Книжный клуб ЦРУ Чарли Инглиш, О. Морозова Варшава, 1980-е. Мирослав Хойецкий — физик-ядерщик, ставший подпольным издателем запрещённой литературы. Каждый тираж рискован: копировальные аппараты под контролем государства, бумага — по спецразрешениям, а за «дискредитацию республики» грозит тюрьма Мокотув с её камерами и принудительным кормлением. Хойецкий уже сорок два раза задерживался, избивался на улицах, видел, как ломают жизни друзей. Но когда в декабре 1981-го генерал Ярузельский вводит военное положение, аресты становятся системой — ЗОМО выбивает двери, танки блокируют кварталы, тысячи активистов исчезают в лагерях. Теперь издать книгу — не просто акт гражданского неповиновения, а способ сохранить голос нации, заглушённый единственным телеканалом и армейской радиостанцией. Хойецкий вынужден уйти в глубокое подполье, где каждый новый тираж может стать последним — для него и для тех, кто ещё верит, что слова способны пройти сквозь любую преграду. ==================== Серия «Современная история массового насилия» Серия «Современная история массового насилия» Charlie English THE CIA BOOK CLUB The Best-Kept Secret of the Cold War ПереводчикО. Морозова Публикация данной рукописи осуществляется исключительно в целях научного, исторического и критического осмысления эпохи, для иллюстрации исторического контекста и анализа событий прошлого. Редакция категорически не разделяет и не поддерживает точку зрения автора. © ООО Издательство «Питер», 2026 © 2025 by Charlie English First published in the UK in 2025 by Harper Collins © Перевод на русский язык ООО «Прогресс книга», 2026 © Издание на русском языке, оформление ООО «Прогресс книга», 2026 © Серия «Современная история массового насилия», 2026 © Фото на обложке, РИА Новости, 2026 ---------- Предисловие Армена Гаспаряна Предисловие Армена Гаспаряна Каких-то 40 лет назад книга, которую вы сегодня держите в руках, ни при каких обстоятельствах не могла быть издана в нашей стране. Потому что она пронизана антисоветской пропагандой и агитацией, как говорили в то время. И с этим невероятно сложно спорить. Действительно, в этом издании вы не найдете не то что симпатий к коммунизму, а даже намека на него. И тем не менее, я считаю, что роковая ошибка советской власти была не издавать подобную литературу. В рамках борьбы с антисоветской пропагандой и агитацией отсекались произведения, которые гораздо лучше давали бы нам возможность понять, что есть этот пресловутый коллективный Запад и какие методы используются против Советского Союза. И если тогда, в конце 80-х – начале 90-х годов, мы имели бы об этом большее представление, то, глядишь, избежали бы великого множества проблем, начиная с уничтожения собственного государства. Власть, по большому счету, создала в советском человеке культ этих запретных книг – я это очень хорошо помню. В самом конце 80-х годов, когда их начали сюда завозить, считалось неприличным для интеллигентных людей это не читать. Самое удивительное состояло в том, что на основе прочтения таких произведений делались совершенно неправильные выводы. Раз власть не давала возможность публиковать это – значит, власть плохая и ее нужно сносить. А о том, что в основе тех самых книг скрывался тонкий психологический расчет, направленный на будущего читателя, конечно, мало кто догадывался. Сегодня у нас ситуация во многом аналогичная с эпохой холодной войны. Все те же самые санкции, абсолютно такое же информационно-психологическое воздействие. И тем важнее, что книги, посвященные событиям той холодной войны, сегодня издаются. Никогда не поздно признать свою неправоту, гораздо страшнее продолжать упрямствовать. Я думаю, что читатель сделает правильные выводы из этой книги. Она не про идеологию, она про методы воздействия. Эти методы едва ли претерпели серьезные изменения за прошедшие годы. А если мы начнем их чуть лучше понимать, то уже одно это оправдывает выпуск подобной литературы. Ведь есть очень верная формула: никто и никогда не страдал от избытка знаний. Люди страдают от их недостатка. Вот у нас до сих пор, к сожалению, есть недостаток знания о методах и действиях того самого Центрального разведывательного управления. Так что давайте начнем исправлять это упущение. Давайте вместе читать, думать, осмыслять. Армен Гаспарян – журналист, телерадиоведущий, публицист, общественный деятель. Первый зампред комиссии по просвещению ОП РФ. Член Центрального совета Российского военно-исторического общества ---------- Предисловие научного редактора Предисловие научного редактора Эта книга написана с тех позиций, с которых были написаны антисоветские книги времен холодной войны. Автор, британский журналист, считает участников польского антисоветского подполья безусловными героями и рассказывает историю исключительно с их точки зрения, игнорируя точку зрения большинства других поляков, которые были вполне лояльны коммунистическому режиму. Именно по этой причине книга просто сочится антисоветизмом и русофобией и в ней регулярно попадаются соответствующие высказывания, часто базирующиеся на непроверенной информации и различных похабных байках. Следует учесть, что российский издатель этой книги не поддерживает ничего из сказанного автором либо его героями, а книгу публикует исключительно потому, что она является единственным источником, в котором описана подрывная работа западных спецслужб против стран Организации Варшавского договора, СССР и, в общем, России. Кроме того, на примере этой книги видно, с какой ненавистью относятся к современной России автор и его герои. Но самое главное – это то, что книга, рассказывающая о борьбе против советской цензуры, вышла именно на Западе, где в наши дни свобода слова и СМИ попирается больше всего в мире, причем попирается совершенно в жанре общества, описанного Оруэллом в «1984». Григорий Пернавский, журналист, историк, публицист, общественный деятель, член Союза журналистов России ---------- От автора От автора Именно книги одержали победу в этой борьбе. Мы просто обязаны воздвигнуть им памятник. Адам Михник, главный редактор Gazeta Wyborcza Больше нет смысла что-либо скрывать. Напротив, следует честно рассказать о том, как все было на самом деле. Мы должны сделать это не ради того, чтобы похвастаться, а для того, чтобы люди не сочиняли об этом легенды. Ежи Кульчицкий, издатель, владелец книжного магазина Orbis books Эпиграфы к каждой главе взяты из произведений авторов, которые так или иначе получали поддержку от Центрального разведывательного управления США. Это вовсе не означает, что все упомянутые в книге лица либо их издатели напрямую сотрудничали с американской разведкой или знали о том, что их деятельность финансировалась Управлением, хотя некоторые из них действительно делали это осознанно. Главные действующие лица Мирослав Хоецкий Руководитель «Солидарности» по контрабанде нелегальной литературы Хелена Лучиво Главный редактор журнала «Мазовецкий еженедельник» Джордж Капутинеану Минден Руководитель «Книжной программы ЦРУ» Ежи Гедройц Основатель издательства «Литературный институт» Гжегож Богута Соучредитель независимого издательства NOWа Мариан Калета и Юзеф Лебенбаум Контрабандисты и книжные дистрибьюторы, базировавшиеся в Швеции Иоанна Щесна Заместитель главного редактора журнала «Мазовецкий еженедельник» ---------- Пролог «Летучая библиотека» Терезы Пролог «Летучая библиотека» Терезы Слова могут быть похожи на рентгеновские лучи: если вы будете использовать их правильно – они пройдут сквозь любую преграду. Читаешь – и вдруг тебя словно пронзает. Олдос Хаксли. О дивный новый мир Все началось с книги. Да-да, с одной необычной книги, которая сегодня хранится в библиотеке факультета социальных наук Варшавского университета – настоящей литературной сокровищнице, пропитанной запахом пыли и старой бумаги. Стеллажи здесь стоят настолько тесно, что кое-где приходится протискиваться между ними боком. Тоненькая книжечка в мягкой обложке, размером с обычный покетбук[1] , обернутая в потускневшую глянцевую суперобложку. На ней изображена сцена из 1970-х годов прошлого века: комната, заставленная громоздкими компьютерами, за которыми работают верховные «жрецы» цифровой эпохи в широких галстуках и брюках клеш. Эти высокопоставленные служители информационной эры сосредоточенно вводят команды в терминалы какого-то древнего мейнфрейма. На лицевой стороне обложки красуются надписи: «Главная операционная станция», «Вспомогательная операционная станция» и «Автономный дисплей», а на обороте виднеются длинные списки кодов и технических терминов ушедшей эпохи, давно утративших свою актуальность. Что может быть скучнее и утомительнее устаревшего технического руководства? Но стоит только открыть книгу – и все тайное становится явным. Страницы пожелтели от времени и стали ломкими, их края истрепались, а сам переплет, несмотря на бережную реставрацию, с трудом удерживает листы, готовые рассыпаться при малейшем прикосновении. Этот экземпляр ничуть не похож на издание 1970-х годов и тем более на технический справочник. На начальных страницах указано, что книга была напечатана в Париже в 1953 году, а на титульном листе обнаруживается настоящее название произведения и имя его автора: «1984», Джордж Оруэлл. Перед нами изданный на польском языке легендарный роман-антиутопия знаменитого британского социалиста. Несколько десятилетий эта книга была запрещена коммунистической цензурой в странах Восточного блока. Однако как она сюда попала? Чтобы найти ответ на этот вопрос, я отправился в гости к женщине, у которой эта книга хранилась долгие годы. Тереза Богуцкая живет в предместье Варшавы под названием Солец. Ее жилище битком набито книгами и произведениями искусства, а компанию ей составляют две кошки. Из окна, выходящего на северную сторону, открывается вид на парк, где в этот дождливый осенний день с деревьев словно капает жидкое золото. С южной стороны через открытую фрамугу доносится щебет певчих птиц, настойчиво выпрашивающих угощение. На первом этаже здания находится библиотека, названная в честь Яна Новака – героя войны и литератора, который на протяжении многих лет был бессменным руководителем польской службы «Радио Свободная Европа»[2] . В этом доме он провел последние годы своей жизни. А за восточной стеной, скрытая от глаз, протекает река Висла – главная водная артерия страны, неспешно несущая свои воды по равнинным просторам на север, к Гданьску и Балтийскому морю. Именно отец Терезы, искусствовед Януш Богуцкий, привез эту книгу в Польшу. В 1957 году, во время короткой оттепели, наступившей после смерти Сталина, ему впервые разрешили посетить Запад, и он выбрал Париж. Вероятно, он приобрел перевод романа Оруэлла в небольшом книжном магазине «Либелла» (Libella) на тихой улочке острова Сен-Луи, неподалеку от знаменитого собора Нотр-Дам. Помимо этой книги он купил там же несколько других изданий, включая сборник стихотворений будущего лауреата Нобелевской премии Чеслава Милоша и несколько номеров польского эмигрантского журнала Kultura («Культура»). В те времена вся эта литература была в Польше под запретом, однако Януш ухитрился спрятать книги в своем багаже и тайно провезти их через границу. Так зарубежные издания попали в маленький провинциальный городок, куда Богуцкий переехал вместе с семьей, спасаясь от сталинских репрессий[3] . Книгу «1984» он подарил дочери. Терезе тогда было десять или одиннадцать лет, но она была не по годам начитанным ребенком, и роман Оруэлла произвел на нее неизгладимое впечатление. «Это стало для меня настоящим потрясением», – вспоминала она позже. Даже в столь юном возрасте девочка видела, насколько коммунистическая Польша напоминала Океанию – антиутопическое государство из книги Оруэлла. В школе ее учителя говорили на особом языке, который был насыщен идеологическими штампами, призванными продвигать коммунистические идеи и подавлять инакомыслие. На каждом уроке она слышала пропагандистские тезисы, выдвинутые Партией, из которых следовало, что Польше угрожает западный империализм, что немецкие фашисты вновь мечтают о вторжении в ее родную страну, а американцы якобы собираются сбросить колорадского жука на польские картофельные поля, чтобы уничтожить урожай и уморить население голодом[4] . Это разительно отличалось от того, что говорили дома ее родители, но отец и мать не могли сказать ей, что учителя лгут, опасаясь, что разговор случайно дойдет до партийных ушей. Жизнь в коммунистической Польше требовала того, что Оруэлл называл «двоемыслием» – умения «придерживаться одновременно двух противоположных убеждений» и принимать их оба как истинные[5] . В середине 1960-х Богуцкая поступила в Варшавский университет, где познакомилась с компанией энергичных и талантливых молодых людей, ставивших под сомнение все, чему их учили преподаватели. Она привезла в Варшаву свои любимые книги, среди которых была «1984», и начала делиться ими с новыми друзьями. Некоторые из них никогда не имели дела с запрещенной литературой, поэтому вполне обоснованно опасались последствий: если бы их уличили в хранении подобных книг, это могло бы обернуться отчислением из университета или репрессиями со стороны спецслужб. Однако тех, кто все же осмеливался окунуться в мир запретных страниц, теперь объединяло нечто большее, чем просто дружба, – общее незаконное действие. Они словно вступили в некое тайное общество заговорщиков. Богуцкая и ее сокурсники были воспитаны в духе коммунистической идеологии: их учили смотреть на мир через призму марксистско-ленинской философии, но при этом они были уверены в собственной интеллектуальной независимости. «Повсюду звучали речи о марксистской диалектике, – вспоминала она, – в то время как мы считали себя молодыми ревизионистами. Нам хотелось понять, в чем состоит истинная суть марксизма». Они с жадностью поглощали уйму книг по экономике и социологии, стремясь разобраться: прав ли был Карл Маркс? Их репутация радикальных мыслителей привела к тому, что один из профессоров прозвал Богуцкую и ее группу «коммандос»[6] . Со временем «коммандос» пришли к крамольному выводу, определившему их дальнейшую судьбу: Маркс ошибался. Спустя несколько лет, в 1976 году, когда страну охватили забастовки и волнения, Богуцкая примкнула к зарождающемуся оппозиционному движению. Тогда у нее и возникла идея создать нелегальную библиотеку, чтобы люди получили доступ к истории, которую от них скрывали, и литературе, которую им запрещали читать. Тереза обратилась к друзьям с просьбой поделиться книгами и сама передала в дар библиотеке собственную коллекцию, в том числе и «1984». Польская Служба безопасности (местный аналог советского КГБ) внимательно следила за каждым ее шагом: телефон Терезы прослушивали, в ее квартире постоянно проводили обыски, а саму девушку неоднократно арестовывали. Поэтому она держала свои книги у соседей. Однако большую часть времени почти все экземпляры находились в обращении, переходя из рук в руки. Это была настоящая «летучая» библиотека, которая почти не касалась земли. Система тайного книгообмена действовала через сеть координаторов, каждый из которых отвечал за свою небольшую группу читателей. Богуцкая сортировала книги по категориям – политика, экономика, история, литература – и составляла из них комплекты по десять экземпляров, после чего назначала каждому координатору определенный день для получения очередной партии. Книги уносили в рюкзаках, а через месяц возвращали по новому адресу, чтобы тут же получить новый комплект. Книги пользовались огромным спросом, и со временем Богуцкая решила наладить поставку в Польшу западных изданий. Друзья-активисты тайком передавали информацию в Лондон, откуда эмигрантские издательства отправляли партии книг по тридцать-сорок экземпляров за раз. Посылки доставляли на парижский железнодорожный вокзал Гар дю Нор[7] – западный терминал трансконтинентального поезда, который курсировал туда и обратно через весь континент. Курьер заходил в вагон с чемоданом, набитым книгами, и прямиком направлялся в туалет. Там он откручивал панель на потолке и прятал чемодан в нише. Сойдя с поезда, он звонил в Варшаву и называл номер вагона, используя условный код. В Познани, первой остановке в Польше, в нужный вагон заходил другой пассажир, который откручивал панель, забирал чемодан и доставлял книги Богуцкой[8] . К 1978 году в «Летучей библиотеке» насчитывалось почти пятьсот запрещенных изданий. Тереза открыла филиалы в нескольких польских городах, а когда она переключилась на новые оппозиционные проекты, то передала свое детище другому активисту, который продолжал тайно распространять книги вплоть до конца 1980-х годов. После того как в 1989 году пала Берлинская стена, библиотека оказалась здесь – в хранилище факультета социальных наук Варшавского университета. Сколько людей успело прочитать этот экземпляр книги Оруэлла в те далекие годы холодной войны? Сотни, а возможно, и тысячи. А ведь это была всего лишь одна книга из миллионов изданий, нелегально доставленных в Польшу, которая, в свою очередь, была всего лишь одной из стран социалистического лагеря, в каждую из которых поступало огромное количество запрещенной литературы. Книги доставляли всеми мыслимыми и немыслимыми способами: их контрабандой перевозили в грузовиках, переправляли на яхтах, отправляли по воздуху на воздушных шарах, пересылали почтой или прятали в багаже путешественников. Миниатюрные издания прятали в нотных папках гастролирующих музыкантов, упаковывали в жестяные консервные банки или коробки из-под гигиенических тампонов Tampax, а однажды, во время авиаперелета в Варшаву, их даже засунули в детский подгузник. С конца 1970-х в Польше запрещенные книги и брошюры начали массово тиражировать подпольные типографии. Для этого они использовали печатные станки, тайно доставленные с Запада. Это многократно усилило влияние нелегальной литературы. Вскоре к перепечаткам добавились оригинальные произведения польских авторов, и к середине 1980-х годов так называемый «второй тираж» нелегальной литературы достиг таких масштабов, что система коммунистической цензуры начала трещать по швам. Влияние этого потока литературы оказалось поистине колоссальным. Польша занимала центральное место среди стран Восточного блока: когда в 1989 году коммунистическая система рухнула, именно она стала первой упавшей костяшкой домино. Как утверждал польский диссидент Адам Михник, именно книги одержали победу в этом противостоянии. «Мы просто обязаны воздвигнуть памятник книгам, – сказал он мне однажды. – Я убежден, что именно они победили в этой борьбе. Книга – источник свободы, независимой мысли, человеческого достоинства. Это было как глоток свежего воздуха. Книги позволили нам выжить и не сойти с ума». Многие подозревали, но мало кто знал наверняка о том, что поток хлынувшей в страну нелегальной литературы не взялся ниоткуда. Ее поставляли в рамках длившейся десятилетиями спецоперации американской разведки, известной в Вашингтоне как «Книжная программа ЦРУ», и одной из основных задач этой программы было создание сети подпольных библиотек книг по ту сторону «железного занавеса». Экземпляр «1984», который когда-то принадлежал Богуцкой, – один из ранних примеров изданий, распространявшихся в рамках этой инициативы. Как и сборник стихов Милоша, и все номера журнала «Культура», роман был издан во Франции связанным с ЦРУ издателем, известным под агентурным псевдонимом QRBERETTA. Книжный магазин «Либелла», где приобрел ее Януш, был давним дистрибьютором изданий, спонсируемых этой организацией. Если книга Терезы 30 лет тихонько подтачивала устои советского коммунизма изнутри – значит, она выполняла ровно ту задачу, для которой и была предназначена. Спустя почти сорок лет после окончания холодной войны информационные кампании стали повсеместным явлением. В наши дни разведывательные службы, теневые «фабрики троллей» и группы активистов располагают бесчисленным множеством способов проведения политико-психологических операций и влияния на общественное мнение, а битвы пропагандистов зачастую оказываются важнее военных действий. Западной либеральной демократии как никогда прежде угрожает поток дезинформации, а цензура и запреты на книги превращают школы и библиотеки в настоящие арены идеологических сражений, напоминающие времена Советского Союза. Сегодня литературные программы ЦРУ выглядят наивными и в чем-то даже романтичными. Они преследовали политические цели, но достигали их не с помощью лжи и промывания мозгов. Как утверждал руководитель программы Джордж Минден, это была «наступательная операция свободомыслия». Он был убежден, что «правда заразительна», и если ее донести до угнетенных народов Восточного блока, то она неизбежно окажет влияние и успех будет гарантирован. Возможно, это была одна из самых интеллектуальных информационных операций, которые когда-либо проводились спецслужбами. Наряду с глянцевыми журналами о стиле жизни, вроде Marie Claire и Cosmopolitan, ЦРУ отправляло за «железный занавес» экземпляры The New York Review of Books[9] и Guardian Weekly[10] , произведения нобелевских лауреатов Бориса Пастернака, Чеслава Милоша и Иосифа Бродского; философские труды Ханны Арендт, Альбера Камю и Бертрана Рассела; фантастическую прозу Филипа Рота и Курта Воннегута; эссе Вирджинии Вулф; пьесы Вацлава Гавела и Бертольта Брехта, шпионские романы Джона Ле Карре и многое другое. Если в некоторых ранних изданиях ощущался привкус культурного империализма и стремление пропагандировать американское искусство или американский образ жизни, то позднее наиболее востребованными стали произведения советских или восточноевропейских авторов, отобранные и отредактированные выходцами из стран блока или эмигрантами. Почти все документы, связанные с реализацией книжной программы ЦРУ, до сих пор засекречены, равно как и архивы, содержащие информацию о более масштабной операции Управления по поддержке польской оппозиции. То, о чем рассказывается в этой книге, в значительной степени основано на других источниках – в том числе на полевых отчетах Миндена и интервью с участниками событий тех лет. В Польше тема поддержки «Солидарности» со стороны ЦРУ по-прежнему остается табуированной. Некоторые обвиняют американцев в попытке присвоить себе победу, одержанную поляками, или представить оппозицию марионетками американской разведки. На самом деле ни то, ни другое не соответствует действительности: Управление не столько финансировало диссидентов, сколько направляло их деятельность. Однако нет сомнений в том, что американская поддержка сыграла не последнюю роль в падении коммунистического режима в Польше. Мало кто из тех, кто непосредственно получал ее от ЦРУ, может сказать о ней хоть одно плохое слово. В конце концов, это была схватка двух сверхдержав, и оппозиционеры выбрали сторону демократии. Как заметил один диссидент: «В такой ситуации я бы, пожалуй, взял деньги у самого дьявола». Тереза Богуцкая не знала точно, кто именно оплачивал книги, которые она получала с Запада. Однако она слышала пропагандистские заявления польских коммунистов о том, что эмигрантские издательства спонсирует американская разведка, и этот факт ее ничуть не смущал. «Я думала: надо же, спецслужба помогает распространять книги, – вспоминала она. – Это же круто!» ---------- Часть первая Надежда. 1980–1981 Часть первая Надежда. 1980–1981 Кривозубый мыслительный механизм И вот они вламываются в нашу убогую неприметную квартирку, словно в логово бандитов или подпольную лабораторию, где карбонарии в масках делают взрывчатку и готовят вооруженное восстание. Надежда Мандельштам. Надежда против надежды В один из мартовских вечеров 1980 года, во вторник, они явились, чтобы арестовать издателя Мирослава Хоецкого – уже в сорок третий раз. Александр Солженицын называл такой момент «ночным звонком» – когда агенты госбезопасности появляются у твоей двери после наступления темноты. Нагло шаркая по полу нечищеными сапогами, они объявляют, что у них есть приказ тебя задержать. Эти люди – настоящие мастера своего дела, профессионалы в области арестов. По миллионам случаев, подобных твоему, они отлично знают, что вечер дома – это время и место, когда человек меньше всего готов к сопротивлению. В лучшем случае он успевает испуганно пролепетать: «Я? За что?» Но агенты хранят молчание. И вот ты в панике дрожащими руками хватаешь какие-то вещи, собираясь в неизвестность, и уже через несколько минут идешь к стоящей на улице машине, с запоздалым ужасом осознавая, что так и не успел даже попрощаться. «Каждый из нас – центр Вселенной, – писал Солженицын в ”Архипелаге ГУЛАГ”. – И эта Вселенная разбивается вдребезги, когда тебе шипят: ”Вы арестованы”». Хоецкому (произносится как Хо́й-е́т-ский) тогда было тридцать лет. Высокий, с густой гривой рыжевато-каштановых волос и пронзительным взглядом голубых глаз, он, по словам одного польского писателя, напоминал Христа – «только более смелого». Как и его родители, герои войны, он был полон патриотического стремления бороться со злом. Он жил со своей молодой семьей в квартире на третьем этаже в районе Жолибож – рабочем пригороде на севере Варшавы. В тот вечер, когда раздался стук в дверь, Хоецкий готовил ужин для маленького сына и беседовал со своим тестем Яцеком. Снаружи стояли трое: местный милиционер в сапогах и серой форме и двое в штатском из Службы безопасности (СБ) [11] – польского аналога КГБ. Они предъявили свои удостоверения и приказали ему собираться. Никаких объяснений не последовало. Он успел лишь успокоить плачущего сына, взять зубную щетку и пачку сигарет и шепнуть на ухо Яцеку: «Думаю, на этот раз надолго». Затем на его запястьях защелкнули наручники и повели к милицейскому «фиату», ожидавшему внизу на улице. Было 25 марта, но воздух все еще был колючим от зимнего холода. Весь день над городом нависало низкое свинцовое небо, с которого время от времени срывались редкие снежинки, сверкавшие в лучах фар «фиата». Автомобиль направился на юг по Столичной улице, где уныло позвякивали трамваи, миновал площадь Парижской коммуны и свернул в сторону тех зловещих мест, где во время войны располагалось еврейское гетто. Варшава – город с трагической судьбой, место замученных героев. Какие только драмы не разыгрывались на этих на этих пропитанных кровью улицах! Вот Умшлагплац – перевалочный пункт в гетто, куда эсэсовцы сгоняли еврейских мужчин, женщин и детей перед тем, как погрузить их в товарные вагоны и отправить в лагерь смерти Треблинка. А вон там – Старый город, кропотливо восстановленный по фотографиям из руин разрушенных гитлеровцами кварталов [12] . Впереди показалось самое высокое здание города, на обветшавшем фасаде которого до сих пор виднелось прежнее название: «Дворец культуры и науки имени И.В. Сталина». Неподалеку возвышался памятник Феликсу Дзержинскому – основателю советской Службы безопасности под названием ЧК (Чрезвычайная комиссия), ответственному за убийства и депортацию сотен тысяч своих соотечественников. Не доезжая пары сотен метров до памятника, «фиат» свернул во двор городского отделения милиции – КСМО [13] . Хоецкого отвели в битком набитую арестованными подземную камеру, где он провел бессонную ночь. Утром его доставили в кабинет прокурора Анны Детке. Детке сидела за столом и что-то сосредоточенно печатала на машинке. Наконец она вытащила лист бумаги и протянула его Хоецкому на подпись. В документе говорилось, что он заключен под стражу на три месяца за хищение государственной собственности, совершенное в сговоре с тремя сообщниками, а точнее – за кражу копировального аппарата стоимостью около пятидесяти долларов. Это преступление квалифицировалось как «нанесение серьезного ущерба Польской Народной Республике». Хоецкий возмутился. Он принялся утверждать, что не похищал никакой копировальной машины и знать не знает двоих из трех упомянутых прокурором сообщников. Какие могут быть против него доказательства? – Здесь вопросы задаю я, – резко оборвала его Детке. – Вы хотите что-то сказать по сути дела? Сказать ему было нечего. * * * За последние пять лет издатель успел привыкнуть к преследованиям, нападениям и арестам. Порой агенты Службы безопасности действовали с откровенной жестокостью. Однажды они схватили Хоецкого прямо на улице и принялись избивать ногами. В другой раз профессиональные громилы подстерегли его прямо в здании суда, ударили по голове и спустили с лестницы. После этого его лицо несколько недель оставалось одним сплошным синяком. Преследования коснулись и семьи Хоецкого – его детей пытались исключить из детского сада. Под удар попала и его карьера ученого: его уволили с работы в Институте ядерных исследований и внесли в черный список. Спецслужбы вели круглосуточное наблюдение за его квартирой, таскали на допросы его друзей и знакомых, пытаясь завербовать их в качестве осведомителей. Они прослушивали его телефонные разговоры и засылали своих агентов, чтобы втереться в доверие. Однако самым жестким методом борьбы с диссидентами был арест. У них было право задержать человека на двое суток без ордера, и они этим правом постоянно пользовались. Его освобождали из-под стражи, давали перейти улицу, а потом снова задерживали на другой стороне. В среднем, как подсчитал сам Хоецкий, он проводил в камере по одному дню в неделю. Теперь же его везли в тюрьму Мокотув – обитель ужаса, не уступающую печально известной московской Лубянке. Эта крепость с высокими стенами, обнесенными колючей проволокой, была одной из немногих построек, уцелевших после того, как Варшава была почти полностью разрушена в 1944 году. Тюрьма сохранилась в целости и сохранности, и коммунисты немедленно начали использовать ее по прямому назначению. Мокотув стал еще одним символом российской оккупации: сюда десятилетиями свозили польских борцов за свободу и подвергали их допросам и пыткам по отработанной советской методике [14] . Хоецкий вошел в тюрьму через центральные ворота с караульной вышкой наверху, окруженной колючей проволокой. Его заставили переодеться, сдать свою одежду и личные вещи, выдали миску, ложку и вилку, после чего повели по сводчатому кирпичному коридору в мрачную глубину тюрьмы. Здесь слышались хлопанье дверей и звяканье ключей, а воздух был пропитан запахом страха, мужского пота и сырости. Каждый тюремный блок представлял собой открытое пространство с рядами камер на нескольких ярусах, поднимавшихся до самой крыши. Блоки соединялись металлическими лестницами, над которыми были натянуты защитные сетки, призванные помешать так называемым «прыгунам» – заключенным, решившим свести счеты с жизнью. Спустя годы исследователи обнаружат здесь сотни скелетов, захороненных прямо на территории тюрьмы. Одни заключенные были убиты традиционным способом НКВД – пулей в затылок, а другие были повешены – либо прямо в тюремном дворе, либо (в особых случаях) в подвале, чтобы скрыть казнь от глаз других узников. Священник, принимавший последнюю исповедь у осужденных, работал на Службу безопасности [15] . На многих найденных останках видны следы жестоких пыток. Среди методов, применявшихся польской Службой безопасности, особенно популярными были вырывание ногтей и использование «височных винтов», которые медленно сдавливали череп жертвы. Также здесь использовали и так называемые «американские наручники», которые пережимали кровоток в руках заключенного, из-за чего на них лопалась кожа. Заключенных часто помещали в соседние камеры, чтобы душераздирающие крики одного из них побуждали второго к признанию. Хоецкого отвели в блок III – крыло, в котором содержались политические заключенные и так называемые «глотатели». В польских тюрьмах заключенные часто засовывали себе в горло ручки от ведер, сварочные прутья или другие предметы, которые можно было обнаружить на рентгеновском снимке – так можно было попасть в больницу. Однако тюремное руководство быстро раскусило эту уловку и распорядилось держать «глотателей» в камере до тех пор, пока проглоченный инородный предмет не начинал представлять угрозу для внутренних органов. Хоецкий и раньше бывал в этом блоке: первый раз он попал сюда за «дискредитацию Польской Народной Республики», а второй – за «организацию преступной группы с целью распространения запрещенной литературы». По крайней мере, тогда он знал, за что его задержали. Его поместили в камеру № 13 на втором уровне. Это была пустая комната с голыми стенами, четырьмя двухъярусными кроватями, умывальником и зарешеченным окошком с обледеневшим стеклом. Здесь уже находились двое мужчин, обоим где-то под сорок, которые вот уже два месяца ютились в этом тесном помещении. Хоецкий устроился на свободной железной койке. Дни тянулись медленно: он обсуждал с сокамерниками политику, играл с ними в шахматы, фигуры для которых они слепили из грубого черного тюремного хлеба, – и все это время пытался добиться своего освобождения. Адвоката ему не предоставили. Ему даже не выдали копию обвинительного заключения. Когда он спросил у тюремного надзирателя, как можно обжаловать предъявленные обвинения, тот посоветовал поискать информацию в библиотеке. Узнав об этом, сокамерники Хоецкого расхохотались: библиотека уже несколько месяцев как была закрыта. Тогда он попытался выяснить, как можно получить доступ к юридической литературе. Один из охранников предложил ему обратиться к надзирателю. Так замкнулся кафкианский круг польского правосудия. На Пасху, после десяти дней заключения без вызова в суд и без права связаться с семьей, Хоецкий решил прибегнуть к последнему средству, которое еще оставалось у бесправных узников всего мира, – объявил голодовку. Он написал прокурору Детке письмо, в котором уведомил, что отказывается от еды до тех пор, пока она не объяснит ему суть предъявленных обвинений или не освободит его из-под стражи. На следующий день его вызвали к надзирателю. На этот раз в кабинете его ждал еще один человек – начальник тюрьмы собственной персоной. – Решил подурачиться, Хоецкий? – с ухмылкой спросил начальник. – Советую прекратить эти детские игры. Неужели ты думаешь, что это что-то изменит? Власти передали тебя в наши руки, поручили нам о тебе позаботиться. Поэтому приказываю прекратить голодовку! – Ни за что! – Тогда мне придется тебя наказать. – Что ж, воля ваша. – За неподчинение начальству, нарушение порядка в местах заключения и поведение, противоречащее установленным правилам, назначаю тебе 14 суток одиночного заключения. – Спасибо, – ответил Хоецкий. * * * Одиночка в Мокотуве представляла собой карцер, который на тюремном сленге назывался kabaryna («кабарина», он же «жесткая койка»). Хоецкий уже бывал там раньше и знал, насколько это тяжелое испытание. Комната была около метра шириной и лишь на несколько сантиметров длиннее деревянных нар, на которых заключенному приходилось лежать на голых досках. Постельные принадлежности состояли из тонкого одеяла, которое выдавалось только на ночь и совершенно не спасало от варшавской зимы. Спать там было невозможно в любое время суток, а сама камера была настолько тесной, что в ней едва хватало места, чтобы стоять, не говоря уже о каких-либо физических упражнениях. Заключенных здесь могли держать до двух недель. Однако Хоецкий никогда раньше не слышал, чтобы голодовщика отправляли в кабарину. Пока же его вернули в общую камеру, где он продолжал голодовку и ждал своей участи. Каждый день ему разрешалось по тридцать минут гулять с сокамерниками по небольшой клетке на открытом воздухе. Он поднимал взгляд на клочок неба между высокими бетонными стенами и чувствовал, как иссякают его жизненные силы. Из прокуратуры по-прежнему не было никаких новостей о его деле. На восьмой день голодовки Хоецкого отвели к врачу. Медицинские работники в советских тюрьмах в лучшем случае пренебрегали клятвой Гиппократа, а в худшем – активно содействовали пыткам. Как писал Солженицын: Избитый заключенный приходит в себя на полу и слышит голос врача: «Можете продолжать, пульс в норме». После пяти дней и ночей, проведенных в карцере, врач осматривает замерзшее голое тело и говорит: «Можете продолжать». Если заключенного забивают до смерти, он подписывает свидетельство о смерти: «Цирроз печени» или «Ишемическая болезнь сердца». Кто ведет себя иначе – в тюрьме не задерживается [16] . Доктор обнаружил, что Хоецкий потерял около восьми килограммов. Намерен ли он продолжать голодовку? Да. Ну что ж, тогда его будут кормить принудительно. В тот же день после обеда его перевели, но не в кабарину, а в другую камеру, точь-в-точь такую же, как прежняя. Днем он находился здесь один, а на ночь к нему приставляли надзирателя, чтобы тот следил за тем, чтобы заключенный не попытался покончить с собой. Его снова обыскали и отобрали немногие оставшиеся вещи, включая драгоценные сигареты. Оставили только партийную пропагандистскую газету «Трибуна Люду» (Trybuna Ludu), которую приносили каждый вечер, ручку и немного бумаги. Хотя Хоецкий едва держался на ногах, он решил, что должен писать, чтобы заставлять себя думать. Сначала он писал друзьям и родственникам, но когда понял, что его письма не пропустит тюремная цензура, начал вести дневник. Мелким сжатым почерком он записывал свои мысли на клочках бумаги, которые надеялся когда-нибудь тайком вынести наружу. «Чтобы окончательно не отупеть, – начал он, – чтобы заставить свой разум работать, я начинаю писать этот текст, понятия не имея, о чем пойдет речь, без какого-либо наброска, плана, без какой-либо идеи, кроме желания описать то, что я здесь переживаю и что еще переживу». Он обнаружил, что писательство помогает пережить одиночество, голод и изматывающее ожидание того момента, когда дверь камеры распахнется и охранник скажет, что он свободен. «Когда тебя забирают, ты никогда не знаешь, на девять дней это или на девять лет, – сказал ему однажды друг Яцек Курон. – В этом их сила». На следующий день (шли уже девятые сутки его голодовки) около полудня дверь наконец открылась, и в камеру вошли врач с медсестрой в сопровождении тюремных охранников. Они принесли с собой толстую резиновую трубку с воронкой на одном конце и кастрюльку, полную сладкой жирной каши. Ему велели сесть на табурет и открыть рот пошире. В начале голодовки Хоецкий представлял себе этот момент и думал, что сможет сопротивляться. Годами он стойко противостоял угнетателям. Каждый раз, когда они его избивали, он поднимался, отряхивался и говорил себе, что это лишь доказательство того, что его дело правое. Теперь же он чувствовал себя сломленным. Его тело ослабло, но сильнее всего он ощущал эту слабость в голове. Никогда в жизни он не испытывал такого глубокого отчаяния, как в тот момент. Он осознал, что у него не хватит духу сказать «нет». Он даже не мог поднять руку в знак протеста. Он открыл рот. Доктор ввел зонд и стал проталкивать его все глубже и глубже. Трубка царапала пищевод и вызывала рвотные позывы. Затем медсестра начала вливать внутрь приторную смесь, которая стекала из воронки вниз, прямо в измученный голодовкой желудок. Он почувствовал, как впервые за последние пятнадцать или двадцать лет у него защипало в глазах. От чувства беспомощности, ярости и отвращения по лицу потекли слезы. Когда еда закончилась, врач плавным движением вытащил трубку, и они с медсестрой ушли, не проронив ни слова. Хоецкий, спотыкаясь, доковылял до туалета, и его вырвало. Затем он рухнул на кровать и пролежал так какое-то время. Не успел он прийти в себя, как вернулись охранники и заставили его подняться на три лестничных пролета вверх в комнату для допросов, где его уже ждал лейтенант Чернышевский, старый знакомый из КСМО. – Как самочувствие? – спросил Чернышевский. – Плохо. Увидев, в каком состоянии находится стоящий перед ним заключенный, даже милиционер на мгновение ощутил что-то похожее на сочувствие. – Вам что-нибудь известно о типографии на улице Реймонта? Хоецкий ничего не ответил. – Имеется ли у вас книга Яна Новака «Курьер из Варшавы»? Если да, то где, когда и как вы ее раздобыли и что вас связывает с ее автором? Чернышевский задал еще шесть или семь вопросов в таком же духе. Все они касались издания нелегальной литературы. На каждый вопрос Хоецкий отвечал одно и то же: пока он не узнает, какие доказательства против него имеются, и пока он не получит полного обоснования обвинения, им не о чем говорить. Поняв, что продолжать допрос бессмысленно, Чернышевский решил его закончить. Он предложил заключенному сигарету, от которой тот не отказался. Затем охранники отвели Хоецкого обратно в камеру. Разумеется, он прекрасно знал о запрещенной книге Новака. Они только что ее напечатали. Как он потом рассказывал, это была одна из лучших книг, которые им когда-либо доводилось издавать. * * * Хоецкий не планировал заниматься издательской деятельностью. По образованию он был физиком-ядерщиком и, по сравнению с некоторыми из его студенческих друзей, даже не был особо начитанным. Но издательское дело оказалось лучшим способом сопротивления, а сопротивление, в каком-то смысле, было семейным делом Хоецких. Его мать, Мария, была настоящей героиней войны. В 1939 году, когда немцы вторглись в Польшу, ей было всего двенадцать лет. Тем не менее она взяла себе псевдоним «Кама» [17] – в честь литературного персонажа, обладавшего несгибаемым характером, – и присоединилась к партизанам Армии Крайовой. Еще подростком она попала в скаутский (харцерский) батальон «Парасоль» (Parasol, польск. «зонтик»), который приводил в исполнение смертные приговоры, вынесенные польским подпольным судом офицерам гестапо и высокопоставленным чиновникам нацистской Германии. Ее обучили обращению с оружием и взрывчаткой и выполнению разведывательных заданий. Однажды февральским утром 1944 года ее команда совершила дерзкий акт возмездия, застрелив средь бела дня известного своей жестокостью начальника оккупационной полиции СС Франца Кучеру. В отместку немцы расстреляли сотни поляков, но смерть Кучеры позволила спасти многих других людей от неминуемой гибели без суда и следствия [18] . В августе того же года Мария приняла участие в Варшавском восстании [19] . Это была изначально обреченная на провал попытка поляков изгнать немцев и провозгласить независимость до прихода Красной армии. Она передавала донесения и выводила группы раненых в безопасное место через городскую систему канализации, в то время как наверху на улицах стрекотали пулеметы и гремели взрывы. Немногие государства пострадали от войны так же сильно, как Польша. Количество беззащитных людей, истребленных немцами, было сопоставимо с населением Швейцарии: каждый пятый житель страны стал жертвой нацистского режима, включая 90 процентов из 3,3 миллиона польских евреев. После освобождения Варшавы советскими войсками в город вместе с армейскими подразделениями прибыли сотрудники НКВД. Они занялись установлением нового государственного порядка и формированием органов власти, ориентированных на сотрудничество с СССР. Для многих поляков переход от оккупации к послевоенной реальности оказался непростым: разрушенная страна нуждалась в восстановлении, а политическая система переживала глубокие изменения. После войны Мария вышла замуж за Ежи Хоецкого – тоже ветерана Армии Крайовой. Мирослав был старшим из их двоих детей. Он появился на свет 1 сентября 1949 года, ровно через десять лет после гитлеровского вторжения. Когда Миреку было три года, их дом снесли, чтобы освободить место для «подарка» Сталина полякам – Дворца культуры и науки. Это массивное неуклюжее сооружение в стиле сталинского ампира возвышалось над Варшавой и было видно из любой ее точки. Вскоре громоздкая высотка превратилась в самое ненавистное здание в городе и стала мишенью для многочисленных шуток и анекдотов: – Почему с крыши Дворца культуры открывается самый лучший вид на Варшаву? – Потому что это единственное место, откуда не видно Дворец культуры [20] . Когда Мирек был маленьким, он никому не рассказывал о том, чем занимались его родители во время войны, – это было слишком опасно. Коммунистическая пропаганда изображала Армию Крайову как детище капиталистического Запада. Как гласил один из партийных лозунгов, это была «брызжущая ядовитой слюной гадина реакционных сил». А еще она считалась «врагом государства» [21] . Даже когда друзей его семьи отправляли в тюрьмы, где им ломали руки и ноги, учителя в школе Мирека, где на стенах висели портреты «дядюшки Иосифа», внушали ученикам, что именно Советы были спасителями и защитниками Польши. Возможно, именно поэтому Мирек так часто попадал в неприятности. Его дважды исключали из школы. Первый раз его отчислили за то, что он опоздал на урок и тем самым разозлил учительницу русского языка, которая была главой школьной партийной организации. Когда она спросила, как связаться с его родителями, чтобы пожаловаться на его поведение, он дал их номер телефона и сказал, что нужно спросить «пана Казимежа из рыбного отдела». Его отца на самом деле звали Ежи, и ни в каком рыбном отделе он, конечно же, не работал. В середине 1960-х годов Мирек был зачислен в варшавскую среднюю школу № 7 – по польским меркам весьма либеральное учебное заведение. Здесь он познакомился с товарищами, впоследствии примкнувшими к борьбе против коммунистического режима. Среди них была его классная руководительница Кристина Старчевская, которую позже уволили с работы с загадочной формулировкой: «воспитание молодежи в духе фидеизма» [22] . Тем временем в Варшаву стали регулярно поступать с Запада запрещенные книги на польском языке. Среди них были произведения Джорджа Оруэлла и Ханны Арендт, а также знаменитый польский литературный журнал «Культура», который издавала в Париже группа эмигрантов. Старчевская познакомила Хоецкого с этими нелегальными изданиями, тем самым направив его по пути, который в конечном итоге привел его к активной деятельности в самиздате. «Она пробудила во мне интерес к книгам, – вспоминал он позже. – Она заставила меня читать». Старчевская не могла открыто показывать эти книги своим ученикам в школе: слишком велик был риск попасться властям. Однажды сотрудники госбезопасности даже пригрозили групповым изнасилованием ее дочери, если она не согласится с ними сотрудничать. Тем не менее, Старчевская продолжала рассказывать своим ученикам об этой литературе и советовала искать ее самостоятельно. Для Мирека найти такие книги не составляло особого труда, поскольку его родители были связаны с диссидентскими интеллектуальными кругами, где подобные издания ходили по рукам, часто завернутые для маскировки в партийные газеты. На чтение давалось совсем мало времени – книги нужно было передавать другим читателям. Но даже тех фрагментов, которые ему удавалось прочитать, часто за одну ночь, было достаточно для того, чтобы посеять в душе юноши семена инакомыслия. «Они помогли нам поверить в то, что где-то в мире существует свободная культура», – вспоминал он. * * * «ВОЙНА – ЭТО МИР, СВОБОДА – ЭТО РАБСТВО, НЕЗНАНИЕ – СИЛА». Эти три партийных лозунга «двоемыслия» были начертаны на здании Министерства правды, которое возвышается над Лондоном в антиутопическом романе Оруэлла «1984». Название министерства звучит иронично, поскольку его цель – не защищать правду, а искажать ее, редактируя историю в угоду текущим нуждам партии и ее лидера – Большого Брата, ибо «кто контролирует прошлое, тот контролирует будущее; кто контролирует настоящее, тот контролирует прошлое». Герой Оруэлла Уинстон Смит приходит сюда каждый день, чтобы заниматься фальсификацией публичной информации. Он переписывает отчеты о произнесенных речах и официальные прогнозы выпуска потребительских товаров, а также вымарывает из истории имена политиков, попавших в немилость. Завершив свою работу, он заметает следы, выбрасывая инструкции в мусоропровод под названием «гнездо памяти», где поток теплого воздуха уносит бумаги к огромным топкам, спрятанным в утробе здания. В каждой стране Восточного блока существовало собственное Министерство правды, созданное по образу и подобию московского Главлита – Главного управления по делам литературы и издательств. Однако в Польше система идеологического контроля была одной из самых изощренных в мире. «Главное управление по контролю за печатью, зрелищами и публичными выступлениями» занимало почти весь квартал на улице Мыся в Варшаве, напротив здания ЦК партии в центре города. Здесь государственные цензоры под надзором Политбюро работали над тем, чтобы мысли граждан соответствовали целям и установкам партии. Главное управление вникало во все аспекты жизни простых поляков. Его подразделения существовали в каждом городе и регионе, а сотрудники работали на всех теле– и радиостанциях, на киностудиях, в театрах и издательствах. Каждая пишущая машинка в Польше подлежала обязательной регистрации, доступ к копировальным аппаратам был строго ограничен, и даже для покупки пачки бумаги требовалось специальное разрешение. Для изготовления визитных карточек, печатей и штампов, нотных тетрадей или театральных программок необходимо было получить одобрение цензора. Главное управление не просто вычеркивало неудобные факты и мнения, но и диктовало СМИ, какие темы освещать, под каким углом их подавать и какие формулировки использовать. В отличие от нацистов, которые превратили сожжение книг в публичный ритуал, в советской системе изъятие литературы, не соответствующей идеологическим установкам партии, держалось в тайне и происходило незаметно. Ежегодно в библиотеки и книжные магазины рассылались секретные списки запрещенных изданий. Нежелательные тексты уничтожались тайно, а внесенные цензорами правки должны были создать у читателя иллюзию того, что измененный текст является подлинным отражением взглядов автора [23] . Писателей, которые пытались протестовать против правок, заставляли замолчать. Сам факт существования цензуры тоже подвергался цензуре: инструкции для сотрудников Главного управления рассылались по стране в зашифрованном виде и хранились под замком до момента их исполнения. Любые упоминания о цензуре были запрещены. В период сталинского террора, который пришелся на конец 1940-х – начало 1950-х годов, целые пласты довоенной литературы были уничтожены в попытке стереть досоветское прошлое. В списке запрещенных публикаций за 1951 год значилось 2482 наименования, среди которых 238 произведений «устаревшей» общественно-политической литературы и 562 книги для детей. Чаще всего запрет объяснялся идеологическими соображениями. Так, например, не допускались высказывания об СССР в негативном контексте или упоминание деятелей, которых постигла оруэлловская участь «распыления». Была уничтожена вся литература, имевшая отношение к довоенному лидеру польских националистов Юзефу Пилсудскому и многие книги на еврейскую тематику. Попала под запрет даже не имевшая явного политического подтекста западная литература вроде «Унесенных ветром» Маргарет Митчелл или детективных романов Агаты Кристи. Поскольку в этих книгах описывалась жизнь за пределами коммунистической системы, они тоже считались буржуазной пропагандой. Некоторые предписания цензоров не укладывались даже в рамки извращенной партийной логики. Например, антология сказок братьев Гримм могла быть опубликована только одним издательством, но никак не другим [24] , а книга о культивировании моркови могла быть уничтожена из-за упоминания в ней о том, что частники могут выращивать овощи вне коллективного хозяйства. Польская культура оказалась в зоне особого внимания сталинских идеологов. Стремясь к полной советизации страны, Москва методично устраняла любые проявления польской идентичности [25] . Практически незамеченными оставались произведения авторов, которые писали на эту тему, как, например, стихи поэта Чеслава Милоша [26] . Кроме того, была запрещена любая информация, способная представить Советский Союз в неблагоприятном свете. Под запретом оказались даже косвенные упоминания о секретном протоколе пакта Молотова – Риббентропа 1939 года о разграничении советской и германской сфер влияния в Восточной Европе, или о депортации в Сибирь более миллиона поляков. Это была практически вся интеллектуальная элита страны, половина которой погибла в ссылке [27] . Возможно, одной из самых трагичных историй Польши стал Катынский расстрел – массовые казни польских граждан в 1940 году. В ходе этого преступления было убито 22 тысячи польских военнопленных, в основном офицеров, полицейских и представителей интеллигенции. Это оставило глубокую рану в национальном сознании поляков, несмотря на то что до настоящего времени вопрос о виновных является предметом научных и общественных дискуссий. Из-за этих намеренно созданных пробелов польская история коммунистического периода стала напоминать описанную Куртом Воннегутом в романе «Матерь Тьма» «систему шестеренок с беспорядочно отпиленными зубьями». «Такой кривозубый мыслительный механизм, приводимый в движение стандартными или нестандартными внутренними побуждениями, вращается толчками, с диким бессмысленным скрежетом, как какие-то адские часы с кукушкой». Средства массовой информации пострадали от цензуры гораздо больше, чем остальные сферы жизни общества. Зная, что определенные темы находятся под запретом, польские журналисты просто перестали их затрагивать. В результате в национальном диалоге полностью исчезли важные для общества вопросы. Важная информация и идеи словно проваливались в оруэлловское «гнездо памяти», а вместо них партия насаждала то, что Милош называл «логократией» – властью слов, не имеющей ничего общего с действительностью. В этой системе язык искусственно искажался для продвижения марксистско-ленинского мышления и усиления коммунистической пропаганды – точь-в-точь как «новояз» в романе «1984» служил инструментом укрепления партийной идеологии. В созданной иллюзорной реальности Варшавский договор якобы защищал Польшу от вероятного нападения «ревизионистских» немецких неонацистов и «западных империалистов», хотя главная империалистическая угроза исходила с Востока [28] . Оруэлл, разумеется, включен в списки запрещенных авторов за разоблачение этих механизмов. Но когда его произведения все же попадали в Польшу, они пользовались необычайной популярностью даже среди членов партии. «1984» было «чрезвычайно трудно достать и еще опаснее хранить», – вспоминал Чеслав Милош после своего бегства на Запад в 1951 году: «…этот роман был известен только избранным членам партии. Оруэлл восхищал их своим глубоким пониманием деталей, которые были им хорошо знакомы, и использованием сатиры в духе Свифта. Подобный стиль письма был запрещен Новой верой [коммунизмом], поскольку аллегория, будучи многозначной по своей природе, выходила за рамки предписаний соцреализма и требований цензуры. Больше всего читателей поражало то, что писатель, никогда не живший в России, смог так точно понять ее общество» [29] . В странах Восточного блока Оруэлл воспринимался чуть ли не как Кассандра тоталитарного коммунизма. Как вспоминала Зофия Райнбахер, эмигрантка, которая в юности занималась контрабандой книг в Польше: «Мы жили в мире Оруэлла. Все боялись друг друга. Обстоятельства были другими, но люди вели себя именно так. Все то, о чем писал Оруэлл, сбылось. Он действительно был гением». Британский историк Тимоти Гартон-Эш, который много путешествовал по странам Восточной Европы, вспоминал: «В каждой соцстране местные жители демонстрировали мне свои потрепанные экземпляры “Скотного двора” или “1984” с одним и тем же вопросом: “Как он мог об этом знать?”» Изучая книги и авторов, которых рекомендовала ему учительница, юный Хоецкий был особенно впечатлен их языком: авторы этих книг не были ограничены рамками логократии. В частности, статьи, которые он читал в журнале «Культура», открывали ему новую, альтернативную картину мира, где Запад не был явным врагом Польши, а Москва – ее безусловным союзником. Он все яснее осознавал, что существует целенаправленная политика, направленная на то, чтобы лишить поляков доступа к их собственной истории. Вскоре после окончания школы его потрясла встреча с журналистом-диссидентом, который заявил, что борьба за независимость – долг каждого поляка. К концу 1960-х годов методы советского контроля стали менее грубыми, чем в сталинскую эпоху. Стотысячный контингент советских войск держался в тени, а по польскому телевидению изредка даже транслировали западные фильмы и передачи, в которых деликатно высмеивался социалистический быт. Но чем больше Хоецкий проводил времени с зачитанными до дыр книгами Оруэлла, Милоша и журналами «Культура», тем сильнее пробуждался в нем бунтарский дух сопротивления. Ему не хватало лишь пары политических кризисов, которые возникали в Польше с пугающей частотой. * * * 1968 год, вошедший в историю как «Год революций», ознаменовался массовыми столкновениями между демонстрантами и правоохранительными структурами, вспыхнувшими по всему миру. Это было время, когда новое поколение, вдохновленное идеями контркультуры, бросило вызов существующему порядку. Если волнения в США были вызваны войной во Вьетнаме и расовой дискриминацией, в Чехословакии – протестами против авторитарного режима, а во Франции – последствиями войны в Алжире, то в Польше поводом для массовых выступлений стала цензура. В январе власти запретили постановку в Национальном театре пьесы «Дзяды» (польск. Dziady, «деды») – классической драмы Адама Мицкевича, фигуры для польской культуры столь же значимой, как Шекспир для английской или Марк Твен для американской. В написанном 150 лет назад произведении партийное руководство якобы усмотрело антисоветские мотивы. Устроившие акцию протеста студенты Варшавского университета подверглись жесткому разгону со стороны Службы безопасности. Мирослав Хоецкий, который в то время учился в Политехническом институте, принял участие в организации марша солидарности. Позже он вспоминал о том, как студентов встретил кордон бойцов спецподразделений в защитных касках, вооруженных дубинками и щитами. По его словам, участников марша безжалостно избили дубинками. После этих событий окончательно рассеялись последние иллюзии, которые он питал по поводу подлинного статуса Польши и ее самостоятельности по отношению к Москве. Правящая партия, стремясь переключить общественное внимание с реальных причин недовольства, развернула кампанию по дискредитации еврейской общины. Хотя после войны евреев в Польше осталось не так уж много, десятки тысяч человек были вынуждены покинуть страну. Оставшиеся в Польше лидеры протеста подверглись преследованиям и были брошены в тюрьмы. Хоецкого арестовали и отчислили из Политеха, однако благодаря личным связям он смог восстановиться в институте уже в следующем году. В 1974 году он получил степень магистра и устроился на работу в Институт ядерных исследований, но спокойная карьера ученого продлилась недолго – очередной политический кризис вновь вовлек его в противостояние с режимом. Июнь 1976 года стал моментом открытого противостояния: десятки тысяч рабочих вышли на забастовку после того, как правительство объявило о резком повышении цен на продукты питания, которые контролировались государством. Власти, верные своей тактике, ответили насилием. Против забастовщиков были брошены танки, вертолеты и печально известные милицейские формирования под названием ЗОМО [30] . В подготовку этих отрядов входило избиение дубинками ростовых резиновых манекенов под крики «Гестапо!», доносившиеся из громкоговорителей. Результатом этих трагических событий стали человеческие жертвы, сотни раненых и массовые увольнения участников протеста. Хоецкий не остался в стороне и решил помочь пострадавшим и их семьям. «Это был вопрос морального выбора, – объяснил он позже. – Людей избивали за то, во что верил и я». В итоге Мирослав стал вхож в круг варшавской интеллигенции, которая начала поддерживать забастовщиков продуктами, деньгами, медицинской и юридической помощью. Так возник Комитет защиты рабочих, более известный под польской аббревиатурой КОР (Komitet Obrony Robotnik ó w, KOR). Наиболее трагические события развернулись в Радоме – городе сталелитейщиков, расположенном в сотне километров к югу от Варшавы. Здесь бойцы ЗОМО пустили в ход обмотанные колючей проволокой резиновые дубинки длиной 75 сантиметров, которыми методично избивали всех, кто попадался под руку. Самые жестокие издевательства происходили в отделениях милиции: протестующих приковывали к батареям, после чего пьяные милиционеры избивали их до потери сознания. Один из пострадавших рассказывал, что его били пять дней подряд; другой вспоминал, как очнулся после избиения со сломанным носом и выбитыми зубами; третий стал свидетелем избиения беременной женщины. Силовики развлекались тем, что заставляли задержанных проходить по «тропе здоровья» – сорокаметровому коридору между двумя рядами милиционеров, которые соревновались между собой в том, кто нанесет арестантам больше повреждений дубинкой, кулаками или ботинками. Хоецкий, координировавший деятельность KOR в Радоме, быстро стал одной из главных мишеней для псов режима. Многократные аресты, унижения и побои стали частью его жизни. Однако, как бы ни свирепствовали милиционеры, он черпал силы из воспоминаний о том, через что прошло поколение его родителей. «Я считал, что, если меня всего лишь избивают, а не пытают – значит, мне еще повезло», – вспоминал он впоследствии. События 1976 года кардинально изменили мировоззрение группы молодых интеллектуалов – из вчерашних студентов они превратились в непримиримых активистов оппозиции. Вскоре молодые люди поняли, что им нужна своя независимая пресса. Все официальные СМИ полностью контролировало Главное управление по делам печати, однако активисты нашли способ обойти цензуру. Первые подпольные издания представляли собой листовки, напечатанные на пишущих машинках группой единомышленников. Здесь действовал принцип «снежного кома»: каждый, кто получал листовку KOR, должен был сделать ее копию и распространить оба экземпляра. Такая диссидентская «пирамида» позволяла создать разветвленную сеть распространителей, но работала она медленно и неэффективно. В начале 1977 года Хоецкий раздобыл гектограф – аппарат для трафаретной печати, похожий на устройства, которые широко использовались в западных учебных заведениях для тиражирования методических материалов. Организовав подпольную типографию на квартире одного из соратников, активисты смогли за один присест напечатать почти пятьсот экземпляров небольшой брошюры. Весной того же года Хоецкий уехал из Радома и полностью сосредоточился на издательской деятельности. Хотя он не был единственным пионером, стоявшим у истоков нелегальной печати, созданное им «Независимое издательство NOWa» стало крупнейшим и самым влиятельным проектом польского самиздата. Миссия NOWa (произносится как нов-а) заключалась в том, чтобы «вытащить общество из состояния апатии, в которое его загнало всепроникающее присутствие Коммунистической партии и ее монополия на власть». Хоецкий собрал вокруг себя целую команду печатников, поставщиков и распространителей, а редакционную коллегию возглавил его школьный товарищ из варшавской средней школы № 7 – Адам Михник. Печатали как могли: иногда выпускали печатные издания в нескольких нелегальных типографиях, существовавших в Польше. В других случаях удавалось привлечь к работе сотрудников государственных типографий или даже тех, кто сотрудничал с ними за границей. Подпольные издательства сталкивались с колоссальными трудностями, поскольку им приходилось противостоять огромным ресурсам могущественного полицейского государства. Их оборудование и материалы регулярно конфисковывали, а печатников арестовывали и избивали. Однако Хоецкий обладал незаурядным даром конспирации, и каким-то чудом NOWa продолжала работать. Он стал настоящим народным героем, которого поляки чествовали за его, казалось бы, невероятные достижения. Как выразился один польский эмигрант: «В стране, которая была так плотно и герметично закрыта от мира, оказывается, что кто-то все еще печатает книги, и каждый экземпляр читабелен. Это невероятно! Абсолютный феномен. Как ему удалось это сделать?» С самого начала NOWa позиционировало себя как инструмент сохранения того, что известный польский историк Ян Юзеф Липский охарактеризовал как «постоянно угнетаемая польская культура». Уже к декабрю 1977 года им удалось выпустить ограниченным тиражом шесть нецензурированных книг польских авторов, находившихся в черных списках. Параллельно велась работа по переизданию эмигрантской литературы: польскоязычных изданий «Скотного двора» и «1984» Оруэлла, поэтических сборников Милоша, «Одного дня из жизни Ивана Денисовича» Солженицына, а также книги «Советский блок: Единство и конфликт» Збигнева Бжезинского, занимавшего пост советника по национальной безопасности США. Источником текстов служили контрабандные экземпляры, которые нелегально доставляли из-за рубежа. К 1980 году NOWa выпустила около сотни наименований печатных изданий – начиная с номеров оппозиционных литературных альманахов Zapis («Запись») и Puls («Пульс») и заканчивая великими романами и мемуарами будущих нобелевских лауреатов, таких как Гюнтер Грасс. Подпольное издательство стало настолько успешным, что вслед за ним возникли другие. «NOWa проложила путь», – констатировал Липский. Хотя все публикации издательства в той или иной мере подрывали идеологические устои режима, наиболее значительный урон системе цензуры был нанесен после получения доступа к секретным документам самого́ Главного управления по делам печати. В феврале 1977 года молодой польский госслужащий Томаш Стшижевский пересек границу Швеции с уникальным грузом – семьюстами страницами секретных материалов, прикрепленных в водонепроницаемой упаковке к его спине и ногам. Почти два года он тайно выносил эти бумаги по листу из краковского отделения Главного управления по контролю за печатью, где он работал, в надежде поделиться ими со всем миром. Эта утечка, ставшая крупнейшим разоблачением деятельности цензурных органов в истории коммунистической Польши, включала в том числе 70 страниц из так называемой «Черной книги» – свода инструкций для пропагандистов, содержавшего директивы по сокрытию фактов коррупции, насилия и профессиональной несостоятельности представителей власти. Вот лишь некоторые из тех вещей, о которых полякам не разрешалось знать, согласно обнародованным Стшижевским документам: Химические вещества, используемые в промышленности и сельском хозяйстве, представляют прямую угрозу для жизни людей. При аварии на шахте в Катовице погибли четыре шахтера. Герметики, которые использовали при установке окон в одной из школ Гданьска, были настолько токсичны, что занятия пришлось прекратить. В Польше существует огромная и постоянно растущая проблема алкоголизма. Польша продолжала экспортировать мясо в СССР, несмотря на его серьезный дефицит в самой стране. Бывший союзник СССР, правитель Уганды Иди Амин, планировал установить памятник Гитлеру. Документы Стшижевского не только были опубликованы на Западе, но и были доставлены в Варшаву к Хоецкому. Тот отобрал из них «самое вкусное» и размножил на копировальной машине, которую ему передали через связного из американского посольства. Хотя поляки и без того догадывались, что власти им врут, особенно когда речь шла об обещанном партийными лидерами пресловутом «экономическом чуде», обнародованные документы, как писала лондонская газета The Times, «продемонстрировали исключительную степень тотального контроля». Главное управление цензуры регламентировало мельчайшие детали, вплоть до обязательного использования шрифта красного цвета в официальном наименовании празднования годовщины победы во Второй мировой войне: «30-летие Победы над фашизмом». Польский эмигрант Лео Лабедзь в колонке для The Times точно подметил, что цензура в тоталитарных странах напоминала сказку «Голый король»: всем нужно было восхвалять несуществующие роскошные одежды монарха. Однако, подчеркивал он, в Польше эти чары «утратили большую часть своей силы». Родители Хоецкого – представители военного поколения – боролись за независимость Польши с оружием в руках, ежедневно рискуя жизнью. Мирек, вдохновленный нелегальной литературой, с которой он познакомился в юности, продолжил борьбу с помощью книг и издательского дела. Порой его отец, Ежи, начинал сомневаться в эффективности такой тактики. – Мирек, ты правда думаешь, что сможешь свалить коммунистическую систему своими книжонками? – спрашивал он. – Думаешь, несколько напечатанных слов способны что-то изменить? Хоецкий-младший отвечал ему вопросом на вопрос: – По-твоему, было бы лучше, если бы я кого-нибудь застрелил? Наши друзья на Юге [31] И наступило время, когда никто не осмеливается говорить в открытую, когда повсюду рыщут свирепые псы и когда твои товарищи сознаются в ужасающих преступлениях и их рвут на части на твоих глазах. Джордж Оруэлл. Скотный двор Для сторонников жесткой линии, как на Востоке, так и на Западе, Вторая мировая война была лишь отвлекающим маневром. Теперь, когда она закончилась, они могли приступить к настоящей войне, которая началась с большевистской революции 1917 года и продолжается под разными флагами и личинами до сих пор. Джон Ле Карре. Шпион, пришедший с холода История книжной программы ЦРУ берет свое начало в августе 1951 года. В один из жарких летних дней из штаб-квартиры радиостанции «Свободная Европа» [32] в Мюнхене выехала внушительная автоколонна. Она состояла из одиннадцати больших грузовиков, двух автобусов, полудюжины легковых автомобилей, передвижной радиостанции и нескольких такси. Вся эта длинная вереница машин направлялась в баварскую глубинку. Проехав около 270 километров, колонна остановилась в условленном месте близ Тиршенройта – небольшого городка на западе Германии. Из машин начала выгружаться группа сотрудников разведслужбы в количестве 71 человека. Вскоре на этом небольшом участке западногерманской земли развернулась бурная деятельность. Вооруженные охранники заняли позиции по периметру, обеспечивая безопасность операции. Техники запустили генераторы, наполнив окрестности гулом, и включили осветительные установки, залив поляну светом прожекторов. Тем временем транспортная команда начала выгружать из кузовов ящики с газовыми баллонами, пачками листовок и разнокалиберными воздушными шарами. Рабочие подключали манометры, шланги, проверяли водородные форсунки и готовили оборудование к запуску. Первым делом были запущены так называемые «подушки» – гигантские полиэтиленовые мешки, на каждом из которых красовалась написанное по-чешски слово Svoboda. Эти шары специально делали проницаемыми: через некоторое время после запуска они теряли подъемную силу и медленно опускались на землю. Каждую «подушку» нагружали необходимым количеством листовок, потом взвешивали, чтобы убедиться, что она сможет подняться в воздух, и выпускали в теплую немецкую ночь. Следом запускали «гуми» – воздушные шары, сделанные из резины. Они должны были подняться в верхние слои атмосферы, а затем взорваться на высоте около девяти километров, где воздух особенно разрежен. Место для запуска выбрали не случайно: оно находилось всего в 16 километрах от «железного занавеса» и точно к западу от Праги. По расчетам метеорологов, на высоте 5,5 километров ветер дул строго на восток со скоростью 80 километров в час. Прогноз оказался точным, и на рассвете небо на востоке напоминало кадры из фантастического фильма: над горизонтом медленно плыли три тысячи воздушных шаров, направлявшихся в сторону Чехословакии. Совсем скоро на страны Восточного блока дождем посыплются листовки – всего четыре миллиона. Каждая из них будет содержать сообщение: ОБРАЩЕНИЕ К НАРОДУ ЧЕХОСЛОВАКИИ ПОДУЛ СВЕЖИЙ ВЕТЕР ЗАБРЕЗЖИЛА НОВАЯ НАДЕЖДА Друзья Свободы из-за рубежа нашли новый способ связаться с вами. Они знают, что вы тоже стремитесь к свободе. Операция под кодовым названием «Вольный ветер» (англ. Winds of Freedom) была задумана Комитетом Свободной Европы (КСЕ) – особым подразделением ЦРУ по ведению психологической войны, созданным в 1949 году. Его задачей была борьба с последствиями того, что Вашингтон называл «коварной подрывной деятельностью» КГБ по распространению вируса коммунизма. Комитет был основан сразу после войны для вовлечения в эту борьбу перебравшихся на Запад политических беженцев из Восточной Европы. У этих людей было огромное желание вернуть своим странам свободу, но не было ни денег, ни ресурсов. На первых порах комитет добился большого успеха в области радиовещания. «Радио Свободная Европа», [33] впервые вышедшее в эфир в 1950 году, ориентировалось на так называемые «порабощенные народы» – Болгарию, Чехословакию, Венгрию, Польшу и Румынию – передавая информационные бюллетени и новостные сводки на их родных языках. Основанное тремя годами позже «Радио Свобода» [34] было нацелено на аудиторию в России и союзных республиках СССР. Финансирование этих радиостанций ЦРУ тщательно скрывалось за кампанией по сбору средств «Крестовый поход за свободу», лицом которой стал молодой Рональд Рейган. Эти станции стали мощным инструментом пропаганды, но у радиоэфира было одно слабое место – его можно было глушить. Поэтому Комитет начал искать альтернативные способы доставки своих сообщений. В период между 1951 и 1956 годами было запущено более полумиллиона воздушных шаров, сбросивших на территорию стран Восточного блока триста миллионов листовок и плакатов, изготовленных издательским отделом Комитета Свободной Европы – Free Europe Press (Свободная европейская пресса). В ходе одной из последних операций, которая проводилась с февраля по май 1955 года, было отправлено 260 тысяч экземпляров политической сатиры Джорджа Оруэлла «Скотный двор», специально напечатанных на тонкой легкой бумаге. Запуски воздушных шаров приводили коммунистов в ярость – чего, собственно, и добивался Комитет Свободной Европы. Властям Восточного блока приходилось поднимать в воздух истребители, чтобы сбивать эти шары, а Служба безопасности арестовывала всех, кого удавалось уличить в хранении подрывной литературы. Однако, несмотря на широкий резонанс, эти операции не увенчались успехом. Доставка была нерегулярной, воздушные шары мешали авиасообщению, а пропаганда была слишком топорной и примитивной. Спустя пять лет проект свернули. К этому времени Free Europe Press разработала новую систему доставки – прямую почтовую рассылку. Агитационные антикоммунистические материалы начали отправлять по конкретным именам и адресам, взятым из телефонных справочников стран Восточной Европы. Хотя власти соцлагеря осуществляли жесткую цензуру почты, им не удавалось перехватывать все посылки, и часть отправлений все же доходила до получателей. Но проблема была в другом: пропагандистские материалы по-прежнему не вызывали особого энтузиазма – так же, как и листовки, которые сыпались с неба. Ситуация изменилась, когда почтовая программа начала экспериментировать с книгами. Здесь реакция оказалась совсем другой: люди хотели оставить книги себе. Иногда они даже присылали письма с благодарностью