Правильный и хороший

Роман

Пролог. Коробка

Коробка стояла в углу антресоли уже лет десять.

Катя Громова знала про неё — знала, что там дневники, знала, что из школы, из института. Иногда думала: надо разобраться. Потом откладывала, потому что всегда было что-то важнее.

В последний день мая, за два месяца до свадьбы, она полезла на антресоль за летними чехлами для подушек — и коробка упала ей прямо на голову.

Не больно. Но ощутимо.

Катя стояла посреди коридора и смотрела на рассыпавшиеся тетради. Несколько штук раскрылись. Один дневник — синий, с наклейками — лежал прямо перед ней, открытый на странице, написанной зелёной ручкой в двадцать один год:

«Список того, что хочу сделать, пока живая:

1. Поехать ночью смотреть на море — одна.

2. Научиться танго.

3. Спеть на улице — вслух, не стесняясь.

4. Прыгнуть в лужу в одежде под летним дождём.

5. Поехать в незнакомый город только потому что захотела.

6. Сходить на урок гончарного мастерства.

7. Засмеяться до слёз в совершенно неподходящем месте.

8. Влюбиться так, чтобы не думать, правильно ли это.

9. Написать что-нибудь настоящее.

10. Однажды проснуться и понять, что стала собой.»

Катя читала это и не могла вспомнить, когда написала.

Не потому что забыла. Потому что не узнавала себя.

Та, что написала этот список — смеялась, пела, влюблялась, прыгала в лужи. Куда она делась?

Катя собрала тетради обратно в коробку. Поставила на место.

Потом — снова достала синий дневник.

Ушла на кухню. Налила чай. Начала читать.

И не могла остановиться — три часа читала себя в двадцать лет, себя в двадцать два, себя — живую, смешную, иногда дурацкую, но настоящую.

Потом закрыла дневник.

Посмотрела на кольцо на руке — обручальное, которое Максим подарил полгода назад.

Подумала: когда я последний раз смеялась?

По-настоящему. До слёз. Не вежливо, не правильно — а так, что уже не остановить.

Она не смогла вспомнить.

КНИГА ПЕРВАЯ

Кто она есть

Глава 1. Петербург. Понедельник

Петербург в конце мая — это не то, что обещают открытки.

Это мокрый асфальт в семь утра. Это небо цвета застывшего молока над Невой. Это запах Фонтанки, который невозможно описать точно: что-то между рекой и историей. Это каблуки Кати Громовой на брусчатке Конюшенной площади — цокот, который она слышала каждое утро и не замечала.

Кате было тридцать два. На вид — меньше, это говорили все, но она не знала, комплимент ли это. Тёмные волосы, немного вьющиеся, которые она всегда укладывала, чтобы выглядели прямыми. Глаза — серо-зелёные, с тем выражением внимания, которое бывает у редакторов и у людей, привыкших слушать, прежде чем говорить.

Она работала в журнале «Облако» — один из тех петербургских журналов, которые существуют на границе между культурным изданием и глянцем, не превращаясь полностью ни в то, ни в другое. Статьи о городской архитектуре рядом с интервью с художниками, рецензии на выставки рядом с материалами о петербургских ресторанах. Катя была выпускающим редактором — это означало, что она отвечала за всё и не контролировала почти ничего по-настоящему.

Она шла на работу и думала о списке.

Конкретно — о пункте первом:

поехать ночью смотреть на море — одна.

Почему одна? Она не помнила, что имела в виду в двадцать один год. Наверное, что-то про свободу. Про то, что некоторые вещи нужно делать самой, без компании.

Она зашла в «Ботанику» — кофейня на углу, куда заходила каждое утро. Оля за стойкой уже тянулась к стакану для её капучино.

— Доброе утро.

— Доброе. Как выходные?

— Нормально. — Стандартный ответ. — А у тебя?

— Ездила на дачу к маме. Клубника пошла, — сказала Оля. — Хочешь?

Из-под стойки появился маленький контейнер с клубникой.

— Оля. — Катя взяла одну ягоду. — Ты каждую неделю что-нибудь приносишь.

— Ну и что. Берите.

Катя взяла контейнер. Расплатилась за кофе.

Вышла на улицу.

Стояла с капучино и контейнером с клубникой на углу Конюшенной.

Подумала: вот. Это и есть моё утро. Оля с клубникой — единственный момент, когда кто-то делает что-то просто потому что хочет, без повода.

Откусила клубнику. Сладкая, тёплая от только-что-начавшегося солнца.

Хорошо.

Глава 2. Редакция

Редакция «Облака» располагалась на Петроградской стороне — второй этаж дома восемнадцатого века, потолки три с половиной метра, окна с мелкими переплётами, запах старого дерева и свежей краски. Главный редактор Ирина Николаевна, когда искала помещение, говорила: «Мне нужен офис, в котором хочется думать». Нашла именно этот.

Катя пришла в девять пятнадцать — как всегда, немного раньше большинства. Повесила куртку, включила компьютер, налила себе чай из электрического чайника в углу.

Первым появился Гриша — фотограф, двадцать четыре года, вечно с рюкзаком, в котором что-то звенело. За ним — Маша из отдела рекламы, с пакетом из пекарни. Потом — Артём, ответственный за digital, который каждое утро делал вид, что только что встал, хотя давно уже работал из дома.

— Кать, — сказал Артём, проходя мимо. — Ты видела, что Ирина хочет сделать специальный выпуск?

— Про что?

— Про реставрацию. Здания, которые восстанавливают. Какой-то грант получили, нужно материал.

— Когда?

— Осенью номер. Ирина скажет сама.

Катя записала в блокноте. Реставрация — это интересно. Она любила такие темы: когда что-то старое возвращают к жизни.

Ирина пришла в десять. Белая рубашка, короткие серебристые волосы, взгляд, который видит сразу всю комнату.

— Хорошо, что все здесь. У меня новость.

Планёрка длилась сорок минут. Специальный выпуск об архитектурной реставрации — октябрьский, к юбилею нескольких объектов. Нужны были материалы: история, люди, процесс. «Не сухо, — говорила Ирина. — Мне нужны живые истории. Не про кирпичи — про людей, которые возвращают кирпичам смысл».

— Катя, ты возьмёшь координацию спецвыпуска?

— Да.

— Хорошо. Начни с поиска героев. Мне нужны реставраторы — не директора, а те, кто работает руками.

После планёрки Катя вернулась к своему столу. Открыла ноутбук. Записала:

реставраторы. Найти живых.

Потом посмотрела в окно.

Думала о дневнике. О списке.

Поехать ночью смотреть на море — одна.

Финское залив — это не совсем море. Но близко. Сестрорецк, например. Или Зеленогорск.

Ночью.

Одна.

Она открыла браузер. Посмотрела расписание электричек.

Последняя на Зеленогорск — в двадцать три сорок.

Можно.

Глава 3. Максим

Максим Беляев появился в её жизни четыре года назад на корпоративном мероприятии — скучном, с шампанским из пластиковых бокалов. Он тогда работал в PR-агентстве, которое сотрудничало с «Облаком». Высокий, хорошо одетый, с той отшлифованной уверенностью, которая бывает у людей, привыкших производить правильное впечатление.

Он подошёл сам. Сказал умную вещь про статью, которую она написала полгода назад — не просто «понравилось», а конкретно, с аргументами. Это было приятно.

Они встречались три месяца — осторожно, как встречаются люди, которые умеют просчитывать риски. Потом Максим сказал: «Мне кажется, мы подходим друг другу». Не «я влюблён», не «ты мне нравишься» — «подходим». Катя тогда подумала: это взрослый разговор. Это хорошо.

Она влюбилась потом — или решила, что влюбилась, что одно и то же в какой-то момент.

Максим был правильным. Не изменял, не пил, работал — теперь свой консалтинг, небольшой, но успешный. Говорил правильные вещи. Запоминал, что она не любит кинзу, — это было важным жестом. Встречал с работы, когда задерживалась поздно.

Его мама Людмила Павловна с первой встречи смотрела на Катю с тем прищуром, который означал: оцениваю. И Катя каждый раз чуть подбирала живот и выпрямляла спину и говорила правильные вещи.

С Максимом нельзя было быть нелепой.

Это она понимала не сразу — понимала постепенно, по маленьким деталям. Когда однажды засмеялась над своей же оговоркой — «кофе с молочком и шуточком», имела в виду сахар — он посмотрел на неё с тем выражением, которое не было злым, просто... недоумевающим. «Что смешного?»

Она объяснила. Засмеялась снова — одна.

Потом перестала объяснять.

Потом перестала смеяться над такими вещами.

Это происходило медленно, незаметно, по чуть-чуть. Она не замечала, как становилась серьёзнее. Правильнее. Удобнее.

Сегодня вечером Максим должен был прийти к ней — они планировали обсуждать меню для свадебного ужина. Список блюд, которые устроят его маму и понравятся коллегам. Это занимало два часа прошлый раз, будет занимать столько же сейчас.

Катя смотрела в экран и думала: мне нравится лосось. Максим хочет стейки. Его мама не ест морепродукты. Её родители едят всё. Мы возьмём стейки.

Это было правильным решением.

Но когда она последний раз делала то, что хотела сама?

Глава 4. Дневник

В перерыве между рабочими встречами она открыла синий дневник — принесла с собой, положила в сумку утром.

Читала, пока пила кофе.

«12 марта. Мне двадцать один год и я хочу всего сразу. Хочу написать что-нибудь, что будут читать. Хочу поехать в Лиссабон. Хочу влюбиться в кого-нибудь, кто меня рассмешит. Хочу научиться готовить что-нибудь сложное, но пока что у меня только яичница. Хочу жить у моря. Хочу, чтобы кто-то посмотрел на меня и сказал: вот ты — настоящая. Это кажется важным — быть настоящей. Не знаю, почему именно сейчас, но кажется».

Катя перечитала последнее предложение трижды.

Быть настоящей.

В двадцать один это казалось простым. Очевидным. Как что-то, что само собой разумеется.

В тридцать два — она не была уверена, умеет ли ещё.

«4 апреля. Была вечеринка у Вики. Мы танцевали до трёх ночи. Я упала — буквально, поскользнулась на паркете — и не могла остановиться смеяться минут пять. Все смотрели, кто-то снимал на телефон. Мне было всё равно. Это было прекрасно».

Когда она в последний раз падала и смеялась?

Не падала буквально — просто: когда в последний раз что-то шло не так, и это было смешно, а не ужасно?

Она не помнила.

«29 мая. Список того, что хочу успеть до того, как стану взрослой и скучной. (Шутка. Но только наполовину.)»

Список она уже знала. Читала несколько раз с утра.

Она закрыла дневник.

Подумала: мне тридцать два. Через два месяца свадьба. Взрослая и скучная — вот я.

Потом подумала: нет. Нет — если я сделаю этот список.

Все десять пунктов.

До свадьбы.

Глава 5. Вечер с Максимом

Максим пришёл в восемь с папкой — он всегда приходил с папками, это было его манерой организовывать мир — и с бутылкой вина, которое она пила редко, но он выбирал хорошее.

— Привет. — Поцелуй в щёку. — Ты устала?

— Нет. Нормально.

— Тогда сначала по вину, потом — меню.

Они сидели на кухне. Максим говорил — красиво, структурировано. Зал на сорок человек versus зал на шестьдесят. Банкетное versus фуршет. Стейки. Горбуша — она всё-таки вставила про горбушу — нет, моллюски у мамы аллергия, горбуша тоже рыба, Кать, давай не рисковать.

