Взаимность ХС Долорес, Елена Вадимовна Теплоухова Поппи — художница, которая умеет притворяться. Она выдала подстроенную встречу за случайную, выдала чужой стиль за свой голос, а главное — выдала серию работ о тьме за законченную историю. Но владелица галереи «Арс Аструм» чует обман: в картинах чувствуется недостающий кусок пазла, который Поппи отказывается назвать. Теперь у неё месяц, чтобы достать из запертого сундука памяти то, что она поклялась никогда не вспоминать, — и превратить личный кошмар в искусство, которое спасёт её карьеру. Потому что единственный способ закончить серию — впустить в него человека, ради которого она десять лет назад сбежала из родного города и которого теперь ищет в интернете по ночам, зная, что он стал знаменитым кардиохирургом и миллиардером. И что его обещание «всегда быть вместе» осталось невыполненным. ==================== От автора От автора «Взаимность» – вторая книга дилогии «Роковое влечение» в жанре темного романа с постепенным развитием отношений между главными героями. Возможно, в какой-то момент вы зададитесь вопросом, где же в этом произведениитемные стороны? Но читайте дальше, уверяю вас, они есть. Во «Взаимности» не только более темные и откровенные сцены, по сравнению с первой книгой, но и сама связь между Поппи и Адрианом становится значительно мрачнее – и демонстрирует токсичные, нездоровые модели поведения, которые недопустимы в реальной жизни. Предупреждения о триггерах вы найдете ниже. Приятного чтения! ---------- Глава 1 Глава 1 Давай же. Ты сможешь. Делаю глубокий вдох. Именно сегодня – это как никогда важно – ты должна справиться. Зеленая жижа, колыхающаяся у меня в стакане, вызывает еще меньше аппетита, чем раздавленный на тротуаре брусочек картошки фри, которым прямо сейчас обедают голуби. Но я уже почти у цели. «Главное – настроиться», – внушаю себе, игнорируя подступающую тошноту, делаю глоток и… О боже. Тамкомочки. Не помню точный список органических фруктов, овощей и трав в его составе, но почти уверена, что соломинку сейчас засорил ошметок спаржи. Сглатываю подступившую к горлу желчь. Даже не уверена, отчего мне становится дурно: то ли оттого, что эта взбитая в блендере смесь из одуванчиков, спаржи и сосновой пыльцы –первое , что попало за сегодня ко мне в желудок, или от осознания, что отдала за нее пятнадцать долларов. Неужели им так сложно было добавить в меню что-нибудь без этой чертовой сосновой пыльцы? Звякает колокольчик на двери, я поднимаю голову, но блондинка с пышными формами, которая вошла в «Зеленую Чакру», – не та, кого я жду. – Мне, пожалуйста, ваш безглютеновый омолаживающий зеленый смузи,– приблизившись к стойке, говорит она.– Только уберите травяное масло гхи, добавьте пробиотик, молозиво без добавок и органическую цветочную пыльцу. Кассирша и бровью не ведет. Это Верхний Ист-Сайд. Вероятно, органическую цветочную пыльцу здесь заказывают чаще, чем латте на обычном коровьем молоке. Блондинка стягивает пуховик Canada Goose и остается в спортивном костюме, который облепил ее тело, будто вторая кожа. Хм… Думаю, она с йоги. – И я узнаю, если вы добавите вместо стевии сахар, – предупреждает она кассиршу. – Я только что с пилатеса и очень щепетильно отношусь к тому, чем насыщаю собственное тело. Пилатес. Следовало догадаться. Через ткань футболки я могла бы пересчитать каждый кубик на ее животе. Она достает из сумочки кошелек «Прада», а у меня живот скручивает от зависти. Спорим, ей не надо проверять свой банковский счет перед тем, как потратить эти пятнадцать баксов. Блондинка с пилатеса поворачивается в мою сторону, и я утыкаюсь в свой ноутбук, надеясь, что она не учует мою зависть так же, как может почувствовать ненатуральные подсластители. К счастью, кроме меня, других посетителей здесь нет, и я заняла идеальное место за столиком в углу, но все же на виду, чтобы любой вошедший меня заметил сразу. Чтобыона меня заметила. Поверить не могу, что я на самом деле это делаю. Нервы у меня на пределе, да еще эта тошнота, и я вдруг жалею, что отказалась утром, когда Луэнн предлагала разделить с ней за завтраком наш последний заветренный сэндвич. Раскладываю по столу акварель, и, обмакнув кисть в красный цвет, смешиваю на палитре с капелькой зеленого. Но на самом деле я не касаюсь кистью бумаги. Передо мной открыт скетчбук на странице с тем сложным акварельным портретом, который я закончила еще на прошлой неделе, но сейчас я нанесла поверх столько мазков свежей краски, чтобы казалось, будто работа только начата. Как будто я проделала весь этот путь – сорок минут на метро от места, где сейчас живу, – только для того, чтобы попить зеленого сока с комками да порисовать. Как будто я не сижу весь последний час как на иголках, не сводя глаз с двери. – Вот ваш омолаживающий смузи без глютена, – барменша подвигает через стойку бокал блондинке с пилатеса, которая молча принимает его, задрав подбородок так высоко, будто считает себя самой важной персоной в этом зале, а может, и на всем белом свете. И не исключено, что так оно и есть. Меня бы это ничуть не удивило. Нью-Йорк – такое место, где с одинаковой вероятностью можно встретить как ничтожество вроде меня, так и какую-нибудь актрису второго эшелона, выгуливающую свою собаку. И еще это место, где – благодаря неделям планирования, слежки и небольшой взятки – можно выяснить, в каком заведении владелица самой известной художественной галереи раз в неделю любит подзарядиться. Словно по заказу, колокольчик на двери снова звякает, я поднимаю голову, сердце подскакивает к горлу, и… Вот и она. Оушен Уинтон выше, чем выглядит на фотографиях. Думаю, где-то метр восемьдесят, и она даже не на каблуках. На ногах у нее просто пара греческих сандалий на плоской подошве, которыедолжны бы выглядеть в январе нелепо, но каким-то образом ей удается этого избежать. Возможно, благодаря бирюзовой крестьянской юбке и джинсовой куртке, с которыми она их надела. Ее рост – единственный для меня сюрприз, во всем остальном образ полностью соответствует тому, который у меня сложился после изучения ее соцсетей. Зеленые глаза и усыпанное веснушками лицо, отливающие медью кудрявые волосы, которые – если верить ее соцсетям – она перестала пытаться выпрямлять три года назад, после «изменившего ее жизнь» йога-ретрита в Перу. Я заставляю себя продолжать смешивать краски, как будто пришла сюдаисключительно ради этого, а она идет к стойке, позвякивая браслетами на запястьях. – Оушен, вам как всегда? – спрашивает барменша. – Да, пожалуйста, – отвечает она, и даже ее голос звучит звонко. Как ветряные колокольчики. – Вишневый, средний… …смузи-эликсир с добавлением коллагена, питахайи и экстракта мукуны. За эти подробности я тоже должна благодарить ее соцсети. От кофеина она отказалась, но раз в неделю, по вторникам, перед тем как отправиться в галерею, балует себя бодрящим эликсиром. Это единственное время в распорядке ее дня – да и в ее жизни, – когда она не окружена ассистентами, коллекционерами живописи, кураторами, директорами и художниками, жаждущими обратить на себя ее внимание. А сейчас это моя единственная возможность обратить ее внимание на себя. Расскажи я кому-то, кроме Луэнн, что выслеживаю владелицу художественной галереи и даю взятки за то, чтобы узнать ее расписание – и все ради того, чтобы подстроить якобы «случайную» встречу в ее любимом баре в Верхнем Ист-Сайде, – меня бы точно упекли в психушку. Но подоплека этого решения – не иллюзии, а холодный расчет. И жуткое отчаяние. В галерее Оушен лист ожидания только на собеседование с одним из ее арт-директоров расписан на три года вперед, а затем – если им понравишься,– придетсяеще год ждать, чтобы встретиться с самой Оушен, которая редко дает добро зашедшим так далеко. А все потому, что женщина не любит проводить собеседования с художниками, у которых портфолио тщательны подобраны и ответы заранее подготовлены. Ей нравится ихоткрывать. Она случайно наткнулась на Нико Костаса, который торговал своими скульптурами на ремесленной ярмарке. Она увидела в парке расписанную Азией Бауэр скамейку. Она нашла картины Джексона Валентайна на стенах маленькой кофейни в Квинсе. Их продавали по десять баксов за штуку. И все трое – да, по сути,все художники, которых Оушен представила в «Арс Аструм», стали известны во всем мире. Продали свои работы коллекционерам Парижа и Лондона. Расписали Таймс-Сквер, заработав сотни тысяч долларов. Получили протекцию скандинавских миллионеров, которые желали заполучить собственных художников в штат. «Я прошу свыше прислать мне единственный и неповторимый талант, и матушка Земля посылает мне знаки»,– так, по крайней мере, заявила Оушен в своем последнем интервью «АртНьюс». Не могу говорить за матушку Землю, но, если Оушен Уинтон нужен знак, я с большим удовольствием его подам. – Минутку, и ваш напиток будет готов, Оушен. Я слышу рокот миксера и тихую поступь ее шагов. Дрожащей рукой смешиваю краски. Заметила ли она меня? Осторожно бросаю на нее взгляд, но Оушен рассматривает баннер на доске объявлений. Она должна меня заметить. Кроме меня, здесь больше никого нет. Набираю побольше воздуха в грудь и стараюсь унять дрожь в руках. Блендер вырубается. Может, она и не подойдет. Может, я не похожа на знак, посланный свыше. Возможно, у меня вид претенциозной выскочки, которая просиживает в баре, где подают соки. Возможно… – Какая интересная у тебя манера письма. Я вздрагиваю, едва не пролив на свой рисунок зеленый сок за пятнадцать долларов. – Прошу прощения, не хотела тебя напугать, – говорит Оушен, поднимая вверх тонкие бледные руки. – Но я еще возле барной стойки обратила внимание на то, как ты рисуешь, и не смогла сдержать любопытства. Я, можно сказать, тоже немного художник. – Взгляд ее зеленых глаз опускается вниз на скетчбук. – Можно мне?.. – Э-э-э… – За последний месяц я сотни раз представляла именно такой сценарий нашей встречи, и все же… в мозгу у меня будто произошло короткое замыкание. И я разучилась складывать слова в предложения. Однако, кажется, Оушен приняла мое молчание за смущение. – Ах да, конечно, я не хотела тебя беспокоить. – Она пятится назад. – Что ж, не буду тебе мешать… – Нет! – вырывается у меня резче, чем мне хотелось бы, а она удивленно округляет глаза. Вот же черт. Сбавь обороты. Прочищаю горло. – Вообще-то, нет. Вы мне нисколько не мешаете. Вот, можете посмотреть. Я Поппи. – Протягиваю ей скетчбук, и Оушен, поблагодарив, забирает его. – Правда, ничего особенного. Просто набросок. Что на моем языке означает «долгие часы кропотливой работы». – Прекрасная работа, – спустя мгновение произносит она. – Честно говоря, акварель – моя слабость. О, я это знаю. Вы упоминали об этом три года назад в интервью одному интернет-порталу. – А ты используешь технику «мокрым-по-мокрому», – бормочет Оушен, и я не уверена, со мной она говорит или сама с собой, но затем вижу ее вопросительный взгляд. – Да, точно, – киваю. – Большинство художников-акварелистов предпочитают «мокрым-по-сухому». Она проще. Получается точнее. – Она не сводит взгляда с рисунка, и я бы все отдала за возможность прочесть ее мысли. – Техника «мокрым-по-мокрому» гораздо сложнее, особенно для такого портрета. – Так и есть, – соглашаюсь я. – Но так границы выходят мягче и градиент лучше. Она кивает со знанием дела и вдруг спрашивает: – Пратт?[1] Я искренне изумляюсь, широко распахнув глаза: – Да. Как вы узнали? Женщина улыбается мне так, будто тоже ожидала этого вопроса. – Потому что это их стиль. Всех студентов Пратта обучают такой технике. И это одна из многочисленных моих претензий к системе художественного образования. Потому что, помимо обучения, ониеще внушают вам, что существует «правильный» и «неправильный» способ творчества. «Лучшая техника». Не сосчитать, сколько раз я видела, как подобный подход истреблял на корню индивидуальность художника. Вот дерьмо. Выходит… я ее не впечатлила, если она посчитала, что художественная школа погубила мою индивидуальность. – Надеюсь, я тебя не обидела. Это только мое мнение, – добавляет Оушен. – Это же очевидно – когда, как я, столько времени вращаешься в мире искусства, постоянно такое видишь. Художники загоняются в рамки, из которых выйти уже не могут. И я вижу это – как в ее глазах гаснет искра интереса, с которым она смотрела на мою акварель. Желудок болезненно сжимается. Сейчас она спишет меня со счетов, как очередного выпускника художественной школы, которого загнали в рамки. – Я с вами согласна, – выпаливаю я. Ее брови ползут вверх. – Вот как? Я колеблюсь, лихорадочно подбирая подходящий ответ. Можно было бы соврать – сказать, что считаю обучение в Пратте пустой тратой времени, и что я больше бы узнала про искусство, просто путешествуя по горам Вильгельмины. Я могла бы настоять на своем – сказать, что ни на секунду не пожалела о времени, которое потратила на Пратт, – и надеяться, что хотя бы моя уверенность ее впечатлит. Или могу просто сказать честно. – С одной стороны, это бесценный опыт. Я должна сказать Пратту спасибо за полученные технические навыки и постоянную работу на пределе своих творческих возможностей. – Я нервно тереблю кисть. – Но в то же время мне было там невыносимо тесно. И я с трудом могла отделить свой голос от голосов других людей. Она сверлит меня взглядом зеленых глаз. – И у тебя получилось? – Получилось – что? – Отделить свой голос от остальных. Я судорожно сглатываю. – Хотелось бы верить, что это так. Хотелось бы, чтобы ты в это поверила. К большому сожалению, по выражению лица Оушен невозможно понять, о чем она думает, но затем… – Поппи, у тебя есть еще какие-то рисунки? * * * Недавно «Нью-Йорк Таймс» сравнил «Арс Астум» с Музеем современного искусства, и теперь, когда я воочию вижу глянцевые бетонные полы, мансардные окна и открытую планировку, понимаю почему. Сейчас место на стенах пустует – как всегда в перерывах между выставками, – и мысль о том, что его могут занять мои работы, бодрит так, как не сможет ни один «Ред Булл». – Сюда, Поппи. – Пока Оушен ведет меня по широким коридорам, несколько ассистентов настойчиво пытаются привлечь ее внимание. – Я сейчас с художником, – отмахивается она. Никто из них особо с ней не спорит – наверное, привыкли, что начальница подбирает художников с улицы и притаскивает в галерею, будто камни с тротуара, которые она огранит и превратит в драгоценности. Что ж, меня она не предложила огранить. Пока. Может, Оушен и верит в то, что Вселенная посылает ей талантливых художников через скамейки в парке и бары с органическими соками, но она вовсе не глупа. Недаром каждый художник, чье имя когда-либо появлялось на табличке у входной двери, добивался невероятного успеха во всем мире. У Оушен настоящий нюх на талант, и, возможно, портрет, написанный акварелью в баре органических соков, и привлек ее внимание, но сейчас она желает посмотретьвсе. Мое портфолио, которое я сейчас одной рукой прижимаю к себе. – Присаживайся где понравится. Не уверена, что для этого подходит плетеная циновка ручной работы для медитации, занимающая большую часть пола, или сваленные в кучу в углу кресла-мешки, но когда Оушен направляется именно к ним, мне ничего не остается, как последовать за ней. С потолка свисают длинные извилистые стебли лианы, диффузор на подоконнике распыляет лавандовое масло, а книжный шкаф, одиноко стоящий в углу, под завязку забит книгами. Пока Оушен в чайном уголке колдует над причудливым медным чайничком, я пробегаюсь взглядом по названиям на корешках: «Руководство по развитию экстрасенсорных способностей: Открой свой Третий глаз», «Семь чакр: путеводитель по ауре и энергетическим центрам», «Руководство по воплощению жизни вашей мечты», «Пять шагов к гармонии: настрой свои земные вибрации». – Вот, держи, – Оушен протягивает мне маленькую фарфоровую чашечку, из которой поднимается пар. Я вдыхаю его, чувствуя аромат свежескошенной травы. – Мой собственный сбор. Гречиха и корень солодки. Даже не знаю, можно ли придумать что-то худшее для моего пустого бунтующего желудка, чемгречиха икорень солодки , но я принимаю чашку с благодарностью, словно Оушен подарила мне стодолларовую купюру. Оушен усаживается напротив меня в кресло-мешок и скрещивает ноги по-турецки. – Я несколько лет совершенствовала этот рецепт, но его истоки – в трех самыхпросветляющих неделях в моей жизни, которые я провела… В горах Тибета восемь лет назад. Я уже знаю. Я прочла об этом в ее старом блоге, который давно не обновлялся. Если верить ему, это путешествие стало для Оушен началом духовного пути. Вернувшись в Штаты, она бросила колледж и вложила весь свой трастовый фонд в «Арс Аструм». – Тебе нравится? – спрашивает она, покосившись на мою чашку. – Ах… – Я делаю глоток, едва не подавившись гречкой, которая царапает горло, как наждачная бумага. Ужасно. – … очень вкусно. – Приятно слышать! – просияв, произносит она и следующие пять минут рассказывает обо всех испытаниях и невзгодах на ее Великом чайном пути, а я в это же самое время пытаюсь совладать со своей нервозностью. Поверить не могу, что это сработало. Я в самом деле здесь. И если бы я не пребывала до сих пор в шоковом состоянии, наверное, очень сильно обеспокоилась бы при мысли о том, что от какого-то зеленого сока по завышенной цене официально для меня больше толка, чем от четырех лет обучения в художественной школе, потом изнурительной практики в Смитсоновском институте и даже отеще более изнурительной подработки на минимальной ставке в художественной галерее вниз по этой улице. – Итак.– Оушен прочищает горло, отставляет пустую чашку в сторону и берет в руки мое портфолио.– Не помню, когда в последний раз видела портфолио на бумаге,– замечает она, раскрывая папку.– Мне кажется, сайт на Squarespaces[2] сейчас есть у всех. – Ну, я долго думала об этом. Но решила, что ничто не сравнится с… – … с тем, чтобы держать в руках бумагу снастоящими красками, – заканчивает она, с одобрением взглянув на меня. – Я тоже так думаю. Значит, тот факт, что я не могу себе позволить подписку на Squarespaces, сыграл мне на руку. Оушен молча листает мое портфолио. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не ерзать на месте, не зная, как истолковать ее молчание. Мне бы очень хотелось по выражению ее лица понять, что она думает, но оно совершенно бесстрастно, и со своего места я даже не вижу, какую работу она рассматривает именно в этот момент. Если бы ей на самом деле не понравилось, она бы уже остановилась… ведь так? – Ты когда-нибудь выставляла свои работы? – наконец спрашивает она, не отрываясь от портфолио. – Несколько раз. На групповых выставках в Пратте и в небольших галереях здесь, в Челси… Но персональной у меня еще не было, – отвечаю и, слегка нервничая, добавляю: – Но я продала все свои работы, которые выставлялись. Правда, большинство из них стоило не больше сотни баксов. Даже все рисунки зерен, которые я сделала для той кофейни в Бронксе. Она одобрительно хмыкает и перелистывает страницу. – Аэту серию? – Нет,– честно отвечаю я.– Эта серия… Я очень долго над ней работала.– Нервно прочищаю горло.– Как вы видите, она выполнена в смешанной технике, я назвала ее «Во тьму». Это исследование тьмы…–во мне,– в людях. В целом человеческой природы. Всех наших темных, неприглядных сторон, которые нам не хотелось бы выставлять напоказ… – Я тереблю край блузки. – И что же привлекло тебя в этой теме? – Знаете, у каждого человека есть темная сторона, – объясняю я. – У кого-то больше, у кого-то меньше, но никто не хочет в этом признаваться. Мы надеваем маску и делаем вид, что тьмы не существует. Оушен снова одобрительно кивает. – Так значит, эта серия призвана вытащить тьму на свет? – И да и нет. Вытащить тьму на свет подразумевает избавиться от нее. Моя работа скорее о том, чтобы…– Делаю паузу, пытаясь подобрать подходящее объяснение. Я репетировала эту речь сотни раз.– Чтобы погрузить зрителяво тьму.– Делаю вдох поглубже.– Принять нашу…–мою,– внутреннюю тьму. – Понятно… – Женщина снова замолкает, и я начинаю переживать, что смертельно ей наскучила, но вдруг она откашливается. – Поппи, буду с тобой откровенна. – Желудок болезненно сжимается. – Эта серия… – Она переворачивает страницу, и я готовлюсь к сокрушительному удару. – Это что-то невероятное. Сердце замирает. Что? – Что? – скорее выдох, чем слово. Оушен кивает. – Говорю совершенно искренне. Я хочу сказать, ты не первый художник, который пытается исследовать внутреннюю тьму и глубокую душевную травму через живопись, но здесь, по крайней мере, эта тьманастоящая.– Она наклоняет папку, и я могу увидеть часть рисунка, который она рассматривает. Сильно затененный рисунок карандашом, который должен отсылать к старым фильмам в жанре нуар. Ракурс – как будто с высоты – на тротуар, где распласталось мертвое тело, истекающее кровью. – Это суровый реализм. Оушен перелистывает на сюрреалистическую картину маслом, где я тону в бассейне. А следом – на более абстрактную, на которой изображены неясные очертания бесформенной фигуры, и девушки, лежащей без сознания на полу. Изо рта у нее стекает, словно кровь, апельсиновый сок. – Это так… так пугающе, – бормочет она. – Мне нравится. Невероятно, на что способно человеческое воображение. Что ж, по большей части мне даже ничего не пришлось придумывать. И пусть это прозвучит цинично, но никто не догадается, что этот силуэт должен изображать Микки Мейбла. Или о том, что девушка без сознания – та, которую я вроде как отравила, чтобы обманом попасть в Лайонсвуд. Оушен добирается до последней работы – окровавленный гаечный ключ на полу гаража – и закрывает папку. – Что ж, – наконец она поднимает голову и смотрит на меня: – Поппи, твоя серия – это что-то потрясающее. Искреннее. Темное. Как раз то, что мы ищем для «Арс Аструм». Сердце пропускает удар. У меня получилось. Она предложит мне персональную выставку. Оушен поджимает губы. – Но… Но? В этом предложении не должно быть никаких союзов. – Но? – выдыхаю я. – Но я не уверена, что согласна с твоим тезисом,– заканчивает она.– Ты сказала, что эта серия о том, как погрузить зрителя во тьму – очевидно, в то, какой ее видишь ты,– и опринятии этой тьмы. Я не двигаюсь. – Верно. – Но для меня это не похоже на принятие,– говорит Оушен, хмуря брови.– Каждая работа воспринимается как отдельное событие. Они наполненытьмой и явно являются частью одной большой истории, но им не хватает связующего звена. – Она сверлит меня взглядом больших зеленых глаз, и мне на мгновение кажется, что она и впрямь открыла у себя Третий глаз. – Как будто ты потеряла один кусочек из этого пазла. – О… – в горле становится очень сухо, и я делаю еще один глоток уже остывшего гречневого чая. Лучше не становится. – Я… то есть… даже не знаю, почему вам так… Нет никакого недостающего кусочка пазла. – Ты уверена? – Художница хмурится еще сильнее. – Потому что здесь присутствует ощущение незавершенности. – Все завершено, – лгу я. Сердце бешено колотится, а мне кажется, будто она видит менянасквозь. Как, черт возьми, она может это знать? Я допиваю чай, просто чтобы хоть немного потянуть время. «Вообще-то, есть еще мой бывший бойфренд, – чуть не срывается у меня с языка.–Он так или иначе фигурирует в большинстве этих событий, но я не хочу вспоминать об Адриане Эллисе, не говоря уже о том, чтобы его рисовать». Черт, я даже заблокировала его во всех соцсетях, даже настроила фильтры в Гугл, чтобы не видеть имени. Лишь бы никогда больше не думать о нем. По правде говоря, единственное, что я хочу сделать с Адрианом Эллисом, – это не выпускать его из пыльного сундучка в самом дальнем закутке моей памяти. А от мысли о том, чтобы открыть этот сундук, меня тошнит еще сильнее, чем от этого чая. Оушен тянется ко мне и слегка сжимает мое колено. – Поппи, мне бы не хотелось лезть не в свое дело. Разумеется, если не хочешь, можешь не рассказывать свою историю, но у меня на такие вещи хорошее чутье. И какой бы интересной мне ни казалась эта серия, я не могу делать выставку с историей, которая рассказана только наполовину. Она не говорит этого прямо, но это и так очевидно: мне отказывают. – Если ты когда-нибудь передумаешь, – добавляет Оушен, мягко улыбаясь. – Или если сделаешь новую серию для выставки, в любое время можешь записаться в наш лист ожидания, и тогда посмотрим, возможно… Стук сердца отдается у меня в ушах. Конечно. Лист ожидания. Ваш трехлетний лист ожидания. Я чувствую, как мое будущее – то, ради чего горбатилась все этигоды,– ускользает сквозь пальцы. Второго такого шанса не представится. Дажеполовины такого шанса у меня уже не будет. Я вернусь к стажировкам и подработке ассистентом в галерее – за гроши и без медицинской страховки. Снова групповые выставки, где меня задвинут в какой-нибудь дальний угол, и… Да пошло оно все… Я уже так далеко зашла. Ставлю чашку. – Вообще-то, – тяну я и от всей души надеюсь, что она не видит ужаса в моих глазах. – Есть кое-что еще. Работа, которую я не включила в эту серию. Ну, работы. – Правда? И они связывают всю серию воедино? К сожалению. Я киваю. – И я могу просто их добавить. Женщина колеблется. – Поппи, я уже говорила тебе, можешь оставить ее, если не хочешь. Мне не хотелось бы на тебя давить… – Все нормально, вы не давите,– вру я.– Я самахочу ее рассказать. Это последнее, чего бы мне хотелось. Она пристально смотрит на меня, и тягостное молчание затягивается. Неужели я опоздала? – Что ж, – наконец произносит Оушен. – В следующем месяце у меня есть свободное окошко, но мне кажется, времени остается слишком мало… Его чертовски мало. – Вовсе нет, – заявляю я уверенно. – Мне хватит. – Ты уверена? – На ее лбу появляются морщинки. Я ни в чемне уверена, но вкладываю в свой ответ всю ту призрачную решимость, которая привела меня на это собеседование: – Абсолютно. И когда Оушен хлопает в ладоши, я изо всех сил стараюсь не думать о том,что только что согласилась выставить на всеобщее обозрение. ---------- Глава 2 Глава 2 – За Поппи! Будущую знаменитость Нью-Йорка! – Луэнн приходится кричать, чтобы перекрыть рев хоккейного матча из телевизора над нашими головами. – Да ладно тебе, «знаменитость» – слишком сильно сказано, – поправляю я, поднимаю рюмку и залпом опрокидываю в себя. Дешевая малиновая водка обжигает пищевод. – Ничего подобного!– протестует Луэнн, в тусклом освещении бара ее медово-карие глаза сияют даже сквозь завесу сигаретного дыма.– Каждый житель Нью-Йорка знает, что такое «Арс Аструм». Моя лучшая подруга скоро станетзвездой, и я навечно присяду тебе на хвост. Только не вздумай обо мне забыть, когда полетишь вПариж на выставку своих картин для кучки толстосумов, – она произносит последнюю фразу с самым ужасным французским акцентом, который я когда-либо могла слышать, и даже Джо подхихикивает. Я закатываю глаза и хохочу. Тепло малиновой водки уже добралось до желудка, а от него начало разливаться по венам, и мнехорошо. На самом деле, даже лучше, чем просто хорошо. Я на седьмом небе от счастья. Я даже не обращаю особого внимания на то, что наша любимая, обычно полупустая забегаловка сегодня вечером забита под завязку или что мы едва успели занять два видавших виды барных стула. Луэнн даже пришлось усесться на колени к Джо, но, по-моему, ни один из них не возражает против лишнего повода пообжиматься. – Мне до сих пор все это кажется каким-то безумием,– Джо качает головой, одной рукой обнимая Луэнн за талию.– Я, конечно, не знаток искусства, но дажея знаю, что выставка в «Арс Аструм» – это невероятно круто. Как тебе это удалось? Ты что, использовала какие-то свои связи из художественной школы, чтобы попасть на собеседование? Или записывалась в их лист ожидания? – Э-э-э… – Они вдвоем с любопытством смотрят на меня, а я все еще достаточно трезва, чтобы понимать, что, наверное, не стоит признаваться в том, что я выслеживала владелицу галереи. И тем более делать это в присутствии юриста. – Мне просто повезло. Вселенная наконец-то проявила ко мне благосклонность. – Ух,– Джо почесывает бритый затылок. Уверена, он один из десяти мужчин во всем мире, которым короткая стрижка идет гораздо больше, чем пышная шевелюра.– Что ж, тебедействительно повезло. Рад за тебя, Поппи. А вот Луэнн прищуривается. – Я тебе не верю. Я выгибаю бровь. – Не веришь? – Не-а,– говорит она.– Ты, в отличие от всех остальных людей, на удачуне надеешься. – Что это значит? – Джо переводит взгляд с нее на меня и обратно. Луэнн поворачивается к нему, поправляя пучок на макушке. – Когда Поппи чего-тохочет, добивается этого сама. Нам стоит проверить, а вдруг эта Оушен в чьем-нибудь подвале связанная. Я снова закатываю глаза. – Да ладно тебе, я ненастолько сумасшедшая. Хотя, если бы это было единственной возможностью… – Дело в том, – продолжает Луэнн, – что, если ты чего-то хочешь, становишься настолько одержимой, что это страшно. Я пожимаю плечами. Я никогда не делилась с ней подробностями своего прошлого, но мы живем вместе вот уже почти шесть лет, и она видит куда больше, чем остальные. Возможно, поэтому мы так сдружились. – Ясно, – говорит Джо. – Поппи, тогда напомни мне никогда тебя не злить. Я натянуто улыбаюсь. – Джо, я никогда на тебя не разозлюсь. Ты же слышал Луэнн, однажды мне может понадобиться твоя помощь для того, чтобы избежать обвинения в похищении. – Или в убийстве, – поддразнивает подруга. Джо прижимает к груди свободную руку, как будто произносит клятву. – Конечно. Если тебе понадобится адвокат, я всегда к твоим услугам. Джо встречается с Луэнн всего восемь месяцев, так что он все еще пытается произвести на нее впечатлениетем , что впечатляет ее лучшую подругу. Он смеется над моими шутками чуть громче, чем нужно. Никогда не забывает прихватить что-нибудь вкусненькое и для меня, когда они заказывают еду навынос. Даже согласился сегодня, вмой праздничный вечер, оплатить счет в этом баре. А поскольку я не прочь иногда поужинать и выпить за чужой счет, у меня просто язык не поворачивается сказать ему, что он произвел на меня впечатление еще несколько месяцев назад. – Ладно! – Луэнн спрыгивает с колен Джо и отряхивает свои лавандовые медицинские штаны. В тусклом свете сильно выделяется налипшая на ткань шерсть дога, но этот цвет очень к лицу моей смуглой подруге. – Еще по одной? Я киваю: – Давай. Думаю, выдержу еще один шот, прежде чем меня накроет экзистенциальный кризис. – Поддерживаю!– влезает Джо.– Но, может, на этот раз что-нибудьне настолько фруктовое? Боюсь, мой желудок такого больше не выдержит. – Конечно, любовь моя,– Луэнн приподнимается на цыпочки и нежно целует его в губы, а глаза у нее сияют, отчего мне становится неловко, будто я в этот вечер –их вечер – третий лишний. – Скоро вернусь. Пока Луэнн пытается перекричать шумный девичник и привлечь внимание бармена, мы с Джо остаемся наедине. А вот и неловкое молчание. Мое любимое. И пусть Джо мне очень нравится, но у нас с ним только одна тема для разговора, и она только что ушла. Я поднимаю голову и смотрю в телевизор. Теперь там другой канал – не хоккей, а ток-шоу. Ведущая с пышной прической, ее имя вертится у меня на языке. Салли? Сэнди? Сью… – Сьюзи Эдмонд, – подсказывает мне Джо. – Почему-то ее шоу все время крутят в офисе окружного прокурора. – Серьезно? – без особого интереса говорю я. Он кивает. – Она, конечно, слегка переигрывает, но, похоже, ей удается заполучить всех самых громких знаменитостей, и… ладно, мненужно с тобой кое о чем поговорить. Я непонимающе смотрю на него, застигнутая врасплох его внезапным серьезным тоном. – О чем? Джо бросает взгляд через мое плечо и наклоняется ближе, как будто собирается раскрыть государственную тайну. – О Луэнн. Я прищуриваюсь. – Что случилось? – Ну…– он мнется.– Дело в том…– Джо делает паузу и поджимает губы. Волны нервозности будто сочатся из его пор, заставляя именя занервничать.– Прости. Сам не знаю, почему мне так трудно этосказать. Я еще не говорил с ней, но ты ее лучшая подруга, так что я подумал, что будет проще, если… Я уже мысленно проигрываю самые худшие варианты: измена, незапланированная беременность… – Я хочу предложить Луэнн переехать ко мне. Что? – Что? Джо смотрит на меня, улыбаясь робко и неуверенно. Почесывает слегка отросшую к вечеру щетину. – Сомневаюсь, что она догадывается о моих намерениях, черт, мне даже кажется, чтоона вообще об этом не задумывалась, но я хочу предложить ей. В ближайшее время. –Ох… – единственное, на что меня хватает. – Ты, наверное, думаешь, что я спятил, – продолжает Джо. – И я знаю, что это немного быстро… Немного? Вы встречаетесь всего каких-то восемь месяцев! Я, конечно, понимаю, что к югу от линии Мэйсона-Диксона[3]это целая вечность, но для Нью-Йорка это как пара недель. – … но я люблю ее, – заканчивает он, и его карие глаза сияют искренностью. – И я хочу сделать следующий шаг. Мне бы радоваться за Луэнн. Она заслуживает такого доброго, любящего парня, как Джо, который не пойдет пятнами при первом же намеке на какие-то обязательства. Видит бог, она заслуживает счастья после стольких дерьмовых отношений, но тогда почему при мысли об этом у меня внутри все переворачивается? Ведь это значит: прощайте, ночные киномарафоны на нашем потрепанном диванчике. Прощай, горячий супчик из «Нудлтауна»[4], в котором мы топили свои печали после очередного расставания. Прощай, шампанское за два доллара из круглосуточного магазинчика на углу. Прощай, наша дружба. По крайней мере, можно распрощаться с той крепкой, настоящей дружбой, которая сложилась за шесть лет, прожитых на одних квадратных метрах. Если Луэнн переедет к Джо в квартиру в Краун Хайтс – за десять километров через Ист Ривер, и это все равно, что через океан, – она станет одной из множества моих онлайн-подруг. Редкие эсэмэски «Я по тебе соскучилась!» и обещания встретиться как-нибудь за чашечкой кофе или бокалом вина, которые так и останутся обещаниями. Наши ежедневные посиделки станут еженедельными, потом ежемесячными и ежегодными, а закончится все тем, что мы будем ограничиваться парочкой поздравлений, когда увидим обновленный статус друг друга. – Серьезно, Поппи,– голос Джо вырывает меня из раздумий.– Ты лучшая подруга Лу. Если считаешь, что она еще не готова, так и скажи.– Он смотрит на меня с надеждой и мольбой, а мне в голову закрадывается пугающая, отвратительная,эгоистичная идея. Я могу просто сказать ему, что она еще не готова. Я могу сказать, что, по-моему, он слишком торопится. Могу сделать вид, что не слушала часами, как Луэнн расхваливала его за то, как с ним безопасно, легко и интересно. Что я не заставала ее в три часа ночи за просмотром в Pinterest идей для свадьбы. В моих силах отсрочить «долго и счастливо» для Луэнн еще на год, и она никогда об этом не узнает. Я могу еще ненадолго оставить себе лучшую подругу. Но, когда открываю рот, чтобы это сказать, из меня вырываются совсем другие слова: – Джо, мне кажется, это отличная идея! Он округляет глаза. – Правда? Нет. – Ага, – скрипя зубами, я улыбаюсь и киваю. – Думаю, Луэнн будет в восторге. Его облегчение почти осязаемо, а узел у меня в животе затягивается так туго, что мне почти больно. Мнехочется быть эгоисткой. Но все же больше хочется, чтобы Луэнн была счастлива. Даже если это означает потерять ее. – Надеюсь, вы тут без меня не сильно скучали! – Луэнн возвращается, неся в руках три стопки, и я никогда еще так не радовалась возможности приглушить алкоголем остроту переживаний. Джо уже сияет улыбкой от уха до уха, а я одним залпом выпиваю шот – жидкость для розжига, которая замаскировалась под дешевый виски. Я уже чувствую, что после пожалею об этом, но сейчас наступает мгновенный эффект: в помещении как будто враз становится светлее. И в моей душе тоже. – Ребята, надеюсь, вы оцените мою жертву. Мне пришлось за это подраться с толпой туристов. – Луэнн кивает на хохочущих девушек на противоположном конце барной стойки. Их там семь или восемь, все как на подбор загорелые блондинки в одинаковых футболках с надписью: «I NY». На голове у той, что в центре, еще и тиара, и розовая лента с надписью «Невеста». – Им всем по двадцати одному году,– сообщает Луэнн.– Бармен проверял у них удостоверения личности. Можешь себе представить, если бымы вышли замуж в двадцать один? – она поворачивается к Джо, и в ее взгляде столько нежности. – Мне повезло встретить тебя в нужное время. Если бы это случилось сразу после выпуска, до того как я узнала, что за кромешный ад все эти знакомства в Нью-Йорке… – она качает головой. – Скажем так, двадцативосьмилетняя Луэнн ценит тебя гораздо больше, чем смогла бы двадцатиоднолетняя. Они смотрят друг на друга так, будто в этом баре, а может, даже и во всем мире, никого, кроме них, не существует, а мне приходится отвести глаза, пока разрастающаяся пустота в животе не стала невыносимой. Когда в последний раз кто-нибудь смотрел на меня так же? Наверное, никогда, с тех пор как… – Кстати, если речь зашла о браке, свиданиях и обо всем, что связано с любовью… – подруга пихает меня локтем. – Яне хочу говорить об этом сейчас, – выдыхаю со стоном, уже прекрасно зная, к чему приведет этот разговор. В последнее время это ее любимая тема. С тех пор как она нашла своего Прекрасного Принца, решила, что ее жизненная миссия – подыскать мне такого же. – Ты никогда не желаешь об этом говорить,– парирует она.– К тому же разве сейчас не идеальный для этого момент? Тебе двадцать восемь, ты горячая штучкаи только что сделала огромный прорыв в профессиональной карьере. У тебя естьварианты, Поппи. – Да ты же сама только что, буквально десять секунд назад назвала Нью-Йорк кромешным адом для знакомств, – напоминаю я. – Варианты, может, и есть, но хороших среди них ни одного. Луэнн открывает рот. – Если я смогла… –…найти Джо, то и ты сможешь найти себе кого-нибудь, – заканчиваю я, передразнивая ее тоненьким голоском. – К сожалению, скорее всего, ты забрала последнего привлекательного адекватного мужчину в Нью-Йорке. Остались только финансисты, которые мнят себя даром Божьим только потому, что они высокого роста, да женатики, которые ищут, с кем бы изменить своим надоевшим супругам. – Ладно, тогда…– она силится подобрать ответный аргумент, но даже восьми счастливых месяцев с Джо недостаточно, чтобынастолько затуманить память Луэнн. – Может, так и есть, но ты же даже не стараешься. Ты не ходишь на свидания. Не пытаешься знакомиться с парнями. Не сидишь на сайтах. Так откуда, по-твоему, возьмутся серьезные отношения? С неба свалятся? Обычно мне нравится откровенность Луэнн. Ее прямолинейность. Явсегда точно знаю, чего она ждет и что ей от меня нужно. Но иногда именно это меня в ней и бесит – нежелание мириться с моим лукавством даже на один вечер. Я вздыхаю. – Я была бы не против, если бы что-нибудь на меня свалилось с неба, но ястараюсь. Ад, помнишь? Она смотрит на меня так же, как на Тоби, когда тот пытается выпросить у нее второй завтрак. – Ну, хорошо, если ты так сильностараешься, когда ты в последний раз была на свидании? Я задумываюсь. Мысленно перебираю даты. Дерьмо. – Сдаюсь, возможно, в последнее время личная жизнь у меня не была в приоритете, но… – Год, – перебивает Луэнн, и я с удивлением отмечаю, что она, оказывается, считает. – Ты ходила на свидание год назад, и да, я это знаю, потому что мы же вместе живем. Это был какой-то твой однокурсник из Пратта, а когда ты вернулась, сказала, что он слишком высокомерный и в колледже был точно таким же… – Так и было,– киваю я.– Его так называемое искусство заключалось в том, что он делал кучу аудиозаписей своих же криков, а потом перезаписывал на винтажном оборудовании на пленку, чтобы казалось, что это круто. Луэнн, онцелый час заставил меня это слушать. Еще одна такая запись, и он бы кричал уже по-настоящему. – А что насчет того парня, что был до него? Маркус или как его там? Ты сходила с ним всего на пару свиданий и бросила. – У него австралийский акцент. Она выгибает бровь. – И что? – И он не имеет никакого отношения к Австралии. Луэнн тяжело выдыхает. – А бариста, которого ты приводила домой? Тот, которого я застукала, когда онс голой задницей жарил оладьи на нашей кухне? Кевин или Кайл, или… – Ты имеешь в виду Кена? – Точно, – она кивает. – Кен. Он показался мне довольно милым и чертовски горячим, что немного оправдывает его дерзкую наготу. Джо фыркает, но я припоминаю Кена и его оладьи. Случайные связи у меня бывают еще реже, чем свидания, но, как признала Луэнн, он действительнобыл горяч. – Да, Кен мне нравился. – Я пожимаю плечами. – В постели был неплох. Я бы дала ему шанс. Луэнн выжидающе смотрит на меня. – Так в чем же дело?.. – В том, что он мне так и не перезвонил. Просто исчез, и все. Она поджимает губы. – Хорошо, Кен не считается, но это ничего не меняет. Свидания в Нью-Йорке – отстой, но ты не из тех, кто боится трудностей. Тывоплощаешь в жизнь все, что задумываешь. Точно так же, как у тебя получилось с этой художественной выставкой. – Она оглядывается на своего парня. – Джо, ну хоть ты ей скажи! Он поднимает ладони вверх. – Яне собираюсь в это лезть. Луэнн закатывает глаза. – Слушай, я ни в коем случае не собираюсь на тебя давить, просто хочу, чтобы ты была счастлива, и надеюсь, что тебя ничего не сдерживает.– Она вздыхает, и взгляд ее смягчается.– Иникто. Я замираю. – Что ты имеешь в виду? Она не отводит глаз. – Ты знаешь, что я имею в виду. Я решительно качаю головой. Обсуждать мою личную жизнь и так не слишком хорошая идея, но это ужеперебор. – Нет, ни за что. Мыне будем об этом говорить. Она наклоняется вперед. – Ты никогда не хочешь говорить онем. Взгляд Джо мечется между нами. – Так, девчонки, что я пропустил? – Парень, с которым она десять лет назад встречалась в школе,– начинает объяснять Луэнн, и я не успеваю ее остановить.– Он тогда ее очень ранил, но говорить об этом онаотказывается наотрез. Я снова издаю стон. Никогда больше не буду пить ром «Малибу». И точно не стану больше пить с Луэнн. Деталей уже не вспомню, но где-то год назад я выпила целую бутылку этой дряни и, видимо, решила поведать подруге всю историю своей жизни. К счастью, я так накидалась, что она мало что поняла из моей пьяной исповеди, и я вырубилась раньше, чем успела наговорить чего-тослишком ужасного, но суть Луэнн уловила: в старшей школе я любила одного человека, и закончилось все плохо. И с тех пор при каждой удобной возможности она выпытывает у меня подробности. – У меня нет кнему никаких чувств. Это было миллион лет назад. То, что происходит в моей жизни, сейчас не имеет к немуникакого отношения. Луэнн испытующе смотрит на меня. – Тогда почему ты не хочешь об этом поговорить? – Потому что не о чем говорить,– срываюсь я, не до конца понимая, усугубляет алкоголь мою досаду или притупляет.– Я была молодой и глупой и влюбилась в того, кто не мог ответить мне взаимностью. Так что я ушла. Он обещал…– Я замолкаю на несколько секунд.– …что однажды мы …снова будемвместе, но, как видишь, этого не случилось. Я про него не думаю и уж точно не живу с оглядкой на него. Он остался в прошлом. Точка. Я откидываюсь на спинку барного стула, чувствуя, как под кожей нарастает зуд. Луэнн хмурится. – И где он сейчас? – Понятия не имею,– честно отвечаю я. Если мир и оказал мне услугу, так это тем, что избавил меня от любых упоминаний об Адриане Эллисе.– Думаю, стал врачом и женился на какой-нибудь супермодели. Или на олимпийской чемпионке, которая умеет складываться в три погибели. Или и то и другое. Скорее всего, так.– Я стараюсь,очень стараюсь, чтобы в моем голосе не было слышно горечи – потому что какой смысл сожалеть о прошлом – но, судя по выражению лиц Луэнн и Джо, мне это не удается. – Да какая, в сущности, разница. – Я почесываю предплечье. – Пусть будет суперуспешным богатым врачом с женой-супермоделью-олимпийской чемпионкой, которая даже не подозревает о том, какой психопат с ней рядом. А может, она все знает. Может, он женился на такой же психопатке, как сам, и они просто парочка психов. Меня это не касается. – Я делаю глубокий вдох. – Вообще плевать. «Лжешь»,– шепчет тоненький голосок в глубине сознания. Мне кажется, я чувствую, как зуд расползается вверх по рукам, к плечам. У Луэнн такой вид, будто теперь у нее появилось еще больше вопросов, но все, что она говорит: – Мне так жаль. – И гладит меня по плечу, но это никак не помогает унять этот несуществующий зуд. – Не стоило мне в это лезть. Это не мое дело. «Вот именно» ,– хочется мне огрызнуться, но я сдерживаюсь. В глубине души я знаю, что она не поймет. Луэннхорошая. Честная, очень порядочная. Она ничего не скрывает. Она не притворяется. Она – в отличие от меня – не охраняет свои секреты так, будто у них острые клыки. И разве могу я винить ее в том, что от меня она ожидает такой же откровенности. – Все нормально, – наконец вздыхаю, почесывая ключицу. – В любом случае мне придется вернуться в прошлое к этим… воспоминаниям. Ради выставки. – Которую мы как раз собрались здесь отпраздновать, правильно я понимаю? – влезает Джо, улыбаясь слегка напряженно. – Твоя правда, – кивает Луэнн. – Значит… еще по одной? Мы больше не будем говорить про Адриана Эллиса. Но зуд так и не проходит. ---------- Глава 3 Глава 3 Этот дурацкий зуд сводит меня с ума. Я не могу от него избавиться, как бы ни старалась: не помогает ни бесконечное почесывание, ни периодическое умывание соленой водой (по совету Луэнн), ни втирание в грудную клетку просроченного антигистаминного крема, который откопала на верхней полке шкафчика с лекарствами (тоже ее идея). Но сейчас зудит уже под кожей, как будто между ребер ползает фантомный паук. Небольно , просто так навязчиво, что я ни на чем не могу сосредоточиться. «Это все из-за Луэнн,– твержу я себе.–Я прекрасно жила в неведении. Я мастерски притворялась, что мне это неинтересно… но ей обязательно надо было влезть. Она принялась выспрашивать, заставив меня вспомнить, а затем задуматься». А теперь я не могу остановиться. Мне надо бы рисовать. Мне надо бы направить свою творческую энергию на то, чтобы написать недостающие работы для своей серии, но я с трудом соображаю, и сейчас все, что я рисую, не годится даже для того, чтобы на холодильник повесить, не говоря уже про «Арс Аструм». Так что, в конце концов, ради своей карьеры и душевного спокойствия я сдаюсь. Под покровом темноты в своей спальне я убираю блокировку в браузере с имени Адриана. И начинаю листать…все подряд. Не до конца уверена, что надеюсь найти – возможно, несколько размытых снимков папарацци и пару эксклюзивных статей о семье Эллис, – но с тех пор, как Адриан покинул Лайонсвуд, он явно постарался привлечь общественное внимание к собственной персоне. Адриан Эллис основал благотворительный фонд от имени своей семьи Фонд Эллисов пожертвует 10 миллиардов долларов на закупку медикаментов для больниц по всему миру Церемония вручения дипломов в Гарварде: трогательная речь Адриана Эллиса, который получил степень бакалавра на два года раньше Адриан Эллис на год раньше с отличием окончил Гарвардскую медицинскую школу Адриан Эллис поступил в ординатуру общей хирургии клиники «Джона-Хопкинса» Адриан Эллис получил стипендию на кафедре сердечно-сосудистой хирургии; место стажировки не разглашается Одна за другой, десятки статей, восхваляющих деятельность Адриана в фонде Эллисов, его многообещающие успехи в карьере кардиохирурга и изредка возникающие предположения о размере его капитала (похоже, интернет не может определиться – пятьсот или семьсот миллиардов). И если раньше я думала, что ученики Лайонсвуда его боготворили, то сейчас вижу, как публика еголюбит. Его гарвардские сокурсники отзываются о нем с теплотой. Его пациенты взахлеб расхваливают его исключительную заботу и внимательность, а некоторым он безвозмездно проводил трансплантацию сердца. Его коллеги из клиники Мэйо отзываются о нем с неподдельным уважением. Даже «Нью-Йорк Таймс» его превозносит. Одна из недавних статей – опубликованная каких-то три месяца назад – вышла с заголовком«Адриан Эллис открывает новую эру: миллиардер с человеческим лицом» . – Я просто делаю то, чтодолжен делать каждый, кто владеет безграничными ресурсами, – говорит он в интервью, и его слова нравятся и журналистке, и еще трем сотням комментаторов. «Никто из этих людей не имеет ни малейшего понятия,– думаю я.–Они даже не представляют, какой он на самом деле». Хотя откуда им об этом знать? Он вложил в спасение жизней не только деньги, но и свое время, и во всех этих интервью СМИ говорит так складно, что у меня закрадываются сомнения: а что, если он в самом деле превратился в этакого бескорыстного миллиардера с добрым сердцем, каковым его считает весь остальной мир. «Это всего лишь личина, которую он надевает для окружающих,– напоминаю я себе.–Это его маска». И как на всякой маске на этой должны быть трещины. Так что я продираюсь сквозь все эти пиар-штучки и пустую похвальбу в поисках чего-то более конкретного, но это нелегко. В отличие от профессиональных успехов, подробностями личной жизни Адриан делится неохотно. Хотя мне кажется, что я наконец-то нашла кое-что, ради чего стоит потерпеть эту головную боль от мерцания монитора: видео, записанное полгода назад на интервью со Сьюзи Эдмонд – ведущей того самого ток-шоу, которое я прошлым вечером видела по телевизору в баре. Странно, что на ее сайте этого интервью нет. Ни слова о нем ни в ее соцсетях, ни на официальном канале. Такое впечатление что кто-то – Сьюзи, Адриан или его пиарщики – постарались уничтожить любое напоминание о нем. Есть толькоодно перезалитое видео на ютуб-канале со сплетнями. Видео, которое набрало три просмотра. Я стала четвертой. – С возвращением, дорогие зрители!– гнусавый голос Сьюзи пробивается сквозь умирающие динамики моего ноутбука.