Небо наизнанку Алексей Снегов Капитан Соколов, позывной «Скиф», погибал в Сирии в кабине Су-57 — и очнулся в теле незнакомого лейтенанта за штурвалом И-16. Дата на карте: 22 июня 1941 года. Первый день войны, разгромленный аэродром, четверо испуганных курсантов против эскадрилий «мессершмиттов». Скиф знает будущее: через неделю фронт рухнет, через месяц начнётся отступление, через годы — миллионы смертей. Но он также знает тактику, которую здесь ещё не изобрели. Пары вместо устаревших троек. Вертикальный манёвр вместо лобовой атаки. Учить выживать, а не героически умирать. За сутки из перепуганных мальчишек он лепит боевую группу, за первый вылет сбивает немца — и понимает, что изменить ход войны невозможно. Можно лишь выиграть часы, спасти десятки, отсрочить катастрофу на день. И каждый такой день стоит жизни тех, кого он успел научить. ==================== Глава 1 Глава 1 Глава 1. Ноль первый Наши там, где не ждут. Тишина наступила раньше, чем кончился свет. Сознание капитана Алексея Соколова, позывной «Скиф», погасло под вой сервоприводов и визг аварийной сигнализации. Истребитель пятого поколения Су-57М, шедевр инженерной мысли и электроники, превратился в неуправляемый кусок композитного металла, падающий в ночное море где-то у берегов Сирии. «Полный отказ систем», — успел подумать Скиф, глядя на мертвые черные панели. Ни катапульты, ни связи. Только свист воздуха, разрывающего обшивку, и ледяное, всепоглощающее ничто. Умирать так громко — это глупо. Он всегда думал, что смерть летчика — это вспышка, удар, мгновение. А оказалось — затяжное падение в черную бездну. И последнее, что он услышал, был не голос руководителя полетов, а странный, нарастающий гул — низкий, басовитый, совершенно непохожий на плач турбин. Гул, который ввинчивался в мозг, пока не разорвал его на части. А потом пришла боль. Она была другой — не острой, как от перегрузок, а тупой, давящей, сконцентрированной где-то в затылке и костях. Пахло потом, перегретым маслом, бензином и чем-то кислым, похожим на запах старой кожи и дешевого вина. Скиф попытался открыть глаза — и не смог. Веки словно налились свинцом. Тело не слушалось. Он лежал, распятый в тесном, твердом кресле, и чувствовал, как его трясет мелкой, противной дрожью. Вибрация шла откуда-то из-под ног, передаваясь через жесткую спинку сиденья прямо в позвоночник. Это была не катапульта. Это была кабина. «Я жив?» Мысль казалась абсурдной. После падения с пятнадцати тысяч без шансов на спасение? Он попробовал пошевелить пальцами. Пальцы сжались на чем-то холодном и ребристом. На ручке управления. Но не на привычной, эргономичной джойстик-рукоятке с сенсорными клавишами, а на грубой, металлической рукояти с рифлением, обмотанной внизу потертой кожей. Скиф заставил себя разлепить веки. Мир, который предстал перед ним, не имел ничего общего с реальностью. Вместо широкоформатного сенсорного дисплея, проецирующего тактическую обстановку прямо на сетчатку, перед глазами была мутная, исцарапанная полусфера плексигласа, перечеркнутая крестом прицела. Вместо чистого неба — серая, клубящаяся пелена облаков, прошитая строчками дыма и огненными нитями трассеров. В ушах стоял не тихий шум цифровой гарнитуры, а оглушительный, механический рев мотора и сухой треск, похожий на работу швейной машинки. Он скосил глаза вниз. На коленях лежал планшет с картой. На нем — огрызок химического карандаша. На карте, поверх синих прожилок рек и коричневых колец высот, размашистым, прыгающим почерком было написано: «Район Гродно. Аэродром Карпово». А в самом низу, под перекрестьем координат, стояла дата. Та самая, которую он помнил со школы, с института, с лекций по военной истории. Дата, от которой кровь стыла в жилах у любого русского человека. 22.06.1941. Мозг Скифа, натренированный на мгновенное усвоение и анализ информации, дал сбой. Это была не галлюцинация. Не сон. Сны не пахнут соляркой и страхом. Сны не передают такую чудовищную, грубую физическую реальность. Пока он пытался осознать неосознаваемое, рефлексы, вбитые годами подготовки, заставили его действовать. По методике «Принять — Оценить — Действовать», разработанной для пилотов экстра-класса при попадании в экстремальную ситуацию. Принять. «Я разбился. Мое прежнее тело, скорее всего, погибло. Сейчас я нахожусь в сознании, помещенном в неизвестное физическое тело, в неизвестной временной точке. Это неважно. Важно — я жив и я пилот». Оценить. Взгляд заметался по кабине, считывая показания. Нет стеклянной кабины, нет речевого информатора. Только стрелочные приборы, примитивные и грубые, как кухонная утварь. Высотомер, авиагоризонт, указатель скорости. Циферблаты дрожат в такт работе мотора. Слева — рычаг газа с набалдашником из пожелтевшей кости. Справа, на уровне бедра, гашетки. Пушка ШВАК, два пулемета ШКАС. Сердце Скифа, привыкшее к запредельным перегрузкам, на миг сжалось. Он знал эту машину только по историческим хроникам и авиасимуляторам. И-16. «Ишачок». Малыш, который вынес на себе первый, самый страшный год войны. Самолет с характером норовистой лошади, требующий от пилота не только физической силы, но и звериного чутья. Он перевел взгляд на зеркальце заднего вида. Оттуда на него смотрело чужое лицо. Молодое, лет двадцати пяти, с широкими скулами, выгоревшими добела бровями и светлыми, растерянными глазами. На лбу, из-под сбитого набок шлемофона, текла струйка крови. Это был не он. Это был тот, чье тело он занял. Тот, кто, возможно, умер от ужаса или разрыва сердца за секунду до того, как в него ворвался разум человека из будущего. В наушниках шлемофона, перекрывая рев мотора, прорвался сквозь треск и вой чужой голос. Истеричный, срывающийся на фальцет: — …ервое звено, мать вашу! Я — Грач, я — Грач! «Мессеры», слева сверху! Заходят на Карпово! Да что ж вы молчите, Седьмой! Седьмой, ответь! Седьмой. Скиф бросил взгляд на грязный борт кабины. Там мелом, неровными печатными буквами был выведен номер «7». Значит, это его позывной. Или его номер в звене. Действовать. Время для рефлексии кончилось. Энергия, копившаяся в мышцах, требовала выхода. Скиф еще не понимал, как управлять этой этажеркой, но тело, доставшееся ему, знало. Мышечная память — великая вещь. Ладони сами сжали ручку, ноги уперлись в педали. Он бросил машину в левый крен, задирая нос к серому небу. И в этот момент он их увидел. Из облаков, словно призрачные акулы, вываливались хищные, острые силуэты. Длинные, поджарые фюзеляжи, желтые коки винтов, кресты на крыльях. «Мессершмитты» Bf.109. Новейшая модификация, «Фридрих», или, возможно, «Эмиль». Машины, превосходящие «Ишачка» по всем статьям — по скорости, по скороподъемности, по вооружению. Они шли парой, классическими «ножницами», готовясь разорвать строй советских истребителей в клочья. Где-то в глубине сознания, в тактическом анализаторе Скифа, вспыхнули данные. Вертикальный маневр. Энергетическая горка. «Ишачок» не вытянет лобовую. Надо уходить вверх, разменивать скорость на высоту, а потом обрушиться на них сверху. Но для этого нужно, чтобы мотор выдержал. — Седьмой, твою мать! — снова заорал голос в шлемофоне. — Они на тебя заходят! Прыгай! Прыгать? Из боевого самолета, не приняв бой? Это даже не рассматривалось. Не в его коде. Он не знал имени того парня, в чьем теле оказался. Не знал, трус он был или герой. Но теперь за штурвалом сидел капитан Алексей Соколов, пилот-инструктор, ветеран трех последних войн, человек, который знал о тактике воздушного боя то, что пилотам сорок первого года могло только сниться в самых страшных кошмарах. Скиф рванул ручку газа до упора. Мотор взвыл надсадно, на пределе возможностей. Машина затряслась, как в лихорадке. Нос «Ишачка» задрался к серому, дымному небу. Пара «мессеров», не ожидавшая такого маневра от обреченной жертвы, пронеслась ниже, сверкнув желтыми носами. Перегрузка вжала Скифа в кресло. Перед глазами поплыли красные круги. Чужое, нетренированное тело протестовало. Но сознание, сознание асса, было спокойно. Оно просчитывало углы, скорости, траектории. Бой только начинался. Он выжал из «Ишачка» все, что мог, набирая высоту. Горизонт встал на дыбы, облака рванулись вниз. Верхний «мессер» попытался повторить маневр, но было поздно. Скиф уже довернул машину, ловя врага в перекрестье примитивного, но надежного коллиматорного прицела. — Ну здравствуй, первый воздушный бой, — прошептал он пересохшими губами, чувствуя, как палец сам ложится на гашетку. — Посмотрим, чему ты меня научишь. И чему я научу тебя. Он нажал на спуск. Пулеметы вздрогнули, выплюнув длинную, яркую очередь. Трассеры прошили воздух и впились в брюхо ведущего «мессершмитта». Тот дернулся, клюнул носом и, оставляя за собой шлейф черного дыма, начал заваливаться в штопор. Второй отвернул, ошеломленный внезапной атакой. А Скиф, проводив его взглядом, уже разворачивал машину к солнцу, чтобы через минуту обрушиться на врага снова. Дата на карте, лежавшей на коленях, все еще была 22 июня 1941 года. Но теперь у этого дня появился новый шанс. И у страны, которая еще не знала, что ее ждет, — тоже. ---------- Глава 2 Глава 2 Глава 2. Чужие крылья Небо ошибок не прощает. Но иногда оно дает второй шанс. Очередь прошла вскользь. Скиф почувствовал, как несколько пуль вспороли обшивку где-то за кабиной. «Ишачок» вздрогнул, словно раненый зверь, но продолжал набирать высоту. Ведущий «мессер» уже падал, разматывая за собой дымную спираль, а ведомый, ошеломленный мгновенной гибелью командира, закладывал глубокий вираж, уходя к спасительным облакам. — Седьмой, Седьмой! — в шлемофоне все еще надрывался голос того, кого называли «Грач». — Ты как?! Я видел — ты его завалил! Первого, мать его, завалил! Скиф не ответил. Ему было не до разговоров. Чужое тело, еще не привыкшее к перегрузкам, ныло. Перед глазами плавали багровые пятна — результат резкого маневра. Но главное было не в физике. Главное было в том, что он только что убил человека. Не абстрактную метку на радаре, не беспилотник, а живого пилота. И сделал это с пугающей, отработанной легкостью. «Потом. Осмыслишь потом. Сейчас — работай». Он осмотрелся. Картина боя, развернувшаяся под серым июньским небом, напоминала хаос. Звено советских истребителей — то, что от него осталось, — было рассеяно. Один «Ишачок» горел на земле, распластавшись у самой кромки леса. Еще один, с перебитым крылом, пытался дотянуть до аэродрома, оставляя за собой жирный шлейф дыма. Где третий, Скиф не видел. «Мессеры» уходили. Их было пятеро — остатки двух звеньев, выполнивших свою задачу. Они расстреляли аэродром, сожгли половину машин на земле, а теперь, не ввязываясь в затяжной бой, оттягивались на запад, к своим линиям. Грамотно. Профессионально. Как на учебном полигоне. — Седьмой, ответь! — снова заорал Грач. — Седьмой на связи, — голос Скифа прозвучал хрипло, незнакомо. Чужой голос, принадлежавший прежнему хозяину тела. — Потери? — Твою мать, живой! Я уж думал — все… — в голосе Грача послышалось что-то похожее на облегчение. — Мишку сбили. Сразу. Он даже с парашютом не выпрыгнул. Громова не видел. А Борька, кажись, дотянет, если мотор не сдохнет. У него масло выбило. Скиф перевел дух. Мишка, Громов, Борька… Чужие имена, чужие судьбы. Но теперь — его эскадрилья. Его звено. Или то, что от него осталось. — Кто командир звена? — Так ты, Седьмой! — в голосе Грача мелькнуло недоумение. — Громов-то… нету Громова. Ты старший по вылету. У тебя и позывной командирский. Командирский. Скиф бросил взгляд на борт кабины, где мелом был выведен номер «7». Значит, тот, чье тело он занял, был ведущим. Лейтенант… как его? Фамилия всплыла откуда-то из глубин памяти прежнего хозяина — Степанов. Лейтенант Степанов. Командир первого звена. Двадцать три года, выпускник Качинского училища, тридцать часов налета на И-16. Война для него началась час назад и уже закончилась. Теперь вместо него — он. — Принял, — коротко ответил Скиф. — Грач, доложи обстановку. Где остальные? — Да какие остальные… — в голосе Грача послышалась горечь. — На земле — ад кромешный. Две волны уже отбомбились. Склад ГСМ горит, ангар — тоже. Третья эскадрилья, считай, вся на земле сгорела. Кто жив, те по щелям прячутся. А сверху, говорят, еще одна группа идет. Бомбардировщики. Скиф выругался про себя. Ситуация хуже некуда. Аэродром разгромлен, звено рассеяно, боеприпасы на исходе. В барабанах «ШКАСов» — хорошо если по полсотни патронов. В пушке — и того меньше. Еще один заход — и они просто не смогут ответить. — Понял тебя. Уходим на точку. Курсом… — он бросил взгляд на компас, — …сто двенадцать. Идем на бреющем. Не дай бог нас засекут. — А бомбардировщики? — Без патронов мы с ними что сделаем? Плевать? — Скиф позволил себе короткий, злой смешок. — Отходим. Быстро. Два уцелевших «Ишачка» — Седьмой и тот, что вел Грач, — прижались к самой земле. Внизу, под крылом, проплывали перелески, поля, разбитые грунтовки, по которым тянулись колонны беженцев. Война пришла сюда несколько часов назад, но уже оставила свои метки: горящие деревни, воронки от бомб, разбитые телеги. Скиф вел машину почти на автомате. Мышечная память лейтенанта Степанова работала безупречно. Руки сами знали, когда поддать газу, когда взять ручку на себя. Тело помнило каждый изгиб этого маленького, юркого истребителя. Но сознание… сознание работало иначе. Он анализировал. Впитывал информацию, как губка. «Мессершмитты» здесь — не те, что в симуляторах. Они быстрее, маневреннее, а главное — их пилоты уже имеют боевой опыт. Испания, Польша, Франция. Эти парни воевали не первый год. А здесь, в небе сорок первого, против них бросили вчерашних курсантов с тридцатью часами налета. Но у него, у Скифа, было то, чего не было ни у немцев, ни у советских пилотов. Знание будущего. Тактика, которая еще не изобретена. Понимание того, как воюют в двадцать первом веке. — Седьмой, аэродром по курсу! — голос Грача вывел его из задумчивости. Впереди, за полосой леса, показалось летное поле. Аэродром Карпово — тот самый, что был указан на карте. Теперь он был похож на преисподнюю. Горели постройки, чадили остовы самолетов. Люди метались между воронками, тащили раненых, пытались тушить пожары. И над всем этим — тяжелый, удушливый запах гари и смерти. Скиф зашел на посадку. Шасси, выпущенные вручную, с хрустом коснулись грунтовой полосы. «Ишачок» подпрыгнул, клюнул носом и, вздымая тучи пыли, покатился по неровному полю, лавируя между воронками. Двигатель чихнул и заглох. Тишина. Только теперь Скиф понял, насколько он оглох от рева мотора. В ушах стоял тонкий, противный звон. Стянул шлемофон и вдохнул полной грудью. Воздух пах гарью, бензином и кровью. К самолету уже бежали люди. Механики в промасленных гимнастерках, с разводными ключами в руках. Какие-то злые, с покрасневшими глазами. У одного, пожилого, с седыми висками, лицо было черным от копоти. — Товарищ лейтенант! — заорал он еще на бегу. — Живые! А мы уж думали — всех положили! Где остальные? Скиф спрыгнул с крыла. Ноги подкосились — чужое тело, непривычное к нагрузкам, давало о себе знать. Пришлось ухватиться за стойку. — Двое здесь. Мишка сбит, Громов не вернулся. Борька, кажется, дотянет, — он говорил отрывисто, по-военному. — Что здесь? Седой механик сплюнул под ноги. — Плохо, лейтенант. Две волны. Склад ГСМ полностью. Боеприпасов — кот наплакал. Третья эскадрилья — вся. Успели поднять только вас, четверых. Остальные — кто на земле сгорел, кто… Он не договорил. Махнул рукой. Скиф обвел взглядом аэродром. Жалкое зрелище. То, что еще час назад было боевой частью, превратилось в груду дымящихся обломков. Уцелевшие самолеты — три или четыре — стояли в капонирах, укрытые маскировочными сетями. Механики суетились вокруг них, пытаясь залатать пробоины, дозарядить оружие. — Что у нас на ходу? — Два «МиГа» из второй эскадрильи. Вроде целые. Еще пара «Ишачков» — но их латать надо. И ваш. Три-четыре машины на весь аэродром. Против армады люфтваффе. — Ясно, — Скиф вытер пот со лба. — Дайте пять минут. Потом — военный совет. Он отошел в сторону и опустился прямо на траву, привалившись спиной к ящику из-под снарядов. В висках все еще стучало. Перед глазами стояла картина: горящий «Ишачок», молодой парень-пилот, бьющий кулаками по заклинившему фонарю. Мишка. Ему было, наверное, лет двадцать. Мальчишка. Скиф закрыл глаза. Перед внутренним взором поплыли знакомые строки тактической обстановки. Дата: 22 июня 1941 года. Время: около 11 утра. Местоположение: аэродром Карпово, западная Белоруссия. До того, как немцы замкнут кольцо окружения, — трое суток. До того, как фронт рухнет окончательно, — неделя. Он знал, что будет дальше. Знал, сколько еще таких аэродромов сгорит, сколько пилотов погибнет в первые дни. Знал цену, которую заплатит страна за эту войну. Но он знал и другое. Знал слабые места немецкой тактики. Знал, что «мессершмитты» уязвимы на виражах. Знал, как ломать строй бомбардировщиков. Знал, что через месяц здесь, на западном направлении, люфтваффе впервые столкнется с организованным сопротивлением. И у него было три-четыре дня, чтобы превратить кучку перепуганных мальчишек в боеспособную единицу. — Товарищ лейтенант! — к нему подбежал молодой механик, почти мальчишка. — Там вас командир полка вызывает. В штаб. Срочно. Скиф поднялся. Тело все еще ныло, но в голове уже прояснилось. Он одернул гимнастерку, поправил кобуру — чужую, с чужого плеча — и зашагал к уцелевшему зданию штаба. Командир полка. Интересно, что он скажет? И что скажет ему он сам? ---------- Глава 3 Глава 3 Глава 3. Командир Война — это не только бои. Это еще и умение говорить с теми, кто уже считает себя мертвым. Штаб полка располагался в деревянном бараке на окраине аэродрома. Барак чудом уцелел — видимо, немецкие летчики посчитали его не стоящим бомбы. Скиф толкнул скрипучую дверь и вошел. Внутри было накурено. Синий дым слоями висел под низким потолком, щипал глаза. За грубо сколоченным столом, на котором была разложена помятая карта, стояли трое. Командир полка — грузный мужчина лет сорока с усталым, почерневшим от копоти лицом и красными от недосыпа глазами. Начальник штаба — сухощавый капитан с перевязанной головой, сквозь бинт проступало пятно крови. И незнакомый майор в новенькой, еще пахнущей складом гимнастерке — видимо, из штаба дивизии, прибывший с проверкой в самый неподходящий момент. — Товарищ майор, — командир полка, подполковник с простой русской фамилией Воронов, устало потер переносицу, — разрешите представить. Лейтенант Степанов. Командир первого звена. Только что с вылета. Майор — молодой, холеный, явно штабной — окинул Скифа оценивающим взглядом. Промятая гимнастерка, копоть на лице, кровоподтек на скуле. Вид у лейтенанта был далеко не парадный. — Докладывайте, лейтенант, — бросил майор. Скиф вытянулся по стойке «смирно». Тело помнило строевые приемы — еще один подарок прежнего хозяина. — Товарищ майор. Первое звено совершило вылет на перехват группы противника в районе Карпово. Обнаружено до двух звеньев «мессершмиттов» Bf.109. В ходе воздушного боя сбит один самолет противника. Наши потери: один пилот — лейтенант Михаил… — он запнулся, подбирая фамилию, — …Лазарев — погиб. Лейтенант Громов не вернулся с задания. Лейтенант Борисов совершил вынужденную посадку, машина требует ремонта. — Один на четыре? — майор скривился. — Негусто. Скиф почувствовал, как внутри поднимается волна холодной ярости. Один на четыре. Против «мессеров», против пилотов, которые воюют третий год. Против машин, превосходящих «ишачки» по всем статьям. И это — «негусто»? — Так точно, товарищ майор, — процедил он сквозь зубы. — Один на четыре. Больше не получилось. Патроны кончились. Подполковник Воронов кашлянул, пряча усмешку. Майор побагровел, но промолчал. — Ладно, — Воронов шагнул к карте. — Давай ближе к делу, Степанов. Что видел? Скиф подошел к столу. Карта была старая, довоенная, с еще не переименованными польскими названиями. Гродно, Белосток, Минск. Жирная синяя стрела, нанесенная красным карандашом, рассекала карту с запада на восток. — Противник нанес удар двумя волнами, — он ткнул пальцем в точку южнее Гродно. — Первая — истребители прикрытия, около восьми машин. Вторая — бомбардировщики, шли на высоте около двух тысяч. «Юнкерсы», модификация Ju-88. Я насчитал не меньше дюжины. Атаковали аэродром, склад ГСМ, ангары. После ухода бомбардировщиков истребители противника отошли на запад, не ввязываясь в затяжной бой. — Вывод? — коротко спросил Воронов. — Вывод — это не налет, товарищ подполковник. Это — начало полномасштабного наступления. Через несколько часов здесь будут танки. В комнате повисла тишина. Майор переглянулся с начштаба. Воронов мрачно кивнул — похоже, он и сам пришел к такому же выводу. — Степанов, — подполковник посмотрел Скифу прямо в глаза, — у меня к тебе разговор. Не для протокола. Майор дернулся было, но Воронов остановил его жестом. Было видно, что субординация здесь, на краю гибели, уже начинает трещать по швам. — Ты сегодня первый, кто сбил немца. В целом полку. Понимаешь, что это значит? Скиф молча кивнул. — Это значит, что остальные либо мертвы, либо не успели взлететь. У меня было тридцать две машины на утро. Сейчас — четыре на ходу и еще, может, три удастся подлатать. Пилоты… — Воронов замялся. — Пилоты, которые живы, в основном молодежь. Вчерашние курсанты. У них по десять-пятнадцать часов налета. Если я пошлю их в бой сейчас, они сгорят в первом же вылете. Скиф слушал молча. Он уже понимал, к чему клонит командир. — Ты — командир звена. Формально — старший лейтенант, но звание тебе, видимо, присвоят задним числом. У тебя есть опыт. Не знаю, откуда — может, оттуда, — Воронов неопределенно махнул рукой куда-то в сторону, — но ты сегодня показал, что умеешь воевать. Поэтому приказ такой: собирай людей. Тех, кто уцелел. Бери всех — из первой эскадрильи, из второй, из третьей. Формируй сводную группу. И готовь их. — К чему готовить, товарищ подполковник? — К тому, что будет завтра. Послезавтра. Через неделю. Немцы не остановятся. Они прут на восток, и нам нужно их задержать. Любой ценой. Сможешь? Скиф выдержал паузу. Он вспомнил лица тех, кого видел на аэродроме. Молодые, перепуганные мальчишки в выцветших гимнастерках. Техники с разводными ключами, пытающиеся залатать пробоины в надежде, что это поможет. Санитарку — девчонку лет девятнадцати, которая тащила раненого, надрываясь под его тяжестью. — Смогу, — сказал он. — Но мне нужно кое-что. — Что именно? — Во-первых, полная свобода в тактике. Я буду учить их не по уставу тридцать девятого года. По-другому. Так, как воюют немцы. И так, как они не ожидают. Воронов кивнул. — Во-вторых, боеприпасы и горючее. Все, что есть. Я понимаю, что со снабжением плохо. Но если мои люди поднимутся в воздух с полупустыми баками и без патронов — это будет не бой, а расстрел. — Сделаем. Что еще? — В-третьих… — Скиф помедлил. — Мне нужен доступ к пленным. Хотя бы к одному. Желательно — пилот. Майор, который до этого молчал, хмыкнул: — Зачем вам пленные, лейтенант? Допросы — не ваша компетенция. Скиф посмотрел на него. Взгляд был спокойным, почти ленивым. Так профессионал смотрит на дилетанта, который задает глупые вопросы. — Мне нужно знать, как они мыслят. Что им приказали. Как они взаимодействуют в воздухе. Их частоты, их тактические схемы. Уставы я читал. Мне нужен живой противник, товарищ майор. Чтобы понять, как его бить. Воронов хлопнул ладонью по столу: — Добро. Пленного достанем. У коменданта гарнизона есть парочка — взяли этим утром, когда сбили разведчик. Теперь иди, Степанов. Времени у тебя — до темноты. Завтра — вылет. Скиф козырнул и вышел. -- На аэродроме все еще горели склады. Черный дым застилал солнце. Санитары грузили раненых на полуторку — тех, кто еще мог выдержать дорогу до госпиталя в Гродно. Безнадежных оставляли здесь, под навесом у столовой. Скиф нашел своих людей в дальнем капонире. Там, укрывшись от посторонних глаз, сидели на ящиках из-под снарядов четверо пилотов. Совсем молодые. Старшему — лейтенанту с перевязанной рукой — на вид было не больше двадцати пяти. Младший, белобрысый паренек с детским, еще не успевшим огрубеть лицом, выглядел лет на девятнадцать. Увидев Скифа, они вскочили. В глазах — страх пополам с надеждой. Страх — потому что утром они видели, как умирают их товарищи. Надежда — потому что этот странный лейтенант с чужим, колючим взглядом только что сбил немца. — Вольно, — Скиф махнул рукой. — Садитесь. Разговор будет долгий. Он обвел их взглядом. Четверо. Плюс еще трое в лазарете. Плюс техники, которые тоже могут сесть за штурвал в крайнем случае. Десять человек против армады люфтваффе. Десять — против сотен. «Ну что ж, — подумал Скиф. — Когда-то я начинал инструктором с группой из двенадцати курсантов. И ничего. Выучил». — Меня зовут лейтенант Степанов. Позывной — Седьмой. Для вас — командир. С этой минуты мы — сводная истребительная группа. Никаких звеньев, никаких эскадрилий. Одна группа. Одна задача. Выжить и нанести противнику максимальный урон. Вопросы? Белобрысый паренек неуверенно поднял руку. — Товарищ лейтенант… а правда, что вы «мессера» сбили? С одного захода? — Правда. — А научите? Скиф усмехнулся. Усмешка вышла кривой, невеселой. — Научу. Но предупреждаю: то, чему я вас буду учить, — это не по уставу. Забудьте все, что вам говорили в училище. Звено из трех самолетов — в прошлом. Будем работать парами. Ведущий — ведомый. Никаких лобовых атак — только вертикаль, только энергетика. «Мессер» тяжелее «Ишачка» на вираже, но превосходит нас в скорости и скороподъемности. Значит, навязываем горизонтальный бой. Заставляем его крутиться. А когда он потеряет скорость — бьем. Он говорил, и они слушали, затаив дыхание. Эти мальчишки еще не знали, что их новый командир — человек из другого времени. Но они уже чувствовали: он знает то, чего не знают другие. Знает, как побеждать. А для тех, кто заглянул в глаза смерти утром 22 июня 1941 года, это было единственное, что имело значение. — Первое занятие — через час, — закончил Скиф. — Вопросы есть? Вопросов не было. Он развернулся и зашагал к штабу. Ему еще нужно было допросить пленного немецкого пилота. И сделать это так, чтобы получить максимум информации. По пути он вдруг остановился. Достал из кармана гимнастерки сложенный вчетверо листок — карту, с которой все началось. Развернул. Дата в углу — 22.06.1941 — никуда не делась. Этот день еще не закончился. И он станет первым днем его новой войны. Скиф аккуратно сложил карту и убрал обратно. — Ну что, герр оберст, — пробормотал он себе под нос, вспоминая тактические схемы люфтваффе, которые изучал когда-то в академии. — Посмотрим, как тебе понравятся мои уроки ---------- Глава 4 Глава 4 Глава 4. Группа Война — это не только бои. Это еще и умение говорить с теми, кто уже считает себя мертвым. Скиф вышел из комендатуры, когда солнце уже клонилось к закату. Допрос фон Краузе дал немного — немец держался уверенно, но пару важных деталей все же обронил. Главное: завтра, 23 июня, люфтваффе планирует массированный налет на железнодорожный узел в Волковыске. А это значит, что у сводной группы есть меньше суток на подготовку. Он зашагал через летное поле. Аэродром Карпово все еще дымил — техники растаскивали обломки, санитары выносили раненых. У дальнего капонира, где укрывались уцелевшие машины, горел костерок. Вокруг сидели люди. Скиф подошел ближе. Четыре пилота. Еще двое техников. Один — тот самый седой, что встречал его после посадки. Второй — молодой парень с перевязанной головой. Все молча смотрели в огонь. — Встать, — негромко скомандовал Скиф. Поднялись не сразу. Кто-то — по привычке, кто-то — нехотя, преодолевая усталость. Белобрысый курсант, которого Скиф уже видел, вытянулся старательно. Рядом — крепкий старлей с перевязанным плечом, лицо злое, взгляд исподлобья. Еще один — худой, с ввалившимися щеками, в прожженной гимнастерке. И последний — парень лет двадцати двух, с покрасневшими глазами: то ли от дыма, то ли от слез. — Меня зовут лейтенант Степанов. Позывной — Седьмой. С этой минуты я — командир сводной истребительной группы. Кто вы — мне пока не важно. Важно другое: кто вы будете завтра. Он обвел их взглядом. Молчание. — Представьтесь, — потребовал он. — По одному. Фамилия, звание, налет. Первым отозвался старлей с перевязанным плечом: — Старший лейтенант Ковалев. Третья эскадрилья. Налет — девяносто часов. Из них боевых — ноль. Сегодня — первый. Голос звучал с вызовом, словно Ковалев ждал, что новоявленный командир начнет его в чем-то упрекать. — Девяносто — это хорошо, — спокойно ответил Скиф. — Значит, машину чувствуешь. Следующий. Худой парень в прожженной гимнастерке шагнул вперед: — Младший лейтенант Решетников. Позывной — Грач. Налет — тридцать два часа. «Грач. Тот самый». Скиф мысленно отметил: нервный, дерганый, но в бою не струсил. Остался с ним до конца. — Принято. Дальше. Белобрысый курсант звонко, по-уставному: — Курсант Белкин. Налет — четырнадцать часов. Самостоятельных вылетов — шесть. Четырнадцать часов. В училище таких еще год гоняли бы по полигону. А здесь — завтра в бой. — Шесть вылетов — уже не ноль, — сказал Скиф. — Дальше. Последний — парень с красными глазами — произнес глухо: — Лейтенант Самохин. Первая эскадрилья. Налет — двадцать пять часов. Сегодня… сегодня моего ведущего сбили. Капитана Громова. Он сгорел прямо в кабине. Повисла тишина. Скиф выдержал паузу. — Я видел, — сказал он. — Капитан Громов погиб как летчик. Взлетел под огнем. Принял бой. Теперь ты — на его месте. Справишься? Самохин дернул подбородком — не то кивнул, не то судорога прошла по лицу. — Справлюсь. — Хорошо. Теперь техники. Седой шагнул вперед. Ему было лет пятьдесят — для аэродромной обслуги возраст почти пенсионный. Но глаза смотрели цепко, молодо. — Соколов, — представился он. — Инженер-механик. С авиацией с двадцатого года. Еще «Фарманы» латал и «Ньюпоры». А эти «Ишачки», — он кивнул в сторону капонира, — я по винтику знаю. Собирал их, разбирал, снова собирал. — С двадцатого года? — переспросил Скиф. — Гражданскую застали? — Застал. И Гражданскую, и Финскую. Теперь вот — эта. Скиф кивнул. Такой человек — на вес золота. Если кто и способен поднять в воздух разбитую машину за ночь, то только он. — Второй техник? Молодой парень с перевязанной головой шагнул вперед. Выглядел он хуже всех — бледный, с синяками под глазами, бинт на виске пропитался кровью. — Сержант Дронов. Моторист. Был приписан ко второй эскадрилье. До сегодняшнего утра. — Что с головой? — Осколком зацепило. Когда бомба у ангара легла. Ерунда, товарищ лейтенант. Работать могу. — Хорошо. — Скиф обвел взглядом всю группу. Шесть человек. Плюс еще трое в лазарете, которых можно будет поднять через пару дней. Плюс он сам. Десять бойцов. Десять — против целой воздушной армады. — Слушайте внимательно. Повторять не буду. Он присел на корточки, поднял с земли прутик и начал чертить прямо на утоптанной земле. — С сегодняшнего дня воюем не по уставу тридцать девятого года. Устав писали люди, которые не видели «мессершмиттов» в бою. Мы — видели. И мы знаем то, чего в уставе нет. Первое и главное: звено из трех самолетов. Он начертил на земле три точки треугольником. — Тройка. Ведущий и два ведомых. Так написано в наставлениях, так вас учили в училище. Забудьте. Ковалев нахмурился, но промолчал. — Устав писали в тридцать девятом, — продолжил Скиф. — С тех пор немцы прошли Польшу и Францию. Они летают парами, а позже перешли к четверкам. Тройка против пары — это неповоротливо. Третий ведомый в бою либо мешает, либо гибнет первым. Я видел это сегодня. Мы переходим на пары. Он провел черту, перечеркивающую треугольник. — Пара — ведущий и ведомый. Никаких троек. В бою держите дистанцию двести-триста метров. Не прижимайтесь — «мессер» быстрее, он срежет вас на пикировании. Если видите, что вас зажимают — не лезьте в лобовую. Уходите в горизонтальный вираж. «Ишачок» крутится лучше «мессера». Заставляйте его играть в нашу игру. Ковалев не выдержал: — Товарищ лейтенант, это прямое нарушение устава. Командование утвердило? — Командование узнает по факту. Ответственность беру на себя. — А если завтра проверка из дивизии? Если нас обвинят в самоуправстве? — Если завтра мы взлетим тройками — нас просто перебьют, — отрезал Скиф. — И проверять будет некого. А если взлетим парами и выполним задачу — командование будет молчать. Потому что победителей не судят. Ковалев замолчал. Было видно: предложение ему не нравится. Девяносто часов налета, выучка по старым наставлениям — все это восставало против новшеств. Но спорить дальше он не стал. — Распределение, — продолжил Скиф. — Я — ведущий первой пары. Со мной — Белкин. Курсант вздрогнул. Быть ведомым у командира — и честь, и самая опасная позиция. — Ковалев — ведущий второй пары. С ним — Самохин. Самохин коротко кивнул. — Грач — резерв. Действует по обстановке. Если кто-то выбывает — заменяет. — Принято, — ответил Решетников. — Теперь связь. У меня на машине стоит приемник — командирский. Я слышу землю, земля слышит меня. У вас — ничего. Поэтому в воздухе общаемся сигналами. Покачивание крыльев — «внимание». Красная ракета — «противник». Две красных — «атакую». Зеленая — «отходим». Запомнили? Все четверо молча кивнули. Сигналы были знакомы — это не расходилось с уставом. — Теперь главное. Завтра на рассвете — вылет. Задача: прикрытие железнодорожного узла Волковыск. Немцы планируют налет — «Юнкерсы» под охраной «мессеров». Наша цель — не геройствовать. Наша цель — не дать им отбомбиться. Сбивать бомбардировщики. От истребителей — уходить. Ввязываться в маневренный бой только в крайнем случае. Вопросы? Ковалев снова подал голос: — А если «мессеры» нас зажмут? Если уходить некуда? — Тогда деритесь, — сказал Скиф. — Но деритесь грамотно. Не лезьте в лобовую. Не пытайтесь догнать «мессер» на пикировании — не догоните. Заставляйте его крутиться. На вираже И-16 держится лучше. И помните: ваша жизнь важнее сбитого немца. Мне нужны пилоты. Живые пилоты. А не посмертные ордена. Последние слова повисли в воздухе. Ковалев медленно кивнул. — А теперь — всем спать. Завтра подъем за час до рассвета. Техники — готовить машины. Пилоты — выспаться. Вопросов больше нет? Вопросов не было. Даже Ковалев молчал. Когда все разошлись, Скиф остался у костра. Подбросил ветку в огонь, глядя, как искры улетают в темнеющее небо. Где-то на западе, за лесом, глухо ухали взрывы — фронт приближался. Сзади подошел Соколов. Сел рядом, достал кисет, начал сворачивать цигарку. Молчал. Потом заговорил негромко, ни к кому конкретно не обращаясь: — Странный вы человек, товарищ лейтенант. Говорите не как летчик. Как… даже не знаю, как назвать. Скиф не ответил. Смотрел в огонь. — Я за двадцать лет всяких командиров повидал, — продолжал Соколов. — Которые устав наизусть. Которые «шапками закидаем». Которые матом и кулаком. А вы — другой. Как будто не в первый раз воюете. — Может, и не в первый, — тихо сказал Скиф. Соколов хмыкнул, затянулся. Понял, что ответа не будет. — Ладно. Дело ваше. Я пойду — там у третьей машины движок барахлит. Если за ночь не переберу, завтра не полетит. — Иди, — сказал Скиф. — И спасибо. — За что? — За то, что не задаешь лишних вопросов. Соколов ушел. Скиф остался один. Он сидел у костра, смотрел на звезды — первые звезды, проступившие на темнеющем небе, — и думал о том, что завтра эти четверо мальчишек, которых он даже не успел толком узнать, поднимутся в воздух. И кто-то из них, возможно, не вернется. Но это будет завтра. А пока у него была ночь, чтобы подготовиться. Ночь, чтобы вспомнить все, что он знал о тактике люфтваффе. Ночь, чтобы продумать каждый маневр, каждый заход, каждую возможную ситуацию. Он достал из кармана карту, развернул. Дата — 22.06.1941 — была уже не приговором. Она была точкой отсчета. — Ничего, — сказал Скиф в темноту. — Прорвемся. ---------- Глава 5 Глава 5 5. Первый бой Учить — это одно. Воевать вместе — совсем другое. Подняли затемно. Скиф проснулся за минуту до того, как Соколов тронул его за плечо. Старый техник ничего не сказал — просто кивнул в сторону капониров и протянул кружку с горячим, отдающим железом чаем. — Машины готовы. Три «Ишачка» на ходу. Еще один «МиГ» — из второй эскадрильи остался. Летчик при нем есть. — Кто? — Старший лейтенант Воронов. Племянник комполка. Скиф хмыкнул. Воронов-младший. Еще один командир, которому придется доказывать, что он чего-то стоит. Рассвет только угадывался за лесом — серая полоса на востоке, еще не окрасившая небо. Аэродром Карпово лежал в предутренней тишине, только ветер шевелил маскировочные сети. Где-то далеко, на западе, погромыхивало — фронт не спал. У капониров уже собрались все. Ковалев стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на свой И-16 с выражением хозяйской придирчивости. Решетников нервно курил, пряча цигарку в кулаке. Белкин — белобрысый курсант — проверял привязные ремни, хотя машина еще не была готова к вылету. Самохин сидел на ящике из-под снарядов и молча смотрел в землю. Четверо. Плюс он — пятый. Плюс Воронов-младший на «МиГе» — шестой. Шесть машин против двух десятков «Юнкерсов» и «Мессершмиттов», если разведка не врет. — По машинам, — скомандовал Скиф. Пилоты разошлись. Каждый к своему истребителю. Скиф подошел к своему «Ишачку» — все тому же, с цифрой «7» на борту. Соколов уже колдовал у двигателя, проверяя свечи. — Как она? — Летает, — коротко ответил техник. — Пробоины залатали. Мотор перебрал — теперь не чихает. Патронов — полный боекомплект. Горючего — под завязку. Летайте, товарищ лейтенант. Скиф забрался в кабину. Холодный кожаный кранец сиденья, ребристая ручка управления, примитивная приборная доска — все это уже казалось почти родным. Он надел шлемофон, проверил приемник — командирский, единственный на всю группу. В наушниках затрещало — земля уже вышла на связь. — Седьмой, я — База. Как слышите? — База, я — Седьмой. Слышу хорошо. — Метеосводка: облачность низкая, пять-шесть баллов. Видимость — до трех километров. Ветер западный, три метра в секунду. Данные по цели: квадрат четырнадцать-двадцать два, железнодорожный узел Волковыск. Ожидается подход группы противника с северо-запада. Ориентировочное время — через сорок минут. — Принял. Вылетаем. Скиф поднял руку, привлекая внимание. Четыре пары глаз уставились на него из соседних кабин. Радиосвязи у них не было — только жесты, только сигналы. Он показал два пальца — «парами». Потом взмах рукой вперед — «взлетаем». И наконец, приложил ладонь к груди, потом указал на небо — «делай как я». Ковалев кивнул первым. За ним — остальные. Белкин, самый молодой, даже улыбнулся нервно. Самохин перекрестился — быстро, почти незаметно. Скиф знал: на соседнем аэродроме, в Дубровке, вторая эскадрилья все еще летает тройками. Как по уставу. Как учили. И теряет по две машины за вылет. Здесь, в его группе, был эксперимент — и за этот эксперимент в случае провала ему придется отвечать головой. Мотор «Ишачка» чихнул, взревел, выбрасывая сизый дым. Винт завертелся, погнал траву за хвостом. Скиф дал газ, и машина, подпрыгивая на неровностях, покатилась к взлетной полосе. Оторвались тяжело. Перегруженные боекомплектом и горючим, «Ишачки» нехотя отрывались от земли. Но вот колеса перестали касаться травы, и земля ушла вниз — воронки от бомб, обгорелые остовы, фигурки людей, задравших головы к небу. Скиф осмотрелся. Слева и чуть сзади шла его пара — он и Белкин, державший дистанцию метров двести. Справа — вторая пара: Ковалев и Самохин. Где-то позади, выше, должен был идти Воронов на «МиГе», но его пока не было видно. Скиф дважды качнул крыльями — сигнал «внимание». Ведомые подтянулись, строй стал плотнее. Ветер бил в лицо — открытая кабина не оставляла иллюзий, он был один на один с небом. Шли над лесами. Внизу, под крылом, проплывали темные массивы, прорезанные нитками проселков. Иногда мелькали деревни — редкие, с соломенными крышами. Где-то там, на западе, двигались колонны немецких танков. Но с высоты тысячи метров их было не разглядеть. Приемник снова затрещал: — Седьмой, я — База. Наблюдаем группу. Крупную. До двух эскадрилий «Юнкерсов», прикрытие — «Мессершмитты». Идут на высоте две тысячи, курс сто двадцать. Квадрат четырнадцать-двадцать. Две эскадрильи. Это двадцать четыре бомбардировщика, не считая истребителей. Против шестерых. Скиф глубоко вздохнул. Холодный воздух обжигал легкие. Через несколько минут это небо станет полем боя. Он поднял руку, сжатую в кулак, — «собраться». Пары подошли ближе. Теперь Ковалев видел его лицо, читал по губам. Скиф показал на запад, потом растопырил пальцы — «много», потом двумя пальцами изобразил бомбардировщик, потом — резкий рубящий жест по горлу. «Много бомбардировщиков, атакуем». Ковалев кивнул. Белкин, кажется, побледнел, но тоже кивнул. Решетников — Грач — выпустил из кабины красную ракету: «Понял, готов». И в этот момент Скиф их увидел. Они выплыли из серой пелены облаков — темные, тяжелые, похожие на хищных рыб. «Юнкерсы» Ju-88. Дюжина, вторая, еще… Строй за строем, звено за звеном. Они шли плотно, уверенно, прикрывая друг друга огневыми точками. Сверху, почти невидимые на фоне облаков, кружили «мессершмитты» — восемь, может, десять машин. Немцы еще не видели советские истребители. Те шли ниже, прижимаясь к самой кромке леса. Скиф использовал облачность — прием, который в сорок первом еще не был стандартным. Но времени на скрытный подход оставалось мало. Он поднял руку, показал три пальца, потом сжал в кулак. «Атака по моей команде. Три… два… один…» И рванул ручку на себя. «Ишачок» задрал нос, полез вверх. Перегрузка вдавила Скифа в сиденье. Земля провалилась вниз, облака рванулись навстречу. Он шел на сближение с ведущим «Юнкерсом», стараясь зайти со стороны солнца — еще неяркого, только что показавшегося над горизонтом. Белкин держался сзади и чуть выше — как учили. Как Скиф приказал. Пара работала слаженно. Справа Ковалев и Самохин заходили на замыкающее звено. Воронов на «МиГе» остался выше, контролируя «мессеров». Все — как на инструктаже. Скиф поймал в прицел ведущий бомбардировщик. Тот рос, заполняя собой весь мир. Уже были видны заклепки на фюзеляже, стеклянная кабина штурмана, стволы турельных пулеметов. Немцы все еще не реагировали — видимо, принимали советские истребители за свои. Или просто не верили, что после вчерашнего разгрома кто-то посмеет атаковать. Триста метров. Двести. Сто пятьдесят. Пора. Скиф нажал гашетку. Пулеметы вздрогнули, плюнув огнем. Трассеры протянулись к «Юнкерсу», впились в правое крыло, в мотогондолу, в фюзеляж. Немец дернулся, словно от удара, и начал заваливаться вправо. Из двигателя повалил черный дым. Скиф проскочил мимо него, уходя вверх и влево. Краем глаза заметил: Ковалев тоже отработал по цели — его «Юнкерс» горела, теряя высоту. Белкин, державшийся за Скифом, выпустил очередь по другому бомбардировщику, но промахнулся — трассеры ушли выше. Самохин прошел ниже, полоснув по хвосту третьего. И тут начался ад. Немцы очнулись. Строй «Юнкерсов» ощетинился пулеметным огнем. Турели били во все стороны, создавая заградительную завесу. «Мессеры» сверху ринулись вниз, на советские истребители. Скиф заложил глубокий вираж, уходя от атаки. Мимо пронеслись трассеры — длинная очередь прошила воздух там, где он только что был. «Мессер» проскочил, не успев довернуть. Скиф проводил его взглядом — Bf.109F, новейшая модель. Связи с ведомыми не было. Он мог только видеть, как они дерутся. Ковалев и Самохин насели на второе звено «Юнкерсов». Белкин потерялся — его «Ишачок» исчез из поля зрения. Решетников ушел вправо, связывая боем пару «мессеров» и отвлекая их от основной группы. Воронов на «МиГе» делал горку, заходя сверху на ведущего немецких истребителей. Скиф снова рванул ручку, бросая машину в новый вираж. Еще один «мессер» сел ему на хвост. Трассеры свистели мимо ушей, били по плоскостям. «Ишачок» трясло. Скиф крутил машину так, как не крутил никогда в жизни — закладывал такие виражи, на которых чужое тело стонало от перегрузок, а перед глазами плыли красные пятна. «Мессер» не отставал. Немец был опытный, он предугадывал маневры, повторял их, сокращая дистанцию. Скиф понял: еще минута — и его собьют. И тогда он сделал то, чего немец не ожидал. Бросил машину в пике — не вниз, к земле, а в сторону, с крутым креном, почти перевернув «Ишачок» на спину. «Мессер» проскочил вперед, не успев среагировать. Скиф тут же выровнял машину и дал очередь — короткую, экономную. Трассеры впились в хвост немца. Тот дернулся, пошел вниз, оставляя за собой дымный след. — Второй! — прохрипел Скиф в пустоту. Но радоваться было некогда. Он осмотрелся, оценивая картину боя. Один «Юнкерс» горел на земле. Еще два дымили, отставая от строя. «Мессеры» были связаны боем — Воронов грамотно вязал их, не давая атаковать основную группу. Но и потери были: Скиф не видел Белкина. Его «Ишачок» исчез. И Самохина тоже не было — только дымный след уходил куда-то за лес. — База, я — Седьмой, — он нажал тангенту приемника. — Бой в квадрате четырнадцать-двадцать. Есть сбитые. Нужна информация: кто вернулся? Приемник молчал. То ли связь прервалась, то ли земля не могла ответить. Бой затихал. «Юнкерсы», потеряв строй, начали разворачиваться на запад — бомбометание было сорвано. «Мессеры» тоже выходили из боя, прикрывая отход бомбардировщиков. У них кончалось горючее — они слишком далеко углубились за линию фронта. Скиф дважды качнул крыльями — сигнал «сбор». Собрались не все. Ковалев подошел слева. Его машина была изрешечена, но держалась. Решетников — справа, с простреленным крылом. Воронов на «МиГе» спустился сверху, занял место замыкающего. Белкина и Самохина не было. Скиф сделал круг над полем боя. Внизу, у опушки леса, горел «Ишачок». Еще один лежал на брюхе в поле, но парашюта рядом не было. Может, ушли. Может, нет. Он махнул рукой в сторону аэродрома: «Уходим». -- Садились тяжело. «Ишачок» Решетникова едва не перевернулся — шасси подломилось, и машина пропахала носом полосу. Но пилот вылез сам, отряхнулся, сел прямо на траву и закурил. Ковалев посадил машину аккуратно, но когда заглушил мотор и выбрался из кабины, было видно: руки дрожат. Воронов приземлился последним. Спустился с крыла, снял шлемофон — молодое лицо, мокрое от пота, но взгляд твердый. Скиф собрал их у своего «Ишачка». Три пилота. Плюс он — четвертый. Двое не вернулись. — Белкин? — спросил он коротко. — Видел, — ответил Ковалев глухо. — Ему «мессер» на хвост сел. Я пытался отсечь, но не успел. Он пошел вниз, в лес. Парашюта не видел. — Самохин? Решетников покачал головой. — Я его потерял еще в начале. «Юнкерсы» зажали перекрестным огнем. Может, выпрыгнул. Может, нет. Повисла тишина. Четверо живых стояли и молчали о двоих, которые, возможно, уже никогда не вернутся. — Задача выполнена, — сказал Скиф ровным голосом. — Налет сорван. Узел цел. Сбито три «Юнкерса», два «Мессершмитта». Это — победа. — Победа? — Ковалев поднял на него глаза. — У нас двое не вернулись. А вы говорите — победа? — Я говорю то, что есть. Война только началась. Сегодня мы потеряли двоих. Если бы мы не взлетели, потеряли бы весь узел. И эшелон с пополнением. И еще неизвестно сколько людей на земле. Ковалев молчал. Потом сплюнул под ноги и пошел прочь, к своему изрешеченному «Ишачку». Скиф проводил его взглядом. Он понимал, что сейчас чувствует старший лейтенант. Понимал лучше, чем кто-либо. Но времени на траур не было. Через несколько часов — новый вылет. А до тех пор нужно осмотреть машины, перезарядить оружие, заправить баки. И провести разбор боя. — Решетников, — позвал он. Грач подошел. — Собери людей через час. У штаба. Будем разбирать ошибки. — А если опять налет? — Тогда взлетим. Но ошибки разберем все равно. Иначе следующего раза может не быть. Решетников кивнул и пошел к капонирам. Воронов, все это время молча стоявший в стороне, вдруг заговорил: — Товарищ лейтенант. Разрешите вопрос. — Разрешаю. — Мой дядя сказал, что вы… ну, что вы странный. Что воюете не по уставу. Я сегодня посмотрел — и понял, что он был прав. Вы воюете не как мы. Вы воюете как… Он замялся, подбирая слово. — Как они? — подсказал Скиф, кивнув на запад. — Нет. Не как они. Как-то… по-другому. Как будто наперед знаете, что они сделают. Скиф посмотрел на молодого лейтенанта. Племянник комполка. Мог бы отсидеться в штабе, но полетел. Дрался грамотно, прикрывал группу сверху. Толковый. — Может, и знаю, — сказал он. — Это что-то меняет? Воронов подумал. — Нет. Наверное, нет. Главное — вы своих не бросаете. И эти пары… сегодня они сработали. Я видел, как у Дубровки третья эскадрилья взлетела тройками — их перебили за десять минут. А мы вернулись. Значит, вы правы. — Своих не бросаю, — подтвердил Скиф. — Иди, готовь машину. Завтра опять лететь. Воронов козырнул и зашагал к своему «МиГу». А Скиф остался у «Ишачка», глядя на небо. Оно было уже светлым — день вступал в свои права. Где-то там, за лесом, догорали сбитые самолеты. Немецкие и советские. Где-то там, может быть, пытались выйти к своим Белкин и Самохин. — Простите, мужики, — тихо сказал Скиф в пустоту. — Я вас плохо научил. Но завтра научу лучше. Он повернулся и зашагал к штабу. Впереди был разбор боя, а после — подготовка к новому вылету. Война продолжалась. ---------- Глава 6 Глава 6 Глава 6. Разбор Победа — это не только сбитые самолеты. Это еще и умение понять, почему ты едва не погиб. Через час они собрались у штаба. Скиф стоял, привалившись плечом к стене барака, и ждал, пока подойдут все. Ковалев пришел первым — молчаливый, злой, с красными от недосыпа глазами. За ним — Решетников, все еще пахнущий пороховой гарью. Последним явился Воронов — он успел умыться и переодеть гимнастерку, но под глазами залегли тени. Трое. Из шестерых, ушедших в бой. Двоих не хватало — и каждая пустая точка в строю жгла сильнее, чем пробоина в крыле. — Садитесь, — Скиф кивнул на ящики, составленные полукругом. — Разбор полетов. Он не стал читать им лекций. Не стал говорить о том, что они герои. Вместо этого он взял прутик — тот самый, которым вчера чертил схему на земле, — и начал заново. — Первое. Подход. Мы зашли со стороны солнца, на малой высоте. Немцы нас не видели до последнего. Это сработало. Так будем делать всегда. Он черкнул на земле линию — курс группы. — Второе. Атака. Я ударил по ведущему «Юнкерсу», ты, — кивок Ковалеву, — по замыкающему. Белкин и Самохин страховали. Немцы дрогнули, бомбометание сорвано. Здесь ошибок не было. Ковалев молчал, но желваки на скулах ходили. — Теперь ошибки, — Скиф обвел всех взглядом. — Белкин. Почему его сбили? Тишина. Решетников отвел взгляд. Воронов нахмурился. — Я скажу, — продолжил Скиф. — Потому что он держал дистанцию триста метров, как я приказал. Но когда началась свалка, он потерял меня из виду. В паре главное — взаимное прикрытие. Если ты потерял ведущего, ты уже мертвец. Надо было сократить дистанцию до ста метров. Да, это опасно — можно столкнуться. Но менее опасно, чем остаться одному. Он помолчал. — Моя ошибка. Я не проверил, держит ли он меня. Увлекся атакой. Больше этого не повторится. Ковалев поднял глаза. В них мелькнуло что-то похожее на удивление — командир признает свои ошибки? Такого в уставе не было. — Теперь Самохин, — продолжил Скиф. — Решетников, ты его видел последним. Что случилось? Грач заговорил глухо, с трудом подбирая слова: — Мы заходили на второе звено. Я ударил по левому, он — по правому. А потом нас зажали перекрестным огнем. Я успел отвернуть. Он — нет. Его зацепило по двигателю. Он пошел вниз, я не видел, выпрыгнул он или нет. — Я видел, — неожиданно сказал Воронов. — Я сверху видел. Самохин посадил машину на брюхо у опушки. Вылез из кабины. Побежал к лесу. Живой. Повисла пауза. Живой. Одно слово — а будто глоток воды в пустыне. — Значит, двое живы, — сказал Скиф. — Белкина не видел никто. Но и парашюта не видел никто. Может, тоже сел где-то. Может, выйдет к своим. Он не стал добавлять «а может, и нет». Это и так висело в воздухе. — Теперь главное, — Скиф перевел дух. — Пары. Он повернулся к Ковалеву. — Ты хотел спросить. Спрашивай. Старлей помолчал, потом разлепил губы: — Вы говорили, что пары лучше троек. Я не верил. Думал — нарушение