её недооценить, и однажды она обернётся против тебя.

Ему следовало уйти из таверны в ту же секунду, как он меня увидел.

— Тогда зачем ты вообще заговорил со мной? — резко спрашиваю я. — Зачем настоял, чтобы мы отправились вместе? Ты ведь мог просто отпустить меня.

— После того как ты снилась мне целых десять лет, я уже не смог бы просто развернуться и уйти. — Он невесело усмехается. — К тому же я был уверен, что прошлой ночью ты попытаешься меня убить. Но ты этого не сделала, и мне стало интересно, что будет дальше. Ты будто сразу поняла, с кем имеешь дело, но при этом вела себя так, словно хотела лишь одного — сбежать. Не знаю, Суинврайг. Ты окончательно спутала мне все мысли.

— Это я спутала тебе мысли? — горько усмехаюсь я. — А как, по-твоему, чувствую себя я? Я ведь вообще ничего об этом не знала.

Он молча кивает.

— Похоже, с этого всё и начинается. Только я не знаю, что именно.

— А может быть, наоборот, всё заканчивается, — говорю я, отступая ещё на шаг. — На развилке мы разойдёмся в разные стороны, как и велело твоё видение.

Между нами повисает молчание. Небо окончательно потемнело, ветер заметно похолодел. Где-то выше по склону тревожно ржут лошади, почуяв приближение непогоды. За разговором о снах и знамениях мы и не заметили, как пролетел почти целый час.

— Нам пора идти, — повторяю я. — И каждому выбрать свою дорогу.

— У меня к тебе только один вопрос, Суинврайг. — Его взгляд удерживает меня на месте. — Зачем ты здесь? Я знаю, что ты не бежишь от Ордена.

Пульс гулко стучит в шее. На одно страшное мгновение я...

Пульс гулко стучит в шее. На одно страшное мгновение я напрочь забываю о своей миссии. Его признание и рассказ о том, что ему открыла… какая-то другая версия меня, выбивают почву из-под ног. Но от своих слов я не отступлю. Мы должны разойтись, и мне нужно уйти от него как можно дальше.

Вот только… разве я могу? Повернуться спиной к Талиесину Винну — значит отвернуться от Осиана.

Если я останусь и погибну, Осиан погибнет вместе со мной. С тех пор как я воскресила его, наши души связаны, и выхода из этой ловушки я пока не вижу. Если такой выход вообще существует, у меня ещё просто не было времени его найти. Остаётся лишь довериться собственному чутью, тому внутреннему ощущению, которое ещё ни разу меня не подводило. Если даже правда не заставит его уйти, всё остальное тем более окажется бессильно.

— Орден послал меня найти тебя.

Я вскидываю подбородок, безмолвно бросая ему вызов, хотя сама не представляю, что стану делать, если он его примет.

Он даже не удивляется.

— Значит, ты знала, что защитная вуаль прорвана.

— К несчастью, нет. Верховные Суинврагеды не сочли нужным сообщить мне об этом. — Я киваю в сторону редеющего мертвеца. — Зато он знал.

— И что ты собираешься делать теперь, когда нашла меня? — спокойно спрашивает он.

— Вернусь в Каэр Драэн.

Я должна вернуться в Каэр Драэн, чтобы жить. Чтобы жил и Осиан… хоть как-нибудь. Возможно, свою миссию я провалила, но это лишь значит, что теперь мне придётся искать другой способ его спасти. Я ещё не знаю какой, но обязательно найду. Другого выбора у меня просто нет.

Талиесин подходит почти вплотную, и у меня перехватывает дыхание. Я невольно задерживаю взгляд на его горле, на дрогнувшем при глотке кадыке, под которым скрыто клеймо предателя, замаскированное неизвестным мне заклинанием. Что это за магия? Как он поддерживает это заклинание? В Ордене подобному не учат.

Собравшись с духом, я поднимаю глаза. В глубине его взгляда тлеет древнее, почти нечеловеческое сияние, и по коже тут же пробегает дрожь. Он неторопливо поднимает руку, касается согнутым пальцем моего подбородка, вынуждая посмотреть прямо на него. Мир вокруг словно исчезает. Я цепенею, испуганная не столько его близостью, сколько тем, как на неё откликается собственное тело. Внутри вспыхивает жар, которому я отчаянно не хочу поддаваться.

— Я так и думал, что ты скажешь именно это, — тихо произносит он.

В следующее мгновение холодный металл смыкается на моём запястье. Я резко отшатываюсь, но он тут же притягивает меня обратно. Между его рукой и защёлкнувшимся на моей кисти кандалом поблёскивает тонкая цепочка. Сердце пускается вскачь. Я бросаюсь перехватить цепь и рвануть её на себя, но одного резкого рывка с его стороны оказывается достаточно, чтобы я с силой врезалась лицом ему в грудь.

Его ладонь ложится мне на спину, удерживая вплотную к себе, и вопреки моей воле внутри вспыхивает тепло. Я отчаянно пытаюсь вырваться, упираюсь ему в грудь, толкаю изо всех сил, но всё напрасно. Он остаётся недвижим, будто высеченный из камня.

— Хватит бороться со мной, — говорит он, и его низкий голос глухим рокотом отдаётся где-то глубоко внутри меня.

— Какого чёрта ты творишь? — шиплю я. — Отпусти меня. Сейчас же.

— Я не причиню тебе вреда, — спокойно отвечает он. — Но отпустить тебя не могу, Суинврайг.

— Ты сказал, что покажешь мне нужное направление, — напоминаю я. — Что мы разойдёмся на развилке.

— Я просто хотел увидеть твою реакцию. И не забывай: Орден ждёт меня на тех утёсах. Не исключено, что мне ещё придётся использовать тебя как отвлекающий манёвр.

Я перестаю сопротивляться, хотя дыхание всё ещё не выравнивается, а грудь тяжело вздымается.

— Тогда просто… не ходи к утёсам.

— Другого пути к моей башне нет. Его железная хватка немного ослабевает, ровно настолько, чтобы я наконец могла вдохнуть полной грудью. Я бы давно покинул это место, но там остались вещи, без которых мне не обойтись. И я не могу допустить, чтобы они попали в руки Ордена.

Любопытство на мгновение берёт верх, но почти сразу его вытесняют раздражение и страх.

— Это твои проблемы, а не мои, — огрызаюсь я и снова толкаю его в грудь. Злость вспыхивает с новой силой, когда он почти не реагирует. Всё равно что пытаться сдвинуть с места каменную глыбу.

— Успокойся. Металл вновь больно впивается в запястья, когда он склоняется ближе и понижает голос. — Так будет лучше для нас обоих. Пока ты отвлечёшь их на себя, я успею незаметно проскользнуть мимо. Они быстро поймут, кто ты такая, и сразу отправят тебя домой. Тогда каждый получит то, чего хочет. Мы разойдёмся, и катастрофы, о которой ты пыталась меня предупредить, удастся избежать.

— Это была не я, — сквозь зубы отвечаю я. — Я не властна над снами.

— Возможно. Но кто-то, как две капли воды похожий на тебя, всё же пришёл ко мне. И уже поэтому, думаю, к её словам стоит прислушаться.

Я устало прикрываю глаза. В висках начинает нарастать знакомая боль, и я уже чувствую, как подступает мигрень. Меньше всего сейчас мне хочется соглашаться с ним. Возможно, всё было бы иначе, если бы он не заковал меня в цепи без всякого предупреждения. Теперь же кровь в жилах кипит от злости, а магия покалывает кончики пальцев, требуя выхода.

Убить его было бы проще всего. Вот только это ничего не изменит и не поможет мне добиться желаемого.

Я медленно выдыхаю, загоняя поднимающийся гнев обратно внутрь.

— Хорошо. Я помогу тебе сбежать. Но сначала ты должен кое в чём поклясться.

Он вопросительно приподнимает бровь.

— Ненавидь Орден сколько угодно, но не трогай невиновных. Поклянись, что не обрушишь свою силу на Каэр Драэн. Что не похоронишь город подо льдом.

Его взгляд тяжелеет.

— Надо же… Они до сих пор повторяют эту ложь. — Он медленно качает головой. Я уже собираюсь потребовать объяснений, но он продолжает прежде, чем я успеваю произнести хоть слово. — Клянусь, что никогда не причиню вреда ни одному невиновному, будь то в Каэр Драэн или за морем. Теперь ты довольна?

Я крепко сжимаю зубы. Он поклялся именно в том, чего я от него требовала, но легче от этого не стало. Возможно, всё дело в том, что я стою прикованная к печально известному изгнаннику под тяжёлым предзакатным небом, а ветер с воем несётся по холмам, словно стая диких зверей. Я перевожу взгляд ему за плечо, туда, где темнеет горизонт. Совсем рядом Орден уже занял позиции и теперь терпеливо ждёт, когда он сам войдёт в расставленную для него ловушку.

— Если ты так настаиваешь… пусть будет по-твоему, — тихо говорю я.

Он ведёт меня к лошадям. Цепь негромко позвякивает, покачиваясь между нами. Выбора у меня не остаётся, и я позволяю ему помочь мне забраться в седло, отвечая лишь тяжёлым взглядом, пока он устраивает мои руки на луке седла. Затем он перекидывает ногу через своего коня, закрепляет второй конец цепи у своего седла, и мы молча трогаемся в путь по дороге, которая с каждым шагом становится всё уже.

Первую милю мы едем молча. Уверена, он понимает, что лучше даже не пытаться заговорить со мной. Любые его слова я оборву так же безжалостно, как чайка, выклёвывавшая плоть человека, оставшегося позади. Жалкий ублюдок. Его тело под узловатым деревом снова и снова возникает перед глазами, и вместе с этим воспоминанием без следа исчезает весь мой боевой запал.

Миссия провалилась самым нелепым образом. Как я теперь посмотрю в глаза Верховным Свинврагедам? Мне уже чудится шёпот, гуляющий по залам Каэр Драэна. Я не просто дикий зверь, которого нужно держать на привязи. Я бесполезный зверь.

К горлу подкатывает горький смешок. Что ж, в конце концов я всё-таки оказалась в цепях. Именно этого я боялась всю жизнь.

— Зачем ты вообще возишь с собой цепи? — спрашиваю я. — Откуда они у тебя? — Качаю головой, не давая ему ответить. — Нет, не говори. Ты с самого начала собирался взять меня в плен.

— Я уже давно ношу их с собой на всякий случай. — Он тяжело вздыхает. — Но нет, сначала я не собирался брать тебя в плен. Ты просто застала меня врасплох. Таверна «Двойные Когти» была последним местом, где я ожидал тебя встретить.

Я лишь хмурюсь.

— Потому что девушка из твоих снов велела тебе держаться подальше от Каэр Драэна.

— Это была ты, Суинврайг, — хрипло отвечает он. — Поверь мне. Твоё лицо я знаю лучше собственного.

Я лишь плотнее сжимаю губы. Сколько бы он ни пытался объяснить произошедшее, заставить себя поверить ему я не в силах.

Небо постепенно темнеет, наливаясь густой синевой и почти сливаясь с морем. Мы продолжаем путь по извилистой тропе, прорезающей склон и ведущей к побережью, туда, где у утёсов нас уже ждёт Орден. Я всё глубже ухожу в собственные мысли, мысленно торопя каждую минуту, однако чем ближе мы подъезжаем к обрывам, тем сильнее крепчает ветер.

За очередным подъёмом перед нами открывается северная оконечность острова. Земля здесь обрывается так резко, словно её отсекли гигантским клинком. Далеко внизу море с грохотом разбивается о скалы, взметая в воздух клочья белой пены. Чем ближе тропа подходит к обрыву, тем медленнее идут лошади, будто и они чувствуют опасность.

— Ты когда-нибудь бывала на этом берегу? — спрашивает Талиесин, наконец нарушая затянувшееся молчание.

— На северном? Никогда. Как и большинство эльфов, я всю жизнь избегала этого места. Орден никогда не патрулирует эту часть побережья, но даже повстанцы не решаются здесь селиться. Южный океан куда безопаснее, а вот здешнее море, как говорят, сдерёт плоть прямо с костей.

— Это ложь, — перекрикивает он ветер.

— Что именно?

— Море. — Он поворачивается ко мне в седле. — Оно зовёт каждого, кто оказывается на берегу. Издали его воды манят, словно поцелуй любимого человека. Но стоит подойти ближе, и понимаешь, что этот возлюбленный на самом деле твой заклятый враг, который только и ждёт случая вонзить нож тебе в сердце.

По спине пробегает дрожь. Я и сама чувствовала этот зов. Как бы хорошо ни знала, насколько опасно северное море, сердце всё равно каждый раз замирает, стоит лишь взглянуть на него. Как может нечто настолько прекрасное оказаться столь смертоносным?

Но я знаю почему. Всё, что отравляет жизнь эльфов Гвалиа, началось в День Отбора. Тогда погибли наши боги, нас покинули звёзды, четверть эльфов погибла, а северное море стало ядовитым. Всё это произошло за одну-единственную ночь.

Небо грохочет, словно вторя недовольству Талиесина. Изгнанник мрачно поднимает взгляд к тяжёлым, налитым свинцом тучам. В воздухе разливается тяжесть, предвещающая бурю. Уверена, он тоже это чувствует. Талиесин отцепляет цепь и спрыгивает с лошади.

— Нам придётся оставить их здесь. Дальше они не пройдут.

Я крепче сжимаю луку седла.

— Ты уверен, что хочешь идти дальше?

— У меня нет другого выбора. Я должен вернуться в башню.

— Зачем? — не отступаю я. — Орден знает, что ты на свободе, Талиесин. Они не успокоятся, пока снова не запрут тебя в клетке. Тебе нужно уходить, пока ещё есть шанс.

И зачем я вообще это говорю? Завершить миссию мне уже не удастся. Теперь это сделает кто-нибудь другой. Возможно, если Ордену сначала удастся его удержать, мне всё-таки позволят использовать против него мою магию смерти. Всё не должно закончиться вот так. По крайней мере, не сейчас.

Он долго молчит, не сводя с меня взгляда.

— Всё, что я скажу тебе, рано или поздно станет известно Ордену. Боюсь, некоторые тайны должны остаться при мне.

Я уже собираюсь возразить, но он подходит вплотную и кладёт ладони мне на талию. Даже сквозь плащ я чувствую исходящее от него тепло и невольно задумываюсь, сколько правды в рассказах о его силе. Неужели он действительно способен повелевать льдом? И неужели ему под силу в одно мгновение заморозить целый город?

Если это так, зачем ему вообще нужна моя помощь, чтобы отвлечь Орден? Казалось бы, одной ледяной стены вполне хватило бы, чтобы выиграть время. Он мог бы без труда уничтожить всех Ритфелвиров и Суинврайгов, которые поджидают его у утёсов. Но если эта мысль не пришла ему в голову самому, подсказывать я не стану. Орден — моя семья. Единственная, которая у меня осталась.

Он снимает меня с седла и осторожно ставит на землю, но прежде чем я успеваю отступить, натягивает цепь между нами, притягивая меня ближе. Я и сама не замечаю, как поднимаю руки и упираюсь ладонями ему в грудь.

У него перехватывает дыхание.

Звук настолько тихий, что я не уверена, действительно ли его услышала, но суровое выражение его лица на миг смягчается. Под моими ладонями ровно и сильно бьётся его сердце.

Я чувствую, как вспыхивают щёки. Отталкиваю его, но не так резко, как собиралась, поэтому между нами остаётся всего ладонь свободного пространства. И этого хватает. Мягкость исчезает из его взгляда так же быстро, как появилась, словно её уносит порыв ветра. В тот же миг молния вспарывает небо, на мгновение озаряя утёсы впереди.

— Идём, — грубо говорит он. — Надвигается буря. Нам нельзя оставаться здесь, когда она начнётся.

— У Ордена не будет укрытия.

— Это их проблемы, не мои. — Он дёргает цепь, и мне не остаётся ничего, кроме как идти следом.

Я сверлю взглядом его спину.

— Только меня ты тоже оставляешь здесь. У меня укрытия тоже не будет.

Он останавливается и оглядывается через плечо.

— Я должен тебя пожалеть? Ты ведь пришла сюда, чтобы убить меня, Суинврайг.

Я открываю рот, но тут же снова сжимаю губы. Грёбаные звёзды. Значит, он услышал это от той меня из сновидений. Но как? И что ещё важнее, кто на самом деле приходил к нему во сне? Кто-то из Ордена? Нет. Чтобы обладать такой магией, нужно быть куда древнее. Тем, кто родился ещё до смерти звёзд, сохранил в себе древнюю магию и каким-то образом сумел пережить Отбор.

Эльфов, которым удалось пережить смерть звёзд, можно пересчитать по пальцам. И, насколько мне известно, никто из них не состоит в Ордене. Они держатся особняком, ходят с подрезанными кончиками ушей и неизменно носят чёрное, словно до сих пор оплакивают мир, который когда-то потеряли.

Кем бы ни был незнакомец из моих снов, он пытается остановить меня и помешать Ордену вернуть богов.

Кому это выгодно?

Я резко останавливаюсь. Ответ приходит почти мгновенно.

Королевству Гелуин.

Талиесин хмуро оглядывается через плечо.

— Почему ты остановилась?

— Разве мы не можем хоть немного поговорить об этом? — Я поднимаю руки, и цепи тихо звенят. — Ничего не сходится. Твои сны. То, что мы совершенно случайно оказались в одной таверне в одну и ту же ночь. Мёртвый член Ордена посреди этого богом забытого места…

Он молча кивает.

— Поверь, я думал о том же. Слишком уж много совпадений. Но тот, кто всё это затеял, не мог предвидеть, что ты воскресишь того мертвеца. Ловушка ждёт впереди, и они даже не подозревают, что мы уже знаем о ней.

Я качаю головой.

— Это всё равно не объясняет сны.

— Не объясняет. — Его взгляд ненадолго задерживается на моём лице. — Ты уверена, что совсем ничего не помнишь?

От этих слов внутри всё болезненно сжимается. Такое случилось бы со мной далеко не впервые. Каждый раз, когда я прибегаю к своей силе, она забирает с собой ещё одну частицу меня. Большая часть утраченных воспоминаний относится к настолько далёкому прошлому, что едва ли имеет значение. Мне не нужно помнить игрушки, которые я любила в детстве, или яростный голос пьяного отца, которому я никогда не была нужна. Зато всё, что произошло за последние пятнадцать лет, по-прежнему хранится в памяти до мельчайших подробностей. Именно эти воспоминания имеют значение.

— Как давно это было? — спрашиваю я.

— Всё началось около десяти лет назад, — тихо отвечает он. — И прекратилось всего несколько месяцев назад.

Между нами свистит ветер, а очередная вспышка молнии на мгновение разрезает потемневшее небо.

— Тогда я уверена, — говорю я. — Это была не я.

На его челюсти перекатывается желвак. Больше не сказав ни слова, Талиесин разворачивается и направляется к узкой тропе, высеченной в склоне утёса, увлекая меня за собой. Я не сопротивляюсь. Не только потому, что слишком устала для очередного спора, но и потому, что сейчас всё происходящее кажется куда важнее нашей бесконечной перепалки.

Мы начинаем спускаться. Под сапогами осыпается мелкая галька, слева утёс обрывается в пустоту, а я, прижимая ладонь к холодной скале, невольно перевожу взгляд вниз, где море с грохотом бьётся о камни, оставляя на них тёмные влажные разводы. Несмотря на пронизывающий холод, затылок покрывается испариной, и каждый новый порыв ветра грозит лишить меня равновесия.

Стоит оступиться всего один раз, и всё будет кончено.

Внезапно Талиесин опускается на одно колено за зубчатым выступом скалы. Я тут же пригибаюсь рядом, и внутри всё холодеет. Неужели нас уже заметили?

Он прикладывает палец к губам, затем молча указывает вниз, на море.

Я качаю головой. Нет уж. Здравый смысл я ещё не потеряла, чтобы лезть туда. Он что, совсем спятил?

Талиесин наклоняется ближе, и меня окутывает его терпкий запах. Его губы почти касаются моего уха, отчего по телу невольно пробегает дрожь. Я досадую на собственное тело, которое снова меня выдаёт, но он, похоже, ничего не замечает.

Вместо этого он едва слышно шепчет:

— Используй свою магию и скажи, сколько их там, Суинврайг.

Я отстраняюсь.

— Чтобы понять, сможешь ли перебить их всех? Скольких ты способен заморозить одним всплеском силы? Десятерых, как говорят? Или больше?

— Скажи, сколько их. — Он поддевает пальцем мой подбородок, заставляя поднять голову, пока наши взгляды не встречаются. — Или я сброшу тебя в море.

Ветер воет в расщелинах утесов. Я до боли стискиваю ладонью...

Ветер воет в расщелинах утесов. Я до боли стискиваю ладонью холодный камень и закрываю глаза, пытаясь хоть ненадолго отгородиться от происходящего. Ненависть к Талиесину Винну обжигает горло всякий раз, когда он заставляет меня всматриваться вниз, выискивая членов Ордена и мысленно прикидывая, скольких ему придется убить. А ведь они могли стать моими друзьями, людьми, рядом с которыми мне предстояло жить и сражаться.

«Вот только все они тебя ненавидят», — шипит голос на задворках сознания.

Я невольно вздрагиваю от холодного ветра и касаюсь пальцами талисмана, вживленного в затылок.

—Трэфнид .

Магия откликается мгновенно. Она мягко разливается внутри, сладкая, словно тихая колыбельная. В отличие от некромантии, сила Ордена ничего у меня не забирает. Она лишь едва касается кожи, легкая, как перышко, согревает меня так же бережно, как миска горячего супа после долгих часов, проведенных в Пограничных землях, а затем растекается до самых кончиков пальцев. Я позволяю магии наполнить меня и осторожно тянусь к другим талисманам. Эта сила связывает между собой каждого, кто носит знак Ордена, а значит, если поблизости есть хоть кто-то из наших, я обязательно почувствую отклик.

Но вокруг царит лишь тишина.

Я снова тянусь к талисманам, теперь уже настойчивее, однако ничего не меняется. Вокруг по-прежнему пустота, и отсутствие ответа ощущается почти оглушительно. Ведь это одно из первых заклинаний, которому обучают новоиспеченных Суинврайг, одно из самых простых. Наши талисманы давно стали частью нас самих и неизменно откликаются друг на друга. А значит…

Я открываю глаза и встречаюсь взглядом с Талиесином. Он внимательно наблюдает за мной, не отводя глаз. Между бровей залегла глубокая складка, плечи напряжены, и на одно короткое мгновение мне даже кажется, будто он чего-то опасается. Словно пытается понять, что именно я задумала. Эта мысль кажется почти смешной. Его магия, по крайней мере дарованная Орденом, намного сильнее моей. К тому же он не связан теми ограничениями, которые сковывают нас.

— Здесь нет членов Ордена, — тихо говорю я, не исключая, что нас могут услышать.

Морщина между его бровями становится еще глубже.

— Я видел движение внизу. Там кто-то есть.

Я медленно качаю головой.

— Но это не люди Ордена.

Его взгляд становится настороженным, а в голове наконец складывается цельная картина. Что сказал тот покойник? Кто-то собирается заманить изгнанника в ловушку на Утесах Мёрфи, но так и не назвал, кого именно. Более того, он предупреждал меня вообще сюда не приходить.

Ну, конечно. Это, должно быть, повстанцы.

Сердце начинает биться быстрее. Им безразлично, кто я такая. Они схватят и меня, а если сочтут нужным, то и вовсе убьют. Я медленно поднимаю скованные цепью запястья к Талиесину и невольно вздрагиваю, когда металл слишком громко звенит в окружающей тишине.

Я не позволю превратить себя в приманку. Только не для них.

— Освободи меня, — тихо говорю я. — Пока они не поняли, что мы здесь.

Он продолжает молча смотреть на меня.

— Мы даже не знаем, кто это и сколько их. Я…

— Освободи меня. Иначе я закричу.

Его глаза опасно вспыхивают.

— Закричишь — я сброшу тебя в море.

— Не сбросишь, — шиплю я.

По его губам медленно скользит холодная улыбка.

— Проверь.

— Ты ведь не собираешься держать меня в цепях, пока повстанцы готовят нам засаду? — огрызаюсь я, упираясь ладонями ему в грудь. — Сними с меня эти чертовы кандалы.

Он раздраженно бормочет что-то себе под нос, слишком тихо, чтобы я могла разобрать слова, потом неожиданно достает из-под плаща ключ. Не переставая ругаться сквозь зубы, отпирает замки, и кандалы соскальзывают с моих запястий. Вместе с ними постепенно отпускает и паника, все это время стягивавшая грудь, а прохладный морской воздух касается натертой кожи, позволяя впервые за долгое время сделать по-настоящему свободный вдох.

Упав на камень, цепь перекатывается через тропу и, прежде чем кто-либо из нас успевает ее подхватить, исчезает за краем утеса. Я замираю. Талиесин так сильно стискивает зубы, что на скулах проступают желваки. Металл с оглушительным грохотом бьется о скалы, и звон эхом прокатывается над морем.

— Ну, блядь, — бормочет он.

Почти сразу снизу раздается крик. Следом по камню начинают грохотать сапоги. Кто-то поднимается к нам по тропе спереди, кто-то заходит сзади, и шум стремительно нарастает, пока не начинает казаться, будто сами утесы медленно смыкаются вокруг нас. Выругавшись, Талиесин оттесняет меня себе за спину и прижимает к скалистой стене, закрывая собой. Дрожащими руками я вытаскиваю кинжал, и он, оглянувшись через плечо, замечает блеснувшее лезвие.

— Ты хотя бы умеешь им пользоваться?

— Только самое необходимое.

— Тогда отдай его мне.

Вместо ответа я лишь крепче сжимаю рукоять и еще сильнее вжимаюсь спиной в холодный камень. Крики становятся все ближе. Еще немного, и нас окружат.

— Отдай кинжал, — повторяет Талиесин, бросив быстрый взгляд на тропу за нашими спинами. — Клянусь, я не позволю им тебя забрать.

— А как же твоя магия? И меч?

Его лицо каменеет.

— Просто отдай мне этот гребаный кинжал, Суинврайг.

Я и сама не понимаю, почему подчиняюсь. Возможно, все дело в четырех фигурах в плащах, уже бегущих по тропе за его спиной. Возможно, в знакомом жжении, медленно поднимающемся к горлу. А может, меня убеждает выражение его глаз. В них есть что-то, отчего впервые за долгое время мне хочется поверить, что хотя бы от этих людей он действительно сможет меня защитить.

Я вкладываю кинжал ему в ладонь. Наши пальцы на мгновение соприкасаются, и по телу неожиданно пробегает дрожь. Я поспешно отдергиваю руку. Что бы ни промелькнуло мгновение назад в его лице, оно исчезает так же быстро, уступая место привычному холодному гневу. Талиесин отворачивается, обнажает меч и становится вполоборота к тропе, не выпуская мой кинжал из другой руки.

Приближающиеся фигуры постепенно замедляют шаг. У ключиц их плащи скреплены застежками со звездной эмблемой Ордена. Под ними виднеются тонкие льняные туники и отполированные до блеска кожаные доспехи. Я осторожно втягиваю воздух, и сладкий аромат магии мгновенно заполняет легкие. Они выглядят как люди Ордена. Пахнут как люди Ордена. И все же мой талисман их не распознал.

Этого не может быть.

Двое Ритфелвиров выходят вперед с обнаженными мечами. Они внимательно наблюдают за Талиесином, но держатся на безопасном расстоянии. Между нами повисает тяжелая тишина. Спустя несколько долгих мгновений они склоняются друг к другу и начинают о чем-то тихо переговариваться.

Кажется, сама сила внутри Талиесина ищет выход наружу.

— Что скажешь? — тихо спрашивает он через плечо.

— Отступники, — едва слышно отвечаю я. — Я думала, они существуют только в легендах.

Повстанцы — обычные жители королевства, поднявшиеся против власти. Они отвергают защиту Ордена, выбирают суровую жизнь в диких землях и строят планы его уничтожить. Но ни одна Суинврайг никогда к ним не примыкала. Как и ни один Ритфелвир.

Об отступниках же рассказывают совсем другое. Говорят, они собственноручно вырезают талисманы из собственной плоти, отказываются от всего, чему служили прежде, и скрываются в подземных пещерах, продолжая жить буквально под ногами Ордена, которому когда-то присягнули.

Одни говорят, что магия постепенно выжигает их изнутри. Другие уверены, что дело в тяжести поступков, совершенных во имя Ордена, и именно прошлое, от которого они пытались сбежать, начинает неотступно преследовать их, медленно пожирая заживо. Есть и те, кто убежден, что отступники собирают собственную армию и однажды поднимутся против королевства. Тогда люди, которые когда-то стояли на его защите, сами поставят его на колени.

Справа появляются новые фигуры, и вскоре я насчитываю не меньше дюжины. Даже опытному бойцу пришлось бы нелегко против такого количества врагов. Думаю, и Осиану тоже.

Перед нами не люди Ордена и даже не повстанцы, чьи мотивы мне хотя бы отчасти понятны. Мы понятия не имеем, чего добиваются отступники и во что они превратились за годы, проведенные под землей. Чем они питаются в своих пещерах? Что стало с их телами и разумом? И что, если самые страшные истории о них вовсе не выдумка?

Я сглатываю и заставляю себя сосредоточиться, хотя сердце колотится так сильно, что, кажется, вот-вот вырвется из груди. Если мне удастся подпустить одного из них достаточно близко, я смогу убить его одним прикосновением. Но даже тогда останется еще одиннадцать.

Ритфелвир в капюшоне делает шаг вперед, и Талиесин мгновенно вскидывает меч и мой кинжал.

— Назад.

Но тот словно не слышит предупреждения и продолжает приближаться. Его взгляд пуст, лишен малейшего проблеска жизни, и от этой пугающей безучастности внутри у меня все холодеет. Я сжимаю кулаки и бросаю быстрый взгляд вправо. Пока мое внимание было приковано к первому Ритфелвиру, остальные успели подобраться почти вплотную. Теперь я отчетливо вижу их глаза. Черные. Совершенно пустые.

По спине пробегает ледяная дрожь.

В следующее мгновение небо раскалывает удар грома, и на нас обрушивается дождь. Ледяные струи с силой бьют по лицу и одежде. Талиесин резко поворачивается ко мне, крепко обхватывает рукой за талию и почти одновременно выкрикивает:

— Держись!

Не успев даже подумать, я инстинктивно обвиваю руками его шею. В ту же секунду земля исчезает из-под ног.

Нас швыряет прямо в бурю. Дождь, ветер и пустота сливаются в один стремительный поток, унося нас вниз, к бушующему морю. Я открываю рот, пытаясь закричать, но ужас намертво сдавливает горло, и наружу вырывается лишь сдавленный всхлип.

Падение продолжается всего несколько мгновений, но время словно теряет всякий смысл, растягиваясь в бесконечность.

Я смотрю вниз. Вода неумолимо приближается, а волны внизу расходятся, словно темная пасть, готовая нас поглотить.

Я сейчас умру.

Но в следующее мгновение перед глазами возникает узкий скальный выступ, и мои сапоги с грохотом ударяются о камень. Воздух разом вылетает из легких, тело пронзает боль, и я оседаю под натиском дождя и ветра. Однако Талиесин по-прежнему крепко держит меня, будто даже не допускает мысли отпустить. Подняв голову, я встречаюсь с ним взглядом и с удивлением понимаю, что в его глазах нет страха. Только мрачная, почти спокойная обреченность.

Сердце колотится так сильно, что шум бури постепенно отступает куда-то вдаль. Он знал, что здесь есть этот выступ, и все равно спас меня, хотя мог одним движением избавиться от обузы. Он знает, зачем меня к нему подослали и что я должна его убить. Так было бы безопаснее всего: оставить меня отступникам и позволить им сделать со мной все, что угодно. Но вместо этого он спас меня.

Я уже готова спросить почему, но времени на это не остается.

Отступники совсем близко.

Еще несколько человек поднимаются снизу. Талиесин наконец выпускает меня и сразу разворачивается навстречу первому нападавшему. Его меч пронзает сердце отступницы прежде, чем та успевает нанести удар, а когда клинок выскальзывает из ее груди, тело женщины срывается с обрыва. Следом бросаются еще двое, но он расправляется с ними почти без усилий, встречая одного кинжалом, другого мечом, тогда как четвертый, едва оценив происходящее, разворачивается и обращается в бегство. Без численного преимущества они не могут с ним тягаться.

Я невольно поднимаю взгляд к тропе. Почему остальные не спускаются? Мы ведь прыгнули совсем невысоко, всего лишь срезав часть подъема.

Ответ приходит почти сразу.

Тяжелая железная сеть с оглушительным грохотом падает сверху. Я вскрикиваю и невольно отшатываюсь, когда она накрывает Талиесина. Он издает глухой рык, ноги подламываются, колени с силой ударяются о камень, а железо мгновенно опутывает его тело, словно огромная змея, намертво прижимая к земле. Паника болезненно сдавливает грудь, и я лишь беззвучно раскрываю рот.

Я знаю эту ловушку. Орден уже использовал ее однажды. Именно она обрекла его на изгнание. Железная сеть — единственное, что способно подавить его силу. Против отступников он так и не воспользовался своей магией, а значит, они пришли сюда не затем, чтобы сразиться с ним. Им нужно совсем другое.

Если железо лишает его власти над льдом, значит, оно подавляет и его почти нечеловеческую способность к исцелению.

От этой догадки у меня холодеет внутри.

Они хотят его убить.

Талиесин сгибается почти до самой земли, упираясь ладонями в мокрый камень. Крупная дрожь сотрясает все его тело. Пересохшими губами я шепчу проклятия, опускаюсь рядом с ним на колени и принимаюсь рассматривать сеть. Крошечные кольца так плотно переплетены между собой, что напоминают кольчугу. Я хватаюсь за них обеими руками и тяну изо всех сил, но сеть не поддается. Голыми руками ее не разорвать.

Я заставляю себя успокоиться. Панике нельзя поддаваться. На раздумья нет ни секунды. Талиесин снова пытается подняться, напрягаясь всем телом, но мокрые от дождя звенья лишь скользят по нему, не позволяя вырваться. Где-то выше по тропе уже слышатся крики и скрежет сапог по камню.

Они идут.

— Как мне вытащить тебя отсюда?! — кричу я, стараясь перекрыть рев бури.

Он смотрит на меня сквозь железные ячейки, и затравленное выражение его глаз заставляет меня похолодеть. Мысли лихорадочно сменяют одна другую. Разжать? Разрубить? Но чем?

Думай, Ангарад.

Я снова хватаюсь за железо, дергаю, выворачиваю, пытаясь хотя бы немного ослабить переплетенные кольца. Талиесин молча наблюдает за моими бесплодными попытками, словно уже смирился с тем, что отсюда не выбраться. По лбу течет пот, несмотря на ледяной дождь, давно промочивший меня насквозь. Я снова тяну сеть из последних сил, но железо остается неподвижным.

Я бессильно отступаю на шаг. Мокрые волосы липнут к лицу, дождь застилает глаза, а звук приближающихся шагов становится все отчетливее. Еще немного, и они будут здесь. Тогда Талиесину уже не выбраться.

В этот момент взгляд цепляется за вспышку металла. Меч лежит почти у самого края уступа рядом с упавшими цепями, готовый в любую секунду сорваться в пропасть. Должно быть, он вылетел из рук Талиесина в тот миг, когда сверху рухнула сеть. Я бросаюсь к нему, хватаюсь за рукоять и со всего размаха обрушиваю клинок на край железной сети. От удара боль простреливает руки до самых плеч, а в сумраке бури веером разлетаются искры.

Талиесин впервые за все это время вновь начинает бороться. Он всем весом наваливается на цепи, пальцы до побелевших костяшек впиваются в железо. Воздух на краткий миг наполняется запахом магии, который почти сразу гаснет. Все его тело дрожит от чудовищного напряжения, но воспользоваться своей силой он по-прежнему не может.

Я наношу еще один удар, затем следующий. Дыхание становится рваным, руки тяжелеют, а шум шторма и крики отступников постепенно сливаются в один сплошной гул. Незаметно весь мир сужается до этой железной сети. Все вокруг исчезает. Остаются только неподатливое железо, меч в моих руках и отчаянное желание освободить его. Я уже не понимаю, что заставляет меня продолжать. Он мой враг. Всегда был моим врагом. И все же что-то глубоко внутри не позволяет остановиться.

Наконец один из участков сети едва заметно поддается. Совсем немного, но этого достаточно. Я стискиваю зубы, снова заношу меч и вкладываю в удар последние силы.

Железное кольцо лопается.

Талиесин вырывается на свободу, и в то же мгновение словно становится другим человеком. Плечи напрягаются, лицо темнеет, а воздух вокруг него словно густеет от ярости. Он не сводит взгляда с тропы, где уже появляются отступники. Тепло исчезает так стремительно, что следующий вдох обжигает легкие холодом. Стоит ему сделать шаг вперед, как камень под сапогами покрывается инеем, мороз стремительно разбегается во все стороны тонкими белыми прожилками, а дождь сначала замедляется, а затем и вовсе замирает. Капли повисают между небом и землей, словно тысячи стеклянных осколков.

Я чувствую, как кровь в моих жилах начинает течь медленнее. В это бесконечно долгое мгновение мне кажется, что сейчас не выживет никто, если только он сам этого не пожелает. Не сводя взгляда с отступников, он бросает мне всего одно слово.

— Беги.

Я не колеблюсь ни секунды и бросаюсь вниз по тропе,...

Я не колеблюсь ни секунды и бросаюсь вниз по тропе, вьющейся вдоль утеса. Бегу так быстро, как только могу, хотя прекрасно понимаю, что один неверный шаг здесь может стоить жизни. В спину ударяет волна невыносимого холода, пробирается под одежду, впивается в кости. Я судорожно хватаю ртом воздух, и легкие обжигает так, словно вместе с ним в грудь влетают осколки стекла. Боль пронзает все тело, но я продолжаю бежать, пока за спиной не раздается жуткое многоголосие криков, от которого кровь стынет в жилах.

Они смолкают почти сразу, однако я не решаюсь остановиться и бегу до тех пор, пока тропа внезапно не обрывается. Кажется, будто когда-то исполинский молот расколол здесь скалу и разбросал ее обломки по берегу далеко внизу. Тяжело дыша, я упираюсь ладонью в холодный камень и пытаюсь вытеснить из памяти предсмертные крики отступников, но избавиться от стужи, будто следующей за мной по пятам, никак не получается.

Значит, все это правда. Талиесин Винн действительно повелевает льдом. Он оставляет врагов замерзать там, где они стоят, замедляя биение их сердец, пока кровь не перестает течь по жилам, вытягивает воздух из легких и сковывает морозом последние слова, так и не успевшие сорваться с губ. По спине пробегает дрожь. Трудно представить себе более страшную смерть, и все же именно он велел мне бежать.

— Суинврайг.

Его глубокий голос доносится из-за спины, но кажется, будто звучит сразу со всех сторон, отражаясь от скал и сливаясь с рокотом моря.

Я еще сильнее впиваюсь пальцами в камень, не отрывая взгляда от бушующей воды далеко внизу, за обрывом разрушенной тропы. Белая пена взмывает вверх, словно волны тянутся ко мне, приглашая принять их в свои объятия.

«Прыгай», — будто шепчет море.

На краткий миг эта мысль кажется почти заманчивой, потому что сейчас я уже не понимаю, что страшнее: броситься в ледяную воду или остаться в его власти. Но смерть я никогда не выбирала. Не после того, как слишком много раз видела, как гаснет свет в чужих глазах.

— Клянусь, я не хочу причинить тебе вред, — говорит он уже громче.

Сделав над собой усилие, я поворачиваюсь к нему. Его глаза стали такими же, как у погибших отступников: пустыми, затравленными, почти черными. Ледяная синева исчезла без следа. Он медленно кладет меч к моим ногам и отступает на шаг, словно надеется этим убедить меня, что между нами стало больше расстояния, будто оставленный клинок способен доказать, что он не обратит свою силу против меня. Но я слишком хорошо понимаю, что это ничего не меняет. Против его магии меч — всего лишь кусок стали.

— Сколько? — хрипло спрашиваю я.

Он медленно качает головой.

— Не знаю. Десять, может, пятнадцать. Тел не осталось, чтобы сосчитать.

Десять. Может, пятнадцать. Каждый из них был кому-то дорог: чей-то сын, брат, друг. А теперь от них не осталось ничего.

Я невольно делаю резкий вдох, и воображение само достраивает картину. Я почти вижу, как лед тонкой паутиной расползается по коже, превращая человеческие тела в хрупкое стекло. Плоть покрывается трещинами, а затем рассыпается по земле сверкающими осколками.

— Ты разбил их, — едва слышно говорю я.

— Это сделал не я. Это лед. — Он отворачивается, и на его челюсти напряженно ходят желваки. — Так бывает, когда приходится действовать слишком быстро. В такие моменты я не успеваю сдерживать свою силу.

Я сглатываю подступивший к горлу ком.

— Думаю, нам лучше разойтись по разным сторонам.

На мгновение между нами повисает напряженное молчание. Дождь по-прежнему хлещет с темнеющего неба, ветер с воем проносится между скал. Я пытаюсь пройти мимо него, но не успеваю сделать и двух шагов, как его пальцы смыкаются на моем запястье. Он держит меня не грубо, но достаточно крепко, чтобы я сразу поняла: вырваться не получится. От этой почти бережной хватки становится только хуже, потому что невозможно удерживать человека против его воли и при этом оставаться добрым.

— Отпусти меня, — огрызаюсь я, всматриваясь в его лицо, на котором застыло выражение мрачной покорности.

Он молчит ещё несколько долгих секунд, не поднимая глаз.

— Не могу, — наконец хрипло отвечает он.

Меня пронзает страх. Я снова пытаюсь вырваться, но он лишь крепче сжимает моё запястье, по-прежнему не отрывая взгляда от земли, словно не может смотреть мне в глаза, пока вынужден удерживать меня. Он клялся, что не хочет причинять мне вред, и всё же теперь удерживает меня силой. Неужели всерьез рассчитывает, что я останусь на этих утесах посреди бури?

Когда он наконец поднимает голову, синева возвращается в его глаза, но затравленность никуда не исчезает. От этого у меня болезненно сжимается желудок.

— Что-то пошло не так. Мы не должны были встретиться именно здесь, и отступников здесь тоже не должно было быть. Не думаю, что тебе безопасно возвращаться в Каэр Драэн.

Ледяной дождь хлещет по лицу, ветер становится только сильнее, и я уже не понимаю, дрожу ли от холода, усталости или напряжения. Его слова становятся последней каплей, и я окончательно теряю самообладание. С меня хватит этого проклятого звездами безумия. Я хочу домой, хочу оказаться в своей постели, переодеться в сухую одежду, забраться в горячую ванну и снова услышать привычный шум города, который всегда успокаивал меня лучше любой колыбельной.

— Они пришли за тобой, изгнанник, — говорю я так зло, как только могу. — И я надеюсь, что скоро придут другие, потому что в следующий раз я не стану спасать тебе жизнь.

Он срывается с места быстрее, чем я успеваю моргнуть.

Железная окова вновь защелкивается на моем запястье. Прикосновение металла обжигает кожу, словно раскаленное железо. Я смотрю на него с такой ненавистью, что едва могу дышать. Уже во второй раз он ловит меня, но третьего не будет. Чего бы это ни стоило, я больше не позволю посадить себя в клетку.

— Пошел ты, — выплевываю я.

Он устало выдыхает.

— Это взаимно, Суинврайг.

К тому моменту, когда сквозь дождь и сгущающийся мрак наконец проступает треугольная крыша башни, я успеваю промокнуть и продрогнуть до костей. Перед глазами все плывет, и я уже не уверена, действительно ли вижу ее или измученное сознание вновь играет со мной злую шутку. Мы давно должны были пересечь границу изгнанных земель, когда-то защищенных древними чарами, однако вокруг не изменилось ровным счетом ничего. Воздух оставался прежним, без малейшего намека на магию, словно защитных заклинаний здесь никогда и не существовало. Я и раньше знала, что они пали, но одно дело понимать это, а совсем другое собственными глазами увидеть, что между изгнанными и остальным миром больше не осталось никакой преграды.

Башня спиралью уходит в тяжелые тучи, возвышаясь над одиноким утесом, который соединяет с материком лишь узкий веревочный мост, вздрагивающий под порывами ветра. Ее окна зияют непроглядной чернотой, а по каменным стенам, подобно цепким лозам, расползаются нити гнили. Лишь вспышка молнии позволяет различить, где заканчивается утес и начинается башня. До этого они казались единым монолитом, выросшим прямо из скалы над бушующим морем, и от одного взгляда на него внутри холодеет.

Талиесин не сбавляет шаг даже у самого моста. Только здесь я замечаю, насколько истрепались удерживающие его канаты и как сильно прогнили доски. Инстинктивно пытаюсь остановиться, упираясь каблуками в мокрую землю, но сапоги лишь беспомощно скользят по грязи. Паника поднимается так стремительно, что, едва мы достигаем опорного столба, я обеими руками вцепляюсь в него.

Цепь между нами натягивается, и Талиесин, уже ступив одной ногой на мост, резко останавливается. Он оборачивается через плечо. Ветер бросает ему в лицо мокрые пряди волос, а в светлых глазах сгущается та же гроза, что бушует над нашими головами.

— Нам нужно зайти внутрь! — кричит он, стараясь перекрыть раскаты грома, но даже так его голос едва долетает до меня.

— Этот мост вот-вот рухнет! — кричу я в ответ.

— Неужели Суинврайг испугалась?

Его губы медленно растягиваются в хищной усмешке, и передо мной наконец предстает тот самый изгнанник, о котором я столько слышала. Очередная молния вспарывает небо у него за спиной, на миг превращая лицо в почти чужую, пугающую маску. Сквозь привычное спокойствие проступает что-то дикое, почти звериное, что он до сих пор так искусно скрывал, и я невольно думаю, что теперь, оказавшись на своей земле, он больше не считает нужным притворяться.

Пальцы сами собой разжимаются, и я отпускаю опорный столб. Во рту мгновенно пересыхает. Что, если все это с самого начала было ловушкой?

Он слегка тянет цепь на себя, и на этот раз я не сопротивляюсь. Сердце тяжело бьется о ребра, пока я заставляю себя сделать шаг к мосту. Подойдя вплотную, Талиесин кладет ладони мне на талию, разворачивает так, чтобы я оказалась впереди него, затем наклоняется к самому моему уху, и его дыхание касается кожи, заставляя по спине пробежать непрошеную дрожь.

— Иди, — тихо произносит он.

Я осторожно ступаю на качающиеся доски и невольно вздрагиваю, почувствовав, как мост уходит из-под ног. Талиесин крепко удерживает меня за талию, не позволяя потерять равновесие, а его широкая грудь прижимается к моей спине, защищая от ветра. Где-то глубоко внутри вспыхивает едва заметная искра тепла, но злость почти сразу ее гасит. Да, сейчас он помогает мне перебраться на другую сторону, однако ничего этого не понадобилось бы, если бы он просто отпустил меня.

Мы продвигаемся вперед мучительно медленно. Башня уже совсем близко, но каждый следующий шаг дается с трудом, а я до болезненного остро ощущаю его ладони на своей талии и никак не могу избавиться от мысли, что цепь между нами давно перестала быть единственным, что удерживает меня рядом с ним.

Новый порыв ветра обрушивается на мост сбоку с такой силой, что тот резко уходит в сторону. Из моей груди вырывается испуганный вскрик, но Талиесин мгновенно притягивает меня еще ближе, скользнув ладонью выше по моему животу, а другой рукой намертво хватается за канат, так что костяшки его пальцев белеют от напряжения. Под ногами бешено ходят доски, мир вокруг приходит в движение, и на одно бесконечно долгое мгновение кажется, будто нас затягивает в самое сердце урагана.Неужели это тоже его магия?

В следующий миг по мосту прокатывается резкий треск, доски под ногами содрогаются, и ледяной ужас мгновенно сжимает сердце. Что-то сломалось.

Талиесин взваливает меня на плечо, и цепи гремят, словно раскаты...

Талиесин взваливает меня на плечо, и цепи гремят, словно раскаты грома, пока он срывается с места. Я вцепляюсь в его спину и сквозь прилипшие к лицу мокрые волосы успеваю увидеть, как опорный столб, за который я только что держалась, переламывается пополам, будто в него ударила молния. Канаты один за другим лопаются и расползаются, и становится ясно, что ещё несколько мгновений, и вся переправа рухнет в пропасть вместе с нами. От этой мысли меня пробирает дрожь, и пальцы сами собой ещё крепче впиваются в спину Талиесина.

Почувствовав мой страх, он одним прыжком преодолевает оставшееся расстояние и тяжело приземляется на каменный порог. Удар отдаётся во всём теле так сильно, что зубы невольно стукаются друг о друга, а в голове ещё долго стоит звон. За нашими спинами с сухим треском рвётся последний канат, после чего мост складывается и исчезает в кипящей пене далеко внизу, словно его никогда не существовало.

Талиесин осторожно опускает меня на землю. Я почти не сомневаюсь, что сейчас он обернётся и так же, как я, молча уставится на зияющий провал, понимая, что другого пути к башне нет и теперь мы останемся здесь до тех пор, пока не сумеем построить новую переправу. Однако он даже не смотрит назад. Всё его внимание приковано к башне, а напряжённая поза ясно говорит о том, что он готов к любой опасности. Дверь со скрипом раскачивается под порывами ветра, то и дело ударяясь о косяк, а сразу за порогом темнеют грязные следы. Вид этого места не сулит ничего хорошего, хотя, насколько я могу судить, поблизости нет ни души.

Не обращая внимания на его настороженность, я переступаю порог, стремясь как можно скорее укрыться от дождя. Стоит коже ощутить сухой, неподвижный воздух башни, как по телу постепенно разливается облегчение. Звёзды побери, этот ветер едва не лишил меня самообладания, и теперь я медленно выдыхаю, позволяя долгожданной тишине наконец окутать меня.

Талиесин, однако, не спешит входить. Он остаётся под проливным дождём, и струи воды непрерывно стекают по его лицу.

— Осторожнее, — предупреждает он. — Похоже, отступники добрались сюда раньше нас. Или кто-то из них всё ещё скрывается внутри.

— Я вижу. — Я снова поднимаю скованные запястья. — В этих цепях я всё равно не смогу с ними сражаться. Да и сбежать теперь уже некуда.

Он отвечает не сразу, словно пытаясь собраться с мыслями.

— Кто-то знает, что я здесь делал, — произносит он наконец, скорее самому себе, чем мне.

Несмотря на усталость, любопытство всё же берёт верх.

— Кто знает? Отступники?

Он переводит на меня взгляд.

— Кто-то знает.

По спине снова пробегает дрожь, и я уже не понимаю, чем она вызвана: страхом, тревожным предчувствием или чем-то совсем иным. Я не уверена, что именно он пытается сказать. Неужели считает, будто мне известны его тайны? Или подозревает, что я заранее отправила кого-то разведать всё, пока сама отвлекала его? Если честно, это и правда был бы совсем неплохой план.

В тот же миг мимо башни с оглушительным рёвом проносится новый порыв ветра. Он оказывается настолько сильным, что Талиесину приходится шагнуть внутрь, едва успев разминуться с огромным обломанным суком, сорвавшимся сверху. С громким треском тот падает прямо на порог, наглухо перегораживая дверной проём, и швыряет в нас грязь вместе с размокшей листвой. Кашляя, я закрываю лицо руками, но это нисколько не помогает избавиться от тяжёлого чувства, всё сильнее сжимающего грудь. Из-за разрушенного моста мы уже оказались в ловушке, а теперь путь наружу окончательно отрезан.

— Ну и блядство, — тяжело выдыхает Талиесин.

Из глубины башни вновь доносится грохот. Я машинально хватаю его за руку и замираю, напряжённо всматриваясь в густую темноту. Наступившая следом тишина становится почти осязаемой, словно башня поглотила все звуки, оставив лишь глухие удары моего сердца.

Должно быть, это новые отступники…

Талиесин бросает взгляд на потолок, и я сразу понимаю, что он подумал о том же, о чём и я. Для засады трудно придумать место удачнее: натянуть под самым сводом сеть, дождаться, пока он окажется точно под ней, и сбросить её прежде, чем он успеет что-либо заподозрить. Однако уже через мгновение он переводит взгляд на меня и едва заметно качает головой, давая понять, что наверху ничего нет.

Обнажив меч, он жестом велит мне держаться позади. Я недовольно хмурюсь, но всё же уступаю и позволяю ему идти первым, сама пристраиваясь следом. Взгляд невольно задерживается на промокшей тунике, плотно облепившей широкие плечи и рельефную спину, и где-то глубоко внутри вспыхивает непрошеное тепло. Я не должна обращать внимания на подобные вещи и невольно думаю о том, что сказал бы Осиан, увидев меня сейчас.

Стоит лишь вспомнить о нём, как сердце тяжелеет от беспомощности. Я больше не знаю, как смогу к нему вернуться и что ждёт его, если мне всё-таки удастся выбраться отсюда живой. Даже добравшись до Каэр Драэна, я не смогу вернуться так, словно миссия завершилась успешно, и это уже ничего не изменит. Должен существовать иной выход, но я его не вижу. Я знаю лишь одно: Верховные Суинврагеды не перестанут изучать Осиана, пока не поймут, как именно работает моя магия. Избежать этого можно лишь одним способом: убить Талиесина Винна прежде, чем они успеют выяснить всё, что им нужно.

Мой взгляд вновь останавливается на его спине, пока мы бесшумно пробираемся по тёмному коридору. Я могла бы сделать это прямо сейчас. Он бы даже не понял, что происходит, пока не стало бы слишком поздно, а возможно, не понял бы вовсе. От моей руки смерть приходит быстро и почти всегда оказывается милосердной.

Я была готова отказаться от этой миссии лишь потому, что верила: рано или поздно наши пути разойдутся, как настойчиво обещало видение. Но если он не собирается меня отпускать и сам приковывает меня к себе, то какой выбор у меня остаётся? Он сказал, что я стану гибелью для нас обоих. Возможно, именно это и предвещало его видение. Я убью его, воскрешу и доставлю Ордену. Это уничтожит часть моей души, ведь до сих пор я обращалась к этой стороне своей магии лишь тогда, когда защищала собственную жизнь. И всё же разве сейчас я поступаю не ради того же? Я не знаю, что он собирается сделать со мной здесь, и всё же пока не могу на это решиться. Я слишком мало о нём знаю, чтобы воскрешение смогло закрепиться.

В конце коридора нас встречает ещё одна распахнутая дверь. Талиесин осторожно толкает её, и протяжный скрип петель эхом прокатывается по башне. Он замирает, не опуская меча, а я задерживаю дыхание и напряжённо вслушиваюсь в повисшую тишину. Несколько бесконечно долгих мгновений никто из нас не шевелится и не позволяет себе хоть немного расслабиться.

Лишь далёкий раскат грома нарушает затянувшуюся тишину, и напряжение понемногу отпускает нас. Талиесин медленно выдыхает, опускает меч и первым входит в комнату. Спустя мгновение внутри вспыхивает свет, и я, быстро оглянувшись через плечо, переступаю порог вслед за ним.

Мягкий бледно-жёлтый свет разливается по просторному жилому помещению, разделённому тяжёлыми гобеленами на три части. Пока Талиесин направляется к деревянному сундуку, спрятанному в дальнем углу, я подхожу ближе к ближайшему гобелену и невольно задерживаю взгляд на искусно вытканной сцене. Нити золота, густого багрянца и глубокого синего оживляют изображение, так что оно кажется почти настоящим окном в другой мир. На нём раскинулось побережье во всём своём великолепии: за линией горизонта догорает ослепительный закат, окрашивая небо тёплыми красками, а над высокими утёсами кружит плотная спираль скворцов.

Грудь сдавливает так сильно, что становится трудно дышать. Гобелен так пронзительно красив, что на несколько долгих мгновений я забываю обо всём вокруг и лишь стою, не в силах отвести взгляд, пока где-то на самом краю сознания начинает разливаться странное, едва уловимое покалывание.

Орден запретил подобное искусство, потому что считает, что оно привязывает нас ко лжи. Настоящий мир совсем не таков, каким его показывает этот гобелен. Искусство лишь отражает действительность, но никогда не становится ею, подобно отражению в тихой воде: на первый взгляд оно кажется настоящим, однако незаметно искажает именно то, что имеет наибольшее значение. Нас с детства учили, что привязываться к подобным вещам опасно, ведь стоит однажды принять искусство за истину, как магия начинает слабеть. А мы и без того владеем лишь жалкими остатками той силы, которой когда-то свободно распоряжались эльфы.

Пока я молча рассматриваю гобелен, Талиесин подходит ближе и, остановившись рядом, негромко произносит:

— Королева Эйриол сама соткала этот гобелен. Во всяком случае, так уверял торговец, у которого я его купил.

Я резко вскидываю голову.

— Торговец продал тебе его? Но как?

Он улыбается, заметив моё искреннее изумление.

— Защита пала несколько лет назад. Как я уже говорил, я часто бывал в таверне «Двойные Когти», а через неё постоянно проходили торговцы. У меня сундуки доверху набиты золотом, поэтому они всегда охотно вели со мной дела, даже если догадывались, что я далеко не обычный человек.

— Значит, ты никому не говорил, кто ты такой?

По его лицу медленно скользит едва заметная, почти печальная улыбка.

— Только одной женщине.

Я вновь обращаю взгляд к гобелену, стараясь сосредоточиться не на словах Талиесина, а на мастерстве того, кто его соткал. Если этот гобелен действительно создала королева Эйриол, ей удалось передать даже пену, закручивающуюся на гребнях волн. Белизна почти незаметно растворяется в густой морской синеве, а стая скворцов кажется живым облаком, которое движется в одном ритме с ветром и морем.

— Совсем как настоящее, — тихо произношу я, осторожно проводя кончиками пальцев по шероховатой ткани.

Цепь на запястье тут же звякает, и этого негромкого звука оказывается достаточно, чтобы в памяти один за другим всплыли все наставления Ордена. Искусство — порок. С трудом сглотнув, я поспешно опускаю руку, понимая, что мне не следовало получать от этого столько удовольствия, хотя я никогда не могла понять, почему красота сама по себе должна таить в себе опасность. Искоса взглянув на стоящего рядом мужчину, я замечаю, что он всё это время не сводит с меня глаз, а дрожащий свет свечи ещё резче очерчивает его лицо.

— И к тому же это запрещено, — добавляю я скорее для самой себя, чем для него.

— Тебя это действительно волнует?

— Да. По крайней мере, должно.

Он ничего не отвечает и лишь негромко хмыкает, а между нами вновь повисает молчание, в котором я слишком остро ощущаю его близость.

Меня постепенно бросает в жар, дыхание становится чуть тяжелее, и собственная реакция начинает раздражать всё сильнее. Вместо того чтобы позволять себе отвлекаться на подобные вещи, мне следовало бы внимательно оценивать расстояние между нами, просчитывать каждое движение и выжидать подходящий момент, чтобы убить его прежде, чем он успеет что-либо понять. Но отступники всё ещё могут скрываться где-то в башне, а значит, сейчас разумнее всего позволить изгнаннику разобраться с ними самому.

— Нам не стоит проверить остальную башню? — спрашиваю я, испытывая странное облегчение оттого, что голос звучит гораздо увереннее, чем чувствую себя на самом деле.

Однако вместо ответа он делает ещё один шаг и оказывается так близко, что между нами почти не остаётся пространства. Я невольно пытаюсь отступить, но за спиной тихо шуршит гобелен, не позволяя сделать ни шага назад. Одна мысль велит обойти его и уйти, другая требует сомкнуть пальцы на его горле, и обе тянут меня в разные стороны с такой силой, что в итоге я так и остаюсь стоять на месте.

Прищурившись, я всё же нарушаю затянувшееся молчание.

— Ты разве не слышал, что я сказала? Нам нужно проверить, не прячутся ли здесь отступники.

— В этом нет необходимости, — негромко отвечает он.

В тот же миг где-то высоко над нашими головами раздаётся глухой стук, заставляя меня мгновенно замереть. Я напряжённо вслушиваюсь, и каждый звук становится отчётливее. По комнате медленно разносится тихий скрежет, словно чьи-то когти неторопливо царапают дерево, а уже в следующее мгновение со стропил срывается что-то тяжёлое.

Гибкое существо бесшумно приземляется между нами. Оно не больше кошки,...

Гибкое существо бесшумно приземляется между нами. Оно не больше кошки, но в каждом его движении чувствуется настороженная уверенность хищника. Богатая каштановая шубка поблёскивает в свете свечей, и лишь яркий красный полумесяц на горле нарушает её однотонный окрас. Прищурившись, зверёк внимательно изучает меня, ловя глазами отблески пламени, затем замирает, лениво подёргивая хвостом, словно решает, есть ли мне место в этой комнате. В следующее мгновение он без всякого предупреждения бьёт лапой по моему сапогу, оставляя на коже сапога тонкие царапины. Я невольно вздрагиваю и отступаю на шаг, а куница довольно урчит, неторопливо обходит вокруг ног Талиесина, устраивается рядом с ним и продолжает неотрывно наблюдать за мной.

— Куница, — говорит Талиесин так, будто этим объясняется абсолютно всё. — Она опрокинула со стола свою миску с водой. Именно этот шум ты и слышала.

— Куница, — повторяю я, не сводя взгляда со зверька. — И она твоя… питомица?

— Брин живёт здесь вместе со мной, но, думаю, она смертельно оскорбилась бы, если бы кто-нибудь назвал её питомцем. — Он негромко усмехается, и этот неожиданно тёплый смех почему-то заставляет моё сердце забиться быстрее.

Я заставляю себя не обращать внимания на собственную реакцию и возвращаю разговор к тому, что действительно важно.

— Но следы оставила не она.

— Если бы в башне до сих пор скрывался кто-то чужой, Брин уже успела бы пустить в ход когти. — Он кивает на поцарапанные носы моих сапог.

— Пожалуй, в этом есть смысл. — Я ещё раз медленно обвожу взглядом комнату, всё сильнее ощущая неловкость. — Как думаешь, за чем они приходили?

— Им было нужно то, что хранится в моём сундуке.

Мой взгляд сам собой обращается к дальнему углу комнаты. Сундук исполосован глубокими бороздами вдоль стыков, словно кто-то отчаянно пытался вскрыть его когтями, однако все три тяжёлых замка так и остались нетронутыми. Вокруг на полу темнеют капли крови, и кажется, будто незваного гостя остановили прежде, чем он успел добраться до содержимого. Судя по всему, это сделал кто-то с острыми когтями, а Брин, довольно урча рядом, лишь подтверждает мою догадку.

Талиесин опускается перед куницей на колени и принимается ласково почёсывать её под подбородком, что-то едва слышно нашёптывая. До меня отчётливо доносятся слова: «Какая же ты умница».

Я молча наблюдаю за этой сценой, всё больше теряясь в попытках примирить увиденное с тем человеком, которого успела узнать. Тот, кто способен одним движением руки превратить плоть и кости в кровавое месиво, сейчас разговаривает с маленькой куницей с такой искренней нежностью, словно для него не существует существа дороже неё.

Старые легенды гласят, что куницы охраняют тайны пограничных земель и сторонятся всякого, кто носит меч. Они яростно кусаются, если их обидеть, отчаянно пускают в ход когти, почувствовав угрозу, но ради тех, кого считают своими, готовы идти хоть на край света. Видеть Талиесина на коленях рядом с Брин, слышать, как ласково он разговаривает с ней, значит неожиданно увидеть ту сторону его натуры, о существовании которой никто бы и не подумал. Уж точно не я.

Но уже в следующее мгновение память возвращает меня к тому, как я здесь оказалась. Он может сколько угодно заботиться о своей кунице, однако это ничуть не меняет того, что именно он притащил меня в эту проклятую башню в цепях.

— Что у тебя в сундуке? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Он едва заметно напрягается и поднимает на меня взгляд.

— Пока я не готов делиться этим с незнакомкой.

Я с трудом удерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

— Значит, ты всё-таки отказался от своей истории о том, что я годами приходила к тебе во снах?

— Женщина из моих снов никогда не позволила бы Ордену решать за себя и уж точно не посмотрела бы на гобелен так, словно перед ней оказалось что-то непристойное. — Он медленно поднимается на ноги, и руки тяжело опускаются вдоль тела. — У женщины из моих снов всегда было собственное мнение. Похоже, ты действительно оказалась права. Это была не ты.

По коже медленно разливается горячее, колкое раздражение.

— Не смей намекать, будто я какая-то марионетка. Ты понятия не имеешь, через что мне пришлось пройти.

Он вздрагивает, и его челюсть напряжённо сжимается, словно мои слова попали в цель.

— Я…

— Думаешь, я бездумно подчиняюсь? Что беспрекословно выполняю всё, чего требует Орден? — Я делаю шаг к нему, больше не пытаясь сдерживать вспыхнувшую ярость. — Ты хоть представляешь, через что мне пришлось пройти, сколько решений принять и чем пожертвовать, чтобы просто остаться в живых?

Теперь он действительно смотрит на меня. Не скользит взглядом мимо, не уходит в себя, а впервые смотрит по-настоящему, и я замечаю, как напряжение в его плечах едва заметно ослабевает.

— Если ты не подчиняешься им безоговорочно, тогда почему ты здесь?

Я невесело усмехаюсь.

— Здесь? Я здесь потому, что они не оставили мне другого выбора. Потому что хотят держать меня под своим контролем. Потому что угрожали единственному человеку, которому я небезразлична. — Пальцы сами собой сжимаются в кулаки, и ногти больно впиваются в ладони. — Так скажи мне, делает ли это меня марионеткой или всего лишь человеком, который пытается выжить в мире, где выбора попросту нет?

Слова вырываются сами собой, прежде чем я успеваю их остановить. Они слишком долго были заперты внутри, слишком долго рвались наружу, и теперь кажется, будто грудная клетка вот-вот не выдержит этого напора. Талиесин не отводит взгляда. Его холодные, непроницаемые глаза по-прежнему прикованы ко мне, и под этим взглядом стены, которыми я столько времени закрывалась от правды, начинают давать трещину.

— Я… я терпеть не могу их правила, — шепчу я, продолжая говорить, несмотря на ужас от собственного признания. — Ненавижу, что они заставляют меня пользоваться моей магией, хотя каждый раз я словно теряю часть себя.

Вот и всё. Я сказала слишком много.

Стиснув кулаки, я отворачиваюсь и подхожу к маленькому окну. Дождь барабанит по стеклу, ветер сотрясает старую раму, и этот грохот почти заглушает беспорядочный стук моего сердца. Никогда прежде я не чувствовала себя настолько потерянной, настолько разрываемой сомнениями в том, что должна делать. Зачем я вообще всё это сказала?

Орден защищает мир. И я искренне верю, что их дело правое.

И всё же я обязана им всем. Они приютили меня, когда у меня не осталось ничего, даровали мне свою магию, которая не разъедает мою душу так, как собственная. Они кормят меня, одевают, а Серен даже приняла меня в ближний круг, хотя большинство остальных по-прежнему смотрят на меня с плохо скрываемым отвращением. Но это не отменяет правды. Они держат меня под своим контролем, раз за разом отправляют на задания, никогда не принимая отказа, прекрасно зная, насколько многим я им обязана, и без стеснения этим пользуются.

А ещё есть Осиан.

Я закрываю глаза.

Он нуждается во мне.

— Выход есть, Суинврайг, — тихо говорит у меня за спиной Талиесин.

Я вздыхаю, и в груди снова разливается знакомая боль. Каждый раз вместе с ней возвращается одно и то же чувство, будто я собственными руками навсегда запираю правду внутри себя, прячу её так глубоко, что никто и никогда не сможет до неё добраться. Даже я сама.

— Выхода нет. Дело не только во мне.

Между нами ненадолго повисает тишина, а затем Талиесин негромко спрашивает:

— Дело в твоём напарнике, Осиане? Они что-то с ним сделали?

От неожиданности я резко оборачиваюсь.

Пока я стояла у окна, Талиесин успел разжечь огонь в очаге. Пламя неровно скользит по его обнажённой груди, подчёркивая густую сеть шрамов. Одни почти исчезли, побледнев настолько, что им, должно быть, уже много лет. Другие, напротив, выглядят совсем свежими: воспалёнными, ещё не успевшими как следует затянуться, словно появились только вчера.

Я не нахожу слов. Ненавижу себя за то, что продолжаю смотреть на него, но взгляд всё равно не отвести.

Тем временем Талиесин стягивает промокшую тунику и небрежно бросает её себе под ноги. Брин тут же бросается к ней, словно перед ним не мокрая одежда, а новая игрушка, принимаясь возиться с тканью и довольно урчать.

— Ну? — напоминает он.

Я чувствую, как щёки начинают гореть.

— Откуда ты знаешь, кто такой Осиан?

— Ты сама мне о нём рассказала.

Он достаёт из открытого шкафа сухую тунику, надевает её, скрывая под тканью рельефную грудь, испещрённую шрамами, затем берёт ещё одну тунику и штаны и бросает их мне. Ткань такая мягкая, что в моих влажных руках кажется почти невесомой.

— Подумал, ты захочешь переодеться. Выглядишь замёрзшей.

«Замёрзшей» — слишком слабое слово. Кожа уже отливает синевой, пальцев на ногах я почти не чувствую, а холод пробрал до самых костей и никак не хочет отпускать.

Я крепче прижимаю к себе сухую одежду.

— И как, по-твоему, я должна переодеться в цепях?

— Я сковал только одно запястье. Справишься.

Он коротко кивает и выходит за дверь. Брин сразу семенит следом, оставляя меня одну.