или просьбой выслать еще. Здесь открывались новые перспективы, и никто не разглядел их отчетливее, чем амбициозный молодой сотрудник нью-йоркского офиса Комитета Свободной Европы Джордж Минден. Минден идеально подходил для работы в Комитете: эмигрант из Восточной Европы с личными счетами к Советской власти. Он родился в 1921 году в Бухаресте, в семье британского подданного и румынской аристократки. Образование получил блестящее – окончил юридический факультет с лучшими результатами в своем выпуске. В 1939 году, достигнув совершеннолетия, Минден унаследовал обширные земельные владения, на которых располагались крупнейшие в Европе нефтяные месторождения, что в одночасье сделало его одним из богатейших людей Румынии. Однако идиллия длилась недолго. Во время Второй мировой войны за эти месторождения велись ожесточенные бои – дважды он чуть не лишился жизни, побывав под американскими бомбардировками. А в 1945 году Румыния оказалась в зоне советского влияния. Коммунисты конфисковали все имущество Миндена, и он был вынужден бежать из страны вместе со своей женой Маргарет и двумя маленькими детьми. При себе у них не было ничего, кроме нескольких старинных драгоценностей, которые ему удалось спрятать в подплечниках пиджака. Джордж и Маргарет прибыли в Британию как беженцы и попыталась начать все сначала, но их брак не выдержал пережитых потрясений. Вскоре Минден уехал в Испанию, где перебивался случайными заработками – продавал подержанные автомобили и открыл школу иностранных языков. В Мадриде он познакомился с американкой Мэрилин Миллер из Питтсбурга, которая стала его второй женой. В 1955 году супруги переехали в Нью-Йорк, где Минден начал работать в Комитете Свободной Европы. Уже через год он возглавил румынский отдел Комитета Свободной Европы, а еще через два его повысили до руководителя книжного центра Free Europe Press, который занимался рассылкой пропагандистской литературы по ту сторону «железного занавеса». Как было сказано в ее основополагающем документе, программа почтовых рассылок была направлена на то, чтобы «снизить эффективность коммунистической администрации путем ослабления лояльности партийных и государственных кадров» и одновременно «продемонстрировать превосходство западного образа жизни». Однако Миндену не нравился такой откровенно пропагандистский тон. По его мнению, проблема заключалась не в отсталости Восточной Европы, а в интеллектуальной «смирительной рубашке», навязанной Москвой. Исходя из этого, американцы должны были предложить жителям стран Восточного блока не агитки, а нечто более глубокое – своего рода гуманитарную литературную помощь, книжный эквивалент посылок, которые отправляла на восток CARE International [35] . По мнению Миндена, книги, по аналогии с продовольственными пакетами CARE, должны были стать «пакетами правды» – источником «свободного, честного мышления и достоверной информации». Он утверждал, что «правда заразительна» и потому особенно важна в условиях идеологического удушья. Целью этой рассылки было донести литературу до представителей интеллектуальной элиты – ученых, писателей и общественных деятелей, страдавших от отсутствия свободной дискуссии. Главный ее посыл заключался не в борьбе, а в поддержке. Следовало дать понять жителям Восточного блока, что «Запад продолжает о них заботиться». Своими литературными подарками организаторы программы стремились создать у людей «чувство общности с остальным миром, сопричастность с современной духовной жизнью» и осознание того, что о них «никто не забыл». В 1959 году Минден прошел проверку на благонадежность, получил первую категорию допуска и был официально проинформирован о своем настоящем работодателе. Им оказалось ЦРУ, которое в нью-йоркском офисе Комитета Свободной Европы именовалось «Исполнительным комитетом» и «нашими друзьями на Юге». Под руководством Миндена почтовая рассылка книг стала стремительно набирать обороты. Теперь в посылки включались не только откровенно политические произведения – «1984» Оруэлла, «О дивный новый мир» Олдоса Хаксли, эссе Камю «Бунтующий человек» – но и книги без явного антикоммунистического посыла. Особой популярностью пользовался альбом «300 лет американской живописи», изданный музеем Уитни, а также глянцевые журналы о стиле жизни, такие как французские Marie Claire и Madame, изданные на немецком языке. Минден прекрасно понимал, что в условиях тоталитарного контроля, где государство диктовало все – от искусства до моды, – подобные издания приобретали совершенно новое, подрывное значение. В 1969 году он писал: Любое распространение книг имеет политическое значение, ч потому что каждая книга – будь то политическая или художественная литература – выполняет важную стратегическую задачу: они разрушают идеологическую изоляцию Восточной Европы, тем самым препятствуя достижению одной из основных политических целей компартии. Для коммунистов все западные книги, независимо от их содержания, представляют собой политическую угрозу и воспринимаются как источник опасности. По мере развития программы адресатам начали рассылать каталоги, предлагая им самостоятельно выбрать книги на свой вкус. Одновременно в Лондоне и Париже были наняты агенты для переговоров с издательствами о специальных ценах. Часто издатели сами брались за выполнение заказов, что помогало скрыть истинный источник литературы и ускорить ее прохождение почтовой цензуры. К 1962 году по поручению ЦРУ книги рассылали как минимум пятьсот организаций, включая крупнейшие и уважаемые издательства всего мира. Среди них были: американская издательская компания Doubleday, крупнейшее американское издательство Barnes & Noble, издатели Оксфордского словаря Oxford English Dictionary, Encyclopedia Britannica Inc. – компания, известная публикацией Британской энциклопедии, независимое австралийское издательство Allen and Unwin, старейшее лондонское издательство Chatto and Windus, лондонское Faber and Faber, одно из старейших издательств в мире Macmillan Publishers, одно из крупнейших издательств Великобритании Gollancz, международный медиаконцерн Bertelsmann, французское издательство Hachette и многие другие. Среди всех «порабощенных наций» наибольший энтузиазм в отношении этих посылок проявила Польша – самая большая и самая либеральная из «пленных стран». Именно поляки прислали в подразделение Миндена больше всего откликов и заявок в сравнении с представителями других национальностей. В конце 1950-х годов, когда после смерти Сталина наступила недолгая политическая оттепель, многие поляки смогли впервые побывать на Западе. В Комитете Свободной Европы подумали: «А почему бы не попробовать выдавать им книги лично в руки, чтобы они могли забрать их домой?» Первую такую раздачу начал осуществлять в 1958 году молодой сотрудник Free Europe Press Анджей Стыпулковский. Он стал раздавать запрещенную литературу польским путешественникам прямо у себя дома в Чизике – тихом районе на западе Лондона. Для транспортировки запрещенных книг через «железный занавес» требовались смелость и находчивость, однако случаи конфискации на границе были довольно редкими. ЦРУ дало операции Стыпулковского кодовое название – книжный фонд «Полония» (Polonia Book Fund Ltd.). По мере того как слухи о бесплатной раздаче книг распространялись по Польше, в его доме стало появляться все больше и больше людей. Вскоре он начал расширять свою сеть распространения: печатная продукция оказывалась в книжных магазинах, церквях, библиотеках и общественных центрах по всей Западной Европе. Книги, закупленные на средства ЦРУ, стали раздавать повсюду, где можно было встретить поляков: в портах Шотландии, куда заходили польские рыболовецкие суда, на французских баскетбольных турнирах с участием польских команд, на концертах польских хоров, выступавших в Лондоне. Дополнительным стимулом стал сформировавшийся на Востоке черный рынок бесцензурной литературы, который в немалой степени подогревал возникший спрос. К 1963 году книжный фонд «Полония» распространил 101 тысячу экземпляров книг среди 37 тысяч польских граждан. Ежегодные расходы на эту операцию составляли 60 тысяч фунтов стерлингов из бюджета ЦРУ. В том же году программа «Полония», основанная на личной передаче книг «из рук в руки», была включена в новое подразделение Комитета Свободной Европы, которым руководил Джордж Минден. Оно получило название «Отдел прессы и специальных проектов КСЕ» и было ориентировано на страны Восточной Европы. Тактическая цель программы, как писал сам Минден, заключалась в том, чтобы «распространить как можно больше книг, содержащих важные сведения по всем отраслям знаний, среди тех, кто по своему положению лучше всего подходит для того, чтобы а) получать литературу из-за рубежа и б) действовать в качестве центра распространения знаний с минимальным риском для себя». Однако стратегические амбиции проекта были куда масштабнее. Его главной целью было охватить как можно больше «изголодавшихся по новостям» жителей Восточной Европы, лишенных доступа к свободному печатному слову. Минден мечтал создать за «железным занавесом» сеть передвижных библиотек, которые помогли бы изолированным жителям соцлагеря «оставаться в курсе идей свободного мира». Только так, считал он, люди смогут «получить доступ к информации, которую их русские и национальные угнетатели пытаются от них скрыть». После того как в конце 1960-х годов газета New York Times разоблачила связи Комитета свободной Европы с ЦРУ, организация была расформирована. Радиосети, ранее находившиеся под тайным кураторством спецслужб, перешли под контроль Конгресса и стали официально признанными структурами. Однако программа распространения книг сохранила свой секретный статус. Сначала ее передали под крышу уже существующего прикрытия ЦРУ – «Международного консультативного комитета». Затем, в 1975 году, программу объединили с параллельным проектом, ориентированным на СССР и действовавшим под названием Bedford Publications Ltd. Так появилась новая структура – «Международный литературный центр» (International Literary Centre, или ILC). С этого момента Минден получил полный контроль над всеми тайными программами ЦРУ по литературному влиянию на весь Восточный блок – от Праги до Владивостока. Французский связной В их карманах – конституция, уголовные кодексы, тексты международных пактов о правах человека и стихи великих поэтов. Они читают запрещенные книги и стремятся узнать как можно больше о мире. …Из неокрепших слепых птенцов, заблудившихся в фальшивой реальности, вырастают стойкие и по-настоящему идейные борцы за правду и свободу. Мариан Брандыс [36] . Мои приключения с историей К концу третьей недели голодовки, когда его единственным питанием была тошнотворная смесь, которую медсестра принудительно вливала ему каждый день ровно в полдень, Хоецкий потерял больше десяти килограммов. Его организм отказывался работать. Иммунная система ослабла, мышцы атрофировались, он постоянно мерз. В первые дни заключения Хоецкий проходил по камере по нескольку миль в день – от стены до стены, чтобы поддерживать себя в форме, но теперь он едва мог пройти половину того, что раньше делал за час. Большую часть времени он проводил, сидя за маленьким столиком в углу и изо всех сил пытаясь сосредоточиться. Глаза болели от напряжения: часами он писал крошечными, едва различимыми буквами на клочках бумаги при тусклом свете 40-ваттной лампочки. Начальник тюрьмы внезапно навестил его 27 апреля. Для Хоецкого это стало полной неожиданностью: он никогда раньше не слышал, чтобы начальник тюрьмы посещал заключенного в камере. – Ну как идет голодовка? – спросил тот. – Отлично. – Тебя никто не беспокоит? – Нет. – Долго собираешься голодать? – Пока не выйду из тюрьмы. – Это пять лет. – Меньше. – Четыре с половиной? – Несколько дней, гражданин начальник. Начальник тюрьмы был явно недоволен. Он велел заключенному вымыть раковину и ушел. Как оказалось позже, он ошибался. Спустя две недели, в субботу 10 мая, пришел приказ об освобождении Хоецкого. В камеру вошли охранники и приказали ему собирать вещи, и уже через час он вышел из тюремных ворот на улицу Раковецкую. Его арестовали зимой, когда шел снег, а теперь на дворе была весна. Щурясь от яркого света, он вышел из тени тюремной стены и увидел, как солнечные лучи заливают противоположную сторону бульвара. На деревьях уже набухали почки, а сквозь прошлогоднюю листву пробивались первые зеленые побеги. Аппетита не было, но Хоецкий понимал, что должен подкрепиться. Он с трудом добрел до кафе за углом, где заказал маленький кофе и два пончика. Устроившись у окна, он начал неторопливо есть, смакуя каждый кусочек сладкой выпечки. По ту сторону стекла куда-то спешили люди, не обращая внимания на его изможденное, но счастливое лицо. «Они думают, что свободны», – подумал он. Вернувшись в свою квартиру в Жолибоже [37] , он устроился в кресле у окна. По округе быстро разлетелась весть о его освобождении, и вскоре у дверей выстроилась очередь из семидесяти посетителей, желавших выразить свою поддержку. Лишь тогда Хоецкий осознал масштаб кампании за его освобождение. Больше сотни членов официального Союза польских писателей подписали петицию с требованием его освобождения. Они утверждали, что издательство NOWa «заполняет вопиющие пробелы в нашей культурной жизни, которые возникли из-за цензуры». Конференция католических епископов Польши [38] опубликовала заявление, в котором одобряла попытки NOWa показать молодому поколению «неискаженную и полную историю нации, ее культуру и достижения человеческого духа». Группа из 26 активистов даже начала в знак солидарности собственную голодовку в одной из церквей под Варшавой. Самым неприятным моментом для властей стала международная огласка, поскольку у Польши к тому моменту накопились огромные долги перед западными государствами и банками, и никто не хотел, чтобы его считали причастным к финансированию репрессий. NOWa была единственным издательством, которое осмелилось напечатать в Польше «Жестяной барабан» Гюнтера Грасса, и сам Грасс – будущий лауреат Нобелевской премии – обратился к властям с просьбой «даровать польской литературе в лице Мирослава Хоецкого ту свободу, которая для издателей и авторов является условием их работы». С аналогичными заявлениями выступили шведский ПЕН-клуб и профсоюзы печатников и издателей в США. Все эти прокламации регулярно транслировала радиостанция «Свободная Европа» [39] . Среди тех, кто пришел навестить Хоецкого после его освобождения, был варшавский корреспондент New York Times. Газета опубликовала большое интервью с ним на первой полосе под заголовком «Польское подпольное издательство процветает, несмотря на цензуру». В статье Хоецкого назвали «одним из самых влиятельных издателей Польши», отметив, что он «привлекает десятки людей, готовых бесплатно перепечатывать контрабандные рукописи», а его «печатные станки спрятаны в тайных местах по всей стране». Издания NOWa, по словам журналиста, стали «становым хребтом диссидентского движения в Польше». Несмотря на международное давление, власти были настроены решительно и собирались привлечь к ответственности Хоецкого и остальных обвиняемых. Судебный процесс был назначен на 12 июня. Перед судом диссидентам было важно показать, что подпольное издательское движение не сломлено и они не прекратят свою деятельность. За пять дней до суда двое молодых печатников из NOWa отправились на задание, которое вскоре превратилось в игру в кошки-мышки со Службой безопасности. * * * Вечером, перед тем как отправиться на работу, Ян Вальц тщательно проверил свои карманы, чтобы убедиться, что в них нет никаких бумажек. В их деле всегда нужно быть готовым к тому, что в любой момент тебя могут задержать, обыскать и допросить. Поэтому важно не иметь при себе ничего такого, что могло бы подставить тебя или твоих друзей. Затем он собрал самое необходимое – одежду, портативную плитку, наушники, мочалку – и надолго погрузился в ванну, понимая, что такой возможности расслабиться у него не будет еще долго. Место встречи с напарником, Зенеком Палкой, он знал – они всегда встречались в одном и том же кафе. Оставалось только уточнить время, и Палка сообщил ему об этом по телефону. Не называя имен, он сказал: «Встречаемся в 11 утра в понедельник, 9 июня». Вальц сразу узнал его голос. А еще он знал то, чего не знал сержант госбезопасности, прослушивавший их разговор: из всех цифр нужно вычесть два. Это означало, что встреча была назначена на 9 утра в субботу 7 июня. В то утро он попрощался с женой и маленьким сыном и вышел на душную от летней жары варшавскую улицу. Выйдя из здания, он незаметно осмотрел улицу. Осторожно оглядевшись у подъезда, он не заметил ничего подозрительного – и это обнадеживало. Обычно агенты Службы госбезопасности – их называли «эсбешниками» или просто «гестапо» – сначала устанавливали слежку за квартирой или местом работы, а уже потом шли за объектом. Если хвоста не было сразу, то был шанс, что его и не будет. Тем не менее он продолжал настороженно оглядываться, пока не дошел до кафе. Убедившись, что хвоста нет, заказал кофе. Вскоре на свободный стул за его столиком уселся Палка – рыжеволосый детина с копной курчавых волос. – Далеко отсюда? – тихо спросил Вальц. Палка взял бумажную салфетку и нацарапал на ней адрес в Рембертуве – тихом пригороде на другом берегу Вислы – и тут же прожег написанное сигаретой. Поляки так долго боролись с угнетателями в подполье, что для них слово «конспирация» давно утратило какой-либо негативный оттенок. Оно стало частью повседневности и даже обрело целый свод правил – своего рода «технику безопасности», отточенную поколениями. Одно из этих правил гласило: адрес нельзя произносить вслух, поскольку неизвестно, где Служба безопасности могла установить жучки, и уж тем более нельзя оставлять его записанным. – Новое место? – спросил Вальц. – Да. – Кто хозяин? – Дядя Кристины. Ты ее знаешь, это подруга Паулы. Вальц не был знаком ни с Кристиной, ни с Паулой. – И что там? – поинтересовался он. Еще одно правило гласило: делиться можно только минимумом информации, но раз уж Вальц все равно скоро все увидит своими глазами, Палка сообщил несколько подробностей. «Дядя» построил этот дом своими руками. Он живет один и пишет книгу о Юзефе Пилсудском – верный признак его антикоммунистических взглядов. Вода из колодца, еду нужно привезти с собой на неделю вперед, потому что «дядя» слишком беден, чтобы кормить гостей, а покидать дом, чтобы сходить за продуктами в магазин, слишком рискованно. Печатать предстояло на мимеографе чикагской фирмы A.B. Dick. (Мимеографы, которые воспроизводили текст, написанный или нанесенный по трафарету, особенно ценились в подполье: они были просты в использовании и относительно легко ремонтировались.) Аппарат уже доставили на место вместе с полутора тоннами бумаги – шесть полных грузовиков. Задание: напечатать несколько тысяч экземпляров информационного бюллетеня КСЕ и несколько страниц для литературного журнала NOWa под названием «Пульс». Кроме этого, нужно будет купить десять бутылок скипидара для запуска и очистки печатного оборудования. Все неприятности начались из-за скипидара. Когда они закупили и упаковали все необходимые продукты, в основном яйца, сыр и сметану, то оказалось, что места для бутылок с растворителем уже не осталось. Тогда они решили заехать к знакомому, чтобы попросить у него еще одну сумку. Никто не знал, что за этим другом установлена слежка. Когда они вышли из подъезда, то сразу заметили серый «фиат» с тремя мужчинами внутри, который медленно следовал за ними по улице. Вальц с трудом взял себя в руки. Сейчас главное – не подать виду, что они заметили слежку, пока не разработан план дальнейших действий. Тем временем можно попытаться оторваться от хвоста. Дойдя до трамвайной остановки, они увидели, как «фиат» свернул в переулок и припарковался с явным нарушением правил – верный признак того, что это эсбешники. Когда подъехал трамвай и печатники вошли в вагон, двое агентов в штатском выскочили из машины и перебежали через улицу, запрыгнув вслед за ними. Теперь все четверо сидели в одном вагоне, который гремел в сторону площади Завиша – крупного транспортного узла на западе Варшавы. Серый «фиат» не отставая двигался рядом по дороге. Как избавиться от хвоста? Нужно было срочно что-то придумать. Когда трамвай подъехал к остановке «Площадь Завиши», печатники увидели, что «фиат» застрял на светофоре. Они решили рискнуть и в последний момент выскочили из трамвая. Когда загорелся зеленый сигнал светофора и машина без опознавательных знаков должна была тронуться с места, Вальц и Палка ринулись в другую сторону – к пригородной железнодорожной станции. Часть хвоста удалось сбросить, но двое других агентов не отставали, следуя за ними по перрону. В этот момент Палка принял решение. В ход пошли два проверенных приема из их арсенала подпольной «техники безопасности»: «французский связной» и «объездной мост» Агенты дышали печатникам в затылок, когда те сели в поезд до Варшавы-Центральной. Вальц демонстративно поставил сумки на багажную полку и устроился на своем месте, но, как только двери начали закрываться, Палка засунул между ними ногу и выскользнул наружу. Это был трюк под названием «французский связной» – так они его назвали в честь детективного фильма с Джином Хэкменом, где впервые увидели такой прием. Теперь Вальц остался один на один с двумя агентами. Его задача заключалась в том, чтобы водить их за собой как можно дольше, давая Палке время подготовить следующий ход. Агенты продолжали следовать за Вальцем, когда тот вышел на станции Варшава-Центральная и нырнул в лабиринт подземных переходов. Он знал, что милицейские рации в этих туннелях не ловят, и решил выиграть немного времени. Вальц заказал в баре колу, купил сигареты, прошелся по магазинам. Через двадцать минут он поднялся наверх и направился к стоянке такси. Один из агентов что-то бормотал в лацкан пиджака, пока Вальц садился в машину, но в очереди на стоянке было несколько других автомобилей, и преследователи отстали, когда такси Вальца выехало на Иерусалимские аллеи [40] и направилось в сторону Вислы. Настало время пустить в ход второй прием. Мост Понятовского в Варшаве – это не просто переправа через реку, а настоящий виадук. Иерусалимские аллеи почти полкилометра проходят по нему над районом Солец, прежде чем достигнуть Вислы. На всем этом участке мост соединяется с улицами внизу каменными лестницами. Когда такси с Вальцем на полной скорости мчалось на восток, он дал водителю четкие указания. Посреди виадука машина резко затормозила, печатник выскочил и побежал вниз по лестнице на улицу. Преследователи тоже резко затормозили и бросились за ним, но, когда они достигли нижнего уровня, Вальц уже садился в другое такси, где его ждал Палка. Эсбешникам оставалось только наблюдать за тем, как объект уезжает прочь. Понимая, что те уже наверняка передают по рации номер такси, печатники пересели в третью машину, стоявшую в паре сотен метров от них. Это было уже третье такси за утро, которое Палка заказал заранее. Они быстро перегрузили свои сумки, щедро отблагодарили таксиста и продиктовали новому шоферу адрес на другом конце города Было уже около полудня. Они решили немного передохнуть, прийти в себя после пережитого и убедиться в том, что им действительно удалось уйти от слежки. Несколько часов спустя, примерно в 15:00, они сели на поезд до станции Рембертув. Утренние дождевые тучи сменились ярким солнцем, которое изредка пряталось за легкими облачками. Пока они тащили свои тяжелые сумки от станции до дома, их рубашки насквозь промокли от пота. Место выглядело почти идеальным: дом стоял далеко от улицы, в дальнем конце большого сада, заросшего кустарником и сорняками. Залаяли собаки. «Дядя» оказался крепким мужчиной в комбинезоне. Он выглядел моложе, чем они ожидали, и говорил по-польски с легким литовским акцентом. – Мы друзья Кристины, – представился Вальц. Этого представления оказалось достаточно. Хозяин молча кивнул и впустил их в дом, состоявший из трех маленьких комнат и просторной кухни, в которой на самом видном месте висела копия иконы Девы Марии. Помещение, которое «дядя» отвел под типографию, было загромождено мебелью: там стояли две старые кровати, стол и кресла. На стенах висели вылинявшие ковры. Первым делом они вынесли все, что могли, чтобы освободить место для работы. Печатный станок и бумага были спрятаны в сарае – пятьсот пачек, сложенных штабелями до самого потолка. Бумага оказалась слегка отсыревшей – не самый лучший вариант для печати, но деваться было некуда, приходилось работать с тем, что было. Потребовалось сделать десять ходок через сад, чтобы принести в дом все необходимое. Потом они застелили все оберточной бумагой – пол, стены, окна и ту мебель, которую не удалось вынести. Типографская краска постоянно попадала куда надо и не надо. Часов в пять вечера они приготовили себе на ужин яичницу с жареным сыром. Вальц обратил внимание на то, что хозяин ел только маргарин с черствым хлебом, кусочки которого он размачивал в слабом чае. Даже они, печатники-подпольщики, которым платили всего несколько долларов в день, жили куда лучше него. Перекусив, они снова принялись за работу. К вечеру их тесная комнатушка стала похожа на любую другую подпольную типографию в Польше. В воздухе клубился густой сигаретный дым, пахло скипидаром, а копировальная машина монотонно отбивала свой убаюкивающий ритм: «Бад-дум-бад-дум-бад-дум-бад-дум…» * * * Подземная печать была тяжелым и грязным занятием. Дупликаторы были старыми и часто ломались, а качество бумаги оставляло желать лучшего. Слово «бибула», которым называли нелегальные публикации, происходит от латинского bibula, что означает «промокательная бумага». Это название точно описывает свойства бумаги, с которой приходилось работать подпольным печатникам: она была слишком рыхлой и настолько неаккуратно обрезанной, что листы приходилось подавать в машину вручную – по три страницы в секунду, и так час за часом. Для одной публикации требовалось не менее полумиллиона точных движений руки, а малейшая оплошность грозила испортить десятки страниц из-за опечаток. Поэтому они работали круглосуточно, посменно, днями напролет, пока работа не будет завершена. Палка захватил с собой советский транзисторный радиоприемник, который настроил на Польское радио. Каждый вечер в 23:00, когда начинался «час коммунистической пропаганды», они переключались на «Радио Свободная Европа» [41] , где регулярно освещался предстоящий судебный процесс над Хоецким. Власти, судя по всему, просчитались, решив посадить его на скамью подсудимых – это привлекло внимание мировой общественности к польской цензуре и нарушениям прав человека. Во вторник, за два дня до заседания суда, они снова слушали новостной выпуск «Свободной Европы» 1* . Создавалось такое впечатление, что дело Хоецкого было у всех на слуху. Бельгийская ежедневная газета Le Soir посвятила ему развернутую статью, а в лондонской The Times появилась целая колонка, где его именовали «мужественным борцом за свободу», «прорвавшим блокаду государственной монополии на издательство». Профсоюзы печатников из США и британские юристы выражали протест против «показательного процесса». Лондонский Союз ветеранов Второй мировой войны одобрял деятельность подпольных типографий. Комитет защиты рабочих (КОР) заявил, что задействует все возможные средства для поддержки издателя. Представитель Amnesty International [42] готовился присутствовать на процессе. «Грядет великий день, – вздохнул Вальц, – а мы застряли в типографии!» Если они поторопятся, возможно, еще успеют попасть в суд. К утру четверга им предстояло допечатать последние двадцать пачек бумаги. К восьми вечера Палка заканчивал работу над последним трафаретом, а Вальц сжигал в саду бракованные экземпляры. Прежде чем уйти, им нужно было разобрать машину, вымыть все детали и смазать их скипидаром. В эфире «Радио Свободная Европа» [43] мелькали отрывочные сведения о процессе, но понять удалось лишь одно – Хоецкий не признал свою вину. Наконец работа была окончена. Машину уложили обратно в коробку и спрятали в сарае, а мебель вернули на прежние места. Печатники быстренько привели себя в порядок и попрощались с хозяином. Взяв с собой пятьдесят экземпляров «Бюллетеня», они поймали такси и назвали водителю адрес, по которому должны были явиться за оплатой. Было около одиннадцати вечера, когда они прибыли на место. В квартире было полно народу, том числе половина редакторов «Бюллетеня», которые удивились, увидев, что так рано закончена работа. Они поздравили печатников с ее завершением, пролистали свежий выпуск и забрали почти все экземпляры. Оставшуюся часть тиража предстояло развезти из типографии по разным адресам для сверки и распространения. Вальц поинтересовался насчет суда. В каком зале проходит заседание? Они все еще надеялись успеть на слушания второго дня. Он был поражен, услышав, что суд уже закончился. Приговор огласили час назад. Об этом рассказал один из редакторов, который только что вернулся из суда. * * * Министерство внутренних дел намеренно заполнило зал Варшавского окружного суда своими сотрудниками, которые встретили аплодисментами появление двоих подсудимых в наручниках. Тем не менее нескольким независимым журналистам и гражданским активистам удалось проникнуть в зал. Они стали свидетелями пламенного выступления Хоецкого, в котором тот резко критиковал систему «двоемыслия», навязанную коммунистическим режимом. Хоецкий сообщил суду, что за последние четыре года его квартиру обыскивали семнадцать раз под самыми абсурдными предлогами – от поисков мнимого убийцы до розыска мифического отравителя. Однако в качестве улик неизменно забирали книги, пишущие машинки и рукописи. За это время он провел под стражей почти двести суток, и лишь в пяти случаях формальные обвинения хоть как-то соотносились с реальной причиной преследования – нелегальной издательской деятельностью. Само издательство NOWa обвиняли во всех смертных грехах, включая подделку денежных знаков, незаконное проникновение в частные квартиры, кражи и даже попытку отравить жителей Варшавы. Ни одно из этих обвинений не соответствовало действительности. «Почему подобные обвинения выдвигаются против тех, кто борется против фальсификации нашей истории? – спросил он. – Или против тех, кто пытается защитить нашу культуру от полного уничтожения?» Ответ был прост: в Польше люди были вынуждены вести двойную жизнь, руководствуясь двойной моралью. С одной стороны, существовала фальшивая жизнь «напоказ», в которой господствовала фальшивая пресса, не способная сообщать правду, фальшивые радио и телевидение, которые не затрагивали многочисленные проблемы страны, и фальшивое искусство, оторванное от реальности. Однако за фасадом фальшивой общественной жизни скрывалась другая Польша – честная, подлинная, где граждане могли говорить правду, не опасаясь агентов Службы безопасности, которые могли наказать их, лишив квартиры, работы, паспорта, отпуска или места для детей в школе. Этот двойной стандарт, который прививался полякам с чуть ли не с детского сада, причинял огромный моральный ущерб, и его последствия были видны повсюду – на каждом рабочем месте и на каждой улице страны. Нигде публичная ложь и разрыв между реальностью и официальной позицией не оказывали более разрушительного воздействия, чем в сфере польской культуры, где были уничтожены важнейшие литературные произведения и вымараны из истории самые значительные события. «Официально половина нашей новейшей истории вычеркнута из учебников, исследований, энциклопедий, – заявил Хоецкий в суде. – Судьбы сотен тысяч поляков, разбросанных по просторам Советского Союза, [и] места их гибели во время массовых казней официально не относятся к истории Польши». Аналогичная ситуация сложилась и в литературе, где государство присвоило себе “монополию на мышление” и “монополию на слово”». По его словам, в списках запрещенных в Польше авторов значатся одни из лучших писателей мира. Именно поэтому он вместе с единомышленниками основал издательство NOWa – чтобы исправить ситуацию с замалчиванием и фальсификацией истории. Завершая свою речь, Хоецкий с воодушевлением заявил, что настоящим предметом судебного разбирательства являются не конкретные обвиняемые, а «свобода слова и мысли, сохранение национальной культуры и человеческое достоинство общества». Разумеется, эти доводы никак не повлияли на решение суда, который признал Хоецкого сотоварищи виновными в хищении государственной собственности. Он был приговорен к восемнадцати месяцам лишения свободы с отсрочкой исполнения приговора на три года. Однако для диссидентских кругов и всех, кто собрался в редакционной квартире, этот приговор стал триумфом, а сам Хоецкий – настоящим героем и символом сопротивления. Это был его день. «Всеобщее ликование вокруг», – написал Вальц в своем отчете о событиях той недели, который должен был быть опубликован в следующем номере «Бюллетеня». Кто-то сунул ему в руку бутылку холодного пива. На часах была полночь. Международная паутина В связи с рекомендацией № 167 хотим сообщить вам, что в адрес «Энциклопедии для детей» был выдвинут ряд фактологических претензий. Они касаются… недостаточного освещения роли Войска Польского и Советской Армии в освобождении Варшавы, неполного раскрытия темы о деятельности Польской объединенной рабочей партии (не упомянут ряд имен видных партийных работников), отсутствия отдельной статьи, посвященной рабочему классу, и т. д. Информационная записка № 2 Главного управления по контролю от февраля 1977 г., опубликованная в «Черной книге польской цензуры» Незадолго до начала суда над Хоецким в Белый дом поступила служебная записка от Пола Хенце, бывшего сотрудника ЦРУ, адресованная его боссу Збигневу Бжезинскому, советнику президента Картера по национальной безопасности. Хенце был в бешенстве. Он только что поговорил по телефону с финансовым инспектором ЦРУ, который сообщил ему, что административно-бюджетное управление отказывается выделять средства на продолжение книжной программы в следующем году. Вся операция Миндена находилась под угрозой срыва – и это в такой важный момент геополитического противостояния с Советским Союзом. Всего за полгода до этого, в канун Рождества 1979 года, Москва приняла решение о вводе войск в Афганистан. Это был первый случай, когда СССР разместил свои войска в стране за пределами Восточного блока. Присутствие советского контингента в Афганистане стало важным этапом холодной войны. Оно резко усилило напряженность между Востоком и Западом и привело к жестокому десятилетнему конфликту, который унес жизни миллионов мирных жителей [44] . Как написал Хенце Бжезинскому в своей записке, «страшно представить, что такие замечательные программы оказались под угрозой именно сейчас». Более того, именно в этот момент некий польский диссидент наглядно демонстрировал, насколько эффективными могут быть книжные программы. «Вы, вероятно, обратили внимание на статью о Хоецком, опубликованную в New York Times на прошлой неделе, – продолжил он. – Эти программы напрямую связаны с его деятельностью, и то, что он делает в Польше, является примером того, что другие, подобные ему, могут со временем сделать в других странах, включая СССР, если мы продолжим поддерживать эти инициативы». Конечно же, Хенце столь одобрительно отзывался о подпольной издательской деятельности Хоецкого, которая успешно усиливала эффект программы ЦРУ, переиздавая многие книги в странах Восточного блока. Хоецкий был не просто известным диссидентом с международным статусом – в Белом доме его деятельность преподносилась как показательный пример достижений литературных кампаний и веский аргумент в пользу дальнейшего финансирования. На самом деле Бжезинский с первых дней пребывания на своем посту советника боролся за реализацию книжной программы, несмотря на откровенный скептицизм со всех сторон – в том числе и в самом ЦРУ. Сотрудники Отдела специальных операций условно делились на два типа. К первому относились так называемые «штурмовики» или «рукопашники» – силовики, считавшие себя частью элитного боевого подразделения, ведущего маленькие грязные войны в горячих точках по всему миру. Вторые были интеллектуалами, разрабатывавшими и осуществлявшими политико-психологические операции. Среди них были высокообразованные специалисты по отдельным странам, хорошо знавшие свои регионы и часто владевшие несколькими языками. Между этими двумя группами ощущалось явное напряжение, но ключевые посты обычно занимали «люди действия», у которых практически не было времени на чтение. «Штурмовики рассуждали так: “Настоящие мужики книгами не торгуют, – вспоминал бывший главный историк ЦРУ Бенджамин Фишер. – Настоящие мужики вербуют шпионов. Книги – это ерунда”. Подходишь к такому и говоришь: “Послушай, мне нужно 100 тысяч долларов, чтобы купить книги Серебряного века русской литературы, или мне нужно приобрести 500 экземпляров стихов Владимира Маяковского”, а он на тебя смотрит как на идиота: “Ты что, совсем спятил? Тебе деньги девать некуда?”» Дело было не только в ЦРУ, желавшем свернуть программу. Государственный департамент тоже выступал против, считая любые тайные операции неэтичными и недопустимыми, какими бы «мягкими» они ни казались. При наличии столь влиятельных противников судьба программы зависела от нескольких фигур в Совете национальной безопасности и его окружении – в первую очередь от группы поляков и американцев польского происхождения, которые на протяжении многих лет сотрудничали с «Международным литературным центром» (МЛЦ) и хорошо понимали его ценность – в частности, потому, что программа продвигала их собственные книги. Одним из таких сторонников программы был Збигнев Бжезинский – бывший профессор Гарварда, родившийся в Варшаве: как минимум три его работы входили в списки книг, закупаемых и распространяемых МЛЦ. Другим любимым польским автором был друг Бжезинского Ян Новак, основатель польской службы «Радио Свободная Европа» [45] . После выхода на пенсию Новак переехал в Вашингтон, где стал неофициальным представителем польской оппозиции, а Бжезинский привлек его к работе в Совете национальной безопасности в качестве специалиста по польским делам. В охотничий сезон они по воскресеньям вместе ездили на охоту. Среди книг, продвигаемых ЦРУ, были и мемуары Новака «Курьер из Варшавы», в которых он рассказывал о своей работе в качестве связного с Армией Крайовой во время войны. Именно об этой книге, переизданной NOWa, спрашивали Хоецкого на допросе в тюрьме. NOWa также переиздала книгу Бжезинского «Единство или конфликт», в которой автор анализировал советский тоталитаризм и предсказывал его неизбежный крах. В январе 1977 года, через несколько недель после инаугурации Картера, Бжезинский обратился к нему с просьбой разрешить расширить книжную программу. Президент согласился, но в январе 1979 года глава ЦРУ, адмирал Стэнсфилд Тёрнер, посоветовался с финансистами из Управления по бюджету (OMB) и отклонил запланированное расширение программы на сумму около полутора миллиона долларов в год. Хенце вновь пришел в ярость от такой недальновидности. Как он сообщил Бжезинскому, Тёрнер, вероятно, «не удосужился серьезно задуматься над этим вопросом» и не понимал, что «такая программа, как эта, вносит не меньший вклад в нашу национальную оборону, чем любое наше вооружение, при этом ее стоимость – сущие гроши». Проведя консультации внутри ЦРУ, Хенце получил подтверждение, что нет никаких разумных оснований сворачивать программу: «Дополнительные средства, выделяемые на нее, относятся к числу самых эффективных затрат ЦРУ на тайные операции. Фактически эта программа составляет значительную часть того, что осталось от тайных операций ЦРУ, и представляет собой основу нашей деятельности против наших самых приоритетных целей – стран Восточной Европы и СССР». Бжезинский и Хенце продолжали отстаивать интересы Миндена, поручив ЦРУ найти необходимые средства для дальнейшего расширения деятельности книжной программы против «целей наивысшего приоритета для устойчивого воздействия тайных операций». Когда в июне 1980 года Бжезинский прочитал служебную записку Хенце, то полностью поддержал необходимость продолжения операции. «Я буду решительно поддерживать эту инициативу, – написал он в конце служебной записки Хенце. – Подготовьте убедительное обоснование, фактическое и финансовое. З.Б.». Дискуссии о будущем книжной программы и споры вокруг финансирования отражались в то время на всех звеньях сети ЦРУ по распространению литературы. Возможно, именно это частично объясняет, почему Минден был так осторожен с бюджетом и придирчив в вопросах финансовой эффективности – эта одержимость бросалась в глаза всем, кто посещал офисы МЛЦ в Нью-Йорке. * * * Офисное здание на Парк-авеню, 475 (Park Avenue South), представляло собой ничем не примечательную башню 1960-х годов постройки в непрестижной части центрального Манхэттена. Главное ее преимущество заключалось в близости к крупным нью-йоркским издательским домам, которые были лидерами мировой издательской индустрии. Сознательно или нет, но эти издательства поддерживали ЦРУ в его стремлении наводнить Восток запрещенной цензурой литературой. Однако были и недостатки. В 1980 году город переживал самую страшную за всю его историю волну преступности: рекордное количество убийств, краж со взломом и угонов автомобилей – и с началом нового десятилетия ситуация только ухудшалась. Эта часть города не была исключением. Кафетерий «Беллмор» (Bellmore), популярный среди таксистов и расположенный примерно на 200 метров южнее по авеню, притягивал криминальные группировки всех мастей. У Нью-Йорка была настолько дурная слава, что некоторые сотрудники ЦРУ из Лэнгли вообще отказывались приезжать в офис МЛЦ, опасаясь, что их ограбят, как только они сойдут с трапа самолета. Для сотрудников Международного литературного центра, большинство из которых были выходцами из стран Восточной Европы, нью-йоркская преступность была неизбежной реальностью, с которой приходилось мириться. Одно из требований Миндена состояло в том, что все сотрудники должны были жить не дальше, чем в десяти минутах ходьбы от офиса, чтобы экономить время на дорогу. Сам он поселился неподалеку со своей женой Мэрилин и двумя детьми и каждое утро спокойно шел пешком на работу мимо грохочущего потока автомобилей. Дойдя до здания 475 на Парк-авеню, он поднимался на лифте на четырнадцатый этаж и входил в дверь с деревянной табличкой International Literary Centre. Британское написание названия центра напоминало о его английском происхождении. Затем он сворачивал направо, проходил мимо небольшого почтового отделения и склада, где хранились тысячи книг на русском языке, и оказывался у советского отдела, которым руководила Вероника Штейн, свояченица Солженицына. Слева была дверь, которая вела в секцию Восточной Европы, где находились чехословацкая, венгерская, румынская, болгарская и польская программы. Личный кабинет Миндена находился в северо-западном углу этажа, а из его окон открывался вид на авеню. Вход в кабинет охраняла верная секретарша Ребекка Лиф, которая работала со своим боссом много лет. Даже здесь, в святая святых книжной программы, Минден предпочитал работать за закрытой дверью, опасаясь, что его могут подслушать. Он садился в удобное кресло Eames [46] и приступал к своим ежедневным обязанностям – управлению секретной литературной контрабандой. В «Международном литературном центре» царила спокойная деловая атмосфера, ничуть не похожая на тот беспокойный мир, в котором работало большинство сотрудников ЦРУ, – но от этого не менее эффективная. Каждый работник осознавал важность своей миссии, ведь почти все они испытали тяготы жизни при советском режиме. Иоанна «Нана» Алиманештяну, мать четверых детей, выехала из Румынии на Запад в 1947 году. Через десять лет она начала работать в книжной программе, где сначала занималась подбором адресов из румынского телефонного справочника. Теперь она руководила румынским и болгарским отделами. Здена Хорак сбежала из Чехословакии в 1948 году. Она пробежала двести метров через «полосу смерти» [47] , [48] , до Западной Германии, в панике потеряв ботинок на нейтральной полосе. Теперь она возглавляла чехословацкое и венгерское отделения МЛЦ. Все сотрудники четко понимали свою задачу: доставить за «железный занавес» как можно больше книг и периодических изданий нужного толка. На данный момент они переправляли более полумиллиона публикаций в год. Новые издания – кандидаты на распространение поступали в восточноевропейский отдел практически непрерывно и громоздились шаткими стопками на редакторских столах. Основные издания из США и Западной Европы заказывались по каталогам, тогда как более специализированные книги, включая продукцию эмигрантских издательств на восточноевропейских языках, поступали непосредственно к редакторам отделов. Те уже решали, стоит ли их финансировать и распространять. Минден любил лично просматривать книги, и после его утверждения редактор вкладывал в каждый экземпляр листок со списком рекомендуемых стран-адресатов. Затем книги передавали в соответствующие отделы, начиная с польского. Количество экземпляров для каждой страны частично зависело от численности ее населения. Так, Польша получила примерно треть всех изданий, направляемых в Восточную Европу (не считая СССР), тогда как Болгарии доставалась примерно одна двадцатая часть. Книги в мягкой обложке можно было отправлять в большем количестве, чем издания в твердом переплете, а самые дорогие книги – альбомы по искусству и энциклопедии – рассылались в минимальных количествах. Определившись с перечнем изданий и с тем, какие книги куда направлять, сотрудники центра решали, каким способом доставить их адресатам. Программа почтовой рассылки обеспечивала точечную доставку конкретным получателям, и за годы работы была создана обширная база данных, содержащая сведения о каждом человеке или организации, с которыми когда-либо связывались. Эти досье включали имена, адреса, профессии, языки и сферы интересов получателей, а также специальный код, указывавший, какие книги им уже были отправлены, и копии всей переписки. Детализация была настолько подробной, что позволяла редакторам МЛЦ установить и поддерживать практически «личные» отношения с десятками тысяч людей, живших в странах Восточного блока, включая известных деятелей – писателей, художников и политиков. Литература рассылалась целенаправленно. Так, например, книги по юриспруденции отправлялись юристам или в юридические библиотеки; книги по искусству и художественные альбомы – художникам; медицинские издания – врачам. Политически острые материалы доставлялись тем, кому, вероятнее всего, не грозили репрессии за их получение – партийным функционерам, служителям церкви, журналистам, преподавателям университетов и колледжей. В октябре 1978 года, когда польский кардинал Кароль Войтыла был избран папой римским и взял имя Иоанн Павел II, ЦРУ с гордостью сообщило команде Картера по национальной безопасности, что новый понтифик был одним из адресатов их книжной программы. Ему отправили «значительное количество материалов на польском и английском языках», и Войтыла, скорее всего, не знавший об источнике рассылки, ответил благодарственной открыткой. Многие американские издания рассылались напрямую из Манхэттена: почтовый отдел МЛЦ настолько активизировался, что в какой-то момент вызвал подозрения у Нью-Йоркского почтового отделения, и ЦРУ пришлось вмешаться, чтобы объяснить Главному инспектору почтовой службы в Вашингтоне суть книжной программы. Когда книги отправлялись через американских или европейских «спонсоров» – сторонние издательства и книжные магазины, которые продавали книги со скидкой или раздавали их бесплатно и рассылали от имени МЛЦ, – редакторы центра передавали им списки получателей с адресами. Все ответные письма от получателей пересылались команде Миндена. Дополнительные списки направлялись в занимающиеся распространением книг организации-прикрытия, такие как Книжный фонд «Полония» в Лондоне или «Международный литературный центр» (Centre International Litt é raire) в Париже, которые хранили тысячи книг в своих собственных запасниках. Эти организации служили центрами распространения книг «из рук в руки» – через личные контакты. Кроме того, реализацией литературы занималось множество связанных с МЛЦ книжных магазинов в европейской сети Миндена, где путешественники могли забрать книги лично. Особо предприимчивые распространители сами проявляли инициативу. Узнав, например, что польский танцевальный ансамбль собирается выступить в летней резиденции папы римского, они могли отправиться в Италию с чемоданом книг, чтобы передать их лично в руки, а счет за доставку потом отправляли в МЛЦ. Как и другие проекты ЦРУ, эта система была намеренно сделана непрозрачной. Минден описывал ее как «сложную организацию… состоящую из книжных магазинов, издательств, библиотек, книжных экспортеров, а также русских и восточноевропейских эмигрантов, проживающих в Лондоне, Париже, Вене, Мюнхене, Карлсруэ, Копенгагене, Женеве и Риме». По словам другого ветерана МЛЦ, нью-йоркский офис находился в центре «огромной международной паутины», которая опутывала множество стран и организаций в США и Европе. Чем дальше от центра находилась точка, тем сложнее было отследить ее связь с источником. Польским отделом, который был одним из ключевых в «Международном литературном центре», руководил Адам Рудзкий – один из самых близких и доверенных людей Миндена. Ему было 79 лет, и он считался старейшим сотрудником центра. До войны он занимал должность начальника портового управления в Гданьске, затем был вынужден бежать от нацистов через Латвию, а в 1952 году присоединился к Комитету свободной Европы (FEC). Его отдел был крупнейшим в Восточноевропейской секции и по масштабам своей деятельности уступал только советской программе. Хотя работу с СССР считали приоритетной, проникнуть в Россию всегда было сложно, поскольку у нее была КГБ – самая беспощадная служба безопасности – и не было традиций свободы слова и демократии, на которые можно было бы опереться. Польша же, напротив, представляла собой иной случай. Со времен Средневековья поляки избирали своих королей и веками сопротивлялись российскому влиянию, а само их государство, несмотря на авторитарный режим, выглядело куда более либеральным по сравнению с жесткими диктатурами Румынии или ГДР. Кроме того, у Польши исторически сложились тесные связи с Западом, где существовали многочисленные польские общины. Миллионы польских эмигрантов обосновались во Франции, Западной Германии и Великобритании, где после Второй мировой войны находилось польское правительство в изгнании. Вторым в мире по численности польского населения городом после Варшавы был Чикаго. Поэтому неудивительно, что Польша охотнее других стран откликнулась на книжную программу. Рудзкий курировал обширную сеть, в которую входили десятки польских издателей и распространителей книг с контактами в США, Великобритании, Франции, Австрии, Западной Германии, Швеции, Италии и многих других странах. Рудзкий поддерживал их через комиссионные вознаграждения, закупки и субсидии. Среди польских партнеров МЛЦ было много выдающихся личностей. Однако никто из них не мог сравниться по влиянию с руководителем парижской группы, которая базировалась в старом особняке на западной окраине французской столицы. Его авторитет в диссидентских кругах был непререкаем, а связи простирались далеко за пределы эмигрантской среды. Поляки по всему миру знали его как «князя» или «герцога», а Рудзкий и другие участники книжной программы обращались к нему просто – «Редактор». Звали этого человека Ежи Гедройц. Вскоре он станет главным покровителем, союзником и наставником Хоецкого. * * * Даже в юности Ежи Гедройц отличался подчеркнуто скептическим выражением лица. У него были влажные глаза с тяжелыми веками и меланхоличный «рыбий» рот, уголки которого ползли вниз, даже когда он улыбался. В сочетании с пристрастием к шейным платкам это придавало ему сходство с утомленным жизнью персонажем из пьес Оскара Уайльда, что совсем не соответствовало образу главного «врага государства», каковым он являлся для коммунистической Польши. Спустя годы ему припишут важнейшую роль в крушении коммунизма и сохранении польской литературы в течение долгих десятилетий коммунистического мрака. В знак признания его заслуг Организация Объединенных Наций и польский сейм объявят 2006 год – столетнюю годовщину со дня его рождения – «годом Ежи Гедройца». К 1980 году 74-летний Гедройц уже более тридцати лет вел собственную разведывательную кампанию против коммунистов. Большую часть времени он проводил в большом, увитом плющом особняке в нескольких километрах северо-западнее Парижа. Поляки знали это место как Мезон-Лаффит (Maisons-Laffitte). Свое название оно получило в честь расположенного неподалеку одноименного замка в стиле барокко, хотя формально дом находился в соседнем районе Ле Мениль-ле-Руа. Многим обедневшим эмигрантам и путешественникам, которые поднимались по длинному пологому склону от железнодорожной станции, особняк на авеню де Пуасси, 91, казался настоящим дворцом. Он стоял на отдельном участке, окруженный газонами, елями и переоборудованными хозяйственными постройками, в которых могли остановиться гости. Некоторые приезжали сюда почти как паломники – в поисках еды, крова и возможности излить душу перед выдающимся национальным деятелем. Гедройц был гостеприимным хозяином, а его дом представлял собой нечто среднее между кибуцем и походной солдатской столовой. Личные встречи он проводил в своем маленьком кабинете в задней части дома, где сидел за небольшим письменным столом, окруженным рядами книжных полок, пуская клубы серо-голубого дыма сигарет Kool Filter King с ментолом. Он был заядлым курильщиком – курил за завтраком, курил днем, курил по ночам, читая в постели рукописи, прожигая при этом дырки в простынях и стряхивая пепел на пол. Он далеко не всегда жил в таких комфортных условиях. До войны Гедройц редактировал политические журналы, а в 1939 году, с началом Второй мировой, был эвакуирован в Румынию, где служил дипломатом при польском правительстве в изгнании в Бухаресте. Когда Румыния заключила союз с Гитлером, он покинул Румынию вместе с сотрудниками британского посольства, которые в следующем году были эвакуированы в Турцию. Там Гедройц решил пойти в армию: он отправился в Палестину и стал солдатом Карпатской бригады. В ее составе он принимал участие в боевых действиях в Египте и обороне Тобрука. Жарким августовским днем 1942 года в военном лагере в северном Ираке он познакомился с Юзефом Чапским, начальником отдела пропаганды 2-го Польского корпуса в составе британской армии. Этот корпус был сформирован в основном из военнопленных поляков, которые содержались в советских лагерях ГУЛАГа и были выпущены после того, как генерал Владислав Андерс был назначен польским правительством в изгнании командующим польской армией в СССР. Чапский, художник по профессии, был Выжившим с большой буквы. Он был одним из нескольких сотен польских офицеров, избежавших расправы НКВД в Катыни, и одним из еще меньшей группы тех, кто выжил в ГУЛАГе. Сам он приписывал это чудесное спасение своей страсти к творчеству Марселя Пруста: в самых бесчеловечных условиях, какие только можно себе представить, он обрел смысл жизни, пересказывая заключенным роман «В поисках утраченного времени», целые куски которого знал наизусть. Чапский зачислил Гедройца в свой отдел пропаганды, и до конца войны они вместе служили в армии Андерса, пробиваясь с боями на итальянский полуостров и одержав победу в кровавой битве при Монте-Кассино. В 1945 году, после Ялтинской конференции, на которой было окончательно определено будущее Польши в рамках советской сферы влияния, Гедройц предложил создать издательство, которое работало бы на поддержку идеи независимости его родины. Это стало бы продолжением их пропагандистской деятельности в военное время, но уже другими методами. «Ситуация была мне ясна, – вспоминал он позже. – Я понимал, что дело поляков проиграно и теперь необходимо поддерживать связь со страной, влиять на происходящее в ней и вести работу с эмигрантами». Так в 1946 году в Риме открылся Литературный институт. Однако, по словам Гедройца, в Италии «бесчинствовал КГБ», поэтому издатели решили перенести свою деятельность в Париж. Здесь, вне досягаемости цензоров режима, они начали создавать первоклассную независимую польскую прессу. Среди их первых публикаций были мемуары Чапского о Катыни и ГУЛАГе. В книге «На бесчеловечной земле» (Na nieludzkiej ziemi) он описывал свое путешествие по сталинскому СССР в поисках правды о судьбе польских офицеров, пропавших на просторах Советского Союза: На каждом шагу я встречал проявление суровой несгибаемой воли; я видел тысячи человеческих лиц, на которых читалась открытая враждебность, и ощущал пугающий контраст между нашей физической слабостью и могуществом этой империи, которая за последние годы уничтожила больше поляков, чем за все время своего существования [49] . В 1947 году Гедройц основал журнал «Культура» – издание, которому суждено было стать самым популярным польскоязычным журналом в мире. За всю историю его существования вышло свыше шестисот номеров, которые распространялись в более чем пятидесяти странах. Все представители польской демократической оппозиции знали, что такое «Культура» и за что она борется: за свободу мысли, за интеллектуальное сопротивление, за то, что запрещено и преследуется в ПНР. Это был символ надежды, запретный плод, который словно чудом проникал с Запада сквозь «железный занавес». Одна из бывших диссиденток вспоминала, что найти свежий номер «Культуры» в коммунистической Польше было все равно что внезапно наткнуться вечером на свежие булочки. Это дарило иллюзию нормальности, ощущение того, что, «возможно, я живу в свободной стране». Не только поляки находили утешение в «Культуре». Журнал стал светочем свободы для всей Восточной Европы. Как выразился другой читатель: «Это была легенда, озаряющая весь Восточный блок». С момента основания издания Гедройц отчаянно нуждался в деньгах. «Культура» открыто выступала против советского империализма и коммунизма, что резко контрастировало с настроениями интеллектуальной элиты послевоенной Франции, где такие влиятельные мыслители, как Жан-Поль Сартр и Жан Жене, рассматривали личность Сталина в героическом контексте, а Советский Союз считали гарантом свободы. К 1949 году положение стало критическим. «Будущее “Культуры” под угрозой», – сообщал Гедройц своему корреспонденту в марте того года. Денег оставалось только на несколько месяцев, и им срочно требовалось 14 тысяч долларов, чтобы продержаться на плаву в течение следующих двух лет. «Думаю, единственный способ получить такую сумму – обратиться за помощью в Соединенные Штаты, – продолжал Гедройц, – хотя я понимаю, насколько это трудно и почти безнадежно». Чапский стал личным эмиссаром Гедройца. В начале 1950 года он по его поручению отправился в Америку, но художнику не удалось добиться успеха в финансировании. Вскоре стало ясно, что миссия проваливается. «[Он] злится на меня, – писал Гедройц. – А я злюсь на него, и мы оба мечтаем о долларовой манне небесной, которая почему-то никак не материализуется». Однако они не сдавались, и летом один из контактов Чапского пригласил их присоединиться к Конгрессу за свободу культуры – амбициозному проекту американской разведки, направленному на привлечение европейской интеллектуальной элиты к идеологической борьбе в Европе против влияния марксистских идей. Возглавлял Конгресс агент ЦРУ Майкл Йоссельсон. Помимо Гедройца и Чапского, к Конгрессу присоединились сотни известных личностей, включая Бертрана Рассела, Стивена Спендера и Артура Кестлера. Гедройц считал Йоссельсона «человеком выдающегося ума и твердого характера», и в какой-то момент они даже обсуждали возможность включения «Культуры» в число журналов, финансируемых ЦРУ (в их числе был, например, британский Encounter под редакцией Спендера). По словам Гедройца, эти переговоры зашли в тупик «из-за нашего стремления сохранить полную редакционную независимость». Тем не менее Гедройц с Чапским не теряли надежды и продолжали искать поддержку в американских кругах. Зимой 1950–1951 годов они вместе отправились в США, где встретились с сотрудниками ЦРУ, которые предложили им финансирование в размере десяти тысяч долларов в год – по тем временам весьма солидную сумму. Взамен Гедройц должен был расширить свою деятельность, увеличить контрабандный ввоз изданий в Польшу и улучшить их распространение на Западе. Это было именно то, что они искали, и Гедройц согласился. ЦРУ присвоило ему оперативный псевдоним QRBERETTA. По мере того как росло влияние «Культуры», советские и польские власти начали рассматривать группу из Мезон-Лаффит как врагов государства, занимающихся подрывной антикоммунистической деятельностью. Наиболее громкий случай произошел в 1969 году, когда польские спецслужбы арестовали группу молодых интеллектуалов, переправлявших статьи и книги Литературного института из Чехословакии в Польшу через Татры. «Альпинистов» судили и приговорили к длительным срокам заключения. Однако настоящей целью были не столько они, сколько отсутствующий в зале суда Гедройц. Прокуроры обвинили его во враждебной деятельности, направленной на дискредитацию польской нации и государственной системы. Отчасти это соответствовало действительности: в одном из рассекреченных документов ЦРУ прямо заявляло о своем «праве собственности» на «Культуру». На самом деле отношения Гедройца с американской разведкой были куда более сложными. Его переписка с МЛЦ ясно показывает, что он рассматривал Управление скорее как союзника по борьбе, чем как работодателя. Об этом красноречиво свидетельствует один эпизод: когда начальник отдела ЦРУ велел сотруднице «пойти и сказать QRBERETTA, чтобы он это сделал», она ответила: «Это не вы указываете QRBERETTA, что делать. Это QRBERETTA дает указания вам». Гедройц решил сотрудничать с ЦРУ, будучи в стесненных финансовых обстоятельствах, но при этом он ревностно оберегал свою независимость. Однажды он сказал: «Я неизменно придерживался мнения, что, если бы мне пришлось применять к писателям абсолютные политические или моральные критерии, польская литература перестала бы существовать. Поэтому я всегда считал, что нужно отделять автора от его произведения, позволить работе говорить самостоятельно… для меня это вопрос общего мировоззрения». Эта философия определяла редакционную политику журнала. ЦРУ явно было довольно своими инвестициями. С годами финансирование QRBERETTA стабильно росло. К середине 1960-х годов ежегодные выплаты Гедройцу составляли от 20 до 60 тысяч долларов. В 1977 году, когда общий бюджет книжной программы сократили почти вдвое – до 2,6 миллиона долларов, – QRBERETTA получил 115 тысяч долларов. Это было абсолютным рекордом и показателем исключительного доверия. О том, что Гедройц имел хорошую репутацию в ЦРУ, свидетельствует еще один рассекреченный документ, в котором анализируется тайная операция по поддержке диссидентских издательств на Украине. «Что меня беспокоит в этом проекте, – писал аналитик в 1973 году, – так это отсутствие той искры, которая есть у BERRETTA… Хотелось бы быть уверенным, что мы поддерживаем [в украинском случае] не просто группу стареющих эмигрантов, продолжающих жить в прошлом». Семь лет спустя, в 1980 году, разменяв восьмой десяток, Гедройц все еще сохранял свою «искру» и продолжал вести пропагандистскую войну против коммунистического режима в Польше. Он все чаще восхищался работой молодого и амбициозного подпольного издателя Мирослава «Мирека» Хоецкого. «Они раздавят нас, как букашек» По той же самой асфальтовой ленте, по которой ночью сновали черные воронки, днем шагает молодое племя со знаменами, цветами и веселыми беззаботными песнями. Александр Солженицын. Архипелаг ГУЛАГ Согласно теории Артура Шлезингера-младшего, труды которого распространяло ЦРУ, история ведет себя подобно маятнику. Людей толкают в одном направлении, они набирают скорость и инерцию, но, когда достигают максимального ускорения, начинает расти противодействие, которое, в конечном итоге, пересиливает первоначальный импульс, который изначально сдвинул их с места. На высшей точке маятник останавливается, а затем история устремляется в обратном направлении. Вся проблема для человечества заключается в том, что мы не всегда можем предвидеть грядущие перемены или предугадать, что произойдет в следующий раз, когда маятник качнется в обратную сторону. Примерно такая ситуация сложилась в Польше в 1980 году, когда, казалось, коммунистическая власть пошатнулась, и люди сплотились вокруг нового политического движения, которое вошло в историю под названием «Солидарность» (польск. Solidarnosc). Конец лета Хоецкий решил провести на пляже. Спасаясь от удушливой варшавской жары, он отправился вместе с семьей в небольшой прибрежный городок Дембки на самом севере Польши, где длинная полоса белого песка отделяет померанские сосновые леса от ленивого прибоя Балтийского моря. Как всегда, уезжая, он оставил друзьям свой адрес на случай чрезвычайной ситуации, и в пятницу 15 августа к нему явились двое коллег из NOWa – Конрад Белинский и Ева Милевич. Они разыскивали семейную пару немцев, которые тайно провезли в Польшу дупликатор в своем фургоне «фольксваген». Мирек ничем не мог помочь в их поисках, но его заинтриговали новости, которые привезли гости. По пути на север они проезжали мимо Гданьской судоверфи имени Ленина, где, похоже, затевалось что-то серьезное. Ленинская верфь занимала особое место в истории польского рабочего движения. На этой огромной территории площадью 350 гектаров трудилось 17 тысяч человек, строивших корабли для военно-морских флотов стран Варшавского договора. Судоверфь считалась образцово-показательным социалистическим предприятием, которым партийные лидеры любили хвастаться перед визитерами – главами государств, но одновременно оно было очагом рабочих беспорядков, особенно после трагических событий 1970 года. В декабре того года режим, пытаясь залатать дыры в тонущей польской экономике, объявил о внезапном повышении контролируемых государством цен на муку, сахар и мясо. Рабочие Ленинской верфи прекратили работу и направились маршем к региональному штабу партии. Протесты быстро переросли в массовые беспорядки, которые охватили все побережье, и вскоре режим столкнулся со всеобщим мятежом рабочего класса. Правительство, всегда опасавшееся «контрреволюции», отправило на подавление беспорядков милицию, и, когда насилие утихло, оказалось, что около тысячи человек получили ранения, а 44 были убиты. Многих расстреляли прямо перед воротами верфи. Поляки убивали поляков – шокирующий факт для страны, все еще травмированной войной. Как бы ни старались Служба безопасности и цензура замолчать эти события, Ленинская верфь ничего не забыла. Десять лет спустя, 30 июня 1980 года, партия вновь объявила о резком повышении цен на мясо. К тому времени дефицит продовольствия в Польше достиг критического уровня, о чем писал в своем подробном «Варшавском дневнике» Казимеж Брандыс – один из авторов NOWa. Очереди за мясом начинали выстраиваться у столичных мясных магазинов уже в два часа ночи – люди приносили с собой складные стулья и подушки, всевозможные напитки и закуски, чтобы подкрепиться во время долгого ожидания. Однажды в среду в июне Брандыс проходил мимо такой очереди, когда внезапно поднялся переполох: В длинной очереди перед мясным магазином возникла суматоха. Люди закричали, сбились в кучу и ринулись к двери. Я увидел красные лица, разинутые рты, выпученные глаза. Подумал, что что-то рухнуло или взорвалось. Но нет. Оказалось, что очередь заметила подъезжающий фургон. Привезли мясо. На фоне такого напряжения с продовольствием повышение цен вызвало волну несанкционированных забастовок по всей стране, которые продолжались весь июль. Если бы к протестам присоединилась Ленинская верфь, протесты могли бы получить новый импульс. Хоецкий оставил детей у знакомых писателей, отдыхавших неподалеку, а затем вместе с Милевич и Белинским отправился в Гданьск, до которого отсюда было 80 километров. Когда они добрались до сине-серых главных ворот верфи, был уже вечер. Действительно, забастовка уже началась, но ее основной причиной были не цены на продукты – по крайней мере, не напрямую. Организатором акции был Богдан Борусевич – друг Хоецкого по КОРу, возглавлявший небольшую оппозиционную группу под названием «Свободный профсоюз Побережья». Ядром забастовки была подпольная газета «Береговой рабочий» (Robotnik Wybrze ż a), которую он редактировал. Борусевич уже пытался организовать стачку, когда в первый раз было объявлено о повышении цен, но тогда ему это не удалось. Теперь же у него появился новый предлог: увольнение популярной среди рабочих крановщицы Анны Валентинович. Служба безопасности обвинила Валентинович, участвовавшую в редактировании «Берегового рабочего», в незаконной попытке устроить памятные мероприятия, посвященные десятой годовщине событий 1970 года. В наказание ее уволили за несколько месяцев до выхода на пенсию. Воспользовавшись новым поводом, Борусевич напечатал тысячи листовок и плакатов с требованием восстановить Валентинович на работе и повысить зарплату всем рабочим: «Работникам Гданьской судоверфи… Мы обращаемся к ВАМ, коллеги Анны Валентинович. Она работает на верфи с 1950 года. Шестнадцать лет – сварщицей, затем – крановщицей в секции W–2, награждена бронзовым, серебряным, а в 1979 году – золотым крестом за заслуги. Она всегда была образцовой работницей, а главное – человеком, который остро реагировал на любую несправедливость… Мы призываем вас: защитите крановщицу Валентинович». Под листовкой стояла подпись: «Редакция газеты ”Береговой рабочий”». За час до рассвета в четверг 14 августа, когда в тумане над Гданьским заливом корабельные гудки затянули свою тоскливую песню, похожую на плач китов, трое молодых распространителей «Берегового рабочего» проскользнули на верфь мимо дремлющих охранников и принялись расклеивать плакаты и раздавать листовки. Вскоре то тут, то там начали собираться небольшие группы рабочих, оживленно обсуждавших подробности дела Валентинович. К шести утра по верфи уже маршировала группа активистов. Они шли между корпусами огромных наполовину построенных судов и возвышавшимися над ними кранами, обращаясь к своим товарищам с призывом присоединиться к ним. «Пошли с нами!» – кричали забастовщики, и их возгласы были услышаны. Вскоре был сформирован забастовочный комитет, который немедленно организовал массовый митинг. Директор верфи Клеменс Гнех, человек энергичный, но не слишком популярный среди рабочих, попытался выступить, чтобы успокоить собравшуюся толпу. Когда он взобрался на бульдозер, чтобы обратиться к рабочим, позади него на ту же платформу залез безработный электрик, который проник на территорию верфи, перебравшись через почти четырехметровый забор. Он похлопал директора по плечу и спросил: – Узнаёте меня? Это был Лех Валенса – невысокий 37-летний мужчина с пышными усами, который давно сотрудничал с «Береговым рабочим». Ветеран событий 1970-го, за прошедшие годы он был уволен с нескольких мест работы в районе Гданьска за свою активистскую деятельность. Хоецкий несколько раз пересекался с ним на собраниях KОР в Варшаве, но он и подумать не мог, что со временем этот человек станет лицом польской революции. «Он просто сидел в углу и попивал чай», – вспоминал издатель. На самом деле у Борусевича был крайне ограниченный выбор кандидатур на роль лидера движения: в его «Свободном профсоюзе» был крошечный круг активистов, а лидер обязательно должен быть из рабочего класса, а не интеллектуал вроде него самого. Но он умудрился разглядеть в коренастом электрике с сиплым голосом то, чего не заметил Хоецкий, – «внутреннюю харизму». Как показало время, выбор оказался блестящим: Валенса оказался прирожденным лидером. Он был жестким переговорщиком, и польские рабочие чувствовали, что он – свой, такой же, как они. Благодаря газете «Береговой рабочий» весть о забастовке быстро разнеслась по гданьской городской агломерации, известной как Труймясто [50] . К моменту прибытия Хоецкого в пятницу вечером к акции солидарности присоединились десятки предприятий, включая Гдыньскую судоверфь имени Парижской коммуны, а также местные машинисты поездов и водители трамваев. Хоецкий, которого влекло к политическим событиям, словно мотылька к лампочке, быстро понял, что его место здесь. Рано утром в субботу он ненадолго съездил в Дембки, накормил детей, отвел их на пляж и уже после обеда снова был на верфи. Он прибыл как раз к тому моменту, когда Валенса объявил, что все их требования удовлетворены, и забастовочный комитет проголосовал за прекращение акции. Директор верфи Гнех поспешил сообщить эту новость по заводскому радио, распорядившись, чтобы все покинули территорию предприятия до 18:00. Делегаты от рабочих, вышедших на митинг в знак солидарности, были в ярости. А как же их требования? Без могучей верфи они были ничем. Недовольные люди набросились на Валенсу. – Если вы нас бросите, нам конец! – кричала Генрика Крживонос, лидер протеста водителей автобусов и трамваев. – Автобусы не справятся с танками! Они раздавят нас, как букашек! Валенса понял, что они совершили ошибку, но к тому моменту администрация уже отключила громкоговоритель и забастовщики начали расходиться. Хоецкий чувствовал, как их шансы на успех улетучиваются вместе с расходящейся толпой. В этот критический момент Валентинович и еще две активистки из «Берегового рабочего» – медсестра с верфи Алина Пеньковская и молоденькая продавщица из газетного киоска Ева Оссовская – попытались остановить уходящих рабочих. Пеньковская, которая впервые узнала о существовании демократической оппозиции, будучи в гостях у своего дяди в Манчестере (там она впервые увидела журнал «Культура»), схватила мегафон и вскарабкалась на бочку. Она любила яркую одежду, и в тот день люди в толпе могли даже издалека разглядеть ее ярко-розовую блузку. – Закрывайте ворота! – кричали женщины оставшимся рабочим. – Мы объявляем забастовку в знак солидарности! Хоецкий решил поддержать женщин и забрался на один из электрокаров, на которых перевозили оборудование по территории верфи. На месте оставалось чуть меньше двух тысяч человек, но это была самая большая аудитория, перед которой он когда-либо выступал. Он постарался не ударить в грязь лицом. – Я – Мирослав Хоецкий, – представился он. – Я член КОР, и у меня большой опыт борьбы с коммунистами. Вы все должны остаться на верфи. Забастовка должна продолжаться! Люди, похоже, узнали Хоецкого и прислушались к тому, что он говорит. Позже он понял, что это была