— Хорошо, — сказала Катя. — Стейки.

— И что-нибудь вегетарианское для Ани.

Аня — его коллега, единственный вегетарианец в списке гостей. Из-за одного человека они двадцать минут обсуждали вегетарианское меню.

Катя пила вино и смотрела на Максима. Он был хорош — объективно хорош. Чистые черты, темноволосый, одет правильно. Говорил грамотно. Был компетентным.

Она думала: я его люблю?

Потом испугалась этого вопроса.

Конечно любит. Четыре года. Они подходят друг другу. Это же не чувствуешь каждую секунду — это фундамент, это стабильность. Не надо каждый день убеждаться.

— Кать.

— Что?

— Ты слушаешь?

— Да. Извини. Устала всё-таки.

— Я думаю, сделаем торт двухъярусный. Мама предлагала три, но по-моему это перебор.

— Хорошо.

— Ты согласна с двумя ярусами?

— Да.

— Точно? Мама настаивает на трёх.

— Максим. — Она посмотрела на него. — Мне всё равно, сколько ярусов у торта.

Он смотрел на неё.

— Это несерьёзно. Это же наша свадьба.

— Я знаю. Просто... — Она остановилась. — Мне правда всё равно. Один ярус, три яруса. Это торт.

Максим убрал бумаги в папку — аккуратно, медленно. Это означало раздражение, которое он не показывал.

— Хорошо. Тогда три яруса.

— Хорошо.

Они допили вино в тишине.

Потом Максим ушёл — у него завтра ранняя встреча. Поцеловал её в лоб. «Спокойной ночи». Дверь закрылась.

Катя сидела в пустой кухне.

На столе стоял бокал с остатками вина.

На холодильнике — список: «К свадьбе: торт (3 яруса), флорист, меню согласовано, платье на примерке в четверг».

Она смотрела на этот список.

Потом достала телефон. Открыла расписание электричек.

Последняя на Зеленогорск — двадцать три сорок.

Сегодня вторник.

Она написала записку — для самой себя, на листке бумаги: «Пункт 1: ночью, море, одна».

Поставила будильник на двадцать два тридцать.

Глава 6. Ночь. Электричка. Море

Электричка в половине двенадцатого ночи была почти пустой.

Несколько человек — кто-то возвращался поздно, кто-то, как она, ехал куда-то по своим ночным делам. Петербург за окном — сначала платформы, потом пригород, потом тьма с редкими огнями.

Катя сидела у окна с рюкзаком (куртка, термос с чаем, блокнот) и смотрела в темноту.

Думала: зачем я это делаю?

Ответа не было. Просто — хотелось.

В Зеленогорске было пусто. Ночь, прохладно — конец мая, Финский залив, это не Крым. Она надела куртку. Пошла к воде — по главной улице, мимо закрытых кафе, мимо тёмных домов.

Дорожка к пляжу — сосны, хвойный запах, тёмные. Потом — песок. Потом — вода.

Финский залив ночью был почти чёрным — только бледные блики на воде, несколько огней на другом берегу, который отсюда не виден. Шум небольших волн.

Катя сняла кроссовки. Встала босыми ногами на холодный песок.

Было тихо.

Она стояла долго — просто стояла. Ветер с воды, запах водорослей и чего-то чистого. Небо чуть светлее на севере — белые ночи начинались.

Потом она сделала кое-что странное.

Она сказала вслух — тихо, но вслух — «привет».

Воде. Или себе. Не знала точно.

Потом засмеялась — от того, что сказала «привет» воде.

Смех был маленьким, тихим. Но настоящим.

Она достала блокнот. Написала: «Пункт 1 — выполнено. Финский залив в час ночи. Холодно. Хорошо».

Потом написала ещё: «Я соскучилась по себе».

Это было странно — написать про себя «соскучилась». Как будто она и себя — это разные люди.

Может быть, сейчас — да.

Глава 7. Катина семья. То, что осталось за кадром

Утром — пятница, она пришла в редакцию с тёмными кругами под глазами и в хорошем настроении.

— Ты в порядке? — спросила Маша.

— Отлично. Ночью к морю ездила.

— Ночью?

— К Финскому заливу. В Зеленогорск.

Маша смотрела на неё.

— Одна?

— Одна.

— Зачем?

— Захотела.

Маша посмотрела на неё ещё секунду — потом кивнула, как кивают, когда не понимают, но принимают.

В обед Катя позвонила маме.

Мама — Елена Сергеевна Громова — жила в том же Петербурге, в Купчино, в квартире, где Катя выросла. Строгий порядок, занавески на окнах, несколько фотографий на буфете. На одной — Катины родители молодые, семидесятые годы, на другой — Катя в восемь лет, на третьей — бабушка Нина.

— Привет, мам.

— Катя. Ты обедаешь?

— Да, в кафе. Ты как?

— Нормально. Давление немного. Ничего серьёзного.

— Как свадьба идёт?

— Давление, говорю, немного. Врач сказал — следить.

— Мам, ты пьёшь таблетки?

— Пью. Слушай, у Людмилы Павловны есть мнение насчёт флориста.

Катя выдохнула.

— Мам.

— Я просто передаю. Она говорит, в прошлый раз в их компании свадьба была с розами — не очень. Лучше что-нибудь полевое.

— Хорошо.

— Ты с Максимом обсудила?

— Мам, у меня к тебе вопрос.

— Что?

— Ты когда-нибудь делала что-нибудь просто потому что хотела? Не для кого-то — для себя?

Долгая пауза.

— Ну... — Мама думала. — Я в прошлом году записалась на акварель. В студию.

— Правда? Ты не говорила.

— Ходила три раза. Потом не успевала.

— Почему перестала?

— Ну, Катя. Некогда же. Дела.

Катя смотрела в окно кафе на мокрую улицу.

— Мам, а бабушка Нина... она как жила?

— В каком смысле?

— Ну... она была счастлива?

Очень долгая пауза.

— Она была сильной женщиной, — сказала мама наконец. — Сложное время. Ты же знаешь.

— Расскажи мне про неё. Я почти не знаю.

— Катя, что случилось?

— Ничего. Просто — расскажи.

Мама снова помолчала.

— Бабушка Нина умерла, когда тебе было три года. Ты её не помнишь. — Пауза. — Она была... она умела радоваться. Это я помню. Она умела радоваться маленькому. Цветку в горшке. Хорошей погоде. Она пела на кухне — всегда пела.

— Она была замужем?

— Была. Дед Иван — он умер раньше неё.

— Они любили друг друга?

— Катя. Что за вопросы.

— Мам.

— ...Да. Я думаю, да. — Пауза. — У неё были письма. Я находила в шкафу — старые, перевязанные. Я не читала. Мне казалось — личное.

— Письма?

— После смерти я их убрала. Они у меня где-то. В кладовке, наверное.

Катя почувствовала что-то — лёгкое, как ток. Что-то важное.

— Мам, можешь их найти?

— Катя, это бабушкины письма. Зачем?

— Просто хочу знать о ней больше. Ты же сама говоришь — умела радоваться. Я хочу понять, откуда это.

Пауза. Мама размышляла.

— Ладно. Поищу. Но не обещаю быстро — в кладовке там горы всего.

— Хорошо. Спасибо.

Катя положила трубку.

Бабушкины письма.

Она не знала почему, но это казалось важным.

КНИГА ВТОРАЯ

Список

Глава 8. Пункт 2: Танго

Школа танго называлась «Милонга» и располагалась в подвале на Васильевском острове.

Катя нашла её через интернет — первый результат поиска «танго Петербург для начинающих». Записалась на пробный урок на среду.

Подвал — низкий потолок, деревянный пол, несколько зеркал. Запах старого дерева и чьих-то духов. Преподаватель — Рикардо, аргентинец, живущий в Петербурге двенадцать лет, маленький, быстрый, с тем особым достоинством, которое бывает у людей, умеющих двигаться.

— Танго — это разговор, — говорил Рикардо. — Между двумя телами. Вы слушаете друг друга. Не думаете о ногах — слушаете.

Катя думала о ногах. Всё время думала о ногах.

В группе было семь человек — несколько пар и трое одиночек, включая её. Одиночек ставили в общую очередь — танцевать с кем придётся.

Её первым партнёром оказался мужчина лет сорока пяти, добродушный, с круглым лицом, который тоже явно был здесь первый раз и тоже думал о ногах. Они вместе падали в темп и вместе сбивались.

— Извините, — сказал он, наступив ей на ногу.

— Ничего. — Она засмеялась. — Я не лучше.

— Рикардо смотрит.

— Пусть смотрит. Мы всё равно не умеем.

Мужчина засмеялся тоже. Расслабился немного. И они пошли лучше — не идеально, но лучше.

В конце урока Рикардо сказал:

— Хорошо для первого раза. — Посмотрел на Катю. — Вы думаете слишком много. Перестаньте думать — просто двигайтесь.

— Это моя профессиональная деформация, — сказала Катя.

— Что за профессия?

— Редактор.

— А. — Рикардо кивнул. — Редакторы всегда думают. Танго их не любит. — Пауза. — Приходите ещё — научитесь не думать.

Она записалась на следующую среду.

В блокноте написала: «Пункт 2 — начат. Не закончен. Рикардо говорит — думаю слишком много. Он прав».

Глава 9. Письма бабушки Нины

Мама нашла письма через неделю.

Коробка из-под обуви, перевязанная бечёвкой. Внутри — конверты, аккуратно сложенные. Судя по штемпелям — пятидесятые-шестидесятые годы. Часть — из Ленинграда, часть — из маленьких городов, которых Катя не знала.

Она привезла коробку к себе домой.

Сидела за кухонным столом и разворачивала конверты осторожно — бумага старая, ломкая.

Почерк бабушки Нины — округлый, наклонённый вправо, чернила (не паста — чернила, перьевая ручка). Письма были адресованы «моему дорогому И.» — дед Иван, поняла Катя.

Первое письмо — без даты, примерно пятьдесят восьмой год:

«Ваня, я не могу думать ни о чём кроме того вечера на набережной. Ты ничего не говорил, только держал меня за руку, а я думала — вот это и есть счастье, наверное. Не потому что ты красивый или богатый (ни то ни другое, уж прости), а потому что рядом с тобой я не боюсь быть дурой. Я могу говорить глупости. Я могу смеяться над собой. Это редкость — ты знаешь? Со многими нельзя. А с тобой — можно. За это я тебя и люблю, Иван. За это».

Катя прочитала это три раза.

Рядом с тобой я не боюсь быть дурой.

Она подумала о Максиме.

Боится ли она быть дурой рядом с ним?

Не думала об этом специально. Но — да. Немного. Чуть-чуть постоянно.

Она читала дальше.

Второе письмо — пятьдесят девятый год:

«Ваня, что-то случилось сегодня смешное. Я расскажу тебе, когда приедешь, но хочу записать пока не забыла. Я пошла в магазин за хлебом и вместо слова "буханка" сказала "буканка". Продавщица посмотрела на меня. Я повторила: "Буканка". Она опять смотрит. Я третий раз: "Дайте мне буканку хлеба". Она говорит: "Вы пиратский хлеб просите?" И тут только я поняла. Мы обе смеялись так, что из соседнего отдела вышла заведующая смотреть, что происходит. Люблю такие вещи. Жизнь хорошая, Ваня, даже когда всего мало — она хорошая, если умеешь смотреть».

Катя закрыла конверт.

Сидела.