устава, самоуправство. А теперь… Он запнулся. — Теперь? — Теперь я видел, как взлетала Дубровка. Третья эскадрилья. Они пошли тройками, как положено. Их перебили за десять минут. Из девяти машин вернулась одна. — Он поднял глаза на Скифа. — А мы вернулись вчетвером. Значит, вы правы. Скиф кивнул. Не стал говорить «я же говорил». Просто принял это как факт. — Пары — не мое изобретение, — сказал он. — Это немцы придумали. Они воюют так уже год. Мы просто учимся у них — чтобы бить их же оружием. И со временем научимся лучше. — Командование узнает, — заметил Воронов. — Дядя… товарищ подполковник, конечно, прикроет. Но если из дивизии пришлют проверку — нам придется отвечать. За самоуправство, за нарушение устава. — Пусть присылают, — спокойно ответил Скиф. — Я покажу им список потерь по Дубровке и список потерь по Карпово. Если они и после этого прикажут летать тройками — я напишу рапорт и пойду в штрафбат. Но вы летать тройками не будете. Воронов усмехнулся. Коротко, криво — но усмехнулся. — А теперь — к делу, — Скиф присел на ящик. — У нас трое раненых в лазарете. Через пару дней встанут. Белкин и Самохин, если живы, выйдут к своим. Значит, группа будет расти. Но пока нас четверо. И завтра нам снова в бой. — Что на этот раз? — спросил Решетников. — Разведка сообщает: немцы подтягивают танки к переправе через Неман. Если они форсируют реку, то к вечеру будут здесь. Значит, завтра с утра — штурмовка переправы. Работаем по колоннам. «Мессеров» будет много — переправу прикрывают плотно. Поэтому идем на бреющем, работаем с одного захода и сразу уходим. Никаких повторных атак. Ударил — ушел. Вопросы? Вопросов не было. Даже Ковалев на этот раз промолчал. — Тогда идите. Отдыхайте. Завтра подъем затемно. Они разошлись. Остался только Соколов — старый техник, который все это время стоял в стороне и слушал. — Ну что, командир, — сказал он, когда пилоты ушли. — Поздравляю с победой. — Это не победа, — ответил Скиф. — Это только начало. Соколов покивал, свернул цигарку, закурил. Выпустил дым в темнеющее небо. — А знаете, товарищ лейтенант… За двадцать лет я многое повидал. Но чтобы лейтенант учил старлея — такого не было. Чтобы командир признавал свои ошибки перед строем — такого не было. Чтобы пары вместо троек — такого не было. Он затянулся. — Может, поэтому мы и проигрываем? Потому что все делаем «как положено», а не «как надо»? Скиф посмотрел на него. Старый механик, прошедший Гражданскую и Финскую, сейчас говорил то, о чем сам Скиф думал с первой минуты в этом времени. — Может, — сказал он. — Ну-ну, — Соколов бросил окурок, растер его сапогом. — Тогда завтра покажем им «как надо». А пока пойду движок перебирать. Четвертая машина чихает — если не починю, завтра не полетит. — Иди. Соколов ушел. Скиф остался один. Он сидел на ящике и смотрел, как над лесом загораются первые звезды. Где-то там, на западе, горели немецкие танки и советские самолеты. Где-то там, может быть, пробирались через леса к своим Белкин и Самохин. А где-то еще дальше, за сотни километров отсюда, в штабах дивизий и корпусов, все еще составляли приказы о боевом построении тройками. Потому что так было написано в уставе. Потому что так учили. Потому что так «положено». — Ничего, — пробормотал Скиф в темноту. — Мы научим их по-другому. Или сами станем уставом. Он встал и зашагал к капонирам. Впереди была ночь — короткая, как все июньские ночи, — а за ней новый бой. ---------- Глава 7 Глава 7 Глава 7. Переправа Штурмовка — это работа. Грязная, опасная и почти всегда неблагодарная. Но кто-то должен её делать. Подняли еще затемно. Скиф проснулся сам — без помощи Соколова. Тело ломило после вчерашнего, в висках стучало, но голова была ясной. Он лежал на жесткой койке в бывшей учительской, где разместили уцелевших пилотов, и смотрел в потолок. Где-то за стеной гудел голос Воронова — комполка, старшего. Он с кем-то спорил по телефону, и голос был хриплым, надсадным. Скиф встал, натянул сапоги, вышел на крыльцо. Небо на востоке еще только серело. Аэродром уже не спал — техники сновали у капониров, таскали ящики с патронами, заправочные шланги. От штаба к дальней стоянке бежал связист с катушкой провода за спиной. У крыльца его уже ждал Соколов. Протянул кружку с тем же железным чаем. — Машины готовы, командир. Три «Ишачка» и «МиГ» Воронова. — Три? Вчера было четыре. — Один движок не тянет. Я всю ночь с ним возился — не выходит. Поршневая группа плывет. Если поднимете его сегодня — завтра встанете все. Скиф кивнул. Три «Ишачка» и один «МиГ». Четыре машины. Четыре пилота. Белкин и Самохин не вернулись — о них не было вестей. Раненые из лазарета еще не встали. Значит, в бой идут те же, что и вчера: он, Ковалев, Решетников и Воронов. — Где остальные? — У капониров. Ждут вас. Он допил чай и зашагал через летное поле. Пилоты стояли у машин. Ковалев — мрачный, с красными от недосыпа глазами, но собранный. Решетников нервно прохаживался взад-вперед, разминая пальцы. Воронов сидел на крыле своего «МиГа» и что-то чертил прутиком на земле. Увидев Скифа, все трое подтянулись. — Вольно, — он махнул рукой. — Времени мало, поэтому слушаем внимательно. Задача на сегодня — переправа через Неман. Он развернул карту, прижатую камнями на ящике. Синяя лента реки, красные пометки у излучины — разведданные, полученные ночью. — Вот здесь, у деревни Дубно, немцы наводят понтонный мост. Уже перебросили на восточный берег передовой батальон — пехота, легкие танки. К утру подтянут основные силы. Если они форсируют реку, то к вечеру будут здесь, в Карпово. Задача: мост уничтожить, колонну на восточном берегу рассеять, технику сжечь. После этого — немедленно назад. Никаких повторных заходов. Никакого геройства. — Прикрытие? — спросил Ковалев. — «Мессеров» будет много. Переправу такого масштаба прикрывают плотно. Ожидаем до двух звеньев истребителей. — Два звена — это восемь машин, — заметил Решетников. — Против четверых. — Значит, работаем быстро. Один заход — и уходим в облака. Кто не успеет — добирается самостоятельно, на бреющем. Ковалев хмыкнул, но ничего не сказал. Вчерашний спор о парах явно еще сидел в нем — но теперь он спорил не со Скифом, а с самим собой. — По машинам, — скомандовал Скиф. -- Взлетали попарно. Первой ушла пара Скифа — он и Решетников. За ними — Ковалев и Воронов. Утро было серым, облачным. Низкая облачность висела над самой землей, и Скиф повел группу под ней, прижимаясь к верхушкам деревьев. Так меньше шансов, что засекут наблюдатели. В открытой кабине свистел ветер, пахло сыростью и близким дождем. Приемник в шлемофоне затрещал: — Седьмой, я — База. Подтверждаем: переправа активна. На восточном берегу — до батальона пехоты, пятнадцать танков, артиллерия. С запада подтягиваются резервы. Прикрытие с воздуха — патруль «мессеров» над рекой. Как поняли? — Понял, База. Работаем. Скиф обернулся. Решетников шел справа и чуть сзади, держа дистанцию. За ним, метрах в трехстах, угадывались силуэты второй пары — Ковалев и Воронов. Он дважды качнул крыльями: «Внимание». Ведомые подтянулись. Переправу он увидел раньше, чем ожидал. В разрыве облаков мелькнула излучина реки — широкая, блестящая под утренним солнцем. И на ней, словно черная гусеница, извивался понтонный мост. Уже готовый. По нему ползли танки — легкие Pz.II и Pz.III, окрашенные в серый цвет. На восточном берегу скопились грузовики, тягачи с пушками, фигурки пехоты. Дым походных кухонь поднимался к небу. — Вот они, — прошептал Скиф. «Мессеров» пока видно не было. Но они где-то рядом — наверху, в облаках, или на подходе с западного берега. Времени мало. Он поднял руку: «Делай как я». И толкнул ручку от себя. «Ишачок» клюнул носом и пошел вниз. Земля рванулась навстречу. Деревья, поля, кустарник — все слилось в серо-зеленую полосу. Скиф шел на бреющем, ниже уровня облаков, и ветер выл в расчалках. Триста метров, двести, сто… Он вышел на цель со стороны леса. На мосту его заметили слишком поздно. Зенитный пулемет на западном берегу ударил длинной очередью, но трассеры прошли выше. Скиф поймал в прицел начало моста — там, где понтоны крепились к берегу, — и нажал гашетку. Пулеметы вздрогнули. Очередь прошила понтоны, деревянный настил, фигурки саперов, пытавшихся что-то исправить. «Ишачок» пронесся над самой водой, едва не задев колесами волны. Скиф рванул ручку на себя, уходя вверх, и краем глаза заметил: за ним шла огненная полоса. Мост горел. Понтоны разваливались, танк на середине переправы начал заваливаться в воду. Решетников прошел следом — ударил по скоплению техники на восточном берегу. Очередь легла точно по грузовикам, и один из них вспыхнул, выбрасывая черный дым. Ковалев и Воронов зашли с другой стороны: «МиГ» Воронова полоснул по артиллерийским тягачам, «Ишачок» Ковалева добавил по пехоте. Переправа превратилась в ад. Горели понтоны, горели танки, горели грузовики. Немцы метались, пытаясь спасти технику, но второй заход советских истребителей смешал их в кучу. Скиф уже разворачивал машину для выхода из атаки, когда заметил их. «Мессеры» вывалились из облаков, как хищные птицы. Восемь машин. Два полных звена по четыре. Они шли плотно, профессионально: первая четверка заходила со стороны солнца, отсекая группе Скифа путь на восток, вторая оставалась выше, готовая добить тех, кто попытается уйти в облака. — Уходим! — заорал Скиф в пустоту, хотя знал, что никто его не слышит. Он выпустил зеленую ракету — «отходим» — и рванул ручку, бросая машину в облака. Решетников понял. Прижался к земле и пошел на бреющем над самой водой. Ковалев — тоже, но его «Ишачок» был тяжелее, он отставал. Воронов на «МиГе» попытался прикрыть его, закладывая вираж перед носом ведущего «мессера». Скиф оглянулся — и увидел, как на хвост Ковалеву садится пара немцев. Еще одна пара оставалась выше, контролируя пространство. Остальные четыре машины разворачивались, зажимая группу в клещи. Немцы работали грамотно: одни атакуют, другие страхуют. — Ковалев! — крикнул Скиф, забыв, что тот не слышит. Он развернул машину. Обратно. В пекло. Заходить на «мессеров» в одиночку, когда их восемь против твоей четверки, было самоубийством. Но бросить Ковалева он не мог. «Ишачок» задрал нос, теряя скорость. Скиф ловил в прицел ведущего немца — того, что висел у Ковалева на хвосте. Дистанция сокращалась. Немец заметил его слишком поздно — он был увлечен добычей. Очередь Скифа прошла по кабине «мессера». Тот дернулся, задрал нос и начал заваливаться в штопор. Второй из этой пары отвернул, уходя вверх. Ковалев вырвался и нырнул в спасительные облака. А Скиф остался один. И теперь уже все оставшиеся «мессеры» — семь машин — шли на него. Двое заходили сверху, отрезая путь в облака. Еще двое наседали слева, не давая уйти к лесу. Трое держались чуть дальше, готовые перехватить в любом направлении. Скиф крутил машину так, как не крутил никогда. Вираж за виражом, перегрузка за перегрузкой. Тело стонало, перед глазами плавали красные круги. Трассеры хлестали по плоскостям, по фюзеляжу — с разных сторон, перекрестным огнем. Машина вздрагивала, но держалась. А потом он увидел спасение. Внизу, у самой земли, тянулась полоса густого тумана — утренняя дымка над болотами, что лежали к востоку от Немана. Он бросил «Ишачок» вниз, в самую гущу. Ветки деревьев хлестнули по днищу. «Мессеры» пронеслись выше, не рискнув нырять следом в плотный туман над незнакомой местностью. Тишина. Скиф выровнял машину над самой водой. Болото расстилалось впереди — серое, бесконечное, покрытое пятнами ряски. Мотор «Ишачка» чихал, но тянул. Приборы плясали — топливомер показывал ноль, масломер дрожал в красной зоне. — База, я — Седьмой, — прохрипел он в микрофон. — Ухожу от цели. Машина повреждена. Буду садиться. Приемник молчал. То ли связь накрылась, то ли он был уже вне зоны доступа. Он летел над болотом, высматривая клочок сухой земли. И думал: вернулись ли остальные? Успел ли Ковалев? Выбрался ли Воронов? Жив ли Решетников? Ответа не было. Только ветер в расчалках и неровный гул подбитого мотора. -- Сухую полосу он нашел минут через двадцать. Это была старая гать — заброшенная дорога через болото, поросшая кустарником. Скиф зашел на посадку, молясь, чтобы шасси выдержало. «Ишачок» коснулся земли, подпрыгнул, проехал несколько метров и замер, уткнувшись носом в заросли ивняка. Он выбрался из кабины. Ноги подкосились. Сел прямо на мокрую траву и долго сидел, глядя на израненную машину. Пробоины в плоскостях. Простреленный капот. Масляные потеки на фюзеляже. — Ну что, старушка, — сказал он вслух. — Дошли. Потом встал и пошел осматривать местность. Где-то там, на западе, горела переправа. Где-то там, возможно, шли к своим остатки его группы. А где-то еще дальше немцы подтягивали резервы, чтобы завтра снова попытаться форсировать Неман. Война продолжалась. И он в ней — пока жив. К вечеру он вышел к деревне. Местные — хуторяне, прятавшиеся в лесу от немцев, — рассказали, что видели, как над болотом прошел еще один советский самолет. «Ишачок» с простреленным крылом. Значит, кто-то из его группы уцелел. На рассвете следующего дня он добрался до Карпово пешком, на попутной телеге. Аэродром встретил его тишиной. Три самолета стояли в капонирах. Четыре пилота — Ковалев, Решетников, Воронов и вернувшийся из лазарета Самохин — сидели у штаба. Увидев его, встали. Молча. — Ну что, — сказал Скиф, обводя их взглядом. — Вот и я. И впервые за эти дни улыбнулся. Криво, устало, но все же. ---------- Глава 8 Глава 8 Глава 8. Передышка (исправленная) Война — это не только бои. Это ещё и часы ожидания между ними. И эти часы иногда тяжелее самого боя. Утро после возвращения Скифа выдалось тихим. Впервые за четверо суток над аэродромом Карпово не кружили «мессеры». Не рвались бомбы, не горели склады, не кричали раненые. Стояла непривычная, звенящая тишина, и эта тишина нервировала больше, чем любой налет. Скиф сидел на перевернутом ящике у штаба и смотрел, как техники латают пробоины в его «Ишачке». Соколов руководил работами, негромко командуя мотористами. Старый механик двигался неторопливо, но каждое его движение было точным, выверенным годами. За трое суток он похудел, осунулся, но глаза глядели все так же цепко. — Долго? — спросил Скиф. — К вечеру будет готов, — ответил Соколов, не оборачиваясь. — Пробоины залатаем, движок переберем. Вас бы тоже подлатать, товарищ лейтенант. — Я в порядке. — Ну да, ну да, — Соколов хмыкнул. — Трое суток без сна, вчера на болоте ночевали, сегодня пешком через лес шли. В полном, значит, порядке. Скиф промолчал. Спорить со старым механиком было бесполезно — тот видел людей насквозь. Из штаба вышел Воронов — старший. Подполковник выглядел немногим лучше своих пилотов: те же красные от недосыпа глаза, те же ввалившиеся щеки. Он подошел к Скифу, сел рядом на второй ящик. — Ну что, Степанов. Поздравляю. Переправу разнесли в щепки. Разведка подтвердила: немцы оттянулись на западный берег, мост восстанавливают, но это надолго. Мы выиграли сутки. Может, двое. — Двое суток — это много, — сказал Скиф. — Много, — согласился Воронов. — За эти двое суток подойдут резервы из Минска. Успеют окопаться. Может, даже контрудар подготовят. Если бы не твоя группа… Он не договорил. Да это и не требовалось. — Потери? — спросил Скиф. — Вчера — никого. Ковалев вернулся, Решетников вернулся, племянник мой вернулся. Все живы. А вот Белкин и Самохин… — Самохин жив, — перебил Скиф. — Я слышал, он вернулся из лазарета. — Да, Самохин здесь. А Белкина нет. Повисла пауза. Белкин — белобрысый курсант с четырнадцатью часами налета. Который улыбался нервно перед взлетом. Который держался за Скифом, пока не потерял его в свалке. — Я его плохо научил, — сказал Скиф. — Ты его вообще не успел научить. У тебя было меньше суток. И парень погиб не по твоей вине — его сбили в бою, такое случается. — Я знаю, что случается. Но легче от этого не становится. Воронов помолчал. Потом достал из кармана сложенный вчетверо листок. — Из штаба дивизии пришла бумага. Пишут: действия сводной группы признаны успешными, командование отмечает высокую эффективность. И еще: пришло пополнение. Скиф поднял голову. — Какое пополнение? — Три лётчика. Только что из училища. Налет — по десять-двенадцать часов. Самостоятельных вылетов — ноль. Сержанты, как и положено после приказа Тимошенко. — Сержанты. — Скиф вздохнул. — Значит, совсем зелёные. — Хуже. Их выпустили досрочно, присвоили сержантские звания и отправили на фронт. Вчера были в Качинске, сегодня здесь. Скиф закрыл глаза. Сержанты с двенадцатью часами налета. Без боевого опыта. Без тренировок. Без спаррингов. Им предстояло воевать против асов Геринга, у каждого из которых было по двести-триста часов боевого налета. — Когда прибудут? — Через час. Я хочу, чтобы ты их принял. — Я? — Ты, — Воронов посмотрел на него тяжелым взглядом. — У тебя лучше всех получается. Ты сделал из Ковалева нормального ведомого за одни сутки. Ты научил Решетникова не бояться. Ты внушил моему племяннику, что воевать надо головой, а не уставом. Больше некому. Остальных командиров перебили. Скиф кивнул. Он понимал: это не просьба. Приказ. — Приму. Но мне нужно еще кое-что. — Что именно? — Боеприпасы. Горючее. И разрешение на учебные вылеты. Если я не подниму их в воздух хотя бы на пару тренировок — они сгорят в первом же бою. Еще быстрее, чем Белкин. — Учебные вылеты? — Воронов нахмурился. — Горючего в обрез, Степанов. Каждая капля на счету. — А без учебных вылетов горючее вообще не понадобится. Потому что некому будет летать. Подполковник пожевал губами, размышляя. — Ладно. Добро. Дам тебе горючего на три вылета. Но не больше. — Хватит. Воронов ушел, тяжело ступая по выгоревшей траве. Скиф остался сидеть. Он смотрел на небо — серое, низкое, готовое вот-вот пролиться дождем, — и думал о том, что через час у него будет шестеро пилотов. Из них опытных — только Ковалев с его девяноста часами налета. И Решетников, у которого за плечами уже два боя. И Воронов-младший, который летает грамотно, но еще слишком молод. И Самохин, только что вышедший из лазарета. И трое вчерашних курсантов-сержантов, которые, может быть, даже не видели «мессершмитта» вблизи. Шестеро против воздушной армады. — Ничего, — пробормотал он. — Справимся. -- Пополнение прибыло через час. Их привезли на полуторке — троих парней в новеньких, еще не обмятых гимнастерках, с чемоданчиками в руках. Они выпрыгнули из кузова и стояли, озираясь по сторонам. Аэродром Карпово, даже в относительной тишине, выглядел непарадно: воронки от бомб, обгорелые остовы самолетов, промасленные техники, хмурые пилоты. Старший из троих — худой парень с кавказским профилем — шагнул вперед и представился: — Сержант Гасанов. Налет — двенадцать часов. Прибыл в распоряжение сводной истребительной группы. Второй — коренастый, с крестьянским лицом: — Сержант Кравченко. Налет — десять часов. Третий — рыжий, конопатый, с вечно удивленным выражением лица: — Сержант Рыжиков. Налет — одиннадцать часов. Скиф обошел строй. Посмотрел каждому в глаза. Гасанов — взгляд спокойный, цепкий. Кравченко — напряженный, но решительный. Рыжиков — испуганный, но пытается это скрыть. — Меня зовут лейтенант Степанов, — сказал он. — Позывной — Седьмой. Я командир сводной группы. С этой минуты вы — мои пилоты. И с этой минуты вы забудете все, чему вас учили. Рыжиков вздрогнул. Гасанов нахмурился. — Забудете про тройки, — продолжил Скиф. — Про уставные дистанции. Про лобовые атаки. Мы воюем парами. Воюем не по уставу — по тактике противника. Если вы хотите жить — будете делать, как я говорю. Если хотите геройствовать и получать посмертные ордена — можете лететь прямо сейчас. Немцы ждут. Никто не шелохнулся. — Хорошо. Первое занятие — через полчаса. А пока — идите, осмотритесь. Найдите своих техников. Запомните свои машины. Через полчаса — у штаба. Они разошлись. Скиф проводил их взглядом и вдруг заметил, что от капониров к нему идет незнакомый пилот. Он был старше остальных — лет тридцати, с усталым, обветренным лицом и глубокими морщинами у глаз. Гимнастерка выгоревшая, с чужого плеча, на петлицах — старший лейтенант. — Разрешите обратиться, товарищ лейтенант? — голос был хриплым, простуженным. — Обращайтесь. — Старший лейтенант Логинов. Позывной — Шмель. Из четвертой эскадрильи. Вернее, из того, что от нее осталось. — Четвертая эскадрилья стояла под Белостоком. Как вы здесь? Логинов криво усмехнулся. — Пешком. Двое суток лесами. Из всей эскадрильи уцелело трое. Я, сержант Зимин и сержант Петренко. Машины у нас были повреждены, но одну мы подлатали. Петренко ее перегнал сюда. А Зимин… Он запнулся. — Зимин? — Зимин не дошел. Напоролись на немецкий патруль. Он прикрывал нас, пока мы уходили. Скиф кивнул. Еще одна история, которых будут тысячи. Еще одна потеря. — Сколько у вас налета, товарищ старший лейтенант? — Сто двадцать часов. Финскую прошел. Три сбитых — два финских «Фоккера» и один «Юнкерс» двадцать второго июня. В том бою меня и подбили. Сто двадцать часов. Три сбитых. Опыт Финской. Это был не пилот — это был подарок судьбы. — Сто двадцать часов — это серьезно, — сказал Скиф. — Вы мне нужны. Будете ведущим третьей пары. Логинов кивнул. Он не стал спрашивать, почему не тройки. Видимо, уже понял. — Идите, устраивайтесь. Через полчаса — учебный вылет. -- Через полчаса они собрались у штаба. Все семеро. Скиф обвел их взглядом и впервые за эти дни почувствовал что-то похожее на надежду. Ковалев — опытный, злой, уже проверенный в двух боях. Решетников — нервный, но цепкий, умеющий выживать. Воронов — грамотный, умеющий думать в воздухе. Самохин — вернувшийся из лазарета, с новым шрамом на виске и новой решимостью в глазах. Логинов — ветеран с финской закалкой. Гасанов, Кравченко, Рыжиков — вчерашние курсанты-сержанты, еще не нюхавшие пороха, но уже понимающие, куда попали. Семь пилотов. Четыре исправных машины. Через сутки будет еще одна — Соколов обещал поднять пятый «Ишачок». А там, может, и шестой. — Слушайте задачу, — начал Скиф. — Сегодня — учебный вылет. Отрабатываем парное взаимодействие. Я — в воздухе с каждым из вас по очереди. Условный противник — Логинов, он самый опытный. Задача: продержаться против него в паре три минуты. Кто не справится — остается на земле. — Товарищ лейтенант, — подал голос Рыжиков, — а почему против Логинова? Он же в сто раз опытнее нас. — Именно поэтому. Если вы научитесь держаться против Логинова — «мессер» вам будет не страшен. Рыжиков замолчал. Кажется, понял. — По машинам, — скомандовал Скиф. -- Учебный бой длился час. За этот час Скиф трижды «сбил» Ковалева, дважды — Решетникова и по разу — каждого из новичков. Логинов, игравший роль противника, тоже не стеснялся: он заходил грамотно, использовал облачность, атаковал со стороны солнца. Курсанты терялись, допускали ошибки — слишком большая дистанция, потеря ведущего из виду, попытка лобовой атаки. Но они учились. Гасанов схватывал на лету. Уже на втором заходе он держался за Скифом плотно, повторял маневры, не терял строй. Кравченко был старателен, но слишком напряжен — перегрузки давались ему тяжело. Рыжиков боялся, и этот страх мешал ему думать. Но он не трусил — он просто еще не понял, что страх в бою убивает быстрее пули. После посадки Скиф собрал всех у штаба. — Разбор, — коротко сказал он. — Гасанов — хорошо. Держал дистанцию, не терял меня, повторял маневры. Еще пара тренировок — и полетишь в бой. Гасанов кивнул. Он не улыбался, но в глазах мелькнуло удовлетворение. — Кравченко — удовлетворительно. Ты слишком напряжен. В бою мышцы должны быть расслаблены, иначе перегрузка сломает тебя раньше, чем немец. Учись дышать. — Есть, — ответил Кравченко. — Рыжиков… Рыжиков сжался. — Ты боишься. Это нормально. Все боятся. Но ты даешь страху управлять собой. В бою страх должен быть фоном, как шум мотора. Ты его слышишь, но ты его не слушаешь. Понял? — Понял, — тихо ответил Рыжиков. — Завтра — еще одна тренировка. Послезавтра — бой. Он распустил строй и пошел к своему «Ишачку». У крыла его ждал Соколов. — Ну что, командир? — спросил техник. — Как молодежь? — Сырые. Но летать будут. — Все? — Все. Просто кто-то — дольше других. Соколов кивнул, свернул цигарку, закурил. — А знаете, товарищ лейтенант… Я за эти дни много думал. О вас. О том, как вы воюете. О том, как учите. — И что надумал? — Надумал, что вы не просто летчик. Вы — инструктор. Настоящий. Из тех, кто не просто летать учит, а выживать. Скиф промолчал. — Я таких видел, — продолжил Соколов. — В двадцатом году. Когда Гражданская шла. Был у нас один командир звена — молодой, а летал как бог. И учил так же. Говорили, он то ли из будущего, то ли из прошлого — никто не знал. Скиф медленно повернулся. — И что с ним стало? — Сбили. В двадцать первом, над Туркестаном. Он прикрыл своих и погиб. Но те, кого он учил, — они летали до самой Победы. Соколов бросил окурок, растер его сапогом. — Я это к чему, товарищ лейтенант. Вы там поосторожнее. Вы нам нужны. Живой. — Постараюсь, — сказал Скиф. Но где-то в глубине души он понимал: Соколов прав. Он, капитан Алексей Соколов, ветеран будущих войн, попавший в тело лейтенанта Степанова, — он здесь не для того, чтобы выжить. Он здесь для того, чтобы научить. А инструкторы в этой войне живут недолго. — Ладно, — сказал он. — Пойдем, посмотрим, как там четвертая машина. И они пошли к капонирам. Впереди была еще одна ночь — короткая, тревожная, — а за ней новый бой. ---------- Глава 9 Глава 9 Глава 9. Зельва Война — это череда коротких передышек между боями. И каждая передышка короче предыдущей. Учебный вылет закончили затемно. Спать легли за полночь — усталые, но злые, с пониманием, что завтра все повторится. Скиф провалился в сон мгновенно, едва голова коснулась свернутой шинели. Разбудил его гул моторов. Он вскочил раньше, чем сознание успело оценить обстановку. Тело среагировало само — сапоги на ноги, гимнастерка на плечи, кобура на пояс. Выбежал на крыльцо. Над аэродромом кружил У-2 — тихоходный биплан, которого здесь не ждали. Он заходил на посадку, и по тому, как неуверенно он держался в воздухе, было видно: машина повреждена. Из штаба уже выбегали люди. Воронов-старший, на ходу застегивая китель, кричал: — Кто такой? Почему без предупреждения? — Связи нет, товарищ подполковник! — ответил начальник штаба. — Он просто сел. У-2 коснулся земли, подпрыгнул, проехал по полосе и замер. Из кабины выбрался пилот — молодой парень в прожженной гимнастерке, с перевязанной головой. Он спрыгнул на землю и, шатаясь, пошел к штабу. — Откуда? — коротко спросил Воронов. — Из-под Зельвы, — голос у пилота был хриплым, срывающимся. — Я из сто двадцать седьмого истребительного. Полк разбит. Аэродром занят немцами. Кто жив — отходят к Волковыску. — Зельва? — Воронов нахмурился. — Это в шестидесяти километрах к югу. Как вы там оказались? — Прорыв, товарищ подполковник. Танковая группа фон Клейста. Они обошли нас с фланга и ударили в стык. Вчера вечером взяли Зельву, сегодня утром — Слоним. Идут на Минск. Повисла тишина. Скиф стоял в стороне и слушал. Он знал эту карту. Знал, что будет дальше. К 28 июня немцы замкнут кольцо под Минском, и в котле окажется больше трехсот тысяч человек. До этого — четверо суток. — Степанов! — окликнул его Воронов. — Здесь, товарищ подполковник. — Буди людей. Через час — вылет на разведку в район Зельвы. Мне нужно знать, где их передовые части. — Есть. -- Через час четверо пилотов стояли у машин. Скиф взял с собой Ковалева — опытного, умеющего держать строй. Второй парой шли Логинов и Решетников. Воронов-младший остался на земле — его «МиГ» еще не залатали после вчерашнего. Новичков — Гасанова, Кравченко, Рыжикова — Скиф оставил под присмотром Самохина: «Повторяйте матчасть, тренируйте глаза, учитесь читать небо». — Задача — разведка, — напомнил Скиф. — В бой не ввязываемся. Увидели — доложили — ушли. Все поняли? — Поняли, — ответил Ковалев. Логинов молча кивнул. Решетников нервно поправил шлемофон. — Тогда по машинам. Взлетели быстро. Утренний туман еще не рассеялся, и Скиф повел группу над самой землей, ориентируясь по изгибам дорог и руслам рек. Внизу проплывали деревни — пустые, брошенные. Кое-где дымились пожарища. Колонны беженцев тянулись на восток — пешие, конные, на телегах, груженных домашним скарбом. У Зельвы туман рассеялся. Скиф увидел город одновременно с Ковалевым. Вернее, то, что от него осталось. Центральная площадь дымила, несколько зданий лежали в руинах. На окраине, у бывшего аэродрома, стояли немецкие танки и грузовики. Десятки машин. А дальше, насколько хватало глаз, по шоссе ползла бесконечная колонна — танки, бронетранспортеры, артиллерийские тягачи. Фон Клейст шел на восток, не встречая сопротивления. — Седьмой, я — База, — затрещал приемник. — Что видите? — Вижу танковую колонну. До полка, не меньше. Идут по шоссе на Слоним. Авангард уже прошел, основные силы тянутся. И пехота на грузовиках. — Понял. Возвращайтесь. — Принял. Скиф уже взял ручку, чтобы развернуть машину, когда заметил их. Над лесом, километрах в десяти к югу, поднимались шесть точек. «Мессеры». Они шли на перехват, заходя со стороны солнца. — Уходим! — он дважды качнул крыльями и выпустил зеленую ракету. Группа развернулась. Но «мессеры» были быстрее. Они заметили советские истребители и теперь нагоняли их, сокращая дистанцию. Скиф понял: уйти не получится. Придется принимать бой. Он махнул рукой Ковалеву: «Делай как я». И резко развернул «Ишачок» навстречу немцам. Лобовая атака была единственным шансом. Немцы не ожидали, что четверо советских истребителей развернутся на шестерых «мессеров». Ведущий немец дрогнул, отвел машину в сторону — и этого мгновения хватило. Скиф ударил по нему очередью, целясь в двигатель. «Мессер» задымил, пошел вниз. Второй проскочил мимо, не успев открыть огонь. Ковалев тоже отработал: его очередь прошила крыло другого «мессера». Логинов и Решетников связали боем третью пару. Но оставшиеся немцы уже разворачивались, заходя советским истребителям в хвост. Скиф крутил машину, уходя от трассеров. Краем глаза видел: Ковалева зажимают двое, Логинов отбивается от третьего, Решетников куда-то пропал. А потом он услышал крик. Крик был не в приемнике — приемник молчал. Крик был в воздухе, и он донесся откуда-то слева. Скиф обернулся — и увидел, как «Ишачок» Решетникова, объятый пламенем, падает к земле. Парашюта не было. Что-то оборвалось внутри. Холодное, злое. Он бросил машину в разворот и пошел в лобовую на ведущего «мессера». Тот не ожидал. Летчик-смертник — явление редкое даже в 41-м. Немец попытался отвернуть, но Скиф довернул и ударил из всех стволов. Очередь прошила кабину. «Мессер» перевернулся и рухнул в лес. — Уходим! — Скиф махнул рукой оставшимся. Ковалев и Логинов вышли из боя. Они нырнули в облака и пропали. Скиф пошел следом, чувствуя, как трясется машина — кажется, и его зацепило. До Карпово дотянули втроем. -- На земле Скиф выбрался из кабины и сел прямо на траву. Руки дрожали. Он смотрел в одну точку и не видел ничего. Подошел Соколов. — Где Решетников? — Нету. Соколов снял шапку, смял ее в руках. Помолчал. Потом сказал глухо: — Третьего теряем. — Четвертого, — поправил Скиф. — Белкин, Самохин… Самохин жив. Но Мишка, Громов… теперь Грач. Он произнес «Грач» — позывной, — и только теперь осознал, что даже не знал, как Решетникова звали по имени. Кажется, Павел. Или Петр? Он не спросил. — Разведданные мы доставили, — сказал он. — Цена — один сбитый и один пилот. Соколов ничего не ответил. Он повернулся и пошел к машинам. Вечером Скиф собрал группу. Шестеро пилотов — все, кто остался. Ковалев, Воронов, Логинов, Самохин, трое новичков. И он. — Завтра — вылет на штурмовку колонны, — сказал он. — Той самой, что мы сегодня видели. Если мы ее не остановим, через двое суток немцы будут в Минске. — Какой состав? — спросил Логинов. — Все. Семь машин. — Но у нас только шесть пилотов. — Я полечу. Седьмой — готов. Ковалев усмехнулся. — А кто группу поведет? — Я поведу. — А если… — Никаких «если». Я вернусь. Как всегда. Никто не стал спорить. Все понимали: спорить бесполезно. Когда разошлись, к Скифу подошел Самохин. Тот самый парень с красными глазами, который в первый день едва не сорвался. Сейчас его глаза были сухими. — Товарищ лейтенант. Разрешите вопрос. — Разрешаю. — Почему вы? Почему вы все время сами? Вы могли бы остаться на земле, готовить нас, учить. Зачем вы летаете? Скиф посмотрел на него. Ответил не сразу. — Потому что они должны видеть, что командир делает то же, что и они. Иначе они не пойдут за мной. Самохин кивнул. — Я пойду. И они пойдут. Завтра — все. — Завтра — все, — подтвердил Скиф. -- Ночь перед штурмовкой была короткой. Скиф почти не спал. Он лежал на койке и смотрел в потолок, прокручивая в голове маршрут, заходы, тактику. Думал о том, сколько машин останется после завтрашнего дня. Думал о Решетникове, которого так и не узнал по имени. Где-то за стеной Воронов-старший снова кричал в телефонную трубку. Связисты тянули провода. Фронт приближался. А на рассвете, когда первые лучи солнца пробились сквозь облака, Скиф поднял группу. Семь машин — все, что осталось от сводной истребительной. Семь пилотов — все, кто мог держать штурвал. Задача: найти и уничтожить передовые части танковой колонны. Цена: кто знает. Скиф занял место в кабине. Соколов, как всегда, стоял у крыла. — Возвращайтесь, командир, — сказал он. — Постараюсь. — Вы в прошлый раз тоже так сказали. — И вернулся. Соколов хмыкнул и отошел. Мотор взревел. «Ишачок» дрогнул и покатился к взлетной полосе. Впереди был бой. Самый трудный из всех, что у него были в этой войне. ---------- Глава 10 Глава 10 Глава 10. Колонна Иногда одна удачная атака значит больше, чем десяток оборонительных боев. Но цена этой атаки всегда непомерна. Взлетели на рассвете. Семь машин — такого количества сводная группа не поднимала еще никогда. Четыре «Ишачка» и три «МиГа» — последний Воронову-младшему все же подлатали, а из ремонта вышли еще две машины, которые Соколов с Дроновым собирали по винтику всю ночь. Техники выжали из них все, что можно. Скиф вел первую пару: он и Ковалев. За ними — Логинов с Самохиным. Третью пару вел Воронов-младший, у него ведомым шел Гасанов — лучший из новичков. Кравченко, седьмой, замыкал строй, держась чуть выше и сзади. Рыжикова Скиф оставил на земле — парень старался, но еще не был готов к такому сложному вылету. Семь пилотов. Семь машин. Против танковой колонны, растянувшейся на десятки километров. Перед вылетом Скиф собрал их в последний раз: — Задача простая. Найти голову колонны. Ударить по ней из всех стволов. Потом — по хвосту. Зажать их на шоссе, не дать развернуться. Если мы подобьем первые и последние машины, остальные встанут. Тогда подойдут наши штурмовики — если, конечно, подойдут. В бой с «мессерами» не ввязываться. Работаем с одного захода и уходим. — А если «мессеры» нас зажмут? — спросил Гасанов. — Тогда прикрываем друг друга и отходим. Но колонна — главная цель. — Ясно. — Тогда по машинам. И вот теперь они шли над лесами, на запад. Солнце только поднялось, и его лучи били в спину, заливая кабины холодным утренним светом. Ветер свистел в открытых проемах, пахло близкой рекой и гарью. Приемник затрещал: — Седьмой, я — База. Данные разведки: колонна движется по шоссе Зельва — Слоним. Голова — у деревни Деречин, хвост — у Зельвы. Растяжка — до пятнадцати километров. Прикрытие — четыре «мессера» над головой колонны и, возможно, еще звено на подходе. — Понял, База. Работаем. Скиф обернулся. Семь машин шли плотно, держа дистанцию. Ковалев — справа, как всегда, мрачный и собранный. Логинов — слева, спокойный, будто на учениях. Молодежь — Гасанов, Самохин, Кравченко — старалась не отставать. — Держать строй, — Скиф качнул крыльями. — Приготовиться. Колонну он увидел за несколько километров. Она выползала из леса, как змея — длинная, серо-зеленая, блестящая металлом. Танки Pz.III и Pz.IV, бронетранспортеры, грузовики с пехотой, тягачи с пушками, бензовозы, штабные автобусы. Техника шла плотно, бампер к бамперу — немцы торопились, понимая, что каждый час на счету. Над колонной, на высоте около тысячи метров, кружили четыре «мессера» — две пары, сменявшие друг друга. Больше пока видно не было. Скиф прикинул расстояние до головы колонны, до хвоста, до «мессеров». Времени — минуты три. Может, меньше. Он поднял руку: «Делай как я». И толкнул ручку от себя. «Ишачок» клюнул носом. Земля рванулась навстречу. Они шли на бреющем, прижимаясь к верхушкам деревьев. Скиф вел группу вдоль шоссе, против движения колонны — так, чтобы выйти прямо на головные машины. Немцы внизу еще не понимали, что на них заходят. Они видели семь точек над лесом, но принимали их, должно быть, за своих — «мессеры» ведь кружат. За триста метров до цели Скиф дал очередь. Трассеры прошили головной танк — легкий Pz.II, который шел первым, разведывая дорогу. Танк дернулся, задымил и встал, перегородив шоссе. Следом Скиф ударил по бензовозу — и тот вспыхнул, выбрасывая столб черного дыма. Ковалев отработал по второму танку. Логинов и Самохин — по грузовикам с пехотой. Воронов и Гасанов добавили по артиллерийским тягачам. Кравченко, замыкающий, прошелся по хвосту колонны, целя в последние машины. Шоссе превратилось в ад. Головные танки горели. Хвостовые грузовики — тоже. Колонна встала, зажатая с двух сторон. Немцы выпрыгивали из машин, метались по обочинам, пытались стащить горящую технику. Зенитки открыли огонь, но слишком поздно — советские истребители уже уходили на разворот. — Первый заход — все! — крикнул Скиф в пустоту. — Второй заход — по застрявшим! Он махнул рукой и снова бросил машину вниз. Второй заход был тяжелее. Немцы опомнились. Зенитные пулеметы били с земли, трассеры хлестали по плоскостям. Где-то справа, краем глаза, Скиф заметил, как «МиГ» Воронова вздрогнул — в крыло попала очередь. Но Воронов выровнял машину и продолжил атаку. А потом появились «мессеры». Они вывалились из облаков — не четыре, а восемь. Два полных звена. Одно шло на перехват, второе оставалось выше, контролируя пространство. — Восемь! — прохрипел Скиф. — Уходим! Он выпустил зеленую ракету. Но уйти теперь было непросто. «Мессеры» заходили грамотно: первая четверка отрезала группу от спасительных облаков, вторая наседала слева, прижимая к земле. Скиф развернул «Ишачок» и пошел в лобовую на ведущего. Тот не ожидал — видимо, решил, что русский смертник. Короткая очередь прошила кабину «мессера», и тот задымил, уходя вниз. Но второй из пары уже сидел у Скифа на хвосте. — Седьмой, сзади! — заорал кто-то. Скиф не понял кто. Но крик донесся не по рации — живой, из соседней кабины. Кажется, Ковалев. Ковалев бросил свою машину наперерез. Его «Ишачок» принял очередь, предназначавшуюся Скифу. Трассеры прошили фюзеляж, двигатель, кабину. Машина старлея клюнула носом и пошла к земле. — Ковалев! — заорал Скиф. Парашюта не было. Только черный дым, тянущийся к земле. Скиф развернулся. В глазах потемнело от ярости. Он пошел на второго «мессера» — того, что сбил Ковалева, — и ударил из всех стволов. Очередь прошила немца от винта до хвоста. «Мессер» развалился в воздухе. — Седьмой, уходи! — кричал приемник голосом базы. — Уходи, приказываю! Логинов и Воронов уже выходили из боя. Гасанов и Самохин прикрывали их. Кравченко, кажется, тоже уцелел. Шесть машин из семи. Скиф рванул ручку и нырнул в облака. -- Садились молча. Шесть машин вернулись на Карпово. Седьмой не было. У Скифа в ушах все еще звенел крик, которого он не слышал. Крик Ковалева — или, может быть, его собственный. Он выбрался из кабины и пошел к штабу, не оглядываясь. У штаба стоял Воронов-старший. Он молча смотрел на Скифа, не задавая вопросов. Все было написано на лице. — Колонна встала, — сказал Скиф. — Головные и хвостовые машины уничтожены. Они не пройдут раньше завтрашнего утра. — Хорошо, — ответил Воронов. — А Ковалев? — Ковалева нет. Подполковник снял фуражку. Постоял молча. Потом сказал: — Я подам представление. На Героя. И на Решетникова тоже. — Подайте, — Скиф кивнул. — Они заслужили. Он повернулся и пошел к капонирам. У крайнего «Ишачка» стоял Соколов. Он смотрел на приближающегося командира и ничего не говорил. Просто ждал. — Седьмая машина не вернулась, — сказал Скиф. — Видел. — Ковалев. Соколов кивнул. Стянул шапку, смял ее в руках. — Хороший был летчик, — сказал он. — Упрямый. Но хороший. — Он меня спас, — сказал Скиф. — Прикрыл собой. — Значит, не зря погиб. Скиф ничего не ответил. Он сел на ящик и долго смотрел на пустое небо. Война продолжалась, и каждая победа в ней была горькой. К вечеру пришло пополнение: еще четверо пилотов, только что из училища, с двенадцатью часами налета на брата. И приказ: завтра — прикрытие отходящих частей. Скиф собрал группу. Десять пилотов — все, кто мог держать штурвал. Старые и новые. Опытные и вчерашние курсанты. — Завтра — снова в бой, — сказал он. — Вопросы есть? Вопросов не было. Все понимали: война не кончится завтра. И послезавтра. И через месяц. Но теперь у них был тот, кто умел воевать. И они были готовы идти за ним. ---------- Глава 11 Глава 11 Глава 11. Новички (исправленная) Война не спрашивает, готов ли ты. Она просто ставит тебя перед фактом: завтра — бой, и тебе вести за собой тех, кто еще вчера сидел за партой. Утро началось с дождя. Мелкая, серая морось висела над аэродромом, затягивая горизонт мутной пеленой. Капониры превратились в грязное месиво, техники крыли машины брезентом, но вода все равно просачивалась, скапливалась в ложбинках, текла по фюзеляжам. Скиф стоял у штаба и смотрел, как четверо новых пилотов выгружаются из полуторки. Они были такие же, как те, что приезжали раньше: новенькие гимнастерки, испуганные, но решительные лица, чемоданчики с нехитрым скарбом. Мальчишки. Одному на вид — восемнадцать, другому — от силы двадцать. — Пополнение, — сказал Воронов-старший, подходя сзади. — Четыре сержанта. Прямо из Борисоглебского училища. Налет — по десять-двенадцать часов. — Десять часов, — повторил Скиф. — Это даже не курсанты. Это пассажиры. — Других нет. — Я знаю. Он шагнул вперед. Четверо новичков вытянулись по стойке «смирно», едва завидев командира. Старший — худой, с острым кадыком и серьезными глазами — доложил: — Сержант Орлов. Прибыл с группой пополнения в распоряжение сводной истребительной группы. За ним представились остальные: Семенов — коренастый, с крестьянскими руками, Потапов — рыжий, конопатый, похожий на Рыжикова, только еще моложе, и Лапин — высокий, нескладный, с растерянным взглядом. Скиф обошел строй. Остановился напротив Лапина. — Сколько налета, сержант? — Десять часов, товарищ командир. — Самостоятельных вылетов? — Четыре. — Из них на И-16? — Два. Скиф помолчал. Два вылета на «Ишачке». Этот парень даже не знает, как машина ведет себя в бою. А завтра ему — против «мессеров». — Ясно, — сказал он. — Слушайте меня внимательно. Меня зовут лейтенант Степанов. Позывной — Седьмой. С этой минуты вы — пилоты сводной группы. И с этой минуты вы забудете все, чему вас учили в школе. Орлов нахмурился. — Забудете тройки, — продолжил Скиф. — Забудете лобовые атаки. Забудете про геройство. Мы воюем парами. Мы воюем от обороны. Мы воюем так, чтобы выжить и нанести противнику максимальный урон. — Но в училище нам говорили… — начал Потапов. — В училище вам говорили люди, которые не видели «мессершмиттов». Я видел. Я сбил пять штук за эти дни. И я потерял четверых пилотов. Если хотите жить — будете делать, как я говорю. Если нет — можете лететь прямо сейчас. Немцы за лесом, ждут. Никто не шелохнулся. — Хорошо. Первое занятие — через час. А пока — к техникам. Получите машины, запомните их. Это ваши крылья. Берегите их. Он отвернулся и пошел к штабу. -- Через час группа собралась у капониров. Теперь она насчитывала одиннадцать пилотов. Старая гвардия: Логинов, Воронов-младший, Самохин. Вчерашние новички-сержанты, уже понюхавшие пороха: Гасанов, Кравченко, Рыжиков. И четверо сегодняшних — Орлов, Семенов, Потапов, Лапин. Плюс он сам. Одиннадцать человек. Восемь исправных машин — остальные еще латали. Значит, кто-то останется на земле. — Сегодня — учебный вылет, — объявил Скиф. — Работаем парами. Я — ведущий первой пары. Со мной — Гасанов. Вторая пара — Логинов и Самохин. Третья — Воронов и Кравченко. Четвертая — Рыжиков и Орлов. Остальные — на земле, смотрят и запоминают. — Почему я с новичком? — хмуро спросил Рыжиков. — Потому что ты вчера был новичком, а сегодня — почти ветеран. Научи его тому, что знаешь сам. Рыжиков моргнул. Он явно не считал себя ветераном — но спорить не стал. — По машинам. Учебный вылет длился два часа. Скиф гонял группу по всему небу над Карпово, отрабатывая парное взаимодействие. Он показывал, как держать дистанцию в облаках. Как прикрывать ведущего при выходе из атаки. Как уходить от преследования, используя вираж. Как читать небо — отличать свои машины от чужих по силуэтам и характеру полета. Новички старались. Орлов схватывал быстро — он был лучшим в училище и знал это. Семенов был старателен, но тяжеловат — перегрузки давались ему с трудом. Потапов нервничал, допускал ошибки, но не сдавался. Лапин… Лапин боялся. Он вел машину скованно, терял ведущего из виду, опаздывал с маневрами. Скиф мысленно отметил: этого парня придется тянуть. После посадки он собрал всех у штаба. — Разбор. Орлов — хорошо. Держал дистанцию, повторял маневры. Еще пара тренировок — полетишь в бой. Орлов сдержанно кивнул. — Семенов — удовлетворительно. Ты напряжен. В бою это смертельно. Учись расслабляться. Потапов — ты нервничаешь. Нервный пилот — мертвый пилот. Дыши глубже. Лапин… Лапин сжался. — Ты боишься, — сказал Скиф. — Это видно. Страх — не позор. Позор — дать страху победить. Завтра у тебя еще одна тренировка. Если не справишься — останешься на земле. — Я справлюсь, — тихо сказал Лапин. — Посмотрим. Скиф распустил строй. Логинов задержался. — Товарищ лейтенант, разрешите вопрос. — Разрешаю. — Вы грузите их очень жестко. Они же мальчишки. Может, стоило бы помягче? — Мягче — это когда есть время, — ответил Скиф. — У нас времени нет. Завтра или послезавтра — бой. Если я их сейчас не натаскаю, они сгорят в первом же вылете. Как Белкин. Как Решетников. Как Ковалев. Логинов помолчал. — Ковалев был хороший летчик. Я с ним только раз летал, но видел: умел. — Умел, — согласился Скиф. — Но даже он погиб. А у этих — по десять часов налета. — Понимаю, — Логинов кивнул. — Тогда гоняйте. Я помогу. — Спасибо. — Не за что. Это война. -- Вечером Скиф сидел у своего «Ишачка» и смотрел, как техники готовят машины к завтрашнему дню. Соколов, как всегда, был рядом. — Как молодежь? — спросил техник. — Сырая. Но трое из четверых — летать будут. Четвертый — под вопросом. — Лапин? — Откуда знаешь? — Видел, как он из кабины выбирался. Руки дрожали. Скиф хмыкнул. От Соколова ничего не ускользало. — Он не трус, — сказал техник. — Просто еще не понял, что такое война. Когда поймет — может, и перестанет бояться. — Может. А может — сломается. По-разному бывает. Соколов свернул цигарку, закурил. — Товарищ лейтенант, я вот что хотел спросить. Вы говорите: «пары», «вираж», «не лезь в лобовую». А откуда вы это знаете? Этому в наших училищах не учат. Скиф посмотрел на него. Старый техник задал тот самый вопрос, которого он ждал все эти дни. — Долгая история, — сказал он. — А вы коротко. Скиф помолчал. Потом ответил: — Я много воевал. Не здесь. В других местах. В другое время. И научился тому, что работает, а не тому, что написано в наставлениях. Соколов затянулся, выпустил дым. — «В другое время», — повторил он. — Интересно вы говорите, товарищ лейтенант. Очень интересно. — Ты мне не веришь? — Я вам верю, — спокойно ответил Соколов. — Я за двадцать лет всякого повидал. И людей, которые говорят загадками, — тоже. Обычно они или сумасшедшие, или знают что-то, чего не знают другие. Вы не сумасшедший. Значит — знаете. Он бросил окурок. — А откуда знаете — мне не важно. Главное — вы своих не бросаете. — Своих не бросаю, — подтвердил Скиф. — Тогда и я вас не брошу. Идите спать, командир. Завтра опять лететь. -- Ночью Скифу приснился сон. Ему снилось небо будущего. Стеклянная кабина, сенсорные панели, тихий голос речевого информатора. Истребитель пятого поколения, невесомый и стремительный, разрезал воздух где-то над сирийской пустыней. В наушниках играла музыка — он всегда включал ее перед вылетом. Где-то далеко внизу, на земле, шла невидимая война, а он был здесь, наверху, и контролировал небо. А потом экраны погасли. Все разом. «Отказ систем», — сказал бесстрастный голос. И тишина. Он проснулся в холодном поту. За окном серел рассвет. Где-то на западе глухо ухали взрывы — фронт приближался. Скиф встал, натянул сапоги и вышел на крыльцо. У штаба уже стояла полуторка. Из нее выгружали раненых — тех, кого успели эвакуировать из-под Слонима. Санитары носили носилки, кто-то стонал, кто-то молчал. Война подкатывалась все ближе. Из штаба вышел Воронов-старший. Лицо у него было серым. — Степанов. Новости плохие. Слоним пал. Немцы прорвались к Волковыску. Через сутки будут здесь. — Значит, завтра — бой. — Сегодня, — поправил Воронов. — Через два часа. Пойдут бомбардировщики — «Юнкерсы» и «Хейнкели». Их будет много. Задача: не дать им отбомбиться по аэродрому. Скиф кивнул. — Поднимаю группу. — Сколько у тебя машин? — Восемь. Пилотов — одиннадцать, но трое еще не готовы. Полечу с теми, кто готов. — Добро. Готовь людей. Через полчаса группа стояла у машин. Восемь пилотов — старая гвардия и те из новичков, кто успел показать себя в учебном вылете. Орлов — в строю. Потапов — в строю. Лапин и Семенов остались на земле — Скиф не хотел рисковать ими раньше времени. — Задача, — Скиф обвел строй взглядом. — Немецкие бомбардировщики идут на Карпово. Их будет много. Наша цель — рассеять строй, не дать им прицельно отбомбиться. В бой с истребителями не ввязываться. Ударил — ушел. Вопросы? Вопросов не было. Все понимали: этот бой может стать последним для многих. — По машинам. Он уже взялся за борт кабины, когда кто-то тронул его за плечо. Обернулся. Лапин. — Товарищ лейтенант, — голос у парня дрожал, но взгляд был решительным. — Разрешите лететь. — Ты не готов. — Я знаю. Но я не могу сидеть на земле, когда все летят. Пожалуйста. Скиф посмотрел на него. Мальчишка. Десять часов налета. Дрожащие руки. И этот взгляд — взгляд человека, который боится, но готов. — В строй, — сказал Скиф. — Девятым. Держись за Логиновым, он прикроет. — Есть! — Лапин побежал к своему «Ишачку». Соколов, стоявший у крыла, покачал головой. — Зря вы его берете. — Может, и зря. Но он попросился сам. А это дорогого стоит. Мотор взревел. «Ишачок» дрогнул и покатился к полосе. За ним — остальные. Девять машин. Девять пилотов. Против армады, которая уже поднималась с немецких аэродромов и шла на восток. Впереди был бой. ---------- Глава 12 Глава 12 Глава 12. Хочу лететь Война не спрашивает, готов ли ты. Она просто швыряет тебя в небо и смотрит, выплывешь или нет. Перед вылетом Скиф еще раз обошел строй. Восемь машин — столько было на ходу еще вчера. Но ночью Соколов с Дроновым сотворили чудо: подлатали девятый «Ишачок», тот самый, с плывущей поршневой группой. Старый техник, докладывая, хмурился: «Движок еще почихает, но до боя дотянет. А там — как повезет». Теперь в строю стояли девять машин. И девять пилотов — всех, кого Скиф счел готовыми. Трое из одиннадцати остались на земле. Семенов — старательный, но слишком тяжелый для маневренного боя, ему требовалась еще неделя тренировок. И двое новичков из последнего пополнения — их даже не выпускали в учебный вылет, не то что в бой. Скиф решил: пусть пока работают с техниками, учат матчасть, привыкают к машинам. Жестко? Да. Но лучше так, чем гробы на взлетной полосе. — Задача, — он обвел строй взглядом. — Немецкие бомбардировщики идут на Карпово. Их будет много. Наша цель — рассеять строй, не дать им прицельно отбомбиться. В бой с истребителями не ввязываться. Ударил — ушел. Вопросы? Вопросов не было. Все понимали: этот бой может стать последним для многих. — По машинам. Он уже взялся за борт кабины, когда кто-то тронул его за плечо. Обернулся. Лапин. — Товарищ лейтенант, — голос у парня дрожал, но взгляд был решительным. — Разрешите