Спрятавшись за гобеленом, я снимаю промокший плащ, затем тунику, и с каждым сброшенным слоем одежды понемногу уходит накопившаяся за дорогу усталость. Когда я надеваю сухие вещи, тепло медленно разливается по телу, постепенно возвращая чувствительность озябшим рукам и ногам. Я закрываю глаза и глубоко вздыхаю. Впервые за много часов становится легче, и вместе с холодом понемногу отступает чувство, что мне больше некуда бежать.

Но облегчение длится недолго. Почти сразу меня вновь охватывает ужас от собственного признания. Конечно же, я не ненавижу Орден. Я ненавижу лишь то, что они порой вынуждают меня делать. Хуже всего то, что мои слова вполне можно принять за измену. Я никогда не осмелилась бы сказать ничего подобного в Каэр Драэне, даже Осиану, и до сих пор не понимаю, почему вообще заговорила.

Оставшись одна, я вновь ловлю себя на том, что взгляд невольно возвращается к гобелену с ярким закатным небом. Мне тоже хотелось бы уметь так же искусно запечатлевать увиденное, но всякий раз, когда я всё-таки решалась взять в руки карандаш, получались одни бессмысленные каракули.

«Когда-нибудь», — мелькает мысль, но я тут же обрываю её. Никаких «когда-нибудь». Мне страшно даже представить, что сделает Орден, если узнает, что я хотя бы однажды позволила себе рисовать.

И это уже слишком много изменнических мыслей для одного дня.

Выйдя из-за гобелена, я сразу замечаю в углу сундук, тот самый, который Талиесин с такой яростью пытался защитить. Несколько мгновений я колеблюсь, но любопытство всё-таки берёт верх, и я медленно подхожу ближе. Цепи тихо позвякивают при каждом шаге.

Сундук заперт, чего, впрочем, и следовало ожидать. И всё же я опускаюсь на корточки и пробую приподнять крышку, словно скованные руки всё-таки сумеют сделать то, что не удалось даже тому, кто когда-то оставил на ней глубокие борозды. Но крышка остаётся неподвижной. Со вздохом я откидываюсь на пятки, чувствуя, как внутри медленно нарастает раздражение. Что бы ни скрывалось в этом сундуке, Талиесин сделал всё, чтобы никто не смог заглянуть внутрь.

Оставив бесполезные попытки, я возвращаюсь к очагу и устраиваюсь в кресле, вытянув босые ноги к огню. За окнами по-прежнему бушует буря. Дождь с силой хлещет по стёклам, ветер завывает так, словно вокруг дома мечется целая стая диких зверей, и с каждой минутой всё труднее избавиться от ощущения, что эта непогода никогда не закончится. Стоит только подумать, что я заперта здесь и не могу уйти, как по телу пробегает неприятная дрожь, ведь даже когда буря наконец утихнет, выбраться отсюда всё равно не получится. Я подтягиваю колени к груди и безмолвно прошу звёзды указать мне путь.

Спустя некоторое время возвращается Талиесин, а рядом с ним трусцой семенит Брин. Он без лишних слов занимает второе кресло, на миг задерживает взгляд на цепи, сковывающей моё запястье, после чего в комнате вновь воцаряется тяжёлая тишина, нарушаемая только завыванием ветра и редким дребезжанием оконных стёкол.

— Что теперь? — наконец спрашиваю я, не выдержав затянувшегося молчания.

— Переждём ночь, — твёрдо отвечает он. — А утром посмотрим, что осталось от моста и насколько всё плохо.

Я невесело усмехаюсь.

— Мне не нужен дневной свет, чтобы сказать тебе, что этот мост теперь навсегда стал частью Северного моря.

— Утром решим, что делать дальше. — Он откидывается на спинку кресла, и дерево тихо поскрипывает под его весом. — Оставаться здесь нельзя. Рано или поздно Орден отправится на наши поиски, и это место они проверят одним из первых.

— Может, я и не против, чтобы они меня нашли.

Несколько секунд он молча смотрит на меня, прежде чем спокойно произносит:

— Не думаю, что встреча с Орденом закончится для тебя чем-то хорошим. Ты не понимаешь, что здесь происходит.

Я отвожу взгляд к тёмным окнам, сдерживая тяжёлый вздох.

— А если они не станут ждать до утра?

— Тогда будем разбираться.

— Очень обнадёживает, — тихо бормочу я.

Он едва заметно приподнимает бровь.

— Знаешь, в моих снах ты куда большая оптимистка.

Брин согласно урчит, словно соглашаясь с ним.

— Сложно быть оптимисткой, когда ты говоришь человеку, что однажды станешь причиной его гибели.

Талиесин негромко усмехается.

— Туше. — Однако улыбка почти сразу гаснет, и лицо снова становится серьёзным. — Но знаешь, что ещё ты мне сказала?

По спине медленно пробегает холодок.

— Ты всё время повторяешь, что это была я, но мы оба понимаем, что такого быть не могло. Я вообще не представляю, как подобное могло случиться хоть с кем-то. Такой магии больше не существует.

— Именно в это Орден и заставляет вас верить. Это первая ложь, которую вам внушают. Магия не исчезла. Она стала редкостью, но не умерла.

Я неловко ёрзаю в кресле, стараясь скрыть охватившее меня беспокойство, потому что лучше многих знаю: в его словах есть доля правды. До Уничтожения магия, подобная моей, встречалась куда чаще, как и та, которой владеет он. Орден всегда утверждал, что я получила свой дар лишь потому, что в младенчестве едва не умерла, заглянула в лицо смерти, а она по какой-то причине вернула меня в мир живых, наделив своим даром.

Но это по-прежнему не объясняет ни магию Талиесина, ни того, что происходит в его снах.

— Ладно. И что же она тебе сказала? — спрашиваю я.

— Она сказала, что стоит тебе убить человека и вернуть его к жизни, как тот станет беспрекословно выполнять любой твой приказ. Он превратится в твоего ревенанта.

Я крепко сжимаю губы. Проклятые звёзды. Если он знает всё, значит, ему проще избавиться от меня сейчас, чем ждать, пока я нанесу удар.

— Вот зачем нужны цепи, — спокойно говорит он, кивнув на моё скованное запястье. — Железо глушит твою силу. Пока они на тебе, ты не сможешь воспользоваться против меня своей магией смерти.

Я невольно опускаю взгляд на цепи, и до меня постепенно доходит смысл его слов. Когда-то Орден поймал Талиесина в железную сеть, а этой ночью отступники попытались сделать то же самое, потому что железо оказалось единственным, что способно сдержать его магию. Мне и в голову не приходило, что оно так же лишит силы и меня, ведь магия Ордена никогда не зависела ни от чего, кроме ограничений, заложенных в самих талисманах.

Но моя некромантия никогда не была даром Ордена. Моя сила всегда исходила от самой смерти.

— Блядь, — едва слышно вырывается у меня.

Всё это время я гадала, не слишком ли рано собиралась нанести удар, но теперь наконец понимаю, что у меня всё равно ничего бы не вышло. Пока на мне эти цепи, моя магия бесполезна, и только сейчас до меня по-настоящему доходит, что ловушка оказалась куда надёжнее, чем я думала. Сердце начинает колотиться ещё сильнее, а пальцы сами собой впиваются в колени.

— Что ты собираешься со мной делать?

— Мы переправим тебя через границу, подальше от Ордена, в Королевство Гелуин. Именно туда ты и притворялась, будто собираешься отправиться. А потом мне нужно будет закончить одно дело.

Я невесело усмехаюсь.

— Это худшее место, куда я только могла попасть. Они сразу поймут, кто я такая, и либо убьют меня на месте, либо используют как разменную монету.

— У меня есть знакомый в небольшой деревне сразу за южной границей. Боевые действия туда ещё не добрались, так что там ты будешь в безопасности.

— Прости, если мне трудно в это поверить.

— Можешь не доверять мне сколько угодно, Суинврайг. И это взаимно. — Он поднимается и протягивает мне руку. — Но как бы там ни было, тебе стоит поспать. День выдался долгим.

Я даже не смотрю на его протянутую ладонь.

— Насколько я вижу, кровать здесь всего одна, а я не собираюсь делить её с человеком, который заковал меня в цепи.

На его губах появляется едва заметная усмешка.

— Поверь, у меня тоже нет ни малейшего желания делить её с женщиной, которая собирается меня убить. Ты ложишься первой, а я пока посторожу. В полночь поменяемся.

— Ладно, — цежу я сквозь зубы.

Я иду за ним мимо гобелена в ту часть комнаты, где стоит кровать. Невысокий матрас лежит на грубо сколоченном деревянном основании и застелен толстым шерстяным одеялом, у изголовья аккуратно сложено несколько подушек, а над ними приколот лист пергамента с загнувшимися краями, исписанный незнакомыми мне словами. Кроме кровати, в комнате почти ничего нет: голые каменные стены, потёртый ковёр на полу и ничего лишнего. Осторожно опустившись на матрас, я стараюсь лишний раз не звенеть цепями.

Однако Талиесин не уходит. Вместо этого он поправляет одеяло, укрывая мои плечи, и его пальцы случайно касаются моей руки. Одного этого случайного прикосновения хватает, чтобы сердце предательски сбилось с ритма.

— Спи, — тихо произносит он, словно обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне. — Завтра тебе понадобятся силы.

Я крепче стискиваю челюсти и молча смотрю в потолок, где в дрожащем свете свечи медленно колышутся тени. Каждый инстинкт велит бежать, но идти мне некуда, да и сделать хоть что-нибудь я всё равно не могу, пока скована цепями. Талиесин скрывается за гобеленом, и уже через мгновение до меня доносится скрип кресла, в которое он садится.

Минуты тянутся одна за другой. За окнами по-прежнему воет ветер, в очаге негромко потрескивают поленья, и постепенно эти звуки сливаются в ровный, убаюкивающий шум. Я переворачиваюсь на бок, но цепи тут же больно впиваются в запястье, вынуждая снова лечь на спину. Несмотря на усталость, накопившуюся за весь день, тело остаётся напряжённым, а сон кажется бесконечно далёким.

Внезапный треск за окном заставляет меня мгновенно напрячься. Уже в следующую секунду Талиесин прорывается сквозь гобелен с обнажённым мечом в руке, а сидящий у него на плече Брин сердито стрекочет.

— Оставайся здесь, — негромко говорит он. — И как только я выйду, сразу запри дверь.

Я приподнимаюсь на кровати, чувствуя, как сердце начинает бешено колотиться.

— Но ты же сказал, что в башне никого нет и тот, кто сюда ворвался, давно ушёл.

— Ушёл, — коротко отвечает он. — Но теперь сюда пришёл кто-то ещё.

Он направляет на меня остриё меча.

— Не двигайся.

Дверь тихо щёлкает, когда Талиесин закрывает её за собой. Я...

Дверь тихо щёлкает, когда Талиесин закрывает её за собой. Я пересекаю комнату, ощущая, как холодный камень обжигает босые ступни, задвигаю тяжёлый засов и на несколько мгновений замираю, не сводя яростного взгляда с двери. Всю жизнь меня успокаивало одно-единственное знание: смерть любого врага зависела всего от одного прошептанного слова. Моя магия была последним средством, к которому я прибегала лишь в безвыходной ситуации, но распоряжаться ею могла только я. Теперь же Талиесин лишил меня и этого. Если тот, кто скрывается за дверью, ворвётся внутрь, я больше не смогу себя защитить.

Из-за двери доносится звон стали, и я вполголоса выругиваюсь. Почему этот ублюдок не использует свою силу? Неужели он действительно решил обречь нас обоих на смерть? Когда врага можно сковать морозом и покрыть его кожу льдом, который рассыплется на осколки, в клинках нет никакой необходимости. Если только железо подавляет его магию так же, как подавляет мою. Неужели наши силы гораздо больше похожи, чем мне казалось? Теряет ли он часть себя всякий раз, когда призывает лёд? Похоже, именно так и есть, иначе трудно объяснить, почему он настолько неохотно прибегает к своему дару. Я цепляюсь за эту мысль. Возможно, однажды мне удастся обратить это знание против него, хотя пока я даже не представляю, каким образом. Но сначала нужно пережить сегодняшнее нападение.

Я быстро обвожу комнату взглядом. Каменные стены, запылённые углы, тяжёлая мебель… Ничего. И только у камина замечаю кочергу, прислонённую к очагу. Подхватив кочергу, я прикидываю её вес в руке. До меча ей далеко, но сейчас выбирать не приходится. Затем мой взгляд останавливается на кресле у очага, и я, собравшись с силами, подтаскиваю его к двери, сооружая жалкое подобие баррикады. Она никого не остановит, но, возможно, выиграет для меня хотя бы несколько драгоценных мгновений.

Сжимая кочергу, я прячусь за тяжёлым гобеленом и прислушиваюсь, наблюдая, как по каменным стенам медленно скользят дрожащие тени. Сквозняк раскачивает оконные стёкла, отчего одинокий подсвечник с грохотом катится по полу, а почти сразу вслед за этим вновь раздаётся звон стали, на этот раз совсем рядом, настолько близко, что становится ясно: бой идёт прямо за дверью. Я ещё сильнее вжимаюсь в плотную ткань гобелена, стараясь дышать медленно и почти бесшумно, пока глухие удары металла, тяжёлое дыхание, сдавленные стоны и редкие ругательства эхом разносятся по башне, а мои пальцы так крепко стискивают кочергу, что костяшки начинают белеть.

В следующее мгновение дверь содрогается от мощного удара и с оглушительным треском распахивается внутрь. Кресло, которым я пыталась её подпереть, отлетает через всю комнату, разбрасывая вокруг щепки, и сердце начинает бешено колотиться, хотя времени поддаться страху уже не остаётся. Отбросив гобелен, я изо всех сил взмахиваю кочергой, и железо с глухим ударом врезается в человеческое тело. Нападавший хрипло вскрикивает от неожиданности, пошатывается и делает шаг назад, и только теперь я могу как следует его рассмотреть.

Передо мной стоит человек с абсолютно чёрными, пустыми глазами. Мантия Ордена свободно висит на его исхудавшей фигуре, ещё сильнее подчёркивая болезненную худобу.

Не позволяя ему опомниться, я использую инерцию разворота и снова замахиваюсь кочергой, рассчитывая сбить его с ног, но в последнее мгновение он вскидывает руку и перехватывает железный прут всего в нескольких дюймах от своей шеи. Кочерга дрожит в его хватке, и только сейчас я понимаю, какой чудовищной силой он обладает. Вся сила моего удара гаснет в одно мгновение, а вместе с ней по телу медленно расползается липкий холод страха.

— Изгнанник должен умереть, — шипит он. Пот струится по его лицу, каждое слово даётся с таким трудом, будто причиняет ему невыносимую боль, а грудь тяжело вздымается, пока он судорожно втягивает воздух. — И ты тоже.

Я ещё крепче стискиваю кочергу, изо всех сил стараясь сохранить ровное дыхание, несмотря на сердце, которое отчаянно колотится в груди.

— Почему? Кто ты? Чего вы хотите?

Он медленно поднимает взгляд к потолку, словно обращается вовсе не ко мне, а к кому-то незримому над нами.

— Ты несёшь то, что осталось, и это должно быть уничтожено прежде, чем оно пробудится.

— Я несу то, что осталось? Ты имеешь в виду… магию?

Я никак не могу понять, зачем её уничтожать. Все, даже наши самые заклятые враги, мечтают о том, чтобы магия вернулась вместе со звёздами, нашими мёртвыми богами, и всем тем, что было утрачено. Орден пришёл в восторг, когда нашёл меня, совсем ещё ребёнка, в котором сохранилась крошечная частица силы, которой когда-то владел весь наш народ. За всю свою жизнь я ни разу не слышала, чтобы кто-то говорил о необходимости уничтожить эту магию, даже те, кто боялся меня больше всего.

В глазах отступника вспыхивает странный огонь.

— Когда мы предадим тьму могиле, свет возродится.

Он стремительно отбрасывает кочергу в сторону и одновременно прижимает холодное лезвие к моей шее, но я успеваю вцепиться ему в горло почти в то же мгновение, и железные цепи на моих запястьях с оглушительным звоном ударяются друг о друга, раскатываясь по комнате подобно грому. Его глаза широко распахиваются от неожиданности.

— Марволаэт, — выплёвываю я.

Но, конечно, ничего не происходит. Проклятые железные цепи заперли в клетке зверя, живущего внутри меня, и теперь он мечется, рычит и рвётся наружу, пока внутри меня всё сильнее бушует ярость, словно пламя, которое вот-вот вырвется на свободу.

Удивление исчезает с его лица почти мгновенно, уступая место медленной, самодовольной улыбке.

— Железо, выкованное в землях людей, станет гибелью проклятых. — Его взгляд неторопливо скользит к лезвию кинжала. — Угадай, откуда он.

Он говорит об островах людей? Если так, то каким образом железная сеть оказалась в руках Ордена? Эльфы никогда не сотрудничали с людьми, и я ни разу не слышала, чтобы хоть кто-нибудь из них ступал на наш континент, не говоря уже о том, чтобы свободно ходить по улицам Каэр Драэна и торговать своими товарами.

Впрочем, задать этот вопрос я уже не успеваю. Талиесин оказывается у него за спиной так неожиданно, словно возник из ниоткуда, и в следующее мгновение остриё его меча проходит насквозь через череп отступника. Горячая кровь брызжет мне в лицо, его горло выскальзывает из моей хватки, и безвольное тело тяжело оседает на каменный пол.

Несколько долгих мгновений я даже не осознаю, что больше его не держу. Пальцы всё ещё остаются согнутыми, будто продолжают сжимать его шею, и только глухой удар тела о камень возвращает меня к реальности. Я молча смотрю, как кровь медленно вытекает из пробитого черепа и тёмной лужей растекается по полу. Даже после смерти его глаза ничуть не изменились, оставаясь такими же пустыми, широко раскрытыми и чёрными, как сама ночь.

И всё же я жива. Всё ещё дышу.

— Ты ранена, — хрипло говорит Талиесин, прижимая ткань к моей шее.

Я вскидываю на него взгляд. Он стоит так близко, что я отчётливо чувствую запах древесного дыма, глубоко въевшегося в его одежду.

— Что?

— Его лезвие всё-таки задело тебя. — Его взгляд быстро скользит по моему лицу и останавливается на глазах. — Ты в порядке? Что он тебе сказал?

Я невольно сглатываю, и только тогда чувствую резкую боль в горле. Должно быть, кинжал всё-таки рассёк кожу в тот миг, когда Талиесин нанёс удар, но я этого даже не заметила, слишком поглощённая словами отступника и попытками понять, что они могли означать. Возможно, ничего. Возможно, это был всего лишь бессвязный бред фанатика.

И всё же где-то глубоко внутри я чувствую, что в его словах есть доля правды.

— Он сказал, что мы должны умереть, потому что несём то, что осталось, и что, если нас убить, свет вернётся. — Я невесело усмехаюсь. — Думаю, он говорил о звёздах.

Я жду, что на его лице мелькнут удивление, тревога или хотя бы сомнение, но он лишь мгновенно мрачнеет.

— Пока он пробирался сюда, ещё двое пытались отвлечь меня. Кто-то должен был рассказать отступникам о тебе.

Я непонимающе хмурюсь.

— Хорошо, но разве ты не слышал, что я сказала? Эти люди верят, что, убив нас, смогут вернуть звёзды.

— Я услышал. Сейчас важнее другое. — Он запускает пальцы в волосы, всё ещё влажные после бури. — Кажется, я понял, как они сюда проникли. У подножия утёса есть проход, соединённый с материком туннелем. Его иногда затапливает, поэтому я не думал, что кто-нибудь вообще знает о его существовании, а уж тем более рискнёт воспользоваться этим путём.

— Почему? — настороженно спрашиваю я.

— Его может полностью затопить.

Узел тревоги медленно сжимается у меня в груди.

— Понятно. Значит, когда ты сказал, что утром мы оценим наши возможности…

— Я говорил именно об этом туннеле, на случай если мост окажется полностью разрушен, — спокойно отвечает он.

Я устало тру глаза, и усталость наваливается на меня тяжёлой волной. Казалось бы, после всего случившегося я должна испытывать страх или хотя бы тревогу, но вместо этого меня охватывает странное оцепенение, приглушая все чувства. Я даже не вздрагиваю, когда Талиесин осторожно подводит меня к очагу и усаживает в кресло, то самое, которое я так и не успела использовать для баррикады.

— Отдохни здесь. Брин побудет с тобой.

Через мгновение Брин запрыгивает ко мне на колени. Я рассеянно глажу Брин по мягкой шерсти, не отрывая взгляда от мерно пляшущего в камине пламени. Усталость постепенно берёт верх, тяжестью ложится на веки, проникает в каждую мышцу и медленно заполняет всё тело. Я чувствую, как проваливаюсь в темноту, и на этот раз уже не пытаюсь этому сопротивляться.

Я просыпаюсь с ощущением, будто за ночь всё моё тело одеревенело: каждая мышца ноет от напряжения, а шея затекла так сильно, что малейшее движение отдаётся болью. Разлепив опухшие после сна глаза и увидев перед собой давно остывший очаг, я не сразу понимаю, где нахожусь и почему на моих ногах оказались чужие серые шерстяные носки. Лишь несколько секунд спустя память обрушивается на меня сплошной лавиной, и я со стоном откидываю голову на спинку кресла. Сон закончился, но кошмар никуда не исчез.

Впрочем, носки так и остаются загадкой. Они явно не мои. Прошлой ночью я дралась с отступником босиком и до сих пор отчётливо помню, как его кровь медленно растекалась по каменному полу, подбираясь к моим ногам. Неужели Талиесин надел их на меня, пока я спала? На миг внутри становится теплее, но я тут же заставляю себя забыть об этой мысли. Неважно, надел он на меня эти носки или нет. Цепи по-прежнему сковывают мои запястья. Нахмурившись, я прослеживаю взглядом тяжёлые звенья до того места, где они закреплены на кресле, словно опасного зверя посадили на цепь, избавив тюремщика от необходимости сторожить его постоянно. А если он не караулит меня сейчас, значит, спит и, возможно, даже не заметит, как я двигаюсь.

Сердце начинает биться быстрее. Если сон Талиесина достаточно крепок, у меня, возможно, всё-таки есть шанс выбраться отсюда даже с цепями на руках. Задержав дыхание, я осторожно наклоняюсь в сторону, выглядывая из-за высокой спинки кресла. Гобелен полностью скрывает кровать, но больше ему прятаться негде. Я ищу глазами Брин, надеясь хотя бы по ней понять, где он, однако в комнате нет ни единого признака жизни. Если куница всё ещё здесь, значит, она рядом с Талиесином. Мне хочется верить, что она просто ушла охотиться на мышей или на любую другую мелкую добычу.

Мой взгляд вновь опускается на цепь, которой я прикована к креслу. Он закрепил её всего одним грубым узлом, и теперь я понимаю, что узел выглядит скорее небрежным, чем по-настоящему надёжным. Во мне осторожно просыпается надежда. Возможно, выбраться отсюда всё-таки не так невозможно, как казалось ещё вчера.

Пальцы начинают дрожать, пока я медленно, звено за звеном, высвобождаю цепь, изо всех сил стараясь не позволить металлу зазвенеть. Каждое едва заметное движение кажется мне оглушительным, хотя вокруг стоит такая тишина, что я слышу лишь собственное дыхание. Наконец цепь соскальзывает с крепления и тяжело ложится мне в ладони, а я тут же прижимаю её к груди, словно одного случайного звона достаточно, чтобы всё рухнуло.

Замерев, я почти перестаю дышать и долго прислушиваюсь, но в комнате ничего не меняется. Ни единого звука. Ни малейшего движения. Понимая, что другого такого шанса может уже не быть, я медленно поднимаюсь на ноги, не сводя глаз с гобелена, за которым должна находиться кровать. За гобеленом по-прежнему царит тишина, и, больше не решаясь медлить, я осторожно направляюсь к двери.

Сделав всего несколько шагов, я чувствую, как меня почти сразу останавливает настойчивый внутренний голос. Доставить восставшего из мёртвых Талиесина Ордену — единственный способ освободить Осиана, и, возможно, другого шанса подобраться к нему настолько близко, чтобы сомкнуть пальцы на его горле и произнести заклинание, у меня уже не будет. Но прежде необходимо избавиться от цепей, потому что, пока они остаются на мне, моя магия бесполезна.

Я могла бы забрать свой кинжал, незаметно спуститься на другой этаж, где он меня не услышит, разбить железо, а потом вернуться обратно ещё до того, как он проснётся.

Нет. Ничего из этого не выйдет. Я слишком мало знаю о Талиесине и понятия не имею, сколько продлится его воскрешение. Неделю? Несколько дней? Или ещё меньше? Возможно, этого времени хватило бы, чтобы увести Осиана подальше от Ордена… но что делать потом?

От страха становится трудно дышать, а в глазах начинает щипать от подступающих слёз.

Я больше не понимаю, что делаю. Ещё два дня назад… или уже три?.. мне казалось, что я знаю этот мир и своё место в нём. Он никогда не был идеальным, но в нём всё было понятно и привычно. Теперь же кажется, будто меня выбросили в чужую реальность, где привычные законы больше не действуют, а всё, во что я верила всю жизнь, внезапно перевернулось с ног на голову.

Хуже всего то, что где-то глубоко внутри меня живёт часть, которую я отчаянно пытаюсь заставить замолчать и которая вовсе не хочет возвращаться в Каэр Драэн. Именно она боится, что Талиесин всё-таки сказал правду, что в тот самый миг, когда я переступлю городские ворота, Орден окружит меня, схватит и уведёт, а Осиана я больше никогда не увижу, как бы ни пыталась его спасти. Возможно, это случится, даже если я выполню всё, чего они от меня требуют.

Я так крепко стискиваю цепь, что звенья больно впиваются в ладонь. Нет. Я просто слишком близко приняла его слова к сердцу.

С усилием прогнав эту мысль, я осторожно направляюсь к гобелену. Талиесин наверняка не расстаётся с оружием даже во сне, а значит, оно должно быть где-то рядом.

Я медленно огибаю тяжёлую ткань, и взгляд сразу устремляется к кровати. Несколько долгих мгновений я просто смотрю на неё, не в силах понять, что именно кажется мне неправильным. Покрывала лежат ровно, словно к ним никто не прикасался, а на подушке нет ни единой серебристой пряди.

Лишь спустя мгновение до меня доходит, что кровать пуста. Талиесина здесь нет.

Я не двигаюсь. В груди всё горит, а пальцы так...

Я не двигаюсь. В груди всё горит, а пальцы так крепко стискивают цепь, словно только она удерживает меня в реальности. На краткий миг сердце сжимается от тяжёлого разочарования. Талиесина здесь нет, а значит, я свободна, но почему тогда эта свобода кажется почти невыносимой?

За спиной вдруг едва слышно шевелится воздух. Я резко оборачиваюсь, чувствуя, как сердце на миг замирает, и встречаюсь взглядом с Талиесином. Он лениво прислонился плечом к дверному косяку за гобеленом и наблюдал за мной с едва заметной насмешливой улыбкой, а между его ног почти бесшумно сновала куница.

— Ты правда думала, что я позволю тебе уйти так легко? — негромко спрашивает он.

Цепь выскальзывает у меня из рук и с глухим звоном падает на пол. Я машинально сжимаю кулаки, но слова застревают в горле.

Талиесин вопросительно приподнимает бровь.

— И что бы ты сделала, если бы действительно застала меня спящим, Суинврайг? Попыталась бы задушить меня этой цепью?

— Это вообще не моя цепь, — огрызаюсь я.

Он лишь тихо усмехается, устало качнув головой.

— Неужели ты решила, что я не буду готов к тому, что ты снова попытаешься сбежать? Или что спокойно усну, пока вокруг бродят отступники? Кто-то ведь должен был стоять на страже.

— Пошёл ты, — цежу я сквозь зубы, вскидывая скованную руку и зло встряхивая цепью у него перед лицом. — Просто отпусти меня. Я вернусь в Каэр Драэн, а ты можешь отправляться в своё Королевство Гелуин, исчезнуть с моих глаз или хоть броситься в Ядовитое море. Мне всё равно.

Он даже не меняется в лице.

— Я недостаточно тебе доверяю, чтобы отпустить и надеяться, что ты не воспользуешься своей магией смерти. А теперь пошевеливайся, иначе мы оба не доживём даже до завтрака.

Не дождавшись ответа, он терпеливо вздыхает и уже без тени насмешки добавляет:

— Мы уходим. Немедленно.

Я только прищуриваюсь.

— Неужели ты всерьёз думаешь, что я добровольно пойду с тобой?

— Как знаешь, можешь остаться, — спокойно отвечает он, по-прежнему не меняя расслабленной позы, словно ему совершенно некуда спешить. Затем он небрежно кивает в сторону лестницы. — Без меня ты всё равно не выберешься из башни. А если каким-то чудом и выберешься, то одна, без оружия, долго среди отступников не проживёшь.

С этими словами он поднимает мою сумку, спрятанную за дверью, и слегка покачивает её в руке.

— Думаю, ты всё же захочешь вернуть свою сумку. Заберёшь её, если пойдёшь со мной.

— Ты ублюдок. Тебе хоть раз говорили об этом?

Я так сильно стискиваю кулаки, что ногти впиваются в ладони, но это лишь заставляет Талиесина улыбнуться ещё шире.

— Чаще, чем я способен сосчитать, — невозмутимо отвечает он. — Со временем к этому привыкаешь.

— Отлично, — цежу я сквозь зубы. — Тогда я позабочусь о том, чтобы ты услышал это ещё не раз.

Он отталкивается от косяка, и улыбка становится ещё шире.

— На меньшее я и не рассчитывал.

Я молча смотрю на него, постепенно признавая то, что уже давно стало очевидным: выбора у меня нет. Можно остаться в башне и ждать, пока сюда снова доберутся отступники, а можно пойти за человеком, которого Орден считает своим самым опасным врагом. И как бы сильно я его ни ненавидела, отрицать очевидное бессмысленно. Если я останусь рядом с ним, у меня появится возможность узнать о нём гораздо больше, а значит, однажды завершить то, ради чего я вообще сюда пришла.

Почему я до сих пор не сдалась, я и сама не понимаю. Любой здравомыслящий человек давно бы отказался от этой затеи. Мне же сейчас нужно только одно — выбраться отсюда. Когда мы выберемся из башни, у меня снова появится выбор: я смогу сбежать, если представится шанс, смогу дать отпор или останусь рядом ровно настолько, насколько потребуется, чтобы вытянуть из него всё, что он так тщательно скрывает.

С этой мыслью я подхожу к нему, резко вырываю свою сумку из его руки и заставляю себя выдержать его взгляд, не позволяя ни злости, ни страху взять верх.

— Пока я в твоей ловушке, — говорю я спокойным голосом, хотя сердце бешено колотится, — но так будет не всегда. Когда моя магия вернётся, я надеюсь, тебе хватит смелости встретиться со мной лицом к лицу. А теперь веди.

Факел отбрасывает на стены дрожащие тени, пока мы всё глубже спускаемся в самое нутро земли. По гладкому камню непрерывно стекает вода, оставляя за собой тонкие ядовитые потёки, а винтовая лестница всё тянется и тянется, будто ей не будет конца. Мы идём вниз уже очень долго, час, а может, и больше. Где-то после двадцатого пролёта Талиесин предупредил меня держаться ближе к центру ступеней и ни в коем случае не касаться стен. Мы опустились так глубоко, что Ядовитое море начало просачиваться сквозь толщу камня, и теперь его ядовитая вода медленно сочится по стенам, способная содрать плоть до самых костей.

Наконец лестница заканчивается. В дрожащем свете факела перед нами появляется вход в низкий туннель, и страх подкатывает к горлу, но я заставляю себя проглотить его и вслед за Талиесином, на плече которого по-прежнему сидит Брин, переступаю порог, скрываясь в темноте. Под подошвами гулко отзывается камень, а шум воды, бегущей где-то впереди, с каждым шагом становится всё громче.

Чем дальше мы идём, тем сильнее мне кажется, будто стены медленно смыкаются вокруг нас. Дышать становится всё труднее, проход постепенно сужается, и мне всё сложнее отделаться от ощущения, что сама земля вот-вот погребёт нас под толщей камня и навсегда скроет от света. Возможно, это звучит слишком драматично, но одно лишь чувство западни всегда вызывало у меня ощущение, будто в собственном теле вдруг становится тесно. Сколько себя помню, больше всего я боялась оказаться взаперти, не имея возможности пошевелиться, вдохнуть полной грудью или произнести хоть слово, словно навеки запертой в собственном теле, закованной, как чудовище.

Эта мысль словно срывает печать с воспоминаний, которые я годами старалась запереть в самых тёмных уголках памяти. Передо мной вновь всплывают лица мертвецов. Я снова вижу боль в их глазах, слышу ужас в их голосах в тот миг, когда они понимают, что я силой вырвала их из Иного мира, вернула в мир живых лишь затем, чтобы отнять их последние тайны ради пользы Ордена. Как бы я ни старалась избавиться от этих воспоминаний, они продолжают накатывать одно за другим. Передо мной проходит бесконечная вереница призраков, которых я сама обрекла на эту участь, и каждый взгляд, каждое безмолвное обвинение ранит сильнее предыдущего. Вместе с ними вновь поднимается вопрос, который уже давно не даёт мне покоя. Что ждёт их после второй смерти? Орден утверждает, что они возвращаются в Иной мир, но откуда им это известно? Да и разве вообще кто-то может знать ответ наверняка?

Чьё-то осторожное прикосновение к локтю вырывает меня из этого водоворота мыслей, и лишь теперь до меня доходит, что я давно остановилась, а дыхание срывается с губ короткими, неровными вдохами.

— Ты в порядке? — голос Талиесина глухо разносится по туннелю.

Не дождавшись ответа, он опускается на одно колено. Даже так он почти одного со мной роста и спокойно встречает мой взгляд.

— Суинврайг?

По спине пробегает дрожь, на мгновение оттесняя панику.

— Перестань называть меня так.

Взгляд Талиесина становится серьёзнее, но вместо привычной неприязни я неожиданно замечаю в нём что-то ещё, и сердце, вопреки всему, не ожесточается, а лишь болезненно сжимается.

— Но ведь ты и есть Суинврайг, разве нет?

— Ты произносишь это так, будто это проклятие, — тихо отвечаю я, отступая на шаг и качая головой. — Не делай вид, что это не так.

Несколько долгих секунд он молча смотрит на меня, и за это время туннель начинает казаться совершенно нереальным, словно мы застыли где-то между миром живых и миром мёртвых, между настоящим и тем, что навсегда утрачено. Звон в ушах постепенно становится всё громче, дыхание окончательно сбивается, а темнота медленно подступает к краям моего зрения.

В его глазах появляется беспокойство.

— Дыши. Ты в порядке.

Но слова человека, который совсем недавно заковал меня в цепи, уже не способны пробиться сквозь подступающую панику. Она вновь стискивает горло и всё глубже затягивает меня в свою бездну, пока окружающий мир окончательно не растворяется в густой, непроглядной черноте.

Шипение волн первым прорывается сквозь забытьё, возвращая меня в сознание. Я с вскриком рывком сажусь, всё ещё не в силах вырваться из тисков паники, пока ветер хлещет по коже, а мир медленно обретает привычные очертания. Подо мной мягкая трава, над головой раскинулось безоблачное лазурное небо. Давящая глубина исчезла, и лишь теперь до меня окончательно доходит, что я снова на поверхности.

По телу прокатывается дрожь облегчения. Я так давно не испытывала подобных приступов, что почти убедила себя, будто наконец оставила этот страх в прошлом, но он по-прежнему преследует меня, словно призраки всех тех, кого я обрекла. Дрожащими руками я закрываю лицо ладонями, стараясь сдержать слёзы. Я не имею права дать слабину здесь и уж тем более не могу позволить ему увидеть меня такой.

— Тебе лучше? — раздаётся за спиной голос Талиесина.

Я вздрагиваю, хотя с самого начала знала, что он рядом. Он бы всё равно не оставил меня здесь одну хотя бы потому, что по-прежнему не намерен спускать с меня глаз.

— Смотря что ты называешь «лучше», — отвечаю я, не оборачиваясь.

Он подходит ближе и опускается рядом на землю, положив предплечья на согнутые колени. Ветер треплет его серебристые волосы, но он, кажется, совсем не обращает на это внимания.

— Хочешь рассказать, что произошло там, внизу?

— Нет.

Он лишь кивает, словно именно такого ответа и ожидал.

— Похоже, тебя пугает сама мысль оказаться в ловушке.

Я хмурюсь.

— А разве не каждый чувствует то же самое?

— Каждый. Но не до такой степени.

Раздражение мгновенно вспыхивает во мне, и я сразу хватаюсь за возможность перевести разговор в другое русло.

— Полагаю, тебе пришлось тащить меня на себе через весь туннель. Не захотел бросить своего убийцу в затапливаемом туннеле?

— Искушение было велико, — невозмутимо отвечает он.

Я закатываю глаза.

— Я бы поблагодарила тебя за спасение моей жизни…

— Снова, — невозмутимо напоминает он.

— Хорошо. Снова. — Мысли невольно возвращаются к отступнику, который едва не убил меня в башне. — Но почему-то мне не верится, что ты сделал это просто так. Тебе что-то от меня нужно, просто я пока не понимаю, что именно.

— Хм. — Он слегка склоняет голову. — И что, по-твоему, мне может быть нужно от тебя, Суинврайг?

— То же, чего хотят все остальные. — Я пожимаю плечами. — Чтобы я с помощью своей магии достала для тебя то, что тебе нужно. Только вот что именно, Талиесин Винн?

Он с тихим вздохом поднимается на ноги, давая понять, что разговор окончен.

— Нам пора. До сумерек нам нужно добраться до дороги, ведущей вглубь материка, иначе ночь выдастся не из приятных.

Только теперь я действительно осматриваюсь. Мы стоим на вершине утёса, отрезанного от материка. Ветер треплет одежду, на губах оседает соль, а далеко позади, за полосой моря, под ярким солнцем зеленеют склоны. Значит, мы всё ещё не на материке.

Я медленно поворачиваюсь, и внутри всё сжимается. Слева темнеет вход в туннель, из которого мы только что вышли, а справа тянется узкий каменный хребет, извивающийся среди волн. На многие мили вокруг нет ничего, кроме этой неровной полосы суши, которую безжалостно захлёстывает море, и лишь где-то далеко впереди она наконец снова соединяется с материком, уходя вдоль побережья.

Сердце начинает биться быстрее. Хребет слишком узкий, слишком неровный и совсем не внушает доверия. Одного взгляда достаточно, чтобы понять, что путь предстоит нелёгкий.

— Ты же говорил, что туннель соединяет твою башню с материком, — тихо произношу я.

— Так и есть. Просто не самым прямым путём. — Он одаривает меня лукавой улыбкой. — Это и есть самая окольная часть пути.

Я тяжело вздыхаю и закрываю глаза.

— Блядь.

— Всё будет хорошо. Просто не торопись и смотри под ноги. — Он слегка наклоняется вперёд и указывает куда-то вдаль. — Видишь? Брин отлично справляется.

— Брин — куница, — сухо отвечаю я. — Она для этого и создана.

Он тихо усмехается.

— А ты нет?

Я бросаю на него выразительный взгляд.

— Неужели я похожа на человека, который любит гулять по краю пропасти?

— Пока нет, — беззаботно отвечает он.

В этот момент на нас обрушивается особенно сильный порыв ветра. Я теряю равновесие, левый сапог соскальзывает по влажной траве, и ещё мгновение, и я полетела бы вперёд, но рука Талиесина успевает крепко перехватить меня за предплечье. Сердце на миг ухает вниз, однако я лишь стискиваю зубы, высвобождаю руку и молча продолжаю идти, ориентируясь на мелькающую впереди тень Брин.

Продвигаемся мы так медленно, что путь кажется бесконечным. Как я и говорила Талиесину, я совсем не создана для подобных переходов. Моё место рядом с магией, рядом с мёртвыми, чьи голоса слышу только я, рядом с тайнами, которые приходится распутывать даже тогда, когда сами они уже не понимают, что пытаются сказать. Да, я тренировалась с Осианом, как и все Суинврагеды, но одно дело упражнения и совсем другое — такой путь. Никогда прежде мне не приходилось требовать от своего тела так много, и уже меньше чем через час ноги начинают ныть от усталости.

После особенно мучительного подъёма через груду влажных камней я без сил опускаюсь в траву. Сердце тяжело колотится в груди, а прохладный ветер, ещё совсем недавно безжалостно сбивавший меня с ног, теперь кажется настоящим спасением, мягко охлаждая разгорячённую, покрытую потом кожу. Несколько мгновений я сижу, подтянув колени к груди и крепко обхватив их руками. Оковы на запястье болезненно упираются в ногу, вновь напоминая, что здесь от меня ничего не зависит, и я заставляю себя сосредоточиться на дыхании, медленно вдыхая и так же медленно выдыхая.

Больше всего я ненавижу то, что именно это способно меня сломить. Не сражение, не магия и даже не страх смерти, а всего лишь узкий, продуваемый всеми ветрами каменный хребет и унизительное осознание того, что тело, которое всегда меня слушалось, в действительности остаётся лишь хрупкой оболочкой, способной подвести в самый неподходящий момент. Я поднимаю взгляд на тропу впереди, но материк, кажется, нисколько не стал ближе, и единственное, чего мне сейчас хочется, — свернуться клубком прямо здесь, закрыть глаза и больше не двигаться.

В поле зрения появляется Талиесин. Он молча протягивает мне руку и лишь затем негромко произносит:

— Нам нужно идти дальше.

Усталость тяжёлым грузом придавливает меня к земле, однако он по-прежнему стоит прямо и спокойно, словно этот путь почти не требует от него усилий. Дыхание у него остаётся ровным, во всём облике нет ни намёка на напряжение, и именно это раздражает меня сильнее всего, потому что каждое мгновение напоминает, насколько неравны наши силы. Эта мысль заставляет меня подняться без его помощи, но, отталкиваясь ладонью от земли, я вдруг ощущаю под пальцами что-то необычное.

Под пальцами лежит обугленное перо.

Нахмурившись, я наклоняюсь ближе и замечаю, что даже почерневшее от огня, оно всё ещё едва заметно мерцает тёплым оранжевым светом, напоминающим отблеск закатного солнца. Осторожно подняв находку, я подношу её к свету и почти сразу узнаю. Это перо огненной птицы. Сердце вновь начинает биться быстрее, а взгляд сам собой скользит по каменистым склонам, потому что встреча с огненными птицами сейчас последнее, чего нам не хватает.

Талиесин осторожно забирает у меня перо и несколько секунд молча рассматривает его, задумчиво сведя брови.

— Может быть, ветер принёс его откуда-то ещё, — предполагаю я, хотя уже по собственному голосу понимаю, что сама не верю этому объяснению.

Едва договорив, я понимаю, насколько нелепо прозвучали мои слова. Здесь действительно пролетала огненная птица, вопрос лишь в том, когда именно. Если это случилось несколько дней назад, вчерашний шторм давно унёс бы перо далеко отсюда.

— Я пойду впереди.

Он возвращает мне перо так естественно, словно заранее знает, что я не стану его выбрасывать. И, к собственному удивлению, я действительно не могу заставить себя расстаться с этой находкой, потому что где-то в самой глубине сознания поднимается странное, почти необъяснимое чувство, будто она должна остаться со мной. Оно приходит откуда-то из глубин памяти, до которых я больше не могу дотянуться. Может быть, когда-то я уже держала в руках такое же перо. Может быть, это один из тех осколков прошлого, которые моя магия безжалостно вырезала из моей памяти.

От этой мысли болезненно сжимается грудь. Я давно смирилась с ценой своего дара и с тем, что он постепенно стирает целые куски моей жизни. Обычно исчезнувшие воспоминания почти ничего для меня не значат. Я привыкла идти вперёд, смирившись с тем, что в моей памяти остаются пустые места, словно комнаты полуразрушенного дома, куда уже никогда не захочется возвращаться. Но сейчас всё иначе. Меня не отпускает мучительное чувство, что это перо, или другое, точно такое же, когда-то было для меня по-настоящему важным, и сильнее всего я ненавижу то, что не могу вспомнить почему.

Я лишь тихо благодарю Талиесина, осторожно убираю перо в сумку, после чего мы снова продолжаем путь.

Дальше мы молча продолжаем путь. Всё моё внимание приковано к узкой тропе, тянущейся по самому краю пропасти, поэтому ни сил, ни желания поддерживать разговор уже не остаётся, а Талиесин, кажется, и сам полностью погружён в собственные мысли. По-своему даже забавно, что именно сейчас представилась бы идеальная возможность попытаться сбежать, если бы не отвесные скалы по обе стороны хребта, не оставлявшие мне больше свободы, чем цепь на запястье.

Внезапно впереди мелькает знакомое каштановое пятнышко. Брин стремительно несётся обратно по тропе, вихрем проносится мимо меня, ловко взбирается по ноге Талиесина и прижимается дрожащим тельцем к его шее. Стоит ей прильнуть к нему, как он меняется до неузнаваемости.

— Брин, что случилось? — тихо спрашивает он, ласково почёсывая её под подбородком.

Куница отвечает коротким встревоженным стрекотанием, и каким-то непостижимым образом Талиесин понимает каждое её предупреждение. Он медленно поднимает голову, внимательно всматривается в тропу впереди, и лицо его сразу каменеет. По затылку пробегает холодок, когда он почти неслышно произносит:

— Осторожно. Впереди гнездо огненных птиц.

Мы могли бы развернуться и вернуться назад, но башня не...

Мы могли бы развернуться и вернуться назад, но башня не сулила нам спасения, а другого пути попросту не было. Оставалось лишь идти вперёд и довериться судьбе, которая вела нас прямо к огненным птицам. Если верить легендам, эти создания скорее выклюют незваным гостям глаза, чем подпустят их к своим птенцам. За всю свою жизнь я не встречала никого настолько храброго или настолько безрассудного, чтобы отправиться на поиски их гнёзд.

— Я так понимаю, другого пути с этого хребта нет, — произношу я, изо всех сил стараясь сохранить спокойствие.

В ответ Талиесин лишь мрачно усмехается и указывает вниз. Далеко под нами Ядовитое море с неистовой силой швыряет волны о подножие утёсов, и одного взгляда достаточно, чтобы понять: если огненные птицы сочтут нас угрозой, именно там оборвётся наш путь.

— Просто держись позади меня, — спокойно говорит он. — Я постараюсь дать им понять, что мы не причиним вреда.

— Ну да, — бормочу я, переводя взгляд на дрожащую куницу, устроившуюся у него на плече. — Ты же у нас теперь заклинатель зверей.

— Мы с Брин уже очень давно вместе, — отвечает он, не пытаясь сказать что-либо ещё.

Мы продолжаем путь, осторожно ступая по узкому хребту. Рука Талиесина всё это время покоится на навершии меча, хотя я прекрасно знаю, что он никогда не обнажит его против огненной птицы. Когда-то эти создания были спутниками богов, сопровождали их в битвах и своим пламенем испепеляли древних врагов, превращая в пепел целые армии. Теперь они остаются последним напоминанием о мире, где сама земля была наполнена магией, поэтому считаются неприкосновенными для всех, кроме того человека из трактира.

Тропа постепенно уводит нас с вершины в небольшую впадину, укрытую от пронизывающего ветра. Здесь, вплотную к источенному солью камню, лежит огромное гнездо, свитое из длинных ветвей и бесчисленных прутьев. Оно занимает почти всю ширину тропы, а среди переплетённых веток белеют осколки разбитых яиц с бледной скорлупой, отливающей полированным золотом. На первый взгляд гнездо кажется пустым, но уже в следующее мгновение взгляд цепляется за неподвижный силуэт у самого края.

Там, свернувшись клубком, лежит одна-единственная огненная птица. Её глаза закрыты, грудь тяжело вздымается, яркие перья исполосованы кровью, а из глубокой раны на боку медленно сочится бледная желтоватая сукровица.

У меня невольно перехватывает дыхание, и прежде чем я успеваю осознать собственное движение, мои пальцы уже сжимают руку Талиесина.

— Это та огненная птица из трактира.

Он переводит взгляд на меня и на мгновение замирает под моим прикосновением, а затем снова смотрит на птицу. В его глазах мелькает что-то неуловимое, какая-то невысказанная мысль, и от этого у меня вновь перехватывает дыхание.

— Каковы шансы? — едва слышно произносит он.

Почему-то я сразу понимаю, что говорит он вовсе не об огненной птице, однако сколько ни пытаюсь, не могу догадаться, что именно он имеет в виду. Меня? Те сны? Какое отношение всё это имеет к происходящему, я понять не в силах.

— Я хочу помочь ей, — тихо говорю я.

Не дожидаясь ответа, я осторожно протискиваюсь мимо Талиесина и медленно подхожу к гнезду, не сводя глаз с раненой огненной птицы. Лишь оказавшись рядом, я понимаю, что её дыхание совсем не такое ровное, каким показалось издалека. Каждый вдох даётся ей с тяжёлым хрипом, больше похожим на предсмертный стон, и от этого у меня болезненно сжимается грудь. Даже без дара целителя ясно, что без помощи она долго не протянет.

Я осторожно перелезаю через край гнезда и, стараясь двигаться как можно тише, ступаю на хрупкое переплетение ветвей, которое едва слышно потрескивает под моим весом. Огненная птица даже не пытается поднять голову. Напротив, она словно ещё глубже оседает в гнезде, будто последние силы окончательно оставляют её и она медленно ускользает за грань жизни.

Я медленно протягиваю руки к огненной птице. Пальцы дрожат, а вместе с ними нарастает мучительное ощущение, что я всё-таки опоздала.

— Это необычайно скверная идея, — говорит Талиесин у меня за спиной. — Если другая огненная птица вернётся, пока ты в гнезде, они разорвут тебя в клочья. Даже мой лёд их не остановит.

Его голос словно доносится откуда-то издалека. Что-то гораздо более древнее и глубокое, чем разум или собственная воля, неудержимо влечёт меня вперёд. Осторожно коснувшись бока огненной птицы, я чувствую, что её перья удивительно мягкие и всё ещё сохраняют тепло, несмотря на холодный горный воздух.

И в тот же миг на меня обрушивается ощущение такой силы, словно тяжёлый молот с размаху врезается мне в грудь. Совсем рядом я ощущаю нечто тёмное и невидимое, будто сама смерть уже склонилась над своей добычей и медленно запускает в неё когтистые пальцы, пытаясь вырвать последние крупицы жизни. Я невольно отшатываюсь и жадно хватаю ртом воздух. За годы службы в Ордене мне довелось прикоснуться почти к полусотне мёртвых тел, но ничего подобного я не испытывала ни разу. Все они уже покинули этот мир, поэтому прежде мне никогда не доводилось чувствовать сам голод смерти.

К горлу подкатывает тошнота, и всё внутри восстаёт против происходящего. Это кажется неправильным. Противоестественным.

— Суинврайг? — обеспокоенно зовёт Талиесин.

— Она умирает. Я должна что-то сделать, — едва слышно отвечаю я, протягивая ему скованное запястье. Голос срывается почти на шёпот. — Сними с меня цепи.

К моему удивлению, он не спорит. Осторожно приподнимает мою свободную руку, вставляет ключ в замок, и уже через мгновение железные оковы с тихим звоном падают на прутья гнезда. Прохладный ветер касается освобождённой кожи, и это простое прикосновение приносит такое неожиданное облегчение, что на миг я едва не теряю связь с реальностью.

— Осторожно, — тихо предупреждает он.

Но мои руки словно перестают мне принадлежать. Они сами ещё крепче прижимаются к боку огненной птицы, и под ладонями я ощущаю слабый, сбивчивый стук её сердца. Что-то внутри откликается на магию, будто услышало давно забытый зов, и в следующее мгновение эта сила вспыхивает с такой яростью, что я невольно вскрикиваю. Вместе с ней приходит понимание. Оно рождается само собой, словно всегда было частью меня, и, каким бы безумным оно ни казалось, я уже знаю, что должна сделать.

—Эух умайт, — шепчу я. —Буддуголиаэт дрос варволаэт.

Победа над смертью.

Магия поднимается из самой глубины моего существа и мощным потоком перетекает через мои руки в тело огненной птицы. Её гул заполняет всё вокруг, сливаясь с рёвом ветра, гуляющего по хребту, и мне кажется, будто сам мир начинает трещать по швам. Я крепко стискиваю зубы и полностью отдаюсь этой силе, изо всех сил стараясь не отрывать ладоней от раненой птицы.

И в то же мгновение где-то глубоко внутри меня исчезает ещё одно воспоминание.

Боль от этой утраты пронзает душу так резко, словно в неё вонзается острое лезвие. Почти сразу её сменяет новая, ещё более мучительная вспышка, разрывающая голову изнутри так, будто чей-то меч пронзает мне череп. Ноги начинают дрожать, колени подгибаются, и я бессильно оседаю на переплетение прутьев. Даже сквозь эту агонию до меня всё же доходит страшная истина. Я не позволила тьме забрать огненную птицу, и теперь она обрушивает на меня свой гнев. Эта невыносимая боль, эта очередная потеря воспоминаний и есть цена, которую приходится платить.

От этого невозможно защититься. Никакие тренировки не способны подготовить к мгновению, когда магия требует платы не только плотью, но и душой.

Совсем рядом раздаётся жалобное шипение Брин, настолько пронзительное, что звук застревает у неё в горле. В следующее мгновение руки Талиесина обвивают меня сзади и крепко прижимают к груди, будто он действительно способен заслонить меня от самой смерти. Он держит меня так уверенно, словно уже делал это когда-то давно, а моё тело само льнёт к нему, будто помнит то, чего не помню я. Мир вокруг медленно меркнет, пока не остаются лишь его тепло, моя боль и отчаянное биение сердца.

И вдруг боль исчезает, словно тьма наконец отступает. Обессилев, я тяжело оседаю на Талиесина, и в этот миг уже не имеет значения ни то, что он мой враг, ни то, что Орден отправил меня сюда убить его. Кем бы ни был Талиесин Винн, он не идёт ни в какое сравнение с той призрачной тварью, что охотится за душами. И именно её гнев я только что навлекла на себя.

Дрожа всем телом, я медленно отстраняюсь и заглядываю ему в лицо. Он смотрит на меня с тревогой, но без удивления, словно давно знал, что всё закончится именно так.

— Ты знал, что это произойдёт, не так ли? — спрашиваю я дрожащим голосом.

Он медленно выдыхает, будто даже это короткое признание даётся ему нелегко.

— Да.

Я долго всматриваюсь в его лицо, пытаясь понять по нему то, о чём он упорно молчит.

— Расскажи мне всё, что ты от меня скрываешь.

Вместо ответа он лишь крепче притягивает меня к себе и прижимается подбородком к моей макушке, словно этот простой жест способен заменить любые слова. Меня окутывает терпкий аромат цветущей рябины, исходящий от его кожи, и он кажется таким мучительно знакомым, что сердце болезненно сжимается. Мне хочется оттолкнуть его, но тело словно перестаёт мне подчиняться. Вместо этого я закрываю глаза и ещё несколько долгих мгновений просто остаюсь в его объятиях, с трудом переводя дыхание сквозь спазм, сдавивший горло.

И впервые за всё это время я позволяю себе задуматься. Я слишком многого не помню. Что, если когда-то Талиесин был частью моей жизни? Что, если я действительно приходила в его сны?

Нет. Эта мысль вспыхивает в сознании с такой силой, что мгновенно заглушает все остальные. Я резко стискиваю зубы и отстраняюсь от него. Цепь в его руке тихо звякает, сразу напоминая о том, что он сделал. Стоит ей звякнуть, как он тоже замирает, будто этот звук возвращает его к тому самому мгновению. Его взгляд невольно опускается на моё освобождённое запястье, а на скулах заметно напрягаются желваки.

Он мне не друг. Он для меня никто.

Я поднимаюсь на ноги. Они дрожат и едва держат меня, но я всё равно заставляю себя выпрямиться.

— Мне нужно знать всё, что ты от меня скрываешь.

Он снова сжимает челюсть и ненадолго отводит взгляд, словно до последнего не решается заговорить, но спустя мгновение всё же сдаётся.

— Я не знаю, как ты приходила ко мне, — тихо говорит он, — но ты приходила. И не один раз. Сначала лишь затем, чтобы предупредить меня. Потом мы начали разговаривать. Ты рассказывала мне истории, и одна из них была об огненной птице, которую ты спасла. Точно так же, как спасла эту.

Он поворачивается ко мне, и его взгляд так пристально впивается в моё лицо, что у меня невольно перехватывает дыхание.

— Эта птица была очень важна для тебя. Ради неё ты была готова отправиться хоть на край света. Скажи, что ты этого не помнишь. Скажи, что это была не ты. Но, когда я смотрю на тебя сейчас, я вижу узнавание. Что-то внутри тебя откликнулось. Значит, память ещё не исчезла окончательно.

Слёзы катятся по моим щекам, а где-то глубоко в груди медленно разрастается глухая, ноющая пустота. Когда я наконец пытаюсь заговорить, приходится собрать остатки сил, чтобы вытолкнуть из себя хоть несколько слов.

— Я ни хрена не помню.

Он подходит ближе, осторожно стирает пальцем слезу с моей щеки и поднимает руку так, чтобы я увидела прозрачную каплю.

— Слёзы говорят совсем о другом.

— Тогда где моя огненная птица? Если она действительно была у меня, как ты говоришь, почему её нет рядом?

— Не знаю, — тихо отвечает он. — И поверь, я уже давно задаю себе тот же самый вопрос.

— Я чувствую её так ясно, словно она всё ещё часть меня. — Прижав ладонь к груди, я пытаюсь уловить это странное ощущение, которое не поддаётся объяснению. — Но внутри пустота. Я не помню ни её, ни всего, что с ней связано.

— После того, что ты только что сделала, ты, должно быть, потеряла ещё часть воспоминаний.

Его взгляд скользит мимо меня к огненной птице. Она спокойно дышит, и каждый её ровный вдох почему-то приносит моей истерзанной душе долгожданное облегчение.

— Мне всё равно, — шепчу я, чувствуя, как предательски дрожит голос. — Я должна была её спасти.

— Знаю, — отвечает он уже совсем мягко. — Потому что, даже потеряв память, ты не перестала быть собой. Только теперь я по-настоящему это понял.

Несколько долгих мгновений я молча всматриваюсь в его лицо, пытаясь найти в нём ответы, прежде чем всё же задаю вопрос, который всё это время не даёт мне покоя.

— Кто ты такой, Талиесин Винн? Ты не просто изгнанник, которого отверг Орден. Я чувствую, что ты скрываешь нечто куда более важное, но упорно отказываешься говорить мне правду.

Его губ касается странная, почти печальная улыбка.

— Я верну небо.

Несколько секунд я просто смотрю на него, не в силах осмыслить услышанное.

— Что это значит?

— Я собираюсь восстановить небо. Именно это я скрывал всё это время, хотя подозреваю, что Орден уже обо всём догадался. Поэтому они и отправили тебя за мной, потому что сделают всё возможное, лишь бы не дать мне довести начатое до конца.

Я медленно качаю головой, пытаясь примирить услышанное со всем, во что верила всю жизнь.

— Но Орден хочет вернуть звёзды. Нас всегда учили, что именно ради этого они ведут войну.

— Это вторая ложь, в которую тебя заставили поверить, Суинврайг. Когда небо снова наполнится звёздами, магия перестанет принадлежать Ордену и вновь станет свободной. Именно этого они боятся больше всего, потому что вместе с ней потеряют и свою власть.

Я до боли прикусываю внутреннюю сторону щеки, отчаянно цепляясь за всё, во что меня учили верить с самого детства. Голова становится тяжёлой, перед глазами на мгновение всё расплывается, словно я слишком долго не могла вдохнуть полной грудью. И всё же что-то внутри меня откликается на его слова. Орден действительно стремится подчинить магию своей власти, и я слишком хорошо испытала это на себе.

— Если всё это правда, — наконец произношу я, с трудом узнавая собственный голос, — тогда какое отношение ко всему происходящему имеют огненные птицы? Как со всем этим связан ты, твои сны и отступники, которые охотятся на нас? И почему я ничего не помню, если всё произошло совсем недавно? Ты правда думаешь, что Орден способен на такое?

Последние слова звучат почти как крик. Мне трудно поверить, что я произнесла их вслух, потому что усомниться в Ордене означает совершить измену, а даже допустить подобную мысль уже считается преступлением. Услышь это кто-нибудь, кроме Талиесина Винна, меня повесили бы в тот же день, когда я вновь ступила бы на землю Каэр Драэн.

И всё же я не могу в это поверить. Орден никогда не стал бы скрывать от меня нечто настолько важное, а ещё труднее представить, что они могли сознательно помешать возвращению звёзд.

Пусть звёзды никогда не будут забыты.

Но даже в собственных мыслях эти слова звучат неубедительно. Я снова и снова пытаюсь ухватиться хоть за что-нибудь, что могло бы опровергнуть сказанное Талиесином, заставляя себя вспомнить хотя бы один случай, когда Орден действительно пытался исцелить небо или вернуть миру то, что было безвозвратно утрачено. Но память упорно молчит.

Перед глазами всплывают лишь бесконечные поручения: выслеживать беглецов, разыскивать тех, кто уклонялся от призыва, охотиться на людей, которых подозревали в связях с мятежниками. Всё, что мне поручали, неизменно сводилось к одному — служить войне, которой, казалось, не будет конца. Сколько бы я ни перебирала сохранившиеся воспоминания, среди них не находится ничего, что говорило бы о попытках Ордена вернуть исчезнувших богов и звёзды, исцелить расколотое небо или хотя бы начать залечивать рану, оставшуюся после их исчезновения.

Любая подобная мысль ещё совсем недавно показалась бы мне кощунственной. Годы обучения должны были задушить её ещё до того, как она успела бы оформиться, однако этого не происходит. Она остаётся внутри, медленно набирает вес и всё сильнее давит на убеждения, которые всю жизнь казались мне непреложной истиной.

Если Талиесин говорит правду и Орден действительно ничего не сделал, чтобы восстановить небо, тогда ради чего я жила все эти годы, постепенно теряя саму себя? Почему теперь мне кажется, что всю жизнь я гналась за призраками?

И всё же остаётся ещё одна возможность. Что, если вместе со многими другими воспоминаниями исчезли и те, что рассказывали о том, как Орден действительно пытался спасти этот мир?

Далёкий раскат грома прорезает шум, не смолкающий у меня в голове, и я невольно поднимаю взгляд, встречаясь глазами с Талиесином. В его взгляде столько спокойствия и молчаливого участия, что я невольно чувствую облегчение, хотя не хочу себе в этом признаваться. Я не должна верить ни единому его слову. Разумеется, он станет обвинять Орден, ведь именно они разрушили его жизнь, сослали сюда и отрезали от всего остального мира.

Я снова убеждаю себя, что он всего лишь пытается помешать мне исполнить то, ради чего я сюда пришла, однако эта мысль никак не согласуется с тем, что происходит у меня на глазах. Если бы он действительно хотел меня остановить, то давно нашёл бы способ сделать это, причём куда более жестокий, чем просто лишить меня возможности пользоваться магией с помощью железных цепей.

Будто угадав ход моих мыслей, он без единого слова размахивается и швыряет цепь с утёса. Она с грохотом ударяется о скалы, ещё долго звенит, перекатываясь по камням, а затем исчезает где-то далеко внизу среди бушующих волн. Я молча провожаю её взглядом, не переставая удивляться, потому что именно этого поступка ожидала от него меньше всего.

— Зачем? — тихо спрашиваю я.

— Потому что я знаю, как сильно ты ненавидишь цепи, — едва слышно отвечает он. — Только не заставь меня пожалеть, что я от неё избавился.

Сердце начинает биться так сильно, что каждый удар отдаётся в висках. Почти не осознавая собственных действий, я медленно поднимаю руку и осторожно касаюсь его шеи. Он не вздрагивает и даже не думает отстраняться. Напротив, продолжает спокойно смотреть мне в глаза так, словно ждал этого прикосновения и теперь хочет показать, что не боится меня, даже если я решу обратить свою силу против него.

Его кожа оказывается неожиданно тёплой и мягкой, и меня вдруг охватывает странное желание обхватить ладонью его шею целиком вовсе не для того, чтобы произнести смертельное заклинание, а лишь затем, чтобы почувствовать под пальцами ровные удары его пульса, ощутить, как при каждом вдохе и каждом глотке движется его горло. Я невольно сглатываю, провожу языком по пересохшим губам, а взгляд сам собой скользит от сильного изгиба его шеи к широким плечам. Кровь шумит в ушах и горячей волной разливается по всему телу, постепенно вытесняя остальные мысли, пока в какой-то миг мне не начинает казаться, что кроме нас двоих вокруг больше ничего не существует.

Но внезапный раскат грома вновь разрывает небо, и наваждение исчезает так же быстро, как возникло. Я поспешно отдёргиваю руку, чувствуя, как лицо заливает жар, и она бессильно опускается вдоль тела именно в тот миг, когда мы одновременно произносим:

— Нам нужно идти.

Я невольно улыбаюсь, и Талиесин отвечает едва заметной улыбкой, однако она исчезает почти сразу. Его взгляд становится настороженным, глаза широко распахиваются, он резко хватает меня за руки и одним движением отводит себе за спину, одновременно потянувшись другой рукой к рукояти меча. Позади него огненная птица медленно поднимается из гнезда, широко расправляя огромные крылья. Из уголков её клюва вырываются языки пламени, а воздух прорезает такой пронзительный клёкот, что в ушах начинает звенеть.

В следующее мгновение она срывается вниз по склону хребта, превращаясь в стремительный вихрь из огня и перьев. Я выскальзываю из-за спины Талиесина и бросаюсь к самому краю гнезда. Пальцы до боли впиваются в острые ветви, пока я, перегнувшись над пропастью, неотрывно слежу за её полётом. Одно бесконечно долгое мгновение птица стремительно падает вниз, затем цепляется когтями за отвесную скалу, на миг замирает и почти сразу исчезает в узкой расщелине.

Я ещё долго всматриваюсь ей вслед, чувствуя, что сердце всё ещё бешено колотится, а пальцы всё крепче стискивают хрупкие прутья гнезда.

— Как думаешь, она злится на меня за то, что я не позволила смерти забрать её? — тихо спрашиваю я, вспоминая слова Осиана.

Талиесин опускается рядом, упираясь одним коленом в край гнезда, некоторое время молча смотрит на расстилающийся далеко внизу мир и лишь потом негромко отвечает:

— Нет. Мне кажется, она хочет, чтобы мы последовали за ней.

— Смотри. — Его палец скользит по развилке тропы. Одна...

— Смотри. — Его палец скользит по развилке тропы. Одна тропа круто уходит вниз, к самому морю, а другая тянется вдоль вершины хребта. Ни один из путей не кажется мне удачным, но верхняя тропа хотя бы позволяет держаться подальше от ядовитых брызг.

— Она накричала на нас и улетела, — говорю я, хмурясь. — По-моему, это совсем не похоже на приглашение следовать за ней.

Он молча протягивает руку, и лёд в его взгляде на мгновение сменяется чем-то необузданным.

— Просто доверься мне. Сможешь?

— Нет, не думаю. — Я вопросительно выгибаю бровь. — А ты смог бы довериться мне?

Он только усмехается.

— Справедливо.

После этого Талиесин больше не пытается меня переубеждать. Он лишь продолжает стоять с протянутой рукой, не сводя с меня внимательного взгляда, и, несмотря на все возражения, готовые сорваться с языка, я всё же вкладываю пальцы в его ладонь и позволяю вести себя через гнездо, пока под ногами с сухим треском ломаются ветки.

Если не считать цепей, он ещё не сделал мне ничего дурного. Я прекрасно понимаю, что доверять ему нельзя, по крайней мере не до конца, но и не верю, что он желает мне зла. Скорее наоборот, всё это время он словно из кожи вон лез, чтобы сохранить мне жизнь, и спасал меня уже не раз. Однако позволять себе расслабиться я тоже не могу. Я слишком долго выживала в мире бесконечной войны, чтобы теперь утратить осторожность.

Спуск оказывается гораздо длиннее, чем я ожидала. Через каждые двадцать или тридцать шагов я останавливаюсь, прижимаюсь к скале и внимательно всматриваюсь в тропу впереди, но расщелина словно не становится ближе. Вскоре под тяжёлой завесой тёмных волос шея покрывается испариной, и я наскоро заплетаю косу, укладывая её вокруг головы, чтобы убрать волосы с кожи. Всё это время Талиесин молча следит за каждым моим движением с таким вниманием, словно перед ним не человек, а какое-то невиданное существо из другого мира.

Когда мы наконец добираемся до расщелины, становится ясно, что издали она выглядела совсем иначе. Перед нами оказывается не узкая щель в скале, а настоящий вход в пещеру, за которым уже сгустилась темнота, скрытая линией хребта от последних лучей заходящего солнца. Я стараюсь не думать о том, что это означает, ведь ночь застигла нас прежде, чем мы успели спуститься с хребта. Конечно, мы нашли убежище, но сердце всё равно продолжает тревожно биться, потому что никто из нас не знает, что скрывается в глубине пещеры.

Талиесин первым входит в пещеру, а я, глубоко вдохнув, следую за ним, напоследок бросив через плечо долгий взгляд в сторону материка. Зелёные поля ещё светятся в лучах заходящего солнца, но по ним уже расползаются длинные густые тени, похожие на пальцы смерти, совсем недавно тянувшиеся ко мне. Они никуда не исчезли, и куда бы я ни отправилась, смерть всё равно последует следом.

По спине пробегает дрожь, и я заставляю себя отвернуться. Даже если смерть действительно наблюдает за мной, добраться до меня ей не под силу. Ей никогда этого не удавалось, сколько бы раз я ни мешала ей забирать чужие души.

