Внеклассные занятия
Рейчел Линн Соломон

Рамона Уайлдер в двадцать шесть лет бросила всё: сцену, славу, родителей-менеджеров и песни, которые делали её кумиром миллионов. Поступление в колледж — её попытка наконец стать обычным человеком. Но первый же день преподносит урок скромности: она царапает на парковке старенький «Приус», не оставляет записки и опаздывает на занятие к профессору психологии Нику Наварро. Тот недавно развёлся, переехал к сестре и твёрдо решил, что знаменитость в его аудитории — просто ещё одна студентка. Пока Рамона отрабатывает привычку быть в центре внимания, провоцируя его смущением, Ник пытается сохранять дистанцию. Между ними вспыхивает взаимное притяжение, которое запрещено правилами и осложнено их травмами: её — публичной жизнью, начатой в детстве без согласия, его — разводом, разрушившим представление о собственном будущем. Они могут остаться осторожными друзьями или рискнуть, но для этого обоим придётся разобраться, кто они без привычных ролей.

====================

АННОТАЦИЯ

АННОТАЦИЯ
Рамона Уайлдер всю жизнь была в центре внимания.
После успеха детского телешоу она начала музыкальную карьеру, выступала на аренах по всему миру и стала кумиром миллионов девочек-подростков. Но теперь, в двадцать шесть лет, измученная бесчеловечным отсутствием личной жизни, Рамона решает покончить со всем этим. Она хочет наконец почувствовать себя обычным человеком — что бы это ни значило в её случае. И начинает новую главу с поступления в колледж.
Профессор Ник Наварро недавно пережил развод, но изо всех сил старается сохранять оптимизм, позволяя себе вполне разумные десять минут в день на жалость к самому себе. Когда кафедра собирает экстренное совещание из-за поступления знаменитости, Ник решает относиться к новому студенту так же, как и ко всем остальным.
Но когда Рамона эффектно появляется на его занятии и мгновенно вызывает настоящий переполох, обычно невозмутимый преподаватель оказывается выбит из колеи — возможно, впервые за всю свою карьеру. Рамоне нравится наблюдать, как она заставляет его смущаться, и она не упускает ни единой возможности вывести Ника из равновесия. Хотя на самом деле ей хочется совсем другого — расстегнуть не только его самообладание.
Когда неожиданный кризис сближает их за пределами аудитории, между ними постепенно завязывается осторожная дружба, несмотря на взаимное притяжение, которое невозможно отрицать. Но прошлое Рамоны не собирается так просто отпускать её, и если они действительно хотят получить шанс на нечто настоящее, им обоим придётся наконец встретиться лицом к лицу со своими призраками прошлого.

----------

ПРОЛОГ

ПРОЛОГ
В такие вечера она растворяется в ощущении, что ею восхищаются.
Рамона Уайлдер кружится по сцене, и босоножки на платформе грозят стоить ей жизни с каждым шагом. Длинные темные волосы струятся за спиной, каким-то чудом не запутавшись даже после девяноста минут выступления. Ее знобит, она вспотела сильнее обычного и, кажется, подхватила простуду, но эти двадцать одна тысяча человек несколько часов стояли под ледяным дождем и в слякоти, чтобы попасть на арену. Они заслуживают не выступление, которое она будто бы отрабатывает на автопилоте, а настоящее шоу.
Как всегда, софиты слишком яркие, чтобы она могла разглядеть что-то дальше первых рядов. Зал сливается в размытое бледно-желтое море — под цвет обложки ее последнего альбома, того самого, где она лежит среди обломков гигантского торта. На зрителях сетчатые колготки и фатин, клетчатые мини-юбки и корсетные топы. Просто безответственное количество блесток. Ее поклонницы всегда наряжаются ради нее, и их смелое, уверенное проявление девичества она любит даже сильнее, чем ненавидела выковыривать масляный крем из ресниц.
Но завтра… завтра она разобьет им сердца.
— Милуоки! — кричит она в микрофон, и они ревут так, будто это название их любимой песни.
Она придает своим оленьим глазам и губам, окрашенным вишневым тинтом, выражение драматической тревоги.
— Милуоки, мне нужна ваша помощь.
Она выдерживает паузу, пока толпа затихает. То тут, то там раздаются восторженные возгласы. Сотни телефонов направлены прямо ей в лицо.
— Я немного волнуюсь, — продолжает она уже серьезным голосом. — С выхода следующей песни прошло уже немало времени, и я не уверена, что вообще помню, как она звучит. Кажется, что-то вроде…
Она напевает припев, нахмурив брови.
— Ну… примерно так, да?
По арене прокатывается смех, хотя большинство уже видело этот номер в интернете. Девочка в третьем ряду, которой на вид не больше семи лет, сидит на плечах у мамы или старшей сестры. Она весь вечер поет во весь голос. Рамона встречается с ней взглядом. Машет ей рукой.
Она продолжает напевать, нарочно фальшивя, будто пытается вспомнить мелодию.
— Господи, как же мне неловко.
Она прикусывает нижнюю губу, а затем спрашивает:
— Здесь вообще кто-нибудь знает слова?
Их крики — словно удар дофамина прямо по венам. Столько чистой радости, что она почти перестает замечать першение в горле и страх, что голос вот-вот сорвется. Спасибо бэк-вокалистам.
Ее гитарист берет тот самый узнаваемый хрустящий аккорд, и Рамона начинает песню, которая когда-то сделала ее знаменитой.
Это последний концерт ее мирового тураРастраченный потенциал , стартовавшего пять месяцев назад в Лос-Анджелесе. Тур прошел через всю страну, поднялся до Канады, затем последовала череда концертов в Великобритании и Европе, а теперь он возвращается на Средний Запад ради нескольких заключительных выступлений, о которых пока никто не знает, что они действительно последние. Ни ее родители. Ни продюсеры. Ни Лен из звукозаписывающей компании. И уж точно не Тэниел — солист группы, выступающей на разогреве, с которым она спит гораздо дольше, чем собиралась, и который упорно требует называть себя именно так, несмотря на то что это имя ужасно неудобно произносить и у Натаниэла существует масса куда более удачных сокращений.
Она хотела, чтобы сегодняшний вечер стал настоящим грандиозным финалом. Лучшим концертом в своей жизни. Тем самым, который определит всю ее карьеру, даже если станет ее концом.
Вместо этого во время первого припева она подворачивает лодыжку и до конца песни думает только о том, как скрыть боль с лица. Финал получается скорее жалобным всхлипом, чем триумфальной кульминацией, но, кажется, никому из поклонников нет до этого дела. С потолка сыплется конфетти в форме сердечек, пока она посылает публике воздушные поцелуи, обнимает танцоров и музыкантов, благодарит всех за то, что пришли. За поддержку этого тура. За то, что именно благодаря им она может всем этим заниматься.
Ей хотелось бы, чтобы их любви было достаточно, и тонкая лента вины туго стягивает ту часть живота, которую не сдавливают кожаные шорты с высокой талией.
Возможно, этого и правда хватило бы, если бы все было только о музыке.
Но в том-то и дело — это никогда не было только о музыке.
А потом она уже за кулисами. Кто-то вкладывает ей в руки бутылку газированной воды, кто-то прикладывает лед к лодыжке, кто-то помогает расстегнуть эти проклятые туфли. Она убирает с лица волосы и конфетти и глубоко вдыхает.
Облегчение должно было ощущаться сильнее.
— Ты была невероятна, детка, — говорит Тэниел, склоняясь, чтобы поцеловать ее, но сил у нее хватает только подставить ему лоб. — Чертовски сексуальна.
Она поднимает руку и легонько похлопывает его по щеке.
— Спасибо, Тэниел.
Именно потому, что она терпеть не может это претенциозное прозвище, она специально употребляет его как можно чаще.
— Кажется, еще секунд десять и я просто отключусь.
— Дай мне отпраздновать это с тобой.
Предложение сопровождается ладонью на ее ягодице, потому что под «отпраздновать» он на самом деле подразумевает, что она отсосет ему в его гостиничном номере, а потом изобразит оргазм, который окажется большей актерской игрой, чем все, что ей когда-либо приходилось делать на сцене. И каким бы заманчивым это ни казалось…
— Я правда хочу только спать. Недели две подряд. — она кашляет в сгиб локтя, но это ничуть не облегчает тяжесть в груди. — И, кажется, я заболеваю.
— Мы можем поспать после, — предлагает он, игриво приподняв одну бровь, и она лишь удивляется, как вообще когда-то на это купилась.
«Скоро» , — напоминает она себе.
Совсем скоро все закончится.
Подходят ее родители. Мать одаривает Тэниела натянутой улыбкой и пренебрежительным взмахом руки. ДиЭнн Уайлдер, которая занимается ее продвижением и мерчандайзингом, и Бек Уайлдер, отвечающий за ее музыку, вместе управляют ее карьерой еще со времен детского телевидения — с роли вЖизнь Греты!, сделавшей ее кумиром подростков задолго до того, как дебютный альбом побил все мыслимые рекорды.
— Последние три песни у тебя было видно грудь снизу, — говорит ДиЭнн, протягивая Рамоне полотенце, чтобы та промокнула пот на лице.
В одно мгновение облегчение сменяется слишком хорошо знакомым чувством — стыдом.
— Я же говорила, что этот кожаный лиф — катастрофа, которая только и ждет своего часа. Еще один поворот и ты уже сверкала бы сосками.
— Вот уж действительно эффектный способ закончить тур, — невозмутимо отвечает Рамона, но ДиЭнн это совсем не смешит.
Она бросает взгляд на лиф и на ту часть ее груди, которая, по всей видимости, слишком откровенно открыта. Поправляет его, хотя теперь это уже не имеет никакого значения.
Это та грань, по которой Рамона никогда не умела идти, не оступаясь, — тонкий баланс между сексуальной и вульгарной.
—Мужчины должны хотеть тебя трахнуть , — однажды сказал ей один из руководителей, —Но при этом не должны чувствовать себя из-за этого грязными.
Ей следовало тогда же выскочить с той встречи и больше никогда не оглядываться.
Столько раз она умоляла Вселенную пустить ее карьеру под откос. Когда в четырнадцать лет у нее случилась первая паническая атака прямо во время записиЖизнь Греты! . Когда парень разбил ей сердце за несколько минут до выхода на сцену в Сан-Паулу. Когда она читает комментарии.
Возможно, ей понадобилось целое десятилетие, чтобы набраться смелости, но теперь у нее все готово. На ноутбуке уже ждет тщательно выверенное заявление, которое она опубликует прямо в своемInstagram , не показав его ни одному пиарщику.
Ее заявление об уходе.
Потому что, если говорить совсем просто, именно это и происходит — она увольняется с работы, которой занимается с тех пор, как ребенком с горящими глазами подписала свой первый контракт, еще не имея ни малейшего представления, куда все это ее приведет.
Родители заходят за ней в гримерку, где она без сил падает на серый замшевый диван — тот самый, что стал свидетелем ее предконцертной панической атаки. С арены до сих пор доносится приглушенный, теплый хаос.
— У нас остался «ДэйКвил»? Хотя лучше «НайКвил». Дополнительные баллы, если он вырубит меня до утра.
— Возможно, у Сюзетт есть, — отвечает отец, но даже не пытается позвать ассистентку.
— Обещаю, мы тебя надолго не задержим. Не верится, что все действительно закончилось, да? Ну и путешествие.
Рамона допивает остатки газированной воды — ее любимого способа восполнять жидкость. Горло саднит, голова будто в тумане. Она не может понять, ей холодно или жарко, поэтому хватает флисовый плед, осыпая пол пайетками, пока закутывается в него. Сейчас нет ничего желаннее собственной кровати. Не той, что стоит в гостиничном люксе в Милуоки, а той, что ждет ее дома, в Лос-Анджелесе, где она не была уже несколько месяцев. Своей кровати. Генератора белого шума. И кошки, свернувшейся клубком рядом.
— Ты ведь просматривала песни, которые прислал Майло? — Бек подкатывает стул, а ДиЭнн садится рядом с ней на диван. Наверное, стоит написать Сюзетт насчет «НайКвила», только Рамона не помнит, куда вообще положила телефон. — И, думаю, нам всем ужасно интересно узнать, над чем ты сама работала. В идеале уже в следующем месяце хорошо бы вернуться в студию, но нам пора начать обсуждать концепцию нового альбома. Некоторые считают, что ты до сих пор слишком стараешься казаться дерзкой, а последнее, чего нам хочется — это снова и снова делать одно и то же.
— Может, даже полная смена образа, — вставляет мать. — Настоящая Рамона. Рамона без прикрас и так далее.
Она скорее съест стекло, хотя рецензияPitchfork на ее последний альбом до сих пор не выходит из головы.
Жалкие потуги на феминизм, так они это назвали.
— Мы правда должны обсуждать это прямо сейчас? — спрашивает она.
ДиЭнн листает один из трех телефонов, которые всегда носит с собой.
— Это займет всего минуту.L’Oréal хочет видеть тебя лицом их новой кампании экологичной косметики, но мы можем найти вариант получше. Я все еще считаю, что стоит вернуться к идее твоей собственной линейки. Знаю, тогда вышла небольшая неприятность с теми блесками для губ…
— С теми, в которых обнаружили свинец? С той самойнебольшой неприятностью ?
Ей было пятнадцать. Она была опьянена продлением контракта на сериал и первым шестизначным гонораром, когда тот приторно-сладкий набор блесков для губ с ее лицом на коробке сняли с продажи, а ей пришлось публично извиняться. Она даже сделала пожертвование в благотворительную организацию, которая занималась снижением воздействия свинца.
ДиЭнн лишь отмахивается.
— Это было сто лет назад. Никто уже не помнит.
И тут родители переходят к своему любимому занятию: обсуждать карьеру Рамоны так, словно она их сотрудница, а не дочь. Потому что недостаточно того, что она только что завершила тур, принесший им обоим миллионы долларов. Она усвоила это еще тогда, когда у нее не выпали даже все молочные зубы и она улыбалась в камеру, снимаясь в рекламе детского «Кларитина»: какой бы хорошей она ни была, всегда найдется кто-то, кому будет мало.
Давление в груди возвращается с новой силой. Перед концертом она честно проделала упражнение «назови пять вещей, которые видишь, четыре вещи, которых можешь коснуться…» — то самое, которому научила ее психотерапевт. Но оно оказалось бессильно против тревоги, которая только усиливалась с тех пор, как она покинула Великобританию, когда конец тура вдруг стал чем-то осязаемым. Она проводит пальцами по молнии на шортах. Немного расстегивает ее, вдруг именно она мешает сделать полноценный вдох. Но одежда всегда была лишь симптомом настоящей проблемы. Болезнь — вся эта чертова индустрия.
Она не собиралась говорить об этом сегодня вечером. Но после разговора с родителями, простуды и ощущения, будто ладонь Тэниела до сих пор лежит у нее на ягодице, она больше не может.
Она ломается.
— Никакого следующего альбома не будет.
ДиЭнн даже не поднимает глаз от телефона.
— Не хочешь снова писать с Майло? — спрашивает Бек. — Ладно. Всегда можно вернуть Грега и Лайзу. Уверен, они помогут нам найти более взрослое звучание…
— Нет, — говорит Рамона, выпрямляясь. — Я закончила. Со всем этим. Я хочу… уйти.
Это слово звучит настолько нелепо, что ей хочется рассмеяться.
Уйти .
В двадцать шесть лет.
И все же, возможно, только так они смогут понять, что она имеет в виду.
Потому что, господи, она совсем не хочет в тридцать с лишним лет стоять на сцене и петь песню под названиемNever Be Prom Queen.
Наконец ДиЭнн, должно быть, понимает, что дочь не шутит. Она откладывает телефон и придвигается ближе. Ее натуральные светлые волосы окрашены в темный цвет — под Рамону. Ей ужасно нравится, когда они фотографируются вместе, а окружающие восхищаются их сходством, которое заметно только если очень постараться.
— Рамона Джейн. Мы что, опять начинаем? Опять эта песня про бедную-несчастную? — ДиЭнн театрально сжимает переносицу. Именно она когда-то мечтала попасть на телевидение. Именно ее бесконечные прослушивания не привели ни к чему, кроме роли трупа — и то сразу в двух эпизодах CSI. Именно она переложила все свои несбывшиеся амбиции на дочь. — У тебя только что закончился самый успешный тур за всю карьеру. Сейчас не время сбавлять обороты. Ты вообще представляешь, сколько людей готовы убить, чтобы оказаться на твоем месте?
Еще бы. Именно поэтому Рамона так боится жаловаться.
Но бессонные ночи, ранние перелеты, протеиновые коктейли, саундчеки, вареная куриная грудка на ужин уже пятый раз за неделю…И то, что иногда ей просто хочется тарелку лазаньи размером с собственное лицо, но только не во время тура, ты же понимаешь.
Она понимает.
Так же хорошо, как понимает, что после тура ее ждут очередная фотосессия, очередной клип и очередной повод отказать своему телу в той радости, которой оно так отчаянно жаждет.
— А как насчет небольшого отпуска? — предлагает Бек, пытаясь снова стать миротворцем между матерью и дочерью. Рамона и ДиЭнн — это не просто масло и вода. Это масло и те самые опасные химикаты, что были в тех блесках для губ. Масло и, черт возьми, уран. — Мы могли бы так сделать. Пару недель на Гавайях. Или снова забронировать тот курорт в Биг-Суре, если хочешь остаться поближе к дому.
— Гавайи звучат идеально. — ДиЭнн вытягивает руки и недовольно рассматривает свою бледную кожу. — Мне бы не помешало немного солнца.
Бек легонько похлопывает Рамону по колену, словно вопрос уже решен.
— Утром все обсудим, хорошо?
Теперь они готовы позволить ей поспать.
Раздражение пульсирует у нее в крови. Она хотела сохранять спокойствие во время этого разговора, но, возможно, правда в том, что у нее просто больше нет сил с ними бороться. Гавайи — это, наверное, неплохо. Если только ей не придется проводить спа-дни вместе с матерью, которая настолько помешана на расписаниях, что составляет «маршрут расслабления» для каждого отпуска.
Но Гавайи — это всего лишь временно.
Кто-то стучит в дверь гримерки. Сюзетт.
— У автобуса собралась толпа, — говорит она. — Охрана может их разогнать, но мы не знали, захочешь ли ты выйти и поздороваться, раз это последний концерт. Там еще пара журналистов. Из Billboard и People.
— Рамона очень устала, — говорит ДиЭнн, потирая дочь по плечу; ее накладной ноготь на мгновение цепляется за бретельку кожаного лифа. — Вчера у нас уже была встреча с фанатами, а завтра утром мы летим домой. Думаю, наша девочка просто хочет отдохнуть!
И именно это становится последней каплей. Тонкое, но настойчивое напоминание о том, что власть здесь не у нее.
Что все это никогда ей не принадлежало.
Поддавшись внезапному приливу адреналина, Рамона отбрасывает плед и вскакивает на ноги. Проводит пальцами по волосам.
— Я могу поговорить пару минут, — говорит она и, не задерживаясь, чтобы выслушать возражения родителей, идет за Сюзетт по коридору, пока та наклоняется и шепчет ей на ухо, что шорты у нее расстегнуты.
Перед тем как выйти наружу, Сюзетт протягивает ей толстовку. Рамона едва успевает пробормотать слова благодарности, как крики обрушиваются на барабанные перепонки, а холодный воздух Милуоки кусает щеки. Поверх концертных нарядов на фанатах пуховики и шерстяные пальто, и она не может объяснить, почему это кажется ей таким невероятно трогательным.
Одна из журналисток сразу ловит ее взгляд. Выглядит доброй. Молодой.
— Рамона, привет, — говорит она, неловко пытаясь открыть приложение для записи голоса. — Я Астрид изBillboard . Потрясающий концерт. Мы хотели бы получить небольшой комментарий: что ты чувствуешь теперь, когда турWasted Potential закончился?
Рамона улыбается, впервые за весь тур ощущая, что полностью контролирует ситуацию.
— Привет, Астрид, — говорит она. — Определенно очень смешанные чувства. В основном потому, что…
По позвоночнику пробегает дрожь.
Ты точно уверена? Потому что следующие слова могут изменить всю ее жизнь.
А именно этого она и хочет.
Прямо перед тем, как начнется настоящий ад и толпа поглотит ее, она глубоко вдыхает, а сердце колотится в ритме песни, которой она никогда прежде не слышала.
— Это был мой последний концерт. Я ухожу из музыкальной индустрии.

----------

Рамона Уайлдер объявила о завершении карьеры

Рамона Уайлдер объявила о завершении карьеры
«Королева выпускного» подростковой тоски заявила, что мечтает о более спокойной жизни
Этот полный боли звук, от которого, кажется, задрожали окна, только что прокатился по миру? Это миллионы поклонников одновременно вскрикнули, узнав, что певица и автор песен Рамона Уайлдер объявила о своем решении завершить карьеру.
Уайлдер сделала это заявление перед толпой, собравшейся после заключительного концерта ее мирового тураРастраченный потенциал прошлым вечером в Милуоки, штат Висконсин. Новость вызвала настоящий шок и панику: убитые горем фанаты прорвали ограждение службы безопасности.
Прежде чем охране удалось восстановить порядок, Уайлдер получила незначительные травмы, которые, по всей видимости, не потребовали немедленной госпитализации.
Уайлдер, выпустившая свой четвертый альбом в прошлом году, начала карьеру еще ребенком, снимаясь в рекламе, а затем получила роль в популярном детском сериалеЖизнь Греты!, рассказывающем о юной начинающей стендап-комике и ее безумной компании друзей. На протяжении четырех сезонов и полнометражного спин-оффа Уайлдер играла Билли — любимую зрителями соперницу Греты. В семнадцать лет, всего через несколько недель после выхода фильма, ее дебютный синглNever Be Prom Queen ворвался в чарты, мгновенно поднялся на первое место и установил рекорд по количеству прослушиваний за первые сутки — словно окончательно отделив ее карьеру юного актера от всего, что последовало после. В своих песнях она поет обо всем: о плохих парнях, сложных отношениях с собственным телом и внешностью, протесте против системы — иногда обо всем сразу в одной композиции.
Хотя повторить успех своего прорывного хита ей так и не удалось, трехкратная обладательница премии «Грэмми» по-прежнему пользуется огромной любовью по всему миру и может похвастаться невероятно преданной армией поклонников. Билеты на ее последний тур были полностью распроданы за считаные часы, а на вторичном рынке их стоимость доходила до двух тысяч долларов.
В заявлении, опубликованном сегодня утром, Уайлдер сообщила, что намерена на некоторое время исчезнуть из публичной жизни.
«Я безмерно благодарна поклонникам, которые поддерживали меня все эти годы, — написала она в Instagram. —И надеюсь, что вы дадите мне возможность спокойно разобраться, что ждет меня дальше.»
Похожие статьи:
Рамона Уайлдер: «Мои песни повзрослели. И я вместе с ними»
10 раз, когда Рамона Уайлдер блистала на красной дорожке
Юная любовь: полная история отношений Рамоны Уайлдер

----------

1

1
ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ СПУСТЯ
Рамона прекрасно понимает всю иронию того, что едет на хайкинг наUber , но ее машина в ремонте, сама она живет в Калабасасе, а Бетти — в Калвер-Сити, и,как бы сильно я тебя ни любила, кексик, мое душевное состояние мне все-таки дороже, чем поездка в Вэлли в пятницу днем.
И именно за это Рамона ее и любит — Бетти никогда не выворачивалась наизнанку только потому, что ее подруга — Рамона Уайлдер.
Вернее,была Рамоной Уайлдер.
Она до сих пор путается во временах. Не понимает, где заканчивается созданный образ и начинается она сама.
— Музыка не слишком громкая? — спрашивает водитель, выезжая на шоссе 101, и вопрос настолько застает ее врасплох, что ей приходится попросить его повторить.
Конечно, этого не должно происходить — вопрос ведь самый обычный. Но любое упоминание музыки делает Рамону болезненно чувствительной, словно она снова оказывается под микроскопом. Когда тишина дома становится невыносимой, она включает джаз или какой-нибудь подкаст — что угодно, лишь бы без малейшего шанса снова перенестись мыслями в прошлое.
— Все нормально, — отвечает она, хотя электронноетумц-тумц-тумц, пульсирующее у основания черепа, доставляет ей примерно столько же удовольствия, сколько сложнейшая стоматологическая операция, которую ей пришлось пережить между вторым и третьим сезонамиЖизнь Греты! . Но угодливая часть ее натуры так никуда и не исчезла. — Меня все устраивает.
Проходит еще несколько секунд тишины.
— Вам нравится?
Его автоматическая оценка в пять звезд мгновенно падает до четырех.
— Э-э… да? — отвечает она вопросительным тоном, не желая задеть его вкус.
Водитель встречается с ней взглядом в зеркале заднего вида.
— Это мой новый сингл.
И тут же выкручивает громкость, пока Рамона натягивает улыбку, внутренне съеживаясь.
Господи, а что было бы, если бы она сказала, что ей не нравится? Ее жизнь буквально находится у него в руках. И хотя за свою жизнь она садилась в машины сотни, если не тысячи раз, это ведь совершенно безумный уровень доверия к незнакомцу. В следующий раз она лучше возьмет машину напрокат.
По крайней мере, водитель, похоже, не знает, кто она такая. Возможно, темные очки и кепка помогают ей оставаться неузнанной. Или он просто не следит за поп-музыкой.
За месяцы, прошедшие после того концерта в Милуоки, Рамона поняла одну вещь: она стала слишком подозрительной.
Хотя и не без причины.
Ее родители были уверены, что если Рамона Уайлдер перестанет заниматься музыкой, Земля сойдет с орбиты, но, как ни странно, она продолжила вращаться.
Был ли полный хаос в первые дни после ее заявления? Да что там — в первые же минуты? Безусловно. Все вышло из-под контроля. Поклонники хватали ее за одежду, за волосы, и в какой-то момент, прежде чем подоспела охрана, она даже успела подумать: неужели я вот так и умру? В итоге она все равно отделалась несколькими синяками. И длинной ссадиной на ноге от металлического ограждения. Новость разлетелась по соцсетям еще до того, как она добралась до отеля: статьи, догадки, теории заговора, скорбь. Чего-то подобного она, конечно, ожидала. Но видео, на которых девочки-подростки снимали себя плачущими, оказались почти невыносимыми.
Опубликовав заранее подготовленное заявление, она улетела домой и следующие сорок восемь часов провела в постели с кошкой Джанет, чередуя лекарства от простуды, пока наконец снова не смогла дышать носом.
Когда она достаточно оправилась, чтобы встретиться с родителями, ДиЭнн умоляла ее одуматься.
Бек считал, что все можно выставить как пиар-ход: пусть через год она объявит о возвращении и станет популярнее, чем когда-либо.
—Не могу поверить, что ты способна быть такой эгоисткой , — сказала ДиЭнн. —Мы воспитывали тебя не для этого. Это наш источник дохода. Наш семейный бизнес.
Если это действительно был семейный бизнес, почему тогда на каждой обложке альбома было лицо Рамоны?
Она объясняла снова и снова, пока не охрипла.
—Мое психическое состояние просто в полнейшей заднице , — сказала она, потому что уже не могла отделить собственную самооценку от позиций в чартах, количества прослушиваний и числа лайков. —Перед почти каждым концертом этого тура у меня случалась паническая атака.
— Тогда мы найдем тебе психотерапевта получше.
— У меня никогда не было возможности задуматься, чего я вообще хочу от жизни.
— У тебя есть деньги, слава и тысячи поклонников, которые тебя боготворят. Кто бы от такого отказался?
И все пошло по кругу. Пока ДиЭнн не расплакалась, заявив, что дочь бросает их гнить на улице, Бек не предложил всем немного остыть, а Рамона не открыла приложение доставки еды, впервые не думая о том, сколько калорий в семейном наборе изKFC .
Правда была простой: если она продолжит, то не знает, сколько еще продержится, прежде чем окончательно сломается.
После этого она почти не выходила из дома, словно впала в спячку. Рано или поздно шум вокруг нее утихнет, и тогда она сможет уверенно шагнуть в свою новую жизнь — пусть пока еще и не понимает, какой она окажется.
—Она взяла паузу, чтобы отдохнуть, — говорили ее родители таблоидам.
Поэтому Рамона наняла собственных пиарщиков, чтобы они еще раз подтвердили ее заявление. И собственных юристов, которые помогли ей выкупить себя из контрактов.
Как выяснилось, увольнение с собственной работы — самое дорогое решение в ее жизни.
— Найдите меня наSpotify , — говорит водительUber , указывая пальцем наQR -код, приклеенный к спинке пассажирского сиденья.
— Да, конечно, — отвечает она.
И, если честно, возможно, действительно найдет. Возможно, она вообще никогда ничего не понимала в музыке.
Когда Фрэнк высаживает ее на парковке у каньона Черри, Бетти уже ждет ее в майке без рукавов, ярко-розовых шортах и с той непринужденно-садистской улыбкой, которая обещает, что легкой прогулки не будет.
— Ты теперь еще и рекламой занимаешься? — Рамона тянется вперед и щелкает по козырьку темно-синей кепки подруги с вышитой надписью«Body by Betty».
— Младшая сестра сделала ее для меня на прошлое Рождество. Не моя вина, что я в ней такая милая. — затем она становится серьезнее, обнимает Рамону, а потом отстраняется, чтобы внимательно ее осмотреть. Рамона выше Бетти на пять дюймов, но в драке она каждый раз ставила бы на победу Бетти. — Как ты? Или тебе уже надоел этот вопрос?
— Ты одна из немногих, кому, возможно, действительно не все равно, что я отвечу. — Рамона медленно выдыхает. Вдыхает терпкий землистый запах природы. Ее собственный спортивный наряд подобран так, чтобы не выделяться: серая майка, черные леггинсы и огромные очкиRay-Ban . — Сегодня… сегодня я чувствую себя неплохо. Готова взобраться на эту гребаную гору.
— Вот это уже другое дело.
Несколько лет назад Бетти Чжу стала ее персональным тренером, а затем, к большому удивлению Рамоны, стала ее лучшей подругой — человеком, которому она пишет, когда ей одиноко в туре или когда хочется поделиться сплетнями с кем-то, кто точно не станет разносить их дальше. Рамона успела поработать с множеством тренеров: всех их выбирала ДиЭнн, и каждый с удовольствием гонял ее до тех пор, пока ее не начинало тошнить. О Бетти ей рассказала инди-певица и автор песен, выступавшая у нее на разогреве в прошлом туре.
—Она строгая, но мягкая, — сказала она. —И на самом деле не хочет тебя убить.
Рамоне этого оказалось достаточно. На их первой тренировке в частном спортзале в Глендейле Бетти ни разу не упомянула карьеру Рамоны. Не ущипнула кожу под бретелькой лифчика, как делал ее предыдущий тренер. Не попросила сфотографироваться. Через пару месяцев, незадолго до выступления Рамоны наCoachella , она предложила Бетти бесплатные билеты.
—О , — сказала Бетти, нахмурившись. —А ты что, типа знаменитая или вроде того?
Она сохраняла притворно озадаченное выражение целых три секунды, прежде чем обе расхохотались.
Бетти известна своей надежностью, поэтому среди ее клиентов немало знаменитостей, и уже после первых нескольких тренировок Рамона смогла открыться ей так, как не открывалась больше никому. Когда потеешь и кряхтишь перед почти незнакомым человеком, это каким-то образом сближает.
— Я и забыла, как давно этого не делала, — с хрипловатым смехом говорит Рамона, пока они шагают по грунтовой тропе. Телефон и ключи лежат в поясной сумке, а в одной руке болтается бутылка воды. Она делает долгий глоток. — Так чувствуют себя люди после криогенной заморозки?
— Можем идти так медленно, как тебе хочется, сахарная фасолинка. — Бетти неистощимо изобретательна в ласковых прозвищах. И столь же неумолимо жестока, потому что на ней едва выступил пот, тогда как Рамоне уже кажется, будто она в нем плавает. — Темп задаешь ты.
Они начали регулярно ходить в походы в прошлом году, после того как Рамона заметила, что в спортзале ей становится немного не по себе от тесноты, и со временем она полюбила это — свободу, от которой горят бедра и перехватывает дыхание.
Она решила остаться в Лос-Анджелесе по двум причинам: во-первых, из-за погоды, а во-вторых, потому что он всегда был ее домом. Она родилась в продуваемой однокомнатной квартире в Ланкастере, по меньшей мере в пятидесяти милях к северу от тех мест, где ее родители предпочли бы жить, но все же в округе Лос-Анджелес — и для них это было поводом для гордости. Первые годы жизни она провела на заднем сиденье «Додж Неона» ДиЭнн девяносто пятого года, мотаясь туда-сюда по прослушиваниям, смысла которых до конца не понимала, но любила моменты, когда ей удавалось заставить незнакомцев улыбнуться. Потом была меблированная квартира в Бербанке, которую она снимала во время работы надГретой , и первый дом в Студио-Сити, купленный для себя и родителей, прежде чем она поняла, что не сможет сохранить хотя бы видимость душевного спокойствия, если продолжит жить с ними.
Каждый раз, когда она представляла, что покидает город, мысль о том, чтобы оставить позади пейзажи в оттенках сепии, фургоны с тако и всю его суровую изнанку, казалась невыносимой. Оставить ту целеустремленность, которая въелась почти в каждого — от самых высокооплачиваемых знаменитостей до пятизвездочного Фрэнка, продвигающего свою музыку вUber . Даже этот каменистый пустынный пейзаж кажется ей прекрасным: полынь борется за жизнь под тем же солнцем, которое обжигает ее обнаженные, но щедро намазанные солнцезащитным кремом плечи.
Рамона поправляет бейсболку, убирая выбившиеся пряди обратно в хвост.
— Наверное, стоило хотя бы иногда двигаться, пока я все эти месяцы сидела на диване, ела еду из доставки и смотрела «Девочек Гилмор».
— Твоему телу именно это и было нужно. Ты морила себя голодом, — говорит Бетти. — Не вини себя. Даже несмотря на то, что ты по совершенно непонятной причине в команде Логана1 .
— Чем старше я становлюсь, тем лучше понимаю, в чем его привлекательность! — парирует она, вновь разжигая один из их давних споров.
Рамона себя и не винит — по крайней мере, сегодня. Она знает, что после своего заявления набрала вес, но, глядя в зеркало, старается сосредоточиться на том, что темные круги под глазами немного побледнели. Что к щекам возвращается румянец. Что живот и бедра стали мягче — и все это доказывает, что она наконец прислушивается к потребностям своего тела. Она хочет примириться с каждой частью себя.
Сколько бы времени это ни заняло.
— Журналисты перестали тебе звонить? — спрашивает она Бетти, когда они сворачивают за угол, а подъем становится все круче.
— Они все звонят, а я все блокирую. Ты же знаешь, я как сейф. — она резко качает головой. — А ты как, шмелечек? Родители все еще пытаются убедить тебя вернуться?
— Вообще-то я не слышала от них уже три недели. Рекорд.
Хотя через несколько лет они смогут спокойно выйти на пенсию — и даже раньше, если бы не обращались с деньгами так безрассудно, — Рамона все же испытывает чувство вины из-за того, что ее решение положило конец и карьере родителей. Хотя, пожалуй, ничто не мешает им найти кого-нибудь другого, чьей карьерой можно управлять. Она ненавидит это чувство вины, потому что сколько раз ее мать извинялась за то, что сама вызывала папарацци? Или за фотосессии, которые граничили с бесчеловечностью? В пятнадцать лет Рамона впервые увидела себя на отретушированной обложке журнала — с более худыми щеками и пухлыми губами — и подумала:я и не знала, что с моим лицом что-то не так, пока ДиЭнн восхищалась тем, какой красивой она получилась. Тогда никто не извинился.
Все это немного напоминает расставание, хотя, по крайней мере, разрывая отношения с Тэниелом, она не испытывала никаких сомнений. После оплаты счетов адвокатов остались лишь острая, ошеломляющая пустота и одиночество. Она солгала бы, сказав, что иногда не сомневается в своем решении, — чаще всего в два часа ночи, когда она все еще лежит без сна, а Джанет крепко спит у нее на груди, — хотя бы потому, что любой шум мог бы сделать тишину чуть более выносимой.
— Наверное, я думала, что, перестав быть моими менеджерами, они снова станут моими родителями? — она цепляется ногой за камень и на мгновение останавливается, восстанавливая равновесие. Господи, когда произносишь это вслух, звучит до идиотизма глупо. Эти две роли слишком долго были переплетены. Скорее всего, они уже и не помнят, каково это — быть родителем. — Я начинаю понимать, что очень сильно ошибалась во многих вещах.
— Ты восстанавливаешься, — говорит Бетти. — Разумеется, это не произойдет мгновенно.
У бедра Рамоны вибрирует телефон. Обычно во время тренировок она его выключает, но сейчас ждет одного конкретного письма. Письма, совершенно не связанного с ее прошлой жизнью.
Нажав на уведомление, она пытается сдержать улыбку, но безуспешно.
— Меня приняли, — выдыхает она, не в силах скрыть восторга, и снова пробегает глазами по экрану, чтобы убедиться, что все прочитала правильно. И да, все верно. — Все документы прошли. Теперь я официально студенткаUCLA .
— Что, они ждали твоих результатовSAT ? — Рамона толкает ее плечом, но Бетти визжит и обхватывает ее руками. — Моя маленькая студентка! Я так за тебя рада. Почему я вдруг чувствую себя гордой мамочкой?
За последние шесть месяцев она часами обсуждала все это с Бетти. Ее всегда восхищало, как Бетти нашла свое призвание: всю жизнь она тренировалась, чтобы стать балериной, но травма в выпускном классе заставила ее выбрать другой путь. Постепенно восстанавливая силы в спортзале, она обнаружила то, что полюбила сильнее балета, и решила, что хочет помогать другим людям чувствовать силу собственного тела.
У Рамоны нет подобной истории о том, как все началось. Вопрос«что дальше?» неотступно стучал у нее в голове еще до Милуоки, потому что поначалу никакого четкого плана у нее не было. Она лишь хотела выбраться, а потом, когда давление ослабнет, возможно, у нее появится пространство, чтобы обо всем подумать.
Поэтому она вела дневник, медитировала и часами лежала в теплых ваннах с ароматом лаванды, пока однажды к ней не пришла идея — настолько до смешного очевидная, что она не могла поверить, почему не подумала об этом сразу.
Больше всего на свете ей всегда казалось, что она упустила возможность нормально учиться. И пусть вернуться в старшую школу уже невозможно… она вполне может поступить в университет.
Когда через две недели начнется осенний семестр, она станет первокурсницей UCLA, и любое волнение меркнет рядом с восторгом от возможности заняться чем-то совершенно новым. Как ни странно, она испытывает ностальгию по учебе, хотя ее образование состояло лишь из онлайн-занятий и репетиторов прямо на съемочной площадке. Несмотря на то что она выступала на аренах по всему миру, ей по-прежнему кажется, что ее взгляд на жизнь слишком узок. Будто туннельное зрение, только не у глаз, а у мозга. Она скучает по домашним заданиям, преподавателям, экзаменам и четкому распорядку. И впервые в жизни хочет получить возможность беспокоиться только о себе.
Рамона убеждена: если ей и суждено понять, что делать дальше, то именно там.
— Тебе очень пойдут синий и золотой, — Бетти приподнимает бровь. — Хотя… тебе вообще хоть что-нибудь не идет?
— Желто-зеленый, — отвечает Рамона, все еще не в силах уложить в голове происходящее.Университет . Она наконец-то поступает в университет. — И то белое авангардное платье, которое я надела на свой первыйMet Gala. Никто из моей команды почему-то не понял, что оно похоже на унитаз, пока на следующий день весь интернет не завалили мемами. Кстати…
Рамона кивает в сторону подозрительно выглядящего туалета впереди и сворачивает с тропы.
Ни в одном общественном туалете на природе не бывает зеркала, которое хоть кого-то красило бы, — наверное, это где-то закреплено на уровнеООН , — но это все равно не мешает ей разглядывать свое слегка искаженное отражение, пока она моет руки. Она старается не цепляться взглядом за все недостатки, которые ДиЭнн заметила бы мгновенно. Сухую кожу на лбу. Жирный блеск на носу. То, какими короткими кажутся ресницы без туши и наращивания.
Вот тебе и весь прогресс. Она ненавидит, что вообще обращает на это внимание. Она ведь занимается спортом — ей не обязательно выглядеть сексуально. Но разве не к этому сводилась каждая ночь на сцене? Неважно, насколько она была мокрой от пота. До начала занятий она запишется к косметологу. И подравняет волосы.
Выходя из туалета, она замечает двух девушек, которые нерешительно подходят к Бетти, и на мгновение замирает.
Она слишком хорошо знает этот осторожный подход. И просьбу сделать селфи, которая обычно следует за ним. За последние несколько месяцев такое случалось гораздо реже — в основном потому, что однажды папарацци сфотографировали ее, когда она выходила изErewhon , и после этого она снова перешла на доставку. Для такой жизни не существует выключателя. Нельзя просто взять и начать жить как обычный человек, если большую часть жизни ты провел под прицелом камер.
Но неужели эти девушки сейчас собираются подойти к ее подруге… чтобы спросить о ней?
— Простите, — говорит одна из них. — Извините, что беспокоим, но вы ведь Бетти Чжу?
Рамона видит, как Бетти растерянно моргает.
— Эм… — отвечает она и поправляет кепку с надписьюBODY BY BETTY. — Да, это я. Клянусь, я не всегда хожу в мерче собственного спортзала. Это подарок.
Девушки смеются вместе с ней.
— В саморекламе нет ничего постыдного.
Рамоне приходится зажать рот ладонью, чтобы не расхохотаться. Как бы Бетти ни не любила внимание прессы, оно ей не в новинку: то фотографии с совместных выходов с Рамоной, то журналисты, отчаянно пытающиеся узнать, как тренируются знаменитости. Но она никогда не дает им того, чего они хотят. Так что в том, что ее иногда узнают, нет ничего удивительного.
— Возможно, это прозвучит странно, — продолжает девушка, — Но мы просто большие поклонницы ваших клиентов.
Вторая энергично кивает. На вид им лет восемнадцать-двадцать.
— Мы очень любим Рамону Уайлдер. Мы часто о ней думаем и… просто надеемся, что у нее все хорошо.
Бетти улыбается, плотно сжав губы.
— Я не обсуждаю своих клиентов, но могу сказать, что у нее все замечательно. И если бы она сейчас была здесь… — эту часть она произносит особенно громко, пока Рамона, согнувшись пополам, беззвучно смеется, — …ей было бы очень приятно узнать, что вы о ней спросили.
Девушки просят сделать совместное фото, и Бетти соглашается. Потом они уходят дальше по тропе, возбужденно передавая телефон друг другу. Рамона ждет, пока они окончательно скроются из виду, и только потом возвращается.
— Черт возьми, — говорит Бетти, качая головой. — Это сейчас правда произошло? Я что, теперь одна из избранных? — она хватает Рамону за плечо, широко раскрыв глаза. — Иллюминаты сами со мной свяжутся или пришлют какое-нибудь зашифрованное послание?
Рамоне требуется еще несколько секунд, чтобы перестать смеяться.
— Теперь ты знаешь, каково это.
— Ага. И знаешь что? Оставь это себе.
— Не-а, — отвечает Рамона, широко раскидывая руки и подставляя лицо солнцу. — Здесь мы обе можем быть самыми обычными никем.

----------

2

2
—Это не шаг назад , — сказал Нику психотерапевт на их последней встрече.
—Ты движешься вперед. Становишься ближе к той жизни, которая тебе предназначена.
Затаскивая последнюю коробку в гостевой домик Лекси и уже скучая по привычной тяжести старого ключа в кармане, он пытается поверить, что предназначенная ему жизнь — не та, которую он только что оставил позади.
Ник Наварро никогда не думал, что в тридцать шесть лет окажется разведенным и переедет жить к сестре.
Он всегда умел видеть хорошее даже в плохом. Из тех неисправимых оптимистов, которые продолжают утверждать, что его любимыеClippers еще способны выиграть чемпионат, хотя команда ни разу не становилась чемпионом НБА и, если уж совсем честно, считается одной из самых неудачливых в лиге. Он искренне верит, что даже студенты, которые не сдают домашние задания, могут собраться перед финальным свистком и все-таки закрыть его предмет. Он никогда ни на ком не ставит крест. И всегда готов помочь тем, кому нужна дополнительная помощь.
Именно этот оптимизм не позволял ему слишком долго признать очевидное: его брак закончился. Кэтрин полюбила другого мужчину. Роман был пока только эмоциональным, и она призналась мужу еще до того, как между ними произошло что-то физическое. И все равно Ник сначала предложил пожить отдельно, а не разводиться окончательно. Потому что думал, что расстояние даст им возможность перевести дух.
Собраться.
Все исправить.
Правда заключалась в том, что они, наверное, просто поженились слишком рано. В двадцать три — всего через год после выпуска из университета, когда Ник еще учился в докторантуре. Конечно, за двадцать с небольшим люди меняются, взрослеют. В этом ведь и заключается часть волшебства.
Просто Ник всегда был уверен, что они будут меняться вместе. Как два стебля одного растения, тянущиеся к одному солнцу.
Теперь документы подписаны, и впервые с восемнадцати лет он официально, юридически свободен.
Будто его срубили под самый корень.
Кто-то стучит в открытую дверь гостевого домика.
— Ну что, добро пожаловать домой? — мягко спрашивает Лекси. На руках у нее садовые перчатки, а на бедре балансирует корзина с вырванными сорняками. — Хурмы и инжира у нас, конечно, нет. Зато есть бассейн.
Ник едва сдерживает болезненный укол тоски по дому.
Он любил те деревья.
В первый год после переезда они набрали целую миску хурмы и решили испечь пирог, будучи слишком уверены в своих весьма скромных кулинарных способностях. Начинка получилась слишком жидкой, корж треснул в духовке, но они все равно съели его до последней крошки прямо из формы.
— Спасибо тебе огромное, Лекс. Правда.
— Для брата с разбитым сердцем мои двери всегда открыты. Оставайся столько, сколько понадобится.
В ее голосе столько тепла, что ему почти хочется спросить, сколько именно длится это столько, сколько понадобится. Район Лос-Фелис, где Лекси живет уже десять лет, ему нравится. Но он пока не представляет, что должно произойти, чтобы это место стало для него домом.
Решение продать дом они с Кэтрин приняли вместе. И даже сейчас он испытывает к бывшей жене лишь сочувствие… и огромное чувство вины.
Неужели ей было нужно то, чего он не мог ей дать? Он был слишком эмоционально закрытым? Поэтому она и начала проводить столько времени с коллегой, который выглядел как бюджетная версия Глена Пауэлла?
Или это все равно произошло бы, даже будь он самым заботливым мужем на свете?
Бывшая жена.
Он все еще привыкает к этим словам.
Потому что тогда и он — бывший муж. Человек, который когда-то точно знал, где его место, а теперь существует где-то в туманном «после».
— Заходи, как закончишь, — говорит Лекси, постукивая костяшками пальцев по дверному косяку и вырывая его из тех десяти минут жалости к себе, которые он позволяет себе ежедневно. — Мне еще нужно закончить кое-что по работе, но Одри настояла на том, чтобы приготовить тебе приветственный ужин.
Если что-то и способно поднять ему настроение, так это Одри.
Он обожает свою племянницу.
Поэтому позволяет лицу смягчиться в выражение, которое при удачном освещении и определенной фантазии можно принять за довольство. Проводит рукой по густым рыжевато-каштановым волосам и оглядывает гостевой домик.
Мини-кухня, небольшая ванная, спальня, совмещенная с гостиной. Более чем достаточно места для него… и его весьма скромной дозы саможалости.
И это ненадолго. Рынок недвижимости Лос-Анджелеса — настоящий ад, а принимать поспешные решения ему совсем не хочется.
Он разбирает самое необходимое: одежду, туалетные принадлежности и материалы, которые понадобятся ему с началом осеннего семестра на следующей неделе, а затем меняет футболкуUCLA Bruins на другую, не пропитанную потом после целого дня переезда.
Пока хватит.
На кухне Одри стоит у плиты. Ее очки запотели, а ярко-рыжие кудри собраны высоко на макушке. Из колонок играет какая-то поп-песня с хрипловатым женским вокалом. Он точно уже слышал ее раньше, но сразу вспомнить не может.
Интерес к готовке у Одри появился только в прошлом году, и Лекси всячески старалась его поддержать: записала дочь на курсы безопасного обращения на кухне, хотя самые опасные ножи все равно держит подальше.
Лекси всегда была уверена, что хочет детей. А вот в необходимости замужества — гораздо меньше. Тринадцать лет назад она родила Одри с помощью донора спермы.
Одри — серьезная, сосредоточенная девочка. На вечеринках ей гораздо интереснее разговаривать со взрослыми, чем играть со сверстниками. Ник очень надеется, что средняя школа не превратилась для нее в сплошную пытку.
Остальные члены семьи настолько легкие на подъем, что иногда все задаются вопросом, как вообще появилась такая Одри. Но потом она начинает сиять, услышав любимую песню, или когда кто-то пробует одно из приготовленных ею овощных блюд вок, — и это делает ее еще более особенной.
В каком-то смысле развод случился очень вовремя.
Лекси, юрист по экологическому праву, недавно взялась за крупное дело, и ей совсем не помешает лишняя помощь по дому. А он пообещал проводить с Одри как можно больше времени.
— Нужен помощник шеф-повара? — спрашивает он.
Стоит ей его увидеть, как лицо сразу светлеет. Но почти тут же она снова поворачивается к сковороде с шипящим луком, добавляя нарезанные чеснок и имбирь.
— Почистишь картошку? Мама терпеть этого не может.
— Неправда! — доносится голос Лекси из-за кухонного стола, где она сидит с ноутбуком.
— Тогда почему всякий раз, когда на столе появляется гора картошки, у тебя внезапно находится очень важный звонок?
— А тебе самому разве это не кажется… очистительным занятием? — спрашивает Ник, и Одри с Лекси одновременно стонут. — Что? Без этого ведь не получится по-настоящему… картофельного ужина!
— Если приезд дяди Ника будет выглядеть именно так, — совершенно серьезно говорит Одри, поправляя очки запястьем, — То я очень скоро от тебя… устану до картошки.
Ник не выдерживает первым — улыбка сама расползается по лицу.
Ему нравится, что она еще не выросла настолько, чтобы перестать смеяться над его ужасными каламбурами.
Он принимается чистить картошку, растворяясь в привычной механике этого занятия. Потом Одри просит его заняться рисом, пока сама добавляет специи в сковороду, наполняя кухню ароматами.
Пока Лекси заканчивает работу и накрывает на стол, Ник изо всех сил старается не думать о том, сколько раз они с Кэтрин готовили вместе под один из ее подкастов о настоящих преступлениях, а он смеялся над тем, что она совершенно спокойно помешивает соус для пасты с травами, пока ведущие обсуждают самые кровавые подробности убийств.
Дело не в том, что он до сих пор любит бывшую жену.
За этот год он успел смириться с тем, что их брак закончился.
Дело в том, что вся его взрослая жизнь была неразрывно связана с другим человеком.
И, как бы ему ни хотелось этого признавать, ему до чертиков страшно, что одному он просто не справится.
Наверное, сегодня он уже превысил свои положенные десять минут саможалости.
Но переезд и должен был оказаться тяжелым.
Завтра он ограничится пятью минутами, чтобы компенсировать сегодняшний перебор.
— Надо было переехать к вам раньше, — говорит он, попробовав первую ложку алу-чаны — карри с картофелем и нутом, приготовленного Одри. — Такие блюда ресторанного уровня каждый вечер?
Одри накалывает на вилку басмати и сияет от похвалы.
— Ну… не каждый вечер. Я не могу творить чудеса по заказу.
Ник серьезно кивает.
— Справедливо. Уважаю твое мастерство.
— Зато мы обе будем счастливы получить бесплатную няньку, — говорит Лекси.
— Ей разве еще нужна няня?
Одри поджимает губы и переглядывается с матерью.
С одинаково высокими рыжими пучками, одинаковыми очками — вообще-то очки носят все трое, потому что близорукость, похоже, семейная черта Наварро, — их сходство невозможно не заметить.
— Вообще-то мама хотела, чтобы… это я немного присматривала за тобой, — признается Одри. — Чтобы тебе было с кем пообщаться и ты не чувствовал себя одиноко.
Взгляд Ника мечется от одной к другой.
— Какое одиночество, если мои два самых любимых человека живут буквально через двор?
Но, увидев в ответ лишь слабые улыбки, он глубоко вздыхает.
— Конечно, мне нужно привыкнуть. Но честное слово, со мной все будет в порядке. Вы не услышите, как из гостевого домика каждую ночь на полной громкости играетEverybody Hurts.
— Я могу собрать для тебя куда более удачный плейлист для расставания, — говорит Одри.
И он нисколько в этом не сомневается.
— Если уж ты действительно собираешься за мной присматривать, — говорит он, — Может, сводишь меня за мороженым, если я доем все до последней крошки?
Он достает из кармана ключи от машины и легонько бросает их племяннице. Та ловит их со смехом.
Это правда — он почти никогда не жил один.
Из родительского дома он переехал в университетское общежитие, затем — в первую квартиру вместе с Кэтрин. За последний год он заставил себя обзавестись десятком новых увлечений, лишь бы проводить дома как можно меньше времени. Записался в любительскую лигу по пиклболу. Пошел на курсы выдувания стекла. Обжег руку. Бросил выдувание стекла. Начал плавать по утрам в бассейнеUCLA .
Что угодно, лишь бы не дать одиночеству настигнуть его.
Лекси задумчиво касается пальцем подбородка.
— Тут неподалеку недавно открылась отличная джелатерия, — говорит она.
Одри принимается есть карри с такой скоростью, будто от этого зависит ее жизнь.
Ник очень старается с оптимизмом смотреть на предстоящий семестр. Верить, что новая жизнь тоже может оказаться хорошей.
Потому что, пусть он больше не муж, он все еще брат.
Все еще дядя.
И все же, когда сентябрьское солнце медленно скрывается за горизонтом, а ежевичное мороженое тает на языке, он невольно думает: а вдруг все, что он сейчас делает, — лишь отсрочка неизбежного? Момента, когда ему придется уснуть в чужой комнате, где нет ни одного воспоминания о почти половине его жизни.
За пару дней до начала семестра декан факультета естественных наук собирает совещание.
Ник из тех простаков, которые начинают сентиментальничать с началом учебного года. Так было всегда, еще с детства. Он уже привел в порядок кабинет, обновил экзамены и задания, отредактировал презентацииPowerPoint . Даже повесил на дверь кабинета плакат с надписьюGET PSYCHED, потому что, как преподаватель психологии, искренне считает юмор важной частью своей работы. Он пользуется любой возможностью показать студентам, что психология может быть одновременно сложной и удивительно странной, а ее история полна ярких личностей. Фрейд — лишь верхушка айсберга.
Немного ли этот плакат дурацкий? Конечно. Но это академическая среда — здесь ботаников принимают с распростертыми объятиями.
Он даже не испытывает неприязни к таким совещаниям и всей университетской бюрократии. Именно структура сейчас помогает ему двигаться дальше, поэтому он с привычным оптимизмом здоровается с двумя другими преподавателями, уже сидящими в кабинете декана: Фумико Хаяси, которая преподает морскую биологию, и Маршаллом Кляйном, с которым он раньше не встречался, но который ведет философию на гуманитарном факультете. Все трое устраиваются перед столом декана Трейси Экхарт, пока та ждет, когда принтер закончит печатать документы.
Ник закидывает ногу на ногу. На нем чиносы и рубашка с воротником, а термос с кофе стал словно продолжением его правой руки. По крайней мере, он больше не живет среди коробок — если не считать тех нескольких, которые не собирается открывать, пока не найдет собственное жилье. Зато теперь каждый день забирает Одри из школы, чтобы сестра могла подольше задержаться на работе. Они перекусывают где-нибудь по дороге, или закупают продукты для очередного кулинарного шедевра Одри, или сидят за кухонным столом: она делает домашнее задание, а он готовится к лекциям, безуспешно пытаясь вспомнить формулу квадратного уравнения, когда она просит помочь с математикой. Это самое близкое к привычному распорядку, что у него было за последние месяцы, и, как бы ему ни хотелось познакомиться с новыми студентами, по этому времени он уже заранее скучает.
— Добро пожаловать, добро пожаловать, — говорит декан Экхарт — миниатюрная женщина средних лет, специалист по молекулярной генетике и человек с легким недоверием к технологиям. В подтверждение она просит всех выключить телефоны, чтобы, не дай бог, они не начали их подслушивать.
Обменявшись любезностями, она сразу переходит к делу.
— Я хотела поговорить с вами до того, как вы получите обновленные списки студентов. В этом семестре у нас будет одна знаменитость, и она записана на занятия ко всем троим. Рамона Уайлдер.
Имя настолько неожиданное, что до Ника не сразу доходит смысл услышанного. Знаменитости поступают в университет не так уж редко — кто-то старается оставаться в тени, кто-то нет. Несколько таких студентов уже учились у него. Обычно они держатся особняком, словно боятся привлечь к себе еще больше внимания. Правда, в начале своей преподавательской карьеры он вел занятия у одного молодого актера, который задавал настолько глубокие вопросы и настолько блестяще сдавал экзамены, что Ник порекомендовал его на свой продвинутый курс по психологии в следующем семестре. Но тот вместо этого уехал в Атланту сниматься в фильмеMarvel .
Хотя Ник живет в Лос-Анджелесе еще со времен колледжа, индустрия развлечений его никогда особенно не интересовала. Она всегда казалась ему каким-то странным, ослепительно глянцевым гигантом, существующим совершенно отдельно от его собственной жизни.
Маршалл, самый старший из троих, с длинными растрепанными седыми волосами до плеч и такой же бородой, наклоняется вперед.
— Простите… кто?
— Певица, — отвечает Ник. — Кстати, одна из любимых исполнительниц Одри. Несколько лет назад я водил ее на концерт, когда Лекси слегла с гриппом. Помню толпы визжащих девчонок и то, как потом пожалел, что не взял беруши: на следующий день почти ничего не слышал и решил, что, видимо, старею.
И вот теперь она, оказывается, первокурсницаUCLA . Если мне не придется подписывать соглашение о неразглашении, это принесет мне уйму очков в номинации «самый крутой дядя».
— И бывшая детская актриса, — добавляет декан Экхарт, раздавая распечатки. — Она снималась в детском сериале под названием… — она щурится, читая с листа, —«Жизнь Греты!». А, поняла. Забавно.
Ник с трудом сдерживает смешок. При всей любви университета к тщательным исследованиям и проверке источников декан просто распечатала биографию Рамоны из Википедии.
— Очень впечатляющее резюме, — задумчиво произносит Фумико, опуская на нос стильные очки для чтения. — Кажется, мои дочери слушали ее, когда были помладше. Разве она не объявила о завершении карьеры?
— Может, это просто пиар-ход, — говорит Ник. Именно так он подумал, когда эта новость только появилась, а Одри потом полдня рыдала у себя в комнате, уткнувшись лицом в подушку. Разве знаменитости не делают такое постоянно? Объявляют, что уходят со сцены, чтобы потом эффектно вернуться?
Декан Экхарт приподнимает брови.
— Не наше дело судить. Ситуация деликатная, и мы хотим отнестись к ней со всей серьезностью.
— При всем уважении, — начинает Ник, будто до сих пор чувствует часть боли Одри, — Что в ней такого особенного?
Произнося это, он невольно вспоминает тот концерт. Рамона Уайлдер расхаживает по сцене в армейских ботинках и рваных колготках, а половина арены буквально влюблена в нее. Музыка ему тогда не особенно понравилась, хотя некоторые песни оказались довольно цепляющими. Зато он запомнил другое: как уверенно она владела своим голосом. Как точно чувствовала момент, когда нужно петь тихо, а когда выдать мощную высокую ноту. Как флиртовала с публикой. Вовремя брошенная ухмылка. Легкое движение бедром.
Даже на этой зернистой фотографии из Википедии она объективно красива. Длинные волосы почти до середины спины, она наклоняется к зрителям, микрофон всего в паре сантиметров от темно-красных губ. Наверное, быть красивой — тоже часть ее профессии. И наверняка обходится это недешево.
Именно это для него и означает слово «знаменитость»: полностью искусственно созданное ощущение собственного превосходства.
— Велика вероятность, что многие ваши студенты выросли на ней, — говорит декан Экхарт. — Мы просто хотим создать такую атмосферу, в которой каждый студент будет чувствовать себя в безопасности и комфортно.
— Для меня это честь, — говорит Маршалл. И совершенно без тени иронии добавляет: — Уверен, ей будет что сказать о свободе воли и предопределении. С нетерпением жду возможности услышать ее мысли.
После совещания Ник решает, что не имеет никакого значения, что состояние Рамоны Уайлдер оценивается в двадцать восемь миллионов долларов — он уже успел это загуглить, — и что у нее три премии «Грэмми». Пусть некоторые коллеги готовы млеть при виде поп-звезды, но в его аудитории все равны.
Когда начнется семестр, она станет просто еще одной студенткой.
И он намерен относиться к ней именно так.

----------

3

3
Ей нечего надеть. Конечно, это преувеличение. Наоборот, у Рамоны слишком много одежды: дизайнерские образцы, сшитые на заказ наряды от кутюр и прекрасные платья, с которыми связаны плохие воспоминания. Это как пытаться выбрать, что посмотреть, имея под рукой всю историю кино и телевидения: в итоге весь вечер листаешь каталог, а потом засыпаешь через десять минут после началаОтпуска по обмену. Еще до появления Джуда Лоу, а без него, если честно, и смотреть не стоит.
Правда в том, что Рамона понятия не имеет, как одеться в первый день занятий так, чтобы не привлекать к себе внимания. Она вовсе не настолько оторвана от жизни, чтобы не знать, что сейчас в моде, но она как минимум на пять лет старше остальных студентов и совсем не хочет выглядеть так, будто изо всех сил старается казаться моложе. И уж тем более не хочет выделяться сильнее, чем будет и без того.
В голову закрадывается пугающая мысль. Ее будущие однокурсники…они ведь не станут просить у нее селфи прямо в первый день? Они же должны понимать, что это неуместно?
С кровати Рамоны доносится тревожное мурлыканье Джанет, словно вид хозяйки у гардеробной кажется ей чем-то совершенно непривычным после всех этих месяцев спячки. Рыжую полосатую кошку Рамона забрала себе после того, как у кошки одной из ее ассистенток неожиданно родились котята, и она любит ее больше всего на свете.
— Знаю, моя хорошая, — говорит Рамона, наклоняясь, чтобы почесать ее под подбородком. — Я тоже буду по тебе скучать.
В итоге она выбирает трикотажное платье миди, которое теперь сидит на бедрах плотнее, чем раньше, и укороченную куртку из искусственной кожи. Черный цвет — чтобы не выделяться. Выглядеть собранно, но без лишних стараний. Из косметики — жидкая подводка, бальзам для губ с оттенком и немного коралловых румян на щеках.
А потом возникает проблема с волосами.
На протяжении всей карьеры ее длинные темные волосы были ее визитной карточкой — густые, непослушные и, кажется, совершенно неубиваемые, если учесть, сколько стилистов за эти годы тянули их, начесывали и мучили всевозможными укладками. Ухаживать за ними — настоящее наказание, но сам ритуал ухода она обожает. Даже во время тура, когда ее психическое состояние было хуже некуда, было что-то успокаивающее в том, чтобы вернуться в гостиничный номер и помыть голову.
После своего заявления она всерьез подумывала отрезать волосы — как символ свободы. Но потом представила себе заголовки, потому что папарацци наверняка нашли бы способ превратить этот жест независимости во что-то зловещее:
Рамона Уайлдер отрезала двадцать пять сантиметров волос и окончательно потеряла связь с реальностью.
А с учетом всех перемен в ее жизни она уже не была уверена, что останется собой без своих волос.
Вот опять . Снова зациклилась на собственной внешности. Дав себе обещание быть менее зацикленной на себе, она втирает крем для кудрей в волнистые волосы и решает, что этого достаточно.
Джанет идет за ней вниз. Единственные звуки в этом жутковато пустом доме — садовник, подстригающий живую изгородь, и кофемашина Рамоны. Когда пять лет назад она купила этот дом — стала домовладелицей в двадцать один год, — у нее не было времени выбирать, чем его обставить, поэтому она просто соглашалась со всеми идеями своего дизайнера интерьеров.
В итоге дом получился именно таким, какие так любят жители Лос-Анджелеса: природные оттенки, эстетика середины прошлого века. Но это совсем не ее стиль. Открытые потолочные балки, мебель со скругленными углами и миллиард оттенков бежевого. Дизайнеру захотелось добавить немного панка: кожаный диван с заклепками, на котором даже сидеть неудобно, журнальный столик из состаренного дерева в форме Fender Stratocaster. Она почти не пользуется этой гостиной — слишком уж неловко от того, как отчаянно она старается произвести впечатление. Дом выглядит именно так, каким кто-то представил бы дом Рамоны Уайлдер, совершенно не имея понятия, кто такая Рамона Уайлдер на самом деле.
По крайней мере, здесь достаточно места, чтобы запереть все ее гитары и памятные вещи в отдельной комнате, с глаз долой.
Ей вдруг приходит в голову, что, возможно, поступление в университет — это просто очень радикальный способ сбежать из собственного дома.
Телефон вспыхивает сообщением от Бетти как раз в тот момент, когда Рамона намазывает арахисовую пасту на тост.
Удачи сегодня, жучок!
Она тут же отправляет сердечко в ответ, а затем пересылает Бетти фотографию Джанет, которая свернулась комочком поверх ее новой толстовки UCLA.
ДиЭнн всегда предупреждала ее, что не стоит слишком сближаться с людьми из индустрии. И, возможно, мать была права. Потому что после ухода Рамоны все ее знакомые словно начали сторониться ее, будто она заразна. Они были скорее коллегами, чем друзьями, а теперь, когда они больше не работают вместе…
Она просто бесконечно благодарна за то, что в ее жизни есть Бетти.
Рамона доедает тост, надевает бейсболку в последней попытке остаться неузнанной, целует Джанет, несколькими нажатиями на телефоне включает систему безопасности — и выходит из дома навстречу своей новой жизни.
Она готова сжечь к чертовой матери весь университет, если в ближайшие две минуты не найдет место для парковки.
Это уже третья парковка, которую она объезжает. Университет выдал ей пропуск, позволяющий парковаться на любой стоянке кампуса, и, хотя она не спрашивала, почему-то подозревает, что далеко не всем студентам так везет. Она медленно проезжает ряд за рядом, мысленно посылая к черту каждого. Но никто из них не сравнится с тем, кто проектировал эту парковку.
И вот, черт возьми, наконец-то свободное место. Как будто специально под ее машину. Рядом с древнейToyota Prius такого цвета, который бывает у той дряни, что скапливается в сливе душа, если уборщики давно не приходили.
Рамона резко выворачивает руль своегоRange Rover — и, видимо, ошибается с расстоянием, потому что раздается мерзкий скрежет металла о металл.
Черт.
— Да вы издеваетесь, — бормочет она.
Только ведь забрала машину из сервиса.
Она на секунду останавливается, выравнивает автомобиль и со второй попытки аккуратно заезжает на место, на этот раз никого не задев.
Выбравшись наружу, чтобы оценить ущерб, она резко втягивает воздух.
«Приусу» досталось куда сильнее — через медно-серебристую краску тянется длинная кривая царапина. Она даже не может понять, какого цвета эта машина должна быть на самом деле.
На мгновение ей приходит в голову поискать другое место. Сделать вид, будто ничего не произошло.
Машина и без того вся побитая… Каковы вообще шансы, что хозяин заметит еще одну царапину?
Нет.
Она все-таки не настолько сволочь. Поэтому возвращается в машину и начинает лихорадочно искать хоть клочок бумаги, чтобы оставить номер телефона. Записку с извинениями, чтобы владелец мог с ней связаться. Она вспоминает, как однажды ДиЭнн сделала то же самое, когда они по дороге на прослушивание задели припаркованную машину.
Только…
Неужели здесь совсем нет бумаги? Ни одного чека из Starbucks или Del Taco?
Наверное, в автосервисе все выбросили, пока машина проходила плановое обслуживание. Она перерывает все отделения. Вытряхивает содержимое сумки.
Похоже, взять с собой бумажный блокнот в первый учебный день ей почему-то не пришло в голову.
Она снова взвешивает варианты. Представляет, как незнакомец возвращается к машине и сам оставляет ей записку — уж у него-то наверняка найдется бумага. Возможно, он окажется разумным человеком.
А может, узнав, кто она такая, решит раздуть эту историю и вытянуть из нее куда больше, чем она стоит.
Так вообще делают?
Она понятия не имеет. Но проверять не хочет.
Что ж.
Похоже, она все-таки сволочь.
Скривившись, Рамона выезжает с места и снова отправляется искать свободное.
Карма, можешь меня покарать.
Если после занятий «Приус» все еще будет стоять там, она вернется и оставит самую покаянную записку за всю историю автомобильных аварий.
Из-за этого она опаздывает в главный корпус, где нужно оформить последние документы и получить студенческий.
И испытывает огромное облегчение, когда сотрудница регистрационного офиса даже глазом не моргает, услышав ее имя.
Первой у нее психология. Через час — морская биология, потому что большинство людей приводят ее в недоумение, а большинство животных она любит, и, возможно, пора разобраться почему. А по вторникам и четвергам — введение в философию, чтобы окончательно удовлетворить свое желание понять, какого черта вообще происходит вокруг.
В конце концов, люди ведь делают подобное. Меняют звездную жизнь на обычную. Актер, сыгравший любовный интерес в одном из ее любимых сериалов, ушел из профессии и стал адвокатом. Музыкант, с которым она когда-то выступала на одном фестивале, теперь работает фельдшером скорой помощи. Возможно, никто из них не был звездой мирового масштаба, но вряд ли такой переход дался им совсем уж легко. Да и многие знаменитости берут паузу и поступают в университет. Может, ее просто выбила из колеи эта история с парковкой, но она вовсе не какая-то особенная, напоминает себе Рамона.
Именно этого она и хотела.
Стать, мать его, обычным человеком.
Только вот обычные люди не торчат неловко в туалете корпуса психологии, ожидая начала своей первой пары.
А она торчит.
—Соберись , — говорит она себе. —Это всего лишь студенты. Не критики и не продюсеры лейблов.
Стоит ей открыть дверь аудитории, как негромкие разговоры и шуршание рюкзаков превращаются в лихорадочный шепот, а затем сменяются мучительной, звенящей тишиной.
Даже в бейсболке ей кажется, будто каждая клеточка ее тела освещена неоновыми прожекторами, а внимание этих незнакомцев — живое, осязаемое существо.
Или, может быть, это просто ее собственные легкие, отчаянно пытающиеся не дать телу отключиться.
Она выступала перед тысячами кричащих поклонников.
Но эти двадцать пять человек сейчас уничтожат ее.
Не давая себе времени передумать, она быстро занимает свободное место во втором ряду рядом с темнокожей девушкой с бокс-косами и милым трикотажным жилетом-кардиганом.
Выдохнув, Рамона ставит сумку на пол, снимает бейсболку и приглаживает волосы.
Постепенно разговоры возобновляются, и она изо всех сил старается делать вид, что большая их часть не о ней.
— Мне очень нравится твоя музыка, — тихо говорит сидящая рядом девушка, даже не поворачивая головы.
— О… спасибо. Мне очень нравится твой жилет.
Девушка застенчиво улыбается.
— Нам повезло попасть именно на этот курс. Говорят, преподаватель просто потрясающий.
И все. Никакой драмы. Никакого ажиотажа. Она справится.
Рамона расслабляет плечи и начинает ерзать на слишком жестком стуле, пытаясь устроиться поудобнее.
Этой аудитории не помешал бы небольшой ремонт.
— Рамона, мать твою, Уайлдер?
Голос из нескольких рядов позади прорезает тишину.
— Я думал, ты в рехабе или типа того. Уже выпустили? Или какой-то девчонке-подростку срочно понадобилась новая песня, чтобы под нее порыдать?
Щеки вспыхивают от донесшегося вокруг приглушенного смеха. Слишком рано она потеряла бдительность.
Вот же ж, еще и шутит про реабилитацию, когда она собственными глазами видела, как хорошие люди боролись с зависимостью.
Хотя каждая клетка ее тела умоляет этого не делать, она резко оборачивается.
Парень, бросивший реплику, оказывается долговязым белым типом с уродской татуировкой Стьюи Гриффина на предплечье.
Ну конечно.
— Нет, — отвечает она с натянутой жизнерадостностью. — Я поступила сюда исключительно ради того, чтобы послушать твои невероятно содержательные комментарии по теме, в которой ты ни хрена не понимаешь.
По аудитории прокатывается:
— У-у-у…
Девушка рядом с ним легонько толкает его локтем.
— Трев, ну хватит. Она вообще-то была кумиром моего детства.
— Это, наверное, какой-то прикол, — говорит кто-то еще. — Может, она просто вживается в роль для нового фильма.
— Тебе не кажется, что ты уже старовата для университета? Сколько тебе… тридцать?
Не ведись. Не ведись.
Первым снова подает голос Трев.
— Именно этого нам сейчас и не хватало. По всему кампусу сокращают финансирование, а теперь еще и знаменитость пришла сюда и отбирает места у нормальных студентов.
Ну и пошло оно все к Сатурну.
Она-то думала, что главной проблемой окажется слишком навязчивый поклонник и ей придется вежливо объяснять, что она пришла сюда учиться, когда ее попросят сфотографироваться.
Ей даже в голову не пришло, что однокурсники могут ее ненавидеть.
Но что ей теперь — молча это проглотить?
— Ну конечно, — говорит Рамона, поднимаясь с места и с преувеличенным энтузиазмом кивая. Настолько снисходительно, насколько вообще способна. — Ведь куда полезнее отдавать эти ресурсы женоненавистникам, которые пытаются компенсировать собственные комплексы, изображая из себя самых умных в комнате. Надо беречь драгоценные университетские ресурсы для этого придурка с микропенисом…
— Всем привет! С началом осеннего семестра!
По аудитории разносится уверенный голос широкоплечего мужчины в брюках цвета хаки и светло-голубой рубашке на пуговицах. Через плечо у него небрежно перекинута сумка-почтальонка.
Профессор Николас Наварро, согласно расписанию, которое ей распечатали при регистрации.
Из-за тонких круглых очков его взгляд сразу цепляется за нее.
— У нас тут уже кто-то показывает характер? — с усмешкой обращается он ко всей аудитории. — Осторожнее. Мы еще даже до Фрейда и Юнга не добрались.
Осознав, что все еще стоит, Рамона поспешно опускается обратно на стул. Господи Иисусе. Ее профессор только что услышал, как она самым незрелым образом оскорбила другого студента.
Обычно она куда внимательнее следит за своими словами — годы медиа-тренингов научили ее держать язык за зубами, пусть иногда она и срывалась. Да, тот парень начал первым, но именно такое первое впечатление ей хотелось произвести меньше всего.
Наверное, еще не поздно поменять предмет.
— Если мисс Уайлдер закончила отвлекать всех остальных, — продолжает профессор Наварро, на этот раз даже не взглянув в ее сторону, — У меня для вас есть психологическая дилемма. Не переживайте, оценок за нее не будет, — поспешно добавляет он, заметив, как несколько человек уже потянулись за ноутбуками и тетрадями. —«Поведение и мозг» — вводный курс. Это просто небольшая разминка, чтобы я мог получше с вами познакомиться.
Разминка. Хорошо.
Рамона перекидывает волосы через плечо, крепко сжимая кончики между большим и указательным пальцами, и изо всех сил старается расслабиться.
Этот мужчина больше похож на модель из рекламыJ.Crew Outlet , чем на преподавателя: идеально сидящая рубашка с четкими линиями, разношенные лоферы, которые одинаково хорошо смотрелись бы в любое время года.
Она винит в своей привычке разглядывать чужую одежду все двадцать шесть лет собственной жизни.
Сколько ему лет — загадка. В волосах уже проглядывает седина. А может, он просто давно не подкрашивал корни. Хотя нет, даже самый талантливый колорист вряд ли смог бы добиться такого глубокого рыжевато-каштанового оттенка. Вообще-то очень красивый цвет. Жаль только, что эта голубая рубашка совершенно не подходит к его загорелой коже. «Настоящей осени» пастельные оттенки не идут.
И все же она решает, что он красив. Такой… незавершенной красотой. Но слишком уж правильный, совсем не в ее вкусе. Во всех мужчинах, с которыми она встречалась, была какая-то дерзость. Даже ее первый парень — партнер по сериалуЖизнь Греты! — постоянно таскал алкоголь в свою гримерку. Ей всегда нравились мужчины, которые выглядели так, будто могут укусить.
Она вовремя себя одергивает.
Это, черт побери, ее преподаватель.
Совершенно неважно, чей он тип.
— Представьте, что после утреннего совещания вы подходите к своей машине на парковке, — продолжает профессор Наварро, — Открываете ее и замечаете длинную царапину вдоль одного бока. Место рядом пустует. Никакой записки. Никакой возможности связаться с другим водителем. Как вы считаете, человек, который поцарапал вашу машину, по своей природе плохой?
На долю секунды у Рамоны темнеет в глазах.
Нет . Это совпадение.
Она же не могла поцарапать машину собственного преподавателя.
Неужели вселенная настолько над ней издевается в первый же день?
Хотя нет. Это не вселенная.
Это она сама, идиотка.
И, судя по всему, именно ее сейчас будут судить всем классом.
Девушка рядом с Рамоной поднимает руку.
— Да? — Профессор Наварро подходит к их ряду. — Как вас зовут?
— Калли.
— А меня Ник. Очень рад видеть вас на своем курсе, Калли.
— Спасибо, — отвечает она так же застенчиво, как недавно говорила с Рамоной. — Ну… мне кажется, сначала мне хотелось бы узнать побольше. Насколько серьезная там царапина?
Профессор Наварро — Ник — одобрительно кивает, явно оценив внимание к деталям.
Когда он оказывается ближе, Рамона замечает тонкое золотое кольцо в ухе.
Хм.
Может, не такой уж он и правильный.
Он проводит рукой в воздухе, изображая царапину.
— Длинная, неровная полоса вдоль правого борта. Заканчивается прямо перед пассажирской дверью.
— А что за машина? — доносится голос с другого конца аудитории.
— И какое это вообще имеет значение? — спрашивает кто-то.
— Просто пытаюсь представить картину.
Ник весело хлопает в ладоши и быстрым шагом переходит на другую сторону аудитории. Прикладывает ладонь козырьком ко лбу, будто пытается лучше рассмотреть студента, задавшего вопрос.
Он слишком подвижен. Будто преподавание — это спорт и стоять на месте ему категорически запрещено.
— Мне нравится, как вы мыслите. Как вас зовут, молодой человек?
— Хоакин.
— Хоакин. Отлично. Это роскошная, топоваяToyota Prius две тысячи пятого года. От оригинального кузова почти ничего не осталось, пробег — триста двадцать тысяч миль. Кажется, аккумулятор уже четвертый по счету.
По аудитории прокатывается смех, а Рамона все глубже вжимается в стул.
— Неужели всем так страшно кого-то осудить? — с улыбкой спрашивает Ник, хотя речь вообще-то идет о его собственной машине.
— Я скажу, — подает голос мучитель Рамоны. — Тревор Маллинс.
— Приятно познакомиться, Тревор.
— Взаимно. Я считаю, что любой, кто скрывается после такого — дерьмовый человек. Неужели трудно было потратить две минуты и оставить записку? Он же не знает, насколько эта машина дорога своему владельцу. Пусть она выглядит как развалюха, но для кого-то она может многое значить.
— Согласна, — добавляет другая студентка. — Моя мама много лет назад пострадала в ДТП, после которого виновник скрылся, и у нее до сих пор болит шея.
— Но в машине ведь никого не было, — неожиданно произносит кто-то.
И Рамона с ужасом понимает, что этот кто-то — она сама.
Она тяжело сглатывает, замечая, как головы поворачиваются к ней, а аудитория словно замирает в ожидании. Будто всем не терпится узнать, есть ли ей вообще что сказать.
И действительно ли она заслуживает быть здесь.
— Конечно, если человек скрывается с места аварии, где есть пострадавшие, это ужасно. Но здесь речь о парковке, и никто не пострадал. Скорее это… не ДТП со скрытием, а… поцарапал и смылся.
Ник возвращается к их ряду.
В аудитории он чувствует себя настолько естественно — уверенная походка, непринужденные шутки. Да и почему бы нет? Это его территория.
Если Рамона ему немного завидует, то лишь потому, что сама уже несколько месяцев не чувствовала себя настолько естественно нигде.
— Значит, мисс Уайлдер, — говорит он, — Вы не считаете, что виновник этого… поцарапал-и-смылся… по своей природе злой человек?
Ей кажется, когда он произносит ее фамилию, в голосе появляется холодок, которого не было, когда он обращался к остальным.
Она ненадолго задумывается.
А она сама?
Рамона Уайлдер.
Она по своей природе плохой человек? Он ведь не знает, что за рулем была именно она.
И все же ей никак не отделаться от ощущения, будто спрашивает он именно об этом.
— Не считаю, — отвечает она. — Мы ведь не знаем, что происходило в жизни этого человека. Может быть, он опаздывал. Может, случилось что-то срочное, и у него просто не было времени оставить записку.
— Зато времени тихонько уехать и найти другое парковочное место у него нашлось, — замечает Хоакин.
По аудитории проносится одобрительный гул.
Ну вот.
Приговор вынесен.
Она — кусок дерьма.
Даже полная эпиляция всего тела воском была приятнее этого.
Закончив с упражнением, Ник открывает презентациюPowerPoint со ссылками на сайт курса и учебный портал, куда, как он объясняет, они будут загружать все домашние задания, а затем подробно рассказывает о темах, которые им предстоит пройти в этом семестре.
Рамона не может не заметить одной детали.
Она единственная, кого он не поприветствовал. Единственная, чье имя он уже знал. Наверняка университет заранее предупредил его о ней.
И теперь ей невольно кажется, что он думает о ней так же, как Тревор. Что считает ее знаменитостью, которая лишь зря занимает место, хотя диплом ей, черт побери, никогда не пригодится.
До конца пары она больше не произносит ни слова.
Только когда Ник просит каждого представиться, назвать свое имя, откуда он и рассказать один интересный факт о себе.
— Рамона. Лос-Анджелес. Коллекционирую винтажные солонки и перечницы, — выпаливает она на одном дыхании и с облегчением вздыхает, когда следующий студент тут же начинает говорить.
Она застегивает сумку еще до того, как преподаватель официально заканчивает занятие.
И сразу направляется к двери, не желая слышать, что однокурсники будут говорить о ней.
Если им вообще еще есть до нее дело.
Или она уже доказала, что обсуждать ее больше неинтересно.
Ее останавливает спокойный, но твердый голос.
— Мисс Уайлдер, — говорит Ник. — Не могли бы вы задержаться на минуту?