лететь. — У нас девять машин и девять пилотов, — сказал Скиф. — Ты — десятый. — Я знаю. Но Семенов сказал, что уступит мне свое место. Он говорит, ему еще тренироваться надо. А я… я должен. Скиф посмотрел на него. Мальчишка. Десять часов налета. Дрожащие руки. И этот взгляд — взгляд человека, который боится, но готов. — В строй, — сказал Скиф. — Девятым, вместо Семенова. Держись за Логиновым, он прикроет. — Есть! — Лапин побежал к своему «Ишачку». Соколов, стоявший у крыла, покачал головой. — Зря вы его берете. — Может, и зря. Но он попросился сам. А это дорогого стоит. Мотор взревел. «Ишачок» дрогнул и покатился к полосе. За ним — остальные. Девять машин. Девять пилотов. Против армады, которая уже поднималась с немецких аэродромов и шла на восток. Впереди был бой. -- Армаду Скиф увидел за десять километров. Она наплывала с запада, как грозовой фронт — плотный, тёмный, многокрылый. «Юнкерсы» Ju-88 и «Хейнкели» He-111 шли эшелонами, звено за звеном, прикрывая друг друга огневыми точками. Сверху, на высоте около двух тысяч, кружили «мессершмитты» — не меньше дюжины. Два полных звена, а может, и три. Девять советских истребителей против этой тучи выглядели жалкой горсткой. Но Скиф знал: главное — не количество. Главное — удар. Он обернулся. Машины шли за ним: Гасанов — справа, Логинов с Самохиным — слева, дальше Воронов с Кравченко, замыкали Рыжиков с Орловым. Девятый, Лапин, держался чуть позади пары Логинова — неуверенно, с зазорами, но держался. Скиф дважды качнул крыльями — «внимание». Строй подтянулся. Приемник затрещал: — Седьмой, я — База. Видим группу. До тридцати бомбардировщиков, прикрытие — до эскадрильи истребителей. Курс на Карпово. Удачи. Тридцать бомбардировщиков. Если они отбомбятся — от аэродрома ничего не останется. Скиф поднял руку, сжатую в кулак, — «собраться». Девять пар глаз уставились на него из соседних кабин. Он показал на бомбардировщики, растопырил пальцы — «много», потом рубанул ребром ладони — «атакуем». Зеленую ракету давать не стал — это сигнал отхода. Вместо этого выпустил красную: «противник». И вторую, следом: «атакую». И рванул ручку на себя. «Ишачок» полез вверх, задирая нос к серому небу. Девять машин, разбившись на пары, пошли за ним. Скиф выбрал головное звено «Юнкерсов» — три машины, шедшие клином. Заходил со стороны солнца, используя облачность. Немцы заметили советские истребители, только когда те были уже в трёхстах метрах. Турели открыли огонь, но поздно — Скиф уже дал очередь по ведущему. Трассеры прошили кабину штурмана, мотогондолу, крыло. «Юнкерс» задымил и начал заваливаться влево, ломая строй. Гасанов прошёл следом, добавив по ведомому. Логинов с Самохиным зашли на второе звено, и через мгновение ещё один «Юнкерс» вспыхнул, потянув за собой чёрный хвост. Воронов с Кравченко ударили по третьему — зажгли двигатель, бомбардировщик отстал, снижаясь. Но тут сверху посыпались «мессеры». Их было много — Скиф насчитал двенадцать машин, два полных звена и ещё одна пара. Они заходили грамотно: одна четвёрка связывала боем истребители, вторая отсекала от бомбардировщиков, третья контролировала пространство. Скиф заложил глубокий вираж, уходя от трассеров. Краем глаза заметил: Логинов отбивается от пары «мессеров», Самохин прикрывает его. Воронов дерётся с другой парой. Рыжиков и Орлов насели на третью, не давая немцам зайти в хвост основной группе. А где Лапин? Он нашёл его взглядом через секунду. Девятый «Ишачок» метался в стороне, пытаясь уйти от двух «мессеров», зажавших его с двух сторон. Лапин вёл машину неуверенно, рывками — видно было, что паникует. Дистанция сокращалась. — Лапин! — заорал Скиф в пустоту, хотя знал, что тот не слышит. Он развернул машину и пошёл наперерез. Два «мессера» уже заходили на добивание. Скиф ударил по ведущему — очередь прошила фюзеляж, немец задымил и отвернул. Второй, не ожидавший атаки с фланга, тоже вышел из боя. Лапин был спасён. Но в этот момент Скиф увидел, как загорелся «Ишачок» Потапова. Рыжий, конопатый младший лейтенант, который ещё утром нервничал, а теперь дрался в своём первом бою, — его машина вспыхнула, объятая пламенем. Парашюта не было. Только чёрный дым, тянущийся к земле. — Потапов! — крикнул кто-то. Кажется, Орлов. Но отвечать было некому. Скиф стиснул зубы. Пятый. Пятый пилот, потерянный за эти дни. А бой ещё не кончился. — Уходим! — он выпустил зелёную ракету. — Всем отход! Группа начала выходить из боя. «Юнкерсы», потеряв строй и несколько машин, разворачивались на запад — бомбометание было сорвано. «Мессеры» ещё кружили, но их время истекало: горючего у них оставалось не больше, чем у советских истребителей. Они тоже начали оттягиваться. Скиф собрал группу. Восемь машин из девяти. Семь держались в строю. Восьмая — «Ишачок» Лапина — шла с перебоями, мотор чихал, но тянул. До Карпова дотянули все. -- На земле Скиф выбрался из кабины и сел прямо на траву. Руки дрожали. Перед глазами всё ещё стоял горящий «Ишачок» Потапова. Подошёл Соколов. Протянул кружку. — Потапов? — спросил он. — Нету. Соколов кивнул. Помолчал. Потом сказал: — Лапин-то живой. Я видел, как вы его вытащили. — Живой, — подтвердил Скиф. — Но если бы не я — тоже был бы там. — Зато теперь он знает, что такое война. Может, в следующий раз сам кого-то вытащит. — Может. Подошли остальные пилоты. Логинов, Самохин, Воронов, Кравченко, Гасанов, Рыжиков, Орлов. И Лапин — последним. Он шёл медленно, глядя в землю. Остановился перед Скифом. — Товарищ лейтенант… я… я виноват. — В чём? — Я струсил. Потерял строй. Если бы не вы — меня бы сбили. И Потапов… — Потапова сбили не вы, — перебил Скиф. — Его сбили «мессеры». А ты струсил — да. Но ты вернулся. И ты живой. Значит, есть шанс исправиться. Лапин поднял глаза. В них стояли слёзы — но он не отводил взгляда. — Я исправлюсь, — сказал он. — Я научусь. Обещаю. — Научишься, — сказал Скиф. — Завтра — учебный вылет. А теперь иди, отдыхай. Все идите. Группа разошлась. Остался только Логинов. — Пятеро за неделю, — сказал он негромко. — Белкин, Решетников, Ковалев, теперь Потапов. Темп — как в финскую. — В финскую было легче? — В финскую было по-другому. Но потери тоже были. Я тогда троих потерял за месяц. А вы — пятерых за шесть дней. — Это не я их потерял. Это война. — Война, — согласился Логинов. — Но им от этого не легче. Скиф ничего не ответил. -- К вечеру пришёл приказ: готовиться к эвакуации. Фронт подошёл слишком близко, немецкие танки были уже в двадцати километрах. Аэродром Карпово сворачивали. Техники грузили на полуторки всё, что можно было увезти: инструменты, боеприпасы, горючее. Самолёты, которые не могли лететь, готовили к уничтожению. Скиф собрал группу в последний раз на этой земле. — Завтра на рассвете — перелёт на новый аэродром, — сказал он. — Под Могилёвом. Там, говорят, есть полоса и горючее. Кто на ходу — перегоняет машины. Кто нет — на грузовиках. — А мы все на ходу? — спросил Орлов. — Восемь машин. Девять пилотов. Кто-то полетит без машины — пока. — Я полечу без машины, — неожиданно сказал Лапин. — Мне надо ещё тренироваться. Скиф посмотрел на него. Парень изменился за этот день. Страх никуда не делся — он всё ещё был в глазах. Но теперь рядом со страхом стояло что-то другое. Решимость. — Добро, — сказал Скиф. — Полетишь вторым номером с Логиновым. Он тебя потренирует. Лапин кивнул. — Вопросы есть? Вопросов не было. Все понимали: Карпово — это только начало. Впереди была долгая война. -- Ночью Скиф стоял у своего «Ишачка». Соколов в последний раз проверял двигатель перед завтрашним перелётом. Техник был молчалив, только изредка бросал короткие команды Дронову. — Успеем? — спросил Скиф. — Успеем. Машина в порядке. Я её по винтику перебрал. Если не собьют — до Берлина дотянет. — До Берлина далеко. — Ничего. Война длинная. Соколов вытер руки ветошью, подошёл к Скифу. — Товарищ лейтенант. Я вот что хотел сказать. За эти дни вы тут всех на уши поставили. Устав переписали, тактику перекроили, молодёжь гоняете так, что они с ног валятся. Но знаете что? — Что? — Они за вами идут. Все. Даже те, кто спорил. Даже те, кто боялся. Они видят: вы знаете, что делаете. И они вам верят. Скиф посмотрел на старого техника. Тот не улыбался — он говорил серьёзно, как говорят о самом важном. — Спасибо, — сказал Скиф. — Не за что. Берегите себя, командир. Вы нам нужны. Соколов повернулся и пошёл к следующей машине. А Скиф остался стоять у «Ишачка», глядя на звёзды. Завтра будет новый аэродром, новый бой, новые потери. Но сегодня у него была группа. И они шли за ним. Это было главное. ---------- Глава 13 Глава 13 Глава 13. Могилёв Новый аэродром — это всегда надежда. И всегда неизвестность. Перелёт занял три часа. Шли на восток, над лесами и болотами, над разбитыми дорогами, по которым тянулись колонны беженцев. Война откатывалась вместе с ними — грохотала где-то позади, на западе, но её дыхание чувствовалось даже здесь. Гарь от пожарищ, брошенные телеги, воронки на просёлках. Скиф вёл группу на высоте тысячи метров. Восемь машин — все, что осталось после недели боёв. Восемь пилотов. Лапин летел без машины — вторым номером у Логинова, прижавшись в задней кабине учебно-тренировочного УТИ-4, который Соколов каким-то чудом привёл в порядок перед самым отлётом. — Седьмой, я — База, — затрещал приёмник. — Полоса по курсу сто тридцать. Обозначена дымами. Как видите? — Вижу, — ответил Скиф. Впереди, за полосой леса, поднимались три столба серого дыма — сигнал «свои». Аэродром Могилёв-Северный. Бетонная полоса — редкая роскошь для сорок первого, — несколько ангаров, вышка КДП, зенитные позиции по периметру. И, что самое важное, — десятки самолётов в капонирах. И-16, МиГ-3, даже несколько новеньких ЛаГГ-3. Здесь стоял целый истребительный полк, и он ещё не был разбит. Скиф зашёл на посадку первым. «Ишачок» коснулся бетона мягко, почти нежно — сказались дни, проведённые в этой кабине. Он зарулил на стоянку, заглушил мотор и выбрался наружу. Аэродром жил своей жизнью. Техники сновали между машинами, заправщики тянули шланги, у штаба стояли грузовики с боеприпасами. Где-то в стороне, у дальнего ангара, пара МиГ-3 прогревала моторы. Пахло бензином, маслом и — едва уловимо — полевой кухней. К самолёту уже шёл человек. Средних лет, с усталым лицом и петлицами полковника. Он двигался быстро, размашисто, и Скиф сразу понял: командир. — Лейтенант Степанов? — полковник остановился в двух шагах. — Так точно. — Полковник Горелов. Командир сто двадцать четвёртого истребительного. Мне звонил Воронов. Сказал — придёт сводная группа. Сказал — вы лучшие. Скиф чуть не усмехнулся. Лучшие. Восемь машин. Пятеро погибших за неделю. Но вслух сказал другое: — Мы воевали как могли, товарищ полковник. — Знаю, как вы воевали. Мне докладывали. Переправа через Неман, колонна под Зельвой, налёт на Карпово. Если бы все так воевали… Он не договорил. Да и не нужно было. — Ваша группа поступает в моё распоряжение. Машины поставите в дальние капониры — там есть места. Пилотам — отдых. Завтра — на построение, получите задачу. — Есть. Горелов уже повернулся уходить, но остановился. — Да, Степанов. Там, в штабе, вас кое-кто ждёт. Из особого отдела. У Скифа внутри что-то оборвалось. Особый отдел. Этого он ждал — рано или поздно должно было случиться. Слишком много вопросов: откуда тактика, откуда знание противника, откуда всё. Но он не думал, что так скоро. — Понял, — сказал он. — Сейчас подойду. -- В штабе было накурено. За столом, заваленным картами и сводками, сидел человек в форме без знаков различия. Лицо узкое, глаза цепкие, на столе перед ним — раскрытая папка. — Лейтенант Степанов? Присаживайтесь. Скиф сел. — Майор Князев, — представился особист. — Особый отдел фронта. — Чем обязан? Князев раскрыл папку. Перебрал несколько листов. — Лейтенант Степанов. До двадцать второго июня — командир звена первой эскадрильи сто двадцать седьмого истребительного полка. Налёт — тридцать часов. Боевого опыта — ноль. С двадцать второго июня — командир сводной группы. За неделю — шесть сбитых лично, три в группе. Тактическая реформа: переход с троек на пары. Разработка новых приёмов воздушного боя. Обучение пилотов по методике, не предусмотренной уставом. Вопрос: откуда у лейтенанта с тридцатью часами налёта такие знания? Скиф молчал. Он знал, что этот вопрос зададут. Знал — и не мог ответить правду. — Я жду, — сказал Князев. — Я много читал, — сказал Скиф. — Анализировал. Ещё до войны. — Читали. Что именно? Наши наставления? Немецкие? — И немецкие тоже. У нас были переводы трофейных документов. Князев прищурился. — Допустим. А практика? Откуда у вас эти рефлексы? Я говорил с пилотами вашей группы. Они рассказывают, что вы крутите машину так, как никто не крутит. Что вы предугадываете действия немцев. Что вы дерётесь так, будто делали это сотни раз. — Я делал это сотни раз. В учебных боях. Над аэродромом. — Тридцать часов налёта — и сотни учебных боёв? Не сходится, лейтенант. Скиф посмотрел ему в глаза. — Товарищ майор. У нас война. Немцы в двадцати километрах. Через неделю они могут быть здесь. Какая разница, откуда я знаю то, что знаю? Главное — это работает. Мои пилоты живы. Мы сбиваем немцев. Мы выполняем задачи. Князев помолчал. Закрыл папку. — Пока вы выполняете задачи — вопросов нет. Но я за вами присматриваю, лейтенант. И если замечу что-то… не то — разговор будет другим. — Я понял. — Идите. Завтра на построение. Скиф вышел. На крыльце перевёл дух. Пронесло — пока. -- Вечером он собрал группу у дальних капониров. Восемь пилотов. Старая гвардия: Логинов, Воронов, Самохин, Гасанов, Кравченко, Рыжиков, Орлов. И Лапин — десятый, всё ещё без машины, но уже не тот испуганный мальчишка, каким был неделю назад. — Новый аэродром, — сказал Скиф. — Новые порядки. Мы теперь в составе сто двадцать четвёртого полка. Командир — полковник Горелов. Завтра получим задачу. — Как полк? — спросил Логинов. — Стоит. Машин много. Пилоты есть. Боевого опыта — по-разному. Наша задача — не просто воевать. Наша задача — учить. Всему, что знаем сами. — Они нас слушать будут? — усомнился Воронов. — Будут. Когда увидят, как мы летаем. — А особист? — негромко спросил Логинов. — Что ему нужно? — Пока — ничего. Смотрит. Пусть смотрит. Мы делаем своё дело. Он обвёл строй взглядом. — Завтра — учебный вылет. Здесь, над Могилёвом. Будем гонять пары, пока каждая не станет единым целым. А потом — бой. Вопросы? Вопросов не было. — Тогда спать. Завтра подъём затемно. -- Ночью Скиф долго не мог уснуть. Лежал на койке в новой казарме — настоящей, с матрасом и подушкой, — и смотрел в потолок. Особист Князев, полковник Горелов, новый аэродром, новые лица. И где-то там, на западе, неумолимо ползущие на восток немецкие танки. Он думал о том, сколько ещё протянет фронт. Знал — Минск падёт через несколько дней. Знал — будет котёл, сотни тысяч пленных, отступление до самой Москвы. Знал — и не мог ничего изменить. Кроме одного: научить своих пилотов выживать. И убивать. Завтра будет новый день. И новый бой. ---------- Глава 14 Глава 14 Глава 14. Конфликт Старая школа против новой. Устав против опыта. Война не прощает ни тем, ни другим. Утро началось с построения. Плац перед штабом 124-го истребительного полка был залит серым июньским светом. Строились поэскадрильно: первая, вторая, третья. Пилоты стояли ровными шеренгами — кто в выцветших гимнастерках, кто в новеньких, только со склада. У многих на груди уже висели ордена — Красные Звезды, Красные Знамена. Полк воевал с первого дня, и потери здесь тоже были, но не такие, как под Карпово. Сводная группа Скифа стояла отдельно, на правом фланге. Восемь пилотов. Старая гвардия подтянулась, расправила плечи — они чувствовали на себе взгляды. Новички нервничали. Лапин стоял последним, и Скиф краем глаза заметил, как парень сжимает и разжимает кулаки. — Смирно! — разнеслось над плацем. Полковник Горелов вышел из штаба, сопровождаемый начальником штаба и майором Князевым. Он прошелся вдоль строя, вглядываясь в лица. Остановился напротив группы Скифа. — Товарищи пилоты. Представляю вам пополнение. Сводная истребительная группа под командованием лейтенанта Степанова. Эти люди воевали под Карпово. За неделю они уничтожили больше двух десятков самолетов противника, сорвали переправу через Неман, остановили танковую колонну под Зельвой. Прошу любить и жаловать. По строю прошел шепот. Два десятка — это было много. Очень много для одной группы. — Лейтенант Степанов, — Горелов повернулся к нему. — Ваша группа поступает в оперативное подчинение первой эскадрильи. Командир — капитан Зацепин. С ним будете взаимодействовать. Скиф козырнул. Из строя первой эскадрильи вышел невысокий, коренастый капитан с обветренным лицом и орденом Красного Знамени на груди. Он подошел к Скифу, оглядел его — не лейтенанта, а всю группу, — и хмыкнул. — Значит, те самые, — сказал он негромко. — Которые по парам летают. — Так точно, товарищ капитан. — Ну-ну. Посмотрим, чего вы стоите. Он повернулся и пошел обратно в строй. Скиф проводил его взглядом. Конфликт назревал — и он это чувствовал. -- После построения Зацепин собрал обе группы у своего капонира. — Значит, так, — начал он без предисловий. — У меня в эскадрилье двенадцать машин. У вас — восемь. Итого двадцать. Будем летать тройками, как положено. Ведущий и два ведомых. Тактика отработана, уставом утверждена. Скиф шагнул вперед. — Товарищ капитан. Разрешите доложить. — Докладывайте. — Мы летаем парами. Это эффективнее. Тройка в бою неповоротлива, третья машина либо мешает, либо гибнет. Немцы летают четверками и парами — и бьют нас именно потому, что мы держимся за устав. Зацепин нахмурился. — Я слышал про ваши эксперименты, лейтенант. Но здесь — боевой полк, а не партизанский отряд. Устав писан кровью. И мы будем его придерживаться. — Устав писан до войны, — сказал Скиф. — А война показала, что он устарел. — Вот что, Степанов, — Зацепин шагнул ближе, понизив голос. — Я воюю с первого дня. У меня три сбитых лично и два в группе. Я знаю, как бить немцев. А вы, со своими парами, только неделю на фронте. Кто вы такой, чтобы учить меня? — Я тот, кто потерял пятерых за эту неделю, — ответил Скиф. — И я не хочу терять шестого. Повисла пауза. Зацепин смотрел на него тяжелым взглядом. Потом усмехнулся. — Хорошо. Давай проверим. Учебный бой. Твоя пара против моей тройки. Покажешь, на что способен. — Когда? — Прямо сейчас. -- Через пятнадцать минут они поднялись в воздух. Скиф вел свою пару: он и Гасанов — лучший из молодых, уже понюхавший пороха. Зацепин поднял тройку: сам, еще один опытный пилот из первой эскадрильи и молодой лейтенант, судя по тому, как неуверенно он держался в строю, — из пополнения. Условия были простые: три захода. Кто первым зайдет в хвост противнику трижды — тот и победил. С земли за боем наблюдал весь полк. Пилоты, техники, даже особист Князев вышел из штаба и стоял, прищурившись, глядя в небо. Соколов, скрестив руки на груди, стоял у крыла своего «Ишачка» и молчал. Первый заход. Зацепин действовал строго по уставу: тройка клином, ведущий впереди, двое ведомых по флангам. Скиф, шедший парой, сразу ушел в облака — классический прием, который немцы использовали с первого дня. Тройка Зацепина потеряла его, рассыпалась, пытаясь найти. И в этот момент Скиф упал сверху. Он прошел в хвост замыкающему — молодому лейтенанту — и дал условную очередь. Один-ноль. Второй заход. Зацепин перестроил тройку, приказал держаться плотнее. Но на вираже его машины снова потеряли друг друга: третий ведомый отстал, и Гасанов тут же сел ему на хвост. Условная очередь — и третий «сбит». Два-ноль. Третий заход. Теперь Зацепин остался вдвоем с опытным пилотом. Они попытались зажать Скифа с двух сторон — классический прием тройки, перестроенной в пару по необходимости. Но Скиф ушел вертикально вверх — прием, которого в уставе не было, — и, потеряв скорость, развернулся на пике горки. Зацепин проскочил мимо, и Скиф сел ему на хвост. Условная очередь. Три-ноль. -- На земле Зацепин выбрался из кабины и долго молчал. Потом подошел к Скифу. — Как ты это делаешь? — Вертикальный маневр, — сказал Скиф. — «Мессер» тяжелее «Ишачка», но у него мощнее двигатель. Он уходит вверх быстрее. А мы уходим в сторону, теряем скорость, разворачиваемся — и он проскакивает. Немцы это называют «хаммерхед». Я называю «мертвая петля наоборот». — Этому не учат. — Теперь будем учить. Зацепин помолчал. Потом протянул руку. — Будем. Покажешь моим? — Покажу, — Скиф пожал руку. Он знал: уважение не дается просто так. Его нужно завоевывать. И сегодня он его завоевал. -- Вечером Скиф сидел у штаба и смотрел на закат. Где-то на западе грохотало — фронт не затихал ни на час. Подошел Логинов. — Ну что, командир. Кажется, нас признали. — Пока — терпят. Признают, когда вместе в бой сходим. — Сойдем. Зацепин — мужик неглупый. Понял, что вы правы. — Понял. Но таких, как он, — тысячи. Тех, кто держится за устав, потому что так учили. Потому что так «положено». А война учит другому. — Война учит выживать, — сказал Логинов. — И убивать. А мы учимся. Скиф кивнул. — Завтра — боевой вылет. Горелов сказал: разведка обнаружила скопление танков под Быховом. Пойдем вместе с первой эскадрильей. Двадцать машин. Будет жарко. — Справимся. — Справимся, — эхом повторил Скиф. Он посмотрел на небо. Оно темнело, наливалось грозой. Завтра будет новый бой. И новые потери. Но теперь у него был целый полк. И это меняло всё. ---------- Глава 15 Глава 15 Глава 15. Быхов Большой бой — это много машин, много целей и много смертей. И чем больше машин, тем труднее сохранить строй. Подняли до рассвета. Двадцать машин — двенадцать из первой эскадрильи Зацепина и восемь из сводной группы Скифа — стояли на линейке, прогревая моторы. Такого количества истребителей Скиф не поднимал ни разу за всю эту войну. Гул десятков двигателей сливался в низкий, утробный рёв, от которого дрожала земля. Перед строем стояли Зацепин и Скиф. Они договорились заранее: первая эскадрилья идёт в бой парами. Не тройками — как привыкли, а парами, как научил Скиф. Это был эксперимент, на который Зацепин согласился скрепя сердце. Но после вчерашнего учебного боя он уже не спорил. — Задача, — Зацепин обвёл строй взглядом. — Разведка обнаружила танковую группу под Быховом. До полка, с артиллерией и пехотой на грузовиках. Готовятся к маршу на Могилёв. Наша цель — штурмовка колонны. Работаем двумя группами: первая эскадрилья бьёт по голове, сводная группа — по хвосту. Заход — один. Повторных не будет: над колонной висят «мессеры». Он помолчал. — Прикрытие — звено Воронова. Четыре МиГа останутся на высоте и свяжут истребители противника. Остальные — работа по земле. Вопросы? Вопросов не было. Всё было ясно. — По машинам, — скомандовал Скиф. -- Взлетали попарно. Первыми ушли Зацепин со своим ведомым. За ними — остальные. Скиф поднял свою пару последним: он и Гасанов. Сзади, в учебно-тренировочном УТИ-4, летел Лапин — всё ещё без своей машины, но уже не ведомый, а наблюдатель. Он должен был смотреть и запоминать. Шли на запад, к Быхову. Утренний туман ещё висел над землёй, и колонну удалось заметить не сразу. Но когда туман рассеялся, Скиф увидел её. Она была огромной. Танки Pz.III и Pz.IV, бронетранспортёры, грузовики с пехотой, артиллерийские тягачи, бензовозы — всё это ползло по шоссе, растянувшись на несколько километров. Сверху колонну прикрывали «мессеры» — Скиф насчитал восемь машин, два звена, которые барражировали на высоте около полутора тысяч. — База, я — Седьмой. Колонну вижу. Начинаем. — Принято, Седьмой. Удачи. Зацепин качнул крыльями и повёл первую эскадрилью вниз. Его машины посыпались с неба, как осы, — двенадцать истребителей, заходящих на штурмовку. Скиф повёл свою группу следом, целясь в хвост колонны. Земля рванулась навстречу. Трассеры с земли потянулись к самолётам — зенитки открыли огонь. Но было поздно. Первая эскадрилья уже обрабатывала голову колонны: горели танки, взрывались бензовозы, немцы метались по обочинам. Сводная группа ударила по хвосту — и там тоже вспыхнуло пламя. Скиф прошёл над самыми грузовиками, дал очередь по тягачу с пушкой и ушёл вверх. Краем глаза заметил: Гасанов держится за ним, не отстаёт. Логинов и Самохин работают по другой цели. Воронов на МиГе кружит выше, высматривая «мессеры». А потом они появились. Восемь «мессеров» обрушились с высоты. Они шли грамотно, парами, заходя со стороны солнца. Первая четвёрка ударила по истребителям Зацепина, вторая — по группе Скифа. Воронов со своим звеном попытался связать их боем, но немцев было больше. Один «мессер» проскочил мимо и сел на хвост Кравченко. Тот заметил слишком поздно — очередь прошила крыло «Ишачка», машина задымила и пошла к земле. — Кравченко! — крикнул кто-то. Парашют раскрылся. Над полем повис белый купол — живой. Скиф развернулся и пошёл в лобовую на ведущего «мессера». Тот не ожидал — на долю секунды замешкался. Очередь прошила фюзеляж, «мессер» задымил и отвернул. Но второй уже сидел на хвосте у Скифа. — Седьмой, сзади! — голос Лапина. Он кричал из своей кабины, и этот крик донёсся сквозь рёв моторов. Лапин, сидевший в УТИ-4 без оружия, бросил свою машину наперерез. Он не мог стрелять. Но он мог заслонить. УТИ-4 принял очередь, предназначенную Скифу. Скиф обернулся — и увидел, как учебный биплан разваливается в воздухе. Парашюта не было. — Лапин! — заорал он. Ответа не было. Только обломки падали к земле. Что-то оборвалось внутри. Скиф развернул «Ишачок» и пошёл на «мессера». Один против троих. Он крутил машину, уходя от трассеров, и стрелял — короткими, злыми очередями. Один «мессер» задымил. Второй отвернул. Третий вышел из боя. А потом кончились патроны. — Уходим! — скомандовал Зацепин. — Всем отход! Группа вышла из боя. Колонна горела, шоссе было забито подбитой техникой. «Мессеры», потеряв несколько машин, тоже оттягивались. Бой затихал. -- На земле Скиф выбрался из кабины и сел прямо на бетон. Он не видел ничего. Только обломки УТИ-4, падающие к земле. Подошёл Соколов. Протянул кружку. — Лапин? — спросил он. — Нету. Соколов снял шапку. Помолчал. Потом сказал: — Он вас заслонил. — Я его не просил. — А он и не спрашивал. Подошли остальные. Логинов, Самохин, Воронов, Гасанов, Рыжиков, Орлов. Все, кто остался. Из двадцати машин на базу вернулось четырнадцать. Из восьми пилотов сводной группы — шесть. Кравченко сбили, но он выпрыгнул и теперь, может быть, пробирался к своим. Лапина сбили намертво. — Шестой, — сказал Логинов. — Шестой, — повторил Скиф. Белкин, Решетников, Ковалев, Потапов, теперь Лапин. Шестеро за десять дней. Подошёл Зацепин. Он был мрачен, но глаза глядели твёрдо. — Твой парень нас спас. Если бы не он — «мессеры» положили бы половину эскадрильи. — Знаю, — сказал Скиф. — Я напишу представление. Посмертно. — Пиши. Зацепин помолчал. — И ещё. То, что ты делаешь, — это правильно. Пары работают. Сегодня мы убедились. Если бы мы шли тройками — нас бы перебили. — Теперь ты это понял. — Теперь — да. Жаль, что такой ценой. Скиф ничего не ответил. Он смотрел на пустое небо и думал о Лапине. О мальчишке, который ещё неделю назад боялся летать. Который струсил в первом бою. Который упросил взять его девятым. И который заслонил собой командира. — Я научу остальных, — сказал Скиф. — Так, как не успел научить его. — Научи, — сказал Зацепин. -- К вечеру пришёл приказ: завтра — налёт на аэродром под Бобруйском. Немцы перебросили туда пикировщики, и эти пикировщики завтра пойдут на Могилёв. Нужно было ударить первыми. Скиф собрал группу. Семь пилотов — все, кто мог лететь. — Завтра — новая задача. Вопросы? Вопросов не было. Все понимали: война продолжается. И остановится она не скоро. ---------- Глава 16 Глава 16 Глава 16. Налёт Иногда лучшая защита — это нападение. Но каждая такая атака стоит дороже предыдущей. Вечер накануне вылета выдался душным. Скиф сидел у своего «Ишачка» и смотрел, как Соколов с Дроновым колдуют над двигателем. Техники работали молча, привычно — старый чистил свечи, молодой подтягивал расчалки. В воздухе пахло бензином, маслом и надвигающейся грозой. Где-то на западе, за лесом, погромыхивало — не то гром, не то далёкая канонада. — Долго ещё? — спросил Скиф. — К утру будет готов, — ответил Соколов, не оборачиваясь. — Движок перебрали, пробоины залатали. Ваша семёрка — счастливая. — Счастливая, — повторил Скиф. — Шестерых потеряли, а она всё летает. Соколов выпрямился, вытер руки ветошью. — Шестерых, — сказал он. — За десять дней. Я за двадцать лет столько не терял. — Я тоже. Старый техник посмотрел на него. Достал кисет, свернул цигарку, закурил. Дым смешался с гарью приближающегося фронта. — Лапин-то, — сказал он негромко. — Я его вчера видел. Перед вылетом. Он к вам подошёл, а я стоял в стороне. У него руки дрожали. А глаза — решительные. Я ещё подумал: этот не вернётся. — Почему? — Потому что когда человек решается на что-то, что больше его самого, — он либо побеждает, либо уходит. Лапин ушёл. Скиф промолчал. — Вы не вините себя, командир, — продолжил Соколов. — Он сам выбрал. Вы ему только дали шанс. — Шанс умереть? — Шанс стать кем-то. Из труса — в того, кто заслоняет собой. Это, знаете ли, дорогого стоит. Он бросил окурок, растёр сапогом. — Пойду, гляну четвёртую машину. Завтра вам все нужны будут. — Все, — подтвердил Скиф. Соколов ушёл. Скиф остался один. Он сидел и смотрел, как сумерки сгущаются над аэродромом. В казарме горел свет — там пилоты готовились к завтрашнему вылету. Кто-то писал письма. Кто-то проверял карты. Кто-то просто лежал, глядя в потолок. Завтра им предстояло ударить первыми. -- План налёта разрабатывали в штабе до полуночи. Полковник Горелов расстелил на столе карту-километровку, прижатую по углам гильзами от снарядов. Вокруг стояли Зацепин, Скиф, начальник штаба и особист Князев — молчаливый, цепкий, всё записывающий в свой блокнот. — Аэродром под Бобруйском, — Горелов ткнул пальцем в точку на карте. — По данным разведки, там базируются две эскадрильи пикировщиков Ju-87 «Штука». Охрана — звено «мессеров». Немцы планируют утром налёт на Могилёв. Если мы позволим им взлететь — город накроют. — Сколько всего машин? — спросил Зацепин. — До тридцати «Юнкерсов», из них пикировщиков — около двадцати. Истребителей прикрытия — восемь-десять. Но они стоят на земле, и это наш шанс. — Бьём по стоянкам, — сказал Скиф. — Первым заходом — по самолётам. Вторым — по складам ГСМ. Если зажечь топливо — они не взлетят. — Именно, — кивнул Горелов. — Задача: скрытно подойти на бреющем, ударить на рассвете, пока они спят. Зацепин — ваша эскадрилья идёт первой. Степанов — ваша группа прикрывает и добивает. — Сколько машин поднимаем? — спросил Скиф. — Все, что на ходу. Двадцать два истребителя. Двадцать две машины. Такого количества Скиф не поднимал ещё никогда. Это был не бой — это была операция. — Вопросы? — Метеосводка, — сказал Скиф. — Какая облачность? — Низкая, — ответил начштаба. — До шести баллов. Утренний туман. — Хорошо. Туман — наше прикрытие. — Тогда по машинам, — сказал Горелов. — Вылет в четыре утра. -- Ночь перед вылетом была короткой. Скиф почти не спал. Он лежал на койке и смотрел в темноту, прокручивая в голове маршрут, заходы, возможные сценарии боя. Думал о Лапине. Думал о Ковалеве. Думал о тех, кого ещё не знал по именам, но кому завтра предстояло подняться в небо вместе с ним. Где-то за стеной, в соседней комнате, Воронов-младший тихо разговаривал с Логиновым. Их голоса доносились приглушённо, но Скиф различал отдельные фразы. — …дядя говорит, что если завтра не ударим, через неделю немцы будут в Москве, — говорил Воронов. — Твой дядя много чего говорит. Но в одном он прав: если мы не остановим их здесь — не остановим нигде. — Ты боишься? Пауза. — Боюсь. Каждый раз боюсь. Но страх — это не повод не лететь. Скиф закрыл глаза. Логинов был прав. Страх — не повод. Завтра они поднимутся в воздух и сделают своё дело. А что будет потом — не знает никто. -- Подъём был в три. Скиф встал, умылся ледяной водой, натянул гимнастёрку. Вышел на крыльцо. Аэродром уже не спал: техники сновали у машин, заправщики тянули шланги, в столовой гремели котелками. Пахло кашей, махоркой и утренней сыростью. У штаба его ждал Соколов. — Машины готовы, командир. Восемь штук. — Все восемь? — Все. Движки проверил, боекомплект полный, горючего под завязку. Хватит до Бобруйска и обратно. — Спасибо. — Не за что. Возвращайтесь. — Постараюсь. Соколов хмыкнул, но ничего не сказал. Через полчаса двадцать две машины стояли на линейке. Пилоты — у крыльев. Скиф обошёл строй своих. Логинов, Воронов, Самохин, Гасанов, Рыжиков, Орлов. И двое новичков — последнее пополнение, ещё не нюхавшие пороха. Семенов, тот самый коренастый парень, который уступил место Лапину, теперь стоял первым из новичков. И ещё один — худой, с острым кадыком, которого Скиф пока знал только по фамилии: Сорокин. — Задача, — Скиф обвёл строй взглядом. — Мы идём вторым эшелоном. Первая эскадрилья Зацепина бьёт по стоянкам, мы — по складам и добиваем уцелевшие машины. Заход — один. Повторных не будет. Если «мессеры» успеют подняться — связываем их боем и отходим. Вопросы? Вопросов не было. — Тогда по машинам. -- Взлетали в предрассветных сумерках. Туман висел над самой землёй, и Скиф вёл группу над ним, ориентируясь по верхушкам деревьев и руслам рек. Двадцать две машины шли плотно, разбившись на пары. Зацепин — впереди, со своей эскадрильей. Скиф — за ним, со сводной группой. Приёмник затрещал: — Седьмой, я — База. Видим цель. Аэродром активен. Немцы прогревают моторы. Успеваете? — Успеваем, — ответил Скиф. Он качнул крыльями — сигнал «внимание». Строй подтянулся. Аэродром под Бобруйском показался в разрыве тумана. Он был большой — с бетонной полосой, ангарами, стоянками. На стоянках рядами стояли «Юнкерсы» — десятки машин с характерными изломами крыльев. У некоторых уже крутились винты: немцы готовились к вылету. Зенитки вокруг аэродрома ещё молчали — расчёты, видимо, не ждали гостей в такую рань. Зацепин повёл первую эскадрилью вниз. Двенадцать истребителей посыпались на аэродром, как осы. Трассеры прошили стоянки, ударили по ангарам. Один «Юнкерс» вспыхнул, другой, третий. Немцы метались, пытаясь поднять машины в воздух, но было поздно. Через минуту горело уже с десяток самолётов. Скиф повёл свою группу на склады. Он зашёл с восточной стороны, прижимаясь к лесу. Склады ГСМ — цистерны с горючим, бочки с маслом, ящики с боеприпасами — стояли у края аэродрома, прикрытые маскировочными сетями. Но сети не спасли. Первая же очередь прошила цистерну, и в небо взметнулся столб огня. — Горит! — крикнул кто-то. Гасанов добавил по второй цистерне. Логинов и Самохин — по ящикам с боеприпасами. Рыжиков и Орлов прошли над ангарами, расстреливая уцелевшие «Юнкерсы». Воронов со своим звеном прикрывал группу сверху, высматривая «мессеров». И «мессеры» появились. Они взлетали с дальней полосы — те несколько машин, что успели подняться до налёта. Четыре, шесть, восемь… Скиф насчитал десять истребителей. Меньше, чем ожидалось — видимо, часть сгорела на земле. Но всё равно много. — Воронов! — крикнул Скиф в приёмник. — Свяжи их! — Принял! Звено МиГов Воронова пошло на перехват. Остальные продолжали штурмовку. Зацепин развернул эскадрилью на второй заход — теперь били по казармам и вышке КДП. Аэродром превратился в ад: горели самолёты, взрывались цистерны, метались фигурки людей. Скиф дал очередь по последнему уцелевшему «Юнкерсу» и пошёл на выход. Краем глаза заметил: Семёнов, новичок, отстал. Его «Ишачок» крутился на месте, пытаясь уйти от пары «мессеров». — Семёнов! — крикнул Скиф в пустоту. Он развернул машину и пошёл наперерез. Два «мессера» уже зажимали новичка. Скиф ударил по ведущему — очередь прошила фюзеляж, немец задымил и отвернул. Второй, не ожидавший атаки, тоже вышел из боя. Семёнов выровнял машину. — Уходи! — Скиф махнул рукой. Семёнов кивнул и пошёл на восток. А Скиф остался один. На него насели сразу трое. «Мессершмитты» заходили с разных сторон, отрезая путь к облакам. Он крутил «Ишачок», уходя от трассеров, но их было слишком много. Одна очередь прошила крыло. Вторая — фюзеляж. Машина вздрогнула, мотор чихнул. И тут сверху упал Воронов. Его МиГ-3 спикировал, как ястреб, и ударил по ведущему «мессеру». Очередь прошила кабину, немец рухнул вниз. Второй отвернул. Третий, видя, что численное преимущество потеряно, вышел из боя. — Уходим, командир! — крикнул Воронов. Скиф выровнял подбитую машину. Мотор работал с перебоями, но тянул. Вдвоём с Вороновым они пошли на восток. -- На базу вернулись все. Двадцать две машины ушли в налёт — девятнадцать вернулись. Три потеряли, но пилоты выпрыгнули с парашютами: кого-то подобрали поисковые группы, кто-то ещё пробирался к своим. Потери — минимальные для такой операции. Аэродром под Бобруйском горел до вечера. Разведка доложила: уничтожено до двадцати «Юнкерсов», склад ГСМ взорван, полоса выведена из строя. Налёт на Могилёв сорван. Горелов лично встретил группу на земле. — Поздравляю, — сказал он. — Отличная работа. — Спасибо, товарищ полковник, — ответил Скиф. — Представлю к наградам. Всех. Живых и павших. Скиф кивнул. Он знал: награды — это важно. Но важнее другое: сегодня они показали, что могут бить первыми. Что война — это не только отступление и оборона. Что они умеют атаковать. Вечером он собрал группу. Девятнадцать пилотов — все, кто остался после налёта. Свои и из первой эскадрильи. Семёнов стоял в строю, бледный, но живой. Сорокин — тоже. — Сегодня мы сделали то, чего немцы не ждали, — сказал Скиф. — Мы ударили первыми. И они побежали. Завтра — новый день. И новый бой. Но теперь они знают: мы умеем не только защищаться. Мы умеем наступать. Строй молчал. Но в глазах у пилотов горел огонь. — Отдыхайте. Завтра — учебный вылет. -- Ночью Скиф стоял у своего «Ишачка». Соколов, как всегда, был рядом. — Долго ещё воевать? — спросил техник. — Долго, — ответил Скиф. — Очень долго. — Ничего. Выдержим. — Выдержим, — повторил Скиф. Он смотрел на звёзды и думал о том, что где-то там, в будущем, война уже закончилась. Но здесь, в сорок первом, она только начиналась. И до Победы было ещё четыре года. ---------- Глава 17 Глава 17 Глава 17. Передышка Война — это не только бои. Это ещё и часы ожидания. И sometimes эти часы тяжелее любого боя. Утро после налёта на Бобруйск выдалось неожиданно тихим. Скиф проснулся позже обычного. Солнце уже поднялось над лесом и заливало казарму тёплым июньским светом. Он лежал на койке, прислушиваясь к звукам аэродрома: где-то далеко гудел движок — техники прогревали моторы; под окном переговаривались двое; из столовой тянуло запахом каши и свежего хлеба. Обычное утро. Почти мирное. Только на западе, за горизонтом, всё ещё грохотало. Он сел, натянул сапоги. Тело ныло после вчерашних перегрузок — спина, плечи, шея. Сказывались дни непрерывных боёв. Но голова была ясной. В дверь постучали. — Разрешите, товарищ лейтенант? Вошел Воронов-младший. Он был в свежей гимнастерке, выбрит, собран. Только под глазами залегли тени, выдавая бессонную ночь. — Полковник Горелов просит вас в штаб. И ещё — там почта пришла. — Почта? — Да. Первая за неделю. Письма из дома. Скиф кивнул. Письма. Для пилотов это было событие — весточка из мирной жизни, которая теперь казалась бесконечно далёкой. — Сейчас приду. -- В штабе было накурено. Горелов сидел за столом, перебирая бумаги, и выглядел уставшим, но довольным. Перед ним стоял Зацепин, уже в лётной форме — видимо, собирался на очередной вылет. — А, Степанов. Присаживайся. Скиф сел. — Докладываю обстановку. После вчерашнего налёта немцы зализывают раны. Авиаразведка подтвердила: аэродром под Бобруйском выведен из строя минимум на трое суток. Налёта на Могилёв не будет. — Это хорошо, — сказал Скиф. — Это отлично. Но расслабляться рано. Противник перебрасывает резервы к Днепру. Через пару дней начнут форсирование. У нас есть передышка — может, день, может, два. Надо использовать её с толком. — Учебные вылеты? — спросил Зацепин. — Именно. И ещё кое-что. — Горелов взял со стола лист бумаги. — Приказ из штаба дивизии. За успешное проведение операции под Бобруйском сводной группе объявлена благодарность. А вам, лейтенант Степанов, присвоено звание старшего лейтенанта. Поздравляю. Скиф встал. — Служу Советскому Союзу. — Знаю, что служишь. — Горелов чуть усмехнулся. — И хорошо служишь. Но это не всё. Пришло представление на ордена. На вас — Красного Знамени. На пилотов вашей группы — Красной Звезды. На погибших — посмертно. Он помолчал. — Лапина включили. И Ковалева. И Решетникова. И Белкина. И Потапова. За каждого из них я подписал бумаги. Это всё, что мы можем для них сделать. Скиф кивнул. Он знал: ордена не вернут погибших. Но для живых это было важно. Они должны знать, что товарищей не забыли. — Есть ещё одно, — сказал Горелов. — Из госпиталя вернулись двое пилотов вашей группы. Те, что были ранены в первый день. Помните таких? — Раненые в первый день? — Скиф напряг память. — Да, трое в лазарете. Но я думал, они ещё не встали. — Двое встали. Третий пока нет, но обещают через неделю. Так что ваша группа пополняется. — Кто именно? — Сержант Дронов, — Горелов заглянул в бумагу. — Нет, это техник. Пилоты — лейтенант Бессонов и младший лейтенант Самохин. — Самохин у меня в строю, — сказал Скиф. — Он вернулся ещё на Карпово. — Значит, другой Самохин. Однофамилец. Бывает. Скиф кивнул. Действительно, бывает. На фронте вообще многое бывает — и совпадения, и чудеса, и потери. — Ладно, — Горелов поднялся. — Идите. Готовьте людей. Завтра — учебные вылеты. Послезавтра — возможно, снова в бой. -- У штаба Скифа ждал Соколов. Старый техник стоял, привалившись плечом к стене, и курил. Увидев Скифа, он выпрямился. — Поздравляю с повышением, товарищ старший лейтенант. — Спасибо. Ты уже знаешь? — На аэродроме всё знают. Особенно когда новости хорошие. А плохие — ещё быстрее. — Это точно. — Там ваши пилоты письма разбирают, — Соколов кивнул в сторону казармы. — Почта пришла. Шумят, как дети. Скиф направился к казарме. Ещё на подходе он услышал гомон. В общей комнате, где жили пилоты сводной группы, собрались все, кто был свободен от дежурства. Они сидели на койках и на полу, разбирая конверты. Почтальон — молодой парень в выгоревшей пилотке — стоял в дверях и улыбался. — Товарищ старший лейтенант! — окликнул его Гасанов. — Вам письмо! Скиф взял конверт. Обратного адреса не было — только фамилия: «Степанову Е. В.». Он открыл его. Внутри был сложенный вчетверо тетрадный листок. «Женя, родной. Мы живы. Мама болеет, но держится. Отец ушёл на фронт в июне, вестей пока нет. Леночка спрашивает о тебе каждый день. Мы молимся за тебя. Возвращайся живым. Твоя Надя». Скиф перечитал письмо. Надя. Леночка. Семья прежнего хозяина тела, лейтенанта Степанова. Жена и дочь. Они где-то там, в тылу, ждут вестей. А тот, кого они ждут, уже мёртв — его место занял чужой человек из будущего. Он аккуратно сложил письмо и убрал в карман гимнастёрки. Ответить он не мог. Но хранить — будет. — Товарищ старший лейтенант! — снова окликнул его Гасанов. — А у меня от матери! Пишет, что деревня наша пока цела. Немцы не дошли. — Это хорошо. — А у меня от невесты! — подал голос Рыжиков. — Ждёт. Пишет: «Возвращайся скорее». — Возвращайтесь, — сказал Скиф. — Все возвращайтесь. Он обвёл их взглядом. Гасанов, Рыжиков, Орлов, Семёнов, Сорокин. И старшие — Логинов, Воронов, Зацепин, который тоже зашёл за письмом. Десять, пятнадцать, двадцать человек. Живые. Пока живые. — Через полчаса — построение у капониров, — сказал он. — Будем разбирать вчерашний бой. -- Разбор провели прямо у машин. Скиф расстелил на ящике карту, испещрённую пометками. Вокруг собрались пилоты — не только его группа, но и первая эскадрилья Зацепина. После вчерашнего налёта они уже не делили себя на «своих» и «чужих». Все были свои. — Вчера мы сделали главное: ударили первыми, — начал Скиф. — И это сработало. Немцы не ждали, что мы придём к ним на аэродром. Они привыкли, что мы обороняемся. Теперь будут ждать. Значит, в следующий раз будет труднее. — А в следующий раз мы опять ударим? — спросил кто-то из молодых. — Может, ударим. Может, будем прикрывать наши бомбардировщики. Может, перехватывать немецкие. Война — это не только штурмовки. Но главное, чему вы должны научиться, — это работать в паре. Он поднял прутик и начал чертить на земле — как когда-то на Карпово, в первый вечер. Только теперь вокруг сидели не четверо испуганных мальчишек, а два десятка пилотов, уже понюхавших пороха. — Пара — это единый организм. Ведущий атакует, ведомый прикрывает. Если ведущий уходит в облака — ведомый идёт за ним. Если ведомый теряет ведущего — он остаётся один и почти наверняка гибнет. Вчера Семёнов чуть не потерял меня — и чуть не погиб. Кто помнит? Семёнов шагнул вперёд. Он был бледен, но смотрел твёрдо. — Я виноват, товарищ старший лейтенант. Отстал. Засмотрелся на цистерны. — Не виноват, — поправил Скиф. — Неопытен. Но теперь ты знаешь, что бывает, когда теряешь ведущего. И в следующий раз не отстанешь. — Не отстану. — Садись. Семёнов сел. Скиф продолжил: — Теперь о главном. Вчера мы потеряли трёх пилотов. Все выпрыгнули, все живы. Но машины — три штуки — сгорели. Это значит, что завтра в бой пойдут не все. Кто полетит — решит жребий. А пока — учебный вылет. Зацепин, твои готовы? — Всегда готовы, — усмехнулся капитан. — Тогда по машинам. -- Учебный вылет длился два часа. Скиф гонял группу парами, отрабатывая взаимодействие. Он показывал, как заходить на цель со стороны солнца. Как уходить от преследования виражом. Как прикрывать ведущего при выходе из атаки. Как работать на бреющем, когда зенитки бьют с земли. Новички старались. Семёнов, вчерашний нарушитель строя, теперь держался за Скифом как привязанный. Сорокин, второй новичок, тоже не отставал. Орлов, уже несколько дней летавший в паре с Рыжиковым, работал чётко, как часы. После посадки Скиф собрал всех. — Хорошо. Сегодня — лучше, чем вчера. Завтра — будет ещё лучше. А теперь — отдых. — Товарищ старший лейтенант, — подал голос Сорокин. — Разрешите вопрос. — Разрешаю. — Говорят, вы раньше механиком были. А теперь — лучший лётчик в полку. Как так? Скиф усмехнулся. — Долгая история. Когда-нибудь расскажу. А пока — запомни: не важно, кем ты был. Важно — кем ты стал. Сорокин кивнул. Кажется, понял. -- Вечером Скиф сидел у своего «Ишачка». Машина была в порядке: Соколов постарался, залатал все пробоины, перебрал движок. На фюзеляже уже красовались шесть звёздочек — отметки о воздушных победах. Седьмую Скиф пока не рисовал. Ждал подтверждения. Подошёл Логинов. Сел рядом. — О чём думаешь, командир? — О них, — Скиф кивнул на звёзды. — О тех, кто не вернулся. — Это нормально. Я после Финской тоже год по ночам не спал. Всё вспоминал лица. — И как? Прошло? — Не прошло, — Логинов покачал головой. — Но притупилось. Война — она как мозоль. Сначала больно, потом привыкаешь. — Привыкать не хочется. — А кто хочет? Но надо. Они помолчали. Где-то на западе снова загрохотало. Фронт не спал. — Завтра опять бой? — спросил Логинов. — Скорее всего. Горелов сказал, немцы перебрасывают резервы. Если не ударим сейчас — потом будет поздно. — Тогда ударим. — Ударим, — подтвердил Скиф. Он смотрел на звёзды и думал о том, что завтра, возможно, кого-то из этих людей он больше не увидит. Но сегодня они были здесь. Живые. Готовые к бою. И это было главное. ---------- Глава 18 Глава 18 Глава 18. Июль Месяц подходил к концу. Скиф стоял у края лётного поля и смотрел, как техники выкатывают из ангара очередной отремонтированный И-16. Машина была старая, латаная-перелатаная, с заплатками на плоскостях и свежей краской на капоте. Но она летала. И это было главное. За спиной послышались шаги. Он обернулся. — Товарищ старший лейтенант, — Соколов остановился в двух шагах. — Двенадцатая машина готова. Дронов говорит, движок работает как часы. Можно ставить в строй. — Двенадцатая, — повторил Скиф. — Месяц назад у меня было четыре машины и четверо пилотов. Теперь — двенадцать машин и пятнадцать пилотов. — Растём, — согласился Соколов. — Правда, и потери растут. — Потери всегда растут на войне. Но теперь мы хотя бы можем восполнять их быстрее, чем теряем. Соколов свернул цигарку, закурил. Они стояли молча, глядя на аэродром, который за месяц стал совсем другим. Не осталось и следа от хаоса первых дней: стоянки были расчищены, капониры укреплены мешками с песком, зенитные позиции прикрывали подступы со всех сторон. На вышке КДП развевался выцветший флаг. У штаба выстроились санитарные полуторки. Где-то в столовой гремели котлами — повариха тётя Маша, прибившаяся к полку ещё под Карпово, готовила обед. Полтора месяца назад он очнулся в теле лейтенанта Степанова. Полтора месяца — а казалось, прошла целая жизнь. Или даже две. — О чём думаете, командир? — спросил Соколов. — О том, сколько ещё. — До Победы? — До всего. До Москвы, до Сталинграда, до Берлина. До того дня, когда мы сможем не взлетать по тревоге. — Долго, — Соколов затянулся. — Я в Гражданскую три года воевал. Думал — длиннее войны не бывает. А эта, похоже, ещё длиннее будет. — Будет, — подтвердил Скиф. Он знал точно: четыре года. Тысяча четыреста восемнадцать дней. Из них прошло меньше пятидесяти. — Ладно, — Соколов бросил окурок. — Пойду гляну тринадцатую. Там движок барахлит, но если успею перебрать — завтра будет тринадцать машин. — Тринадцать — хорошее число. — Счастливое, — усмехнулся техник. — Особенно для тех, кто в приметы не верит. Он ушёл, а Скиф остался. Он смотрел, как над аэродромом кружит учебный УТИ-4 — Логинов гонял очередного новичка. За месяц группа Логинова превратилась в настоящий учебный центр. Ветераны учили молодых, молодые учили вновь прибывших, и все вместе они составляли костяк того, что теперь называли «группой Седьмого». Со стороны штаба показался Воронов-младший. За месяц он изменился: исчезла мальчишеская округлость щёк, взгляд стал жёстче, движения — увереннее. На петлицах уже красовались шпалы капитана — досрочное звание за Бобруйск. — Товарищ старший лейтенант, — Воронов козырнул. — Полковник Горелов просит вас и капитана Зацепина в штаб. Срочно. — Что случилось? — Разведка вернулась. Привезли данные о немецком наступлении. Скиф кивнул и зашагал к штабу. Передышка заканчивалась. Он чувствовал это кожей. В штабе уже собрались все командиры эскадрилий. Зацепин стоял у карты, скрестив руки на груди. Логинов, только что приземлившийся после учебного вылета, ещё не успел снять шлемофон. Присутствовал и особист Князев — он за месяц стал почти своим, хотя пилоты всё ещё косились на него с опаской. Горелов развернул на столе новую карту. — Данные воздушной разведки. Немцы начали переброску танковых дивизий к Днепру. Главный удар ожидается в районе Шклова и Быхова. Цель — форсирование реки и захват плацдармов на восточном берегу. — Когда? — спросил Зацепин. — По нашим оценкам — через двое-трое суток. Может, раньше. — Какими силами? — До двух танковых корпусов. Это примерно шестьсот-восемьсот машин. Плюс пехота, артиллерия, авиация. В штабе повисла тишина. Шестьсот танков — это была армада. Против неё на этом участке фронта стояли потрёпанные стрелковые дивизии и одна танковая бригада неполного состава. — Авиация? — коротко спросил Скиф. — Вот тут главное. Разведка засекла до трёх эскадрилий пикировщиков на аэродромах под Оршей. Плюс истребители прикрытия — «мессеры» из пятьдесят первой эскадры. Той самой, с которой вы дрались под Карпово. — Я помню, — сказал Скиф. — Фон Краузе. Обер-лейтенант, которого мы взяли в первый день. Он говорил, что их эскадра перебрасывается на центральный участок. — Значит, старые знакомые, — Горелов усмехнулся. — Тем лучше. Знаем их тактику. — Их тактику — да. Но у них численное преимущество. — Поэтому задача на ближайшие двое суток — максимально ослабить их авиацию до того, как начнётся наступление. Зацепин, твоя эскадрилья — штурмовка аэродрома под Оршей. Степанов — твоя группа прикрывает. — Когда? — Завтра на рассвете. Сегодня — подготовка. Скиф и Зацепин переглянулись. Третий раз за месяц они шли на опережение. Первый раз — Бобруйск, и это сработало. Второй раз — налёт на колонну под Быховом, и это тоже сработало, хотя цена