Жизнь хорошая, если умеешь смотреть.

Бабушка Нина умерла в шестьдесят восемь — и прожила жизнь, которую помнила как хорошую. Не потому что лёгкую. Потому что умела смеяться над буканкой.

Катя достала блокнот. Написала:

«Бабушка Нина говорила деду: я не боюсь быть дурой рядом с тобой. Я хочу такого. Я имею право на такое».

Потом зачеркнула последнее предложение.

Написала снова: «Я имею право».

Не зачеркнула.

Глава 10. Первый разговор с Максимом. Настоящий

В пятницу они ужинали вместе — у неё дома, она готовила, он принёс вино.

За столом — обычный разговор. Его проекты, её работа. Потом — свадебные детали: фотограф, машина, подтверждения от гостей.

В какой-то момент Катя сказала:

— Максим. Я хочу тебя спросить кое-что.

— Да?

— Ты помнишь, когда я последний раз смеялась? По-настоящему — так, что не могла остановиться?

Он посмотрел на неё — внимательно, как смотрит, когда оценивает вопрос.

— Не помню. Давно, наверное.

— Да. Давно.

— К чему ты?

Катя думала секунду.

— Я нашла старые дневники. Из университета. Там была другая я — много смеялась, делала глупости. — Пауза. — Мне интересно, когда это изменилось.

— Ты повзрослела. Это нормально.

— Повзрослела — не значит стала серьёзной всегда.

— Катя. — Он отставил бокал. — Что происходит?

— Ничего. Просто думаю.

— Перед свадьбой все немного... нервничают.

— Я не нервничаю. Я думаю.

— Хорошо. — Пауза. — О чём думаешь?

Катя смотрела на него.

— О том, что я разучилась делать то, что хочу. Просто так. Не потому что правильно, не потому что нужно — а потому что хочу.

Максим молчал секунду.

— Это звучит... — Он подбирал слова. — Это звучит немного инфантильно, Кать. Взрослые люди делают что нужно, не только что хочется.

Это слово — инфантильно. Она его почувствовала.

— Ты прав, — сказала она.

Они вернулись к ужину.

Но что-то изменилось — маленькое, едва уловимое. Как первая трещина в стекле: пока ещё держит, но уже другое.

Глава 11. Пункт 3: Петь на улице

Это был самый страшный пункт.

Петь на улице — это не в душе, не в машине. На улице, где люди. Где слышно.

Катя думала об этом неделю. Потом поняла: если думать — не сделаю. Надо просто пойти и сделать.

В воскресенье — солнечный день, народ на Невском — она встала у начала Малой Конюшенной. Там всегда были уличные музыканты. Никто не смотрел бы на неё особо.

Она стояла и слушала — парень с гитарой пел что-то из советской эстрады. Рядом — несколько человек, кто-то кидал монеты.

Потом парень закончил, взял паузу.

Катя подошла к нему.

— Вы знаете «Листья жёлтые»? — это была первая песня, которую она вспомнила.

— Знаю, — сказал он. — Хотите?

— Хочу попробовать.

— Пожалуйста.

Он взял аккорды. Катя стояла рядом и думала: сейчас уйду. Сейчас уйду — это глупо, меня услышат.

Первые слова вышли тихо. Почти неслышно.

— Громче, — сказал парень. Не жёстко — просто.

Она набрала воздух.

И запела.

Не профессионально — нет. Но — вслух. По-настоящему. Голос вышел живым — чуть дрожащим от волнения, но живым.

Несколько человек остановились. Кто-то улыбнулся. Кто-то пошёл мимо — им было всё равно.

Ей было всё равно, что им было всё равно.

Она пела.

Это было — пять минут, одна песня. Дойдя до конца, она почувствовала что-то похожее на то, что чувствуют, когда прыгают с тарзанки и успевают добраться до берега живыми.

— Молодец, — сказал парень с гитарой. — Хороший голос, кстати.

— Спасибо. — Она засмеялась — от нервного облегчения. — Никогда так не делала.

— Зачем сегодня?

— Потому что давно хотела.

Парень кивнул — понимающе, как кивают люди, которые делают что хотят каждый день и понимают, что это значит.

Катя достала блокнот: «Пункт 3 — выполнено. "Листья жёлтые" на Малой Конюшенной. Я не умру».

Глава 12. Реставраторы. Поиск

Для спецвыпуска журнала Катя начала искать людей.

Позвонила в Комитет по охране памятников — там дали несколько имён. Написала в реставрационные мастерские — одна из них ответила, другая нет.

На сайте одной небольшой мастерской — «Старый Петербург», адрес на Петроградской — она нашла статью. Небольшую, написанную кем-то явно не для пресс-релизов: живо, с деталями. Статья была о реставрации Дома Штакеншнейдера на Мойке — не сухое описание работ, а история о том, как в стене нашли замурованную нишу с предметами конца девятнадцатого века. Перчатка. Газета. Маленький медальон.

Автор статьи — просто «А. Соловьёв», без должности.

Катя написала на общий адрес мастерской: «Хотели бы поговорить с кем-нибудь из реставраторов для материала о петербургской реставрации. Если есть возможность — очень ценим».

Ответ пришёл на следующий день, от того же А. Соловьёва:

«Здравствуйте. Если речь идёт о настоящем материале, а не о пресс-релизе в других словах — можно встретиться. Я обычно во вторник в мастерской с десяти до двух. Адрес на сайте. Соловьёв».

Катя прочитала это дважды.

Если речь идёт о настоящем материале, а не о пресс-релизе в других словах.

Она написала:

«Настоящий. Приду во вторник».

КНИГА ТРЕТЬЯ

Андрей

Глава 13. Мастерская

Мастерская «Старый Петербург» располагалась во дворе-колодце на Петроградской — один из тех дворов, которые снаружи не обещают ничего особенного, а внутри оказываются другим миром.

Катя нашла нужную дверь с третьей попытки — вывеска маленькая, некоторые буквы выцвели. Позвонила. Тишина. Открыла сама — дверь не была заперта.

Внутри — большое пространство со стеклянным потолком. Мастерская. Запах лака, дерева, чего-то химического и одновременно — старины. Несколько рабочих мест, инструменты на стенах. У одного стола — мужчина.

Он стоял спиной, что-то делал с куском деревянной панели — аккуратно, медленными движениями. Высокий, в рабочей одежде, волосы немного длиннее короткой стрижки. Он не услышал, как она вошла.

Катя подождала секунду. Потом сказала:

— Добрый день.

Он обернулся.

Лет тридцати семи — тридцати восьми. Лицо — спокойное, с морщинами у глаз, которые бывают от солнца или от прищуривания над мелкой работой. Глаза — светлые, серые. В руках — маленький инструмент, похожий на скальпель.

— Добрый, — сказал он. — Вы из «Облака»?

— Да. Катя Громова.

— Андрей Соловьёв. — Он снял перчатку, протянул руку. Рукопожатие крепкое, рабочее. — Одну минуту.

Он повернулся обратно к панели — сделал ещё несколько движений, что-то проверил, потом осторожно поставил инструмент.

— Пойдём в другую комнату? Здесь нельзя долго — лаковые пары.

Они перешли в небольшую комнату — что-то среднее между кухней и переговорной. Стол, несколько стульев, полки с книгами, чайник.

— Чай? — спросил Андрей.

— Да, спасибо.

Он ставил чайник, доставал кружки — молча, без светских разговоров. Это было немного необычно: обычно люди говорили что-нибудь, чтобы заполнить паузу. Он не говорил.

— Что именно вам нужно? — сказал он, когда поставил кружки.

— Материал о реставраторах для специального выпуска. — Катя достала блокнот. — Не технический — человеческий. Кто эти люди, как работают, что находят, что чувствуют.

— Что чувствуют, — повторил он. Без иронии, но с чем-то — может быть, лёгким скептицизмом. — Зачем это читателям глянца?

— «Облако» — не чистый глянец. — Она смотрела на него ровно. — И я делаю настоящий материал, а не пресс-релиз в других словах. Вы сами написали.

— Написал, — согласился он.

— Тогда доверяйте.

Он посмотрел на неё — несколько секунд, оценивающе. Потом что-то в его лице чуть смягчилось.

— Хорошо. Спрашивайте.

Катя открыла блокнот.

— Как вы пришли в реставрацию?

— Дед был реставратором. Я вырос здесь — в смысле, в этой профессии. — Пауза. — Он работал в Эрмитаже. Брал меня с собой в детстве. Я смотрел, как он работает — и понял: я хочу это.

— Что именно — «это»?

— Возвращать. — Он держал кружку обеими руками. — Когда что-то было живым — потом умерло — и ты возвращаешь ему жизнь. — Пауза. — Это не метафора. Буквально: дерево живёт, потом покрывается, тускнеет. Ты снимаешь слои — и находишь то, что было.

— Статья на вашем сайте — про Дом Штакеншнейдера и нишу в стене. Расскажите.

Он оживился — едва заметно, но она увидела. Профессионал, которого спросили о любимой вещи.

— Это было в прошлом году. Мы работали с одним из залов — реставрация лепнины. В процессе обнаружили, что под позднейшей штукатуркой есть пространство. Ниша, закрытая — в девятнадцатом веке так иногда делали: прятали вещи, как послание. — Пауза. — Внутри была перчатка — дамская, кожаная. Газета — «Санкт-Петербургские ведомости», тысяча восемьсот восемьдесят третий год. И медальон — маленький, с инициалами.

— Чьи?

— Не установили. Инициалы «Н.В.» — больше ничего. — Он чуть улыбнулся. — Какая-то Нина Васильевна, может быть. Или Николай Владимирович. История осталась.

Катя подняла глаза от блокнота.

— Это вас не расстраивает — не знать историю?

— Нет. — Он думал секунду. — Не знать историю — нормально. Важнее, что вещи существуют. Что они были положены туда кем-то живым. Что мы их нашли.

— Вы верите, что они были положены с намерением быть найденными?

Он посмотрел на неё.

— Я не думал об этом в таких словах. — Пауза. — Может быть. Люди иногда оставляют вещи, которые говорят: я был здесь. Я существовал. Это было важным.

Катя записывала, но думала о другом — о бабушке Нине. О письмах. О том, что у бабушки тоже были инициалы «Н.В.» — Нина Васильевна.

Нет. Это совпадение.

Медальон из восемьсот восемьдесят третьего года — нет. Бабушка Нина родилась в тридцатом.

Просто совпадение.

Она продолжила интервью.

Глава 14. Три часа в мастерской

Они разговаривали три часа.

Это было неожиданно — она планировала час, максимум полтора. Но Андрей Соловьёв оказался человеком, разговор с которым разворачивался постепенно. Сначала — коротко, точно, без лишнего. Потом — больше, когда почувствовал, что она слушает по-настоящему.

Он рассказывал о работе так, как рассказывают о чём-то живом — с уважением к материалу, с вниманием к деталям. О том, как у каждого здания свой характер — не метафора, а факт: разный камень, разная штукатурка, разная реакция на инструмент. О том, как иногда в процессе работы находишь что-то, что не ожидал — старую покраску под новой, след чьей-то руки в гипсе, инициалы на кирпиче.

— Петербург — это город слоёв, — говорил он. — Каждый слой — чья-то жизнь. Ты работаешь с этим — ты работаешь с людьми.

— Людьми, которых давно нет.

— Да. Но — были. И ты чувствуешь это.