Огненная птица уже ждёт нас внутри. Стоит мне переступить порог, как из раскрытого клюва огненной птицы сыплются искры, которые в следующее мгновение вспыхивают настоящим пламенем и охватывают сложенный на земле хворост. Тёплый свет быстро разливается по нависающим каменным сводам, выхватывая из темноты высеченные в камне и закрашенные белой краской знаки, и я невольно замираю, чувствуя, как учащается пульс. Это заклинания. Мои заклинания.

Я поднимаю руку и указываю на слово «Марволаэт», но не решаюсь произнести его вслух, не желая испытывать судьбу. Обычно, чтобы магия откликнулась, мне достаточно сомкнуть пальцы на чьём-то горле, однако здесь что-то ощущается неправильно, и вдоль позвоночника медленно пробегает холодок тревоги. Если где-то магия и способна нарушать привычные правила, то именно здесь.

— Это то самое слово, — говорит он, слегка выгибая бровь, словно просит подтвердить то, в чём и без того уже уверен.

— То самое. — Я продолжаю скользить взглядом по стенам. — Оно написано здесь больше сотни раз.

— Жутковато. Возможно, огненная птица хочет, чтобы ты меня убила.

Он произносит это нарочито легко, но я всё равно различаю едва заметное напряжение в его голосе. Странно осознавать, насколько хорошо я научилась улавливать малейшие оттенки его интонации, которые любой посторонний наверняка оставил бы без внимания.

Эта мысль на мгновение сбивает меня с толку, и я невольно задерживаю взгляд на его лице. Неужели я действительно его знаю? Тогда почему не могу вспомнить? Всё остальное, что произошло за последние десять лет, сохранилось в памяти, так почему исчезли именно воспоминания о нём? Как вообще можно забыть такого человека?

Такое лицо трудно забыть. Линию его челюсти отмечают веснушки, которые лишь ещё сильнее подчёркивают её точёные очертания. Нет… не веснушки. Я всматриваюсь внимательнее и понимаю, что их всего шесть, и расположены они так, словно образуют созвездие, оставшееся с тех времён, когда звёзды ещё не погасли.

Пожалуй, я никогда не видела лица красивее.

Эта мысль проносится в голове прежде, чем я успеваю её остановить. Опомнившись, я поспешно отвожу взгляд в сторону, надеясь, что он ничего не заметил. Мне нельзя смотреть на него так, нельзя даже позволять себе подобных мыслей, но взгляд, словно живя собственной жизнью, снова находит его лицо. Он уже смотрит прямо на меня, и сердце на миг замирает, пропускает удар, а затем начинает колотиться так сильно, будто вот-вот вырвется из груди. Он слегка склоняет голову набок и вопросительно хмурится.

— Ты не слышала мой вопрос?

Я прочищаю горло.

— Прости, нет. Я… считала. Что ты спросил?

Его бровь медленно ползёт вверх.

— Я сказал, что странно видеть это заклинание столько раз, если учесть, насколько мало тех, кто способен им пользоваться. Полагаю, других некроманток ты не знаешь.

— Не называй меня так, — отвечаю я, чувствуя, как непроизвольно сжимаются кулаки.

— Значит, «Суинврайг» тебе не нравится. «Некромантка» тоже. Тогда как мне тебя называть?

— У меня есть настоящее имя, — говорю я, прищурившись. — Но я приберегаю его для людей, которые не заковывают меня в цепи и не таскают за собой по горным хребтам.

На его челюсти напрягается желвак.

— И правда считаешь, что альтернатива была лучше?

— Альтернатива без цепей? Безусловно.

— Но сейчас ты уже не в цепях.

— Это ещё не значит, что ты не попытаешься снова заковать меня.

Медленная лукавая улыбка касается его губ.

— Не искушай меня.

— Да пошёл ты нахрен, — огрызаюсь я.

Он наклоняется ближе, и его голос становится ниже, а в следующую секунду срывается на хриплый рык.

— Да пошла ты, некромантка.

От его низкого хрипловатого голоса по позвоночнику пробегает неожиданная дрожь, но на моём лице не отражается ни тени эмоций. Он всего лишь пытается вывести меня из себя, а доставлять ему такое удовольствие я не собираюсь.

отворачиваюсь и заставляю себя вновь сосредоточиться на огненной птице.

— Вместо того чтобы мне угрожать, лучше обрати внимание на пещеру, в которую ты меня притащил. Хотя смотреть здесь особенно не на что, если не считать хаотичного нагромождения заклинаний.

На этот раз он действительно прислушивается к моим словам и неторопливо обводит взглядом пещеру. Почти идеально круглая, она окружает огненную птицу, которая по-прежнему стоит возле пылающей кучи хвороста и внимательно наблюдает за нами. Ни одного прохода, ведущего дальше в глубь горы, здесь нет, только гладкие серые стены, сплошь покрытые заклинаниями. Но взгляд всё равно снова и снова возвращается к одному и тому же слову, повторённому столько раз, что начинает казаться, будто сами стены выкрикивают его нам в лицо. Я вновь перевожу взгляд на Талиесина, невольно задаваясь вопросом, не пытается ли огненная птица подтолкнуть меня к тому, чтобы убить его.

Он замечает выражение моего лица и слегка хмурится.

— У тебя снова этот взгляд.

— Какой именно?

— Тот, который появляется всякий раз, когда ты решаешь, не пора ли сомкнуть руки у меня на шее и произнести «Марволаэт».

Я невольно напрягаюсь и почти шёпотом отвечаю:

— Не произноси это слово, особенно здесь.

В тот же миг огненная птица переступает с ноги на ногу и отходит в сторону, открывая прямоугольную плиту, высеченную в каменном полу. На её поверхности выгравировано то же самое слово, только на этот раз оно выведено кровью. Талиесин сразу оказывается рядом, опускается на корточки, просовывает пальцы в узкие щели по краям плиты и напрягается так, словно и впрямь надеется раздвинуть камень голыми руками. Я невольно отступаю на шаг, чувствуя, как где-то внизу живота туго сворачивается тревога, а взгляд беспокойно мечется между ним и огненной птицей.

— Не думаю, что нам стоит к этому прикасаться.

Он наконец отпускает плиту и устало проводит тыльной стороной ладони по лбу.

— Я знаю, что это такое. Я слишком долго это искал.

— Что именно?

— Я слышал, что где-то на этом хребте спрятано нечто очень важное. На поиски ушли годы, но до сегодняшнего дня мне ни разу не удавалось найти эту пещеру. Как я уже говорил, каковы были шансы, что мы окажемся здесь именно сейчас?

По спине пробегает холодок. Меня тревожат не только его слова. Сам воздух здесь кажется непривычно тяжёлым, а магия давит со всех сторон и пульсирует на коже так отчётливо, что её невозможно не замечать. Постепенно до меня доходит то, чего я не поняла сразу. Это вовсе не след смерти, сохранившийся здесь с древних времён. Это магия. Моя магия. Я не узнала её лишь потому, что прежде никогда не чувствовала ничего подобного нигде и ни в ком, кроме самой себя. Но эта пещера пропитана ею насквозь, словно её стены веками впитывали именно эту силу.

— Что же здесь спрятано? — всё-таки спрашиваю я, хотя уже страшусь ответа.

Талиесин поднимает голову и спокойно встречается со мной взглядом.

— Нечто, связанное с Днём Отбора и с тем, что уничтожило наше небо и наших богов. Я верю, что именно здесь скрывается ключ, который позволит всё восстановить.

Я поджимаю губы и медленно качаю головой.

— Это невозможно.

— Почему? — спокойно спрашивает он, хотя в его голосе отчётливо звучит вызов.

— Потому что, если бы нечто подобное действительно существовало, кто-нибудь давно бы о нём узнал. Кто-нибудь уже пришёл бы сюда, нашёл его и воспользовался. — Я поднимаю руку, не давая ему вставить ни слова. — Знаю, что ты сейчас скажешь. Если речь об Ордене, то они не стали бы ничего предпринимать, потому что не хотят возвращать небо. И…

— Нет, — перебивает он. — Я собирался сказать совсем другое. До тех пор пока несколько месяцев назад не исчезли чары, этот хребет был полностью укрыт магией. Даже если бы Орден захотел добраться до этой пещеры, сделать этого он всё равно не смог бы. И потом, если бы они знали, что здесь спрятано нечто настолько важное, то вряд ли сослали бы меня именно сюда.

Мой взгляд невольно опускается на потайное отделение в полу.

— В твоих словах есть смысл…

— Только звучишь ты так, будто сама в это не веришь.

Я медленно качаю головой.

— Просто в этом месте есть что-то странное. — Я ненадолго умолкаю, пытаясь подобрать слова. — Такое чувство, будто у этих стен есть глаза и сама пещера неотрывно наблюдает за нами, хотя всё вокруг пропитано смертью. — С моих губ срывается тихий сухой смешок. — Наверное, после таких слов я действительно кажусь безумной.

— Если ты безумна, значит, и я тоже, потому что я постоянно чувствую на себе чей-то взгляд. — Он кивает в сторону входа. — Брин даже заходить внутрь не хочет.

Только теперь я замечаю, что куницы нет рядом. Она беспокойно расхаживает по тропе перед пещерой, то и дело раздражённо постукивая хвостом по земле.

— Я её не осуждаю, — тихо бормочу я.

— Что ж, — говорит он, снова поворачиваясь к каменной плите, — чем скорее ты поможешь мне открыть её, тем скорее мы сможем уйти.

Я резко оборачиваюсь к нему. Он молча ждёт, но, как бы сильно мне ни хотелось развернуться и уйти, ноги словно приросли к каменному полу. С того самого мгновения, как я увидела его одиноко сидящим в глубине трактира, где-то на самом краю сознания не давало покоя смутное воспоминание, тревожное и до странности знакомое, словно оно изо всех сил пыталось пробиться наружу.

Ты уже где-то видела это лицо.

Я молча пересекаю пещеру, опускаюсь рядом с ним на колени, и мы вместе берёмся за резную каменную плиту. На этот раз она поддаётся, с тяжёлым скрежетом сдвигаясь с места и поднимая густое облако пыли. Я заходусь кашлем, чувствуя, как глаза начинает щипать, и сквозь кашель едва различаю приглушённые ругательства Талиесина.

— Что случилось? — спрашиваю я, разгоняя рукой оседающую пыль.

Одного взгляда на его помрачневшее лицо оказывается достаточно, чтобы понять ответ ещё до того, как он успевает заговорить.

— Здесь пусто. Кто-то нас опередил.

— Я не вижу проблемы. У того, кто забрал это...

— Я не вижу проблемы. У того, кто забрал это отсюда, цель наверняка та же самая. — Я медленно опускаюсь на пятки и невольно хмурюсь, замечая, как меняется его лицо. За этими словами явно скрывается что-то ещё, о чём он упорно предпочитает молчать. — Если только ты ищешь это не для того, чтобы очистить своё имя. Или, что ещё хуже, собираешься использовать это против Ордена. Против жителей Каэр Драэн.

Он тихо, почти безрадостно усмехается.

— Иногда ты так похожа на неё, что смотреть на тебя больно, а уже в следующее мгновение становишься совершенно чужой, словно само ваше сходство было лишь жестокой насмешкой.

— Значит, моё сходство с ней кажется тебе насмешкой? — Я резко поднимаюсь на ноги, до боли сжимая кулаки. — Что ж, тогда знай: я искренне, каждой клеточкой своего тела, ненавижу тебя, Талиесин Винн.

— Слабое оскорбление, некромантка. Особенно для той, у кого не хватает духу довести дело до конца.

Больше не сказав ни слова, он поднимается, стряхивает с ладоней пыль и собирается пройти мимо, но я преграждаю ему дорогу. Одной рукой хватаю его за предплечье, другой смыкаю пальцы у него на шее, вынуждая остановиться, и, запрокинув голову, впиваюсь взглядом в его лицо. Он даже не пытается отвернуться. Его светло-голубые глаза холодны и остры, словно ледяные осколки. Я невольно сглатываю, чувствуя, как сердце всё сильнее колотится в груди.

— Давай, — хрипло произносит он. — Сделай это. Убей единственного человека в этом проклятом богами мире, которого не отталкивает то, что ты некромантка.

Его слова ранят куда сильнее любого оскорбления, и у меня на миг перехватывает дыхание.

Все считают тебя чудовищем.

Я слишком хорошо понимаю, что в его словах есть доля правды, и это понимание обжигает больнее пощёчины. Но я ни за что не позволю ему увидеть, как сильно они меня задели, поэтому лишь медленно выгибаю бровь.

— И после этого ты говоришь, что тебя не отталкивает то, что я некромантка?

— О, отталкивает, — с горечью отвечает он. — Просто совсем не так, как ты сейчас думаешь.

Он легко вырывается из моей хватки. Я могла бы удержать его, стоило лишь сильнее стиснуть пальцы, но вместо этого сама отпускаю его.

Уже во второй раз.

Интересно, сколько ещё таких возможностей у меня будет, прежде чем я упущу последнюю?

Пока он идёт к выходу из пещеры, Брин проскальзывает внутрь, ловко взбирается по его ноге и привычно устраивается в ложбинке между шеей и плечом. Талиесин бросает взгляд наружу, ненадолго замирает, затем молча качает головой, снимает с плеч рюкзак и достаёт спальник.

— Слишком темно. Придётся переждать ночь здесь.

Здесь. Вдвоём. После всего, что мы только что наговорили друг другу.

Стоит мне выглянуть наружу, и становится ясно, что он прав. Побережье окончательно поглотила ночь, тропа бесследно растворилась во мраке, и различить впереди хоть что-нибудь уже невозможно. Единственной альтернативой остаётся прыгнуть в море, и на одно короткое мгновение эта мысль кажется почти заманчивой.

Вместо этого я устраиваюсь у костра. Пока мы ссорились, огненная птица, которой давно пора было дать имя, успела принести новую охапку сухих веток и снова раздуть пламя. Я стараюсь не думать о Талиесине, расстилаю спальник, достаю из сумки дорожный хлеб и медленно жую, позволяя теплу костра понемногу прогнать холод, успевший пробраться под кожу.

Не проходит и нескольких минут, как меня начинает клонить в сон. За сомкнутыми веками постепенно рождается странная мелодия, сотканная из потрескивания горящих веток, далёкого шума моря и мерного скрежета точильного камня о сталь. Постепенно в неё вплетается ещё один звук — едва слышное тихое напевание.

Я поворачиваюсь на бок и открываю глаза. Талиесин сидит у входа в пещеру, откинув голову на каменную стену. Он тихо напевает мелодию, покачивая сапогом в такт. Брин свернулась у него на коленях и мирно посапывает. Отблески костра скользят по его лицу, и живые тени мягко меняют знакомые черты.

Я молча вслушиваюсь в тихое пение.

В груди болезненно щемит, а затем это чувство так же медленно отпускает. Между нами словно протянулась невидимая нить, и я почти физически ощущаю её прикосновение. Эта мелодия кажется пугающе, до боли знакомой. Нет… этого просто не может быть. Это не одна из песен, одобренных Орденом. Тогда откуда Талиесин её знает?

И откуда её знаю я?

Но вместо ответа я снова закрываю глаза. Я просто слушаю. Мелодия проникает глубоко внутрь, понемногу унимая боль, о которой я прежде даже не догадывалась. Совсем скоро сон накатывает, словно прилив, и без остатка увлекает меня в свои глубины.

Я выныриваю из пустого сна. Уже давно мне не снится ничего.

Спина ноет от жёсткой земли, но холод так и не сумел пробраться под одежду, потому что кто-то заботливо укутал меня ещё одним плащом. Ещё одним?

Я замираю и резко распахиваю глаза. Засыпала я, завернувшись лишь в собственный плащ, а теперь поверх него лежит другой, плотно укрывающий мои плечи. От ткани исходит знакомое тепло, смешанное с запахом кожи и цветущей рябины. Я невольно прижимаюсь к ней лицом, и где-то на самом краю памяти рождается смутное чувство узнавания. Да, это запах цветущей рябины. Теперь я уверена.

— Держи.

Свёрток с дорожным хлебом тяжело падает рядом, взметнув пепел от почти догоревшего костра прямо мне в лицо. Закашлявшись, я переворачиваюсь на спину и сердито смотрю снизу вверх на сереброволосого изгнанника. По его глазам с едва заметным фиолетовым отливом сразу видно, что он снова не спал. Если задуматься, я вообще ни разу не видела его спящим. Ни прошлой ночью, ни позапрошлой. Возможно, в последний раз он отдыхал ещё в трактире.

Впрочем, какое мне до этого дело. Если он сам лишает себя сна, это его выбор. Особенно после всего, что он наговорил мне накануне.

— Вставай, поешь. Нам пора идти.

Голос звучит ровно и жёстко, словно усталость не имеет над ним никакой власти.

Я медленно сажусь, приглаживая спутанные волосы, рассыпавшиеся по плечам. Пусть под глазами у меня нет таких тёмных кругов, как у него, после ночи на голой земле выгляжу я, должно быть, ничуть не лучше. Сейчас я с радостью променяла бы что угодно на таз с холодной водой и гребень.

Потянувшись за сумкой, я замечаю, что он уже успел переставить её подальше. Тяжело вздохнув, лишь качаю головой.

— Кажется, сегодня ты ещё мрачнее, чем вчера. Что случилось?

— Я нашёл следы на тропе. Совсем свежие. Тот, кто забрал содержимое тайника, прошёл здесь всего несколько дней назад, а может, и меньше. Не исключено, что нас разделяют считаные часы. Мы и без того потеряли слишком много времени, а потом ещё решили остановиться.

До меня не сразу доходит смысл его слов. Ещё мгновение назад я спала, а теперь вновь сижу в сырой пещере рядом с человеком, которому не доверяю, вдали от безопасных стен Каэр Драэн. В памяти почти оживает звон замковых колоколов, почти ощущается запах тёплого хлеба, плывущий по коридорам крепости, но это лишь воспоминание. Стоит открыть глаза, и вокруг лишь холод, сырость и мужчина, которого Орден велел мне убить. Он смотрит на меня так, словно любая остановка становится непозволительной роскошью.

— Понятно, — наконец произношу я. — Значит, сейчас для тебя нет ничего важнее вещи, которая, как ты веришь, способна вернуть звёзды.

Он смотрит на меня так, будто я сказала что-то совершенно бессмысленное.

— А на чём, блядь, ещё мне сосредоточиться?

— Даже не знаю. Может быть, сначала выбраться с этого проклятого богами хребта, чтобы наконец разойтись в разные стороны? Или попытаться предотвратить катастрофу, о которой тебя предупреждала женщина из твоих снов, похожая на меня, кем бы она ни была?

Он коротко усмехается, и в этом смешке нет ни капли веселья.

— Уже поздно, некромантка. Этого не изменить. Мы встретились, и с этого момента всё уже пришло в движение.

Я без лишних слов выдёргиваю сумку у него из рук.

— С меня довольно твоих оскорблений. Я ухожу с этого хребта, и на этом наши дороги расходятся. Если не хочешь, чтобы я воспользовалась своей смертельной магией, даже не пытайся меня остановить. На этот раз у тебя нет твоей проклятой цепи.

Он лишь спокойно скрещивает руки на груди.

— Меня это вполне устраивает. Не могу сказать, что удивлён тем, как легко ты отвернулась от звёзд. Особенно если учесть, что ты…

— …совсем на неё не похожа, — заканчиваю я за него, устало закатывая глаза. — Поверь, можешь не повторяться. Так что можешь и дальше гоняться за женщиной, которой, возможно, никогда не существовало.

Пока я иду к выходу из пещеры, кровь всё сильнее шумит в ушах. Я чувствую его взгляд между лопаток и не сомневаюсь, что он провожает меня глазами до самого выхода. Если я уйду сейчас, поручение Ордена будет провалено, и Верховная Суинврагеды едва ли простит мне возвращение без изгнанника. И всё же заставить себя остаться рядом с ним я уже не могу.

После этой ночи мысли наконец прояснились. Исчезло ощущение, будто меня разрывает в разные стороны, а вместе с ним рассеялись и последние сомнения. Я не хочу иметь ко всему этому никакого отношения. Не хочу день за днём идти рядом с изгнанником лишь затем, чтобы узнать его достаточно хорошо и однажды обратить его собственную душу против него самого, как того требует Орден.

Я хочу домой.

У самого выхода я невольно останавливаюсь и, оглянувшись через плечо, снова встречаюсь с ним взглядом. Он всё так же неподвижно стоит на прежнем месте, а в его глазах вновь застыла древняя тьма. И только сейчас я наконец понимаю то, чего раньше не замечала. Что бы ни случилось с ним прежде, для всего мира он навсегда останется изгнанником.

— Прощай, Талиесин Винн, — едва слышно шепчу я. — Молю наших мёртвых богов, чтобы мы больше никогда не встретились.

Фигуры возникают по обе стороны от входа в пещеру, словно вырастая из самого камня. Их серые плащи почти сливаются со скалами, а на шее у каждого темнеет клеймо предателя. Я не успеваю даже осознать, что происходит, как кто-то грубо заламывает мне руки за спину. В следующее мгновение железный канат туго обвивает тело, второй намертво стягивает ноги, и я оказываюсь полностью обездвижена прежде, чем успеваю сделать хотя бы один полноценный вдох.

Сердце грохочет в груди так сильно, что его удары заглушают все остальные звуки. Значит, Талиесин всё-таки ошибся. Следы были не просто свежими: мятежники уже знали, что мы вошли в пещеру, и всё это время терпеливо ждали, когда один из нас выйдет наружу. Я сама шагнула в расставленную ими ловушку, решив покинуть пещеру в одиночку. Если бы первым появился Талиесин, у них не осталось бы ни единого шанса застать его врасплох. Зная его, он скорее перебил бы всех до последнего, даже если бы вместе с ними пришлось убить и меня, чем позволил бы кому-либо встать у него на пути.

Вперёд выходит высокая эльфийка. Остальные почти незаметно расступаются перед ней, и этого оказывается достаточно, чтобы понять: именно она здесь главная. Крупные рыжие локоны рассыпаются по её плечам, ярко выделяясь на фоне бледно-серого плаща. Откинув ткань в сторону, она открывает рукоять меча на бедре, лениво проводит по ней длинным ногтем и только потом неторопливо окидывает меня взглядом с головы до ног, слегка приподняв бровь.

— Ты, должно быть, тот самый некромант, — произносит она, и её низкий голос перекатывается, словно отдалённый гром. — Признаться, я представляла тебя совсем иначе.

Я едва не спрашиваю, откуда ей известно, кто я такая, но её самодовольная улыбка ясно даёт понять, что прямого ответа всё равно не будет.

— Что вам от меня нужно?

В ответ её улыбка становится лишь шире.

— Скоро узнаешь.

В этот момент из пещеры выходит Талиесин. Одного взгляда на него достаточно, чтобы понять, каких усилий ему стоит сохранять самообладание. Меч уже обнажён, челюсть напряжена так сильно, что на скулах проступают желваки, а взгляд медленно скользит по лицам мятежников, будто он намеренно запоминает каждого из них. Даже если сегодня им удастся его одолеть, он уже запомнил каждого.

— Талиесин Винн, — почти ласково произносит эльфийка, поворачиваясь к нему. — Как мило, что ты всё-таки решил к нам присоединиться.

— Отпусти её, — спокойно, но без тени сомнения требует он.

— Отпустим, — невозмутимо отвечает она. — Но сначала нам нужно кое-что с тобой обсудить. Боюсь, нам пришлось позаботиться о небольшой гарантии твоего сотрудничества. — Её улыбка становится ещё шире. — Надеюсь, ты не станешь нас за это винить. Видишь ли, нам давно не даёт покоя твоя привычка расправляться с людьми при помощи льда.

— Тогда брать заложников было не самым разумным решением, — тихо отвечает он, и его голос больше напоминает сдержанное рычание.

— Мы не угрожаем тебе, — спокойно возражает она, переводя взгляд на меня. — Мы угрожаем ей.

Железный канат ещё сильнее впивается мне в рёбра, и воздух сам вырывается из лёгких прежде, чем я успеваю вдохнуть.

— И обещаю, наше предложение тебя заинтересует.

Его взгляд почти мгновенно находит меня. На одно едва уловимое мгновение в его лице мелькает что-то, чего я не успеваю разгадать, но уже в следующую секунду он снова переводит взгляд на эльфийку, и его глаза опасно сужаются.

— У тебя одна минута, чтобы всё объяснить. Если к концу этой минуты мне не понравится услышанное, лёд будет далеко не самым страшным, что вас ждёт.

По позвоночнику пробегает холодная дрожь. Мне трудно представить, что вообще может быть страшнее его льда.

— Мы знаем, что ты искал в этой пещере, — произносит эльфийка, намеренно повышая голос, и последнее слово эхом прокатывается по всему хребту. — Балладу.

Балладу… Балладу… Балладу…

Само это слово поднимается и опускается в воздухе, словно становится частью древней мелодии. В груди что-то болезненно сжимается, и я невольно вздрагиваю. Я не вспоминала о Балладе долгие годы. Более того, до этого самого мгновения даже не осознавала, что успела забыть о её существовании. Но стоит мятежнице произнести это слово, а эху подхватить и разнести его по скалам, как оно неожиданно сплетается с мелодией, которую Талиесин напевал прошлой ночью, и пробуждает во мне воспоминание, до сих пор скрывавшееся в самых глубоких уголках памяти.

Из груди вырывается судорожный вдох.

— Песня богов. Они пели её, когда ученик доказывал свою силу, а затем решали, достоин ли он нести в себе магию.

Все взгляды одновременно обращаются ко мне, и я почти физически ощущаю их тяжесть, точно такую же, как тяжесть бесчисленных осуждающих взглядов, под которыми мне приходилось жить в Каэр Драэн. Взгляд Талиесина обжигает сильнее остальных. На одно короткое мгновение в его лице мелькает удивление, но оно почти сразу исчезает, уступая место привычной ярости.

Мятежница подходит ближе, заслоняя меня от Талиесина, и принимается так внимательно изучать моё лицо, словно перед ней не человек, а нечто немыслимое. Похоже, сегодня на меня слишком часто смотрят именно так.

— Да, — тихо произносит она, наклоняясь ближе и будто принюхиваясь. — Неужели Орден теперь делится этим со своими марионетками?

Я спокойно выдерживаю её взгляд.

— Я не марионетка.

— От тебя пахнет Орденом, Суинврайг. И поверь, это вовсе не комплимент.

— Говори, чего вы хотите. Твоя минута почти истекла.

В голосе Талиесина звучит такая спокойная уверенность, что на мгновение почти забывается, кто здесь действительно распоряжается происходящим.

Мятежница ещё раз внимательно окидывает меня взглядом, словно надеясь разглядеть то, что до сих пор оставалось от неё скрыто, а затем вновь поворачивается к Талиесину.

— Мы забрали свиток. Точнее, ту его половину, что была спрятана здесь. Но нет, самого свитка при нас сейчас нет. — Она вызывающе вскидывает подбородок. — Пойдём с нами. Мы знаем, что вторая половина у тебя. Если соединить обе части, мы сможем восстановить Балладу целиком, вернуть богов и, если удача окажется на нашей стороне, вновь зажечь звёзды.

По рядам мятежников прокатывается волна возбуждённого шёпота. Кто-то согласно кивает, кто-то негромко вторит её словам, и на одно короткое мгновение кажется, будто одной лишь общей убеждённости достаточно, чтобы невозможное стало возможным.

Ещё несколько минут назад я без колебаний сочла бы их безумцами. Как свиток, а тем более песня, могут вернуть богов? Теперь же я уже не могу так легко отмахнуться от этой мысли. Где-то глубоко внутри живёт смутная уверенность, происхождение которой я не в силах объяснить. Баллада действительно важна. Так же как слова заклинаний управляют магией, Баллада тоже способна ею управлять, а её мелодия лишь делает эту силу ещё мощнее. Как именно это происходит, я пока не понимаю.

Выходит, мятежники и Талиесин всё это время двигались в верном направлении. Знает ли об этом Орден? Если знает, это меняет всё. Если же нет, последствия могут оказаться гораздо серьёзнее.

Внезапно шею обжигает жар там, где талисман впивается в кожу, словно сами мои мысли каким-то образом сумели привлечь внимание Ордена. Повинуясь инстинкту, я пытаюсь дотянуться до него, но тут же вспоминаю, что руки по-прежнему связаны. Жжение становится сильнее, кожа начинает нестерпимо зудеть, будто под ней пробуждается что-то живое, и это ощущение оказывается настолько мучительным, что мне приходится до боли стиснуть зубы, чтобы не вскрикнуть.

Однако уже в следующее мгновение жар бесследно исчезает. Талисман становится ледяным, а вместе с этим в сознании возникает совершенно иная мысль. Она приходит так внезапно и кажется настолько естественной, будто я знала её всегда, просто по какой-то причине не могла до неё добраться.

— Одной Баллады, даже полностью восстановленной, будет недостаточно, — медленно произношу я. — Вам нужно что-то ещё. Какой-то… артефакт?

Мятежница резко оборачивается ко мне, и между её бровей тут же залегает глубокая складка.

— Мы знаем это. Откуда ты это знаешь?

— Не знаю, — едва слышно отвечаю я.

— Она права. Вы знаете, как его найти? — спрашивает Талиесин из-за её спины, медленно опуская меч. Отведённая им минута давно истекла, но он по-прежнему ждёт ответа, и хотя внешне остаётся совершенно неподвижным, нетрудно заметить, что его терпение почти иссякло.

— Мы искали его, — отвечает мятежница, не сводя с меня пристального взгляда. — И чтобы добраться до него, нам понадобится твоя помощь. Возможно, и её тоже.

— Почему? — тихо спрашиваю я, уже заранее понимая, что ответ мне не понравится.

— Потому что Орден охраняет его уже многие десятилетия, — произносит она, и её губы медленно растягиваются в улыбке, в которой куда больше холодной хищной насмешки, чем веселья. — А чтобы добраться до него, нам придётся прорваться через них.

Мятежники надевают Талиесину на голову железный венец, два узких обруча,...

Мятежники надевают Талиесину на голову железный венец, два узких обруча, сплетённых в цирклет. Такой же венец надевают и на меня, и лишь после этого наконец развязывают верёвки, туго стягивавшие мою талию. Единственный шип впивается мне в лоб, по щеке сразу сбегает тонкая струйка крови. Резкая боль вспыхивает лишь на мгновение, быстро уступая место глухой пульсации, которая отдаётся в такт ударам сердца. Похоже, это ещё одна мера предосторожности, призванная ослабить нашу магию. Я слышала, что снять такой обруч невозможно… хотя Талиесин уже носил нечто подобное. Как ему удалось избавиться от него тогда? И сможет ли он сделать это теперь?

Я украдкой перевожу взгляд на него. По его лицу видно, каких усилий ему стоит сохранять самообладание, однако он не сопротивляется, пока мятежники забирают его меч и тщательно обыскивают в поисках другого оружия. Под штаниной его брюк они находят мой кинжал, затем вытаскивают из-за пояса вторую половину свитка, ту самую, которую он, должно быть, прятал в своём сундуке. После этого столь же тщательно обыскивают меня, но при мне ничего не оказывается.

Наконец нас выводят на тропу, петляющую к материку, и мысли постепенно сплетаются в тугой клубок, в котором одна тревога цепляется за другую. Они хотят заставить меня выступить против Ордена и похитить единственное, что способно исцелить наш расколотый мир, но ещё сильнее меня тревожит мысль, что этим всё не закончится. Всё больше кажется, что они намерены вынудить меня убить того, кто охраняет эту реликвию, и этой жертвой стану либо я, либо Талиесин. Если же снять с нас железные обручи, вдвоём мы станем силой, с которой едва ли кто-нибудь сможет совладать.

Я невольно вздрагиваю, пытаясь разглядеть серебристые волосы Талиесина сквозь длинную цепочку людей, разделяющих нас. Лидер приказала держать нас порознь, пока мы не доберёмся до материка, решив, что так нас будет легче контролировать, и, как ни неприятно это признавать, вероятно, не ошиблась. Сейчас я всё равно ничего не могу сделать, кроме как представлять, будто сталкиваю их одного за другим с обрыва и смотрю, как море поглощает их тела, но даже эта фантазия быстро меркнет. Я не успею расправиться и с несколькими, как чей-нибудь клинок уже окажется у моего горла, поэтому единственное, что мне остаётся, это подыгрывать им до тех пор, пока не представится возможность сбежать.

По мере того как солнце медленно поднимается по небосводу, тропа становится шире, а каждый новый шаг всё сильнее отзывается болью в ногах, пока наконец не начинает казаться, будто внутри сапог перекатываются острые осколки стекла. Останавливаемся мы лишь ненадолго. Несколько человек отходят за поворот справить нужду, остальные по очереди делают по глотку воды, пытаясь хоть немного смочить пересохшее горло. Передышка заканчивается почти сразу, и мы вновь продолжаем путь. Мятежники идут с такой поспешностью и целеустремлённостью, что я невольно начинаю задумываться, не бегут ли они сами от чего-то, что неотступно преследует нас.

Я всё же решаюсь оглянуться через плечо, но приставленный ко мне здоровяк грубо толкает меня в спину прежде, чем я успеваю разглядеть что-либо, кроме серых камней, пригибающейся под ветром травы и встревоженной Брин, которая семенит далеко позади и, к счастью, пока остаётся незамеченной. Тонкие облака полосуют небо, но огненной птицы нигде не видно. Впрочем, она улетела ещё до того, как мятежники устроили засаду, и, скорее всего, уже благополучно вернулась в своё гнездо. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Звёзды, только бы с ней всё было в порядке.

Когда мы переходим узкий мост, соединяющий хребет с материком, горизонт уже окрашивается в мягкие розовые тона. Я думала, что почувствую облегчение, оставив хребет позади, однако вместо этого меня не покидает смутное ощущение, будто я оставляю что-то важное. Я невольно замедляю шаг, пока мятежники собираются вокруг своего лидера, и взгляд вновь цепляется за башню вдали. Отсюда она кажется всего лишь тёмным пятном на фоне светящегося неба, но её очертания проступают так отчётливо, словно кто-то набросал их простым карандашом.

— Суинврайг, — окликает меня лидер мятежников.

Я медленно поворачиваюсь, словно меня силой заставляют отвести взгляд от хребта, и в следующее мгновение перед самым моим лицом возникает полоса чёрной ткани.

Я хмурюсь.

— Что это?

— Пока мы вам не доверяем, ты и изгнанник будете носить это до тех пор, пока мы не доберёмся до нашего лагеря. Мы не хотим, чтобы вы запомнили дорогу, по крайней мере до тех пор, пока не убедимся, что вы нас не предадите. — Медленная улыбка касается её губ. — Надеюсь, это не станет для вас проблемой?

Ответа никто не ждёт. Лидер сама натягивает ткань мне на голову, и вместе с последними отблесками заката во тьме исчезают хребет, башня и весь окружающий мир.

Проходит час, а может, и два. Я пытаюсь считать минуты, но под плотной шершавой тканью, туго стянутой на лице, мысли постепенно тяжелеют и становятся вязкими. Дышать всё труднее: под повязкой быстро становится душно, и лишь скрежет распахивающихся ворот подсказывает, что мы наконец прибыли. Вот только куда именно, я не имею ни малейшего представления. Наверное, это и есть их командный пункт, о существовании которого я даже не подозревала. Похоже, мятежники организованы куда лучше, чем полагает Орден.

Повязку резко сдёргивают, и прохладный ветер касается разгорячённой кожи, мгновенно прогоняя влажную духоту, в которой мне пришлось провести весь путь. Я невольно зажмуриваюсь, а когда вновь открываю глаза, первым делом вижу руины. Обгоревшие стены торчат из земли, словно ряд щербатых зубов. В руках повстанцев один за другим вспыхивают факелы, и в их дрожащем свете постепенно проступает поляна, окружённая хижинами с соломенными крышами. Их стены выкрашены в природные оттенки и почти сливаются с окружающим пейзажем, так что различить жилища можно лишь в колеблющемся свете огня. Но сильнее всего мой взгляд притягивает тёмный, опасный блеск в глазах Талиесина Винна.

Наши взгляды встречаются через всю поляну. За время пути он почти не произнёс ни слова, а я ловила каждое его слово, всякий раз задаваясь вопросом, не ждёт ли он подходящего момента, чтобы нанести удар. Даже за то недолгое время, что мы провели рядом, я успела понять: Талиесин не из тех, кто покорно мирится с поражением. Должна быть причина, по которой он позволил увести себя, и с каждой минутой эта уверенность лишь крепнет. Сейчас, когда он смотрит на меня взглядом, в котором с трудом сдерживается ярость, мои подозрения только усиливаются. Сердце начинает биться быстрее, и мне остаётся лишь надеяться, что, когда всё наконец придёт в движение, я не окажусь под ударом.

Лидер мятежников открывает дверь ближайшей хижины и жестом велит нам войти. Стоящий у меня за спиной стражник грубо подталкивает меня вперёд, так что я, споткнувшись, переступаю через порог. Внутри оказывается небольшая комната, освещённая лишь жаровней, стоящей посреди помещения. Меня усаживают на один из двух стульев и туго обматывают верёвкой вокруг туловища. Почти сразу вслед за мной внутрь заводят Талиесина, усаживают на соседний стул и связывают точно так же.

Он неподвижно смотрит перед собой, крепко стиснув челюсти. Когда один из стражников наклоняется к нему и что-то тихо говорит, Талиесин ничем не выдаёт, что услышал хотя бы слово.

— Я знаю, что ты зол, — говорит лидер, подходя ближе и останавливаясь прямо перед ним. — Но когда дело касается тебя, мы не можем позволить себе рисковать. Уверена, ты и сам это понимаешь.

Талиесин по-прежнему не отвечает и даже не моргает. Лидер лишь тяжело вздыхает, после чего наконец переводит взгляд на меня.

— Тебя это тоже касается. Мы знаем, на что ты способна.

— Если вам нужна наша помощь, — говорю я с натянутой улыбкой, — начинать следовало бы не с цепей. У меня нет привычки сотрудничать с людьми, которые сперва заковывают меня, а уже потом просят о помощи.

Я замечаю, как уголок губ Талиесина едва заметно дёргается.

— В таком случае перейдём сразу к делу. Лидер медленно расхаживает между нашими стульями, не убирая руки с эфеса меча. Несмотря на ровный голос, побелевшие костяшки пальцев выдают, что спокойствие даётся ей совсем не так легко, как она пытается показать. — Орден лгал тебе, Ангарад Морган. Они никогда не стремились вернуть звёзды ради того, чтобы магия вновь свободно текла по миру. Никогда.

Я стискиваю зубы и вновь смотрю на Талиесина. Он едва заметно кивает, словно подтверждая слова мятежницы, имени которой мы до сих пор не знаем.

Ну конечно. Именно это он и пытался втолковать мне с самого начала.

— Магия исходит от звёзд, — отвечаю я, вновь обращаясь к ней. — И если я хоть что-то знаю об Ордене, так это то, что им всегда было нужно как можно больше магии, а не меньше. Она защищает королевство, укрепляет армию. Без неё…

— Ты подошла к истине так близко, что мне почти жаль разрушать всё, во что ты веришь. Она останавливается прямо передо мной, расправив плечи и будто забыв, что в комнате есть кто-то ещё. В пещере я была уверена, что они пришли за Талиесином. Теперь этой уверенности не осталось. Всё её внимание приковано только ко мне.

— Орден действительно хочет заполучить свитки. Они действительно хотят вернуть звёзды. Но вовсе не по тем причинам, в которые веришь ты. Если свитки окажутся у них, они восстановят звёзды лишь затем, чтобы обратить их силу себе на пользу. Они вырвут магию прямо из неба и заключат её в талисманы, чтобы распоряжаться ею по собственной воле. Эта сила достанется армии, воинам и королю. Простым людям не достанется ничего.

В комнате повисает тяжёлая тишина. Под её пристальным взглядом я невольно сглатываю, а стук собственного сердца кажется таким громким, что почти заглушает всё вокруг. Какая-то часть меня готова ей поверить, но другая отчаянно сопротивляется, отказываясь принять услышанное. Орден не стал бы сковывать магию звёзд. Они всегда служили королевству, ставя благополучие его жителей превыше всего.

И всё же где-то на краю сознания вновь шевелится сомнение. То самое тревожное чувство, которое впервые кольнуло меня, когда я впервые услышала о Балладе.

Мне не хочется, чтобы она оказалась права, потому что тогда рухнет всё, во что я верила всю свою жизнь. Но разве это уже не произошло? Мой мир начал рассыпаться в тот самый миг, когда я впервые увидела Талиесина Винна в дальнем углу таверны «Двойные Когти». Он стоял с кружкой эля в руке, и в тот момент, когда наши взгляды встретились, в его глазах промелькнуло нечто, чего тогда я ещё не смогла понять. Теперь я знаю: это было узнавание.

Уже тогда что-то внутри меня подсказывало, что привычный мир вот-вот изменится. Я лишь не представляла, насколько необратимыми окажутся эти перемены.

Я крепче сжимаю ладони, лежащие на коленях.

— Откуда нам знать, что это не просто догадки? Что за вашими словами действительно стоит правда? Я понимаю, что вы ненавидите Орден и власть, которую он удерживает над жителями королевства. Более того, я понимаю причины этой ненависти. Но это ещё не делает их чудовищами, какими вы пытаетесь их представить.

Она ничего не отвечает и лишь молча подзывает кого-то лёгким взмахом руки.

— У нас есть доказательства.

Высокий эльф с золотистыми волосами, ниспадающими почти до самой талии, делает шаг вперёд, сжимая в руке свиток, затем почтительно склоняет голову перед лидером и произносит:

— Пендерин Риан.

По затылку пробегает знакомое покалывание. Пендерин. Повелитель птиц. Это древнее слово я не слышала уже так давно, что не могу вспомнить ни когда впервые его узнала, ни откуда оно вообще мне известно. И всё же его истинный смысл мгновенно всплывает в памяти. Неужели мятежники заключили союз с огненными птицами? От этой мысли внутри всё холодеет, а следом возникает другая, ещё более тревожная: неужели именно благодаря им удалось выследить нас?

— Спасибо, Гетин.

Риан принимает свиток и вкладывает его мне в руки.

— Взгляни. Возможно, ты узнаешь почерк.

Нахмурившись, я разворачиваю свиток и быстро пробегаю взглядом по строкам. Это назначение. Для… Осиана. Ему поручено выследить мятежника, подозреваемого в подготовке засады на стражников, охраняющих Арфу Арауна, объект исключительной важности. Приказ предельно ясен: действовать в одиночку, никому ничего не сообщать, а в случае успеха получить в награду больший приток магии после того, как Орден завершит свой план по откачке силы из скрытых звёзд.

Скрытых звёзд.

Не мёртвых.

Я перечитываю свиток ещё раз, теперь уже медленно, вдумываясь в каждую строчку.

— Это не имеет никакого смысла.

И всё же взгляд снова и снова возвращается к трём словам: Осиан. Назначение. Один.

По позвоночнику пробегает холод. Мне не хочется верить, что именно поэтому той ночью он отправился один и именно поэтому мне пришлось преследовать его через приграничные земли, чтобы спасти ему жизнь. Но всё слишком хорошо сходится. Верховная Суинврайг отправила его без меня, потому что была уверена, что он справится сам. Единственного, чего они не предусмотрели, было моё вмешательство.

— Всё как раз имеет смысл, и ты сама это понимаешь, — тихо говорит Риан. — Посмотри на почерк.

Я снова опускаю взгляд на свиток. Приказ написан широким уверенным почерком, который невозможно спутать ни с каким другим. Это рука Верховной Суинврайг Серен, точно такая же, как на каждом свитке, который она когда-либо вручала мне. В самом низу страницы размашистая подпись Осиана скрепляет его клятву Ордену.

Мои пальцы сами собой сминают пергамент.

Я ожидала, что правда об Ордене станет для меня настоящим потрясением. Но вместо этого почти ничего не чувствую. Во всяком случае, по отношению к Ордену. Зато поступок Осиана причиняет почти физическую боль. Как он мог согласиться на это? Как мог добровольно участвовать в том, чтобы откачивать магию, накапливать её и скрывать от остальных, позволяя Верховной Суинврайг вознаграждать его долей, значительно превышающей ту, что доставалась другим?

Впрочем, он ведь солдат. Эта мысль оставляет во рту горький привкус. Вероятно, он искренне считает, что заслуживает этой силы больше, чем люди, которым магия нужна гораздо сильнее, чем когда-либо понадобится ему самому.

Я с силой отбрасываю свиток в сторону, чувствуя, как взгляд Талиесина неотступно следует за каждым моим движением.

— Ну? — спрашивает Риан, слегка приподняв бровь.

— Допустим, всё это правда, — отвечаю я, чувствуя, как во рту пересыхает. — Но почему мы должны верить, что ваши намерения хоть чем-то лучше?

Она подходит ближе, опускается передо мной на колени и кладёт руки на подлокотники стула. В её глазах горит такой живой, почти осязаемый огонь, что где-то глубоко внутри меня неожиданно вспыхивает уголёк, который, как мне казалось, давно угас.

— Я принесу тебе клятву, — спокойно говорит она. — Мой народ и я хотим лишь одного: вернуть небо не ради собственной выгоды, а ради всего королевства. Мы никогда не присвоим эту магию.

— Клятвы ничего не стоят, — отвечаю я. — По-настоящему значение имеют только поступки.

— Она права, — неожиданно вмешивается Талиесин. — Мы готовы подумать о том, чтобы помочь вам, но прежде вы освободите нас и снимете эти железные обручи.

Риан переводит на него взгляд и хмурится.

— Стоит нам это сделать, и ты превратишь нас в лёд. Я видела, что происходит с теми, кто становится у тебя на пути.

Он лишь тихо усмехается.

— Тогда, возможно, вам не следовало становиться у меня на пути.

Риан несколько мгновений молчит, словно обдумывая его слова, а затем спокойно отвечает:

— Мы уже дали вам свои гарантии. Теперь ваша очередь.

— Вот здесь ты и ошибаешься. — Талиесин откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди и закидывает ногу на ногу. Если бы не железный канат, стягивающий его тело, можно было бы подумать, что именно он здесь Пендерин. В нём чувствуется какая-то необъяснимая внутренняя сила, которая невольно притягивает взгляды всех, кто находится в комнате. Лишь Риан остаётся совершенно невозмутимой, словно не испытывает ни страха, ни благоговения.

— И в чём же?

— Ты требуешь от меня гарантий так, будто я ещё ничего не доказал. Я мог остановить вас ещё у пещеры, и ты прекрасно это знаешь. Я пришёл сюда лишь потому, что намерен помешать Ордену. Я не позволю ему снова завладеть звёздами.

Я резко втягиваю воздух.

— Снова?

Риан кивает, и её взгляд впервые смягчается, словно в нём появляется тень сочувствия.

— Они уже сделали это однажды, когда звёзды впервые погасли. Более того, именно Орден и стал причиной той катастрофы. Они воспользовались арфой, пытаясь полностью подчинить себе силу звёзд, но что бы тогда ни произошло, последствия оказались чудовищными не только для них самих, но и для всего мира.

От её слов у меня словно уходит почва из-под ног.

— Именно поэтому я никогда не позволю этому повториться, — спокойно говорит Талиесин.

— А она? — Риан жестом указывает через плечо в мою сторону.

— Орден годами держал её в неволе и использовал в своих целях. Если вы хотите заручиться её помощью, начните относиться к ней так, как она того заслуживает.

Я поднимаю на него взгляд, чувствуя, как сердце тяжело стучит в груди. Его лицо остаётся совершенно непроницаемым, словно высеченным из камня. Он слышал всё, что я сказала в башне. Он действительно услышал меня.

Во мне по привычке поднимается желание защитить Верховную Суинврайг, старый рефлекс, который Орден годами старательно во мне воспитывал, но впервые он не срабатывает. Кто-то другой наконец произносит вслух то, что я так долго прятала даже от самой себя, и именно это становится подтверждением, которого мне отчаянно не хватало. Оно словно соединяет воедино всё, что я так долго отказывалась признавать и упорно пыталась не замечать.

Они просто использовали меня.

И здесь, на побережье, далеко за пределами их власти, я впервые по-настоящему понимаю, что больше не хочу оставаться в их власти.

Хуже всего то, что на протяжении веков они лгали всему королевству и собираются присвоить себе всю магию, совершенно не думая о людях, которым она принадлежит ничуть не меньше. Я не знаю, что теперь будет с Осианом, но понимаю одно: его нужно как можно скорее вытащить оттуда, потому что он оказался в куда большей опасности, чем я предполагала.

И всё же где-то глубоко внутри меня по-прежнему живёт странное чувство верности. Не Ордену, а людям нашего королевства. Мятежники искалечили слишком много невинных, пытаясь свергнуть Орден. Они нападали на Каэр Драэн в каждую годовщину Дня Отбора, убивали путников ради нескольких монет и запасов еды. Что бы они ни говорили о своих целях, их методы ничем не лучше, и после десятилетий борьбы с их жестокостью я не могу просто взять и перейти на их сторону.

Но это вовсе не означает, что я обязана остаться с Орденом.

Я могу выбрать собственный путь. Мятежники приведут меня к арфе, а дальше я сама разыщу её и спрячу в надёжном месте, пока не пойму, что здесь произошло на самом деле и кто в действительности является настоящим врагом. Да и выбора у меня, если честно, всё равно не осталось.

Риан по-прежнему стоит передо мной, вопросительно изогнув бровь.

— Если я сниму с вас эти железные обручи, ты поможешь нам помешать Ордену осуществить задуманное?

Я вскидываю подбородок, удивляясь тому, насколько уверенно звучит собственный голос.

— Я помогу.

— Тогда поклянись, — тихо говорит она.

Я тяжело вздыхаю. Эти люди и их бесконечные клятвы.

— Хорошо. Клянусь, что помогу помешать Ордену вернуть звёзды.

Они освобождают меня от железных оков, но Талиесина Винна оставляют...

Они освобождают меня от железных оков, но Талиесина Винна оставляют связанным. Он воспринимает это куда спокойнее, чем я ожидала, и именно это тревожит меня сильнее любой вспышки ярости или попытки вырваться. Его лицо остаётся непроницаемым, однако за этим внешним спокойствием чувствуется холодный расчёт. Даже когда он говорит, его голос звучит непривычно мягко, насколько это вообще возможно для него, но я не сомневаюсь, что он уже ищет, как обратить ситуацию против них. Похоже, как и я, он терпеть не может цепи. Мне хочется предупредить повстанцев, однако почти сразу становится ясно, что в этом нет никакого смысла. Скорее всего, они и без меня прекрасно понимают, с кем имеют дело, поэтому и не стали снимать с него оковы. Да и сама я не уверена, что действительно хотела бы, чтобы его освободили.

Когда Риан отходит, унося железные оковы, блондин подходит ко мне и принимается развязывать верёвки. В короткий миг между звоном железа, упавшего на каменный пол, и моим следующим вдохом мне приходит в голову нарушить данное слово. Я слишком хорошо знаю, на что способны повстанцы, и уже видела, сколькими невинными жизнями они готовы пожертвовать ради своего «высшего блага». Но эта мысль исчезает почти сразу, едва успев возникнуть. Даже если бы я решилась, это ничего бы не изменило. Моя магия действует лишь на одного человека одновременно, а кинжал остался у Талиесина и теперь находится у них.

— Что теперь? — спрашиваю я.

— Думаю, не ошибусь, если скажу, что день выдался долгим, а путь из земель изгнанников оказался утомительным. — Она коротко кивает, словно этим всё уже решено. — Сегодня мы отдыхаем, а утром, после завтрака, обсудим, что делать дальше.

Нас выводят наружу и ведут вдоль длинного ряда хижин, выстроившихся вокруг костра. С каждым шагом его тепло остаётся всё дальше позади, пока нас окончательно не окутывает ночная прохлада. Впереди постепенно поднимаются руины. Их изломанные стены становятся всё выше, и вскоре в темноте проступают очертания крепостной башни. Эта часть крепости почти не пострадала и, должно быть, пережила всё, что здесь произошло, укрывшись за внешними стенами. По обе стороны от потемневшей от времени и непогоды двери стоят стражники в кожаных доспехах. Завидев Риан, они сразу распахивают тяжёлые створки и, почтительно склонив головы, приглашают нас войти. В их взглядах нет ни капли сомнения, только искреннее уважение.

Это место кажется мне странным. Повстанцы, за которыми мне доводилось охотиться прежде, никогда не были настолько организованными. У них не существовало единого лидера, вокруг которого сплачивались бы остальные. Они скрывались небольшими группами по пограничным землям, устраивая убежища где придётся: среди высокой травы, у ручьёв или в рощах, защищавших от ветра. Невольно задаюсь вопросом, известно ли Ордену о существовании столь многочисленного и хорошо обустроенного лагеря.

Внутри нас встречает огромный центральный зал, где каждый шаг гулким эхом разносится по древнему камню. Высоко над головой тяжёлые деревянные балки плавно сходятся под потолком, покрытым искусной резьбой с изображениями огненных птиц, и я невольно замираю, не в силах отвести взгляд. Резьба тянется через весь свод. Величественные птицы навеки застыли в полёте, рядом с ними притаились гнёзда с выводками птенцов, а над ними парят ещё более крупные создания, из широких изогнутых клювов которых вырываются языки пламени. Меня охватывает странное чувство узнавания, хотя прежде мне никогда не доводилось видеть ничего подобного.

В Ордене подобная резьба была бы под строжайшим запретом. Там запрещены любые изображения и любое искусство, если не считать бесконечных портретов их драгоценных лидеров. Всё, что я когда-либо знала о нём, существовало лишь в моём воображении. Мне оставалось только представлять, каким оно могло быть, и гадать, что когда-то создавали древние эльфы.

Всё, что прежде жило лишь в моём воображении, меркнет перед тем, что я вижу сейчас. Реальность оказывается куда прекраснее любых фантазий.

— Для вас приготовлены комнаты, — говорит Риан, и её голос наконец заставляет меня оторвать взгляд от потолка. — На этом лестничном пролёте больше никого нет, так что можете выбрать любую, какая вам больше понравится.

Я невольно хмурюсь.

— И вы просто оставляете нас здесь? Предоставляете самим себе?

Она отвечает хищной улыбкой, обнажив зубы.

— На окнах стоят решётки. Бриок и Мейриг будут сторожить лестницу, ещё двое останутся у входа в башню. Но если вы действительно захотите уйти, никто не станет удерживать вас против воли.

— Ну конечно. Уверена, вы просто позволите нам уйти, чтобы я спокойно вернулась в Каэр Драэн и рассказала Ордену обо всём, что здесь увидела.

Она негромко смеётся.

— Не совсем. Нам всё равно придётся сопровождать вас обратно в земли изгнанников тем же путём, которым мы привели вас сюда. Признаться, мне совсем не хочется покидать этот командный пункт раньше времени. Орден старается держаться подальше от побережья, но, когда дело касается нас, они вцепляются мёртвой хваткой. Если Орден узнает об этом месте, они непременно явятся сюда. — Она вопросительно приподнимает бровь. — Так что вы решили? Остаётесь или уходите? Всё-таки вы принесли клятву.

— Мы остаёмся, — тихо говорит Талиесин.

Я поджимаю губы, чувствуя, как внутри медленно поднимается раздражение. Пожалуй, есть лишь одна вещь, которую я ненавижу сильнее, чем оказаться в ловушке, и это когда кто-то отвечает за меня, словно моё мнение ничего не значит.

Риан несколько мгновений внимательно смотрит на него, словно пытаясь понять, не скрывается ли за этими словами что-то ещё, затем коротко кивает.

— Тогда встретимся у хижин на рассвете.

Лидер повстанцев направляется к двери, даже не оглянувшись. Двое стражников сразу пристраиваются рядом с ней, и ещё до того, как они доходят до середины зала, уже вовсю обсуждают какую-то «проблему на смотровой башне».

Оставшиеся двое стражников в кожаных доспехах занимают пост у лестницы. Они выпрямляются, сцепив руки за спиной, и молча устремляют взгляды к выходу. Один из них широкоплечий, со смуглой кожей и прядью седых волос, упавшей на лоб. Второй стоит справа. Он бледен, с длинным узким лицом и рыжими волосами, собранными на затылке в тугой узел, который ничуть не смягчает сурового выражения его лица. Ни один не удостаивает меня долгим взглядом.

— Похоже, искать свои комнаты нам придётся самим, — бормочу я себе под нос, уверенная, что меня никто не услышал.

Стражник слева тихо усмехается.

— Радоваться надо, что вам вообще выделили комнаты. Правда, Мейриг?

Заметив моё замешательство, Мейриг неловко переминается с ноги на ногу и косится на лестницу.

— В этой башне водятся призраки.

— Призраки? — недоверчиво переспрашиваю я.

— Как в холмах возле таверны «Двойные Когти», — говорит Талиесин, подходя ближе. — Я слышал немало историй об этом месте. Говорят, по ночам здесь слышны крики мертвецов.

Я невольно вздрагиваю.

— Не может быть.

— О, это чистая правда, Суинврайг, — говорит Мейриг с таким видом, будто речь идёт о чём-то совершенно обыденном. — Не веришь нам? Скоро сама во всём убедишься.

— А как же хижины? Там тоже водятся призраки?

Он качает головой.

— Нет. И прежде чем ты спросишь, сразу отвечу: остаться в хижинах не получится. Для всех просто не хватило места, так что свободными остались только комнаты в башне.

— К тому же, — с усмешкой добавляет второй стражник, Бриок, — мы решили, что для некромантки это вряд ли станет серьёзной проблемой. Может, ещё и подружишься с ними.

Я лишь хмурюсь в ответ и, не удостоив его даже взглядом, прохожу мимо, начиная подниматься по лестнице. Пока я медленно поднимаюсь наверх, чувствуя, как усталость всё сильнее наливается тяжестью в теле, их голоса ещё долго разносятся по башне гулким эхом.

Первым нарушает тишину голос Талиесина.

— Ей не нравится, когда её называют некроманткой.

Почти сразу отвечает Бриок.

— Это ещё почему? Она ведь и есть некромантка, разве нет?

— Звёзды, да она вообще единственная такая, — вставляет Мейриг.

На несколько секунд повисает тишина, после чего снова раздаётся голос Талиесина, на этот раз спокойный, но заметно жёстче прежнего.

— Как бы там ни было, ей это не нравится. Больше не называйте её так.

Я хмурюсь ещё сильнее и останавливаюсь прямо на лестнице, положив ладонь на плавно изогнутые деревянные перила. Жду, пока он поднимется ко мне, и, когда Талиесин наконец появляется в поле моего зрения, невольно замираю. Его измученный вид застаёт меня врасплох. Уголки глаз опущены, словно на них давит непосильная тяжесть, а сам он поднимается медленно и тяжело, будто каждый следующий шаг требует от него последних сил. Но стоит ему заметить, что я жду его, как это выражение исчезает почти мгновенно, словно его никогда и не было.

Но я уже успела всё заметить.

Он останавливается на ступень ниже. Даже стоя ступенью ниже, он всё равно оказывается почти на голову выше меня.

— Я слышала, что ты сказал, — произношу я, глядя на него снизу вверх. — Довольно лицемерно с твоей стороны, если вспомнить, что всего несколько часов назад ты сам с нескрываемым удовольствием называл меня именно так.

Он лишь устало качает головой.

— Ты ищешь повод поссориться со мной, раз не смогла добиться этого от них? Как бы заманчиво это ни было, сейчас у меня просто нет на это сил. Я не спал уже трое суток, и если не отдохну…

Он вдруг оступается на ступеньке.

Моя рука сама собой перехватывает его предплечье прежде, чем я успеваю осознать, что делаю. Даже сквозь одежду от его кожи веет холодом. Кажется, будто я касаюсь льда. Я невольно вздрагиваю, и в этот момент он поднимает на меня взгляд. Он больше не в силах скрывать свою усталость, и она проступает на его лице с такой отчётливостью, что у меня невольно сжимается сердце.

Теперь, стоя совсем рядом, я отчётливо замечаю то, что прежде ускользало от моего внимания. Под бледной кожей, отливающей синевой, проступают перекрученные вены, а каждый вдох сопровождается едва слышным хрипом. Сама того не замечая, я крепче сжимаю его предплечье, помогая удержаться на узкой лестнице.

— Что происходит? — тихо спрашиваю я, продолжая подниматься рядом с ним и стараясь говорить так, чтобы стражники внизу ничего не услышали. — Что с тобой?

Он молчит несколько секунд, прежде чем ответить.

— За мою магию всегда приходится платить, — наконец хрипло произносит он. — Каждый раз после того, как я использую её, мне нужно время, чтобы восстановиться. Скорее всего, всё уже прошло бы, если бы не эти звёздами проклятые железные оковы у меня на голове. Пока они на мне, моя магия не способна меня исцелять.

— Тогда сними их, — говорю я. — Если им нужна наша помощь, им придётся смириться с тем, что ничто больше не будет сдерживать твою силу.

В ответ он лишь тихо и хрипло усмехается.

— Если бы всё было так просто.

Я помогаю ему преодолеть последнюю ступень, и мы выходим в узкий коридор, где, как и обещали, чернеют два открытых дверных проёма.

— Разве нет? — спрашиваю я. — Ты ведь уже снимал их однажды.

— И это едва не стоило мне жизни.

Он осторожно высвобождается из моей хватки и, прислонившись к стене, тяжело наваливается на неё предплечьем. Дыхание становится коротким и рваным, кожа приобретает мертвенно-синий оттенок, а под ней с каждым ударом сердца всё отчётливее проступают ледяные прожилки вен. От него веет таким пронизывающим холодом, что кажется, будто он пропитывает собой весь воздух вокруг, обжигая мне лёгкие при каждом вдохе.

Не давая ему окончательно осесть на пол, я снова подхватываю его и почти силой отвожу в ближайшую комнату. В полумраке различаю кровать и направляюсь к ней. Едва мы добираемся, Талиесин буквально падает на матрас. Деревянный каркас протестующе скрипит под его весом, одна нога безвольно свешивается с края, голова утопает в подушках, а веки смыкаются почти мгновенно. Проходит всего несколько секунд, и дыхание постепенно выравнивается, словно сон мгновенно берёт над ним верх.

Некоторое время я просто стою рядом, не зная, что делать дальше. Может быть, снять с него сапоги? Нет. Сейчас ему нужен только отдых.

Я уже почти дохожу до двери, когда меня останавливает его низкий голос с глухой хрипотцой. Глаза Талиесина по-прежнему закрыты.

— Это был тот самый день, когда ты начала приходить ко мне. День, когда я сорвал те оковы.

Я замираю посреди тёмной комнаты, не понимая, ждёт ли он ответа и вообще обращается ли ко мне. Возможно, он уже спит. Возможно, сейчас он разговаривает не со мной, а с той, что приходит к нему во снах. Со мной.

Я лишь качаю головой и выхожу, так и не найдя ответа ни для него, ни для себя. Я до сих пор не понимаю, что обо всём этом думать и во что из услышанного действительно верить. Потому что если признать, что я и правда приходила в его сны, этому может быть лишь два объяснения: либо кто-то выдаёт себя за меня, либо это действительно была я, но совершенно этого не помню. И я не знаю, какой из этих вариантов страшнее.

Во второй комнате царит такая же темнота. Она почти ничем не отличается от первой: большая кровать придвинута к дальней стене под единственным зарешеченным окном, а большую часть пола скрывает потёртый ковёр. Стоит переступить порог, как усталость окончательно берёт надо мной верх. Я бросаю сумку на пол, скидываю сапоги и, не раздеваясь, забираюсь под одеяло.

Но сон всё равно не приходит. Сердце продолжает гулко стучать где-то в ушах, кровь шумит в висках, а по венам словно до сих пор бегут молнии. Я так и лежу, не смыкая глаз, натянув одеяло до самого подбородка, и долго всматриваюсь в темноту, понимая, что уснуть сегодня будет почти невозможно. Как вообще можно закрыть глаза после всего, что произошло? После всего, что я сегодня узнала?

Выходит, теперь я «присоединилась» к повстанцам, пусть пока лишь на время. Но знают ли они, скольким людям я помогла Осиану заманить в ловушку или убить? Скольких по моей вине до сих пор держат в цепях в подземельях? Нет, не знают. Если бы знали, то встретили бы меня не предложением союза, а обнажёнными мечами. Для них я была бы идеальной заложницей, а Орден без колебаний обменял бы нескольких повстанцев, лишь бы вернуть себе свою некромантку.

Я медленно выдыхаю сквозь стиснутые зубы. Звёзды, как же я ненавижу это слово.

Хмуро вглядываясь в темноту, я начинаю считать минуты, надеясь, что размеренный счёт наконец усыпит меня, но сон по-прежнему обходит меня стороной.

Я дохожу до двухсот девяти минут, когда в открытую дверь раздаётся тихий стук, а на пороге возникает более густая тень. Вместе с ней в комнату вплывает знакомый аромат цветов рябины.

— Тебе следовало остаться в постели, — говорю я.

— А тебе следовало спать. — Он переступает порог и бесшумно закрывает за собой дверь. — Мертвецы не дают тебе уснуть?

— Совсем наоборот. Никак не могу перестать думать о живых. — Я отбрасываю одеяло, поднимаюсь с кровати и медленно разминаю затёкшее тело. — До рассвета ведь ещё далеко?

— Ещё несколько часов. — Он ненадолго замолкает, словно пытаясь подобрать нужные слова. — Проснувшись, я так и не смог снова уснуть. Мысли не давали покоя, и я решил поговорить с тобой о том, что нам делать дальше.

Я недоверчиво хмурюсь.

— Если я с тобой не соглашусь, снова закуёшь меня в цепи?

— Нет, Суинврайг, не закую.

В следующую секунду вспыхивает свеча, мягко наполняя комнату тёплым золотистым светом. Талиесин Винн ставит её на прикроватную тумбочку, затем неторопливо оглядывается по сторонам и, убедившись, что стульев здесь нет, осторожно опускается на самый край кровати, будто не позволяет себе расслабиться даже сейчас.

— А где Брин? — спрашиваю я.

— Я велел ей ждать за пределами лагеря. С ней всё будет в порядке.

Я внимательно вглядываюсь в него.

— А ты? С тобой всё хорошо?

Он лишь едва заметно пожимает плечами.

— Со мной тоже всё будет в порядке. Но эти люди… Я не знаю, насколько им можно доверять.

— Думаешь, они говорят правду?

— Об Ордене? — уточняет он.

Когда я киваю, он продолжает:

— Почти наверняка. А вот чего они сами добиваются, я сказать не могу. Я и раньше слышал о них и об этом месте, однако большинство повстанцев, которых мне доводилось встречать, были совсем другими. Они рвались в бой, но не имели никакого плана, повинуясь лишь отчаянному желанию выжить. Всё, что ими двигало, сводилось к простому инстинкту самосохранения.

— Я заметила то же самое, — признаюсь я. — Они совсем не похожи на тех повстанцев, за которыми Орден обычно посылает меня и Осиана.

Он долго не сводит с меня задумчивого взгляда, словно пытается понять то, о чём я умалчиваю, и от этого внутри неожиданно разливается странное, почти неуместное тепло.

— Не думал, что ты решишь встать на их сторону. Или хотя бы поверишь тому, что они рассказали, — наконец произносит он.

В ответ я лишь медленно качаю головой.

— Было бы глупо закрывать глаза на то, что я увидела собственными глазами. Но я не присоединилась к ним. Я лишь хочу предотвратить кое-что ужасное, и если их способ действительно сработает, меня это устроит.

Он медленно поворачивается ко мне всем корпусом.

— Любопытный выбор слов. Думаю, под этим ужасным ты имеешь в виду вовсе не то, что Орден утаивает магию от остальных.

— Нет. — Я хмурюсь, не сводя взгляда с собственных рук. — Я не знаю, что именно должно произойти, но никак не могу избавиться от дурного предчувствия. Нутром чувствую: наш мир ждёт беда, масштабов которой мы даже представить себе не способны. В прошлый раз из-за действий Ордена погибли сотни людей, и мы не можем позволить, чтобы это повторилось. Но это вовсе не означает, что я без раздумий отдам арфу повстанцам.

— Хорошо. — Он протягивает мне руку. — Значит, мы остаёмся, будем сражаться, но не станем клясться в верности людям, о которых почти ничего не знаем и которых пока не понимаем.

Я сглатываю, встречаясь с ним взглядом. Следы недавнего изнеможения исчезли без остатка, болезненная синева вен вновь скрылась под кожей, и внутри неожиданно ослабевает тугой узел тревоги. Лишь теперь я понимаю, что какая-то часть меня всё это время втайне боялась, что он так и не оправится.

Я заставляю себя вновь перевести взгляд на его протянутую руку и невольно медлю.

— Им нужна я, а не ты, — тихо говорю я. — Если бы ты сказал, что хочешь вернуться в башню, думаю, они сняли бы с тебя железные оковы. Тогда каждый из нас смог бы пойти своей дорогой и попытаться спастись.

Уголки его губ едва заметно трогает сдержанная улыбка.

— Я говорил совершенно серьёзно. Колесо уже завертелось, и что бы мы теперь ни делали, нашу встречу уже невозможно отменить. Судьба всё равно приведёт нас туда, куда должна.

— Возможно, я вообще не верю в судьбу, — почти шёпотом отвечаю я.

— Даже если так, ты не можешь отрицать, что между нами существует связь, природы которой мы пока не понимаем. Мы с тобой слишком глубоко втянуты во всё это, и, думаю, нам стоит понять почему.