– Сегодня у меня здесьочень особенный гость. Вы, может, и не знаетеего в лицо, но, уверена, слышали его фамилию. – Для пущего эффекта она делает паузу, а затем хлопает в ладоши. – Итак, поприветствуем Адриана Эллиса, который пришел, чтобы рассказать нам о той невероятной работе, которой занимается фонд Эллисов! Камера переключается на кресло напротив Сьюзи, и земля уходит у меня из-под ног. Господи боже мой. Внезапно накатывает приступ сожаления из-за того, что эти десять лет я решила избегать всего, что связано с Адрианом Эллисом, потому что теперь чувствую себя совершенно не подготовленной ктакому. Кнему. На видео в максимальном разрешении. Неужели это правда он? Должно быть, так и есть, потому что Сьюзи представила его как Адриана Эллиса, но мужчина, вальяжно расположившийся в кресле,–не тот восемнадцатилетний подросток, который остался у меня в памяти. Я вообще не узнаюэтого Адриана. Волосы у него стали длиннее, чем я помню, они обрамляют его голову с такой нарочитой аккуратностью, будто он каждый темный локон укладывал собственноручно. Камера наезжает, увеличивая его лицо на пикселях экрана, и у меня перехватывает дыхание. Не знаю, как это вообще возможно, но он сталеще красивее. Теперь, когда время стерло мягкость юности, черты его лица заострились, оставив лишь четкие плоскости и резкие углы. Квадратная челюсть. Рельефные скулы, о которые можно порезаться. Полные губы и густые черные ресницы. – Мисс Эдмонд, благодарю за приглашение, – произносит он, и даже голос у него изменился – стал глубоким, мягким, бархатным. Голос взрослого. Этот Адриан – мужчина, и он мало похож на того юношу, с которым я познакомилась в Лайонсвуде. Но кое-что все же осталось прежним. Глаза у него все такие же, как я запомнила – пара бездонных обсидиановых омутов, готовых поглотить тебя без остатка. – Я всех своих гостей прошу: зовите меня просто Сьюзи. Доктор Эллис, не могу выразить, как рада вас здесь видеть, – говорит ведущая, снова хлопнув в ладоши. – Я заметила, что вы редко даете живые интервью, в основном только для печатных СМИ. Расскажете, в чем причина? Камера снова наезжает на него, и… Он что… стал больше? Склоняю голову набок, силясь определить, всегда ли эти плечи под бежевым свитером были такими мощными или только с недавних пор. – Знаете, Сьюзи, по правде сказать, меня слегка смущают камеры, – он улыбается почти застенчиво и отводит взгляд, как будто засмущавшись, но я-то вижу его насквозь. Адриан Эллисникогда не смущается. Женщина смеется, глядя на него оценивающим взглядом. – Почему-то я в этом сомневаюсь. Адриан, сидя в кресле, меняет позу, и… да. Определенно, раздался в плечах. Внизу живота неприятно сжимается. Не думаю, что такое вообще возможно: чтобы слово«уродливый» и имяАдриан сосуществовали в одном предложении, но отчасти мне отчаянно необходимо, чтобы прямо сейчас он получил какое-нибудь физическое уродство, которое убило бы мое влечение к нему. Мне что угодно подошло бы: заядлое курение, залысины, пивной живот… Но ничего подобного. Кто бы сомневался, что десять лет спустя он еще больше станет похож на неземной красоты Адониса, который ни дня не проводит без спортзала. Сьюзи один за другим задает вопросы о фонде Эллисов, а публика в студии ахает и восторженно ловит каждый его ответ. Ничего нового – по крайней мере, ничего, кроме того, что я уже прочла в многочисленных статьях в «Форбс» и в «Бизнес инсайдер», но Адриан заставляет даже самые продуманные, подготовленные пиарщиками ответы звучать так, будто он только что изобрел колесо. И снова меня одолевает этот зуд в пальцах, но причина теперь другая. – Доктор Эллис, вы и вправду такой альтруист, как о вас говорят, – с восхищением говорит Сьюзи. – Я хочу сказать, что, просто сидя напротив и слушая вас, чувствую, какое у вас чистое и доброе сердце. Я фыркаю. – Знаете, в ваших руках все деньги мира, а вывсе равно решили посвятить свою жизнь такой благородной и заслуживающей уважение профессиональной сфере – медицине. Адриан улыбается. – Что значат все деньги мира, если их нельзя направить на благое дело? Или на то, чтобы придать жизни смысл? Я с самого детства понимал, что хочу больше, чем сидеть в башне из слоновой кости и просто выписывать чеки. Благодаря работе врача я могу помогать людям – и это приносит несравненно большее удовлетворение. И на меня внезапно обрушивается воспоминание: как я неверяще хмыкаю, когда он говорит, что собирается стать врачом. Холодный стальной блеск в его глазах, когда Адриан признается, что не может дождаться, чтобы разрезать человеческую кожу скальпелем. Да-а-а. Интересно, что бы подумали его пациенты, если бы узнали, что на самом деле из себя представляет их «целитель». Но в выражении его лицастолько искренности, столько неподдельного участия, что я даже не могу винить публику в студии, которая ему аплодирует так, будто он только что избавил весь мир от голода. – Что же, – Сьюзи опускает взгляд на свои колени, где лежит планшет с вопросами, а затем снова смотрит на гостя… и в ее глазах вспыхивает озорной огонек. – У нас осталось немного времени, так что, доктор Эллис, если вы не против, я хотела бы задать вам еще пару вопросов. Они не совсем по теме нашей беседы, но, надеюсь, вы сделаете мне одолжение. Если Адриан и злится, то внешне никак этого не показывает. – Конечно, Сьюзи. – Прекрасно, – улыбается она, и белоснежные виниры сверкают в свете софитов. – Тогда не буду ходить вокруг да около и сразу перейду к тому, о чем жаждет узнать публика, а именно… – Она выдерживает паузу и откидывается на спинку стула, чтобы создать напряженную атмосферу. – Правда ли, что самый альтруистичный миллиардер мира еще и завидный холостяк? Я задерживаю дыхание. Адриан смеется – не тем искренним смехом, когда он запрокидывает голову и звук вибрирует в горле, а натянуто и показушно. – Сомневаюсь, чтовсем это интересно. Сьюзи выгибает бровь. – О, я вас уверяю, так и есть. – Она поворачивается к студии. – Согласны со мной? Одобрительный гул голосов и аплодисменты лучше всякого ответа. – Я предпочитаю, чтобы моя личная жизнь оставалась толькомоей,– отвечает ей Адриан. – Но… Но? Сьюзи подается вперед. – Но? – Я бы не назвал себязавидным холостяком, но, действительно, на данный момент я ни с кем не встречаюсь, – заканчивает он, и я не могу объяснить, откуда взялась эта волна облегчения, которая меня охватила. Он ни с кем не встречается. Никаких девушек – супермоделистых олимпийских чемпионок и никаких жен. «Что лично для меня не имеет никакого значения,– напоминаю я себе.–Абсолютно никакого». – Понимаю, – почти мурлычет Сьюзи, а ее улыбка становится шире. – Что ж, тогда у меня есть еще один вопрос. О вашей матери. – Она встречается с моим отцом, – подмигивает Адриан, и даже через экран я чувствую его обаяние, которое легко обезоруживает меня, так же как и зрителей. – Они счастливы в браке – в сентябре будет юбилей свадьбы, тридцать лет. – Это замечательно, но вообще-то…– Сьюзи на мгновение усмехается, а потом снова становится серьезной.– Когда я собирала материал овас, наткнулась на интервью Мэри Эллис, которое она дала многолет назад. В нем в частности она упомянула жемчужное ожерелье – фамильную реликвию, которая передается по женской линии. А вы единственный ребенок. Мужчина приподнимает брови, его губы трогает ироничная улыбка. – Насколько мне известно, именно так и есть. Среди зрителей снова раздаются смешки. – Итак, это ожерелье,– говорит Сьюзи.– Его получитваша будущая жена? Адриан кивает. – Это ожерелье – природный жемчуг, который передается в семье Эллисов сотни лет. Принц Нидерландов подарил его одной из моих прародительниц. – Он делает паузу ровно настолько, чтобы зал ахнул. – Когда моя мать вышла замуж за отца, бабушка подарила ей жемчуг как знак того, что она благословляет этот брак. Так что, да, когда этот день настанет, моей будущей жене тоже подарят это ожерелье. Желудок у меня вовсене сжимается при мысли о какой-то безымянной жене Адриана, супермодели и олимпийской чемпионке, которая будет носить жемчужное ожерелье баснословной стоимости. Мне все равно. – Похоже, семья Эллис весьма трепетно относится к своим семейным традициям, – замечает Сьюзи. – Как и любая другая, я полагаю, – отвечает Адриан. – Но большинство других семей не передают по наследству сотни миллиардов долларов. Вопрос явно провокационный, но на лице гостя не дрогнул ни один мускул. – Это правда. Мы –я – безусловно, обладаем привилегиями. – До меня дошли слухи,– продолжает Сьюзи,– что до двадцати восьми лет отпрыскам Эллисов семейный трастовый фонд недоступен.– Взгляд журналистки становитсяалчным.– А вам как раз в прошлом месяце исполнилось двадцать восемь – кстати, с прошедшим днем рождения! – так что, уверена, вы понимаете, к чему я клоню. И вот оно: у Адриана едва заметно дергается бровь. Но никто, кроме меня, этого не замечает. Первая трещина в маске. Тем не менее он мгновенно берет себя в руки. – Чтобы разобраться в хитросплетении финансов моей семьи, понадобится трое дипломированных бухгалтеров, двое аудиторов и один экономист – уверяю вас, эта темане заслуживает того, чтобы занимать ваше эфирное время. – О, я бы не была так уверена,– отвечает Сьюзи.– Мне, к примеру,очень интересно. Так вы получили доступ к трастовому фонду вашей семьи? Будь это приватное интервью, съемка без зрителей, Адриан, вероятно, велел бы вырубать камеры еще два вопроса тому назад. Но Сьюзи подловила его в студии перед живой аудиторией, и, судя по тому, как мужчина слегка прищурился, он это понял. – Нет, – он прочищает горло. – Пока нет. Сначала нужно уладить несколько формальностей юридического характера – опять же, не стоящих того, чтобы тратить на них эфирное время, – но это вопрос пары месяцев. – Он сцепляет руки. – Теперь, когда я удовлетворил ваше любопытство, мы можем вернуться к теме нашего разговора? К фонду Эллисов? Сьюзи улыбается. – Конечно, доктор Эллис. Интервью идет еще несколько минут, но больше ничего интересного нет. Когда я закрываю ноутбук, а первые лучи солнца уже золотят вершины небоскребов Манхэттена, у меня голова идеткругом. А что насчет зуда? Он никуда не делся. ---------- Глава 4 Глава 4 Это ничего не меняет. Серьезно. Сейчас моя жизнь ничем не отличается от той, которая была еще прошлым вечером, до того как я открыла Гугл и вбила имя Адриана в поисковую строку, чтобы интернет собрал для меня историю его жизни за прошедшие десять лет. Я все та же Поппи, мне по-прежнему двадцать восемь лет, я все так же живу на Манхэттене, в районе Ту-Бриджес, и… по-прежнему одинока. И все же… Все эти годы я воспринимала Адриана Эллиса как воспоминание, а не как живого человека. Как полароидный снимок, который можно достать из верхнего ящика прикроватной тумбочки или убрать с глаз долой, когда надоест. Всего лишь сувенир из прошлого. Но сейчас он превратился вреальность. Реальный миллиардер, реальный врач-ординатор, который живет в Мэриленде, спасает мир, бесплатно пересаживает людям сердца и… Лжец. Он обещал, что выследит меня и заберет как трофей, но вот прошло десять лет, и я здесь, и за мной до сих пор никто не пришел и не забрал. Выходит, он и не искал. Даже непытался. И это очень хорошие новости. Да, просто замечательные, прекрасные новости, сплошное облегчение. И, конечно же, мне совершенно точно не больно в груди. Я потираю виски. Никапельки не больно. – Доброе утро! – Луэнн, уже облачившись в тем-но-синюю медицинскую униформу, бодро заходит на кухню, сияя так, как я в жизни не сияла, тем более в семь утра. – Доброе, – зевая, отзываюсь я, подперев подбородок ладонью и лениво листая утренние новости. Именно в такие моменты понимаешь, что стареешь – когда не чувствуешь себя человеком, пока не вольешь в себя дежурные восемьдесят миллиграммов кофеина и не пролистаешь все новостные ленты. – Не выспалась, рисовала допоздна? – спрашивает подруга, проходя мимо меня к холодильнику. Хотя холодильник – сильно сказано. Из-за того, что термостат сломался, внутри градусов на десять выше нормы, и мы рискуем травануться всякий раз, когда готовим яичницу. Когда Джо впервые пришел к нам, чуть с ума не сошел, увидев, что мы пользуемся аккумуляторами холода, чтобы йогурт охладить. К сожалению, Йоши – наш домовладелец – не спешит его заменить уже несколько месяцев (потому что уверен, что этомы сломали холодильник, чтобы заставить его купить другой), а денег на новый холодильник и в помине нет ни у меня, ни у Луэнн. Так что нам приходится довольствоваться теплым йогуртом. – Ага, рисовала. Конечно, – лгу я. Луэнн подхватывает с нижней полки протеиновый коктейль и поворачивается ко мне. – Хочешь немного… Поппи! – она замечает банку, стоящую передо мной, и неодобрительно качает головой. – Я думала, ты завязала. – Я всю ночь не спала,– оправдываюсь, но из-за того, что не выспалась, совершенно не испытываю угрызений совести.– И я…правда завязываю. – Хватаю почти пустую банку «Ред Булла» и допиваю глоток. – Вот и все. Это последняя. И этот финальный глоток цитрусовой химической сладкой жидкости простобожественен. Настолько божественен, что мне хочется еще. Луэнн поджимает губы. – Я слышу это от тебя уже последние пару лет. Еще одна банка «Ред Булла» – и мне придется кое-куда позвонить. – Знаешь, в нем кофеина меньше, чем в чашке кофе… – Зато сахара в десять раз больше,– перебивает она, с отвращением бросая взгляд на пустую банку.– Ты знаешь, я не то чтобы фанатка ЗОЖ, но это же самая настоящаяотрава — особенно если пить в таких количествах, как ты. Я всего лишь беспокоюсь о здоровье твоего сердца в будущем. Мне хочется закатить глаза, но резко останавливаюсь при мысли: а вдруг мне и впрямь когда-нибудь придется обратиться к кардиохирургу? – Может, ты и права, – говорю я. – Мне стоит завязать. Она улыбается. – Согласна. Я открываю было рот, чтобы ответить, но внезапно на всю квартиру раздается громкое протяжное мяуканье. – Ты уже кормила Тоби? – спрашивает Луэнн, протягивая руку к банке с диетическим кошачьим кормом. – Час назад, – киваю, и через секунду в кухню влетает наш полосато-серый упитанный кот. – Не слушай его. Он просто пытается тебя развести. И как будто сообразив, что я помешала его коварному плану, Тоби запрыгивает на стол и едва не роняет мою самую любимую вещь в этой квартире – лампу Nordic Bonbon, которую я нашла в Уильямсберге. – Тоби! В последний момент я успеваю подхватить лампу и спасти ее от падения, пока кот невозмутимо устраивается на подоконнике и с тоской взирает на запечатанную банку корма. Явно в этом доме я не единственная, кто страдает от зависимости. Признаюсь: когда три года назад Луэнн притащила Тоби с работы домой, я отнеслась к этому скептически. Тоби – истощенный бездомный кот, которого нашли в Бед-Стай, – покорил сердце Луэнн между обработкой от блох и купанием, и у нее рука не поднялась сдать его в очередной, и так забитый до отказа приют. Однако он все еще пытается покорить мое сердце. – Он такой умный, что сам себя перехитрит. – Луэнн засовывает руки в карманы униформы, и вдруг в панике широко распахивает глаза. – Вот черт! – Что случилось? Из левого кармана она выуживает широкий блокнот, по размеру чуть больше чековой книжки. – Бланки с рецептами,– вздыхает она.– Я случайно принесла их домой.Опять.– Луэнн с шумом выдыхает. – Меня за это могут серьезно наказать. Они должны оставаться в кабинете. – Она прикусывает губу. – А если бы они случайно выпали, и кто-нибудь бы их нашел… – Тогда они смогли бы выписывать рецепты от твоего имени, – заканчиваю я за нее. – Да, звучит не очень… Подруга перекладывает бланки в сумку. – Я случайно приношу их домой уже в третий раз за этот месяц. Даже не знаю, наверное, придется ставить какие-то напоминалки. – Она в расстройстве качает головой. – Для полного счастья мне не хватает только расследования или лишения лицензии из-за того, что забываю проверять карманы. Затем она бросает взгляд на стопку нераспечатанных писем на столе. – Письмо о продлении аренды еще не приходило? Я с подозрением смотрю на нее. – Нет. Еще не было, но, уверена, придет со дня на день. Неужели Джо уже предложил ей переехать? Я бы не сильно удивилась, принимая во внимание то, с каким энтузиазмом он обсуждал это со мной совсем недавно. И я сама дала ему зеленый свет. – Ладно, – кивает она. – Проверю сегодня почту. Будем надеяться, они не поднимут нам в этом году аренду еще на сотню баксов. Хм… может, и не предложил. Луэнн снимает с вешалки свою куртку Patagonia, которую я подарила ей два года назад на выпускной ветеринарной школы. Над логотипом вышито «Доктор Луэнн Харт, ветеринар» – дополнение, на которое мне пришлось потратить часть сбережений, но оно того стоило. – Так, посмотрим…– снова вздыхает она.– Ключи, телефон, сумка,случайно прихваченные бланки с рецептами… Ах да! Чуть не забыла. Хотела с тобой еще кое о чем поговорить. Я подаюсь вперед, опираясь локтями о стол. – О чем? – В эти выходные у меня на работе банкет,– говорит она.– Клиника устраивает благотворительный прием для крупных спонсоров. Явка всем врачам обязательна, и Джособирался меня сопровождать, но у него не получается. – Значит, я твой «запасной аэродром» на вечер? – поддразниваю я. Она игриво надувает губки. – Знаю, что ты суперзанята, готовишь работы для своей выставки, но тамбудут угощать бесплатным шампанским и закусками. И мы сможем вместе постебаться над всеми этими заносчивыми толстосумами. Что ж, я,конечно , занята, но… – Почему нет? – пожимаю плечами. – Есть, разумеется, способы и похуже провести вечер, чем нарядиться и, потягивая бесплатное шампанское, флиртовать с парочкой баснословно богатых незнакомцев. Луэнн удивленно вскидывает брови. – Я думала, тебяне особо интересуют отношения. – Ну… – Я ерзаю на кухонном табурете. – Я подумала о том, что ты сказала тогда. В баре. – Ладно, – она откладывает ключи. – И возможно…– прочищаю горло.– …возможно, в чем-то ты и права. Может быть, те отношения, о которых я тебе рассказывала…– набираю в грудь побольше воздуха, чтобы добавить себе решимости.С ромом было бы проще.– Возможно, они и правда меня сдерживали, – наконец выпаливаю я. Луэнн даже не пытается скрыть, насколько мои слова ее потрясли. – Серьезно? – Да…– Мне кажется, я задыхаюсь на каждом слове.– Не то чтобы специально, но наше расставание получилось очень спонтанным. Я сказала, что люблю его, а он не смог ответить, и через двадцать четыре часа я уже летела в Нью-Йорк.– Я верчу в руках пустую банку от «Ред Булл».– Он сильно расстроился, конечно. Мы мечтали о совместном будущем, а я ушла, и даже слова ему не сказала. В том последнем разговоре он много всего наобещал: что мывсегда будем вместе и снова воссоединимся. С тех пор мы не общались, но я думаю… – еще раз шумно вздыхаю. – …думаю, в глубине души я все это время ждала, что он сдержит свои обещания, даже несмотря на то, что прошло столько лет. Щеки пылают от стыда. Знаю, что вслух, без контекста это звучит как безумный бред. В двадцать восемь лет по своим школьным возлюбленным тоскуют лишь те женщины, которые за ними замужем. Но Адриан не был обычным школьным возлюбленным, да и наши отношения обычными не назовешь. Нас связывали убийство, шантаж и гарантия обоюдного уничтожения, но никак не школьные танцы и свиданки в кино. То есть не только танцы и кино. – Да, это действительно много… – Она облокачивается на кухонную столешницу, в ее голосе нет осуждения. – Ты жалеешь, что ушла? Вопрос зависает между нами тяжелым грузом, и я не уверена, что вообще задумывалась когда-нибудь об этом, но… – Нет,– произношу, и сама удивлена тому, что так и есть.– Если бы ты спросила меня девять, восемь или пять, да дажетри года назад, думаю, ответ был бы другим. Но сейчас я нисколько не жалею о том, что ушла. Если бы осталась с Адрианом…– Я замолкаю, осознав, что впервые при Луэнн вслух произнесла его имя. Я вообще никому не говорила о нем.– Я была бы на седьмом небе от счастья, но подсознательно всегда ждала бы, когда грянет этот гром. И он бы грянул. Непременно. Рано или поздно, но гроза была бы неминуема. Таквсегда и бывает. Очарование бы рассеялось. Я бы наскучила ему. Он разглядел бы меня настоящую и просто ушел. Или заставил меня уйти. И у меня бы не осталось ничего. К горлу подкатывает ком. – Хорошо, что я ушласама. Если бы не это, останься я дожидаться, когдаон меня бросит, тогда… Это бы меня разрушило. Разбило бы вдребезги мое сердце. Когда я поднимаю голову, во взгляде подруги вижу понимание. Но там есть и еще кое-что. Сочувствие. – Я не жалею, – повторяю я. И этоправда. Но иногда я задаюсь вопросом: а может, несколько лет счастья с Адрианом стоили навечно разбитого сердца? * * * Мне кажется, такого жуткого творческого ступора в моей жизни еще не бывало. Я думала, если выпущу Адриана Эллиса из запертой шкатулки в голове и откроюсь Луэнн, этопоможет мне закончить серию работ. Но все получилось хуже некуда. Я ненавижу все, что придумываю. Ненавижу каждый мазок краски, которую наношу на холст. И больше всего ненавижу, что мне приходится писать картину в тесной квартирке, где вечно не хватает дневного света, где наглый кот так и норовит опрокинуть баночки с красками и где для нормального мольберта просто нет места. Как только чувствую безумное желание спалить портфолио, сменить имя и купить билет на самолет до Австралии, понимаю, что пора сменить обстановку. К счастью, я живу в Нью-Йорке, городе, где все, что захочешь,– буквальновсе – или находится в двух шагах от дома, или можно найти в Гугле. Захотелось в два часа ночи гречишного хлеба? В восьми кварталах отсюда есть кафе, где подают блюда словенской кухни. Пытаешься найти какое-нибудь редкое растение, которое выращивают на другом конце планеты? Наверняка в Бруклине найдется питомник, который его импортирует. А просторная студия, куда может прийти любой художник в любое время дня и ночи? Так вот, в районе Митпэкинг есть одна, которая работает еще и как кафе. –Хорошо! Одна маленькая чашка кофе со сливками – с вас семь долларов восемьдесят два цента, – щебечет бариста, а я стараюсь не морщиться, когда прикладываю карту к терминалу. Это Нью-Йорк становится все дороже или у меня стало так туго с деньгами? Последней подработки ассистентом и зарплаты в конверте я лишилась еще в прошлом месяце. Дэвид, владелец галереи, внезапно решил переехать в Париж, предупредив всего за пару дней и пообещав напоследок, что покажет мои работы своим европейским друзьям. Так что сейчас у меня на счету каждый цент. «Но, если благодаря чашке кофе за восемь долларов я наконец найду выход из творческого кризиса, оно того стоит», – думаю я, когда бариста подает мне исходящую паром чашку. Под негромкую джазовую музыку устраиваюсь за одним из рабочих мест, с удовольствием окидываю взглядом огромные окна от пола до потолка и большие мольберты – настоящие, а не тот складной, на котором работаю дома. Да, я определенно смогу здесь работать. * * * – Ты художница? У меня чуть сердце не останавливается, когда спустя полчаса я поднимаю голову и вижу перед собой малыша, который, широко распахнув глаза,пялится на меня. Ему не больше шести-семи лет, и в маленьких бледных ручках он сжимает бутылку с шоколадным молоком. – Ох… – я оглядываюсь по сторонам, но не вижу родителей поблизости. – Ты выглядишь как художница, – говорит он, а затем тыкает пальчиком в мой холст. – Но не рисуешь. В яблочко попал, малыш. Он прав: ни кофеин, ни джаз, ни даже естественный дневной свет не способны победить мой творческий кризис. – Я пытаюсь рисовать. А где твои родители? Но он игнорирует мой вопрос. – А что ты пытаешься нарисовать? – Ты здесь с кем-то… – Саймон! – в поле моего зрения появляется чей-то светловолосый затылок. – Как ты меня напугал! Я думал, ты меня возле стойки подождешь. – Мужчина присаживается на корточки, чтобы быть с малышом на одном уровне, и я замечаю, как напрягаются мышцы его широкой спины под пиджаком. – Все хорошо? – Я просто хотел познакомиться с настоящей художницей, – объясняет Саймон и показывает на меня. – Но она ничего не рисует. Мужчина поворачивается ко мне, и…вот тебе и здравствуй. Возможно, он чуть старше меня, если вообще старше. Светлые пшеничные волосы, квадратный волевой подбородок и голубые глаза, такие яркие, что их невозможно не заметить. При виде меня он расплывается в широкой виноватой улыбке. – Простите, что он отвлек вас от работы, – произносит он низким, почти хриплым голосом. Не уверена, нравится мне такой голос или нет. – Да ничего, – я пожимаю плечами. – Ваш сын прав. Я действительно ничего не рисую. Саймон морщится: – Том мне никакой не папа. Виноватая улыбка сменяется смущенной, когда мужчина – которого, видимо, зовут Том – выпрямляется. Он не очень высокий, но коренастый – телосложение регбиста. – Нет… Саймон – просто один из моих учеников… Выуверены, что мы вам не помешали? Возможно, во мне говорит прокрастинация, но я отрицательно качаю головой и откладываю кисточку. – Нет, нисколько. Саймон дергает за рукав Тома. – Можно я поиграю на музыкальном автомате? – показывает он на автомат, задвинутый в дальний угол зала. – Только если пообещаешь, что будешьрядом с ним, – отвечает Том, больше с тревогой, чем строго. – Чтобы не исчез, как в прошлый раз. Саймон убегает, а мужчина снова поворачивается ко мне, и его голубые глаза сияют. В них светится доброта. Никакой настороженности или осуждения, только искренность и… – Вы не из Нью-Йорка, – вырывается у меня. Он приподнимает густую светлую бровь. – Что меня выдало? – У вас пока еще нет этоговзгляда . – Не могу понять, это оскорбление или комплимент. – Ни то ни другое,– я качаю головой.– Это простовзгляд. У нью-йоркцев он… осторожный. Недоверчивый, пока не убедятся, что собеседнику можно верить. А у вас этого пока еще нет. – Хм…– Том кивает, засовывая руки в карманы.– Ну, я, вообще-то, из Айовы. У нас люди… не осторожничают.– Он оглядывается, как будто боится, что кто-нибудь из земляков его подслушает и обидится.–Но они и не гоняют так лихо, вот так-то. – Охотно верю. Том склоняет голову набок. – Но вы тоже неместная. Неужели так заметно? Я хмурюсь. – Как вы догадались? Уже много лет никто не признает во мне неместную. – Вы сказали про нью-йоркцев«они» , а не«мы» , – ухмыляется он. – Но вы не похожи на девушку со Среднего Запада. Может, потому, что он из Айовы, но в моем голосе нет ни капли смущения, когда говорю: – Я выросла в Алабаме. Том тихо присвистывает. – Далековато забрались от дома. «Ну, Мобил мне не дом. И никогда не был им по-настоящему»,– хочется мне сказать, но вместо этого выдаю: – Я приехала сюда учиться и влюбилась в этот город. К тому же я художница… – Мы одновременно косимся на пустой холст. – По крайней мере, большую часть времени. Так, значит, вы учитель? – Вроде того. В Айове я преподавал вторым классам, но приятель возглавил здесь в городе некоммерческую организацию и попросил меня помочь. В основном веду индивидуальные занятия с детьми, которым нужна дополнительная поддержка, и, честно говоря, из всех работ, что я пробовал, эта приносит больше всего удовлетворения… Пока Том говорит, я внимательно наблюдаю за ним. В его голосе слышится страсть, а выражение лица… Лишь через пару минут до меня доходит… У него нет маски. Никакой фальши. Открытый взгляд. Каждое его слово искренне. И этоне должно меня удивлять. Но все же удивляет – совсем чуть-чуть. – В общем, – закругляется он, – наверное, мне стоит вернуться к Саймону, пока он снова не сбежал. – Да, а мне, наверное, стоит вернуться к своемуне рисованию. Но было приятно познакомиться. – Взаимно, и может… – Он мнется. – Если откажетесь, я не обижусь, но, может, обменяемся номерами телефонов? – Он снова переминается с ноги на ногу. – Мы могли бы как-нибудь выпить по чашечке кофе? Я молча смотрю на него. Ох. Открываю было рот, чтобы вежливо отказать, но затем понимаю… Почему, собственно? Что со мной не так? Милый, симпатичный учитель из Айовы пытается пригласить меня на свидание, а я хочу отказаться безо всякой на то причины. Я слышу, как чей-то голос, подозрительно похожий на голос Луэнн, эхом отдается у меня в голове:«Что тебя сдерживает?» – Понимаю… – Том поднимает ладони вверх. – Не собираюсь настаивать. Если вы с кем-то встречаетесь или… – Нет!– перебиваю его, и улыбка мужчины меркнет.– Нет, то есть я хотела сказать, что ни с кемне встречаюсь. И да, с удовольствием выпила бы с вами кофе. А не с Адрианом. Это точно. ---------- Глава 5 Глава 5 –Ненавижу это сборище. – Ты не можешь его ненавидеть. – Могу. И ненавижу. – Нельзя ненавидеть мероприятие, которое еще даже не началось, – наставляю я Луэнн, поправляя макияж, пока мы едем на заднем сиденье в такси. Благотворительный вечер, на который она меня затащила, проходит в Верхнем Ист-Сайде, – это и так не близко, а уж на каблуках и подавно. – Значит, я ненавижу такое в принципе. Сегодняшний прием не праздник. Сплошное лизание задниц кучке олигархов, к которым, между прочим,и так в клинике отношение особое,– она скрещивает руки на груди.– Вот взять, к примеру, мистера Ли. В прошлом году он пожертвовал больнице пару миллионов. А две недели назад мне пришлось освободить ради неговесь день, чтобы осмотреть кота его любовницы. У нее чуть не случилась истерика, когда нащупала у него на груди какие-то шишечки. Она была уверена, что это раковые опухоли… – Луэнн качает головой. – Это были соски. Она нашла у него соски. Я откладываю тушь и хохочу. – Ладно, если не считать лизания задниц, все остальное не может бытьнастолько плохо. Ты говорила, что ожидается фуршет. И изысканные закуски. Водитель делает резкий поворот рулем, и я едва не выкалываю себе глаз кисточкой от туши. – Пожалуй, тут соглашусь, – вздыхает она. –И ты великолепно выглядишь. Она и правда потрясающа: афрокосички разметались по плечам, высокие скулы подчеркнуты мерцающим блеском хайлайтера. К тому же черное платье из секонд-хенда от Reformation, которое она позаимствовала из моего гардероба, облегает ее бедра так, как никогда мои. – Что ж, в роли спутницы ты куда симпатичнее Джо,– замечает она, окидывая взглядом маленькое черное платье без рукавов, которое я сегодня надела.– Знаешь,это платье… Поверить не могу, что в секонде тебе продали винтажное Dior и не содрали тысячу баксов или больше. – Знаю, – отвечаю, смущенно перебирая пальцами подол платья. Возможно, ложь про секонд-хенд не выдерживает никакой критики, но это все же лучше, чем я сказала бы ей правду: что это платье купил мне Адриан Эллис, еще когда мы встречались, и с тех пор оно пылилось в шкафу, потому что у меня не поднималась рука ни продать его, ни надеть. До сегодняшнего вечера. Оно сидит немного свободнее, чем десять лет назад, – побочный эффект жизни в рамках бюджета, который не предусматривает проезд в метро, – но все еще облегает стратегические места. Волосы же я собрала на затылке шпильками, пытаясь скрыть, что они отчаянно нуждаются в стрижке, но несколько непокорных прядей все же выбились из прически и лезут в глаза. По крайней мере, цвет снова стал родным. Когда я уехала из Лайонсвуда, у меня случился небольшой кризис с волосами. А может, то был кризис расставания – я не уверена, – но мне отчаянно нужны были перемены, так что я купила упаковку «медового блонда», ножницы и доверила свою голову недоучке из косметологической школы, которая сидела со мной за одной партой на графическом дизайне. К сожалению, французский боб, который она мне сделала, получилсяне очень, и, чтобы волосы отросли, мне потребовалось целых четыре года, но теперь ко мне, наконец, вернулся тот пепельный цвет с оттенком платины, который был у меня с самого рождения. Если распустить, волосы достают мне до лопаток, за исключением челки, на которую меня когда-то уговорила Луэнн, уверяя, что она будет удачно обрамлять лицо. Я все еще не уверена. – Знаешь, честно говоря, надолго оставаться нам необязательно, – заверяет меня подруга, когда такси паркуется у обочины. – Ты пофлиртуешь, я пару раз обойду зал по кругу, расцелую столько задниц, чтобы директор клиники был доволен, и по максимуму опустошу их открытый бар, так что будем надеяться, что сможем освободиться через час-полтора. Я закидываю тушь в клатч. – Отличный план. * * * Все пошло не по плану. Прошло два часа, и Луэнн затерялась где-то в толпе ветеринаров и спонсоров, на бесплатное шампанское оказался лимит в два бокала, а перспективы флирта совсем не такие радужные, как я себе представляла. – Знаешь, на самом деле, люди сейчас не понимают ценности акций. Совершенно не разбираются в рынке. Понаставили себе все эти приложения… За сорок минут мне и слова не удалось вставить, ноМарк — один из сегодняшних спонсоров, который издалека показался мне симпатичнее, – кажется, даже ничего не заметил. Где же Луэнн? Я обвожу взглядом зал, но ее нигде не видно, и мне ничего не остается, кроме как кивать и восхищаться архитектурой. Она не ошиблась. Клиника и правда сегодня вечером постаралась выслужиться. Интерьер этого величественного здания довоенной постройки напоминает греческий храм с арочными каменными порталами и массивными коринфскими колоннами, окружающими атриум. И все это белое. Очень белое. Белый мрамор, белые колонны, белые скатерти на столах, цветные только роскошные коктейльные платья, кружащиеся по залу в хороводе светских бесед. Я задираю голову и смотрю на высокие сводчатые потолки, которые как будто уходят в бесконечность. – Эй, Марк? Он замолкает. – Ох, я, наверное, слишком быстро говорил? Хочешь, чтобы я повторил последнюю часть про ИПС Рота[5] ? – Вообще-то, нет. Просто хотела спросить, ты будешь это допивать? – показываю жестом на нетронутый стакан с мальтийским виски, который стоит перед ним. Я обычно предпочитаю другие напитки – не виски,– но уже прикончила два бокала шампанского, и мне просто необходимочто-то, что притупит чувства, если мы собираемся вернуться к ИПС Рота. – Ах да, конечно, – мужчина неловко кивает, двигая стакан через стол ко мне. – Я, по правде говоря, вообще не пью и взял просто для вида. – Он поправляет галстук, а я старательно делаю вид, что не замечаю пятна джема из бекона, капнувшего на узел его галстука. Я делаю внушительный глоток виски. Этот в миллион раз мягче пьется, чем то дешевое пойло в баре, и теперь я с каждой секундой чувствую в себе все больше готовности на то, чтобы слушать о пенсионных накоплениях. – Так что ты там говорил про… ИПС Рота? Марк воодушевленно возобновляет свою лекцию, а я делаю еще глоток и в этот момент внезапно чувствую, как по спине бегут мурашки, словно кто-то пролил мне за шиворот ледяную воду. Что это было? Оглядываюсь через плечо. За соседним столиком компания ветеринаров горячо обсуждает какую-то научную статью. На танцполе парочка раскачивается в такт музыке, растворившись в мелодичной симфонии, которую исполняет струнный квартет. Официанты лавируют между гостями, предлагая канапе с лососем и кростини с сыром бри. Но на меня никто не смотрит. Странно. Я стряхиваю с себя это ощущение, бросаю взгляд в сторону лестницы и –хвала Господу. – Марк, – перебиваю я его, уже поднимаясь с места. – Спасибо тебе огромное и за напиток, и за информацию, но у меня на счету чуть больше девяти сотен баксов. Если что-то изменится, я позвоню тебе, и тогда мы сможем вернуться к разговору о пенсионных счетах, договорились? Я быстрым шагом направляюсь к винтовой лестнице, не дав ему времени на ответ. Луэнн встречает меня на нижней ступеньке лестницы, виновато улыбаясь. – Прости-прости,– шепчет она.– Один из спонсоров зажал меня в углу и решил, что хочет обсудить потенциальное преимущество сыроедения для его мопса. А потом еще полчаса по телефону обсуждал это со своим зоопарапсихологом, чтобы узнатьего мнение. – Луэнн потирает щеки. – Я сегодня так много улыбалась, думала, что рот треснет. – И тут она замечает виски в моей руке. – Это… – Держи, – я протягиваю ей стакан. – Похоже, тебе нужнее. Пара глотков – и ее напряженные плечи заметно расслабляются. – Что ж, надеюсь, ты время провела не настолько ужасно. Я пожимаю плечами. – Теперь я знаю об инвестиционных портфелях больше, чем когда-либо, и это место слишком… – Слишком пафосное? – перебивает Луэнн, поджимая губы так, будто съела какую-то кислятину. – Я же тебе говорила. Богатенькие снобы. «Знакомое,– думаю я про себя.–Я хотела сказать, что мне все здесь знакомо». Конечно, не конкретно здесь, ведь до сегодняшнего вечера я ни разу не была в этом здании – разве что в прошлой жизни в роли кусочка жвачки, прилипшей к чьей-нибудь подошве,– ноздесь в том смысле, что в этой атмосфере, которая царит в зале. Она в сумочках от Шанель, небрежно брошенных на стулья. В Ролексах, бликующих при свете ламп. В компании седеющих мужчин справа от нас, где каждый в сопровождении прекрасной спутницы, одна моложе другой. Самого дорогого парфюма мира не хватит, чтобы скрыть этот смрад привилегированности – он точно такой же, и неважно, исходит эта вонь от образованных врачей и филантропов или от толпы подростков, отправленных учиться в элитную школу-интернат. Луэнн еще что-то щебечет, а я снова чувствую, как волосы на загривке становятся дыбом. За мною кто-то наблюдает. Обвожу взглядом зал, но опять не обнаруживаю того, кто пытается просверлить в моем затылке дыру. – Что с тобой? – спрашивает подруга. На этот раз избавиться от этого ощущения сложнее. – Ничего, просто… – Ах, Луэнн! – седой тучный мужчина перебивает нас и крепко ее обнимает. – Вот ты где. – Доктор Николс! – она изображает приветливую улыбку и незаметно сует стакан с виски обратно мне в руки. – Как же я рада вас видеть. Я искоса разглядываю этого невысокого мужчину, припоминая, как раньше Луэнн все время на него жаловалась. Доктор Николс, глава чего-то там… Или, может, какой-то директор? – Ты знаешь, – говорит он, – я сегодня вечером случайно наткнулся на мистера Ли, и он рассказал мне, насколько был поражен вниманием и заботой, которые ты ему оказала несколько недель назад. – О! – она улыбается, слегка смутившись. – По правде говоря, я не так уж много сделала. Всего лишь осмотрела. – И все-таки, – продолжает настаивать он и хоть говорит все так же громко, но наклоняется ко мне, как будто делится секретом. – Вот о таких отзывах я как директор клиники никогда не забываю. Директор клиники – вот оно что. – Луэнн, я предвижу для тебя блестящее будущее, и…– доктор Николс замолкает на полуслове, замечая кого-то позади меня, и лицо его светлеет.– А вот и он! К слову, о спонсорах. Луэнн, ты просто обязана познакомиться с нашимсамым щедрым меценатом этого года. Уверен, ты о нем наслышана, но теперь позвольте официально представить вам…– На этот раз холодок не просто бежит по спине – у меня холодеетвсе тело. – …доктора Адриана Эллиса. Мы с Луэнн поворачиваемся одновременно. Желудок ухает вниз. И вместе с ним стакан виски. ---------- Глава 6 Глава 6 Вокруг меня хаос – разлетаются осколки, кто-то зовет официанта, алкоголь стекает по ноге, – но все это будто происходит на другой планете. Потому что мой мир сузился до одного-единственного человека, и…Господи Иисусе… Разрешение в тысячу восемьдесят пикселей, наверное, смогло в общих чертах дать представление о том, насколько красив Адриан, но явно упустило более мелкие детали: безупречную фарфоровую кожу, темные кудри, блестящие, как в рекламе шампуня; длинные черные ресницы, отбрасывающие тени на его точеные скулы. И мне хочется зарисовать каждую его черточку. Я хочу нарисовать еговсего. Я хочу впитывать его часами, пока не запомню каждую деталь – старую и новую и… – Поппи? – кто-то кладет мне на плечо руку. С его стороны это просто преступление – спустя десять лет так прекрасно выглядеть. Он как будто… – Поппи? У тебя кровь течет. Я моргаю, и все окружающее пространство обретает фокус. На моем плече рука Луэнн, и она с тревогой смотрит вниз, на мою ногу. Я тоже опускаю взгляд. – Да нет. Это просто… Но она права. Этоне виски течет по ноге; это сочится кровь из порезанной икры. – Ой. Не знаю точно, шок или алкоголь притупил чувства, но мне кажется, что нога совсем не болит. – Тут явно одним пластырем не обойтись, – вздыхает Луэнн. – А ну-ка, давай, присаживайся на нижнюю ступеньку. – Она уже переключилась в режим врача и повела меня к винтовой лестнице, подальше от осколков стекла и любопытных глаз. Щеки пылают, и смущение отчасти скрадывает шок. Поппи, у тебя отлично получилось оставаться хладнокровной. – Хотите, попрошу кого-нибудь проводить вас в больницу? – предлагает доктор Николс, когда я сажусь на ступеньку. – Похоже, есть большая вероятность, что вам потребуются швы. Я округляю глаза. Швы? У меня не хватает денег на проездной в метро, а о счете в десять тысяч долларов за медицинские услуги даже речи не может быть. Но говорить боссу Луэнн о том, что я лучше сама склею рану суперклеем, чем буду сидеть в приемном покое больницы, как-то неловко, поэтому я смущенно прочищаю горло. – Э-э-э… – Может, мы разберемся по ситуации? – вмешивается подруга, и я бросаю на нее благодарный взгляд. – Для начала я сама осмотрю рану и, если понадобится, отвезу Поппи в больницу. Другими словами: если нужно будет наложить швы, Луэнн отвезет меня домой и зашьет на полу в кухне. Это не первый раз, когда она играет со мной в доктора. Вид у доктора Николса такой, будто больше всего на свете ему хочется сейчас затолкать меня в машину и отправить восвояси, чтобы не портить вечер, но он неохотно кивает и хлопает в ладоши. – Кто-нибудь, принесите аптечку! – он поворачивается и подает знак струнному квартету, который прекратил играть. – И музыку, пожалуйста! Никто не умирает, так что продолжаем танцевать. Это всего лишь маленькая царапина. Царапина, которая начинает адски болеть. Шок, должно быть, проходит, потому что теперь я начинаю ее чувствовать – острую боль, отдающуюся в голени. Конечно, неприятно, но, по крайней мере, я могу сосредоточиться на чем-то еще, вместо того чтобы обращать внимание на Адриана, который маячит в нескольких шагах от нас. «Если очень постараться,– говорю я себе,–Можно сделать вид, что его здесь вообще нет». Я концентрирую все свое внимание на работниках клининга, которые оперативно убирают осколки. Его здесь вообще нет. И на Луэнн, которая роется в увесистой аптечке в поисках пары перчаток. Здесь. Его. Не… – Позвольте, я помогу. Не уверена – то ли я задыхаюсь, то ли это Адриан Эллис только что высосал из этого зала весь воздух, но так или иначе, меня пригвоздило к месту, и широко раскрытыми глазами я слежу за тем, как он молча забирает аптечку из рук Луэнн. Какого черта он делает? – О, доктор Эллис, – выдыхает девушка, очарованная больше, чем в тот раз, когда мы стояли с ней в очереди за кофе позади Криса Хемсворта. – Не стоит беспокоиться. Поппи – моя подруга, я о ней позабочусь. Она протягивает руку к аптечке, но полные губы Адриана изгибаются в одну из тех самых завораживающих улыбок, и…вот черт! А я и забыла, каково это – быть тем, кому предназначена эта улыбка. Такое чувство, что она озаряет все вокруг в радиусе трех километров. – Если мы не собираемся обращаться в больницу, – говорит он, источая обаяние, такое густое, что можно задохнуться, – тогда, наверное, будет лучше, если посмотрит кто-то, кто немного ближе знаком с анатомией человека, не находите? Из уст кого-нибудь другого это прозвучало бы снисходительно, и Луэнн именно так бы это и восприняла. Она бы расправила плечи и отпустила язвительный комментарий, вроде того, что люди – это на самом деле всего лишь большие лысые чихуахуа и она не нуждается в советах какого-то миллиардера, который от скуки окончил медицинский колледж. Но даже она не может устоять перед его обаятельной маской, потому простохихикает . И все. Как будто он пошутил. Как будто он просто еще один красавчик-доктор, которого мы обсудим сегодня вечером. Как будто он вовсе не психопат, которому она меня сдает. Его улыбка становится шире – совсем чуть-чуть – и Адриан спрашивает,не меня, а Луэнн: – Так что, вы согласны? Нет. Ни за что. Совершенно несогласны. Но Луэнн просто энергично кивает, а когда отходит назад, чтобы его пропустить,подмигивает мне. Как будто оказывает мне услугу. Желудок у меня сжимается. Я должна сказать ей. Может, закричать? Дать знать Луэнн, что я передумала насчет больницы и лучше проведу восемь часов в приемном покое и потрачу двадцать тысяч, чем останусь на восемь минут рядом с Адрианом Эллисом. Но челюсть свело, я чувствую онемение и полную беспомощность перед тем, что уже начинает приходить в движение. Какого черта он творит? Неужели он знал, что я буду здесь сегодня вечером? Неужели он все это спланировал? У меня есть только пара секунд, чтобы обдумать эти вопросы, прежде чем Адриан подойдет ближе и весь остальной мир снова перестанет существовать. А может, это я, может, этоя исчезаю, когда он присаживается передо мной на корточки. Не обращая внимания на мои мысли, Адриан копается аптечке, и я украдкой слежу за тем, как при каждом движении его бицепсы перекатываются под тканью пиджака. Я помню, что он был высоким – почти выше всех в Лайонсвуде,– но сейчас он простоогромный. Костюм сидит на нем безупречно, обрисовывая мощные руки и плечи, и на уровне инстинктов я чувствую тревогу. Этот мужчина опасен. Адриан всегда был опасен, но эта его версия кажется особеннопугающей. Он взрослый. Он еще обаятельнее. И я не знаю, какого черта он задумал. Если захочет, он может сломать мою порезанную ногу пополам. Может свернуть мне шею. Может ударить меня головой о ступеньки и запачкать мраморные полы не только виски. Мне становится тяжело дышать, и я чувствую приближение панической атаки, поэтому прижимаюсь к холодному мрамору лестницы. «Он просто осматривает мою ногу,– уговариваю я себя.–Даже если бы Адриан захотел со мной что-нибудь сделать, то явно не здесь. Не в комнате, полной людей». Просто не думай о нем. Отвлекись на что-то другое. Подумай о том, как сильно болит нога. И я пытаюсь думать о боли в ноге, когда Адриан натягивает стерильные перчатки, достает из аптечки тюбик антисептика и начинает промывать рану. Я вздрагиваю – не от боли, а от того, что он меня трогает. Адриан прикасается ко мне, а его ладони такие огромные, что, когда он обхватывает мою икру, чтобы неподвижно зафиксировать, его пальцы смыкаются вокруг мышц кольцом. И этовсе, о чем я могу сейчас думать, а какая-то предательская часть меня жаждет, чтобы он стянул тонкий слой латекса, который отделяет его кожу от моей. Но он не снимает перчаток. Адриан не выходит за профессиональные рамки, обильно нанося на рану антисептик. Он аккуратен и методичен – как будто просчитывает на три шага вперед, как распределить мазь и наложить повязку, чтобы полностью закрыть рану. Он не мешкает, не делает пауз и не прикасается ко мне с какой бы то ни было фамильярностью, которая могла бы свидетельствовать о том, что мы больше, чем просто незнакомцы. Он холоден и корректен во всем, вот только… Адриан ни разу на меня не взглянул. По факту, он все это время на меня не смотрел. Он смотрел на пролитый на пол виски. Он смотрел на Луэнн. Он смотрел на мою ногу. Но не посмотрел на меня. Ни разу. – В ране нет осколков.– произносит он, и я вскидываю голову, чтобы заглянуть ему в глаза, но Адриан снова обращается неко мне. – Швы не потребуются. Сомневаюсь, что даже шрам останется. Я бы посоветовал не снимать повязку хотя бы сутки, и да… не думаю, что мне нужно объяснять коллеге-врачу основы ухода за повязкой. Краем глаза я замечаю, как Луэнн опускает плечи и облегченно выдыхает. – Конечно нет, мы справимся. Спасибо вам. Адриан закрывает аптечку и встает, не глядя на меня. Почему он не смотрит на меня? Он выбрасывает в мусорное ведро, которое принес кто-то из персонала, запачканные кровью перчатки ивсе равно не удостаивает меня взглядом, даже когда я неуверенно поднимаюсь на ноги. – Адриан, вы святой. Настоящий святой.– Доктор Николс похлопывает его по плечу.– Итеперь я с гордостью могу говорить всем своим коллегам, что лично наблюдал за работой нового ординатора-кардиохирурга отделения сердечно-сосудистой хирургии в больнице «Маунт Синай»! Я застываю на месте. Что? В этой фразе много слов, но мой мозг выделяет только два: «Маунт Синай». Это же крупнейшая больница в Нью-Йорке. Вмоем городе. У меня перехватывает дыхание, потому что интернет говорит, что Адриандолжен заканчивать ординатуру в университете Джона-Хопкинса. В Мэриленде. В трехстах километрах отсюда. – Что вы, пока еще нет, – мужчина выдает улыбку, которая, похоже, очаровывает всех, но не может обмануть девушку, видевшую, что в действительности скрывается под его маской. – Формально приступаю к работе только в понедельник. Адриан собрался жить здесь. В моем городе. – Доктор Эллис, возможно, вы не так много сможете увидеть вне стен операционной, но лучшего города вам не найти. Вы полюбите Нью-Йорк, – говорит рядом другой ветеринар. Я не узнаю ни его, ни всю эту толпу врачей, которые вращаются вокруг Адриана, как будто он Солнце. – Я бы сказал, что он уже его полюбил, – вмешивается доктор Николс. – Доктор Эллис мог выбрать любую больницу в стране, но он выбрал «Маунт Синай». Я не слышу вежливого расшаркивания Адриана в ответ, новижу, как он поворачивается спиной ко мне и по-свойски вливается в компанию докторов с учеными степенями. И что-то внутри меня щелкает. Посмотри на меня. – Адриан, – говорю я и, прежде чем приличия успевают победить мое разочарование, тянусь к рукаву его пиджака. Посмотри. На. Меня. И он смотрит. Впервые за эти минуты, за этигоды, Адриан поворачивается, и наши взгляды встречаются. Сердце перестает биться. Он все еще улыбается – очаровательно, вежливо и фальшиво, – но когда взгляд его темных глаз останавливается на мне, кажется, будто кто-то привязал к моей груди двадцатикилограммовую гирю. Я не могу говорить. Я не могу дышать. Он наконец-то смотрит на меня, и язадыхаюсь . Адриан выгибает бровь, всем своим видом давая понять, что ждет от меня вопроса. Я тут стою, открыв рот, не в состоянии ни вопроса задать, ни даже слова выдавить, а в это время все присутствующие в зале с любопытством наблюдают за нами. – Э-э-э… – Щеки пылают, а мозг не работает. Как будто Адриан, когда появился в дверях, выключил что-то у меня в голове. – Вам еще что-то нужно, мисс?.. – Он делает паузу, как будто ждет, что я представлюсь. Мисс? Я хмурюсь. Пристально на него смотрю. Он не мигая смотрит в ответ. И все еще ждет. – Дэвис, – наконец выпаливаю я, когда становится ясно, что он не собирается мне помогать. – Что ж, приятного вечера, мисс Дэвис. И, возможно, мне все это привиделось, но могу поклясться, что, прежде чем отвернуться, он скользнул взглядом по моему платью – тому самому, котороеон купил мне десять лет назад. Что за черт? Я остаюсь стоять на месте, наблюдая за тем, как он исчезает в толпе. А в голове крутиться только один-единственный вопрос: Неужели эта сволочь всерьез делает вид, что не знает моего имени? ---------- Глава 7 Глава 7 В такие моменты, как этот, я отчаянно жалею, что никто не знает правды о моих отношениях с Адрианом. Не те туманные обрывки, которыми я делилась с Луэнн, а настоящую правду.