Он показал ей мастерскую — объяснял инструменты. Его голос, когда он говорил о работе, становился другим — не оживлённым в смысле громким, а иначе: плотнее, точнее.

— Этот скальпель, — показал он маленький инструмент, с которым работал, когда она пришла. — Им снимаем верхние слои лака. Нельзя торопиться. Один неверный жест — и ты повреждаешь то, что хотел спасти.

— Нужно терпение.

— Нужно уважение. — Он поправил. — Это разные вещи. Терпение — это когда ждёшь. Уважение — это когда понимаешь, что перед тобой нечто, что важнее тебя.

Катя записала это.

Потом подняла глаза.

— Что для вас важнее вас?

Он посмотрел на неё — чуть удивлённо. Как будто вопрос был неожиданным.

— Дерево, — сказал он. — Это звучит странно.

— Нет.

— Нет?

— Нет. Это звучит точно. — Она смотрела на него. — Вы говорите «дерево» — но имеете в виду что-то большее. То, что было до вас и будет после.

Он смотрел на неё несколько секунд.

— Возможно, — сказал он.

В конце — она уже убирала блокнот, они прощались — он сказал:

— Если хотите — можете прийти снова. Когда будем работать с объектом — я покажу в процессе. Это лучше любого интервью.

— Правда?

— Лучше смотреть, чем слушать. — Пауза. — Если статья настоящая.

— Настоящая, — сказала она.

— Тогда приходите в пятницу. У нас объект на Фонтанке, начинаем.

Катя шла от мастерской пешком — через Петроградскую, через Троицкий мост. Петербург вокруг — пасмурный, живой, слоистый, как говорил Андрей.

Она думала не о материале.

Думала об этом человеке. О том, как он говорит о дереве с уважением. О том, как молчит, не заполняя тишину. О том, как — когда она сказала «звучит точно» — в его лице что-то изменилось. Едва заметно.

Потом поймала себя на этом и перестала думать.

Глава 15. Пункт 4: Лужа

Дождь начался в четверг — настоящий, летний, тёплый. Тот редкий петербургский дождь, который идёт не серо и уныло, а с азартом.

Катя была на Литейном — возвращалась с встречи с автором. Дождь начался неожиданно, зонт остался в офисе.

Она стояла под козырьком магазина. Смотрела на дождь.

Прохожие торопились под зонтами. Кто-то бежал.

Она думала: пункт 4. Прыгнуть в лужу под летним дождём.

Прямо перед ней — большая лужа. Настоящая. Тёплый дождь.

Катя посмотрела на свою одежду: джинсы, хорошие кроссовки. Не страшно.

Она шагнула из-под козырька.

Дождь — тёплый, как обещал себе в двадцать один год. Он попадал в волосы, на лицо, на куртку. Она шла — медленно, не бежала — и промокала.

Лужа была перед ней.

Она прыгнула.

Это было громко. Брызги — во все стороны. Она стояла в луже — вода до щиколотки — и брызги на джинсах, и дождь сверху.

Рядом прошёл мужчина с зонтом. Посмотрел на неё — наверное, как на сумасшедшую.

Катя засмеялась.

Громко. По-настоящему. Не для кого — для себя.

Она стояла в луже под дождём и смеялась.

Это длилось минуту, может — больше. Потом дождь начал стихать. Она выбралась из лужи. Посмотрела на себя — мокрая насквозь, джинсы темнее от воды, кроссовки блестят.

Достала телефон. Написала Максиму: «Я промокла».

Он ответил: «Как это?»

«Прыгнула в лужу».

Долгая пауза.

«Зачем?»

Она смотрела на этот вопрос.

Зачем.

«Потому что захотела», — написала она.

Он не ответил.

Катя убрала телефон. Пошла домой — мокрая, с блокнотом, в котором написала: «Пункт 4 — выполнено. Дождь тёплый. Лужа настоящая. Зонт не нужен».

КНИГА ЧЕТВЁРТАЯ

Фонтанка

Глава 16. Объект на Фонтанке

Объект был доходным домом конца девятнадцатого века на набережной Фонтанки — фасад в лесах, внутри шла реставрация.

Андрей встретил её у входа — в рабочей одежде, с защитными очками на лбу.

— Вовремя.

— Я всегда вовремя.

Это вышло само — немного иронично. Он не ответил на иронию, но в уголке рта что-то дрогнуло.

— Тогда идёмте.

Внутри — запах пыли и чего-то строительного. Леса. Свет из высоких окон. Несколько человек работали — тихо, сосредоточенно.

— Мы сейчас занимаемся лепниной, — говорил Андрей, показывая. — Потолки. Вот видите?

Катя смотрела вверх. Потолок — высокий, с лепным декором: цветы, листья, фигуры. Часть — под слоем краски, часть — расчищена, показывает оригинал.

— Как вы знаете, что под краской?

— Зондирование. — Он показал маленький зонд. — Делаем небольшие прорезы в разных местах — смотрим, сколько слоёв. — Пауза. — Иногда под советской краской — ещё несколько слоёв красок. Под ними — оригинальная лепнина, нетронутая.

— Как капуста.

Он посмотрел на неё.

— Да. Как капуста. — Пауза. — Хорошее сравнение.

— Я иногда говорю удачные вещи.

— Иногда?

— Иногда говорю удачные вещи, когда не стараюсь их говорить.

Он смотрел на неё несколько секунд. Что-то в этом взгляде — она не успела поймать что именно.

— Посмотрите сюда. — Он подвёл её ближе к расчищенному участку потолка. — Видите цветок? Центральный?

— Да.

— Видите, что лепестки несимметричные?

Катя смотрела. Действительно — лепестки были чуть разными.

— Вижу.

— Это сделала рука, — сказал Андрей. — Не машина — рука. Мастер лепил — и рука немного дрожала, или он не старался быть точным. — Пауза. — Это делает работу живой.

— Несимметричность делает живой?

— Несовершенство делает живым. — Он смотрел на потолок. — Машина сделала бы идеально. Но — мертво.

Катя записала это. Потом не смогла не спросить:

— Это философия или техника?

Он обернулся.

— Разницы нет.

— То есть?

— Хорошая техника всегда философия. Если делаешь что-то руками — ты думаешь о том, что делаешь. Иначе выйдет — мертво.

Они работали рядом три часа — она наблюдала, задавала вопросы, иногда просто молчала. Его коллеги относились к ней нейтрально: мешаться не мешает, пусть смотрит.

В конце, когда Катя уже собиралась уходить, один из коллег — Миша, молодой парень — уронил что-то. Небольшой инструмент, который с грохотом покатился по полу.

Тишина. Все смотрели.

— Михаил, — сказал Андрей. Без повышения голоса — ровно.

— Простите. — Миша был явно смущён.

— Ничего страшного. — Андрей поднял инструмент, осмотрел. — Не повреждён. — Вернул Мише. — Аккуратнее.

Вот и всё. Никакого разноса. Никакого «я говорил». Просто — ничего страшного, аккуратнее.

Катя отметила это.

На улице — он вышел проводить — она сказала:

— Можно ещё один визит? Для материала.

— Когда хотите.

— В следующий вторник?

— В следующий вторник у нас другой объект. — Пауза. — Исаакий. Внутри. Если хотите — другой масштаб.

— Хочу.

— В десять утра.

— Буду.

Она шла по Фонтанке. Вода в канале — тёмная, с отражением домов. Запах реки.

Думала об Андрее Соловьёве.

О том, что несовершенство делает живым.

О несимметричном цветке на потолке.

О том, как он говорит.

Глава 17. Пункт 5: Незнакомый город

Спонтанное путешествие она запланировала на выходные — что само по себе было иронией, но по-другому не получалось: работа, встречи, Максим.

В пятницу вечером она купила билет на ночной автобус — в Псков. Никогда не была. Просто первое, что пришло в голову, когда открыла карту.

Максиму сказала: «Еду в Псков на выходные. Для материала». Это было полуправдой — можно было сделать что-нибудь про Псков для журнала, если понадобится.

Он сказал: «Хорошо. Позвони как доберёшься».

Она добралась.

Псков ранним утром — туман над рекой Великой, белокаменные стены Кремля. Пахло историей — тем особым запахом, который бывает у мест, где всё очень старое.

Она ходила целый день — одна, без маршрута. Заходила, куда хотелось. Купила пирожок с мясом у бабушки у рынка — горячий, масляный, совершенно нетуристический. Зашла в маленький музей — там никого не было, только смотрительница, которая рассказала ей про каждый экспонат подробно и с любовью.

В кафе у Кремля — дешёвом, с клетчатыми скатертями — она заказала борщ и пиво, потому что хотела именно это. Не потому что правильно. Потому что хотела.

Написала в блокноте: «Псков. Пирожок от бабушки, борщ в клетчатом кафе, смотрительница рассказала про деревянные гребни 14 века. Никто не знает, где я. Хорошо».

Потом подумала: когда я в последний раз была там, где никто не знает?

И то, что она ответила себе — давно, очень давно — было важным.

Глава 18. Исаакиевский собор

Исаакиевский изнутри — другой, чем снаружи.

Снаружи — парадный, оглушительный. Внутри — когда нет туристов, ранним утром — тихий. Высокий, с тем особым эхом, которое бывает в больших каменных пространствах.

Андрей с командой работали в левом нефе — реставрация колонн, орнаментальная живопись.

— Здесь температура важна, — говорил он, пока они шли. — Живопись реагирует на влажность. Мы следим постоянно.

— Это как следить за больным?

— Примерно. — Он помолчал. — Лучше сравнение: как за стариком. Который живой, но хрупкий. И если не следить — не умрёт сразу, но начнёт разрушаться.

— Вы жалеете его?

— Кого?

— Собор.

Он посмотрел на неё — с тем выражением, которое она уже начала узнавать: когда вопрос его немного удивлял.

— Не в смысле жалости. Скорее — ответственность. Он существовал до меня двести лет. Он будет существовать после. Моя работа — чтобы не хуже.

— «Не хуже» — это скромная цель.

— Скромная, но честная. — Пауза. — Амбициозные цели в реставрации — опасные.

— Почему?

— Потому что когда хочешь сделать лучше — начинаешь переделывать. А переделывать — это уже не реставрация. Это интерпретация. Потом другой человек смотрит и не понимает, где подлинное.

Катя записывала. Потом остановилась.

— Вы когда-нибудь хотели переделать?

— Что?

— Что-нибудь из того, что реставрировали. Сделать иначе, чем было.

Долгая пауза.

— Один раз, — сказал он. — Лет десять назад. Работал с одним особняком под Выборгом. Там был розовый зал — изначально, в девятнадцатом веке. Потом перекрасили в голубой. Потом ещё раз — в белый. По документам — розовый оригинал. Надо было вернуть розовый.

— Но?

— Но мне казалось, что голубой — красивее. — Он говорил спокойно, без самоосуждения. — Я вернул розовый. Это правильно — это подлинное. Но до сих пор иногда думаю: голубой был хорош.

— Вы жалеете?

— Нет. Это не моё решение было. — Пауза. — Я думаю об этом, но не жалею. Я сделал то, что должен был.

Катя смотрела на него.

— Вы очень... — Она подбирала слово. — ...последовательный.

— Это плохо?

— Нет. Просто необычно.

— В каком смысле необычно?

— Большинство людей делают то, что должны, — и жалеют. Или делают то, что хотят, — и оправдываются. Вы сделали то, что должны, — и не жалеете. Это редкость.

Он смотрел на неё.

— Вы часто так делаете? — спросил он.

— Как?