Я не могу с этим спорить. Во всём произошедшем слишком много совпадений, чтобы продолжать считать их случайностью. Наша встреча, огненная птица, приведшая нас к пещере, повстанцы, которые нашли нас именно там и привели сюда. Я не понимаю, что всё это значит, но с каждой минутой всё отчётливее чувствую, будто какая-то сила, неизмеримо превосходящая нас самих, неумолимо подталкивает нас навстречу неизбежному.

Сердце невольно начинает биться быстрее.

— Ладно. Но это ещё не значит, что я простила тебе цепи. И твои жестокие слова тоже.

Он слегка склоняет голову набок.

— Ты всё ещё сердишься из-за того замечания о некромантке?

— Ты назвал меня бесхребетной.

— А ты приписала мне вещи куда хуже.

Я уже открываю рот, чтобы возразить, но тут же осекаюсь. Возразить, по сути, нечего.

— Перемирие? — спрашивает он, едва заметно приподнимая бровь.

На короткое мгновение я замираю, а затем всё-таки вкладываю свою ладонь в его руку. Его кожа тёплая, что кажется почти невероятным после того ледяного холода, которым он был окутан всего несколько часов назад. Наши пальцы смыкаются, взгляды встречаются, и в висках начинает сильнее пульсировать кровь. Время словно замедляет свой бег, растягивая это короткое рукопожатие в бесконечно долгий миг, и мне кажется, будто весь остальной мир перестаёт существовать, оставляя лишь тепло его ладони в моей. Я почему-то не могу первой разжать пальцы, а мои пальцы будто сами запоминают движение его руки.

Когда мы наконец отпускаем друг друга, я уже не могу понять, кто сделал это первым или произошло ли это одновременно. Ещё мгновение назад нас соединяло тепло чужого прикосновения, а теперь между нами вновь пролегает пустота. Я слишком остро ощущаю эту внезапную пустоту и, чтобы хоть чем-то занять руки, машинально разглаживаю рукав, упорно избегая встречаться с ним взглядом.

Наконец, собрав в себе куда больше дерзости, чем чувствую на самом деле, я всё же спрашиваю:

— Она приходила к тебе?

— М-м?

— Та, что приходит в твои сны. — Я поднимаю глаза и встречаюсь с его взглядом. — Она приходила к тебе, пока ты отдыхал?

Он смотрит на меня с лёгким недоумением.

— Ты же сказала, что не могла уснуть.

— Да, но она ведь не…

Он неожиданно наклоняется ближе и осторожно прижимает палец к моим губам. Всё внутри мгновенно замирает, и дело не только в самом прикосновении. На одно короткое, почти неуловимое мгновение меня пронзает странное чувство, будто всё это уже когда-то происходило со мной.

— Нет, — тихо отвечает он. — Не приходила. И, думаю, не придёт, пока ты не уснёшь.

Он убирает руку и поднимается на ноги, и почему-то именно в этот миг я особенно остро чувствую, что его прикосновения больше нет.

— Или её отпугивает железо? — возражаю я. — Ты ведь говорил, что железо не подпускает её. Прямо наоборот тому, как работает связь между Суинврайг и её Ритфелвиром.

Он рассеянно касается пальцами оков, словно только сейчас вспоминает, что они всё ещё на нём.

— М-м. Никогда не доверяй тому, кто отнимает у тебя самого себя.

Я ворочаюсь остаток ночи, и слова Талиесина Винна снова и...

Я ворочаюсь остаток ночи, и слова Талиесина Винна снова и снова звучат у меня в голове. Я пытаюсь найти во всём этом хоть что-нибудь хорошее. По крайней мере, это не крики мертвецов. Орден никогда не пытался отнять у меня саму себя — во всяком случае, напрямую. Но они всегда прекрасно знали цену моей силы. И знали, что с каждым заданием мне всё труднее сохранить рассудок. Да, они утешают меня успокаивающими словами, ободряющими улыбками и бесконечными подарками, но разве этого достаточно? Однажды они оставили у меня в комнате корзину с лучшим сыром. Я едва добралась до своей комнаты, чувствуя, что вот-вот потеряю рассудок, и меньше чем за час съела всё до последней крошки.

Это ничего не исправило. Просто вместо головы расплачиваться пришлось желудку.

Но мне кажется, Талиесин говорил вовсе не об Ордене, несмотря на все их замыслы, и даже не о повстанцах. Он говорил об Осиане.

Сердце болезненно сжимается. Иногда, когда думаю, как сильно люблю его, мне кажется, будто иду ко дну. Словно тону в Ядовитом Море, лёгкие сводит мучительным спазмом, я тяну к нему дрожащие руки, а он меня не замечает. И именно в этом вся беда. Ему тяжело смириться с тем, кто я такая и на что способна. Каждый раз, когда на заданиях мне приходится возвращать мёртвых к жизни, он не может заставить себя смотреть. На его лице появляется знакомое страдальческое выражение, и он уходит, словно ему больно даже просто находиться рядом.

Я всегда принимала такую реакцию. Моя магия пугает большинство людей, и пусть его она тоже страшит, это единственная часть меня, которую он не может принять. Всё остальное он любит.

Всё остальное.

Я снова ворочаюсь в постели, сжимая в пальцах простыню. Неважно, что Осиан чувствует ко мне. Он всё ещё самый важный человек в моей жизни, и я должна спасти его от Ордена.

— У нас есть холодная каша и горячая каша. Тебе какую? — высокая женщина с густыми каштановыми косами протягивает мне две почти одинаковые миски с какой-то жижей. Разница между ними лишь одна: над одной в прохладном утреннем воздухе лениво вьётся пар, а другая выглядит так, будто простояла всю ночь на морозе и по краям уже успела схватиться тонкой ледяной коркой.

Я мельком оглядываю собравшихся неподалёку людей. Одни всё ещё медленно продвигаются в очереди за едой, другие уже стоят в стороне с мисками в руках, переминаясь с ноги на ногу и тщетно пытаясь согреться. Многие смотрят перед собой полуприкрытыми от усталости глазами, словно ночь для них всё ещё продолжается. Воздух пропитан сыростью, запахом мокрой шерсти, немытых тел и дыма, который, кажется, намертво въелся в старый камень башни. Всё вокруг производит впечатление давно покинутого и запущенного места, а не крепости, где ещё теплится жизнь.

Я снова перевожу взгляд на женщину.

— Мне горячую, пожалуйста. А мёд есть?

Она неожиданно громко смеётся.

— В этих краях мёда нет, милочка. Благодари богов уже за то, что этой ночью тебе досталась замковая башня, а не место среди мертвецов.

Я принимаю миску, чувствуя, как её тепло постепенно возвращает чувствительность закоченевшим пальцам, и отхожу чуть в сторону, не спеша уходить.

— Эти крики… Ты их слышала?

— Конечно. Их слышали все.

— Они пытаются что-то сказать или?..

Она складывает руки на груди и некоторое время внимательно смотрит на меня, словно раздумывая, насколько откровенной ей следует быть.

— Насколько мне известно, нет. Но давай заключим сделку. Если сегодняшний план удастся и ты сделаешь то, на что согласилась, тогда мы снова поговорим. Я расскажу тебе всё, что знаю об умерших душах, которые до сих пор скитаются по этому королевству.

Я вопросительно приподнимаю бровь.

— Это клятва?

Она вновь усмехается.

— В наше время словам доверять непросто, но пусть будет так. Да, это клятва. Напомни мне о ней, когда вернёшься. Меня зовут Арианелл.

— Обязательно напомню, — киваю я, отступая от стола. — Спасибо за кашу.

Она улыбается мне вслед, а я направляюсь к костру, который всё ещё горит посреди поляны. Его тепло понемногу разгоняет холод, успевший пробраться до самых костей, а вместе с наступившим утром меняется и само это место. При дневном свете хижины уже не выглядят такими зловещими, как ночью. Соломенные крыши местами просели, деревянные стены почернели от времени и копоти, а сами постройки кажутся скорее обессилевшими, чем пугающими, словно даже камень может однажды устать держать самого себя. Только широкое кольцо выжженной земли по-прежнему окружает это место, напоминая о давнем пожаре. С тех пор здесь не выросло ни единой травинки.

Риан подходит ко мне быстрым шагом и заглядывает в миску.

— Горячая, значит? Кто бы сомневался.

От её собственной каши, разумеется, не поднимается ни струйки пара. Наверняка это очередной выпад в мой адрес, но я не собираюсь на него отвечать и вместо этого указываю на почерневшую землю у наших ног.

— Что здесь произошло?

— Огненные птицы, — отвечает она с едва заметной улыбкой. — Несколько сотен лет назад они напали на это место, и следы той битвы сохранились до сих пор. Именно здесь они сошлись с Орденом, и победа осталась за огненными птицами.

Я резко поворачиваюсь к ней.

— Никогда не слышала этой истории. Откуда ты всё это знаешь?

— Вдоль побережья скрыто несколько гробниц и подземных хранилищ, оставшихся ещё с тех времён, когда Орден не сторонился этих земель так, словно они были заражены чумой. — Она пожимает плечами и окидывает взглядом полуразрушенные стены. — Мы разыскиваем такие места и забираем всё, что ещё удаётся найти. В одном из хранилищ лежала целая стопка свитков, рассказывающих об эпохе, о которой почти ничего не известно. Это были записи, относящиеся к двум столетиям после первоначального Дня Уничтожения, то есть созданные примерно триста лет назад. Все знают, что затем наступил долгий период смуты, однако подробности тех событий почти полностью исчезли из памяти мира.

Я медленно киваю. История словно оставила после себя несколько таких пустот, существование которых все давно воспринимают как нечто само собой разумеющееся. Есть целые эпохи, на которых летописи внезапно обрываются, будто само время решило стереть всё, что происходило дальше.

— Значит, Орден спрятал эти хроники, потому что они выставляли его не в лучшем свете, — говорю я. — Но почему было просто не уничтожить их?

— Не знаю. Но и эти хроники ответов на многие вопросы не дали. Мы до сих пор не понимаем, из-за чего началась та война, сколько она продолжалась и что произошло после того, как огненные птицы изгнали Орден из этой крепости. — Она ненадолго замолкает, и её голос становится заметно жёстче. — Мы даже не знаем, почему Орден вообще решил захватить это место.

От её голоса у меня по спине пробегает холодок.

— Но у тебя ведь есть своя теория.

На её лице появляется едва заметная улыбка.

— Я не была бы Пендерином, если бы её у меня не было.

— Звёзды? — спрашиваю я.

Она кивает.

— Думаю, тогда они пытались сделать то же, что и сейчас, направить их силу в нужное русло. Но огненные птицы им помешали.

— Поэтому вы и обосновались здесь? Думаешь, в этой земле есть что-то особенное?

— Отчасти. — Она указывает ложкой на возвышающуюся башню замка. — Но главная причина всё же в другом. Если на нас нападут именно здесь, у нас останется путь к отступлению.

Она не говорит этого прямо, но я и без того понимаю, что она имеет в виду. Гробницы, о которых шла речь. Подземные склады. Значит, из башни должен вести туннель, и если однажды их окружат превосходящие силы противника, у них всё ещё останется возможность уйти.

— Не хочешь сказать, где он находится? — спрашиваю я.

Её губы расплываются в широкой улыбке.

— Чтобы выдать тебе сведения, которые помогут Ордену устроить нам засаду?

— Если вам нужна моя помощь, рано или поздно тебе всё равно придётся мне довериться.

— И то верно. — Она хлопает меня по спине так сильно, что я невольно пошатываюсь и делаю полшага вперёд. — Так что постарайся сегодня нас не подвести, Суинврайг.

Покончив с кашей, мы возвращаемся в ту же хижину, где были накануне вечером. Теперь вместо стульев здесь стоит большой круглый стол, почти полностью скрытый под яркой картой континента, на которой отмечены даже острова людей, лежащие далеко за северными берегами. Внутри заметно теплее, чем снаружи. Воздух пропитан сыростью старого дерева, запахом чернил и пергамента, а за стенами ветер с глухим упорством бьётся о брёвна, отчего балки время от времени тихо поскрипывают, словно сама хижина негромко откликается на его порывы.

Блондин, которого я заметила ещё вчера вечером, уже здесь. Опершись обеими руками о стол, он настолько сосредоточенно изучает карту, будто рассчитывает, что, если смотреть на неё достаточно долго, она наконец откроет нужный ответ. Наше появление он словно не замечает, а может, просто не считает нужным отвлекаться, потому что так и не поднимает головы. Напротив него с привычно непроницаемым выражением лица стоит Талиесин Винн. Утренний свет, льющийся из окон, холодными бликами скользит по железу, и я замечаю, как его взгляд снова и снова невольно задерживается на цепях, будто он ни на мгновение не перестаёт ощущать их тяжесть.

В груди неприятно сжимается. Кем бы он ни оказался и какой бы силой ни обладал, несмотря на цепи, именно он помог мне, и одного взгляда на него в таком состоянии достаточно, чтобы внутри всё болезненно сжалось. Это не наручники и не та цепь, что когда-то сковывала меня, но почему-то видеть его закованным оказывается ещё тяжелее.

— Ну что, Гетин, как думаешь? — спрашивает Риан, подходя к столу.

Она бросает на карту внимательный взгляд, но остаётся чуть в стороне, словно без слов признавая, что сейчас именно он руководит обсуждением.

— Другого пути им не оставили. Придётся идти отсюда. — Он прижимает палец к карте, медленно ведёт его вдоль извилистой линии и наконец останавливается. — Вот сюда. — Подняв голову, он переводит взгляд на нас. — До места вы доберётесь без особых проблем, а вот за обратную дорогу я бы поручиться не стал.

— Почему? — спрашиваю я.

— Мертвецы, — одновременно отвечают они.

По спине невольно пробегает холодок.

— Вы постоянно говорите о мертвецах и о том, что в башне замка водятся призраки, но прошлой ночью я не слышала никаких криков. Талиесин тоже ничего не слышал.

— Потому что это былаНочь Без Смерти , — отвечает Риан.

Снова этаНочь Без Смерти .

— Я не понимаю, что это значит.

Она лишь пренебрежительно отмахивается.

— Это значит, что они спали. Иногда такое случается. — Она наклоняется над картой, проводит пальцем по маршруту, который только что отметил Гетин, ненадолго задумывается и уже тише добавляет: — Но две ночи подряд такого не бывает.

Я перевожу взгляд на Талиесина.

— Значит, вы хотите, чтобы я отправилась в…

— В гробницу, — спокойно заканчивает за меня Гетин.

— Вы хотите, чтобы я отправилась в гробницу?

— Если точнее, в гробницу Арауна Могучего. — Риан улыбается и касается ладонью задней стороны шеи. — Используй свою магию Ордена и попробуй выяснить, появлялись ли там недавно другие из ваших. Ты ведь можешь почувствовать их талисманы? А если сумеешь понять, зачем они туда приходили, будет ещё лучше.

Имя бога заставляет сердце тревожно сжаться. Именно его Верховные Суинврагеды собирались вернуть, по крайней мере так они сами мне говорили. Значит, всё действительно связано с их замыслом подчинить себе магию звёзд, а выходит, всё это время они использовали меня, даже не посвящая в истинную цель своих намерений.

Гнев медленно поднимается из глубины груди, с каждой секундой разгораясь всё сильнее. Я уже смирилась с тем, что они использовали меня, смирилась с их ложью и постоянными недомолвками, но это оказалось совсем другим. С этим я примириться уже не могла. Они рассказали Осиану, во что он ввязывается. Почему же мне не сказали ни слова? Ответ слишком очевиден. Они прекрасно знали, что я никогда не соглашусь добровольно, и потому просто лишили меня права выбора, незаметно направив по пути, который заранее для меня определили.

Они превратили мою любовь к Осиану в оружие против меня самой, и именно эта мысль окончательно сметает последние сомнения. Моя любовь не оружие, которым кто-то вправе распоряжаться по собственной прихоти. Она принадлежит только мне.

— Я не боюсь мертвецов, — произношу я спокойно, но твёрдо.

Собственный голос кажется почти незнакомым. Из него исчезли прежняя покорность и настороженность загнанного зверя, ставшая за долгие годы моей второй натурой. Теперь говорит женщина, которой наконец надоело позволять другим решать за неё.

— Я пойду.

На лице Риан на мгновение появляется удивление, но почти сразу его сменяет выражение, в котором мне чудится уважение.

— Хорошо. Сможешь собраться за час?

— Снимите железо с головы Талиесина.

Её взгляд тут же устремляется к нему. Она сглатывает и после короткой паузы сквозь зубы произносит:

— Нет.

— Отлично. Тогда я сделаю это сама.

— Оковы подчинятся только тому, кто их закрепил, — возражает она.

— Ко мне это не относится.

Я прищуриваюсь, не отводя от неё взгляда, и мой голос звучит настолько властно, что приказ невозможно не услышать.

— Вы позволите мне это сделать.

Не оставляя ей времени вмешаться, я подхожу к Талиесину и кладу руку ему на левое плечо. Наши взгляды встречаются всего на одно короткое мгновение, после чего он без малейших колебаний опускается на колени так быстро и естественно, словно это движение давно стало частью его самого, а тело привыкло подчиняться прежде, чем разум успевал осознать происходящее.

Словно всё это уже когда-то происходило.

За спиной тихо звенит сталь, когда меч покидает ножны, но я даже не оборачиваюсь.

— Отставить, Гетин, — негромко произносит Риан.

Я смыкаю пальцы на железных оковах. Металл пульсирует под ладонями и словно цепляется за Талиесина, не желая отпускать. Закрыв глаза, я перестаю сопротивляться и позволяю нужному слову самому всплыть из глубины памяти. Оно возникает где-то на самом краю сознания, уже готовое сорваться с языка, хотя ещё мгновение назад я не подозревала ни о его существовании, ни о том, что вообще способна его произнести. Теперь же оно кажется таким естественным, словно всегда было частью меня.

— Риддау, — едва слышно шепчу я.

Оковы с тихим звоном раскрываются. Я снимаю их с головы Талиесина и вкладываю ему в ладони, предоставляя самому решить, что с ними делать.

Первое мгновение он не принимает железо. Его пальцы смыкаются вокруг моих, а не вокруг оков. Было ли это случайностью, я не знаю. Не успев даже осмыслить происходящее, я невольно крепче сжимаю его руку и почти сразу чувствую, как едва заметно меняется ответное прикосновение. Оно настолько лёгкое, что его почти невозможно уловить, но этого оказывается достаточно, чтобы понять: он почувствовал то же самое. И всё же никто из нас не пытается разорвать этот странный миг или сделать вид, будто ничего не произошло.

Но уже в следующую секунду всё заканчивается так же внезапно, как началось. Талиесин забирает оковы, и металл с сухим треском рассыпается у него в руках, словно старая кость. Он разжимает пальцы, позволяя тяжёлым обломкам с грохотом упасть на землю.

Когда я снова поворачиваюсь к повстанцам, понимаю, что смотрю на них с открытым вызовом. Наверное, в моих глазах всё ещё горит тот самый огонь, который я чувствую внутри. Однако меч Гетина уже покоится в ножнах, а Риан, словно ничего не случилось, вновь склоняется над картой. Все ведут себя так, словно ничего не произошло, и именно это кажется мне самым странным.

— Итак, мы сейчас здесь. — Она касается пальцем круга на самом севере, там, где узкая полоска суши глубоко врезается в море, напоминая раздвоенный язык. — А вот здесь находится гробница. Через этот участок пройти не получится. В это время года там сплошное болото, поэтому придётся сделать крюк. — Она медленно ведёт пальцем вдоль тропы. — Как и сказал Гетин, по дороге туда у вас двоих не должно возникнуть никаких трудностей. Просто войдите, выясните, что именно они там делали, и сразу уходите. Всё запомнили?

— Я думала, вы отправите с нами ещё кого-нибудь, — говорю я, невольно нахмурившись. — И потом, разве вы не хотите, чтобы мы вернули арфу?

— Мы ещё недостаточно вам доверяем. Если вы решите сдаться Ордену, я не собираюсь подвергать своих людей такому риску. — Она сильнее прижимает палец к карте, так что кончик заметно белеет. — Мы уверены, что здесь они готовили что-то важное для своего плана, и нам необходимо понять, что именно.

— Думаешь, кто-то из них до сих пор остаётся в гробнице? — спрашивает Талиесин.

— Возможно. — На её губах появляется хищная усмешка. — Хотя я всё же рассчитываю, что, если вы действительно столкнётесь с ними, ты не окажешься тем, кто сдастся первым. — Она вопросительно приподнимает бровь. — Ты и правда настолько ей доверяешь, что не боишься, что она выдаст тебя? Почему бы просто не вернуться в свою башню?

Его взгляд становится тяжёлым.

— Это моя собственная клятва. Куда пойдёт она, туда отправлюсь и я.

По телу пробегает лёгкая дрожь от спокойной уверенности, с которой он произносит эти слова, но я почти сразу беру себя в руки. Он говорит так лишь потому, что искренне верит: наши судьбы переплетены, будто некая высшая сила однажды связала нас воедино и с тех пор ведёт одной дорогой, какой бы опасной она ни оказалась. Он действительно убеждён, что нам суждено пройти этот путь до самого конца, даже если однажды он приведёт к гибели нас обоих.

— Тебе стоит взять это с собой. — Арианелл останавливается...

— Тебе стоит взять это с собой. — Арианелл останавливается передо мной. Рукава её туники закатаны до локтей, предплечья припорошены мукой. Она протягивает мне свёрток ещё тёплого хлеба и мешочек с солониной, который сразу убирает в мой рюкзак. Я благодарю её улыбкой, и она с такой же лёгкостью улыбается в ответ, словно всё пережитое не смогло ожесточить её так сильно, как остальных.

Пока Арианелл заканчивает собирать мои вещи, в палатку широким шагом входят Мейриг и Бриок, те самые охранники, что дежурили вчера вечером. В руках у них меч Талиесина и мой кинжал. Когда сегодня утром я вышла из своей комнаты, они всё ещё стояли у лестницы, и лишь покрасневшие от усталости глаза выдавали, насколько тяжёлой выдалась для них эта ночь, хотя сами они по-прежнему неподвижно несли караул. Арианелл продолжает укладывать рюкзак, Мейриг направляется к Талиесину, а Бриок подходит ко мне и протягивает кинжал в ножнах, повернув его железной рукоятью в мою сторону. Это был мой кинжал, и узнать его я смогла бы где угодно. Его подарила мне Серен много лет назад, когда впервые взяла меня под своё крыло.

— Подумал, он может тебе пригодиться, — говорит Бриок, и в его голосе уже нет той суровости, что слышалась прошлой ночью.

— Спасибо. — Я принимаю оружие и привычным движением затыкаю его за пояс, с неожиданным облегчением ощущая, что оно наконец снова оказалось там, где ему и место.

Бриок неловко переминается с ноги на ногу, словно никак не может решиться сказать то, что собирался.

— Я хотел извиниться. И за себя, и за Мейрига. Теперь я вижу, что ты не марионетка Ордена, и понимаю, что мы должны были отнестись к тебе с большим уважением. — На его лице появляется кривоватая ухмылка. — Только не думай, что теперь я полностью тебе доверяю. Для начала посмотрим, как ты справишься с этим заданием. Кто знает, вдруг ты всё-таки пытаешься нас провести.

Наверное, его слова должны были меня задеть, но вместо этого я неожиданно улыбаюсь. Только сейчас я замечаю в его взгляде ту спокойную доброту, которой не разглядела вчера вечером, скорее всего потому, что была слишком потрясена всем случившимся и слишком поглощена собственными мыслями. Да и брошенное тогда оскорбление про некромантку успело перечеркнуть любое расположение, которое могло возникнуть у меня к повстанцам. Теперь же его извинение кажется искренним и простым, без желания произвести впечатление или подобрать слова, которые прозвучали бы правильно.

— Надеюсь, ты не флиртуешь с моим мужем.

Голос Гетина раздаётся совсем рядом, и я невольно вздрагиваю. В шаге позади него уже стоит вооружённый Талиесин. Гетин берёт Бриока под руку, притягивает к себе и мимоходом целует в щёку. Всё происходит с такой непринуждённостью, словно этот маленький ритуал повторялся уже бессчётное количество раз, а они давно успели выучить каждое движение друг друга, так что теперь оно стало для них таким же естественным, как дыхание. При виде этой простой сцены меня неожиданно охватывает тихая тоска. У меня никогда не было ничего подобного. Ни с Осианом, ни с кем-либо ещё.

Я чувствую на себе взгляд Талиесина и после короткого колебания всё же поднимаю глаза. Он смотрит так внимательно и спокойно, что на одно долгое мгновение мне начинает казаться, будто от него невозможно скрыть ни одной моей мысли.

Повисшее молчание нарушает Гетин.

— Что ж, похоже, у вас есть всё необходимое. Пора выдвигаться, если хотите успеть добраться до гробницы и вернуться обратно до темноты.

Я не спрашиваю, почему никто даже не предлагает заночевать в пути. Достаточно вспомнить крики мертвецов, чтобы ответ стал очевиден. Если встречи с ними можно избежать, значит, именно так и следует поступить.

Арианелл всё ещё возится с моим рюкзаком, теперь убирая туда бурдюк с водой, а Талиесин, кивнув в сторону полога палатки, негромко произносит:

— Встретимся снаружи?

Я киваю. Когда Талиесин проходит мимо, меня окутывает его аромат, и я невольно провожаю взглядом удаляющуюся фигуру. Тёмный плащ мягкими складками ложится на широкие плечи, а в воздухе ещё какое-то время держится едва уловимый аромат цветов рябины.

— Разве не странно, что от него пахнет цветами рябины? — слова срываются с губ прежде, чем я успеваю себя остановить. Эта мысль должна была остаться невысказанной, и я чувствую, как к шее предательски приливает тепло.

— Правда? — Бриок усмехается. — Никогда не замечал.

Гетин наклоняется к нему и что-то негромко шепчет на ухо, явно не рассчитывая, что я это услышу. Не пытаясь разобрать ни слова, я забираю у Арианелл рюкзак и вслед за остальными выхожу наружу, где прохладный утренний воздух быстро вытесняет тепло палатки. Риан и Талиесин уже ждут меня у костра, а повисшее между ними молчание кажется почти таким же ощутимым, как прохлада наступившего утра.

Заметив меня, Риан заметно расслабляется.

— Вот и ты. Готова?

— Настолько, насколько вообще можно быть готовой. — Я вопросительно приподнимаю бровь. — Есть ещё что-нибудь, о чём нам следует знать? Если да, лучше сказать сейчас.

— Есть. Не тревожьте саркофаг бога.

По затылку пробегает холодок.

— Почему?

Риан болезненно морщится.

— Именно мы нашли эту гробницу несколько лет назад. Моя сестра совершила ошибку, попытавшись открыть саркофаг, потому что хотела увидеть того, кто покоился внутри. Она могла стать первым человеком за многие века, которому довелось взглянуть на бога. — Риан крепко сжимает челюсти и ненадолго отводит взгляд. — Эта проклятая штука выпила её досуха. Она умерла в то же мгновение. Я видела всё собственными глазами.

Сердце тяжело ударяется о рёбра, и на мгновение мне становится трудно сделать вдох.

— Мне очень жаль.

Она сглатывает, потом ещё раз, словно каждое следующее слово даётся ей с большим трудом.

— Поэтому я не сомневаюсь, что появление Ордена в таком месте не сулит ничего хорошего. Эта гробница опасна, и нам необходимо понять, что именно они здесь делали.

Её рассказ рождает во мне тревожное подозрение. Кажется, я уже понимаю, что происходит, но всё же хочу окончательно убедиться в своей правоте, прежде чем делиться догадками с остальными. В Ордене мне сказали, что я должна воскресить Арауна Могучего. Значит, они, скорее всего, уже отправились за его телом, заранее не сомневаясь, что я выполню поручение, и даже не допуская мысли, что, оказавшись на свободе, я могу нарушить данную им клятву, что бы здесь ни произошло.

Как же мало они на самом деле обо мне знают. Похоже, я оказалась ещё большей предательницей, чем мой отец, хотя сама почти ничего о нём не помню.

Мы с Талиесином прощаемся с остальными и направляемся к воротам. За ними тропа сразу уходит под густые кроны леса, а высокая стена деревьев тёмной, неровной линией вырисовывается на светлом утреннем небе. Справа начинается другая тропинка, ведущая прямиком через долину. Этот путь заметно короче и выглядит куда менее мрачным, но после недавних проливных дождей его полностью затопило, поэтому нам остаётся лишь свернуть в лес.

Стоит нам сделать несколько шагов под сомкнувшимися над головой кронами, как воздух становится заметно прохладнее, а ветер почти совсем стихает. Здесь пахнет влажной землёй, мокрой корой и свежестью, которая неизменно остаётся после дождя. Деревья растут так тесно, что их покрытые лишайником стволы почти соприкасаются, а толстые древние корни, переплетаясь между собой, глубоко уходят в землю. Где-то впереди раздаётся негромкий шорох, и несколько мелких зверьков поспешно скрываются в подлеске, вспугнутые звуком наших шагов.

Пока мы идём, между нами воцаряется непринуждённое молчание, в котором нет ни неловкости, ни напряжения. Оно оставляет меня наедине с собственными мыслями, а вслед за ними незаметно возвращаются и тревожные сомнения. Теперь я снова свободна. По крайней мере последние несколько часов никто не заковывает меня в цепи и не прижимает клинок к моему горлу. Мысль о том, чтобы просто развернуться и отправиться домой, оказывается слишком соблазнительной, чтобы её можно было так легко отбросить. Если я сорвусь с места и побегу, далеко ли успею уйти, прежде чем Талиесин попытается меня остановить? И станет ли он вообще это делать?

— Подумываешь о побеге, верно? — с лёгкой усмешкой спрашивает он. — Надеюсь, ты не играешь в азартные игры, Суинврайг. У тебя всё на лице написано.

Я одариваю его самым свирепым взглядом, на какой только способна.

— И ты правда думаешь, что я поверю, будто эта мысль ни разу не приходила в голову тебе самому?

Вместо ответа Талиесин молча смотрит на меня несколько мгновений, словно ответ и без того очевиден.

— А ты правда думаешь, что я поверю, будто тебе не хочется взглянуть на этот саркофаг? Можешь перестать убеждать себя, что мечтаешь сбежать. Мы оба прекрасно знаем, что ты всё равно войдёшь в эту гробницу.

— Как и ты, — не остаюсь я в долгу.

— Как и я, — негромко соглашается он. — Кто-то ведь должен проследить, чтобы ты не прикоснулась к этой проклятой звёздами штуковине.

Я уже открываю рот, собираясь отпустить очередную колкость, но в этот момент из кустов стремительно вылетает комок каштанового меха. Брин сердито стрекочет, несколько раз кружит у сапог Талиесина, затем с неожиданной ловкостью полосует когтями кожу и мгновенно взбирается вверх по его штанине. Добравшись до плеча, она устраивается поудобнее, недовольно фыркает и устремляет на меня такой укоризненный взгляд, будто именно я нанесла ей смертельное оскорбление.

Я со смешком поднимаю руки.

— Даже не смотри на меня так. Я не просила тебя оставаться здесь.

Талиесин рассеянно почёсывает её под подбородком.

— Я тоже рад тебя видеть, Брин.

Я перевожу взгляд на его сапоги, теперь исцарапанные почти так же сильно, как мои, и невольно улыбаюсь.

— Она милая. Она мне определённо нравится.

— Ещё бы, — негромко бормочет он.

Мы продолжаем путь ещё пару часов, пока наконец не останавливаемся на короткий полуденный привал, чтобы перекусить хлебом и солониной. Стоит Талиесину снять рюкзак, как Брин тут же принимается его обследовать, а спустя несколько мгновений, к моему искреннему восторгу, ловко хватает кусок мяса и одним прыжком взмывает на дерево, где с явным удовольствием принимается за свою добычу, прекрасно понимая, что там он до неё не доберётся. Судя по тому, как заметно мрачнеет лицо Талиесина, мой смех нисколько не улучшает ему настроение.

Ещё через несколько часов деревья начинают постепенно редеть, а тропа становится шире и выводит нас на просторную поляну. Почти в самом её центре возвышается квадратное сооружение из гладкого чёрного оникса, отбрасывающее на землю длинную тень. Оно выглядит совершенно монолитным: на его стенах нет ни дверей, ни каких-либо других проёмов, словно всю постройку высекли из единого каменного массива. Перед сооружением кольцом вбиты высокие колья, и на каждом белеет насаженный череп. От этого зрелища по спине невольно пробегает холодок. Брин, словно почувствовав то же самое, бесшумно спрыгивает на землю и без следа исчезает среди деревьев.

Талиесин обнажает меч и, не говоря ни слова, делает шаг вперёд, коротким жестом показывая мне держаться у него за спиной. Возражать я не собираюсь, потому что было бы верхом глупости настаивать на том, чтобы первой шла именно я. Мы медленно пересекаем поляну, и сухая трава едва слышно похрустывает под ногами. Проходя мимо кольев, я невольно всматриваюсь в насаженные на них черепа. От них не исходит ни малейшего следа магии, однако земля у основания всё ещё испачкана свежими каплями крови, а в пустых глазницах и раскрытых челюстях лениво копошатся мухи. Кто бы ни устроил это зловещее предупреждение, сделал он это совсем недавно.

Я осторожно тяну Талиесина за рукав и молча указываю на кровь. Сейчас мне кажется, что любое сказанное вслух слово лишь нарушит густую тишину, окутавшую это место. Его лицо заметно суровеет, но он по-прежнему не произносит ни слова и вновь направляется к гробнице, а мне не остаётся ничего, кроме как последовать за ним. Мысль о том, что может ждать нас внутри, не даёт покоя, если только нам вообще удастся туда попасть. Гладкие стены не оставляют ни малейшего намёка на вход, и, если Талиесин до сих пор скрывал какой-то неизвестный мне дар, я не представляю, каким образом мы сумеем преодолеть эту преграду.

Я уже собираюсь нарушить молчание и поделиться своими сомнениями, как вдруг воздух вокруг нас меняется. Он словно тяжелеет, становится плотнее и сдавливает грудь так, будто нас внезапно погрузили под толщу воды. Талиесин резко останавливается.

— Защитные чары, — тихо произносит он, не сводя взгляда с возвышающейся впереди гробницы.

Я непонимающе хмурюсь.

— Странно. Зачем здесь защитные чары?

Если речь идёт о магии Ордена, то это одно из самых сложных и редких заклинаний, известных мне. Сплести такие чары под силу только Верховной Суинврайг, и даже среди них я знала лишь двоих, кто обладал подобным могуществом: Лоури и Серен. Значит, скорее всего, именно одна из них и наложила это заклинание. Но для чего? Подобные чары не способны удержать тех, кто находится снаружи. Их назначение совсем иное. Они нужны лишь для того, чтобы не позволить выбраться тому, что уже заключено внутри.

К горлу медленно подкатывает тошнота, а разрозненные мысли, тревожившие меня всё это время, постепенно складываются в единую картину, которую мне совсем не хочется принимать. Перед нами гробница бога. Того самого бога, которого Орден хочет заставить меня воскресить. Они стремятся получить власть над звёздами, а вместе с ними и над всей магией, однако управлять ею невозможно без тех, кто способен служить её проводником. Без богов.

Я с трудом сглатываю ком, застрявший в горле. Неужели они нашли другой способ вернуть его к жизни? Неужели сумели поднять его и запереть здесь? Или… нет. Желудок болезненно сжимается. Они слишком часто мне лгали. Что, если и на этот раз всё оказалось ложью? Что, если боги всё это время вовсе не были мертвы? Что, если именно благодаря им Орден сумел получить достаточно силы, чтобы поддержать королевскую армию?

— О чём ты думаешь, Суинврайг? — Талиесин оборачивается ко мне, и по выражению его лица я понимаю, что моя тревога не осталась для него незамеченной.

— О том, что мне совсем не хочется встречаться с тем, кто заперт внутри этой гробницы.

На его скулах проступают желваки.

— Все боги мертвы. К тому же Риан говорила, что именно здесь они нашли саркофаг Арауна. Здесь же погибла её сестра.

Я невольно морщусь. Боль, прозвучавшую тогда в голосе Риан, невозможно было подделать.

— Так зачем тогда нужны эти чары? — спрашиваю я.

Гробница внезапно содрогается. У её основания подпрыгивают мелкие камни, а гладкая, словно отполированная до зеркального блеска поверхность приходит в движение. В следующее мгновение в камне медленно расходится узкая щель, открывая непроглядную темноту внутри. Навстречу нам сразу же тянется сладковатый аромат, настойчиво манящий сделать шаг вперёд. Магию Ордена невозможно ни с чем спутать. Она настолько глубоко въелась в это место, что кажется, будто ею пропитан сам воздух.

— Похоже, сейчас узнаем, — мрачно отвечает Талиесин.

Не говоря больше ни слова, он проскальзывает в образовавшийся проход. Я тихо ругаюсь себе под нос и следую за своим изгнанным врагом в темноту, уже в который раз задаваясь вопросом, как вообще моя жизнь привела меня сюда. Вместо этого мне следовало бы сидеть в любимом кресле у окна, смотреть, как солнце медленно опускается за горизонт, и слушать крики чаек, кружащих над городом. После тренировки, как и всегда, без стука пришёл бы Осиан, а серебристый значок Ордена привычно поблёскивал бы у основания его горла. Он устроился бы рядом, мельком взглянул в окно, заметил бы, что небо выглядит так, будто вот-вот начнётся дождь, а затем с улыбкой спросил, помню ли я тот день, когда мы возвращались с семинара и попали под бурю, расколовшую колокол.

Обычно я только смеюсь и отвечаю, что, конечно, помню. Разве можно забыть его золотистые волосы, насквозь промокшие под ливнем, раскрасневшиеся от холода щёки и озорную улыбку, навсегда отпечатавшуюся в моей памяти? Теперь же это воспоминание кажется таким далёким, словно принадлежит не мне, а кому-то другому.

Глубоко вздохнув, я отгоняю непрошеные мысли и вслед за Талиесином углубляюсь в гробницу. Узкий проход неожиданно выводит нас в просторную погребальную палату, в самом центре которой возвышается каменный постамент с установленным на нём саркофагом. Однако уже в следующее мгновение я невольно замедляю шаг, потому что почти сразу замечаю то, чего здесь быть не должно. Крышки нет, а её обломки разбросаны по всему полу так, словно кто-то с чудовищной силой разбил её на куски. Но хуже всего оказывается вовсе не это. Саркофаг пуст.

— Ну и дерьмо, — бормочет Талиесин.

— Ну и дерьмо, — бормочет Талиесин.

Новая волна страха пронзает мое и без того измученное сердце. Я сжимаю кулаки и нервно переступаю с ноги на ногу, готовая сорваться с места, стоит лишь всколыхнуться хотя бы одной пылинке. Время словно останавливается. Проходит одно мучительно долгое мгновение, затем другое, третье, и никто из нас не решается даже шелохнуться, пока наконец Талиесин не подходит к разрушенному саркофагу, не наклоняется над проломом и не заглядывает внутрь. Несколько долгих секунд проходят в полной тишине.

— Здесь ничего нет. Можно подойти ближе. — Затем он вытягивает руку между мной и постаментом, словно невзначай преграждая мне путь и не позволяя приблизиться слишком близко. — Только не трогай его.

— Похоже, магия, которая его защищала, исчезла.

И все же я двигаюсь вперед медленно и осторожно. Как бы мало я ни верила в судьбу, искушать ее мне совершенно не хочется.

Внутри саркофаг выстлан красным бархатом, а в широком изголовье лежит небольшая квадратная подушечка. На дне скопились кучки каменной крошки, а нижняя часть крышки, проломившись, обрушилась внутрь и так и застыла под углом. Меня неожиданно охватывает желание прикоснуться к нему. Пальцы едва заметно подрагивают, словно сами тянутся к шероховатой поверхности, желая ощутить камень, который когда-то удерживал в себе бога.

— Похоже, кто-то пробивался внутрь силой, — мрачно замечает Талиесин. — И, пожалуй, это все-таки лучше, чем другой возможный вариант.

Я не разделяю его уверенности.

Увиденное лишь подтверждает мои худшие опасения. Орден извлек тело Арауна, готовясь к моему возвращению, когда я убью, а затем воскрешу человека, стоящего сейчас рядом со мной. Желудок болезненно сжимается. Он знает, что я пришла сюда убить его, но, скорее всего, не понимает зачем, даже если ему известна вся правда о моих способностях.

— Что такое? — спрашивает он.

Только бы он не видел меня насквозь.

И все же, возможно, ему пора узнать правду. Наверное, лучше открыть все карты сейчас, чтобы он наконец понял, как далеко зашел Орден.

Но прежде чем я успеваю заговорить, его взгляд останавливается на чем-то у меня за спиной.

— Здесь было что-то еще.

Он проходит мимо меня и направляется к большому углублению, высеченному в стене. Пол здесь хранил свежие следы. Пыль испещряли отпечатки ног, а через нее тянулся глубокий извилистый след, уходящий к выходу, словно отсюда волокли что-то очень тяжелое.

— Арфа, — говорю я. — Наверное, раньше она стояла здесь.

Он опускается на одно колено, проводит пальцем по грязи, подносит его к носу и глубоко втягивает воздух.

— Нет. Будь это арфа, повстанцы забрали бы ее еще тогда, когда нашли это место. Здесь было что-то другое. — Он поднимает на меня взгляд. — Что-то, от чего до сих пор веет магией.

По позвоночнику пробегает холодная дрожь.

— Значит, они забрали не только бога, но и все, что хранилось здесь вместе с ним.

Он молча кивает.

— Ты можешь определить, сколько членов Ордена здесь побывало?

Я прижимаю пальцы к талисману, вживленному в шею. Обычно сила пульсирует под кожей даже тогда, когда я ее не призываю. Она напоминает бездонный колодец: временами кажется, будто он мелеет, но никогда не пересыхает. По крайней мере, так было до этого момента. Я качаю головой и сильнее вдавливаю пальцы в кожу.

— Там ничего нет.

— Хочешь сказать, здесь никого не было? Но это точно был Орден.

— Нет, я говорю, что магия талисмана исчезла. Или он опустел. — Голос срывается на крик, потому что паника уже впивается в горло ледяными когтями. — Или они отрезали меня от источника.

— Или ее просто что-то заглушает.

Его взгляд медленно скользит по стенам. Снаружи они казались беспросветно черными, но здесь их цвет выцвел до тускло-серого оттенка, пугающе напоминающего металл рукояти моего кинжала.

— Железо, — едва слышно произношу я.

Гробница бога построена из человеческого железа. Или, по крайней мере, облицована им. Мысли лихорадочно сменяют одна другую, и ни одна не сулит ничего хорошего. Кому вообще могло прийти в голову заключить мертвого бога в железо, да еще и скрыть его под защитными чарами? А потом вскрыть гробницу и забрать тело?

Араун уже жив.

Эта мысль приходила мне в голову и раньше, но тогда ее еще можно было отмести как слишком смелую догадку. Теперь отвергнуть эту мысль уже невозможно. Истина словно сама требует, чтобы я наконец признала ее.

И все же один вопрос по-прежнему не дает мне покоя. Если Араун уже жив, зачем Ордену понадобилось, чтобы именно я воскресила его?

Чтобы получить над ним власть. Подчинить себе его самого, а вместе с ним и доступ к его магии.

К горлу подкатывает тошнота. Впервые все происходящее складывается в цельную картину, и каждый ее фрагмент оказывается именно там, где ему и место. Меня отправили за Талиесином Винном вовсе не затем, чтобы проверить, насколько хорошо я умею возвращать людей к жизни или как долго способен прожить тот, кого я воскресила, особенно если этот человек мне небезразличен. Им нужно было увидеть мою некромантию во всей ее полноте. Убить. Воскресить. Подчинить. Они знают мою самую страшную тайну, секрет, который я берегла больше собственной жизни. И если судить по тому, с какой поспешностью для меня подготовили это задание, значит, они знали об этом с самого начала.

Они просто ждали, когда я оступлюсь.

Талиесин поднимается с земли, осторожно касается моего подбородка и мягко заставляет поднять голову. Его взгляд внимательно изучает мое лицо. Между бровей у него залегла тревожная складка, и прошло так много времени с тех пор, как кто-то смотрел на меня с такой тревогой, что я уже не могу сдержать слез. Они сами катятся по щекам.

— Что случилось? — тихо спрашивает он. — Это из-за Ордена? Из-за Осиана? Потому что им придется ответить за все, что они сделали.

Имя Осиана звучит непривычно. Я осторожно высвобождаюсь и отхожу к середине комнаты, но оно продолжает звучать у меня в голове, снова и снова отдаваясь болезненным эхом.

Осиан.

Он был единственным, кому я рассказала об этой стороне своей силы. Я никогда не пользовалась ею подобным образом, поэтому никто другой не мог узнать об этом случайно. Есть лишь одно объяснение тому, откуда Ордену известна моя тайна.

Он рассказал им.

Предательство ранит не слабее клинка. Я хватаюсь за край постамента, опираясь ладонью о расколотый камень, и с силой втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы. Мне отчаянно хочется верить, что Осиан никогда не смог бы так поступить со мной, что он унес бы мои тайны в могилу, как когда-то поклялся.

И, возможно, когда-то он действительно поступил бы именно так. Тогда, еще в академии, задолго до того, как мы стали напарниками и перед каждым заданием я начала вливать в его тело усиливающую магию Ордена. Он не доверял мне. Был убежден, что моя чудовищная магия смерти проникнет в магию Ордена, осквернит ее и подчинит моей воле.

Я медленно опускаюсь на холодный камень. Все, чему и кому я когда-либо доверяла, оказалось ложью. Меня использовали. Меня презирали.

— Значит, все дело в Осиане, — негромко произносит Талиесин с другого конца комнаты. — Клянусь чертями, я убью этого ублюдка.

Я вскидываю голову и встречаюсь с ним взглядом.

— Только посмей тронуть его.

На его губах появляется горькая усмешка.

— Этот человек мог бы вырвать у тебя сердце, съесть его на завтрак, а ты все равно продолжала бы его защищать. — Он медленно подходит ближе, не сводя с меня взгляда, и ярость в его глазах становится все заметнее. — Скажи мне, Суинврайг, что, черт возьми, он сделал, чтобы заслужить такую преданность?

На несколько долгих мгновений я лишаюсь дара речи, потому что не знаю. Проклятье звезд, я действительно не знаю, почему люблю его так сильно. Но, может быть, любовь вообще не нуждается в причинах. Может быть, однажды она просто становится частью тебя, и с этого момента иначе уже невозможно.

И все же грудь болезненно сжимается. В его словах есть доля правды, но стоит мне подумать об Осиане, как эта правда начинает ускользать.

— Он моя семья. Единственный человек, которому было не все равно и который все эти годы оставался рядом со мной, — тихо говорю я, с трудом подбирая слова. — Единственный, кто не отвернулся от меня и моей магии.

— Единственный, о ком ты помнишь, что он не отвернулся.

Я невольно вздрагиваю.

— Подумай сама. — Он делает еще один осторожный шаг, словно боится спугнуть дикого зверя, готового сорваться с места от любого резкого движения. — Как удобно для Ордена, что за свою магию ты расплачиваешься памятью. Насколько проще Ордену было бы управлять тобой, если бы у тебя осталась всего одна нить, связывающая тебя с ними. Один-единственный человек, чью заботу ты еще помнишь, и по чистому совпадению именно он оказывается Ритфелвиром, которому жизненно необходимо, чтобы ты оставалась рядом.

Теперь слезы уже не удается сдержать. Они одна за другой катятся по раскрасневшимся щекам, горячие, обжигающие. Я торопливо стираю их, но на смену одним тут же приходят другие. Слова Талиесина ранят меня не потому, что он жесток и не потому, что хочет причинить мне боль. Они причиняют боль потому, что он вслух произнес то, в чем я боялась признаться даже самой себе.

Все эти страхи я годами прятала в самых дальних уголках собственного сознания, лишь бы никогда не смотреть им в лицо. Я хоронила их, заглушала, разрывала на части и делала все, что было в моих силах, лишь бы удержать их глубоко внутри себя.

Талиесин окидывает меня взглядом, и его лицо болезненно меняется. Плечи будто тяжелеют, руки бессильно опускаются вдоль тела.

— Пожалуйста, не плачь. Я сказал лишнее. Моя ненависть к Ордену заставила меня…

Тихий шорох отражается от железных стен.

Я резко втягиваю воздух и оборачиваюсь к проходу, ведущему наружу. На несколько мучительно долгих мгновений воцаряется тишина, нарушаемая лишь легким ветерком, который заносит в гробницу сухой лист. Тот медленно скользит по полу, царапая хрупкими краями камень. Я шумно выдыхаю и качаю головой. Все происходящее начинает давить на меня, а нервы натягиваются до предела.

— Мы получили то, за чем пришли, — говорю я, с трудом справляясь с дрожью в голосе. — Пора уходить.

— Встань за мной, — коротко приказывает он.

У меня внутри все холодеет.

— Почему?

Но в следующее мгновение шорох повторяется. Теперь он слишком громкий, чтобы его можно было списать на сухой лист. Я мгновенно выхватываю кинжал из-за пояса и становлюсь за спиной Талиесина, чуть сместившись в сторону, чтобы не сводить глаз с прохода.

Отступники один за другим врываются в гробницу, быстро выстраиваясь сплошной стеной между нами и выходом. «Орден», — успевает выкрикнуть мое сознание, пока я не замечаю темную пелену, затянувшую их глаза.

Дыхание становится прерывистым. В памяти вновь всплывают слова отступника, с которым я столкнулась в башне. Они хотят моей смерти. И Талиесина тоже. А раз проход полностью перекрыт, выбраться отсюда можно только одним способом — пробившись сквозь них.

Похоже, Талиесин приходит к тому же выводу одновременно со мной. Он поднимает руку и едва слышно произносит слово, призывая свою магию. Этого должно быть достаточно. Одного заклинания хватило бы, чтобы обратить отступников в ледяные осколки. Но уже в следующую секунду он глухо выругивается.

По спине пробегает холод.

— Что случилось?

— Проклятое железо, — рычит он.

Отступники бросаются вперед.

Талиесин хватает меня за руку и увлекает за саркофаг. Я прижимаюсь спиной к холодному камню, пытаясь выровнять дыхание. Первый противник появляется справа, и Талиесин без малейшего колебания вонзает меч ему в грудь. Воздух прорезает отвратительный хруст. Из раны густо вытекает черная кровь, распространяя тяжелый запах серы и гнили.

Я невольно отшатываюсь. Никогда прежде мне не доводилось ни видеть, ни чувствовать ничего подобного. У остальных отступников кровь была совсем другой. Но времени задумываться нет. Слева уже возникает новый противник, а почти одновременно еще один выходит на Талиесина справа.

Я не успеваю даже подумать.

Просто действую.

Вскидываю кинжал и срываюсь ему навстречу с тихим шипением, больше похожим на звериный оскал, чем на человеческий звук.

Отступник взмахивает клинком. Я резко отшатываюсь, пытаясь уйти с траектории удара, но все равно не успеваю. Лезвие скользит по нижней части щеки, и лицо мгновенно вспыхивает болью. Горячая кровь касается губ. Я машинально тянусь стереть ее, однако противник уже снова идет в атаку.

Второй удар летит мне в ребра. Я всем телом ухожу в сторону и в отчаянной попытке выиграть хотя бы мгновение резко выбрасываю вперед ногу. Удар приходится точно в цель, заставляя отступника глухо застонать. Он пошатывается, но почти сразу восстанавливает равновесие и снова бросается вперед. Я встречаю его своим клинком, однако не успеваю поймать нужный ритм. Он легко отбивает мой удар, сокращает расстояние между нами, и я с ужасом чувствую, как рука тяжелеет, словно наливаясь свинцом, а сердце колотится так быстро, что становится трудно дышать. Все это совсем не похоже на тренировки, и схватка с каждой секундой все сильнее ускользает из-под моего контроля.

И вдруг за моей спиной раздается яростный рык. Сталь с оглушительным звоном сталкивается со сталью, и взгляд моего противника невольно устремляется мне за плечо.

Этого мгновения оказывается достаточно.

Он не замечает моего выпада. Я бросаюсь вперед, и клинок с хрустом входит прямо в глаз, пробивает череп и почти мгновенно обрывает его жизнь. В лицо снова ударяет тяжелый серный смрад. Я дергаю кинжал на себя, но он намертво застревает в кости.

Пальцы сами разжимаются, выпуская рукоять. Я в оцепенении смотрю, как отступник медленно оседает на каменный пол. Остекленевший взгляд по-прежнему устремлен на меня, а из глазницы торчит мой кинжал. Черная кровь стекает по его лицу, точно слезы.

Но вместо облегчения меня захлестывает новая волна боли. Лицо горит так сильно, что перед глазами начинают плясать черные точки, а пол под ногами будто приходит в движение. Возможно, рана оказалась гораздо глубже, чем я решила сначала.

Стиснув зубы, я сгибаюсь пополам, упираясь ладонями в колени, и пытаюсь восстановить дыхание.

Наверное, мой всхлип оказывается слишком громким, потому что Талиесин бросает на меня быстрый взгляд через плечо, всего лишь желая убедиться, что со мной все в порядке. Но стоит ему увидеть мое лицо, как он замирает. Меч медленно опускается к бедру. У его ног уже лежит несколько тел, однако больше половины отступников все еще держатся на ногах.

Я мысленно кричу, хотя не могу выдавить ни звука. Он должен продолжать бой. Еще мгновение, и кто-нибудь обойдет саркофаг.

«Что ты делаешь? Соберись», — отчаянно думаю я.

Но вместо этого уголок его губ едва заметно дергается.

— Они тебя порезали.

— Да, но сейчас это не главное. Тебе нужно…

Он поднимает руку к моему лицу и большим пальцем осторожно проводит по губе. Его прикосновение кажется одновременно холодным и обжигающим. Я невольно подаюсь навстречу этому движению, медленно выпрямляясь и позволяя ему вернуть меня в более устойчивую стойку. Его палец скользит к уголку моего рта и задерживается там чуть дольше, осторожно стирая кровь. В его глазах бушует ярость, смешанная с чувством, которому я не могу подобрать названия. Кажется, сейчас он готов уничтожить любого, кто окажется у него на пути.

У меня перехватывает дыхание, и уже совсем не из-за боли.

Потом он медленно убирает руку. Его кожу покрывают алые следы моей крови.

— Вот так, — едва слышно говорит он, не отрывая от меня взгляда. — Кажется, я все стер.

За его спиной бесшумно возникает отступник, и меч со свистом несется прямо к его горлу.

— Осторожно!

— Осторожно!

Талиесин срывается с места раньше, чем я успеваю понять, что происходит. Он стремительно пригибается, уходит из-под удара и в следующее мгновение разворачивается, по самую рукоять вонзая клинок в живот нападавшего. Воздух прорезает густой всплеск черной крови. Несколько капель оседают на моем плаще, а тяжелый смрад серы и гнили мгновенно забивает легкие, заставляя меня судорожно хватать ртом воздух.

Одним стремительным движением он сражает первого отступника, следом — второго, хватает меня за плечо и увлекает за собой к противоположной стороне гробницы. Но не успеваем мы сделать и нескольких шагов, как в проход один за другим устремляются новые отступники. Они врываются с поднятыми мечами, а их хриплый рев, полный слепой жажды крови, гулким эхом разносится под железными сводами. Мы вынужденно останавливаемся, и пальцы Талиесина так крепко сжимают мое плечо, словно он боится выпустить меня из рук.

Сердце глухо колотится в груди. Талиесин сражается с такой яростью и мастерством, что в его силе невозможно усомниться, но отступников становится все больше. Они продолжают прибывать, постепенно заполняя гробницу, и я слишком ясно понимаю: одному ему против такой орды не выстоять. Мой кинжал по-прежнему торчит в черепе убитого отступника, а моя магия здесь бессильна. Но даже если бы она действовала, я все равно не смогла бы остановить столько врагов одним прикосновением.

Впервые меня пронзает мысль, что живыми мы отсюда можем не выйти.

Талиесин медленно пятится, увлекая меня за собой, пока мы не оказываемся возле того самого пустого углубления, которое нашли совсем недавно. Я уже готовлюсь увидеть, как отступники бросятся следом, загонят нас в ловушку и прижмут к стене, не оставив ни единого шанса на спасение.

Однако все складывается иначе.

Вместо того чтобы преследовать нас, они с каким-то исступленным остервенением набрасываются на саркофаг. Мечи с глухим грохотом обрушиваются на древний камень, отступники мечутся вокруг него, выкрикивают что-то бессвязное, будто пришли сражаться вовсе не с нами, а с тем, что скрывает эта древняя усыпальница.

Талиесин быстро заслоняет меня собой, затем склоняется так близко, что его губы почти касаются моего уха. Горячее дыхание скользит по коже, и я невольно вздрагиваю.

— Держись за мою рубашку. Не отпускай, — едва слышно произносит он. — Я выведу нас отсюда.

Я молча киваю, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Никогда еще я не ощущала себя такой беспомощной, той самой беспомощной девицей, которой поклялась никогда не стать. Без магии я не знаю, как защитить себя, и только теперь понимаю, насколько привыкла чувствовать ее рядом, даже когда упорно запрещала себе к ней обращаться. Я называла ее проклятием, тем, что превращает меня в чудовище в глазах других, но, возможно, все это время ошибалась. Возможно, именно в ней заключалась моя сила. Она и была бы моей силой, если бы каждый раз не требовала одну и ту же страшную цену, отнимая у меня часть воспоминаний.

Крепко вцепившись в рубашку Талиесина, я следую за ним к выходу. Все внимание отступников приковано к саркофагу. Они снова и снова обрушивают на него мечи, крошат древний камень, и вниз непрерывным дождем летят осколки и пыль. Осторожно обходя это безумное неистовство, я наконец получаю возможность как следует рассмотреть их лица.

С их глазами происходит что-то необъяснимое. Прежде меня тревожила лишь темная пелена, затянувшая взгляд, но теперь я понимаю, что дело вовсе не в ней. Стоит встретиться с ними глазами, как по телу разливается липкий холод, будто передо мной не человек, а нечто чуждое, чему вовсе не место в этом мире. Они почти не замечают нас. Будто какая-то чужая сила полностью подчинила их себе, лишив собственной воли и превратив в слепые орудия ярости.

Они пришли сюда не за нами. Во всяком случае, не сегодня. Их привело сюда то, что когда-то покоилось в этой гробнице. Мертвый бог… если только он и вправду мертв.

Наконец мы добираемся до прохода. Свет снаружи ложится на каменный пол. До выхода остается всего несколько шагов. Я уже начинаю разжимать пальцы, отпуская рубашку Талиесина, как прямо перед нами возникает отступник. Протиснувшись сквозь узкую щель в стене, он без малейшего промедления бросается прямо на нас.

Талиесин глухо рычит, резко смещается в сторону и заслоняет меня собой, почти вжимая в холодную каменную стену. Отступник стремительно несется на нас, из его разинутого рта летят слюна и пена. Талиесин одним коротким движением взмахивает мечом. Я уже жду, что противник вскинет оружие, попытается отразить удар или хотя бы инстинктивно отшатнется, но он будто вовсе не замечает нависшей над ним смерти. Клинок без всякого сопротивления рассекает шею, и голова с глухим стуком катится по каменному полу.

Позади нас по гробнице прокатывается оглушительный рев, полный ярости, и внутри у меня все обрывается. Мы снова привлекли их внимание. Не теряя ни мгновения, Талиесин бросается в туннель, а я судорожно хватаюсь за его тунику, изо всех сил стараясь не отстать. Сердце колотится так отчаянно, что заглушает все остальные звуки. Мы почти бежим по гладкому камню, сапоги то и дело скользят, пока наконец не вырываемся наружу. Талиесин первым выталкивает меня из прохода, а затем сам одним движением оказывается рядом.

После густого полумрака гробницы даже тусклый вечерний свет кажется почти ослепительным. Я несколько раз моргаю, пытаясь привыкнуть к нему, и лишь потом понимаю, почему мне показалось, будто деревья вокруг пришли в движение. Вся поляна заполонена отступниками. Их здесь, должно быть, не меньше сотни, и все медленно стягиваются к гробнице. Их остекленевшие глаза неотрывно смотрят вперед, а движения остаются вялыми и неестественными, словно ими движет чужая сила.

У меня перехватывает дыхание.

— Они пришли не за нами, — тихо говорит Талиесин.

Похоже, он прав. Но это не значит, что они позволят нам уйти. Стоит лишь оказаться у них на пути, и они без колебаний доведут до конца то, что начали тогда, на утесах.

Я поспешно оглядываюсь, пытаясь найти хоть какой-нибудь выход. Возвращаться в гробницу бессмысленно, но и тропа, ведущая в лес, ничем не лучше. Десятки отступников уже перегородили ее, а между деревьями, словно бесплотные тени, продолжают возникать все новые фигуры. Большинство не сводит глаз с гробницы, однако некоторые уже смотрят прямо на нас, и я замечаю, как их пальцы медленно смыкаются на рукоятях мечей.

— Нам нужно скрыться из виду, — шепчу я. Голос едва слушается меня.

Он коротко кивает.

— Обойдем гробницу сзади. Переждем там, а когда путь освободится, выйдем на тропу.

Эта затея мне совсем не нравится, но ничего лучше я придумать не могу. Если попытаться пробраться через лес в обход тропы, мы можем как окончательно заблудиться, так и наткнуться на еще одну группу отступников. И на этот раз рядом уже не окажется саркофага, который отвлечет их внимание.

Впрочем, возможность хотя бы ненадолго остановиться кажется настоящим спасением. Лицо все еще болезненно саднит, а засохшая кровь стянула кожу плотной коркой. Наверное, после того как Талиесин стер кровь с моих губ, рана снова открылась, и крови вытекло еще больше.

Стоит мне вспомнить его прикосновение, как по груди медленно разливается тепло.

Талиесин Винн совсем не такой, каким я представляла его все это время. Хотя и это не совсем правда. Во многом он именно такой. В нем по-прежнему чувствуется жесткость, а каждое движение выдает человека, для которого убивать так же привычно, как дышать. Он действительно способен на те разрушения, которыми Орден столько лет пугал весь мир. Но за этим скрывается гораздо больше. Он умеет защищать. Умеет заботиться. И, возможно, в нем действительно есть доброта. Если бы мне когда-нибудь довелось его нарисовать, я ни за что не ограничилась бы только черной и белой краской. Для Талиесина понадобилось бы бесчисленное множество оттенков серого.

Мы огибаем гробницу по краю, и вскоре отступники остаются позади. Густые деревья почти вплотную окружают нас. Некоторые так тесно прижались к черным ониксовым стенам, что кажется, будто выросли прямо из камня, словно их, как и отступников, тоже манит магия, заключенная в ее недрах. И все же трава под ногами остается такой же ломкой и почерневшей, как с другой стороны гробницы. Кажется, жизнь и смерть до сих пор ведут здесь бесконечную борьбу, не желая уступать друг другу ни клочка земли. Я не знаю, что все это должно означать, и, пожалуй, не уверена, что вообще хочу узнать ответ.

Под сенью деревьев, в нескольких шагах от гробницы, мое внимание привлекает поваленное бревно. Я молча киваю Талиесину, указывая в ту сторону. Под ногами негромко хрустит сухая листва, пока мы пробираемся к нему, и я осторожно опускаюсь на трухлявый ствол. Талиесин сбрасывает с плеч рюкзак, но вместо того, чтобы сразу открыть его, неожиданно берет мое лицо в ладони и, наклонившись ближе, внимательно всматривается в него. Его большой палец вновь касается моей губы, и по телу против воли пробегает легкая дрожь.

— Здесь еще немного крови, но, похоже, рана уже затягивается. Он медленно отстраняется, хотя не сразу убирает руки, а его взгляд невольно опускается к моим губам. — И рана, которую ты получила в башне, тоже исчезла без следа.

Я машинально касаюсь шеи и ощущаю под пальцами лишь гладкую кожу.

— Исчезла?

— Ты такая же, как и я, — едва слышно произносит он.

Жар мгновенно разливается по всему телу. Мы не сводим глаз друг с друга, и, несмотря на вихрь мыслей в голове, я не нахожу ни единого слова. Мы действительно похожи куда больше, чем мне хотелось бы признавать, но стоит мне признать это самой себе, как Талиесин опускает руки.

Только тогда я замечаю, что все это время почти не дышала, и легкие судорожно наполняются воздухом.

— Мне следовало догадаться об этом раньше, — говорит он, наклоняясь к рюкзаку. — Мы оба обладаем врожденной силой, которую Орден не способен ни подчинить, ни отнять. Поэтому неудивительно, что раны у тебя затягиваются так же, как у меня. Он ненадолго умолкает, внимательно вглядываясь в мое лицо. — Похоже, это стало для тебя неожиданностью. Неужели ты правда этого не знала?

Я медленно качаю головой.

— Пока мы были напарниками, Осиан никому не позволял подобраться ко мне настолько близко, чтобы меня могли ранить. А если я и знала об этом раньше, то больше ничего не помню.

— И ты совсем ничего не почувствовала? — спрашивает он, роясь в рюкзаке. — Ты говорила, что магия всякий раз забирает у тебя часть воспоминаний. И сейчас, когда раны начали затягиваться, произошло то же самое?

Я хмурюсь, прижимая ладонь к груди.

— Честно говоря… не знаю. Обычно мне кажется, будто внутри что-то обрывается, когда исчезает очередное воспоминание, но сейчас ничего такого не было. Наверное, исцеление началось всего несколько мгновений назад, уже после того, как мы выбрались из гробницы.

— Да. Пока железо сковывало тебя, оно подавляло эту силу так же, как и любую другую магию.

Он наконец достает из рюкзака кусок ткани и снова наклоняется ко мне, осторожно стирая с моего лица последние следы крови. Теперь его ладонь больше не касается моей кожи напрямую, но и этого оказывается достаточно, чтобы все мое тело откликнулось напряжением. Я слишком остро ощущаю, как он оказывается совсем рядом, слегка склоняет голову, и его дыхание касается моего лица. Его взгляд так надолго задерживается на моих губах, что они сами собой чуть приоткрываются. На одно короткое мгновение в его взгляде мелькает что-то новое, и я не понимаю, что именно.

Затем он сглатывает и наконец отстраняется.

— Вот и всё. Теперь ты безупречна.

По телу вновь пробегает дрожь. Я поспешно отвожу взгляд, лишь бы не смотреть на него, и торопливо перевожу разговор на первое, что приходит в голову, лишь бы это не касалось крови, его прикосновений, моих губ или этого неожиданного слова.

— Ты говорил, что наша магия похожа. Но когда ты пользуешься своим льдом, ты ведь не теряешь воспоминания?

Его лицо едва заметно мрачнеет, и на мгновение мне кажется, что я невольно затронула старую рану.

Но спустя секунду он все же отвечает:

— Магия истощает меня, но не отнимает у меня память, как у тебя. По крайней мере, теперь. Мое детство исчезло из памяти. Годы после него тоже. Не знаю, почему это прекратилось и что изменилось, но теперь магия больше ничего у меня не отнимает. Даже то, что я предпочел бы забыть, память упрямо хранит.

Я долго всматриваюсь в его лицо.

— Я тоже не помню своего детства. Знаю лишь, что мой отец был пропойцей и я была ему не нужна. Потом меня забрала Серен.

Его взгляд становится внимательнее.

— Забрала?

— Спасла меня, — невольно исправляю собственные слова.

Он едва заметно усмехается.

— И ты до сих пор считаешь, что это было спасением?

Я тяжело вздыхаю и на несколько мгновений закрываю глаза.

— Нет. Наверное, уже нет.

Некоторое время мы просто сидим молча. Вокруг поскрипывают старые деревья, в подлеске шуршат мелкие зверьки, а где-то высоко в кронах едва слышно шелестит листва. Я достаю из рюкзака хлеб, который, несмотря на прошедшие часы, все еще хранит остатки тепла. Время от времени Талиесин выходит к тропе проверить, свободен ли путь, а затем возвращается обратно, и с каждым разом его лицо становится все более напряженным и замкнутым.

— Осталось всего несколько, — говорит он, когда возвращается после третьей вылазки.

К счастью, ждать приходится недолго. Последний свет окончательно померк, и над лесом раскинулось темное антрацитовое небо, такое же гладкое и бесшовное, как стены ониксовой гробницы. Я закидываю рюкзак на плечо и следую за Талиесином к поляне перед входом. Вокруг кольца из черепов бесцельно бродят лишь несколько отступников, не замечая нашего присутствия. Из узкой щели в стене доносится грохот камня и звериный рев. Проход уже почти сомкнулся. Кто-то вогнал в расщелину меч, пытаясь удержать створки, но вся гробница продолжает едва заметно дрожать, словно вот-вот захлопнется окончательно, навеки запечатав внутри всех, кто не успел выбраться.

Я невольно замедляю шаг. Кем бы ни были эти люди и что бы они ни совершили, такая смерть кажется слишком жестокой. Голод и жажда будут день за днем вытягивать из них силы, пока однажды они уже не смогут подняться на ноги.

И впервые мое прикосновение могло бы стать милосердием, а не проклятием.

— Мы не можем им помочь, — тихо говорит Талиесин, словно вновь прочитав мои мысли.

Я молча киваю и продолжаю идти вслед за ним по тропе, ведущей к далекому командному пункту повстанцев, оставляя позади существ, которые разорвали бы нас в ту же секунду, стоило нам переступить порог гробницы. Он прав. Мы действительно ничего не можем сделать. И все же оставить их здесь кажется неправильным, будто я отворачиваюсь от чего-то, чего не имею права предать.

В этот момент из-за деревьев к нам выскакивает Брин. Она приветствует Талиесина привычным ударом лапки по его сапогу, ловко взбирается ему на плечо и тут же принимается быстро стрекотать. Только теперь я начинаю понимать, что он без труда разбирает этот странный язык.

