<p>Император Пограничья 30</p>

<p>Глава 1</p>

Глава 1

Второй участок железной дороги сдали в конце марта, и первый состав на Муром я решил проводить сам.

Шли медленно. Машинист не гнал поезд, а перед мостами и вовсе сбрасывал скорость, потому что насыпь была свежая и всю неделю под ней ходила талая вода. Каждые несколько километров состав останавливали, и Фишер, главный инженер наших железных дорог, шёл вдоль состава, а путь под колёсами осматривал отдельно и подолгу. Я не торопил. Человек, чья привычка щупать каждый узел однажды спасла первый рейс, вправе задерживать великого князя сколько ему нужно.

За окном смотреть было не на что, и оттого думалось особенно хорошо. Поля лежали чёрные, с проплешинами ноздреватого снега по низинам, в колеях стояла вода и рябила от ветра. На переезде под Судогдой лошадь шарахнулась от гудка, и мужик повис у неё на узде, ругаясь без злобы. Ещё в прошлом году пугаться тут было нечему.

На прошлой неделе Мишке исполнился год. Ярослава предупредила меня за два дня, будто бы я мог забыть, чтобы успел вернуться из Гаврилова Посада. Мальчишку событие не тронуло совершенно: его занимала пряжка на моём поясе, которую он пытался оторвать.

Мои мысли снова переключились на убаюкивающий ритмичный стук колёс по рельсам. Дорога впервые делала работу, ради которой её и строили. До сих пор чугунка возила щебень сама себе; теперь рельсы дошли до реки, и порожние платформы шли в Муром за первым настоящим грузом. Цистерны с этого дня поедут не по разбитым трактам.

Я смотрел в окно и подсчитывал, во что обошлась зима, прожитая без этой ветки. Итог выходил скверный.

С осени княжество жило на чужом топливе и переплатило за него изрядно, но тут уж ничего не поделать.

Устройство здешнего этого бизнеса я знал наизусть, потому что упирался в него каждым ходом. Своей нефти у меня нет, своей перегонки тем более. После отказа Перми и Баку оставалась только Астрахань.

Однако к самому Вадбольскому я не пошёл, и дело было не в пустой гордости. Аксентий Евдокимович — мой явный враг, сторонник Одоевской и человек, замешанный в большинстве криминальных дел юга. Обратись я к нему за одолжением, оно в тот же день стало бы рычагом, на который он давил бы годами.

Дешевле выходило переплачивать, именно так мы и делали всю зиму, перекупая бакинское горючее у Казани, Царицына, Твери и Нижнего Новгорода. Возили автоколоннами по восемь-десять цистерн, под охраной, по зимним трактам. За три месяца перерасход составил сто девяносто одну тысячу рублей.

Злился я при этом не на них. Соседи всю зиму возили мне то, чего я не мог купить сам, и наценку взяли по делу: за хлопоты, за риск и за то, что договор с Баку есть у них, а у меня нет. Тверь с Нижним в декабре и вовсе выручили, когда казённые остатки считали по дням. Бесило другое. Всю зиму девять моих земель держались на том, что четверым чужим людям было удобно мне продавать свою горючее, но ведь это могло измениться в любую секунду. Деньгами этого было не поправить: платил я исправно и всё равно оставался просителем.

Доставка по реке существенно упрощала логистику. Баржа берёт за раз столько, сколько колонна возит неделю, и обходится втрое дешевле. При этом в баржу зальют то же бакинское топливо, купленное у той же четвёрки. Вода удешевляла одну лишь перевозку. Как покупал я чужое через посредников, так и буду покупать, только получать начну быстрее.

Чужую цену сбить я не мог. Оставалось навести порядок в том, как это топливо продаётся у меня дома, и вот тут зима дала первый чистый выигрыш.

Конфискованную у Хлудова сеть запровок я в казённое управление не отдал. Как и предлагал Артём Стремянников, их вывели в отдельное предприятие с ценой, установленной государством, которую печатают в газете рядом с прогнозом погоды. Одна такая колонка удерживает цену от роста во всём районе, и в этом её основная задача, а не в получении выручки.

Сперва мне не поверили. Казённое в этих землях веками означало «хуже и с обвесом». Потом приехали, взяв на пробу, потому что дешевле: частные заправки в кризис ломили цену, а наша не двинулась с места, и к марту очереди у бывших Хлудовских заправок сделались длиннее. За зиму контора отпустила тысячи литров, окупила себя и воровством пока не отметилась.