была высока. Теперь — Орша. — Вопросы? — спросил Горелов. — Состав группы? — уточнил Скиф. — Все, кто на ходу. Пятнадцать машин у Зацепина, двенадцать — у вас. Итого двадцать семь. Это всё, что у нас есть. Двадцать семь машин. Против трёх эскадрилий пикировщиков и неизвестного количества истребителей. Соотношение — примерно один к трём. Но Скиф уже привык воевать в меньшинстве. — Добро, — сказал он. — Готовим людей. День прошёл в суете. Техники готовили машины. Соколов с Дроновым, как всегда, творили чудеса: тринадцатый «Ишачок», на котором ещё утром барахлил движок, к вечеру уже стоял на линейке, готовый к вылету. Мотористы проверяли свечи, оружейники набивали ленты патронами, заправщики таскали шланги. Пилоты собрались в учебном классе — бывшей сельской школе, превращённой в штаб полка. Скиф расстелил карту и начал инструктаж. — Орша. Аэродром здесь, — он ткнул карандашом. — По данным разведки, на нём базируются две эскадрильи Ju-87 и одна — Bf-109. Итого до сорока машин. Наша задача — ударить на рассвете, пока они на земле. — Как Бобруйск? — спросил Семёнов. — Как Бобруйск. Но теперь немцы ждут. После того налёта они усилили зенитное прикрытие. Значит, заходить будем на бреющем, со стороны леса. Первый заход — штурмовой, второй — добивание. И сразу уходим. Никаких повторных атак, никакого геройства. — Прикрытие? — спросил Логинов. — Первая эскадрилья Зацепина работает по стоянкам. Мы — прикрываем сверху. Если «мессеры» успеют взлететь — связываем их боем. Воронов, твоё звено МиГов остаётся на высоте. Вы — наш резерв. — Принято. Скиф обвёл строй взглядом. Пятнадцать пилотов. Старая гвардия — Логинов, Воронов, Самохин, Гасанов, Рыжиков, Орлов. Новички, ставшие ветеранами, — Семёнов, Сорокин. И свежее пополнение — трое вчерашних курсантов, которых привезли на прошлой неделе. Двое из них ещё ни разу не были в бою. — Вопросы? — Товарищ старший лейтенант, — подал голос один из новичков, младший лейтенант с украинской фамилией Гриценко. — А если собьют? — Если собьют — прыгай. Парашют у тебя есть. Если прыгнуть не удастся — сажай машину на брюхо. Если не удастся посадить… Он помолчал. — Тогда дерись до конца. Но лучше не доводи до этого. — Я понял, — сказал Гриценко. Он был бледен, но смотрел прямо. — Ещё вопросы? Вопросов не было. — Тогда спать. Завтра подъём в три. Ночь перед вылетом была душной и звёздной. Скиф не спал. Он сидел на крыльце казармы и смотрел на небо. Где-то там, на западе, горели немецкие прожектора — фронт не затихал. Где-то там, в темноте, шли эшелоны с танками, которые через двое суток двинутся к Днепру. Подошёл Логинов. Сел рядом. Протянул кисет. — Будешь? — Не курю. — А я после Финской начал. Нервы успокаивает. Он свернул цигарку, закурил. Огонёк на мгновение осветил его лицо — усталое, обветренное, с глубокими морщинами у глаз. — О чём думаешь, командир? — О том, сколько нас осталось. — Пятнадцать пилотов. Двенадцать машин. — Я не о сегодняшнем дне. Я о тех, кто начинал. Белкин, Решетников, Ковалев, Потапов, Лапин. Пятеро из первого состава. Из тех, кто стоял у костра на Карпово в первый вечер. Логинов затянулся. Выпустил дым. — Я их помню. Белкин — белобрысый, смешливый. Решетников — нервный, но цепкий. Ковалев — упрямый, всё спорил с тобой. Лапин — мальчишка, который вырос за один бой. — Они все выросли. И все погибли. — Это война. Ты сам говорил. — Я говорил. Но легче от этого не становится. Они помолчали. Где-то в казарме кто-то вскрикнул во сне — наверное, опять снились «мессеры». Такое бывало часто: пилоты просыпались в холодном поту и долго лежали, глядя в потолок. А утром снова шли в бой. — Знаешь, что я понял за этот месяц? — сказал Логинов. — Мы изменились. Все. И ты, и я, и те, кто пришёл позже. Мы уже не те курсанты, которые боялись всего. Мы — воздушные волки. Мы научились убивать. И научились выживать. — Воздушные волки, — повторил Скиф. — Хорошее название. — Вот увидишь. Когда-нибудь про нас напишут книги. — Может быть. Скиф знал: книг напишут много. Но ни в одной из них не будет правды о том, что он — человек из другого времени. О том, что он знал исход войны с самого начала. О том, что каждая победа для него была не просто победой, а шагом к неизбежному финалу, который он не мог изменить. — Ладно, — он поднялся. — Иди спать. Завтра бой. — А ты? — Я ещё посижу. Логинов кивнул и ушёл. Скиф остался один. Он смотрел на звёзды и думал о том, что завтра кто-то из тех, кого он только что видел, не вернётся. Это была неизбежность, с которой он жил каждый день. Но каждый раз она давила на плечи всё тяжелее. Где-то вдалеке послышался гул моторов. Летели ночные бомбардировщики — наши или немецкие, отсюда было не разобрать. Скиф проводил их взглядом. Через несколько часов он сам поднимется в небо. И снова будет бой. Он встал, одёрнул гимнастёрку и пошёл в казарму. Надо было поспать хотя бы пару часов. Подъём был в три. Аэродром ожил ещё затемно. Техники, как всегда, уже суетились у машин. Соколов, осунувшийся за ночь, доложил: — Тринадцать машин готовы. Четырнадцатую не успели. — Тринадцать — хорошо. Спасибо. — Возвращайтесь, командир. — Постараемся. Пилоты строились у машин. Пятнадцать человек. Каждый знал своё место в строю, свою пару, свой манёвр. Скиф обошёл строй, заглянул каждому в глаза. Гриценко, новичок, уже не был бледен — страх ушёл, осталась собранность. Семёнов стоял ровно, уверенно. Гасанов, лучший из молодых, поправлял шлемофон. Логинов, как всегда, был спокоен. Воронов, новый капитан, смотрел твёрдо. — Задача прежняя, — сказал Скиф. — Ударить первыми. Вернуться живыми. Вопросы? Вопросов не было. — По машинам. Моторы взревели. Тринадцать «Ишачков» и четыре МиГа — семнадцать машин — выруливали на взлётную полосу. К ним присоединились двенадцать машин Зацепина. Двадцать девять истребителей — самый большой налёт за всю историю их группы. Скиф сидел в кабине, держа ручку управления. Перед глазами проплывали знакомые приборы: указатель скорости, высотомер, компас. Шесть звёздочек на борту — шесть сбитых. Скоро, может быть, прибавится ещё. Он поднял руку, сжатую в кулак: «Пошли». И «Ишачок» рванулся в небо. Война продолжалась. И он в ней — пока жив. ---------- Глава 19 Глава 19 Глава 19. Орша Война не даёт привыкнуть к потерям. Она лишь учит жить с ними. Туман над Днепром рассеялся только к шести. Скиф вёл группу на высоте восемьсот метров, прижимаясь к верхушкам облаков. Двадцать девять машин шли плотно, разбившись на пары и звенья. Впереди — эскадрилья Зацепина, двенадцать истребителей, готовых первыми обрушиться на стоянки. За ними — сводная группа: тринадцать «Ишачков» и четыре МиГа Воронова, державшиеся выше, в резерве. Приёмник в шлемофоне ожил: — Седьмой, я — База. Цель по курсу сто сорок. Аэродром активен. «Юнкерсы» прогревают моторы. — Понял, База. Работаем. Скиф обернулся. Его ведомый, Гасанов, шёл справа и чуть сзади, держа дистанцию. За ними — Логинов с Самохиным, дальше — Семёнов и Сорокин, Рыжиков и Орлов, трое новичков под присмотром опытных пилотов. Воронов со своим звеном барражировал выше, высматривая «мессеров». Зацепин уже начал снижение. Аэродром под Оршей был крупнее, чем Бобруйск. Две бетонные полосы, ангары, вышка КДП, зенитные позиции по периметру. На стоянках рядами стояли «Юнкерсы» — десятки машин с характерными изломами крыльев. Некоторые уже выруливали на взлётную полосу. Немцы явно готовились к утреннему налёту — только не ждали, что удар придёт с их стороны. Зацепин спикировал первым. Его эскадрилья обрушилась на стоянки, как молот. Трассеры прошили ряды «Юнкерсов», ударили по бензовозам, по ангарам. Один самолёт вспыхнул, другой, третий. Через минуту горело уже с десяток машин. Немцы метались, пытаясь поднять истребители, но зенитки открыли огонь с опозданием. Скиф повёл свою группу на вторую стоянку. — Всем работать по целям! — крикнул он в приёмник. — Пары держать строй! Он зашёл со стороны леса, прижимаясь к земле. Его «Ишачок» пронёсся над стоянкой, поливая «Юнкерсы» из пулемётов. Один бомбардировщик задымил, другой перевернулся от взрыва. Гасанов прошёл следом, добавив по ангару. Логинов и Самохин обработали дальнюю стоянку. Рыжиков и Орлов — ближнюю. Но тут ожили зенитки. Немцы успели развернуть «Эрликоны» на краю аэродрома, и теперь трассеры хлестали по истребителям. Одна очередь прошила крыло «Ишачка» Сорокина. Машина задымила и пошла к земле. — Прыгай! — заорал кто-то. Парашют раскрылся. Над полем повис белый купол — живой. Но второй «Ишачок», Гриценко, уже не успел отвернуть. Зенитный снаряд разорвался прямо под фюзеляжем. Машина развалилась в воздухе. Парашюта не было. Скиф стиснул зубы. Гриценко — новичок, прилетевший на прошлой неделе. Он даже не успел толком запомнить его лицо. А теперь — нету. Седьмой за месяц? Восьмой? Он сбился со счёта. — Уходим на второй заход! — скомандовал Зацепин. — Степанов, прикройте! — Принял! Скиф развернул группу. Теперь главное было — не дать «мессерам» ударить по штурмовикам. И «мессеры» появились. Они взлетали с дальней полосы — те несколько машин, что уцелели после первого захода. Четыре, шесть, восемь… Скиф насчитал двенадцать истребителей. Два полных звена. Одно сразу пошло в лобовую на эскадрилью Зацепина, второе заходило с фланга, целясь в группу Скифа. — Воронов! — крикнул Скиф. — Свяжи их! — Уже! Звено МиГов спикировало с высоты. Воронов, как всегда, действовал грамотно: его пара ударила по ведущему «мессеру», заставляя немцев рассыпать строй. Но численное преимущество было на стороне противника. Один «мессер» проскочил мимо и сел на хвост Гасанову. — Гасанов, сзади! — крикнул Скиф. Он развернул «Ишачок» и пошёл наперерез. Очередь прошила «мессеру» крыло, немец задымил и отвернул. Но второй уже сидел на хвосте у Скифа. — Командир, уходи! — голос Логинова в приёмнике. Логинов бросил свою машину в лобовую на «мессера». Его «Ишачок» и немецкий истребитель сближались на встречных курсах. Никто не сворачивал. В последний момент немец не выдержал, отвернул — и получил очередь в борт. «Мессер» задымил, пошёл к земле. Логинов выровнял машину. — Цел! — крикнул он. Но радоваться было некогда. Из двенадцати «мессеров» пять уже горели или вышли из боя. Остальные, потеряв численное преимущество, начали оттягиваться. А эскадрилья Зацепина тем временем завершила второй заход. Аэродром под Оршей превратился в море огня. Горели «Юнкерсы», взрывались цистерны с горючим, оседали ангары. Дым поднимался на сотни метров. — Уходим! — скомандовал Зацепин. — Всем отход! Группа начала выходить из боя. Скиф собрал своих. Тринадцать машин ушло в налёт. Вернулось одиннадцать. Сорокин выпрыгнул — может быть, доберётся до своих. Гриценко — нет. До Могилёва дотянули все. На земле Скиф выбрался из кабины и сел прямо на траву. Руки дрожали. Перед глазами всё ещё стоял разваливающийся «Ишачок» Гриценко. Подошёл Соколов. Протянул кружку с чаем. — Гриценко? — спросил он. — Нету. — Сорокин? — Выпрыгнул. Может, выйдет. — Выйдет, — уверенно сказал Соколов. — Он везучий. Скиф кивнул. Ему хотелось верить, что старый техник прав. Подошли остальные пилоты. Логинов, Воронов, Самохин, Гасанов, Рыжиков, Орлов, Семёнов. И Зацепин, который спрыгнул с крыла своего МиГа и направился к ним. — Отличная работа, — сказал он. — Аэродром уничтожен. Немцы сегодня не взлетят. А завтра… завтра будет новый день. — Завтра — наступление, — сказал Скиф. — Танки пойдут к Днепру. — Знаю, — Зацепин помолчал. — Но сегодня мы сделали всё, что могли. Потери есть, но они оправданы. — Оправданы, — повторил Скиф. — Всегда оправданы. Только легче от этого не становится. Он поднялся. — Через час — разбор у штаба. А сейчас… сейчас идите. Отдыхайте. Пилоты разошлись. Остался только Логинов. — Гриценко был хороший парень, — сказал он. — Молодой, но старательный. Я с ним вчера летал на тренировке. Он всё схватывал на лету. — Вот и схватил, — горько усмехнулся Скиф. — Зенитный снаряд. — Это случайность. — На войне всё — случайность. Кто-то выживает, кто-то нет. И ты никогда не знаешь, кто будет следующим. Логинов ничего не ответил. Он стоял и смотрел на дым, поднимающийся над лесом — это горела Орша. Вечером Скиф собрал группу у штаба. Одиннадцать пилотов — все, кто вернулся. Плюс Зацепин и его эскадрилья, которая тоже понесла потери: двое не вернулись, один выпрыгнул. — Сегодня мы сделали главное, — сказал Скиф. — Мы сорвали немецкое наступление с воздуха. «Юнкерсы», которые должны были бомбить наши позиции у Днепра, сгорели на земле. Это не остановит танки. Но это даст нашей пехоте шанс. — А что будет завтра? — спросил Семёнов. — Завтра — штурмовка колонн. Немцы пойдут через Днепр в районе Шклова и Быхова. Наша задача — бить по переправам. Работать будем вместе с первой эскадрильей. — Опять на бреющем? — Опять. И опять под зенитками. И опять с «мессерами» на хвосте. Он обвёл строй взглядом. — Я знаю, вы устали. Я тоже устал. Но если мы не остановим их здесь — они пойдут дальше. На Москву. Наши семьи — там. Наши дома — там. Мы дерёмся не за абстрактную Родину. Мы дерёмся за тех, кто ждёт нас. Строй молчал. Но в глазах у пилотов горел огонь. Тот самый, который Скиф видел ещё там, на Карпово, в первый вечер. Огонь, который не гаснет. — Завтра подъём затемно. Вопросы? Вопросов не было. — Тогда спать. Ночью Скиф долго не мог уснуть. Он лежал на койке и смотрел в потолок. Где-то за стеной Воронов-младший тихо разговаривал с Логиновым — обсуждали завтрашний вылет, прикидывали маршруты, вспоминали погибших. Их голоса доносились приглушённо, почти убаюкивающе. Он думал о Гриценко. О Сорокине, который сейчас, может быть, пробирается через леса к своим. О Лапине, который заслонил его собой. О Ковалеве, Решетникове, Белкине, Потапове. Обо всех, кого он потерял за этот месяц. Месяц. Тридцать четыре дня войны. А казалось — целая жизнь. Он закрыл глаза. Завтра будет новый бой. И новые потери. Но сегодня он ещё жив. И его пилоты — живы. А это значит, что война продолжается. И они в ней — пока побеждают. Утром, ещё до подъёма, пришла сводка от разведки. Немцы начали форсирование Днепра. Танковые дивизии Гудериана двинулись к Шклову. Начинался новый этап войны. И сводная группа должна была встретить его в воздухе. ---------- Глава 20 Глава 20 Глава 20. Лида Война забирает людей. Но иногда она же их и даёт. Подъём был ранним, но вылет отложили. Сводка от разведки подтвердила: ночью немцы начали форсирование Днепра сразу в трёх местах — под Шкловом, Быховом и южнее, у деревни Борколабово. Танковые дивизии Гудериана, не дожидаясь полного сосредоточения, рвались к переправам. Наша пехота держала берег, но силы были неравны. Авиацию бросили на штурмовку плацдармов. Скиф стоял у штаба, ожидая окончательного приказа. Утро было серым, ветреным. Низкие облака цеплялись за верхушки сосен, обещая дождь. Рядом прохаживался Зацепин, нервно постукивая пальцами по планшету. Лётчики ждали у машин, техники в последний раз проверяли моторы. От реки тянуло сыростью, смешанной с запахом гари — где-то на западе уже горели разбомблённые переправы. Из штаба вышел Горелов, неся карту с пометками. — Плацдарм у Борколабово — самый опасный. Туда переправляются танки. Задача: удар по переправе. Работаем двумя группами. Зацепин — ваша эскадрилья бьёт по понтонам. Степанов — ваша группа прикрывает и штурмует восточный берег, где уже накопилась техника. Вылет через час. — Есть, — ответили оба. Скиф развернулся к своим, но Горелов окликнул его: — Степанов, задержись. Скиф обернулся. — В санчасть зайди. Там тебя ищут. — Кто? — Медсестра новая. Лида Акимова, кажется. Сказала, что у неё к тебе какое-то дело. Скиф нахмурился. Медсестра? Он ни с кем из медперсонала близко не общался. Разве что в первый день, когда его, оглушённого, перевязывали после падения на Карпово. Но тогда там была другая — пожилая, уставшая женщина, которая бормотала что-то про «контузию». — Зайду, — пообещал он. -- Санчасть располагалась в бывшей сельской школе, в двух километрах от аэродрома. Одноэтажное кирпичное здание с выбитыми окнами, затянутыми брезентом. Рядом стояли санитарные полуторки, на носилках лежали раненые — те, кого не успели эвакуировать в тыл. Воздух был пропитан запахом карболки, крови и табачного дыма. Скиф вошёл внутрь. В коридоре, заставленном койками, сновали санитарки. Где-то стонал раненый, в углу тихо плакал молодой боец. Пожилая медсестра, протиравшая инструменты, подняла голову: — Вы к кому, товарищ старший лейтенант? — Мне нужна Лида Акимова. Говорят, она меня искала. — Лида? — женщина обернулась. — Лида, тут к тебе пришли! Из дальней комнаты вышла девушка. Она была молодой — лет двадцать, не больше. Светлые волосы выбивались из-под косынки, серые глаза смотрели серьёзно, но в уголках губ пряталась тень улыбки. Халат был великоват, рукава закатаны до локтей, на груди — пятно от йода. В руках она держала стопку бинтов. — Вы — старший лейтенант Степанов? — спросила она. — Так точно. А вы — Лида Акимова? — Да. Я неделю как при штабе полка. Медсестра. Она помолчала, словно подбирая слова. — У меня к вам просьба. Вернее, не к вам лично. К вашему пилоту. Лейтенанту Куронену. Александру Куронену. Он из вашей группы. Скиф напряг память. Куронен. Молодой пилот, прибыл с пополнением на прошлой неделе. Налёт — пятнадцать часов. Летал в паре с Орловым. Запомнился тем, что неплохо держал строй и не терялся на виражах. Высокий, светловолосый, с твёрдым подбородком и спокойным взглядом — такие обычно становятся хорошими лётчиками, если выживают в первых боях. — Что с ним? — спросил он. — Я не знаю. Он… он мой… — она запнулась, на щеках проступил румянец. — Мы знакомы. Ещё до войны. Из одного города. Он писал мне, когда узнал, что я здесь. А потом перестал. Три дня назад был вылет, и с тех пор — ничего. Скиф вспомнил. Действительно, был вылет три дня назад — разведка боем под Шкловом. Тогда потеряли одну машину. Но пилот выпрыгнул. Или не выпрыгнул? Он не помнил точно. Слишком много было вылетов, слишком много потерь, чтобы удержать в памяти каждый эпизод. — Я узнаю, — сказал он. — Куронен — из моего звена. Я выясню. — Правда? — в её глазах мелькнула надежда. — Вы узнаете? — Узнаю. И сразу сообщу вам. — Спасибо! — она чуть не схватила его за руку, но сдержалась. — Я буду ждать. Он вышел из санчасти и направился к штабу. На душе было странно. Эта девушка, её серые глаза, её тревога за своего Сашу — всё это задело что-то, что он давно старался не трогать. Что-то человеческое, живое, не связанное с тактикой, сводками и боевыми вылетами. В штабе он поднял сводки. Куронен Александр. Младший лейтенант. Вылет 8 июля, разведка в районе Шклова. Сбит зенитным огнём. Парашют не наблюдался. Числится пропавшим без вести. — Пропавшим, — повторил Скиф. Он знал, что это значит. «Пропавший без вести» — это не «погибший». Это хуже. Это неизвестность, которая может длиться месяцами. А для тех, кто ждёт, — вечностью. До вылета оставалось меньше часа. Он отложил сводку и пошёл к машинам. -- Бой у Борколабово был тяжёлым, но быстрым. Немцы успели навести понтонный мост ещё затемно и теперь перебрасывали на восточный берег танки и пехоту. Скиф вёл свою группу на высоте шестьсот метров. Внизу, в серой дымке, извивалась лента Днепра, расцвеченная вспышками разрывов. — Седьмой, я — База. Видим цель. Понтонный мост в излучине. На восточном берегу — до батальона пехоты и до двадцати танков. Прикрытие — зенитки на обоих берегах и пара «мессеров» на высоте. — Понял, База. Работаем. Зацепин повёл эскадрилью на мост. Его машины посыпались вниз, поливая понтоны пулемётным огнём. Один пролёт задымился, но устоял. Зенитки открыли шквальный огонь, и небо расцветилось трассерами. Скиф повёл группу на восточный берег. — Работаем по танкам! Пары не разрывать! Он спикировал на головной танк, поймал его в прицел и дал длинную очередь. Трассеры прошили моторный отсек, Pz.III задымил и встал, перегородив дорогу остальным. Гасанов добавил по второму. Логинов с Самохиным — по грузовикам с пехотой. Воронов со своим звеном прикрывал сверху. Но «мессеры» уже были тут. Два звена — восемь машин — заходили со стороны солнца. Воронов связал их боем, но один «мессер» проскочил и сел на хвост Семёнову. — Семёнов, сзади! — крикнул Скиф. Семёнов рванул в вираж, но поздно — очередь прошила его крыло. «Ишачок» задымил. — Прыгай! Парашют раскрылся. Скиф проводил его взглядом: живой. Но «мессер» уже доворачивал на расстрел беззащитного парашютиста. Такого нельзя было допустить. Скиф рванул ручку и пошёл в лобовую. Немец не ожидал — отвернул в последний момент, и очередь Скифа прошла по касательной, зацепив хвостовое оперение. «Мессер» задымил, вышел из боя. Семёнов приземлился где-то в лесу. — Уходим! — скомандовал Зацепин. — Мост горит, задача выполнена! Группа вышла из боя. Потери: два «Ишачка» сбиты, оба пилота выпрыгнули. Но и переправа была разрушена: понтоны горели, танки на восточном берегу стояли без хода, пехота залегла. Наступление на этом участке задержали как минимум на сутки. Вернулись на базу к полудню, злые, уставшие, пропахшие порохом. Скиф едва успел выбраться из кабины, как к нему подошёл Соколов с неизменной кружкой чая. — Держите, товарищ старший лейтенант. Пока горячий. — Спасибо. — Там это… медсестра приходила. Спрашивала, когда вы вернётесь. — Лида? — Она самая. Я сказал, что к обеду будете. Она просила зайти. Скиф кивнул. Он и сам собирался — обещал ведь. -- В санчасти было тише, чем утром. Раненые, которых привезли за ночь, уже прооперировали, и теперь они спали под действием морфия. Лида сидела за столом в углу, заполняя бумаги. Увидев Скифа, она отложила ручку и встала. — Вы вернулись. — Вернулся. — Он опустился на табурет напротив, снял шлемофон, провёл ладонью по волосам. — Был в штабе. Поднял сводки. — И? — она подалась вперёд, в глазах — тревога. Скиф помедлил. Он знал, что сейчас скажет ей то, что она боится услышать, но что всё же лучше, чем полная неизвестность. — Куронен Александр. Вылет 8 июля, разведка в районе Шклова. Сбит зенитным огнём. Парашют не наблюдался. Лида замерла. Он видел, как побелели её пальцы, сжавшие край стола. — Это значит… — Это значит, что он пропал без вести. Не погиб. Просто не вернулся. — Парашют не наблюдался, — тихо повторила она. — Но это же не значит, что он не выпрыгнул? — Не значит. Мог выпрыгнуть ниже, могли не заметить. Мог сесть на лес, а оттуда выбираться к своим. Война знает сотни случаев, когда пилоты возвращались через неделю, через две. Я сам видел. Он говорил правду. Сорокин вот вернулся. Кравченко выбирался из-под Орши. Лапин погиб, но многие выживали. Лида подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она не плакала. Только смотрела — долго, внимательно, словно пытаясь понять, не обманывает ли он её. — Вы верите, что он жив? — спросила она. Скиф выдержал её взгляд. — Я верю, что пропавший без вести — это не приговор. Я видел слишком много случаев, когда люди возвращались. Поэтому — да, я верю. — Спасибо, — выдохнула она. — Спасибо вам. — Я буду проверять сводки каждые три дня. Если что-то появится — сразу к вам. — Я буду ждать. Она улыбнулась — грустно, но светло. И от этой улыбки у него что-то сжалось внутри. Он вдруг понял, что хочет видеть эту улыбку снова. Не грустную — радостную. Хочет быть тем, кто принесёт ей добрую весть. И одновременно он понимал: эта улыбка — не для него. Она — для Саши. Того самого парня из десятого класса, который дёргал её за косички и читал Есенина. Который обещал вернуться. Которого она будет ждать до последнего, сколько бы ни прошло времени. Скиф встал. — Я пойду. Завтра, наверное, опять вылеты. — Идите. И… товарищ старший лейтенант. — Да? — Берегите себя. Вы всем нужны. Он не ответил. Просто кивнул и вышел. -- Вечером, когда стемнело, он сидел у своего «Ишачка» и смотрел на звёзды. Соколов, как всегда, был рядом — возился с движком, что-то подкручивал. Молчал. Потом, не оборачиваясь, сказал: — Ну что, командир. Познакомились с новой сестричкой? — Познакомился. — Хорошая девушка. Я её видел — всех раненых на ноги ставит. И не ноет, не жалуется. Такие на фронте — редкость. — Знаю. Соколов выпрямился, вытер руки ветошью. — Только у неё, говорят, жених есть. Лётчик. Из ваших. Куронен, кажется. — Есть, — подтвердил Скиф. — Ну-ну. — Соколов свернул цигарку, закурил. — Я вам уже говорил. Только вы не слушаете. — Я слушаю. Просто не могу иначе. — Можете. Но не хотите. Скиф не ответил. Старый техник был прав. Он мог бы не ходить в санчасть. Мог бы не думать о ней. Мог бы просто воевать, как воевал до этого. Но теперь у него появилась ещё одна причина возвращаться. Даже если эта причина никогда не будет его. — Сердце — не казённое, — сказал Соколов, бросая окурок. — Его не залатаешь заплаткой, как крыло. — Знаю. — Ну, как знаете. Спокойной ночи, командир. — Спокойной ночи. Соколов ушёл. Скиф остался один. Он смотрел на звёзды и думал о девушке с серыми глазами, которая сидит сейчас в полутьме санчасти и перечитывает старое письмо. О девушке, которая верит, что её Саша вернётся. И которую он, Скиф, готов ждать — просто ради того, чтобы когда-нибудь увидеть её по-настоящему счастливой. Где-то на западе глухо ухали разрывы. Фронт не спал. Завтра снова в бой. ---------- Глава 21 Глава 21 Глава 21. Письмо На фронте нет ничего дороже весточки. Даже если она приходит не от того, кого ждёшь. Неделя после известия о Куронене вышла рваной. Немцы продолжали давить на смоленском направлении. Сводки приходили одна тревожнее другой: противник форсировал Днепр ещё в трёх местах, танковые клинья охватывали город с севера и юга, наши части отходили, огрызаясь контратаками. Авиация работала от рассвета до заката: штурмовка колонн, прикрытие переправ, разведка, снова штурмовка. Пилоты едва успевали поесть и поспать между вылетами. Скиф мотался вместе со всеми. Его «Ишачок», видавший виды ещё с Карпово, теперь щеголял восемью звёздочками на борту — столько подтверждённых побед скопилось за полтора месяца. Соколов, перебравший машину до последнего винтика, только качал головой: «Вас бы самого перебрать, товарищ старший лейтенант. Спите на ходу». Скиф отмахивался. Спать было некогда. Но даже в этой круговерти он находил время, чтобы зайти в санчасть. Она располагалась всё в той же бывшей сельской школе на окраине Могилёва. Высокие окна были заклеены крест-накрест бумажными полосками — от бомбёжек, — но стёкла всё равно повылетали, и их затянули брезентом. Внутри пахло карболкой, стираным бельём и неизбежным запахом гноящихся ран. Три ряда коек, составленных изголовьями друг к другу, тянулись вдоль стен. Днём здесь было душно и шумно: стонали раненые, перекрикивались санитарки, гремели инструменты в автоклавах. Ночью становилось тише — только кашель, только чьё-то трудное дыхание, только редкие шаги дежурной сестры. Лида работала здесь почти круглосуточно. Она похудела за эти дни, под глазами залегли тени, но держалась. Скиф ни разу не видел, чтобы она плакала или жаловалась. Даже когда привозили самых тяжёлых, даже когда кто-то умирал прямо на операционном столе, она только сжимала губы и продолжала делать своё дело. Потом, позже, выходила на крыльцо, стояла минуту, глядя в небо, и возвращалась. Скиф понимал её без слов. У каждого на фронте был свой способ держаться. -- В тот вечер он пришёл позже обычного. За день было три вылета: утром штурмовали колонну под Ярцево, днём прикрывали переправу через Вопь, вечером ходили на разведку к Дорогобужу. В последнем вылете зенитным огнём подбили машину Семёнова — мотор задымил, но он дотянул до аэродрома и сел на брюхо. Пилот отделался ушибами, а «Ишачок» теперь требовал капитального ремонта. Скиф провёл с час у Соколова, обсуждая, можно ли восстановить движок, и только потом, уже в сумерках, направился к санчасти. На крыльце курили двое легкораненых из пехоты. Они посторонились, узнав лётную форму. Скиф вошёл. Внутри горели всего две керосиновые лампы, развешанные на крючьях под потолком. Их жёлтый свет выхватывал из полумрака ряды коек, фигуры спящих, белую простыню, которой был накрыт кто-то на дальнем ряду. Лида сидела за грубо сколоченным столом в углу, заполняя истории болезни. Перед ней стояла кружка с остывшим чаем и лежала стопка бланков. Увидев Скифа, она отложила ручку. — Вы сегодня поздно. — Вылеты. Три штуки за день. — Я слышала. Семёнов сел на брюхо? — Сел. Живой. Машину чиним. — Хорошо. — Она потянулась к кружке, сделала глоток, поморщилась — чай был ледяным. — Чаю хотите? У меня есть заварка. — Не откажусь. Она вышла в подсобку и вернулась с двумя кружками. Чай был горячим, с горьковатым привкусом каких-то трав. Скиф сделал глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Что за трава? — спросил он. — Иван-чай пополам со зверобоем. Местные принесли. Говорят, от нервов помогает. — А мне казалось, вы говорили про пустырник. — Пустырник кончился. Теперь зверобой. Они замолчали. За окном, затянутым брезентом, глухо ухали далёкие разрывы — фронт не затихал ни на час. В углу кто-то застонал во сне, и Лида обернулась, прислушалась. Стон повторился и стих. — Кошмары, — сказала она. — Почти всем снятся. И легкораненым, и тем, кто на поправку. Вы знаете, что им снится? — Бои, — сказал Скиф. — «Мессеры» на хвосте. Падающие машины. Лица тех, кто не вернулся. — Вы тоже это видите? — Иногда. Она посмотрела на него. В жёлтом свете керосинки её глаза казались почти золотыми. — Но вы всё равно летаете. — Летаю. А что мне ещё остаётся? — Не знаю. Может быть, отдыхать. Вы же едва на ногах стоите. — Отдых — после войны. — После войны, — повторила она задумчиво. — Вы часто так говорите. Как будто точно знаете, что она кончится. Скиф чуть не поперхнулся чаем. Она попала в точку — он действительно знал. Знал дату. Знал исход. Но объяснить это было невозможно. — Я верю, — сказал он уклончиво. — А вы? — Я тоже верю. Но иногда так трудно. Особенно когда… Она не договорила. Скиф понял без слов. — Новостей о Куронене нет, — сказал он тихо. — Я проверял сегодня. Сводки за последние трое суток — ничего. Но и подтверждения гибели тоже нет. — Значит, он всё ещё пропавший без вести. — Да. Лида кивнула. Она не заплакала — просто сидела, глядя на огонёк керосинки, и молчала. Скиф видел: она держится. Держится так, как держался он сам все эти недели, теряя одного пилота за другим. Сжав зубы. Пряча боль глубоко внутрь. — Можно вопрос? — спросил он. — Можно. — Как вы с ним познакомились? С Куроненом? Она улыбнулась — впервые за этот вечер. Улыбка была тёплой, но с горчинкой. — В школе. В десятом классе. Он сидел за мной на последней парте и всё время дёргал за косички. Я злилась, а он смеялся. Потом, после выпускного, пошёл провожать меня домой. Мы шли через весь город пешком, и он читал стихи. Есенина. «Не жалею, не зову, не плачу». А потом вдруг замолчал и сказал: «Я в аэроклуб записался. Буду лётчиком». — И вы? — А я сказала, что пойду в медицинский. Чтобы, если что, лечить его. Она замолчала, теребя край бланка. — Он обещал вернуться. Мы договорились: после войны — свадьба. Он даже кольцо купил, ещё до призыва. Самое простое, серебряное. Сказал: «Я его с собой возьму. Как талисман». — Значит, он его хранит. — Значит, хранит. Если жив. Скиф отвёл взгляд. Ему вдруг стало трудно смотреть на неё. Не потому, что она была красива — хотя была, даже с тёмными кругами под глазами и в застиранном халате. А потому, что она говорила о Куронене так, как говорят о самом дорогом. И в этих словах не было места для кого-то ещё. Он допил чай, поставил кружку. — Я, наверное, пойду. — Подождите, — она встала и подошла к тумбочке у своей койки. Достала сложенный вчетверо листок, протянула ему. — Вот. Прочтите. — Что это? — Его последнее письмо. Я его перечитываю каждый вечер. Может быть, вам тоже нужно… ну, понять. Скиф взял листок. Развернул. Почерк был неровным, торопливым — видимо, писали перед самым вылетом. «Лида, родная. Если ты читаешь это, значит, я ещё не вернулся. Не пугайся. Может, я просто где-то задержался — знаешь, как бывает на войне. Нас перебрасывают к Днепру, завтра большой бой. Я не боюсь. Ты знаешь, я никогда не боялся летать. Боюсь только одного: что ты будешь плакать. Не плачь. Всё будет хорошо. Мы ещё станцуем на нашей свадьбе. А пока — храни это письмо. Как талисман. Твой Саша». Скиф дочитал. Сложил листок. Протянул обратно. — Хорошее письмо. — Правда? — Правда. Он вас очень любит. Лида взяла письмо, прижала к груди. — Я знаю. Поэтому и жду. И буду ждать. Сколько бы ни прошло времени. Скиф поднялся. — Я пойду. Завтра опять вылеты. — Идите. И… спасибо, что зашли. — Не за что. Он уже взялся за ручку двери, когда она окликнула его: — Товарищ старший лейтенант. — Да? — Почему вы всё время один? Вопрос застал его врасплох. Он обернулся. — В каком смысле? — У вас нет никого. Ну, в тылу. Жены, невесты. Я спрашивала у ваших пилотов — они не знают. Вы никогда ни о ком не рассказываете. Скиф помолчал. Он не мог рассказать правду. Не мог сказать, что жена и дочь лейтенанта Степанова — не его жена и дочь. Что они ждут человека, которого больше нет. Что он, Скиф, — чужак в этом теле и в этом времени. — Есть, — сказал он наконец. — Жена Надя. Дочь Леночка. Они в эвакуации, пишут письма. — А вы? Вы им пишете? — Не успеваю. — Успевайте, — сказала Лида твёрдо. — Им это нужно. И вам. — Почему? — Потому что когда есть кому писать — есть ради чего возвращаться. Он ничего не ответил. Просто кивнул и вышел. -- Ночь была прохладной. Небо над Могилёвом висело низкое, затянутое облаками, но на востоке, над лесом, уже угадывалась светлая полоса — приближался рассвет. Где-то далеко гудели моторы — наши или немецкие, отсюда было не разобрать. Скиф шёл к казарме и думал о её словах. «Когда есть кому писать — есть ради чего возвращаться». Она была права. Но у него не было своих. Были только чужие — Надя и Леночка, которые ждали не его. И Лида, которая ждала Сашу. Он вдруг поймал себя на мысли, что завидует Куронену. Не тому, что тот, возможно, погиб или попал в плен. А тому, что его так ждут. Так любят. Так помнят. У казармы его ждал Соколов. Старый техник сидел на перевёрнутом ящике и курил, глядя на звёзды. — Опять из санчасти? — спросил он, не оборачиваясь. — Опять. — Ну-ну. — Соколов затянулся. — Я вам уже говорил. Только вы не слушаете. — Я слушаю. Просто не могу иначе. — Можете. Но не хотите. Скиф сел рядом. Помолчали. — Она верна ему, — сказал Скиф наконец. — Своему Куронену. Будет ждать до последнего. — А вы? — А я буду ждать, пока она ждёт. И помогать, чем смогу. Соколов хмыкнул. — Ну, как знаете. Только смотрите — сердце не казённое. Его не залатаешь заплаткой, как крыло. — Знаю. Он действительно знал. Сердце — не «Ишачок». Его не переберёшь за ночь в полевых условиях. Но он готов был терпеть эту боль — потому что рядом с ней была и радость. Радость видеть Лиду. Слышать её голос. Знать, что она рядом, даже если не с ним. И пока этого было достаточно. Он встал, одёрнул гимнастёрку. — Пойду. Завтра рано вставать. — Идите. А я ещё посижу. В казарме было темно. Пилоты спали, разметавшись по койкам. Кто-то бормотал во сне, кто-то похрапывал. Скиф лёг, уставился в потолок. Перед глазами всё ещё стояли строки из письма Куронена: «Мы ещё станцуем на нашей свадьбе». — Танцуй, Саша, — тихо сказал он в темноту. — Возвращайся и танцуй. А я… а я просто буду рядом. Если понадоблюсь. Он закрыл глаза. Завтра снова в бой. ---------- Глава 22 Глава 22 Глава 22. Прощание (исправленная) Война не даёт времени на любовь. Она лишь позволяет на мгновение прикоснуться к ней — и тут же отнимает. Утро началось с новостей. Скиф ещё не успел допить чай, принесённый Соколовым, когда из штаба вышел посыльный и направился прямо к нему. По лицу красноармейца было видно: случилось что-то серьёзное. — Товарищ старший лейтенант, полковник Горелов просит вас и капитана Зацепина в штаб. Срочно. — Иду. В штабе уже собрались все командиры. Горелов стоял у карты, испещрённой красными стрелами, и лицо у него было мрачнее тучи. Рядом, как всегда, находился Князев — особист за последние недели стал почти неотъемлемой частью штаба, и пилоты привыкли к его молчаливому присутствию. — Товарищи командиры, — начал Горелов без предисловий. — Получен приказ. Немцы прорвали фронт под Смоленском. Танковая группа Гота соединилась с частями Гудериана, наши армии в полуокружении. Ставка требует перебросить всю доступную авиацию на смоленское направление. — Когда? — спросил Зацепин. — Завтра на рассвете. Полк перебазируется на аэродром под Вязьмой. Все исправные машины — туда. Тыловые службы, госпиталь, технический состав — следом, на грузовиках. Скиф переглянулся с Зацепиным. Вязьма — это уже полпути до Москвы. Если немцы прорвались так далеко, значит, фронт посыпался серьёзно. — Что со Смоленском? — спросил он. — Пока держится. Но если не удержать — немцы выйдут на оперативный простор. Дальше — Вязьма, Можайск, Москва. Понимаете, что это значит? Все понимали. — Задача на сегодня: подготовить машины к перелёту. Учебные вылеты отменяются. Всем отдыхать. Завтра — трудный день. Когда Скиф вышел из штаба, солнце уже поднялось над лесом. Аэродром жил обычной жизнью: техники возились у машин, заправщики тянули шланги, из столовой пахло кашей. Но теперь над этой обыденностью висело незримое напряжение. Все знали: скоро они уйдут. И неизвестно, вернутся ли. В санчасть он зашёл после обеда. Лида была одна в перевязочной — раскладывала бинты по стерильным коробкам. Увидев Скифа, она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него каждый раз что-то переворачивалось внутри. — Вы сегодня рано. Ещё и боя не было. — Боя не будет. Завтра перебазирование. Улыбка погасла. — Куда? — Под Вязьму. Смоленское направление. — Это далеко? — Далеко. Полк перелетит завтра. Госпиталь — следом, на машинах. Ты, наверное, поедешь с ранеными. Лида опустила руки. Секунду она молчала, потом спросила тихо: — А Саша? О нём ничего не слышно? Скиф покачал головой. — Пока нет. Но я оставлю запрос в штабе. Если будут новости — их перешлют в Вязьму. Я лично проверю. — Спасибо. Она снова улыбнулась, но теперь улыбка была другой — грустной, прощальной. Скиф вдруг понял: она прощается не с ним. Она прощается с Могилёвом. С местом, где она ждала Сашу. Где каждый угол напоминал о нём. — Я пойду, — сказал он. — Дела. — Идите. И… товарищ старший лейтенант. — Да? — Берегите себя. Вы всем нужны. Он не ответил. Просто кивнул и вышел. На крыльце он остановился. Ему хотелось сказать ей что-то ещё. Что-то важное. Что-то, что она запомнит. Но он не знал, что именно. Все слова казались ненужными. Сзади скрипнула дверь. Лида вышла на крыльцо и встала рядом. — Вы ещё здесь? — спросила она. — Ухожу. — Знаете… — она запнулась. — Я рада, что познакомилась с вами. Вы хороший человек. И хороший командир. — Спасибо. — И ещё… — она вдруг шагнула к нему и, прежде чем он успел что-то понять, легко поцеловала его в щёку. — Это на удачу. Возвращайтесь. Он стоял, ошеломлённый. Щека горела. Лида уже отступила на шаг, и в её серых глазах он прочёл: это был не жест любви. Это был жест дружбы. Сестринский. Последний. — Я вернусь, — сказал он хрипло. — И вы… берегите себя. — Я постараюсь. У меня есть ради кого. Она улыбнулась — и в этой улыбке снова был Саша. Её Саша. Которого она ждала. Которому была верна до конца. Скиф развернулся и зашагал прочь. Он не оглядывался. Не потому, что не хотел. Просто знал: так правильно. -- На рассвете полк поднялся в воздух. Двадцать одна машина — всё, что осталось после месяца боёв. Они шли на восток, к Вязьме, оставляя позади горящий Могилёв, разбитые переправы, могилы товарищей и обломки сбитых самолётов. Скиф вёл группу и думал о Лиде. О её серых глазах. О её последнем поцелуе — лёгком, почти невесомом, как прикосновение ветра. О том, как она сказала: «Возвращайтесь». Он знал: она всё ещё ждёт Куронена. И будет ждать до последнего. Потому что такие, как она, не предают. Даже когда надежды почти не осталось. Даже когда война каждый день забирает тех, кого они любят. И он уважал это. Может быть, даже больше, чем если бы она ответила взаимностью. Под крылом проплывали леса, поля, деревни. Война продолжалась. Впереди был Смоленск. И Москва. И ещё три года боёв. Где-то там, в тылу, ждали Надя и Леночка — жена и дочь человека, чьё тело он носил. И он обязан был вернуться к ним. Хотя бы ради памяти того, настоящего Степанова. А Лида… Лида осталась в Могилёве. В его памяти. Сероглазая медсестра, которая научила его тому, что на фронте есть место не только потерям. Но и верности. Той самой, которая не требует ничего взамен. Он коснулся щеки — той самой, к которой прикоснулись её губы, — и усмехнулся. Война отняла у него всё. Но оставила ему это. И этого было достаточно. Впереди показались дымы — сигнал «свои». Аэродром Вязьма-Южная. Новая глава войны. Новая надежда. И новая боль, которая, он знал, ещё придёт. Но пока он летел. И пока он был жив. ---------- Глава 23 Глава 23 Глава 23. Вязьма Новый аэродром — это всегда надежда. И всегда неизвестность. Перелёт занял два с половиной часа. Шли на восток, над лесами и болотами, над разбитыми дорогами, по которым тянулись колонны беженцев и отступающих частей. Война откатывалась вместе с ними: грохотала где-то позади, на западе, но её дыхание чувствовалось даже здесь, в сотне километров от линии фронта. Гарь от пожарищ, брошенные телеги, воронки на просёлках — всё это проплывало под крылом, как кадры бесконечной военной хроники. Скиф вёл группу на высоте восемьсот метров. Двадцать одна машина — всё, что осталось от полка после месяца боёв. Впереди шла эскадрилья Зацепина, за ней — сводная группа, замыкали звено Воронова на МиГах. Шли плотно, пара за парой: Логинов с Самохиным, Гасанов с Рыжиковым, Семёнов с новичком из последнего пополнения, ещё несколько экипажей. Сорокин всё ещё находился в госпитале — врачи обещали, что через неделю вернётся в строй. Орлов, после ранения под Оршей, тоже пока не летал, но уже ходил с перевязанной рукой и рвался в кабину. А Куронен… Куронен всё ещё числился пропавшим без вести. Приёмник в шлемофоне ожил: — Седьмой, я — База. Впереди по курсу аэродром Вязьма-Южная. Полоса обозначена дымами. Как видите? — Вижу, — ответил Скиф. Три столба серого дыма поднимались над лесом. Под ними, в разрыве облаков, показалась бетонная полоса — длинная, широкая, с рулёжными дорожками и капонирами, вырытыми в склоне пологого холма. Рядом темнели корпуса ангаров, вышка КДП, зенитные позиции по периметру. Аэродром был новый, построенный, видимо, незадолго до войны, и почти не пострадавший от налётов. На стоянках уже стояли самолёты — не меньше полка: И-16, МиГ-3, несколько новеньких ЛаГГ-3, которые Скиф видел пока только на картинках в штабных сводках. — Захожу первым, — сказал он. «Ишачок» коснулся бетона мягко, почти нежно — сказались полтора месяца непрерывных полётов. Скиф зарулил на стоянку, заглушил мотор и выбрался из кабины. В лицо ударил влажный ветер — здесь, под Вязьмой, было прохладнее, чем в Могилёве. Пахло хвоей, бензином и чем-то неуловимо мирным, почти забытым. К самолёту уже шли люди. Первым — высокий подполковник с усталым лицом и орденом Красного Знамени на груди. За ним — несколько командиров, техники, особист с петлицами капитана. — Старший лейтенант Степанов? — подполковник остановился в двух шагах. — Командир сводной группы? — Так точно. А вы? — Подполковник Савельев. Командир сто пятьдесят шестого истребительного. Мне звонил Горелов. Сказал — придёт группа, сказал — вы лучшие. Скиф чуть не усмехнулся. Лучшие. Двадцать одна машина из шестидесяти, бывших в начале июля. Полтора десятка погибших пилотов. Но вслух сказал другое: — Мы воевали как могли, товарищ подполковник. — Знаю, как вы воевали. Мне докладывали. Переправа через Неман, колонна под Зельвой, Бобруйск, Борколабово. Если бы все так воевали, немцы не стояли бы под Смоленском. Скиф промолчал. Савельев продолжил: — Ваша группа поступает в моё распоряжение. Машины поставите в дальние капониры — там есть места. Пилотам — отдых. Завтра — на построение, получите задачу. — Есть. Савельев уже повернулся уходить, но остановился. — Да, Степанов. Там, в штабе, вас кое-кто ждёт. Скиф напрягся. Опять? Неужели особист? — Кто? — спросил он. — Из штаба армии. Генерал-майор авиации. Говорит, хочет лично познакомиться с командиром группы, которая воюет «не по уставу». Савельев усмехнулся, но в усмешке этой не было враждебности. Скорее — любопытство. — Понял, — сказал Скиф. — Сейчас подойду. -- Штаб сто пятьдесят шестого полка располагался в добротном кирпичном здании бывшего райкома партии. Внутри было чисто, накурено, по стенам висели карты с пометками. За столом, заваленным сводками, сидел человек в генеральской форме. Ему было лет пятьдесят, лицо — обветренное, с глубокими морщинами у глаз, взгляд — цепкий, оценивающий. Рядом стоял особист Князев — Скиф не ожидал увидеть его здесь, но тот, видимо, прибыл раньше. — Старший лейтенант Степанов, — представился генерал. — Генерал-майор Новиков. Командующий ВВС Западного фронта. Скиф вытянулся. — Здравия желаю, товарищ генерал. — Вольно. Садись. Скиф сел. Новиков раскрыл папку, лежавшую перед ним, пробежал глазами по строчкам. — Я читал твои рапорты. И рапорты твоих командиров. Горелов пишет, что ты за месяц сбил лично восемь машин и ещё пять в группе. Что переучил полк с троек на пары. Что разработал новую тактику штурмовки. Что твои пилоты воюют эффективнее, чем вся остальная авиация фронта. — Горелов преувеличивает, — осторожно сказал Скиф. — Мы просто делали то, что работало. — Вот именно, — Новиков захлопнул папку. — «То, что работало». А теперь скажи мне, старший лейтенант: почему ты воюешь не по уставу? Скиф выдержал паузу. — Потому что устав писан до войны, товарищ генерал. А война показала, что многие его положения устарели. Тройки неповоротливы, лобовые атаки смертельны, а связь у ведомых отсутствует. Немцы воюют парами и четвёрками, используют вертикальный манёвр, координируются по радио. Мы не можем победить их, действуя по довоенным шаблонам. — И ты решил переписать устав? — Я решил сохранить людей. И бить врага. Новиков помолчал. Потом неожиданно усмехнулся: — А ты дерзкий. — Есть такое, — признал Скиф. — Это хорошо. Война дерзких любит. — Генерал откинулся на спинку стула. — Я вызвал тебя не для разноса. У меня другое предложение. — Слушаю. — Ты знаешь, что на фронте формируются новые авиационные части? Полки, дивизии. Мне нужны люди, которые умеют воевать по-новому. Не по уставу — по опыту. Ты со своей группой показал, что это работает. Я хочу, чтобы ты подготовил инструкторов. На базе твоей группы. — Инструкторов? — переспросил Скиф. — Да. Мы соберём лучших пилотов из всех полков фронта. Ты и твои люди обучите их тактике пар, вертикальному манёвру, штурмовке на бреющем. Всему, что вы наработали. А потом они вернутся в свои части и обучат остальных. Скиф задумался. Это было то, о чём он мечтал с первых дней: не просто воевать самому, а учить. Чтобы его опыт не погиб вместе с ним. Чтобы армия воевала эффективнее. Чтобы меньше гибло мальчишек с десятью часами налёта. — Я согласен, — сказал он. — Но мне нужно время. И люди. И машины для учебных вылетов. — Получишь. Савельев выделит тебе две эскадрильи. Одну — учебную, вторую — боевую, для прикрытия. Твои пилоты станут инструкторами. Ты — начальником учебного центра. — А боевые вылеты? — Будут. Но теперь твоя задача — не только сбивать. Но и готовить тех, кто будет сбивать через месяц. Скиф кивнул. Он понимал: это повышение. И это доверие. И это — шанс сделать то, что он не успел сделать раньше. Научить как можно больше людей выживать в этом аду. — Разрешите вопрос, товарищ генерал? — Разрешаю. — А как же особисты? — Скиф покосился на Князева. — Мои методы — это прямое нарушение устава. Мне уже задавали вопросы. Новиков переглянулся с Князевым. Особист, до этого молчавший, чуть усмехнулся: — Вопросы сняты. Пока вы даёте результат — нарушайте хоть все уставы разом. — Вот так, — подтвердил Новиков. — Так что готовь программу, старший лейтенант. Через неделю жду первый выпуск. -- Когда Скиф вышел из штаба, солнце уже садилось. Над аэродромом кружил учебный УТИ-4 — Логинов, как всегда, гонял молодого пилота. В столовой гремели котелками. Техники заканчивали осмотр машин. У капониров его ждал Соколов. — Ну что, командир? Какие новости? — Хорошие новости. Будем учить. — Кого? — Всех. Западный фронт. Приказано сформировать учебный центр. Ты, кстати, будешь старшим техником. Соколов хмыкнул. — Это что ж, мы теперь — академия? — Почти. Генерал Новиков сказал: лучшие пилоты фронта приедут к нам учиться. — Ну, если лучшие — пусть приезжают. А мы их научим. — Научим, — подтвердил Скиф. Он смотрел на закат и думал о том, как изменилась его война. Полтора месяца назад он очнулся в теле сбитого лейтенанта на горящем аэродроме. А теперь ему предстоит учить целый фронт. Это было невероятно. Но он знал: так и должно быть. Он здесь именно для этого. — Соколов, — сказал он, не оборачиваясь. — Да? — Сводки из Могилёва приходят? — Приходят. А что? — Проверь, нет ли там данных о Куронене. Александре Куронене. Соколов помолчал. — Опять? — Опять. — Я проверю. Но вы бы, командир, не терзали себя. Пропавший без вести — это надолго. — Я знаю. Но я обещал. — Кому? Сестричке той, Лиде? — Ей. Соколов вздохнул. — Ну, как знаете. Проверю. Он ушёл, а Скиф остался стоять у своего «Ишачка». Где-то там, в Могилёве, осталась Лида. Она всё ещё ждала Сашу. И он, Скиф, будет проверять сводки каждые три дня. Потому что обещал. Потому что не мог иначе. -- Первая неделя в Вязьме прошла в обустройстве. Скиф развернул учебный центр на базе дальней стоянки. Выделили четыре капонира, ангар, бывшее здание аэроклуба — там разместили классы. Инструкторами назначил Логинова, Воронова и Самохина. Зацепин, после недолгих уговоров, согласился вести курс штурмовки. Остальные пилоты сводной группы — Гасанов, Рыжиков, Семёнов, вернувшийся из госпиталя Сорокин — стали демонстраторами: они показывали манёвры в воздухе, имитировали бой, обозначали противника. Первая группа курсантов прибыла через три дня после приказа. Их привезли на полуторках — двадцать пилотов из разных полков. Кто-то — с опытом Финской, кто-то — с двумя неделями боёв, кто-то — только что из училища, с двенадцатью часами налёта. Все — с одним и тем же взглядом: растерянность пополам с решимостью. Они уже знали, что такое «мессеры». Знали, что такое гореть в кабине. Знали цену ошибки. Скиф построил их на плацу перед ангаром. Вышел перед строем, оглядел лица. Молодые, обветренные, с тёмными кругами от недосыпа. У кого-то — свежие шрамы. У кого-то — ордена на гимнастёрках. — Товарищи пилоты, — начал он. — Меня зовут старший лейтенант Степанов. Позывной — Седьмой. С этой минуты вы — курсанты учебного центра Западного фронта. За десять дней вы должны забыть всё, чему вас учили раньше. Забыть тройки, забыть лобовые атаки, забыть уставные дистанции. Мы будем учить вас воевать по-новому. Так, как воюют немцы. Так, как воюем мы. Вопросы? Один из курсантов — старший лейтенант с орденом Красной Звезды — шагнул вперёд. — Товарищ инструктор. У меня девяносто часов налёта и пять сбитых. Чему вы можете меня научить? Скиф подошёл к нему. Остановился в двух шагах. — Фамилия? — Старший лейтенант Громов. Сто двадцатый истребительный. — Громов. Пять сбитых — это хорошо. Но ты ещё жив — значит, ты делаешь что-то неправильно. Либо слишком осторожен, либо слишком рисков. Я научу тебя балансу. Громов помолчал. Потом кивнул. — Понял. Буду учиться. — Вот и славно. — Скиф обвёл строй взглядом. — Учебный процесс начнётся завтра. А пока — к техникам. Получите машины. Запомните их. Это ваши крылья. -- Учебные вылеты начались на рассвете. Скиф гонял курсантов по всей округе: отработка парного взаимодействия, вертикальный манёвр, выход из-под атаки, штурмовка на бреющем. Он показывал, как заходить на цель со стороны солнца, как уходить виражом, как прикрывать ведущего. Он заставлял их снова и снова повторять манёвры, пока те не становились рефлекторными. Логинов вёл класс тактики — рисовал на доске схемы, разбирал