Пока он слушает, выражение его лица становится все мрачнее.

Внутри медленно разрастается тревога.

— Что случилось?

— Сегодня неНочь Без Смерти , — тихо отвечает он. — Души умерших совсем рядом.

Талиесин зажигает факел, и внезапно вспыхнувшее пламя рокочет, словно далекий...

Талиесин зажигает факел, и внезапно вспыхнувшее пламя рокочет, словно далекий раскат грома. Тени беспокойно мечутся между деревьями, а воцарившаяся вслед за этим тяжелая тишина становится почти осязаемой, и вместе с ней где-то под ребрами медленно нарастает тревога. Еще совсем недавно лес жил привычными звуками: трещали ветки, шелестела листва, и по этим шорохам можно было понять, как лесные твари поспешно скрываются от незваных гостей, от нас. Теперь лес молчит. Животные давно разбежались.

Брин притихла на плече Талиесина, теснее прижавшись к нему и уткнувшись мордочкой ему в шею. Он уверенно идет вперед, пока отблески огня скользят по его лицу, а прищуренный взгляд внимательно выискивает тропу в темноте, словно стоит ему посмотреть на мертвецов достаточно сурово, и они оставят нас в покое. Я пристраиваюсь рядом, чувствуя, как рюкзак размеренно ударяется о спину с каждым шагом.

— Ты ведь уже сталкивался с ними раньше, верно? Расскажи, к чему мне готовиться. Во что именно мы сейчас ввязались?

— Они кричат до тех пор, пока ты не лишишься рассудка, — негромко отвечает он.

— Но причинить нам вред они ведь не способны?

— Физически нет. — Его взгляд становится тяжелее. — Но с тех пор, как они окружали меня в последний раз, прошло уже много месяцев, а во сне я до сих пор слышу их голоса.

— К счастью для меня, сны мне не снятся.

— Что? — Он хмурится. — Конечно, снятся.

— Может быть. Просто я никогда их не помню. Как и многое другое.

— Хм. С этим нужно что-то делать.

Он мельком смотрит на меня, и в отблесках факела особенно отчетливо проступают резкие черты его лица и та древняя сила, что таится в глубине его глаз. За все время, что я его знаю, она лишь считаные разы проявлялась так явно.

— Ничего тут не поделаешь, — тихо отвечаю я. — Такие вещи невозможно контролировать.

Он уже собирается что-то сказать, но в этот миг между деревьями проносится шепот, похожий на далекий крик, и от этого звука по коже на затылке пробегают мурашки. Я невольно замедляю шаг. Талиесин рядом со мной делает то же самое. Несколько мгновений спустя из глубины леса раздается новый вопль. Высокий, режущий слух звук пронзает тишину и резкой болью прошивает голову.

Я с силой втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы, едва удерживаясь от желания согнуться пополам, но заставляю себя выпрямиться. Ночь вновь разрывает очередной крик.

Этот голос мне знаком. Я слышу его всякий раз, когда поднимаю мертвецов. Его эхо еще долго звучит у меня в голове, пока я не теряю сознание. И каким бы страшным, каким бы безысходно скорбным он ни был, каждый раз, когда этот крик вновь прокатывается по лесу, внутри меня словно что-то успокаивается, будто его голос обращен не ко мне. И все же я почему-то знаю, что предупреждение предназначено не мне. Мне не нужно бояться. По крайней мере, не этого.

— Что это? — спрашивает Талиесин.

— Идем дальше, — отвечаю я.

Он хмурится, но не возражает и, когда я протягиваю руку, молча передает мне факел. Теперь я беру его и иду первой, уводя нас все глубже в лес, навстречу этому голосу. Через каждые несколько шагов он звучит снова, но не становится ближе. Напротив, постепенно стихает, словно удаляясь от нас. Проходит час, и к первому голосу присоединяются другие. Постепенно крики сменяются тихими всхлипами, полными боли и скорби.

Вскоре мы выходим к участку тропы, которого я совсем не помню, хотя по дороге сюда мы должны были проходить именно здесь. В нескольких футах от тропы кто-то сложил кольцо из палок. Меня неудержимо влечет к этому кругу. Я без колебаний схожу с дороги, переступаю через его границу и, запрокинув голову, смотрю в беззвездное небо.

— Что ты делаешь? — спрашивает Талиесин, и впервые с тех пор, как мы встретились, в его голосе отчетливо звучит страх.

Стенания нарастают, растекаясь по лесу странной, почти мелодичной песней. Я закрываю глаза и позволяю этим голосам пройти сквозь меня, позволяю им заполнить ту пустоту, что прячется в самой глубине моего сознания.

И тогда меня захлестывает воспоминание.

Передо мной возникает знакомое лицо. Серебристые волосы падают на лоб. Тогда они были короче и лишь касались кончиков его заостренных ушей. Сначала мне кажется, что он моложе. Нет, наоборот, старше. Нет… просто другой. На голове покоится тонкий серебряный венец, а от туники с высоким воротом исходит аромат…

— Цветов рябины, — выдыхаю я.

Он улыбается.

— Анга…

— Суинврайг?

Где-то совсем рядом раздается встревоженный голос.

Чья-то рука крепко смыкается на моем предплечье и буквально выдергивает меня из круга, выложенного из ветвей. Воспоминание тут же рассеивается, словно утренний туман. Передо мной склоняется лицо Талиесина. Волосы теперь лежат на плечах. Венца больше нет. Другой. Нет… все тот же. Только теперь от него пахнет кожей и кровью, а не цветами рябины.

Но стоит мне подумать об этом, как мысль тут же исчезает. Я цепляюсь за нее, но она ускользает, словно вода сквозь пальцы. И сама не понимая почему, начинаю плакать. Горе, захлестнувшее меня, оказывается слишком огромным, чтобы можно было удержать его внутри.

Лишь тогда я замечаю, что лес снова затих. Все крики исчезли без следа.

Талиесин бережно берет мое лицо в ладони. Тревога так явственно читается в его глазах, что кажется, будто за эти несколько мгновений он постарел.

— Пожалуйста, скажи, что происходит. Ты ранена? Я могу хоть чем-то помочь? Скажи, что мне сделать, чтобы тебе стало легче.

— Я не понимаю, что происходит, — шепчу я. — Но мне больно.

Он мрачно кивает.

— Это гребаные мертвецы. Нам нужно уходить отсюда.

Я киваю и позволяю ему увести меня, хотя понимаю, что он ошибается. Возможно, именно мертвецы привели меня к этому кругу, выложенному из ветвей, чем бы он ни был, но не они стали причиной этой боли. Я что-то вспомнила. Что-то настолько важное, что оно вспыхнуло лишь на одно мгновение и тут же исчезло, оставив после себя незаживающую рану.

Это связано с Талиесином. Я не сомневаюсь в этом ни мгновения. Что-то очень важное, от одной мысли о котором грудь сжимается от боли утраты.

Но в одном он все-таки оказался прав. Я действительно приходила к нему во снах. Как именно, я не знаю. Когда это происходило, понять еще труднее. Но в одном я уверена абсолютно: Орден сделал все, чтобы я никогда об этом не вспомнила.

Следующие несколько часов проходят без происшествий, и еще никогда прежде тишина не приносила мне такого облегчения. Талиесин всю дорогу придерживает меня за поясницу, словно боится, что стоит ему отпустить меня хотя бы на миг, и я окончательно рассыплюсь на части. В конце концов мы останавливаемся у ручья, чтобы немного передохнуть и смыть с себя пыль и усталость этого долгого дня.

С наступлением ночи воздух заметно холодает, но ледяная вода оказывается почти желанной. Стоит плеснуть ее себе в лицо, и на короткое мгновение мне кажется, будто вместе с прохладой она способна смыть все пережитое за этот день.

Талиесин протягивает мне остатки солонины.

Я мягко отвожу его руку.

— Я не голодна.

— Тебе нужно поесть, — спокойно говорит он. — Нам еще идти час, а то и два.

— Кусок в горло не лезет. Не сейчас.

Я обхватываю себя руками, словно пытаясь удержать внутри то, что никак не удается собрать воедино.

— Хочешь поговорить о том, что произошло там? — спрашивает он с нарочитым безразличием, будто ответ его совершенно не волнует. Но напряженно сжатая челюсть выдает его с головой. Ему далеко не все равно. Вот только я никак не могу понять, почему.

— Нет. — Я устало вздыхаю и опускаю руки. — Не хочу говорить об этом, потому что сама ничего не понимаю. Почти ничего не помню. Что-то вдруг всплыло в памяти и почти сразу исчезло. Кажется, это было воспоминание. Или сон.

Его брови сходятся на переносице.

— Значит, ты что-то вспомнила, а теперь снова этого не помнишь?

— Все исчезло, едва ты вытащил меня из круга, выложенного из ветвей.

Он хмурится и оглядывается через плечо, словно всерьез подумывает повернуть обратно.

— Нужно было сказать сразу. Мы могли бы остаться и попробовать еще раз.

— Тогда я была слишком потрясена, — тихо отвечаю я. — Да и сейчас еще не пришла в себя.

— Мы можем вернуться.

От одной мысли о возвращении тело наливается свинцовой усталостью.

— Прошло уже несколько часов.

— Это твои воспоминания, Суинврайг, — серьезно говорит он. — Куда пойдешь ты, туда пойду и я.

Я медленно выдыхаю. Он прав. Если бы он предложил вернуться сразу после случившегося, я бы, наверное, согласилась. Но теперь, чем дальше мы уходим от того места, тем меньше уверена в том, что именно тогда пережила. Возможно, это и правда было воспоминание. А может, сон. Или просто морок, навеянный мертвецами. После долгого перехода, схватки с отступниками и всего, что нам довелось сегодня увидеть и пережить, мне хочется лишь одного: оказаться там, где сухо, тепло и безопасно. Завтра наступит новый день, и у нас еще будет время снова столкнуться с ужасами этого мира. Но сегодня с меня довольно.

— Мы всегда сможем вернуться позже, — наконец говорю я.

Он лишь сильнее хмурится.

— Почему мне кажется, будто ты от чего-то убегаешь?

— Потому что я устала, Талиесин! — Я вскидываю руки, уже не пытаясь сдержать раздражение. — Может, ты и прав. Может, нам и правда стоит вернуться. Но что бы это ни было, после него у меня не осталось сил. Мне нужно хотя бы немного времени. А еще лучше — несколько часов сна. Передышка, прежде чем на меня снова обрушится что-нибудь подобное. У меня тоже есть предел.

Он несколько раз растерянно моргает, а потом молча снова протягивает мне солонину.

— Тебе нужно поесть.

У меня вырывается короткий смешок, а глаза начинают щипать от бессильных слез.

— Ты сейчас серьезно? Я только что все это тебе сказала, а ты снова предлагаешь мне поесть?

— Поверь, — отвечает он и осторожно вкладывает мясо в мои дрожащие ладони. — Это ничего не исправит, но тебе станет легче.

После этих слов он разворачивается и уходит к тропе, явно решив подождать, пока я приведу себя в порядок у ручья. Я молча смотрю ему вслед и вдруг ловлю себя на странной мысли: почему мне кажется, будто его волосы стали длиннее, чем были сегодня утром? Нет… какая нелепость. И все же где-то на самом краю сознания продолжает что-то тревожно шевелиться. Я чувствую, что там скрывается что-то важное, но стоит попытаться удержать эту мысль, как она снова ускользает.

Брин подбегает ко мне, и мысли тут же обрываются. Сделав круг у моих ног, она несколько раз нетерпеливо дергает хвостом, не сводя глаз с солонины. Невольно улыбнувшись, я делю солонину пополам, одну половину отдаю ей, а вторую без особого желания съедаю сама. Куница тут же принимается подпрыгивать от радости, в два быстрых укуса расправляется с угощением и при этом без умолку стрекочет.

Стоит немного поесть, как голова постепенно проясняется, и только теперь я понимаю, насколько проголодалась. Живот урчит так громко, что, кажется, это слышит весь лес. Я поспешно достаю из рюкзака хлеб и доедаю остатки, стряхивая крошки на покрытую хвоей землю.

Но едва я успеваю проглотить последний кусок, как сквозь деревья до меня доносятся приглушенные голоса. Голоса? Я мгновенно замираю и одним движением показываю Брин, чтобы та молчала.

Здесь никого не должно быть. Неужели отступники все-таки выследили нас?

Нет. После всего случившегося отступникам было бы не до нас, если они вообще сумели выбраться из гробницы. И все же желудок болезненно сжимается, а к горлу подкатывает тошнота.

Закинув рюкзак за плечо, я пригибаюсь и бесшумно пробираюсь между деревьями, пока Брин тенью скользит следом. На тропе меня уже ждет Талиесин. Он насторожен, внимательно всматривается в чащу, а рука привычно лежит на рукояти меча. Одного взгляда на него хватает, чтобы напряжение немного отпустило.

— Видишь кого-нибудь? — тихо спрашивает он.

Я молча качаю головой.

— Нет. Только слышала голоса. Их как минимум трое. Может быть, больше.

Он принюхивается.

— Дым.

Спустя мгновение я тоже различаю этот запах. Между деревьями плывет дым от горящих дров, а вместе с ним доносится густой запах жарящегося мяса, сочного, с потрескивающим на огне жиром. Теперь отчетливо слышны треск костра и приглушенный гул голосов. Где-то совсем рядом разбит лагерь.

Само по себе это еще ничего не значит. Это могут быть обычные путники или торговцы, направляющиеся из одного порта в другой. И все же совпадение кажется слишком странным, чтобы оказаться случайностью.

— Решать тебе, — негромко говорит Талиесин. — Что ты хочешь сделать?

Он действительно дает мне право выбора. Впервые. Да, пожалуй, вообще впервые в моей жизни кто-то позволяет мне принять решение самой.

— Есть шанс, что это Орден, — говорю я. — И что Араун у них.

Он вопросительно выгибает бровь.

— И поэтому ты собираешься украсть мертвого бога у Ордена?

— Я вовсе не уверена, что он мертв.

Талиесин тихо хмыкает и качает головой.

— Хорошо. Но позволь мне идти первым. Если они нас заметят, моя магия — самый быстрый способ разобраться с ними.

Он говорит об этом так буднично, словно речь идет не об убийстве троих человек посреди леса, а о выборе дороги на развилке. Я невольно жду, что внутри поднимется привычная тревога или к горлу подступит тошнота, но не чувствую ничего подобного. Вместо этого внутри шевелится странное, почти опасное предвкушение, а недавняя усталость бесследно отступает.

Наверное, меня должно пугать то, с какой готовностью я готова выступить против Ордена. Но к черту. Они использовали меня. Обманывали. Они сделали саму мою сущность инструментом, с помощью которого могли мной управлять.

Если они превратили любовь в клинок, обращенный против меня, значит, теперь я сама научусь держать его в руках.

Я больше не марионетка Ордена.

Мы пробираемся сквозь лес навстречу оранжевому зареву, от которого тени...

Мы пробираемся сквозь лес навстречу оранжевому зареву, от которого тени дрожат и искажаются между деревьями. Талиесин ступает почти бесшумно. Скрываться для него так же привычно, как убивать. Бормотание голосов становится все отчетливее, а вскоре к нему примешиваются и другие звуки: поскрипывание тележных колес, скрежет стали о точильный камень, глухой стук ложек о миски.

Я хмурюсь и бросаю взгляд на Талиесина. То, что сначала показалось мне небольшим лагерем, на деле оказывается гораздо больше. Когда мы наконец различаем его сквозь деревья, мои догадки подтверждаются. Перед нами вовсе не один костер, а не меньше полудюжины, разбросанных между рядами палаток, торчащих тут и там, словно поникшие сорняки. Неподалеку стоят несколько повозок. На одной из них устроились две эльфийки в одеждах целительниц. Они беспечно болтают ногами, их раскрасневшиеся лица сияют улыбками, а в глазах пляшут веселые искры. Они чокаются кружками, делают по большому глотку, а затем, склонившись друг к другу, принимаются о чем-то заговорщически шептаться.

Я перевожу взгляд на остальных. Большинство облачено в кожаные доспехи с выгравированным королевским гербом, драконьей головой с высунутым из пасти языком. Кто-то полирует оружие, кто-то точит клинки или тщательно их чистит, держа на коленях. В самом центре лагеря на широком пне стоит бард и неторопливо перебирает струны лютни.

Значит, это не Орден. Перед нами военный лагерь. Но что королевская армия делает здесь?

Талиесин слегка наклоняется и указывает вперед. Я следую за его взглядом, и сердце на мгновение замирает. Передо мной тот самый человек, чей портрет я столько раз рассматривала. Король Кадог возвышается над окружающими. Это широкоплечий эльф с длинным тонким носом и волосами такого же глубокого черного цвета, как ониксовая гробница, которую мы оставили позади. Он внимательно оглядывает лагерь из-под приоткрытого полога шатра, а плащ у горла скреплен брошью в виде дракона.

Хотя он заключил союз с Орденом, символику его носить по-прежнему отказывается.

Король поднимает руку, подзывая кого-то, кто остается вне моего поля зрения. Спустя мгновение из соседнего шатра выходит Серен и сразу скрывается внутри. В полумраке ее волосы вспыхивают теплым янтарным светом.

Я невольно резко втягиваю воздух. Какого черта она здесь делает?

Слева среди деревьев раздается сухой треск. Через подлесок пробираются двое солдат. Один вооружен луком, другой держит в руке меч. Они неторопливо осматривают лес, держась расслабленно, но цепкие взгляды выдают дозорных.

Губы Талиесина почти касаются моего уха.

— Нам пора уходить.

Я молча киваю. Я понятия не имею, что здесь происходит, но, если мы задержимся хотя бы ненадолго, нас неизбежно заметят. Магия Талиесина могла бы защитить нас, однако это не Орден, а вокруг слишком много людей, не повинных в происходящем. Целители, барды, повара, сопровождающие королевскую армию, не заслуживают столь страшной смерти.

Мы бесшумно отступаем в глубь леса, стараясь как можно быстрее увеличить расстояние между собой и лагерем, не привлекая к себе внимания. Даже выбравшись на тропу, мы не произносим ни слова. Мы лишь продолжаем идти все быстрее, будто каждый из нас хочет как можно скорее оставить этот лес позади. Здесь все кажется чужим, тревожным и неестественным.

Я никак не могу понять. Серен ни словом не обмолвилась о том, что собирается присоединиться к королевской армии. О таком она непременно рассказала бы даже мне. Каждый отъезд Серен из Каэр Драэн сопровождался настоящими торжествами. По этому случаю устраивали пышный бал, а залы дворца еще неделями украшали знаменами и цветами. Да, поручения и прежде приводили ее на юг, ко двору короля, но только ради пиров и государственных советов, а вовсе не ради жизни в настоящем военном лагере.

Но тогда возникает другой вопрос. Что король и его армия делают так далеко на севере? Их место на приграничных землях, где идет война с королевством Гелуин.

Наконец тропа заканчивается, и перед нами возникают руины, чьи размытые силуэты темнеют на фоне ночного неба. Высоко над ними бесшумно скользит огненная птица, широко раскинув крылья.

Когда мы подходим ближе, из темноты раздается окрик, и ворота со скрежетом начинают открываться. Нам навстречу спешит Риан. Свет костра за ее спиной окутывает ее силуэт теплым сиянием, словно нимбом. Несмотря на поздний час, на ней по-прежнему кожаные доспехи, а у пояса висит меч.

При виде нас напряжение на ее лице сменяется облегчением.

— Вы вернулись.

— Боюсь, не с добрыми вестями, — отвечает Талиесин.

Губы Риан сжимаются в тонкую линию.

— Рассказывай, что случилось.

— Сперва дайте Суинврайг присесть, согрейте ее у костра и накормите горячей похлебкой, — произносит он таким тоном, что спорить с ним никому не приходит в голову.

— Идет. Живо внутрь.

С каждым шагом усталость все сильнее наваливается на меня, пока не начинает казаться, будто я бреду по вязкой грязи. Едва за нашей спиной с грохотом захлопываются ворота, рядом бесшумно возникает Гетин. Не говоря ни слова, он снимает с моего плеча рюкзак и протягивает горячую влажную ткань. Я прижимаю ее к лицу.

Едва горячая ткань касается кожи, как напряжение начинает отпускать. По телу разливается приятное тепло, унимая пульсирующую боль в голове, смывая усталость долгой дороги и ощущение въевшейся в кожу пыли, смешанной с холодным ветром. Я закрываю глаза и тихо выдыхаю.

Звезды… мало что на свете могло сравниться с этим ощущением.

Позади меня кто-то ставит стул. Мягкие руки осторожно усаживают меня, а затем забирают ткань и вкладывают в ладони дымящуюся миску. Я замечаю лишь заплетенные каштановые волосы и улавливаю запах муки. Арианелл. Тихо поблагодарив ее, я принимаюсь за горячую сытную похлебку и едва сдерживаю стон удовольствия, когда картофель буквально тает во рту.

Риан мерит шагами пространство у костра, скрестив руки на груди. Стоит мне опустошить миску, как она сразу начинает расспрашивать.

— Что там произошло? — резко спрашивает она. — Что вы нашли?

Я поднимаю взгляд. Талиесин сидит напротив, по другую сторону костра, и внимательно смотрит на меня. Он вскидывает бровь, затем едва заметно кивает, без слов предлагая мне продолжать.

Но с чего начать? От пустой гробницы и отступников до королевской армии, скрывающейся в лесу, кажется, за один день произошло столько всего, что хватило бы на целый год.

Поэтому я начинаю с самого начала, медленно и то и дело запинаясь. Риан недоверчиво хмурится, когда я рассказываю о разрушенном саркофаге, а затем надолго задумывается, услышав о пустом углублении в стене. Когда я наконец дохожу до рассказа о отступниках, к нам подходят Гетин и Бриок, а вместе с ними появляется еще одна женщина, которую я прежде никогда не видела.

Она возвышается над всеми, по меньшей мере на голову превосходя ростом любого эльфа, которого мне доводилось встречать. Гладкие каштановые волосы собраны в низкий пучок на затылке, отчего резкие, почти ястребиные черты лица кажутся еще выразительнее. Насыщенно-зеленая туника доходит ей до середины бедра, по подолу вьется вышивка золотыми нитями, а свободные льняные брюки мягко колышутся при каждом шаге. За спиной у нее лук и колчан со стрелами, а в каждом ее движении чувствуется уверенность опытной лучницы.

— Это Гвенидд, — говорит Риан, представляя новенькую. — Она наша лучшая разведчица и лучше всех знает отступников. Раны, которые они наносят, порой…

— …напоминают следы нападения диких зверей, — заканчивает за нее Гвенидд. Ее голос журчит, словно вода, бегущая по камням. Она внимательно всматривается в мое лицо. — Сколько их вы видели?

— Десятки. Может, даже около сотни. Они казались…

— …будто ими двигала одна лишь безрассудная ярость, — спокойно продолжает Гвенидд. — Похоже, ты почти ничего о них не знаешь.

— Все, что мне известно, я слышала от Верховных Свинврагедах. Они говорили, что когда-то отступники были членами Ордена, но потом дезертировали. — Я невольно встречаюсь взглядом с Талиесином. — И еще… они вырывают свои талисманы.

Гвенидд медленно переплетает пальцы и, ненадолго задумавшись, кивает.

— Это далеко не вся правда. Они действительно дезертируют, но причина совсем в другом. Ты когда-нибудь слышала об экспериментах Ордена?

Я чувствую, как у меня начинают гореть уши. Сглатываю раз за разом, тщетно пытаясь унять сердце, которое колотится так сильно, что, кажется, его стук слышат все вокруг. В ответ я лишь молча склоняю голову, потому что боюсь: стоит мне заговорить, и я сама себя выдам. Ведь я не просто знаю об экспериментах Ордена — именно из-за них я оказалась здесь.

Я так и не рассказала Талиесину правду, и сейчас, пожалуй, самый неподходящий момент, чтобы он обо всем узнал: не здесь, не перед людьми, которые настолько его боятся, что заковали ему голову в железо.

Риан смотрит на меня с нескрываемым удивлением.

— Ты знала об экспериментах и все равно продолжала работать на Орден все эти годы?

Я невольно морщусь и опускаю глаза.

— Мне это не нравилось, но что я могла сделать? Они убеждали нас, что это необходимо, чтобы спасти наше небо.

— А тебе известно, что происходит с теми, над кем они ставят свои опыты? — спрашивает Гвенидд, и ее голос становится жестче. — Они становятся отступниками — потерянными, сломленными, ослепленными яростью и одержимыми жаждой плоти. От прежних себя в них почти ничего не остается, потому что Орден снова и снова вторгался в их разум, пока тот наконец не ломался.

Я резко втягиваю воздух. Да, я знала, что Орден проводит эксперименты, но всегда была уверена, что подобная участь уготована лишь их врагам — мятежникам, которых мы выслеживали и ловили. Испытывала ли я из-за этого чувство вины? Да. Но Серен и Лоури вновь и вновь убеждали меня, что без этого невозможно построить лучший мир, и я верила им.

Теперь я понимаю, насколько глубоко заблуждалась. Во всем.

— Мне жаль, — едва слышно произношу я. — Жаль, что я ничего не сделала, чтобы их остановить.

— Враг здесь Орден, а не она, — спокойно, но твердо говорит Талиесин. — Они ломали ее разум ничуть не меньше, чем разум отступников, и я не позволю вам возлагать на нее ответственность за их преступления.

Гетин молча делает шаг вперед и становится между мной, Риан и Гвенидд.

— Он прав. В этом нет ее вины, и меньше всего она виновата в том, что Орден сотворил с отступниками.

Гвенидд лишь сильнее щурится, но спорить не берется.

Талиесин скрещивает руки на груди и, откинувшись на спинку стула, спрашивает:

— Ну так что, вы хотите услышать, что еще мы нашли, или нет?

Он продолжает рассказ, подробно посвящая повстанцев во все, что нам удалось узнать о королевском военном лагере. Я глубже вжимаюсь в спинку стула, благодарная за ровный тембр его голоса и за то, что их внимание наконец переключилось. Но чувство вины никуда не исчезает и продолжает бередить рану, которая снова открылась в тот миг, когда я переступила через круг, выложенный из палок.

Почему это так глубоко меня задело? Сейчас я и сама едва могу это понять.

Вскоре совет подходит к концу, и Гетин помогает мне подняться со стула. Он тепло улыбается, прежде чем сказать:

— Тебе нужно поспать. Утром будем обсуждать дальнейшие планы.

— Не уверена, что меня вообще пригласят на это обсуждение.

— Из-за Гвенидд? — Он оглядывается через плечо туда, где она и Риан стоят рядом, негромко переговариваясь. — Не беспокойся о ней. Такой уж у нее характер.

Я едва заметно улыбаюсь.

— Я понимаю, почему она винит меня. А ты разве нет?

Он крепче сжимает мою руку.

— Они лгали тебе. А теперь послушай меня очень внимательно. Орден хочет, чтобы ты винила себя. Хочет, чтобы ты поверила, будто без Ордена ты никто. Пока ты сомневаешься и продолжаешь терзаться чувством вины, им гораздо легче снова вернуть тебя под свой контроль. Но, глядя на тебя, я вижу, что меньше всего ты хочешь снова оказаться у них в руках, позволить им победить. — Его голос опускается до яростного шепота. — Не позволяй им победить, Ангарад. Ты гораздо сильнее, чем думаешь.

Сердце гулко бьется в груди. Я едва знаю этого человека, но все же пересиливаю себя, вскидываю руки и крепко обнимаю его за шею, словно встретила давнего друга, которого не видела много лет. Он удивленно хмыкает, но почти сразу обнимает меня в ответ и бережно, но крепко прижимает к себе.

— Спасибо, — шепчу я ему на ухо.

Он кивает и делает шаг назад.

— Да не будут забыты боги.

Я склоняю голову набок. Это те же слова, что произносят в Ордене, только измененные: «Да не будут забыты звезды». Никогда прежде я не слышала этого приветствия в таком виде, но, полагаю, повстанцы хотели иметь как можно меньше общего с Орденом.

Бриок и Мейриг провожают нас до башни, а затем занимают свои посты у подножия лестницы. Проходя мимо, я не задаю вопросов. Я слишком устала, чтобы ломать голову над тем, почему повстанцы до сих пор считают необходимым держать нас под охраной.

На лестничной площадке мы с Талиесином останавливаемся у его двери. Мне так много хочется сказать, что слова застревают в горле. Я должна рассказать ему, зачем пришла. Он заслуживает знать правду, пусть даже уже догадался о многом.

Но после всего, что произошло сегодня, я не могу заставить себя разрушить то хрупкое доверие, которое только начало возникать между нами. Наш непрочный, осторожный союз. Если он узнает всю правду, то снова возненавидит меня. Я пришла, чтобы убить его, воскресить, а затем превратить в очередной эксперимент Ордена. По телу пробегает дрожь, и, несмотря на слова Гетина, меня вновь захлестывает острое отвращение к самой себе.

Поэтому, когда Талиесин останавливается передо мной в коридоре, с тревогой смотрит мне в глаза и спрашивает:

— Тебя что-то тревожит, Суинврайг?

Я улыбаюсь.

— Нет, просто устала. День выдался долгим и совершенно безумным.

— Хочешь поговорить об этом? — спрашивает он.

— Пожалуй, нет. Не сейчас. — Я отступаю к своей двери, и в моей походке неожиданно появляется чуть больше кокетливой непринужденности, чем мне хотелось бы. — Но, возможно, я увижу тебя в твоих снах.

На его губах появляется едва заметная улыбка.

— Если мне повезет.

Я сплю как убитая. Когда наконец открываю глаза, солнце уже...

Я сплю как убитая. Когда наконец открываю глаза, солнце уже поднялось высоко и, пробиваясь сквозь плотную пелену тяжелых туч, заливает руины тусклым светом. Должно быть, я проспала по меньшей мере до полудня. Каждая мышца ноет от усталости, голова остается тяжелой, словно сон лишь ненадолго притупил накопившееся изнеможение, но так и не сумел избавить меня от него.

Из окна башни открывается вид на руины, разбросанные по склонам, и Ядовитое море, мерцающее далеко внизу у подножия утесов. Чуть поодаль возвышаются несколько высоких каменных плит, а еще дальше, опасно накренившись, стоит полуразрушенная башня, ее зазубренные стены густо заросли мхом и лишайником.

Возле каменных глыб собралась небольшая группа людей. Они наблюдают, как двое сражаются на деревянных мечах, пригибаясь, уходя от ударов и легко лавируя среди развалин. Их лица блестят от пота, а до меня время от времени доносится глухой стук дерева о дерево и короткие одобрительные возгласы. Обхватив себя руками, я еще долго стою у окна, наблюдая за ними и позволяя этому простому, почти забытому ощущению привычной жизни понемногу успокоить меня.

Все это до боли напоминает тренировочный двор моего дома, где я когда-то могла часами наблюдать за тем, как упражняется Осиан.

При мысли о доме я невольно вздыхаю. Каэр Драэн, сверкающий замок Ордена, длинные коридоры, увешанные портретами, и роскошные пиры больше не кажутся мне домом. Серен и Лоури тоже перестали быть для меня семьей, да и друзьями их теперь назвать невозможно.

Одиночество медленно ложится на плечи тяжелым плащом, словно сшитым не по размеру. Теперь я одна. Впрочем, если быть честной с самой собой, так было всегда. Лишь теперь я наконец увидела это со всей ясностью.

Тихий стук в дверь вырывает меня из раздумий. Я пересекаю комнату и распахиваю дверь. На пороге, неловко переминаясь с ноги на ногу, стоит Арианелл с миской дымящейся овсянки. Волосы у нее заплетены так же, как и вчера, но сегодня косы уложены вокруг головы аккуратным венцом, хотя непослушные пряди все равно выбиваются наружу.

Стоит до меня донестись теплому запаху овса и молока, как желудок предательски урчит. В нем отчетливо чувствуется еще что-то сладкое. Мед?

— Доброе утро, — приветствует меня Арианелл с теплой улыбкой. — Хотя, пожалуй, правильнее будет сказать «добрый день».

— Наверное, подойдет и то и другое, — отвечаю я, принимая миску. — Мне ведь не показалось? Каша пахнет медом.

Ее улыбка становится еще шире.

— У тебя хороший нюх.

— Я думала, в такую глушь мед не добирается, — замечаю я с улыбкой. — Хотя жаловаться точно не собираюсь.

— Так и было, пока здесь не начала проходить королевская армия.

Я удивленно вскидываю брови.

— Вы раздобыли его у королевской армии? Похоже, я многое пропустила. Сколько же я проспала?

Арианелл тихо смеется, но улыбка так и не достигает глаз, а за этим смехом все равно чувствуется напряжение.

— Всего одну ночь. Гвенидд времени зря не теряет. Ей удалось стащить кое-какие припасы.

Конечно. Это вполне в духе Гвенидд.

— Она ведь одна из ваших разведчиц?

— Да, одна из лучших. — Она вздыхает и кивает на миску в моих руках. — Лучше съешь все, пока не остыло. Риан просила, чтобы ты пришла в главный шатер сразу, как закончишь. Там… возникли некоторые обстоятельства.

По спине пробегает неприятный холодок.

— Мне стоит беспокоиться?

— Нет, к тебе это не имеет отношения, так что не переживай. — Она делает шаг назад, на ходу вытирая руки о перепачканную мукой тунику. — Просто постарайся не задерживаться. Риан не любит ждать.

Закрыв за Арианелл дверь и наспех расправившись с завтраком, я умываюсь над тазом с водой, затем переодеваюсь в простое зеленое льняное платье, которое еще вчера вечером обнаружила на прикроватном столике, и затягиваю его кожаным поясом. Спускаясь по лестнице, невольно заглядываю в комнату Талиесина. Она оказывается пустой. Постель аккуратно застелена, подушки ровно уложены у изголовья. Возможно, кто-то успел прибраться здесь раньше меня, но почему-то я почти не сомневаюсь, что это сделал сам Талиесин. Он совсем не похож на человека, который способен оставить после себя беспорядок.

Когда я наконец переступаю порог главного шатра, внутри уже собрались почти все. Риан и Гетин склонились над большим столом, заваленным картами, горячо о чем-то споря, Мейриг с Бриоком меряют шагами шатер, Гвенидд стоит чуть поодаль, скрестив руки на груди, а Талиесин, откинувшись на спинку стула и закинув ногу на ногу, молча наблюдает за происходящим. Выражение его лица, как всегда, почти невозможно прочитать, но едва заметно подрагивающие желваки выдают скрытое напряжение. Он либо раздражен, либо с трудом скрывает усмешку. А может, и то и другое одновременно.

Стоит Риан заметить меня, как она тут же выпрямляется и жестом подзывает к столу. Без особой охоты я подхожу ближе. В воздухе чувствуется что-то тревожное, смутно знакомое, хотя я не сразу понимаю, что именно. С каждым шагом запах становится все отчетливее, и, оказавшись возле большого стола, я наконец понимаю, что именно чувствую.

Это магия Ордена, смешанная с густым, тошнотворным запахом гнили.

Я невольно прижимаю кулак ко рту.

Риан вопросительно хмурится.

— Что случилось? Тебе нехорошо?

— Вы разве не чувствуете этот запах? — с трудом спрашиваю я, пытаясь справиться с подкатившей к горлу тошнотой.

— Магию Ордена? Конечно чувствуем. Это от нашего пленника. Он за перегородкой. — Она кивком указывает на задний полог шатра, который лениво колышется от ветра.

Я невольно замедляю шаг.

— Прости… Ты сказала «пленник»?

Гетин недовольно морщится.

— Вот видишь? Ангарад это тоже не по душе.

— Еще бы ей это нравилось, — с усмешкой отвечает Гвенидд, щелкнув языком. Она подходит ближе и медленно окидывает меня взглядом с головы до ног. — Она все еще наполовину предана Ордену. Если не больше.

Я прищуриваюсь.

— Если бы я действительно была наполовину предана Ордену, то вчера вечером не вернулась бы сюда. Я бы спокойно дошла вместе с королевской армией до Верховной Суинврайг, попросилась домой, а потом показала бы им дорогу к вашему лагерю. — Я выдерживаю ее взгляд. — За сведения о таком крупном лагере мятежников меня бы встретили с почестями и щедро наградили.

Она резко начинает смеяться.

— Ну да. Ваши мелкие подачки от Ордена. Слышала, Орден даже корзинами сыра вас одаривает. Только представь, променять за это собственную душу.

— Довольно, Гвенидд. — Риан решительно становится между нами. — Мы все собрались здесь ради одной цели: не дать Ордену завладеть магией звезд. — Затем она поворачивается ко мне. — Прошлой ночью Гвенидд взяла с собой нескольких наших разведчиков и отправилась к лагерю короля, чтобы разведать обстановку. Узнать удалось немного, поэтому они захватили пленника и привели его сюда на допрос.

Я задумчиво потираю затылок.

— К такому их готовят заранее. Учат не выдавать ничего на допросах.

Меня тоже этому учили, хотя и не так жестко. Серен всегда настаивала, чтобы со мной обращались осторожнее. Она боялась, что моя сила может отреагировать непредсказуемо, если во время подготовки зайдут слишком далеко и попытаются воссоздать то, что могло бы ждать меня в плену у врага, чтобы выведать нужные сведения.

— И все же мы должны хотя бы попробовать, — пожимает плечами Риан. — Иначе мы так и не узнаем, что королевская армия делает в этих местах.

— К тому же мы рассчитываем, что он сможет рассказать нам гораздо больше, — добавляет Гвенидд.

Риан согласно кивает.

— Нам нужно выяснить, зачем Орден забрал бога, где они держат арфу и что еще находилось в той гробнице. Пока мы не получим ответы на эти вопросы, нам придется действовать вслепую, потому что мы просто не будем знать, как действовать дальше.

— Мы решили, что можем припугнуть его изгнанником, — говорит Гвенидд, бросив косой взгляд на Талиесина, сидящего в углу. — Если он не заговорит, мы обратим его в лед.

— Это ужасная идея. Просто отвратительная, — бормочет Гетин, крепко вцепившись в край стола. Он низко склоняется над разложенными картами и с силой зажмуривает глаза, словно уже жалеет о том, что вообще участвует в этом разговоре.

Я встречаюсь взглядом с Талиесином через весь шатер. Он едва заметно приподнимает бровь, будто без слов говорит: «Ты только посмотри на них». Еще вчера утром повстанцы держали его голову закованной в железо, а теперь собираются использовать его силу, чтобы запугать пленника и развязать ему язык. Невольно задаюсь вопросом, замечают ли они сами всю иронию происходящего.

Я едва заметно улыбаюсь уголками губ и вновь перевожу взгляд на Риан.

— И зачем здесь понадобилась я?

Ее губы сжимаются в тонкую линию.

— Мы проголосовали, и голоса разделились поровну. Трое поддержали эту идею, трое выступили против. Теперь нам нужен твой голос, чтобы принять решение.

— По поводу того, стоит ли…

— Пригрозить пленнику силой изгнанника, — заканчивает за меня Гвенидд. — Нам придется показать, что мы не блефуем, и заставить Талиесина пустить в ход свою силу. Для пленника это может оказаться весьма неприятным. — Она переводит взгляд на Гетина. — Некоторые считают, что даже слишком.

Мои пальцы сами собой сжимаются в кулаки.

— Понятно. А как проголосовал Талиесин?

— Я проголосовал за, — спокойно отвечает он.

Именно такого ответа я и ожидала, но все равно ловлю себя на том, что снова смотрю на него, словно одних его слов мне недостаточно и я пытаюсь убедиться в их правдивости по его взгляду. Один уголок его губ слегка приподнимается, а желвак на челюсти вновь едва заметно дергается. И только теперь я понимаю, что ошиблась. Это вовсе не раздражение и не едва сдерживаемая усмешка, которые мне почудились раньше. Это злость. Вот только направлена она вовсе не на повстанцев. На пленника?

Я хмурюсь, безмолвно задавая ему вопрос одним взглядом, но он лишь едва заметно качает головой. Сейчас он явно не хочет ничего объяснять при остальных.

Все словно замирают, устремив на меня взгляды. Я медленно перевожу взгляд с одного лица на другое. Лицо Гетина осунулось от напряжения и отчаяния, в глазах Гвенидд горит лихорадочный азарт, а Риан выглядит лишь бесконечно уставшей. Что бы я ни ответила, кто-то все равно останется недоволен, и я даже не уверена, что сама понимаю, какое решение будет правильным. Остается лишь довериться собственной интуиции.

— Нет, — говорю я.

Из груди Гетина вырывается долгий, прерывистый вздох облегчения, от которого содрогается все его тело, словно до этого мгновения он несколько часов не позволял себе вдохнуть полной грудью.

— Что? — резко бросает Гвенидд.

— Мой голос против, — спокойно повторяю я, не отводя от нее взгляда. — Допрашивайте его обычными способами. Если вам все же придется прибегнуть к жестким методам, то лишь тогда, когда других способов уже не останется, а не потому, что вам не хватает терпения.

Она презрительно фыркает.

— Мне следовало догадаться, что у тебя кишка тонка для такого.

Все внутри мгновенно сжимается. Звезды, как же мне надоело, что меня снова и снова недооценивают.

— Значит, ты забыла, кто я такая и на что способна, — отвечаю я, и мой голос становится холодным. — Если кто здесь и способен зайти так далеко, так это я.

Она замирает, и краска медленно сходит с ее лица. В шатре повисает такая тяжелая тишина, что, кажется, никто не решается даже вдохнуть. Все прекрасно понимают, о чем именно я говорю.

И в тот же миг я почти жалею о сказанном. Почти.

Риан негромко прочищает горло.

— Что ж, тогда нам лучше начать. Я первой попробую его допросить.

Остальные тут же находят себе занятие: кто склоняется над картой, кто принимается сосредоточенно протирать клинок, а Гвенидд и вовсе демонстративно выходит из шатра. Впрочем, меня это ничуть не удивляет. Дома люди точно так же всегда находили повод поскорее уйти, стоило мне хотя бы вскользь упомянуть свою магию. Это лишь подтверждает то, что мне давно известно.

В конце концов все всегда заканчивается одинаково. Я остаюсь одна.

Мне больше нечего делать в шатре, по крайней мере до тех пор, пока попытка Риан не закончится ничем, поэтому я направляюсь обратно к башне. За спиной раздаются шаги. Талиесин выходит следом, ускоряет шаг и вскоре оказывается рядом. Засунув руки в карманы, он идет спокойно и размеренно, словно ничего необычного только что не произошло.

Хотя, если сравнивать со вчерашним днем, ничего особенного и правда не случилось.

— Это было интересное заявление. Ты действительно так думаешь? — спрашивает он.

Значит, решил не ходить вокруг да около.

— А ты действительно так думал, когда согласился пытать пленника?

— Каждое гребаное слово, — мрачно отвечает он. — До меня доходило немало историй об этом ублюдке. О нем и о некоторых его дружках из армии. Подозреваю, ты о них ничего не знаешь.

Я невольно замедляю шаг.

— Хочешь рассказать, что он натворил?

— Тебе вряд ли понравится то, что я сейчас расскажу. Но если хочешь, расскажу. — Он останавливается и мягко берет меня за руку, удерживая рядом. — Только сначала я хочу кое-что тебе показать. Думаю, это немного поднимет тебе настроение.

Я поджимаю губы.

— Мне тоже нужно тебе кое-что рассказать. И, по-моему, больше откладывать нельзя.

Он вопросительно приподнимает бровь.

— Звучит серьезно.

— Возможно, когда ты это услышишь, тебе уже не захочется поднимать мне настроение.

Еще какое-то время он молча смотрит на меня.

— Тогда предлагаю так: сначала я покажу тебе свою находку, а потом мы по очереди испортим друг другу день. Мне такой план нравится.

— Что ж, так звучит куда заманчивее. — Несмотря на тяжесть происходящего, я все-таки тихо смеюсь. — Ну тогда попробуй меня удивить.

— Поосторожнее с такими словами, — говорит он, и на его губах появляется опасная улыбка. — А то потом не жалуйся, если я действительно тебя удивлю.

Огненная птица устроилась на обломках крепостной стены, крепко вцепившись когтями...

Огненная птица устроилась на обломках крепостной стены, крепко вцепившись когтями в крошащийся камень. Позади нее стая скворцов скользит по небу единым черным облаком, и каждый их разворот настолько точен и изящен, что напоминает безупречно выверенный танец. Закат разливается по небосводу широкими мазками оранжевого света, а тонкие, почти прозрачные облака похожи на легкую сеть, удерживающую последние солнечные лучи. С моря тянет мягким бризом, наполненным запахом соли.

— Она здесь с самого утра, — негромко говорит Талиесин, пока мы медленно подходим к огромной птице, чьи огненные крылья переливаются в лучах заходящего солнца. — И сколько бы ей ни приносили еды, с места так и не сдвинулась.

— Она прилетела за мной, — отвечаю я с неожиданной для самой себя уверенностью.

Услышав мой голос, огненная птица плавно поворачивает голову, а затем отвечает глубоким, раскатистым кличем, от которого по коже пробегает дрожь.

— Возможно, она сама выбрала тебя, — почти шепотом произносит Талиесин.

Я замедляю шаг и оглядываюсь через плечо.

— Для чего?

Он лишь лениво пожимает плечами.

— Думаю, именно это тебе и предстоит выяснить.

Я преодолеваю последние несколько шагов, чувствуя, как сапоги мягко приминают влажную траву. Огненная птица медленно раскрывает крылья и расправляет их во всю ширь, словно во всей полноте являя свою силу и красоту. Я невольно останавливаюсь, боясь спугнуть это мгновение, а Талиесин остается в нескольких шагах позади, молча наблюдая.

Птица приоткрывает клюв, и над лагерем свободно плывет ее чистая, удивительно мелодичная песня. Голос то взмывает вверх, то плавно опускается, легко струясь в вечернем воздухе, и с каждой новой нотой мне кажется, будто песня уносит меня туда, где не существует ни утраты, ни боли, ни скорби. Незаметно для себя я чувствую, как глаза наполняются слезами. Теперь я понимаю, почему Орден запрещает музыку, искусство и танцы. Они пробуждают в человеке то, что невозможно подчинить чужой воле и что неподвластно никакой силе.

Они способны управлять нашими телами и пытаться подчинить себе разум, но над нашими сердцами у них нет власти.

Когда песня стихает, огненная птица медленно склоняет голову.

Сердце гулко стучит в груди. Я осторожно протягиваю руку, и пальцы сами тянутся к ней, словно растения к солнечному свету. Огненная птица плавно подается вперед и доверчиво касается головой моей ладони. От этого прикосновения меня охватывает теплый, почти благоговейный трепет. Я невольно приподнимаюсь на цыпочки ей навстречу. Под ее когтями тихо осыпается камень, когда она сильнее впивается в стену и опускает голову так низко, что наши лица оказываются почти на одном уровне.

— Тебя будут звать Хеулвен, — едва слышно шепчу я. — Благословенная солнцем.

Я бережно провожу пальцами по ее мягкому, словно пух, оперению на загривке, и в ответ она издает тихий, довольный рокот.

— Какое великолепное создание, — доносится за моей спиной голос Талиесина.

Я оборачиваюсь и в тот же миг понимаю, что его взгляд прикован вовсе не к птице. Он не сводит глаз с меня, и в это короткое, опасно тихое мгновение я совершенно ясно осознаю: он говорит вовсе не о Хеулвен.

Жар мгновенно приливает к щекам и шее, но я уже не могу отвести взгляд. Талиесин подходит ближе, и расстояние между нами почти исчезает. Его грудь едва касается моей спины, и от этой близости все мое тело мгновенно отзывается горячей дрожью. Стоит мне хоть на миг забыться, и этот огонь вспыхнет с такой силой, что поглотит нас обоих без остатка.

«Наша встреча станет гибелью для нас обоих».

Его слова снова звучат у меня в голове так отчетливо, словно он произнес их только что. Я невольно вздрагиваю и, сделав шаг вперед, осторожно отстраняюсь.

— Мне нужно кое-что тебе сказать.

— Хорошо, — произносит он с мрачной покорностью. — Давай покончим с этим.

Его взгляд не отрывается от меня, пока я забираюсь на невысокую разрушенную стену и поворачиваюсь лицом к морю, где ветер перебирает выбившиеся пряди моих темных волос. Талиесин легко запрыгивает следом и садится рядом. Некоторое время он молчит, позволяя мне собраться с мыслями, но слова все равно не приходят. Как признаться человеку, что когда-то ты собиралась не просто лишить его жизни, а превратить в ревенанта, полностью лишенного собственной воли?

Меня пробирает дрожь. Обеты ничего не значат, но я все равно жалею, что дала тот проклятый обет. Мне вообще не следовало связывать себя подобным обещанием, особенно когда где-то глубоко внутри я с самого начала понимала, насколько это неправильно.

Молчание затягивается так надолго, что солнце успевает скрыться за горизонтом, оставив после себя лишь тонкую розовую полоску света, а небо медленно растворяется в густой вечерней синеве. Глядя на сгущающуюся темноту, я невольно думаю, что сейчас она как нельзя лучше похожа на то, что творится у меня внутри.

Наконец я заставляю себя заговорить.

— Орден послал меня убить тебя.

— Я знаю это, Суинврайг, — тихо отвечает он.

Я набираюсь смелости и поднимаю на него взгляд.

— А все остальное ты тоже знаешь? То, что они собирались заставить меня сделать?

Он долго всматривается в мое лицо, не выдавая ни единой эмоции.

— У меня есть подозрения. И очень надеюсь, что ошибаюсь.

У меня сводит челюсть.

— Не ошибаешься.

— Гребаные звезды, Суинврайг, — хрипло выдыхает он.

Я опускаю глаза.

— Мне жаль. Осиан действительно умер, как я и говорила, но потом я воскресила его, и теперь Орден проводит над ним эксперименты. Они пообещали, что отпустят его, если я приведу им кого-то другого.

Он молчит всего мгновение.

— И ты бы это сделала?

Я непонимающе смотрю на него.

— Что?

— Отдала бы другого человека, если бы этим могла спасти Осиана?

Ответ приходит сразу.

«Да».

Это слово застревает у меня в горле, и я не нахожу в себе сил произнести его вслух.

— Сейчас я бы этого не сделала, — наконец тихо говорю я.

Его взгляд остается таким же холодным.

— Я спросил не об этом.

Сердце колотится так сильно, что становится трудно дышать.

— Тогда я тебя не знала, — почти шепотом отвечаю я.

Он медленно качает головой.

— Это не совсем правда, и ты сама это знаешь. Ты знала меня. Просто не помнила.

Я до боли впиваюсь пальцами в холодный камень парапета.

— Это несправедливо. Я всего лишь пыталась выжить и спасти единственного человека, который когда-либо искренне меня любил.

Его губы сжимаются в тонкую линию.

— Значит, я был лишь ценой, которую ты готова была заплатить.

После этих слов между нами вновь воцаряется тишина, напряженная настолько, что становится почти невыносимой. Наконец Талиесин резко спрыгивает со стены и мягко приземляется на траву. Отступив на несколько шагов, он поднимает на меня взгляд, холодный и неподвижный, словно лед.

— Ты ненавидишь меня, да? — голос предательски срывается.

Он едва заметно вздрагивает, словно мои слова причиняют ему боль.

— Нет. Ненависть совсем не то, что я к тебе чувствую. Но мне тяжело осознавать, что, окажись ты тогда перед этим выбором, ты пожертвовала бы мной, чтобы спасти его.

Я молча качаю головой, хотя вина все сильнее тяжелеет в груди.

— И хуже всего то, — продолжает он уже тише, — что ты говоришь, будто теперь все изменилось, но я вижу, что твое сердце все еще принадлежит ему.

Я молча сглатываю подступивший к горлу ком.

— Я не знаю, кто я для тебя, — говорит он после долгой паузы. — Но не собираюсь делать вид, будто для меня это ничего не значит.

Он отворачивается и теряется среди развалин крепости, а я остаюсь одна, судорожно вцепившись в край стены. Грудь сковывает тупая, тяжелая боль. Я глубоко вдыхаю, затем так же медленно выпускаю воздух, пытаясь справиться с дрожью, но ощущение такое, будто собственными руками вскрыла себе грудь и оставила сердце на растерзание.

Почему? Я ведь почти его не знаю. Он должен быть для меня чужим человеком.

Но я знаю, что это ложь.

Он давно перестал быть просто изгнанником, чья сила должна была внушать мне страх и отвращение. Нас связывает нечто, чего я не в силах понять, и именно поэтому то, что я ничего не помню, причиняет такую боль. Особенно тяжело страдать, когда не можешь объяснить даже самой себе, почему сердце разрывается на части. От бессилия хочется закричать и выплеснуть весь этот гнев в безмолвное небо, но вместо этого я лишь подтягиваю колени к груди и тихо плачу.

Когда слезы наконец иссякают, я еще несколько часов неподвижно сижу на полуразрушенной стене, съежившись под ледяными порывами ветра. Тепло Хеулвен едва достигает моего сознания, как и чей-то голос, зовущий меня по имени. Передо мной лишь иссиня-черный горизонт, медленно и безжалостно поглощающий все вокруг.

В В следующие несколько дней жизнь постепенно превращается в однообразную череду привычных занятий. С рассветом я просыпаюсь, сижу у костра с миской овсянки и слушаю Арианелл, которая с неизменным удовольствием рассказывает истории о кричащих мертвецах, которых ей довелось повстречать за эти годы. Потом молча берусь за любую работу, какую мне поручат. Вчера до ломоты в руках отмывала посуду, сегодня все утро штопала одежду, а теперь, когда вечер окончательно уступает место ночи, обхожу лагерь по периметру, собирая хворост для костра.

Со мной идет Гетин. Стоит ему улучить возможность выбраться из главного шатра, как он тут же ею пользуется. Он никогда не объясняет, почему при первой возможности уходит оттуда, но мне не нужны слова, чтобы понять причину.

Талиесина я тоже вижу каждый день, хотя теперь он кажется таким же недосягаемым, как звезды над головой. Он привел в лагерь Брин. Видимо, решил, что здесь наконец достаточно безопасно, чтобы больше не оставлять ее одну.

С охапкой хвороста в руках я миную последний поворот и направляюсь обратно к мерцающему вдалеке костру. Над огнем лениво вьется дым, который ветер то подхватывает, то вновь рассеивает в темноте.

Пока мы идем, Гетин осторожно касается моей руки.

— Терпеть не могу то, что сейчас скажу, но мне нужно кое о чем тебя попросить.

Я сбиваюсь с шага всего на одно мгновение, настолько короткое, что заметить его могла только я сама. Я знала, что этот разговор неизбежен, хотя ожидала, что его начнет Риан или Гвенидд. Пленник молчал, как я и ожидала. Как бы мало теперь ни значили любые обещания, рано или поздно за них все равно приходится платить.

— Все, что понадобится, Гетин, — отвечаю я.

— Бриок весь вечер допрашивал пленника, снова пытаясь вытянуть из него хоть какие-то сведения, — тихо говорит он. — Тем временем вернулись разведчики. Королевская армия все еще остается в лесу, но Гвенидд услышала, как один из солдат проговорился, что скоро они двинутся к побережью. Нам нужно выяснить, идут ли они сюда, Ангарад, и узнать это как можно скорее. — Он тяжело вздыхает. — Сегодня вечером Риан велела Талиесину прийти в шатер. Ты поможешь ему?

Я тяжело сглатываю.

— Я думала, ты против этого.

— Так и есть. — В его глазах вспыхивает боль. — Но если мы не заставим этого солдата говорить, завтра от лагеря может ничего не остаться.

Голос его звучит хрипло, но за этими словами я слышу куда больше, чем он произносит вслух. Он не думает, что лагерь может погибнуть. Он уверен, что так и случится. Если королевская армия доберется сюда, никто из нас не сможет ее остановить.

— А планы Ордена? — спрашиваю я. — Они ведь тоже имеют значение.

Он ненадолго замолкает.

— Конечно. Но люди, которые сейчас находятся здесь, для меня важнее. Если королевская армия вышла на наш след, нам придется уйти.

Я крепче прижимаю к себе охапку хвороста.

— Я сделаю все, что смогу. Но ты должен понимать, что пленник все равно может отказаться говорить то, что вам нужно услышать.

— Надеюсь, лед развяжет ему язык, — мрачно отвечает он.

В груди медленно разрастается дурное предчувствие. Лед может оказаться бессилен. Зато есть и другие способы сломить даже самую крепкую волю.

Мы сваливаем хворост у костра и направляемся к шатрам. Талиесин уже там вместе с Риан и Гвенидд. Задний полог приподнят и подвязан, открывая соседнее помещение. На стуле, туго стянутый веревками, безвольно обмяк дородный мужчина. Голова бессильно свисает на грудь, длинные, пропитанные потом волосы закрывают лицо, а земля под ним густо забрызгана кровью.

Значит, все уже началось.

Я хмурюсь.

— Что вы с ним сделали?

— С ним все в порядке, — резко бросает Гвенидд. — Не то чтобы этот ублюдок заслуживал твоего сочувствия.

— Он заговорил. Бриоку не понравилось то, что он услышал, — спокойно объясняет Риан.

Мой взгляд невольно останавливается на Талиесине. Последние несколько дней я старательно избегала смотреть на него дольше одного короткого взгляда. И все же, сама не понимая как, всегда знала, где он находится: сидит ли у костра, обходит лагерь по периметру или находится в стратегическом шатре.

Теперь он кажется недосягаемым, и я уже не знаю, можно ли вообще сократить это расстояние и стоит ли пытаться.

Так лучше, убеждаю я себя. Нам следовало разойтись еще тогда, с самой первой встречи в трактире.

Даже сейчас, когда он начинает говорить, он упорно избегает встречаться со мной взглядом, а его голос звучит глухо и опасно.

— Пленник услышал, что ты здесь, и принялся расписывать, как убьет тебя точно так же, как убил собственную Суинврайг. Во всех самых мучительных подробностях.

Кровь мгновенно отливает от моего лица.

— Что?

— Он и его дружки перебили своих Свинврагед, — бросает Бриок из глубины шатра, где сидит у задней стены и туго перематывает окровавленные кулаки полосами ткани. — Говорит, будто те плели против них заговоры и пытались погубить их в бою. Один, видишь ли, лишился ноги, другой глаза, а этот ублюдок едва не сдох от сепсиса. Вот они и решили, что во всем виноваты их Свинврагед, потому что те не делились с ними достаточной магической силой.

Мне вдруг отчаянно хочется сесть, но вместо этого я снова поднимаю взгляд на Талиесина. В его глазах вновь вспыхивает тот древний, пугающий блеск, который я уже однажды видела.

— То же самое рассказывали и мне, — тихо произносит он.

Я медленно выдыхаю, когда ко мне подходит Гвенидд.

— Мы пытались допросить его обычными способами, — говорит она. — Потом Бриок решил действовать жестче. Но этот ублюдок наотрез отказывается говорить обо всем, что касается планов Ордена или передвижения армии. Как ты и предполагала, их к этому готовили. — Она на мгновение умолкает. — Мы можем прибегнуть к льду изгнанника… а можем попробовать кое-что другое. То, что наверняка позволит получить ответы еще до того, как королевская армия выйдет на наш след.

Я закрываю глаза. В ту самую минуту, когда напомнила им о своих силах, я уже знала, к чему все это приведет. Кажется, сам воздух в шатре становится тяжелее, наваливаясь на меня со всех сторон. Они ждут, что я соглашусь и снова превращу свой дар в оружие ради чужой цели, совсем как когда-то делал Орден. Именно для этого меня всегда использовали. Меня всегда звали лишь тогда, когда был нужен мой дар.

— Если я сделаю это, — говорю я, изо всех сил стараясь сохранить ровный голос, — вы должны понимать, о чем меня просите.

— Мы просим лишь ответов, — непреклонно отвечает Гвенидд.

— Нет, — произношу я, открывая глаза и встречая ее взгляд. — Вы просите меня убить его.

Гетин растерянно вскидывает руки.

— Подождите, я думал, Талиесин просто воспользуется своим льдом.

— Этот способ надежнее, — коротко отвечает Гвенидд.

— И он не заслуживает твоего милосердия, — негромко добавляет Риан, выходя из-за ее спины.

— Да, не заслуживает, — говорю я, сжимая кулаки. — Но я не какая-нибудь королева смерти. Не знаю, смогу ли сделать это и при этом не потерять саму себя.

— Тогда не надо, — твердо говорит Талиесин.

Я резко поворачиваюсь к нему, но он уже направляется в соседний шатер. Он даже не смотрит в мою сторону. Все его внимание приковано к пленнику, а взгляд становится темным и пустым. Сквозь ткань шатра стремительно расползается пронизывающий холод, и в то же мгновение я понимаю, что он собирается сделать.

— Нет, — вырывается у меня. — Я вовсе не это имела в ви…

Но его рука уже поднимается.

Пленник резко вскидывает голову. На его губах появляется усмешка, до боли знакомая мне, и в тот же миг перед глазами все начинает расплываться. На миг я вижу перед собой эльфа с растрепанными черными волосами. В следующее мгновение его волосы уже гладко уложены и блестят, словно у придворного, сидящего на пышном пиру в позолоченном дворце, а не привязанного к стулу в самом сердце вражеского лагеря.

Я моргаю, и видение рассеивается. Между бровей пульсирует тупая боль.

— Делай что хочешь, изгнанник, тебе это не поможет, — рычит он, глядя снизу вверх на Талиесина. — Теперь они знают, как убить тебя. И ее тоже.

Этот голос…

Талиесин резко выворачивает кисть. Лед стремительно расползается по груди пленника, с оглушительным хрустом впиваясь ему под кожу и расходясь во все стороны. Солдат судорожно выдыхает и в тот же миг безвольно оседает на стуле, словно кукла, у которой разом оборвали все нити.

Его стеклянный, невидящий взгляд по-прежнему прикован ко мне, словно в безмолвном обвинении.

Сердце бешено колотится, и каждый его удар отзывается во мне паникой.

Этот ублюдок мертв.

В шатре воцаряется тишина, а за его стенами ветер все...

В шатре воцаряется тишина, а за его стенами ветер все сильнее напоминает глухой рёв огненных птиц. Гвенидд прижимает ладонь к груди, Риан низко склоняется над столом с картами, а Гетин выглядит так, словно его вот-вот вывернет прямо на пол.

Я не свожу взгляда с мертвого пленника, испытывая одновременно ужас и… облегчение. Значит, теперь мы наконец сможем получить ответы. Я тут же пытаюсь отогнать от себя мысль, что именно она возникла первой, вытеснив все остальное, включая чувство вины.

Я сама не замечаю, как подхожу ближе. Талиесин стоит над телом, и по его лицу невозможно понять, о чем он думает. Глаза по-прежнему остаются темными и пустыми, словно сила выпила из них всю синеву. Я знаю, почему он это сделал. Не только для того, чтобы заставить пленника говорить, и не потому, что его вывели из себя слова солдата. Он сделал это, чтобы мне не пришлось переступать эту черту и снова терять себя.

Даже после всего, что я наговорила ему той ночью, он все равно сделал все возможное, чтобы защитить меня.

Я осторожно кладу ладонь ему на предплечье и мягко отвожу назад.

— Моя очередь.

Он молча отступает.

Я останавливаюсь над телом и смотрю на него сверху вниз, чувствуя, как внутри все сжимается. В шатре никто не произносит ни слова, пока мои пальцы не смыкаются на его горле. Кожа оказывается холодной, липкой и неестественной на ощупь, а уже знакомый смрад вновь накрывает меня с новой силой. Кажется, от него невозможно укрыться, будто к лицу прижали ткань, насквозь пропитанную гнилью. От близости к мертвецу по коже пробегает холод, и все тело невольно напрягается. Если задержусь здесь слишком долго, смерть заберет и меня. Меня пробирает сильная дрожь.

Нужно покончить с этим.

— Анадл эйниоис, — приказываю я.

Магия вспыхивает в самом центре груди и сразу же обжигает, вырываясь наружу яростным потоком. Боль почти лишает меня способности видеть, но я продолжаю удерживать магию и вливать ее в мертвеца до тех пор, пока в груди не начинает отчаянно не хватать воздуха. Огонь медленно и неумолимо выжигает меня изнутри, и с каждой секундой становится все труднее удержаться.

Резкая вспышка боли пронзает голову, и из моего горла вырывается крик.

— Что с ней происходит? — испуганно ахает кто-то.

Я не могу разобрать, чей это голос. Мир стремительно меркнет, погружаясь во тьму.

Чьи-то сильные руки перехватывают мои предплечья.

— Суинврайг, остановись. Ты не обязана это делать.

Обязана.

Я стискиваю зубы и не позволяю себе отвести взгляд от человека передо мной. Магия продолжает вливаться в него, шаг за шагом отвоевывая его у смерти и возвращая движение окоченевшим конечностям. По мере того как она укореняется в нем, нестерпимый огонь внутри меня понемногу отступает, позволяя наконец сделать один полноценный вдох.

Его глаза резко распахиваются.

— Здравствуй, — произношу я жестким, почти чужим голосом, который сама едва узнаю.

Он пытается отпрянуть, но я крепко удерживаю его на месте.

— Прочь от меня, отродье, — хрипит он, кривя губы в презрительной усмешке.

— У меня к тебе несколько вопросов, — я прищуриваюсь. — И, к твоему несчастью, выбора у тебя нет. Ты ответишь на каждый.

— Пошла ты, — выплевывает он.

— Зачем королевская армия пришла на север и куда она направляется? — спрашиваю я.

Формально это два вопроса, но я произнесла их как один. Остается надеяться, что его разум не воспримет их как два разных вопроса.

Пленник скрежещет зубами.

— Мы здесь, чтобы встретиться с Верховной Суинврайг у гробницы Арауна Могучего. Его тело у нас. Как только мы покончим с мятежниками, сразу переправим его в Динас Грим.

По шатру прокатывается сдавленный вздох.

— Как только покончите с мятежниками, — повторяю я. — О какой угрозе идет речь? Они собираются напасть на это место?

— На всех до единого, — жестко бросает он.

Гвенидд тут же оказывается рядом со мной.

— Спроси его про арфу. И что еще они забрали из гробницы. Нам нужно понять, что задумал Орден.

Голова раскалывается все сильнее. Вопросов слишком много, и они слишком разрозненны, чтобы оживший мертвец мог долго удерживать на них внимание. Хуже всего то, что каждое новое слово вытягивает из меня остатки сил. Руки и ноги тяжелеют, словно их медленно затягивает в землю. Я уже не уверена, сколько еще смогу простоять на ногах, не говоря о том, чтобы продолжать удерживать мертвеца своей магией.

— Расскажи мне об арфе, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы.

Пленник лишь смотрит на меня с неприкрытой ненавистью, крепко сжав губы. Это был не вопрос.

Я тяжело вздыхаю и на мгновение прикрываю глаза.

— Где арфа?

— Ее уже перевезли. Мятежники подобрались слишком близко к месту, где она хранилась. Теперь арфа находится в лагере Ордена.

— А где находится их лагерь? — спрашиваю я, на этот раз громче.

— Там же, где и королевская армия, — отвечает он.

— Сука… — едва слышно цедит Гвенидд.

Я прижимаю ладонь к пульсирующему лбу, заставляя себя сосредоточиться.

— Куда они везут арфу?

— В безопасное место. Нам его не сообщили. Думаю, ее доставят в Динас Грим.

Ну конечно. Орден и король действуют сообща, переправляя и тело бога, и арфу в самый хорошо защищенный город королевства. Как только они покончат с укрывшимися здесь мятежниками и завладеют двумя свитками, из которых состоит Баллада, в их руках окажется все необходимое.

Я медленно обвожу взглядом собравшихся повстанцев. На их лицах читаются злость, обреченность и первобытный страх.

Риан подходит ближе. Ее лицо заметно побледнело.

— Спроси, что еще они забрали из гробницы.

Но когда я снова поворачиваюсь к пленнику, последняя искра жизни в нем уже гаснет.

Лагерь мгновенно приходит в движение. Мятежники торопливо запихивают пожитки в рюкзаки, разбирают палатки, а костер исчезает за считаные мгновения под десятками сапог. Арианелл снует среди этой суматохи, раздавая на ходу свежие буханки хлеба. Никто не медлит и не задает вопросов. Каждый точно знает, что ему делать, словно все они долгие годы готовились именно к этому дню.

Пендерин Риан стоит на обломках крепостной стены и молча наблюдает за происходящим. Я одним движением забираюсь к ней, чувствуя, как свободные брюки тихо шуршат по голенищам сапог. Сразу после допроса я бросилась к себе, чтобы сменить льняное платье на более удобную одежду и прихватить сумку с кинжалом. Длинная туника и широкие брюки вряд ли подходят для сражения, зато для бегства подходят как нельзя лучше.

— Мне жаль, — говорю я. — Знаю, ты надеялась задержаться здесь подольше.

— Все в порядке. Я уже присмотрела другое место. Король туда не сунется, по крайней мере какое-то время. — Она поворачивается ко мне всем корпусом. — У меня есть для тебя одно дело, если согласишься.

Я морщусь и еще до того, как она заканчивает говорить, качаю головой.

— Никаких больше воскрешений. Не сейчас. Они выматывают меня до предела, а последнее едва не стоило мне слишком дорого.

Я жду, что она начнет меня уговаривать. Раньше я никому не отказывала, и хотя совсем не жалею, что помогла им, повторить это так скоро уже не смогу. Что бы она ни задумала, должен существовать другой способ, который не разорвет мой разум на части.

— Я бы никогда не стала просить тебя об этом, — тихо отвечает она. — Не после того, что увидела.

Я чувствую, как напряжение понемногу отступает.

— Тогда что ты задумала?