— Говорите точно. Неожиданно точно.

Катя не нашлась сразу.

— Я редактор, — сказала она. — Слова — это моё.

— Нет. — Он покачал головой. — Это не редакторство. Это что-то другое.

— Что?

— Вы видите.

— Что вижу?

— Людей. Вы смотрите на человека и видите что-то, что он не говорил.

Катя молчала.

Они стояли в тишине Исаакиевского собора. Откуда-то высоко падал свет — через окна купола, рассеянный, золотистый.

— Это у меня с детства, наверное, — сказала она наконец.

— Хорошее свойство.

— Иногда неудобное.

— Всё хорошее иногда неудобное, — сказал он. Просто, как факт.

Глава 19. Максим начинает замечать

В конце июня Максим сказал:

— Ты изменилась.

Они шли после ужина — Невский, вечер, белые ночи в самом разгаре: в одиннадцать вечера светло, как в сумерки.

— В каком смысле? — спросила Катя.

— Ты... — Он думал. — Ты стала другой. Более... не знаю. Самостоятельной.

— Я всегда была самостоятельной.

— Нет. Я имею в виду другое. — Пауза. — Ты стала делать что-то... не со мной. Не говоришь заранее.

— Я в Псков ездила.

— Я знаю.

— На урок танго хожу.

— Знаю.

— Это проблема?

— Нет. — Он говорил осторожно, как говорят, когда ищут слова. — Просто... раньше мы всё обсуждали.

— Мы обсуждаем торт и флориста, — сказала Катя. — Это не то же самое.

— Катя.

— Что?

— Ты злишься?

— Нет. — Она остановилась. Посмотрела на него. — Максим, я не злюсь. Я просто — делаю вещи, которые хотела делать давно. И не всегда мне нужно твоё разрешение на это.

Он смотрел на неё.

— Я не говорил про разрешение.

— Нет. Но звучало именно так.

Пауза.

— Может, нам поговорить? — сказал он. — Нормально. Не на улице.

— Да, — согласилась Катя. — Поговорим.

Но когда они пришли к нему домой и сели за стол с чаем — она не знала, что говорить. Что она хочет ему объяснить?

Что нашла дневник и решила прыгнуть в лужу? Что ездит в мастерскую к реставратору и разговаривает с ним о деревьях? Что читает бабушкины письма?

Что боится быть смешной рядом с ним — и это неправильно?

Это последнее — она не сказала.

Вместо этого сказала:

— Я хочу больше своего пространства. Внутри отношений — своё пространство.

— Что это значит конкретно?

— Что я хочу делать вещи для себя. Не отчитываться.

— Я не прошу отчётов.

— Ты спросил «зачем ты прыгнула в лужу».

Долгое молчание.

— Это было необычно, — сказал Максим.

— Да. Необычно и хорошо.

Он смотрел на неё — с тем выражением, которое она не могла расшифровать. Не злость — что-то ещё. Может быть, тоже непонимание. Может быть, что-то похожее на страх.

— Хорошо, — сказал он. — Я постараюсь понять.

Это было правильным ответом. Взрослым.

Но что-то в нём было — усилие. Он старался понять. Он не понимал естественно.

КНИГА ПЯТАЯ

Слои

Глава 20. Пункт 6: Гончарная мастерская

Студия «Глина» располагалась в Лофт-проекте «Этажи» — Лиговский проспект, большое пространство, несколько мастерских.

Урок гончарного мастерства — два часа. В группе — шесть человек разного возраста.

Мастер — Оксана, лет сорока, с руками, которые казались постоянно слегка серыми — въевшаяся глина.

— Глина не прощает спешки, — говорила Оксана. — Если торопишься — она рвётся. Нужно чувствовать.

Катя сидела за гончарным кругом. Глина была холодной и живой — странное ощущение, она не ожидала, что это будет — живым.

Круг вращался. Она клала руки на глину — как учила Оксана. Давила. Тянула.

Глина сопротивлялась. Потом — поддавалась. Потом — снова сопротивлялась.

— Не бороться с ней, — говорила Оксана. — Разговаривать.

Катя не смеялась над «разговаривать с глиной». Она поняла, что это значит: не сила — диалог. Ты предлагаешь форму, она принимает или нет, ты слушаешь.

Её первый сосуд получился кривым. Стенки — разной толщины. Одна сторона — ниже другой.

Оксана смотрела.

— Хорошо, — сказала она.

— Кривой же.

— Живой. — Оксана показала несимметричность. — Смотрите: здесь вы слушали, здесь — нет. Здесь хорошо — здесь можно работать дальше.

Несимметричность делает живым.

Катя вспомнила Андрея у потолка Исаакиевского.

После урока — она ехала в метро с маленьким кривым сосудом в руках (дали забрать) и думала об этом.

О том, что везде сейчас — одно и то же.

Несовершенство живого.

Уважение к материалу.

Слушать, не торопиться.

Это казалось важным — не как абстракция, а как что-то конкретное.

Про её жизнь, может быть.

Глава 21. Бабушкины письма: второй пакет

Мама позвонила в субботу — взволнованная, что было нетипично.

— Катя. Я нашла ещё одну коробку. С бабушкиными вещами.

— Что там?

— Письма. Но другие. — Пауза. — Катя, там есть письма не от деда.

— Что?

— От другого мужчины. До деда, наверное. — Голос мамы — осторожный, как будто она боится того, что нашла. — Я не читала. Я думала — может, не надо.

— Надо, — сказала Катя.

Она приехала к маме в тот же день.

Вторая коробка — меньше первой. Конверты — другой почерк, мужской, угловатый. Штемпели — пятидесятые, примерно пятьдесят второй — пятьдесят пятый год. До брака с дедом.

Первое письмо:

«Нина. Я не умею красиво писать, поэтому напишу прямо. Я люблю тебя. Я знаю, что нельзя — что у тебя уже есть Иван и всё решено. Но я должен был сказать. Не потому что хочу что-то изменить. А потому что несказанное — это тоже ложь. Я не хочу лгать тебе молчанием. Прости, если обидел. В. К.»

Катя держала письмо и не двигалась.

В. К. — неизвестный.

Бабушка Нина была замужем за дедом Иваном с пятьдесят шестого года. Значит, это письмо — до свадьбы.

«Несказанное — это тоже ложь. Я не хочу лгать тебе молчанием».

Она читала дальше.

Второе письмо, В. К.:

«Нина, ты не ответила. Я не в обиде. Я хотел только, чтобы ты знала. Мне важно, чтобы ты была счастлива — с Иваном или без него, но счастлива. Когда видел тебя на прошлой неделе — ты смеялась. Ты умеешь смеяться так, что всё вокруг становится лучше. Береги это. В. К.»

«Ты умеешь смеяться так, что всё вокруг становится лучше».

Катя смотрела на это предложение.

Мама сидела рядом — молча, с чашкой чая.

— Мам. Кто такой В. К.?

— Не знаю. Никогда не слышала.

— Ты думаешь, бабушка ответила ему?

— Не знаю. Она вышла за деда — значит, выбрала деда.

— Но кто был этот человек?

— Катя. — Мама смотрела на неё. — Зачем тебе это?

— Потому что... — Она думала, как объяснить. — Потому что она выбирала. Между двумя людьми. И мне интересно, как.

— Тогда было другое время. Другие обстоятельства.

— Но чувства — те же.

Мама молчала.

— Катя, — сказала она наконец. — Ты всё хорошо?

— Да, мам. Всё хорошо.

Это было полуправдой.

Глава 22. Андрей. Что-то меняется

Третий визит в мастерскую.

На этот раз — они разбирали архив: фотографии и документы по объекту. Катя помогала систематизировать.

Это была спокойная работа — молча, рядом, каждый своим. Иногда она спрашивала, он отвечал. Иногда — наоборот, он показывал что-то, не объясняя, просто — смотрите.

В какой-то момент она нашла среди документов фотографию — чёрно-белую, явно старую. Несколько человек у фасада здания, написано от руки: «1963 г. Реставрация начата».

— Смотрите, — показала она.

Андрей взял фото. Смотрел.

— Кто-то из них — мой дед, — сказал он. — Он работал на этом объекте в шестьдесят третьем.

— Правда?

— Вот этот. — Он указал на фигуру в правом углу. — Не уверен. Но по росту — похоже.

Катя смотрела на маленькую фигуру в правом углу фотографии.

— Значит, вы буквально работаете там, где работал ваш дед.

— Примерно, да.

— Это не странно?

— Нет. — Пауза. — Нормально. — Он смотрел на фото. — Слои, помните? Я говорил — Петербург слоями. Один слой — дед. Другой — я. Потом кто-то ещё.

— Ваши дети? — Она спросила это и сразу почувствовала, что вопрос личный.

— Нет детей пока, — сказал он без особой интонации. — Был брак. Закончился.

— Простите.

— Не нужно. — Он поставил фото на место. — Это было давно. — Пауза. — А вы? Замужем?

— Почти. — Она помолчала. — Через полтора месяца свадьба.

Он кивнул. Ничего не добавил.

Это тоже было необычно — обычно люди говорили «поздравляю» или «как хорошо». Он просто принял информацию.

— У вас хороший жених? — спросил он. И это прозвучало нейтрально — не с намёком, просто как вопрос.

Катя думала.

— Хороший, — сказала она. — Правильный.

— Правильный — это значит хороший?

— Обычно да.

— Но не всегда?

Она посмотрела на него.

— Что вы имеете в виду?

— Ничего конкретного, — сказал он. — Просто — «правильный» и «хороший» — разные слова.

— Вы правы, — сказала Катя. — Разные слова.

Они вернулись к работе.

Но этот разговор — короткий, в пять строк — она думала о нём потом. Долго.

«Правильный» и «хороший» — разные слова.

Глава 23. Максим меняется

Что-то произошло с Максимом в июле.

Он начал замечать её — по-другому. Приносить цветы — без повода, просто так. Предлагать поехать куда-нибудь вместе — не ужин в ресторане, а: «Хочешь в Пушкин? Или на Ладогу?»

В один из вечеров он пришёл с книгой.

— Я купил. — Показал: что-то про японскую архитектуру. — Ты как-то говорила, что хочешь съездить в Японию.

— Я говорила?

— Год назад. Или больше.

Катя взяла книгу. Смотрела на обложку.

Он помнил. Год или больше назад — запомнил.

— Спасибо, — сказала она.

— Маш говорит, у вас танго? — сказал он. — Можем попробовать вместе.

— Ты хочешь на танго?

— Нет, честно говоря. — Он усмехнулся — немного. — Но если тебе важно — могу попробовать.

Это было... неожиданным. Максим предлагал то, чего не хотел, потому что ей важно.

Раньше такого не было.

Катя смотрела на него. Думала: что изменилось?

Он видит, что теряет её. Или — что-то изменилось в нём тоже?

Она не знала.

— Подожди с танго, — сказала она. — Я сначала сама научусь.

— Хорошо.

Он сидел рядом — спокойно, без папки с документами — и смотрел, как она пьёт чай.

Это было... непривычно. Просто сидел рядом. Не делал ничего.

— Максим, — сказала она.

— Да.

— Расскажи мне что-нибудь смешное.

— Что?

— Что-нибудь смешное. Что случилось на этой неделе. Что угодно.

Он смотрел на неё — растерянно.

— Я не... — Он думал. — Ничего не приходит в голову.

— Ничего смешного не было?

— Ну... — Он думал. — Один клиент прислал презентацию с опечаткой — вместо «анализ рынка» написал «анализ рынка». — Пауза. — Нет, это не смешно.