заслуга радио: когда он сидел в тюрьме, радиостанции «Свободная Европа» [51] и Би-би-си регулярно упоминали его имя. Призывы активистов остановили рабочих, которые собирались уходить. Когда ворота закрылись, внутри оставалось всего несколько сотен человек, но забастовка была спасена. В тот вечер Хоецкий объехал заводы Труймяста, распространяя весть о том, что верфь будет продолжать забастовку «в знак солидарности» с другими рабочими по всей стране. Хотя это слово – «солидарность» – использовалось в польской политике и раньше, позднее Валенса заявит, что именно в тот вечер, когда забастовка превратилась из локального успеха в протест «в поддержку других фабрик и предприятий, больших и малых, нуждающихся в нашей защите», зародилось общенациональное оппозиционное движение под названием «Солидарность». Борусевич, Пеньковская и другие члены забастовочного комитета за ночь подготовили новый список требований, основанный на идеях, которые KOР разрабатывал в течение нескольких лет. В воскресенье Валенса объявил о создании Межзаводского забастовочного комитета, который, по его словам, представляет интересы шестисот польских предприятий. К вечеру того же дня был подготовлен список из двадцати одного требования, которые написали темно-красной корабельной краской на двух фанерных щитах и вывесили у входа на верфь. То, что началось с требования восстановить на работе крановщицу, переросло в общенациональное противостояние между народом и властями. Список стал не просто перечнем жалоб рабочих, а хартией для всей Польши и новой вехой в ее истории времен социализма. Первым делом комитет потребовал легализации независимых профсоюзов, не связанных ни с партией, ни с работодателями – подобных организаций в Восточном блоке еще не было. Вторым требованием стало право на забастовку. Третий пункт касался цензуры. Требовать ее полной отмены, как считал Борусевич, было бы слишком. – Помните, что случилось, когда в 1968 году отменили цензуру в Чехословакии? – спросил он у членов комитета. Каждый поляк знал, что в 1968 году в страну вошли советские танки, чтобы подавить Пражскую весну. Это привело к сотням смертей и краху демократического движения [52] . В результате формулировку смягчили, но она все равно осталась дерзкой. Комитет потребовал: Соблюдения свободы слова, печати и публикаций, гарантированных Конституцией ПНР [Польской Народной Республики], а следовательно, недопустимости репрессий в отношении независимых изданий и предоставления представителям всех конфессий доступа к средствам массовой информации. Остальные требования касались освобождения всех политических заключенных, полного информирования общественности о «социально-экономической ситуации», гарантий декретного отпуска, пенсионных прав, повышения заработной платы и других вопросов. Хоецкий поддержал Межзаводской забастовочный комитет самым доступным ему способом – с помощью издательской деятельности. Правительство попыталось сохранить происходящие на верфи события в тайне, отключив телефонную связь на севере страны и запретив СМИ освещать ход забастовки, так что протестующим нужно было самостоятельно донести информацию до людей. Хоецкий, Беленский и Милевич решили издавать информационный бюллетень под названием «Солидарность» – официальный орган бастующих рабочих судоверфи имени Ленина. Сначала бюллетень печатали на самодельном трафаретном станке. Позже, узнав, что активисты с расположенной неподалеку гдыньской верфи имени Парижской коммуны просто вломились в заводскую типографию и стали печатать свои материалы на профессиональном оборудовании, издатели последовали их примеру. Первый выпуск бюллетеня был опубликован 23 августа – четыре нечеткие машинописные страницы. Он стал выходить один-два раза в день тиражом до 40 тысяч экземпляров, и из него люди узнавали новости о ходе забастовки. Там же печатали письма поддержки со всего мира, стихи о забастовке, интервью и репортажи. Когда в Зале охраны труда судоверфи начались переговоры между забастовщиками и режимом, Хоецкий курсировал между Варшавой и побережьем, организуя распространение и выпуск других информационных бюллетеней, а также обучая людей работе на печатных станках. NOWa напечатала тысячи листовок для гигантского тракторного завода в Урсусе на окраине Варшавы, и когда тамошние рабочие тоже объявили забастовку, печатники NOWa объединились с заводчанами для выпуска очередного забастовочного бюллетеня. Газеты были не единственным способом распространения информации. У КОР была налажена связь с «Радио Свободная Европа» [53] , которое транслировало в Польшу новости о всех забастовках на Западе. Это поднимало боевой дух забастовщиков и провоцировало новые вспышки протеста. С каждым днем к забастовке присоединялось все больше промышленных предприятий Польши, угрожая стабильности режима. Атмосфера на верфи теперь напоминала молодежный фестиваль вроде американского Вудстока или британского Гластонбери. Молодые люди бренчали на гитарах, из заводского радио гремела битловская «Желтая подводная лодка» (Yellow Submarine), а у главных ворот появились цветы, транспаранты, флаги и фотографии папы Иоанна Павла II. Каждый день на узкой улице перед входом на верфь и на пустыре, заваленном строительным мусором, собирались толпы сочувствующих. Естественно, Служба безопасности тоже была начеку. Агентура следила за всеми, кто покидал территорию судоверфи, что делало поездки Хоецкого между Гданьском и Варшавой довольно рискованными. Через неделю после начала забастовки его остановили на дороге и попросили предъявить документы. Когда эсбешники поняли, кто попал к ним в руки, Хоецкого вновь арестовали – и он опять оказался в тюрьме Мокотув. Утром в воскресенье 31 августа, на восемнадцатый день забастовки, переговоры вступили в финальную фазу. Почти все требования Межзаводского забастовочного комитета были удовлетворены. Долгожданная победа была не за горами. У главных ворот судоверфи столпились тысячи сочувствующих. Чтобы попасть в Зал охраны труда, правительственной делегации во главе с заместителем премьер-министра пришлось буквально пробиваться сквозь длинный людской коридор – сначала из демонстрантов, а затем из репортеров. Гданьская забастовка оказалась в центре внимания мировой прессы. По всей Польше и в Восточной Европе, в Москве и в Вашингтоне, в Париже и Лондоне люди с нетерпением ждали новостей о том, что соглашение наконец-то достигнуто. В 11:40 переговоры возобновились, и вскоре были согласованы последние спорные пункты. Но в самый последний момент к микрофону подошла Алина Пеньковская. – Мирослав Хоецкий, – сказала она твердым голосом, – который приехал помогать рабочим в выпуске информационного бюллетеня «Солидарность», был арестован при выезде из Гданьска. Поскольку он работал на Межзаводской забастовочный комитет, на него должен распространяться иммунитет от судебного преследования, как и на остальных участников забастовки. Не мог бы заместитель премьер-министра высказать свое мнение по этому вопросу? Когда Пеньковская потребовала объяснений по поводу ареста Хоецкого, к ней присоединился Лех Валенса и заявил, что готов подписать весь протокол соглашения, но сначала заместитель премьер-министра должен связаться с Варшавой и выяснить судьбу задержанных. Он распорядился объявить перерыв на 20 минут. Ближе к обеду того же дня в тюремной камере, где сидел Хоецкий, случилось нечто необычное. Один из надзирателей вызвал его и заявил официальным тоном: – Пан Мирослав, вы свободны. Заключенный был поражен, потому что было воскресенье, а в Польской Народной Республике в этот день обычно ничего особенного не происходило – вся жизнь как будто замирала. – Как так? – спросил Хоецкий. – Переговоры в Гданьске почти завершились, – объяснил тюремщик, – и по условиям соглашения все политические заключенные должны быть освобождены. – Я вообще-то никуда не спешу, – сказал Хоецкий. На самом деле у него не было ключей от квартиры, и он понятия не имел, где сейчас находится его жена Магда. Если его сейчас выставят из тюрьмы, ему некуда будет податься, и он рискует остаться на улице. – Не волнуйтесь, мы отвезем вас, куда пожелаете, – ответил тюремщик и протянул Хоецкому трубку. – Пожалуйста, свяжитесь с верфью и скажите, что вы на свободе. – Но я же сижу здесь, в вашем кабинете. – Звоните! От этого зависит, будет ли подписано соглашение. Его подпишут, если вы подтвердите свое освобождение. Хоецкого отвезли домой, и он каким-то образом умудрился попасть в свою квартиру. Только тогда он позвонил в Гданьск и подтвердил, что он действительно на свободе. За несколько минут до этого участники переговоров в последний раз собрались в Зале охраны труда. В углу виднелась гипсовая статуя Ленина, сжимавшего в руках книгу – предположительно, собственный труд «Государство и революция». За их спинами висел большой христианский крест и эмблема с польским белым орлом. Участники по очереди подписали документ, который войдет в историю как Гданьское соглашение, причем Валенса использовал сувенирную ручку размером с милицейскую дубинку, на которой был изображен папа римский. Помимо признания независимых профсоюзов и права на забастовку, правительство взяло на себя обязательство обеспечить «конституционные гарантии свободы слова, печати и публикаций, включая свободу для независимых издателей». Текст Гданьского соглашения был опубликован в тринадцатом и последнем выпуске информационного бюллетеня забастовки «Солидарность», вместе с уставом нового профсоюза, который Валенса официально учредил две недели спустя. «Солидарности» предстояло стать не просто первой независимой рабочей организацией в Восточном блоке – это было массовое общественное движение, не имевшее аналогов в советской сфере влияния. В основе Соглашения таилась глубокая ирония. Правящая коммунистическая партия, оправдывавшая свое существование тем, что она представляет интересы пролетариата, уступила требованиям этого самого пролетариата о создании альтернативной ей организации, что ставило под сомнение саму легитимность партийного государства. Это была победа человеческого достоинства и свободы, нанесшая удар по советской власти и коммунистической идеологии во всем мире. Милован Джилас, югославский политический аналитик, чьи работы публиковались в самиздате, назвал ее «самым значительным событием в Восточной Европе со времен Второй мировой войны». Ключевую роль здесь сыграли публикации без цензуры. Движение свободных профсоюзов в Гданьске выросло вокруг газеты «Береговой рабочий»; его главными активистами были редакторы и распространители этой газеты. Размноженные на копировальных аппаратах листовки и информационные бюллетени, такие как бюллетень забастовки «Солидарности», помогли распространить весть о забастовке по всей стране: без них промышленные предприятия Польши так бы и остались разобщенными. Сама идея «солидарности» основывалась на способности рабочих обмениваться информацией. На следующий день, 1 сентября, Хоецкому исполнился 31 год. Чтобы отпраздновать победу, он устроил вечеринку в своей квартире на севере Варшавы. В небольшое помещение набилось столько людей, что практически невозможно было поднять руку с бокалом, чтобы сказать тост. * * * «Я утверждал, что народные массы в Польше пассивны и находятся под угрозой советизации, – писал Казимеж Брандыс после подписания соглашения. – Признаюсь честно: я ошибался. Я недооценил их скрытые возможности. Буквально на следующий день мы проснулись в совершенно новом обществе». В течение следующих пятнадцати месяцев Польша переживала период небывалой социальной активности, вошедший в историю как «Карнавал “Солидарности”» [54] . Люди массово вступали в профсоюз, увеличив его численность до десяти миллионов – четверти населения страны! Количество членов профсоюза более чем в три раза превышало число членов партии. Хотя требования Гданьского соглашения так и не были выполнены в полной мере, подпольные издатели, которых до 1980 года преследовали, арестовывали и сажали в тюрьмы, теперь оказались в полулегальной «серой зоне». По словам поэта Станислава Баранчака, это было время, когда «понятие “нелегальное” издательство… утратило все свои негативные коннотации». Хоецкий стремился использовать новые свободы по максимуму, наращивая издательские мощности региональных и местных структур «Солидарности», которые появлялись по всей Польше. Он делился оборудованием и опытом NOWa, организовывал обучающие семинары и передавал печатные станки. Многие сотрудники NOWa перешли на работу в новые издательские проекты «Солидарности». К концу 1980 года дупликаторы «Солидарности» регулярно печатали около трехсот периодических изданий – в основном профсоюзные еженедельники тиражом в несколько тысяч экземпляров, которые зачитывали вслух в заводских цехах. В 1981 году это число увеличилось вчетверо. В стране начался настоящий книжный бум: к концу 1981 года независимые польские издательства выпустили около 2500 наименований, включая первое в Восточном блоке полное издание «Архипелаг ГУЛАГ». В конце октября 1980 года NOWa представила на открытом собрании интеллектуалов, активистов, печатников и распространителей свою сотую публикацию – «Варшавский дневник» Брандыса. На этом мероприятии автор подписывал экземпляры своих книг для всех желающих. Хоецкий все больше погружался в дела «Солидарности», и вскоре бразды правления издательством NOWa взял в свои руки его друг – Гжегож Богута. Начиная с 1976 года Хоецкий и другие подпольные издатели пользовались поддержкой со стороны западных партнеров. Помощь поступала в виде печатных станков, краски, матриц и запасных частей, а также «мастер-копий» различных произведений, которые тайно ввозили в Польшу различными путями. Книги ехали в тайниках автомобилей и фургонов, в багаже путешественников и в потайных отделениях в вагонах трансконтинентального спального поезда Москва – Париж, который делал остановку в Варшаве. В июне 1979 года работавший в Швеции польский офтальмолог Мариан Калета заметил в порту Мальмё польскую яхту и пригласил ее капитана выпить пива. Так Калета и капитан Эдек Важкевич создали один из самых эффективных новых маршрутов поставок в Польшу, начав перевозить грузы через Балтику на небольших судах. На обратном пути Эдек загружал яхту книгами и печатными станками для NOWa, а в Швецию вез контрафактную польскую водку и сигареты. Во время «Карнавала “Солидарности”», когда сами пограничники толком не знали, какие издания официально запрещены, балтийская яхтенная торговля расцвела пышным цветом. Многие из книг, попадавших в Польшу таким путем, пополняли «библиотеки Солидарности» – собрания нецензурированных изданий на заводах и фабриках, находившиеся под защитой профсоюза. По подсчетам Хоецкого, к концу 1981 года в стране насчитывалось около трех тысяч таких библиотек. Результатом такой издательской свободы стал кризис цензуры в Польше. К весне 1981 года треть населения имела доступ к изданиям «Солидарности». В городах этот показатель был гораздо выше. Однако происходившие в Польше тектонические сдвиги не остались незамеченными в том месте, где они имели наибольшее значение, – в Кремле, где дряхлую советскую геронтократию возглавлял генеральный секретарь Леонид Брежнев. Согласно внешнеполитической доктрине Брежнева, ни одна страна не могла покинуть «семью» коммунистических государств: существовали опасения, что это может привести к краху всей системы. В случае необходимости следовало вводить войска, как это уже было сделано в Чехословакии в 1968 году и в Афганистане в 1979-м [55] . Осенью 1980 года и в последующие зимние месяцы 1981 года западные разведывательные спутники фиксировали маневры бронетанковых дивизий стран Варшавского договора у польских границ. Все поляки неотрывно, с тревогой следили за Москвой. Качнется ли маятник обратно? И если да, то когда? Сделка По мере того как издавалось все больше и больше книг… возникло неизбежное последствие, которое не должно нас удивлять: в Риме при папе Александре VI за работу взялась цензура. Власть, обладающая развитой интуицией, быстро распознала своего врага. Дж. Б. Пристли. Литература и западный человек Тоталитарным системам очень трудно бороться со словом… Слово проникает через границы гораздо быстрее и успешнее, чем это может показаться на первый взгляд. Чеслав Милош. Родная Европа В середине октября 1981 года Хоецкий мчался на запад по изрытому выбоинами польскому шоссе, ведущему из Варшавы к балтийскому паромному терминалу в Свиноуйсьце (польск. Świnoujście). Рядом с ним сидела 27-летняя Ивона Райперт – дизайнер издательства NOWa. Издатель пребывал в приподнятом настроении. Франкфуртская книжная ярмарка, единственное по-настоящему глобальное мероприятие в издательской индустрии, впервые пригласила «Солидарность», NOWa и другие подпольные издательства принять участие в выставке, и им с Богутой доверили возглавить делегацию. Богута должен был лететь в Западную Германию самолетом, но Хоецкий решил ехать на машине, чтобы иметь возможность перевезти книги. Он выбрал более длинный маршрут через Швецию – чтобы избежать печально известной границы с ГДР. Они с Райперт загрузили так много литературы в его маленький Volkswagen Jetta, что автомобиль кренился под весом груза. Книги были набиты в багажник, засунуты в салон под ноги, навалены на сиденья и уложены стопками до самой крыши. На всякий случай он взял с собой доверенности от руководства «Солидарности», в том числе от Валенсы. Когда они добрались до Свиноуйсьце, то без проблем пересекли границу и направились на юг через Швецию. Франкфуртская книжная ярмарка… Гигантский литературный рынок, история которого насчитывает пять веков. Она началась с того, что Иоганн Гутенберг в соседнем Майнце изобрел печатный станок, положив начало информационной революции. До этого книги переписывали от руки – процесс был настолько трудоемким и дорогим, что во всех библиотеках Европы вместе взятых насчитывалось всего несколько тысяч томов. Станок Гутенберга, в котором использовались подвижные металлические литеры и деревянный пресс, мог печатать 250 страниц в час. За последующие полвека, когда подобные устройства стали появляться по всей Германии, Италии, Франции и Англии, печатники смогли выпустить миллионы книг. В результате цены резко упали, уровень грамотности значительно вырос, а научные, культурные и религиозные идеи эпохи Возрождения распространились по всему миру. После изобретения Гутенберга было вполне логично, что книготорговцы начали собираться здесь, во Франкфурте. Каждый год в течение пяти дней в октябре на миллионах квадратных метров бетонных выставочных залов города, а также в барах, конференц-центрах и номерах самых роскошных отелей тысячи издателей, редакторов и агентов проводят презентации, обсуждают планы, строят интриги и веселятся до глубокой ночи, а наутро с трудом поднимаются с постели, чтобы повторить все это снова. Франкфурт – это безумный, изматывающий, баснословно дорогой и жизненно необходимый праздник-марафон мировой издательской индустрии. В 1980-е годы Франкфурт выполнял еще одну важную функцию: он стал ареной культурной холодной войны. Это было единственное место, где конкурирующие философии Востока и Запада сходились в открытом противостоянии. В так называемом «красном уголке» были установлены огромные официальные стенды государственных издательств стран Восточного блока. Они должны были демонстрировать идеализированную картину процветания искусства и культуры в «рабочем раю» по ту сторону «железного занавеса». В противоположном, «антикрасном уголке», теснились скромные стенды диссидентов, которые стремились доказать обратное и показать, как коммунизм подавляет духовную и социальную жизнь. Обе стороны тайно поддерживались спецслужбами, что превращало ярмарку в место паломничества шпионов, информаторов и агентов всех мастей, стремящихся лично понаблюдать за этим литературным противостоянием. Хоецкому и польской делегации отвели небольшой стенд в пятом, международном, зале, который они разделили с ведущими польскими эмигрантскими издательствами, включая Книжный фонд «Полония», Литературный институт и «Анекс» (Aneks). Над стендом висела вывеска: «Солидарность. От тюремных камер к независимому издательству: история нецензурируемых книг в Польше». В переломный год «Карнавала» их стенд стал главной темой ярмарки. Несмотря на то что на Западе вышли новинки от таких тяжеловесов, как Дорис Лессинг, Артур К. Кларк и Фредерик Форсайт, именно политическая борьба в Польше, по словам корреспондента New York Times, была выбрана в качестве главной темы, а «Черная книга польской цензуры» стала одним из главных хитов года. Газета сообщала, что это «справочное пособие, используемое польскими цензорами… полное тайных знаний культурных владык Восточной Европы» уже приобрело издательство Random House. Наблюдая со стороны за стендом «Без цензуры» (Uncensored), воодушевленный Мариан Калета отмечал, что Польша и «Солидарность» стали «темой номер один в мире». Их книги почитались как «святые реликвии», а их присутствие на ярмарке было расценено как «величайший успех свободного польского слова с 1945 года». Вокруг их небольшого стенда собралась такая толпа, что организаторы предупредили польскую делегацию о том, что она представляет угрозу для общественной безопасности. Никто из толпившихся на Франкфуртской ярмарке гостей даже не догадывался, что большинство представленных на этом стенде издательств получало полную или частичную поддержку от ЦРУ. На задней стене стенда красовался список из издательств: Книжный фонд «Полония», «Литературный институт», «Польский культурный фонд», «Анекс», «Либелла» и Odnowa. Книжный фонд «Полония» служил прикрытием для ЦРУ, «Литературным институтом» руководил агент ЦРУ под оперативным псевдонимом QRBERETTA, а «Польский культурный фонд», «Либелла», «Анекс» и Odnowa входили в сеть «Международного литературного центра» (ILC). На самом деле участие независимых издателей в ярмарке во Франкфурте было полностью организовано и оплачено книжным фондом «Полония» – иначе говоря, ЦРУ. * * * После 1981 года польские встречи во Франкфурте стали регулярными, и их традиционно возглавлял Ежи Гедройц. Он предпочитал останавливаться в трехзвездочном отеле в Кронберге, недалеко от города, тогда как остальные члены делегации ютились в общих комнатах в дешевом хостеле через дорогу. Часто молодые делегаты засиживались в барах и казино до четырех утра, но Гедройц неизменно собирал их на завтрак ровно в восемь. Именно за Гедройцем особенно усердно следили агенты Службы безопасности, фиксируя каждый его шаг. Хоецкий встречался с Гедройцем и раньше – на церемонии вручения Нобелевской премии Чеславу Милошу в Стокгольме в декабре предыдущего года. В определенном смысле они сотрудничали уже много лет, поскольку NOWa с разрешения Литературного института перепечатывала многие его книги. Но именно эта встреча во Франкфурте положила начало их прочному союзу, в котором Гедройц выступал в роли наставника и вдохновителя Хоецкого, а Мирек обеспечивал старшему товарищу возможность общаться с новым поколением диссидентов в стране, в которой тот не был уже несколько десятков лет. Хоецкий, как и все остальные, догадывался о том, что у Гедройца есть покровители в США, но никогда не видел в этом проблемы. По его мнению, Польша была полем битвы сверхдержав с противоборствующими общественными системами, и он точно знал, по какую сторону баррикад он находится, а именно на стороне демократии, свободы и Рональда Рейгана, которого он иногда называл «шефом». «Если бы я узнал, что в моем окружении появился кто-то из ЦРУ, – рассказывал он позже, – я бы точно его не прогнал». Задолго до Франкфурта Гедройц уже вынашивал планы относительно молодого издателя, воспевая его достоинства своему влиятельному другу Яну Новаку в Вашингтоне. Он был, по словам Гедройца, «одним из немногих людей, к которым я испытываю доверие», «отличным организатором» и куда более эффективным деятелем оппозиции, чем Валенса. Его особенно воодушевляла идея Хоецкого и Богуты использовать новые свободы и возможности в Польше, чтобы коренным образом изменить методы их работы. Разве теперь, когда запрещенные книги можно издавать прямо в стране, стоит тратиться на дорогостоящую печать на Западе и последующую контрабанду? Гораздо разумнее было печатать и продавать книги прямо в Польше, где жила целевая аудитория, а средняя месячная зарплата составляла всего 20–30 долларов, что делало расходы, по выражению Гедройца, «ниже, чем в Гонконге». Если же на Западе возникала потребность в каком-либо конкретном издании, можно было отправить несколько сотен экземпляров через Швецию, фактически развернув прежнюю схему распространения. Прибыль, полученную от продаж в Польше, предлагалось направлять в находившийся под контролем Гедройца фонд «Культуры» с целью поддержки независимой прессы на Востоке. Перспектива получить прямой доступ к своей читательской аудитории после стольких десятилетий контрабанды невероятно воодушевила Гедройца. На той же неделе во Франкфурте «Литературный институт» подписал с NOWa договор, по которому каждая из сторон соглашалась представлять интересы другой по свою сторону «железного занавеса». Такой подход открывал новые возможности не только для «Литературного института», но и для всей книжной программы. Это был «фундаментальный прорыв в отношениях между эмигрантской и национальной оппозицией, – с восторгом сообщал Гедройц Новаку, – [который] увеличивает наше влияние в стране». Действовать нужно было без промедлений, поскольку никто не знал, как долго Советы позволят продолжаться «Карнавалу “Солидарности”». Гедройц писал: «В нынешней ситуации независимые и неконтролируемые издательства и организации – это единственная гарантия против все более мрачного будущего». Он предложил Новаку организовать Хоецкому приглашение от Конгресса. Формально целью его визита в США планировалось указать «решение вопросов издательской деятельности и поставки книг». Это гарантировало беспрепятственное получение визы. Хоецкий согласился. По окончании Франкфуртской ярмарки ему предстояло отправиться в США, где он должен был собирать средства и закупать бумагу для типографии «Солидарности». Кроме того, он должен был поехать в Вашингтон, чтобы встретиться с Новаком и лично объяснить ему, как может работать в Польше новая система издательского дела. Гедройц должен был оплатить его перелет, а Новак и Бжезинский – оформить въездную визу. Тем временем Гедройц должен был организовать первую личную встречу молодого издателя с важным американским гостем, который вскоре должен был прибыть во Францию, – Джорджем Минденом. * * * Минден прилетел в Париж в октябре 1981 года в рамках своего обычного полугодового европейского турне, в ходе которого он традиционно встречался с участниками книжной программы и принимал у них отчеты о проделанной работе. Вдали от Манхэттена он отбрасывал свою привычную бережливость и устраивал своим распространителям и издателям роскошные ужины в знаменитых парижских ресторанах. Больше всего ему нравилось останавливаться в отеле Regina, издавна полюбившемся многим знаменитостям, включая Одри Хепберн и Коко Шанель. Во многом популярность этого заведения объяснялась его удобным расположением рядом с Лувром и захватывающим дух видом из его номеров на Сену и Эйфелеву башню. Всего в нескольких сотнях метров отсюда, на улице Сент-Оноре, находилось главное парижское подразделение Миндена с незамысловатым названием «Международный литературный центр», распространявшее книги на русском языке. Однако со своими польскими друзьями он предпочитал встречаться в одном хорошо известном в Париже книжном магазине на Левом берегу. На шумном бульваре Сен-Жермен написанная большими красными буквами вывеска Librairie Polonaise («Польский книжный магазин») видна издалека. Небольшой магазинчик крайне удачно расположен – здесь, на этих узких улочках, огибающих колокольню церкви Сен-Жермен-де-Пре, всегда билось сердце литературной жизни французской столицы. Брось круассан в любое из десятков кафе и баров, чьи столики стоят на тротуарах, – и почти наверняка попадешь в писателя, издателя или просто любителя литературного туризма. В двух шагах от Librairie Polonaise находится кафе Les Deux Magots («Два маго» [56] ), где Эрнест Хемингуэй пил херес с Джеймсом Джойсом и где в одном углу за столиком беседовали Симона де Бовуар и ее бойфренд Жан-Поль Сартр, а в другом пела Жюльетт Греко. Librairie Polonaise, старейший в мире польский книжный магазин, расположенный в доме № 123 на бульваре Сен-Жермен, уже почти целое столетие наблюдал за бурлящей вокруг литературной жизнью. А в 1981 году он стал важным узлом распределения книг ЦРУ в Париже. Польским туристам, которые заходили в магазин, позволялось бесплатно выбрать несколько книг – при условии, что они скажут продавцу, что собираются увезти их на родину. Продавец записывал названия книг и их цену, а также краткую информацию о «покупателе», например род его занятий и регион проживания в Польше. Каждый месяц управляющая Эльжбета Рыбчинская отправляла в Нью-Йорк счет вместе с собранными сведениями. Рыбчинская была назначена на эту должность недавно, но благодаря ее энергичному руководству дела быстро шли в гору: к середине 1980-х годов на долю ЦРУ приходилась половина годового оборота магазина. Рыбчинская была полностью финансово зависима от Миндена, которого считала своим наставником и начальником, а он использовал ее кабинет для своих деловых встреч – в том числе для первой встречи с Хоецким и Богутой в середине ноября 1981 года. Миновав стеклянную дверь, которая вела в магазин с бульвара, поляки вошли в темную комнату, заставленную стеллажами с книгами в ярких обложках. Здесь стоял знакомый запах книжного клея и свежей бумаги. Даже здесь было слышно, как гудят машины на улице. Этот шум стих лишь тогда, когда они поднялись по винтовой лестнице в личный кабинет Рыбчинской, где их уже ждал Минден. Президенту МЛЦ было тогда шестьдесят лет. Темные глаза, зачесанные назад от залысины седеющие волосы – такой персонаж вполне мог бы сойти со страниц романа Ле Карре. Умный, владеющий несколькими языками, требовательный и внимательный к каждой детали. Хоецкий не знал точно, кого именно представляет этот человек. Гедройц обмолвился, что он «богатый филантроп, проявляющий интерес к издательскому делу в Восточной Европе», но насколько всерьез воспринял эту информацию мастер конспирации Хоецкий – остается загадкой. Минден, в свою очередь, был очень взволнован, когда узнал, что легендарные издатели NOWa прибыли на Запад. Услышав эту новость, он записал в своем ежедневнике: «Богута и Хоецкий живут в Мезон-Лаффит!» Во время беседы он активно выпытывал у гостей информацию, но практически ничего не рассказывал о себе – в лучших традициях своей манеры общения. Минден задал ряд конкретных вопросов: действительно ли NOWa – независимое издательство? Каков ее юридический статус в Польше? Как она связана с «Солидарностью»? Какова ее редакционная политика? Какие издания пользуются наибольшим спросом? Поляки отвечали честно, ничего не скрывая. Богута сказал, что NOWa является полулегальным издательством, но он планирует сделать его полностью легальным, переместив на территорию тракторного завода «Урсус» (Ursus) под Варшавой – под защиту рабочих, которых он называл «верховными арбитрами в коммунистическом государстве». NOWa активно сотрудничала с «Солидарностью», продолжая при этом развивать собственные проекты: одна половина изданий приходилась на оригинальные произведения, а вторая – на переиздания и переводы. В планах было выпустить сто книг в текущем году и двести в следующем, причем минимальный тираж каждого издания – шесть тысяч экземпляров. На тот момент самой популярной была книга Мариана Брандыса (брата Казимежа) «Приключения с историей». Это был рассказ о том, как Служба безопасности безостановочно преследовала его семью и его жену, известную польскую актрису Галину Миколайскую, которая примкнула к Комитету защиты рабочих. Минден особенно проникся симпатией к Хоецкому, который в свои 32 года показался ему «зрелым» и «осмотрительным». Это были качества, которые американец особенно ценил. Хоецкий прекрасно осознавал угрозу со стороны Москвы, но заявил Миндену, что они не могут позволить себе проявить малодушие, поскольку это приведет к полному бездействию. Хоецкий поделился амбициозными планами – издать независимую историю Польши после 1918 года. Он рассчитывал напечатать 100 тысяч экземпляров – по тем временам колоссальный тираж для нелегального издания. Поляки договорились с Минденом о том, что тот закажет в лондонском издательстве «Анекс» несколько сотен экземпляров для распространения на Западе. Они также обсудили рост числа нелегальных библиотек в Польше. Еще с 1960-х годов Минден мечтал создать сеть хранилищ независимой литературы, которая могла бы циркулировать по ту сторону «железного занавеса». Теперь, будучи под защитой «Солидарности», такие библиотеки в огромном количестве создавались на польских заводах и в трудовых коллективах, а сеть Миндена активно помогала пополнять их фонды. Даже государственные библиотеки, как рассказал ему Хоецкий, начали запрашивать нелицензированную литературу. Богута недвусмысленно намекнул Миндену на возможность сотрудничества с ЦРУ. При этом он упирал на то, что NOWa может предложить более выгодные условия, чем Гедройц или любые западные издатели, и все благодаря дешевой рабочей силе в Польше. «Я предложил Миндену самую выгодную сделку, – вспоминал он позже, – а именно большую прибыль с каждого вложенного доллара». К концу встречи американец согласился купить четыре тысячи экземпляров готовящегося к выходу издания сборника бесед с Юзефом Чапским Tumult and Spectrum («Смятение и призраки»), а NOWa должна была распространить тираж в Польше от имени МЛЦ. За это Минден должен был заплатить 2500 долларов, причем 1000 долларов – авансом. Когда поляки вышли из магазина и увидели витрину с изданиями NOWa, которые Калета недавно привез из Польши, обе стороны могли поздравить себя с удачной сделкой. Две с половиной тысячи долларов по польским меркам были астрономической суммой – этих денег хватило бы, чтобы платить зарплату восьми сотрудникам в течение целого года. Минден, в свою очередь, установил прямой контакт с издателем из Восточного блока, который согласился печатать и распространять материалы от имени ЦРУ – и при этом за гораздо меньшие деньги. Новая издательская модель казалась выгодной всем, даже Гедройцу, которому грозили убытки в связи с перемещением издательской деятельности в Восточную Европу. После встречи в Нью-Йорке Богута обсудил детали сделки с Рудзким и произвел отличное впечатление, как тот позже сообщил Гедройцу. Сам Минден с нетерпением ожидал приезда Хоецкого в Нью-Йорк, где они могли бы обсудить пути внедрения новой системы. Гедройц выразил уверенность в том, что сотрудничество с молодыми поляками будет весьма плодотворным, а печать книг в Польше практически ничего не будет стоить для МЛЦ. В Париже Хоецкий подарил Богуте свой автомобиль, чтобы тот мог на нем вернуться в Польшу, но сперва Гжегож должен был отвезти Мирека в аэропорт, что он и сделал в конце ноября. Прощаясь, никто из них даже не подозревал, что все их издательские планы вскоре рухнут, а следующая встреча состоится лишь спустя добрый десяток лет. Как позже сказал Богута, «нам выпали разные судьбы». ---------- Часть вторая Война. 1981–1985 Часть вторая Война. 1981–1985 Ночь генерала [57] Петрик, ну что ты за человек? Скажи, как так вышло, что Мы должны нести тебя в машину скорой помощи С пулей в голове? Поэма о шахтерах Вуека, «Мазовецкий еженедельник» Тридцать шесть миллионов человек в центре Европы оказались отрезаны от всего мира, распределены по изолированным блокам, похожим на клетки, чтобы каждого можно было терроризировать и репрессировать по отдельности. Режим, не способный накормить собственное население, не способный обеспечить заводы запчастями для продолжения работы, все же сумел за одну ночь превратить целую страну в гигантский лагерь для интернированных. Юзеф Лебенбаум. Война против нации Хелена Лучиво была настоящим трудоголиком. Вместе со своей командой журналистов, состоявшей в основном из женщин, она получила от соратников прозвище «Темные круги» – за вечные синяки под глазами от хронического недосыпа. Маленькая, принципиальная, острая на язык, она всего за год превратила возглавляемое ею информационное агентство «Солидарности» в один из самых надежных источников информации в стране. В ту вторую неделю декабря 1981 года она прекрасно понимала, что надвигается новый кризис. Советские войска проводили учения у польских границ, в партии нарастало давление со стороны сторонников жесткой линии, требовавших ввести военное положение, а все более раздираемая разногласиями «Солидарность» угрожала объявить всеобщую забастовку. В последнее время пресс-агентство стало получать тревожные сигналы о подозрительной активности вооруженных сил внутри страны. Были замечены колонны танков, грузовиков и бронемашин, которые покидали места базирования и перебрасывались к стратегическим объектам. Одновременно проводилась мобилизация резервистов и курсантов народной милиции. С пугающей быстротой распространялись слухи: неужели это первые признаки давно ожидаемых репрессий? Или же это начало того самого советского вторжения, которого все так боялись? Вечером в субботу, 12 декабря, Хелена пошла с мужем Витеком в кино, чтобы посмотреть фильм «Дрожь» (Dreszcze) – историю взросления молодого парня, подвергшегося сталинской идеологической обработке. Такие фильмы в странах Восточного блока можно было увидеть только в Польше времен «Карнавала “Солидарности”». Примерно в 10 часов вечера они вышли из кинотеатра на широкую Маршалковскую улицу. Холодало, легкий снегопад становился все сильнее, размывая четкие очертания города и подчеркивая блеклый желтый свет уличных фонарей. Хелена решила заглянуть в офис, чтобы проверить обстановку. Это было совсем недалеко: они прошли мимо костела Святого Спасителя, чьи шпили, похожие на ружейные стволы, словно держат небо на прицеле, и подошли к облицованному плиткой зданию варшавской штаб-квартиры профсоюза на Мокотувской улице. Вот уже десять лет чета Лучиво вращалась в тех же кругах молодых активистов, что и Хоецкий. Они участвовали в одних и тех же акциях протеста, ходили на одни и те же вечеринки, встречались с одними и теми же людьми, пили красное вино из одного и того же болгарского винограда сорта Гамза и просыпались с одинаковым похмельем. Если Хелена добилась успеха, редактируя подпольную газету «Рабочий», то Витек был настоящим гуру независимой печати. Его самое известное изобретение в те далекие времена заключалось в том, что он прикрепил одну сторону рамки шелкографии к абажуру с помощью резинки, чтобы та сама поднималась после нанесения краски на лист – это сокращало количество необходимых печатников на треть. Он перепробовал множество эластичных материалов, прежде чем остановился на резинке для трусов, которую пожертвовала его подруга Барбара Фелишко. С тех пор подпольное издательское дело прошло долгий путь: теперь Хелена руководила информационным агентством профсоюза, а Витек координировал все печатное производство в столице. Когда они вошли в офис «Солидарности», внутри все еще находилось около двух десятков сотрудников. Вечер выдался напряженным: на верфи имени Ленина в Гданьске проходило заседание Национальной комиссии профсоюза, и варшавскому офису предстояло оперативно передавать международным СМИ принимаемые там решения. Витек не горел желанием задерживаться. Они оставили свою восьмилетнюю дочь Люцию у родителей Хелены, и он настаивал на том, что им пора возвращаться. Но Хелена была поглощена звонками друзьям и знакомым. Судя по сообщениям, военная активность усиливалась. Были замечены направлявшиеся к столице войска, а триста милиционеров только что провели рейд в кинотеатре. Около 23:30 телетайп, передававший свежие новости из Гданьска, внезапно замолчал на середине сообщения. Они проверили соединения – все казалось исправным, – попробовали подключить второй аппарат, но и он не работал. Все телетайпы вышли из строя. Затем один за другим стали отключаться телефоны. Последняя линия оборвалась в 23:42. Двое сотрудников спустились вниз, чтобы проверить, заперта ли парадная дверь. Остальные собрались в комнате, обсуждая, что делать дальше. В ту же минуту ночную тишину огласил рев моторов – с обоих концов Мокотувской улицы к зданию стремительно приближалась целая дюжина милицейских фургонов. Это были машины печально известного своей жестокостью ЗОМО (Zmotoryzowane Odwody Milicji Obywatelskiej) – военизированного спецподразделения милиции. Из них тут же высыпали бойцы в полной экипировке для разгона массовых беспорядков: в комбинезонах, с дубинками, щитами и касками на головах. Двое членов «Солидарности», стоявших у входа в здание, в панике рванули наверх, перескакивая по четыре ступеньки за раз и громко крича: – ЗОМОвцы идут! Хелену охватил страх. Она понимала: нужно уходить, и чем быстрее, тем лучше. В задней части здания ЗОМОвцев еще не было. Нужно было воспользоваться моментом и выбраться через черный ход. Каково же было ее изумление, когда коллеги наотрез отказались уходить! Казалось, здравый смысл полностью их покинул. Хелена умоляла: – Что толку ждать? Вы что, хотите, чтобы вас просто арестовали? Или избили? Уходите, пока не поздно! Но никто даже не сдвинулся с места. По всему зданию разносились глухие удары – кто-то с яростью лупил пожарными топорами по входной двери из стали и стекла. Понимая, что времени у них в обрез, Хелена и Витек помчались к черному ходу. Последними словами, которые она услышала от коллег, было: – Хелена! Вернись! Они уже здесь! «С какой стати я должна возвращаться? – пронеслось у нее в голове. – Ерунда какая-то!» Они выскочили в ночь и окинули взглядом темную площадь, окруженную деревьями. Милицейские машины продолжали подъезжать. Чтобы выбраться отсюда, нужно было пройти через калитку в заборе, но прямо перед ней уже стоял какой-то человек. «Эсбешник», – мелькнуло в голове у Хелены. Витек не был так уверен. Терять было нечего, и они спросили незнакомца напрямую. Мужчина ответил, что он никакой не милиционер, а дворник из соседнего жилого дома. И да, он может их спрятать. Дворник проводил беглецов в квартиру, окна которой выходили на заднюю часть здания «Солидарности». Они выключили свет и стали наблюдать за тем, как через ту самую дверь, через которую они только что сбежали, проникают дополнительные отряды милиции. В считанные минуты ЗОМОвцы установили полный контроль над всем зданием. Профсоюзных активистов грузили в автозаки, доставляли в городское управление милиции, а оттуда отправляли в заранее подготовленные лагеря для интернированных. Сквозь тюль на окне Витек наблюдал за происходящим. Он чувствовал себя героем приключенческого фильма про капитана Блада, который следит за врагом и выжидает момент, когда можно будет покинуть укрытие. Милиционеры прочесали квартал, окружили их дом, но внутрь так и не зашли. Примерно в три часа ночи наступило затишье, и они осторожно выскользнули на улицу. Возвращаться домой было небезопасно – позже они узнали, что милиция взломала дверь их квартиры и продолжала регулярно наведываться, проверяя, не вернулась ли чета Лучиво. Вместо этого они решили пойти к родителям Хелены, которые жили всего в нескольких кварталах отсюда. Однако подойдя к их дому, они поняли, что стучаться прямо к ним слишком опасно. Тогда они разбудили Павла Спевака – своего знакомого, который жил в том же доме. Когда они рассказали Спеваку о случившемся, тот сказал, что им следует предупредить единственного человека в Польше, обладавшего официальной властью вне партийных структур, – католического примаса Юзефа Глемпа. Начался долгий путь через ночную Варшаву к резиденции примаса. Было уже три или четыре часа утра, и после первой вспышки милицейской активности ночная Варшава показалась Хелене зловеще тихой. Подойдя к резиденции, они постучали, но никто не открыл. Они остались стоять у ворот, размышляя, что делать дальше. Крупные тяжелые снежинки густо, почти слышно падали на выложенный брусчаткой двор архиепископа. Именно в этот момент они поняли, что им придется надолго уйти в подполье. * * * Аналогичные события происходили по всей Польше. В ночь на 13 декабря 1981 года 80 тысяч солдат и 30 тысяч сотрудников милиции при поддержке 1750 танков и 1900 бронемашин начали внезапную операцию по захвату собственной страны. Под колоссальным прессингом со стороны Москвы, требовавшей подавить «Солидарность», премьер-министр Польши – генерал Войцех Ярузельский в отчаянии предложил решение, которое могло бы предотвратить интервенцию. Он предложил дать полякам возможность самостоятельно расправиться с «Солидарностью». Советское руководство согласилось с таким планом, и Ярузельский больше года готовился к операции. Чтобы держать генерала под контролем, Кремль приказал провести крупномасштабные военные учения на территории Польши и вдоль ее границ, а также направил в страну делегации из высших чинов КГБ и армии, включая верховного главнокомандующего войсками Варшавского договора в Европе маршала Виктора Куликова, который лично курировал подготовку. К осени 1981 года терпение советского руководства иссякло: в Москве были готовы отстранить Ярузельского и передать полномочия следующему по рангу генералу, если он не сможет реализовать задуманный план. У Ярузельского не оставалось выбора – он вынужден был действовать. На случай, если бы польская армия потерпела неудачу, на границе Польши уже стояли советские, чешские и восточногерманские дивизии, готовые к вторжению. В субботу в 13:20 Ярузельский отдал окончательный приказ начать операцию, после чего ключевые элементы тщательно продуманного плана начали воплощаться в жизнь. В 22:00 генерал Куликов и сорок высокопоставленных советских офицеров прибыли в Варшаву на борту советского транспортного самолета. Спустя полчаса, в 22:30, пять тысяч солдат и офицеров Службы безопасности начали операцию «Азалия», направив вооруженные отряды к 451 телекоммуникационному узлу по всей Польше, чтобы отключить связь. Также под контроль была взята система теле– и радиовещания: на все объекты вошел спецназ с заряженным оружием и примкнутыми штыками, после чего питание было отключено. Ведущим польского телевидения позволили сказать «Спасибо. Спокойной ночи», после чего трансляция вечернего фильма «У святого Михаила был петух» была прервана на середине. В это же время войска перекрыли границы, установили контрольно-пропускные пункты на главных дорогах и разместили бронетехнику в стратегически важных точках. Один из фоторепортеров обратил внимание на то, что техника стояла даже возле кинотеатра, где показывали фильм «Апокалипсис сегодня». В полночь милиция начала операцию «Ёлка». Вооруженные ломами арестные группы отправились по заранее составленным спискам адресов, методично обходя квартиру за квартирой в ночной темноте. В час ночи во дворце Бельведер, расположенном на окраине живописного варшавского парка Лазенки, Государственный совет (высший конституционный орган страны) объявил о введении военного положения и передал всю полноту власти военной хунте Ярузельского – «Военному совету национального спасения». Это был не только государственный переворот, но и внутренняя интервенция. В ту ночь и в последующие дни милиционеры и сотрудники госбезопасности выбивали двери и арестовывали активистов, писателей и даже отдельных членов партии, заподозренных в недостаточной лояльности к Москве. Некоторых увозили прямо в пижамах. Иногда уводили обоих родителей, а значит, забирали и детей – их отправляли в специальные детские приемники-распределители. Массовые ночные аресты стали настоящим потрясением для страны, где многие еще помнили о массовых убийствах и лагерях смерти времен войны. В некоторых случаях силовики намеренно играли на этих трагических воспоминаниях. Арестованных вывозили в дремучий лес и ставили перед строем вооруженных людей. Один из задержанных вспоминал, как пытался успокоить известного философа, когда их грузили в автозак. «Не беспокойтесь, – ответил тот, – я уже был в лагере. В Освенциме». Той ночью Ежи Зеленский находился в больнице. 53-летний журналист и ветеран Варшавского восстания, он часто делился с друзьями опасениями, что не сможет пережить еще раз те испытания, которые выпали на его долю во время войны. Недавно его назначили главным редактором новой газеты Tygodnik Mazowsze («Мазовецкий еженедельник») которую планировалось выпускать под эгидой «Солидарности». Однако он испытывал сильное беспокойство и тревогу из-за возложенной на него ответственности. «Справлюсь ли я с этой задачей? – спрашивал он коллег. – Получится ли у меня сделать хорошую газету?» Последнюю неделю Зеленский провел на лечении в психиатрической клинике на улице Хожа. Когда в ту ночь к нему пробрались двое приятелей и рассказали, что члены отрядов гражданской милиции ворвались в штаб-квартиру движения «Солидарность» и начали арестовывать всех активистов и сочувствующих, он покончил с собой. Многих арестованных доставили в Бялоленку (Bialoleka) – тюрьму строгого режима к северу от Варшавы, где для них заранее подготовили целый этаж. Вечером в субботу Гжегож Богута ужинал дома со своей женой Магдой. Они договорились переночевать в квартире ее родителей, которые в это время сидели с детьми у них дома. Около полуночи, когда они уже лежали в постели, раздался стук в дверь. Магда была возмущена до глубины души: не успел Гжегож вернуться с Запада, а его друзья-активисты уже беспокоят их посреди ночи! – Не волнуйся, – успокоил ее муж. – Давай просто не будем открывать. Но минут через пятнадцать они услышали, как в замке провернулся ключ, после чего в квартиру вошли трое милиционеров. Вслед за ними на пороге появился отец Магды. Когда в квартиру Богутов явилась группа оперативников с ордером на арест, он запаниковал и сам привел их по этому адресу. Гжегож был в ярости: «Ну почему ты не мог им просто сказать, что не знаешь, где мы?!» В Бялоленке к Богуте вскоре присоединился его друг Адам Михник – член редколлегии NOWa. Когда избитого окровавленного Михника со скрученными за спиной руками завели в центральное отделение варшавской милиции, в помещении воцарилась гробовая тишина. Его схватили возле дома вскоре после полуночи. Когда он попытался оказать сопротивление, его жестоко избили двое эсбековцев. Вместе с ними в тюрьме оказался еще один соратник Хоецкого по NOWa – Конрад Белинский. Позже он вспоминал, как их заставили пройти строем между двумя рядами охранников со злобными овчарками, которые рычали и бросались на заключенных, когда те проходили мимо. Арестанты постарше были в ужасе. «Они думали, что их ведут на расстрел», – рассказывал Белинский. Той же ночью в Гданьске были арестованы лидеры «Солидарности», которые остались там ночевать после заседания Национальной комиссии. Между половиной второго и двумя часами ночи подразделения ЗОМО окружили три гостиницы – «Монополь», «Гранд» и «Гевелиуш», – в которых профсоюз заранее забронировал места для проживания. После этого милиционеры начали обходить номера с заранее составленными списками, взятыми из гостиничных журналов регистрации посетителей. Поскольку Валенса жил в Гданьске, вечером он вернулся домой к беременной жене Дануте и их шестерым детям. В половине второго ночи к нему явилась делегация местных партийных руководителей, которые сообщили, что в стране объявлено военное положение, и пригласили его в Варшаву на встречу с генералом Ярузельским. Валенса, уже знавший об обысках в отелях, ответил, что ему не о чем с ними разговаривать, пока его друзья находятся под арестом. Чиновники удалились, а в три часа ночи вернулись с отрядом ЗОМО. Валенсу арестовали и специальным рейсом доставили в столицу, где для него уже была подготовлена государственная вилла. Следующие 11 месяцев ему предстояло провести под стражей. В Гданьске также был задержан Яцек Куронь, 47-летний соучредитель Комитета защиты рабочих. Его нашли в номере гостиницы «Новотель», где он распивал виски Johnnie Walker с двумя сотрудницами американского информагентства. Куроня доставили в милицейском фургоне в изолированное здание на окраине города и проводили в большой ярко освещенный подвал. На дальней стене были видны отверстия от пуль, пол был посыпан песком, а у двери стояли вооруженные автоматами люди в форме. Когда один из офицеров рявкнул: «К стенке!» – Яцек понял: сейчас его расстреляют. В последнее время он слышал так много разговоров о советской интервенции, что внутренне уже был готов к смерти. «Ну, вот и все, – пронеслось в его голове. – Так скоро? Какая жалость…» Куронь замер в ожидании, но залпа так и не последовало. Несмотря на тщательно спланированную операцию, нескольким лидерам «Солидарности» удалось избежать ареста. Среди них был 27-летний Збигнев Буяк – харизматичный глава варшавского отделения профсоюза, который пользовался почти таким же авторитетом в организации, как и сам Валенса. В прошлом рабочий тракторного завода «Урсус», Буяк начал свою оппозиционную деятельность с того, что занимался распространением подпольных изданий среди своих коллег и собирал членские взносы. Со временем он наладил прочные связи с интеллектуальным крылом движения, внимая их советам и читая все предложенные ими книги. «Если раньше сопротивление означало взяться за оружие, – вспоминал он о тех временах, – то теперь люди инстинктивно брались за пишущие машинки». Когда в тот вечер завершился съезд «Солидарности», Буяк вместе с другом отправился в ресторан, где они засиделись допоздна, попивая бренди. Около двух часов ночи, пошатываясь, они побрели на вокзал, чтобы успеть на ночной поезд до Варшавы. Стоя на перроне, Буяк заметил скопление милицейских машин у соседнего отеля. «Наверное, проводят облаву на спекулянтов», – подумал он. Но вскоре знакомый делегат съезда сообщил им страшную новость: обыски идут во всех отелях, где остановились профсоюзные активисты. Продолжая сжимать в руках брошюры и наклейки «Солидарности», которые они прихватили на съезде, нетрезвые Збигнев с приятелем отправились выяснять, что происходит. Добравшись до отеля «Монополь», они обнаружили, что дверь заперта, и начали стучать в стекло. По ту сторону двери молоденькая сотрудница пресс-службы «Солидарности» отчаянно пыталась показать им жестами, чтобы они убегали, но мужчины были настолько пьяны, что не сразу поняли, в чем дело. Наконец появился швейцар с ключами и открыл дверь. Тогда сотрудница – а это была не кто иная как Иоанна Ярачевская, внучка самого маршала Юзефа Пилсудского, – быстро им объяснила, что всех профсоюзных деятелей уже арестовали, а милиция до сих пор находится в здании. Буяк был вне себя от ярости. – Они что там, совсем спятили? – воскликнул он. – Неужели они не понимают, что своими действиями сами толкают нас на крайние меры? Придется объявить всеобщую забастовку – другого выбора у нас нет! – Всех забрали, – четко и спокойно повторила Ярачевская. – На каждом этаже куча милиционеров, они обходят номера и проверяют документы. В этот момент в вестибюле раздались крики – их узнали. Тут до Буяка наконец дошла вся серьезность ситуации. Они с другом рванули к выходу, пулей вылетели из отеля и помчались прочь. По дороге они выбросили агитационные материалы «Солидарности» и разошлись в разные стороны. * * * В 6 утра, после нескольких часов молчания, во всей Польше вновь ожили радиоприемники. Голос диктора звучал спокойно и не выражал никаких эмоций: Говорит Радио Польша, Варшава. Сегодня воскресенье, 13 декабря 1981 года. Наступает особый день в истории нашей страны и нашего народа. Сейчас перед микрофонами польского радио выступит генерал армии Войцех Ярузельский. Раздались звуки национального гимна. Голос генерала, диктатора Польши, звучал тихо, словно на похоронах. Граждане Польской Народной Республики! Я обращаюсь к вам сегодня как солдат и как глава польского правительства. Я хочу поделиться с вами чрезвычайно важными новостями… Ярузельский записал это обращение глубокой ночью – одну версию для радио, другую для телевидения, где он должен был появиться в полдень того же дня. Мутная телевизионная картинка показывала 58-летнего генерала в форме с четырьмя звездами, в больших очках с толстыми стеклами и высоким лбом, который неподвижно сидел за столом перед польским флагом. В бледных от напряжения пальцах генерал сжимал лист бумаги, с которого сосредоточенно зачитывал текст. Наша родина оказалась на краю пропасти. Польский дом, созданный трудом многих поколений и возрожденный из пепла, рушится… Он заявил, что экономика стремительно падает, а государственные структуры перестали функционировать, условия жизни становятся все тяжелее для народа, раскол царит на каждом предприятии и проходит через многие польские семьи. Атмосфера непрекращающихся конфликтов, непонимания и ненависти несет психологическое опустошение и переходит все границы терпимости. Забастовки и акции протеста, акты террора и насилия стали нормой жизни. Нация достигла предела своей психической выносливости. Многих охватило отчаяние. Надвигается национальная катастрофа – речь идет уже не о днях, а о часах. Генерал намекнул на некоторые ошибки, допущенные партией («последние месяцы были непростыми»), но заметил, что нет никаких сомнений в том, кто несет ответственность за кризис. Все более агрессивные действия экстремистов из «Солидарности» продемонстрировали их стремление «полностью разрушить» социалистическое государство. Пора положить этому конец, пока новый виток протестов не охватил страну! Инстинкт самосохранения нации должен выйти на первый план. Необходимо связать руки зачинщикам беспорядков, прежде чем они ввергнут страну в пучину братоубийственной войны… Надо предотвратить конфронтацию, которую открыто объявили предводители «Солидарности», преградить ей путь… Для этого по всей стране введено военное положение и образован Военный совет национального спасения, члены которого не стремятся к военному перевороту или диктатуре, но намереваются «восстановить порядок и дисциплину» и спасти страну от распада. Мы будем последовательно очищать польскую жизнь от зла. Затем он обратился к другой, более важной аудитории – «социалистическим союзникам и друзьям» в Москве: Мы высоко ценим их доверие и постоянную помощь. Польско-советский союз является сегодня и будет оставаться и впредь краеугольным камнем польской государственности, гарантией нерушимости наших границ… Польша была и остается прочным звеном Варшавского договора, бессменным членом социалистического содружества народов… Сограждане! Для всего польского народа и для всего мира я хочу повторить эти бессмертные слова: «Jeszcze Polska nie zginęła, kiedy my żyjemy!» [58] Снова заиграл национальный гимн. Обращение генерала повторяли ежечасно в течение дня. В тюремном блоке в Бялоленке его транслировали через специальные динамики, вмонтированные в бетонный потолок над туалетами. К концу дня заключенные уже знали его наизусть. * * * К утру ночной снегопад сменился яркими солнечными лучами, которые искрились на укутавшем город ледяном покрове. В белых одеждах Варшава выглядела такой прекрасной, что одна журналистка не удержалась и воскликнула: «Какой прекрасный день! Мы запомним его на всю жизнь». После долгой ночи, проведенной в скитаниях по Варшаве, Лучивы нашли приют у Спивака – одного из своих друзей, который жил недалеко от кинотеатра, где начался тот роковой вечер. Когда они снова вышли на улицу, то увидели, что город не только укрылся снежным покрывалом, но и преобразился в ином смысле. Повсюду стояли танки, бронемашины, контрольно-пропускные пункты и блокпосты. Люди инстинктивно потянулись к зданию «Солидарности» на Мокотувской улице, и к тому времени, когда туда добрались Хелена с Витеком, собралась большая толпа. Воспользовавшись временным затишьем, несколько активистов смогли проникнуть внутрь и спасти все, что можно было унести. Сообразительная помощница Хелены вместе со своим парнем, у которого была машина, умудрилась даже вывезти драгоценную наборную машину IBM – устройство, с помощью которого верстали страницы для печати. Спасение этого аппарата стало одним из самых счастливых моментов в жизни Лучиво в эти апокалиптические двадцать четыре часа. Все последующие дни прошли под грохот тяжелой военной техники и рев моторов черных «воронков», которые носились туда-сюда со своим грузом. Все это сопровождалось бравурными маршами и грозными призывами, которые доносились из радиоприемников: «Мы прощаем все проступки, совершенные до 13 декабря! У каждого есть шанс раскаяться!» По всему городу были расклеены отпечатанные в СССР агитационные плакаты, а рядом с ними – портреты разыскиваемых активистов, которых еще не успели схватить. Витек обнаружил среди них свою фотографию и порадовался, что накануне так удачно сбрил бороду. Хунта приостановила деятельность «Солидарности», запретила все забастовки и политические собрания, а также ввела комендантский час с 22:00 до 6:00. Людям старше 13 лет запрещалось выходить из дома без документов, удостоверяющих личность. Все граждане старше 16 и моложе 60 лет подлежали принудительной мобилизации на бесплатные работы «в целях обороны». Весь бензин переходил в собственность государства, что фактически запрещало использование частных автомобилей. За длинный список мелких правонарушений предусматривались наказания «вплоть до смертной казни». Военные комиссары взяли под контроль ключевые предприятия и учреждения, включая железные и автомобильные дороги, средства массовой информации, телекоммуникации, распределение топлива, порты, энергетические компании и пожарные службы. Все сотрудники этих «милитаризованных» предприятий теперь подчинялись законам военного времени – за неповиновение приказам им мог грозить расстрел. Рабочая неделя увеличивалась с пяти дней, отвоеванных «Солидарностью», до шести, при этом хунта оставляла за собой право сделать ее семидневной. Смена могла длиться 12 часов, а ежегодный отпуск сокращался до 12 дней. Почтовые цензоры получили расширенные полномочия, а польские СМИ отныне ограничивались одним телевизионным каналом, одной радиостанцией и двумя газетами – партийной «Трибуна люду» и армейской «Солдат свободы» ( Ż o ł nierz Wolności). Особенно жестко репрессии ударили по независимой прессе: цензура возвращалась к строгим нормам, действовавшим до 1980 года. Печатное оборудование разрешалось использовать только госучреждениям и только с письменного разрешения. Любой, кто распространял информацию, подпадавшую под расплывчатое определение «ослабление обороноспособности Польской Народной Республики», рисковал получить от одного года до восьми лет лишения свободы. За распространение информации, способной вызвать общественные беспорядки, грозило от шести месяцев до пяти лет заключения. За подготовку, сбор, хранение, перевозку, передачу или пересылку письменных и печатных материалов, записей или фильмов, содержащих подобную информацию, полагалось до пяти лет, а любое лицо, распространившее такую информацию, могло быть осуждено на срок от одного года до десяти лет лишения свободы. Теперь у граждан новой Польши оставалось только три занятия: работать, стоять в очередях за продуктами и потреблять государственную пропаганду через контролируемые властями СМИ. Телеведущие щеголяли в армейской форме, а «развлекательная» программа состояла из фильмов об освобождении Польши Красной армией от нацистов в 1945-м или о подавлении венгерского восстания в 1956-м. В то воскресенье голова Хелены Лучиво была занята мыслями о своей дочери, с которой она так и не смогла увидеться. Через Спивака она передала своей матери Дороте записку, в которой указала место, где они могли бы встретиться. На следующий день она отправилась в Уяздовский парк – ближайшее общественное место рядом с домом ее родителей. Она выбрала для встречи скамейку на пригорке у ручья – сюда она часто приходила в детстве. Хелена решила, что здесь будет безопаснее разговаривать, потому что, сидя на возвышенности, они могли видеть всех, кто проходил мимо. Пока Люция играла, Хелена с матерью Доротой обсуждали будущее. Впрочем, говорить было особо не о чем – они обе хорошо знали, как им придется жить дальше. Хелене предстояло работать в подполье, а это значило, что ей в первую очередь нужно было думать о том, как не попасться в лапы эсбекам. Скрываться вместе с ребенком было слишком рискованно, и единственным выходом было оставить Люцию с бабушкой и дедушкой. Позже она будет мучиться чувством вины, считая, что они с Витеком никогда не были хорошими родителями – работа всегда была для них на первом месте. Но ее мать все понимала, а Люция, умная не по годам девочка, прекрасно ладила с бабушкой и дедушкой. – Не переживай, – успокоила Дорота дочь, – мы о ней позаботимся. Следующие несколько ночей Лучивы перебирались с одной квартиры на другую, стараясь опередить Службу госбезопасности и держаться подальше от всех, кто знал их слишком хорошо. Они ночевали то у знакомых друзей, то у соседей приятелей – каждый раз у все более дальних знакомых. Постепенно выработался определенный ритм: днем они были в движении, старались выйти на связь с теми, кто еще на свободе, передать сообщения, наладить цепочки; ночью – смена адреса, диван тут, поролоновый матрас там. Это была изматывающая жизнь в постоянном страхе – где бы ни находились, они прислушивались к каждому шороху на лестнице, к каждому стуку в дверь, ожидая, что в любой момент может раздаться тот самый роковой стук – резкий и властный. Хелена прекрасно понимала: если организованная оппозиция хочет выжить, ей придется уйти в подполье. Именно так всегда действовали поляки, когда сталкивались с угнетением. Прямо на улицах она начала искать и привлекать людей, которым могла доверять. Среди них были друзья и коллеги из пресс-службы «Солидарности». Во вторник она организовала их первую встречу на конспиративной квартире в Жолибоже. В тот день все семеро сообщников Лучиво были женщинами, что было вовсе не случайным: в пресс-службе «Солидарности» работало много женщин, а силы безопасности сосредоточили все свое внимание на арестах мужчин. 