----------

4

4
Ник указывает на стул перед своим столом, и поп-звезда, вернее, бывшая поп-звезда, аккуратно поправив подол платья, садится. Его кабинет находится всего в нескольких шагах от аудитории, и он решил, что ей будет комфортнее поговорить наедине. Теперь же он жалеет об этом решении. Как и о некоторых других, принятых в последнее время. Например, о плакатеGET PSYCHED на двери, который, кажется, заставил Рамону сдержать смешок. Над ним или вместе с ним — он не уверен, и, пожалуй, не хочет знать.
— Я уже успела вляпаться в неприятности? — спрашивает она, и уголок ее губ приподнимается в едва заметной улыбке.
До этого он видел ее только по телевизору, в новостях и тогда, на концерте вHollywood Bowl вместе с Одри. Но они сидели так далеко, что большую часть времени он смотрел на нее через огромный экран.
Потому что вживую Рамона Уайлдер производит совершенно сюрреалистичное впечатление.
Более того, ему кажется, что ни одна фотография и ни одно видео никогда не передавали ее по-настоящему. Она похожа на готическую принцессу Рапунцель: вся в черном, с длинными каштановыми волосами, волнами ниспадающими на плечи почти до талии. «Интересно, это наращенные волосы?» — мелькает у него мысль, и он тут же ее отбрасывает как нелепую и совершенно неуместную. Огромные оленьи глаза лишь на тон светлее волос, а солнечный свет из небольшого окна расчерчивает их золотыми бликами. Будто у нее есть собственный софит.
Каждая черта ее лица завораживает своей ненавязчивой красотой: выразительные скулы, три веснушки слева от губ, полные губы. И осанка… каким-то образом ей удается одновременно выглядеть расслабленной и внушительной.
Ник видел немало знаменитостей. Обычно это выглядело так, что кто-нибудь рядом ахал и говорил:«Только не оборачивайся, но вон там сидит Джефф Голдблюм». И он, конечно же, оборачивался — потому что именно этого и хочется, когда тебя просят не смотреть. Мгновение узнавания. Пожатие плечами. И жизнь продолжается.
Но здесь, в его кабинете…
Он чувствует себя чертовски неуверенно.
— Нет, нет, — говорит он, садясь напротив и жалея, что не ответил ей сразу. — Ничего подобного. Я просто… хотел воспользоваться возможностью познакомиться поближе.
— Хорошо. У меня солнце в рыбах, луна в весах и асцендент во льве.
Он понятия не имеет, что все это значит. Он вообще-то думал, что у человека бывает только один знак зодиака. Или Рамона настолько знаменита, что у нее их три?
— Кажется, я Близнецы2 .
— Когда у вас день рождения?
— Двенадцатого июня.
Она кивает, словно делает вывод, что Близнецы ему подходят, хотя знакома с ним от силы пятьдесят пять минут. Ее взгляд скользит по кабинету и ненадолго теплеет, когда останавливается на фотографии Одри на столе. Он действительно обсуждает астрологию с любимой певицей своей племянницы. Жизнь окончательно потеряла всякий смысл.
— Значит, технически вы доктор Наварро, — говорит Рамона, кивнув на дипломUC Irvine в рамке. — И вы правда предпочитаете, чтобы к вам обращались по имени? Если бы у меня была докторская степень, я бы заставляла всех называть меня доктором. Даже родителей.
— Когда я только защитился, честно говоря, злоупотреблял этим удовольствием, — признается он. — Подписывал все письма «доктор Наварро», именно так представлялся новым людям. Думаю, каждый обладатель докторской степени по закону обязан пройти через этот раздражающий этап. Но теперь это кажется слишком официальным. Не такую атмосферу я хочу создавать на своих занятиях. — он вопросительно приподнимает бровь. — Планируете получать докторскую степень?
— Почему бы и нет.
Что-то в том, с какой небрежностью она это произносит, неприятно цепляет его. Все это время на ее губах играет едва заметная улыбка, будто сама идея о том, что преподаватель захотел поговорить с ней наедине, кажется ей забавной.
Ник снова берет себя в руки. Делает глубокий вдох, надеясь, что со стороны это не выглядит так, будто ему не хватает воздуха. Закатывает рукава голубой рубашки до локтей.
Но открытые предплечья ничуть не помогают справиться с жаром, разливающимся по груди. Похоже, присутствие другого человека превращает кабинет в один из кругов ада Данте. Тот самый, предназначенный для преподавателей, которые краснеют в присутствии своих знаменитых студенток.
Обычно он не теряется.
Наверное, слово «серьезный» — последнее, которым его студенты могли бы его описать, и ему это нравится. Даже царапина на машине вызвала у него лишь тяжелый вздох и быстрый звонок в страховую компанию.
Редко кому удается так быстро вызвать у него раздражение. Если честно, он вообще не уверен, что у него есть такая сторона характера. Может быть, он с самого начала выбрал неверный подход.
На занятии он был в своей стихии. Группа показалась ему замечательной — любознательной, обаятельной, с этим удивительным сочетанием уверенности и неуверенности в себе. Пара всезнаек вроде того парня, Тревора, но с этим можно поработать. Ему бы хотелось подольше насладиться ощущением первого учебного дня.
Рамона — просто студентка. Чуть старше остальных, но все же студентка.
Студентка, у которой несколько премий«Грэмми» и дом, который, вероятно, стоит больше, чемВВП Бельгии.
Он пытается придать своему голосу привычную солнечную легкость. Но подозревает, что улыбка больше напоминает болезненную гримасу.
— Уверен, вы понимаете, что ваша ситуация довольно необычная.
Она снова разглядывает кабинет, словно попала в музей человека со скромным достатком. Аккуратно расставленные по алфавиту учебники по психологии. Серия карикатур изThe New Yorker на тему психоанализа в рамке. Вымпел «Клипперс».
Может, и правда пора сменить любимую команду.
Когда она наконец отвечает, ее голос звучит совершенно невинно. Она задумчиво постукивает указательным пальцем по полной нижней губе.
— Правда? И почему же?
Ник не понимает, как это воспринимать. Она шутит? Или действительно не осознает?
— Обычно мои студенты не набрасываются друг на друга с оскорблениями уже в первый день занятий.
Когда все ее внимание снова обращается к нему, ему кажется, что нейроны в мозгу сейчас просто перегорят.
В памяти всплывают его собственные слова, сказанные в аудитории.
Мисс Уайлдер.
За семь лет преподавания он ни разу не обращался к студентам по фамилии. Но с Рамоной ему показалось, что назвать ее по имени будет слишком… фамильярно. Слишком рано. Как люди, которые говорят о любимых знаменитостях так, будто давно с ними дружат.
А может, он просто испугался того, как ее имя прозвучит у него на языке.
— Просто нервы первого дня, — отвечает Рамона, небрежно перебрасывая блестящие волосы через плечо. — Тревога заставляет людей совершать странные поступки.
Но ощущение, что они оба старательно обходят настоящую проблему, не отпускает его. Еще до начала занятия он думал, что, возможно, стоит поговорить с ней после пары, но перепалка с Тревором окончательно убедила его в этом.
Если воспользоваться выражением из любимых реалити-шоу его бывшей жены — тех самых, над которыми он сначала мысленно закатывал глаза, а потом втягивался не меньше нее, — ему просто хочется убедиться, что она пришла сюда по правильным причинам.
У Рамоны Уайлдер достаточно денег, чтобы купить несколько университетских корпусов и назвать их своим именем. Так что же она забыла на курсе «Поведение и мозг»? Неужели просто закрыла глаза и ткнула пальцем в список дисциплин?
Он кладет руки на стол и сцепляет пальцы.
— Послушайте. Можно я буду с вами откровенен?
— Пожалуйста.
— Этот курс, этот предмет — они очень много для меня значат. Несколько лет назад это был первый курс, который я разработал уже как преподаватель, — говорит он. — Я переживаю, что вы можете отвлекать остальных студентов. Тех, кто все годы старшей школы упорно учился, чтобы поступить в хороший университет. Тех, кто учится по стипендии и обязан получать определенные оценки. Тех, кто работает на нескольких работах, чтобы оплачивать обучение. Тех, кто относился к этому серьезно еще до того, как вообще сюда поступил.
— А вы не думаете, что я отношусь к этому серьезно.
Именно так он и думает. Даже без учета ее легкомысленного замечания насчет докторской степени.
— Тогда зачем вы здесь?
Она лишь моргает, глядя на него.
— Чтобы получить образование? Я думала, в этом и есть весь смысл.
— Не похоже, чтобы для исполнения ваших песен вам был нужен диплом.
Рамона вздрагивает, и он тут же жалеет о своих словах. Он не хотел прозвучать снисходительно. Одри обожает ее музыку, и уже одного этого ему достаточно, чтобы понимать ее ценность.
Ему хочется поверить, что она искренна, но, с другой стороны, сколько раз Дэниел Дэй-Льюис объявлял об уходе из кино? При ее уровне известности невозможно просто поступить в UCLA и ожидать, что это не вызовет ажиотажа.
— Я просто задумался, — продолжает он, — А вдруг все это станет материалом для вашего следующего альбома. Пиар-ходом.
— Тогда мне лучше отменить журналистов, которые ждут за дверью вашего кабинета. — на ее челюсти дергается мышца. Вся мягкость исчезает с лица, черты заостряются. — Что вы хотите от меня услышать? Что однажды я проснулась, поняла, что я, блядь, тупая, и решила немедленно это исправить?
Нет, она совершенно точно не тупая.
— Разумеется, нет…
Она резко вскакивает на ноги, обрывая его одним стремительным движением. Будто именно она здесь ведет разговор — в его кабинете, в его корпусе, в университете, где он преподает уже семь лет.
— Я ушла из музыки шесть месяцев назад, — продолжает она, дыша все чаще. — У меня никогда не было возможности нормально учиться, и, уверена, большинству людей это показалось бы подарком судьбы, но я умоляла родителей разрешить мне ходить на занятия. Ответ всегда был один — нет. Учеба не вписывалась в мое расписание, хотя я с радостью перестроила бы его. У меня никогда по-настоящему не было выбора, а когда я наконец стала достаточно взрослой, чтобы выбирать самой, мне показалось, что уже слишком поздно.
Ее взгляд становятся твердыми, как кремень, когда она наклоняется вперед и упирается ладонями в его стол. Этот взгляд пригвождает его к месту. Не позволяет отвернуться, да и, если честно, ему, возможно, немного страшно это сделать. С этого ракурса она возвышается над ним, намеренно перехватывая преимущество. Она так близко, что он чувствует запах ее духов — что-то темное и сладкое. Тонкий, почти неуловимый аромат раздражения, идеально ей подходящий.
Не понимая, в какую безмолвную игру они играют, Ник тоже поднимается, словно хочет напомнить ей, что главный здесь он. Или напомнить об этом самому себе. Она высокая, но он выше — метр восемьдесят пять, — и сейчас он особенно благодарен за эти лишние сантиметры.
— Я пытаюсь получить хотя бы крошечный кусочек нормальной человеческой жизни, — говорит она уже медленнее, словно стараясь успокоить резко вздымающуюся грудь. — Я выбрала этот курс, потому что люди меня совершенно, блядь, озадачивают. Мне интересно поведение. Мне интересен мозг. И надо же, ваш курс каким-то чудом объединил и то и другое.
Разве не поэтому он сам много лет назад выбрал вводный курс психологии на первом курсе — просто из любопытства, не ожидая, что влюбится в этот предмет безвозвратно?
У меня никогда по-настоящему не было выбора.
Он совсем не так представлял себе ее карьеру, но, пожалуй, все действительно было предрешено еще тогда, когда она была несовершеннолетней. Детская слава всегда казалась ему чем-то на грани жестокого обращения, но уж это он точно не собирается ей говорить.
Он лихорадочно подбирает слова, сжимая переносицу и сдвигая очки. Он не ожидал, что она окажется такой… воинственной. Впрочем, разве не так она выступала? Будто каждая песня была сражением — с гитарой, с собственными волосами, со сценой под ногами. И она всегда побеждала.
— Я… я могу это понять, — говорит он.
Возможно, он просто отвык разговаривать с красивыми женщинами. Весной он зарегистрировался в приложениях для знакомств, решив, что наконец готов снова ходить на свидания. Потом была симпатичная девушка из анимационной индустрии, которую коллеги-преподаватели уговорили его пригласить на свидание во время их постоянных вечеров викторин в пабе. Но ничего из этого не вылилось во что-то большее, чем неловкие посиделки за напитками, неловкие ужины и пару раз — неловкий секс. У Ника был преподавательский образ и тот Ник, которым он был в остальное время, и иногда он боялся, что на свиданиях включал именно преподавателя — уверенного, воодушевленного, но, возможно, звучавшего неискренне, потому что всю свою уязвимость он держал под замком. Но когда вообще полагается становиться уязвимым — после какого свидания? До Эллы, той самой художницы-аниматора, он спал только с Кэтрин, и первый секс с кем-то другим оказался настолько странным, что близость казалась слишком внезапной для двух людей, которые почти не знали друг друга. Он не удивился, когда Элла порвала с ним.
Пусть Кэтрин наверняка занималась тем же самым, он так и не смог почувствовать себя по-настоящему свободно рядом с другим человеком. Будто умение ходить на свидания — это мышца, которую следовало тренировать в двадцать с небольшим, как иностранные языки, которые легче учить в молодости, а теперь, когда ему уже за тридцать пять, нужные навыки так и не сформировались.
Но Рамона — не просто красивая женщина.
Она его студентка.
Если она собирается относиться к этому серьезно, он тоже будет.
— Вы действительно хотите здесь учиться, — произносит он без вопросительной интонации, и она кивает. — Если вы останетесь на моем курсе, я буду требовать от вас того же, чего требую от всех остальных студентов.
— Отлично. Мне не нужно особое отношение.
— Вам придется выполнять домашние задания, вести конспекты, и будет несколько серьезных экзаменов. Несколько эссе. Посещаемость обязательна.
— Я собираюсь быть здесь каждый понедельник, среду и пятницу.
Рамона подходит к его книжному шкафу. Куртка заканчивается на талии, открывая изгиб бедер. Эти остроносые сапоги наверняка ужасно неудобные, но ходит она в них так, будто на ней домашние тапочки.
Он просто отвык. Не привык находиться рядом с человеком, словно присыпанным золотой пылью.
Только и всего.
Она касается стопки книг с его именем на обложке — учебника по психологии, который он пару лет назад написал в соавторстве с другим преподавателем. Не спрашивая разрешения, она берет один экземпляр. Открывает. Листает страницы. Будто ей позволено трогать все, что находится в его кабинете. Ни один студент прежде так не делал, и ему приходится проглотить сотню разных замечаний, подходя к ней. В ней чувствуется уверенность, что ей все позволено, — он иногда замечает такое у студентов из богатых семей. Эта девушка привыкла получать желаемое.
Даже если она сама этого не осознает, особое отношение у нее уже есть.
— Это тоже нужно прочитать?
Ник протягивает ладонь.
— Это для моего курса по когнитивной нейропсихологии. Но можете прочитать, конечно.
Она отдает ему книгу, и он ставит ее обратно на полку прямо над ее головой, изо всех сил стараясь не зацепить рукавом выбившиеся пряди ее волос. Когда он впервые переехал в этот кабинет, то был в восторге от его простора и не мог поверить, что все это действительно принадлежит ему.
Теперь он уверен, что это самая тесная комната во всем кампусе.
— Профессор Наварро. Ник, — произносит она, и то, как звучит из ее уст его имя, не должно смягчать его. — Обещаю, я здесь ради учебы, как и все остальные. — ее темные глаза не моргают. Не уступают. — Вы сможете меня учить или нет?
Он снова улавливает запах ее духов — цветочный, но смешанный с чем-то более глубоким. С пряной ноткой. Черт, как же хорошо она пахнет, и его предательские мозг и тело слишком остро это замечают. Чувственно, но не чрезмерно. Почти сдержанно в своей изысканности, хотя в самой Рамоне, похоже, нет ничего сдержанного.
Ее лицо всего в нескольких сантиметрах от его, щеки разрумянились. Тот же прилив адреналина ускоряет и его пульс. У него кружится голова — хотя, возможно, дело просто в ее духах.
Вы сможете меня учить или нет?
Господи, он очень надеется, что сможет.
— Это моя работа, — отвечает он, и какая-то его часть понимает, что это все-таки не совсем «да». Он до сих пор не может поверить, как быстро она перехватила управление разговором.
Он не обязан испытывать к ней симпатию, но сделает все возможное, чтобы она закончила курс с оценкой, которая ее устроит. При условии, что она будет работать.
— Тогда увидимся в среду. Не хочу опоздать на следующую пару. — Снова перебросив волосы через плечо, она подхватывает сумку с пола. — Ах да… — Она кривится, достает кошелек и вытаскивает оттуда, судя по всему, страховую карточку. — Простите за вашу машину.

----------

5

5
— Пятки ниже, расслабь шею. Отлично, вот так.
В зале в Глендейле Рамона стискивает зубы, пока Бетти страхует ее у стойки для приседаний. Несколько непривычно пасмурных дней загнали их обратно в спортзал; после того, как она чувствовала себя такой уязвимой в кампусе UCLA, уединение кажется настоящим спасением. В соцсети уже просочилась пара исподтишка снятых кадров: вот она пьет кофе по дороге на занятия, а вот бумеранг, где она поднимает с пола упавший карандаш, и кажется, будто она обречена делать это вечно. И почти каждая ехидная подпись задавала один и тот же вопрос: Рамона Уайлдер… вообще умная?
— Да пошла ты, — ворчит она с улыбкой, выжимая штангу вверх, а затем медленно опуская ее обратно.
Бетти ухмыляется.
— И я тебя люблю.
Следующее упражнение — жим гантелей над головой. Пожалуй, лучшее в этих тренировках, помимо дружбы с Бетти, это ощущение собственной силы. Приятно вот так двигаться в конце первой учебной недели. И не потому, что впереди крошечный сценический костюм и прожектор, который подчеркнет ее теперь более мягкую и округлую фигуру.
Общество любит делать вид, будто размер не имеет значения, будто все уже стали осознанными и принимают любое тело, но Рамона может пересчитать по пальцам поп-звезд, которые не были бы худыми. После своего первого тура она не могла смотреть на фотографии, не слыша мамин голос, напоминающий, какой стороной лучше поворачиваться к камере — левой, по мнению ДиЭнн, — и не думая:а если похудеть еще на один размер, фанаты будут любить меня сильнее?
Она до сих пор учится хотеть определенное тело ради себя, а не ради кого-то другого.
— Ну как, нравятся занятия, лютик? — спрашивает Бетти. — Мне не придется кому-нибудь врезать за то, что тебя обидели?
— Только Тревору.
— Тревор для нас умер. А преподаватели?
Рамона встречается взглядом с Бетти в зеркале, поднимая гантели. Вверх. Потом вниз, не сгибая локтей. Вдох. Выдох. Такое сосредоточение идет ей на пользу. Та вспышка гнева в первый учебный день все еще иногда напоминает о себе — последствие стольких лет, проведенных в тесной клетке, которая ей никогда не подходила. Она знает, что бывает резкой. Ее психотерапевт назвал бы это защитным механизмом.
— Морская биология и философия оказались вполне нормальными. А вот преподаватель по психологии, кажется, уверен, что я пустоголовая дура, которая пришла сюда исключительно ради пиара. Хотя, наверное, могло быть и хуже.
— Ну что ж. Покажешь ему, когда сдашь все экзамены на отлично. — Бетти похлопывает ее по плечу. — Двадцать повторений. Поехали.
После занятия профессор морской биологии Фумико Хаяси тоже попросила Рамону задержаться. Она оказалась доброй и понимающей, сказала, что Рамона всегда может обратиться к ней за помощью, если что-то понадобится.
А вот разговор с Ником до сих пор ноет, словно потянутая мышца. Рамона стискивает челюсти —восемнадцать, девятнадцать, двадцать — и шумно выдыхает. Ее раздражает даже то, что он заставляет студентов обращаться к нему по имени. Слишком старается казаться своим. Слишком отчаянно хочет всем нравиться.
Особенно после того, как сам называл ее «мисс Уайлдер».
Она вовсе не собиралась быть настолько… агрессивной. Но он смотрел на нее с таким подозрением, хотя ни черта о ней не знал.
Хотя, ладно, возможно, у него были на то основания. Она ведь никогда не выходила на сцену с заявлением, что мечтает изучать устройство человеческого мозга. На его месте она бы тоже себе не доверяла, если бы не была такой упрямой.
После их словесной перепалки в его кабинете ей потребовалось больше времени, чем хотелось бы, чтобы прийти в себя. Она слишком распалилась — щеки горели, сердце колотилось. Он, кстати, тоже. Стоило только вспомнить, как он закатал рукава и начал запинаться на каждом слове.
Но бросить этот курс — не вариант. Это первое решение за долгие годы, которое она приняла совершенно самостоятельно, и она не позволит ему оказаться ошибкой. Даже если вчера вечером так и не смогла разобраться, как войти на учебный портал по психологии, просидела перед ноутбуком целый час, потом обматерила его и с такой силой захлопнула крышку, что перепугала Джанет.
— Скажи, что в твоей жизни происходит хоть что-нибудь интереснее, — говорит Рамона, закончив пересказывать все это. — Я уже тону в домашке и чувствую, что скоро стану ужасно скучной.
В глазах Бетти вспыхивает озорной огонек.
— Помнишь парня, с которым я познакомилась на открытии той новой студии воздушного фитнеса в Силвер-Лейк? Мы вчера до глубокой ночи переписывались, и, скажем так, словарный запас у него очень… творческий. — Она многозначительно приподнимает брови. — Он хочет завернуть меня в одно из этих шелковых полотен. Представляешь?
Рамона восторженно взвизгивает.
— Разве ты не переписывалась еще и с тем бариста из Blue Bottle?
— Переписывалась. Но, по-моему, искусству секстинга он учился по любовным романам пятидесятых, потому что написал, что хочет «ласкать мои нежные лепестки».
— Нет уж, спасибо.
— Сама как-нибудь поласкаю свои нежные лепестки.
Обычно все романы Бетти развиваются исключительно в переписке. Она растягивает это до последнего, пока не становится совершенно очевидно, что при встрече человек неизбежно ее разочарует. Именно тяжелое расставание когда-то привело ее с Восточного побережья в Лос-Анджелес, и с тех пор свое сердце она охраняет так же надежно, как швейцарский банк. Рамона ее прекрасно понимает.
— И скольким людям ты можешь разрушить жизнь этой штукой? — спрашивает она, кивая на телефон Бетти.
Бетти начинает загибать пальцы.
— Раз… два…
Рамона фыркает от смеха и шлепает ее полотенцем, после чего вытирает собственный лоб.
— Это был риторический вопрос. Но мне нравится, что ты реально начала считать.
Наверное, в вопросах отношений они с Бетти не так уж сильно отличаются, потому что Рамона понятия не имеет, как вообще теперь должны выглядеть свидания. И готова ли она знакомиться с кем-то новым, пока сама еще только узнает эту новую версию себя. Наверное, можно было бы зарегистрироваться вRaya , но всякий раз, когда она представляет себя за столиком напротив привлекательного незнакомца, эта картинка будто зависает. Ей совсем не хочется встречаться с кем-то известным — она не хочет снова оказаться втянутой в тот мир. Но и человек, который никогда не жил внутри него, вряд ли сможет ее понять.
Все ее отношения были скрупулезно задокументированы интернетом, за исключением нескольких тайных интрижек, о которых пресса так и не узнала. Теперь у нее целый ящик устройств с USB-зарядкой, чтобы не поддаться искушению какого-нибудь мужчины с красивыми руками и глазами, полными души. Максимум, на что она теперь способна, — признать, что кто-то привлекателен.
И больше всего ее раздражает, что в последний раз такое произошло с преподавателем, чей взгляд прожигал ее сквозь круглые очки именно в тот момент, когда он заявил, что она отвлекает остальных студентов.
На следующей неделе учебы начинается период адаптации. Рамона так решительно настроилась стать образцовой студенткой, но, когда восторг первого дня улегся, на его месте оказалось… огромное количество домашней работы. И чтения. И этот дурацкий учебный портал, в котором она до сих пор не может разобраться. Она даже звонит своему интернет-провайдеру, чтобы проверить соединение, — раньше такими вещами занимался бы помощник еще до того, как Рамона вообще узнала бы о проблеме. И ей неловко от того, сколько времени уходит на то, чтобы найти название компании и вспомнить все свои пароли. Вердикт один: все работает идеально.
На занятиях она почти всегда молчит. Не поднимает руку, не привлекает к себе внимания. Особенно на психологии, где профессор Ник с таким воодушевлением рассказывает о долях головного мозга, будто это самая захватывающая вещь на свете.
Пока что новая жизнь не кажется особенно увлекательной. Но ведь это должно измениться. Обязательно.
Рамона возвращается домой с кампуса на арендованной машине — ее Range Rover снова пришлось отдать в сервис на перекраску, и, похоже, ей уже пора открывать в дилерском центре постоянный счет, — когда по Bluetooth звонит ее пиар-менеджер. Обслуживание машины — еще одна вещь, которую до ухода из индустрии она бы кому-нибудь поручила. И хотя она почти уверена, что в автосалоне с нее дерут втридорога, все равно испытывает странное чувство независимости от того, что занимается этим сама. Планка, конечно, невысокая, но маленьким победам она тоже рада.
Петра — одна из немногих, кого Рамона оставила в штате, потому что ей нужен был человек, способный пресекать слухи о возможном возвращении на сцену. И пока что Петра более чем оправдывала свою зарплату.
— Рамона, привет, — говорит Петра. Она всегда разговаривает короткими, отрывистыми фразами, будто постоянно спешит перейти к следующей встрече, даже если сама инициировала разговор. — Удобно говорить?
— Я все равно намертво стою на четыреста пятой, так что да. Развлекай меня. — Рамона регулирует кондиционер и заправляет выбившиеся пряди обратно в хвост. — Это из-за учебы? Те фотографии выглядели совершенно безобидно. Не думаю, что с ними вообще нужно что-то делать.
— Боюсь, дело немного серьезнее. — Петра на несколько секунд замолкает — для нее это совсем нехарактерно. — Это касается Зандера Пэрриша.
Когда Рамона не продвигается вперед буквально на метр вместе с потоком машин, водитель сзади сигналит. Она показывает ему средний палец, которого тот все равно не видит из-за тонированных стекол.
— А. Понятно?
Зандер Пэрриш. Ее первый парень. Первый… почти во всем. Они снимались вместе вЖизнь Греты! где он играл старшего брата Греты — хулигана. С его ямочками на щеках, раздутым самомнением и обязательной для эпохи Диснея длинной челкой он буквально источал харизму. Не влюбиться в него было невозможно.
Фанаты разбирали по косточкам каждую деталь их отношений, пытаясь вычислить, сколько песен с ее дебютного альбома посвящены ему (три). Именно эта публичность их в конце концов и разрушила: Зандер не выдерживал, что незнакомые люди анализировали фотографии и гадали, означает ли его рука на ее плече, а не на талии, что у них проблемы. Рамона тоже устала жить под постоянным микроскопом. Им было девятнадцать и двадцать. Они были вместе три года — достаточно долго, чтобы начать встречаться еще детьми, а расстаться уже взрослыми.
С тех пор он сменил детское телевидение на карьеру актера, номинированного на «Эмми» — и, что для Рамоны было куда важнее, так и не получившего эту награду. Теперь он должен был сыграть главную роль в громкой экранизации видеоигры, премьера которой ожидалась совсем скоро. Она уже не раз видела по всему городу рекламные щиты: перепачканный грязью Зандер с луком за спиной мрачно смотрит на разрушенный городской пейзаж.
Зандер. Тэниел.
С ее удачей следующего бойфренда наверняка будут звать каким-нибудь Энджамином или Моти.
— У него скоро выходит новый сериал,Calamityville , — продолжает Петра. — Кто-то из костюмерного отдела выступил с обвинением в сексуальном насилии. Пресса почти наверняка начнет копаться в его прошлых отношениях, поэтому мы хотим сыграть на опережение и узнать, не хочешь ли ты сделать заявление.
У нее начинает шуметь в ушах.
На этот раз Рамона даже не показывает средний палец машине сзади, когда та снова сигналит.
Зандера Пэрриша обвиняют в сексуальном насилии.
Перед глазами сразу возникает тот смешной парень с золотым сердцем, которого он играл в сериале, а не уверенные, мрачноватые персонажи, которых предпочитает сейчас.
— Какого рода заявление? — спрашивает она, стараясь говорить по-деловому.
— Ну, знаешь. «Он никогда не проявлял агрессии, и мухи не обидит». Что-нибудь в таком духе. Если хочешь, мы можем прислать тебе несколько вариантов формулировок.
— Нет, нет. — позже она, возможно, задумается, почему Петра даже не предложила противоположный вариант — заявление, которое выставило бы его хоть в каком-то ином свете. — Мы… мы уже много лет не общаемся.
— Я так и думала.
— Но пока мы были вместе, он вел себя как настоящий джентльмен. — кроме тех случаев, когда это было не так. Она сильно прикусывает внутреннюю сторону щеки. Грудь сдавливает, сердце начинает колотиться так быстро, словно пытается вырваться наружу.
Очередной сигнал.
— Господи, да наберитесь вы уже терпения, — бормочет Рамона. — Мы едем со скоростью три мили в час.
—Настоящий… джентльмен , — повторяет Петра, и Рамона слышит стук клавиш. В этот момент ей кажется, что она сказала что-то очень, очень неправильное.
— Нет… То есть это не для публикации. Это просто между нами. Я… не думаю, что мне вообще стоит делать какое-либо заявление.
На другом конце слышится тяжелый вздох, наполовину искаженный Bluetooth.
— Я просто не хочу, чтобы журналисты потом начали преследовать тебя, дорогая. Именно для этого у тебя есть я, разве нет?
Конечно. Точно.
Петра ведь всегда заботится только о ее интересах.
Давление в груди становится почти невыносимым. Будто что-то сдавливает легкие. Руки дрожат на руле. Нужно немедленно съехать с дороги.
Сейчас же.
— Петра? Я перезвоню, — говорит Рамона и нажимает кнопку завершения вызова.
Она больше не может вдохнуть полной грудью. Прижимает ладонь к сердцу, судорожно хватая ртом воздух.
Нужно-было-что-то-сказать.
Дура.
Никчемная-идиотка.
Это-никогда-не-кончится.
Стиснув зубы, она нащупывает кнопку аварийной сигнализации и резко уводит машину на обочину.
Пять вещей, которые она видит.
Машины. Пустыня. Еще машины.
Дрожащие вздохни. Расплывающееся зрение. Паническая атака.
Первая со времен Милуоки.

----------

6

6
«Квизовое дело»3 отстает на четыре очка перед последним раундом.
— Морские черепахи, — говорит Фумико Хаяси, склоняясь над бланком с ответами.
Сэм Райт, профессор древней истории, специализирующийся на Римской империи, тычет пальцем в следующий вопрос.
— Это же элементарно. Август.
«Какой орган является самым большим в человеческом теле?» Это уже стихия профессора биологии Лолы Адебайо.
— Кожа! — почти выкрикивает она шепотом, совершенно заслуженно довольная собой.
Йозеф Бродзиньский с факультета лингвистики отвечает на вопрос о среднеанглийском языке.
А раунд заканчивается вопросом о пирамиде потребностей Маслоу — будто специально составленным для Ника. Он так быстро записывает ответ, что ручка едва не рвет бумагу.
Уверенные в себе, они сдают листы ведущему викторины на другом конце бара и бросают самые грозные взгляды на команду соперников —Know-It-Ales. Для компании университетских преподавателей эти взгляды, конечно, не слишком устрашающие, но они честно стараются.
То, что когда-то начиналось как способ выпустить пар, теперь стало одной из любимых частей недели для Ника. Фумико, недавно пережившая синдром опустевшего гнезда и соскучившаяся по общению, собрала их преподавателей из разных факультетов, разместив объявление на университетской доске объявлений. Новых участников они принимают только после тщательного отбора. «Квизовое дело» почти всегда оказывается в тройке лидеров, а нередко и побеждает. И хотя призы здесь довольно посредственные — обычно бесплатный раунд напитков, — на самом деле они приходят вовсе не за ними. Они приходят за славой.
После развода Ник довольно быстро понял, что большинство друзей в его жизни были общими с Кэтрин. А раз они развелись, каждая встреча неизбежно превращалась в череду осторожных вопросов о том, как он держится и не пора ли ему снова начать ходить на свидания. Иногда он думал, приходится ли Кэтрин отвечать на те же вопросы, а потом вспоминал: нет. Она снова состоит в отношениях.
Сегодня вечером его сестра ужинает с клиентом, а племянница остается ночевать у подруги, и Ник чувствует себя немного потерянным. По крайней мере, ему удалось сократить свои ежедневные десять минут жалости к себе до шести — главным образом потому, что начало нового семестра не оставляет времени на лишние мысли.
— Вот это были две недельки, — говорит Йозеф Бродзиньский. После пары бокалов его польский акцент становится заметнее. Несколько лет назад он перебрался в UCLA из Варшавы. — Половина студентов на моем вводном курсе по лингвистике решила, что это будет легкий предмет для общего зачета.
— У меня то же самое. — Лола Адебайо выразительно кивает в сторону Ника и Фумико. Она самая молодая в их команде, главный эксперт по поп-культуре и поклонница одежды, связанной с собственной научной областью. Сегодня ее натуральные кудри перехвачены банданой с узором из молекулы ДНК. — И у меня даже знаменитостей на курсе нет.
Фумико снимает очки для чтения и смеется.
— Она очень милая. Все это совсем не так гламурно, как может показаться.
Очень милая.
Ник делает глоток IPA и невольно задается вопросом, какую именно версию Рамоны видит Фумико. Он мог бы подобрать для Рамоны сотню прилагательных, но «милая» точно не входило бы в первую десятку. Враждебная — возможно. Пугающая — определенно.
— Ты заметил, что после первого дня остальные студенты стали одеваться гораздо лучше? — спрашивает Фумико, явно получая удовольствие от происходящего. — Будто решили произвести на нее впечатление.
Ник задумывается.
— А ведь и правда… Обычно уже со второго дня все приходят в спортивных штанах, а на «Поведении и мозге» никто даже не вспоминал про одежду для тренировок. Забавно. Хотя самой Рамоне, похоже, все равно.
Она стала намного тише и держится особняком, пока остальные студенты болтают, флиртуют и договариваются вместе готовиться к занятиям. Впрочем, он не видит причин, по которым ей обязательно быть душой компании. Наверняка друзей у нее и без того хватает.
Но это молчание тоже его беспокоит. Для его курса участие в обсуждениях — одна из важнейших вещей. Он обожает жаркие споры, после которых сам начинает смотреть на привычные вещи по-новому. Например, разговор на его продвинутом курсе по психологии сна однажды заставил его совершенно иначе взглянуть на собственные сновидения. Психология не бывает черно-белой. Она существует в бесконечных оттенках серого, и ему всегда интересно наблюдать, как студенты воспринимают эти оттенки.
Домашние задания Рамоны так и не появились в учебном портале. Если так будет продолжаться, ему снова придется с ней поговорить.
И этого ему совсем, совсем не хочется.
Потому что она сама просила не делать для нее никаких исключений… а потом не стала выполнять единственную вещь, с которой у всех остальных студентов проблем почему-то не возникает.
— Может, ты ненавязчиво предложишь ей в следующем семестре записаться ко мне на клеточную биологию? — умоляюще спрашивает Лола. — Мы с подругами были просто помешаны на «Never Be Prom Queen», когда песня вышла. До сих пор пою ее в караоке.
— А перевестись к тебе прямо сейчас уже поздно? — шутит Ник.
Йозеф добродушно морщится.
— Неужели все настолько плохо?
Ник начинает отклеивать этикетку с бутылки IPA. Буквально сегодня днем она проходила мимо него после занятия.
— Хороших выходных, — сказал он.
Она даже голову от телефона не подняла.
Так что нет. Все не так уж плохо.
Но и не так хорошо, как ему хотелось бы.
Она отвлекает его куда сильнее, чем он ожидал. В основном потому, что он слишком много думает о том, не отвлекает ли она остальных студентов.
— Скажем так: если к концу семестра у меня прибавится седых волос, вы будете знать, кого за это благодарить.
— Это точно будет не из-за того, что ты скоро получишь постоянную ставку? — спрашивает Сэм, приподняв брови. Сам он получил ее пятнадцать лет назад и теперь носит густую шевелюру с благородной проседью.
— И из-за этого тоже.
Еще до начала семестра Ник получил письмо о том, что уверенно движется к получению постоянной ставки, а ежегодная аттестация назначена на весну. Он хотел бы радоваться — и действительно радуется. Но слишком много лет он шел к этому, и почти все это время был уверен, что отпразднует этот момент вместе с Кэтрин.
— У тебя и так очень сильное досье, — говорит Фумико, которая сама получила постоянную ставку прошлой весной. — Думаю, тебе совершенно не о чем переживать.
Как раз перед тем, как ведущий берет микрофон, чтобы объявить окончательные результаты, у Ника в кармане вибрирует телефон. Он вскакивает с места, бросая друзьям:
— Если займем первое место — обязательно сообщите!
Одри:Я не остаюсь ночевать. Можешь забрать меня сейчас?
Одри не произносит ни слова всю дорогу домой, но, едва они заходят в дом, падает на диван и крепко прижимает к себе плед.
— Вижу, вечер удался на славу, — говорит Ник, убирая ключи в карман и включая свет.
— Даже не пытайся меня рассмешить, — доносится с дивана голос Одри.
— Боишься, что получится?
Одри издает страдальческий стон, хватает подушку и утыкается в нее лицом, но тут же понимает, что мешают очки, срывает их и бросает на журнальный столик, после чего снова прячется в подушку.
— Все в порядке, — бормочет она приглушенно. — Я просто драматизирую.
— Отлично. Я люблю драму. — он идет на кухню и открывает кладовую. — А еще я люблю горячий шоколад. И мини-маршмеллоу.
Одри ничего не отвечает, но Ник понимает — попался. Половина одиннадцатого, формально она уже давно должна спать, пусть и выходной, но он уверен: Лекси поймет, если речь идет о чрезвычайной ситуации с горячим шоколадом.
Достав ковшик и плитку темного шоколада, он замечает, как Одри осторожно выглядывает из-за дивана, словно проверяя, не творит ли он чего-нибудь недопустимого на кухне, которую она считает своей.
— Я слушал твой плейлист для расставания, — говорит он, нарезая шоколад. — Там есть классные песни. Не думал, что ты вообще знаешьFleetwood Mac.
А ведь междуGracie Abrams иTate McRae затесаласьSilver Springs. Ещё он не ожидал услышать там и песню Рамоны Уайлдер. Она заиграла утром по дороге на работу, и, настолько удивившись имени исполнителя, он даже забыл включить поворотник. Ее голос был похож на темный мед — цепкая мелодия с острыми гранями и еще более острыми словами. И когда он попытался совместить этот голос с дерзкой девушкой, которая в первый день сидела у него в кабинете, у него почти получилось.
— У меня хороший вкус, — отвечает Одри, и Нику приходится прятать улыбку.
Он всегда любил детей и считал, что свои появятся когда-нибудь потом. Кэтрин думала так же. Но всякий раз, когда разговор заходил об этом, они приходили к одному выводу: еще рано.
Сначала надо перестроить террасу.
Или покрасить дом.
Потом, через год, его повысили с ассистента до доцента. А последние несколько лет никто из них уже сам не заводил разговор о детях. Теперь ему начинает казаться, что они просто перестали представлять себя родителями друг с другом.
И все же иногда сердце болезненно сжимается, когда он видит Лекси с Одри или слышит, как коллеги рассказывают о своих детях.
Когда густой шоколадный аромат наполняет комнату, Одри снова выглядывает.
— Вообще-то молоко сначала нужно нагреть, а уже потом добавлять шоколад, — замечает она. И, кажется, она права. — Но, наверное, и так тоже вкусно получится. Спасибо.
Одри садится на диван, когда он приносит две дымящиеся кружки с взбитыми сливками и крошечными разноцветными маршмеллоу.
— Прости, что написала тебе. — она смотрит в кружку. — Не хотела отвлекать тебя, пока ты был со своими друзьями-ботаниками.
Ник садится рядом и отпивает горячий шоколад.
— Ты никогда не можешь меня отвлечь, Од. В день рождения племянницы каждый дядя дает торжественную клятву: всегда приходить на помощь, когда она понадобится.
— Это прозвучит очень… по-детски.
— Что вполне логично, учитывая, что ты и есть ученица средней школы.
— Но я не хочу быть ходячим клише! — она наконец поднимает на него глаза. К счастью, они не блестят от слез. — Мы приехали на ночевку, родители Хлои заказали пиццу, все было отлично. У меня начала разыгрываться аллергия, а лекарства я не взяла, и Хлоя сказала попросить что-нибудь у ее родителей. Они сидели на кухне, специально не мешали нам, и это было очень мило. Они дали мне Бенадрил, а потом стали расспрашивать про школу, про готовку… И вообще они очень классные. Миссис Валенсия — сомелье, поэтому отлично разбирается во вкусовых сочетаниях. А мистер Валенсия — продюсер на независимом музыкальном лейбле. — она бросает на Ника измученный взгляд. — Я же не виновата, что родители Хлои интереснее, чем сама Хлоя.
Нику приходится сдерживать смешок. На бумаге это звучит довольно забавно. И он невольно задумывается, неужели Одри — единственная тринадцатилетняя девочка, которая знает, кто такой сомелье. Давным-давно он пообещал себе относиться к ее проблемам так же серьезно, как и она сама. Потому что в ее возрасте они действительно кажутся настолько важными.
— То есть почти весь вечер ты провела с родителями Хлои, а не с ней.
Одри снова отпивает шоколад и кивает.
— А потом через пару часов все нашли меня именно там. Хлоя не издевалась или что-то такое… Но другие девочки начали смеяться. Одна даже стала звать меня Чуд-Одри.
Внутри него мгновенно вскипает ярость. Чуд-Одри. Будто быть немного необычной — это что-то плохое. Хотя в тринадцать лет, наверное, именно так и кажется.
— Просто ты взрослее своих лет, — говорит он. — И в этом нет ничего плохого. Но если Хлоя позвала тебя к себе, может быть, ей тоже было немного обидно, что ты предпочла проводить время с кем-то другим?
Одри смотрит на него так, словно он только что сказал самую глупую вещь на свете.
— Ты не понимаешь, — шмыгает она носом. — Ты… общительный. Я так не умею. Не могу просто войти в комнату и быть душой компании.
Ник не уверен, что она права насчет него, но разговор сейчас не о его самооценке. Ему всегда было легко с людьми. Есть преподаватели, которые читают лекции только ради того, чтобы заниматься исследованиями. У Ника все наоборот. Преподавание всегда было для него на первом месте.
Он проводит ладонью по лицу, отчаянно желая найти правильные слова. Господи, в начале разговора он был так уверен в себе. Казалось, горячий шоколад поможет им вместе найти решение. Но теперь ему кажется, что он все только портит.
— Прости, Од. Но я могу сказать одно: даже самый общительный ребенок втайне борется с какими-нибудь своими страхами. Даже те девочки, которые над тобой смеялись.
— Наверное, — тихо отвечает она, и он решает пустить в ход последний козырь.
— Видела фотографии Рамоны Уайлдер в UCLA? — глаза Одри тут же загораются, и она энергично кивает. Последние две недели он все никак не мог решить, стоит ли ей рассказывать. — Так вот… она учится у меня.
И Одри словно оживает.
— Серьезно?! И ты только сейчас мне говоришь?! — она легонько шлепает его по руке. — Ты такой счастливчик. Я бы, наверное, в обморок упала. Ты упал?
— Нет, — отвечает он, театрально вытирая несуществующий пот со лба. — Хотя был близок.
— Какая она?
Сегодня уже второй раз его просят описать поп-звезду.
Он снова вспоминает ее на сценеHollywood Bowl и пытается совместить тот образ со студенткой, из-за которой его кабинет вдруг показался слишком тесным и которая спросила:
—Так вы сможете меня учить или нет? — посмотрев на него своими темными, сияющими глазами.
И тот чувственный шлейф ее духов.
Она бросила ему вызов. И пока еще слишком рано говорить, был ли он идиотом, решив этот вызов принять.
Теперь Рамона Уайлдер — девушка, которая сидит во втором ряду и старательно что-то печатает в ноутбуке. Во всяком случае, ему хочется верить, что это конспект. Хотя, учитывая, что на занятиях она почти не говорит, с тем же успехом она может покупать что-то онлайн или писать текст своего следующего хита, сколько бы ни твердила, что с музыкой покончено.
Но разрушать иллюзию Одри ему совсем не хочется.
— Именно такая классная, какой ты ее себе представляешь, — отвечает он, надеясь, что улыбка не выглядит натянутой.
Одри залпом допивает шоколад, оставляя над верхней губой шоколадные «усы».
— А у вас не бывает дня, когда можно привести племянницу на работу? Она любит брауни? Я могла бы испечь для нее брауни. Или лучше капкейки?
Теперь улыбка у него становится искренней.
— Знаешь что? — говорит он, похлопав ее по плечу. — Ближе к концу семестра я спрошу у нее, не согласится ли она, чтобы ты зашла и поздоровалась.
Когда он пытается представить себе эту сцену, она кажется совершенно сюрреалистичной. Но так редко его работа кажется племяннице хоть немного крутой. Если Рамона доучится до конца семестра, он наберется смелости и спросит.
Это настолько поднимает Одри настроение, что, пока она чистит зубы, никак не может перестать улыбаться. Ник надеется, что поступил правильно, рассказав ей об этом. Вряд ли от этого будет какой-то вред.
Когда Одри наконец ложится спать, Ник задерживается на кухне. Лекси включила посудомоечную машину перед уходом, и он разбирает чистую посуду, а остатки горячего шоколада переливает в кружку, чтобы она оставалась теплой до ее возвращения.
Обычно в это время он готовится к занятиям или проверяет работы, хотя сейчас для этого еще рановато. Он никогда не умел работать в тишине, поэтому наверняка слишком долго выбирал бы пластинку, которая лучше всего подходит под настроение. Проигрыватель, который теперь стоит в гостевом домике, он купил еще в двадцать с чем то лет, когда считал себя хипстером. И с тех пор успел превратиться в одного из тех снобов, которые убеждены, что на виниле любая музыка звучит лучше.
А может, он бы просматривал объявления о продаже квартир, откладывая всю сопутствующую жалость к себе до следующего сеанса с психотерапевтом. Или листал бы одно из давно заброшенных приложений для знакомств в телефоне. Ему не нравится, насколько все это безлико, хотя он понимает: шансы познакомиться с кем-то естественным образом — так же, как когда-то познакомился с Кэтрин в студенческой столовой, когда они одновременно потянулись за последним куском пиццы перед закрытием и решили разделить его пополам, — ничтожно малы. В этом было что-то романтичное, чего он совершенно не видит в пикселях на экране телефона. Возможно, это делает его старомодным, но ничего не поделаешь: ему хотелось бы встретить кого-то именно так. Вечный оптимист внутри него все еще надеется, что судьба окажется сильнее алгоритма.
Около полуночи звук открывающихся ворот гаража вырывает его из мыслей.
— Даже руководители некоммерческих организаций иногда умеют веселиться, — с усталым вздохом говорит Лекси, бросая пиджак на спинку кухонного стула. — Разве тебе уже не пора спать?
Он протягивает сестре кружку с горячим шоколадом, и она с благодарностью берет ее.
— Я предпочту проигнорировать этот выпад в адрес моего режима сна. — и тут же, прикрыв локтем зевок, добавляет: — Ладно, возможно, ты права.
Все из-за ранних утренних тренировок в бассейнеUCLA .
— Спасибо, что забрал Одри. Все в порядке?
— У нее возникли проблемы с подругами, — отвечает Ник. — Мы поговорили, но не уверен, что я хорошо справился.
— Правда ведь жестоко, когда весь остальной мир не замечает, что твой ребенок — самый замечательный? — спрашивает Лекси, и Ник смеется.
— Вот именно! В этом-то и вся проблема.
Ник и Лекси всегда были очень близки. Она старше всего на полтора года, и в детстве они дружили с одними и теми же ребятами. Их пригород в Сан-Бернардино был настолько уютным, насколько вообще пригород может быть уютным. Родители — спокойные, любящие — теперь счастливо наслаждались пенсией. Их развод стал для них настоящим потрясением. Они не винили ни его, ни Кэтрин. Просто хотели, чтобы с ним все было хорошо. И чтобы он знал: его детскую комнату, которую мама недавно превратила в студию для йоги, снова сделают спальней, стоит ему только сказать слово.
Ему всегда невероятно везло, и он мечтал однажды создать такую же семью. Лето у бассейна неподалеку от дома или в походах по национальному лесу. Зима — в домике у озера Маммот. Рядом всегда были многочисленные родственники — кузены, тети, дяди. И он не помнит, чтобы хоть раз в детстве чувствовал себя одиноким.
Но, как он постоянно напоминает себе…
Все меняется.
Лекси кладет руку ему на предплечье.
— Только не кори себя, ладно? Уверена, ты отлично справился. Ты же знаешь Одри — ей всегда нужно время, чтобы все осмыслить.
И хотя внутренние часы уже настойчиво зовут его спать, Ник остается бодрствовать чуть дольше, чем собирался, легко и непринужденно болтая с сестрой.
На какое-то время ему кажется, будто они снова дома, с родителями, мечтают о великом будущем и еще не знают, сколькими способами мир однажды сумеет их разочаровать.

----------

От: Наварро, Ник nnavarro@psych.ucla.edu

От: Наварро, Ник nnavarro@psych.ucla.edu⁠
Кому: Уайлдер, Рамона rwilder17@ucla.edu⁠
Дата: Пятница, 2 октября, 23:58
Тема: Отсутствующие задания
——
Мисс Уайлдер,
Надеюсь, у вас всё хорошо.
Похоже, я не получил ваши первые три задания, включая задание этой недели по теме восприятия. Крайний срок загрузки в портал курса был сегодня в 23:00, поэтому я хотел убедиться, что у вас получилось войти в систему.
С уважением,
Ник
От: Уайлдер, Рамона rwilder17@ucla.edu⁠
Кому: Наварро, Ник nnavarro@psych.ucla.edu⁠
Дата: Суббота, 3 октября, 00:06
Тема: Re: Отсутствующие задания
——
Уважаемый профессор Наварро,
Благодарю за беспокойство. Уверяю вас, я вполне способна разобраться с таким простым сайтом. Я отправила все задания сегодня днём, задолго до дедлайна,
Р.У.
От: Наварро, Ник nnavarro@psych.ucla.edu⁠
Кому: Уайлдер, Рамона rwilder17@ucla.edu⁠
Дата: Суббота, 3 октября, 00:11
Тема: Re: Отсутствующие задания
——
Я вовсе не хотел сказать, что это не так.
Но, боюсь, я всё ещё не вижу ваших заданий.
— Н.
От: Уайлдер, Рамона rwilder17@ucla.edu⁠
Кому: Наварро, Ник nnavarro@psych.ucla.edu⁠
Дата: Суббота, 3 октября, 05:40
Тема: Re: Отсутствующие задания
——
Должна признаться, я немного удивлена, что вы проводите вечер пятницы, переписываясь со мной по этому поводу.
Восхищаюсь тем, насколько преподаватели UCLA преданы своим студентам. Это вселяет в меня большую надежду на будущее нашей страны.
Мои искренние извинения. Похоже, в нашем районе были перебои с интернетом — эти надоедливые ветры Санта-Ана на какое-то время оставили нас без электричества.
Теперь задания должны быть у вас.
Р.У
От: Наварро, Ник nnavarro@psych.ucla.edu⁠
Кому: Уайлдер, Рамона rwilder17@ucla.edu⁠
Дата: Суббота, 3 октября, 07:15
Тема: Re: Отсутствующие задания
——
С нетерпением жду возможности их проверить.
И я мог бы сказать о вас то же самое, но мне приятно видеть, что вы так серьёзно относитесь к учёбе, даже в выходные.
— Н.
От: Наварро, Ник nnavarro@psych.ucla.edu⁠
Кому: Уайлдер, Рамона rwilder17@ucla.edu⁠
Дата: Суббота, 3 октября, 08:22
Тема: Re: Отсутствующие задания
——
И ещё, не могу не спросить: ваш адрес электронной почты действительно намекает на существование ещё шестнадцати Р. Уайлдер в системе UCLA?
От: Уайлдер, Рамона rwilder17@ucla.edu⁠
Кому: Наварро, Ник nnavarro@psych.ucla.edu⁠
Дата: Суббота, 3 октября, 10:19
Тема: Re: Отсутствующие задания
——
То есть вы тоже не любите поспать? Постараюсь в понедельник не слишком внимательно искать у вас круги под глазами.
Похоже, да. Я пыталась зарегистрировать адрес publicitystunt@ucla.edu, но его уже кто-то занял.

----------

7

7
Она соврала насчёт домашних заданий, а потом просидела всю ночь, наспех дописывая несколько сырых абзацев о восприятии — чем бы, чёрт возьми, оно ни было в контексте психологии. Зато наконец-то разобралась с этим учебным порталом. Она отстаёт по чтению и не собирается превращать это в привычку, но бывают же исключения. Один-единственный раз.
Когда-то Рамона жаждала похвалы, как ребёнок — сладостей.«Будь удобной в работе, и тебя будут снова и снова приглашать », — говорили родители. Она быстрее всех на площадке заучивала реплики, давала режиссёрам именно то, чего они хотели, и даже больше, улыбаясь дубль за дублем.
Пока не стала старше и не начала полностью измерять собственную ценность своей работой. Она замечала пустые кресла на своих концертах. Падение альбомов в чартах. Плохую рецензию. И всё это складывалось в одно огромное слово:ПРОВАЛ , выведенное жирными красными буквами.
После разговора с Петрой, Рамона проводит почти все выходные в состоянии, которое лишь на шаг лучше кататонии. Она предаётся своему любимому способу прокрастинации — читает в интернете отзывы на товары, которые вовсе не собирается покупать. Валяется на диване вместе с Джанет.
А в воскресенье вечером проходит церемонияMTV Video Music Awards . В этом году её номинировали всего в двух категориях, и она заранее знала, что не победит. Хотя награды никогда особенно её не волновали, она всё равно немного смотрит трансляцию — исключительно чтобы помучить себя, пока на ноутбуке перед ней открыт портал курса«Поведение и мозг». Она совсем не ожидает, что её накроет чувство упущенной возможности, когда увидит бывших «друзей», выходящих на сцену. Она отправляет поздравление Арли Джей — главной победительнице вечера, с которой пару лет назад ездила в совместный тур.
Арли не отвечает. Правда, спустя несколько часов ставит сердечко на сообщение. Наверное, прямо посреди какой-нибудь роскошной вечеринки после церемонии.
Рамона бесцельно щёлкает по разделам портала, открывает вкладкуМатериалы , словно та каким-то образом способна решить её нынешнюю проблему. Почти в середине страницы жирным шрифтом выделен заголовокFACULTY FREERIDE 4 — список преподавателей, готовых бесплатно подвезти студентов домой, если тем понадобится безопасная поездка. И среди них — Ник Наварро. Ну конечно. Чертовски в его духе, быть таким правильным.
Странное чувство — она будто застряла между двумя мирами. Даже если бы Рамона захотела вернуться назад — а она не хочет, — её не покидает ощущение, что она каким-то образом отстала, словно все остальные перепрыгнули через класс, а её оставили на второй год. Именно здесь, в университете, ей нужно пустить корни. Не в музыке, не наVMA и уж точно не в том, что сейчас происходит с Зандером Пэрришем.
По крайней мере, до тех пор, пока в понедельник профессор Ник не объявляет внезапную контрольную.
— Знаю, знаю, — говорит он под дружный хор почти добродушных стонов. — Как он мог? Всего третья неделя семестра, а уже контрольная. Худший преподаватель на свете.
Он начинает раздавать листы первым студентам в каждом ряду, чтобы те передавали их дальше.
— Если вы читали материал, всё будет проще простого.
Рамоне кажется, что, вручая ей листок, Ник задерживает взгляд чуть дольше обычного. После той ночной переписки в пятницу и субботу он словно стал относиться к ней немного мягче. Может, это и не тот прилив одобрения, который она когда-то получала от режиссёров и продюсеров, но всё же хоть что-то. Хотя, возможно, он передумает, как только прочитает её домашние задания.
На нём снова чиносы, кремовая рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей и серый меланжевый жилет. Рамона уже заметила, как остальные студенты реагируют на него: некоторые из более застенчивых девушек и даже несколько парней краснеют, когда он обращается к ним. И она их не винит — этот мужчина определенно умеет хорошо одеваться.
Интересно, он уже лежал в постели, когда отправил ей письмо почти в полночь?
Контрольная ощущается как личное оскорбление. Она постукивает ручкой по парте, наматывает на неё прядь волос и смотрит на первый вопрос. Что такое закон Вебера? Да хрен его знает.Приведите пример теории оппонентных процессов. Теория… обработки… оппонентов? Какова основная функция соматосенсорной коры? Ну, это вообще звучит как что-то выдуманное.
Когда остальные начинают сдавать работы в начале аудитории, Рамону охватывает паника. Она не хочет оказаться последней — чтобы все решили, будто её так поставила в тупик самая первая контрольная. Поэтому последние несколько ответов она оставляет пустыми и кладёт свой лист поверх стопки.
— Контрольная так рано в семестре? Жестоко, — говорит она Нику после занятия, когда аудитория уже опустела и он остался один за своим столом.
Она нарочно медленно собирала вещи, сама не понимая зачем. Но, может быть, если удастся хоть немного смягчить впечатление от провальных домашних заданий и ещё более провальной контрольной, он будет не так строг к ней.
Ник замирает с папкой контрольных на полпути к своей сумке. После занятия он немного расслабляется, будто бы преподавательский режим можно просто выключить одним щелчком. Лицо становится мягче. Каре-зелёные глаза отливают золотом. Вблизи она замечает, что щетина на щеках и подбородке уже тронута сединой, отчего линия челюсти кажется ещё более чёткой.
«Неважно» , — говорит она себе. Хотя её всегда подкупала красивая линия челюсти. Если она когда-нибудь всё же зарегистрируется в приложении для знакомств, интересно, можно ли там поставить такую критерию.
— Я бы сказал, что мне жаль, но… — с лёгкой улыбкой произносит он. — Надеюсь, было не слишком трудно?
— Да нет… всё нормально. Просто я всегда нервничаю, когда жду результатов. Наверное, люблю мгновенное вознаграждение.
Он раскрывает папку на столе.
— Тогда давайте проверим прямо сейчас.
Найдя её работу, он вопросительно приподнимает брови, словно сама идея доставляет ему некоторое удовольствие.
Чёрт . Он и правда собирается заставить её смотреть, как заваливает её контрольную. Что за садист?
Рамона не позволит ему увидеть, насколько её это задевает. Плечи расправлены. Спина прямая. Челюсти расслаблены. Сегодня на ней широкие джинсы и объёмный чёрный свитер — одежда, в которой можно раствориться. До ухода со сцены она никогда бы такое не надела: этот наряд совершенно не подчёркивает фигуру.
Пока он читает её ответы, она старается не думать о том, чем от него пахнет — одеколоном, шампунем или мылом. Кедром, решает она. И лёгкой ноткой мяты. Она переводит взгляд на едва заметные катышки у воротника его жилета. Вспоминает фотографию девочки в его кабинете. Дочь? Обручального кольца он не носит, но это может означать всё что угодно.
Каждая красная пометка его ручки заставляет её внутренне вздрагивать. А красного на листе очень много.
— Хорошо провели выходные? — спрашивает Ник, протягивая эту тоненькую оливковую ветвь мира, одновременно беспощадно разнося её работу.
— Неплохо, наверное. Я… э-э… — она судорожно пытается вспомнить, чем вообще занималась. — Много отдыхала.
Ну да. Ведь её жизнь сейчас такая напряжённая.
— А вы?
Ещё одна красная пометка. Ещё один болезненный укол, будто он водит ручкой прямо между её рёбер.
— Провёл время с семьей. — уголок его губ приподнимается. — Наверное, мог бы позволить себе поспать подольше.
Услышав этот намёк на их переписку, Рамона чувствует, как лицо начинает гореть. Сама не понимает почему — ничего непрофессионального в этом не было. Хотя, возможно, не стоило упоминать круги под глазами. Хотя бы из вежливости.
Он указывает на вопрос с вариантами ответа.
— Острое, — говорит он, постукивая по листу, и на мгновение она вообще забывает, о чём они говорят. Его древесный аромат будто полностью отключает ей мозг.
— Острый вкус — единственный, который не воспринимается вкусовыми клетками. Не путайте его с умами. За ощущение остроты отвечают рецепторы в полости рта.
— Точно. Это был мой второй вариант.
На самом деле всё это ей интересно. Если бы у неё было время — нет, если бы она нашла время, — она с удовольствием утонула бы в учебнике, выучив всё о соматосенсорной коре до последней детали. У неё были все выходные, чтобы подготовиться. А теперь она лишь подтвердит Основную теорию Наварро про поп-звёзд — она полная идиотка.
Закончив проверку, он выводит вверху работы 4/25. ДажеPitchfork ставил её альбомам оценки выше.
— А здесь случайно не оценивание по кривой? — пытается пошутить она, но Ник не смеётся.
— Если вам нужна помощь или что-то непонятно, вы можете обратиться ко мне, — говорит он. — Многие записываются на психологию, думая, что это будет что-то вроде занимательного обзора психических расстройств, и не ожидают, сколько здесь науки. Если этот курс для вас слишком сложный, мы можем попробовать перевести вас на другой. Возможно, для начала вам стоит взять меньше предметов.
Эти слова бьют прямо под дых.
— Понятно. Вам не терпится от меня избавиться.
Его губы складываются в хмурую линию. Есть что-то почти неприличное в том, что нижняя губа у него полнее верхней. Такой красивый рот — и пропадает зря у человека, который использует его лишь затем, чтобы смотреть на неё свысока.
— Я не это имел в виду. Просто говорю, что понимаю: вам сейчас непросто.
Обычно мужчины ведут себя с ней совсем иначе. Либо говорят, что ей стоит чуть сильнее приспустить бюстгальтер и показать побольше кожи, либо сдаются, пока она стоит перед ними на коленях. Когда-то ей казалось, что именно в этом её сила. На самом же деле никакой силы у неё никогда не было. Они хотели контролировать её — будь то слова, которые она произносила, или то, что оказывалось у неё во рту.
Профессор Ник Наварро ведёт себя так, словно он… беспокоится.
— На занятиях вы почти не участвуете, — продолжает он, откидываясь на спинку стула. — Домашние задания вы практически не делаете.
— Прошло всего две недели.
— На этом курсе всё происходит очень быстро. Всё, что мы изучаем сейчас, станет фундаментом для остальной программы. Поэтому я просто пытаюсь понять, в чём дело.
— Просто на выходных я… я не… — она судорожно пытается придумать оправдание. — У меня не хватило времени.
При том количестве отдыха, которым она занималась.
— А потом была церемонияVMA , и…
В его глазах вспыхивает что-то, очень похожее на злость. Он резко выпрямляется, будто позвоночник натянули струной. И в ту же секунду она понимает: сказала совсем не то.
— Вы вообще считаете всё это шуткой? — спрашивает он. — Какой-то игрой? Вы говорите мне, что вам всё это так важно, а сами не можете продержаться даже первые две недели? Честно говоря, меня непросто вывести из себя, и я хотел вам поверить. Но дальше будет только сложнее, Уайлдер.
— Послушайте, я… я разбиралась с одной ситуацией.
— Ну да. Смотрели VMA. А потом, наверное, были заняты выбором платья для объявления о возвращении. Или решали, какой сделать обложку следующего альбома — розовой или фиолетовой.
Эти слова впиваются в неё ледяной шрапнелью.
Вот оно.
Вот что он на самом деле о ней думает.
Теперь она точно знает, что он за человек.
Обыкновенный женоненавистник, который ненавидит её музыку только потому, что слишком много молодых девушек узнают в ней себя. Потому что она посмела петь о своих чувствах.
Она крепче сжимает ремень сумки и указывает пальцем на свою провальную контрольную. Пусть он сейчас и прикусил полную нижнюю губу, словно на миг пожалел о сказанном, — слова уже прозвучали. А значит, какая-то часть его действительно в них верит.
— Дайте угадаю. Вы один из тех парней, которые обожали поливать грязью мою музыку. Называли её девчачьей, визгливой, раздражающей, хотя наверняка слышали только синглы.
Он складывает руки на груди, защищаясь.
— Я никогда её не слушал.
Чушь . От неё невозможно было скрыться.
— Конечно, — отвечает она. — И вы, наверное, считаете, что этим лучше остальных.
Челюсть у него снова напрягается. Золотое кольцо в ухе едва заметно дрожит. Он пытается вернуть разговор под свой контроль.
— У меня уже были такие студенты. Может, не знаменитости, но они тоже вели себя так, будто мир вращается вокруг них. Из тех, кто считает себя особенными. Чьи родители могли купить им место в любом университете или любую работу, и неважно, получат они высший балл или провалят курс. И знаете что? Мне правда немного больно видеть такое. Вы думаете, что можете прийти сюда и без усилий пройти курс только благодаря своему происхождению… благодаря тому, как вы выглядите…
— Правда? — на губах Рамоны появляется хищная улыбка. Она поймала его. Даже если слова«Мне правда немного больно видеть такое» неприятно цепляют что-то внутри неё — это чувство легко проигнорировать. — И как же я выгляжу?
Она слегка выставляет бедро вперёд, почти провоцируя его сделать ей комплимент — пусть даже завуалированное оскорбление. Теперь речь уже не о домашнем задании и не о контрольной. Теперь это самозащита. Студентка против преподавателя. Битва не на жизнь, а на смерть.
Ник тяжело сглатывает. Кадык дергается прямо над расстегнутым воротником рубашки. Расстегнута только верхняя пуговица — исключительно ради приличия. Его щёки заливает цвет спелой клубники.
Ей это нравится.
Нравится видеть его выбитым из колеи.
Обезоружить всеобщего любимчика-преподавателя.
Она представляет, как он возвращается домой к своей, возможно, жене и жалуется на неё за ужином из запеченной курицы с картофелем и розмарином. Жена его успокаивает, говорит, что Рамона — одна из тех… слов, которыми женщинам вроде бы не следует называть других женщин, разве что в шутку. Только она говорит это вовсе не шутя. Потом начинает разминать ему плечи, целует в любимое место — может быть, в шею сбоку. Или за ухом.
— Так, будто вам самой хотелось бы находиться где угодно, только не здесь, — наконец отвечает он, крепко сжимая красную ручку. Но румянец с его лица так и не сходит.
— Да ты ни хрена обо мне не знаешь. — Рамона дышит всё чаще, грудь тяжело вздымается. Каждое слово сочится ядом. — Ты ведь только и мечтаешь увидеть, как я провалюсь.
Лицо Ника становится пустым.
— Это неправда, — тихо говорит он. — Мне небезразличны все мои студенты. Я хочу, чтобы каждый из них добился успеха.
— Даже те самые избалованные, которые «выглядят определённым образом»?
Теперь морщится уже он.
На этот вопрос он не отвечает. Просто берёт её контрольную, убирает обратно в папку и выпрямляет плечи.
Она ещё никогда не видела, чтобы жилет выглядел настолько угрожающе.
— Если у вас нет конкретных вопросов по контрольной, — говорит он, избегая встречаться с ней взглядом, — Надеюсь, вы меня извините. Мне ещё нужно проверить остальные работы.

