1

Я накрываю на стол, с минуты на минуту ожидая прихода мужа и его семьи. Я сама

пригласила в гости свекра, свекровь и деверя Ибрагима. Хотела, чтобы мы посидели

вместе, как семья, потому что Хамид в последнее время сам не свой.

Я только собираюсь достать из духовки овощи, как телефон начинает звонить. Это Амина,

моя бывшая одноклассница.

— Привет, Амин, — беру трубку.

— Саада, — ее голос звучит странно неловко. — Привет. Ну, как ты? Все хорошо?

— Конечно, а что? — удивляюсь ее вопросу.

— Я просто слышала… — она делает паузу, будто не решаясь сказать. — Что Хамид снова

женился. Хотела узнать, как ты это восприняла.

У меня сердце проваливается куда-то вниз.

— Что? — мой голос срывается. — Что ты сказала?

— Ну… — она торопливо продолжает. — Мой брат был на свадьбе, оказывается, и только

сегодня случайно упомянул об этом. Почему ты не сказала мне?

Я хватаюсь за край стола, чтобы не упасть. Голова кружится от ее чудовищных слов.

— Нет… Нет, Амина. Это ошибка. Хамид не женился.

— Саада, — в ее голосе удивление и жалость. — Ты что, не в курсе? Я же говорю: мой

брат был там. Он мне сам рассказал, говорит, Хамид взял вторую жену, была свадьба в

ресторане Карима на набережной.

В ресторане Карима. Там, где мы с ним поженились три года назад. Он снова женился, в

том же самом месте?

Я больше не слушаю Амину.

У меня перед глазами мелькают картинки: как Хамид последние недели уходил из дома,

ссылаясь на работу, как говорил, что надо помочь родителям или что ночует у брата,

потому что они собираются с друзьями. А ведь они с Ибрагимом не особо ладят и он

раньше у него не оставался. Но я, как наивная дура, верила каждому слову. А теперь

понимаю: все это было прикрытием.

Я не помню, как заканчиваю звонок. Просто отключаю телефон и опускаюсь на стул. Сижу,

глядя в пустоту. По щекам катятся слезы. Больно так, что я не могу дышать.

И в этот момент открывается дверь. В дом входят Хамид, его отец и мать. Они сразу

замечают меня — с красными глазами, со слезами на лице.

— Что случилось? — Хамид подходит ближе, его голос полон тревоги.

Я поднимаю на него глаза.

— Это правда, Хамид? — мои губы дрожат. — Правда, что ты снова женился? Что у тебя

вторая жена?

Он замирает. И в ту же секунду я все понимаю. На его лице — растерянность, вина,

будто его прижали к стенке. Он смотрит на родителей, ищет поддержки, но они отводят

глаза.

Я вскакиваю на ноги.

— Значит, это правда. — Мой голос срывается. — Вы все знали! Устроили свадьбу в

ресторане, пригласили знакомых. Все кругом знали и молчали, и только я одна, дура,

ничего не понимала!

В груди у меня горит огонь. Слезы текут, но я уже не пытаюсь их вытирать. Все внутри

разрывается от предательства.

Я смотрю на его родителей. На людей, которые всегда относились ко мне, как к родной

дочери.

— Мама, папа, вы тоже знали? — мой голос дрожит, но слова звучат отчетливо. — Скажите

мне честно, не обманывайте.

Свекровь делает шаг ко мне, тянет руки, ее глаза полны жалости.

— Саада… послушай меня, пожалуйста. Ты ведь понимаешь… Хамиду нужны дети.

Эти слова будто нож в сердце. У меня перехватывает дыхание. Именно об этом я больше

всего боялась услышать. Что моя беда, моя вина — в том, что я не смогла родить ему

ребенка.

Я сажусь обратно на стул, руки падают без сил. Горячие рыдания вырываются из груди. Я

закрываю лицо ладонями, но слезы текут без конца. Все тело трясется.

Хамид подходит ближе, садится рядом. Его рука осторожно ложится мне на плечо.

— Саада… я не хотел тебя обижать, — его голос мягкий, почти ласковый. — Между нами

ничего не изменится. Ты моя жена, и останешься ею.

Я всхлипываю так, что горло болит.

— Я женился не потому, что не люблю тебя, — продолжает он. — Я женился потому, что

хочу семью. Это мое право, Саада. Я мужчина.

Я поднимаю заплаканные глаза и вижу его лицо. Спокойное. Серьезное. Он говорит так,

будто все нормально, будто я должна принять это как должное. А у меня внутри рушится

весь мир.

— Твое право… — повторяю я хрипло, захлебываясь рыданиями. — А мое право? У меня оно

есть?

Он морщится, пытается взять меня за руку.

— Саада, не надо…

Я вырываю ладонь, встаю. Силы будто сами возвращаются.

— Ты женился за моей спиной! Лгал мне каждый день! — голос срывается, становится

громким. — Ты смотрел мне в глаза и говорил, что тебе никто не нужен, кроме меня, а

сам готовил свадьбу с другой!

Мать Хамида тихо плачет в углу, отец опускает глаза. Никто не вступается, никто не

пытается оправдать его, но от этого не легче.

— Мы переживем это…

— Я не согласна! — кричу я. — Никогда! Я не позволю тебе унизить меня так!

Хамид пытается говорить твердо, но в голосе слышна паника.

— Саада, ты перегибаешь. Ты знаешь, что я люблю тебя. Я не брошу тебя. Это никак не

повлияет на наши отношения.

— На наши отношения⁈ — я почти смеюсь сквозь слезы. — У нас больше нет отношений! Ты

предатель, Хамид!

Слезы льются, я бью кулаками себя в грудь, не зная, куда девать эту боль. Он тянется

ко мне, пытается обнять, но я в ярости.

— Не трогай меня! — и ладонь сама взлетает, ударяя его по щеке.

Громкий звук раздается в тишине. Я сама замираю, не веря, что только что это сделала.

Лицо Хамида меняется мгновенно. Щеки краснеют, глаза темнеют, он оборачивается к

родителям, которые тоже шокированы моим поступком, но я не извинюсь за это. Ни за

что.

— Все. Довольно! — рычит Хамид, сжав кулаки. — Ты достаточно унизила меня…

— А ты меня нет? — недоверчиво смотрю на него. — Ты предал меня, наплевал на мои

чувства! Я ведь предлагала развестись, если ты хочешь детей! Сколько раз это было?

Ты сам мне сказал, что нам не нужны дети. Что я для тебя важнее. А сам женился за

моей спиной! Ты предатель! Ты любишь только себя, на меня тебе плевать!

Хамид хмурится, пытается снова заговорить, но я не даю ему вставить слово.

— Я всегда была для тебя пустым местом! — кричу я, рыдая. — Ты бегал за другими, а я

ждала тебя дома, как дура! Врала, когда спрашивали, почему мы развелись в первый

раз! Прикрывала тебя, чтобы родители не узнали, что ты общался с другими женщинами.

Он сжимает кулаки, его лицо темнеет.

— Хватит, Саада!

— Нет! Я буду говорить! — я шагаю ближе, слезы текут, но я не останавливаюсь. — Даже

ребенка ты хотел не для меня, а для себя! Тебе нужен наследник, а я перебьюсь. Мне

дети не нужны, да? Я бы тоже могла выйти за другого, иметь семью, но я выбрала тебя,

Хамид! Какой же ты мерзавец!

— Саада, замолчи…

— Я не замолчу! — кричу я. — Я не должна была возвращаться к тебе, ты не достоин быть

ничьим мужем, я тебя…

Хамид делает шаг ко мне, его глаза горят от ярости.

— Замолчи, говорю!

— Что⁈ Боишься, что я скажу правду⁈ — я бью его кулаками в грудь, снова и снова. — Ты

предатель! Ты не мужчина, Хамид! Ты позор.

Он хватает меня за запястья, отталкивает, лицо перекошено от гнева.

— Ты переступила черту, Саада.

— Нет, это ты ее переступил! — я кричу так, что в висках стучит. — Я тебя ненавижу!

Ненавижу тебя!

И тогда он взрывается. Его голос гремит, срывается в крик:

— Все! Я развожусь с тобой! Развожусь! Развожусь! Развожусь…

Слова падают, как удары молота.

Я отступаю назад, прижимаю руки к лицу. Слезы текут, дыхание сбивается. Это конец.

Настоящий. Больше возврата нет.

2

Месяцы тянутся, как вечность. Я просыпаюсь в пустой комнате, смотрю на стену и не

понимаю, зачем вставать. Нет голоса Хамида, нет его шагов по дому. Все пусто.

Я живу будто в полусне. Сначала каждый день жду звонка. Потом боюсь его. Каждый раз,

когда телефон загорается, сердце замирает — вдруг кто-то из знакомых скажет, что его

новая жена беременна? От этой мысли я задыхаюсь. Как будто меня приговорили к

смерти.

Я чувствую себя преданной. Мы с Хамидом вместе со школы, поженились сразу после

университета. Словно целую жизнь вместе прожили, а нам ведь всего по двадцать шесть

лет.

Он всегда говорил, что я — его единственная. Но через год после свадьбы я спалила

переписку с другой на его телефоне и мы развелись. Потом помирились, он пообещал,

что больше не будет ни с кем общаться, и держал обещание, но наша ссора однажды

привела ко второму разводу. И вот сейчас третий — окончательный.

А я так верила в нашу любовь! Я цеплялась за этот брак, как за воздух. Даже несмотря

на отсутствие детей.

Мы вместе ходили к врачам. Я помню каждый холодный кабинет, каждую бумажку с

результатами. Дело ведь не только во мне. У него тоже проблемы. Может, с другими

партнерами у нас и не получилось бы… но врач честно сказал: именно друг с другом —

почти невозможно.

Я никогда не думала уйти от него, чтобы иметь ребенка от кого-то еще. Никогда. Я

слишком любила, слишком дорожила нашим браком. Я готова была жить без детей, лишь бы

он был рядом. А он… он решил иначе. Он воспользовался своим правом взять другую

жену, наплевав на мои чувства. И сделал это тайно, за моей спиной, вонзив нож прямо

в сердце.

Ночи — самые тяжелые. Я плачу в подушку так, что утром глаза все еще опухшие. Я не

могу есть, не могу спать. Люди шепчутся, смотрят жалостливо, но никто не понимает,

как это больно.

Я осталась одна, брошенная, униженная. И об этом унижении знают все.

Телефон звонит поздним вечером. Я лежу на диване в темноте, смотрю в потолок. Сердце

каждый раз сжимается, когда экран загорается. Обычно я даже не беру трубку. Но

сегодня что-то заставляет меня ответить на его звонок.

— Саада… — голос Хамида сразу пробивает мне грудь. Хриплый, уставший. Родной.

Я сжимаю глаза, чтобы не разрыдаться.

— Зачем ты звонишь? — шепчу я.

— Я не могу без тебя, — он говорит быстро, будто боится, что я сброшу. — Прости меня!

Я все понял. Я развелся с ней. Я больше никогда так не сделаю, клянусь тебе!

Я сжимаю телефон до боли.

— Тебе было мало того, что мы пережили? Ты решил добить меня и теперь просто просишь

прощения? Сделанного не вернешь, Хамид.

— Саада, не говори так, — его голос ломается. — Ты знаешь, что я люблю тебя. Я

ошибся. Мне не нужны дети, мне не нужна семья без тебя. Я все осознал. Мне нужна

только ты.

Я смеюсь сквозь слезы.

— Не нужны дети? А ради чего ты это сделал? Ради чего тогда женился на другой? Меня

воротит от мысли, что ты спал с ней. Я видеть тебя больше не могу!

Он молчит секунду, тяжело дыша.

— Я клянусь, больше никогда… Это была ошибка, я никогда ее не повторю! Я все

исправлю, Саада. Только дай мне шанс.

Моя рука дрожит. Сердце разрывается пополам. Одна часть все еще любит его. Другая

кричит, что он предатель.

— Не звони мне, — говорю я тихо, почти беззвучно. — Пожалуйста. Не звони больше.

Я сбрасываю вызов и бросаю телефон на диван. И только потом понимаю, что плачу уже

вслух, рыдаю так, что болит грудь.

Я сижу у окна в ресторане, крепко держа чашку с чаем, хотя не пью. Руки дрожат. Я не

знаю, зачем пришла. Понимала же, что это будет больно.

Хамид заходит в зал, оглядываясь по сторонам, и останавливается на секунду, будто не

верит, что я правда здесь. Потом медленно идет ко мне, не отрывая взгляда ни на

секунду. Его лицо усталое, под глазами тени.

— Саада, — он садится напротив, осторожно, будто боится спугнуть. — Как ты?

— Нормально.

— Ты похудела, — он внимательно осматривает меня. — Ты… ты ешь вообще?

— Это не твое дело, — отвечаю тихо.

Его замечание задевает. Я специально сегодня нарядилась, впервые за три прошедших

месяца, чтобы показать ему, что в порядке. Уложила свои светлые волосы в красивые

локоны, накрасилась, сделав акцент на больших зеленых глазах, но облегающее платье

насыщенного оттенка молочного шоколада не может скрыть мою худобу. Я потеряла пять

килограммов, которые не были лишними на моем и так стройном теле.

Он опускает голову, пальцы сжимаются в замок. Я замечаю, что он сделал новую стрижку,

темные волосы стали короче и летний загар немного сошел. Хамид тоже одет с иголочки,

как всегда в рабочие будни, но он выглядит таким же нездоровым, как я, и это

невольно смягчает мое сердце.

— Я скучаю, Саада, — тихо признается он. — Скучаю по тебе в нашем доме. Там так пусто

без тебя.

Я горько усмехаюсь.

— А у твоей новой жены? Там не пусто?

Он вздыхает, запуская руку в волосы.

— Не говори так. Ты знаешь, что я не хотел ее.

— Но ты женился, — мои глаза наполняются слезами. — Никто не заставлял тебя насильно.

Никто не держал тебя за руку и не тащил к ней.

— Заставляли, — оправдывается он. — На мне было такое давление со всех сторон!

Родители ждут внуков. А Ибрагим… Он и не собирается жениться, его уговаривать

бесполезно, этот эгоист слушает только себя! Все надежды на продолжение нашего рода

были только на мне и ты прекрасно это знаешь.

Я отшатываюсь от этих слов.

— То есть я виновата? Я, что не смогла родить?

— Нет, — он резко качает головой. — Не ты. Мы оба виноваты, я знаю. Но родители… для

них дети — это все. Я хотел угодить. Я хотел оправдать их ожидания.

— И наплевал на меня, — шепчу я.

Он закрывает лицо ладонями на секунду. Потом убирает их, смотрит на меня с отчаянием.

— Я ошибся. Я думал, что делаю все правильно, что это даст спокойствие родителям. Но

для меня это был ад. Я слишком поздно осознал, что теряю самое дорогое. Я не могу

без тебя, Саада.

Он тянется к моей руке, но я отдергиваю ее. В груди все рвется от боли.

— Я не хотел ее, — повторяет он. — Она для меня ничего не значит. Я клянусь. Мне

нужна только ты!

Я отворачиваюсь к окну, чтобы не показать, как трясутся губы. Слезы бегут по щекам, и

я не успеваю их вытирать.

— Саада, я хочу, чтобы ты вернулась, — не отступает он. — Прошу тебя, вернись ко мне.

Мы начнем все с начала.

— Вернуться? — я смеюсь сквозь слезы, горько. — А все уже, Хамид! Третий развод

окончательный. Даже если я захочу, то уже не смогу к тебе вернуться. Не имею права.

Он закрывает глаза и качает головой.

— Я знаю. Я был дураком, сделал все на эмоциях. Но ты моя жена. Ты всегда была моей.

Я хочу тебя вернуть и если… если ты выйдешь замуж за другого, а потом разведешься,

мы сможем снова пожениться.

Я моргаю, не веря, что он это серьезно.

— Ты с ума сошел…Ты слышишь себя? Я не собираюсь выходить замуж только ради того,

чтобы вернуться к тебе! Я не такая, как ты. Я не могу жить с нелюбимым человеком,

только потому что так «надо».

— И не нужно, — перебивает он торопливо. — Никто не говорит, что это должно быть

по-настоящему. У меня есть план.

— План? — я усмехаюсь сквозь слезы. — Фиктивный брак? Это грех, Хамид.

— Мы искупим его, — упрямо говорит он. — Но я не могу без тебя. Я сделаю все, лишь бы

вернуть тебя.

Я смотрю на него в ужасе, и вдруг он произносит то, от чего у меня холодеет в груди:

— Я попрошу Ибрагима жениться на тебе.

— Что⁈ — я вскрикиваю. — Ты с ума сошел? Это же твой брат! Это слишком!

— А кого еще мне просить? Все мои друзья женаты. Они не будут ссориться со своими

женами ради того, чтобы помочь мне. Ибрагим — единственный вариант. Он не женат, он

близкий мне человек. Я могу доверить тебя ему.

Я зажимаю лицо ладонями.

— Это… это безумие…

Он тянется к моим рукам, отводит от лица и сжимает их.

— Только так, Саада. Иначе мы никогда не будем вместе.

Я всхлипываю, сердце рвется на части. Но понимаю — выбора у меня нет. Я слишком люблю

его, поэтому я прощу и доверюсь ему в последний раз.

— Хорошо… — выдыхаю я. — Пусть будет так.

Моя душа кричит, что я совершаю ошибку. Но слова уже сказаны.

3

Днем мне неожиданно звонит Хамид, который редко выходит на связь по своей инициативе.

— Ассаламу алейкум, брат. Сможешь заехать ко мне вечером после работы? У меня к тебе

разговор… Очень важный.

Он говорит непривычно серьезно. Обычно наши беседы сводятся к вежливому «Как отец?» с

моей стороны, или «Можешь скинуть денег до зарплаты?» с его. Он редко обращается ко

мне за чем-то личным. Мы с ним никогда не были близки.

А все из-за того, что у нас разные матери. Моя мать умерла, когда я был маленьким, и

меня воспитывала бабушка по отцовской линии. Она заменила мне семью. А мачеха — мать

Хамида — никогда меня не любила. Смотрела как на чужого, ревновала отца к памяти о

той женщине, которая была до нее. И эта холодная стена так и осталась между мной и

их семьей.

К дому брата я подъезжаю под вечер. Открываю калитку, вхожу во двор и замираю на

секунду. Когда-то я ненавидел переступать этот порог. Потому что внутри была Саада —

жена моего брата, женщина, которой я одержим. Для меня было пыткой видеть ее, знать,

что она принадлежит не мне, но сейчас еще хуже, потому что я захожу в дом и не слышу

больше ее шагов, не вижу ее улыбки на всегда дружелюбном и добром личике.

Теперь в доме Хамида только тишина.

— Проходи, я приготовил чай, — говорит брат, заметив меня.

— Не знал, что ты умеешь, — усмехаюсь я.

— Чай в пакетиках, — уточняет он, закатывая глаза.

Мы садимся друг напротив друга на кухне. Чайник на столе, но никто не пьет. В комнате

тишина, только часы тикают.

Хамид тяжело вздыхает, потом смотрит мне прямо в глаза.

— Я хочу вернуть Сааду, — говорит он, наконец. — Я очень пожалел о том, что сделал,

Ибрагим. Я глупо поступил, не нужно было разводиться с ней на эмоциях. Я хочу, чтобы

все было как раньше.

— Хамид, ты прекрасно знаешь, что пути назад нет, — вздыхаю я, не испытывая

сочувствия к этому идиоту. — Вы развелись три раза. Это окончательно.

Он кивает, но видно, что ему тяжело.

— Да, я понимаю. Но… если она выйдет замуж за другого и потом разведется, я смогу

снова взять ее в жены.

— Ты сам слышишь, что говоришь? — спрашиваю я холодно, пытаясь не показать, как меня

злит одна мысль об этом.

Он морщится и сжимает руки.

— Мне невыносима сама мысль, что она станет женой другого. Что кто-то прикоснется к

ней.

Я отворачиваюсь. Лицемер. Сам он десятки раз исчезал по вечерам, встречался с другими

женщинами, врал ей в лицо. Даже женился снова. А теперь его душит ревность при одной

мысли, что кто-то другой коснется Саады. Я всегда презирал его за это, но молчал.

— И что ты собираешься делать? — спрашиваю прямо. — У тебя нет другого выхода.

— Я хочу попросить тебя об этом, Ибрагим. Сделай для меня одолжение, женись на ней.

Слова падают в тишину.

— Ты серьезно?

— Конечно, фиктивно, — быстро продолжает он. — Настоящего брака не будет. Просто

никях. Потом вы разведетесь, и она вернется ко мне.

Я сжимаю челюсть.

— Ты называешь это выходом? Это грех, Хамид. Никях — это тебе не игра. В нашей

религии фиктивных браков не существует. Всевышний все видит, Его ты не обманешь. Как

ты думаешь, почему Он сделал женщину запретной после трех разводов? Чтобы мужчины

хорошо думали, прежде чем играть жизнями своих жен на эмоциях, как поступил ты. Это

твое наказание — видеть, как она выходит за другого. И если они не разведутся, ты

навсегда ее потерял.

Он кивает, но не сдается.

— Я все понимаю, не надо поучать меня, я и не претендую на роль святого. Но у меня

нет другого пути, Ибрагим! Я не могу отдать ее другому мужчине, поэтому решил

сделать так. Я мог бы попросить об этой услуге одного из своих друзей, но у меня нет

гарантии, что ее не тронут. Я доверяю только тебе, Ибрагим. Ты мой брат, я знаю, ты

меня не предашь, и поэтому прошу об этом именно тебя.

Я смотрю на него молча. Он верит, что я тот, кому он может доверять, когда дело

касается Саады. Он даже не представляет, как сильно ошибается.

Саада была моей одержимостью с самого первого взгляда. С того дня, как я увидел ее

впервые, когда ей было шестнадцать. Она шла по улице с книгами в руках. Русая коса

свисала до пояса, толстая и тяжелая, блестя на солнце. А большие зеленые глаза были

такими чистыми, что у меня перехватило дыхание от их красоты. Я смотрел и не мог

оторвать взгляда от нее. Уже тогда я понял, что пропал. В ту же секунду все было

решено в моем сердце.

Но рядом с ней всегда был Хамид.

Они сидели за одной партой, учились вместе, он провожал ее с подружками до дома и

таскал ей цветы из сада матери. Ему было легко, он был рядом каждый день. Я же был

старше, уже закончил школу и поступил в универ. Я мог только смотреть на нее

издалека, пока мой брат завоевывал ее сердце.

И вот теперь, он сам отдает ее в мои объятия. Думает, что она останется нетронутой

рядом со мной. Думает, что я смогу удержаться, но я знаю одно: если я назову ее

своей женой, для меня это будет по-настоящему.

Я медленно поднимаюсь из-за стола.

— Это серьезный шаг, Хамид. Ты просишь слишком многого. Я должен подумать.

Он облегченно выдыхает, будто уже получил мое согласие.

— Подумай, брат. Но знай, у меня нет никого, кроме тебя. Я надеюсь только на тебя.

Я не отвечаю. Беру пальто с вешалки и выхожу в темноту.

Воздух на улице холодный, а внутри меня все пылает. Хамид думает, что я сомневаюсь,

что все взвешиваю. Но он не понимает: сам факт того, что он предложил мне это, уже

изменил все в нашей жизни. Решение было принято в тот же момент. Я и надеяться не

мог, что у меня появится такой шанс. Он сам дал мне возможность сблизиться с Саадой.

Мы с мамой сидим за столом на кухне и готовим ужин. Перед нами миска с начинкой из

творога и крапивы, из которой мы поочередно начиняем тесто, прежде чем начать лепить

курзе.

— Ты сошла с ума, — мама качает головой, быстро переплетая края теста в идеальную

косичку. — Если собираешься выйти замуж за Ибрагима. Он же твой деверь! Что скажут

люди? Так не делают.

Я глубоко вдыхаю, прося у Бога терпения, пока пальцы нервно мнут тесто.