— Сейчас Орден и король загнали нас в угол и уверены, что победа уже близка. — На ее губах появляется хищная, недобрая улыбка. — Вот я и подумала, что неплохо было бы сорвать им планы. Как считаешь, вы с Талиесином и еще парой ребят сможете пробраться в их лагерь и украсть арфу?

У меня вырывается короткий нервный смешок.

— Ты ведь сейчас не всерьез.

— Если они увезут ее в Динас Грим, мы уже никогда не сможем ее вернуть.

— Но без свитков…

— Они все равно не смогут подчинить звезды. — Она вопросительно выгибает бровь. — Но рано или поздно они нас найдут. Мы не сможем скрываться вечно. Ты ведь и сама это понимаешь?

Я внимательно всматриваюсь в ее лицо.

— Если мы все-таки пойдем на это, кто-нибудь обязательно попадется.

— Возможно. Гвенидд уже вызвалась добровольцем. Бриок тоже. — Она ненадолго умолкает. — Именно поэтому я хочу, чтобы с ними пошел Талиесин. Если случится худшее, он сумеет защитить моих людей. Даже мечи бессильны перед его льдом.

Я медленно киваю.

— А я зачем?

Она выдерживает короткую паузу, и ее улыбка становится почти насмешливой.

— Потому что без тебя он никуда не пойдет.

Я невольно смеюсь и, слегка запнувшись, качаю головой.

— Да брось. Он вовсе не…

— Я уже спрашивала, — перебивает она, пожимая плечами. — Он ответил, что куда пойдешь ты, туда отправится и он. Если ты поедешь с нами в новый лагерь, он тоже будет там. Но если решишь отправиться за арфой…

— Понятно, — тихо говорю я.

Она склоняет голову набок, и улыбка по-прежнему не сходит с ее лица.

— Что-то ты не выглядишь довольной.

— Просто… я совсем не понимаю Талиесина Винна.

— Зато я понимаю. Какими бы ни были его причины, этот мужчина больше не спустит с тебя глаз. — Она протягивает руку и крепко сжимает мое плечо. — Пожалуйста, Ангарад. Возможно, это наш единственный шанс перехватить арфу, пока мы еще можем ее вернуть. Ты нам нужна.

Я тяжело вздыхаю, но все равно ловлю себя на том, что улыбаюсь.

— И как после этого сказать «нет»?

Мы прячемся в густой тени леса, наблюдая за лагерем. Высоко среди ветвей затаилась Гвенидд. Ее стрела уже лежит на тетиве, а взгляд неотрывно следит за стражником, неспешно проходящим внизу и даже не подозревающим, что сверху за ним уже следят. Дорога сюда прошла почти в полном молчании, и с каждым шагом напряжение между нами только росло. Бриок с самого начала был недоволен тем, что Гвенидд отправилась вместе с нами, а сама Гвенидд, похоже, вообще не испытывала особой симпатии ни к одному из участников нашего небольшого отряда.

Пропасть, разделяющая нас с Талиесином, кажется сейчас шире, чем когда-либо прежде. Не думаю, что нам удастся преодолеть ее, пока мы не останемся наедине и не поговорим откровенно. Но даже тогда нет никакой уверенности, что этот разговор что-нибудь изменит и мы не останемся по разные стороны пропасти, незаметно выросшей между нами.

Позади раздается шорох. Сквозь густой подлесок выбирается Бриок. Его лицо блестит от пота, а тяжелое дыхание до сих пор никак не выровняется после быстрого бега.

— Лагерь… — Он жадно хватает ртом воздух. — Они разделились, как вы и предполагали. Армия расположилась с той стороны. — Он указывает налево. — Орден разбил лагерь вон там. Если нас заметят, это хотя бы позволит нам выиграть немного времени.

Я молча киваю.

— Есть какие-нибудь следы арфы?

— Возле одного шатра выставили сразу нескольких Ритфелвир. Охраняют они арфу или что-то другое, сказать не могу.

Гвенидд легко спрыгивает с дерева, мягко приземляясь на землю, словно всю жизнь только так и спускалась с деревьев.

— Давайте просто заморозим их всех. А потом спокойно заберем все, что они прячут.

Я сдерживаю готовый сорваться с языка резкий ответ.

— Это ужасная идея. Стоит кому-нибудь нас заметить, и сюда сбежится вся армия.

— Тогда, может, стоит заморозить и всю армию? — произносит она так спокойно, что сразу становится ясно: это вовсе не шутка.

— Я не могу, — коротко отвечает Талиесин.

Гвенидд складывает руки на груди.

— Не можешь или не хочешь?

Он складывает руки точно так же и спокойно выдерживает ее взгляд.

— Вопреки всем историям, которые ты обо мне слышала, мой запас силы вовсе не бесконечен.

— И потом, в лагере находятся не только солдаты, — добавляю я. — Там есть целители, повара, барды и многие другие, кто не держит оружия в руках. Мы не станем убивать их вместе со всеми остальными. Если поступим так, то сами станем ничем не лучше тех, с кем сражаемся.

Я уже готовлюсь к очередному спору. С нашей первой встречи Гвенидд находила повод возразить почти каждому моему слову и каждому поступку. Но на этот раз она неожиданно замолкает. Выражение ее лица смягчается, взгляд становится задумчивым, и после недолгой паузы она едва заметно кивает.

— Тогда у тебя есть другой план?

Я украдкой перевожу взгляд на Талиесина, у которого на плече по-прежнему сидит Брин. Да, план у меня есть, и почти не сомневаюсь, что он придется ему не по душе. Как бы холодно он ни держался всю последнюю неделю, Риан оказалась права. Для него клятвы значат слишком много. Куда пойду я, туда пойдет и он.

— Думаю, нам лучше разделиться. Двое отвлекут их на себя, а двое других тем временем проберутся в шатер и заберут арфу.

Гвенидд криво усмехается и кивает.

— Кто именно чем занимается? Хотя нет, можешь не отвечать. И без того понятно. Мы с Талиесином выманим их на себя, а ты с Бриоком заберешь арфу.

Талиесин сразу мрачнеет.

— Об этом не может быть и речи.

Я так и знала. Едва сдерживаю улыбку. Его реакция оказалась именно такой, какой я и ожидала.

— Вообще-то это разумно, — возражает Гвенидд, явно замечая то же, что и я. — Арфу придется нести вдвоем.

— Тогда я пойду с Бриоком, — тут же отвечает Талиесин.

— Вот только для отвлекающего маневра мы подходим куда лучше. Я выпущу несколько стрел, чтобы выманить их, а потом ты удержишь их своим льдом.

Талиесин устало проводит рукой по волосам.

— Мне это совсем не нравится.

— Почему? — Гвенидд кивает в мою сторону. — Боишься за нее? Она способна убивать людей одним словом, так что с ней ничего не случится.

— Прошу прощения, — со смешком вмешивается Бриок. — Вы обо мне тоже не забывайте. На моем счету больше убитых врагов, чем у любого другого мятежника. Говорю это не для того, чтобы похвастаться. Это просто факт.

— Ладно, тут он прав, — нехотя соглашается Гвенидд.

— Как бы то ни было, решать мне, — говорю я, вопросительно выгибая бровь и глядя на Талиесина. — Из всех возможных это лучший план. Чем дольше мы стоим здесь и спорим, тем выше вероятность, что нас заметят или услышат. Если мы действительно собираемся это сделать, выдвигаться нужно прямо сейчас.

— Хорошо, — сквозь зубы отвечает он.

Еще несколько минут мы уточняем последние детали, после чего с Бриоком углубляемся в чащу. Ночь окончательно вступила в свои права, и вместе с ней до нас долетает запах дыма, смешанный с магией Ордена, настолько плотной, что она кажется почти осязаемой.

По крайней мере, теперь мы знаем, что пришли куда нужно.

Я двигаюсь медленно, тщательно выбирая каждый шаг. Под сапогами то и дело попадаются сухие ветки, готовые предательски хрустнуть, а листья цепляются за одежду и начинают шуршать от малейшего прикосновения. Все это невольно возвращает меня к бесчисленным случаям, когда я скрывалась в тени, пока Осиан сражался с врагом. С тем самым врагом, который теперь идет рядом со мной.

Меня снова захлестывает чувство вины. Не потому, что я отвернулась от Ордена, а потому, что слишком многих мятежников обрекла на смерть или молча наблюдала за их гибелью. С той самой минуты, как я встретила Риан и остальных, я все чаще ловила себя на мысли, что они совсем не похожи на тех чудовищ, которых мы с Осианом привыкли выслеживать. И это действительно оказалось так. Но если это так, значит, действительно ли все остальные настолько жестоки и порочны, как меня учили? Или правда об их зверствах, как и многое другое, оказалась всего лишь искусно сплетенной ложью?

Сквозь деревья пробивается теплое оранжевое сияние. Где-то совсем рядом фыркает лошадь, почти сразу вслед за этим доносится приглушенный короткий смех. Воздух наполняет густой аромат каула.

Лагерь совсем близко.

Мы с Бриоком медленно, дюйм за дюймом, подбираемся вперед и забираемся в кусты на самом краю лагеря. Сквозь листву я замечаю шатер, о котором говорила Гвенидд. Он немного больше остальных и сшит из тонкого шелка, совершенно бесполезного против северного холода. Такой шатер больше служит символом статуса, чем укрытием от непогоды. Зная Серен, именно там она и спрятала арфу.

Вход охраняют четверо Ритфелвир. Двоих я узнаю, мы когда-то выполняли вместе задания для Ордена. Они стоят по стойке «смирно», но скучающие лица выдают, что ничего интересного давно не происходит. Один из них даже лениво зевает. Неподалеку у костра сидят еще несколько человек. Они с аппетитом едят похлебку, закатав рукава, а их оружие небрежно лежит рядом на земле.

За ними лагерь тянется далеко в лес. Бесчисленные шатры стоят среди деревьев и густых зарослей подлеска, постепенно растворяясь в темноте. Если охрана почувствует настоящую угрозу, тревога мгновенно разнесется по всему лагерю, и сюда сбегутся сотни солдат. Мне остается лишь надеяться, что Гвенидд уже заняла свой наблюдательный пост и в точности выполнит все, о чем мы договорились.

Сейчас Гвенидд наверняка скрывается где-то среди ветвей и наблюдает за каждым нашим движением. Остается лишь ждать.

Я неподвижно сижу на корточках, чувствуя, как ноги постепенно начинают ныть. Пока я вслушиваюсь в размеренное потрескивание костра, время будто начинает тянуться еще медленнее.

Внезапно над самой головой со свистом проносится стрела и с глухим ударом вонзается в дерево всего в нескольких футах позади нас. Свист стрелы прорезает ночную тишину, и все стражники одновременно оборачиваются в ту сторону.

Все четверо стражников, выставленных снаружи, одновременно замирают, и их руки...

Все четверо стражников, выставленных снаружи, одновременно замирают, и их руки синхронно ложатся на эфесы мечей, пока взгляды напряженно прочесывают лесную чащу. Проходит долгий миг, в течение которого кажется, будто никто не осмеливается даже вдохнуть, а сам воздух превратился в настороженное ожидание. Все внимание стражников приковано к деревьям. Я же не свожу глаз с них.

Ну же. Заглотите наживку.

Еще один свист прорезает ночную тишину, и почти сразу вслед за ним раздается глухой удар, эхом прокатившийся между деревьями.

Я прикусываю щеку изнутри, мысленно проклиная Гвенидд. Звук слишком уж узнаваемый. Именно так стрела впивается в дерево. Если Ритфелвир решат, что на них напал вражеский отряд, хотя бы один из них наверняка бросится в соседний лагерь, где расположился королевский отряд. Мимо горстки воинов Ордена мы с Бриоком еще сможем проскользнуть незамеченными, но скрыться от целой армии нам уже не удастся.

Один из стражников отделяется от остальных. Его серебристые волосы коротко острижены, а на затылке вокруг орденского талисмана вьется аккуратный узор татуировки. Я узнаю его сразу. Это Мэлор. Умный, искусный мечник и… добрый. Во всяком случае, гораздо добрее, чем большинство Ритфелвир когда-либо были со мной, хотя это, если задуматься, еще ни о чем не говорит.

— Вы двое оставайтесь здесь, — приказывает он, указывая на незнакомых мне стражников. — Мы с Оуэном проверим лес.

Он вместе с Оуэном скрывается среди деревьев, а двое оставшихся продолжают охранять шатер, и теперь их взгляды становятся гораздо внимательнее, чем всего несколько мгновений назад. У костра же остальные по-прежнему смеются, едят и пьют, словно вокруг ничего не произошло. Либо они попросту не заметили поднявшейся тревоги, либо им до нее нет никакого дела.

Рядом со мной Бриок едва заметно наклоняет голову в сторону шатра. Я морщусь и отрицательно качаю головой.

Он придвигается ближе и почти беззвучно шепчет:

— Зайдем сзади. Я возьму одного, если ты вырубишь второго.

Этого не было в нашем плане. Отвлекающий маневр Гвенидд должен был выманить всех четверых, хотя нам стоило догадаться, что арфу они никогда не оставят совсем без охраны. Не дожидаясь моего ответа, Бриок уже начинает обходить ближайшую палатку и вскоре исчезает из виду. Я мысленно прослеживаю его маршрут и понимаю, что, если будем двигаться совершенно бесшумно, у нас действительно есть шанс.

Тихо пробормотав себе под нос ругательство, я следую за ним.

Шаг за шагом мы подбираемся ближе, огибаем соседний шатер, и вскоре перед нами появляются спины Ритфелвир с вживленными в шеи талисманами. От их центров по коже расползаются тонкие черные прожилки. Их Суинврагеды совсем недавно усилили их заклинаниями, вероятно, обострив слух и остальные чувства для ночного караула. Одно неверное движение, и нас тут же заметят.

Я пытаюсь предупредить Бриока жестом, но он уже бесшумно подходит вплотную, перехватив меч так, чтобы ударить не лезвием, а тяжелым эфесом. Я крепко стискиваю зубы. Ближайший стражник переступает с ноги на ногу, и я невольно замираю, чувствуя, как сердце колотится так громко, что, кажется, магия Ордена, текущая в его жилах, способна услышать даже его.

Но Бриок не останавливается. Я еще крепче сжимаю рукоять кинжала и заставляю себя двигаться следом. Еще миг, и мы оказываемся совсем рядом. Бриок первым обрушивает эфес меча на затылок своего противника, а я, собравшись с духом, наношу удар второму. Отдача болезненно прокатывается по всей руке. С его губ срывается глухой стон, который в ночной тишине кажется непозволительно громким.

Оба стражника тут же безвольно оседают. Бриок подхватывает своего под мышки и быстро утаскивает его с открытого места. Все еще мысленно проклиная его самоуверенность, я тоже подхватываю своего стражника и затаскиваю его в укрытие.

Звук их тел, волочащихся по земле, кажется мне оглушительно громким, однако, когда мы осторожно выглядываем из-за палатки, оказывается, что никто даже не оборачивается.

Мы тут же проскальзываем внутрь шатра.

Мягкое сияние растекается по шелковым стенам, а воздух пропитан тонким ароматом духов, в котором причудливо смешиваются магия Ордена и какой-то незнакомый, едва уловимый запах. В самом центре шатра на высоком деревянном помосте возвышается позолоченная арфа. Ее струны мерцают так, словно сплетены из чистого золота. У меня невольно перехватывает дыхание. Арфа необъяснимо притягивает меня. Я замираю на месте, не в силах отвести от нее взгляд, и меня неудержимо тянет ближе, будто ее душа тянется к моей.

Воздух вокруг арфы едва заметно дрожит, и эта дрожь ощущается каждой клеточкой кожи, словно эхо далекой мелодии. Сквозь этот мерный гул мне чудится что-то удивительно знакомое… Неужели песня Талиесина?

Бриок выставляет передо мной руку, преграждая путь.

— Осторожно.

Я вопросительно вскидываю на него взгляд.

— Нам нужно забрать ее. И как можно быстрее, пока стражники не пришли в себя.

— Знаю. — Он нервно сглатывает. — Но не думаю, что нам следует прикасаться к ней голыми руками.

Я киваю.

— Пожалуй, ты прав.

В большинстве случаев магия требует прикосновения. Чтобы Суинврайг могла наделить своего Ритфелвира силой и отточить его чувства, ей необходимо коснуться его талисмана. Чтобы воздействовать на ближайшие талисманы, нужно прикоснуться к собственному. И так действует не только магия Ордена. Единственное исключение, о котором мне когда-либо доводилось слышать, — Талиесин, однако его дар настолько необычен, что едва ли это правило можно применить и здесь.

— Арфа переполнена магией. Она почти гудит от заключенной в ней силы. Если она вообще как-то отреагирует на нас, это случится в ту же секунду, как мы к ней прикоснемся.

Я отрываю длинную полосу от подола своей туники и туго обматываю ею ладони. Бриок делает то же самое, после чего мы вместе медленно приближаемся к арфе. С каждым шагом гул становится сильнее, пронизывая воздух и отдаваясь глубоко в костях. Глаза начинают слезиться, легкие словно сдавливает невидимая сила, а внутри арфы пульсирует такая колоссальная мощь, какой мне еще никогда не приходилось встречать. Теперь я понимаю, почему Орден так отчаянно пытался завладеть этой арфой.

От этой мысли мне становится не по себе. Подобные артефакты вообще не должны никому принадлежать, если есть риск, что их обратят во зло. Но могу ли я доверить ее Риан? Или Гвенидд? Они клянутся, что хотят лишь добра, но с чего мне верить, что на этот раз говорят правду? Мне лгали всю жизнь, а я даже не подозревала об этом. Похоже, умение разбираться в людях никогда не было моей сильной стороной.

— Готова? — тихо спрашивает Бриок, когда мы останавливаемся прямо перед арфой.

— Если честно, не особенно, — признаюсь я. — Пробраться сюда оказалось проще всего. Выбраться отсюда живыми, да еще и с этой арфой, будет куда сложнее.

Стоит мне договорить, как холодная сталь едва ощутимо касается моей шеи сзади.

— Не двигаться.

Я мгновенно замираю, чувствуя, как кровь отливает от лица, а желудок сжимается ледяным узлом.

— Поднимите руки, — приказывает знакомый голос.

Мэлор… Но как? Он ведь должен был сейчас искать Талиесина в лесу.

Меня пронзает ужас. Перед глазами один за другим проносятся образы: Талиесин, запутавшийся в железной сети, глухой стон боли, вырывающийся из его груди, безжизненные серебристые глаза, устремленные в беззвездное небо.

— Я сказал: поднимите руки. — Лезвие у моей шеи впивается чуть сильнее.

Я медленно поднимаю руки к голове, лихорадочно перебирая в уме возможные выходы. Что теперь делать? Если здесь только Мэлор и Оуэн, я успею схватить одного из них за горло, пока Бриок займется вторым. Но действовать придется мгновенно, и он должен без слов понять, что я задумала.

Но стоит этой мысли возникнуть, как грудь болезненно сжимается. Я знаю Мэлора. Мысль обратить против него свою силу кажется почти невыносимой.

— Хорошо. Теперь медленно повернись, Ангарад, — говорит он.

Не опуская рук, я медленно поворачиваюсь к нему лицом. Пока он внимательно меня рассматривает, я всматриваюсь ему за спину, ожидая увидеть Талиесина и Гвенидд в цепях… или что-нибудь похуже. Но шатер почти пуст. Кроме нескольких воинов, подошедших от костра, здесь только Оуэн, который методично обыскивает Бриока.

Я быстро осматриваю их кожаные доспехи в поисках крови, однако ни на одном нет даже следов недавней схватки. Где сейчас Талиесин? Он успел уйти? Он в безопасности?

Мэлор хмурится.

— Где твой лук?

— Лук? У нас нет… — начинает Бриок.

— Там, где вам его никогда не найти, — перебиваю я, чувствуя, как сердце начинает колотиться еще быстрее. Если Мэлор до сих пор не понял, что нас было больше, значит, они каким-то образом разминулись с Талиесином и Гвенидд. Возможно, с ними все в порядке.

Значит, еще не все потеряно.

Мэлор морщится, явно не веря мне, и медленно качает головой.

— Ангарад. Какое же разочарование видеть тебя здесь… рядом с мятежником. Когда Верховная Суинврайг сказала нам, что ты сбежала, я не мог в это поверить. Я был уверен, что ты вернешься и станешь молить о прощении. После всего, что Орден для тебя сделал, как ты могла просто уйти?

Я невольно отшатываюсь.

— О чем ты говоришь? Я не сбегала. Меня отправили на задание.

— На задание без Осиана? — Он вновь качает головой. — В это трудно поверить.

— Это правда. Я подписала документ, — настаиваю я, чувствуя, как жар приливает к щекам.

Как они вообще могли так поступить? Орден объявил всем, что я дезертировала. Вместо того чтобы рассказать правду о моем задании, меня выставили предательницей. От этого осознания внутри все сворачивается тугим узлом, словно ядовитая змея.

Талиесин был прав с самого начала.

Если бы я вернулась в Каэр Драэн, как собиралась, меня немедленно взяли бы под стражу, независимо от того, выполнила я задание или нет. Даже приведи я с собой ревенанта, даже исполни все их требования в точности, это ничего бы не изменило. В тот самый миг, когда я убила мятежника в приграничье, в тот самый миг, когда воскресила Осиана, для меня все было кончено. Они никогда не собирались отпускать меня на свободу после того, что я сделала.

Они держали бы меня в клетке до тех пор, пока снова не понадобился бы мой дар.

Жгучая боль все сильнее сжимает грудь, вытесняя все остальное. Все те улыбки, все те подарки, вся их показная забота были не чем иным, как искусно сотканной ложью, призванной удерживать меня в повиновении, пока они медленно затягивали поводок у меня на шее.

— Хм. — Мэлор скептически приподнимает бровь. — Тогда что ты делаешь рядом с этим мятежником, Ангарад?

Я медленно сжимаю кулаки.

— Больше я не отвечу ни на один вопрос.

— Как знаешь. — Он поворачивается к стоящим позади воинам. — Закуйте ее.

Оуэн кивает в сторону Бриока.

— А с этим что делать?

Мэлор ненадолго задумывается.

— Его тоже. Возможно, из него удастся вытянуть что-нибудь полезное о лагере мятежников.

Трое Ритфелвиров направляются ко мне с уже приготовленными цепями, пока остальные окружают Бриока. Я невольно провожу языком по губам, судорожно оглядывая шатер в поисках хоть какой-нибудь возможности вырваться. Если броситься бежать сейчас, как далеко я успею уйти, прежде чем чей-нибудь меч настигнет меня? Ответ очевиден. Далеко мне не уйти. На каждом из них недавно наложенные чары, наполняющие мышцы неестественной силой, и против такого преимущества у меня нет ни единого шанса.

Они оказываются рядом почти мгновенно. Один грубо перехватывает мои руки, выворачивает их за спину, и в ту же секунду холодное железо впивается в кожу, когда наручники с тяжелым щелчком смыкаются на запястьях. Меня одновременно захлестывают страх и ярость. Снова цепи. Снова Орден затягивает их на моих запястьях.

Пальцы Мэлора крепко сжимаются на моем плече, и он без лишних слов толкает меня к выходу. Бриока ведут рядом, грубо подталкивая вперед. Лицо его наливается густой краской от сдерживаемой ярости. Едва мы оказываемся снаружи, я сразу перевожу взгляд к лесу, где мы оставили Талиесина и Гвенидд. Я отчаянно ищу хоть малейший признак куницы, мелькнувшей среди деревьев, или знакомые нити мороза, расползающиеся по земле, словно сама смерть бесшумно крадется по лесу.

Но лес застыл в полной неподвижности. Воздух, насколько это вообще возможно на севере, кажется почти мягким: деревья принимают на себя самые яростные порывы ветра, хотя каждое мое дыхание тут же превращается в густой пар. Под конвоем нас ведут к небольшому шатру неподалеку. Брезент туго натянут вокруг дерева, которое служит шатру центральной опорой.

Внутри почти пусто. Темноту разгоняют лишь несколько тусклых фонарей, и уже через мгновение становится ясно почему.

Ритфелвиры без церемоний бросают нас на землю у самого ствола, после чего закрепляют цепи вокруг дерева так туго, что мы оказываемся намертво прикованы к месту. Шершавая кора болезненно впивается мне в спину, а длины цепей едва хватает, чтобы пошевелиться или сделать глубокий вдох.

Мэлор складывает руки на груди. Он упорно не поднимает на меня глаз, словно ему тяжело даже смотреть в мою сторону.

— Здесь вы и останетесь, пока мы не решим, что с вами делать.

— Дай мне поговорить с Серен…

Он тут же останавливает меня резким движением руки.

— Верховная Суинврайг уже вернулась в Каэр Драэн. Мы отправили ей письмо, но до тех пор, пока не получим ответ, решение принимаю я. А пока посидите здесь.

На мгновение он задерживается у выхода. В тусклом свете фонарей невозможно разобрать выражение его лица. Затем Мэлор молча отворачивается, выскальзывает за полог шатра, а остальные уходят следом. Еще какое-то время снаружи слышится глухой топот их шагов, который постепенно растворяется в привычном шуме лагеря.

В шатре воцаряется тяжелая тишина.

Бриок осторожно шевелится, сильнее прижимаясь спиной к стволу, и безуспешно проверяет цепи на прочность.

— Что ж, — негромко произносит он, — бывало и лучше.

Несмотря ни на что, с моих губ срывается короткий нервный смешок, но он тут же стихает. Мысли снова возвращаются к лесу за пределами лагеря, к Талиесину и Гвенидд. Мэлор пришел один. Если Талиесину удалось уйти, он обязательно вернется за нами. А если нет…

Я гоню эту мысль прочь, прежде чем она окончательно утянет меня в отчаяние.

Холодный порыв ветра с силой ударяет в брезент над головой. Поначалу я почти не обращаю на это внимания. На далеком севере холод никогда не покидает воздух. Но вскоре по земле начинают медленно расползаться тонкие нити мороза.

Бриок рядом со мной вдруг цепенеет.

Температура падает так стремительно, что становится трудно дышать. Лед быстро расползается по стволу дерева за нашими спинами, покрывая кору тонкой сверкающей паутиной, которая с каждым мгновением становится все толще. Снаружи один за другим раздаются встревоженные голоса.

— Что происходит?

— Костры…

Внезапный крик перекрывает поднявшийся гул, а следом воздух прорезает чистый, ни с чем не сравнимый звон клинков, выхваченных из ножен. У меня внутри все обрывается. Бриок резко вскидывает голову, и глаза его широко распахиваются, когда ночную тьму прорезает еще один отчаянный вопль.

А в следующее мгновение за стенами шатра гаснет оранжевое зарево костров.

— Он пришел за нами, — выдыхаю я, и сердце...

— Он пришел за нами, — выдыхаю я, и сердце вдруг начинает биться так часто, что я сама не ожидала от себя подобной реакции при одной только мысли о Талиесине Винне. Никогда прежде я не испытывала такой радости при виде мороза, медленно расползающегося по земле, и не встречала с таким облегчением предсмертные крики, разрывающие холодную ночную тишину.

— Ага, только если он не будет осторожен, то отправит в ледяную могилу не только всех, кто сейчас снаружи, но и нас заодно, — мрачно бормочет Бриок. — А может, он вообще сразу направился к арфе. Она нужна ему не меньше, чем нам.

— Не направился.

Я отвечаю раньше, чем успеваю задуматься. И только произнеся эти слова, понимаю, насколько сильно все изменилось с того дня, когда Талиесин заковал меня в цепи на холмах. За это время я научилась доверять ему свою жизнь. Если бы ему пришлось выбирать между мной и арфой… Нет. Я знаю, он выбрал бы меня.

Лед все ближе подбирается к шатру, а за его тонкими стенами уже звенит сталь и совсем рядом раздаются яростные крики.

И вдруг острая боль пронзает заднюю часть моей шеи. Она пронзает меня с такой силой, что у меня невольно вырывается вскрик, а тело судорожно дергается в оковах. Боль простреливает голову, и кажется, будто тысячи ножей одновременно полосуют мне разум.

— Ангарад? — встревоженный голос Бриока доносится словно издалека, будто нас разделяет невидимая стена или целый мир.

Но ответить я не могу. Мне остается лишь стиснуть зубы и шипеть от боли с крепко зажмуренными глазами, изо всех сил стараясь не провалиться в беспамятство. Я отчаянно пытаюсь вырваться из цепей, но почти не чувствую собственных рук.

Боль раскалывает лоб между бровями, а затем словно проникает глубже, въедаясь в самые кости, пока не начинает казаться, будто она всегда была частью меня.

— Ангарад, что с тобой?! — голос Бриока звучит громче, но я уже почти не различаю его. Он словно доносится из другого мира, за пределами этого колодца боли, где ядовитая вода уже затопила мне рот и легкие, не оставив ничего, кроме этой мучительной агонии.

— Талиесин! — кричит Бриок. — Сюда! Ей нужна помощь!

Едва я слышу его имя, как внутри что-то ослабевает. Она никуда не исчезает и по-прежнему накатывает яростными волнами, но я снова могу думать. Могу дышать. Я жадно хватаю ртом воздух и заставляю себя открыть глаза. Мир вокруг превратился в расплывчатое месиво: огоньки фонарей расплываются перед глазами и покачиваются, словно беспокойные призраки.

Лагерь вновь прорезает отчаянный крик.

А затем, так же внезапно, как все началось, боль исчезает.

Я бессильно обвисаю на цепях. Из меня будто разом уходят последние силы.

— Блять.

Лоб покрывает липкий пот, перед глазами плавают черные точки, а затылок пульсирует тупой болью вокруг талисмана под кожей. Что сейчас произошло? Прежде он никогда не причинял мне ничего подобного. Казалось, он не просто причинял боль — он словно выжигал во мне что-то.

— Анга, ты в порядке? — тихо спрашивает Бриок, крепко и ободряюще сжимая мое плечо.

— Не знаю, — шепчу я сорванным голосом. — Мой талисман. Он…

Полог шатра резко распахивается, и внутрь врываются несколько Ритфелвиров в боевой кожаной броне. Они движутся так стремительно, что у меня снова все плывет перед глазами. Их тяжелые шаги гулко отдаются в земле, и каждый удар заставляет меня невольно вздрагивать.

Что бы ни сотворил со мной талисман, сил у меня больше не осталось.

— Что происходит? — требует ответа Бриок. — Мы слышали крики.

— Разговоры в сторону, — гавкает тот, что идет впереди.

Они заходят нам за спины и отцепляют наши оковы от дерева, хотя железные браслеты по-прежнему намертво сжимают запястья. Кто-то грубо дергает меня вверх, заставляя подняться на ноги, но тело едва слушается: перед глазами все расплывается, мысли путаются, а земля под ногами словно теряет устойчивость.

— Вы, гребаные ублюдки, что-то с ней сделали, — рычит Бриок. — Отпустите ее. Она едва держится на ногах.

— Завали пасть, или мы снесем тебе башку с плеч.

— Освободите меня, верните мой меч, и тогда посмотрим, какие вы смелые, марионетки Ордена, — огрызается Бриок.

Перед глазами все расплывается, но я все же замечаю короткую вспышку стали. От ужаса внутри все обрывается. Не успев ничего обдумать, я с силой, которой сама от себя не ожидала, вырываюсь из рук державшего меня стражника и бросаюсь на воина. Я не позволю ему умереть.

Я всем телом врезаюсь Ритфелвиру в живот, сбивая его с ног, и лезвие со свистом проносится в опасной близости от горла Бриока, лишь чудом не задев его. Мы вместе валимся на землю, смешавшись в бесформенный клубок, и я с такой силой ударяюсь боком о мерзлую землю, что боль отдается во всем теле. Перед глазами на мгновение вспыхивает ослепительная белизна, кажется, еще миг — и голова расколется, а все, на что меня хватает, — изо всех сил цепляться за сознание, вцепившись пальцами в промерзшую землю.

— Долбаная Суинврайгская сука, — бормочет воин рядом со мной.

— Хватит устраивать драму, — рявкает командир. — Поднимите ее. Живее.

— Троньте ее, и я разорву вас на части.

Голос Талиесина раскатывается по палатке с такой силой, что, кажется, сама земля содрогается у нас под ногами. Я закрываю глаза и судорожно втягиваю воздух, чувствуя, как облегчение и что-то опасно похожее на надежду медленно разливаются по груди. Он здесь. Одной этой мысли хватает, чтобы страх начал понемногу отпускать. Кем бы мы ни были друг другу и какой бы конец ни ожидал нас впереди, я знаю без малейших сомнений: он никогда не позволит никому тронуть меня. Нет. Поплатятся те, кто осмелится ко мне прикоснуться.

— Хватайте ее. Живо. И уходите через задний ход. Я займусь им, — командует командир, хотя в его голосе впервые проскальзывает неуверенность.

В палатку врывается волна лютого холода. Меня пробирает крупная дрожь, зубы непроизвольно стискиваются, а ледяной воздух обжигает легкие изнутри так, что становится трудно дышать.

— Заморозишь нас всех, и она тоже сдохнет, — предупреждает командир.

— Отпусти ее, — спокойно приказывает Талиесин. — Повторять не стану.

Чья-то рука грубо впивается мне в предплечье и рывком поднимает на ноги. Сквозь мутную пелену я различаю только серебристый силуэт. Сердце словно рвется ему навстречу, и я невольно тянусь к нему, но меня силой тащат назад, все дальше от него.

Холод стремительно сгущается вокруг. Воздух застывает в легких, сердце словно замедляет свой бег, будто сама смерть переступила порог палатки. Стражник внезапно выпускает меня, и я тяжело падаю на колени. Опираясь ладонями о промерзшую землю, я поднимаю голову и через всю палатку встречаюсь взглядом с Талиесином. Он не сводит с меня потемневших глаз.

— Пригнись, — произносит он так тихо, что на мгновение я даже не уверена, действительно ли услышала его голос, или измученный болью разум уже не способен отличить явь от бреда.

Талиесин поднимает руку, и иней стремительно расползается по сапогам ближайшего стражника, в считанные мгновения промораживая его до костей. Тот спотыкается, сыплет ругательствами и отчаянно пытается стряхнуть лед, но уже слишком поздно: мороз сковывает его ноги, намертво примерзшие к земле.

— Нет… пожалуйста… — сипит второй, однако слова обрываются на полуслове, когда лед запечатывает ему челюсть.

Талиесин даже не смотрит в их сторону. Он не сводит с меня глаз.

Лед полностью сковывает первого стражника. Кожа стремительно превращается в серебристое стекло, и он застывает на полушаге, с приподнятой ногой, словно еще мгновение назад пытался броситься бежать. Затем Талиесин медленно сжимает ладонь в кулак.

По ледяной поверхности бегут трещины, расходясь все шире, пока фигура не рассыпается на осколки. Острые обломки со звоном осыпаются на землю, словно разбившееся стекло.

Второй мужчина, глухо застонав, бросается вперед. Его губы уже посинели, шею затянул иней, а меч выскальзывает из онемевших пальцев в тот самый миг, когда тело будто съеживается, а в следующее мгновение рассыпается на бесчисленные кристаллические осколки, градом осыпающиеся на промерзшую землю.

Командир успевает добраться до задней стены палатки и, пригнувшись, пытается выбраться наружу, но мороз настигает его быстрее. Еще мгновение назад он был живым человеком, а в следующее уже превращается в ледяную фигуру, которая с глухим стуком падает на землю и рассыпается на крупные обломки.

Спустя всего несколько мгновений все кончено. В живых остаемся только мы с Бриоком, который все это время жмется в дальнем углу палатки.

— Ты ранена? — спрашивает Талиесин, медленно опуская руки.

— Я в порядке, — отвечаю я, хотя собственный голос звучит неожиданно резко.

Это не совсем правда, но, по крайней мере, я все еще могу дышать.

В два шага Талиесин уже рядом. Лед под моими ладонями начинает таять, и с каждым вдохом становится немного легче. Голова по-прежнему раскалывается, но, по крайней мере, сейчас все уже позади.

Он бережно помогает мне подняться, однако ноги тут же подкашиваются, и я начинаю оседать. Не давая мне рухнуть на землю, он крепко обхватывает меня одной рукой, удерживая возле себя.

— Что случилось? — тихо спрашивает он. — Что они с тобой сделали?

— Дело в ее талисмане. Не знаю, что именно они с ним сотворили, но ее будто выжигало изнутри. Она и сейчас едва держится на ногах, — отвечает Бриок, перешагивая через разбросанные по земле ледяные осколки и волоча за собой цепи. Голос Бриока все еще слегка дрожит.

— Ублюдки, — глухо произносит Талиесин.

— Так… — Бриок прочищает горло. — Когда мы выйдем отсюда, нас уже будут ждать?

— Не всех удалось убить, если ты об этом, — отвечает Талиесин, слегка прищурившись. — Гвенидд отвлекла часть Ритфелвиров, чтобы я смог пробраться сюда и найти вас, но времени у нас почти не осталось. Одному удалось уйти за подмогой.

— О, чудесно, — сухо бросает Бриок.

— Другого выхода не было. — Талиесин легко подхватывает меня на руки, одной рукой поддерживая под коленями, и крепко прижимает к груди. Я даже не пытаюсь возразить: сил на это попросту не осталось. — Иди к палатке, где спрятана арфа. Гвенидд будет ждать тебя там. Вы вдвоем должны будете унести ее.

Бриок несколько секунд молчит, а потом недоверчиво вскидывает брови.

— И это с армией у нас на хвосте?

— Они не пойдут за нами. Сегодня лес наводнили кричащие мертвецы, поэтому отвлекающий маневр провалился.

Бриок нервно усмехается.

— Есть одна загвоздка… — Он приподнимает руки, и цепи с глухим звоном ударяются друг о друга.

Бросив быстрый взгляд на выход из палатки, Талиесин перехватывает его запястья. По железным звеньям мгновенно расползается иней, и уже через несколько секунд цепи разлетаются на мелкие осколки, оставляя лишь железные оковы на запястьях. Затем он так же освобождает меня. Цепи с тихим звоном падают на землю, а запястья наконец избавляются от тяжелого груза.

Лишившись этой тяжести, я окончательно обмякаю в руках Талиесина и закрываю глаза. Как бы сильно я ни ненавидела собственную беспомощность, сейчас сопротивляться уже бессмысленно. Перед глазами все плывет, ноги меня не держат, и если в жизни вообще существовал момент, когда стоило забыть о гордости и позволить кому-то другому спасти себя, то он настал именно сейчас.

Талиесин широким шагом несет меня вперед, и размеренное покачивание в его руках вдруг кажется до боли знакомым. Будто однажды все это уже происходило с нами, только в какой-то другой жизни.

— Мы ничего не можем сделать с этими оковами? — спрашивает Бриок.

— Боюсь, нет. Цепи были выкованы из обычного железа, а сами оковы сделали из железа, добытого в землях людей. Моя магия против него бессильна.

— Теперь понятно, почему она не может исцелиться, — тихо произносит Бриок, а затем, немного помедлив, добавляет: — Может, мне помочь? До нового лагеря путь неблизкий.

— Я сам доставлю ее в безопасное место. Ты займись арфой, — отвечает Талиесин тоном, не оставляющим места для возражений.

— Ладно. Удачи. — На мгновение Бриок замолкает, потом криво усмехается. — Никогда бы не подумал, что скажу такое изгнаннику, но буду молить богов, чтобы мы встретились снова.

— Тогда просто забери эту чертову арфу и сделай так, чтобы весь этот безумный план оказался не напрасным.

Через несколько мгновений меня снова начинает укачивать, словно мы плывем по волнам. Осторожно приоткрыв глаза, я наконец решаюсь посмотреть по сторонам, ожидая увидеть следы того, что здесь произошло, но вокруг лишь темнота, тишина и пронизывающий холод. Под ногами Талиесина тихо потрескивает лед.

Пульс глухо отдается в висках. Талиесин расправился с лагерем быстро, хладнокровно и безошибочно. Наверное, я должна была бы бояться увиденного, но страха нет. Есть только облегчение, смешанное с виной, которая не отпускает меня ни на мгновение. Эти люди никогда не желали мне добра, и теперь я понимаю это особенно ясно. И все же меньше всего мне хочется, чтобы на моих руках становилось еще больше смертей. Какая ирония. Убивать — единственное, что я действительно умею.

Из тени соседней палатки выходят двое с поднятым факелом. Впереди Мэлор с обнаженным мечом, а рядом…

Сердце на миг замирает, едва я узнаю его. Светлые волосы. Глаза цвета утреннего солнца. Его лицо искажает такая смесь потрясения, ярости и предательства, что я не сразу узнаю знакомые черты. Никогда прежде он не смотрел на меня так.

Но вместе с этим во мне вспыхивает надежда.

Это он.

— Осиан? — едва слышно выдыхаю я.

Талиесин мгновенно замирает, еще крепче прижимая меня к себе. Воздух вокруг стремительно стынет.

— Отпусти ее! — кричит Осиан, багровея от ярости. — Немедленно отдай ее нам!

Я не могу отвести от него глаз. Я никак не могу понять, что он здесь делает. Как он оказался так далеко от замка Ордена, вдали от лаборатории? Верховные Суинврагеды уверяли, что никогда не позволят ему уйти… по крайней мере до тех пор, пока я не вернусь вместе с изгнанником-ревенантом.

Ложь.

Еще одна ложь.

Лжи стало так много, что становится трудно дышать.

Талиесин медленно поднимает руку.

Сердце болезненно сжимается, и я, почти не осознавая, что делаю, тянусь к нему, обеими руками хватаю его за запястье и изо всех сил пытаюсь опустить его.

— Нет… пожалуйста.

Все его тело напрягается еще сильнее. Он лишь на миг переводит взгляд на меня, а затем снова смотрит на две фигуры впереди.

— Ты уверена? — тихо спрашивает он.

— Пожалуйста, — едва слышно шепчу я. — Не надо. Только не Осиана.

Что-то темное вспыхивает в его глазах, но уже в следующую секунду рука медленно опускается.

— Немедленно возвращайтесь в палатку, иначе я заморожу вас обоих на месте, — произносит он холодным, лишенным всяких эмоций голосом.

Лицо Осиана искажается.

— Ангар…

— Сделай это, — быстро перебиваю я, пока Талиесин не передумал.

Мэлор колеблется всего мгновение, затем молча хватает Осиана за руку и тянет его обратно. Осиан пытается вырваться, но Мэлор что-то тихо говорит ему, еще крепче сжимает его запястье и почти силой заталкивает обратно в палатку. Через мгновение оба скрываются внутри.

Талиесин вновь поднимает руку, и ледяная волна срывается вперед. Она мгновенно затягивает полотно палатки сплошным панцирем льда, запирая Ритфелвиров внутри. Где-то вдали уже слышатся встревоженные крики, но Талиесин не произносит больше ни слова. Он лишь разворачивается и широким шагом уходит в глубь леса.

Я еще долго смотрю через плечо Талиесина на палатку, медленно исчезающую во тьме, но даже когда она окончательно растворяется среди деревьев, перед глазами по-прежнему стоит лицо Осиана.

Крики полосуют сознание, словно ножи, вонзаясь в голову, раскалывающуюся от...

Крики полосуют сознание, словно ножи, вонзаясь в голову, раскалывающуюся от боли. Я цепляюсь за Талиесина так отчаянно, будто только он один удерживает меня от падения в беспросветную, бесконечную тьму. Мы не произносим ни слова, пока он несет меня сквозь лес почти бесшумно, словно призрак, а Брин семенит по подлеску всего в нескольких шагах впереди, то исчезая среди кустов, то снова показываясь впереди.

Глубокая складка между его бровей и морщины, залегшие у губ, выдают его с головой. Ему тяжело, гораздо тяжелее, чем он готов признать, и каждое движение говорит об этом. Иногда он едва заметно сбивается с шага, а лицо бледнеет все сильнее, приобретая болезненный, почти синеватый оттенок. Ему нужен отдых ничуть не меньше, чем мне, и, когда с момента нашего побега проходит уже больше часа, я наконец решаюсь заговорить об этом.

— Отдохнем, когда доберемся до утесов, — отвечает он, и низкий голос глухо отдается у меня внутри.

— И долго еще?

На его челюсти перекатывается желвак.

— Уже недалеко.

Чем глубже мы забираемся в чащу, тем громче становятся вопли мертвецов, пока мне не начинает казаться, что я уже забыла, как звучит тишина. Я закрываю глаза, пытаясь отгородиться от этого нескончаемого хора, но ничего не выходит. Их голоса заполняют собой весь мир, вытесняя любые другие звуки, и на какое-то мгновение кажется, будто ничего, кроме них, никогда и не существовало.

Когда стенания достигают жуткой кульминации, где-то на самой границе сознания возникает странное покалывание, а следом приходит неожиданная, необъяснимая уверенность. Мне необходимо что-то вспомнить. Само по себе это не удивляет: слишком многое исчезло из моей памяти. Но сейчас все иначе. Воспоминание совсем рядом, оно уже проступает сквозь туман забвения. Кажется, еще одно усилие, и я наконец сумею за него ухватиться.

Но оно снова выскальзывает из памяти прежде, чем я успеваю его поймать.

Я медленно выдыхаю, закрываю глаза и опускаю голову ему на плечо. Его сила, тепло и тонкий запах рябины, смешанный с ароматом кожи, понемногу унимают не только пульсирующую боль, но и ту глубокую рану, что скрывается под ней. Перед глазами вновь возникает Осиан в лагере, и его слова снова и снова звучат у меня в памяти.

«Отпусти ее. Отдай ее нам».

Не «отпусти ее» и даже не «не причиняй ей вреда». Он стоял рядом с Мэлором, тем самым человеком, который захватил меня в плен, и по ним невозможно было сказать, что они противостоят друг другу. Они держались как напарники, как два воина, объединенные одной целью, а вовсе не как человек, пытающийся вырвать пленницу из чужих рук.

Ночь тянется мучительно долго, пока наконец в лицо не ударяет соленый морской ветер, а позади не остается темная стена леса. Мы все-таки выбрались из чащи живыми.

Талиесин приносит меня в старый лагерь повстанцев и осторожно усаживает на полуразрушенную каменную стену. Стоит мне коснуться холодного камня, как сковывавшее меня напряжение начинает понемногу отпускать. Я медленно выдыхаю, а затем глубоко вдыхаю воздух, пропитанный солью и морем. Брин тут же забирается ко мне на колени и прижимается своим маленьким теплым тельцем, словно хочет успокоить меня одним своим присутствием. Я запускаю пальцы в ее мягкий мех, и тугой узел, стянувший грудь, понемногу ослабевает.

Руки Талиесина замирают у моих плеч, будто он боится даже прикоснуться ко мне, словно одно неосторожное движение может сделать мне еще больнее.

— Я в порядке, — тихо говорю я. — Тебе не стоит смотреть на меня так встревоженно.

— Расскажи, что они с тобой сделали, — требует он, словно вовсе не слышал моих слов.

— Не могу, потому что сама этого не знаю.

Я осторожно завожу руку за спину и прижимаю талисман. Под кожей глухо пульсирует тупая, ноющая боль.

— Нужно выдрать эту гребаную дрянь из твоей шеи.

Я невольно вздрагиваю.

— Нельзя.

Он хмурится еще сильнее.

— Почему? Это единственное, что до сих пор связывает тебя с ними. Избавься от него, и они больше никогда не смогут до тебя добраться.

— Но магия, которую дает мне этот талисман, хотя бы не разрывает мой разум на части, — едва слышно отвечаю я. — Если лишиться и ее, останется только та сила, что снова и снова меня ломает.

— Мы найдем способ обуздать твою магию, чтобы она больше никогда не причиняла тебе боли.

У меня невольно вырывается невеселый смешок.

— Это невозможно, Талиесин.

Он осторожно берет меня за руку. От этого простого прикосновения я вдруг чувствую ту самую опору, которой мне так не хватало, хотя сама я долго не хотела этого признавать.

— Во многом ты похожа на меня. Я научился пользоваться своей магией, не теряя самого себя. Научишься и ты. Нам нужно лишь понять, как это сделать.

Я встречаюсь с ним взглядом, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Он говорит совершенно серьезно. В его глазах нет ни тени насмешки, ни малейшего сомнения. Он действительно верит, что для меня существует выход, но самой мне поверить в это куда труднее.

— Моя сила годится только для одного, — с горечью произношу я. — И пользы от нее никому нет.

Он лишь вопросительно вскидывает бровь.

— Скажи это огненной птице, чью жизнь ты спасла.

Я неловко ерзаю на каменной стене. Возразить мне нечего. И все же я понятия не имею, кто я без магии Ордена, поэтому, когда с моря налетает холодный порыв ветра, я рада любой возможности сменить тему.

— Я не хочу ничего решать, пока мы не доберемся до нового лагеря повстанцев. Там будут костер, горячая еда и, надеюсь, новости о Бриоке, Гвенидд и арфе.

Глубокая складка прорезает его лоб.

— Мне нужно убедиться, что ты не ранена.

— Я не ранена, клянусь. — Я упираюсь ладонью ему в грудь, и обрывки разбитой цепи тихо звенят между нами. — Они что-то сделали с талисманом, но меня больше не тронули. Сейчас мне нужнее всего оказаться в тепле и почувствовать себя в безопасности.

По его лицу я понимаю, что он готов спорить до конца. Он видит, как дрожат мои руки, а лицо у меня, должно быть, бледное как полотно. Но я не просто пытаюсь уйти от этого разговора. Мне действительно необходимо вернуться к повстанцам. Мне нужно узнать, удалось ли им забрать арфу. Мне нужно знать, что все это было не зря.

И все же он не сдвигается с места.

— А Осиан?

Я стискиваю зубы и отвожу взгляд.

— Что Осиан?

— Это он сделал с тобой? Он имеет ко всему этому отношение? — Он мягко, но настойчиво берет меня за подбородок и поворачивает мое лицо к себе, заставляя посмотреть ему прямо в глаза. — Не лги. Я всегда вижу, когда ты лжешь.

Поэтому я смотрю ему прямо в глаза, всем сердцем надеясь, что на этот раз он увидит правду.

— Он тут ни при чем. Я увидела его в тот же миг, что и ты.

Он долго и внимательно всматривается в мое лицо, словно пытаясь убедиться, что я говорю правду, и лишь спустя несколько долгих мгновений едва заметно кивает, отпуская меня. Затем выпрямляется и молча протягивает руку.

— Сама идти сможешь? Потому что, если понадобится, я донесу тебя хоть на край света.

Я тяжело сглатываю, чувствуя, как жар медленно поднимается к щекам и шее. Несмотря на ледяную магию, которой он повелевает, от его взгляда сердце начинает беспорядочно биться где-то под самым горлом. И прежде чем я успеваю остановить себя, в голове возникает совершенно неуместное желание подняться на цыпочки и коснуться ладонью его шеи, как я уже не раз представляла себе раньше. Почувствовать под пальцами тепло его кожи, уловить ровный стук сердца и легкое покалывание, которым всегда сопровождается его ледяная магия.

Пронзительный крик чайки разрезает ночную тишину.

Наваждение исчезает так же внезапно, как появилось. Звезды, о чем я вообще думаю? Я поспешно моргаю и отступаю назад, пока спина не касается холодной каменной стены. Талиесин ловит выбившуюся прядь волос, растрепанную морским ветром, и бережно убирает ее мне за ухо. Костяшки его пальцев едва касаются моей кожи, а затем один палец медленно скользит вниз по щеке, вдоль линии челюсти, и замирает у самых губ.

Я невольно приоткрываю рот, а дыхание сбивается.

Его взгляд темнеет.

— Ты не ответила на мой вопрос.

Сердце на мгновение словно пропускает удар.

— Что?

— Я сказал, что понесу тебя хоть на край света, Ангарад, — тихо произносит он. — Я в твоей власти. Только скажи слово.

— Я… — Прижимая ладони к бедрам, я пытаюсь унять бешено колотящийся пульс. Кажется, он впервые назвал меня по имени, и от того, как оно прозвучало в его устах, по телу пробегает дрожь. — Я могу идти сама. Спасибо. Со мной все в порядке.

Он молча кивает и опускает руку, а меня почти захлестывает безрассудное желание остановить его и вернуть ее обратно. На одно короткое, пугающее мгновение мне кажется, что я действительно так и поступлю, верну его руку к своим губам и снова почувствую прикосновение его пальцев.

От одной этой мысли меня снова бросает в жар.

О боги… Звезды…

Мне нельзя думать о нем так.

— Нам пора идти, — тихо говорю я. Это все, что мне удается из себя выдавить.

Мы спускаемся в подземелье башни и находим скрытый проход, где в железном бра оставлен единственный факел. Его оставили здесь на тот случай, если нам придется возвращаться этим путем. Наши шаги гулко разносятся по низкому туннелю и постепенно растворяются в темноте, которая кажется бесконечной. Где-то впереди мерно падают капли воды, отбивая медленный, почти гипнотический ритм, а я время от времени задеваю плечом холодную каменную стену.

Я сглатываю, изо всех сил стараясь не поддаваться подступающей панике. Туннель кажется слишком тесным, но теперь присутствие Талиесина больше не тяготит меня. Напротив, оно успокаивает. Его рука время от времени касается моей, и этого оказывается достаточно, чтобы вернуть меня к реальности прежде, чем тревога снова берет надо мной верх. Даже Брин помогает справиться со страхом. Она сидит у меня на плече, обернув пушистый хвост вокруг моей шеи, а тепло ее маленького тельца напоминает мне, что жизнь продолжается даже после такой страшной ночи. Спустя несколько часов непрерывной ходьбы факел почти догорает, но наконец впереди показывается выход.

Туннель выводит нас во внутренний двор замка, вырубленного прямо в скале, где ярко полыхает большой костер, разгоняя ночную тьму. Отблески пламени ложатся на десятки фигур, закутанных в меха и кожу, а за ними темнеют зубчатые стены крепости, четко вырисовываясь на фоне ночного неба. В воздухе смешиваются запах соли и дыма, а далеко внизу волны с грохотом разбиваются о прибрежные скалы.

Стоит нам выйти из туннеля, как навстречу раздается радостный возглас.

И в следующее мгновение Талиесин оседает на землю, тяжело ударяясь коленями о грязь.

Повстанцы действуют слаженно, словно давно отлаженный механизм. Двое из них подхватывают Талиесина под руки и помогают ему подняться, пока Брин сердито стрекочет, недовольно кружа рядом. Мне невольно приходит в голову, что она отчитывает их за неосторожность и грозится прогрызть сапоги каждому, кто посмеет обращаться с ее любимым изгнанником недостаточно бережно. И, если честно, вряд ли эта мысль так уж далека от истины.

Гетин и Риан пристраиваются рядом, пока мы следуем за Талиесином в главную башню замка, где в огромном очаге жарко полыхает огонь. Просторный зал почти пуст, лишь вдоль дальней стены свисают выцветшие гобелены с изображениями драконов, словно застывших в полете. Наши шаги поднимают в воздух пыль, и она лениво кружится в тусклом свете пламени.

— Так и думала, что он вернется именно в таком виде, — говорит Риан, откидывая подбитый мехом капюшон, а потом внимательно смотрит на меня. — А ты как? Держишься? Бриок рассказал мне про талисман.

Несмотря на состояние Талиесина, во мне вдруг вспыхивает надежда.

— Они вернулись?

— Целые и невредимые. — По ее лицу медленно расплывается широкая улыбка. — И арфу тоже принесли.

Меня захлестывает такое облегчение, что на мгновение становится трудно дышать.

— Да будут звезды вечно помнимы.

— Нет, да будут боги вечно помнимы. — Улыбка на ее лице постепенно меркнет. — Ты уверена, что с тобой все в порядке? Ты очень бледная.

— Ничего такого, чего не исправил бы хороший ночной сон, — отвечаю я, невольно переводя взгляд на Талиесина.

Повстанцы уже усадили его в кресло у самого огня. Арианелл хлопочет рядом, протягивая ему миску с горячей похлебкой, пока кто-то другой вкладывает ему в руки флягу. Проходя мимо меня, она кивает на соседнее кресло.

— Тебе тоже не помешает немного отдохнуть, — бодро говорит она, хотя тревога все равно читается в ее глазах.

— Отдохну. — Собственный голос гулко отражается от каменных стен. — Что это за место?

— Замок Брауикус. Слышала когда-нибудь о нем? — спрашивает Арианелл.

Я качаю головой.

— Неудивительно, — усмехается Риан. — Орден тщательно скрывает это место.

Я медленно оглядываюсь. Хотя усталость наваливается все сильнее, в этом замке нет ничего заброшенного или неприметного. Высокие стены, величественные своды и расписанные золотом потолки скорее заставляют задуматься, почему за эти земли никто не сражается. Такое место больше похоже на владение, которым любой король дорожил бы превыше многих других.

— Здесь когда-то произошла настоящая резня, — тихо говорит Арианелл. — Когда-то этот замок принадлежал брату короля. Однажды он пригласил сюда самого короля, Верховных Суинврагеды и других членов Ордена на большое празднество. Говорят, какой-то повстанец проник внутрь и перебил всех, кто находился в замке, не пощадив даже слуг. Спастись удалось только королю, и с тех пор он обходит это место стороной, будто этого места вовсе не существует.

По спине пробегает холодок.

— Жуткая история.

— Вот только, — задумчиво произносит Арианелл, постукивая пальцем по подбородку, — я никогда не верила в этого загадочного повстанца, который якобы справился со всем в одиночку.

— О, опять ты за свое, — негромко бормочет Риан.

— Разве кто-нибудь из нас смог бы сотворить такое один? — Арианелл качает головой. — Нет. Думаю, это сделал сам король.

Внезапно по краям мир начинает темнеть. Еще мгновение назад передо мной стояла Арианелл, а теперь, клянусь, на меня смотрят знакомые золотые глаза Осиана. Я моргаю, и видение исчезает. Еще один взмах ресниц, и оно снова передо мной.

— Ангарад, — произносит он. — Талисман больше не работает. Скажи мне, где ты.

Я ошеломленно качаю головой, чувствуя, как губы сами собой приоткрываются.

— Скажи мне, — повторяет он уже жестче.

Я прижимаю дрожащую руку к затылку. Внутри вспыхивает боль, резкая и жгучая, словно меня ужалило что-то ядовитое. Я отчаянно пытаюсь вырвать ее из себя, избавиться от нее, но ухватиться не за что. Пальцы снова и снова соскальзывают с металла талисмана и влажной от пота коже.

Ноги подкашиваются, будто все силы разом покидают меня. В следующее мгновение земля уходит из-под ног, и меня поглощает тьма.

Убей изгнанника. Голос шепчет прямо у меня в голове. Я...

Убей изгнанника. Голос шепчет прямо у меня в голове. Я переворачиваюсь на другой бок и крепко прижимаю ладони к ушам, словно так смогу заглушить сами эти слова.Убей изгнанника. Они звучат снова, на этот раз громче, а затем еще громче, пока не превращаются в оглушительный крик, раскалывающий череп изнутри. От этого вопля меня прошибает такая дрожь, что она отдается в каждой кости.

И тогда я просыпаюсь.

Резко распахнув глаза, я с судорожным вдохом поднимаюсь на постели. Волосы, влажные от пота и совсем спутанные, липнут к лицу. Медленно втягиваю воздух, затем так же медленно выдыхаю. В ушах все еще стоит звон, но даже он кажется не таким мучительным, как эти слова.

Эти ужасные слова.

Но я уже не в Каэр Драэн, не заперта в кабинете Верховных Суинврагеды и не подписываю приговор собственной судьбе ради задания, истинного смысла которого до сих пор так и не понимаю. Вместо этого я нахожусь в маленькой комнатке, насквозь продуваемой сквозняками. Узкая кровать придвинута под самое окно, выходящее к морю. Солнечные блики играют на волнах, стекла тихо дребезжат в раме, а сама комната словно насквозь пропитана холодом. Откуда-то снизу доносится приглушенный гул голосов.

И в следующее мгновение воспоминания возвращаются разом.

Прошлой ночью мы с Талиесином добрались до нового лагеря повстанцев и сразу же уснули, вымотанные до предела. Наверное, кто-то позже перенес меня сюда и заботливо укрыл толстым шерстяным одеялом, чтобы защитить от пронизывающего холода.

От этой мысли внутри становится удивительно тепло. Эти повстанцы… они действительно добры ко мне.

Но это тепло почти сразу сменяется странной пустотой.

Еще мгновение назад я лежала в постели, а теперь уже стою возле нее, натягивая через голову тунику. Несколько секунд растерянно смотрю на смятое одеяло, и где-то глубоко внутри медленно шевелится тревога. Я совершенно не помню, как оказалась на ногах.

С усилием отгоняя это неприятное чувство, я одергиваю тунику и расправляю ткань. После вчерашнего дня сил почти не осталось, но, по крайней мере, все было не зря. Нам удалось добыть арфу.

Я выхожу в коридор и спускаюсь по винтовой лестнице, освещенной мерцающими факелами. Сапоги гулко отбивают шаг по каменным ступеням, пока лестница не выводит меня в просторный зал. Здесь уже собрались почти все предводители повстанцев. Они расположились вокруг огромного стола, занимающего едва ли не всю длину помещения. За ним сидят Риан со своим помощником Гетином, Гвенидд, Арианелл…

И Талиесин. Как всегда, с Брин на плече.

Стоит мне увидеть его, как сердце сбивается с привычного ритма.

Воспоминания о прошедшей ночи накрывают меня одно за другим. Его лицо в тот миг, когда он увидел меня в цепях. Его руки, крепко прижимавшие меня к себе, пока он нес меня в безопасное место. Его пальцы, легко коснувшиеся моих губ и пробудившие во мне нечто слишком опасное, чтобы я осмелилась признаться в этом даже самой себе.

Талиесин слегка меняет позу, опираясь предплечьем о резной край стола, и я невольно слежу за этим едва заметным движением, прежде чем успеваю себя одернуть. Он один раз постукивает пальцами по столешнице, и стоит моему взгляду задержаться на тех самых пальцах, что совсем недавно касались моих губ, как жар медленно поднимается к шее.

Первой меня замечает Риан и тут же поднимается со своего места.

— Доброе утро, Ангарад. Рада видеть, что к твоему лицу вернулся румянец.

Я подхожу ближе к столу.

— Доброе утро. Спасибо тому, кто уложил меня в постель.

Гетин улыбается и слегка склоняет голову.

— Всегда пожалуйста.

— Милая, нам нужно кое о чем с тобой поговорить, — произносит Арианелл, и в ее голосе звучит непривычная твердость.

Я хмурюсь, переводя взгляд с одного лица на другое. Все смотрят на меня с одинаковой настороженностью, словно успели обсудить это между собой, пока я спала. Внутри тут же поднимается знакомое, болезненное напряжение. В Ордене происходило то же самое. Стоило мне исчезнуть, как люди начинали шептаться обо мне, а едва я переступала порог, разговоры мгновенно смолкали, взгляды поспешно отводились в сторону.

«Некромантка здесь», — словно вновь доносится до меня их приглушенный шепот.

— Дело в талисмане, — говорит Талиесин, заглушая этот шум в моей голове. — Он уже дважды причинил тебе вред, и мы хотели бы его вытащить.

Произнеся это, он глубже откидывается в кресле, принимая слишком непринужденную позу для такого тяжелого разговора. Отблески очага скользят по широким плечам и четко очерченной груди даже сквозь темную ткань туники, и я ненавижу себя за то, что замечаю эту спокойную, почти небрежную силу. Пока я не могу отвести от него глаз, Брин тоже не сводит с меня взгляда, а ее глаза поблескивают так, словно ей известна каждая моя мысль.

Я заставляю себя отвернуться.

— Его удаление тоже может мне навредить. Достаточно вспомнить, что стало с отступниками.

— Отступники стали такими из-за экспериментов Ордена, — мягко отвечает Риан. — Но я понимаю, почему ты боишься. На твоем месте я чувствовала бы то же самое.

Я выдвигаю стул, сажусь и переплетаю пальцы на столешнице. Затем слегка вскидываю подбородок, стараясь придать голосу уверенности. Пусть здесь у меня нет права отдавать приказы, но, если мой голос прозвучит достаточно уверенно, возможно, мне удастся направить разговор в другое русло.

— Сейчас важнее другое, — говорю я. — Нам нужно сосредоточиться на Балладе. Теперь, когда арфа и свитки у нас, у нас есть все необходимое.

Риан кивает.

— Сегодня ночью мы собираемся исполнить Балладу под открытым небом.

— Это будет настоящий праздник, — с воодушевлением подхватывает Арианелл, подавшись вперед. — Я испеку пирог с ягненком, запеченный картофель и кекс. Разве можно придумать что-нибудь лучше?

— Если только добавить музыку и танцы, — с легкой улыбкой замечает Гетин.

— И все будут в лучших нарядах, — говорит Риан. — Если хочешь, я могу одолжить тебе платье.

Я медленно обвожу взглядом всех, кто сидит за столом, и не понимаю, что чувствую сильнее: надежду или растерянность. Все изменилось слишком быстро. Еще мгновение назад разговор был полон напряжения, а теперь они с искренним воодушевлением обсуждают предстоящую церемонию, словно о моем талисмане вдруг все забыли.

Лишь Талиесин по-прежнему остается мрачным. Не могу понять, связано ли это со мной или это суровое, непроницаемое выражение просто никогда не сходит с его лица.

И вдруг он поднимает глаза, и наши взгляды встречаются через весь стол. В тот же миг все вокруг словно исчезает. Он по-прежнему полулежит в кресле, свободно опустив руки вдоль тела. Сквозь серебристые волосы проглядывают заостренные кончики ушей, а его взгляд будто приковывает меня к месту. Сердце начинает биться все быстрее. По коже пробегает внезапный холод, будто к ней прикасаются сотканные из инея пальцы, а вслед за ним внутри вспыхивает жар. На бесконечно долгое мгновение я забываю обо всем, кроме мужчины, сидящего напротив.

А затем разговор вокруг нас вновь оживает, словно ничего и не произошло. Это короткое, странное мгновение рассыпается без следа, и я поспешно отвожу взгляд, пытаясь справиться с дыханием. Грудь так сильно сдавило, что мне кажется, будто кто-нибудь непременно заметит мое смятение.

Арианелл ненадолго исчезает, а вскоре возвращается с миской уже остывшей овсянки, виновато извиняясь, что не успела подать ее горячей. Остальные, судя по всему, поели еще несколько часов назад. Пока я медленно ем, внимательно прислушиваюсь к разговору, постепенно восстанавливая в голове всю картину. Сегодня ночью, под открытым небом, Гетин будет играть на арфе, а Бриок исполнит Балладу, читая слова со свитков. Если все пройдет так, как они рассчитывают, звезды просто… вернутся.

— У меня только один вопрос, — говорю я, когда они заканчивают объяснять свой замысел. — Как мы помешаем Ордену завладеть звездами, когда они вернутся?

— Мы уничтожим арфу, — без колебаний отвечает Риан.

Я ошеломленно смотрю на нее и медленно откидываюсь на спинку стула.

— Что? Нельзя этого делать.

— Мы обязаны. — Ее пальцы крепче сжимают край стола. — С помощью Баллады арфа способна вернуть звезды, но она также может направлять их магию и подчинять ее чужой воле. Если она попадет в руки Ордена, последствия будут слишком опасны. Как только церемония завершится, мы бросим ее в Ядовитое море, где никто и никогда не сможет ее отыскать.

Сердце начинает колотиться все быстрее. Мне совсем не нравится то, что я слышу. Все внутри меня противится этой мысли, повинуясь инстинкту, который я не в силах объяснить. Все мое существо протестует против этого. Арфа слишком важна, чтобы просто взять и уничтожить ее. Если она исчезнет… я не знаю, что именно произойдет, но почему-то уверена, что это обернется чем-то ужасным.

Я крепче прижимаю ладони к столешнице.

— Если арфа связывает нас со звездами, мне кажется, уничтожать ее нельзя.

Риан медленно кивает.

— Я понимаю, что тебя тревожит. Поверь, я и сама долго об этом думала. Но мы годами исследовали эти гробницы и тайники, и все, что нам удалось узнать, указывает лишь на один выход. Уничтожение арфы не лишит нас магии и не разорвет нашу связь со звездами. Оно лишь не позволит никому подчинить эту силу своей воле.

Я вижу, что решение уже принято и переубедить ее невозможно. Они приняли меня в свой круг, готовы выслушать мое мнение, но самые важные решения принимают без моего участия. У них есть собственные цели, собственный путь, и мне в нем пока нет места.

Я стараюсь не принимать это слишком близко к сердцу. В конце концов, здесь я чужая. И все же хотя бы раз в жизни мне хочется хоть для кого-нибудь значить больше.

Когда разговор подходит к концу, Риан предлагает показать мне их новый дом. На дальнем севере королевства, на вершине высокого утеса, возвышается огромная цитадель. Высокие зубчатые стены широким кольцом опоясывают крепость, а между ними с яростным воем гуляет ветер. Риан показывает на каменную лестницу, вырубленную прямо в скале и ведущую в долину. Если не считать обнаруженного ими туннеля, это единственный путь, по которому можно попасть в крепость или выбраться наружу, и потому цитадель кажется почти неприступной.

На площади внизу люди, закутавшись в меха, украшают деревянные постройки лентами и лозами. Когда-то здесь располагались мастерские кузнецов, сокольничих и тележников, обеспечивавших жизнь замка всем необходимым. Кто-то раздобыл садовые ножницы и уже срезает густо разросшиеся сорняки, заполонившие двор за долгие месяцы запустения. К наступлению темноты здесь все будет готово к самому грандиозному празднику, какого эти стены не видели уже многие десятилетия.

Вдоль задних утесов земля резко обрывается к каменистому берегу, где волны, вздымаясь одна за другой, с оглушительным грохотом разбиваются о скалы, превращаясь в белую пену. На выступе, нависающем над бурлящим морем, стоит арфа. Толстые канаты туго оплетают ее корпус и закреплены на вбитых в землю крюках, чтобы яростный ветер не смог сорвать инструмент и сбросить его вниз. Даже отсюда, со стен крепости, ее гул отдается у меня в костях.