----------

8

8
Рамона ненавидела быть ходячим клише и успокаивать себя шопингом, но к черту это. Она любила красивые дорогие вещи, и хотя обычно предпочитала примерять их дома, когда их доставляли в безликой картонной коробке, сейчас соблазн немедленно стать обладательницей чего-то прекрасного был слишком велик.
«Брось» , — нашептывал голос на задворках сознания.«Просто брось. Позволь этой мечте умереть и займись чем-нибудь другим.»
И, возможно, так она и поступит. Снова с головой нырнет в ту пустоту, в которую завернулась за последние полгода. А может, все действительно окажется лишь передышкой, как ей все твердили, и однажды она вернется к музыке. Хотя мысль записать еще одну песню сейчас казалась не привлекательнее, чем оказаться привязанной к стулу и три часа подряд слушать лекцию профессора Ника Наварро.
Что вообще ждет ее вUCLA ? Четыре года подозрений и осуждения? Четыре года, в течение которых ее никто не будет воспринимать всерьез?
Может, родители были правы.
— Ищете что-то конкретное? — спрашивает продавщица в ювелирном магазине с едва заметным самодовольством, ясно дающим понять, что она прекрасно знает, кто такая Рамона, но ей хватает тактичности не говорить об этом вслух.
— Просто смотрю, спасибо.
Этот дорогой торговый центр находился всего в десяти минутах езды от кампуса, и хотя обычно Рамона избегала подобных выходов в люди, сегодня она не снимала солнцезащитные очки и перед тем, как зайти внутрь, заглядывала в витрины, проверяя, нет ли в магазине посетителей.
Она берет в руки бриллиантовый теннисный браслет5 , который ей совершенно не нужен. Бриллианты выращены в лаборатории, а значит, это этично, верно? Технически, если она купит именно его, то будет хорошим человеком. Она улыбается продавщице, которая не отходит далеко, указывает на браслет и протягивает свою черную картуAmEx , даже не взглянув на ценник.
Она понимала, какая это роскошь — не беспокоиться о деньгах. Первые десять лет ее жизни прошли в постоянной нужде: продукты из магазина «все по доллару», одежда из секонд-хендов и с дворовых распродаж, едва теплая вода в душе. Горячую ванну разрешали принимать лишь раз в две недели — как особую награду. Конечно же, это было нормально, что иногда у них отключали электричество, потому что родители не могли оплатить счета. Наверняка такое случалось у всех. Когда она начала получать первые роли и семья наконец смогла позволить себе ходить в рестораны, Бек и ДиЭнн устраивали из каждого такого похода настоящий праздник.
—Давай, посмотри, — говорила мать с озорным блеском в глазах, когда официант спрашивал, принести ли им меню десертов. —Ты это заслужила.
Это было еще до того, как лишние калории превратили десерты в запрет.
Рамона стала для своей семьи билетом из бедности, и ей потребовались годы, чтобы понять: это никогда не было ее обязанностью. Будучи ребенком, она не должна была работать, чтобы содержать родителей. Но именно этим она и занималась. И пока была слишком маленькой, чтобы осознать происходящее, ей это нравилось. С ранних лет она старалась разумно распоряжаться деньгами. Часть гонораров уходила на ее счет Кугана или на уроки вокала и игры на гитаре, а все остальное она откладывала, поклявшись, что больше никогда не позволит никому из них вернуться в ту квартиру в Ланкастере. Она объясняла друзьям, которые смотрели на нее с недоверием, что да, вDollar Tree действительно продают еду, и нет, она вовсе не такая ужасная.
А потом ей досталась роль вЖизнь Греты! ДиЭнн вдруг начала одеваться как участницаReal Housewives , они смогли подарить ее агентуRolex на Рождество, и тогда Рамона поняла еще одну вещь: между достатком и роскошью существует огромная разница.
Она убирает браслет в свою объемную сумкуMiu Miu и выходит обратно в галерею, пообещав себе, что отныне будет покупать только выращенные в лаборатории бриллианты. Хотя прекрасно понимает: по-настоящему ей стало бы легче, если бы она покупала лишь то, что действительно нужно. Начиная с завтрашнего дня.
— Боже мой… Рамона? Рамона Уайлдер?
Эти слова тонут в визге дюжины девочек-подростков, высыпавших из одного из тех магазинов, где устраивают детские праздники по принципу «собери сам что угодно». В их волосах сияют неоновые накладные пряди, щеки усыпаны блестками.
Рамона замирает, когда девочки устремляются к ней, машинально тянется за солнечными очками — и только тут понимает, что они лежат у нее на голове. Нет. Господи, только не это.
Она неловко машет рукой в знак приветствия, чувствуя, как желудок проваливается куда-то вниз.
— Привет.
— Я тебя просто обожаю!
— Ты моя любимая певица!
— Это лучший день рождения в моей жизни! — выкрикивает одна из них, судя по всему, именинница. И тут же начинает плакать.
Рамона крепче сжимает ремешок сумки и заставляет себя дышать. Вот что бывает, когда идешь за покупками среди бела дня вCentury City , а не заказываешь все ночью с телефона.
Взрослые наблюдают за происходящим с легкой улыбкой.
— Девочки, дайте ей немного пространства, — без особого энтузиазма бросает одна из матерей, не отрываясь от своегоiPad .
— Можно с вами сфотографироваться? — спрашивает одна из девочек, и в сторону Рамоны тут же тянутся двенадцать украшенных стразами телефонов.
— Я… — начинает она, но остаток фразы так и застревает в горле. Что она должна сказать? Что спешит? Что больше так не делает? И оставить их с ужасной историей о том, как они встретили своего кумира?
Она знала этих девочек. Они ходили на ее концерты, носили ее мерч, покупали ее пластинки, хотя могли бесплатно слушать музыку в стриминге. Она всегда испытывала к ним огромную нежность — к этим девочкам, которые совершенно не стеснялись любить то, что любят. Даже если этим были жвачечно-розовый цвет и тяжелые армейские ботинки.
всегда-буду-разочаровывать.
никогда-не-смогу-сделать-всех-
счастливыми.
Здесь, перед этими девочками, ей приходилось играть роль. Быть той самой девушкой, которую они обожают. Той, кого они возвели на пьедестал. Певицей, задыхающейся под невидимым, невыносимым грузом чужих ожиданий.
Потом они будут сравнивать фотографии и, возможно, заметят, что она выглядит иначе, чем раньше. Совсем как таблоиды спустя несколько месяцев после ее ухода со сцены. Тогда ДиЭнн написала ей, когда первые снимки появились в интернете, сказав, что надеется, будто ее просто сняли с неудачного ракурса.
«Я говорю это только потому, что люблю тебя. Если ты решишь вернуться, потом будет гораздо сложнее снова прийти в форму.»
Дрожащей рукой Рамона берет один из телефонов, приседает рядом с невысокой девочкой и вытягивает руку для селфи. Ее улыбка кажется пластмассовой.
— Ты правда ушла со сцены? — спрашивает девочка со светлыми косичками.
— А перезапускЖизнь Греты! будет? — интересуется другая, с голубыми блестками, размазанными по кончику носа.
Сердце грохочет у Рамоны в ушах, легкие словно сжимает тисками.
Она должна улыбаться.
Она должна быть обаятельной.
Она должна быть идеальной.
— Простите… извините… мне просто… мне нужно…
И она пятится прочь от толпы, спасаясь бегством по узкому коридору.
Пять вещей, которые она видит…
Пол, выложенный шестиугольной плиткой. Унитаз. Сушилку для рук Dyson. Бронзовую урну. Почти закончившийся рулон туалетной бумаги.
Четыре вещи, которых она может коснуться…
Лбом — холодной стены. Коленями — пола, который, она надеялась, недавно мыли. Кончиков своих волос. Ручки сумки.
Три вещи, которые она слышит… или это уже запахи?
Она даже паническую атаку не может пережить как следует.
— Неужели так трудно было просто улыбнуться и сделать пару фотографий? — бормочет она, захлебываясь ненавистью к самой себе. — Неужели это было так чертовски сложно? Эти девочки и тысячи таких же, как они… именно благодаря им у меня появилась эта карьера. Именно благодаря им я вообще могу позволить себе сидеть посреди дня в туалете торгового центра и разваливаться на части.
Нужно было уехать из Лос-Анджелеса. Нужно было перебраться на ферму в Монтане, влюбиться в мрачного ковбоя и научиться ездить верхом, несмотря на то что лошади до чертиков ее пугают. Одного-единственного случая на съемках клипаRegret Me ей хватило на всю жизнь. Лошадь по кличке Гудини, которую режиссер клятвенно заверял, что она никогда не встает на дыбы, поднялась на задние ноги в ту же секунду, как Рамона оказалась в седле.
Больше всего на свете ей сейчас нужны люди. Не та визжащая стая девочек, усыпанных блестками, и не новые однокурсники, а люди, которые знают ее по-настоящему. Она всегда считала себя чем-то вроде белой вороны: близких людей у нее почти никогда не было. И пусть ей не нужна огромная компания друзей, но хотя бы несколько человек, которые не ненавидят ее, были бы очень кстати. Люди, которым не все равно, что она заперлась в туалете торгового центраWestfield и не уверена, сможет ли вообще добраться до машины, не рухнув по дороге или не вывернув желудок. Но жизнь, которую она сама себе построила, оказалась насквозь прошита одиночеством.
Разве не этого она хотела? Освободиться от всех ожиданий?
Каждый вечер во время тура целая команда следила за тем, чтобы она выглядела безупречно. И пусть тогда ей тоже бывало одиноко, зато рядом всегда были люди. Но она отказалась от всего этого, будучи уверенной, что без этого станет счастливее.
И только сейчас, возможно, начала понимать, насколько это решение было глупым и недальновидным.
Она достает телефон и задерживает палец над контактом своего психотерапевта, прежде чем вспоминает, что та всю неделю в отпуске.
—Но если понадоблюсь — обязательно звоните, — сказала Эмили в конце их последней сессии.
Но Рамона не хотела становиться той пациенткой, которая тревожит врача, пока та где-нибудь лежит на пляже.
Она листает список контактов до Бетти. Сначала пишет сообщение, потом звонит — автоответчик. Наверное, она сейчас с клиентом. И черт бы ее побрал, она действительно успешна. И заслужила это. Рамона звонит снова.
— Привет, зайка! Это Бетти. Оставь сообщение только если это действительно важно!
Она сбрасывает вызов. Пытается дышать.
Она понятия не имеет, кому звонить дальше. Не Петре, которая прислала ей еще пару писем с вопросом, уверена ли Рамона, что не хочет сделать заявление. Не родителям. Хотя палец задерживается на имени ДиЭнн Уайлдер дольше, чем ей хотелось бы. Она читала вVariety , что они взяли еще нескольких молодых музыкантов, пытающихся пробиться сквозь весь этот шум шоу-бизнеса.
Интересно, они так же давят на них, как когда-то давили на нее?
Пришлют ли ей в этом году очередную безликую открытку с Крисмуккой?
Скучают ли вообще по ней?
Потому что не все воспоминания о них окрашены мраком. Она помнила свои первые месячные, когда ДиЭнн мгновенно взяла все в свои руки, сказала продюсерамЖизнь Греты! , что Рамона заболела, а сама увезла дочь обедать — только вдвоем, по-девчачьи. Потом был маникюр с педикюром и слезливый разговор о том, как быстро взрослеет ее девочка. Помнила, как они праздновали продление сериала на новый сезон: низкоуглеводный капкейк с номером сезона, выведенным глазурью. Одна свеча и просьба загадать самое заветное желание.
ДиЭнн напевала себе под нос песни Рамоны и ужасно фальшивила, а когда Рамона её ловила на этом, начинала петь ещё громче и ещё фальшивее, пока обе не заливались смехом.
Родители всегда считали всех ее друзей по индустрии конкурентами и не позволяли возникнуть настоящей дружбе. Да, иногда она встречалась с другими певицами, и вся их компания устраивала переполох в каждом клубе или ресторане, куда бы ни пришла. Она жадно цеплялась за эти короткие мгновения дружбы, прекрасно понимая, насколько они мимолетны.
Поверхностные связи в поверхностной жизни.
Так что поклонники у нее были. Друзей — нет. Парасоциальные отношения, создававшие иллюзию, будто люди действительно ее знают.
И теперь она отчаянно нуждалась в человеческом тепле, но рядом не оказалось ни одного человека, которому можно было бы позвонить.
В минуту слабости — как наркоман, который никак не может избавиться от зависимости, — она нажимает вызов напротив имени ДиЭнн.
Хватает одного гудка, чтобы она пришла в себя. Сердце заходится галопом, палец лихорадочно тянется к кнопке отбоя.
Нет. Нет-нет-нет. Она не собирается сейчас разговаривать с матерью.
Она снова прижимается лбом к стене…
И в этот момент телефон начинает вибрировать.
ДиЭнн перезванивает.
— Черт… Черт.
Рамона не отвечает. Не может ответить. Не может представить, как снова услышит голос матери спустя столько месяцев, даже если какая-то часть ее отчаянно тоскует по тому далекому ощущению уюта, которое он когда-то дарил. ДиЭнн звонит снова. И еще раз. Рамона снова отправляет вызов на автоответчик.
Паника сжимает легкие еще сильнее. Перед глазами плывет.
Она почти слышит, как ДиЭнн осуждала бы ее нынешнюю жизнь. Критику, замаскированную под дружеские советы.
надо-было-послушать-ее
никогда-не-будешь-счастлива
ты-никогда-не-заслужишь…
Пять вещей, которые она видит…
Свои дрожащие руки. Выпуклость живота, которой раньше не было.
никогда-не-станет-лучше
такая-чертовски-слабая
И вдруг сквозь этот шум неожиданно пробивается низкий мужской голос.
Мне небезразличен каждый мой студент.
Она сама не понимала, почему именно Ник Наварро вдруг всплыл у нее в голове. Наверное, потому что тогда он звучал так, словно действительно говорил искренне.
Она представляет его, склонившегося над столом в своем кабинете: нахмуренные брови, красная ручка безжалостно перечеркивает работы. Складка на жилете. Полная нижняя губа, зажатая между зубами.
Она почти уверена, что профессор психологии терпеть ее не может. И чувство, в общем-то, взаимное.
Но его имя было в списке программы с бесплатными поездками для студентов, и, должно быть, она действительно жалкая, потому что уже через секунду открывает цепочку их писем.
Номер телефона указан в подписи.
Господи… Это вообще городской? Рабочий?
Рамона несколько секунд смотрит на него.
А потом, пока не успела передумать, проглатывает остатки гордости и нажимает вызов.
Одновременно надеясь, что он еще на работе…
И надеясь, что уже нет.
Сердце колотится, пока идут гудки.
Еще. И еще.
Включается автоответчик.
По телу прокатывается волна облегчения. Наверное, он уже дома. С той милой девочкой с фотографии и своей, возможно, женой. Все вместе смеются над тем, как Рамона провалила тест.
Но потом раздается сигнал, предлагающий оставить сообщение.
И почему-то она открывает рот.
— Здравствуйте… эм… профессор Наварро. Ник. Знаю, это прозвучит совершенно безумно, но, наверное, именно так я сейчас себя и чувствую, — говорит она с нервным смешком.
Голова все еще кружится. Полноценно вдохнуть по-прежнему не получается.
— Это Рамона. Уайлдер. Из вашей группы по психологии. Я сейчас вWestfield Century City… и, кажется… у меня нервный срыв?
Наступает долгая пауза, во время которой до нее наконец доходит, что она оставляет настоящее голосовое сообщение своему настоящему преподавателю. Она крепко зажмуривается и продолжает:
— Может, вы потом дадите его послушать остальным студентам, и все вместе попробуют поставить мне диагноз. Эм… это была шутка. Ха. Просто… я не уверена, что смогу добраться до машины и доехать домой. Такое иногда случается, но уже давно не случалось. Я увидела ваше имя в списке преподавателей, которые могут подвезти студентов, аUCLA ведь совсем недалеко… и… мне больше некому было позвонить. Если вы это услышите… я в гендерно-нейтральном туалете на первом этаже, рядом сKate Spade . И если этим сообщением я только что нарушила какую-нибудь границу между студенткой и преподавателем… просто сделайте вид, что никогда его не слышали. Потому что это совершенно точно самая глупая вещь, которую я когда-либо делала. Ладно. Пока.
Она роняет телефон на шестиугольную плитку, всерьез задумывается, не поджечь ли вместе с ним и себя заодно, и снова с глухим стуком упирается лбом в стену.
Если именно так ощущается отчаяние, то оно ей определенно не нравится.
Глубокий вдох. Холодная вода на лицо.
Минут через пятнадцать в дверь настойчиво стучат.
— Занято! — кричит она. — Возле Sephora есть еще один туалет!
Несколько секунд тишины.
А потом:
— Уайлдер?

----------

9

9
— Все в порядке? — спрашивает Ник, когда она отпирает дверь и приоткрывает ее. Хотя, наверное, на этот вопрос он и сам способен ответить. На мгновение он колеблется, прежде чем переступить порог туалета. Рамона просто смотрит на него. Несколько раз моргает. Он старается, чтобы голос звучал как можно мягче, словно боится спугнуть раненого олененка.
— Я приехал сразу, как только послушал твое сообщение. Прости, были пробки. — констатирует он очевидное.
Она мягко опускается обратно на пол. Макияж размазан, и теперь она больше похожа на человека, возвращающегося после долгой ночной вечеринки, чем после дневного похода по магазинам. Его вдруг накрывает почти непреодолимое желание укутать ее в плед и дать тарелку горячего супа.
— Что вы здесь делаете? — спрашивает она, наматывая прядь волос на два пальца.
Ник хмурится.
— Ты мне позвонила.
— Но… я оставила голосовое сообщение. Я решила, что вас уже нет на работе. И… мне вообще не стоило звонить.
Она пытается подняться, но тут же теряет равновесие.
— Осторожно, — говорит он, подхватывая ее за руки.
— Простите, — бормочет она.
Волосы падают ей на лицо. Она упорно избегает встречаться с ним взглядом, словно ей стыдно. У него тысяча вопросов, но он понятия не имеет, какие из них вообще имеет право задавать.
— Не за что извиняться.
Он медленно помогает ей снова сесть на пол и присаживается рядом на корточки.
Она дрожит.
Рамона Уайлдер. Международная поп-звезда. ПервокурсницаUCLA .
Сидит в туалете торгового центра и дрожит всем телом.
И несмотря на все раздражение, которое она успела вызвать у него за эти недели, это болезненно сжимает ему сердце.
Совершенно нелогично, что она позвонила именно ему.
Но она позвонила.
И вот он здесь.
Хотя, если честно, это тоже не слишком логично.
После их последней ссоры ему самому пришлось несколько минут приходить в себя. Впереди была еще одна лекция, а он не хотел, чтобы другая группа увидела его не в лучшей форме. Рамоне снова удалось вывести его из равновесия. Правда, в этот раз ему казалось, что последнее слово все-таки осталось за ним. Или хотя бы последние несколько реплик.
Но почему тогда он не чувствовал удовлетворения?
Когда он впервые прослушал ее голосовое сообщение на рабочем телефоне, решил, что это чей-то розыгрыш. Потом включил его еще раз, уже застегивая сумку. В ее голосе звучали паника, самоирония… и страх.
Чтобы проигнорировать такое сообщение, нужно быть настоящим мудаком. За эти годы подобное случалось уже несколько раз: студенты звонили ему с просьбой подвезти домой. Чаще всего первокурсники, впервые вырвавшиеся из-под родительского контроля и перебравшие на вечеринке.
Но это…
Это совсем другое.
Только сейчас до него доходит, что они находятся в тесном помещении. Каким бы роскошным ни был этот туалет: дорогие флаконы с лосьонами и духами на столешнице, корзинка с мятными леденцами и мини-дезодорантами.
Он до сих пор с трудом верит, что девушка перед ним — та самая, что сегодня провалила внезапный тест. Та самая, что при первой встрече перегнулась через его стол и поставила его на место.
— У тебя в сумке есть вода? — спрашивает он, кивая на ее огромную сумку. — Было бы предусмотрительно.
Не говоря ни слова, он достает из своей сумки неоткрытую бутылку и протягивает ей.
— Газированная? — спрашивает она.
Он качает головой, и она одним большим глотком выпивает почти половину его, как оказалось, недостаточно хорошей негазированной воды.
— Спасибо, — тихо говорит она. — Наверное, вам очень нравится видеть меня в таком состоянии. Большой злой мир наконец-то немного сбил с меня .
— Уверяю тебя, вовсе нет.
На самом деле он даже рад, что появилась возможность сделать для нее хоть что-то хорошее после сегодняшнего инцидента. После той идиотской реплики про обложку ее следующего альбома.
Он вытягивает ноги, пытаясь устроиться поудобнее в этой совершенно абсурдной ситуации.
— Что произошло?
Рамона упирается локтями в колени, прячет лицо в ладонях и тяжело стонет.
— В торговом центре меня окружила компания девочек-подростков. Такого давно не случалось. Я… сейчас почти никуда не выбираюсь.
Она поднимает голову и делает еще один глоток воды.
— Их было слишком много. Наверное, меня просто накрыло. Раньше такое случалось перед выходом на сцену. Я перестаю нормально дышать, все тело будто сковывает. Мой психотерапевт сейчас в отпуске, лучшая подруга не отвечала на звонки, и…
Ее слова болезненно цепляют что-то глубоко внутри него.
— И тогда ты позвонила мне.
— Ну, выбор был между вами и продавцом моего частного самолета. — он никак не реагирует и она добавляет: — Это шутка. Самолета у меня нет.
Ник проводит ладонью по лицу, жалея, что утром не побрился.
Это просто не укладывается в голове.
Наверняка есть десятки людей, которые бросили бы все дела и сразу примчались к ней.
Скорее всего, дело лишь в том, чтоUCLA рядом и она решила: если он еще на работе, то сможет быстро приехать.
И вдруг Нику становится до невозможности стыдно за то, что он осуждал ее.
Человек, планирующий триумфальное возвращение на сцену, не прячется в туалете из-за того, что его окружила толпа поклонников.
— Знаю, о чем вы сейчас думаете, — говорит Рамона. — Наверное, рады, что я хожу к психотерапевту.
Это настолько неожиданно, что из его груди вырывается смех.
— Если честно, да, — признается он. — Думаю, как и процентов восемьдесят жителей Лос-Анджелеса.
Она кивает.
— Я правда не думала, что вы получите мое сообщение. И уж тем более… что вы… — она опускает взгляд и начинает ногтями ковырять этикетку на бутылке. — Приедете...
— Сообщение звучало довольно тревожно.
Некоторое время они молчат. Ник поражен тем, насколько беззащитной она вдруг стала. Девушка, которая отчитала его в собственном кабинете и поет песни о мести бывшим.
— Тебя подвезти домой?
— Если вам не трудно. Но… мне страшно выходить туда.
Сдерживая улыбку, он снова тянется к своей сумке.
— Сейчас это прозвучит нелепо… но в багажнике у меня есть одна вещь. В прошлом году моя племянница играла в школьном мюзикле Шрек. И я подумал: вдруг тебе понадобится маскировка для быстрого побега…
Она ошеломленно смотрит, как он достает резиновую зеленую маску огра.
— Теперь я понимаю, почему вы тоже ходите к психотерапевту, — говорит она.
Но маску все же берет и натягивает резинку на голову.
— Ну как? Выглядит так же великолепно, как мне кажется?
— Даже лучше.
Она пытается подняться.
— Осторожнее…
Но она выставляет руку, показывая, что справится сама. Или, возможно, его прикосновение показалось ей слишком навязчивым.
Что ж. Принято к сведению.
По дороге к парковке они ловят на себе несколько удивленных взглядов, но никто их не фотографирует. Никто не шепчется.
Они инкогнито.
Рамона-огр идет рядом с Ником широким шагом, легко поспевая за ним, а он изо всех сил старается не рассмеяться.
Подойдя к егоPrius , она сдвигает маску на макушку. Ее взгляд сразу падает на длинную царапину вдоль пассажирской стороны.
Ник смущенно улыбается.
— Эм… все никак не доеду до сервиса. Но не переживай, страховка у тебя отличная.
— Мне правда очень жаль, — говорит она. — Я хотела оставить вам номер телефона, но у меня не оказалось ни клочка бумаги. Если это хоть немного утешит, я чувствовала себя просто ужасно. Особенно когда вся группа устроила надо мной суд.
— «Поцарапал и смылся».
— Скорее уж… «поцарапал и уполз». Очень жалкое было зрелище. Хвост между ног — полный комплект.
—Range Rover вообще способен выглядеть жалко?
— Если достаточно сильно себя ненавидишь, то способен кто угодно.
Ник не знает, что ответить.
Мысль о том, что она может ненавидеть себя, почему-то причиняет ему почти физическую боль.
— Ты не…
Она закатывает глаза.
— Обещаю, уровень ненависти к себе у меня вполне обычный. Работаем над этим с психотерапевтом.
Она садится в машину.
— Спасибо, — говорит она, прежде чем закрыть дверь. — Правда.
Он представляет, как она возвращается в огромный пустой особняк где-нибудь в Голливудских холмах. Такой, где эхом отдается даже собственный выдох. Полный дорогих, но совершенно бездушных вещей.
Она позвонила ему. Могла позвонить кому угодно, но позвонила именно ему, преподавателю, которого терпеть не может. И, возможно, это означает лишь одно: больше звонить ей было некому.
Поэтому он пытается представить, чего хотел бы сам, окажись они на месте друг друга.
Может быть… Может быть, именно так и получится начать все сначала.
— Есть хочешь?
Его любимый фудтрак с тако стоит на парковке небольшого торгового центра в Калвер-Сити. Сейчас между наплывами посетителей, поэтому большинство разбросанных вокруг столиков пустует, и Ник замечает, что Рамона этому только рада.
Сделав заказ на испанском, Рамона достает одну из тех тяжелых черных картAmerican Express , которые он до этого видел разве что на фотографиях. Но парень за кассой лишь указывает на табличку с надписью:ТОЛЬКО НАЛИЧНЫЕ.
— Я у тебя в долгу, — говорит она, когда Ник расплачивается за них обоих.
Он только отмахивается.
Да и сложно представить ситуацию, в которой она могла бы вернуть ему этот долг. Вряд ли они теперь начнут вместе ходить обедать.
Пока они ждут буррито, они относят напитки и корзинку с чипсами за свободный столик.
— У тебя почти безупречный испанский, — замечает Рамона, отпивая из бутылкиTopo Chico.
Ник открывает бутылку манговогоJarritos .
— Родня со стороны отца из Мехико. Он переехал в Калифорнию учиться в колледже, познакомился с моей мамой в магистратуре, а я уже родился в Сан-Бернардино. Дома с его семьей мы всегда говорили по-испански.
Он ждет, пока она возьмет чипс, чтобы их руки случайно не соприкоснулись.
— Ты ведь тоже отсюда? Кажется, говорила об этом на занятии.
— Ну… вообще-то из Ланкастера. Но в двенадцать лет мы переехали в Лос-Анджелес, так что, думаю, могу считать себя местной.
Они ненадолго замолкают. Слышен только хруст чипсов. И Ник вдруг понимает, что понятия не имеет, как разговаривать с человеком из финансовой вселенной Рамоны. Когда выкрикивают их номер заказа, он почти с облегчением вскакивает за едой.
И лишь потом пытается осознать всю абсурдность происходящего.
Он ест буррито вместе с Рамоной Уайлдер.
По дороге сюда она опустила солнцезащитный козырек и поправляла макияж как раз в тот момент, когда в плейлисте Одри заигралаRegret Me. Ее брови взлетели едва ли не до линии роста волос, а Ник поспешно переключил музыку на классический рок.
— ОбожаюJefferson Airplane , — только и сказала тогда Рамона, пока он сбивчиво оправдывался насчет плейлиста, чувствуя, как у него горят уши.
Теперь она выглядит спокойнее. Руки больше не дрожат. Спина снова идеально прямая, волосы лежат безупречными блестящими волнами на плечах и спине. Даже на ее объемном свитере нет ни единой выбившейся ниточки. Она кажется слишком безупречной для этого места, будто только что сошла с подиума и каким-то чудом оказалась посреди бетонных пригородов.
И то, как она смотрит на него своими темными, пронзительными глазами, словно он какая-то оптическая иллюзия и в нем скрыто тайное послание…
К такому он совершенно не привык.
Ни от кого.
— Часто тебе удается выйти в люди без того, чтобы случилось что-то подобное? — спрашивает он, когда они уже успевают насладиться первыми несколькими кусочками идеального буррито. — Я не про ванную. Я про то, что тебя узнают.
Она пожимает плечами.
— Сейчас это происходит реже, чем раньше. Но всем ужасно хочется заполучить снимок моего якобы нервного срыва, неудачной пластической операции, которую я якобы скрываю, или моего тайного ребенка.
Ник едва не давится мясом из своего бурито.
— Тайного ребенка?
— Это одна из теорий, — совершенно серьезно отвечает она, макая очередной чипс в сальсу.
Господи .
Ему и представить сложно, что существуют целые теории о причинах ее ухода со сцены. Но, наверное, именно так и выглядит жизнь, которой настолько одержимы другие люди.
Он старается расслабиться и удержаться за это хрупкое перемирие между ними.
Они словно два диких зверя, наконец опустившие шерсть, но все еще не уверенные, что другой не вцепится в горло.
— Странно больше не выступать? Не записывать песни? Не заниматься всем тем, чем ты обычно занималась?
Она отвечает не сразу, и на мгновение ему кажется, что он переступил черту. Ему совсем не хочется превращать разговор в допрос. Просто… ему вдруг до чертиков захотелось узнать ее получше.
— По выступлениям я не скучаю, — медленно произносит она. — По промо тоже. И, господи, как же я ненавидела съемки клипов. Вообще все, что требовало взаимодействия с людьми.
— Признаться, я потрясен.
Она театрально распахивает рот и легонько хлопает его по руке салфеткой.
Это выходит настолько непринужденно, что он совершенно не понимает, как на это реагировать.
— Но с тех пор как я ушла, я ни разу не смогла взять в руки гитару. Вот по этому я скучаю. Только теперь для меня музыка неотделима от… всего остального.
Ник понимает, что говорить об этом ей нелегко.
Обо всем остальном.
Об этой огромной черной дыре под названием слава.
— Наверное, это тяжело.
Она промокает губы салфеткой, на секунду закрывая те самые три веснушки, на которые ему вообще не стоит смотреть.
— Я говорила правду у тебя в кабинете. Я ушла, потому что хотела получить шанс на нормальную жизнь. Какой бы она ни оказалась сейчас для меня. Я просто не могла представить, что буду заниматься этим вечно. Особенно если однажды захочу семью.
— У знаменитостей постоянно появляются дети.
— Которых фотографируют без их согласия, — отвечает она. — Ты буквально навязываешь человеку публичную жизнь, на которую он никогда не соглашался.
— Зато жизнь с куда большими привилегиями, чем у большинства из нас.
Рамона замолкает, и Ник воспринимает это как молчаливое признание того, что в его словах есть доля правды.
И все-таки это странно — рассуждать о знаменитостях с настоящей знаменитостью.
Он чувствует: в ее прошлом скрывается куда больше, чем она рассказывает.
Но раз они вряд ли когда-нибудь станут друзьями — сегодняшний день явно останется разовой случайностью, — ему придется смириться с тем, что он так никогда этого и не узнает.
— У меня не было выбора, — наконец произносит она. — И я не хочу обрекать на это кого-то еще.
Потом, словно решив сменить тему, добавила:
— То, что ты делаешь на занятиях — тоже своего рода выступление.
Он ненадолго задумывается.
— Вообще-то я не стою под софитами.
— Может, и не буквально. Но вся аудитория смотрит только на тебя, затаив дыхание. Ты должен постоянно держать внимание, подать материал так, чтобы он был не просто интересным, а чтобы люди его запомнили. Если это не выступление, то что тогда?
Затаив дыхание.
Он бы не выбрал именно эти слова, но она произнесла их с такой уверенностью.
— Никогда не смотрел на это под таким углом, — признается он. — Но ты права. Хотя, подозреваю, во время концертов ты не вызывала зрителей и не спрашивала их о тактильных рецепторах.
— Только на VIP-встречах с фанатами.
Рамона делает еще один глоток газированной воды.
— А почему ты вообще решил преподавать? Так сильно полюбил психологию, что не смог представить мир, в котором не передаешь эти знания следующему поколению ученых?
Ник чуть расслабляется в пластиковом кресле, неожиданно поймав себя на мысли, как легко с ней вот так разговаривать. Ее чувство юмора… он заметил его проблески еще в тот первый день у себя в кабинете. Но она оказалась еще остроумнее, чем он думал. А мало что доставляет ему больше удовольствия, чем человек, который заставляет его постоянно быть начеку.
— Ну, и еще потому, что я никак не мог найти другое применение своей невероятно обаятельной личности.
Черт .
Он ведь сейчас не флиртует? Потому что это было бы неправильно. Совершенно, абсолютно неправильно. Наверное, он слишком расслабился и на секунду забыл, кто они друг другу.
Он прочищает горло, меняет позу и заставляет себя снова чувствовать легкую неловкость.
Вот так лучше.
— На первом курсе я записался на вводный курс по психологии и буквально влюбился в нее, — говорит он, стараясь, чтобы голос звучал как можно более сухо и непохоже на флирт. Но ничего не выходит. Стоит ему заговорить о том, что ему действительно дорого, и голос сам становится живее. — Науку я любил всегда. Но желание понять человеческое поведение оказалось слишком сильным. Я даже не думал, что меня заинтересует академическая карьера, пока на последнем курсе мне совершенно случайно не предложили место ассистента преподавателя. Меня поразило, насколько интересные мысли бывают у студентов. И то чувство, когда вдруг видишь, что человек наконец понял сложную тему. Тогда я и подумал: может быть, это именно то, чем я хочу заниматься.
Он заставляет себя сделать вдох, понимая, что снова говорит слишком быстро.
— Конечно, работа не ограничивается преподаванием. Есть еще исследования. В этом году я прохожу аттестацию на постоянную должность. Если все получится, у меня будет гораздо больше свободы в научной работе. Ну… и куда больше уверенности в завтрашнем дне. Если, конечно, мне ее дадут.
Рамона подпирает подбородок кулаком и смотрит на него так, словно ей действительно интересно то, что он говорит. И хотя Ник по несколько часов в день проводит перед аудиторией, от ее внимания по спине пробегает дрожь. Он привык, что студенты слушают его с разной степенью вовлеченности — от пугающе остекленевшего взгляда, за которым прячется сонливость, до тех самых мгновений озарения, ради которых все и затевается. Но это… Так на него уже очень, очень давно никто не смотрел.
Наверное, в торговом центре он успел забыть, насколько она красива, просто потому, что тогда были куда более важные вещи. Но здесь, в золотом свете предзакатного часа, когда солнце вытягивает бронзовые блики из ее темных волос и заставляет кожу сиять, даже эта парковка рядом с торговым центром кажется гламурной. Он вдруг слишком остро осознает, сколько лет его жилету, и надеется, что чиносы не помялись. Теперь он понимает, почему остальные студенты начали наряжаться ради нее.
Он не знает, почему какая-то часть его по-прежнему ждет, что она лишь разыгрывает интерес. Возможно, правда в том, что первое впечатление о ней оказалось совершенно ошибочным.
Потому что ему весело.
— Когда я только начала думать обо всей этой затее с учебой, я совсем не таким представляла себе преподавателя, — говорит Рамона.
— Каким? Увлеченным своим предметом и преданным работе?
Она быстро качает головой, и на несколько долгих секунд их взгляды встречаются. То, как от этого ускоряется его пульс, совершенно неуместно.
— Сексуальным.
В ушах Ника звенит, словно сработала пожарная сигнализация.
Рамона как ни в чем не бывало разворачивает фольгу на буррито, будто не сказала ничего, что выбило его с орбиты. Возможно, для нее так и есть. Может, непринужденные комплименты — обычная валюта ее мира. Ее бывшего мира.
Подняв глаза и увидев на его лице, вероятно, неприкрытую панику, она смеется, но беззлобно.
— Расслабьтесь, профессор. Я к вам не подкатываю. Просто констатирую факт.
Почему-то легче от этого не становится.
— Что ж, к сожалению, перчики убрали сRateMyProfessors.com еще до того, как я начал работать вUCLA . Так что без тебя я бы никогда не узнал.
Он снова принимается за буррито и сразу же прокусывает спрятавшийся внутри халапеньо. Лицо мгновенно обдает жаром, а глаза начинает щипать. Очень изящно. Просто верх непринужденности. Кашляя, он тянется за напитком.
Рамона считает его привлекательным. Нет — сексуальным. Хотя история с халапеньо, возможно, уже свела этот комплимент на нет.
Он и не подозревал, насколько ему не хватало такого удара по самолюбию. В хорошем смысле.
— Я соврал, — говорит он, потому что раз уж она может быть откровенной, то и он тоже. — Я слышал твою музыку. Еще до того, как она заиграла у меня в машине. Несколько лет назад я водил племянницу на твой концерт вHollywood Bowl.
На ее лице появляется легкая улыбка. Вот эта — настоящая.
— ТурAnywhere but Here ? Я обожала то шоу. Тогда мне все это еще нравилось. По крайней мере, по большей части. Это было просто весело.
— Было видно. На сцене ты выглядела так, будто переживаешь лучший момент своей жизни. Ты была… притягательной.
Сказать ей это — почти как выдать ответы к тесту, который она еще не писала, но он ничего не может с собой поделать.
— Это была моя работа, — просто отвечает Рамона.
Но работой это не выглядело. И «притягательная» передает лишь малую часть правды. Даже без прожекторов, сценических костюмов и музыкантов за спиной он чувствует это и сейчас. Какая-то внешняя сила, ее естественная энергетика — возможно, все три знака зодиака разом — удерживает его на этой парковке. Наверняка она и сама это осознает, даже когда пытается жить в так называемом реальном мире.
Он глубоко уважает все, чего она добилась, и с трудом представляет, какой была ее жизнь последние десять лет. Сколько людей ее обожают.
«Зачем было от всего этого отказываться?» — думает он.
— Наверное, тебе уже пора возвращаться, да? — спрашивает она, сминая фольгу и кладя ее в пустую корзинку. — Завтра могу вызватьUber и забрать машину. Или даже отсюда поехать домой наUber . Тебя кто-нибудь ждет? Супруга или семья?
Возможно, дело в том, насколько откровенной она была сегодня, но правда уже вертится у него на языке.
— Я… развелся в начале этого года. Мы дольше жили раздельно, но все документы официально оформили только в прошлом месяце.
По привычке он проводит пальцами по безымянному пальцу. Ему до сих пор немного неловко рассказывать об этом людям, которые не знали его раньше, которые не были рядом в тот год, когда все разваливалось. Но, наверное, пора привыкать.
Глаза Рамоны расширяются, и она сочувственно прижимает ладонь к груди.
— Ох… черт. Прости, я не знала. На занятиях ты всегда такой… жизнерадостный.
— Я стараюсь не приносить личную жизнь на работу.
Ник опускает взгляд на стол и думает, не решила ли она, что в разводе виноват он. Если быть совсем честным, он и сам не уверен. Или, может, это просто говорит жалость к себе. Как бы там ни было, сегодня он еще не израсходовал положенные десять минут.
— Сейчас я живу у сестры и ее дочери. Той самой, которая любит твою музыку. У них во дворе есть гостевой домик. — он снова смотрит на нее. — А у тебя? Дома кто-нибудь есть?
— Кроме садовника и уборщиц, которые приходят раз в две недели?
— И продавца частных самолетов.
— Точно. Гэри. Так мило с его стороны обслуживать клиентов на дому.
Она качает головой.
— Нет, — отвечает она, с легким хлопком выпуская последний звук. — Только я и моя кошка Джанет.
Мне больше некому было позвонить, — сказала она в голосовом сообщении.
Возможно, Рамона Уайлдер… одинока.
— Я не против отвезти тебя домой или обратно к машине, как тебе удобнее.
— К машине было бы отлично. Спасибо.
Она тянется через стол и легонько похлопывает его по руке, а свитер сползает с одного плеча, открывая еще одно созвездие веснушек. По крайней мере, открыл бы, если бы он смотрел. А он не смотрит.
Он заставляет себя никак не реагировать на ее прикосновение. Это всего лишь благодарственный жест. Нужно быть извращенцем, чтобы увидеть в нем что-то еще.
— Вообще-то вне занятий ты не такой уж ужасный, — продолжает она.
— Господи. А насколько я ужасен на занятиях?
— Нет-нет, ты отличный. Для всех остальных, — говорит она. — Знаю, мы начали не с той ноты и я тебе не особенно нравлюсь, но, если дать мне шанс, думаю, я не такой уж кошмарный человек. Если не считать историю с твоей машиной. Но обещаю, подобное со мной почти никогда не случается и совершенно не отражает моих истинных моральных качеств.
— Возможно… я тоже слишком поспешил с выводами, — говорит Ник, тяжело сглатывая. — Прости. И я тоже не считаю тебя ужасным человеком.
Рамона улыбается.
— То есть не неисправимо злой?
— Ну… сначала посмотрим, что покроет твоя страховка.
Солнце уже начинает садиться, а парковка постепенно заполняется посетителями. Рамона надевает солнцезащитные очки.
— Знаешь, — задумчиво произносит она, — Теперь у тебя есть мой номер. Наверное, и мне стоит иметь твой личный. На случай, если такое повторится.
Он трет ладонью шею сзади. Все остальное, что произошло сегодня, еще можно, при большом желании, отнести к его обязанностям в рамках программы помощи студентам. Он помог человеку, которому было плохо, а потом им обоим нужно было поесть. Просто получилось, что они сделали это вместе. Но дать личный номер студентке — студентке, которая назвала его сексуальным и благодарно прикоснулась к его руке, — это уже классический пример плохой идеи. Нарушение границ.
Но это именно та плохая идея, на которую ему очень, очень хочется согласиться.
Моральная дилемма для курса, который он никогда не станет преподавать.
— Ладно, Уайлдер. В следующий раз, когда застрянешь в туалете торгового центра, дай знать.
Она протягивает ему телефон, и он вводит свой номер. Через секунду ему приходит сообщение от нее. Три эмодзи:преподаватель, буррито и рулон туалетной бумаги .
А когда он привозит ее обратно к машине, она обещает делать домашние задания.

----------

10

10
Оставшись верной своему слову, до конца недели и почти до середины следующей Рамона становится образцовой студенткой. Она наверстывает чтение. Сдаёт пропущенные задания. И даже начинает участвовать в обсуждениях на занятиях, высказывая своё мнение об эпизодической и семантической памяти.
Она надеется, что Ник не жалеет о том, что дал ей свой номер. Он продолжает отвечать на её сообщения. Вчера вечером он даже сам первым написал, спросив, как поживает Джанет. В ответ Рамона отправила фотографию кошки, растянувшейся на её кровати в полосе солнечного света, на фоне мятого белого одеяла.
Рамона:вымоталась после своей 80-часовой рабочей недели и тяжкого бремени уплаты налогов
После этого она ненадолго запаниковала, осознав, что только что отправила своему преподавателю по психологии фотографию собственной кровати. Но он лишь поставил сообщению смеющийся смайлик.
На удивление, ей радостно от того, что в её жизни появился новый человек, с которым можно переписываться, даже если они обсуждают такую ерунду, как отзывы о бананорезках. Главное — не думать о том, что этот новый человек одновременно отвечает за её итоговую оценку в конце семестра и что руководствоUCLA , вероятно, не одобрило бы… чем бы это ни было. Хотя она убеждает себя, что, по сути, между ними ничего не происходит.
Ничего. Если не считать того раза, когда он увидел её дрожащей и сломленной в туалете, и того, что она рассказала ему о своих панических атаках. Когда он признался, что сам ходит к психотерапевту и рассказал о своём разводе.
Каждая такая деталь лишь сильнее разжигала в ней желание узнать его получше, разгадать загадку этого мужчины, который, возможно, вовсе её не ненавидит. Она чувствовала себя подсолнухом, невольно поворачивающимся к солнцу.
Есть ещё одна небольшая проблема: он чертовски привлекательный. Эти каштаново-рыжие волосы, глубокие глаза, очки в тонкой металлической оправе… Особенно когда на лице появляется легкая щетина. Особенно после того, как она сделала ему комплимент у фуд-трака с тако, и он залился таким неприлично ярким румянцем.
Особенно после того, как он назвал её притягательной.
Ну и что, если она немного запала на своего преподавателя? Ничего страшного.
В воскресенье вечером Рамона сидит за кухонным столом, надеясь, что её трио напитков — чай, бутылка зелёного сока и неизменная газированная вода из отдельного крана, который она специально установила на кухне, — помогут ей пережить работу над эссе по психологии о памяти. Волосы собраны в небрежный пучок, на ней самые уродливые и при этом самые удобные спортивные штаны.
Только вчера вечером она перебрала гардероб, сложила в коробку одежду, которая ей больше не подходит, чтобы отдать на благотворительность. Здоровье — сложное слово. Она до сих пор пытается понять, что оно значит лично для неё, особенно когда все эти блестящие кухонные гаджеты и идеально чистые кварцевые столешницы будто насмехаются над ней. Несколько месяцев назад она отказалась от услуг личного повара — решила, что больше не нуждается в такой роскоши и ей давно пора научиться готовить. Попробовала несколько роликов наYouTube , где обещали, что с этим справится даже ребёнок. Упс.
Теперь ей каждую неделю привозят готовые блюда, а иногда она просто заказывает еду. И добавляет в еженедельную доставку продуктов брокколини и мангольд, хотя понятия не имеет, что с ними делать.
Джанет трётся о её ноги, и Рамона наклоняется, чтобы погладить кошку.
— Я стараюсь быть хорошей студенткой, — говорит она.
Джанет тихонько мяукает.
Самый любимый звук на свете.
— Позже поиграем.
Она снова переводит взгляд на пустой документ Word с мигающим курсором.
И почти сразу — на телефон. На переписку с Ником.
На другом конце кухни Джанет лениво взмахивает хвостом, явно осуждая её. Впрочем, у Джанет всегда такой вид.
Наверное, ничего страшного, если она напишет ему об этом. Всё-таки вопрос по теме.
Рамона:кажется, последнее сочинение я писала ещё на тему «как я провела лето»
так что, думаю, пора переходить к чему-то посложнее
Ник:Ты даже не представляешь, как я этого жду. Твою работу я прочитаю первой.
Наверное, она заболела, потому что мозг мгновенно придал этим словам совсем другой смысл. Она представляет его в полутемной комнате, склонившегося над её работой, с расстегнутым воротом рубашки…
Она тихо стонет и стукается лбом о собственный кулак.
Он её преподаватель.
От этого фантазия становится только горячее.
Чёрт.
Рамона:ну всё, теперь на меня слишком большое давление!! придетсяпредставить, как я сижу, согнувшись над кухонным столом, в затертой до дыр пижаме, которая давно пережила лучшие времена и держится исключительно благодаря чудодейственной силе газированной воды
В какой-то степени она понимает, что делает, пусть в этом и нет ничего плохого. Вспоминает Бетти и её виртуальных поклонников. Рамона тоже не раз позволяла себе двусмысленные переписки, но никогда не строила отношения исключительно через экран. По той же причине она никогда не отправляла обнажённые фотографии — она просто никому не доверяла настолько, чтобы быть уверенной: они останутся только между ними.
Ни один из её парней никогда не казался ей человеком, который останется в её жизни надолго. Либо ей становилось с ними скучно, либо они понимали, что она не поможет их карьере так, как им хотелось, и тогда старались выжать из этих отношений всё возможное, прежде чем уйти. Не всегда открыто. Но она это чувствовала.
—Какая же ты ханжа, — любил поддразнивать её парень, с которым она встречалась после Зандера, выпрашивая хотя бы одну фотографию её груди, чтобы ему было с чем коротать время, пока она гастролирует. Только это ощущалось не как шутка, а как приговор.
Зандер Пэрриш.
Совсем не о нём ей хотелось думать сегодня вечером. Но теперь мысли уже не остановить.
Рассеянно она переводит взгляд сMicrosoft Word на браузер. Печатает имя Зандера. На экране тут же появляется его самодовольное лицо — слишком красивое для той добропорядочной детской передачи, в которой он снимался.
О костюмерше, о которой говорила Петра, нет ни слова. Она открывает одну новость за другой, каждый раз морщась при виде названияCalamityville . Либо история оказалась не такой громкой, как ей показалось сначала, либо его PR-команда настолько хороша, что сумела всё замять.
Ей неприятно от того, как всё это оседает внутри.
Тогда она вводит другое имя.
По запросу «Ник Наварро» сначала появляется несколько совсем других людей, и только пролистав страницу ниже, она находит его преподавательский профиль на сайтеUCLA . Там фотография и биография, посвящённая исключительно его академической карьере. То есть совсем не тому, что ей хотелось бы узнать. Даже его искренняя улыбка выглядит слишком доброй — будто он просто счастлив быть здесь. И это золотое кольцо в левом ухе… Интересно, когда он его проколол?
Мысль о том, что Ник будет читать её эссе, неожиданно становится прекрасной мотивацией. Ещё через пару часов она заканчивает финальную вычитку, проверяет грамматику и убеждается, что оформила все ссылки на источники. Чуть более довольная собой, чем следовало бы, она снова открывает их переписку.
Он всё ещё онлайн.
Она прикусывает внутреннюю сторону щеки и позволяет взять верх своему ид — той части личности, которая жаждет удовольствия и действует импульсивно.
Чистая психология.
Рамона:опять не спишь?
Ник в самом разгаре невероятно захватывающего вечера за проверкой работ, когда приходит сообщение от Рамоны, и именно в этот момент он наливает себе бокал виски. Он не большой любитель выпить, но когда-то они с Кэтрин вместе ходили на дегустации, и после поездки в Шотландию он полюбилMacallan . Теперь та поездка кажется воспоминанием из какой-то другой жизни. Эта бутылка — последняя, которую они привезли оттуда. Иногда ему хочется просто вылить её в раковину и навсегда забыть. Но психотерапевт считает, что ему стоит научиться снова получать удовольствие от вещей, которые когда-то приносили радость, не позволяя им неизменно вызывать болезненные воспоминания.
Поэтому он старается.
Полгода назад этотMacallan был бы для него символом их последнего совместного путешествия до того, как всё начало рушиться.
Теперь это почти просто бутылка виски.
Комната освещена мягким светом. Ник сидит за письменным столом напротив кровати, пока на проигрывателе крутится пластинкаThe Velvet Underground. Отодвинув стопку работ, он открываетGoogle . Стоит ему набрать«Рамона Уайлдер о», как поиск сам подставляет:Рамона Уайлдер, отношения Поморщившись от собственного любопытства, он нажимаетВвод .
Ради науки. Это исключительно исследовательский интерес.
Перед ним появляются десятки фотографий: Рамона улыбается рядом с пол дюжиной парней, которые кажутся почти одинаковыми. Сама Рамона выглядит иначе — более глянцевой. Потом он вспоминает, что существует ретушь. Он пытается разглядеть в этих снимках её несчастье, но, должно быть, она чертовски хорошо умела притворяться.
Та Рамона с фотографий, отмеченных водяным знакомGetty Images , совсем не похожа на девушку, которая бросила ему вызов в аудитории.
Или на ту, что ела с ним буррито на парковке торгового центра и сказала, что он горячий.
Словно она снова сидит рядом и шепчет это ему на ухо, Ник оттягивает воротник рубашки. Расстегивает еще одну пуговицу. Алкоголь уже даёт о себе знать — щёки начинают приятно гореть.
Ник:Исправлять все ошибки в твоей последней контрольной оказалось делом не быстрым.
Рамона:вообще-то я к ней готовилась!
Ник:Шучу. До твоей ещё не добрался.
А чем ты обычно занимаешься по выходным?
Рамона:ничем настолько скандальным, как ты наверняка себе представляешь.
я вообще ни с кем не встречалась с тех пор, как ушла со сцены. а ты?
Почему-то рядом с ней ему хочется говорить правду. Может, всё дело в том дне — в торговом центре и у фудтрака с тако. Рядом с ней совершенно нет ощущения, что тебя осудят.Уверенность… Обычно ему кажется, что она у него есть. Хотя, возможно, он тоже лишь делает вид.
Ник:Я немного пытался, но совсем потерял навык. Представь себе, за то время, что я не ходил на свидания, всё изменилось до неузнаваемости.
Рамона:ты начал встречаться со своей бывшей ещё в колледже??
Ник:На втором курсе.
Рамона:ого… да, тогда неудивительно, что многое изменилось. можешь потренироваться на мне. сделай мне комплимент
Он закатывает глаза. Делает ещё один глоток виски. Янтарная жидкость обжигает горло. С проигрывателяLou Reed поетSweet Jane.
Ник:Это будет звучать неискренне, если ты сама их выпрашиваешь.
Рамона:меня это устраивает.
неужели я тебе совсем не нравлюсь?
Это очень похоже на ловушку.
Ник:Разве тебя не включали в список самых красивых женщин года по версии People? Кажется, в 2024-м?
Рамона:в 2023-м. но я спрашиваю не журнал People. я спрашиваю тебя. вы считаете меня привлекательной, профессор?
Да. Определённо ловушка.
Он долго ничего не отвечает, прекрасно понимая, что вообще не должен продолжать этот разговор. Даже слишком резко вскакивает со стула, тянет мышцу в спине и, прихрамывая, начинает разминаться. Всё-таки в тридцать шесть тело иногда напоминает о возрасте. Очень привлекательно, ничего не скажешь…
Он давно пытается отрицать свои чувства, потому что в том, что его тянет к Рамоне, нет ничего особенного. Конечно, она красивая. Но дело ещё и в том, что она дерзкая и язвительно остроумная, заставляет его постоянно быть начеку. С ней никогда не угадаешь, что она скажет или сделает в следующую секунду. И ещё эти веснушки на её плече, о которых он изо всех сил старается не думать.
Признать, что она ему нравится, кажется ему каким-то унизительным.
Профессор и поп-звезда.
Рамона Уайлдер, снизошедшая до простого смертного.
Он едва не фыркает от нелепости этой мысли, потому что, что бы он сейчас ни чувствовал, невозможно представить вселенную, в которой это взаимно.
Наверное, именно поэтому — и благодаряMacallan — он решает: к чёрту.
Всё равно сейчас они будто существуют вне реального мира. Кто знает, может, она тоже сейчас сидит с бокалом.
Ник:Да.
Ник:Очень.
Он сам не понимает, зачем отправляет второе сообщение с этим очень, и тут же жалеет, словно добровольно передал ей ещё один патрон против себя. Он уже собирается удалить сообщение, но замечает, что она успела его прочитать.
Что ж. Всегда можно сменить имя и уехать из страны.
Рамона:тогда скажи: что бы ты сделал, если бы рядом сейчас сидела привлекательная девушка?
Ник:Смотря нравится ли ей такой парень, как я.
Рамона:допустим, нравится.
Господи .
Даже несмотря на то, что разговор совершенно гипотетический, полностью вымышленный — всё может закончиться очень плохо, поэтому он решает не заходить слишком далеко.
Ник:Тогда я бы поставил ей хорошие пластинки, расспросил бы о её жизни, приготовил бы ей ужин.
Он надеется, что это хотя бы немного её рассмешит.
Рамона:1 звезда из 5.
Рамона:ты правда совсем растерял навык
Похоже, ей нравится управлять разговором, поэтому он возвращает вопрос ей. Пусть теперь понервничает она.
Ник:А чего бы ты хотела?
На экране то появляются, то исчезают три точки, и с каждым разом сердце начинает биться быстрее.
Она ведь может сделать скриншот и показать его декану.
Да и без этого переписки уже, наверное, хватит, чтобы ему устроили серьезный разнос. Если не что похуже.
Рамона:ну, сначала я бы поблагодарила тебя за ужин. потом хотела бы, чтобы всё твоё внимание было только на мне.
может быть, ты сделал бы мне ещё один комплимент. если бы был сегодня особенно щедрым.
Ник:Ха-ха. «Неутомимая» считается комплиментом?
Рамона:меня устраивает.
Рамона:потом ты придвинулся бы ближе. и я тоже. может быть, нашёл бы какой-нибудь предлог прикоснуться ко мне — запустил бы руку в мои волосы или положил ладонь мне на талию.
ты бы начал дышать чуть быстрее.
зрачки расширились бы. тот самый идеальный взгляд, полный предвкушения, за мгновение до того, как ты меня поцелуешь. а потом… думаю, мне бы захотелось, чтобы ты немного потерял над собой контроль. мне хотелось бы увидеть, как выглядит твоё отчаяние.
гипотетическое, разумеется.
Ник:Разумеется .
Разум это понимает.
Но телу требуется это уточнение.
Молния на джинсах неприятно натянулась, лицо пылает. Он не ожидал, что она будет настолько… подробной. Ему казалось, они говорят о свидании, но Рамона увела разговор совсем в другую сторону — более телесную. Туда, где зрение начинает расплываться, пока он отчаянно пытается удержаться за остатки здравого смысла.
Рамона:может быть, мне захотелось бы, чтобы ты прижал меня к тому самому столу у себя в кабинете. вы вообще когда-нибудь такое делали, профессор?
Нет , — печатает он, понимая, что теперь уже никогда не сможет смотреть на свой рабочий стол как прежде.
Он, должно быть, уже пьян. Только этим можно объяснить, почему он не прекращает этот разговор. Для него это впервые.
Рамона:а потом… потом тебе наверняка захотелось бы расстегнуть мою рубашку.
Ник:Захотелось бы.
Рамона:ты начал бы целовать меня.
я бы запрокинула голову и сказала, как мне хорошо. хотя ты и сам это уже знал бы. потому что я бы стонала твоё имя.
И на этом исчезает последняя крупица его самообладания.
С сердцем, застрявшим где-то в горле, и рассудком, который уже наполовину сбежал в штат Мэн, он расстёгивает молнию на джинсах.
Обхватывает себя рукой — горячего, напряжённого, мучительно жаждущего облегчения.
У него кружится голова. Он представляет своё лицо у её груди. Её тело, прижатое к нему. Пьянящий аромат её духов.
В какой-то момент разговор перестал идти о безликой «какой-нибудь девушке».
Теперь речь шла именно о Рамоне.
И, господи, это опасно.
Ей двадцать шесть.
Она младше его на десять лет. На целое чёртово десятилетие, не говоря уже о том, что она его студентка.
И его профессор — как она сама не забывает напоминать в сообщениях.
Он и не подозревал, что ему может так нравиться, когда кто-то произносит это слово именно так. Но, чёрт возьми, ему это нравится.
Ей двадцать шесть и она знаменита.
И, возможно, просто играет с ним.
Но он уже очень давно не чувствовал себя настолько живым. Последние несколько лет он отчаянно пытался сделать счастливой женщину, которая уже решила уйти.
Настолько желанным.
Даже если всё это все не по настоящему.
Рамона:хотя, может быть, мне захотелось бы сначала немного тебя помучить. мне кажется, тебя было бы очень весело дразнить. (гипотетически) (в образовательных целях)
Эти уточнения в скобках почти не доходят до сознания.
Проклятый виски.
Подталкивает его к плохим решениям. Хорошо хоть бутылка почти закончилась.
Ник:Могла бы. Или могла бы позволить мне медленно провести ладонями по твоим бёдрам… и задрать твою юбку.
Рамона:я что, в юбке?
Ник:Да. Чтобы показать эти невероятные ноги и чтобы мне было проще прикоснуться к тебе там, где ты
этого так хочешь.
Рамона:потому что тебе хотелось бы почувствовать, насколько я мокрая.
Ник:И насколько?
Он не понимает, смеётся ли она над ним, когда приходит ответ.
Рамона:да. очень.
Ему уже всё равно.
Он сжимает себя крепче. Движения становятся быстрее.
Сообщения перестают приходить, и теперь он почти уверен, что она делает сейчас то же самое. Эта мысль хоть немного уменьшает чувство грязной вины, пока он продолжает ласкать себя, гадая, пользуется ли она рукой или игрушкой, искажено ли её красивое лицо удовольствием.
Покраснела ли она хоть немного.
Или даже сейчас сохраняет то самое невозмутимое, слегка насмешливое выражение лица, медленно раздвигая ноги.
Интересно, она делает так постоянно?
Или он первый?
В их переписке нет почти ничего откровенного — едва ли выше рейтинга PG-13, — и всё же она пробудила в нём что-то почти звериное.
Она всегда так безупречно владеет собой, что одна мысль о том, как она могла бы полностью отпустить контроль, едва не выводит его из строя.
Может быть, в этом они похожи.
Оба готовы держаться за контроль любой ценой.
Он уже совсем близко.
В основании позвоночника всё сильнее нарастает лихорадочное напряжение.
Господи…
Она была бы такой красивой.
Её невероятные волосы рассыпались бы по подушке. Его лицо — между её ног.
Он сдержанно стонет, представляя, как её бёдра выгибаются над идеально белой кроватью. Щёки пылают густым румянцем. Она дрожит, стараясь продержаться ещё немного.
Ещё не сейчас.
Почти…
Ещё несколько движений и напряжение наконец срывается. Он кончает себе в ладонь, сквозь стиснутые зубы выдыхая глухое ругательство.
Постепенно реальность возвращается.
TheVelvet Underground продолжает играть на проигрывателе.
Перед ним лежит стопка непроверенных работ.
Он влип. По-крупному.
И тут телефон загорается ещё раз.
Рамона:спокойной ночи, профессор

----------

11

11
Этого она точно не ожидала.
Рамона готова поклясться, что, проснувшись на следующее утро, всё ещё краснеет. Кожа покалывает, будто между её ног по-прежнему он, а не маленькая вибрирующая силиконовая игрушка.
Неожиданно, приятно и немного безрассудно.
Идеальное сочетание.
Может быть, теперь её увлечение им наконец пройдёт, думает она, принимая душ и никак не в силах перестать представлять Ника — такого взволнованного, возбужденного, читающего её сообщения, пока перед ним лежит целая гора работ.
Может быть, она наконец исцелилась, надеется она, взбивая себе смузи.
Она даже перечитывает их переписку при беспощадном утреннем свете. Да, её нельзя назвать совсем уж невинной, но и откровенной она тоже не была.
Вполне возможно, что после её последнего сообщения он просто вернулся к проверке работ.
И всё же — вовсе не потому, что начало октября выдалось неожиданно тёплым, а не из-за его сообщений, — она бреет ноги, наносит на них лосьон и надевает юбку до середины бедра. Такую, которую ещё до всего этого носила бы, даже не задумываясь. И понимает, что ей до сих пор нравится, как она в ней выглядит.
По дороге на занятия она негромко подпевает альбому Арли Джей, который поллучил «Грэмми».
Она твёрдо намерена не чувствовать неловкости. До тех пор, пока Ник не появляется в аудитории с опозданием на несколько минут и сердце не проваливается куда-то вниз.
Одним словом — он выглядит ужасно.
Рубашка наполовину выбилась из брюк. И не так, как было модно пару лет назад, а просто небрежно. За эту четверть она достаточно часто смотрела на него, чтобы знать: он всегда аккуратно заправляет рубашку.
Он даже застегнул одну из нижних пуговиц неправильно.
Челюсть напряжена так сильно, что ей невольно приходит в голову мысль: неужели он всю ночь лежал без сна, стискивая зубы, как иногда делает она сама, когда тревога становится невыносимой?
Под глазами залегли лиловые круги, волосы взъерошены и всё ещё влажные после душа.
В иной ситуации это выглядело бы даже мило.
Если бы она не была так обеспокоена.
Но хуже всего то, что он избегает её взгляда.
И вся уверенность, с которой она утром надела эту юбку, исчезает без следа.
Чёрт .
Рамона может сколько угодно сомневаться в собственной способности справляться с жизнью, но уж что она умеет — так это заставлять мужчин желать её.
Пока дело не доходит до поцелуев, секса, до всего физического, она всегда полностью контролирует ситуацию. Неважно, что реальность после этого зачастую оказывается куда менее впечатляющей, чем фантазии.
Но Ник совсем не похож на её бывших.
Во-первых, он вообще не её парень. Во-вторых, он не охотник за знаменитостями.
Таких обычно видно сразу — отчаяние буквально написано у них на лице.
На лице Ника сейчас написано совсем другое.
Сожаление .
— Простите за опоздание, — говорит Ник, безуспешно пытаясь снять сумку через плечо, а ремень всё время цепляется, бедняга. — Попал в пробку. Начнём с третьей главы, хорошо?
Тревор поднимает руку.
— Мы её закончили ещё на прошлом занятии.
Ник несколько раз моргает.
— Точно. Кажется, сегодня голова немного не работает. Тогда… раздам вам проверенные работы, а потом посмотрим, будут ли вопросы…
Когда он кладёт её работу на парту, сверху лежит стикер. Жирными красными буквами написано:
ПОСЛЕ ПАРЫ ЗАЙДИ КО МНЕ.
О, чёрт.
На этот раз он точно её выгонит. Скажет отказаться от курса, потому что после их переписки всё стало слишком странно.
А переводиться уже поздно, значит, она отстанет и не сможет закончить обучение вовремя…
А ведь ей только-только начало здесь нравиться.
После того как Ник отпускает студентов, она специально сначала идёт в туалет, стараясь как можно дольше откладывать неизбежное.
Потом разглаживает юбку, убеждается, что в зубах ничего не застряло, и отправляется навстречу своей судьбе.
Стучит в дверь кабинета с тем спокойствием, которое очень надеется изобразить убедительно.
Дверь открывается почти сразу.
Его волосы выглядят ещё более растрепанными, чем на занятии, словно он бесконечно запускал в них руки. Очки немного съехали набок, а выражение лица с нахмуренными бровями она никак не может понять.
Почти…неуверенное.
— Остальные ваши студенты тоже бывают в этом кабинете так часто, как я? — спрашивает Рамона, стараясь говорить непринуждённо, и прислоняется лопаткой к двери, когда закрывает её за собой. — Мне начинает казаться, что ко мне какое-то особое отношение. Хотя вы обещали прямо противоположное.
— Приемные часы у меня три раза в неделю, — отвечает он. — Я всегда доступен для студентов.
— Да. Конечно. Это… похвально. Очень… по-профессорски.
Болтать без умолку совсем на неё не похоже.
— Кажется, именно так обо мне и написали наRateMyProfessor.com , — уголок его губ едва заметно приподнимается.
Чёрт . Какой же он милый. Несколько секунд они молча стоят у двери.
Она машинально перебирает пальцами кончики волос, а он следит взглядом за каждым её движением.
— Я загуглил тебя, — неожиданно признаётся он, словно пытаясь разрядить напряжение.
Теперь уже её очередь сорваться. Она едва не смеётся.
Такого ответа она точно не ожидала.
— Правда? И нашёл что-нибудь интересное?
— Ты не сердишься?
— Я и так была уверена, что ты это сделаешь. По крайней мере, теперь я знаю, что ты не продал ничего личного прессе. Моё нервное срыв в торговом центре, маска Шрека, буррито…
Он резко отшатывается, приоткрыв рот.
— Ты же понимаешь, что я бы никогда…
Она поднимает руку, останавливая его.
— Понимаю. Правда.
Потому что, хотя они знакомы всего несколько недель, в этом она уверена абсолютно.
— Я тоже тебя загуглила.
— На вручениях премий и светских вечерах я не бываю. Наверное, это было очень скучно.
Она качает головой и делает шаг вперёд.
В тесном кабинете его запах кажется особенно насыщенным — тёплым, древесным. Дыхание у него слегка сбивается.
Она уже чувствует, как по венам снова разливается это знакомое ощущение власти. То самое чувство, которое всегда возникало, когда мужчины начинали нервничать рядом с ней, путаться в словах.
В конце концов, после вчерашнего вечера она знает: он её хочет.
Даже если сам отчаянно пытается убедить себя в обратном. Может быть, именно это сейчас нужно им обоим.
— Я смотрела твою страницу на сайтеUCLA . Там есть фотография… волосы у тебя там…
Она поднимает руку и, не отводя взгляда от его глаз, осторожно поправляет несколько рыжевато-каштановых прядей.
Его резкий вдох эхом отдаётся и в её собственной груди.
— Вот так. Гораздо лучше.
Ник почти не дышит, думая, что всё это ему снится. То чувство полной потери контроля, которое накрыло его прошлой ночью, вернулось — только теперь оно в миллион раз сильнее, когда Рамона стоит так близко. Её духи, шампунь или, может быть, её собственный запах настолько одурманивают, что он не смог бы перечислить четыре стадии когнитивного развития по Пиаже, даже если бы очень постарался.
Этот разговор уже давно должен был закончиться, но он никак не может подобрать нужные слова. Проснувшись утром после мучительной ночи, во время которой ему приснилось, будто их переписку разослали всему университету в общей рассылке, он твёрдо решил положить этому конец. Но сейчас его мозг больше напоминает суп из нейронов, чем нормально работающий орган.
— Уайлдер, — говорит он. Предупреждение. Предостережение.
Слава богу, её руки больше не у него в волосах. — Нам нужно поговорить о вчерашнем вечере.
Рамона кивает и делает шаг назад, увеличивая расстояние между ними. В этой короткой юбке, чтобы показать эти невероятные ноги, он не был уверен, что ему хватит силы воли сделать то, что необходимо.
Наверное, она понимает, насколько серьёзно он настроен, потому что тоже немного сбавляет напор.
Хотя по-прежнему выглядит так, будто могла бы съесть его живьём, а потом попросить сказать спасибо.
— Ты прав. Ты просто был добр ко мне. Забрал меня, отвёз к машине, потом мы переписывались, и, кажется… я увидела то, чего на самом деле не было. — она тяжело выдыхает. — Прости.
Ник долго молчит, прежде чем снова заговорить.
— Тебе не за что извиняться. — потому что, пусть всё и начала она, он участвовал в этом более чем охотно. — Я беру ответственность на себя. Этого не должно было случиться.
— А… — её голос мгновенно холодеет. — Понятно. Мы ведь почти не знаем друг друга.
— Я не это…
Он осекается и проводит ладонью по лицу.
Опять небрит. Совсем не так он предпочитает выглядеть. Наверное, это даже символично — для всей этой грязной истории.
— Если бы кто-нибудь увидел нашу переписку… я мог бы очень многое потерять.
— Твоё бессрочное место.6 Чёрт… Я об этом даже не подумала.
— Всё нормально. Правда. Мы оба были немного навеселе…
— Я не пью.
Эти слова обрушиваются на него, словно ведро ледяной воды. Получается, все те сообщения она писала совершенно трезвой?
Он был уверен, что она просто не могла… не могла испытывать к нему симпатию.
Он мысленно стонет.
Господи, даже его мысли сейчас звучат как у старшеклассника.
— Что? — спрашивает она. — У тебя такой вид, будто ты пытаешься понять, кто вообще разрешил Тревору записаться на этот курс.
— Просто… я не понимаю, почему ты… то есть…
Это вовсе не тот вопрос, который ему следовало задавать. И ответ всё равно ничего не изменит.
Если уж на то пошло, ему вообще не следует задавать никаких вопросов. Ему следует открыть дверь и попросить её уйти.
Но то, как она сейчас смотрит на него…
Эти упрямые глаза. Эти россыпи веснушек.
Ещё одна прячется чуть выше её левого колена. Она делает его до смешного слабым.
При его словах её красивые губы трогает улыбка. Словно она почувствовала, что между ними что-то изменилось. Словно теперь, когда он открыл карты, она намерена воспользоваться этим сполна.
— Потому что ты добрый.
Она подходит ближе и касается его полузаправленной рубашки.
Тянет за край, окончательно вытаскивая её наружу.
У него перехватывает дыхание.
— И потому что ты сексуальный. Причём, мне кажется, совершенно не специально. И потому что мне нравится, как легко я могу тебя смутить.
Она…считает его сексуальным.
О, его префронтальная кора сейчас окончательно перестала функционировать.
— Ничуть, — врёт он.
— Правда?
Ещё один шаг.
Её тёмный цветочный аромат словно запирает его на месте.
Она кладёт ладонь ему на грудь, прямо поверх сердца. Он невольно выдыхает от этого прикосновения.
Тук-тук.
Тук-тук.
— Тогда почему у тебя так быстро бьётся сердце?
— Это семейное. Наверное, стоит провериться у врача.
Она поднимает руку к его щеке. Проводит по щетине ногтями, выкрашенными в чёрный.
Господи…
Даже это простое прикосновение кажется непозволительно приятным.
— И лицо у тебя горячее.
— Термостат сломался.
— Тогда, наверное, стоит вызвать техническую службу.
Она едва сдерживает улыбку и совершенно очевидно получает удовольствие от происходящего.
Всё, что он чувствовал прошлой ночью, возвращается с новой силой.
Это пьянящее ощущение того, что его хотят. После стольких лет.
Будто он стоит на самом краю обрыва.
И одновременно горит заживо.
Его взгляд невольно опускается к её губам, которые всегда готовы отпустить очередную колкость.
— Уайлдер… — снова произносит он.
Но теперь в этом слове уже нет предупреждения.
Только капитуляция.

----------

12

12
Он почти не успевает осознать происходящее, как его губы уже накрывают её. Ник и сам не понимает, кто из них первым сократил расстояние, знает только одно — чёрт возьми, как он рад, что этого расстояния больше нет. Её тело прижимается к нему, его ладони ложатся ей на щёки, притягивая ещё ближе. Ещё ближе.
Он не должен хотеть её так. Не может хотеть её так.
И всё же каждое движение её губ убеждает его, что, возможно, всё-таки может.
Когда её спина ударяется о дверь, остатки здравого смысла окончательно покидают его.
Целовать Рамону — это пьяняще, хаотично и совсем не изящно. Она сжимает в кулаках его рубашку, позволяя ему сильнее прижимать её к двери. Приоткрывает губы навстречу его поцелую. Он готов стать зависимым от её сбившегося дыхания, от тихого стона, который срывается с её губ, когда он слегка прикусывает её нижнюю губу.
Кажется, такого первого поцелуя у него ещё никогда не было.
Он наконец позволяет себе то, о чём мечтал с их самой первой встречи, — запускает пальцы в её волосы.
Чёрт…
Это просто невероятно. Густые. Мягкие.
Их так много.
— Вам нравятся мои волосы, профессор? — шепчет она.
В ответ у него вырывается стон, уже едва похожий на человеческий.
Это неправильно. Совершенно недопустимо. Самый несвойственный ему поступок за всю жизнь.
И он не может остановиться.
Рамона перехватывает инициативу, и, возможно, именно так всё и будет между ними — бесконечная борьба за власть. Она заставляет его шаг за шагом отступать назад, пока они не оказываются вплотную к его столу, и он едва сдерживает улыбку, понимая, что она задумала.
Одним быстрым движением он разворачивает их местами, усаживая её на край стола, не отрываясь от её губ, одновременно сметая всё лишнее в сторону.
Бумаги.
Канцелярские принадлежности.
Да зачем ему вообще дырокол на три отверстия? Когда он в последний раз пользовался папкой-регистратором?
Всё летит в сторону.
Что-то падает на пол.
Ник никогда не считал себя особенно ловким, тем более за последний год.
Но когда он поднимает её на стол, а она сама чуть отодвигается назад, освобождая для него идеальное место между своих ног, ему кажется, будто всё это время он просто ждал именно этого момента.
Ждал её.
С прошлой ночи у него почти не было времени фантазировать об этом.
И теперь он боится, что все его фантазии были жалкой пародией на реальность.
Потому что то, как она выглядит сейчас…
Припухшие от поцелуев губы.
Роскошная копна волос.
Грудь, часто вздымающаяся от дыхания…
Он тихо выругивается.
— Совсем как представлял? — выдыхает она, ещё шире разводя ноги и притягивая его ближе.
Тетрадь соскальзывает со стола на пол.
— Лучше. Гораздо лучше.
Только сейчас он понимает, что до сих пор не снял очки, пока покрывает поцелуями её челюсть, а её руки уже скользят под его рубашку, к пояснице.
Ему почти не хочется останавливаться даже ради того, чтобы снять их.
Вдруг за это мгновение кто-нибудь из них успеет прийти в себя.
А он не хочет упустить ни одной детали.
— Ты прекрасно знала, что делаешь, — шепчет он ей в шею. — Когда пришла в этой юбке.
Её улыбка способна убивать.
— Сработало?
Эта девушка когда-нибудь его погубит.
Хотя…
Не самый плохой способ умереть.
Что, чёрт возьми, происходит ? — пытается достучаться до него внутренний голос, но логика уже проиграла. Она сама сказала — они почти не знают друг друга.
И всё же ему кажется, будто все его чувства проспали несколько лет, а Рамона стала самым прекрасным будильником на свете.
Он проводит ладонью вверх по её ноге, под край юбки. Гладкая кожа. Мягкая.
Изгиб колена.
Она обвивает его ногами, сильнее впиваясь каблуками ему в спину, чем следовало бы, но он неожиданно понимает, что ему даже нравится эта боль.
Рамона Уайлдер привыкла получать всё, чего захочет.
И сейчас, по совершенно необъяснимой причине, она хочет именно его.
А значит, он хочет её не меньше.
Он задирает край её юбки, прижимаясь к ней бёдрами, плотная ткань его джинсов трётся о тонкий шёлк её трусиков.
И…Боже.
Вот, значит, что такое эйфория.
Он едва узнаёт собственные хриплые, сорвавшиеся звуки, вырывающиеся из груди. И невольно задаётся вопросом, не чувствует ли она того же самого, когда с её губ срывается поток непристойных слов в тот миг, когда он попадает именно туда, куда нужно.
Поэтому он делает это снова.
Он склоняется к её шее.
Господи…
Она сладкая на вкус везде.
— Можно?.. — спрашивает он, касаясь губами её ключицы, пока пальцы замирают на верхней пуговице её блузки.
— Да. Пожалуйста.
Этого разрешения ему достаточно.
Он торопливо, почти неловко начинает расстёгивать пуговицы. Когда блузка наконец распахивается, он на мгновение замирает, прижавшись лбом к её лбу.
Потому что…Чёрт.
У неё невероятно красивая грудь.
Полная, округлая.
Почти выскальзывающая из чашечек бюстгальтера, а тёмные соски отчётливо проступают сквозь полупрозрачную розовую ткань.
Если сегодня ему действительно суждено умереть, он хочет насладиться каждой секундой.
Первым делом он касается губами россыпи веснушек над её правой грудью.
Это всё самообладание, которое у него ещё осталось.
Потом накрывает губами сосок, одновременно лаская второй большим пальцем поверх ткани бюстгальтера.
Она тихо вздыхает, когда он оттягивает кружево вниз, открывая себе больше пространства.
А потом, кажется, едва слышно всхлипывает, когда он втягивает сосок между зубами.
Она такая невероятно отзывчивая, что это кажется почти нереальным. Словно любое, даже самое лёгкое прикосновение приносит ей удовольствие.
У него так кружится голова, что он сам не понимает, как ещё держится на ногах.
И хотя сейчас ему больше всего на свете хочется довести её до самого края, а потом помочь переступить его, он не уверен, что заслужил это.
Потому что… не может же он быть настолько хорош.
Но постепенно что-то меняется. Он чувствует, как напрягается её тело.
Когда она поднимает на него затуманенный взгляд, то слегка отталкивает его от своей груди и тянется рукой к его джинсам.
— Хочешь, чтобы я встала перед тобой на колени? — спрашивает она тем хриплым, придыхающим голосом, которого он ещё никогда от неё не слышал.
— Что?.. Что?
— Хочешь, чтобы я встала перед тобой на колени, — повторяет она уже без вопросительной интонации. — Если ты собираешься кончить, можешь сделать это мне на грудь или на ягодицы…только, пожалуйста, не на лицо.
Ник просто смотрит на неё.
Потом машинально поправляет очки.
Он едва способен осмыслить сами слова, не говоря уже о том, чтобы понять их смысл.
То, как соблазнительно она это произнесла…Будто играла роль.
В этом было что-то механическое.
Будто…
Будто ей уже приходилось говорить такое раньше. Будто кто-то не уважал её границы.
Когда он ничего не отвечает, ужас медленно проступает у неё на лице.
— Господи… — она закрывает лицо ладонью. — Я всё испортила, да? Не надо было… не надо было просто предполагать. Прости. Я… я лучше пойду.
С какими же ублюдками она встречалась?
Неужели она всерьез считает, что всё это должно быть только ради его удовольствия?
Что её удовольствие — дело второстепенное?
— Нет, нет, — быстро говорит он.
Ему хочется просто обнять её.
Он осторожно берёт её за руку, убирая ладонь с лица, отчаянно желая показать, что ей совершенно нечего стыдиться.
Целует её ладонь. Потом румяную щёку.
И тут же пугается, что это, возможно, слишком интимно по сравнению с тем безумством, которое только что происходило между ними.
— Дело не в том… что я этого не хочу. — он тяжело сглатывает, тщательно подбирая слова. — Просто… сначала я хотел бы прикоснуться к тебе. Если ты не против.
— А… — тихо произносит она. — Конечно. Да.
Но особого энтузиазма в её голосе не слышно. Она продолжает, словно пытаясь убедить саму себя:
— Только должна предупредить… со мной не так-то просто.
Он усмехается.
— Я и не думал, что будет просто.
Когда она снова целует его, притягивая за подбородок ближе, этот поцелуй ощущается совсем иначе. Тяжелее. Глубже.
— Ты уверена? — шепчет он ей в губы.
Она кивает.
— Прости… Давай просто забудем всю ту странную ерунду, которую я наговорила.
Он готов забыть.
Хотя внутри всё немного сжимается от мысли, что её первым порывом было думать только о нём. Ему хочется сказать, что он скорее сам оказался бы перед ней на коленях — именно это он представлял прошлой ночью, когда окончательно потерял над собой контроль.
Она снова растворяется в его объятиях, пока он медленно проводит ладонью вверх по её ноге и слегка сжимает бедро.
Подтягивает её ближе к краю стола.
Он будет не спешить.
Будет дразнить её.
— Так нормально? — спрашивает он, проводя пальцами по шву её трусиков.
Он чувствует её.
Горячую, влажную, жаждущую.
Но дальше он не двинется, пока не услышит её самое искреннее…
— Да, — выдыхает она ему в шею.
Одним пальцем он осторожно отодвигает тонкую ткань — почти такую же невесомую, как её бюстгальтер.
Чёрт…
Она уже такая мокрая, что ему приходится буквально проглатывать отчаянные стоны. Она ощущается невероятно.
Тёплая, скользкая, раскрывающаяся ему навстречу.
Нереальная.
Он медленно и сосредоточенно проводит пальцем вдоль её складок, пока она сжимает в кулаках его рубашку.
Сдерживает выдохи, закусывая губу.
Она сказала, что с ней непросто?
Что ж.
Значит, он сделает всё возможное.
— Так хорошо? — спрашивает он, когда кончиком пальца касается её клитора, отчего с её губ срывается тихий вздох.
— Чуть быстрее.
Он ускоряет движения.
Она запрокидывает голову, открывая шею.
Он тут же прижимается к ней губами.
— Вот так… именно так…Боже…
Кажется, он мог бы кончить уже сейчас.
Просто от того, что его рука у неё под бельём.
Никогда ещё он не чувствовал себя настолько потерявшим контроль.
Настолько захлёстнутым ощущениями.
Её запах. Её кожа.
Эти невероятные, бесстыдные звуки, которые она издаёт.
Он осторожно вводит в неё палец, наслаждаясь её стоном. Потом глубже. Ещё глубже. Её руки судорожно цепляются за его рубашку так, будто она в любую секунду готова разорвать её.
Они находят общий ритм.
Её бёдра едва заметно двигаются навстречу его руке, пока большой палец продолжает размеренно ласкать клитор.
— Я… я уже почти… — выдыхает она, словно сама удивляется этому.
Он ускоряется.
Его член болезненно упирается в джинсы, сердце грохочет о рёбра.
За всю свою чёртову жизнь он ещё никогда не был настолько одержим желанием добиться своей цели.
— Господи… Ты… — он ищет подходящее слово, а она в этот момент тихо всхлипывает, будто заранее ждёт похвалы. — …такая потрясающая.
Она заслуживает куда более красивого эпитета, и ему почти неловко от того, насколько банально это звучит.
Но ей, кажется, всё равно.
Опущенный взгляд, спутанные волосы, расстёгнутая блузка.
Она буквально движется навстречу его руке, а её бюстгальтер совершенно не справляется со своей задачей.
Если у них когда-нибудь ещё будет такой шанс, он прочитает ей целый словарь синонимов.
Когда он осторожно добавляет второй палец, всё её тело вздрагивает.
Она сильнее сжимает ворот его рубашки, прижимаясь лицом к его груди.
Он твёрдый, как сталь, но сейчас способен думать только о Рамоне. Одна рука лежит у неё на затылке, запутавшись в волосах.
— Пожалуйста… — шепчет она.
И он просто не может поверить, что Рамона Уайлдер сейчас лежит перед ним на его столе и…умоляет.
— Значит, иногда ты всё-таки умеешь быть вежливой.
Именно эти слова становятся последней каплей.
С её губ срывается судорожный вдох, она прячет лицо в его рубашке…
Чёрт возьми.
Это, пожалуй, самый прекрасный звук, который он когда-либо слышал.
Она дрожит в его объятиях.
Пытается восстановить дыхание.
Ему кажется, будто он переживает этот момент вместе с ней.
Он гладит её по волосам, придерживая ладонью затылок.
Он уже знает, что сегодня ночью, лёжа один в постели, будет снова и снова вспоминать этот звук.
Постепенно её дыхание выравнивается.
Но лицо она всё ещё прячет у него на груди, словно пока не готова посмотреть ему в глаза.
И это нормально, пусть не спешит.
Хотя ему ужасно жаль, что он не видел её лица в тот момент.
Когда она наконец поднимает голову, у него перехватывает дыхание.
Щёки пылают ярким румянцем.
А её смущённая, довольная улыбка попадает ему прямо в сердце.
Она резко притягивает его к себе и жадно целует.
Её ладонь опускается к ширинке его джинсов.
У него вырывается глухой стон.
— Рамона… — с трудом произносит он, только сейчас понимая, что впервые назвал её по имени.
И в этот момент в дверь стучат.
Ник отскакивает от стола так, будто его вот-вот поймают.
Хотя…Именно это сейчас и может произойти.
Студентка. Полураздетая. В его кабинете.
Рамона мгновенно сводит ноги вместе и спрыгивает на пол.
— Чёрт… — бормочет она, торопливо застёгивая блузку.
Дверь ведь даже не заперта.
Эта мысль обрушивается на него словно пятидесятитонная наковальня.
Слова «чёрт» явно недостаточно, чтобы передать весь ужас происходящего.
Молниеносно он начинает приводить кабинет в порядок. Собирает бумаги. Возвращает всё на место.
Поднимает дырокол…
И тут же роняет его обратно — руки дрожат слишком сильно.
Рамона в углу поспешно поправляет волосы.
— Секунду! — громко говорит он. — Я… я только закончу письмо!
Ну конечно .
Те самые чрезвычайно важные письма, которые требуют полной приватности и панических криков.
— Ничего страшного, зайду позже! — весело отвечает голос за дверью, ни о чём не подозревая.
Шаги постепенно удаляются.
Они оба одновременно выдыхают. Пытаются успокоиться.
И именно тогда до них наконец доходит.
Что они только что сделали.
Что кто-то мог это увидеть.
Что это будет означать для его работы.
— Мне лучше уйти, — тихо говорит Рамона, поднимая свою огромную сумку.
— Не обязательно…
Он не хочет, чтобы всё закончилось именно так.
Не хочет, чтобы она решила, будто сделала что-то ужасное.
— Обязательно.
Она быстро оглядывает кабинет, убеждаясь, что всё снова выглядит как прежде.
Даже её волосы каким-то чудом кажутся художественно растрёпанными, будто так и было задумано.
— Это было…
Она так и не находит нужного слова.
Фраза повисает в воздухе. Незаконченная.
Ему отчаянно хочется вернуть время назад.
Всего на пять минут.
Когда она задыхалась на его столе, а всё остальное перестало существовать.
— Приятного чтения моей работы, — говорит она. — Мне кажется, это лучшее эссе, которое я когда-либо написала.
И с этими словами выходит за дверь.
Лишь позже, когда он собирает книги перед уходом, его пальцы касаются тонкого кружева.
Она спрятала свои трусики в его сумку.