— Нет, не очень, — согласилась она. — Но ничего.

Они помолчали.

— Ты считаешь, я скучный? — спросил Максим.

— Нет. — Она говорила правду. — Ты серьёзный.

— И это плохо?

— Нет. Но... — Она думала, как сказать точно. — Иногда я хочу просто смеяться. Без причины.

— Я понимаю, — сказал он.

Она не была уверена, что он понимает. Но — он слушал.

Это уже что-то.

КНИГА ШЕСТАЯ

Трещина

Глава 24. Пункт 7: Засмеяться в неподходящем месте

Это было самым трудным пунктом.

Потому что не спланируешь. Нельзя сказать: в пятницу в три часа я засмеюсь.

Катя думала об этом — и понимала, что список в двадцать один год имел в виду именно это. Не просто смех — спонтанный, невозможный, тот, который нельзя остановить.

Это случилось само.

На встрече с рекламодателями — серьёзная встреча, важные люди, Ирина Николаевна присутствовала лично. Один из рекламодателей говорил о своём продукте — длинно, с графиками. В какой-то момент он сказал: «И что особенно важно, наш крем не только увлажняет, но и...» — и тут у него упал телефон. Прямо на ногу. Он вскрикнул — тихо, но явно больно — и телефон заехал под стол.

Была пауза.

Потом ассистент рекламодателя полезла под стол за телефоном — и стукнулась головой о стол, вставая. И в этот момент — рекламодатель охал, ассистент потирала голову, все делали вид, что всё нормально — Катя почувствовала, как что-то поднимается в ней.

Смех.

Она его держала — секунду, пять секунд. Смотрела в стол. Кусала губу.

Не смогла.

Засмеялась.

Тихо сначала. Потом — нет.

Ирина Николаевна посмотрела на неё. Рекламодатель — тоже. Ассистентка.

Катя прикрыла рот рукой. Но — слишком поздно.

— Простите, — сказала она. — Это было... — Она не могла говорить. — Простите.

Секунда тишины.

Потом рекламодатель — к её удивлению — тоже засмеялся. «Да, получилось неловко», — сказал он, смеясь.

Ассистентка. Потом кто-то ещё.

Ирина Николаевна смотрела на всё это секунду — потом тоже чуть улыбнулась. «Ладно», — сказала она.

После встречи — они вышли в коридор — Ирина Николаевна сказала:

— Катя.

— Я знаю. Это было непрофессионально.

— Да. — Пауза. — Но они подписали контракт на полгода вперёд.

— Правда?

— Говорят, давно не было такой живой встречи.

Катя смотрела на неё.

— Это не логично.

— Люди не логичны. — Ирина Николаевна шла по коридору. — Иногда смех — лучшая переговорная техника.

Блокнот, вечером: «Пункт 7 — выполнено. Не специально. Лучшее "не специально" в жизни. Подписали контракт».

Глава 25. Разговор с Андреем. Другой

В мастерской — в один из визитов — они разговаривали не о работе.

Это получилось случайно. Она принесла кофе — два стакана, он не просил, она просто принесла — и они сидели в маленькой комнате. Работать было не над чем в эту минуту.

— Вы читаете? — спросил он.

— Много. У меня работа — читать.

— Не рабочее. Для себя.

— Да. Сейчас перечитываю письма. — Она не планировала рассказывать, но — рассказала. — Бабушкины. Нашла в маминой кладовке.

— Что за письма?

— Её переписка с дедом. И ещё — от другого мужчины. До деда.

— И что?

— И — она выбрала деда. Очевидно. Но этот другой... он написал: «Несказанное — это тоже ложь». — Пауза. — Мне это кажется очень... точным.

Андрей держал кофе.

— Что именно точным?

— Что молчание тоже может быть нечестным. — Она думала вслух — редко делала это, не привыкла. — Если ты не говоришь что-то важное — это не нейтральность. Это выбор промолчать. И этот выбор влияет.

— Вы о чём конкретно?

Она посмотрела на него.

— Я не знаю, — сказала она честно.

Он кивнул. Не стал уточнять.

— Мой дед тоже писал письма, — сказал он. — Бабушке. Она хранила. Я читал — после её смерти. — Пауза. — Он плохо писал. Неграмотно, коротко. Но — очень честно. Он писал только то, что думал.

— «Несказанное — это тоже ложь», — процитировала Катя.

— Примерно так.

— Ваш дед и бабушка — они были счастливы?

— По-своему. — Он думал. — Они ругались. Иногда сильно. Он был упрямый. Она — тоже. — Пауза. — Но я никогда не видел, чтобы один из них притворялся перед другим. Они всегда были собой.

— Это много, — сказала Катя.

— Да. — Он смотрел на кофе. — Это много.

Тишина. Хорошая — та, которая не давила.

— Катя, — сказал он. — Можно личный вопрос?

— Да.

— Вы счастливы?

Она не ответила сразу. Думала — по-настоящему.

— Я не знаю ответа на этот вопрос прямо сейчас, — сказала она наконец.

— Это честный ответ.

— Это уклончивый ответ.

— Нет. — Он покачал головой. — «Не знаю» — честный. Уклончивый — это «нормально» или «да, конечно».

Катя смотрела на него.

— Вы говорите странные вещи.

— Я говорю то, что думаю.

— Я знаю. — Пауза. — Это непривычно.

— Непривычно?

— Большинство людей фильтруют. — Она подбирала слова. — Говорят то, что уместно. Вы — нет.

— Мне кажется, вы тоже — нет. Иногда.

— Не всегда.

— Когда перестаёте фильтровать — это лучше.

Катя смотрела на него долго.

Потом сказала — неожиданно для себя:

— Андрей. Мне с вами... легко. Это странно, потому что мы почти не знакомы. Но — легко.

Он не ответил сразу. Смотрел на кофе.

— Мне тоже, — сказал он наконец.

Это было всё. Но это было — точным.

Глава 26. Танго. Рикардо и правда

На пятом уроке Рикардо сказал:

— Катя. Вы стали лучше.

— Правда?

— Вы перестали думать о ногах. Начали слушать партнёра. — Он смотрел на неё. — Что изменилось?

Она думала.

— Я стала слушать в других местах тоже.

— Что значит?

— В разговорах. В работе. — Пауза. — Мне кажется, это одно и то же — слушать на танго и слушать человека.

— Это одно и то же, — подтвердил Рикардо. — Именно так. — Пауза. — Танго — это разговор. С кем вы разговариваете в жизни по-настоящему?

Катя не ответила.

Потом: — С одним человеком, кажется.

— С женихом?

— С... коллегой.

Рикардо смотрел на неё. Аргентинец, двенадцать лет в Петербурге — он видел, наверное, разное.

— Это сложная ситуация, — сказал он. Без осуждения.

— Это не то, что вы думаете.

— Я ничего не думаю. — Пауза. — Но вы думаете. — Пауза. — Слушайте, что думаете.

После урока она стояла на улице и думала.

Слушайте, что думаете.

Что она думала?

Что с Андреем — легко. Что с Максимом — напряжённо, хотя он меняется. Что в бабушкиных письмах В. К. написал «несказанное — тоже ложь».

Что она говорила Максиму правду — не всю.

Это был дискомфортный мысль.

Глава 27. Максим и усилие

Максим продолжал стараться.

Это было видно — и в этой видности было что-то, что Катя не могла назвать сразу. Потом назвала: старание без легкости. Он делал правильные вещи — приносил цветы, предлагал поездки, спрашивал про её проекты. Но — с усилием. Как человек, который учит иностранный язык и думает перед каждой фразой.

Однажды он сказал:

— Я записался на мастер-класс по скетчингу.

Катя удивилась.

— Зачем?

— Ты говорила, что хочешь рисовать. Я подумал — если ты хочешь, я попробую тоже.

— Максим. — Она смотрела на него. — Я хочу рисовать — это моё. Тебе не нужно.

— Но ты же...

— Я хочу быть собой, — сказала она. — Не хочу, чтобы ты копировал меня. Это другое.

Он смотрел на неё — растерянно.

— Я пытаюсь понять тебя.

— Я знаю. — Она говорила мягко, потому что он правда старался. — Но понимание — это не повторение. Понимание — это когда ты принимаешь, что я другая. Не становишься похожим.

Долгая пауза.

— Я принимаю, что ты другая, — сказал он.

— Правда?

— Стараюсь.

Это слово снова. «Стараюсь».

Он старался. И это было — видно. И это было — честно.

Но старание — это усилие. А легкость — это когда усилия нет.

Катя думала об этом поздно ночью.

Рядом с тобой я не боюсь быть дурой.

Бабушкины слова деду.

Максим боится, что она дура? Нет. Он боится, что она — неуместна. Что она прыгает в лужи и поёт на улицах — и это не вписывается.

Он не жестокий. Не злой. Он просто — другой.

И она боится это признать.

КНИГА СЕДЬМАЯ

Что под слоями

Глава 28. Андрей. Фонтанка, вечер

В конце июля — они заканчивали работу на объекте на Фонтанке — Андрей сказал:

— Хотите посмотреть изнутри? Перед финальной сдачей.

— Да.

Они шли по пустому зданию — вечером, когда другие ушли. Паркет ещё не был выложен в некоторых местах, но лепнина на потолках — уже расчищена, восстановлена.

— Смотрите, — сказал Андрей.

Она смотрела вверх. Потолок — белый, с золотом, с цветами и листьями. В вечернем свете — живой, мягкий.

— Это другое, — сказала она. — Чем когда вы только начинали.

— Это то же самое. Просто видно теперь.

— Оно всегда было так красиво?

— Всегда. — Он смотрел на потолок. — Просто — под краской. Нужно было снять.

Катя стояла и смотрела.

— Андрей, — сказала она. — Вы верите, что у людей то же самое?

— Что именно?

— Что под слоями — всегда что-то настоящее. Которое было всегда.

Он посмотрел на неё — долго.

— Да, — сказал он. — Верю.

— Сложно снять слои.

— Да. Но — можно. — Пауза. — Нужно уважать материал. Не торопиться. Слушать.

— Вы всё время говорите об одном, — сказала Катя. — О реставрации и о людях.

— Это одно.

— Не одно.

— Принцип один. — Он смотрел на потолок. — Что-то было живым. Потом — покрылось. Терпеливо, аккуратно — можно вернуть. Нельзя торопиться и нельзя переделывать. Нужно найти то, что было.

Катя стояла у окна. За окном — Фонтанка, вечер, белые ночи заканчивались — в конце июля уже темнело к полуночи.

— Я нашла что-то, — сказала она. — Под слоями. В себе.

Он не спросил — что именно. Просто ждал.

— Я разучилась смеяться, — сказала она. — Я поняла это два месяца назад. — Пауза. — Я выполняю список — из старого дневника. Вещи, которые хотела в двадцать один год.

— И?

— И помогает. Я снова смеюсь.

— Хорошо.

— Но я не знаю, что делать с тем, что нашла. — Она говорила тихо, без давления на слова. — Потому что это меняет — то, что я думала про свою жизнь.

Молчание.

— Катя, — сказал он.

— Да.

— Я не могу советовать вам. Это — ваше.

— Я знаю. — Пауза. — Я не прошу совета.

— Тогда — что?

— Не знаю, — сказала она. — Просто говорю. Вам легко говорить.

— Почему?

— Потому что вы слушаете.

Он смотрел на неё — секунду, две.