Все кровавые подробности, включая шантаж, угрозы и убийство. Был бы у меня хотя быодин человек, с которым можно поговорить, ничего не скрывая. Потому что именно так поступают нормальные люди с нормальными отношениями, когда встречают своих бывших: за бокалом вина они изливают своим друзьям душу, они звонят своим матерям, они раскладывают по полочкам прошлое в приглушенном свете кабинета психолога. За попытку сделать то же самое меня загребут в полицейский участок. Так что я остаюсь наедине ссобой, до рассвета мучительно гоняя мысли по кругу, но так и не приблизившись к пониманию того, что произошло на вечеринке. Он сделал вид, что не знает моего имени. Я постоянно возвращаюсь к этому моменту нашего недолгого общения. Выжидающе изогнутая бровь, отсутствующее выражение лица… Как будто я была просто еще одной безымянной, безликой девицей, мимо которой он, не задумываясь, пройдет на улице. Как будто я быланевидимкой. И эти слова, сказанные единственным человеком, который действительнопонимал меня, ранят сильнее, чем любой осколок стекла. Но зачем ему притворяться? Конечно, я уже не та юная восемнадцатилетняя девочка, но не сказать, что внешне так уж сильно изменилась. Да, в бедрах раздалась, челка, наверное, все же была неудачной идеей, и я немного похудела, но я все ещея. Тот же рост, те же пепельно-платиновые волосы, те же веснушки на носу. «А может, у него амнезия»? – думаю я, вспоминая все те мыльные оперы, которые так нравятся Луэнн. Объяснение маловероятное, но все же… Или, возможно, он не захотел в полном зале людей объяснять, откуда меня знает. С его-то репутацией, видит бог, нас бы тут же пропечатали в какой-нибудь желтой газетенке с заголовком вроде «Адриан Эллис и в личной жизни занимается благотворительностью». Думаю, он просто пытался сохранить лицо. Это было бы самым простым объяснением. Или… Я сглатываю. Или наша вчерашняя встреча не была случайностью. Будь на его месте кто-то другой, я бы, не задумываясь, списала все, что произошло, на неудачное совпадение, ноэто Адриан Эллис. Он обещал найти меня и забрать как трофей, и сейчас он здесь, вмоем городе. Жертвует деньги клиникемоей соседки. Неужели это оно и есть? Столько времени прошло, он наконец-то здесь, готов сдержать свое слово? Внутри меня что-то пробуждается – страх или волнение, я не знаю, и… – Поппи! Голос Луэнн, пронизанный неподдельным ужасом, эхом раскатывается по квартире, и я задерживаюсь лишь на секунду – только чтобы схватить кое-что, припрятанное у меня под матрасом, – и выскакиваю из дверей своей комнаты. – Луэнн! Что такое? Что случилось? Не уверена, что ожидаю увидеть. Грабителей, обыскивающих наши шкафчики, чтобы забрать пачку чая «Липтон», срок годности которого истек в тысяча девятьсот девяносто девятом? Или подругу, захлебнувшуюся черной жижей, которую выдает наша дешевая кофеварка? Но, когда врываюсь на кухню, не обнаруживаю ни грабителей, ни неотложки – только лучшую подругу, которая застыла на месте, сжимая в руке письмо. – Луэнн? – я резко останавливаюсь, а она поднимает голову и смотрит на меня широко раскрытыми, полными паники глазами. – Что это? Она молча протягивает мне письмо, но замечает в моей правой руке оружие. – Поппи, зачем тебе молоток? – с опаской спрашивает она. – Ты кричала, – пожимаю я плечами. Я откладываю молоток и забираю у нее письмо. Уже при виде небрежной подписи внизу желудок от страха скручивается узлом. Вот дерьмо. Письмо от нашего домовладельца Йоши, и этоне его обычное сообщение заглавными буквами? Такое явно не к добру. Пробегаю глазами по тексту, опуская весь юридический жаргон, который определенно писалне Йоши, и сразу перехожу к концу, где… –Нет, – в ужасе выдыхаю я. – Нет. Он не может так поступить. Выражение на лице Луэнн – зеркальное отражение моей тревоги. – Правда? Я сверлю взглядом бумагу, как будто цифры сами собой могут перестроиться в более приемлемую сумму, но нули и не думают сдвигаться с места. Я ждала повышения, но небольшого – от двух до пяти процентов;обычно Йоши поднимал аренду именно в этих пределах. Это бесило, но не настолько, чтобы заморачиваться с поиском другой квартиры, биться за остаток депозита и связываться с другим домовладельцем, который может оказаться еще хуже. Нотакое… – Шесть тысяч долларов, – шепчу я эту цифру. – Он пытается повысить нам аренду вдвое. – Меня тошнит от одного взгляда на эту сумму, – бормочет Луэнн. – Шесть тысяч долларов,– повторяю я. Неверие сменяется злостью.– Заэт у развалюху? У нас нет посудомойки! У нас холодильник не работает… – я жестом обвожу гостиную. Сейчас как никогда подходящий момент, чтобы подсчитать все, что сломано в нашей квартире. – Шкафы нормально не закрываются, напор воды ни к черту… – У нас самые тонкие стены из всех возможных, – добавляет Луэнн. – И нет лифта! Я киваю, вспоминая, как постоянно приходится таскать покупки по лестнице на четвертый этаж, и в венах закипает еще больше злости. Этот жадный наглый козел… Столько лет мы платили около трех тысяч за потрескавшиеся пластиковые столешницы, сломанный термостат холодильника, а в последнее время даже рисковали отравиться – и все это только ради сомнительного удовольствия жить на Манхэттене. Нотакое… – Не может быть, чтобы это было законно, – твердо говорю я. Подруга согласно кивает. – Я напишу Джо. Посмотрим, что он скажет по этому поводу и… Ох, Поппи, ты что делаешь? – Ты поговори с Джо, а я побеседую с Йоши, – мрачно отвечаю я. Если он собирается испоганить мне утро понедельника, то я ему отплачу той же монетой. Я уже набираю в телефоне его контакт, как вдруг Луэнн хватает меня за запястье. – Ты уверена, что это хорошая идея? Для той, кто так прямолинейна с дорогими ей людьми, Луэнн на удивление не любит конфликтов со всеми остальными. – Это письмо ничего не объясняет. И я хочу знать,почему Йоши вдруг ни с того ни с сего решил, что ему нужно распрощаться с двумя своими лучшими арендаторами. – Может, нам стоит повременить и сначала послушать, что скажет Джо,– настаивает Луэнн.– Если ты разозлишь Йоши, у него появится ещебольше причин нас выгнать. В чем-то она права, но во мне кипит столько гнева, что уже плевать. – Я с ним вежливо пообщаюсь, – обещаю я и набираю номер. В телефоне слышится один гудок, второй, третий, и я бормочу: – Лучше тебе ответить, ты, козел… О, Йоши, привет! Это Поппи. Из четыреста восьмой на Монро-стрит. – Ах да. Четыреста восьмая, – в трубке раздается хриплый голос. – Художница-неудачница и ветеринарша. Чего тебе надо, малышка? Я игнорирую его фамильярность. – Сегодня утром мы получили уведомление о повышении арендной платы и немного озадачены. – Правда? Почему? – его голос звучит странно беспечно для того, кто пытается нас вышвырнуть из квартиры. Должно быть, Луэнн по моему лицу видит, что я прихожу в ярость, потому что имитирует глубокие вдохи и выдохи с энтузиазмом инструктора по йоге. Я следую ее совету: вдыхаю и выдыхаю, пока не чувствую, что не собираюсь угрожать Йоши убийством. – Да потому, что шесть тысяч в месяц кажется многовато за квартиру, в которой даже холодильник не работает. – Этот холодильникпрекрасно работал, когда я поставил его пару лет назад,– огрызается он.– И он к тому же был совсем новый. Я с удовольствием его поменяю, но он будет оплачен изтвоего депозита, малыш. Я стискиваю зубы. Луэнн имитирует дыхание еще энергичнее. – Прямо сейчас нам не нужно менять холодильник, – заверяю я и каждое слово цежу сквозь стиснутые зубы. – Нам хватит того, что ты не станешь удваивать нам арендную плату. – Да, кстати, насчет этого. Теперь такие решения не я принимаю. – Что это значит? – хмурюсь я. – Этозначит, что кое-кто купил это здание, малышка, – отвечает он. – И, если у тебя какие-то проблемы, тебе придется решать их с новым владельцем здания. У меня отвисает челюсть. – Ты продал здание? – Ну да. Продал. Еще полгода назад. – Полгода назад? – эхом повторяю я, переглядываясь с Луэнн. – Ты нам не говорил. – Новый владелец не хотел афишировать свою покупку. Я по-прежнему занимаюсь текущими делами, но чеки за аренду больше не обналичиваю. – А почему ты его продал? – вопрос звучит немного резче, чем мне бы хотелось, и мужчина на другом конце насмешливо хмыкает. – Это вроде как тебя не касается, разве нет? Я открываю было рот, чтобы ответить, но меня опережает Луэнн. – Йоши, мы не пытаемся лезть в твои дела, но… шесть тысяч? Конечно, нас это беспокоит. Мы просто хотим знать, почему аренда так сильно поднялась. Мне показалось, или в его голоседействительно слышится страх, когда Йоши говорит: – Слушайте, мне правда больше нечего вам сказать. Такие вопросы больше не по моей части. – Тогда дай нам телефон нового владельца, – не сдаюсь я. – Я же только что сказал, что он не хочет афишировать свою покупку, ты чем слушала? «Если нам придется вовлекать в это дело юристов, афиша ему будет обеспечена»,– так и подмывает рявкнуть в ответ, но Луэнн снова меня опережает. – Йоши, должен же быть кто-нибудь, с кем мы можем поговорить. – Вы со мной говорите, – снова огрызается он. – Это все, что я могу для вас сделать, девочки. Еще вопросы есть? Я фыркаю. – Да, я не… – Уверен, все остальные вопросы можно прислать в сообщении, – напоследок говорит он и вешает трубку, оставляя меня маяться от разочарования, которое может вызвать только общение с нашим домовладельцем. Ах да, надо полагать, ужебывшим домовладельцем. Шумно выдыхаю, и, впервые за сегодняшний день, паника, которая въелась под кожу, не имеет никакого отношения к Адриану Эллису. Черт возьми, что же нам теперь делать? – Что ж… это бесполезно, – вздыхает Луэнн, потирая виски. – Поверить не могу, что он продал здание. – А знаешь, я охотно верю.– Я скрещиваю руки на груди.– Спорим, кто-то предложил ему за эту дыру такуюкучу денег, что Йоши не задумываясь кинул всех своих жильцов. А в голове уже строю планы мелкой мести: сырая курица в вентиляции, оплата аренды мелочью, объявление на сайте с просьбой присылать интимные фото на номер Йоши… Выбор большой, и чем больше я об этом думаю, тем меньше злюсь. Наверняка и соседей можно к этому привлечь. И тут меня осеняет. Надо поговорить с соседями… Неужели всем подняли арендную плату? Наверное, так и есть… но почему тогда в доме не слышно ни звука? Это странно, учитывая, что восьмидесятилетняя мисс Харрис из четыреста двенадцатой едва не подняла бунт, когда во дворе поменяли цвет мусорных контейнеров. Она-тони за что не станет молчать про такое вопиющее повышение арендной платы. – Я скоро вернусь, – бросаю Луэнн и, не дожидаясь ответа, отодвигаю наш древний засов и выхожу в коридор. Здесь царит привычный полумрак, но, подгоняемая праведным гневом, я уверенно прохожу по узкому коридору. Поначалу мне кажется, что мисс Харрис может не расслышать мой стук из-за включенного на полную громкость телевизора, но спустя мгновение за дверью слышится какой-то шорох и… – Мне ничего не нужно, что бы вы там ни продавали. Или проповедовали. И не пытайтесь просовывать под дверь свои брошюры. Я громко откашливаюсь. – Э-э-э… нет, мисс Харрис. Это Поппи. Из четыреста восьмой. Мы можем поговорить? Буквально на минутку. Слышится скрежет засова, открывается дверь, и старушка удивленно смотрит на меня сквозь огромные, как у совы, очки. Ее седые волосы накручены на бигуди, а ярко-розовый халат не скрывает ровным счетомничего. – Что тебе нужно? У Ричарда вот-вот подействует виагра, так что у тебя не больше пяти минут. Я ошарашенно моргаю, и моя вежливая добрососедская улыбка увядает – совсем немного. – Ну, я не задержу вас надолго… Вы уже получили письмо о продлении аренды? – На прошлой неделе, – кивает она. – И?.. – Я жду, что она примется так же возмущаться, когда в лобби отменили «Бесплатный бейгл по пятницам», и она составила петицию и собрала подписи со всех жильцов дома. – Вам повысили плату? – Вообще-то, – отвечает она, поправляя бигуди, – мне снизили на пятьдесят баксов. У меня отвисает челюсть. –Снизили? – Я сама удивилась не меньше твоего. Я здесь с девяностого года, и такое со мною впервые. – Она с любопытством выгибает бровь. – А что такое? Тебе подняли? Я киваю. Она придвигается ближе, очевидно собираясь с жадностью внимать очередной сплетне, которую потом можно будет обсосать в почтовом отделении. – На сколько? Произнести кому-то эту цифру вслух оказалось не менее болезненно, чем прочитать ее пять минут назад, и мисс Харрис вскрикивает в ужасе. – Похоже, что они пытаются тебя отсюда выжить. – Вы так думаете? – О да,– серьезно кивает она.– Другого объяснения я не вижу.– Она жестом обводит облупившуюся краску и трещины на стенах нашего грязного коридора: – Ты думаешь, кто-то станет платить заэто шесть тысяч? В нашем-то районе? Они явно выживают тебя отсюда. Вот только не пойму, почему именнотебя. – Она причмокивает накрашенными губами. – Милая, ты случаем в последнее время не наступила кому-нибудь на больную мозоль? Только собираюсь ответить, и в этот момент из глубины квартиры доносится мужской голос: –Этель! Ты идешь? В ее глазах вспыхивает волнение. – Уже закончила! – Она подмигивает мне и отворачивается. – И надеюсь, что на этом я не остановлюсь. – И захлопывает дверь у меня перед носом. Я стою разинув рот. Мне уже начать переживать, что у моей восьмидесятилетней соседки сексуальная жизнь гораздо увлекательней и насыщенней, чем у меня? Возвращаясь к себе в квартиру, я стараюсь не зацикливаться на ее словах, но они снова и снова эхом раздаются у меня в голове. С какой стати какой-то – пусть даже безликой алчной корпорации, которая купила у Йоши дом, – выживать нас? Конкретно меня и Луэнн? Что бы там ни думала мисс Харрис, я никомуне наступила на больную мозоль. По крайней мере, никому из сильных мира сего… Я останавливаюсь как вкопанная. Неужели это… Нет. Нет. Не может этого быть. Он бы не стал так делать. Адрианне способен на такой трюк. Вчера вечером он смотрел на меня как на случайную прохожую, задевшую его плечом на улице. Как на чужую. Как на инопланетянку. Как напустое место. Но желудок делает сальто, когда до меня доходит, что таких совпадений целая цепь: Адриан пришел на благотворительный вечер, организованный клиникой моей лучшей подруги; Адриан переехал в мой город; и последняя капля: наш дом продали какому-то неизвестному владельцу, который взвинчивает аренду именно нашей квартиры. У меня перехватывает дыхание. Неужели он так играет? Притворяется, что незнаком со мной, а сам в это время методично разрушает мою жизнь, оставаясь в тени. «Нет, это слишком нелепо,– пытаюсь я убедить себя.–Одна только логистика…» Адриану пришлось бы устроиться на работу в Нью-Йорке, подстроить встречу на вчерашнем мероприятиии приобрести недвижимость на Манхэттене на миллионы долларов лишь для… чего? Наказать меня за то, что бросила его много лет назад? Посмотреть, как я буду корчиться, словно букашка под микроскопом, только чтобы позабавиться? Разрушить мою жизнь просто потому, чтоможет? Это не нелепо – этобезумно. Чтобы провернуть такое, ему пришлось бы быть расчетливым психопатом уровня Макиавелли, что звучит… У меня внутри все сжимается. …слишком правдоподобно, когда речь заходит об Адриане Эллисе. Я стискиваю зубы. Если он думает, что я позволю ему играть моей жизнью как фишкой в «Монополии», он жестоко ошибается. ---------- Глава 8 Глава 8 Несмотря на большой стакан кофе из Старбакса, красующийся на столе у администратора – женщины средних лет, которая охраняет вход в кардиохирургическое отделение больницы Маунт Синай, – вид у нее совершенно измотанный. К счастью, очереди перед окошком нет, но, когда я подхожу, противно скрипя дешевыми угги по линолеуму, администратор не отрывает глаз от монитора компьютера. Я барабаню пальцами по стеклянной поверхности перегородки. – Простите? Она по-прежнему на меня не смотрит. – Фамилия и время приема? По правде говоря, в дороге последние сорок минут я обдумывала, что скажу Адриану, когда мы с ним встретимся лицом к лицу, и совсем не подумала о том,каким образом мне устроить эту встречу. Очевидно, глупо было надеяться, что я столкнусь с ним в кофейне через дорогу или на парковке. – Понимаете, тут вот какое дело… – Я прочищаю горло. – Я не записана, но мне очень нужно поговорить с одним доктором. – Она все так же смотрит на экран, так что я добавляю: – Очень срочно. – А кто доктор? – Адриа… то есть, доктор Эллис. – Непривычно называть его так. Администратор наконец поднимает голову и, поджав губы, смотрит на меня. – Вы записаны на прием к доктору Эллису? – Ну, формально нет, но… – Вы его пациентка? – Вообще-то, нет, но… – Тогда предлагаю вам уйти, пока я не вызвала охрану, – внезапно рявкает она, прищурившись так, будто я только что спросила девичью фамилию ее матери и номер банковского счета. У меня отвисает челюсть. – Что? – О, я тебянасквозь вижу, – продолжает она, тыча в мою сторону наманикюренным пальчиком. – Ты меня не проведешь. – Простите, я не пони… – Конечно, понимаешь,– фыркает она, и ее рука угрожающе зависает над кнопкой вызова.– Может, он и публичная личность, но это не дает права таким фанаткам, как ты, заявляться сюда и преследовать бедного мужчину только за то, что онЭллис! – Ее палец дергается. – Так что можешь даже не пытаться. Уж точно не в мою смену. Я недоуменно смотрю на нее. –Фанатки? – Уверяю тебя, ты не первая. Много таких пытались просочиться за эти двери, чтобы выпрашивать у доктора Эллиса бог знает что. – Она окидывает меня взглядом с головы до ног: от уродливого неонового пуховика из «Гудвилла» до мятых пижамных штанов. – Правда, одета ты хуже остальных. Щеки вспыхивают, и я вдруг отчаянно жалею, что, прежде чем, повинуясь импульсу, выскочить из дома, не потратила минут десять на то, чтобы переодеться и смыть с глаз вчерашнюю тушь. – Вы не понимаете, – начинаю я оправдываться. – Я не… И захлопываю рот. Но ведь со стороны это именно так и выглядит, да? Я никто, и звать меня никак, обманом пытаюсь выторговать аудиенцию у человека важного настолько, что его имя стало нарицательным. С таким же успехом я могла бы вломиться в администрацию и потребовать встречи с мэром. «Как же это все унизительно,– думаю я.–Десять лет назад Адриан был внутри меня, а я теперь не могу попасть к нему даже на порог кабинета». Потому что теперь наше социальное положение разделяет не кампус, а пропасть размером с Марианскую впадину. И если я не хочу закончить это ужасное утро зажатой в бутерброд двумя охранниками больницы, мне нужна новая стратегия. Делаю глубокий вдох, перевожу взгляд на стол администратора. Давай же. Дай мне хоть какую-то наводку. Не считая внушительной коллекции шариковых ручек, здесь даже зацепиться особо не за что. Несколько статуэток такс, одна из которых с табличкой «ЛЮБИТЕЛЬНИЦА СОСИСКОСОБАЧЕК» и фото в рамке, на котором Салли – гораздо моложе, чем сейчас, – обнимает… парня? Я присматриваюсь… Нет. Не парня. Явно родственника. Кузена? Брата? У них обоих тонкие брови, а на нижней части рамки выведены буквы: «НАВСЕГДА В НАШИХ СЕРДЦАХ». «Значит… умерший родственник,– заключаю я.–Я могу использовать это в своих целях». Еще раз глубоко вздыхаю, промаргиваюсь, пока глаза не становятся влажными, а затем встречаюсь с пристальным взглядом администратора. – Простите, – произношу дрожащим голосом. – Я пришла сюда не для того, чтобы выпрашивать у доктора Эллиса деньги или что-то еще. Я не одна из этих фанаток. Просто… – замолкаю, качая головой. – Еще раз простите, мне до сих пор тяжело говорить об этом. – Еще один глубокий вздох. – Несколько месяцев назад доктор Эллис оперировал моего кузена. В больнице Джона-Хопкинса. – У меня дрожит нижняя губа. – Кузен не перенес операцию, но доктор Эллис сделал все, что было в его силах. Хотя на самом деле я не плачу, громкое шмыганье носом и зажмуренные глаза производят тот же эффект – администратор убирает палец от кнопки и пододвигает ко мне коробку с салфетками. – Я живу здесь, в Нью-Йорке, – продолжаю я. – И не смогла лично поблагодарить его в тот день, но прочитала в новостях, что теперь он работает у вас, и… – Я качаю головой. – Извините. Это было глупо – надеяться, что я могу просто прийти сюда и поблагодарить человека, который сделал все возможное для моего кузена. Администратор молчит, а я делаю вид, что сморкаюсь в салфетку. Не слишком ли я перестаралась? Не переиграла ли с драматизмом? Может, лучше было сказать не кузен, а брат… Из-за стекла раздается тихий вздох, и враждебность с ее лица улетучивается. – Не стоит извиняться,– успокаивает она, и на этот раз в ее голосе нет ни капли резкости. Только понимание.– Когда умер мой брат, я чувствовала то же самое.– Ее взгляд задерживается на фото и…бинго! Я знала, что это родственник. – Просто кажется неправильным, – всхлипываю я. – Не поблагодарить доктора Эллиса за все, что он сделал… Но я понимаю. Он очень большой человек, и люди этим пользуются. Я не хочу его беспокоить. Спасибо, что уделили мне время. – Я кутаюсь в пуховик, изо всех сил стараясь изобразить побитого щенка. Ну давай. Не дай мне уйти. Администратор снова утыкается в монитор и вздыхает. – Так… Ну… Я наклоняюсь вперед. – Похоже, у доктора Эллиса только что закончилась операция, – говорит она, щелкая мышью. – Так что, если подождете несколько минут… – Я готова ждать! – выпаливаю я и, осознав, что прозвучало это слишком поспешно, слегка умеряю свой пыл. – То есть, конечно, я не против подождать. Она прикусывает нижнюю губу. – Я не гарантирую, что он сможет уделить вам больше пары минут. Да мне хватит пяти секунд и одного взгляда, чтобы понять, лжет он мне или нет. – Огромное вам спасибо. – На этот раз моя улыбка – как и вздох облегчения – совершенно искренни. Я игнорирую укол вины. – Вы не представляете, как я вам благодарна. – Можете присесть пока там, – кивает она на ряд пустых кресел в зоне ожидания хирургического отделения, но, когда разворачиваюсь, окликает меня: – Ах да, мисс? – Да? – я снова поворачиваюсь к ней. – Как звали вашего кузена? Чтобы доктор знал, от чьего имени вы пришли. Я открываю рот, собираясь назвать ей первое пришедшее в голову выдуманное имя, как вдруг меня осеняеточередная импульсивная (и, очевидно, тупая) идея. – Его звали Микки Мейбл, – отвечаю, широко улыбаясь. – Уверена, он его помнит. * * * Сотню раз мысленно повторяю то, что собираюсь сказать Адриану. Говорить прямо, но не злиться. И сохранять самообладание. Не хочу, чтобы он узнал, как все это выбило меня из колеи. Хотятак и есть. Я была совершенно ошеломлена вчера на вечеринке, растерянна сегодня утром и не пришла в себя даже сейчас, потягивая травяной чай и глядя на какое-то шоу по телевизору в комнате ожидания. Правда в том, что я понятия не имею, чего ожидать от Адриана. А это значит, что надо быть готовой ко всему. Отпиваю еще глоток чая. Это должен был быть «успокаивающий сбор» из лаванды и ромашки, но на вкус он как трава, спокойствия нисколько не добавляет. Я бы предпочла сейчас выпить «Ред Булла». Я нервно выбиваю ногой дробь. Говорить прямо, но не злиться. Сдержанно. Твердо. Уверенно. Прямо, но… Двойные двери распахиваются с тихим пневматическим шипением, и в проеме появляется Адриан – кажется, будто он только что вышел со съемочной площадки «Анатомии страсти». Нога замирает. Как ему удается абсолютно в любой одежде выглядеть так прекрасно? Мешковатый синий медицинский костюм ничуть не скрывает его мощного поджарого тела, и когда Адриан поднимает руку, чтобы стянуть с головы хирургическую шапочку, и одним движением приводит в порядок свои темные кудри, я чувствую смесь зависти и влечения. Надень я такую шапочку, мои волосы превратились бы в один большой колтун. Я делаю глубокий вдох. Помни: прямо, без злости. Сдержанно. Тве… Взгляд его темных глаз останавливается на мне, и весь остальной мир превращается в фоновый шум. По его вежливой улыбке, обращенной к администратору и другим посетителям в зале ожидания, я не могу ничего понять, но, проходя мимо меня, Адриан кивает в сторону выхода. Он даже не останавливается, чтобы убедиться, что я пошла за ним. Однако я поднимаюсь и семеню следом, а сердце стучит так громко, что заглушает шаги. Прямо, без злости. Сдержанно. Твердо. Уверенно. Но я ничего такого не чувствую, когда мы заходим на безлюдный крытый переход, и он заводит меня в нишу, огороженную желтой сигнальной лентой и табличкой «ВЕДУТСЯ РАБОТЫ. ПРОХОД ВОСПРЕЩЕН!». Со всех сторон нас окружают массивные колонны. – Я так понимаю, ты хотела поговорить наедине, – говорит Адриан, как будто догадавшись, какой вопрос я только собираюсь ему задать. «Я рассчитывала на кабинет,– хочется сказать.–Чтобы, если закричу, меня могли услышать». Но вместо этого просто киваю, сглатывая ком тревоги в горле. – Хорошо, поговорим здесь. «Здесь » – это безлюдный переход, где уборщица, вероятно, только дня через три обнаружит мой труп. Я еще раз судорожно сглатываю. Сдержанно. Твердо. Уверенно. Адриан прислоняется к колонне напротив меня. Его мощные плечи почти такой же ширины, как и она сама, и мой инстинкт самосохранения буквально вопит, что я осталась наедине с высшим хищником. Убийцей. И я собираюсь обвинять его в попытке разрушить мою жизнь. В груди клокочет неуверенность. Где тут руководство по обвинению бывшего парня-социопата в том, что он хочет превратить твою жизнь в руины? Как начать этот разговор? Со светской беседы, крика или удара в горло? «По всему выходит, что второй вариант останется на крайний случай,– решаю я.–А третий, вероятно, закончится для меня гораздо хуже, чем для него, так что…» Я прочищаю горло. – Спасибо, что согласился со мной встретиться. Мужчина выгибает бровь. – Ты вроде как не оставила мне выбора, – сухо парирует он. – Да, но…– Я снова откашливаюсь.– Ты вроде как неособо удивился, что я тебя нашла. Его лицо ничего не выражает – безупречная маска безразличия. – Нет, вовсе нет. Я прищуриваюсь, пытаясь понять, что это может означать:Нет, я вовсе не удивился, потому что мы бывшие, и у нас есть история илиНет, я вовсе не удивился, потому что собственными руками пытаюсь разрушить твой мир. Я стискиваю зубы. Есть только один способ это выяснить. – Что ж, тогда перейду сразу к делу, – скрещиваю руки на груди. Встречаю его темный, тяжелый взгляд в упор. – Ты здесь ради меня? Вопрос повисает в воздухе – его вес гораздо тяжелее, чем я думала, – и, затаив дыхание, я готовлю себя к любой реакции, которая может последовать. Взрыв гнева. Холодная ярость. Психологическое давление. Навевающий ностальгию тот самый момент, когда он схватил меня за горло. Вместо всего этого я слышу в ответ лишь одно невыразительное, лишенное эмоций слово: – Что? Во мне растет разочарование. Пожалуй, мне следовало добавить в список возможных реакций Адриана «притворился тупым». – Я не дура. Я живу в Нью-Йорке десять лет, и вдруг ты появляешься здесь ни с того ни с сего. Это… – …всего лишь неудачное совпадение, – заканчивает он. – Это чертовски удачное совпадение,– перебиваю я, поджимая губы.– Ты переезжаешь вмой город спустя столько лет. Он выгибает бровь. – Ты уж прости меня. Я и не знал, что город с восьмимиллионным населением считаетсятвоим. Я переехал потому, что получил стажировку в «Маунт Синай». – Ты мог стажироваться в любом другом месте, – огрызаюсь я, пропуская мимо ушей его ответ. – Тот доктор вчера сказал, что ты мог выбрать какой угодно город. – Конечно, – небрежно пожимает он плечами. – Но «Маунт Синай» – лучший. С какой стати мне соглашаться на что-то хуже? «Чтобы мне можно было не беспокоиться, что столкнусь с тобой в любимой кофейне, или пекарне, или в тайской забегаловке, или еще где-то еще»,– хочется ответить. Чтобы сердце не уходило в пятки всякий раз, как замечу на улице спину высокого кудрявого мужчины. Чтобы мне не пришлось каждую секунду помнить о твоем существовании. Рядом. О том, что меня отделяют от тебя только бетонные стены и магазинчики на углу. Достаточно близко, чтобы быть на расстоянии вытянутой руки, но все равно бесконечно далеко. Но у Адриана и так слишком много козырей на руках, и, чтобы не давать ему еще больше, я просто стискиваю зубы. – А что насчет вчерашнего вечера?– продолжаю я давить.– Как ты оказался на благотворительном вечере в клиникемоей лучшей подруги? Это тоже совпадение? – Через фонд Эллисов я жертвую деньги многим клиникам – и для людей, и ветеринарным, – объясняет он, еще раз пожимая плечами. – Но… – Я не мог предвидеть, что это клиника твоей подруги, как и то, что ты тоже там будешь. Мне приходится признать, что его доводы логичны. У Адриана, может быть, и есть гениальные задатки Макиавелли, но он и впрямь не способен предсказывать будущее. ЭтоДжо должен был сопровождать Луэнн на вечеринку, а я заменила его в последнюю минуту. Я с трудом сглатываю вязкую слюну. Если события прошлой ночи действительно были совпадением, значит… – Почему ты притворился, что меня не знаешь? – выпаливаю я и, видя, что он морщит лоб, добавляю: – На вечеринке. Ты повернулся, собираясь уходить, я тебя остановила, а ты сделал вид, будто… – …не знаю, как тебя зовут, – перебивает он, и в голосе звучит смесь насмешки и раздражения. – Да, я помню. Я тоже там был. Я фыркаю. – Как видишь, я не могу быть уверена в том,что ты помнишь. Адриан игнорирует мою насмешку. – Это никакая не манипуляция, если ты на это намекаешь. Откровенно говоря, мне просто не хотелось при всех объяснять историю нашего знакомства или отвечать на вопросы о прошлом. Уверена, без прикрас это прозвучало бы так: «Мне просто не хотелось объяснять при всех, что я встречался с нищей художницей из Алабамы». – Прости, если я задел твои чувства… – Не задел, – огрызаюсь немного резче, чтобы можно было поверить. Задел. Адриан долго смотрит на меня сверху вниз и наконец произносит: – Конечно. Я отворачиваюсь, пока он не увидел мои заалевшие щеки. – Ладно. Значит, ты переехал сюда по работе. Вечеринка была просто совпадением. – Сдаюсь я. Он кивает. – Ты знал, что кто-то купил многоквартирный дом, в котором я живу? Он склоняет голову набок, как будто спрашивая:и дальше что? – Мне аренду подняливдвое,– я даже не пытаюсь скрыть подозрение в голосе. Ни один мускул на его лице не дрогнул. – Я слышал, рынок недвижимости Нью-Йорка беспощаден. – Возможно. Но знаешь, что странно? Только уменя аренда взлетела до небес. И ни у кого из соседей. Больше ни у кого, кроме меня. И кажется, в этом есть что-то… – я бросаю на него вызывающий взгляд, – личное. Он высоко вздергивает брови. – Я, конечно, за последние годы расширил свой портфель недвижимости, но пока единственное, что я купил втвоем городе – как ты упорно его называешь, – это свою квартиру, – мужчина опускает руку в карман и выуживает телефон. – Если мне не веришь, можешь поговорить с моим агентом. Уверен, он с радостью расскажет тебе о моей недвижимости на Манхэттене. Раньше я легко могла заметить мельчайшие трещинки в маске Адриана, но то ли со временем подрастеряла свои навыки, то ли он научился лучше скрывать свои эмоции, потому что, глядя на него, я осознаю, что не имеюни малейшего понятия, лжет ли он. И это пугает. Перевожу взгляд на блестящий гладкий сотовый, зажатый в его ладони. Я могла бы вывести его на чистую воду. Поговорить с агентом. Он не стал бы предлагать, если бы не подразумевал это. Короче говоря, он не сделал бы такое предложение, если бы не был уверен в результате. Я качаю головой. – Нет, не стоит. Я не попаду в твою ловушку. – Как знаешь. – Адриан убирает телефон обратно в карман. – Еще вопросы есть? – Его голос звучит скорее апатично, чем зло. Как будто я – очередная задача, которую нужно решить. Как будто он находит этот разговор не более увлекательным, чем замена паспорта или складывание белья. Эта отстраненность ранит сильнее, чем должна бы, и мое разочарование перерастает в решимость. – Не делай этого, – говорю я. Он лениво поднимает бровь. – Не делать чего? Я качаю головой. – Не веди себя так, будто я задаю дурацкие вопросы. – Я не говорил, что они дурацкие. Возможно, параноидальные… –Параноидальные? – Это происходит мгновенно – все то возмущение, которое кипело во мне сегодня утром, когда вычисляла возможную причастность Адриана, нахлынуло вновь. В десятикратном размере. Он поднимает вверх ладони в жесте притворной капитуляции. – Наверное, я выбрал неудачное… – Это не паранойя! – рявкаю я. – Я тебя вижу насквозь. Я жду еще больше притворного непонимания и хождения вокруг да около, но Адриан меня удивляет. – Хорошо,– он склоняет голову набок.– Давай предположим на минуту, что ты права. И этоя виноват во всем, что ты сейчас перечислила… Тогда скажи, зачем мне это делать? Какой у меня мотив? Я делаю глубокий вдох. Да потому, что ты пытаешься мной манипулировать. Ты пытаешься разрушить мою жизнь. – Ты хочешь меня наказать, – выпаливаю на одном дыхании. – За то, что бросила тебя десять лет назад. – Наказать тебя? – Взгляд Адриана остается таким же ледяным, но уголок рта дергается, как будто это его забавляет. – Чтобы – что? Столько лет прошло. Если бы я захотел получить репарации за разбитое сердце, давным-давно бы уже это сделал. Во мне зарождается искра неуверенности, но я стараюсь не дать волю злости. И разочарованию. – Когда мы разговаривали в последний раз, – начинаю я, – ты ясно дал понять, что у наших отношений нет срока давности. Ты сказал тогда… – Что я найду тебя и заберу как трофей? Что помчусь за тобой хоть на край света? – Слова звучат странно отстраненно, без того пыла, которым они были наполнены десять лет назад. Я сглатываю ком в горле. – Именно так. Не отпирайся. Ты был… – Ябыл мальчишкой с разбитым сердцем, – обрубает он, и его тон режет меня, как нож – масло. – А наговорил тебе всю эту ерунду, потому что ты меня бросала, а я был в отчаянии. Это первые его слова, в правдивости которых яуверена, и сжимающее горло чувство вины ощущается так же остро, как и в тот день, когда я приземлилась в этом городе. «Мне жаль, что все так закончилось,– хочу сказать.–Так не должно было быть… Но не уверена, что в итоге случилось бы как-то иначе». – Может, тогда я действительно этого хотел,– продолжает он, и его голос с каждым словом становится мягче.– Но мы с тобой давно уже не дети. Последние десять лет жизни я не провел, планируя разрушить твою. В Нью-Йорк я переехал неради тебя. – Он проводит ладонью по кудрявым волосам, а я притворяюсь что у меня вовсе не чешутся пальцы от воспоминаний о том, как я за них дергала. – Собственно, я живу здесь уже три месяца. Я осмысливаю все, что он сказал… Три месяца. Он в Нью-Йорке три месяца, а я ни сном ни духом. – Я оставил прошлое позади, Поппи. – И то, что Адриан произносит вслух мое имя – мое настоящее имя, – ощущается еще одним гвоздем в крышку гроба той извращенной связи, которая была между нами. – Давным-давно. У меня нет никакого желания возобновлять недолгие отношения подростковой поры. Три месяца, а он даже не пытался меня найти. Потому что не собирался. – Не хочу показаться грубым.– Черты его лица смягчаются, а в глазах мелькает нечто, очень похожее на жалость.– Ты явно еще не отпустила прошлое, и мое присутствие здесь, в Нью-Йорке, выбило тебя из колеи и довело до…– он хочет сказать «паранойи». Язнаю, что он хочет сказать именно это.– Того, что тебе везде мерещатся заговоры. Если тебе нужна помощь, чтобы справиться с этими мыслями, у меняесть связи. Среди моих коллег есть психиатры. Я могу порекомендовать тебе кого-то надежного. Я молча моргаю. И еще раз – просто, чтобы убедиться, что случайно не перенеслась в альтернативную вселенную с альтернативным Адрианом. Не может быть, чтобы в этой реальности Адриан Эллис только что намекнул, что именно мне нужно обратиться к психиатру. Мое недоверие очень быстро перерастает в ярость. – Мне не нужны твоипсихиатры, – взрываюсь я. – Я и не говорил, что нужны. – Ты намекнул! – Просто предложил. Только и всего. Не вижу ничего зазорного в том, чтобы кто-то иногда помогал справляться с грузом прошлого. – Да, но я в помощи не нуждаюсь, мне не с чем справляться. Я нормально живу дальше. Поверь мне. Не похоже, что я убедила его. – Верю. Ладно, мне нужно валить отсюда, пока не попыталась его убить. Глубоко вздыхаю. – Слушай, – хмурюсь, уставившись себе под ноги. – Ты высказался. Оставил прошлое в прошлом. Живешь дальше. Я тоже. Вот и все. – Засовываю руки в карманы куртки и отворачиваюсь. – Не буду больше отрывать тебя от пациентов. Я протискиваюсь мимо, но внезапно Адриан выбрасывает руку вперед и хватает меня за запястье. – И еще кое-что. Я не могу объяснить, ночувствую – как будто по позвоночнику провели кусочком льда, и мое тело осознает приближение хищника на долю секунды раньше мозга. Этого мгновения Адриану достаточно, чтобы дернуть меня и пришпилить к колонне, уперевшись огромными ладонями по обе стороны от моей головы, и мне ничего не остается,кроме как смотреть ему в глаза. Мужчина наклоняется так близко, что я чувствую на лице его прохладное мятное дыхание. – Еслиеще раз ты придешь сюда и используешь имя Микки, чтобы привлечь мое внимание, – мрачно шепчет он. – Обещаю, ты его получишь. Мало не покажется. Я смотрю на него широко распахнутыми глазами, а сердце трепещет, как крылышки колибри. Неужели он собирается сделать мне больно? Его руки совсемрядом, обсидиановые глаза зло сверкают, а полные губы шевелятся, произнося что-то вроде… Рука – его рука – больно сжимает мою челюсть, и я удивленно вздрагиваю. – Ты меняпоняла, Поппи? Меня охватывает страх. У него такие большие пальцы, что почти закрывают нижнюю половину моего лица, и… …он может убить меня прямо сейчас. Он может свернуть мне шею. Он может раздавить мне челюсть так же легко, как яичную скорлупу. Я знаю это, и, думаю, что он тоже, потому что пристально смотрит – не на меня, а на шею. На хрупкую сонную артерию, что трепещет под кожей. Вот черт. У меня нет оправдания тому теплу, которое разливается внизу живота, но ямолюсь, чтобы он принял мое замершее дыхание лишь за страх. «Это нездорово, – думаю я.–Надо действительно сходить провериться… Но не сейчас». – Я поняла, – шепчу, слова выходят глухо из-за его ладони, и он снова смотрит мне в глаза. – Хорошо. – На его губах появляется довольная ухмылка, а я слишком остро ощущаю движение его руки, скользящей вниз, касание его пальцев, задевающих сонную артерию, и то, как большой палец задерживается на нижней губе: как будто он собирается… Но внезапно все заканчивается. Адриан отступает, словно никогда и не нарушал моего личного пространства, разворачивается и уходит. А я еще долго стою, прижавшись спиной к колонне и дрожа всем телом. Черт возьми, что это было? ---------- Глава 9 Глава 9 Когда Джо предложил угостить нас варениками в Ист-Вилладж, я сразу должна была догадаться, что что-то неладно. Потому что после восьми вареников, двух сырных блинчиков и бесчисленного количества картофельных драников Джо перегибается через стол с дешевенькой липкой клеенкой и прочищает горло. – В общем, я поговорил с приятелем с юридического. Он специализируется на нью-йоркском жилищном праве. – И? – Луэнн торопливо прожевывает и проглатывает вареник. – Что он сказал? Мне даже не нужно иметь диплом Фордхэмской юридической школы, чтобы понять, что серьезное выражение его лица (и тот факт, что онслова не сказал, когда я заказала сметану за три доллара) не предвещает ничего хорошего. Даже мой набитый сыром и тестом желудок болезненно сжимается. Джо пускается в пространное объяснение минуты на три, для полного понимания которого мне, вероятно,и правда потребуется юридическое образование, но я все же улавливаю суть. – Другими словами, мы в заднице, – подвожу я итог. – С профессиональной точки зрения я бы так не сказал, но если бы вы спросили меня лично… – Я до сих пор поверить не могу, что это все на самом деле.– Луэнн качает головой.– Или что это в принципезаконно. Сотня законов, которые защищают арендаторов в Нью-Йорке, и почему-то ни один из них не применим к нашей ситуации. – Вы можете оспорить происходящее в суде,– предлагает Джо без особого энтузиазма в голосе.– Ноодни только судебные расходы… – Он откидывается на спинку стула, не договаривая то, что и без слов очевидно. Пока что я представляю собой стереотип голодного художника, а Луэнн по уши в долгах – из-за студенческого займа на четверть миллиона долларов. Ни у меня, ни у нее нет лишних тысяч долларов, которые можно потратить на многомесячные тяжбы. Я вздыхаю: – Значит, у нас всего два месяца, чтобы найти другую квартиру. Можно добавить это к стремительно пополняющемуся списку причин, по которым моя жизнь рушится. Если бы мы были в Мобиле, или Коннектикуте, или в любом другом городе страны, этого срока было бы достаточно, но в Нью-Йорке один из самых конкурентных рынков жилья в мире. Здесь полно предложений, но, скажем так, безмиллиарда о них даже думать нечего – а те, что нам по карману, либо разбирают за пару часов, либо они взлетают в цене на аукционах. Нам повезло, что несколько лет назад мы нашлиэто место, когда ситуация на рынке недвижимости была не настолько плачевной, так есть ли сейчас шансы найти другую квартиру по доступной цене с двумя спальнями на Манхэттене за каких-то шестьдесят, нет, пятьдесят семь дней? Наверное, у меня больше шансов в лотерею выиграть. – Может, нам стоит рассмотреть другие варианты, – предлагает Луэнн. Я киваю: – Хорошая идея. Я знаю, что в идеале не хотелось бы тратить время на дорогу, но мы могли бы найти что-нибудь более-менее доступное в Бушвике или Флэтбуше –и тогда ты будешь ближе к Джо. – Я киваю на него, как будто он – еще один пункт в списке преимуществ. Она улыбается, но поджимает губы, как когда официант приносит ей не тот заказ. – Ну, вообще-то…– она берет мужчину за руку.– Я думаю,гораздо ближе. – Они смотрят друг другу в глаза. – Джо предложил мне переехать к нему. Я моргаю. О… О. – Что? – едва успеваю взять себя в руки и не выдать своего сокрушительного разочарования, замаскировав его под удивление. – Не притворяйся, что удивлена, – Луэнн закатывает глаза. Ее улыбка так ослепительна, что больно глазам. – Он сказал, что обсудил это с тобой, и ты его поддержала. …так и было. Я сделала это. – Именно такой пинок мне и был нужен, – замечает он, улыбаясь так же широко. Учитывая, сколько всего случилось за последние недели, смутное воспоминание о том, как Джо, пока мы сидели в баре, упоминал о своих планах, кажется событием из другой жизни. И все же они оба выжидающе смотрят на меня, так что мне ничего не остается, кроме как изогнуть губы в подобии улыбки. – Ого,– выдавливаю я.– Это же…так здорово! Детектор лжи Луэнн явно отключается, когда она без ума от счастья. – Я знаю! – Я очень за тебя рада,– вру я, разрываясь между шоком, виной за то, чтоне чувствую радости за нее, и тревожным осознанием того, что… – Время,– вздыхает Луэнн.– Я знаю, что выбрала не самое удачное время, но в любом случае тебя скоро ждет большой успех с этой выставкой, так ведь? Когда ты станешьзнаменитой художницей и будешь купаться в деньгах, уже не захочешь делить квартиру с соседкой, – поддразнивает она, но мне внезапно становится не по себе от этой мысли. Соседка? Ни за что. Только ты. И никто другой. – И я в любом случае помогу тебе в поисках жилья. Всем, чем смогу, – продолжает она. – Одна знакомая айтишница совсем недавно переехала в однокомнатную в Краун-Хайтс, и аренда у нее всего две штуки. «Мне бы сократить эту сумму вдвое»,– думаю я, но омрачать энтузиазм Луэнн своим надвигающимся финансовым кризисом у меня не поднимается рука. Особенно сейчас, когда Джо поворачивается и так нежно целует ее в лоб. Ее лицо озаряет глупая влюбленная улыбка без привычной неуверенности и того, что отравляло ее прошлые отношения: чувства незначительности, страха, что она любит больше, паранойи из-за пароля на телефоне и из-за «Джессик» и «Сар». Впервые в жизни Луэнн в надежных серьезных отношениях. Она заслужила уединение и предсвадебное счастье. Так что, когда подруга тянется через стол, чтобы обнять меня, и тараторит что-то о подборе мебели на маркетплейсе, чтобы оживить однокомнатную квартирку Джо, я притворяюсь, что не ненавижу ее за то, что бросила меня. – Пойду попрошу счет, – заявляет Джо и оставляет нас наедине. Луэнн откидывается на спинку стула. – Ты правда не против? Я против. Такое чувство, что ты запихиваешь меня в одну коробку с выпускным кольцом и старым диском с песнями Тейлор Свифт. К тому же есть и финансовые последствия. Как, черт возьми, я должна одна выжить в этом городе? Но я прикусываю язык. – Очень даже за. Она кивает, как будто с облегчением, а я делаю вид, что вовсе не расстроена. Пятьдесят семь дней. На столе жужжит мой телефон, а на экране появляется новое сообщение: В 8 в субботу – отлично! Увидимся:) Луэнн округляет глаза. – Кто это? – Его зовут Том, – как бы между прочим отвечаю я. – Мы встретились пару недель назад в кофейне, и он попросил у меня номер. Время от времени переписывались, и вот теперь я наконец-то спросила, свободен ли он. – Несколько недель назад?– девушка вопросительно выгибает бровь.– Ты мненичего не говорила ни про какого Тома. Я пожимаю плечами: – Ну, я не была уверена, что из этого вообще что-то выйдет, но… – Но? – не отстает она. – Почему изменила мнение? Я тереблю обертку от соломинки. – Да так, ни почему. И подразумеваю под этим, что мой бывший парень-социопат сказал, будто я одержима, и намекнул, что мне нужна терапия, чтобы забыть его. А затем схватил меня за горло и вызвал между нами странное сексуальное напряжение. Даже сейчас, по прошествии нескольких дней, я все еще чувствую горькое послевкусие того момента. Пускай в юности между нами и была извращенная связь, но сейчас очевидно, что Адриан думает обо мне так же часто, как вспоминает город Энид в штате Монтана – то есть никогда. И как бы ни было это унизительно, но этого странного эпизода оказалось достаточно, чтобы перестать себя жалеть. Плюс ко всему, это помогло мне преодолеть творческий кризис. Не хочется приписывать Адриану заслугу моего излечения от творческого ступора, но после нашей встречи с рисованием у меня больше проблем не возникало. Если продолжу в том же духе, вполне возможно, к следующей неделе закончу всю серию работ для Оушен. И хотя бы на одну причину, по которой рушится моя жизнь, станет меньше. И – снова и снова перечитываю сообщение Тома – надеюсь, что она будет не единственной. Как там говорится? «Лучший способ забыть одного – найти себе другого»? И одним простым словом я решаю нашу судьбу: Договорились:) ---------- Глава 10 Глава 10 Я догадывалась, что без Луэнн, с которой можно разделить аренду, выбор у меня будет невелик, но не думала, чтонастолько. – Так, просто чтобы прояснить… – я делаю шаг вперед, а дощатый пол дребезжит от звуков расстроенной электрогитары и грохота барабанной установки. – На данный момент нет плиты, микроволновки, не работает термостат и водонагреватель? Хозяин, которыйлюбезно согласился на просмотр («Будь здесь через час, или мне на хрен не нужны твои деньги») согласно хмыкает. – И вы сможете устранить все эти неполадкидо моего заселения, верно? Он поправляет воротник тесной рубашки поло. – Сделаю, когда руки дойдут. Что в переводе означает: никогда. Снизу снова грохочет – на этот раз как будто кто-то пустил ребенка побренчать по тарелкам. – А соседи снизу? Часто они устраивают такие концерты? Он пожимает плечами. Я поглубже вздыхаю и повторяю себе, что здесьочень дешево. Хозяин, Донни, напомнил мне маминого бойфренда (простите,спутника жизни, согласно ее обновленному статусу в социальной сети). У них обоих залысины, пивные животы, одинаково наплевательское отношение ко мне и нежелание хоть пальцем шевельнуть, чтобы помочь и сделатьмою жизнь чуточку проще. Я обвожу взглядом пустую квартиру-студию. Возможно, лет сто назад здесь и было уютно, но сейчас старый паркет рассохся так сильно, что мне придется все время ходить в обуви; с заштукатуренных кое-как стен осыпается белая краска, а планировка слишком странная даже для Нью-Йорка. Стены выступают и изгибаются в самых неожиданных местах, а единственный коридор настолько узок, что я удивляюсь, как до сих пор им еще не заинтересовались спелеологи. Мысленно составляю список плюсов и минусов. Минус: квартира в таком районе Бруклина, о котором я никогда не слышала и который кажется не слишком безопасным для одинокой женщины. Плюс: нет ничего плохого в том, чтобы прокачать свои навыки самообороны, да? Минус: нет плиты и микроволновки. Плюс: еще один повод не готовить. Минус: не работает термостат. Плюс: зимой я смогу греться у обогревателя в радиусе трех метров, а летом, думаю, мне даже не понадобится микроволновка. Минус: горячей воды тоже нет. Плюс: обливания холодной полезны для здоровья – ну, я почти уверена в этом. Минус: я заметила пару тараканов, пробежавших по кухонному столу. Плюс: по крайней мере, я буду не совсем одинока. Минус: если мне придется ежедневно слушать такие джем-сейшены, я могу сойти с ума и перебить соседей, что мешают спать. Плюс: в тюрьме не придется беспокоиться об арендной плате. Список можно продолжать до бесконечности, но по большому счету в нем важен только один пункт: у меняочень ограниченный бюджет, а здесьочень низкая арендная плата. Преступно низкая, учитывая количество нарушений, которые арендодатель исправлять и не собирается. – Так что, берешь или нет? – Донни нетерпеливо отстукивает ногой ритм. Я шумно выдыхаю. – Можно мне подумать? Что в переводе означает: смогу ли я найти в ближайшие пятьдесят дней квартиру с горячей водой, плитой и работающим термостатом? – Только долго не думай, – он тычет в меня пальцем. – У меня будет еще несколько просмотров, и цена ниже не станет. * * * Я бреду до метро шесть кварталов (еще одно вранье), закутавшись поплотнее, чтобы январский холод не добрался до костей, а от разочарования в желудке образуется болезненная пустота. Только в Нью-Йорке за квартиру размером с картонную коробку приходится устраивать битвы. Я вздыхаю. Не пора ли начать подыскивать новую соседку? Меня пугает мысль, что придется подстраиваться под незнакомых людей, их привычки в плане чистоты и гигиены, но, учитывая мое стесненное финансовое положение, особо выбирать не приходится. «И это временно»,– думаю я, пытаясь хоть немного подзарядиться оптимизмом Луэнн насчет художественной выставки. Всего через пару недель в моей карьере наступит переломный момент, прорыв, к которому я шла всю жизнь. И что с того, если мне придется провести несколько месяцев – или даже год – в одной ванной с тараканами или отправляя пассивно-агрессивные сообщения насчет оставшейся в раковине грязной посуды? Все это я уже проходила. Я цепляюсь за эту крупицу надежды, сворачивая в один из узких переулков… Яточно шла этой дорогой? Остановившись посреди улицы, озираюсь по сторонам. Слева от меня захудалый бар со светящейся неоновой вывеской, рядом с ним автосервис, через улицу – дымящиеся трубы какого-то завода… и… нет. Яне этой дорогой шла. По спине ползет холодок страха, когда до меня доходит, как здесь малолюдно… хотя день в самом разгаре. Мне просто нужно сориентироваться. Понять, в каком месте я не там свернула. Вот что случается, когда витаешь в облаках в незнакомом районе. Кутаясь в куртку, бреду к заросшему сорняками, разрисованному граффити переулку у бара и открываю Google Maps. Я как раз прокладываю новый маршрут, когда дверь с грохотом распахивается, и из бара вываливаются четверо мужчин средних лет. Один из них почти сразу же спотыкается о выбоину на тротуаре и летит в заросли сорняков, зарываясь лицом в полынь. Похоже, кое-кто перебрал в обеденный перерыв. Его приятели, одетые в темные поношенные рабочие костюмы с логотипом расположенного через дорогу завода взрываются громким хриплым хохотом. Я не обращаю на них внимания и иду дальше. Мужчины неуклюже прикуривают сигареты, их разговор сливается для меня в невнятное бормотание, пока… – Эй, детка!