— Это будет ненастоящий брак, мама. Мы делаем это, потому что иначе я не смогу

вернуться к Хамиду.

— А может, и не надо возвращаться к Хамиду? Пора уже прийти в себя, Саада. Вы

развелись несколько месяцев назад. Ты что, не понимаешь, что предавший однажды

предаст снова?

— Мама… — я опускаю голову.

— Как ты можешь вообще думать о том, чтобы снова вернуться к нему? — ее голос

срывается на ультразвук. — После того, как он с тобой поступил! Все кругом это

знают, все обсуждают! Люди будут говорить, что ты вернулась к мужу, который тебя

унизил и растоптал.

Я стискиваю зубы и кладу на стол очередной кривой курзе.

— Мне плевать, что будут говорить люди, — отвечаю твердо. — Мое счастье для меня

важнее. А с Хамидом я была счастлива, несмотря ни на что.

Мама закатывает глаза.

— Счастлива? Так счастлива, что три раза развелась?

— Ты же знаешь, что первые два развода были глупой ошибкой. Он сделал это на эмоциях,

когда мы были в ссоре. Это не в счет.

— Если он так легко разводится с женой на эмоциях, — мама снова защипывает курзе и

бросает его на доску, — то представь, что он сделает, когда произойдет что-то еще

более страшное. Взрослый человек, а совершенно собой не владеет!

Мне нечего ответить. Я знаю, что она права.

— Я не передумаю, мама, — говорю тихо. — Не дави, пожалуйста! Мне и так тяжело. Ты

думаешь, я сама этого не понимаю? Но я не могу больше жить у дяди. Я чувствую себя

нахлебницей.

Мама фыркает, стирая муку с рук.

— Если бы твой отец был жив, этого всего не было бы. Мне не пришлось бы жить в доме

брата, и тебя никто не упрекал бы в том, что ты развелась. Да он бы в жизни не

позволил тебе вернуться к Хамиду после того, что натворил этот болван!

Я молчу. Горло сжимается от боли. Да, папа бы мне не позволил, но папы больше нет. Он

умер, когда мне было двенадцать. Тогда мы с мамой и переехали в дом ее брата. У него

своя семья, жена и дети, и они не обрадовались нашему появлению. Я всегда

чувствовала себя чужой, лишней. Так было до самого дня моей свадьбы. Когда я вышла

за Хамида, я думала, что наконец сбежала из этого положения нежеланной гостьи в

чужом доме.

Но мама осталась, и она терпит это каждый день.

Я опускаю глаза на тесто. Руки продолжают лепить, а внутри все сжимается от сомнений.

Мама ведь права. Я не могу сказать, что простила Хамида. Мне плохо при мысли, что он

прикоснется ко мне, потому что во мне появилась брезгливость после того, как он

переспал с другой женщиной. Он все испортил, все что было между нами! А ведь мы были

первыми и единственными друг у друга. Я думала, это навсегда.

Тем не менее, я скучаю по нашей прошлой жизни и не могу смириться с тем, как живу

сейчас.

Когда я жила с Хамидом, я впервые за долгие годы почувствовала, что значит быть

частью настоящей семьи. Его родители приняли меня так, будто я их родная дочь, а не

невестка. Я чувствовала себя окруженной теплом и заботой, которой у меня не было в

доме дяди. Моя мама не нежная женщина, она только критикует и поучает меня, никогда

не приласкает, не скажет нежного слова. Я знаю, что она любит меня, но жизнь сделала

ее суровой и жесткой.

А вот родители мужа… Хамид всегда был их любимым сыном, а я стала их любимой дочерью.

Да, я злюсь на них. Я не могу забыть, что они знали про его вторую жену и молчали.

Что позволили ему так со мной поступить. Что давили на его чувство вины за то, что у

нас нет детей. Я обижена. Но обида не стирает память.

И я все равно не могу представить себе, что когда-нибудь выйду за другого. Что у меня

появится новая семья. Мне другая не нужна. Я привыкла к той, которая у меня была. Я

не хочу начинать все заново. Не хочу учиться быть своей в чужом доме. Я хочу только

вернуться туда, где мне было тепло.

Мама все еще спорит, качает головой, причитает, что я совершаю ошибку. Что если уж и

возвращаться к Хамиду, то точно не через такой путь. Что люди будут смеяться над

нами, обсуждать, осуждать за брак с деверем.

Я больше не спорю, слишком устала. Я все это уже прокручивала в голове сотни раз.

Положив последний курзе на доску, я вытираю руки о фартук и смотрю на мать.

— Все уже решено, мама. Послезавтра я выхожу замуж за Ибрагима и переезжаю в его дом

на несколько дней.

— Я родила тупую дочь, — тяжело вздыхает мама, возводя руки к небу, но хотя бы не

продолжает меня отговаривать.

4

С утра я сижу у окна и тереблю край платка в руках. Сегодня никях. Сегодня я назову

своим мужем Ибрагима — деверя, которого почти не знаю. Да, он часть семьи, но я так

редко его видела, что не могу сказать много о его характере или что он за человек.

Я повторяю себе, что это ненастоящий брак, но все равно нервничаю. На телефон вдруг

приходит сообщение от Хамида.

«Мы в пути. Оденься как можно скромнее. Я не хочу, чтобы кто-то смотрел на тебя в

этот день».

Я застываю, сжимая пальцы на экране. Смешно. До боли обидно. Скромнее? А как он себе

это представлял? Думал, что я явлюсь к его брату в свадебном платье? Ох уж эта его

душащая ревность! Хамид всегда себя так вел и раньше мне это льстило, но сейчас я

киплю от злости. Как он смеет? После всего, что он сделал со мной. После

предательства, после второй жены, теперь он еще и диктует, что я должна надеть,

чтобы не понравиться другим мужчинам.

Он боится, что если я буду выглядеть слишком красиво, Ибрагим посмотрит на меня не

так, как ему хотелось бы? Глупость какая-то. Он же его брат!

Я встаю и подхожу к зеркалу. На мне длинное шелковое платье красивого оттенка

зеленого. Оно не домашнее, на выход, но и не вечернее же! Я не буду его переодевать,

даже если оно слишком красиво на мне смотрится, подчеркивая тонкую талию и изгиб

бедер, что разнится с понятием Хамида «скромно». Мне нужно выглядеть на все сто,

чтобы чувствовать себя уверенной в себе после его измены. Глупо, это не

соревнование, но именно так я себя чувствую, узнав, что у него была другая.

Внизу хлопает входная дверь, потом слышатся голоса. Приехали. Я быстро закрываю окно

и надеваю на голову светлую шейлу из мерцающей органзы, оставляя волосы под ней

распущенными. Я все утро завивала свои густые русые пряди в локоны.

Спустившись вниз, я слышу приветствия. Мужчины здороваются с моим дядей. Там Хамид,

Ибрагим, мулла и еще один мужчина, которого я не знаю.

Я стою на лестнице и наблюдаю. Дядя провожает гостей в гостиную, его жена предлагает

им чай, но они вежливо отказываются.

— Давайте сразу приступим к делу, — говорит мулла.

Я вздрагиваю. Все так сухо, так быстро. Совсем не так, как в тот день, когда я

выходила замуж за Хамида. Тогда были гости, смех, праздничная суета. Сегодня только

формальная вежливость. Мне кажется, что все осуждают меня и Хамида, потому что сама

я точно осуждаю этот грешный поступок. Даже если не могу по-другому.

Все происходит действительно быстро. Меня зовут в комнату, мулла говорит о правах

мужа и жены в браке, а потом задает главные вопросы. Его голос звучит ровно, но

каждое слово ударяет в сердце, пронзая болью от совершаемого мной намеренного греха.

— Ты согласна стать женой Ибрагима, сына Шахида?

— Согласна, — шепчу я, едва сдерживая дрожь.

— Согласна? — повторяет он.

— Согласна, — тише, чем в первый раз.

— Согласна?

— Согласна, — в третий раз выдавливаю я из себя.

И все.

Мулла и его спутник поднимаются, передают Ибрагиму документ о заключенном никяхе,

прощаются и уходят. Остаются только Хамид, Ибрагим и мой дядя. Тетя возвращается на

кухню, моя мама даже не спустилась вниз. Она своим молчаливым протестом дает понять,

что против происходящего.

— Ну что ж, — говорит Хамид после паузы. — Нам тоже пора. Возьми свои вещи, Саада.

Я все это время не осмеливалась поднять глаза ни на него, ни на его брата, глядя

только в пол и перед собой. И даже сейчас не могу себя заставить. Мне стыдно перед

дядей, я ведь вышла за бывшего деверя. По религии это не запрещено, но вот в нашем

обществе… Это дикость. Так не делают, люди это осуждают. Но дядя меня хотя бы не

остановил, оставив все решения на мою совесть.

Я поднимаюсь наверх и в своей комнате нахожу маму. Она смотрит на меня спокойно, но

глаза у нее красные.

— Ну что, сделала это? — устало спрашивает она.

— Да, мама, — отвечаю я, опуская взгляд.

Она тяжело вздыхает, поднимается и неожиданно обнимает меня. Крепко, молча. Я

застываю от удивления, а потом осторожно прижимаюсь к ней, ощущая редкое тепло,

которого так давно не чувствовала от нее.

Но через секунду она отстраняется. Я беру сумку и поправляю шейлу.

— Мне пора.

Мама ничего не отвечает. Только бросает на меня последний взгляд, полный боли и

обиды, и отворачивается. Я выхожу из комнаты и спускаюсь вниз. В холле меня уже ждут

Ибрагим и Хамид. Бывший и нынешний мужья. Мне становится даже смешно от этой мысли,

хотя в груди пустота.

Хамид тянется к моей сумке, но Ибрагим выходит вперед и резко хватает его за руку.

— Я сам, — говорит он твердо.

Я удивленно смотрю на него, возвышающегося надо мной и Хамидом своим почти

двухметровым ростом, и невольно отступаю назад. Да, мой деверь настоящий исполин, но

когда я стою рядом с ним, это ощущается особенно остро. Не то, чтобы это его

портило. Ибрагим привлекательный мужчина, но его красота не такая явная, как у

Хамида. Он более мужественный, с резкими гранями и четкими линиями. Густая борода

придает ему больше возраста и солидности, не оставляя никакой мягкости в лице, но

мне больше нравится чисто выбритое лицо Хамида с ямочками на щеках и живыми голубыми

глазами его матери. К тому же, Хамид стройный, хоть и не совсем без мышц, Ибрагим

же, кажется, живет в спортзале, потому что его тело широкое и накаченное, как у

бодибилдера на минималках.

— Я хочу поехать с вами, — заявляет Хамид брату.

— Зачем? — голос Ибрагима звучит резче, чем обычно. — Не суетись так, езжай домой. У

меня еще дела. Я отвезу Сааду к себе и заеду на работу.

Хамид хмурится. Ему это не нравится, но спорить он не решается.

— Хорошо, — неохотно соглашается он, и бросает на меня взгляд. — Увидимся еще, я

позвоню.

Он разворачивается и выходит, а я остаюсь с Ибрагимом. Он берет у меня сумку. Я

специально стараюсь не задеть его руку своей, но он это замечает. На секунду наши

взгляды встречаются и он вопросительно приподнимает бровь, но я отвожу глаза, кусая

губы от неловкости.

К счастью, он ничего не говорит. Мы выходим во двор и на улицу, Хамид уже уехал.

Ибрагим кладет мою сумку в багажник своей машины, а потом вежливо открывает передо

мной дверцу.

Я глубоко вдыхаю и сажусь внутрь. Вот и все. Следующие несколько дней я проведу в его

доме, в атмосфере такой же удушающей неловкости.

Мы едем молча. Он не заводит разговор, и я тоже не пытаюсь. Просто смотрю в окно,

притворяясь, что мне не неловко, что я не чувствую себя так, словно оказалась

наедине с незнакомцем. В этот момент я как никогда жалею, что у Хамида нет близких

отношений с братом, ведь в таком случае, и я была бы с ним не так зажата.

Я никогда раньше не была в доме Ибрагима. Он всегда приезжал к нам или к родителям,

но сам никого к себе не звал. Я даже не знаю, чего ожидать, но когда мы подъезжаем к

его дому, я приятно удивлена. Дом красивый, двухэтажный, но не огромный, как у

свекров и Хамида, а уютный. Стены из светлого кирпича, аккуратный дворик с

вечнозелеными растениями.

Ибрагим открывает дверь и впускает меня внутрь. Здесь пахнет свежестью и чистотой.

— Вот ключ от двери, — говорит он, кладя мне его в ладонь. — Но я бы предпочел, чтобы

ты сегодня никуда не выходила. Вечером я вернусь и мы обсудим, что делать дальше.

— Хорошо, — соглашаюсь я.

— Чувствуй себя как дома, можешь заходить в любую комнату, все открыто.

— Спасибо.

Он кивает и бросив на меня долгий взгляд, резко разворачивается и уходит. Я остаюсь

одна.

Я хожу по дому, с любопытством все осматривая. Внизу гостиная, в которой три стены

сплошь занимают высокие встроенные книжные полки, что приводит меня в восторг. Кухня

большая и функциональная, рядом прачечная. Поднимаясь наверх по резной деревянной

лестнице, я открываю первую дверь и сразу понимаю, что это хозяйская спальня. В этой

комнате витает тот же запах, что и в машине Ибрагима. Свежий, мужской аромат

дорогого парфюма. Я тут же закрываю дверь, не желая вторгаться в его личное

пространство.

На этаже еще три спальни и я выбираю самую дальнюю в конце коридора. Она меньше

остальных, кровать здесь полуторка, шкаф небольшой, но есть туалетный столик с

зеркалом и мне этого хватит. Я ведь недолго здесь пробуду.

Снимаю шейлу с головы и кладу ее на кровать, потом разбираю сумку с вещами и иду

обедать. На кухне есть все необходимое для легкого овощного салата. Пока ем, меня

внезапно осеняет, что нужно бы приготовить ужин для Ибрагима, он ведь

вернется вечером голодным. Учитывая, как он выручает нас с Хамидом, я могу хоть так

его отблагодарить, проявив заботу.

Я нахожу мясо в морозилке и запекаю его с овощами. Невероятный запах наполняет всю

кухню, у меня самой слюнки текут, но потом я с ужасом замечаю пятно жира на платье.

Черт! Наряд испорчен. Надо было переодеться, прежде чем готовить.

Выключив духовку, я иду наверх и замачиваю платье, а потом принимаю душ и надеваю

простое белое платье в мелкий розовый цветочек, которое годится для дома. Надеюсь,

Ибрагим не задержится на работе, потому что мне нужно обговорить с ним все детали, в

которые меня пока не посвятил Хамид.

5

Я возвращаюсь домой, едва сдерживая нетерпение, но не пойти сегодня в офис было

нельзя. Открываю дверь и в лицо сразу бьет умопомрачительный аромат мяса и специй.

Дом пахнет едой и я замираю на месте. Сколько раз я представлял этот момент? Сколько

лет я жил с этой картиной в голове: я возвращаюсь домой с работы и меня ждет не

глухая тишина, а Саада. Ходит по моей кухне, готовит для меня, встречает своей

нежной улыбкой.

Я снимаю пиджак, бросая его на вешалку, и иду на запах, на ходу закатывая рукава

черной рубашки. Она выходит мне навстречу из кухни. Простое белое платье

подчеркивает ее тонкую талию, спадая до колен пышной юбкой, волосы, собранные на

макушке, чуть влажные после душа. Такая женственная, изящная, как настоящая куколка.

Только смотрит на меня пока не с любовью, а с легким смущением.

— Привет. Я подумала, что ты вернешься голодным, — ее голос тихий и робкий. — Я

приготовила ужин.

Я не голоден. Успел перекусить в офисе, но это не имеет значения. Я сяду за стол и

съем все, что она поставит. Потому что это еда, приготовленная ее руками специально

для меня. впервые.

Я сажусь и Саада ставит передо мной тарелку. Я ем медленно, даже не чувствуя вкуса,

потому что все мои чувства обострены до предела, сосредоточены на другом. Ем, потому

что хочу прожить этот момент.

Поднимаю глаза и ловлю ее взгляд. Она сразу краснеет и опускает глаза.

— Спасибо, — говорю ей. — Очень вкусно.

Я знаю, что в этой еде больше, чем просто мясо и овощи. В ней — то, чего я ждал

десять лет. Я жую и глотаю вместе с болью и с тем безумием, что копилось во мне

годы. Потому что знаю — все это может закончиться слишком быстро. Если я ничего не

предприму.

Я до сих пор не женился не потому, что не было возможности. У меня могли быть самые

разные женщины. Но я никогда не мог представить в этом доме другую хозяйку. Никогда

не мог представить, что другая женщина будет носить мою фамилию, рожать моих детей,

заботиться обо мне.

Нет. С того самого дня, как я впервые увидел Сааду, я представлял только ее в этой

роли. Даже когда она уже стала женой моего брата. Даже когда это казалось

невозможным.

Я не святой. У меня жесткий характер, я эгоистичен и привык брать то, что хочу. И

Сааду я хочу сильнее чего-либо в этом мире. И теперь, когда она здесь, в моем доме,

готовит мне ужин, я больше не отпущу ее. Я не делюсь. Она должна стать моей

навсегда.

Я сижу за столом, а в горле стоит ком. Приготовленный мной ужин остывает на тарелке,

но есть я не могу. А все из-за пронизывающего взгляда сидящего напротив Ибрагима. Он

ест молча, ни слова не говоря, но каждый раз, когда я поднимаю глаза, наши взгляды

встречаются, потому что он не прекращает наблюдать за мной.

Мне кажется, что он следит за каждым моим движением. Слишком внимательно. Слишком

пристально. Мне становится неловко из-за этого, я поправляю платок, делаю вид, что

занята едой, но аппетит напрочь пропал.

Когда он все доедает, я, наконец, поднимаюсь и собираю посуду. Ибрагим не уходит, а

остается сидеть за столом. Его взгляд я чувствую на себе, будто он прожигает мне

спину. Я стараюсь двигаться спокойно, но сердце бьется быстрее.

Что это с ним? Почему он так странно себя ведет?

Я ставлю последнюю тарелку в шкаф, поворачиваюсь к нему и выдыхаю:

— Спокойной ночи.

Ответа нет. Он даже не кивает. Просто сидит и смотрит. Я отворачиваюсь и поднимаюсь

наверх на дрожащих ногах. Сердце ноет от плохого предчувствия.

В своей комнате я снимаю платок и подхожу к зеркалу. Щеки покрасневшие, глаза

расширены от тревоги, губы приоткрыты. Я качаю головой.

— Дурочка, — говорю самой себе. — Намерещилось. Он, может, просто сидел и думал о

своем, а ты накрутила себя.

Я уже тянусь к щетке для волос, когда слышу хлопок двери и замираю. Потом еще раз.

Будто одна за другой открываются и закрываются двери в коридоре. Сердце колотится

так сильно, будто за мной идет монстр из фильма ужасов.

Шаги в коридое. Тяжелые, уверенные. Они приближаются к моей двери. Я вскакиваю на

ноги, но не успеваю — дверь открывается без стука.

— Что ты делаешь? — вырывается у меня испуганный возглас.

Он заходит спокойно, как хозяин, и закрывает за собой дверь. Его большое тело

загораживает выход, глаза хищно тлеют в тусклом свете ночника.

— Я хотел спросить тебя о том же, — вкрадчиво говорит Ибрагим. — Что ты здесь

делаешь? Это не моя спальня.

— Что? — выдыхаю я, шокированная. — Как это?

— Я ждал, что ты будешь в моей комнате. В нашей комнате, — его голос спокоен, словно

ничего такого в этом нет. — Сегодня наша первая брачная ночь, Саада. Я не собираюсь

отказываться от своего права.

Он начинает медленно надвигаться на меня и я отступаю, пока не упираюсь в столик, не

желая верить в то, что происходит, и надеясь, что вот-вот проснусь от этого

странного сна.

— Не подходи! — выставляю руки вперед. — Что ты делаешь, Ибрагим? Я ничего не

понимаю…

— У нас брачная ночь, — раздраженно вздыхает он. — Что именно тебе непонятно? Снимай

с себя все и ложись в кровать. Если не хочешь у меня, сделаем это здесь.

— Нет! — отшатываюсь в ужасе. — Это не настоящий брак, ты не имеешь права… Хамид

убьет тебя!

— Конечно, имею, — хмыкает он. — Ты должна стать женой другого мужчины по-настоящему,

иначе это обман, Саада. Грех. Только прожив в браке со мной, и только если я захочу

с тобой развестись, ты сможешь снова выйти за Хамида.

— Это какая-то шутка, — не верю своим ушам. — Ты не можешь так сделать. Мы так не

договаривались! Он же твой брат, он поверил тебе, как ты можешь так поступать с ним?

— Значит, могу, — невозмутимо пожимает плечами Ибрагим.

— Но… зачем я тебе? — шепчу я, не понимая.

Вопрос повисает в воздухе. А потом он делает шаг ко мне, хватает за подол платья и

медленно тянет его вверх…

— Прекрати! — инстинктивно бью его по руке, а потом в ужасе замираю от своего

поступка.

В прошлый раз, когда я ударила мужчину, ничем хорошим это для меня не закончилось, но

Ибрагим, в отличие от Хамида, не выглядит ни разозленным, ни оскорбленным.

Он замирает, сжимая в огромном кулаке ткань моего платья, и смотрит на меня взглядом

голодающего, который пугает меня до дрожи. Жажда, которая написана на его лице — это

то, чего я никогда в своей жизни раньше не видела. Он кажется свирепым и диким, но

не набрасывается на меня. Ждет. Чего? Согласия? Его не будет.

Я тяжело дышу, глядя на него расширенными от страха глазами, подавленная его огромным

телом, нависающим надо мной, его запахом, который стал всем, чем я дышу, и не могу

ни двинуться, ни сказать что-нибудь. Я оцепенела.

Только когда его рука медленно выпускает мое платье, я осмеливаюсь моргнуть, но потом

эта же рука приближается к моему лицу, обхватывая щеку и обжигая своим

прикосновением. Я вздрагиваю всем телом, когда его большой палец ложится на мои губы

и нежно гладит их, пока его взгляд, как завороженный, приклеен к моим глазам.

— Не надо… — шепчу я, задевая подушечку его пальца при каждом слоге.

И это рушит волшебство, потому что зверь, словно очнувшись, накидывается на меня,

хватая за шею и обрушивая свой горячий рот на мои дрожащие губы.

Я упираюсь ладонями в его грудь, мои пальцы скользят по ткани тонкой рубашки и мне

кажется, что под ними камень. Его твердое, сильное тело остается неподвижным. Он

даже не двигается от моих толчков, только рычит в поцелуй, будто становится злее от

моих попыток оттолкнуть.

Я хочу отвернуться, но он ловит мои губы снова и снова, грубо, жадно, словно боится,

что я исчезну. Его язык прорывается внутрь, и я содрогаюсь всем телом. Сначала от

ужаса. А потом… потом от чего-то другого.

Нет отвращения, которое должно быть в такой ситуации. Только внезапное тепло и прилив

адреналина, будоражащего кровь.

Я ненавижу себя за это. За то, что чувствую, как внутри все сжимается в сладком

предвкушении, как по коже бегут мурашки. Щеки горят, сердце колотится так, что его

стук слышно громко и ясно. Я прижимаю бедра друг к другу, чтобы скрыть предательскую

дрожь, но не поддаюсь ей.

Его дыхание смешивается с моим и я слышу, как он стонет прямо мне в рот, низко и

хрипло. Этот звук пробирает до костей.

Я в ужасе. Это не должно нравиться. Я должна сопротивляться, кричать, царапаться, но

мое тело будто парализовало его волей. Губы сами открываются навстречу его напору, и

я чувствую, как внизу живота взрывается волна жара.

Шок и стыд накатывают так сильно, что мне хочется закричать. Но вместо этого я снова

вдыхаю его запах, вбираю вкус его губ, и мысли просто путаются. Я не знаю, что

страшнее — его настойчивость или моя собственная слабость.