реальные бои. Воронов тренировал пилотаж — на своём МиГе показывал, как делать горку, как терять скорость, чтобы пропустить «мессера» вперёд. Самохин учил стрельбе — вывозил курсантов на полигон, где старые грузовики служили мишенями. Зацепин, мрачный и немногословный, гонял группу штурмовиков до седьмого пота. Через неделю прибыла вторая группа. Ещё через неделю — третья. Учебный центр разрастался. Савельев, видя результаты, выделил дополнительные машины, топливо, боеприпасы. Новиков присылал проверяющих — те смотрели, записывали, докладывали. И, видимо, докладывали хорошо, потому что через две недели Скифу присвоили звание капитана. — Поздравляю, — буркнул Князев, вручая приказ. — Вы, Степанов, наверное, единственный капитан в истории, который получил звание за то, что нарушал устав. — Значит, я правильно его нарушал, — ответил Скиф. Особист ничего не сказал. Только хмыкнул. -- А потом приехала Лида. Скиф узнал об этом от Соколова. Старый техник подошёл вечером, когда он сидел над учебными планами, и коротко бросил: — Там санчасть из Могилёва прибыла. Разворачиваются у восточной окраины. И сестричка ваша с ними. — Лида? — Она самая. Спросила про вас. Скиф отложил бумаги. Сердце ёкнуло — он сам не ожидал такой реакции. Две недели он не видел её. Две недели думал, что Могилёв остался в прошлом, что их пути разошлись, что она где-то там, в тылу, ждёт своего Сашу. И вот — она здесь. Он встал, одёрнул гимнастёрку и пошёл к восточной окраине. Санчасть разместилась в бывшем школьном интернате — длинном приземистом здании с выбитыми окнами. Сюда уже свезли раненых — тех, кто пострадал в последних боях под Ярцево. У входа стояли санитарные полуторки, на носилках лежали бойцы. Санитарки сновали между рядами. Лиду он увидел сразу. Она стояла у крыльца, в том же великоватом халате, с той же стопкой бинтов. Светлые волосы выбивались из-под косынки. Лицо было бледным, но глаза, когда она заметила его, осветились радостью. — Товарищ старший лейтенант… то есть, капитан? — она заметила новые знаки различия. — Капитан, — подтвердил он. — Здравствуйте, Лида. — Здравствуйте. Я рада вас видеть. — Я тоже. Они замолчали. Вокруг кипела работа, кричали санитары, гудели моторы, а они стояли и смотрели друг на друга. — Как вы? — спросил он наконец. — Я в порядке. Много работы. Но я справляюсь. — Новости есть? О Куронене? Она покачала головой. — Нет. Ничего. — Я проверю. Теперь мы ближе к фронту, сводки приходят быстрее. Может быть, что-то появится. — Спасибо. Она улыбнулась — грустно, но светло. И он вдруг понял: ничего не изменилось. Она всё так же ждёт Сашу. Всё так же верна ему. И всё так же дорога Скифу — больше, чем он готов был признать. — Вы заходите, — сказала Лида. — Когда будет время. У меня есть новый чай. С мятой. — Зайду. Обязательно. Он повернулся и пошёл обратно, к ангарам. На душе было тепло и горько одновременно. Она была рядом. Но не с ним. И он снова напомнил себе: так правильно. ---------- Глава 24 Глава 24 Глава 24. Учебный центр Учить — это не легче, чем воевать. Но это — единственный способ победить. Прошло две недели с того дня, как учебный центр принял первых курсантов. За это время многое изменилось. Дальняя стоянка, отведённая Савельевым, превратилась в подобие настоящей лётной школы. Четыре капонира теперь вмещали не боевые, а учебные машины — три «Ишачка» и один УТИ-4, на котором Логинов вывозил молодых пилотов. В бывшем здании аэроклуба, приспособленном под классы, висели схемы воздушного боя, нарисованные от руки, и плакаты с силуэтами немецких самолётов. На доске, исчерченной мелом, кто-то вывел: «Пара — единый организм. Ведущий атакует, ведомый прикрывает. Дистанция — двести метров. Не теряй ведущего — потеряешь жизнь». Скиф стоял у окна импровизированного класса и смотрел, как над аэродромом кружит учебный УТИ-4. Логинов отрабатывал с очередным курсантом вираж. Солнце уже клонилось к закату, но тренировки ещё не закончились. Где-то вдалеке, на западе, глухо погромыхивало — фронт не затихал. — Товарищ капитан, — в дверь заглянул Гасанов, — вторая группа сдала зачёты. Все двадцать человек. — Результаты? — Пятнадцать отлично, четверо хорошо, один удовлетворительно. Громов снова спорил с инструкторами. Скиф усмехнулся. Громов — тот самый старший лейтенант с пятью сбитыми и девяносто часами налёта — оказался самым трудным курсантом. Он впитывал тактику как губка, но постоянно пытался доказывать, что уставные тройки не так уж плохи. Однако после того, как на учебном воздушном бою Скиф трижды «сбил» его за десять минут, спорить стал меньше. — Пусть спорит, — сказал Скиф. — Лишь бы летал правильно. — Летает он правильно, — подтвердил Гасанов. — Просто характер такой. — Характер — дело наживное. Важнее, чтобы выжил. Гасанов кивнул и вышел. Скиф ещё раз взглянул на небо и направился к штабу полка. Через час его ждал Савельев с новыми вводными. -- В штабе было накурено. Савельев сидел над картой, разложенной на столе, и что-то помечал красным карандашом. Рядом стоял Зацепин, только что вернувшийся с боевого вылета — от него ещё пахло порохом и разогретым металлом. — А, Степанов, — Савельев поднял голову. — Садись. Есть новости. Скиф опустился на стул. — Первое: завтра прибывает третья группа курсантов. Тридцать человек. В основном из пополнения — сержанты, только что из училищ. Но есть несколько опытных. Справишься? — Справимся. Инструкторов хватает. — Второе: Новиков требует ускорить подготовку. Фронту нужны пилоты, обученные по-новому. Сколько времени тебе нужно, чтобы выпустить группу? — Десять дней — минимум. Если урезать теорию и увеличить учебные вылеты. — Урезай. Даю восемь. — Понял. — И третье, — Савельев помолчал. — Завтра планируется крупный вылет. Немцы стягивают танки к Ярцево. Будет штурмовка. Пойдёт эскадрилья Зацепина. Твоя группа — прикрытие. Пойдёшь сам? — Пойду. Давно не летал. — Вот и славно. А то засиделся ты в инструкторах, капитан. Скиф ничего не ответил. Он действительно рвался в небо — не потому, что надоело учить, а потому, что каждый боевой вылет давал ему возможность проверить свои методы на практике. И показать курсантам, что инструктор не просто говорит — он делает. -- Вечером он, как всегда, зашёл в санчасть. Лида была на месте. Она сидела за своим столом, но теперь перед ней лежали не бинты, а толстая тетрадь, в которую она что-то записывала. Увидев Скифа, она отложила ручку. — Капитан. Я уж думала, вы сегодня не придёте. — Много дел. Завтра вылет. — Я слышала. Зацепин заходил — просил бинты и йод. Говорил, будет жарко. — Будет, — подтвердил Скиф. Он опустился на табурет. Лида пододвинула ему кружку с чаем — на этот раз с мятой, как она и обещала. — Как ваши курсанты? — спросила она. — Учатся. Спорят, но учатся. Завтра первая группа выпускается. — И куда их? — По полкам. Кто-то — под Смоленск, кто-то — под Ельню. Там сейчас горячо. Лида кивнула. Она знала, что такое «горячо». Каждый день через её руки проходили десятки раненых — и многие из них были пилотами. — Новостей о Куронене нет, — тихо сказал Скиф. — Я знаю. — Я проверял. Запросил сводки за последние две недели. Ничего. — Я всё равно жду. Он посмотрел на неё. Всё та же светлая грусть в глазах, всё та же решимость. Она не сдавалась. И он уважал это больше всего. — Я завтра полечу, — сказал он. — Если вернусь — зайду. — Возвращайтесь. Я заварю свежий чай. — С мятой? — С мятой. Они улыбнулись друг другу. И в этой улыбке было всё, что они не могли сказать словами. -- Вылет назначили на рассвете. Двадцать машин — эскадрилья Зацепина и сводная группа Скифа — стояли на линейке, прогревая моторы. Гул десятков двигателей сливался в низкий, утробный рёв. Над аэродромом висел лёгкий утренний туман, обещавший скорый дождь. Скиф сидел в кабине своего «Ишачка». Одиннадцать звёздочек на борту — одиннадцать сбитых. Соколов, как всегда, стоял у крыла. — Ну что, командир. Давно вы не летали на боевые. — Давно. Соскучился. — Только вы поосторожнее. А то привыкли курсантов гонять — забудете, что немцы тоже стреляют. — Не забуду. Мотор взревел. «Ишачок» дрогнул и покатился к взлётной полосе. За ним — остальные. Шли на запад, к Ярцево. Внизу проплывали леса, болота, редкие деревни. Где-то там, на земле, уже шли бои — Скиф видел вспышки разрывов и столбы дыма. Приёмник ожил: — Седьмой, я — База. Видим цель. Танковая колонна движется по шоссе к Ярцево. До полка, с пехотой на бронетранспортёрах. Прикрытие — зенитки и четыре «мессера» на высоте. — Понял, База. Работаем. Зацепин уже повёл эскадрилью на штурмовку. Его машины посыпались вниз, поливая колонну пулемётным огнём. Один танк задымил, другой, третий. Немцы открыли ответный зенитный огонь, и небо расцвело трассерами. Скиф повёл свою группу на прикрытие. Четыре «мессера» уже спускались с высоты, заходя в хвост эскадрилье Зацепина. — Воронов, свяжи их! — приказал Скиф. — Принял! Звено МиГов Воронова пошло на перехват. Скиф развернул пару — он и Гасанов — и зашёл со стороны солнца. Ведущий «мессер» заметил его слишком поздно. Очередь прошила фюзеляж, и немец задымил, уходя вниз. — Один есть! — крикнул Гасанов. — Не отвлекайся! Второй «мессер» уже сидел на хвосте у Семёнова. Скиф рванул ручку, закладывая вираж, и дал очередь. Немец отвернул, но было поздно — трассеры зацепили крыло. «Мессер» задымил и вышел из боя. — Уходим! — скомандовал Зацепин. — Колонна горит, задача выполнена! Группа вышла из боя. Потери — один «Ишачок» подбит, но пилот выпрыгнул. Остальные вернулись на базу. -- На земле Скиф выбрался из кабины и первым делом пошёл к Соколову. — Как машина? — Пробоин нет, — техник оглядел «Ишачок». — Только краску поцарапало. — Значит, повезло. — Вам всегда везёт, командир. — Не всегда. Но сегодня — да. Он пошёл в санчасть. Лида ждала его на крыльце. — Я же обещала чай, — сказала она. — С мятой? — С мятой. Они сели на ступеньки. Солнце уже поднялось над лесом, разгоняя утренний туман. Где-то вдалеке ещё грохотало — фронт не затихал. — Как вылет? — спросила Лида. — Нормально. Колонну разбили. Потеряли одного, но он выпрыгнул. — Это хорошо. — Хорошо. Они замолчали. Скиф пил чай и думал о том, что такие минуты — самые ценные. Когда бой позади, когда ты жив, когда рядом сидит человек, которому ты дорог. Пусть не так, как тебе хотелось бы. Но всё равно — дорог. — Завтра опять вылет? — спросила она. — Завтра — учебные. Потом — выпуск группы. Потом — снова бой. — Война не кончается. — Не кончается. Но когда-нибудь кончится. Она посмотрела на него. — Вы правда в это верите? — Правда, — сказал Скиф. — Я знаю. Она не стала спрашивать, откуда он знает. Просто кивнула. — Тогда я тоже буду верить. Они допили чай. Скиф поднялся. — Мне пора. Учебные планы. — Идите. И… капитан. — Да? — Спасибо, что приходите. — Не за что. Он повернулся и зашагал к ангарам. Завтра будет новый день. Новые курсанты. Новые бои. Но сегодня он был жив. И она была рядом. ---------- Глава 25 Глава 25 Глава 25. Сентябрь Война не спрашивает, готов ли ты к осени. Она просто красит листву в цвет крови и движется дальше. Сентябрь пришёл с холодами. Утренние туманы над Вязьмой стали гуще, трава по утрам серебрилась инеем, а небо, ещё недавно ярко-голубое, затянуло низкими серыми облаками. Лётная погода портилась, но вылеты не прекращались. Фронт под Смоленском стабилизировался, однако немцы накапливали силы для нового броска. Разведка докладывала: танковые дивизии перебрасываются к Рославлю и Ярцево, готовится наступление на Москву. Учебный центр работал на пределе. За неполный месяц через него прошло больше сотни пилотов. Три выпуска — три группы, обученных тактике пар, вертикальному манёвру и штурмовке на бреющем. Курсанты разъезжались по полкам, и оттуда уже приходили первые отзывы: те, кто прошёл школу Седьмого, держались в бою дольше, сбивали чаще, гибли реже. Новиков, получив сводки, прислал короткую телеграмму: «Продолжать. Темпы не снижать». Скиф читал её, стоя у ангара, и усмехался. Темпы не снижать. Как будто он собирался. — Товарищ капитан! — окликнул его знакомый голос. Он обернулся. К нему шёл Гасанов — теперь уже не сержант, а младший лейтенант. После десятого сбитого ему присвоили звание досрочно, и он носил новые петлицы с нескрываемой гордостью. — Четвёртая группа прибыла. Двадцать пять человек. В основном сержанты, но есть несколько старшин и один лейтенант. — Лейтенант? Откуда? — Из госпиталя. После ранения. Говорит, уже летал на И-16, хочет восстановиться. — Фамилия? — Не назвался. Стоит у штаба, ждёт вас. Скиф кивнул и направился к штабу. Новенький лейтенант — это всегда интересно. Опытный пилот, да ещё после госпиталя, — такой человек на вес золота. У штаба, в окружении новоприбывших сержантов с чемоданчиками, стоял человек в выгоревшей гимнастёрке с пустым левым рукавом, засунутым за ремень. Он был худ, с глубокими морщинами у глаз и седыми висками, хотя на вид ему было не больше тридцати. Увидев Скифа, он вытянулся. — Лейтенант Куронен. Александр Куронен. Прибыл для прохождения службы. Скиф замер. Куронен. Александр Куронен. Тот самый. Жених Лиды. Пропавший без вести под Шкловом. Тот, кого она ждала все эти недели. — Куронен? — переспросил он. — Так точно. Был сбит в июле под Шкловом. Выпрыгнул с парашютом, приземлился на территории, занятой противником. Две недели выходил к своим через леса. Потом — госпиталь, ампутация руки. Теперь вот — вернулся в строй. — Но как же вы летать собираетесь? — вырвалось у Гасанова. — Без руки? Куронен спокойно посмотрел на него. — Я не летать. Я учить. В госпитале сказали, тут учебный центр. Мне сказали — нужен инструктор по тактике. Я воевал с первого дня, у меня четыре сбитых лично и два в группе. Опыт есть. Скиф молчал. Перед ним стоял человек, которого он мысленно уже похоронил. Человек, которого ждала Лида. Ждала, перечитывая по вечерам его письмо. Ждала, веря до последнего. И он вернулся. — Вы знаете, что в санчасти работает медсестра Лида Акимова? — спросил Скиф. Куронен вздрогнул. На его осунувшемся лице отразилась целая гамма чувств — удивление, надежда, страх. — Лида? Она здесь? — Здесь. Прибыла с госпиталем из Могилёва. Работает в санчасти, на восточной окраине. — Я… я не знал. Я думал, она ещё там, в тылу. — Он замолчал, потом тихо добавил: — Я не писал ей. После госпиталя. Не хотел, чтобы видела меня… таким. Скиф посмотрел на пустой рукав. — Она ждала вас, лейтенант. Каждый день. Каждую сводку проверяла. Письмо ваше перечитывала. Она не переставала верить. Куронен отвернулся. Плечи его дрогнули. Когда он снова заговорил, голос был хриплым: — Где санчасть? — Идите прямо по дороге, до бывшего школьного интерната. Там увидите. — Разрешите идти? — Идите. Куронен, не оглядываясь, зашагал по пыльной дороге. Скиф смотрел ему вслед. Гасанов, стоявший рядом, тихо спросил: — Это тот самый? О котором вы спрашивали? — Тот самый. — Значит, она дождалась. — Дождалась, — повторил Скиф. На душе было странно. Он должен был радоваться — за Лиду, за Куронена, за то, что война иногда всё-таки возвращает людей. И он радовался. Но где-то глубоко внутри шевельнулась и другая, тёмная мысль: теперь всё. Теперь она окончательно не его. Впрочем, она и не была его никогда. Он знал это с самого начала. Он встряхнул головой и повернулся к Гасанову. — Идём. У нас группа не разобрана. -- Вечером он, как обычно, пошёл в санчасть. На крыльце старого интерната горел фонарь. Под ним, на деревянных ступенях, сидели двое. Лида — в своём неизменном белом халате, с распущенными волосами, выбившимися из-под косынки. И Куронен — с пустым рукавом, засунутым за ремень, но с таким лицом, будто он только что заново родился. Они держались за руки. Увидев Скифа, Лида вскочила. Глаза её сияли — он никогда не видел её такой счастливой. Она подбежала к нему, схватила за руку. — Капитан! Вы видели? Саша вернулся! Вы были правы — пропавший без вести не значит погибший! — Я видел, — сказал Скиф. — Поздравляю. — Спасибо вам! — она вдруг обняла его, коротко и крепко. — Вы не представляете, что вы для нас сделали. — Я ничего не делал. Это он сам. — Вы проверяли сводки. Вы говорили мне не терять надежду. Вы… — она замолчала, подыскивая слова. — Вы были рядом, когда мне было трудно. Я этого никогда не забуду. Куронен подошёл и встал рядом с Лидой. Он был на голову выше её, и пустой рукав немного покачивался от ветра. — Товарищ капитан. Лида рассказала мне. Спасибо вам. За всё. — Служите, лейтенант, — ответил Скиф. — Вы нужны учебному центру. Будете вести тактику. — Есть. Скиф ещё раз посмотрел на них. Они стояли рядом — уставший, израненный лётчик и сероглазая медсестра, которая ждала его, несмотря ни на что. Два человека, которых война разлучила и снова свела. И он вдруг понял, что не завидует. Не жалеет. Только радуется. Искренне, светло, как радуются за близких. — Я пойду, — сказал он. — У вас, наверное, много разговоров. — Заходите завтра, — сказала Лида. — Я заварю чай. С мятой. — Зайду. Обязательно. Он повернулся и пошёл прочь. За спиной скрипнули ступеньки — Лида и Куронен снова сели рядом и заговорили тихо, негромко, о чём-то своём. Он шёл и улыбался. Война отняла у него всё, но оставила ему это — возможность видеть, как возвращаются те, кого уже не ждали. И этого было достаточно. -- На следующий день Куронен приступил к занятиям. Он оказался прирождённым преподавателем. Его лекции по тактике были жёсткими, конкретными, без лишних слов. Он чертил на доске схемы, разбирал реальные бои, показывал ошибки — свои и чужие. Курсанты слушали его, затаив дыхание. Однорукий лётчик с четырьмя сбитыми и опытом выживания в тылу врага вызывал у них больше уважения, чем любой устав. Скиф наблюдал за ним сбоку и думал: вот оно, пополнение, которого так не хватало. Не просто пилот — учитель. В конце сентября пришёл приказ: учебный центр эвакуировать дальше в тыл. Немцы подтягивали резервы к Вязьме, город готовился к обороне. Савельев вызвал Скифа в штаб и коротко объявил: — Собирайтесь. Переезжаете в Серпухов. Там уже подготовлена база. — Когда? — Завтра. — Успеем. — Успевайте. На рассвете колонна машин — учебные самолёты, грузовики с техниками и курсантами, санитарные полуторки — вытянулась по дороге на восток. Лида ехала в одной из санитарных машин, Куронен сидел рядом с ней. Скиф вёл группу в воздухе, прикрывая колонну с высоты. Под крылом проплывали леса, уже тронутые первой желтизной, поля, деревни. Война откатывалась на восток, и они отступали вместе с ней. Но теперь это было не бегство. Это был манёвр. Они сохраняли силы для будущих боёв. Скиф думал о том, что ждёт их в Серпухове. Новый аэродром, новые курсанты, новые вылеты. И где-то там, впереди, — битва за Москву, о которой он знал больше, чем кто-либо в этом времени. Он знал, что немцы будут стоять у стен столицы. Знал, что будет контрнаступление. Знал, что война продлится ещё три года. Но он знал и другое: теперь у него есть люди, которые пойдут за ним до конца. Логинов, Воронов, Гасанов, Рыжиков, Самохин, Зацепин. И те, кто придёт позже. Он посмотрел вниз, на колонну. Там, в одной из машин, ехали Лида и Куронен. Два человека, которые нашли друг друга посреди ада. И он, Скиф, был частью этой истории. Пусть и не так, как ему когда-то мечталось. Но всё равно — частью. Впереди показались дымы — Серпухов. Новая глава войны. Новая надежда. Он качнул крыльями и повёл группу на посадку. Война продолжалась. И он в ней — пока жив. Пока нужен. Пока может учить, сбивать, вести за собой. ---------- Глава 26 Глава 26 Глава 26. Серпухов Новый аэродром — это всегда надежда. И всегда новые лица. Серпухов встретил их мелким дождём. Аэродром располагался на восточной окраине города, в излучине Нары. Две грунтовые полосы, несколько ангаров, вышка КДП — всё, что осталось от довоенного аэроклуба, теперь превращённого в базу истребительной авиации. Учебному центру выделили дальнюю стоянку, туда же перебросили санчасть и казармы для курсантов. Скиф выбрался из кабины, размял затёкшие плечи и огляделся. Место было новое, необжитое. Техники уже таскали ящики, связисты тянули провода, а где-то у дальнего ангара суетились люди в промасленных ватниках — аэродромная обслуга, приписанная к базе. — Товарищ капитан, — окликнул его Соколов, подходя с неизменной кружкой. — Чай. Пока горячий. — Спасибо. — Как вам новый аэродром? — Сыроват. Но жить можно. — Это точно. Я тут уже всё обошёл — ангары добротные, капониры вырыты грамотно. Если немцы не разбомбят в первый же день — стоять будем долго. — Не разбомбят, — сказал Скиф. — Разведка говорит, они пока не знают об этой базе. — Дай-то бог. Соколов закурил и ушёл к машинам, а Скиф направился к штабу. Нужно было доложить Савельеву о прибытии и получить новые вводные. -- Штаб располагался в кирпичном здании бывшего сельсовета. Внутри было накурено и шумно: связисты настраивали аппаратуру, писари перебирали бумаги, кто-то из командиров кричал в телефонную трубку. Савельев стоял у карты, разложенной на столе, и мрачно смотрел на красные стрелы, охватывающие Вязьму с севера и юга. — А, Степанов, — он поднял голову. — Долетели нормально? — Так точно. Группа в полном составе. Машины целы. — Хорошо. Значит, так: завтра ждём пополнение. Сразу две группы курсантов — сорок человек. В основном сержанты, только из училищ. Налёт — по десять-двенадцать часов. Сам понимаешь, что это значит. — Понимаю. Будем учить. — Учить будешь не только ты. Я тут подумал: твой учебный центр разросся, одному тебе уже не справиться. Поэтому назначаю начальником штаба центра капитана Зацепина. Он мужик толковый, хозяйство потянет. А ты займёшься только лётной подготовкой. — Добро, — кивнул Скиф. — Зацепин — хороший выбор. — Ещё новость: прибыл представитель из штаба ВВС. Будет курировать твой центр. Полковник Громов. Слышал о таком? — Громов? — Скиф напряг память. — Нет, не слышал. — Ну, познакомишься. Он здесь с проверкой. Хочет посмотреть, чему ты учишь пилотов. Говорит, если методика покажет себя — будут внедрять по всему фронту. — Пусть смотрит. Нам скрывать нечего. — Вот и славно. — Савельев помолчал. — И последнее. Там твоя медсестра, Лида, спрашивала, где ты будешь. Я сказал — в дальней казарме. Ты бы зашёл к ней, что ли. А то она волнуется. Скиф усмехнулся. — Зайду. -- Санчасть разместилась в бывшем школьном интернате на окраине аэродрома. Здание было крепким, кирпичным, с уцелевшей крышей и даже с печным отоплением — роскошь по фронтовым меркам. Раненых уже разместили по палатам, и Лида, как всегда, хлопотала в перевязочной. Увидев Скифа, она отложила бинты и улыбнулась. — Капитан! Наконец-то. А я уж думала, вы заблудились. — Докладывал Савельеву. Дел много. — Я так и поняла. Чаю? — С мятой? — С мятой. Она налила ему кружку, себе — вторую. Они сели на деревянную скамью у входа. Дождь кончился, и над аэродромом поднимался туман, подсвеченный закатным солнцем. — Как вам Серпухов? — спросила Лида. — Пока не понял. Но аэродром хороший. Ангары целы, полосы ровные. Если немцы не налетят — будем работать. — А Саша говорит, что ему здесь нравится, — она кивнула в сторону палаты, где Куронен помогал санитарам переносить раненого. — Он уже рвётся преподавать. Говорит, у него идей много. — Это хорошо. Идеи нам нужны. Они помолчали. Скиф смотрел, как Куронен, ловко орудуя одной рукой, подхватывает носилки. Лида перехватила его взгляд. — Вы на него не сердитесь? — тихо спросила она. — За что? — За то, что он… ну, вернулся. И что я теперь с ним. — С чего мне сердиться? — Скиф удивлённо поднял брови. — Вы ждали его. Он вернулся. Это же счастье. — Правда? — Правда. Лида улыбнулась — тепло, благодарно. — Знаете, капитан, я вам очень благодарна. За всё. За то, что были рядом, когда мне было трудно. За то, что проверяли сводки. За то, что верили вместе со мной. — Я просто делал то, что должен. — Вы делали больше. Вы были другом. Он не нашёлся, что ответить. Лида вдруг подалась вперёд и поцеловала его в щёку — легко, почти невесомо. — Это вам. На удачу. Возвращайтесь всегда. — Постараюсь, — сказал он хрипло. Из палаты вышел Куронен. Увидев их, он улыбнулся: — Капитан! А я как раз хотел с вами поговорить. Есть предложение по учебной программе. — Слушаю. — Я тут подумал: мы учим курсантов тактике, пилотажу, стрельбе. Но мы не учим их выживать. Тому, что делать, если сбили над территорией противника. Как выходить к своим, как прятаться, как добывать еду. Я через это прошёл — могу рассказать. Скиф задумался. А ведь верно. Он сам, попадая в прошлое, знал теорию, но Куронен знал практику. — Добро, — сказал он. — Включай в программу. Назовём «Курс выживания». Два часа в неделю. — Есть! — Куронен просиял. Лида смотрела на них и улыбалась. В её серых глазах отражался закат. -- Ночью Скиф сидел у своего «Ишачка» и смотрел на звёзды. Соколов, как всегда, был рядом — возился с мотором, что-то подкручивал. — Ну что, командир, — сказал техник, не оборачиваясь. — Кажется, всё налаживается. — Кажется. — Учебный центр работает. Курсанты учатся. Лида ваша счастлива. Даже однорукий лейтенант делом занят. Чего ещё желать? — Чтобы война кончилась. — Ну, это не скоро. — Знаю. Соколов выпрямился, вытер руки ветошью. — А знаете, товарищ капитан, я вот что думаю. Вы за эти два месяца столько сделали, сколько иной за год не успевает. Тактику перекроили, центр учебный создали, десятки пилотов выучили. Если так пойдёт — может, и война быстрее кончится. — Может, — сказал Скиф. Он знал, что война продлится ещё почти четыре года. Но он также знал, что каждый выученный им пилот — это шанс для кого-то выжить. И каждая спасённая жизнь приближает Победу. — Ладно, — он поднялся. — Завтра рано вставать. Пойду спать. — Спокойной ночи, командир. — Спокойной ночи. Он зашагал к казарме. Над аэродромом висела тишина, только где-то вдалеке, на западе, глухо погромыхивало — фронт не спал. Завтра будет новый день. Новые курсанты. Новые вылеты. И он был готов к этому. Как всегда. -- На следующее утро учебный центр Серпухова принял первых курсантов. Сорок молодых сержантов, только что из училищ, выстроились на плацу перед ангаром. Скиф вышел перед строем, оглядел лица — испуганные, решительные, растерянные — и начал свою обычную речь: — Товарищи пилоты. Меня зовут капитан Степанов. С этой минуты вы — курсанты учебного центра Западного фронта. За десять дней вы должны забыть всё, чему вас учили раньше… Он говорил, а сам думал о том, сколько из этих мальчишек доживёт до конца месяца. До конца года. До Победы. Он не знал ответа. Но он знал: всё, что он может, — это дать им шанс. И он даст его. Чего бы это ни стоило. ---------- Глава 27 Глава 27 Глава 27. Полковник Война — это не только бои и потери. Это ещё и бесконечные проверки, отчёты и визиты начальства. Полковник Громов прибыл на следующий день. Он приехал на чёрной «эмке» в сопровождении двух штабных командиров и сразу направился к штабу. Скиф наблюдал за ним из окна учебного класса. Полковник был высок, сухощав, с седыми висками и цепким взглядом. Двигался он быстро, размашисто, и во всём его облике чувствовалась привычка командовать. — Товарищ капитан, — в дверь заглянул Гасанов, — вас вызывает Савельев. Там проверка из штаба ВВС. Полковник Громов. Говорят, будет смотреть учебные вылеты. — Уже иду. В штабе было накурено. Савельев сидел за столом, а Громов расхаживал вдоль карты, заложив руки за спину. Увидев Скифа, он остановился. — Капитан Степанов? Командир учебного центра? — Так точно, товарищ полковник. — Наслышан. Генерал Новиков о вас много хорошего говорил. Говорил — лучший инструктор на фронте. Решил посмотреть лично. Что у вас сегодня по плану? — Учебные вылеты. Отработка парного взаимодействия и вертикального манёвра. Первая группа — сержанты, только что из училищ. Вторая — пилоты с боевым опытом, повышение квалификации. — Сержанты? — Громов приподнял бровь. — И много у вас сержантов? — Большинство. После приказа Тимошенко училища выпускают сержантами. Лейтенантов — единицы, в основном те, кто уже повоевал и получил звание за боевые заслуги. — Знаю, — кивнул полковник. — Сам когда-то сержантом начинал. Ещё в тридцать пятом. Ладно, показывайте, чему вы их учите. -- Учебный вылет начался через час. Скиф поднял в воздух две пары: в первой — он сам с сержантом из нового пополнения, во второй — Гасанов с Рыжиковым. Отрабатывали выход из-под атаки: Скиф имитировал «мессер», заходящий в хвост, а курсанты по очереди уходили виражом и контратаковали. Громов стоял у края лётного поля, прикрыв глаза ладонью от солнца, и смотрел. Рядом с ним — Савельев, Зацепин и особист Князев. — А этот, в первой паре, — Громов кивнул на самолёт Скифа, — он кто? Инструктор? — Командир учебного центра, — ответил Савельев. — Капитан Степанов. Позывной — Седьмой. Лучший ас фронта. — Слышал. Говорят, он один за месяц больше десятка сбил. И тактику новую придумал. — Не придумал. У немцев подсмотрел. Он просто первым понял, что их методы работают лучше наших. Громов хмыкнул и ничего не сказал. Он продолжал смотреть, как «Ишачок» Скифа закладывает крутой вираж, уходя от воображаемой атаки, и как сержант за ним — пока ещё неуверенно, но уже грамотно — повторяет манёвр. -- После вылета Громов собрал инструкторов в штабе. — Ну что ж, товарищи командиры, — начал он, — я посмотрел вашу работу. Впечатляет. Особенно методика парного взаимодействия. В других частях до сих пор летают тройками и теряют людей. У вас — потери минимальные. — Это не только наша заслуга, — сказал Скиф. — Просто мы учим тому, что работает, а не тому, что написано в уставе. — Вот об этом я и хотел поговорить. — Громов обвёл взглядом присутствующих. — Устав устарел. Это ясно всем, кто воюет. Но менять его на ходу, без приказа сверху, — это риск. Вы рискнули, и ваш риск оправдался. Теперь вопрос: как распространить ваш опыт на другие части? — Нужны инструкторы, — сказал Скиф. — Мы уже готовим их здесь, но мощности центра ограничены. Если выделить дополнительные машины и топливо, мы сможем выпускать по две группы в неделю. — Получите. Я распоряжусь. — Громов помолчал. — И ещё. Есть мнение, что такие, как вы, должны не только учить, но и командовать. Мне нужен человек, который возглавит новый истребительный полк. Полк, который будет воевать по вашей тактике с первого дня. Пойдёте? Скиф задумался. Командовать полком — это не просто летать и учить. Это снабжение, дисциплина, бесконечные отчёты. Это ответственность за сотни жизней. Но это и возможность сделать больше. Гораздо больше. — Если прикажут — пойду, — сказал он. — Но у меня есть встречное предложение. — Слушаю. — Не создавайте новый полк. Дайте мне переформировать один из существующих. Тот, что понёс потери и нуждается в пополнении. У него уже есть костяк — опытные пилоты, техники, налаженное снабжение. Я возьму их и переучу. Это быстрее, чем создавать часть с нуля. Громов переглянулся с Савельевым. — Дельно. У меня на примете есть такой полк. Сто двадцатый истребительный. Он потерял половину состава под Смоленском и сейчас отведён на переформирование в Ногинск. Возьмётесь? — Возьмусь. — Тогда решено. Приказ о назначении получите завтра. Поздравляю, товарищ майор. Скиф моргнул. — Майор? — А вы как думали? Командир полка — это минимум майорская должность. Так что привыкайте. Савельев усмехнулся. Зацепин хлопнул Скифа по плечу. — Поздравляю, Степанов. Растёшь. Скиф не нашёлся что ответить. Майор. Командир полка. Ещё два месяца назад он был лейтенантом с тридцатью часами налёта и чужим телом. А теперь… Война меняла всё. И всех. -- Вечером он, как всегда, зашёл в санчасть. Лида встретила его на крыльце. Она уже знала — видимо, Куронен рассказал. — Поздравляю, товарищ майор, — она улыбнулась. — Спасибо. Быстро разносятся новости. — На аэродроме все новости разносятся быстро. Особенно хорошие. — Она помолчала. — Значит, вы уезжаете? — Через несколько дней. Как только сдам дела Зацепину и получу приказ. — А мы? Мы остаёмся здесь? — Пока да. Учебный центр продолжит работу. Куронен остаётся инструктором. Ты — в санчасти. А я… я буду приезжать. По возможности. — По возможности, — повторила она. — Это по-фронтовому. — Это по-честному. Она кивнула. Потом вдруг спросила: — А Саша? Он не едет с вами? — Нет. Он нужен здесь. Как инструктор. У него талант. — Я знаю. — Она улыбнулась, но в улыбке мелькнула тень. — Просто мы только нашли друг друга, и снова расставаться… — Война, — сказал Скиф. — Она всегда разлучает. Но вы теперь вместе. И это главное. — Да. Это главное. Они посидели ещё немного на крыльце, глядя на закат. Потом Скиф поднялся. — Мне пора. Завтра рано вставать. — Вы теперь всегда будете рано вставать. Командир полка — это вам не учебный центр. — Справлюсь. — Я знаю, что справитесь. Вы всё можете. Он не ответил. Просто кивнул и пошёл к казарме. За спиной тихо скрипнула дверь — Лида вернулась в санчасть, к своим раненым, к своему Саше. А Скиф шагал и думал о том, что ждёт его в Ногинске. Новый полк. Новые люди. Новые бои. И где-то там, впереди, — битва за Москву, о которой он знал больше, чем кто-либо. Он был готов. Как всегда. -- Приказ о назначении пришёл на следующее утро. Скиф стоял перед строем учебного центра — инструкторы, курсанты, техники, — и слушал, как Савельев зачитывает бумагу. «…назначить майора Степанова Евгения Викторовича командиром сто двадцатого истребительного авиационного полка…» — Служу Советскому Союзу! — ответил он, когда чтение закончилось. Потом было прощание. Логинов пожал руку и сказал: «Буду проситься к вам, товарищ майор». Воронов обнял — по-братски, молча. Гасанов, Рыжиков, Самохин, Семёнов — все подходили, говорили тёплые слова. Куронен отдал честь единственной рукой и пообещал: «Я ещё полечу, товарищ майор. Вот увидите». Соколов стоял в стороне, курил. Когда все разошлись, он подошёл к Скифу. — Значит, майор. Командир полка. — Выходит, так. — Я с вами. — Что? — Я сказал — я с вами. Перевожусь в сто двадцатый полк. Старшим техником. Савельев уже подписал. Скиф посмотрел на старого механика. — Спасибо. — Не за что. Я же говорил: я своих не бросаю. Они постояли молча. Потом Соколов бросил окурок и сказал: — Машину я уже подготовил. Можете вылетать хоть сейчас. — Тогда летим. Через час «Ишачок» с цифрой «7» на борту поднялся в воздух. За штурвалом сидел майор Степанов, а внизу, под крылом, проплывал Серпухов — город, ставший ещё одной ступенькой на длинном пути к Победе. Впереди был Ногинск. И новый полк. И новые бои. Война продолжалась. ---------- Глава 28 Глава 28 Глава 28. Ногинск Новый полк — это не просто новые люди. Это новая ответственность. И новые проблемы. Ногинск встретил Скифа осенним дождём и низким серым небом. Аэродром располагался в пятнадцати километрах от города, среди сосновых лесов. Две грунтовые полосы, несколько ангаров, вышка КДП — всё как везде на фронтовых аэродромах. Только здесь, в тылу, пока было тихо. Не рвались бомбы, не горели самолёты, не кричали раненые. Тишина казалась почти неестественной после месяцев непрерывных боёв. Скиф посадил «Ишачок» на дальней полосе, зарулил на стоянку и заглушил мотор. К самолёту уже шли люди. Высокий подполковник с усталым лицом, несколько командиров в выгоревших гимнастёрках, техники в промасленных ватниках. Взгляды у всех были разными: у кого-то — надежда, у кого-то — настороженность, у кого-то — откровенное недоверие. Подполковник представился первым: — Подполковник Крайнев. Командир сто двадцатого истребительного. Временно исполняю обязанности. Теперь, стало быть, вы. — Майор Степанов. Назначен командиром полка. Приказ получил вчера. — Знаю. Мне звонили из штаба ВВС. Сказали — прибудет новый командир, будет переучивать полк по новой тактике. Крайнев говорил ровно, но в его голосе сквозила едва заметная горечь. Ещё бы: полгода воевал, терял людей, а теперь присылают какого-то майора, который, может, и немцев-то видел только в прицеле. — Я слышал о вашем полку, — сказал Скиф. — Вы воевали под Смоленском. Держали небо, пока наши армии выходили из окружения. Потеряли больше половины состава. Это достойно уважения. Крайнев чуть расслабился. — Спасибо на добром слове, товарищ майор. Что ж, давайте покажу хозяйство. -- Хозяйство оказалось небогатым. Из шестидесяти машин, числившихся за полком, исправных было всего двадцать три. Остальные стояли в ремонтных ангарах с пробоинами, разбитыми двигателями и перебитыми плоскостями. Техники возились с ними круглосуточно, но запчастей не хватало, горючего давали в обрез, а пополнение, пришедшее на прошлой неделе, состояло из сержантов с десятью-двенадцатью часами налёта. — Вот такие дела, — Крайнев развёл руками. — Летать можем двумя эскадрильями. Третья — на бумаге. Пилоты есть, машин нет. — А люди? — Люди — разные. Есть ветераны, которые дерутся с первого дня. Есть те, кто пришёл недавно и ещё не нюхал пороха. Есть те, кто потерял товарищей и теперь боится подниматься в воздух. — Такие тоже есть? — А куда без них? Война — она не всех делает героями. Некоторых — ломает. Скиф кивнул. Он знал: страх в бою — дело обычное. Трусость — нет. И его задача — отделить одно от другого. — Соберите личный состав. Через час на плацу. -- Личный состав сто двадцатого полка насчитывал сто сорок человек лётного и технического состава. Они выстроились на плацу перед штабом — хмурые, уставшие, с потрёпанными гимнастёрками и обветренными лицами. В глазах у многих читалось: «Ну и что ты нам скажешь, майор? Чем ты лучше нас?». Скиф вышел перед строем. Оглядел лица. Молодые и старые. Опытные и новички. Те, кто верил, и те, кто уже нет. — Товарищи командиры, сержанты, красноармейцы. Меня зовут майор Степанов. Позывной — Седьмой. С сегодняшнего дня я — командир этого полка. Он выдержал паузу. — Я знаю, что вы прошли. Смоленск. Окружение. Потери. Вы потеряли больше половины товарищей. Вы отступали, горели в кабинах, выходили из окружения пешком. Вы сделали всё, что могли. И вы всё ещё здесь. Строй молчал. — Теперь моя очередь. Я пришёл не для того, чтобы гонять вас по уставу. Я пришёл, чтобы научить вас воевать по-новому. Так, как воюют немцы. Так, как воюю я. Кто не хочет — может уйти. Прямо сейчас. Я не держу. Никто не шелохнулся. — Хорошо. Тогда с завтрашнего дня начинаем учебные вылеты. Будем отрабатывать парное взаимодействие, вертикальный манёвр, штурмовку на бреющем. Всему, чему я учил в учебном центре под Вязьмой и Серпуховом. Кто не слышал об этом центре — спросите у соседа. Кто-нибудь да знает. По строю пронёсся лёгкий шум. Кто-то действительно слышал. — А теперь — разойтись по эскадрильям. Командиры эскадрилий — ко мне в штаб через полчаса. -- В штаб вошли трое. Капитан Рябов — командир первой эскадрильи, невысокий, коренастый, с лицом, изрытым оспой. Воевал с первого дня, имел пять сбитых лично. Смотрел на Скифа настороженно, но без враждебности. Капитан Ерёменко — командир второй эскадрильи, высокий, худой, с глубокими морщинами у глаз. Тоже из ветеранов, но держался скованно. Скиф отметил: этот боится. Не полётов — ответственности. Майор Гриднев — командир третьей эскадрильи, той самой, что существовала только на бумаге. Ему было за сорок, он носил орден Красного Знамени за Испанию, но говорил мало и больше слушал. — Докладывайте обстановку, — сказал Скиф. Рябов доложил первым: — Первая эскадрилья — девять машин. Пилоты — восемь человек, все с боевым опытом. Летаем тройками, как учили. Потери за последнюю неделю — двое. — Почему тройками? — Так положено по уставу. — Устав устарел. С завтрашнего дня переходите на пары. Будете летать не клином, а парами. Рябов нахмурился, но промолчал. Ерёменко доложил вторым: — Вторая эскадрилья — семь машин. Пилоты — десять человек, из них трое — сержанты, только из училища. Летаем… по-разному. Иногда тройками, иногда — как получается. — С завтрашнего дня летаете парами. И никак иначе. — Есть. Гриднев доложил последним: — Третья эскадрилья — машин нет. Пилоты — двенадцать человек, все из пополнения, боевого опыта не имеют. Ждут машин. — Дождётесь, — пообещал Скиф. — Я дал запрос в штаб ВВС. Обещали прислать десять И-16 в течение недели. Гриднев кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду. -- После того как командиры эскадрилий разошлись, Крайнев задержался. — Товарищ майор, разрешите вопрос. — Разрешаю. — Я так понимаю, вы теперь командир. А я куда? — Останетесь заместителем по строевой части, — сказал Скиф. — Вы знаете полк, знаете людей. Мне нужен опытный зам. Крайнев кивнул. В его глазах мелькнуло облегчение — он явно ожидал, что его спишут в тыл. — Служу Советскому Союзу. Не подведу. — Знаю, что не подведёте. -- Вечером Скиф сидел у своего «Ишачка». Соколов, как всегда, возился с мотором. — Ну что, командир, — сказал техник, вытирая руки. — Как вам новый полк? — Полк как полк. Люди разные. Кто-то воевать умеет, кто-то — нет. Будем учить. — А командование? Слушаются? — Пока слушаются. Посмотрим, что будет завтра. — Завтра будет учебный вылет. Вы же их погоняете. — Погоняю. Соколов хмыкнул. — Я там ещё один «Ишачок» глянул. С плывущей поршневой группой. Если за ночь переберу — будет двадцать четыре машины. — Перебирай. Каждая на счету. — Это точно. — Соколов помолчал. — Знаете, товарищ майор, я вот что думаю. За эти два месяца вы уже третью часть меняете. Сперва сводная группа, потом учебный центр, теперь полк. И везде одно и то же: сначала на вас косятся, потом слушаются, потом готовы в огонь и в воду. — Это плохо? — Это хорошо. Только тяжело. Вы же не спите почти. — Война. Все не спят. — Все-то все, но вы — особенно. — Соколов помолчал. — Вы бы поберегли себя. А то до Победы не дотянете. — Дотяну, — сказал Скиф. Он знал, что дотянет. Знал, что война продлится ещё почти четыре года. Знал, что будут ещё потери, поражения, отступления. Но он также знал, что выживет. Потому что должен. Потому что здесь, в этом времени, он был нужен. — Ладно, — он поднялся. — Завтра рано вставать. Пойду спать. — Спокойной ночи, командир. — Спокойной ночи. -- Учебный вылет начался на рассвете. Скиф поднял в воздух две пары: сам с сержантом из пополнения и Рябов с молодым пилотом. Отрабатывали выход из-под атаки: Скиф имитировал «мессер», заходящий в хвост, а курсанты учились уходить виражом. Рябов держался в воздухе грамотно. Видно было, что он не просто выполняет приказ, но и понимает, зачем это нужно. Его ведомый, молодой сержант, старался изо всех сил и почти не отставал. — Хорошо, — сказал Скиф, когда они приземлились. — Рябов — отлично. Ведомого держал, манёвр выполнил чисто. Сержант — удовлетворительно. Дистанцию не теряй. — Есть, — ответил сержант. Рябов подошёл к Скифу. — Товарищ майор. Разрешите вопрос. — Разрешаю. — Эти пары… я сначала не верил. Думал — очередное прожектёрство. Но теперь вижу: работает. Где вы этому научились? — У немцев, — коротко ответил Скиф. — И на своих ошибках. — Понятно. — Рябов помолчал. — Тогда учите. Мы готовы. — Вот и славно. Скиф повернулся и пошёл к штабу. Впереди была неделя учебных вылетов, а потом — бой. И он знал: теперь у него есть полк, который пойдёт за ним. -- Где-то далеко, в Серпухове, Лида и Куронен сидели на крыльце санчасти и смотрели на звёзды. Где-то ещё дальше, в тылу, Надя и Леночка перечитывали письмо от «Жени». А где-то на западе немцы подтягивали резервы для нового броска на Москву. Война продолжалась. И он в ней — пока жив. Пока нужен. Пока может учить, сбивать, вести за собой. А значит, нужно просто делать своё дело. Завтра, послезавтра, через месяц. До самого конца. ---------- Глава 29 Глава 29 Глава 29. Первый бой полка Говорят, первый бой — он самый трудный. Но это не совсем так. Самый трудный — тот, где ты теряешь людей, которых ещё вчера учил. Немцев засекли на рассвете. Разведка доложила: крупная группа бомбардировщиков идёт к Ногинску с северо-запада. «Хейнкели» и «Юнкерсы» под прикрытием «мессершмиттов» — всего до сорока машин. Цель — железнодорожный узел, через который шло снабжение Западного фронта. Скиф получил приказ на перехват в шесть утра. Через полчаса полк уже стоял у машин. Двадцать четыре «Ишачка» — все, что были на ходу. Соколов слово сдержал: ещё один истребитель, с плывущей поршневой группой, теперь стоял в строю. «Движок почихает, но до боя дотянет», — предупредил техник. Две эскадрильи: первая — Рябова, вторая — Ерёменко. Третья, Гриднева, пока оставалась на земле без машин. Пилоты строились у самолётов, и по их лицам Скиф читал всё: волнение, страх, решимость, усталость. Рябов подошёл первым. — Товарищ майор, первая эскадрилья готова. Двенадцать машин. Пилоты проинструктированы. Летим парами, как вы учили. — Добро. Держать строй, в лобовые не лезть, работать по бомбардировщикам. На «мессеров» не отвлекаться. — Есть. Ерёменко доложился следом. Он был бледен, но держался ровно. — Вторая эскадрилья — двенадцать машин. Сержанты нервничают, но готовы. — За сержантов отвечаете головой, капитан. — Понимаю. Скиф обошёл строй, заглянул в глаза каждому. Задержался у крайнего «Ишачка», где стоял молодой сержант — тот самый, что на учебном вылете держал дистанцию лучше всех. — Фамилия? — Сержант Нестеров, товарищ майор. — Нестеров, первый бой — он как первый прыжок с парашютом. Страшно до жути, но потом — привыкаешь. Главное — не теряй ведущего. Держись за ним, как за мамкину юбку, и всё получится. Нестеров нервно улыбнулся. — Есть, товарищ майор. — По машинам! — скомандовал Скиф. -- Взлетели попарно. Двадцать четыре «Ишачка» поднимались в серое осеннее небо, разбившись на двенадцать пар. Скиф вёл первую: он и Нестеров. Рябов — вторую, Ерёменко — третью. Замыкали опытные пилоты, которым Скиф приказал прикрывать хвост группы. Шли на северо-запад, навстречу врагу. Приёмник ожил: — Седьмой, я — База. Цель по курсу триста десять. Высота две тысячи. Видим до тридцати бомбардировщиков, прикрытие — восемь «мессеров». Как поняли? — Понял, База. Работаем. Тридцать бомбардировщиков. Восемь истребителей. Против двадцати четырёх «Ишачков». Соотношение — почти равное. Но «мессеры» быстрее, а «Хейнкели» и «Юнкерсы» хорошо защищены. Лёгкой прогулки не будет. Скиф обернулся. Строй держался плотно. Нестеров — справа и чуть сзади, как учили. Рябов — слева, со своей парой. Ерёменко — замыкал. Он дважды качнул крыльями — «внимание». И увидел противника. Они выплывали из облаков — тяжёлые, тёмные, похожие на стаю хищных рыб. «Хейнкели» шли первыми, за ними — «Юнкерсы». «Мессеры» кружили выше, высматривая добычу. — Атакуем! — крикнул Скиф и рванул ручку на себя. -- Бой начался мгновенно. Скиф зашёл на ведущего «Хейнкеля» со стороны солнца. Немцы заметили его слишком поздно: трассеры прошили носовую кабину, и бомбардировщик задымил, заваливаясь на крыло — видимо, осколки задели пилота или повредили управление. Нестеров, державшийся за ним как привязанный, добавил по второму — очередь прошла по крылу, и тот тоже вспыхнул. Рябов со своей эскадрильей ударил слева. Два «Юнкерса» задымили и вывалились из строя. Ерёменко зашёл справа, но его пара замешкалась: молодой сержант-ведомый отстал, и «мессер», спикировавший сверху, едва не срезал его очередью. — Ерёменко, прикрой сержанта! — заорал Скиф. — Прикрываю! Ерёменко развернул машину и пошёл в лобовую на «мессера». Немец не ожидал — отвернул, и очередь прошла мимо. Сержант выровнял «Ишачок» и снова пристроился к ведущему. Но на другом фланге уже горел один из «Ишачков» Рябова. Скиф заметил это краем глаза: машина, объятая пламенем, падала к земле. Парашют не раскрылся. Он не знал, кто это был — кто-то из опытных пилотов или новичок-сержант. Но времени на скорбь не было. Бой продолжался. И тут появились «мессеры». Их было восемь — четыре пары. Они заходили грамотно: две пары связывали боем истребители, одна отсекала от бомбардировщиков, ещё одна контролировала пространство выше. Немцы работали слаженно, как на учениях: одни атакуют, другие страхуют, третьи ждут. Скиф заложил глубокий вираж, уходя от трассеров. Краем глаза заметил: первая пара насела на эскадрилью Рябова, вторая зашла в хвост группе Ерёменко. Третья висела выше, контролируя пространство. Четвёртая отсекала путь к бомбардировщикам. — Всем работать по бомбардировщикам! От «мессеров» — уходить! Он сам зашёл на третий «Хейнкель», дал очередь по двигателю. Мотор задымил, бомбардировщик начал отставать. Нестеров держался за ним, отсекая огнём стрелков. А потом кончились патроны. — Уходим! — скомандовал Скиф. — Всем отход! Группа начала выходить из боя. «Хейнкели» и «Юнкерсы», потеряв строй и несколько машин, разворачивались на запад. «Мессеры» ещё кружили, но тоже оттягивались — горючее кончалось. Над полем боя повисла тишина. -- На базу вернулись не все. Двадцать четыре машины ушли в бой — двадцать одна вернулась. Три «Ишачка» остались догорать на земле. Два пилота погибли, один выпрыгнул с парашютом — может быть, доберётся до своих. Из вернувшихся машин пять имели пробоины, но держались в воздухе. Скиф выбрался из кабины и сел прямо на траву. Руки дрожали. Перед глазами всё ещё стоял падающий «Ишачок». Подошёл Соколов. Протянул кружку. — Чай, командир. Пока горячий. — Спасибо. — Потери есть? — Трое. Двое — насмерть, один выпрыгнул. Соколов снял шапку, смял её в руках. — Первый бой — он всегда такой. Дальше будет легче. — Не будет, — сказал Скиф. — Просто мы научимся. Подошли Рябов и Ерёменко. Рябов был мрачен, но собран. Ерёменко — бледен, под глазами залегли тени. — Товарищ майор, — начал Рябов, — разрешите доложить: первая эскадрилья потеряла одного пилота. Сержант Ковалёв. Сбили «мессеры», когда он отстал от ведущего. — Я видел. — Вторая эскадрилья — один погиб, один выпрыгнул, — доложил Ерёменко. — Мой ведомый, сержант Лавров. Я не уберёг. — Лаврова сбили не вы, — сказал Скиф. — Его сбили «мессеры». А вы прикрыли другого сержанта. Я видел. Ерёменко поднял глаза. В них мелькнуло что-то похожее на благодарность. — Через час — разбор у штаба, — сказал Скиф. — А пока — отдыхайте. -- Разбор провели прямо у ангара. Скиф расстелил на ящике карту, собрал вокруг всех пилотов — и ветеранов, и новичков. — Первый бой полка, — начал он. — Результат: сбито пять бомбардировщиков и один «мессер». Потери: трое не вернулись. Это плохо. Но могло быть хуже. Он обвёл строй взглядом. — Ошибки. Первая: сержант Ковалёв отстал от ведущего. Почему? Рябов ответил: — Дистанцию не держал. Увлёкся стрельбой, потерял меня из виду. — Значит, завтра на учебных вылетах отрабатываем дистанцию. Вторая ошибка: сержант Лавров, ведомый Ерёменко, тоже отстал. Но его успели прикрыть. Ерёменко — молодец. Рисковал собой, но спас сержанта. Ерёменко чуть выпрямился. По строю пронёсся одобрительный гул. — Третье. Общая проблема: связь. У большинства нет приёмников. Значит, общаемся сигналами. Крыльями, ракетами, покачиванием с крыла на крыло. Понятно всем? Строй ответил сдержанным гулом: понятно, мол. — Завтра на учебных вылетах — отработка сигналов. Он помолчал. — И последнее. Сегодня мы потеряли троих. Но мы сбили шестерых. Соотношение — два к одному в нашу пользу. Если сохраним такой темп — немцы долго не протянут. Кто-то усмехнулся. Кто-то вздохнул. — А теперь — всем спать. Завтра — учебные вылеты. Послезавтра — возможно, снова бой. Строй разошёлся. Остался только Рябов. — Товарищ майор, разрешите вопрос. — Разрешаю. — Вы сказали: «соотношение два к одному». Но мы потеряли троих. Это же люди. Наши люди. — Я знаю. И я помню каждого. Но на войне считают не только потери. Считают ещё и результаты. Рябов помолчал. — Понимаю. Просто… непривычно. — Привыкайте, капитан. Мы здесь, чтобы побеждать. А победа без потерь не бывает. Рябов кивнул и ушёл. Скиф остался стоять у ангара. Он смотрел на звёзды и думал о тех, кто не вернулся. О сержанте Ковалёве, которого он даже не успел запомнить в лицо. О сержанте Лаврове, который сейчас, может быть, пробирается через леса к своим. О том, что завтра будут новые потери. Но сегодня полк прошёл первое испытание. И выстоял. А значит, будет жить дальше. -- Где-то далеко, в Серпухове, Лида и Куронен сидели на крыльце санчасти. Лида читала письмо от Скифа — короткое, на полстраницы: «Жив, здоров, воюем. Привет Саше». Она улыбалась, а Куронен, обнимая её одной рукой, думал о том, что скоро, возможно, и он вернётся в строй — не в небо, так на землю, инструктором