На моей памяти это первый случай, когда казна торгует и не крадёт, и ждать, пока он станет последним, я не намерен. Сеть будем растить за счёт её же прибыли, ставя колонки там, где их нет.

Цена, впрочем, только половина дела. Вторая половина — количество, и с ним колонки сделать не могли ничего.

Норма отпуска в одни руки держалась всю зиму. К марту я поднял норму с тридцати литров до сорока и на этом остановился, хотя Германн приносил расчёты и просил снять норму совсем. Топлива от послабления не прибавилось ни на каплю: очередь у колонки просто стала брать по сорок вместо тридцати.

Снять норму насовсем можно только своим топливом. Зимой я взялся за это всерьёз и получил по зубам: всё упёрлось в сроки.

В январе в Баку я подписал контракт на поставку двадцати буровых установок с трубой, насосами и расходниками на год. Хан согласился без торга и почти с удовольствием: буровыми Ибрагим Фаридович торгует со всеми подряд, а перегонное и химическое оборудование не продаёт никому и причин не называет, но загадки в том нет никакой.

Зимой я поставил себе две задачи разом и по обеим путь оказался длинным.

Сперва начали разведку. Буровые куплены, а бурить негде: разведанных месторождений у княжества нет вовсе. Поисковые партии шли по косвенным приметам: старые горные записи, выходы породы, мужицкие рассказы про ключи, где вода горит. Всё это сужает поиск до определённой территории, а место под скважину называет только геомант-нефтяник, маг земли, умеющий читать пласт под ногами.

Ветвь редкая, и вот почему. Нефть частенько залегает глубоко, от одного до трёх километров, а дар сам собой расходится сферой, и вниз от него доходят крохи. Чтобы достать, его собирают в луч, и держать этот луч на паре километров учатся годами. Верхний слой видит любой маг земли. Дотянуться до пласта могут считаные десятки во всём Содружестве, и все давно расписаны по чужим промыслам.

Я и сам мог бы пройти эти поля и прощупать их насквозь. Только дел у меня зимой хватало и без того, поэтому искать я поставил других, а геомантов перекупал поодиночке, за двойные ставки. Набрал вдвое меньше нужного. Оттого половина партий всю зиму просто ждала приписанного к ним мага, и к началу апреля не было ни одной обнадёживающей пробы.

Вторая работа — школа. Найди мы нефть завтра, гнать из неё топливо будет некому: инженерно-химической школы в княжестве нет и никогда не было, потому что переработке здесь учил один Баку. Собирать её начали с нуля: ищем химиков за границей, отбираем своих выпускников, переманиваем у чужих Бастионов. Расход без отдачи на годы вперёд, и называть это надо именно так.

Буровые и нанятые на год бакинские мастера, которым положено учить моих людей на живой скважине, придут на следующей неделе по той самой воде, к которой я в эту минуту ехал.

Год-полтора минимум до первой своей нефти. Я пересчитал этот расклад трижды и каждый раз получал то же самое. Терпения мудреца во мне от этого не прибавилось.

Пока своя нефть оставалась делом будущего, ближайшая надежда была на чужой готовый завод, до которого рукой подать. Ради него я и поехал в феврале в Альметьевск.

Цепочку от скважины до цистерны там сообща держат трое. На Ромашкинском месторождении возле Альметьевска расположены скважины князя Тенишева. Бугульминская марка маркграфа Урусова прикрывает подступы со стороны степи, а купеческий совет Карима Усманова в Новой Письмянке отвечает за перегонку, склады и вывоз. Старый Адель Рустамович Тенишев умел не доводить конфликты до разрыва; летом он слёг, лекари не обещали, что он доживёт до весны, и всем стал распоряжаться его старший сын. Марат отцовских договорённостей не признавал и полез пересматривать доли, переругавшись в отцовскими партнёрами. Установки выработали ресурс, капитальный ремонт откладывали дважды, а двое из трёх отказывались выделять на него деньги, и завод стоял.

Я приехал в вотчину Тенишева вместе с Георгием Световым, причём нарочно в тот день, когда наследник был в отъезде.

К умирающему хозяину чужого в дом не пускают, и мне это объяснил начальник охраны, который не побоялся встать в дверях.

—Проведи нас к князю , — обронил я. —Он нас ждёт .