Поцелуи Ибрагима становятся грубее. Он словно хочет вырвать из меня все сопротивление

вместе с воздухом. Я чувствую, как он захватывает меня целиком: его ладонь держит

мою шею, большой палец касается кожи под ухом, и от этого простого движения по всему

телу бежит ток. Я пытаюсь отвернуться, но он поворачивает мое лицо обратно,

заставляет принимать его рот снова и снова.

Во мне все протестует. Это неправильно. Так нельзя. Мои губы горят, дышать тяжело, и

я слышу собственный всхлип, но не от ужаса, а от чего-то более глубокого и

порочного. Его язык проникает глубже, и я вздрагиваю, зажмуривая глаза. Я должна

оттолкнуть его, но пальцы вместо этого сжимаются на его рубашке. Мне кажется, что

ноги больше не держат меня, и я упала бы, если бы не его руки.

Я ненавижу это. Я ненавижу его за то, что он заставляет меня чувствовать такое. Но

ужаснее всего то, что на долю секунды я поймала себя на мысли «А если не

сопротивляться?..»

Ибрагим вжимается в меня так, что я чувствую каждую линию его тела. Его грудь словно

стена, а об огромной выпуклости в его штанах, прижатой к моему животу, я даже думать

боюсь. Я шепчу сквозь поцелуй «нет», но мои губы сами отвечают ему. Я вдруг ловлю

себя на том, что тянусь к нему сама. Мои пальцы, которые так яростно пытались

оттолкнуть, теперь цепляются за его плечи. Ногти вонзаются в ткань, и это не

сопротивление — это отчаянная попытка удержаться.

Из груди рвется стон. Я прикусываю губу, пытаюсь его заглушить, но он все равно

вырывается, тихий, надломленный. И он его слышит. Я чувствую, как меняется его

поцелуй — становится еще более жадным, властным, как будто он только этого и ждал.

Я сгораю. Щеки горят, тело предательски откликается: колени дрожат, дыхание рвется,

живот стягивает сладкая боль. Страх и наслаждение переплетаются так сильно, что я

теряю опору. Мне страшно от того, как легко он ломает мою волю. Еще страшнее от

того, что где-то глубоко во мне уже нет сопротивления.

Ибрагим тянет мое платье выше, и я чувствую, как холодный воздух касается кожи. Я

хватаюсь за ткань, но он отталкивает мои пальцы, его руки сильные и безжалостные.

— Перестань дергаться! — рычит он хрипло. — Ты все равно моя.

Я шепчу «нет», но губы дрожат, и он ловит этот шепот своим ртом. Его язык снова

врывается внутрь, его ладони на моем теле. Одна ласкает бедро, поднимаясь все выше и

выше, пока не накрывает меня прямо между ног, сжимая сквозь ткань влажных трусиков,

а вторая грубо накрывает грудь. Я вскрикиваю, пытаюсь оттолкнуть, но он сжимает

сильнее, чувствуя, как мое тело отвечает.

Я хочу закричать, но из груди вырывается только стон. Я ненавижу себя за это. Я хочу

исчезнуть. Но каждая клеточка моего тела пылает, и когда его пальцы скользят по

моему напряженному соску, потирая и пощипывая твердый комочек, пока внизу он просто

поглаживает меня поверх трусиков, у меня перехватывает дыхание, и я теряю голос.

Ибрагим хрипло смеется, впиваясь губами в мою шею и оставляя горячие следы.

— Вот так, — шепчет деверь, прижимаясь к моему уху. — Сегодня ты станешь моей до

конца, Саада. Хамид тебя больше не увидит. Ты даже думать о нем забудешь.

Я шепчу:

— Нет… Не надо, Ибрагим…

Но сама слышу, как это звучит. Не твердо. Не по-настоящему.

— Почему? — кусая меня за шею, ухмыляется он. — Ты же хочешь меня. И после нашей

первой ночи, не захочешь никого другого. Я буду жить в тебе, пока ты не

забеременеешь, а потом… Впрочем, не думаю, что мне когда-нибудь надоест. Ты будешь

очень затраханной женой, Саада, за то, что заставила меня так долго ждать тебя.

6

Его слова обжигают, я ничего не соображаю, но чувствую, как из груди рвется стон.

Слезы катятся по щекам, но мое тело знает, чего хочет, и послушно выгибается

навстречу его ласкающей руке, и он чувствует это. Его глаза вспыхивают звериным

огнем.

Ибрагим подхватывает меня на руки так резко, что я вскрикиваю, обхватывая его за шею,

чтобы не упасть, но он несет меня через комнату так легко, будто я ничего не вешу,

бросая меня на узкую для двоих кровать. Я мгновенно прижимаюсь к спинке, но он уже

нависает сверху. Его руки тянутся к моему платью. Подол рвется в его пальцах, ткань

жалобно трещит. Ибрагим рычит, одним движением стаскивая с меня испорченное платье.

Я остаюсь в нижнем белье и лицо вспыхивает от стыда. Его руки сдирают с меня остатки

ткани. Лямки бюстгалтера бессильно падают с плеч, и я замираю, прикрывая обнаженную

грудь ладонями.

— Не закрывайся, — рычит он. Его пальцы грубо разжимают мои руки, прижимая их к

матрасу. — Это все мое.

Его губы касаются моей шеи, скользят ниже, оставляя жгучие следы. Я дергаюсь,

всхлипываю, но он не останавливается, пока не накрывает мою грудь ртом. Горячие губы

жадно захватывают сосок, и у меня из груди вырывается стон, такой громкий, что я

сама его пугаюсь.

Я сжимаю пальцы в кулаки, выгибаюсь, но не отталкиваю. Его язык обводит мой сосок

круг за кругом, потом втягивает внутрь так сильно, что у меня темнеет в глазах.

Ибрагим сжимает мою вторую грудь рукой, грубо массируя, пока его рот продолжает

ласкать первую.

— Слышишь себя? — шепчет он, прикусывая сосок так, что я вскрикиваю. — Ты стонешь для

меня.

Его рот жадно тянет меня в бездну, язык играется с моими сосками, пока возбуждение не

начинает причинять боль. Я уже не могу сопротивляться. Это какая-то магия, я никогда

в жизни не испытывала такой нужды и не вела себя так бесстыдно, наплевав на голос

разума ради порочного удовольствия. Из меня вырываются стоны, короткие, сдавленные,

но слишком явные. Я закрываю лицо ладонями, но он убирает их, заставляя меня

смотреть в свои темные от похоти глаза.

На миг время словно останавливается. То, как он смотрит на меня, словно видит меня

насквозь и ничего прекраснее в жизни больше не видел, что-то делает с моим сердцем.

Оно пропускает удар, а потом бьется с такой силой, что я пугаюсь.

Слезы катятся по щекам, но я не двигаюсь. Я больше не отталкиваю его. Я чувствую, как

предательски хочу этого. Как все во мне сдается.

Он спускается ниже, не отводя глаз от моего лица. Его губы оставляют влажные следы по

животу. Я дрожу, прикусываю губу, пытаясь заглушить очередной стон, но он все равно

вырывается, когда его губы нежно целуют мой лобок.

Я зажмуриваюсь. Его руки разводят мои бедра, и я уже не пытаюсь их сжать. Я чувствую

его горячее дыхание там, где стыднее всего, и у меня перехватывает горло.

— Ты моя жена, — словно успокаивая, напоминает он, но от этого не легче.

Я шепчу сквозь слезы:

— Я не могу…

Но мое тело говорит за меня. Оно раскрывается, принимает его, и выгибается навстречу

обжигающему прикосновению его губ к самой чувствительной точке. Его жадный язык

ласкает меня без пощады. Я выгибаюсь, хватаюсь пальцами за простыню, раздираю ее

ногтями. Стыд душит, но вместе с ним приходит сладкая боль, от которой я теряю

дыхание.

— Ибрагим… — срывается с губ, но голос уже не мой. Он тихий, надломленный, полный

желания.

Ибрагим рычит, держа мои бедра так крепко, что я не могу пошевелиться. Его язык

врывается все глубже, губы обхватывают и сосут, и у меня в животе взрывается волна

жара. Я задыхаюсь, крик рвется из груди сам, громкий и сдавленный.

— Хорошая девочка, — хрипит он, поднимая голову, губы влажные, глаза горят.

Я трясусь, вся мокрая от слез и пота. Я должна его оттолкнуть. Должна сказать

«хватит». Но я только киваю, задыхаясь, и не могу остановить дрожь.

Он поднимается выше, снова нависает надо мной. Его тело тяжелое, твердое, прижимает

меня к матрасу. Я чувствую, как он давит между моих бедер, и от этого у меня

вырывается новый всхлип. Он даже не разделся, не снял штаны, но я чувствую его

обнаженную кожу там, где мы должны соединиться. В животе все сжимается в узел, когда

широкий кончик его члена целует мой вход, стремясь внутрь.

— Скажи, — шепчет он, грубо целуя мои губы, — скажи, что ты моя жена.

— Я твоя, — выдыхаю я, и сама не верю в то, что сказала.

И в этот момент он входит в меня. Резко, глубоко. Я кричу, ногти впиваются в его

спину, но он не останавливается. Стыд, боль, сладость — все смешивается. Я

захлебываюсь в собственных стонах, и в мыслях уже нет ни отказа, ни Хамида, ни

воспоминаний. Есть только Ибрагим. Его сила. Его безумие. Его власть надо мной. Его

жадные толчки в мое тело.

Я прижата к матрасу, ноги дрожат, я цепляюсь пальцами за его плечи, но оттолкнуть не

могу. Каждое движение разрывает меня на части, и вместе с болью приходит жар, от

которого я теряю голову. Он такой большой, я так переполнена им, что это почти

невыносимо и до боли приятно.

Я плачу, стону, кусаю его губы, но он только рычит громче, двигаясь еще глубже. Его

грудь тяжелая, горячая, прижимает меня, и я вся под ним, вся в нем. Его рот снова на

моей груди, зубы прикусывают сосок, и я хнычу, выгибаюсь, прошу еще и еще. И он дает

мне больше. Его руки держат меня широко раскрытой для глубоких толчков, а бедра

двигаются, как отбойный молоток, с громким хлюпаньем вгоняя его в мое тело. И в

какой-то момент меня снова накрывает. Внутри будто что-то рвется, все тело

захлебывается в сладкой дрожи. Я кричу, зажмуриваю глаза, но он держит меня, не

отпускает, двигается еще сильнее, пока я трясусь под ним, уже не понимая, реальность

это или какая-то безумная фантазия.

— Вот так… — хрипит Ибрагим в мое ухо. — Это только начало.

Я не успеваю отдышаться, а он продолжает. Его толчки становятся быстрее, грубее. Он

наваливается всем телом, и у меня нет ни сил, ни воли сопротивляться. Я вся его.

— Ты забеременеешь от меня, — рычит он, тяжело дыша. — Я сделаю так, что каждый день

ты будешь чувствовать меня в себе.

Я всхлипываю, трясусь, но не могу остановить волну возбуждения, которая снова

захватывает меня. Мое тело предает меня окончательно. Я стону, громко, без стыда, и

он слышит все.

— Вот она… моя жена, — шепчет он и двигается в последний раз, резко, глубоко. Его

горячее семя вливается внутрь, и я кричу, теряя дыхание, задыхаясь в его руках.

Мы падаем вместе, тяжело дыша. Его рука все еще держит меня за бедро, не отпускает,

будто боится, что я убегу. Я закрываю глаза, и слезы катятся по щекам. Стыд душит.

Но страшнее всего новое знание — я почувствовала то, что уже не смогу забыть.

Я просыпаюсь от давящей на меня тяжести и сначала не понимаю, где нахожусь, а потом

приходит осознание — я лежу в объятиях Ибрагима. Его тело окружает меня, словно

кокон.

Мощное, волосатое бедро вклинилось между моих ног так плотно, что я даже не могу

сомкнуть их. Широкая мужская грудь давит в мою спину, тяжелая рука обхватывает за

талию, а в попу упирается его твердый…

Ой, мамочки!

Осознание бьет сразу же вместе с воспоминаниями. Ночь. Его руки, бесстыдные ласки его

рта, его тяжесть во мне. Я вздыхаю в подушку и сердце сбивается с ритма. Между моих

бедер ощущается сладкая боль и жар. Новый всплеск желания, от которого мне хочется

закричать от стыда.

Я никогда такой не была. Боже, что со мной не так? Неужели одна ночь с Ибрагимом

сделала меня распутницей, которая плюет на все моральные принципы? Я прикусываю

чувствительную губу, но только сильнее чувствую, как предательски откликается мое

тело на воспоминания о его рте на моем.

С Хамидом… все было иначе. Иногда приятно, да. Но чаще — просто долг. Супружеская

обязанность. Я никогда не ждала его прикосновений, не горела от одного его взгляда.

Я просто принимала его притязания, думая, что так и должно быть у любой жены.

Но вчера я впервые узнала, что мое тело может дрожать, жаждать, срываться до крика,

который я не могла остановить. Я сжимаюсь от чувства вины, ненавижу это, но больше

всего боюсь. Боюсь того, что уже не смогу вернуться к себе прежней.

Стараюсь дышать тише, будто это поможет спрятаться от реальности, но он ворочается, и

я понимаю, что Ибрагим проснулся. Его рука сжимает мою талию крепче, прижимает меня

к себе так, что я чувствую, как твердость, давящая на мою попу, становится все

ощутимее.

Я вздрагиваю, сердце срывается в бешеный ритм. Его бедро двигается, плотнее вжимается

между моих ног, бесстыдно потираясь о мои складочки, и я не могу остановить дрожь,

пробегающую по телу. Он опускает голову, горячее дыхание скользит по моим волосам,

по шее. Губы почти касаются кожи, и у меня внутри все сжимается. Мое тело мгновенно

откликается. Там, внизу, все снова горит, и мне стыдно от этой предательской

влажности. Я зажмуриваюсь, кусаю губу до боли, но это не помогает.

Его пальцы двигаются по животу, выше к груди, и я вся сжимаюсь, не в силах сказать ни

слова. Он еще крепче притягивает меня к себе.

— Не шевелись, — шепчет он хрипло, почти в ухо. — Лежи. Мне нравится чувствовать тебя

вот так.

Я всхлипываю, не зная, что ответить. Стыд душит меня. Но вместе с ним и жгучее

чувство, которое я не могу побороть.

Его пальцы скользят по моей груди, по-хозяйски накрывая ее и взвешивая нежную

округлость в своей большой ладони. Я захлебываюсь дыханием. Мне хочется сбросить его

руку, но она такая тяжелая и сильная. Он полностью контролирует каждое мое движение.

Я стону, пытаясь заглушить этот предательский звук, но у меня не выходит. Он гладит

и щипает мой сосок между подушечками мозолистых пальцев, и я выгибаюсь, дрожа, хоть

и шепчу:

— Не надо…

Ибрагим тихо рычит, но не убирает руку. Наоборот, его губы касаются моей шеи, целуют,

прикусывают. Жар его дыхания растекается по коже.

А вторая рука опускается ниже. Его пальцы проходят по моему животу и оказываются там,

между моими бедрами. Я дергаюсь, но он держит меня так крепко, что двигаться

невозможно.

— Тише, — хрипит он в мои волосы.

И я снова сдаюсь. Мое тело все чувствует слишком остро. Он сильнее прижимает меня к

себе. Его грудь давит в спину, рука остается на груди, сжимает, тянет сосок, пока я

вся дрожу. Вторая рука уверенно хозяйничает между моих бедер, пальцы двигаются,

дразняще потирая пульсирующий комочек удовольствия и время от времени окунаясь

кончиками в мой вход, намеренно дразня, и я кусаю губу до крови, чтобы не умолять

его. Я думаю, что он доведет меня до еще одного яркого оргазма, плотнее прижимаюсь к

его руке, но Ибрагим, вдруг, останавливается, не дав мне кончить.

Он наваливается на мою спину еще сильнее, бедро раздвигает мои ноги шире. Я

вскрикиваю, когда чувствую, как сзади в меня упирается его огромный член, головка

тычется во вход, стремясь внутрь, и он проникает так медленно, так нарочито

неторопливо, растягивая и наполняя мое истекающее влагалище до отказа, что у меня

перехватывает дыхание. Все тело напрягается, пытается вырваться, чтобы облегчить

давление, но он держит меня так крепко, что я даже пошевелиться не могу.

Я всхлипываю, но вместе с болью внизу живота рвется и другая волна — сладкая,

горячая. Его пальцы не отпускают, ласкают меня там, где я уже горю, пульсируя в

ответ на каждый медленный, глубокий толчок. Я выгибаюсь, не в силах больше скрывать

стоны. Его пальцы терзают меня, член неумолимо толкается внутрь, наполняя снова и

снова, и я теряю себя в этом ритме.

— Чувствуешь? — рычит он мне в ухо. — Вот так я хочу тебя каждое утро.

Мое тело взрывается. Я кричу и он держит меня, не отпуская ни на миг. Я захлебываюсь

в этом наслаждении, слезы катятся по щекам, а из груди вырываются громкие,

беззащитные стоны. Я кончаю в его руках так сильно, что кажется, умираю.

Я вся дрожу, тело еще содрогается от прошедшей волны, я уже не чувствую ног, не могу

дышать. Мне хочется упасть и закрыться одеялом, исчезнуть. Но он не отпускает. Его

движения не прекращаются. Он все так же во мне, его ритм не сбился, каждое движение

бьет глубже, толкает дальше, и я могу только лежать и принимать это.

Он наваливается всем телом, тяжелый, горячий, безжалостный и его толчки становятся

жестче. Ибрагим ускоряется, и я понимаю, что он близко. Его пальцы сильнее сжимают

мою талию, его грудь давит на мою спину.

— Принимай меня до конца, — требует он, забрасывая мою ногу на свое бедро и шире

раскрывая меня, а через несколько безумных толчков замирает, глубоко вжимаясь, рычит

зверем мне в ухо и кончает в меня.

Он держит меня крепко, тяжелый, горячий. Его дыхание все еще хриплое, сбивчивое. Он

не выходит, не отпускает. Я чувствую его внутри себя, и от этого у меня сердце

колотится еще быстрее.

Его рука ложится мне на живот. Он водит по коже кругами, медленно, будто отмечает

свою территорию. И я вспоминаю его вчерашние слова: «Я буду жить в тебе, пока ты не

забеременеешь…».

Меня пронзает знакомая боль от осознания. Она такая острая, что дыхание

перехватывает. Я закрываю глаза, слезы катятся по вискам.

— Зачем я тебе нужна? — вырывается у меня шепотом.

Его ладонь на моем животе замирает, а тело напрягается.

— Я… скорее всего, не смогу забеременеть, — говорю я тише, будто признаюсь в грехе. —

Разве ты не знаешь?

Тишина. Он не отвечает, только сильнее сжимает мою талию и снова начинает медленно

гладить кругами по животу.

— Если ты хочешь семью, детей… почему не жениться на ком-то другом? На женщине,

которая сможет подарить тебе это? — мой голос ломается. — Зачем тебе я?

Снова нет ответа. Я кусаю губу, не решаясь повернуть к нему лицо.

— Давай просто забудем об этой ночи, Ибрагим, — прошу я, почти умоляя. — Пусть все

будет, как прежде. Ты мой деверь, и… и все. Все можно исправить, если мы сделаем

вид, что этого не было.

Он молчит так долго, что мне становится еще страшнее. Я уже готова повторить, что

нужно все забыть, что это ошибка, но его голос разрезает тишину — низкий, хриплый,

злой:

— Забыть? Ты сама слышишь, что говоришь? После того, как я был в тебе? После того,

как ты кончала в моих руках? Нет, Саада, — его пальцы врезаются в мою кожу. — Никто

другой мне не нужен. Ты — моя жена. Поняла?

У меня сердце обрывается, я дергаюсь, но он вжимает меня обратно в матрас, не

отпуская. Его бедро снова упирается между моих ног, и я дрожу от страха.

— Ты спрашиваешь, зачем ты мне? — его голос становится грубее. — Потому что я хотел

тебя все эти годы. Потому что я с ума сходил, когда ты жила с моим братом. И потому

что теперь ты моя.

Я всхлипываю, закрывая лицо ладонями.

— Но… Так нельзя! Это грех…

Он хрипло усмехается, и его губы касаются моей щеки.

— Уже нет. Ты официально принадлежишь мне. Грех — отдать тебя другому. А я сделал то,

на что имею право.

Я дрожу в его руках, а он гладит мой живот, медленно, уверенно, словно подчеркивает

каждое свое слово.

— Ты родишь мне детей, Саада. Моих детей. Вот увидишь.

Слезы душат меня, но я понимаю, что спорить бесполезно. Этот мужчина — сумасшедший.

7

Она лежит спиной ко мне, будто отделена невидимой стеной. Я смотрю на эту тонкую

линию шеи и чувствую, как внутри поднимается усталое раздражение. Саада напряженно

вытянулась, словно боится шевельнуться, сохраняя упрямое молчание после того, как я

заговорил о детях. Понимаю, больная тема, но я серьезен. У меня нет проблем, которые

есть у моего брата, а она не бесплодна, просто ей будет сложно зачать. Хамид сам мне

об этом рассказывал, злясь на Сааду за то, что у нее не идеальное здоровье и не

желая принимать во внимание собственный диагноз.

— Вставай, — говорю, наконец, выпуская ее из рук и садясь. — Собирайся. Поедем

завтракать.

Она чуть поворачивает голову:

— Зачем куда-то ехать? В холодильнике все есть.

— Потому что я не хочу сегодня сидеть дома. У меня выходной, Саада. Проведем этот

день вместе.

Она кивает и встает, оборачивая свое тело одеялом и направляясь к двери. Я смотрю ей

вслед. Бледная, босая, хрупкая, и все равно такая красивая, что внутри поднимается

голод.

— Вечером, — говорю ей в спину. — Перенеси все свои вещи в мою спальню. Отныне ты

спишь там. Со мной.

Она останавливается, на секунду замирает, а потом молча идет дальше и исчезает в

ванной.

Я остаюсь один. Сижу какое-то время, слушаю звук воды в душе, потом вздыхаю и иду к

себе. Тоже иду в душ и подставляю плечи под горячие струи. Вода стекает по коже,

унося остатки усталости, но не стирает то, что поселилось внутри.

Перед глазами только Саада. Ее запах, ее нежность, сладкие стоны и то, как она

дрожала, как задыхалась, как ее тело отзывалось на меня.

Я закрываю глаза и какое-то время просто стою так, пока не смогу снова дышать ровно.

Потом вытираюсь, причесываюсь и надеваю черные джинсы с серой худи.

Когда я возвращаюсь к ней и снова захожу без стука, она стоит у зеркала и красит губы

помадой без цвета. На ней серая шелковая юбка и черный кардиган. Волосы собраны в

аккуратный хвост на затылке, макияжа нет, но она не выглядит ни бледной, ни

незаметной. Сааде не нужен боевой раскрас, чтобы привлекать к себе внимание, она

редкая красавица. Женственная до боли. Самая красивая женщина, которую я когда-либо

видел. И наконец-то моя.

Я делаю шаг ближе, и вижу, как ее дыхание становится неровным.

— Готова?

Она кивает.

— Да, можем идти.

Когда мы выходим на улицу, я смотрю, как солнечный свет падает на ее золотые волосы,

как подсвечивает бледную кожу и яркие глаза, и поддавшись порыву, хватаю телефон и

делаю фото.

— Зачем это? — заметив, хмурится она.

— Хотел запомнить этот момент, — отвечаю прямо. — Ты очень красивая этим утром. Вся

светишься. Думаю, я сыграл в этом не последнюю роль.

Саада краснеет и отворачивается, явно чувствуя себя неловко. Я решаю не мучить ее и

молча открываю перед ней дверь машины.