— Катя, — сказал он. Тихо. — Мне важно, как вы.

Это было просто. Это было точно.

Она почувствовала — что-то тёплое, нежное. Не страстное — нежное.

— Мне тоже, — сказала она. — Как вы.

Они стояли в пустом здании. Потолок над ними — восстановленный, живой. Фонтанка за окном.

Ничего не происходило.

Но что-то произошло.

Глава 29. Разговор, который давно нужно было провести

Утром — после вечера на Фонтанке — Катя позвонила Максиму.

— Нам нужно поговорить.

— Хорошо. Когда?

— Сегодня вечером.

Они встретились у неё. Она приготовила ужин — нормальный, не праздничный. Они ели, говорили о мелочах, потом — перешли в гостиную с чаем.

Катя сидела напротив него.

— Максим. — Она говорила медленно. — Я хочу сказать тебе кое-что. Это трудно. Но я не хочу лгать тебе молчанием.

— Что?

— Мне с тобой напряжённо. — Она говорила ровно, не обвиняя. — Не потому что ты плохой. Ты хороший. Но — напряжённо. Я всё время думаю: правильно ли я говорю, уместно ли смеюсь, хорошо ли выгляжу.

Максим молчал.

— Я не осуждаю тебя. — Катя продолжала. — Это не твой злой умысел. Это — несовместимость. Мы по-разному устроены.

— Это ты говоришь, что хочешь расстаться? — Голос у него — ровный, контролируемый. Он тоже умел держать лицо.

— Я говорю, что нам нужно быть честными. — Пауза. — Когда ты в последний раз видел меня смеющейся? По-настоящему?

Молчание.

— Давно, — сказал он наконец.

— Да. Давно. И это — проблема. Не в тебе — в нас вместе.

Максим смотрел на стол.

— Ты влюбилась в кого-то?

— Нет. — Это была правда — она не была влюблена в Андрея. Но что-то происходило. — Нет. Это про нас.

— Я стараюсь измениться, — сказал он.

— Я знаю. Ты стараешься. — Пауза. — Максим, это тоже проблема. Что ты стараешься. Это не должно быть таким трудным.

— Ничего не бывает без усилий.

— Нет. — Она покачала головой. — Некоторые вещи — легкие. Легкие, потому что правильные. — Пауза. — Мне с тобой не легко.

Долгое молчание.

— Что ты хочешь сделать? — спросил он.

— Я не знаю. — Она была честной. — Я хочу взять время. Подумать.

— До свадьбы — полтора месяца.

— Я знаю.

— Это... — Он искал слова. — Это не лучшее время для таких разговоров.

— Разговор нужен был раньше. — Пауза. — Прости, что молчала.

Он смотрел на неё — долго. Потом сказал:

— Хорошо. Подумай. — Встал. — Я тоже подумаю.

Он ушёл.

Катя сидела в тихой гостиной.

В руках — чашка с остывшим чаем.

Она сделала это — сказала. Несказанное стало сказанным.

Страшно? Да.

Легче? Тоже да.

КНИГА ВОСЬМАЯ

Выбор

Глава 30. Неделя в тишине

Они не виделись с Максимом неделю — по договорённости, дай подумаем.

Катя работала. Заканчивала материал для спецвыпуска. Ходила на танго — уже лучше, Рикардо говорил «теперь — настоящий разговор». Читала бабушкины письма.

Четвёртое письмо В. К. — которое она нашла в самом конце коробки, под другими:

«Нина. Я слышал, что свадьба в следующем месяце. Я рад за тебя — не потому что так нужно говорить, а потому что правда рад. Иван — хороший человек, я знаю его. Он тебя любит по-своему — не так, как я, но не бывает двух одинаковых. Главное одно: чтобы рядом с ним ты могла быть собой. Полностью — со всеми своими нелепостями и смехом. Если да — я спокоен. В. К.»

«Главное одно: чтобы рядом с ним ты могла быть собой. Полностью — со всеми своими нелепостями и смехом».

Катя перечитала это.

Бабушка Нина выбрала деда Ивана. Прожила с ним жизнь, в которой писала письма и смеялась над «буканкой». В. К. был спокоен.

Значит — рядом с дедом Иваном она могла быть собой.

Значит — правильный выбор.

Катя думала о Максиме.

Могла ли она быть собой рядом с ним — полностью, со всеми нелепостями?

Честный ответ: с трудом. Иногда — да. Чаще — нет.

Он менялся. Он старался. Но...

Несовершенство делает живым.

Андрей говорил это о потолке в Исаакиевском. Но она думала о другом.

Что значит — быть несовершенной рядом с кем-то? Это значит — не бояться ошибиться. Не бояться быть нелепой. Не бояться, что это — плохо.

Рядом с Максимом — она боялась.

Рядом с Андреем — нет.

Это был ответ. Который она не хотела признавать.

Глава 31. Пункт 8: Влюбиться так, чтобы не думать

Она позвонила Андрею. Сама — это был первый раз, обычно он инициировал.

— Андрей.

— Да.

— Можно я приеду?

Пауза.

— Да. Я в мастерской.

Она приехала в обед. Мастерская — тот же двор-колодец, та же дверь. Он открыл — в рабочей одежде, с паузой в работе.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

Они прошли в маленькую комнату. Он поставил чайник.

— Что-то случилось? — спросил он.

— Я поговорила с Максимом. — Она сказала это просто. — Мы взяли паузу. — Пауза. — Мне нужно было сказать тебе.

Он смотрел на неё — спокойно, без суеты.

— Почему мне?

— Потому что... — Она думала. — Потому что ты имеешь отношение к тому, что произошло. Не напрямую. Но имеешь.

— Как?

— Рядом с тобой я не боюсь быть нелепой. — Она говорила ровно, без пафоса. — Это важно для меня. Это то, чего мне не хватало.

Он молчал.

— Катя, — сказал он. — Я не хочу быть причиной, по которой...

— Ты не причина, — перебила она. — Ты — сравнение. — Пауза. — Когда ты понимаешь, как хорошо бывает, — ты понимаешь, как плохо было.

— Это справедливо по отношению к нему?

— Я не обвиняю его. — Она смотрела на Андрея. — Я говорю правду. Себе сначала. — Пауза. — Тебе тоже.

Тишина.

— Я слышу тебя, — сказал он наконец.

— И?

— И... — Он думал. — Я не готов говорить о том, что из этого может получиться. Пока — нет.

— Я не прошу обещаний.

— Но ты говоришь мне что-то важное.

— Да.

— Значит, жду ответного важного.

— Да.

Пауза. Долгая.

— Я думал о тебе, — сказал Андрей. — После того вечера на Фонтанке. — Пауза. — Много думал.

— И?

— И понял: мне не всё равно. — Он говорил осторожно, взвешивая слова, как всегда. — Мне важно, что с тобой. Не абстрактно — конкретно. — Пауза. — Это больше, чем про коллегу по материалу.

— Да, — сказала Катя. — Больше.

Чайник закипел. Он налил чай. Поставил перед ней.

Они сидели молча — и это молчание было другим, чем раньше. Теплее. Сложнее.

— Андрей, — сказала она.

— Да.

— Расскажи мне что-нибудь смешное.

Он посмотрел на неё — с тем выражением, которое она уже умела читать: лёгкое удивление, потом — что-то мягкое.

— На прошлой неделе, — сказал он. — Мы работали с одним особняком. В кладовке нашли советский холодильник «Минск». Старый, шестидесятых. Включённый.

— Работающий?

— Работающий. — Пауза. — Внутри — банка варенья. Засахарившаяся. Видимо, забыли.

— Когда последний раз заходили в кладовку?

— Хозяева говорят — лет двадцать. Может, тридцать.

— Холодильник работал тридцать лет без хозяев?

— Работал. Мы его включили — он зажужжал. — Пауза. — Варенье, правда, испорчено.

Катя засмеялась.

Не вежливо — по-настоящему. Картина советского холодильника, который тридцать лет охлаждал заброшенное варенье, — это было смешно. Просто смешно.

Андрей смотрел на неё — и в уголках его глаз была улыбка.

— Это смешно? — спросил он.

— Очень.

— Я думал, это грустно.

— И смешно, и грустно. — Она вытирала слёзы от смеха. — Холодильник, который не знает, что его бросили.

— Он продолжал работать.

— Да. — Она успокаивалась. — Он продолжал работать. Это прекрасно.

Андрей смотрел на неё.

— Вы красиво смеётесь, — сказал он. Просто. Как факт.

— Это первый раз, когда кто-то говорит мне такое.

— Это странно. — Он держал кружку. — Вы смеётесь — и всё становится светлее.

Это было простым. Это было точным.

В блокноте вечером: «Пункт 8 — не выполнен. Или выполнен. Не думала о том, правильно ли это. Просто было».

Глава 32. Разговор с Максимом. Второй

Через неделю Максим позвонил сам.

— Поговорим?

— Да.

Они встретились у реки — набережная лейтенанта Шмидта, вечер. Август, тепло, первые признаки осени в цвете листьев.

Максим был... другим. Что-то изменилось — не внешне, но — он смотрел на неё иначе. Не с оценкой. С чем-то более мягким.

— Катя, — сказал он. — Я думал всю неделю.

— И?

— И понял кое-что. — Пауза. — Ты права — я не принимал тебя полностью. Я принимал удобную версию.

Это было неожиданно честным — от него.

— Максим...

— Нет, дай скажу. — Он смотрел на реку. — Я думал, что отношения — это когда вы правильно подходите друг другу. Работаете вместе. Строите вместе. — Пауза. — Я не думал о том, что тебе нужно пространство, где можно прыгать в лужи и петь на улицах. — Пауза. — Мне это казалось — лишним. Несерьёзным.

— Я знаю.

— Но это не лишнее, — сказал он. — Это ты.

Катя смотрела на него.

— Ты это понял?

— Понял. — Долгая пауза. — Но, Катя... я не могу обещать, что стану другим. Что мне всегда будет легко принять это. — Он был честным — и это было неожиданным. — Я — такой. Серьёзный. Это моя природа.

— Я знаю.

— И ты не можешь переделать себя ради меня.

— Нет.

— И я — ради тебя.

— Максим, — сказала Катя. — Ты не должен переделываться. Ты хороший — такой, какой есть. — Пауза. — Просто... мне нужен другой человек рядом. Не лучший — другой.

Молчание.

— Это конец? — спросил он тихо.

Она думала. По-настоящему думала — не для него, для себя.

— Да, — сказала она. — Это конец.

Максим кивнул. Медленно — как кивают, когда принимают что-то тяжёлое.

— Мне жаль, — сказал он.

— Мне тоже.

— Ты была... — Он остановился. — Ты хорошая, Катя.

— Ты тоже.

— Просто разные.

— Да. Просто разные.

Они постояли ещё немного у реки. Потом разошлись — каждый в свою сторону.

Катя шла и думала: это правильно. Это больно. Но правильно.

Потом думала о холодильнике, который продолжал работать, когда его бросили.

Потом — засмеялась.

Тихо, сама себе.

Просто потому что можно.

КНИГА ДЕВЯТАЯ

Возвращение

Глава 33. Пункт 9: Написать что-то настоящее

Материал для спецвыпуска она писала неделю.

Не пресс-релиз. Не каталог объектов. Настоящий материал — о людях, которые возвращают мёртвому — жизнь.

Она писала об Андрее — не называя его так, с его разрешения сменила имя. Реставратор Алексей Соловьёв. Но голос — его.