Голоса я не повышал.Императорская воля не нуждается в громкости, она вообще ни в чём не нуждается, кроме приказа. Мужчина отступил раньше, чем понял, что сделал. Затем махнул рукой и охрана разошлась, поглядывая на начальника. Никого не тронули пальцем.

Адель Рустамович лежал в спальне при задёрнутых шторах, и первым, что я увидел, была его рука на одеяле, сухая и жёлтая, с проступившими костяшками. Знаменитые его чётки из чёрного янтаря лежали рядом. Он их не перебирал, просто не имел достаточно сил для этого.

Что с ним, я узнал, стоило Светову коснуться князя. Лекари называли это гемолитической желтухой и растолковывали просто: кровь убивает сама себя. Полгода тело разрушало собственные красные тельца быстрее, чем успевало делать новые. Отсюда и желтизна, и то, что человек, у которого ничего не болело, под конец не мог ни поднять руку, ни говорить.

Георгий, недавно подобравшийся вплотную к границе ранга отделявшей Магистра третьей ступени от Архимагистра, приступил к делу.

Целительство такого уровня — незабываемое зрелище, и оно стоит того, чтобы смотреть не отрываясь. Светов опустился на колени у постели больного и положил обе ладони старику на грудь. Комната переменилась раньше, чем он закрыл глаза. Воздух загустел и загудел на низкой ноте, от которой заныли зубы, а пламя в лампе вытянулось в белую нитку и легло набок, хотя окна стояли закрытыми наглухо.

Следом хлынул свет.

Выступил он не из ладоней, а из-под них, изнутри, и был тёмно-красным, как уголь под слоем золы. Сквозь кожу проступила вся сетка сосудов, до последней нитки на висках и на кистях, и по ней от груди к рукам и ногам двинулось живое зарево. Тело светилось насквозь. Рёбра проступали внутри этого свечения чёрными полосами, и под ними было видно, как работает сердце.

Первые полчаса свет держался мутным, с жёлтой подпалиной по краям. Потом Светов принялся выжимать болезнь наружу, и она пошла. На коже выступила испарина цвета ржавчины, в комнате запахло горячим железом, и старуха-домоправительница трижды меняла под хозяином полотенца и уносила их, не глядя.

Стоило это дорого по энергии. К исходу тридцати минут гул сел на полтона ниже, зарево задрожало и стало рваным, а пот шёл у Георгия по вискам, как у грузчика в конце смены. Дважды он просил воды, и его поили из кувшина, потому что рук он так и не снял. К концу часа у него пошла носом кровь; он мотнул головой, стряхнул её на пол и работать не перестал.

Кончилось всё разом. Свет схлопнулся внутрь, темнота ударила по глазам больнее, чем било зарево, и в тишине сделалось слышно, как трещит фитиль. Больной задышал ровнее, потом глубже, потом закашлялся, и это был первый живой звук, который он издал.

Мастерство я уважаю в любом ремесле, и работа была проведена высшего разряда.

Поднявшись на нетвёрдых ногах, Магистр третьей ступени пообещал: «Через полчаса сядет сам, к вечеру пойдёт. Кормить понемногу», — и уснул в кресле у окна, не дойдя до комнаты, которую ему предлагали.

Ошибся он в лучшую сторону. Старик сел через четверть часа.

В курс дела я ввёл Аделя Рустамовича по-быстрому и жалеть не стал. Правитель должен узнать первым, что за полгода его болезни сталось с промыслом, заводом и клятвой, которую он давал проверенным партнёрам. Слушал он в кресле, укрытый пледом до пояса, и к середине рассказа взял чётки. Пальцы принялись перебирать бусины. На фамилии Гагарина сбились.

— Где сейчас Марат? — пальцы остановились на камне.

— В Новой Письмянке вместе с Урусовым и Усмановым.

По информации, добытой Коршуновым, наследник днём отправился в Нижнекамск, а вечером должен был встретиться с отцовскими партнёрами для обсуждения некого делового предложения. Их оно должно было застать врасплох. Мне же цель встречи была хорошо известна, благодаря завербованной Родионом горничной, которая стала свидетельницей любопытного разговора по магофону.

— Успеем, — большой палец Тенишева сдвинул камень.

Ехали втроём. Светова усадили в машину, и за всю дорогу он ни разу не открыл глаз.