Через двадцать минут мы уже у моей любимой кофейни. Это маленькое место, о котором не

все знают, но готовят тут лучше всех.

— Пойдем.

Она заходит внутрь и озирается. Здесь тепло, пахнет кофе и свежими булочками. Я

выбираю столик у окна подальше от всех. Когда подходит официант, я делаю свой

обычный заказ и смотрю на Сааду.

— Что ты будешь?

— Не знаю… — она пожимает плечами. — Может, овсянку и эспрессо.

— И добавьте круассан с шоколадом, — говорю я, заметив, как она бросила взгляд на

тарелку девушки за соседним столиком.

Официант кивает и уходит. Саада сидит прямо, взгляд упрямо направлен в окно.

— Расслабься, — говорю негромко.

— Я спокойна.

— Это заметно.

Она хмурится, но ничего не отвечает.

Когда приносят еду, Саада ест молча. Сначала овсянку, потом кофе.

— Съешь круассан, я заказал его для тебя.

— Я не просила, — снова хмурится маленькая бука.

— А я все равно взял.

— Я не буду…

Вдруг звонит мой телефон, прерывая ее на полуслове. Я вижу имя на экране и сразу беру

трубку.

— Доброе утро, Хамид, — произношу буднично.

Саада резко поднимает голову, ее испуганный взгляд цепляется за мой телефон.

— Где вы? — голос моего брата резкий и раздраженный. — Я стою у ворот, почему никто

не открывает?

— Нас нет дома, — говорю спокойно. — Мы вышли позавтракать.

— Где вы? Я сейчас подъеду.

— Не стоит, мы уже заканчиваем и у нас еще есть планы на сегодня. Потом как-нибудь

встретимся, когда мы не будем так заняты.

— Что за чушь ты несешь? Чем вы можете быть заняты⁈ — взрывается он.

Я не отвечаю. Просто сбрасываю вызов и кладу телефон на беззвучном экраном вниз.

Саада уже не испугана. Злость в ее глазах разгорается быстро, как пламя.

— Зачем ты издеваешься над ним? — тихо возмущается она. — Скажи ему правду, не надо

играть.

— Я не играю. Просто хочу посмотреть, как скоро до него дойдет.

— Он твой брат, Ибрагим. Почему ты так жесток к нему?

— А почему ты так к нему добра? — задаю встречный вопрос. — Он изменял тебе все

время, пока вы были женаты, потом еще и другую жену взял. Какого черта ты терпишь

такое отношение к себе?

— Это неправда, — перебивает она резко. — Да, он женился, совершил ошибку, но он не

изменял мне.

— Правда, — говорю спокойно. — Просто ты не хотела видеть. Думала, если не говорить

об этом, то можно закрыть глаза и не замечать?

— Замолчи! — Ее голос дрожит. — Я бы не простила ему измены, не говори того, о чем не

знаешь.

— Ладно, — вздыхаю нетерпеливо. — Допустим, я не прав. Скажи мне толькл, сколько раз

он возвращался домой поздно? Сколько раз врал, что с друзьями или ночует у меня?

— Это ничего не доказывает! — вспыхивает она. — И вообще, это не твое дело!

— Мое, — говорю твердо. — Потому что теперь ты моя жена и я не хочу, чтобы ты жила в

иллюзии, страдая по бедному, обманутому Хамиду.

Она замирает. Ее губы чуть приоткрываются, глаза на мгновение теряют фокус. Потом

Саада резко отворачивается к окну, будто не услышала. Снова уходит от разговора.

Отвратительная привычка.

Я допиваю кофе, чувствуя, как внутри все кипит. Не от злости — от желания заставить

ее снять розовые очки и увидеть правду.

— Ешь свой круассан, — говорю спокойно. — Не оставляй.

— Я не хочу.

— Все равно ешь.

Она берет его в руки и откусывает без единой эмоции на лице. Медленно, но все-таки

ест, и по тому, как расслабляется ее тело, как она начинает получать удовольствие от

своего десерта, я чувствую удовлетворение внутри себя.

— Хорошая девочка, — хвалю ее, когда она заканчивает и вытирает рот салфеткой.

Саада замирает с хриплым вдохом, а потом заливается румянцем. Моя ж ты умница! Я еще

ночью заметил, что она реагирует на похвалу. Ее это заводит.

— Зачем ты говоришь так? — смущенно оглядываясь, не услышал ли кто, шипит она.

— Мне уже нельзя похвалить свою жену? — приподнимаю бровь.

Она закатывает глаза и встает со стула.

— Может, пойдем уже?

Я кладу купюры на стол, не дожидаясь счета, и тоже поднимаюсь.

— Пойдем.

Мы молча садимся в машину, но я не везу ее домой. Пока не хочу.

— Ты не должен был разговаривать с ним так, — говорит она внезапно, когда мы

трогаемся с места. — Он же переживает. Хамид привык, что я всегда рядом. Он ждал,

что мы увидимся сегодня, а ты…

— Вот именно, — не даю ей договорить, пока ее слова не вывели меня из себя от

ревности. — Он ко многому привык, но пора отвыкать. Ты больше не будешь встречаться

с ним наедине. Не переписывайся с ним, не звони. И тем более не пытайся объяснить

ему ситуацию, я сам с ним поговорю.

— Когда, Ибрагим?

— Завтра. Не хочу тратить сегодняшний день на разборки с семьей. Просто игнорируй его

сообщения и звонки.

— Хорошо, — вздыхает она.

— И еще, — говорю, наклоняясь ближе к ней на светофоре, просто чтобы поддразнить,

забавляясь, когда ее зеленые глаза испуганно расширяются от нашей близости. — Не

забудь, что ты переезжаешь в мою спальню.

Она смотрит мне прямо в глаза, долго, не мигая, а потом кивает.

— Я помню.

— Хорошо.

Я выруливаю к шоссе, когда мой телефон снова начинает звонить. Я не беру, пусть

звонит. Хамиду не помешает побеситься один день. Мелкий засранец это заслужил.

8

Я смотрю в окно, не видя дороги. Мысли о будущем не дают мне покоя. Завтра Ибрагим

собирается сказать Хамиду правду. И я боюсь этого момента. Боюсь, что никогда не

смогу поднять глаза после такого.

Хамид узнает, что я теперь жена его брата. Что все, о чем он говорил, что хотел

вернуть, уже невозможно. И как он отреагирует, я даже не хочу думать. В его гневе

всегда было что-то безумное. А теперь… теперь это заденет не только его гордость, но

и честь семьи.

Я представляю лицо свекрови. Сколько раз она называла меня дочерью, обнимала, когда я

приходила к ним. Как теперь она посмотрит на меня? Что подумает, узнав, что я теперь

жена ее пасынка?

Мне становится стыдно и горько.

С точки зрения религии, мы не сделали ничего плохого. Но с точки зрения традиций… это

неправильно. Так не принято. Не принято женщине, побывавшей в одном доме, в одной

семье, потом возвращаться туда уже с другим мужем. Это позор. И в глазах людей я

буду именно такой — женщиной без стыда.

Я так злюсь!

На Хамида — за то, что он втянул меня во все это, что не удержал, что поставил меня в

положение, где любое мое решение будет неправильным.

На Ибрагима за его упрямство, за то, что он все делает по-своему, не слушает, не

видит, что из-за него я больше не смогу спокойно выйти на улицу, не услышав за

спиной шепот.

И, наверное, больше всего я злюсь на себя. Потому что не убиваюсь так, как должна бы.

Не рву себя изнутри от стыда, не плачу ночами, как это сделали бы другие женщины. Я

просто позволяю этому случиться, словно уже смирилась. Словно приняла.

Его присутствие рядом путает мои чувства, вчерашняя ночь что-то сделала с моим

разумом и привычные границы размылись для меня. Это-то и пугает больше всего. Я

больше не знаю кто я теперь. Жертва, грешница или просто женщина, у которой

закончились силы бороться за то, что правильно, и которая выбирает то, что легче и

приятнее.

— Куда мы? — спрашиваю наконец, глядя вперед. — Домой?

— Не домой, — говорит Ибрагим. — Тебе понравится.

— Ничего мне не понравится. — раздраженно отворачиваюсь к окну. — У меня нет

настроения гулять.

— Это не прогулка.

Он ничего не объясняет, и от этого раздражение только растет. Мы выезжаем из города.

Асфальт под колесами постепенно меняется на гравий, поля тянутся до горизонта,

вокруг ни машин, ни людей. Мне становится тревожно.

— Ибрагим, — говорю уже тише. — Куда ты меня везешь?

— Увидишь.

— Я хочу домой.

— Потерпи, скоро все сама увидишь.

Машина подпрыгивает на кочках, пыль стелется за окнами, пустота по обе стороны

дороги. Я ловлю себя на том, что сжала ремень на груди. Глупо его бояться, но в

голову всякий бред так и лезет.

— Зачем ты привез меня в глушь? Здесь хоть кто-то вообще ездит?

— Нам никто не нужен.

Он тормозит и пыль клубится впереди, окутывая нас. Ибрагим выходит из машины, обходит

капот и открывает мою дверь.

— Садись за руль.

Я моргаю, не веря.

— Что?

— Пересядь.

— Зачем? — в недоумении смотрю на него.

— Просто сядь.

— Я не умею водить.

— Я знаю, — спокойно вздыхает он. — Сегодня я тебя научу.

— Что? — в шоке смотрю на него. — Ты серьезно?

— Абсолютно. — Он наклоняется, упирается рукой в крышу и смотрит на меня сверху вниз.

— Я знаю, что ты просила Хамида научить тебя, а он отказал, потому что считает, что

женщины не должны водить. Так вот, я так не считаю. Лучше ты будешь ездить сама, чем

кататься по такси с чужими мужчинами.

Я на секунду замираю. В груди вспыхивает что-то теплое от его слов.

— Ну? — мягко подталкивает он. — Иди.

Я выдыхаю, выбираюсь из машины, подхожу к водительской двери, но руки дрожат, когда я

опускаюсь в кресло. Настоящее водительское место. Сердце стучит где-то в горле.

Ибрагим садится рядом и поворачивается ко мне.

— Так, сперва сиденье. Потяни рычаг сбоку, подвинь ближе, пока ноги не будут свободно

дотягиваться до педалей. Не бойся. Вот, еще немного. Отлично.

Он инструктирует меня спокойно, без нажима или нетерпения, за что я благодарна.

— Теперь зеркало, настрой его под себя. Молодец. Ремень застегнула? Хорошо.

Он подается вперед, берет мою руку и кладет на рычаг переключения передач.

— Это автомат. Все просто. «P» — паркинг, «R» — задний ход, «N» — нейтраль, «D» —

движение. Нога — всегда на тормозе. Всегда. Только правая. Левой не трогай.

Я слушаю, но сердце бьется быстрее от волнения и страха случайно нажать не на то и

куда-нибудь въехать. Все-таки, это дорогой автомобиль.

— Нажми тормоз. — Я жму. — Молодец. Держи.

Он переводит рычаг в «D».

— Теперь плавно отпускай тормоз. Без газа.

Я послушно отпускаю педаль. Машина, как живая, чуть двигается вперед. Я вздрагиваю.

— Тише, — усмехается он. — Это она сама катится. Дай ей немного пространства. Руль

держи мягко, не хватайся мертвой хваткой.

Мы медленно едем по узкой дороге. Колеса шуршат по пыли, везут нас вперед и я не

верю, что это я за рулем, я заставляю машину двигаться.

— Я еду… — шепчу в детском восторге и мой голос постепенно становится выше. — Я сама

еду, Ибрагим!

— Да, едешь, — улыбается он, глядя на меня. — И довольно уверенно для первого раза.

Я чувствую, как внутри будто расправляются крылья. Руки дрожат, но уже не от страха,

а от восторга. Пыль летит за окнами, дорога пустая, по сторонам только сухая трава и

никаких препятствий.

— Можно чуть быстрее? — осмеливаюсь спросить.

— Можно. Потихоньку добавь газ. Мягко. Да. Еще чуть. Отлично.

Машина послушно набирает скорость. Не быстро двадцать, может, тридцать, но для меня

это как лететь.

Я смеюсь. Настоящим, громким смехом, который вырывается сам.

— Нравится? — спрашивает он, не отводя взгляда.

— Да! Очень!

— Конечно, нравится, — его голос мягче, чем я привыкла. — Будем практиковаться каждые

выходные.

Мы кружим по этому заброшенному участку дороги, пока солнце чуть не клонится к

закату. Он учит меня тормозить плавно, держать руль двумя руками, парковаться задним

ходом. Иногда его рука ложится поверх моей, направляя, и от этого по коже пробегают

мурашки.

Он не торопит, не критикует и не раздражается, что очень важно для меня. Со временем

я начинаю чувствовать машину, становлюсь увереннее, увеличиваю скорость.

— Хорошо получается, — говорит Ибрагим, когда я плавно останавливаюсь. — Можно на

права сдавать.

Я улыбаюсь. Щеки горят, сердце бьется быстро-быстро.

— Спасибо, Ибрагим, — пробивает меня внезапно на откровенность. — Я даже не знала,

как сильно этого хочу. Я так счастлива сейчас!

Он не отводит взгляда. Минуту, может, две. А потом наклоняется ближе, нависая надо

мной.

— Скажи еще раз.

— Спасибо, — повторяю почти шепотом.

Он двигается вперед медленно, будто проверяет, не отступлю ли я. Его ладонь ложится

на спинку сиденья за моим плечом, вторая на руль. Близко. Воздух между нами словно

наэлектризован.

— Не это, — хрипло говорит он.

И я понимаю. Судорожно глотаю воздух, не отводя взгляда от его потемневших глаз и

говорю это снова:

— Я счастлива…

Не успеваю выдохнуть, как его губы касаются моих. Мягко. Осторожно. С такой

нежностью, которую я не ожидала от него после того, каким он был вчера ночью и этим

утром. Его ладонь скользит к моей щеке, палец касается скулы, и я закрываю глаза.

Мир исчезает. Есть только это прикосновение — желанное, горячее, и отвечаю.

Осторожно, неуверенно, но отвечаю. Пальцы вцепляются в его рукав, внизу живота

зарождается тихая боль, но Ибрагим отрывается от меня, не давая поцелую затянуться.

— Теперь мы оба в равных условиях, — хрипло бормочет он, глядя на мои губы.

— Каких? — шепчу я.

Его улыбка — опасная, когда он берет меня за руку и накрывает моей ладонью свой

затвердевший под джинсами член. Я ахаю, отдергивая руку, и он с усмешкой касается

моих губ еще раз в коротком чмоке, прежде чем откидывается на спинку своего кресла.

— Поехали обратно, водитель. Включай «D». Довезешь нас до трассы сама.

Киваю, ощущая, как пальцы дрожат, но сажусь ровно, как он учил. Я смотрю вперед, но

уже не так сосредоточена, потому что он прав — мы оба в равных условиях, ведь от

возбуждения я не могу сейчас мыслить ясно и думаю только о том, будет ли сегодняшняя

ночь повторением вчерашней.

9

Когда мы подъезжаем к дому, я первым замечаю машину у ворот. Узнаю ее сразу — даже не

нужно смотреть на номера.

Это Хамид.

Руки сами сильнее сжимаются на руле. Саада тоже замечает машину и в ее глазах

мгновенно появляется тревога.

— Не выходи, — говорю ей, глуша двигатель. — Сиди здесь, пока он не уедет. Я сам с

ним поговорю.

— Почему? — спрашивает она. — Это же касается и меня. Я должна присутствовать…

— Не смей выходить, — повторяю резче. — Тебе не нужно влезать в наши разборки, это

мужские дела. Просто подожди здесь, Саада.

Она открывает рот, чтобы возразить, но я не слушаю. Выбираюсь из машины, закрываю

дверь и иду к воротам. Хамид уже выходит из своей машины и нервно хлопает дверцей.

Он идет мне навстречу быстрыми шагами, лицо перекошено от злости.

— Где вы были? — говорит он вместо приветствия. — Чем вы занимались весь день? Почему

ты вообще увез Сааду неизвестно куда, даже не спросив меня⁈

Я смотрю на него сверху вниз, не двигаясь.

— Я не нуждаюсь в твоем разрешении, чтобы свозить куда-нибудь свою жену, Хамид.

— Что ты сказал? — он даже не сразу понимает, а потом его голос срывается. — Она не

твоя жена! Ты забываешься, Ибрагим!

— Вообще-то нет, — отвечаю спокойно. — Ты сам был свидетелем нашего никяха. Так что

да, Саада моя жена. И я делаю с ней все, что хочу.

Он будто получает по лицу. На секунду замирает, а потом взрывается.

— Что ты с ней сделал⁈ — орет Хамид и кидается ко мне. Пальцы врезаются мне в грудь,

сжимают ткань худи у горла. Он пытается трясти меня, но у него не выходит: я намного

больше него. — Отвечай! Что ты сделал с Саадой⁈ Какого черта ты себе позволяешь⁈

Убью, слышишь⁈

— Убери руки, — говорю ровно.

Он сжимает сильнее, плечи дрожат, слюна блестит на губе.

— Руки, — повторяю, перехватывая его запястья и разводя их в стороны. Он остается

стоять с пустыми кулаками, дергается, снова тянется ко мне, но я тут же фиксирую

кисть, отпихивая его назад. — Говорить будем нормально.

— Нормально⁈ — он захлебывается злостью. — Ты украл у меня жену и хочешь говорить

нормально?

— Ты сам привел ее ко мне и попросил жениться. Помнишь?

В горле у него появляется сухой звук. Он моргает, как растерянный ребенок, эмоции на

его лице сменяются с такой частотой, что я не могу за ними уследить. Хамид полностью

обескуражен и мне в какой-то мере его даже жаль, но не настолько, чтобы отдать свою

женщину.

— Это было… — он судорожно ловит ртом воздух. — Это было, чтобы… на время! Чтобы она…

Ты должен был развестись, Ибрагим! Ты обещал!

— Я передумал, — говорю спокойно. — Я женился и передумал разводиться. Она останется

со мной. Ты больше никогда ее не получишь, потому что теперь она принадлежит мне.

— Что? — он дергается всем телом. — Что ты сказал⁈

И снова летит вперед, уже с занесенным кулаком. Я предвижу удар заранее и делаю шаг в

сторону, так что его кулак проходит мимо. Я ловлю его предплечье, разворачиваю на

себя и толкаю назад — без злобы, но достаточно, чтобы сбить дурь. Он спотыкается о

бордюр и едва удерживается на ногах.

— Еще раз поднимешь на меня руку — огребешь по полной, — говорю все тем же ровным

тоном.

— Ты… — он хрипит, его глаза стекленеют, наполняются слезами, которые не делают ему

чести, как мужчине. — Ты сломал мне жизнь! Ты забрал у меня все! Что ты с ней

сделал, тварь⁈

Он снова рвется вперед, налетая на меня, как разъяренный бык, но мне удается не

завалиться назад и удержать нас обоих в вертикальном положении.

— Хамид! — из машины вылетает голос Саады, резкий и высокий от страха. Дверца хлопает

и она бежит к нам. — Остановитесь! Перестаньте, слышите⁈

— В машину! — бросаю разъяренно, испугавшись, как бы она не словила случайно удар.

— Нет! Не смейте драться из-за меня!

Хамид, увидев ее, окончательно теряет лицо.

— Иди сюда, — приказывает он ей дрожащим от отчаяния и злости голосом. — Поехали со

мной домой. Немедленно! Я с тобой разговаривать буду дома. Я запрещаю тебе… с ним…

— Ты не приказываешь ей больше, — обрываю его. — Она не твоя жена.

— Замолчи! — истерично кричит он. — Я сказал — поехали, Саада! Садись в мою машину

сейчас же!

— Не поеду, — тихо, но четко говорит Саада. — Уезжай, Хамид. Не устраивай сцену перед

соседями, мы же все взрослые люди.

Он будто не слышит ее. Переводит на меня взгляд, подернутый красной пеленой ярости.

— Что ты с ней сделал, мерзавец⁈ Запугал ее?

Хамид снова пытается ударить меня, но я перехватываю его кисть, разворачиваю и

фиксирую. Плечо у него хрустит, он шипит от боли и пытается вывернуться, но я не

давлю — держу ровно настолько, чтобы он понял границу между дискомфортом и болью.

— Мне не нужно ее запугивать, чтобы она осталась со мной, Хамид. В отличие от тебя, я

отношусь к ней с уважением.

— Она моя жена, а не твоя! — кричит он, пытаясь вырваться. — Что ты за брат после

этого? Ты разрушил мою семью!

— Ты разрушил ее сам, — отвечаю холодно. — Когда говорил одно, а делал другое. Когда

разводился с ней при каждой серьезной ссоре, не ценил и не уважал ее, как свою жену.

Он бьется еще пару секунд, а потом я отпускаю его и Хамид отступает на несколько

шагов, тяжело дыша. Саада инстинктивно придвигается ближе ко мне, прячась за моей

спиной, и я чувствую прилив гордости за нее. Вот это моя девочка!

— Слушай сюда, — говорит Хамид все так же агрессивно. — Ты сейчас же отвезешь ее к

родителям. Мы сядем и нормально поговорим всей семьей. То, что ты творишь —

ненормально!

— Родители не могут заставить меня отказаться от нее, если ты на это надеешься,

Хамид, — вздыхаю устало. — И мы никуда не поедем на ночь глядя. Езжай домой, хватит

устраивать скандал на всю улицу. Завтра я приеду в дом отца и мы поговорим.

— Я не оставлю ее с тобой!

— Она моя жена и это ее дом. Не тебе решать, где ей оставаться.

— Прекрати это повторять! Хватит говорить за нее, Саада сама решит за себя!

— Согласен, — киваю я. — И она уже решила остаться здесь. Уходи.

— Саада! — умоляет он, глядя на нее щенячьими глазами. — Пойдем со мной, не слушай

его. Я ведь твой Хамид, ты не можешь оставить меня… Я не знаю, что он тебе сказал,

но это все неправда, он тебя обманывает! Поехали домой со мной…

— Хамид, пожалуйста! — дрожащим от слез голосом просит Саада. — Прекрати это. Просто

уходи, я прошу тебя! Я остаюсь здесь, с Ибрагимом, и это мое решение. Он не

заставлял меня это говорить, я сама так хочу.

— Я тебе не верю! — кричит он, пытаясь прорваться к ней, но я держу его, крепко

обхватив за плечо. — Отпусти меня, выродок! Не смей мешать мне, когда я говорю со

своей женой! Она моя, слышишь! Саада моя и всегда будет только моей!

— Заткнись! — встряхиваю его, но он не унимается, пытаясь добраться до нее, тяня к

ней руки, как сумасшедший, и тогда я толкаю его на землю.

Хамид падает, как подкошенный, но сразу же вскакивает на ноги и снова бежит на меня,

и я снова его толкаю. И еще раз. И еще. В него словно бес вселился, он кидается к

Сааде и каждый раз оказывается на земле, она уже плачет в истерике, не слушая моего

приказа идти в дом, но в конце концов даже у этого безумца кончаются силы и он

остается лежать на земле, тяжело дыша.

— Я ее муж! — отчаянно повторяет он сквозь сбившееся дыхание.

— Ты ее прошлое, — ставлю точку. — Теперь я ее муж.

— Хватит! — Саада становится между нами, поднимает ладони, как будто реально может

удержать двух взрослых мужчин. Пальцы у нее дрожат, щеки мокрые от слез. — Ни слова

больше, поняли? Вы достаточно наговорили. Хамид, иди домой. Завтра мы встретимся у

родителей. Ибрагим… Пожалуйста, пойдем. Хватит ссориться, это ни к чему не приведет.

Ее умоляющий взгляд и, вид вымотанного и окончательно поникшего брата заставляют меня

уступить. Я киваю и взяв за предплечье, веду ее к воротам, не спуская глаз с Хамида,

но тот продолжает валяться на земле и смотрит нам вслед блестящими от слез глазами.

Как только дверь за нами закрывается, я не говорю ни слова. Молча поднимаюсь по

лестнице, стараясь не смотреть на Ибрагима, который остается внизу.