----------

13

13
Уведомление отVariety прилетает ей на телефон словно ракета — прямо посреди занятия по морской биологии.
Спустя тридцать минут Рамона уже направляется в офис Петры.
— Петра сейчас на встрече, — сообщает администратор — безупречно ухоженный молодой человек, у которого не шевелится ни единая мышца на лбу.
— Не могли бы вы сказать ей, что я подожду? — Рамона перебирает ремешок своей сумки, переносит вес с одной ноги на другую. В этом месте у неё всё начинает зудеть под кожей. Она знает, что больше не стоит у кого-то на первом месте. И до сих пор не привыкла к этому ощущению.
По крайней мере, сегодня она надела запасную пару трусиков, которую всегда носит в сумке — привычка, оставшаяся после Инцидента наBillboard Music Awards 2022 года. Наверное, это многое говорит о её жизненных приоритетах: в сумке всегда есть запасное бельё, но никогда — бутылка воды, ручка или хотя бы клочок бумаги. Над этим определённо стоит поработать.
— Если между встречами с другими клиентами у неё найдётся свободная минутка — конечно.
Может, ей просто показалось это ударение на слове «другими».
А может, и нет.
Поэтому она устраивается в зоне ожидания — месте, где когда-то чувствовала себя в безопасности, искренне веря, что Петра и её команда заботятся исключительно о её интересах и делают всё возможное, чтобы её имя оставалось незапятнанным. Теперь даже растения с острыми листьями кажутся ей слишком агрессивными.
— Рамона?
Она оборачивается и видит, как с другого конца комнаты ей машет Арли Джей — бывшая инди-звезда, ставшая поп-исполнительницей мирового масштаба.
— Арли? Да ладно, чёрт возьми.
Арли тут же подходит и крепко её обнимает. От неё пахнет пачули и зелёным чаем — запах, который мгновенно успокаивает. В ней всегда было что-то от Матери-природы: мягкость, уют, лёгкий кантри-настрой и удивительный талант писать по-настоящему катарсические бриджи. Это объятие приносит куда больше облегчения, чем должно, учитывая, насколько Рамона нервничает уже от одного присутствия здесь.
— Поздравляю с победой наVMA , — искренне говорит Рамона.
Арли скромно убирает за плечо клубок клубнично-русых кудрей — с такой естественной скромностью, которой у Рамоны никогда не получалось добиться.
— Без тебя всё было уже не то.
Наверняка она просто вежлива.
Арли Ярошевич всего на год младше неё, и во время тураSilhouettes пару лет назад — тура в поддержку альбома, который с треском провалился, — они были почти неразлучны. Тогда музыкальные издания называли её «более молодой и более хиппующей Кейси Масгрейвс», пока её прорывной альбом в начале этого года не побил все возможные рекорды и не стало очевидно: ей больше не нужны никакие сравнения.
— Мы так давно не виделись, — с неподдельной теплотой говорит Арли. — Ты потрясающе выглядишь.
Послеоргазменное сияние? — мелькает у Рамоны, когда она благодарит её, хотя ей совсем не хочется впускать мысли о Нике в этот офис.
Ни его идеальный рот. Ни слегка кривые очки. И уж точно не то, что он вытворял своими пальцами.
Нет.
Эти воспоминания заслуживают более безопасного места, где она позже сможет спокойно разложить их по полочкам и часами думать, что же всё это значит.
Если вообще что-то значит.
— Надеюсь, ты наконец-то как следует отдыхаешь, — продолжает Арли. — Последние несколько лет у тебя был просто адский график. Даже представить не могу.
— У тебя этот год тоже сложно назвать спокойным.
Арли лишь отмахивается, будто всё это — обычная часть работы.
Рамону болезненно кольнула зависть к тому, как легко Арли, кажется, со всем справляется. А может, она просто ещё не дошла до самого тяжёлого этапа.
Эта мысль тут же вызывает чувство вины.
Она бы никому такого не пожелала.
Но Арли умная.
В её команде нет родственников, и каким-то образом ей удалось избежать той чудовищной сексуализации, которая преследовала Рамону с самого начала карьеры.
Рамона искренне рада за неё.
И одновременно не понимает почему.
Арли объективно потрясающе красива — с естественными кудрями и неизменной любовью к джинсам, идеально подчёркивающим фигуру.
С самого начала карьера Рамоны строилась вокруг истории «звезда детского телевидения взрослеет». Рамона Уайлдер больше не ребёнок. Можно ли нам уже официально считать Рамону Уайлдер сексуальной?
Вся история Арли всегда была почти исключительно про музыку. Иногда Рамона задаётся вопросом: были бы хоть кто-нибудь из них настолько знаменит, если бы не был красив?
Если бы вместе с разбитым сердцем им не приходилось продавать ещё и собственную внешность — в одной идеально упакованной мечте. Потому что если человек, который выглядит вот так, тоже может страдать из-за любви…
Значит, жизнь действительно одинаково несправедлива ко всем.
— Чем ты сейчас занимаешься? — спрашивает Арли. — Нам всем ужасно любопытно.
— Вообще-то… учусь.
— Да ну? Серьёзно? Вот это круто. — в её сумке начинает вибрировать телефон, и Рамона даже не пытается представить, сколько там непрочитанных сообщений. — Мне пора бежать. Но нам обязательно нужно как-нибудь пообедать. Поболтаем. Я тебе позвоню.
— Конечно, — отвечает Рамона, чувствуя, как сердце уходит в пятки.
Обедать с девушкой, чья карьера стремительно взлетает именно в тот момент, когда её собственная рассыпается на части.
Даже если сама Рамона этого когда-то хотела.
Ей хочется верить, что их связывает не только музыкальная индустрия.
Что им найдётся о чём поговорить помимо музыки, гастролей и того, кто с кем сейчас спит. Ей хочется верить, что Арли действительно позвонит.
Ещё одно объятие. Ещё один шлейф пачули.
Арли долго смотрит на неё.
— Нет, правда. Ты замечательно выглядишь, — повторяет она. — Что бы ты сейчас ни делала — это работает.
Этого разговора почти хватает, чтобы Рамона забыла, зачем вообще сюда пришла.
Почти .
Пока администратор не называет её имя.
— Петра готова вас принять.
Если бы он умел управлять мышцами между бровями, Рамоне кажется, сейчас он бы смотрел на неё с явным неодобрением.
По дороге к кабинету Петры она проверяет телефон.
Один пропущенный звонок от матери.
Она ни секунды не сомневается, что дело в статьеVariety .
И из всех тем, которые ей меньше всего хочется обсуждать с ДиЭнн — эта возглавляет список. Наверное, стоило бы просто заблокировать её номер, но она пока не готова к тому, чтобы окончательно оборвать связь.
— У меня есть десять минут до следующего клиента, — вместо приветствия говорит Петра.
И это нормально.
Этого Рамоне вполне достаточно.
Как жаль, что у неё нет бумажной версии статьи — просто чтобы эффектно швырнуть её на стол.
— Статья про Зандера Пэрриша, — говорит она.
Впервые за много лет произносит его имя вслух и совсем не скучала по этому ощущению.
— А, да.
Петра жестом приглашает её сесть.
Кабинет весь белый, с хромированными деталями и огромными окнами, создающими впечатление, будто они возвышаются над всем Западным Лос-Анджелесом.
На Петре идеально сидящий костюм, а чёрные волосы ровно подстрижены до плеч. Когда Рамона впервые встретилась с ней, она до смерти перепугалась и именно тогда поняла, что хочет видеть Петру в своей команде. Если Петра способна внушить такой страх собственному клиенту, страшно представить, что она может сделать ради клиента.
— Я как раз собиралась тебе позвонить.
Рамона открывает статью на телефоне.
Наверное, уведомление появилось только потому, что недавно она искала его имя в интернете.
Чёртова слежка.
«Зандера Пэрриша обвинили в сексуализированном насилии над сотрудницей съёмочной группы», — гласит заголовок.
Дальше статья подробно описывает то, о чём уже рассказывала Петра. Костюмерша, пожелавшая остаться анонимной, утверждает, что помогала Зандеру переодеться в его трейлере, когда он принудил её к сексуальным действиям.
От одной этой мысли Рамону начинает мутить.
Затем идут заявления его бывших известных девушек. Именно так, как и предсказывала Петра. А в третьем абзаце с конца…
Романтические отношения Пэрриша впервые оказались в центре внимания общественности, когда он начал встречаться со своей бывшей коллегой по сериалу, а позже певицей Рамоной Уайлдер, объявившей о завершении музыкальной карьеры в начале этого года. Они были вместе три года, прежде чем расстались в 2019-м. Источник, близкий к Уайлдер, утверждает, что между ними с самого начала существовала особая связь.
«Тогда они были практически неразлучны» , — говорит источник. —И он всегда был с ней таким милым.
— «Источник, близкий к Уайлдер», — вслух читает Рамона. — Кто, чёрт возьми, это вообще может быть? Я же сказала: никаких комментариев.
Петра окидывает её ледяным взглядом — обвинение ей явно не по душе.
— Именно это я им и передала. В точности так, как ты просила. Похоже, у кого-то из твоих знакомых слишком длинный язык.
Рамона судорожно перебирает в памяти всех, кого знала тогда. Бетти точно не стала бы разговаривать с прессой, а остальные… Всё это было так давно, что она уже с трудом помнит, кто вообще тогда входил в её круг общения.
Пропущенный звонок от матери.
Ей почти не хочется в это верить. Не хочется признавать, что ДиЭнн до сих пор способна причинять ей боль. Но теперь выходит статья о чудовищном преступлении, которое, возможно, совершил её бывший, а рядом — упоминание о какой-то их «прекрасной истории любви». И пусть эти слова сказала не Рамона, сама эта связь кажется ей слишком опасной.
— Всё уляжется, — говорит Петра. — Никто не решит, будто ты оправдываешь…
Рамона выпрямляет спину.
— Я плачу вам за то, чтобы моего имени не было в СМИ.
— И мы делаем всё возможное. — Петра складывает руки в замок. — Прости, Рамона, но я не могу контролировать каждое издание в этом городе, как бы мне этого ни хотелось! — она сопровождает эти слова лёгким смешком. — Сейчас лучше всего ничего не предпринимать. Просто дать истории затихнуть самой. А пока я бы посоветовала внимательно присмотреться к своему ближайшему окружению.
Ближайшему окружению.
Она сама, её кошка и персональный тренер?
Ну конечно. Рамона непременно займётся этим.
Из кабинета Рамона выходит на шатающихся ногах. Когда она ворвалась сюда, её переполнял адреналин, но сейчас Петра умудрилась раздавить её так, как никогда не удавалось за всё время их совместной работы.
Хотя настоящая проблема вовсе не Петра.
Зандер Пэрриш слишком часто всплывает в её мыслях в последнее время, вытаскивая наружу воспоминания, которые она всеми силами пыталась похоронить.
Зандер .
Именно из тех парней, которые безупречно милы… пока рядом есть свидетели.
Зандер, говорящий, что устал ждать.
С намёком приподнимающий брови.
Да брось, Рамона. Никто не считает тебя девственницей. Особенно после той фотосессии для Interview.
Зандер, уговаривающий её расслабиться.
Тебе понравится.
Грудь снова сжимает до боли.
Только не паника. Только не сейчас.
Хотя бы дойди до машины. Думай о чём-нибудь хорошем.
О Джанет, которая мнёт лапками одеяло, устроившись на кровати, в маленькой бандане, подаренной Бетти, с надписью:I Mom.
О мандариновом закате в Эскот-Хиллс после прогулки.
О Нике.
О Нике и о том, как он смотрел на неё, когда она растрепала ему волосы.
Когда вытащила его рубашку из брюк.
Рамона делает дрожащий вдох и цепляется за этот образ, словно за спасательный круг. Она машет администратору на прощание. Тот смотрит на неё с совершенно непроницаемым лицом, и она решает, что это своеобразный эквивалент приветственного кивка.
Ник .
И то, как он запаниковал, когда кто-то постучал в дверь… Дыхание снова учащается. Но до этого внезапного конца… Всё было хорошо.
Она никогда раньше не испытывала оргазма с другим человеком.
Войдя в лифт, она позволяет себе полностью раствориться в этом воспоминании.
Поначалу она, наверное, вела себя как всегда — старалась удержать контроль на своей стороне.
Но потом…Потом он её удивил.
Я хочу прикоснуться к тебе, — сказал он.
От этого воспоминания её щёки снова вспыхивают.
Это до сих пор не укладывается в голове.
Секс для неё всегда был сделкой, как бы сильно мужчина ни был увлечён ею в самом начале.
Был Илай — британский актёр, с которым она встречалась после Зандера. До личной встречи он заваливал её очаровательными сообщениями.
Был Райан — барабанщик метал-группы, который никак не мог поверить, что она вообще обратила на него внимание.
Был Таниэль, буквально загипнотизированный каждым её выходом на сцену.
Конечно, они прикасались к ней.
Но либо не знали, что делают, либо им было всё равно. Неуклюжие руки. Неумелые языки.
Потом они либо опускали её голову вниз, либо тянулись за презервативом, и тогда она понимала: на её удовольствие сегодня никто не рассчитывает. Иногда ей нравилось, но чаще всего — нет.
И она всё время думала, что, возможно, так и должно быть.
Поговорить об этом ей было не с кем.
При всём том, насколько карьера всей команды строилась вокруг тела Рамоны, ДиЭнн ужасно смущалась любых разговоров о сексе.
Максимум, на что её хватило, — оставить коробку презервативов в гримёрке дочери после того, как Рамона сказала, что они с Зандером начали спать вместе.
Поэтому секс стал для неё ещё одним выступлением.
Позже она доводила себя до оргазма сама — когда мужчина уже спал или когда она возвращалась к себе в номер.
Но Ник…
Ник хотел прикасаться именно к ней.
Хотел довести её до такого состояния, чтобы она задыхалась на его столе, пока его рука была между её бёдер, а лицо пряталось у него на груди.
Это было всего лишь физическое удовольствие и ничего больше.
Она не собирается цепляться за него только потому, что после ухода со сцены он стал первым человеком, который уделил ей такое внимание.
Не может же он быть единственным мужчиной на свете с волшебными пальцами.
Хотя мысль о том, что ей так и не удалось увидеть, как он сам теряет над собой контроль…
Кажется почти преступлением.
В лифте она тихонько стукается лбом о стенку как раз в тот момент, когда двери открываются и внутрь заходит мальчишка с щербинкой между зубов, которого она, кажется, видела вTikTok , а вслед за ним идут его родители.
А потом она возвращается домой.
И звонит своему психотерапевту.

----------

14

14
Когда Ник ещё был женат, он обожал свои будничные вечера. Обычно он заканчивал работу немного раньше Кэтрин, устраивался на кухне и ставил пластинку — что-нибудь, что нравилось жене:Ziggy Stardust, Beauty and the Beat или что от угодно Нины Симон. Кэтрин возвращалась с работы в отделе маркетинга, обнимала его со спины и целовала между лопаток.
—Что сегодня готовим? — спрашивала она, макая палец в соус маринара, а затем доставала разделочную доску и принималась за салат. Ужин, мытье посуды, серия очередной признанной критиками драмы, которую они вместе смотрели.
Возможно, их будни были до смешного обыденными, но именно в этом был уют, безопасность и счастье. И как бы Ник ни любил свою работу, он всегда с нетерпением ждал возвращения домой.
Потом Кэтрин начала приходить всё позже и позже. Пока однажды вечером, когда он невинно спросил, не пришлось ли ей задержаться из-за работы, она призналась, что дело вовсе не в этом. Она ходила выпить с коллегой, выпивка переросла в ужин, а ужин — в чувства, которых она совсем не ожидала, хотя уже несколько месяцев изо всех сил пыталась их игнорировать.
—Кажется, я его люблю, — сказала Кэтрин со слезами на глазах.
Нина Симон пела двусмысленные строчки о сахаре и сладостях, а Ник чувствовал, как вокруг него рассыпается весь его мир.
Пластинки Нины Симон стали первыми, которые он отнёс вGoodwill .
Боль была двойной. Как он вообще допустил, чтобы всё зашло так далеко, что Кэтрин не просто увлеклась кем-то, а по-настоящему полюбила другого человека? И как он ничего не заметил? Они ведь должны знать друг друга лучше всех на свете. Разве он не должен был понять, что она отдаляется?
Прошёл год, а он всё ещё не мог простить себе, что оказался человеком, которого вот так оставляют.
Лекси кладёт руку ему на плечо.
— Всё ещё сидишь в кабинете своего психотерапевта? — мягко спрашивает она.
Ник проводит ладонью по лицу и вытягивает ноги на шезлонге. Они сидят на заднем дворе у бассейна, Одри у мангала жарит ещё несколько хот-догов. У Лекси на коленях лежат какие-то документы, а Ник уже опасно близок к тому, чтобы окончательно утонуть в жалости к себе.
Сегодня после занятий у него действительно была терапия. Его психотерапевт, Изабель, убеждала его попробовать снова начать ходить на свидания. Он лишь хочет понять, в какой момент это перестаёт казаться неловким — когда двое незнакомцев договариваются встретиться, чтобы выяснить, понравятся ли они друг другу настолько, чтобы увидеться снова. Или это чувство вообще никогда не проходит и к нему просто приходится привыкнуть.
Но больше всего его пугает необходимость начинать всё заново. Без внутренних шуток и без стольких лет общих воспоминаний. Снова рассказывать новому человеку обо всех уродливых страницах своей жизни, надеясь, что после этого он не изменит о тебе мнение.
По крайней мере, он больше не боится случайно столкнуться с Кэтрин и её новым парнем. Это уже произошло. Они чуть не столкнулись тележками в отделе с пастой в Trader Joe’s. Последовал неловкий обмен любезностями. Затем знакомство с её новым парнем. Лицо Кэтрин стало цвета песто из запеченного красного перца. А домой он увёз ещё и очередную порцию ненависти к самому себе.
— Всё в порядке, — успокаивает он сестру почти теми же словами, что недавно сказал Изабель.
Ему так хочется оставаться оптимистом, не позволить остаткам боли вырваться наружу, хотя Лекси — последний человек, который стал бы его осуждать. И эти семейные вечера он тоже любит. Любит проводить будни с родными. Просто ему хотелось бы увидеть, что ждёт его дальше. Какой станет его жизнь, когда у него снова появится собственный дом.
С понедельника Ник никак не может прийти в себя. Одно он понял совершенно ясно — то, чего не замечал тогда, затуманенный желанием у себя в кабинете: этого больше нельзя допустить. Именно поэтому он не рассказал об этом ни психотерапевту, ни сестре. Потому что случившееся ничего не значило ине может ничего значить.
словно в тот момент он сам себе больше не принадлежал. Он до сих пор не может осмыслить, какого чёрта вообще произошло. И уж точно не может позволить себе задуматься о том, насколько хорошо ему тогда было. Ни в коем случае. Он всегда считал свои моральные принципы несокрушимыми, но, оказывается, достаточно было одной фразы:«Кажется, я заставляю тебя смущаться» , чтобы они рухнули. И вместе с ними — его душевное равновесие.
Переписка между ними сошла на нет, и ему не хватает того всплеска окситоцина, который приносили её сообщения. Из-за этого он уже не понимает, действительно ли она ему нравится или же это самая банальная попытка забыться после развода. Молодая девушка, да ещё и его студентка.
Да, на его курсе теперь стало немного неловко. Они избегают смотреть друг другу в глаза, Рамона приходит ровно к началу занятия и уходит в ту же секунду, как оно заканчивается. Но это всего пятьдесят минут три раза в неделю. С этим он справится.
Остаётся ещё один момент — её трусики. Выбросить их казалось неправильным. Этот крошечный кусочек шёлка и кружева, наверное, стоил дороже ежемесячного платежа по ипотеке за его прежний дом. Он мог придумать тысячу непристойных вещей, которые можно было бы с ними сделать, и, возможно, если бы сделал хотя бы две или три, ему стало бы легче. Но факт остаётся фактом: она его студентка. Возможно, однажды он поддался минутной слабости и позволил себе пофантазировать. Но теперь он сильнее.
Даже если до сих пор чувствует её в своих руках — тёплую, дрожащую.
Но всякий раз, когда он представляет, что было бы, если бы кто-нибудь тогда открыл дверь…забудь о них.
В конце концов он прячет трусики Рамоны в самый дальний ящик комода и изо всех сил старается забыть о ней.
Ник машет рукой библиотекарше факультета естественных наук.
— Доброе утро, Сара! — окликает он её, радуясь, что снова стал самим собой — привычно солнечным и жизнерадостным. Сегодня студенты на курсе «Психология сна» отлично работали, и это было невероятно приятно. К тому же он обожает эту библиотеку: очаровательный ковролин в ретро-стиле, который не меняли ещё с девяностых, и окна с видом на ботанический сад. Настоящее убежище.
Сара машет ему в ответ, а он бродит между стеллажами в поисках книги о сне, тихо напевая песнюThe Velvet Underground. Вчерашний день был лишь временным возвращением к унынию.
— Ой… простите, — раздаётся женский голос, когда кто-то случайно налетает на него сзади, и всё спокойствие мгновенно сменяется тревогой.
Он решительно загоняет её обратно.Оптимизм , напоминает он себе.
— Уайлдер! Привет, — говорит он, пожалуй, слишком бодро. Не помялись ли брюки? Не пропустил ли он во время бритья какой-нибудь участок? — Что ты здесь делаешь? По четвергам ведь у тебя нет занятий?
— Ищу книгу для работы по морской биологии. Ходят слухи, что библиотека — это такое классное место, где книги можно брать бесплатно.
Рамона проводит рукой по волосам, и ему очень хочется забыть, насколько они мягкие. Это их первая настоящая встреча лицом к лицу после понедельника, и она выглядит настолько поразительно живой и настоящей, что он понимает: никакие воспоминания не способны передать её красоту.
Как ей удаётся быть такой… спокойной? Такой естественной? Или она просто мастерски это скрывает, как он очень, очень надеется скрывает и сам.
Она касается верхней книги в его стопке.
— Захватывающее чтение, я смотрю.
— Местами, — отвечает Ник.
— Значит, придётся дождаться твоего продвинутого курса, чтобы узнать наверняка. Если, конечно, ты позволишь мне сначала пройти этот.
Наверное, это настоящий талант — делать так, чтобы половина сказанного звучала как флирт. Он уже не понимает, специально она это делает или нет.
— Вообще-то я рад, что встретил тебя, — говорит он, потирая свободной рукой шею. — Я давно хотел поговорить, но…
— На занятиях для этого не место, а чем закончился наш прошлый разговор в твоём кабинете, мы оба прекрасно помним?
Ник хрипло усмехается.
— Что-то вроде того. — он вдруг совершенно перестаёт понимать, как вообще держать эти книги. В одной руке? Под мышкой? Почему рядом с этой девушкой он моментально становится совершенно беспомощным?
Он чувствует, как она наблюдает за ним, пока он перекладывает книги из одной руки в другую. Здесь хозяин положения должен быть он. Всё-таки это его территория.
Несколько студентов за ближайшим столом уже украдкой поглядывают на Рамону, то и дело отрываясь от учебников. Поэтому он осторожно касается её локтя и мягко уводит дальше между стеллажами, за поворот. Возможно, библиотека тоже не лучшее место для такого разговора, но здесь, среди людей, он чувствует себя спокойнее. Здесь меньше шансов снова превратиться в перевозбужденного идиота только из-за того, как она на него смотрит с лёгкой усмешкой.
— Послушай… я сам не понимаю, что тогда на меня нашло, — тихо говорит он. — И дело не в том, что мне… не понравилось. Мы хорошо провели время.
Каждая клеточка его мозга вопит, что он нагло врёт.«Хорошо провели время» — так можно сказать о последнем походе к стоматологу.
Рамона сжимает губы, словно изо всех сил старается не рассмеяться над его формулировкой.
— Мне тоже понравилось. Если вдруг это было не очевидно.
В её голосе вдруг проскальзывает почти застенчивость. «Я не такая уж лёгкая», — именно так это звучит, особенно с её низким хрипловатым тембром. То, как в ней переплетаются застенчивость и уверенность, сомнение и власть, совершенно выбивает его из равновесия.
— Я… заметил. Нам обоим… понравилось. — она всё ещё стоит слишком близко. Настолько, что он различает три веснушки возле её губ. Ямочку у основания шеи, куда он целовал её прямо перед тем, как она…
— Ну… не совсем обоим, — говорит она, и реакция его тела оказывается совершенно неуместной для библиотеки.
— Как бы то ни было, — продолжает он, решив идти до конца, — Это было непрофессионально. Я твой преподаватель и гораздо старше тебя… Мне следовало поступить разумнее.
Обычно он так не разговаривает, но сейчас отчаянно пытается вернуть ситуации хоть какое-то подобие приличия, которого в понедельник явно не продемонстрировал.
Она приподнимает бровь.
— Что, тридцать два? Тридцать три?
— Тридцать шесть. Видимо, этого не было в моём профиле на сайтеUCLA . Прости.
— Ты всё время передо мной извиняешься. За переписку, за то, что произошло у тебя в кабинете… — она складывает руки на груди, и он никак не может понять, что она думает о его возрасте. — А теперь ещё и за то, что родился в тысяча девятьсот девяностом году?
— В восемьдесят девятом.
Приходится признать, что она права. Он и сам не понимает, за что сейчас извиняется. За ту минутную потерю самообладания — да. Но за то, что он на десять лет старше?
Даже если бы ему сейчас было двадцать шесть — Господи, как же он не хотел бы снова оказаться в этом возрасте, — они всё равно совершенно друг другу не подходили бы.
И тут его осеняет: когда ему было двадцать шесть, ей было шестнадцать.
Что ж. Это мгновенно убивает всякое возбуждение.
— Я тоже не снимаю с себя ответственности, — говорит она. — Мы оба потеряли голову. Что бы это ни было, теперь всё осталось позади.
Ник уже открывает рот, собираясь возразить, но… вот этого он точно не ожидал. Она так легко с ним согласилась.
— Полагаю, обычно у тебя не бывает подобных отношений со студентами, — продолжает она, наматывая прядь волос на указательный палец. Ему бы уже давно привыкнуть к её духам и едва уловимому персиковому аромату шампуня, но всё это, как обычно, мгновенно ударяет ему в голову. Господи, он искренне надеется, что её запах ещё не успел полностью перестроить его мозг. — Не… таких. Не физических. Просто… непринуждённых, дружеских. Таких, где есть что-то помимо одной только учёбы.
— Никогда. Если честно, я вообще не понимаю, как вести себя в подобной ситуации. — он ставит книги на полку перед собой и совершенно теряется, не зная, куда теперь деть руки. — Наверное… всё это началось с того, что я поехал за тобой в торговый центр, — говорит он, хотя прекрасно понимает: он не смог бы проигнорировать то голосовое сообщение. — Я не хочу, чтобы это сказалось на твоей учёбе. И уж точно не могу позволить чему-либо поставить под угрозу получение постоянной ставки.
— Клянусь, я тоже этого не хочу, — говорит Рамона.
— Значит, мы договорились. Всё… осталось позади.
Он почти ждёт, что она протянет ему руку, чтобы закрепить новое — точнее, старое — соглашение: преподаватель и студентка. И ничего больше.
Но на её лице появляется странное выражение, которого он прежде никогда не видел. Хотя ему уже кажется, будто она мучает его гораздо дольше, чем эти несколько недель.
Она меняет позу, прислоняясь к книжному стеллажу, а солнечный свет из окна ловит естественные рыжеватые отблески в её тёмных волосах. Он заметил их только тогда, на парковке у фудтрака с тако, — под жёсткими люминесцентными лампами аудитории их совершенно не видно.
— Я понимаю, что случившееся… не должно повториться. — медленно проводя кончиками пальцев по корешкам учебников по анатомии, она добавляет: — Но что, если мы могли бы… стать друзьями?
Лишь произнеся последнее слово, она поднимает на него взгляд — как раз вовремя, чтобы увидеть потрясение на его лице.
Рамона вскидывает руки.
— Знаю, знаю. Господи, почему это звучит так, будто я предлагаю тебе что-то куда более извращённое, чем просто дружба? — бормочет она скорее себе под нос. — Поверь, в идеальном мире мой преподаватель точно не был бы первым кандидатом на роль нового друга. — она замолкает и снова накручивает прядь волос на палец. Похоже, это её привычка, когда она нервничает. А значит, сейчас она действительно нервничает. — Наверное, это прозвучит глупо. Я сама это понимаю. Но рядом с тобой я чувствую себя… нормальной.
Это слово словно проворачивает нож у Ника в груди.
Потому что разве не этого он сам так отчаянно ищет, не зная, удастся ли ему когда-нибудь снова это обрести?
— Нормальной, — повторяет он, пытаясь понять, одинаково ли они вообще понимают это слово.
— Даже сейчас все ждут, что я буду постоянно играть роль. Изображать милую девушку. Следить за внешностью — не так, как хочется мне, а так, как этого ждут другие. Делать вид, будто я абсолютно счастлива и полностью довольна своими решениями, потому что иначе интернет мгновенно это обсудит. — напряжение натягивается тонкой струной вдоль её челюсти, пока она медленно идёт вдоль стеллажей. — Я не знаю, каково это — идти по улице без постоянного страха, который тянет тебя вниз. Не знаю, каково входить в комнату и не слышать за спиной шёпот. Я никогда не смогу сходить на свидание, не опасаясь, что любой человек заранее изучит всю мою жизнь в интернете.
Он мысленно клянётся себе больше никогда её не гуглить. Хотя очень надеется, что сам он делал это совсем не с тем осуждением, о котором она говорит.
— Даже когда я была совсем молодой, всё сводилось к вопросам вроде: «Какой блеск для губ использует Рамона Уайлдер?» или «В кого сейчас влюблена Рамона Уайлдер?» Господи… когда-то существовали сайты, отсчитывавшие дни до моего восемнадцатилетия. Будто что? Будто после восемнадцати дрочить на меня стало менее отвратительно? Или трахнуть меня уже не означало бы сесть в тюрьму? — она качает головой и коротко, без всякой радости, усмехается. — И это были ещё самые безобидные вещи.
— Рамона… — начинает он, не в силах скрыть своего отвращения. Оно закипает в желудке и поднимается к горлу. — Это… просто омерзительно.
Она дышит чаще, ноздри слегка раздуваются — воспоминания явно накрывают её с головой. Сделав глубокий вдох, она продолжает уже гораздо тише:
— А потом появился ты… Торговый центр, фудтрак с тако, переписка… даже сейчас… Почему-то рядом с тобой я обо всём этом забываю. Я очень давно такого не чувствовала. И… наверное, мне страшно это потерять.
— Рядом со мной ты чувствуешь себя… нормальной.
Теперь он начинает понимать. Плечи понемногу расслабляются. Он старается забыть о том, каким должен быть в этом разговоре.
Сначала — человек. Потом уже преподаватель.
То притяжение, которое он чувствовал между ними, тот самый магнит, постоянно тянувший их друг к другу… оказывается, она чувствует его тоже.
— Я правда говорила серьёзно. Именно этого я и хочу. Маленький домик где-нибудь в пригороде. Хочу заниматься садом. Хочу обычную жизнь, разобраться, в чём я действительно хороша, желательно делать что-то, что хоть немного приносит пользу этому чёртову клочку земли. А потом заниматься этим лет тридцать пять, пока не выйду на пенсию.
— Вообще-то для этого диплом колледжа необязателен, — замечает он, хотя мысли всё ещё путаются. — Можно задать, возможно, не слишком тактичный вопрос? Я не стану делать вид, будто понимаю, как устроена музыкальная индустрия, но, насколько я понимаю, ты до сих пор получаешь авторские отчисления. Тебе… вообще обязательно работать?
— Со временем — да. — она слегка опускает ресницы. — Я же не смогу вечно жить за счёт своей внешности. Да и, если честно, я бы охренеть как заскучала.
Несмотря ни на что, он смеётся.
Очень в духе Рамоны.
— После объявления об уходе я словно впала в спячку. Я вообще не понимаю, как жить в этом мире человеком, который больше не… прежняя я. Эти занятия стали первым шагом. Но мне нужно больше. Наверное… мне нужен проводник.
— Кто-то, кто научит тебя искусству быть обычным человеком?
Она энергично кивает, и уголки её губ ползут вверх.
— И… это не обязательно должно быть игрой в одни ворота. — она чуть оживляется. — Ты ведь тоже хочешь снова начать жить нормальной жизнью? Хочешь научиться спокойно ходить на свидания? Я могла бы помочь. — она тут же торопливо добавляет: — Не тем, что буду ходить на свидания с тобой, естественно! Просто… опыта у меня хватает. Интернет это с удовольствием подтвердит.
Совершенно ясно, что она придумывает всё это на ходу, а не готовила заранее.
И всё же смотреть, как она загорается этой идеей, как её улыбка становится всё ярче… невыносимо приятно.
Господи, какая же она очаровательная.
Она даже делает маленький полуоборот прямо посреди библиотечного прохода.
— Да! — продолжает она, будто план прямо сейчас становится всё более реальным. — Ты поможешь мне научиться быть нормальной, а я помогу тебе снова освоиться со свиданиями. В правилахUCLA ведь нигде не написано, что преподавателям нельзя дружить со студентами?
— Если честно… я не настолько внимательно их читал.
Чёрт, наверное, стоило.
Она права.
Всё это действительно звучит нелепо.
И ей вовсе не обязательно что-то предлагать взамен, хотя он уверен, что её помощь ему бы действительно пригодилась.
Он вспоминает, как тогда Рамона сказала, что ей больше некому было позвонить.
Правда в том, что ему тоже одиноко.
Есть коллеги, есть друзья по викторинам. Но все эти отношения слишком тесно связаны с работой, чтобы он мог полностью раскрыться. Конечно, есть Лекси и Одри, но семья — это совсем другое. А ещё бывают долгие ночи, когда он внезапно просыпается, на мгновение уверенный, что всё ещё находится в своём старом доме. Потому что, сколько бы он ни убеждал себя, что давно всё пережил… возможно, именно что-то вроде этого поможет ему наконец оставить прошлое позади.
И пусть он знает, как звучит её голос, когда она кончает, — этот прерывистый, отчаянный вздох, который теперь преследует его даже во сне…
Что ж.
Пусть это останется его фантазией.
Он снова смотрит ей в лицо — сияющее, полное надежды, будто солнечный свет из окна был создан исключительно для неё.
И понимает, что ответить можно только одним способом.
— Думаю… дружить я смогу.
И почему-то от этих слов она сияет ещё ярче.
— Потрясающе! А что вообще обычные люди делают ради развлечения?
Он смеётся, поднимая свою стопку книг.
— Теперь я начинаю сомневаться, что сам такой уж большой эксперт в этом.
Она легонько толкает его плечом.
Совсем по-дружески и к этому ему придётся привыкнуть. Очень быстро.
— Если бы у тебя выдался свободный вечер — без проверки работ, без семейных дел… чем бы ты занялся?
— Зависит от того, играют сегодня «Клипперс» или нет.
— Они же вроде… совсем ужасно играют?
Он фыркает так возмущённо, будто она только что совершила личное оскорбление. Она ведь не ошибается.
Но высмеивать команду имеют право только её настоящие болельщики.
— Ну… не лучшие, — признаёт он. — Но всегда остаётся надежда, понимаешь?
— Тогда решено. Сходим на матч «Клипперс». Ты и я. Я достану нам места прямо у площадки.
Когда он вопросительно поднимает брови, она тут же идёт на попятную.
— Ладно-ладно. Будем сидеть на самой верхотуре. Возьмём бинокли. Купим чуррос и огромные поролоновые пальцы болельщиков.
И, судя по всему, она говорит совершенно серьёзно.
С тихим восторженным писком она уже тянется его обнять, но, вовремя вспомнив, где они находятся и что их новые границы пока ещё не до конца определены, вместо этого с энтузиазмом хлопает его по плечу.
— Уже не могу дождаться, — говорит она. — Напиши мне потом все подробности.
Когда она уходит, он остаётся стоять в том месте, где ещё минуту назад лежал солнечный луч, теперь скрытый облаками.
Пойти на матч «Клипперс» с Рамоной Уайлдер.
С той самой Рамоной Уайлдер, которая всего четыре дня назад лежала на его письменном столе с расстёгнутой рубашкой, прижимаясь к нему всем телом.
С той самой Рамоной Уайлдер, которая только что объявила, что теперь они друзья.
И почему-то ему кажется, что он только что принял очень плохое решение.
Рамона:оказывается, люди ужасно придирчивы, когда дело касается поролоновых пальцев болельщиков.
ссылка
Ник:«Сам того не заметив, я оторвал кусок пальца, пока болел за сына на чемпионате по ти-болу. Понял это только после того, как другие родители начали возмущаться — им показалось, что я весь матч показывал средний палец всей команде. Одна звезда.»
Рамона:только не говори, что это не самая настоящая комедия.

----------

15

15
— Не могли выбрать хоть немного более удачную цветовую гамму? — спрашивает Рамона, указывая на кобальтово-синюю джерси с красно-белыми вставками, которую она заказала специально для этого случая.
— Скажи это ещё чуть громче, — поддразнивает Ник, демонстративно оглядываясь по сторонам, будто где-то поблизости дежурит баскетбольная полиция, готовая арестовать её за то, что она ненастоящая фанатка. Если всё пойдёт по плану, к концу вечера она станет самой настоящей.
В джерси, бейсболке «Клипперс» и красно-синих очках без стёкол ей кажется, что она всё-таки переборщила. Хорошо хоть все настолько поглощены собой и разогреты предматчевым адреналином, пока проходят через вход, что никто даже не смотрит в её сторону. И всё же снять эти бутафорские очки она пока не решается.
— Представляешь, — сказала она, когда они встретились у арены, — У них пять звёзд из пяти в категории «маскировка знаменитостей».
Сам Ник пришёл в футболкеLA Clippers и винтажной куртке, которую, по его словам, пару лет назад нашёл наeBay , потому что он вовсе не преувеличивал, когда говорил, что безумно любит эту команду. Потёртые джинсы, кроссовкиNew Balance — это повседневный Ник. Выходной Ник.
И, к сожалению, именно эта версия нравится ей больше всего. В нём есть какая-то непринуждённая, уютная лёгкость, из-за которой он кажется человеческим воплощением любимого свитера.
Теперь она почти уверена, что мятный запах исходит от его шампуня, а мыло или одеколон пахнут кедром — когда они были у него в кабинете, она никак не могла им надышаться.
А ещё эта тонкая серьга-кольцо, на которую она до сих пор не может перестать смотреть. Настолько, что ей просто необходимо сидеть справа от него, чтобы хоть как-то держать своё либидо под контролем.
Профессор Ник Наварро. Её новый друг.
Она до сих пор не может поверить, что он согласился на всё это. И если судить по трепету у неё в груди, она нервничает из-за этой новой главы ничуть не меньше, чем он тогда в библиотеке.
Рамона умеет строить отношения с мужчинами, которые начинаются и заканчиваются в тёмных комнатах. Именно туда, как ей казалось, всё и шло после Великой Катастрофы с Секстингом Двухнедельной Давности, а потом — у него в кабинете. И она не могла представить, что захочет чего-то большего. Ей казалось, что она прекрасно знает, как обращаться с таким мужчиной, как Ник. Но, возможно, она вообще его не знала.
Потому что это…совершенно новое.
Даже Бетти удалось разговорить её во время вчерашней тренировки.
—Ты что-то скрываешь, — сказала она.
И этого оказалось достаточно, чтобы из Рамона все рассказала.
Бетти не осуждала её — лишь насторожилась. И Рамона её понимала. В конце концов, сама она устроена точно так же.
Когда они проходят контроль безопасности, Ник едва касается ладонью её спины, направляя к эскалаторам.
А потом они едут вверх…и ещё выше…
И ещё.
— Может, всё-таки стоило раскошелиться на места у площадки, — морщится он, когда они садятся на самом верхнем ярусе.
— Да ну. Места у паркета — для неудачников. Всё самое интересное происходит здесь. Со всеми этими… — она оглядывается вокруг. — Пустыми креслами.
Рамона и раньше сидела у самой площадки на матчах. Стреляла глазками в самых симпатичных игроков и на следующий день оказывалась на страницах таблоидов.
А здесь можно оставаться совершенно незаметной.
— Ну, расскажи мне про «Клипперс», — говорит она, когда они возвращаются из буфета, понимая, что подобная просьба звучит довольно нелепо от человека, на котором столько атрибутики этой команды. Они оба взяли газировку и по куску жирной пиццы, а Рамона, делая заказ, опустила козырек бейсболки пониже. Ей хотелось сказать, что ему не обязательно отказываться от алкоголя из-за неё, но она не хотела делать вид, будто уверена, что он не пьёт именно по этой причине. — Есть какие-нибудь скандалы или сплетни, которые мне стоит знать?
Ник поджимает губы, будто сдерживает улыбку.
— Почему тебя в первую очередь интересуют именно скандалы и сплетни?
— Я же говорила при нашей первой встрече — я по гороскопу Рыбы! Ничего не могу с собой поделать.
— Ну… конечно. У любой профессиональной спортивной команды хватает своих скандалов, — говорит он. — Самый громкий даже экранизировали в виде мини-сериала. Владелец команды с 1981 по 2014 год наговорил на записи столько расистского дерьма, что в итоге его пожизненно отстранили.
— Ну и пошёл он к чёрту.
— Ага. На нём ещё висели иски из-за дискриминации при сдаче жилья и сексуальных домогательств. Его вообще считают худшим владельцем клуба в истории НБА. Все только рады, что он исчез.
— Это не совсем скандал, но был ещё тот позор на драфте в восемьдесят пятом, — вмешивается пожилой мужчина с ряда ниже, разворачиваясь к ним. — «Клипперс» выбрали Бенуа Бенджамина под общим третьим номером в первом раунде. И это оказался полный провал. Они ведь тогда закончили сезон 1986–1987 со счётом двенадцать побед и семьдесят поражений?
— Точно, совсем забыл об этом, — говорит Ник.
Рамона фыркает, хотя впечатлена тем, как легко мужчина вспоминает такие подробности.
— А я-то думала, что учёный здесь ты.
— Даже сам переезд «Клипперс» сюда из Сан-Диего официально не был одобрен НБА, — добавляет женщина, сидящая по другую сторону от Ника. — Единственный такой случай в истории.
Тот мужчина серьёзно кивает.
— С тех пор некоторые считают, что команда проклята.
— Они не прокляты, — возражает Ник с достоинством человека, которому уже не раз приходилось это доказывать. — Да, они ещё ни разу не выигрывали чемпионат. Но они уже близко. Я это чувствую.
Рамона в восторге от всего происходящего.
Ни один из этих фанатов «Клипперс», преданных до последнего, совсем не похож на её обычную аудиторию. И постепенно она позволяет себе расслабиться, даже убирает очки в сумочку. В конце концов, обычному человеку не пришлось бы их носить.
— Ладно, значит, это довольно посредственная и, возможно, проклятая команда, — говорит она. — И ты любишь её потому что…
— Разве не все любят аутсайдеров? — Ник делает глоток газировки и улыбается ей искренней улыбкой, почти по-детски нелепой. — Я же рассказывал, что вырос в Сан-Бернардино. Хотя до Лос-Анджелеса было совсем недалеко, родители терпеть не могли туда ездить, хоть мы с сестрой постоянно упрашивали их свозить нас в Диснейленд или на пляж. На мой десятый день рождения они купили билеты на баскетбольный матч в Лос-Анджелесе, и я был в полном восторге — я тогда только начал играть в баскетбол в школе. И, конечно, был уверен, что мы идём на «Лейкерс».
— О нет…
— Мы стоим в пробках, на улице адская жара, по дороге ломается кондиционер, а парковка у арены стоит гораздо дороже, чем родители рассчитывали. Но когда мы наконец добрались туда… — Рамона прикусывает нижнюю губу, чтобы не рассмеяться, уже понимая, к чему всё идёт. — …оказалось, что они купили билеты на «Клипперс», потому что они были намного дешевле. Сначала я был просто раздавлен. Но потом неожиданно втянулся. И, возможно, этой команде действительно была нужна любая поддержка, какую только можно получить. Я подумал: болеть за «Лейкерс» может кто угодно. А вот чтобы из года в год болеть за «Клипперс», сколько бы они ни разбивали нам сердце, нужен особенный человек. — он театрально прижимает ладонь к груди. — И вот… двадцать шесть лет спустя я всё ещё здесь.
Она представляет его мальчишкой с той же самой нелепо-милой улыбкой. Всю жизнь болеющим за команду, которая раз за разом его разочаровывала, но он всё равно продолжал надеяться. Эта надежда до сих пор живёт в его ореховых глазах, и она трогает куда сильнее, чем должна.
Несколько минут она чувствует себя самой обычной девушкой на баскетбольном матче с самым обычным парнем.
— Это… — говорит она, — Ужасно мило.
А потом происходит нечто ужасное: по арене разносится первые резкие нотыNever Be Prom Queen.
Рамона впивается ногтями в бедро.
Заставляет себя дышать.
Боже, какой же юной она звучит на этой записи. Хотя ей и правда было всего семнадцать. В этой песне всегда была ирония — королевой выпускного ей действительно никогда не стать, потому что она вообще не ходила в обычную школу. И всё же песня мгновенно нашла отклик у людей, превратив её из звезды детского телевидения в настоящую знаменитость.
Очнувшись от своих мыслей о «Клипперс», Ник обеспокоенно смотрит на неё.
— Ты в порядке? — тихо спрашивает он ровным голосом, словно у него перед глазами снова всплывает вся та история в туалете.
— Вообще-то, я никогда не задумывала эту песню как гимн в духе «ура, вперёд, спорт». — она натянуто улыбается и делает долгий глоток диетической колы. — Да… Всё нормально. Три с половиной минуты ностальгии я переживу.
Диетическая кола вдруг начинает отдавать кислотой. На самом деле она никогда её не любила, но это ещё одна привычка из прошлой жизни — та, которую привила ей мать. Если уж пить газировку, хотя лучше бы вообще не пить, то только диетическую. Без сахара. Без вкуса. Интересно, сколько таких вещей она до сих пор делает на автомате?
Припев гремит по всей арене — навязчивый призрак её прошлой жизни. Некоторые люди даже подпевают, совершенно не подозревая, что она сидит среди них.
Ditched class and torched the football field
Sold answers to the highest bidder
Don’t you know I did it all for you
I guess I’ll never be prom queen now
— Наверное, странно слышать свою музыку в общественных местах, — говорит Ник, и она благодарна ему за то, что его голос заглушает её собственный, полный злости. — Если бы по громкой связи вдруг начали зачитывать одну из моих книг или включили запись моей лекции, мне бы, наверное, пришлось просить программу защиты свидетелей.
— На самом деле это какое-то странное чувство отстранённости. Я понимаю, что это пою я, но уже не могу снова стать той девушкой, которой была тогда. Я даже не помню, как записывала каждую песню, потому что почти всё время была либо смертельно уставшей, либо почти ничего не ела. — она машинально теребит кончик своего хвоста. — Иногда я думала, замечают ли люди, что я далеко не всегда вкладывала в это душу.
— Когда я был на том концерте… — он качает головой, мысленно возвращаясь в прошлое. — Я ведь уже говорил тебе… Ты была просто невероятной.
— Кажется, ты сказал «притягательной».
В ответ он лишь приподнимает брови, словно говоря:«Серьёзно?»
— И это тоже. И, конечно… там все были в тебя влюблены, а мне совсем не хотелось выглядеть каким-то придурком, но… — его щёки заливает густой розовый румянец, и Рамона вдруг думает, что если бы ей сейчас пришлось выбирать цвет для обложки следующего альбома, то именно этот оттенок подошёл бы идеально. — Тебе тогда, кажется, было двадцать два? Я… э-э… потом специально проверил, чтобы убедиться, что я не какой-нибудь совсем уж извращенец.
Рамона долго молча смотрит на него, не в силах поверить, что он действительно это сказал.
Может, он просто пытается отвлечь её от песни и, надо признать, у него отлично получается.
— Так значит я тебе понравилась, — говорит она, с трудом сдерживая улыбку. Это признание ужасно её забавляет.
Тем временем начинается последний припев — с модуляцией, где она меняет строчку наsold my heart to the highest bidder.
Он лишь отмахивается.
— Да сколько людей были в тебя влюблены? Я был одним из тысяч. Самая обычная история, ничего особенного.
Вообще-то он прав.
Но это ощущается совсем иначе, чем все те безымянные мужчины, создававшие сайты с обратным отсчётом до её совершеннолетия. Она представляет, как он сидит где-то далеко на последних рядах и смотрит на неё на сцене. На её короткие облегающие юбки, длинные распущенные волосы, двусмысленные тексты песен.
И ей это нравится.
Очень нравится представлять, что он смотрел на неё именно так.
Игра начинается с представления игроков обеих команд перед начальным спорным броском.
Рамона одновременно поражена и в восторге, когда обнаруживает, что команду гостей здесь и правда освистывают. Она ожидала куда больше… ну, спортивного духа. Но это нисколько не мешает ей самой свистеть и гудеть во всё горло.
Но больше всего её поражает то, насколько Ник вовлечён в происходящее. В напряжённые моменты он упирается локтями в колени, низко склоняет голову, словно молится.
— Ну же… ну же… ну же… — тихо повторяет он, не отрывая взгляда от площадки.
Он не кричит на команду, за которую он болеет и не выкрикивает оскорбления, как некоторые болельщики вокруг.
— Красота! — восклицает он после эффектного трёхочкового, хлопая в ладоши.
Его азарт оказывается заразительным. Рамона ещё никогда так не переживала за исход спортивного матча. Особенно когда он поворачивается к ней, чтобы дать пять.
Их ладони соприкасаются лишь на мгновение.
Но этого хватает, чтобы сердце подпрыгнуло к самому горлу. Ей нужно взять себя в руки. Не может же у неё колотится сердце только потому, что его ладонь коснулась её ладони.
Когда звучит сирена на большой перерыв, «Клипперс» уступают всего 51:38. Вокруг сразу начинается суета — люди тянутся к буфетам и туалетам.
— Так, — говорит Рамона, протягивая руку. — Покажи свои анкеты в приложениях для знакомств.
Ник театрально стонет.
— Обязательно сейчас?
— Лучшего момента всё равно не будет, — весело отвечает она, пока он отдаёт ей телефон.
— Ладно. Разнеси их в пух и прах. Чувствую, сейчас меня очень жёстко опустят. — он делает глоток газировки и откидывается на спинку кресла. — Ты ведь никогда не сидела в таких приложениях? Даже в том, которое только для знаменитостей? Хотя уверен, там всё так же беспощадно.
Она качает головой, открывая одно из его приложений.
— Нет. Но я отлично разбираюсь в том, как должен выглядеть образ человека. И вот это фото… — она морщится и показывает ему фотографию профиля. Ужасный свет, улыбка больше похожа на мучительную гримасу, волосы слишком прилизаны. Господи, настоящий преступный талант — быть настолько красивым мужчиной и умудриться сделать настолько плохую фотографию. — Такое ощущение, будто ты проходишь кастинг на роль социально неловкого лучшего друга. И тебя даже не утвердили.
Одним быстрым движением она переключается на камеру и фотографирует его.
— Я не был готов!
— Я пытаюсь поймать живой кадр!
Смеясь и одновременно страдальчески постанывая, он мягко отталкивает её руку. Рамоне требуется несколько секунд, чтобы прийти в себя после этого случайного прикосновения кожи к коже. Куртку он снял ещё в первой четверти, открыв подтянутые трицепсы и те самые предплечья, которые она успела заметить пару недель назад.
Впервые она видит его в одной футболке.
Чего она вслух не говорит — так это того, что ему просто необходима фотография, на которой видны его руки.
Да, у неё нет опыта с приложениями для знакомств, но и с отношениями у неё опыта тоже почти нет. Если не считать Зандера, ни одна её связь не длилась дольше пары месяцев.
—Ты не из тех, с кем строят серьезные отношения, — сказал ей барабанщик метал-группы Райан после того, как они переспали. Хотя оказалось, что у него уже была девушка и он изменял ей с Рамоной. Сама Рамона об этом даже не подозревала — иначе сразу положила бы этому конец.Не из тех, с кем строят серьезные отношения…
Её уже столько раз нарекали шлюхой, феминисткой, антифеминисткой, истеричкой, горячей, недостаточно горячей. Какая разница — одним ярлыком больше, одним меньше?
Только теперь она начала задумываться, почему мужчины всегда видели в ней лишь мимолётное увлечение. Девушку, с которой можно хорошо провести несколько недель — и не более.
При всей своей уверенности она ни черта не знает о серьёзных отношениях. Возможно, помочь Нику она всё-таки не сможет.
Пока она листает его профиль, до неё доносится его ровное, спокойное дыхание. Она оказалась права — дружить с ним удивительно легко. Если только не обращать внимания на его руки, его лицо и на то, что сегодня он снова ходит с лёгкой щетиной.
Часть её до сих пор не может поверить, что он так спокойно доверил ей свой телефон.
Он ей доверяет, вдруг понимает она.
И она не уверена, что уже заслужила это доверие и это давит на неё.
— Кажется, я поняла, в чём проблема, — говорит она спустя некоторое время. — У тебя анкета слишком сухая, а в жизни ты совершенно другой. Покажи им хоть немного себя настоящего! — она пролистывает дальше. — Так… в разделе «Хобби» написано: паб-квизы. И как называется ваша команда?
— Боюсь, после этого ты перестанешь воспринимать меня как серьёзного преподавателя.
— Только не говори, что у вас что-то вроде «Квиз в моих штанах».
— «Квизовое дело», — отвечает он. — Мы вообще очень азартные. Там собралась компания преподавателей. Звучит ужасно занудно, зато невероятно весело.
— Именно настолько ботанское название я от тебя и ожидала. И знаешь что? Уважаю.
— «Ваш идеальный партнёр…» — читает она. — «Любит вечером слушать пластинки и готовить вместе». Пластинки? Ты собираешь винил?
— Вообще-то да. Я даже немного коллекционер.
Когда-то она тоже была такой. Только теперь почти все её пластинки заперты в комнате, куда она больше никогда не заходит.
— «…А на следующее утро отправляться вместе на фермерский рынок». Вообще-то, это очень мило. Не понимаю, почему в тебя до сих пор никто не влюбился.
— Если честно, — он снова упирается локтями в колени и смотрит вниз на площадку, где дети во время большого перерыва бросают штрафные. — Мысль о серьёзных отношениях меня немного пугает. У меня был всего один такой опыт. И мы оба прекрасно знаем, чем всё закончилось. Забавно, но о разводе обычно приходится рассказывать уже на первом свидании, если не раньше, и после этого появляется совершенно новый вид осуждения. Ты буквально видишь, как у человека начинают крутиться шестеренки в голове, пока он пытается понять, почему всё произошло… и стоит ли тебя опасаться.
В его голосе слышится несвойственная ему застенчивость, совсем не похожая на того Ника, которого она привыкла видеть, что это почти выбивает из колеи. Рамона мысленно посылает к чёрту каждого, кто готов отвернуться от него лишь потому, что его брак распался.
— Только не надо меня жалеть, — говорит он, когда её молчание затягивается чуть дольше, чем следовало. — Так было лучше. Теперь я это понимаю.
— Я и не жалею, — врёт она.
Она снова начинает теребить кончик своего хвоста, размышляя, насколько далеко может зайти.
— Можно спросить, что случилось?
— Почему мы развелись?
— Мы можем не говорить об этом, если…
Он качает головой, хотя так и не поднимает на неё взгляд.
— Нет, всё нормально. Друзья ведь делятся личным, правда? — после этого он ненадолго замолкает. — Она влюбилась в своего коллегу. Между ними ещё ничего не было, по крайней мере физически, но она уже любила другого.
— Чёрт… — выдыхает Рамона, изо всех сил стараясь не потянуться к нему, а потом перестаёт себя сдерживать, потому что просто не знает, как ещё выразить своё сочувствие. Она кладёт ладонь ему на колено и несколько раз медленно проводит по джинсам.
— Мне очень жаль.
Когда он напрягается от её прикосновения, она сразу убирает руку.
Точно.
Он ведь сказал, что не хочет её жалости.
— Мы были вместе так долго и так хорошо знали друг друга. Может быть, просто начали воспринимать друг друга как должное. Не знаю. Весь этот год я пытался понять, что такого сделал, что оттолкнул её. Что именно было со мной не так, раз ей захотелось быть с другим. Может, я слишком много работал? Или был эмоционально недоступен, когда был ей нужен?
«А что, если ты вообще ничего не сделал неправильного?» — хочется спросить Рамоне.
— Она не плохой человек, — торопливо добавляет Ник, и сердце Рамоны болезненно сжимается, когда она слышит, как он защищает бывшую жену. — Правда. И развод у нас не был ужасным. Несмотря ни на что… я всё равно хочу, чтобы она была счастлива.
Если бы он написал это в своей анкете, ему пришлось бы отбиваться от женщин палкой. Рамона сглатывает.
— Очень… по-взрослому с твоей стороны.
— Возраст обязывает, — отвечает он с лёгкой улыбкой в уголках губ, и у неё возникает ощущение, что этой шуткой он даёт понять: пора сменить тему.
Поэтому она поднимает телефон.
— Давай попробуем ещё раз. Теперь улыбнись естественно… Да, вот так, уже намного лучше.
Потом она вытягивает руку, собираясь сделать селфи с ними обоими.
— Я, конечно, совсем новичок в сайтах знакомств, — говорит Ник, — Но мне кажется, если у меня в анкете будет фотография с Рамоной Уайлдер, это может послать не совсем правильный сигнал.
— Ха, — усмехается она как раз в тот момент, когда свисток возвещает о начале третьей четверти. — Нет. Эта фотография только для меня.
«Клипперс» проигрывают со счётом 123:91, но все сходятся во мнении, что команда действительно выложилась на полную. В следующий раз уж точно получится.
Когда они выходят с арены, Ник жестом предлагает ей зайти за ним в один из фирменных магазинов.
И, к собственному удивлению, она почти расстроена, что матч закончился.
Всего на мгновение она начинает торговаться со Вселенной, мечтая, чтобы они могли поехать домой вместе, а не каждый к своей машине.
Пусть даже они бы просто разговаривали.
Пусть даже он больше ни разу за весь день к ней не прикоснётся.
Рамоне приходится сглотнуть внезапный укол ревности, представив, как женщины проводят вправо по его анкете. Ещё совсем недавно, сидя у него в кабинете, она хотела его исключительно физически.
Теперь она уже не понимает, чего именно хочет. Знает только одно — ничего из этого ей не достанется.
— В честь твоего первого дня в роли обычного человека, — говорит Ник, снимая с её головы бейсболку и надевая другую — с обновлённым логотипом команды.
Он встречается с ней взглядом, пока её сердце начинает колотиться всё быстрее, и она не может понять, почему во всём этом нет совершенно ничего обычного.
— Я бы сказал, дебют вышел более чем удачным.