Совещание шло в конторе купеческого совета, которая формально принадлежала всем троим. Марат сидел во главе длинного стола под зелёным сукном, по правую руку от него расположился саратовский князь Гагарин Александр Поликарпович с нотариусом и двумя стряпчими, маркграф Урусов, как всегда, сел лицом к двери, а торговый старшина Усманов держал перед собой счёты и молчал с лицом человека, которому пытаются продать гнилые помидоры.

Замысел наследника не отличался особой хитростью. Марат вёл дело к тому, чтобы Гагарин выкупил доли маркграфа и торгового старшины и стал единственным его партнёром вместо двух неудобных. Саратовский князь два года подбирался к перегонному делу и искал выход на Письмянку, так что предложение само шло ему в руки.

Когда в помещение вошёл Адель Рустамович, все остолбенели. Шёл он сам, без палки, в парадном тёмном костюме, и борода его была подстрижена. Урусов поднялся первым, за ним встал Усманов, уронив счёты. Стряпчие с горестными минами осознали, что сделка сегодня не состоится, и бонуса за подписанный договор можно не ждать.

Один только Марат не встал.

Я не сводил с него глаз: всё остальное в этой комнате уже перестало иметь значение. Сын увидел прежде больного отца на ногах, и первое выражение, что пробежало по его лицу, к радости не относилось. Себя он на этом уличил, и стыд его обжёг. Секунда на это и ушла, и поднялся Марат позже всех. Паузу засёк каждый за этим столом.

По информации Коршунова отца он лечил честно: сперва своими лекарями, потом приезжими, и приговор старику вынесли именно они. Целителя нужного ранга Марат достать не мог, таких мало, гильдейские разгромлены, прочие прикормлены сильными родами. Вина его была не в бездействии, а в том, что он поверил приговору раньше срока и перестал искать. Полгода он не столько ждал отцовской смерти, сколько привыкал быть хозяином, и, насколько я мог судить, привык наотлично.

Изучая его лицо, я уверился, что отца он любил, а за полгода полюбил ещё и власть, и в ту минуту это сказалось. Стыд был настоящий, тут ему не откажешь. Сам он объяснил себе просто: сорвался один раз, с кем не бывает. Никакого срыва не было. Человек переменился и себе заметил это слишком поздно.

Главное же, я сделал то, чего он не смог, и это для княжича оказалось обиднее вдвойне.

В чужую семью я не полезу. Адель Рустамович разберётся с сыном сам, и решать тут будет характер старика, а не мои желания.

Гагарин пересчитал новую расстановку за минуту, и я видел, как он это делает: дважды провернул кольцо на правой руке, снял очки и протёр. Долю выкупить уже не получится. Он остался ни с чем.

Скандала не вышло, угроз тоже. Саратовский князь имел репутацию человека, который не воюет дружиной, он давит правом и казной, а тут надавить стало нечем. Он первым поздравил старика с выздоровлением, коротко и без заискивания в голосе, а в дверях, поравнявшись со мной, остановился.

— Завод как стоял, так и стоит, — очки он так и не надел, а глядел мимо меня, в окно. — А князь теперь вам должен. Посмотрим, как ему это понравится через год.

Я промолчал, и он вышел, не дожидаясь ответа. Из всех, кто сидел за тем столом, понял всё до конца он один. Я поймал себя на неприятном уважении к сухопарому крючкотвору из Саратова.

Марат потерял возможность тормозить ремонт, и деньги на него вскоре будут собраны со всех трёх партнёров. Вторая причина простоя никуда не делась и Альметьевску не подчинялась: Баку по-прежнему не слал ремонтных бригад.

Всю зиму Коршунов искал имя того, кто тормозит ремонт. Имени он не нарыл, лишь общее направление. Задерживают заявку не в канцелярии и не в бухгалтерии, нить уходит выше, к самому хану. Твёрдых доказательств не имелось, лишь кое-какие обмолвки и мелкие нестыковки.

Мои мысли переключились с прошедшей ситуации в Алметьевске на другую тему. В конце января Германн Белозёров положил передо мной расчёт компенсаций помещикам, сделанный межевыми комиссиями.

Февраль ушёл на подготовку. Комиссии работали на износ, годных и честных землемеров втрое меньше нужного; при каждой стояла пятёрка солдат с офицером, а впереди по деревням шли выездные судьи, чтобы запуганный мужик знал, к кому идти, раньше, чем к нему придут с договором.