В комнате, где я ночевала, все по-прежнему: аккуратно заправленная кровать, сложенная

на стуле одежда, открытое окно. Я захожу и сразу запираюсь в ванной. Опускаюсь на

бортик ванны, закрываю лицо ладонями и просто сижу. Не плачу, не двигаюсь. Просто

сижу и слушаю, как в ушах бьется сердце.

Перед глазами все еще стоит Хамид. Растрепанный, с красными глазами, с этим безумным

лицом, на котором вперемешку боль, злость и отчаяние.

«Поехали со мной домой. Немедленно! Я с тобой разговаривать буду дома. Я запрещаю

тебе…» — все еще звенит внутри его голос.

Запрещает. Как будто все еще имеет на это право.

Я не оправдываю Ибрагима. То, как они ссорились, как он бросил эту ужасную фразу «Я

делаю с ней все, что хочу», до сих пор стоит комом в горле. Но все же… я не хочу

возвращаться к Хамиду. И от этого становится противно от самой себя.

Два дня. Прошло всего два дня, а я уже чувствую, что не хочу назад. Что все кончено,

и никакая сила не заставит меня снова жить с Хамидом.

Я вспоминаю его глаза. Те, что раньше умели смотреть с теплом, с какой-то

мальчишеской искрой, из-за которой я всегда таяла.

Вспоминаю, как однажды после ссоры он пришел ко мне в университет под дождем — без

зонта, промокший до нитки, с глупой розой в руке, и стоял у входа, пока я не вышла.

Вспоминаю, как он смеялся, когда мы только поженились, как щекотал меня по утрам,

чтобы разбудить, как клялся после того, как я обнаружила его переписку с другой, что

никогда больше не даст мне плакать, если на этот раз я его прощу.

И ведь когда-то я верила. Он был всем, что у меня было. Целая жизнь.

Мы познакомились, когда были еще детьми. Мы вместе росли, вместе строили планы. Я

думала, что без него не смогу дышать, что и он не сможет прожить без меня ни одного

дня. А потом Хамид начал отдаляться. Сначала редкие сообщения в течение дня, потом

задержки на работе, холод в голосе и нежелание проводить дома все выходные, как

раньше. Я знала, чувствовала, что теряю его, но боялась признать это.

Когда он развелся со мной во второй раз, я клялась, что никогда больше не позволю ему

меня тронуть. А потом снова вернулась. Потому что он позвал. Потому что я не умела

быть без него.

И вот сейчас я здесь. После очередного развода, после предательства. С его братом. С

человеком, с которым не могу быть по законам общества, в котором мы живем, не став

темой для сплетен и осуждения. Стыд жжет мне кожу, я понимаю, насколько сильно

перехожу границу, но не хочу исправлять то, что сделал Ибрагим.

Я опускаю руки и смотрю на себя в зеркало. Лицо бледное, губы обветрились, а глаза

слегка покраснели от слез. Я не выгляжу виноватой — я чувствую себя виноватой.

Перед Хамидом. Перед собой. Перед Богом, наверное, тоже.

Потому что, как бы я ни старалась это отрицать, где-то глубоко внутри мне стало

легче. Когда он сегодня кричал у ворот, я не почувствовала радости, не почувствовала

жалости. Только холод. Как будто между нами давно все выжжено.

Он умолял, а я стояла и думала, что не хочу к нему. Не хочу даже слышать его голос.

А ведь раньше я могла по интонации понять, с каким настроением он звонит. По шагам —

что он сейчас скажет. По мимике — когда он врет.

Мы прожили вместе почти четыре года. Четыре года — и я не узнаю в нем того человека,

которого когда-то любила. Почему оказалось так просто все разрушить? Как можно было

всего за два дня перестать принадлежать тому, кто был для меня всем?

В груди все сжимается. Не от любви — от вины. От того, что я должна страдать, но не

страдаю так, как положено. Мне нужно было бы плакать, но я не могу. Во мне пусто.

Я могла бы сейчас выйти и сказать Ибрагиму, что он не должен был так с ним

разговаривать. Что нельзя бросать слова, от которых все становится только хуже. Но я

не скажу.

Потому что, если быть честной, я не знаю, кто из них прав.

Хамид — мой прошлый мир. Привычный, понятный, полный лжи, но мой.

А Ибрагим — новый. Бескомпромиссный, резкий, но честный.

Я стою между ними, и то, что тянет меня вперед, сильнее того, что зовет назад. Может,

это и есть самое страшное.

Я встаю и медленно поднимаю глаза на свое отражение в зеркале.

— Что ты делаешь, Саада? — шепчу самой себе.

Ответа нет.

Я не знаю, сколько времени провожу в ванной, лежа в остывшей воде. Когда, наконец,

поднимаюсь, кожа вся сморщилась. Я заворачиваюсь в полотенце и выхожу в спальню,

вытирая волосы на ходу, надеясь, что в комнате пусто. Но он там.

Ибрагим сидит на краю кровати, руки сцеплены перед собой, а взгляд тяжелый и темный.

— Ты долго, — говорит он спокойно. — Я уже думал, ты уснула.

— Я просто… Хотела побыть одна.

Он встает.

— Я пришел, потому что не дождался тебя, — говорит он все еще спокойно, но внутри

меня все уже дрожит от напряжения. — Разве я не просил тебя перенести вещи в мою

спальню?

— Мне было не до этого. И вообще… Я хочу сегодня побыть одна.

Я отхожу к туалетному столику, будто ищу что-то в сумке, лишь бы не смотреть на него.

— Саада, — в его голосе появляется сталь. — Мы так не договаривались.

— Я не твоя рабыня, — резко поворачиваюсь к нему. — Чтобы ты решал, где и когда я

должна быть! Мне нужно пространство, понимаешь? Хотя бы один вечер без тебя, без

твоего давления!

Его челюсть напрягается.

— Я не позволю тебе оплакивать Хамида, — бросает он холодно.

— Не тебе решать, по кому мне позволено плакать! — срываюсь я. — Я не твоя вещь,

Ибрагим, и мои чувства ты контролировать не можешь!

Мы стоим друг против друга, воздух между нами густеет, будто сейчас ударит ток. Он

делает шаг, потом еще один, пока я не отступаю спиной к стене.

— Уйди, — говорю тихо. — Я устала.

— Нет.

— Я сказала, уйди!

Он молчит секунду, а потом сокращает расстояние и хватает меня за талию.

— Ибрагим! — вскрикиваю я, но он не слушает.

Сильные руки подхватывают меня в мгновение ока, земля уходит из-под ног. Я упираюсь

ладонями в его плечи, но он держит меня крепко, как будто я ничего не вешу.

— Отпусти! — бью кулаком по его груди. — Я сказала, отпусти меня!

— Хватит, — рявкает он, и голос его уже не похож на человеческий — низкий, хриплый,

злой. — Хочешь плакать — пожалуйста, плачь, но не здесь, а рядом со мной, в нашей

спальне, где тебе самое место.

Он перебрасывает меня через плечо, как куль с мукой, и выходит в коридор, неся меня к

себе, и я бью его кулаками по спине, но это не имеет смысла. Он даже не замечает

моих ударов.

В своей спальне он идет прямо к кровати и опускает меня, почти бросая на покрывало.

Воздух с шумом вырывается из груди, я приподнимаюсь на локтях, злая и взъерошенная,

готовая убить его взглядом.

— С сегодняшнего дня ты ночуешь только в этой комнате, — говорит он глухо. — Хочешь

плакать — на здоровье. Но делать это ты будешь в нашей кровати.

Я прижимаю полотенце к груди и тяжело дышу, чувствуя, как горло перехватывает.

— Ты чудовище, — шепчу еле слышно.

— Возможно, — коротко отвечает он и отворачивается. — Поэтому, лучше не провоцируй

меня.

Ибрагим идет в ванную, даже не оглянувшись. Я остаюсь одна. Сижу на его кровати, в

его комнате, чувствуя запах его кожи в воздухе и ненавидя себя за то, что дрожу не

от страха, а от чего-то другого.

10

Я настолько увязла в своих мыслях, что не успела встать и надеть на себя что-нибудь

кроме этого злосчастного полотенца. Ибрагим выходит из ванной слишком быстро, и я

сразу чувствую, как воздух в комнате сгущается, тяжелеет, становится горячим и

вязким. От него пахнет свежестью и мужчиной, что заставляет кровь быстрее бежать по

моим венам. Я сильнее сжимаю одеяло пальцами, чувствуя себя слишком беззащитной и

голой в этот момент.

— Ты не легла спать, — замечает Ибрагим тихо, подходя к кровати.

Я качаю головой и тяжело сглатываю при виде того, как капельки воды стекают по его

ключицам вниз, исчезая в завитках волос на широкой груди. Ибрагим вышел совсем

голым, ничуть не стесняясь, словно так и должно быть, а я изо всех сил стараюсь не

смотреть ниже его груди, хотя искушение велико.

Он ложится рядом со мной и матрас прогибается под его весом. Хотя он не касается

меня, я все равно всем телом чувствую его близость. Слышу, как он медленно, чуть

напряженно выдыхает, и бессознательно вторю ему, не в силах оторвать взгляд от его

глаз.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга, а потом его ладонь осторожно

ложится на мое плечо. Большой палец нежно, но настойчиво поглаживает кожу, и я

закрываю глаза, чувствуя, как по телу разбегаются мурашки. Сердце начинает стучать

так быстро и громко, что я боюсь, он услышит.

— Саада, посмотри на меня, — требует он.

Я подчиняюсь медленно, нехотя. Встречаю его взгляд — горячий, нетерпеливый, с едва

сдерживаемым голодом, который невозможно не понять. От этого взгляда внутри все

сжимается болезненно сладко, и я забываю, как дышать.

Он склоняется надо мной, его лицо становится совсем близко, а дыхание щекочет мои

губы. Я невольно приоткрываю рот, чувствуя, как сильно хочу его поцелуя. Я не

успеваю даже подумать, не успеваю остановить себя, как мое тело само тянется ему

навстречу, выгибается под его прикосновением.

Из груди Ибрагима вырывается тихий рокот, и этот звук отзывается во мне дрожью,

глубоко и мучительно.

— Скажи, что хочешь меня, — шепчет он прямо в мои губы.

Я не могу заставить себя сказать это. Я должна оттолкнуть его, уйти, отвернуться. Но

вместо этого я прижимаюсь ближе, и губы сами касаются его рта. Мягко, осторожно,

почти невесомо, но с жаждой, которую невозможно сдержать.

Он отвечает на поцелуй мучительно медленно, словно нарочно сводит меня с ума своей

неторопливостью, погружаясь глубже, стирая последние сомнения и остатки мыслей. Его

руки нетерпеливо обнимают меня, прижимают к горячему телу, и я чувствую, что

полотенце больше не защищает меня, а становится ненужным препятствием между нами.

Я перестаю думать. Перестаю сопротивляться себе, позволяя его ладоням изучать меня,

завоевывать каждый сантиметр моей кожи. Его губы покидают мои, оставляя дорожку

горячих, жгучих поцелуев по подбородку, шее, спускаясь ниже. Я сжимаю его плечи,

едва сдерживая крик удовольствия, когда он втягивает в рот мой ноющий сосок, играя с

ним языком и нежно посасывая.

— Ты моя, Саада, — заявляет он, нежно прикусывая пухлую плоть моей груди и нарочно

оставляя на ней засос, прежде чем продолжить говорить. Его голос становится грубее и

жестче. — Неважно, кто был до меня, теперь есть только я и ты не будешь проливать

свои слезы не по кому, кроме меня.

И я принимаю его слова как неизбежность, как новый закон, которому уже не в силах

сопротивляться.

Его рука уверенно и властно ложится на мое бедро. Он гладит кожу медленно, мучительно

неторопливо, словно растягивая и без того невыносимое напряжение между нами.

Большая, обжигающая ладонь скользит по внутренней стороне бедра, поднимаясь выше, и

я инстинктивно сжимаю ноги, пытаясь скрыть ту горячую, постыдную слабость, которая

охватила все мое тело.

— Нет, не прячься от меня, — шепчет он хрипло, почти ласково, но с твердостью

раздвигая мои ноги.

Его дыхание касается кожи, он снова целует мою грудь, словно не может ею насытиться,

осыпая ее поцелуями и нежными укусами, ловя губами твердые соски и втягивая их в

свой горячий рот, пока я не начинаю извиваться с громкими стонами, рвущимися из

горла.

Ему нравится это. Он словно нарочно еще сильнее дразнит меня, погружая в это

запретное и сладкое безумие, накрывая пальцами мой пульсирующий клитор, чтобы

услышать, как я срываюсь на беспомощные всхлипы и мольбы.

Его губы ласкают мою кожу медленно и тщательно, будто он изучает каждый ее изгиб,

запоминает, присваивает себе. Я выгибаюсь навстречу его прикосновениям, теряясь в

волнах удовольствия, которые прокатываются по телу одна за другой, полностью

подчиняясь ему.

Его рука между моих ног движется уверенно, слишком умело, чтобы я могла противостоять

или сдержаться. Но сопротивления нет уже давно. Я вся принадлежу ему, без остатка и

сожалений.

Когда его пальцы настойчивее ласкают меня там, где я так отчаянно желаю его

прикосновения, я вздрагиваю, тихо вскрикивая от невыносимо сильного ощущения,

которое пронзает меня до самой глубины души.

— Вот так, — шепчет он, горячо дыша мне в шею, лаская нежно и умело, выводя круги,

которые сводят меня с ума. — Не сопротивляйся, не держи это в себе. Позволь мне

видеть, как сильно ты меня хочешь.

Я закрываю глаза, чувствуя, как тело подчиняется ему, доверяется, раскрывается

полностью. Его губы снова накрывают мои, жадно, требовательно, и я растворяюсь в

этом поцелуе, теряясь в ощущениях, которые лишают меня разума.

— Ты моя, — снова повторяет он, его голос низкий, полный грубой нежности и

собственничества, от которых я содрогаюсь еще сильнее. — Только моя.

И я больше не спорю. Я позволяю ему взять то, что и так уже принадлежит ему. Позволяю

себе впервые перестать думать, стесняться, бояться.

Он нависает надо мной, тяжелый, горячий, властный. Я чувствую жар его тела всем своим

существом. Его темные глаза впиваются в мои, не позволяя отвести взгляд, не позволяя

даже на секунду усомниться в том, кто здесь хозяин. Мое дыхание сбивается, сердце

бешено колотится в груди, когда он прижимает меня к себе так, словно намерен слиться

в одно целое.

Когда он, наконец, входит меня, длинным толчком заполняя до отказа мою чувствительную

плоть, я чувствую, будто все вокруг исчезает. Один короткий укол боли, который

слишком сладостен, чтобы жаловаться, и не остается ничего, кроме нас двоих — его

тяжелого дыхания на моей шее, его горячих губ, которые покрывают мое лицо

нетерпеливыми, жадными поцелуями, и его сильного, большого тела, с каждым движением

становящегося частью меня.

Мои пальцы цепляются за его широкие плечи, я прижимаюсь к нему, желая еще ближе, еще

сильнее ощутить его власть и силу, полностью покоряясь ему. Я уже не думаю, не

сомневаюсь — я просто принимаю его, впитываю каждое мгновение нашей близости,

растворяясь в ней, как никогда прежде.

Его движения становятся глубже, настойчивее, и я теряюсь, задыхаясь от удовольствия.

Он прижимает меня к себе еще крепче, широко раздвигает мои бедра и размашисто

трахает так основательно и глубоко, что я не могу заткнуть себе рот, издавая

голодные стоны и крича от удовольствия.

Все мое тело охвачено пламенем, я чувствую каждую клеточку, каждую частицу себя, и

каждая из них принадлежит ему. Я цепляюсь за него, позволяя себе быть слабой,

беззащитной, полностью зависимой от его власти.

В его руках я забываю все — боль, страх, вину. Остается только сладкая мука

удовольствия, глубокая, пьянящая страсть, которая стирает все границы между нами. Я

чувствую, как с каждым его толчком становлюсь все ближе к грани, и вдруг — с тихим

всхлипом — я падаю в эту пропасть наслаждения, цепляясь за него из последних сил.

Ибрагим чувствует это и становится еще грубее, всаживает еще глубже, не давая мне

возможности перевести дыхание, удерживая меня в своих объятиях, пока сам не

достигает своей вершины, прижимая меня к себе так крепко, словно боится потерять.

Когда все заканчивается, он остается во мне, прижимая меня к своей груди и покрывая

мои губы медленными, почти нежными поцелуями. Я дрожу, осознавая, что эта близость

изменила все. Теперь я еще больше хочу его, с каждым разом все глубже падаю в эту

яму из противоречивых чувств, подозрительно напоминающих любовь. Но разве можно

влюбиться в кого-то так быстро? Раньше я бы сказала, что нет, это все чушь и сказки.

Для любви нужно время. А сейчас… Я уже не уверена в этом.

11

Утро начинается тяжело. Как только я открываю глаза, то ощущаю, как в груди сжимается

тревожный комок. Я лежу неподвижно, прислушиваясь к дыханию Ибрагима за моей спиной.

Его рука, крепко обнимающая мою талию, вдруг кажется мне единственным надежным

якорем в этой буре эмоций.

Мысли путаются. Воспоминания о вчерашнем дне, о ссоре Ибрагима с Хамидом, об их почти

драке — все это давит на меня удушающим грузом. А теперь еще и предстоит разговор с

их родителями. Как я посмотрю им в глаза после всего, что произошло? Что скажу? Как

выдержу взгляд свекрови, которая наверняка будет обвинять меня в распаде их семьи?

— О чем ты думаешь с таким напряжением? — вдруг раздается тихий, сонный голос

Ибрагима.

Я слегка поворачиваюсь к нему, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутри все горит

от волнения.

— Думаю о родителях, — признаюсь я тихо, избегая его взгляда. — И о том, что они

сегодня нам скажут.

Он тяжело вздыхает и садится в кровати, проводя ладонью по лицу.

— Тебе никуда не нужно ехать, Саада, — твердо говорит он. — Я сам поговорю с ними.

— Нет, Ибрагим, — возражаю я, чувствуя, что не могу струсить. — Я должна поехать с

тобой. Если меня не будет, Хамид будет уверять всех, что ты заставляешь меня

оставаться с тобой насильно. Нам нужно предстать перед родителями вместе и объяснить

им все, как есть.

— Ты думаешь, они что-то еще решают в моей жизни? Я не собираюсь позволять им или

Хамиду диктовать мне условия, Саада.

— Я знаю, — мягко говорю я, положив ладонь ему на руку. — Но я хочу, чтобы они

увидели нас вместе, поняли, что мы сделали этот выбор осознанно. Я не хочу прятаться

за твоей спиной, чтобы потом не говорили, будто я твоя жертва и ты запудрил мне

мозги.

Он долго смотрит на меня, хмурясь. Его взгляд напряженный, суровый, но я не отвожу

глаза. В конце концов, он тихо вздыхает и кивает.

— Хорошо. Но я не позволю им давить на нас чувством вины и долга. Если что-то пойдет

не так, мы сразу же уйдем.

— Ладно. Так и сделаем.

Мы встаем и собираемся в тишине. Даже завтрак не лезет в горло, и я едва заставляю

себя проглотить пару кусочков тоста и выпить несколько глотков чая.

В машине мы молчим, но я чувствую, как растет напряжение внутри Ибрагима. Его руки

крепко сжимают руль, пальцы побелели, лицо застыло в мрачной маске, глаза смотрят

прямо вперед.

Когда мы подъезжаем к дому родителей, меня охватывает сильный страх перед

предстоящим, но я не подаю вида. Зайдя во двор, я смотрю на аккуратные клумбы

цветов, которые сама когда-то помогала высаживать, и внутри меня все сжимается от

тяжелых воспоминаний.

Когда мы входим в дом, как обычно без стука, в гостиной уже сидят родители и Хамид.

Его лицо напряжено, глаза сверлят меня тяжелым взглядом, полным гнева и боли. Я не

могу этого выдержать и отвожу взгляд в сторону, не в силах смотреть ему в лицо.

— Ассаламу алейкум, — спокойно и ровно произносит Ибрагим.

— Ва алейкум ас-салам, — отвечает отец, коротко кивая головой.

Его голос звучит вежливо, но холодно и отчужденно, и я сразу чувствую себя еще более

неловко. Свекровь даже не поднимается с дивана, чтобы обнять меня, как обычно. Ее

губы сжаты, взгляд пронизывает презрением. Я понимаю, что она сейчас на стороне сына

и уже заранее приняла его позицию.

— Зачем ты привел ее сюда? — почему-то спрашивает Хамид, поднимаясь со своего места

хотя еще вчера он хотел моего присутствия. Он смотрит на брата так, словно тот — его

злейший враг. — Тебе было недостаточно унизить меня вчера? Захотел сделать это при

родителях?

— Мы здесь, чтобы спокойно обо всем поговорить, — отвечает Ибрагим.

— Спокойно? — усмехается Хамид с презрением. — Ты женился на моей жене и говоришь о

спокойствии?

— Она не твоя жена, — резко и холодно бросает Ибрагим. — Ты сам дал ей развод трижды,

забыл? Теперь она моя жена, признаешь ты это или нет.

— Хватит! — вдруг повышает голос отец, перебивая их перепалку. — Давайте говорить без

оскорблений и истерик.

Он вздыхает, смотрит на меня спокойно, но я вижу в его взгляде растерянность и

печаль. Мне жаль его, он не заслуживает этих переживаний.

— Саада, — тихо говорит он мне. — Расскажи, как такое случилось. Мы ведь всегда

хорошо к тебе относились. Почему ты решила поступить именно так?

Я глотаю комок в горле и с трудом отвечаю:

— Я никогда не хотела никого обидеть. Так получилось. Я не думала, что все обернется

таким образом…

— Не думала она! — презрительно хмыкает свекровь. — Ты что, ребенок? Не знала, на что

идешь, когда согласилась выйти замуж за деверя?

— Это была идея Хамида, — вступается за меня Ибрагим. — Вы ведь знаете, что именно он

предложил нам этот брак, чтобы снова получить возможность жениться на Сааде.

Хамид снова вскакивает, не выдержав:

— И ты решил украсть у меня жену? Я предложил фиктивный брак. Фиктивный! Тебе что,

других женщин не хватало? Почему тебе нужна именно моя Саада?

— Не твоя, — жестко напоминает мой муж. — Не забывайся, Хамид, я больше не буду

терпеть твое неуважение. Саада моя жена и я не намерен с ней разводиться. Почему?

Тебя не касается. Отныне, с тобой ее ничего не связывает, так что прекрати вести

себя, как ребенок, у которого украли игрушку. Только ты сам виноват в том, что вы

развелись. Никто не заставлял тебя насильно брать вторую жену и разводиться с

первой. Ты сам принимал все решения. Никто не может винить Сааду в том, что она не

хочет возвращаться к неуважающему ее мужу.

Его слова заставляют Хамида покраснеть от ярости и стыда. Он беспомощно смотрит на

родителей, словно ища поддержки, но отец лишь тяжело вздыхает и качает головой:

— Хамид, никто не заставлял тебя устраивать весь этот спектакль с фиктивным браком.

— Ты его защищаешь? — выкрикивает Хамид, указывая на Ибрагима. — Он поступил как

предатель! Не оправдывай его, папа! То, что он делает — ненормально!

— Я никого не оправдываю, — спокойно возражает отец. — Я лишь говорю, что ты должен

признать собственные ошибки и перестать обвинять других.

Свекровь молчит, но ее глаза блестят от слез. Я чувствую свою вину перед ней и отцом,

ведь они действительно были для меня семьей. Даже если отношения с Хамидом

испортились, они все равно были ко мне добры.

— Простите, — тихо говорю я, смотря в глаза свекру. — Я правда не хотела причинить

вам боль.

Отец Хамида вздыхает и слегка кивает.