– упавший пьянчуга – Рон, если верить желтому бейджику на кармане куртки,– ухмыляется. У него во рту не хватает больше половины зубов. Я сжимаюсь от страха.–Отлично выглядишь! – Отвали, – без колебаний огрызаюсь я. Его собутыльники хохочут, а мужчина багровеет от злости. – Сучка, какого хрена ты выделываешься? – Отстань от меня. – Я уже разворачиваюсь в противоположную сторону, инстинкты кричат, что нужно убираться отсюда как можно скорее, но Рон, похоже, не собирается меня отпускать. – Куда это ты собралась, сучка? Я еще не закончил. Хватает меня за руку, и я отмахиваюсь, прежде чем успеваю подумать, что делать этого не стоит. Раскрытая ладонь попадает пьянице по щеке, он отшатывается, и за мгновение ошеломленной тишины до нас обоих доходит, что я натворила. А затем он бросается на меня. Я не замечаю ничего, кроме собственных ног, двигающихся назад, и его рук, тянущихся вперед… пока не слышу визг чьих-то шин. До болиоглушительный визг. Оглядываюсь назад и изумленно округляю глаза при виде блестящего черного БМВ, который резко выруливает на бордюр возле бара, едва не сбивая одного из рабочих. – Эй, что за… Задняя дверь БМВ открывается, из нее на тротуар ступает нога в начищенном до зеркального блеска итальянском лофере, и…Какого черта? Это единственная мысль, которая крутится в голове, пока Адриан выходит из машины, излучая столько ярости, что я на время даже забываю о мужчине, который только что пытался меня схватить. Должно быть, пьяницы тоже ее почувствовали, потому что все присутствующие – включая меня – замирают, когда Адриан оценивает ситуацию острым как сталь взглядом. Я перестаю дышать, когда наши глаза встречаются. – Садись в машину, Поппи, – цедит он сквозь зубы. Ладно, мне дважды повторять не надо. Без малейшего колебания я проскакиваю мимо Рона и его приятелей прямиком к нему. Чтобы забраться в БМВ, мне приходится проскользнуть под его рукой и, оказавшись на прохладной коже сиденья, едва не задыхаюсь от облегчения, которое тут же улетучивается, когда понимаю, что Адриан за мной не последовал. Вместо этого он сдвинулся так, что загородил мне дверь, и в поле моего зрения осталасьтолько его мускулистая спина. Даже под тканью теплого шерстяного пальто я вижу, как он напряжен. Что происходит, черт возьми? – Эй, приятель, – думаю, это Рон, но его голос сейчас звучит совершенно иначе. Он протрезвел. И занервничал. – Мы же просто немного подурачились… Мы вовсе не хотели… Адриан делает плавный шаг вперед, останавливаясь совсем рядом с пьяным рабочим. – Рон, верно?– в его голосе столько яда, что дажеменя передергивает, несмотря на то, что я в теплой куртке. – Я тебя запомнил. Я так и замерла, широко распахнутыми глазами наблюдая за тем, как он возвращается к машине, грациозно усаживается на сиденье рядом и захлопывает дверцу. Божечки. На мгновение, которое кажется вечностью, в машине воцаряется тишина. Адриан – обычно тщательно запирающий свои эмоции где-то глубоко в подвале – сейчас кипит от холодной ярости, которая кажется огромной для этого салона. Он закрывает глаза, сжимает кулаки и откидывается на спинку, не говоря ни слова – ни мне, ни водителю, скрывшемуся за перегородкой. Сердце у меня в груди гонит кровь со скоростью миллион километров в час, а тело вопит: «Опасность! Опасность!». И я сама не уверена, чего боюсь больше – угрозы, которая поджидает меня снаружи, или того, что я оказалась в тесном пространстве с новой ее разновидностью, но это никак не замедляет бегущий по венам поток адреналина. Адриан глубоко вдыхает, но я вижу, что это нисколько не помогает ему расслабиться. Чувствуется, что одно невпопад сказанное слово или одно неловкое движение отделяет его от того, чтобы открыть дверь и пойти закончить то, что начали эти мужчины. Я не могу отвести взгляда от его кулаков, сжатых так сильно, что побелели костяшки. Понятияне имею, что на меня находит, но я тянусь через подлокотник и накрываю его руку своей. Он замирает. Словно статуя. Вот черт. Ладно, это плохая идея, плохая… Отдергиваю руку – или пытаюсь, – но Адриан, стремительный, как гадюка, хватает меня и переплетает наши пальцы. Задержав дыхание, удивленно смотрю на наши соединенные руки. Он ничего не говорит, но я чувствую что-то знакомое в том, как его большие, ловкие пальцы обхватывают мои. В тепле его ладони, накрывшей мою. До боли знакомое. Но какой бы метод для своего успокоения он ни использовал, должно быть, это помогает, потому что мгновение спустя плечи у него заметно расслабляются. Не открывая глаз, другой рукой Адриан нащупывает что-то на центральной консоли. Матовая перегородка с тихим жужжанием ползет вниз, и из зеркала заднего вида на нас смотрят суровые голубые глаза в окружении глубоких морщин. Мужчина прочищает горло. – Алекс, теперь мы можем ехать. – Да, сэр, – водитель заводит двигатель и снова поднимает перегородку. Адриан делает еще один долгий прерывистый вдох, открывает глаза и тут же смотрит на меня в упор. Я застываю под тяжестью его взгляда, но какая-то часть ледяной ярости уже улетучилась, и он спрашивает мягче, чем я ожидала: – Ты в порядке? Я неверяще пялюсь на него. В порядке ли я? По правде говоря, я забыла о себе, потому что была слишком занята, пытаясь разобраться в душевном состоянии Адриана, но сейчас, оглядев себя, вижу, что меня всю трясет. Сердце до сих пор норовит выскочить из груди. – Это обычная реакция на острый стресс, – объясняет мужчина, словно подслушав мои мысли. – Скоро пройдет. У меня перед глазами все еще стоитпричина острой реакции на стресс, его лицо, искаженное яростью, его руки, тянущиеся ко мне, как он собирается… – Дыши глубоко, – тихо командует Адриан. – Сфокусируйся на том, что сейчас вокруг. Мне бы обеспокоиться тем, как быстро мое тело подчиняется его приказам. Я набираю в грудь воздуха и выдыхаю. Фокусирую внимание на тихом урчании мотора. На гладкости кожи сиденья, на котором сижу. На наших руках, которыевсе еще сплетены. На тепле, которое излучает тело Адриана, на егоблизость к моему. И на его запахе – Господи,как я могла забыть этотзапах ? – наполнившем весь салон машины. Это уникальная смесь кедра и свежести, как от только что выстиранного белья. Этот аромат вызывает лавину воспоминаний, к которой я не готова. Как Адриан набросил мне на плечи пальто. Как я делала уроки в его комнате в общежитии. Как мы лежали с ним в номере отеля… Его обнаженное тело поверх моего. Внезапно меня радует, что нас разделяет подлокотник, хоть он и мешает мне забраться к нему на колени, уткнуться носом в грудь и попытаться вдохнуть как можно большеего . – Тебе лучше?– Вопрос выводит меня из транса, и я вяло киваю. Мнеуже лучше – пусть я и не уверена, сколько в том заслуги его техники заземления. По крайней мере, меня перестало трясти. – Да, все хорошо, – тихо отвечаю, не до конца понимая, кого пытаюсь убедить. – Я в безопасности. – Ты будешь в безопасности, – бормочет он, и это звучит как клятва. – Со мной. Что-то темное мелькает в выражении его лица, но исчезает раньше, чем я успеваю разглядеть, и сменяется успокаивающей улыбкой, фальшивее любой, которые я видела на Канал-стрит. – Давай отвезем тебя домой. ---------- Глава 11 Глава 11 Вскоре пейзаж за тонированными стеклами становится размытой полосой, а я прихожу к выводу, что все это за пределами моего понимания. Ясовершенно сбита с толку. Мне кажется, этот Адриан разительно отличается от того, с которым я встречалась в больнице – да даже на вечеринке. Тот Адриан посеял во мне сомнения, не сошла ли я с ума. Тот Адриан ясно дал мне понять, что я для него пустое место. Абсолютная противоположностьэтому Адриану, который держит меня за руку. Уверяет, что с ним я буду в безопасности. Смотрит на меня с таким участием, какого я не чувствовала по отношению к себе вот уже… много лет. Да, прямо сейчас у меня просто нет никаких сил с этим разбираться. – Знаешь, ты не обязан отвозить меня до самого дома, – говорю я. – Можешь высадить меня на какой-нибудь остановке. Я стараюсь не выдать, как сильно мне не по себе от одной мысли о поездке под землей в вагоне метро, полном незнакомых людей. И, к сожалению, в любое другое время я пришла бы в неистовый восторг от возможности прокатиться по городу в комфорте бронированного БМВ, но только не с Адрианом. Не после того, чем закончился наш последний разговор. Мое самолюбие, пусть потоптанное и помятое, все еще живо и в силах дать отпор. – Серьезно, – я откашливаюсь. – Не хочу доставлять тебе лишних хлопот. Что в переводе означает: не хочу провести с тобой ни секунды дольше, чем это необходимо. – Никаких проблем, – отзывается Адриан, уткнувшись в телефон и что-то быстро набирая на экране. К своему стыду, я осознаю, что мне не хватает тепла его руки. – Я живу в нижнем Манхэттене, – опять пытаюсь я. – Наверное, это тебе совсем не по пути. Он по-прежнему не отрывается от телефона. – Вовсе нет. Меня накрывает волной раздражения. Он не то чтобы категорично отказал, просто отмахнулся, и это еще больше бесит. Ну, знаешь ли… Я протягиваю руку к центральной консоли и нажимаю ту самую кнопку, которую нажимал мужчина несколько минут назад. Перегородка опускается примерно на четверть, и все те же суровые глаза смотрят на нас в зеркало заднего вида. – Будьте добры, поверните здесь налево, мне кажется, тут рукой подать до бродвейской станции метро, – прошу я водителя. – Там меня и высадите. Водитель переводит взгляд с меня на Адриана, но тот молчит. – Вот, здесь, – повторяю я, махнув рукой в сторону ближайшего перекрестка. Но он не сворачивает налево. Ах так… Ладно. Похоже, он не намерен исполнять приказы пассажира, который ему не платит. Я с трудом сглатываю, не представляя, что мне делать в такой ситуации, а Адриан снова закрывает перегородку и наконец отрывается от своего телефона. – Между прочим, большинство людей были бы благодарны, если бы их спасли из такой потенциально опасной передряги и предложили подвезти домой, – выгнув бровь, мягко замечает он. «Между прочим, большинство людей высадили бы меня у метро, если бы я попросила», – хочется съязвить в ответ, но каким-то чудом удается сдержаться. – Я благодарна. Правда. Если бы ты не появился, все могло бы обернуться гораздо хуже и однойпотенциальной опасностью не обошлось бы.– И тут же мне в голову приходит еще кое-что.– А чтоты вообще делал в том районе? – Как ни стараюсь, подозрение в голосе скрыть не удается. Но Адриан лишь пожимает плечами. – У меня была встреча в Квинсе с деловым партнером, и Алекс решил, что мы можем объехать часть пробок, если проедем по менее оживленным улицам. Я внимательно смотрю на него. Звучит… вполне правдоподобно. И яискренне благодарна ему за помощь, но тесный салон будоражит во мне те чувства, которые я предпочла бы не тревожить. Я ерзаю на сиденье. Боже, до чего удобная машина. Я прочищаю горло. – Просто у меня еще куча разных дел,– продолжаю настаивать я. И это не совсем вранье. Мне нужно зайти в супермаркет.– И я уверена, у тебя тоже сегодняполно дел, к тому же к обеду на Манхэттене будут жуткие пробки, так что… Так что просто скажи своему водителю, чтобы притормозил и выпустил меня. Я снова отворачиваюсь к окну. Мы приближаемся к манхэттенскому мосту, а это значит, что у меня есть всего минут десять, прежде чем мы вольемся в семиполосный поток машин бампер к бамперу, и с каждой секундой это время тает. Словно почувствовав мое отчаяние, Адриан искривляет губы в ухмылке. – Какая удача,– замечает он.– Я как раз направляюсь на Манхэттен,и сегодня у меня выходной, и нет никаких дел. Так что с удовольствием покатаюсь с тобой по твоим. У меня глаза лезут на лоб. Что за черт? Как мы перешли от простого «подвезти домой» до совместных дел? Я качаю головой: – Боюсь, ты меня неправильно понял. Когда я говорила про дела, имела в виду самые обычные дела. Самыескучные. Вроде похода за продуктами. К сожалению, эти три слова не вызывают в Адриане того же ужаса, что обычно внушают мне, потому что он нажимает кнопку на консоли – в очередной раз. – Алекс, пожалуйста, перестройте маршрут до ближайшего продуктового магазина на Манхэттене. – Да, сэр. Так-так, значит, когда он просит, ты слушаешься? Либо Алекс не видит в зеркале моего сердитого взгляда, либо ему плевать, потому что перегородка снова закрывается, и ко мне возвращается паника. – Тыправда не захочешь ходить со мной за покупками, – не сдаюсь я. – Я очень долго хожу по магазинам. – Когда вижу, что не убедила его, добавляю: – И у меня есть купоны. Он хмыкает: – Думаю, как-нибудь переживу. – Неужели в выходной у тебя нет занятий поинтересней? – спрашиваю я. – На экскурсию сходить или что-то вроде того? – Сходим после того, как сделаем твои дела, – парирует он, и я мысленно хлопаю себя ладонью по лбу. Это уже просто нелепо. Значит, теперь мы стали «мы»? Я беспомощно наблюдаю за тем, как мимо проплывает последний съезд перед подъемом на верхнюю эстакаду моста, и мое раздражение растет с каждым витком. И что теперь? Он позволяет себе обзывать меня сумасшедшей, намекать на то, что мне нужна терапия, а затем просто пытается сделать вид, будто мы… что? Старые друзья? Будто ничего не случилось? Будто я всего лишь игрушка, которую можно дергать туда-сюда, когда пожелаешь? На мгновение мне хочется распахнуть дверцу машины и попытать удачу между металлическим ограждением на шести полосах скоростной автомагистрали. Это стало быодним из способов дать понять Адриану, что его попытки надавить на меня ни к чему не приведут. Но если у этого БМВ пуленепробиваемые стекла и кузов, то, скорее всего, есть и блокировка замков. – Я знаю, о чем ты думаешь, – прерывает мои раздумья мужчина. Я поворачиваюсь к нему. Это вряд ли. – О нашем разговоре в больнице, – начинает он, и его насмешливый тон сменяется на серьезный. – Я повел себя грубо и не придал значения тому, что тебя беспокоило. Я с подозрением прищуриваюсь. Что? – Я не оправдываюсь, но ты застала меня в конце смены, сразу после операции, и это был мой первый и единственный перерыв за почти сутки, чтобы на полчаса просто присесть и поесть, – продолжает он, приглаживая ладонью кудри. – Я сорвался, но мне не следовало обесценивать то, что между нами было. Я смотрю на него настороженно. – Тебе не следовало обесценивать то, что между нами было,– потому, что это было грубо,или потому, что это неправда? Должно быть, я еще не пришла в себя после утренней стычки, ведь, задавая этот вопрос, не чувствую ни капли тревоги. Я встречаю взгляд его темных глаз. – И то и другое. Что ж, это все очень неопределенно. – А все, что ты говорил про мой якобыбред ипаранойю ? – я скрещиваю руки на груди. – Ты правда так считаешь? Как ни стараюсь, не могу скрыть обиду в голосе, и выражение лица Адриана смягчается. – Зря я это сказал, – признается он. – Принимая во внимание то, как мы расстались, у тебя были все основания сомневаться в моих намерениях, да и мне стоило бы после нашей встречи на вечеринке проявить больше инициативы. Если бы я тогда же отвел тебя в сторону и объяснил, зачем я здесь, подозреваю, в больнице все могло бы сложиться по-другому. Или тебя бы и вовсе там не было. – Он замолкает ровно настолько, чтобы до меня дошли его объяснения, и добавляет: – И, как бы это странно ни прозвучало, несмотря на этот инцидент, мне кажется, наша сегодняшняя встреча открывает перед нами новые двери. Мы можем начать все с чистого листа. Снова стать друзьями. С чистого листа? Друзьями? Я смотрю на него разинув рот, а логика и эмоции у меня в голове бьются как бойцы в клетке. В эмоциональном плане это чертовски хорошее объяснение, и почти каждая частичка меня жаждет поверить, что он говорит искренне. Что спустя столько лет у Адрианавсе еще осталось желание поддерживать со мной отношения – пусть даже дружеские. Но логически я понимаю, что не должна верить ни единому слову, которое слетает с его подвешенного языка, и неважно, насколько они правдоподобны. Я уже чувствую, как моя решимость слабеет, как начинают рушиться по краям мои укрепленные стены, и это сам по себе уже тревожный звонок. К тому же я с трудом могу поверить в то, что такой сдержанный человек, как он, может сказать что-тотакое, чего не собирался, даже если сильно устал. Это тот самый человек, которыйгодами держал марку обаяния и вежливости, не позволял себе даже слова грубого сказать в адрес коллеги или однокурсника. Есть вполне реальная вероятность того, что вся эта эмоциональная карусель может быть тщательно продумана, и… «И я просто не могу ему доверять,– решаю я.–Не могу позволить себе потерять бдительность. Не могу „начать все с чистого листа“ или „снова стать друзьями“. Это слишком рискованно». Потому что Адриан Эллис – это сила, которая сметает все на своем пути. Это не сигарета, которую изредка можешь себе позволить, это доза героина прямиком в вену. Зависимость, которая в конце концов разрушит. В прошлый раз мне повезло, и удалось уйти почти целой и невредимой, но я не забыла этот кайф. Изнаю, безо всяких сомнений, что, если уступлю (даже если соглашусь только на дружбу), Адрианточно меня уничтожит. – Поппи? – он склоняет голову набок, и его точеный профиль – весь из заостренных углов и теней – резко выделяется на фоне быстро сменяющегося городского пейзажа, и… нет. На этот раз у меня не будет ни единого шанса исцелиться. Никаких чистых листов. Никаких дружеских отношений. Тяжело выдыхаю, и в груди становится до боли тесно. – Я ценю твои извинения, – наконец произношу я. – Но не уверена, что они в самом деле нужны. Он вопросительно выгибает бровь. – Не пойми меня превратно, – продолжаю я. – В больнице ты повел себя как самый настоящий урод, но и то, что я налетела на тебя со шквалом безумных обвинений в манипуляции, тоже можно было расценить как… – Харассмент? – с улыбкой предлагает он. – Я хотела сказать, необдуманный поступок, – возражаю я. – Так или иначе, мы оба предстали в неприглядном виде, и я не держу на тебя зла и надеюсь, ты тоже на меня не в обиде. Но, честно говоря… – Слова застревают в горле, как будто тело физически пытается не дать их произнести. «Уничтожение, – напоминаю я себе.–Ты спасаешь себя от уничтожения». – Я не хочу начинать все сначала, – выдавливаю с трудом, и на его лице мелькает удивление, но я продолжаю: – Ты же сам сказал: жизнь продолжается и у тебя, и у меня… И я думаю, нам следуют оставить прошлое в прошлом, – прочищаю горло. – Я желаю тебе всего наилучшего и, само собой, очень благодарна за то, что ты сегодня меня спас, но дружить не хочу. Не хочу, чтобы ты ходил со мной за покупками, на экскурсии или еще куда-то. И сразу предупреждаю честно: я не изменю своего решения, независимо от того, что ты мне скажешь. Так что буду очень признательна, если ты просто отвезешь меня домой. Даже меня саму шокирует уверенность в собственном голосе, хотя то, что я говорю как взрослый здравомыслящий человек, приносит слабое удовлетворение и совсем не заглушает нарастающую боль в груди. Адриан мучительно долго и пристально смотрит на меня, и я с тревогой жду его реакции. Может, не стоило преждевременно отказывать ему в дружбе, а подождать, пока мы, по крайней мере, спустимся с моста? Но когда он, наконец, отвечает, в его голосе нет ни возмущения, ни ярости – он просто сдержанно кивает. – Я понимаю. – Правда? – Удивление скрыть не удается, как ни стараюсь. Еще один спокойный кивок в ответ. – Конечно. У нас с тобой, так сказать, очень… колоритное прошлое. Возвращаться к нему в любом случае эмоционально рискованно, и я не могу сказать ничего такого, что снизило бы вероятность этого риска. Одно из двух: либо он и сам посещает психотерапевта, либо с возрастом к нему наконец пришла эмоциональная зрелость. – Что ж… – У меня нет объяснения уколу разочарования, после которого болезненно сжимается сердце. Ядолжна бы радоваться, что Адриан способен взглянуть на ситуацию с той же логической точки зрения. – Я рада, что мы друг друга поняли. Все это к лучшему. – Поняли, да, – соглашается он, а затем выуживает из кармана пальто телефон. – Именно поэтому у меня есть другое предложение. Проведи со мной день, а я заплачу тебе тысячу долларов. У меня отвисает челюсть. Что? – Что? – Ты сама сказала, – говорит он совершенно серьезно. – Слова тебя не переубедят, а деньги – штука материальная. Ты идешь на риск, а я его компенсирую. Я молча моргаю. И еще раз. Но Адриан так и сидит напротив меня и все так же спокойно ждет, приготовив телефон. – То есть я правильно понимаю: ты хочешь заплатить за то, чтобы сходитьсо мной в магазин за продуктами? Он кивает. – Тысячу долларов, – повторяю я, будто это может сделать предложение хоть чуточку более правдоподобным. – За то, чтобы просто сходить в магазин. Еще раз кивает. – Только… сегодня? – Только сегодня, – заверяет он. – И если в итоге ты решишь, что ненавидишь меня и больше никогда не захочешь видеть, так тому и быть. Я бросаю на него скептический взгляд: – И никакого подвоха? Если соглашусь, не подпишу тайно какого-нибудь контракта на пожизненную работу твоей служанкой или типа того? В его глазах сверкает искра веселья. – Нет, служанкой – нет. Я нервно дергаю собачку молнии на куртке. Это какое-то безумие. Отвергая его дружбу, я была готова к психологическим манипуляциям, но к финансовым? Такого я и представить не могла, и все же… Эта тысяча мне бы очень пригодилась. Деньги, конечно, никогда не бывают лишними, но сейчас как никогда кстати – все равно придется где-то брать на переезд, обустройство на новом местеи расходы на выставку. Не помешает дать своей кредитке передышку. Я рискую потерять только собственное душевное равновесие. И гордость. А я ведь только что задвинула эту речь о том, что не хочу ни дружить, ни начинать все с чистого листа… Я расправляю плечи. – Это все равно риск – даже за тысячу долларов, – начинаю я. Он прищуривается. – Понимаю. – Но тысяча долларовза час, – добавляю я, чувствуя, как в животе все трепещет от волнения, – и тогда я готова рискнуть. Это чистое безумие. Я сошла с ума. Он же не сделает этого… – Дай-ка мне свой телефон, – командует Адриан. Я лихорадочно копаюсь в кармане, достаю сотовый, разблокирую экран, покрывшийся паутиной трещин, и передаю его без малейших колебаний. Неужели он это серьезно? Я не успеваю разглядеть, что он там печатает, но через мгновение Адриан возвращает мне ничуть не изменившийся телефон. Может, он просто надо мной подшутил? Может, он… На экране всплывает новое уведомление, и, кажется, я забываю, как дышать. Адриан перевел(а) вам 1000 $. – Наше время началось, – объявляет он, и, глядя на то, как медленно расплывается его лицо в довольной улыбке, можно подумать, что в этой ситуации именно он остался в выигрыше. ---------- Глава 12 Глава 12 Поселившись в Нью-Йорке, я перепробовала множество странных подработок – от фейс-арта и донора плазмы до прохождения онлайн-опросов о средстве для мытья посуды и откликов на сомнительные объявления в «Крейгслисте»[6] . Ладно, с «Крейгслистом» и было-то всего один раз. Какому-то парню из Бруклина на семейное торжество понадобилась фиктивная невеста, и он заплатил мне две сотни баксов плюс оплатил проезд туда и обратно за то, чтобы я пару часов дурачила его родителей в домике на озере Монток. Это были легкие деньги, но Луэнн, когда узнала, пришла в ужас и заставила меня поклясться, что я больше никогда не стану отвечать на всякие сомнительные объявления. И все же, на фоне всех странных занятий, за которые я хваталась, чтобы оплатить аренду, поход в магазин с Адрианом Эллисом забирает пальму первенства – и часть моего рассудка. – Я и не подозревал, что человеческий организм способен выжить, питаясьисключительно замороженными блюдами с высоким содержанием натрия, кукурузными чипсами и лапшой, которая утопает в масле, – лениво тянет Адриан, уставившись на замороженную пиццу в моей корзинке так, будто она пытается отравить его лично. «Двадцать семь минут, – думаю я.–Он смог продержаться двадцать семь минут и пару рядов холодильников с заморозкой, прежде чем начать комментировать мою диету». Что ж, я готова к одному-двум язвительным комментариям. – Во-первых, – парирую я. – Лапша в масле – это вкусно… – Кому вкусно? Гурманам? – А во-вторых, я скоро переезжаю, так что не хочу связываться со всякими… – Овощами? – перебивает он. – Так понимаю, ты не хочешь связывать свою жизнь с кочаном брокколи. Или, боже упаси, с артишоком. Я закатываю глаза. –К тому же у меня сломан холодильник, так что выбор временно ограничен. Либо заморозка, либо то, что можно хранить при комнатной температуре. – Я бросаю в корзинку, которую он держит в руках, банку куриного супа – причем известного бренда – ведь я теперь зарабатываю четырехзначную сумму в час. Адриан фыркает. – Серьезно? – я выгибаю бровь. – У тебя и к куриному супу с лапшой претензии? – Кконсервированному куриному супу с лапшой, – поправляет он. – Это большая разница. – Знаешь, мне очень бы хотелось позволить себе все те свежайшие, домашние органические супы, которые ты, конечно же, покупаешь в каком-нибудьсвоем пафосном магазине для гурманов, но, увы…– Бросаю в корзинку еще одну банку супа.– Это всего лишь «Кэмпбелл» для нас, плебеев.– Я замолкаю, когда внезапно в голову приходит еще одна мысль.– Подожди, а гдеты покупаешь продукты? Я пытаюсь представить ломящиеся от продуктов полки «Баттерфилд маркет», или «Цитареллы», или любого другого магазина, где за чернику с тебя могут содрать больше двадцати долларов, и Адриана, изучающего их ассортимент. Картинка не складывается. Он пожимает плечами. – Я не покупаю. – Нет? – я удивленно смотрю на него. – Ты вообще в магазин не ходишь? Мужчина качает головой. – Так ты простокаждый раз выходишь куда-то поесть? В мишленовские рестораны на завтрак, обед и ужин? Я подколола, но Адриан отвечает серьезно: – Конечно, нет. У меня есть личный шеф-повар. Хотя унего тоже есть звезда Мишлен. Я фыркаю. – Да ты смеешься. – Сейчас Амадео кормит меня не так часто, как во времена ординатуры. В основном готовит на неделе, а в выходные, если нет дел, я предпочитаю заниматься этим сам. Однако закупом продуктов всегда занимается именно он. Ого, да он не шутит. Стоит ли мне удивляться, что на Адриана работает личный шеф-повар с мишленовской звездой, и еще, вероятно, целая команда отмеченных наградами домработниц, готовых прийти по первому его зову. Очевидно, нет. Абсурдно ли это? Определенно. Вызывает ли этот факт во мне жгучую зависть? Тоже да. И дело тут не только в том, что у Адриана есть возможность переложить всю монотонную, однообразную и неприятную каждодневную рутину, – дело в свободе. Влегкости. В возможности получать все, что захочешь и когда захочешь, пусть даже это желание такое нелепое, как заполучить шеф-повара с мишленовской звездой, который будет готовить тебе завтраки. В возможности принимать решения без оглядки на краткосрочную и долгосрочную финансовую стабильность. В возможности заниматься творчеством ради творчества и не думать о том, как бы продать его плоды. Мнехочется этого. Хочется так сильно, что кажется, будто под тяжестью моего желания прогибается полка с продуктами. Осторожно выдыхаю, беспокоясь, как бы он не разглядел на моем лице зависть. – Так… кажется, здесь все. Топаю к кондитерским рядам чуть быстрее, чем следовало бы, – не сказать чтобы мне и впрямь что-то там было нужно. Разве что время на передышку. И я перевожу дух перед стеллажом, притворяясь, что не могу выбрать между разными видами жевательного мармелада в виде червячков. – И никакого язвительного комментария про рафинированный сахар и все такое? Ты меня удивляешь, – говорю я Адриану, но, обернувшись, обнаруживаю его у другого конца стеллажа. Он стоит, уставившись на карамель так, какникто и никогда не смотрел на карамель. – Никогда бы не подумала, что ты любитель Werther’s, – поддразниваю его. Но мужчина не отвечает, и только в этот момент я замечаю, как напряжены его плечи. Он расстроен? Из-за ассортимента карамели? Я прослеживаю за его взглядом. – Фруктовые карамельки? Тебе нравятся такие? – Не помню, чтобы когда-нибудь видела такую жестяную банку, но… Адрианвсе еще стоит и смотрит на конфеты, и по его лицу невозможно ничего прочесть. – Нет, – его ответ выходит отрывисто, без прежней легкости. Ладно. Я хмурюсь, не до конца понимая, что произошло. – Знаешь, ты слишком долго залип возле того, что тебе даже не нравится. – Ну… – тряхнув головой, он упирается взглядом в свои лоферы. – Просто вспомнилось внезапно кое-что. Кое-что, что лучше бы забыть. Мне не хочется лезть не в свое дело, и, судя по его стиснутым зубам, воспоминания не из приятных. Так что отступаю, чтобы дать ему передышку, такую же, какая несколько минут назад требовалась мне, как вдруг он тихо говорит: – Это все моя мать. Я с удивлением смотрю на него. – Твоя мать? Я совершенно не ожидала такого поворота. Он так пристально смотрит на эти конфеты, что даже удивительно, как они еще не воспламенились. – У нее на столе всегда стояла такая жестяная банка, и когда я просил одну конфетку, она никогда мне не разрешала. – Адриан склоняет голову набок, как будто воспоминания вдруг ожили у него перед глазами. – Я мог получить их только перед самым наказанием. – Пауза. – Она растворяла одну в стакане сока. Мне приходилось выпивать его до дна… иначе она могла сказать, что это не считается. Я хмурюсь. – Больше похоже на таблетку, а не на конфетку. Как только эти слова слетают с моих губ, я замечаю, как Адриан прищуривается, и до меня доходит… Ох. Ох. Он отворачивается, мрачно оскалившись. – Спустя какое-то время я перестал просить. ---------- Глава 13 Глава 13 – Дебильный. Гребаный. Лифт. Вечно ломается в самый неподходящий момент, когда больше всего нужен, – бормочу себе под нос, точнее, пытаюсь что-то такое выдохнуть, пока открываю дверь к себе в квартиру. После подъема на четвертый этаж я до сих пор тяжело дышу, легкие горят, а бедра ноют. Похоже, в будущем карьера альпиниста мне не светит, да? – Ты уверена, что хорошо себя чувствуешь? – Адриан с пакетом моих продуктов стоит рядом. Кажется, он нисколько не запыхался. В любое другое время я бы ни за что не пустила его в заставленные всяким хламом восемнадцать квадратов, которые по привычке называю домом, но прямо сейчас на счету у меня каждая минута. – Нормально, – пытаюсь заверить мужчину, но выходит нечто среднее между словом и хрипом. – Я просто… просто обычно поднимаюсь на лифте. Давно не приходилось пользоваться лестницей. – И добраться до верха мне помогли только сила воли и лицо Йоши, которое я представила на мишени для дартса. Я слишком тяжело дышу, поэтому не могу задержать дыхание, когда распахиваю дверь и молюсь всем высшим силам, чтобы Луэнн не взбрело в голову заскочить сегодня домой пообедать. К счастью, нас встречает только отчаянно мяукающий Тоби. – Даже не начинай. Ты позавтракал пару часов назад, с голоду тыне умираешь, – напоминаю я ему, но он старательно меня игнорирует, как банку того низкокалорийного лечебного корма, к которому даже не притрагивается. Я жду, что Адриан зайдет вслед за мной, но он замирает в дверном проеме, так и держа мой пакет в руке. – У тебя есть кот,– заявляет он, разглядывая Тоби так, будто вообще впервые в жизни видит кота. Я киваю.– У тебя есть кот,– повторяет он, а затем произносит тише: – Как так получилось, что яне знал, что у тебя кот? Похоже, разговаривает он не со мной, но я все равно отвечаю: – С какой стати тебе знать, что я завела кота? Понятия не имею, что у него на уме, но, покачав головой, мужчина наконец заходит в квартиру. – Просто предположил, – пожимает он плечами и ставит пакет на стол, но движение кажется каким-то неестественным, будто он напряжен. Я пристально его разглядываю. Все это как-то странно. Тоби запрыгивает на стол – привычка, от которой нам с Луэнн так и не удалось его отучить, сколько бы рулонов алюминиевой фольги мы ни тратили,– и направляется прямиком к Адриану, который, кажется, до сих порочень скептически настроен к факту его существования в принципе. Наверное, он просто не любит кошек. Тоби осторожно его обнюхивает, а затем трется о дорогущую ткань пальто, и Адриан неохотно, но все же почесывает его за ушком. – Не дай себя обмануть, – предупреждаю я. – Эта миловидная мордашка – тот еще манипулятор. Может показаться, что он хочет внимания, но у Тоби единственное приземленное желание – поесть. Он будет изводить тебя, пока не получит лакомство. Словно в подтверждение моих слов, Тоби обходит кругом закрытую банку с кошачьими вкусняшками и снова мяукает. Уголок рта Адриана дергается. – Ты и вправду манипулятор, да? – из его уст это звучит как похвала – особенно когда он протягивает руку и нежно треплет зверя за ушами. «Это не мило,– говорю я себе.–Определенно, совершенно точно не мило». – Хочешь чего-нибудь выпить? У нас есть чай, вода и «Ред Булл», правда, кофе нет… к сожалению… Я бросаю взгляд на стол, где валяется разобранная на запчасти кофеварка. Луэнн констатировала ее смерть сегодня утром, после того как вчера я потратила полвечера на ее вскрытие. Мне еще предстоит вынести ее останки к месту упокоения в мусорном баке. – Я буду чай, спасибо, – кивает он и, оторвавшись от Тоби, присаживается на табурет возле барной стойки и озирается вокруг. Могу только представить, о чем он думает: маленькая гостиная, заваленная моими работами и художественными принадлежностями для предстоящей выставки; наши «декоративные подушки», которые подразумевают дополнительные сидячие места; нераспечатанные счета, сваленные в кучу на столе; грязная посуда, оставшаяся в раковине после вчерашнего ужина. – Квартира у тебя… – он кривит губы. – Своеобразная. Я скрещиваю руки на груди. – Ну, я же говорила, что сейчас пока все неопределенно, – по привычке ощетиниваюсь, ничего не могу с собой поделать. – Мы скоро переезжаем, а у меня планируется выставка… – Выставка? – перебивает Адриан. Я замираю. И кто меня за язык тянул, а? Дело даже не в том, что яне хочу рассказывать – скорее наоборот. Мне бы очень хотелось дать ему понять, что не вовсех аспектах взрослой жизни я терплю неудачи, но… Что, если он слишком заинтересуется? Что, если захочет увидеть всю серию? Вспоминаю последние работы, которые отвезла в офис Оушен буквально пару дней назад, те, от которых она пришла в восторг. Картины, на которых темные глаза, большие руки и сверкающие белоснежные зубы. Я тяжело сглатываю. – Э-э-э… да просто выставка, пройдет через пару недель. Ничего особенного. Просто событие, которое полностью изменит мою жизнь. – Где она будет проходить? Я наливаю воду в чайник, чувствуя на себе пристальный взгляд. – Да так, в одной маленькой галерее в Челси. Там они повсюду, так что… Адриан по обыкновению насквозь видит мою наигранную беззаботность. – Что за галерея? Он же не может быть тесно связан с миром искусства, да? К тому же совсем недавно переехал в Нью-Йорк. – «Арс Аструм», – тихо бормочу, надеясь, что слова прозвучат слишком быстро и невнятно и он ничего не поймет, но… – «Арс Аструм»? Тытам выставляешься? – он высоко вскидывает брови. – «Маленькой галереей» ее можно назвать с очень большой натяжкой. Отлично. Может, стоило просто придумать какое-то название – первое, что придет в голову, какую-нибудь ерунду, которую он забудет потом проверить. Я потираю затылок, а в голосе проскальзывает паника. – Ты ее знаешь? – Ну конечно, – фыркает он. – Сам я никогда там не был, но у меня есть приятели, которые за работы из этой галереи бьются на аукционах не на жизнь, а на смерть. Это невероятно престижная галерея. – Я достаю из шкафчика чайные пакетики и краем глаза замечаю на себе его взгляд, в котором светится искреннее восхищение. – Это шанс, который выпадает раз в жизни. Одобрение Адрианане должно так сильно на меня влиять, но я ничего не могу поделать с разливающимся в груди теплом. – Думаю, так и есть, – соглашаюсь я. В его глазах мелькает что-то, очень похожее на веселье. – У меня такое чувство, что скоро весь мир узнает твое имя. Поппи, не улыбайся. Не улыбайся. Но я все равно улыбаюсь и, чтобы скрыть это, опускаю голову и сосредотачиваюсь на том, чтобы пододвинуть ему через весь стол чашку с заваренным чаем. – Так что, если все пойдет по плану, мне не придется жить в дерьмовом районе – вроде того, где была сегодня утром, – замечаю я, и при воспоминании об этом неприятно сосет под ложечкой. – По крайней мере, если и перееду туда, то не больше, чем на пару месяцев. Адриан замирает, не донеся до рта исходящую паром чашку. – Ты собираешьсяжить в том районе? – он с недоверием смотрит на меня. – Там, где я тебя сегодня нашел? Честно говоря, на самый крайний случай я рассматриваю этот вариант, но возмущение на лице Адриана заставляет меня замолчать. Весь день я замечала проблескичего-то до боли знакомого – как будто осколки той тьмы, которая в прошлом отравляла наши отношения в Лайонсвуде. Утром в машине, в магазине и вот сейчас… Как будто он изо всех сил себя сдерживает. Но зачем? И внезапно мне приходит в голову импульсивное решение, которое может плохо для меня кончиться. – Вообще-то,– отпиваю чай из чашки,– я не то чтобысобираюсь , а уже подписала сегодня утром договор аренды. Я сейчас дергаю льва за хвост, но ужасно хочется увидеть, что скрывается за его тщательно выверенной маской. Вознаграждение получаю мгновенно, когда лицо Адриана искажается от ярости. – С какой стати ты… – взрывается он. Но тут же замолкает. Делает глубокий вдох, и ярость испаряется, как будто ее и не было, а лицо снова становится абсолютно спокойным. – Ладно, это неважно. – Что неважно? Он еще раз тяжело вздыхает. – Неважно, – повторяет Адриан. – Это не мое дело. Я делаю глоток чая. – Правда? Он улыбается. – Ты уже взрослая и, без сомнения, в состоянии принимать взвешенные решения, от которых будет зависеть твоя жизнь. Если тебе нравится жить в таком районе, кто я такой, чтобы давать советы? Я в легком недоумении выгибаю бровь: – Что ж, это очень разумно с твоей стороны. И почему я чувствую укол разочарования? Неужели мне все это привиделось? Эти его мгновенные реакции? Ему действительно нет до меня никакого дела? Адриан отзеркаливает мое недоумение. – И что в этом плохого? – Ничего… – Я прищуриваюсь. – Просто… думаю, это как-то странно, учитывая то, как ты расстроился сегодня утром, когда спугнул тех мужчин. – Ябыл расстроен, – объясняет он. – И еще испытал всплеск адреналина. Эмоции зашкаливали – я мог сорваться в любой момент и сказать или сделать что-то лишнее. – Он делает паузу. – Но это было несколько часов назад. Я больше не нахожусь под влиянием эмоций, и если бы ты хотела знать мое мнение насчет района, в котором собралась жить, или о твоей диете, или еще о чем-нибудь, уверен, обязательно бы спросила. – Ты прав,– согласно киваю.– Яне хочу знать твое мнение. Искоса смотрю на него, но лицо его остается бесстрастным. – Более того,– продолжаю я.– Яочень ценю твое здравомыслие. То есть любой другой человек в моей жизни, наверное, с ума бы сошел, узнав, что я планирую жить в квартире без горячей воды и кондиционера… Его улыбка становится слегка напряженной, но Адриан делает еще глоток чая. – Главное, чтобы тебе нравилось, остальное неважно. – Все это и правда неважно. Конечно, я не в восторге от перспективы утечки газа, но… – Утечки газа? – Он едва не захлебывается чаем, и я чувствую удовлетворение. – Ах, я разве не говорила? – изображаю дурочку. – Я, конечно, не могу сказать наверняка, но пахло чем-то очень похожим на газ. Хотя арендодатель, похоже, ничего такого не почувствовал. Я уже начинаю переживать, не слишком ли переиграла, и тут Адриан прищуривается. – Понимаю. Желудок сжимается. Неужели он догадался, что я пытаюсь спровоцировать его на реакцию? – Уверена, что все будет хорошо, – добавляю я. – Если выставка пройдет удачно, думаю, больше чем на полгода я там не задержусь. Даже если произойдет утечка, уверена, я выживу. – Я пожимаю плечами. – Вероятно. – Вероятно?– повторяет он, будто ослышался.– Тебя устраиваетвероятность того, что ты выживешь? Мне еще раз приходится глотнуть чая, чтобы скрыть улыбку, которая вот-вот грозит появиться на губах. – Все мы когда-нибудь умрем, разве нет? Я едва не упускаю его реакцию: дернувшийся мускул на скуле. – Ну,как правило, этого не происходит, если причину смерти можно заметить вовремя. – Еще одно подергивание. – Такую, как утечка газа. Не уверена, как это меня характеризует, но от явного раздражения в его голосе у меня в животе что-тотрепещет. – Это тебябеспокоит? – не удержавшись, спрашиваю я. – То, что я живу одна в небезопасном районе? То, что в моей квартире может быть утечка газа? Как только эти слова срываются с губ, японимаю, что зашла слишком далеко, но уже слишком поздно, и назад их не забрать. Вот черт. Адриан склоняет голову набок, всем своим видом напоминая хищника, который наконец учуял запах добычи. Или напал на ее след. Задерживаю дыхание, когда мужчина вдруг резко встает, но он только подхватывает свое пальто. Я хлопаю ресницами. – Уже уходишь? И это все? – Алекс меня убьет, если задержусь и мы попадем в час пик в пробки, – вот и все, что он говорит, и мне приходится опрометью броситься к двери, чтобы успеть раньше него. – Подожди, – сжимаю ручку двери, как будто собираюсь не выпускать его. Адриан останавливается, глядя на меня в упор так пристально, что мне становится не по себе. – Что такое? – Э-э-э… – Я все еще не могу оправиться от его эмоциональной реакции, но в конце концов бормочу: – Просто хотела тебя поблагодарить. За сегодня. И вообще за все. – Отступаю, давая ему пройти. – Вот так. Его лицо ничего не выражает. – Нет. – Нет? – хмурюсь я. – Это ответ на твой вопрос. Нет. Мое тело чувствует перемену раньше, чем осознает мозг, и по коже бегут мурашки, предупреждая об опасности. – «Нет» – в смысле это тебя не беспокоит? Улыбка, которая медленно расползается по его лицу, могла бы показаться приятной, если бы не была полна угрозы. – Нет,– повторяет он.– Ты не хочешь знать, каксильно это меня беспокоит. Он уходит, прежде чем я успеваю обдумать его слова и прежде чем успеваю на них ответить. Что за черт? Остаюсь стоять на том же месте, пытаясь осмыслитьвсе, что произошло за последние проведенные вместе пару часов, как вдруг телефон вибрирует. Новое сообщение. Адриан перевел(а) вам 2000$. ---------- Глава 14 Глава 14 Если бы люди носили на себе предупреждающие надписи, не сомневаюсь, что на Адриане, помимо прочего, было бы написано:«Вызывает опасное привыкание. Обращаться с осторожностью». И именно этим я сейчас и занимаюсь: проявляю осторожность. Личные встречи – это большой риск, какими бы скучными ни были походы в супермаркет и какие бы финансовые бонусы к ним ни прилагались. Это слишком непредсказуемо. Я не могу доверять себе, а ему тем более, когда мы рядом. Нопереписка… Это же проявление осторожности, правда? Между нами расстояние. Нет места для сиюминутного импульсивного порыва. Нет риска, что выражение моего лица или тон голоса выдадут то, что мне бы не хотелось показывать. Легко соблюдать границы, учитывая, что Адриан сутками находится в больнице, а я… занимаюсь всем тем, что сейчас происходит в моей жизни. Так что мы переписываемся. Постоянно. Когда Адриан не вскрывает чью-нибудь грудную клетку под стерильным светом светодиодных ламп, он пишет мне. Рассказывает, как прошел его день. О своих коллегах. Иногда грозится их убить. Это последнее обстоятельство могло бы вызвать больше умиления, если бы я на сто процентов была уверена, что он всего лишь шутит. Но в основном нам легко удается направлять переписку в русло простых, поверхностных тем, не затрагивая вопросов типа«За прошедшие десять лет ты убил кого-нибудь?» или«А может, шантажировал?». Но иногда Адриан настаивает. Расскажи, что самое худшее ты сделала на этой неделе. Зачем??? Ладно, я начну. Врач скорой в ночную смену мало того что абсолютно некомпетентен, так еще и груб. Последнее, правда, меня не так сильно бесит. Так что сегодня вечером я собираюсь стянуть его телефон и «случайно» сделать так, чтобы его жена узнала, что он спит с одной из медсестер неотложки. Знаешь, обычно люди, если хотят исповедаться в своих грехах, идут в церковь. Только если они ищут их отпущения. А чего ищешь ты? Когда читаю его ответ, что-то ворочается внизу живота. Все, что ты будешь готова мне дать. Я медлю с ответом значительно дольше, чем следовало бы, и молю Бога, чтобы он не проследил за тем, как появляются и гаснут три точки индикатора набора текста. Ну в любом случае я не думаю, что тебе нужно отпущение. Это же он изменяет. Я и не говорил, что он на самом деле изменяет. Но если он дома хотя бы наполовину так же некомпетентен, как на работе, я в любом случае окажу его жене услугу. Тот факт, что Адриан так бессовестно признается в желании разрушить жизнь невинного человека, по идее, должен бы меня ужаснуть. Должен запустить все предупреждающие сирены у меня в голове. Ине должен возвращать к жизни темные, извращенные части моей души, но именно это и происходит. Твоя очередь. И мне определенноне стоит следовать его примеру. На этой неделе я, вроде как, разозлилась на одного кретина в моей любимой кофейне. Он заставил бариста три раза переделывать ему напиток и все время придирался по пустякам и задерживал всю очередь. Я хотела стащить у него кошелек или еще что-нибудь, но минут через пять появилась его девушка, так что я подошла к их столику и начала орать, что он бросил меня с ребенком и спустил все наши деньги на азартные игры. Ты правда это сделала? Я сглатываю. Черт. Не перегнула ли я палку? Я начинаю набирать«Просто пошутила! Я все это придумала», когда приходит ответ: Да ты, оказывается, маленькая мстительная бестия. То, что ворочалось внизу живота, превращается в отчетливый прилив тепла, но телефон снова вибрирует. Мне это нравится. Несмотря на все мои попытки действовать осторожно и, как линии на песке, нарисовать границы, Адриан просто взял и растоптал их все до единой. И я в полной заднице. * * * Оказывается, вдохновляющие речи самой себе – не моя сильная сторона. Последние минут двадцать я занималась тем, что торчала в Форт Грин, отмораживая задницу и попутно пытаясь убедить себя, что все этоне ошибка, а в животе тем временем тугим узлом скручивался страх. Я могла бы прямо сейчас вместе с Тоби под боком сидеть дома перед обогревателем. Я могла бы в тысячный раз листать посты о сдаче в аренду на сайтах объявлений. Я могла бы… – Поппи! – Из-за угла выворачивает причина, по которой я больше не чувствую ни пальцев на руках и ногах, ни носа, ни ушей, и ее глаза загораются при виде меня. – Прости, я опоздал. Завяз в бумажной работе для… ладно, не буду утомлять тебя деталями. Но, надеюсь, ты ждала недолго, да? – Том обнимает меня, и, поскольку мы оба в куртках и закутаны в шарфы, мне кажется, что обнимаюсь я с зефиркой, а не с мужчиной. – Нет. Вовсе нет, – лгу я. И как раз перед твоим появлением я вовсе не гуглила в интернете симптомы переохлаждения. Он смотрит на меня с виноватой улыбкой. – Ну, помимо того, что заставил тебя ждать на морозе,еще хотел бы извиниться заэто… – Том бросает взгляд на кирпичное здание, перед которым мы стоим. – Уверен, это не то, что ты ожидала на первом свидании. Я немного скованно пожимаю плечами. – Возможно, но я в предвкушении… Ложь. – …уверена, мы замечательно проведем время… Ложь, полная надежд. – …мне нравится знакомиться с новыми людьми… Откровенная ложь. – Ну, вот и отлично, – говорит он с явным облегчением в голосе. – Просто… дело в том, что Дженни и Гаррисон – одни из моих самых близких друзей, и я давно обещал заглянуть к ним в новую квартиру. – Он снова оглядывается на здание. – Они и так мне устроили разнос за то, что забил на них из-за занятости, что уж говорить про свидание. – Я готова на все, – сообщаю ему, даже если ужин с совершенно незнакомыми людьми в качестве идеи для первой романтической встречи стоит в списке моих желаний где-то рядом с простаиванием в длинной очереди в департамент автотранспорта. – Ну и отлично, – он улыбается, не замечая моей досады, а его взгляд задерживается на бумажном коричневом пакете возле моих ног. – А это пирог, да? – Ага, – наклоняюсь и осторожно поднимаю тяжеленький десерт в пакете. – Яблочный пирог от «Пити». – Великолепно, – радуется он, когда мы медленно поднимаемся по каменным ступеням на крыльцо, и Том нажимает одну из кнопок домофона. – Надеюсь, я не сильно тебя напряг. Я бы и сам его забрал – это любимый пирог Дженни, – но в последнее время мне часто приходится рано вставать и допоздна задерживаться на работе. – Да. Представляю, как тебе тяжело. Заниматься всеми этими… – я моргаю. Черт. Чем он там вообще занимается? Что-то, связанное с детьми, если я правильно помню. Я медлю на долю секунды дольше, и Том терпеливо улыбается. – Я репетитор для детей из малообеспеченных семей в некоммерческой благотворительной организации приятеля,– напоминает он.