в новую учебную эскадрилью. А где-то на западе немцы подтягивали резервы к Москве. Скиф сложил письмо и убрал в карман гимнастёрки. Пора было идти на разбор. Полк ждал своего командира. ---------- Глава 30 Глава 30 Глава 30. Октябрь Осень сорок первого — это не просто дожди и грязь. Это ещё и надежда, которая теплится, несмотря ни на что. Октябрь пришёл с холодами и дождями. Грунтовые полосы ногинского аэродрома развезло так, что техники проклинали всё на свете, вытаскивая застрявшие «Ишачки» из грязи. Небо затянуло низкими облаками, видимость упала, и летать приходилось почти вслепую, ориентируясь по приборам и редким разрывам в тучах. Но вылеты не прекращались. Фронт приближался. Немцы рвались к Москве. Пали Вязьма и Брянск, несколько советских армий оказались в окружении. Сводки приходили одна страшнее другой, и по вечерам пилоты собирались у репродуктора, слушая голос Левитана. Скиф не ходил к репродуктору. Он знал, что скажет диктор. Знал, что будет дальше. Но ему было не легче от этого знания — скорее наоборот. Полк воевал уже третью неделю. За это время он поднялся в воздух больше двадцати раз. Штурмовки колонн, прикрытие переправ, перехват бомбардировщиков. Потери росли, но и опыт — тоже. Сержанты, ещё в сентябре дрожавшие при слове «мессер», теперь летали уверенно. Некоторые даже открыли боевой счёт. Нестеров, тот самый молодой сержант из первого боя, сбил уже три машины и ходил в любимчиках у Рябова. Скиф и сам летал почти каждый день. Его «Ишачок» теперь нёс на борту пятнадцать звёздочек — пятнадцать подтверждённых побед. Соколов, глядя на них, только качал головой: «Скоро весь борт изрисуете, командир». Но командир думал не о звёздочках. Он думал о людях. О Рябове, который после потери своего первого ведомого стал ещё собраннее. О Ерёменко, который постепенно преодолевал страх и уже не бледнел перед вылетом. О Гридневе, чья эскадрилья наконец получила машины и теперь проходила ускоренный курс обучения. О Нестерове и других сержантах, которые взрослели на глазах. Война меняла всех. И его самого — тоже. -- В середине октября полк получил приказ: перебазироваться ближе к фронту, на аэродром под Кубинкой. Немцы подходили к Москве, и авиацию стягивали для решающего удара. Скиф собрал командиров эскадрилий в штабе. — Завтра на рассвете — перелёт в Кубинку. Машины готовить к зиме: техникам приказано утеплить движки. Горючего взять с запасом — на новом месте может не быть. — Кубинка — это же совсем рядом с Москвой, — заметил Рябов. — Сорок километров от линии фронта. Будем работать прямо над передовой. — Значит, жарко будет. — Будет, — подтвердил Скиф. — Но и мы уже не те, что в сентябре. Рябов усмехнулся. — Это точно. — Тогда готовьте людей. Вылет в шесть утра. -- Вечером Скиф написал письмо. Он сидел в своей землянке, при свете керосиновой лампы, и выводил строки на тетрадном листке. Писал Наде — той женщине, которую никогда не видел, но которой был обязан жизнью. Вернее, не жизнью — памятью. Памятью о настоящем Степанове, чьё место он занял. «Надя, родная. У нас всё нормально. Воюем. Холодает, но мы держимся. Леночке передай, что папа её помнит и любит. Возвращайтесь скорее из эвакуации. После войны всё наладится. Обязательно наладится. Твой Женя». Он перечитал написанное. Слова были чужие, но чувства — настоящие. Он действительно хотел, чтобы у Нади и Леночки всё наладилось. Хотел, чтобы они дожили до Победы. Хотел, чтобы маленькая девочка, которая называет его папой, никогда не узнала, что её настоящий отец погиб в первый день войны. — Командир, не спите? — в землянку заглянул Соколов. — Не сплю. Письмо пишу. — Это хорошо. Письма — они душу греют. И тем, кто пишет, и тем, кто читает. — Ты своим пишешь? — Пишу. Жена в Горьком, дочка там же. Ждут. Соколов присел на край нар, достал кисет. — Я вот что хотел спросить, товарищ майор. Мы завтра в Кубинку. Это уже под Москвой. Говорят, там немцы вот-вот прорвутся. — Говорят. — А вы как думаете? Удержат Москву? Скиф посмотрел на старого техника. Тот задал вопрос, который волновал всех. Удержат ли Москву? В его времени ответ был известен. Но здесь, в октябре сорок первого, никто этого не знал. — Удержат, — сказал он. — Обязательно удержат. — Вы так уверенно говорите. Как будто знаете. — Знаю, — сказал Скиф. Соколов затянулся, выпустил дым. — Ну, если вы знаете — тогда я спокоен. Пойду движки проверю. Завтра рано вставать. — Иди. Техник ушёл. Скиф остался один. Он дописал письмо, сложил его треугольником, надписал адрес. Потом лёг на нары и уставился в темноту. Завтра — Кубинка. Завтра — новый бой. -- Перелёт прошёл без происшествий. Кубинка встретила полк осенней слякотью и низким небом. Аэродром был большой, хорошо оборудованный, но переполненный: здесь базировались сразу несколько полков, и места на стоянках едва хватало. Скиф едва нашёл пятачок для своих машин, но утряс вопрос с комендантом — помогло звание майора и репутация, которая уже бежала впереди него. Едва разместились, как пришёл приказ: завтра — штурмовка танковой колонны под Наро-Фоминском. Скиф собрал пилотов у штаба. Три эскадрильи — двадцать семь машин, включая пополнение. Полк вырос и заматерел. Рябов, Ерёменко и Гриднев стояли впереди, ожидая приказа. — Значит, так, товарищи командиры. Завтра на рассвете — вылет. Задача: танковая колонна на марше. Прикрытие — «мессеры», ориентировочно звено. Бить по головным и замыкающим машинам. Обычная тактика. Вопросы? — Разрешите, товарищ майор? — подал голос Гриднев. — Разрешаю. — Это будет первый бой для моей эскадрильи. Пилоты ещё сырые. Может, мне взять только опытных? — Берите всех. Но держите их на втором заходе. Первый сделают Рябов и Ерёменко, вы — добьёте. — Есть. — Тогда по машинам. Вылет в шесть. -- На рассвете следующего дня двадцать семь «Ишачков» поднялись в небо. Шли на юго-запад, к Наро-Фоминску. Внизу проплывали леса, уже тронутые осенней желтизной, поля, деревни. Где-то там, на земле, шли бои — Скиф видел вспышки разрывов и дым пожаров. Приёмник ожил: — Седьмой, я — База. Видим цель. Танковая колонна движется по Варшавскому шоссе. До полка, с пехотой на бронетранспортёрах. Прикрытие — четыре «мессера» на высоте. — Понял, База. Работаем. Скиф качнул крыльями — сигнал «внимание». Строй подтянулся. Колонну он увидел за несколько километров. Она ползла по шоссе, как серо-зелёная змея, — танки, грузовики, тягачи с пушками. Немцы торопились к Москве. — Первая эскадрилья — на головные! Вторая — на хвост! Третья — добивать! «Ишачки» посыпались вниз. Рябов ударил первым. Его пара прошила головной танк, и тот задымил, перегородив дорогу. Ерёменко зашёл на хвост колонны, поджёг бензовоз. Гриднев, державший свою эскадрилью чуть выше, повёл её на второй заход. И тут появились «мессеры». Четыре машины вывалились из облаков и зашли со стороны солнца. Одна пара атаковала эскадрилью Рябова, вторая — Ерёменко. — Гриднев, прикрой! — скомандовал Скиф. — Прикрываю! Третья эскадрилья, ещё не успевшая отработать по колонне, развернулась на «мессеров». Гриднев повёл своих пилотов в лобовую — неумело, но отчаянно. Один «мессер» дрогнул, отвернул. Второй проскочил и попытался сесть на хвост молодому сержанту, но Гриднев прикрыл его, дав очередь по немцу. Скиф зашёл со стороны солнца и ударил по ведущему «мессеру». Очередь прошила фюзеляж, немец задымил и пошёл вниз. Второй отвернул и скрылся в облаках. — Уходим! — скомандовал Скиф. — Всем отход! Колонна горела. Танки стояли, перегородив шоссе. «Мессеры» ушли. Полк развернулся и взял курс на Кубинку. -- На земле Скиф выбрался из кабины и пошёл к штабу. На душе было странно: бой прошёл удачно, потери — минимальные, но что-то не давало покоя. У штаба его ждал Соколов. — Товарищ майор, вам письмо. Из Серпухова. Скиф взял конверт. Почерк был знакомый — Лида. Он развернул листок. «Дорогой Евгений Викторович. У нас всё хорошо. Саша преподаёт, я работаю в санчасти. Раненых много, но мы справляемся. Слышали, что ваш полк воюет под Кубинкой. Мы молимся за вас. Возвращайтесь живым. Лида и Саша». Он перечитал письмо дважды. Потом аккуратно сложил и убрал в карман гимнастёрки. Рядом с картой, которую хранил с первого дня, и письмом от Нади. Теперь у него было три письма. Три якоря. Три причины возвращаться. — Хорошие новости? — спросил Соколов. — Хорошие. Друзья пишут. — Это правильно. Друзья — они и есть самое главное. Скиф кивнул. Где-то далеко, в Серпухове, Лида и Куронен сидели на крыльце санчасти и смотрели на звёзды. Где-то ещё дальше, в тылу, Надя и Леночка перечитывали его письмо. А здесь, в Кубинке, полк готовился к новому бою. Война продолжалась. И он в ней — пока жив. Пока нужен. Пока может учить, сбивать, вести за собой. Впереди была Москва. И решающий бой за неё. ---------- Глава 31 Глава 31 Глава 31. Передовая Война под Москвой — это не просто бои. Это рубеж, за которым — либо жизнь, либо ничего. Кубинка оказалась не просто аэродромом. Это был узел обороны. Скиф понял это в первый же день, когда обошёл лётное поле и увидел, сколько частей здесь базируется. Истребители, штурмовики, бомбардировщики — несколько полков, сведённых в авиагруппу. На стоянках теснились десятки машин: И-16, МиГ-3, ЛаГГ-3, даже несколько новеньких Як-1, которые только начали поступать в войска. В воздухе стоял непрерывный гул — моторы прогревали, опробовали, гоняли на всех режимах. — Ничего себе, — присвистнул Рябов, оглядывая стоянки. — Тут, считай, вся авиация фронта. — Почти, — ответил Скиф. — Готовят контрнаступление. — Контрнаступление? — Рябов удивлённо поднял брови. — Так мы же отступаем. — Пока — да. Но это ненадолго. Он знал, что говорил. В его времени контрнаступление под Москвой началось в декабре и стало переломным моментом войны. Но здесь, в октябре, до него ещё предстояло дожить. А пока нужно было держать небо. Не дать немецким бомбардировщикам прорваться к столице. Прикрывать наши войска. Терять людей. Командовал авиагруппой генерал-майор Новиков — тот самый, которого Скиф уже встречал в Вязьме. Увидев Степанова в штабе, он кивнул как старому знакомому: — А, майор. Наслышан о твоём полку. Говорят, воюете грамотно. — Стараемся, товарищ генерал. — Вот и продолжай стараться. Задача на завтра: прикрытие штурмовиков. Ил-2 пойдут на немецкие позиции под Наро-Фоминском. Твоя группа — сопровождение. «Мессеров» будет много, но штурмовики должны отработать. Ясно? — Так точно. — Тогда готовь людей. -- Вечером Скиф собрал командиров эскадрилий в своей землянке. Рябов, Ерёменко и Гриднев сидели на ящиках из-под снарядов, разложив на коленях карты. — Завтра — сопровождение штурмовиков, — начал Скиф. — Идём парой эшелонов. Первая эскадрилья — непосредственное прикрытие. Вторая — ударная группа, будет связывать «мессеров». Третья — резерв, остаётся на высоте. — У моих ещё опыта маловато, — заметил Гриднев. — Может, нам в непосредственное прикрытие? — Нет. В непосредственное пойдут самые опытные — Рябов. А ты, Гриднев, будешь на высоте. Если «мессеры» прорвутся через вторую эскадрилью — твоя задача их перехватить. — Понял. — Вопросы? Вопросов не было. Все трое уже знали: спорить с командиром полка бесполезно. Да и незачем — он пока ни разу не ошибся. — Тогда по машинам. Вылет в семь утра. -- Вылетели на рассвете. Двадцать пять «Ишачков» — все, что осталось после недели боёв и поступлений пополнения, — шли двумя эшелонами. Внизу, на высоте восемьсот метров, тянулись «Илы» — тяжёлые, бронированные штурмовики, которым предстояло утюжить немецкие позиции. Над ними, на тысяче двухстах, висела эскадрилья Рябова. Ещё выше — Ерёменко и Гриднев. Скиф вёл ударную группу. Он знал: «мессеры» появятся, как только «Илы» выйдут на цель. Так и случилось. Приёмник ожил: — Седьмой, я — База. Вижу «мессеров». Две группы, заходят с севера и юга. До десяти машин. — Понял. Ерёменко — на северных. Я — на южных. Рябов — прикрывай штурмовиков. «Мессеры» вывалились из облаков. Первая группа — четыре машины — шла прямо на «Илы». Вторая — шесть машин — заходила с фланга, целясь в истребители прикрытия. Ерёменко развернул свою эскадрилью и пошёл на северных. Его пилоты, уже не те сержанты, что дрожали в первом бою, ударили грамотно: первая пара связала боем ведущего немца, вторая зашла с фланга, третья осталась в резерве. Скиф повёл свою группу на южных. Шесть против шести — равные силы. Но у немцев были «мессеры», у них — «Ишачки». Скорость решала. Он зашёл на ведущего со стороны солнца. Немец заметил его в последний момент, попытался уйти виражом, но Скиф уже дал очередь. Трассеры прошили фюзеляж, «мессер» задымил и пошёл вниз. — Один есть! — крикнул Нестеров. — Не отвлекайся! Второй «мессер» уже сидел на хвосте у молодого сержанта из второй пары. Скиф рванул ручку, закладывая крутой вираж, и ударил по немцу. Очередь прошла по касательной, но этого хватило: немец отвернул и вышел из боя. А внизу «Илы» уже отработали. Штурмовики, поливая позиции из пушек и пулемётов, развернулись и пошли на восток. Их прикрывала эскадрилья Рябова, отсекая редкие атаки «мессеров». — Уходим! — скомандовал Скиф. Бой затихал. Немцы, потеряв три машины, оттягивались на запад. Наши — на восток. Над полем боя повисла тишина. -- На базу вернулись все. Двадцать пять машин ушли на сопровождение — двадцать четыре вернулись. Одну сбили зенитным огнём, но пилот выпрыгнул с парашютом и приземлился на нашей территории. Через день его обещали доставить в полк. Скиф выбрался из кабины и пошёл к штабу. На душе было спокойно: задача выполнена, штурмовики отработали, потери — минимальные. У штаба его ждал Соколов. — Ну что, командир. Кажется, научились. — Научились, — согласился Скиф. — Но до конца войны ещё далеко. — Далеко, — кивнул техник. — Но теперь я вижу: дойдём. — Дойдём, — сказал Скиф. Он смотрел на закат и думал о том, что впереди ещё два с половиной года боёв. Тысячи вылетов. Сотни потерь. Но теперь у него был полк, который умел воевать. И он знал: они справятся. -- Вечером пришло письмо из Серпухова. Лида писала, что у них всё хорошо. Куронен продолжает преподавать, его курс выживания стал обязательным для всех новичков. Сама она работает в санчасти, раненых много, но она держится. «Мы с Сашей часто вспоминаем вас. Вы нам как родной. Возвращайтесь живым». Скиф перечитал письмо. Потом достал чистый листок и написал ответ — короткий, как всегда: «Жив, здоров, воюем. Спасибо за письмо. Берегите себя». Он сложил листок треугольником, надписал адрес. Завтра утром письмо уйдёт с попутным связным. Где-то далеко, в тылу, ждали Надя и Леночка. Где-то ещё дальше, в будущем, которое он помнил, но не мог вернуть, осталась его прежняя жизнь. А здесь, в октябре сорок первого, был его полк. Его люди. Его война. И он знал: нужно просто делать своё дело. Завтра. Послезавтра. До самого конца. ---------- Глава 32 Глава 32 Глава 32. Разговор Война — это не только бои. Это ещё и умение отвечать на неудобные вопросы. Ноябрь пришёл с морозами. Земля промёрзла, и грунтовые полосы Кубинки наконец-то перестали раскисать. Теперь главным врагом стал холод: техники утепляли движки, пилоты кутались в меховые куртки, а по утрам приходилось отогревать моторы паяльными лампами. Масло густело на морозе, металл становился хрупким, и Соколов с Дроновым проводили у машин вдвое больше времени, чем обычно. Но вылеты не прекращались. Немцы рвались к Москве, и авиация работала на износ. Полк Скифа воевал уже полтора месяца. За это время он провёл больше тридцати боевых вылетов, потерял одиннадцать пилотов и сбил почти три десятка немецких машин. Пополнение прибывало регулярно — сержанты из училищ, лейтенанты из госпиталей, даже несколько опытных пилотов, переведённых из других частей. За две недели, прошедшие после перебазирования в Кубинку, из рембазы перегнали пять восстановленных И-16, и теперь на стоянках стояли уже не двадцать четыре машины, а тридцать — правда, половина из них постоянно была в ремонте. Техники едва справлялись. Соколов осунулся, но держался, Дронов работал за двоих, а новички-мотористы, прибывшие с пополнением, только учились. — Ничего, — говорил Соколов, оглядывая стоянку. — Справимся. Лишь бы запчасти давали. Запчасти давали с перебоями. Но полк летал. -- В тот вечер Скиф собрал командиров эскадрилий в землянке. Землянка была тесной — четыре человека уже с трудом в ней помещались. На ящиках из-под снарядов сидели Рябов, Ерёменко и Гриднев. На стене висела карта, исчерченная карандашными пометками. Керосиновая лампа чадила, и воздух был сизым от табачного дыма. — Завтра — снова сопровождение, — начал Скиф. — «Илы» пойдут под Солнечногорск. По данным разведки, немцы подтянули туда танки. Штурмовики будут их утюжить. Наша задача — прикрытие. — Сколько «мессеров» ожидается? — спросил Рябов. — Разведка даёт до эскадрильи. Может, больше. Поэтому идём двумя эшелонами. Первая эскадрилья — непосредственное прикрытие штурмовиков. Вторая — ударная группа. Третья — резерв на высоте. — Опять мои в резерве? — хмуро спросил Гриднев. — Твои — самые опытные после Рябова. Если «мессеры» прорвутся — вся надежда на вас. Гриднев кивнул. Он понимал: резерв — это не ссылка. Это доверие. — Вопросы? Вопросов не было. Командиры эскадрилий поднялись и направились к выходу. Ерёменко задержался. — Товарищ майор, разрешите личный вопрос? — Разрешаю. Он помялся, переступил с ноги на ногу. Скиф уже знал эту его манеру: когда Ерёменко мялся, значит, собирался сказать что-то важное. — Я вот что хотел спросить. Вы воюете с конца июня. Всего четыре с половиной месяца. А уже майор, командир полка. У меня, например, выслуга — три года, а я всё капитан. И у Рябова так же. Я не в обиду, поймите правильно. Просто… как так? Скиф ожидал этого вопроса. Рано или поздно кто-то должен был его задать. Он не удивился и не разозлился. Просто кивнул. — Садитесь, капитан. Ерёменко сел на ящик. Скиф опустился напротив, пододвинул лампу, чтобы лучше видеть лицо собеседника. — Вы хотите знать, почему я так быстро получил звание? — Так точно. — Тогда слушайте. И не перебивайте. Он помолчал, собираясь с мыслями. Ему предстояло сказать то, что он никогда не говорил вслух — никому, кроме, может быть, Соколова. Но сейчас это было нужно. Не для него — для Ерёменко. — Я начал воевать двадцать второго июня. Мой аэродром разбомбили в первый же час. Из всего полка уцелело четыре машины. Четыре — из шестидесяти. Я собрал тех, кто выжил, и повёл их в бой. Мы дрались над Карпово, над Неманом, над Борколабово. Я потерял пятерых за первую неделю. Белкин, Решетников, Ковалев, Потапов, Лапин. Я помню каждого. Каждого. Ерёменко слушал молча. Скиф продолжал: — Потом был Могилёв. Потом — учебный центр под Вязьмой. Я учил пилотов воевать по-новому. Не тройками — парами. Не по уставу — по опыту. Через мой центр прошли больше сотни человек. Они воюют сейчас по всему фронту. Многие живы только потому, что я их научил. Он взял со стола кружку с остывшим чаем, отпил глоток. — Я сбил пятнадцать машин лично и ещё восемь в группе. Я не говорю это из хвастовства. Я говорю это, чтобы вы поняли: звания дают не за выслугу. Не за возраст. Не за то, сколько ты прослужил. Звания дают за то, что ты сделал. За сбитых. За спасённых. За выученных. Он поставил кружку. — Вы воевали с первого дня, капитан. У вас есть опыт. Вы умеете летать. Но сколько у вас сбитых? — Пять, — негромко ответил Ерёменко. — Это хорошо. Пять сбитых — это пять спасённых жизней на земле. Но этого мало для майора. Командование даёт звания не за выслугу. За результаты. Если вы считаете, что достойны большего, — докажите. В бою. Здесь, в небе. А я поддержу. Ерёменко поднял глаза. В них больше не было неуверенности. Только решимость — та самая, которую Скиф ждал от него с первого дня. — Вы правда так думаете? — Я так живу. Звания — это не награда за прошлое. Это аванс за будущее. Повисла пауза. Потом Ерёменко медленно кивнул. — Я понял, товарищ майор. Спасибо за честность. — Не за что. Идите, готовьте людей. Завтра трудный день. — Есть. Ерёменко вышел. Скиф остался один. Он смотрел на огонёк керосиновой лампы и думал о том, что капитан — не последний, кто задаёт этот вопрос. Многие в полку, наверное, думали так же. Но спросить решился только он. И это вызывало уважение. -- Утро началось с тумана. Густая белая пелена висела над аэродромом, и первые лучи солнца едва пробивались сквозь неё. Техники матерились, прогревая моторы: на морозе движки заводились с трудом. Соколов, в который раз за утро вытерев руки ветошью, доложил: — Все тридцать машин к вылету готовы. Пятнадцать — в ремонте, но эти — в строю. — Добро. Скиф построил полк перед вылетом. Тридцать пилотов стояли у машин, прогретых и готовых к бою. Пар от дыхания смешивался с выхлопными газами. Лица у всех были разными: у кого-то — решительные, у кого-то — напряжённые, у кого-то — усталые. Но все смотрели на командира. — Товарищи пилоты, — начал Скиф. — Вчера один из ваших командиров задал мне вопрос. Он спросил: почему я, провоевав четыре с половиной месяца, уже майор, а он, воюющий с первого дня, — всё ещё капитан. Строй замер. Кто-то бросил быстрый взгляд на Ерёменко. Тот стоял ровно, не отводя глаз, и в его позе не было ни страха, ни смущения. — Я ответил ему. И хочу, чтобы вы тоже знали. Звания дают не за выслугу. Не за возраст. Не за то, сколько ты прослужил. Звания дают за то, что ты сделал. За сбитых. За спасённых. За выученных. Он обвёл строй взглядом. — Я не лучше вас. Я просто делаю свою работу. Так, как умею. И если кто-то из вас считает, что достоин большего, — докажите. В бою. Здесь, в небе. А я поддержу. Потому что мне нужны не просто пилоты. Мне нужны командиры. Те, кто поведёт за собой других. Строй молчал. Но Скиф видел: его слова попали в цель. Кто-то расправил плечи. Кто-то сжал кулаки. — А теперь — по машинам. Задача прежняя: сопровождение штурмовиков. Работаем парами, держим строй, не геройствуем. Вопросы? Вопросов не было. — Тогда — взлетаем. -- Вылет прошёл тяжело, но успешно. «Илы» отработали по немецким позициям под Солнечногорском. Штурмовики прошли над самой землёй, поливая танки из пушек, и ушли на восток, оставляя за собой дым и пламя. «Мессеры» попытались перехватить их на выходе из атаки, но эскадрилья Рябова связала их боем. Гриднев со своей группой, как и было приказано, держал резерв на высоте и ударил в самый нужный момент, когда немцы попытались зайти с фланга. А группа Скифа довершила разгром, заставив «мессеров» отступить. Потери — один «Ишачок» подбит, но пилот, молодой сержант из последнего пополнения, дотянул до аэродрома и сел на брюхо. Сам он отделался ушибами, а машину к вечеру обещали вернуть в строй. На земле Скифа ждал Ерёменко. Капитан только что выбрался из кабины, ещё не снял шлемофон, но уже спешил к командиру. — Товарищ майор. Разрешите доложить. — Докладывайте. — В этом вылете я сбил «мессера». Лично. Шестой по счёту. — Поздравляю, капитан. — И ещё… — Ерёменко запнулся, подбирая слова. — Я хотел сказать. Тот разговор… Вы были правы. Я не обижаюсь. Наоборот. Теперь я понимаю. — Что именно? — Что звания — это не главное. Главное — дело. И люди. Скиф посмотрел на него. Перед ним стоял уже не тот скованный, бледный перед вылетом капитан, который мялся в землянке. Перед ним стоял командир, который нашёл в себе силы признать свою неправоту. И который только что доказал это в бою. — Вот теперь вы точно достойны повышения, — сказал Скиф. — Я подпишу представление. Ерёменко улыбнулся — впервые за всё время их знакомства. Скупо, сдержанно, но искренне. — Спасибо, товарищ майор. — Не за что. Идите, отдыхайте. Завтра новый бой. -- Вечером Скиф сидел у своего «Ишачка». Машина, видавшая виды, теперь несла на борту уже семнадцать звёздочек — семнадцать подтверждённых побед. Соколов, как всегда, возился рядом, перебирая движок соседней машины. — Я слышал, вы сегодня с Ерёменко беседовали, — сказал техник, не оборачиваясь. — Было дело. — И как? — Кажется, понял. — Это хорошо. Ерёменко — мужик толковый. Просто неуверенный. А когда в себя поверит — горы свернёт. — Уже сворачивает. Сегодня шестого сбил. Соколов хмыкнул, вытирая руки ветошью. — Значит, не зря вы с ним поговорили. — Не зря, — согласился Скиф. Техник помолчал, потом достал кисет и начал сворачивать цигарку. Руки у него были чёрными от масла, но двигались привычно, ловко. — Знаете, товарищ майор, я за двадцать лет всяких командиров повидал. Которые криком берут. Которые матом. Которые уставом. А вы — словом. И это, я вам скажу, самое трудное. Но и самое верное. — Ты меня перехваливаешь. — Ничуть. Просто говорю то, что вижу. Соколов закурил, выпустил дым в морозный воздух. Стемнело, и на небе проступили первые звёзды. — До Победы ещё далеко, — сказал он. — Далеко, — подтвердил Скиф. — Но теперь я точно знаю: дойдём. Потому что у нас есть вы. Скиф ничего не ответил. Он смотрел на звёзды и думал о том, что впереди — зима, контрнаступление, новые бои. Тысячи вылетов. Сотни потерь. Но теперь его полк был не просто боевой единицей. Он был командой. И эта команда пошла бы за ним до конца. Где-то далеко, в Серпухове, Лида и Куронен, наверное, сидели на крыльце санчасти и смотрели на те же звёзды. Где-то в тылу Надя и Леночка перечитывали его письмо. А здесь, в Кубинке, пилоты спали перед завтрашним вылетом. Скиф поднялся, одёрнул куртку. — Пойду спать, Соколов. Завтра рано вставать. — Спокойной ночи, командир. — Спокойной ночи. Он зашагал к своей землянке. Завтра будет новый бой. И теперь он знал: его полк к нему готов. ---------- Глава 33 Глава 33 Глава 33. Зима В декабре под Москвой наступают не только морозы. Наступают наши. Декабрь пришёл с лютыми холодами. Столбик термометра опустился ниже тридцати, и аэродром в Кубинке превратился в ледяную пустыню. Снег скрипел под сапогами, техника отказывала на морозе, а моторы приходилось прогревать по два часа перед каждым вылетом. Но теперь холод был не только врагом. Он стал и союзником: немецкая техника, не рассчитанная на русскую зиму, вставала, их пилоты мёрзли в нетопленых кабинах, а наши, привыкшие к морозам, летали. Пятого декабря началось контрнаступление. Скиф знал, что оно начнётся. Знал дату, знал направления ударов — Калининский фронт, Западный фронт, Юго-Западный. Но одно дело — помнить это из учебников истории, и совсем другое — видеть своими глазами. Видеть, как сотни танков и тысячи солдат идут вперёд, а не отступают. Как в небе, ещё недавно отданном немцам, теперь господствует советская авиация. Полк подняли по тревоге на рассвете шестого декабря. Скиф стоял перед строем в землянке, где ещё вчера разговаривал с Ерёменко. Теперь здесь собрались все тридцать пилотов, готовых к вылету. Лица у всех были разными, но в глазах горело одно и то же: надежда. — Товарищи, — начал Скиф. — Сегодня ночью наши войска перешли в наступление. Калининский фронт, Западный фронт, Юго-Западный — все двинулись вперёд. Наша задача — поддержка с воздуха. Штурмовка отступающих колонн, прикрытие наших наступающих частей. Работы будет много. Очень много. Он обвёл строй взглядом. — Полгода мы отступали. Полгода теряли товарищей, горели в кабинах, выходили из окружения. Теперь — всё. Теперь мы идём вперёд. И горе тому, кто встанет у нас на пути. Строй взорвался криками. Кто-то сжал кулак, кто-то хлопнул соседа по плечу. Ерёменко, стоявший в первом ряду, крикнул: — Давно пора, товарищ майор! — Вот и дождались, — ответил Скиф. — А теперь — по машинам. -- Вылеты шли один за другим. Шестого декабря полк сделал четыре боевых вылета. Седьмого — пять. Восьмого — шесть. Пилоты валились с ног, но рвались в небо снова и снова. Техники не спали третьи сутки, готовя машины. Соколов, осунувшийся до неузнаваемости, работал как заведённый, и Дронов не отставал от него. Немцы отступали. Скиф видел это своими глазами — с высоты, из кабины «Ишачка». Колонны танков, ещё недавно рвавшихся к Москве, теперь ползли на запад, бросая технику, боеприпасы, раненых. «Илы» утюжили их с бреющего полёта, «Ишачки» прикрывали штурмовиков, отсекая редкие атаки «мессеров». Немецкая авиация ещё огрызалась, но уже не господствовала в небе. У неё кончалось горючее, кончались резервы, кончалась зима — та самая русская зима, к которой они оказались не готовы. Восьмого декабря Скиф сбил своего восемнадцатого. Это был «мессер», пытавшийся атаковать группу «Илов» над Волоколамским шоссе. Скиф зашёл ему в хвост со стороны солнца, дал короткую очередь — и немец, задымив, рухнул в лес. Нестеров, державшийся за ним как привязанный, добавил по второму, и тот тоже вышел из боя. — Восемнадцатый, — сказал Скиф, когда они приземлились. — Скоро до двадцати дойдёте, товарищ майор, — заметил Соколов, осматривая пробоины в крыле. — Только вы поосторожнее. До Победы ещё далеко, а вы один. — Я не один. У меня полк. — Полк — это хорошо. Но беречь себя всё равно надо. Скиф не ответил. Он смотрел, как садится очередная группа — эскадрилья Рябова возвращалась с задания. Машины были в пробоинах, но все целы. Все вернулись. -- К середине декабря наступление набрало ход. Немцев отбросили от Москвы на сто, сто пятьдесят, двести километров. Освободили Клин, Солнечногорск, Истру, Волоколамск. Фронт смещался на запад, и полк Скифа перебазировался следом — сперва под Волоколамск, потом дальше, к Гжатску. Менялись аэродромы, менялись лица в строю: кто-то не возвращался из вылетов, на смену приходило пополнение. Но костяк держался. Рябов, Ерёменко, Гриднев, Нестеров — все были живы. И продолжали летать. В середине декабря, после освобождения Клина, в полк прибыло пополнение. Восемь сержантов-пилотов, только что из училища, двое опытных лётчиков из госпиталя и несколько человек наземного персонала — техники, мотористы, оружейники. А вместе с ними — молоденькая связистка, которую прислали из штаба дивизии взамен погибшего под Солнечногорском сержанта. — Ефрейтор Людмила Соловьёва, — представилась она, вытянувшись перед Скифом у входа в штабную землянку. — Прибыла для прохождения службы в качестве связиста. Скиф оглядел её. Совсем молодая — лет девятнадцать, не больше. Светлые волосы выбивались из-под ушанки, серые глаза смотрели строго, даже сурово. Шинель сидела мешковато, но ремень был затянут по уставу, а сапоги начищены до блеска — насколько это вообще возможно на фронтовом аэродроме. На плече висела полевая сумка с инструментами. — Откуда, ефрейтор? — Из Горького. Окончила курсы радистов-связистов при штабе округа. Работала на узле связи в Калинине, пока не эвакуировали. Теперь — сюда. — Опыт есть? — Полгода на армейском узле. Знаю аппаратуру, умею работать с шифровками. — Добро. Пойдёте в распоряжение начальника штаба. У нас связистов не хватает, будете работать на коммутаторе и с переносной рацией. — Есть! Она чётко развернулась и направилась к штабной землянке. Скиф проводил её взглядом и подумал, что полк обрастает не только пилотами, но и теми, кто обеспечивает их работу на земле. А без связи на войне — как без глаз. -- Вечером он зашёл в штаб проверить сводки. У аппарата сидела Соловьёва. Она сосредоточенно принимала шифровку, записывая колонки цифр в журнал. Наушники сидели на голове чуть кривовато, но движения были чёткими, уверенными. Рядом стояла кружка с остывшим чаем, к которой она даже не притронулась. Увидев командира, она хотела встать, но Скиф махнул рукой: работай. Когда шифровка была принята, он спросил: — Как обживаетесь, ефрейтор? — Нормально, товарищ майор. Аппаратура здесь хорошая, связь устойчивая. Правда, кабель местами перебит — завтра пойду с монтёром чинить. — Это не женская работа — по морозу с катушкой бегать. — Война — вообще не женская работа, — спокойно ответила она. — Но кто-то должен. Скиф не нашёлся что возразить. Он вдруг вспомнил Лиду, которая говорила почти те же слова там, в Могилёве, в полутьме санчасти. Война действительно не спрашивала пола. И женщины на ней делали то, что должны. — Если что-то понадобится — обращайтесь. — Спасибо, товарищ майор. Я справлюсь. Он вышел из штаба. Над аэродромом висела морозная тишина, только где-то на западе, в стороне Гжатска, ещё погромыхивало — фронт уходил всё дальше от Москвы. Война продолжалась. Но теперь он точно знал: победа будет за ними. Потому что за ними были не только пилоты. За ними были связисты, техники, медсёстры — все, кто делал свою работу. Каждый на своём месте. -- К концу декабря немцев отбросили ещё дальше. Полк перебазировался под Вязьму — туда, где когда-то, всего три месяца назад, Скиф создавал свой учебный центр. Теперь от городка почти ничего не осталось: улицы были пусты, дома сожжены, аэродром разбит. Но взлётную полосу уже расчистили, и техники спешно обустраивали капониры. Скиф стоял на краю лётного поля и смотрел на заснеженные руины. Всё изменилось за эти три месяца. Тогда они отступали, теряли людей, держались из последних сил. Теперь — наступали. И хотя до конца войны было ещё далеко, перелом уже произошёл. Подошёл Соколов. Протянул кружку с горячим чаем. — Ну что, командир. Год кончается. — Кончается, — кивнул Скиф. — А ведь мы выстояли. Тогда, в июне, я не верил, что доживу до декабря. А вот — живой. И вы живой. И полк живой. — Полк — да. А многие — нет. Соколов помолчал. Потом сказал тихо: — Помянем. — Помянем. Они постояли молча, глядя на закат. Где-то в тылу, в Серпухове, Лида и Куронен, наверное, тоже смотрели на это небо. Где-то ещё дальше, в эвакуации, Надя и Леночка ждали писем. А где-то на западе фронт продолжал двигаться. Сорок первый год заканчивался. Впереди был сорок второй. И новые бои. Но теперь Скиф знал точно: они победят. Потому что они — здесь. Потому что они дерутся. Потому что не сдаются. ---------- Глава 34 Глава 34 Глава 34. Связь На войне побеждает не тот, у кого больше пушек. А тот, у кого лучше связь. Январь пришёл с метелями. Снег завалил взлётную полосу так, что техникам приходилось расчищать её по три раза в день. Морозы стояли такие, что масло замерзало даже в прогретых движках, а пилоты, выбираясь из кабин после вылета, не чувствовали ни рук, ни лица. Но полк продолжал летать. Контрнаступление под Москвой перешло в общее наступление Западного фронта, и авиация требовалась каждый день. Скиф возвращался с очередного вылета — штурмовали отступающую колонну под Вязьмой, — когда у штаба его перехватил начальник связи полка, старший лейтенант Круглов. Он был взволнован и, кажется, даже не заметил, что командир ещё не снял шлемофон. — Товарищ майор, разрешите доложить! — Докладывайте. — Связь с первой эскадрильей прервалась на семнадцатой минуте боя. Рябов передал, что видит «мессеров», и — тишина. — Давно? — Уже час. Мы пытаемся восстановить, но кабель где-то перебит. Я выслал монтёра, но он ещё не вернулся. — А Соловьёва где? — Она сама пошла. Сказала — чего монтёра гонять, она справится. Скиф нахмурился. Людмила Соловьёва была в полку чуть больше двух недель, но уже успела показать характер. В первый же день она заявила, что кабель по морозу — не женская работа, но сама же полезла его чинить. На второй день лично перебрала коммутатор, который барахлил с осени. На третий — приняла шифровку под артобстрелом и не ушла с поста, пока не дописала последнюю цифру. — Далеко кабель? — У дальнего ангара. Там вчера бомба легла — могло перебить осколками. — Ясно. Я туда. Он развернулся и зашагал через лётное поле. -- Соловьёву он нашёл у дальнего ангара. Она сидела на корточках прямо в снегу, склонившись над разорванным кабелем. Ушанка сбилась набок, щёки раскраснелись от мороза, но руки в вязаных перчатках двигались уверенно: зачищала концы проводов, готовя их к сращиванию. Рядом лежала полевая сумка с инструментами. — Ефрейтор, — окликнул он. Она подняла голову. — Товарищ майор. Я почти закончила. Ещё минуту. — Почему вы здесь? Я же говорил — это не женская работа. — А вы говорили, что на войне каждый делает то, что должен. Я должна обеспечивать связь. Связь прервалась — я пошла чинить. Она говорила спокойно, даже буднично, продолжая работать. Скиф стоял и смотрел, как она сращивает провода. Движения точные, отработанные — сразу видно, что не в первый раз. — Давно вы здесь? — Полчаса. Тут осколком перебило в двух местах. Первое я уже срастила, сейчас второе. — А монтёр? — Монтёр в другом конце аэродрома, у вышки. Я решила — чего его гонять, когда я сама могу. Скиф присел рядом. Снег скрипел под сапогами, мороз щипал лицо. Где-то на западе глухо ухали разрывы. — А если бы снаряд? — спросил он. — Тогда связь чинил бы кто-то другой. Но пока — я здесь. Она закончила сращивать провод, замотала изолентой и поднялась. — Всё. Сейчас проверю. В её наушниках что-то затрещало, потом прорвался голос — далёкий, искажённый помехами, но различимый. — База, я — Первый. Возвращаюсь. Потери — один. Повторяю: потери — один. — Это Рябов, — сказала Соловьёва, и в её голосе впервые прозвучало облегчение. — Возвращаются. — Значит, связь работает. — Работает. Она улыбнулась — коротко, краешком губ. Скиф вдруг заметил, что у неё обмёрзли ресницы. — Идите в штаб, ефрейтор. Отогрейтесь. И чаю выпейте. Приказ. — Есть, товарищ майор. Она собрала инструменты и зашагала к штабу. Скиф проводил её взглядом и подумал, что такие, как она, — они и есть стержень армии. Невидимый, незаметный, но без которого всё рухнет. -- Рябов вернулся через двадцать минут. Его «Ишачок», изрешечённый пулями, заходил на посадку неровно, рыская из стороны в сторону — видно было, что машина едва держится в воздухе. Но пилот справился: коснулся полосы, подпрыгнул, проехал и замер у края. Скиф уже был там. Рябов выбрался из кабины, стащил шлемофон. Лицо у него было серым от усталости. — Товарищ майор. Первая эскадрилья вернулась. Потеряли одного. Сержант Глушко. «Мессер» срезал на выходе из атаки. — Парашют? — Не видел. Скиф кивнул. Ещё один. Который по счёту? — Остальные? — Все живы. Трое раненых, но дотянули. «Мессеров» мы отогнали, штурмовики отработали. — Хорошо. Идите отдыхайте. Рябов кивнул и, пошатываясь, побрёл к землянке. Скиф остался у полосы. Он смотрел на израненный «Ишачок», на техников, уже бегущих к машине с инструментами, на серое январское небо — и думал о том, что потери не кончатся. Ни завтра, ни через месяц, ни через год. Они будут всегда. Но пока связь работает, пока пилоты слышат друг друга в эфире, пока ефрейтор Соловьёва сидит в снегу и сращивает перебитый кабель — полк будет жить. И воевать. И побеждать. -- Вечером он сидел в штабе, заполняя боевое донесение. В графе «Потери» написал: «Один пилот, сержант Глушко». В графе «Сбито» — «Два „мессера“, один бомбардировщик». В графе «Отличившиеся» дописал: «Ефрейтор Соловьёва — восстановление связи под огнём». Соловьёва сидела тут же, у аппарата. Она снова принимала шифровку, и на её лице не было и следа усталости — только сосредоточенность. — Ефрейтор, — окликнул Скиф. — Да, товарищ майор. — Я подал представление. На медаль «За отвагу». Она на мгновение оторвалась от наушников. В серых глазах мелькнуло удивление. — За что? — За связь. За то, что не ушли с поста. За то, что под огнём полезли чинить кабель. — Это моя работа. — Вот именно. Хорошая работа. Она чуть улыбнулась — уголками губ. — Спасибо, товарищ майор. — Не за что. Продолжайте. Он вернулся к донесению. За стеной землянки выл ветер, гоняя позёмку по замёрзшему аэродрому. Где-то далеко, в Серпухове, Лида и Куронен, наверное, уже спали после трудного дня в санчасти. Где-то ещё дальше, в тылу, Надя и Леночка перечитывали его письмо. А здесь, в штабной землянке под Гжатском, молоденькая связистка принимала шифровку. И пока она сидела у аппарата, связь полка с миром не прервётся. ---------- Глава 35 Глава 35 Глава 35. Февраль Война — это не только бои. Это ещё и бесконечное ожидание весны. Февраль пришёл с метелями и серым, низким небом. Снег завалил аэродром так, что взлётную полосу приходилось расчищать круглосуточно. Техники, сменяя друг друга, махали лопатами, но к утру сугробы вырастали снова. Морозы немного отпустили — теперь было минус пятнадцать, а не тридцать, — но влажный ветер пробирал до костей хуже любого холода. Полк Скифа стоял под Гжатском уже вторую неделю. Наступление продолжалось, но темп его замедлился: немцы опомнились, подтянули резервы, закрепились на заранее подготовленных рубежах. Теперь каждый километр давался с боем, и авиация работала на пределе. Скиф сидел в штабной землянке, просматривая утренние сводки, когда дверь распахнулась и вошёл начальник штаба — сухощавый майор с красными от недосыпа глазами. — Товарищ майор, приказ из штаба дивизии. Нам придают эскадрилью штурмовиков. Ил-2. Будут базироваться здесь же. — Сколько машин? — Десять. Командир — капитан Белозёров. — Белозёров? — Скиф напряг память. — Не слышал. — Говорят, опытный. Под Москвой работал, имеет орден Красного Знамени. — Добро. Пусть размещаются на дальней стоянке. И пришлите его ко мне — надо обсудить взаимодействие. — Есть. Начальник штаба вышел, а Скиф вернулся к сводкам. Война менялась. Если осенью и в начале зимы его полк воевал сам по себе, прикрывая штурмовиков от случая к случаю, то теперь взаимодействие с наземными частями и штурмовой авиацией становилось постоянным. Это требовало новой тактики, новой организации, новой связи. Он подумал о Соловьёвой. Ефрейтор, получившая медаль «За отвагу» две недели назад, теперь была нарасхват: связь между истребителями и штурмовиками требовала отдельного канала, и она как раз налаживала его. Работала почти без сна, но держалась. Скиф пару раз заходил в аппаратную — она сидела у коммутатора, сосредоточенная, с неизменной кружкой остывшего чая. — Как связь? — спрашивал он. — Работает, товарищ майор. Третьего дня опять кабель перебило, но я уже срастила. — Опять сама? — А кто ещё? Монтёр в госпитале — простудился. Он качал головой, но ничего не говорил. Знал: спорить бесполезно. -- Капитан Белозёров прибыл через час. Это был коренастый, широкоплечий человек лет тридцати пяти с обветренным лицом и спокойным взглядом. На груди, помимо ордена Красного Знамени, висела медаль «За боевые заслуги». Гимнастёрка сидела ладно, сапоги были начищены — чувствовалась привычка к порядку. — Товарищ майор, капитан Белозёров. Командир второй штурмовой эскадрильи. Прибыл в ваше распоряжение. — Добро. Садитесь. Белозёров сел на ящик, оглядел землянку. Скиф разложил на столе карту. — Ваша эскадрилья — десять Ил-2. Задача: работа по наземным целям в полосе наступления. Мы обеспечиваем прикрытие. Как вы обычно работаете? — На бреющем. Заходим с востока, уходим на запад. Если зенитки — маневрируем. Если «мессеры» — вызываем истребителей. — Вызываете? Как со связью? Белозёров поморщился. — Связь — сами знаете какая. У меня на машинах приёмники, но передатчиков — раз-два и обчёлся. В основном сигналы: крыльями, ракетами. — У нас такая же история, — кивнул Скиф. — Но мы налаживаем отдельный канал. У меня связистка толковая, она уже почти всё сделала. Завтра проведём учебный вылет — отработаем взаимодействие. — Добро. — Белозёров помолчал. — Товарищ майор, разрешите вопрос? — Разрешаю. — Я слышал о вашем полку. Говорят, вы летаете не по уставу. Парами, а не тройками. Это правда? — Правда. Устав писан до войны, а мы воюем сейчас. Если вы хотите, чтобы ваши штурмовики возвращались живыми, — работайте с нами по-новому. Белозёров усмехнулся. — Я не против. Лишь бы толк был. — Будет толк. Завтра увидите. -- Учебный вылет провели на следующее утро. Скиф поднял две пары: сам с Нестеровым и Рябов с молодым сержантом. Белозёров поднял тройку Ил-2. Отрабатывали взаимодействие: истребители прикрывают штурмовиков на подходе к цели, связывают «мессеров», если те появятся, и отходят последними. Связь работала. Соловьёва сидела в аппаратной, держа канал, и её голос — спокойный, чёткий — звучал в наушниках у Скифа: — Седьмой, я — База. Штурмовики на подходе. Цель — скопление техники в квадрате четырнадцать. — Понял, База. Работаем. Штурмовики прошли над полигоном, имитируя атаку, и развернулись. Истребители прикрытия отработали перехват условных «мессеров». Всё прошло гладко. После посадки Белозёров подошёл к Скифу. — Ну что ж, товарищ майор. Убедили. Работает. — Тогда завтра — боевой вылет. Цель — танковая колонна под Сычёвкой. — Принято. -- Вылет под Сычёвку стал первым совместным боем истребителей Скифа и штурмовиков Белозёрова. «Илы» отработали по колонне — танки горели, грузовики взрывались. «Мессеры» попытались перехватить их на выходе, но эскадрилья Рябова связала их боем, а группа Скифа зашла с фланга и отсекла. Потери — один «Ил» подбит, но дотянул до аэродрома и сел на брюхо. Пилоты — живы. Вечером Скиф и Белозёров сидели в землянке, разбирая вылет. — Хорошо сработали, — сказал Белозёров. — Я давно говорил: без нормального прикрытия штурмовики — смертники. А у вас — порядок. — Это не у меня. Это у всех. Просто мы научились. — Научите и моих? — Научим. Завтра учебный вылет — для ваших стрелков и моих ведомых. Пусть привыкают друг к другу. — Добро. Они помолчали. В землянке было тепло, керосиновая лампа чадила, и Скиф вдруг подумал: вот так, шаг за шагом, они и победят. Не одним героическим броском, а тысячами таких дней, наполненных рутиной: учебные вылеты, ремонт машин, сводки, карты, разговоры в землянках. Где-то далеко, в Серпухове, Лида сейчас, наверное, перевязывала раненых. Куронен вёл занятия по тактике. Надя и Леночка ждали писем. А здесь, под Гжатском, полк готовился к новому бою. Война продолжалась. Но теперь они знали: победа будет за ними. Потому что они умели не только воевать — они умели работать вместе. ---------- Глава 36 Глава 36 Глава 36. Март В марте снег начинает таять, и вместе с ним тает надежда на скорый конец войны. Но мы всё равно идём вперёд. Март пришёл неожиданно. Ещё вчера мело так, что техники в трёх шагах ничего не видели, а сегодня с крыш закапало, и на взлётной полосе появились первые проталины. Снег оседал, становился серым, ноздреватым, и под ним проступала прошлогодняя трава — жухлая, примятая, но живая. Пахло весной. Тем самым, ни с чем не сравнимым запахом талой воды, сырой земли и чего-то ещё — может быть, надежды. Скиф стоял у своего «Ишачка» и смотрел, как Соколов с Дроновым отскребают грязь с плоскостей. Техник, заметив его взгляд, выпрямился и сказал, не оборачиваясь: — Чуете, товарищ майор? Весна. — Чую. — А я уж думал — не доживу. Думал, так и замёрзну тут, под Гжатском. — Дожил. — Дожил, — согласился Соколов. — Теперь бы ещё до лета дотянуть. Скиф ничего не ответил. Он смотрел, как над лесом поднимается солнце — уже не тусклое, зимнее, а яркое, почти ослепительное. Война продолжалась, но что-то в воздухе изменилось. Может быть, впервые за долгие месяцы он почувствовал: перелом уже позади. Самое страшное — отступления, окружения, паника первых дней — осталось там, в сорок первом. Теперь они наступали. И хотя до конца было ещё далеко, направление уже не вызывало сомнений. — Товарищ майор! — окликнул его знакомый голос. Он обернулся. К нему шла Соловьёва — в своей неизменной ушанке, с полевой сумкой через плечо. Вид у неё был озабоченный. — Что случилось, ефрейтор? — Связь с разведкой прервалась. Кабель, похоже, опять перебило. Я хочу сходить проверить. — Опять сама? — А кто? Монтёр до сих пор в госпитале, а я уже знаю, где обычно рвётся. Скиф вздохнул. Спорить с ней было бесполезно — он убедился в этом ещё в январе. — Далеко? — У развилки, где старая берёза. Там вчера снаряд лег — могло осколками. — Я с вами. — Зачем? Я сама справлюсь. — Я знаю, что справитесь. Просто пройдусь. Они зашагали через лётное поле. Под ногами хлюпала грязь, смешанная со снегом. Где-то вдалеке гудели моторы — эскадрилья Рябова уходила на очередное задание. Скиф проводил их взглядом и подумал: пятнадцать машин. Утром было шестнадцать — одну не успели подготовить. — Ефрейтор, — сказал он, когда они отошли подальше от стоянок. — Можно вопрос? — Можно. — Почему вы здесь? — Вы уже спрашивали, товарищ майор. В декабре, когда я только прибыла. — Помню. Но тогда вы ответили уставным. Соловьёва помолчала, перешагивая через лужу. — У меня жених погиб, — сказала она наконец. — В июле, под Смоленском. Лётчик. Мы с ним вместе в Горьком жили, на одной улице. Когда началась война, он ушёл в училище, а я — на курсы связистов. Думала — если не могу летать, буду хотя бы связь обеспечивать. Чтобы те, кто летает, не гибли из-за того, что вовремя не передали приказ. — Понимаю. — А вы? — Что — я? — Почему вы здесь? Скиф усмехнулся про себя. Он мог бы рассказать ей правду — про будущее, про отказ систем, про чужое тело. Но кто бы поверил? — Долгая история, — сказал он. — Если коротко — я просто делаю то, что должен. — Это не ответ. — Другого пока нет. Соловьёва кивнула. Она не стала настаивать — видимо, поняла, что он не хочет говорить. У развилки, где стояла старая берёза, они нашли обрыв. Кабель был перебит в двух местах — видимо, осколками вчерашнего снаряда. Соловьёва опустилась на корточки, достала инструменты и принялась за работу. Скиф стоял рядом, глядя по сторонам. Война здесь чувствовалась во всём: в воронке у дороги, в обгорелом остове грузовика, в тишине, которая то и дело прерывалась далёкими разрывами. — Готово, — сказала она через несколько минут. — Сейчас проверю. В наушниках что-то затрещало, потом прорвался голос — далёкий, но различимый: — База, я — Разведчик. Возвращаюсь. Вижу колонну… — Работает, — сказала Соловьёва с облегчением. — Тогда идём обратно. Они зашагали к штабу. Солнце поднялось выше, и снег на открытых местах уже начал подтаивать. Скиф думал о том, что такие, как Соловьёва, — они и есть настоящие герои. Незаметные, невидные, но без которых всё рухнет. Связисты, техники, медсёстры — все, кто делает свою работу не за награды, а потому что иначе нельзя. -- К вечеру пришла сводка. Наступление продолжалось: освободили Гжатск, Вязьму, Сычёвку. Фронт смещался на запад, и полк Скифа должен был перебазироваться дальше — под Издешково. Скиф собрал командиров в штабе. — Завтра — перелёт. Машины готовить, личный состав — на грузовики. На новом месте нас уже ждут. — Опять новая база, — хмыкнул Рябов. — Который раз за зиму? — Пятый, кажется. Или шестой. — А я со счёта сбился. — Ничего. Лишь бы на запад. На том и разошлись. -- Ночью Скиф долго не мог уснуть. Он лежал на нарах и думал о том, что март — это перелом. Не только в войне — в природе, в людях, в нём самом. Полгода назад он боялся, что не справится. Что не сможет вести за собой. Что его знания из будущего окажутся бесполезными здесь, в реальном аду сорок первого. Теперь он знал: справился. Не один — со всеми. С теми, кто верил ему и шёл за ним. С теми, кто спорил, но потом соглашался. С теми, кто, как Соловьёва, просто делал свою работу. Завтра будет новый аэродром. Новый бой. Новые потери. Но сегодня он был жив. И его полк был жив. И этого пока хватало. Война продолжалась. Но теперь они точно знали: весна — это навсегда. ---------- Глава 37 Глава 37 Глава 37. Перевооружение Новая машина — это не просто новый самолёт. Это новый характер, новые возможности и новые проблемы. Приказ пришёл в конце марта, когда полк уже обживал аэродром под Издешково. Скиф сидел в штабной землянке, просматривая утренние сводки, когда дверь распахнулась и вошёл начальник штаба. По его лицу Скиф сразу понял: случилось что-то важное. — Товарищ майор, приказ из штаба ВВС. Полк выводится на переформирование. — Что? — Скиф отложил сводку. — На сколько? — На две недели. И это ещё не всё. Нам передают новые машины. — Какие? — Як-1. Двадцать штук. С завода, прямо из цеха. В землянке повисла тишина. Як-1. Новый истребитель Яковлева — машина, о которой Скиф знал из учебников истории. Более быстрая, чем И-16, лучше вооружённая, с закрытой кабиной и нормальной радиосвязью. Мечта, а не самолёт. — Когда прибудут? — спросил он. — Завтра. Перегоночная команда уже в пути. А нам приказано подготовить личный состав. Пилоты будут переучиваться. Скиф кивнул. Он знал: переучивание — это не просто несколько учебных вылетов. Это ломка привычек, отказ от старой тактики, освоение новой техники. Для кого-то — шаг вперёд. Для кого-то — испытание. — Соберите командиров эскадрилий. Через час у меня. -- Новость о перевооружении облетела