— Знаю, Саада. Я не виню тебя одну, — тихо отвечает он, бросая тяжелый взгляд на

сыновей. — Я виню нас всех. Мы отказались признавать, что все закончено. Третий

развод — это окончательный конец. Нужно было смириться и не пытаться идти против

законов Всевышнего. Но то, что вы делаете сейчас… Так нельзя, понимаете? Ибрагим, ты

не можешь жить с Саадой, это дикость. Вам в любом случае придется развестись, даже

если она не вернется к Хамиду. Не нужно было изначально это все устраивать.

В гостиной повисает напряженная, тяжелая тишина. Я стою неподвижно, чувствуя, как

сердце колотится где-то в горле. Слова отца звучат в ушах болезненным эхом. Я знаю,

что он прав, понимаю его доводы, но мое сердце отчаянно сопротивляется, не желая

признать его правоту.

Ибрагим стоит рядом со мной, его лицо окаменело, выражение стало жестким, почти

непроницаемым. Он выдерживает взгляд отца спокойно, и это вселяет в меня

уверенность.

— Я не согласен, — твердо произносит Ибрагим. Его голос звучит тихо, но с такой

силой, что никто не решается его перебить. — Я уже сказал, что не намерен

разводиться с Саадой.

— Ибрагим, опомнись, — снова вступает в разговор свекровь, качая головой. — Ты не

думаешь о последствиях. Ты совсем не думаешь, что скажут люди, как они будут

смотреть на нашу семью?

— Я давно не живу ради мнения людей, — жестко отвечает ей Ибрагим, пристально смотря

в глаза мачехи. — Я не просил вашего одобрения. И не прошу сейчас. Я пришел сюда

только ради уважения к отцу. Я не собираюсь менять своего решения.

Свекровь резко отворачивается, явно обиженная и задетая его словами. Я чувствую себя

виноватой и опускаю голову, чтобы не видеть ее презрения.

— Саада, — вдруг говорит отец мягко, переводя взгляд на меня. — Ты уверена в своем

выборе? Это правда то, чего ты хочешь? Хамид еще готов принять тебя обратно и забыть

об этом… недоразумении. Но если ты сегодня уйдешь из этого дома с Ибрагимом, тогда

ты уже не сможешь вернуться назад.

Я просто в шоке от этих слов, но не могу не ответить, несмотря на то, как я смущена

всей этой ситуацией.

— Я не знаю, правильно ли я поступаю, папа, — отвечаю я честно. — Но одно я знаю

точно — я не смогу вернуться к Хамиду после всего, что было. Я не верю, что мы

сможем вернуть те отношения, которые у нас были, после всего, что случилось.

Я чувствую, как рядом напрягается Хамид, его дыхание учащается.

— То есть, тебе уже все равно с кем жить, так что ли? Лишь бы не со мной! Это месть

такая, Саада? Ты заранее все это спланировала?

— Не смей говорить с ней так…

— Замолчите оба! — обрывает Ибрагима отец.

Он сжимает кулаки так, что костяшки пальцев белеют. Его лицо краснеет от гнева, а

взгляд становится жестким и непреклонным.

— То есть, ты поддерживаешь это безумие, Саада? Ты собираешься просто остаться

замужем за своим деверем?

— Не дави на нее, я же уже сказал, что мы все решили, — теряет терпение Ибрагим.

— Да ты хоть понимаешь, что творишь? — кричит он на сына. — Это позор для нашей

семьи! Люди будут смеяться над нами! Ты женился на жене своего брата, ты хоть

понимаешь, как это выглядит со стороны?

Ибрагим держится хладнокровно, не позволяя себе повышать тон, как отец.

— Я сделал выбор и не собираюсь менять своего решения, — говорит он твердо. — Саада

теперь моя жена, и разводиться я с ней не намерен. Сколько раз мне это повторить

сегодня?

Свекровь с негодованием вскакивает с дивана. Ее руки дрожат от возмущения, глаза

наполняются слезами злости.

— Мы же твоя семья, Ибрагим! — кричит она срывающимся голосом. — Ради этой женщины ты

готов отвернуться от всех? Ты думаешь, люди примут такое бесстыдство? Никто вас не

примет!

Я чувствую, как меня словно ударили в грудь. Ее слова режут глубоко, оставляя в

сердце горький осадок. Стыд и вина душат меня, я опускаю глаза, не в силах выдержать

их осуждающие взгляды.

— Поймите, мы не хотели никого обидеть… — тихо начинаю я, но свекровь перебивает

меня, сверкнув глазами.

— Замолчи, Саада! Ты просто бесстыжая девка! Рассорила родных братьев, соблазнила

своего деверя… Тьфу! — в меня прилетает плевок, который приземляется у подола моего

платья, шокируя даже больше, чем ее ядовитые обвинения. — Разве так поступает

порядочная женщина?

— Достаточно! — рявкает Ибрагим, шагнув вперед и прикрывая меня собой. — Саада никого

не соблазняла и если я еще раз услышу подобную мерзость о своей жене, то

церемониться не буду. Если кого ты и можешь винить, то это своего сына. Не будь

Хамид таким неблагодарным, то все еще жил бы со своей женой.

Хамид вскакивает на ноги, лицо его перекошено от ярости. Он трясет пальцем перед

лицом Ибрагима, крича почти истерично:

— Ты украл ее и теперь обвиняешь меня? Меня⁈ Ты воспользовался ситуацией, чтобы

заполучить мою жену! Это ты обманул меня, говоря, что поможешь нам. Ты самый

настоящий предатель!

— Хватит! — громогласно раздается голос отца. Его взгляд полон разочарования и гнева,

он тяжело дышит. — Ибрагим, я не позволю этому продолжаться. Ты должен развестись с

ней прямо сейчас, пока это еще не стало всем известно. Твоя бедная мать

перевернулась бы в могиле от такого позора!

Ибрагим мгновенно напрягается, его глаза становятся холодными, словно сталь.

— Не смей трогать мою мать, — тихо и угрожающе произносит он. — Никто не имеет права

говорить от ее имени, она мертва и что она сказала бы никто уже не узнает. Я не

позволю никому вмешиваться в мою жизнь и заставлять меня разводиться против моего

желания.

Отец тяжело шагает вперед, почти вплотную подходя к сыну. Напряжение в воздухе

становится почти осязаемым.

— Если ты сейчас же не одумаешься, Ибрагим, — говорит он низко и с угрозой. — Я

отрекусь от тебя. Ты больше не переступишь порог этого дома.

Повисает тяжелое молчание. Я чувствую, как сердце болезненно сжимается от страха и

отчаяния. Ибрагим молчит несколько долгих секунд, глядя прямо в глаза отцу.

— Если это цена за мое счастье, — отвечает он, наконец, четко и жестко, — я готов ее

заплатить.

Свекровь рыдает, хватаясь за сердце, отец отворачивается с отвращением, а Хамид с

ненавистью смотрит на брата.

— Уходите оба, — резко бросает отец. — Я больше не хочу видеть вас в своем доме.

Ибрагим молча берет меня за руку, его ладонь крепко сжимает мою, и мы уходим,

оставляя за спиной этот дом и людей в нем.

12

Как только я захожу в дом, тишина обрушивается на меня тяжелым, давящим грузом.

Ибрагим коротко попрощался, высадив меня у ворот, прежде чем уехать на работу. Этот

разговор с семьей отнял у него много сил, он выглядел таким мрачным, когда тихо

сказал мне напоследок:

— Постарайся отдохнуть. Я скоро вернусь, а вечером мы обо всем поговорим спокойно.

В спальне я переодеваюсь в легкий домашний сарафан и собираю волосы в пучок,

намереваясь заняться уборкой, чтобы хоть чем-то отвлечься от напряжения, которое не

отпускает с самого утра. Но стоит мне только взять в руки тряпку, как телефон звонит

резким, тревожным сигналом. На экране высвечивается имя мамы.

— Алло? — тихо говорю я, чувствуя, как голос слегка дрожит от плохого предчувствия.

— Саада, — голос матери звучит резко, холодно и одновременно встревоженно. — Ты

совсем уже потеряла рассудок? Ты хоть понимаешь, что творишь? Тебя в этом городе

будут обсуждать на каждом шагу!

— Как ты узнала? — спрашиваю я, потому что еще не решилась признаться ей во всем, что

происходит.

— Твоя свекровь мне звонила. Скажи мне, идиотка, о чем ты только думаешь? Ты вообще

способна еще трезво мыслить?

— Мама, я не хочу об этом сейчас говорить, — выдыхаю я с трудом, чувствуя, как слезы

подступают к глазам.

— Ты будешь говорить! — настаивает она. — Как ты могла остаться в браке с Ибрагимом?

Это неслыханно! Как мне теперь смотреть в глаза людям? Ты подумала обо мне? О семье?

О нашем добром имени?

Я зажмуриваюсь, стараясь не разрыдаться прямо в трубку. В горле встает ком, но я

усилием воли проглатываю его, говоря максимально спокойно:

— Мама, пожалуйста, успокойся. Я счастлива с Ибрагимом. И я не буду отказываться от

своего счастья только из-за того, что подумают люди.

— Счастлива⁈ — голос матери звучит насмешливо и с болью одновременно. — Счастлива

жить с братом бывшего мужа? Ты хоть понимаешь, что говоришь? Ты подумала, как тебя

будут называть после этого люди?

— Я подумала, мама, — шепчу я, стараясь держать себя в руках. — И я решила, что мое

счастье важнее их мнения.

На другом конце повисает тяжелая пауза, слышится глубокий, дрожащий вздох матери.

— Я тебя не узнаю, Саада, — тихо говорит она, и в ее голосе звучит неподдельная боль.

— Моя дочь никогда бы не поступила так эгоистично. Ты разбила мне сердце. Подумай,

стоит ли твое счастье того, чтобы разрушать семьи и причинять боль своим близким.

— Я не собираюсь ничего разрушать, — пытаюсь я оправдаться, но голос звучит тихо и

неубедительно даже для меня самой.

— Ты уже все разрушила, — резко обрывает меня мать. — И теперь будешь жить с

последствиями. Но не смей потом говорить, что тебя не предупреждали.

— Мама, я прошу тебя, ты можешь хотя бы один раз поставить меня на первое место?

Почему мнение окружающих для тебя важнее меня?

— Для меня никто не важнее тебя, Саада, не говори глупости! Я ведь о тебе забочусь!

Тебе не будет жизни в этом городе, когда все узнают о том, что ты живешь со своим

деверем. А если у тебя будут дети? Ты вообще думала, как они женятся и выйдут замуж

с таким темным прошлым у их родителей? Память у людей очень долгая, дочка, они будут

говорить и через двадцать, и через тридцать лет. Одумайся, пока не поздно.

— Мы живем в другое время, мама. Я не обязана ни перед кем отчитываться из-за

каких-то традиций. По религии, мне дозволено быть женой Ибрагима, и этого

достаточно. Мы не сделали ничего пло…

Она бросает трубку, не давая мне возможности договорить. Я долго стою с телефоном в

руке, глядя в одну точку, чувствуя, как по щекам катятся горячие слезы. Пытаюсь

сдержаться, не принимать близко к сердцу, но это же мама! В конце концов, я не

выдерживаю и медленно оседаю на пол, прижимая ладони к лицу и отчаянно рыдая от

обиды.

Давление, которое оказывают на меня все вокруг, становится невыносимым. Я понимаю,

что не такая смелая и решительная, как Ибрагим, и страх от того, что скажут обо мне

люди, вдруг охватывает меня с новой силой. Кажется, что весь мир ополчился против

нас. И хуже всего то, что я действительно начинаю верить в собственную вину.

Я вспоминаю полные осуждения глаза свекрови, боль на лице свекра и ярость Хамида. И

на миг я снова чувствую себя потерянной и одинокой, словно весь мир отвернулся от

меня.

И только мысль об Ибрагиме, о его спокойном взгляде, о тепле его рук, о его словах

поддержки, помогает мне не потерять окончательно почву под ногами. Я понимаю, что

должна быть сильной, хотя в этот момент я чувствую себя совершенно беспомощной.

Когда вечером я подъезжаю к дому, усталость от тяжелого дня сразу отступает, стоит

только увидеть в окнах свет, который говорит мне о том, что она здесь, что она ждет

меня.

Еще неделю назад я возвращался в пустой дом, в котором было слишком тихо и холодно, а

сейчас все изменилось. Из машины выхожу быстро, почти торопливо, едва не забыв

забрать ключи, и через минуту уже вхожу внутрь.

Из кухни доносятся звуки посуды, тихий звон тарелок и что-то еще, что заставляет меня

замереть на секунду и улыбнуться. Это настолько новое ощущение, что я просто стою и

слушаю, как Саада тихонько напевает себе под нос. Даже если она сама не замечает, но

уже чувствует себя здесь хозяйкой, и это чертовски приятно.

Когда я появляюсь на кухне, Саада оборачивается ко мне, немного вздрагивая от

неожиданности. В ее глазах мелькает растерянность, словно она не ждала меня так

скоро, а потом появляется мягкая улыбка, которую я хочу сцеловать с ее губ.

— Ты вернулся, — тихо говорит она, убирая прядь волос за ухо. Она выглядит уютно и

домашне, в простом платье и с волосами, свободно распущенными по плечам, но что-то в

ее взгляде меня тревожит.

В ней есть напряжение, которого я не хочу видеть.

— Вернулся, — говорю, подходя ближе. Мягко беру ее за плечи и притягиваю к себе,

прижимаясь губами к ее лбу. — А ты как? Что-то случилось?

Она сначала молчит, потом тихо вздыхает, опуская взгляд вниз.

— Нет… Просто звонила мама.

— Что она сказала?

Саада отворачивается и делает вид, что занята ужином, говоря нарочито беззаботным

тоном.

— Она считает, что я сошла с ума. Говорит, что люди будут смеяться надо мной и что я

навлеку позор на всю семью из-за нашего брака.

Ее голос дрожит, и я начинаю злиться. Не на нее, а на тех, кто довел ее до такого

состояния.

— А ты что думаешь? — спрашиваю, поворачивая ее к себе и ловя ее взгляд. Мне важно

слышать именно ее мнение.

— Я не знаю, — растерянно шепчет она, тяжело вздыхая. — Мне… мне страшно. Я не такая

сильная, как ты, Ибрагим. Ты можешь вынести осуждение людей, а я не уверена, что

справлюсь.

Черт! Я беру ее за руку и веду к столу, заставляя сесть рядом со мной.

— Послушай меня, Саада, — спокойно говорю я, глядя в ее огромные испуганные глаза. —

Я знаю, что тебе сейчас трудно. Понимаю, как тяжело противостоять близким людям и

тому, что скажут окружающие. Но все это пройдет. Люди поговорят немного и

успокоятся. Это наша жизнь, и никому другому мы не обязаны ничего объяснять или

доказывать.

Она смотрит на меня, но по ее глазам вижу, что мои слова до конца ее не убедили.

Тогда я осторожно беру ее лицо в ладони, заставляя смотреть прямо на меня.

— Ты нужна мне, — говорю твердо, без капли сомнений. — Ты важнее всех этих слухов,

осуждений и мнений других людей. Я очень долго ждал возможности быть с тобой. Теперь

я не отступлю, даже если весь мир будет против. Поверь мне, когда я говорю, что

удержу тебя любой ценой. Ты моя жена и ты ею останешься, что бы не случилось.

Саада дрожит, ее дыхание слегка сбивается, и я вижу, как в глазах появляются слезы.

Она слабо улыбается, опуская ресницы, но не отворачиваясь от меня.

— Я просто не думала, что будет так трудно…

Я притягиваю ее к себе, крепко обнимаю, чувствуя, как она напряженно выдыхает в мое

плечо.

— Я знаю, — шепчу тихо в ее волосы. — Но ты не одна. Я с тобой. Я всегда буду рядом.

Она слегка кивает, прижимаясь ко мне сильнее, и наконец расслабляется в моих руках. Я

чувствую, как постепенно напряжение уходит из ее тела, как успокаивается ее дыхание,

и это приносит мне глубокое удовлетворение.

Потому что сейчас я понимаю, что несмотря на все трудности, она доверяет мне. И это

самое важное, что может быть между нами.

13

Я просыпаюсь поздно, почти в обед, уставшая и разбитая, словно не спала всю ночь.

Даже не заметила, как Ибрагим встал и собрался, чтобы уехать на работу. Потянувшись

за телефоном, я машинально открываю соцсети и сразу замечаю странный всплеск

уведомлений.

Сердце пропускает удар. Я вижу собственные фотографии — старые, сделанные еще во

времена брака с Хамидом. И под ними заголовок, от которого становится холодно:

«Позор и бесчестие: женщина вышла замуж за своего деверя».

Паника накрывает с такой силой, что мне трудно дышать. Публикация о моем браке с

Ибрагимом разошлась по всем местным пабликам, и теперь вся республика обсуждает мою

жизнь, осуждая и поливая грязью. Кровь стынет в жилах, когда я дрожащими руками

листаю дальше, читая комментарии, каждый из которых ударяет, словно хлыстом:

«Стыд и позор нашей нации!»

«Как можно было выйти замуж за деверя?»

«Никакой морали и совести!»

«Она опозорила себя, своего мужа, и всю семью».

Из меня вырывается рыдание. Я никогда не думала, что обо мне будут говорить такое,

что меня осудят и высмеют тысячи незнакомых людей.

Я продолжаю искать сквозь слезы и понимаю, что эти новости разлетелись повсюду. Моя

жизнь выставлена напоказ, я стала центром скандала, который обсуждают на каждом

углу.

Мне хочется провалиться сквозь землю. Я не понимаю, как теперь смотреть в глаза

людям. Я опозорила маму, семью Ибрагима и себя саму.

Внезапно раздается резкий звонок в дверь, заставляя меня вздрогнуть. Я с трудом

поднимаюсь, накидываю халат и иду открывать. На пороге стоят мама и моя свекровь. Их

лица мрачны и выражают крайнее неодобрение. Мама без приглашения проходит внутрь,

следом идет и свекровь, внимательно осматриваясь, словно оценивая обстановку.

— Тебя сегодня пересылают во всех группах, — резко начинает мама, не тратя времени на

приветствия. Ее голос дрожит от возмущения. — Ты понимаешь, что натворила, Саада?

Такой позор! Я в жизни от него не отмоюсь!

— Мама, я не хотела… — пытаюсь оправдаться я, но мой голос звучит жалко и слабо.

— Не говори глупости! — перебивает она меня. — Если бы не хотела — послушалась бы

меня и ушла из этого дома. Весь город только и говорит о тебе! Нашу семью смешали с

грязью!

— Саада, — неожиданно спокойно говорит свекровь, хотя в ее глазах я вижу глубокую

обиду и разочарование. — Ты должна все исправить. Пока не поздно. Ты должна

вернуться домой и сказать всем, что это ложь, что кто-то выдумал эти грязные слухи.

Ты не замужем за Ибрагимом. Ты не совершала этого страшного поступка.

— Но это не слухи, — слабо говорю я, чувствуя, как снова наворачиваются слезы. — Мы

действительно поженились…

— Саада, ты с ума сошла? — резко восклицает мама, хватая меня за руку и сжимая ее до

боли. — Никто этого не примет, никто не простит! Вернись домой, дай опровержение,

пока еще не поздно!

Я растерянно смотрю на них обеих, чувствуя, как внутри нарастает паника. Мне страшно.

Страшно от того, что я натворила, от того, как на меня смотрят эти две женщины, от

осознания, что я действительно перешла все границы.

— Но я не могу просто так вернуться… — пытаюсь возразить, чувствуя себя бессильной

перед их словами.

— Да почему не можешь? — кричит мама, ее голос полон отчаяния. — Ты должна сделать

это ради нас, ради себя самой! Ты хочешь, чтобы о тебе всю жизнь говорили как о

женщине без морали?

— Саада, я умоляю тебя, послушай нас, — гораздо мягче говорит свекровь. — Вы с

Ибрагимом не сможете так жить. Подумай о будущем, подумай, что будет, когда у вас

появятся дети. Они ведь тоже станут частью этого позор. Пока это еще можно

исправить, пожалуйста, вернись домой. Нам нужно сказать людям, что все это ложь. Мы

скажем, что кто-то оклеветал тебя, что ты не выходила замуж за Ибрагима. Это

единственный шанс хоть как-то спасти нашу честь. На кону не только моя семья, но и

твоя.

Я чувствую себя загнанной в угол, словно у меня нет права на выбор. Они давят на

меня, требуя невозможного, и я ощущаю, как внутри что-то ломается. Я смотрю на них и

понимаю, что сопротивляться бесполезно. Они правы в том, что я не выдержу такого

давления. Я не настолько сильна, чтобы противостоять всему обществу.

— Хорошо, — наконец шепчу я, едва слышно. — Я вернусь к маме. Я сделаю, как вы

говорите.

Свекровь облегченно вздыхает, мама крепко обнимает меня, словно успокаивая, но я не

чувствую облегчения. Внутри все кричит от боли и страха перед тем, что скажет

Ибрагим, когда узнает.

— Собирай вещи, — строго приказывает мама, не отпуская моей руки. — Мы уходим

немедленно.

Я в оцепенении поднимаюсь в спальню, машинально собирая свою одежду, и чувствую, как

слезы непрерывно текут по моим щекам. Каждый мой шаг дается с огромным трудом, но я

не останавливаюсь, пока не собираю все необходимое.

Когда мы садимся в машину, я последний раз оглядываюсь на дом Ибрагима, где всего

несколько часов назад я чувствовала себя защищенной и любимой. Теперь же мне

кажется, что я теряю саму себя, оставляя здесь свое сердце, свою надежду, свою

жизнь.

И когда машина трогается, я отворачиваюсь, стараясь сдержать рыдания, понимая, что

этим шагом я, возможно, навсегда разрываю связь с человеком, ставшим для меня важнее

жизни. Я понимаю, что предаю Ибрагима, предаю саму себя и свои чувства. Но страх

перед общественным мнением оказался сильнее.

Внутри все разрывается от боли и отчаяния, но я молчу, зная, что теперь мне предстоит

жить с этим выбором.

Дом дяди встречает меня привычным холодом и неприязнью. Сколько бы я здесь ни

прожила, каждый раз, перешагивая порог, чувствую себя чужой и ненужной. Но сегодня

хуже, чем когда-либо.

Едва я вхожу в дом, тетя встречает меня взглядом, в котором одновременно презрение,

раздражение и злость.

— Все-таки вернулась? — с ехидством бросает она. — Ты хоть понимаешь, какой позор на

всю семью навлекла? Люди смеются над нами, Саада. Наш род такого позора еще не знал!

— Пожалуйста, не начинай, — тихо просит мама, с беспокойством поглядывая на меня.

Но тетя только раздраженно отмахивается от ее слов.

— Почему я должна молчать? Это моя семья и мой дом! Ни одна порядочная девушка не

вышла бы замуж за собственного деверя! Ты вообще думала головой, Саада?

Опускаю глаза, чувствуя, как лицо заливает жар стыда. Мне нечего сказать. Нет

оправданий, нет объяснений, которые могли бы меня защитить. Потому что она права. Я

действительно поступила непозволительно. Я сама позволила этому случиться.

— Перестань, пожалуйста, — снова умоляет мама, касаясь плеча тети. — Ей и так плохо.

Мы здесь не для того, чтобы ты снова ее унижала.

— А кто виноват в том, что ей плохо? — вспыхивает она, не желая замолкать. — Надо

было раньше думать о последствиях. Люди теперь будут годами вспоминать, какой стыд

она навлекла на нашу семью! Сколько раз я говорила тебе, что она принесет нам только

проблемы? И вот теперь, посмотри сама до чего дошло…

Я не выдерживаю и резко прохожу мимо них в комнату, захлопывая за собой дверь. Ноги

подкашиваются, я сажусь на кровать и обхватываю голову руками. По щекам текут слезы,

горло сжимается от боли и обиды. И от собственной беспомощности.