— Ты тоже это чувствуешь? — спрашивает Риан, стоящая рядом со мной и плотнее натягивая меховой капюшон, чтобы укрыться от ветра.

— Как можно этого не чувствовать? — Я снова перевожу взгляд на арфу. — До сих пор не понимаю, как им удалось дотащить ее сюда, поднять по этой бесконечной лестнице и при этом самим не сойти с ума.

— По лестнице они поднимали ее уже не одни, — отвечает она. — Стоило им показаться, как им навстречу сразу бросился с десяток наших. Мы сменяли друг друга, пока не подняли арфу наверх. Здесь мы всегда помогаем друг другу. — Она поворачивается ко мне, и суровые черты ее лица заметно смягчаются. — Теперь ты тоже одна из нас. Не думай, что я просто отмахнулась от твоих слов. Я понимаю, чем мы рискуем, но другого выхода у нас нет.

Со вздохом я опираюсь локтями на зубец крепостной стены.

— Ты когда-нибудь думала о том, чтобы… отказаться от всего этого? От Баллады, возвращения звезд, от всей этой затеи? Мы все равно не вернем себе магию, зато нам не придется жить в страхе, что Орден станет еще сильнее.

Ее челюсть едва заметно напрягается, пока ветер выбивает из-под капюшона рыжие пряди.

— Думала. И знаешь, к какому выводу я пришла?

Я молча киваю.

— У Ордена и без того слишком много власти. Этот мир должен измениться до основания, иначе все останется как прежде. Чтобы пересечь пропасть, кто-то должен первым решиться на прыжок. — В ее глазах вспыхивает решимость. — Такие люди никогда добровольно не отказываются от власти. Если мы хотим обрести свободу, нам придется найти в себе смелость и вырвать ее у них из рук.

Ветер со свистом проносится между нами, принося с моря запах соли, смешанный с древесным дымом от костра, полыхающего далеко внизу.

— Хорошо, — тихо говорю я, кивая. — Я с вами.

Зеркало в полный рост стоит передо мной, и я долго...

Зеркало в полный рост стоит передо мной, и я долго всматриваюсь в отражение эльфийки, едва узнавая саму себя. На мне мерцающее зеленое платье, мягко облегающее фигуру совсем не так, как простые льняные платья и длинные туники, которые мне приходилось носить в Ордене. Темные волосы свободными волнами ниспадают на плечи, а щеки тронуты легким румянцем. Но больше всего изменился не мой облик, а то, как я держусь. Я стою прямо, расправив плечи, больше не пытаясь стать незаметной, и в моих глазах впервые горит упрямый огонек злости и вызова. Не помню, чтобы когда-нибудь прежде выглядела такой. Возможно, все это всегда жило во мне, просто я не позволяла себе этого увидеть. А может быть, только теперь наконец перестала прятать эту часть себя.

Натягивая обувь, я, как и прежде, упрямо выбираю сапоги вместо туфель, потому что северный холод не оставляет места подобным глупостям. Левый сапог уже почти надет, и вдруг мир словно на мгновение исчезает.

Не успеваю опомниться, как уже стою у двери, сжимая рукой защелку.

Я резко отшатываюсь, чувствуя, как по спине пробегает холод. Нет, здесь что-то не так. Прежде я убеждала себя, что эти провалы во времени вызваны лишь истощением, но теперь эта мысль уже не кажется такой убедительной. Один раз еще можно было убедить себя, что всему виной усталость, однако второй заставляет всерьез насторожиться. Хотя я по-прежнему не представляю, что вообще могло стать причиной…

Убей изгнанника.

Моя рука вновь тянется к защелке.

Нет.

Я с ужасом наблюдаю, как пальцы сами собой смыкаются на металлической ручке. Меня пробирает ледяной озноб, и следом приходит страшное ощущение, будто я больше не управляю собственным телом, а могу лишь беспомощно наблюдать за происходящим со стороны. Замок тихо щелкает, дверь открывается, и мои ноги сами выносят меня в коридор.

Ноги сами несут меня к комнате Талиесина. Еще раньше, когда мы возвращались после прогулки, Риан показала мне, где он остановился, сказав, что перед церемонией ему нужно немного поспать. Если во время церемонии что-нибудь случится, ему, возможно, придется вновь прибегнуть к своей силе, и сейчас он старается восстановить силы.

Убей изгнанника.

Приказ вновь врезается в сознание, словно раскаленный шип, и жгучая боль вспыхивает в затылке.

И в этот миг до меня доходит страшная правда. Талисман управляет мной. Нет, не он. Орден управляет мной через него. Значит, пока я находилась в их лагере, они что-то со мной сделали, а теперь используют эту магию против Талиесина Винна.

Я отчаянно пытаюсь дотянуться до затылка, изо всех сил стараясь сорвать с себя проклятый талисман, но тело больше мне не подчиняется. Рука не слушается, а ноги продолжают идти вперед, пока не останавливаются перед дверью комнаты Талиесина.

Пальцы сами ложатся на защелку. Я беззвучно кричу, пытаясь заставить руку отдернуться и вернуть ее к себе, но она словно принадлежит кому-то другому. Пальцы уже крепко сжимают холодный металл. Замок тихо щелкает, и я бесшумно проскальзываю внутрь.

В комнате темно и тихо. Я быстро оглядываюсь в надежде увидеть Брин, свернувшуюся где-нибудь клубком и готовую броситься на любого, кто войдет сюда с дурными намерениями. Но маленькая комната пуста. Кроме Талиесина, здесь никого нет.

Сердце бешено колотится в груди. Он лежит на спине с закрытыми глазами, и его грудь размеренно поднимается и опускается под шерстяным одеялом. Никогда прежде я не видела его таким спокойным, словно во сне наконец исчезло все напряжение, которое он так долго носил в себе. Лунный свет смягчает резкие черты его лица, и от этого он кажется почти мучительно беззащитным.

Я не могу причинить ему вред. Пожалуйста… Только не его. Из всех людей в этом Богами забытом мире именно он единственный сумел разглядеть меня настоящую, увидеть ту, кем я была на самом деле, и не отвернуться.

Но тело больше не подчиняется моей воле. Сердце отчаянно колотится в груди, пока я медленно, почти против собственной воли, опускаюсь одним коленом на матрас, затем перекидываю вторую ногу через его бедра и оказываюсь верхом на нем. Он даже не шевелится, продолжая ровно и спокойно дышать, словно его сон уже ничто не может нарушить. Не в силах отвести взгляд, я рассматриваю серебристые ресницы, длинной тенью лежащие на его щеках, потом мягкий изгиб губ.

Слезы бесшумно катятся по лицу, пока я медленно наклоняюсь и обхватываю ладонью его шею.

Убей изгнанника.

Из груди с трудом вырывается сдавленный всхлип.

— Нет, — едва слышно выдыхаю я.

Но пальцы уже сжимаются на его коже так крепко, что под ними отчетливо чувствуется размеренное биение сердца. Сердца, которое остановится, если я не сумею вырваться из-под чужой власти. Он сможет выжить, только если мне удастся вернуть себе контроль.

Убей изгнанника. Сделай его своим ревенантом.

Я с шипением отдергиваю руку, и горло сводит густой привкус ужаса. Орден по-прежнему требует, чтобы я довела задание до конца. Когда я ушла вместе с Талиесином и повстанцами, они, должно быть, поняли, что по собственной воле я этого уже не сделаю, поэтому теперь подчиняют меня своей воле.

Я не могу этого сделать.

Едва я заношу ногу, собираясь слезть с него, Талиесин приоткрывает глаза, лениво перехватывает мою руку и одним движением притягивает меня обратно.

— Если уж ты решила стать моей погибелью, то хотя бы останься, — сонно бормочет он.

Я резко втягиваю воздух. Его ладонь скользит по моей пояснице и удерживает меня вплотную к себе. Тепло его тела прижимается к моему, и на один бесконечно долгий миг я забываю, зачем вообще сюда пришла. Его жар проникает даже сквозь плотную ткань одежды, и от этого он кажется таким живым и настоящим, что становится почти больно.

Весь остальной мир перестает существовать. Исчезает Орден. Исчезает лицо Осиана, пятящегося в глубину палатки. Кроме него, для меня больше ничего не существует.

— Должен признаться, — произносит он, и низкий голос глухо отдается у меня внутри, — когда я представлял тебя в своей постели, все это выглядело несколько иначе.

Щеки мгновенно вспыхивают жаром.

— Талиесин, ты должен отпустить меня. Ты не понимаешь, что происходит.

— О, думаю, как раз понимаю. — Его ладонь крепче ложится мне на спину. — Ты наконец пришла меня убить.

— Нет. — Я пытаюсь вырваться. — С талисманом что-то произошло. Орден каким-то образом управляет мной через него.

Он окончательно просыпается и садится, не разжимая рук, сомкнутых у меня на талии. Я по-прежнему сижу верхом, обхватив его бедра ногами. Для подобного разговора это, пожалуй, самая неподходящая поза, но всякий раз, когда мелькает мысль отстраниться и пересесть, я почему-то так и не решаюсь этого сделать.

Убей изгнанника.

Слова с оглушительным скрежетом раздирают сознание, и новая вспышка неутихающей боли раскалывает голову. Я стискиваю зубы так сильно, что начинает ломить челюсть, а тело сотрясает неудержимая дрожь.

Талиесин бережно обхватывает мое лицо ладонями и большими пальцами стирает слезы с моих щек.

— Ангарад, что происходит?

— Оно хочет, — шепчу я, судорожно хватая ртом воздух, — чтобы я тебя убила.

И вдруг приходит ясное, беспощадное понимание, что выход только один, и решиться на него следовало еще в тот миг, когда Талиесин впервые предложил это сам. Я должна освободиться от их власти. Другого пути просто нет. Когда очередная волна боли пронзает голову, я соскальзываю с его коленей и поворачиваюсь к нему спиной.

— Вытащи его, — с трудом выговариваю я, задыхаясь.

Он медлит.

— Ты уверена?

— Вытащи его, Талиесин. — Новая судорога прокатывается по всему телу. — Пожалуйста.

Этого оказывается достаточно. Он берет кинжал с прикроватной тумбочки и осторожно прижимает лезвие к моей шее. Даже это едва ощутимое прикосновение рождает новый приступ пульсирующей боли. Я понимаю, что сейчас будет невыносимо больно.

— Будет больно, но я сделаю все, чтобы причинить тебе как можно меньше боли.

УБЕЙ ИЗГНАННИКА!

— Вырежи его из меня, мне все равно. Просто вытащи его сейчас же! — выкрикиваю я так громко, что кажется, будто слова сами вырываются у меня из горла.

УБЕЙ ИЗГНАННИКА. УБЕЙ ИЗГНАННИКА. УБЕЙ ИЗГНАННИКА!

Я зажмуриваюсь, а пальцы сами собой судорожно скрючиваются, словно стремятся сомкнуться на шее Талиесина и вытянуть из него жизнь. Не знаю, сколько еще сумею ему сопротивляться. Будто мое тело стало тесной оболочкой для чего-то древнего и чудовищного, отчаянно рвущегося наружу.

Лезвие входит в воспаленную кожу, и перед глазами вспыхивает ослепительная белизна. Я вцепляюсь в одеяло так крепко, что пальцы сводит судорогой, до крови прикусываю внутреннюю сторону щеки, пока боль становится все сильнее, сильнее и сильнее…

Талисман с тихим щелчком выскакивает из моей шеи.

Голос смолкает. Вместе с ним уходит и боль.

Я бессильно подаюсь вперед, по-прежнему судорожно сжимая одеяло, и пытаюсь восстановить дыхание, пока сердце бешено колотится в груди. Небольшой порез на шее затягивается прямо у меня на глазах. Никогда прежде я не ощущала собственного исцеления так ясно. Под кожей медленно разливается странное тепло, словно моя магия наконец расправляет крылья после слишком долгого заточения.

Талиесин осторожно поворачивает меня к себе. Его большие пальцы снова стирают слезы с моих щек, а в глазах столько искренней тревоги, что у меня неожиданно вырывается нервный смешок.

Он вопросительно приподнимает бровь, а уголков его губ касается едва заметная улыбка.

— Не ожидал, что ты начнешь смеяться.

— Это от нервов, — тихо отвечаю я.

Его взгляд становится серьезнее.

— Ты нервничаешь?

Я медленно облизываю пересохшие губы.

— Спасибо, что сделал это. И прости, что я…

— Пыталась меня убить? — Он тихо усмехается. Этот смех накрывает меня, словно давно знакомая мелодия, которую я слышала бессчетное количество раз. И снова возникает странное, болезненно щемящее чувство дежавю. Во мне словно живет другая я, которая знает его, и всякий раз, когда он смотрит на меня, мне кажется, что именно ее он и видит.

— Я так и не смогла произнести то заклинание, — едва слышно шепчу я.

— Нет, — так же тихо отвечает он. — Не смогла.

Он поднимает талисман между нами. По холодному металлу медленно скатывается капля крови. Почти с благоговением взяв мою руку, он вкладывает талисман мне в ладонь. На ощупь тот остается прохладным, но магии в нем больше нет, и теперь, лишившись своего носителя, он кажется всего лишь безжизненным куском металла.

— Мне жаль, что тебе пришлось пойти на это, чтобы спасти меня, — тихо говорит он. — Я знаю, ты была не готова расстаться с этой магией и…

Я подаюсь вперед и прижимаю палец к его губам, заставляя замолчать. Выражение его лица меняется в одно мгновение: мягкость уступает место голодному, почти мучительному желанию. Он осторожно берет мою руку, слегка склоняет голову и прижимается губами к самому центру ладони. От этого невесомого поцелуя по телу медленно разливается томительный жар, тугим узлом собираясь где-то глубоко внутри.

Я вздрагиваю уже совсем не от боли, а вместо того чтобы отстраниться, сама придвигаюсь еще ближе.

— Я сделала это ради нас обоих, Талиесин. Пока этот талисман оставался со мной, я так и осталась бы во власти Ордена.

Он почти рассеянно проводит большим пальцем по моей талии всего один раз, но после всего, что нам пришлось пережить, даже это мимолетное прикосновение кажется мучительно нежным.

— Хм. Мы все еще говорим об этом? Потому что сейчас я способен думать только о том, как бы попробовать на вкус твой идеальный маленький ротик.

У меня перехватывает дыхание.

А затем, к моему глубочайшему разочарованию, он медленно обнимает меня за талию и осторожно снимает со своих коленей. Лицо его при этом искажается так, словно каждое движение требует невероятного усилия.

— Церемония вот-вот начнется.

Он поднимается на ноги так медленно, будто заставляет собственное тело повиноваться против воли, тогда как мысли его по-прежнему остаются здесь, рядом со мной, в этой постели. На одно короткое мгновение мне даже приходит в голову безрассудная мысль притянуть его обратно, просто чтобы проверить, сумеет ли он действительно сдержать свое слово.

И только потом до меня наконец доходит смысл сказанного. Церемония. Звезды, стоило мне переступить порог его комнаты, как я совершенно забыла обо всем остальном.

Он мягко помогает мне подняться, и его взгляд невольно скользит к лифу моего платья.

— Больше всего на свете мне хочется остаться здесь, — едва слышно произносит он. — Но я ждал тебя десять лет. Смогу подождать еще немного.

То, как спокойно и уверенно звучат эти слова, отзывается во мне странной, почти необъяснимой болью, словно какая-то давно утраченная часть моей души тоже хранит память об этом ожидании.

По дороге на церемонию мы с Талиесином ненадолго сворачиваем к...

По дороге на церемонию мы с Талиесином ненадолго сворачиваем к крепостной стене, нависающей над морем. Мы молча стоим плечом к плечу, пока над нами проносится ветер под иссиня-черным небом. Я плотнее запахиваюсь в подбитый мехом плащ, из-под которого выбивается зеленая ткань платья. Здесь, вдали от остальных, его присутствие ощущается особенно остро. Рядом с ним мне становится спокойно. Одного его присутствия достаточно, чтобы тревога отступила.

Он не нарушает молчания, пока я поднимаю перед собой талисман, еще мгновение смотрю на него, а затем с силой швыряю в темную морскую бездну. Через мгновение он превращается в едва различимую точку, растворившуюся во тьме, а еще миг спустя исчезает навсегда.

Впервые с тех пор, как я покинула Каэр Драэн, я не испытываю ни малейших сомнений в своем выборе. Так было правильно. Останься талисман у меня, он превратился бы лишь в призрак прошлого, который снова и снова тянул бы меня назад. Вместе с ним я окончательно сжигаю за собой мосты. Теперь мой враг — Орден. Впрочем, если быть честной, он всегда им был.

После долгой тишины Талиесин наконец нарушает молчание.

— Хочешь сказать несколько слов на прощание?

Я поворачиваюсь к нему с хищной улыбкой.

— К черту Орден. К черту короля. К черту каждого, кто строил свою власть за счет остальных. Пора положить конец их правлению.

Он улыбается в ответ, и в его глазах появляется веселый блеск.

— Лучше и не скажешь.

Когда он протягивает мне руку, я без колебаний просовываю ладонь под сгиб его локтя. Даже сквозь плотную ткань плаща это прикосновение отзывается внутри тихим теплом, и вместе мы спускаемся по лестнице к самому разгару праздника.

В самом центре пылает огромный костер. Его пламя бросает пляшущие отблески на высокие каменные стены, а густые клубы дыма поднимаются в ночное небо. Между зданиями натянуты ленты и переплетенные лозы, а деревянные хижины украшены красными и оранжевыми узорами, напоминающими гребни морских волн. Все повстанцы вышли наружу. Не меньше сотни человек снуют по площади, смеются, переговариваются, и почти каждое лицо озаряет надежда.

Талиесин слегка склоняется ко мне и тихо спрашивает прямо на ухо:

— А ты сама что обо всем этом думаешь?

— Риан, кажется, уверена, что все получится, — отвечаю я.

Один уголок его губ приподнимается.

— Я не спрашивал, что думает Риан. Меня интересует, что думаешь ты, Ангарад.

Я ненадолго перевожу взгляд на отблески костра, освещающие лица собравшихся повстанцев.

— Думаю… я не хочу, чтобы арфу уничтожали. Но понимаю, почему другого выхода нет.

— А возвращение звезд? — Он внимательно всматривается в мое лицо, словно читает каждую невысказанную мысль. Только ему это и под силу. — Ты выглядишь не такой взволнованной, как я ожидал.

Я тихо вздыхаю.

— Если все получится, я буду ликовать громче всех. Просто… мне никак не дает покоя ощущение, что мы чего-то не замечаем, Талиесин. Все идет слишком гладко.

Он негромко усмехается.

— Слишком гладко? Да я, кажется, целую вечность искал этот свиток. Я исследовал каждый камень на том проклятом звездами хребте и не нашел ничего. До тех пор, пока не появилась ты.

От его слов в груди вновь разливается знакомое тепло.

— Что ж, остается надеяться, что мое предчувствие меня обманывает. Ведь вновь увидеть звезды, мерцающие в небе, кажется несбыточной мечтой, от которой мне никогда не захотелось бы просыпаться.

Талиесин склоняет голову набок и смотрит на меня с каким-то странным выражением.

— Что? — спрашиваю я.

— Ты сказала «вновь», словно ты их помнишь.

Меня вдруг охватывает тревога.

— Нет, конечно же, нет. Просто так вырвалось, вот и все. Если у нас получится, звезды вновь появятся на небе, только это я и имела в виду.

Однако он продолжает смотреть на меня все так же пристально, словно мои слова значили куда больше, чем обычная оговорка. Горло обжигает горечью. Кажется, я вот-вот что-то вспомню, но стоит потянуться за этой мыслью, как она тут же исчезает.

Внезапно толпа расступается, пропуская Риан. Она подтаскивает к костру деревянный ящик, забирается на него, гулко стуча сапогами по доскам, а затем хлопает в ладоши, призывая собравшихся к тишине. Ее кудри мечутся на ветру, и вскоре во дворе становится так тихо, что слышен лишь треск пламени.

— Добро пожаловать на первую ежегодную Звездную Ночь! — выкрикивает она.

Над двором взрывается оглушительный рев одобрения, наполняя ночь торжеством. Повстанцы топают, хлопают в ладоши, а несколько человек, взявшись за руки, начинают кружиться в танце, хотя музыка еще не заиграла. Одной надежды вновь увидеть звезды им уже достаточно.

Но я продолжаю думать о словах Риан. Звездная Ночь звучит словно полная противоположность Дню Отбора, той самой ночи, когда звезды впервые погасли. И вопреки тревоге и сомнениям мне отчаянно хочется поверить, что она права и эта ночь действительно станет первой из многих.

Риан высоко поднимает над головой два свитка.

— Это Баллада Богов. С ее помощью и с помощью Арфы Арауна мы положим начало новой эпохе, эпохе мира и процветания, в которой магия снова станет свободной, а Орден больше не сможет навязывать остальным свою тираническую волю!

Над площадью вновь прокатываются крики и ликование, а земля под моими ногами дрожит от топота.

— И ничего этого не произошло бы без новых членов нашей любимой семьи, Ангарад Морган и Талиесина Винна! — Лицо Риан сияет, когда она указывает в нашу сторону.

Первым моим желанием было сжаться и спрятаться от прикованных ко мне взглядов. Прежняя Ангарад именно так и поступила бы. Но когда приветственные крики поднимаются вокруг меня, я вскидываю подбородок и позволяю этому ликованию наполнить меня, позволяю ему напомнить, кем я когда-то была. Больше никакого страха.

Когда-то меня боялись даже короли.

Улыбка медленно сходит с моего лица.

Откуда взялась эта мысль?

— А теперь начнем празднование с танца! — кричит Риан. — Задай им жару, Гетин!

Едва она спрыгивает с ящика, Гетин занимает ее место. Он высоко поднимает скрипку, словно бросая вызов самой ночи, а затем с силой проводит смычком по струнам.

Быстрая, задорная мелодия врывается в воздух, и повстанцы тотчас пускаются в пляс. Они кружатся, притопывают и вертятся, словно музыка завладела ими и сама заставляет их двигаться. «Противозаконно. Опасно. Неправильно». Слова Ордена эхом звучат в моей памяти, но на этот раз от них легко отмахнуться. Мелодия сменяется стремительным рилом, а звонкие, полные жизни ноты рассыпаются в озаренном пламенем воздухе, и ноги сами просятся в пляс.

И действительно, Талиесин с едва заметной улыбкой склоняет голову и протягивает мне руку. На этот раз я без колебаний кладу ладонь в его руку, и он с удивительной легкостью увлекает меня в танец. Вокруг нас бесконечным потоком движутся люди, сапоги отбивают ритм по утоптанной земле, а фигуры то сходятся, то вновь расходятся в стремительном узоре. Когда он кружит меня, мир качается вовсе не из-за танца. Его ладонь задерживается на моей талии чуть дольше, чем требует очередная фигура, и лишь следующая фигура танца разводит нас в стороны.

Но уже в следующее мгновение он снова притягивает меня к себе, и между нами почти не остается расстояния. Я успеваю различить каждую черточку его лица: мягкий изгиб губ, спокойный взгляд и ту древнюю тьму, которой мне следовало бы страшиться, но почему-то я совсем ее не боюсь. Аромат цветущей рябины вытесняет все остальные запахи, и на короткий миг кажется, будто вокруг больше ничего не существует.

Скрипка ведет мелодию все быстрее, увлекая за собой танцующих. Незаметно для самой себя я подхватываю ее ритм, все увереннее следуя движениям Талиесина. Повстанцы вокруг сливаются в пестрый вихрь красок, смеха и быстрых жестов, а раскаты веселого хохота то и дело взлетают над площадью, переплетаясь со стуком сапог и протяжным пением струн.

— Неплохо, — тихо произносит он, вновь закружив меня. — Для той, кто совсем недавно пыталась меня убить.

— Это была не я, — возражаю я, но тут же замечаю озорной блеск в его глазах и понимаю, что он просто дразнит меня.

Я шутливо толкаю его в грудь, однако он без труда перехватывает мое запястье и, не выпуская его, прижимает мою руку к себе. Воздух между нами словно натягивается струной, и теперь нас разделяет всего несколько сантиметров. Стоит мне лишь немного податься вперед, едва заметно приподняться на носках…

Пульс сбивается с привычного ритма.

Музыка взмывает к последнему мощному аккорду, словно сама не желает отпускать эту ночь, а затем под заключительный росчерк струн внезапно обрывается.

Мы так и остаемся стоять совсем близко друг к другу, тяжело дыша после танца. Его ладонь по-прежнему лежит у меня на пояснице, и я не спешу отстраняться. Моя рука все еще прижата к его груди, сжимая ткань туники, под которой отчетливо ощущаются сильные, неровные удары сердца. Его взгляд задерживается на моем лице, а затем медленно соскальзывает к губам, и этого оказывается достаточно, чтобы по всему телу разлилось тепло, не имеющее ничего общего с жаром костра.

Я сама не замечаю, как сильнее сжимаю пальцами ткань его туники.

Он медленно склоняется ко мне, и между нами почти не остается расстояния. Смех, голоса и треск костра постепенно тонут в глухом шуме крови, отдающемся в ушах, а весь остальной мир словно растворяется по краям сознания. Я понимаю, что он ждет моего решения и не станет меня целовать, если я сама этого не захочу.

Но я не отстраняюсь.

— Пора! — выкрик Риан разрушает чары этого мгновения.

Из груди Талиесина вырывается тихий звук, в котором смешиваются досада и невольный смешок. Несколько долгих мгновений никто из нас не двигается, а потом он медленно делает шаг назад, и его пальцы скользят вдоль моей спины, прежде чем окончательно отпустить меня.

Вместе с остальными мы направляемся к выступу утеса. Гетин и Бриок уже ждут нас рядом с двумя незнакомыми мне повстанцами, которые крепко удерживают изогнутую раму арфы, чтобы порывы ветра не вырвали ее из рук теперь, когда удерживавшие ее канаты уже сняты.

Гетин опускается перед арфой и длинными пальцами осторожно касается струн, прислушиваясь к их звучанию, а Бриок становится рядом с развернутым свитком в руках. Почти сразу над утесом воцаряется тишина.

И тогда Гетин проводит пальцами по струнам.

Первая нота звучит низко и чисто, дрожа в ночном воздухе странной, щемящей красотой. За ней рождается вторая, затем третья, и вскоре неземная мелодия широким потоком разливается над притихшим утесом, растворяясь в безмолвной ночи.

У меня перехватывает дыхание.

Я знаю эту песню.

Не совсем. Недостаточно, чтобы вспомнить, откуда она мне знакома, но отдельные ее фрагменты я уже слышала раньше: когда Талиесин едва слышно напевал ее у костра или когда ее отголоски звучали в пронзительном пении огненной птицы. Уже тогда я чувствовала, что в этой мелодии скрыто нечто особенное, однако теперь, услышав ее целиком в исполнении Гетина, ощущаю, как внутри все болезненно сжимается.

Бриок начинает петь, не сводя глаз со свитка.

Его глубокий, сильный голос сливается с музыкой, а древние слова свободно разносятся над морем. Я не понимаю этого языка, но сами звуки проникают в самую душу, будто пробуждая то, что долгие годы было погребено в самых темных уголках моего сознания.

Волна чувств накрывает меня так внезапно, что колени едва не подгибаются. Гнев. Вызов. Скорбь. И сквозь все это, пронизывая каждую ноту, проходит любовь, неистовая, всепоглощающая и почти пугающая своей силой.

Сердце гулко стучит в груди, а в сознании один за другим вспыхивают яркие, разрозненные образы и чувства. Желание сражаться. Защищать. Сжечь весь мир ради того, чье имя я никак не могу вспомнить.

Перед глазами стремительно возникает один образ за другим. Лицо Талиесина, венец на его голове, короткие волосы, открывающие заостренные уши. Его сменяет бушующее пламя, подобное адскому пожару, который безжалостно пожирает все на своем пути. Затем появляются звезды, только что сиявшие над головой, но уже в следующее мгновение они бесследно исчезают, уступая место распахнутым крыльям огненной птицы на фоне сверкающих созвездий.

Рядом со мной Талиесин замирает так неподвижно, словно боится спугнуть это мгновение. И только тогда я понимаю: эта песня возвращает мне память.

С того самого дня, как я услышала ее впервые, она понемногу возвращала мне то, что было давно забыто, собирая воедино осколки прошлого, которые, как мне казалось, были утрачены навсегда. И дело вовсе не только в музыке. Гобелены, изображения огненных птиц на потолке, любое произведение искусства проникает в мое сознание и тревожит воспоминания, скрытые там долгие годы.

Искусство заставляет меня вспоминать.

Словно женщина, долго умиравшая от голода и наконец получившая первую пищу, я чувствую, что мне этого уже недостаточно. Мне нужно больше песен, больше картин, больше стихов, больше самой жизни.

По струнам арфы пробегает слабое мерцание, настолько мимолетное, что я почти убеждаю себя, будто оно мне привиделось. Но уже в следующее мгновение со струн срываются крошечные серебристые искры, разлетаясь в темноту, и по толпе прокатывается тихий ропот, когда в воздухе начинает кружиться все больше мерцающих огоньков, похожих на звезды.

Надежда вспыхивает во мне с такой силой, что почти причиняет боль.

Руки Гетина скользят по струнам все быстрее. Голос Бриока становится еще мощнее и, отражаясь от утесов, наполняет ночь такой силой, что камни под ногами начинают едва заметно дрожать. Но в следующее мгновение серебристое сияние гаснет так же внезапно, как вспыхнуло.

Музыка обрывается. Бриок медленно опускает свиток, и его лицо заметно мрачнеет, пока руки Гетина неподвижно замирают на струнах. Над нами по-прежнему раскинулось темное, беззвездное небо.

Меня накрывает отчаяние. Ничего не вышло.

— Скажи, что ты об этом думаешь. — Риан подталкивает...

— Скажи, что ты об этом думаешь. — Риан подталкивает свиток через стол из своего угла, где устроилась на стуле по-кошачьи: подтянув колени к груди и вся подобравшись, словно готова сорваться с места при малейшем движении. Со всех сторон ее окружают стопки пергаментов. Одни исписаны от края до края, другие все еще остаются чистыми, а между ними вперемешку лежат самые разные стилусы.

Я пробегаю взглядом по развернутому свитку. Под рисунком, изображающим двух человек и арфу, заключенных в простой круг, выведены незнакомые письмена. Над фигурами раскинулось темное открытое небо. Я наклоняюсь ближе и замечаю еще одну деталь: один из изображенных держит в руках два свитка. Все именно так, как и предполагала Риан.

— Похоже, здесь изображено исполнение Баллады, — говорю я, откидываясь на спинку стула. Талиесин, сидящий рядом, молча кивает.

— Ты можешь это прочесть? — спрашивает Риан.

— Эти письмена? Ими не пользовались со времен Дня Отбора.

Она тяжело вздыхает и раздраженно проводит пальцами по кончикам волос.

— Мы сделали все в точности так, как показано на рисунке. Два свитка, арфа, ночное небо. Почему тогда ничего не произошло?

— Почему они находятся внутри круга? — задумчиво произносит Талиесин, сложив пальцы домиком под подбородком.

Риан недоуменно хмурится.

— Разве это не просто рамка рисунка?

— Может быть, — спокойно отвечает он. — А может быть, это действительно круг.

— Хочешь сказать, нам нужно начертить вокруг них круг? — Она хмурится еще сильнее. — Но чем?

Я вновь перевожу взгляд на рисунок, теперь разглядывая его гораздо внимательнее. Смутное чувство узнавания шевелится где-то на самом краю сознания, будто воспоминание никак не может пробиться наружу. Последние несколько дней меня не покидает ощущение, что в памяти скрыто нечто важное и стоит мне только по-настоящему сосредоточиться, как оно наконец всплывет в памяти.

Я стараюсь не возвращаться мыслями к той короткой вспышке памяти, наполненной звездами. В этом нет никакого смысла. Я родилась всего тридцать пять лет назад, уже спустя много лет после Дня Отбора. И все же этот образ намертво отпечатался в моей памяти, словно я действительно видела его собственными глазами, словно когда-то жила под небом, полным звезд.

Талиесин ничего не говорит, но я понимаю: он заметил мою реакцию на песню.

Ответ кажется совсем близким. По крайней мере, его часть.

— Это не круг, — говорю я с уверенностью, сама не понимая, откуда она взялась. — Это место, где должна проходить церемония.

Брови Риан удивленно взлетают.

— Ты говоришь так, будто знаешь это наверняка.

— В каком-то смысле так и есть. — Я переглядываюсь с Талиесином, затем вновь смотрю на Риан, тщательно подбирая слова. — Каждый раз, когда я пользуюсь своей магией, настоящей, врожденной, а не той, которой обучает Орден, я теряю часть самой себя. Чаще всего это воспоминания, но мне кажется, что вместе с ними исчезает что-то еще. Словно вместе с ними от меня отрывается частица души…

Заметив ужас, промелькнувший на лице Риан, я невольно умолкаю.

— Но ты воскресила для нас человека, — едва слышно произносит она, стремительно бледнея. — Хочешь сказать, что ценой за это стало одно из твоих воспоминаний?

Я сглатываю и молча киваю.

— Ангарад, почему ты ничего нам не сказала? — Риан откидывается на спинку стула, крепко сжимая подлокотники. — Если бы мы знали, никогда не попросили бы тебя пойти на такое. — Ее взгляд тут же останавливается на Талиесине. — А твоя магия действует так же?

— Нет, — тихо отвечает он. — Нет. Если бы цена была такой, я, возможно, не был бы так щедр, отдавая другим самого себя, как Ангарад. — Уголок его губ дрогнул в едва заметной улыбке. — Я не настолько самоотвержен.

Я неловко ерзаю на стуле. От его слов в груди разливается тепло, хотя сама я никогда не считала себя самоотверженной. Самоотверженность в том и состоит, чтобы отдавать, ничего не ожидая взамен, а я всегда надеялась получить от Ордена кое-что взамен. Дом. Семью.

— Как бы там ни было, — нарушает затянувшееся молчание Риан, — мне правда жаль, Ангарад. Мы не знали.

— Тебе не за что извиняться. Это был мой выбор. — Желая как можно скорее перевести разговор на другую тему, я прижимаю палец к пергаменту. — Этот круг… Мне кажется, я понимаю, что он означает. В нашем королевстве есть только одно место такой формы. Идеальный круг.

Талиесин почти сразу подхватывает мою мысль.

— Ах.

— Идеальный круг, — медленно повторяет Риан, не сводя глаз с рисунка. — Ты ведь не хочешь сказать…

— Обсерватория, — заканчиваю я за нее.

До Дня Отбора эльфы обращались к звездам в поисках ответов. Во многих отношениях они почитали их даже больше, чем самих богов. Возможно, дело было в том, что боги находились слишком близко, чтобы вызывать настоящий трепет, тогда как звезды, далекие, непостижимые и существующие далеко за пределами нашего понимания, вызывали благоговение уже одним своим существованием.

Годами эльфы трудились на самой высокой вершине королевства Гвалиа, вкладывая в строительство золото, кровь, пот и слезы, пока наконец из камня не поднялась величайшая Обсерватория, какую когда-либо видел мир. Оттуда при помощи сложных механических устройств они наблюдали за звездами, составляли карты созвездий и искали миры, лежащие далеко за пределами нашего.

Теперь от нее остались лишь руины. Там, где когда-то возвышалась Обсерватория, зияет только выжженный кратер.

Риан устало проводит ладонью по лицу.

— Даже самым быстрым путем мы доберемся до Обсерватории не раньше чем через четыре или пять дней. А с арфой дорога займет еще больше времени.

— Боюсь, выбора у нас нет. Либо мы отправимся туда, либо останемся здесь и будем снова пытаться исполнить Балладу. Хотя я по-прежнему могу ошибаться.

Она тихо усмехается.

— Мы обе знаем, что это не так. — Поднявшись из-за стола, Риан берет свиток. — Я сообщу остальным. Если мы хотим все сделать как следует, нам понадобится не меньше двадцати человек. Надеюсь, ты идешь с нами? Без тебя нам не обойтись.

— Можешь на меня рассчитывать, — отвечаю я и, прочистив горло, добавляю: — Только у меня будет одна просьба.

Она вопросительно склоняет голову.

— Все, что тебе нужно, будет твоим.

— Мне понадобится немного чистого пергамента и серебряный стилус.

Встав, я неловко переступаю с ноги на ногу и краем глаза замечаю, что Талиесин внимательно наблюдает за мной.

Без малейших колебаний она вытаскивает со стола три листа пергамента, выуживает из-под стопки письменных принадлежностей серебряный стилус и придвигает все это ко мне.

— Все твое. Что-нибудь еще? — спрашивает она.

Пока я осторожно притягиваю к себе драгоценные материалы, сердце гулко колотится в груди.

— Нет, это все. Спасибо, Риан.

Кивнув, она быстрым, уверенным шагом направляется к выходу и вскоре исчезает за тяжелыми двустворчатыми дверями. В просторном зале остаемся только мы с Талиесином. Несколько долгих мгновений тишину нарушают лишь его ровное дыхание и глухие удары моего собственного сердца, после чего он поднимается, протягивает мне руку и спокойно произносит:

— Нам пора отдохнуть. Похоже, впереди нас ждет долгий путь.

При одной только мысли об этом усталость всей тяжестью наваливается на меня, словно только теперь я по-настоящему ощущаю, насколько измождена. За последнюю неделю у меня почти не было возможности просто перевести дух, не говоря уже о том, чтобы думать о чем-то, кроме собственного выживания и все более запутанных чувств к мужчине, который сейчас стоит рядом.

Мы выходим из большого зала, оставляя его позади. Подол моего платья мягко колышется при каждом шаге, а драгоценный пергамент я крепко прижимаю к груди. Поднявшись по длинному лестничному пролету, Талиесин провожает меня до самой двери и, остановившись, несколько секунд молча смотрит на меня сверху вниз.

Как же легко было бы сократить разделяющее нас расстояние. Достаточно лишь ухватиться за ворот его туники, притянуть его к себе и впиться в его губы.

Вместо этого я лишь прочищаю горло.

— Несмотря ни на что, вечер выдался хорошим, пусть и закончился разочарованием.

Его губы трогает улыбка.

— И какая именно часть была хорошей? Та, где ты пробралась в мою комнату, чтобы убить меня, или…

— Перестань. — Я вскидываю руку, будто собираюсь снова толкнуть его, но на полпути решимость покидает меня, и я медленно опускаю руку. — Ты ведь теперь никогда не перестанешь мне об этом напоминать?

— Скорее всего, нет, — отвечает он своим низким, хрипловатым голосом, от которого по спине тут же пробегает приятная дрожь.

Я тихо смеюсь.

— Что ж… наверное, я это заслужила.

Он не делает ни шагу навстречу. Несколько долгих ударов сердца мы просто стоим друг напротив друга. Лишь теперь я замечаю, что его взгляд задержался на моих руках, точнее, на пергаменте, который я по-прежнему слишком крепко прижимаю к груди.

— Ты собираешься рисовать, — говорит он. В его голосе нет и намека на вопрос.

Я на мгновение замираю, застигнутая врасплох тем, насколько хорошо он знает эту мою черту, хотя удивляться этому уже давно не следовало. Он «знает» меня десять лет, и за это время я наверняка успела рассказать ему о своей страсти к рисованию.

— Да.

Он слегка хмурится, словно пытается сложить воедино разрозненные кусочки мозаики.

— Почему именно сегодня?

— Потому что… — Я опускаю взгляд на пергамент, а затем снова смотрю на него. — Мне кажется, это поможет мне вспомнить.

В его взгляде мелькает понимание или что-то очень похожее на него. Еще несколько долгих мгновений он молча всматривается в меня, а затем медленно кивает, словно мои слова окончательно расставили все по своим местам.

— Доброй ночи, Талиесин, — говорю я.

Он осторожно убирает выбившуюся прядь волос мне за ухо.

— Доброй ночи, Ангарад.

Я невольно улыбаюсь.

— Я рада, что ты перестал называть меня Суинврайг.

— Я тоже.

Он медленно отступает по коридору, не сводя с меня взгляда, и лишь когда я толкаю дверь своей комнаты и переступаю порог, наконец отворачивается. Стоит двери закрыться за моей спиной, как я прижимаю ладонь к бешено колотящемуся сердцу и, прислонившись к двери, медленно сползаю на пол.

И перед глазами у меня стоит только его улыбка.

Кажется, я и вправду схожу с ума. Мне необходимо взять себя в руки, пока чувства не подтолкнули меня к какой-нибудь глупости и я окончательно не выставила себя дурой. Что бы Талиесин ни говорил раньше, вполне возможно, он уже успел передумать. Возможно, он решил, что, если позволить нам стать еще ближе, все неизбежно закончится разбитым сердцем.

А может быть, он вспомнил слова предостережения, которые услышал от меня самой в том странном сне.

Наша встреча станет погибелью для нас обоих.

Пожалуй, мне тоже не стоит об этом забывать.

Тяжело вздохнув, я снимаю великолепное платье, переодеваюсь в мягкие льняные штаны и такую же тунику, забираюсь на кровать, поджав под себя ноги, и устраиваю лист пергамента на холодном подоконнике. На несколько мгновений я закрываю глаза, пытаясь удержать недавнее воспоминание: крылья огненной птицы, скользящие по усыпанному звездами ночному небу.

Потом беру в руки стилус и начинаю рисовать.

Поначалу работа продвигается медленно, будто каждый новый штрих приходится извлекать из глубин памяти. Все те редкие разы, когда я позволяла себе рисовать раньше, проходили одинаково: я запиралась в своей комнате в Ордене, запирала дверь и то и дело тревожно оглядывалась через плечо, опасаясь, что Верховная Суинврайг в любой момент отопрет замок своим ключом. Тогда я снова и снова выводила одни и те же знакомые образы, грубо намечая их угольком: талисман Ордена, звездную брошь, скреплявшую каждый плащ, пару крыльев…

Даже тогда меня неизменно тянуло именно к ним.

Все это время где-то в глубине моего сознания скрывалось нечто важное, а я даже не подозревала об этом.

Часы незаметно сменяют друг друга, а линии ложатся на пергамент все увереннее и быстрее, пока я почти не нависаю над рисунком, полностью растворившись в работе. Я настолько поглощена каждым новым штрихом, что перестаю думать о сне и замечаю наступление утра лишь тогда, когда далекий горизонт начинает окрашиваться в нежно-розовый цвет. Пальцы ноют от того, как крепко я сжимаю стилус, но остановиться не могу, боясь, что стоит мне сделать паузу, как образ снова ускользнет.

Наконец я устало выдыхаю и откидываюсь назад. Перед глазами все слегка плывет от усталости, ноги затекли, а портрет огненной птицы все еще далек от совершенства. И все же, глядя на него, я чувствую, как понемногу затягивается та ноющая пустота, что поселилась во мне с тех пор, как мы нашли гнездо.

Это та самая птица из моего прошлого, о которой говорил Талиесин. Та, о которой я когда-то забыла. Но одного взгляда на этот рисунок хватает, чтобы понять: я любила ее всем сердцем, хотя по-прежнему почти ничего о ней не помню.

По щеке медленно скатывается слеза. Она была мне дорога. Я потеряла ее, так и не получив возможности оплакать как следует. Орден отнял у меня даже воспоминания о ней. Но я верну их.

Я верну себе абсолютно все.

И сокрушу власть Ордена над этим миром.

Кажется, ночь пролетела слишком быстро. Я почти не спала. На...

Кажется, ночь пролетела слишком быстро. Я почти не спала. На пальцах все еще темнеют пятна чернил, а ноги отзываются тупой ноющей болью после целой ночи, проведенной на корточках у подоконника, где я рисовала, не отрываясь, пока усталость наконец не взяла верх и не заставила меня отложить рисунок. К тому моменту, когда я наконец сдалась усталости, замок уже начал просыпаться. По коридорам разносились голоса, в воздухе плыл теплый запах овсянки, и сама крепость понемногу оживала, словно жизнь просачивалась сквозь древние каменные стены.

Недолгий сон лишь немного притупил усталость. Я умываюсь, натягиваю длинную тунику, свободные штаны и крепкие кожаные сапоги. Гул голосов приводит меня в главный зал, где приготовления к нашему отъезду уже идут полным ходом. У большого стола собрались несколько человек, внимательно изучая карту королевства. Другие без устали перетаскивают припасы, складывая их в деревянные ящики. Повсюду кипит работа, и кажется, будто ради этой поездки здесь собралось едва ли не все восстание.

За распахнутыми дверями уже виден внутренний двор, где выстраивается конвой. Лошадей ставят в ряд, тщательно закрепляют на них вьюки, а в самом центре стоит арфа, крепко привязанная к потрепанной непогодой телеге, давно пережившей лучшие времена.

Впереди нас ждет неделя пути, может, чуть меньше, а может, чуть больше, в зависимости от дорог, погоды и всего, что еще может подбросить нам судьба.

Сквозь толпу я замечаю Гвенидд, Риан и Гетина. Они склонились над картой, о чем-то горячо споря, и, едва увидев меня, Риан подзывает меня ближе.

— Доброе утро, — говорит она, скользнув взглядом по моим покрасневшим глазам и испачканным чернилами пальцам. К моему облегчению, она никак это не комментирует. — Поешь что-нибудь и собирайся. Выезжаем в полдень.

— Вы времени даром не теряете, — замечаю я.

Гвенидд коротко кивает, недовольно поджав губы.

— Королевская армия уже в пути. Сегодня утром они направлялись к нашему старому лагерю в руинах, но мы не можем позволить себе задерживаться и рисковать тем, что нас увидят, когда мы покинем это место. Разведчики есть не только у нас.

Грудь сжимает тревога.

— Думаешь, это безопасно?

— Настолько безопасно, насколько вообще может быть сейчас, — мрачно отвечает Риан. — Но выбора у нас нет. Нужно уходить.

После этого разговор обрывается, и я понимаю, что времени на новые вопросы уже не осталось.

По дороге из большого зала я замечаю Талиесина у арочного прохода в коридор. Брин не находит себе места у его ног, беспокойно мечется и сердито стрекочет прямо на его сапоги.

Талиесин тяжело вздыхает и проводит ладонью по лицу.

— Прости, Брин. Тебе нужно остаться здесь, где безопасно.

Вместо ответа Брин лишь снова возмущенно застрекотала и с силой хлестнула хвостом по каменному полу.

— Я скоро вернусь за тобой, — добавляет он, присаживаясь перед ней на корточки. — Обещаю.

Брин и не думает успокаиваться, и я даже не знаю, что говорит обо мне то, как легко я понимаю, что она чувствует.

По пути я заглядываю на кухню, беру немного черствого хлеба с маслом, а затем возвращаюсь в свою комнату собрать вещи. Их у меня совсем немного, поэтому сборы занимают всего пару минут. Когда я убираю рисунок в сумку, пальцы вдруг начинают дрожать.

Этот рисунок заставил всплыть крохотный обрывок памяти. Имя. Чувство, неразрывно связанное с ним. Больше ничего. Сколько еще рисунков мне придется сделать, прежде чем память наконец вернется ко мне целиком? И возможно ли это вообще, или я лишь безуспешно пытаюсь ухватиться за тени прошлого?

Я отгоняю эти мысли и бережно убираю пергамент в сумку. Сколько бы времени ни понадобилось, я все равно докопаюсь до правды.

В полдень, как и обещала Риан, наш отряд выступает в путь. Бойцы, разведчики и вьючные животные выстраиваются в длинную процессию. К нам присоединяются Арианелл, один из повстанцев, обученный кузнечному делу, и еще один, искусный целитель. Чуть позади две лошади тянут телегу с арфой, теперь укрытой толстыми одеялами и так крепко стянутой веревками, что груз надежно закреплен.

Те, кто идет пешком, начинают спускаться по лестнице, а лошадей ведут по крутому пандусу, спиралью огибающему утес и уходящему в долину. На этот спуск уходит почти весь день, и к тому моменту, когда под моими сапогами наконец оказывается мягкая трава, ноги гудят от усталости, дыхание сбивается, а я мечтаю лишь о том, чтобы хоть немного передохнуть.

Но отдыхать никто не собирается. Мы продолжаем путь через безлюдные холмы, пока последние отблески заката не меркнут за горизонтом и мир не погружается в густую, почти осязаемую темноту. Лишь тогда отряд останавливается, чтобы разбить лагерь. Почти сразу Гвенидд вместе с двумя разведчиками отправляется следить за передвижением королевской армии.

Огненная птица сопровождала нас всю дорогу. Оставшиеся разводят костер, отбрасывающий вокруг теплый круг света. Один за другим вырастают шатры, колья глубоко уходят в землю, чтобы ночной ветер не сорвал полотно. Когда мой шатер наконец готов, я устраиваюсь у огня между Талиесином и Арианелл. Талиесин привычным движением обнимает меня за талию, его ладонь согревает мне поясницу, и при этом он ни на миг не прерывает разговор с Мейригом, сидящим по другую сторону.

Я как раз успеваю заметить, как огненная птица низко проносится над землей, высматривая мышей в высокой траве.

— Держи, милая, — говорит Арианелл, протягивая мне флягу. — Это быстро согреет тебя изнутри.

Я с благодарностью делаю глоток. Горькая жидкость обжигает горло и огнем растекается внутри. Я тут же начинаю кашлять, несколько раз ударяю себя в грудь и торопливо смаргиваю выступившие на глазах слезы. Арианелл лишь смеется.

— Отвратительная гадость, зато помогает, — говорит она. — Ну как ты?

— Я совершенно выбилась из сил, — признаюсь я. Потом запрокидываю голову, всматриваясь в темное небо, и меня неожиданно охватывает странное, тихое спокойствие. — Но мне здесь нравится. В этой глуши. Там, в Каэр Драэн, я всегда думала, что за пределами города простирается лишь бесплодная пустошь. Оказывается, настоящая жизнь — здесь, на воле, а не за каменными стенами.

Арианелл улыбается, и ее взгляд становится удивительно теплым.

— Из тебя вышла бы поэтесса, милая.

— Спасибо, но я куда охотнее стала бы художницей. Тем, кто может запечатлеть увиденное и показать другим его красоту, чтобы мир казался не таким одиноким. Если бы мне удалось подарить это чувство хотя бы одному человеку… — Я пожимаю плечами. — Думаю, тогда я была бы счастлива.

— Ты уже что-нибудь нарисовала? — тут же оживляется она.

Жар приливает к щекам.

— Кое-что. Но получилось не очень.

— Глупости. В искусстве не бывает «хорошо» или «плохо». Есть только искренность. Я с удовольствием посмотрела бы.

Некоторое время я колеблюсь, но потом подтягиваю сумку к себе на колени и достаю рисунок. Пальцы едва заметно дрожат, когда я протягиваю его Арианелл. Стоит ей взглянуть на рисунок, как выражение ее лица смягчается. Она долго и внимательно рассматривает неровные линии, словно всматривается не в них, а в чувства, которые я вложила в этот рисунок.

— Я обожаю огненных птиц. — Она возвращает мне рисунок. — Он прекрасен, Ангарад. Правда. И совсем неважно, насколько хорошо он выполнен. Главное, что он искренний. Это невозможно не почувствовать.

Я смущенно толкаю ее плечом в ответ на такие слова. Прежде никто и никогда не видел моих рисунков, даже Осиан. Я всегда знала, что однажды он непременно обратит против меня все, что было мне дорого. Теперь я понимаю, что это предчувствие меня не обмануло.

Я убираю рисунок обратно в сумку, и постепенно мы начинаем говорить совсем о другом. Мы едим, пьем, смеемся. Мы с Талиесином задерживаемся у костра дольше остальных, немного разговариваем, а потом разговор сам собой стихает, и мы просто сидим рядом, молча слушая, как ветер проносится над лагерем. Лишь поздно ночью каждый из нас расходится к своему шатру, чтобы хоть немного поспать.

День за днем наш путь обретает привычный ритм, который, к моему собственному удивлению, начинает мне нравиться. Мы идем до самых сумерек, разбиваем лагерь под беззвездным небом, проводим вечер у костра, а с первыми лучами солнца снова поднимаемся в путь. Каким бы долгим и утомительным ни было наше путешествие, дорога обходится без происшествий.

Так продолжается до тех пор, пока мы не выходим к реке.

Ллин Оэрва — ледяная река, берущая начало в горах Хираэт, на вершинах которых когда-то возвели Обсерваторию. Ее узкие бурные пороги ревут с такой силой, что кажется, стоит человеку оказаться в воде, и течение тут же утянет его в глубину, не оставляя надежды выбраться обратно. Обычно путники пересекают реку по Мосту Богов — широкой каменной арке, которую, по преданию, возвели сами небожители, ведь ни одному смертному не под силу было бы создать подобное.

Но, добравшись до берега, мы обнаруживаем, что от моста почти ничего не осталось. С обеих сторон торчат лишь выщербленные обломки, будто кто-то камень за камнем снес весь пролет.

— Ну, твою же мать, — бормочет рядом Талиесин, устало запуская пальцы в волосы.

Риан нервно расхаживает во главе отряда. Каждый ее шаг выдает растерянность. Мы уже несколько дней в пути, а тропа, ведущая в горы, находится совсем рядом. Тропа хорошо видна отсюда: она проходит через небольшую рощу на другом берегу и исчезает в густых зарослях на склоне. Вот только добраться до нее можно лишь одним способом — переправившись через реку, а сейчас это попросту невозможно.

Река слишком бурная, чтобы переплыть ее, не говоря уже о том, чтобы благополучно переправить арфу.

— Что нам делать? — Риан резко оборачивается к нам, уже не скрывая тревоги.

Гетин задумчиво смотрит на бурлящую воду.

— Возможно, придется идти вниз по течению, пока течение не ослабеет настолько, чтобы мы смогли переправиться.

— До такого места несколько недель пути, Гетин, — резко отвечает она.

— Либо нам остается только повернуть назад, — возражает он, кивнув в сторону реки. — Тогда мы рискуем быть замеченными королевской армией вместе с арфой. Нас здесь всего двенадцать бойцов. Этого слишком мало.

— Четырнадцать, — жестко поправляет его Риан. — Если считать Ангарад и Талиесина. И потом, у нас есть магия Талиесина.

— И он сам сказал, что не сможет заморозить целую армию, — раздраженно бросает Гетин. — Послушай, я понимаю…

— Нет. Но я могу заморозить реку прямо здесь, — тихо произносит Талиесин.

Я невольно задерживаю дыхание и поднимаю на него взгляд. Брови у него нахмурены, словно он пытается решить неразрешимую задачу.

— Ты уверен, что тебе это по силам? — с сомнением спрашивает Риан.

— Справлюсь. — Он коротко кивает. — После этого мне потребуется время, чтобы прийти в себя, но переправить всех на другой берег я смогу.

— Тогда говори, что делать.

Талиесин расстегивает плащ и сбрасывает его на землю, словно перед этим ему необходимо избавиться от всего, что может стеснять движения.

— Течение будет давить на лед, поэтому времени у нас почти не останется. Перебирайтесь быстро, но осторожно. Я сделаю лед настолько прочным, насколько сумею, однако не могу обещать, что он выдержит, если кто-нибудь упадет.

Риан тяжело сглатывает.

— Хорошо. Тогда начинаем. — Она тут же повышает голос, обращаясь ко всем: — Слушайте внимательно!

Пока она объясняет план всему отряду, я иду вслед за Талиесином к самому берегу. Чем ближе мы подходим к реке, тем оглушительнее становится рев воды. Талиесин опускается на колени, погружает пальцы в бурлящую воду и закрывает глаза, словно вслушиваясь в песню, скрытую под этим неистовым ревом.

— Ты уверен, что хочешь это сделать? — тихо спрашиваю я.

Пусть магия не отнимает у него частицы души, как это происходит со мной, она все равно оставляет свой след. Я уже видела, каким обессиленным он становится после того, как пользуется своей силой, и как холод все глубже въедается в его кожу.

Не открывая глаз, он едва заметно кивает.

— Другого выхода нет.

Я осторожно кладу ладонь ему на плечо, ощущая под ней сдержанную силу.

— Ты говоришь, что не способен на самоотверженность, но это неправда.

— Возможно, — негромко отвечает он, наконец взглянув на меня. Его глаза уже потемнели. — Но сейчас я делаю это не только ради них. После всего пережитого я кое-что понял.

От серьезности, прозвучавшей в его голосе, у меня перехватывает дыхание.

— Я верю, что звезды, Баллада… все это каким-то образом связано с твоими воспоминаниями. Если нам удастся вернуть небо, ты вернешь себе то, что потеряла. — Он на мгновение замолкает. — И вспомнишь меня.

И вдруг до меня доходит. Вот почему после той ночи он отдалился. Не потому, что передумал или испугался стать моей погибелью. Просто между нами уже существовало нечто задолго до всего этого. Что-то связывало нас в его снах. Я давно об этом догадывалась, но услышать это от него… От этой мысли внутри все болезненно сжимается. Меня накрывает тоска по воспоминаниям, до которых я не могу дотянуться, по той части собственной жизни, которая была у меня отнята.

И он не хочет переступать эту черту, пока я сама не вспомню.

Пока я не смогу посмотреть ему в глаза и понять, что мы значили друг для друга.

Я с трудом сглатываю.

— Я могу хоть чем-нибудь помочь?

— Можешь. Благополучно перебраться через эту реку, — хрипло отвечает он. — Потому что, если ты сорвешься в реку, боюсь, у меня не останется другого выбора, кроме как броситься за тобой.

— Куда ты, туда и я, — шепчу я, чувствуя, как грудь болезненно сжимает.

В ответ он лишь крепче сжимает мою руку.

— Куда ты, туда и я. Даже если этот путь ведет во тьму.

Отряд замер в напряженном молчании. Даже лошади, кажется, чувствуют опасность...

Отряд замер в напряженном молчании. Даже лошади, кажется, чувствуют опасность и беспокойно переступают копытами по каменистому берегу. Если бы не рев реки, это напряженное молчание буквально оглушало бы. Талиесин опускается на колени у самого края порогов и едва касается воды костяшками пальцев.

Почти мгновенно по реке стремительно разбегаются извилистые ледяные жилы, расползаясь, словно вьющиеся лозы по камню. Температура вокруг резко падает, и этот мороз обжигает не хуже огня. Едва начав формироваться, ледяной мост жалобно стонет, а затем с оглушительным треском покрывается трещинами под яростными ударами бурного течения.

За нашими спинами по рядам повстанцев прокатывается испуганный вздох. Но Талиесин лишь стискивает зубы еще сильнее и снова заставляет лед двигаться вперед.

Река яростно сопротивляется и не уступает ему ни пяди, с такой силой обрушиваясь на растущий мост, что в воздух взлетают брызги ледяного тумана. Лед и вода борются за господство. Медленно, шаг за шагом, лед начинает теснить течение, пока наконец не соединяет оба берега.

Талиесин закрывает глаза. Несмотря на пронизывающий холод, на его лбу выступают капли пота. Лед становится шире и толще, все глубже врастая в русло реки.

— Идите, — хрипло произносит он, и его голос едва не тонет в непрерывном треске льда и яростном реве воды, обрушивающейся на мост.

Я вскакиваю на ноги и поворачиваюсь к Риан.

— Вперед.

— Нет, — тут же хрипло отзывается Талиесин. — Ты первая.

— Талиесин, я…

— Черт возьми, Ангарад, первой идешь ты! — Он погружает руку еще глубже в лед, и по мосту с оглушительным треском проносится широкая трещина, но почти сразу затягивается под действием его магии. Вся его рука дрожит от напряжения. — Перестань меня отвлекать и иди.

— Просто послушай его, — мягко говорит Риан, легонько подталкивая меня ладонью в спину. — Все будет хорошо. Мы сразу пойдем за тобой.

Я хмурюсь. Арфа гораздо важнее, и переправить ее следовало бы первой. Но одного взгляда на напряженное лицо Талиесина хватает, чтобы понять: спорить сейчас бессмысленно.

Я осторожно ступаю на лед. Каждая мышца в моем теле натягивается до предела. Мост едва заметно вздрагивает под моими сапогами. Холод проходит до самых костей. Под мутной ледяной толщей яростно бурлит темная вода.

Я заставляю себя отвести взгляд.

Вместо этого смотрю только вперед, на противоположный берег, и медленно продвигаюсь шаг за шагом, разведя руки в стороны, чтобы удержать равновесие. Течение с такой яростью бьет по мосту, что дрожь от этих ударов отдается у меня в ногах.

Позади меня приходит в движение весь отряд. Голос Риан перекрывает рев реки, быстро раздавая распоряжения, пока телега с натужным скрипом первой ползет по льду. Лошади тревожно ржут, с трудом удерживаясь на скользком льду, пока их настойчиво подгоняют вперед.

И в этот миг мост оглашает оглушительный треск. У меня замирает сердце, и я оборачиваюсь прежде, чем успеваю себя остановить.

Талиесин все так же стоит на коленях у самого берега, погрузив одну руку глубоко в лед и низко опустив голову. Изморозь уже поднялась до самого плеча, покрыв темную ткань его рукава белыми узорами. Каждые несколько секунд по мосту с громким треском разбегаются новые трещины, но почти сразу затягиваются под действием его магии.

— Двигайся дальше! — ревет Риан.

Стиснув зубы, я отворачиваюсь и заставляю себя идти вперед.

Чем дальше я иду, тем беззащитнее себя чувствую. Подо мной бушует яростная река, и лишь сила воли Талиесина не дает мосту рухнуть. Ледяной туман хлещет по лицу, пальцы ноют от холода, а телега позади меня ползет мучительно медленно.

Наконец мои сапоги касаются земли. Я с трудом сглатываю ком, подступивший к горлу, и, едва ступив на берег, чуть не спотыкаюсь. По всему телу прокатывается волна облегчения.

Но облегчение длится всего мгновение. Я сразу же оборачиваюсь, и дыхание вырывается изо рта белым паром, пока я смотрю через реку. Отсюда мост кажется пугающе тонким и хрупким. Люди один за другим перебираются через реку так медленно, что ожидание становится почти невыносимым.

А Талиесин все так же стоит на коленях, не позволяя мосту рухнуть одной лишь силой воли.

— Ангарад, — раздается знакомый голос из-за деревьев, окаймляющих берег за моей спиной.

Мир вокруг словно замирает. Сердце начинает болезненно колотиться, и я медленно оборачиваюсь. Осиан стоит у самой кромки леса, совсем один. На нем кожаный доспех Ордена, а у ворота поблескивает звездная брошь. Золотистый свет его глаз манит меня, словно свеча во тьме.

Это ловушка.

— Что тебе нужно? — спрашиваю я холодным голосом, какого никогда прежде не позволяла себе в разговоре с ним. Потом тут же добавляю: — Хотя нет. Лучше ответь, какого черта ты здесь делаешь?

— Я пришел сказать тебе кое-что, Ангарад, — произносит он почти умоляюще. Он медленно поднимает руки, показывая, что безоружен, словно проблема была в оружии, а не во всем остальном.

Я бросаю быстрый взгляд через плечо. Отряд уже преодолел почти три четверти переправы. Если я слишком рано подниму тревогу, начнется паника. Я не могу так рисковать. Стоит начаться панике, мост может не выдержать, и все они рухнут в бурлящую реку.

Когда я снова смотрю на Осиана, оказывается, что он по-прежнему стоит на месте. Но в его глазах вспыхивает какой-то странный блеск, от которого мне становится не по себе.

— Ты здесь один? — требую я.

— Ангарад, ты должна вернуться со мной, — продолжает он, и в его голосе звучит почти отчаянная мольба. — Произошло ужасное недоразумение. Орден никогда не причинит тебе вреда. Надеюсь, ты это понимаешь. Они пытаются восстановить то, что было утрачено, и исцелить расколотое небо. — Его взгляд скользит к переправе за моей спиной. — Это повстанцы хотят прибрать к рукам всю магию. Подумай сама. У них ничего нет. Если они получат магию, то окончательно разорвут наше королевство на части и будут править всеми нами.

Сердце все так же бешено колотится. За всю мою жизнь, или хотя бы за ту ее часть, которую я помню, Осиан никогда не разговаривал со мной так мягко. В его голосе всегда звучала жесткость. Раньше я этого не замечала. Теперь я вижу это совершенно ясно.

— Ты не ответил на мой вопрос. Ты здесь один?

Мой голос становится еще холоднее.

Все его тело вздрагивает, словно он пытается сопротивляться приказу, будто что-то внутри него отчаянно пытается этому противиться. Но он не может. Никто из них не может.

— Нет, — наконец вырывается у него.

И тогда мир действительно замирает.

Я отчаянно оглядываюсь через плечо. Телега уже почти достигла берега. Еще немного, и колеса коснутся гальки. Я уже знаю, что произойдет дальше: люди, которых Осиан прячет в лесу, ринутся вперед, чтобы захватить арфу. Но если повстанцы сейчас повернут назад, они уже не успеют добраться до противоположного берега. Талиесин выглядит так, будто вот-вот рухнет без сил. Он держится на пределе.

Я резко оборачиваюсь к Осиану; сердце бешено колотится в груди.

— Что вы собираетесь делать?

— Убить повстанцев и забрать арфу, — отвечает он без малейшего колебания.

Меня захлестывают страх и ярость.

— А что будет со мной? — вырывается у меня, и голос предательски срывается.

— Для тебя уже приготовили цепи. — На его челюсти дергается желвак. — Мы должны вернуть тебя в подземелья Каэр Драэн.

— Значит, разговаривать со мной тебе вовсе не хотелось, — шепчу я. — Тогда скажи, как ты здесь оказался, Осиан? Почему ты больше не в лаборатории?

— Они решили, что ты скорее послушаешь меня, поэтому отправили меня сказать именно то, что ты сейчас услышала.

Шею обжигает жар.

— Значит, они снова используют тебя против меня. Снова. — Слезы жгут глаза, затуманивая зрение. — Сколько во всем этом было правды, Осиан? В нашей дружбе?

Он опускает взгляд.

— Сначала все было по-настоящему. Но последние несколько лет — уже нет. Мне отвели роль человека, который должен был удерживать тебя рядом с Орденом.

Что-то острое словно впивается мне под ребра. Я больше не в силах это слушать.

Позади меня колеса с грохотом выезжают на гальку, и новая волна паники пронзает все тело. Если я сейчас ничего не сделаю, через несколько минут они все будут мертвы.

— Оставь нас в покое! — кричу я Осиану, вкладывая в голос всю властность, на какую только способна. Впервые в жизни я жалею, что моя магия не властна над воскрешенными.

Но Осиан не ревенант, а значит, моя магия над ним бессильна. Поэтому, когда он поднимает руку и резко опускает ее, подавая знак тем, кто пришел вместе с ним, я разворачиваюсь и бросаюсь бежать.

— Здесь Орден! — кричу я повстанцам. — К оружию!

На лице Риан лишь на миг появляется растерянность, но она тут же исчезает.

Одним стремительным движением Риан выскакивает из-за телеги, выхватывая меч. Остальные бойцы, уже перебравшиеся на этот берег, быстро обходят повозку, и только Талиесин остается по ту сторону реки. Сквозь ревущий поток наши взгляды встречаются, и я успеваю увидеть на его лице отчаяние и ярость.

Но задержаться на этом взгляде хотя бы еще на миг я не могу.

Я выхватываю кинжал из ножен на бедре и бросаюсь к повстанцам, собравшимся у берега. Из-за деревьев один за другим выходят служители Ордена. Их около десятка. Между двумя отрядами повисает тяжелая тишина. Никто не двигается.

Ладонь становится влажной, и я еще крепче сжимаю рукоять кинжала. За спиной слышится треск ломающегося льда и нарастающий рев порогов, но я не позволяю себе даже шелохнуться. Стоит кому-нибудь пошевелиться, и этот берег мгновенно захлестнет хаос.

— Отдайте нам арфу, — произносит Мэлор, выходя вперед. Разумеется, Осиан привел с собой именно его. — И тогда никому не придется умирать.

Я стискиваю зубы.

— Осиан уже сказал мне, что вы собираетесь перебить нас всех.

— Нас? — Мэлор вскидывает бровь. — Верховные Суинврагеды уверяли, что ты никогда не примкнула бы к восстанию, что тебя удерживают здесь против воли или что произошла какая-то ошибка. Но вот ты стоишь передо мной, живешь среди них, делишь с ними грязь и лишения. Совсем как одна из тех червей, которыми вы все и являетесь.

Я с презрением плюю себе под ноги. Ярость медленно поднимается во мне, словно змея, готовая к броску.

— Лучше быть червем, чем мясником, который служит лжецу.

Лицо Мэлора мрачнеет. Он поворачивается к своим Ритфелвир.

— Убейте всех, кроме Суинврайг. Ее забираем живой.

Ритфелвир выступают вперед единым строем. Мэлор остается в центре, остальные расходятся за его спиной ровными треугольными рядами. Несколько долгих мгновений никто не решается нарушить строй. А в следующий миг обе стороны одновременно бросаются вперед.

Сталь сталкивается со сталью, и этот резкий звон перекрывает даже рев реки. Гетин первым бросается вперед и принимает на себя первый удар, пока Бриок перехватывает бойца рядом с ним. Их клинки со свистом рассекают воздух и с оглушительным грохотом сталкиваются с оружием противника.

Повстанцы идут на прорыв, врезаясь в строй Ритфелвир, и в одно мгновение все вокруг превращается в сплошное месиво из стали, крови и ярости. Я невольно отступаю к телеге, не понимая, что делать. Рукоять кинжала скользит во влажной ладони.

Для меня он почти бесполезен. Я загоняю кинжал обратно в ножны и тянусь к ближайшему противнику. Стоит мне только вцепиться кому-нибудь в шею… Но все движутся слишком быстро, мелькая в безумном вихре сталкивающихся мечей и боевых топоров.