– Ничего страшного. С нашей первой встречи прошлоне меньше месяца, и что еще? Пара свиданий, которые сорвались из-за того, что мы оба были слишком заняты, да? Ты хотел сказать, пара свиданий, которые я отменила. Но у мужчины хватает такта сделать вид, что неудачные – наша обоюдная вина, а не моя лично: это ведь я настолько разнервничалась, что отменила все в последний момент. – И вот мы сейчас здесь. – Его улыбка становится шире. – Наконец-то процесс пошел. «Процесс пошел,– думаю я про себя.–Прямо сейчас вряд ли можно подобрать более точное описание моей личной жизни». Не успеваю я ответить, как дверь открывается, и на пороге появляется женщина со смуглой кожей. – Том! – Она высокая – выше меня, даже выше его самого. У нее большие зеленые глаза и гладкие темные волосы, забранные в конский хвост. – Ты пришел! – Она выгибает густую темную бровь, а в ее речи я слышу легкий итальянский акцент. – И опоздал. Он кивает, поднимая руки в жесте капитуляции. – Виноват. Прости, Дженни. – Том кивает на пакет с пирогом у меня в руках. – Но, чтобы искупить свою вину, я принес тебе пирог. Ее глаза загораются. – От Пити? – А как же. – Пожалуй, я тебя прощаю. – Она поворачивается ко мне, разглядывая оценивающим взглядом. – А ты, должно быть, Поппи, – из ее голоса исчезает та теплота, с которой она обращалась к мужчине. – Рада знакомству. Входите, на улице чертовски холодно. Мы протискиваемся в ярко освещенный узкий коридор таунхауса, Дженни забирает у меня пирог, и мы раздеваемся, пристраивая куртки на вешалке в углу. Том пришел в рабочей одежде, но, глядя на футболку женщины с изображением какой-то группы и джинсы с отворотами, я чувствую себя чересчур разодетой, и она не упускает случая, чтобы на это указать. – Том,– подзывает она его.– Что я тебе говорила насчет того, чтобы приводить домой очереднуюмодницу ? – Она хихикает, как будто это безобидная подколка, но выходит как-то слишком грубо для простой шутки. Я вопросительно приподнимаю брови. – Модницу? – Это она меня подкалывает, не тебя, – спешит вмешаться Том и, повернувшись в сторону подруги, закатывает глаза. – Потому что каждая девушка, с которой я встречаюсь, одевается в сто раз лучше меня. – Онклянется, что весь из себя такой скромный парень с фермы Среднего Запада, но при этом вечно приводит девушек то в Шанель, то в Лоро Пиана, то в Ив Сен Лоран. – Она окидывает взглядом мою темно-бордовую водолазку. – И ты туда же. Том смеется, качая головой, но я не пропускаю блеск в глазах женщины. Кое-кто явно решил, что я ей не нравлюсь. – Знаешь, я бы не сказала, что водолазка, колготки и юбка делают менямодницей,– говорю я таким же насмешливым тоном. – И, кстати, это секонд-хенд Антрополоджи – не Шанель. – Вот видишь? – с упреком обращается Том к подруге. – Я же говорил тебе, что Поппи не такая. Ее не интересует вся эта приземленная материя – она художница. Ее волнует только искусство. Да я никогда такого не говорила. Будь у меня прямо сейчас деньги на дизайнерскую одежду, меня бы это все чертовски заинтересовало. Дополнительные пять штук от Адриана – неплохая подушка безопасности – больше, чем было когда-либо у меня в заначке, но на переезд понадобится все до последнего цента. – Ладно, ладно. Беру свои слова обратно.– Дженни закатывает глаза, но по ее тону ясно, чтоничего она брать обратно не собирается. – Гаррисон, должно быть, уже накрыл на стол, так что, надеюсь, вы двое проголодались. – Умираю с голоду, – говорит мой спутник, и я согласно киваю. Сегодня между просмотрами квартир и совещанием с одним из ассистентов Оушен по поводу размещения картин в галерее в мой пустой желудок попал только протеиновый батончик со вкусом мела, который я успела запихать в себя по пути в метро. – Отлично,– хозяйка хлопает в ладоши.– Поппи, ты можешь сесть рядом со мной. Так хочетсявсе про тебя узнать. Я мысленно издаю стон. Я не планировала заполучить сегодня вечером, кроме всего прочего, и «заклятую подружку», ну да ладно. Как-нибудь переживу. Это всего лишьодно свидание. Пару-то часов я смогу выдержать, правда? * * * От большинства первых свиданий ожидания у меня и так минимальны, но этот званый ужин пробивает дно. – Поппи, ты почти не притронулась к супу, – сидящая напротив Дженни заглядывает в мою тарелку. – Тебе не понравилось? – Если не нравится, говори, я не обижусь, – добавляет ее муж, Гаррисон. – Я слышал, что гороховый суп здесь, в Штатах, не особо популярен. – В отличие от Дженни, в его голосе не слышится осуждения – хотя, возможно, это просто кажется из-за сильного британского акцента. – О нет, не в этом дело, – лгу я. – Суп очень вкусный. Просто сытнее, чем я ожидала. Желудок бунтует от одной мысли об этом, но я заставляю себя проглотить одну ложку, просто чтобы не обидеть друзей Тома. Надо же было такому случиться, что из всех блюд, которыми меня могли угостить сегодня, это оказался именно гороховый суп. Положа руку на сердце, гороховый суп Гаррисона в разы лучше той безвкусной размазни, которую давали в Лайонсвуде… но все равно. Даже один его запах грозит вызвать у меня рвотный рефлекс. Я бы сейчас убила за кусок пиццы за доллар. – Понятно,– кивает женщина.– Я боялась, что ты одна из тех требовательных безглютеновых девиц, которые шарахаются от углеводов или того похлеще. Этоабсолютно типаж Тома. Я бы убила конкретно Дженни за тот кусок пиццы. Мне не хочется язвить в ответ на ее колкость, если ей нравится считать меня какой-то заносчивой обитательницей Манхэттена только потому, что на мне секонд-хенд от Антрополоджи и я не люблюгороховый суп, да и пусть. Но ее замечаниевсе же вызывает у меня любопытство. – Как вы, ребята, познакомились? – спрашиваю я. – Вы встретились, когда Том переехал в этот город? Перевод: что за странная модель отношений здесь разыгрывается? Гиперопекающие друзья детства? Бывший любовный треугольник? Давно не видевшиеся дальние родственники? Последнее меня бы совсем не удивило. Если прищуриться и посмотреть издалека, можно принять Гаррисона за Тома: у него такие же светлые волосы, голубые глаза и квадратная челюсть. – Вообще-то, – отвечает последний, – еще до этого. Мы с Дженни учились в одном колледже. И жили на одном этаже в общежитии. – А потом Тому простопришлось последовать за мной в Нью-Йорк, – поддразнивает она, самодовольно ухмыляясь. – Жить без меня не мог, да? Он закатывает глаза. – Ну да. Конечно. – Так же, как ты на втором курсе не мог прожить без голубого «Гаторейд»[7] , – добавляет она, и они оба заливаются хохотом. Сидящий слева от меня Гаррисон наклоняется и шепчет мне в ухо: – Не парься. Ты привыкнешь ко всем этим шуточкам, понятным только своим. Привыкну ли? В кармане вибрирует телефон, и я незаметно бросаю взгляд на экран. Что делаешь сегодня вечером? Мне почти стыдно из-за того, как моментально улучшается настроение. Я чувствую себя собакой Павлова, у которой выделяется слюна только от поверхностной платонической болтовни с Адрианом. И зачем ему знать, что я делаю? Это фраза ради поддержания разговора или оннадеется, что у меня нет планов на вечер, чтобы он сам мог… Не-е-ет. Даже думать об этом не собираюсь. Границы, Поппи, помнишь? Ты прочертила их не просто так. Сегодняшний вечер должен быть посвящен Тому, а не-сама-знаешь-кому. Я убираю сотовый обратно в карман – пока не поддалась желанию ответить – и едва успеваю вникнуть в концовку истории Тома, который, похоже, ничего не заметил. – Такие дела… Вот почему я был так помешан в колледже на голубом «Гаторейд», – заканчивает он. Телефон снова вибрирует. Не смотри на него. Тебе не нужно видеть, что он там написал. Я натянуто улыбаюсь. – Обхохочешься. А что, если это не он? Может, это Луэнн? Может, с ней что-то случилось и срочно требуется моя помощь? Я снова тянусь в карман. Каждая секунда, пока сижу здесь, давясь супом и притворяясь, что ем, и смеясь над историями, которых не понимаю, может стать мгновением, которого ей не хватит… – Поппи, а ты училась в колледже? – спрашивает Дженни, когда тянется к бутылке красного вина. Я убираю руку. – Я училась в Пратте. – Потрясающе, – говорит Том, а хозяйка дома хихикает. – Что? – спрашиваю немного резче, чем хотела, и она поднимает руки вверх, притворно сдаваясь. – Да я не надтобой смеюсь, – жеманно щебечет она. Уверена, что нет. – Просто…– продолжает она.– Когда Том сказал, что ты художница, я не думала, что ты настоящаяхудожница. Я думала, он имеет в виду, что ты типа продаешь стикеры и все такое. У меня дергается глаз. Она просто тебя провоцирует. У нее явно какие-то странные, извращенные чувства к Тому, которые, вероятно, тянутся еще со времен колледжа, и теперь она просто пытается отстоять свои права на него. Если бы знала, что мне придется провести вечер, разбираясь с язвительной стервой, я бы просто осталась дома тискать Тоби. По крайней мере, он не будет оскорблять меня с английским акцентом. – Кстати, о художниках. – Дженни наклоняется к Тому, ее глаза блестят. – Помнишь, в колледже ты как-то позировал? Когда… И еще одно затянутое длинное воспоминание, которое заставляет их обоих покатываться со смеху. На этот раз я даже не злюсь, ведь у меня появилась отличная возможность проверить телефон. Единственное новое сообщение от Луэнн (к счастью, несрочное) в котором она спрашивает, как проходит свидание. Все ужасно. Можешь, пожалуйста, позвонить секунд через тридцать и сымитировать экстренную ситуацию? – Пойду принесу еще бутылку вина, – объявляет Дженни. – А пока, если все закончили… – Она многозначительно смотрит на мою полную тарелку супа. – Гарри, может, подготовишь в гостиной настольные игры? Пожалуйста. Меня морят голодом и заставляют играть в настольные игры. Пока жду ответа, помогаю Тому освободить стол. Как только его друзья оказываются вне зоны слышимости и мы остаемся вдвоем, он поворачивается ко мне с виноватой улыбкой. – Надеюсь, ты не приняла комментарии Дженни близко к сердцу? – тихо говорит мужчина, держа в руках тарелки. – Иногда она бывает… грубовата. Телефон вибрирует. Сердце замирает, когда опускаю на него взгляд и читаю сообщение от Луэнн. Ох, нет! Я сейчас ужинаю с родителями Джо… можешь дать мне полчасика, и тогда я попробую смыться? – Я так думаю, она просто меня защищает, – объясняет он. – Она насмотрелась, как раньше многие просто использовали меня, и сейчас предпочитает заранее проверять тех, с кем я начинаю встречаться. «Или она в тебя безнадежно влюблена и пытается отпугнуть всякую девушку, которая появляется в радиусе метра»,– хочется мне сказать. На самом деле, мне хотелось бы высказаться пополной, но меня останавливает, что еще полчаса придется сидеть стиснув зубы. Как назло, из гостиной доносится голос Гаррисона: – Ну что, как насчет «Колонизаторов»? – Отлично! – отзывается Том. Полчаса с по-прежнему пустым желудком и язвительными подколками Дженни, да еще для полного счастья партия «Колонизаторов» в придачу? На мгновение я раздумываю, не симулировать ли мне сердечный приступ – даже если это означает, что меня увезут отсюда на скорой и выставят огромный счет за лечение. «Кто знает? Может, я увижу Адриана»,– приходит в голову мысль, но тут же возникает идея. Неужели я в таком отчаянии, что готова даже на такое? И прежде чем успеваю сама себя отговорить, достаю телефон и отправляю сообщение. Похоже, я действительно в отчаянии. И меня потряхивает от нервов и неуверенности, когда передаю последние тарелки Тому, который все еще разглагольствует о так называемой защите Дженни. – Я просто надеюсь, что ты понимаешь, – говорит он, – эта ее тревога исключительно из добрых побуждений. Очень в этом сомневаюсь. – Я понимаю, – киваю я. И это правда. Я все поняла. Я поняла, что прежде всего Том из тех людей, которые не просто видят в людях все самое хорошее – они отказываются видеть хоть что-то другое. Он из тех, кто предлагает безусловную доброту и бесчисленные вторые шансы, независимо от того, сколько раз по нему пройдутся ногами. Такого парня я легко испорчу. – Я понимаю, – повторяю я, и Том улыбается. – Я знал. – Его голубые глаза сияют так искренне, что мне становится не по себе. – Конечно, мы не так давно с тобой знакомы, но я просто чувствую, что ты хороший человек, Поппи. У тебя доброе сердце. Мне хочется рассмеяться, но звонок телефона прерывает неловкий момент. Черт. Он и правда мне поможет. – Подожди минутку, – прошу я Тома, а сердце уходит в пятки. – Это моя соседка. – Я нажимаю кнопку ответа, но на другом конце меня встречает не Луэнн. – Я только что получил твое сообщение,– говорит Адриан.– Как ты? Что случилось?– тревога в его голосе недолжна согревать мне сердце, но ничего не могу с собой поделать. – Луэнн?– я стараюсь изобразить на лице выражение, которое –как я надеюсь – похоже на искреннюю обеспокоенность. – Что случилось? Ты что, плачешь? На другом конце на несколько секунд воцаряется тишина, а затем Адриан спрашивает: – Ты используешь этот звонок, чтобысымитировать чрезвычайную ситуацию? – Я не могу понять, кажется это ему забавным или оскорбительным. – Где ты сейчас? – Нет, нет, я не занята,– говорю я в трубку.– Я просто на вечеринке у друзей. Можешь поговорить со мной. Ты, похоже,очень расстроена. – Не похоже, что ты на вечеринке, – рассуждает мужчина. – Слишком мало фонового шума. Дженни появляется с еще одной бутылкой вина, и я тяжело вздыхаю. – Что ты говоришь? Джо тебя бросил? Прямо сейчас? – И музыки не слышно,– продолжает он.– Должно быть, вечеринка дляочень небольшой компании. – В отдалении слышно объявление по больничному громкоговорителю. Он на работе? Адриан звонит мне в разгар смены? Я же специально написала, что пусть не заморачивается, если он в больнице. – Ладно… Послушай, Луэнн, просто успокойся, – говорю я, бросая на Тома встревоженный взгляд. Он возвращает его мне и даже беззвучно шепчет: – С ней все нормально? – Должно быть, это не твои хорошие знакомые, – продолжает размышлять Адриан. – Иначе не пришлось бы устраивать весь этот спектакль. – Не делай ничего сгоряча, – умоляю я, торопливо накидывая куртку, а Том подает мне сумочку. – Я уже еду, поняла? – Ты на свидании, – делает вывод Адриан, и в его голосе больше не слышно ни тени веселья. – И, похоже, весьма неудачном. Я тяжело сглатываю. – Скоро увидимся, ладно? Нажимаю отбой, прежде чем он сделает еще какие-то выводы, но его голос, внезапно ставший ровным и бесцветным, и то, что это может значить, не отпускает меня всю обратную дорогу домой. ---------- Глава 15 Глава 15 Я много размышляла о том, что почувствую в этот момент. Возможно, победу. Триумф. Справедливое вознаграждение. Удовлетворение. Неуязвимость. Все эти бессонные ночи в Пратте, вся ложь, все те коварные интриги – все радиэтого. Этого момента. Моего момента. Но, стоя в выставочном пространстве «Арс Аструм», где на мои работы падает дневной свет из мансардных окон, я не чувствую ничего. «Может, я просто еще не до конца осознала его реальность,– думаю я.–Все это до сих пор кажется каким-то сюрреализмом». Формально выставка еще не открылась, но некоторые из вип-гостей Оушен уже бродят по атриуму, рассматривая картины и обсуждая их вполголоса – слишком тихо, чтобы я могла разобрать. Мне бы оченьхотелось послушать, но в памяти всплывает совет Оушен: – Ты захочешь поговорить со всеми гостями. Тебе захочется походить по залу и представиться. Захочется продемонстрировать свои работы и ответить на вопросы, потому что этого хочется каждому художнику. Но не надо этого делать. Сегодняшний вечер посвящен не тебе, а твоим работам. Люди должны сами почувствовать их, и чем меньше будет тебя, тем лучше. Конечно, у меня возникла куча вопросов, но она была непреклонна: – Просто постарайся быть как можно незаметнее. Если кто-то из посетителей захочет с тобой встретиться или задать вопросы, я все организую. И вот я здесь, стараюсь слиться с барной стойкой и надеюсь, что бокал дорогущего Пино хоть намного всколыхнет те самые победные, триумфальные чувства. Но пока ничего не получается. Обновляю мессенджер в телефоне и нисколько не удивляюсь, когда начинает всплывать куча уведомлений. Множество «Поздравляю!» от бывших сокурсников из Пратта (двое уже надеются, что я помогуим завести связи). Несколько сердечных поздравлений от тех немногих преподавателей, с которыми я время от времени общаюсь. Сообщения от Луэнн о том, что они с Джо застряли где-то в пробке на Манхэттене. Еще одно сообщение от Тома, который «просто спрашивает», все ли в порядке и не сделал ли он что-то не то. Я потом с ним разберусь. И абсолютноничего от Адриана. Ничего с того вечера, когда я попросила вытащить меня с ужина. Я написала ему два раза и даже в минуту слабости сама пригласила его на сегодняшнюю выставку, но в ответ молчание. Полная тишина в эфире. Он так разозлился, что я позвонила ему, когда была на свидании? В этом все дело? Он наказывает меня молчанием за… что? За то, что продолжаю жить дальше? Пытаюсь исследовать варианты в городе с населением в восемь миллионов? Или ему просто настолько плевать, что он даже не хочет отвечать? Может, он занят на работе или исследует свои варианты, а я была просто мимолетной интрижкой, чтобы время скоротать. И то и другое больно ранит, и всю неделю я накручивала себя, но хватит. Не сейчас. Не в этот вечер. «К черту Адриана,– решаю я.–Он не может написывать мне каждую минуту каждый день, платить за проведенное вместе время, а потом, в самый важный вечер моей жизни просто пропасть с радаров». Я допиваю вино одним глотком. Оно никак не заполняет странную пустоту, образовавшуюся внутри, но я легко могу притвориться, особенно когда замечаю Луэнн с Джо, пересекающих зал. – Поппи!– подруга широко улыбается и бросается меня обнимать.– Я знала, что это будет потрясающе, но не думала, чтонастолько! Ее хорошее настроение немного поднимает и мое, и, когда она выпускает меня из объятий, мне уже легче улыбаться искренне. – Ребята, спасибо, что пришли. – А насчет дресс-кода ты и правда не пошутила, – замечает Джо, поправляя воротник темного пиджака. Я киваю. – Ага. Все в черном. Без исключений. Даже для меня. Ничто в моем простом черном платье с консервативным круглым вырезом не выдает во мнехудожницу, но Оушен придерживается строгих правил в отношении выставок в «Арс Аструм» – даже несмотря на ее непринужденный, свободолюбивый характер. Луэнн с Джо следующие минут пять восхищаются моими картинами и расспрашивают о некоторых незнакомых лицах в толпе посетителей, а потом девушка ласково просит: – Джо, дорогой, не принесешь мне бокал вина? – Конечно, детка. – Он целует ее в висок. – Поппи, тебе принести что-нибудь? Я киваю: – Да, спасибо. Луэнн провожает взглядом Джо до барной стойки, а затем, нахмурившись, поворачивается ко мне. – Мне нужно тебе кое-что сказать,– шепчет она, и паника в ее голосе моментально меня настораживает. Луэннредко паникует.– Я понимаю, что время сейчас совершенно неподходящее, и,клянусь, не пытаюсь испортить тебе этот важный вечер, но я не знаю, что мне делать, и все просто… – Что случилось? – перебиваю я ее бессвязное бормотание. – Это как-то связано с Джо? Она качает головой. – Нет, это… Ох… – подруга делает глубокий вдох, закусывает нижнюю губу и смотрит снизу вверх на меня медово-карими глазами, в которых плещется страх. – Это мой блокнот с рецептами. Я не могу его найти. Я морщу лоб. – В каком смысле? – В прямом. Я не могу его найти. Его нет в запертом ящике стола, там, где ондолжен лежать, и вообще нигде в кабинете. – Ну может, ты случайно прихватила его домой, – говорю я, вспоминая множество раз, когда она так делала. – Наверное, в одном из карманов пальто или в кармане рабочего костюма, который бросила в корзину для белья. Она снова качает головой. – Поверь мне, дома я в первую очередь все проверила. Я перерылавсю квартиру, даже перевернула диванные подушки. – А у Джо? Снова качает головой. – Говорю же тебе,– настаивает она.– Егонигде нет. Я вверх дном перевернула обе квартиры сегодня, два часа назад. Онисчез. Ее трясет от страха, так что я стараюсь говорить спокойно. – Ладно. Значит, мы должны восстановить твои действия по шагам. Когда ты видела его в последний раз? – В этом-то все и дело, – выдыхает она. – За последние две недели у меня не было пациентов, так что я им и не пользовалась. Он мог пропасть в любой из этих дней, а я понятия не имею когда. – Она прикусывает нижнюю губу. – Я думаю, а что, если он выпал у меня из кармана на улице и кто-то его подобрал? Что, если все это время этот кто-то выписывал рецепты от моего имени и получал лекарства? – девушка судорожно выдыхает. – Это может очень плохо кончиться. Как минимум приостановлением действия лицензии до окончания расследования. – И ты не сказала Джо? Даже после того, как перерыла всю его квартиру? – Он думает, что я ищу паспорт,– вздыхает она.– Видимо, все равно придется сказать, но я все еще надеюсь на что-то вроде чуда.– Она смотрит на меня с мольбой.– Или на одно изтвоих чудес. Я шумно выдыхаю: – Я не умею творить чудеса. – Нет. Не чудеса,– говорит она тихо.– Но у тебя получается добиться всего, чего пожелаешь. Как с этой выставкой. Или двумя тысячами на аренду, которые внезапнопоявились ниоткуда.– Наши глаза встречаются, и я поеживаюсь от неловкости.– И я не спрашиваю тебя откуда – и никогда не спрашивала,– но сейчас прошу тебя помочь. Яне переживу , если лишусь лицензии. Японятия не имею , чем могу быть полезна, но ее уверенность будто пробуждает мою собственную – Ладно, позже поговорим, – киваю я. – Завтра. Вместе мы что-нибудь придумаем. Надеюсь, как-то сможем с этим разобраться. Луэнн коротко кивает, смотрит на что-то за моей спиной и снова широко улыбается. – О, спасибо, дорогой. – Она берет бокал с просекко и целует Джо. – Спасибо, – я забираю из его рук второй бокал, но даже не успеваю насладиться напитком, потому что на мое запястье ложится тонкая бледная рука. – Поппи?– Оушен с улыбкой смотрит на меня сверху вниз. Она одета в длинное черное платье, которое облегает ее стройную фигуру, на ногах у неетуфли. Настоящие туфли. – Я бы хотела познакомить тебя кое с кем из гостей. – Ох… – От такой резкой перемены мне немного не по себе – после того как последние полчаса от меня пользы было не больше, чем от цветка в кадке в углу, трудно сразу переключиться в режим «художник». – Ну да. Конечно. Она увлекает меня прочь, не давая мне больше и слова сказать, и начинает знакомить с коллекционерами и кураторами со всего света. Меня засыпают вопросами о каждой картине, обо всей серии работ и даже обо мне самой. Но я быстро понимаю, что на самом деле ни один из вопросов не адресованлично мне. – Оушен, у вас такой наметанный глаз, вы сразу разглядели в ней потенциал. Как вам это удается? – вопрос задает Энн Янник – ее имя кажется мне смутно знакомым. Как я позже узнаю, она основательница одного из моих любимых журналов о цифровом искусстве. Цепко держа меня за руку, Оушен пересказывает историю нашего с ней знакомства, приукрашивая комментариями вроде:«К Поппи меня привел Третий глаз», «Я просто почувствовала ее энергию через весь бар». Мне остается только кивать, скрывая легкое раздражение оттого, что героем сегодняшнего вечера стал ее третий глаз. Если бы только все эти люди знали… – Эта работа… такая мрачная, – замечает коренастый седой коллекционер с явным французским акцентом и именем, которое я никак не могу запомнить. – Предполагалась ли в этой серии какая-либо связующая тема морали? Я открываю было рот, чтобы ответить, но Оушен меня опережает: – А как же без этого? Она есть всегда. Вы знаете художников – им только дай повод обсудить добро и зло человеческой природы. Тут и там раздаются смешки, и я прочищаю горло. – Здесь скорее моральная неоднозначность, – вмешиваюсь я. – И я с радостью отвечу на все ваши вопросы на эту тему. С таким же успехом я могла бы обращаться к мраморному бюсту в подсобке. Куратор едва кивает и снова поворачивается к Оушен. – Знаете, я могу представить эту серию в… – остальное звучит на французском и так бегло, что моих знаний языка, полученных за год в Лайонсвуде, явно недостаточно, чтобы его понять. Однако у Оушен, похоже, нет никаких проблем с поддержанием беседы, и она кивает, отвечая на французском. Что ж, спасибо ей за это. Женщина отвечает на новые вопросы, я по-прежнему улыбаюсь, но настроение стремительно падает, и возникшая ранее пустота возвращается в десятикратном размере. «Это самый важный вечер в моей жизни, а я чувствую себя декорацией,– думаю я.–Просто еще одним экспонатом выставки, о котором, но не с которым говорят». Высвобождаю свою руку из ладони Оушен как раз на середине ее обсуждениямоей техники акварели с куратором из Японии. – Если не возражаете, схожу возьму еще один бокал. Она делает паузу, только чтобы энергично покивать, и я принимаю это за разрешение исчезнуть. И куда, черт возьми, подевались Луэнн и Джо? К сожалению, народу в зале значительно прибавилось по сравнению с тем, что было еще час назад, и я протискиваюсь сквозь море черной одежды, высматривая знакомые медово-карие глаза. Неужели они уже ушли? Поворачиваюсь к входу, и…Не может быть. Сердце замирает, я несколько раз моргаю, просто чтобы убедиться, что мне не померещилось, и правда его вижу. Мне бы могло показаться, но Адриана Эллиса ни с кем не спутаешь. Он здесь. Он действительно здесь. В освещении галереи мужчина выглядит так, будто этоон должен сегодня быть экспонатом, его темные кудри профессионально уложены, а черный костюм подчеркивает мускулистую фигуру. Он правда здесь. И у меня нет времени размышлять,почему, как иличто может быть связано с этим осознанием, потому что он передает пальто ближайшему сотруднику персонала, а затем озирается вокруг, и наши глаза встречаются. Я перестаю дышать и не знаю, как описать эту неуловимуюперемену в атмосфере или почему сейчас все ощущается иначе, чем все предыдущие разы, когда мы смотрели друг на друга в полном зале людей. Но я ее чувствую – это заряженный электрический ток, который соединяет нас и который невозможно игнорировать. И я знаю, что он тоже его чувствует, если судить по тому, как заблестели его глаза, когда он направился ко мне. – Милая,– произносит он, и это слово –это слово – шокирует так, как я не ожидала. – Ты сегодня прекрасно выглядишь. Аеще я не ожидала, что он наклонится и обнимет меня, но Адриан притягивает меня к себе и кладет большую ладонь на шею – жест слишком интимный для помещения, в котором полно незнакомцев. Что происходит? Я больше чем уверена, что сейчас демонстрирую свою лучшую версию оленя, попавшего в свет фар грузовика, когда мужчина отпускает меня, и я выдавливаю слабым голоском: – Ты пришел. Он склоняет голову набок. – Конечно, я пришел. Все тело, включая мозг, все еще гудит от электрического тока, и мне требуется пара секунд, чтобы проморгаться сквозь статику. – Ты не сказал, что собираешься прийти,– лепечу я.Почему я все еще чувствую тепло его пальцев на своем затылке? – Ты вообще ничего мне не говорил и не писал. Уже несколько дней. Мне с трудом удается удержать гнев, разочарование и другие эмоции, которые клокотали внутри, пока это творение Микеланджело не появилось в дверях. – Прости. – Он смущенно опускает взгляд в пол. – Всю неделю был очень сильно занят. Нужно было многое привести в движение, но еще я подумал, что могу сделать тебе сюрприз. Наверное, я бы могла даже поверить, если бы думала, что Адриана Эллиса в этом мире может смутить хотьчто-то . В ответ я только натянуто улыбаюсь: – Будем считать, что сюрприз у тебя удался. Долгая, слишком затянувшаяся пауза, и кажется, будто он что-то хочет сказать, но я его опережаю. – Я собиралась что-нибудь выпить, – заявляю я. – Пойду возьму нам обоим по бокалу. * * * Я думала, что Адриан с кем-нибудь разговорится, но, когда возвращаюсь с бокалами, он так и стоит один, разглядывая одно из полотен на стене. Внутри все сжимается, когда вижу, что именно привлекло его внимание. Ну конечно. – Ты нарисовала меня, – это не вопрос, и он не оборачивается, стоит мне встать рядом, так что нет возможности понять по выражению его лица, о чем он думает. – Да. – Не вижу смысла это отрицать, особенно если Адриана Эллиса так же легко узнать на абстракции, как и в реальной жизни. – По правде говоря, кроме этой, еще на нескольких картинах. Наконец он поворачивается, и лицо его совершенно бесстрастно. – Почему? Почему? Вопрос застает меня врасплох, и я моргаю, чувствуя, как внутри поднимается буря подогретых алкоголем эмоций. – Потому что… Потому что я не могу рассказать историю своей тьмы, не включив в нее частицы твоей. Потому что, даже спустя столько лет боюсь, ты так глубоко проник мне в душу, что мне никогда не удастся тебя отделить. Потому что я поклялась себе, что не позволю тебе меня поглотить, но именно это ты и сделал. Я тяжело сглатываю. – Думаю, ты и так это знаешь. Его темные глаза опасно вспыхивают. «По крайней мере, кое-что из этого, – думаю я.–Ты знаешь лишь часть». Адриан берет бокал, который я принесла для него. – Ты, наверное, в диком восторге. Весь твой тяжелый труд наконец принес свои плоды, да еще какие. От других посетителей я слышал только похвалу. Я пытаюсь с энтузиазмом улыбнуться, но сегодня вечером уже столько улыбалась, что мышцы лица приподнимают уголки губ только наполовину. – Я в восторге. Именно так. – Но? Как так выходит, что он всегда видит меня насквозь? – Просто…– в том, что у меня развязывается язык, я виню третий бокал вина.– Наверное, я думала, что сегодняшний вечер будет ощущаться большемоим. В его взгляде нет осуждения. – А это не так? Я оглядываюсь, чтобы убедиться, что рядом нет лишних ушей. – Нет, если не считать того, что на стенах висят мои картины,– говорю я откровенно.– Такое чувство, что это выставкаОушен. Она отвечает на все вопросы, а я как будто просто еще одна частьее экспозиции. – В моем голосе слышится горечь. – Экспонат. Адриан не сразу отвечает, и я начинаю жалеть о сказанных словах. – Я знаю, как глупо это звучит,– качаю головой.– Все эти ой-бедная-я-несчастная и это-мой-единственный-в-жизни-шанс, да? На самом деле, все это неважно. Моя цель – не почувствовать себя значимой или быть замеченной. Продать всеэто…– я жестом обвожу свои картины. – Вот что важно. Завести полезные связи. И если для этого мне нужно слиться со стеной, пока Оушен все это осуществляет, значит, так будет справедливо. – Это важно,– тихо произносит Адриан, я поднимаю на него взгляд, и у меня перехватывает дыхание оттого, как серьезно он на меня смотрит.– Ты должнавсегда ощущать себя значимой.– Он делает шаг ко мне, и я чувствую тот самый ток, ондо сих пор здесь, все еще искрит между нами. – Ты никогда не должна входить в зал и чувствовать себя менее значимой, чем все остальное в ней. Именно в эту секунду японимаю, что пропала, потому что этот момент ближе всего к восторгу, который я чувствовала весь вечер, а он даже не прикоснулся ко мне. Как же глупо. Все эти границы, все эти правила… У меня не было ни единого шанса с того момента, как Адриан появился в Нью-Йорке. Я позволила себя поглотить мужчине, который и в первый раз не смог сказать, что любит меня… И что теперь? Что, черт возьми, мне теперь делать? Понятия не имею, но мненеобходима передышка. Я должна подумать. Второй раз за вечер я отступаю. – Э-э-э… мне нужно найти Оушен. Узнать, не нужно ли ей от меня еще что-то. Мое эмоциональное отступление очевидно, и Адриан хмурится. – Конечно. Мне просто нужна небольшая передышка. Мне просто нужно подумать. Мне просто нужно понять, что, черт возьми, делать с этой… связью, которая проявилась сегодня вечером. А точно сегодня? Или она была всегда, и нас всегда тянуло друг к… – О, Поппи. Вот ты где!– Оушен отходит от еще одной группы влиятельных кураторов и направляется ко мне.– Я хотела еще поговорить с тобой до закрытия. У меня для тебяотличные новости. Сердце пропускает удар. – Кто-то захотел купить мою картину? Надеюсь, не одну. Она машет рукой, и браслеты на ее запястье позвякивают. – О, с этим уже разобрались. Я хотела поговорить с тобой об Энн Янник. В следующем месяце она хочет сделать тебя героиней выпуска… – Подождите,– перебиваю я.– Что значит «с этим ужеразобрались» ? Она замолкает. – Ах да. Как правило, я не обсуждаю финансовые вопросы, пока не получу на руки документы, но, раз уж ты спросила – да. Нашелся покупатель. Я задерживаю дыхание. – Кто-то купил мою картину? Какую именно? Оушен моргает. – Мне кажется, я неправильно выразилась. Этот покупатель забралвсю серию. Я почти уверена, что вовсе не дышу. – То есть…все картины до единой? Она кивает. Господи боже. Сегодня я заработала двадцать штук. «Точнее,– поправляю себя,–около пятнадцати, после процента, который отдам галерее, но все же…» – И это уже точно? – спрашиваю я. – Типа деньги в банке и все такое? Женщина снова кивает. – Мы ждем оформления последних документов, – объясняет она. – Но так вся серия уже продана. Я качаю головой, не в силах до конца поверить. – Когда это произошло? – Нам позвонили часа за два до открытия выставки, – заявляет она, и у меня отвисает челюсть. –До открытия выставки? – Это необычно, но время от времени бывает. Мы размещаем на сайте фото выставочных экспонатов за двадцать четыре часа до открытия, и иногда покупатели разбирают картины еще до того, как их увидит публика. Пятнадцать штук. Сегодня я заработала пятнадцать штук еще до того, как вышла за дверь. Это похоже на какой-то сюр, сколько бы раз я ни повторила про себя эту цифру. – Единственная странность,– продолжает она,– это сроки. Как правило, независимо от того, продались они или нет, мы оставляем картины на выставке еще на месяц, чтобы гости могли в рабочие часы посещать вернисаж, нотвой покупатель настаивал на немедленной передаче. – Она вздыхает, и в ее голосе слышится усталость. – Так что нам придется заняться их отправкой уже на этой неделе. – Это и правда кажется странным… – И тут я внезапно замолкаю, потому что меня осеняет. Да быть не может такого. – Оушен, – шепчу я. – Кто покупатель? – Понятия не имею, – пожимает она плечами. – Это была анонимная сделка, что как раз и неудивительно. Многие влиятельные люди не желают афишировать свои имена. Не хотят попасть в заголовки статьи какого-нибудь затрапезного издания о поп-культуре, в котором разнесут их эстетический выбор. «„Влиятельный“ ни о чем не говорит,– замечаю про себя.– Любой, кто покупает картин на двадцать тысяч – плюс бешеные расходы на доставку – без сомнения, влиятелен». – А вы помните, кто звонил? Может, запомнили, какой у него был голос?– спрашиваю я и, когда замечаю, что женщина смотрит на меня как-то странно, добавляю: – Просто… ятак духовно связана с этими работами, Оушен. Мне очень важно знать, что они попадут в руки человеку с правильной энергетикой. Выражение ее лица смягчается. – Понимаю. Мне трудно определить энергетику по телефону, но голос был женский. И еще акцент… мне кажется, британский. Я облегченно выдыхаю. Ладно. Покупатель – женщина. С британским акцентом. Значит, это, скорее всего, не Адриан. – Кстати, про энергетику, – говорит Оушен, складывая вместе ладони. – Похоже, что твоя… сегодня разбалансирована. «Ну еще бы, я весь вечер провела, чувствуя себя одним из твоих экспонатов и пытаясь разобраться в собственных совсем не платонических чувствах к бывшему бойфренду. А еще, похоже, заработала пятнадцать штук… Звучит довольно несбалансированно»,– хочется мне сказать. Но вместо этого только смущенно потираю затылок. – По правде говоря, вечер был долгим. – Нет, дело не в этом, – Оушен внимательно смотрит на меня, будто я радиостанция, которую она пытается настроить. – Ты… как будто чем-то расстроена. У тебя конфликт между разумом и сердцем. Грудь болезненно сжимается. – Что-то вроде того. Что означает: мое сердце рвется на части. Я жду, что она начнет выпытывать у меня подробности, но женщина лишь задумчиво хмыкает. – Тебе лучше бы прислушаться к сердцу. Я скептически усмехаюсь. – Откуда вы знаете? Она склоняет голову набок. – Знаешь, до сих пор ты слушала только свой разум, и, похоже, результат тебя не удовлетворил. Может, пора дать шанс другому органу. Я открываю рот, собираясь задать еще кучу вопросов, но она сжимает мое плечо на прощание и растворяется в толпе. Какого черта? В любой другой вечер, в любом другом контексте я бы рассмеялась, услышав совет следовать зову сердца, но сейчас слова Оушен не выходят у меня из головы. В таком изложении это звучиттак просто. Не слушай разум, следуй за сердцем. Откинь логику, поддайся эмоциям. Забудь об инстинктах самосохранения, зашитых в подкорку, и просто… сдайся. Позволь течению унести тебя куда угодно – к разбитому сердцу, возможной погибели и всему тому, что еще может произойти. Стоит ли краткий миг счастья с Адрианом столь разрушительных последствий? Тело отвечает за меня. Я продираюсь сквозь толпу, и сердце предательски сильно колотится о ребра, но…где же он? Очевидно, что в атриуме его нет (он слишком высокий, чтобы остаться незамеченным), и внутри все сжимается. Он уехал? Уже? Когда выхожу на улицу, где температура опустилась уже ниже нуля, нью-йоркский мороз обжигает, но не так сильно, как осознание того, что я нигде не вижу припаркованного черного БМВ. Он в самом деле уехал. Я выдыхаю, мороз пробирает до костей – наказание, которое я заслужила. Ведь я упустила свой момент. – Милая? Сердце в груди замирает. Оборачиваюсь, больше чем уверенная, что это галлюцинация, но Адриан стоит на тротуаре в каких-то полутора метрах от меня, прижимая телефон к уху. – Дай мне минутку, – говорит он кому-то в трубку. – Я тебе перезвоню. Он подходит, а у меня встает ком в горле. – Ты не ушел. – Конечно нет. Просто вышел позвонить по делу. Где твоя куртка? Он начинает снимать с себя пальто и подходит ближе, чтобы накинуть его на плечи, а у меня внутри все переворачивается. Его пальто пахнет в точности как он – кедром и чистотой, и я глубоко вдыхаю. Я могла бы жить сэтим запахом. Вечно. Мужчина делает шаг назад, но я протягиваю руку и хватаю его за предплечье. Он замирает. Смотрит на меня сверху вниз, а в глазах мерцает… любопытство? Интерес? Я не могу расшифровать конкретную эмоцию – понимаю только, что это не похоже на страх или отвращение, и этого для меня достаточно. Разбитое сердце, возможная погибель… Вспоминаю все последствия, но на этот раз делаю резкий разворот. Сердце превыше разума. Разрушение превыше самосохранения. А затем я приподнимаюсь на цыпочки и целую Адриана. ---------- Глава 16 Глава 16 Мои губы прижимаются к его. Осторожно. Нежно. Нерешительно. Только в ответ я чувствую, как он замирает, и на мгновение мне кажется, что я катастрофически неверно истолковала ситуацию. Твою ж мать! Адриан этого не хочет. И теперь мне придется сбежать с этого континента, изменить имя и все такое. Я отрываюсь от его губ. – Изви… Но не успеваю и слова вымолвить, как он обхватывает большими ладонями мое лицо, обрушивает свои губы на мои и проглатывает окончание моих извинений. Твою ж мать! Между нами искрит электричество, и, растворяясь в поцелуе, я позволяю себе миг полной капитуляции. Его язык проникает в мой рот с такой настойчивостью, будто он умирает от жажды, и я приоткрываю губы в безмолвном приглашении:возьми меня. Возьми столько, сколько захочешь. И он берет. Запрокидывает мою голову назад, кладет ладони на виски, так что мне ничего не остается, кроме как позволить ему самому задавать ритм поцелуя. Я обвиваю его руками за шею, прижимаюсь теснее… – Эй, снимите себе номер! Не уверена, что вообще способна на смущение, когда целуюсь с Адрианом Эллисом, но дружные возгласы и пьяный смех проходящих мимо студентов колледжа, которые еле на ногах стоят, все же прерывают нас и служат напоминанием о том, что мы, вообще-то, целуемся при минусовой температуре на улице. Наочень оживленной улице. Где любой прохожий может сфотографировать нас и распространить наши физиономии по всему интернету. Как будто подумав о том же, Адриан отстраняется, и его глаза цвета обсидиана пылают страстью. – Ты поедешь ко мне, – бормочет он, и мягкость в его голосе почти скрывает тот факт, что это не вопрос. Но я все равно киваю. Он улыбается – тепло и нежно – и снова наклоняется, чтобы меня поцеловать. * * * До его пентхауса в Верхнем Ист-Сайде минут двадцать езды, и Адриан ждет примерно тридцать три секунды (ровно столько ему требуется для того, чтобы открыть дверцу машины, приказать водителю «отвези нас домой » и поднять перегородку), прежде чем снова меня поцеловать. – Знаешь, сколько раз сегодня я еле сдерживался, чтобы не прикоснуться к тебе? – шепчет мужчина мне в губы. Каким-то образом я оказываюсь у него на коленях – поза, которая в любой другой машине за заднем сиденье была бы неудобной, но мягкие кожаные сиденья его БМВ с комфортом вмещают даже Адриана с его габаритами. «Забудь про телефонные звонки, вы могли бы заняться сексом прямо здесь», – мелькает у меня мысль, но я тут же жалею об этом, когда воображение услужливо рисует яркую картинку: я, Адриан, одежда, сваленная в кучу и запотевшие стекла. К этому все идет? Мы займемся сексом прямо в машине? Адриан игриво покусывает мою нижнюю губу. – Я буквальнослышу, как ты думаешь. О чем? Я отклоняюсь назад, только чтобы наши взгляды встретились. – Эта перегородка… она звуконепроницаема? В его глазах появляется блеск. – Могу тебя заверить, яникогда не позволю кому-нибудь услышать…– Адриан прикусывает мою губу так сильно, что я ахаю от боли,– …это и остаться в живых. Его слова не должны вызывать жар, разливающийся внизу живота, но именно его я и чувствую. И Адриан мгновенно улавливает перемену. – Тебя это заводит?– бормочет он, и уголок его рта приподнимается.– Знание того, что я могу убить кого-то только за то, что онуслышит, как ты кончаешь? Даже если услышит случайно? Мурашки удовольствия пробегают по всему телу, и я инстинктивно прижимаюсь к нему бедрами, потому что…черт … Такое меня действительно заводит. Заводит гораздо больше, чем должно бы, и я не уверена, в чем причина: в том ли, что у Адриана такой голос, что, прочти он вслух даже статью из медицинского журнала, все равно мои трусики стали бы мокрыми, или потому, что язнаю точно: он не шутит. Это не просто пустые, замутненные похотью слова бывшего члена студенческого братства, который в жизни мухи не обидел. Это слова мужчины, который чуть не сломал челюсть парню, сделавшему мне комплимент. Мужчины, который обещал положить весь мир к моим ногам. Мужчины, который шантажом и подкупом спас меня от человека, жизнь которого яразрушила. И… – я замираю, и тепло в животе остывает –мужчины, который так и не смог сказать мне, что любит. Который – по его собственному признанию несколько недель назад – и думать про меня забыл. Который, вероятно, всем своим сексуальным партнершам заявляет, что убьет ради них. Может, у него даже кто-то есть… Он сильнее сжимает мою талию, и я тихо всхлипываю. – Ты снова задумалась. – Адриан цокает языком, как будто я непослушный ребенок, который потянулся на стол за печеньем после того, как ему сказано было «нет». Десять лет прошло. У тебя были другие, у него тоже… Не позволяй мелкой (иррациональной) ревности испортить вам вечер. Иобсуждать свою иррациональную ревность я точно не хочу и не собираюсь. Так что выбираю другой подход. Снова вжимаюсь в него бедрами, на этот разсильнее , наслаждаясь его тихим, сдавленным выдохом. Но это временная победа, потому что после третьей попытки он хватает меня за бедра и останавливает. – Говори, – приказывает Адриан. – О чем ты думаешь? Мои руки на его плечах сжимают ткань пиджака сильнее, чем нужно. – Зачем? Взгляд его темных глаз пригвождает меня к месту. – Затем, что я хочу знать все до единой мысли, которые посещают твою голову, какими бы мимолетными они ни были. – Он делает паузу. – Затем, что… – Адриан стискивает зубы и отводит взгляд, как будто его бесит необходимость в этом признаваться. – Меня беспокоит, когда я не знаю. Только представлю, что ты можешь подумать о чем-то, о какой-то ерунде или о чем-то важном, а я не буду об этом знать… Это невероятно тревожит. Если бы я услышала это из уст любого другого человека, решила бы, что это всего лишь гипербола – но, судя по тому, как серьезно Адриан смотрит на меня, понимаю, что это правда. «Потому что он помешан на контроле,– думаю я.–Значит, время его не изменило». Однако я не совсем понимаю, что делать с его требованием, так что прочищаю горло. – Я думала о тебе. – Я ерзаю, чувствуя дискомфорт во всех смыслах. – О том, что ты был с другими. Он склоняет голову набок. – Это вообще не мое дело, – поспешно добавляю. – Но, если ты собираешься привезти меня сегодня к себе, мне нужно знать, что на горизонте больше никого нет. Он наклоняет голову еще сильнее. – Я не прошу от тебя список случайных связей или что-то такое, – уточняю я. – Просто… нет ли у тебя какой-то девушки или партнерши, которая может расстроиться из-за того, что сейчас происходит? Адриан все еще молчит, и меня начинает одолевать тревога. Все-таки кто-то есть? Поэтому он молчит? Он тут немного увлекся мной, а в другом городе какая-нибудь супермодель сидит и ждет звонка от него – своего парня? Желчь подкатывает к горлу, и я открываю было рот, чтобы высказать ему, что не заинтересована возрождать былую химию, если его будущее уже распланировано и где-то в другом месте его ждет другая, но тут он начинает смеяться. Это низкий бархатистый смех, от которого по коже бегут мурашки. – Ох, милая, – шепчет он, и его глаза светятся странной теплотой. – Ты что, в самом деле не понимаешь, да? А затем он делает то, чего я меньше всего ожидала и не могла бы предугадать и за сто миллионов лет, – одной рукой расстегивает три пуговицы у горла своей рубашки и стаскивает ее вниз и… Ох. Ох. Какое-то время я даже не могу осознать, на что смотрю, потому что…нет. Быть не может. Этоне может быть тем, о чем я думаю. Широко распахнув глаза, встречаюсь взглядом с Адрианом в ожидании неизбежной развязки, но он только кивает. Божечки. Потому что там, под ключицей, прямо на сердце – татуировка в виде цветка мака. – Ты сделал татуировку, – шок окрашивает мой голос. Дрожащими пальцами дотрагиваюсь до обнаженного участка его кожи, наполовину ожидая, что чернила размажутся от одного касания. Но цветок остается на месте. – Ты сделал татуировку, – повторяю я, но и во второй раз это звучит не менее невероятно. – В мою честь. И, судя по отсутствию корочки, отека и шелушения, она появилась уже давно. – Когда? – голос дрожит не меньше, чем рука. Напряжение в его взгляде почти удушающее. – Несколько лет назад. Я с изумлением таращусь на него. –Лет? Ты набилэту тату несколько лет назад?– я качаю головой, не в силах принять, что Адриан, с которым я общалась последние несколько недель, Адриан, который равнодушно велел мне не зацикливаться на прошлом и жить дальше, тот самый Адриан, который за десять лет ни разу не написал мне, все это время жил сэтим на своей коже. В горле образуется ком. – Зачем? Зачем навсегда набивать меня на теле, а затем следующие десять лет притворяться, что меня не существует. Он берет мое лицо в ладони, и, несмотря на мое смятение, я льну к нему. – Изначально это должно было быть просто напоминанием, что я, вообще-то, способен испытывать сильные чувства к другому человеку,– объясняет он.– Но в последнее время это больше напоминание еще кое о чем.– Он тихо выдыхает и трясет головой.– Ну, не впоследнее время. Она всегда служила напоминанием о нас, отебе – просто потом оно стало бесспорным. В этом всем многое предстоит осмыслить, но мозг цепляется за одно слово:бесспорное. Если я последние десять лет прожила, вспоминая Адриана время от времени, то он навеки врезал меня в свое тело. Это рана, которая кровоточила, покрывалась коркой, шелушилась, рубцевалась в его соединительной ткани, где я буду жить вечно. В груди разливается неприятная волна эмоций – словно тремор после чрезмерного употребления кофеина, – и я не могу сдержать нервный смех. Адриан вопросительно выгибает бровь, а я качаю головой. – Прости, просто пытаюсь представить, какты заходишь в тату-салон. И картинка не складывается. Он усмехается. – Прощаю. Мне набил ее таиландский мастер мирового уровня, у меня в доме, где я точно был уверен, что помещениедействительно стерильно. Что ж, это уже более приближено к реальности. – Тебе идет, – бормочу я, обводя пальцем татуировку. Она не цветная, в ней нет вычурных деталей, только тонкие изящные линии, оплетающие его сердце. И я не могу понять, что именно, но в этом рисунке естьчто-то до боли знакомое. Лепестки? Изогнутый стебель? Какая-то деталь ускользает, не давая мне покоя. Почему у меня такое чувство, что я что-то упускаю? Как будто… Адриан страстно целует меня, и до конца поездки я теряю и способность дышать, и нить рассуждений. Но беспокойство не отпускает. ---------- Глава 17 Глава 17 Жизнь в Нью-Йорке имеет тенденцию искажать представление о богатстве и состоятельности. Здесь о деньгах свидетельствуют не дизайнерские сумки или украшения, а владение недвижимостью. Паркинг с услугами парковщика. Апартаменты с четырехзначной цифрой площади, в которых легко разместятся несколько диванов. Прекрасный, ничем не загороженный вид на Центральный парк. Прямо сейчас я больше чем уверена, что в пентхаусе Адриана на Пятой Авеню стоимостью в несколько миллионов долларов можно разместить как минимумдесять полноценных угловых диванов, и это еще не считая частного лифта и подземного гаража. – Провести тебе экскурсию? – Мужчина, шагнув мне за спину, обвивает руками мою талию. Прохладный ветерок его дыхания касается моего уха. – Пожалуй, сокращенную версию? Я не могу быть уверена, что не разину рот как рыба и не начну прикидывать площади, так что просто киваю – даже несмотря на то, что в желудке поднимается волна тревоги. «Все хорошо, – успокаиваю сама себя.