Телефон внезапно начинает вибрировать. Сначала одно сообщение, затем другое. Я нехотя

смотрю на экран и вижу имена подруг, с которыми уже давно не общалась в общем чате.

«Саада, привет, как ты? Знаю, ты, наверное, устала от вопросов, но просто знай, что я

не верю этим мерзким сплетням. Наверняка это все бывшая жена Хамида распространяет,

потому что он ее бросил. Не обращай внимания, мы с тобой! Те, кто тебя знает,

никогда не поверит, что ты могла так поступить»

«Кто-то специально хочет тебя опозорить, Саада. Ты всегда была честной и достойной

девушкой! Держись! Диана права, никто в своем уме не поверит в эту грязь»

Слова поддержки бьют сильнее, чем осуждение тети. Я закрываю глаза, и слезы катятся

еще сильнее. Подруги верят мне, оправдывают, думают, что все это выдумки и клевета,

но я-то знаю правду. Мне становится так плохо, что дышать тяжело. Я действительно

сделала то, что обсуждает теперь весь город. Я переступила черту, нарушила правила,

которые нельзя нарушать. И мне теперь жить с этим позором до конца дней. Как я могла

быть такой глупой и наивной, чтобы думать, что люди это примут, что все будет

хорошо?

Я выключаю телефон, забираюсь на кровать, сворачиваюсь клубочком и тихо плачу в

подушку, понимая, что теперь жизнь никогда не будет прежней.

Я подъезжаю к дому, замечая, что окна темные. В душе почему-то сразу возникает

тревога, странное ощущение, которое невозможно объяснить. Выходя из машины, я быстро

поднимаюсь по ступенькам и открываю входную дверь.

— Саада! — окликаю ее громко, ожидая услышать ответ.

Но его нет. Дом словно вымер. В нем нет ее присутствия, нет запаха ее духов, который

всегда встречал меня с порога и успокаивал. Включаю свет, прохожу в гостиную, потом

в кухню — никого. Поднимаюсь наверх, заглядываю в спальню — и здесь пусто. Ее вещей

нет на туалетном столике, исчезла сумка, одежда из шкафа.

В мою грудь словно забили гвоздь, в голову лезут нехорошие мысли. Я быстро достаю

телефон и только сейчас замечаю пропущенные уведомления. Мелькает ее имя, и сердце

на секунду замирает. Сообщение от Саады короткое и холодное:

«Прости меня, Ибрагим, но я не могу так жить. Мы должны думать не только о себе, но и

о своих родных».

Что за ерунда? Нет, это невозможно. Она не могла так просто уйти. Не могла бросить

меня, не поговорив, не объяснив толком, что происходит. Я же просил ее довериться,

обещал, что решу все проблемы. Куда делась ее вера в меня? Почему она опять

испугалась этих злосчастных пересудов?

Я сжимаю телефон так, что костяшки пальцев белеют. Во мне закипает злость, смешанная

с отчаянием. Нет, я не позволю ей просто так уйти, не позволю бросить меня, когда

она наконец-то стала моей! Я не для того столько лет боролся со своими чувствами,

страдал от невозможности назвать ее своей, чтобы теперь в одно мгновение все

потерять. Ради чего тогда все это?

Глубоко вздохнув, я снова читаю ее сообщение, и внезапно все встает на свои места.

Конечно, раз она заговорила о родных, то наверняка ее мать и дядя запудрили ей мозги

и увезли. Всеобщее осуждение и волна хейта в соцсетях ее напугали. Я думал, она

сильнее, но ошибся. И теперь, когда она сбежала, я не могу позволить ей думать, что

это решение проблемы и я просто отступлю под давлением.

Я не собираюсь сдаваться так просто.

Беру ключи и снова выхожу из дома, захлопнув за собой дверь. Я знаю, где ее искать,

она могла пойти только в дом своего дяди. И я поеду прямо туда, заберу ее, даже если

придется устроить скандал перед всей ее родней. Потому что Саада — моя жена, моя

женщина, и никто — ни общество, ни семья — не сможет забрать ее у меня.

Да, она испугалась, она потеряла веру, но я докажу ей, что могу все решить сам, один.

Она поймет, что со мной она в безопасности, что нам не нужно бояться никого и

ничего. Не хватало только, чтобы мы слушали людей, которые завтра забудут о нашем

существовании, и расстались только потому, что так «не принято»! Что разрешил

Всевышний — общество запретить не сможет.

14

Я останавливаюсь перед воротами дома ее дяди, уверенный, что не уйду сегодня без нее,

и выхожу из машины. Я не позволю никому остановить меня. Не тогда, когда на кону вся

моя жизнь и будущее с единственной женщиной, которая смогла завоевать мое сердце.

Пройдя во двор, я стучу в дверь, но никто не открывает. Я продолжаю настойчиво

стучать, и в конце концов, мне открывают. На пороге появляется дядя Саады. Он

смотрит на меня с явным неодобрением и неприязнью, даже не пытаясь скрыть своего

раздражения.

— Ассаламу алейкум, — здороваюсь я, стараясь сохранять самообладание.

— Ва алейкум ас-салам, — сухо отвечает он. — Чего тебе здесь нужно, Ибрагим?

Я глубоко вдыхаю, чувствуя, как в груди расползается холод.

— Я приехал за своей женой. Саада здесь?

Его взгляд становится жестче, губы сжимаются в тонкую линию.

— Твоей жены здесь нет, — резко отвечает он. — Здесь есть только моя племянница,

которая осознала свою ошибку и решила вернуться в семью. Уходи, Ибрагим. Тебе и

твоей семье нечего делать в моем доме.

— Я не уйду, пока не поговорю с ней, — твердо стою на своем, глядя прямо ему в глаза.

— Она ушла из дома, ничего мне не сказав. Я не верю, что вы не увезли ее силой.

Пусть Саада выйдет и сама скажет мне, что не хочет меня видеть.

Ее дядя сердито хмурится, делая шаг вперед, словно намереваясь выпроводить меня

силой, но я не двигаюсь с места.

— Ты не имеешь права врываться сюда и требовать чего-то от моей семьи! — его голос

резко повышается. — Мы не принуждаем своих женщин, Саада сказала свое слово, так что

уважай ее решение и уходи! Она с тобой разводится.

Мне плевать на его гнев. Я приехал не ради него, а ради своей жены.

— Я никуда не уйду без разговора, — повторяю снова. — Саада! — громко зову ее, чтобы

она меня услышала, чтобы знала, что я здесь.

В доме раздаются голоса, какая-то суета, шаги по лестнице. И вот она выходит — моя

женщина, та, без которой я уже не представляю себе жизнь. Саада резко

останавливается в нескольких шагах, смотрит на меня широко открытыми глазами,

полными боли, слез и тревоги. Ее лицо совсем бледное, губы дрожат.

— Саада… — уже тише зову ее. — Поехали домой. Я не оставлю тебя здесь.

Она качает головой, и первые слезы скатываются по ее щекам. Меня словно режут по

живому.

— Уходи, Ибрагим, — тихим и дрожащим голосом просит она. — Пожалуйста, просто уходи.

Эти слова пронзают меня, словно удар ножом в грудь. Я смотрю на нее, не веря своим

ушам.

— Я не уйду без тебя, — говорю с гневом. — Прекрати эту чушь и принеси свои вещи! Мы

возвращаемся домой.

— Я не могу вернуться, — ее голос срывается на всхлип. — Разве ты не видишь? Люди

никогда не перестанут нас осуждать. Я не могу жить, зная, что вокруг нас столько

презрения. Я не выдержу все эти разговоры, эту ненависть… Нет, я не вернусь. Нам

нужно все исправить, пока не поздно.

— Не делай этого, — прошу ее, чувствуя, как отчаяние подступает к горлу. — Мне

плевать, что скажут люди. Они поговорят и забудут, нужно только потерпеть первое

время. Не разрушай наш брак из-за сплетен, Саада.

— Я не могу этого вытерпеть, не проси меня, — шепчет она.

А я не могу без нее. Мне плевать, что рядом стоит ее дядя, я все равно унижаюсь,

прося и уговаривая ее.

— Не оставляй меня, я все решу, — умоляю ее взглядом.

Она закрывает лицо руками, ее плечи начинают содрогаться от беззвучных рыданий. Мне

хочется подойти, обнять ее, утешить, забрать с собой, но ее дядя резко встает между

нами.

— Ты слышал ее ответ, — грубо говорит он. — Уходи, Ибрагим, и больше не возвращайся.

Мы не позволим тебе разрушить ее жизнь окончательно.

— Я разговариваю не с тобой! — резко бросаю ему, едва сдерживая гнев. — Это наш с ней

разговор. Ты не имеешь права решать за нее.

— Я уже все решила, Ибрагим, — тихо, но твердо произносит Саада, глядя на меня

глазами, полными слез и бесконечной тоски. — Пожалуйста, просто дай мне развод.

Освободи меня от этого груза, дай мне возможность снова дышать.

— Никогда! Я не дам тебе развода. Ты моя жена, и я не отпущу тебя.

— Даже если ты откажешься, она не вернется к тебе, — снова вмешивается ее дядя. — А

если будешь упорствовать, мы обратимся в муфтият. Ты не сможешь удержать ее,

отказываясь давать развод.

Я смотрю на Сааду, но она лишь трусливо опускает глаза и тихо шепчет:

— Он прав, Ибрагим. Я больше не вернусь. Пожалуйста… уходи.

Она резко разворачивается и убегает обратно наверх, оставляя меня стоять посреди

чужого дома, опустошенного и злого на весь мир.

Собрав остатки своей гордости, я поворачиваюсь и выхожу на улицу. Сажусь в машину и

бессильно опускаю голову на руль, сжимая кулаки до боли в костяшках пальцев. Я

проиграл эту битву. Я проиграл самое главное сражение в своей жизни — за женщину,

которая стала для меня всем.

Но я не сдамся. Я найду способ вернуть ее обратно, чего бы мне это ни стоило. Потому

что без нее моя жизнь теряет всякий смысл. Потому что без Саады, я уже не смогу

дышать.

Я лежу в кровати, обняв подушку, и не знаю, сколько часов уже прошло с тех пор, как

хлопнула входная дверь и он ушел. В голове пульсирует одна мысль: «Что же я

наделала?» Слезы текут бесконечным потоком. Мне кажется, что сама жизнь покинула это

тело, оставив лишь пустоту и боль.

Сердце разрывается на части, потому что в ушах до сих пор звучит его голос — такой

надломленный, хриплый от отчаяния. Я знаю, что разбила его сердце. Но что я могла

сделать? Как выдержать это давление, эти взгляды, эти бесконечные осуждения,

направленные на нас обоих?

— Ты правильно поступила, — тихо говорит мама, присаживаясь рядом со мной на кровати.

— Почему же мне так плохо, мама? — шепчу я, глотая слезы и поворачиваясь к ней лицом.

— Почему, если я все сделала правильно, внутри дыра, будто я совершила самую

страшную ошибку?

Мама нежно гладит мои волосы, как в детстве, и тяжело вздыхает.

— Потому что сердце не слушает разума, Саада. Но со временем все утихнет. Люди

забудут, и ты забудешь тоже. Ты сможешь начать жизнь заново.

Но я не хочу забывать. Я не хочу другую жизнь, где не будет Ибрагима, его

прикосновений, его глаз, его голоса. Я не хочу стирать воспоминания о нашей

близости, о тех немногих днях, когда я наконец-то почувствовала себя по-настоящему

любимой и желанной.

— Люди никогда не забудут, — горько говорю я, садясь на кровати и вытирая слезы с

щек. — Ты же видишь, что творится в соцсетях. Мою жизнь обсуждает весь город. Этого

уже не изменить.

— Со временем все стихнет, — упорно повторяет мама, но ее голос звучит не так

уверенно, как раньше. Она сама понимает, что это неправда. — Просто нужно пережить

этот трудный период.

— А что, если я не хочу его переживать? — срываюсь я на крик. — Почему я должна

приносить в жертву свое счастье только ради того, чтобы окружающим было комфортно?

Почему это их мнение должно определять мою судьбу⁈

Мама смотрит на меня широко открытыми глазами, явно не ожидая такой реакции. Я

никогда раньше не позволяла себе говорить с ней таким тоном. Но сейчас я просто не

могу сдержаться.

— Потому что мы живем здесь, — говорит она твердо. — Потому что у нас есть традиции,

законы, мораль. Мы не можем жить так, как будто нам нет дела до того, что говорят

другие.

— А Ибрагим может! — выкрикиваю я в отчаянии, вновь захлебываясь слезами. — Почему он

может бороться за нас, почему он может идти против всех, а я нет? Почему я такая

слабая, мама?

Мама молчит, в ее глазах впервые появляется искреннее сочувствие и понимание. Она

берет мою ладонь и тихо говорит:

— Ты не слабая, Саада. Ты просто не такая, как он. Мужчинам многое позволяют и

прощают, а ты женщина. Ты всегда старалась быть правильной, хорошей, чтобы не давать

повода для пересудов. Ты слишком привыкла думать о других и забывать о себе. Я

виновата в этом, потому что воспитала тебя такой, но я не хочу, чтобы ты мучилась. Я

просто понимаю, что даже если сейчас ты решишь наплевать на все и остаться замужем

за ним, долго ты так прожить не сможешь.

— Я знаю, мама, — прерываю ее горько. — Но мне от этого не легче. Дай мне побыть

одной, пожалуйста.

Мама вздыхает, целует меня в лоб и тихо выходит из комнаты, оставляя меня наедине с

болью и воспоминаниями.

Я закрываю глаза и вижу его перед собой — таким, каким он был сегодня. Его глаза,

полные отчаяния, мольбы и гнева. Никогда раньше я не видела его таким разбитым. И

это я сделала его таким.

Мобильный телефон, лежащий рядом, вновь начинает вибрировать. Я даже не смотрю на

экран. Это могут быть очередные сообщения, очередные упреки или слова поддержки от

тех, кто пытается меня утешить. Но никто из них не поймет. Никто не сможет понять,

что сейчас я ненавижу себя больше всех. За свою трусость, за то, что позволила

чужому мнению сломить меня, за то, что бросила мужчину, который готов был бороться

за нас до конца.

Мне кажется, что я задыхаюсь. Я встаю, открываю окно, впуская свежий ночной воздух,

пытаясь вдохнуть полной грудью, но легче не становится.

Мир засыпает, а мне не спится. Я будто одна во всей вселенной. Меня сжимает такое

чувство одиночества, какого я не испытывала даже после развода с Хамидом.

— Прости меня, Ибрагим, — шепчу я в темноту, глядя на звезды. — Прости за то, что я

такая слабая. Прости за то, что не смогла быть достойной тебя.

Я стою так долго, пока не замерзаю. А потом снова ложусь в постель, укрываюсь одеялом

и пытаюсь заставить себя заснуть. Но сон не идет, и я понимаю, что сегодня будет

очень долгая и мучительная ночь. И впереди таких ночей будет еще много, потому что

без Ибрагима я уже никогда не смогу снова быть счастливой.

15

Проходит несколько дней напряженной тишины. Внутри меня словно пустота. Я механически

выполняю все необходимые дела, пытаясь занять себя хоть чем-нибудь, лишь бы не

думать, не вспоминать, не жалеть себя. От Ибрагима ни единого слова. От Хамида, к

счастью, тоже. Я почти не выхожу из комнаты, избегая тяжелых взглядов дяди и ледяных

укоров тети.

А потом наступает утро, такое же серое и безрадостное, как все предыдущие. Я

просыпаюсь, с трудом поднимаясь с кровати, и вдруг замечаю странное волнение на лице

мамы.

— Саада, там… тебе цветы прислали, — говорит она.

Я удивленно смотрю на нее. Цветы? Мне? Мое сердце ускоряет ритм, словно почувствовав,

кто именно может быть отправителем.

— От кого? — спрашиваю я, едва справляясь с дрожью в голосе.

Мама явно нервничает.

— Я не знаю. Курьер передал букет и ушел. Я прочитала карточку, там написано «Для

моей жены».

Моя жена… В груди расползается теплое чувство радости. Это мог написать только один

человек — Ибрагим. Ведь развод он мне так и не дал.

— Но здесь только ты, я и твоя тетя, — продолжает мама. — Я-то давно вдова, Умар

точно не стал бы посылать твоей тете букеты… Значит, это для тебя. Только вот

непонятно, от кого именно из двух братьев.

— От Ибрагима, — уверенно говорю я. — Это точно от него.

Мама поднимает брови и внимательно смотрит на меня.

— Почему ты решила, что от Ибрагима, Саада? Может, это от Хамида…

Я качаю головой, и на моих губах появляется грустная улыбка.

— Нет, мама. Это не его стиль. Хамид не стал бы посылать цветы с такой запиской после

всего, что произошло. Он бы сам приехал, устроил сцену, стал бы требовать… А

Ибрагим… — я замолкаю, чувствуя, как горят щеки. — Это в его духе, показать этими

словами, что он еще не сдается.

Я вижу, как маму охватывает тревога от моих слов.

— Но ты ведь не передумаешь? — тихо спрашивает она. — Саада, если ты сейчас изменишь

свое решение и вернешься к нему…

— Я не могу вернуться, — шепчу я, но сама не уверена в своих словах. — Дело уже

сделано, мама, мы ведь солгали всем, что нашего брака не было и это просто грязные

сплетни. Я не могу передумать сейчас. Но я хочу увидеть букет.

Мама провожает меня вниз, где на столе в гостиной стоит огромный букет нежных белых и

розовых пионов. Я замираю, глядя на них, а в груди больно щемит.

Вынув дрожащими руками небольшую карточку, я читаю: «Для моей жены». Всего три слова.

Три слова, в которых вся его уверенность, вся его решимость и вся его боль. И моя

тоже.

Мама молча наблюдает за мной, ничего не говоря. Но тишина эта красноречивее слов. Она

словно ждет, что я скажу или сделаю хоть что-нибудь. Но я просто прижимаю карточку к

груди и молча смотрю на цветы, не в силах сдержать слезы.

Мое сердце разрывается на части. Я сама отказалась от него, сама убеждала себя, что

поступаю правильно. Но если это правильно, то почему внутри такая пустота? Почему я,

словно одержимая, снова и снова вспоминаю его лицо, его глаза, его руки?

Я закрываю глаза и позволяю себе плакать, выпуская всю боль и тоску, что накопились

внутри. Но даже после этого не наступает облегчение.

Дни тянутся бесконечно, похожие один на другой. Каждое утро курьер привозит мне

что-нибудь от Ибрагима. То роскошный букет цветов, то коробку с изысканным шоколадом

ручной работы, то корзину экзотических фруктов. И каждое утро мама с молчаливой

грустью заносит эти подарки мне в комнату.

Иногда я даже ловлю себя на мысли, что снова могу вернуться к нему. Снова быть его

женой, снова чувствовать его защиту и заботу. Но стоит мне зайти в соцсети, как

хрупкая надежда рушится снова.

Слухи все еще бушуют. Мое имя все еще муссируется в пабликах, хотя и не с таким

остервенением, как в первые дни. Я, словно одержимая, проверяю каждое новое

сообщение, комментарий или пост. Вижу, как постепенно некоторые мои знакомые и

дальние родственники выступают в мою защиту, пишут, что все это глупые сплетни и

наговоры завистников. Но этого недостаточно, чтобы вернуть мне утраченную смелость.

Люди постепенно переключаются на другие новости, забывая обо мне, но я все еще не

могу забыть тех первых дней, когда на меня лилась грязь со всех сторон, когда мое

имя звучало так, словно я совершила преступление. Я не смогу снова пережить такое

унижение. Я просто не выдержу.

Поэтому каждый вечер я ложусь в постель с горькой болью в груди и слезами на глазах,

чувствуя себя трусихой, слабачкой, не способной пойти наперекор мнению людей. Но

иначе не могу.

Ибрагим продолжает молча напоминать о себе подарками, словно ждет, когда я сломаюсь.

А в один из вечеров, когда мне поступает сообщение от подруги, знаю ли я том, что

Хамид вернул свою жену и она беременна, меня обуревает такая злость и обида на

несправедливость судьбы, что это чуть не становится последней каплей.

Нет, я не ревную Хамида, но мне сложно принять, что именно он — тот, кто остался в

выигрыше впоследствии. У него есть жена, которую он сам себе выбрал, и будет

ребенок, о котором я мечтала несколько лет и, так и не получила. Почему он вышел

сухим из воды, а мы с Ибрагимом должны страдать?

Но, тем не менее, здравый смысл побеждает и я ничего не делаю. Потому что понимаю —

наши с ним ситуации совершенно разные и то, что простят Хамиду, мне никогда не

забудут.

Я просыпаюсь рано утром от странного ощущения легкой тошноты. Сначала думаю, что это

тревога, она ведь не покидала меня все эти дни. Но когда я с трудом поднимаюсь с

кровати, хватаясь за край матраса, становится ясно — это что‑то другое.

Сначала я думаю, что отравилась, но к обеду все проходит. Меня даже не стошнило ни

разу. Однако, на следующее утро все повторяется.

Тетя на кухне громко ругается с кем‑то по телефону, когда я спускаюсь, а мама месит

тесто для лепешек. Я наливаю себе воды, но едва подношу стакан к губам — и меня

снова мутит.

— Ты бледная как мел, — замечает мама. — Отравилась?

Я киваю, не вдаваясь в подробности, и иду обратно наверх. Закрываюсь в нашей комнате

и провожу рукой по лицу. Что это со мной?

И вдруг — как вспышка, мысли сами сходятся в одну невозможную теорию. Наша брачная

ночь с Ибрагимом. Его уверенность. Его обещание.

«Я буду жить в тебе, пока ты не забеременеешь…»

Меня бросает в жар, потом в холод. Сердце бешено стучит от адреналина. Я хватаю

телефон и бегу вниз, даже не объясняясь. Мама зовет меня, но я только бросаю:

— Мне нужно выйти, я только в магазин.

В аптеке покупаю тесты прежде, чем успеваю испугаться или передумать. Три штуки. На

случай, если… Нет, нет, это же невозможно. Невозможно.

Дрожащими руками расплачиваюсь и бегу обратно домой, чувствуя, что ноги

подкашиваются. Взлетаю по лестнице, закрываюсь в ванной и опускаюсь на колени на

холодную плитку.

Я делаю первый тест. Потом второй. Потом третий.

Сидя на полу, смотрю на все эти полоски — яркие, отчетливые. Не оставляющие ни

малейшего сомнения.

Я беременна.

Тихий всхлип застревает в горле и тело будто становится легким. Легким и тяжелым

одновременно. Я не знаю, дышу ли вообще. Щеки будто сами по себе становятся

влажными. Слезы катятся из глаз, но я словно оцепенела от шока и неверия.

Я прижимаю ладонь к животу. Едва-едва. Осторожно.

— Этого… не может быть, — шепчу я, и голос предательски дрожит.

Но это есть. Это происходит. Это внутри меня.

Я закрываю глаза, но в своих мыслях я четко вижу его лицо — упрямое, красивое до

боли. Голос, которым он шептал мне в ту ночь, без единого сомнения:

«Ты родишь мне детей, Саада. Моих детей. Я сделаю так, что ты будешь моей. Полностью»

И он сделал. Он действительно сделал меня беременной!

Меня охватывает необъяснимый трепет, страх, восторг и ужас вперемешку. Моя жизнь

только что изменилась, полностью, и я понятия не имею, что теперь делать.

Я сижу на краю кровати и смотрю на маленький кусочек пластика с двумя полосками.

Дыхание перехватывает, сердце стучит так сильно, что даже больно. Я встаю, потом

снова сажусь, словно не могу найти себе места. Как такое возможно? Я не верю, снова

проверяю тест, словно от этого результат может измениться, но нет — он такой же,

каким был и минуту назад.

Я беременна.

Я прикрываю рот рукой, чтобы не всхлипнуть слишком громко. Я столько лет молилась об

этом, столько слез пролила, когда каждый месяц надежды разбивались вдребезги! Я уже

не верила, отчаялась, а сейчас вдруг это случилось — нежданно, негаданно, когда я

уже полностью отказалась от всякой надежды.