----------

16

16
Рука Рамоны взлетает вверх ещё до того, как Ник успевает договорить вопрос.
— Согласно теории Кэннона—Барда, — начинает она, когда он кивает ей, — Эмоции возникают одновременно с физиологической реакцией в ответ на внешний раздражитель. То есть, если преподаватель неожиданно объявляет внеплановую контрольную, а вы не готовились, не то чтобы со мной такое когда-либо случалось, — это вызывает отдельные смешки в аудитории, — Вы одновременно испытываете тревогу и начинаете потеть, но ни одно не является причиной другого.
Ник изо всех сил старается не расплыться в улыбке. Она действительно прочитала материал.
Поднимается ещё одна рука — второкурсник Мэтт.
— Но если опираться на Дарвина, то очевидно, что эмоции развились, чтобы помогать нам выживать.
Рамона поворачивается к нему.
— Да, но мне кажется, что для современного мира это слишком упрощённый взгляд. Наша жизнь стала гораздо сложнее. Сейчас мы испытываем столько эмоций, которые Дарвин просто не мог предусмотреть… Без обид.
— От его имени — никаких, — отвечает Ник. — Надеюсь.
Именно за такие обсуждения он и любит преподавать больше всего. Они только что разобрали шесть различных теорий эмоций, и совершенно естественно, что каждый студент начинает склоняться к какой-то одной. Да и сам Ник не всегда придерживается одной и той же точки зрения.
После того баскетбольного матча на прошлой неделе… Да что там, ещё после того дня в библиотеке Рамона стала вести себя на занятиях иначе.
Она стала гораздо активнее.
Пару дней назад он написал ей, что у него полный багажник вещей, которые нужно отвезти вGoodwill , и она спросила, можно ли поехать с ним.
Это звучит ОЧЕНЬ по-нормальному, — написала она.
Он прикусил щёку изнутри и предложил встретиться у пункта приёма на Норт-Бранд в Глендейле.
Сдав коробки, они ещё немного побродили между стеллажами, пока Рамоне не показалось, что за ней наблюдает компания подростков. Тогда они купили холодный кофе в соседнем кафе и устроились снаружи, разговаривая до тех пор, пока лёд в стаканах полностью не растаял.
На ней была новая бейсболка «Клипперс».
И радость, которую он испытывает каждый раз, когда видит её в этой бейсболке, почти не уступает той профессиональной гордости, что охватывает его, когда она завершает спор ещё одним метким замечанием.
— Думаю, на сегодня достаточно, — говорит Ник. — Счастливого Хэллоуина. И постарайтесь не задумываться, что сказал бы Фрейд о выбранных вами костюмах.
Пока студенты собирают вещи, он делает вид, что разбирает бумаги. Но не может не заметить, что Рамона не уходит. Она будто возится с молнией на сумке, намеренно тянет время. После их разговора в библиотеке он действительно заглянул в свод правил для преподавателейUCLA и нашёл там следующее: романтические или сексуальные отношения со студентами являются недопустимым поведением.
Выпить кофе со студенткой? Прямого запрета нет. Сходить вместе на баскетбольный матч? Всё довольно расплывчато. То, что произошло у него в кабинете? Они оба уже признали это ошибкой.
Следовательно, всё, что происходит между ними сейчас, совершенно невинно.
Так же невинно, как её трусики, лежащие в заднем ящике его стола.
Рамона ждёт, пока он закончит разговаривать с другим студентом — первокурсником, которому понадобилось уточнение по заданию на эту неделю, — и только потом подходит к его столу.
— Какие планы на Хэллоуин? — спрашивает она.
В джинсах с искусственными потёртостями и мягкой фланелевой рубашке она выглядит до смешного мило.
Как будто сошла с осенней рекламы.
Он даже не знает, нарушает ли уже один этот факт правила поведения преподавателей.
— А я-то думал, ты сейчас подойдёшь просить дополнительные баллы за сегодняшнюю активность.
Она небрежно машет рукой.
— Уверена, это и так отразится на следующем тесте.
— Пойду выпрашивать сладости вместе с племянницей, — отвечает он. — А ты?
— Бетти каждый год устраивает вечеринку. Она мой персональный тренер… Точнее, сначала была им, а теперь, наверное, стала моей самой близкой подругой. — она перекидывает сумку на другое плечо. — Может… хочешь прийти? После того, как сходишь с племянницей?
Он задумался.
Одри наверняка отключится раньше, чем ей самой хотелось бы, когда пройдёт сахарный прилив. А паб-квиз из-за праздника отменили, так что пятничный вечер у него свободен.
Их потенциально не нарушающая правилаUCLA дружба должна была помочь Рамоне почувствовать себя обычным человеком. Но, возможно, вечеринка поможет почувствовать себя таким и ему.
— Думаю, смогу, — неожиданно для самого себя отвечает он.
— У Бетти отличная компания, — добавляет Рамона, а потом, многозначительно приподняв брови: — Кто знает… Может, даже кого-нибудь себе найдёшь.
Когда она уходит, в дверь аудитории стучат. Внутрь заглядывает парень лет двадцати пяти в свитере с тыквами и машет Нику рукой.
Хантер Пейдж. Один из ассистентов кафедры психологии.
Когда-то Ник преподавал ему ещё на бакалавриате и был очень рад, когда тот решил остаться в магистратуре. В этом семестре Хантер не ведёт его курсы, но послеПоведения и мозга у него проходит занятие в этой же аудитории, поэтому они пересекаются несколько раз в неделю.
— Привет, — говорит Хантер.
— Хантер. С пятницей! — отвечает Ник, застёгивая свою сумку через плечо. — Ну как проходит семестр?
— Хорошо. Очень хорошо. — Хантер неловко теребит торчащую оранжевую нитку на рукаве, затем бросает взгляд в коридор. — Слушай… Похоже, Рамоне Уайлдер очень нравится твой курс.
Повисшая после этих слов тишина вдруг делает аудиторию огромной и пустой.
Ник очень надеется, что не начал заметно потеть.
— Хочется верить, что большинству студентов тоже, — говорит он, заставляя себя рассмеяться.
Они ведь с Рамоной не выглядели слишком близкими? И дверь была закрыта. Хантер никак не мог услышать приглашение на вечеринку… По крайней мере, Нику очень хочется в это верить.
Хантер не улыбается.
— Просто… я не мог не заметить, что после занятий она часто остаётся. Гораздо чаще остальных. А моя мама работает продюсером, так что я немного знаю, как устроен этот мир.
Нику приходится сдержаться, чтобы не закатить глаза.
В Лос-Анджелесе каждый считает себя экспертом только потому, что знает кого-нибудь из индустрии развлечений. Хотя на самом деле здесь почти у каждого есть такой знакомый.
— Понимаю. Она просто задаёт очень хорошие вопросы. — он поднимается, закидывая сумку на плечо. — И вообще очень хорошо учится. На занятиях тоже постоянно участвует в обсуждениях.
— Просто… будь осторожен. — Хантер дружески хлопает ладонью по столу. — Такие люди прекрасно знают, как добиться от тебя того, чего хотят.
— По-моему, это наш лучший образ, — заявляет Одри, дорисовывая последний ус на щеке Ника карандашом для глаз.
На ней полностью белый костюм, а из-под поварского колпака выбиваются кудрявые рыжие волосы. Ник поправляет серые фетровые крысиные ушки на голове.
Она — Альфредо Лингвини.
Он — крысёнок Реми.
Он обожает ходить с ней за сладостями на Хэллоуин. С тех пор как ей исполнилось пять, они не пропустили ни одного года. Возможно, всему виной предвкушение горы конфет, но сегодня Одри особенно счастлива. Весь вечер они оценивают, какие сладости раздают в каждом доме, восхищаются костюмами других детей и фотографируются с соседями.
Вернувшись домой, Одри с педантичной серьёзностью принимается сортировать свою добычу, пока Лекси заканчивает работу за кухонным столом.
У себя в гостевом доме Ник смывает усы и переодевается. Ему очень понравилось быть в парном костюме с Одри, да и, если честно, он не считает себя таким уж тщеславным человеком.
Но всё же не уверен, что хочет, чтобы Рамона увидела его в костюме крысы.
— Опять уходишь? — спрашивает Лекси, зевая, когда Ник возвращается в главный дом и достаёт ключи от машины.
Он смущённо проводит рукой по затылку.
— Э-э… да. Вообще-то иду на вечеринку.
— Правда? К кому?
— Кое к кому из университета.
Формально он не соврал, но от этих слов всё равно становится не по себе.
Потому что что он должен был сказать? Что едет на вечеринку со знаменитостями вместе с бывшей поп-звездой?
Лекси бы смеялась до самого его возвращения.
— Только помни, — говорит она вдруг с нарочито серьёзным видом, — Если остальные дети будут пить, это ещё не значит, что и тебе обязательно надо.
Ник закатывает глаза, не скрывая улыбки.
Вот она — братско-сестринская любовь.
Когда он подъезжает к довольно скромному по размерам, но безупречно отремонтированному дому в Калвер-Сити, до него доходит, что персональные тренеры знаменитостей, похоже, зарабатывают очень даже неплохо.
Он бросает в рот мятную конфету, пишет Рамоне, что уже припарковался, и направляется к дому.
Он никак не ожидает, что дверь откроет именно она. И уж тем более не ожидает увидеть её в костюме школьницы.
Голубая рубашка на пуговицах с маленьким галстуком, тёмно-синий жилет, клетчатая юбка — почти такая же короткая, как та, в которой она пришла в школу в тот день, о котором они не говорят, — гольфы до колена и даже двухцветные туфли. Волосы разделены прямым пробором и мягкими тёмными волнами спадают на плечи.
Чёрт.
Это будет очень долгий вечер.
— Привет, — говорит она немного смущённо.
— Привет.
Его взгляд невольно скользит по её костюму.
Не пялься. Не пялься.
— И кого же ты изображаешь?
— Рори Гилмор, во времена Чилтона.
— А что такое Чилтон?
Рамона ошеломлённо приоткрывает рот, а он изо всех сил старается не думать о том, какой вкус у её ягодного бальзама для губ.
— Всё, план меняется. Вместо того чтобы возвращать тебя в мир свиданий, сначала придётся познакомить тебя со всеми радостями и разочарованиямиДевочек Гилмор. — она указывает на его самодельный плащ и футболку, где жирными буквами маркером написано EGO. — А ты… сверх-Я?
Он-то думал, что его костюм окажется самым ботанским на всей вечеринке.
Как же он ошибался.
Хотя, если честно, именно такой он и есть.
— Именно, — она звонко смеётся. — Я в восторге. Ты всегда так идеально попадаешь в свой образ.
Он очень надеется, что это комплимент.
Слова Хантера снова всплывают у него в голове.
Такие люди прекрасно знают, как добиться от тебя того, чего хотят.
Но Рамона не из этих людей.
Она ведь не затеяла всю эту дружбу, помощь с анкетой в приложении знакомств и приглашение на вечеринку только ради хорошей оценки.
Он почти уверен в этом.
Тем более что на занятиях она и без всякой помощи прекрасно справляется сама.
Куда сильнее его тревожит другое.
Кто-то ещё заметил, что Рамона проводит с ним слишком много времени. Да, другие студенты тоже приходят к нему на консультации и остаются поболтать после занятий, но никто из них не приглашает его провести вместе Хэллоуин.
Если бы кто-нибудь узнал, что он сейчас на этой вечеринке…
Хорошо, что никто не знает.
Теперь, когда он успевает осмотреться, становится ясно, что эта вечеринка совсем не похожа на те, где он бывал раньше, с ватной паутиной и бумажными летучими мышами.
Дом словно сошёл со страницArchitectural Digest: Halloween Edition.
Чёрно-кремовая гамма с золотыми акцентами. Тыквы, украшенные драгоценными камнями. Чёрное кружево, наброшенное на зеркала. Мерцающие свечи. Пара скелетов в человеческий рост.
Даже у бармена рядом с банкой для чаевых стоит невероятно правдоподобная копия его собственной головы.
К ним подходит крепкая азиатка лет тридцати в роскошном костюме вампира.
— Добро пожаловать, — говорит она, и из-за пластиковых клыков слова звучат немного невнятно. — Телефон, пожалуйста.
Рамона закатывает глаза.
— Бетти, это Ник. Ник, это Бетти.
Он замечает, как при упоминании его имени у Бетти удивлённо взлетают густо подведенные брови. Интересно, сколько Рамона успела ей о нём рассказать.
— Ник! Очень приятно познакомиться. Спасибо, что учите нашу молодёжь. — она широко улыбается, и даже клыки не делают эту улыбку менее искренней. — Но телефон мне всё равно придётся забрать.
— На этих вечеринках действует строгое правило: никаких телефонов, — объясняет Рамона. — Только так большинство из нас действительно может расслабиться.
Ник без возражений отдаёт телефон.
Бетти вприпрыжку исчезает в коридоре — видимо, чтобы убрать его к остальным устройствам. А Рамона начинает знакомить его с гостями: друзьями и клиентами Бетти из спортзала, а также другими людьми, так или иначе связанными со знаменитостями, которых, по её словам, тщательно проверяют.
Женщина, прославившаяся уроками йоги наYouTube .
Владелица ресторана здорового питания.
Актриса из сериалаNetflix , который он смотрел в прошлом году.
— Только постарайся не выглядеть слишком ошарашенным от встречи со знаменитостями, — шепчет она ему на ухо, пока они берут напитки у бара.
Для неё — гранатовый сельтер с долькой лайма.
Для него — имбирное пиво.
— А с тобой я разве так выглядел? — тут же парирует он.
Он думал, что будет чувствовать себя здесь не в своей тарелке, но, сидя рядом с Рамоной на диване, неожиданно расслабляется.
Главное — не смотреть на её ноги.
И на ту очаровательную россыпь веснушек чуть выше края гольфа.
— Ну как прошёл Хэллоуин с племянницей? — спрашивает она.
— Отлично. — он поправляет плащ, чтобы тот не собирался складками за спиной. — Кажется, я рассказывал, что она обожает готовить. Поэтому она была Альфредо Лингвини. Из…
— Рататуя! — восторженно перебивает Рамона. — Обожаю этот мультфильм!
Ник улыбается.
— А меня она нарядила Реми.
Он обещает показать фотографии, когда им вернут телефоны.
Почему-то он уверен, что ей особенно понравятся снимки с принудительной перспективой, которые сделала Лекси, — где кажется, будто Одри держит его на ладони.
— Это ужасно мило. А я всё гадала, что это такое. Ус? — спрашивает она.
И прежде чем он успевает ответить, облизывает большой палец и наклоняется ближе.
Проводит влажной подушечкой по его щеке.
— А я думал, всё смыл, — говорит он, чувствуя, как кожа под её прикосновением вспыхивает жаром.
Она так близко, что он различает каждую её ресницу.
С предельной сосредоточенностью она ещё раз проводит пальцем по его щеке.
— Тут просто немного размазалось. Всё, теперь идеально.
Он совершенно уверен, что никогда ещё не чувствовал себя настолько далёким от этого «идеально».
Прокашлявшись, он поспешно переводит разговор на безопасную тему.
— В последнее время у неё были проблемы с подругами в школе. Поэтому я очень рад, что сегодня она наконец-то смогла просто повеселиться.
Рамона хмурится.
— Что случилось?
Он даже удивляется тому, насколько искренне она обеспокоена.
И рассказывает ей про ту ночёвку, на которой Одри подружилась с родителями хозяйки дома, и о том, как после этого некоторые девочки до сих пор хихикают у неё за спиной в школе.
— Чувствовать себя слишком взрослой для собственного возраста — и дар, и проклятие. Мне пришлось повзрослеть слишком рано. Слишком быстро, — говорит Рамона, и в её голосе вдруг появляется тоска. — Хотелось бы, чтобы я могла хоть немного замедлиться и насладиться детством. Знаю, сейчас ей, скорее всего, совсем не до этого, но…
— Я тоже хотел бы, чтобы она смогла. Всё ведь проходит слишком быстро, правда?
Рамона кивает, и у Ника болезненно сжимается сердце. Теперь он думает не только об Одри, но и о собственном детстве — о том, каким далёким оно теперь кажется. О детстве Рамоны и о том, что ей, вероятно, так и не дали побыть обычным ребёнком.
— Ты, кажется, классный дядя. Ей повезло, что ты у неё есть.
— Надеюсь. Моя сестра сама решила растить ребёнка без партнёра, а в последнее время совсем ушла в работу, поэтому я стал чаще ей помогать. Хотя, если честно, это скорее мне повезло.
Если бы Ник не знал Рамону лучше, то решил бы, что в её взгляде мелькнула тоска. Она печально кивает и поджимает губы.
Он до сих пор чувствует прикосновение её большого пальца к своей щеке.
— Кстати, тебе необязательно отказываться от алкоголя из-за меня, — говорит она, легонько стукая своим нарядным пластиковым стаканом по его. — Правда. Обычно пьёшь на вечеринках — пей. Если только ты не из тех, кто напивается, раздевается и начинает танцевать на столах. — она на секунду задумывается. — Хотя нет, это я бы с удовольствием посмотрела.
Ник не говорит ей, что вовсе не собирается напиваться в хлам на вечеринке, где никого не знает, даже несмотря на то, что телефоны у всех забрали.
— Ничего страшного. Иногда я выпиваю в компании, иногда нет. Других это напрягает?
Она пожимает плечами, и у него складывается впечатление, что да.
— Рамона? — К дивану подходит девушка в костюме флэппер из двадцатых и неловко машет рукой. — Мы познакомились на вечеринке у Бетти в прошлом году. Я Аллегра.
— Точно. Привет.
— Одна моя подруга ужасно хочет с тобой познакомиться. Ты не против?
Рамона улыбается той улыбкой, которую Ник уже научился отличать от настоящей, и поднимается с дивана. На мгновение он не понимает, стоит ли пойти с ней. Она ведь прямо его не звала, да и пришёл он сюда не в качестве её пары. Если бы это было свидание, она наверняка позвала бы его знакомиться вместе с ней.
Не желая сидеть на диване в одиночестве, он идёт на кухню и едва не сталкивается с Бетти.
— Ой, извини, — говорит он. — Я просто искал салфетку.
Бетти протягивает ему чёрную салфетку, усыпанную крошечными черепами.
— Значит, ты преподаватель Рамоны по психологии.
Он кивает, чувствуя себя так, словно на него направили слишком яркий прожектор.
— Да. И ещё мы… мы друзья.
— Друзья, — с каким-то странным нажимом повторяет Бетти, и в этот момент он окончательно понимает: Рамона рассказала ей всё.
Щёки вспыхивают.
— Надеюсь, это не прозвучит слишком прямолинейно. Я просто за неё переживаю, — продолжает Бетти. — Рамона редко кого подпускает к себе.
— Я уже успел это понять.
— То, что она привела тебя сюда… значит, она тебе доверяет.
Он сглатывает, стараясь не обращать внимания на тепло, разливающееся в груди. Заслужил ли он это доверие? Господи, очень хочется верить, что да.
— А что насчёт её семьи? Она с кем-нибудь из них близка?
— С родителями она уже несколько месяцев не разговаривает. Они те ещё паразиты. Заставляли её заниматься тем, чего она никогда не хотела, не давали передышки, контролировали каждый шаг. Её мать всё время пыталась осуществить через Рамону собственную мечту о славе. — Бетти стискивает пластиковые клыки. — Полный пиздец.
Ник внезапно боится, что задал слишком личный вопрос и узнал то, чем Рамона пока не хотела бы с ним делиться.
Его захлёстывают ярость и боль. Он знал, что родители Рамоны были её менеджерами, но даже не представлял, насколько жестоко они с ней обращались. Перед глазами возникает сестра — как она всегда поддерживала интересы Одри, но никогда ни к чему её не принуждала.
Родители Рамоны подвели её самым чудовищным образом.
И всё же она здесь. Продолжает жить, сама решает, куда двигаться дальше, вернулась к учёбе. Впервые делает что-то исключительно ради себя.
И вдруг он понимает, почему она так отчаянно цепляется за контроль. Почему ей так трудно хоть ненадолго его отпустить.
— Ты кажешься хорошим парнем, — продолжает Бетти и хлопает его по плечу гораздо сильнее, чем он ожидал, пока не вспоминает, что она персональный тренер. — Просто я не хочу, чтобы она потом о чём-нибудь пожалела.
— Я тоже этого не хочу, — отвечает он.
Бетти улыбается и немного расслабляется.
— Кстати, мне нравится твой костюм.
Вернувшись к Рамоне в гостиную, он протягивает ей ещё один сельтер, который прихватил у бара. Она улыбается так, будто за всю неделю никто не делал для неё ничего добрее.
Теперь Ник не просто переживает за неё — он, чёрт возьми, восхищён тем, как она идёт по жизни, делая вид, будто ей на всё плевать. Вряд ли ему когда-нибудь требовалась такая смелость. Её защитная броня и те редкие мгновения, когда рядом с ним она позволяла себе её снять… Он
твёрдо намерен доказать, что достоин этого доверия.
Даже если никто больше не должен об этом знать , — напоминает голос где-то на задворках сознания.
— Так, я отобрала для тебя несколько вариантов, — деловым тоном говорит Рамона между глотками. — Есть Брук. Она снималась в каком-то сериалеHulu , который я не смотрела, но вроде его хвалили. Я случайно услышала, как она жаловалась, что ужасно одинока. И ещё Валери — у неё спортзал в Шерман-Окс. Она тоже недавно развелась, так что у вас уже есть что-то общее.
Нику требуется несколько секунд, чтобы понять, о чём она говорит. Точно. Вторая часть их «сделки»: он даёт ей дружбу, а она помогает ему с личной жизнью.
Она смотрит на него так искренне и с такой надеждой, будто одна из этих женщин непременно окажется его идеальной парой. Ему не хочется разрушать её энтузиазм признанием, что он гораздо охотнее просидел бы весь вечер рядом с ней.
— Ты за ними наблюдала?
— Провела небольшую разведку. — она встряхивает волосами. — И с чего ты начнёшь разговор?
— Хм. «Мы случайно не встречались в приёмной моего адвоката по разводам или у тебя просто лицо знакомое?»
— Почему мне кажется, что даже это в твоём исполнении может прозвучать обаятельно?
Ник помешивает напиток. Раз Рамона действительно этого хочет, он не станет ей отказывать.
— Если я приглашу кого-нибудь на танец, ты перестанешь меня донимать?
Она подаётся к краю дивана, широко распахнув глаза. Галстук сбился набок, и ему отчаянно хочется его поправить.
— Я с огромным удовольствием посмотрю, как ты танцуешь с другой женщиной.
Это уже звучит как вызов. Он с преувеличенным пафосом допивает безалкогольный напиток, словно ему требуется храбрость из стакана. Хотя, возможно, так и есть. По крайней мере, если ему откажут, Рамоне будет над чем смеяться ещё несколько недель.
А ему очень, очень нравится её смех.
Та самая недавно разведённая владелица спортзала стоит возле колонок. На ней белое платье, сплошь покрытое голубыми облачками сообщений. Подойдя ближе, Ник разбирает надписи внутри:
Отлично провёл с тобой вечер.
Ты свободна в следующую пятницу?
Эй???
— Ты… изображаешь девушку, которую игнорируют?
— Ага, — смеётся она. — Только не уверена, это остроумный комментарий или я сама навлекаю на себя подобное.
— Самый страшный костюм за весь вечер. — Он протягивает руку. — Я Ник.
— Валери.
Она высокая, почти с него ростом, с невероятно подтянутыми ногами и короткими светлыми волосами. В более привычной обстановке — например, на паб-квизе — он, вероятно, постеснялся бы к ней подойти. Может, уверенности придаёт мысль, что терять ему здесь всё равно нечего.
Когда начинается другая песня, он кивает в сторону танцпола.
— Хочешь потанцевать?
Она улыбается и вкладывает ладонь в его руку.
Хм. Похоже, он всё-таки не так уж безнадёжен.
Покачиваясь подWerewolves of London, он слишком остро ощущает присутствие Рамоны. Даже боковым зрением он чувствует, что она наблюдает за ним.
— Скажу честно, Ник, — произносит Валери, когда песня заканчивается после нескольких минут непринуждённой беседы. — Надеюсь, это не прозвучит слишком самонадеянно. Ты кажешься очень хорошим человеком, но для меня ещё слишком рано. Мы развелись всего несколько месяцев назад, и я пока не уверена, что готова снова с кем-то встречаться.
— У меня примерно та же история. Тоже недавно развёлся и до сих пор пытаюсь понять, как теперь вообще всё это работает.
Её лицо смягчается.
— Непросто, правда?
— Да, — соглашается он. — Но говорят, со временем становится легче. Жду этого дня.
— Хорошего тебе вечера, — искренне говорит она и на прощание сжимает его руку.
Стоит им разойтись, как рядом тут же появляется Рамона.
— Ну что? Взял её номер?
— Какая же ты неутомимая, — усмехается он. — И совершенно нетерпеливая.
— Спасибо, что заметил. — она шутливо касается пальцем переносицы его очков. — Но прежде чем ты снова её увидишь… тебе бы не помешало немного поработать над танцами.
Господи, почему ему так нравится, когда она его подкалывает?
— Хорошо, что у меня не слишком большое эго. По-моему, ты уже давно превратила бы его в руины.
Она театрально ахает.
— Я вообще-то пытаюсь тебе помочь! Я не говорила, что ты ужасно танцуешь. Просто ты немного… зажат. Иди сюда.
И если что-то и могло заставить его напрячься ещё сильнее, так это Рамона Уайлдер в костюме школьницы, которая тянет его обратно на танцпол.
Она вкладывает одну ладонь в его руку, вторую кладёт ему на плечо, а его свободная рука ложится на изгиб её талии.
— Расслабь плечи. Вот так, — одобрительно говорит она, пока он старается выполнить её просьбу, даже не замечая, что всё это время действительно был напряжён. — Уже гораздо лучше.
Месяц назад он и представить не мог ничего подобного: он танцует с Рамоной Уайлдер на вечеринке в честь Хэллоуина.
И, несмотря на то что сердце колотится всё быстрее, рядом с ней он чувствует себя гораздо спокойнее, чем несколько минут назад с Валери.
— Кстати, мы больше не увидимся, — говорит он. Из-за громкой музыки ему приходится наклониться почти к самому её уху. — Я про Валери. Она сказала, что пока не готова к новым отношениям.
Ему кажется, или Рамона действительно с облегчением выдыхает?
Зато её ответ он слышит совершенно отчётливо — и в нём нет ни капли сочувствия:
— Жаль.
Но уж точно ему не кажется, что она подходит ещё ближе, так что их бёдра едва соприкасаются. И что она поправляет его плащ с надписью сверх-Я.
Он чувствует аромат её тёмного цветочного парфюма, сладкий запах шампуня… и что-то ещё — неуловимое, принадлежащее только ей. Запах, от которого ему хочется притянуть её ещё ближе к себе.
Друзья .
Они всего лишь друзья.
— Так лучше? — спрашивает он, положив ладонь ей на поясницу — туда, где блузка заправлена в юбку. Так кажется безопаснее, чем держать её за талию.
— Да. Намного естественнее.
Начинается медленная, чувственная композиция с глубоким басом, который отзывается где-то внутри.
Но никто из них не делает шаг назад.
— Почему ты сама ни с кем не встречаешься? — спрашивает он, мысленно ругая себя за то, что голос звучит чуть хриплее обычного. — Ты говорила, что после ухода со сцены ни с кем не была. Почему мы тогда не работаем над твоей анкетой и не ищем тебе партнёра для танца?
— Потому что сейчас я занимаюсь собой. И сосредотачиваюсь на учёбе.
— Как остальные предметы?
Она поднимает голову, и в мягком полумраке вечеринки каждая черта её лица кажется невероятно красивой.
— Иду на красный диплом, — отвечает она, а затем с воодушевлением начинает рассказывать об аллегории пещеры Платона — теме своего недавнего эссе по философии. Именно такие моменты он любит больше всего: когда маска, которую она носит перед всем миром, ненадолго исчезает. Когда она перестаёт быть Рамоной Уайлдер и просто становится собой.
Таких моментов становится всё больше.
— Уайлдер… Всё это… — тихо говорит он. — Тебе правда нравится проводить со мной время? — ему самому не нравится, как это прозвучало. Будто школьник, который протягивает записку с вопросом: «Я тебе нравлюсь? Поставь галочку». — Ты ведь не из жалости со мной общаешься? Не потому что сейчас, условно говоря, «месяц поддержки несчастных преподавателей»?
— Есть ещё и целый месяц? — смеётся она.
Она машинально поправляет ворот его футболки, и от этого простого жеста он почти перестаёт соображать.
А когда её пальцы легко скользят по его щетине, ноги становятся ватными.
Будь он хоть немного оптимистом, давно бы заметил, что она постоянно находит повод прикоснуться именно к его лицу.
— Я совсем не считаю тебя жалким. Наоборот. Ты… правда замечательный. Внимательный. Смешной. Из тех людей, которых без колебаний записываешь в экстренные контакты и не потому, что ты скучный. Просто… рядом с тобой чувствуешь себя в безопасности.
Потом она ненадолго замолкает, словно признаться в этом оказалось непросто.
— Да. Мне нравится проводить с тобой время, — тихо говорит она. — Мне нравится быть рядом с тобой.
— Мне… тоже, — с трудом выговаривает он.
Он боится сказать ей в ответ что-нибудь приятное — слишком велик риск, что вырвется совсем не то, что следует.
Мне нравится быть рядом с тобой.
Она иметь ввиду что угодно: совместные прогулки, эту вечеринку. Или то, что сейчас они стоят так близко друг к другу.
Ему очень хочется верить, что всё сразу.
— Я хочу тебе кое-что сказать. — Рамона прикусывает губу, будто в последний момент начинает сомневаться, стоит ли вообще заводить этот разговор. — Это… о том, что произошло у тебя в кабинете. Я знаю, мы договорились больше не вспоминать об этом, но…
Не стоит. Им правда не стоит.
Но любопытство оказывается сильнее.
— Можешь сказать.
Она медленно моргает, затем наклоняется ещё ближе, и кончик её носа едва касается его шеи.
В ответ он сильнее прижимает ладонь к её спине.
— Тогда… никто никогда… То есть я никогда… — она запинается, а его воображение само достраивает недосказанное:Рамона на его столе, уткнулась лицом в его рубашку .Его рука у неё под трусиками, осторожно подводит её всё ближе и ближе… Её губы едва задевают его серьгу, и ему кажется, что он сейчас потеряет сознание. — …никогда раньше не испытывала оргазм вот так.
Собрав всю свою силу воли, он заставляет себя не потерять самообладание и пытается осмыслить её слова.
— То есть… это был твой первый оргазм? Вообще?
Она фыркает от смеха и закатывает глаза.
— Господи, какой же ты ботан. Конечно нет. Просто… впервые с другим человеком.
Всё вокруг будто исчезает. Нет ни Хэллоуина, ни этого прекрасного дома, принадлежащего незнакомым людям.
Есть только они вдвоём и это хрупкое признание.
Впервые. С другим человеком.
Конечно, где-то глубоко внутри вспыхивает трудно скрываемая гордость. Горячая волна прокатывается по всему телу.
И всё же он не может этого понять.
Как можно оказаться в постели с такой девушкой и не захотеть сделать всё возможное, чтобы услышать её стоны?
— Ох, — тихо произносит он с присущим ему красноречием интеллектуала.
Хоть диплом отбирай.
Её слова продолжают звучать между ними.
Он не выпил ни капли алкоголя, но чувствует себя так, будто потерял равновесие. В них сзади врезается другая танцующая пара. Кажется, он машинально бормочет извинения, прежде чем снова начинает двигаться в такт музыке.
Когда он снова открывает рот, голос звучит хрипло.
— Зачем ты мне это сказала?
— Просто подумала… не знаю… может, это придаст тебе уверенности. Особенно сейчас, когда ты снова пытаешься начать с кем-то встречаться.
Он тяжело сглатывает.
Будто на него только что вылили ведро ледяной воды.
— Понятно… Спасибо.
Рамона опускает лоб ему на ключицу — такой нежный, почти интимный жест, который уже не кажется таким неожиданным после её признания. А он из последних сил пытается справиться с новой волной желания.
Ему хочется увести её в тёмную комнату и прижаться губами к её бедру. А потом приготовить ей ужин и узнать, какой десерт она любит больше всего.
Всё это так запутано.
Их дружба. ПравилаUCLA . И его гормоны, будто ему снова восемнадцать.
Ему хочется думать, что развод не уничтожил его самооценку окончательно, что бывшая жена не разбила ее вдребезги. Но даже человек, который всегда был уверен в себе, после развода невольно начинает спрашивать себя: а способен ли кто-нибудь вообще его полюбить? Что ещё он должен был думать, если человек, который любил его сильнее всех… вдруг просто перестал?
И вот рядом стоит эта невероятно красивая девушка. Умная. Добрая — хотя тщательно это скрывает. И почему-то именно с ним ей сейчас хочется быть больше, чем с любым из мужчин, которые были бы готовы носить её на руках.
Это не любовь.
Конечно же нет.
Но за последний год ничего ближе к этому чувству у него не было.
Музыка сменяется более быстрой, и Бетти утаскивает Рамону на танцпол, объявив, что это её любимая песня.
А Ник остаётся один на один с бурей чувств, с которыми совершенно не знает, что делать.
Он был первым, с кем она испытала оргазм. Первым.
От этого открытия его одновременно накрывают эйфория, злость и желание.
Когда он возвращается домой в два часа ночи, сразу понимает, что заснуть не сможет.
Дело было не только в костюме школьницы. Не только в танце. Не только в том, что она призналась, как ей нравится проводить с ним время.
А в том, как она говорила ему на ухо тихим, хрипловатым голосом.
Как её губы едва касались серьги, которую он проколол ещё в колледже после одной пьяной ночи с друзьями.
Будто ей хотелось её прикусить.
Он открывает ящик, где всё ещё лежат её трусики, чтобы выбросить это из головы.
Так она сказала тогда, в библиотеке.
Между ними все таки что-то было и, как предполагалось, они избавились от того странного притяжения, которое между ними возникло.
Значит, повторять это больше не было никакой необходимости.
Теперь его пальцы погружаются в алое кружево, а он думает о том, что Рамона, похоже, уже настолько глубоко засела у него внутри, что вытащить её оттуда смог бы разве что лом.
Сначала он подносит трусики к лицу.
Глубоко вдыхает.
И…чёрт.
Они до сих пор пахнут ею. Тёплый, землистый, женственный запах. В этих трусиках она была такой влажной для него. Как дрожала. Как выгибалась ему навстречу. Как двигала бёдрами, скользя по его влажным от её возбуждения пальцам…
Чёрт.
Он отдал бы всё на свете, лишь бы снова почувствовать её. Ему отчаянно хочется вернуться в тот момент. Жаль, что тогда он её не попробовал. Теперь ему мучительно хочется узнать её вкус.
Хочется раствориться в ней без остатка.
Сердце так громко стучит в груди, что этот звук заглушает всё остальное.
Он опускает её трусики на свой возбуждённый член.
Несколько осторожных движений.
Потом ещё.
И постепенно окончательно теряет над собой контроль. Сжимает себя сильнее.
В его воображении она снова лежит, перегнувшись через письменный стол.
Он развязывает её галстук зубами.
Шепчет ей на кожу все те комплименты, которые так долго сдерживал.
Он чувствует себя, чёрт возьми, совершенно развращённым, двигая ткань по своему члену, но ему всё равно.
Сейчас эта разрядка нужна ему больше, чем кислород и он смотрит, как алое кружево скользит вверх и вниз… Пока больше не может терпеть, крепко зажмуривается и наконец полностью отдаётся своей фантазии.

----------

17

17
Два года назад, во время тураSilhouettes , Рамона всё ещё пыталась убедить себя, что эта карьера, возможно, всё-таки её не уничтожит. Она наконец подобрала подходящие антидепрессанты и рассталась с посредственным парнем, впервые за долгое время почувствовав себя свободной и никому не обязанной. ДиЭнн только что сделала омолаживающую процедуру со стволовыми клетками и была бодрее, чем когда-либо.
На разогреве у неё выступала молодая кантри-поп-певица с вокальным диапазоном в четыре октавы. И какое-то время, несмотря на постоянные предостережения матери ни к кому не привязываться, дружба с ней делала всё это хоть немного терпимее.
Теперь Арли Джей сидит напротив неё за столиком у модного кафе в Венисе и, пожалуй, вот-вот станет популярнее, чем Рамона была когда-либо.
— Представляешь, они хотели, чтобы я валялась на траве среди коз, — с возмущением говорит Арли, качая головой. Солнечные лучи играют в её клубнично-рыжих волосах, пока она рассказывает о съемках нового клипа. — Там повсюду было дерьмо. Я готова на многое ради искусства, но всему есть предел.
— И что ты сделала?
— Моя команда всё-таки их отговорила, слава богу. В итоге мне просто дали на руки козлёнка.
Рамона лениво перемешивает эдамаме, семена конопли, чечевицу и яйца вкрутую в своём протеиновом боуле за двадцать восемь долларов. Ему явно не хватает соуса и, если уж на то пошло, белка тоже можно было положить поменьше.
Обе они в солнцезащитных очках. На Арли широкополая шляпа, которая, кажется, только сильнее привлекает внимание, а не скрывает её.
До ухода со сцены Рамона ни за что не согласилась бы вот так спокойно обедать на улице без охраны поблизости, но в Арли есть это заразительное отношение к жизни: ей абсолютно плевать, кто что подумает.
Рамона не думала, что та действительно вспомнит своё предложение как-нибудь вместе пообедать. Но сразу после Хэллоуина Арли написала первой, а Рамона так отчаянно нуждалась хоть как-то отвлечься, что предложила встретиться уже на следующий день.
Оглядываясь назад, она понимает, что костюм школьницы был уж слишком красноречивым, но придумала она его ещё до того, как пригласила Ника на вечеринку.
И ей нравилось, как она в нём себя чувствовала. А если Ник ещё и отреагировал на него…Что ж, это было приятным бонусом. Возможно, они действительно слишком сблизились. И, скорее всего… нет, почти наверняка это целиком вина Рамоны.
Но она ничего не может с собой поделать.
Она ведь имеет право просто получать удовольствие от жизни, а Ник Наварро оказался человеком, рядом с которым весело так, как она совершенно не ожидала. И ей было очень, очень весело наблюдать, как он покраснел и буквально лишился дара речи, когда она призналась, что именно с ним впервые испытала оргазм.
Она никогда не нервничала рядом с парнями, но Ник — уже не парень. Ему тридцать шесть. Он взрослый мужчина.
Да, она встречалась с мужчинами старше себя, но ещё никогда — с человеком, который ощущалсянастолько взрослым.
Хотя они вовсе не встречаются. Они ведь сами всё между собой прояснили.
Но на протяжении почти десяти лет мужчины интересовались лишь одной частью её самой, словно она была огромной форелью, пойманной на рыбалке, которой потом можно похвастаться на фотографиях.
Им нравилось обладать таким трофеем.
Но почти сразу они давали понять, что для серьёзных отношений она не подходит.
Возможно, они просто не могли увидеть за откровенными фотосессиями и клипами настоящую её. Если пресса превратила её в сексуальный объект, остальные начали смотреть на неё точно так же.
Со временем она и сама в это поверила.
Убедила себя, что ничего серьёзного ей тоже не нужно.
Так почему же ей кажется, что Нику совершенно плевать на её статус?
После того танца она уже не может перестать представлять, каким он был бы в постели. Их постоянная борьба за лидерство в аудитории… Может быть, там она позволила бы ему победить.
Его тело над её телом.
Губы, медленно скользящие по её коже.
—«Ты не сделала домашнее задание», — сказал бы он. —«Очень, очень плохо.»
Он мог бы связать её. Отшлёпать.
Снова трахнуть её на своём столе — со спущенными к ногам брюками и пальцами, впившимися в её бёдра.
И именно поэтому ей срочно нужно было выбраться из дома. Сразу в тюрьму для озабоченных. Без всяких бонусов и поблажек.
Разговор ненадолго затихает. Обе делают по глотку домашней комбучи.
— Прости, но я должна спросить, — наконец говорит Арли. — Ты же знаешь, я никому ничего не расскажу. Но ты ведь не можешь закончить вот так? Неужели это действительно конец? Может, ты всё-таки готовишь возвращение?
Рамону почти выбивает из колеи её прямота, но Арли всегда была такой — открытой, не скрывающая свои настоящие чувства.
Забавно.
Когда Арли говорила честно, пресса восхищалась её искренностью. Когда то же самое делала Рамона, её называли слишком злой. Будто ещё задолго до того, как мир объявил их поп-звёздами, каждую из них уже попытались втиснуть в определённую роль. Она вспоминает, как однажды после концерта фанат схватил её за грудь. Тогда она написала гневный пост о личных границах, о том, что заслуживает человеческого отношения. На следующий день вышла статья заголовком:
РАМОНА УАЙЛДЕР НЕНАВИДИТ СВОИХ ПОКЛОННИКОВ.
А потом ДиЭнн заставила её записать видео с извинениями.
— Я просто не представляю, как снова выйти на сцену, — говорит Рамона. — Перед каждым концертом последнего тура у меня были ужасные панические атаки. Оно того не стоит.
Арли энергично кивает и тянется через стол, чтобы сжать её руку.
— Твоё психическое здоровье должно быть на первом месте. Ты всегда можешь попробовать себя в моде, косметике или ещё в чём-нибудь таком. Мы, например, сейчас разрабатываем линейку экологичных тинтов для губ.
—Arlie J Cosmetics звучит очень даже неплохо.
— Вот и я так подумала! Мы сейчас всё тщательно тестируем — хотим, чтобы косметика не тестировалась на животных, была веганской и всё такое. Но перед запуском я обязательно тебе напишу. Пришлём несколько образцов.
— Хорошо, — отвечает Рамона, ощущая, будто горло забито мелом. — Я буду рада.
Весь этот обед кажется ей немного нереальным.
Может, Арли пришла сюда исключительно из какого-то болезненного любопытства, мысленно отмечая, как не повторить её судьбу.Подходите ближе! Перед вами девушка, собственными руками разрушившая свою карьеру.
И всё же где-то глубоко внутри Рамона не может избавиться от желания, чтобы всё это оказалось чем-то большим.
Когда ей было чуть за двадцать, нехватку настоящей дружбы она заменила вниманием поклонников.
Она часами сидела в своих соцсетях, наслаждаясь тем, как люди сходили с ума, если она лайкала их ответ или делала репост их фотографий.
Это почти превратилось в зависимость.
Но такие односторонние отношения в конце концов оказались пустыми. Они всегда работали только в одну сторону.
Она могла любить своих поклонников так же сильно, как они уверяли, что любят её.
Но она не могла позвонить им, когда ей разбивали сердце, не могла попросить совета, не могла отправить смешной мем, не могла договориться встретиться за обедом.
Теперь она почти уверена, что мать ошибалась практически во всём, но всё же иногда задумывается: может быть, чем меньше у человека привязанностей, тем легче однажды разорвать их все?
За последнюю неделю она пропустила уже с полдюжины звонков от ДиЭнн.
А ещё было письмо с просьбой поговорить, которое она сразу переслала своему адвокату.
Иногда — и ей самой неприятно это признавать — иногда ей приходится буквально бороться с желанием всё-таки ответить.
Она представляет, каково было бы наконец выговориться. Рассказать обо всём хаосе, который творится у неё в голове. Даже несмотря на то, что одна из главных причин этого хаоса — сама ДиЭнн. Это почти смешно — представить, как она рассказывает матери о Нике.
Представить её осуждение, ее нравоучения, и всё же даже в этом было бы что-то привычное. ДиЭнн всегда нравилось, когда Рамона приходила к ней за советом. Да, именно Рамона была той, чьё имя знал весь мир, чье лицо висело на билбордах, но она всё равно продолжала нуждаться в своей матери. Потому что, как бы ДиЭнн ни перегружала её работой, как бы ни обесценивала её… она всё равно была рядом.
О ДиЭнн можно сказать очень много ужасных вещей и большинство из них окажутся правдой, но одного Рамона никогда не сможет сказать: что матери не было рядом.
Иногда ей хочется только одного — быть обычной дочерью, которая приходит к маме за советом.
— Я правда горжусь тем, что ты смогла вовремя остановиться, — говорит Арли. — Неважно, временный это перерыв… или навсегда.
— Спасибо. И да… не знаю. — Рамона задумчиво накручивает на палец прядь волос. — Сейчас мне очень нравится вся эта студенческая жизнь.
Между ними теперь совсем другая атмосфера, не такая, как раньше. Когда-то Арли смотрела на Рамону снизу вверх и с нетерпением ждала её похвалы, включая ей новую песню.
Теперь… дело даже не в том, что они стали равны.
Карьера Арли стремительно идёт в гору.
А карьера Рамоны — застыла. Замерла.
С самой Арли всё в порядке. Она вовсе не пустышка и не высокомерная звезда, какими многие представляют знаменитостей. Просто она до сих пор живёт всем этим, тогда как Рамона уже восемь месяцев пытается из этого мира вырваться.
Вдруг Арли хлопает ладонью по столу.
— Чёрт, я совсем забыла спросить! — восклицает она, и Рамона с удивлением понимает, что, несмотря на то, как началась их дружба, теперь разговор ведёт именно Арли. — Ты слышала, что сейчас говорят про Зандера Пэрриша?
Рамона медленно кивает.
— К сожалению.
— Конечно, они всеми силами пытаются замять эту историю перед премьерой его нового шоу. Теперь он выставляет всё как «недоразумение».
— Он… что?
Рамона торопливо хватает телефон. После той статьи вVariety она намеренно больше ничего о нём не искала — боялась увидеть то, к чему не была готова. Она и не знала, что Зандер уже выступил с заявлением.
Но вот оно.
Вылизанный пиарщиками текст, где он всё отрицает.
Следом — комментарии многочисленных друзей, вставших на его защиту и, конечно же, статьи с рассуждениями о том, что художница по костюмам просто охотится за славой.
Слово одного человека против слова другого. И страшнее всего то, что его слову верят гораздо охотнее.
— Какой же пиздец, — тихо говорит Рамона, выключая телефон и снова бездумно ковыряя свой протеиновый боул, изо всех сил стараясь сохранить спокойствие.
Когда она заказывала еду, её спросили, не хочет ли она взять ещё кусочек льняного хлеба. Она отказалась и теперь думает, не поздно ли всё-таки за ним сходить.
— Иногда мне хочется прожить хотя бы одну неделю без очередной новости о том, что кого-то обвиняют в очередной мерзости. Но, увы… мы живём не в таком мире. — Арли делает глоток комбучи. — Вы ведь встречались, да? Вы ещё снимались вместе в том сериале?
Рамона кивает, чувствуя, как где-то под рёбрами тяжело сворачивается неприятное ощущение.Нет .
Льняной хлеб сейчас она точно не осилит.
— Это было очень давно, — слабо отвечает она. — Мы уже много лет не общались.
— Для мужчин, которые используют свою власть, чтобы заставлять других чувствовать себя ничтожествами, в аду приготовлено отдельное место. У него ещё хватило наглости прийти на церемонию награждения на прошлой неделе со значкомTime’s Up . Их уже лет пять никто не носит.
Рамона пытается дышать сквозь тяжесть, сдавившую грудь.
Ей совсем не хочется об этом говорить.
— Ничего себе… ты прямо глубоко копнула.
Арли коротко, невесело смеётся.
— Иногда я ненавижу этот город. Да, я умею играть по его правилам. Но в конце концов… я ведь просто хочу писать музыку. Просто хочу петь свои песни.
Как бы ей хотелось когда-то любить музыку настолько сильно.
— Да… Понимаю.
И внезапно дело уже не только в Зандере.
Не только в призраке собственной карьеры, не только в матери. Во всём сразу. И этот шум становится невыносимым.
жалкаятварь
никчёмнаябесполезная
— Извини… я сейчас вернусь, — говорит она, резко отодвигая стул и едва не спотыкаясь о собственные ноги по дороге к туалету.
Она стучит в дверь. Никто не отвечает.
Дверь заперта на кодовый замок.
Ну конечно.
— Код написан на вашем чеке! — бодро сообщает кассир.
Должно быть, выражение её лица говорит само за себя, потому что он тут же съёживается и уже гораздо тише добавляет:
— Эм… три-два-два-девять.
Набрав код и заперевшись внутри, она долго смотрит на своё отражение.
Крепко вцепляется в холодную фарфоровую раковину.
Чёрт.
Почему она каждый раз срывается именно в общественном туалете? Руки дрожат. Воздуха не хватает.
Мужчины, которые используют свою власть…
Когда они с Зандером впервые занялись сексом, Рамона сомневалась.
ДиЭнн снова и снова повторяла, что девственность — самый драгоценный подарок, который девушка может сделать мужчине. Рамона и сама не знала, верит ли в это, но эти слова совершенно не вязались с её клипами, фотосессиями и публичным образом.
Тогда вся её медийная личность строилась на хрупкой, тщательно выверенной сексуальности.
Простыня, едва прикрывающая тело для съёмки вRolling Stone. Блестящие губы клубничного оттенка. Дерзкие, уверенные позы, создававшие впечатление, будто она полностью контролирует свою жизнь.
Хотя на самом деле за ниточки всегда дёргали другие.
Зандер говорил, что любит её и Рамона отвечала тем же. Поэтому, когда на их вторую годовщину — почти сразу после её восемнадцатилетия — он нанял личного шеф-повара для романтического ужина, она понимала, чего он ждёт.
—Не знаю… Мне кажется, я ещё не готова, — сказала она.
А он пообещал помочь ей почувствовать себя готовой.
Разве не нормально, что именно он уговаривал её?
—Ну пожалуйста… Просто позволь мне. Совсем чуть-чуть.
Ведь ей будто бы нужен был всего лишь небольшой толчок. Ничего страшного, что она расплакалась от боли, когда он вошёл в неё. Её тело просто ещё не было готово. Наверняка многие девушки плачут в первый раз.
И когда она просила его остановиться, упираясь ладонями ему в плечи и отчаянно мечтая оттолкнуть сильнее…
Может быть, он просто её не услышал.
Тогда. И ещё несколько раз потом. Ведь они были вместе. И он её любил.
Поэтому она никому ничего не рассказала.
Просто решила, что секс ей, видимо, никогда не сможет приносить удовольствие.
Со временем она начала придумывать всевозможные отговорки, и почти каждая делала Зандера всё более раздражительным и холодным.
С мужчинами, которые были после него, она наслаждалась тем коротким ощущением власти, которое появлялось в самом начале отношений, и старалась удержать его как можно дольше.
Но оно всегда исчезало. Хотя что в её жизни вообще оставалось навсегда?
Родители. Любимые мужчины. Слава.
Всё, к чему она прикасалась, было временным. Ничего, блядь, не длится вечно.
А значит…
И эти чувства когда-нибудь тоже пройдут.
Вернувшись к столику, предварительно ополоснув лицо холодной водой, Рамона просит Арли ещё рассказать о новых тинтах для губ.
К счастью, Арли с удовольствием начинает болтать о косметике, пока сама Рамона всё глубже уходит в собственные мысли.
Может быть, тогда ей просто не хватало слов, чтобы назвать то, что произошло между ней и Зандером.
Боже .
Прошло столько лет. Всё словно затянуто туманом. А вдруг она ошибается?
Может, она теперь иначе вспоминает тот вечер только потому, что прочитала все эти статьи и услышала обвинения?
Что изменится, если она всё-таки признает то, что на самом деле… возможно… произошло? Станет ли она другим человеком? Сделает ли это её жертвой? Она не знает.
В этот момент раздаётся отчётливый щелчок затвора камеры. Рамона мгновенно оборачивается. За соседним столиком какой-то парень поспешно выключает звук на телефоне, явно смутившись.
— Серьёзно? — закатывает глаза Арли, промокая губы салфеткой. — Они вообще когда-нибудь оставят нас в покое?
Люди за соседними столиками начинают обращать внимание на происходящее.
Большинство никак не вмешивается.
Но Рамона замечает, как несколько человек украдкой тоже пытаются сделать фотографии.
Она поправляет бейсболку «Клипперс».
— Может, уйдём?
— Нет. Терпеть не могу, когда они добиваются своего. Можем, наоборот, изобразить громкую ссору. Пусть будет о чём посплетничать.
Рамона смеётся.
И в следующую секунду вдруг понимает:
всё это внимание. Вест этот шёпот. Все эти камеры… Направлены вовсе не на неё. Они пришли из-за Арли Джей.
И, если подумать, это вполне логично.
Рамона ведь никогда и не хотела всей этой навязчивой славы. И всё же она снова принимается за свой протеиновый боул с тяжёлым комом в горле, сама не понимая, почему вдруг чувствует себя оставленной позади.
Словно человек, который когда-то был важен.

----------

Ник: Вчера было здорово. Ещё раз спасибо, что пригласила.

Ник:Вчера было здорово. Ещё раз спасибо, что пригласила.
Рамона :мне тоже! даже несмотря на то, что твои танцы были самым жутким зрелищем на всей вечеринке
Ник:Никого в больницу не отправил, так что считаю это успехом.
Рамона:чем занимаешься в эти выходные?
Ник:Брожу по бесконечной бездне объявлений о сдаче квартир в Лос-Анджелесе. Подумываю продать почку. А ты?
Рамона:размышляю о смысле жизни и всё такое. какую холостяцкую берлогу ты вообще ищешь?
Ник:Недорогую .Я так давно не искал жильё сам, что уже понятия не имею, на что вообще нужно обращать внимание.
Рамона:обязательно с бассейном и джакузи и чтобы во дворе была настоящая дровяная печь для пиццы
может, ещё курятник? назовёшь кур в честь своих любимых психологов
Ник:Вот именно этого мне и не хватало. У меня совершенно сбиты приоритеты. Слушай… может, съездишь со мной посмотреть пару квартир?

----------

18

18
— У тебя кто-то появился, — заявляет Лекси за завтраком на следующий день после Хэллоуина.
— И тебе доброе утро? — парирует Ник, наливая себе кружку кофе.
Лекси пропускает его замечание мимо ушей.
— Я же вижу. Ты выглядишь по-другому. И каждый раз, когда смотришь в телефон, расплываешься в улыбке.
Изо всех сил стараясь не улыбнуться в ответ, Ник садится напротив неё.
Чёрт .
Несмотря на то что домой он вернулся поздно ночью, утром всё равно заставил себя проснуться пораньше и проплыть несколько дорожек в бассейне. Он надеялся, что это поможет избавиться от того сладкого дурмана влюблённости, в который его погрузила вчерашняя вечеринка.
Не помогло.
— И кто она? — не отстаёт Лекси, подвигая к нему тарелку с панкейками. Одри ушла на кулинарный мастер-класс, поэтому панкейки сегодня получились куда менее ровными, чем обычно.
— Ты её не знаешь. И мы просто друзья.
— С таким лицом на друзей не смотрят.
Ник тяжело вздыхает, разрезая панкейк вилкой. Может, и правда станет легче, если он хоть кому-нибудь об этом расскажет. Возможно, сестра прямо скажет, что он ведёт себя как полный идиот, и это наконец выбьет у него из головы мысль, будто между ним и Рамоной вообще возможны какие-то… внеклассные отношения.
— Даже не знаю, как это сказать, — начинает он. — Но… в общем… я вроде как стал проводить время с… Рамоной Уайлдер.
Лекси смотрит на него так растерянно, что в первую секунду ему кажется, будто она вообще не понимает, о ком речь.
— С той самой певицей, которая учится у тебя? — наконец уточняет она.
— Знаю. Это абсурд. Это совершенно непрофессионально. И если кто-нибудь узнает, у меня будут очень, очень серьёзные проблемы. — со стоном он тянется за кофе. Даже кофеин сегодня бессилен.
— Но она ведь старше остальных твоих студентов?
— Ей двадцать шесть. — стоило ему начать говорить о ней, как остановиться уже оказалось невозможно. — Ей двадцать шесть, у неё несколько «Грэмми», роскошный Range Rover и кошка по кличке Джанет.
Несколько секунд Лекси молча смотрит на него, а потом вдруг начинает смеяться.
— Ты меня почти убедил, — говорит она, слегка толкнув его в плечо.
Но Ник даже не улыбается.
За её стёклами очков глаза становятся шире.
— Погоди… Чёрт. Ты серьёзно.
— Я… сам не понимаю, что между нами происходит. — рассказывать сестре о том, что произошло у него в кабинете, он точно не собирается. Отчасти потому, что всё это до сих пор кажется каким-то нереальным. Иногда ему кажется, будто он вообще всё это придумал. — Но, по-моему, я повёл себя ужасно глупо. И мы не встречаемся. Мы друзья, хотя это почему-то звучит ещё более нелепо. — он проводит ладонями по лицу. — Господи… чувствую себя каким-то похотливым стариком.
Иногда ему в голову всё-таки приходит одна мысль: когда закончится семестр и Рамона перестанет быть его студенткой, он мог бы пригласить её на настоящее свидание.
Но от этого ничего не меняется. Ей всё так же двадцать шесть. Она всё так же знаменита.
И что он ей предложит? Отвести в свою любимую пиццерию за углом? Или поиграть в боулинг? Хотя… почему-то ему кажется, что Рамоне Уайлдер боулинг бы понравился.
Возможно, помощь с личной жизнью нужна вовсе не ей, а ему самому, потому что он совершенно не понимает, как со всем этим разобраться. Как отделить одно чувство от другого, когда внутри всё тянет в разные стороны. Неужели так и выглядит кризис среднего возраста? Он не ожидал, что столкнётся с ним так рано.
— Если не брать в расчёт профессиональную этику, — начинает Лекси, и, заметив поднятые брови брата, тут же добавляет взглядом:до этого мы ещё дойдём , — Разница в десять лет не такая уж большая. Особенно в Лос-Анджелесе. Она взрослая. Ты взрослый. И, если уж на то пошло, за свои двадцать шесть она пережила больше, чем многие за всю жизнь. Если тебя больше всего беспокоит именно возраст, а не то, что ты к ней чувствуешь…
То, что он к ней чувствует.
Как будто именно над этим вопросом он не ломает голову уже несколько недель.
Лекси права: Рамона действительно пережила куда больше, чем большинство людей её возраста. И при этом он до сих пор знает о ней так мало.
— То есть тебе не кажется безумием, что я вообще общаюсь со знаменитостью?
Стоило ему наконец рассказать всё сестре, как внутри будто стало легче. Он совсем не ожидал, что она отнесётся к этому… с таким пониманием.
— Нет, безумием мне это как раз кажется, — спокойно отвечает Лекси, утаскивая с его тарелки недоеденный панкейк. — Но ведь у других как-то получается. Разве жена Мэтта Деймона не работала барменом, когда они познакомились?
Ник невольно усмехается.
— Это совсем другое. И я вовсе не собираюсь снова жениться. То есть… я даже не знаю, хочет ли она вообще когда-нибудь выходить замуж. Мы просто друзья, — снова повторяет он, окончательно запутавшись.
Он вспоминает их разговор у фудтрака с тако, когда Рамона сказала, что хочет семью. Хотя это ведь могло означать что угодно. В конце концов, семья вовсе не обязательно подразумевает брак.
Понимая, что только глубже загоняет себя в угол, он поспешно меняет тему.
— Ладно, это вообще никак не связано с предыдущим разговором, — говорит он, — Но… завтра я собираюсь посмотреть пару квартир.
Лекси делает вид, будто восприняла это как личное оскорбление.
— Нееет! — трагически стонет она. — Зачем тебе переезжать, если у тебя круглосуточно есть доступ к мотивирующим разговорам с любимой сестрой?
Честно говоря, он и сам не знает, готов ли, но какая-то часть его считает, что уже пора. Пора жить отдельно.
Как бы ему ни нравилось быть рядом с сестрой и племянницей, ему хочется наконец расставить все свои пластинки. Готовить на собственной кухне.
И иметь место, куда однажды можно будет пригласить кого-то, если в его жизни появится человек, рядом с которым ему будет по-настоящему спокойно.
Когда он представляет себе этот момент, то изо всех сил старается не думать о Рамоне.
— Думаю, как минимум до конца года я всё равно останусь здесь.
— Фу-у… ладно. Уважаю твоё право быть самостоятельным взрослым человеком и всё такое, — бурчит Лекси.
Пока он возвращается к кофе, она начинает листать что-то в телефоне. Вдруг её лицо меняется, и она едва не роняет смартфон.
— Ник… По-моему, тебе стоит это увидеть.
Он берёт телефон, и у него возникает ощущение, что съеденные панкейки вот-вот попросятся обратно.
— Я просто решила загуглить её, — говорит Лекси. — Ввела её имя, и первой же вылезла эта статья.
Рамону Уайлдер заметили на матче «Клипперс» с неизвестным мужчиной, — гласит заголовок.
Ниже — несколько зернистых фотографий, на которых они сидят высоко под самым потолком арены. Со стороны они не выглядят как пара — и слава богу. Но в том, как они переглядываются, как болеют за команду, чувствуется какая-то особенная близость. Какая-то непринуждённость, которой сам Ник тогда совершенно не ощущал, особенно учитывая, как очаровательно Рамона выглядела во всей этой атрибутике «Клипперс».
Статья вышла три дня назад, а сверху уже появилась приписка с обновлением.
Личность неизвестного мужчины установлена. Им оказался преподавательUCLAНик Наварро.
Чёрт.
Он открывает рабочую почту — ту самую, уведомления от которой на выходные всегда отключает, но всё равно проверяет с почти религиозной дисциплиной.
И первое же письмо заставляет сердце ухнуть куда-то вниз.
Ник,
Прошу прощения, что пишу вам в выходной день, но это достаточно важно. Пожалуйста, зайдите ко мне при первой возможности в понедельник.
Декан Экхарт
— Свет здесь просто потрясающий, — бодро говорит риелтор, широким жестом обводя комнату. — Только посмотрите, какой вид из окна!
— А бассейн здесь есть? — спрашивает Рамона.
— Есть, но за пользование инфраструктурой взимается отдельная плата.
Риелтора зовут Энджи. Это женщина средних лет, которая, к счастью, понятия не имеет, кто такая Рамона, зато явно переоценивает финансовые возможности Ника — и вот это уже не так здорово. Они уже посмотрели две квартиры: одну в Палмсе, другую в Мар-Висте. Эта, в Вествуде, почти выходит за пределы его бюджета.
Рамона открывает кран на кухне, затем проверяет воду в ванной — сначала в раковине, потом в душе.
— Напор отличный, — заключает она.
В джинсах и винтажной футболке с Томом Петти она выглядит ещё более непринуждённо, чем когда-либо раньше. Почти болезненно уютной.
Он старается не замечать то, что давно стало его любимыми мелочами: её веснушки, её голос, изгиб её бёдер. Но, несмотря на тревогу, не отпускающую его после той статьи, взгляд всё равно цепляется за них. Ему следовало отменить эту встречу. Так было бы разумнее. Правильнее.
Но он ничего не может с собой поделать. Ему просто хотелось провести с ней ещё немного времени, прежде чем завтра декан вынесет свой вердикт.
— Откуда ты вообще знаешь, на что нужно обращать внимание? — спрашивает Ник, не зная, что Рамона настолько хорошо разбирается в квартирах.
— Первый раз я искала жильё ещё во время съёмок «Греты». — она выпрямляется и стряхивает с колен невидимую пыль. — Первые полгода прожила в квартире, где хозяева скрывали утечку газа. После этого решила стать настоящим экспертом и больше никогда не попадать в подобную историю. — затем она поворачивается к Энджи. — Планировка отличная. Мне нравится, как здесь всё организовано, пространство очень удачно перетекает из одной зоны в другую.
Энджи сияет так, словно сама придумала этот проект.
— Для молодой пары это просто идеальная квартира, — говорит она.
Вместо того чтобы тут же поспешить заверить её, что между ними ничего нет, Рамона подходит ближе и почти мурлычет Нику прямо на ухо:
— Именно такую мы и искали.
Прижимая ладонь к его груди, она оказывается так близко, что он чувствует её собственный запах. Похоже, сегодня она забыла воспользоваться любимыми духами — только шампунь и сама Рамона. Напоминание о том, что она никогда не будет принадлежать ему.
— Правда, милый?
И пусть мысль об этой невозможной версии их жизни больно кольнёт где-то внутри, чёрт возьми, ему всё равно хочется ей подыграть.
— Именно, — отвечает он. — И… этот потолочный карниз мне тоже очень нравится.
Рамона убегает посмотреть главную спальню.
— Дорогой! Как думаешь, здесь хватит места для всех наших… игрушек? — она улыбается так, словно только что не бросила ему под ноги зажжённую спичку. Коварная. До невозможности коварная.
Ник определённо совсем не думает о том, что сделал с её трусиками после вечеринки. И уж точно не представляет, как она могла бы пользоваться какими-то игрушками. Но если она решила его мучить, он вполне способен отплатить ей тем же.
— Ты забыла про качели, милая, — откликается он. — Нам ведь ещё нужно будет куда-то их подвесить.
— Ах да! — Рамона хлопает себя ладонью по лбу. — Надеюсь только, стены здесь не слишком тонкие.
Энджи понимающе подмигивает им.
— Стены шумоизолированные. Так что можете развлекаться сколько душе угодно.
Ему бы сейчас посмеяться вместе с риелтором, но с тех пор, как они вошли в первую квартиру, его не отпускает одна странная мысль.
Они ведь вовсе не ищут жильё вместе, но всё же какая-то часть его отчаянно хочет, чтобы ей здесь понравилось.
В этот момент у Энджи звонит телефон. Она заглядывает в сумку и тихо чертыхается.
— Вот же… Сын оставил ингалятор в машине. Я живу совсем рядом. Не возражаете, если я быстро съезжу? Минут через двадцать вернусь.
— Конечно, — отвечает Рамона.
Как только за Энджи закрывается дверь и им больше не нужно изображать счастливую пару, она сразу замечает, как меняется выражение его лица.
— Эй… Всё нормально? — обеспокоенно спрашивает она. — Ты какой-то сам не свой.
Похоже, скрывать это у него получается из рук вон плохо.
— Ну…
Рамона мгновенно всё понимает.
— Ты видел фотографии, — тихо говорит она.
Он кивает.
— Чёрт… Я правда думала, что тогда мы не привлекли ничьего внимания. Когда я только начала ходить на занятия, обо мне ещё писали в университетских пабликах, но я, видимо, слишком рано решила, что фанаты наконец переключились на что-то другое. Прости меня.
Её челюсти напряжены, и больше всего его поражает то, насколько искренне она переживает… за него.
— Тебе не за что извиняться. — Ник засовывает руки в карманы, чувствуя себя полным идиотом. Почему он решил, что раз сам он никому не известен, то никто не сможет узнать его на фотографии? — Это не твоя вина.
Даже тогда, возле фудтрака с тако, она старалась остаться неузнанной — в бейсболке и тёмных очках. Он должен был подумать обо всём этом с самого начала. Но в её мире он чувствует себя человеком, который оказался на чужой планете и совершенно не знает местных правил.
— Может, и не напрямую… но у тебя есть соцсети?
— ТолькоInstagram . Я туда почти не захожу. Даже не помню, когда в последний раз что-то выкладывал.
Словно подтверждая собственные слова, он открывает приложение, которое тут же просит его снова войти в аккаунт.
И… Чёрт возьми.
В личных сообщениях — десятки непрочитанных запросов. Под старыми фотографиями, где в основном пейзажи, еда и всего несколько снимков с ним самим, появились новые комментарии.
ради этого она бросила своих фанатов?? РАМОНА, ВЕРНИСЬ
это ещё кто такой? наша королева выпускного 7 заслуживает большего
если это правда, то я за них очень рада!
ОСВОБОДИТЕ РАМОНУ
а я всё ещё болею за неё и Илая, если честно
И это ещё только те комментарии, в которых вообще можно уловить хоть какой-то смысл.
— Эм…
Он поспешно протягивает телефон Рамоне, словно тот внезапно загорелся и только она способна его потушить.
— Пока всё не так страшно, слава богу, — говорит она, листая экран.
Не так страшно?
— Но тебе лучше закрыть профиль.
— Точно. Хорошая мысль. Не могла бы ты…
Несколько касаний экрана.
— Готово.
Он медленно выдыхает, постепенно приходя в себя.
Ладно. Всё в порядке.
Это всего лишь незнакомцы из интернета. По сравнению с тем, через что ей приходилось проходить каждый день, это вообще ничто.
— Если уж на то пошло, для меня ты гораздо больше, чем какой-то «неизвестный мужчина», — говорит Рамона, возвращая ему телефон.
Кончики её пальцев едва касаются его руки, но этого лёгкого прикосновения хватает, чтобы внутри него разом поднялась сотня самых разных чувств.
Даже сейчас. Даже после этой статьи и всех комментариев. Он всё равно мгновенно оттаивает рядом с ней.
Оказывается, быть другом Рамоны Уайлдер куда сложнее, чем сдать курс по продвинутым статистическим методам, который он проходил на первом году докторантуры. И совсем скоро он, возможно, перестанет быть для неё кем-либо вообще.
Кроме преподавателя.
Хотя именно это, если подумать, и привело его ко всей этой истории.
— Завтра декан хочет со мной поговорить, — тихо говорит он.
Он видит, как до неё постепенно доходит смысл его слов. Между бровями появляется едва заметная складка.
— Но ведь мы даже… То есть на фотографиях просто двое друзей на баскетбольном матче. Ничего больше. Совершенно платонически.
Да. Только почему-то он совсем не уверен, что декан посмотрит на это так же. Особенно если даже анонимные комментаторы в интернете решили иначе.
— Поэтому… нам придётся перестать проводить время вместе.
— Боюсь, другого выхода просто нет.
Она не отводит от него взгляда. Медленно делает шаг вперёд.
На этот раз всё происходит осознанно.
Кончиком пальца она легко касается его руки, и это прикосновение кажется таким же неизбежным, как и то, что он раскрывает ладонь ей навстречу.
— Мы ведь даже девушку тебе найти не успели, — шепчет она.
Ему почти хочется рассмеяться, но в её голосе столько искренней, тихой грусти, что у него болезненно сжимается сердце.
Внезапно этот разговор начинает казаться прощанием.
Не в силах сопротивляться, он притягивает её ближе. Их пальцы переплетаются, его большой палец медленно скользит по костяшкам её пальцев, затем по запястью. Господи, как же ему не хватало возможности к ней прикасаться. И то, как она на него откликается, когда он касается её сейчас, способно убить. Лёгкий взмах ресниц. Резкий вдох.
Каждый раз, когда они оказываются рядом, он словно зажат между разумом и желанием. Обычно он прекрасно умеет слушать разум.
Но сейчас ему отчаянно хочется заткнуть его и наконец позволить себе чувствовать.
Он поднимает вторую руку к её лицу и большим пальцем медленно проводит по трём веснушкам возле её губ.
— По-моему, мы не слишком-то старались найти мне девушку, — так же тихо отвечает он.
И целует её.
Если их первый поцелуй был похож на удар током, то этот — словно их обоих швырнули прямо в солнце. Словно это их последний ужин перед казнью, и они оба прекрасно знают, что ждёт их впереди. Она цепляется за воротник его рубашки, отвечая на поцелуй, тихо всхлипывает, когда он слегка прикусывает её нижнюю губу. Эти идеальные, жадные звуки… Его память так и не смогла воссоздать их такими, какими они были тогда.
Чёрт.
Это невероятно — снова быть так близко к ней, когда все его чувства сосредоточены только на ней одной. Персики. Теперь он окончательно уверен, что именно так пахнет её шампунь. Сладость, тепло… и Рамона.Рамона . Её имя вспыхивает неоновыми буквами у него в голове.
— Она… она скоро может вернуться, — выдыхает Ник ей прямо в губы.
Его пальцы уже запутались в её волосах.
— Она сказала, через двадцать минут. — Ещё один поцелуй. — Значит, сейчас осталось… минут десять.
Катастрофически мало для всего, что ему хочется с ней сделать. Но если это всё, что им достанется, он возьмёт и это.
Хотя Рамона — совсем не та девушка, с которой ему хотелось бы торопиться.
Ему хочется настоящую кровать. Простыни из египетского хлопка. Возможность остановить время. Невидимый обратный отсчёт только сильнее подгоняет их.
За считанные секунды от их «мы просто друзья» не остаётся и следа. Впрочем, он никогда особенно в это и не верил. Одной рукой придерживая её за затылок, другой обнимая за бедро, он медленно оттесняет её к стене пустой спальни. На мгновение прижимает к ней, и они стоят так, дыша в одном ритме.
Потом она привстаёт на носки и касается губами его шеи.
Ему приходится буквально заставлять себя не закрыть глаза. Он не хочет упустить ни секунды этого момента. Тем более что шея всегда была его самым любимым местом для поцелуев.
— Господи… как же мне тебя не хватало, — выдыхает она, пока он запускает ладони в задние карманы её джинсов, сжимая её ягодицы. — Почему это даже лучше, чем я запомнила?
Ник и сам не знает.
Одна из величайших загадок жизни.
Он медленно заводит ногу между её ног и, удерживая ладони в её карманах, мягко притягивает её к своему бедру.
Вырвавшийся у неё прерывистый вдох оказывается одновременно неожиданным и невероятно возбуждающим.
Лучший сюрприз, который он когда-либо получал.
Он повторяет движение, снова плавно проводя её бёдрами по своему бедру. Джинсовая ткань создаёт именно то трение, которое нужно.
Мне тебя не хватало.
Она тихо ругается себе под нос и ещё крепче хватается за его воротник.
— Думаешь… вот так получится? — с благоговейным недоверием спрашивает он.
— Я… не знаю. Может быть. — она запрокидывает голову к стене, тяжело сглатывая. Всё её тело пронзает дрожь. — Но…
Она тянется к его ремню, однако он твёрдо качает головой. Ну уж нет. Он ни за что не упустит ещё один шанс увидеть её такой — задыхающейся, потерявшей голову от желания.
Если это действительно их последний раз, он примет любое наказание, которое его ждёт. Какая-то тёмная часть его самого хочет убедиться, что он действительно заслужил это наказание. Он расстёгивает пуговицу на её джинсах и медленно тянет вниз молнию, чтобы ему было удобнее. Она замирает, не сводя с него глаз.
Каждый её тихий стон делает его желание ещё сильнее. Кажется, он способен потерять голову уже от одного её голоса.
Подхватив её чуть выше, он просовывает ладони под её трусики, накрывая ягодицы. Кожа у неё такая гладкая, что ему хочется ещё. Хочется почувствовать её всю. До безумия хочется узнать, насколько она сейчас влажная.
Но времени нет.
Если он прикоснётся к ней там сейчас, для него всё закончится слишком быстро.
Он и без того уже почти на пределе.
— Знаешь… — тихо произносит он. — По-моему, ты всё-таки солгала, когда сказала, что тебя не назовёшь лёгкой добычей.
— Может… — она судорожно втягивает воздух, — Просто для тебя я именно такая.
Он прижимает ее к себе быстрее. Сильнее.
Она отворачивает голову, и он понимает, что осталось ещё немного…
— Ник… — выдыхает она сквозь зубы. — Я сейчас… чёрт…
— Посмотри на меня, милая, — требует он. Ему нужна ещё одно воспоминание о ней такой. — Посмотри на меня.
«Милая» вырывается само собой.
И этого оказывается достаточно.
Она срывается, крепко зажмурившись, с приоткрытыми губами. Нежный румянец разливается по её щекам и спускается к шее. В пустой комнате её удовольствие звучит особенно громко, отражаясь от голых стен.
Господи…Она такая красивая.
И то, что она позволила ему смотреть на неё в этот момент… Та часть его мозга, которая привыкла всё анализировать, отчаянно пытается понять, что это значит.
Её дыхание всё ещё сбивается, когда он осторожно помогает ей снова встать ровно и поправляет на ней рубашку. Целует её в щёку. Затем в макушку.
Он совершенно не готов к тому, что всё закончится.
К тому, что, возможно, он больше никогда не окажется к ней так близко.
Может быть, в январе, — пытается убедить он себя. Если она не потеряет ко мне интерес. Если всё ещё захочет меня видеть. Если всё это вообще было настоящим.
Если. Если. Если.
Завтрашний день сжимает его сердце железной хваткой. И тут Рамона делает то, чего он совсем не ожидал.
С растрёпанными волосами и глазами, полными чувства, которому он не может подобрать названия, она делает шаг вперёд.
И обнимает его.
Первые секунды он даже не понимает, что происходит, хотя руки сами собой смыкаются вокруг неё. Она опускает голову и глубоко вдыхает, прижавшись лицом к его груди. Это совсем не похоже на то, как они только что целовались у стены. Не похоже на их танец. Не похоже на то, что было в его кабинете.
Это… мягче.
Он осторожно кладёт ладонь ей на затылок и медленно проводит пальцами по её волосам, позволяя себе расслабиться хотя бы на несколько коротких мгновений, слушая её ровное дыхание.
— Тук-тук! — раздаётся жизнерадостный голос Энджи.
Они мгновенно отскакивают друг от друга, словно подростки, которых застали за поцелуями на заднем сиденье машины. И это несмотря на то, что ещё пару минут назад они почти убедили эту женщину, будто собираются оборудовать дома целую комнату для секса, а Рамона только что произносила его имя, едва сдерживая стоны.
— У вас всё в порядке?
— Лучше не бывает, — отвечает Рамона, приходя в себя гораздо быстрее него.
— Ну что, какие впечатления?
Ник тяжело сглатывает.
— Мне нравится, — говорит он.
Он смотрит на Рамону. Она ждёт его ответа.
Почему-то он всё равно не может представить её здесь. Хотя прекрасно понимает, что это вообще не должно иметь никакого значения.
— Но… по-моему, это всё-таки не та самая квартира. Пока не та.

----------

19

19
Встреча проходит именно так паршиво, как он и ожидал.
— Необходимо соблюдать профессиональную дистанцию со студентами… Вы сейчас претендуете на бессрочный контракт, и, признаться, подобного поведения я скорее ожидала бы от молодого преподавателя, только начинающего карьеру. Но не от вас, Ник. Уж точно не от вас.
Декан Экхарт говорит и говорит без остановки, а Нику остаётся лишь соглашаться.
Потому что он знает.
Знает, что с самого начала это была плохая идея.
Под конец разговора она уже не скрывает тревоги, в которой отчётливо слышится страх перед современными технологиями:
— И… вы уверены, что соблюдаете меры предосторожности? Сейчас в интернете столько пугающих людей…
Он заверяет её, что всё в порядке. Его домашнего адреса нигде нет в открытом доступе, а хотя адрес его кабинета известен каждому, остаётся лишь надеяться, что либо он слишком наивно представляет себе, на что способны люди, либо среди фанатов Рамоны не найдётся никого, кто захочет прийти к нему лично. Хотя сама мысль об этом, если честно, пугает.
В итоге он отделывается предупреждением. Наверное, он заслуживал чего-то более серьёзного.
Но вместе с чувством вины внутри него закипает и злость. На то, что Рамона не может просто выйти из дома, чтобы это не стало новостью. На то, что кто-то тайком фотографировал их, пока они оба ничего не замечали. Во всём этом есть что-то мерзкое, исподтишка проникающее под кожу, от чего становится почти физически тошно. И он не может поверить, что ей приходилось жить так почти всю свою жизнь.
Когда Ник выходит из кабинета Экхарт, ему кажется, будто он стал ниже ростом сантиметров на тридцать.
Возможно, теперь он просто слишком подозрителен, но, идя по университетскому корпусу, то и дело ловит себя на ощущении, что за его спиной перешептываются. Приглушённые разговоры. Быстро отведенные взгляды. Он несколько раз слышит, как коллеги произносят имя Рамоны, и всякий раз внутри что-то болезненно сжимается.
Перед занятием он решает зайти за кофе, надеясь, что кофеин хоть немного прояснит голову.
Нам придётся какое-то время держаться друг от друга подальше , — пишет он Рамоне, стоя в очереди в ближайшем университетском кафе. Он лишь подтверждает то, о чём они уже говорили вчера во время просмотра квартиры, и всё равно ненавидит себя за эти слова.Прости меня .
До следующего семестра уже не так долго ждать — всё-таки начало ноября. Через месяц финальные экзамены. Если Рамона регулярно заглядывает в студенческий портал, она наверняка уже увидела, насколько улучшились её оценки. Он очень надеется, что она гордится собой.
Рядом с тобой я чувствую себя обычным человеком , — сказала она тогда в библиотеке.
Он тоже испытывает нечто похожее. Именно этого ощущения ему так отчаянно не хватало весь последний год, хотя самому себе он долго не решался в этом признаться. Ему нравилось всё, что происходило между ними. Нравилось ещё до того, как они снова позволили себе переступить черту в те слишком короткие, слишком идеальные мгновения.
Теперь же Рамона официально превратилась в Запретный плод — именно так, с большой буквы.
Рамона:понимаю. не думаю, что смогла бы себе простить, если бы из-за меня ты потерял работу.
Мысль о том, что она теперь чувствует себя виноватой из-за всего этого, хотя виноват какой-то другой идиот, превративший её обычный выход из дома в газетный заголовок, буквально разрывает ему сердце.
Он начинает печатать ответ. Стирает. Пишет снова. И снова удаляет.
Она слишком спокойно это восприняла. А чего он вообще ожидал? Что она расплачется из-за того, что им больше нельзя проводить время вместе? Между ними ведь никогда и не было ничего настоящего.
Бариста выкрикивает его имя, и Ник подходит за своим латте. Поднимая стаканчик, он случайно встречается взглядом с женщиной лет тридцати, которая тоже забирает свой кофе.
— Ник Наварро? — спрашивает она, и по его позвоночнику медленно пробегает неприятный холодок. — Представьте себе, именно вас я и искала.
— Звучит… тревожно.
Она широко улыбается. В джинсах и жилете на молнии её легко принять за сотрудницуUCLA .
— Всё не обязательно так страшно. Дженни Грант. Я пишу дляUs Weekly.
Улыбка не сходит с её лица, пока она внимательно его разглядывает, словно оценивает. Только вот для чего именно, он понять не может.
Журналистка.
Журналистка нашла его здесь, на работе.
Для такого разговора в кафе слишком много людей. Он жестом предлагает выйти в коридор, и она идёт следом. Всё это время бумажный стаканчик обжигает ему руку — он забыл взять картонную манжету.
— Мне бы очень хотелось узнать побольше о ваших отношениях с Рамоной Уайлдер, — говорит Дженни, когда они оказываются снаружи. — Если, конечно, вы готовы чем-то поделиться.
Ник понятия не имеет, что отвечать. Никто никогда не учил его разговаривать с прессой. Без комментариев. Кажется, именно так обычно отвечают, когда хотят, чтобы журналисты оставили тебя в покое.
Но без комментариев звучит так, будто ему действительно есть что скрывать. А ему есть.
Поэтому он выбирает часть правды.
— Она учится у меня на одном из курсов.
— И как успехи? Отличница?
— Я не обсуждаю успеваемость студентов с людьми, которые не работают в университете. Это конфиденциальная информация.
— Значит, между вами есть что-то конфиденциальное?
Нужно заканчивать этот разговор.
Очевидно, Дженни не знает ничего из того, что произошло на самом деле. Но вдобавок ко всему создаётся ощущение, будто она намеренно сыплет соль на рану. Ведь теперь у них с Рамоной действительно больше не может быть никаких отношений.
— Я не стал бы обсуждать успехи ни одного своего студента. — он совершает ошибку, отпивая слишком горячий кофе, и тут же морщится. — Послушайте, мне совершенно не нравится, что меня вот так подкараулили на работе…
— Но вы ведь наверняка успели неплохо её узнать, раз вместе ходите на баскетбольные матчи, — не отступает Дженни. — Может быть, вы знаете, собирается ли она возвращаться в музыку? Или хотя бы снова сниматься?
Теперь ему кажется, что кровь в его жилах стала такой же горячей, как кофе.
— Извините, мне пора вести занятие, — говорит он, разворачиваясь. — Дженни Грант, верно? Обязательно передам ваше имя университетской службе безопасности.
Он и сам не понимает, откуда вдруг взялось это желание защищать. Наверное, всему виной Рамона. Она пробудила в нём это чувство — не только по отношению к самому себе, но и к ней. К его семье. Пожалуй, действительно стоит быть осторожнее.
Сегодня же после работы он установит у сестры дома более серьёзную систему безопасности.
Даже если Рамона теперь может быть для него только студенткой, лишняя осторожность точно не повредит.
Когда он наконец заходит в кабинет, адреналин всё ещё не отпускает. Ему ужасно хочется рассказать обо всём Рамоне.
Но прежде чем он успевает решить, стоит ли это делать, телефон вибрирует.
Рамона:увидимся на занятии.
В понедельник её нет на занятии.
Когда она не приходит и в среду, крошечная, ужасно самовлюблённая часть его сознания успевает предположить, что всему виной их… разрыв дружбы — другого определения он так и не может подобрать. Но эта мысль быстро исчезает, когда на почту приходит короткое письмо, адресованное сразу всем её преподавателям: она заболела и временно не сможет посещать занятия.
Когда же её нет и в пятницу, он начинает всерьёз беспокоиться.
— Это ведь ты ходил на баскетбол с Рамоной Уайлдер? — спрашивает Лола Адебайо во время паб-квиза.
Ник внутренне напрягается, пытаясь понять, насколько далеко уже разошлась эта история по кампусу.
— Эм… у неё был лишний билет.
— Забавно. Казалось бы, человек с такими деньгами мог позволить себе места получше.
После того как их команда с мучительным отрывом в два очка проигрываетKnow-It-Ales , Ник идёт к парковке вместе с Йозефом Бродзиньским.
— Ты в порядке? — спрашивает Йозеф, и на мгновение Нику становится страшно, что сейчас и он начнёт выпытывать подробности, как остальные. — Сегодня ты был какой-то непривычно тихий. Я был уверен, что вопрос про нейроны возьмёшь именно ты, но Сэм тебя опередил.
Ник останавливается прямо на тротуаре и глубоко выдыхает. Йозеф молча остаётся рядом.
Преподавателю лингвистики слегка за тридцать; он с гордостью носит абсолютно лысую голову, аккуратную рыжеватую бороду и искренне убеждён, что ни одно американское пиво и близко не сравнится с польским.
— Наверное… сейчас у меня и правда всё немного запутано.
— Я заметил, что остальные постоянно рассказывают о своей личной жизни. А вот ты… — Йозеф замолкает, словно сомневаясь, стоит ли продолжать. — Честно говоря, я знаю о детях Фумико куда больше, чем о тебе.
— Забавно… Такое чувство, будто это ты сейчас меня анализируешь как психолог, — усмехается Ник.
Но Йозеф попал в точку.
После развода он замкнулся в себе гораздо сильнее, чем хотелось бы. Он и сам понимает, что за последний год почти ничего не рассказывал о себе даже товарищам по квизам, будто автоматически отправил их всех в мысленную папку «коллеги» лишь потому, что они работают в одном университете. Может быть, именно поэтому он так быстро и так легко привязался к Рамоне.
— Ты знаешь, что в прошлом году я развёлся, — продолжает он, и Йозеф кивает. Вся команда знает лишь самое общее, и впервые Ник задумывается, почему так отчаянно скрывал всё остальное. — Тяжелее всего оказалось понять, что почти все наши друзья были… семейными друзьями. Другими супружескими парами. После развода я словно разучился строить отношения с людьми.
— Это тяжело. Когда я уезжал из Варшавы, там осталась женщина, на которой, как мне тогда казалось, я обязательно женюсь. Она ещё не была готова к такому переезду, а я не хотел давить. На расстоянии у нас ничего не получилось. — он задумчиво вздыхает. — Первое время я почти не жил новой жизнью, потому что слишком большая её часть всё ещё оставалась в Польше. А когда пришлось начинать всё сначала… я просто не понимал, с чего вообще начать.
— Мне очень жаль, — тихо говорит Ник.
Йозеф лишь отмахивается.
— Это было несколько лет назад. Сейчас я счастлив. Просто на это понадобилось время. И, честно говоря, паб-квизы здорово помогли. — он дружески хлопает Ника по плечу. — В общем… если однажды захочешь выпить кофе или, скажем, посредственного американского пива — дай знать. Ладно?
Ник смеётся, хотя неожиданно для самого себя оказывается глубоко тронут.
— Обязательно, — отвечает он совершенно искренне. — Спасибо.
Тепло этого разговора почти до самого дома не даёт ему снова погрузиться в мысли о Рамоне.
Но уже в субботу утром, заходя в главный дом на завтрак, он поражённо замирает: на экране телевизора в гостиной — она. Словно техника каким-то образом научилась читать его мысли. А может, это просто слова декана Экхарт до сих пор не выходят у него из головы.
Одри сидит на диване, перед ней лежат домашние задания и тарелка свежей выпечки.
— Привет, Одри, — говорит он как можно более непринуждённо. — Что смотришь?
— Мой эмоционально поддерживающий концерт, — отвечает она, стряхивая крошки на тарелку. — Круассан?
Он берёт один и устраивается рядом.
— Мы ведь не на этом концерте были?
Племянница обречённо стонет.
— Нет. Тогда был турAnywhere but Her e. А этоSilhouettes Tour.
— Точно… точно.
На экране чуть более молодая и заметно ярче накрашенная Рамона носится по сцене с гитарой через плечо, сверкающее мини-платье переливается в свете прожекторов. Она как раз исполняет песню, которая кажется ему смутно знакомой — наверное, Одри когда-то включала её в своём плейлисте после очередного расставания.
Быстрый поиск в интернете сообщает, что это предпоследний концертный тур Рамоны, посвящённый её третьему альбому, который, как выясняется, оказался коммерческим и критическим провалом.
Ник морщится от этой жестокой формулировки. Ему бесконечно жаль девушку на экране, которая изо всех сил выкладывается перед тысячами людей.
— Как у тебя дела с Хлоей? — спрашивает он племянницу.
— Нормально.
Она даже не отрывает глаз от телевизора, и Ник чувствует, что она просто не хочет развивать тему.
— Подожди, сейчас будет моя любимая песня.
Он не напоминает ей, что у неё любимая буквально каждая песня и что это всего лишь запись, которую можно поставить на паузу в любую секунду.
Когда композиция заканчивается, Одри вдруг спрашивает:
— Мама сказала, ты квартиры смотришь?
— Начал смотреть. Пока ничего подходящего не нашёл. В основном потому, что ни одна квартира не сдаётся вместе с личным тринадцатилетним шеф-поваром.
— В этой стране слишком суровые законы против детского труда.
Чуть позже вниз спускается Лекси и предлагает Одри съездить за продуктами. Девочка мгновенно оживляется и вприпрыжку убегает вместе с мамой.
Ник ещё какое-то время сидит перед погасшим экраном телевизора, а потом всё-таки сдаётся и пишет Рамоне.
Не стоит. Он прекрасно знает, что не стоит. Но убеждает себя, что это всего лишь разговор о концерте.
Ник:Моя племянница только что смотрела запись одного из твоих концертов. Silhouettes. Я посмотрел совсем немного. Знаю, что это снимали много лет назад, но почему-то было странно смотреть на тебя и ничего тебе об этом не сказать. Так что… вот, говорю.
Он со стоном проводит ладонью по небритому лицу, окончательно убеждаясь, что выглядеть менее крутым уже просто невозможно.
Через несколько минут телефон загорается.
Рамона:ну и как я?
Ник:Кажется, People поставил тебе десять из десяти.
Даже после того небольшого исследования, которое он успел провести в интернете, этот концерт кажется совсем не похожим на тот, где они были с Одри.
Иногда камера успевает поймать печаль на лице Рамоны — короткое мгновение между песнями, когда маска вдруг соскальзывает.
Рамона:тот тур был тяжёлым.
я почти каждый вечер сбивалась в хореографии, а мама посадила нас обеих на ужасную диету, из-за которой я полностью угробила желудок.
после концертов я обычно всю ночь просиживала в туалете. извини, наверное, это уже слишком много информации. вряд ли тебе хочется слушать всю эту драму.
Это не драма, — хочется ответить ему.
Это её жизнь.
И сердце болезненно сжимается при мысли о том, сколько раз ей приходилось чувствовать себя совершенно бессильной.
Ник:Тебе не нужно ничего от меня скрывать. Звучит ужасно. Мне очень жаль, что тебе пришлось через это пройти.
Рамона:спасибо. зато теперь всё это позади.
Он долго смотрит на экран.
Печатает:Я скучаю по тебе. Потом качает головой и стирает сообщение.
Они виделись всего несколько дней назад, на просмотре квартиры.
Разве можно начать скучать по человеку за такой короткий срок?
И что ему делать с тем, что чем лучше он узнаёт Рамону, тем сильнее она ему нравится?
Что делать с этим непреодолимым притяжением, когда каждая клетка тела одновременно требует забыть её и тянется к ней ещё сильнее?
Ник:Думаешь, в понедельник уже сможешь прийти на занятия?
Рамона:ну… у меня температура уже тридцать девять, и, кажется, продолжает расти.
Ник:Сейчас вообще многие болеют.
На этой неделе у меня почти на всех занятиях было много отсутствующих.
Ты хоть пьешь лекарства?
Рамона:дома нашлись только просроченные лекарства. но, наверное, могу заказать что-нибудь через DoorDash.
Сам не понимая почему, Ник чувствует, как от этих слов начинает ныть грудь.
Он задумчиво постукивает пальцами по подбородку, представляя её одну в огромном доме, который она не раз показывала ему на фотографиях. Совершенно измученную, с высокой температурой, полусонную от жара.
Он не должен так переживать из-за того, что у Рамоны обычный грипп.
И всё же переживает.
Теперь между ними должна существовать дистанция, но это совсем другое.
Если он ничего не сделает, значит, у него просто нет души.
Хотя, возможно, вся проблема в том, что, когда дело касается Рамоны, он никогда не умел мыслить здраво.
Ник:Какой у тебя адрес?
Она присылает его почти сразу, а следом появляется ещё одно сообщение.
Рамона:Зачем он тебе?
Ник:Я еду к тебе.