Позади кто-то вскрикивает, и этот крик обрывается так же внезапно, как и начался.

Я оборачиваюсь прежде, чем успеваю подумать, и вижу кузнеца, лежащего на земле со стрелой в голове. К горлу подкатывает тошнота.

Чуть дальше, у самой телеги, Арианелл пытается оттащить в сторону человека с торчащим из груди мечом, чтобы его не растоптали. У нее дрожат губы, когда она прячется за колесом. Ей не место посреди этой бойни, но уйти ей некуда.

Мейриг проносится мимо меня с высоко поднятым мечом.

На него сразу бросаются двое. Он отбивает первый удар, вонзает клинок в живот второму и легко проскальзывает между ними, словно проделывал это сотни раз. Но в следующую секунду сбоку появляется третий Ритфелвир с мечом в одной руке и кинжалом в другой.

Мейриг успевает развернуться ему навстречу, но замечает второе лезвие лишь тогда, когда оно уже входит ему в шею. В воздух взметается алая дуга крови, и его тело мгновенно обмякает.

Ритфелвир с силой выдергивает клинок.

Мейриг падает.

Несколько долгих мгновений я просто не понимаю, что вижу. Разум отказывается принимать происходящее. Из шеи Мейрига хлещет кровь, а битва продолжает бушевать вокруг него, будто ничего не случилось. Но этого не может быть. Сегодня вечером он должен сидеть у костра, ухмыляться и поднимать кружку за еще один удачный день пути. Он снова укажет пальцем в небо на огненную птицу, как делал всегда, и скажет, какая она прекрасная.

Мысли путаются, мир теряет очертания, а грохот битвы словно начинает отдаляться. Перед глазами вспыхивают чужие, но мучительно знакомые образы: огромные крылья, распахнутые перед броском, ревущее пламя, кровь, заливающая землю. Я уже была в такой битве. Очень давно. Словно это было в другой жизни.

И только яростный рев Бриока вырывает меня обратно в настоящее. Он пробивается к телу Мейрига, и его лицо багровеет не то от ярости, не то от крови, покрывающей землю. Скорбь сотрясает его широкие плечи, но в следующий миг на него налетает очередной Ритфелвир, вынуждая снова вступить в бой.

Мейриг уже не поднимается.

Меня захлестывает обжигающий жар.

С яростным криком я бросаюсь прямо в этот водоворот, ныряю под свистящий клинок и мертвой хваткой вцепляюсь в горло человека, убившего Мейрига.

—Марволаэт , — шиплю я, впиваясь пальцами в его кожу.

Его глаза закатываются, и жизнь покидает его в одно ослепительное мгновение. Я даже не ощущаю привычного укола магии и почти не замечаю, как вместе с ней начинает рушиться мой разум. Ярость поглощает все без остатка, словно зверь, которого слишком долго держали взаперти.

Надо мной распахиваются крылья.

Я резко трясу головой. Сейчас не время для воспоминаний. Но когда их тень снова скользит по земле, я вдруг понимаю: это не воспоминание.

Нет. Они настоящие.

Сердце подскакивает к самому горлу.

Огненная птица.

Потоки пламени проносятся по земле за спинами бойцов Ордена. Вражеские воины шарахаются в стороны, и этой короткой заминки оказывается достаточно, чтобы Бриок успел вонзить меч в грудь еще одному противнику. Сквозь густой дым я замечаю Осиана. Он стоит, не сводя глаз с огненной птицы, словно завороженный. Но уже в следующую секунду резко разворачивается и бросается прямиком к телеге.

— Арфа! — кричу я изо всех сил, надеясь, что меня кто-нибудь услышит.

Но звон стали заглушает мой голос. Все остальные звуки тонут в реве пламени, охватившего лес.

Осиан подбегает к телеге и с силой дергает стягивающие ее путы. Веревки рвутся в его руках, словно хрупкие прутики. Он срывает арфу, легко спрыгивает на землю и бросается прочь с той сверхъестественной скоростью и силой, которыми может обладать только Ритфелвир.

Ритфелвир, усиленный своей Суинврайг.

Но как? Ведь я была его Суинврайг. Я вырвала из себя талисман.

Они заменили меня.

Я бросаюсь к телеге, отчаянно пытаясь его остановить, но кто-то обхватывает меня за талию и с силой дергает назад. Я кричу, вырываясь из чужой хватки.

Резко извернувшись, я с силой вбиваю каблук ему в ступню и одновременно переношу вес тела в сторону. Его хватка слабеет всего на миг, но этого оказывается достаточно. Я выскальзываю из его рук и, едва удержавшись на ногах, снова бросаюсь вперед. Пульс грохочет в ушах так громко, что заглушает все вокруг. На другом берегу реки Талиесин по-прежнему стоит на коленях. Его бьет дрожь, пока он наблюдает за битвой. Темно-синие вены проступили по всей его коже, а глаза стали чернее самой ночи.

Ритфелвир снова тянется ко мне, и его лицо перекашивает злоба. Я со всей силы бью его коленом в пах. Он сгибается пополам, захлебнувшись глухим рыком боли.

В этот миг огненная птица обрушивает новый поток пламени у него за спиной. Совсем рядом раздаются отчаянные крики. Ритфелвир на мгновение замирает, а затем резко разворачивается и бросается к холмам. Остальные устремляются следом мгновение спустя.

И сквозь густой дым бежит Осиан, крепко прижимая арфу к груди.

Он ни разу не оглядывается.

— Риан. — Осторожно трясу её за плечо, уже боясь...

— Риан. — Осторожно трясу её за плечо, уже боясь увидеть самое страшное, но она лишь с глухим стоном перекатывается на спину. На левой щеке быстро наливается густой лиловый синяк, из искривленного носа течет кровь, липкими алыми дорожками стекая по коже. Она молча сжимает мою руку и, опираясь на нее, поднимается на ноги. Некоторое время просто стоит, медленно обводя взглядом поле недавней бойни, пока слезы смывают грязь, оставляя на её щеках чистые дорожки.

— Нам нужно собрать мертвых, — тихо произносит она.

Я киваю, заранее ненавидя слова, которые все равно должна сказать.

— Они вернутся с подкреплением.

— Собрать мертвых, — повторяет она так, словно сейчас существует только это. — Мы вознесем молитву богам, прежде чем двинемся дальше. — Затем её взгляд останавливается на телеге. — Свитки?

— В безопасности, у Талиесина. Он всё ещё на том берегу.

— Передай ему, что мы выступаем через час, хотя я, черт возьми, понятия не имею, куда нам теперь идти. — На её лице на мгновение отражается боль. — Если у тебя есть хоть какие-то мысли, Суинврайг, сейчас самое время ими поделиться.

— Может быть, нам стоит повернуть назад?

Едва эти слова срываются с моих губ, я уже понимаю, почему этот путь невозможен.

Мост Богов уничтожен, а Талиесин слишком слаб, чтобы создать новый. Обходной путь займет недели, и к тому времени Ритфелвир успеют привести подкрепление. Даже если этого не случится, нас уже будет ждать королевская армия.

Риан крепко сжимает мое плечо, затем отворачивается и исчезает среди тел, устилающих землю. По моим подсчетам, мы потеряли четверых, тогда как Орден — шестерых. Победа досталась нам слишком дорогой ценой. Каждая потерянная жизнь становится новой раной для восстания.

И Осиан забрал арфу.

Я никогда прежде не видела, чтобы он двигался с такой скоростью, даже когда сама вливала в него огромное количество магии. Эта мысль не дает мне покоя.

Повернувшись к реке, я вижу, что Талиесин уже переправляется к нам. От Моста Богов остались только обломки, медленно плывущие по течению, но их хватает, чтобы добраться до нашего берега. Последние несколько метров он скользит на ледяной плите, пригнувшись почти к самой поверхности льда, а Арианелл и остальные подтягивают его с помощью брошенной веревки.

Я бросаюсь вниз по берегу и, едва его сапоги касаются земли, оказываюсь в его объятиях, крепко прижимаясь к нему. Он промок до нитки и дрожит всем телом, дышит часто и тяжело, а в холодном воздухе, пропитанном запахом дыма, клубится пар. Отстранившись, я всматриваюсь в его лицо и осторожно обхватываю ладонями бледные, тронутые синевой щеки.

— Талиесин, — едва слышно шепчу я. — Ты в порядке?

— Они пытались забрать тебя, — хрипло отвечает он, и на его челюсти ходит желвак. — А меня не было рядом.

— Но ты был, — так же тихо возражаю я. — Один только взгляд на тебя придал мне сил.

— Я должен был быть здесь, — упрямо повторяет он.

— Ты был рядом именно тогда, когда был нужен больше всего.

При этих словах его глаза на мгновение закрываются, словно мои слова ранят его сильнее любого клинка.

Он вдруг теряет силы и начинает оседать. Я успеваю подхватить его за талию, а в следующее мгновение к нам подбегают Гетин и Бриок, подставляя ему плечи. Вместе мы помогаем Талиесину добраться до телеги, где он осторожно ложится на спину. Он по-прежнему дышит тяжело и неровно.

Неподалеку Арианелл бесцельно бродит кругами, будто окружающий мир перестал для неё существовать. Ее взгляд остается пустым и расфокусированным.

Я подхожу ближе.

— Арианелл… не могла бы ты найти для него хоть немного еды?

Она моргает, словно только сейчас замечает мое присутствие.

— Да. Да, конечно. — Она машинально одергивает тунику, словно на ней надет фартук. Ее ладони перепачканы грязью, и она недоуменно смотрит на них, будто не понимает, когда успела испачкаться.

Пока Арианелл ищет еду в переметных сумках, я забираюсь в телегу и, свернувшись калачиком, устраиваюсь рядом с Талиесином. Начинаю рассказывать обо всем, что произошло, хотя он и сам наблюдал за битвой с другого берега. Сначала он ничего не говорит, а потом молча притягивает меня к себе, крепко прижимает к груди и заключает в объятия.

Я закрываю глаза, вслушиваясь в ровный стук его сердца и позволяя знакомому запаху кожи, льда и рябины окутать меня. Сквозь них едва пробиваются запах речной воды и дыма. Сердце болезненно сжимается, когда в памяти вновь всплывает непрошеный образ. Мы лежим точно так же: моя голова покоится у него на груди, его руки крепко обнимают меня, а вокруг простирается дикий, исковерканный мир, похожий на бесконечный кошмар. И все же тогда, как и сейчас, мы были друг у друга.

Как бы отчаянно мне ни хотелось остаться в этих объятиях, я не могу себе этого позволить. Но этот мир по-прежнему нуждается во мне, и я слишком хорошо знаю, чем еще могу ему помочь.

— Ты справишься? — тихо спрашиваю я.

Его руки сжимаются вокруг меня чуть крепче и лишь потом неохотно размыкаются.

— Да. Иди. Мне просто нужно немного отдохнуть.

Мне приходится оставить его в телеге, хотя кажется, будто вместе с ним остается часть меня самой. Спрыгнув на землю, иду по мелкому хрустящему гравию через поле недавнего боя. В лесу все еще потрескивает огонь, густой дым по-прежнему наполняет воздух, но сам речной берег почти не пострадал. Мои спутники уже собрали павших. Теперь они лежат у самой кромки воды в один ряд, с закрытыми глазами, а клейма предателей отчетливо видны на их коже под лучами солнца. Кто-то сложил им руки на груди, а кто-то заботливо подложил под головы свернутые плащи вместо подушек.

Мне до боли хочется стереть эти клейма с их кожи. Они не предатели Королевства Гвалиа.

Пока я молча всматриваюсь в их лица, ко мне медленно подходит Гвенидд. На ее щеках блестят слезы, и она даже не пытается их вытереть. Туника перепачкана кровью, руки дрожат.

— Ангарад. — Она крепко берет меня за руки. — Пожалуйста… спаси их. Верни их к жизни.

Я до боли прикусываю щеку изнутри, пытаясь унять боль, сжавшую сердце. Никто и никогда не просил меня воспользоваться моим даром с таким отчаянием. Ради сведений — да. Потому что без этого было нельзя — бесчисленное множество раз. Но никогда прежде за этой просьбой не стояло горе такой силы, что, казалось, оно пронизывало каждую клеточку ее тела.

— Я бы очень хотела, — едва слышно отвечаю я, — но долго они не проживут.

Она крепко стискивает зубы и отводит взгляд.

— Ты хотя бы знала Мейрига.

— Недостаточно хорошо. Он смог бы прожить еще несколько дней, но… боюсь, пережить вторую потерю тебе будет еще тяжелее, чем первую.

— Почему? — глухо выдыхает она, вновь поднимая на меня взгляд, полный боли. — Почему твоя магия действует именно так?

— Я не знаю. — Я бессильно опускаю руки. Больше всего на свете я ненавижу чувствовать себя беспомощной. — Если бы только знала. — Потянувшись к Гвенидд, я осторожно сжимаю ее плечо. — Но обещаю: я сделаю все, что в моих силах, чтобы они заплатили за содеянное.

— Клятва, — едва слышно произносит она, склоняя голову. — Я принимаю ее.

Когда Гвенидд уходит, я перевожу взгляд на мертвых Ритфелвир, чьи тела все еще усеивают берег реки. Найдя того, кого убила собственными руками, я опускаюсь рядом с ним на колени. Желудок болезненно сжимается от запаха смерти, уже исходящего от его тела, но мыслями я все еще там, в телеге рядом с Талиесином, как можно дальше от этого кошмара.

Я сжимаю пальцами его горло.

— Анадл эйниоэс.

Потом откидываюсь на пятки и молча жду, лишь на миг морщась, когда резкая боль пронзает лоб. Где-то в глубине памяти рассыпается прахом еще одно далекое воспоминание, но сейчас я не позволяю себе думать об этом. Это не может оказаться напрасным. Иначе выходит, что я зря продолжаю жертвовать собственными воспоминаниями.

Ритфелвир несколько раз растерянно моргает, затем резко садится. Его взгляд беспокойно мечется по сторонам, пока не останавливается на мне. В следующее мгновение он вскакивает на ноги, а на его лице один за другим сменяются ужас и паника. Точно так же было и с Осианом.

— Ты превратила меня в ревенанта, — хрипло произносит он, бледнея еще сильнее и теряя даже ту мертвенную бледность, что еще оставалась на его лице.

— Успокойся, — приказываю я, поднимаясь вслед за ним.

Он тут же расслабляется.

— Да.

— Скажи, куда Осиан унес арфу.

Он вновь вздрагивает всем телом, затем послушно кивает.

— В Обсерваторию.

Я хмурюсь.

— Не в Динас Грим? Тогда объясни мне, что именно происходит.

— Орден унес арфу в Обсерваторию, — произносит он без малейшего выражения. — Остальные силы находятся вместе с королевской армией. Они уничтожат повстанцев и заберут свитки Баллады. После этого король доставит Арауна Могучего в Динас Грим.

Некоторое время я молча хожу взад-вперед, затем бросаю взгляд на повстанцев, прощающихся со своими погибшими товарищами. Над берегом реки тихо звучат молитвы, сливаясь с треском и шипением горящего леса.

— Сколько человек охраняют Обсерваторию?

Он молчит. Я резко оборачиваюсь к Ритфелвиру. Его челюсть сжата так сильно, что кажется, еще немного — и зубы раскрошатся, а по лицу медленно катятся капли пота.

— Скажи, сколько человек охраняют Обсерваторию, — повторяю я, на этот раз жестче.

Он болезненно морщится.

— Двенадцать человек. Только Ритфелвир.

— И с ними не будет ни одного Суинврагеды? Почему?

— Король отправил их всех к своей армии.

Странно.

— Хорошо. — Я указываю на него пальцем. — Оставайся здесь. Не кричи, не шуми и ни с кем не вступай в бой. Теперь ты мой ревенант. Ты не причинишь вреда ни мне, ни тем, кто рядом со мной. Ты меня понял?

— Пошла ты, — бормочет он.

Я лишь одариваю его хищной улыбкой.

— Взаимно.

Риан сидит на берегу, не сводя взгляда с бурных речных порогов. Подойдя к ней, я рассказываю все, что успела узнать. Когда мой рассказ подходит к концу, она долго молчит, прежде чем ответить. Голос звучит глухо, словно каждое слово дается ей с трудом.

— Эти ублюдки из Ордена должны за все заплатить, — тихо говорит она.

— Согласна. — Я бросаю взгляд через плечо на застывшего неподалеку Ритфелвира, в глазах которого все еще пылает ярость. — Мы можем использовать ревенанта, чтобы попасть в Обсерваторию, найти арфу и покончить со всем этим раз и навсегда.

— И ты правда думаешь, что у нас получится? — с горькой усмешкой спрашивает она. — Мы только что потерпели сокрушительное поражение.

— В следующий раз Талиесину не придется тратить почти все силы на ледяной мост, — возражаю я. — С ним, моим ревенантом и теми, кто у нас остался, Орден нас не остановит. К тому же они не будут ждать нашего появления. — Я ненадолго умолкаю, собираясь с мыслями. — Мы справимся, Риан. Я действительно в это верю.

Она кивает, но сомнение в ее взгляде никуда не исчезает.

— Орденом правят тираны. Если они станут еще сильнее, остановить их уже не сможет никто. Мы обязаны найти в себе силы и покончить с их властью над этим миром. Вообще-то именно ты когда-то помогла мне это понять.

— Ты права. — Она глубоко вдыхает и поднимается на ноги. На ее лице больше нет ни боли, ни сомнений. Их место занимает спокойная, несгибаемая решимость.

Она направляется к остальным уже уверенной, целеустремленной походкой. Пока Риан объясняет новый план, я собираю только самое необходимое. Если мы хотим добраться до Обсерватории вовремя, телегу придется оставить.

Через несколько минут мы уже в пути, обходя обугленный, все еще пылающий лес по узкой горной тропе. Гвенидд идет впереди, разведывая дорогу, и каждый час возвращается, сообщая одно и то же: впереди тихо, путь свободен. Сначала тропа плавно огибает подножие горы, но постепенно становится все уже и круче. Когда солнце скрывается за зубчатыми вершинами, Риан молча подает знак остановиться и жестом велит всем укрыться в пещере до рассвета.

Между двумя выветренными каменными глыбами чернеет широкий вход в пещеру, закопченный следами старых костров. Из глубины тянет прохладой, сырой землей и запахом петрикора. У самого входа свод нависает так низко, что приходится пригибаться, но дальше пещера становится просторнее. Где-то в темноте размеренно падают капли воды, и их глухой стук долго перекатывается под каменными сводами.

К тому времени, когда мы наконец забираемся внутрь, усталость наваливается на нас тяжелее любого груза. Никто не говорит громче шепота. Внизу, за пределами пещеры, лес все еще догорает, и лишь его угасающее пламя разгоняет стремительно сгущающуюся темноту.

Я помогаю Талиесину расстелить спальный мешок, и он без сил опускается на него. Сон приходит к нему почти мгновенно. Я остаюсь рядом, наблюдая, как синие вены медленно исчезают под его кожей. Ему нужен не один день отдыха, как и всем нам.

Но мир за пределами этой пещеры продолжает гореть и не станет ждать, пока мы наберемся сил.

Пока остальные молча собираются вокруг небольшого походного костра, никто не спрашивает, что будет дальше, потому что ответ известен каждому. Что бы ни ожидало нас в Обсерватории, чего бы ни добивался Орден, это наш последний шанс все остановить. Покинув эту пещеру, мы либо спасем этот мир, либо погибнем, пытаясь его спасти.

Сон никак не приходит, и потому я сижу у входа...

Сон никак не приходит, и потому я сижу у входа в пещеру, прислушиваясь к размеренному дыханию остальных, пока рука сама выводит на пергаменте смутное воспоминание о круглом здании, высеченном из древнего камня. Оно напоминает башню, взмывающую к самым облакам, однако вместо привычной вершины над ним раскрывается купол, оставленный открытым ночному небу, чтобы звездный свет беспрепятственно лился внутрь.

Над раскрытым куполом простиралось бездонное звездное небо.

Серебряным стилусом я рассыпаю звезды по пергаменту, повинуясь какому-то дикому, почти первобытному чувству, которое невозможно объяснить, но невозможно и поставить под сомнение. Каждая звезда ложится именно туда, где ей положено быть, словно я всегда знала их расположение, хотя их здесь сотни, если не тысячи. Рука движется быстрее мысли, легко и уверенно, будто не рисует, а лишь повторяет то, что давно хранится в памяти. Все происходит так же естественно, как дыхание.

Когда последний штрих оказывается на месте, я понимаю, что сердце колотится так сильно, будто я только что сбегала до Каэр Драэн и обратно.

Краем глаза я замечаю движение рядом. Подняв голову, вижу, как Талиесин Винн опускается на камень возле меня. Ледяная синева наконец полностью сошла с его кожи. Он молча переводит взгляд на рисунок.

— Очень хорошо, — говорит он. — Это Обсерватория?

Я сглатываю.

— Думаю, да.

Он долго смотрит мне в лицо.

— Ты помнишь что-нибудь еще? Или кого-нибудь?

— Если ты спрашиваешь, помню ли я наши встречи в твоих снах, то нет. — Мой голос невольно стихает до шепота, а сердце начинает биться еще сильнее. — Ты наконец расскажешь, что между нами произошло?

— Ты много лет являлась мне во снах, но лишь однажды мы действительно встретились, — тихо отвечает он.

— Хм. — Я вопросительно выгибаю бровь. — Пусть я почти ничего не помню, но, Талиесин, я точно знаю, что одним разговором дело не ограничилось.

Едва заметная улыбка касается его губ, но в ней столько тихой печали, что она почти причиняет боль. Он медленно поднимает руку, бережно обхватывает ладонью мою щеку и с мучительной нежностью проводит большим пальцем по коже. В его глазах застыла боль и еще какое-то чувство, которое я не могу назвать, но ощущаю его так ясно, словно у меня в груди появилось второе сердце.

— Всего один раз, — едва слышно произносит он. — Несколько месяцев назад. После этого ты больше не приходила, и я решил, что ты пожалела о том, что позволила этому случиться.

— Только один раз? — почти беззвучно спрашиваю я.

— Поверь, я долгие годы мечтал о той ночи, когда ты наконец пришла ко мне. Еще раньше мне казалось, что между нами существует незримая связь, будто сама судьба раз за разом пыталась свести нас вместе. — Он медленно выдыхает, и в этом хриплом вздохе слышится такая тоска, что у меня сжимается сердце. — И что бы ты ни говорила, все, чего я когда-либо хотел, — быть рядом с тобой. Это все, чего я хочу и сейчас. Даже если мне нельзя к тебе прикасаться, мне достаточно лишь быть рядом с тобой.

— Ты можешь прикасаться ко мне, — шепчу я раньше, чем успеваю остановить себя.

Но, произнеся эти слова, я не жалею ни об одном из них, потому что сейчас больше всего на свете хочу, чтобы он снова ко мне прикоснулся.

На мгновение мне кажется, что он так и не решится. Однако уже в следующую секунду Талиесин медленно подается ко мне, по-прежнему удерживая мое лицо в ладонях, и касается моих губ своими так осторожно, словно меня целует легкое дуновение ветра. Сердце замирает, а желание и мучительная тоска по нему захлестывают меня с такой силой, что становится трудно дышать. Я судорожно сжимаю в пальцах ткань его туники, притягиваю его ближе и отвечаю на поцелуй с такой жадностью, словно все это время мне не хватало именно его.

Из его горла вырывается глухой рык. И тут его контроль рушится. Он впивается в мои губы требовательным поцелуем, руки скользят к моей талии, прижимая меня к себе так крепко, что я ощущаю каждую жесткую линию его тела. Меня окутывает запах кожи и рябины — головокружительный и полностью, абсолютно принадлежащий Талиесину.

Я веду рукой по его плечу, очерчивая его силуэт, неторопливо исследуя его тело, пока не добираюсь до шеи. Мои пальцы ложатся на его кожу, и учащенный стук его сердца словно отзывается в моей груди.

Его ладонь накрывает мою. Он мягко удерживает ее, словно знает: я могла бы остановить его сердце, если бы захотела, и это не имеет никакого значения. Словно он все равно хочет меня, наперекор тому, кто я такая.

Внизу живота вспыхивает вожделение.

Я прикусываю его нижнюю губу. Он стонет, его руки скользят к моим бедрам и направляют меня к себе на колени. Мои колени оказываются по обе стороны от его талии, и я чувствую, как он твердеет подо мной. Меня снова захлестывает обжигающая волна желания.

Он сжимает меня еще крепче, подаваясь ко мне бедрами. В его глазах вспыхивают звезды. Мои ногти впиваются в его плечи, его пальцы впиваются в мои бедра, и жар внутри становится почти невыносимым.

У меня перехватывает дыхание, когда его рука медленно скользит вниз по моему бедру. Он едва касается самого края моего лона, останавливаясь всего в волоске от того места, где нужен мне больше всего. Я ахаю, прижимаясь ближе.

Он одобрительно мычит.

— Талиесин, — шепчу я.

И тут он замирает. Со страдальческим вздохом он отстраняется.

— Я не могу, — хрипло говорит он. — Блядь, я хочу этого, но не могу.

— Потому что я не помню того, что было между нами, — произношу я, пока сердце все еще колотится.

— Это неправильно. — Желвак ходит на его челюсти. — Я помню каждую линию твоего тела. — Его голос становится ниже. — Я знаю твой вкус. Неправильно трахать тебя сейчас, когда я все это помню, а ты нет.

Слова надолго повисают между нами.

Затем его губы кривит горькая усмешка.

— К тому же, я бы предпочел обойтись без зрителей, когда заставлю тебя кричать мое имя. Я хочу быть единственным, кто его услышит.

Я отстраняюсь, и ноющее желание уступает место теплу, которое разливается внутри от его слов.

— Ты хороший человек, — шепчу я. — Многие просто взяли бы то, что хотят, не задумываясь о цене. И состояние духа партнера их бы не волновало.

— То, что ты чувствуешь, всегда будет важно для меня.

Я обвиваю руками его шею, позволяя себе еще немного побыть в его объятиях. Рядом с ним я чувствую себя защищенной, словно наконец обрела опору, и мне кажется, что даже если с небес прольется огненный дождь, пока я в его объятиях, он не сможет до меня добраться. Я внимательно всматриваюсь в его лицо, стараясь запомнить каждую черту и надеясь, что на этот раз мне удастся сохранить ее в памяти: сильный изгиб челюсти, полные губы, излом бровей над льдисто-синими глазами.

Неожиданно меня охватывает непреодолимое желание нарисовать его.

Медленно высвободившись из его объятий, я снова устраиваюсь рядом с ним на земле. Пока роюсь в сумке в поисках последнего листа пергамента, чувствую, что он наблюдает за каждым моим движением. Найдя серебряный стилус, я принимаюсь за рисунок.

Поначалу я украдкой поглядываю на его лицо, чтобы точнее передать каждую черту. Но очень скоро в этом уже нет нужды. Рука сама ведет стилус, словно помнит его лучше, чем я сама помню собственное отражение. Под серебряным острием одна за другой проступают длинная линия шеи, изящный изгиб заостренного уха, а затем над его лбом возникает дуга короны.

Стилус выскальзывает у меня из пальцев, звонко ударяется о камень и падает на землю.

Я неотрывно смотрю на рисунок, чувствуя, как сердце болезненно сжимается.

— Это те самые железные оковы? — с тихим смешком спрашивает он. — Риан знатно посмеется.

— Это не железные оковы, — едва слышно отвечаю я. — Это корона.

— Корона? — Он вопросительно выгибает бровь. — Что ж, когда все это закончится, мы сможем править Землями повстанцев рука об руку. Брин станет Десницей Короля. Ей бы это понравилось.

Я тяжело сглатываю. Ладони становятся такими влажными, что приходится вытереть их о брюки.

— Нет, ты не понимаешь. Я не выдумала ее. Это воспоминание. Ты носишь эту корону.

Но и это еще далеко не все.

— Я ни разу в жизни не носил корону, — говорит Талиесин, и от прежнего юмора в его голосе не остается и следа.

— Носил, — шепчу я, поднимая на него взгляд. — Все боги носили короны. И ты тоже. Ты — Король Зимы.

Его лицо на миг омрачает тень.

— Это невозможно.

— Ты не помнишь своего детства. Ты сам мне об этом говорил.

— Да, но… — Его голос затихает.

— И твоя сила превосходит силу любого другого, — продолжаю я, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Ты один из богов. Ты пережил Уничтожение. Ты просто ничего этого не помнишь.

В его глазах вновь вспыхивает древняя тьма, и теперь я наконец понимаю, что скрывается за этим взглядом. Талиесин Винн не просто эльф. Он древнее существо, когда-то ходившее по этой земле, пока магия бурлила в его жилах.

— Если я бог, то кто тогда ты? — тихо спрашивает он, и в его голосе звучит угроза.

Сердце заходится так, что становится трудно дышать. В этом вопросе скрывается слишком тяжкая правда, чтобы я могла посмотреть ей в лицо. Потому что если Талиесин — Король Зимы и все забыл вместе со своим прошлым, то что тогда это говорит обо мне?

Тогда все обретает смысл.

И все же я отчаянно гоню эту мысль прочь.

— Я не могу быть ею, — шепчу я. — Моя магия совсем другая, не такая, как у тебя. У нее есть предел. Она…

— Потому что Орден ее искалечил, — обрывает он меня.

Его слова заставляют меня замереть.

— Ты помнишь звезды. — Он кивает на рисунок Обсерватории. — Ты помнишь это место. Обсерватория тоже существовала еще до Уничтожения. Скажи, как такое возможно, если ты не такая же, как я?

— Я не могу быть богиней, Талиесин.

— Для меня ты богиня.

Между нами повисает тяжелая тишина. Я оглядываюсь через плечо, почти ожидая увидеть, что остальные уже проснулись и прислушиваются к нашему разговору. Если все это окажется правдой, изменится абсолютно все: то, как они будут смотреть на нас, смогут ли доверять нам и захотят ли видеть нас частью своего восстания.

Но вокруг по-прежнему царит тишина.

Я снова поворачиваюсь к Талиесину и, понизив голос до шепота, спрашиваю:

— Если все это правда… что нам теперь делать? Как нам теперь быть?

— Мы проберемся в Обсерваторию и заберем Арфу, — говорит он, и его губы кривит жесткая улыбка. — А потом поставим Орден на его гребаные колени. Мы снова станем теми богами, которыми были прежде.

Мы сидим на корточках у самого края кратера на вершине...

Мы сидим на корточках у самого края кратера на вершине Гор Хираэт. Рядом со мной Талиесин Винн, опираясь ладонью на обугленный камень, всматривается в котловину далеко внизу. Мы покинули лагерь еще на рассвете, однако путь к вершине все равно занял почти целый день, потому что проливной дождь то и дело вынуждал нас искать укрытие в пещерах и пережидать очередной ливень.

Наконец мы добрались до вершины. Нас колотит от холода, одежда промокла насквозь, но мы живы, а это сейчас кажется важнее всего. Дневной свет постепенно угасает, и совсем скоро мир погрузится во тьму.

После того разговора мы с Талиесином больше не возвращались к тому, что узнали, если это вообще было открытием. Пока это всего лишь догадка, слишком зыбкая, чтобы поверить в нее всерьез. Мне отчаянно хочется выбросить эту мысль из головы, убедить себя, что подобная мысль мне никогда не приходила. Каким бы ни было мое забытое прошлое, подобное просто невозможно.

Я не богиня.

И все же, если это действительно так, тогда кто я?

Посреди кратера возвышается новое круглое сооружение. Оно до боли напоминает тот рисунок, что возник у меня в памяти, хотя различий между ними хватает. Первое, что бросается в глаза, — оно гораздо меньше. Камень отливает густым ржаво-оранжевым цветом, напоминая покрытый ржавчиной эфес забытого меча, а белый купол наверху наглухо закрывает его от неба.

У входа выставлена охрана из пяти членов Ордена. Значит, внутри должно быть еще семеро. Что-то слишком просто.

Я пригибаюсь за кромкой кратера, скрываясь из виду, пока Гвенидд обращается к остальным. Мой ревенант Ритфелвир неподалеку молча ждет следующего приказа.

— Их всего пятеро, — говорит она. — Мы можем напасть на них сразу, а можем отправить кого-нибудь отвлечь их. И под «кем-нибудь» я, разумеется, имею в виду себя.

— В прошлый раз это сработало просто великолепно, — сухо замечаю я.

— Тогда все испортили орущие мертвецы. Сегодня о них можно не беспокоиться.

Риан коротко кивает.

— Действуй.

Я поворачиваюсь к своему ревенанту.

— Когда мы отдадим приказ вступить в бой, ты будешь атаковать любого члена Ордена. Ты не поднимешь клинок против нас и ни при каких обстоятельствах не станешь помогать Ордену. Если кому-то из нас будет грозить опасность, ты защитишь его.

— Да, понимаю, — отвечает он, сузив глаза. — Ты превращаешь меня в свою марионетку.

Не обращая внимания на его слова, я продолжаю:

— Когда мы окажемся внутри здания, ты отведешь нас к арфе. Если ты не знаешь, где она хранится, то поведешь нас туда, где, по твоему мнению, она может находиться. Ты не поднимешь тревогу и никому внутри не выдашь нашего присутствия. Ты понял?

— Прекрасно понял, — глухо бормочет он.

— Хорошо.

Обернувшись, я замечаю, что Риан пристально смотрит на меня.

— Ты слишком уверенно отдаешь приказы мертвецам. Ты уже делала это раньше? — спрашивает она как будто невзначай, однако в ее голосе отчетливо слышится напряжение.

— Не припомню, — отвечаю я.

При этих словах Талиесин переводит взгляд на меня. Ему не нужны объяснения. Он и так понимает, о чем я умалчиваю.

В глубине души я уже подозреваю, что на самом деле знаю, кто я и что собой представляю. Только это никак не вяжется с той женщиной, которой я считала себя последние тридцать с лишним лет. То существо, если верить всему, что мне удалось узнать, было беспощадным. Но я совсем не такая. И, что важнее всего, никогда не хочу ею стать.

— Приготовьтесь, — едва слышно говорит Риан, осторожно приподнимаясь, чтобы выглянуть из-за края кратера.

Разговоры мгновенно смолкают. Над нашей маленькой, измотанной группой повисает тяжелое напряжение, пока ветер с протяжным воем гуляет над горной вершиной. Кажется, будто мы балансируем на лезвии ножа, разделяющем прошлое и будущее. Стоит сделать всего один шаг вперед, и назад дороги уже не будет.

После этого уже ничто не останется прежним.

Именно ради этого мы проделали весь этот путь. И все же тревога продолжает глухо скрестись где-то под ребрами.

Стрела со свистом рассекает воздух и вонзается в землю позади Обсерватории.

Ритфелвиры мгновенно срываются с места. Один сразу же с криком бросается на звук, двое других обнажают мечи и устремляются в противоположную сторону, чтобы обогнуть здание. У входа остаются только двое. Риан вскидывает руку и пронзительно свистит.

Повстанцы срываются с места.

Мы стремительно несемся вниз по склону, и под ударами наших сапог в воздух взметается черная пыль. Она осыпается под ногами, словно рыхлый песок, поэтому удержать равновесие становится все труднее. Где-то впереди воздух вновь прорезает свист стрел. Гвенидд делает все, чтобы отвлечь стражников.

Но вскоре оставшиеся у входа члены Ордена замечают нас.

На короткое мгновение они цепенеют, когда мы без колебаний идем прямо на них, однако уже в следующую секунду выхватывают мечи. Бриок первым налетает на врагов. Его клинок с беспощадной точностью пронзает грудь одного из них, и мне кажется, будто в этом ударе воплотилась вся его скорбь. Месть за Мейрига.

Второй бросается к нему, но Талиесин оказывается быстрее. Он принимает удар на свой меч, отводит чужой клинок в сторону и мгновенно пользуется открывшейся брешью. В следующее мгновение его меч описывает широкую дугу и сносит противнику голову.

Она тяжело падает на землю с глухим стуком.

Стиснув зубы, я поворачиваюсь к своему ревенанту.

— Веди нас внутрь.

Он вставляет ключ в замок и поворачивает его как раз в тот миг, когда один из стражников, которых отвлекла Гвенидд, выбегает из-за здания. Яростный крик вырывается из горла Ритфелвира, едва его взгляд останавливается на мне. Не замедляя шага, он выхватывает кинжал из ножен на поясе и с силой швыряет его прямо мне в грудь. Мой ревенант что-то глухо бормочет, разворачиваясь ему навстречу. Его меч серебристой вспышкой рассекает воздух и с резким звоном отбивает летящий кинжал.

Отскочившее лезвие исчезает в угольной пыли, а Ритфелвир с яростным ревом бросается прямо на нас, на ходу выхватывая из-за пояса второй кинжал.

Все происходит слишком быстро. Еще мгновение назад мой ревенант заслонял меня собой, а в следующее уже исчезает в облаке взметнувшейся пыли. Когда пыль начинает оседать, я вижу рукоять кинжала, торчащую у него из шеи.

Грудь болезненно сжимается, словно из меня вырвали что-то невыразимо важное, и эта утрата оказывается страшнее любой другой, что мне доводилось пережить. Враг отнял у меня нечто драгоценное, и ярость клокочет во мне.

Я резко вскидываю руку и смыкаю пальцы на горле стражника.

Крик ужаса застревает у него в горле.

—Марволаэт , — выплевываю я.

Стражник валится на землю как подкошенный. Я гоню от себя мысль о том, как легко это теперь получается.

К тому времени Талиесин уже расправился со вторым противником, а Гвенидд пронзила еще одного своими стрелами. Спустя несколько мгновений все пятеро уже мертвы. Расправив плечи, я толкаю дверь и первой переступаю порог.

Внутреннюю стену опоясывает узор из звезд. Между созвездиями кто-то вывел изящным, прихотливо вьющимся почерком: «Да будут звезды вечно помнимы». Пол устилает густой темно-синий ковер, настолько мягкий, что он почти полностью заглушает наши шаги. В воздухе по-прежнему витает запах магии Ордена. Легкий сквозняк доносит его из круглого проема в центре комнаты, где начинается лестница, ведущая только вверх.

Откуда-то сверху доносится низкое гудение, в котором чувствуется что-то древнее.

Талиесин первым направляется к лестнице. Крепко взявшись за металлические перила, он заглядывает в узкий проем, который, судя по всему, ведет на самый верхний этаж, а затем слегка склоняет голову, вслушиваясь, нет ли наверху хоть каких-нибудь признаков жизни.

— Я пойду первым, — наконец произносит он.

Никто не возражает, хотя мне эта мысль совсем не по душе. Если наверху натянута железная сеть, она мгновенно остановит его.

— Тогда я сразу за тобой, — говорю я, делая шаг вперед.

Риан коротко кивает.

— Бриок и Гетин, вы идете за Ангарад. Остальные держатся в середине. Мы с Гвенидд прикроем тыл.

Повстанцы без лишних слов занимают свои места. Здесь собрались все, даже разведчики и Арианелл. Каждый из них твердо решил пройти этот путь до самого конца. На бедрах у всех висят кинжалы, хотя я молюсь богам, если хоть кто-то из них еще жив и способен услышать меня, чтобы сегодня они так и не понадобились.

Осторожно, стараясь не издать ни звука, мы начинаем подниматься по лестнице, оставляя позади один лестничный пролет за другим. Один из этажей заставлен всевозможными инструментами: с потолка свисают латунные кольца, на столах лежат небольшие металлические подзорные трубы, а вокруг беспорядочно разбросаны перья и свитки пергамента. Следующий этаж отведен под спальню с рядом узких коек. Третий этаж оказывается совершенно пустым. Только густая паутина по углам выдает, что сюда давно никто не заглядывал.

Мы не задерживаемся и вскоре поднимаемся на самый верх. Над головой выгибается белый купол, похожий на обратную сторону луны и сияющий таким же холодным светом. Все стены до единой скрыты под картами: одни изображают королевство, другие — земли за его пределами, третьи — все известные созвездия. Они перекрывают друг друга, не оставляя ни единого свободного клочка стены.

В центре комнаты стоит деревянная платформа, на которой покоится арфа. Ее зловещее гудение обрушивается на меня тяжелой волной.

Поднявшись следом, Риан негромко присвистывает.

— Не могу поверить, что у нас получилось.

— Не спеши радоваться, — мрачно отвечает Гетин. — Нам еще нужно открыть купол и провести церемонию, прежде чем нас кто-нибудь остановит.

— Я останусь у лестницы, — говорит Талиесин, уже занимая свой пост.

Пока несколько человек принимаются обыскивать комнату в поисках способа открыть купол, Бриок забирает у Талиесина свитки, а Гетин с заметной осторожностью подходит к арфе. Чем ближе Гетин подходит к арфе, тем глубже становится ее гудение, однако ничего не происходит, даже когда он опускается на табурет рядом с инструментом.

Риан наклоняется ко мне и едва слышно спрашивает:

— Тебе не кажется, что все проходит слишком легко?

— Здесь должно было быть двенадцать Ритфелвиров, — так же тихо отвечаю я. — Снаружи их оказалось только пятеро.

— Где, блядь, остальные? — бормочет Риан, быстро скользя взглядом по стенам, сплошь увешанным звездными картами.

Неожиданно тишину прорезает сухой щелчок. Арианелл с тихим вскриком отшатывается от стены, а прямо перед ней из каменной кладки медленно выдвигается деревянная кнопка.

Над нашими головами прокатывается низкий рокот. Купол едва заметно содрогается, затем начинает расходиться в стороны и вскоре раскрывается по самому центру, открывая бескрайнюю черноту ночного неба. Я прикрываю глаза рукой, потому что сверху дождем сыплются пыль и мелкие камешки. Судя по всему, этот механизм не приводили в движение уже много месяцев.

Кто-то кашляет, кто-то торопливо стряхивает пыль с ладоней, а кто-то едва слышно шепчет слова, похожие на молитву.

Когда воздух наконец очищается, Бриок уже стоит рядом с Гетином, держа в руках первый развернутый свиток. Его пальцы заметно дрожат, сжимая пергамент, а на лбу блестят капли пота. Прежде он никогда так не выглядел, даже тогда, когда на церемонию собирались сотни людей, облаченных в свои лучшие одежды.

Но сейчас все иначе. Здесь, среди нашей закаленной в боях горстки людей с перепачканными грязью лицами, в потрепанной, местами разорванной одежде и с измученными сердцами, каждый понимает, что мир стоит на пороге перемен. Бриок тоже это чувствует. Он знает, что теперь все по-настоящему, и я понимаю почему. В воздухе разлито нечто почти осязаемое, отчего по коже пробегает дрожь. Прежде Баллада звучала иначе. Теперь все так, как должно быть.

Сердце бешено колотится, когда я наконец по-настоящему осознаю, что именно мы собираемся сделать. Нас отделяют считаные мгновения от величайшего события, которого этот мир не видел уже многие века. Магия, так долго остававшаяся утраченной, подчиненной чужой воле и скованная оковами, вот-вот вновь вырвется на свободу. Сила снова окажется в руках людей. Звезды ярко вспыхнут в небесах. Боги вернутся.

И, возможно, вместе с ними вернется моя память.

На другом конце комнаты Талиесин встречается со мной взглядом, словно способен увидеть каждую мысль, мелькающую у меня в голове. Скорее всего, так оно и есть. Он всегда знал меня достаточно хорошо, чтобы уловить малейшую перемену в выражении моего лица или малейшую заминку в дыхании.

Больше всего на свете я надеюсь, что вспомню его.

Гетин негромко прочищает горло.

— Все готовы?

По комнате прокатывается тихий шепот согласия. Улыбнувшись, он заносит пальцы над струнами.

— Не знаю, как остальные, а я уж точно готова.

Чистый женский голос разносится под сводами Обсерватории, и у меня по шее пробегает холодок.

Я знаю этот голос.

Серен, женщина, сделавшая меня той, кто я есть, оказывается у меня за спиной, и холодная сталь касается моего горла.

— Если я почувствую в этой комнате хотя бы намек...

— Если я почувствую в этой комнате хотя бы намек на холод, я вскрою ей глотку, — предупреждает Серен, не сводя взгляда с Талиесина. Он уже начал поднимать руку, но при ее словах замирает на полпути. На его скулах дрогнули желваки, а взгляд перебегает с меня на Серен и обратно. Несколько долгих мгновений спустя он глухо выругивается и медленно, с явной неохотой, опускает руку.

О богах известно совсем немного. До нас дошли лишь их титулы и сферы власти. Мы знаем, что они бессмертны, но вовсе не неуязвимы. Уничтожение погубило их всех… по крайней мере, так принято считать. Возможно, не всех. Но даже если Талиесин не ошибается насчет меня, а мне совсем не хочется проверять его догадку ценой собственной жизни, перерезанное горло все равно кажется смертельной раной. Такой, которую не переживет даже бог.

— Вот и умница, — мурлычет Серен.

Кожу начинает покалывать от злости. Я торопливо оглядываю комнату, пытаясь отыскать остальных стражников.

— Где Осиан?

Серен тихо усмехается.

— Мы знали, что вы придете за арфой. Неужели ты всерьез думала, что мы оставим здесь того, кто обязан отвечать на любой твой вопрос?

— И правильно сделали. У реки он уже ответил на целую кучу гребаных вопросов, — огрызаюсь я.

— Довольно, — рявкает она мне прямо в ухо. — А теперь отойдешь в сторону и позволишь нам забрать свитки.

Я сглатываю, и холодное лезвие сильнее впивается в горло.

— Ни за что.

— Ты не понимаешь, что творишь, Ангарад, — произносит она тем самым спокойным, убеждающим голосом, которым сотни раз заставляла меня делать то, что ей было нужно. — Тот, кто владеет арфой, способен подчинить себе магию звезд. Даже ты не можешь хотеть, чтобы такая сила оказалась не в тех руках. — Она склоняется еще ближе, и горячее дыхание касается моей шеи. — Например, у людей, которые в каждый День Уничтожения убивают невинных мирных жителей.

Риан коротко, резко смеется.

— Мы никогда не делали ничего подобного, гребаная лгунья.

Я стискиваю зубы, заставляя себя не слушать Серен. Я слишком хорошо знаю, что она снова пытается мной манипулировать. Она всегда умела дергать за нужные ниточки. И все же взгляд сам собой соскальзывает к Гетину. Можно ли доверить ему такую силу? Можно ли вообще доверить ее хоть кому-нибудь?

Пальцы Серен с силой сжимают мое плечо.

— Нам это необходимо, Суинврайг. Уже через несколько недель к нашим берегам подойдут человеческие армии. Сила звезд поможет нам сокрушить их. Тогда Гвалиа наконец будет в безопасности.

Сердце болезненно сжимается. Ее слова задевают куда сильнее, чем мне хотелось бы признать. Возможно, она лжет о приближении человеческих армий. Но что, если это правда? У нас нет войска, способного их остановить. Мне остается только довериться людям, которые стали моей семьей. Настоящей семьей, а не той жалкой подделкой, что осталась в прошлом, где ложь неизменно рядили в одежды любви.

— Я больше не Суинврайг, — едва слышно говорю я. — И я не склонюсь перед тобой.

Ногти Серен еще глубже впиваются в мое плечо. Она резко повышает голос и кричит:

— Стража!

Оставшиеся Ритфелвиры хлынули в Обсерваторию. Трое стремительно взбегают по лестнице, еще четверо выходят из потайных ниш, скрытых за звездными картами. Один устремляется к арфе, другой обхватывает Арианелл поперек туловища, а двое оставшихся смыкают строй вокруг своего предводителя.

Талиесин уже вскидывает руку, собираясь остановить тех, кто взбегает по лестнице, но лезвие у моего горла сильнее впивается в кожу, оставляя тонкий порез, и острая боль пронзает меня.

— Я перережу ей горло, Талиесин Винн, — холодно произносит Серен. — Отойди от лестницы.

Талиесин весь напрягается от едва сдерживаемой ярости, но даже она не заставляет его поставить мою жизнь под угрозу. Он медленно отступает, пока стражники один за другим заполняют комнату. Одна из женщин уже держит в руках железную корону.

— На колени, — рявкает она.

Из груди Талиесина вырывается глухое рычание.

— Я ни перед кем не преклоню колени.

— Преклонишь перед нами, — спокойно отвечает Серен, — или твоя драгоценная Суинврайг…

— Она не гребаная Суинврайг, — рычит он, и древняя тьма волнами расходится по его лицу. — Она богиня. И если кто-то сегодня и встанет на колени, так это вы. Падите ниц. Целуйте ей ноги. Иначе следующий твой вдох станет последним.

При виде его ярости я невольно улыбаюсь.

Серен резко смеется. Слова Талиесина явно застали ее врасплох, и этого короткого мгновения мне оказывается достаточно. Не успев ни о чем подумать и не позволив себе остановиться, я разворачиваюсь к ней и впиваюсь пальцами ей в горло.

—Марволаэт , — произношу я так тихо, что никто больше этого не слышит. —Анадл Эйниоэс.

Она вздрагивает. Ее глаза одновременно темнеют и вспыхивают светом. Подчинить ее своей воле оказывается так же естественно, как дышать.

Прежде чем Серен успевает что-либо сказать, я едва слышно шепчу:

— Никому не говори, что я с тобой сделала. Прикажи Ритфелвирам уйти. Скажи, что сама со всем разберешься.

— Убери руки от горла Верховной Суинврагеды, — выкрикивает одна из стражниц у меня за спиной. — Не заставляй меня сражаться с тобой, Ангарад.

Я отпускаю Серен и делаю шаг назад.

Она смотрит на меня с такой яростью, будто готова испепелить одним взглядом, но даже эта ярость бессильна против моей магии. Теперь Серен обязана подчиняться каждому моему приказу.

— Все в порядке, Морган, — цедит она сквозь зубы. — У меня все под контролем. Вы все можете идти.

На лице Морган проступает растерянность, а пальцы еще крепче стискивают железную корону.

— О чем ты говоришь? Мы должны забрать свитки. И арфу. — Она переводит взгляд на меня, и ее глаза опасно сужаются. — Что ты с ней сделала?

— Понятия не имею, о чем ты, — пожимаю я плечами.

— Нет. Ты что-то с ней сделала. — Она делает шаг ко мне, одновременно подавая знак остальным. — Не слушайте Верховную Суинврагеды. Она ревенант.

Я поджимаю губы.

Ну, блядь .

— Серен, ты будешь защищать каждого повстанца в этой комнате от любого, кто попытается причинить им вред.

— Я говорила Лоури, что тебя следовало держать под замком в подземельях, — рычит Серен. — Но нет, она решила сделать из тебя свою ручную зверушку. Думала, что сумеет тебя приручить. Но, как оказалось, даже прирученные звери иногда кусаются.

Это последнее, что я успеваю услышать, прежде чем в следующее мгновение зал захлестывает хаос.

Ритфелвиры мгновенно расходятся по залу, вклиниваясь между повстанцами. Меч Морган широкой дугой обрушивается на Риан, и та лишь в последнее мгновение успевает вскинуть собственный клинок. Клинки сталкиваются с оглушительным звоном, и сила удара отдается по всему ее телу.

Еще двое устремляются к арфе. Бриок бросает свитки, выхватывает меч и с размаху вонзает его в плечо ближайшего противника. Стражник ревет от боли. Гетин поспешно отступает от арфы, и уже в следующую секунду они с Бриоком сражаются как единое целое, двигаясь так слаженно, будто тренировались вместе сотни раз.

— Твой драгоценный Король Зимы и с этим ничего не сможет поделать. — Пальцы Серен вновь впиваются мне в плечо, пока она шипит мне на ухо. — Если только не решит рискнуть жизнью всех твоих друзей.

Сквозь царящий вокруг хаос я замечаю Талиесина. Теперь он сражается с Морган, пока Риан отвлеклась на другого противника. Его движения жестоки и безупречно точны. Каждый удар вынуждает Морган шаг за шагом отступать. Стоило ему пустить в ход лед, и все семеро противников рухнули бы сразу.

И все же я не могу не признать, что Серен права. Комната превратилась в сплошное месиво из тел, клинков и мелькающих силуэтов. Все слишком близко друг к другу. Стоит ему лишь немного ошибиться, и лед накроет не только врагов, но и каждого из нас.

Я резко поворачиваюсь к Серен.

— Я приказала тебе защищать повстанцев, — выплевываю я. — Это приказ. Немедленно выполняй его. Помоги Бриоку и Гетину.

Она зло шипит сквозь зубы, но все же разжимает пальцы. С диким воплем выхватывает кинжал и бросается на Ритфелвира, стоящего ближе всех к арфе.

Именно в этот миг клинок Ритфелвира пронзает живот Арианелл.

Я чувствую этот удар так, словно клинок пронзил меня саму.

Время будто на мгновение замирает, а затем все снова приходит в движение. Тело Арианелл безвольно обмякает, свет в ее глазах гаснет. Ритфелвир с силой отталкивает ее от себя. Она ударяется о стену и тяжело оседает на пол, а сверху на нее дождем сыплются испачканные кровью звездные карты.

На одно страшное мгновение я перестаю дышать.

Только не Арианелл.

В следующий миг я уже оказываюсь рядом с убийцей, даже не успев понять, как преодолела разделявшее нас расстояние. Я выхватываю кинжал из-за пояса, где он все это время оставался нетронутым, и одним быстрым движением полосую врага по горлу.

Этого мало.

В следующее мгновение я уже стою за спиной другого.

—Марволаэт .

Потом еще одного.

—Марволаэт .

Теперь мою ярость уже ничто не сдерживает.

Когда падает третий, я вдруг замечаю наступившую тишину и только тогда понимаю, что бой закончился. Серен, Бриок и Гетин успели справиться со своими противниками. Они тяжело дышат, но не ранены. Талиесин и Риан стоят над телами поверженных врагов. Их руки покрыты кровью врагов.

Каким-то чудом мы победили.

И все же гул в ушах не стихает. У меня нет ощущения, что все закончилось. Это еще далеко не конец.

На короткое мгновение я встречаюсь взглядом с Талиесином, и этого оказывается достаточно. Я понимаю, что делать дальше, и без колебаний беру командование на себя.

— Нам нужно завершить церемонию прежде, чем сюда прибудет подкрепление, — говорю я, направляясь к арфе. — Раз Серен уже здесь, остальные тоже скоро появятся.

Побледневший Гетин возвращается на свое место у арфы. Бриок молча подбирает с пола рассыпавшиеся свитки. Никто больше не произносит ни слова.

Подойдя к Серен, я останавливаюсь прямо перед ней.

— Ложись на пол.

Она медленно опускается на колени, затем ложится на спину. Все ее тело дрожит от сопротивления, которое она не в силах преодолеть. Я ставлю сапог ей на шею. Ее глаза встречаются с моими — такие же алые, как кровь Арианелл.

— Ну и каково это? — спрашиваю я, глядя на нее сверху вниз. — Быть вынужденной подчиняться чужой воле? Неприятно, правда?

— Мы никогда не заставляли тебя делать то, чего ты сама не хотела, — едва слышно отвечает она. — Тебя нужно было лишь слегка подтолкнуть. Все остальное было твоим выбором.

Во мне снова вскипает злость.

— Начинай, Гетин. Играй.

Я по-прежнему не свожу взгляда с лица Серен.

— Вы все еще пожалеете об этом. Но сильнее всех — ты, некромантка.

Она скалится, глядя на меня снизу вверх. Я сильнее вдавливаю сапог ей в горло и, подняв глаза на Гетина, коротко бросаю:

— Играй.

Его пальцы легко перебирают струны арфы, и жуткая, щемящая мелодия Баллады Богов наполняет Обсерваторию. Когда к ней присоединяется Бриок, его чистый тенор вплетается в музыку, а сама Обсерватория подхватывает этот звук и возносит его под раскрытый купол, к ночному небу.

Внезапно снаружи доносятся крики мертвецов. Их хриплые голоса разрывают красоту песни. Я морщусь и зажимаю уши руками, пытаясь отгородиться от этого жуткого хора, но в тот миг, когда их голоса неожиданно начинают сливаться с музыкой, меня наконец осеняет.

Они вовсе не кричат. И даже не вопят. Они пытаются петь. Не какую-то случайную песню, а именно эту.

Пока я слушаю музыку и эти голоса, чувствуя, как воспоминания одно за другим пронзают мое сознание, все вокруг постепенно складывается в единую, пугающую картину. Мертвецы оказались в ловушке. Лишившись звездной магии, которая могла бы провести их в Иной мир, они просто не могли уйти. Все это время они ждали. Молили, чтобы кто-нибудь вновь спел Балладу Богов и наконец позволил их душам обрести покой.

Музыка становится все громче. Каждый новый аккорд отзывается в осколках моей памяти, пока Баллада не достигает всепоглощающего крещендо.

А затем наступает тишина.

Мертвецы умолкают.

В Обсерватории все замирают, перестав даже дышать.

Через раскрытый купол проносится поток серебряного света. Он стремительно пересекает зал, устремляется вниз по лестнице, вырывается наружу через двери и разливается над всем миром.

В следующее мгновение земля под ногами содрогается от гулкого взрыва.

Дикая, необузданная магия туманом разливается в воздухе.

Крики больше не звучат, и я почему-то знаю, что уже никогда их не услышу. Мертвецы наконец обрели покой.

Сердце бешено колотится в груди, когда я запрокидываю голову. Надо мной, насколько хватает взгляда, раскинулся сверкающий небесный свод. Звезды. Повсюду звезды. Сотни… нет, тысячи. Крошечные серебряные огоньки излучают магию, осыпая мир серебристым дождем. Я глубоко вдыхаю и чувствую ее вкус на языке.

Талиесин обнимает меня за плечи, и я прижимаюсь к его груди. Мы молча смотрим вверх, согреваясь сиянием нового мира.

Мира, которым Орден больше никогда не будет править.

— Звезды вернулись, — говорю я, снова переводя взгляд на Серен. — Ты проиграла.

— Проиграла? Боюсь, это ты жестоко ошибаешься. — С ее губ срывается гортанный смех. — Когда-то магия связывала эльфов каждой данной ими клятвой. Теперь она вернулась, и все обещания, которые вы когда-либо дали, вновь обретут силу.

У меня замирает сердце.

— Каждая клятва… — едва слышно повторяю я.

Рука Талиесина крепче сжимает мое плечо.

Я собственной рукой лишу изгнанника жизни. Моя клятва.

С другого конца комнаты доносится потрясенный возглас Риан:

— Но это значит…

Закончить она не успевает. Сотни воспоминаний одновременно обрушиваются на меня, сметая все преграды, накатывая одно за другим и сплетаясь в неудержимый поток, пока я окончательно не тону в них.

СOTНИ ЛЕТ НАЗАД

СOTНИ ЛЕТ НАЗАД

Королева Смерти. Звучит многообещающе. Я закидываю ногу на ногу и рассеянно набрасываю силуэт своей Огненной птицы, пока сереброволосый Король Зимы уверенно шагает по узкой ковровой дорожке к моему трону. Он чертовски хорош собой: полные губы, четко очерченная челюсть, пронзительные голубые глаза. Серебряная корона покоится у него на голове, а светлые пряди мягко касаются заостренных кончиков ушей. Большинство богов поразительно красивы. Но в нем есть что-то такое, от чего невозможно отвести взгляд.

Он кланяется мне, а затем выпрямляется.

— Богиня Тьмы, Королева Смерти. Рад наконец познакомиться с вами лично. Я принес вам цветы.

Он протягивает мне букет цветущей рябины.

— Благодарю вас, Бог Льда, Король Зимы. — Я вздыхаю. — Неужели без всех этих церемоний никак нельзя?

На его губах появляется улыбка, и в груди у меня что-то едва заметно дрогнуло. Странно. Не припомню, чтобы одна-единственная улыбка когда-либо вызывала во мне подобное чувство.

— Думаю, можно. — Он кивает в сторону двустворчатых дверей, ведущих в мой сад на самом краю обрыва. — Есть кое-что, о чем нам стоит поговорить. До меня дошли тревожные слухи о группе учеников, проваливших испытания. Они злятся на нас — на всех богов — за то, что мы лишили их дара магии. По слухам, они замышляют месть.

Я вопросительно выгибаю бровь.

— Расскажи подробнее.

— Они называют себя Орденом.

Воспоминания уносят меня еще дальше в прошлое, а затем снова стремительно несутся вперед, сменяя друг друга так быстро, что я едва успеваю уловить отдельные образы.

Его тело прижимает меня к постели. Его губы скользят по моей коже.

— Я, черт возьми, так сильно тебя люблю, — выдыхает он мне в губы, и я выгибаюсь ему навстречу, когда его губы касаются моей груди.

Он стоит передо мной, протягивая мне руку. В его глазах горит огонь, и от этого у меня внутри разливается тепло, которого я никогда прежде не знала. Тьма и смерть всегда были частью меня, но именно он вернул меня к жизни.

Верхний ярус Обсерватории заполнили наши союзники — боги, живущие в этом мире. Над нами сквозь раскрытый купол мерцают звезды. От стены к стене тянутся гирлянды, а цветы рябины покрывают каждую свободную поверхность. Воздух наполнен их сладким ароматом.

— Ангарад Морган, — произносит Араун Могучий, стоящий рядом с нами. Мы просили не использовать титулы. Только наши древние имена, неведомые почти никому, чтобы скрепить клятву, что навеки соединит нас. — Берешь ли ты Талиесина Винна в законные мужья перед лицом богов, чтобы быть с ним в горе и в радости, в жизни и в смерти, во веки веков?

— Да, — шепчу я, чувствуя, как по щекам катятся слезы счастья. Еще никогда сердце не переполняло меня таким счастьем.

Араун поворачивается к Талиесину.

— А ты, Талиесин Винн, берешь ли Ангарад Морган в законные жены перед лицом богов, чтобы быть с ней в горе и в радости, в жизни и в смерти, во веки веков?

— Каждой частичкой своего существа — да, — отвечает он, и его голос дрожит от переполняющих чувств.

Араун тепло улыбается.

— В таком случае объявляю вас мужем и женой.

Обсерваторию пожирает огонь. Страх мне почти неведом, но сегодня он все-таки настиг меня. Орден оказался куда опаснее, чем мы могли предположить. Они знали, что мы соберемся здесь все вместе, и принесли железные сети, чтобы лишить нас магии и увести с собой. Меня спасли лишь Огненные птицы, которые теперь кричат высоко над нами, сквозь дым и пламя.

Если я ничего не сделаю…

Я поднимаю перед собой дрожащие руки. Орден намерен с помощью арфы Арауна отнять магию у богов и перелить ее в сосуды, приготовленные для своего короля, чтобы сделать его непобедимым.

Человека с прогнившим сердцем.

Я не могу этого допустить. Любая из наших сил опасна в его руках, но сила Арауна — особенно.

Стоя на коленях посреди бушующего пламени, я поднимаю руку к затянутому дымом небу и произношу слово, способное погубить нас всех. Но хотя бы короля я утяну за собой.

—Марволаэт , — шепчу я.

Магия обрушивается на меня всей своей мощью. И почти сразу я понимаю, что все пошло не так. На это требуется слишком много силы. Слишком много, чтобы расколоть звезды. Я пытаюсь сдержать ее, соткать из нее завесу, но она уже вырывается из-под моего контроля.

Она сжигает меня до самых костей, до самого костного мозга.

Перед глазами темнеет. Крики заглушают рев бушующего вокруг пламени.

А потом я падаю на землю, в сознании, но уже ничего не видя.

Меня держат сильные руки. Даже сквозь удушливую гарь я чувствую аромат цветов рябины, которым пропитана рубашка Талиесина.

Он нашел меня.

За сомкнутыми веками вспыхивают оранжевые отблески. До меня доносится рев огня. Жар опаляет кожу.

Но почему вокруг огонь? Где я?

Талиесин выносит меня из огня. Я безвольно утыкаюсь лицом ему в грудь и глубоко вдыхаю знакомый запах.

Я пытаюсь спросить, куда он несет меня, но тьма снова накрывает меня.

ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД

Я с трудом приоткрываю опухшие веки. Сквозь железные прутья решетки два силуэта расплываются в одно размытое пятно. Их головы склонены друг к другу: одна темноволосая, другая рыжая, словно кровавое пятно на фоне ночного неба.

— Не верится, что она вышла из комы спустя сотни лет, — бормочет один.

— И что теперь будет с остальными?

— Без понятия. — После короткой паузы он продолжает: — Но если понадобится, мы сможем использовать ее, чтобы держать их под контролем.

— Как такое вообще возможно? Магия ведь исчезла.

— Не ее магия. По крайней мере, не вся. А талисман позволит забрать то, что у нее осталось. — Он ненадолго умолкает. — Нам нужно, чтобы она продолжала пользоваться своей магией ровно столько, чтобы магия не впала в спячку. Тогда мы сможем передать эту силу остальным, тем, кто тоже носит талисманы.

— И как ты собираешься этого добиться?

— Заставим ее поднимать для нас мертвых повстанцев, чтобы допрашивать их. Одним выстрелом убьем двух зайцев.

Второй недовольно цокает языком.

— Паршивая идея. Она никогда на это не согласится.

— Что бы она ни сотворила с небом… это что-то сломало в ее сознании. Каждый раз, когда она призывает свою магию, она теряет часть себя. Она уже даже собственного мужа не помнит.

Мужа?

Я приподнимаю голову, и меня тут же накрывает головокружение. Кандалы, впившиеся в запястья, отзываются звоном цепей.

— Должен быть другой способ, — упрямо повторяет второй.

— Все остальные боги исчезли. А звезды по-прежнему недосягаемы. Она — единственный источник магии.

— Если не считать Талиесина Винна.

В ответ раздается тихий смешок.

— И ты правда считаешь его более безопасным выбором? Он непредсказуем. Его это тоже задело. Что бы она ни натворила, без последствий для него это не прошло. Лучшее, что мы можем сделать, — держать его взаперти за барьерами и молиться, чтобы он никогда не выбрался. И ничего не вспомнил. — После короткой паузы он добавляет: — Ради своей королевы он уничтожит весь мир.

— Талиесин Винн… — шепчу я.

Но имя снова исчезает прежде, чем я успеваю его запомнить.

ДЕСЯТЬ ЛЕТ НАЗАД

Во сне память возвращается ко мне. Я снова и снова пытаюсь достучаться до себя, существующей наяву, но теперь она так же недосягаема, как звезды. Где-то по ту сторону завесы. Попытка направить мою силу не только на смерть увенчалась успехом. Я не уничтожила звезды. Я лишь не дала Ордену до них добраться.

Но цена оказалась куда выше, чем я могла представить.

Пытаясь спасти мир, я его погубила. Большинство богов — если не все — погибли, как и каждый эльфийский маг, наделенный силой. А по причинам, которых я до сих пор не понимаю, воды Северного моря превратились в яд.

Я не спасла этот мир. Я его уничтожила. Сотни… нет, тысячи жизней оборвались по моей вине. Теперь эльфы живут под сапогом Ордена. Всепоглощающее чувство вины едва не раздавливает то немногое, что еще осталось от моей души.

Теперь Орден связал меня этой клятвой. Они вынудили меня поклясться, что я буду сражаться за их правое дело. Если магия когда-нибудь вернется…

Они обратят мою клятву против меня.

Я должна сделать все, чтобы мы с Талиесином больше никогда не встретились. Все, к чему я прикасаюсь, обращается в пепел, а он — единственное, что мне еще дорого в этом проклятом богами мире. Я должна предупредить его.

Я должна держаться от него подальше…

НАШИ ДНИ

Я резко распахиваю глаза. По одну сторону Обсерватории, под усыпанным звездами небом, на корточках сижу я. По другую стоит Талиесин Винн. По опустошенному выражению его лица я сразу понимаю: он вспомнил все то же, что и я. А может, даже больше. Риан, остальные повстанцы и даже Серен исчезли. Не знаю, отослал ли он их или они сами ушли, испугавшись того, что обрушилось на нас обоих, но я рада, что им не придется стать свидетелями самого страшного мгновения за всю мою многовековую жизнь.

Воздух застревает у меня в горле. Я пытаюсь вдохнуть, но грудь словно сковало льдом. Талиесин — мой муж. Грудь ноет от любви, такой мучительной, что она почти неотличима от скорби. И именно я расколола небо. Все это — моя вина. Смерть богов. Гибель бесчисленных жизней.

Воистину Королева Смерти.

Но хуже всего другое.

Последняя клятва, которую я дала Ордену перед тем, как окончательно вырваться на свободу.

Я собственной рукой лишу изгнанника жизни.

Теперь, когда магия вернулась, я не в силах нарушить этот обет.

Я уже чувствую, как магия начинает растекаться по моему телу и подчиняет мои движения, словно дергая за невидимые нити. Медленно поднимаюсь на ноги. Руки дрожат так сильно, будто вместе со мной содрогается вся Обсерватория.

— Моя клятва, — шепчу я, и голос предательски срывается. — Они заставили меня поклясться, что я убью тебя.

— Я знаю, любовь моя.

Но он даже не пытается сдвинуться с места.

— Беги! — шиплю я, и по моему лицу градом катятся слезы. — Уходи!

— Не могу, — отвечает он, и его голос звучит так же надломленно, как мое сердце. — Куда ты, туда и я, помнишь? Я тоже принес клятву. Я никогда тебя не оставлю, моя королева. Что бы ты со мной ни сделала.

Осознание пронзает меня насквозь.

Талиесин улыбается мне той самой сокрушенной улыбкой, и я вновь вижу его в тот день, когда он впервые появился перед моим троном с букетом цветов рябины в руках. Я пронесла этот аромат через сотни лет и тысячи забытых воспоминаний, словно балладу, которую душа отказывается забывать. Но даже любовь не способна разрушить клятву, скрепленную магией.

Если только я снова не обращу этот мир в руины. Снова.