–Все нормально и совершенно не потрясает». Адриан отстраняется, чтобы что-то нажать в телефоне, и в тот же момент мне начинает не хватать тепла его тела. А потом включаются лампы, освещая открытую планировку. Я сдерживаю потрясенный стон. Совершенно и абсолютно нормально. – Это кухня, – указывает мужчина, и я едва успеваю рассмотреть черные матовые шкафчики и темный мрамор столешниц, прежде чем он увлекает меня дальше. – Столовая, – кивает он на люстру, свисающую с потолка, и огромный стол со стеклянной столешницей. И то и другое похоже на произведения современного искусства. – И гостиная. Краем глаза замечаютри кожаных итальянских дивана и огромный домашний кинотеатр, но все мое внимание приковывают к себе панорамные окна от пола до потолка, из которых открывается вид на буйную зелень Центрального парка. «Могу себе представить, каково это – рисовать при таком естественном освещении,– думаю я.–Та дыра в моей спальне, которую я называю окном, в сравнении с этими просто меркнет». – Знаешь, я почти уверена, чтотолько в этой комнате легко поместится вся моя квартира. – Я сдаюсь, уже не пытаясь придать себе равнодушный вид, когда мы добираемся до его кабинета – просторного, с книжными полками до потолка и массивным письменным столом. В углу мерцает газовый камин без вытяжки, который добавляет уюта, и я понимаю, наконец, что меня так тревожило. Словно почувствовав во мне перемену, Адриан, который так и стоял, прислонившись к дверному косяку, спрашивает: – Что-то не так? – Все так. У тебя прекрасная квартира. – Я качаю головой. Но по его пытливому взгляду понимаю: не отстанет, пока все из меня не вытянет. – Просто… здесь как-то холодновато. Скорее, температура ниже нуля и есть риск обморожения. Он приподнимает бровь. – Все, что ты здесь видишь, – работа Роффе Тю-ре. – Заметив мое недоумение, мужчина поясняет: – Всемирно известный дизайнер из Швеции. Он звучит слегка оскорбленно, и я поднимаю ладони вверх в знак капитуляции. – И я не сомневаюсь, всемирно известный дизайнер разбирается в этом лучше меня. Это было просто мое скромное наблюдение. Адриан скрещивает руки на груди. – Так значит, согласно твоемускромному наблюдению, какой-то аспект в этом дизайне тебе показался… холодным? – Нет, дело не в дизайне. – Тогда мебель? – Нет, и не в ней дело, – качаю головой. – Я хотела сказать: все, что ты мне показал, выглядит так, будто сошло со страниц «Архитектурного дайджеста». Все красиво… но напоминает инсценировку. – Инсценировку? – Все безупречно чисто, – провожу пальцем по темной деревянной столешнице. – Видишь? Ни пылинки. – У меня три раза в неделю приходит уборщица. Если бы тут была пыль, я бы расстроился, – парирует он. – Не знал, что чистота – синоним холода. – Ладно, забудь про пыль. Диван выглядит так, будто на нем никто никогда не сидел, а кухня – ощущение, что к посуде никто не притрагивался и не пачкал. Здесь все слишком… стерильно. Он хмурится, словно искренне не понимает. – Я не понимаю негативного подтекста. Стерильная среда – здоровая среда. Без бактерий. Так близко к идеалу, насколько это вообще возможно. Разве тебе не хотелось бы жить в стерильном доме? – В чистом? Да. В стерильном? Абсолютно точно нет. Дома все-таки в первую очередь должны бытьуютными , понимаешь? – И оставленная в раковине грязная посуда сделает егоуютнее? – он насмешливо растягивает слова. – Для меня или для тараканов? Я фыркаю от смеха. – Я не про бардак. Уютную атмосферу в доме делают личные мелочи, – объясняю я. – Такие, как фотографии друзей и семьи на каминной полке. Дурацкая коллекция стопок еще со времен колледжа. Плед на диване, который всегда пахнет кошатиной, сколько бы его ни стирали. Шестьдесят миллиардов наполовину сгоревших свечей, хранящихся в ванной. Пятно на журнальном столике, которое оставили пьяные друзья, когда ввалились к тебе в два часа ночи. – К горлу подкатывает ком при воспоминании о доме, который скоро перестанет быть моим, и я переминаюсь с ноги на ногу, потому что чувствую неловкость от накатившей ностальгии. – В общем, думаю, ты меня понял. Это по-глупому сентиментально, но мне хотелось бы верить, что все эти мелочи, вещи, которые связывают нас с теми, о ком мы заботимся, – все это делает место, где мы живем, домом. И я знаю, о чем говорю. Первые восемнадцать лет своей жизни я провела в месте, которое таковым не было. – Понимаю. – С таким же успехом лицо Адриана могло бы быть высечено из камня, настолько пугающе безэмоционально его выражение, и внезапно до меня доходит. Он не понимает. Потому что у Адриана нет эмоциональной связи ни с кем. И никогда не было – ни с семьей, ни с одноклассниками в Лайонсвуде, ни даже с его коллегами сейчас. Он будет изображать интерес. Он будет улыбаться. Он будет поддерживать беседу и задавать правильные вопросы. Он внушит им уверенность в том, что могут ему доверять, и обманом заставит их принять свою уязвимость за его. Но можно симулировать связь на расстоянии, понимаю я. А стоит приблизиться, и все изъяны будут видны как на ладони. И чтобы восполнить недостаток человечности, не хватит дорогой мебели, роскошных удобств или огромной жилой площади. Я чувствую раскаяние. Ну ты даешь, Поппи! Мужчина приводит тебя для ночи физической близости в свой пентхаус стоимостью в миллионы, а ты высмеиваешь его неспособность к близости эмоциональной. Я прочищаю горло. – Но, знаешь, может, несколько картин на стенах или фотографий или еще что-то такое могли бы в самом деле оживить интерьер, – говорю я, пытаясь спасти ситуацию. – К тому же ты только въехал. Нужно время, чтобы квартира стала ощущаться домом. – Я сдерживаюсь, чтобы не начать ерзать под его, как всегда, пронизывающим взглядом. Адриан молчит, и мое раскаяние превращается в тревогу. Он злится? Я перешла черту? Неужели я испортила сегодняшнюю ночь еще до то-го, как она успела начаться? Я открываю было рот, чтобы выпалить извинения, но мужчина отталкивается от дверного косяка и подходит ко мне. – Тольковещи делают место уютным? – Он кладет руки мне на талию. – Или… – наклоняется. Целомудренно целует меня в щеку. – Человек тоже может? Я замираю. Правильно ли я понимаю его намек? Я не могу быть уверена, но сердце все равно начинает трепетать. «Не беги впереди паровоза, Поппи,– где-то на задворках сознания шепчет тоненький голосок, очень похожий на голос логики.–В действительности он ничего тебе не обещал. Старая татуировка, которую он мог сделать, мучаясь от разбитого сердца, и один-единственный комментарий не означают, что Адриан способен по-настоящему любить тебя или кого бы то ни было еще». И я это понимаю. Но в этот самый миг я не могу заставить себя переживать об эмоциональной зажатости Адриана – не тогда, когда он осыпает поцелуями мою шею. «Мне не нужны его обещания, признания или долговременная связь,– лгу я себе.–Мне нужна только эта ночь». – Ты и представить себе не можешь, что я для тебя запланировал, – мурлычет он мне в кожу, и по спине пробегает дрожь возбуждения. Только сегодняшняя ночь, а завтра я запишусь к психотерапевту. Он прижимается губами к чувствительному местечку на шее, и я всхлипываю. «Только сегодняшняя ночь,– клянусь я.– И я буду встречаться только с хорошими парнями – без серьезных проблем с эмоциональной привязанностью и без подруг из колледжа с замашками собственниц». Только эта ночь и… что это, черт возьми, вибрирует? Одна секунда мне требуется, чтобы уловить этот легкий трепет, еще одна, чтобы осознать, что его источник в брюках Адриана. Неужели мой последний раз был так давно, что мужская анатомия успела эволюционировать? Адриан издает стон, все еще прижимаясь губами к моей шее, и достает из кармана брюк телефон …Нуконечно. Теперь понятно. Он бросает взгляд на экран, и желваки на его скулах дергаются. – Ну еще бы,– бормочет он и медленно, словно на это требуется вся его сила воли,отлепляется от меня и делает шаг назад. – Кто это? – спрашиваю, не в силах сдержать просочившееся в голос раздражение. Потому что, если они звонят так поздно и прерывают такой момент, это должен быть вопрос жизни и смерти. Он проводит рукой по волосам. – Это из больницы, – вздыхает он. – На этой неделе я консультирую. Я удивленно приподнимаю брови, смутно вспоминая, что знакома с этой концепцией благодаря шести годам совместной жизни с Луэнн. – Ты должен отвечать на каждый звонок, да? Потому что это и в самом деле может быть вопросом жизни и смерти. – К сожалению.– Еще раз желваки дергаются, и он что-то бормочет себе под нос, в основном неразборчиво, но клянусь, я улавливаю концовку:позволь исдохни, а потом поворачивается и целует меня. – Я на пару минут, милая. Я киваю. – А пока… – Еще один поцелуй. – Ты будешь очень хорошей девочкой и не сойдешь с этого места, пока я не вернусь. Я не могу сдержаться и поддразниваю в ответ: – А что будет, если не будухорошей ? Адриан улыбается – чересчур широко и лучезарно. – Тогда в следующий раз… – он наклоняется и снова меня целует, затем шепчет мне на ухо: – Я буду отвечать на эти звонки, пока твои губы будут обхватывать мой член. От неожиданности я едва не закашливаюсь, но Адриан уже выходит из кабинета, прижимая телефон к уху, и его вежливая обаятельная маска возвращается на место. Дверь за ним закрывается со щелчком, звук шагов эхом разносится по паркетному полу. Я судорожно выдыхаю. Это было… что-то с чем-то… Желание, ворочающееся внизу живота, колеблется между легким дискомфортом и откровенно невыносимым по мере того, как идут минуты. Ладно, сколько же по факту занимает «пара минут»? Больше одной? Меньше пяти? Меньше десяти? Я пролистываю все свои соцсети. Пишу Луэнн, что стала богаче на пятнадцать тысяч. Отвечаю на остальные поздравления от бывших однокурсников из Пратта. Проверяю папку со спамом. Прохожу «Вордли». Делаю все,кроме одного: я не двигаюсь, и когда минуты отсутствия Адриана переваливают за двузначное число, решаю, что пора найти новый способ скоротать время. «На такое и обижаться нельзя,– думаю я.– Следовало этого ожидать, оставляя меня одну в кабинете». Возможно, не самая удачная речь защитника в суде, но я сую телефон в карман. И приступаю к обыску. ---------- Глава 18 Глава 18 Так-так, судя по всему, за эти годы его литературные вкусы мало поменялись. Пока взгляд скользит по высоким стеллажам, стоящим вдоль стен кабинета, меня не покидает чувство дежавю, но в основном здесь просто увесистые медицинские издания со словом «кардиохирургия» на корешках, так что я быстро теряю к ним интерес. Удивительно, но он даже организовал свою личную библиотеку по тематике и в алфавитном порядке. Книги по психологии выглядят поинтереснее: «Наука эмпатии и зеркального отражения эмоций других людей», «Полное руководство по эмоциональной грамотности и пониманию собственных эмоций», и как раз это совершенно неудивительно, учитывая все, что мне известно про Адриана. Однако несколько других книг на полке заставляют меня замереть. «Психология и нейробиология любви», «Тонкая грань между одержимостью и любовью» и – в замешательстве склоняю голову набок – «Практическое руководство по браку и моногамии». Я непонимающе моргаю. Что ж… возможно, его вкусы все же стали разнообразнее. Где-то в глубине души предательская часть меня загорается надеждой, но я быстро гашу эту искру. «У меня нет никаких причин думать, что это хоть как-то связано со мной,– говорю я себе.–Просто потому, что у нас с ним есть… история с кое-какой фразой из трех слов, это еще ни о чем не говорит». Нам обоим почти по тридцать лет, так что ничего удивительного в том, что Адриан может быть заинтересован в серьезных отношениях, хотя бы ради того, чтобы поставить галочку или отвадить назойливых репортеров. И меня это не трогает. Нисколько. Я абсолютноничего не чувствую по поводу того, что Адриан может на ком-то жениться. Видит бог, в Нью-Йорке у него с этим не возникнет проблем. Легко представить эту картинку: какая-нибудь красивая и утонченная уроженка Верхнего Ист-Сайда, нога которой, вероятно, никогда не ступала южнее Пятьдесят седьмой улицы. Такая красивая на фото и еще более шикарная во время интервью. Такая, которая готова закрыть глаза на любые… эмоциональныедефекты или давние тату, если это даст возможность связать себя узами брака с Эллисом. Может, даже… Нет. Не буду думать об этом. Это не мое дело. Только сегодняшняя ночь, помнишь? Я перехожу к рабочему столу. Даже не пытаюсь залезть в его глянцевый навороченный компьютер, потому что наверняка знаю, чтоподобный уровень техники потребует либо Touch ID, либо Face ID. Но в правом нижнем углу стола есть глубокий ящик. Ладно, выглядит достаточно старомодно. Я наклоняюсь, берусь за ручку… и замираю, когда логика пересиливает любопытство. Что я делаю? Не сказать чтобы копание в его вещах когда-то приводило к добру. В лучшем случае я ничего не найду. В худшем тоже ничего не найду, но он поймает меня на горячем и так разозлится, что вышвырнет вон. Прислушиваюсь, пытаясь уловить эхо его шагов, но ничего не слышу. Прикусываю губу. Взгляну одним глазком. Если там никакого компромата, так и быть, на этом и закончу. Делаю глубокий вздох, в какой-то мере ожидая, что ящик окажется заперт или что завоет сирена и завопит: «Поппи снова сует свой любопытный нос куда не надо!» — но он только скользит с тихим поскрипыванием. Бинго! Прислушиваюсь к шагам – по-прежнему ничего. Ты действительно собираешься это сделать, Поппи? А вдруг там найдется кое-что похуже дневника? Вдруг у него там типа… ампутированная рука или что-то вроде? Меня передергивает. Скорее всего, это абсурд, но, когда речь заходитоб Адриане, я не могу полностью исключить такой вариант. Задержав дыхание, заглядываю внутрь ящика, и… Ох. С облегчением выдыхаю. Это всего лишь документы. Никаких частей тела, никаких личных дневников. Так же, как и все здесь, темные папки из крафтовой бумаги четко организованы, промаркированы по темам. Я бегло просматриваю заголовки. Большая часть, судя по всему, просто бумажные копии сертификатов о медицинском образовании, больничной документации и куча конспектов лекций, и, когда вытаскиваю наугад несколько, убеждаюсь в этом. Все это самые обычные бумаги, которые любой человек хранит в нижнем ящике своего стола. Не знаю точно, что со мной не так, но это открытие почему-то вызывает во мне легкую досаду. То есть я, конечно, нехотела раскопать еще один темный секрет Адриана, который снова втянет меня в неприятности. Да даже если у него есть какие-то темные секреты, вряд ли он станет держать их в незапертом ящике, независимо от того, каким бы ни был личным его кабинет. Уверена, этот урок я ему и преподала. Тяжело вздыхаю, собираясь закрыть ящик и сделать вид, что последних пяти минут просто не было, когда взгляд падает еще на одну папку в самом дальнем углу. Без подписи. «Странно,– думаю я.–Все остальное четко промаркировано». Рассмотрев поближе, делаю вывод, что это толстенная папка-скоросшиватель и, чтобы изучить ее содержимое, придется ее вытащить. Скорее всего, снова конспекты, которые он забыл подписать. Я сверлю взглядом папку без стикера, а внутри меня сражаются любопытство и тревога. И явно не стоит рисковать, не дай бог, Адриан зайдет и застанет меня за тем, как я роюсь в его вещах… снова. Бросаю взгляд на дверь, но единственный звук, который слышу, – стук моего отчаянно колотящегося сердца. Нет… определенно не стоит рисковать. А пальцы уже сами тянутся к папке. Только одним глазком, и все. Она вынимается на удивление легко, легче, чем я ожидала, и, когда не срабатывает сигнализация и не воет сирена, сажусь на пол, скрестив ноги и настороженно прислушиваясь к малейшим признакам приближающихся шагов. В коридоре по-прежнему тихо, так что я развязываю шнурок и открываю папку. «Неудивительно, что она такая тяжелая»,– думаю я, глядя на, пожалуй, сотню страниц. Впрочем, Адриан и тут в своей привычной манере разделил все по темам, каждая с закладкой, подписанной его убористым почерком: Юридические Документы Амбулаторная карта Связи Финансы Я хмурюсь, потому что подписи еще больше запутывают. Что это за хрень? Повинуясь шестому чувству, я в первую очередь открываю раздел «Юридические» и изучаю лежащие сверху, скрепленные степлером бумаги: договор купли-продажи, как гласит заголовок жирным шрифтом в самом верху. Я не сильна в юридических формулировках, но мне хватает ума понять, что это договор на приобретение недвижимости, и Адриан в нем записан в роли покупателя. У него есть пентхаус? И это все? Просто папка, в которой он хранит бумажные копии важных документов? Это, конечно, объяснило бы ее огромный объем. Но затем я замечаю адрес объекта и чувствую шок такой силы, словно меня ударили под дых. Нет. Быть этого не может. Широко раскрыв глаза, я листаю остальные страницы договора, чтобы удостовериться, что все неправильно поняла, что это не то, о чем я думаю, но седьмая страница, где чуть выше имени Адриана напечатано имя продавца и дата продажи, только подтверждает худшие опасения. Последние полгода Адриан Эллис владеет зданием, в котором я живу. ---------- Глава 19 Глава 19 Я смотрю на высохшие чернила так, будто они могут внезапно перестроиться во что-то менее уничтожающее. Зачем это ему… Как он это… Что это, черт возьми, за игра такая… Мысли разбегаются, как стеклянные шарики по паркету, но я не могу оторвать взгляда от размашистой плавной дуги красивой подписи Адриана. Без задержек. Без колебаний. Только один уверенный росчерк пера, и он переписал траекторию целого года моей жизни. Восемь месяцев назад. Пять месяцев до того, как переехал в Нью-Йорк. Два месяца до того, как я увидела его на том вечере. Кислота обжигает язык, я отшвыриваю от себя договор, опасаясь, что вино, все еще переваривающееся у меня в желудке, может подняться к горлу, если продолжу смотреть на эту бумагу. Восемь гребаных месяцев. Разрешаю себе пару раз глубоко вздохнуть и, набравшись решимости, снова открываю папку. Какую еще хрень ты скрываешь? Выбираю наугад закладку «Документы» и вытаскиваю все до одного. Эта стопка заметно меньше остальных, и когда переворачиваю первый лист, к горлу снова подкатывает тошнота. Господи боже. «Документы» — это личные документы. Мои личные документы. Ксерокопии моего свидетельства о рождении. Моего паспорта. Моей карточки социального страхования. О боже. Как он это… Лихорадочно просматриваю остальное, задыхаясь от осознания, что у него есть копиивсего – даже просроченных водительских прав и старых карточек медицинской страховки, которая уже не действует. «По крайней мере, это только копии»,– думаю я, но эта мысль облегчения не приносит. Как я понимаю, оригиналы этих документов были украдены из обувной коробки, которая хранится у меня под кроватью, и теперь просто лежат в другой папке. От ужаса сводит живот. Что это за хрень такая? Какое-то одержимое подробное досье на… меня? Я со страхом смотрю на папку – полную, под завязку – еще богзнает чем. Это как будто наблюдаешь за крушением поезда и не можешь отвести взгляда. «Разве что ,– делаю еще один глубокий вдох, от которого легче не становится, и пододвигаю папку к себе еще ближе.– Это мойпоезд сходит с рельсов на моих глазах». К сожалению, ксерокопия моих самых первых водительских прав, выданных в штате Алабама, когда мне было семнадцать, – далеко не самое вопиющее вторжение в мою частную жизнь. Закладка «Амбулаторная карта» содержит всю мою медицинскую историю. И это не просто краткое изложение основных выписок, а буквально все. Записи о прививках из медицинского центра Пратта. Стоматологическая карта и рентгеновские снимки еще с тех времен, когда у меня была медицинская страховка, по которой можно было регулярно делать осмотр и гигиеническую чистку. Запись о процедуре установки внутриматочной спирали четыре года назад. Медицинское обследование и отрицательные результаты анализов на ЗППП в центре неотложной помощи два года назад, после неудачной случайной связи и порвавшегося презерватива. У меня кружится голова. К горлу подкатывает желчь. Это же… Сумасшествие. Одержимость. Полное и абсолютное попрание моей частной жизни. Как давно это хранится у него? Медицинские записи за все десять лет, что мы с ним не виделись, и, должно быть, к покупке моего дома он готовился не один месяц, а может, и не один год, но… Неужели он действительно следил за мною все эти десять лет? Или это влечение началось не так давно? При мысли о том, что могу найти еще что-то похуже, меня действительно тошнит, но я не могу остановиться. Копии всех моих официальных документов и медицинских карт – это уже, мягко говоря, нарушение, но то, что он покупает дом, в котором я живу? Поднимает мне аренду за квартиру? Это уже война. Что еще он сделал, чтобы испоганить мне жизнь? За какие ниточки дергал? И как долго? И зачем? Это была месть? Или что-то еще? Я крепко зажмуриваюсь. Нет. Ужасно хочется впасть в панику, но у меня нет времени сидеть здесь в подавленном, ошеломленном молчании и пытаться осмыслить мотивы Адриана. Я смотрю на часы, и сердце екает. Его нет уже двадцать минут. Мне повезет, если у меня будет еще пять-десять минут. Если вообще будет. Он может войти в любую секунду. Панику придется отложить на потом. Прямо сейчас нужно просмотреть как можно больше документов из этого досье. Меня охватывает холодная решимость, и страх, неверие, возмущение сплющиваются, будто я запихнула их в коробку и запрятала в голове в самый дальний угол чердака. И я снова погружаюсь в чтение. Теперь просматриваю оставшиеся разделы совершенно хладнокровно. Когда открываю раздел «Финансы» и вижу копии своих ежемесячных банковских выписок, долгов по кредитам и всего остального, что когда-либо касалось моего банковского счета за последние годы, уже не прихожу от этого в ужас. «И я не имела об этом абсолютно никакого понятия», – проскальзывает непрошеная мысль, но паники нет. На нее нет времени. Я фотографирую самые свежие выписки и перехожу к следующей закладке. На эти пугающие вопросы предстоит ответить Поппи из будущего – желательно с поддержкой какого-нибудь антидепрессанта. «Связи» – самый увесистый раздел из всех. Наверное, глупо было надеяться, что вторжение в мою частную жизнь ограничится деталями покупок в магазине за углом или отчета об установке спирали. Конечно же, нет. Конечно, ему необходимо знать, кроме всего прочего, еще и все о людях в моей жизни. И все же легкая паника проникает за кирпичную стену, которую я воздвигла между собой и своими эмоциями, когда вижу полное досье на Луэнн. На Джо. На прежних начальников. На мать. На Рика. На соседку в общежитии в Пратте, с которой я прожила почти четыре года учебы. На каждого человека, который за последние десять лет задерживался рядом больше пары месяцев, здесь собрана та или иная информация. Досье на Луэнн, конечно же, самое подробное, и от осознания этого сердце сжимается почти до боли. Она ведь ничего не знает. Луэнн понятия не имеет об Адриане, о нашей с ним истории, об этом… безобразии, и все же я неосознанно втянула и ее. Чувство вины сменяется недоумением, когда я натыкаюсь на список имен без каких-либо подробностей: Стивен, Маркус, Кен… Кто, черт возьми, все эти люди? Предполагается, что я с ними знакома… Застываю от внезапного озарения. По позвоночнику пробегает ледяная дрожь. Господи Иисусе. Возможно, я бы сразу вспомнила, если бы, кроме имен, были фотографии или – еще лучше – те ники, под которыми я их знала. И все же понимание превращает мою кровь в лед. Стивен Краузе – бывший однокурсник из Пратта, с которым больше года назад я сходила на одно свидание. Маркус-не-помню-фамилию, у него еще был австралийский акцент – я сходила с ним на второе свидание, но исключительно потому, что подозревала, что акцент у него фальшивый, и хотела в этом убедиться (так и было). И Кен-горячий-бариста – интрижка на одну ночь. Пробегаюсь взглядом до конца списка. Система понятна. Это список всех мужчин, с которыми я встречалась, – даже таких, как Стивен и Маркус, с которыми дело не зашло дальше пары бокалов в баре и неловких полуобъятий на прощание. Задерживаюсь чуть дольше на имени Кена. Я его помню. Не только потому, что он один из немногих мужчин в Нью-Йорке, которому удалось переступить порог моей спальни, но и потому, что он провел следующее утро у меня на кухне, приготовил мне подгорелые панкейки (и, возможно, лучшую чашку кофе в моей жизни). А затем он пропал. Он в самом деле пропал? Мысль кувалдой бьет по голове, и, прежде чем успеваю от нее избавиться, я с ужасом смотрю на зачеркнутую строку с его именем. О боже. Неужели он поэтому… Я качаю головой. Не надо. Не сейчас. Я едва могу дышать, к горлу подступает паника. Фотографирую список, пытаясь притвориться, что не вижу связи между зачеркнутыми именами и моим до смешного коротким списком сексуальных партнеров. Господи Иисусе. Он даже вписал сюда Ральфа с курса керамики – который вроде бы только за руку меня держал в кино, когда мне было девятнадцать. «Можно сказать, здесь все мужчины, с которыми я хоть как-то контактировала за последние десять лет»,– думаю я, пробегая взглядом по списку, но затем кое-что замечаю и хмурюсь. За исключением одного? Дважды перепроверяю, чтобы точно убедиться:одно имя в списке действительно отсутствует. Это имя Тома. Он потрудился внести Ральфа, а его не записал? Это кажется серьезной оплошностью, учитывая, что я звонила Адриану, когда была с Томом на свидании, но… Возможно, переехав в Нью-Йорк, он перестал маниакально дополнять хронику моих «похождений»? Возможно, он не придал значения Тому? Возможно, он… Внутренний монолог прерывает резкий звук шагов. Сердце уходит в пятки, я смотрю вниз на открытую папку, на разбросанные по полу бумаги. О, твою же мать… А затем я слышу, как поворачивается дверная ручка. ---------- Глава 20 Глава 20 Все происходит за две – может, три секунды. Прилив адреналина смешивается с жаждой мести. Вскакиваю на ноги, одним движением сгребаю разбросанные листы и запихиваю обратно в папку. Они теперь в беспорядке, но это проблема Поппи избудущего , и я завязываю тесемки. Дверная ручка поворачивается. Я наспех швыряю папку обратно в ящик. Дверь кабинета открывается. Я задвигаю ящик и… – Прости, что задержался. Дежурный ординатор в приемнике ужасноболтлив . Вечно, пока дойдет до сути, потратит уйму времени, – вздыхает Адриан, заходя в кабинет. Я поворачиваюсь, едва успевая выпрямиться и скрыть панику на лице, а он отрывается от телефона и… Черт. Наши взгляды встречаются, и меня пронзает ужас, мгновенный и парализующий, когда реальность ситуации впивается в меня, как осколок стекла. Все это не по-настоящему. Не судьба, не вселенная и не космос сводили нас вместе, напоминая о нашейнеоспоримой связи. Это был Адриан. Играл со мной. А я ему позволила. Проигнорировала собственные инстинкты. Позволила пантере убедить меня, что она домашний котик, подпустила его слишком близко и теперь… Теперь у него когти, и они совсем не похожи на кошачьи. Теперь мне нужно… – Милая, что-то случилось? Ты какая-то не такая, – в голосе Адриана слышна лишь тревога, но то, как он склоняет голову набок, то, как хмурит брови… Я никогда так сильно не ощущала себя букашкой, зажатой под линзой микроскопа, как сейчас, пригвожденная к месту взглядом его темных глаз. Неужели он понял? Услышал, как мое сердце пытается выскочить из груди? Тяжело сглатываю. Мне страшно посмотреть вниз – кажется, что тоже увижу это – как мой самый уязвимый орган пробил дыру в грудной клетке. Поппи, скажи что-нибудь. Ты сейчас как олень в свете фар. Облокачиваюсь о стол, пряча руки за спину, чтобы скрыть, как до побелевших костяшек вцепилась пальцами в столешницу. Скажи хоть что-нибудь. Пытаюсь затолкать свой страх в ту же коробку на чердаке, но никак не получается, потому что его источник в нескольких шагах от меня. Он собрался меня убить? К этому все идет? Десять лет выслеживать меня как дичь на охоте, заманить в свои апартаменты и затем закончить игру… навсегда? Меня накрывает очередная волна паники. – Ох… – судорожно выдыхаю. – Там кое-что… Мне нужно идти. – Отталкиваюсь от стола, собираясь проскочить мимо него, но ноги, трясущиеся и непослушные от избытка адреналина, подкашиваются. Я спотыкаюсь и едва не падаю, а Адриан ловит меня, придерживая за талию. – А ну-ка, давай, присядь, – говорит он и заботливо усаживает меня на край стола. Я качаю головой. – Нет, я… Мне нужно отсюда выбираться. Я пытаюсь слезть, но его руки на моих бедрах не дают сдвинуться с места. – Ты вся дрожишь. Я дышу, превозмогая ужас. – Да все нормально. Серьезно. Мне просто нужно… Он обхватывает ладонью мое горло. Я вскрикиваю, в панике выпучив глаза, но его прикосновение очень нежное. Он наклоняет мою голову набок, прижимая указательный и средний пальцы к сонной артерии, как будто… – У тебя сердце слишком сильно колотится,– замечает он, и я не сразу осознаю, что Адрианне пытается меня задушить. Он просто проверяет пульс. Я сглатываю, мгновенно чувствуя невероятное облегчение, даже несмотря на то, что он так и не убрал руку. – Ничего страшного, – выдавливаю я. – Но мне нужно идти, там кое-что… – Ты никуда не пойдешь, пока находишься на грани панической атаки,– отрезает он, выгнув бровь.– Когда выходил ответить на звонок, я тебяне такую оставлял. Что случилось? Из меня едва не вырывается нервный смех. «Нет, не такую,– мелькает в голове.– Совершенно не такую. Девушка, которая смотрела тебе вслед, когда ты выходил из этого кабинета, думала, что наше сближение в последние недели произошло само собой, а не плелось годами, как паутина». Вместо этого с шумом выдыхаю. И делаю так, чтобы он увидел в моих глазах каждую крупицу страха. – Это Луэнн. Она только что мне позвонила. Пока она убиралась в холодильнике, Тоби сожрал коробку винограда. Они едут в клинику. Я сама удивляюсь, как легко слетает ложь с языка, хотя дрожь в голосе и тревогу в глазах даже не нужно изображать. «Прости, Тоби ,– думаю я.–Обещаю, если выберусь отсюда целой и невредимой, куплю тебе целую коробку лакомств» . Адриан ничего не говорит, а его рука все еще легко обхватывает мою шею, и я могу лишь надеяться, что он спишет учащенный пульс на тревогу за здоровье кота. – Мне нужно уйти, – продолжаю я. – Если поеду прямо сейчас, еще успею встретить их там. Мне не по себе под ястребиным взглядом его темных глаз, лишенных какого бы то ни было искреннего сочувствия и заботы. Букашка под линзой микроскопа. Я начинаю нервничать, что он видит насквозь меня и мою ложь. Он уже прикинул, что к чему, все понял и не собирается меня отпускать. «А может, он и не собирался,– шепчет тоненький голосок в глубине сознания.–Может, ему все равно, что ты видела или не видела в этом кабинете, потому что он в любом случае планировал закончить эту игру сегодня вечером». От волнения горло перехватывает, я открываю рот, собираясь умолять, просить, делать все что угодно, но… затем Адриан моргает, его лицо светлеет. И он меня отпускает. – Конечно, – произносит он, и за то время, пока делает шаг назад, его каменное выражение лица преображается в нежное. Он улыбается. – Тогда поезжай немедленно. Не могу понять почему: то ли из-за пустоты в его глазах, то ли после всех открытий меня не покидает настороженность, но мне не становится легче от внезапной перемены в его настрое. Какие еще козыри у тебя в рукаве? – Ты прости меня, что мне приходится так внезапно срываться, – лгу я. – Но ты же знаешь, как бывает. Все может пойти под откос в один момент. Он стоит от меня в паре шагов и наблюдает, как я поправляю платье дрожащими руками. – Конечно, – хмыкает он. – Значит, ты поедешь в «АМС»? Я застываю. – Д-да. Луэнн же работает там. Она там всех знает. По спине пробегает дрожь. И ты тоже там всех знаешь. Потому что за этот год пожертвовал клинике не один миллион долларов. От страха желудок скручивается в узел, но я стараюсь не подать вида, когда мужчина провожает меня из кабинета в гостиную. Мне просто нужно отсюда выбраться. Я смогу поразмышлять о той бесцеремонности, с которой он вторгся в мою жизнь, позже. Теперь, зная правду об Адриане, я иначе воспринимаю даже его апартаменты: графитово-серые тона, острые углы и матовые черные лампы отбрасывают куда более зловещие тени, чем еще полчаса назад. – Я скажу Алексу, что тебя нужно отвезти, – говорит он, когда мы выходим в прихожую. Я округляю глаза. – Ой, да это вовсе не обязательно. Я просто вызову такси. Мы подходим к лифту, и Адриан поворачивается ко мне. – Не обязательно. Но я хочу. Я сглатываю. – Мне бы не хотелось доставлять неудобства. – Да какие неудобства? – пожимает он плечами. – Может, для тебя и никаких, – спорю я. – Но для твоего водителя… – Ему слишком много платят, так что об этом не стоит переживать, – перебивает мужчина. Я открываю рот, чтобы возразить, но он меня опережает: – И это в любом случае будет быстрее, чем ждать такси. Я так понимаю, что ты хочешь добраться как можно скорее, ведь так? Я закрываю рот. Вот дерьмо. На мгновение мелькает мысль согласиться на бесполезную поездку, хотя бы потому, что, если я продолжу настаивать на такси, это будет выглядеть подозрительно, но… Что, если у него еще один козырь в рукаве? Что, если он прикажет Алексу ждать, пока не закончится лечение? Что, если водитель расскажет Адриану о том, что я соврала? Что, если Адриан прикажет емуне отвозить меня в клинику? Что, если… пока я буду в его машине, произойдет еще что-то, что я не смогу контролировать? Нет. Ни за что на свете. Сердце колотится. Я виновато улыбаюсь Адриану. – Яочень благодарна за твое предложение,– говорю я.– И ты, конечно, прав, так наверняка было бы быстрее, просто…– я смотрю на него снизу вверх из-под ресниц.– Ну, я не уверена, как смогу объяснить все Луэнн. Заявлюсь на машине с личнымводителем … У нее появятся вопросы, а мне бы не хотелось на них отвечать, учитывая обстоятельства. Ты же понимаешь? Надеюсь, моя смущенная улыбка скрывает то, насколько хлипко на самом деле звучит такое оправдание. Можно подумать, я в здравом уме когда-нибудь отказалась бы от личного водителя с автомобилем. Адриан удивленно выгибает бровь, как будто пришел к такому же умозаключению, но все же кивает. – Как тебе будет удобно, милая. Я настороженно смотрю на него. Этослишком нормальный ответ для того помешанного на контроле психопата, у которого я нашла в кабинете ту папку, но одно ясно: это тоже часть игры. Надеть маску разумного, покладистого человека, чтобы я почувствовала, будто у меня есть подобие контроля, и все это время за кулисами дергать за ниточки. И я на это ведусь. Лифт звякает, двери открываются. Адриан наклоняется ровно настолько, чтобы нежно коснуться своими лживыми губами моих. – Будь там поосторожнее, милая. Ироничное пожелание, учитывая, что самая большая угроза не где-тотам , а прямо здесь, на семидесятом этаже, в кашемировом свитере, сладко меня целует. Но я киваю. И сбегаю. ---------- Глава 21 Глава 21 Домой мне возвращаться нельзя. К этому выводу прихожу, как только оказываюсь в салоне такси (решение спонтанное после того, как поняла, что до ближайшего каршеринга три минуты, что на три минуты дольше, чем я прямо сейчас готова провести в Верхнем Ист-Сайде). Не могу вернуться в квартиру, которойвладеет Адриан и куда он может явиться в любой момент, побрякивая связкой ключей. Кто знает, может, он уже планирует засаду и окажется так, что я приеду домой, а он сидит там на кухне с чашкой, в которой плавает просроченный пакетик «Липтона», а об его ноги трется мой абсолютно здоровый кот. Нет, только не домой. Есть еще квартира Джо в Бруклине, где, скорее всего, ночует Луэнн. Они без лишних вопросов пустили бы меня поспать на продавленном зеленом диване в гостиной… но мне и туда нельзя. Не после того, как прочла всю их подноготную в собственном досье. Он выследит меня в Бруклине так же легко, как и в моей квартире. Холодок осознания пробирает до костей. Мой дом, все мои связи, мои финансы… Мненекуда идти. Я могла бы пойти в гостиницу, заплатить наличкой, но он неизбежно выследит меня и там. Мне нужно время. Какое-то место… кто-то, о ком он еще не знает. Но проблема в том, что любой – тот, на кого я просто обратила внимание, или тот, кого знаю достаточно хорошо, чтобы попросить о помощи, – задокументированы в досье. Дрожащей рукой приглаживаю волосы. И все же… это не совсем так, правда? Есть один человек, которому удалось не попасть в поле его зрения. Если бы я не была в настолько отчаянном положении – возможно, даже почувствовала бы вину за то, что собралась сделать… но сейчас у меня не осталось других вариантов. Кроме одного. * * * Когда такси тормозит у тротуара апартаментов «Астория», Том ждет, плотно закутавшись в пушистый плед на крыльце своей квартиры. Я замечаю, как в его голубых глазах вспыхивает облегчение при виде моего лица в окне машины, и, осторожно спустившись с крыльца, мужчина подходит ближе. – Тебе нужны деньги за проезд или еще что-нибудь? – спрашивает он, когда я открываю дверь. – Знаю, из Манхэттена путь неблизкий. Он уже тянется в карман пижамных фланелевых клетчатых штанов, но я качаю головой: – Э-э-э… Нет… Не надо. Спасибо за предложение, но я уже все оплатила. И все же я медлю, задерживаясь в такси под предлогом перепроверить, не забыла ли сумочку и телефон, в то время как меня одолевают сомнения. Неужели я способна на такое? Том ни в чем не виноват. Он понятия не имеет, какой опасности подвергается, просто впуская меня на порог своей квартиры. В памяти всплывает список с зачеркнутыми именами, которые… – Поппи? – Том топчется на тротуаре, обеспокоенно глядя на меня. – У тебя все нормально? Нет, у меня не все нормально. Как раз наоборот. Я чувствую себя снежным шаром на чьей-то полке: мой мир встряхнули, перевернув все с ног на голову. И я подвергаю жизнь невинного человека риску, чтобы выторговать себе немного времени. Судорожно выдохнув, выхожу из автомобиля. – Все хорошо. Похоже, Том не купился, так что делаю еще попытку, на этот раз слабо улыбнувшись. – Серьезно. Все хорошо. Просто был долгий день. Он кивает, и, оказавшись вблизи, я вижу, что у него покраснели щеки, нос и кончики ушей. – Не стоило ждать меня на морозе,– говорю я ему, слишком явно ощущая пронизывающий до костей холод, который уже пробирается сквозь ткань платья.Моя куртка так и висит на вешалке в гардеробе галереи – решение, которое три часа назад, когда я уходила, кутаясь в дорогую шерсть пальто Адриана, не казалось безответственным, но теперь… Что ж, если мне придется пуститься в бега, просто нужно будет поселиться в теплом климате. – Да ты совсем недолго, – Том пожимает плечами, но его выдает тихий стук зубов. Да и под пледом на нем только тонкая футболка с надписью IOWA STATE CYCLONES. – К тому же мне несложно. Я просто не могу сидеть и ждать, пока гости позвонят в домофон. Больше, чем уверен, что это то самое знаменитое гостеприимство Среднего Запада. Я улыбаюсь несмотря на панику, до сих пор тисками сжимающую грудь, несмотря на все, что сегодня произошло. – Не думаю, что можно назвать просто «гостеприимством» все, что ты для меня сегодня делаешь. Он взбегает по ступенькам крыльца и вытаскивает связку ключей. – Ой, перестань, – отмахивается от меня. – Всегда рад тебе помочь. Не уверена, что ты был бы так уж рад помочь, если бы знал правду. Пока жду, когда Том отопрет дверь, чувствую подступающую паранойю. Что, если Адриан послал кого-нибудь за мной следить? Что, если они сейчас здесь, наблюдают за мной? Докладывают обо всем Адриану? Должен же был кто-то присылать ему все эти отчеты о моих ежедневных передвижениях? От страха перехватывает горло, я оглядываюсь на дорогу, как будто могу обнаружить у себя за спиной именно то, чего боюсь, – машину без номеров или темную фигуру человека, скрытую тенью подворотни. Но на улице в спальном районе никого. «Он не знает, что ты ее обнаружила, – напоминаю я себе.–И про Тома он тоже не знает. У меня есть время, по крайней мере, до утра, прежде чем Адриан поймет, в чем дело». – Сразу предупреждаю,– говорит он, когда мы подходим к двери его квартиры на первом этаже.– У меняочень аскетичная обстановка. Просто не было времени, чтобы… ну, на самом деле это неправда. Я живу здесь уже год, так что, наверное, это больше не оправдание… Вместо ответа я только пожимаю плечами. – Если ты уверена, – распахивает дверь. – И прости за бардак… Хотя бы его можно свалить на занятость в благотворительном фонде, в котором сейчас работаю… Пока я осматриваюсь, его голос затихает среди стен с потрескавшейся штукатуркой. Обставлено небольшое пространство и правда скромно, действительно аскетичная, но в то же время здесь присутствует очарование старины, присущее многим квартирам начала века: паркет «елочкой», массивные деревянные шкафы во всю стену, высокие потолки. Могу поспорить, у него в шкафах в два раза больше места, чем во всей моей квартире. – Я бы предложил тебе провести экскурсию, – шутит мужчина, – но почти уверен, что с этого ракурса видно все нужное. – Все отлично, – заверяю я. Думаю, на сегодня мне достаточно экскурсий. Том стягивает с плеч пушистый плед и кладет на спинку темно-зеленого дивана. – Принести тебе что-нибудь выпить? Есть вода, вино, кофе, чай и апельсиновый сок, правда, не уверен насчет срока его годности. А я не уверена, что прямо сейчас есть что-то, чего бы мне хотелось больше, чем бокала вина размером с кубок Стенли, но когда открываю рот, чтобы попросить именно его… медлю. Притупленные чувства и замедленная реакция – пожалуй, последнее, что мне сегодня нужно. Том внезапно добавляет: – У меня еще есть порошок из зелени, если ты шаришь в этой теме. Обычно я развожу себе стаканчик по утрам, до завтрака. На вкус не так плохо, как на вид, и кажется, что иногда это единственное спасение от голода на работе. Только представив это, я не могу сдержать гримасы отвращения. – Знаешь… лучше чай. Я все еще нервничаю – так сильно, что места себе не нахожу, – и пока Том возится на кухне, осматриваю его гостиную. Она ненамного больше моей, но он на редкость рационально использовал пространство. Современная мебель – диван и журнальный столик из сосны… – Антикварное кресло-качалка, – замечаю я. – Интересное дизайнерское решение. Оно такое громоздкое, что занимает половину комнаты, деревянные части обшарпанные, а клетчатая яркая обивка от времени выцвела и вся в пятнах. –Амишское кресло-качалка, – отзывается Том с кухни. – Это кресло моей бабушки. Вроде как пятьдесят лет назад один влюбленный воздыхатель, надеявшийся на взаимность, смастерил для нее такой подарок. История часто менялась в зависимости от ее настроения. Знаю, оно не очень вписывается в интерьер, но это одна из немногих памятных вещей, оставшихся у меня от нее. Я склоняю голову набок. – Что ж, теперь, когда я знаю, что это не просто слишком дорогая находка из комиссионки, оно нравится мне чуть больше. Делает комнату… уютнее. Похоже, уют здесь царит повсюду. Поначалу я предположила, что фигурки животных из полимерной глины со странными пропорциями и развешанные на стенах рисунки индюков – это дань его необычным предпочтениям в искусстве, но затем замечаю внизу подписи учеников. Более трогательно, чем мне хотелось бы признать. Но и это еще не все. Книжный шкаф, неуклюже втиснутый между кухней и комнатой, ломится от семейных фотографий. Том, с еще детским лицом, стоит в обнимку с седовласой голубоглазой семейной парой на выпускном в старшей школе. Затем в колледже. Затем даже здесь, в Нью-Йорке, с мерцающими экранами Таймс-сквера на заднем плане. Так значит, благодаря им он вырос таким добрым и нормальным. Здесь есть и другие фото. Том, моложе и стройнее, широко улыбается среди большой компании друзей во время похода. Загорает на пляже. На каякинге на реке. И еще на фоне множества других живописных мест, достойных ежегодной подборки в социальных сетях. Благодаря им становится очевидно, что, несмотря на то, что Том живет один, он никогда в своей жизни не былодинок. Даже книги, которых немного, свидетельствуют о связи с другими людьми. По крайней мере, я очень сомневаюсь, чтобы мужчина сам себе купил «Нью-Йорк для чайников» и «69 секс-поз, о которых ты не знал». – Прежде чем ты решишь, что я полный чудак, – говорит Том, возвращаясь с раскрасневшимися щеками в гостиную и неся в руках две дымящиеся чашки с чаем. – Клянусь, я могу все объяснить. Он протягивает мне чашку с разноцветной надписью «Самый нормальный учитель Айовы» и начинает долгий рассказ про Дженни и проигранное пари. Я почти сразу перестаю его слушать, а внутри снова поднимается волна паники. Черт возьми, что я делаю? Каждый раз, когда закрываю глаза, чудится, что я все еще в кабинете Адриана открываю досье и обнаруживаю… – С тобой все хорошо? – Тяжелая ладонь ложится мне на плечо, возвращая в реальность. – Ты дрожишь. «Ты дрожишь», – слышу я у себя в голове голос Адриана, тихий и слегка насмешливый, и чувствую его руку на своем… – Да, – прочищаю горло и отступаю, но когда кажется, что этого все еще недостаточно, бросаюсь к дивану и усаживаюсь там. – Просто… длинный выдался день, я уже говорила. – Я дрожащими руками беру чашку и отпиваю чай. Том не следует за мной. Он не настаивает. Не вторгается в мое личное пространство. Только говорит: – Не переживай, ты в безопасности. На столько, на сколько будет нужно. Хотелось бы мне верить в это. Я выдавливаю из себя слабую улыбку и киваю. – Спасибо тебе. За все. Особенно за то, что приютил бродяжку. Его улыбка бесконечно лучезарнее моей. – Ты не бродяжка. Ты друг, которому нужна помощь. И я вижу, что он говорит искренне. Нет никаких кавычек в словедруг. Никаких тайных ожиданий по поводу того, что я здесь ночую. Никаких условий. Том помогает мне просто ради того, чтобы помочь. И это никак не уменьшает гложущего меня изнутри чувства. Он даже не знает, что подвергает свою жизнь опасности. Он даже не знает, что… – Прости, – внезапно выпаливаю я, и он хмурит брови. – За то, что сбежала с нашего свидания. И за то, что не ответила на твои сообщения. Это было некрасиво, я просто была занята… …играми разума Адриана… – Кучей дел, – заканчиваю я. – Но ты заслуживаешь лучшего. В глубине души мне хочется, чтобы он слегка злился или обижался – хотя бы для того, чтобы уменьшить чувство вины за мой приход. Но в доброй улыбке Тома нет раздражения или обиды. – Эй, я понимаю. Всякое в жизни случается. Не стоит извиняться. Он потирает затылок. – Тебе э-э-э… дать пижаму или что-то такое? В этом платье тебе вряд ли будет удобно спать. У меня должно кое-что найтись на верхней полке, осталось от бывшей девушки. К горлу подкатывает горечь. – Было бы здорово. Мне не терпится остаться наедине со своим мыслями, и, к счастью, мужчина приносит скромную хлопковую пижаму, показывает, в каком шкафу можно взять еще одно одеяло, и дольше необходимого не задерживается. Но когда я, наконец, ложусь на диван в квартире, где темно и тихо, если не считать шипения обогревателя, усталость берет свое. * * * Открываю глаза, когда солнечный свет пробивается сквозь жалюзи в окно гостиной. Сажусь на диване, прогоняя остатки сна, и слышу звук льющейся на кухне воды. Он уже встал? Обычно я сплю чутко, особенно если не в своей постели, но сегодня, похоже, сказалась паника и прилив адреналина. – Доброе утро, – зову я и зеваю потягиваясь. Если судить по деревянной шее и боли в пояснице, последствия сна на этом диване я буду ощущать еще не один день, ну да ладно. – Пожалуйста, скажи, что ты заварил что-то кофеиносодержащее! – кричу я, сползая с дивана. Ответа нет. – Если что, я просто пошутила, – добавляю я. – Ты не обязан варить кофе специально для меня. Ответа так и нет, но я слышу, как вода на кухне по-прежнему течет. Может, он в наушниках? – Том? – прохожу на кухню. – Ты так и… – Остаток фразы умирает у меня на губах вместе со сдавленным вздохом в тот самый момент, когда заворачиваю за угол. Потому что Томздесь. Его почти пустой стакан с зеленой жижей на дне стоит на столе. Раковина доверху наполнена мыльной водой с пузырями. А его бездыханное тело лежит на полу. ---------- Глава 22 Глава 22 В полицейском участке не очень-то уютно в тонкой хлопковой пижаме. Обшарпанный пластиковый стул впивается в бедра, как бы я ни пыталась устроиться поудобнее, а температура в комнате низкая ровнонастолько , чтобы к ней невозможно было привыкнуть. Не могу сказать точно, сколько меня продержали, но к тому времени, когда в помещение вошли детективы, моя кожа посинела, а на ногах появились вмятины. – Мисс Дэвис, – громко произносит первый, кто появляется в дверях. – Благодарю за ожидание. Я детектив Далтон. – Глубокий тембр его голоса излучает власть и хорошо сочетается с его массивной фигурой, но, когда он подходит, чтобы пожать мне руку, меня поражает, насколько он молод. «Вряд ли он старше меня»,– думаю я, отмечая его бледные круглые щеки. Но никаких признаков юношеской неопытности нет ни в твердом рукопожатии, ни в пристальном взгляде его карих глаз. – Это детектив Брайант, – кивает он, и его спутник – стройный, темнокожий, ниже меня ростом – энергично трясет мою ладонь. – Приятно познакомиться, – произношу я, но выходит что-то вроде сиплого карканья. Вероятно, побочный эффект от сухого холодного воздуха в допросной. – Не желаете стакан воды? – спрашивает детектив Брайант. Только мое недоверие ко всем сотрудникам полиции в принципе мешает кивнуть, как бы ни протестовало мое пересохшее горло. Оба мужчины занимают черные вращающиеся кресла по другую сторону намертво прикрученного к полу стола, и я потираю свои голые предплечья, завидуя их темным костюмам с длинными рукавами. Неужели так сложно подкрутить термостат? В руках у Брайанта тонкая папка из крафтовой бумаги, которую он передает Далтону. Тот, в свою очередь, открывает ее и начинает молча пробегать взглядом содержимое. Я нервно тереблю пустое крепление для наручников на столе. После всего времени, которое провела, не находя себе места, тишина кажется совершенно невыносимой. Надеюсь, у них будет меньше вопросов, чем у офицера, который приехал по вызову на место происшествия. Наконец Далтон отрывает взгляд от папки: – Какие отношения связывали вас с Томасом Палмером? Вопрос застает меня врасплох – как и полное имя Тома, – но я прочищаю горло. – Я бы сказала, мы были друзьями. По крайней мере, прошлой ночью он назвал меня другом. На мгновение меня охватывает скорбь, но я стараюсь не зацикливаться на этом. Только не сейчас. – Насколько близкими друзьями? – требовательно спрашивает детектив Далтон. – Ну, мы не очень хорошо друг друга знали, – откровенно признаюсь я. – И не так давно познакомились. Он как-то раз подошел ко мне в кафе и попросил мой номер телефона. Мы переписывались время от времени, один раз сходили на свидание, но этим все и ограничилось. – Он попросил у вас номер? – уточняет Далтон. – В романтическом контексте? – Да, я… – Значит, вы все-таки встречались. Я моргаю. Он так на каждого свидетеля давит? Качаю головой. – Я бы не сказала… – Но у него изначально были романтические намерения в отношении вас, – снова перебивает Далтон. – А это означает, что характер ваших отношений был не дружеский, а романтический. В стальном взгляде детектива нет ни капли снисходительности, и я в замешательстве хмурюсь. – Простите, – говорю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я немного не понимаю, к чему эти вопросы. Офицер, который сопровождал меня в участок, сказал, что от меня нужны только подробные свидетельские показания о… – слово застревает в горле, – …смерти Тома. Невольно в памяти всплывает сегодняшнее утро: распластанное на полу тело. Глаза, стеклянные и безжизненные. Приоткрытый рот с засохшей на щеке каплей слюны. Это я четко помню, хотя остальное все еще как в тумане. Зато не помню, как выключила воду. Или как звонила 911. Как впускала в квартиру парамедиков. И вообще почти ничего вплоть до того, как оказалась в участке. – Мы как раз и берем у вас показания, – отвечает мне детектив Брайант. Его тон не такой резкий, как у Далтона. – Нам просто нужно получить максимально непредвзятую и полную картину. Одариваю Брайанта, судя по всемухорошего полицейского, дрожащей улыбкой. – И я гарантирую вам со своей стороны полное содействие, чем смогу – помогу,– тру лицо рукой.