----------

20

20
У неё ломит всё тело, и чувствует она себя так, будто только что выползла из болота, но всё равно заставляет себя принять душ: Ник точно не подписывался смотреть на результат пяти дней, проведённых в собственной грязи. Руки болят так сильно, что вымыть голову нет никаких сил, поэтому она просто собирает волосы наверх самой большой заколкой-крабиком, какая у неё есть, — в форме кота.
Пока ждёт его, она пишет:
Рамона:Предупреждаю: сегодня я выгляжу далеко не так горячо, как обычно. Просто ужасно. Не для чужих глаз! Вообще не для жизни!
Он не отвечает — наверное, потому что слишком ответственный водитель и ни за что не станет проверять телефон, даже стоя на красном.
Поэтому, когда она открывает дверь, волоча за собой шерстяной плед из мериноса, и видит его с этим искренним, встревоженным взглядом, то едва не растекается лужицей. И дело лишь отчасти в температуре.
— Ты ошибаешься, — говорит он, закрывая за собой дверь. — По-моему, ты выглядишь очень привлекательно. Очень авангардно. Плед вместо плаща — смелое и модное решение.
Смеясь, она показывает ему средний палец.
— Только не шути. От смеха у меня ужасно болит горло.
Она плотнее кутается в плед. Джанет уже подкралась к двери, вздыбив шерсть вдоль позвоночника.
Ник замирает.
— Кажется, я ей не понравился.
— Она немного ревниво относится к своей территории, — объясняет Рамона, пока кошка шипит на него. Она наклоняется и чешет её за ушами. — Ей нужно время, чтобы привыкнуть к новым людям. А… у нас уже давно никого нового не было.
— Привет, красавица, — говорит Ник Джанет. — Какая же ты красивая девочка.
У Рамоны болезненно сжимается сердце.
— Она обожает комплименты. Вся в мать. Дай ей сначала тебя обнюхать.
Ник присаживается на корточки и протягивает руку, пока Джанет внимательно изучает её своим маленьким розовым носом. Решив, что опасности он не представляет, она важно удаляется к своей роскошной когтеточке в гостиной.
Только теперь, когда он вошёл внутрь, Рамона замечает у него в руках большую холщовую сумку. Конечно. Он как раз из тех людей, которые никогда не забывают брать с собой многоразовые сумки.
Господи, как же странно видеть его у себя дома. Он осматривается с таким видом, будто попал в музей и потерял дар речи перед чудесами какого-то незнакомого мира.
— Знаю… тут всё немного чересчур, — с лёгким смущением говорит Рамона.
— Нет… Просто очень просторно.
Она видит, что у него тысяча вопросов, но он понимает: сейчас не время их задавать. Он снимает обувь и аккуратно ставит её у двери, потом проводит рукой по волосам и машинально касается щетины.
Чёрт… Он всегда настолько красивый или просто за эти несколько дней без него её воображение уже не справлялось, а теперь, когда он снова здесь, настоящий, живой, во всех красках, ее мозг перестал соображать? Эта небритая челюсть, широкие плечи, бордовая рубашка поверх футболки. Кроссовки New Balance вместо его обычных университетских лоферов. И эта развратная маленькая серьга, будто специально дразнит её. Жаль, что нос у неё заложен. Почему-то ей кажется, что его запах мог бы поставить её на ноги — вдохнуть его поглубже, как делают с нашатырём, и позволить этому ощущению разлиться по всему телу…
Ладно. Значит, её крошечная влюблённость никуда не делась. Да и как могла, после того, что произошло в той квартире в Вествуде? При одном воспоминании щёки вспыхивают жаром, и на этот раз она точно знает: дело не в температуре.
Наверняка, увидев её в таком состоянии, он окончательно избавится от любых чувств, которые когда-то к ней испытывал. И, возможно, так будет даже лучше.
— Ты сегодня хоть что-нибудь ела? — спрашивает он.
Она качает головой.
— Аппетита почти нет. И всё, что пытаюсь съесть, сразу просится обратно.
Он переворачивает сумку над комодом, который она уже давно собиралась хоть чем-нибудь заполнить, но руки всё никак не доходили.
— Тогда начнём с лекарств. Тут у меня «Тайленол», «Тайленол PM», «Тайленол Cold & Flu», «ДейКвил», «НайКвил»… Я ещё хотел купить те шипучие таблетки, которые растворяются в воде, но не знал, можно ли их разводить в газированной или получится слишком много газа. Просто я всего один раз видел, как ты пьёшь обычную воду без газа. Если хочешь, я могу съездить за ними.
Несколько секунд она просто не может ничего сказать. Когда он написал, что едет к ней, она думала, что он, может быть, просто привезёт ей куриный суп с клёцками из «Лангерс». Но никак не половину аптечного отдела CVS с лекарствами от простуды и гриппа.
— Ты настолько не хочешь, чтобы я завалила твой предмет? — она едва держится на ногах, и ей кажется, что стоит ему легонько ткнуть её пальцем в грудь и она улетит. — Собрался вылечить меня только ради того, чтобы я снова сидела на твоих занятиях и слушала лекции об эмоциональном познании?
Он наконец улыбается.
— Вообще-то на этой неделе мы изучаем исполнительные функции.
Она берёт одну из упаковок таблеток. «Принимать по две таблетки». Отлично. Именно то, что нужно. Хотя, как бы ей ни хотелось просто уснуть, она совсем не хочет терять ни одной минуты, пока Ник находится у неё дома.
— Сегодня я точно не собираюсь управлять тяжёлой техникой, — говорит она, проглатывая две таблетки и запивая их водой из своей термобутылки, которая всю неделю практически не покидала её рук. — На здоровье.
То, как он на неё смотрит, заставило бы её насторожиться, будь на его месте кто-то другой. Почти так… будто ему и правда не всё равно. Хотя это глупо. Она человек, он человек, между ними есть что-то вроде дружбы, пусть сейчас она и поставлена на паузу. Конечно, он не хочет, чтобы ей было плохо.
И всё же она невольно задаётся вопросом: а вдруг за этой заботой скрывается что-то ещё? Что-то большее, чем простая человеческая доброта.
Если бы ей не было так паршиво, она предложила бы провести ему экскурсию по дому, но сейчас способна лишь медленно доплестись до второй гостиной — той, где действительно можно жить, а не до той, где стоит журнальный столик в форме гитары. По крайней мере, диван здесь и правда предназначен для того, чтобы на нём сидели.
— Я могу ещё чем-нибудь помочь? — спрашивает он, идя следом и подхватывая край её пледа, чтобы тот не собрал по пути ещё больше кошачьей шерсти.
— Почитай мне свой учебник. Думаю, тогда я сразу отключусь.
— Если ты всё ещё способна так язвить, значит, не настолько уж и больна, — с притворной обидой отвечает он.
Будто решив доказать обратное, она одновременно смеётся и стонет, заходится кашлем и спотыкается об одну из игрушек Джанет.
— Осторожно, — говорит он, поддерживая её, пока она добирается до дивана, где замечает башню из использованных салфеток, которую так и не убрала. Фу.
Ей хочется прижаться к нему. Закутаться в него, как в ещё один плед, устроить голову у него на груди вместо подушки. Она никак не может понять, почему он до сих пор здесь. Ведь он вполне мог просто оставить лекарства и уехать.
Наконец устроившись на диване, она ещё какое-то время возится с пледом, пока Ник не помогает расправить его. Джанет наблюдает за ним с другого конца комнаты так, будто стоит ему сделать одно неверное движение — и она вцепится ему в горло.
— Не хочу тебя заразить, — тихо говорит Рамона, когда он садится в кресло напротив. — Подумай хотя бы о своих остальных студентах. О тех, кто не такой безнадёжный случай, как я.
— У меня крепкий иммунитет, — он похлопывает себя по груди. — А если всё-таки заболею… ну, не конец света.
Будь у неё сейчас силы, она бы смерила его выразительным взглядом.
— Спасибо. Правда, — говорит она, надеясь, что он понимает, насколько она ему благодарна. — Со мной всё будет в порядке. Уверена, сейчас ты мог бы найти себе занятие куда интереснее.
И едва произнеся это, понимает, что совсем не хочет, чтобы он уходил. Но что ещё он собирается делать? Сидеть рядом, пока она спит, и следить, чтобы она случайно не захлебнулась собственной слюной?
— Вообще-то следующим в программе был концертAnywhere but Here . Но его я видел вживую. — Он закидывает ногу на ногу, положив щиколотку на колено. — Очень странное ощущение — смотреть на тебя такой. Будто время навсегда законсервировало тот момент.
— Время — та ещё сволочь. — она кашляет. — У тебя замечательная племянница. Я бы с удовольствием когда-нибудь с ней познакомилась.
И, наверное, это лучший признак того, что температура совсем отбила ей мозги. С какой стати она вообще должна знакомиться с племянницей этого мужчины, еслиUCLA фактически запретил им общаться где-либо, кроме аудитории?
— Она, наверное, с ума бы сошла от счастья. Вообще-то я как раз собирался набраться смелости и спросить, можно ли привести её в конце семестра, так что теперь ты избавила меня от необходимости выпрашивать разрешение. — он окидывает взглядом гостиную. — У тебя здесь нет телевизора? По-моему, это же единственный плюс болезни — можно без всяких угрызений совести смотреть всё подряд.
Она кивает в сторону пульта, лежащего рядом с ним. Стоит ему нажать кнопку, как с потолка медленно опускается большой экран.
— А-а. Ну конечно.
После ещё нескольких минут молчания веки начинают предательски тяжелеть.
— Кажется, после этого ты уже не будешь считать меня сексуально привлекательной, — бормочет она. Наверное, это какое-то проклятие — всё ещё хотеть, чтобы он видел в ней красивую женщину. Утром она, скорее всего, пожалеет о формулировке сексуально привлекательной. — Не то чтобы я к тебе подкатываю. И не то чтобы ты вообще согласился, даже если бы это было так. Просто… теперь, стоит тебе подумать обо мне, ты наверняка будешь представлять не меня, а этот маленький температурный комок, окружённый использованными салфетками.
Она уже не может держать глаза открытыми достаточно долго, чтобы разглядеть выражение его лица. Замечает только короткую паузу перед тем, как он отвечает:
— Похоже, лекарства уже начали действовать.
Рамону будит звонок. Не в дверь дома, а ворота.
Она с трудом приходит в себя. Голова словно весит целую тонну. Жалюзи… это она сама их закрыла или кто-то сделал это, пока она спала? И куда делась её Пизанская башня из использованных салфеток?
Звонок раздаётся снова. Потом ещё два раза подряд. Кто бы ни стоял за воротами, сдаваться он явно не собирается.
И тут она замечает в гостиной мужчину. Ника. Как долго она проспала?
— Если это кто-то пришёл меня убить, — бормочет она, чувствуя, будто рот набит ватой, — Скажи, чтобы сделал это побыстрее.
— Боюсь, тут мне придётся вмешаться, — отвечает Ник, поднимаясь с кресла, где он… читал книгу? Которую принёс с собой? — Если скажешь, как открыть, я схожу и разберусь.
Она на ощупь находит телефон на столике рядом с диваном. Открывает изображение с камер.
— Чёрт.
Она слишком резко вскакивает, и перед глазами тут же темнеет. Ник мгновенно оказывается рядом и успевает подхватить её прежде, чем она теряет равновесие.
— Прости. Мне просто нужно с этим разобраться. Это ненадолго.
Он идёт за ней, пока она, шаркая, направляется к входной двери в футболке и спортивных штанах. Она открывает ворота.
На подъездной дорожке стоит чёрный «Мерседес». Из него выходит светловолосая женщина с плотно сжатыми губами и напряжённо сведёнными бровями. Её кроссовкиPrada ударяются об асфальт гораздо резче, чем это необходимо.
— Мам, — произносит Рамона.
Адреналин ударяет по венам так резко, что почти перебивает жар.
— Какого чёрта?
Она не видела мать… Она мысленно считает…. Больше полугода.
Тёмная краска давно сошла — вернее, ДиЭнн снова осветлила волосы, вернувшись к блонду с медовыми прядями. Видимо, семейное сходство её больше не интересует.
Видеть ДиЭнн Уайлдер перед собой, живую, настоящую, — значит одновременно чувствовать слишком многое. Облегчение от того, что с ней, похоже, всё в порядке… если не считать раздражения, написанного у неё на лице. Ярость за то, что она обращалась с карьерой Рамоны как с товаром.
И горе.
Потому что где-то глубоко внутри всё ещё живёт девочка, которая тоскует по своей маме. По той маме, какой ДиЭнн была когда-то, до того как слава исковеркала их всех.
ДиЭнн сжимает в руке крошечную сумочкуBurberry , настолько маленькую, что в неё едва ли помещается хоть что-то.
— Ты не отвечаешь на мои звонки. Я дала тебе столько пространства, сколько было нужно, но в какой-то момент элементарная вежливость всё-таки должна взять верх.
— Я болею, — отвечает Рамона, растирая руками плечи. — Зачем ты приехала?
На секунду ей приходит в голову совершенно нелепая мысль: вдруг ДиЭнн приехала извиниться. Просить прощения.
— Мне уже нужен повод, чтобы увидеть собственную дочь?
Она подходит ближе, слегка покачиваясь на высокой платформе, из-за которой становится почти одного роста с Рамоной. Скользит по ней оценивающим взглядом, и от этого взгляда по коже словно расползаются сотни крошечных пауков.
— Ты что, целый месяц болеешь? Поэтому и не перезванивала? Тогда тебе, наверное, стоит показаться врачу.
Рядом напрягается Ник.
Она совсем не хочет, чтобы он это видел. Её мать, которая до сих пор разговаривает с ней как с ребёнком.
ДиЭнн переводит взгляд и на него, внимательно его рассматривая, но Рамона даже не думает их знакомить. ДиЭнн не заслуживает знать, кто он.
— У меня сейчас нет сил на это. Пусть этим занимаются юристы.
Честно говоря, ей совершенно неинтересно, зачем мать приехала. Наверняка опять будет уговаривать её вернуться в музыку, или у неё заканчиваются деньги. А если дело связано с Зандером… что ж, на это у неё тем более нет сил.
Когда-то давно, когда Рамона болела, это действительно что-то значила для ДиЭнн. Тогда это были киномарафоны и долгая горячая ванна, возле которой мама сидела рядом, без умолку рассказывая истории о том, как снималась в роли трупа вCSI , и повторяя, что Рамона добьётся гораздо большего, чем когда-либо смогла она сама.
Тогда Рамона больше всего на свете хотела лишь одного — чтобы мама ею гордилась.
Это было задолго до того, как ДиЭнн начала повторять, что тысячи людей заплатили большие деньги за концерт Рамоны Уайлдер, и неужели она правда хочет всё отменить только потому, что немного простудилась?
— Рамона Джейн, — произносит ДиЭнн. — Ты хотя бы впустишь меня? Давай поговорим внутри, как цивилизованные люди.
— Нет.
Ладонь Ника мягко ложится ей между лопаток. Спокойная. Надёжная.
— Вам нужно уйти, — говорит он ДиЭнн, выпрямляясь во весь рост. — Сейчас совсем неподходящее время.
ДиЭнн резко поворачивается к нему.
— Да кто ты вообще такой? Я её мать.
— А она не хочет, чтобы вы здесь находились. Это её дом. Её территория.
Голос у него спокойный. Ровный. Без агрессии.
— Если нужно, я могу принести документы на дом или позвонить её адвокатам.
Господи… как же это чертовски сексуально — смотреть, как он ставит её мать на место.
— Рамона, — произносит ДиЭнн, будто ожидая, что дочь сейчас вмешается.
— Здесь нечего обсуждать, — спокойно продолжает Ник. — Она больна, почти ничего не ела и ей нужно отдыхать. Мы сами со всем справимся.
Повисает долгая пауза.
Почти ничего не ела — плохая фраза. Слишком опасная. Слишком много пищи для матери.
Отлично. Не помешало бы ей вообще пару дней не есть, — Рамона почти слышит её мысли.
ДиЭнн ещё раз внимательно смотрит на Ника, затем наконец достаёт из сумочки ключи от машины.
— Наслаждайся ею, пока можешь. Рано или поздно ей всё равно станет с тобой скучно.
Она садится обратно в машину, оставляя Рамону дрожать посреди собственной подъездной дорожки, с жжением в глазах.
Даже сейчас. Даже после всего.
Она всё равно не может позволить Рамоне почувствовать хоть каплю собственной силы.
— Я ведь даже не спросила, хочешь ли ты есть или пить… даже не показала, где у меня ванная. Из меня ужасная хозяйка.
Её трясёт. Она чувствует себя такой маленькой.
Наслаждайся ею, пока можешь.
Будто Рамона — что-то временное. Скоропортящийся фрукт.
Тыльной стороной ладони она вытирает слёзы, и вдруг её обнимают сильные руки.
— Эй, — тихо говорит Ник, притягивая её к себе. — Иди сюда.
Как тогда, в квартире, она утыкается лицом ему в грудь и глубоко вдыхает. Судорожно сжимает пальцами ткань его рубашки, всхлипывая так, что ком в горле не даёт нормально вдохнуть. Он держит её так крепко, словно заслоняет собой весь остальной мир, а его родной, успокаивающий запах всё-таки пробивается сквозь заложенный нос. Кедр, мята… и доброта.
Она снова и снова вдыхает его, будто если наполнить им лёгкие до самого конца, всё наконец станет хорошо.
То всепоглощающее одиночество, с которым она живёт уже столько лет… может быть, он тоже носит внутри такое же. Может быть, именно поэтому между ними снова и снова возникает это притяжение. Будто сама вселенная медленно сталкивает друг с другом двух одиноких людей.
— Знаешь что? — говорит Ник, мягко поглаживая её по спине круговыми движениями. — Болеть — это совершенно нормально. И, должен сказать, у тебя это отлично получается.
Она смеётся. Именно это ей сейчас и было нужно услышать.
Он всё ещё здесь. Он всё ещё рядом. Он всё ещё пахнет так невероятно. И он не поверил ни единому слову, сказанному её матерью.
— Спасибо, — шепчет она ему в грудь, слушая биение его сердца. — Правда. Тебе совсем не обязательно было… но спасибо.
Вернувшись в дом, они разогревают несколько её готовых блюд и устраиваются на диване.
— Можем поговорить об этом, а можем не говорить вовсе, — произносит он, пока они едят. — Как захочешь.
— Я бы предпочла не говорить. Если можно.
Он слегка сжимает её лодыжку.
— Конечно.
Каждый раз рядом с ДиЭнн ей кажется, будто все её самые страшные детские кошмары становятся реальностью.
Ей ужасно стыдно, что Ник всё это увидел. Но ещё сильнее её поражает другое: он не убежал. Наоборот.
И справиться с этим оказывается почти невозможно.
Она не может вспомнить, когда в последний раз кто-то заботился о ней не потому, что получал за это деньги.
И даже тогда это никогда не ощущалось вот так.
— Уже тридцать семь и пять, — говорит Рамона, вынимая градусник изо рта, пока Ник вытирает руки кухонным полотенцем. Несмотря на её протесты, он всё равно перемыл всю посуду — хотя она несколько раз повторила, что послезавтра придут уборщики, — и она, наверное, уже раз двенадцатый его поблагодарила. Она снимает заколку в форме кота, и кожа головы тут же начинает приятно ныть, пока она запускает пальцы в волосы, а потом снова собирает их наверх. — Волосы выглядят такими же ужасными, какими ощущаются? У меня совсем не было сил их вымыть.
Ник долго молча смотрит на неё. Уголок его губ едва заметно дёргается — он явно не собирается отвечать, насколько ужасно выглядят её волосы, и будто решает, стоит ли вообще говорить то, что пришло ему в голову.
— Я… мог бы помыть тебе голову. Если хочешь. — такого предложения она уж точно не ожидала услышать от человека, который не работает в салоне красоты. — Просто… если тебе станет от этого легче, — поспешно добавляет он, пока она пытается подобрать слова. — Можешь надеть купальник. Мы ведь не… не будем принимать душ вместе.
Господи. Вообще-то звучит очень заманчиво. Немного неловко, конечно. Но очень заманчиво.
— Хорошо, — неожиданно для самой себя отвечает она. Голос звучит так, будто доносится откуда-то издалека. Наверное, потому что в ушах слишком громко стучит сердце. — Я бы хотела.
Она тратит неприлично много времени, выбирая купальник. В итоге останавливается на простом чёрном бикини с самым закрытым низом из всех, что у неё есть, хотя даже он представляет собой всего лишь небольшой треугольник ткани. Сверху она запахивает халат.
Потом открывает дверь спальни и проводит его в ванную.
Если его и впечатляют нефритовый мрамор или огромная сделанная на заказ столешница с раковинами, он никак этого не показывает.
— Наверное, тебе лучше сесть в ванну, — предлагает он.
Она кивает, неожиданно смущаясь. Несмотря на то что этот мужчина уже дважды доводил её до оргазма, обнажённой он её никогда не видел. Да, сейчас на ней купальник, но всё равно открыто гораздо больше кожи, чем она позволяла видеть кому-либо за очень долгое время.
Когда она сбрасывает халат, кажется, он совершенно не знает, куда смотреть. Она замечает, как отчаянно он старается не отводить взгляда от её лица, пока она не переступает через бортик ванны. Только тогда он едва слышно, немного дрожащим выдохом выпускает воздух.
Она не чувствует себя особенно изящной, когда осторожно опускается на дно ванны, поджимает ноги и откидывается спиной на внешний край, чтобы ему было удобнее добраться до её волос. По крайней мере, так можно хоть немного прикрыть живот. Зато грудь в этом купальнике выглядит просто великолепно.
Прекрати , — одёргивает она себя, внезапно задаваясь вопросом, не сводится ли вся её уверенность в новом теле лишь к тем моментам, когда на него никто не смотрит.
Ник опускается на колени на коврик у ванны и начинает расстёгивать рубашку. Под ней оказывается тёмно-синяя меланжевая футболка. Такая мягкая. Заношенная. Любимая.
Господи, ей определённо пора взять себя в руки, если она уже фантазирует о мужских футболках.
Потом он снимает рубашку совсем, открывая предплечья и крепкие, рельефные бицепсы.
— Так нормально? — спрашивает он, открывая воду и проверяя температуру ладонью.
— Потеплее, — отвечает она, потому что её вдруг начинает знобить, а руки сами собой обнимают тело.
Он тянется к заколке.
— Можно?.. —
После её кивка осторожно снимает её, и они оба почему-то одновременно выдыхают.
— Когда ты собираешь волосы наверх, я каждый раз забываю, какие они длинные.
Она смеётся.
И сразу становится легче.
— Я иногда тоже забываю. По-моему, большая часть моего тщеславия сосредоточена именно в волосах.
— Они у тебя красивые.
Когда он включает душ и тёплая вода начинает стекать по её волосам, с её губ срывается тихое довольное мычание. До смешного трогательно, как старательно он прикрывает ей лоб ладонью, чтобы вода не попадала на лицо.
— Ладно, — говорит она. — Это была отличная идея. Когда ты предложил, я уже представила, как ты сейчас окатишь меня водой, словно грязную машину. Но получилось намного приятнее.
Он неожиданно смеётся.
— КонкретноToyota Prius две тысячи пятого года выпуска?
— Даже не притворяйся, будто ей это не пошло бы на пользу!
Когда волосы полностью намокают, она показывает на нежно-розовый флакон с персиковым шампунем. Чтобы шампунь наконец вытек, ему приходится несколько раз хлопнуть бутылкой по ладони.
И… ох.
От одного этого движения где-то внизу живота становится мучительно жарко.
Когда его пальцы впервые касаются её кожи головы, ей приходится буквально проглотить стон.
Он медленно массирует кожу круговыми движениями, будто хочет убедиться, что не пропустил ни одного участка.
Божественно.
Внезапно ей совсем перестаёт хотеться шутить.
Глядя на то, насколько он внимателен, она вспоминает, как когда-то его ладонь медленно скользила вверх по её ноге под юбкой. Как он прижимал её к своему бедру, пока она не рассыпалась у него в объятиях. Перед тем как уснуть, она каждую ночь снова и снова прокручивает этот момент в голове, представляя, что её собственные пальцы — это его рука.
Господи… рядом с ним ей было так невероятно хорошо.
И теперь ей отчаянно хочется подарить ему то же самое. Хочется увидеть, как он теряет голову. Как краснеет. Как полностью растворяется в собственном удовольствии. Как произносит её имя. Как задыхается. Как в конце концов впивается зубами в тыльную сторону собственной ладони, потому что больше не может терпеть.
Этот мужчина заслуживает того, чтобы чувствовать себя счастливым.
Во всех смыслах этого слова. Его пальцы начинают двигаться чуть сильнее, взбивая шампунь в густую пену, и она уже ничего не может с собой поделать.
На этот раз стон всё-таки срывается с её губ.
На мгновение его руки замирают в её волосах.
Она слышит его хриплый выдох и тут же запоминает этот звук, прежде чем он снова принимается за дело.
Если бы она не болела…
Если бы всё это не было запретным…
Она бы затащила его в ванну к себе.
Целовала бы каждый сантиметр его кожи.
— Запрокинь голову, — тихо говорит он, когда приходит время смывать шампунь, и ей тут же начинает не хватать прикосновения его рук.
Когда она случайно замечает их отражение в зеркале, ожидает увидеть нечто нелепое.
Но вместо этого перед ней оказывается неожиданно трогательная картина.
Он бережно направляет струю воды сквозь её волосы, приподнимает тяжёлые пряди, сосредоточившись так, будто проверяет студенческую работу.
Он красив с любого ракурса. Особенно сейчас, когда на груди блестят капли воды, а линзы очков покрыты мелкими брызгами. Что бы он ни делал, он всегда обращается с ней так, словно она заслуживает заботы.
И тут она совершает ошибку. Опускает взгляд на то, как живот слегка нависает над плавками купальника. На полные бёдра.
Ещё секунду назад она чувствовала себя совершенно спокойно, а теперь не может перестать думать о том, что именно он видит, когда смотрит на неё.
В конце концов, он совсем недавно видел запись её концерта. Наверняка сравнивает её с той девушкой на экране.
Когда она судорожно выдыхает, его руки, как раз распределявшие кондиционер по её волосам, замирают.
— Всё хорошо? Я что-то делаю не так?
— Нет. Нет, ты всё делаешь идеально. Просто… я уже очень давно не раздевалась перед кем-то, — тихо говорит она. — Я знаю, ты всего лишь моешь мне голову. И я не голая. Но… все таблоиды писали, что после ухода со сцены я растолстела. Они преподносили это так, будто это самое ужасное, что вообще могло со мной случиться. Самое страшное, что можно было обо мне сказать. — она решительно качает головой. — Моё тело тогда было истощено. Я была несчастна. А все вокруг считали, что выгляжу я тогда гораздо лучше, чем сейчас.
— Рамона… — мягко произносит он.
И снова её имя. Почему она раньше не замечала, как он его произносит?
Будто смакует каждый слог.
— Знаю, это полный бред. Меня вообще не должно это задевать. И чаще всего действительно не задевает. Я даже не понимаю, почему вдруг решила всё это тебе объяснять… просто…
Она поворачивается к нему лицом.
Потому что хочет быть смелой.
За последние несколько часов он уже увидел в ней то, чего не видел никто другой.
Ник тяжело сглатывает.
Когда он снова заговаривает, голос заметно дрожит.
— Мне кажется… ты выглядишь идеально.

----------

21

21
Он не собирается оставаться на ночь, но время идёт, становится всё позднее, и никто из них даже не поднимает эту тему. Рамона устраивается перед своей сушильной станцией в ванной — каким-то футуристическим устройством, которое обдувает голову тёплым воздухом.
Потом, сонно прикрыв глаза, она забирается на кровать, сворачивается калачиком и похлопывает ладонью по месту рядом с собой.
— Полежишь со мной? — тихо спрашивает она, и её сонный голос мягко цепляет что-то глубоко у него внутри. — Хотя бы немного?
Ничто на свете не заставило бы его отказаться.
С комом в горле Ник забирается на её кровать с пушистым белым одеялом и бесчисленным количеством подушек.
— Мне снять джинсы?
Каким-то чудом у неё всё ещё хватает сил ухмыльнуться.
— Нет, не надо.
Он осторожно устраивается рядом, стараясь оставить между ними как можно больше пространства, хотя она подпирает голову локтем и с лёгкой улыбкой наблюдает, как он пытается устроиться поудобнее.
От неё пахнет свежими персиками, и теперь он знает, как ощущается в пальцах каждая прядь её волос.
Где-то на краю сознания он замечает, что Джанет со своей лежанки в углу комнаты внимательно за ним наблюдает.
Рамона лениво вытягивает руку и кончиком пальца едва касается его локтя.
На её лице — такое спокойствие, такая безмятежность.
Была ли она хоть раз рядом с ним настолько расслабленной?
— Спасибо. Ещё раз, — тихо говорит она.
Эта благодарность кажется ему совершенно незаслуженной, потому что он и сам не понимает, что такого сделал, чтобы её заслужить.
Ему кажется, что он без колебаний прополз бы по битому стеклу, лишь бы оказаться здесь.
Он ещё не успевает решить, что хочет ответить — и ждёт ли она вообще ответа, — как понимает, что она уже уснула. Волосы рассыпались по подушке во все стороны, а кончик её пальца так и остался лежать в сгибе его локтя.
Он прислушивается к её ровному дыханию — лишь слегка затруднённому из-за заложенного носа.
Желание быть рядом с ней способно разорвать его на части. Разобрать по кусочкам, пока от него не останется ничего, кроме избитого, истекающего кровью сердца.
Лишь его работы. Всё, ради чего он столько лет трудился. Выставить его — того самого «неопознанного мужчину» — на всеобщее обозрение в интернете.
На мгновение в голове возникает одна-единственная мысль:пусть .
Сначала он просто собирается посидеть рядом — вдруг ей что-нибудь понадобится. Изо всех сил борется со сном, даже снимает очки и кладёт их на прикроватную тумбочку — на всякий случай.
Нет. Он ни за что не должен.
Ни в коем случае не может уснуть рядом с ней.
И, разумеется… именно это и происходит.
Рамона всё ещё спит, когда он просыпается. За окном только начинает разливаться утренний свет. За ночь они успели немного поменять положение, но её ладонь по-прежнему лежит у него на предплечье, пока он лежит на спине.
А его ладонь — поверх её.
Похоже, даже его подсознание влюблено в неё без памяти.
Он с облегчением замечает, что выглядит она гораздо лучше, чем вчера. В щёки вернулся румянец, а уголки губ слегка приподняты в спокойной, безмятежной улыбке. Его большой палец едва заметно касается костяшек её пальцев.
Чёрт.
Завтра будет невыносимо вернуться в университет и делать вид, будто она ничего для него не значит.
Он даже подумывает уйти прямо сейчас — написать ей сообщение или оставить записку. Но, заглянув вчера в холодильник, он ужаснулся тому, что там почти ничего нет, а ещё ему самому не помешало бы принять душ.
Поэтому он осторожно выбирается из постели, тихо выходит из дома и, закрыв ворота кодом, который она дала ему после ухода матери, уезжает.
Когда через полтора часа он возвращается с холщовой сумкой, полной продуктов, Рамона уже сидит за обеденным столом с кружкой кофе и смотрит на него с нескрываемым любопытством. На ней уже не вчерашний халат, а другой — шёлковый, нежно-лилового цвета, небрежно завязанный поверх пижамы.
— Привет, — говорит он, ставя сумку на кухонный остров. — Как ты себя чувствуешь?
— Намного лучше. Теперь я могу дышать обеими ноздрями, а голова больше не ощущается так, будто внутри неё тысяча крошечных человечков управляют тяжёлой техникой. — она приподнимает брови и кивает в сторону сумки. — Что там?
Её волосы мягкими волнами спадают на плечи, и перед глазами сразу всплывает картина, как она сидела в ванной, пока он изо всех сил старался смотреть только на её затылок.
Мне кажется, ты выглядишь идеально.
Пожалуй, этой фразой он выдал себя слишком сильно.
Будем надеяться, она её не помнит.
— Ну… твой холодильник выглядел так, словно наступил конец света, — говорит он, доставая фрукты, овощи и пакет молока. — Было бы преступлением оставить такую кухню без дела.
Рамона сжимает губы, когда из сумки появляется ещё один предмет.
— Это… игрушка для кошки?
Ну да, рядом сWhole Foods как раз былPetco .
— Я хочу ей понравится. Или хотя бы чтобы она перестала считать меня врагом.
Ник протягивает игрушку Джанет. Та настороженно обнюхивает её, а потом утаскивает добычу в гостиную.
Когда Рамона снова откидывается на спинку стула, халат чуть сползает с одного плеча, открывая россыпь веснушек.
Господи. Эти веснушки буквально подкашивают ему ноги.
И если он уже теряет голову из-за одних только веснушек, то надежды на спасение у него, похоже, нет.
То, какой она была рядом с ним — совсем без защиты, без привычной маски… Он невольно задумывается, скольких людей она подпускала к себе настолько близко. Скольким позволяла увидеть себя такой.
И это совсем не то же самое, что подпустить кого-то физически, прижиматься к нему, тихо стонать ему на ухо.
Это кажется куда более ценным. Более хрупким. Почти привилегией.
Он вспоминает слова Бетти на вечеринке в честь Хэллоуина. Вспоминает, какой жестокой вчера была мать Рамоны, и понимает, что это наверняка продолжается всю её жизнь.
От одной этой мысли внутри всё закипает.
Люди могут причинять ей боль, прикрываясь любовью и это пробуждает в нём какое-то почти первобытное желание защищать её, о существовании которого он даже не подозревал. Он знает, что Рамона вполне способна постоять за себя, но от этого желание самому заботиться о ней становится лишь сильнее.
Она предлагает ему кофе, и, передавая кружку, случайно касается его пальцев.
Сердце тут же сбивается с ритма.
— Что теперь? — тихо спрашивает она.
Почему-то этот вопрос звучит гораздо весомее, чем должен.
Прокашлявшись, он заставляет себя прислушаться к той рациональной части собственного мозга, которая становится всё тише и тише. К той, что всё ещё напоминает ему о таких словах, как работа и профессорская должность.
— Я подумал… мы могли бы приготовить поздний завтрак. Если, конечно, у тебя есть хоть какая-нибудь кухонная утварь.
Она театрально стонет.
— Клянусь, я обещала себе, что именно в этом году наконец научусь готовить. Хотя личного повара я хотя бы уволила.
— К счастью, кое-чему меня успела научить Одри.
Ник ставит на стол пакет муки и выкладывает несколько яиц.
Рамона подходит ближе и прислоняется к кухонной стойке рядом с ним. Шампунь всё ещё пахнет персиками — просто неприлично сильно. А под ним чувствуется тот сладковатый аромат, который принадлежит только ей.
— Знаешь… я даже не помню, когда в последний раз ела домашнюю еду.
Он старается не думать о том, как больно это отзывается внутри, и спасается привычным юмором.
— Понимаю, выглядит странно… Но это называется лопатка.
Не успевает он опомниться, как она выхватывает у него лопатку и легонько шлёпает его по плечу.
Нет. Совсем нет.
Ему это определённо нравится.
Особенно когда их взгляды встречаются, и она делает это ещё раз.
— Господи, да я не настолько избалованная! Я прекрасно знаю, что такое лопатка!
Он хватает деревянную поварёшку и в ответ так же несильно касается ею её руки.
— Личный. Повар.
— Ладно-ладно. Продолжай.
Она открывает один из ящиков и показывает на дорогой серебристый предмет.
— А это что?
— Тёрка для сыра.
— А это?
Она роется в его сумке и вытаскивает узкий жёлтый предмет, который он пару недель назад заказал в интернете ради смеха и зачем-то прихватил с собой перед уходом из дома.
— А это, — с улыбкой отвечает он, — «Слайсер-3000».
После позднего завтрака — внушительной стопки панкейков с фруктами и простой шакшуки, которую Рамона объявляет лучшим блюдом, когда-либо приготовленным на этой кухне, — он снова настаивает на том, чтобы вымыть посуду.
— Ты ведь сделаешь из меня нормального человека, да? — добродушно ворчит она, стоя рядом с ним у раковины и потянувшись за тарелкой. — Чёрт, фильмЭта прекрасная жизнь в моём собственном доме.
Он щёлкает в её сторону мыльным пузырём.
— Если на тебя вдруг перейдут какие-нибудь мои ответственные привычки, разве это так уж плохо?
Пока они ели, он рассказал ей обо всём, что произошло за последнюю неделю: о журналистке изUs Weekly , о новой системе безопасности, которую уже установили у Лекси дома. Рамона пришла в ужас и даже предложила оплатить её, но он и слышать об этом не захотел.
— Эти люди — настоящие паразиты, — сказала она тогда, и он был вынужден согласиться.
Теперь она на несколько минут поднимается наверх, переодевается в легинсы и укороченный свитшот, чтобы устроить ему полноценную экскурсию по дому.
Самое странное в этом особняке, пожалуй, то, что он совсем не кажется жилым. Всё здесь выглядит так, будто сошло со страниц каталога, в котором даже не указывают цены: от стеклянной скульптуры кошки ручной работы до домашнего кинотеатра, бассейна-инфинити и джакузи во дворе. Правда, с джакузи, по её словам, какие-то проблемы с фильтром, и она уже давно собирается вызвать мастера.
— Я почти никогда сюда не захожу, — признаётся она, останавливаясь перед закрытой дверью в конце коридора на втором этаже. — Слишком много воспоминаний.
И прежде чем он успевает сказать, что им совсем не обязательно туда заходить, если ей этого не хочется, она открывает дверь.
Ему приходится сдержать изумлённый вздох.
Комната словно сияет изнутри.
На одной стене висят три гитары. Чуть дальше — полка с её премиями «Грэмми», каждая из которых подсвечена отдельным маленьким прожектором. Остальные стены занимают обложки альбомов и журналов с кричащими заголовками о новой восходящей звезде. Рядом — золотые и платиновые сертификаты её пластинок. Повсюду книжные полки и коробки, доверху набитые памятными вещами и мерчем — от времён, когда она снималась в детских телешоу, до её последнего тура.
Куда бы он ни посмотрел, отовсюду на него смотрит улыбающаяся Рамона. Восемнадцать лет. Двадцать. Двадцать пять.
Позади них Джанет настороженно мяукает, словно чувствует, насколько тяжело Рамоне находиться в этой комнате.
— Господи… — тихо произносит Ник. — Это настоящий памятник всему, чего ты добилась.
Рамона негромко мычит себе под нос, заходя внутрь.
— Иногда мне не хватает игры на гитаре, — говорит она, слегка дернув одну из струн. Даже Ник слышит, что инструмент расстроен. — Но, думаю… я пока просто не готова.
Она проводит рукой по струнам остальных гитар. Ни одна не звучит как следует.
— Знаешь… наверное, вчера тебе показалось, что с мамой я была слишком жестока, — продолжает она. Он уже собирается сказать, что ему и в голову такое не приходило, но позволяет ей договорить. — Просто ты должен понять… я никогда не могла отделить наши рабочие отношения от всего остального. Потому что она сама никогда их не разделяла. Мама всегда мечтала стать актрисой, но у неё ничего не получилось. Она выросла в бедности и была уверена, что быстрая слава избавит её от денежных проблем до конца жизни. А когда у родителей появилась я… наверное, они решили, что получили ещё один шанс.
Челюсти Ника непроизвольно сжимаются. Он не может представить родителя, который захотел бы такой судьбы для собственного ребёнка.
Но он видит, что она ещё не договорила.
— Я никогда этого не хотела, — тихо говорит Рамона. — То есть сначала мне нравилось смешить людей. Мне нравились похвала и внимание, особенно потому, что мы тогда жили буквально на грани бедности. Мама была гораздо жёстче отца, а отец всегда считал, что она для него слишком хороша, поэтому просто соглашался со всем, что она говорила. Они заставили меня брать уроки вокала и игры на гитаре, чтобы потом перевести меня в музыкальную индустрию, как многих других детей-звёзд. Заставляли подчёркивать свою сексуальность, но ровно настолько, чтобы дразнить людей, не больше. Может быть… если бы выбор действительно был за мной, я и сама захотела бы так позировать. Иногда мне кажется, что какая-то часть меня действительно хотела свободно распоряжаться собственной сексуальностью. Но права голоса у меня почти никогда не было.
Она решительно качает головой и указывает на обложку журнала в рамке.
WILDER CHILD , — кричит заголовок над фотографией, где совсем юная Рамона полулежит на школьной парте в пустом классе, а весь кадр нарочно подчёркивает её обнажённые ноги.
— Каждый раз, когда я говорила, что устала, что мне некомфортно или меня всё это достало, они отвечали, чтобы я перестала ныть. Чтобы ценила то, что имею, потому что любой человек убил бы за возможность оказаться на моём месте.
— Почему ты их не уволила?
— Они были лишь частью проблемы.
Каждый раз, когда он узнаёт что-то новое, насколько несчастной она была на сцене или какой диетой её мучили, о чём она писала ему вчера — внутри снова вспыхивает ярость.
— Когда вчера приехала твоя мама… это ещё была очень вежливая версия меня. Не думаю, что когда-либо в жизни я так ненавидел человека, которого даже не знаю.
— То, что она сказала обо мне…
— Я не поверил ни единому слову, — перебивает он, мягко кладя ладонь ей на плечо, словно не позволяя ей отвести взгляд. Его большой палец медленно скользит вперёд и назад. — Ты прошла через настоящий ад. Люди, которые должны были защищать тебя, воспользовались тобой. А теперь, когда ты пытаешься оправиться от травмы, которую получила из-за навязанной тебе карьеры, когда пытаешься построить жизнь по собственным правилам, они хотят только одного — снова затащить тебя туда.
Он убирает руку, но сам так и остаётся стоять, слегка повернувшись к ней.
Кажется, теперь это его естественное состояние.
— Мне понадобилось очень много времени, чтобы самой это понять. Даже когда со стороны казалось, что я невероятно успешна, я всё равно чувствовала себя неудачницей. Каждый новый альбом не обязательно становился успешнее предыдущего, и вся моя самооценка зависела исключительно от работы. Просто… однажды я посмотрела вокруг: на свою карьеру, на всех этих людей, которые работали на меня, проводили рядом со мной почти всё своё время, но совершенно меня не знали, и подумала — неужели это всё?
— Нет. И сейчас тоже нет. Ты можешь, чёрт возьми, всё что угодно. — его голос звучит жёстко, потому что он верит в это каждой клеткой своего тела. — Ты невероятная. Неудержимая. Ты поняла, что всё это тебя разрушает, и ушла. Это полная противоположность поражению. Просто… я очень надеюсь, что ты понимаешь, насколько сильно я тобой восхищаюсь.
Она крепко сжимает губы, словно пытаясь удержать внутри нахлынувшие чувства.
— Теперь понимаю, — тихо отвечает она. — Мы оба живём среди последствий. После событий, которые полностью перевернули наши жизни. — она медленно проводит кончиками пальцев по его груди, и ему отчаянно хочется пережить этот момент ещё раз, только медленнее. — Знаешь… ты можешь рассказать мне о своём разводе. Если захочешь.
Он никогда бы не подумал, что у них окажется что-то настолько общее, но, наверное, она права.
И более того — он вдруг понимает, что действительно хочет об этом поговорить.
— Когда мы только расстались, я долго переживал это как утрату. Ну… после стадии отрицания. Нельзя же проявлять неуважение к Кюблер-Росс.
— Конечно нельзя.
— Я выбросил вещи, которые напоминали о ней. Удалил старые фотографии и переписки. Мне понадобилось немало времени, чтобы привыкнуть к мысли, что я больше не женат. Но по Кэтрин я уже не скучаю. Мой психотерапевт сказал бы, что это прогресс. — он качает головой, словно сам себя останавливая. Почему-то кажется неправильным говорить обо всём этом здесь, когда они буквально окружены свидетельствами того, насколько грандиозной была жизнь Рамоны по сравнению с его собственной. На её фоне его проблемы кажутся почти микроскопическими. — Ты ведь на самом деле не хочешь слушать всё это, правда?
Рамона хмурится.
— Хочу. Я ведь только что сказала, что хочу. И знаешь… тебе не обязательно всё время заставлять себя выглядеть счастливым. Понятно, что на занятиях ты надеваешь совсем другую маску, но иногда я замечаю, как ты начинаешь играть эту роль и за пределами аудитории. Я чувствую, как ты сдерживаешься, будто изо всех сил стараешься убедить окружающих, что с тобой всё в порядке. Но ты имеешь право испытывать свои чувства.
«Я счастлив»,— хочется сказать Нику. —«Прямо сейчас. Рядом с тобой»
После долгой паузы он тихо произносит:
— Возможно… я просто не хотел становиться для кого-то обузой.
— Ты не обуза для меня. Мне всегда хочется знать, что у тебя на душе. Правда. И не только хорошее.
Ему приходится тяжело сглотнуть. Он на мгновение отводит взгляд — настолько искренне это прозвучало.
Он верит ей безоговорочно. И всё равно ему до боли трудно позволить ей увидеть себя настоящего.
Но если Рамона может быть уязвимой, то, наверное, и он тоже способен.
— У меня было очень чёткое представление о том, какой должна быть моя жизнь. Жена. Дом. Работа. Когда-нибудь — дети. И когда всё это рухнуло… мне пришлось заново понять, как вообще теперь должна выглядеть моя жизнь. Я знаю, люди разводятся постоянно. Но мне всё равно кажется, что я тоже потерпел неудачу. Будто… будто меня невозможно полюбить.
Он жалеет об этом слове в ту же секунду, как произносит его.
Невозможно полюбить.
Это правда, но не та правда, которую он был готов сказать вслух.
Поэтому он тут же пытается перевести всё в шутку.
— А может, я просто был худшим мужем на свете. Не уверен, что для такого выпускают сувенирные кружки.
Рамона подходит ближе.
Запускает пальцы в его волосы и аккуратно убирает непослушную прядь.
— Почему-то мне в это совсем не верится.
Воцаряется тишина.
Потом она прочищает горло.
— От этой комнаты у меня уже кожа зудит, — объявляет она.
Экскурсия заканчивается внизу, во второй гостиной. Там она останавливается перед стеклянным шкафчиком, заполненным солонками и перечницами всех возможных размеров, цветов и форм — такого количества Ник ещё никогда в жизни не видел.
— Решила закончить экскурсию на более позитивной ноте, — говорит она, театрально взмахнув рукой. — Моя главная гордость.
— Ничего себе. По-моему, я не знаю ни одного человека моложе семидесяти, который коллекционировал бы такое.
Ник подходит ближе.
Маленькие бегемоты с широко раскрытыми пастями. Хот-дог в роли солонки и бутылочка горчицы в роли перечницы. Ковбойские сапоги. Пингвины. Грибы.
На фоне идеально вылизанного интерьера дома они выглядят совершенно неуместно, но именно это почему-то делает их ещё интереснее.
— Ты ведь говорила об этом на первом занятии?
Она кивает.
— Когда я была в турах, я постоянно путешествовала, но почти никогда не успевала посмотреть города. Мне хотелось привозить что-нибудь из каждого места, но не обычные туристические сувениры. Хотелось чего-то особенного.
— Поэтому… солонки и перечницы.
Она смеётся, и этот смех словно вонзается ему прямо в грудь.
— Именно. Я заходила в комиссионные магазины, а потом это постепенно превратилось в настоящее помешательство. Мне нравится, насколько они бывают необычными. Даже если день складывался ужасно, какая-нибудь нелепая солонка всё равно поднимала мне настроение. — она указывает на пару крошечных деревянных башмачков. — Эти из Амстердама. А вот этот лысый повар и огромная поварская шапка — из Италии. Они точно входят в мою пятёрку любимых.
Её глаза сияют, и она даже не пытается скрыть свой восторг.
Почти такое же выражение было у неё, когда он достал «Слайсер-3000».
Слишком милое зрелище для его стремительно тающего самообладания.
Рамоне явно нравятся красивые дорогие вещи, но маленькие вещи она любит ещё сильнее.
Эта коллекция.
Её привычка читать отзывы о товарах просто ради удовольствия.
Несмотря на то, что она так долго отгораживалась от всего мира, она всё равно умеет находить радость буквально во всём. И рядом с ней ему самому тоже хочется искать эту радость.
Она закрывает стеклянную дверцу шкафа и снова поворачивается к нему.
— Ну что? Вся загадочность вокруг меня исчезла после того, как ты увидел коллекцию бабушкиных солонок? Или всё испортил мой предсмертный вид во время болезни?
Ник лишь молча смотрит на неё.
Разве не очевидно, насколько отчаянно ему хочется заключить её в объятия и уткнуться лицом ей между бёдер?
Она ведь должна понимать, что делает с ним.
Если только действительно не понимает.
Если он сам выстроил между ними такую стену, что ей кажется, будто всё, что между ними было, — это тот безумный вечер в его кабинете, потом несколько украденных минут в пустой квартире… а дальше лишь какая-то странная дружба, которая с самого начала нарушала университетские правила.
— Уайлдер… — он прикусывает нижнюю губу, словно эта лёгкая боль способна удержать желание под контролем. — Тебе не обязательно играть со мной в эти игры. Все эти шутки… намёки.
Её лицо мгновенно заливает краска.
— Чёрт. Прости. Я… поняла. Ты больше не смотришь на меня так.
Она разворачивается, собираясь выйти из комнаты. Волосы взлетают за плечом, но он успевает поймать её за руку.
Она замирает. Поднимает на него взгляд.
Щёки всё ещё пылают.
Мысль о том, что после всех его признаний, после всего времени, которое они кружили вокруг своих чувств, она действительно решила, будто он больше ничего к ней не испытывает…
Нет.
Этого он вынести не может.
Особенно после того, как открылся ей.
После того, как заботился о ней.
Потому что ему нравится быть нужным.
Но ещё сильнее ему хочется быть желанным.
— Я не могу перестать думать о тебе в этом смысле. Я пытался, но ничего не выходит. — он медленно проводит пальцем по внутреннему сгибу её локтя. Постоянное «мы не можем, мы не можем, мы не можем» ещё никогда не звучало так тихо. — Думаешь, я тебя не хочу? Я сижу у тебя дома со вчерашнего утра.
— Ну… дом у меня всё-таки хороший.
Он притягивает её ближе, наклоняется так, что его дыхание касается её уха.
— Рамона… Неужели ты думаешь, что я не лежу ночами без сна, представляя, такая ли ты вкусная на вкус, как ощущаешься в моих руках?
Её реакция действует на него сильнее любого наркотика.
Учащённое дыхание. Приоткрытые губы.
Тихий, едва слышный вздох, когда его губы касаются верхнего края её уха.
Эта девушка, привыкшая всё держать под контролем, обожает, когда инициативу берёт он.
Теперь он это знает.
— Или что я не схожу с ума каждый раз, когда ты ко мне прикасаешься? Что не мечтаю целовать тебя, обнимать… быть внутри тебя… а потом не просыпаюсь с ощущением, будто у меня вырвали сердце?
Румянец медленно спускается по её шее, зрачки становятся огромными.
Ему хочется проследить за этим нежно-розовым оттенком по всему её телу.
Узнать, где он заканчивается.
— Я тоже вижу тебя во сне, профессор.
Она кладёт ладонь ему на грудь.
То, как она произносит это слово, не должно возбуждать его.
Но возбуждает.
И она наверняка это чувствует.
Может быть, специально так говорит, оставляя ему возможность отступить, которой он всё равно не воспользуется.
— Но я не хочу ставить под угрозу твою работу, и…
Она резко замолкает.
Её дыхание сбивается, когда его пальцы ложатся ей на талию.
Большой палец касается выступа тазовой кости.
По тому, как дрожат её ресницы, он понимает — внутри неё сейчас идёт настоящая борьба.
Слово работа сейчас звучит для него почти как древнешумерский язык — настолько чужим оно кажется.
— О чём ты мечтаешь? — спрашивает он.
— О том, как запираю дверь твоего кабинета. Снимаю с тебя очки. Медленно расстёгиваю твою рубашку. — потом почти шёпотом добавляет: — И наконец заставляю тебя кончить.
Господи.
Он держится буквально на последней ниточке.
— Когда я вижу тебя на занятиях, — говорит он сорванным голосом, — Мне всё время кажется, что всё написано у меня на лице. Что любой может понять, как сильно я хочу уложить тебя в свою постель. — его большой палец медленно скользит ниже, скрываясь под поясом её брюк. — Иногда мне кажется, что я просто перестану дышать, если не смогу получить тебя… хоть так, как ты сама мне позволишь.
Он чувствует это в ту же секунду, что и она.
Как рушится всё их сопротивление.
Как они наконец сдаются.
— Да к чёрту всё, — говорит она, вцепившись в его рубашку. — Возьми меня.

----------

22

22
Когда Ник целует её, весь мир сжимается до одного-единственного чувства — желания. Всё вокруг превращается в жар, тоску и, сладкое, чёрт возьми, облегчение, словно после целой жизни под водой она наконец делает первый глоток воздуха. Его ладони уже скользят вверх по её спине под укороченный свитшот, а она проводит пальцами по его щетинистой челюсти, зарываясь в волосы. Господи, как же ей нравится эта щетина, тепло его затылка, его бёдра — идеальные бёдра, так плотно прижатые к её собственным. Он жаждет её ничуть не меньше, чем она его. В следующий миг он просовывает руку ей под колени, поднимает на руки и несёт по коридору. Смех Рамоны едва не срывается на визг. Она обнимает его за шею, пытаясь поцеловать в подбородок, в щёку, куда только сможет дотянуться, пока он осторожно поднимается с ней по лестнице.
— Ни за что не упущу шанс наконец-то уложить тебя в постель, — говорит он, тяжело дыша. Он замедляется, останавливается на середине лестницы, чтобы перевести дух. — Правда… кажется, я немного просчитался с расстоянием до твоей спальни.
Она похлопывает его по груди, показывая, что он может поставить её на пол, если ему тяжело, но он лишь крепче прижимает её к себе.
— Завтра же начну ремонт. Или перееду в коробку из-под обуви.
Пока они стоят, она пользуется моментом, чтобы вдохнуть его запах. Прижимается губами к его колючей щеке, позволяя аромату кедра и мяты окутать её. С любым другим мужчиной она бы переживала, хочет ли он её саму или лишь образ, который сам себе придумал. До недавнего времени ей казалось, что Ник Наварро находится где-то посередине. Теперь она больше не сомневается, на какой он стороне. На пороге спальни он медленно опускает её вдоль своего тела, а его ладони жадно цепляются за неё, словно пытаясь удержать как можно больше. Его губы прижимаются к её шее в тот самый миг, когда её босые ступни касаются ковра, а уже через секунду она тянет его к кровати и забирается к нему на колени. Нет. Именно сюда она хочет переехать — прямо сюда, где её ноги обнимают его бёдра, а его пальцы снова зарываются в её волосы, в те самые волосы, которые он так бережно мыл прошлой ночью.
Когда она одевалась утром, то специально выбрала одежду, в которой не чувствовала себя сексуальной. Но, наверное, правда заключалась в другом: рядом с ним ей было настолько спокойно, что ей было всё равно, увидит ли он её в обычном спортивном костюме. Либо его невероятно заводит мягкий футер, либо ему совершенно безразлично, во что она одета, судя по тому, как он глухо стонет, когда его ладони ложатся ей на ягодицы. Он сжимает их сквозь легинсы, сильнее прижимая её к своему возбуждению. Он уже настолько твёрдый из-за неё, что это ощущение обжигающей волной прокатывается вдоль её позвоночника.
Рамона с трудом верит, что теперь ей позволено целовать его везде, где только захочется. От этого почти кружится голова — она не знает, с чего начать. И тут её взгляд цепляется за маленькое золотое кольцо в левом ухе. Она касается его кончиком носа, а потом осторожно прикусывает. О… Это оказывается даже лучше, чем она представляла. Особенно когда она слегка тянет серьгу зубами, а из его груди вырывается такой хриплый, совершенно неприличный стон, что по её телу пробегает дрожь.
— Я, блядь, мечтала сделать это целую вечность.
— Ещё раз. Пожалуйста.
Она улыбается и снова прикусывает серьгу. На этот раз сильнее. Его ресницы вздрагивают, глаза закрываются, а лицо медленно заливает густой тёмно-красный румянец. Это уже почти неприлично красиво.
На нём слишком много одежды, и она больше не может ждать ни секунды. Она снимает с него очки и кладёт их на прикроватную тумбочку, пока его пальцы медленно исследуют её поясницу. Чёрт. Какой же он красивый. Этот заворожённый взгляд. Длинные ресницы. Едва заметные морщинки на лбу и в уголках глаз. Она целует каждую из них. Без всякого изящества стягивает с него рубашку, терпеливо возясь, когда ткань цепляется за часы. Потом сразу же тянется к ремню, торопливо пытаясь расстегнуть его, всё ещё сидя у него на коленях.
— Не спеши. У нас есть время, — смеётся он, снова притягивая её к себе для поцелуя. На самом деле — только до завтрашнего утра, до начала занятий. И этого катастрофически мало. — Нам необязательно успеть всё прямо сейчас.
— То есть… это не на один раз?
От облегчения у неё начинает кружиться голова.
— Нет. По крайней мере, для меня. Если только ты сама этого не хочешь.
Она быстро качает головой, потому что вдруг понимает: иначе она уже не сможет.
— Я тоже хочу большего.
Теперь она наконец позволяет себе как следует рассмотреть его. Загорелая кожа. Ровное движение груди при каждом вдохе. Широкие плечи. Рыжеватые волоски, рассыпавшиеся по груди и уходящие дорожкой вниз от пупка. Две маленькие ямочки по обе стороны бёдер, которые так и просят провести по ним языком.
— Значит, любоваться можно только тебе? — с улыбкой спрашивает Ник.
Она фыркает.
— Вообще-то ты уже видел меня в купальнике.
Он берётся за край её свитшота и одним плавным движением стягивает его через голову.
— Это совсем другое.
С легинсами всё оказывается куда сложнее. Производитель, конечно, обещал невероятную мягкость ткани, но почему-то умолчал, что снять их с девушки в постели практически невозможно. Первым делом завтра она подаст в суд наAlo Yoga.
Наконец, наконец эти проклятые легинсы оказываются на полу, и Ник смотрит на её несочетающиеся бюстгальтер и трусики так, словно вот-вот потеряет остатки самообладания.
— До невозможности красивая, — тихо говорит он, проводя пальцами под одной из бретелек.
Она заводит руку за спину и сама расстёгивает застёжку.
Не переставая целовать её ключицу, он осторожно укладывает её на мягкое белое одеяло. Сквозь ткань боксеров отчётливо проступает его возбуждение, и от одного этого зрелища у неё начинает кружиться голова. Кажется, она потеряет сознание раньше, чем успеет к нему прикоснуться. Теперь всё иначе. Не так, как в его кабинете. Не так, как в пустой квартире. И дело не только в кровати. Теперь они знают друг друга.
— Я столько раз мечтал снова получить возможность сделать это, — шепчет он, перекатывая сосок между большим и указательным пальцами, пока его губы медленно скользят по её шее. — Этот изгиб твоего плеча… он, блядь, меня преследует.
Он втягивает нежную кожу в рот, а затем полностью переключает внимание на её грудь. Язык. Губы. Лёгкие прикосновения зубов. Медленный, мучительно сладкий ритм. Господи. Это уже слишком хорошо. И она даже не пытается этого скрывать. Стонет. Выгибается ему навстречу. Запускает пальцы в его волосы, сильнее прижимая его лицо к своей груди. Теперь всё ощущается иначе. Роскошно. Неторопливо. Словно, убедившись, что впереди у них есть время, он намерен растянуть каждое мгновение настолько долго, насколько только сможет.
— Ты меня мучаешь, — выдыхает она, совершенно опьянённая им.
Он тихо, хрипло смеётся, прижимаясь губами к её животу.
— И правильно. За последние пару месяцев ты вдоволь помучила меня. — он цепляет пальцем резинку её трусиков и слегка оттягивает её, позволяя со щелчком вернуться на место. — Экспонат А: когда ты оставила одну из этих штучек у меня в сумке.
— Понятия не имею, о чём ты. Я совершенно невиновна.
— Как бы не так, — отвечает он, осыпая поцелуями линию её талии.
Потом поднимает голову и вопросительно смотрит на неё, поднося вторую руку к её трусикам. Большие пальцы замирают на её тазовых косточках. Он ждёт разрешения.
— Пожалуйста, — шепчет она, смутно понимая, что каждое её слово звучит как мольба.
Когда он медленно стягивает с неё трусики и откладывает их в сторону, то тяжело сглатывает, разглядывая её. Всю целиком. Полностью обнажённую перед ним. От её недавней застенчивости остаётся лишь слабая тень — потому что ей хочется, чтобы он её видел. Чтобы смотрел.
— Рамона, — произносит он тихо, почти благоговейно. — Не могу поверить, что ты настоящая. Ты потрясающая. Во всём. Без исключения.
Эти слова она слышала всю жизнь. Но из его уст они звучат иначе. Потому что, сказанные им, они действительно что-то значат.
И всё же первым порывом ей хочется отвернуться. Вдруг становится неловко.
Он поддевает пальцем её подбородок и мягко поворачивает обратно к себе.
— Я серьёзно. Когда ты заходишь в комнату… всё остальное словно перестаёт существовать.
— Ты тоже, — выдыхает она, чувствуя, как тепло разливается по груди. Наверное, ему слишком редко говорили такие вещи. А он заслуживает услышать их не меньше, чем она.
Она запускает пальцы в его щетину.
— Ни у одного преподавателя не должно быть настолько чёткой линии челюсти. Ты просто… невероятно красивый. Мне кажется, я могла бы смотреть на тебя бесконечно.
На мгновение ей кажется, что упоминание его работы разрушит момент, но он лишь краснеет. Оказывается, даже сейчас она способна заставить его покраснеть. И, Господи, как же ей это нравится. Он снова накрывает её своим телом и целует ещё жаднее, а она тянется к выпуклости под его боксерами. Но он стоит слишком неудобно, поэтому ей приходится сильнее вытянуть руку, осторожно проводя ладонью по очертаниям его возбуждения.
Он резко стискивает зубы. Его мышцы живота напрягаются, а пальцы мягко обхватывают её запястье.
— Ты ведь… ещё нет, — торопливо объясняет она. — Получается нечестно.
Когда он подносит её ладонь к губам и целует её, её захлёстывает такая волна нежности, что становится трудно дышать.
— Это не сделка. Ты ведь уже должна была понять. Доставлять удовольствие тебе… заводит меня самого.
Ей требуется несколько секунд, чтобы осмыслить услышанное.
— Я… ладно. Просто пытаюсь избавиться от последствий многих лет ужасного секса. — она тут же морщится. — Прости. Не стоило вспоминать бывших или что-то в этом роде. Кажется, рядом с тобой я проклята — мой рот вообще перестаёт закрываться.
На его лице появляется почти хищная улыбка.
— А мне очень нравится твой рот, — отвечает он, и в его голосе звучит восхитительная нотка самодовольства, пока большой палец медленно скользит по её нижней губе. — И, кстати, ты уже сказала достаточно, чтобы основательно потешить моё эго.
— А как же твоё суперэго?
— Ты сейчас серьёзно пошутила про психологию? В постели? Кажется, ты окончательно меня испортишь.
Она и представить не могла, что секс может быть таким. Таким весёлым.
Господи… то, с каким вниманием он относится к каждой части её тела. Её умный, дотошный преподаватель. Он словно исследует, какое действие оказывают его губы под её ухом. Выдвигает гипотезу и проверяет на её шее. Потом повторяет эксперимент ещё несколько раз, добавляя к нему зубы. А выводы оформляет лёгким укусом у неё на талии. Между её ног уже влажно, всё тело дрожит от желания, но он заставляет её ждать.
Когда-то ей казалось, что её тело вообще не предназначено для удовольствия. И каждым своим прикосновением он словно пытается доказать обратное.
Когда его пальцы медленно проводят по внутренней стороне её бёдер, её ноги сами раздвигаются ему навстречу. Она судорожно выдыхает в ожидании, пока его ладонь замирает между её ног. Она уже настолько напряжена, что одного-единственного движения хватило бы, чтобы полностью её разрушить.
— Рамона… — срывается с его губ хриплый стон. — Ты и правда настолько влажная из-за меня? — Горячее дыхание касается её шеи, когда он медленно вводит внутрь палец. — Ну как?
Она выгибается ему навстречу, отчаянно желая сказать, насколько это идеально, но слова никак не находятся.
Он останавливается.
— Скажи мне, — тихо требует он, словно не собираясь продолжать, пока не услышит ответ. — Я хочу знать, что именно делаю с тобой.
Она впивается ногтями ему в плечи.
— Это так хорошо. Чертовски хорошо. Пожалуйста… не останавливайся.
Он улыбается и начинает двигать пальцем быстрее, собирая её влагу и медленно проводя ею по её складкам. Эта едва заметная властность. Желание контролировать ситуацию… Кажется, ей это безумно нравится.
— Когда ты со мной, — произносит он спокойно и низко, хотя она уже балансирует на самом краю, — Ты будешь кончать каждый раз. — он едва касается большим пальцем её клитора, и одного этого лёгкого прикосновения достаточно, чтобы она резко вдохнула, прежде чем он снова возвращается к медленным, дразнящим движениям. — Желательно первой. Неважно, доведу ли я тебя рукой или языком. Мне всё равно, сколько времени это займёт.
— Ник… — выдыхает она. — Пожалуйста. Я не…
На его лице появляется тёмная, опасная улыбка.
— Думаю, можешь, — отвечает он. — Мы никуда не спешим. И я хочу наслаждаться тобой столько, сколько потребуется. В прошлые два раза у меня такой возможности не было.
Он медленно опускается ниже по её телу, и, когда снова говорит, его губы уже касаются её бедра.
— Можно я попробую тебя на вкус, милая?
От одного только вопроса и этого обращения она почти теряет контроль. Грязные разговоры у неё бывали. Но никогда — такие. Никогда настолько откровенные. И никогда настолько искренние.
— Да. Ты даже не представляешь, сколько раз я это воображала.
— Скорее всего, гораздо меньше, чем я, — с усмешкой отвечает он. — В ту ночь, когда мы переписывались… именно это я и представлял. Своё лицо здесь. Ты сводила меня с ума, хотя почти ничего не делала.
Он опускается между её ног, прижимается к ней носом и глубоко вдыхает. Она совершенно забывает о смущении, сосредоточившись только на этом прекрасном мужчине, который заставляет её чувствовать себя прекрасной.
А потом он начинает её целовать. Медленно пробует её языком. Его длинные движения такие неторопливые, словно он действительно наслаждается каждым мгновением.
Что-то холодное и металлическое касается внутренней стороны её бедра — его серьга. Она надеется, что от неё останется след. Маленькая красная отметина, на которую завтра можно будет посмотреть и сразу вспомнить всё до мельчайших деталей.
— Это будет проблемой, — произносит он, ненадолго отстраняясь, чтобы вдохнуть, и на секунду её охватывает паника. Но он улыбается, с влажными губами и пылающим лицом. — Кажется, я на это подсяду.
— По-моему, это вовсе не проблема.
Еще одно горячее движение его языка — и она забывает собственное имя.
— Что ещё я могу сделать? Чего ты хочешь?
Этого. Снова. И снова. Всегда.
— Пальцы тоже.
Он начинает двигаться языком быстрее, одновременно вводя внутрь палец. Потом второй, постепенно подводя её всё ближе к краю. Свободной рукой крепко держит её за ногу, пока она вплетает пальцы ему в волосы, прижимая его к себе и непроизвольно двигая бёдрами ему навстречу. Его язык не перестаёт ласкать её клитор, а с её губ бесконечным потоком срываются ругательства. И ей почти кажется, что она чувствует улыбку, отпечатавшуюся на внутренней стороне её бедра.
А потом он проводит кончиком языка так, что у неё темнеет в глазах, одновременно сгибая палец именно под тем углом, под каким нужно, и… чёрт… чёрт…
Оргазм вспыхивает под её веками ослепительными всполохами света, цвета и жара, и из груди вырывается громкий вскрик. Она вцепляется в его волосы, в одеяло, в собственное горло. Шепчет сквозь зубы ругательства, крепко зажмуриваясь, пока комната наконец не перестаёт кружиться.
Тяжело дыша, она притягивает его к себе и жадно целует, ощущая на его губах собственный вкус.
— Красивая девочка, — глухо произносит он, с растрёпанными волосами и низким рокотом в голосе. До невозможности прекрасный. — Красивая, милая девочка.
Кажется, её уже очень давно никто не называл милой.
А когда это говорит он, ей хочется ему верить.
Она тянется к его боксерам, ещё сильнее желая раздеть его, лишить последних остатков самообладания, заставить умолять, но выражение его лица вдруг меняется.
— Только сейчас понял… у меня нет презерватива. — она всё ещё не может отдышаться, но и сама не уверена, есть ли они у неё дома. Последний раз она приводила сюда мужчину… она даже не помнит когда. — Не то чтобы… мы обязаны, — поспешно говорит Ник, заметно смущаясь. — Мы можем остановиться прямо сейчас, если ты…
Она заставляет его замолчать быстрым поцелуем.
— А я хочу… узнать, как ты звучишь, когда окончательно теряешь голову.
Она нависает над ним и медленно стягивает с него боксеры, не торопясь покрывая поцелуями его ноги. Задерживается губами в маленьких ямочках у его бёдер, наслаждаясь тихим стоном, сорвавшимся с его губ. Он всё ещё твёрдый для неё, наверняка уже до боли хочет её прикосновений, и всё же смотрит на неё с каким-то ошеломлённым, почти благоговейным восхищением… От этого у неё кружится голова.
Когда её ладонь наконец обхватывает его член, по его телу проходит сильная дрожь.
Да , — молча просит она. —Перестань себя сдерживать.
Он горячий, гладкий, пульсирует у неё в руке, и вдруг она понимает, что не знает, что делать дальше.
— Скажи, как к тебе прикасаться, — тихо просит она. Мужское тело уже давно не было для неё загадкой, но он был таким внимательным с ней. И ей хочется быть такой же для него.
Он смеётся — глухо, прерывисто, и этот звук снова разливает приятную тяжесть где-то глубоко у неё внутри.
— Клянусь, я не пытаюсь тебе польстить, но… по-моему, нет вообще ничего, что ты могла бы сделать и что мне бы не понравилось.
Она улыбается, несколько раз проводит ладонью вверх-вниз, затем касается себя между ног, собирая собственной влагой руку. И снова крепче сжимает его. Начинает двигать ладонью быстрее. Господи, какой же он красивый сейчас: полуприкрытые ресницы, полная покорность ей, тяжёлое дыхание, вздымающаяся грудь.
Внутри неё борются два желания: растянуть этот момент как можно дольше и одновременно как можно скорее довести его до предела.
— Хорошо? — спрашивает она, слегка замедлившись.
И снова слышит тот тихий, сдержанный смешок.
— Коварно, — отвечает он.
А в следующее мгновение она берёт его в рот. Его голова бессильно падает на подушку, мышцы живота напряжённо сокращаются.
И, кажется, на это тоже можно подсесть: на его солоноватый, тёплый вкус, на то, как его пальцы вплетаются ей в волосы, удерживая их назад, но ни разу не пытаясь направить её голову. Его отчаянные, умоляющие стоны прекрасны — сначала едва слышные, почти похожие на молитву, а потом всё громче, всё менее сдержанные, когда она берёт его глубже, проводя языком по самой чувствительной точке.
— Господи, милая… это невероятно. — Его рваный выдох оседает где-то глубоко внутри неё. — Чёрт… ты потрясающая… вот так.
На его груди выступают капли пота, когда она сильнее сжимает его. Ей никогда не нравилось, когда мужчина кончал ей в рот — или, что ещё хуже, на лицо. На мгновение в памяти всплывают её собственные слова, сказанные тогда в кабинете Ника. Но рядом с ним… вдруг всё ощущается иначе.
— Где захочешь, — хрипло выдыхает он, словно тоже вспомнил тот разговор.
В самый последний момент она выпускает его изо рта, и ещё несколько движений рукой — и он рассыпается на части у неё в ладони. Это оказывается ещё сексуальнее, чем она представляла: его сбившееся дыхание, дрожь в бёдрах, её имя на его губах — одновременно непристойное и почти священное.
Её накрывает непреодолимое желание не отпускать его. Повторить всё это снова.
И это пугает её до смерти.
Когда они приводят себя в порядок, она нерешительно подходит к кровати, где он уже запутался в её огромном белом одеяле так естественно, словно ему там и место.
— Иди ко мне, — тихо говорит он, поманив её пальцем, будто почувствовав её внезапную застенчивость.
Свет, льющийся с улицы, пробивается сквозь жалюзи, выхватывая в его волосах и естественные медные блики, и серебристые пряди седины. Она и забыла, что ещё день. Больше всего на свете ей хочется остаться с ним в этой постели до самого заката.
— Это было… ты… — она тяжело сглатывает, устраиваясь рядом с ним на кровати, не находя слов для того, что только что произошло. — Я даже не знала, что может быть… вот так.
Он укладывает её себе на грудь и крепко обнимает. Его кожа тёплая, дыхание ровное.
— Я почему-то был уверен, что именно так и будет. С тобой. Кажется, ты навсегда перепрошила мне мозг.
— Это официальный психологический термин?
— Конечно. Во всех учебниках написано. — он перебирает кончики её волос, и голос его становится легче. — Надеюсь, ты понимаешь… это вовсе не значит, что я поставлю тебе «отлично».
Она улыбается с облегчением, радуясь, что они всё ещё могут над этим шутить.
— Конечно, поставишь. — Она целует его в ямку у основания шеи. — Но я всё равно её заслужу.