Первого марта указ вступил в силу.

Вблизи это выглядело почти буднично. Комиссия приходила в деревню, мерила и делила землю по дворам, и каждый из них расписывался за свой надел на отдельном листе. Лист и есть вся реформа: пока он не подписан, мужик по-прежнему живёт на барской земле.

За первый месяц случилось всё, что я предугадал, когда объявлял указ. Ошибся я только с размахом.

Комиссии совершали ошибки. Мерить приходится быстро, землемеров не хватало, ошибались и в пользу казны, и против неё, и первое злило меня сильнее: обиженный мужик пойдёт не в суд, а к соседу чесать языками через плетень, и через неделю все окрестные деревни будет знать, что княжеские людишки мухлюют и хитрят.

Во многих деревнях произошло аномальное количество пожаров. Помещики, у которых указ забрал дармовые руки, отыгрывались на подписавших первыми: горели дома, сараи и стога у самых расторопных дворов. Расчёт старый: подписавший должен стать в деревне не примером, а зловещим предупреждением. «Хочешь закончить так же? Тогда подписывай бумажку». Кое-где занялось и с обратной стороны: мужики, решившие, что теперь можно всё, пустили красного петуха на барский двор.

В сорока с лишним деревнях не подписали ни единого листка. Механизм везде один: староста кормится с барской руки и передаёт мужикам господское предостережение, а священник добавляет с амвона, что земля дана Богом барину и брать её грех. Против княжеской бумаги это работает лучше любой угрозы, потому что она далеко, а те двое рядом.

Поджигателей я велел судить вместе с помещиками, которые их послали, публично. Снимать суд я поставил людей Суворина. Другого способа объяснить деревне, что государь сильнее и старосты, и его покровителя, я не знаю: надо показать ей барина, который утратил безнаказанность.

Случилась ещё одна афера, и она мне почти понравилась. Землю попробовали скупать у вчерашних крепостных через подставных лиц: подойти к мужику, который надел получил только что, а денег не видел никогда, дело нехитрое. Разбилась схема о мой же указ, потому что дворянин, не попавший в земельный разряд, землёй владеть не может. Скупщики остались с бумагами и без формального права на землю. Разрядный приказ поймал попытку и показал её при всех, и впервые стало видно, что две мои реформы согласованно работают друг на друга.

Другая сторона того же дела касалась не мужиков, а тех, у кого их отобрали. Докладывал сам глава Разрядного приказа Полетаев. Доклад вышел хороший, грамотный: Сергей Михайлович честно развёл сделанное и обещанное, а не выдал прогноз за итог.

Поскольку к началу марта указ уже поделил дворян по собранным за прошлые годы данным на служилых и земельных, оставалось только считать явку: сколько из тех, кому выпало служить, записалось в армию или Приказы.

Срок постановки на учёт истёк первого марта, месяц назад. Титула пока не лишён никто и лишён быть не мог: дела по неявившимся только заведены, каждое разбирается поимённо в суде, и первого решения раньше начала мая ждать не следует.

Явилось к сроку примерно восемьдесят пять процентов из ста. Это больше, чем я закладывал, и причина проста: титул — единственное, что у этих людей осталось после того, как они потеряли земли и крепостных крестьян.

Явка вскрыла перекос, которого я не ждал: в гражданскую пошло вчетверо больше, чем в военную. Приказная должность ближе к дому, не требует ни специальной выучки, ни готовности принимать риск, и с неё не выносят вперёд ногами. Военный приказ недобрал солидно, и Уланов сказал об этом вслух, без обиняков. Спорить я не стал. Сословие, которое веками объясняло свои исключительные права готовностью встать в строй в случае войны, при первой же возможности выбрало канцелярию, чтобы вечерком возвращаться в родное поместье к вину, бефстроганову и мягким простыням. Если это не диагноз всему сословию точнее всякой аттестации, то я не знаю, что это.

Оставшиеся пятнадцать процентов разбираются по одному: кто-то отпадёт из-за смерти, тяжёлой болезни или застрявших бумаг, кто-то явится с опозданием и получит взыскание, кто-то тянет сознательно в расчёте, что до него не дойдут руки. По оценке Полетаева титула к лету лишатся десять-пятнадцать человек из ста, и это будут не самые бедные и не самые тихие.