32-летняя Иоанна Щесна, заместительница Хелены в агентстве, была ветераном подпольной прессы и ранее уже отбывала срок в тюрьме. Эва Кулик, еще одна журналистка, в свои 24 года, по мнению Хелены, была «блестящим организатором» и некоторое время руководила «летучей библиотекой» запрещенных цензурой книг в Кракове. Самой молодой в этой группе была Анна Биконт, 23-летняя аспирантка Варшавского университета, которая работала у Хелены печатницей – довольно необычная профессия для женщины. Остальные трое – Анна Додзюк, Зофия Быдлинская и Малгожата Павлицкая – так или иначе были связаны с агентством печати. Несмотря на молодость, все эти женщины имели большой опыт конспирации и знали, как уходить от слежки. У каждой из них была своя сеть оппозиционных контактов. А еще все они непрерывно курили, прикуривая одну сигарету от другой. По воспоминаниям одной из участниц, на этих собраниях все дымили так, что «хоть топор вешай». Так началась деятельность «Женской оперативной группы» (Damska Grupa Operacyjna) поставившей перед собой три ключевые задачи: военное положение должно быть отменено, легальный статус «Солидарности» – восстановлен, а все арестованные – освобождены. Чтобы достичь этих целей, необходимо было вести переговоры с хунтой с позиции силы. А это означало, что «Солидарность» должна была вновь заявить о себе. Поскольку политические собрания теперь находились под запретом, лучшим способом показать обществу, что «Солидарность» не сломлена, было издание бюллетеня. Иоанна Щесна прекрасно понимала: они должны собирать и распространять как можно больше информации о деятельности режима. «Это наше оружие», – думала она. Подполью также были необходимы легитимные, избранные представители «Солидарности», поэтому они решили отыскать всех, кто еще оставался на свободе. Главным практическим результатом первой встречи стал информационный бюллетень под названием «“Солидарность” сообщает» (Solidarno ść Informuje). Он вышел на следующий день после собрания. Не имея доступа к печатным станкам, девушки печатали копии на пишущих машинках, используя копировальную бумагу. Выходило всего восемь-десять экземпляров за раз, но они знали, что люди будут следовать установленному КОР правилу: прочитал – сделай копию и передай обе дальше. Они надеялись, что по мере роста сети читателей и распространителей люди начнут присылать им новости. Первый выпуск содержал лишь отрывочные сведения – о рейде милиции в Польскую академию наук и забастовке на тракторном заводе «Урсус». Щесну смущало то, что каждую новость приходилось сопровождать оговоркой «не подтверждено», но стандартная журналистика в тех условиях была невозможна. Главной задачей бюллетеня было просто существовать. «Нам важно было показать людям, что мы никуда не делись», – объясняла она. Послание бюллетеня было простым: «Мы не сдались, мы выжили, и нам необходимо поддерживать связь». Как они и рассчитывали, вскоре в редакцию начали поступать письма, плакаты, листовки и другие материалы со свежей информацией. Так они стали собирать информацию без особых усилий. Важной миссией группы было документально фиксировать преступления и репрессии, творимые режимом. Это помогало людям понять, что они не одиноки, и демонстрировало властям, что их злодеяния не останутся безнаказанными. Дух ответственности, который они стремились пробудить, был прекрасно передан в стихотворении Чеслава Милоша «Обидевший простого человека», которое Щесна и ее коллеги решили опубликовать в бюллетене: Не торжествуй. Есть память у поэта. Можешь убить его – родится новый. Записано все будет слово в слово. Ответственность подразумевала не только внутреннюю документацию репрессий, но и передачу информации на Запад. Это было необходимо, чтобы прорвать установленную Ярузельским информационную блокаду и выставить действия хунты на всеобщее обозрение в мировых СМИ. Хелена отлично понимала, что польское руководство все еще можно было пристыдить – в том числе потому, что оно по-прежнему было должно колоссальные суммы западным банкам. Режим зависел от валютных вливаний, и подрыв его имиджа угрожал финансированию. Кроме того, «Радио Свободная Европа» [59] и Би-би-си регулярно ретранслировали эту информацию обратно в Польшу. Это было эффективным способом защиты политзаключенных. Как говорила одна из активисток: «Если твое имя становится достоянием общественности и звучит в эфире “Радио Свободная Европа” [60] , то тебя уже гораздо, гораздо сложнее пытать, избивать или заставить исчезнуть». Самым надежным способом переправить новости за границу стали международные поезда, курсировавшие между Востоком и Западом Европы и делавшие остановку в польской столице. После запуска Solidarno ść Informuje следующей задачей на повестке у Женской оперативной группы стало «найти мужчин», то есть разыскать легитимных избранных лидеров профсоюза, которые сумели избежать ареста в ходе облавы Ярузельского и все еще находились на свободе. Самым известным из них был Збигнев Буяк, молодой и харизматичный лидер варшавской ячейки «Солидарности». Он также возглавлял Мазовецкое отделение профсоюза, в котором работали женщины и в которое входила Варшава и ее окрестности. Буяк был самой ценной политической фигурой, которую они только могли найти. А еще он был самым разыскиваемым человеком в Польше. * * * Те дни перед Рождеством, когда обезглавленные, но не сломленные остатки оппозиции вели беспорядочные стихийные бои против армии и милиции, поляки впоследствии прозвали «зимней войной» (wojna zimowa). Не имея конкретных лидеров, группы рабочих и студентов организовывали стихийные забастовки и сидячие акции протеста, о которых сообщалось в листовках и бюллетенях, печатавшихся в уцелевших подпольных типографиях. Режим отвечал тем, что бросал против них специализированные подразделения ЗОМО, которые при поддержке армии разъезжали по всей стране, подавляя один оплот «Солидарности» за другим. Сначала в ход шли танки и бронетранспортеры, которые прорывались через баррикады, а за ними следовали милиционеры с дубинками, слезоточивым газом, кулаками и тяжелыми сапогами. Самые жестокие столкновения произошли в Силезском каменноугольном бассейне, где сплоченные горняки гневно отреагировали на аресты. В ночь на 12 декабря милиция ворвалась в дом председателя «Солидарности» угольной шахты «Вуек» (Wujek) на окраине Катовице. Выломав топорами дверь, они избили активиста на глазах у перепуганных жены и детей и выволокли его из квартиры, оставив кровавые следы на дверном косяке. Когда рано утром в воскресенье весть об этом дошла до ночной смены, шахтеры устроили сидячую забастовку. Режим стянул для «усмирения» мятежной шахты целую армию численностью почти 2 тысячи человек, вооруженную 7 водометами, 44 бронемашинами, 22 танками и несколькими вертолетами. В 11 часов утра в среду 16 декабря местный командир силовиков приказал начать штурм. Горняки оборонялись всем, что было под рукой, – гайками и болтами, лопатами и кирками, камнями, цепями и наконечниками для бурения скважин. Когда милиция начала отступать под градом самодельных снарядов, взвод вооруженных ЗОМОвцев открыл огонь. Они выпустили по толпе 157 пуль, ранив 32 человека (большинство попаданий было в голову и туловище). Девять шахтеров погибли. В тот же день милиция открыла огонь по участникам забастовки в Гданьске. В первый день военного положения было арестовано более 160 человек, на что судоверфь имени Ленина ответила забастовкой. В среду по улицам города прошли маршем 30 тысяч человек. Когда демонстранты подошли к зданию партийного комитета, силовики открыли огонь из автоматов и винтовок. Более трехсот человек получили ранения, один подросток погиб. К четвергу забастовка была прекращена. После того как ему чудом удалось избежать ареста в гостинице «Монополь», Буяк скрывался в городе еще неделю. Однако Гданьск был для него чужим, и он решил вернуться в Урсус. Кто-то из друзей раздобыл ему форму железнодорожника и очки, которые ему не понадобились, – для маскировки он уже сбрил усы. Переодевшись в форму, он сел на поезд, идущий на юг, и связался с Виктором Кулерским – своим заместителем из Мазовецкого отделения «Солидарности», которому тоже удалось избежать ареста. По «сарафанному радио» до команды Хелены дошли слухи, что один священник в Урсусе может знать, где скрываются Буяк и Кулерский. Эва Кулик отправила ему два письма с курьером. Не получив ответа, она решила сама сходить в церковь. Там она вручила священнику третье письмо, в котором были написаны знакомые беглецам шифры. – Буяк и Кулерский наверняка поймут, что это весточка от меня, – сказала она. Через неделю Кулик опять пришла в церковь, где обнаружила ожидавшего ее Кулерского. – Что вам от нас нужно? – спросил он. – Нам нужны вы. Эва посвятила его в детали своего плана: переправить их в Варшаву и спрятать в надежном месте. При этом она подробно описала, как их будут забирать, где они будут прятаться и какие фальшивые документы она приготовила, чтобы они смогли пройти через контрольно-пропускные пункты. – Вы оба должны отсюда уехать как можно скорее, – настаивала она. Вскоре после этого Эва с подружкой переоделись в деревенскую одежду и сели на автобус до Урсуса. Они встретились с Буяком и Кулерским в поле и разбились на пары, изображая влюбленных крестьян. Затем каждая парочка по отдельности добралась до Варшавы, где мужчин разместили на разных конспиративных квартирах. Поскольку Валенса находился в руках Ярузельского, жизненно важно было спасти Буяка и не позволить ему угодить в застенки режима. «Он был нашим живым символом», – вспоминала Кулик. «Это игра по-крупному» Надеяться и действовать – наша обязанность в несчастье. Борис Пастернак. Доктор Живаго Рождество – а я как не рад ему. Польские друзья брошены в тюрьму. Иосиф Бродский. Рождественская песенка военного положения [61] Когда Хоецкий узнал о случившемся, он находился в шести часовых поясах от Польши, в Вирджинии. Он прилетел в США в начале декабря, и его визит стал кульминацией плана Гедройца и Новака, которые хотели показать вашингтонским власть имущим «лицо независимого польского самиздата» и рассказать о новых перспективах издательской деятельности. Новак встретил его в аэропорту и привез в свой дом в Аннандейле, где он жил с женой Гретой. Яркие краски вирджинской осени к тому времени уже поблекли. Снаружи дом Новаков ничем не отличался от типичного американского жилища: двухэтажный кирпичный особняк в пригороде, серебристый Volkswagen Dasher на подъездной дорожке и цветочная клумба на заднем дворе. Однако внутри дом был абсолютно польским. «Если у тебя нет своей страны, – говорила Грета, сидя в гостиной, увешанной польскими картинами, польскими коврами и уставленной шкафами с польскими сувенирами и фотографиями папы римского, – ты можешь создать себе другую». – Это – независимая Польша, – объясняла она гостям. – Здесь, в этих четырех стенах. О принципиальности Новаков говорил тот факт, что даже в 1981 году они продолжали жить под своими подпольными псевдонимами времен Второй мировой войны. Ян – урожденный Здзислав Езеранский – тогда был связным, доставлявшим секретные сведения варшавским подпольщикам из Лондона через оккупированную нацистами Европу. «Грета» (настоящее имя Ядвига Вольская) делала то же самое в Польше: она перевозила документы из ячеек сопротивления в подпольные типографии и всегда носила с собой ампулу с ядом на тот случай, если попадет в руки гестапо. Они поженились поздно вечером в 37-й день Варшавского восстания в разрушенной церкви, с трудом добравшись до алтаря по хрустящему под ногами битому стеклу. Там они обменялись медными обручальными кольцами, которые Грета выменяла на банку тушенки. Церемония длилась всего семь минут, потому что в трехстах метрах от них находились немцы, а священнику еще нужно было успеть на похороны. После войны Новаки бежали в Великобританию. Шесть лет спустя Ян возглавил польскую службу «Радио Свободная Европа» [62] , которая стала важнейшим инструментом кампании ЦРУ по борьбе с советской пропагандой. Впервые радиостанция вышла в эфир из Мюнхена в 1952 году. В течение следующих 25 лет Новак руководил радиостанцией, часто выступая в прямом эфире, и его голос стал знаком практически каждому поляку. Кароль Войтыла, будущий папа римский, слушал Новака каждое утро, пока брился. После выхода Яна на пенсию супруги перебрались в США, где Новак примкнул к кругу влиятельных польских эмигрантов с обширными связями в разведывательных структурах. Среди них был советник президента Картера по национальной безопасности Збигнев Бжезинский и профессор из Гарварда Ричард Пайпс – «ястреб» [63] , которого Рональд Рейган назначил главой отдела по Восточной Европе и СССР в Совете национальной безопасности. Сам Новак стал консультантом Совета и заодно выступал в роли неофициального посла польской оппозиции. Место проживания в Аннандейле они выбрали не случайно: отсюда было всего двадцать минут езды до Белого дома, пятнадцать минут до здания Госдепартамента в Фогги-Боттом и столько же – до штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли. Хоецкий раньше не был знаком с Новаками, но они знали его мать еще с военных времен, и Грета настояла на том, чтобы он называл их «дядя» и «тетя» и всегда останавливался у них во время визитов в Вашингтон. Это был один из плюсов польского происхождения – всегда находился кто-то из соотечественников, готовый оказать гостеприимство. Ян возил Хоецкого по Вашингтону и представлял его своим знакомым. Вскоре после приезда он отвез Мирека в Госдеп, где тот выступил перед группой из тридцати дипломатов и политиков с докладом о ситуации в Польше, а 11 декабря они отправились в Фогги-Боттом на встречу с Пайпсом. Когда Хоецкого проводили в кабинет в здании Гарри С. Трумэна, он знал только имя Пайпса, написанное на двери. Он понятия не имел, что Пайпс родился и вырос в Польше и что в 16 лет он видел триумфальный парад Гитлера в Варшаве. Первые пятнадцать минут он пытался говорить на ломаном английском, пока Пайпс не сказал: «Давайте говорить по-польски». На округ Колумбия 32-летний Хоецкий смотрел широко раскрытыми глазами. Всего два месяца назад он сидел в своей скромной квартирке в Жолибоже, а годом ранее давился кашлем во время принудительного кормления в Мокотувской тюрьме. Теперь же он ходил по мраморным коридорам величайшей сверхдержавы мира и проводил брифинги для экспертов по внешней политике, оставивших профессорские кафедры в Гарварде ради госслужбы. Он беседовал с журналистом Washington Post с «нервозным возбуждением», которое выдавало в нем «человека, оказавшегося в эпицентре великих событий и подхваченного их мощным потоком». Буквально за несколько дней до введения военного положения Хоецкий убеждал всех своих собеседников, что коммунизм уже стоит одной ногой в могиле и вот-вот рухнет. Он был уверен, что, несмотря на пугающие слухи, «красные» не осмелятся применить силу против «Солидарности», ведь очень многие солдаты либо сочувствуют этому движению, либо имеют родственников и знакомых среди его членов. «Военное положение? Это абсолютно исключено! – категорично заявлял он. – Этого не будет ни при каких обстоятельствах!» Вечером в субботу 12 декабря Хоецкий был в гостях у друга, который работал на американской пропагандистской радиостанции «Голос Америки» [64] . Когда тот вернулся домой и сообщил, что на улицах Варшавы и других городов появились войска, первой мыслью Хоецкого было, что молодые поляки, служащие в армии, скорее поднимут мятеж, чем станут атаковать «Солидарность», и что это приведет к краху режима. Он рвался домой, чтобы стать свидетелем похорон польского коммунизма. «Что я здесь делаю?» – думал он. Они тут же бросились звонить в Варшаву, листая телефонную книгу Хоецкого. Было ясно, что Служба безопасности начала блокировать телефонные линии и действовать нужно быстро. Они пытались связаться с журналистами, включая корреспондента Newsweek Анджея Нагорского, обзванивали активистов из «Солидарности» и друзей из КОР. Дозвониться удалось лишь однажды – до знакомого биохимика, который подтвердил информацию о репрессиях и сказал, что все телефоны, похоже, отключены, кроме его. После каждого звонка раздавался один и тот же механический голос: «Невозможно установить соединение». В ту ночь во всем мире в польских семьях телефоны разрывались от звонков. Люди пытались дозвониться домой, но слышали только гудки. Тогда они начали звонить друг другу. Тем временем в Мальмё, портовом городе на юге Швеции, Мариан Калета пытался дозвониться до Гжегожа Богуты, чтобы убедиться, что тот благополучно вернулся в Варшаву после поездки во Франкфурт. Не сумев пробиться через перегруженную линию, он поставил телефон на автодозвон, но на другом конце провода царила зловещая тишина. В час ночи в воскресенье жена велела ему прекратить это занятие и лечь спать. Он послушался, но ненадолго – в 5:30 утра его разбудил телефонный звонок. Калета подскочил с кровати, споткнулся о дремлющую собаку и схватил трубку. На проводе был Эугениуш Смоляр из Лондона – ветеран сети Миндена, который руководил издательством «Анекс» и одновременно работал на польскую службу Би-би-си. – Ярузельский начал в Польше войну! – кричал Смоляр в трубку. Калета мгновенно проснулся и стал вникать в подробности, которые сообщал его друг: начались массовые аресты активистов «Солидарности», их отправляют в лагеря, куда точно – неизвестно. Калета был в шоке. «Всё, веселье закончилось», – подумал он. Он умылся, сварил себе чашку крепчайшего кофе и в 7 утра начал череду телефонных звонков, которые продолжались весь день. Сначала он набрал номер Юзефа Лебенбаума, своего партнера по контрабанде, который жил в соседнем городе Лунд. Тот уже был в курсе последних новостей. Затем позвонили с радиостанции «Свободная Европа» [65] и попросили собирать любую имеющуюся информацию и передавать им. Калета согласился, потому что, как он сказал позже, «все, что мы, поляки, можем сейчас сделать – это объявить всему миру, что в нашей стране коммунисты совершили еще одно чудовищное преступление». В 8 утра он поговорил с Гедройцем, а затем – с членами польского правительства в изгнании в Лондоне. Ни у кого не было никакой мало-мальски конкретной информации, которой можно было бы поделиться. К полудню телефон Калеты разрывался от звонков шведских и датских журналистов, которые хотели узнать что-нибудь новенькое. Но что именно? Лебенбауму, бывшему журналисту, пришла в голову идея устроить голодовку в Лундском кафедральном соборе, чтобы удовлетворить потребность СМИ в новостях. «Я просто подумал, что нужно срочно что-то делать», – сказал он. Участники голодовки потребовали, чтобы Швеция обратилась в ООН с просьбой направить в Польшу мониторинговую миссию по правам человека. Калета должен был присоединиться к ним как наблюдатель. Под вечер воскресенья Калета наконец-то дозвонился до Хоецкого. Поддерживать эти отношения, по мнению Калеты, было «чрезвычайно важно», поскольку издатель уже получил известность на Западе, и это могло бы оказать неоценимую помощь в организации будущей политической деятельности. «Я решил, что [Хоецкий] станет нашим маяком, – вспоминал он, – и что сотрудничество с ним будет весьма плодотворным». Положив трубку после разговора с Америкой, он сел в большое кресло и сразу уснул. * * * «Психологически невыносимо» – так Хоецкий описывал последующие дни и недели, когда из Польши приходили ужасающие вести, а его надежды на скорый крах коммунизма рушились на глазах, словно карточный домик. По странному стечению обстоятельств он мог смотреть по американскому кабельному телевидению все восточноевропейские пропагандистские каналы, но чтобы понять, что на самом деле происходит с его друзьями и семьей, ему приходилось звонить в Париж, Стокгольм, Лондон и Вену. Чем больше он узнавал, тем яснее осознавал масштаб и жестокость происходящего. Все, за что он боролся, все достижения августа 1980 года планомерно уничтожались, включая издательскую инфраструктуру. Единственное, что ему оставалось, – это попытаться организовать ответные действия. Хоецкий метался между Вашингтоном и Манхэттеном на поезде железнодорожной компании Amtrak, встречался с активистами, журналистами и единомышленниками, выступал против репрессий, собирал средства и лоббировал интересы «Солидарности». Во вторник он провел в Нью-Йорке пресс-конференцию в офисе правозащитной организации Helsinki Watch. «Польское правительство расправляется со своим народом более жестоко, чем нацистские оккупанты, – заявил Хоецкий представителям СМИ. – Практически все общество находится под домашним арестом». Хоецкий опасался, что кризис усугубится настолько, что СССР введет войска в Польшу, чтобы поддержать Ярузельского, а это может привести к гражданской войне. Вместе с другими поляками он основал в Нью-Йорке «Комитет в поддержку “Солидарности”» и дал еще несколько интервью. Журналист Washington Post, ранее отмечавший у Хоецкого «нервозное возбуждение», теперь подметил, что его голос «охрип из-за всех этих печальных новостей и неопределенности». В четверг его имя появилось в The New York Times – газета сообщила, что он значится в списке подлежащих аресту врагов режима, объявленном по варшавскому радио. В этот момент он понял, что если попытается вернуться в Польшу, то его снова посадят – возможно, на долгие годы. Поскольку такая жертва была бы бессмысленной, ему пришлось смириться с участью изгнанника. В конце той первой недели он отправился в Швейцарию на встречу в Цюрихе сторонников «Солидарности», оказавшихся на Западе. К тому времени они уже получали сообщения и документы из Польши, в том числе один из первых самиздатовских бюллетеней оппозиции. Было очевидно, что они должны сделать все возможное, чтобы поддержать своих товарищей на родине, продолжавших борьбу. Договорились, что друг Хоецкого, журналист Северин Блюмштайн, работавший с Хеленой Лучиво, станет связующим звеном для передачи информации западным СМИ. Самому Хоецкому предстояло заняться выполнением запросов на печатные материалы, которые они уже начали получать. По возвращении в США (Новак и Бжезинский помогли уладить вопросы с визой, поскольку срок действия его польского паспорта давно истек) Хоецкий выступил перед Конгрессом с показаниями, основанными на полученной им информации. Он сообщил, что в настоящее время в Польше почти десять тысяч человек содержатся в более чем полусотне лагерей для интернированных. Режим с крайней жестокостью подавляет любые протесты по всей стране. Порядка ста человек были убиты. Армейские вертолеты распыляли газ, который вызывает паралич и кому, силовики стреляли из водометов при температуре, которая временами опускалась до –20 °C (–4 °F), что могло привести к летальному исходу. Власти угрожали расстрелом за участие в забастовках и запретили печатную деятельность, распространение листовок, ношение значков и рисование граффити. Иностранные журналисты подвергаются цензуре, все фото– и видеосъемки запрещены. Хоецкий отметил слабую реакцию США и их союзников на происходящие в Польше события и призвал к всеобъемлющим санкциям против стран Варшавского договора, а также к немедленному взысканию польских долгов перед западными банками. Лидеры Конгресса, с которыми встречался Хоецкий, выслушали его с сочувствием, но не предложили никакой конкретной поддержки. «Все, конечно, были очень ко мне добры, – вспоминал он позже. – Они выразили сожаление о происходящем в Польше и о том, что мне пришлось оставить там жену и детей, но этим все и ограничилось». Незадолго до Рождества Ян Новак организовал новую встречу со своими знакомыми из числа высокопоставленных сотрудников вашингтонских спецслужб. На этот раз решили собраться за ужином у него дома в Аннандейле. Хоецкому отвели роль почетного гостя, но самым влиятельным человеком в списке приглашенных был Уильям Дж. Кейси, директор Центральной разведки, глава ЦРУ. * * * Польский кризис застал американское правительство врасплох. По выходным Вашингтон традиционно пустеет, и, когда в субботу вечером в 20:10 в Белый дом поступило зашифрованное сообщение, переданное через спутниковый канал из посольства в Варшаве, ключевые фигуры администрации Рейгана в столице отсутствовали. Президент, который занимал свой пост всего десятый месяц, был в Кэмп-Дэвиде, а его ближайший советник, юрисконсульт Белого дома Эд Миз, – на Гавайях. Госсекретарь Эл Хейг находился в Брюсселе с дипломатическим визитом, а министр обороны Каспар Уайнбергер летел в самолете где-то над Атлантикой. Администрация также находилась в процессе смены советников по национальной безопасности, поэтому когда Ричард Пайпс прибыл на экстренное совещание, то застал в зале лишь горстку людей. Самыми высокопоставленными фигурами оказались вице-президент Джордж Буш-старший и руководитель аппарата Белого дома Джеймс Бейкер, но и они задержались ненадолго. Главный вопрос, стоявший перед собравшимися, заключался в том, считать ли происходящее советским вмешательством (что требовало военной мобилизации в ответ) или же это исключительно внутренняя польская проблема (что такой реакции не предполагало). Пайпс, отвечавший в СНБ за Восточную Европу, крайне мало знал о происходящем на местах. Как и все остальные поляки на Западе, он провел большую часть ночи в безуспешных попытках дозвониться хоть до кого-нибудь, чтобы раздобыть хоть какую-то информацию, но раз за разом натыкался на глухую стену молчания, возведенную Ярузельским. Единственным поляком, кто смог дозвониться Пайпсу, оказался Хоецкий, который вновь озвучил свой изначально оптимистичный взгляд на ситуацию: режим не сможет подавить «Солидарность», поскольку та слишком сильна. Позднее Пайпс частично возложит на Хоецкого вину за медленную реакцию администрации. Он заявит, что тот «был одним из тех деятелей “Солидарности”, кто ввел правительство в заблуждение, что стало одной из причин, почему мы оказались застигнутыми врасплох». Это было странное обвинение, учитывая, что ЦРУ располагало исчерпывающей информацией о готовящихся событиях. Она была получена благодаря самому успешному агенту в Восточном блоке за всю историю Холодной войны – полковнику Войска польского Рышарду Куклинскому (оперативный псевдоним «Джек Стронг»). Куклинский – в доме которого, кстати, имелась большая библиотека нелегальных изданий – с самого начала принимал активное участие в разработке плана введения военного положения и на всех этапах его подготовки держал ЦРУ в курсе происходящего. Еще в октябре аналитики подготовили служебную записку под названием «Текущее состояние подготовки к введению военного положения в Польше», в которой говорилось, что «польское правительство, судя по всему, готово объявить военное положение на всей или части территории страны… Фактор внезапности крайне важен, чтобы представители оппозиции не успели призвать к массовому сопротивлению». В ноябре 1981 года, незадолго до введения военного положения, Куклинский догадался, что его раскрыли, и немедленно предупредил об этом ЦРУ. Была спешно организована операция по экстренной эвакуации полковника и его семьи до того, как им займется КГБ. Согласно плану, Куклинский вместе с женой и двумя сыновьями должны были встретиться с американскими агентами в заранее согласованном месте в Варшаве. Их отвезли в посольство США, погрузили в фургон и спрятали в большие коробки. Затем грузовик направился на запад, в сторону границы с ГДР. На контрольно-пропускном пункте Куклинские слышали сквозь стену фургона, как их водитель о чем-то громко спорит с восточногерманскими пограничниками. Оказалось, что сотрудники ЦРУ забыли зарегистрировать номер автомобиля в системе восточногерманского пограничного контроля, а это означало, что фургон подлежал тщательному досмотру. Если бы пограничники открыли ящики, то полковника ждал бы расстрел за государственную измену. Затаив дыхание, семья слышала, как пограничники подошли к задней части машины, но по каким-то причинам не открыли двери – возможно, сыграли роль дипломатические номера, уверенный тон водителя или усталость дежурных. Так или иначе, машину пропустили, и через несколько часов Куклинские уже были в безопасности в Западном Берлине. Когда в понедельник полковник не явился на работу, к его дому прибыла целая толпа сотрудников госбезопасности в форме и штатском – но было уже поздно. Куклинского заочно приговорили к смертной казни за измену, а в начале 1990-х годов оба его сына погибли при загадочных обстоятельствах в результате несчастных случаев. Полученные от Куклинского разведданные были настолько ценными, что ЦРУ не стало делиться ими даже с союзниками из «Солидарности» – да и, судя по всему, с самим Пайпсом. Так что обвинять Хоецкого в том, что администрация Рейгана оказалась застигнута врасплох в ночь с 12 на 13 декабря, было, по меньшей мере, несправедливо. В тот вечер ведущие эксперты разведывательных служб свободного мира встретились за столом у Новаков в Аннандейле, чтобы выслушать молодого польского издателя. В просторной столовой на первом этаже собралось десять человек – слишком много, чтобы Грета могла приготовить ужин сама, поэтому она наняла повара, чтобы тот помог с обслуживанием гостей. Из всех собравшихся, не считая самих хозяев, Хоецкий знал только Пайпса и Бжезинского. Как вспоминал он позже, остальные представились настолько невнятно, что он «не смог разобрать их имена». Среди гостей был высокий плешивый 68-летний мужчина в больших очках с толстыми стеклами и с выступающими вперед зубами. У него была настолько невнятная дикция, что, когда он выступал перед президентом или членами конгресса на Капитолийском холме, было трудно разобрать, что он говорит. Звали его Билл Кейси. Он был человеком энергичным, харизматичным и, как могли бы подтвердить минимум два президента США, совершенно не подходящим для руководства ЦРУ. Джеральд Форд был «крайне удивлен», узнав, что Рейган выбрал его в качестве главы своей шпионской сети, поскольку он, по словам самого Форда, «не обладал необходимой квалификацией». Вице-президент Буш-старший вообще назвал это назначение «неуместным». Во время войны Кейси служил в Управлении стратегических служб [66] – предшественнике ЦРУ, которое возглавлял легендарный Уильям «Дикий Билл» Донован. Однажды Донован так хотел продемонстрировать президенту Рузвельту преимущества нового глушителя для пистолета, что тайно пронес оружие в Белый дом, ворвался в кабинет президента и выпустил десять пуль в мешок с песком. Во времена Донована можно было делать все что угодно. Не существовало никаких правил, и Кейси это нравилось. Когда Рейган назначил его на должность главы ЦРУ, Кейси повесил в своем кабинете портрет «Дикого Билла» и развернул серию рискованных и порой бесконтрольных секретных операций, за что сотрудники прозвали его «вольным корсаром». Его руководство запомнилось чередой провалов по всему миру – от Камбоджи до Чада и от Эфиопии до Бейрута. Однако настоящим фиаско стала тайная операция по финансированию ультраправых повстанцев в Никарагуа за счет продажи оружия Тегерану в обход законодательства США. Попытка скрыть скандал, получивший название «Иран-контрас» (Iran-Contra), привела к тому, что в него оказался втянут сам президент Рейган. Это послужило причиной крупнейшего политического кризиса в Вашингтоне со времен Уотергейта. Однако в случае с Польшей Кейси проявлял не свойственную ему осмотрительность. Он воздерживался от новых тайных операций ЦРУ в Восточной Европе, помимо уже существовавшей книжной программы, поскольку объединение американских профсоюзов АФТ – КПП [67] (AFL-CIO) и без того превосходно справлялось с открытой поддержкой «Солидарности» во время «Карнавала». Прямое вмешательство ЦРУ могло бы только все испортить. Введение военного положения в Польше вызвало в Вашингтоне бурю негодования, и в первую очередь у президента. В понимании Рейгана коммунизм был абсолютным злом, а «Солидарность» состояла из героев, современных революционеров, которые боролись за независимость от СССР, подобно тому, как Джордж Вашингтон когда-то сражался против англичан. Он рассматривал действия Ярузельского как шанс оказать беспрецедентное давление на Москву. За четыре дня до Рождества на заседании Совета национальной безопасности Рейган торжественно заявил: «Впервые за 60 лет у нас появилась такая возможность». – Можем ли мы позволить себе упустить такой шанс? – обратился он к собравшейся в комнате Рузвельта [68] команде, в которую входили Кейси, госсекретарь Хейг и министр обороны Уайнбергер. – Я имею в виду полную изоляцию Советского Союза, – продолжил Рейган. – Никакой разрядки! Мы знаем – и весь мир знает, – что за этим стоят Советы. Мы столько раз шли на попятную! Неужели сейчас мы не можем сказать нашим союзникам: «Это игра по-крупному! Другого шанса может и не быть!» Буш, Уайнбергер и Кейси единодушно согласились с этим мнением. – Ярузельский – это русский генерал в польском мундире, – заявил Уайнбергер и призвал Рейгана проявить инициативу и обратиться к мировому сообществу, чтобы обеспечить Польше необходимую поддержку. Кейси настаивал на введении всеобъемлющих санкций. По его мнению, военное положение было не чем иным, как «крахом коммунистической экономической системы». Настало время использовать это преимущество. Хейг, которому предстояла нелегкая задача – склонить на сторону США европейских союзников, был более осторожен. – Моя проблема в том, – сказал он, – что если я выступлю завтра, в Сочельник, то это прозвучит как предупреждение о Третьей мировой войне. – А когда еще прикажете предупреждать о Третьей мировой? – парировал Уайнбергер. В итоге было решено ввести ограниченные санкции с возможностью их ужесточения в случае ухудшения ситуации. Рейган изложил детали в личных письмах Брежневу и Ярузельскому, а в своем рождественском обращении из Белого дома прямо возложил вину на Советский Союз. – Трагические события, происходящие сейчас в Польше, почти через два года после советского вторжения в Афганистан, были спровоцированы как открытым, так и тайным давлением со стороны Советского Союза, – заявил он американцам. Из слов Рейгана следовало, что если «силы тирании в Польше» не отступят, то это приведет к «серьезным последствиям». Президент призвал людей зажечь в канун Рождества свечи «в знак поддержки наших действий по защите храброго польского народа в час тяжких испытаний». Таково было настроение администрации в тот вечер, когда Кейси и другие официальные лица пришли на встречу с почетным гостем Новака, чтобы обсудить возможность активизации действий ЦРУ в Польше. Но в какой форме это должно было произойти? Они расспрашивали Хоецкого о его опыте работы с «Солидарностью» и с оппозицией. Как функционирует подпольное издательство? Насколько эффективна была его работа? Кто из поляков слушал западные радиопередачи? На какие волны можно было настроиться? «Вопросов было много, очень много», – вспоминал потом Хоецкий. Пока гости допрашивали его между закусками и основным блюдом, попыхивая сигаретами и подливая друг другу вино в бокалы, молодой человек чувствовал себя не в своей тарелке. Это напоминало ему многочисленные допросы в Польше. Он почувствовал облегчение, когда вопросы закончились. Подали десерт, и беседа наконец переключилась на более отвлеченные темы. * * * Вернувшись в Нью-Йорк после встречи с Кейси, Хоецкий остановился в манхэттенской квартире своей польско-американской подруги Агнешки Колоковской, чей отец, Лешек, представлял KOР за рубежом. Но она уехала на праздники к своей семье в Чикаго, а он не мог себя заставить встретиться с кем-то еще. Одинокий и подавленный, он бродил по нью-йоркским улицам. Это было самое безрадостное Рождество в его жизни. Даже елка перед Рокфеллер-центром навевала на него тоску. Запросы о помощи из Польши продолжали поступать к нему через Новака. Чаще всего это были просьбы технического характера – о запчастях для печатных станков и расходных материалах для немногих уцелевших подпольных типографий. В письмах сообщали, что «здесь сломался валик» или «нам не хватает марли», и просили прислать что-нибудь на замену. Найти финансирование и поддержку в Америке не составляло труда. Даже финансист Джордж Сорос сам вышел на Хоецкого, чтобы узнать, чем он может помочь. Встретившись в нью-йоркском офисе Сороса, они договорились о покупке наборной машины стоимостью 10 тысяч долларов. Цена их не пугала. Проблема заключалась не в деньгах, а в географии. Авиарейсы в Польшу были отменены, а между США и Европой раскинулся Атлантический океан. «Я ужасно чувствую себя в Америке, – писал Хоецкий другу. – Это огромное расстояние стало для меня невыносимым». Неожиданно прямо перед Новым годом ему поступило сразу два предложения о сотрудничестве, причем оба от организаций, связанных с ЦРУ. Не зная, как поступить, он обратился за советом к Ежи Гедройцу – своему единственному знакомому с богатым опытом работы с американской разведкой. Первое предложение было от «Радио Свободная Европа» [69] . которое хотело нанять Хоецкого в качестве журналиста. Он сразу же отказался, так как чувствовал, что не подходит для этой работы. «Я не умею и не хочу это делать», – сказал он Гедройцу. Второй вариант выглядел более привлекательным. Недавно скончался Анджей Стыпулковский, который долгое время возглавлял книжный фонд «Полония», и ЦРУ искало кого-то, кто мог бы занять его место. В канун Нового года Хоецкий встретился с двумя англоязычными сотрудниками ЦРУ, которые объяснили ему ситуацию. По их словам, было бы жаль закрывать организацию с такой богатой историей, уходящей в 1950-е годы, или передавать руководство кому-то, кто не был поляком. Какое бы будущее ни ждало Польшу, необходимость в книжном фонде «Полония» никуда не исчезнет. Даже если Хоецкий когда-нибудь сможет вернуться на родину, он вполне мог бы руководить работой организации оттуда. Хоецкий знал о «Полонии» и ее связях с ЦРУ. «Разумеется, – сказал он Гедройцу, – для меня не секрет, кто финансирует книжный фонд “Полония”». Хотя он понимал, что вернуться в Польшу в качестве сотрудника ЦРУ будет невозможно, сама перспектива работы на ЦРУ его не пугала. Его больше беспокоило, не будут ли они пытаться ограничить его издательскую деятельность. Ирония заключалась в том, что в Польше независимая пресса могла свободно публиковать все, что угодно. Сохранится ли такая свобода в «Полонии»? – Что вы думаете или знаете о связях Анджея Стыпулковского? – спросил он у Гедройца. – Меня здесь интересуют не формальности, а то, насколько он был свободен в выборе редакционной политики. Без сомнения, роль издателя его привлекала, и он был бы рад принять предложение от «Полонии» в будущем, но сначала хотел получить совет от старшего товарища, поскольку на Западе издательская индустрия отличалась от того, с чем он сталкивался раньше. «Одно дело – скрываться от милиции, добывать бумагу и налаживать распространение нелегальной печатной продукции, – писал он, – и совсем другое – издавать книги». О том, что ответил ему Гедройц, история умалчивает. Однако уже через шесть дней Редактор начал поиски средств для своего подопечного, сделав в своем дневнике краткую пометку: «Хоецкий – стипендия». Спустя три недели молодой издатель отправился во Францию. Он отказался от предложения «Полонии» и решил переехать в Париж – духовный центр эмиграции. Там он окажется среди друзей, в многочисленной и дружной польской общине, всего в нескольких сотнях километров от родины. И, что немаловажно, совсем рядом с QRBERETTA. Народ против Службы безопасности Я часто задавалась вопросом: стоит ли кричать, когда тебя избивают и топчут ногами? Не лучше ли с сатанинской гордостью смотреть в лицо своим мучителям, отвечая им презрительным молчанием? Я решила, что лучше кричать… Если ничего другого не остается, нужно кричать. Молчание – настоящее преступление против человечества. Надежда Мандельштам. Надежда против надежды А завтра здесь не сыщешь и следа от тени, что вдоль стен за мной скользила. Я улыбаюсь, горькая слеза, как льдинка, на зрачке моем застыла. Наталья Горбаневская. А завтра здесь не сыщешь и следа Хелена Лучиво была не из тех, кто часто плачет по пустякам. Прирожденная оптимистка, не склонная к самоуничижению, она утверждала, что в 1980-х даже не знала слова «депрессия». Но после месяца жизни и работы в подполье груз проблем, обрушившихся на них после введения военного положения, начал ее напрягать. Однажды той зимой она вышла из конспиративной квартиры подышать свежим воздухом и немного прогуляться. Они с Витеком скрывались в Охоте – спальном районе с большими многоквартирными домами советского образца, которые тянулись на запад вдоль шоссе, расходившихся веером от центра Варшавы. Лютые морозы не отпускали страну: с момента объявления Ярузельским военного положения суровая холодная погода вполне соответствовала политическому климату. Хелена побродила по небольшому заснеженному скверу у старой городской водонапорной станции, а потом остановилась, присела на скамейку и почувствовала, как на глаза навернулись слезы. На ее хрупких плечах лежала двойная ноша. Первая – газета. Женская оперативная группа была потрясена известием о самоубийстве Ежи Зеленского в ночь введения военного положения. По их мнению, это было прямым последствием действий хунты. Они решили, что единственным достойным ответом будет запуск журнала «Мазовецкий еженедельник» – проекта, над которым работал Зеленский, заменив им кустарные машинописные листки «Информации “Солидарности”». Создание новой газеты даже в лучшие времена требовало огромных усилий: нужна была целая команда репортеров, редакторов, верстальщиков, администраторов, работников типографии и распространителей. Запустить ее в Польше во время военного положения, когда даже передвигаться по городу было опасно, казалось практически невыполнимой задачей. Повсюду были военные машины и блокпосты. По всей Варшаве, спасаясь от пронизывающего холода, толпились вокруг раскаленных бочек часовые с автоматами Калашникова. Они громко топали сапогами и потирали замерзшие руки, грея их над тлеющими углями, которые наполняли воздух едким запахом. Они останавливали всех подряд, требовали документы и обыскивали автомобили. Стукачи тоже активизировались, причем их практически невозможно было распознать. Они работали кондукторами в трамваях и поездах, гардеробщиками, учителями, таксистами, швейцарами и священниками. Среди них были пенсионеры и даже дети. Они сообщали своим кураторам из Службы безопасности о любом подозрительном разговоре. Чтобы работать в таких условиях, Лучиво нужно было обеспечить кучу конспиративных квартир для работы и целую коллекцию поддельных документов, чтобы сотрудники газеты могли без проблем проходить через контрольно-пропускные пункты. После газеты второй ее головной болью были Буяк и Кулерский. Буяк, конечно, был довольно известной фигурой, но он был не из Варшавы, а значит, у него не было здесь друзей и родственников, на которых можно было бы опереться. Его популярность не привела к появлению круга надежных людей, готовых его приютить. «Это невозможно, – размышляла она, сидя на холодной скамейке в сквере. – Я не смогу со всем этим справиться. Что же делать?» Она поступила просто – договорилась о встрече со своей подругой Эвой Кулик и попросила ее взять на себя ответственность за лидеров «Солидарности». С этого момента обязанности были распределены следующим образом: Хелена сосредоточилась на подготовке «Мазовецкого еженедельника», Витек взял на себя печать и распространение, а Кулик стала ее заместителем. Теперь она отвечала за безопасность и логистику – ту самую «работу, которой никто не хотел заниматься», как позже она сама призналась. Они поддерживали постоянный контакт через связных, но теперь Хелена не всегда знала, где скрывается Буяк, – так было безопаснее для всех. Кулик тем временем создала разветвленную систему конспиративных квартир, тайников, организовала цепочки связных и даже личную охрану для лидеров «Солидарности». В целях безопасности Лучиво настаивала на том, чтобы все и вся постоянно находились в движении. Квартиры нужно было менять каждые две недели. Эта идея была позаимствована у «летучих университетов» – подпольных высших учебных заведений. Первый такой университет возник еще во времена Царства Польского. Он не имел постоянного легального месторасположения и проводил свои лекции для студентов в различных конспиративных точках. «Летучий университет» был возрожден во время войны, а затем, в 1970-х годах, он вновь заработал благодаря усилиям Комитета защиты рабочих (КОР). Нелегальной учебной литературой его снабжал «Международный литературный центр», что способствовало созданию больших «летучих библиотек», насчитывающих сотни запрещенных изданий, активно передававшихся от одного читателя другому. Знаменитая «Летучая библиотека» в Варшаве содержала сотни экземпляров запрещенных книг. Курьеры доставляли их читателям по одним адресам, а через две недели забирали – но уже в другом месте. Идея «летучих офисов» была аналогичной: никто из подпольщиков не должен был задерживаться на одном месте слишком долго, чтобы доносчики не успели их вычислить и сообщить об их местонахождении спецслужбам. В первые месяцы, когда помещений катастрофически не хватало, Хелена и другие журналисты часто и работали, и ночевали в одних и тех же квартирах. Но по мере роста подполья им требовалось все больше места, поэтому список конспиративных адресов приходилось постоянно расширять. Поиск новых квартир и готовых помочь хозяев оказался непростым делом. Подруга Лучиво, Анна Биконт, была весьма общительной особой, у которой было немало друзей с квартирами, но вскоре им пришлось обращаться даже к шапочным знакомым. Однажды Хелена вспомнила о женщине, с которой когда-то лежала в одной палате в роддоме. Она помнила ее имя, но не знала точно, где она живет, поэтому ей пришлось перелопатить все жилищные реестры, чтобы отыскать нужный адрес. Когда она наконец нашла эту женщину, та с радостью согласилась предоставить им убежище. Далеко не каждый соглашался предоставить свое жилище для подпольной работы. Иоанна Щесна вспоминала, как однажды поинтересовалась у своей знакомой, не сможет ли она предоставить им помещение на три дня в неделю. – Как это будет выглядеть? – спросила приятельница. Щесна честно объяснила: печатные машинки будут стучать круглые сутки, свет будет гореть днем и ночью, и все будут курить так, будто от этого зависит их жизнь. Никаких гарантий безопасности дать они не могут, разве что организуют специальные места для передачи материалов неподалеку, чтобы курьеры не появлялись у дверей квартиры. Женщина колебалась. «Мне нужно посоветоваться с мужем», – объяснила она. Когда через несколько дней Щесна вернулась за ответом, супруги усадили ее за стол, налили чашку чая и серьезным видом сообщили, что они все обдумали и решили: да, они готовы приютить редакцию. Иоанна достала таблицу с датами и местами: первый раз они придут работать 6 марта, а второй – через два месяца. Тревога на лице женщины сменилась облегчением. – А мы-то думали, что вы будете приходить каждую неделю! – обрадовалась она. Со временем варшавское подполье выстроило целую конспиративную сеть из трехсот квартир, которые использовались как почтовые ящики, места для встреч, складские помещения и производственные мастерские для отдельных этапов печатного процесса. Редакторы и связные таскали с собой тяжелые связки ключей от квартир, адреса которых они выучили наизусть. После использования одного адреса подпольщики предпочитали выждать месяц-другой, прежде чем вернуться туда снова. Большинство хозяев проявляли невероятную щедрость, несмотря на доставляемые им неудобства и опасность, которую приносили с собой эти женщины. «Где бы я ни появлялась, везде меня принимали с радушием, – вспоминала Щесна. – Меня кормили, спрашивали, не нужно ли мне что-нибудь или чем они могут помочь». В одном из таких домов, где скрывалась Щесна, хранился почти полный комплект «Культуры», который хозяин хранил по поручению Варшавской летучей библиотеки. Ей нравилось бывать там, потому что она могла наслаждаться чтением всех последних выпусков журнала. «Иногда я использовала этот дом просто для отдыха, – вспоминала она. – Я читала книги, и у меня на мгновение возникало ощущение, что живу в свободной стране». Иногда между хозяевами и активистами завязывались романтические отношения, как это произошло с Витеком после того, как они с Хеленой решили расстаться из соображений безопасности. Их брак стал одним из многих, которым не суждено было выдержать испытания жизнью в подполье. Постоянное перемещение с места на место было лишь одним из методов защиты. Подпольщики разработали целую систему конспирации. Выходя на улицу, они исходили из того, что за ними постоянно следят, и придумывали легенды, соответствующие их фальшивым удостоверениям личности. Во время встреч при малейшей опасности все компрометирующее исчезало за считанные секунды. Существовала постоянная опасность того, что их подслушивают: установка «жучков» была излюбленным приемом эсбеков. Зная об этом, женщины специально вели громкие, ничего не значащие разговоры для скрытых микрофонов, а важную информацию – адреса, пароли, явки – записывали на клочках бумаги, которые потом сжигали над свечой. По возможности информацию запоминали наизусть, а у каждого лидера был «дублер», который сопровождал его повсюду и запоминал то, что они узнали. Таким образом, в случае ареста основной фигуры ее дублер мог восполнить нужные группе недостающие фрагменты пазла. Женщины быстро поняли, что их пол дает им преимущество, потому что сотрудники правоохранительных органов часто относились к ним снисходительно из-за сексизма и и склонны были их недооценивать. «Я была женщиной, образованной и известной оппозиционеркой, – вспоминала Щесна, – а это означало, что милиция обращалась со мной мягче, чем с мужчинами, необразованными или малоизвестными активистами». Она также знала, что ее поступки найдут поддержку в обществе и среди друзей, когда придет время рассказать об этом. «Я не чувствовала себя одинокой, – говорила она. – И самое главное – у меня не было ни малейших сомнений в своей правоте». * * * Эве Кулик приходилось не только искать убежища для Буяка и Кулерского. Лидеры «Солидарности» также должны были иметь возможность общаться, отдавать распоряжения и встречаться с другими политиками и журналистами. Чтобы организовать эту деятельность без риска для всей сети, ей потребовался некий аналог спецслужбы – группа ловких и сообразительных молодых людей, которые могли бы безопасно доставлять лидеров на встречи и при необходимости уходить от слежки. Первым активистом, которому поручили охранять Буяка, стал молодой астроном Томаш Хлебовский, которого Хелена знала еще до введения военного положения. Однажды она случайно встретила его в варшавском автобусе. После 13 декабря Томаш, чтобы избежать ареста, ночевал где придется – в основном в Астрономическом центре имени Николая Коперника, где он работал. Он был напуган заявлениями режима о том, что теперь любого могут казнить даже за незначительные правонарушения. – Я готов делать все что угодно, – признался он Лучиво, – лишь бы за это не расстреляли. Астроном начал с мелких поручений – перевезти через весь город в чемодане печатную машинку, передать новостной бюллетень в трансконтинентальном поезде – и проявил себя как надежный и осторожный человек. Тогда Хелена отправила его к Кулик. Хлебовский проработал у нее следующие шесть недель. Большую часть этого времени он выполнял обязанности охранника Буяка – или, как он сам выразился, был его «гориллой» [70] . Каждый день он встречался с ней в назначенное время и в назначенном месте, чтобы получить инструкции о местонахождении объекта и маршруте его перемещения. К своей роли он относился очень серьезно: «Если бы с головы [Буяка] упал хоть один волос, – вспоминал он, – это стало бы огромной потерей для Польши. Я никоим образом не мог допустить, чтобы это произошло». Хлебовский привнес в конспиративную работу ту научную скрупулезность, которую в лучшие времена мог бы направить на открытие новой черной дыры. Со временем он стал настоящим экспертом в области «техники безопасности» подполья и обучал всех желающих тонкостям конспирации. Он перенял уловки, которыми пользовались печатники в 1970-х годах, и составил подробный список мест в Варшаве, где молодой активист в хорошей физической форме мог бы оторваться от хвоста, нырнув в подземный переход или проскользнув через жилой квартал. Когда подпольщики стали использовать личный автотранспорт, он разработал целый арсенал приемов, позволяющих уйти от слежки: например, выехать ночью за город, выключить фары и свернуть на проселочную дорогу, а затем вернуться обратно по другому маршруту. Он учил, что можно смело ехать по улице с односторонним движением против потока или проезжать на красный свет – такие действия наверняка «вскроют» машины эсбеков. Особое внимание Хлебовский уделял тренировке памяти. Он требовал запоминать каждый номерной знак вокруг и каждое лицо в толпе. «Повторяющееся дважды лицо – это хвост», – внушал он своим ученикам. На своих занятиях Хлебовский раздавал слушателям экземпляры «Маленького конспиратора» – весной 1982 года эта брошюра стала самым популярным подпольным изданием в Польше. Впервые ее напечатало независимое варшавское издательство CDN. Впоследствии эту брошюру многократно переиздавали не только в стране, но и за рубежом – в издательствах, связанных с ЦРУ, – после чего тайно ввозили обратно в Польшу. В первой части под названием «Основы конспирации» рассказывалось об истории польского сопротивления коммунистическому режиму. Здесь же содержались практические рекомендации для начинающих подпольщиков: как распоряжаться финансами, безопасно вести телефонные разговоры, организовывать тайники, противостоять милицейским провокациям, преодолеть боль и страх, а также как вести себя в тюремном заключении. Вторая часть – «Гражданин против Службы безопасности» – представляла собой переработанную версию памятки издательства NOWa о том, как вести себя при аресте и допросе. В заключительной части под названием «Игра в допрос» читателю предлагалось представить себя на месте арестованного: Представьте, что вас арестовали и начали допрашивать. На кону важная информация. Какие вопросы вам будут задавать? Как на вас будут давить? Как вы, скорее всего, отреагируете? Знаете ли вы свои слабые места? Лучше выяснить это заранее, потому что следователи быстро их отыщут и будут использовать против вас. Главным вкладом Хлебовского в подпольную деятельность, помимо обучения навыкам безопасности, стала тайная почтовая система, которую он разработал вместе со своими коллегами-астрономами. Польское сообщество астрофизиков было очень сплоченной группой, в которую Службе безопасности так и не удалось внедриться. Благодаря тому, что ученые работали в разных городах, Хлебовский и его единомышленники из Центра Коперника смогли наладить пересылку запрещенной литературы, информационных бюллетеней и писем. «Почтовыми ящиками» служили обычные квартиры, в которые связные наведывались раз или два в неделю, чтобы доставить или забрать корреспонденцию. Особой гордостью Хлебовского были сумки с секретом. Чтобы курьеры могли без проблем проходить милицейские посты, он разработал специальную модель с потайным отделением. Вскоре эти сумки приобрели такую популярность среди конспираторов, что стали привлекать к себе лишнее внимание: если несколько человек с одинаковыми самодельными сумками появлялись в одном и том же месте, прохожие недоуменно оглядывались, думая, что это какая-то новая молодежная мода. Важнейшим элементом подпольной деятельности была маскировка. Поскольку спецслужбы фиксировали описание внешности подозреваемых в своих досье, практически все участники подполья экспериментировали со своим имиджем. Они перекрашивали волосы, отращивали или сбривали бороды, примеряли различную униформу. Некоторые даже копировали стиль одежды сотрудников госбезопасности. Однажды на варшавской улице к Эве Кулик подошел мужчина в характерном строгом костюме и с аккуратными усиками типичного эсбека. Она уже подумала, что сейчас ее арестуют, но «тайный агент» оказался Богданом Лисом – лидером гданьской «Солидарности», с которым она и должна была встретиться. Однажды зимой Кулик дала Хлебовскому задание сопроводить Буяка по трем адресам. Первая квартира, как выяснил телохранитель, служила временным убежищем, где «объект» мог спокойно подождать, пока не будет проверен следующий адрес. Во второй квартире их ждал гример, которого прислал известный театральный режиссер. У него был целый набор косметики – помада, пудра, краска для волос и набор накладных усов и бород. Он проинструктировал подпольщиков, как нужно видоизменять черты лица с помощью грима. В третьей квартире оказался офтальмолог с коллекцией очков, который подобрал Буяку новый имидж, делавший его похожим на ученого-интеллектуала. * * * Витеку Лучиво нужно было время, чтобы подготовить выпуск нового еженедельника, но еще больше ему нужен был печатный станок. Ему повезло – у подпольщиков осталась наборная машина, которую они успели спасти, но поскольку остальное оборудование было утрачено, печатать готовые полосы было не на чем. Подобная ситуация наблюдалась по всей Польше. Военное положение привело к уничтожению большей части независимой прессы. Этому способствовало и то, что во время «Карнавала» многие типографии перенесли свое оборудование на открытые площадки. В результате к 1982 году уцелело менее пяти процентов неподцензурных изданий от их количества в 1981 году. И снова проблему решила Эва Кулик – во время посещения костела Святого Мартина в Старом городе Варшавы. Несмотря на попытки коммунистов превратить поляков в нацию марксистов-атеистов (а может, и благодаря им), население страны оставалось глубоко верующими католиками. Когда папа Иоанн Павел II приезжал на родину в 1979, 1983 и 1987 годах, на встречу с ним и на мессы под открытым небом собирались миллионы людей. Зная о влиянии церкви, коммунистический режим создал специальное подразделение Службы безопасности, известное как Четвертый отдел. Его задачей было проникновение в церковные структуры, шантаж ее руководителей и дискредитация священнослужителей, поддерживавших «Солидарность». В этой войне государства с религией не было запрещенных приемов. В 1978 году Четвертый отдел направил не менее 43 агентов, которые должны были внедриться в ряды паломников, направлявшихся к чудотворной Ченстоховской иконе Божьей Матери [71] . Во время этих паломничеств агенты подбрасывали их участникам порнографические материалы и даже подмешивали священникам галлюциногенные препараты, чтобы получить на них компромат. Тем не менее многие священники использовали свои кафедры, на которые не распространялась государственная цензура, в качестве политического прикрытия для критики партии, как это делал отец Ежи Попелушко из Жолибожа. Иногда оппозиционной репутацией пользовался не столько священнослужитель, сколько само здание церкви – и здесь пальма первенства принадлежала варшавскому костелу Святого Мартина. Это величественное барочное здание на улице Пивна в Старом городе Варшавы служило центром распределения гуманитарной помощи с Запада и местом, куда приходили люди, чтобы связаться с подпольем. Диссиденты знали, что госбезопасность вела наблюдение и за этим местом, но иногда приходилось рисковать. Именно здесь Кулик встретила Эмиля Бронярека – одного из трех толковых печатников из NOWa, известных как «три мушкетера». Бронярек был в бегах, но укрыться ему было негде, поэтому он отправился в церковь, чтобы найти там убежище. Столкнувшись с Эвой, он рассказал ей, что знает, где скрываются остальные «мушкетеры», включая Анджея Горского, который раньше работал с Хоецким. Бронярек также знал, что Горский успел спрятать офсетный печатный станок. Он чудом избежал ареста во время милицейских облав и теперь скрывался в каком-то подвале в Радоще, на другом берегу Вислы. Поскольку вся редакция NOWa была арестована, Бронярек и Горский искали материалы для печати. Кулик в подробностях рассказала об этой встрече Хелене, а та – Витеку. К концу января 1982 года у Лучиво имелось в распоряжении почти все необходимое для выпуска «Мазовецкого еженедельника», включая штат сотрудников и оборудование для печати. Но чтобы еженедельно выпускать газету и расширять подпольную деятельность «Солидарности», им требовалось гораздо больше: запчасти, краски, печатные формы, радиоприемники и, конечно же, деньги, чтобы платить печатникам, покупать бумагу на черном рынке и содержать активистов, готовых всецело посвятить себя борьбе. Единственным источником всего этого мог быть только Запад. «Рафаэль» Народ наш, словно лава: Он сверху тверд, и сух, и холоден, но, право, Внутри столетьями огонь не гаснет в нем… Адам Мицкевич. Канун праотца (Дзяды) Что объединяло поляков и французов? Возможно, их общая католическая вера или романтическая традиция, порождавшая в обоих народах готовность бороться с тиранией любой ценой? Их любовь к семейным ценностям, хлебу и сытному мясному рагу? А может, недоверие к русским и восхищение Наполеоном? Какими бы ни были истоки этой связи, Франция уже как минимум два столетия оставалась главным европейским убежищем для поляков, бегущих от угнетения. Всякий раз, когда Варшава безуспешно пыталась сбросить с шеи ярмо своих соседей-империалистов, на пороге Франции появлялась новая волна бедных оголодавших беженцев – и та, как правило, открывала для них двери. Культурные связи между этими двумя европейскими народами были настолько глубокими, что порой казалось, что на берегах Сены сделало свою карьеру столько же великих поляков, сколько и на Висле. Мария Кюри, Адам Мицкевич и Фредерик Шопен создали свои лучшие произведения в Париже. Помимо польских книжных магазинов, музеев и ресторанов, Париж мог похвастаться большой польской библиотекой, польским историко-литературным обществом и польским костелом, где польские священники проводили литургию на польском языке. В период «Карнавала “Солидарности”» французские профсоюзы установили тесные связи с польским движением, а после государственного переворота Ярузельского именно Франция отреагировала на это событие с наибольшим возмущением – 14 декабря было объявлено в стране национальным Днем «Солидарности». В этот день четверть миллиона человек прошли по столице маршем протеста от Монпарнаса до Дома Инвалидов. Полякам, шагавшим плечом к плечу с парижанами, казалось, что их вышел поддержать весь Париж. Когда Хоецкий прилетел во Францию в начале февраля 1982 года, в городе было так много его соотечественников, оказавшихся в затруднительном положении, что он с огромным трудом нашел место для ночлега. В конце концов он устроился на полу на матрасе в крошечной каморке над польским книжным магазином на улочке Дофин в Сен-Жермен-де-Пре. Так он оказался в самом сердце богемного Латинского квартала, в пяти минутах ходьбы от Польской библиотеки (Librairie Polonaise). Вокруг раздавались не замолкавшие ни днем, ни ночью крики подвыпивших гуляк, гудки клаксонов и жужжание мопедов. Будучи самым известным диссидентом своего поколения на Западе, Хоецкий легко вписался в круг польских активистов, которые к тому времени создали в Париже Комитет поддержки «Солидарности» под руководством Северина Блюмштайна – того самого друга, с которым Хоецкий встречался в Цюрихе. Французская демократическая конфедерация труда (CFDT) предоставила новому комитету помещение под офис в своей штаб-квартире на улице Каде в 9-м округе. Кроме того, они получали финансовую поддержку от профсоюзов и пожертвования со всей страны, так что к моменту приезда Хоецкого у Комитета уже была команда из пятидесяти волонтеров и денежный фонд почти в миллион долларов. Блюмштайн также наладил канал связи со своими коллегами Хеленой Лучиво и Иоанной Щесной – через поезда, курсировавшие между Парижем и Москвой. Подпольные курьеры тайно переправляли из Варшавы сообщения и копии информационных бюллетеней в спальном вагоне экспресса «Восток – Запад», а члены Комитета встречали его на Северном вокзале, когда поезд прибывал в Париж. Спальный поезд состоял из двух частей – польской и советской. В советскую часть проникнуть было невозможно, но польские проводники охотно позволяли активистам осматривать свои вагоны и копаться в мусорных баках и туалетах. Этот канал связи оказался настолько эффективным, что Комитет даже повесил на стену в офисе график дежурств активистов, которые должны были каждый вечер отправляться на Северный вокзал. Новости из Польши были крайне важны для поддержания интереса к «Солидарности» на Западе. Блюмштайн обобщал эту информацию в дайджестах, которые рассылал нескольким тысячам подписчиков, включая сотрудников «Радио Свободная Европа» [72] , «Голоса Америки» [73] и журналистов французских СМИ. Как они с Блюмштайном договорились еще в Цюрихе, Хоецкий взял на себя обязанности «министра» «Солидарности» по контрабанде. Он не стал официально вступать в парижский комитет, поскольку обостренное чувство паранойи подсказывало, что чем меньше людей будет знать о его деятельности, тем лучше. К тому же он не хотел, чтобы кто-то задавал вопросы о том, что, куда и когда отправляется. Запросы из Польши продолжали поступать – от Витека Лучиво, Анджея Горского и даже от самого Буяка. «Все знали, чем я занимался раньше, – вспоминал Хоецкий, – поэтому в первую очередь просили печатное оборудование». Прежде чем создать сеть надежных контрабандистов, нужно было найти средства на жизнь и на новое дело – особенно учитывая, что Блюмштайн считал, что все деньги, собранные Парижским комитетом, должны быть направлены на нужды Польши, а не на помощь эмигрантам. К счастью, Хоецкий мог рассчитывать на помощь Ежи Гедройца – человека, который построил свою карьеру на средства, собранные на Западе для польской политической деятельности. * * * Гедройц и его коллеги из польского отдела Международного литературного центра были потрясены разворачивавшимися в Польше событиями. Все прежние договоренности, которые они заключили во Франкфурте и в Польской библиотеке, теперь отошли на второй план в свете новой реальности по ту сторону «железного занавеса». Особенно тяжело переживал ситуацию Рудзкий, который писал Гедройцу, что пребывает в «глубокой депрессии». Он винил в репрессиях «чрезмерный энтузиазм, излишний оптимизм и недальновидность» польской оппозиции, которая, по его мнению, должна была действовать умнее и не провоцировать Москву таким образом. Ярузельского он считал «чисто советским агентом» и «эсбеком». Военное положение стало настоящей катастрофой для распространения нелегальной литературы. Из-за запрета на въезд и выезд из страны поставки сократились до минимума, и большая часть заказов пылилась на складе Польской библиотеки в Лондоне. Рудзкий не знал, как долго ЦРУ будет закрывать глаза на такое положение вещей. «Польским издателям в изгнании следует задуматься о том, как приспособиться к этому трудному периоду, когда наши крупные закупки… значительно сократились», – предупреждал он. Стресс от сложившейся ситуации сказался на его здоровье: у Рудзкого возникли серьезные проблемы с сердцем, и ему пришлось отложить ежегодную поездку в Европу, во время которой он вместе с Гедройцем и другими польскими издателями собирался обсудить планы на будущее. Гедройц, в отличие от них, казалось, воспрянул духом в связи с событиями на Востоке. Будучи самым известным польским редактором и признанным авторитетом среди эмигрантов, он естественным образом стал центром притяжения для тех, кто искал помощи, и с головой окунулся в работу. Будучи «подопечным» ЦРУ, он распределял значительные денежные средства между наиболее выгодными проектами и вскоре начал переправлять деньги в Варшавское подполье. Хелена Лучиво тщательно следила за тем, чтобы все материалы ее команды отправлялись поездами на Запад. Гедройц был явно впечатлен их успехами и той весной ежемесячно отправлял группе по тысяче долларов, делая в своем дневнике записи вроде «5000 долларов для Буяка». Хотя по меркам ЦРУ это были гроши, для Польши это были огромные деньги, учитывая стоимость валюты на черном рынке, который в то время процветал в стране. Там за один доллар давали в четыре раза больше злотых, чем по официальному курсу. «Это была фантастическая, просто нереальная куча денег, – вспоминала Лучиво. – Такое количество денег позволяло нам работать в весьма комфортных условиях». Этих средств хватало на то, чтобы выплачивать зарплату за полный рабочий день примерно сорока сотрудникам. Хелена не знала точно, как Гедройц переправлял им деньги – прежде чем попасть в подполье, они проходили через целую цепочку посредников, но всегда доходили до адресата. Она, конечно же, слышала о его связях с ЦРУ – режим выдвигал такие обвинения еще с 1960-х. Сама она не питала симпатий к американским спецслужбам, которые, по ее мнению, творили «ужасные вещи», особенно в Чили. Но если они поддерживали материально «Культуру», то, опять же по ее мнению, «делали благое дело». Тот факт, что издатели получали деньги от ЦРУ (если это действительно было так), ее нисколько не смущал; не беспокоило это и остальных ее коллег, чье мнение она уважала. Однажды она призналась своему американскому другу-правозащитнику: «Наверное, мы получили деньги от ЦРУ», на что тот рассмеялся в ответ. «Они нам помогали», – добавила она. Гедройц также оказывал финансовую поддержку Мариану Калете. Тот был ключевой фигурой в контрабандных операциях с конца 1970-х годов, а теперь стал фактическим заместителем Хоецкого на этом поприще. Раз в месяц он приезжал в Париж, чтобы обсудить стратегию с Миреком и Гедройцем. Он закрыл свою оптическую практику в Мальмё и полностью посвятил себя поддержке подпольной деятельности, но пособия по безработице, которое он получал от шведского правительства, едва хватало на жизнь. «Господин редактор, дело до банального простое, – сказал он Гедройцу. – Мне нужны средства к существованию, иначе шведы заставят меня работать». До конца 1982 года Гедройц ежемесячно выплачивал ему тысячу долларов. Хотя Калета и сетовал, что это была слишком скромная сумма (такова была «самая низкая зарплата в стране… столько зарабатывала уборщица в больнице в Мальмё»), этих денег хватало – особенно с учетом некоторых махинаций с платежами. В случае с Хоецким Гедройц и его соратники действовали комплексно. Безусловно, книжная программа оставалась надежным источником финансирования, и вскоре после прибытия Мирека в Париж Редактор предложил ему выпускать ежемесячный журнал, который должен был финансироваться МЛЦ. Гедройц объяснил ему, что каждое поколение польских эмигрантов имело свой печатный орган, который служил объединяющим фактором для эмигрантского сообщества. Пришло время обзавестись своим журналом и «Солидарности». Поначалу Хоецкий колебался. Он с трудом представлял себе, как организовать новое издание на Западе, и к тому же не любил писать. По словам Гедройца, именно это делало его идеальным кандидатом для этой работы, поскольку он не будет эгоистично продвигать свои материалы, а отойдет в сторону и даст возможность высказаться другим». Сам Гедройц тоже не был писателем, и многие считали, что именно поэтому «Культура» добилась такого успеха. Хоецкий поступил так, как ему было сказано. В результате весной увидел свет ежемесячный новостной журнал «Контакт». Рудзкий согласился регулярно закупать несколько сотен его экземпляров в месяц. Хотя сам Хоецкий изначально рассматривал журнал как побочный продукт своей основной деятельности – руководства контрабандными операциями, «Контакт» быстро превратился в солидную организацию с собственным офисом и типографией, а впоследствии и с собственными аудио– и видеоотделами. Кроме того, журнал выполнял и другую важную функцию – создавал «дымовую завесу», отвлекая внимание от нелегальной деятельности. «Все сотрудники “Контакта” были на карандаше у спецслужб, – объяснял Хоецкий, – но люди, которые занимались контрабандой, были совершенно из другого круга». Для Хоецкого журнал «Контакт» и связанное с ним финансирование от ЦРУ стали одним из источников дохода. Но были и другие. В феврале Гедройц предложил создать «Фонд польских изданий и культуры», в котором Хоецкий должен был занять руководящую должность секретаря с окладом. На листке бумаги Гедройц набросал несколько имен. Председателем фонда значился нобелевский лауреат Чеслав Милош. Сразу после Милоша Гедройц вписал себя, а затем – Константина Еленского, постоянного сотрудника «Культуры», который много лет проработал в секретариате «Конгресса за свободу культуры» – давнего проекта ЦРУ. Там он помогал редактировать ежемесячный политический и культурный журнал на французском языке Preuves («Превью»), который распространяла организация Миндена. В досье польской разведки Еленский значился как «давний сотрудник ЦРУ и Радио Свободная Европа» [74] . Далее в списке Гедройца фигурировали и другие ветераны «Конгресса за свободу культуры» – художник Юзеф Чапский и писатель Густав Херлинг-Грудзинский. Но кто будет финансировать новый фонд? В марте в Париж приехал Фрэнсис Ксавье Саттон, долгое время руководивший «Фондом Форда». Он должен был встретиться с Еленским, который теперь координировал работу «Фонда поддержки независимой польской литературы и гуманитарных наук». Саттон внимательно выслушал план работы фонда, ознакомился с некоторыми книгами, которые предполагалось издать, и заявил, что его организация может начать финансирование уже в мае, что было на удивление быстро по меркам предоставления грантов. В последующие годы «Фонд Форда» будет выплачивать Хоецкому зарплату в размере около 28 тысяч долларов в год, а также выделять сотни тысяч на поддержку польских писателей и переводы и публикации произведений авторов, одобренных МЛЦ, в том числе Оруэлла, Михника, Милоша, Курта Воннегута, Солженицына и Милана Кундеры. Был ли в данном случае «Фонд Форда» лишь каналом для получения финансирования от ЦРУ? В прошлом он неоднократно играл эту роль. В 1950-х годах фонд настолько часто выступал посредником в финансировании, что его президент создал внутренний комитет для рассмотрения запросов из Лэнгли. По словам одного из наблюдателей, в то время фонд выглядел «продолжением функций правительства в сфере международной культурной пропаганды». Независимо от того, сохранялась ли эта тенденция в 1982 году или нет, Гедройц и комитет хорошо понимали, как это будет выглядеть в Польше. В одном из первых документов фонда подчеркивалось, что для любого автора, получившего грант, будет важным иметь возможность заявить о том, что он или она «ничего не знает о финансовой стороне дела». До середины 1980-х годов Хоецкий получал зарплату от этой организации. Впоследствии финансирование от ЦРУ поступало к нему через Международный союз работников почты, телеграфа и телефонной связи (PTTI). Генеральный секретарь союза Стефан Недзинский открыл для Хоецкого счет в швейцарском банке, расположенном недалеко от его офиса в районе Лийон в Женеве. Каждые три месяца Хоецкий приезжал в этот банк, чтобы снять 10 тысяч долларов в швейцарских франках. Ему не нужно было подписывать какие-либо документы или отчитываться о расходах – первый признак того, что это были «грязные деньги» [75] . Еще одним подтверждением его догадок стало то, что Недзинский спустя некоторое время сам рассказал ему, что средства поступали от ЦРУ. Однако первое регулярное финансирование, которое Хоецкий получил в Париже, поступило из «Фонда европейской интеллектуальной взаимопомощи» (FEIF) – еще одного источника, связанного с ЦРУ. Этот фонд был еще одним ответвлением «Конгресса за свободу культуры», в котором Еленский снова играл ключевую роль. В первые полгода пребывания Хоецкого в Париже FEIF предоставлял ему почтовый ящик в своем офисе на бульваре Бомарше и ежемесячную выплату в размере 3000 французских франков, то есть примерно 700 долларов. Как это часто бывало с финансированием ЦРУ, деньги поступали через нарочито запутанную сеть источников, призванную скрыть их истинное происхождение, и смешивались с законными пожертвованиями, обеспечивая получателю официальное прикрытие. Обеспечив финансовую поддержку и получив убедительное прикрытие в виде журнала «Контакт», новый «министр контрабанды» «Солидарности» приступил к выполнению своей тайной миссии по снабжению польского подполья. * * * Запросы о помощи поступали в Париж не только поездами, но и через систему конфиденциальной дипломатической почты, известную как «дипломатическая вализа» [76] , по обычной почте, а также, по мере открытия польских границ в последующие недели, через журналистов, туристов и работников транспорта. Как метко выразился Калета, в Париже полякам было «как медом намазано». Активисты стекались туда с рекомендательными письмами от видных деятелей подполья, и у каждого был свой список заявок и требований. Команда Хоецкого тратила большую часть своего времени на поиск нужных материалов. Список потребностей подпольщиков поражал своим разнообразием. Помимо огромного количества печатного оборудования, они заказывали краски для волос, поддельные водительские права, химические вещества для изготовления фальшивых удостоверений личности, аэрозольные баллончики для нанесения антикоммунистических граффити и фотоаппаратуру для фиксации актов репрессий. Одна из группировок боевиков в Гданьске даже запросила «небольшие взрывные устройства… для поджога, например, милицейских машин». Томаш Лабёндз из Парижского комитета, который свободно говорил по-французски и был одним из ближайших помощников Мирека, особенно мучился с поиском сменных печатных головок для печатных машинок IBM Selectric и наборных устройств. Эти головки были сделаны из легкого пластика и часто ломались, к тому же во Франции было непросто найти модель станка с польским алфавитом. Доставку печатных головок для машинок Лабёндз организовывал за две-три недели, а для наборных аппаратов – до месяца, поскольку они были еще большей редкостью. Контрабандисты могли переправлять деньги и небольшие посылки теми же путями, какими поступали запросы из Польши: через дипломатов, журналистов и поляков, которые решили вернуться домой, несмотря на репрессии. У Лабёндза были обширные связи среди французских журналистов из газеты Lib é ration и на радиостанции RTL. Когда его знакомые отправлялись в Польшу, он просил их захватить с собой посылки. Даже довольно крупные предметы, такие как подаренная Джорджем Соросом типографская машина для фотонабора стоимостью 10 тысяч долларов, легко помещались в багаже одного человека, отправлявшегося поездом. Однако не все поставки проходили гладко. Одной из организаций, которую снабжал Хоецкий при поддержке ЦРУ, было «Радио “Солидарность”» – подпольная радиостанция, созданная Збигневом Ромашевским и его женой Зофией, которые сумели избежать ареста в ночь введения военного положения. Хоецкий успешно отправил Ромашевским радиодетали, и 12 апреля они впервые вышли в эфир и сообщили: «Солидарность жива!» Когда их передатчик был конфискован, Хоецкий приобрел более мощный его аналог и отправил его с гражданином Бельгии по имени Роже Ноэль. Тот, решив передать оборудование лично, явился с передатчиком в большой сумке в варшавскую квартиру Ромашевских, где его уже поджидала Служба безопасности. Ситуация усугублялась тем, что в квартире находилась и Иоанна Щесна, которую пригласили отметить годовщину свадьбы Ромашевских. Присутствие ключевых фигур подполья в одном и том же месте в момент доставки с Запада важного оборудования грубо нарушало правила «техники безопасности». Збигневу удалось сбежать до того, как милиция поняла, с кем имеет дело, но все остальные были арестованы. Щесна вышла на свободу только в следующем году, а Ромашевские предстали перед судом и были приговорены к длительным срокам заключения. «Радио “Солидарность”» продолжало выходить в эфир, но уже с перебоями. Наиболее габаритные грузы, включая офсетные печатные машины и крупные партии книг от МЛЦ, приходилось доставлять на грузовиках. По счастливой для Хоецкого случайности, благотворительные организации и фонды помощи начали собирать средства для отправки гуманитарных грузов в Польшу еще до прихода к власти Ярузельского, а после введения военного положения их действия активизировались. Весной 1982 года из одной только Франции в Польшу было отправлено около полутора тысяч гуманитарных транспортов. Иногда благотворительный фонд сначала обращался к местной группе «Солидарности», чтобы узнать, что именно нужно отправить, а те уже сообщали об этом в Париж. Когда Хоецкий узнавал о том, что транспорт готов к отправке, он на своей машине отвозил посылки к месту выезда и передавал их местному активисту, который загружал их в грузовик – самому ему нельзя было попадаться на глаза полиции вместе с водителями. В восьми случаях из десяти перевозчики соглашались взять контрабандный груз, который прятали под кипами постельного белья, ящиками с продуктами и коробками с лекарствами. Поначалу из-за проблем с паспортом Хоецкий мог организовывать такие поставки только из Франции. Но вскоре он нашел маршрут через бельгийскую границу, где был неохраняемый переход, и расширил свою деятельность на всю территорию Бенилюкса. Со временем один из соратников добыл ему шведский паспорт – этот документ было легче всего подделать, поскольку в него просто вклеивалась фотография и ставилась круглая печать. Новый паспорт позволял Хоецкому свободно перемещаться по всей Европе. Единственным местом, куда он не мог поехать, была сама Швеция, поскольку он знал всего несколько слов на этом языке. Куда бы Мирек ни поехал, повсюду его преследовал страх столкнуться с пограничником, говорящим по-шведски. Самая сложная часть доставки материалов с гуманитарными грузовиками заключалась в организации их получения на польской стороне. Единственным рабочим вариантом было отправить местной группе открытку с зашифрованным сообщением, уведомляя, что груз уже в пути. Однако у Хоецкого не везде были надежные контакты, и часто это походило на стрельбу вслепую – он пытался поразить цели, которые находились за тысячу километров и которые не мог увидеть. Даже когда материалы доставлялись в целости и сохранности, он не мог отследить их дальнейшую судьбу и узнать, были ли они честно разделены между нужными группами или одна из фракций все присвоила себе? Нередко из-за этого между активистами вспыхивали ссоры, и жалобы доходили до Парижа. В лучшем случае Хоецкий получал подтверждение о доставке в виде послания, напечатанного в каком-нибудь подпольном издании, которое так или иначе доходило до него. Для этого он использовал псевдоним «Рафаэль». «Благодарим Рафаэля за подарок», – гласило сообщение. Эти скупые строки были единственным подтверждением того, что опасная миссия увенчалась успехом. Список покупок, который прислал в Париж Витек Лучиво, дает представление о том, как работала система заявок из подполья. Чтобы подтвердить свою личность, Витек ссылался на разговор с неким «С» (возможно, с самим Хоецким), в ходе которого обсуждались «нюансы работы таможенной системы в Польше», и передавал привет от «симпатичной брюнетки», которая гостила в доме Калеты в Мальмё перед возвращением в Польшу. Первым делом Витек хотел узнать рецепт изготовления чернил для простого ротационного дубликатора Rex-Rotary, который подпольщики часто использовали для тиражирования листовок и бюллетеней. Кроме того, ему требовались расходные материалы для больших офсетных