----------

23

23
Косой взгляд, которым сестра Ника встречает его поздним вечером воскресенья, когда он возвращается от Рамоны, настолько выразительный, настолько понимающий, что его впору записывать на видео. Крутить на повторе в музее. Изучать будущим поколениям.
— Значит, просто друзья, да? — произносит Лекси, складывая бельё в гостиной.
В ответ он запускает в неё чистым полотенцем и, всё ещё улыбаясь, скрывается в гостевом домике.
Это хорошее настроение не исчезает, как обычно бывало раньше. Оно остаётся с ним, и он уже почти забыл, что так вообще бывает. Все его мысли и всё его сердце заняты ею. Не только сексом, но и тем, как они уснули рядом друг с другом. Тем, как вместе готовили поздний завтрак, пусть единственным вкладом Рамоны было пользоваться бананорезкой. Тем, как постепенно она впускала его в свою жизнь.
Ник старается не думать обо всех причинах, по которым у них ничего не получится. Вместо этого он думает обо всех причинах, по которым это уже получается.
Они справятся. Нужно лишь быть осторожнее.
К понедельнику разговоры на кампусе, кажется, почти утихают. Статья вUs Weekly, вышедшая на выходных, оказывается пустышкой, заслужившей лишь пересланное письмо и сообщение от декана, в котором говорилось, что ситуация была улажена должным образом.
Один из преподавателей психологии даже поддел его, когда они столкнулись в коридоре.
— Теперь читателиUs Weekly знают, насколько серьёзно ты относишься к объективности при выставлении оценок, — усмехнулся он.
И Нику оказалось удивительно легко рассмеяться в ответ.
А когда в его почтовом ящике появляется ещё одно письмо — от какого-то анонимного аккаунта со сплетнями, — он просто нажимает «Удалить» и изо всех сил старается забыть о нём. И, как ни странно, это оказывается очень легко. Потому что первой у него сегодня пара с Рамоной.
Когда она входит в аудиторию, то на мгновение задерживается возле его стола. Её ладонь едва касается гладкой деревянной поверхности — настолько легко, что это вполне могло бы показаться случайностью.
Но то, как она встречается с ним взглядом, как едва заметно прикусывает губу… это уже совершенно намеренно.
— Сегодня я возвращаю ваши эссе, — объявляет Ник в начале занятия, и по аудитории прокатывается дружный стон. — Вообще-то, работы оказались весьма впечатляющими.
Он отдаёт Рамоне её эссе с более чем достойной оценкой B+, обведённой красной ручкой вверху страницы. К работе приклеен стикер:
Хочешь зайти ко мне посмотреть коллекцию винила?
По позвоночнику пробегает приятная дрожь.
Он понимает, что здесь явно замешана психология: одновременно так сильно бояться риска… и получать от него удовольствие.
Он никогда раньше не делал ничего подобного. Всегда гордился тем, что был человеком, который соблюдает правила.
Но в основе всего лежит один простой вопрос:
Разве это может быть неправильно, если рядом с ней он чувствует себя чёртовым солнцем? Если рядом с ней он впервые понимает, что последние несколько лет словно прожил во сне?
Ему приходится прикусить губу, чтобы не улыбнуться, наблюдая, как она читает записку. На её щеках расцветает чудесный румянец.
Позже, когда она сдаёт небольшую контрольную, внутри он находит ответную записку.
Это крайне непрофессионально! Я возмущена.
И ещё: да.
Ник мчится домой после занятий и проводит весь остаток дня за уборкой. Не то чтобы у него был беспорядок — просто он слишком хорошо представляет, насколько скромнее его жильё будет выглядеть по сравнению с её домом. Хотя, справедливости ради, здесь и убирать-то гораздо меньше.
Кажется, по дороге домой он даже купил пару новых декоративных подушек.
Лекси с Одри ушли ужинать, а потом на родительское собрание, так что большой дом пустует, когда к тротуару плавно подъезжает и паркуетсяRange Rover Рамоны, будто ему здесь самое место.
Ник открывает ей калитку и тут же впадает в короткую панику: целовать её при встрече или нет? Это кажется слишком… по-домашнему, а он не знает, как она сама к этому относится. Нравятся ли ей публичные проявления нежности? Да и считается ли это вообще публичным? Господи, такое чувство, будто он никогда в жизни ни с кем не встречался.
В итоге он ограничивается быстрым объятием — и тут же жалеет об этом, заметив лёгкое разочарование на её лице.
Чёрт. Надо было её поцеловать.
— Хороший район, — замечает она, и эта вынужденная светская болтовня тяжёлым камнем ложится ему в желудок.
— Можно я возьму твой кардиган? — спрашивает он, пропуская её внутрь.
На ней даже нет пальто — только вязаный кардиган. Она снимает его, обнажая тёмно-синий шёлковый топ на тонких бретелях и голые плечи. Словно прекрасно знает, насколько сильно ему нравятся веснушки у неё на плечах.
До него тут же доносится аромат персикового шампуня.
— В общем… я поэкспериментировал с рецептами безалкогольных коктейлей и нашёл несколько вполне приличных. Правда, большинство получилось очень сладкими. Хотя, может, это даже к лучшему? — Ник открывает маленький холодильник на своей мини-кухне. Вряд ли здесь найдётся что-то, способное её впечатлить, но ему ужасно не хочется, чтобы она решила, будто он полный неудачник. — Ещё у меня есть игристый яблочный сидр, если хочешь. И газированная вода, само собой! Или, если ты голодна, можем заказать что-нибудь поесть. Только лучше сделать это сейчас — чем позднее, тем сильнее загружены приложения.
Рамона просто смотрит на него, едва улыбаясь.
— Николас Наварро, — произносит она.
И звук его полного имени в её исполнении кажется настоящей поэзией. — Ты сейчас нервничаешь?
Он шумно выдыхает.
— Это настолько заметно?
— Не стоит. Ты уже видел меня голой.
— И очень хотел бы увидеть снова, так что…
Она смеётся.
— Господи, какой же ты очаровательный. Это просто невыносимо.
Затем, словно всё и правда так просто, она становится между его ног и поднимает к нему лицо. Его руки ложатся ей на поясницу, и, когда он притягивает её к себе для поцелуя, кажется, будто буквально растворяется в ней. Не верится, что с прошлого раза не прошло и суток. Он уже успел соскучиться.
— Привет, — шепчет она, когда они наконец отстраняются друг от друга, оба запыхавшиеся.
— Привет. Не хочешь попробовать один из моих безалкогольных коктейлей?
И, всё ещё смеясь, она соглашается.
Они устраиваются на диване с напитками, а на столике перед ними стоит небольшая сырная тарелка с закусками. Ник старается расслабиться. Рамона сейчас здесь, у него дома. И если бы ей этого не хотелось, она бы точно не стала делать вид, что всё в порядке. Именно это ему в ней нравится едва ли не больше всего.
Коктейли действительно получились чересчур сладкими, но если Рамону это и смущает, она ничего не говорит.
— А почему ты вообще не пьёшь? — спрашивает он. — Не то чтобы для этого нужна какая-то причина… Просто мне любопытно.
— Ничего драматичного. Просто алкоголь заставляет людей делать то, чего они сами не хотят. А в моей жизни этого и без того было достаточно. Не хотелось однажды перебрать, а на следующий день увидеть себя на первых полосах таблоидов.
— Понимаю. Единственный раз, когда я действительно напился в хлам, закончился вот этим. — он поворачивает голову и касается своей серьги.
Той самой, которая вчера явно очень ей понравилась. Рамона проводит большим пальцем по маленькому кольцу.
— О, эту историю я просто обязана услышать.
Он пытается сосредоточиться, хотя она уже запускает пальцы ему в волосы, лениво массируя кожу головы.
— Это было ещё в колледже. Мы с друзьями выпили по бутылке дешёвого пива и решили набить татуировки.
Когда она удивлённо поднимает брови, он тут же поднимает палец.
— Я никогда особенно не любил иглы, поэтому героически вызвался идти последним. Посмотрел, как мучаются остальные… и понял, что это совсем не весело. В последний момент струсил и вместо татуировки просто проколол ухо.
— Только одно.
— Только одно. На второе меня уже не хватило.
Она наклоняется и целует его под ухом, затем легко касается языком серьги, заставляя его вздрогнуть.
— Мой милый тревожный мальчик.
Эти слова звучат слишком интимно. Так говорят пары, которые уже давно вместе. Ник понимает, что Рамона просто шутит. Что она не вкладывает в это никакого особого смысла. Что на самом деле он ей никто.
Повисает короткая тишина, и Ник вдруг понимает, что совсем забыл про музыку. Он вскакивает с дивана и подходит к стопкам пластинок, сложенным в пластиковых ящиках.
— Ничего себе. А я-то думала, что «показать коллекцию винила» — это эвфемизм.
— Часть пластинок всё ещё лежит в коробках, — отвечает он. — Так что это далеко не всё. Но… вот она. Пятнадцать лет походов по музыкальным магазинам, секонд-хендам и охоты за редкими пластинками в интернете.
Он берёт старую пластинку Джони Митчелл.
— Меня всегда завораживали обложки. Возможность буквально держать любимую музыку в руках. Ну и, конечно, сам звук.
— Мне тоже всё это очень нравится, — тихо отвечает она.
И у него перед глазами вдруг вспыхивает образ тех самых пластинок, сложенных в комнате, куда ей до сих пор больно заходить.
— Если для тебя это слишком тяжело, мы вовсе не обязаны…
Она решительно качает головой.
— Какое-то время я вообще не могла слушать музыку, которую раньше любила. Тогда я подсела на джаз. Потом на подкасты. Но я не позволю своей прошлой жизни испортить мне музыку.
— Очень рад это слышать.
Она перебирает пластинки, легко проводя пальцами по обложкам.
— Выбирай любую, — предлагает он.
Она вопросительно вскидывает брови, принимая это почти как вызов.
Когда она протягивает ему альбом Тома Петти, её лицо озаряет мечтательная улыбка.
—Wildflowers была одной из первых песен, которые я научилась играть на гитаре, — говорит она, изображая аккорд в воздухе. — Значит… не всякая ностальгия причиняет боль.
Ник аккуратно достаёт пластинку из конверта, кладёт её на проигрыватель и протягивает Рамоне руку.
Когда они начинают медленно покачиваться под музыку, всё совсем не так, как было на Хэллоуин. Тогда он был напряжён до предела, и каждое её прикосновение било его словно электрическим разрядом.
Теперь же танцевать с ней — всё равно что пить горячий чай во время грозы. Или снова перечитывать любимый абзац в любимой книге.
Сначала Рамона просто тихо подпевает.
Потом начинает петь вслух.
И он вдруг понимает, что никогда прежде не слышал её настоящего голоса. Не вживую.
Без студийной обработки. Без автотюна. Первые строчки звучат чуть неуверенно.
Но в этом голосе есть какая-то особенная красота. Даже более настоящая, чем на записях. Что-то тихое, хрупкое. Что-то, чем она делится только с ним.
Он почти боится нарушить этот момент, опасаясь разрушить её задумчивость. Но промолчать тоже кажется неправильным.
— У тебя очень красивый голос.
Она утыкается носом ему в шею, и он надеется, что она услышала в этих словах именно то, что он хотел сказать, без всего тяжёлого груза её прошлого.
— Спасибо.
И она продолжает петь, пока не заканчивается песня.
Вечер и без того получается слишком хорошим. Нервозность уже улеглась, и теперь по его венам течёт лишь мягкое возбуждение, которое никак не стихает рядом с ней.
— Я представляла твоё жильё совсем иначе, — говорит она.
— А, значит, представляла? — улыбается он, и она слегка толкает его локтем.
— Что, недостаточно плакатов с Фрейдом, наблюдающих за нами?
— Ему бы это наверняка понравилось. Старый извращенец.
Она вытягивает шею, продолжая осматривать комнату.
— Значит, в новой квартире понадобится место для всех пластинок. И, наверное, звуковая система получше.
— Не знаю. Мне даже нравится, как здесь сейчас… уютно.
Он почти жалеет, что произнёс слово «уютно» — уж слишком оно похоже на то, что говорят люди в отношениях. Но она не отстраняется. Наоборот, она прижимается к его груди, утыкаясь носом прямо в грудину, и глубоко вдыхает.
Уже в третий раз.
Теперь он почти уверен — она действительно вдыхает его запах.
— Что ты делаешь? — смеётся он.
— Ладно. Сейчас ты решишь, что я странная, — говорит она, не отрываясь от его груди, поэтому голос звучит приглушённо.
— Я уже так решил.
— Просто… ты пахнешь так, будто… не знаю… будто всё хорошее, что есть в мире, собрали в одном флаконе. И стоит мне вдохнуть этот запах — я сразу успокаиваюсь. Чувствую себя… в безопасности.
Нику приходится буквально удержаться на ногах. От её слов перехватывает дыхание. Рядом с ним она чувствует себя в безопасности.
Господи… Он даже не уверен, что заслужил это. Но хочет быть достойным этого каждым своим поступком.
Поддев пальцем её подбородок, он приподнимает её лицо и мягко касается её губ. Этот поцелуй совсем другой. Нежный. Неторопливый.
Совсем не похожий ни на поцелуи у неё дома, ни на те поспешные встречи, когда они едва успевали коснуться друг друга.
Что-то совершенно новое.
— Ты мне очень нравишься, — говорит она.
По дрожи в её голосе он понимает: теперь нервничает уже она.
— Ты даже не представляешь насколько. Рядом с тобой я, чёрт возьми, по-настоящему счастлива. Просто… до смешного счастлива. Кажется, я уже забыла, что вообще способна так себя чувствовать.
— Я тоже, — отвечает он, запуская пальцы ей в волосы. — Мне давно ни с кем не было настолько спокойно. Ты просто… полностью разрушила все мои ожидания. В самом лучшем смысле.
Он не знает, как выразить всё остальное.
Потому что рядом с ней все эти чувства становятся в сотни раз сильнее.
После развода он был уверен, что снова впустить кого-то так близко окажется мучительно трудно. А оказалось наоборот. Это подкралось незаметно.
Будто кто-то тихо шепнул ему:
«Может быть… всё может быть проще.»
Может быть…Он всё-таки сможет стать для неё кем-то.
Рамона тяжело сглатывает, словно собираясь сказать то, что её пугает.
— Ты заставляешь меня быть честной, — тихо продолжает она и опускает взгляд в пол. — И… кажется, я никогда по-настоящему не получала удовольствия…
Он хмурится, пытаясь догадаться.
— От секса? — осторожно спрашивает он.
Но это ведь не может быть правдой.
Ей явно нравилось всё, что он делал с ней.
— В традиционном смысле — да.
Ах .
— Рамона… Мы вовсе не обязаны. Я понимаю, что шутил насчёт того, что снова хочу увидеть тебя голой, но нам не обязательно делать что-то ещё. Если ты хочешь только этого…
— Нет. Вот именно в этом всё дело. Я хочу. Очень хочу. Просто… — она крепче сжимает его руку, словно цепляясь за якорь.
Безопасность . Она считает его безопасным. И почему-то это оказывается самым возбуждающим признанием, которое он когда-либо слышал.
— Может… мы будем не торопиться.
Он проводит ладонью по её щеке, большим пальцем мягко обводя её губы.
— Ты ведь уже знаешь… мне очень нравится никуда не спешить рядом с тобой.
— И… мы могли бы разговаривать.
Он притягивает её ближе, целуя линию челюсти. Шею.
— Мне нравится разговаривать с тобой.
Её тихий довольный звук эхом проходит по всему его телу.
Она тянется к нему за новым поцелуем, прижимаясь всем телом, пока он медленно спускает с её плеч бретельки шёлкового топа. Под ним нет бюстгальтера. Соски напряжены.
В этом мягком вечернем свете она кажется сошедшей с полотна художника эпохи Возрождения.
— У тебя самые очаровательные веснушки. Помнишь тот день у фудтрака с тако? Тогда твой свитер соскользнул с плеча, и я увидел их. С тех пор никак не могу выбросить их из головы.
— Если это твоя версия прелюдии… то она отлично работает.
Она прикрывает глаза, пока он касается губами её ключицы, словно мечтая перецеловать каждую веснушку. Он мог бы делать это каждый день… Если ему когда-нибудь настолько повезёт. И всё равно каждый раз это казалось бы маленьким чудом. Рамона рядом с ним.
Он опускается ниже, целуя её грудь, берёт сначала один сосок в рот, потом другой, а затем медленно теснит её к дивану, снимает с неё юбку и опускается перед ней на колени.
— Хм… — произносит она, с трудом скрывая улыбку. — Кажется… мне нравится видеть тебя на коленях.
Чёрт. Ему тоже.
Он кладёт ладони ей на бёдра, пока она устраивается на диване, позволяя ему закинуть её ноги себе на плечи.
С этого ракурса она кажется ещё красивее. Лавандовые шёлковые трусики уже слегка влажные. Напряжённые соски.
Румянец, разливающийся по груди.
— Я мог бы провести всю ночь, не отрываясь от тебя, — тихо говорит он, медленно целуя её бедро. — Мне безумно нравится твой вкус. В прошлый раз мне тебя катастрофически не хватило.
— Сегодня на занятии я сильно тебя отвлекала?
Поцелуй с внутренней стороны бедра.
— Даже сильнее, чем раньше.
Она закусывает губу, будто прекрасно знает, какое действие оказывает на него.
— Я твоя любимая студентка, профессор Наварро?
Вместо ответа он прижимается губами к ней поверх тонкой ткани трусиков, и из её груди вырывается резкий вдох.
Сдерживаться больше невозможно.
Он целует её настойчивее, быстрее, наслаждаясь её сладким, тёплым ароматом. Проводит языком поверх влажной ткани. Сжимает её ягодицы, притягивая ещё ближе.
Он мог бы прожить всю оставшуюся жизнь вот так — у неё между ног. С её пальцами в своих волосах. И был бы абсолютно счастлив.
Она уже начинает умолять его, но ему совсем не хочется, чтобы это заканчивалось так быстро.
Он осторожно подцепляет зубами край ткани и чуть приподнимает его. Потом, сосредоточившись только на этом крошечном клочке шёлка, медленно проводит им по ней.
Она насквозь мокрая.
Такая горячая, чувствительная — только для него.
Она мгновенно понимает, что именно он делает. Он чувствует, как по её телу одна за другой проходят дрожащие волны.
И продолжает. Использует ткань как дополнительное прикосновение. Проводит ею снова и снова. Собирает шёлк зубами. Легонько прикусывает.
Даёт ей почти всё, чего она хочет.
— Ты… — сбивчиво выдыхает она. — Ты меня уничтожишь.
Только если она не уничтожит его первой.
Когда он чувствует, что она уже почти не выдерживает, он окончательно стягивает трусики по её ногам.
Прижимается языком, лаская её именно так, как вчера успел понять, ей нравится больше всего. Кажется, он готов раствориться в ней без остатка.
Весь мир исчезает. Остаются только его губы. Она. Её тихие, прерывистые стоны.
Напрягающийся живот. Ступни, скользящие по его спине.
Он отрывается, чтобы сказать всего четыре лова.
— Кончи для меня, милая, — говорит он, уже зная, насколько она близка.
И она подчиняется — дрожа от прикосновения его языка и выкрикивая его имя. Он целует её там, где только что довёл до исступления. Большими пальцами медленно выводит успокаивающие круги на её бёдрах.
— Ник, — хрипло выдыхает она, потянувшись к его ремню. — Пожалуйста… пожалуйста, трахни меня.
Есть что-то пьянящее, вызывающее зависимость в том, чтобы быть настолько необходимым другому человеку. Он помогает ей подняться на ноги, пока её губы снова не находят его. Потому что он нуждается в ней точно так же.
Одно из преимуществ этого гостевого дома в том, что кровать находится всего в нескольких шагах от дивана.
Рамона не перестаёт к нему прикасаться, почти не прерывая поцелуй, чтобы стянуть с него рубашку и брюки. Подцепляет пальцами резинку его боксёров. Обхватывает ладонью его член.
Когда они оказываются рядом на его кровати — той самой, где он столько раз представлял её рядом с собой, — он тихо говорит:
— Если тебе что-то не понравится… Или если захочешь остановиться… просто скажи мне.
Она приподнимается на локте. Медленно проводит ладонью по его щеке.
— Скажу.
Он открывает ящик прикроватной тумбочки, где лежит пачка презервативов, купленная вчера по дороге домой от неё. Протягивает ей упаковку дрожащей рукой и она сразу всё понимает.
— Ты нервничаешь? — спрашивает она без малейшего осуждения. Только с любопытством.
— Немного, — признаётся он. — Просто… я очень хочу, чтобы тебе было хорошо.
Это новое желание комом встаёт у него в горле. Ещё несколько минут назад он был абсолютно уверен в себе, а теперь снова застрял в собственной голове.
Ему хочется сказать ей, как много для него значит то, что она впускает его так близко.
Рамона долго смотрит ему в глаза.
— Это ты, — просто отвечает она, мягко целуя его в губы. — Значит… мне уже хорошо.
Ему приходится сглотнуть подступившие эмоции, пока она надевает презерватив.
Он твёрдый, ноет от желания с той самой минуты, как стоял перед ней на коленях, а её ноги обвивали его шею.
Поразительно, как можно одновременно испытывать к одному человеку столько чувств.
Удерживая себя одной рукой, он медленно касается её, проводит сквозь её влажность и именно в этот момент, глядя на её реакцию — трепет ресниц, дрожащие губы, — он снова ощущает уверенность.
— Попроси ещё раз, — говорит он, потому что, кажется, нет ничего на свете, что нравилось бы ему сильнее.
— Пожалуйста… Мне нужно почувствовать тебя. Мне нужно…
Он не отводит взгляда, когда медленно входит в неё.
У неё вырывается судорожный вдох. Или, может быть, у него самого.
Господи…
Она ощущается совершенно нереальной.
Горячая. Влажная. Идеально принимающая его.
Он тяжело выдыхает и замирает. Отчасти потому, что хочет дать ей привыкнуть.
Отчасти потому, что уверен: если начнёт двигаться слишком быстро, то не выдержит. Он накрывает её своим телом, одной рукой упираясь в матрас, другой запутываясь в её волосах. Опускается губами к её шее, пока её пальцы впиваются ему в плечи.
Он надеется, что она оставит на нём сотню полукруглых следов от ногтей.
— Ты… просто охренительно ощущаешься.
— Ты тоже, — едва слышно отвечает она.
Ник медленно входит глубже.
Очень медленно. Очень бережно.
Она такая красивая… Растрёпанные волосы. Ноги, обвивающие его талию.
С каждым новым движением он чувствует, как внутри него распускается туго натянутая нить, пока наконец полностью не оказывается внутри неё.
— Поговори со мной.
— Привет, — отвечает она с таким тихим, счастливым смешком, что он тоже начинает смеяться, вспоминая их неловкое приветствие при встрече. — Не знаю, почему именно это первым пришло мне в голову.
— Ну… привет. Всё хорошо?
— Очень. Никогда не было лучше.
Когда она нетерпеливо двигает бёдрами, он лишь на мгновение выходит из неё, а затем снова подаётся вперёд.
Это мгновенное удовольствие отражается и на её лице.
Губы приоткрываются. На шее дрожит пульс. Он целует её жадно, глубоко, совершенно потеряв голову.
— Ещё, — выдыхает она ему в губы.
А он всегда любил выполнять просьбы.
Он начинает двигаться быстрее. Входит глубже.
— Кажется… мы оба станем совершенно бесполезными. Потому что… боже мой… мне захочется делать это каждый раз, когда мы будем вместе.
— Это вполне можно устроить. Продуктивность… переоценена.
Теперь уже он сам запинается.
— Ох… чёрт…
Новый ритм лишает их последних остатков самообладания. Сжатые кулаки.
Стиснутые зубы. Влажные, стремительные столкновения тел.
Может быть, именно её ему не хватало всё это время. Может быть, именно поэтому раньше всё казалось неправильным. Потому что они всегда должны были найти друг друга.
Долго блуждать в темноте, прежде чем наконец столкнуться — и ослепнуть от света.
Он уже опасно близок…Или, может, в этом нет ничего постыдного.
Но без неё он не кончит.
Поэтому он переворачивает их и тут же понимает, что совершил ошибку. Потому что Рамона сверху выглядит до неприличия прекрасно.
Она наклоняется к нему, а кончики её волос скользят по его груди. Она целует место, где бешено колотится его сердце.
— Хочешь, чтобы я была сверху?
— Да. Пожалуйста, — отвечает он, проводя ладонью по изгибу её ягодицы. — Выбирай любой темп. Трахай меня так, как тебе хочется.
Не отрывая взгляда от его глаз, она слегка приподнимает бёдра, устраиваясь удобнее. Он чувствует отсутствие её тепла лишь мгновение. Потом она снова медленно опускается на него, принимая ещё глубже.
Господи. Он не знает, сколько ещё выдержит.
— Просто… — она судорожно вдыхает, начиная двигаться быстрее, — Тебе придётся написать мне записку или что-нибудь ещё… Потому что я больше никогда не смогу делать домашние задания. Никогда. Я… слишком одержима тобой.
Одержима .
Это признание выворачивает его наизнанку, хотя мысль о том, что придётся писать записку самому себе, всё же вызывает улыбку.
— Конечно. Считай, уже написал.
Он касается её губ большим пальцем.
Она втягивает его в рот. Легонько прикусывает. Когда отпускает, он опускает ладонь ниже…
И едва не рассыпается на части, когда она запрокидывает голову со стоном.
— Вот так, милая, — тихо говорит он, продолжая ласкать её и вспоминая, как она реагирует на его похвалу. Будто каждое его слово — чистое золото. — Не сдерживай себя. Ты сейчас такая красивая. Такая… чертовски идеальная.
Искры, бегущие вдоль позвоночника, становятся такими же невыносимыми, как её тихие всхлипы. Она начинает двигаться быстрее. Он подаётся ей навстречу, снова и снова. Отдавая. Получая. Они оба вспотели. Румянец расползается от её лица вниз, между грудей. Он подаётся вперёд и касается этого места языком. В памяти всплывают её слова:
Ты мне очень нравишься. Ты даже не представляешь насколько.
Нет. Теперь представляет.
Потому что чувства к ней обладают собственной силой притяжения.
Неумолимо тянут его всё ближе. Ближе. Ближе.
Когда она достигает вершины, это происходит громко. Ярко.
Совершенно без попыток сдержаться.
Именно так, как он любит.
Через мгновение он следует за ней.
Удовольствие накрывает его с головой, пока они прижимаются лбами друг к другу, жадно вдыхая один другого.
— Господи, мать твою, — выдыхает он наконец, когда к нему возвращается голос. — Кажется… я тоже одержим тобой.

----------

24

24
— И где всё это было, когда ты читал мне свою элегантную лекцию о безалкогольных коктейлях? — спрашивает Рамона час, а может, и два спустя — она уже потеряла счёт времени.
Она открывает маленький холодильник в кухонном уголке Ника и достаёт литровую бутылку газированной воды.
Ник приподнимается на локтях. Всё это время они лежали голыми в кровати, слушая пластинки — сначала ещё один альбом Тома Петти, потом The Velvet Underground, про который Ник с жаром утверждает, что это самый недооценённый из всех их недооценённых альбомов. Сейчас он кажется ей самым расслабленным и счастливым, каким она только его видела: взъерошенные волосы, довольная улыбка, всего несколько минут назад он довёл её до оргазма, пока она лежала, широко разведя ноги, а руками цеплялась за изголовье кровати. Его очки сложены на прикроватной тумбочке. И это просто преступление, что без них он выглядит ничуть не менее сексуально.
— О… Она, наверное, уже выдохлась. Прости, — смущённо говорит он как раз в тот момент, когда Рамона подносит бутылку к губам. — Я так нервничал перед твоим приходом, что, кажется, забыл про неё. В большом доме есть аппарат для газирования воды. Я сейчас быстро сбегаю и наполню её заново.
Он уже свешивает ноги с кровати.
Рамона машет рукой, заставляя его снова лечь.
— Я сама. Правда, мне не сложно. Твоя сестра и Одри ещё не вернулись?
— Нет. Они будут не раньше девяти.
Отчасти ею движет любопытство.
Но ещё ей вспоминается, как старательно он готовился к её приходу.
Ей совсем не хочется, чтобы он чувствовал себя обязанным заботиться о ней после всего, что уже сделал для неё у неё дома. Она вполне способна сама сделать себе газированную воду.
Она натягивает его футболку и чистые боксёры, которые сидят на ней почти как шорты, кокетливо покачивает бёдрами, словно спрашивая, что он думает.
Его прекрасные губы расплываются в улыбке.
— Ты очень стараешься соблазнить меня снова утащить тебя в постель, — говорит он, притягивая её к себе и проводя ладонями по задней поверхности её бёдер.
Он приподнимает край футболки и оставляет поцелуй на её талии. Потом на животе. Найдя особенно щекотное место, он заставляет её расхохотаться.
Господи…Какое это удивительное чувство — смеяться вот так свободно.
Она запускает пальцы в его волосы, наслаждаясь этим мгновением так же, как наслаждалась уже сотней других за сегодняшний вечер.
Но если она не уйдёт прямо сейчас, то уже никогда не уйдёт. Поэтому она слегка хлопает его пластиковой бутылкой.
— Я скоро вернусь. А потом сможешь делать со мной всё, что захочешь.
Босиком она идёт к большому дому, ощущая по всему телу приятную, сладкую ломоту.
Всю жизнь у неё не было никакого контроля над собственной жизнью, и всё же именно ему ей так хотелось добровольно этот контроль отдать. Разделить его с ним. Наверное, потому что у неё никогда раньше не было такого партнёра, как Ник. Человека, который не превращает доверенную ему власть во что-то уродливое.
Они будут продолжать встречаться.
Она решает это почти без раздумий, хотя вслух они ничего подобного ещё не обсуждали.
После того как она увидела его перед собой на коленях, а потом почувствовала, как он теряет голову рядом с ней, другого варианта для неё просто не существует.
В этом доме есть какое-то особое очарование. Не из-за размеров. Не из-за интерьера. А потому что здесь действительно живут.
На стенах семейные фотографии. На холодильнике — аккуратно прикреплённые рецепты, написанные от руки, наверное, Одри. Тщательно подобранная коллекция настольных игр.
Учебник по математике за седьмой класс, забытый на кухонном столе. Всё это болезненно сжимает ей сердце.
Это не ностальгия.
Потому что ничего подобного у неё никогда не было. Это что-то другое.
Боль от того, что матери больше нет в её жизни. Хотя именно так и должно быть.
Её взгляд цепляется за рождественскую фотографию с прошлогодней датой в углу.
Наверное, вся семья Ника.
Кажется, она узнаёт его родителей, сестру и племянницу — обе рыжеволосые. И самого Ника. Его лицо настолько поражает её, что она едва узнаёт его.
Это, должно быть, всего несколько месяцев после расставания. Впалые щёки.
Тёмные круги под глазами. Ей до боли хочется забраться внутрь этой фотографии и заставить его улыбнуться.
Где-то на задворках сознания рождается мысль: ради того, чтобы он больше никогда не выглядел так, она готова почти на всё.
Тихонько напевая песню Тома Петти, она газирует воду на кухне его сестры.
Делает долгий, с удовольствием глоток.
Закручивает крышку. Где-то в передней хлопает дверь. Кто-то снимает обувь.
По коридору раздаются шаги.
Есть реакция «бей», есть реакция «беги».
А есть то, что делает Рамона.
Она просто замирает посреди кухни с бутылкой газированной воды в руках.
На кухню входит девочка-подросток с очаровательным кудрявым пучком на макушке и огромными наушниками на шее.
Стоит ей увидеть Рамону, как её рот приоткрывается, а телефон с глухим стуком падает на пол.
— Что… — начинает девочка, широко распахнув глаза. — Как… Господи. Господи. Это же ты.
— Мне ужасно жаль, — торопливо начинает Рамона, заражаясь её волнением. Ей едва удаётся удержаться, чтобы не броситься поднимать телефон и не проверить, всё ли с ним в порядке. — Я… просто была у Ника. У нас закончилась газированная вода, и…
Была у Ника.
Не сказала ли она сейчас лишнего?
Девочка продолжает молча смотреть на неё, словно вот-вот потеряет сознание.
Рамона решает сменить тему.
— Ты ведь Одри?
— Ты знаешь, как меня зовут… О Боже.
Паника вновь подступает к горлу.
Может быть, Одри ещё не должна была узнать. Может быть, Ник или Лекси вовсе не хотели, чтобы всё произошло именно так.
Хотя…Он ведь собирался познакомить их в конце семестра. Получается, они просто немного ускорили события.
Она только очень надеется, что его боксёры действительно выглядят как шорты.
— А твоя мама дома? — спрашивает она.
Одри качает головой.
— Она только что подвезла меня и поехала обратно в школу забрать кое-что, что забыла в кабинете.
Не сводя глаз с Рамоны, она наклоняется за телефоном. Рамона с облегчением замечает, что экран даже не поцарапался.
— У меня есть все твои диски и даже несколько пластинок. Мы ездили на твой концерт в Лос-Анджелесе, вHollywood Bowl. Мы очень хотели попасть на встречу с тобой после концерта, но билеты были ужасно дорогие… и их сразу раскупили.
— Знаю. Мне очень жаль. Цены действительно были совершенно безумными, правда? — она тепло улыбается и жестом приглашает Одри подойти ближе на кухню — та всё ещё стоит одной ногой в коридоре. — Но всё равно… огромное тебе спасибо. Правда. Для меня это очень много значит. Всё это.
И, заметив, что Одри так и не сдвинулась с места, осторожно добавляет:
— Может… налить тебе стакан воды? Или чего-нибудь ещё?
Одри кивает, по-прежнему не моргая.
— Рамона Уайлдер только что спросила, не хочу ли я стакан воды, — бормочет она себе под нос достаточно громко, чтобы Рамона услышала. Та прикусывает щёку изнутри, чтобы не улыбнуться. Племянница Ника мгновенно вызывает у неё симпатию — вовсе не потому, что это льстит её самолюбию, а потому, что восхищение Одри кажется таким искренним. В индустрии, где столько всего было фальшивым, именно такие девочки и помогали ей держаться. Те, кто действительно ею восхищался.
Хотя… возможно, Одри передумала бы, если бы знала, зачем Рамона на самом деле сюда пришла.
— Газированную или обычную? — спрашивает Рамона.
Одри на мгновение задумывается, а потом расправляет плечи.
— Газированную.
Когда Рамона протягивает ей стакан, девочка делает несколько торопливых глотков, после чего смешно морщится, явно не испытывая особой любви к газированной воде.
И тут Рамону осеняет.
Её любовь к газированной воде давно стала почти легендарной благодаря многочисленным интервью.
Теперь она уже не знает, как поступить.
Стоит ли оставлять Одри одну дома, пока матери нет? Хотя, если Лекси сама привезла её домой, значит, всё в порядке. Ник говорил, ей тринадцать, верно? Её собственные родители начали оставлять её одну ещё раньше — обоим приходилось работать, а няни и детские сады стоили слишком дорого.
Так что Рамона никогда не была хорошим ориентиром в подобных вопросах.
— Наверное… мне пора возвращаться к твоему дяде, — говорит она.
— Вы с дядей Ником…
Одри внимательно оглядывает её одежду.
Рамона мысленно благодарит себя хотя бы за то, что вообще что-то надела снизу. Жаль только, что не догадалась снова натянуть юбку.
— Мы друзья. — поймет ли Одри, что она врёт? — Очень хорошие друзья, — поспешно добавляет она.
— Но он же такой… ботан.
Рамона вскидывает руки и смеётся.
— Знаю, знаю. Оказывается, быть ботаном — это очень даже классно.
Одри продолжает смотреть на неё с таким видом, будто не слишком верит её словам.
И Рамона не может её за это винить.
В тринадцать лет она сама думала бы точно так же.
— Я слышала, ты прекрасно готовишь, — говорит Рамона.
— Он рассказывал обо мне?
— Ещё как. Он всё время о тебе говорит.
Будто услышав своё имя, Ник выходит через дверь во двор — в спортивных штанах и, слава богу, в футболке. Волосы на затылке всё ещё немного взъерошены, но в целом всё могло быть гораздо хуже.
На его лице одновременно вспыхивают паника и нежность, когда он замечает племянницу. Именно нежность заставляет у Рамоны подкоситься ноги.
— Привет, Од! — говорит он. — Не знал, что ты уже дома.
Рамона поднимает бутылку с водой.
— Мы как раз знакомились.
Ник смотрит на телефон.
— Уже поздно. Наверное, тебе скоро пора спать.
— Да я теперь вообще не усну после такого! — возмущается Одри, и все трое смеются.
Потом она с протяжным, недовольным стоном всё же сдаётся.
— Ладно, ладно. Просто у меня к вам миллион вопросов: про музыку, про твою жизнь… Про всё на свете.
— Давай сегодня только один, — предлагает Ник, вопросительно взглянув на Рамону.
Та кивает.
Одри делает глубокий вдох, словно пытаясь выбрать один вопрос из целой лавины, которая несётся у неё в голове.
Рамона готовится услышать что-нибудь о бывших парнях или о том, почему она ушла со сцены, но вместо этого Одри просто спрашивает:
— Какая твоя песня тебе самой нравится больше всего?
Рамона с облегчением выдыхает.
— Наверное…No Tomorrow . Это последняя песня с моего первого альбома. Одна из немногих, которую я полностью написала сама. Немного подростковая баллада о разбитом сердце, хотя тогда я ещё даже не знала, что это такое. Но мне всегда нравилось исполнять её в полную силу. И ещё… мне очень нравилось, насколько минималистичным получилось её звучание.
Похоже, ответ полностью устраивает Одри. Она уже разворачивается к коридору.
— Приходи ещё! — кричит она Рамоне через плечо. — Если что-нибудь понадобится! Или если захочешь свежее печенье! Я тоже пеку!
Рамона смеётся и машет ей рукой.
— Пожалуй, я воспользуюсь этим приглашением.
— Спасибо, Од, — говорит Ник, положив ладонь Рамоне на плечо, пока они выходят во двор.
Вернувшись в гостевой дом, Рамона прячет лицо у него на груди.
— Господи… Я ведь совсем испортила её представление обо мне, да? Может, нужно было назвать другую песню? Теперь, когда она увидела меня такой, наверняка выбросит все мои диски и выставит весь мерч на eBay. Хотя, если честно, неплохо заработает! И я даже не смогу её за это осуждать!
Последние слова она почти простанывает, но по тихой вибрации его груди понимает, что Ник изо всех сил старается не рассмеяться.
Когда она наконец поднимает голову и встречается с ним взглядом, что-то тёплое расцветает у неё в сердце — чувство, которому она пока не может подобрать название.
Он осторожно убирает прядь волос ей за ухо.
— Мне кажется, ты просто не способна кого-то разочаровать, — тихо говорит он.
На этой неделе они идут в поход по Франклин-Каньону, и даже когда у Рамоны начинают гореть мышцы в ногах, она не может думать ни о чём, кроме того, как здесь красиво. Озеро — идеального, холодного голубого цвета под ясным небом.
— Сегодня ты жалуешься куда меньше обычного, пончик, — замечает Бетти. — Всё думаешь о своём профессоре?
Рамона невольно улыбается.
— В последнее время… почти постоянно.
Несмотря на то что большинство её мыслей занято Ником, в голове удивительно спокойно. Будто она и правда постепенно учится быть обычным человеком. И, если честно, это даже здорово.
Учёба идёт хорошо, финальные экзамены уже совсем близко, и она почти уверена, что закончит семестр с оценками, которыми останется довольна.
А вчера она приготовила на своей кухне нечто вполне съедобное. Макароны, конечно, но всё же. Она сохранила крахмалистую воду, чтобы приготовить на ней соус, как советовал повар наYouTube , и потом испытывала совершенно непропорциональное чувство гордости.
Арли Джей написала, предложив снова встретиться в ближайшее время, но Рамона пока не знает, что ответить. Ей совсем не хочется снова оказаться втянутой в круги шоу-бизнеса человеком, с которым у неё почти не осталось ничего общего. Один совместный обед — ещё ладно. Но что-то большее? Кажется, будто Арли протягивает ей руку из жалости.
Во всём остальном…Жизнь кажется спокойной.
— Если хочешь, я могу снова начать жаловаться. Или говорить о Нике, — говорит она.
Бетти жестом показывает, чтобы она продолжала.
— Я рассказывала, что совершенно случайно познакомилась с его племянницей? Она просто невероятная. И, кажется, я не всё испортила.
— Знакомство с семьёй. Серьёзный шаг.
Ботинок Рамоны соскальзывает с камня, и ей приходится на секунду остановиться, чтобы удержать равновесие.
Хотя… считается ли это серьёзным шагом, если всё произошло случайно?
Она знает, что потом Ник поговорил с сестрой и объяснил, насколько важно, чтобы Одри никому не рассказывала об их отношениях. И Одри, похоже, действительно поняла всю серьёзность ситуации. Да и если Ник познакомился с ДиЭнн…Это всё-таки была ДиЭнн.
Похоже, мать наконец поняла, что Рамона не хочет с ней разговаривать, потому что с тех пор больше не выходила на связь.
Если смотреть здраво, знакомство с родителями — обычная часть любых отношений. Её бывшие парни, как правило, и без того знали её родителей.
И уж точно невозможно представить, как они с Ником сидят за столиком в чёртовомOlive Garden вместе с ДиЭнн и Беком.
Отношения . А разве именно это между ними?
Она останется его студенткой всего несколько недель, и вдруг этот срок начинает казаться нависшим дедлайном.
Раньше она всегда жила будущим: следующая песня, следующий альбом, следующий тур.
Но теперь, когда ей наконец удалось построить для себя новую жизнь, она уже не понимает, как вообще могут выглядеть долгосрочные отношения с Ником. Если, конечно, именно этого они оба хотят.
Потому что факт остаётся фактом: она никогда не была девушкой «навсегда».
Со временем блеск исчезает для всех. Даже для её родителей.
И даже если бы из неё получилась хорошая девушка для серьёзных отношений, она прекрасно помнит, как сильно Ника выбили из колеи те фотографии с баскетбольного матча и журналисткаUs Weekly . Тогда Рамоне самой хотелось разыскать эту женщину и послать её к чёрту. Защитить Ника хотелось почти инстинктивно.
— Мы стараемся относиться ко всему без лишней серьёзности, — говорит Рамона, хотя и это определение кажется ей неправильным.
— Но всё равно это выглядит очень здорово. Я рада за тебя.
Некоторое время они идут молча, пока Бетти вдруг не останавливается.
— Ладно, больше не могу держать это в себе. Кажется… я сделала кое-что немного безумное.
— Мне помочь спрятать труп?
— Нет, но приятно знать, что ты была бы не против. В общем… я купила фургон.
Она достаёт телефон из кармана легинсов и начинает листать фотографии.
— Потрясающий старенький кемперVolkswagen . Ярко-жёлтый, как солнце. Я увидела его и сразу влюбилась. И подумала о том, что тебе гораздо больше нравится гулять и ходить в походы, чем сидеть в четырёх стенах. И ты ведь не одна такая. Даже мне иногда становится тесно в спортзале. Поэтому… я решила загрузить фургон всем необходимым оборудованием и сделать из него что-то вроде передвижного спортзала. Тогда я смогу приезжать к людям домой. А мы с тобой сможем продолжать ходить в походы, или я буду приезжать к тебе на силовые тренировки — как тебе захочется.
— Но ты же терпеть не можешь ездить по городу, — замечает Рамона, хотя невозможно не услышать восторг в голосе Бетти.
— Этот фургон я, кажется, люблю сильнее, чем ненавижу пробки.
Она смеётся и качает головой.
— Наверное, мне просто хотелось чего-то нового. Хотелось немного изменить свою жизнь.
И уж это Рамона понимала как никто другой.
— Тогда я не могу дождаться, когда его увижу. И очень надеюсь, что ты позволишь мне поучаствовать в оформлении салона.
До самого конца похода Рамону не покидает ощущение, что её нынешнее спокойствие — лишь временное.
Если жизнь в Лос-Анджелесе чему-то её и научила, так это тому, что твёрдой земле доверять нельзя.
Какой бы безопасной она ни казалась, где-то глубоко под поверхностью всегда может ждать землетрясение.

----------

25

25
Скрывать отношения с бывшей международной поп-звездой оказывается куда проще, чем Ник ожидал.
Они не появляются вместе на людях, пробираются друг к другу домой только после захода солнца, а однажды — ладно, дважды — когда занятия уже давно закончились, запираются в его кабинете, где он усаживает Рамону на край стола и опускается перед ней на колени.
Он словно опьянён ею, этой девушкой, которая снова наполнила его мир красками. И хотя ему нравится, что рядом друг с другом они могут быть громкими — особенно когда громкая она, — ему не меньше нравится и их тихая близость.
На неделе после Дня благодарения они целиком отдаются именно ей, устраиваясь на диване в её менее вычурной гостиной. Её ноги лежат у него на коленях, лицо уткнулось в учебник, а поверх них обоих наброшен плед. Ник проверяет работы студентов с другого курса, а Рамона время от времени поднимает голову и спрашивает, будет ли тот или иной материал на экзамене. Каждый раз он лишь вопросительно приподнимает брови поверх очков, прекрасно понимая, что на самом деле она и сама не хочет, чтобы он отвечал.
— Эта кошка меня разорит, — шутит Ник, наблюдая, как Джанет в углу комнаты беспощадно расправляется с игрушкой-дразнилкой из перьев. Она всё больше привыкает к нему. Особенно когда он приносит лакомства или новые игрушки.
Рамона отрывается от книги. На ней пушистые носки, свободный свитшот, а волосы собраны в очаровательный пучок на макушке.
— Разве не приятнее заслужить её любовь? Кому вообще нужен питомец, который сразу же осыпает тебя лаской и обожанием?
— Практически всем! — смеётся он, хватая диванную подушку и слегка хлопая её по ноге. — Вообще-то именно поэтому большинство людей и заводят домашних животных!
С тех пор как Одри и Рамона познакомились на кухне, племянница не перестаёт говорить об этом. Ник заранее уточнил у Лекси, не против ли она — скорее по принципу «сначала сделай, потом проси прощения». Правда, когда Одри спросила, встречаются ли они, он вдруг понял, что для того, что происходит между ним и Рамоной, просто не существует определения, подходящего для тринадцатилетней девочки.
На кампусе он больше не слышал никаких шепотков, но это вовсе не значит, что их больше нет. Хантер Пейдж, ассистент преподавателя по психологии, многозначительно посмотрел на него, когда после занятия Рамона задержалась, чтобы уточнить вопрос по домашнему заданию. Хотя она действительно спрашивала только о домашнем задании.
Сейчас уже начало декабря, а значит, осенний семестр почти закончился. Год завершится так же, как всегда: поездкой в семейный домик у озера Маммот. И хотя за ту неделю, что его не будет, он будет отчаянно скучать по Рамоне, возможно, когда он вернётся, им больше не придётся скрываться.
Вот только она всё ещё будет студенткой.
И останется студенткой ещё три года.
Она говорит, что хочет жить обычной жизнью. Но она всё равно останется Рамоной Уайлдер — со всем, что это означает. Она всё равно будет моложе его на десять лет, хотя это беспокоит его всё меньше и меньше. Особенно когда она подшучивает над ним из-за какого-нибудь сериала или фильма, который он когда-то пропустил, а потом они вместе смотрят его, уютно устроившись в её постели.
И изменилась не только его личная жизнь. На днях он встречался с Йозефом Бродзиньским. Они обменивались историями о своих студентах, о работе и о детстве, пока Ник случайно не посмотрел на часы и с удивлением не обнаружил, что прошло уже целых два часа.
— Расскажи мне про получение постоянной должности, — говорит теперь Рамона, мягко толкая его бедро пушистым носком. — Это ведь уже через несколько месяцев, да?
— Почему мне кажется, что ты делаешь всё, лишь бы не заниматься? — спрашивает он. Всего пять минут назад она объявила перерыв, чтобы забраться к нему на колени и целовать его до тех пор, пока, когда он снова взялся за работы, буквы не начали расплываться перед глазами. Впрочем, он был совсем не против.
— Может, я и так уже всё знаю. — она постукивает пальцем по виску. — Так… насколько я поняла, это практически означает, что тебя уже нельзя будет уволить? И решение принимает специальная комиссия? Я немного почитала об этом.
От этих слов сердце у него теплеет.
— Да. По сути, это почти гарантирует тебе место до конца карьеры. Изначально эту систему придумали для того, чтобы преподаватели могли свободно преподавать и публиковать работы, даже если кому-то они покажутся спорными. Не думаю, что я делаю что-то настолько противоречивое, но такая стабильность всё равно была бы огромным облегчением.
Она придвигается ближе и проводит ладонью по его щеке. Большой палец задерживается между его бровями, словно одним прикосновением способен разгладить все тревожные складки. И, если честно, возможно, так оно и есть.
— Они будут полными идиотами, если не дадут тебе постоянную должность, — тихо говорит она. — Ты работаешь как сумасшедший и по-настоящему любишь своё дело. И, между прочим, ты безоговорочно лучший в постели. По крайней мере, если веритьRateMyProfessor.com .
Он подносит её руку к губам. Целует кончики пальцев, потом костяшки. Когда они вместе, ему постоянно хочется прикасаться к ней.
— Разумеется.
Ещё несколько минут они проводят в уютной тишине, а затем Рамона захлопывает учебник и выпрямляется на диване.
— Всё. Официально заявляю: учиться мне надоело. К тому же у меня для тебя сюрприз, а я терпеть не могу хранить секреты.
Ник откладывает работы, потому что, если честно, сосредоточиться, когда она так близко, всё равно невозможно.
— Правда?
Она кивает в сторону заднего двора.
— Мне наконец починили джакузи.
С широкой улыбкой она стягивает через голову свитшот и жестом приглашает его выйти за ней на улицу.
В следующий раз Рамона едет с ним смотреть квартиру в субботу, прямо перед началом недели экзаменов. И Ник сразу понимает, что агент по недвижимости прекрасно знает, кто она такая. Женщина ничего не говорит вслух, но то, как она начинает смущаться и слишком уж внимательно прислушивается к мнению Рамоны, вызывает у него неприятное чувство.
— Неплохо, — говорит Рамона, проводя кончиком пальца по гранитной столешнице.
Ник рассчитывал на более восторженную реакцию.
«Мне хочется, чтобы она тебе понравилась», — думает он. — «Потому что мне хочется, чтобы тебе хотелось проводить здесь время.»
— Правда, дороговато, — замечает он.
— Может, удастся сбить цену хотя бы на сотню.
— Не думаю, что с арендой так работает.
Он старается не зацикливаться на том, что она сказала удастся. Будто они одна команда. Хотя жить здесь будет только он.
Но Рамона уже поворачивается к агенту, явно намереваясь добиться своего.
— Шелли, здравствуйте. Моему другу очень понравилась квартира, — говорит она. — Но цена немного выше, чем он рассчитывал.
Шелли выглядит так, будто счастлива уже от того, что Рамона вообще к ней обратилась. Однако внешне сохраняет профессиональный вид.
— Район сейчас очень востребованный.
— Конечно, понимаю, — энергично кивает Рамона. — Но, думаю, на праздниках просмотров будет немного. А вам наверняка хотелось бы сдать квартиру ещё до конца года…
Шелли несколько секунд внимательно смотрит на неё, чуть искривив губы. Ник, пожалуй, начал бы переживать, что она догадается об их отношениях, если бы при знакомстве не уделила ему буквально пару секунд внимания.
— Возможно, мне удастся организовать для вас небольшую скидку, — наконец говорит Шелли и называет сумму, перед которой действительно трудно устоять.
А затем слегка приподнимает брови, глядя на Рамону. Настолько незаметно, что Ник совершенно не понимает, к чему это.
— Очень неудобно просить… но вы не могли бы созвониться поFaceTime с моей дочерью? Она никогда не поверит, что вы были здесь.
Ник теряет дар речи. Какая вообще наглость — просить о таком во время работы. Ему приходится изо всех сил сдерживаться, чтобы не вмешаться и не сказать: Да ни за что, мать вашу.
Но улыбка на лице Рамоны — одна из тех ненастоящих улыбок, которые он уже научился узнавать, — остаётся неизменной.
— Конечно. С удовольствием. Очень приятно слышать, что она моя поклонница.
Шелли сияет и поворачивается к Нику.
— Тогда сегодня же вечером вышлю вам договор!
Ну уж нет. Ни черта он его не подпишет и не позволит этой женщине получить комиссию. Обратно они едут молча.
Мысли Ника разбегаются в разные стороны. По плану после просмотра они должны были отправиться на тропу у озера Голливуд. Рамона давно хотела показать ему это место, а после заката там обычно меньше людей. И, соответственно, меньше риск.
— Ты расстроился, — говорит Рамона, когда они выходят из машины. Под подошвами тихо хрустит пыльная тропинка.
Высоко над ними на горе Ли возвышается знаменитая надписьHOLLYWOOD , а вдали раскинулись горы Санта-Моника.
Сначала Ник молчит. Он не знает, имеет ли вообще право говорить об этом. Конечно, он никогда до конца не поймёт, каково ей жить такой жизнью. Но он знает, какой становится Рамона, когда рассказывает о своём прошлом.
Знает, как люди пользовались ею, манипулировали, причиняли ей боль.
И знает, какую ярость это в нём вызывает.
За последние недели она рассказала ему гораздо больше. О том, как восстанавливается после искаженного восприятия собственного тела. О хороших днях и плохих. Каждое новое признание будто раскалывает его пополам.
— Ты просто позволила ей использовать себя, — говорит он, радуясь, что на тропе никого нет. — Снова превратила себя в товар, хотя мы оба знаем, как сильно ты всё это ненавидишь. Ты ничего ей не была должна, Рамона.
Ник даже не замечает, что начинает идти быстрее, пока Рамоне не приходится почти догонять его.
— Я делала это ради тебя. И вообще, разве ты не получил хорошую скидку?
Да дело вовсе не в этом.
— Ты постоянно говоришь, что хочешь жить как обычный человек. Именно это ты сказала мне в день нашего знакомства.
Он и сам не может поверить, что разговор вообще зашёл сюда. Но видеть, как она снова добровольно превращает себя в товар… это было слишком.
— Нельзя включать этот образ только тогда, когда он приносит выгоду.
— Если ты ещё не заметил, — её голос становится громче, — У меня нет роскоши просто взять и «выключиться». Даже сейчас, когда я пытаюсь жить своей жизнью, учусь в университете и помогаю тебе искать квартиру, кто-то всё равно наблюдает за мной. Возможно, не всегда. Господи, надеюсь, не всегда. Но насколько я вообще могу заглянуть в будущее… да, я всё ещё живу под микроскопом.
Эти слова поражают его.Будущее .
Потому что внезапно ему хочется узнать о нём всё. Чем она будет заниматься?
Где будет жить? И есть ли в её будущем место для него?
После этого они долго идут молча.
Ник вдруг понимает, почему Рамона так любит походы. В мире, который всю жизнь отнимал у неё независимость, здесь ощущается особенная свобода.
Шелест ветра. Спокойная гладь водохранилища. Возможно, природа и правда умеет лечить.
Посреди тропы он останавливается, глубоко выдыхает и поворачивается к ней.
— Прости меня, — тихо говорит он, слегка щёлкая пальцами по молнии её флисовой кофты. — Я не хочу с тобой ссориться.
Он видит, как она буквально сдувается. Будто выпускает когти обратно.
— Знаю. Глупо получилось, да? Мне самой хотелось бы, чтобы всё было иначе, но…
И он вдруг задумывается: а действительно ли ей этого хочется?
Поменяла бы она все свои деньги, славу и привилегии на то, что есть у него?
На обычную, спокойную, ничем не примечательную жизнь. Хотя с тех пор, как она буквально прорвалась в неё, цепляясь ногтями за каждый сантиметр пути, его жизнь перестала быть хоть сколько-нибудь обычной.
Он не знает ответа, но бессмысленно снова и снова прокручивать это в голове. Она такая, какая есть, и этого уже не изменить. Да он и не хотел бы ничего менять — просто ему хотелось бы, чтобы ей жилось легче.
Она подходит ближе, обнимает его за плечи. Он крепко прижимает её к себе. Целует в макушку, и весь окружающий шум словно растворяется, пока его пальцы медленно скользят по её хвосту.
Спокойствие. Безопасность.
Возможно, рядом с ней он чувствует то же самое.
— Эта квартира всё равно нам не подходила, — бормочет он ей в волосы.
— Потому что там негде повесить секс-качели?
— И совершенно негде припарковать твой личный самолёт.
Она смеётся и в одно мгновение всё снова становится как прежде. Или, по крайней мере, настолько «как прежде», насколько это вообще возможно для них.
Они переплетают пальцы и продолжают подъём, и Ник вдруг с удивлением понимает, что за все годы жизни здесь никогда не видел эти места именно так.
— Значит… совсем скоро ты перестанешь быть моим профессором, — говорит Рамона.
Недосказанность повисает между ними.
Теперь, когда она сама заговорила об этом, ему почти страшно спросить, что будет дальше. Всё это время окончание семестра казалось чем-то далёким, почти сказочным моментом, когда их отношения перестанут быть тайной.
— Рамона… — он тяжело сглатывает. — Что вообще происходит между нами? Теперь, когда семестр почти закончился?
Она отпускает его руку и носком кроссовка чертит линию в земле.
— Мы… хорошо проводим время. Разве нет? — солнце уже давно село, но очки Ray-Ban всё ещё скрывают её глаза, и ему ужасно хочется видеть её лицо. — У меня давно не было ничего серьёзного.
Эти слова холодом оседают у него в груди.
— Значит… ты не хочешь ничего серьёзного.
По крайней мере, именно так он их понимает. Да, тогда, в его постели, она сказала, что одержима им, но это могло быть просто минутным порывом.
— А ты?
Он мог бы сказать правду, что для него всё это уже давно стало серьёзным, но ему страшно спугнуть её силой собственных чувств. Хотя альтернатива причиняет не меньшую боль.
— Я… не знаю, — врёт он. — Мне просто нравится быть рядом с тобой. Больше мне ничего не нужно.
Она долго молчит. Он не понимает, ожидала ли она другого ответа.
Или он всё-таки её разочаровал.
— Тогда… хорошо, — наконец говорит она. — Не вижу причин, почему мы не можем просто продолжать.
Когда они добираются до вершины, то устраиваются на большом плоском валуне, а Ник пытается убедить себя, что всё в порядке.
Что не стоит задавать новых вопросов. Чего он вообще ожидал? Что после ухода со сцены, когда вся её жизнь и так перевернулась с ног на голову, она вдруг с головой бросится в первые серьёзные отношения?
— Не могу поверить, что в декабре всё ещё так тепло, — вздыхает Рамона, закатывая рукава флисовой кофты. — Хотя бы раз в жизни мне хочется увидеть настоящее белое Рождество. Или белую Хануку. Да хоть что-нибудь.
— Я не знал, что ты еврейка.
Для него это оказывается неожиданным открытием и одновременно напоминанием о том, сколько самых обычных вещей он ещё о ней не знает.
Ему хочется узнать их все.
— По папиной линии, — отвечает она. — Я не религиозна, но в детстве мы отмечали оба праздника.
Ник понимает, что говорит это, только когда слова уже сорвались с губ.
— Поехали с нами в семейный домик.
— Что?
— В Маммот-Лейкс. Мы каждый год ездим туда на Рождество. Ехать часов пять, зато там полное уединение, тихо, спокойно… и снег. — когда она не отвечает сразу, он торопливо добавляет: — Это вовсе не обязательно должно что-то значить. Это может быть просто… весело.
— Я не могу, — говорит она, приподнимая солнечные очки. И тоска, мелькнувшая на её лице, заставляет его с облегчением выдохнуть. Значит, он всё-таки не переступил границу. — Я не хочу никому мешать.
— Ты никому не помешаешь. Среди тётушек, дядюшек и кузенов у нас каждый год появляется хотя бы одно новое лицо. Мы уже даже пригласили Гэри изJets-R-Us.
Она крепко закусывает нижнюю губу — тот самый жест, которым всегда пытается сдержать смех.
— Ну… если уж Гэри едет…
— А ещё там есть потрясающие заснеженные маршруты для походов и настоящий камин на дровах, — продолжает он. — Честно говоря, я уже сейчас не представляю, как переживу ту неделю без тебя.
Ему почти приходится закрыть глаза. Потому что стоит лишь представить это…
Рамона становится частью ещё одного мира, который принадлежал только ему.
Они вместе смотрят на падающий снег, пьют горячий пряный яблочный сидр, просыпаются каждое утро рядом, и каждую ночь засыпают, прижавшись друг к другу. Если от этих мыслей под рёбрами вдруг вспыхивает настоящая боль…
Разве это ещё не серьёзно?
— Ты правда хочешь, чтобы я поехала?
Её застенчивость, её неуверенность причиняют ему почти физическую боль.
— Рамона, — говорит он, обнимая её за талию.
Он не может поверить, что так долго называл её просто Уайлдер. Ему нравится произносить её имя.
— Неужели ты ещё сомневаешься?
Он действительно хочет видеть её рядом.
Но вдруг понимает, что уже не знает, какую именно Рамону: студентку, с которой тайком спит и о которой никому нельзя рассказывать или девушку, чью руку ему хочется держать на виду у всех?
Она наклоняется и целует его.
— Хорошо. — тихо шепчет она ему в шею.
Так нежно, что на мгновение он почти убеждает себя: ему всё равно, какая из этих Рамон будет рядом. Лишь бы она вообще была рядом.

----------

26

26
В день итогового экзамена по психологии Рамона полностью готова.
У неё с собой целых пять идеально заточенных карандашей № 2 для бланкаScantron и любимая ручка для письменной части экзамена. Итоговый экзамен по морской биологии проходил онлайн, что оказалось немного разочаровывающим, поэтому она рада, что по курсу «Поведение и мозг» всё проходит по старинке.
— Ты всё это знаешь, — тихо шепчет она себе, прежде чем Ник даёт указание перевернуть экзаменационные листы и приступить к работе.
И стоит ей пробежать глазами по заданиям, занеся карандаш над первым вопросом, как она понимает…
Она действительно всё это знает.
Заполняя кружки с ответами и невольно любуясь тем, какой узор складывается из отмеченных букв на её экзаменационном бланке, Рамона вдруг осознаёт, что уже очень давно не испытывала такой гордости за саму себя.
Когда Ник заезжает за ней, чтобы отправиться в Маммот, Рамона даже не пытается оправдываться за количество вещей, которые умудрилась запихнуть в свой комплект чемоданов с тысячами восторженных пятизвёздочных отзывов. Она лишь виновато пожимает плечами, пока заталкивает багаж в его багажник. Даже наваливается на него всем весом, чтобы тот наконец закрылся.
— А где всё остальное? — шутит Ник, когда она устраивается на пассажирском сиденье.
Она только закатывает глаза. В подстаканнике уже ждёт огромная бутылка газированной воды.
— Надеюсь, ты готов останавливаться раз двенадцать, потому что мне постоянно будет хотеться в туалет, — говорит она, поднимая бутылку и многозначительно размахивая ею перед его лицом, хотя от таких мелочей сердце у неё каждый раз замирает.
— Мне не сложно. — его лицо становится нарочито серьёзным, когда он протягивает ей телефон. — Только не злоупотребляй обязанностями диджея.
Конечно, в этом есть что-то забавное: вчера она сдавала итоговый экзамен, а сегодня уже едет в отпуск со своим преподавателем.
Но есть в этом и другое чувство — свобода. Будто наконец можно выдохнуть: четверть закончилась, и они добрались до её конца, похоже, без потерь.
В этом туманном «что теперь?» она всё время возвращается мыслями к их разговору у Лейк-Холливуд. К тому, как призналась, что уже очень давно не состояла ни в каких серьёзных отношениях, и почти… Чего почти?
Чтобы он громко заявил о своих чувствах? Пообещал что-то?
Они вместе меньше месяца. Несерьезность — единственное, что сейчас имеет смысл. Так что хорошо, что они оба думают одинаково: им просто хорошо вместе. Нет никакой необходимости навешивать на это ещё один ярлык. Или подталкивать его признаться в том, чего он, возможно, и сам не хочет.
После окончания четверти Ник тоже кажется легче. Потёртые джинсы, свитер из мериносовой шерсти — тот самый, который она уже представляет, как стягивает через голову, пока они сидят перед камином. Она наклоняется и целует его в плечо.
— Ты слишком мне доверяешь, — говорит она как раз в тот момент, когда он выезжает из её района, а она совершенно несерьёзно включаетLife Is a Highway.
По-настоящему в отпуске Рамона не была уже очень, очень давно. Да, она путешествовала, но гастроли никогда не были отдыхом. У неё была почти нелепая привилегия — увидеть весь мир, так его по-настоящему и не узнав. Бразилия, Швейцария, Австралия, Сингапур и ещё сотня мест между ними, а единственное, что осталось на память, это коллекция солонок и перечниц.
А вот это — неделя в домике с Ником, знакомство с его семьёй, которую она уже мысленно представляет в одинаковых рождественских свитерах, с кружками эгг-нога перед потрескивающим камином, и всей этой домашней идиллией, о которой когда-то мечтала, — совсем другое.
Именно такой нормальной жизни ей всегда не хватало. Что-то в том, как он пригласил её — «Тебе вообще нужно спрашивать?» — заставило её почувствовать, будто её присутствие действительно для него важно. Будто ради него ей хочется делать милые, спонтанные глупости.
На сто первой трассе они попадают в пробку, и пока она потягивает газировку и выбирает следующую песню, перед глазами появляется единственный человек, способный разрушить всё хорошее.
CALAMITYVILLE, USA , — кричит огромный шрифт на рекламном щите.НАСЕЛЕНИЕ: ???
Зандер Пэрриш стоит к камере спиной, повернув голову так, чтобы смотреть куда-то за кадр. Единственная видимая часть его лица художественно покрыта грязью. Судя по всему, самый ожидаемый новый сериал года. Рамона мысленно подгоняет поток машин, но это никак не снимает тяжесть, сжавшую грудь. Она изо всех сил старалась забыть о нём. Оставить его в прошлом. В конце концов… Он был частью её прежней жизни.
Но внезапно её пронзает страшная мысль.
Что он может снова причинить кому-то боль. И снова остаться безнаказанным. Так же, как почти десять лет назад.
Да он уже это сделал. Потому что все говорят: «верьте жертвам», — пока обвиняемый не оказывается человеком, которого все слишком сильно любят.
Именно так всё работает в их индустрии.
Слово жертва никогда не было частью истории Рамоны. Она была милой напарницей. Секс-символом молодой поп-сцены. Сердитой девчонкой.
По-настоящему закрепился только последний образ.
— Всё в порядке? — спрашивает Ник.
Она проглатывает правду. Никому она никогда не хотела рассказывать, но ему — хочет. И это определённо уже слишком серьёзно.
— Расскажи лучше про свою семью, — вместо этого говорит она, стараясь не думать о том, что мочевой пузырь уже напоминает о себе. Господи, они ведь едут всего пятнадцать минут. — Во что я вообще ввязываюсь?
— Мои родители, Мигель и Доун. Моя тётя с мужем, их дочь с женой и маленькими детьми. Ну и, конечно, Лекси с Одри.
Внезапно это начинает казаться ужасно большим количеством людей.
— И их всех совершенно устраивает, что именно меня ты привозишь?
— Ну… могут спросить, не исполняю ли я желание взрослого человека по программеMake-A-Wish .
Рамона легонько толкает его в плечо, а он смеётся, перехватывает её руку и целует костяшки пальцев.
— Мои родители вообще не следят за поп-культурой. Да и, если честно, почти ни за чем современным. Отец каждое утро разгадывает кроссворды в газете и ужасно оскорбился, когда Лекси сказала, что всё это можно найти в интернете. А вот мои кузены… да, когда я упомянул тебя, они ненадолго впали в ступор. Но теперь, когда ты так долго тренировалась быть обычным человеком, уверен, они тебя даже не узнают.
— Мы будем жить в одной комнате?
Он кивает.
— Ты не против?
Конечно, они уже ночевали вместе у неё дома, но жить вместе во время поездки — совсем другое. Она старается не думать о том, что ему может показаться, будто она слишком долго собирается по утрам. Или что взяла с собой слишком много багажа — и в буквальном, и в переносном смысле.
Может быть, когда он проведёт с ней столько времени, всё это очарование просто закончится.
— Зависит от альтернатив. Твой отец симпатичный? — спрашивает она.
Ник издаёт такой возмущённый стон, что она смеётся настолько сильно, что газировка попадает ей в нос.
Через четыре часа и пять остановок он съезжает с трассы.
— Мы ведь ещё не приехали?
— Нет.
Он паркуется на пыльной гравийной дороге и жестом зовёт её за собой по узкой тропинке к вывеске с надписью:
ADA’S ANTIQUES
У неё в груди что-то трепещет, и дело вовсе не в антиквариате.
— Ник…
— Увидел это место на карте и просто не смог проехать мимо. Ты ведь всегда покупаешь что-нибудь в путешествиях? Вот и сможешь пополнить свою коллекцию.
От того, как он на неё смотрит — от морщинок в уголках глаз, от этой абсолютно искренней заботы…Он такой хороший.
И именно поэтому ей до ужаса страшно, что она никогда не сможет стать для него достаточно хорошей.
Теперь, став счастливой обладательницей солонки и перечницы в форме лимона и апельсина, Рамона отстегивает ремень безопасности, когда Ник объявляет, что они наконец добрались до домика.
В антикварной лавке она могла ненадолго представить, что они — обычная пара, приехавшая в отпуск. Опасная мысль, но ей так хотелось хоть на миг позволить себе это. Она потащила его к стеллажу с пластинками, с удовольствием наблюдая, как загораются его глаза, когда он заметил редкий винил Майлза Дэвиса.
— У меня и так уже полно Майлза, — сказал он. — И совсем не осталось места для новых пластинок.
Он поставил её обратно, а когда Рамона расплатилась за свои солонку и перечницу, соврала, что ей нужно в туалет. К машине она вернулась уже с пластинкой в руках.
После этого Ник переплёл их пальцы, положив руки на центральную консоль, и разжал их только тогда, когда обе руки понадобились ему для поворота.
Домик выглядел как очаровательное альпийское шале: треугольная крыша, широкая веранда, сосны, уходящие вершинами в небо. Снега пока не было, но воздух уже стал настолько холодным, что Рамона была уверена — скоро он выпадет. Солнце клонилось к закату. Через дорогу соседи ужинали у большого окна. Пожилая пара и два величественных самоеда. Ник помахал им рукой, и они помахали в ответ.
Затащив чемоданы внутрь, Ник первым делом поспешил разжечь камин.
— Мы приехали раньше всех? — спросила Рамона, оглядывая домик.
Высокие потолки с открытыми деревянными балками, массивная мебель в деревенском стиле, клетчатые пледы и декоративные подушки. В воздухе пахло кедром, а теперь, когда огонь разгорелся, ещё и древесным дымом.
Ник смущённо коснулся пальцем губ.
— Остальные приедут только завтра. Я подумал… сначала мы успеем немного освоиться. — он подошёл ближе, положил ладонь ей на бедро, и его голос оказался теплее самого камина. — Только мы вдвоём.
Она на мгновение закрыла глаза, представляя, каково это — каждый год возвращаться сюда с любящими родителями, а потом привозить сюда уже собственных детей, в место, где вырос ты сам.
— Этот домик давно принадлежит вашей семье?
— Родители вместе с тётей и дядей купили его несколько десятилетий назад. Почти всё время его сдают, а сами мы стараемся приезжать сюда всей семьёй несколько раз в год. В детстве это было моё самое любимое место. Теперь, когда родители вышли на пенсию, они проводят здесь гораздо больше времени.
— Твоя семья не подумает… даже не знаю. — Рамона закусила губу. — Наверное, вы с бывшей женой каждый год встречали здесь Рождество.
Он кивнул.
— Да. Но с тех пор прошло уже два года. Не думаю, что они рассчитывали, будто я останусь один навсегда.
Каждый раз, когда он упоминал бывшую жену, Рамону охватывало странное чувство. Не ревность. Что-то другое. Немного злости и очень много боли за него.
— Тебе никогда не приходило в голову, что то, что твоя жена влюбилась в другого — это её проблема, а не твоя? Что ты ничего плохого не сделал?
Его челюсть слегка отвисла, взгляд опустился в пол, и Рамона испугалась, что зашла слишком далеко, что испортила момент, который должен был стать романтичным в этом зимнем домике словно из сказки.
— Конечно, приходило, — тихо сказал он. — Но это было не то, что я мог исправить. Если бы я действительно где-то ошибся… Наверное, ненавидеть самого себя оказалось проще.
Чёрт. Она слишком хорошо понимала, что это значит.
— Мне невыносимо думать, что весь этот год ты ненавидел себя.
— Не весь. Наверное… семь десятых года.
— Очень уж конкретная дробь. Даже не захотел посчитать по месяцам?
— Прости, не знал, что ты так любишь математику. На твоей странице в Википедии об этом почему-то не написано.
Он прижался ближе, просунув большой палец за пояс её джинсов.
— Рамона Уайлдер. Рыбы по знаку зодиака, самая горячая девушка на планете, и страшная фанатка математики.
Она рассмеялась, когда он притянул её к себе. Но мысль о том, что Ник столько времени ненавидел самого себя, всё равно причиняла боль. Ей хотелось быть с ним очень осторожной. С этим мужчиной, который прошёл через настоящий ад и вышел из него с сердцем, покрытым шрамами, но всё ещё способным любить.
— Как думаешь… — Рамона запнулась, удивляясь, почему сегодня слова так плохо слушаются. — Ты хотел бы снова жениться?
Ник ненадолго задумался, убирая руку из-за пояса её джинсов.
— Если бы это казалось правильным. И если бы этого хотели оба… тогда да. — его голос стал мягче, а палец начал медленно выводить круги на её запястье.
Она кивнула, сама не понимая, почему от этих слов у неё защипало глаза.
— А ты?
— Я… не знаю. Наверное, никогда всерьёз об этом не думала.
Это была ложь. Если он и понял это, то никак не показал.
Она вдруг задумалась, не задала ли этот вопрос только для того, чтобы причинить боль самой себе. Если он хочет жениться, а она не создана для брака, значит, будущего у них нет. Всё просто. Мазохизм.
— Это нормально, — сказал он. — У тебя ещё есть время.
Он приподнял её подбородок и поцеловал. И хотя страхи не исчезли полностью, их стало достаточно меньше, чтобы она смогла ненадолго заставить эту часть своего мозга замолчать.
Время.
Ей хотелось хватать его пригоршнями. Хотелось подарить Нику идеальные праздники. Такие, чтобы он вспоминал их, когда всё это неизбежно закончится. Когда решит, что она не стоит всех этих сложностей. Что лучше просто сохранить приятные воспоминания о времени, пока она была рядом.
— Мне тебя всегда мало, — сказал он, разворачивая её так, чтобы она стояла к нему спиной. Его ладонь, согретая огнём камина, скользнула под её футболку, легла на живот и медленно поднялась к груди. — Я мог бы проводить с тобой каждую ночь, каждое утро, и всё равно каждый раз сходил бы по тебе с ума.
— Тогда я искренне восхищаюсь твоей выносливостью.
Ей нравилось, как его смех отдавался лёгкими ударами между её лопаток. Как она чувствовала его возбуждение, прижавшееся к её пояснице.
— Это намёк на мой почтенный возраст?
Теперь смеётся уже она.
— Нет, — говорит Рамона. — Ты мне нравишься именно таким. Ты просто… невероятно сексуален для меня. Во всём. В том, как прикасаешься ко мне. В тех звуках, которые издаёшь.
Она прижимается к нему спиной, слегка подаваясь назад, и с её губ срывается тихий стон, когда он раскрывает губы у изгиба её шеи.
Дело не в том, что этот мужчина сделал её мягче или притупил все её острые углы. Просто она вдруг поняла: возможно, эти углы с самого начала были слишком острыми. И есть люди, рядом с которыми не обязательно всё время носить броню.
Она изо всех сил старается не обращать внимания на страх, настойчиво стучащий где-то в глубине сознания: что она не создана для долгих отношений и, возможно, больше никогда не увидит его семью. Сколько бы прекрасных слов он ей ни говорил, когда-нибудь он всё равно достигнет своего предела.
Если всё это несерьёзно и временно, значит, нужно наслаждаться каждой секундой.
Она поворачивается к нему лицом, любуясь тем, как его веки уже тяжелеют, словно ему достаточно просто прикасаться к ней, чтобы опьянеть.
— Можешь открыть боковой карман моей дорожной сумки?
Он вопросительно приподнимает бровь, но выполняет её просьбу, расстёгивает молнию и достаёт тонкий шёлковый шарф.
Теперь он выглядит ещё более озадаченным.
— По-моему, для такой погоды стоило взять что-нибудь потеплее.
— Я брала его не из-за погоды.
Понимание медленно озаряет его лицо, уголки губ начинают подниматься, пока она сама безуспешно пытается сдержать улыбку.
— Ты хочешь… чтобы я использовал его?
— Только если сам этого хочешь, — отвечает она, оставляя ему возможность отказаться, если ему это не по душе.
Ей давно было любопытно попробовать, но она никогда не доверяла настолько, чтобы не бояться однажды увидеть это в интернете. «Рамона Уайлдер любит, когда её связывают».
С Ником… Она доверяла. Он подходит ближе и крепко её целует. Медленно проводит шарфом по её руке.
— Я никогда этого не делал, но… думаю, мне бы хотелось. С тобой.
Он расстилает плед перед камином и увлекает её за собой на пол. В тёплом янтарном свете они расстёгивают пуговицы, ремни, молнии. Будто прекрасно знает, какие части её тела вызывают у неё наибольшую неуверенность, он уделяет им особенно много внимания, без слов говоря:
Именно эти части мне нравятся больше всего.
Его губы прижимаются к её животу. К бёдрам.
— Иди сюда, — тихо говорит он.
Она вытягивает руки, позволяя ему обвязать шарф вокруг её запястий. Один виток. Потом ещё один.
Всё внутри словно меняется местами: сердце поднимается к самому горлу, а пульс начинает глухо стучать где-то внизу живота. Шёлк почти невесомый, удивительно мягкий — резкий контраст с тем пьянящим возбуждением, которое разливается по её венам. Она и не ожидала от него ничего, кроме предельной аккуратности. Именно таким он и оказывается, завязывая свободный узел. Проверяет его двумя пальцами. Затем наклоняется и долго целует её связанные запястья.
— Как ощущения?
— Идеально.
Со связанными руками она поднимает их над головой, пока он накрывает её своим телом. Его тепло приходит мгновенно. Его вес успокаивает. Даже его поцелуй теперь ощущается иначе — жадный, настойчивый, но в то же время удивительно нежный.
Вот что такое доверие, — думает она, не понимая, почему от этой мысли к глазам вдруг подступают слёзы.
Но затем он начинает покрывать поцелуями её шею, позволяя своей щетине царапать её кожу именно так, как наверняка знает, что ей безумно нравится, и она окончательно растворяется в остром наслаждении собственной беспомощностью. В том ощущении, когда полностью отдаёшься в его власть. И ей это нравится даже сильнее, чем она ожидала.
— Я знаю, что тебе нравится всё контролировать, — говорит он хриплым, шершавым голосом. — Но когда ты со мной… мне кажется, иногда тебе нравится, когда главным становлюсь я.
— Да.
Та девушка, которая в их первый раз была у него в кабинете, теперь кажется ей совершенно чужой. Та, что была готова стать для него всего лишь телом — и ничем больше.
— Думаю, тебе нравится, когда я говорю, какая ты умница.
Он разводит её ноги шире, устраиваясь между ними, и даже сейчас, когда вся власть у него, ему приходится сдерживать стон.
— Какая красивая…
Его палец медленно скользит внутрь неё.
— Какая влажная… Ты ведь вся промокла ещё тогда, когда я начал связывать тебе руки, правда, милая?
— Ещё раньше, — с трудом отвечает она.
Он начинает двигать пальцем быстрее, и из её горла вырывается сдавленная мольба. Она не может вцепиться ни во что, кроме края пледа, и поэтому весь её мир сужается до тех мест, которых касается Ник. До жара камина на коже. До сокрушительной силы его внимания, когда он почти доводит её до предела, а потом отступает, и его собственные пальцы дрожат так, будто ему самому стоит огромных усилий продолжать её дразнить.
— Почему… почему с тобой всегда так хорошо?
Ник смотрит на неё долго и внимательно.
Потом наклоняется и медленно проводит языком по внутренней стороне её бедра.
— Потому что, — отвечает он, — Я слушаю тебя. Запоминаю, что тебе нравится. Чтобы потом делать это снова… и снова… и снова.
У неё кружится голова, и ей почти кажется, будто она уже парит над полом. Наверное, это самое возбуждающее, что ей когда-либо говорили.
— Ну, если всё так просто…
Она не успевает договорить. Его язык касается её. Проникает внутрь.
И она окончательно теряет способность говорить. Но всего через несколько мгновений он снова останавливается — ещё до того, как успевает облегчить эту мучительную, сладкую пустоту внутри неё. Она задыхается, непроизвольно подаётся бёдрами ему навстречу.
Он надевает презерватив. Остаётся между её ног, перебирая пальцами её волосы. Огонь камина окрашивает его кожу золотом. Он невозможно красив. В отблеске пламени появляется редкая усмешка.
Он просто ужасен. И, чёрт возьми… Ей это безумно нравится. Он слегка подаётся вперёд, позволяя ей почувствовать лишь самый кончик.
— Пожалуйста… — всхлипывает она.
— Ещё нет, милая.
Его ладонь накрывает её грудь. Пальцы сжимают сосок.
— Ты такая красивая, когда умоляешь.
Она уже совсем близко. Совсем.
Он входит ещё чуть глубже, всего на дюйм, она вскрикивает, предвкушая большего и шепчет его имя. А потом его выдержка наконец ломается.
Он входит полностью. Наполняет её собой. Отводит её ногу в сторону, раскрывая ещё шире. Одной рукой ласкает её между ног, другой крепко удерживает за бедро.
— Ты такая красивая, когда я тебя трахаю, — шепчет он. — Такая красивая, когда я заставляю тебя кончать.
Его зубы впиваются в нежную кожу её шеи.
И она рассыпается. Медленно. По сверкающему кусочку за раз. Увлекая его за собой. Он продолжает говорить с ней, проводя её через каждую волну наслаждения. Его горячее дыхание касается её челюсти, его голос звучит у самого уха, а объятия становятся такими крепкими, будто он больше никогда не собирается её отпускать.
И если бы всё зависело от неё — он действительно никогда бы этого не сделал.
Когда он осторожно опускает её руки и целует шарф на её запястьях, она не закрывает глаз. Ей отчаянно хочется запомнить каждое мгновение. Она не может поверить, что когда-то отворачивалась. Что не хотела, чтобы он её видел. Потому что, возможно, правда заключается в том, что именно он стал первым человеком, который увидел её целиком.