«Он говорит о дереве с уважением — не сентиментальным, а практическим. Уважение как метод работы: когда знаешь, что перед тобой нечто важнее тебя, — ты аккуратен. Ты не торопишься. Ты слушаешь».

«Несовершенство делает живым», — говорит он, показывая несимметричный лепестковый орнамент на потолке петербургского особняка. Это не метафора. Это технология».

«Под слоями красок — всегда оригинал. Если не торопиться».

Она отдала материал Ирине Николаевне в среду.

Ирина читала двадцать минут. Потом подняла голову.

— Катя. Это лучшее, что ты написала за всё время в журнале.

— Правда?

— Правда. — Пауза. — Ты писала как редактор — хорошо. Здесь ты писала как журналист. Это другое.

— В чём разница?

— Ты писала о чём-то важном для тебя. — Пауза. — Это видно.

Блокнот, вечером: «Пункт 9 — выполнен. Написала что-то настоящее. Ирина сказала "лучшее за всё время". Я думала, что это скромность. Потом поняла: она не говорит комплиментов попусту».

Глава 34. Андрей. Что дальше

После расставания с Максимом — прошло две недели — Катя написала Андрею.

«Привет. Можно зайти?»

«Конечно».

Она пришла в мастерскую. Он был один — в большом пространстве, работал. Остановился, когда она вошла.

— Привет.

— Привет.

Они сидели в маленькой комнате с чаем.

— Ты знаешь, что произошло? — спросила она.

— Догадываюсь.

— Мы расстались с Максимом.

— Я слышу это с облегчением, — сказал он. — И это меня беспокоит.

— Почему беспокоит?

— Потому что не моё дело, что происходит между тобой и другим человеком.

— Но ты облегчился.

— Да. — Он был честным — как всегда. — Это значит, что я имею к этому отношение.

— Имеешь.

Тишина.

— Катя, — сказал он. — Я хочу сказать тебе кое-что.

— Говори.

— Я не лёгкий человек. — Он говорил медленно, выбирая слова. — Я много работаю. Иногда исчезаю в работу — буквально, не слышу ничего вокруг. — Пауза. — Брак закончился из-за этого — во многом.

— Ты рассказываешь это как предупреждение?

— Да.

— Я слышу. — Она смотрела на него. — И?

— И — мне важно, что с тобой. — Пауза. — Больше, чем бывало давно. — Долгая пауза. — Это тоже.

— Тоже честно?

— Тоже.

Катя смотрела на него — на его лицо с морщинами у глаз, на его руки, на то, как он держит кружку.

— Андрей, — сказала она. — Расскажи мне что-нибудь смешное.

Он смотрел на неё. Потом — медленная улыбка.

— Сегодня утром, — сказал он. — Мы разбирали старый шкаф в одном доме. Внутри нашли пальто — советское, хорошее, почти новое. И внутри кармана — записка: «Мой Петя, не забудь, что сегодня у Кати день рождения».

— Кати?

— Кати.

Они оба засмеялись.

— Кто-то написал записку — и забыл в кармане, — сказала Катя.

— И потерял пальто.

— И Катя, наверное, так и не получила поздравлений.

— Или получила. Мы не знаем.

— Это грустно.

— И смешно.

— И смешно, — согласилась она.

Они смеялись — негромко, в маленькой комнате. Андрей смотрел на неё — как смотрит человек, которому хорошо.

— Ты красиво смеёшься, — сказал он снова. — Я говорил.

— Говорил.

— Рядом с тобой светлее. — Пауза. — Это редкость.

Катя смотрела на него.

«Рядом с тобой я не боюсь быть дурой»

— бабушка деду.

«Рядом с тобой светлее»

— Андрей ей.

Разные слова. Одно.

— Андрей, — сказала она. — Я тебя не знаю ещё. Совсем.

— Нет.

— Но хочу узнать.

— Я тоже, — сказал он.

Это было не признание в любви. Это было — точнее. Это было начало.

Глава 35. Пункт 10: Проснуться и понять, что стала собой

Это был последний пункт. Самый важный.

«Однажды проснуться и понять, что стала собой».

Катя думала — как его выполнить? Нельзя же запланировать.

Это случилось в начале сентября.

Обычное утро. Она проснулась — в своей квартире, без будильника, в восемь. Фёдор... нет, кот жил у Максима — у неё не было кота. Тишина квартиры.

Она лежала и прислушивалась к себе.

Думала: что я чувствую?

Лёгкость. Несмотря на всё — расставание, сложности с Максимом, неопределённость с Андреем, работа, подруга Маша которая волновалась за неё. Несмотря на всё.

Лёгкость.

Потому что — она выполнила список. Почти — один пункт оставался. Потому что — написала настоящее. Потому что — сказала правду Максиму. Потому что — позволила себе чувствовать то, что чувствовала.

Потому что — засмеялась. Несколько раз за эти два месяца — по-настоящему, до слёз, без причины.

Она встала. Сварила кофе. Встала у окна.

Петербург снаружи — сентябрь, первые золотые листья на липах, чуть прохладный воздух.

Она думала: я та же, кто была в тридцать два, что и в двадцать один?

Нет. Другая.

Но ближе к той, что была. Ближе к — настоящей.

Она достала блокнот. Открыла на последней записи.

Написала: «Пункт 10 — сегодня утром. Не из-за события. Просто проснулась — и поняла. Наверное, это и есть».

Потом добавила: «Список выполнен. Что дальше?»

Потом ещё: «Жизнь».

Эпилог. Октябрь

Глава 36. Компания. Смех. Понимание

В октябре у Маши был день рождения.

Небольшой ужин — человек десять, у неё дома. Катя пришла с Андреем. Это была первая встреча с друзьями — она немного волновалась.

Андрей пришёл с бутылкой хорошего вина и выглядел как человек, которому есть что рассказать, если спросят, и который не будет рассказывать, если не спросят.

Маша посмотрела на него. Потом на Катю. Улыбнулась — той улыбкой, которую Катя знала с института: «я так и думала».

За столом — гости говорили, шутили, кто-то рассказывал о поездке. Андрей сидел рядом с Катей — тихо, но не замкнуто. Отвечал, когда спрашивали. Слушал, когда говорили.

В какой-то момент — Гриша, коллега Кати, рассказывал историю про съёмку, где модель случайно упала в фонтан. Рассказывал плохо — путался, перебивал сам себя. История была смешная, но в рассказе — немного не выходила.

— И она стоит там, — говорил Гриша, — вся мокрая, и говорит: «Ну что, карточку всё-таки снимем?»

Пауза.

Все вежливо засмеялись.

Потом Андрей сказал — тихо, так что слышали только рядом сидящие:

— В нашей работе однажды нашли холодильник «Минск», который работал тридцать лет в пустом доме. Охлаждал банку засахаренного варенья.

Небольшая пауза.

Потом — смех. Настоящий.

— Тридцать лет! — сказал кто-то.

— Варенье!

— Холодильник лучше нас всех!

Катя засмеялась — по-настоящему, как умела теперь. До слёз почти.

Она смеялась — и поймала себя на мысли: вот. Вот это.

Смотрела на Андрея — он смотрел на неё с этой своей полуулыбкой.

Она не думала: правильно ли это. Уместно ли. Как выгляжу.

Просто смеялась.

И рядом с ним — это было легко.

Последняя глава. Фонтанка. Ноябрь

Ноябрь — туман над Фонтанкой, темнеет в четыре.

Катя и Андрей шли по набережной. После ужина — она готовила, плохо, он помогал, тоже плохо, они вдвоём сожгли первую попытку и засмеялись, и в итоге сделали что-то съедобное.

— Андрей, — сказала она.

— Да.

— Я хочу сказать тебе кое-что.

— Говори.

— Рядом с тобой я не боюсь быть нелепой, — сказала она. — Это важно для меня. Это — основное.

Он шёл рядом — молча секунду.

— Я знаю, — сказал он.

— Ты не удивлён.

— Нет. Это — взаимно.

— Что взаимно?

— Рядом с тобой — светлее. Я говорил.

— Говорил.

Туман над водой. Фонарь. Фонтанка.

— Андрей, — сказала она. — Я тебя люблю.

Это вышло просто. Без подготовки — она не планировала говорить сегодня. Просто — вышло.

Он остановился.

Посмотрел на неё.

— Это быстро, — сказал он.

— Да. Но правда.

Долгое молчание.

— Несказанное — тоже ложь, — сказала она. — Ты знаешь эту фразу?

— Нет. Откуда она?

— Из письма. Бабушкиного. — Пауза. — Кто-то написал ей — давно, в пятидесятые. — Пауза. — Он говорил: если молчишь о важном — это тоже нечестно.

Андрей смотрел на неё.

— Мудрый человек.

— Да. — Пауза. — Я не хочу молчать о важном.

— Катя.

— Что?

— Я тоже.

— Тоже — что?

— Тоже не хочу молчать о важном. — Пауза. — Рядом с тобой — лучше. Это важно.

— И?

— И я буду рядом. Если можно.

— Можно, — сказала она.

Туман. Фонтанка. Ноябрь.

Они пошли дальше — рядом, медленно, как ходят, когда некуда торопиться.

Послесловие. Что выяснилось про В. К.

В декабре мама нашла ещё один документ — в самом дне коробки, свёрнутый.

Это была программа вечера — литературного, датированного пятьдесят шестым годом. На ней — надпись от руки: «Нина. Я слушал тебя сегодня и думал — ты живая. Живее всех. Береги это. — Виктор Кириллов».

Виктор Кириллов.

Катя держала эту программу и думала: бабушка Нина выбрала деда. Правильно выбрала — прожила с ним жизнь, в которой смеялась и пела и радовалась «буканке».

Но Виктор Кириллов был важен — не как несостоявшийся, а как тот, кто увидел её живой. Кто сказал: ты живее всех. Береги это.

Иногда важнее всего — тот, кто видит тебя настоящей.

Не тот, кто остаётся.

Просто тот, кто видит.

Катя убрала программу в коробку.

Потом достала блокнот.

Написала:

«Бабушка Нина умела смеяться так, что всё вокруг становилось лучше. Виктор Кириллов это видел. Дед Иван давал ей пространство быть собой.

Мне повезло найти обоих — по-своему.

Андрей видит меня. И рядом с ним — можно быть нелепой.

Этого достаточно.

Нет — этого больше чем достаточно.

Это всё».

Закрыла блокнот.

Встала. Подошла к окну.

Петербург в декабре — тёмный, с золотыми огнями. Снег лежал на карнизах. Где-то вдали — Нева.

Город слоёв.

Под каждым — что-то живое.

Нужно только не торопиться.

Конец

Послесловие автора

Есть люди, рядом с которыми нельзя быть смешной.

И есть — рядом с которыми только это и можно.

Разница между ними — не в том, кто лучше или хуже. Разница — в том, кем вы становитесь рядом с каждым.

Мы снимаем с себя слои — медленно, как реставраторы с потолков. Под слоями удобности, правильности, уместности — всегда что-то. Что было до всего.

Живое.

Несимметричное.

Настоящее.

«Главное одно: чтобы рядом с ним ты могла быть собой — полностью, со всеми своими нелепостями и смехом».

Виктор Кириллов написал это Нине в пятьдесят шестом году.

Это всё ещё правда.

В юности кажется, что любовь — это когда сердце бьётся быстрее.

Потом понимаешь: настоящая любовь — это когда перестаёшь бояться быть смешной.

Потому что рядом с этим человеком — можно.

Всё.

Можно.