Попытки обхода всплыли сразу, потому что делались они второпях: срок стоял на первое марта, а на убедительную подделку нужен не один месяц. Способов насчитали три, и ни один не был настоящим обходом: люди проверяли, чего стоят мои указы. Одни дворяне помечали сделку с землёй задним числом — до заморозки подобных сделок, чтобы узнать, глядит ли кто на даты. Другие заявляли успешное хозяйство, которого межевые комиссии у них не видели, и ждали, поднимут ли в приказе списки. Третьи несли справку о неизлечимой болезни, препятствующей службе, от покладистого лекаря и смотрели, дойдут ли руки до самого лекаря. Дел набралось сорок семь, суды шли со скрипом, но шли.

Оставалось теперь ждать первой аттестации, назначенной на первое сентября, когда многие уважаемые носители голубой крови поймут, что формально числиться на службе не получится. Придётся пахать.

Тем, ради чего всё затевалось, я доволен. Приток служилых закрыл дыру, которую зимняя ревизия только обнажила: двадцать шесть воевод я отправил в отстатвку за негодность, двоих отдал под суд, а ставить на их место было некого. Теперь есть. Годных немного, большинство потянет разве что на писарей и младших офицеров, зато на местах теперь люди, а не мёртвые души.

Те из пятнадцати процентов, кто тянет сознательно, будут искать, к кому прислониться. Искать им долго не придётся: враги мои зимой без дела не сидели.

Пермский князь оказался умнее, чем я думал осенью, и это неприятно. Абамелек-Лазарев — один из двоих, у кого своя нефть и своя переработка разом. Значит, и один из двоих, кто мог продать мне топливо мимо Астрахани. Осенью он отказал, задрав цену втрое и соврав, что свободных объёмов нет, и всю зиму выдерживал меня, как коньяк в бочке, в полной уверенности, что к весне я явлюсь сам и соглашусь на любые его условия. Ждёт он до сих пор.

Зиму он потратил на два хода. Пошёл к Одоевской, чего прежде себе не позволял, потому что ни в чьих коалициях не состоял из принципа и этим гордился. И взялся прибирать окрестные мелкие княжества, у которых своей нефти нет, а зима выпала настолько же тяжёлая, как и у всех. Человек, сорок лет собиравший вотчину, не кланяющуюся ни Баку, ни Бастионам, теперь сам берёт за горло тех, кто послабее.

К январю закончилось и липецкая войнушка. Войной её назвать не повернулся язык, учитывая, как она прошла. В ноябре воронежский падальщик Дашков перешёл границу с наёмными ротами, прикрывшись защитой соотечественников, и это была первая открытая война поглощения за тридцать с лишним лет. Считать Роман Михайлович умеет: богатейшая казна, слабая дружина, умирающий Вельяминов и грызущиеся у постели наследники. К началу года он взял липецкие земли целиком, вместе с домнами и долгосрочными контрактами на поставку железа.

Наследники бежали за территорию княжества и по слухам готовили иск в арбитраж. Правда, в Переславскую Палату с жалобой на войну не придёшь, она разбирает хозяйственные споры, и остаётся обходной путь: требование не о наказании за нападении, а об утраченном имуществе.

Соратники мои за зиму сделали немало.

Анфиса отработала первую полную зиму по своей методике, и вышло у неё лучше, чем я ожидал. Маг поднимается в ранге не выслугой, а испытанием, и оно калечит и убивает: человека ставят один на один с собственным страхом, и кто не выдерживает, тот срывается. В прошлом году Орден допустил сто двух рыцарей, сорвались тридцать восемь, семеро остались калеками, двое погибли. Этой зимой из ста восьми сорвались лишь девятнадцать, калекой не остался никто, погиб один. Цифры эти я перечитал дважды, и главное в них не сами показатели. Через её дюжину помощников за зиму прошло больше рыцарей, чем она прежде вытягивала за год в одиночку, и вели их не Эмпаты с Талантом, а обученные люди. Она фактически перестала быть бутылочным горлышком для целого комплексного процесса. К весеннему выпуску Академии наставники готовы, и мальчишкам для Стихийного погружения придётся общаться с набившими руку помощниками.

Докладная Дитриха превратилась в моё решение. У Ордена открылась своя кафедра в академии Угрюма. Прошли первые лекции и практически занятия. Имелось много шероховатостей, куда без них, но никто не пострадал.