----------

27

27
— Не могу поверить, что ты встречаешься со знаменитостью.
Именно эти слова тётя Ника, Камила, говорит ему первым делом следующим утром, когда он спускается на кухню. Несмотря на декабрьскую прохладу, он чувствует, как вспыхивает лицо.
Камила — младшая сестра его отца, ей слегка за пятьдесят. Она приехала вместе с мужем Робом и родителями Ника — Мигелем и Доун, которые как раз заносят чемоданы в прихожую. Роб протягивает Нику кружку кофе.
— Сегодня тебе, пожалуй, понадобится что-нибудь покрепче, — смеётся он, дружески хлопая Ника по плечу.
Двоюродная сестра Ника, Иден, её жена Сьерра и их маленькие дети, Шарлотта и Оуэн, прилетят из Сан-Франциско ближе к вечеру. Лекси с Одри тоже приедут позже. Так даже лучше — не придётся сразу обрушивать на Рамону всю семью.
— Она уже закончила карьеру, — говорит Ник.
Дядя Роб тихо присвистывает.
— Эх, мне бы выйти на пенсию лет в двадцать с небольшим.
Сделав бодрящий глоток кофе, Ник идёт помогать родителям в прихожую и тут же ускоряет шаг, заметив, что отец тащит тяжёлую дорожную сумку — хотя после операции на плече в прошлом году врач категорически запретил ему поднимать тяжести.
— Пап, нет, — говорит он. — Давай я.
Мигель делает вид, будто недоволен, но всё же уступает, крепко обнимая сына.
— И я тоже рад тебя видеть. Как доехали?
Пять с половиной часов пути, каким-то образом растянувшиеся почти до восьми? Замечательно.
— Неплохо. По дороге заехали в очень милую антикварную лавку.
Доун, обожающая всё винтажное, тут же оживляется.
— Обязательно скажешь мне, как она называется.
Пенсия определённо стала для его родителей лучшим этапом жизни. Мама открыла дома студию йоги и всерьёз увлеклась наблюдением за птицами. Отец работает волонтёром в приюте для животных и бесплатно преподаёт испанский детям в той самой средней школе, где когда-то учился Ник.
Когда-то совершенно чёрные волосы Мигеля теперь густо прорезаны сединой, а короткое рыжевато-каштановое каре Доун неизменно выглядит идеально благодаря регулярным походам в салон. Обычно Ник видится с ними раз в два месяца, и каждый раз они почему-то кажутся ещё более энергичными.
Доун обнимает его за плечи и целует в щёку.
— Ты прекрасно выглядишь. Счастливый, — говорит она, и в её голосе звучит нескрываемое облегчение. — потом её брови многозначительно поднимаются — очевидно, сегодня утром всех волнует одна и та же тема. — Похоже, эта девушка действительно пошла тебе на пользу.
— Всё утро твоя мама с тётей включали мне её песни, чтобы я хоть немного познакомился с её творчеством, — говорит отец со своим лёгким акцентом, который особенно слышен на отдельных словах. — Не уверен, что это моя музыка, но если она хорошо к тебе относится и не станет всю неделю жаловаться на нашу стряпню — большего мне и не нужно.
Кончики ушей Ника вспыхивают.
Он ожидал, что впервые представляя семье кого-то после Кэтрин, неизбежно окажется в неловкой ситуации, но к настоящему допросу явно не подготовился.
— Знаю, всё это выглядит немного необычно, — говорит он. — Но на самом деле она куда более обычная, чем вы сейчас себе представляете. Честное слово.
Хотя слово обычная совершенно не подходит Рамоне, как бы отчаянно она сама ни цеплялась за него.
Они заснули далеко за полночь, а под утро снова проснулись и вновь потянулись друг к другу, их тела привычно нашли свои места, растворяясь в тихих вздохах темноты. Сейчас Рамона принимает душ, заранее предупредив его, что ей понадобится время, прежде чем она почувствует себя достаточно собранной, чтобы познакомиться с его семьёй. Он напомнил ей, что однажды уже мыл ей голову сам, и от этого воспоминания у него снова запылали щёки — несмотря на то, что к тому моменту они уже лежали в одной постели.
— Она ведь не путешествует с собственной охраной? — интересуется отец.
— Тогда нам надо убедиться, что еды хватит на всех, — добавляет мать.
Ник поднимает руки.
— Если бы вы все могли просто немного успокоиться…
— Рамона Уайлдер? Господи, боже мой! Обожаю тебя!
Голова Камилы резко поворачивается к лестнице, а её голос срывается на пронзительный визг — такого звука Ник от неё ещё никогда не слышал. Похоже, музыка Рамоны действительно не знает возрастных границ.
Он встречается взглядом с Рамоной, которая как раз спускается по лестнице в джинсах и красной клетчатой фланелевой рубашке, и пытается изобразить на лице самое виноватое выражение.
— Очень рада с вами познакомиться, — говорит Рамона, смеясь.
Дальнейшие знакомства проходят гораздо легче, чем он ожидал. Никто не устраивает ей допрос с пристрастием и не спрашивает, какого чёрта она вообще делает рядом с ним. И есть что-то невероятное в том, чтобы видеть её здесь — как она расспрашивает его отца о кроссвордах, показывает ему фотографии Джанет, отвечает на вопросы тёти о том, не кажется ли ей, что современная поп-музыка стала слишком перегруженной продакшеном.
Когда Кэтрин впервые съехала, его родители были убиты горем. Они не винили Ника так, как винил себя он сам, но Кэтрин столько лет была частью их жизни, что они, конечно же, успели её полюбить. И кем бы Рамона для него ни была, ему невероятно приятно видеть, что они снова готовы открыть своё сердце кому-то новому.
По большей части всё проходит совершенно обычно — даже когда приезжают Лекси с Одри, и Одри тут же подбегает к Рамоне и спрашивает, можно ли её обнять.
Даже когда появляются Иден и Сьерра, и все умиляются тому, как выросли с прошлого Рождества восьмилетняя Шарлотта и шестилетний Оуэн. А потом Иден, наконец набравшись смелости, показывает Рамоне татуировку на щиколотке, которую сделала несколько лет назад в честь одной из её песен.
Ник и представить не мог, что в его семье уже столько людей любят Рамону.
Все постепенно устраиваются в домике. Родители Ника и Одри хлопочут на кухне, а Ник, Лекси, Иден и Сьерра достают из кладовки рождественские украшения и искусственную ёлку. Доун устраивает для детей уголок, где можно украшать сахарное печенье, а Ник подключает телефон к колонкам и включаетA Charlie Brown Christmas — семейную рождественскую традицию.
— А это что? — спрашивает Оуэн, тыча пальцем в голубую глазурь, которой Рамона покрывает своё печенье.
— Это, — отвечает Рамона, — Ханукальное печенье. Потому что я праздную и Хануку, и Рождество.
Шарлотта понимающе кивает.
— Прямо как Ева и Джейкоб из моего класса, — говорит она. — А сколько подарков ты получаешь?
— Когда я была маленькой, получала по одному подарку на каждый праздник, — отвечает Рамона. — Но некоторые получают восемь подарков, потому что Ханука длится восемь ночей.
— А дядя Ник подарил тебе девять? — спрашивает Шарлотта.
Рамона поворачивает голову и ловит взгляд Ника.
— Очень расстроюсь, если нет!
Если бы он ещё не был без памяти влюблён, этого оказалось бы достаточно: смотреть, как она украшает печенье вместе с его маленькими кузенами, с готовностью пробует каждый новый соус, который Одри приносит ей в половнике, отчаянно стараясь произвести впечатление.
Они приехали совсем недавно, а мысль о том, что однажды придётся вернуться домой и проснуться без неё, уже кажется почти невыносимой.
Потому что он, чёрт возьми, влюбился в неё по уши — в то, что после развода казалось совершенно невозможным.
И пусть он пока не может заставить себя произнести именно эти слова, к концу этой поездки он твёрдо обещает себе набраться смелости и сказать ей другое: что он хочет, чтобы всё это было по-настоящему.
После обеда Иден и Сьерра начинают наряжать ёлку, а Одри спрашивает, не хочет ли кто-нибудь пойти поиграть в только что выпавший снег.
— Я пойду, — говорит Рамона, а потом поворачивается к Лекси, которая распаковывает коробку с ёлочными игрушками. — Если ты не против.
Лекси на мгновение задумывается, потом кивает.
— Конечно. Одри хорошо знает окрестности, но не забудьте взять с собой телефоны, ладно?
Ник уже морально готовится к очередной порции подколов, как только Рамона выйдет за дверь, но вместо этого Иден говорит:
— Поразительно приземлённая для человека, который однажды выпустил линейку блесков для губ, в которых случайно обнаружили свинец.
Сьерра согласно кивает.
Когда Ник смотрит на них в ужасе, Иден поспешно добавляет:
— Это было ещё во времена Греты. Сто лет назад.
— И каким-то образом она, похоже, по уши влюблена в тебя, — замечает Лекси, за что тут же получает дружный стон и лёгкий шлепок мишурой.
Мама сжимает плечо Ника.
— Она мне очень понравилась, — говорит Доун. — Я совершенно не знала, чего ожидать, но она и правда чудесная, Ник.
До самого вечера он не может перестать улыбаться. Когда Рамона возвращается, Ник сидит в своей комнате и заворачивает подарки для детей. Её щёки раскраснелись от мороза, волосы спрятаны под вязаной шапкой. Господи, какая же она милая в зимней одежде. Он так поспешно вскакивает на ноги, что у него хрустят колени, но удержаться и не поцеловать её всё равно не может.
— Ну как Одри? — спрашивает он.
— Я от неё без ума. Мы ходили пить горячее какао в одно очаровательное кафе в городке. Она обещала прислать мне рецепт чили, который готовится в медленноварке и который, по её словам, невозможно испортить. Благослови её за веру в то, что у меня хватит терпения пользоваться медленноваркой.
— Это называется надежда. Говорят, с возрастом её становится меньше.
Рамона устраивается на небольшом диванчике возле кровати.
— Но эти зимние ботинки были настоящей пыткой, — говорит она, снимая носки и разминая пальцы ног. — Постоянные выступления на каблуках просто убили мои стопы. Подолог велел носить эти уродские ортопедические ботинки, но…
— Они уродские.
— Вот именно. Не понимаю, почему он никак не может этого осознать.
Ник садится рядом и жестом просит её положить ноги ему на колени.
Не раздумывая ни секунды, он берёт её ступню в руки.
— Не надо, — возражает она. — Честно, я вовсе не пыталась…
— Знаю, — перебивает он. — Я сам хочу.
— У меня просто неприлично низкий рейтинг наWikiFeet . — она шевелит пальцами. — Второй палец длиннее первого. И ещё всем почему-то не нравятся мои своды стоп.
Он наклоняется ближе, продолжая массировать её ступню.
— Да, теперь понимаю, о чём они.
— Засранец.
Она пытается пнуть его, но он ловит её за лодыжку.
— Десять из десяти, — говорит он, целуя косточку на щиколотке, затем голень.
После этого снова принимается массировать её ступни, и Рамона блаженно выдыхает.
— Это очень приятно, — тихо говорит она. — Спасибо.
Ему хочется сказать, что, будь у него такая возможность, он избавил бы её от любой боли. Потому что неправильно, что до встречи с ним ей пришлось пережить столько всего. И всё, что он может сделать теперь, — постараться, чтобы рядом с ним этой боли было как можно меньше. Чтобы всякий раз, когда ей будет тяжело, он был рядом и помогал ей пройти через это.
Но он снова проглатывает эти слова, вместе с приливом чувств, которые всё сильнее захлёстывают его.
Слишком огромных, чтобы ими можно было управлять.
— Я всё ещё никак не привыкну, — говорит он. — К тому, что ты можешь вот так между делом упомянуть, что у тебя есть рейтинг наWikiFeet . Такое ощущение, будто до нашей встречи ты прожила сотню разных жизней.
— Тебя беспокоит разница в возрасте? — спрашивает она, и он невольно вспоминает свою вчерашнюю шутку.
— Поначалу… да. Меня это напрягало, — признаётся он, нажимая большим пальцем на её пятку. — Мне совсем не хотелось чувствовать себя каким-то похотливым стариком, который клеится к тебе.
Рамона фыркает со смехом.
— Уверяю тебя, ничего подобного.
— Если честно, сейчас я почти об этом не думаю. А ты?
Она качает головой.
— Десять лет кажутся сущей ерундой, когда мне кажется, что ты понимаешь меня лучше большинства людей.
От этих слов его сердце разрастается в груди. Вот он. Тот самый момент.
Но по её лицу видно, что она ещё не договорила.
— Просто… когда я была младше, произошло слишком многое, чего я тогда не понимала. И, кажется, до сих пор пытаюсь во всём этом разобраться.
— Например, в том, что было с твоими родителями.
— Да. — она осторожно убирает ноги с его коленей и поджимает их под себя. Её лицо становится серьёзным. — Но есть… ещё кое-что, с чем я пытаюсь справиться.
Она снова замолкает.
— Ты знаешь Зандера Пэрриша?
Ник хмурится, пытаясь вспомнить это имя. Перед глазами всплывает тот рекламный щит, мимо которого они проезжали, выезжая из Лос-Анджелеса. Он помнит, как тогда рядом с ним напряглась Рамона.
— Актёр?
— И мой бывший парень. Мы познакомились на съёмках Греты и встречались три года.
По позвоночнику Ника медленно ползёт тревога.
— Он был моим первым… во многом. — Она неопределённо машет рукой, предлагая ему самому закончить мысль. — Ты не против, если я расскажу подробности?
Тревога становится ещё сильнее, но он всё равно кивает.
— Если ты сама готова.
Она крепче сжимает в кулаке концы своих волос.
— Мы расстались, когда ему было двадцать, а мне девятнадцать. После этого я больше никогда о нём не слышала. Его карьера пошла в другую сторону, и он постоянно появлялся то с какой-нибудь горячей певицей, то с актрисой, то с моделью. Всё пытался изображать самого крутого парня в комнате.
— Я поставлю одну звезду всем его фильмам наLetterboxd , — говорит Ник.
Она тихо, надломленно смеётся, но улыбка так и не касается её глаз.
— Знаешь, он, наверное, действительно читает такие отзывы. Эго у него всегда было ого-го. — она приподнимает одну бровь. — Хотя, если честно… кажется, у меня самой его тоже было немало.
Ник понимает, что не выдержит продолжения этого разговора, если не сможет к ней прикоснуться. Он осторожно кладёт ладонь ей на колено и ждёт, пока она едва заметно кивнёт, разрешая.
— Наверное, ты не слышал. Они отлично постарались, чтобы эта история не попала в крупные СМИ, но пару месяцев назад… одна девушка со съёмочной площадки его нового сериала обвинила его в сексуальном насилии. Сказала, что помогала ему переодеваться в трейлере, а он набросился на неё. — Рамона делает глубокий, дрожащий вдох, от которого у Ника словно всё внутри выворачивается наизнанку. Он начинает медленно поглаживать её колено круговыми движениями. — Сначала я вообще не могла уложить это в голове. Мы ведь не разговаривали уже много лет. Да и когда были вместе, мы были почти детьми. Но потом… потом я поняла… кажется, то же самое произошло и со мной. Тогда у меня просто не было слов, чтобы дать этому название. Я даже не понимала, что такое может случиться, если вы уже состоите в отношениях. Если он якобы любил меня так сильно, как говорил… значит, он не мог сделать ничего подобного. — ее глаза краснеют и становятся влажными, а когда она моргает, по щекам скатываются несколько слезинок. Кажется, она даже этого не замечает. — Я не хотела… в первый раз. Может, многое уже стерлось из памяти, но это я помню совершенно отчётливо. Я сказала ему остановиться. А он не остановился.
Ника захлёстывают ярость и боль — такие всепоглощающие, что на мгновение перед глазами будто всё окрашивается в красный.
— Рамона… милая… Мне так чертовски жаль.
Ему нужно её обнять. Нужно хоть как-то всё исправить, хотя он чувствует себя совершенно бессильным. Он притягивает её к себе, крепко прижимает к груди и гладит по волосам. Господи, только бы ему никогда не встретить этого жалкого подобия человека. Потому что Ник совершенно не хочет сесть в тюрьму за то, что с ним сделает.
— Я верю тебе. Верю каждому слову. Верю, что всё это произошло.
От этих слов у неё вырывается ещё один сдавленный всхлип, словно она и сама не понимала, насколько ей было необходимо услышать именно это.
— Потом это случилось ещё несколько раз. Я говорила «нет», но это ничего не меняло. Я пыталась его оттолкнуть, но он был сильнее. В какой-то момент я просто устала бороться, — говорит она, а Ник только крепче сжимает её в объятиях, чувствуя, как его сердце продолжает раскалываться. — Он не пользовался презервативами. Вообще никогда. Просто… прерывал всё в последний момент и говорил, чтобы я не переживала. До сих пор удивляюсь, как не забеременела, с тем ужасным сексуальным просвещением, которое было у нас на съёмках.
Ник ещё никогда в жизни так сильно не хотел справедливости.
— Значит… теперь его будут судить? Как раз когда выходит сериал?
Она отстраняется и смотрит на него пустым, измученным взглядом. И в тот же миг он всё понимает. Конечно, никакого суда нет. Потому что таким мужчинам этот город всегда даёт второй, третий, сотый шанс.
— Никакого суда не будет, Ник. Они просто похоронили всю эту историю. Полностью уничтожили её репутацию. А я… я могу рассказать, что случилось со мной. Но не знаю, что делать. — она нервно переплетает пальцы на коленях. — Если я выступлю с каким-нибудь заявлением, меня разорвут на части. Перероют всю мою личную жизнь и официально объявят шлюхой, после чего всё, что я скажу, перестанет иметь значение. Будут спрашивать: «Почему именно сейчас?» «Почему ты молчала столько лет?» «Ты уверена, что хочешь разрушить ему карьеру?» Вместо того чтобы задуматься о куда более страшной вещи — о том, сколько жизней может разрушить он. Но если я промолчу, а он снова это сделает… и снова уйдёт безнаказанным… Не знаю, смогу ли я с этим жить.
Большими пальцами Ник стирает слёзы с её щёк. Он ненавидит всю эту систему и отчаянно жалеет, что не знает правильного ответа. Он никогда не был сторонником насилия, но сейчас самым разумным решением кажется найти Зандера Пэрриша и врезать ему прямо в горло. Запереть его так, чтобы он больше никогда никому не смог причинить боль.
Он представляет восемнадцатилетнюю Рамону — растерянную, беспомощную, сомневающуюся в самой себе, — и это почти разрывает его пополам.
То, что она доверяет ему эту историю, одновременно разбивает ему сердце и кажется величайшей честью. И ему хочется оказаться достойным каждой капли этого доверия.
— Хотел бы я знать, какое решение будет правильным, — тихо говорит он, поглаживая её по спине. — Но что бы ты ни решила… я буду рядом.
— Спасибо, — отвечает она, и голос её дрожит. — Я никогда никому об этом не рассказывала. Не хочу, чтобы после этого ты стал смотреть на меня иначе. Чтобы решил, будто я слабая. Или хрупкая.
Слабая? Да она дальше всего на свете от этого слова.
— Нет. Всё, чего мне сейчас хочется — это изрисовать каждый его рекламный щит. Меня бесит каждый человек, который должен был тебе помочь и не помог. Но ты… — он замолкает, убирая прядь растрепавшихся волос ей за ухо, чтобы видеть её лицо. — Не уверен, что вообще существует что-то, способное изменить мои чувства к тебе.
— Тогда, наверное, не стоит рассказывать тебе про мои ритуальные жертвоприношения.
— Лучше не надо, — отвечает он. — Не хочу становиться соучастником.
Когда он её целует, на её губах чувствуется солёный вкус слёз и он не понимает, как эту девушку вообще можно назвать слабой.
Она соткана из силы. Из тех людей, которые вонзают когти в землю и продолжают бороться.
— Кажется… ты самый храбрый человек из всех, кого я знаю.
На самом деле он хочет сказать:я люблю тебя.
Слова почти срываются с его губ — ему приходится удержать их силой. Он не хочет, чтобы признание навсегда оказалось связано с её самыми страшными воспоминаниями.
Поэтому он просто притягивает её ещё крепче, отчаянно не желая отпускать, и надеется, что этого будет достаточно.

----------

28

28
Рождественским утром Рамона просыпается без пятнадцати четыре и больше не может уснуть. Как можно тише, стараясь не разбудить Ника и, господи, какой же он сейчас милый: волосы растрепались на подушке, длинные ресницы касаются щёк, она надевает свитер и на цыпочках спускается вниз. И едва сдерживает вскрик, заметив кого-то на диване в гостиной.
— Не спится? — спрашивает Лекси.
Рамона прижимает ладонь к бешено колотящемуся сердцу.
— Ты меня напугала. Что это вообще говорит о нас, если мы проснулись раньше всех детей?
Лекси смеётся, освобождает ей место на диване и бросает плед. Рыжие волосы собраны в небрежный хвост, перед ней открыт ноутбук. За окном всё укрыто свежим снегом.
— Даже на праздниках работаешь? Вот это самоотдача.
— Или мазохизм. — Лекси качает головой и закрывает ноутбук. — Хотя мне правда нравится моя работа.
— Ты ведь экологический юрист? В этом семестре я изучала морскую биологию, и мы проходили судебные дела, связанные с защитой разных видов животных. Как только Ник рассказал, чем ты занимаешься, я сразу представила, как ты в полном рыцарском доспехе врываешься в зал суда защищать всех китов.
Лекси лишь смотрит на неё с любопытством, словно не ожидала такого интереса.
— В общем-то, примерно так всё и выглядит. Только без доспехов.
— Очень важное дело, — искренне говорит Рамона.
— Спасибо. Я стараюсь.
Некоторое время они молчат. Несмотря на все свои страхи, семья Ника оказалась чудесной. Её приняли гораздо теплее, чем она могла представить. А Одри… за Одри Рамона, наверное, была бы готова умереть.
Во время вчерашней прогулки по снегу Одри наконец рассказала ей о девочках из школы, которые её дразнят. О тех самых «подругах», о которых Ник говорил ещё на Хэллоуин. Она спросила у Рамоны совета, и хотя первой мыслью было сказать: «Да пошли они к чёрту», Рамона понимала, что для тринадцатилетней девочки это не лучший совет.
—У тебя ещё будет куча времени, чтобы дружить со взрослыми, — сказала тогда Рамона. —Вся оставшаяся жизнь — это взрослые друзья. Я не говорю, что ты обязана продолжать общаться именно с этими девочками. Честно говоря, ты заслуживаешь гораздо лучшего. Но быть тринадцатилетней — не так уж плохо, правда?
—Иногда кажется, что очень плохо, — ответила Одри, и у Рамоны защемило сердце.
—Если о чём-то я и жалею , — продолжила она, —Так это о том, что в твоём возрасте у меня не было настоящих друзей. Я слишком старалась сделать счастливыми всех взрослых вокруг. И до сих пор ужасно жалею, что не смогла просто… побыть ребёнком. Хотя бы немного подольше.
И хотя фраза «когда я была в твоём возрасте» звучит ужасно банально, Одри, кажется, воспринимает её всерьёз — наверное, потому что это говорит именно Рамона.
Потом Одри рассказала о новенькой девочке в школе.
—У нас обеих на рюкзаках одинаковые значки Arlie J!
Она сказала это с таким восторгом, что Рамона сразу поняла: всё обязательно будет хорошо. Особенно после того, как остаток прогулки они посвятили обсуждению всей дискографии Арли.
Теперь Рамоне особенно хочется понравиться маме Одри.
— Потрясающе, что у вас всё это есть, — говорит она, надеясь, что Лекси поймёт: речь не только о домике.
— Нам очень повезло. — Лекси поджимает ноги и глубоко вздыхает. — Слушай… ты кажешься замечательной и я вижу, как Ник на тебя смотрит — он от тебя без ума. Моя дочь тебя боготворит. Никак не получится спросить об этом деликатно, но ты ведь понимаешь, что для нас всё это довольно необычно. Родители, конечно, не до конца осознают происходящее, но это неудивительно. Просто мне нужно знать… между тобой и моим братом всё по-настоящему? Или есть что-то, чего я не понимаю?
В словах Лекси нет ни капли осуждения — только искреннее любопытство.
Он от тебя без ума.
Рамона старается не показать, насколько ей не по себе.
— Что? Думаешь, преподаватель психологии никогда не заинтересуется такой, как я?
Лекси улыбается, но продолжает ждать настоящего ответа.
— Он мне очень дорог. Очень.
Даже это кажется недостаточным.
— Я понимаю желание защитить брата, но, честное слово, у меня нет никаких дурных намерений. И с Одри тоже… я не хочу переступить черту. Если честно, для меня всё это совершенно новый опыт.
— Ты была с ней замечательной, — говорит Лекси. — Просто… я не хочу, чтобы она слишком к тебе привязалась, если уже в следующем месяце тебя рядом не будет.
Эта материнская забота… она совершенно естественна, понимает Рамона. И именно поэтому так болезненно задевает что-то глубоко внутри неё — тоску по тому, чего у неё самой никогда не было.
— Я тоже этого не хочу, — тихо отвечает она.
Во время обмена подарками её не покидает тревога, хотя Ник устраивается рядом с ней на диване, почти вплотную.
Они чудесная семья.
И именно поэтому она вдруг никак не может расслабиться. Не может позволить себе почувствовать, что действительно здесь своя.
После вчерашнего вечера Ник словно стал ещё ближе. То держит ладонь у неё на колене, то обнимает за плечи.
Будто хочет показать, как много для него значило её признание. Рамона совсем не жалеет, что рассказала ему правду.
Но не понимает другого: зачем вообще так раскрылась после того, как они договорились, что их отношения не будут серьёзными? Разве после такого они автоматически не становятся серьёзными? И что ещё страшнее… а вдруг именно этого она и хочет?
Даже Лекси спросила:В какой вселенной вы вообще подходите друг другу?
Может быть, она просто проверяла саму себя. Пыталась понять, сможет ли когда-нибудь быть настолько честной с человеком, показать ему все те части себя, которые кажутся ей недостаточно красивыми, чтобы кто-то смог их полюбить.
А Ник отреагировал даже лучше, чем она могла мечтать и теперь она совершенно не знает, что со всем этим делать.
Одри приходит в полный восторг от подарка Рамоны — редкой подписанной виниловой пластинки с её первым альбомом. И Рамону невероятно радует мысль, что что-то из её прошлого всё ещё способно приносить людям столько счастья.
Подарок для Ника, к сожалению, должен был быть подходящим для семейного праздника, поэтому первые несколько её идей сразу отпали.
В итоге она нашла в интернете винтажную майку «Клипперс», справедливо решив, что атрибутики любимой команды у Ника много не бывает.
А потом открывает его подарок. Книгу с лучшими маршрутами для хайкинга по Южной Калифорнии и пару носков на заказ, сплошь украшенных мордочкой её кошки. Причём именно с самой первой фотографии, которую Рамона когда-то ему отправила — той самой, где Джанет лежит на кровати с абсолютно безмятежным видом.
— Чтобы Джанет всегда ходила с тобой в походы, — говорит Ник.
И она влюбляется в эти носки с первого взгляда.
Когда телефон вибрирует, Рамона думает, что это просто ответ Бетти на её утреннее с Рождеством!
Бетти:не знаю, подходящий ли сейчас момент сказать, что у меня стоит google-оповещение на твоё имя
(прости, знаю, это звучит как сталкерство, но я просто хочу первой замечать любую дрянь раньше тебя. я же забочусь о тебе, детка)
У Рамоны пересыхает в горле. Пальцы немеют. К сообщению прикреплена ссылка на публикацию в соцсетях — один из тех аккаунтов, куда подписчики анонимно присылают фотографии.
Только на этот раз это не фотография.
Это видео.
На нём Рамона и Ник в антикварном магазине рассматривают виниловые пластинки и солонки с перечницами.
И совершенно, совершенно очевидно, что они — пара.
Рамоне удаётся продержаться всё оставшееся утро и не сорваться.
На видео Ник подходит к ней сзади, пока она перебирает пластинки, кладёт подбородок ей на плечо. Целует её в шею. Такой нежный, интимный момент, но снят он так, будто в нём есть что-то дешёвое.
И в Рождество? Неужели этим ублюдкам и правда больше нечем заняться?
Ей следовало быть осторожнее. Следовало понимать, что они не в безопасности даже в таком глухом месте.
Когда семья расходится — дети убегают играть, взрослые начинают собирать упаковочную бумагу от подарков, — она прячется на кухне, изо всех сил стараясь не допустить панической атаки.
Тёмная часть её сознания шепчет, что, может быть, это даже подарок судьбы.
Ник увидит видео. Поймёт, что рядом с ней его никогда не ждёт жизнь без бесконечного вторжения в личное пространство.
Разве не этого она всё время и искала?
Повода, который докажет, что у них ничего не получится. Подтверждения всем годам разбитого сердца.
Что ж. Вот он. В разрешении 1080p.
Но если это и правда такой удачный исход, почему мысль о том, что она больше никогда его не увидит, вызывает желание босиком уйти в снег?
Когда рядом появляется Ник, он осторожно кладёт ладонь ей на плечо, и она вздрагивает.
— Эй, — тихо говорит он. — Всё в порядке?
Тем самым голосом. Тем, которым разговаривал с ней, когда вытащил из туалета торгового центра. Тем, которым успокаивал её после появления матери.
Только сейчас ей кажется, что она этого не заслуживает.
Дрожащей рукой она протягивает ему телефон.
— Ник… — с трудом произносит она. — Мне так чертовски жаль. Я не думала… Мне не следовало…
Она, затаив дыхание, следит за его лицом, пока он смотрит видео.
— Ладно, — наконец говорит он так, словно сам ещё не знает, что с этим делать. Профессор, который вдруг перестал знать ответы на все вопросы. — Ладно. Всё будет хорошо. Пойдём прогуляемся?
Ей очень хотелось бы, чтобы хотя бы одно из этих «ладно» хоть немного её успокоило. Потом он словно что-то вспоминает, и между бровями появляется тревожная складка.
— Только если твои ноги выдержат.
И ведь правда. Даже сейчас он думает о её ногах.
— Да… всё нормально, — выдавливает она.
Пусть ей снова придётся надеть эти ужасные ботинки — она всё равно не хочет вести этот разговор, пока его семья находится за соседней стеной.
Некоторое время они идут молча, здороваясь с соседями, которые выгуливают своих пушистых белых собак.
Здесь слишком спокойно, слишком умиротворенно. И Ник выглядит слишком хорошо в вязаной шапке и оливковой пуховой куртке.
Ей хочется чувствовать напряжение. Стресс. Дискомфорт. Разве не этого она заслуживает?
— Мне правда очень жаль, — снова говорит она, когда они выходят на пустую тропинку.
— Это ты сняла видео?
Она вопросительно смотрит на него.
— Нет?
— Тогда тебе не за что извиняться.
Она ждёт, что сейчас он начнёт паниковать, что накричит на неё за беспечность.
— Телефон уже разрывается? — спрашивает она. Наверняка, когда он увидит, какой резонанс вызвал этот пост, наконец поймёт, насколько всё серьёзно. — Может, из-за праздника пока затишье… но это ведь только вопрос времени…
— Вообще-то я сегодня почти не смотрел телефон.
Он достаёт его из кармана и держит экран так, чтобы она тоже всё видела.
Когда открывает почту, ей кажется, что чувствует, как его сердце начинает колотиться так же быстро, как её собственное.
Темы писем мелькают одна за другой:
Это правда ты?
И КОГДА ТЫ СОБИРАЛСЯ НАМ ОБ ЭТОМ СКАЗАТЬ??
ну и какая она в постели?
ты всё равно никогда не полюбишь её так, как люблю я
Последние, без сомнений, прислали анонимные тролли.
Потом он открываетInstagram .
Его закрытый профиль завален запросами на сообщения, а личные сообщения переполнены письмами — как от старых подписчиков, так и от тех, кто успел написать до того, как он сделал аккаунт закрытым.
Мысль о том, что все эти незнакомые люди теперь преследуют его, требуют ответов… Это слишком.
Да, семестр закончился.
Но роман между преподавателем и студенткой всё равно выглядит плохо — университет вполне может принять какие-то меры.
Она вспоминает журналистку, которая пришла прямо на кампус. Что помешает кому-то повторить это снова?
Но затем… словно всё действительно настолько просто… она видит, как Ник открывает настройки и отключает свой аккаунт.
— Ты не обязан… — начинает она.
— Я годами им почти не пользовался, — отвечает он. — Если честно, даже рад наконец избавиться от него.
Ник проводит ладонью по лицу, поправляя очки, и ей отчаянно хочется знать, о чём он сейчас думает.
Мороз уже окрасил его щёки густым румянцем.
Несмотря на его спокойствие, она чувствует: он оказался в мире, к которому совершенно не готов и сколько бы радости она ему ни приносила, этого недостаточно, чтобы всё уравновесить.
— Я знаю, что ты не подписывался на всё это, — говорит она дрожащим голосом. — А если я ещё и публично выскажусь о Зандере, внимания станет только больше. Чёрт…
Она с силой прижимает пальцы к глазам.
— Я так устала… Так устала жить, постоянно думая о том, кого ещё сегодня успею разозлить.
Внезапно Ник останавливается посреди заснеженного леса.
— Рамона, — говорит он и в его голосе появляется твёрдость, которой она давно не слышала. Наверное, с первых недель занятий. Да и тогда между ними всё ещё была дистанция. — Неужели ты не понимаешь, какая это привилегия — не быть обычной? Сколько миллионов людей пашут всю жизнь, пытаясь добиться хотя бы крупицы того, что есть у тебя? Насколько это особенное чувство — знать, что твоя музыка настолько повлияла на людей, что им небезразлично каждое твоё решение? — он резко выдыхает. — Я не говорю, что это не чертовски бесцеремонно. Не говорю, что это правильно. Но, чёрт возьми, Рамона… прояви хоть немного уважения к тому, что сама создала. Возможно, ты и сможешь уйти на покой, — продолжает он. — Можешь сказать, что с этим покончено, и заняться чем-то другим. Но твоя музыка и сериал никуда не денутся. И этого уже не изменить. Люди всё так же будут подпевать, услышав твои песни где-нибудь в общественном месте. Всё так же будут набивать татуировки с твоими строчками. То, что ты подарила людям — настоящий дар. Возможность увидеть в твоих песнях самих себя. Почувствовать, что их понимают. Что их слышат. И всё это — даже ни разу с тобой не встретившись.
Рамона отшатывается, словно его слова ударили её по лицу.
— Я… я понимаю это. Правда понимаю. Знаю, что это огромная привилегия. И что мне чертовски повезло. — но… разве он не прав? Она слишком поспешно перечеркнула всё это, слишком отчаянно стремилась закрыть ту главу и сжечь всю книгу целиком. Вскинув подбородок, она говорит: — Но я ведь об этом не просила. Я не выбирала такую жизнь.
— Нет. По крайней мере, сначала, — отвечает он. — И это было несправедливо по отношению к тебе. Но именно такие карты тебе достались. Всем нам приходится учиться жить с тем, что выпало, каким бы дерьмовым оно ни было. Я ведь тоже явно не выбирал развод…
— Ну да, конечно. — слово застревает у Рамоны в горле, и Ник сразу понимает, что сказал не то, потому что болезненно морщится. — Прости, что тебе приходится возиться со мной, когда ты предпочёл бы до сих пор жить в счастливом и крепком браке.
— Ты же знаешь, что я не это имел в виду. — он тяжело вздыхает, потирает шею.
— Здесь нет простых ответов. Всё очень сложно.
То есть…Для меня это слишком.
О UCLA им, возможно, больше можно не беспокоиться — Рамона всё равно не собирается записываться ещё на один его курс. Но они были идиотами, если думали, что университет — их главная проблема.
Неожиданно его голос становится мягче.
— Нам просто… нужно кое в чём разобраться.
— Правда? — она сама не замечает, как в её голосе проскальзывает насмешка. — По-моему, всё предельно ясно. У нас есть срок годности. Моя мать в тот день, когда заявилась ко мне домой, сформулировала это на удивление красноречиво.
У него тут же напрягается челюсть.
— Твоя мать тогда перешла все границы. И не только тогда — всю твою жизнь. Может, она никогда тебя не била, но насилие бывает не только физическим. И мне безумно жаль, что тебе пришлось через всё это пройти. Ты даже не представляешь, как сильно мне хочется стереть всё это из твоей жизни. Как сильно я жалею, что всё сложилось именно так.
Это нечестно.
Нечестно с его стороны — говорить именно те слова, которые ей так хочется услышать.
— Послушай… — она осекается, окончательно запутавшись. — Я уже не понимаю, чего ты вообще пытаешься добиться. Если ты хочешь со мной расстаться — просто скажи. Я переживу. Как уже успели любезно сообщить многочисленные интернет-издания, опыта в этом у меня предостаточно.
И, произнося это, она понимает, что действительно могла бы. Могла бы закончить всё прямо сейчас. Избавить их обоих от мучений. Пусть слово «расстаться» и подразумевает отношения, которых они так никогда толком и не определили. Пусть какая-то часть её всё ещё хочет, чтобы он продолжал называть её «милая». Чтобы они вернулись в дом, устроились у камина и сделали вид, будто ничего не произошло.
Ник смотрит на неё с неподдельным изумлением.
— Что?.. Нет. Мне это даже в голову не приходило.
— Ты просишь поговорить. Рассказываешь, что я делаю не так. Получаешь наглядное доказательство того, что быть со мной — тот ещё кошмар. Тогда что это вообще такое?
— Мы пытаемся решить проблему. Вместе. Это… это и есть отношения.
Ох. Он не хочет всё закончить. Он хочет всё исправить.
Это осознание стрелой проносится по её телу до самых пальцев ног, согревая их даже сквозь зимние ботинки.
— Даже после того, как мы договорились, что между нами ничего серьёзного? — она искренне не понимает. Она ведь сама даёт ему возможность уйти. Отпускает его из жизни, на которую он никогда не соглашался. А он… не уходит. Выражение его лица способно разбить ей сердце.
И эти завивающиеся из-под шапки волосы, к которым так несправедливо хочется прикоснуться…
— Я думал, именно этого ты и хочешь. Рамона… ты должна знать: для меня всё это уже несколько месяцев как серьёзно.
— Я просто… не понимаю почему, — тихо говорит Рамона, борясь с болью, разливающейся под рёбрами. И только сейчас понимает, какими испуганными они оба были во время того разговора, но это не паника. По крайней мере, ей так кажется. И дело не в том, что она нарочно делает вид, будто не понимает. Просто всё это для неё настолько чуждо. — Почему я вообще стою всех этих усилий? Я ведь знаю, что дело не только во внешности.
И вот она снова.
Неуверенность. Та самая, уродливая.
— Нет, — отвечает он. — Я не поставил на кон свою карьеру только потому, что ты настолько красива, что это буквально сбивает с ног или потому, что иногда до сих пор не могу поверить, что ты смотришь на меня именно так. — он делает шаг ближе, легко касаясь рукавом её пальто. — Ты самый искренний человек из всех, кого я знаю. Ты умная. Остроумная. И я никогда не могу предугадать, о чём ты думаешь. Поначалу это ужасно меня раздражало. А теперь мне нравится, что ты постоянно меня удивляешь. У тебя огромный дом, полный вещей, которые мне никогда не были бы по карману, но больше всего на свете ты радуешься солонке за пять долларов. И, может быть, ты очень хочешь, чтобы весь мир видел в тебе мрачную грозовую тучу. Но я вижу совсем другое. — он подходит ещё ближе. — В первый день, когда ты вошла в аудиторию, я настолько застрял в собственных мыслях, что уже не верил, будто хоть что-то способно меня из них вытащить. А потом появилась ты. Оскорбляла меня. Спорила со мной. Заставила снова поверить, что кому-то можно доверять. Мне кажется, мы оба тогда блуждали в темноте, но каким-то образом всё равно сумели увидеть друг друга. Время и обстоятельства, конечно… были весьма сомнительными, — продолжает он с лёгкой полуулыбкой. — Но, Рамона, ты не просто вытащила меня из темноты. Ты дала мне фонарик и позволила идти за собой.
Она даже не знает, что ответить. Во рту пересохло, сердце колотится и ей даже не нужно смотреть на него, чтобы понять: каждое его слово — правда.
Потому что Ник не из тех, кто разбрасывается красивыми речами. Если он что-то говорит, значит, готов вложить в эти слова всю свою душу.
Он вдумчивый. Добрый. Настоящий. И он хочет именно её. Не девушку с обложек альбомов. Не ту, чьи фотографии расходятся по сети с водяным знакомGetty .
— Просто я сама понятия не имею, что вообще делать со своей жизнью, — тихо говорит она. — Я словно… застряла где-то посередине. Всё ещё пытаюсь понять, в чём я вообще хороша.
Он едва заметно улыбается.
— Забавно. Именно поэтому большинство людей и поступает в университет.
Он накручивает на палец прядь её волос и тут же отпускает.
— Я знаю, что ты хочешь быть обычной. Но, скорее всего, ты всегда останешься знаменитой, Рамона. Да, в первый раз было странно увидеть своё лицо в интернете. Но если именно через это мне придётся пройти, чтобы быть с тобой, то это даже не препятствие. Вот насколько сильно я хочу быть рядом с тобой.
— Мы будем осторожнее. Поставим самые навороченные камеры видеонаблюдения, какие только существуют. Что бы ни устроили тебе СМИ, что бы ты ни решила делать дальше… я справлюсь. Чёрт, да ты вообще знаешь, почему я так и не подписал договор ни на одну из тех квартир? Потому что не мог представить тебя рядом с собой ни в одной из них. — его большой палец находит внутреннюю сторону её запястья и медленно гладит место, где бьётся пульс. Одного этого прикосновения достаточно, чтобы у неё в груди вспыхнул пожар. — Я не хочу, чтобы ты была моей тайной. Я хочу, чтобы ты была моей девушкой. Хочу прожить с тобой жизнь. И мне кажется, ты пытаешься оттолкнуть меня только потому, что никогда ещё никого не подпускала так близко, но я не какой-нибудь идиот, который не станет за тебя бороться.
Моей девушкой.
За все годы выступлений это была единственная роль, которую она так и не сыграла по-настоящему. По крайней мере, рядом с человеком, рядом с которым чувствовала себя настолько защищённой.
Теперь она понимает. Наверное, должна была понять это гораздо раньше.
Она не может перестать быть знаменитой только потому, что ей этого захотелось.
Для неё больше не существует безвестности.
И, возможно, пришло время научиться использовать это себе во благо, но даже когда всё внутри неё наконец начинает расслабляться, остаётся последний отчаянный бросок. Последний осколок прежней Рамоны, который всё ещё отчаянно пытается удержать контроль.
— А если это не то, чего я хочу? — спрашивает она, хотя на самом деле никогда ещё ничего не хотела сильнее.
Ленивых воскресений. Совместных поздних завтраков. Баскетбольных матчей с самых плохих мест на арене.
— Может, мне нужны просто лёгкие отношения. Кто-то, кто не будет анализировать каждое моё действие. Может… — голос предательски дрожит, — …может, я хочу, чтобы ты просто трахал меня так, будто это ничего не значит.
— Не думаю, что это правда, милая.
Он притягивает её к себе и целует влажные веки. Рамона даже не заметила, что плачет.
— Для меня это никогда ничего не значило. Даже в самый первый раз.
Он касается губами кончика её носа.
— Мне кажется, ты хочешь, чтобы тебя обожали. Чтобы тебя берегли. — он целует её в обе щеки. — Думаю, тебе нужен человек, который бросит всё, потому что ты заболела. Кто будет тебя поддразнивать… и позволит тебе дразнить его в ответ. А потом… тебе хочется, чтобы тебя любил тот, кто занимается с тобой любовью. Кто никуда не торопится. Кто не отпустит тебя, пока ты не начнёшь выкрикивать его имя.
Его голос становится ниже, и по её позвоночнику пробегает дрожь.
— Я хочу быть для тебя именно таким. Отчаянно хочу. Если только ты мне позволишь.
Картина, которую он только что нарисовал, противоречит всем её инстинктам. Всему её стремлению защищаться. Держать всё под контролем.
Каким-то образом он сумел увидеть её насквозь именно тогда, когда ей больше всего хотелось, чтобы весь мир перестал на неё смотреть.
— Я просто боялась, — наконец признаётся она, закрывая глаза, пока его большой палец нежно гладит её скулу.
Она дышит сбивчиво, но рядом — его запах. Тот самый, успокаивающий.
Скрытый под слоями шарфа и пальто.
Неужели она действительно была готова отказаться от всего этого? Слава богу, что он оказался готов бороться.
— Просто… всего через несколько месяцев после того, как я сама перевернула свою жизнь вверх дном, появился ты… и вдруг всё обрело смысл. Рядом с тобой мне никогда не приходится играть никакую роль. И это самое большое облегчение, какое только можно представить. Рядом с тобой я чувствую себя цельной. Именно такой, какая я есть.
— Потому что такой ты и есть, — хрипло отвечает он.
Она проводит ладонями вверх по его пальто, прячет их под шарфом, у самой шеи.
Кончиком пальца касается серьги.
Он заслуживает каждой романтической мысли, которая когда-либо приходила ей в голову. И даже большего.
— Мне нравишься ты, когда честен со мной. Когда подшучиваешь надо мной. Мне нравится этот сноб, помешанный на виниле. Суперфанат «Клипперс». Фанат викторин — ты даже не представляешь, как сильно я хочу однажды увидеть матч твоей команды. Мне нравится, как ты подкупаешь мою кошку. Мне нравится смотреть на тебя в аудитории, когда ты носишься перед студентами и заставляешь всех влюбляться в психологию. Мне нравится наблюдать, как ты проверяешь работы с этим невероятно милым сосредоточенным выражением лица. Мне нравишься ты в постели… у стены… на письменном столе… да вообще где угодно, где только пожелаешь.
Она легко касается губами его колючей челюсти.
— Но больше всего… больше всего мне нравится ты здесь. Со мной. Когда мы просто… стараемся изо всех сил и живём рядом друг с другом.
Он на мгновение закрывает глаза, а когда снова открывает их, в них появляется какая-то новая мягкость. Или, может быть, она просто раньше не позволяла себе её замечать.
— Рамона… Я люблю тебя всем своим чёртовым сердцем. Может быть, этого недостаточно. Но это всё, что у меня есть. Я не говорю это в надежде услышать что-то в ответ. Просто… больше не могу держать это в себе…
Она жадно целует его. Холодные кончики носов. Тёплые губы. Полностью потерявшись друг в друге.
— Я тоже тебя люблю, — шепчет она ему в губы.
И вдруг понимает, как это оказывается просто.
— Я до безумия люблю тебя, Ник Наварро.
После этого они уже не могут перестать повторять эти слова.
Передают их друг другу снова и снова, пока снежинки тают на их щеках.
Им всё равно придётся вернуться в дом.
Но пока…Они могут только прижиматься друг к другу ещё крепче. Обнимать сильнее. Запоминать каждое мгновение.
Он расстёгивает свою куртку и прячет её у самого сердца.
В её любимом месте.
Рядом с её любимым человеком.
И с её новыми тремя самыми любимыми словами.

----------

29

29
Остаток поездки сливается в идеальное зимнее воспоминание, будто кто-то положил в снежный шарик пряничных человечков, мишуру и хлопья снега, а потом хорошенько его встряхнул. Между ними что-то изменилось. Что-то на молекулярном уровне, невидимое человеческому глазу. Это чувствовалось в том, как его пальцы неизменно находили её ладонь, даже в темноте. В том, как она притягивала его к себе в постели, не желая оставлять между их телами ни малейшего расстояния.
Когда они возвращаются в Лос-Анджелес, Нику кажется почти жестоким отвезти её домой. Настолько, что, проехав уже половину её улицы, он разворачивается, отчаянно желая провести с ней ещё хоть немного времени.
И вот она — всё ещё стоит у калитки и улыбается ему так, что у него подкашиваются колени.
Он любит её. Любит. И она любит его в ответ — статистически почти невозможное совпадение, которое теперь кажется единственным возможным исходом.
А в первый день нового семестра Ник записывается на приём к декану. Как бы сильно ему ни хотелось оттянуть возвращение к реальности, она всё равно его настигает. И если отношения с Рамоной чему-то его и научили, так это тому, что с реальностью невозможно бороться.
Но можно изменить её направление.
— С Новым годом, — говорит декан Экхарт, когда он входит в кабинет.
Он отвечает тем же.
— Хотя… скорее, с почти счастливым Новым годом, — поправляет себя Ник.
Он протягивает ей письмо, которое распечатал прошлой ночью, несколько часов мучительно подбирая каждую формулировку.
Декан Экхарт хмурится, читая.
— Вы… увольняетесь?
Ник кивает, садится и надеется, что разговор не затянется. Так будет только тяжелее. Он принял это решение в тот момент, когда Рамона показала ему то видео.
За дни между Рождеством и Новым годом он успел трезво оценить свою карьеру, свою личную жизнь и то, где эти две вещи пересекаются.
Его почтовый ящик продолжал разрываться — от поздравлений бывших студентов до анонимных угроз. При этом декан подозрительно молчала, вероятно, просто не заходила в интернет во время праздников.
Конечно, Рамона стоит того, чтобы пожертвовать частью своей приватности. Всё, что он сказал ей тогда, было правдой.
И угрозы его не пугают. Любой может писать гадости из-за безликого аккаунта. Он уже заказал ещё одно обновление системы безопасности дома, но связь между их отношениями и университетом остаётся слишком очевидной. И он не хочет, чтобы всё это хоть как-то поставило под угрозу её учёбу. Гораздо лучше уйти по собственному желанию, чем ждать, пока решение примет университетская бюрократия.
— Полагаю, вы уже видели видео со мной и Рамоной Уайлдер, — говорит он. — Мне не хочется создавать проблемы кафедре, поэтому я решил попытаться опередить события. Хотя бы настолько, насколько это возможно.
Он переплетает пальцы, но неожиданно понимает, что ему даже не приходится заставлять себя говорить уверенно.
Эта уверенность уже внутри него.
— Да, я встречаюсь со студенткойUCLA . Она училась у меня, теперь — уже нет. И если не существует способа, при котором мы оба сможем спокойно двигаться дальше… тогда лучше я сам сделаю шаг назад.
Декан медленно проводит указательным пальцем по маленькой модели молекулы ДНК, стоящей у неё на столе.
— Вы любите свою работу и прекрасно с ней справляетесь.
— Люблю, — отвечает он. — Но, кажется, её я люблю ещё сильнее.
Это «кажется» — чудовищное преуменьшение. Он любит её.
Безоговорочно. Окончательно. Всем сердцем. И если ему когда-нибудь придётся выбирать, он каждый раз выберет её.
— Да, мы получили несколько писем, — говорит декан Экхарт. — Но люди вообще любят жаловаться. Особенно крупным государственным университетам. Если бы мне пришлось увольнять каждого, у кого случился хоть малейший конфликт… боюсь, сотрудников у нас почти не осталось бы. Но здесь всё немного неоднозначно, правда? Видео появилось уже после окончания семестра и после выставления итоговых оценок. А теперь…
Она делает несколько кликов на ноутбуке, затем разворачивает экран к нему.
На экране открыт профиль Рамоны в системеUCLA .
— Она перевелась в Школу бизнеса. Так что технически всё это уже находится вне моей юрисдикции. А значит… я бы сказала, что вам совершенно не о чем беспокоиться.
Ник молча смотрит на экран. Неужели… Неужели она сделала это ради него?
Она так загадочно отвечала на все вопросы о предметах нового семестра, что он перестал расспрашивать, уважая её право сначала самой разобраться в своих мыслях.
— Я понимаю, что вы пытаетесь поступить благородно и правильно, — продолжает декан Экхарт. — Но вам вовсе не обязательно жертвовать своей работой. Вы стабильно публикуетесь, ваши курсы всегда заполнены, а оценки студентов за прошлый семестр были просто выдающимися. До рассмотрения вопроса о вашем бессрочном контракте осталось совсем немного, и мне очень не хотелось бы, чтобы вам пришлось начинать всё заново в другом месте. — она мягко улыбается. — И ещё меньше мне хочется потерять такого преподавателя.
— Спасибо, — только и может сказать Ник, всё ещё пытаясь осмыслить происходящее. — Я просто… не знал, какие вообще есть варианты. Поэтому решил, что так будет проще для всех. Но я… не хочу увольняться.
К его удивлению, декан неожиданно тепло перегибается через стол и легко похлопывает его по запястью.
— Моим ассистентом был мой будущий муж, когда мы познакомились в аспирантуре. Мы никому ничего не рассказывали, пока он не окончил учёбу. Конечно, тогда всё было намного проще. Но невозможно выбрать момент, когда любовь решит найти тебя.
Ник лишь ошеломлённо смотрит на неё.
Это последнее, что он ожидал услышать.
А затем декан пропускает его заявление об увольнении через шредер.
Когда он открывает дверь своего кабинета, Рамона сидит в его кресле.
— Доброе утро, профессор, — говорит она, выглядя как воплощение всех его самых непристойных фантазий: рубашка расстёгнута у горла, длинные волосы ловят утренний свет, ноги в обуви небрежно закинуты на стол. Перед ней лежит ярко-красное яблоко.
— Тебе правда пора начать запирать дверь.
Улыбаясь, он хватает яблоко и невольно удивляется, насколько свободно она чувствует себя в его кабинете. Впрочем, она никогда и не казалась скованной — даже в самый первый раз. Скорее, будто помечала территорию, пусть она и не принадлежала ей. Проводила пальцами по его книжным полкам, испытывала его терпение.
Теперь ему приходит в голову, что он, наверное, позволил бы ей разнести здесь всё до основания.
— Когда у тебя первая пара? — спрашивает он.
— Через пару часов. Но я решила прийти пораньше. Буду скучать по возможности любоваться тобой.
Даже теперь от такого комплимента у него теплеет лицо.
— Правда? А я вот думаю, что этот семестр станет самым продуктивным в моей жизни, — отвечает он. — Иди сюда. Ты очаровательная.
Она снимает ноги со стола, демонстрируя те самые специальные ортопедические ботинки, которые ей прописал врач, с самой массивной подошвой, какую он когда-либо видел.
— Даже в этой обуви?
— Особенно в этой обуви.
Поднявшись с кресла, она подходит к нему. Он притягивает её к себе для поцелуя, затем садится и жестом приглашает устроиться у него на коленях. Первая лекция у него только завтра, а подготовку он уже закончил…
— Знаешь, — говорит она, — Я хочу подать официальную жалобу. Новый семестр уже начался, а оценки за осенний мне до сих пор не выставили.
Ник смотрит на неё с предельно серьёзным видом, изо всех сил сдерживая смех.
— Рамона.
— Что?
— Они уже есть в личном кабинете студента.
Она театрально стонет и несильно бьёт его кулаком в грудь.
— Да ты издеваешься! — возмущается она. — То есть всё это время я могла мгновенно получить свою дозу одобрения и даже не знала об этом?
— Я говорил об этом на лекции! И не один раз!
— Я отвлекалась на твоё лицо, твоё тело и на эту твою привычку делать вид, будто не смотришь на меня, хотя ужасно хочешь посмотреть. — покачав головой, она достаёт телефон. — Теперь я даже не знаю, хочу ли, чтобы ты это видел.
— Обещаю, всё не так уж плохо.
То, как тревога отражается у неё на лице, пока она открывает портал — закушенная нижняя губа, нахмуренные брови, — каким-то образом заставляет его любить её ещё сильнее.
— Философия — B, — читает она. — Неплохо. Хотя половина этих текстов была смертельно скучной. Морская биология — B+. — Затем она поднимает взгляд на него поверх телефона. — Психология… A-.
— Ты её заслужила, — говорит он. — Ты справилась просто великолепно. Правда.
— Но всё-таки не идеально? — дразнит она, широко улыбаясь. Судя по всему, своими оценками она действительно довольна. — Напомни мне об этом в следующий раз, когда я пересплю с профессором.
— У меня для тебя есть кое-что ещё.
Когда она многозначительно приподнимает брови, он поспешно уточняет:
— Не такое кое-что. По крайней мере, пока.
Продолжая держать её у себя на коленях, он открывает ящик стола и достаёт лист плотной бумаги, который вчера распечатал, потратив слишком много времени на оформление.
— Ты распечатал мой табель? — спрашивает она, когда он протягивает ей лист.
Но стоит её взгляду опуститься на бумагу, как растерянность сменяется тихим:
— Оу.
Когда она долго ничего не говорит, Ник нервно проводит рукой по волосам.
— Знаю, это немного глупо, — произносит он. — Но, кажется… рядом с тобой я становлюсь именно таким.
Пальцы Рамоны слегка дрожат, пока она держит плотный лист.
— Ник… — начинает она. Господи, как же она произносит его имя. Чистое волшебство — превращать один-единственный слог во что-то настолько драгоценное. — Я чертовски благодарна Вселенной… или алгоритму… или какой угодно высшей силе за то, что она отправила меня именно на твой курс.
— Декану факультета естественных наук.
— Отправлю ей корзину фруктов.
Всего четыре месяца назад она сидела в этом кабинете и спрашивала, сможет ли он её научить.
Так долго он не мог поверить, что окажется достойным её, но раз за разом она доказывала ему обратное и наконец он сам начал в это верить. Просто ему никогда не приходило в голову, что он может получить всё, о чём мечтал.
Рамона проводит ладонью по его щеке, большим пальцем касается нижней губы.
— Я безумно, до невозможности люблю тебя… если сегодня ещё не успела об этом сказать.
— Это из-за табеля? — спрашивает он, хотя сердце уже распирает грудную клетку. Кажется, он никогда не привыкнет слышать эти слова.
— Это из-за тебя.
Она целует его. Тепло. Нежность.
И чистая радость от того, что ты наконец встретил человека, который понимает тебя так, как никто никогда не понимал.
Я люблю тебя — говорят его ладони, скользящие по её спине.
Я люблю тебя — отвечает она, цепляясь за лацканы его рубашки.
— Итак, — говорит он спустя несколько сбивчивых, бездыханных минут. — Значит, бизнес?
Рамона начинает играть с верхней пуговицей его рубашки.
— Возможно, — отвечает она. — Я пока кое в чём разбираюсь. Но сначала…
Она соскальзывает с его коленей, и ему тут же начинает её не хватать.
— Ты куда?
— Запереть дверь.

----------

30

30
За свою жизнь Рамона уволила немало людей. Продюсеров, юристов, личных поваров, таролога, которого вызывали по первому звонку в тот год, когда она всерьёз увлеклась мистикой. Даже собственных родителей.
Поэтому, когда она звонит своему пиар-менеджеру, чтобы прекратить сотрудничество, она вовсе не нервничает.
Если уж на то пошло, она почти ликует.
— Петра, привет, — говорит она, когда ассистент наконец соединяет их после откровенно бесчеловечно долгого ожидания на линии.
— Рамона! Я пыталась до тебя дозвониться, — отвечает Петра, и это прекрасно объясняет, почему у Рамоны нет ровным счётом ни одного письма или пропущенного звонка от неё. — Похоже, история с Зандером Пэрришем окончательно заглохла. Я же говорила, что всё забудется. Она ведь была всего лишь костюмером.
Всего лишь. Будто из-за того, что обвинение выдвинула сотрудница съёмочной группы, а не актриса, не человек, чьё имя красуется на афишах, её безопасность имела меньшее значение.
— Это лишь одна из причин, по которой я звоню, — спокойно произносит Рамона, наливая себе на кухне стакан газированной воды.
А затем, не вдаваясь в подробности, рассказывает Петре о своём решении выступить с публичным заявлением.
О той уверенности, которая окончательно оформилась в ней во время поездки в домик с Ником.
— Ты уверена, что хочешь это сделать? — настаивает Петра. — Неужели оно того стоит — разрушить ему карьеру из-за того, что ты сама едва помнишь?
— Уверена, — коротко отвечает Рамона. — Но твоя помощь мне больше не нужна. Если это вообще можно было назвать помощью. Наше профессиональное сотрудничество закончено.
Если честно, ей следовало уволить Петру ещё после их первой встречи, посвященной Зандеру.
Затем она звонит Арли — давно просроченный ответ на её сообщение.
Они договариваются встретиться за кофе, и Рамона рассказывает ей всё, справедливо предполагая, что Арли тоже захочет разорвать отношения со своим пиар-менеджером.
И если потеря Рамоны станет для агентства Петры лишь небольшим ударом, то потеря Арли Джей — совсем другое дело.
После этого, с помощью знакомого Ника, преподавателя уголовного права, она решает обратиться напрямую в правоохранительные органы.
Срок давности по таким преступлениям в Калифорнии составляет десять лет. Возможно, доказательств для возбуждения дела уже не осталось, но, может быть, её показаний и показаний той самой костюмера окажется достаточно, чтобы для Зандера всё-таки наступили последствия. Если не юридические, то хотя бы карьерные.
Долгое время она не понимала, как совместить желание защитить девушек, которых никогда не встречала, с необходимостью защитить саму себя.
Потому что да, она понимает: если выступит публично, то, скорее всего, снова окажется в центре внимания.
Но из всех ужасов, которые ей пришлось пережить за годы карьеры, — похотливых взглядов мужчин, мерзких комментариев, вторжений в личную жизнь, насилия, — именно этому она может дать отпор.
Ей казалось, что она хочет навсегда оставить эту часть своей жизни позади.
На самом деле она хочет справедливости.
Спустя две недели после начала зимнего семестра Рамона сидит в приёмной кабинета детектива. На ней строгий костюм, хотя, скорее всего, в этом нет никакой необходимости. Всё её внимание приковано к маленькой складке на полах пиджака.
Ник предложил пойти вместе с ней. После недолгих внутренних колебаний она согласилась. Она не знает, насколько разбитой будет после разговора, хотя очень надеется, что сможет остаться сильной.
Когда-то она была уверена, что должна пройти через это одна, что присутствие рядом другого человека означало бы слабость. Неспособность справиться самостоятельно.
Но, оказывается, можно вернуть себе контроль над собственной жизнью, когда рядом сидит человек, который тебя любит.
— Что бы ни случилось, — говорит Ник, крепко сжимая её ладонь, — Я чертовски горжусь тобой.
Она сжимает его руку в ответ.
— Спасибо, — шепчет она.
— Рамона? — Детектив тепло улыбается ей. — Мы готовы вас принять.
С эффектным жестом Арли Джей ставит на стол самую впечатляющую сырную доску, какую Рамона когда-либо видела: не меньше дюжины сортов сыра, тончайшие ломтики вяленого мяса, целая радуга идеально нарезанных фруктов.
— Знаю, знаю, — морщится она, ставя блюдо на безупречно чистый стеклянный журнальный столик перед Рамоной и Бетти. — Я слегка перестаралась. Просто я так редко принимаю гостей, что захотелось сделать что-то особенное.
Рамона хватает крекер и кусочек бри.
— Выглядит потрясающе. Спасибо.
Бетти согласно кивает, тянется за ломтиком прошутто, а Рамона разливает по бокалам дорогое безалкогольное вино.
Когда Арли пригласила её на девичник, Рамона даже не знала, что об этом думать.
Она не была уверена, что вообще когда-либо проводила девичник с кем-то, кроме матери. Разве что можно считать таковым вечерний блок телепередач для женской аудитории, частью которого когда-то былаЖизнь Греты !.
Вообще-то с Бетти она познакомилась именно благодаря Арли — это она их познакомила.
— Рассказывайте всё, пока я через месяц снова не уехала в тур, — говорит Арли, накладывая себе закуски. Её кудри собраны в высокий пучок. — Бетти, как дела у твоего спортзала-на-колёсах? Или фитнес-фургона?
— Почти готов, — отвечает Бетти, целует указательный и средний пальцы и прижимает их к бицепсу. — Осталось дождаться последнего оборудования и всё — я официально расторгаю договор с залом.
— Да ну нафиг, это же шикарно! — восклицает Арли. — Будешь подтягивать задницы и наводить шорох.
— И раскрывать секрет, откуда у нас такие офигенные фигуры.
Бетти легонько толкает её локтем.
— Рамона, солнышко, ты когда-нибудь слышала, чтобы кто-то всерьёз произносил «офигенная фигура»?
Рамона делает невинное лицо и отпивает безалкогольного вина.
— А что? Так не стоит рекламировать твои услуги потенциальным клиентам?
Она откидывается на спинку дивана Арли и думает о том, как вообще прожила столько лет без подруг. Теперь она намерена наверстать всё, что только сможет.
Арли поворачивается к ней.
— И хоть плавного перехода тут не придумать… я читала вDeadline про сериал Зандера.
Рамона крепче сжимает бокал. Рука не дрожит. На прошлой неделе, когда она давала показания, она рассказала детективам всё, что помнила о своём первом сексуальном опыте с Зандером Пэрришем. О том, как просила его остановиться и обо всех последующих случаях, когда она не давала явного согласия.
Когда спустя два часа она вышла из кабинета, Ник всё ещё ждал её и снова сказал, как сильно ею гордится.
Одних только заголовков новостей хватило бы, чтобы спрятаться от мира и ненадолго залечь на дно, но вместо этого она решила, что всё, что кто-то пишет о ней, — проблема этих людей, а не её.
Она понимает, что ещё не закончила говорить об этом, что всё только начинается, хотя должно было уже закончиться.
— Сериал закрыли ещё до окончания первого сезона, — говорит Рамона, качая головой. — Жёстко.
Бетти сжимает её плечо.
— Ты сделала важную вещь. Очень тяжёлую, но очень важную.
Больше всего её удивило другое. Через несколько дней после того, как её обвинения попали в новости, она получила письмо от отца.
Он подтвердил, что именно ДиЭнн была тем самым анонимным источником, который с восторгом рассказывал о романе Рамоны с Зандером в статьеVariety .
Это вполне могло вызвать новый приступ ярости, но вместо этого Рамона наконец заблокировала номер матери.
Надо было сделать это ещё очень давно.
Теперь ей всё легче смотреть на себя в зеркало и не слышать голос матери.
Смотреть на свои фотографии и не представлять, как ДиЭнн сразу начинает придираться к её животу или бёдрам.
Потому что почти на каждом снимке она выглядит по-настоящему счастливой.
Особенно на тех, где рядом есть Ник.
Каждый день после завершения карьеры становился для неё уроком отпускания.
Ей пришлось оплакивать человека, который всё ещё жив, постепенно принимая тот факт, что её мать никогда не станет — да и не может стать — той матерью, о которой она мечтала.
«Мы с твоей матерью решили пожить отдельно», — написал Бек в своём письме. «Я понимаю, что у тебя нет ни одной причины соглашаться, но если когда-нибудь захочешь встретиться и выпить кофе — просто скажи»
Большую часть жизни Рамоны Бек Уайлдер позволял ДиЭнн полностью всем управлять. Похоже, теперь это закончилось. Она пока так и не сказала этого слова и не уверена, что когда-нибудь скажет.
Но уже сам факт, что такая возможность появилась, принёс ей куда больше покоя, чем она ожидала.
— После всего этого мне всё сильнее хочется сделать… что-то ещё, наверное, — говорит Рамона, обращаясь к Арли. — Я всё думаю о девочках вроде нас с тобой, которые выросли под прицелом камер. О том, насколько искривлённым было моё восприятие собственного тела. И о том, что тогда у меня просто не было нужных слов, чтобы говорить о сексе.
Арли мрачно усмехается.
— Ага. По-моему, я вообще узнала, что это такое, случайно подслушав, как парни из моей группы обсуждали свою сексуальную жизнь.
— Когда ты не ходишь в обычную школу, на съёмочной площадке тебе, скорее всего, вообще никто не рассказывает о половом воспитании, — продолжает Рамона. — Да и при домашнем обучении тоже не факт. Я как раз начала изучать бизнес и всё чаще думаю о том, чтобы создать какую-нибудь программу сексуального просвещения для детей, работающих в индустрии развлечений.
— Это звучит потрясающе, — говорит Бетти.
И Рамона с облегчением замечает, что Арли поддерживает её с тем же энтузиазмом.
— У тебя это отлично получится. Дети тебе доверяют.
Пока что это всего лишь первая искра идеи, но если задуматься, именно эта тема проходит через всю её жизнь.
Она ещё не знает, во что всё это выльется и хватит ли у неё навыков, чтобы воплотить такой проект.
Но к чёрту.
Ей хочется использовать свои привилегии ради чего-то действительно хорошего.
Когда Бетти выходит в ванную, Рамона поджимает ноги под себя на диване и поворачивается к Арли.
— Ты была ко мне невероятно добра, — говорит она. — С самой нашей встречи в офисе… бывшего пиар-менеджера, чьё имя мы великодушно опустим.
— Э-э… что? — смеётся Арли. — Почему это звучит так, будто ты меня сейчас в чём-то обвиняешь?
Теперь смеётся уже Рамона.
— Нет-нет. Просто… я никак не могла понять, почему ты вообще хочешь проводить со мной время. И дело не в том, что мне это не нравится — наоборот. Но я же не идиотка. Я понимаю, что мы давно уже не там, где были, когда познакомились. Моё имя больше никак не помогает твоей карьере.
Арли несколько секунд переваривает услышанное.
— А есть какое-то правило, что я могу дружить только с людьми, которые продвигают мою карьеру?
Она кладёт ладони Рамоне на плечи и смотрит ей прямо в глаза.
— Рамона. Я говорю это с любовью: то, что ты знаменитость — самая неинтересная часть тебя.
И после всего пережитого Рамона понимает, что, пожалуй, так оно и есть.
Вечером Рамона на цыпочках входит в комнату с памятными вещами — впервые с тех пор, как показывала Нику свой дом.
Лакированные корпуса гитар будто насмешливо смотрят на неё, пока она устраивается на полу и начинает складывать в отдельную стопку вещи, которые собирается отдать. Не все — она хочет сохранить воспоминания о хорошем. Потому что хорошее было. Были моменты, за которые она благодарна. Моменты, в которые до сих пор трудно поверить и моменты, которые сделали её той, кем она стала.
Но где-то есть люди, которые будут любить эти вещи куда сильнее, чем она.
Когда разбирать вещи ей надоедает, она снова переводит взгляд на гитары.
Когда-то, только начав учиться играть, она ненавидела это. Её ладони были слишком маленькими для баррэ на аккордах F и си минор, а от попыток так растягивать пальцы всё болело.
Но постепенно ей понравилось превращать шум в музыку или музыку в шум — смотря какого музыкального критика спросить.
Она тянется к вишнёвой гитареEpiphone и проводит медиатором по струнам, ожидая, что аккорд отзовётся где-то глубоко внутри неё.
Вместо этого звучит фальшь. Ну конечно.
Гитара до сих пор не настроена. Тогда она снимает её со стены и настраивает на слух. Берёт медиатор. Медленно проводит по струнам, позволяя пальцам привычно лечь на гриф. Соль. Потом ре. Ля. И снова ре.
Первые аккордыWildflowers .
Едва слышно она начинает подпевать, не раз сбиваясь и больше не заставляя себя начинать сначала всякий раз, когда случайно пропускает целый куплет.
Она всё ещё не хочет писать музыку для кого-то другого. Это не изменилось.
Но, возможно… она могла бы писать её для себя.

----------

ЭПИЛОГ

ЭПИЛОГ
ВЕСЕННИЕ КАНИКУЛЫ, ГОД СПУСТЯ
Это идеальный день для похода.
Впрочем, в Швейцарии вообще трудно найти неидеальный день — с её бирюзовыми озёрами и сочными зелёными горами, которые каждый раз перехватывают у Рамоны дыхание, стоит ей лишь взглянуть на этот пейзаж.
— Мне даже неловко от того, как сильно тебе идёт эта кепка, — говорит Ник, легонько щёлкая пальцем по козырьку её кепки UCLA.
— Эта или кепка «Клипперс»?
Он бросает на неё серьёзный взгляд.
— Не заставляй меня выбирать.
— Почему мне кажется, что в твоих самых грязных фантазиях я одета только в бейсболку и больше ни во что? — смеётся Рамона.
— Потому что ты слишком, слишком хорошо меня знаешь. И потому что не посмеешь так дразнить меня на людях.
Он обнимает её за талию и притягивает к себе, а она всё ещё улыбается, когда его губы накрывают её.
После того как они прошли все маршруты из книги, которую он подарил ей на прошлое Рождество, следующим логичным шагом казалась именно эта поездка. Рамона провела слишком большую часть своей жизни в городах, которые почти не помнит, и теперь ей хочется создавать новые воспоминания.
Такие, в которых рядом всегда будет Ник.
— Я, честно говоря, поражен, что ты справляешься почти без остановок на туалет, — говорит он, пока сверху льётся мягкое весеннее солнце. — Серьёзно, если приспичит, просто скажи. Я посторожу, чтобы никто не видел, как ты уходишь в кусты.
Со стоном Рамона легонько толкает его плечом. Хотя мало что доставляет ей столько удовольствия, как Ник, который её поддразнивает.
— Я работаю над собой и каждый день бросаю себе новые вызовы.
И это правда — не только в физическом смысле. Её некоммерческая организация всё ещё находится на раннем этапе развития и занимается сексуальным просвещением и вопросами восприятия собственного тела для юных артистов Голливуда. Цель — нанять преподавателей, которые будут проводить занятия для детей, работающих в индустрии развлечений и не получающих подобных знаний нигде больше. А иногда — получающих совершенно неправильные представления.
К концу первого курса она даже официально выбрала специальность «Бизнес». Да, чтобы руководить организацией, диплом ей, возможно, и не нужен — управление всегда можно поручить кому-то другому. Но ей хочется участвовать во всём самой, понимать каждую деталь. Она давно не чувствовала такого воодушевления — во многом потому, что занимается тем, что действительно ей небезразлично. Тем, что она знает по собственному опыту. Тем, что хочет изменить.
Травма — потому что теперь она наконец может называть её именно так; это тоже стало частью исцеления — никуда не исчезла. Но теперь она похожа на шрам, который с каждым днём становится всё светлее.
И всё это время рядом был Ник. Поддерживал её. Напоминал, что она умная. Способная. Что ей есть что дать этому миру.
За этот год изменилось буквально всё. Прошлым летом она продала свой дом, и они с Ником переехали в новый дом в Энсино, куда Лекси и Одри теперь постоянно приходят в гости. Только там Рамона наконец почувствовала, что может по-настоящему выдохнуть — без всех этих пустых комнат. Часть памятных вещей она пожертвовала, ещё больше — выставила на аукцион, а все вырученные деньги направила в фонды помощи жертвам сексуального насилия. Последнее время её жизнь трудно назвать спокойной. После того как вперёд вышли ещё три женщины, против Зандера были выдвинуты обвинения, и Рамона приготовилась к долгой борьбе. Несколько месяцев назад бывший согласился на сделку со следствием, и даже это казалось огромной победой, учитывая, сколько случаев сексуального насилия вообще никогда не доходят до полиции и как редко виновные. действительно несут наказание. С тех пор он не получил ни одной новой роли.
Они с Ником справились и с новой волной внимания к ней. Оно накатывает периодами, и время от времени ей попадаются ностальгические публикации в соцсетях. Теперь она умеет смотреть на них спокойно — как на часть прошлого, которая привела её туда, где она находится сегодня.
А сегодня она идёт в поход по швейцарским горам вместе со своим парнем. И вокруг — словно живая открытка.
— Помнишь, — говорит она, когда они машут рукой двум туристам, спускающимся навстречу, — В день нашего знакомства ты позвал меня поговорить в своём кабинете? И я ещё удивлялась, почему студенты не называют тебя доктором.
Его взгляд становится мягче.
— Я помню всё.
— Ты тогда спросил, не собираюсь ли я получать докторскую степень, а я просто отмахнулась.
— Если быть точным, ты сказала: «Почему бы и нет».
— Насколько сильно тебе тогда хотелось меня придушить?
— Мне хотелось много чего, — отвечает он. — Большая часть этих желаний была крайне неподобающей для профессора, которому вот-вот должны были дать постоянную должность.
— Ну всё, эгоист, — смеётся Рамона. Но он знает, как она им гордится. Почти год назад ему официально присвоили постоянную профессорскую должность, и ей до сих пор не надоедает слушать о его занятиях и исследованиях. — Как думаешь, что сказали бы те наши версии, если бы увидели нас сейчас?
— Наверное, решили бы, что сошли с ума. — он ненадолго задумывается. — Хотя скорее всего… были бы просто потрясены тем, что могут стать настолько счастливыми.
— Ник…
Она испытывает столько нежности к тем двум потерянным людям, которые однажды нашли друг друга в университетской аудитории. Почти весь поход ей удавалось держать тревогу под контролем, но сейчас она останавливается. Волнение оказывается сильнее, чем жжение в ногах.
— Я хотела дождаться вершины… но, кажется, больше не могу.
— Что-то случилось?
Она качает головой. Берёт его за руку и переплетает их пальцы.
— Нет. Просто… ты знаешь, как сильно я тебя люблю. И как сильно люблю нашу жизнь. Ты мой самый любимый человек на свете. И мне кажется, что у нас есть всё. Почти всё. Потому что… я очень хочу стать твоей женой.
Выражение благоговения на его лице… Она никогда не видела ничего прекраснее. Его сияющие глаза. Надежда в них.
И то, что он — её.
— Ты… ты сейчас делаешь мне предложение? Потому что… — он осекается и расплывается в ошеломлённой улыбке, — Я вообще-то собирался сделать тебе предложение в конце поездки. Кольцо лежит у меня в чемодане в отеле, и теперь я ужасно жалею, что не взял его с собой…
— Мне не нужно кольцо, — говорит она. Он тут же притягивает её ближе, стягивает с её головы бейсболку, чтобы как следует поцеловать. Снова и снова шепчет ей «да» прямо в губы. И она с улыбкой отвечает ему тем же.
Как же удивительно, думает она, чувствовать себя дома за тысячи километров от дома. Наверное, они ставят мировой рекорд по самому долгому подъёму на вершину.
Но когда наконец оказываются наверху, понимают, что оно того стоило. Безоблачное небо. Бескрайняя лазурь. Потрясающие зелёные холмы. Они любуются видом. Целуются. Делают фотографии со слезами на глазах.
Ник обнимает её за плечи так, будто они вдвоём на вершине этой горы — самое естественное явление в мире.
Возможно, так оно и есть.
— Ну, — говорит Рамона, — Расскажи мне как выглядит это кольцо.
Он смеётся и крепче прижимает её к себе. Она мечтала о такой жизни, когда уходила из центра внимания, но никогда не позволяла себе поверить, что она действительно возможна. И что рядом окажется этот мужчина, который каждую ночь прячет лицо у неё на затылке, а потом каждый новый день доказывает ей, что любовь — это не борьба.
Любовь — это нежность, любовь — это честность.
— Знаешь, — говорит он, — Делать сентиментальные селфи со своей невестой — это очень даже нормально.
И, боже, как же ей нравится это слово. Она обещает себе повторять его как можно чаще. По крайней мере, пока не сможет называть его своим мужем.
— Что ж… — говорит она, просовывая руку ему под рубашку и снова притягивая его к себе. — У меня был просто потрясающий учитель.
КОНЕЦ
Переведено каналомDaisy Books

----------