машин, включая чистые печатные формы и пленку для фотомеханического переноса набранного текста на пластины. Далее в списке значилось оборудование для защищенной связи, в том числе радиоперехватчики для прослушивания милицейских разговоров. а) Трансивер (приемопередатчик) – фирмы ICOM с усилителем мощности и автоматической настройкой антенны. б) Радиостанции – производитель не важен – диапазон 432 МГц. в) УКВ-передатчики – диапазон 68–73 МГц – 10 каналов – мощность 40 Вт – фирмы YASU. г) Передатчики УКВ-диапазона 68–73 МГц, 10 каналов – мощность 5 Вт – фирмы YASU. д) Многоканальные прослушивающие устройства с кварцевой стабилизацией для диапазона 172–175 МГц и 420–450 МГц – производитель не важен. Витек настаивал на том, что ему нужны именно те модели, которые указаны в списке, потому что в предыдущей партии им прислали «нестандартные» устройства, от которых «больше проблем, чем пользы». Чтение таких подробных запросов повергало Хоецкого в уныние. Санкции, введенные США против стран Восточного блока, запрещали экспорт американских технологий, а это значило, что за отправку подобного оборудования его могли привлечь к ответственности. К тому же Витек не указал конкретный адрес доставки. Куда именно он должен был все это отправить? Как выиграть в безвыигрышной ситуации Если верить заявлениям тех, кто все это устроил, что война была развязана ради спасения экономики, то можно сказать, что сама операция прошла успешно, только пациент умер. Яцек Куронь. Мазовецкий еженедельник Мой приятель со склада как-то сказал после пары рюмок: «Знаешь, Кепка, сейчас вся Польша – от Балтики до Татр, от Буга до Одера – один большой концлагерь, а тюрьмы в ней – это карцеры, понял?» Марек Новаковский [77] . Хроника военного положения Самым важным в первом выпуске «Мазовецкого еженедельника» от 11 февраля 1982 года была не передовая статья. И даже не то, что издание вышло сразу со второго номера – в знак памяти о его покойном основателе Ежи Зеленском. Самым примечательным в еженедельнике был логотип, напечатанный на первой странице в верхней части двух левых колонок. На нем ярко-красными буквами было написано «СОЛИДАРНОСТЬ». На эмблеме запрещенного движения, придуманной еще в августе 1980 года, была изображена стилизованная толпа людей, шагающих под польским флагом в одном направлении. Такая символика резко контрастировала с агитацией коммунистов, которые всегда маршировали строем. И она несла в себе мощный посыл. Да, Польша снова превратилась в оруэлловское государство. Да, десять тысяч активистов «Солидарности» томятся в лагерях для интернированных. Да, агенты Службы безопасности вламываются в дома и увозят людей в ночи, а записанный на пленку голос объявляет «Внимание: ваш разговор прослушивается» всякий раз, когда кто-нибудь берет трубку. Но в стране всё еще остаются свободные люди, которые организованы настолько, что могут выпустить не подвластную цензуре честную газету с алым логотипом. Значит, надежда еще жива! Конечно, Витеку и его коллегам-типографам было бы куда проще сделать черно-белую шапку газеты, но они приложили немало усилий, чтобы добавить цвет – так они хотели показать властям, что их нельзя сломить. В полиграфическом мире это было равносильно озорству, типа высунуть язык или показать двумя пальцами знаменитый жест Черчилля «V» [78] . Красный логотип появился на первой полосе газеты рядом с цитатой Леха Валенсы: «”Солидарность” нельзя разделить или уничтожить», и в течение следующих шести лет, почти до самого конца холодной войны, он будет дразнить польское МВД и руководителей советского КГБ в Варшаве. Витек и печатники так хорошо справились со своей задачей, что некоторые читатели даже заподозрили, что «Мазовецкий еженедельник» – это «операция под ложным флагом», организованная спецслужбами, ведь это была их излюбленная тактика – одновременно внедряться в противоборствующие лагеря, чтобы контролировать политическое противостояние. На самом же деле этот первый выпуск – всего три тонких листа формата А4, скрепленных одной скрепкой, – стал результатом титанических усилий небольшой группы варшавских подпольщиков, численность которой не превышала трех десятков человек. Даже подготовка главного материала чуть не довела начинающих руководителей еженедельника до нервного срыва. Редакторы хотели разместить на первой полосе первого номера интервью с Буяком и Кулерским, чтобы еще раз подтвердить, что «Солидарность» жива. Для этого Эва Кулик организовала конспиративную квартиру в южном районе Варшавы, где политики могли бы встретиться с журналистом, и передала адрес охраннику Буяка, Томашу Хлебовскому. Обычно Хлебовский заранее проверял адреса и явки своего подопечного, чтобы удостовериться, что он не приведет его в ловушку, но в тот день у него не было на это времени. Когда они с Буяком приехали на указанную улицу, он не смог найти нужный дом, и им пришлось вернуться, чтобы свериться с картой. В результате они опоздали на полтора часа. Кулик была вне себя от возмущения. Когда Хлебовский наконец появился, она устроила ему такой разнос, что тот решил уволиться и вернуться к работе у Хелены Лучиво. Организовать встречу руководства с журналистом, при всей сложности, оказалось сущим пустяком по сравнению с выпуском номера. Витек определил приоритет: нужно обеспечить безопасность Хелены и редакторов. Для этого они разработали систему, основанную на принципе шлюзов: разные части сети должны быть изолированы друг от друга, чтобы одна ошибка не позволила Службе безопасности раскрыть всю операцию. Это означало, что каждый этап – от редактирования до распространения – должен был происходить в отдельном месте, а материалы между точками должны были доставлять курьеры. Это дополнительно усложняло процесс: квартиры-«шлюзы» меняли каждые две-три недели, и у каждой из них должен был быть запасной вариант на случай, если первую в последний момент придется бросить из-за проблем с милицией или хозяевами. Каждому «шлюзу» также требовалось еще по два тайника поблизости, которые использовались как почтовые ящики для передачи материалов. Вся эта система требовала целой армии курьеров, но зато никто не знал всей картины – кто чем занят и где именно это происходит. Производство начиналось с транспортировки печатной машины IBM Selectric из тайника в квартиру, отведенную для набора текста. Перевозка такого громоздкого оборудования в условиях запрета на использование частного транспорта требовала стальных нервов – часто приходилось везти тяжелый чемодан в общественном транспорте или такси прямо под носом у сотрудников госбезопасности. Когда машина наконец оказывалась в нужном месте и ее включали, выяснялось, что она издает ужасающий шум, который непременно услышат соседи. Решением проблемы стало сооружение палатки из одеял, внутри которой работал наборщик. После завершения набора готовые полосы перевозили в другую квартиру, где изготавливали алюминиевые пластины для офсетной печати. Для этого нужно было сфотографировать сверстанные полосы и превратить их в диапозитивы – что-то вроде больших фотослайдов. Каждый диапозитив накладывался на чистую металлическую пластину – матрицу, покрытую светочувствительной эмульсией. Затем диапозитив и матрицу подвергали воздействию ультрафиолетового света и проявляли, в результате чего изображение страницы вытравливалось на поверхности алюминиевой пластины. Для первого выпуска Витек сам проделал этот процесс в подвале, который принадлежал польскому телережиссеру Станиславу Барее. Готовые пластины отвезли в дом в тихом пригороде Радошч, где «три мушкетера» устроили свою тайную мастерскую. Гравированные алюминиевые пластины по очереди устанавливали в печатный станок, который сначала наносил краску на пластину, затем переносил ее на резиновый барабан, а уже оттуда – «в офсет» – на бумагу. Офсетные машины были самыми быстрыми и эффективными из всех печатных устройств, что были у подпольщиков: они могли выдавать тысячи оттисков в час. Однако они были очень шумными, поэтому печатники старались работать в подвалах уединенных частных домов на окраинах города. Отпечатанные листы собирали, скрепляли скрепками и доставляли в заранее подготовленные тайники, откуда распространители забирали свою часть тиража. Основными точками продажи стали промышленные предприятия и фабрики Польши. До организаторов доходила лишь малая часть выручки, но благодаря деньгам Гедройца, которые регулярно поступали из Парижа, это мало кого беспокоило. Главное, как считала Хелена, – не раздавать газету бесплатно, а продавать ее: так люди будут ценить издание выше, ведь за него пришлось заплатить. Витек и типография NOWa выпустили около десяти тысяч экземпляров стартового номера. Новое издание было сдержанным, рассудительным и хорошо знало свою аудиторию: это были сторонники «Солидарности», которым не нужно было доказывать правоту эмоциональными криками. При государственной монополии на бумагу каждый сантиметр полосы был на счету, поэтому редакторы ставили на первое место именно информацию, сокращая весь текст до предела и безжалостно удаляя стилистические излишества. В оппозиционных кругах даже ходил анекдот: «Что такое столб?» – «Это дерево, отредактированное “Мазовецким еженедельником”». Но даже в этих сухих лаконичных строках шрифтом без засечек сквозил холодный сдержанный гнев. Особенно он был заметен в передовой статье первого номера, где объяснялось, почему «Мазовецкий еженедельник» подхватил знамя борьбы из рук Ежи Зеленского: На похоронах не смогли присутствовать те из нас, кто оказался за решеткой или был вынужден скрываться. Собралось несколько сотен человек. Над гробом воцарилась гнетущая тишина. Ежи Зеленский, солдат Армии Крайовой, участник Варшавского восстания… в августе 1980 года он был на Гданьской судоверфи имени Ленина… Трагический уход нашего товарища прервал его дело. Подхватывая у Юрека эстафету, мы приступаем к изданию «Мазовии» со второго номера. Под этим траурным обращением было опубликовано интервью с Буяком и Кулерским, которые страстно выражали свою приверженность общему делу и излагали политическую стратегию достижения поставленных задач. Никто не мог точно сказать, сколько понадобится времени – может, месяцы, а может, и годы, – прежде чем удастся вынудить военную хунту пойти на уступки. Но, какой бы долгой ни была борьба, «Солидарность» стоила того, чтобы за нее бороться. Главным направлением стало давление на хунту с требованием восстановления деятельности «Солидарности». Для этого требовалось построить параллельную профсоюзную систему в подполье, «наладить основные связи, организовать поток информации, обеспечить выпуск нелегальных публикаций и установить обратную связь». К этой работе уже приступили Хелена Лучиво, Эва Кулик и их соратники. «Мазовецкий еженедельник» также публиковал новости, часто основанные на материалах региональных информационных бюллетеней, которые присылали со всей страны, или на сообщениях «Радио Свободная Европа» [79] . С радиостанцией у них сложились взаимовыгодные отношения – та транслировала в эфир все новости, которые публиковала газета. В первом номере рассказывалось о том, как 13 января, по окончании первого месяца со дня введения военного положения, рабочие по всей стране отмечали эту дату: остановкой работы, проведением католических месс в память об интернированных и погибших, возложением цветов. Редакция уделяла особое внимание рабочим протестам и публиковали призывы к участию в будущих акциях. Они продолжали скрупулезно фиксировать злодеяния режима и факты репрессий, как делали это раньше в «Информационном бюллетене “Солидарности”», публикуя имена арестованных активистов, чтобы общество о них не забывало. Они также старались установить связь с теми, кто находился в лагерях для интернированных. Эту задачу вплоть до своего ареста с заметным успехом выполняла Иоанна Щесна. Оказавшиеся в заключении деятели движения, такие как Яцек Куронь и Адам Михник, регулярно писали статьи для газеты. Даже спустя четыре десятилетия Михник не хотел раскрывать подробности того, как ему удавалось проносить свои статьи мимо тюремной охраны. Обычно посетители прятали клочки бумаги на теле или даже во рту, чтобы не попасться при досмотре. Хотя большую часть 1980-х годов Михник провел за решеткой, его статьи регулярно появлялись в подпольных изданиях по всей Польше, а также публиковались на Западе. В тюрьме у Михника было много времени для чтения. Когда ему нужна была какая-нибудь запрещенная книга, он просил своих соратников принести ее русскоязычное издание, обернутое в обложку менее подозрительного сочинения – большинство тюремных надзирателей этого языка не понимали, а Михник неплохо освоил русский язык, не без труда одолев первое издание «Архипелага ГУЛАГ» Солженицына, которое ему тайно доставили с Запада. Именно так он получил книгу русской диссидентки Надежды Мандельштам, замаскированную под «Хождение по мукам» – трилогию Алексея Толстого, удостоенную Сталинской премии. Михник даже не подозревал, что Минден как раз тогда активно продвигал Мандельштам – как позже поддержал и его самого, пообещав польскому эмигрантскому издательству выкупить «как можно больше экземпляров» сборника эссе польского диссидента. Публикуясь на страницах «Мазовецкого еженедельника», Михник, Куронь и другие интернированные сохраняли свой статус главных идеологов оппозиционного движения. Однако газета была гораздо больше, чем просто издание, – она была живым общественным движением, объединившим растерянных и разрозненных сторонников «Солидарности», уцелевших после репрессий военного положения. Куронь считал, что перед активистами нужно ставить конкретные задачи, которые они должны будут выполнять, иначе их оппозиционность сведется лишь к разговорам или политическим дискуссиям. «Мазовецкий еженедельник» как раз давал людям такую возможность. «Чтобы все шло своим чередом, нужны были тысячи людей, – вспоминала Хелена Лучиво. – Люди знакомились друг с другом, начинали контактировать, самоорганизовывались». Буяк даже считал, что варшавское подполье как структура сформировалось именно после создания газеты. «Это вовсе не означает, что с начала “войны” не существовало отдельных групп активистов, – пояснял он, – но пока у них не появилась сеть распространителей на заводах, они оставались просто разрозненными группами активистов». С началом издания «Мазовецкого еженедельника» у организации снова появилась практическая цель. Люди начали встречаться, платить профсоюзные взносы и запускать все новые подпольные издания. Благодаря высокому качеству журналистики и выдающемуся уровню полиграфии «Мазовецкий еженедельник» быстро стал ведущим подпольным изданием Польши, затмив более ранние информационные бюллетени, которые выходили быстрее, но были гораздо примитивнее. Витек предложил гениальную стратегию: наладить сотрудничество с несколькими типографиями в разных уголках страны. Благодаря этому печатное производство стало менее уязвимым для милицейских облав, а распространение газеты вышло за пределы одного региона. Издатели изготавливали матрицы для разных типов подпольных печатных устройств и рассылали их через свою тайную почтовую сеть. Эта система разрослась настолько, что к середине 1980-х годов газету печатали примерно в двадцати различных местах, где работало несколько сотен человек. При такой организации трудно было точно определить максимальный тираж, но иногда только для Варшавы выпускалось 24 тысячи экземпляров, а по самым высоким оценкам общенациональный тираж достигал 80 тысяч. Хотя эти цифры уступали аналогичным западным изданиям, каждый экземпляр передавали из рук в руки, и его могло прочесть намного больше читателей. Это обеспечивало изданию гораздо большее влияние, чем можно было бы предположить по его тиражу. В «Мазовецком еженедельнике» никто не работал ради денег. Многие сотрудники трудились на добровольных началах, но редакторы получали среднюю по стране зарплату – около 30 долларов в месяц. Больше всех зарабатывали печатники – квалифицированные специалисты, постоянно рисковавшие сильнее остальных. Также выплачивались деньги машинисткам и другим административным работникам, покрывались транспортные расходы, покупались бензин, бумага и другие полиграфические материалы, которые можно было достать в Польше. Главным источником финансирования издания на протяжении всего его существования оставался Запад. Даже в 1987 году в одном из сообщений, полученном Гедройцем, говорилось, что деньги, отправляемые им в Варшаву, – «основа нашего существования» Следуя примеру Хоецкого, редакторы фиксировали поступления средств с помощью инициалов или кодовых имен в специальной газетной колонке «подтверждения». Фраза «Спасибо Ежи за 1» означала, что из Парижа пришел от Гедройца перевод на сумму в тысячу долларов. Каждая партия «Мазовецкого еженедельника», прибывавшая в Париж, тщательно проверялась, чтобы убедиться, что деньги не пропали в пути. Чуть позже Хелена наняла бухгалтера, который составлял подробные отчеты о редакционных расходах, отчитываясь перед Гедройцем, на что были потрачены средства. Варшавское подполье приобрело настолько безупречную финансовую репутацию, что Гедройц начал отправлять через них средства и для других подпольных организаций. Случалось, что курьеры привозили сразу по 10 тысяч долларов. В колонке «подтверждений» газетный шифр, обозначавший поступление средств от третьих лиц, выглядел просто: слово «и», за которым следовала сумма. «Гедройц говорил нам, что мы – единственная организация, которая каждый год представляла полный отчет за все полученные деньги», – с гордостью вспоминала Щесна. * * * Никто не сомневался в том, что «Солидарность» проиграла первые сражения «войны». Операция Ярузельского по подавлению польского общества была проведена точно и жестко – позже ученые будут приводить ее в качестве хрестоматийного примера того, как авторитарный режим может усмирить непокорных граждан. В стране установился режим, больше похожий на оккупацию: был введен комендантский час, переписку начали цензурировать, всюду проводились массовые облавы, обыски и аресты, а суды стали работать как военные трибуналы. У варшавской либеральной оппозиции (и прежде всего у Хелены) особую тревогу вызывала возможность того, что радикалы попытаются начать отчаянное и обреченное на провал выступление против режима, которое спровоцирует еще одну кровавую бойню в стране, на долю которой и так уже выпало слишком много страданий. Именно поэтому она пришла в ужас, когда в феврале к ним в редакцию из тюрьмы в Бялоленке прислали статью Куроня под названием «Мысли о том, как выиграть в безвыигрышной ситуации». Большую часть жизни Куронь проповедовал принцип ненасилия. Теперь же он, похоже, полностью изменил свою позицию. «Мы находимся в состоянии войны, – писал он. – Насилие, угрозы и отчаянные призывы к спокойствию – это единственный язык, на котором власти разговаривают с обществом, и общество должно отвечать им тем же». По его мнению, единственным шансом для поляков могло стать «массовое, хорошо организованное сопротивление», которое сможет «ликвидировать» оккупационный режим путем всеобщего восстания. Необходимо сделать все, чтобы Советы осознали, что их вмешательство станет «последним актом СССР». «В настоящее время, – подводил итог Куронь, – я считаю наименьшим из зол подготовку к свержению оккупации путем коллективных действий». Эта статья вызвала ожесточенные споры среди руководства редакции «Мазовецкого еженедельника». Лучиво категорически заявила, что не может опубликовать статью ни при каких обстоятельствах. Щесна возразила, что не сможет работать в газете, которая отказывается публиковать статью Куроня, даже если тот ошибается. Конфликт достиг апогея, когда Щесна заявила, что увольняется из «Мазовецкого еженедельника» и идет сдаваться в милицию. Лучиво ей не поверила и согласилась лишь тогда, когда Щесна начала надевать пальто. В конце концов «Мазовецкий еженедельник» напечатал статью, но раскол в оппозиционных кругах только углубился. Радикалы, особенно в регионах, требовали более решительных действий против режима, чем те, которые предлагала газета. Чтобы охладить горячие головы, Лучиво предложила создать общенациональный координационный орган подполья, который будет руководить оппозицией в отсутствие Валенсы и определять стратегию для всей страны. Эту структуру решили назвать Временной координационной комиссией (ВКК) – она должна была представлять руководство профсоюза до тех пор, пока тот снова не сможет действовать легально. Той весной создание ВКК стало главным приоритетом для Лучиво. Эта задача требовала огромного риска и немалых усилий: нужно было собрать в Варшаве оппозиционных лидеров со всей Польши на секретное совещание, что было сопряжено с серьезными проблемами с безопасностью. Подготовка заняла несколько месяцев. В феврале лидерам основных региональных групп «Солидарности» отправили приглашения приехать в столицу на встречу. Каждому делегату нужно было найти конспиративную квартиру и связного, который одновременно был бы и телохранителем, и курьером, передававшим сообщения на съезд и обратно. Если бы хоть один осведомитель узнал о готовящемся собрании, все руководство оппозиции можно было арестовать одним махом. Совещание состоялось 22 апреля 1982 года. Помимо Буяка, Лучиво, Щесны и Кулик, на встрече присутствовали региональные лидеры «Солидарности»: Богдан Лис из Гданьска, Владислав Хардек из Кракова и Владислав Фрасынюк из Вроцлава. Михник, который находился в тюрьме, прислал для обсуждения свои письменные тезисы. Лидеры ВКК приняли два судьбоносных решения, которые повлияли на будущее «Солидарности» вообще и на деятельность Хоецкого в частности. Первое заключалось в том, что организация отказывалась от террористических методов или немедленной всеобщей забастовки в пользу стратегии «долгого марша», которую предлагал Михник. По его мнению, «любое столкновение закончится трагедией, потому что власть настроена решительно и не отступит, даже если придется пролить реки крови». Польше, по его словам, нужны не террор и конфронтация, а «масштабная подпольная деятельность, которая преобразует общество». Вторым решением стало предложение создать за рубежом бюро «Солидарности», которое бы координировало работу множества международных групп поддержки. Буяк и варшавские активисты выступили против этой идеи из соображений безопасности – они опасались, что в новую структуру быстро проникнут агенты Службы безопасности и КГБ. «Самым уязвимым местом всей нашей организации станет точка контакта с Западом», – объясняла свою позицию Кулик. Но Богдан Лис так страстно отстаивал идею создания нового бюро, что его поддержал Фрасынюк. В итоге предложение было принято. 8 мая Лис направил западным партнерам сообщение, в котором сообщал им о том, что новый координационный центр возглавит Ежи Милевский – оказавшийся за границей лидер гданьской «Солидарности». Летом того же года Милевский открыл в Брюсселе новое бюро профсоюза. Столица Бельгии была выбрана не случайно – там располагались штаб-квартира НАТО и крупные международные профсоюзные организации, которые могли оказать финансовую поддержку. Милевский должен был поддерживать постоянную связь с Временной координационной комиссией, ежемесячно отправляя в Польшу зашифрованные сообщения с отчетом о работе брюссельского офиса. Так центр зарубежной деятельности «Солидарности» переместился из Франции в Бельгию, куда была переведена большая часть финансовых средств и ресурсов парижского комитета. Одновременно с этим ВКК официально назначила Хоецкого ответственным за материально-техническую помощь подполью, утвердив его в должности, которую в шутку называли «министр контрабанды». Брюссельское бюро должно было стать связующим звеном между журналистами, желающими установить контакт с польскими активистами «Солидарности», а также обеспечивать информационное присутствие движения в западных СМИ. Его главным ресурсом стали финансовые средства, преимущественно из американских источников, которые Бюро переправляло в Польшу. Однако, как и предвидела Эва Кулик, Бюро быстро стало слишком заметной целью для разведывательных служб Восточного блока – масштабная легальная структура неизбежно должна была привлечь их внимание. Операция HELPFUL Польша – это не только те земли, по которым течет Висла. Журнал «Культура» В политике не приходится рассчитывать ни на что, кроме выбора между большим и меньшим злом, а бывают ситуации, которых не преодолеть, не уподобившись дьяволу или безумцу. Джордж Оруэлл. Писатели и Левиафан Билл Кейси был в курсе всех событий. Его внимание распространялось на самые отдаленные уголки планеты – от высокогорий Афганистана до джунглей Камбоджи, от песков Сахары до островов Новой Каледонии и тропических лесов Суринама. Ни один доклад о деятельности коммунистов, даже самый незначительный, не ускользал от внимания директора Центральной разведки, который немедленно требовал принять соответствующие меры. Со времен пресловутых перегибов 1950-х ЦРУ не вело операций на стольких фронтах одновременно. Стиль управления Кейси можно было охарактеризовать как «давить, давить и еще раз давить». По словам Роберта Гейтса, который в 1982 году был назначен заместителем директора разведки, Кейси был «вечно чем-то обеспокоен, постоянно летал инспектировать “свои” горячие точки, все время подгонял подчиненных, придирался, требовал. Его бесконечно раздражало Управление операций [ЦРУ], которое он считал слишком инертным, нерешительным и погрязшим в рутине». Парадоксально, но несмотря на то, что польский кризис, по признанию самого Гейтса, «поглощал колоссальное количество времени и ресурсов и имел потенциально огромное значение для будущего международных отношений», администрация не спешила разрабатывать масштабный план поддержки подпольного движения «Солидарности». Летом 1982 года ведущие советологи в Вашингтоне настаивали на расширении тайных операций ЦРУ в Польше и, в частности, на поддержке Гедройца. Однако их оппоненты утверждали, что активизация деятельности в Восточном блоке может дать обратный эффект и принесет больше вреда, чем пользы. В результате в первой половине 1982 года администрация Рейгана так и не выработала четкой стратегии действий. Ситуация вызывала разочарование у многих экспертов, включая Ричарда Пайпса, который в своей мартовской записке подчеркивал: «Мне кажется… совершенно необходимым… принять решение о нашей долгосрочной политике в отношении коммунистического лагеря». В начале года программа поставок польских книг забуксовала из-за ограничения выезда из страны и сокращения количества туристов, но к началу лета ситуация начала меняться. В июне Минден совершил поездку по Европе и встретился примерно с пятьюдесятью сотрудниками, издателями и распространителями. Хотя в этот раз среди них было немного поляков, по польскому направлению появились обнадеживающие новости. ЦРУ назначило нового руководителя книжного фонда «Полония» в Лондоне. Им стал Ян Ходаковский – молодой и обаятельный английский архитектор, который творчески подошел к работе, хотя Минден считал, что иногда он слишком много внимания уделял «необычным идеям» вроде контрабанды миниатюрных книжек и журналов в коробках от гигиенических тампонов Tampax или упаковках сахара Tate & Lyle. Его назначение также вызвало недовольство среди издателей-эмигрантов, чей бюджет Ходаковский хотел урезать. Они пригрозили обратиться с жалобами в фонд, к Бжезинскому или даже в прессу, если финансирование не будет восстановлено. Минден сообщил об этой проблеме сотруднику ЦРУ в Лондоне по имени «Дик Б.» (Dick B.), и тот помог уладить ситуацию. В Париже Минден узнал от двух своих основных польских партнеров – книжного магазина Librairie Polonaise и издательства-магазина Libella на острове Сен-Луи, – что поток визитеров с Востока начал восстанавливаться. Гедройц тоже был настроен позитивно и писал Рудзкому, что контакты с Польшей «восстанавливаются довольно быстро». К нему стекались гости из Польши, и он начал получать «много материалов» из страны, включая рассказы и стихи, часть из них он планировал опубликовать. В подполье уже печаталось огромное количество журналов, многие из которых присылали ему: уже к апрелю он получил около восьмидесяти изданий. «Смелость гуманистического сообщества поистине исключительна», – писал он. Гедройц продолжал активно издавать новые книги: сборник репортажей о событиях 1981 года, рассказывающий об истории «Солидарности», томик мемуаров Казимежа Брандыса и эссе Константина Еленского. Рудзкий договорился о том, что «Международный литературный центр» приобретет оптом книги Брандыса и Еленского для распространения в Польше. Кроме того, он отправил в Мезон-Лаффит несколько экземпляров двухтомной истории Польши британского историка Нормана Дэвиса «Божье игрище» (God's Playground), о которой просил Гедройц. Он также настаивал на том, чтобы Редактор увеличил количество миниатюрных изданий, выпускаемых Литературным институтом: они с коллегами заметили, что в условиях усилившихся политических репрессий туристы предпочитали брать именно такие книжки – размером примерно 8 на 11 сантиметров, – поскольку их легче было спрятать. Гедройц согласился, что это лучший способ доставки литературы в страну, и решил увеличить тираж миниатюрных выпусков «Культуры», а также переиздать в таком формате ряд книг из каталога Литературного института. К концу лета дискуссии в Вашингтоне относительно польской ситуации наконец-то начали приносить ощутимые результаты. Шестого августа Уильям Кларк, новый советник Рейгана по национальной безопасности, обратился к Кейси за советом о возможных шагах по «оказанию умеренной поддержки умеренным элементам “Солидарности”». По словам Кларка, суть идеи заключалась в том, «чтобы оказать давление на польские и советские власти с целью отмены военного положения, освобождения политических заключенных и восстановления общественного договора с польским народом». Кейси обсудил этот вопрос с другими высокопоставленными чиновниками, включая министра обороны Уайнбергера и Джорджа Шульца, который сменил Эла Хейга на посту госсекретаря. Первого сентября он попросил Кларка собрать совещание по поводу «расширения тайных операций в Польше». Хотя для любого расширения деятельности ЦРУ требовалось письменное одобрение президента, Кейси поддержал эту идею, особенно если ее можно было реализовать через посредников – так называемых «прокси» или «подставных лиц». Дискуссии достигли апогея в сентябре, когда к рабочей группе по национальной безопасности в Белом доме присоединился Пайпс. Он настаивал на том, что «Солидарность» необходимо сохранить любой ценой. По мнению Пайпса, это было не просто польское профсоюзное движение – это был вызов всей советской системе. По словам Пайпса, «ничего подобного в советском лагере не существовало»: впервые внутри Восточного блока появилась сила, способная поколебать основы коммунистической идеологии. Именно поэтому, утверждал он, Вашингтон не мог позволить «Солидарности» исчезнуть. Но последнее слово оставалось за президентом Рейганом. Ему потребовалось еще несколько недель, чтобы принять окончательное решение. Четвертого ноября он созвал заседание секретной подгруппы Совета национальной безопасности в знаменитой Ситуационной комнате Белого дома – обшитом деревянными панелями подземном бункере. Рейган занял место во главе стола, за которым расположились его главные советники по безопасности – Пайпс, Кейси, Кларк, Шульц и Хейг. После краткого обсуждения президент согласился подписать «Меморандум об уведомлении», санкционирующий новую тайную операцию ЦРУ в Польше, исходя из соображений национальной безопасности США. Эта операция имела четко очерченные рамки. Американцы должны были предоставить деньги и нелетальную помощь «Солидарности» и другим умеренным оппозиционным группам, чтобы те могли лучше организоваться и донести свои идеи до польского общества. Цель операции заключалась в том, чтобы оказать давление на режим, вынудив Ярузельского ослабить свою репрессивную политику. Новая операция получила кодовое название QRHELPFUL. Двухбуквенный префикс QR, известный как диграф, обозначал страну или географический регион проведения операции – для Польши обычно использовались диграфы QR или QT. Остальная часть кодового имени выбиралась произвольно, хотя в некоторых случаях она отражала специфику программы или особенности личности, с которой она была связана. Название HELPFUL («Помощь») отражало намерение ЦРУ оказывать помощь «Солидарности». По меркам эпохи Кейси QRHELPFUL была довольно скромной операцией ЦРУ. Никто, и в первую очередь сам директор ЦРУ, не ожидал, что она произведет такой впечатляющий эффект. * * * В последний день 1982 года Ярузельский официально приостановил военное положение и объявил амнистию, освободив из заключения тысячи интернированных. Однако на практике это мало что изменило для оппозиции – режим просто узаконил свои чрезвычайные полномочия и официально запретил деятельность профсоюза, который до этого момента находился лишь под временным запретом. «В конечном счете ситуация по-прежнему остается довольно мрачной», – констатировал Кейси в письме к Кларку от 10 января 1983 года, приложив к нему свежий аналитический доклад. Власти одержали «явную победу» над подпольной сетью «Солидарности», при этом никаких признаков смягчения репрессивных мер не наблюдалось. За решеткой продолжали томиться до четырех тысяч политических заключенных, и режим готовил судебный процесс против пяти ведущих активистов, включая Курона и Михника, которым предъявили обвинения в попытке насильственного свержения существующего строя. В личном комментарии Кейси добавил, что в Варшаве продолжается «оголтелая антиамериканская кампания», которая включает в себя «плакаты, высмеивающие президента Рейгана». Более обнадеживающей была новость о том, что первое финансирование операции QRHELPFUL было практически готово. Заместитель директора ЦРУ по оперативной работе Джон Стайн в том же месяце направил финансовому контролеру служебную записку с просьбой выделить миллион долларов из «Резервного фонда на случай непредвиденных обстоятельств» – своего рода запасного бюджета ЦРУ на черный день. Заместитель директора разведки Гейтс охарактеризовал оборудование, на закупку которого предназначались эти средства, как «типографские материалы, средства связи и другие принадлежности для ведения подпольной политической борьбы». Фактически это означало, что ЦРУ собиралось многократно увеличить поставки тех самых материалов, которые Хоецкий, его соратники и книжная программа с трудом, но настойчиво старались отправлять в Польшу. В общей сложности за первый год ЦРУ выделило на операцию QRHELPFUL почти два миллиона долларов. Стайн распределил эту помощь по статьям следующим образом: • 600 тысяч долларов на средства связи; • 300 тысяч долларов на типографские материалы; • 100 тысяч долларов на помощь семьям заключенных; • 500 тысяч долларов для членов «Солидарности» за пределами Польши; • 400 тысяч долларов на «пропагандистскую деятельность». QRHELPFUL была передана в ведение Отдела международной деятельности ЦРУ (IAD) – оперативного подразделения Управления тайных операций. Оно отвечало за подрывную деятельность, поставки оружия, подготовку повстанческих групп и развертывание пропагандистских кампаний. В 1983 году Кейси разделил его на два подразделения: военизированное Управление специальной деятельности и Управление политико-психологических операций. QRHELPFUL перешла под контроль последнего под руководством Ричарда Мальзана, который возглавлял группу по СССР и странам Восточной Европы. Мальзан идеально подходил для работы в сфере политико-психологических операций. Будучи уроженцем города Милуоки, он получил стипендию в Йельском университете [80] и мог бы добиться успеха в научной деятельности, если бы не разгромный отзыв британского историка Бэзила Лидделла Харта, который указал на многочисленные ошибки в его исследованиях. Это фиаско побудило Мальзана сделать выбор в пользу карьеры в ЦРУ. Он работал в Гааге, Сайгоне и Бонне, но, по признанию его знакомого, заграничная служба давалась ему тяжело – погружение в иностранный язык и чужую культуру «не было его стихией». Поэтому он вернулся в штаб-квартиру, где, опираясь на свой опыт работы в Западной Германии, стал признанным экспертом по «активным мероприятиям» КГБ – тайным операциям советской разведки по продвижению интересов Москвы, которые охватывали все: от шпионажа, дезинформации и пропаганды до саботажа и политических убийств. В начале 1983 года Мальзан начал формировать команду сотрудников для управления операцией QRHELPFUL. Важными центрами должны были стать Лондон и Бонн, но ключевым узлом оставался Париж, где уже давно действовал агент QRBERETTA. Здесь у Мальзана возникла проблема: среди его сотрудников не оказалось никого, кто бы владел нужным сочетанием французского, польского и английского языков, необходимых для этой работы. Поэтому он начал искать подходящего кандидата в других подразделениях, включая Службу иностранного радиовещания (FBIS – Foreign Broadcasting Information Service), базировавшуюся в Рестоне, штат Вирджиния. Это подразделение ЦРУ занималось мониторингом международных СМИ. Именно там он нашел Сесилию «Селию» Ларкин – возможно, единственного сотрудника ЦРУ, которому в детстве довелось стоять в почетном карауле у портрета Сталина после его смерти в 1953 году. Это, впрочем, было не по ее воле – тогда она училась в начальной школе. Ларкин родилась в маленьком городке в Мазовии. Она рано потеряла отца, а в 1960-х годах, когда ей исполнилось пятнадцать, вместе с матерью переехала в США. Они обосновались в Детройте, где Ларкин какое-то время работала репортером на местной польскоязычной радиостанции, прежде чем в 1980 году поступить на службу в ЦРУ. Ее направили в FBIS, где поручили мониторинг польских СМИ. В обычное время эта работа заключалась в вычитывании между строк унылых, строго контролируемых государством публикаций, но в эпоху польского «Карнавала» Ларкин стала свидетельницей небывалого подъема независимой прессы. Когда Сесилия познакомилась с Мальзаном, ей было чуть за тридцать. Умная и решительная, она обладала твердым характером и прекрасно говорила по-английски с легким польским акцентом. Мальзану хватило всего получаса, чтобы принять решение: именно такой человек нужен его команде. Поначалу группа Мальзана показалась ей разношерстной и эксцентричной компанией, где каждый персонаж словно сошел с киноэкрана. Тут был самоуверенный тип, мнивший себя новым «агентом 007», силач с монгольскими корнями и француженка, выступавшая в роли женщины-вамп. Однако в стенах штаб-квартиры Ларкин не задержалась. Отсутствие опыта оперативной деятельности не помешало ее продвижению: Мальзан отправил ее на ускоренные курсы подготовки, а вскоре после этого она уже работала в Париже. Здесь Ларкин стала незаменимым связующим звеном в операции QRHELPFUL, вербуя соотечественников и налаживая сотрудничество с польской диаспорой во Франции. В 1983 финансовом году ЦРУ потратило на операцию QRHELPFUL около полутора миллионов долларов – несколько меньше запрошенных двух миллионов, но тоже вполне приличную сумму. К лету оперативная группа Мальзана насчитывала примерно два десятка агентов, которые значились в документах ЦРУ под такими кодовыми обозначениями, как QRCARROTTOP и QTOCCUR. Вполне закономерным выглядело решение Мальзана обратиться к сотрудникам книжной программы – специалистам, накопившим за десятилетия бесценный опыт тайной переправки печатных материалов через «железный занавес» и установившим прочные контакты с соответствующим подразделением ЦРУ. Среди таких привлеченных к операции лиц оказалась Ванда Гавронская – представительница польско-итальянской католической общины, которая уже несколько лет координировала поставки изданий «Международного литературного центра» из Рима в Люблинский университет. В 1981 году Минден отмечал в своих аналитических заметках, что у Гавронской имеется «обширная сеть социальных и деловых контактов, включая людей, которые регулярно ездят в Польшу и Советский Союз и готовы провозить литературу». Сотрудники программы QRHELPFUL применяли простую, но эффективную тактику вербовки потенциальных курьеров. Они подходили к таким людям и задавали им прямолинейный вопрос: «Если мы дадим вам больше денег, вы сможете сделать больше?» И нередко получали короткий уверенный ответ: «Да, смогу». В феврале этого же года Рудзкий написал Ежи Гедройцу письмо, в котором предлагал обсудить предстоящую «акцию». Как нельзя кстати именно в этот момент Гедройц опубликовал в «Культуре» программную статью, которая фактически могла служить своеобразным манифестом для операции QRHELPFUL. Редактор отмечал, что в начале 1983 года польское оппозиционное движение оказалась в тяжелом положении: публичные проявления протеста практически сошли на нет, подпольные структуры «Солидарности» серьезно ослабли, а правящий режим совершенно не был заинтересован в поиске компромисса. Из этого следовал мрачный прогноз: не исключено, что власти Польши при поддержке Москвы могут попытаться найти «окончательное решение» польского вопроса. Это будет означать умиротворение непокорной страны «таким образом, чтобы она перестала быть источником головной боли для Кремля». По мнению журнала «Культура», в этих критических условиях единственным шансом для польского народа оставались эмигранты, которые должны были воспользоваться своей свободой действий и доступом к информации, чтобы создать полноценное «подпольное общество» на родине. В статье прямо говорилось: Разумеется, трудно ожидать, что вся многомиллионная польская нация перейдет на нелегальное положение. Однако… эти миллионы, продолжая жить и трудиться в рамках официальной системы, способны духовно оставаться верными той самой «подлинной Польше», живым символом которой на протяжении полутора лет была «Солидарность», оставившая неизгладимый след в национальном сознании. Концепция «подпольного общества» отнюдь не была чем-то принципиально новым. Именно таким образом «настоящая Польша» традиционно выживала под гнетом тоталитарных режимов – замыкаясь в себе и храня огонь независимости в уединенных уголках семейных очагов, городских гостиных и в умах самих поляков. Новизна заключалась в другом: главным являлся акцент на механизмах внешней поддержки этого общества. Эмигрантские круги на Западе, пополнившиеся новой волной беженцев из рядов «Солидарности», должны были выступать не только в качестве политических представителей и идейных вдохновителей подполья, но и как организаторы практической и моральной помощи: Подпольное движение без многоуровневой поддержки эмиграции – как материальной, так и концептуальной – не способно действовать по-настоящему эффективно. Только эта глубокая, негласная поддержка может обеспечить тот уровень защиты, который в правовых государствах политическим институтам гарантируют избиратели и независимая судебная система. Оказание «глубокой, негласной поддержки» оппозиции на деле было многолетней миссией Гедройца, которую он последовательно реализовывал начиная с 1950-х годов. Самой важной формой такой секретной деятельности, подчеркивала «Культура», являлось издание печатной продукции: Сегодня из всех форм негласной активности первостепенное значение имеет информирование общества, просветительская работа и стимулирование политического мышления. Для этих целей нам необходимы подпольные издания – газеты, журналы, аудиокассеты и книги. Редактор завершал статью торжественным обещанием и дальше продолжать поддерживать подпольную издательскую деятельность, поскольку борьба польского народа еще далека от завершения. Рудзкий отреагировал на статью в «Культуре» с нескрываемым энтузиазмом, отметив удивительное совпадение изложенных в ней идей с концептуальными разработками ЦРУ. В своем письме Гедройцу он выразил намерение трансформировать теоретические положения его статьи в конкретный план действий. В частности, он соглашался с мыслью о необходимости снабжать и финансировать подполье с Запада, а для этого следовало расширить «эмигрантскую платформу» за счет представителей нового поколения «Солидарности». Рудзкий поинтересовался у Гедройца, есть ли у него на примете конкретные кандидаты, и предложил свою помощь, недвусмысленно намекая на профессиональные возможности. «Решения в этой области в известной степени связаны с моей работой, – писал он. – Доставка книг и других материалов в страну, вероятно, станет одним из основных элементов всей операции». В заключение он отметил, что новая «акция» требует безотлагательного решения: «Если мы хотим получить реальный результат, нельзя терять ни минуты». Хотя документальных свидетельств о реакции Гедройца не сохранилось, но и он, и Рудзкий прекрасно знали, кто из молодого поколения эмигрантов «Солидарности» идеально подходил на эту роль. Этот человек имел разветвленную сеть контактов в польских кругах и опыт общения с высокопоставленными представителями американских спецслужб, включая Миндена и Кейси. Впоследствии он будет тесно сотрудничать с Селией Ларкин под кодовым обозначением QRGUIDE, а сотрудники ЦРУ оценят его вклад как «выдающийся». Звали этого человека Мирослав Хоецкий. * * * На начальном этапе операции Мальзан, Ларкин и другие офицеры ЦРУ, курировавшие операцию QRHELPFUL, с осторожностью относились к эмигрантским сетям. Они требовали полной отчетности о том, кто получает их миллионы и как эти деньги тратятся, особенно учитывая негативный опыт предыдущей работы в Польше. В 1950-х годах ЦРУ активно поставляло оружие и снабжало деньгами антикоммунистическую организацию «Свобода и Независимость» [81] польскими спецслужбами и НКВД. На этот раз ЦРУ хотело знать все подробности: как именно были отправлены деньги, кто их перевозил, как они распределялись и на какие цели их тратили получатели. Однако поляки категорически отказались предоставлять такую информацию. Они признавали, что деньги поступают от ЦРУ, но подчеркивали, что несут совершенно иные риски. В случае провала операции им грозили изнурительные допросы, тюремное заключение или даже смертная казнь. Кроме того, как восточноевропейцы, они прекрасно понимали, что шпионы и информаторы повсюду, поэтому принцип «меньше знаешь – крепче спишь» был для них вопросом выживания. «Это то, что каждый житель Восточной Европы знает на уровне инстинктов, – отмечал бывший главный историк ЦРУ Бенджамин Фишер [82] . – Здесь все предают всех. Американцы непростительно наивны в таких вопросах». Необычным в данном случае Фишеру показалось то, что ЦРУ согласилось с условиями польской стороны, заявив: «Мы просто поверим на слово, что эти люди используют деньги по назначению». Такой подход был характерен для давно функционировавшей книжной программы. «Некоторые из сотрудников книжной программы скрупулезно фиксировали, кому и куда отправлялись книги, – пояснял Фишер. – Но даже в этих случаях мы действовали на основе доверия, не направляя аудиторов для проверки. Это так не работало – система просто не предусматривала подобных механизмов контроля». Чтобы переправлять деньги оппозиции, скрывая при этом свою причастность к операции, ЦРУ использовало посредников, которых на профессиональном жаргоне называли «подставные лица» (cutouts) и «надежные парни» (stand up guys). Как объяснял Фишер, «надежным парнем» мог быть, например, мультимиллионер, владеющий сетью торговых центров в Новой Зеландии. Такому посреднику вручали набитый наличными коричневый конверт из плотной крафтовой бумаги, который он беспрепятственно переправлял дальше. Если кто-то интересовался происхождением денег, он отвечал, что это его собственные средства, которые он пожертвовал, и на этом след обрывался. В польской диаспоре было множество частных лиц и организаций, готовых играть эту роль. Такая система не только обеспечивала конфиденциальность источника финансирования, но и избавляла ЦРУ от неприятных объяснений в случае провала: «Мы всегда могли сказать, что не знали, чем они там занимаются», – признавался Фишер. Возможность правдоподобного отрицания причастности была ключевым моментом. Многие представители оппозиции знали или догадывались, что ЦРУ поддерживает «Солидарность», однако польская традиция конспирации гарантировала, что этого никто и никогда не признает, если что-то пойдет не так. Применяемая ЦРУ методика смешивания «теневых» и «легальных» финансовых потоков приводила к тому, что даже лидеры движения не всегда понимали происхождение средств. Даже если кто-то и догадывался об этом секрете спецслужб, прямых доказательств все равно не было. Коммунистические власти регулярно обвиняли эмигрантские круги в сотрудничестве с ЦРУ, но поскольку они кричали об этом постоянно, их заявления никто не воспринимал всерьез. * * * Весной 1983 года, спустя несколько недель после запуска операции QRHELPFUL, Гедройц позвонил Хоецкому и велел ему срочно приехать в Мезон-Лаффит. Объяснить по телефону причину вызова Гедройца не мог – их телефонные линии прослушивали, но по его интонации Мирек понял, что это не просьба, а приказ. Хоецкий сел в машину и направился через западные пригороды Парижа в Мезон-Лаффит. Свернув на тихую улочку у авеню де Пуасси, он оставил автомобиль и пошел пешком через сосновую рощу к старинной вилле, стены которой густо поросли плющом. Как всегда, в ответ на звонок в дверь внутри поднялся невообразимый шум – это заливался лаем злобный спаниель Гедройца. Недаром обитатели особняка повесили на входной двери табличку с надписью на латыни «Сave canem» – «берегись собаки». Хоецкий немного подождал в просторном холле, хранившем память о многих известных поляках. Стены украшали картины художника Юзефа Чапского, повсюду стояли многочисленные сувениры и безделушки из Польши. Среди них выделялась игрушечная овечка, которую однажды прислал неизвестный отправитель. Истинное предназначение подарка раскрылось только после того, как кто-то догадался вскрыть игрушке брюхо и обнаружил внутри спрятанную микропленку. Вскоре появился сам Гедройц и проводил гостя в свой небольшой кабинет, у входа в который висела еще одна табличка с латинской надписью «Cave hominem» – «берегись человека» – типичный образец фирменного юмора Редактора. Как обычно, первые пятнадцать минут Гедройц ругал все, что происходило в Польше, после чего перешел к делу. К немалому удивлению Хоецкого, Редактор принялся его отчитывать, как мальчишку. – Пан Мирек, – заявил Гедройц, – на вас поступает куча жалоб. Вы отправляете оборудование туда, где его никто не заказывал. В итоге оно попадает по адресу спустя недели, а то и месяцы. «Министр контрабанды» попытался оправдаться. Он зависел от маршрутов гуманитарных транспортов, которые не мог контролировать. Если какая-то благотворительная организация направляла груз в пункт А, в то время как оборудование предназначалось для пункта Б, то все, что он мог сделать, – это передать сообщение людям в пункте Б, чтобы они отправились в пункт А и забрали груз. Это, безусловно, увеличивало риск для подпольщиков, которым приходилось мотаться туда-сюда, но другого выхода не было. – У вас что, нет своего транспорта? – прямо поинтересовался Гедройц. Как выяснилось, у Мариана Калеты такой транспорт был. В первые месяцы после приезда Хоецкого в Париж контрабандисты уговорили Блюмштайна выделить пять тысяч долларов из средств комитета на покупку автомобиля. Калета нашел в Голландии подержанный цветочный фургон, оборудовал его потайным отделением, нанял шведского водителя Свена Ярна и начал переправлять контрабанду в Польшу через паромные переправы на Балтике под видом гуманитарных грузов. Схема работала как часы, и Хоецкий подумывал сделать то же самое, но все не доходили руки. Гедройц об этом не знал, потому что каждый контрабандист предпочитал держать свою операцию в секрете, как того требовали «правила техники безопасности» польской конспирации. – В таком случае мы купим вам грузовик, – безапелляционно заявил Гедройц. Они тут же обсудили цену. Хоецкий прикинул, что 60 тысяч французских франков должно хватить. Гедройц согласился с этой суммой и вернулся к обсуждению положения дел в Польше. Примечательно, что Миреку не пришлось подписывать никаких бумаг на получение этих денег: как правило, Гедройц производил выплаты «без оформления расписок» – верный признак того, что средства поступили от ЦРУ. Грузовик предназначался для перевозки тех же материалов, которые Хоецкий отправлял в Польшу уже больше года. Одна часть приобреталась в рамках книжной программы и операции QRHELPFUL, а вторая – за счет других, более публичных источников. Цель была прежней – скрыть тайную поддержку ЦРУ под многочисленными слоями открытой помощи. Впоследствии Хоецкий признавался, что и сам не всегда понимал, какие именно из его источников финансирования были связаны с ЦРУ. Среди контактов, которые ему дали в Вашингтоне, фигурировал Ирвинг Браун – международный представитель влиятельного профсоюзного объединения AFL-CIO, президент которого, Лейн Киркланд, активно поддерживал «Солидарность». Браун много лет работал «черным кассиром» ЦРУ, переправляя огромные суммы денег для тайных проектов в Европе. Кроме того, он был главным представителем ЦРУ в Международной конфедерации свободных профсоюзов (International Confederation of Free Trade Unions, IFCTU) – всемирной федерации труда со штаб-квартирой в Брюсселе. Как вспоминал потом один из бывших руководителей подразделения тайных операций, «я не припомню случая, чтобы у Ирвинга был хоть цент, который не принадлежал бы ЦРУ… Хотя он всегда утверждал, что деньги поступают от профсоюзов. Это было отличным прикрытием». Когда средства, собранные парижским комитетом за первые месяцы работы, начали иссякать, к финансированию подключились Браун и AFL-CIO. Хоецкий забирал деньги Брауна в офисе «Солидарности» на улице Каде и регулярно встречался с ним или его представителями в анонимных гостиничных номерах по всему Парижу, чтобы на словах отчитаться, куда пошли деньги. В группе всегда был человек, говорящий по-польски. «Были ли эти люди из ЦРУ? – задавался вопросом Хоецкий годы спустя. – Или из AFL-CIO? Я так толком и не понял». Ясно было одно: по мере увеличения финансирования министр контрабанды приобрел в Польше репутацию человека, имеющего при себе крупные суммы наличных и готового выдать их каждому, кто обращался к нему с правдоподобной историей. Как вспоминал Гжегож Богута: «У нас в польских подпольных кругах сложился образ Мирека как человека, который при встрече спрашивал: “Так, тебе нужны деньги? Пожалуйста, вот тебе деньги” – и доставал их прямо из карманов». Проблема с таким количеством «неучтенных» средств заключалась в том, что врагам Хоецкого – как польским агентам, так и конкурентам по оппозиции – было легко представить его растратчиком или мошенником. «Люди очень доверяли ему, и он этого заслуживал, – вспоминал Богута. – Но такое безалаберное отношение к деньгам было сродни самоубийству, потому что это давало людям повод говорить: “Я взял у него деньги, а он даже не заставил меня расписаться. Так как же он вообще помнит, что дал их мне?”» * * * Хоецкий вместе с Томашем Лабедзом занялись поиском подходящего авто для своей контрабанды. Они поручили найти подходящий грузовик Мацею Горскому – бывшему моряку, который жил в живописной деревушке Майбуа на окраине Шартра, в полутора часах езды к западу от Парижа. Ему выдали список требований: машина не должна весить больше 3,5 тонн, потому что для управления более тяжелыми транспортными средствами требовались специальные права. Идеальным вариантом был бы автомобиль с холодильным отсеком, который легко можно было переоборудовать в тайник для контрабанды. Горский нашел подержанный «Мерседес-L306» – это был популярный в те годы во Франции фургон с плоской передней частью. Обычно на таких фургонах развозили товары мелкие торговцы. Он отвез машину к родственнику, который держал автосервис, чтобы тот занялся ее переделкой под новые нужды. Хоецкий и Лабедз периодически наведывались, чтобы проверить, как идет работа. Устроить тайник оказалось довольно просто: холодильная часть грузового отсека представляла собой отгороженный короб у кабины водителя, так что им оставалось только прикрепить новую надежную крышку поверх этого короба. Когда работа была почти завершена, Хоецкий и Лабедз заметили одну небольшую проблему: если смотреть на фургон под определенным углом, то можно было увидеть, что грузовой отсек внутри короче, чем кажется снаружи – верный признак того, что внутри есть спрятанное пространство. Сначала они хотели уменьшить размер тайника, но потом решили этого не делать. Контрабандистам хотелось, чтобы отсек вмещал как минимум пять небольших офсетных дупликаторов марок Roneo-Vickers или A.B. Dick. Хоецкий и Калета предпочитали именно эти печатные станки: они весили всего 40–45 килограммов, что позволяло одному человеку при необходимости быстро их разгрузить, особенно если нужно было срочно избавиться от улик. В итоге они оставили тайник без изменений – решение, о котором впоследствии им пришлось пожалеть. Пока подготовка фургона шла полным ходом, начали подыскивать водителя. Требовался надежный и хладнокровный человек, и главное – не поляк, потому что поляку пришлось бы гораздо хуже, чем гражданину Западной Европы, если бы он в случае провала попал в восточноевропейскую тюрьму. В итоге они остановились на Жаки Шалло – левом стороннике «Солидарности» и активисте крупного французского профсоюза CFDT, который жаждал чего-то более захватывающего, чем перекладывать бумаги в налоговом управлении Версаля, где он работал. Шалло уже несколько раз бывал в Польше и полюбил эту страну: он ощущал, что именно там сейчас вершится история, и был горд оказаться среди людей, которые эту историю творят. В день введения военного положения он поспешил в Париж, чтобы поучаствовать в демонстрациях в поддержку «Солидарности», а спустя шесть недель к нему подошел человек по имени Кристоф Апт, похожий на загадочного шпиона по прозвищу «Профессор» из фильма Альфреда Хичкока «К северу через северо-запад». Апт поинтересовался у Шалло, не согласится ли он отвезти для польского подполья благотворительный груз с секретными материалами, на что Жаки ответил согласием. Вернувшись после успешной поездки, он сам предложил взять неоплачиваемый отпуск в налоговой, чтобы работать на Апта на постоянной основе. И вот, год спустя, поляки снова обратились к нему с предложением поработать на них. Хоецкий не стал встречаться с водителем лично, так как это могло привести агентов Службы безопасности прямо к нему. Вместо этого связь с Шалло поддерживал Апт. Поляки называли своего водителя «Жаки для особых поручений». Ему платили столько же, сколько и другим сотрудникам парижского комитета, работавшим на полную ставку, – минимальную французскую зарплату, составлявшую около 185 долларов в месяц. К началу августа 1983 года «мерседес» и его водитель были готовы к своему первому рейду в Восточный блок. Когда «Профессор» Апт дал Шалло отмашку, тот отправился в Мальбуе за автомобилем. Французские профсоюзы выделили Хоецкому место для хранения контрабанды в неприметном складском помещении в Жантийи, на юге Парижа. Именно там Шалло загрузил в фургон печатные станки, радиоприемники, краску, эмульсию, матрицы, фототехнику и прочее оборудование. Однако склад был слишком людным местом, чтобы демонстрировать секрет фургона, поэтому он поехал в более отдаленное место, чтобы переложить груз в тайник. Там его уже ждал Лабедз на своем маленьком «фиате», доверху загруженном книгами, изданными при поддержке ЦРУ Литературным институтом, издательствами «Анекс», «Полония» и другими организациями из сети МЛЦ. В каждый рейс Шалло брал около восьмисот книг. Груз всегда укладывали по одной и той же схеме: внизу шли офсетные станки – самые тяжелые, затем книги и электроника, а сверху размещался самый легкий материал – ткань для трафаретной печати. Чтобы не привлекать внимания, они регулярно меняли места, где упаковывали секретный груз, хотя эта предосторожность не всегда помогала. Однажды, когда они паковали груз в укромном уголке Версальского леса – лесного массива площадью в тысячу гектаров рядом с величественным дворцом Людовика XV, главной туристической достопримечательности Франции, – их внезапно окружили жандармы на патрульных машинах, арестовали и надели наручники. Лабедзу пришлось позвонить своему знакомому из французской разведки, чтобы их отпустили. «Они строго-настрого запретили нам когда-либо паковать машину в этом лесу, – вспоминал он позже. – Сказали, что мы сумасшедшие». Когда тайник заполняли доверху, его запечатывали огромным количеством заклепок, чтобы отпугнуть самого дотошного пограничника. Шалло спрятал заклепочный пистолет в кабине – он понадобится, чтобы снова закрыть отсек после разгрузки в Польше. После этого он колесил по округе, собирая гуманитарную помощь – медикаменты, одежду, детское питание – отовсюду, где Хоецкому удавалось ее раздобыть. Иногда это было сложнее, чем найти расходные материалы для печати. Несколько раз Мирек наведывался к молодому мэру Нейи-сюр-Сен – богатого пригорода на западе Парижа. Этот мэр, франко-венгр по имени Николя Саркози, который позже станет президентом Франции, договорился о передаче в дар нескольких старых больничных коек. Это идеально подходило Хоецкому, поскольку «старые кровати во Франции были все равно что новые в Польше». Он не стал рассказывать Саркози об их истинном назначении: эти койки должны были прикрывать секретный груз в фургоне. Сидя за чашкой кофе в центре Парижа, Апт проинструктировал Шалло о предстоящем маршруте. Первая партия отправлялась во Вроцлав, крупный город на западе Польши. «Профессор» дал ему имена и адреса местных подпольщиков, с которыми надо было связаться, – их Жаки должен был выучить наизусть. Он также рассказал ему легенду, придуманную Хоецким. Если его поймают, он должен будет признаться, что знал о том, что везет запрещенные материалы, но при этом утверждать, что не знает, кто их отправил и где находится пункт доставки. Эту информацию, по легенде, ему должен был сообщить другой француз, который летел в Польшу самолетом и должен был встретить его там: этому человеку якобы показали фото Жаки, чтобы он мог его узнать при встрече. Чтобы придать этой легенде правдоподобность, Хоецкий забронировал авиабилет на имя «Бернар Дебю» и подал в польское консульство в Париже заявление на визу на это же имя. Месье Дебю был вполне реален, но на рейс в Польшу он так и не явился. Шалло выехал из Парижа днем 3 августа, выбрав самый короткий путь до Вроцлава – через Восточную Германию. Но даже так путь составлял 1700 миль (около 2700 километров) в оба конца. Фургон был тяжелый и неповоротливый, а поскольку он ехал один, ему иногда приходилось делать остановки, чтобы отдохнуть. Восточная Германия, которая официально называлась Германская Демократическая Республика, считалась одной из самых строгих полицейских стран коммунистического блока. Путешествие на восток через внутреннюю немецкую границу, по словам писателя-путешественника Яна Морриса, напоминало «темный и гнетущий сон, населенный всеми чудовищами тоталитаризма – полутемный мир грязных обид, где с тобой могли сделать все что угодно… и никто бы никогда об этом не узнал, а за каждым твоим шагом следили бы зоркие глаза и механизмы». Шалло понял, что допустил ошибку, как только добрался до главного пограничного перехода Хельмштедт-Мариенборн. Этот участок «железного занавеса» был одной из самых тщательно охраняемых границ в мире. Пограничный рубеж шириной почти в 5 километров и длиной в 1378 километров состоял из колючей проволоки под напряжением, противотанковых рвов, минных полей, растяжек, мин-ловушек, двухслойных сетчатых ограждений и освещенной прожекторами «полосы смерти». Здесь также были сторожевые вышки, наблюдательные бункеры и вольеры для служебных собак. В Хельмштедт-Мариенборне тысяча восточногерманских таможенников и пограничников тщательно досматривали каждую машину и каждого пассажира, въезжающего в ГДР, не обращая внимания на длинные очереди, растянувшиеся на много миль в западном направлении. Когда Шалло наконец подъехал к контрольно-пропускному пункту, ему приказали полностью разгрузить фургон для проверки. В одиночку на это у него ушла почти вся ночь – холодная, как для августа, с проливным дождем и туманом. Все это время он слышал, как немецкие солдаты за его спиной насмехались над тем, какой «бардак» он устроил. Он поклялся себе больше никогда не ездить через этот переход – если ему когда-либо доведется попасть в тюрьму, он предпочел бы оказаться в тюремной камере в Польше, а не в этой «отвратительной» стране. Несмотря на свою грозную репутацию, пограничники так и не смогли обнаружить тайник, и Шалло благополучно пересек границу. Добравшись до Вроцлава, он первым делом доставил гуманитарную помощь в доминиканский монастырь (именно этот пункт был указан в официальных документах), а затем приступил к более рискованной части миссии – установлению контактов с подпольщиками. Его контактным лицом оказалась школьная учительница, хорошо говорящая по-французски. В соответствии с инструкцией Жаки произнес условную фразу: «Я от Филиппа». Женщина кивнула и повела его по запутанному маршруту через весь Вроцлав. Они постоянно пересаживались с трамваев на автобусы, то петляя, то возвращаясь обратно – проверяли, нет ли хвоста. Вся поездка проходила в атмосфере полной секретности и молчаливого недоверия. В конце концов она привела Шалло к одному из лидеров подполья, тот коротко назвал ему точку разгрузки – деревню в полусотне километров к югу от города. Договорились, что добираться туда они будут порознь, чтобы не привлекать внимания. Когда Жаки добрался до указанного адреса, то обнаружил церковь на окраине маленькой деревушки. Там они вскрыли тайник, выгрузили его содержимое и спрятали в здании – сюда будут приходить люди и понемногу забирать все, что привез Шалло. Перед отъездом ему вручили пачку нелегальных газет и документы. Он аккуратно уложил их в тайный отсек, снова запечатал его с помощью заклепочника и отправился в обратный путь. На этот раз он выбрал более длинный, но безопасный маршрут – через Балтийское море на пароме до Копенгагена. * * * Хоецкий никогда не встречался с Шалло лично, но в ту ночь, когда водитель пересекал границу Восточного блока, он не сомкнул глаз, ловя в эфире каждое слово польского государственного радио. Он знал, что если француза схватят, то первой об этом раструбит именно эта станция – победно, с насмешкой, в духе коммунистических новостей. Но время шло, а в эфире не звучало ни слова о задержании водителя-француза или фургона, набитого запрещенной литературой и печатным оборудованием. Постепенно напряжение стало спадать, а через некоторое время из Польши поступил телефонный звонок с условной фразой: «Тетушка приехала». После этого Шалло еще не раз возил грузы в Польшу. Он ездил через Копенгаген, доставляя оборудование и литературу в Варшаву, Гданьск и другие города по всей стране. По подсчетам Хоецкого, вместе с водителем Калеты Свеном Ярном, случайными польскими яхтсменами и непрерывным потоком гуманитарных грузов, в год они переправляли подполью не менее семидесяти офсетных станков, а вместе с ними – все необходимое: технические детали, наличные деньги, книги и журналы. Так они поддерживали деятельность ячеек «Солидарности» по всей стране, обеспечивая так называемый «второй тираж» запрещенных цензурой книг, которые, в свою очередь, не давали угаснуть самой идее свободной Польши. Хоецкий много работал, занимаясь своими секретными делами в основном по утрам, сидя в парижских кафе – «Дежазе», «Термометр» или «Кафе д'Итали». Там он со временем перенял у французских рабочих привычку пить Caf é Calva – кофе с добавкой яблочного бренди, который помогал взбодриться и настроиться на предстоящий день. Особенно он любил встречаться в кафе «Сара Бернар» неподалеку от станции метро Шатле – полякам было удобно добираться туда из аэропорта. Мирек выработал правило: встречаться с людьми из Польши сразу после их прилета, пока агенты Службы безопасности еще не успели взять их на карандаш. Среди из них были курьеры, которые доставляли информацию, написанную на физалене – синтетической подкладочной ткани, на которой можно было писать, а затем вшивать в одежду, так что даже при обыске полиция не находила ничего подозрительного. Время от времени сотрудники Службы безопасности давали ему понять, что знают, чем он занимается. Как-то раз он вернулся в свою крошечную мансарду и обнаружил, что кто-то вставил в его пишущую машинку лист бумаги, на котором было напечатано: «Остановись, иначе твои дети умрут». Это не произвело на него особого впечатления – подобные угрозы он не раз слышал во время допросов в Польше. Однако сам факт свидетельствовало о том, насколько уверенно чувствовала себя в Париже польская Служба безопасности. После утренних встреч Хоецкий отправлялся в офис, чтобы провести несколько часов на своей «легальной» работе – он редактировал статьи в журнале «Контакт». Иногда он выезжал в Мезон-Лаффит, чтобы повидаться с Гедройцем, или устраивал обед с важными американскими гостями вроде Миндена. Кроме того, Париж давал полякам возможность окунуться в насыщенную светскую жизнь. В первые месяцы жизни в Париже Мирек познакомился с Иолантой Кессер, журналисткой с ангельской улыбкой, и влюбился в нее. Она покинула Польшу в 1980 году, некоторое время проработала на «Радио Свободная Европа» [83] в Нью-Йорке, а потом перебралась во Францию. Иоланта слышала о Хоецком еще со времен работы в NOWa и считала его человеком необыкновенной храбрости. Познакомившись с ним поближе, она увидела в нем серьезного, привлекательного, хоть и слегка грубоватого человека – и вскоре переехала в его крошечную квартирку над офисом журнала «Контакт» на улице Сен-Мор. Здесь их идиллию нарушил польский музыкант, который явился из Канады и заявил, что он приехал для того, чтобы найти пана Хоецкого и помочь Польше, – и в итоге остался у них на полгода. Такова была тогдашняя жизнь: дело «Солидарности» и имя Хоецкого притягивали людей со всех концов света. По вечерам пара ходила на встречи с известными польскими писателями и деятелями культуры, которые выступали в Польском католическом центре возле Дома инвалидов или в Центре польских ветеранов войны. Польские певцы выступали в парижских театрах, а Яцек Качмарский, прозванный «бардом Солидарности», пару раз в неделю устраивал квартирники в доме их общих знакомых. Через три недели после первого триумфального возвращения Шалло, 27 августа 1983 года, Мирек и Иоланта обвенчались в церкви Сен-Жермен-де-Пре. Хоецкий теперь носил усы вместо прежней бородки, делавшей его похожим на библейского Иисуса. Его волосы слегка поредели, а лицо стало чуть более изможденным, но он отлично смотрелся в своем сером костюме с ковбойским галстуком и значком «Солидарности» на лацкане. Они выбрали эту церковь не случайно: здесь покоилось сердце одного из польских королей XVII века [84] , а венчал их священник – сторонник «Солидарности». На церемонию молодожены приехали на «фольксвагене» Хоецкого, который он купил взамен автомобиля, на котором Богута уехал в Польшу. На счастливой новобрачной были фата и белое кружевное платье в польском стиле. На свадьбу пришли сотни гостей – писатели, музыканты и поэты из всех трех волн польской эмиграции. Среди них были ветераны Второй мировой войны, «шестидесятники» и сверстники молодых – последнее поколение эмигрантов из «Солидарности». Торжество продолжилось в ресторане Closerie des Lilas (в переводе с французского «Хуторок в сирени») возле Люксембургского сада, где когда-то собирались французские импрессионисты и где однажды, сидя на террасе, Ф. Скотт Фицджеральд попросил Хемингуэя прочитать рукопись его нового романа «Великий Гэтсби». Они по-настоящему полюбили этот прекрасный город, где люди были приветливыми и доброжелательными, и чувствовали себя здесь на седьмом небе от счастья. «В этот момент все ощущали себя единым целым, – вспоминала Иола. – Это был невероятно счастливый день». А потом были танцы. «Черт! Это же подрывная пропаганда!» Ты упрямо продолжаешь молчать, но я обязательно заставлю тебя говорить. У меня полно времени – и оно работает на меня. Одиночество и тяготы заключения постепенно ослабляют твою волю к жизни. У меня отработана целая методика: когда надо, я умею быть вежливым, а когда надо – жестким; я знаю, когда нужно пожать руку, а когда стукнуть кулаком по столу. Мне хорошо известно, как ты чувствуешь себя после возвращения с допроса – об этом мне каждый день докладывает твой сосед по камере, который сотрудничает со Службой безопасности. Как вести себя на допросе. Маленький конспиратор (1983) Жизнь в подполье сочетала в себе острые ощущения, постоянное нервное напряжение и безмерную усталость. Но больше всего Хелену Лучиво угнетала вынужденная разлука с собственной дочерью. Она мечтала вырваться из этого замкнутого круга, и в начале 1982 года, когда Ярузельский объявил амнистию для политических заключенных и освободил тысячи интернированных, решила рискнуть и использовать этот шанс. Она перестала переезжать с места на место, сообщила нескольким людям, где ее можно найти, и стала ждать, когда к ней нагрянет милиция, – что вскоре и случилось. Предъявить ей было практически нечего – из-за своей сексистской предвзятости власти даже подумать не могли, что главным редактором влиятельного «Мазовецкого еженедельника» могла быть женщина. Спустя пару недель формальных допросов Хелену отпустили. Она вернулась в свою квартиру в Садыбе – крупном районе на юге Варшавы и начала новую жизнь, разрываясь между воспитанием дочери и работой в редакции. Четверг, пятницу и субботу она полностью посвящала Люции. В воскресенье вечером приходили друзья, чтобы присмотреть за девочкой, а сама она тихонько исчезала или, как она выражалась, «уходила в подполье». Сначала она отправлялась к друзьям на другой берег Вислы. Они садились в машину и ехали в заранее согласованное место, где должен был начаться маневр. Точное место и способ оторваться от хвоста менялись каждую неделю, но обычно они использовали проверенные подпольные методы вроде «французского связного» или «обходного моста». Когда они прибывали в условленное место, машина резко тормозила. Лучиво выскакивала и бежала как можно быстрее через такое препятствие, которое не способна была преодолеть милицейская машина – например, спускалась по лестнице, проскальзывала через узкие ворота или убегала по тропинке через жилой квартал. Избавившись от слежки, она садилась в другой автомобиль, который уже ждал ее с заведенным двигателем, готовый умчаться прочь. Убедившись, что от хвоста удалось избавиться, она приступала к своей обычной работе: встречалась с коллегами в том месте, где на тот момент располагался «Летучий