Рука сама ложится на живот, в котором уже живет новая жизнь, а в голове крутятся

слова, сказанные Ибрагимом: «Ты будешь матерью моего ребенка, Саада, и ничто не

сможет этому помешать».

Я не верила ему, думала, он просто говорит это, чтобы утвердить свое право на меня,

но теперь я действительно ношу его ребенка. Нашего ребенка.

Вчерашние страхи, сомнения, тревоги — все это разом отступает перед новой

реальностью. Моя жизнь принадлежит только мне и моему ребенку. Больше не важно, что

скажут люди, что подумают родственники, как будут осуждать. Это больше не имеет

значения. Теперь я должна думать только о своем ребенке, о его счастье. А счастье

для нас обоих возможно только рядом с Ибрагимом.

Внутри поднимается волна решимости. Я вскакиваю с кровати, подбегаю к шкафу и резко

распахиваю дверцу, вытаскивая чемодан. Быстро открываю его и начинаю складывать

вещи, не заботясь о том, что беру с собой. Сейчас важно лишь одно — я возвращаюсь

домой. Домой к Ибрагиму.

Собрав самое необходимое, закрываю чемодан, хватаю телефон и на ходу вызываю такси,

чувствуя себя смелой, как никогда. Спускаюсь по лестнице, чемодан громко стучит по

ступеням, и на этот шум из кухни выбегают мама с тетей.

— Что ты делаешь, Саада? — удивленно спрашивает мама, глядя на меня с тревогой.

— Я возвращаюсь к своему мужу, — спокойно и решительно отвечаю я, глядя ей прямо в

глаза.

Тетя роняет на пол ложку, с грохотом ударяющуюся о плитку, в ее глазах появляется

возмущение.

— Ты с ума сошла? Люди только успокоились, забыли обо всей этой грязи, поверили, что

это ложь. А ты хочешь заново все начать?

— Мне плевать на людей, — твердо говорю я, чувствуя, как внутри поднимается гнев. — Я

возвращаюсь к Ибрагиму и что бы вы ни сказали, вы не сможете меня остановить.

— Что здесь происходит? — строгий голос дяди звучит из гостиной и он появляется в

дверях, мрачно глядя на меня и чемодан у моих ног. — Что значит «возвращаешься к

Ибрагиму»? Саада, иди наверх и даже не думай об этом!

— Нет, дядя, — говорю я, не отводя взгляда. — Сегодня ты не сможешь меня остановить.

Я больше не останусь в этом доме ни на минуту.

— Если ты переступишь через порог, — говорит он зло. — Ты больше сюда никогда не

вернешься. Мы отречемся от тебя, ты перестанешь быть частью этой семьи! Подумай

хорошенько, прежде чем принимать такое решение.

Я глубоко вздыхаю, ощущая боль в груди от его слов, но ни на мгновение не сомневаюсь

в своем решении.

— Что ж, пусть будет так, — отвечаю я и поворачиваюсь к маме. В ее глазах слезы,

растерянность и страх за меня. — Мама, прости меня, я люблю тебя очень сильно, но я

хочу быть счастливой. Я должна уйти.

Она прижимает ладонь к губам и молча кивает, едва заметно, почему-то не злясь на

меня, как дядя. Тетя что-то возмущенно кричит, но я уже не слушаю ее, просто

поворачиваюсь и выхожу за дверь, чувствуя, как тяжелая ноша падает с плеч,

освобождая меня.

Такси уже ждет меня у ворот, я подхожу к машине, кладу чемодан в багажник и сажусь на

заднее сиденье. Сердце бьется так быстро, что трудно дышать, но я чувствую лишь

облегчение и радость. Я сделала то, что должна была сделать давно.

Путь к дому Ибрагима кажется мне бесконечным, но вот, наконец, мы подъезжаем. В груди

нарастает волнение и страх — а вдруг он не захочет меня видеть? Вдруг он не простит

моего ухода? Но я тут же отгоняю эти мысли, оплачиваю поездку и выхожу из машины,

глядя на уже ставшие родными ворота и знакомый дом.

Я подхожу к двери и на мгновение замираю. Все изменится прямо сейчас. Я беру себя в

руки, нажимаю на кнопку звонка и слушаю, как за дверью раздаются шаги. Сегодня

выходной, он дома.

Через секунду дверь распахивается. Ибрагим стоит на пороге, сжимая ручку двери так,

что его пальцы белеют, и смотрит на меня взглядом, в котором столько эмоций сразу —

удивление, тревога, надежда. Он выглядит усталым, с кругами под глазами, будто

несколько ночей не спал. Я ощущаю, как от его взгляда по моему телу пробегает дрожь,

и не могу отвести глаз.

— Саада, — тихо произносит он мое имя, словно боится поверить, что я действительно

стою перед ним.

— Прости меня, — тихо шепчу я, чувствуя, как в глазах собираются слезы. — Я не должна

была уходить. Я сделала ошибку, огромную ошибку! Но теперь я точно знаю, чего хочу.

16

— Ты вернулась, — шепчет он так низко, будто этот звук исходит из самого дна его

груди. — Саада…

Я открываю рот, но он не дает мне сказать ни слова. Ибрагим накрывает мои губы таким

поцелуем, в котором смешались все его эмоции после дней боли, ярости, тоски и

пустоты.

Поцелуй глубокий, горячий, требовательный — он будто пытается вернуть себе все то

время, в течение которого я была от него далеко. Его язык находит мой, скользит,

цепляется, требует, и я отвечаю, тая в его объятиях.

Он поднимает меня — просто берет и поднимает, словно я пушинка, легко держа на весу.

Мои ноги обвиваются вокруг него и его ладони удерживают меня под бедрами — твердо,

крепко, так, что на моей коже отпечатывается каждый его палец. Мой живот касается

его, и я чувствую, какой он горячий, какой твердый и тяжелый для меня, какое

напряжение проходит через его тело.

Ибрагим дышит так, будто захлебывается мной, целуя снова и снова, до сбитого дыхания

и саднящих губ. Он несет меня в ближайшую комнату и опускает на диван, нависая

сверху и жадно целуя мою шею, пока его губы не упираются в воротник платья.

Его нетерпение даже больше, чем в нашу брачную ночь, потому что он просто берется за

воротник и разрывает платье прямо на мне, отбрасывая его остатки с моего тела

куда-то за спину.

— Ты моя! — рычит он, опираясь ладонями по обе стороны от моей головы. — И ты никогда

больше от меня не уйдешь!

Он склоняется, его грудь касается моей груди — через ткань, через тонкое кружево

лифчика, который он еще не успел сорвать с моего тела, и трение заставляет мои соски

болезненно напрячься. Он слышит, как из моего рта вырывается тихий всхлип, и

напрягается еще больше, обводя мое тело хищным взглядом.

Его ладони скользят по моему животу вверх — медленно, мучительно, словно он изучает

каждое ребро, каждый изгиб тела. Его пальцы проскальзывают под лифчик и сжимают

грудь, обхватывая полные полукружия своими большими ладонями, словно заново

знакомясь с ними.

Его дыхание горячее, влажное, скользит по моей шее и от него по коже пробегает

судорога сладкой дрожи.

— Ибрагим, быстрее! — умоляю я, изнывая от желания ощутить его как можно ближе — в

себе.

— Ты свела меня с ума, — хрипит он мне в ухо. — Все эти дни… я был пустым без тебя.

Он целует мою ключицу, впиваясь губами туда, где кожа особенно чувствительна, и

оставляя засос, а потом резко отстраняется от меня и срывает с себя одежду

нетерпеливыми рывками. Я смотрю на него, тяжело дыша от возбуждения, на его

великолепное тело, на эту скульптурную красоту, каждую очерченную мышцу и твердый

член, который он обхватывает ладонью, прежде чем раздвинуть мои ноги коленом и снова

нависнуть надо мной.

Мне сложно думать.

Он подается ближе, вжимая этот огромный член мне между ног, там где все пульсирует от

нужды, и требует его. Мои трусики промокли и прилипли к моей коже, я жду, когда он

снимет их, разорвет так же, как и мое платье, но Ибрагим лишь дразнит меня, втирая

свою длину между моих складочек прямо сквозь ткань и дразня мой клитор.

Я громко стону, хватаясь за его плечи, но он отводит мои руки мне за голову, крепко

удерживая их в своей хватке, а свободной рукой сдвигает мой лифчик вниз и накрывает

губами сосок, жестко всасывая и кусая, пока я не хнычу и не извиваюсь под ним, снова

умоляя.

— Скажи словами, чего ты хочешь, — приказывает он, снова накрывая губами мой сосок.

— Тебя! — в отчаянии качаю головой, извиваясь под ним. — Я хочу тебя, я люблю тебя,

Ибрагим!

Он резко замирает, а потом приподнимается, глядя на меня диким взглядом.

— Скажи это снова!

В эту секунду дымка возбуждения немного рассеивается и я понимаю, на какие именно

слова он так отреагировал и что хочет услышать снова.

— Я люблю тебя, — шепчу я, борясь с подступающими слезами. — Я люблю тебя, Ибрагим!

Он резко вздыхает и крепко целует меня, продолжая удерживать мои руки, сцепленными

над головой, а потом просто отодвигает полоску ткани, разделяющую нас, и я чувствую,

как в меня упирается крупная головка, прежде чем он входит в меня, глотая мои стоны

своим ртом, снова так восхитительно растягивая меня под себя и заполняя до отказа.

Ткань между нами натягивается, исчезает, уступает жару, от которого у меня слабеют

ноги, хотя я лежу. Он тянется ко мне, входя глубоко и жестко, и я выгибаюсь

навстречу, чувствуя каждую клетку своего тела — живую, горячую, знающую его движения

наизусть.

— Ибрагим, Ибрагим, Ибрагим! — стону я, не в силах закрыть рот.

Мои глаза закатываются от удовольствия, пока он скользит во мне, с каждым толчком

задевая клитор и высекая искры.

— Громче! — требует он, щипая меня за сосок. — Кричи мое имя громче, Саада.

И я кричу, потому что ничего не могу с собой поделать, ведь он трахает меня так

основательно и жестко, что это почти невыносимо. Я кричу от интенсивности его

напора, от удовольствия, которое разрывает меня на части, от оргазма, который все

длится и длится, а потом закручивается снова, потому что Ибрагим без усталости

вбивается в меня, словно одержимый, пока его глаза прикованы к моему лицу, наблюдая

за каждой моей реакцией.

Я кончаю снова, кусая его за шею, и слышу у уха его удовлетворенный стон, когда он

заполняет меня, позволяя себе отпустить и сдаться. Ибрагим остается во мне,

прижимаясь лбом к моему лбу и тяжело дыша. Наши тела липкие от пота, разгоряченные,

но я не хочу отпускать его от себя ни на секунду, и держусь за него, обхватив руками

и ногами, как коала, пока он тихо смеется мне в губы, прежде чем поцеловать, гораздо

более расслабленный и умиротворенный.

Я тяжело дышу, медленно приходя в себя. Ощущение Саады подо мной, мягкость ее тела,

ее тепло — все это сводит меня с ума, заставляет сердце колотиться так, будто оно

сейчас вырвется из груди. Я не тороплюсь отстраняться, позволяя себе еще минуту

полежать на ней, впитывая это чувство единения и покоя, которого мне так отчаянно не

хватало.

Когда я, наконец, медленно приподнимаюсь и смотрю в ее глаза, то вижу там ту же бурю

эмоций, что бушует во мне. В ее взгляде читается облегчение и счастье, а еще, легкая

нерешительность, словно она все еще стесняется в моем присутствии. Я провожу рукой

по ее щеке, мягко и бережно, а потом останавливаюсь подушечкой пальца на ее влажных,

пухлых губах.

Я знал, что она вернется. Только поэтому и ждал, не делал ничего, что могло бы ее

расстроить еще больше, хотя больше всего мне хотелось просто ворваться в дом ее дяди

и унести ее, взвалив на плечо, как свою законную добычу.

— Я знал, что ты вернешься, — озвучиваю свои мысли, едва узнавая собственный голос,

звучащий слишком сипло.

Саада чуть улыбается и ее пальцы осторожно касаются моего лица, копируя мои движения

по ее щеке.

— Прости меня, Ибрагим, за то, что я ушла, не послушав тебя. Это было не из-за

отсутствия доверия к тебе, я просто слишком испугалась из-за всего того осуждения,

которое вывалили на меня. Я должна была разобраться в самой себе. Чего я хочу от

жизни и что для меня действительно важно, потому что, мне кажется, до того, как я

стала твоей женой, я сама не понимала, что мне нужно от жизни. Я оставалась с

Хамидом из-за собственной трусости. Мне казалось, что я только ему буду нужна, что

тот муж, с которым мы прожили годы вместе, тот мальчик, которого я знала с детства,

все еще со мной, но это был самообман. Хамид изменился, но и я тоже. Мне просто

нужно было понять все и оставаться дома уже после первого развода, ведь он никогда

не разводился со мной по какой-либо стоящей причине. Это всегда было из-за его

уязвленного самолюбия и желания наказать меня за то, что пошла против его желаний. Я

была глупой идеалисткой.

— Ты не глупая, — щипаю ее за подбородок. — Не смей оскорблять мою жену.

Она смеется и крепче обнимает меня за шею.

— Я не придавил тебя? — пытаюсь приподняться с ее хрупкого тела.

— Нет. Не двигайся, мне так нравится…

Она внезапно осекается и округляет глаза, а потом снимает руки с моей шеи.

— Хотя, лучше встань.

Я поднимаюсь и сажусь рядом с ней, наблюдая за ней и пытаясь понять, что не так.

Настроение Саады резко изменилось, она теперь отводит взгляд и нерешительно кусает

губу.

— Что с тобой?

— Есть кое-что, о чем ты должен знать.

Мое сердце пропускает удар. Я внимательно смотрю на нее, напряженно ожидая.

— Я беременна, — тихо произносит она, наконец, осторожно заглядывая мне в глаза,

словно боится моей реакции.

Весь мир внезапно останавливается. Мое дыхание прерывается, а затем я чувствую, как

недоверчивая улыбка сама собой расплывается на лице, становясь все шире и шире.

Радость накатывает мощной волной, заполняя все внутри.

— Саада… — выдыхаю я, не в силах найти другие слова, кроме ее имени. Поэтому, вместо

слов, я поднимаю ее и обнимаю так крепко, как только могу, чувствуя, как меня

переполняет счастье. — Я знал, что это случится, но не думал, что так быстро.

— Не будь таким самодовольным, — тычет она меня в бок с дразнящей улыбкой.

Саада сворачивается на моих коленях, положив голову мне на плечо, и я не хочу вообще

больше двигаться до конца дня, но она снова напрягается и отклоняет голову, чтобы

смотреть мне в лицо.

— Ибрагим, послушай меня, — говорит она. — Только не думай, что я вернулась из-за

ребенка, хорошо? Даже если бы его не было, я все равно пришла бы к тебе. Я очень

тебя люблю.

— Я знаю, — целую ее в лоб. — Я тоже тебя люблю, моя жена. Я никогда больше тебя не

отпущу, Саада, и никому не позволю встать между нами. А чтобы ты не нервничала и не

думала о чужих грязных языках, я принял решение, что мы переедем туда, где нас никто

не знает.

Саада смотрит на меня с беспокойством, ее глаза становятся чуть влажными.

— А как же твой бизнес? Твоя работа? Ты ведь столько всего построил здесь…

— Я уже все предусмотрел, — успокаиваю ее и это действительно так. — Я открою филиал

в новом месте и перенесу туда головной офис. Здесь останется мой партнер, он будет

следить за всем. Я не потеряю бизнес из-за переезда, поверь. Все продумано до

мелочей.

— Тогда я хотела бы этого, — тихо признается Саада, беря мою руку в свою и переплетая

наши пальцы. — Здесь у меня теперь осталась только мама. Дядя от меня отрекся, и я

вряд ли стану его навещать в дальнейшем. Но мама…

— Твоя мама может приезжать к нам, — говорю без раздумий. — Или даже переехать вместе

с нами, я не против.

Саада удивленно смеется, слегка покачивая головой:

— Что, будешь жить с тещей? Над тобой же все смеяться начнут.

— А кто сказал, что мне не все равно? Разве ты этого еще не поняла? — усмехаюсь я,

скользя губами по ее виску. — К тому же, даже если твоя мама решит переехать с нами,

мы поселим ее в отдельной квартире. Потому что я хочу тебя только для себя, слышишь?

Когда родятся и подрастут наши дети, мы и так будем вынуждены быть тихими и

осторожными, а пока… пока я собираюсь трахать тебя так свободно и громко, как

захочу, на любой доступной поверхности.

Саада смущенно смеется, но, когда я целую ее, больше не в силах устоять перед этими

губами, ее одобрительный стон тонет у меня во рту.

Такая страстная девочка, моя жена…

Эпилог

Три года спустя

Солнечные лучи мягко проникают сквозь занавески в нашу спальню, заставляя меня

проснуться раньше обычного. Я лениво переворачиваюсь на бок, чувствуя тепло рядом.

Ибрагим спит, спокойно и безмятежно, его красивое лицо расслаблено во сне. На губах

играет едва заметная улыбка, и я не могу сдержать своего восхищения и нежности,

глядя на него. Три года вместе, а мое сердце по-прежнему учащенно бьется при одном

взгляде на мужа.

Из соседней комнаты доносится тихий детский лепет, и я улыбаюсь еще шире. Наша

малышка, наша принцесса Айна уже проснулась и что-то тихонько болтает своим

игрушкам. Она маленькая копия Ибрагима, с такими же темными, густыми волосами и

серьезными глазами. Он души не чает в ней и балует ее настолько, что мне иногда

приходится притворяться строгой, чтобы хоть немного уравновесить его чрезмерную

любовь.

Мама живет неподалеку, в отдельной уютной квартире, которую купил для нее Ибрагим. Я

никогда не забуду ее лицо, когда я сказала ей, что у нее теперь есть свое жилье и

она может съехать от дяди. Она не знала покоя в своем родительском доме, потому что

была там лишней для невестки, но теперь, у нее появилось свое собственное место,

чтобы жить так, как ей хочется, и не исполнять роль бесплатной прислуги, лишь бы

всем угодить.

Жизнь в новом городе оказалась тихой и размеренной. Мы отключились от прежних связей

и не жалеем об этом. Тетя и дядя окончательно отвернулись от меня, но мне не больно,

ведь рядом осталась мама — единственный близкий человек из моего прошлого, кто

принял мой выбор. Даже бывшая свекровь, узнав о моем возвращении к Ибрагиму,

позвонила, чтобы выплеснуть на меня свой яд, обозвав потаскухой и шлюхой. Я просто

отключилась от звонка и заблокировала ее номер и не стала ничего говорить мужу, зная

его вспыльчивый характер, хотя проплакала не один час в тот день от обиды, радуясь,

что Ибрагим на работе и не видит этого.

С отцом Ибрагим поддерживает связь, хотя отношения так и не стали прежними. Но Хамид

и его мать навсегда вычеркнули нас из своей жизни. Свекор рассказал, что жена Хамида

родила дочку, и тот был разочарован, потому что хотел мальчика. Наследника их рода и

фамилии. Ибрагим на этом месте только недоверчиво фыркнул, заявив, что его братец —

дебил.

В такие моменты я вновь и вновь осознаю, насколько ошиблась в своем первом браке. Но

даже несмотря на это, я ни о чем не жалею, потому что именно благодаря Хамиду я

оказалась рядом с настоящим мужчиной — с человеком, который стал для меня всем. Мой

первый брак был лишь мостиком к тому счастью, что сейчас наполняет каждую минуту

моей жизни.

— Ма-ма! Па-па! Я поснуйась! — вдруг громко кричит Айна, видимо, устав разговаривать

с игрушками. — Вставай!

Ибрагим тут же негромко смеется, не открывая глаз, и тянет меня к себе ближе, обнимая

за талию так крепко, будто боится, что я убегу.

— Твоя дочь зовет, — шепчу я ему в грудь, улыбаясь.

— Слышу, — бурчит он, прижимаясь губами к моим волосам. — А еще у меня есть жена,

которую я не успел поцеловать.

Он переворачивается, накрывает меня своим телом, и целует так сладко и нежно, что у

меня перехватывает дыхание — и только новый крик из детской спасает меня от того,

чтобы забыть обо всем на свете.

— Мама-а-а! Папа-а-а!

Ибрагим ворчит, вскакивает с кровати и натягивает штаны и футболку.

— Все, — вздыхает он. — Пошел выполнять указания моей маленькой хозяйки.

Он выходит и через секунду слышится звонкий визг Айны:

— Папотька!

Я поднимаюсь, собираю волосы и иду за ними. Картина, которую я вижу, просто милота:

Ибрагим сидит на полу, а Айна в яркой розовой пижамке висит на его шее, шлепая его

по щекам своими маленькими ладошками.

— Папа, смотей! — И она показывает ему какую-то кривую башенку из кубиков. — Это дом!

— Это шедевр, — серьезно отвечает Ибрагим, а потом поднимает глаза на меня. — У нас

гений растет.

— Она в тебя, — смеюсь я.

— Спорить не буду, — улыбается он.

Выходной Ибрагима, который я так ждала, проходит идеально. После завтрака мы гуляем в

парке, потом заезжаем к маме и оставляем у нее внучку на пару часов, чтобы побыть

вдвоем.

Ибрагим везет меня в небольшое кафе у моря — наше любимое место. Мы сидим у окна,

пьем чай с пахлавой и наслаждаемся видом, хотя, учитывая как некоторые женщины

заглядываются на моего Ибрагима, вид их интересует совсем не тот, что из окна. Я их

понимаю, он такой высокий, красивый, самоуверенный — сразу привлекает внимание, но

он только мой. Я хотела сказать ему свою новость за десертом, но эти взгляды напрочь

испортили мне все настроение.

— Что с тобой? — заметив мое изменившееся настроение, спрашивает он.

— Ничего. Я просто устала, давай заберем Айну и поедем домой.

Вечером, когда дочка засыпает, мы остаемся вдвоем. Ибрагим сидит на диване и смотрит

на меня так, словно уже мысленно раздел. За прошедшие годы его одержимость мною не

стала меньше, он безумно меня любит и хочет, что заставляет меня чувствовать себя

самой красивой женщиной в мире.

Я медленно подхожу и сажусь рядом. Он тут же притягивает меня к себе, укладывая мою

голову себе на грудь.

— Ты сегодня какая-то скрытная, — тихо говорит он, проводя пальцами по моим волосам.

— Что-то случилось?

Я поднимаю голову и смотрю в его глаза. Он сразу напрягается, будто что-то чувствует.

— Саада? — его голос становится настороженным.

Я беру его руку и медленно кладу себе на живот.

Он замирает.

— Ибрагим… — улыбаюсь я через слезы. — Мы снова ждем ребенка.

Он смотрит на меня молча несколько секунд, а потом шумно, резко выдыхает и

подхватывает меня, вскакивая на ноги. Просто поднимает на руки, прижимает к себе и

держит так.

— Хорошая моя… Еще один ребенок? Ты уверена?

— Да, — тихо говорю я. — На сто процентов.

Он прижимает меня к себе еще сильнее, уткнувшись в мою шею и целуя путь вверх по

щекам, уголкам глаз, лбу, пока не останавливается на губах.

— Я очень счастлив.

— Я тоже, — выдыхаю я в его губы, снова целуя его.

Мы начинаем смеяться, как сумасшедшие, а потом падаем обратно на диван, глупо

хихикая, словно нашкодившие дети, пока эти странные эмоции не улягутся. Я не

сомневалась, что он будет счастлив этой новости, но все равно как-то глупо

волновалась. Мне следовало бы знать, что с этим мужчиной я в принципе не должна ни о

чем волноваться. Это ведь Ибрагим.

Мой самый лучший мужчина на свете.