Обучение одарённых Стрельцов боевой магии в монастыре также продолжалось. Первый набор учится до сих пор и совмещает это дело со службой, потому что настоящего мага так быстро не сделаешь. Учат самому нужному, чтобы поручать им то, ради чего раньше дёргали рыцарей. Из этого набора Долматов и отбирает людей себе в отряд.

В кадетских корпусах за зиму сквозь ритуал Трувора прогнали ребятишек, что позволило выявить наличиеа дар и определить стихию. После побега кадета Артёма Генадьева за мечтой я велел провести обряд везде разом, чтобы не гадать, сколько ещё мальчишек не знают, что скрывает их кровь. Одарённых нашли и записали в особый реестр. После завершения базового обучения многие из них отправятся в Академию.

Штаб Стрельцов всю зиму закрывал белое пятно, которое сам же осенью и обнаружил. Когда донесения всех полков свели на одну карту, четверть её оказалась пуста: полгода корпус смотрел на большую воду, где стояло рыбинское гнездо, а часть Водяных после его разгрома ушла по дну в притоки и мелкие речки, где нет ни маршрутов, ни дозоров. Видеть тварей под водой позволяют буи барона Арсеньева, только каждый буй закрывает один пятачок воды, и место для него надо знать заранее. Зимой на воду не выйдешь, поэтому штаб опрашивал бакенщиков, рыбаков и паромщиков, поднимал старые лоции и перебирал документы за три года. Вышла карта догадок, и по ней весной пойдут промерять. Работа не героическая, зато к открытию воды никто не будет тыкаться наугад.

Вскрытые во время ревизии хищения в арсеналах закрыли. Срок на устранение истёк, список опоздавших у меня, решения по ним уже приняты.

Округ, порученный Ракитину пока что оправдывал себя. До декабря каждое воеводство в Пограничье сидело само по себе: у одного патроны, у другого люди, а свести это мог только личный приятель через две деревни. Руслан Варламович так и делал, помогая соседям без всяких на то прав. Зимой дружины четырёх воеводств впервые сработали как одна: тревогу передали по цепочке деревень, помощь пришла без переписки с Угрюмом, и то, что раньше делалось в качестве одолжения, стало делаться по доверенному ему чину. Значит, такие округа встанут по всему Пограничью во всех девяти землях.

Культ Бездушных, выявленный в северных деревнях, за зиму не дал о себе знать ни разу. С осенних Глухарей, где нашли обезлюдевшие дворы без следов борьбы, подземную камеру с письменами, кострище и тёплого костяного идола, не всплыло ни одной новой точки. Синеус искал тихо, через своих людей и свой архив, и не нашёл ничего. Испанец-психометрист перетрогал всё, что оттуда вывезли, но конкретных зацепок, позволяющих найти виновных, не получил. Молчание это меня не успокаивало: деревни исчезали годами. С чего бы им перестать именно теперь?..

Белгородский княжич Пётр Юсупов по донесениям Коршунова отправился учиться в тверскую Академию. Больше о нём информации не поступило.

Поезд сбавил ход, и за окном пошли муромские предместья.

Своих подходящих судов у княжества нет, поэтому топливо повезут на наёмных наливных баржах по договорам, заключённым в феврале и марте.

На причале меня ждали трое: старший из судовладельцев, грузный, в добротном пальто, и двое помоложе, при нём. Под откосом стояли баржи, облупившиеся за зимнюю стоянку, и на ближней конопатили шов.

Как обговорили основные детали, я предложил простую вещь.

— Ставьте на караваны мою охрану, — я кивнул на баржи. — Бойцов, за мой счёт. Ваши люди пусть возят груз, мои пусть его стерегут.

Старший подумал ровно столько, сколько требует вежливость.

— Благодарю, Ваше Высочество, — поклонился он, но в поклоне не было ни капли согласия. — У нас всё налажено. Люди свои, ходим этой водой не первый год, охрана при караванах проверенная. Ни к чему вам лишний расход.

Река всю зиму простояла подо льдом, и происшествий не случилось по понятной причине: по ней никто не ходил.

Двое помоложе покивали, глядя в сторону.

Настаивать не стал. Заставить их я мог, договоры позволяли надавить, а нежелание купца ничего не значит против воли Великого князя; вот только человек, который стережёт чужое из-под палки, стережёт его плохо. К этому разговору я вернусь позже, если появится необходимость.

С судов под крики рабочих начали переливать прибывшее топливо.