офис», готовила очередной номер «Мазовецкого еженедельника» и уходила ночевать на конспиративную квартиру. В среду вечером, когда редакционная работа над номером была закончена, она возвращалась домой к Люции. Это была нелегкая жизнь, но все же гораздо лучше, чем раньше, и она могла продолжать работать над «Мазовецким еженедельником», тиражи и авторитет которого продолжали расти. Примерно в то же время, когда милиция вычислила Лучиво, вышел на свободу Гжегош Богута. Он провел почти целый год в лагере для интернированных, а затем у него развилось серьезное заболевание глаз, и его перевели в варшавскую больницу. Там ему разрешили принимать посетителей, и он начал встречаться со связными из NOWa. Врачи знали, кто он такой и чем занимается, и намеренно затягивали его лечение. Богута обнаружил, что издательство находится в плачевном состоянии: не было ни денег, ни программы публикаций, почти не осталось оборудования, и работали в нем лишь несколько активистов. Чтобы вернуть его к жизни, требовалось провести масштабную реорганизацию, найти финансирование и наладить снабжение. «У нас было несколько очень хороших печатников, – вспоминал Богута, – но им нужно было больше машин, материалов и укромных мест, где можно было бы печатать книги, больше машин, водителей и людей, занимающихся распространением продукции». После освобождения из лагеря и выписки из больницы Богута сразу же связался с Лучиво и Буяком. С этого момента они начали регулярно встречаться, координируя работу NOWa и «Мазовецкого еженедельника» – делились ресурсами, печатным оборудованием, а иногда и авторами, хотя организации продолжали сохранять свою самостоятельность. Богута также вошел в руководящий состав комитета «Клуб Б», занимавшегося распределением западных поставок. Свое название комитет получил по первым буквам фамилий трех его членов: Гжегожа Богуты, Конрада Белинского и Бориса Борусевича. Богута отправил Калете и Хоецкому сообщения с описанием ситуации и просьбой о помощи. Когда партия груза была готова, ему приходил ответ, написанный невидимыми чернилами на физалине или на почтовой открытке. В нем указывались дата, место и пароль, по которому должны были быть опознаны связные. Незадолго до прибытия груза Богута передавал эту информацию бывшему руководителю польских скаутов Владеку Кролю, известному под позывным «Вельвет». Свое прозвище Кроль получил из-за пристрастия к одежде из этой ткани. Ему досталась одна из самых рискованных ролей в подпольной цепочке контрабанды – организация приема и распределения грузов. * * * О том, что с Запада прибыла первая партия грузов, Кроль узнал от молодой женщины, которая пришла к нему на квартиру с инструкциями от «Клуба Б». Кроль не был знаком ни с этой курьершей, ни с самими Хоецким и Калетой, ни с их шведским водителем Свеном Ярном. Он и не должен был их знать, поскольку по правилам «техники безопасности» Богута все равно не стал бы раскрывать их имен. Он шел на риск, доверяя незнакомой женщине, как и она, доверяя ему. Женщина сказала, что они должны будут встретиться с водителем в гостинице «Форум» – 32-этажном здании молочно-коричневого цвета, которое варшавяне прозвали «шоколадкой». Отель «Форум» построили для выкачивания валюты из иностранных бизнесменов и туристов. Поговаривали, что его номера напичканы жучками, а в баре постоянно дежурят эсбеки и агенты КГБ, устраивающие иностранным гостям «медовые ловушки» [85] . Однако, даже несмотря на такую славу, «Форум» оставался одним из наименее подозрительных мест для проживания иностранца в Варшаве. Согласно инструкции, Вельвет и женщина должны были притвориться, что у них свидание, как бы случайно столкнуться с водителем в холле и завязать непринужденную беседу. Чтобы сделать это представление более правдоподобным, Кроль по дороге в отель купил букет цветов и театрально вручил его своей «спутнице». Они быстро вычислили светловолосого шведа и вступили с ним в контакт. Общение с Ярном осложнялось языковым барьером – водитель не говорил по-польски, но все поняли слово rondo, означающее круговую развязку. Этого хватило для того, чтобы наметить план дальнейших действий. Передача груза должна была состояться на следующий день на заброшенном товарном складе, за полуразрушенным старым железнодорожным вокзалом, который в основном обслуживал товарные составы. За ночь Вельвет собрал команду из десяти-двенадцати проверенных людей – друзей и бывших соратников по скаутскому движению – и расставил их на ключевых перекрестках вдоль маршрута. Раций у них не было, но они заранее договорились о системе сигналов, чтобы предупреждать друг друга, если выяснится, что за машиной следят. Утром полдюжины пар глаз следили за стареньким сине-белым фургоном «мерседес» Ярна, который медленно выехал с парковки «Форума» и влился в варшавский трафик. Маршрут лежал на север, затем на запад мимо громады Дворца культуры и науки и наконец на юг к повороту на улицу Колеёву – второстепенную дорогу, ведущую к задней части вокзала. Пока что никаких подозрительных машин замечено не было. Когда фургон подъехал к товарной станции, появился человек в берете и грубой рабочей куртке, какие носят рабочие по всей Польше. Ярн узнал Вельвета, который махнул ему рукой, направляя машину в зарезервированный бокс, заставленный ящиками и коробками. По другую сторону погрузочной платформы стоял желтый фургон для перевозки грузов, водителя которого приемная команда знала под именем Болек. Он сидел за рулем и курил сигарету с выражением смертельной скуки на лице, но на самом деле внимательно следил за территорией, чтобы не пропустить первых признаков милицейской облавы. Убедившись, что слежки нет, они открыли заднюю дверь «мерседеса». Грузовой отсек был пуст, но Ярн быстро вскрыл тайник за задней стенкой. Все было упаковано как обычно: внизу – печатные машины, наверху – хрупкие радиосканеры, а между ними – сотни книг. Были здесь и металлические пластины для разных моделей офсетных станков, и краски – все отличного качества, такое в Польше не достать. Пока «рабочие» переносили груз в фургон Болека, швед сидел в кабине, и Вельвет подумал, что он еще никогда не видел человека с таким мертвенно-бледным лицом. Ярну не нравилось, что разгрузка происходит прилюдно, но поляк считал, что лучшая маскировка – это действовать на виду у всех, выгружаясь там, где постоянно разгружаются грузовики. Разумеется, для этого требовались стальные нервы. Когда все содержимое тайника перегрузили в фургон, Вельвет уселся на сиденье рядом с Болеком, и машина тронулась. За ними следовал крошечный «фиат 126p» – популярный в Польше автомобиль, который в народе называли «Малыш» – с парой бдительных активистов на борту. Если бы Болека остановили, а Вельвета арестовали, эта «группа прикрытия» должна была немедленно предупредить Богуту, что что-то пошло не так. Остальные члены команды остались во дворе, получив четкую инструкцию: они должны были затеять шумную потасовку, если появится кто-то подозрительный. Такой отвлекающий маневр дал бы Вельвету и Болеку время скрыться. Тем временем Ярн на пустом грузовике отправился в обратный путь – на запад, к парому в Швецию. А груженый желтый фургон поехал в южную часть Варшавы. Его путь лежал к частному гаражу, принадлежавшему профессору Института экспериментальной биологии Габриэле Драбиковской. Она разрешила Вельвету пользоваться своим гаражом, когда ему это было нужно, и даже помогала делу, паркуя собственную машину так, чтобы перекрыть дорогу милицейским машинам, если те попытались бы нагрянуть во время разгрузки. В таком случае план был следующим: Кроль должен был убежать, а Болек остаться. Если бы водителя фургона арестовали, он мог бы сказать, что его просто наняли перевезти какие-то вещи случайные люди, которых он не знал, – что, собственно, было почти правдой. Болек и Вельвет перенесли груз в гараж, накрыли его брезентом, чтобы ничего не было видно через щель в воротах, заперли замок и ушли. С того момента, как Ярн выехал с парковки отеля «Форум», прошло не более двух часов, и самая опасная часть операции была завершена. Контрабанда должна была «отлежаться» пару недель, а Кроль время от времени проверял окрестности, чтобы убедиться, что поблизости нет ничего подозрительного. Наведывалась сюда и Драбиковская. Она служила для них своеобразной системой раннего предупреждения и очень рисковала. Женщина никогда не знала, что находится в гараже, потому что контрабандисты попросили ее туда не заглядывать. Тем временем «Клуб Б», члены которого имели представление о всей картине, решал, как распределить полученные материалы. Богута поддерживал связь с Вельветом через местный детский сад, куда он водил своих детей. Утром он оставлял сообщение или посылку, которую вечером забирал кто-нибудь другой. Через две недели после доставки груза Вельвет получил таким образом инструкцию о том, что и куда нужно доставить, и отправился в гараж на «Малыше» своей подруги. Несмотря на миниатюрные размеры, передние двери этих машинок открывались настолько широко, что на переднем сиденье помещалась стиральная машина, а офсетный станок был куда меньше. Он развез печатные машины и материалы по конспиративным квартирам в разных районах города. Несколько радиосканеров забрала Магда Богута, чтобы спрятать их у себя на работе. Напряжение и стресс, пережитые во время первой операции, выбили всех из колеи. Болеку хорошо заплатили, но он, по словам Вельвета, «не мог работать в течение следующих двух дней – у него сдали нервы, а мышцы болели оттого, что он таскал тяжелое оборудование». Все прекрасно понимали: малейшая ошибка – и их ждут годы тюрьмы. Строгость наказания зависела от того, с чем именно их могла поймать милиция. Самым опасным грузом были радиосканеры Kenwood размером с три старых телефонных аппарата. За контрабанду такого оборудования могли обвинить в государственной измене. Но они были поистине бесценны для подпольщиков, потому что с их помощью можно было слушать милицейские переговоры и узнавать, где стоят блокпосты. Вельвет-Кроль искренне восхищался такими иностранцами, как Ярн, которые добровольно рисковали собой, чтобы помочь польскому подполью. «Ему пришлось пройти через все этапы, он общался с самыми разными людьми, и для него это был колоссальный риск. Настоящий герой». Только спустя годы, когда были рассекречены архивы Службы безопасности, Кроль осознал, насколько тогда он был близок к провалу. Бдительный сосед заметил его в квартире, куда тот время от времени приходил, чтобы забрать материалы, и донес в милицию. Когда у информатора спросили, знает ли он имя этого человека, тот ответил: «Я слышал, как другие называли его Вельветом». Милиция даже успела сфотографировать его, но снимок был со спины, и арестовывать его так и не пришли. «Мы тогда были молодыми и глупыми, – вспоминал Кроль, – зато бегали куда быстрее, чем сейчас». * * * Хоецкий понимал – рано или поздно что-то пойдет не так. Нельзя вечно рисковать, не совершая ошибок, избегая предательства или простого невезения. Он уже почти смирился с этой мыслью, и в конце марта 1984 года его самые худшие опасения сбылись. Шалло опять ехал с грузом. К этому времени его поездки уже стали привычным делом, и все шло как обычно. Как обычно, он сел на ночной паром из Копенгагена и на рассвете 23 марта, всматриваясь в расплывчатые очертания берега, проступавшие сквозь моросящий дождь, внутренне настроился на встречу с Восточным блоком. В последнее время таможенники уделяли особое внимание грузовикам с гуманитарной помощью, и когда машины выстроились на причале в Свиноуйсьце, Шалло отправили в самый конец очереди. Молодые офицеры вроде бы были настроены вполне доброжелательно, пока он раздавал им доллары, кофе, шоколад и сигареты Marlboro – обычно это облегчало процедуру досмотра. Таможенники проверили его документы и велели выгрузить все из фургона. Среди габаритных вещей, которые на этот раз раздобыл Хоецкий, было старое стоматологическое кресло. Пока Жаки размышлял, как его вытащить, к нему подошел старший офицер и приказал прекратить разгрузку. Он принялся тщательно осматривать машину: обошел ее кругом, залез в грузовой отсек и принялся стучать кулаком по перегородке. Таможенник заметил, что внутри грузовик короче, чем снаружи, и поинтересовался у водителя, как он может это объяснить? Шалло сделал вид, что не понимает, о чем речь. Офицер ушел, а Шалло остался ждать в тревожной тишине, заметив, что дружелюбие таможенников мгновенно испарилось – теперь никто не хотел с ним разговаривать. Через несколько минут офицер вернулся с командой специалистов и потребовал открыть потайной отсек. Когда он снова прикинулся непонимающим иностранцем, они применили силу и проломили монтировкой одну из тонких стенок тайника. Офицер явно рассчитывал найти там контрабандные джинсы, виски или блоки американских сигарет. Но когда наружу посыпались книги и печатное оборудование, он в сердцах выругался: «Черт! Это же подрывная пропаганда!» Шалло тут же взяли под стражу, заставив стоять на пронизывающем польском холоде весь день. Времени подумать было предостаточно. Может, его кто-то выдал? Вряд ли, судя по тому, как долго они искали тайник. Хорошо, что они хоть не проверили его сумку. Сумка! И тут он вспомнил, что друзья в Копенгагене попросили его передать посылку, и он записал имя и адрес на клочке бумаги, который сейчас лежал в той самой сумке. Если милиция его найдет, то невинные люди могут пострадать. Нужно срочно избавиться от этой улики! Он сказал своим охранникам, что хочет в туалет, и те сопроводили его в грязную кабинку и остались ждать снаружи. Заперев дверь, он вытащил злополучную бумажку и бросил в заляпанный экскрементами унитаз. Бумажка упрямо отказывалась тонуть, сколько бы он ни дергал за слив. Оставался только один выход. Шалло выловил ее пальцами, разорвал на кусочки и проглотил. Он ощущал вкус туалетных отходов на языке, когда охранники повели его обратно. Довольно долго он не мог понять, почему его до сих пор не отвезли в тюрьму. Это стало ясно с наступлением сумерек, когда из Щецина прибыла телевизионная съемочная группа, чтобы снять репортаж с места происшествия. Его решили показать на польском телевидении в пропагандистском сюжете, где будут фигурировать Шалло, грузовик и ящики с «подрывной пропагандой». За журналистами следовали двое мужчин в характерных шляпах и черных кожаных пальто – агенты Службы безопасности. – Ну что, – с ухмылкой спросил один из них на плохом французском, – доволен? Хочешь стать телезвездой? – Не особо, – пожал плечами Шалло. – Предпочел бы обойтись без этого, но это не мне решать. – Надо же, а у тебя есть чувство юмора, – хохотнул эсбешник. Второй агент вел себя потише, но выглядел более опасным. У него было туповатое выражение лица, и он избегал встречаться с Шалло взглядом. В какой-то момент он даже порывался ударить француза, но напарник его остановил, сказав, что это плохая идея. Шалло усадили на заднее сиденье старенькой черной «Волги», и пока они ехали, в голове у него прокручивались сцены из шпионских фильмов. Он ведь сам искал приключений, мечтал вырваться из серой скуки налоговой инспекции, и вот он их получил. Но теперь его терзал страх: что его ждет впереди? Как с ним будут обращаться? Станут ли его бить? А что насчет допроса? Не сломается ли он? «Волга» резко затормозила у милицейского управления в Свиноуйсьце. У него отобрали часы, ремень и шнурки от ботинок, после чего приступили к допросу. Он снова притворился, что не понимает, о чем его спрашивают. – Не волнуйся, – сказал следователь, ведущий допрос, – мы знаем, как заставить тебя вспомнить все. Милиция присвоила делу Шалло кодовое название Traveller («Путешественник»). Подозреваемого допрашивали долго и тщательно, а к осмотру грузовика и его содержимого привлекли экспертов. По их подсчетам, стоимость одних только типографских материалов превышала восемь тысяч долларов по официальному курсу. Сотрудники государственной радиоинспекции [86] осмотрели найденные передатчики – оказалось, что это японские рации Kenwood TR–2500 VHF, стоившие почти двести долларов за штуку и запрещенные в Польской Народной Республике. Из восьмисот изданий, которые нашли в тайнике, только десять были признаны легальными. Остальные, по утверждению прокурора, содержали «ложные сведения, способные нанести серьезный ущерб интересам Польской Народной Республики», а некоторые из них «порочили… ПНР, ее государственный строй и ее высшие органы власти». Сборник статей социалиста-эмигранта Адама Цёлкоша под названием «Борьба за правду» был причислен к запрещенной литературе за то, что на его обложке была написана цитата: «Вся система больна, ее невозможно вылечить – ее нужно полностью уничтожить вместе с ее политической надстройкой». Были также работы с «явным антисоветским содержанием, способные нанести вред польско-советским отношениям». Среди них была «Борьба за мир» Стефана Киселевского, где автор называл марксистско-ленинско-сталинскую доктрину «социально и экономически устаревшей или просто ошибочной» и обвинял ее в том, что она «принесла немало бед не только миру, но и самой России». Не менее опасными сочли и парижский эмигрантский журнал «Литературные тетради», который финансировал Минден, а также брошюры «Права человека», «Польша», «Экономическая политика Польской Народной Республики» и многие другие. Экземпляров некоторых изданий было более сотни – это, по мнению прокурора, служило явным доказательством «намерения их дальнейшего распространения внутри страны». В общем, Шалло грозило тюремное заключение сроком на несколько лет. * * * В Париже Хоецкий почуял неладное еще до того, как он узнал о задержании Шалло. Он не мог уснуть, ворочался с боку на бок, пока Иоланта не спросила у него, что происходит. Она не знала, кто такой Шалло и чем он занимается, но, когда Мирек поделился с ней опасениями насчет того, что груз мог быть арестован, сразу поняла – это серьезно. Когда коммунисты принялись радостно вещать по радио о своем триумфе, он понял, что пора действовать. Нужно было срочно уведомить МИД Франции, найти адвоката и запустить кампанию в прессе, чтобы оказать давление на Польшу и добиться освобождения Шалло. Однако лично участвовать в этой кампании Хоецкий не мог – это только усугубило бы ситуацию. Было очевидно: чем громче во Франции будут кричать «Свободу Жаки!», тем сильнее будет дипломатическое давление на Варшаву. Было бы идеально, если бы кампанию возглавил гражданин Франции, но парижские контрабандисты даже в самых смелых мечтах не могли представить лучшего защитника для арестованного водителя, чем та публичная персона, которая сама вызвалась им помочь. Симона Синьоре была гранд-дамой французского кино с польско-еврейскими корнями. За пять десятилетий своей карьеры она снялась более чем в шестидесяти фильмах и получила множество наград, включая «Оскар» за роль в экранизации романа Джона Брейна «Комната наверху» (1959 год). Хотя в прошлом она симпатизировала коммунистам и даже была внесена в черный список Голливуда после визита в Москву в 1956 году, Симона и ее муж, актер Ив Монтан, с самого начала были убежденными сторонниками движения «Солидарность». Когда французская пресса сообщила об аресте Шалло, Синьоре через своего хорошего друга, президента профсоюза CFDT, вышла на Томаша Лабедза, который руководил кампанией за освобождение отважного водителя. Несмотря на то, что в 1984 году Синьоре серьезно болела раком поджелудочной железы, она вложила в борьбу за освобождение Шалло ту же смесь харизмы, внутренней силы и неукротимой энергии, что и в свои лучшие экранные роли. – Томаш, мой маленький Томаш, – прошептала она в телефонную трубку, когда впервые позвонила Лабедзу. – Ты должен приехать сюда. Приезжай ко мне домой. Мы поговорим, подготовим освобождение Жаки. Лабедз поспешил в нормандское поместье Синьоре и Монтана, чтобы обсудить дальнейший план действий. Он уже начал подыскивать хорошего юриста, но Синьоре свела его с Жоржем Кейманом – знаменитым парижским адвокатом, который позже стал министром юстиции Франции. Это было полностью в ее духе – обращаться за помощью к известным людям из своей записной книжки. «Нам нужна агитационная кампания в прессе, – сказала Синьоре. – Мы купим целую полосу газеты Le Monde, и там я вместе с несколькими друзьями буду требовать освобождения Шалло». Эти «несколько друзей» могли бы стать украшением специального выпуска журнала Paris Match, посвященного знаменитостям. Среди них были актер Жерар Депардьё, композитор Пьер Булез, режиссеры Патрис Шеро, Коста-Гаврас и Бертран Тавернье, философ Мишель Фуко, журналистка Франсуаза Жиру, врач Бернар Кушнер и писательница Франсуаза Саган. Синьоре отнеслась к делу с полной серьезностью. Она настояла на том, чтобы Лабедз ежедневно отчитывался о проделанной работе и раз в неделю приезжал в ее поместье в Нормандии для подробных рассказов о том, что и как делается и что запланировано. Кроме того, она каждый день звонила матери Жаки. Кампания была поставлена на широкую ногу: петиции, демонстрации и забастовки с требованием освободить Шалло превратили молодого французского налогового инспектора в настоящую знаменитость. Эта громкая кампания привела польское правительство в ярость. Оно направило официальный протест во французское Министерство иностранных дел на набережной Орсэ, между дворцом Бурбонов и эспланадой Дома инвалидов. Французские чиновники вызвали Лабедза на ковер и холодно напомнили ему о том, что, получив политическое убежище, он не имеет права вести политическую деятельность на территории страны. Так дело Шалло поставило под угрозу его право на проживание во Франции. «Ну и как теперь быть?» – подумал Лабедз. Томаш оказался между молотом и наковальней: с одной стороны он не мог отказать требованиям кинозвезд и профсоюзов, а с другой его пугали угрозы со стороны МИДа. Особенно требовательной была Синьоре – ее преданность делу была такова, что никакие доводы на нее не действовали. После встречи в министерстве он позвонил своей подруге, которая работала в администрации президента Миттерана в Елисейском дворце, и рассказал ей о своей проблеме. – Не волнуйся, – успокоила она. – Мы тебя прикроем. * * * В Польше Шалло блестяще справился со своей ролью. Он дал милиции постепенно раскрыть версию событий, придуманную Хоецким. По его словам, он предложил свои услуги какой-то польской организации во Франции, и с ним связался человек по имени Серж, который попросил его перегнать автомобиль в Польшу. Он признался, что знал о контрабандном грузе в машине, но при этом утверждал, что не видел тайника и понятия не имел, что в нем находится. К тому же Жаки крупно повезло: когда он загружал вещи в тайник, было холодно, и он надел перчатки, поэтому внутри не оказалось его отпечатков пальцев. Он объяснил, что 25 марта в 18:00 должен был встретиться на Главной рыночной площади в Кракове с неким Бернаром Дебю, которого раньше никогда не видел. Этот человек должен был автомобиль забрать и перегнать в конечный пункт назначения, о котором Жаки якобы было неизвестно. Служба безопасности вроде бы поверила этой истории, которую Шалло считал «простой, но гениальной». Он знал, что польские власти обязательно пробьют имя Дебю в польском консульстве в Париже, где Хоецкий заранее зарегистрировал визу на его имя, и это должно было подтвердить его версию. Несмотря на то, что Шалло удалось скрыть связи с подпольем, его положение оставалось крайне серьезным. Его поместили в следственный изолятор в Щецине, где вместе с другими арестантами заставили смотреть, как охранники в касках избивают дубинками молодого парня в наручниках. Еще он видел, как один из его сокамерников перерезал себе вены бритвой, забрызгав кровью все вокруг. Охранники выволокли несчастного из камеры, а Шалло приказали вытереть кровавые следы. 27 июня 1984 года водителю предъявили обвинение в контрабанде печатного оборудования и нелегальных изданий на сумму 100 тысяч злотых (10 тысяч долларов), а также в «действиях в составе преступной группы», которая якобы занималась изготовлением и распространением «печатных материалов, содержащих ложную информацию, способную нанести серьезный ущерб интересам Польской Народной Республики и порочащую высшие органы государственной власти». Суд признал его виновным и приговорил к двум годам лишения свободы. Но режим отчаянно нуждался в твердой валюте, и уже 3 июля за его освобождение была заплачена сумма в 10 тысяч долларов. Часть этих средств была собрана в ходе кампании в его поддержку, но Шалло считал, что остальное прислали из Америки: «Всем известно, что деятельность польской эмиграции финансировалась с той стороны Атлантики, но у меня нет точной информации об их источниках». На следующий день после освобождения он вылетел из Варшавы в Париж, где с ним побеседовала сотрудница французской разведки. В конце разговора она сообщила Шалло, что готовится пресс-конференция, но он предпочел уехать незаметно. Первым делом ему хотелось поговорить со своими «работодателями», чтобы согласовать с ними свою версию событий. За ним прислали машину, которая увезла его прочь и растворилась в ночном Париже. Когда Лабедз снова увиделся с Шалло, то поведал о роли Симоны Синьоре и сказал, чтобы тот как можно скорее ей позвонил, как она просила. Но Жаки, будучи заядлым киноманом, настолько робел перед знаменитостями, что все время откладывал звонок. Когда же он наконец набрался смелости, Синьоре строго отчитала его за то, что он не связался с ней сразу. Однако буря быстро улеглась, и она пригласила его вместе с его братьями и сестрами в Нормандию, чтобы тот в подробностях рассказал ей всю историю. Она была измождена болезнью и почти ничего не видела, пряча глаза за большими темными очками, но встретила его сердечным поцелуем, словно они были знакомы много лет. Ив Монтан сказал тост в честь гостей. «За ваше здоровье, – провозгласил он. – Еще один бокал вина, который не выпьет Ярузельский!» Этот «непокорный священник» Мои руки все в дырах, Выпадают из них Первые крошечные вишенки Этого года. Боюсь, не смогу Донести их до тебя, Мой маленький сын. Барбара Садовская. Как сладко быть ребенком Божьим К 1984 году, на третий год после введения генералом Ярузельским военного положения, политическая ситуация в Польше приобрела характер затяжного противостояния между властями и «Солидарностью». Генерал по-прежнему крепко держал власть в своих руках: любые уличные демонстрации подавлялись силами милицейского подразделения ЗОМО и армейскими частями. Демонстрантов жестко разгоняли, а зачинщиков бросали за решетку. Однако искоренить оппозицию так и не удалось – тысячи подпольных газет, книг и журналов продолжали распространяться и бережно храниться в тайниках обычных польских квартир. Экономика катилась в пропасть: инфляция и госдолг росли, а покупательная способность злотого стремительно падала. В результате жизнь в Польше напоминала танец Hokey-Cokey [87] : за репрессией следовала амнистия, а лидеров «Солидарности» то сажали, то выпускали из тюрем – в зависимости от текущей линии партии. В такие смутные времена поляки, следуя многовековой традиции, искали утешения в католической вере. Маркс называл религию «вздохом угнетенной твари, сердцем бессердечного мира, духом бездушных порядков, опиумом народа» и призвал к ее полному искоренению. Большевики, захватившие власть в России, последовательно воплощали в жизнь заветы Маркса. Они развернули беспрецедентную кампанию против православной церкви: конфисковывали ее собственность, оскверняли храмы, а духовенство и верующих подвергали массовым репрессиям, зачастую вместе с семьями. Помимо идеологической верности теориям Маркса, антирелигиозная кампания в Советской России преследовала вполне практическую цель – она была направлена на устранение конкурента и замену веры в Бога культом партийных вождей [88] . Однако польский сценарий развивался иначе. Здесь католицизм был настолько глубоко укоренен в обществе, что его невозможно было искоренить силовыми методами. В результате между христианами и коммунистами установилось шаткое перемирие: власти официально признавали право церкви на существование, одновременно тайно подрывая ее авторитет, а церковь формально соглашалась не участвовать в политической деятельности, хотя не всегда могла (и хотела) контролировать своих наиболее громогласных священников. Многие из них открыто поддерживали оппозицию, но самым бесстрашным был ксёндз Ежи Попелушко из костела Святого Станислава Костки в варшавском районе Жолибож. В 1984 году Попелушко было 37 лет. Худощавый, болезненный на вид, но неустрашимый, он снискал невероятную народную любовь благодаря своей искренней поддержке «Солидарности» и угнетенных польских рабочих. Шахтеры, металлурги, медсестры и даже врачи считали его своим духовным покровителем. Во время военного положения, в последнее воскресенье каждого месяца, он служил особую «Мессу за Отечество», которая пользовалась такой популярностью, что даже его просторный приходской костел не мог вместить всех желающих. Когда три тысячи человек занимали все скамьи, еще десять тысяч заполняли церковный двор и прилегающие улицы, где его низкий грудной голос транслировался через громкоговорители. Люди приезжали на автобусах из деревень и малых городов, чтобы услышать его лично. Агентов Службы безопасности и провокаторов отпугивала его добровольная охрана, состоявшая из крепких сталеваров, которых возглавлял человек-гора по прозвищу Крот. «Боже, что в веках бессчетных даровал Польше блеск могущества и славы, – пели прихожане традиционный гимн, слова которого церковь вынуждена была частично изменить, чтобы не раздражать коммунистов. – Верни нам, о Господи, Отчизну вольную». Попелушко хорошо понимал, что рискует. Служба безопасности следила за ним денно и нощно: устанавливала прослушку, регулярно присылала анонимные письма с угрозами убийства, ее агенты бросали в окна кирпичи и даже гранаты, а на его машину установили радиомаячки. Когда студенты подарили ему маленького черного щенка, священник с иронией назвал его Тайняк (польск. Tajniak, «секретный агент»), потому что тот ходил за ним по пятам, как настоящий сыщик. Весной 1983 года, когда милицейский патруль забил до смерти 18-летнего Гжегожа Пшемыка, сына поэтессы-диссидентки Барбары Садовской, Попелушко обмолвился: «Думаю, я следующий!» Но это не заставило его замолчать или изменить своим убеждениям. В августе 1984 года в своей проповеди по случаю годовщины основания «Солидарности» (такую речь невозможно было представить ни в одной другой стране социалистического лагеря) он открыто выступил против правящей партии и призвал к возвращению независимых профсоюзов. Попелушко обратился к собравшимся прихожанам со словами: Надежду нельзя убить. Сегодня мы видим и чувствуем это еще яснее, глядя на непоколебимую веру наших братьев, вернувшихся из заключения. Мы все отчетливее видим и осознаем, что идеалы 1980 года продолжают жить и приносить плоды… То, что живет в сердце, что неразрывно связано с человеческой природой, невозможно уничтожить никакими указами или постановлениями… Наш долг – требовать, чтобы чаяния народа наконец начали осуществляться. Такая откровенная поддержка оппозиции не на шутку раздражала польские власти. О его выступлениях писала подпольная пресса, сообщали западные СМИ, их транслировали «Радио Свободная Европа» [89] и польская службе «Би-би-си». Все это было настоящей головной болью для правящего режима и создавало напряженность в отношениях с Москвой. Священника нужно было остановить. 19 октября 1984 года Попелушко отправился в Быдгощ – промышленный город, расположенный примерно в двухстах километрах от Варшавы. Там он выступил на вечерней службе с проповедью на тему «Побеждай зло добром». Священника сопровождал его постоянный водитель и телохранитель – бывший десантник Вальдемар Хростовский. Когда они сели в «Фольксваген-Гольф» и выехали в сторону Варшавы, на улице уже стемнело. Поездка в столицу должна была занять около четырех часов. По свидетельству очевидца, который позже рассказал об увиденном «Мазовецкому еженедельнику», после их отъезда за ними немедленно последовала машина, у которой уже были включены фары и работал двигатель. Также сообщалось, что возле церкви видели человека в милицейской форме. Примерно в 22:00, когда Хростовский и Попелушко проезжали через лес возле деревни Гурск, их остановил человек в форме сотрудника дорожной милиции. Позже выяснилось, что этот человек и двое других, которые были с ним, были офицерами IV отдела Службы безопасности – подразделения, контролировавшего церкви. – Не проезжай мимо, – предупредил Попелушко водителя, – иначе нам не поздоровится. Хростовский подчинился требованию остановиться. Милиционеры велели ему выйти из машины, чтобы пройти тест на алкоголь, но, как только телохранитель открыл дверь, его схватили, надели наручники и заткнули рот кляпом, процедив сквозь зубы: «Это чтобы ты не рычал во время своей последней поездки». Его затолкали на переднее сиденье неприметного «фиата» без опознавательных знаков, а потом кто-то приставил к его шее холодное лезвие и прошипел: «Не поворачивайся – прирежу». Сидя в машине, Хростовский услышал позади себя звуки борьбы – это похитители схватили священника. «Господа, что вы делаете?» – успел удивленно воскликнуть застигнутый врасплох Попелушко. Затем он услышал, как открылся багажник «фиата», и почувствовал, как машина качнулась под тяжестью помещенного туда груза. Нападавшие сели в салон, водитель резко тронулся с места, и они направились куда-то на восток. Хростовский сумел сохранить присутствие духа и не растерялся. Несмотря на наручники и кляп, он через несколько километров умудрился открыть дверь и выскочил из машины прямо в ночь. В момент прыжка «фиат» ехал на скорости около 80 километров в час. Он сильно ударился о землю, несколько раз перевернулся, в результате чего наручники порвались, и это спасло ему жизнь. Похитители не остановились – их главная добыча была в багажнике. Попелушко отчаянно пытался выбраться, но полицейские услышали шум, остановились и избили его до потери сознания. Затем они связали священника особым способом: когда он пытался распрямить ноги, петля затягивалась вокруг шеи и душила его. К полуночи они добрались до плотины Влоцлавек – места, где воды Вислы сбрасываются в большое водохранилище длиной около 65 километров. Там убийцы остановились, привязали к ногам Попелушко мешок с камнями и бросили бесчувственное тело в мутную воду. Скорее всего, он был еще жив, когда шел ко дну. * * * Когда священник не вернулся в Варшаву, прихожане сразу же забили тревогу. К тому же всего неделю назад кто-то уже пытался его убить, бросив камень в лобовое стекло его машины. «Мазовецкий еженедельник» сразу обвинил коммунистов, отметив, что у них был мотив, да и почерк узнаваемый. В сентябре московская газета «Известия» – официальное издание КПСС – обрушилась на Попелушко с обвинениями в том, что он «превратил свою квартиру в склад запрещенной литературы». Газета писала: «Создается впечатление, что он читает с кафедры не проповеди, а написанные Буяком пропагандистские листовки, пропитанные ненавистью к социализму». Вскоре после этого рупор польского режима Ежи Урбан разразился грозной тирадой в адрес священника, заявив, что он якобы проводит «черные мессы», на которых алтарником служит Адам Михник, звонящий в алтарные колокола «своим хвостом». Он, конечно, не произнес знаменитую фразу английского короля Генриха II, послужившую сигналом к убийству архиепископа Томаса Бекета: «Неужели никто не избавит меня от этого непокорного священника?» – но смысл был приблизительно тот же. Когда стало известно о пропаже Попелушко, к костелу стали стекаться десятки тысяч людей, чтобы помолиться о его спасении и оставить подношения. Журналисты Хелены Лучиво собирали показания свидетелей, и все указывало на спецслужбы. Лех Валенса, освобожденный из-под домашнего ареста в ноябре 1982 года и с трудом поддерживавший хрупкое перемирие с режимом, предупредил о серьезных последствиях, если выяснится, что священнику причинили вред. «Если хоть один волос упадет с головы отца Ежи, кто-то заплатит за это сполна», – заявил он. Многие вспоминали данное Милошем определение беспощадной партийной машины, обвиняя в похищении «Красного огнедышащего дракона». На заводах начались забастовки и ночные шествия со свечами и требованиями призвать виновных к ответу. Дело Попелушко стремительно превращалось в самый серьезный кризис для режима Ярузельского со времен объявления военного положения. Нужно было что-то делать. Властям срочно нужен был козел отпущения. 27 октября, спустя восемь дней после убийства, по телевидению выступил министр внутренних дел генерал Кищак, который сообщил об аресте четырех офицеров, причастных к похищению священника. Через три дня после этого власти объявили, что водолазы нашли тело Попелушко в водохранилище. Известие о его гибели вызвало во всей стране новую волну общественного гнева. Услышав эту новость, собравшиеся в костеле Святого Станислава прихожане не смогли сдержать слез. Польские католики, воспитанные в традициях почитания мучеников и святых, начали новые молитвенные бдения. В Варшаве царила атмосфера скорби. По всему городу, от квартала к кварталу, тянулись вереницы свечей, зажженных у костела в Жолибоже. Люди прикалывали к одежде черные ленты и надевали траурные повязки. Попелушко похоронили на территории костела Святого Станислава в начале ноября – в солнечный, но холодный субботний день. Движение в городе остановилось: огромная пробка растянулась от центра Варшавы до самого Жолибожа – со священником пришли проститься почти полмиллиона человек. Люди выстроились в нескончаемую очередь, чтобы попасть в костел. Они забирались на деревья, устраивались на крышах и балконах, чтобы увидеть происходящее. Все это одновременно напоминало и религиозную церемонию канонизации, и масштабный политический митинг. Звучали националистические песни вроде «Отечество мое, не раз омытое кровью», люди поднимали пальцы, показывая знак «V» – символ победы. Почетный караул шахтеров в касках и траурной черной форме нес через толпу скромный деревянный гроб, за которым, склонив голову, шел Лех Валенса. Никто из представителей власти не решился появиться на церемонии в официальном статусе. Зато пришли лидеры оппозиции – Хелена Лучиво, Адам Михник и Яцек Куронь, а также несколько иностранных дипломатов, в том числе министр иностранных дел Великобритании Малкольм Рифкинд. Мероприятие освещали десятки зарубежных журналистов всех мастей. Хелена Лучиво, которая однажды присутствовала на проповеди Попелушко, охарактеризовала происходящее как «крайне печальное событие». «Он действительно был значимой фигурой, – отметила она, – он был нашим священником в полном смысле этого слова». «Мазовецкий еженедельник» опубликовал на первой полосе проникновенный репортаж с церемонии прощания. Журналисты писали, что делегации прибыли изо всех уголков Польши. С раннего утра люди несли в Жолибож венки и транспаранты с символикой «Солидарности». На них было написано: «Веди с любовью к независимости. “Солидарность” Белосток»; «Господи, сломай меч, который рассекает страну. “Солидарность” Стараховице»; «Нам вырвали сердце, но души мы не отдадим. “Солидарность” Полколор». Примас [90] Польши кардинал Глемп, не отличавшийся активной поддержкой оппозиции, в своей речи призвал к политическому многообразию и сказал: «Мы верим, что… в нашей стране больше никто не решится убить другого человека только за то, что ему не нравится учение, которое тот проповедует». Другой священник попросил молиться за «Солидарность», которая, по его словам, «выросла в народе, как крепкое дерево, черпая живительные соки из наших сердец и молитв». Когда собравшимся объявили, что будет выступать Валенса, толпа разразилась бурными аплодисментами. Его приветствовали жестами «V» и ритмичным скандированием: «Со-ли-дар-ность!» Валенса был краток. Он отметил, что отец Ежи стал жертвой того самого насилия и ненависти, которым всегда противостоял, и назвал его «добрым и смелым человеком, великим священником, пастырем и борцом за народное дело». Свою речь он закончил словами: «Покойся с миром! “Солидарность” жива, потому что ты отдал за нее свою жизнь». Даже в два часа ночи очередь скорбящих, желавших преклонить колени и помолиться у могилы Попелушко, растянулась на полкилометра. * * * Кто отдал приказ об убийстве? Режим Ярузельского? Может, это было решение КГБ? Или же группа радикально настроенных силовиков решила самостоятельно устранить одного из самых опасных критиков партии? Эти вопросы будут волновать умы польских политиков еще много лет. Главной помехой для Службы безопасности был Хростовский. Убийцы оставили в живых свидетеля, который мог подтвердить насильственный характер похищения Попелушко и опознать преступников, один из которых был в милицейской форме. Власти не могли просто списать смерть священника на очередное «необъяснимое самоубийство», «несчастный случай» или убийство «неустановленными лицами» – такие стандартные методы давно использовались в борьбе против оппозиционеров. Была ли власть на самом деле причастна, или нет, но она выстроила свою стратегию защиты так, чтобы выставить себя жертвой. В официальной версии убийство было названо провокацией – попыткой радикальных группировок внутри самой Службы безопасности дестабилизировать работу правительства. Пока общественность гадала, не грядет ли новый переворот (опять-таки при поддержке Москвы), режим объявил о том, что обвиняемые предстанут перед судом на открытом процессе, на который будут допущены международные СМИ. Это решение не имело аналогов в новейшей истории Польши. С начала холодной войны Служба безопасности была причастна к десяткам политических убийств, но публичные процессы по делу исполнителей не проводились с середины 1950-х годов, когда были осуждены нескольких одиозных душегубов сталинского периода. Ярузельский, несомненно, согласовал такой шаг с советским руководством. Вероятный расчет заключался в том, что государственные обвинители при этом получат карт-бланш на дискредитацию католической церкви и священников, поддерживавших «Солидарность», в то время как убийцы будут принесены в жертву, чтобы успокоить недовольство общества. Однако непредвиденным последствием этого судебного процесса стало то, что поляки впервые получили детальное представление о механизмах работы Службы безопасности. Судебный процесс начался 27 декабря и растянулся на полтора месяца. Он проходил в старинном живописном городе Торунь на севере Польши – место специально выбрали подальше от Варшавы. На скамье подсудимых оказалось четверо обвиняемых: трое офицеров Службы безопасности, непосредственно участвовавших в похищении и убийстве, и полковник Адам Петрушка – начальник курировавшего церковь IV отдела СБ, который обвинялся в организации преступления. Первые показания дал младший по званию участник группы обвиняемых – лейтенант Лешек Пекала. Этот человек, круглый сирота, выросший в государственном детском доме, производил гнетущее впечатление: осунулся и боялся поднять глаза. Именно Пекала сломался на допросе и раскрыл суду детали совершенного преступления, а также рассказал о других, ранее планировавшихся вариантах устранения священника – например, сбросить его с моста или инсценировать ДТП, в котором тот сгорел бы заживо. Описывая ночь убийства, лейтенант поведал суду, как Попелушко, выбравшись из багажника «фиата», молил их о пощаде: «Сжальтесь, пощадите! Люди добрые, не убивайте», после чего они его избили до бессознательного состояния. Однако настоящей сенсацией процесса стали показания капитана Гжегожа Пиотровского. Статный, хорошо одетый, с вызывающей самоуверенностью в манерах, он шокировал публику откровениями о роскошной жизни работников госбезопасности в нищей стране, где большинство людей едва сводили концы с концами. Пиотровский отдыхал в элитных ведомственных санаториях МВД, имел красавицу жену, содержал нескольких любовниц и разъезжал на иномарке. На суде он хвастался, что у сотрудников СБ были специальные пропуска, позволявшие им беспрепятственно проникать куда угодно. Они воровали госномера для маскировки служебных авто, а после успешных операций кутили в самых лучших ресторанах за казенный счет. Что касается убийства, то капитан признался, что устранение Попелушко было их «приоритетной задачей» на протяжении почти двух лет, а его начальник Петрушка прямо инструктировал: «Нужно так встряхнуть этого ксёндза, чтобы у него случился сердечный приступ. Мы должны сделать ему последнее предупреждение». В какой-то момент капитан едва не сорвал весь спектакль – принести в жертву нескольких исполнителей, чтобы спасти режим. Он заявил суду, что получил заверения в том, что приказ на устранение священника исходил «с самого верха». Правда, на одном из последующих заседаний он отказался от своих слов, сославшись на то, что не имеет прямых доказательств. Все четверо подсудимых были признаны виновными. Суд назначил им наказание в виде лишения свободы сроком от четырнадцати до двадцати пяти лет. Друзья Пиотровского из милиции устроили в его честь пьянку, во время которой стреляли в потолок из табельного оружия, демонстрируя свою поддержку и пренебрежение к последствиям. Через два года после окончания судебного процесса всем осужденным вдвое сократили сроки заключения. Как отмечала Хелена Лучиво, это дело показало, что в Службе безопасности существуют неконтролируемые и крайне опасные элементы. «Эти убийцы были настоящими монстрами, – пояснила она. – Они считали, что им все дозволено, потому что их никто не контролировал. Начав, они уже не могли остановиться». Но было и другое важное последствие этого убийства – оно предоставило ЦРУ идеальную пропагандистскую возможность. Смерть Попелушко стала мощным козырем в информационной войне Запада против соцлагеря, наглядно продемонстрировав миру «звериную жестокость» польских властей. Американские спецслужбы получили в свое распоряжение готовый символ мученичества, который можно было использовать для дискредитации коммунистического строя. Сеть Если я забуду тебя, моя возлюбленная Отчизна, Пусть отсохнет десница моя, Пусть прилипнет язык мой к гортани моей. Ежи Попелушко. Патриотические проповеди [91] На нашей планете существуют бедствия и жертвы, и… надо по возможности стараться не встать на сторону бедствия. Альбер Камю. Чума Арест грузовика Шалло с партией печатных машин Roneo-Vickers стал ощутимой неудачей для операции Хоецкого по распространению нелегальной литературы. Однако в масштабах всей деятельности эта потеря оказалась незначительной, и работа быстро возобновилась. Приток нового финансирования от ЦРУ для Миндена в сочетании с миллионами, поступавшими через QRHELPFUL, означал средства для налаживания новых маршрутов контрабанды, которые добавились к уже существующей обширной сети, которой руководил Хоецкий. К середине 1980-х годов у него были надежные партнеры по всей Западной Европе – от Стокгольма до Турина. Каждый из них использовал собственные проверенные методы доставки нелегальных материалов своим доверенным лицам в Польше. Новейшую и наиболее засекреченную «крысиную тропу» [92] в начале 1985 года курировал Казимеж Кравчик – тридцатилетний активист КОР, который в свое время эмигрировал в Норвегию и организовал доставку грузов в Польшу через паромы Балтийского моря. Впервые Минден задействовал Кравчика в июне 1984 года, упомянув его в донесении в штаб-квартиру ЦРУ в Лэнгли как «наш сверхсекретный проект Осло – Краков». Три месяца спустя Гедройц написал Рудзкому письмо, в котором сообщал подробности о «новых путях в страну, которые стали доступны», в том числе о маршруте из Осло. Ян Ходаковский из книжного фонда «Полония» приобрел для Кравчика специальный грузовик, что позволило «раз в месяц отправлять большой транспорт в 12 разных пунктов». Расходы на перевозки, включая оплату водителя, покрывали Гедройц, Ходаковский и Хоецкий – все они были связаны ЦРУ. Гедройц также договорился ежемесячно отправлять в Осло по двести экземпляров своих миниатюрных изданий, включая журналы «Культура» и «Исторические тетради». Рудзкий в ответном письме несколько снисходительно отметил, что ему давно известна система Кравчика, она «работает эффективно», и что «Международный литературный центр» будет поставлять в Осло «преимущественно книги и журналы на иностранных языках по запросу». У него также имелись полномочия оплачивать доставку изданий из Мезон-Лаффит. Самым активным и надежным маршрутом контрабанды оставалась Скандинавия – благодаря прямым паромам до Свиноуйсьце и Гданьска, что позволяло избегать сложного транзита через территорию ГДР. Помимо Кравчика, Хоецкий мог рассчитывать на помощь как минимум трех групп поддержки «Солидарности» в Швеции: в Стокгольме (где работал социолог Рышард Шулькин и его коллеги), в Лунде (под руководством Юзефа Лебенбаума) и в Мальмё (под руководством Калеты). На юге Европы Хоецкий взаимодействовал с Яном Минкевичем – главой бюро «Солидарности» в Амстердаме, в распоряжении которого был постоянный водитель для перевозки грузов в Польшу. В Кёльне его партнером выступал Анджей Чилецкий, одновременно представлявший интересы книжного фонда «Полония» в Западной Германии, а в Лондоне – Тадеуш Яжембовский по прозвищу «Ярский», возглавлявший организацию «Солидарность с “Солидарностью”». В Турине надежную связь с боевым крылом «Солидарности» во Вроцлаве обеспечивала Элеонора «Нелли» Нортон – еврейская эмигрантка поколения 1968 года, получившая образование в Сорбонне. В Австрии Хоецкий сотрудничал с Данутой Столецкой (сестрой его подруги Евы Милевич) и Зофией Райнбахер, которая держала в Вене небольшой польский книжный магазин и регулярно распространяла литературу, присланную от Миндена. Однако не все участники сети занимались пересылкой материалов на постоянной основе. Контрабандистами высшего класса Хоецкий считал всего несколько человек, включая Калету, Минкевича и Нортон. Еще примерно тридцать пять человек отправляли полиграфическое оборудование по мере возможности, как это делал «Ярский» из Лондона. Кроме того, существовала отдельная категория туристов, которые могли осуществлять разовые доставки, перевозя по одному печатному станку за раз. У Хоецкого имелся обширный список таких добровольцев (как минимум пятьдесят человек), многие из которых проживали в Германии и Франции. Постепенно методы контрабанды запрещенных материалов в Польшу становились все более изощренными. Печатные матрицы прятали в герметично закрытых банках из-под пищевых продуктов, радиодетали – в коробках из-под стиральных порошков, а запрещенную литературу – в упаковках из-под тампонов. Даже приглашенная польская труппа народных танцев, в том числе исполнители в папских облачениях, которые участвовали в визите Иоанна Павла II в 1979 году, случайно пронесли микрофильмы в швах своих костюмов. Сам Хоецкий был лишь одним из многих участников польской сети «Международного литературного центра» и ЦРУ, которая, в свою очередь, являлась частью более масштабной книжной программы, направленной на страны Восточного блока. Десятки других людей занимались отправкой книг и печатных материалов в Польшу. Среди них были Гедройц, Ходаковский, сотрудники Польской библиотеки в Лондоне, а также книготорговцы и дистрибьюторы из числа эмигрантов в США, Великобритании, Франции, Германии, Италии, Австрии, Швеции и других странах. Единственным местом в Западной Европе, откуда старались ничего не отправлять, был Брюссель, где располагалась западная штаб-квартира «Солидарности». По словам Хоецкого, бельгийская столица считалась «бесперспективной», поскольку все знали, что она буквально нашпигована агентурой восточноевропейских спецслужб. * * * Спустя три дня после похорон Попелушко Кейси и его старшие офицеры собрались на совещание, чтобы обсудить, какой всплеск протестных настроений вызвала погребальная церемония. Они пришли к выводу, что убийство стало «одним из самых значимых событий в Польше со времен введения военного положения» и «создало мученика и долговечный символ оппозиции правительству». По их мнению, убийство, скорее всего, было совершено не КГБ, а радикально настроенными элементами внутри польского режима. Однако, независимо от того, кто стоял за этим на самом деле, ответственность несли и советские власти, поскольку они поощряли радикалов к применению более жестких мер против диссидентов, тем самым способствуя формированию «атмосферы, в которой подобное преступление могло произойти». В 1950–1960-е годы, когда пропагандистская империя ЦРУ находилась на пике могущества, она могла использовать в своих целях более 800 новостных агентств, журналистов и информационных источников по всему миру, которые находились в собственности, на содержании или под влиянием американской разведки. Их значимость варьировалась от «Радио Свободная Европа» [93] до малоизвестного внештатного журналиста из Кито, который мог опубликовать нужный материал в местной газете. Официально эта структура именовалась Propaganda Assets Inventory («Реестр активов пропаганды»), но внутри ЦРУ ее прозвали «Вурлитцер Виснера» – по имени Фрэнка Г. Виснера, первого руководителя отдела тайных операций, который, собственно, эту систему и создал. Концепция была предельно проста: подобно музыкальному автомату фирмы Wurlitzer, сеть могла по нажатию одной кнопки «сыграть» любую мелодию, которую только пожелает ЦРУ. Хотя большая часть этой структуры была свернута к началу 1970-х годов, теперь ЦРУ выстраивало нечто подобное в Польше. Это была тайно финансируемая сеть газет, издательств и СМИ как внутри страны, так и за ее пределами, которую поддерживали американские радиостанции. Она была призвана доносить оппозиционные идеи до каждого поляка во всех уголках страны. Новый польский «Вурлицер» был скорее союзом независимых сил, нежели жестко управляемым механизмом, а его деятельность отличалась большей гибкостью и отсутствием строгих директив. Это объяснялось тем, что участникам не было нужды ждать указаний сверху – большинство участников и так были готовы трудиться «в поте лица» (как выразился один бывший сотрудник ЦРУ), стремясь положить конец коммунистическому режиму. Середина 1980-х годов предоставила этому «автомату» одну из самых благоприятных возможностей для слаженного звучания – убийство Попелушко. Широкое освещение этого события в подпольной прессе, часть которой негласно финансировалась ЦРУ, стало лишь началом масштабной информационной кампании, связанной с именем убитого священника. В течение следующих двенадцати месяцев издательства выпустили более трехсот книг о жизни Попелушко практически на всех европейских языках. Не все эти издания финансировались ЦРУ, но значительная их часть получала такую поддержку. Еще до убийства священника сборник его «Патриотических проповедей» был тайно вывезен из Польши – по всей видимости, по инициативе Хоецкого, как предполагал Минден – и попал на стол к Гедройцу. Редактор счел проповеди слишком политизированными для журнала «Культура» и передал сборник в небольшое парижское издательство «Либелла» на острове Сен-Луи. К тому моменту, когда тело Попелушко подняли со дна водохранилища 30 октября, «Патриотические проповеди» были почти готовы к публикации. На следующий день Гедройц написал Рудзкому: «Думаю, это будет очень успешная книга». Уже велись переговоры о переводе на французский и итальянский языки, а сам он предложил издать книгу в США. «Как вы смотрите на это?» – спрашивал Гедройц в письме. Не успел Рудзкий ответить, как пришло новое письмо от Гедройца, написанное в день похорон, в котором Редактор еще раз подчеркивал значимость книги. Он напомнил о том, что о готовящейся публикации уже сообщили «Радио Свободная Европа» [94] и «Голос Америки» [95] , поэтому в Польше возник «огромный интерес» к книге, и дистрибьюторы отчаянно пытаются ее заполучить. «Кравчик в Осло умоляет о двух сотнях экземпляров, Хоецкий просит триста… Думаю, вам сто́ит сделать эксклюзивную закупку из-за актуальности книги». Гедройц настоятельно рекомендовал «Международному литературному центру» напрямую связаться с «Либеллой», подчеркивая, что вопрос «срочный». Рудзкий согласился: «Если папа объявит этого несчастного священника мучеником или блаженным, успех будет колоссальным». Несколько дней спустя он вновь написал, что заказал дополнительный тираж книги и сможет поставить ее Хоецкому и в Осло, хотя, возможно, не в том количестве, на которое рассчитывал Гедройц. Поскольку норвежские партнеры обычно просили не отправлять слишком много материалов одновременно, Рудзкий будет признателен, если Гедройц уточнит, сможет ли Кравчик принять такое количество книг за один раз. «Патриотические проповеди» вышли в свет 22 ноября 1984 года. Рудзкий предложил новый план: получать предназначенные для Норвегии книги в Мезон-Лаффит и отправлять их в Осло самостоятельно, поскольку новый маршрут Кравчика был настолько засекреченным, что тот не хотел, чтобы о нем знали в «Либелле». «Мы относимся к этому… адресу крайне конфиденциально», – писал он. «Сегодня я дам указания [Либелле] передать в Институт 150 экземпляров». Когда в ноябре Минден прибыл в Европу на свой обычный раунд встреч с эмигрантами, он обнаружил, что имя Попелушко было у всех в верхней части списков. В своем отчете для ЦРУ он отметил «исключительный интерес», проявленный к книге «Либеллы», распространение которой должно было начаться немедленно. Это означало, что задолго до того, как суд над арестованными офицерами СБ привлек внимание польского общества, сотни экземпляров «Проповедей» уже везли в страну грузовиками из Норвегии, Швеции и других западных центров. Другие издания также включились в кампанию памяти. Ноябрьский номер журнала Хоецкого «Контакт» вышел в траурном оформлении. На обложке не было никаких заголовков – только простая фотография священника в сутане: бледного, хрупкого, беззащитного. В редакционной статье убийство характеризовалось как «преднамеренный акт, направленный против всех нас… [но] не единичный случай… это доказывает, что политические убийства являются постоянным инструментом представителей коммунистических властей». Тем временем другое парижское издательство «Споткания» (польск. Spotkania, «встречи»), также получавшее поддержку из «Международного литературного центра», уже вовсю работало над книгой «Отец Ежи Попелушко. Записи 80–84», в которую вошли личные заметки священника. Согласно аннотации, «Записи» представляли собой «противовес слащавым панегирикам» и показывали Попелушко как «обычного человека из плоти и крови, со всеми его добродетелями и мелкими недостатками». В Лондоне Минден обнаружил, что католическое издательство Veritas готовит к выпуску книгу «Цена любви: проповеди отца Ежи Попелушко», а в Риме его основной распространитель польскоязычной литературы сообщил, что молодая монахиня из Peregrinatio ad Petri Sedem (папского учреждения, помогающего паломникам) продает ватиканское издание неполитических проповедей священника. Еще один его распространитель, отец Фокчинский, очень хотел «получить как можно больше экземпляров сборника речей Попелушко, подготовленного “Либеллой”». Подполье и эмиграция находились в тесном симбиозе: западные издания, прибывавшие в Польшу, дополнялись усилиями местных издательств, которые также готовили и собственные проекты. Так, издательство NOWa выпустило книгу «Дорогой отец Юрек», составленную из писем, адресованных священнику при жизни и подчеркивающих его роль в оппозиционном движении. «Бесспорно одно, – говорилось в предисловии, – в день своей смерти он стал самым важным человеком в Польше. Сегодня, на следующий день после этой чудовищной гибели, когда его образ, голос, рукопожатие еще не стерлись из памяти, трудно осознать всю значимость его жизни и мученичества». В книге «Цена любви к Родине», опубликованной католической группой, называвшей себя «наследниками тех, кто не молчал, когда речь шла о судьбе нации», анонимный поэт обращался к мученику: Для матери убитого ребенка Ты был сыном, Для покинутой семьи Ты был братом, Для стариков — Воспоминанием об их гордой юности, Для Варшавы и Польши — Надеждой и утешением их сердец. * * * В ноябре 1984 года, после того как стало очевидно, что Попелушко будет признан мучеником (хотя процесс канонизации занял немало времени и официально он был причислен к лику блаженных только 6 июня 2010 года), Минден встретился с Хоецким, чтобы обсудить еще один вопрос, который с каждым днем становился все более важным для ЦРУ: технологии. Середина 1980-х годов ознаменовалась началом эпохи домашних компьютеров. В обиход постепенно входил новый лексикон аппаратного и программного обеспечения и такие понятия, как дискеты, модемы и язык программирования BASIC. Магазины на центральных улицах западных городов предлагали новому поколению любителей технических новинок множество электронных устройств и комплектующих для самостоятельной сборки. Зная, что советская электроника сильно отстает от западной, ЦРУ поспешило использовать это преимущество. Историк Бенджамин Фишер позже назовет этот аспект поддержки «Солидарности» «революцией от Radio Shack», потому что все отправляемое оборудование можно было купить в этой американской розничной сети магазинов по продаже электроники. «Мы посылали [полякам] сканеры Bearcat, чтобы они могли следить за милицией, компьютеры, разные типы раций, электронное оборудование, – вспоминал Фишер. – К середине 80-х мы отправляли им целые библиотеки на дискетах». Даже Гедройц принял участие в этой революции, назвав Факсом очередного злобного терьера, поселившегося на вилле в Мезон-Лаффит, – в честь волшебного нового устройства, которое экономило массу времени знаменитому литератору. Некоторые из новых технических устройств можно было найти и в странах Восточного блока, включая видео– и аудиомагнитофоны, которые продавались в Польше в государственных валютных магазинах Pewex. К середине 1980-х годов в Польше был один из самых высоких показателей владения видеомагнитофонами в соцлагере. Рост популярности видеотехники вызвал бум домашних кинотеатров, как это ранее произошло на Западе, но с польской спецификой. Поляки, привыкшие к двойным стандартам и подпольной деятельности, традиционно собирались в частных домах и квартирах на вечеринки, лекции и литературные чтения, чтобы избежать преследований властей. Видео, которое идеально вписалось в эту атмосферу, открыло для ЦРУ новый многообещающий канал распространения запрещенной информации. Так правдивая польская история, минуя цензуру, стала доходить до жаждущей диссидентской аудитории. Хоецкий, который всегда был на переднем крае, наладил выпуск аудиокассет в своем новом подразделении «Аудиоконтакт» (Audio Kontakt). Темами его аудиодокументалистики стали, например, ввод советских войск в Афганистан и история «Радио Свободная Европа» [96] . «Хоецкий поставляет нам все кассеты, которые он записывает», – докладывал Минден. К производству видео Хоецкий подошел с еще большим энтузиазмом. Его заместитель Томаш Лабедз был выпускником киношколы и регулярно сотрудничал с французскими медиакомпаниями. Его назначили руководителем нового отдела под названием «Видеоконтакт» (Video Kontakt), причем Мирек выделил ему щедрый бюджет в 10 тысяч долларов в месяц. Он объяснил Лабедзу, что найти финансирование для кино оказалось довольно легко, поскольку это был «самый перспективный [формат] по мнению его спонсоров». Первый транш в размере 50 тысяч французских франков (5 тысяч долларов) поступил от Гедройца, и снова он был «неучтенным». Лабедз, хорошо знавший людей из Мезон-Лаффит, не сомневался, что деньги для его отдела поступали из ЦРУ. Первым проектом «Видеоконтакта» стал часовой документальный фильм «Календарь войны», смонтированный из кадров антиправительственных демонстраций в Польше, снятых западными телеоператорами, начиная со дня введения военного положения и заканчивая смертью Попелушко. Телеканалы разрешили «Контакту» бесплатно использовать свои материалы, и Лабедз смонтировал их в единый фильм. Заканчивался «Календарь войны» сценой похорон священника в костеле Святого Станислава. Минден узнал, что Хоецкий также заказал документальный фильм о Литературном институте под названием «Культура», в котором рассказывалась история Гедройца и его соратников в Мезон-Лаффит, а также отдельный фильм о жизни Юзефа Чапского. Обе картины были сняты известным польским режиссером Агнешкой Холланд. Среди других исторических проектов были фильмы об «армии Андерса» [97] , Юзефе Пилсудском, подпольном Комитете защиты рабочих (КОР) и группе сопротивления «Парасоль», в которой воевала мать Хоецкого. Все эти темы были в Польше под запретом. Не все фильмы, которые распространял «Видеоконтакт», были собственного производства. Хоецкий и его коллеги также подбирали голливудские фильмы, в том числе несколько фильмов из франшизы о Джеймсе Бонде, которые были наиболее антисоветскими по содержанию. Видео– и аудиокассеты переправляли в Польшу по тем же каналам «Международного литературного центра», что и книги и печатные материалы. Видеопроизводство Хоецкого быстро расширялось. Во время очередного визита в Париж в следующем, 1985-м, году Минден обнаружил, что «Контакт» переехал в более просторное помещение на Рю Рэймон Маршерон, 42, в южном пригороде Парижа Ванв, где под киностудию Лабедза был переоборудован целый подвал. Как позже вспоминал сам Лабедз, проект «очень, очень хорошо финансировался американцами» и был оснащен новейшим профессиональным оборудованием. Минден провел в студии все утро, просматривая видеозаписи и обсуждая их с пятью сотрудниками «Контакта». На тот момент их главным проектом был часовой журнал Video Kontakt Magazine, который выходил раз в два-три месяца. По словам Лабедза, он был крайне политизирован и включал в себя «все, что подвергалось цензуре в Польше». По мнению Миндена, это, вероятно, был их самый ценный продукт с точки зрения ЦРУ. Ему также показали фильм о польском кабаре, который он нашел убедительным, но «довольно грубым» по исполнению – в отличие от уже завершенного документального фильма Агнешки Холланд о Чапском. «Все ожидают, что эта видеокассета будет пользоваться большим успехом», – заметил Минден. Производство видеопродукции и связанное с ним оборудование стали занимать все большую часть бюджета ЦРУ, выделенного на операции в Польше. Хоецкий откровенно заявил Миндену, что он не считает, что видеокассеты могут заменить литературу – они «не так важны и не так престижны, как книги», – но у них есть свои неоспоримые преимущества. Их можно быстро производить, они могут быть более краткими и доступными для понимания, а при участии известных авторов – охватывать более широкую аудиторию. Особенно ценным было то, что фильмы могли помогать формированию круга зрителей-единомышленников, которые собирались бы вместе для их совместного просмотра и обсуждения. В результате Минден и Хоецкий договорились продолжить сотрудничество в сфере закупок и распространения: «Он будет поставлять нашим представителям все выпускаемые им аудио– и видеокассеты по мере их производства». * * * Прощаясь с Хоецким в ноябре 1984 года, президент Международного литературного центра напомнил ему об их первой встрече три года назад, как раз накануне введения военного положения. Тогда молодой человек уверял Миндена, что «Солидарности» ничего не угрожает, поскольку польское правительство «полностью утратило контроль над ситуацией и не посмеет бросить войска против собственного народа». Когда Минден припомнил ему эти наивные слова, Хоецкий лишь усмехнулся. «После этого я воздерживаюсь от любых прогнозов», – признался он Миндену. В который раз американец был впечатлен умом и обаянием диссидента. «Теперь, в свои 35, он стал намного мудрее, – вспоминал он. – Из всех представителей нового поколения поляков именно он, похоже, лучше других усвоил уроки из своего пребывания на Западе». Действительно, Хоецкий добился огромных успехов со времен «ночи генерала». Он реализовал множество проектов, но главным его достижением стала созданная им система логистики – сложная сеть тайных маршрутов, которую он выстроил, проложив пути через «железный занавес» и в обход него. По этим каналам он направлял в Польшу ресурсы, питавшие бурное развитие польского самиздата, который сначала поддерживал «Солидарность», а затем обеспечивал пространство для свободной политической дискуссии. ЦРУ тщательно вело учет подпольных типографий, которые появлялись по всей стране. Печатные машины марок Rex-Rotary и A.B. Dick прятали за фальшивыми стенами, ложными дымоходами и массивными шкафами, на чердаках сельских амбаров и в кухонных подвалах, вход в которые маскировали холодильниками. Продукцию этих печатных устройств перевозили в рюкзаках и чемоданах, привязывали к спине под одеждой, а тайники устраивали в дуплах деревьев, под канализационными люками или под скамьями в церквях. В польских домах эти издания прятали под кроватями или под половицами – на случай внезапного визита Службы безопасности. «Мазовецкий еженедельник» оставался самой влиятельной подпольной газетой, и в 1985 году ее тираж, по приблизительным оценкам, составил 80 тысяч экземпляров – абсолютный рекорд для независимых изданий того времени. Одновременно стремительно увеличивался и объем нелегальной книжной продукции. С возвращением Богуты список изданий NOWa постоянно рос: если в 1983 году вышло четырнадцать наименований (не считая периодики), то в 1987 году их было уже двадцать семь. В период с 1982 по 1985 год в подпольной сети появилось почти две тысячи книг и брошюр, каждая из которых издавалась тиражом до шести тысяч экземпляров. Многие из них были перепечатками западной литературы, поступившей в страну тайными каналами. Проведенный в декабре 1985 года опрос читателей показал, что почти все респонденты имели доступ к нелегальным изданиям. «Подпольное сообщество», о котором мечтали Гедройц и Михник, теперь стало реальностью. Тем не менее органы госбезопасности не ослабляли давление. Они продолжали активную кампанию по ликвидации подпольных изданий и аресту независимых издателей. Для Богуты середина 1980-х годов стала одним из самых тяжелых периодов в его диссидентской деятельности. В мае 1985 года Служба безопасности арестовала «трех мушкетеров» NOWa. Анджей Горский, Эмиль Бронярек и Тадеуш Маркевич получили тюремные сроки: их выдал брат Горского, который все это время сотрудничал с эсбеками. Этот случай был лишь частью масштабной волны репрессий: с 1984 по 1986 год сотрудники Службы безопасности конфисковали 36 офсетных машин, 9 копировальных устройств Xerox, 182 дупликатора, 424 трафаретных рамы и 225 пишущих машинок, а также ошеломляющий объем продукции – около 1,3 миллиона экземпляров книг и периодических изданий. Поскольку нелегальное книгоиздание оставалось основным способом сопротивления режиму, большинство политзаключенных (по оценкам правозащитников – 320 человек на октябрь 1985 года) сидело именно за участие в этой деятельности. Это были печатники, распространители, редакторы и прочие сотрудники независимого издательского движения. Наказания порой были предельно жестокими: один из осужденных в то время получил восемь лет только за распространение листовок. Изнурительная борьба, сопровождавшаяся постоянным риском и неопределенностью, выматывала даже самых стойких активистов. К середине 1980-х новой реальностью для польского подполья стало психологическое истощение. Все больше активистов решали прекратить борьбу, а многие, воспользовавшись негласным одобрением властей, покидали страну. На фоне общего давления разразился и конфликт в западной части оппозиции. Объектом нападок стал Мирослав Хоецкий. Тихий ропот недовольства в его адрес перерос в открытые призывы отстранить Хоецкого от дел. Его отношения с варшавским подпольем изначально были непростыми: мешали сложности коммуникации и специфические требования от людей, плохо понимавших, в каких условиях ему приходилось работать. Его конспиративные методы и репутация «богача» только усугубляли ситуацию. Ходили слухи, что он алкоголик и взяточник, слишком занятый обустройством собственного гнезда и личным обогащением, и что он намеренно задерживает средства, предназначенные для Польши. Все эти ложные обвинения охотно раздувала польская разведка, которая всегда стремилась посеять раздор между лагерями оппозиции. Ежи Гедройц как один из ключевых кураторов польской эмиграции не скрывал своего негодования, особенно когда борьба за американское финансирование начала угрожать всему делу. «Ситуация в западном крыле “Солидарности” приводит меня в ужас, – писал он Новаку в начале 1986 года. – Это настоящее змеиное гнездо интриг и мафиозных разборок. Сейчас эти группировки развернули широкомасштабную кампанию против Мирека Хоецкого и Калеты. Если они добьются своего, можно будет поставить крест на всех усилиях, направленных на помощь нашей стране». Последней каплей стали разногласия с брюссельским бюро «Солидарности» в начале 1986 года. Мариан Калета давно вынашивал амбициозный план отправить в Польшу громадную партию оборудования – целый грузовик с несколькими тоннами техники. Милевскому эта идея понравилась, поскольку он понимал, что успех такой операции стал бы пропагандистской победой и поднял бы моральный дух «Солидарности» в столь трудный момент. Но Хоецкий выступил категорически против. Вся хитрость его контрабандных операций заключалась в том, что каналов было слишком много, чтобы перекрыть их все, а каждая партия была достаточно мала, чтобы в случае конфискации ее можно было списать на случайные убытки. Если же такой крупный груз попадет в руки властей, это будет означать потерю сотен тысяч долларов, а утрата оборудования нанесет огромный удар по всей системе. Американцы придут в ярость, а варшавское подполье обрушится на него с обвинениями. «За такие убытки мне просто отрубят голову в Варшаве», – предупреждал он Калету. По мнению Хоецкого, план был самонадеянным и тщеславным, и даже если бы груз доехал до пункта назначения, попытка скрыть такое количество оборудования стала бы логистическим кошмаром для «Клуба Б». Хоецкий принципиально отказался участвовать в этой авантюре, и это стоило ему должности. Теперь его место занял Калета – человек, известный своей эксцентричностью, феноменальной способностью конфликтовать с окружающими и репутацией мелкого коррупционера. Что же могло пойти не так? ---------- Часть третья Расплата. 1986–1989 Часть третья Расплата. 