– Просто последние двадцать четыре часа былиужасно долгими, и мне бы очень хотелось побыстрее попасть домой и переодеться. Принять душ. Покормить кота. Скорее всего, Луэнн уже несколько часов назад навестила Тоби, но я надеюсь, что упоминание о беспомощном живом существе, зависящем от меня, вызовет больше сочувствия, чем проявляют ко мне сейчас. Если сработает, буду должна Тоби уже две коробки лакомств. К сожалению, Далтона, похоже, это не впечатлило. – Что ж, примите наши извинения,– усмехается мужчина.– Нам бы не хотелось, чтобы смерть вашего друга доставила вамнеудобства. Я отшатываюсь. – Я не то… – Ну вы же это подразумевали, не так ли? Прежде чем успеваю ответить, Брайант протягивает руку через стол. – Мыочень ценим ваше желание сотрудничать, мисс Дэвис, – заверяет он. – И чем скорее разберемся в произошедшем, тем скорее сможем перейти к следующему шагу. От меня не ускользает тот факт, что он не упомянул, что следующим шагом будет мое возвращениедомой. Но Далтон продолжает, не давая мне времени как следует обдумать эти слова. – Как вы оказались в квартире Томаса Палмера прошлой ночью? Я сглатываю, припоминая тот же туманный ответ, который дала первому офицеру, приехавшему по вызову на место происшествия. – Я поссорилась с подругой и не знала, куда идти, поэтому написала Тому. Он был так добр, что пустил меня перекантоваться на своем диване. – И вы это сделали? – Что сделала? – Перекантовались на его диване? Мне не хотелось фыркать. – Конечно. Далтон выгибает бровь. – Знаете, перед нами тут не нужно изображать пуританку. По вашему же собственному признанию вы встречались. Все это вполне естественно, стесняться нечего. – Но мы не… – Идем дальше,– перебивает меня Далтон.Опять. Я делаю глубокий вдох, пытаясь унять раздражение. Поппи, просто ответь на вопросы. И тогда сможешь пойти домой разбираться с остальной жизнью. – Из ваших первоначальных показаний следует, – говорит Далтон, и мне несравнимо легче, что он сверлит взглядом папку, а не меня, – что вы обнаружили Томаса Палмера вскоре после того, как проснулись. Горло сжимает тисками. – Я услышала, как на кухне течет вода. Подумала, что он просто моет посуду или еще что-то, но очевидно… Мужчина прищуривается, глядя на меня. – Итак, просто чтобы внести ясность: вы были на диване… в гостиной? Я киваю. – А до кухни… сколько там? Метра три, если не меньше? – Э-э-э… где-то так. – Значит, мужчина падает и умирает менее чем втрех метрах от вас, а вы даже не просыпаетесь? – рявкает Далтон. – Вы не слышали, как он упал? Не слышали, как звал на помощь? Я ощущаю себя рыбой, хватающей ртом воздух. – Послушайте, я не знаю. Я так устала прошлой ночью, что… – Так устала, что не услышала, как умирает мужчина. Понятно. – От щелчка его ручки я вздрагиваю. – Значит, вы заходите на кухню и обнаруживаете Томаса Палмера без сознания на полу и звоните в полицию. Я киваю. Он окидывает меня взглядом. – Вы пытались сделать искусственное дыхание? Я морщу лоб. – Э-э-э… нет. Насколько я помню. – Почему? Я ерзаю на стуле. – Он был… мертв. Я видела, что он уже мертв. – Как вы это узнали? – Далтон наклоняется вперед, положив сцепленные в замок ладони на стол. У меня перед глазами тот остекленевший взгляд. – Ну, я видела, что он… уже все… Далтон, хмурясь, снова заглядывает в папку. – Ах так, должно быть, я пропустил эту деталь в вашем личном деле. – Что вы имеете в виду? – То, что вы дипломированный медицинский работник, – резко отвечает он. – Учитывая, что только они имеют право констатировать смерть. Я стискиваю зубы. Теперь он будет придираться к каждому моему слову? Тяжело вздыхаю. – Хорошо, я незнала . Но я думала, что он мертв, и в любом случае парамедики пришли к тому же выводу. Далтон цокает языком. – Верно, но это было через десять минут после того, как вы позвонили 911. – Он снова щелкает ручкой. Я с раздражением приглаживаю волосы. – Что ж, как вы правильно заметили, я не медицинский работник. У меня не было сертификата о прохождении курсов первой помощи… из средней школы. Вряд ли моя помощь что-то бы изменила… Далтон отрывается от своей писанины только для того, чтобы снова меня перебить: – Меня не интересуют гипотетические сценарии. Я просто хочу убедиться, что в отчете указано верно: вы, первая, кто обнаружил Томаса Палмера без сознания, не предприняли никаких попыток его реанимировать в течение двенадцати минут, что ехала бригада скорой помощи. Я скрежещу зубами. Поппи, тебе просто надо продержаться. У них не может быть так уж много вопросов. Но они находятся. Далтон, похоже, решил каждый мой ответ рассматривать сквозь призму подозрения, в то время как Брайант иногда вставляет свои реплики, как правило, чтобы смягчить враждебность напарника. – И больше вы ничего не помните?– спрашивает Далтон.– Ни соседей, ни другихдрузей, которые пришли «перекантоваться» на его диване? Пульсирующая головная боль появляется частично от обезвоживания, но по большей части от мышечного напряжения, вызванного тем, что я сопротивляюсь желанию перепрыгнуть через стол и придушить детектива. – Ну вот, опять… Нет. Я не помню, чтобы был кто-то еще. Он щелкает ручкой. – Значит, вы былиединственным человеком, который оставался наедине с Палмером… на протяжении восьми часов, предшествовавших его смерти? Каждое слово из уст Далтона пропитано скепсисом, но именно в этих он ощущается особенно явно, и у меня под кожей зудит паранойя. – Да. Он записывает мой ответ, и я, пользуясь паузой, сама задаю вопрос: – Знаю, что, наверное, еще слишком рано об этом говорить, но есть какие-то предположения о причине смерти? Я слышала, как один из парамедиков упомянул о возможном сердечном приступе. Или инсульте. – Почесываю затылок. – Том никогда не упоминал о каких-либо проблемах со здоровьем, так что я не в курсе… но, возможно, его близкие друзья или семья знают. Они тоже сыграют роль подозреваемых в этой серии «Закона и порядка»? Мысль о том, что Дженни подвергнется такому же допросу с пристрастием, как и я, первая хорошая за это утро. Детективы снова переглядываются, и у меня возникает ощущение, что они что-то недоговаривают. Брайант откидывается на спинку стула с каменным выражением лица. – Официально судмедэксперт еще не определил причину смерти, – сообщает он. – Но по предварительным данным остановка сердца могла быть вызвана передозировкой. У меня кружится голова. – Передозировкой? В смысле, наркотиками? Он кивает. Я судорожно выдыхаю. – Ах, вот как… я вообще… понятия не имела. Он никогда не упоминал о зависимости, и я не замечала никаких признаков… не то чтобы я знала его так долго, чтобы заметить… – И после паузы нерешительно спрашиваю: – Что-то нашли? Далтон хмыкает. – А вот уже не ваше дело. Брайант скованно улыбается. – Нам еще требуется кое-что перепроверить. Краем глаза замечаю, что Далтон наблюдает за мной, как ястреб, в любой момент готовый спикировать и наброситься. – Конечно, клиническая картина нехарактерна. Вероятно, здесь имеют место и другие факторы. Я замираю. – Другие факторы? – Пока ничего не известно,– заверяет Брайант, но его поджатые губы и нечитаемое выражение говорят обратное.– Пока причина смерти не установлена, мы должны рассмотретькаждый из возможных вариантов. Несчастный случай, – он барабанит пальцами по столу. – Или не случай. В горле становится ужасно сухо. – Вы думаете, он сделал это… намеренно? Только едва заметное покачивание головы второго мужчины удерживает меня от паники. – Так… – Я морщу лоб. – Если вы не считаете это несчастным случаем и не думаете, что он сделал это намеренно, что вы… Ох. Ох. Я округляю глаза. – Вы думаете, это преднамеренное убийство? Типа кто-тоубил его? Впервые Далтон молчит, и звук его царапающей бумагу ручки напоминает скрежет вилки по стеклу. Я качаю головой. – Но это невозможно. Там больше никого не было. Только он и… А затем я затыкаюсь. Кровь шумит в ушах. Перед глазами все то плывет, то четко вырисовывается. – Вы думаете, этоя его убила? Брайант молча переводит взгляд на папку в руках напарника. И Далтон –чертов Далтон – просто продолжает что-то записывать. Меня накрывает паника. Тоненький голосок на задворках разума велит мне заткнуться, но я ничего не могу с собой поделать. Наклоняюсь вперед, дико вращая глазами: – Вы не можете всерьез считать, что его убила я. Я быникогда этого не сделала. Черт, да я вообще понятия не имею, как это произошло. Брайант снова переводит на меня взгляд – сухой и отстраненный. – Как я уже говорил, мы рассматриваем все возможные версии. А пока что… я бы посоветовал найти вашему коту другую няньку. ---------- Глава 23 Глава 23 Когда спустя час Джо быстрым шагом входит в полицейский участок, он – воплощение спокойствия, собранности и профессионализма. Остановившись у стойки, он приветствует дежурного администратора, кивает паре проходящих мимо офицеров и направляется ко мне – съежившемуся в кресле вестибюля воплощению нервозности и едва сдерживаемой паники. Только когда он подходит ко мне вплотную, я замечаю изъяны в его профессиональном облике: темно-синий пиджак мятый, на брюках шерсть Тоби, а челюсти сжаты сильнее, чем я когда-либо видела. – Агнес, серьезно, отпуск вам не помешает, – напоследок обращается он к администратору, а затем поворачивается ко мне, и его улыбка гаснет. Я открываю было рот, но он качает головой: – Не сейчас. Поговорим наедине. Он молча ведет меня в комнату, примерно такого же размера, как допросная, но здесь немного теплее, на полу ковер, а деревянный стол не прикручен к полу. И, как мельком отмечаю я, по углам не висят видеокамеры. – Здесь запрещена видеосъемка, – объясняет Джо, заметив, что я озираюсь. – Эти помещения предназначены для встреч адвоката с клиентом. – Он садится и снимает с плеча потертую лямку кожаного портфеля. Того самого, который я видела сотни раз у него в квартире, один вид которого вызывает у Луэнн стон, потому что его появление означает, что Джо нужно готовиться к делу. И сейчас это дело – я. Я предполагала, что, как только мы сядем, он начнет засыпать меня вопросами, но он только достает сверток с сэндвичем и бутылку воды. У меня загораются глаза. – Это для меня? Он кивает. – Подумал, что вряд ли тебе сегодня утром удалось нормально поесть. Вообще не удалось. Первым делом я осушаю бутылку воды, в полной уверенности, что Джо не станет брать с нее отпечатки пальцев, а потом принимаюсь за сэндвич. – Никаких изысков, – говорит мужчина. – Я не знал, что ты обычно заказываешь, поэтому решил, что ветчина и сыр – нейтральный вариант. – Поверь мне, – говорю, вонзая зубы в сэндвич, – ты мог бы принести просроченные черствые чипсы из самого дальнего угла кладовки, и я бы все равно их съела. Пока расправляюсь с едой, Джо перелистывает документы в тонкой папке из крафтовой бумаги, которая очень похожа на ту, что была у детективов. Надеюсь, эти нахмуренные брови – признак сосредоточенности, а не тревоги. Только когда, утолив первый голод, откидываюсь на спинку стула, Джо бросает папку на стол. – Так, в предварительном отчете информации немного. Но, похоже, это обычный стиль Далтона и Брайанта. Я скрещиваю руки на груди. – Ты уже имел дело с этими детективами? – Да, было пару раз, – бормочет он и закатывает глаза, выдавая свое отношение к ним. – Мне кажется, их любят бросать на любое чуть выходящее за рамки нормы происшествие со смертельным исходом. Эти ребята как собаки, вцепившиеся в кость. Как только у них появляется версия, которая им нравится, они будут настаивать на ней, пока не найдут неопровержимых доказательств ее несостоятельности. Я сглатываю. – И их версия –я ? Он вздыхает. – Полагаю, они разрабатывают версию о предумышленном убийстве, и сейчас ты – единственная подозреваемая, которая попала в их поле зрения. Слово отдается эхом в голове. Подозреваемая. Я – самая настоящая подозреваемая в убийстве. Какая-то извращенная часть меня находит это даже ироничным: все ужасные поступки, которые я совершила в жизни, а меня обвиняют в том, чего яне делала. Должно быть, Джо принимает мое молчание за тревогу, потому что торопливо меня успокаивает: – Послушай, они хватаются за соломинку. Нет никаких конкретных доказательств, указывающих на то, что это вообщебыло предумышленное убийство, – объясняет он. – Они выдвигают версии в надежде, что хотя бы одна из них сработает, но, кроме твоего присутствия на месте происшествия, прямых доказательств, указывающих на твою виновность, нет. Взгляд его карих глаз смягчается. – Они могут попытаться тебя запугать, но у них ничего нет. Тебе не о чем беспокоиться. Я бы гораздо меньше беспокоилась, если бы загорала сейчас на юге Франции, а не дрожала под тусклой лампочкой в полицейском участке. Я слабо улыбаюсь: – Надеюсь, это у тебя не дежурная фраза длявсех клиентов. Он поскребывает щетину на подбородке: – Поверь, у меня и так слишком много дел, чтобы приукрашивать правду длякого бы то ни было . – Знаю. И тыне представляешь, как я благодарна, что ты бросил все и примчался сюда, и взялся меня защищать, особенно учитывая… обстоятельства. – Я нервно тереблю край бумажной обертки от сэндвича. – По большому счету, я в долгу перед тобой по гроб жизни… конечно, если не закончу ее в тюрьме. Мой черный юмор лишь заставляет его бровь приподняться. – Ну, радоваться пока рано. Далтон и Брайант не имеют права задерживать тебя больше чем на двадцать четыре часа без предъявления обвинения, а для этого косвенных улик недостаточно. Но могу предположить, что они сейчас приложат максимум усилий, чтобы как можно быстрее получить отчет коронера и токсикологическую экспертизу, а потом нарыть для ареста что-то посущественнее. Я тру глаза, размазывая остатки туши. – Значит, мне все жеследует беспокоиться. По крайней мере, до тех пор, пока не придет отчет коронера, в котором будет значиться, что никакое это не преднамеренное убийство. На этот раз приподнимаются обе брови. – Томас Палмер… это тот самый Том, с которым ты встречалась? –Встречалась — сильно сказано, – поправляю я. – Мы сходили на одно свидание, и оно было не очень удачным… но да. Тот самый Том. Я теряюсь под полным жалости взглядом, как будто Джо уверен, что я сорвусь и разревусь. Но этому не бывать. Мое тело как дизельный двигатель, который выработал весь свой эмоциональный запас. Больше нет паники, грусти или злости, чтобы подпитывать меня. Я просто, пыхтя, качусь по инерции на их жалких остатках. Наверное, не самое удачное время для признания в том, что не чувствуешь никакой скорби по поводу смерти мужчины, в убийстве которого тебя подозревают. Я прячу глаза. – А… Луэнн в курсе? Обо всем, что случилось? Джо качает головой. – Не обо всем. Она знает, чтослучилось кое-что, и потребоваласьмоя помощь, но на этом все. – И я уверена, этот расплывчатый ответ ееболее чем удовлетворил. Мужчина кривит губы. – Нисколько… но теперь у тебя есть такая роскошь, как адвокатская тайна. По закону я не имею права ничего ей рассказывать, пока ты не разрешишь. Я пожимаю плечами. – Здесь и рассказывать-тонечего. Я его не убивала. Я его не травила. Не заталкивала силой пакет наркоты ему в глотку… или что они там еще хотят мне приписать. И только сейчас, когда произнесла это вслух, меня осенило. Что, если это сделал кто-то другой? Получается, Том погиб после того, как я обнаружила, что Адриан годами следил за мной? Даже несмотря на нервное истощение, меня охватывает ужас. Нет, это совершенно немыслимо. Я могла бы проспать сердечный приступ, инсульт или даже случайную передозировку… но убийство? Быть такого не может. Но я не могу отрицать странную печальную закономерность: вот я ужевторой раз в жизни в центре расследования преступления, возможно, убийства. И что, если Адриан Эллис – их общий знаменатель? ---------- Глава 24 Глава 24 Когда я снова вижу Джо, он уже не так растрепан. За четыре часа, которые прошли с нашей первой встречи адвокат-клиент, он успел побриться. Погладил брюки. Надел свежую рубашку, без шерсти Тоби. Он преобразился из того нелепого, вечно третьего лишнего на наших с Луэнн вечерних киномарафонах в опытного государственного защитника, который пять дней в неделю сражается с системой уголовного правосудия Нью-Йорка. – Говорить в основном буду я, – инструктирует меня Джо, пока мы ждем детективов в другой допросной. Здесь немного получше, чем в предыдущей. Стены не такого мертвого серого оттенка, вместо пластиковых стульев – металлические, и, похоже, никто не врубил кондиционер на полную мощность. – Они могут задавать тебе вопросы, но по закону ты не обязана на них отвечать. По крайней мере, не больше, чем уже ответила. Я заливаюсь краской под его многозначительным взглядом. – Я думала, что даю показания как свидетель. Он качает головой. – Они скажут что угодно, лишь бы заманить тебя в одну из этих комнат и заставить говорить перед камерой. «И я должна была об этом знать,– думаю я.–Я позволила шоку взять надо мной верх. Я позволила ему помешать мне трезво мыслить». У меня больше нет времени предаваться рассуждениям о том, какая вереница неудач привела меня сюда, потому что мгновение спустя дверь с грохотом распахивается, и в комнату вальяжно вваливается детектив Далтон. – Мистер Кастелли, – голос Далтона грохочет в этих стенах все так же. Он протягивает руку через стол, чтобы поздороваться с Джо. – Рад снова вас видеть. Сколько прошло с нашей последней встречи? Не меньше года, кажется? – Детектив Далтон, – сухо отвечает тот. – Да, не меньше. – Мой коллега скоро к нам присоединится. Он ждет результатов химического анализа. – Далтон усаживается в кресло напротив и кладет на стол все ту же папку. – Но я постараюсь надолго вас не задерживать. Он излучает ауру самодовольства, и от нехорошего предчувствия у меня сосет под ложечкой. Не может быть, чтобы они действительно что-то нашли. Джо откидывается на спинку стула и расправляет плечи. – Да, согласен. Давайте побыстрее с этим покончим. Пока у вас только косвенные улики, – говорит он, и в его голосе нет привычной мне теплоты. Далтон усмехается. – Что ж, у насбыли косвенные улики, но… – он помахивает закрытой папкой, – в отчете коронера могут появиться и другие. Что? Мы переглядываемся с Джо, и он одаривает меня слабой ободряющей улыбкой, а потом снова обращается к детективу. – Преднамеренное убийство? – вопросительно выгибает бровь. – И какова причина смерти? Далтон придвигает папку через стол. – Остановка сердца вследствие острой наркотической интоксикации. Убедитесь сами. – Передозировка,– вздыхает Джо.– Этоне доказывает, что его убила моя клиентка – или кто-либо еще, – если только у вас случайно нет здесь какой-то волшебной неопровержимой улики. Ухмылка Далтона становится только шире, адвокат открывает папку, пробегается взглядом по ее содержимому… и в замешательстве хмурит лоб. – Пропранолол? – Это бета-блокатор, – поясняет Далтон. – В терапевтических дозах применяется при лечении высокого кровяного давления и аритмии, иногда при мигрени и тревожности. – Он скрещивает руки на груди. – Однако доза, обнаруженная в крови Палмера, превышена как минимум в три-четыре раза той, что мог бы выписать врач. Судмедэксперт считает, что, вероятнее всего, она вызвала остановку сердца в течение пяти-десяти минут. Господи Иисусе. Джо удивленно вскидывает брови. – Ясно. Значит, смерть была преднамеренной. Далтон кивает. – Больше похоже на самоубийство, чем на преднамеренное убийство, – отмечает Джо. – Видите ли, я тоже так сначала посчитал, но… Дверь снова с грохотом распахивается, в комнату заходит Брайант и передает коллеге еще один отчет. – Вот, держи. Далтон забирает у него из рук папку. – А остальное? – Сейчас принесу. Брайант выходит за дверь, Далтон просматривает файл, и на его лице расплывается довольная улыбка. Это не к добру. – Как я и думал, – бормочет он и затем впервые с тех пор, как вошел, смотрит на меня в упор. – Мисс Дэвис, вы заботитесь о своем здоровье? Бросаю короткий взгляд на Джо, который едва заметно мне кивает, так что отвечаю: – Э-э-э… я не совсем… Зависит от того, что вы понимаете под «заботой о здоровье». – О, ну, вы знаете, – В карих глазах Далтона появляется хищный блеск. – Все эти салаты. Смузи. Соки. На мой взгляд, вы похожи на девушку, которая увлекается зелеными соками. – Детектив, это имеет отношение к делу или вы просто флиртуете с моей клиенткой? – перебивает Джо. Вместо ответа тот вытаскивает из нового отчета фотографию и протягивает мне: – Узнаете? Прищурившись, разглядываю снимок. Увеличенная фотография зернистая и немного не в фокусе, но… – Кажется, да, – говорю я. – Он был на столе, когда я обнаружила Тома. – Значит, вы знаете, что в нем было? – настаивает Далтон. – Если не хочешь, можешь не отвечать, – вмешивается Джо. Я ерзаю на стуле, ужасное предчувствие становится только сильнее. – Он пил порошок из зелени каждое утро перед завтраком. Я предполагаю, что это он. Мужчина одобрительно хмыкает. – Интересно. Значит, и об этой его привычке вы знали. Я не отвечаю. – На месте у нас почти ничего не было, – продолжает Далтон, – но мы провели химический анализ содержимого этой бутылки. Хотите угадать, что он показал? – Присвистнув, детектив выпаливает: – Следы пропранолола. – Под пронзительным беспощадным взглядом я боюсь шевельнуться. – Позвольте мне высказать одно смелое предположение. Вечером, когда вы «перекантовывались» на его диване, вы добавили большую дозу пропранолола в единственный напиток в холодильнике, который, как вы точно знали, Томас Палмер выпьет с утра. Возможно, вы не подумали, что он выпьет его так рано. Возможно, решили, что успеете сбежать до того, как он… – Атеперь вы пытаетесь принудить мою клиентку к даче признательных показаний,– резко обрывает его Джо, наклоняясь вперед и тыча пальцем в сторону Далтона.– Допрос окончен. До сих пор у вас только подозрения, и, кроме присутствия моей клиентки на месте происшествия, больше нет никаких доказательств ее причастности к смерти Томаса Палмера. У вас нет мотива. Нет отпечатков. Нет других свидетелей. Ваши теории насчет виновности мисс Дэвис беспочвенны. И, честно говоря, на данный момент вы даже не представили ни единогооснования для ее задержания.– Когда Джо поднимается, металлический стул жалобно скрипит.– Мнепридется поговорить с вашим начальством о том, как вы ведете это дело. Далтон только пожимает плечами, откидывается на спинку стула и закидывает ногу на ногу. – Адвокат, конечно, если хотите поговорить с моим начальником – это ваше право, – говорит он. – Но, думаю, вы свое мнение поменяете, когда увидите, что еще мы обнаружили. Брайант снова заходит в комнату, и когда я вижу, что у него в руках, у меня кровь стынет в жилах. – Я не буду спрашивать, узнаете ли выэту вещь,– с насмешкой говорит Далтон, растягивая слова.– Раз уж она принадлежит вам.– А затем он забирает сумку –мою сумку – у Брайанта и начинает вываливать ее содержимое на стол. Мой телефон, мой кошелек и запасная тушь, которая всегда со мной, появляются первыми. – Признаю,не ожидал, что это будет так просто, – говорит он. – Но могу понять. Вы просто не успели от него избавиться. В глубине души я ужезнаю , что Далтон собирается вытащить – еще до того, как он это делает. Эту вещь выдает характерный звук, а потом детектив вынимает ее из сумочки – флакон с наклеенным на него рецептом, и поворачивает этикетку так, чтобы мне было четко видно Пропранолол. Сердце уходит в пятки. – Вы знаете, – продолжает мужчина. – Вообще-то, я имел дело с этим препаратом. После того как пару лет назад моему догу диагностировали сердечную недостаточность, ветеринар прописал ему лечение – курс пропранолола. В такой же дозировке. – Он встряхивает почти пустой флакон, пока Брайант вываливает остальное содержимое моей сумки. – И рецепт настоящий. Хотел было позвонить врачу, который его выписал… но, полагаю, в этом нет необходимости. – Он переводит взгляд на меня. – Мисс Дэвис, вы и здесь облегчили нам задачу. – Он поворачивает флакон так, чтобы на этот раз я могла прочесть имя врача… и мои мышцы превращаются в камень. Нет. Нет… Брайант кладет на стол перед нами блокнот Луэнн с рецептурными бланками. – Что думаешь? – Далтон поворачивает голову к своему напарнику. – Как считаешь, мог кое-кто украсть бланки доктора Луэнн Харт и использовать в своих гнусных целях? Нет. Паника вышибает весь воздух из легких. Все плывет перед глазами, и я почти не слышу скрип стула Далтона. Или жесткость в его голосе, когда он зачитывает мне мои права. Или Джо, неподвижного и молчаливого, застывшего словно статуя. Джо, который не отрывает взгляда от блокнота с рецептами. Только когда холодный металл наручников защелкивается вокруг моих запястий, на меня нисходит правда – ясная как божий день. Меня подставили. Это сделал Адриан Эллис. ---------- Глава 25 Глава 25 Так странно ощущается тишина в этой клетке с металлическими прутьями. С испачканными черной краской пальцами меня заперли в одиночной камере предварительного заключения. Это не только временная передышка от неотпускающего чувства паники, в котором мое тело находилось последние тридцать часов, но еще и самое странное затишье перед бурей. Мгновение перед тем, как Адриан сделает свой следующий ход. Как и задумал, он загнал меня в ловушку и держит в изоляции, без шансов выбраться и полностью в его власти. Осталось лишь дождаться, когда он вмешается и закончит игру. Но я спокойна. Упираюсь лбом в холодную бетонную стену и чувствую невероятную ясность в голове – впервые за последние несколько дней. Даже не дней – лет. Потому что теперь я знаю правила этой игры. * * * Вряд ли проходит больше пары часов, когда ко мне заглядывает испуганный, с детским лицом полицейский и сообщает, что у меня посетитель. – А я думала, ко мнепосещения запрещены, – говорю я, но единственное, что меня удивляет, – это время. Я думала, он дождется утреннего слушания. Полицейский бросает на меня неуверенный взгляд. С оглушительным лязгом открывает замок, сдвигает в сторону металлическую решетку и торопливо удаляется из пустого блока КПЗ. Я не двигаюсь с места. Мне потребовалось несколько часов, чтобы найти хоть сколько-нибудь удобную позу: спиной вжаться в выемку в бетонной стене, вытянуть ноги вдоль холодной лавки и обхватить себя руками, чтобы сохранить как можно больше тепла. Я слышу приглушенныйстук обуви Адриана по бетонному полу еще до того, как вижу коричневые лоферы из телячьей кожи, лоснящиеся под ярким светом люминесцентных ламп. Они замирают у самого входа в мою камеру. Сердце бешено колотится. Даже сейчас, после всего случившегося, присутствие Адриана игнорировать не легче, чем надвигающуюся на залив Мобил грозу. Оно давит на меня, густое, удушающее, заряженное электрическим током, который искрит между нами. Не уступай ему ни в чем. Медленно и с большим усилием, чем хотелось бы признать, я окидываю взглядом его фигуру с тем же безразличием, с каким смотрела на таракана, метавшегося по треснутой раковине в камере. Адриан в этих своих серых брюках, облегающем темно-сером свитере и с черным шерстяным пальто, перекинутым через руку – образец сдержанной мужественной утонченности. Этот наряд лучше бы подошел для прогулки по частным виноградникам в Фингер-Лейк, чем для выяснения отношений в тюремной камере. А я… Я выгляжу как фото«до» в рекламах шампуня и салфеток для снятия макияжа. Жирные корни волос блестят, оставшиеся еще с выставки подводка и тушь размазались под глазами, а влажные от пота мятые пижамные штаны бывшей девушки покойника прилипли к ногам. – Милая, похоже, на редкость неудачное у тебя выдалось утро, – лениво цедит Адриан, а я вздрагиваю от звука его голоса, эхом отражающегося от бетонных стен. – Ах да, сейчас, как я понимаю, уже вечер. Наши взгляды встречаются, и у меня перехватывает дыхание, когда вижу в его глазах лишь торжествующий блеск. Я еще даже не сдалась, а он уже пришел праздновать победу. Или же он считает моим поражением то, что нашел меня в таком виде: грязную, невыспавшуюся и теперь занесенную в федеральную базу данных. Я расправляю плечи. Да конечно, хрен тебе. Я кривлю губы: – Знаешь, я бы не назвала егонеудачным. Он слегка выгибает бровь: – Нет? – Не-а,– качаю головой.– По правде говоря, я бы, наоборот, назвала егоочень удачным. Никакого доступа к гаджетам, сбежать невозможно… Это своего рода ретрит от цифровой интоксикации, за который люди выкладывают тысячи долларов, а здесь бесплатно. И без отвлекающих живописных видов на пляж или Гранд-каньон. – Я бросаю взгляд на стену, где кто-то бледным маркером нарисовал на удивление анатомически точный рисунок пениса. – Ну вот, к примеру, отличная картина. На мгновение воцаряется тишина, и под тяжестью взгляда его темных глаз у меня начинается зуд, а потом он произносит: – Значит, действительно повезло. Вот именно. Рассчитывал найти меня расстроенной и плачущей, как ребенок, навзрыд. Думал, я покорюсь любой участи, которую ты для меня уготовил? – А знаешь, что в этом всем самое интересное? Он с подозрением смотрит на меня. – Что же? –Все это время мне нечем было заняться, так что оставалось только размышлять. – Я сурово смотрю ему в глаза. – И по-моему, мне удалось сложить воедино множество мелких кусочков. Просто не до конца разобралась в общей картине. По его лицу медленно расползается самодовольная улыбка кота, который облизывается после того, как сожрал мышь. Словно именно этого момента Адриан и ждал. – Я расскажу тебе все, милая. Все, что пожелаешь. Я прищуриваюсь. С радостью расскажешь. Теперь, когда все сработало в точности, как ты планировал, уверена, ты будешь более чем счастлив посвятить меня во все детали плана, который разрушил мне жизнь. С долей ехидства я подумываюни о чем не расспрашивать и испортить фееричную кульминацию, которую он готовил столько месяцев, а, возможно, и лет. Но любопытство пересиливает. – Хорошо, – киваю, выпрямляясь. – В таком случае давай поиграем. Правда или ложь? Ты купил мой дом. Он даже бровью не ведет. – Правда. – И ты следил за мной дольше, чем те три месяца, которые живешь в Нью-Йорке. – Правда. – С того дня, как я уехала из Лайонсвуда? – спрашиваю я, и Адриан со странным выражением склоняет голову набок. – Милая, зачем задавать вопросы, ответы на которые уже и так знаешь? Ты же читала досье в кабинете. Тыточно знаешь, сколько я за тобой следил. Я копирую его жест. – Потому что хочу, чтобы ты сам признался,– тихо говорю я.– Во всем. И я хочу, чтобы на этот раз ты говорил правду итолько правду. И я не позволю сомнениям, эмоциям или чему-либо еще встать на пути у моего чутья. Правда или ложь – вот все, что мне нужно услышать. Его взгляд становится мягче – совсем чуть-чуть. – Мне больше нет никакого смысла тебе лгать, милая. Спрашивай, и, что бы там ни было, я отвечу честно. Было бы гораздо приятнее такое слышать, если бы не подразумевался очевидный подтекст: Мне больше нет смысла лгать, потому что я уже осуществил свой план. Потому что стою здесь, в том самом полицейском участке, в котором подставил тебя, и не боюсь никаких последствий. Не боюсь никого. Я стискиваю зубы. – Правда или ложь? Ты специально положил досье в ящик, чтобы я его нашла. – Правда. – Он самодовольно ухмыляется. – Я знал, что если ты останешься одна, то не сможешь удержаться и не порыться в моих вещах. Я с подозрением прищуриваюсь: – Ты не могзнать , что я стану рыться. Он с вызовом выгибает бровь: – Может, и так, но язнал, что ты любишь это делать, и у тебя богатый опыт по части того, чтобы совать нос в чужие дела. Особенно в мои. И я оказался прав. Я краснею. – Для меня даже слегка оскорбительно, что тыдо сих пор держала меня за дурака, который может так безрассудно оставить конфиденциальную информацию в незапертом ящике, – добавляет он, и в его взгляде мелькает насмешка. – Как будто думала, что я не усвоил урок с первых двух раз. А я не могу поверить, что была так глупа и сразу не поняла, что это ловушка. Но если он специально оставил его там и знал, что я ему вру, чтобы сбежать, тогда… У меня внутри все переворачивается. – Ты специально не внес в список имя Тома. Зная, что я запаникую и побегу к единственному человеку, который не попал на твой радар. Впервые замечаю в его взгляде нечто, похожее на раздражение. – Я незнал , – заявляет он, и его тон становится жестче. – Но да, предполагал, что так, скорее всего, и будет. Я сглатываю. – И блокнот Луэнн с рецептурными бланками… Ты украл его в тот день, когда я пустила тебя в нашу квартиру. –Украл — слишком сильно сказано, – отвечает он, игнорируя мое фырканье. – Будем честны: это она принесла его домой и бросила, никак не позаботившись убрать в сейф или запереть в ящике. Я лишь воспользовался удачной возможностью. Будем честны: ты обставил все так, будто это я воспользовалась удачной возможностью и украла блокнот у лучшей подруги, чтобы использовать его в своих мерзких целях. При мысли о Луэнн и Джо комок встает в горле. Несомненно, она уже знает, если не от него, то наверняка от детектива Далтона, который позвонил, чтобы задать вопросы о рецепте. Значит, шесть лет дружбы коту под хвост. Она решит, что я убийца и аферистка, которая долго водила ее за нос, и я не смогу убедить ее в обратном. Печаль собирается в душе грозовыми тучами, но я стараюсь не думать об этом и откинуть в сторону эмоции. Уверена, в тюрьме будет куча времени для того, чтобы себя жалеть и хандрить . – Я так понимаю, что пока обыскивала твой кабинет, ты подкинул ко мне в сумочку таблетки и рецепт. Он кивает. – Правда. Я так и думала, но от его признания почему-то кружится голова. – А таблетки? Тебе бы пришлось взломать замок и войти в квартиру, пока мы спим, чтобы просто… – Ложь,– Адриан качает головой, немного оскорбленный таким предположением.– Это просто смешно. Я ничего не взламывал.– На его губах играет довольная ухмылка.– Ну, несовсем… Мне немного страшно спрашивать. – Тогда как?.. Он отводит взгляд и хмыкает. – Он не запирал дверь. Я бросаю на него недоверчивый взгляд. – Что? Адриан кивает. – Весь день. Когда был на работе. Я фыркаю. – Да быть такогоне может, чтобы он… – О, я тоже не мог поверить,– говорит он.–Никто, живущий в городе-миллионнике, никогда не стал бы настолько доверять людям. Это что-то из философии добрососедских отношений маленьких городков, которую, наверное, встретишь только в… откуда он там родом? Откуда-то со Среднего Запада, да? Что-то вроде Индианы? Или Иллинойса? – Айова, – выдыхаю я. Еще одно хмыканье. – Точно, Айова. Уверен, я в любом случае нашел бы способ попасть внутрь, но… – Он цокает языком. – Такая глупая доверчивость сыграла мне на руку. Я прищуриваюсь. – Онне был глупым, просто видел в людях только хорошее. – Да какая разница? – закатывает он глаза. – Только посмотри, к чему это привело. Я не уверена, что шокирует меня сильнее. То, что Адриан говорит о хладнокровно убитом им человеке, как о мухе, которую отогнал от своей еды, или его последняя фраза. Посмотри, к чему это привело. И правда – посмотри, к чемуя его привела. Той ночью я пришла в его квартиру, прекрасно зная, что Адриан стал опасной непредсказуемой переменной. Ради спасения собственной жизни я подвергла риску жизнь Тома, и это его убило. Он умер рядом со мной. Я мирно спала в его квартире, пока он умирал в одиночестве. Он был напуган и, наверное, звал на помощь. Чувство вины ударяет под дых, меня скручивает от боли, и, схватившись за голову, я склоняюсь над скамейкой. Что, если бы я проснулась на двадцать минут раньше? На десять? Или хотя бы… Адриан приближается, я напрягаюсь и поднимаю голову, только чтобы отрицательно ею покачать. Шаги замирают. Я не хочу, чтобы ты меня утешал. Только не это. Тишина окутывает тесное пространство камеры. Мужчина, опустив руки, несколько раз сжимает и разжимает длинные изящные пальцы и, наконец, спрашивает: – Какие эмоции ты сейчас испытываешь? – и не так, как большинство людей задало бы этот вопрос – с теплотой и состраданием, чтобы подтолкнуть излить душу. Адриан интересуется, нахмурив брови, с искренним недоумением. Потому что онне понимает. Он умеет только копировать чувство вины, но не испытывать его. Ни из-за Тома. Ни из-за того, что подставил меня. Ни по поводу чего бы то ни было. Еще раз качаю головой. – Я в порядке. Поднимаюсь на ноги. – Правда или ложь… – Я поворачиваюсь и встаю прямо перед ним, с бесстрастным выражением лица. – Если бы вчера я не пришла к Тому, он остался бы жив. Один раз моргнуть – вот столько ему нужно времени, чтобы подумать. – Ложь. Я широко распахиваю глаза. – Ложь? – Все-таки я думаю, что убил бы его, – откровенно признается мужчина. – Даже если бы ты выбрала пойти в другое место. Даже если бы ты никогда больше с ним не встретилась. Даже если бы его смерть не принесла мне никакой пользы. Даже если бы это было просто ради того, чтобы что-то доказать. В равной доле ужас и растерянность охватывают меня. – Ноза что? Он не сделалничего плохого. – Намеренно – нет.– В его пронзительном взгляде нет тепла, но есть жар. Что-то дикое и темное, едва сдерживаемое внутри.– Но он все равно думал, что может взять то, чтоему не принадлежит. Он был обречен с того дня, как увидел тебя. – Пауза. – Как и остальные. – Остальные?– Мое тело становится таким же каменным, как и выражение лица.– В смысле – остальные в списке? Мужчины, с которыми я… Тыубил их? – Только некоторых, – отвечает он. Я моргаю. Только некоторых. – Только некоторых, – повторяю я. Как будто я спросила, сколько чипсов он съел из пачки, а не про конкретное количество человеческих жизней. Его взгляд остр, как лезвие ножа. – Я что, должен был оставить их в живых? Зная, что они смотрели на тебя?Трогали тебя? Собственничество, грубое и неприкрытое, горит в его глазах, и я стараюсь не обращать внимания на мимолетный жар, скрутивший низ живота. Нет, это… это не заводит. Это какая-то хрень. Это безумие. Это… Я отступаю на шаг назад. Приглаживаю пальцами волосы. И делаю несколько глубоких вдохов подряд, пока не убеждаюсь, что взяла себя в руки. А затем задаю следующий вопрос: – Правда или ложь? Последние несколько недель – и, очевидно, гораздо дольше – вранье. Все твои безобидные отговорки о переезде в Нью-Йорк якобы по работе, каждая наша «случайная» встреча – все это было всего лишь спектаклем, чтобы заманить меня и усыпить мою бдительность. «Правда»,– думаю я. – Ложь,– говорит он.– Да, я лгал, но не только чтобызаманить тебя. – Его лицо светится искренностью. – Те моменты близости, слабости – настоящие. Я смягчаюсь. – Что ж, от этого мне чуть легче, – тяну я с насмешкой. – И я буду очень ценить наши «моменты близости», которые, кажется, происходили прямо перед тем, как ты воровал или подбрасывал улики, чтобы подставить меня. В тюрьме будет полно времени, чтобы подумать обо всем этом. Адриан закатывает глаза. – Детка, теперь ты просто драматизируешь. У меня отвисает челюсть. – Это я-то драматизирую… – Это же очевидно,– перебивает он.–На самом деле я не собираюсь отправлять тебя в тюрьму. Сначала я чувствую растерянность, затем замешательство и вопросительно вскидываю брови. – Что значит «очевидно»? – Отступаю еще на шаг назад и скрещиваю руки на груди. – Разве не в этом цель? – Киваю на стальные прутья решетки. – Типа окончательное и бесповоротное наказание за то, что ушла от тебя давным-давно? И ты ждал целое десятилетие, заставил меня думать, что позабыл обо мне, только для того, чтобы в последний момент налететь и все отнять? Я начинаю расхаживать по камере. – Нет, – Адриан не двигается с места, но его взгляд следует за мной. – Вовсе нет. Я подставил тебя не потому, что хотел наказать за разрыв. – Молчание. – Тогда было к лучшему, что ты ушла. Потому я и позволил. Признание заставляет меня остановиться. – Что? – Не пойми меня превратно,– продолжает он.– Когда ты так внезапно ушла, я был убит горем. Я никогда…– Адриан замолкает, сморщившись, как будто попробовал что-то горькое.– Я незнал, что могу чувствовать себя так. – Чувствовать – как? Он встречается со мной взглядом. – Брошенным. Что-то ворочается у меня в груди, и я неловко переминаюсь с ноги на ногу. – Ты же знаешь, я не скрывалась. Все эти годы жила в одном и том же городе. – Поверь мне, – он улыбается, но с некоторым оттенком горечи. – Если меня что-то и удерживало, то явно не отсутствие желания. Я ничего не могу с собой поделать – сердце-предатель пропускает удар. Если не нежелание, то что? К сожалению, его ответ раздражающе уклончив. – Мне мешали… другие факторы. В первую очередь, семья. Они наверняка попытались бы использовать такую слабость, какты , против меня, – признается Адриан. – Просто я думал, что смогу уладить все эти проблемы до того, как верну тебя домой. Но это не сработало. – Тень разочарования омрачает его лицо, но оно тут же светлеет. Смягчается. – Но я больше не хочу ждать. Мозг цепляется за единственное слово в его тираде –домой. Я смотрю на него с тревогой. – И где, по-твоему, этотдом? – Конечно, рядом со мной, – отвечает он, будто это и так ясно. – С тобой… в апартаментах в Верхнем Ист-Сайде? – На первое время, – кивает он. – Но мы можем поселиться в любом месте, в котором ты сама пожелаешь. Можем купить двухэтажный особняк в Бруклине. Или где-нибудь на Парк-Авеню. Или в Челси, где ты будешь жить ближе к художественным галереям. Или вообще где-нибудь за городом. Решать тебе, любовь моя. Я скептически смотрю на него. – Ты не серьезно. – Яочень серьезно, – сложив руки перед собой, он подходит ко мне, и в ярком свете ламп я вижу на его лице все ту же теплоту. Я фыркаю. – Что? Вот так просто? Я выхожу отсюда с тобой, и мы… сплетем наши жизни воедино, сделав вид, что ничего этого никогда не было? – Как и должно было быть с самого начала,– мурлычет он и, протянув руку, касается ладонью моей щеки.– Ты хоть понимаешь, каким адом для меня были эти десять лет? Понимать, что ты где-то там, живешь, но несо мной ? Не иметь контроля? Знать о твоей жизни только по фото и сухим фактам, но больше ничего? – Он смотрит на меня сверху вниз, и на его лице отражается боль. – Поэтому я с головой ушел в учебу и занялся карьерой. Я боялся, что, если останусь наедине со своими мыслями, совершу какой-нибудь безрассудный поступок. Адриан не уточняет, кто стал бы жертвой этого егобезрассудного поступка: я, весь мир или, возможно, он сам, но сердце все равно сжимается. – Я больше не хочу разлучаться с тобой, – шепчет, поглаживая большим пальцем мою щеку. – Пойдем домой. Я льну к его руке, наслаждаясь исходящим от мужчины приятным теплом. Палец продолжает выводить круги, и я знаю, что могла бы стоять вот таквечно , но… – Нет. Его рука застывает. Наши взгляды встречаются. – Я не пойду с тобой домой. Выражение его лица не меняется, но пальцы чуть сильнее сжимаются на моей челюсти. – Тебе больше некуда идти. Твоя соседка и ее парень будут считать тебя убийцей. Я слабо улыбаюсь: – Ну, мне и не надо никудаидти . Его глаза сужаются и затем слегка расширяются от осознания. – Ты предпочитаешь остаться здесь? Всю ночь провести в этой кишащей бактериямикамере вместо того, чтобы пойти домой со мной? Я невозмутимо смотрю на него: – Ну, здесь не так уж плохо, разве нет? Вся камера в моем полном распоряжении, если не брать в расчет тараканов. К тому же твердые поверхности полезны для позвоночника, верно? Он раздраженно выдыхает: – Ты это несерьезно. Просто пытаешься вывести меня из себя. – Вовсе нет. – Склоняю голову набок. – Я убийца, помнишь? Мое место здесь. У меня даже назначено на утро предварительное слушание по делу. Большой палец ведет вниз по щеке, мимо челюсти и зависает прямо над местом, где бьется пульс. – Ты не останешься здесь. Я не сдаюсь. – Ты не уведешь меня силой. Я под следствием. Я арестована полицией Нью-Йорка. – Это пока, – поправляет он. – Но стоит мне сделать один звонок, и все обвинения снимут. У них не будет оснований тебя задерживать. Я согласно угукаю и улыбаюсь. – Если только я сама не признаюсь. Я наслаждаюсь вспышкой неуверенности в его глазах. – Ты не признаешься в убийстве, которого не совершала. – Почему нет? Ты меня подставил. Он прищуривается. – Подставу я могу в любой моментотменить. Ты же не можешь серьезно стоять здесь и утверждать, чтопредпочитаешь провести свои дни не со мной, а в тюрьме. –Предпочитаю? Нет.– Качаю головой и с искренним разочарованием добавляю: – Но все эти последние несколько недельты только и делал, что морочил мне голову. Заставил поверить, что твой переезд никак со мной не связан, и просто ждал подходящего момента, чтобы выбить почву у меня из-под ног. И после такого я должна тебедоверять? Поверить тебе на слово? – Я отступаю на шаг, и он роняет руку. – В тюрьме, по крайней мере, я буду под охраной и в безопасности. Меньше всего мне хочется признаваться в убийстве, которого я не совершала, но Адриан уже разрушил большую часть моей жизни, и, если, чтобы отстоять свою точку зрения, мне придется разнести оставшееся, не оставив камня на камне, я это сделаю. Клянусь. Я дрожу, готовясь спорить не на жизнь, а на смерть. Но мужчина не собирается спорить. – Ты права, – тихо говорит и отводит взгляд. – Ты не должна мне верить на слово. Я удивленно моргаю, практически уверенная, что мне послышалось. Он уступил? Но радость победы почти сразу же сменяется разочарованием. И это все? Он даже не попытается? – Вообще-то, это всегда было нашей проблемой, да?– он запускает правую руку поглубже в карман брюк.– Безопасность или ее отсутствие. Ты всегда ждешь какого-то подвоха. Ждешь, что в один прекрасный день я проснусь и решу, что ты мне больше не нужна.– Я съеживаюсь от понимания, что он видит меня насквозь.– И тытак уверена, что это произойдет, – продолжает он, – что даже не останешься, чтобы в этом убедиться. А просто бежишь. – Как будто мне этого так хотелось, – огрызаюсь я. – Но… – Это инстинкт самосохранения, – перебивает он и поворачивается ко мне, его глаза как-то странно сияют. – Ирония в том, что, кроме прочих, именно это качество мне в тебе и нравится. Твоя способность заботиться о себе, невзирая ни на что. – Адриан делает шаг ко мне. – И тебя можно понять. Тебе приходилось заботиться о себе, потому что больше никто и никогда о тебе не заботился. «Ну да, ты же знаком с моей матерью»,– мысленно киваю я. – Даже сейчас, – продолжает мужчина. – Живя здесь, в городе. Вечно приходится сводить концы с концами. Вечно ищешь стабильности. Вечная борьба. Это, должно быть… – Прекрасно, – заявляю я, скрещивая руки на груди. – У меня прекрасная жизнь. Она… – Не то, чего ты в действительности хочешь, – отрезает он, пристально глядя на меня. – И никогда не хотела. Ты хочешь безопасности. Мечтаешь о комфорте. Хочешь всего того, чего никогда не могла себе позволить. Менябесит, что я даже не могу этого отрицать. Так что просто качаю головой. – Даже если и так… В любом случае ты мне все это дать не сможешь. Разве что комфорт. Но безопасность?Эмоциональную безопасность? – Я тяжело сглатываю. – Мы с тобой были в самых настоящих отношениях, а ты даже не смог сказать, что любишь меня. Я жду, что он разозлится или начнет защищаться, но Адриан лишь отводит взгляд. – Это правда. Я не смог, – признает он. – Со мной никогда такого не было. – Немного помолчав, добавляет: – До тебя. Воздух выбивает из легких. Неужели он… – Но теперь я понимаю. – Адриан снова поворачивается ко мне, и я замираю. Слетела маска. Больше никакой фальши или скрытых мотивов. Только он сам. Открытый и уязвимый. – Дело не в том, что яне могу любить,– объясняет он.