1986–1989 Дело «Регины» «Худшее так часто оказывается правдой», – тихо сказала мисс Марпл. Агата Кристи. Фокус с зеркалами Мариан Калета и Юзеф Лебенбаум были совершенно разными людьми, но их объединяла общая цель – борьба с коммунистическим режимом. Калета – невысокий жилистый мужчина с густой бородкой – не признавал полумер и в любом деле шел до конца, будь то контрабанда, политическая деятельность или застолья. По словам одного из его соратников, даже близкие друзья считали его чрезмерно одержимым и «склонным к мании величия». Юзеф Лебенбаум был старше на пятнадцать лет – в 1986 ему исполнилось 56 лет. Еврей, бывший армейский боксер, он знал массу похабных анекдотов и антисоветских баек и легко сходился с людьми. Вся его биография была иллюстрацией трагической судьбы польского еврейства в эпоху тоталитарных режимов. Почти вся его семья погибла от рук нацистов, но ему удалось сбежать на Восток, где он и угодил прямо в лапы НКВД. Его арестовали и выслали в Сибирь – в ту самую «тюрьму без стен», которая стала символом сталинской политики принудительных переселений [98] . После войны он вернулся в Польшу, работал журналистом в партийных изданиях, но в 1968 году, во время антисемитской кампании, коммунисты выслали его из страны с одним чемоданом. Сначала он оказался в Австрии, а со временем перебрался в Швецию, где в 1970-х судьба и свела его с Калетой. Вместе они стали переправлять в Польшу запрещенную литературу по линии «Международного литературного центра» и Ежи Гедройца. Лебенбаум быстро зарекомендовал себя не только как отличный координатор подпольной доставки, но и как ценный источник информации о ситуации в Восточной Европе. Он хорошо ладил с Минденом, который частенько приглашал его в Швейцарию, чтобы получить подробную информацию о положении дел в Польше. Минден снимал Лебенбауму номер в гостинице в Лозанне и приглашал на обед в привокзальный ресторан. Там, сидя за накрытым белой льняной скатертью столом, он подробно расспрашивал гостя о последних новостях польского подполья. Калета называл запланированную на лето 1986 года операцию по доставке книг и печатных материалов своим Эверестом. Эта партия контрабанды должна была стать самой крупной и дорогостоящей из всех, когда-либо отправленных в Восточную Европу. Это, по мнению Калеты, был настоящий шедевр контрабандного искусства, который навсегда вписал бы его имя в анналы истории. К этому «восхождению» он готовился несколько лет, а гениальность идеи заключалась в использовании международной системы транзитных перевозок, известной как Transports Internationaux Routiers (TIR). Согласно правилам TIR, если грузовик ехал, скажем, из Швеции в Австрию через Польшу, то шведская таможня досматривала груз, опечатывала его, а вскрыть фуру можно было только в конечной точке – где груз сверяли с описью, составленной в Швеции. Самое важное заключалось в том, что страна транзита (в данном случае Польша) не имела права вмешиваться и открывать фуру, зная, что груз только проезжает через нее. Но у Калеты были связи в криминальных кругах, и он сумел купить на черном рынке настоящие пломбы TIR и сопроводительные документы. Это означало, что его водитель мог тайно разгрузить фуру прямо в Польше, заново ее опломбировать и покинуть страну, не вызвав подозрений у властей. Идея была блестящей, но дорогостоящей. Поскольку сертификат TIR выдается только крупным транспортным компаниям, Калете пришлось потратить 35 тысяч долларов на создание подставной фирмы под названием MSM Transporter (аббревиатура расшифровывалась как «Мариан, Свен и Мирек») с фальшивым адресом, поддельной отчетностью и липовыми акционерами. Еще 14 тысяч ушло на покупку одного из самых крупных из разрешенных на европейских дорогах грузовиков – седельного тягача «скания 110» с полуприцепом. Затем началась подготовка груза. Калета хотел отправить за один раз 11 тонн печатного оборудования, электроники и книг. К 1986 году небольшие офсетные печатные машины стали редкостью, поскольку западные офисы в основном перешли на ксероксы. Однако фирма A.B. Dick все еще производила одну модель для миссионеров в Африке, и он купил пятьдесят таких машин за 200 тысяч долларов. Кроме того, он закупил копировальные аппараты разных размеров, две тонны типографской краски, оборудование для изготовления консервных банок и печатные этикетки – чтобы жидкую краску можно было замаскировать под консервы. Для размещения всего этого добра пришлось арендовать несколько складских помещений в окрестностях Мальмё. Для книг, которые Калета планировал отправить, предназначался целый подвал, а для хранения электроники – отдельная квартира. После попойки с агентом по недвижимости ему даже удалось снять целую заброшенную фабрику – для складирования тяжелого оборудования вроде печатных машин. Беда была в том, что фабричные помещения находились на втором этаже, так что понадобился еще и кран для подъема тяжестей. В качестве водителя «скании» Калета нанял брата Свена Ярна – Леннарта, хотя тот оказался не лучшим выбором: «Когда хотел – ехал, а когда не хотел – не ехал», – признавался потом сам Калета. Однако это была лишь шведская часть операции «Эверест». Гораздо сложнее оказалось найти человека, который рискнул бы принять этот гигантский груз в Польше. Ни один из его проверенных варшавских контактов не горел желанием связываться с таким большим объемом. Отношения между контрабандистами и подпольщиками и без того были натянутыми, а на первое сообщение Калеты вообще никто не ответил. Даже его приятель Богута из издательства NOWa не захотел браться за это дело – у них просто не было возможности хранить или распределять такое количество материалов сразу. В итоге Милевский посоветовал ему забыть о Варшаве и попробовать попытать счастья в Гданьске – родном городе главы брюссельского бюро «Солидарности». Там им удалось связаться с Яцеком Меркелем, который служил связующим звеном между Буяком, Валенсой и западным офисом «Солидарности». Тот согласился организовать приемку груза и попросил Калету дать ему месяц на подготовку места разгрузки. Меркель пообещал: когда все будет готово, он предупредит об этом за 24 часа. Политическая важность этой миссии стала еще более очевидной в конце мая, когда из Польши пришли тревожные вести. После многолетней охоты Службе безопасности наконец удалось вычислить, где в конкретный день будет находиться Буяк. Опасаясь, что тот может применить против них свои боевые навыки бывшего десантника, эсбеки просто подорвали дверь его конспиративной квартиры. Одновременно были арестованы Эва Кулик и Конрад Белинский, адреса которых выдал тот же информатор. Служба безопасности заявила, что в квартире Буяка были найдены документальные подтверждения того, что его деятельность «направлялась и вдохновлялась западными спецслужбами и центром идеологических диверсий». Арест харизматичного лидера «Солидарности», заслужившего репутацию неуловимого иллюзиониста Гудини (в основном благодаря усилиям Хелены Лучиво и Эвы Кулик), стал тяжелым ударом для «Солидарности». Именно сейчас подполье как никогда нуждалось в моральной поддержке. В начале июня Калета отправил Леннарта Ярна в пробный рейс – проверить, что схема работает так, как он рассчитывал. Швед погрузился на паром в Истаде, высадился в Свиноуйсьце и без проблем вернулся обратно через Восточную и Западную Германию. Для верности они пару раз повторили этот маневр и решили отказаться от TIR в пользу более простой европейской системы CMR, которая действовала по схожему принципу. Во время поездок никаких серьезных проблем не возникло, и к концу месяца Калета был готов к запуску основной операции. Трейлер «скании» загрузили под завязку: в него поместилось более сотни печатных станков, пять тонн трафаретов, типографских красок, электроники и книг, упакованных в 21 большой ящик. Общая стоимость контрабандного груза достигала четверти миллиона долларов. Ярн пригнал фуру в паромный порт в Истаде, где на продуваемой всеми ветрами бетонной площадке перед ничем не примечательным зданием терминала его уже ждал Калета. По воспоминаниям последнего, водитель «излучал свой привычный оптимизм». Хотя Хоецкий никогда не одобрял такую практику, Калета настоял на смене номерных знаков грузовика – он был уверен, что поляки будут отслеживать въезжающие в страну автомобили, и не хотел, чтобы «скания» засветилась как частый гость. Ярн подъехал к шведской границе в самый последний момент, надеясь, что таможенники будут менее придирчивы, зная, что судно вот-вот отплывет. Больше всего Калета опасался того, что бдительные шведские таможенники (или «свенссоны», как он пренебрежительно их называл) могут обнаружить груз прямо в порту в Истаде. В таком случае Леннарт должен был просто бросить машину и позволить Калете разбираться с последствиями самостоятельно – у того был свой человек в шведской службе безопасности S ä po, который мог помочь в экстренной ситуации. Но все прошло гладко: Ярн благополучно прошел таможенный контроль, заехал на паром, а утром следующего дня так же беспрепятственно миновал польскую таможню. На выезде из Свиноуйсьце он подобрал Яна Кшиштофа Белецкого – будущего премьер-министра Польши, который тогда отвечал за безопасность проведения операции и должен был проводить Ярна к месту выгрузки. Белецкий организовал несколько групп сопровождения на «фиатах», оснащенных западными полицейскими радиосканерами для прослушивания милицейских частот. Они колесили по Гданьску, прослушивая эфир на случай внезапной милицейской активности. Но все было спокойно, и колонна направилась к заброшенной птицефабрике под Гданьском, где грузовик припарковали. Там их уже ждала команда активистов с физико-математического факультета местного университета – у них был электрический погрузчик, чтобы разгрузить ящики. Меркель дал им тридцать часов на то, чтобы распаковать груз и развезти его по тайникам по всей стране. Разгрузка прошла в соответствии с графиком. На следующий день Ярн позвонил Калете из Восточной Германии и отчитался, что все прошло благополучно и он уже в безопасности. «У меня камень с души свалился, – вспоминал потом Калета. – Я сделал это! Сбылась моя мечта – въехать в Польшу на фуре, набитой оборудованием для подполья». Радуясь, словно дитя, он поспешил сообщить об успехе Милевскому. Так он достиг вершины своей карьеры контрабандиста – своего личного Эвереста. «Я понимал, что большего мне не совершить, – объяснял он потом. – Можно, конечно, повторить восхождение, но более высокой горы на свете нет». * * * Через несколько дней, когда Калета прибыл в брюссельский офис на совещание по логистике, его встретили у дверей с шампанским. Милевский плакал от радости. Эта поставка стала именно тем триумфом, которого он так долго ждал. Почти сразу же было принято решение повторить операцию. Финансирование позволяло проводить по два таких масштабных рейса в год, причем каждый последующий должен быть еще масштабнее предыдущего: около 150 печатных станков плюс несколько тонн другого оборудования и материалов. Хоецкий, который полностью дистанцировался от операций со «Сканией», пришел в ужас, узнав, чем они рискуют: по его подсчетам, следующая партия груза оценивалась почти в полмиллиона долларов. Но теперь, когда Калета официально занял место «министра контрабанды» (так в шутку называли должность, которая ранее принадлежала Миреку), они с Милевским были полны решимости двигаться дальше. Гедройц, разумеется, не одобрял отстранения своего протеже. В письме к Новаку в Вашингтон он с тревогой писал о «самом сложном… из спорных вопросов» – передаче полномочий по закупке и переправке оборудования в Польшу от Хоецкого к Калете. Хотя последний и оставался «человеком Мирека», теперь он полностью зависел от Милевского, что вызывало у Редактора серьезные опасения. Тем летом окрыленный успехом Калета позволил себе отдых и даже купил дом. Он встретился с Новаком, который посетил Швецию с лекционным туром, и напрямую спросил у него, не могло бы «американское спецведомство» выделить средства на второй грузовик? Он мотивировал свою просьбу тем, что перевозка контрабандных грузов в одном транспорте с тайной перепиской, как это делалось сейчас, противоречила правилам «техники безопасности». Это могло привести к тому, что польская госбезопасность могла вычислить получателей сообщений и связать их с подпольной типографией. Новак ответил, что не в его компетенции влиять на такие вопросы, и деньги на второй автомобиль так и не поступили. Однако Калета не пал духом. Он вернулся к работе и продолжил подготовку к следующей крупной поставке: пополнил склады еще несколькими тоннами материалов и перекрасил «сканию» в другой цвет. Снова Ярн отправился в рейс 28 ноября. Как и раньше, Калета приехал в Истад, чтобы проводить его до паромного терминала. Как и раньше, они сменили номерные знаки на грузовике. Как и раньше, Ярн подъехал к шведскому пограничному контролю. Но в этот раз что-то пошло не так: Калета с беспокойством заметил, что фура стоит с включенным двигателем дольше обычного. Обычно в таможенной будке на шведской стороне никого не было, но в тот день в ней находились двое: таможенник и его маленький сынишка, которого он взял с собой на работу. Чтобы показать мальчику, насколько умная у них система, офицер ввел в компьютер номер грузовика. И тут он с удивлением обнаружил, что номера зарегистрированы не на «сканию» – огромный грузовик с прицепом, который стоял перед ними, а на маленький семейный седан – старенький «Фольксваген– Пассат», с которого Калета и снял эти номера. Ярн пустился в сбивчивые объяснения. Он признался, что везет контрабанду, но не уголовную, а политическую. Услышав это, таможенник вызвал полицию. Калета, сидевший в своей машине на другой стороне привокзальной площади, увидел, как подъезжает полицейский патрульный автомобиль. Он тут же выскочил и поспешил вмешаться в ситуацию. Отозвав в сторонку одного из офицеров, он назвал ему номер своего человека из шведской службы безопасности S ä po. Однако полицейский не видел причин звонить в службу безопасности – с какой стати он должен это делать? В этот момент вспыльчивый от природы Калета сорвался и начал кричать. В конце концов, полицейский все-таки позвонил в S ä po, где ему велели пропустить грузовик. Согласно заранее согласованному плану, операцию следовало немедленно прекратить при малейших признаках опасности. Учитывая скандал, который они устроили на пристани, Ярн должен был поступить именно так. Но вместо этого упрямый швед, проигнорировав все правила предосторожности, поехал прямо на паром. У Калеты не было возможности его остановить, а поскольку он знал, что польские паромы напичканы агентами, он в полном отчаянии вернулся в Мальмё. Позже он признавался, что чувствовал себя в тот момент как «человек, которого ведут на казнь». Переправа прошла спокойно. На следующее утро, 29 ноября, паром разгрузился в Свиноуйсьце. Как и в предыдущий раз, Ярн без проблем прошел польский пограничный контроль, но, когда он уже направлялся к выезду с территории порта в сторону Щецина, его остановила группа военных, которые явно выделили именно его «сканию» из общего потока машин. Военные потребовали предъявить документы, после чего начали обыск. Как только были открыты первые ящики, сразу стало ясно, что это за груз. Помимо печатных станков, в машине находилось 420 больших банок типографской краски весом по 2,5 килограмма каждая, 49 копировальных аппаратов, 16 факсов, компьютеры марок Tandy и IBM, радиосканеры, наборы для сборки радиопередатчиков и пять тысяч экземпляров «подрывных» книг и брошюр. Было вызвано подкрепление. Из столицы прибыли на вертолете офицеры Службы безопасности. Ярна арестовали, а грузовик конфисковали вместе с его содержимым. Польские власти доставили «сканию» в Варшаву, разложили ее содержимое на футбольном стадионе и пригласили представителей СМИ осмотреть конфискованные материалы. Пресс-секретарь Ярузельского Ежи Урбан воспользовался моментом и попытался подорвать доверие к Калете в глазах шведских властей. По его словам, масштабы груза указывали на то, что это «изощренная провокация находящихся в Швеции польских политэмигрантов, направленная на то, чтобы помешать развитию польско-шведских отношений». Он заявил, что поляки, проживающие в Швеции, сотрудничают со «спецслужбами заокеанской сверхдержавы, которые взаимодействуют с эмигрантскими структурами “Солидарности” и финансируют их». Ярузельский намерен лично обсудить этот вопрос со шведским послом. Если первая успешная поставка подняла боевой дух подпольщиков, то захват второго груза произвел обратный эффект. «Мы плакали, когда узнали об этом, – вспоминал Богута. – Потери материалов и оборудования были ужасающими!» Последствия, о которых предупреждал Хоецкий, оказались для Калеты гораздо серьезнее, чем он мог себе представить. Шведская пресса назвала его тайным организатором провокации и выяснила подробность, которой он сам не знал: оказалось, что у Леннарта Ярна отобрали водительские права за вождение в нетрезвом состоянии. Даже «Мазовецкий еженедельник» обвинил его в неоправданном стремлении к риску и отсутствии здравого смысла. По мере дальнейшего развития событий жизнь Калеты постепенно превращалась в сплошной кошмар. В Швеции действовал закон, запрещающий экспорт американских технологий в страны социалистического лагеря, поэтому наличие в грузе компьютеров американского производства квалифицировалось как уголовное преступление. Власти решили возбудить против него дело. Калета находил это «уму непостижимым. Мы боролись против тоталитарной диктатуры, которая правила в Польше, но сами попали под суд». Дело против него развалилось, когда его адвокат доказал, что компьютеры были произведены не в США, а на Тайване, но к тому времени репутация Калеты была окончательно подорвана из-за огласки в прессе. В апреле 1987 года он объявил о полном банкротстве своей компании MSM Transporter. Все это время Ярн оставался в тюрьме. На допросах он держался стойко, утверждая, что должен был доставить свой груз в мотель на западе Польши. Тем не менее 16 апреля 1987 года он получил приговор – два года тюремного заключения, которое заменили на штраф в размере 35 тысяч долларов плюс конфискация грузовика и его содержимого. Большую часть выкупа внесло брюссельское бюро «Солидарности», а доставить деньги поручили более надежному из южношведских контрабандистов – Юзефу Лебенбауму. Ярн вышел на свободу в мае 1987 года, отсидев шесть месяцев. Различные версии захвата груза обсуждались в диссидентских кругах еще много лет. Если это было дело рук Службы безопасности, то кто ее предупредил? Позже выяснилось, что шведский таможенник отправил своим польским коллегам телекс с предупреждением о подозрительном грузовике. Но зачем он это сделал? Калета выдвинул такое предположение: офицер, видимо, почувствовал, что его унизили на глазах у сына. Выполнив указания S ä po и позволив «скании» проехать, он решил исправить свою ошибку и все же уведомил поляков. А скандал, который устроил Калета, безусловно, только усугубил ситуацию. У ЦРУ была своя версия событий. После ареста груза Новак вернулся в Швецию с заданием выяснить, как могло случиться, что пропало такое большое количество материалов, значительную часть которых закупило само ЦРУ. В Мальмё он встретился с Калетой, а затем отправился в Лунд, чтобы побеседовать с Лебенбаумом. «Американцы считали, что одна такая потеря еще допустима, – вспоминал Лебенбаум, – но они не хотели, чтобы это повторилось». Новак спросил у Лебенбаума, не кажется ли ему подозрительной роль шведской таможни, и у контрабандиста сложилось стойкое впечатление, что американцы знали о «неполадках в цепи поставок». Спустя годы были раскрыты архивы польской госбезопасности, из которых стало известно, что в Швецию специально был направлен высокопоставленный офицер польской разведки с целью уничтожить контрабандный маршрут через Мальмё. Служба безопасности подкупала людей, чтобы те сливали информацию полякам. По утверждению Лебенбаума, некоторые шведские чиновники «были у них на зарплате». Гейтс из ЦРУ также возлагал вину за захват грузов в 1986 году на польскую разведку. Арест крупной партии груза Леннарта Ярна практически полностью парализовал все контрабандные операции, но когда Хоецкий снова встретился с Минденом в парижском отеле «Регина», то счел за лучшее преуменьшить значение этого инцидента. В результате Минден передал ЦРУ довольно искаженную версию причины потери. По его словам, конфискация «Скании» и «большой партии книг» произошла не из-за действий Службы безопасности, а потому что швед «был пьян и не имел водительских прав». «[Я] не собирался посвящать его во все подробности того, что случилось на самом деле», – признался позже Хоецкий. После захвата «скании» остался только один безопасный канал перевозок из южной Швеции в Брюссель – тот, которым руководил из Лунда Лебенбаум, используя услуги опытного профессионального контрабандиста по прозвищу Януш. Этот человек строго соблюдал все меры предосторожности, заслуживал доверия и оставался абсолютно надежным. После ареста Ярна именно Лебенбаум стал основным связующим звеном, через которое лидеры «Солидарности» в Брюсселе передавали деньги, сообщения и переправляли грузы для подполья. * * * Лунд – старинный город, словно сошедший со страниц сказок Ганса Христиана Андерсена. Он славится своими узкими мощеными улочками, домами с деревянными балками, выкрашенными в яркие скандинавские цвета – нежно-голубой и ярко-оранжевый, – и многочисленным студенческим населением. Лундский университет, основанный в 1666 году, – один из крупнейших в Скандинавии, а его здания занимают большую часть центра города. Главную опасность на этих симпатичных площадях и переулках представляют разве что стайки велосипедистов, лихо носящихся между учебными корпусами и кофейнями, громко дребезжа звонками. Трудно представить себе менее подходящий уголок для шпионского логова времен холодной войны, но в середине 1980-х годов Лунд превратился именно в такое место – и все благодаря своему географическому положению на юге Швеции, всего в 200 километрах от польского побережья. Лебенбаум обосновался в этом городе, потому что он был ближе всего к его родной Польше. Он подозревал, что каждый третий человек, с которым он сталкивался в те дни, работал на польскую Службу безопасности или КГБ. Много лет спустя, когда историки получили доступ к архивам спецслужб, он узнал кодовые имена как минимум 28 человек, которые снабжали польскую разведку информацией о нем, – и этот список продолжал пополняться. «Стукачи были повсюду, – вспоминал он. – За нами все время следили и наблюдали. Игра шла без перерыва, и я прекрасно понимал, что являюсь ее участником». Большую часть 1980-х годов Лебенбаум прожил в большом обветшавшем доме на севере города, расположенном на удаленном участке между железнодорожными путями, объездной дорогой и городской свалкой. Помимо размеров и уединенного местоположения главным плюсом этого дома был потайной подвал, где он хранил книги, печатные станки и расходные материалы, купленные на деньги ЦРУ. Будучи приветливым и гостеприимным хозяином, он превратил свой дом в постоянный перевалочный пункт для приезжих поляков, которые хотели поделиться новостями или переночевать. Некоторые из этих людей были туристами, некоторые – курьерами, а многие совмещали обе роли. Лебенбаум угощал их бутербродами, чаем и кофе, а иногда и хорошей польской водкой. «Это было похоже на гостиницу, – вспоминал он. – Все гости настолько любили покурить, что я иногда даже боялся открыть окно, чтобы кто-нибудь из прохожих не вызвал пожарную бригаду». «Развалюха» была настолько популярна среди польских путешественников и пользовалось настолько дурной славой у местных властей, что в польских СМИ ее называли «виллой ЦРУ». Лебенбаум относился к этому прозвищу с юмором и изрядной долей гордости. Его гости возвращались обратно в Восточный блок, увозя с собой литературу «Международного литературного центра», послания для подполья, а иногда и типографское оборудование. В 1983 году Лебенбаум создал для своей подпольной деятельности легальное прикрытие под названием «Независимое польское агентство» (НПА). Расположенное в офисе рядом с главной рыночной площадью Лунда, НПА совмещало контрабандную деятельность с работой фотоагентства: его целью было вывозить из Польши фотографии и информацию, которые он потом передавал западным СМИ, и ввозить туда литературу, сообщения и другие материалы. Фотографии попадали к нему самыми разными путями, порой довольно странными. Один человек вывез пленку из Польши в своих трусах, что вдохновило Яцека Качмарского, барда «Солидарности», написать бессмертные строки: Я провез фотки в заднице, Смотри – вот дым, вот менты, вот слезоточивый газ. Другая партия негативов была спрятана в покрышке грузовика. Это казалось идеальным способом провоза фотографий из Польши, пока покрышка не лопнула, разорвав пленку на куски. Когда снимки добрались до Лунда, они представляли собой настоящий пазл, который пришлось собирать по кусочкам. Лебенбаум издал несколько фотоальбомов, которые Минден поддерживал закупками и распространением. Самым успешным стала «Война против нации» – подборка снимков, тайно сделанных в Польше и рассказывающих о репрессиях периода военного положения. Сюда вошли зернистые, полные драматизма фотографии бойни, которая произошла на шахте «Вуек» в тот снежный декабрьский день, исполненный криков и выстрелов. Этот альбом даже попал в Белый дом, и Рейган лично написал Лебенбауму благодарственное письмо, которое тот вставил в рамку и повесил на стену. Именно в офисе НПА он познакомился со своим самым надежным курьером – Янушем. У Лебенбаума была собственная теория насчет того, как переправлять грузы через «железный занавес» и обратно, которой он поделился с Минденом в мае 1983 года. По его словам, восторженные идеалисты – это хорошо, но на свете есть сотни профессиональных спекулянтов, которые наживаются на дефиците товаров на Востоке, ввозя туда джинсы Levi's, западную рок-музыку и подержанную бытовую технику. Эти люди превратили контрабанду в настоящее искусство. Они подкупали таможенников и провозили товары через границу без лишних вопросов. Такие дельцы идеально подошли бы для перевозки литературы и печатных материалов – и не в последнюю очередь потому, что в случае неудачи они могли бы выдать груз за коммерческий, а не политический, что привлекло бы меньше внимания к эмигрантским кругам. На встрече в офисе в Лунде они обсудили идею привлечения профессионалов, и, как будто по заказу, вскоре после этого один из его знакомых вышел на контакт с невысоким мужчиной лет сорока в берете – тем самым «профессионалом». Знакомый пригласил Януша встретиться с боссом, и Лебенбаум сразу понял: это именно тот человек, которого он так долго искал, – неприметный профи с собственным транспортом и без идеологических заморочек. Чтобы проверить его как следует, Лебенбаум весь следующий год поручал ему мелкие перевозки в Польшу и обратно, параллельно собирая отзывы у своих контактов в «Солидарности». Новый курьер успешно прошел все проверки. «Он всегда получал самые лестные отзывы, – вспоминал Лебенбаум, – и всегда имел самые лучшие рекомендации. И все они исходили от людей, занимающих очень высокое положение в профсоюзной иерархии, в надежности которых у меня не было ни малейших сомнений». Когда испытательный срок Януша закончился, Лебенбаум начал использовать его в качестве своего основного канала связи между Брюсселем и польским подпольем. В течение нескольких лет он доставлял важную корреспонденцию в обоих направлениях. А после провала с Леннартом Ярном ему доверили особо ответственную транспортировку принципиально нового груза – целый трейлер парамилитарного снаряжения для экстремистской, почти террористической группы в Гданьске. Польская оппозиция представляла собой удивительно пестрый альянс: в ней соседствовали убежденные коммунисты и ультраправые националисты, эстетствующие варшавские интеллектуалы и суровые портовые бойцы из Гданьска. В периоды серьезных потрясений, например во время забастовок летом 1980 года, эти идеологические противоречия отступали на второй план. Но затяжная борьба без явных перспектив победы истощала силы оппозиционеров, ослабляла веру в идеалы «Солидарности» и обнажала глубокие трещины в коалиции. В ЦРУ внимательно отслеживали эти процессы и прекрасно понимали ситуацию. Летом 1986 года в аналитической записке, в целом поддерживавшей осторожную долгосрочную стратегию варшавского подполья, прямо говорилось, что оно «организационно раздроблено», а между группами имеются «тактические разногласия». На самом деле все больше представителей оппозиции, особенно среди эмигрантского сообщества, теряли терпение по отношению к концепции «долгого марша». Настроения этого крыла точно выразил Калета, обрушившись с критикой на «диванных революционеров из Варшавы», которые якобы «злонамеренно» саботировали его с Лебенбаумом революционную деятельность. Среди наиболее радикальных групп, возникших после введения военного положения, выделялась «Боевая Солидарность» (польск. Solidarno ść Walcz ą ca, SW). Эту организацию основал во Вроцлаве в 1982 году физик и подпольный издатель Корнель Моравецкий. Члены группы давали торжественную клятву служить на благо «свободной и независимой Республики Солидарности» – подобно тому, как бойцы Армии Крайовой во время войны присягали на верность отечеству. На эмблеме группы логотип «Солидарности» соседствовал с довоенным коронованным польским орлом. У «Боевой Солидарности» были собственные издательские мощности и даже радиостанция, которая выпустила более сотни программ. Ее лидером в Гданьском регионе был молодой бескомпромиссный активист по имени Анджей Колодзей, который считал, что любые переговоры с властями – это ловушка, а спецслужбы действуют совершенно безнаказанно, что наглядно продемонстрировало убийство священника Попелушко. Чтобы дать понять Ярузельскому и Службе безопасности, что такие «тайные расправы» не останутся без ответа, группа Колодзея начала изготавливать взрывчатку из подручных материалов. В феврале 1987 года они взорвали небольшую бомбу в мусорном баке у здания партийного комитета в Гдыне. Бомба не была рассчитана на то, чтобы кого-либо ранить, но этот взрыв впервые привнес элементы терроризма в до того преимущественно мирное движение сопротивления. Умеренные деятели оппозиции опасались, что партизаны скоро начнут сражаться с режимом на улицах, что может спровоцировать советское вмешательство. Однако многие, включая Гедройца, Калету и Лебенбаума, – восхищались смелостью радикалов и их попытками выбраться из политического тупика. Лебенбаум лично принес присягу «Боевой Солидарности» и в начале лета 1987 года, во время поездки в Вашингтон, попытался от имени группы заручиться поддержкой Збигнева Бжезинского. Как именно отреагировал Бжезинский – вопрос спорный. Сам Лебенбаум впоследствии утверждал, что бывший советник по национальной безопасности категорически ему отказал: «Он выразился предельно ясно. Он сказал – не связывайтесь с ними, держитесь от них подальше». Однако агенты Службы безопасности, которым удалось перехватить переговоры Лебенбаума после встречи, сообщили совершенно другую версию. По их сведениям, Лебенбаум сказал Бжезинскому, что «Боевой Солидарности» нужно от 100 до 150 тысяч долларов в год, а Бжезинский посоветовал ему обратиться за «горячими наличными» [99] к руководству польской службы «Радио Свободная Европа» [100] . При этом он добавил, что долгосрочная помощь будет возможна только в том случае, если Лебенбаум предоставит ЦРУ полную информацию о структуре организации и о том, на что будут потрачены деньги. Американцам нужны были гарантии, что, когда в Польше наступит «Час X» – то есть начнутся новые крупные забастовки или уличные протесты, – субсидируемая организация «сможет взять инициативу в свои руки». Было бы неплохо, если бы группа «совершила какой-нибудь зрелищный, сенсационный акт», который привлек бы внимание американской общественности. Дальнейшие действия Лебенбаума, похоже, подтверждают версию Службы безопасности. Он принялся активно искать финансирование для «Боевой Солидарности»: сначала связался с «Радио Свободная Европа» [101] , а затем через своего проверенного курьера передал Колодзею сообщение о том, что американцы готовы дать деньги, но хотят знать больше деталей: сколько у организации членов, где она действует и как устроена ее структура. Он также спросил у Колодзея, когда можно будет осуществить «эффектный террористический акт» (если его вообще можно устроить), поскольку американцы интересовались «если это произойдет, то когда и где». Колодзей ответил, что понимает: группа «слишком долго» молчала после взрыва в Гдыне, но уточнил, что из-за визита папы римского в Польшу в июне «не лучшее время начинать такую деятельность». Затем Колодзей рассказал о небольшом арсенале, который успела накопить группа: «У нас есть 8 единиц оружия, 20 радиотелефонов, около 200 кг тротила, документы и техническое оборудование, которое мы делаем сами, петарды, гранаты со слезоточивым газом и т. д.» По его подсчетам, им нужно около 1000 долларов в месяц. Эти деньги пойдут на оплату труда людей, аренду помещений, приобретение химикатов и транспортные расходы. «Взрывчатые вещества и оружие приобретаются по мере необходимости», – писал он Изменились ли к тому времени полномочия ЦРУ в Польше? Переходило ли оно теперь к поддержке боевиков в Польше так же, как это было в Афганистане и других странах? Действовал ли Лебенбаум по собственной инициативе или получил санкцию от Бжезинского? Если это действительно было так, то время было выбрано не самое удачное, поскольку самый могущественный человек, который мог бы утвердить подобную схему, «вольный пират» Билл Кейси, во время скандала вокруг «Иран-контрас» перенес инсульт и умер в мае 1987 года. Его преемник на посту директора ЦРУ, юрист Уильям Х. Вебстер, был куда осторожнее в принятии решений и вряд ли одобрил бы подобную авантюру. Тем не менее Служба безопасности допускала ужесточение позиции США, особенно после перехвата 104 аудиокассет с подробными инструкциями по ведению партизанской войны на польском языке, отправленных из ФРГ во Вроцлав. Как утверждали спецслужбы, часовые записи включали в себя три основные темы: «создание и подготовка подпольных групп», «саботаж и террористическая деятельность» и «ведение военных операций»». Кассеты были «изготовлены в США» и якобы и присланы «американцами». Если польские власти и были встревожены происходящим, установление полного контроля над шведским каналом поставок давало им отличную возможность дискредитировать оппозицию и ее покровителей из ЦРУ. Летом того же года руководивший польской внешней разведкой генерал-майор Здислав Саревич разработал операцию, целью которой было «получение косвенных доказательств участия финансируемых США диверсионных центров в планировании, подготовке, финансировании и материальной поддержке терроризма в Польше». В июне Лебенбаум и Калета отправились в Майнц (Западная Германия), чтобы встретиться с присланным из Польши представителем Колодзея и обсудить подробности новой «особой» поставки. Калета привез из Брюсселя деньги для финансирования очередной поставки книг и полиграфического оборудования в Гданьск, но в Майнце контрабандисты договорились добавить к грузу еще два холодильника. В них планировалось спрятать военизированное снаряжение, о котором просил Колодзей. Милевский ничего об этом не знал – его специально не поставили в известность. Калета вернулся из Германии в Мальмё вместе со своим другом и соратником Кшиштофом Шиманьским – проверенным связным, который работал на польских паромах и занимался доставкой корреспонденции в Польшу и обратно. По плану Шиманьский должен был вернуться в Польшу заранее, чтобы принять в Гданьске груз от курьера Лебенбаума Януша. Но сначала он должен был помочь Калете подготовить к отправке особую поставку. Большая часть содержимого выглядела как обычный груз из Брюсселя: печатные станки и запасные части, миниатюрные камеры, электроника и сотни книг и журналов. Однако самое важное – военизированное снаряжение – планировалось спрятать в изоляционных стенках холодильников, так что обнаружить его было практически невозможно. Кроме того, Януш должен был доставить из брюссельского бюро корреспонденцию для разных подразделений подполья, что давно уже стало нормой, несмотря на нарушение правил «охраны труда и техники безопасности». Ближе к концу сентября Калета и Шиманьский загрузили свой ценный груз в трейлер, который Януш использовал для перевозки контрабанды, и отбуксировали его в «развалюху» Лебенбаума в Лунде. Вскоре после этого прибыл курьер, прицепил трейлер к своей машине и выехал в сторону Истада. Лебенбаум подробно проинструктировал его по всем деталям операции: куда ехать, что делать в каждой точке маршрута и какие предпринять меры в случае непредвиденных ситуаций – запасных планов было подготовлено не меньше дюжины. Спустя несколько дней сам Лебенбаум отправился на Франкфуртскую книжную ярмарку – как обычно в это время года. Он ничуть не переживал: курьер уже десятки раз проделывал этот маршрут, и Лебенбаум был уверен, что спланировал операцию идеально. По пути на юг он позвонил в свой офис в Лунде, чтобы узнать, все ли в порядке. Все было как обычно, ничего особенного не происходило. Казалось, все шло именно так, как и было задумано. * * * Все действительно шло по плану – только это был план Службы безопасности. Об этой поставке ей было известно практически с момента ее задумки, потому что связной, которого Колодзей отправил на встречу в Западную Германию, оказался польским агентом с позывным «Диодор». Он-то и передал своему начальству все подробности о специальном транспорте. Но самое примечательное заключалось в том, что Януш (настоящее имя Ян Остревский) с самого начала был завербованным агентом. Еще в 1983 году он явился в польское консульство в Мальмё и предложил свои услуги в качестве информатора. После проверки по линии спецслужб выяснилось, что он мошенник-рецидивист с несколькими судимостями и даже тюремным сроком за плечами, но это обстоятельство никого не смутило. Вербовка состоялась в начале 1984 года. За годы службы он сменил несколько псевдонимов (Саб, Родон, Разир), но чаще всего фигурировал как Регина. После обучения методам разведки его отправили в Швецию, где он должен был втереться в доверие к Калете и Лебенбауму. К 1987 году Регина/Януш стал главным курьером брюссельского бюро, а это означало, что СБ имела доступ к куда более важной информации, чем просто связи шведских контрабандистов с «Боевой Солидарностью». Милевский общался с подпольем с помощью зашифрованных дискет, которые перевозил Регина, и Служба безопасности научилась их расшифровывать. Это означало, что они могли читать почти всю переписку между Брюсселем и Польшей. Переправившись на пароме через Балтику и прибыв в Свиноуйсьце, Регина доставил груз прямиком в Варшаву. Там эсбеки тщательно осмотрели содержимое трейлера и обнаружили печатные машины, бумагу, книги и электронные устройства. Спецслужбы рассчитывали найти детонаторы, пластид и даже автоматическое оружие, но их ожидания не оправдались. Тогда трейлер отвезли в варшавский аэропорт и прогнали через рентгеновский аппарат. На снимках четко проступили семь пневматических винтовок (четыре из которых легко переделывались в огнестрельные 22-го калибра), а также дюжина коробок с патронами, тридцать упаковок баллончиков с парализующим газом, двадцать электрошоковых дубинок и четыре комплекта лазерных прицелов «красная точка» (red dot) для снайперских винтовок. После этого трейлер доставили к сотрудникам отдела «Б» МВД, которые были поражены тем, какую работу проделали Калета и Шиманский: извлечь оружие, не повредив стенки холодильника, было практически невозможно, но при этом корпуса выглядели так, словно их только что привезли с завода. Техники передали одну из пневматических винтовок оружейнику, и он подтвердил, что ее можно легко переделать в смертоносное огнестрельное оружие. После тщательной фотофиксации и описи содержимого груза эсбеки упаковали все заново и велели Регине продолжить путь в Гданьск. Теперь агенту предстояло придумать причину своей подозрительной задержки. Вечером 29 сентября, около 23:00 по местному времени, он заехал на парковку отеля «Марина» – типичного девятиэтажного здания советской эпохи на береговой линии. Там он отцепил прицеп, спустил воздух из колес и отправился на встречу с Шиманьским. Связному он объяснил, что груз был настолько тяжелым, что прежний прицеп сломался, и ему пришлось арендовать новый – именно поэтому он так опоздал. Но вот беда – шины на арендованном прицепе спускают воздух, поэтому перевезти груз в условленное место сегодня не получится. Все это было частью плана СБ: не дать Шиманьскому забрать прицеп той ночью, прежде чем ловушка не будет полностью расставлена. План сработал безупречно: Шиманьский поверил объяснениям курьера, передал ему кое-какие документы для Лебенбаума, и Регина благополучно покинул место встречи. Всю ночью милиция вела наблюдение за автостоянкой. Им пришлось ждать объект до 11 утра следующего дня: Шиманьский проехал мимо, убедился, что шины действительно спущены, но приближаться к нему не стал. Спустя четыре часа он вернулся с тремя механиками. Анджей Колодзей, которому предназначался груз, провел беспокойную ночь в своей квартире. Вооружившись парой радиосканеров, он непрерывно отслеживал милицейские частоты. Хотя он не услышал ничего подозрительного, но опоздание курьера в сочетании с неожиданным изменением места доставки вызвало у него «плохое предчувствие». И действительно, около 15:00 часов дня начался настоящий ад: милицейские частоты внезапно ожили и взорвались переговорами, а силы безопасности ринулись арестовывать Шиманьского, трейлер и механиков. Операция развивалась настолько стремительно, что в спешке задержали даже какого-то случайного шведа, который оказался не в том месте и не в то время. Услышав эту какофонию в эфире, Колодзей мгновенно осознал весь масштаб катастрофы. Схватив в охапку невесту и ребенка, он тотчас покинул город. Они проехали без остановки почти пятьсот километров, пока не добрались до Вроцлава, где по совету национального лидера «Боевой Солидарности» Корнеля Моравецкого ушли в горы. Шиманьского доставили в печально известную тюрьму Мокотув. * * * Информация о захвате груза дошла до Запада лишь через несколько дней. Лебенбаум потягивал коктейли в привычной компании своих друзей-диссидентов во Франкфурте, когда раздался телефонный звонок. Звонил Аксель – шведский коллега из Лунда, который сообщил ему, что в новостях показывают, как в Польше задержали трейлер, набитый оружием. Журналисты звонили со всего света, настаивая на срочном разговоре с Лебенбаумом. Аксель сказал, что они даже предлагали отправиться в любую точку планеты, чтобы встретиться с ним для интервью. – Скажи им, что понятия не имеешь, где я нахожусь! – рявкнул Лебенбаум и бросил трубку. В последующие дни он ощущал, что буквально «рассыпается на части», «разлетается на осколки». Вместе с Калетой он отправился в Париж, где его душевные терзания переросли в серьезное воспаление легких, а температура поднялась до 41,5 C° Если захват груза Ярна означал в основном денежные потери, то нынешняя катастрофа носила политический характер. Шестого октября Ежи Урбан, пресс-секретарь польского правительства, на пресс-конференции продемонстрировал международным корреспондентам «контрабандное террористическое снаряжение». «Мы получили вещественные доказательства того, что отдельные подпольные группировки, действующие под именем “Солидарность”, намерены привнести в Польшу терроризм как метод политической борьбы», – заявил он, подчеркнув, что «гданьский груз – это сигнал о террористических намерениях и приготовлениях». Лебенбаум еще не оправился от болезни, когда его вместе с Калетой вызвали в Брюссель для объяснений с разгневанным Милевским и его заместительницей Иоанной Пиларской. Руководители бюро «Солидарности» с нескрываемым ужасом изучали стенограмму пресс-конференции Урбана. Их реакция не ускользнула от внимания агентов Службы безопасности, успешно внедрившихся в структуру брюссельского офиса. Не зная ни о содержимом груза, ни о его назначении, чиновники были потрясены масштабами катастрофы. Контрабандисты совершили «непростительную ошибку», отправив вместе с грузом «Солидарности» материалы военного назначения. Еще более «фундаментальной» оплошностью было смешать этот груз с корреспонденцией, адресованной другим лидерам оппозиции. Теперь режим мог напрямую связать их с «террористическим» арсеналом. Кроме всего прочего, захваченная переписка раскрыла перед СБ внутренние противоречия и конфликты между местными и зарубежными структурами «Солидарности» – эти разногласия становились все более ожесточенными. Провал операции спровоцировал взаимные нападки различных оппозиционных группировок, обвинения в проникновении агентуры и даже прямом сотрудничестве с властями, подпитывая именно ту враждебность и недоверие, которые спецслужбы терпеливо культивировали годами. Когда Лебенбаум и Калета добрались до Брюсселя и с опущенными головами вошли в офис на авеню де Жуайез Антре, выходивший окнами на знаменитый Парк дю Синквантенэр, Милевский и Пиларская обрушились на них с яростными упреками. По словам Лебенбаума, встреча превратилась в настоящее «избиение младенцев». Руководители заявили, что подобной катастрофы не случалось с 1940-х годов, когда ЦРУ отправляло деньги и автоматическое оружие польской партизанской группе WiN, находившейся под контролем советских спецслужб. В конце концов еще не до конца оправившийся после болезни Лебенбаум не выдержал и сказал: «Если вы и дальше будете так на меня кричать, я просто уйду обратно в гостиницу, потому что сил нет это слушать». Они с Калетой настолько опасались последствий провала, что на обратном пути в Швецию отказались от привычного маршрута через главную паромную переправу Копенгаген – Мальмё и выбрали менее оживленный северный путь через Хельсингборг. Дело агента Регина и история с холодильниками продолжала отдаваться эхом на протяжении долгих месяцев. В тюрьме Мокотув следователи предъявили Шиманьскому внушительную коллекцию компрометирующих материалов. Опытные сотрудники быстро обнаружили ахиллесову пяту арестованного: его супруга, от которой у него было две дочери, была гражданкой Индии. Власти поставили ему ультиматум: если он не начнет сотрудничать со следствием, то сгниет в тюрьме, а его семью депортируют, и он не увидит своих дочерей долгие годы. Шиманьский сломался. Он признался в том, что более десяти раз переправлял корреспонденцию и публикации между Польшей и западными странами, часто выступая связным между Калетой и лидерами гданьской «Солидарности» Яцеком Меркелем и Борисом Борусевичем. Он также получал в Польше грузы от Регины – дискеты, деньги, множительную технику, печатную машину IBM и радиосканеры, которые присылали Калета и Лебенбаум. Подробные показания Шиманьского запустили цепную реакцию арестов и допросов гданьских активистов, заставив все подполье перейти в режим повышенной конспирации. Через четыре месяца после захвата груза СБ выследила и арестовала Моравецкого и Колодзея. Чтобы избежать шумного судебного процесса, режим предпочел выслать их на Запад. Лебенбаум все еще не знал, кто был «кротом» в его организации. Через две недели Януш объявился в Швеции, где устроил настоящее представление, демонстрируя показную ярость по поводу произошедшего. На вопрос, где он был все это время, Януш ответил, что с огромным трудом выбрался из Польши и скрывался в Берлине. Когда он убедился, что в Швеции безопасно, то поспешил туда, чтобы выяснить причину провала. По его словам, польским информатором все это время был Шиманьский, но виноват в провале операции Лебенбаум. «Он утверждал, что это я заставил его перевозить такой компрометирующий груз, – вспоминал Лебенбаум, – и что если бы его поймали, то расстреляли бы за терроризм». Охваченный чувством вины Лебенбаум даже выплатил курьеру 3 тысячи крон (около 500 долларов) в качестве компенсации за утраченный трейлер. Вскоре Януш вернулся к работе и продолжил «тайно» доставлять материалы в Польшу по поручению Лебенбаума и Калеты. Генерал, рядовой и все звания между ними Но знаешь, когда ты стоишь один, в наручниках, со слезящимися от газа глазами, перед полицейскими, которые грозят тебе оружием… что ход лавины зависит от камня, об который она споткнется. И ты хочешь стать тем камнем, который изменит ход событий. Адам Михник. Письма из тюрьмы и другие эссе Череда провалов 1986–1987 годов, кульминацией которых стало дело Регины, повергла польскую оппозицию в глубокое уныние и отчаяние. Некомпетентность эмигрантов, усугубленная многолетними усилиями Службы безопасности по внедрению в ряды «Солидарности» в целом и в брюссельское бюро в частности, позволила польским спецслужбам взять под контроль ключевой канал коммуникации между Востоком и Западом, а также разоблачить и публично дискредитировать диссидентов как внутри страны, так и за рубежом. Генерал Саревич с трудом сдерживал ликование. В докладе Ярузельскому он отмечал, что захват груза «Боевой Солидарности» привел к «усилению взаимной неприязни, возмущения, озлобленности и атмосферы недоверия между активистами как внутри страны, так и за ее пределами». Оппозиционеры начали обвинять друг друга, причем активисты подполья требовали, чтобы виновные в «организационной некомпетентности» в цепочке поставок «понесли наказание за последствия». Было принято решение, что Калете больше нельзя доверять контрабанду, а Милевскому даже предложили уйти с его должности. Ситуация осложнилась еще больше, когда брюссельское бюро (не без помощи внедренных агентов польских спецслужб) провело тщательный анализ всех предыдущих поставок, который выявил, что контрабандисты предоставляли ложные сведения о своей деятельности и присваивали деньги. Это еще больше усилило поток взаимных обвинений. Генерал Саревич предположил, что шведские власти, скорее всего, в будущем будут активно препятствовать контрабанде с их территории. Он также предвидел «негативную реакцию американских спонсоров “Солидарности”». И здесь он не ошибся. Возмущенный Новак писал Гедройцу, что американцы считают этот последний, третий по счету, провал «возмутительной халатностью». Калета, по его мнению, оказался «абсолютно непригодным для должности министра контрабанды». После отстранения Хоецкого он постоянно находился под наблюдением варшавской контрразведки, «которая не спускала с него глаз». Милевский, по словам Новака, был «полностью скомпрометирован… теперь и администрация [США], и профсоюзы считают его персоной нон грата. Отправлять самые секретные письма в одном грузе с печатными станками, пневматическими винтовками и электрошокерами – это позор». (Справедливости ради, вина Милевского здесь была минимальна.) Когда несчастный глава брюссельского бюро появился на конференции АФТ-КПП во Флориде, его не поприветствовали и даже не предоставили слова. Новак признавался, что больше не в состоянии оказывать ему поддержку. В Мезон-Лаффит царила такая мрачная атмосфера, что Гедройц не отвечал на это письмо несколько недель. В конце января он наконец-то написал ответ и признал, что положение дел «выглядит настолько плохо, насколько это возможно». Он тоже не собирался защищать Милевского от все громче звучащих требований его отставки, хотя замены ему так и не нашли. Фиаско еще больше осложнило поставки печатного оборудования, которые и без того почти сошли на нет. «Калета отошел от дел, – писал Гедройц. – Шведское направление, увы, выдохлось, несмотря на то что Лебенбаум – большой оптимист. Он тоже отчасти виноват в последней неудаче: было непростительным легкомыслием отправлять письма таким образом». Кризис также негативно сказался и на оппозиционной политике внутри Польши: «Страна полностью расколота. Валенсу признают все, но его всё чаще критикуют. Буяк полон добрых намерений и энтузиазма, но он слишком наивен и подвержен влиянию так называемого “варшавского салона” во главе с [Адамом] Михником». В сложившихся обстоятельствах единственным разумным решением было вновь обратиться к Хоецкому. Мирек был не из тех, кто радуется чужим промахам, но провалы шведского направления доказали его правоту. Его осторожная тактика транспортировки материалов небольшими партиями оказалась единственно эффективным методом работы. К тому же его феноменальное чутье в вопросах конспирации позволяло избегать жестких преследований со стороны СБ. «Он прирожденный заговорщик, – рассказывал Миндену один из его товарищей, – и будет придерживаться конспиративных методов даже тогда, когда в них больше нет нужды». Хоецкий также оставался одной из немногих фигур среди эмигрантов «Солидарности», кого американцы и их союзники действительно высоко ценили. Новак по-прежнему испытывал к нему «большое доверие», а Гедройц высоко его ценил и тепло к нему относился. Проблемой оставались сложные отношения с Варшавой, где против него, по словам Гедройца, была развернута «целая кампания». Тем не менее соотечественники продолжали обращаться к нему с различными просьбами. Хотя было очевидно, что есть множество вещей, которые он не в силах организовать или решить, он всегда старался помочь: «Он просто не умеет отказывать [им]». Минден также оставался его сторонником, с одобрением отзываясь о нем в отчетах для ЦРУ. Президент «Международного литературного центра» отмечал, что за многие годы их знакомства этот диссидент прошел долгий путь от «самоуверенного молодого борца за свободу», каким он предстал в 1981 году, до «гораздо более информированного, скептичного и осторожного лидера эмигрантской оппозиции». Теперь он мог, например, признать, что Ярузельский «далеко не так глуп, как мы думаем», а его пресс-секретарь Ежи Урбан «обладает немалым полемическим талантом». В отличие от многих диссидентов-эмигрантов, которые постоянно грызлись между собой и затевали ожесточенные склоки по любому поводу, Хоецкий всегда выглядел сдержанным и рассудительным. «Его суждения куда разумнее, чем у большинства других изгнанников», – заключал Минден, характеризуя его как зрелого политического аналитика. * * * Все это время Хелена Лучиво отсутствовала в стране – она находилась в Соединенных Штатах, получив годичную стипендию для изучения проблем мира. Такую возможность организовали ее друзья, супруги Джоанна и Лоуренс Вешлер. Лоуренс Вешлер работал журналистом в престижном издании The New Yorker. По сути, это было что-то вроде курса восстановления. Поездка стала для Хелены своеобразным лечением, возможностью отдохнуть от многолетнего напряжения. Хотя Лучиво нравилась товарищеская атмосфера в редакции «Мазовецкого еженедельника», где большинство сотрудников были ее друзьями, она, как и многие другие активисты, была измотана затяжным характером противостояния. Она вспоминала, как однажды шла мимо заброшенной стройки станции метро в варшавском районе Урсынув (городские власти задумали построить там станцию, на которую на самом деле не было средств) и увидела, что люди поделили пустырь на маленькие участки, на которых выращивали овощи. «Какое им дело до нас или до “Солидарности”? Их больше волнуют собственные огороды», – подумала она. Хелена никого не хотела этим упрекнуть, но ее угнетало, что жизнь идет своим чередом, пока подполье топчется на месте. Народная поддержка ослабевала, найти безопасное жилье становилось все сложнее, а режим не подавал признаков скорого краха. Казалось, что ей так и придется работать в подполье до глубокой старости, как минимум лет до семидесяти. Поэтому предложение о годичной стажировке в Рэдклиффском колледже в Кембридже (штат Массачусетс) пришлось как нельзя кстати. У властей по-прежнему не было на нее компромата, да и вообще они предпочитали, чтобы диссиденты находились за границей, а не сидели в Польше. Находясь на Западе, Лучиво посетила Мезон-Лаффит, чтобы взять интервью для «Мазовецкого еженедельника» у Гедройца, которого она называла «величайшим польским редактором». Вилла, служившая ее главному спонсору местом проживания и одновременно штаб-квартирой, произвела на нее незабываемое впечатление. Она показалась ей «невероятно прекрасной» и «чрезвычайно важной», но ее шокировали слова Гедройца о том, что «Солидарность» не сможет победить коммунистов без кровопролития. Такие настроения представлялись ей «совершенно неприемлемыми» и подпитывали страх перед тем, что польские радикалы могут втянуть страну в гражданскую войну. Хелене хотелось сказать своему спонсору, что проливаться будет не его кровь, а ее и ее товарищей, но из вежливости она промолчала. В конце 1987 года Лучиво вернулась в Польшу, намереваясь продолжить прерванную деятельность. Первые несколько месяцев ей казалось, что ничего не изменилось. Однако к концу года, пока Служба безопасности праздновала свои победы на ниве контрразведки, перед режимом Ярузельского замаячил новый кризис. Основная проблема была та же, что стояла перед всеми коммунистическими лидерами, включая настроенного на реформы нового московского лидера Михаила Горбачёва. Экономика социалистических стран, боровшихся с трудностями на протяжении десятилетий, оказалась на грани краха. Советская система породила общество, в котором некоторые элементы функционировали успешно, но многие другие были неэффективны или не работали вообще. Методы работы были устаревшими, управленцы погрязли в коррупции, условия труда оставались небезопасными, а качество продукции – неудовлетворительным. Горбачёв планировал решить эти проблемы с помощью перестройки («реструктуризации») и гласности («открытости»), что подразумевало переход к более открытой системе, основанной на предпринимательской инициативе. Он также призывал восточноевропейские страны следовать тем же путем. Однако создание рыночной экономики в бедной стране с политической культурой, направленной на искоренение частной инициативы, представлялось почти неразрешимой задачей. В феврале 1988 года партийное руководство снова было вынуждено повысить цены, контролируемые государством. Стоимость продуктов питания, аренды жилья и бензина выросла наполовину, электричества – вдвое, угля – втрое. Поляки давно привыкли к дефициту товаров, к необходимости экономить и изворачиваться, но теперь им грозила настоящая нищета. К весне почти сорок процентов населения в правительственных опросах называли себя «обнищавшими и нуждающимися». Исследовательская группа констатировала: «Социально-экономические трудности достигли критического уровня». Стремительно нарастала готовность общества к насилию. Михник осознал всю серьезность ситуации, когда услышал жалобы одной знаменитой польской актрисы на то, что в ее многоквартирном доме уже пять дней нет отопления. «Если им с мужем холодно, значит, мерзнут и все остальные жильцы», – подумал он. Позднее Михник вспоминал: «Я понял, что с тем же столкнулся и Горбачев. Батареи объявили забастовку». Экономический коллапс привел к новой волне беспорядков, которые начались в апреле. Эпицентром протестов стал сталелитейный гигант в Новой Гуте [102] под Краковом. Рабочие организовали сидячую забастовку, которая охватила половину 32-тысячного коллектива завода. В знак солидарности с металлургами началась стачка на Гданьской судоверфи имени Ленина, а затем цепная реакция вызвала подобные акции по всей стране. Новое движение протеста возглавило следующее поколение польских рабочих – они были моложе, чем те, кто участвовал в исторических забастовках 1980 года, однако некоторые предприятия все же потребовали освобождения заключенных времен «Солидарности». В Гданьске лидеры забастовщиков пригласили присоединиться к их акции звезду «Польского августа» Леха Валенсу. Тот согласился. Ответ правительства был предсказуем: массовые увольнения, пропагандистская кампания, направленная на дискредитацию лидеров забастовок, запугивания и угрозы применения силы. В ночь с 4 на 5 мая в Новую Гуту было направлено элитное антитеррористическое подразделение «Тигр». Одетые в черное бойцы спецназа застали рабочих врасплох, пока те спали, захватили контроль над предприятием и арестовали 38 человек. Аналогичную силовую операцию бойцы ЗОМО провели на Ленинской верфи в Гданьске. Однако, если власти рассчитывали таким образом вернуть контроль над ситуацией, они жестоко просчитались. Как сказал тогда один западный дипломат: «Это ужасная ошибка. Худшего [власти] не могли придумать». В том же месяце ЦРУ приступило к детальному моделированию возможного кризиса в Польше. В секретном документе оценки национальной разведки [103] были представлены три экстремальных сценария, наиболее вероятным из которых было «народное восстание». Предполагалось, что оно станет «широкомасштабным вызовом верховенству партии и, в конечном итоге, советскому влиянию». Не зная о том, что Горбачёв уже исключил возможность военного вмешательства, аналитики утверждали: «В крайнем случае… нет оснований сомневаться в готовности [Горбачёва] вмешаться, чтобы сохранить партийное правление и решающее советское влияние в регионе». Несмотря на такую опасность, поддерживаемая США оппозиция продолжала свою работу по дестабилизации режима. Забастовщики использовали закупленные ЦРУ радиоустройства, чтобы поддерживать связь с рабочими на других предприятиях, а западные радиостанции круглосуточно транслировали в страну новости о забастовках на польском языке. По данным одного из аналитических отчетов СБ, польская служба «Радио Свободная Европа» [104] посвящала этой теме девяносто процентов своего контента: «Точно так же, как в 1980–1981 годах, передачи направлены на то, чтобы поощрять и формировать текущие события, – предупреждала разведка, – в некоторых случаях предоставляя польским оппозиционным активистам эфирное время, чтобы мобилизовать широкие массы польского общества, радикализировать требования по зарплате и расширить забастовки». Возвращение Валенсы на судоверфь имени Ленина вдохновило новое поколение активистов, и оппозиция вновь сплотилась вокруг коренастого электрика с пышными усами. В августе он возглавил новую забастовку в Гданьске, присоединившись к общенациональной волне протестов. Основное требование бастующих было простым: восстановить легальный статус «Солидарности». По мнению ЦРУ, эти забастовки представляли собой «потенциально самый серьезный кризис для правительства со времен введения военного положения в 1981 году». * * * Никто не ожидал, что в августе начнутся забастовки. В то время Хелена Лучиво путешествовала по живописным Бескидам [105] на юге Польши. Вместе с дочерью и племянницами они совершали пешие переходы от одного туристического лагеря к другому, неся все необходимое в рюкзаках. Поскольку мобильных телефонов тогда еще не было, она пребывала в счастливом неведении и находилась вне зоны досягаемости. Практически весь коллектив «Мазовецкого еженедельника» в середине августа был в отпусках – газета традиционно делала летний перерыв, связанный с каникулами студентов колледжей, которые в основном занимались распространением. Анна Биконт отдыхала на побережье. Петр Пацевич, еще один редактор, уехал на Мазурские озера. Единственным старшим сотрудником, оставшимся в Варшаве, была Иоанна Щесна. Она с нетерпением ждала отпуска, который планировала посвятить встречам с друзьями и посещениям культурных мероприятий. Когда 15 августа на шахтах Верхней Силезии начались первые забастовки, Щесна поначалу не придала этому значения. «Ну и что, – думала она, – я ведь тоже в отпуске, как и все остальные. В редакции никого нет. Что я могу поделать?» Связаться с Лучиво можно было разве что через местное почтовое отделение, но как – непонятно. Чем шире распространялись волнения, тем сильнее мучили ее угрызения совести. «Забастовка, не получившая огласки, не наберет силу и не будет эффективной», – размышляла Иоанна. Нужно было действовать. Это решение стало поворотным: впереди ее ждал один из самых напряженных рабочих периодов в ее жизни – она попыталась организовать экстренный выпуск подпольной газеты. Узнав о происходящем, Щесне позвонили несколько коллег, чтобы обсудить ситуацию. Поскольку все телефонные линии прослушивались, разговоры можно было вести исключительно эзоповым языком. Когда через несколько дней позвонил Пацевич, у них, по словам Иоанны, состоялся «смехотворный дурацкий разговор», который скорее напоминал мелодраму викторианской эпохи, чем беседу двух коллег. Выглядело это примерно так: Пацевич: «Интересно, скучаешь ли ты по мне?» Щесна: «Я жить без тебя не могу… Ты же обещал вернуться раньше. Когда же ты приедешь?» Пацевич так и не уловил скрытый смысл этого разговора: нужно срочно выпустить газету, и он должен немедленно вернуться в Варшаву, чтобы помочь. Положив трубку, Иоанна поняла, что спецвыпуск о забастовках ей придется делать в одиночку. Как она выразилась, придется быть «и генералом, и рядовым, и всеми званиями между ними» [106] . Она отвела себе почти неделю на то, чтобы собрать материалы, написать тексты, отредактировать, напечатать и распространить выпуск – и начала безумный 120-часовой марафон: пять суток почти без сна. Привычные «правила техники безопасности» пришлось нарушать одно за другим: без обычных связных и защищенных каналов каждый шаг был связан с немалым риском. Соблюдение «техники безопасности» тоже отнимало драгоценное время, которого у нее не было, поэтому Иоанна приняла смелое и стратегически важное решение работать в открытую, отбросив всякую осторожность. «Мы – свободная пресса», – сказала она себе. Несмотря на прослушку, Щесна стала давать бастующим рабочим номер своего домашнего телефона и просила их звонить на него. А когда из Силезии пришла весть о том, что шахтеры угрожают взорвать себя, она даже пошла на крайний риск – позвонила друзьям в Париж, чтобы передать эту информацию. Иоанна была уверена, что они донесут ее до «Радио Свободная Европа» [107] . «Если люди готовы идти на такие отчаянные меры, я просто обязана распространить эту новость, даже если меня за это арестуют», – подумала она. Два дня ушло на сбор информации – за это время она успела объехать бастующие заводы и угольные шахты. Еще два дня понадобилось на написание всех статей в Варшаве. Оставалось найти типографию. Чудом она уложилась в отведенное время, и номер наконец пошел в печать. Наконец-то она могла поспать! Но едва она закрыла глаза, как ее разбудил какой-то мужчина, который явился рассказать, что в офсетном станке, на котором печатали выпуск, порвался ремень, а запасного нет. Вся печать тиража оказалась под угрозой. Щесна попросила человека, который принес эти дурные вести, записать модель печатного станка и название детали. Затем она обошла все подпольные издательства Варшавы – NOWa, CDN, Krag и PWA – в надежде найти нужную запчасть. Хотя Иоанна не была лично знакома с руководителями большинства этих издательств, она нарушила анонимность, попросив разрешения поговорить с ними. И если собеседник даже не подозревал, что она занимает высокий пост в «Мазовецком еженедельнике», практически все «верхи» подполья были в курсе, кто она такая. «Это означало, что я была не просто человеком с улицы, – вспоминала она, – и они не боялись, что я их сдам». Она ходила по всем издательствам, выясняя, есть ли у них офсетный станок нужного типа, но все ее поиски были безуспешны. «Черт, – думала Щесна, – плохи мои дела». Наконец нашелся издатель, который сказал, что у них есть такая же машина. Она спросила, где она находится и кто на ней работает. Раньше, во времена «военного положения» было бы немыслимо, чтобы кто-либо в подполье задавал такие вопросы, не говоря уже о том, чтобы получать ответы, но репутация Щесны шла впереди нее. В итоге она узнала имя печатника. Теперь оставалось его найти. Ей сказали, что он посещает патриотическую мессу в одной из церквей, и она отправилась туда его искать, хотя понятия не имела, как он выглядит. В конце концов, кто-то все же указал на него. – Послушайте, – обратилась она к печатнику, – меня зовут Иоанна Щесна, и я не буду объяснять, откуда я это знаю, но у меня есть доступ к такой-то и такой-то офсетной машине, и мне нужно, чтобы вы одолжили мне ремень для нее. Мужчина взглянул на нее с сочувствием и сказал: – Вы не поверите, но это я печатаю для вас «Мазовецкий еженедельник». Это у моей машины порвался ремень… Щесна чуть не упала в обморок. После титанических усилий по выпуску газеты в одиночку, после беготни по всей Варшаве («столько усилий, столько встреч») с огромным риском для себя, оказалось, что она гонялась за собственным хвостом. К тому же за несколько дней она узнала все секреты варшавской сети подпольной печати. Выпуск спас начальник отдела производства «Мазовецкого еженедельника», который как раз вовремя вернулся из отпуска. К тому времени Щесна уже начала обливаться холодной водой, чтобы взбодриться и не заснуть. Примерно тогда же приехал Пацевич. Он пришел в ужас, когда понял, что она пыталась сказать ему по телефону, и что она подготовила весь номер одна. – О господи, – воскликнул он, – а я-то подумал, что ты имела в виду, что я понадоблюсь для следующего выпуска! Специальный «забастовочный» выпуск «Мазовецкого еженедельника» № 260, вышел в четверг 25 августа 1988 года. Щесна получила несколько тысяч экземпляров и, не имея налаженных каналов распространения, лично развезла их в пункты раздачи возле поддерживающих «Солидарность» костелов, где, как она знала, газеты наверняка разберут. Она буквально хватала за руки друзей, знакомых и всех, кто попадался ей на глаза, со словами: «Ты едешь в Щецин – возьмешь эти экземпляры. Ты поедешь в Гданьск – отдашь им эти…» Щесна не могла сказать наверняка, повлиял ли ее специальный выпуск «Мазовецкого еженедельника» на ситуацию. По ее словам, она понятия не имела, продлилась бы без него забастовка или нет – но августовские протесты 1988 года стали переломным моментом в этой «войне на истощение», когда власти осознали, что больше не могут подавлять каждую вспышку протестов в Польше. 26 августа, на следующий день после выхода номера, министр внутренних дел Кищак появился на телеэкранах с официальным заявлением. «Я уполномочен встретиться с представителями различных социальных групп и трудовых коллективов, – сказал он. – Эти встречи могут проходить в формате круглого стола». Пять дней спустя Валенса встретился с Кищаком для переговоров на высшем уровне, чтобы обсудить дальнейшие шаги, а 1 сентября объявил о прекращении забастовок. Взамен Валенса потребовал провести серию тайных предварительных обсуждений в формате круглого стола, на которых он надеялся добиться легализации «Солидарности». Финальным аккордом истории с «открытой работой» Щесны стала милицейская облава на заседание редакционной коллегии «Мазовецкого еженедельника» 10 октября. Команда ослабила меры конспирации и работала в квартире одного из редакторов, когда ворвались стражи порядка. Милиция конфисковала деньги и электронное оборудование, включая компьютер, а потом отправилась с несколькими журналистами в их дома для обысков. Это был первый случай за шесть с половиной лет работы, когда Службе безопасности удалось вычислить, где и как выпускается газета. Несмотря на то, что генерал Кищак создал оперативную группу для ликвидации «Мазовецкого еженедельника», им так и не удалось прекратить его публикацию. Щесна и Лучиво объясняли некоторые промахи Службы безопасности обычным сексизмом: «Они думали, что “Мазовецкий еженедельник” все время готовят мужчины, – вспоминала Щесна. – А женщины у них где-то на подхвате, занимаются “мелочами” вроде распространения». Когда в октябре СБ наконец-то поймала их с поличным, было уже слишком поздно. Несмотря на то, что в квартирах редакторов было обнаружено множество доказательств незаконной деятельности и большое количество запрещенной цензурой литературы, эсбеки не смогли никого арестовать, потому что не хотели срывать тайные переговоры с оппозицией. После облавы газета снова вернулась к обычной работе. * * * Политическая атмосфера стремительно менялась, и система, против которой они сражались большую часть своей сознательной жизни, начинала рушиться. «Мы осознавали, что дело близится к финалу», – вспоминала Лучиво. Гжегож Богута понял это, когда в очередной раз (по его подсчетам, в десятый) за ним пришли сотрудники госбезопасности. На него, как обычно, надели наручники и затолкали на заднее сиденье машины. Пока машина двигалась в сторону Министерства внутренних дел, один из конвоиров неожиданно повернулся к нему и спросил: – Пан Богута, надеюсь, когда вы победите коммунизм, вы нас возьмете на работу? Возможно, это была такая шутка, однако Богута воспринял эти слова серьезно. Представители силовых структур лучше всех понимали, куда движется Польша. Если даже те, кто извлекал максимальную выгоду из существующего строя, утратили веру в его перспективы, то какие шансы оставались у режима? «Я чувствовал, что что-то грядет», – признавался он позднее. Михник тоже это знал. Русскоговорящий оракул «Варшавского салона» внимательно следил за советской прессой. Он понял то, что ускользало от польского руководства, эмигрантских кругов и даже американских спецслужб: реформы Горбачёва были не уловкой, а искренним стремлением к переменам. В 1981 году консервативное кремлевское руководство принудило польские власти ввести военное положение ради сохранения социалистического лагеря. Но к середине восьмидесятых картина изменилась: теперь стареющие «ястребы» брежневской эпохи либо покинули этот мир, либо отошли на второй план, а из Москвы в Варшаву теперь поступали сигналы о гласности и реформах. В такой ситуации даже самый авторитетный коммунистический руководитель едва ли сумел бы обосновать перед народом необходимость жесткого курса, а Ярузельский никогда таковым и не был. Однажды Богута зашел к Михнику в гости и обнаружил его сидящим на полу среди разбросанных русских газет и книг. – Помянете мои слова, – произнес Михник. – Перемены придут из России. Телевидение «Свободная Европа» [108] Человеческому обществу необходима интеллектуальная свобода – свобода получения и распространения информации, свобода непредвзятого и бесстрашного обсуждения, свобода от давления авторитета и предрассудков. Такая тройная свобода мысли – единственная гарантия от заражения народа массовыми мифами, которые в руках коварных лицемеров-демагогов легко превращаются в кровавую диктатуру. Это – единственная гарантия осуществимости научно-демократического подхода к политике, экономике и культуре. Андрей Сахаров. Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе Таким образом, оказывается невозможным реформировать систему сталинского типа с помощью либеральной политики, проводимой правящей группой партии, которая, предоставляя людям больше свободы, остается единственным органом, устанавливающим пределы, в которых эту свободу можно осуществлять. Иржи Пеликан. Социалистическая оппозиция в Восточной Европе В 1988 году польские власти обратили внимание на любопытное новшество: по всей стране на зданиях начали появляться белые диски почти двухметрового диаметра. Первые такие устройства нелегально привезли из-за границы предприимчивые дельцы с черного рынка. Поначалу большинство людей, включая Службу безопасности, не понимали, зачем они нужны. Но к концу 1980-х годов эти огромные параболические конструкции, неизменно белого цвета и всегда устремленные в небо, стали появляться повсюду – на стенах домов и на крышах многоэтажек. Так в Польшу пришло спутниковое телевидение, или, как его иногда называли, «телевидение из космоса». Ирония заключалась в том, что технология спутниковой трансляции была детищем Советского Союза. В1957 году Москва вывела на орбиту первый искусственный спутник, а десять лет спустя создала первую национальную систему спутникового телевидения «Орбита», которая позволяла транслировать телепрограммы даже в самые отдаленные уголки Сибири. Однако польскую аудиторию конца восьмидесятых больше интересовали не эти скучные идеологически окрашенные передачи, а западное телевидение. С помощью большой тарелки, направленной в нужную сторону, поляки могли наслаждаться запретными плодами телевидения – американскими, британскими и европейскими развлекательными программами. Первый европейский телекоммуникационный спутник EUTELSAT I-F1, зона покрытия которого включала часть территорий стран Восточного блока, транслировал разнообразные новостные, образовательные и культурные каналы, полностью свободные от идеологического контроля Главного управления. Канал Super Channel, с 1988 года принадлежавший американской коммерческой телекомпании NBC, показывал все: от сериала «Доктор Кто» до мыльных опер, поп-музыки и крупных спортивных соревнований. Особым спросом пользовались передачи голландской вещательной компании Filmnet, которая привлекала зрителей в том числе мягким порно – взрослый контент в 1980-х был таким же драйвером популярности, каким позже станет для интернета. Sky Channel Руперта Мердока транслировал популярные телевикторины вроде американской «Цена вопроса» (The Price is Right) и австралийской «Распродажа века» (Sale of the Century), а канал Worldnet, которым руководило Информационное агентство США (United States Information Agency), передавал американские новостные выпуски, включая программы на польском, русском и украинском языках. В начале 1980-х годов спутниковые тарелки в Польше оставались непозволительной роскошью – их приходилось ввозить из-за границы, что делало стоимость запредельной. Но высокая цена только подстегивала интерес к новой технологии: где бы ни появлялись торговцы спутниковым оборудованием, их тут же окружали толпы желающих. Вскоре находчивые поляки нашли способ, как можно снизить расходы. Самым простым решением стало коллективное пользование – люди приходили в гости к счастливым обладателям тарелок точно так же, как это было раньше с видеомагнитофонами. Если какой-нибудь состоятельный жилец устанавливал тарелку в многоэтажке, он мог раздавать ее сигнал всем желающим соседям, у которых были специальные декодеры. Общественные организации, особенно католические приходы, тоже начали устанавливать собственные системы с большими экранами и организовывать массовые просмотры для прихожан. Предприимчивые мастера и ремесленники принялись изготавливать самодельные антенны из польских материалов. В Щецине и вовсе расцвела целая кустарная индустрия спутникового телевидения – местные умельцы делали дешевые тарелки из бетона, алюминия и стеклопластика, который использовался для строительства лодок. Поначалу власти предпочитали закрывать глаза на это явление. И правда – какой смысл регулировать спутниковое телевидение, которое может себе позволить лишь горстка богачей? Но к концу 1980-х годов ситуация изменилась. Власти забеспокоились по поводу того, как «спутниковый империализм» может повлиять на политические настроения граждан, и все-таки признали, что технология стала слишком важной, чтобы ее игнорировать. В 1987 году вышла публикация министерства обороны «Гость из космоса или космический захватчик?», в которой утверждалось, что «западный аппарат идеологической диверсии» использует спутниковое телевидение в качестве «инструмента информационной войны». Прямой доступ поляков к западному контенту рассматривался как «угроза информационному суверенитету государства». Поскольку заблокировать сигнал было невозможно, власти принялись искать другие решения. Одним из них стала попытка удовлетворить интерес к западным программам с помощью специально подобранных передач на местном польском телевидении. В передаче «Ближе к миру» показывали подборки фрагментов западного телевидения – в основном курьезы и комедийные моменты, которые потом серьезно обсуждали в студии международные корреспонденты. Программа пользовалась огромной популярностью, и не в последнюю очередь потому, что она часто завершалась кадрами с полуобнаженными женщинами из шоу английского комика Бенни Хилла. Но самым главным оружием режима в борьбе против спутникового телевидения стала неповоротливая махина социалистической бюрократии. Чтобы получить разрешение на приемник, нужно было заполнить кучу документов в Государственной радиоинспекции, Главном таможенном управлении или Министерстве связи, обосновать необходимость покупки и гарантировать, что устройство не попадет в чужие руки. Для установки антенны требовалось отдельное заявление, а каждого заявителя проверяло министерство внутренних дел, исходя из «соображений безопасности и общественного порядка». На практике все эти меры оказались малоэффективными. Черный рынок процветал, а деморализованная милиция и госбезопасность часто закрывали глаза на нарушения. Официальная статистика насчитывала всего 920 частных владельцев тарелок, но проведенный летом 1987 года опрос показал, что на самом деле доступ к спутниковому телевидению имели более ста тысяч поляков. ЦРУ всегда искало способы использовать технологическую пропасть между Востоком и Западом. Спутниковая связь должна была стать новым оружием в идеологической гонке вооружений, и Хоецкий оказался в авангарде этого процесса. Возглавляемая им парижская группа уже добилась значительных успехов в распространении запрещенных фильмов и видеоматериалов, теперь же они решили обратиться к космическим технологиям вещания. Впервые Хоецкий обсудил новые возможности с Минденом в ноябре 1987 года. Президент «Международного литературного центра» не преминул сообщить об их встрече своем отчете для руководства ЦРУ в Лэнгли: «[Хоецкий] хотел бы… найти средства для спутниковой трансляции образовательной телепрограммы для поляков в Германии и Франции, которую можно было бы принимать и в Польше». Через год, когда они снова встретились в Париже, проект был близок к завершению. Новый канал получил название Euro TV Kontakt – по сути, он задумывался как телевизионный аналог «Радио Свободная Европа» [109] . Для его реализации Хоецкий собрал команду опытных специалистов и известных журналистов, включая Здзислава Найдера – бывшего руководителя польской службы «Радио Свободная Европа» [110] . Оперативное управление легло на плечи Виктора Лабедза, отвечавшего в группе Хоецкого за видеопроизводство. Экспертные консультации и финансирование поступали из разных источников, в том числе от Иржи Пеликана – автора, книги которого распространял «Международный литературный центр». Пеликан руководил чехословацким телевидением до советского вторжения в Прагу в 1968 году [111] , а его деятельность на Западе, по данным чешских спецслужб, «курировалась и субсидировались ЦРУ». Помогал с финансированием и Стефан Недзынский – друг Хоецкого по профсоюзу PTTI [112] , который регулярно переводил ему денежные средства ЦРУ через женевский банк. К концу 1988 года подготовка к эфиру шла полным ходом, когда судьба в лице Франсуа Миттерана преподнесла создателям Euro TV Kontakt идеальный информационный повод. Французский президент пригласил Леха Валенсу в Париж на празднование сороковой годовщины принятия Всеобщей декларации прав человека, которое должно было состояться 10 декабря. Этот документ, принятый ООН в 1948 году благодаря неустанным усилиям Элеоноры Рузвельт, оставался главным международным стандартом в области прав и свобод, на которые имеет право каждый человек на планете – мерилом для оценки правительств от Москвы до Варшавы и Йоханнесбурга. На торжествах присутствовали два лауреата Нобелевской премии мира: знаменитый советский правозащитник Андрей Сахаров, чью деятельность долгое время поддерживало ЦРУ, и Валенса. Это была уникальная возможность для Хоецкого показать полякам лидера «Солидарности» как признанного на мировой арене государственного деятеля, выступающего под знаменем универсальных свобод, за которые все они боролись. Тот факт, что режим согласился отпустить Валенсу, свидетельствовал о его слабости и необходимости умиротворить западных кредиторов. Сказывались также горбачевская гласность и приближение переговоров Круглого стола, которые должны были начаться в феврале. К тому времени Валенса уже дал интервью официальным СМИ и согласился принять участие в теледебатах без цензуры. Как заметил сам Валенса, «ничего подобного [раньше] никогда не случалось». Спутниковое вещание было высокотехничной операцией, требующей сложной технической подготовки и деликатных переговоров с французскими властями, которые запрещали передачу политической пропаганды. Дипломатическую работу с правительством взял на себя Лабедз. Ему предстояло получить разрешение от администрации Миттерана на выделение частоты для поляков и забронировать время в спутниковой сетке. Переговоры велись с представителями государственного канала TV5, который вещал через EUTELSAT – крупнейшую французскую спутниковую телекоммуникационную компанию. Польский проект вызвал противоречивую реакцию. «Сначала французы не хотели, чтобы сразу после официального телевидения шла политическая программа, – вспоминал Лабедз. – Спутниковая компания заняла такую же позицию: “EUTELSAT – международная европейская организация, и мы не сдаем в аренду свои частоты для пропаганды”. А мы собирались вещать откровенную пропаганду. Это был беспрецедентный случай в истории спутникового телевидения – трансляция чисто политической передачи». Разрешение удалось получить только благодаря связям Лабедза в Елисейском дворце: «Сотрудники Миттерана очень-очень симпатизировали полякам», – отмечал он. На TV5 сказали, что свободная полоса частот на спутнике будет после ночного выпуска новостей – с полуночи до часа ночи. Если поляки смогут найти деньги, чтобы за нее заплатить – эфир их. Стоимость была огромной, примерно 10 тысяч долларов за час, но Хоецкий нашел нужную сумму у своих спонсоров. «Это было большое-пребольшое видеомероприятие, – вспоминал Лабедз, – с большим-пребольшим бюджетом». Следующей задачей стало объяснить польской аудитории, как настроить свои тарелки, чтобы поймать сигнал. Для этого они обратились за помощью к своим союзникам из числа западных вещателей – «Радио Свободная Европа» [113] , Би-би-си и «Голосу Америки» [114] , которые распространили техническую информацию через свои польские службы. Ключевым элементом стратегии стали спутниковые антенны на крышах костелов. Учитывая широкое распространение в Польше видеомагнитофонов, планировалось записать спутниковую трансляцию и разослать сотни копий на видеокассетах VHS. Духовник Леха Валенсы – гданьский священник Генрик Янковский из костела Святой Бригиды – руководил «Пастырским центром документации и распространения видео», который специализировался именно на такой форме распространения материалов. После того как визит Валенсы был подтвержден, Хоецкий и Лабедз наняли пять съемочных групп для работы в разных точках, а также обеспечили транспорт. Полякам предоставили специальный доступ на мероприятия, и они наклеили на все свое оборудование стикеры «Солидарности», чтобы французская полиция знала, кто они такие. Трансляция должна была выйти в эфир 13 декабря – в годовщину объявления военного положения. Теперь оставалось дождаться появления главного героя. * * * 9 декабря 1988 года Валенса сошел с трапа самолета в парижском аэропорту Орли. В течение трех следующих дней ему оказывали такой прием, какой обычно устраивают главам государств из числа самых влиятельных союзников Франции. Заметно располневшего за годы борьбы профсоюзного лидера с поседевшими усами и неизменным значком «Солидарности» на лацкане поселили в одной из лучших гостиниц столицы. Его возили по столице в сопровождении кортежа черных лимузинов с включенными полицейскими сиренами. Когда он посещал официальные приемы в самых великолепных зданиях Франции, его встречал почетный караул Республиканской гвардии – в парадной форме, с саблями, золотыми галунами и в отполированных до зеркального блеска стальных касках. Куда бы он ни шел, за ним следовала толпа журналистов со сверкающими вспышками фотоаппаратами. Съемочные группы Хоецкого фиксировали каждый шаг Валенсы, включая некоторые мероприятия, куда других журналистов не допускали, – например, частную встречу с министром иностранных дел Западной Германии Гансом-Дитрихом Геншером. В воскресенье вечером профсоюзный лидер выступал перед тремя тысячами парижских поляков, которые собрались в часовне католического ордена паллотинов. Валенса рассказывал соотечественникам антикоммунистические истории и сыпал анекдотами. «Мужчины хлопают себя по ляжкам, – писал корреспондент газеты Le Monde, – а монахини разрумянились от смеха». Среди присутствующих был и Гедройц, который редко выбирался из Мезон-Лаффита. Также на встречу пришел знаменитый французский певец Ив Монтан, он был один – его жена Симона Синьоре умерла три года назад. Хоецкий и лидер «Солидарности» обменялись рукопожатием во время короткой незапланированной встречи. Их общение ограничилось несколькими вежливыми фразами, но сам факт этой встречи двух видных деятелей движения стал символом грядущих перемен, когда реальная возможность положить конец советскому господству в Польше казалась почти достижимой. «Это было невероятно, – вспоминал позже Мирек, – видеть, как лидера “Солидарности” принимают с такими почестями после семи лет военного положения, во время которого Валенса находился под домашним арестом, а я – в изгнании. До этого я видел его только на фотографиях». Команда «Контакта» оперативно доставила отснятые материалы о триумфальном визите Валенсы в Париж в свой монтажный комплекс в Ванве. Кадры сортировали по мере поступления, и когда прибыли последние – Валенса, садящийся на самолет домой, – Лабедз бросился монтировать все это в 60-минутный фильм. Двое суток он работал без сна и отдыха, а когда все было готово, поспешил с кассетой на Radio France, которое согласилось транслировать программу от имени «Контакта». Лабедз прибыл за пять минут до начала эфира, но все же успел – трансляция фильма «Валенса в Париже» для польской аудитории началась ровно в полночь 13 декабря, в седьмую годовщину введения военного положения. Точное количество зрителей первой передачи Euro TV Kontakt установить невозможно, хотя Хоецкий и Лабедз знали, что во многих костелах специально установили экраны для просмотра. Из-за проблем со звуком компания EUTELSAT согласилась бесплатно повторить трансляцию на следующий вечер. Отец Янковский из Гданьска успел записать передачу и позже сообщил Хоецкому, что его центр изготовил и распространил пятьсот копий фильма на видеокассетах VHS. Роберт Гейтс из ЦРУ впоследствии назвал эту первую спутниковую телетрансляцию на Польшу успехом американской разведки. «ЦРУ организовало первую спутниковую телетрансляцию в Польшу из Западной Европы, – писал он. – Мы получили крайне положительную реакцию от руководства “Солидарности”». Американцы действительно сыграли важную роль, но главная заслуга, безусловно, принадлежала Лабедзу и Хоецкому. Хоецкий увидел большое будущее за спутниковым телевидением. После успеха «Валенсы в Париже» они с Лабедзом начали планировать регулярные передачи. Хоецкий сумел найти гораздо больше средств – достаточно, чтобы позволить себе ежедневные часовые передачи из Парижа, состоящие из политических фильмов и документальных программ. Лабедз начал подготовительную работу. Он арендовал студию в пригороде Парижа, оборудовал съемочную площадку, а затем приступил к кастингу профессиональных ведущих новостей. Он нанял пять журналистов, включая двух сотрудников французской государственной радиокомпании Radio France Internationale, которая вещала и на польском языке. В штате также работали четыре или пять операторов – в общей сложности не менее пятнадцати человек. «Это стоило больших денег, – вспоминал Лабедз, – но Мирек заверил меня, что финансирование будет обеспечено, потому что команда подобралась что надо». Лабедз никогда не пытался выяснить у Хоецкого, откуда тот берет деньги, но ему ежемесячно выделяли около 20 тысяч долларов. «Это была большая, очень профессиональная студия», – отмечал он. К началу 1989 года все было готово к запуску. Однако к тому моменту события в Польше стали развиваться с космической скоростью. «Ровно в полдень» В крепости возникла трещина, и можно предположить, что начался распад всей этой чудовищной империи. Безусловно, это может повлечь за собой множество ужасных и трагических событий: царство зла не может пасть без шума. Ирина Альберти. Русская Мысль Множественность – условие человеческого действия, потому что все мы одинаковы, то есть человечны, таким образом, никто и никогда не бывает таким же, как кто-либо другой, живший, живущий или тот, кто будет жить. Ханна Арендт. Состояние человека В серый февральский день 1989 года Хелена Лучиво стояла у окна во Дворце наместника в Варшаве и смотрела на толпу демонстрантов. Они пришли, чтобы выразить протест против продолжающихся переговоров за Круглым столом, которые начались 6 февраля и в которых Лучиво участвовала в качестве переговорщика. Основная группа из 57 человек, в которую входили партийные функционеры, лидеры «Солидарности» и несколько представителей католической церкви, заседала в Колонном зале вокруг специально изготовленного круглого деревянного стола диаметром двенадцать метров. Сотни других делегатов собирались в отдельных подгруппах по всему дворцу для обсуждения специальных вопросов. Они приходили сюда изо дня в день, чтобы определить будущее польского государства. Лучиво работала в подгруппе по вопросам массовых коммуникаций, но в тот момент ее внимание полностью захватило зрелище протестующих за окном. Целый ряд оппозиционных групп хотел сорвать переговоры. Одни считали их заговором спецслужб, другие называли предательством. Лидер «Боевой солидарности» Корнель Моравецкий, который тайно вернулся в страну под чужим именем, заявлял, что переговоры не имеют смысла, пока в Польше продолжаются репрессии и в тюрьмах сидят политические заключенные. Другие утверждали, что после множества убийств, совершенных режимом, коммунистов следует судить, а не вести с ними переговоры. Лучиво уже привыкла к нападкам радикалов из оппозиции, но эти протесты казались ей «крайне странными». Чего они хотели, эти люди? Драк на улицах? Моравецкого она вообще считала «идиотом». Пройдет время, и историки будут сравнивать переговоры за Круглым столом с переходом Цезаря через Рубикон. Это был поворотный момент, после которого дороги назад уже не было и который должен был привести к краху политической системы. Но тогда ничто в ходе переговоров не казалось неизбежным, за исключением того, что Польша могла взорваться в любой момент. Незадолго до начала переговоров аналитик ЦРУ писал, что в стране сложились все предпосылки для «серьезной конфронтации между режимом Ярузельского и “Солидарностью”», поскольку радикалы жаждали мести, а органы безопасности пытались понять, как защитить себя от репрессий. Валенса передал этот страх с помощью незамысловатой народной притчи, которую он рассказал на встрече с поляками в Париже. «Посмотрите на мою собаку, – сказал он. – Она целый день сидит в своей конуре. Когда я вечером спускаю ее с цепи, она на радостях бежит так быстро, что не успевает свернуть за угол и врезается в стену. То же самое происходит и с людьми, которых долго держали в клетке, а потом внезапно освободили». Он считал переговоры единственным способом избежать хаоса и гражданской войны, но для этого нужно было пойти на компромисс – бывшим заключенным пришлось бы сесть за стол переговоров со своими тюремщиками и палачами, в то время как их же соратники будут осыпать их упреками и называть предателями. Группу переговорщиков от правительства возглавлял генерал Кищак – один из главных архитекторов военного положения. Команду «Солидарности» представлял Лех Валенса, но основные вопросы обсуждались в узком кругу его советников, включая Куроня, Михника и Буяка, чьи политические взгляды сформировались под влиянием нелегальной литературы, а свой авторитет они заработали благодаря работе в подпольной прессе. Они досконально разбирались в политических проблемах Польши, поскольку долгие годы их изучали, освещали и обдумывали. В подгруппе по вопросам массовых коммуникаций ключевые позиции заняли представители NOWa и «Мазовецкого еженедельника» – Михник и Богута работали в тесном сотрудничестве с Лучиво. По другую сторону стола сидел Ежи Урбан – официальный рупор режима. Михник решительно выступал против цензуры. Он требовал объяснить, почему находятся под запретом книги таких авторов, как Оруэлл и Милош, и называл действия государства против независимых издателей «безнравственными и противоестественными». Лучиво настаивала на том, что для реального контроля общества над властью людям необходим доступ к независимым СМИ: было очевидно, что «Солидарность» должна получить возможность выпускать собственные легальные издания, как это было в 1981 году. Богута выступал за прекращение государственной монополии на издательскую деятельность и призывал к легализации подпольной прессы: бумага должна быть доступна всем желающим, а на рынке полиграфического оборудования должна существовать свободная конкуренция. Урбан отвечал в своей обычной язвительной манере, что NOWa и другие независимые издательства могут получить легальный статус при условии соблюдения требований цензуры и уплаты налогов. Переговоры, которые продолжались весь февраль и март, велись в гнетущей атмосфере глубокого взаимного недоверия. В начале апреля государственные профсоюзы, действовавшие при поддержке сторонников жесткой линии партии, пригрозили сорвать весь процесс. Они заявили, что их члены не должны нести основное бремя новых рыночных реформ. В какой-то момент все повисло на волоске, и Валенса вновь предупредил, что неспособность достичь соглашения приведет к хаосу и гражданской войне. Однако провал переговоров не отвечал интересам ни одной из сторон, и профсоюзы в итоге уступили. Пятого апреля обе стороны подписали историческое соглашение Круглого стола (польск. Okr ą g ł y St ół ). Правительство согласилось на повторную легализацию «Солидарности» в обмен на ее участие в частично свободных выборах. Каждая из сторон могла расценивать достигнутые результаты как успех. Для режима это означало включение умеренной оппозиции в состав правительства, что позволило бы нейтрализовать некоторых его критиков и успокоить возмущенную общественность. Для «Солидарности» же это был момент головокружительного триумфа. Главной целью организации была легализация, но теперь перед ней открывался путь к демократии. Впервые после войны в Польше должны были пройти демократические выборы, а старая система однопартийного правления должна была уступить место новой двухпалатной законодательной структуре, состоящей из существующей нижней палаты парламента и нового сената. Тридцать пять процентов мест в нижней палате предстояло оспаривать в условиях свободной конкуренции, так же как и все сто мест в сенате. Президент, избираемый парламентом, становился главой исполнительной власти страны вместо Генерального секретаря Польской коммунистической партии. Достигнутые договоренности касались не только демократии, но и свободы слова. «Солидарности» было разрешено еженедельно проводить телевизионные передачи продолжительностью не менее тридцати минут и часовую радиопрограмму. Репрессии против независимой прессы прекращались, а с января 1990 года все издатели получали возможность приобретать бумагу на открытом рынке. Цензура пока сохранялась, но в менее жесткой форме. Особенно важным достижением стало то, что «Солидарность» получила разрешение издавать новую независимую общенациональную ежедневную газету. Несмотря на значимость этих достижений, практически никто не верил в возможность победы «Солидарности» на предстоящих выборах. До первого тура голосования, назначенного на 4 июня, оставалось всего два месяца. Партия располагала мощным административным аппаратом и налаженной бюрократической машиной, тогда как «Солидарности» приходилось все начинать с нуля. У нее не было ни кандидатов, ни достаточного финансирования, ни подготовленной избирательной структуры. Даже численность членов организации сократилась до весьма скромных показателей по сравнению с временами «Карнавала», когда их насчитывалось десять миллионов. Выделенное эфирное время было ограниченным, а это означало, что единственным реальным оружием в предвыборной борьбе могла стать ежедневная газета, выпуск которой недавно разрешили, но которой еще не было. Чтобы это издание хоть как-то могло повлиять на июньское голосование, запускать его требовалось немедленно. Но каким образом? Валенса поручил решение этой задачи Михнику, и тот сразу же обратился к Лучиво. У него возникла простая и в то же время гениальная идея: привлечь к работе всю команду «Мазовецкого еженедельника». Сначала Лучиво и ее коллеги-редакторы отнеслись к предложению скептически. За Михником закрепилась репутация человека упрямого и склонного к авторитарным методам работы: он предпочитал, чтобы все дела велись исключительно по его методам или не велись вообще. Подобный подход полностью противоречил политике коллегиального принятия решений, сложившейся в «Мазовецком еженедельнике». Стороны организовали встречу, на которой редакторы прямо заявили Михнику, что не хотят работать в такой недемократической манере. Однако Михник умел убеждать, и в конце концов Хелена сочла идею участия в создании первой легальной независимой ежедневной газеты в советском блоке «неотразимой». После консультаций со всеми сотрудниками – от редакторов до распространителей – было принято решение о переходе всего коллектива в новый проект. Лучиво должна была стать редактором, а Михник – главным редактором. Всем, кто так или иначе участвовал в издании «Мазовецкого еженедельника», была предложена работа в новой газете. Через несколько дней старая газета прекратила свое существование. Последний выпуск под номером 290 вышел 12 апреля с редакционной статьей, в которой объяснялось, почему коллектив решился на такой шаг, несмотря на огромную неопределенность: Мы прекрасно понимаем, насколько хрупка и нестабильна нынешняя политическая система… как нельзя доверять заявлениям властей, насколько высок риск потерять то, что у нас было, не получив ничего взамен… [однако] выжидательная позиция означала бы отказ от новых, куда больших возможностей действовать во имя идеалов, за которые мы боролись столько лет, – идеалов «Солидарности». «Мазовецкий еженедельник» оказал колоссальное влияние на политическую жизнь Польши. В отличие от других подпольных изданий, эта газета имела поистине общенациональный охват и первой начала продвигать идею переговоров с режимом. Спустя годы Михник назовет ее важнейшим изданием «Польской подпольной республики». Все годы, проведенные в тюрьме, «Мазовецкий еженедельник» был для него «источником силы, источником надежды, источником веры в то, что когда-нибудь появится свободная Польша… Мы ощущали это предчувствие в каждом выпуске». Журналист и писатель Павел Смоленьский называл издание «чудом конспирации», «предвкушением свободной Польши в эпоху порабощения» и «словом истины для сотен тысяч поляков, с нетерпением ожидавших эти несколько страниц формата А4». Разумеется, все деликатно умалчивали о том, что финансировалось это издание ЦРУ, а основные средства поступали через Гедройца, также известного как QRBERETTA. Лучиво, как обычно, не стала сентиментальничать по поводу закрытия своего детища. К тому же она была целиком поглощена лихорадочной суматохой, связанной с запуском новой газеты. Команда «Мазовии» обладала огромным опытом работы в подполье, но ежедневная газета с большим тиражом ставила перед ней задачи совершенно иного масштаба, причем большую часть из них требовалось решать незамедлительно. Офисное помещение, которое нашли в бывшем детском саду, оказалось невыносимо тесным для издательства. Редакционные планерки проходили вокруг детской песочницы, а журналисты готовили материалы, сидя за низенькими детскими столиками на крохотных стульчиках, рассчитанных на дошколят. Чтобы набрать дополнительный штат, Лучиво организовала встречу в Институте психологии Варшавского университета, который по иронии судьбы находился рядом с Умшлагплацем, на территории бывшего гетто, откуда польских евреев отправляли в концентрационные лагеря. Из пришедшей толпы желающих Хелена отобрала тех, кто показался ей наиболее подходящими, и направила их прямиком в «детсадовскую» редакцию. Редакторы перевезли несколько компьютеров из старой редакции «Мазовецкого еженедельника», но новому издательству требовалось больше техники и больше средств, поскольку субсидии от Гедройца прекратились: «Мы просто перевернули эту страницу нашей жизни», – вспоминала Лучиво. Выручили кредиты под будущие продажи газеты и помощь из-за рубежа. Друзья Хелены, руководившие журналом New York Review of Books, одолжили ей огромную по тем временам сумму – 100 тысяч долларов, а дизайнер из французской газеты Le Monde разработал макет будущего издания. Теперь у них стало на одну проблему меньше – с печатью газеты. Поскольку издание получило официальный статус, ему разрешили печататься в государственной типографии DSP и использовать и государственную систему распространения – это позволяло выпускать почти полмиллиона экземпляров ежедневно. Однако оставался один неприятный момент: корректурные оттиски газеты должны были проходить через цензора, который по-прежнему работал в типографии. Лучиво считала такую ситуацию «отвратительной, отвратительной, отвратительной». Она каждый день препиралась с этой женщиной, но, поскольку после «Круглого стола» цензура существенно ослабла, в большинстве случаев побеждала она. Претензии цензора в основном касались того, как газета освещала события в Советском Союзе и других странах соцлагеря. Будучи по натуре трудоголиком, Хелена в те недели держалась исключительно на адреналине. Когда она пыталась уснуть, в голову начинали лезть мысли о нерешенных проблемах газеты. Чтобы не забыть что-нибудь важное, она начала записывать свои идеи на стикерах, которые держала на прикроватной тумбочке. Постепенно, одну за другой, все проблемы удалось решить, и в первую неделю мая газета была готова к запуску. Ее назвали просто – «Газета избирателя» («Газета выборча», польск. Gazeta Wyborcza). Первый номер поступил в продажу 8 мая, меньше чем через месяц после закрытия «Мазовецкого еженедельника». Поначалу это была довольно скромная продукция – восемь страниц на сероватой польской бумаге, но сам факт создания ежедневной газеты в такие сжатые сроки был выдающимся достижением. Как позже вспоминал Михник, «“Газета выборча” начала более чем скромно, но вскоре стремительно рванула вперед». * * * Даже после запуска новой газеты никто всерьез не верил, что «Солидарность» победит на выборах. В какой-то момент в правящей партии даже обсуждали, как лучше объяснить международному сообществу возможный провал оппозиции – если профсоюз не получит ни одного места, это плохо скажется на имидже демократических реформ и может отпугнуть банкиров, готовых выделить Польше жизненно необходимый миллиардный кредит. На самом деле ни одна из сторон не была готова к настоящей предвыборной гонке с элементами открытой конкуренции. Потребовалось время, чтобы свыкнуться с жесткими правилами новой игры, в которой ключевую роль играли частично независимые СМИ. На протяжении всей избирательной кампании ЦРУ продолжало финансировать «Солидарность» через источник под кодовым названием QRHELPFUL, а задача Хоецкого заключалась в оказании максимально возможной информационной поддержки. Уже несколько месяцев он мог свободно звонить в Польшу из Парижа и постоянно был на связи с Генриком Вуйцем – руководителем избирательного штаба «Солидарности», с которым он был знаком еще с 1970-х годов. После переговоров за Круглым столом власти смягчили пограничный контроль, и Хоецкий мог высылать все что угодно прямо из Парижа – под видом гуманитарной помощи, которая продолжала идти на Восток через «железный занавес». Достаточно было указать, что груз содержит агитационные материалы для избирательной кампании, и он беспрепятственно проходил таможню. Печатное оборудование к тому времени уже не отправляли, в стране его и так было предостаточно: Мирек даже слышал, что некоторые печатники начали продавать свои офсетные машины, которые стоили от трех до пяти тысяч долларов за штуку. К тому же теперь у «Солидарности» был доступ к государственным типографиям для печати агитационных материалов. Основные запросы касались денег, средств связи и самоклеящейся бумаги для стикеров. Хоецкий подсчитал, что он отправил полсотни факсов, партиями по пять-десять штук за раз, а в общей сложности поставил материалов на 105 тысяч долларов, полученных от ЦРУ. Другие эмигрантские организации оказывали поддержку «Солидарности» из Брюсселя, Западной Германии и Норвегии. Благодаря поступающей помощи оппозиция стала набирать обороты и развернула, по выражению агента ЦРУ, «кампанию в западном стиле – с духовыми оркестрами, наклейками на бамперах и выступлениями на митингах». Автобусы в крупных городах были увешаны плакатами оппозиции, а значки «Солидарности» были повсюду. Тысячи граждан приобретали купоны «Солидарности», чтобы поддержать финансирование избирательной гонки, и посещали митинги оппозиции. А вот правящая партия, напротив, так и не смогла избавиться от своего высокопарного казенного стиля. К середине кампании стало очевидно, что у кандидатов от режима возникли серьезные проблемы. Главным визуальным символом выборов стал плакат, созданный по мотивам голливудского вестерна «Ровно в полдень» 1952 года с Гари Купером в роли шерифа небольшого городка, в одиночку противостоящего банде убийц. Идея принадлежала скромному третьекурснику факультета графического дизайна варшавской Академии изящных искусств Томашу Сарнецкому, который увидел в истории шерифа идеальную метафору «Солидарности», бросившей вызов банде коммунистов. Студент творчески переработал оригинальный постер фильма: вместо пистолета вложил в руку Купера избирательный бюллетень, а над звездой шерифа добавил значок «Солидарности». На черно-белый плакат он добавил ярко-красный логотип профсоюза, а внизу поместил надпись: «Ровно в полдень: 4 июня 1989». Когда Сарнецкий показал готовый дизайн избирательному комитету, реакция поначалу была довольно прохладной – членам комитета не понравилось, что плакат изображал движение как отдельную личность, а не как коллективную силу. Ситуация изменилась после того, как эскиз случайно попался на глаза делегации итальянских профсоюзов. Итальянцы сразу оценили огромный потенциал плаката и предложили свою помощь. Они сказали Вуйцу, что могут отвезти постер в Италию, отпечатать там тираж и прислать готовые экземпляры в Польшу. Вскоре 10 тысяч плакатов «Ровно в полдень» уже были в пути. Они прибыли в столицу ранним утром 4 июня, и активисты успели расклеить их на автобусах, ожидавших выхода на маршруты в столичных депо. Для второго тура, назначенного на 18 июня, плакат «Ровно в полдень» был напечатан повторно – на этот раз на средства, предоставленные ЦРУ. * * * Задолго до объявления результатов выборов режим начал ощущать давление со стороны нарождающегося польского гражданского общества. Прежняя эпоха, которую Чеслав Милош называл «культурой монолитного единообразия», порожденной сталинизмом, стремительно уступала место новым временам, которые наверняка порадовали бы Ханну Арендт – еще одну любимую писательницу МЛЦ. Хотя конфискация запрещенной литературы и облавы на нелегальные типографии еще продолжались, стена цензуры стремительно рушилась. Воодушевленные переменами издатели всех мастей один за другим выпускали произведения, которые совсем недавно были под запретом. Теперь эти книги открыто продавались на книжных ярмарках и уличных лотках, даже в нескольких минутах ходьбы от Главного управления по контролю за прессой на улице Мися. Богута был одним из двенадцати подпольных издателей, которых пригласили на Варшавскую международную книжную ярмарку, проходившую в середине мая в монументальном сталинском Дворце культуры и науки. Стенд NOWa буквально осаждали покупатели. «Три года назад я и представить себе не мог, что события примут такой оборот, – признался Богута репортеру Washington Post. – Но вот мы здесь, и людям это нравится – у нашего стенда просто невероятные очереди». Еще более примечательным, чем присутствие NOWa, стало появление Ежи Кульчицкого – владельца лондонского книжного магазина Orbis, который долгие годы сотрудничал с Минденом и книжным фондом «Полония». Кульчицкий прибыл в полной уверенности в том, что на выставку явится милиция и закроет его стенд, поэтому на всякий случай заранее купил билет с открытой датой вылета из Лондона. Но когда ярмарка открыла свои двери перед посетителями, он увидел толпу жаждущих поляков, которые протискивались мимо официальных стендов, чтобы добраться до его изданий. Изюминкой его экспозиции стал свежий, 500-й, номер «Культуры», который Гедройц специально отправил вместе с другими изданиями Литературного института в знак одобрения участия Orbis в выставке. За эти безумные дни со стенда украли около сотни книг, но Кульчицкий был в восторге. Вернувшись в Лондон, он пригласил Миндена к себе домой и представил ему подробный отчет о поездке, включая показ отснятых им видеоматериалов. Несмотря на то, что Кульчицкому не разрешили продавать свои книги напрямую (он мог только принимать заказы), ему удалось распространить несколько тысяч каталогов Kultura, Polonia, Puls и Orbis, издание которых оплатил Минден. Теперь готовы были рисковать не только независимые издательства. В июне государственное издательство «Читатель» (Czytelnik) переиздало роман Ежи Косинского «Раскрашенная птица» 1965 года, который власти раньше назвали «антипольской мерзостью», поскольку он затрагивал болезненную тему польского антисемитизма. Весь первый тираж книги в 100 тысяч экземпляров разошелся за несколько часов. Это же издательство напечатало 30 тысяч экземпляров мемуаров Густава Херлинга-Грудзинского «Иной мир» о жизни в ГУЛАГе, до этого существовавших только в самиздате. Рассматривалась даже возможность издания и «Архипелага ГУЛАГ» Солженицына, но от идеи отказались – из-за большого объема книги требовалось слишком много бумаги, которая была бы потеряна, если бы власти решили пустить тираж под нож: времена все еще оставались нестабильными. Еще одно государственное издательство – PIW – уже выпустило «1984» Оруэлла и планировало переиздать «Доктора Живаго» Пастернака. Все эти произведения в свое время активно продвигались ЦРУ. Богута и Хоецкий пришли к неутешительному выводу: официальные издательства стали конкурировать с независимыми. * * * Накануне исторического голосования 4 июня уже было ясно, что «Солидарность» добьется значительного успеха, но что дальше? В тот день посол США в Варшаве Джон Дэвис в своей телеграмме в Вашингтон предупреждал: несмотря на то что «мощная историческая сила вот-вот навсегда кардинально изменит облик Польши», военную реакцию со стороны режима по-прежнему нельзя исключать. Опасения Дэвиса подтвердились той же ночью, но не в Польше, а в далеком Китае, где коммунистическое руководство столкнулось с аналогичным вызовом – массовыми демократическими протестами. Правительство Поднебесной направило танки и бронемашины для разгона толпы демонстрантов, собравшейся на пекинской площади Тяньаньмэнь. В результате были убиты тысячи людей. Если полякам и нужны были еще какое-то предупреждения о том, какой поворот могут принять события, Китай их предоставил. Лучиво была потрясена случившимся на площади Тяньаньмэнь, но она больше не боялась массового кровопролития в Польше. Хотя Хелена редко покидала здание детского сада, где размещалась редакция «Газеты выборчей», в день голосования она отправилась на улицу Фрета в Старом городе, где находился избирательный комитет «Солидарности». Компанию ей составил давний приятель – британский историк Тимоти Гартон-Эш. Вскоре стало ясно, что «Солидарность» показала впечатляющий результат. Прогуливаясь вместе с Гартон-Эшем по округе, Лучиво была на седьмом небе от счастья. Она понимала, что произошло нечто действительно важное и что после выборов Польша «никогда не будет прежней». Но не все разделяли ее оптимизм. Когда были объявлены окончательные результаты, оказалось, что профсоюз получил все 161 место, которые были для него открыты в нижней палате, и 99 из 100 мест в сенате. Победа была настолько ошеломляющей, что люди начали бояться, что коммунистические ястребы в силовых структурах могут устроить переворот и захватить власть. Валенса снова предупреждал об угрозе хаоса, говоря американцам, что такой сценарий может привести к «площади Тяньаньмэнь в центре Европы». Посол США Джон Дэвис 23 июня встретился в Варшаве с группой новоизбранных парламентариев от «Солидарности». По их мнению, единственный способ обеспечить мирный переход власти – это сохранить Ярузельского на посту президента. «Если Ярузельский не будет избран президентом, – сообщал Дэвис Госдепу в секретной депеше на следующий день, – [“Солидарность” полагает] что существует реальная угроза гражданской войны, которая в большинстве вероятных сценариев завершится вынужденным, но жестоким советским вмешательством». Однако как могли новые депутаты сената и сейма сохранить доверие избирателей, если они проголосовали за избрание Ярузельского президентом, хотя обещали своим сторонникам не допустить его к власти? Решение этой дилеммы было особенно актуальным для Дэвиса, учитывая, что президент Буш вскоре должен был посетить Варшаву, чтобы продемонстрировать поддержку польских реформ Вашингтоном. «В истории США было не так много случаев, когда американский президент посещал страну с официальным визитом в условиях, которые были бы более нестабильными и быстро меняющимися, чем нынешняя политическая ситуация в Польше», – заключил Дэвис. Именно Лучиво и Михник, выступавшие теперь с трибуны своей ежедневной «Газеты выборча» с тиражом 450 тысяч экземпляров, нашли выход из этого политического лабиринта. 3 июля газета выдвинула компромиссное предложение, которое написал Михник, а Лучиво вынесла в заголовок: «Ваш президент, наш премьер-министр». Такой вариант предусматривал временный альянс демократической оппозиции с реформаторским крылом партии. Пост премьер-министра должен был занять бывший редактор «Еженедельника “Солидарность”» Тадеуш Мазовецкий, а президентское кресло – Ярузельский. Михник, обладавший моральным авторитетом человека, проведшего долгие годы в тюрьмах режима, утверждал, что людям необходимо запастись терпением, чтобы обеспечить «выход из тоталитарного коммунизма», который не завершится кровопролитием. Единственным серьезным препятствием теперь оказался сам Ярузельский, который впал в уныние и заявил, что не желает выдвигать свою кандидатуру, поскольку не верит в победу и не хочет пережить еще одно унижение. Девятого июля в Варшаве приземлился «Борт номер один» (Air Force One). Первое утро своего визита Буш посвятил попыткам убедить генерала баллотироваться на пост президента новой полудемократической Польши. Альтернативой, по его словам, могла стать лишь серьезная политическая нестабильность. Бывший директор ЦРУ не мог не оценить иронию ситуации: «Надо же, американский президент уговаривает высокопоставленного коммунистического лидера выдвинуть свою кандидатуру на выборах», – прокомментировал он. После долгих колебаний и уговоров Ярузельский все-таки согласился. При голосовании многие лидеры «Солидарности» в новом парламенте воздержались, но неделю спустя генерал был избран президентом, набрав в сенате чуть больше 50 процентов голосов. Он оставался на этом посту чуть больше года, выполняя чисто символические функции главы государства. Тадеуш Мазовецкий 24 августа стал премьер-министром, а 13 сентября было приведено к присяге правительство во главе с «Солидарностью». Это было первое демократически избранное правительство Польши за последние 50 лет и первое некоммунистическое правительство в советском блоке. Восстановление государства из руин коммунизма могло бы затянуться на долгие годы, но десятилетия подпольной литературной деятельности дали новым польским лидерам серьезную фору. Все усилия, направленные на создание параллельного гражданского общества со своими издательствами, библиотеками и университетами, означали, что, в отличие от других государств, освобождавшихся от советского влияния, в Польше уже сложился готовый административный класс, который проанализировал все политические вызовы, стоявшие перед страной. Как выразился Северин Блюмштайн, «издательское движение сыграло огромную роль в создании и поддержании мифа о “Солидарности”, так что к 1989 году у нас уже была готовая элита». Именно эта элита помогла Польше осуществить фундаментальные экономические преобразования, создать местное самоуправление и, что особенно важно, вступить в НАТО и Европейский Союз». Весь 1989 год постепенно исполнялись пожелания Лучиво, Михника и Богуты, высказанные ими на переговорах за Круглым столом. «Газета выборча» успешно развивалась и вскоре превратилась в самое влиятельное ежедневное издание Польши. Была отменена государственная монополия на поставку бумаги. Главное управление контроля за печатью окончательно закроется лишь весной 1990 года, но после соглашений Круглого стола цензура, как выразился Михник, «просто рухнула». Сотрудники органов безопасности еще какое-то время оставались на своих постах, усердно заметая следы и сводя счеты со своими давними врагами. Кровавый Феликс Я видел огромный паровой каток, Он заслонял солнце. Люди все пали ниц, Они не пытались бежать. Мы с любимой смотрели в изумлении На кровавую тайну. – Ложись! Ложись! – кричали люди, — Эта великая машина – история! Курт Воннегут. Матерь Тьма Когда-нибудь наступит и наш день победы. Однажды солнце озарит на улицах Варшавы толпы поющих и танцующих людей, пьяных от радости. Вольная душа Польши доживет до этого дня. Ян Новак-Езераньский. Курьер из Варшавы Первым о пожаре узнал Томек Лабедз. 19 июля 1989 года он, как обычно, работал в студии «Видеоконтакт» в Ванве, когда позвонили из полиции и сообщили о возгорании в квартире Хоецкого. Мирек жил тогда с Иолой и двумя маленькими детьми в муниципальном жилом комплексе в городе Сен-Жермен-ан-Ле, в десяти минутах езды от Мезон-Лаффит, – именно там и начался пожар. Самого Хоецкого в офисе не было: после многих лет жизни в мансардах и тесных квартирках он решил построить собственный дом и приобрел для этого участок в деревне в 15 километрах южнее Версаля. В тот день он был на строительной площадке, поэтому Лабедз прыгнул в машину и помчался сообщить ему новость. Когда они вместе приехали в Сен-Жермен-ан-Ле, пожарные машины уже уехали, но полиция еще оставалась на месте происшествия. Квартира на первом этаже вся была покрыта слоем сажи, повреждена огнем и залита водой из пожарных шлангов. Полицейские сказали, что это, скорее всего, был умышленный поджог, и показали Хоецкому улики: кто-то разбил окно, чтобы проникнуть внутрь, по всей квартире валялись сгоревшие спички, а постель была облита легковоспламеняющейся жидкостью для быстрого воспламенения. К счастью, в это время дома никого не было – Иола с детьми уехала на юг Франции. Хоецкий сразу подумал, что это дело рук коммунистов. Семья временно поселилась в гостинице, а французская служба безопасности DST предоставила им охрану на несколько дней, пока следователи пытались найти поджигателей. Через несколько недель они арестовали двух молодых пироманов, которые любили поджигать мусорные баки. Парни признались, что к ним обратился незнакомый мужчина и предложил 10 тысяч франков (около 1600 долларов) за поджог. Когда они согласились, незнакомец дал им адрес Хоецких, аванс в размере 5 тысяч франков, а также специальную жидкость для розжига, которую нельзя было купить в обычных магазинах, что свидетельствовало о профессиональном характере операции. Молодые люди выполнили задание, но заказчик больше не появился и оставшуюся сумму не выплатил. Иоланта была уверена, что за этим стояли СБ или КГБ, и не в последнюю очередь из-за двух других событий, которые произошли в тот же день: в Польше Ярузельский наконец вступил в должность президента, а в Лондоне неожиданно скончался от сердечного приступа глава польского правительства в изгнании Казимеж Саббат. Она не верила, что такие события могут совпасть случайно: «Я думаю, это было очень подозрительное совпадение, а у коммунистов случайностей не бывает», – заметила она. Мирек больше склонялся к версии, что за поджогом стояли французские или зарубежные коммунисты. Марксистская газета L'Humanit é недавно опубликовала фотографию Мезон-Лаффит со стрелкой, указывающей на виллу Гедройца, и подписью: «В этом доме живут фашисты Андерса». Это навело его на мысль, что коммунисты начали помечать эмигрантов как цели. Однако полностью исключить причастность СБ было невозможно, поскольку осенью того же года Служба безопасности начала уничтожать все документы, связанные с их шпионской деятельностью на Западе, которая проходила под общим кодовым названием «Змеи». Потребовались бы месяцы, чтобы разобраться со всеми операциями «Змей», но 10 ноября началась операция «Анаконда», направленная на «зарубежные отделения “Солидарности” во Франции», а 13 декабря пришла очередь операции «Питон», направленной на разрушение «новых эмигрантских структур в Западной Европе». Обе эти операции могли быть нацелены на Хоецкого как одного из наиболее влиятельных оппозиционных деятелей на Западе. Даже летом 1989 года у коммунистов оставались веские причины нейтрализовать Хоецкого. На фоне стремительных перемен в Польше он твердо намеревался использовать это преимущество на разных фронтах. Когда вскоре после голосования во втором туре Минден пригласил его на продолжительную деловую встречу за обедом, они обсудили его приоритетную задачу на тот момент – экспорт польской революции в другие страны Восточного блока. Еще до возрождения «Солидарности» Хоецкий организовывал приезды диссидентов из других стран в Варшаву для обучения подпольному печатному делу, а в Париже проводил регулярные тренинги на оборудовании «Контакта». Особенно тесно они сотрудничали с венгерскими активистами, которых обучали трафаретной печати. Но тем летом Хоецкий решил сосредоточиться на своем новом увлечении – телевидении и видео. Он планировал начать с Румынии – родины Миндена, которой с середины 1960-х годов правил коммунистический диктатор Николае Чаушеску. «Хоецкий считает, что он должен способствовать формированию чувства солидарности среди народов Восточной Европы и созданию центральноевропейского блока в противовес Советскому Союзу», – писал Минден. Для руководства видеопроектом Хоецкому нужен был румын, и Минден порекомендовал ему историка Дину Джуреску, который недавно сбежал на Запад. Он идеально дополнял собственного кандидата Хоецкого – воинствующего антикоммуниста Михню Бериндея. Однако этот замысел, равно как и планы регулярного вещания TV Euro Kontakt, вскоре был перечеркнут событиями, которые развивались быстрее, чем кто-либо мог предвидеть, поскольку дух «Солидарности» распространялся на другие страны с головокружительной скоростью. * * * Горбачёв заявил, что любое вмешательство во внутренние дела других государств «недопустимо», и дал понять, что сама Москва ни во что вмешиваться не станет. Роберт Гейтс из ЦРУ расценил это как принятие политических перемен. Как и предсказывал Бжезинский, после исчезновения угрозы советского вмешательства волна революций охватила Восточную Европу от Балтийского до Черного моря – «порабощенные народы» принялись освобождаться от коммунистического ига. В июне Венгрия начала собственные переговоры за круглым столом по польскому образцу. Они должны были привести к первым свободным выборам в стране после войны. Венгры также начали демонтировать 250-километровый участок «железного занавеса» на границе с Австрией, и тысячи граждан Чехословакии и Восточной Германии воспользовались шансом сбежать на Запад. В августе бывший наследный принц Австрии Отто фон Габсбург помог организовать на лугу у австро-венгерской границы «Пан-европейский пикник», во время которого пограничный пост оставался открытым в течение трех часов. Мероприятие задумывалось для проверки реакции Горбачёва на прорыв «железного занавеса». Листовки с приглашением на пикник распространялись по всей Венгрии, а в сам день события на лугу звучала музыка, произносились речи, подавались вино, пиво и гуляш. Хотя пикник был рассчитан на венгров и австрийцев, туда в массовом порядке явились восточные немцы (что и предвидели организаторы), которые дружно ринулись на Запад. Венгерские пограничники не стали им препятствовать. Не стали вмешиваться в происходящее и 80 тысяч советских военных, расквартированных в стране. В тот день сбежало шестьсот восточных немцев – это был крупнейший массовый побег из ГДР с момента возведения Берлинской стены в 1961 году. Когда лето сменилось осенью, десятки тысяч немцев продолжали бежать через Венгрию и Чехословакию, что заставило берлинские власти закрыть все границы с соседними странами Варшавского договора. Но даже некогда грозная ГДР уже была на грани краха. 9 ноября толпы восточных немцев смели пограничную охрану и прорвались через заслоны у Берлинской стены. Западные немцы на другой стороне встречали их с цветами и шампанским. Теперь диссиденты во всей Восточной Европе получили возможность свободно выражать свое мнение. Через три дня рухнул коммунистический режим в Болгарии, а чуть позже за ним последовали режимы в Чехословакии и Румынии. Многие зачинщики революций в Восточной Европе были либо писателями, которые сотрудничали с Минденом или Хоецким, либо читателями, которым они отправляли книги и журналы. Отто фон Габсбург, который тоже работал с Минденом, однажды написал ему письмо, в котором выражал благодарностью за все, что тот делал «во имя европейской свободы». Хоецкий обращался к Габсбургу за помощью в запуске проекта спутникового телевидения и даже снял о нем фильм для «Контакта». Чехословацкий драматург Вацлав Гавел, который впоследствии стал первым демократически избранным президентом страны, на протяжении многих лет сотрудничал с «Международным литературным центром». Габор Демски, два десятилетия занимавший пост мэра Будапешта, приобрел навыки подпольного издательского дела благодаря Хоецкому и его команде. На фоне этих событий американские законодатели пригласили в Вашингтон Валенсу – он стал четвертым по счету иностранным гражданином, выступившим на совместном заседании Конгресса, не будучи главой государства. Его встретили так же, как американского президента перед ежегодным обращением к нации: «Господин спикер, лидер “Солидарности”», – объявил церемониймейстер. Когда Валенса шел по центральному проходу зала, его чуть не сбила с ног толпа конгрессменов, стремившихся подойти поближе и пожать ему руку. С трибуны лидер «Солидарности» поблагодарил американский народ за поддержку в годы преследований. Его выступление транслировалось по Польскому радио. «[Американцы] оказывали нам помощь, – сказал он, – и благодаря им члены “Солидарности” никогда не чувствовали себя одинокими». Он также поблагодарил «многих, очень многих американцев», включая членов Конгресса, Американской федерации труда, институты и фонды, «которые поддерживали нас в самые трудные моменты», а также тех, кто «через радиоэфир или печатное слово распространял истину», особо отметив эмигрантов, чья поддержка «всегда была для нас бесценной». Завершая выступление, Валенса вспомнил августовские дни 1980 года в Гданьске, когда он перемахнул через забор судостроительной верфи имени Ленина, чтобы присоединиться к своим коллегам в их сидячей забастовке, и был избран их лидером. «Вспоминая пройденный нами путь, я часто думаю о том прыжке через забор, – сказал он. – Теперь другие перепрыгивают через заборы и разрушают стены. Они делают это потому, что свобода – это право каждого человека». Все члены Конгресса вскочили с мест. Зал взорвался бурными продолжительными аплодисментами. На заседании присутствовал советский посол в Вашингтоне, который хлопал громче всех. * * * Восемь лет, проведенных Хоецким на Западе, измотали его так же, как военное положение измотало большинство польских оппозиционеров. В 1989 году эта усталость читалась на их изборожденных морщинами постаревших лицах. В ночь на 13 декабря в 1981 году Миреку было 32 года – молодой и пылкий бунтарь с огнем в глазах. За прошедшие годы борец за свободу превратился в команданте [115] . Его густая грива рыжевато-каштановых волос поредела, усы тронула седина, а открытый стальной взгляд скрылся под нависшими веками. Многие его соратники решили обосноваться на Западе – в Вашингтоне, Чикаго, Нью-Йорке, Лондоне или Париже, но у Хоецкого никогда не было таких намерений. «В тот день, когда я решил, что обязательно вернусь в Польшу, я впервые оказался в изгнании», – вспоминал он. Ему нравилась Франция и французы, но у него не было способностей к языкам, и он так и не смог закрепиться ни в местных СМИ, ни в научном сообществе. Ему понадобилось много времени, чтобы привыкнуть к мысли, что с коммунистами действительно покончено: даже в конце 1989 года он отказывался верить, что это не какая-то уловка. Но после того как бывший редактор еженедельника «Солидарность» стал премьер-министром Польши, Хоецкий понял, что его миссия на Западе завершена, и решил вернуться домой. На его пути оставалось одно серьезное препятствие: польская милиция до сих пор разыскивала его за преступления, которые он якобы совершил, будучи членом КОР. Его коллеги по тому периоду были арестованы 13 декабря 1981 года, интернированы, а потом дела против них были прекращены, но поскольку Хоецкого так и не поймали, выдвинутые против него обвинения оставались в силе. Его ждал арест сразу по прибытии на польскую землю. Единственным выходом было получить так называемое «железное письмо» от министерства юстиции. Хоецкий отправился в польское посольство в Париже, чтобы попросить нового министра юстиции «Солидарности» Леха Качиньского выдать ему документ, в котором предписывалось игнорировать ордер на его арест. Качиньский, который впоследствии станет президентом Польши, выполнил его просьбу. Он даже дал Хоецкому номер телефона на случай, если у того возникнут проблемы при пересечении границы. Хоецкий взял билет на самолет до Польши. Когда он прибыл в обветшавший переполненный терминал варшавского аэропорта Окенче, пограничники начали проверять его по огромным учетным книгам со списками всех людей, которых разыскивала милиция или которым запретили въезд в страну. Найдя фамилию Хоецкого, пограничники сообщили ему, что он арестован. Хоецкий предъявил «железное письмо», на котором стояла официальная государственная печать, но пограничники никогда прежде не видели подобных документов. Они решили, что это какая-то подделка, которую он состряпал сам, и надели на него наручники. Вся надежда была на телефонный номер, который дал Качиньский. Хоецкий сказал пограничникам, что может уладить дело одним звонком. В звонке ему отказали, но он продолжал упорствовать, и в конце концов один из пограничников согласился позвонить сам. Хоецкий наблюдал за тем, как тот снимает трубку, и вдруг увидел, как пограничник выпрямился по стойке смирно. Последовал короткий разговор. – Конечно, господин министр, – сказал пограничник и положил трубку. Номер оказался прямым телефоном генерала Кищака, который занимал пост в правительстве и по-прежнему руководил СБ. Долгие годы этот человек возглавлял организацию, превратившую жизнь Хоецкого в ад. Теперь же он приказал пограничникам беспрепятственно пропустить его в страну. В зале прилета Мирека уже ждал Томаш Лабедз. Он приехал сюда на машине из Франции и провел предыдущие два часа, гадая, что же, черт возьми, они делают с его другом, после того как все остальные пассажиры парижского рейса уже прошли паспортный контроль. Они вместе поехали в город. Казалось, почти ничего не изменилось. Как только что выяснил Хоецкий, в правительстве все так же заседали все те же коммунистические политики. В воздухе витали все те же звуки двухтактных двигателей и висели запахи дешевого бензина. Он увидел все те же выбоины на дороге, все тот же поломанный забор у дома матери, все ту же недостающую плитку на тротуаре. Варшава была такой же знакомой, как пара старых башмаков. Однако на самом деле страна переживала поистине тектонические изменения – на смену старой политической системе приходила новая. Хоецкий понял это, когда услышал, что памятник Феликсу Дзержинскому, поляку, основавшему советскую тайную полицию, собираются убрать с постамента. Он решил запечатлеть этот момент на пленку. Зная, что у государственной телерадиокомпании есть отдел PolTel, в котором можно взять в аренду аппаратуру для съемки, он решил обратиться туда. «Я пошел к директору, – вспоминал Мирек, – и сказал, что хочу взять камеру на три часа. “Прекрасно, – ответил директор, – идите к секретарше, она вам поможет”». Я подошел к ней, и она сказала: «Да, конечно, без проблем. У нас тут есть небольшое частное предприятие, у которого есть нужное вам оборудование – можете сразу взять его напрокат». Как выяснилось, это «частное предприятие» находилось в том же здании. Предприимчивые сотрудники просто перенесли государственное кинооборудование из одного помещения в другое и принялись извлекать выгоду, сдавая ее в аренду. После крайностей тоталитарного коммунизма Польше еще предстояло столкнуться с крайностями капитализма, где все было выставлено на продажу. «Они присвоили то, что им не принадлежало, объявили себя владельцами и организовали частное предприятие, используя государственное имущество», – возмущался Хоецкий. Брать камеру он не стал, но все равно пошел посмотреть на падение начальника тайной полиции. Это произошло 17 ноября, в ясный холодный варшавский день, когда над городом раскинулся безупречно чистый купол ультрамаринового неба. Памятник Дзержинскому возвышался на большой площади в нескольких сотнях метров от отделения милиции КСМО, куда Хоецкого привезли в ту роковую ночь в марте 1980 года. Огромное бронзовое изваяние основателя коммунистической тайной полиции, агенты которой депортировали и убили сотни тысяч поляков, с 1951 года взирало на своих соотечественников с высокого пьедестала. Но в этот день он наконец-то получил по заслугам. «Я пошел туда, чтобы увидеть это, и был очень доволен», – вспоминал Хоецкий. Стоя среди огромной ликующей толпы, он наблюдал, как желтая стрела 25-тонного крана тянется к Дзержинскому. Рабочие обвязали веревку вокруг его груди, взревел дизельный двигатель, и фигура в плаще неохотно сошла с пьедестала. Несколько секунд памятник, казалось, сопротивлялся, а затем случилось то, чего никто не ожидал. Великий коммунист развалился на части. Сначала отломились ноги, рассыпавшись облаком пыли, а затем – туловище, оставив голову и плечи болтаться в петле. Оказалось, «Кровавый Феликс» был сделан вовсе не из бронзы, а из обычного дешевого бетона. ---------- Эпилог Главный секрет Эпилог Главный секрет Никому не советую делать из меня дешевого демона. Я всегда буду стоять на страже человеческого порядка – не только при жизни, но и после смерти. Витольд Гомбрович. Дневник 1957–1961 После выборов в Польше ЦРУ оперативно свернуло операцию QRHELPFUL. Селии Ларкин пришлось разорвать столько связей в Париже, что она стала называть себя Терминатором. Она и другие сотрудники считали, что такое резкое прекращение поддержки было ошибкой. Таким же образом ЦРУ обошлось с афганскими моджахедами, оставив хорошо вооруженные группы боевиков бороться за сокращающиеся ресурсы, и это привело к печальным последствиям. Но приказ есть приказ, пришлось выполнять. Минден еще пару лет продолжал руководить МЛЦ, хотя денег становилось все меньше, и многие его соратники стали переносить свою деятельность в Польшу, где печатать было дешево, а читательская аудитория рядом. Теперь ничто не мешало свободно издаваться всем желающим. В 1990 году он совершил прощальное турне по Европе, сворачивая операции, закрывая банковские счета и отправляя на пенсию давних сотрудников различных подставных организаций. В Париже Минден обнаружил, что книжный магазин Librairie Polonaise, долгие годы получавший щедрые заказы от ЦРУ, оказался на грани банкротства. Он сообщил, что, к его огромному сожалению, лавочка может закрыться, но вряд ли кто-то в Лэнгли сильно переживал по этому поводу. Новости из Лондона были куда радостнее: новый польский премьер-министр Тадеуш Мазовецкий посетил главное отделение МЛЦ – Польскую библиотеку в Хаммерсмите – и лично поблагодарил сотрудников за книги, которые они присылали ему все эти годы. 30 января 1991 года Минден составил итоговый отчет под названием «МЛЦ. Краткое описание его структуры и деятельности», который стал своего рода резюме его карьеры. В нем он указал, что почти 35 лет распространял книги, журналы и кассеты в Польше, Чехословакии, Венгрии, Румынии и Болгарии. а в Советском Союзе – примерно 30 лет. Количество материалов, отправленных на Восток за это время, приближалось к 10 миллионам экземпляров, а в последние годы они посылали около 300 тысяч единиц в год стоимостью 2,7 миллиона долларов. В завершающий год работы МЛЦ распространил 316 020 книг. Его сотрудники настолько старательно документировали все поставки, что у них сохранились данные обо всех распространенных изданиях и имена почти всех людей, которые их получали. Миндену было приказано отправить эти документы в Вашингтон, где они до сих пор остаются засекреченными. После того как МЛЦ был расформирован, Минден подал в отставку в двух письмах без даты и удалился на покой. Первое письмо было адресовано «совету директоров» МЛЦ в ЦРУ, а второе он отправил на абонентский ящик в Вашингтоне. В течение следующих десяти лет, пока он доживал свой век на пенсии, существование книжной программы по-прежнему хранилось в тайне. Бывший историк ЦРУ Бен Фишер назвал ее «главным секретом» времен холодной войны. Несмотря на то, что в проекте участвовало огромное количество людей на зарплате, «все просто делали вид, что ничего не замечают». Однако постепенно начали просачиваться наружу некоторые подробности. В 2003 году Джон Мэтьюс, который в 1950-х годах работал в издательстве Free Europe Press, рассказал об этой программе в статье для «Международного журнала разведки и контрразведки» (International Journal of Intelligence and CounterIntelligence). Статья называлась «Секретный план Маршалла для западного разума» (The West's Secret Marshall Plan for the Mind). Минден не давал Мэтьюсу интервью для этой статьи, но когда она была опубликована, он с гордостью показал ее своим сыновьям, Джону и Полу, впервые дав им четкий ответ на вопрос о том, чем занимался их отец. После статьи Мэтьюса начали всплывать и другие детали деятельности ЦРУ в Польше – чаще всего в мемуарах бывших сотрудников. В 2004 году Уильям Дж. Догерти написал о программе QRHELPFUL, не раскрывая при этом ее кодового названия или каких-либо деталей. Он утверждал, что QRHELPFUL была «возможно, самой успешной программой тайных операций, независимо от критериев оценки». Минден скончался в 2006 году в возрасте 85 лет. В газете New York Times был опубликован некролог, в котором «Международный литературный центр» описывался как «нечто вроде закрытого книжного клуба для избранных» и сообщалось, что он финансировался ЦРУ. Тогда же семья Миндена нашла более пятисот страниц его письменных отчетов о поездках по Европе в период с 1973 по 1990 год и вместе с другими документами передала их в архив Гувера при Стэнфордском университете[116] . Некоторые данные из этих документов использовал политолог Альфред Райш, который специализировался на истории холодной войны. В 2013 году вышла его монография «Горячие книги холодной войны» (Hot Books in the Cold War), посвященная первым годам работы программы. По его словам, это была «идеологическая, политическая, культурная и психологическая война в одном флаконе», в которой использовались «просвещение и убеждение с помощью печатного слова». Однако в самом ЦРУ книжная программа и операция QRHELPFUL не получили должного признания. В Лэнгли все главные почести за окончание холодной войны достались афганской операции под названием «Циклон». Считалось, что именно она привела к окончанию холодной войны, и на это были две причины. Во-первых, афганская операция была несоизмеримо дороже – при годовом бюджете книжной программы в два-четыре миллиона долларов и затратах на QRHELPFUL 18,6 миллионов за пять лет, «Циклон» к 1987 году обходился в 700 миллионов долларов в год, поглощая 80 процентов зарубежного бюджета службы тайных операций. При таких огромных тратах было политически удобно приписывать успех именно афганской операции. Во-вторых, как отмечает Фишер, имидж отважных воинов-парамилитариев, сражающихся в зонах боевых действий, больше соответствовал самовосприятию руководства ЦРУ, чем «интеллектуальное» спонсирование книгоиздания. «Суть в том, что это не вписывалось в их представлению о себе как об оперативниках ЦРУ, которые ходят и вербуют шпионов, – писал Фишер. – Вербовщики шпионов считали тайные операции пустой тратой времени и денег». В результате многие сотрудники, работавшие по польскому направлению, не получили ни повышения, ни признания за свою работу. Среди них оказалась и Селия Ларкин, которая с трудом нашла работу после возвращения в США, хотя она, по словам Фишера, была «главной героиней этой истории». Ричард Мальзан, который руководил QRHELPFUL из Лэнгли, тоже пострадал после 1989 года. Вместо повышения его отправили работать рядовым аналитиком. Как ни странно, но Миндену, скорее всего, пошло на пользу то, что МЛЦ в структуре ЦРУ воспринимался как второстепенное подразделение. Это обеспечивало ему определенную степень свободы. «Я думаю, он с первого до последнего дня вел свою игру по собственным правилам, – писал Фишер. – По-настоящему талантливые люди всегда знают, что у них есть преимущество. Если вы и узнавали о том, чем они занимались, то, как правило, уже постфактум». Однако в Совете национальной безопасности были и те, кто по достоинству оценили масштаб достижений книжной программы. Уолтер Рэймонд-младший, бывший сотрудник ЦРУ и специальный помощник президента Джорджа Буша-старшего, в письме к Миндену по случаю его выхода на пенсию писал: «Вы вправе испытывать глубочайшую личную гордость за всю ту ценную, но незаметную работу, которую вы проделали во имя свободы мысли и независимых идей, столь отчаянно востребованных миллионами людей». По словам Рэймонда, Минден «действительно изменил ход исторических событий», «сохранив связи с миллионами тех, чьей единственной виной было то, что они проживали в восточной части Европы». Мэтьюс также считал, что программа «серьезно повлияла на… сотни тысяч образованных людей в Восточной Европе и бывшем Советском Союзе», а Райш писал, что проект сыграл «решающую роль» и «способствовал идеологической победе Запада». Джон Ричардсон, бывший наставник Минденa в ЦРУ, сравнивал книги, которые распространял МЛЦ, с пищей, которую угнетатели отняли у голодающих. «Я иногда задавался вопросом: не могли ли эти книги в руках интеллектуальной элиты Центральной и Восточной Европы сравниться или даже превзойти “Радио Свободная Европа”[117] по влиянию на ход истории», – признавался он Миндену. Даже некоторые из многочисленных критиков ЦРУ ставили эту необычную операцию на первое место в списке самых успешных проектов американской разведки. Тим Вайнер, автор книги «Наследие пепла» (Legacy of Ashes), где описываются катастрофические вмешательства в дела других стран, которые курировал в 1980-х годах Билл Кейси, считает программы политической борьбы, направленные на поддержку диссидентов в Советском Союзе, Польше и Чехословакии, «одними из важнейших операций ЦРУ времен холодной войны». Наиболее объективные суждения, возможно, принадлежат тем, кого эта программа затронула непосредственно – полякам, которых она поддерживала. По мнению Иоанны Щесны, задача нецензурированной литературы заключалась в том, чтобы предоставить полякам доступ к замалчиваемым страницам их истории. «Мы не хотели, чтобы кто-то указывал нам, как следует воспринимать действительность», – вспоминала она. Но это была лишь часть общей картины. Литература питала души людей и давала им ощущение более широкого человеческого контекста. «Книги дали нам инструменты для понимания этого мира», – объясняла Щесна. «Мы читали поэзию и художественную прозу. Они показали нам, что в мире есть наши единомышленники, стоящие выше национальности, с которыми мы можем сопереживать, которые восхищаются красотой и добродетелью». Адам Михник, который провел столько времени в тюрьме, находил в литературе жизненный компас. «Она давала мне перспективу и ценности, – говорил он. – Позволяла взглянуть на историю своей страны с современной точки зрения. После чтения книги я чувствовал, как распрямляется моя спина. И тогда я понимал, что могу сказать государству “нет”. Я понимаю это и сегодня». Виктор Кулерский, который долгое время был заместителем Буяка в варшавском подполье, сравнивал печатные станки, полученные после начала репрессий Ярузельского, с оружием. «Значение прессы невозможно переоценить, – говорил он. – Печатные станки, которые мы получили с Запада во время военного положения, можно сравнить с пулеметами или танками во время войны». Возможно, высшей данью уважения книжной программе стали слова Александра Солженицына, который после переезда в США сам стал распространителем книг МЛЦ. Когда Минден уходил на пенсию, великий писатель лично поблагодарил его и подарил экземпляр своей книги «Красное колесо: Повествование в отмеренных сроках» (The Red Wheel: A Narrative in Descrete Peiods of Time). «Джорджу Миндену с благодарностью», – написал он, подписавшись: «Саша». Сегодня эта книга хранится у сыновей Миндена. «Я думаю, что Джорж [Оруэлл] и Солженицын выполняли общую миссию, – говорил Джон Минден. – Они хотели сделать мир лучше». ----------