– Просто у меня это проявляется по-другому. Моя версия любви – это своего рода одержимость. Это поглощение. Контроль. Зацикленность, возведенная в крайнюю степень. И даже если бы я могвыбирать объект своей привязанности, большинство людей незахотели бы такого и даже не пережили бы… но ты… Но ты, при всем стремлении к самосохранению – ты хочешь и можешь. – Пауза. – И я люблю тебя. Я тихонько охаю. Под его пронзительным взглядом не могу шевельнуться, а Адриан решительно подходит ближе – Ты спрашивала, какова моя конечная цель, – он останавливается прямо передо мной. Опускает взгляд вниз, на свои руки, и когда я тоже смотрю туда… Божечки. – Выходи за меня, – произносит он. – И у тебя будет самая надежная защита в мире. ---------- Глава 26 Глава 26 Восемнадцать часов спустя в здании мэрии проходит ускоренная церемония бракосочетания. Адриан одет в темный костюм от Армани, оттеняющий цвет его глаз, а на мне длинное атласное платье с корсетом и струящимся, будто вода, подолом. Это работа какого-то итальянского дизайнера, который, только услышав имя моего будущего жениха, с радостью согласился немедленно организовать доставку платья. Возможно, мы слишком разоделись, учитывая, что, кроме нас, в этой комнате без окон только монотонно бубнящий чиновник и частный фотограф, но церемония все равно прошла идеально. Без помпезности. Без пафоса. Без родственников, пытающихся испортить настроение в этот чудесный день. Просто он, я и обручальное кольцо с розовым овальным бриллиантом стоимостью в пять миллионов долларов – такое огромное, что закрывает большую часть безымянного пальца левой руки. Я пока не привыкла к его весу на пальце – или тому, как оно сверкает, отражаясь от всех поверхностей, включая глянцевые шкафы на кухне в пентхаусе Адриана. Такое чувство, будто я ношу на пальце музейный экспонат. Я так увлекаюсь, разглядывая его, что не замечаю, как Адриан заходит на кухню и подкрадывается ко мне сзади, а затем прижимается грудью к моей спине и осторожно зажимает меня между собой и столешницей. – Моя жена, – произносит он и оставляет легкий как перышко поцелуй на мочке моего уха. От мужчины исходит все то же оживление, которое не покидает его с того момента, как, поставив скрепившие наш союз подписи, мы вышли из мэрии. – Почему ты упорно продолжаешь меня так называть? – говорю я, вцепляясь пальцами в край столешницы, когда он зубами прикусывает мочку уха. – Потому что это правда,– мурлычет он.– Теперь тымоя жена. – Он целует меня в шею. – Ты живешь со мной в моем доме. – Затем в место, где пульсирует сонная артерия. – Носишь мою фамилию. – И в затылок. – Нет ничего, в чем бы ты мне не принадлежала. – Он убирает руку со столешницы и проводит вниз по спине, к застежкам, держащим корсет. – Ну разве что за исключением одного. Низ живота скручивает от предвкушения, копившегося десять лет, но Адриан только копается с застежками, время от времени нежно целуя меня в шею. Слишком много одежды. Я нетерпеливо ерзаю… – Ты собираешься… – И вскрикиваю, когда он прикусывает – на этот раз еще сильнее – пульсирующую жилку на шее. – Нет. Не здесь. – И одним быстрым легким движением подхватывает меня на руки. – Я хочу тебя в постели. – Он бросает мимолетный взгляд на стол. – В первый раз. Адриан на руках переносит меня через порог спальни, где стоит огромная кровать, а я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз так сильно нервничала из-за секса. Я займусь сексом с собственным мужем. Меня обдает волной дикой похоти. Выходит, Адриан здесь не единственный, кто испытывает некое собственническое удовлетворение от осознания, что тот, кого он желает, сейчас принадлежит ему.По закону. «Так и есть,– думаю я.–Один из самых влиятельных людей в мире прямо сейчас несет меня в постель». И он мой. И когда он ставит меня на ноги и снова тянется к застежкам, я отрицательно качаю головой. Он вопросительно приподнимает брови. – Нет? – Нет, – с бешено бьющимся сердцем говорю я. – Я хочу… Неужели я правда это скажу? – Хочу извинений, – заканчиваю я. Не похоже, что его оскорбила сама мысль, что ятребую извинений, он просто растерян. – Извинений? Я начинаю сомневаться. Поппи, тебе нужно либо выбрать полосу, либо вообще убраться с дороги. Расправляю плечи и смотрю на него строгим, непреклонным взглядом. – Ты пытался разрушить мою жизнь, – заявляю я. – И подставить меня под обвинение в убийстве. И я никогда не думала, что в один прекрасный день скажу эти две фразы мужчине, за которого вышла замуж. – И благодаря этому ты здесь, – парирует он. – В моем доме. В моих объятиях. С моей фамилией. Милая, я не могу извиняться за то, в чем не раскаиваюсь. – А как же мои душевные переживания?– не сдаюсь я.– Все то время, пока я боролась с собственными инстинктами, пока тынеделями морочил мне голову? Или те часы, что я провела в камере? Замерзшая, дрожащая? Об этом ты тоже не жалеешь? На его лице мелькает неуверенность. – Ну конечно. Это было не… – Значит так, – перебиваю я. – Я хочу извинений. В молчании он обдумывает мои слова, а потом в его глазах загорается интерес. – Скажи, как именно я должен, по-твоему, извиниться. Я задерживаю дыхание. – Встань на колени. На мгновение его глаза удивленно расширяются, и, когда он пятится назад, меня пронзает страх, что Адриан сейчас уйдет, но затем он делает, что я просила. Без колебаний. Встает на одно колено. Затем на второе. Боже. Даже сейчас, в такой позе, очевидно, что в Адриане Эллисе нет ни капли покорности. Он высоко поднял подбородок и расправил плечи, как человек, которому никогда не приходилось просить. Всегда только приказывать. Он следит за мной взглядом зверя, только и ждущего возможности наброситься на свою добычу. – Вот так? – мурлычет он. Я киваю. – Да… что… что ты делаешь? – Ну, мне полагается бытьсмиренным , раз уж я извиняюсь, верно? – спрашивает он, изгибая губы в хищной ухмылке и расстегивая рубашку. Он медленно обнажает бугры мышц, постепенно, пока не скидывает ее полностью. Я жадно смотрю на него, задерживая взгляд на маке у сердца. Склоняю голову набок. – Знаешь, в нем есть что-то такое… – ступаю ближе, вторгаясь в его личное пространство, и провожу пальцем по коже. – Знакомое? – заканчивает он за меня и прижимает мою ладонь к груди. Я чувствую, как под этой стеной из мышц, костей и крови бьется его сердце. – Почти как… твое? – Что? – я не отвожу взгляда от татуировки, и до меня доходит. Дыхание перехватывает. Подождите. – Оно и есть мое. Это мой дизайн. Я нарисовала…– Я смотрю ему в глаза и выдыхаю: –Как ? На губах Адриана играет загадочная улыбка. – Восемь лет назад один из клиентов заказал у тебя серию минималистичных цветочных дизайнов… – Чтобы развесить в офисе своего благотворительного фонда, – заканчиваю я и широко распахиваю глаза. – Так это был ты? Ты написал мне на электронную почту? – Прошло так много времени, что я даже не помню всех деталей… Только, что благодаря тому заказу смогла оплатить почти год аренды. – Технически – нет, – качает он головой. – Отправить его я попросил Мэгги – одну из сотрудниц фонда Эллис. Все остальные рисунки отправились в наш офис в Балтиморе. Насколько мне известно, они висят там и до сих пор. Я моргаю, с недоверием глядя на него. – Я… – Я подумал, если уж собираюсь навсегда оставить тебя на своей коже, то пусть это будетпо-твоему. По телу пробегает волна жара. Это так эротично – что он набилмое имя на своем теле, но сейчас, зная, что это еще имой дизайн… – Что-нибудь еще? – удается мне выдавить сквозь ком в горле. – Тату, досье… это все, да? Больше никаких других способов дергать за ниточки ты не применял? Он смущенно смотрит на меня: – Вообще-то, есть еще кое-что. Сердце уходит в пятки. О, господи боже. – Ладно, – выдыхаю я, готовясь к чему угодно. – Это прозвучит как патологическое собственничество, – признается он, – но мне всегда невыносимо была сама мысль, что твоими картинами может владеть еще кто-то. Что они будут висеть у кого-то дома. – Пауза. – Так что я скупил их все. Мой мозг лихорадочно работает. – В «Арс Аструм»? Адриан кивает. Оушен сказала, что у покупательницы британский акцент. – Дай угадаю, – вздыхаю я. – Еще одна из твоих сотрудниц? Он ухмыляется. – Ты расстроилась? Расстроилась ли? Возможно, несколько дней назад так бы и было… Но сейчас все сильно изменилось. Я страстно целую Адриана. Он с готовностью отвечает, обхватывая большой ладонью мой затылок и переплетая свой язык с моим. Положение получается неудобным, поскольку он на коленях, так что я собираюсь опуститься вниз… но он останавливает меня, положив руки на плечи. Качает головой. –Я должен стоять на коленях, помнишь? Должен извиняться, верно? Слегка ошалевшая от желания, я киваю. – Приподними платье, – внезапно приказывает Адриан. – До талии. – Я делаю, как он велит, и его взгляд останавливается на белых кружевных трусиках, которые теперь выставлены на его обозрение. – Он улыбается, глядя на меня из-под темных ресниц. – Ты надела их специально для меня? Я фыркаю. – Ты же сам выбрал. Сегодня утром. – Знаю. – В его глазах светится озорной блеск, и я никак не ожидаю того, что в следующий момент он уже притянет мои бедра к своему лицу. – Ты моя маленькая куколка. – Он целует внутреннюю поверхность бедра. – Могу наряжать тебя, во что захочу. – Еще один поцелуй, на этот раз выше по бедру, и я судорожно вздыхаю. – И могу брать тебя, когда захочу. – Адриан стягивает зубами трусики и прижимает язык к моему клитору. Ох черт. Мне даже немного не по себе от того, как быстро он превосходит всех моих прежних сексуальных партнеров всего лишь парой движений языка. Меня пронзает острое удовольствие, запрокинув голову, я вцепляюсь в его волосы, чтобы не упасть. Разве в наш последний раз было так же хорошо? Потому что не могла я просто запрыгнуть в самолет и бросить его, когда он такое… Он дразнит языком складки, а я тяну за его мягкие кудри. Начинает достаточно нежно, как будто пробует всего понемногу из меню. Но затем язык ныряет глубже, и под натиском наслаждения у меня подкашиваются ноги. Адриан, не отрывая языка, хватает меня за бедра и поднимает вверх. Я вскрикиваю – наполовину от неожиданности, наполовину от удовольствия, когда он закидывает мои ноги к себе на шею и полностью зарывается лицом в промежность. Внизу живота концентрируется жар, и я крепче вжимаюсь бедрами в его лицо. Я уже?.. Еще одно движение языка по клитору, и внезапно Адриан резковтягивает его в рот. Я балансирую на грани экстаза, обхватив ногами его шею. О, мой бог. Стону почти до неприличия громко, когда меня накрывает волной удовольствия, и даже когда она спадает, его язык лениво продолжает меня ласкать. Господь Всемогущий. Когда в последний раз я так скоро кончала? Мужчина почти нехотя отрывается от меня, а мои ноги у него на шее беспомощно подрагивают. – Знаешь, – тяжело дыша, говорит он с затуманенным желанием взглядом. – Тебе стоит чаще заставлять меня извиняться. Я фыркаю от смеха, а затем, точь-в-точь как куклу, которой он меня назвал, Адриан без усилий приподнимает меня и относит на кровать. Когда он укладывает меня животом на шелковые простыни, мне кажется, что мои кости превратились в желе. Адриан ловко и быстро расправляется с застежками на спине и стягивает ткань по влажной от пота коже. – Ты так прекрасна, – с восхищением мурлычет, рисуя пальцами узоры по моей обнаженной спине. – И принадлежишь мне, – продолжает он, и в его словах столько собственничества. А потом я чувствую, как он встает с кровати. Поворачиваю к нему голову. – Что ты… Большая ладонь вжимает меня лицом обратно в подушку, блокируя вид. – Ты мне доверяешь? У меня перехватывает дыхание. – М-м-м… Но он еще раз с силой прижимает меня, приглушая окончание ответа. – Прости.– Я слышу насмешку в его тоне.– Это был вопрос с подвохом. Теперь мы женаты.– Я чувствую, как дергается матрас, когда он смещается.– Пока смерть не разлучить нас, и ни минутой раньше. Тыдолжна мне доверять. Внезапно Адриан переворачивает меня, и у меня есть всего пара секунд, чтобы разглядеть у него в руках широкую шелковую ленту, которой он связывает мне запястья. Но страха нет – даже когда я понимаю, что он делает, – только возбуждение и еще обжигающая волна жара. Его темные глаза пристально смотрят в мои. – Знаешь,– произносит он тихо, а его губы все еще изогнуты в усмешке.– Десять лет –долгий срок, чтобы фантазировать обо всем том, что хочется с кем-то сделать. – Он затягивает узел, и я удивленно распахиваю глаза. – Десять лет? Ты фантазировал обо мне…целое десятилетие? – Он, конечно, следил за мной все это время, но… – Конечно, – шепчет, а затем тянется, чтобы нежно провести пальцами по подбородку. – Думаю, в день я придумывал по три разных способа, как тебя трахнуть. – Адриан замечает мой прерывистый вздох и улыбается. – Но мы начнем с этого. Пока он откидывается назад, чтобы расстегнуть ремень на брюках, у меня в голове мелькает мысль. Время, возможно, не самое подходящее, но… – Но у тебя же были другие, – заявляю я. – Даже если фантазировал обо мне, у тебя были другие. Он замолкает. Склоняет голову набок. – Нет. И говорит это так буднично, как будто это слово ничего не значит, а у меня отвисает челюсть. – То есть… что значит «нет»? – Я же сказал… – он полностью раздевается. – Нет. – Типа вообще никого? Он наклоняется вперед, его темные глаза пылают страстью. – Нет. Я изумленно открываю рот. – И у тебя никогда не возникало желания… – Нет, – перебивает он. – Меня никто и никогда не интересовал, кроме тебя. Ты у меня была единственная. – Он раздвигает мне ноги. – Очевидно, про тебя нельзя сказать то же самое, но я понимаю. Ты ведь не знала, что для нас все предопределено, – в его голосе слышится какая-то мягкость, от которой мне становится не по себе. – И немного примиряет с этой мыслью то, что, по крайней мере, я убил всех, кто прикасался к тебе там. Я едва успеваю мазнуть взглядом по его члену – который стал значительно больше, толще, но остался все так же прекрасен, – как он вонзается в меня на всю длину. Я вскрикиваю. Слишком большой, слишком большой, слишком большой… – Боже! – стонет Адриан, пока я тщетно пытаюсь привыкнуть к его размеру. Я не могу отличить жжение в растягивающихся внутренних мышцах от сладостного ощущения абсолютнойнаполненности, настолько абсолютной, что я даже не уверена, что хочу ее. – Ожидание того стоило, – выдыхает он, зачарованно глядя на меня сверху вниз. – Пожалуй, я могу остаться в твоей киске навечно, милая. Просто чтобы наверстать упущенное время. Даже не могу сказать точно, что хочу сказать, открывая рот, но, что бы это ни было, все забывается, когда Адриан начинает двигаться – мучительно медленно, долгими глубоким толчками, и я вся дрожу, не в силах думать ни о чем, кроме ощущения наполненностиим. Одной рукой Адриан удерживает меня за бедро, чтобы я не двигалась – как будто я вообще способна пошевелиться, – а другой ласкает каждый сантиметр моего тела. Кажется, его особо привлекает моя грудь. Из-за связанных рук ее покачивание становится более заметным. – Ты и правда создана для меня, – выдыхает после особенно глубокого толчка, от которого меня выгибает дугой над кроватью. Я запрокидываю голову назад, и удовольствие стремительно распространяется по телу, как лесной пожар. – Я никогда тебя не отпущу. Никогда. Адриан ускоряется, а из меня вырывается бесстыдный стон, я беспомощна, и мне ничего не остается, кроме как лежать и наслаждаться. И, пожалуй, мне ничего другого и не нужно. Он сдвигается, нависая надо мной, одной рукой поднимая мои связанные запястья над головой. – Ты мне доверяешь? – шепчет он, и его темные глаза пылают огнем ожидания. – Я… Другой рукой он сжимает мне горло, и я задыхаюсь, весь мир сужается до двух ощущений: его глубокие толчки и мой пульс, бешено барабанящий под его пальцами. Не знаю точно, как долго это длится, но он отпускает меня лишь тогда, когда перед глазами все начинает плыть, а его бедра срываются на бешеный ритм. Мы оба тяжело и прерывисто дышим, и внезапно Адриан наклоняется, впивается в мои губы долгим жарким поцелуем и шепчет еле слышно: «Я люблю тебя». * * * Когда просыпаюсь на следующее утро разбитая, но пресыщенная, обнаруживаю, что постель пуста. «Наверное, он уже на работе»,– первая мысль спросонья, и действительно, сообщение с подробной инструкцией, как пользоваться навороченной кофемашиной на кухне это только подтверждает. Тру глаза и зеваю. Наверное, и ушел не так давно. Здесь все еще пахнет кофе. Но в следующую секунду я слышу жужжание кофемолки. Что за черт? Сердце готово вот-вот выскочить из груди. Я осторожно слезаю с кровати, перебирая в уме возможные варианты. Это не Адриан. Он бы просто принес мне кофе в постель. Может, кто-то из прислуги? Он упоминал что-то о личном шеф-поваре, который пару раз в неделю для него готовит. А может, это грабитель… Я тяжело сглатываю. Ну конечно, только со мной такое может случиться, да? В огромной спальне я не нахожу ничего, что могло бы сойти за оружие, но, услышав звук открывающегося холодильника, все же решаюсь попытать удачу и так. Накидываю на себя первую попавшуюся под руку вещь (вчерашнюю рубашку Адриана) и тихонько прокрадываюсь на кухню. Когда подхожу ближе, аромат свежесваренного кофе смешивается с кедровым парфюмом, оставшимся на его одежде. Раздается шорох. Выдвигается ящик стола. И голос – напевает мотивчик. Женский голос. Заворачиваю за угол, готовясь к чему угодно – грабителю, личному шефу, даже к тайной любовнице, заскочившей выпить кофейку. И никакне ожидаю увидеть свою новоиспеченную свекровь, которая листает журнал, потягивая напиток за кухонным столом. Я замираю, но слишком поздно – Мэри Эллис поднимает голову и одаривает меня широкой теплой улыбкой, совсем не напоминая жестокосердного монстра, какой, в моем представлении, она должна быть. ---------- Глава 27 Глава 27 Пожалуй, это самый странный завтрак в моей жизни. Не только потому, что напротив меня сидит в общем-то приятная женщина, которая, как язнаю, чудовище, но и потому, что японятия не имею, как она попала в пентхаус. У нее есть ключ? Разве она живет в Нью-Йорке? Адриан ни словом не обмолвился о том, что его мать – то есть,они с отцом – живут в Нью-Йорке, но, по правде говоря, он не очень-то любит про них говорить. – Знаешь, Поппи, – Мэри Эллис наклоняется вперед, все так же доброжелательно улыбаясь, – Адриан мне рассказывал о тебе. Я хмурю брови. –Правда? Потому что я полагала, что он станет с тобой разговаривать, только если ад окончательно покроется льдом. Мэри кивает, и трудно не заметить, насколько она эффектна – особенно когда я вижу в чертах ее лица отражение Адриана: высокие скулы, темные волосы и ту же самую обезоруживающую улыбку, которая невольно заставляет улыбнуться в ответ. Каждое ее движение кажется выверенным – то, как она держит только двумя изящными длинными пальчиками чашку с эспрессо, ее безупречная осанка, когда она сидит за столом на кухне Адриана, и даже то, как смахивает с блузки невидимую пылинку. Но глаза у нее серо-голубые. – Я чувствовала, что у негокто-то появился, – кивает она. – Он всегда был скрытным, но он Эллис… Мы не способны на полумеры. Либо не чувствуем ничего, либо все и сразу. Если злиться, то до ненависти. Если любить, то до одержимости. – Она вздыхает. – Совсем как у нас с его отцом. Я отпиваю кофе, заинтригованная больше, чем хотелось бы признать. – Отец Адриана? Он был вамиодержим ? Она тихонько хмыкает. – О нет. С точностью до наоборот. Адриан пошел в меня. – Я не жду, что она начнет откровенничать, но Мэри продолжает: – Только тебе стоит быть поосторожнее. При всей их силе… может оказаться, что эти чувства мимолетны. Я молча моргаю. Несмотря на то что ожидала от нее чего угодно, эта шпилька застает врасплох, и я не нахожусь что ответить. Еще недавно такое замечание повергло бы меня в пучину сомнений, но сейчас… У меня самая надежная защита в мире. Так что я просто молча потягиваю свой кофе. Мэри Эллис внимательно смотрит на меня, а потом наклоняется и поправляет прядь моих волос. – Я просто не могу понять, – цокает она языком, – почему он так тщательно тебя скрывает – такую красотку. Немного нервно улыбаюсь. Дело даже не в том, что я знаю про ее прошлое – в этом замечании есть какой-то подвох. И в голове у меня завывает сирена. – Итак!– она хлопает костлявыми ладонями.– Я хочу знать о тебевсе ! Как только она отворачивается, чтобы долить себе кофе, я незаметно беру телефон и пишу сообщение Адриану. * * * Не проходит и десяти минут, как мужчина возвращается домой. На его лице точная копия материнской улыбки, но во взгляде темных глаз сквозит настороженность. – Адриан! – ахает Мэри с такой радостью, будто не виделась с ним лет сто, и бросается обнимать тонкими руками. – Мама, – он наклоняется, чтобы поцеловать ее в щеку, но тьма в его глазах не рассеивается. – Кто тебя сюда впустил? Что ты делаешь в городе? – Он бросает на меня вопросительный взгляд, и я отрицательно качаю головой. Можно подумать, я бы стала впускать сюда кого ни попадя, не говоря уже о злой свекрови . – О, твой швейцар узнал меня и проводил сюда. Нам с отцом просто захотелось сменить обстановку. Мы остановились в особняке. Его лицо мрачнеет. – Ясно. – Не сердись. Сейчас ты похож на своего отца, когда он расстроен. Адриан напрягается, но она уже перескакивает на другую тему. На меня. – А теперь расскажи, почему прячешь мою невестку? – спрашивает она, махнув рукой в мою сторону. – Тем более такую прелестную? К тому же… – она окидывает взглядом апартаменты, – здесь, наверху? Тут так неуютно. Ты мог бы, по крайней мере, привезти ее в особняк. Его плечи деревенеют еще сильнее, хотя я не могу сказать точно, что вызывает такую реакцию. – Я не собираюсь везти ее в особняк, – отрезает он. – Почему нет? Я организую торжество по случаю вашей помолвки, которой у вас, кстати, не было, – многозначительно замечает она. – Нет. – Поппи? – она снова поворачивается ко мне, надувая губы. – Тебе бы хотелось помолвку, правда? Ведь у тебя даже настоящей свадьбы не было. – Она бросает на Адриана укоризненный взгляд. – В этом ты весь. Затащил ее под венец, пока она не успела передумать, и не сказал никому, даже собственным родителям. – Мы можем устроить полноценную свадебную церемонию позже в этом году, – парирует Адриан. – И не притворяйся, что делаешь это ради нее. Ее взгляд становится ледяным, и я вздрагиваю. Так вот у кого он научился. Однако это длится меньше миллисекунды. Мэри прочищает горло. – Адриан, я-то думала, что ты представишь свою жену в обществе, захочешь вывести ее в свет. Показать ее. – Она хмурится. – Или это из-за того, что… – она бросает на меня быстрый взгляд. – Ты не хочешь, чтобы стало известно? – Хватит сеять сомнения в голове моей жены, – огрызается мужчина. – Мы объявим публике, когда сами сочтем нужным, а не когда хочется тебе. Мама, твои манипуляции устарели. Нам не нужно устраивать запоздалое торжество по случаю помолвки. Мэри Эллис надменно выпячивает подбородок. – Прекрасно. Пусть не ради помолвки… но я все равно хочу, чтобы вы навестили нас. Можешь не рассказывать никому о статусе ваших отношений. Это будет просто небольшой прием. Только близкие друзья. – Нет, – категорично отрезает Адриан. Она прищуривается и после паузы выдвигает следующее предложение: – А что, если я уговорю твоего отца встретиться с юристами? Это подсластит пилюлю? В его глазахвспыхивает интерес, но затем он все равно отрицательно мотает головой. – Я тебе не верю. Если бы мог, он затянул бы процесс на годы. – Он от всего этого жутко устал,– говорит она.– От постоянных препирательств… Он готов зарыть топор войны, если ты тоже не против.– Она кладет худую руку на его предплечье.– Один прием, и яобещаю: в понедельник он позвонит юристам. И назначит встречу. – Она ненадолго замолкает. – И теперь, когда наша семья пополнилась новым членом, уверена, он станет еще сговорчивее. Адриан пристально смотрит на мать, словно оценивая степень искренности ее предложения. И кивает. – Хорошо. Один прием. Никаких упоминаний о помолвке или свадьбе. – В особняке, – добавляет она. – Все равно это лучшее место, что есть в этом городе. Он кривит губы. – Ладно. – Ну вот и отлично. – Она с триумфом улыбается. – Я пришлю тебе детали. – Неформальный,– напоминает Адриан.–Очень неформальный. – Конечно, – кивает она. И после этого надолго она не задерживается, а когда обнимается с сыном на прощание, что-то тихо шепчет ему на ухо, и он щурится. Как только двери лифта закрываются, я поворачиваюсь к нему. – Так… что, черт возьми, это было? В его глазах поселяется пустота, какой я еще никогда не видела. Мужчина так и стоит, сверля взглядом двери лифта, даже спустя минуты после того, как они закрылись. –Это была моя мать, – голос звучит жестко и безжизненно. – Но появилась она гораздо раньше, чем я думал. – Он приглаживает ладонью взъерошенные ветром кудри и вздыхает. – Хотя, если подумать, наверное, этого и следовало ожидать. На такие вещи у нее нюх. Судя по всему, попросила одного из наших частных детективов найти свидетельство о браке. – Так… – прочищаю горло, все еще пытаясь избавиться от неприятного осадка от ее присутствия. – А насчет всего остального? Юристов? Это из-за них ты так долго держался от меня подальше? Это как-то с ними связано? Плечи Адриана деревенеют, он стискивает зубы и усаживает меня к себе на колени. – Речь идет о моем трастовом фонде. Я должен был получить доступ еще почти год назад, когда мне исполнилось двадцать восемь. Я прищуриваюсь. Так вот оно что… В памяти всплывает интервью, которое он давал журналистке Сьюзи Эдмонд – я смотрела его несколько месяцев назад. Точно. Несколько формальностей юридического характера. – Но родители, пользуясь всякими досадными юридическими формальностями, удерживают то, что принадлежитмне по закону. В частности, отец. Он понимает, что, как только я получу доступ, мне уже не нужно будет изображать паиньку. По спине пробегает легкая дрожь – мне страшно представить, что значит в семье Эллисов «не изображать паиньку». – Так значит, этот прием у нее в качестве разменной монеты? Адриан кивает. – И она сдержит слово? – Скорее всего, нет. – Тогда… зачем соглашаться? Устремленный на меня взгляд смягчается, когда муж поглаживает мне щеку большим пальцем. – Потому что мать не успокоится, пока не добьется своего. И пришло время разобраться с последним препятствием на пути к цели. На этот раз я замираю в его объятиях. – Что ты имеешь в виду? – Я думал, будет безопаснее, – объясняет он. – В первую очередь для тебя. Сначала получить полный доступ, потом тебя. Именно поэтому столько лет я не приближался. Я не мог допустить, чтобы они узнали, что у меня есть уязвимое место, особенно такое… – Он замолкает ненадолго и качает головой. – Впрочем, я уверен, они оба втайне ликуют от твоего появления. Теперь они попытаются использовать тебя как рычаг давления. Я в этом уверен. Рычаг давления для чего? Мне становится не по себе, но он сжимает руку на моей талии. – Мне просто нужно будет все окончательно уладить. Адриан нежно и долго прижимается губами к моему лбу, но мне все еще не дает покоя его фраза. – «Уладить»?– горло сжимается.– Ты же не имеешь в виду… то есть, я хочу сказать, они ведь все-таки твоясемья. Разве это не… – Они мои родители,– перебивает Адриан, и его взгляд теплеет, когда он смотрит на меня.– Они не моя семья. Моя семья – этоты . У меня в приоритете только твоя безопасность. Не знаю, к чему вспоминаю об этом именно сейчас, но я спрашиваю: – Что она шепнула тебе на ухо? Перед уходом? Он с раздражением прищуривается, но злится не на меня. – Сказала, что не стоит таскать в дом бродячих кошек. ---------- Глава 28 Глава 28 Из окон особняка льется теплый свет. Внутри полно смеющихся гостей, и даже заказаны музыканты из Нью-Йоркского филармонического оркестра – так, по крайней мере, утверждает пара на верхней ступеньке лестницы. – Лично я всегда предпочитала Бостонский симфонический, – брезгливо фыркает темноволосая женщина, обращаясь к своему мужу. – Но Мэри Эллис всегда добивается, чего пожелает. Заметив, что мы поднимаемся по лестнице, женщина расплывается в широкой фальшивой улыбке. – Адриан! Как же я рада тебя видеть. Твоя мать сказала, что ты теперь хирург… поверить не могу. Кажется, будто еще вчера ты приезжал домой на летние каникулы и все время пропадал в библиотеке – читал или просто прятался от хаоса. – Она окидывает его оценивающим взглядом, и – ничего не могу с собой поделать – крепче сжимаю его локоть, на котором покоится моя рука. – Рад видеть вас, миссис Уилмер. Ивас , мистер Уилмер. Я не понимаю до конца, почему мне кажется таким колким это приветствие, пока мы не отходим на приличное расстояние, и Адриан не наклоняется ко мне: – У Уилмеровслишком большое самомнение, хотя их капитал заработан всего пару поколений назад. К тому же они оба… любятпомоложе. До меня доходит смысл, и я морщусь. – Насколько… моложе? – Я приезжал домой из Лайонсвуда каждое лето с тринадцати до семнадцати лет. Она пыталась меня совратить, – тихо объясняет он, и я округляю глаза. – Отстала, когда мне исполнилось восемнадцать. Я оглядываюсь назад, на пару, которая продолжает ворчливо обсуждать выбор музыки на приеме, и чувствую отвращение. – Это… – Самое безобидное, из того, что ты сегодня здесь увидишь,– заверяет он.– Такова правда жизни вмоем мире. Эти люди могут казаться цивилизованными, но все они… испорчены. Так или иначе. Адриан едва заметно кивает в сторону большого дивана в гостиной, где высокий седой мужчина обнимает за плечи блондинку, которая гораздо его моложе. Девушка с энтузиазмом кивает на все, что он говорит. – К примеру, Оскар – давний деловой партнер отца. У него жена и двое детей, которых, я, кажется, виделодин-единственный раз. Но на светские рауты он берет с собой модель, с которой изменяет жене в этом месяце. И меняет он их как перчатки. Ему постоянно нуженкто-то, кто будет восхищаться его богатством. Пока мы проходим по классическому особняку, я с благоговением разглядываю историческую обстановку. Она так разительно отличается от стерильной современности пентхауса Адриана: стены, обшитые темным дубом, витиеватая хрустальная люстра, освещающая огромное пространство фойе и мраморные полы. – Немного чересчур, не находишь? – Я даже не поняла, в какой момент Мэри Эллис оказалась рядом со мной. Длинными тонкими пальцами она держит бокал за ножку. – Этот дом принадлежал моим бабушке и дедушке, они подарили его нам с Эдвардом на свадьбу. Наверное, что-то здесь теперь кажется безвкусным, но, когда Адриан был маленьким, мы часто приезжали сюда на лето, так что сентиментальные воспоминания… бесценны. – Она смотрит мимо меня. – Правда, Адриан? Я чувствую, как он напрягается, но продолжает улыбаться. – Конечно, мама. – Другого такого роскошного дома больше не найти. В подвале даже устроен очень оригинальный винный погреб. Позже я проведу для тебя экскурсию. На этот раз напрягаюсь я, не в силах удержать любезное выражение. – Э-э-э… конечно. Кто-то из гостей зовет Мэри, и как только мы остаемся одни, я жмусь к сильному телу Адриана. – Это и есть… Он кивает. – Ты мне не сказал. – тихо выдыхаю я. – Нам не обязательно было… – Все в порядке. Меня это не беспокоит. Лжец. Но я не настаиваю – по крайней мере, не здесь. Откладываю этот разговор на потом, и мы вливаемся в атмосферу праздника. * * * Я очень быстро понимаю, что Адриан не шутил насчет испорченности. Она тщательно скрывается под дизайнерской одеждой и прекрасными манерами, но она здесь. – Оливер Уитмор, – шепчет мне на ухо Адриан про пожилого мужчину в очках. – У него семейный бизнес: строить магазины с товарами первой необходимости в труднодоступных районах, а потом взвинчивать цены. Я сглатываю. – Очаровательно. – Уэсли, – он кивает на русоволосую парочку, прижавшуюся друг к другу на диване. Они поразительно похожи друг на друга, как брат и сестра. – Насколько мне известно, никому из посторонних вреда не причиняют, но слухов вокруг них ходит предостаточно. – Например? – У них оченьлюбящая семья. У меня сводит живот. В кармане вибрирует телефон, отвлекая от размышлений, и я бросаю быстрый взгляд на экран. Луэнн. Это уже второй звонок за вечер. После того инцидента с полицией я ее избегала – по понятным причинам. Даже если она захочет услышать мои объяснения, я не смогу их дать. Но сейчас, когда вижу ее имя на экране, мнехочется поговорить с ней. По крайней мере, оценить урон, который я нанесла нашей дружбе, и понять, возможно ли что-то спасти. – Эм-м-м… – Поворачиваю голову к Адриану, который внимательно за мною наблюдает. – Я на минутку выйду, надо ответить. Скоро вернусь. Мужчина сильнее сжимает руку на моей талии… и отпускает. – Будь осторожна. Дальше по коридору есть кабинет, вторая дверь справа. Туда никто не заходит, обычно там тихо. Мама всегда держит его закрытым. Я киваю и направляюсь к нужной двери. Вторая дверь… вторая дверь… Найти ее оказывается и правда очень легко. Внутри действительно никого, как и говорил Адриан. Я беру паузу, чтобы успокоиться среди высоких книжных стеллажей и витражных окон, а затем, затаив дыхание, подношу трубку к уху. – Алло? – Поппи?– в голосе Луэнн слышится облегчение и ни капли злости.– Ты как? Я несколько дней пыталась до тебя дозвониться – инет, одной эсэмэски, что ты в порядке и просто в гостях у друга, недостаточно. – Все хорошо. И прости. Тут столько всего… – К горлу подкатывает ком. – Ты с Джо говорила? – Конечно. Когда он сказал, что у тебя кое-какие проблемы с законом, я запаниковала и вытянула из него правду. Я застываю. – И он рассказал? – Ага, сказал, что там просто давнишний штраф, который ты забыла оплатить. Что? С облегчением выдыхаю. – О… И все, больше ничего не сказал? – Ну да. Это все. А что? Еще что-то было? – Нет, – качаю головой. – Просто старый штраф, с которым пришлось разбираться в участке. – И он все уладил? – Конечно. Пауза. – Итак… где ты? Кто этот друг, у которого ты в гостях? Ни под каким предлогом мненельзя рассказывать Луэнн правду о том, что произошло. – Помнишь, я рассказывала тебе про парня? Пауза. – Тот парень из старшей школы, которого ты так и не смогла забыть? – Да, я у него. Опускаю взгляд на кольцо с камнем на пальце. Вообще-то, я у него не просто «в гостях», но об этом в другой раз. – Слушай, – добавляю я. – У меня сейчас нет времени рассказывать подробности, давай я позвоню тебе завтра. Или заеду домой. Думаю, я тут пробуду еще какое-то время, так что заодно заберу свои вещи. – Ты о чем? Какие вещи? Сегодня днем твои вещи забрали грузчики. Пауза. – Точно. Я же забыла. Я сама их и нанимала. – Я потому и испугалась,– добавляет подруга слегка обиженно.– Я переживала, что тысъезжаешь не попрощавшись. Сердце сжимается. – Нет… Обещаю, завтра поговорим. Тогда все и объясню. И у меня будет время придумать правдоподобную ложь. Мы прощаемся, я нажимаю отбой и тру виски. Ну прекрасно. Мне надо придумать, как сказать Луэнн о том, что я вышла замуж. Адриан расплывчато намекает, что собирается отправить своих родителей на тот свет. Неделя эта явно не задалась, если обвинение в убийстве – еще не самое худшее, что со мной может случиться. Дверь кабинета с тихим щелчком закрывается, и я оборачиваюсь. – О, Адриан, это ты… Вот только этоне Адриан, и от осознания этого сердце уходит в пятки. Мужчину, который только что вошел, издалека вполне можно было бы принять за него – у них одинаково широкие плечи и темные кудри, – но разница очевидна: у этого кудри с проседью, а черты лица с возрастом заострились. Эдвард Эллис. – А ты, должно быть, и есть Поппи, – говорит он, и даже голоса у них ужасно похожи. – Мне показалось, я видел, как ты зашла сюда, а я как раз хотел поговорить с тобой. – Он идет прямиком к столу, где стоит графин с виски. – Выпьешь немного? – Сердце у меня подскакивает к горлу. Что это у Эллисов за семейная традиция такая – оставаться со мной в кабинете наедине? Я улыбаюсь, но слишком натянуто. – Спасибо. Я, пожалуй, пойду обратно, наверное… Адриан меня уже потерял. Я намереваюсь уходить, но Эдвард протягивает мне стакан с виски. – Всего по глоточку, – просит он, и я понимаю, что у него такие же пустые глаза, как и у сына. – Я надолго тебя не задержу. ---------- Глава 29 Глава 29 – Поппи Дэвис, – Эдвард сидит напротив за дубовым столом, равнодушно уставившись на меня мертвыми глазами. – Из Мобила, штат Алабама. Стипендиатка Лайонсвуда – где, как я понимаю, ты и познакомилась с моим сыном. Тебе двадцать восемь. Начинающая художница, совсем недавно выставившая свои работы в «Арс Аструм». И теперь, – его лицо мрачнеет, – моя невестка. По всей видимости. Съежившись в зеленом кресле, я сжимаю в руках стакан. – Да. Это я. И я очень хочу уйти. – Должно быть, это серьезные перемены. Для человека, который привык жить за чертой бедности еще буквально… пару дней назад. Я пожимаю плечами, изо всех сил стараясь не показать, как мне не по себе в его присутствии. – Думаю, я хорошо справляюсь. Наступает неловкая пауза, в течение которой я пытаюсь не ерзать под пристальным взглядом мужчины. – Я не был уверен, что изначально его привлекло. Я тяжело сглатываю. – Он никогда ни к кому особо не проявлял интереса, – продолжает он. – В целом к людям. – Пауза. – Но затем я немного глубже покопался в твоем прошлом, и картина начала вырисовываться. – Его рот искривляется. – Девочка из Алабамы, выросшая в трейлерном парке… Чтобы добиться в жизни успеха, Поппи, ты совершила несколько… довольно неблаговидных поступков. Полагаю, эта тьма и заинтересовала моего сына. Я не произношу ни слова. – Конечно, тебя можно понять, – продолжает Эдвард. – Неблагополучная семья, нищета… Уверен, ты считаешь, что с Эллисом сорвала джекпот. – Адриан для меня не просто ключ к другой жизни,– тихо говорю я.–Я люблю его. Эдвард Эллис откидывается на спинку кресла и хохочет так, будто я только что рассказала анекдот. – Серьезно? – Конеч… – Он монстр, – Эдвард резко перебивает меня, и у меня такое чувство, будто мне между ребер воткнули нож. – Давай не будем ходить вокруг да около и выбирать выражения. Я прекрасно знаю, что представляет собой мой сын, да и тебя вижу насквозь. – В нем есть тьма, и во мне есть тьма. Но, сдается мне, огромную роль в появлении в нем тьмы сыграли именно вы. Эдвард застывает, сузив глаза. – Да неужели? Я вздергиваю подбородок. – Именно так. Он ненадолго замолкает. – С Адрианом не делали ничего, чего не делали бы со мной. Или с моим отцом. Или с его матерью. Или с каждым в роду Эллис, – заявляет он. – Не моя вина, что он не смог это выдержать. Изнутри поднимается волна злости, мне хочется защитить Адриана. Все так же вцепившись в стакан с виски, я наклоняюсь вперед. – Он был ребенком,– шиплю я.– Ему и не надо былоничего «выдерживать», тем более сидеть в подвале на цепи, как животное. В его взгляде нет ни тени раскаяния. – Что ж, сейчас он в порядке, разве нет? Адриан вырос и живет теперь сказочной роскошной жизнью и имеет практически неограниченный доступ ко всему что пожелает. За создание совершенства приходится расплачиваться. К тому же…– Он ставит стакан с виски на стол.– Лучше бы тебе побеспокоиться о себе, а не о моем сыне. Может, я и создал монстра, но сейчас он сталтвоей проблемой. Эдвард открывает верхний левый ящик стола и достает папку. О боже. Еще одна гребаная папка. Глаза б мои не видели больше их никогда в жизни… Он немедленно ее раскрывает и зачитывает вслух: – На этой неделе тебя на несколькочасов задержали в сто четырнадцатом полицейском участке в Квинсе. Даже предъявили обвинение в убийстве человека, которого ты – поправь, если ошибаюсь, – знала всего несколько недель и не имела ни малейшего мотива убивать. Я ничего не подтверждаю. – Затем и суток не проходит, как ты выходишь замуж за моего сына, и все обвинения снимают. Дело закрыто, списано на самоубийство, отправлено в архив. Более того, детективов, которые вели расследование этого дела, лишили значков и без лишнего шума уволили «в связи с профессиональной некомпетентностью». Я открываю было рот, но он останавливает меня взмахом руки. – Мне неинтересно слышать какие бы то ни было оправдания из твоих уст – мы оба знаем, что Томаса Палмера убил Адриан, затем, судя по всему, подставил тебя, чтобы принудить выйти за него.– Его взгляд становится тверже.– Хотя по тебе не скажешь, что ты несчастная невеста.– Страх скручивает внутренности.– И ты можешь считать меня отвратительным никчемным отцом, но ягодами подчищал за ним. Затыкал рот назойливым репортерам. Следил, чтобы ничего компрометирующего не просочилось в прессу. Прикрывал расследования его преступлений. Я берег репутацию семьи – и в том числе и его – всю его жизнь, несмотря на его черную неблагодарность. – Он нервно барабанит пальцами по столу. – Но с меня хватит, дольше я не намерен его защищать. Я перестаю дышать. – Не намерены? – Будь моя воля и если бы таким образом я не подставлял остальных членов семьи, я бы обнародовал самые вопиющие его проступки. Но не могу. Поэтому мне нужна новая история – такая, которая разрушит репутацию его одного. – В его глазах вспыхивает азарт. – И тут появляешься ты. Ты пойдешь к прессе и расскажешь им, какой монстр твой новый муж. Я цепенею. – Сказать по правде, лучшей кандидатуры и не придумать. Вы только что поженились. Ты выросла вдали от нашего круга. Если мир кого и послушает, то того, кто похож на очередную жертву его гнусных махинаций. Сердце бешено колотится. – И с чего вы взяли, что я на это соглашусь? – С того, что для тебя это лучший вариант, – объясняет он. – И, судя по тому, что я о тебе знаю, ты исключительно хорошо заботишься о своих интересах и безопасности. – Сейчас я в достаточной безопасности, – парирую я. – Это пока. Но кто знает? Все может измениться. Через год. Или через два. Или через пять. Десятилетие тоски и пара дней брака – ничто. Если мой сын охладеет к тебе, ты останешься ни с чем. Даже меньше, чем ни с чем – как только семейные адвокаты с тобой разделаются,– он осушает стакан с виски.– Все твои ресурсы сейчас зависят от него и от его благосклонности. Но я могу предложить тебереальную безопасность. Если ты сделаешь, как скажу, я тебя спрячу. Мой сын никогда тебя не найдет. И ты сможешь прожить остаток своей жизни спокойно. И…– Он делает паузу.– Ты будешь получать ежемесячно до конца своей жизни пять миллионов долларов. На надежный оффшорный счет. Это позволит тебе купить любую защиту, которую я не смогу обеспечить тебе лично. Конечно, можно отказаться. Это не обязательно должна быть ты. Мне просто нужен кто-то со стороны. Просто эта история будет выглядеть правдоподобнее из-за твоего статуса супруги, но сойдет любой, кто достаточно близко знаком с Адрианом. Коллега. Бывший одноклассник. За пять миллионов в месяц найдетсячеловек, кто согласится обрисовать его в прессе как чудовище, и никто не будет проверять, правда это или нет. – Он делает еще глоток. – Но хочу, чтобы ты поняла: это предложение действительно только двадцать четыре часа. – Я поняла. – В горле становится сухо, а пальцы сжимают все еще нетронутый стакан. – А если я скажу вам, чтобы вы… отвалили к чертовой матери? И сообщу о ваших планах Адриану? Вероятно, в высшей степени глупо такое ему говорить, но его мертвые глаза лишь смотрят оценивающе. – Не уверен, что у тебя хватит времени. Мой сын… временно выведен из строя. Весь мир замирает. – Что? – Или должен быть выведен прямо в эту минуту. – Он бросает взгляд на старинные напольные часы в углу. – Если его мать сделала свою часть на совесть. У меня кровь отливает от лица. – Что… – Тебе не о чем беспокоиться, кроме сроков на размышление над моим предложением. И отсчет уже пошел. Сердце бешено колотится. Черт. Выведен из строя? Что означает… Паника когтями впивается в горло, и мне приходитсяизо всех сил ее сдерживать, чтобы выдержать пристальный взгляд Эдварда. – Мне не нужны двадцать четыре часа. Что, если он мертв? Он приподнимает бровь. – Нет? – Нет, – качаю головой и маскирую дрожь в голосе, прочищая горло. – Другие не нужны. Выбор очевиден. – Набираю в грудь побольше воздуха и выдыхаю. – Прежде всего я должна заботиться о своих интересах. Если корабль уже тонет, зачем оставаться на палубе, верно? Инстинкт самосохранения. – Пальцы впиваются в стенки стакана. – Я так и сделаю. Скажу все, что вы хотите. Разоблачу его. Эдвард Эллис лишь молча кивает, и глаза его пусты. – Разумный выбор, учитывая твое положение, – он собирается подняться с кресла, но я выпаливаю: – И я хочу аванс – миллион вперед. Он замирает. – Миллион? – На всякий случай, если что-то пойдет не по плану. Мне нужны какие-то гарантии. – Хорошо, – соглашается он. – Прямо сейчас, – на всякий случай уточняю, судорожно вздохнув. – Я хочу получить деньги прямо сейчас, до того, как выйду из этой комнаты. С легким раздражением, но все же он кивает: – Ладно. Я выпишу тебе чек. Он отводит от меня взгляд, чтобы наклониться и открыть ящик стола. И вот тогда я делаю свой ход. Бросаюсь вперед. И с размаху вгоняю дно тяжелого стакана прямиком ему в горло. ---------- Глава 30 Глава 30 Эдвард Эллис тяжело оседает на пол, из его шеи, куда вонзилось стекло, хлещет кровь, и я задерживаюсь возле него ровно настолько, чтобы убедиться, что рана смертельна. А затем бегу прочь. К моему удивлению, вечеринка закончилась, в коридорах никого нет – и Адриана тоже. Паника тисками сдавливает горло. «Выведен из строя,– слова Эдварда эхом отдаются у меня в голове.–Если его мать сделала свою часть на совесть». Сразу до меня не дошло, но теперь… Подвал. Лестницу, ведущую из кухни, я нахожу почти сразу и с трудом удерживаюсь, чтобы тут же не слететь вниз по ступенькам. Что, если она все еще там, с ним? «Оружие,– думаю я.–Тебе нужно добыть оружие». Я хватаю первое, что попадается под руку – испачканную мукой скалку со стола, – и спускаюсь в темноту подвала. Так темно, что приходится пробираться вслепую, держась за перила и осторожно нащупывая ступеньки под ногами. В венах бурлит адреналин. Она шестидесятилетняя женщина, а у меня скалка. Даже если она меня услышит, преимущество на моей стороне. И все же я стараюсь двигаться бесшумно и осторожно, не топать слишком громко и унять тяжелое от паники дыхание. По мере того как спускаюсь все ниже, запах сырой земли становится сильнее и …вот это да… Я не ожидала, что помещение окажется настолько огромным. Тускло освещенный проход с арочными сводами похож на туннель, вырубленный прямо в скале. С обеих сторон стоят стеллажи с покрытыми слоем пыли бутылками вина. Я всматриваюсь вглубь коридора. Где же он? Может, они ушли куда-то в другое место? И тут я слышу лязг цепи. Все внутри болезненно сжимается, и, зажав скалку подмышкой, я бегу вперед, не разбирая дороги, без плана, без раздумий… Адриан. Он первый, кого я вижу, когда добегаю до конца коридора. Стоит ко мне спиной, так что я не могу сказать… Но он, по крайней мере, стоит. Меня захлестывает волна облегчения. – Адриан! Он оборачивается. Его грудь тяжело вздымается, и в глазах вспыхивает что-то дикое, когда он прижимает меня к себе. Скалка с грохотом падает на пол, и у меня перехватывает дыхание. – Ты жив, – выдыхаю я и отстраняюсь ровно настолько, чтобы внимательно рассмотреть его лицо. – Ты цел. Я не слышу, что он бормочет в ответ, уткнувшись лицом мне в шею. Глажу его кудрявую голову, но с тревогой замираю, почувствовав на пальцах что-то липкое. – У тебя кровь, – осознаю я и тут же вырываюсь из его объятий, чтобы осмотреть рану. – На затылке. Господи. – Все нормально, – махнув рукой, он снова пытается притянуть меня к себе. – Рана поверхностная. Она пыталась размозжить мне голову бутылкой, но лишь вскользь задела. И только после того, как Адриан это сказал, до меня доходит, что мы не одни. – Тыне можешь оставить меня здесь, – шипит Мэри Эллис. Она сидит на полу на корточках, ее макияж размазался, а в голубых глазах светится безумие. – Не среди этой грязи. – Она пытается подняться, но короткая ржавая цепь, пристегнутая к ее лодыжке, не дает этого сделать. – Что случилось? – выдыхаю я, переводя взгляд с матери на сына. – Она пыталась накачать меня. Той же отравой, что и в детстве, – объясняет он, лишь на секунду мазнув по ней злобным взглядом. – Но, очевидно, не учла, что мне уже не пять лет. Доза оказалась слабовата. Ей удалось заманить меня сюда, но эффект быстро прошел. – Адриан, – шипит Мэри. – Не смей… Адриан игнорирует ее и задумчиво прищуривается: – Мне нужно разобраться с отцом. Он все еще… Я качаю головой: – Он мертв. В его глазах вспыхивает удивление. Мэри с ужасом ахает, и только сейчас я осознаю, что наделала. Я убила человека. Это была не самооборона. Не несчастный случай. Это явное предумышленное убийство. Пусть умысел зрел секунд пять примерно, но все же… Ожидаемого сокрушительного чувства вины это осознание не приносит. В действительности я… Не чувствую ровным счетом ничего. Я совершенно не жалею о том, что убила отца Адриана. – Как? – выдыхает мужчина, словно тоже не может в это поверить. – Немного стекла в горло. Он запер меня в кабинете и пытался убедить пойти к прессе и ославить тебя на весь мир. Я так понимаю, именно поэтому… – я бросаю быстрый взгляд на Мэри, – она пыталась на время убрать тебя, чтобы не мешался под ногами. Чтобы он мог сделать все, что задумал. Адриан стискивает зубы. – Скорее всего. Мэри Эллис ничего не подтверждает, но и не отрицает, но, видя, что мы направляемся к выходу, кричит: –Адриан! Ты не можешь… – Не волнуйся, – он поворачивается к ней, и его улыбка больше похожа на оскал. – Я просто даю тебе время подумать о своем поведении. Пока мы поднимаемся по лестнице, она кричит не останавливаясь, но Адриан закрывает дверь, и ее вопли затихают в подвале. Мужчина наклоняется, целует меня в лоб и шепчет: – Я тебя люблю. И впервые я не сомневаюсь в его словах. Меня не гложет страх, что в глубине души он начнет испытывать ко мне отвращение или что он увидел слишком многое Я просто чувствую, что наконец перестала бытьневидимкой. – Поехали домой, – вздыхает он. Я моргаю, глядя на него. – Но разве мы не должны… Он качает головой. – Я поручу кому-нибудь разобраться с этим без шума. Инсценировать несчастный случай. Может, пожар… – Он обводит взглядом обстановку старинного особняка. – Или ДТП. В его голосе ни печали, ни скорби – ни намека на то, что его потрясла смерть одного родителя – и в скором будущем второго. – Звучит… просто. – Теперь все невероятно просто. Во всех отношениях. – Адриан пожимает плечами, но взгляд светится триумфом. – Мне больше не нужно подстраиваться под прихоти отца. И я не обязан слушать мать. И я понимаю – ясно и отчетливо. – Так значит, тебе теперь принадлежит… все? Все это? Адриан обхватывает большими ладонями мое лицо. – Нет, милая. Все это принадлежитнам. Конец ----------