полк мгновенно. У штаба уже толпились пилоты, обсуждая новость. Кто-то радовался, кто-то сомневался, кто-то просто ждал, что скажет командир. Нестеров, стоявший в сторонке, негромко заметил: — Говорят, у «Яка» кабина закрытая. Это ж как в автомобиле. — Зато не замёрзнешь, — ответил ему Рябов. — И радио у всех будет. — А летать-то как на нём? Непривычно. — Научимся. Не боги горшки обжигают. Скиф подошёл к строю, и разговоры стихли. Он обвёл взглядом своих пилотов — усталых, обветренных, но готовых ко всему. — Значит, так, товарищи. Завтра к нам прибывают новые машины — Як-1. Двадцать штук. Это значит, что половина полка пересядет на них, а вторая половина пока останется на «Ишачках» — до получения следующей партии. По строю пронёсся лёгкий гул. Скиф поднял руку. — Переучивание начнём немедленно. Кто летал на И-16 — забудьте свои привычки. У «Яка» другая скорость, другая манёвренность, другая аэродинамика. Он требует более тонкой работы ручкой. И ещё: у него есть радио. У всех. Так что теперь связь в воздухе будет нормальной. Кто-то из молодых сержантов присвистнул. Скиф продолжил: — Первая группа — командиры эскадрилий и опытные пилоты. Они переучатся первыми и станут инструкторами для остальных. Вопросы? Вопросов не было. Все понимали: начинается новый этап. -- Учебные вылеты начались на следующее утро. Як-1 стояли на линейке — новенькие, с ещё не облупившейся краской, с заводским запахом металла и масла. Техники уже колдовали над ними: Соколов, чертыхаясь, изучал новый движок, Дронов что-то записывал в блокнот. Привычные «Ишачки» стояли поодаль, и теперь казались старыми, почти музейными. Первым в кабину «Яка» сел Скиф. Он пробежался взглядом по приборам. Всё было иначе: расположение рычагов, обзор, сама атмосфера закрытой кабины. После открытого «Ишачка», где ветер бил в лицо, а мотор ревел над самым ухом, здесь казалось почти тихо. Он надел наушники, проверил связь. — База, я — Седьмой. Как слышите? — Слышу отлично, Седьмой, — голос Соловьёвой был чётким, без помех. — Тогда взлетаю. Мотор взревел — иначе, чем у «Ишачка», более низко и мощно. Самолёт дрогнул и покатился по полосе. Скиф дал газ — и «Як» рванулся вперёд, легко, стремительно, как гончая, спущенная с поводка. Отрыв был мягким, почти незаметным. Через несколько секунд земля ушла вниз, и Скиф почувствовал то, чего не чувствовал давно: скорость. Настоящую скорость. Он сделал круг над аэродромом, опробовал вираж, горку, пике. Машина слушалась ручки идеально, была послушной и в то же время требовательной. Она прощала ошибки, но не прощала небрежности. «Як» был не просто новым самолётом — он был другим поколением. После посадки к нему сразу подошли Рябов и Ерёменко. — Ну как? — спросил Рябов. — Летает. Лучше, чем И-16. Быстрее, маневреннее, связь нормальная. Но требует привычки. — Трудно? — Не труднее, чем с «Ишачка» на «МиГ» пересесть. Справитесь. Рябов кивнул и полез в кабину. Скиф остался на земле, наблюдая за первыми учебными вылетами. Он видел, как его пилоты — те, кто ещё вчера летал на устаревших машинах, — осваивают новую технику. Кто-то справлялся легко, кто-то — с трудом. Ерёменко, как всегда, нервничал, но держался. Гриднев, наоборот, был спокоен и методичен. Нестеров, молодой сержант, взлетел так, будто всю жизнь летал на «Яках». К вечеру первая группа закончила ознакомительные полёты. Ни одной аварии, ни одной поломки. Скиф был доволен. -- Вечером он сидел у своего нового «Яка» — теперь на его борту красовались те же девятнадцать звёздочек, перенесённые Соколовым со старого «Ишачка». Техник стоял рядом, вытирая руки ветошью. — Ну что, командир, — сказал он. — Новая машина. Новая жизнь. — Новая война, — поправил Скиф. — Война — она всё та же. Просто теперь мы быстрее. — И связь лучше. Кстати, как тебе движок? Соколов хмыкнул. — Движок хороший. Но капризный, как барышня. Чуть что — и температура скачет. Ничего, приручим. — Приручай. Завтра — учебный вылет для второй группы. Послезавтра, возможно, бой. — Так скоро? — Немцы не ждут. Соколов кивнул и ушёл к машинам. Скиф остался сидеть, глядя на звёзды. Война менялась. Менялись самолёты, тактика, люди. Но цель оставалась прежней: победить. И теперь у него для этого было новое оружие. Где-то далеко, в тылу, Надя и Леночка, наверное, уже спали. Где-то в Серпухове Лида и Куронен, возможно, сидели на крыльце санчасти. А здесь, под Издешково, полк готовился к новому дню. Завтра будет учебный вылет. Послезавтра — бой. ---------- Глава 38 Глава 38 Глава 38. Як Новый самолёт — это как новый друг. Сперва непривычно, а потом понимаешь: это лучшее, что с тобой случалось. К утру похолодало. Март в этом году был неровным: то оттепель, то снова мороз. Взлётная полоса за ночь покрылась коркой льда, и техники снова рассыпали песок. Скиф, выйдя из землянки, увидел, как Соколов с Дроновым колдуют над движком одного из «Яков» — что-то там грелось неравномерно, и старый техник уже битый час пытался понять причину. — Ну что там? — спросил Скиф, подходя. — Капризничает, — буркнул Соколов. — Говорил же: барышня. То работает как часы, то температуру задирает. Ничего, найдём управу. — Долго ещё? — К обеду будет готов. Остальные — в строю. Скиф кивнул и направился к штабу. Сегодня предстоял первый боевой вылет на «Яках». Не учебный — настоящий. Разведка доложила: немецкая колонна движется к фронту по шоссе Издешково — Вязьма. Танки, грузовики с пехотой, бензовозы. Отличная цель для штурмовиков Белозёрова и его истребителей прикрытия. У штаба его уже ждали командиры эскадрилий. Рябов, Ерёменко и Гриднев стояли, обсуждая вчерашние учебные вылеты. Ерёменко, как всегда, нервничал — он ещё не до конца освоил «Як» и переживал, что в бою может ошибиться. Гриднев, наоборот, был спокоен и даже что-то чертил прутиком на земле — видимо, схему захода на цель. — Товарищи командиры, — Скиф подошёл к ним. — Сегодня — первый боевой на «Яках». Задача: прикрытие штурмовиков. Белозёров уже готов, его «Илы» прогревают моторы. Мы идём двумя группами. Первая — Рябов, ты поведёшь тех, кто уже освоил машину. Вторая — моя, в ней те, кто ещё не до конца уверен. Ерёменко — ты со мной. — Есть, — ответил Ерёменко. — Вопросы? Вопросов не было. — Тогда по машинам. -- Взлетели попарно. Первыми ушли «Илы» Белозёрова — десять машин, тяжёлых, бронированных. За ними — эскадрилья Рябова на «Яках»: двенадцать истребителей, которые теперь могли не только прикрывать штурмовиков, но и при необходимости сами наносить удары по наземным целям. Последними поднялись Скиф и его группа — ещё восемь машин. Скиф вёл свою группу на высоте тысячи метров. Под крылом проплывали заснеженные поля, перелески, разбитые дороги. Где-то там, внизу, ползла немецкая колонна. Связь работала отлично — Соловьёва держала канал, и её голос звучал в наушниках чётко, без помех: — Седьмой, я — База. Вижу цель. Колонна движется по шоссе. Головные танки проходят отметку четырнадцать. — Понял, База. Работаем. «Илы» уже начали заход. Штурмовики шли на бреющем, почти касаясь верхушек деревьев, и с земли по ним ударили зенитки. Трассеры потянулись в небо, но «Илы», маневрируя, уходили от огня. Белозёров работал грамотно: его группа зашла с востока, отбомбилась по головным танкам и сразу ушла в сторону, освобождая дорогу второй волне. — Рябов, прикрой! — скомандовал Скиф. — Прикрываю! «Яки» Рябова спикировали на зенитные позиции, поливая их из пушек. Одно орудие замолчало, второе, третье. Но тут появились «мессеры». Их было двенадцать — шесть пар. Они вывалились из облаков и зашли со стороны солнца. Две пары спикировали на штурмовиков, ещё две навязали бой истребителям прикрытия, а две остались выше — контролировали пространство, готовые добить тех, кто попытается уйти. Немцы работали грамотно, как на учениях: одни атакуют, другие страхуют, третьи ждут. Рябов развернул эскадрилью навстречу, и небо расчертили трассеры. Один «мессер» задымил и пошёл к земле. Второй отвернул. Но третий уже висел на хвосте у молодого сержанта из эскадрильи Рябова. — Сержант, уходи вправо! — крикнул Рябов. Но сержант замешкался. И тогда в бой вступил Ерёменко. Он, преодолевая свой вечный страх, бросил «Як» в крутой вираж и зашёл «мессеру» в хвост. Короткая очередь — и немец, задымив, вышел из боя. — Спасибо, капитан! — выдохнул сержант. — Не за что, — ответил Ерёменко. Голос у него дрожал, но руки держали штурвал твёрдо. Скиф, наблюдавший это сверху, усмехнулся про себя. Вот и Ерёменко перестал бояться. -- Колонну разбили. «Илы» отработали чисто: головные танки горели, хвостовые грузовики — тоже. Немцы, потеряв технику, отступали к лесу. «Мессеры», лишившись двух машин, ушли на запад. Полк возвращался на базу. На земле Скифа ждал Белозёров. Командир штурмовиков был мрачен — его эскадрилья потеряла одну машину. «Ил» подбили зенитным огнём, и он сел на брюхо за линией фронта. Экипаж — пилот и стрелок — выпрыгнули с парашютами. Их судьба пока неизвестна. — Вытащим, — коротко сказал Скиф. — Я дам запрос в разведку. Если они на нашей территории — найдём. — Если на нашей, — повторил Белозёров. — А если у немцев? — Тогда будем ждать. Война ещё не кончена. Белозёров кивнул и пошёл к своим. Скиф проводил его взглядом и направился к штабу. По дороге его перехватил Ерёменко. — Товарищ майор. Разрешите доложить. — Докладывайте. — Я сегодня сбил седьмого. — Поздравляю, капитан. — И ещё… — Ерёменко запнулся. — Я хотел сказать. Спасибо вам. — За что? — За тот разговор. В ноябре. Помните? Скиф помнил. Землянка, керосиновая лампа, неуверенный капитан, задающий вопросы о званиях. Казалось, это было сто лет назад. — Помню. — Я тогда думал — вы просто везунчик. А теперь понимаю: вы правы. Дело не в званиях. Дело в том, что ты делаешь. И в людях, которых ведёшь за собой. Скиф посмотрел на него. Перед ним стоял уже не тот скованный, бледный перед вылетом капитан. Перед ним стоял командир. Настоящий. — Вот теперь вы точно достойны повышения, — сказал Скиф. — Я подпишу представление. Повторно. Ерёменко улыбнулся — скупо, но искренне. — Спасибо. — Идите, отдыхайте. Завтра новый бой. -- Вечером Скиф сидел у своего «Яка». Девятнадцать звёздочек на борту — девятнадцать сбитых. Скоро, возможно, будет двадцать. Он смотрел на них и думал: сколько ещё? Сколько ещё боёв, потерь, побед? Подошёл Соколов. Протянул кружку с чаем. — Ну что, командир. Кажется, «Як» прижился. — Прижился, — согласился Скиф. — Я движок перебрал, теперь работает как часы. А вы сегодня, говорят, чуть не двадцатого сняли? — Не получилось. Ушёл. — Ничего. Двадцатый — он не последний. Скиф отпил чай. Горячий, горьковатый — как всегда. — Соколов, — сказал он вдруг. — Как думаешь, долго ещё? — До конца войны? — техник задумался. — Не знаю. Но теперь мы быстрее. И связь лучше. И люди опытнее. Может, быстрее управимся. — Может. Они помолчали. Над аэродромом висела тишина — редкая, почти забытая. Где-то далеко, на западе, ещё грохотало, но здесь, в тылу, было спокойно. — Ладно, — Скиф поднялся. — Завтра рано вставать. Пойду спать. — Спокойной ночи, командир. — Спокойной ночи. Он зашагал к землянке. Завтра будет новый бой. Но теперь он знал: его полк готов. Потому что у них есть новые машины, новая тактика и новые люди. Люди, которые умеют воевать. Люди, которые верят в победу. ---------- Глава 39 Глава 39 Глава 39. Апрель В апреле земля окончательно просыпается. И вместе с ней просыпается надежда. Апрель пришёл с дождями. Снег сошёл почти полностью, только в оврагах и на северных склонах ещё лежали серые, ноздреватые сугробы. Взлётная полоса раскисла, и техники снова мучились с грязью — но теперь это была весенняя грязь, пахнущая талой водой и прошлогодней травой, а не ледяная каша февраля. Соколов, вытирая руки ветошью, сказал как-то: — Ну вот, командир. Дожили до тепла. — Дожили, — кивнул Скиф. Он стоял у своего «Яка» и смотрел, как над лесом поднимается солнце. Девятнадцать звёздочек на борту — девятнадцать сбитых. За зиму счёт вырос, но сейчас важнее было другое: полк переучился на новую технику и снова был готов к боям. Переучивание далось непросто. Из двадцати «Яков», прибывших в марте, три уже потеряли — один разбили на учебном вылете (пилот жив, но машина восстановлению не подлежала), два сбили в первом же боевом. Но остальные прижились. Пилоты хвалили скорость, закрытую кабину и особенно — радио. Теперь они могли разговаривать в воздухе, а не махать крыльями, как осенью. Соловьёва, получившая звание младшего сержанта, наладила связь так, что даже штаб дивизии завидовал. Скиф как-то зашёл в аппаратную — она сидела у коммутатора с неизменной кружкой остывшего чая и что-то записывала в журнал. — Как связь, младший сержант? — Работает, товарищ майор. Вчера опять кабель перебило — снарядом, у дальней стоянки. Но я уже срастила. — Опять сама? — А кто? Монтёр всё ещё в госпитале. Скиф покачал головой. Соловьёва была неисправима. -- В середине апреля полк получил новый приказ: поддержка наступления в районе Вязьмы. Немцы, отброшенные от Москвы, закрепились на ржевско-вяземском рубеже, и теперь предстояло пробивать их оборону. Работы было много — очень много. Скиф собрал командиров в штабной землянке. Теперь здесь сидели уже не трое — четверо: Рябов, Ерёменко, Гриднев и Белозёров, чья эскадрилья штурмовиков прочно вошла в состав полка. — Задача, — начал Скиф, разворачивая карту. — Штурмовка укрепрайона под Вязьмой. Белозёров, твои «Илы» работают по дотам и артиллерийским позициям. Мы прикрываем. Идём двумя группами: первая — Рябов, вторая — моя. Ерёменко и Гриднев — в резерве. — А мне опять резерв? — хмуро спросил Гриднев. — Твои пилоты лучше всех освоили «Яки». Если «мессеры» прорвутся — именно ты их остановишь. Гриднев кивнул. Он уже привык: резерв — не наказание, а доверие. — Вопросы? Вопросов не было. — Тогда по машинам. Вылет завтра на рассвете. -- Вылет назначили на шесть утра. Утро выдалось ясным, почти прозрачным. Скиф поднял свой «Як» первым, за ним — остальные. Двадцать четыре истребителя и десять штурмовиков — целая воздушная армада. Давно ли он воевал с четырьмя «Ишачками» на разбитом аэродроме? Под крылом проплывали поля, перелески, разбитые деревни. Где-то там, внизу, шли наземные бои: вспышки разрывов, дым пожаров, крошечные фигурки пехоты. В наушниках раздался голос Соловьёвой — чёткий, спокойный: — Седьмой, я — База. Штурмовики на подходе. Цель — укрепрайон в квадрате двадцать два. — Понял, База. Работаем. «Илы» пошли в атаку. Штурмовики, тяжёлые и неповоротливые, заходили на доты, поливая их из пушек. С земли ударили зенитки — трассеры потянулись в небо, но истребители прикрытия уже работали по ним. «Яки» Рябова спикировали на зенитные позиции, заставляя немцев замолчать. А потом появились «мессеры». Их было десять — пять пар. Они заходили со стороны солнца, как всегда грамотно: две пары навязали бой истребителям, две — штурмовикам, одна осталась выше, контролируя пространство. — Гриднев! — крикнул Скиф. — Твой выход! — Принял! Резервная группа спикировала сверху. Гриднев вёл своих пилотов в бой расчётливо, без суеты. Его «Яки» ударили по верхней паре, заставляя немцев рассыпать строй. Один «мессер» задымил и пошёл к земле. Второй отвернул. Скиф тем временем зашёл на ведущего немецкой пары, которая атаковала штурмовиков. Короткая очередь — и «мессер» вспыхнул, оставляя за собой дымный след. — Двадцатый! — выдохнул кто-то в эфире. Кажется, Нестеров. Скиф не ответил. Он уже разворачивал машину для новой атаки. Бой продолжался. -- На базу вернулись к полудню. Потери — два «Яка» подбиты, но оба пилота живы. Один выпрыгнул с парашютом над нашей территорией, второй дотянул до аэродрома и сел на брюхо. Штурмовики потеряли одну машину — экипаж жив, но «Ил» сгорел. Скиф выбрался из кабины и первым делом пошёл к штабу. У входа его уже ждал Белозёров. — Ну что, товарищ майор. Двадцатый? — Двадцатый, — подтвердил Скиф. — Поздравляю. — Спасибо. Как твои? — Нормально. Одну машину потеряли, но люди живы. Доты разбиты, артиллерия подавлена. Задача выполнена. — Тогда отдыхайте. Завтра, возможно, новый вылет. Белозёров кивнул и пошёл к своим. Скиф направился в штаб, но по дороге его перехватила Соловьёва. Вид у неё был взволнованный — она явно бежала от аппаратной. — Товарищ майор! Разрешите обратиться! — Обращайтесь, младший сержант. — Вам письмо. Из Серпухова. Срочное. Скиф взял конверт. Почерк был Лидин — он узнал его сразу. Развернул листок. «Дорогой Евгений Викторович. У нас большая радость. Мы с Сашей расписались. Свадьбы не было — просто пришли в штаб и поставили подписи. Свидетелем был Зацепин. Теперь мы муж и жена. Я самая счастливая женщина на свете. Жаль только, что вас не было рядом. Но мы помним и ждём. Ваши Лида и Саша Куронен». Скиф перечитал письмо дважды. Потом аккуратно сложил и убрал в карман гимнастёрки — туда же, где лежали письма от Нади и карта, которую он хранил с первого дня. — Хорошие новости, товарищ майор? — спросила Соловьёва. — Очень хорошие. Друзья поженились. — Это правильно, — она улыбнулась. — На войне надо жить. — Надо, — согласился Скиф. Он пошёл к своему «Яку». Двадцать звёздочек на борту — двадцать сбитых. А где-то в Серпухове два человека, которых он когда-то свёл вместе, теперь были мужем и женой. И это было важнее любых побед. Вечером он написал ответ — короткий, как всегда: «Поздравляю. Живите долго. Жму руку Саше. Обнимаю обоих». Он сложил листок треугольником, надписал адрес. Завтра утром письмо уйдёт с попутным связным. Война продолжалась. Но теперь он знал: даже посреди ада есть место для счастья. И это счастье стоит того, чтобы за него бороться. ---------- Глава 40 Глава 40 Глава 40. Май В мае всё цветёт. Даже на войне. Май пришёл неожиданно. Ещё вчера шли дожди, а сегодня небо над Издешково стало ярко-голубым, и на опушке леса, примыкавшего к аэродрому, проклюнулись первые цветы. Скиф не знал их названия — мелкие, жёлтые, они упрямо лезли из прошлогодней травы, и вид у них был такой, будто никакой войны нет и в помине. Он стоял у своего «Яка» и смотрел, как Соколов, чертыхаясь, отскребает грязь с плоскостей. Техник ворчал уже битый час: движок на одной из машин опять забарахлил, и он бился над ним с самого рассвета. — Ну что там? — спросил Скиф. — Да всё то же, — буркнул Соколов, не оборачиваясь. — Масло гонит. Где-то прокладку повело. Ничего, сейчас заменю. — Долго? — К обеду управлюсь. Скиф кивнул и зашагал к штабу. По дороге он думал о том, что за эти месяцы привык к «Яку». Привык к его капризам, к тому, как он ведёт себя на виражах, как набирает высоту. Машина была хорошая — не чета старому «Ишачку», на котором он начинал в июне. Но иногда, в редкие минуты затишья, он вспоминал открытую кабину, ветер в лицо и рёв мотора, который не глушили никакие наушники. Впрочем, это была просто ностальгия. «Як» был лучше по всем статьям. И пилоты его полюбили — даже те, кто поначалу ворчал. У штаба его уже ждали. Рябов, Ерёменко, Гриднев и Белозёров стояли у входа, что-то обсуждая. Увидев командира, они подтянулись. — Товарищи командиры. Завтра — вылет. Штурмовка артиллерийских позиций под Ржевом. Белозёров, твои «Илы» — основная ударная сила. Мы прикрываем. — Опять под Ржев, — хмыкнул Белозёров. — Который раз уже? — Третий за месяц. Но теперь у них там новые батареи. Разведка доложила — перебросили из-под Ленинграда. — Значит, будет жарко. — Будет, — подтвердил Скиф. — Поэтому идём тремя эшелонами. Первый — Рябов, непосредственное прикрытие. Второй — мой, ударная группа. Третий — Гриднев, резерв. Ерёменко — ты со мной. — Есть, — ответил Ерёменко. Он уже не бледнел перед вылетом — видимо, тот разговор в ноябре и правда что-то в нём изменил. — Вопросы? Вопросов не было. — Тогда готовьте людей. Вылет завтра на рассвете. -- Вечером Скиф сидел в землянке, просматривая сводки за последнюю неделю. Война затягивалась. До коренного перелома было ещё далеко — он знал это лучше, чем кто-либо. Но здесь, в мае сорок второго, люди уже чувствовали: самое страшное позади. Москву отстояли. Немцев отбросили. Теперь предстояло долгое, трудное наступление — но это было наступление, а не бегство. В землянку заглянула Соловьёва. — Товарищ майор, разрешите? — Заходите, младший сержант. Что там у вас? — Связь с разведкой восстановлена. Кабель опять перебило, но я сходила. — Опять сама? — А кто? — она чуть улыбнулась. — Я уже привыкла. — Садитесь, — Скиф кивнул на ящик. — Чаю? — Не откажусь. Он налил ей кружку из термоса. Чай был горячий, с горьковатым привкусом — Соколов заваривал его прямо в термосе, по-походному. Соловьёва отпила, поморщилась — то ли от горечи, то ли от чего-то ещё. — Товарищ майор, — сказала она вдруг. — Можно вопрос? — Можно. — Почему вы никогда не рассказываете о себе? Скиф отставил кружку. — А что рассказывать? — Ну, не знаю. Откуда вы родом. Кто у вас дома. Почему вы так воюете. — Так — это как? — Так, как никто не воюет. Вы же знаете, что о вас говорят? — Знаю. Седьмой. Ас. Везунчик. — Не только. Говорят, что вы видите бой наперёд. Что вы знаете, что сделает немец, ещё до того, как он это сделает. Скиф усмехнулся. Если бы она знала, насколько она права. — Это не магия, младший сержант. Это опыт. Много опыта. — Но откуда? Вы же воюете меньше года. Вот он, момент истины. Скиф посмотрел на неё — молодую, серьёзную, с обмёрзшими за зиму ресницами и медалью «За отвагу» на гимнастёрке. Ей было девятнадцать. Она погибла бы в первый же месяц, если бы не умела делать то, что делала. А теперь она сидела здесь и задавала вопросы, на которые у него не было ответа. Вернее, был, но не тот, который можно рассказать. — Долгая история, — сказал он наконец. — Если коротко — я просто делаю то, что должен. — Это не ответ. — Другого пока нет. Она кивнула. Не стала настаивать — видимо, поняла, что он не хочет говорить. Допила чай и поднялась. — Пойду. Завтра рано вставать. — Идите, младший сержант. И спасибо. — За что? — За связь. За то, что делаете свою работу. — Это моя работа, — она улыбнулась. — Спокойной ночи, товарищ майор. — Спокойной ночи. Она вышла. Скиф остался один. Он смотрел на огонёк керосиновой лампы и думал о том, что такие, как Соловьёва, — они и есть настоящие герои. Невидимые, незаметные, но без которых всё рухнет. Связисты, техники, медсёстры — все, кто делает свою работу не за награды, а потому что иначе нельзя. -- Утро началось с тумана. Густая белая пелена висела над аэродромом, и первые лучи солнца едва пробивались сквозь неё. Техники прогревали моторы, и гул десятков двигателей разносился далеко окрест. Скиф обошёл строй своих пилотов — тридцать человек, которые за этот год стали ему почти семьёй. — Значит, так, товарищи. Задача: штурмовка артиллерийских позиций под Ржевом. Белозёров ведёт «Илы». Мы прикрываем. Идём тремя группами. Первая — Рябов, непосредственное прикрытие. Вторая — моя, ударная. Третья — Гриднев, резерв. Он обвёл строй взглядом. — Вопросы? Вопросов не было. — Тогда по машинам. -- Вылет под Ржев стал одним из самых тяжёлых за эту весну. Немцы успели подтянуть зенитки, и «Илы» шли сквозь плотный огонь. Один штурмовик задымил ещё на подходе, но Белозёров не свернул — довёл группу до цели и отработал так, что от артиллерийских позиций остались только воронки. «Мессеры» появились, когда штурмовики уже выходили из атаки. Их было восемь — четыре пары. Две пары навязали бой истребителям прикрытия, ещё две зашли на «Илы». Рябов связал их боем, а Скиф зашёл с фланга и снял ведущего. Двадцать первый. Но на этот раз без потерь не обошлось. Один «Як» из эскадрильи Рябова был подбит — пилот, молодой сержант из последнего пополнения, выпрыгнул с парашютом, но приземлился на вражеской территории. Его судьба осталась неизвестной. Когда группа вернулась на базу, Скиф молча выбрался из кабины и пошёл к штабу. Он не любил эти минуты после боя. Слишком много мыслей. Слишком много лиц, которые он уже никогда не увидит. У штаба его ждал Соколов. Протянул кружку. — Чай, командир. Пока горячий. — Спасибо. — Как вылет? — Нормально. Задание выполнили. — А потери? — Один. Сержант из пополнения. Соколов снял шапку, смял в руках. — Молодой? — Молодой. Все они молодые. — Война, — сказал техник. — Ничего не поделаешь. — Ничего, — согласился Скиф. Он отпил чай и посмотрел на небо. Оно было голубым, почти мирным. Где-то там, на западе, ещё грохотали бои. Где-то в тылу ждали писем. Где-то в Серпухове Лида и Куронен, теперь муж и жена, жили своей жизнью. А здесь, под Издешково, полк готовился к новому дню. ---------- Глава 41 Глава 41 Глава 41. Июнь Год — это много. Год на войне — это вечность. В июне исполнился ровно год с того дня, как Скиф очнулся в теле лейтенанта Степанова. Он помнил это утро до мельчайших подробностей. Горящий аэродром Карпово, вой пикирующих «Юнкерсов», разрывы бомб, крики раненых. Четыре уцелевших «Ишачка», четверо перепуганных пилотов — и он, чужак из будущего, который ещё не понимал, куда попал. Тогда казалось: всё, конец. Немцы сомнут, раздавят, пройдут до Москвы за две недели. Не прошли. Скиф стоял у своего «Яка» и смотрел, как над лесом поднимается солнце. Двадцать одна звёздочка на борту — двадцать один сбитый. За год он прошёл путь от лейтенанта до майора, командира полка. Но дело было не в званиях и не в наградах. Дело было в людях, которые шли за ним. В тех, кто выжил. И в тех, кто нет. — Товарищ майор, — окликнул его знакомый голос. Скиф обернулся. К нему шёл Соколов — всё в том же промасленном ватнике, с неизменной кружкой в руке. За год техник почти не изменился: те же седые виски, те же усталые, но цепкие глаза. Только морщин прибавилось. — Чай, командир. Пока горячий. — Спасибо. Как машина? — Летает. Я её вчера до винтика перебрал — теперь как новая. Если не собьют, до Берлина дотянет. — До Берлина ещё далеко. — Ничего. Война длинная, а мы живучие. — Соколов помолчал, свернул цигарку, закурил. — Знаете, товарищ майор, я тут подумал: год ведь прошёл. Ровно год, как мы с вами познакомились. — Помню, — кивнул Скиф. — Карпово. Ты тогда сказал, что четвёртая машина не полетит. — А она полетела, — усмехнулся техник. — И ещё как полетела. Много чего с тех пор случилось. И хорошего, и плохого. Но мы живы. И полк жив. А это главное. Скиф отпил чай. Горячий, горьковатый — как всегда. За год он привык к этому вкусу. Привык к гулу моторов, к запаху бензина, к холоду землянок и к лицам пилотов, которые смотрели на него с надеждой. Он изменился за этот год. Сильно изменился. Уже не тот капитан ВКС, который разбился где-то над Сирией в кабине Су-57М. Теперь он был майором Степановым, командиром полка, одним из лучших асов Западного фронта. И он отвечал за каждого из этих людей. -- В штабе его уже ждали. Рябов, Ерёменко, Гриднев и Белозёров сидели за столом, разложив карты. За год они тоже изменились. Рябов стал капитаном и получил орден Красного Знамени. Ерёменко — наконец-то уверенный в себе комэск с тремя орденами и десятью сбитыми. Гриднев — по-прежнему майор, всё такой же спокойный и методичный. Белозёров, чья эскадрилья штурмовиков уже официально вошла в состав полка, — с орденом Отечественной войны. — Товарищ майор, — начал Рябов, — сводка от разведки. Немцы перебрасывают резервы к Ржеву. Ожидается крупное наступление. — Когда? — По нашим данным — в ближайшие дни. Танковая группа и до двух пехотных дивизий. Плюс авиация. Скиф склонился над картой. Ржевский выступ — он знал это место из учебников истории. Здесь будет мясорубка, которая продлится до весны сорок третьего. Тысячи погибших, десятки тысяч. Но пока об этом никто не знал. И он не мог рассказать. — Задача нашего полка — прикрытие наземных войск и штурмовка наступающих колонн, — продолжил он. — Белозёров, твои «Илы» работают по танкам. Мы прикрываем. Идём тремя эшелонами. Первый — Рябов, второй — мой, третий — Гриднев. Ерёменко — ты в резерве. — Опять? — Ерёменко усмехнулся, но уже без прежней обиды. — Твоя группа — самая мобильная. Если «мессеры» прорвутся, именно ты их остановишь. — Понял. Сделаем. — Тогда готовьте людей. Вылет завтра на рассвете. -- Вечером Скиф сидел в землянке и писал письмо. Он писал Наде — женщине, которую никогда не видел, но которой был обязан жизнью. Вернее, не жизнью — памятью. Памятью о настоящем Степанове, чьё место он занял. «Надя, родная. У нас всё нормально. Воюем. Год прошёл — не верится. Помню, как в июне прошлого года думал: всё, конец. А теперь — мы наступаем. Медленно, трудно, но наступаем. Леночке передай, что папа её помнит и любит. Пусть учится, пусть растёт. После войны всё наладится. Обязательно наладится. Твой Женя». Он перечитал написанное. Слова были чужие, но чувства — настоящие. Он действительно хотел, чтобы у Нади и Леночки всё наладилось. Хотел, чтобы они дожили до Победы. Хотел, чтобы маленькая девочка, которая называет его папой, никогда не узнала, что её настоящий отец погиб в первый день войны. В землянку заглянула Соловьёва. — Товарищ майор, разрешите? — Заходите, младший сержант. Она вошла, села на ящик. За год она тоже изменилась: исчезла юношеская угловатость, взгляд стал спокойнее, увереннее. На гимнастёрке, помимо медали «За отвагу», теперь красовался орден Красной Звезды — за связь, которую она обеспечила во время апрельского наступления. — Я хотела спросить, — начала она. — Говорят, завтра большой вылет? — Большой. Ржев. — Я слышала. — Она помолчала. — Товарищ майор, можно личный вопрос? — Можно. — Почему вы всё время сами летаете? Вы же командир полка. У вас штаб, люди, бумаги. Зачем вам в кабину? Скиф отставил кружку. — Потому что они смотрят на меня, — сказал он. — Рябов, Ерёменко, Гриднев, Нестеров, все остальные. Если командир не летает — он не командир. Он чиновник. А я не чиновник. — Но это опасно. — На войне всё опасно. Даже в штабе — помните, в январе, когда снаряд упал у дальней стоянки? Если бы вы тогда не отошли на минуту раньше… — Помню, — тихо сказала она. — Вот именно. Так что я лучше буду в кабине. Там я хотя бы вижу врага. Соловьёва кивнула. Она не стала спорить — видимо, поняла, что это бесполезно. — Тогда берегите себя, товарищ майор. — Постараюсь. А вы берегите связь. — Связь будет, — она улыбнулась. — Я за этим слежу. Она вышла. Скиф остался один. Он сложил письмо треугольником, надписал адрес и отложил в сторону. Завтра утром оно уйдёт с попутным связным. Завтра будет бой. -- Ночь перед вылетом была тихой. Скиф вышел из землянки и долго стоял, глядя на звёзды. Они были такими же, как год назад, над Карпово. Такими же, как в его прошлой жизни, в двадцать первом веке. Звёзды не меняются. Меняются только люди. Подошёл Соколов. Встал рядом, закурил. — Не спится, командир? — Не спится. — Я тоже не сплю перед большими вылетами. Привычка. Они помолчали. Где-то в темноте перекликались часовые, гудел движок — техники прогревали моторы к утру. — Знаете, товарищ майор, — сказал Соколов, — я за свою жизнь многое повидал. Гражданскую, Финскую, теперь эту. Но такого, как вы, не встречал ни разу. — Какого — такого? — Который приходит неизвестно откуда, воюет как бог и учит других. Который знает то, чего не знает никто. Я не спрашиваю, откуда вы. Я просто хочу сказать: спасибо. — За что? — За то, что вы есть. За то, что ведёте нас. За то, что мы живы. Скиф не ответил. Он смотрел на звёзды и думал о том, что старый техник, сам того не зная, сказал то, что он сам иногда забывал. Он здесь не для того, чтобы выжить. Он здесь для того, чтобы вести. И пока он жив, он будет это делать. — Пойду спать, — сказал он. — Завтра рано вставать. — Спокойной ночи, командир. — Спокойной ночи. -- Вылет под Ржев начался на рассвете. Тридцать «Яков» и двенадцать «Илов» поднялись в небо, разбившись на три эшелона. Скиф вёл ударную группу. Под крылом проплывали леса, поля, извилистые русла рек. Где-то там, впереди, ждал враг. В наушниках раздался голос Соловьёвой — чёткий, спокойный, как всегда: — Седьмой, я — База. Вижу цель. Танковая колонна движется по шоссе к Ржеву. До полка, с пехотой на бронетранспортёрах. Прикрытие — «мессеры», до двенадцати машин. — Понял, База. Работаем. «Илы» пошли в атаку. Штурмовики, тяжёлые и неповоротливые, заходили на колонну, поливая её из пушек. Танки горели, грузовики взрывались. С земли ударили зенитки, но истребители прикрытия уже работали по ним. А потом появились «мессеры». Их было двенадцать — шесть пар. Они заходили со стороны солнца, как всегда грамотно. Две пары навязали бой истребителям, две — штурмовикам, ещё две остались выше, контролируя пространство. — Ерёменко! — крикнул Скиф. — Твой выход! — Принял! Резервная группа спикировала сверху. Ерёменко вёл своих пилотов в бой уже без тени страха — хладнокровно, расчётливо. Его «Яки» ударили по верхним парам, заставляя немцев рассыпать строй. Один «мессер» задымил и пошёл к земле. Второй отвернул. Скиф тем временем зашёл на ведущего немецкой пары, которая атаковала штурмовиков. Короткая очередь — и «мессер» вспыхнул, оставляя за собой дымный след. — Двадцать второй! — крикнул кто-то в эфире. Но радоваться было некогда. Бой продолжался. Ещё один «Як» из эскадрильи Рябова был подбит — пилот выпрыгнул, парашют раскрылся над лесом. Ещё один «Ил» горел, но экипаж успел покинуть машину. — Уходим! — скомандовал Скиф. — Всем отход! Группа начала выходить из боя. Колонна горела, «мессеры» оттягивались на запад. Задача была выполнена. -- На земле Скифа ждал Белозёров. Командир штурмовиков был хмур — его эскадрилья потеряла две машины. Один экипаж погиб, второй выпрыгнул над вражеской территорией. — Вытащим, — коротко сказал Скиф. — Если живы — вытащим. — Если живы, — повторил Белозёров. Они стояли молча, глядя на закат. Год назад Скиф не знал этих людей. Теперь они были его семьёй. И каждая потеря была личной. Подошла Соловьёва. В руках у неё был конверт. — Товарищ майор, вам письмо. Из Серпухова. Скиф взял конверт. Почерк Лидин — он узнал его сразу. Развернул листок. «Дорогой Евгений Викторович. У нас всё хорошо. Саша продолжает преподавать, его курс выживания теперь читают во всех учебных центрах. Я работаю в санчасти — раненых много, но я держусь. Мы часто вспоминаем вас. Ждём в гости, если будете в наших краях. Берегите себя. Ваши Лида и Саша». Он перечитал письмо дважды. Потом аккуратно сложил и убрал в карман гимнастёрки. — Хорошие новости? — спросила Соловьёва. — Хорошие. Друзья живы. Работают. — Это главное. — Да, — сказал Скиф. — Это главное. Он пошёл к своему «Яку». Двадцать две звёздочки на борту. Год назад он начинал с нуля. Теперь он был одним из лучших асов фронта. Но он знал: главные бои ещё впереди. Сталинград, Курск, Берлин. Три года войны. Три года потерь. Три года надежды. Но сегодня он был жив. И его люди были живы. И этого пока хватало. Война продолжалась. Но теперь они точно знали: они победят. Потому что они умели не только воевать — они умели ждать. Ждать писем, ждать возвращений, ждать победы. И это ожидание было самым трудным и самым важным делом на войне. ---------- Глава 42 Глава 42 Глава 42. Июль В июле небо становится белым от жары, а война — от пыли. Но мы всё равно идём вперёд. Июль пришёл с жарой. Солнце палило нещадно, и над аэродромом дрожало марево. Взлётная полоса высохла и потрескалась, техники проклинали пыль, забивавшуюся в движки, а пилоты изнывали в закрытых кабинах «Яков». После апрельской слякоти и майских дождей такая погода казалась почти курортной, но Скиф знал: жара на войне — это не только духота, это ещё и пыльные бури на грунтовых дорогах, перегретые моторы и усталость, которая накапливается быстрее обычного. Полк всё ещё стоял под Издешково, но сводки с фронта приходили всё тревожнее. Немцы, отброшенные от Москвы, закрепились на ржевско-вяземском рубеже и теперь пытались перехватить инициативу. Бои шли тяжёлые, затяжные, и авиация работала от рассвета до заката. Скиф сидел в штабной землянке, просматривая утренние сводки. За последнюю неделю полк потерял трёх пилотов — двоих сбили, один разбился на взлёте. Потери были тяжёлые, но не катастрофические: на смену погибшим приходило пополнение, и теперь в строю снова стояли тридцать «Яков» и двенадцать «Илов». Правда, половина машин постоянно была в ремонте, а новички требовали учебных вылетов. — Товарищ майор, — в дверь заглянул Рябов. — Там пополнение прибыло. Десять сержантов, только из училища. И один лейтенант из госпиталя. — Лейтенант? Откуда? — Из-под Сталинграда. Говорит, был сбит в июне, выпрыгнул. Теперь обратно просится. Скиф отложил сводку. — Давай его сюда. Лейтенант оказался молодым парнем лет двадцати двух, с перевязанной правой рукой и усталым, но решительным взглядом. Гимнастёрка была новенькая, со склада, но орден Красной Звезды на груди говорил сам за себя. — Лейтенант Свиридов, — представился он. — Прибыл для прохождения службы. — Где воевали? — Сто тридцать четвёртый истребительный. Под Харьковом, потом под Сталинградом. Сбил три лично и два в группе. В июне подбили — загорелся, выпрыгнул. Руку обожгло, но сейчас уже в порядке. — Летать сможете? — Так точно. Врачи разрешили. Скиф оглядел его. Три сбитых — это уже кое-что. Опыт боёв под Сталинградом — тем более. Там, он знал, сейчас творился ад, и каждый пилот, прошедший через это, был на вес золота. — Пойдёте во вторую эскадрилью, к капитану Ерёменко. Он вас проверит в учебном вылете. Если всё в порядке — завтра в бой. — Есть! Свиридов вышел. Скиф проводил его взглядом и подумал, что такие, как этот лейтенант, — обстрелянные, опытные, но ещё молодые — скоро станут костяком армии. Война затягивалась, и старые кадры выбивало. На смену приходили новые. И от того, как быстро они учились, зависело всё. -- Вечером он пошёл к своему «Яку». Двадцать две звёздочки на борту — двадцать два сбитых. Соколов, как всегда, возился с мотором, что-то подкручивая и бурча под нос. — Ну что там? — спросил Скиф. — Да всё то же. Движок перегревается на солнце. Я ему уже и шторки ставил, и вентиляцию чистил — всё равно скачет температура. Ничего, к утру будет готов. — Добро. Соколов выпрямился, вытер руки ветошью. Оглядел Скифа. — Вы бы отдохнули, товарищ майор. Третьи сутки почти не спите. — Отдохну после войны. — После войны все отдохнут. Только до неё ещё дожить надо. Скиф усмехнулся. Старый техник был прав, как всегда. — Соколов, — сказал он. — Как думаешь, долго ещё? — Вы про войну? — техник задумался, свернул цигарку. — Не знаю. Год уже воюем, а конца не видно. Но теперь мы сильнее. Самолёты лучше, люди опытнее. Может, ещё год. Может, два. — Может, два, — повторил Скиф. Он знал, что война продлится почти три года. Но здесь, в июле сорок второго, это знание было только у него одного. И он не мог им поделиться. — Ладно, пойду. Завтра рано вставать. — Спокойной ночи, командир. — Спокойной. -- Учебный вылет для новичков провели на следующее утро. Скиф поднял две пары: сам с Нестеровым и Рябов с молодым сержантом из пополнения. Свиридов, как и обещал Ерёменко, держался в воздухе уверенно: вираж выполнял чисто, дистанцию не терял, из-под атаки уходил грамотно. Видно было, что опыт у парня есть — не растеряется. После посадки Ерёменко доложил коротко: — Нормально. Летает. Можно в бой. — Тогда завтра — вылет. Прикрытие штурмовиков под Ржевом. — Принято. -- Боевой вылет под Ржев стал для Свиридова первым в составе нового полка. «Илы» шли на цель — артиллерийские позиции немцев, которые мешали наступлению наших войск. Штурмовиков прикрывали две эскадрильи «Яков»: первая — Рябова, вторая — Скифа. Свиридов летел в паре с Нестеровым — Скиф специально поставил его с самым опытным ведомым, чтобы тот присмотрелся к новичку. «Мессеры» появились на подходе к цели. Их было восемь — четыре пары. Две пары навязали бой истребителям прикрытия, ещё две зашли на штурмовиков. Завязался бой — быстрый, яростный, как всегда. Скиф снял одного с ходу — двадцать третий. Рябов подбил второго. Нестеров связал боем третьего. А Свиридов не растерялся. Он зашёл в хвост «мессеру», который пытался атаковать подбитый «Ил», и дал короткую очередь. Немец задымил и вышел из боя. Четвёртый личный. Когда группа вернулась на базу, Скиф лично подошёл к Свиридову. — Ну что, лейтенант. Четвёртый? — Так точно, товарищ майор. — Поздравляю. Прижились. — Спасибо. Полк у вас хороший. — Полк — да. А люди — ещё лучше. Свиридов кивнул. Он ещё не знал, что этот вылет — только начало. Что впереди будут десятки таких же боёв, потери, победы. Но он был готов. Как и все, кто пришёл в полк Седьмого. -- Вечером Скиф сидел в землянке, заполняя боевое донесение. В графе «Потери» написал: «Нет». В графе «Сбито» — «Четыре „мессера“». В графе «Отличившиеся» дописал: «Лейтенант Свиридов — один сбитый». Заглянула Соловьёва. — Товарищ майор, сводка из штаба дивизии. Завтра ожидается налёт на Издешково. Немцы подтянули бомбардировщики. — Сколько? — По данным разведки — до тридцати «Юнкерсов», прикрытие — «мессеры». Скиф кивнул. Он знал, что такие налёты — обычное дело. Немцы пытались ослабить советскую авиацию перед новым наступлением. И его полк должен был встретить их. — Поднимайте людей, — сказал он. — Завтра на рассвете — перехват. — Есть. Соловьёва вышла. Скиф остался один. Он смотрел на карту, разложенную на столе, и думал: сколько ещё таких вылетов? Сколько ещё боёв? Ответа не было. Но он знал одно: завтра его полк снова поднимется в небо. И будет драться. Потому что иначе нельзя. ---------- Глава 43 Глава 43 Глава 43. Август Август пахнет пылью, порохом и спелой пшеницей. Даже на войне. Август сорок второго выдался сухим и жарким. Небо над Издешково выцвело до белизны. Трава на краю лётного поля пожухла, а земля потрескалась так, что в трещины можно было просунуть ладонь. Техники мучились с перегретыми движками и проклинали пыль, которая забивалась во все щели. Соколов, меняя очередную прокладку на моторе, ворчал, что в такую погоду хорошо только кузнечикам, а не авиаторам. Но полк летал. Ржевская мясорубка продолжалась. Сводки приходили одна тревожнее другой: немцы подтягивали резервы, контратаковали, цеплялись за каждый рубеж. Наши войска медленно, с огромным трудом, прогрызали их оборону. Авиация работала на износ: штурмовки, прикрытие, разведка, перехват. Пилоты выматывались так, что некоторые засыпали прямо в кабинах, ожидая команды на взлёт. Скиф и сам чувствовал, что усталость накапливается. Не физическая — с ней он справлялся. А та, другая, глубинная, которая копилась где-то внутри и выползала по ночам, когда он лежал на нарах и смотрел в темноту. Ему снились лица. Белкин, Решетников, Ковалев, Потапов, Лапин. Те, кого он потерял за этот год. Они приходили во сне и молчали — просто стояли и смотрели, и от этих взглядов было тяжелее, чем от любого боя. Он просыпался, садился на нарах и долго сидел, глядя в одну точку. А потом натягивал сапоги и шёл на аэродром. Потому что надо было. Потому что его ждали. -- В то утро всё началось как обычно — с чая, который принёс Соколов. — Чай, командир. Пока горячий. — Спасибо. — Вы бы поспали ещё. Рассвет только. — Не спится. Соколов хмыкнул, но ничего не сказал. Он уже давно перестал уговаривать Скифа беречь себя — понял, что бесполезно. У штаба уже толпились пилоты. Рябов, как всегда, проверял карты. Ерёменко, уже не бледный и не нервный, а спокойный и собранный, что-то обсуждал с Гридневым. Белозёров стоял в стороне, курил и смотрел на небо — ждал, когда можно будет поднимать своих штурмовиков. Свиридов, молодой лейтенант, прибывший в июле, уже освоился и теперь держался уверенно. Нестеров, ставший за эти месяцы почти ветераном, что-то рассказывал ему — судя по жестам, объяснял, как лучше уходить из-под атаки. Скиф подошёл к строю. Разговоры стихли. — Товарищи. Сегодня — прикрытие наземных войск. Немцы пытаются контратаковать под Ржевом. Наша задача — не дать их авиации отработать по нашим позициям. Идём двумя эшелонами. Первый — Рябов, второй — мой. Ерёменко — в резерве. — Есть, — коротко ответил Ерёменко. — Вопросы? Вопросов не было. — Тогда по машинам. -- Взлетели попарно. Тридцать «Яков» и двенадцать «Илов» — целая воздушная армада. Скиф вёл ударную группу. Под крылом проплывали леса, поля, извилистые русла рек. Где-то там, впереди, ждал враг. В наушниках раздался голос Соловьёвой — чёткий, спокойный, как всегда: — Седьмой, я — База. Вижу цель. Группа бомбардировщиков противника, курс на восток. До двадцати «Юнкерсов», прикрытие — «мессеры», до десяти машин. — Понял, База. Работаем. Он обернулся. Строй держался плотно. Нестеров — справа и чуть сзади, как учили. Рябов — слева, со своей эскадрильей. Белозёров уже уводил «Илы» на цель — артиллерийские позиции, которые нужно было подавить. — Рябов, прикрой штурмовиков. Я — на «мессеров». — Принял! «Юнкерсы» уже были видны — тяжёлые, тёмные, они шли плотным строем, прикрывая друг друга огневыми точками. Над ними кружили «мессеры» — десять машин, пять пар. Они заметили советские истребители и начали разворачиваться навстречу. Скиф повёл свою группу в лобовую. Это был рискованный манёвр, но он знал: немцы не ожидают лобовой от тех, кто обычно уклоняется от такого боя. Ведущий «мессер» дрогнул, попытался отвернуть — и тут же получил очередь в борт. Задымив, он пошёл к земле. — Двадцать третий! — крикнул кто-то в эфире. Кажется, Нестеров. Бой разгорелся сразу по всему фронту. «Яки» Рябова связали боем истребители прикрытия. Гриднев со своей группой зашёл с фланга, отсекая «мессеров» от бомбардировщиков. Белозёров тем временем уже отработал по артиллерийским позициям и уводил «Илы» обратно. Скиф зашёл на второго «мессера». Короткая очередь — и тот тоже задымил, вываливаясь из строя. — Двадцать четвёртый! Но радоваться было некогда. Один «Як» из эскадрильи Рябова горел — пилот выпрыгнул, парашют раскрылся. Ещё один «Ил» был подбит, но дотянул до своих. — Уходим! — скомандовал Скиф. — Всем отход! Группа начала выходить из боя. «Юнкерсы», потеряв строй и несколько машин, разворачивались на запад. «Мессеры» оттягивались следом. Задача была выполнена: бомбардировщики не прошли к нашим позициям, артиллерия подавлена. -- На земле Скифа ждал Белозёров. Командир штурмовиков был мрачен — его эскадрилья потеряла ещё одну машину. Экипаж жив, но «Ил» сгорел. — Когда-нибудь это кончится? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Кончится, — сказал Скиф. — Обязательно кончится. — Ты всегда так говоришь. — Потому что знаю. Белозёров хмыкнул, но ничего не сказал. Они стояли и смотрели, как санитары выгружают раненого стрелка из подбитого «Ила». Парень был жив, но без сознания. Ничего, выживет. Подошла Соловьёва. В руках у неё был конверт. — Товарищ майор, вам письмо. Из Серпухова. Скиф взял конверт. Почерк Лидин. «Дорогой Евгений Викторович. У нас всё хорошо. Саша продолжает преподавать. Я работаю. Недавно приходило письмо от Зацепина — он теперь командует учебным центром. Говорит, что ваш метод преподавания стал основным для всей авиации фронта. Поздравляем. Мы вами гордимся. Берегите себя. Ваши Лида и Саша». Он перечитал письмо дважды. Потом аккуратно сложил и убрал в карман гимнастёрки. — Хорошие новости? — спросила Соловьёва. — Хорошие. Друзья живы. Работают. — Это главное. — Да. Это главное. -- Вечером Скиф сидел у своего «Яка». Двадцать четыре звёздочки на борту — двадцать четыре сбитых. Соколов, как всегда, возился с мотором. — Слышал, вы сегодня ещё двух сняли, — сказал техник, не оборачиваясь. — Было. — Скоро вся фюзеляж в звёздах будет. — Пусть. Лишь бы не в пробоинах. Соколов хмыкнул. Потом выпрямился, вытер руки ветошью и посмотрел на Скифа. — Знаете, товарищ майор, я тут подумал. Год с лишним воюем. А кажется — целая жизнь прошла. — Война время сжимает. — Может, и так. А только я вот что скажу: когда всё это кончится, я жену обниму, дочку — и никуда больше. Сад посажу. Яблони. — Ты уже говорил. — Говорил. А вы? — Что — я? — Что вы будете делать после войны? Скиф задумался. Он редко позволял себе думать о том, что будет потом. Но сейчас вдруг представил: мирное небо. Тишина. И женщина, которую он никогда не видел, но которая пишет ему письма. И девочка, которая зовёт его папой. — Не знаю, — сказал он. — Может, тоже сад посажу. — Это правильно, — кивнул Соколов. — Сад — он надёжный. Растёт долго, зато плоды каждый год. Он закурил и ушёл к машинам. Скиф остался сидеть, глядя на звёзды. Где-то далеко, в Серпухове, Лида и Куронен, наверное, сидели на крыльце санчасти и смотрели на те же звёзды. Где-то в тылу Надя и Леночка ждали писем. А здесь, под Издешково, полк готовился к новому дню. ---------- Глава 44 Глава 44 Глава 44. Сентябрь Сентябрь — время сбора урожая. Даже на войне мы собираем свой урожай. Горький, но необходимый. Сентябрь пришёл с дождями и первой желтизной на берёзах. После августовской жары погода переменилась резко, словно кто-то повернул рубильник. Небо затянуло низкими облаками, заморосил мелкий, противный дождь, и взлётная полоса снова раскисла. Техники ворчали, но уже без прежнего отчаяния — за год они привыкли ко всему. Соколов, набрасывая брезент на движок, философски заметил: — Осень. Опять грязь. Опять дожди. Хорошо хоть не зима. — Привык? — спросил Скиф. — Ко всему привыкаешь, командир. Даже к войне. Скиф кивнул. Он и сам заметил, что за этот год изменился. Стал спокойнее, что ли. Или просто устал так, что эмоции притупились. Он уже не вздрагивал от разрывов, не просыпался в холодном поту после каждого вылета. Война стала рутиной. Страшной, кровавой, но рутиной. Впрочем, иногда он ловил себя на мысли, что это и есть самое страшное — привыкнуть. -- В середине сентября полк получил новый приказ. Скифа вызвали в штаб дивизии — теперь он располагался в бывшем помещичьем доме на окраине Издешково. Дом был крепкий, кирпичный, с уцелевшей крышей и даже с печным отоплением. Внутри пахло табаком, кожей и сырыми картами. Генерал-майор Новиков — всё тот же, с обветренным лицом и усталыми, но цепкими глазами — сидел за массивным столом. Увидев Скифа, он кивнул: — А, Степанов. Садись. Скиф сел. Новиков разложил на столе карту. — Обстановка на фронте тебе известна. Ржевский выступ держится, но немцы подтянули резервы и пытаются контратаковать. Нам нужно ослабить их авиацию. Есть данные, что на аэродроме под Сычёвкой базируется крупная группа бомбардировщиков — до сорока «Юнкерсов» и «Хейнкелей». Прикрытие — эскадрилья «мессеров». — Хотим ударить по аэродрому? — спросил Скиф. — Именно. Как Бобруйск в прошлом году. Скиф помнил Бобруйск. Тогда, в августе сорок первого, его группа впервые ударила по немецкому аэродрому и сорвала налёт на Могилёв. С тех пор прошёл год, но тактика не изменилась: лучший способ остановить бомбардировщики — уничтожить их на земле. — Состав группы? — Твой полк — истребители прикрытия и часть штурмовиков Белозёрова. Плюс эскадрилья пикировщиков Пе-2 из соседнего полка. Удар на рассвете. Задача: уничтожить самолёты на стоянках, склады ГСМ, полосу. — Когда? — Завтра. Скиф кивнул. Он знал, что времени на подготовку почти нет. Но ждать было нельзя: если немцы поднимут бомбардировщики первыми, удар придётся по нашим наступающим частям. А там — сотни, если не тысячи жизней. — Справишься? — Справимся. — Тогда иди. Готовь людей. -- Вечером Скиф собрал командиров в штабной землянке. Рябов, Ерёменко, Гриднев и Белозёров сидели на ящиках, разложив на коленях карты. Скиф коротко обрисовал задачу. — Удар по аэродрому. Идём тремя группами. Первая — пикировщики Пе-2, они бьют по стоянкам и складам ГСМ. Вторая — Белозёров, твои «Илы» работают по зенитным позициям и добивают уцелевшие машины. Третья — мы, истребители. Прикрываем обе группы и связываем «мессеров», если они попытаются взлететь. — Сколько «мессеров» ожидается? — спросил Рябов. — По данным разведки — до эскадрильи. Может, больше. Поэтому идём двумя эшелонами. Первый — Рябов, непосредственное прикрытие штурмовиков. Второй — мой, ударная группа. Ерёменко — резерв на высоте. — Принято, — кивнул Ерёменко. — Вопросы? — Когда вылет? — спросил Белозёров. — Затемно. В четыре утра. Чтобы быть над целью с первыми лучами солнца. Все переглянулись. Вылетать в темноте, да ещё и в такую погоду — дело рискованное. Но другого выхода не было. — Готовьте людей, — сказал Скиф. — Завтра трудный день. -- Ночь перед вылетом была дождливой. Скиф почти не спал. Он лежал на нарах и прокручивал в голове план операции. Аэродром под Сычёвкой был хорошо защищён: зенитки, прожектора, истребительное прикрытие. Но удар на рассвете, когда немцы ещё не успеют поднять машины, давал шанс на успех. Так уже было под Бобруйском — должно сработать и сейчас. В землянку заглянула Соловьёва. — Товарищ майор, не спите? — Не спится. А вы что? — Связь проверяла. Канал с пикировщиками настроен, всё работает. — Хорошо. Садитесь. Она села на ящик. Вид у неё был усталый — видно, тоже не спала. — Волнуетесь? — спросил Скиф. — Есть немного. Всё-таки большой вылет. — Это нормально. Перед каждым большим вылетом волнуются все. Даже те, кто говорит, что нет. — А вы? — И я. Она чуть улыбнулась. — Мне казалось, вы вообще ничего не боитесь. — Боюсь. Просто не показываю. — Почему? — Потому что они смотрят на меня. — Скиф кивнул в сторону выхода, где спали его пилоты. — Если командир боится — они боятся вдвойне. А в бою страх убивает. Соловьёва помолчала. — Знаете, товарищ майор, я рада, что попала в ваш полк. — Почему? — Потому что здесь люди. Настоящие. И командир — настоящий. Скиф не ответил. Он смотрел на огонёк керосиновой лампы и думал о том, что такие, как Соловьёва, — они и есть стержень армии. Невидимые, незаметные, но без которых всё рухнет. — Идите спать, младший сержант. Завтра трудный день. — Есть. Спокойной ночи. — Спокойной. Она вышла. Скиф остался один. Он ещё посидел, глядя на карту, потом лёг и закрыл глаза. Завтра будет бой. Один из многих. Но он будет к нему готов. -- Вылетели затемно. Дождь кончился, но облака висели низко, почти цепляясь за верхушки сосен. Скиф вёл группу в серой предрассветной мгле, ориентируясь по приборам и редким разрывам в тучах. Двадцать «Яков», двенадцать «Илов» и десять Пе-2 — такая армада ещё никогда не поднималась с аэродрома в Издешково. В наушниках раздался голос Соловьёвой — чёткий, спокойный: — Седьмой, я — База. Группа на подходе. Цель — аэродром Сычёвка. Видимость низкая, но цель подтверждаю. — Понял, База. Работаем. Пе-2 пошли в атаку первыми. Пикировщики заходили на стоянки, сбрасывая бомбы. Один «Юнкерс» вспыхнул, другой, третий. Склады ГСМ взорвались, озарив аэродром оранжевым заревом. «Илы» Белозёрова добавили по зенитным позициям, заставляя их замолчать. А потом появились «мессеры». Их было двенадцать — шесть пар. Те немногие, что успели взлететь с дальней полосы. Они заходили со стороны леса, пытаясь перехватить пикировщиков. — Рябов, прикрой! — скомандовал Скиф. — Прикрываю! «Яки» Рябова связали «мессеров» боем. Скиф зашёл с фланга и снял ведущего. Двадцать пятый. Ерёменко со своей резервной группой ударил сверху, заставляя немцев рассыпать строй. Один «мессер» задымил и пошёл к земле. Второй отвернул. Аэродром горел. «Юнкерсы» и «Хейнкели» пылали на стоянках. Склады взрывались. Полоса была изрыта воронками. Задача выполнена. — Уходим! — скомандовал Скиф. Группа развернулась и взяла курс на базу. -- На земле Скифа ждал Новиков. Генерал лично приехал на аэродром, чтобы поздравить полк. — Отличная работа, Степанов. Аэродром уничтожен. Немцы сегодня не взлетят. — Спасибо, товарищ генерал. — Представляю тебя к ордену Красного Знамени. И твоих людей — тоже. — Служу Советскому Союзу. Новиков хлопнул его по плечу и ушёл к штабу. Скиф остался стоять, глядя на закат. Двадцать пять звёздочек на борту «Яка». Год и три месяца войны. А впереди — ещё два с половиной года. Сталинград, Курск, Берлин. Он знал это, но не мог рассказать никому. Подошла Соловьёва. — Товарищ майор, вам письмо. — Опять? — он усмехнулся. — Что-то часто. — На этот раз не из Серпухова. Из тыла. Скиф взял конверт. Обратный адрес был незнакомый. Он развернул листок. «Женя, родной. У нас всё хорошо. Леночка пошла в школу. Учится на отлично, вся в тебя. Мама поправилась, шлёт привет. Мы ждём тебя. Возвращайся живым. Твоя Надя». Он перечитал письмо дважды. Потом аккуратно сложил и убрал в карман гимнастёрки — туда же, где лежали письма от Лиды и Куронена и карта, которую он хранил с первого дня. Теперь у него было четыре письма. Четыре якоря. Четыре причины возвращаться. — Хорошие новости? — спросила Соловьёва. — Очень хорошие. Дочка в школу пошла. — Это правильно, — она улыбнулась. — После войны всем учиться надо будет. И детям, и взрослым. — Надо, — согласился Скиф. Он пошёл к своему «Яку». Завтра будет новый бой. Но сегодня он был жив. И его люди были живы. И где-то в тылу его ждали. Война продолжалась. Но теперь они точно знали: они победят. Потому что за ними — правда. И потому что они умели ждать. Ждать писем, ждать возвращений, ждать победы. И это ожидание было самым трудным и самым важным делом на войне. ---------- Глава 45 Глава 45 Глава 45. Октябрь Октябрь — это не просто осень. Это рубеж, за которым снова зима, снова холода и снова надежда, что к весне что-то изменится. Октябрь пришёл с затяжными дождями и первыми заморозками. Листва с берёз облетела почти полностью, и лес вокруг аэродрома стоял голый, прозрачный, словно нарисованный тушью на сером небе. Дороги развезло так, что даже полуторки буксовали, а техникам приходилось вытаскивать застрявшие машины трактором. Взлётная полоса, ещё в сентябре относительно твёрдая, теперь напоминала болото, и каждый взлёт был риском. Скиф стоял у своего «Яка» и смотрел, как Соколов с Дроновым, матерясь вполголоса, меняют очередную прокладку на движке. Техник, заметив его взгляд, выпрямился и, вытирая руки ветошью, сказал: — Чай, командир? Пока горячий. — Давай. Кружка обжигала пальцы. Чай был, как всегда, горьковатый, с привкусом железа — Соколов заваривал его прямо в термосе, по-походному. Скиф сделал глоток и почувствовал, как тепло разливается по телу. Октябрь в этом году был сырым, промозглым, и холод забирался под гимнастёрку, несмотря на тёплую куртку. — Ну что, командир, — Соколов закурил, привалившись плечом к фюзеляжу. — Ещё один год почти прожили. А кажется — вечность. — Война время сжимает, — повторил Скиф свою привычную фразу. — Это точно. Я вот иногда думаю: что было год назад? А год назад мы под Карпово сидели, «Ишачки» латали. Вы тогда ещё лейтенантом были. — Был. — А теперь — майор, командир полка. Двадцать пять сбитых. О вас уже легенды ходят. Скиф усмехнулся. — Легенды — это лишнее. Лишь бы люди живы были. — Люди — да. Но легенды тоже нужны. Чтобы верили. Чтобы знали: есть на кого равняться. Соколов затянулся, выпустил дым и вдруг сказал негромко: — Я вот что хотел спросить, товарищ майор. Вы когда-нибудь думаете о том, что будет после войны? Скиф помолчал. Он думал об этом часто, но редко позволял себе задерживаться на этих мыслях. Слишком многое нужно было сделать сейчас, в настоящем. Но иногда, в редкие минуты затишья, он представлял: мирное небо. Тишина. И женщина, которую он никогда не видел, но которая писала ему письма. И девочка, которая называла его папой. — Думаю, — сказал он наконец. — Иногда. — И что? — Не знаю. Может, сад посажу. — Яблони? — Яблони. Соколов кивнул, словно это было самое правильное решение. — Я тоже сад посажу. У меня жена в Горьком, дочка. Они ждут. А после войны — только сад. И никакой войны больше. Никогда. Они помолчали. Дождь усилился, забарабанил по крыльям «Яка». Где-то вдалеке, на западе, глухо ухали разрывы — фронт не затихал ни на час. -- В штабной землянке было тепло и накурено. Рябов, Ерёменко, Гриднев и Белозёров сидели за грубо сколоченным столом, разложив карты. Скиф, войдя, стряхнул капли дождя с фуражки и сел на свободный ящик. — Значит, так, товарищи. Получен новый приказ. Полк перебрасывают на юг. — На юг? — Рябов удивлённо поднял брови. — Куда именно? — Под Сталинград. В землянке повисла тишина. Сталинград — это слово уже несколько месяцев гремело в сводках. Там шли тяжелейшие бои, город превратился в руины, и немцы, несмотря на огромные потери, продолжали рваться к Волге. Скиф знал из учебников истории, что именно там, под Сталинградом, произойдёт коренной перелом в войне. Но здесь, в октябре сорок второго, никто ещё не знал этого наверняка. — Когда вылетаем? — спросил Ерёменко. — Через трое суток. Машины готовить к дальней дороге. Техники уже получили приказ — Соколов с Дроновым будут перебирать движки. Горючего возьмём с запасом, на новом месте может не быть. — А мы? — спросил Белозёров. — Штурмовики тоже? — Твои «Илы» — с нами. Будем работать вместе. Под Сталинградом каждый самолёт на счету. Белозёров кивнул. Он уже привык, что его эскадрилья — часть полка Седьмого, и не представлял себе другой службы. — Вопросы? — Разрешите, товарищ майор? — подал голос Гриднев. — Разрешаю. — Под Сталинградом, говорят, ад. Это правда? — Правда, — сказал Скиф. — Но мы там нужны. И мы справимся. Как справлялись здесь. Гриднев помолчал, потом кивнул. — Тогда готовьте людей. Вылет через трое суток. Вопросы есть? Вопросов не было. -- Вечером Скиф зашёл в аппаратную. Соловьёва сидела у коммутатора, в наушниках, и что-то быстро записывала в журнал. Увидев командира, она сняла наушники и хотела встать, но он махнул рукой: сиди. — Как связь, младший сержант? — Работает, товарищ майор. Канал с дивизией устойчивый. Только что приняла сводку: немцы усилили авиацию под Сталинградом. Наших штурмовиков бьют. — Знаю. Поэтому нас туда и переводят. — Я слышала. — Она помолчала. — Товарищ майор, разрешите личный вопрос? — Разрешаю. — Говорят, под Сталинградом очень тяжело. Вы не боитесь? Скиф посмотрел на неё. За эти месяцы Соловьёва изменилась: исчезла юношеская угловатость, взгляд стал спокойнее, увереннее. Но сейчас в её глазах снова мелькнула тревога — та самая, которую он видел у всех, кто впервые слышал о Сталинграде. — Боюсь, — сказал он. — Но это не повод не лететь. — Я понимаю. Просто… — Просто что? — Просто иногда хочется, чтобы всё это кончилось. Чтобы не было больше вылетов, потерь, писем с соболезнованиями. Чтобы люди перестали гибнуть. Скиф помолчал. Он знал: это кончится. Но не сейчас. И не через месяц. И даже не через год. — Кончится, — сказал он. — Обязательно кончится. Но пока — мы должны делать своё дело. — Я знаю. — Она чуть улыбнулась. — Поэтому я здесь. — Вот и правильно. Готовьте связь, младший сержант. Завтра — учебный вылет. А послезавтра — в дорогу. — Есть. Он вышел из аппаратной. Дождь кончился, и над аэродромом проступили первые звёзды. Где-то далеко, в Серпухове, Лида и Куронен, наверное, сидели на крыльце санчасти и смотрели на те же звёзды. Где-то в тылу Надя и Леночка перечитывали его письма. А здесь, под Издешково, полк готовился к новому этапу войны. -- Учебный вылет провели на следующее утро. Скиф поднял две пары: сам с Нестеровым и Свиридов с молодым сержантом из последнего пополнения. Отрабатывали парное взаимодействие на малых высотах — то, что особенно пригодится под Сталинградом, где бои шли над самыми руинами. Нестеров, как всегда, держался безупречно: дистанция — двести метров, ни больше ни меньше. Свиридов тоже не подвёл — чувствовался опыт, полученный ещё под Харьковом. А вот молодой сержант нервничал: отставал на виражах, терял ведущего из виду. Скиф отметил это и после посадки подозвал его к себе. — Сержант, фамилия? — Кузнецов, товарищ майор. — Кузнецов, ты на вираже отстаёшь. Почему? — Не знаю, товарищ майор. Стараюсь, но не получается. — Стараться мало. Надо чувствовать машину. Ты её боишься? Сержант замялся. — Немного. — Это нормально. Все боятся поначалу. Но страх должен быть фоном, как шум мотора. Ты его слышишь, но ты его не слушаешь. Понял? — Понял, товарищ майор. — Тогда завтра — ещё один учебный вылет. Свиридов, возьмёшь его ведомым? — Так точно, — ответил Свиридов. — Вот и ладно. Идите. Сержант Кузнецов ушёл, всё ещё подавленный, но уже с искоркой решимости в глазах. Скиф проводил его взглядом и подумал: из таких вот мальчишек, которые боятся, но летят, и состоит армия. Из тех, кто преодолевает страх. Из тех, кто не сдаётся. -- Через трое суток полк поднялся в воздух. Тридцать «Яков» и двенадцать «Илов» взяли курс на юг. Под крылом проплывали леса, поля, деревни, уже тронутые осенней желтизной. Где-то там, впереди, ждал Сталинград — город, который станет символом перелома. Скиф знал это из учебников истории. Но здесь, в октябре сорок второго, никто ещё не знал. В наушниках раздался голос Соловьёвой — чёткий, спокойный, как всегда: — Седьмой, я — База. Колонна следует по курсу. Видимость нормальная. — Понял, База. Продолжаем. Он обернулся. Строй держался плотно. Нестеров — справа и чуть сзади. Рябов — слева, со своей эскадрильей. Белозёров вёл «Илы» чуть ниже. Ерёменко и Гриднев замыкали. Война продолжалась. Но теперь они летели на юг, к новому рубежу. И Скиф знал: это только начало. Начало долгого пути, который закончится в Берлине. Но пока — впереди был Сталинград. И нужно было просто делать своё дело. Завтра, послезавтра, до самого конца. ---------- Глава 46 Глава 46 Глава 46. Сталинград Говорят, под Сталинградом даже небо горит. Мы в этом убедились. Ноябрь пришёл на Волгу с ледяным ветром и низкими, рваными облаками. Аэродром, на котором разместился полк, находился на левом берегу, километрах в двадцати от города. Собственно, аэродромом это можно было назвать с большой натяжкой: укатанная грунтовая полоса, несколько полуразрушенных ангаров и вышка КДП, собранная из обгорелых досок. Но выбирать не приходилось — Сталинград задыхался, и каждый самолёт был на счету. Скиф стоял на краю лётного поля и смотрел на запад. Там, за Волгой, поднимались столбы дыма — город горел уже который месяц, и казалось, что гореть будет вечно. Даже здесь, на левом берегу, воздух был пропитан гарью, а по ночам небо окрашивалось багровым заревом пожаров. Где-то там, в руинах, дрались наши. И каждый день им нужна была помощь с воздуха. — Товарищ майор, — окликнул его знакомый голос. Скиф обернулся. Соколов шёл к нему, кутаясь в промасленный ватник. Техник похудел за последние недели, под глазами залегли тени, но держался он бодро. — Чай, командир. Пока горячий. — Спасибо. — Скиф принял кружку. — Как машины? — Терпимо. Три «Яка» в ремонте — движки перегреваются, сволочи, на здешней пыли. Но к утру будут готовы. — А «Илы»? — У Белозёрова два стоят без моторов. Запчастей не хватает. Я уже и в штаб дивизии писал, и к соседям ходил — пока глухо. Скиф кивнул. Снабжение под Сталинградом было скверным. Железную дорогу бомбили, баржи с грузами топили, а то, что доходило, распределяли по крохам. Полк жил на голодном пайке: горючего в обрез, боеприпасов в обрез, даже продовольствие привозили с перебоями. Но люди держались. — Я поговорю с командованием, — сказал он. — Может, что-то перепадёт. — Если перепадёт — я хоть из болота движки соберу, — усмехнулся Соколов. — Лишь бы летать. Он закурил и ушёл к машинам, а Скиф остался стоять, глядя на дымы над Сталинградом. Где-то там, в руинах, шли уличные бои — немцы и наши дрались за каждый дом, за каждую лестничную клетку. Сводки приходили путаные, противоречивые: то наши контратакуют, то немцы прорываются к Волге. Но одно было ясно: город держится. -- В штабной землянке — она же командный пункт полка — было холодно и накурено. Рябов, Ерёменко, Гриднев и Белозёров сидели на снарядных ящиках, закутавшись в меховые куртки. Скиф, войдя, стряхнул с фуражки снег — за ночь выпал первый, ещё робкий, но уже напоминавший о близкой зиме. — Значит, так, товарищи. Получен приказ. Завтра — штурмовка немецких позиций в районе Мамаева кургана. — Мамаев курган, — повторил Рябов. — Там же ад. Зениток — как грязи. — Знаю. Поэтому идём двумя эшелонами. Белозёров — твои «Илы» работают по артиллерийским позициям. Мы прикрываем. Первый эшелон — Рябов, второй — мой. Ерёменко — резерв на высоте. Гриднев — ты со мной. — Есть, — коротко ответил Гриднев. — Вопросы? — Разрешите, товарищ майор? — подал голос Свиридов, который теперь командовал звеном во второй эскадрилье. — Разрешаю. — Говорят, немцы подтянули сюда «Фокке-Вульфы». Это правда? — Правда. Разведка доложила: в районе Сталинграда появились FW-190. Машина серьёзная — быстрее «мессера», лучше вооружена. Но у неё мотор воздушного охлаждения, и на малых высотах она теряет в манёвренности. Учтите это. Свиридов кивнул. Скиф обвёл взглядом своих командиров — усталых, но собранных. За этот год они стали ему почти семьёй. Рябов — жёсткий, но справедливый. Ерёменко — когда-то неуверенный, а теперь надёжный как скала. Гриднев — спокойный, методичный. Белозёров — командир штурмовиков, для которого не было невыполнимых задач. — Тогда готовьте людей. Вылет завтра на рассвете. -- Вечером Скиф зашёл в аппаратную. Соловьёва сидела у коммутатора, с неизменной кружкой остывшего чая и журналом связи. Увидев командира, она отложила наушники. — Товарищ майор. Сводка из дивизии: завтра ожидается облачность, возможен снег. — Знаю. Как связь? — Держится. Кабель опять перебило — на этот раз у переправы. Но я уже срастила. — Опять сама? — А кто? — она чуть улыбнулась. — Монтёр всё ещё в госпитале, а связь нужна. Вы же знаете: без связи — как без глаз. Скиф кивнул. Он знал. И ценил её упрямство. — Как вы тут вообще? — спросил он. — Холодно, голодно. Держитесь? — Держимся. У нас печка есть, чай почти горячий. — Она помолчала. — Товарищ майор, разрешите личный вопрос? — Разрешаю. — Вы когда-нибудь думаете о том, что будет после войны? Ну, не о саде с яблонями — это я уже слышала. А о себе. О том, кем вы будете. Скиф задумался. Она задала вопрос, на который он сам не знал ответа. Кем он будет после войны? Лётчиком-инструктором, как до попадания в прошлое? Командиром полка, как сейчас? Или просто человеком, который вернётся к женщине, ждущей его в тылу? — Не знаю, — сказал он честно. — Наверное, тем, кем нужно. — А кем нужно? — Тем, кто поможет людям жить дальше. Учить, строить, лечить — не важно. Лишь бы не воевать. — Это хорошо, — сказала она. — Мне кажется, у вас получится. — Почему? — Потому что вы умеете учить. И умеете слушать. Это редкое сочетание. Скиф усмехнулся. За эти месяцы он привык, что Соловьёва говорит то, что думает. И это было ценно. — Ладно, младший сержант. Идите спать. Завтра трудный день. — Есть. Спокойной ночи. Он вышел из аппаратной. Над аэродромом висела тишина — только ветер свистел в проводах да где-то далеко, на западе, ухали разрывы. Где-то там, за Волгой, горел Сталинград. А здесь, на левом берегу, полк готовился к новому дню. -- Вылет назначили на рассвете, но погода внесла свои коррективы: над Волгой поднялся туман, густой, как молоко, и видимость упала почти до нуля. Командование перенесло вылет на два часа позже. Скиф использовал это время, чтобы ещё раз пройтись по машинам. Соколов, как всегда, возился с движком — теперь он налаживал карбюратор на одном из «Яков», который вчера глох на малых оборотах. — Ну что там? — спросил Скиф. — Да всё то же. Пыль. Она здесь везде. В движках, в карбюраторах, в лёгких. Ты её чистишь, а она снова лезет. Ничего, приноровимся. — Долго ещё? — К вылету будет готов. Не в первый раз. Скиф кивнул и пошёл дальше. У соседнего капонира Нестеров и Свиридов проверяли боекомплект — оружейники набивали ленты патронами. Нестеров, увидев командира, вытянулся: — Товарищ майор, разрешите вопрос? — Разрешаю. — Говорят, под Сталинградом скоро всё решится. Это правда? — Кто говорит? — Да все. Связисты, тыловики. Будто бы готовится большое наступление. Скиф помолчал. Он знал, что наступление действительно готовится — операция «Уран», которая начнётся девятнадцатого ноября и переломит ход войны. Но здесь, в начале ноября, это была пока тайна. И он не имел права её раскрывать. — Будет наступление, — сказал он. — Когда — не знаю. Но будет. А наша задача — сделать так, чтобы к тому моменту у немцев было как можно меньше самолётов. — Понял, — кивнул Нестеров. — Тогда готовьтесь. Вылет через час. -- Туман рассеялся, и полк поднялся в воздух. Двадцать пять «Яков» и десять «Илов» — потери последних дней сократили число исправных машин — взяли курс на Мамаев курган. Под крылом проплывали руины Сталинграда: разбитые дома, обгорелые остовы заводов, изрытая воронками земля. Город, ещё год назад бывший мирным, теперь напоминал лунный пейзаж. В наушниках раздался голос Соловьёвой: — Седьмой, я — База. Вижу цель. Артиллерийские позиции на северном склоне кургана. Прикрытие — зенитки и «мессеры». — Понял, База. Работаем. «Илы» пошли в атаку первыми. Штурмовики, тяжёлые и неповоротливые, заходили на немецкие позиции, поливая их из пушек. Одно орудие замолчало, другое, третье. С земли ударили зенитки — трассеры потянулись в небо. Один «Ил» задымил, но продолжал идти на цель. Белозёров работал грамотно: его группа зашла с востока, отработала и сразу ушла в сторону, освобождая дорогу второй волне. А потом появились «мессеры». Их было двенадцать — шесть пар. Две пары навязали бой истребителям прикрытия, две зашли на штурмовиков, ещё две остались выше, контролируя пространство. Скиф заметил среди них две машины с более широкими капотами и характерными силуэтами — «Фокке-Вульфы», те самые, о которых говорил Свиридов. — Внимание всем! «Фоккеры» на высоте! В лобовую не лезть, уходить виражом! — Принял! — отозвался Рябов. «Яки» Рябова связали боем первую группу «мессеров». Скиф зашёл на ведущего «Фокке-Вульфа» с фланга — немец не ожидал атаки с этой стороны, и очередь прошила ему крыло. FW-190 задымил и пошёл к земле. — Двадцать шестой! — крикнул кто-то в эфире. Но бой продолжался. Ещё один «Як» горел — пилот выпрыгнул, парашют раскрылся над самыми руинами. Ещё один «Ил» был подбит, но дотянул до Волги и сел на брюхо на левом берегу. — Уходим! — скомандовал Скиф. — Всем отход! Группа начала выходить из боя. Артиллерийские позиции были подавлены. «Мессеры» и «Фоккеры» оттягивались на запад. Задача выполнена. -- На земле Скифа ждал Белозёров. Командир штурмовиков был мрачнее тучи. — Две машины потеряли, — сказал он. — Один экипаж жив, второй… не знаю. — Видел. Выпрыгнули? — Не уверен. Там зенитка накрыла прямо над целью. Скиф помолчал. Каждая потеря была как нож в сердце. Но он знал: под Сталинградом потери будут ещё. Много потерь. — Крепись, капитан, — сказал он. — Завтра новый вылет. — Знаю. — Белозёров вытер лицо рукавом. — Просто иногда сил нет. — Понимаю. Но мы должны. — Должны, — согласил тот. — Ладно, пойду к своим. Он ушёл. Скиф остался стоять, глядя на дымы над Сталинградом. Где-то там, в руинах, дрались наши. И каждый вылет, каждая штурмовка давали им шанс. Пусть небольшой, но шанс. Подошла Соловьёва. Протянула конверт. — Товарищ майор, вам письмо. Из Серпухова. Скиф взял конверт. Почерк Лидин — он узнал его сразу. Развернул листок. «Дорогой Евгений Викторович. У нас всё хорошо. Саша продолжает преподавать, его курс выживания теперь обязателен для всех пилотов. Я работаю, держусь. Недавно получили письмо от Зацепина — он передаёт вам привет и говорит, что ваш метод стал основным для всей авиации. Мы гордимся вами. Берегите себя. Ваши Лида и Саша». Он перечитал письмо. Потом аккуратно сложил и убрал в карман гимнастёрки. — Хорошие новости? — спросила Соловьёва. — Хорошие. Друзья живы. — Это главное. — Да. Это главное. -- Вечером Скиф сидел у своего «Яка». Двадцать шесть звёздочек на борту — двадцать шесть сбитых. Война продолжалась. Впереди было контрнаступление, о котором он знал, но не мог рассказать никому. Впереди были Сталинград, Курск, Берлин. Три года войны — или, может, два с половиной. Он знал, что Победа будет. Но до неё нужно было дожить. Подошёл Соколов. Протянул кружку. — Чай, командир. Пока горячий. — Спасибо. — Завтра опять вылет? — Опять. — Ну, значит, будем готовить машины. — Готовь. Соколов закурил и ушёл к ангарам. Скиф остался сидеть, глядя на багровое зарево над городом. Год и пять месяцев войны. А кажется — вечность. Но он знал: перелом близко. Совсем близко. И нужно просто делать своё дело. Как всегда. Завтра, послезавтра, до самого конца. ---------- Глава 47 Глава 47 Глава 47. Декабрь Говорят, под Сталинградом зима не наступает — она обрушивается. Мы встретили её в полной боевой готовности. Декабрь начался с того, что Волга встала. Лёд сковал реку за одну ночь — крепкий, синеватый, он с хрустом наползал на берега, и паромы, ещё вчера перевозившие боеприпасы и раненых, теперь застыли у причалов. Переправа работала только по ледовым дорогам, которые каждую ночь перепахивали немецкие снаряды. Но наши сапёры каждый раз восстанавливали их заново — к утру, к самому рассвету, чтобы успеть перебросить подкрепления. Скиф стоял на краю лётного поля и смотрел, как снежная позёмка метёт над Волгой. За рекой, в руинах Сталинграда, всё ещё шли бои — теперь уже не оборонительные. Девятнадцатого ноября, как он и знал из учебников истории, началось контрнаступление. Операция «Уран» замкнула кольцо вокруг немецкой группировки, и теперь армия Паулюса сидела в котле. Но немцы не сдавались — они огрызались, пытались прорваться, и авиация работала с удвоенной нагрузкой. — Товарищ майор, — раздался за спиной голос Соколова. Скиф обернулся. Техник протягивал ему кружку с чаем — горячим, дымящимся на морозе. Скиф принял её, чувствуя, как тепло обжигает пальцы даже через перчатки. — Ну что, командир. Кажется, перелом. — Кажется, — кивнул Скиф. — Я уж думал — не доживу. А тут — кольцо. Говорят, Паулюс запросил у Гитлера разрешения на прорыв, а тот отказал. — Отказал, — подтвердил Скиф. — Теперь они в котле. Но это ещё не конец. Будут пытаться прорваться извне. Манштейн уже стягивает танки. Соколов хмыкнул, закурил, выпустил дым в морозный воздух. — Откуда вы всё знаете, товарищ майор? Иногда мне кажется, что вы читаете сводки раньше, чем их присылают. — Просто анализирую. — Анализируете, — повторил техник. — Ну-ну. Он не стал развивать тему — за эти полтора года уже привык, что командир знает больше, чем говорит. -- В штабной землянке было шумно. Рябов, Ерёменко, Гриднев и Белозёров склонились над картой, разложенной на грубо сколоченном столе. Карта была старая, ещё довоенная, с полустёртыми названиями — но другого не было. Скиф, войдя, стряхнул снег с фуражки и занял своё место. — Значит, так, товарищи. Получен приказ: поддержка наступления в районе Котельниково. Там Манштейн пытается прорвать кольцо. Его танки уже на подходе. — Котельниково — это же открытая степь, — заметил Рябов. — Укрытий никаких. Если зенитки — будет жарко. — Будет, — согласился Скиф. — Поэтому идём двумя эшелонами. Белозёров — твои «Илы» работают по танкам. Мы прикрываем. Первый эшелон — Рябов, второй — мой. Ерёменко — резерв на высоте. Гриднев — ты со мной. — Есть, — ответил Гриднев. Скиф обвёл взглядом своих командиров. Все они изменились за эти месяцы. Рябов, всегда жёсткий и требовательный, теперь стал ещё собраннее — видно было, что отвечать за эскадрилью в таких боях — это не то же самое, что год назад под Москвой. Ерёменко, когда-то бледневший перед вылетом, теперь смотрел спокойно и даже что-то чертил на полях карты. Гриднев, самый старший из них, оставался всё таким же методичным и невозмутимым. Белозёров, переживший потерю нескольких экипажей, держался, но под глазами залегли глубокие тени. — Вопросы? — Разрешите, товарищ майор? — подал голос Свиридов, который теперь командовал звеном во второй эскадрилье. — Разрешаю. — Манштейн бросил под Котельниково свежие части. У них там, говорят, и «Тигры» есть. — Есть, — подтвердил Скиф. — Но «Тигр» — машина тяжёлая. На открытой местности он хорош, а если застрянет — неповоротлив. Бейте по гусеницам и моторному отсеку. «Илы» с этим справятся. — А «мессеры»? — «Мессеров» будет много. Поэтому не геройствуем. Отработали — ушли. Повторных заходов не делать. Свиридов кивнул. Скиф ещё раз оглядел командиров. — Тогда готовьте людей. Вылет завтра на рассвете. -- Когда все разошлись, в землянке остался только Гриднев. Он медлил, перебирая бумаги, и Скиф понял: хочет что-то сказать. — Ты что-то хотел, майор? — Да, товарищ майор. — Гриднев помолчал. — Я вот что думаю. Завтра бой будет тяжёлый. Если что — вы же знаете, у меня семья в Куйбышеве. Жена, двое детей. — Знаю. — Если что… напишите им. Что я не струсил. Скиф посмотрел на него. Гриднев был самым старшим из комэсков — ему перевалило за сорок, и он помнил ещё Испанию, где получил свой первый орден. Он никогда не жаловался, не просил поблажек, всегда летал наравне с молодыми. Но сейчас в его глазах стояло то, что Скиф видел у многих перед большими боями: не страх, а спокойное, почти будничное осознание того, что завтра можно не вернуться. — Напишу, — сказал Скиф. — Но лучше ты сам напиши. После войны. — После войны, — повторил Гриднев и вдруг улыбнулся — впервые за долгое время. — Вы всегда так говорите. Как будто точно знаете, что она кончится. — Знаю, — сказал Скиф. — И ты знай. Гриднев кивнул и вышел. Скиф остался один. Он сидел, глядя на карту, и думал о том, что завтрашний бой действительно будет тяжёлым. Манштейн бросил под Котельниково всё, что у него было — танковые дивизии, авиацию, артиллерию. Немцы отчаянно пытались прорвать кольцо. И его полк должен был их остановить. -- Ночь перед вылетом была тихой и морозной. Скиф вышел из землянки и долго стоял, глядя на звёзды. Они были такими же, как над Карпово в июне сорок первого. Такими же, как над Могилёвом, над Вязьмой, над Серпуховом. Звёзды не меняются. Меняются только люди — и то не все. В аппаратной горел свет. Соловьёва всё ещё сидела у коммутатора, хотя её смена давно кончилась. Скиф заглянул в дверь. — Младший сержант, почему не спите? — Связь проверяла. — Она сняла наушники. — Завтра большой вылет. Я хотела убедиться, что канал с наблюдателями работает. — Работает? — Да. Посты ВНОС передают данные каждые полчаса. Немцы подтягивают авиацию к Котельниково. До полка бомбардировщиков и две эскадрильи истребителей. — Знаю. — Скиф присел на ящик. — Как вы сами, младший сержант? Устали? — Есть немного. — Она помолчала. — Товарищ майор, можно вопрос? — Можно. — Вы когда-нибудь… ну, боитесь? Перед вылетом? — Боюсь. Каждый раз. — Но вы же не показываете. — Потому что они смотрят на меня. — Он кивнул в сторону выхода, где спали его пилоты. — Если командир боится — они боятся вдвойне. А в бою страх убивает. Соловьёва кивнула. Потом вдруг сказала: — Я тоже боюсь. Не за себя — за вас. За всех. Когда связь прерывается, я сижу и жду. Иногда кажется — вечность проходит, прежде чем снова слышу голос. — Это нормально. Вы делаете свою работу. И делаете её хорошо. — Спасибо, товарищ майор. — Она чуть улыбнулась. — Я пойду. Завтра рано вставать. — Идите. Спокойной ночи. — Спокойной ночи. Она вышла. Скиф остался сидеть в полутьме аппаратной. Он думал о том, что такие, как Соловьёва, — они и есть сердце армии. Незаметные, невидные, но без которых всё рухнет. Связисты, техники, медсёстры — все, кто делает свою работу не за награды, а потому что иначе нельзя. -- Вылетели на рассвете. Двадцать семь «Яков» и десять «Илов» — за ночь техники успели подлатать ещё две машины — поднялись в серое декабрьское небо. Над Волгой висел туман, но на высоте он рассеялся, и земля открылась как на ладони: белая, заснеженная, исчерченная следами танков и воронками. Скиф вёл ударную группу. В наушниках раздался голос Соловьёвой — чёткий, спокойный: — Седьмой, я — База. Посты ВНОС докладывают: танковая колонна противника движется к Котельниково. До полка, с пехотой на бронетранспортёрах. Прикрытие — «мессеры», до эскадрильи. — Понял, База. Работаем. «Илы» пошли в атаку. Штурмовики заходили на колонну с востока, используя низкое солнце как прикрытие — немцы не видели их до последнего. Первый заход — и головной танк задымил, перегородив дорогу. Второй, третий. Зенитки открыли огонь, но «Яки» Рябова уже работали по ним, заставляя замолчать. А потом появились «мессеры». Их было двенадцать — шесть пар. Две пары навязали бой истребителям, две зашли на штурмовиков, ещё две остались выше. Скиф заметил среди них три «Фокке-Вульфа» — эти машины теперь появлялись всё чаще. — Внимание! «Фоккеры» на высоте! В лобовую не лезть! — Принял! — отозвался Ерёменко. Скиф зашёл на ведущего «Фокке-Вульфа» с фланга. Немец попытался уйти виражом, но «Як» был манёвреннее на малых высотах. Короткая очередь — и FW-190 задымил, пошёл к земле. — Двадцать седьмой! Но бой продолжался. Один «Ил» горел — экипаж выпрыгнул, парашюты раскрылись над степью. Ещё один «Як» из эскадрильи Рябова был подбит — пилот, молодой сержант Кузнецов, тот самый, которого Скиф наставлял в октябре, дотянул до своих и сел на брюхо. — Уходим! — скомандовал Скиф. — Всем отход! Колонна горела. Танки стояли, перегородив дорогу. «Мессеры» оттягивались на запад. Задача была выполнена: Манштейн не получил подкреплений в этот день. -- На земле Скифа ждал Белозёров. Он был мрачен, но уже не так, как в прошлый раз. — Две машины, — сказал он. — Один экипаж жив, второй… Кузнецов сел на брюхо, но сам цел. — Это хорошо. — Хорошо, — согласился Белозёров. — Могло быть хуже. — Могло. Подошёл Свиридов. Вид у него был усталый, но довольный. — Товарищ майор, разрешите доложить: в этом вылете я сбил «мессера». Пятый лично. — Поздравляю, лейтенант. — Спасибо. — Он помолчал. — Товарищ майор, я вот что хотел сказать. Спасибо вам. — За что? — За то, что научили. За то, что тогда, в июле, поверили. Я после госпиталя не знал, смогу ли снова летать. А теперь — смог. Скиф посмотрел на него. Молодой лейтенант, пришедший в полк с обожжённой рукой и тремя сбитыми. Теперь у него было пять. И он был жив. — Это не я, — сказал Скиф. — Это ты сам. — Нет, товарищ майор. Это вы. Вы верите в людей. И они начинают верить в себя. Скиф не ответил. Он смотрел, как санитары выгружают раненого стрелка из подбитого «Ила». Парень был жив — без сознания, но жив. Ничего, выживет. Под Сталинградом выживали и не с такими ранениями. -- Вечером он сидел в землянке и писал письмо. «Надя, родная. У нас всё нормально. Воюем. Холодно, но мы держимся. Под Сталинградом наступаем — медленно, трудно, но наступаем. Говорят, кольцо вокруг немцев сжимается. Может быть, к весне всё изменится. Леночке передай, что папа её помнит и любит. Пусть учится. После войны всё наладится. Обязательно наладится. Твой Женя». Он перечитал написанное. Слова были чужие, но чувства — настоящие. Он действительно хотел, чтобы у Нади и Леночки всё наладилось. В землянку заглянул Соколов. — Не спите, командир? — Письмо пишу. — Это хорошо. Письма — они душу греют. И тем, кто пишет, и тем, кто читает. — Ты своим пишешь? — Пишу. Жена в Горьком, дочка там же. Ждут. — Он присел на ящик. — Знаете, товарищ майор, я тут подумал. Ведь год и пять месяцев воюем. А кажется — целая жизнь. — Война время сжимает. — Это точно. Но теперь — теперь я верю. Раньше, под Москвой, просто надеялся. А теперь — верю. Мы победим. Может, не завтра. Может, не через месяц. Но победим. Потому что теперь мы сильнее. И потому что у нас есть вы. Скиф не ответил. Он сидел и смотрел на огонёк керосиновой лампы. Где-то там, за Волгой, в заснеженной степи, догорали немецкие танки. Где-то в тылу ждали писем. А здесь, под Сталинградом, полк готовился к новому дню. Война продолжалась. Но теперь они точно знали: перелом — вот он. Совсем близко. И нужно просто делать своё дело. Завтра, послезавтра, до самого конца. А потом — мир. И яблони. ---------- Глава 48 Глава 48 Глава 48. Январь Январь — это не просто начало нового года. Это начало нового этапа войны. И мы это чувствуем. Январь пришёл с трескучими морозами и пронзительным степным ветром, который, казалось, пробирал до самых костей, невзирая на меховые куртки и тёплое бельё. Столбик термометра опустился ниже тридцати, и аэродром под Сталинградом превратился в ледяную пустыню. Снег скрипел под сапогами так громко, что, казалось, его слышно за километр, а техникам приходилось отогревать моторы паяльными лампами по три-четыре часа перед каждым вылетом. Но теперь холод был не только врагом. Он стал союзником — точно так же, как под Москвой год назад. Немцы в Сталинградском котле мёрзли, голодали и теряли последние аэродромы. Их транспортные «Юнкерсы», пытавшиеся наладить воздушный мост, сбивали один за другим — и наши истребители, и зенитчики, и даже сама погода. Скиф стоял на краю лётного поля и смотрел, как Соколов с Дроновым, матерясь вполголоса, отогревают движок его «Яка». Техник, заметив его взгляд, выпрямился и, вытирая руки ветошью, прокричал сквозь ветер: — Чай, командир! Пока горячий! — Давай! Кружка обжигала пальцы даже через перчатки. Чай был, как всегда, горьковатый, с привкусом железа — Соколов заваривал его прямо в термосе. Скиф сделал глоток и почувствовал, как тепло разливается по телу. — Ну что, командир, — Соколов закурил, привалившись плечом к фюзеляжу. — Кажется, добиваем фрица? — Кажется, — кивнул Скиф. — Я уж думал — не выберемся из этого ада. А тут — кольцо сжимается. Говорят, Паулюс уже запросил разрешения на капитуляцию. — Говорят, — Скиф знал, что Паулюс капитулирует через несколько недель, но здесь, в январе сорок третьего, это ещё не было свершившимся фактом. — Двадцать восемь сбитых, — Соколов кивнул на борт «Яка». — Скоро тридцать. — Может быть. — Не «может быть», а точно. Вы же каждый вылет по одному, а то и по два снимаете. — Всякое бывает. — Бывает, — согласился техник. — Но я в вас верю. И они верят. — Он кивнул в сторону землянок, где спали пилоты. Скиф промолчал. Он допил чай и пошёл к штабу. Пора было получать новые вводные. -- В штабной землянке было накурено и относительно тепло — печка, сложенная из обгорелых кирпичей, гудела вовсю. Рябов, Ерёменко, Гриднев и Белозёров уже сидели за столом, разложив карты. Скиф, войдя, стряхнул иней с фуражки и занял своё место. — Значит, так, товарищи. Получен приказ. Завтра — удар по аэродрому Питомник. — Питомник? — Рябов присвистнул. — Это же последний аэродром в котле. Если мы его накроем — всё, немцам некуда будет сажать транспортники. — Именно. Поэтому там сейчас сконцентрирована вся их зенитная артиллерия. Разведка докладывает: до трёх батарей «Эрликонов» и несколько счетверённых пулемётов. — Плотный огонь, — заметил Гриднев. — Плотный. Поэтому идём тремя эшелонами. Первый — пикировщики Пе-2 из соседнего полка. Они бьют по стоянкам и складам. Второй — Белозёров, твои «Илы» работают по зенитным позициям. Третий — мы, истребители. Прикрываем обе группы и связываем «мессеров», если они попытаются взлететь. — Сколько «мессеров» ожидается? — спросил Ерёменко. — Разведка даёт до эскадрильи. Но у них там горючего кот наплакал, так что, возможно, меньше. И ещё: в котле появились «Фокке-Вульфы» — те, что Манштейн пытался перебросить для прорыва. Будьте внимательны. — Вопросы? — спросил Скиф. — Разрешите, товарищ майор? — подал голос Свиридов. — Разрешаю. — Если накроем Питомник — это конец? Скиф помолчал. Он знал, что до конца ещё далеко. Но для армии Паулюса падение Питомника действительно станет началом конца. — Это конец воздушного моста, — сказал он. — А без снабжения они долго не протянут. Так что — да, можно сказать, что это начало конца. Свиридов кивнул. — Тогда готовьте людей. Вылет завтра на рассвете. -- Вечером Скиф зашёл в аппаратную. Соловьёва, как всегда, сидела у коммутатора. Перед ней стояла всё та же кружка с остывшим чаем и лежал журнал связи — толстая тетрадь, исписанная аккуратным почерком. Увидев командира, она сняла наушники. — Товарищ майор. Посты ВНОС только что передали данные: немцы подтянули к Питомнику дополнительные зенитки. И ещё — в воздухе замечены транспортные «Юнкерсы», идут в котёл. — Знаю. Завтра будем их встречать. — Я слышала. — Она помолчала, потом спросила: — Товарищ майор, разрешите личный вопрос? — Разрешаю. — Вот вы каждый день летаете. Каждый день рискуете. А о чём вы думаете там, в небе? Ну, когда бой? Скиф задумался. Ему редко задавали такие вопросы. Обычно все спрашивали про тактику, про сбитых, про машины. А тут — простое, человеческое. — О разном, — сказал он. — Иногда — о том, как лучше зайти на цель. Иногда — о тех, кто летит рядом. Иногда — о тех, кто ждёт на земле. — О тех, кто ждёт… — повторила она. — У вас есть кто-то, кто ждёт? Ну, кроме Нади и Леночки? Скиф посмотрел на неё. В полутьме аппаратной, освещённой только керосиновой лампой, её лицо казалось совсем юным. И вопрос был не праздный — он чувствовал это. — Есть, — сказал он. — Друзья. Лида и Саша. Вы о них знаете. — Знаю. А ещё? — Ещё — весь полк. Все, кто летает. Все, кто ждёт на земле. Я за каждого отвечаю. — Это тяжело. — Тяжело. Но по-другому нельзя. Соловьёва кивнула. Она не стала развивать тему, но Скиф видел: она поняла. Поняла то, о чём он не говорил вслух — что ответственность за людей, которых он ведёт в бой, была для него важнее собственной жизни. — Ладно, младший сержант. Идите спать. Завтра трудный день. — Есть. Спокойной ночи, товарищ майор. — Спокойной ночи. Он вышел из аппаратной. Над аэродромом висела тишина — только ветер свистел в проводах да где-то далеко, на западе, ухали разрывы. Где-то там, в заснеженной степи, умирал в котле немецкий гарнизон. А здесь, на левом берегу Волги, полк готовился к новому дню. -- Вылетели на рассвете. Двадцать пять «Яков» и восемь «Илов» — потери последних дней и нехватка запчастей сократили число исправных машин — поднялись в серое январское небо. К ним присоединились двенадцать Пе-2 из соседнего полка — пикировщики шли чуть выше, готовые обрушиться на стоянки. Над Волгой висел туман, но на высоте он рассеялся. Земля открылась как на ладони: белая, заснеженная, исчерченная следами танков и воронками. Где-то там, впереди, находился аэродром Питомник — последняя ниточка, связывавшая армию Паулюса с внешним миром. В наушниках раздался голос Соловьёвой — чёткий, спокойный, как всегда: — Седьмой, я — База. Посты ВНОС докладывают: цель подтверждаю. На стоянках — до двадцати транспортных «Юнкерсов». Зенитные позиции — по периметру. В воздухе — патруль «мессеров», четыре пары. — Понял, База. Работаем. Пе-2 пошли в атаку первыми. Пикировщики заходили на стоянки, сбрасывая бомбы. Один транспортник вспыхнул, другой, третий. Склады ГСМ взорвались, озарив аэродром оранжевым заревом. «Илы» Белозёрова добавили по зенитным позициям, заставляя их замолчать. А потом появились «мессеры». Их было восемь — четыре пары. Две пары навязали бой истребителям прикрытия, две зашли на пикировщиков. Скиф заметил среди них два «Фокке-Вульфа» — видимо, те самые, что Манштейн пытался перебросить для прорыва. — Рябов, прикрой пикировщиков! Я — на «фоккеров»! — Принял! Скиф зашёл на ведущего FW-190 с фланга. Немец попытался уйти вверх, используя преимущество в скорости, но «Як» был манёвреннее на малых высотах. Короткая очередь — и «Фокке-Вульф» задымил, пошёл к земле. — Двадцать восьмой! Но бой продолжался. Ещё один «Як» из эскадрильи Ерёменко горел — пилот выпрыгнул, парашют раскрылся над степью. Ещё один «Ил» был подбит, но дотянул до своих. Аэродром Питомник превратился в море огня. Транспортные «Юнкерсы» горели на стоянках. Склады взрывались. Полоса была изрыта воронками. Воздушный мост, связывавший котёл с внешним миром, перестал существовать. — Уходим! — скомандовал Скиф. — Всем отход! Группа развернулась и взяла курс на базу. -- На земле Скифа ждал Белозёров. Командир штурмовиков впервые за долгое время улыбался. — Ну что, товарищ майор. Кажется, добили. — Добили, — согласился Скиф. — Теперь им некуда сажать транспортники. — Это значит — конец? — Это значит — начало конца. Белозёров кивнул. Он понимал: до полной победы ещё далеко. Но сегодня они сделали важный шаг. Подошла Соловьёва. В руках у неё был конверт. — Товарищ майор, вам письмо. Из Серпухова. Скиф взял конверт. Почерк Лидин — он узнал его сразу. Развернул листок. «Дорогой Евгений Викторович. У нас всё хорошо. Саша продолжает преподавать, я работаю в санчасти. Недавно приходило письмо от Зацепина — он передаёт вам привет и говорит, что ваш метод теперь изучают во всех лётных школах. Мы гордимся вами. Ещё у нас новость: мы ждём ребёнка. Если будет мальчик — назовём Евгением. Если девочка — Александрой, в честь Саши. Берегите себя. Ваши Лида и Саша». Скиф перечитал письмо. Он сидел, глядя на листок, и чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Ребёнок. У Лиды и Куронена будет ребёнок. Жизнь продолжалась. Даже здесь, посреди войны, она находила себе дорогу. — Хорошие новости? — спросила Соловьёва. — Очень хорошие. У друзей будет ребёнок. — Это замечательно, — она улыбнулась. — Значит, жизнь продолжается. — Продолжается, — сказал Скиф. Он аккуратно сложил письмо и убрал в карман гимнастёрки — туда же, где лежали письма от Нади и карта, которую он хранил с первого дня. Теперь у него было пять писем. Пять якорей. Пять причин возвращаться. -- Вечером он сидел у своего «Яка». Двадцать восемь звёздочек на борту — двадцать восемь сбитых. Соколов, как всегда, возился с мотором, что-то подкручивая и бурча под нос. — Ну что, командир, — сказал техник, вытирая руки. — Кажется, Сталинград — это перелом. — Перелом, — согласился Скиф. — А что дальше? — Дальше — Курск. Потом — Днепр. Потом — Берлин. — Вы так уверенно говорите. Как будто знаете. Скиф усмехнулся. Если бы Соколов знал, насколько он прав. — Просто предполагаю. — Ну-ну. — Соколов закурил. — А я вот что думаю. После войны — только сад. Яблони. И никакой войны больше. Никогда. — Яблони — это хорошо. — Хорошо, — кивнул техник. — А знаете, что ещё хорошо? Что мы живы. Что полк жив. И что там, — он кивнул на запад, в сторону Сталинграда, — немцы сдаются. Может, и правда скоро конец. — Может, — сказал Скиф. Он знал, что до конца ещё два с лишним года. Но сегодня — сегодня они сделали ещё один шаг. И этот шаг приближал Победу. Где-то далеко, в Серпухове, Лида и Куронен ждали ребёнка. Где-то в тылу Надя и Леночка перечитывали его письма. А здесь, под Сталинградом, полк готовился к новому дню. Война продолжалась. Но теперь они точно знали: Победа будет за ними. Потому что они умели не только воевать — они умели ждать. Ждать писем, ждать возвращений, ждать Победы. И это ожидание было самым трудным и самым важным делом на войне. ---------- Глава 49 Глава 49 Глава 49. Весна Весна сорок третьего пришла на фронт вместе с грязью, надеждой и новыми самолётами. А ещё — с предчувствием большой битвы. Апрельское солнце припекало совсем по-летнему, и аэродром под Харьковом утопал в грязи. Снег сошёл ещё в марте, обнажив прошлогоднюю жухлую траву и бесчисленные воронки, которые теперь наполнились талой водой. Техники проложили дощатые настилы от капониров к взлётной полосе, но толку от них было мало — грязь проступала сквозь щели, чавкала под сапогами, и каждый шаг давался с трудом. Скиф стоял у своего «Яка» и смотрел, как Соколов с Дроновым колдуют над новеньким двигателем. Это была уже не та машина, на которой он летал под Сталинградом. Две недели назад полк получил пополнение — двенадцать новейших Як-9, только что с завода. Более мощный мотор, усиленное вооружение, улучшенная аэродинамика. По сравнению с Як-1, на которых они воевали последний год, это был шаг вперёд. — Ну что, командир, — Соколов выпрямился, вытирая руки ветошью. — Красавица. Не машина — зверь. — Летает? — Ещё как. Я её вчера облетал с Нестеровым — свечой в небо уходит, как будто ангелы за крылья тянут. — Значит, завтра опробуем в деле. — Опробуйте. Только вы поаккуратнее. Машина новая, характер ещё не изучили. А характер у неё, я вам скажу, норовистый. Скиф усмехнулся. Характер у всех «Яков» был норовистый, но он уже привык. За эти без малого два года он сменил три типа машин — от «Ишачка» до Як-9, и каждая требовала своего подхода. — Товарищ майор, — раздался за спиной голос. Скиф обернулся. К нему шагал Рябов, теперь уже майор, с неизменным планшетом под мышкой. — Вас в штаб дивизии вызывают. Срочно. — Что случилось? — Не знаю. Но, говорят, приехал кто-то из Москвы. Скиф кивнул и зашагал к штабу. Москва — это всегда серьёзно. -- Штаб дивизии располагался в бывшем помещичьем доме на окраине Харькова. Дом чудом уцелел — только крышу посекло осколками, да стены были исцарапаны пулями. Внутри пахло табаком, сырыми картами и гуталином. Скифа провели в кабинет командира дивизии — генерал-майора Новикова, которого он знал ещё с Вязьмы. Рядом с Новиковым сидел незнакомый человек в штатском — сухощавый, с цепким взглядом и тонкими губами. — А, Степанов, — Новиков кивнул. — Садись. Знакомься: товарищ Петров, представитель наркомата авиационной промышленности. Штатский кивнул, но руки не подал. Скиф сел. — Как новый Як-9? — спросил Новиков. — Хорошая машина. Быстрая, маневренная. Мотор тянет отлично. — Вот и славно. — Новиков помолчал. — У меня к тебе разговор. Не для протокола. Скиф напрягся. Когда генералы начинали разговор словами «не для протокола», это обычно не сулило ничего хорошего. Или, наоборот, сулило что-то очень серьёзное. — Слушаю, товарищ генерал. — Ты знаешь, что готовится летнее наступление? — Знаю, — кивнул Скиф. На самом деле он знал больше, чем любой из присутствующих. Он знал, что наступление будет не наше, а немецкое. Знал, что главный удар придётся под Курском. Знал, что там развернётся крупнейшее танковое сражение в истории. Но говорить об этом не мог. — Немцы стягивают силы к Курскому выступу. По нашим данным, они планируют ударить в июне. У них там новые танки — «Тигры», «Пантеры». И авиации много. Очень много. — Ясно. — Твоя задача, Степанов, — подготовить полк к этим боям. У тебя лучший полк во всей дивизии. Лучшие пилоты, лучшая тактика. Я хочу, чтобы ты подготовил их так, как готовил под Москвой и Сталинградом. — Справлюсь. — Знаю, что справишься. Поэтому и вызвал. — Новиков помолчал. — И ещё одно. Товарищ Петров здесь для того, чтобы изучить твой опыт. Твоя тактика пар, твои методы обучения. Всё это будут внедрять во всей авиации. Штатский наконец заговорил. Голос у него был сухой, бесцветный: — Мы наслышаны о ваших успехах, товарищ Степанов. Ваш метод ведения воздушного боя изучают в лётных школах. Но мы хотим услышать об этом от вас лично. Что именно вы делаете иначе? Скиф посмотрел на него. Вопрос был простой, но ответ требовал времени. — Мы воюем не по уставу, — сказал он. — Точнее, не по довоенному уставу. Мы перешли с троек на пары ещё в сорок первом. Используем вертикальный манёвр вместо лобовых атак. Работаем на малых высотах, где у немецких машин хуже маневренность. И главное — учим пилотов выживать. Не геройствовать, а выживать. Мёртвый пилот не собьёт ни одного немца. — И сколько у вас лично сбитых? — спросил Петров. — Тридцать два. Штатский чуть приподнял бровь. Тридцать два сбитых — это был серьёзный счёт даже по меркам всей Красной Армии. — И как вы этого достигли? — Практикой. Тысячами часов в кабине. И тем, что я всегда стараюсь думать на шаг вперёд. Знать, что сделает немец, до того, как он это сделает. — И откуда же вы это знаете? Скиф чуть усмехнулся. — Опыт. Много опыта. Петров что-то записал в блокнот. Новиков, наблюдавший за разговором, кивнул: — Ладно. Иди, готовь людей. Через неделю жду первый учебный вылет с новыми машинами. — Есть. Скиф вышел из штаба. Солнце уже клонилось к закату, и над аэродромом разливался оранжевый свет. Где-то вдалеке гудели моторы — эскадрилья Ерёменко возвращалась с патрулирования. Он зашагал к своим. -- Вечером его ждало письмо. Скиф сидел в землянке, разбирая полётные карты, когда в дверь заглянула Соловьёва. За эти полтора года она изменилась: теперь на её гимнастёрке, помимо медали «За отвагу» и ордена Красной Звезды, красовался орден Отечественной войны — за связь во время Сталинградской битвы. Ей присвоили звание сержанта, и она теперь командовала отделением связистов. — Товарищ майор, вам письмо. Из Серпухова. — Давай. Она протянула конверт. Почерк был Лидин — Скиф узнал его сразу. Он развернул листок. «Дорогой Евгений Викторович. У нас всё хорошо. Саша продолжает преподавать — теперь он старший инструктор. Я работаю в санчасти, раненых по-прежнему много, но я держусь. А ещё у нас большая радость: Жене исполнилось три месяца. Он растёт, улыбается, и мы с Сашей не можем на него наглядеться. Знаете, когда я смотрю на него, мне кажется, что всё это — война, потери, страх — когда-нибудь кончится. И останется только жизнь. Спасибо вам за всё. Ваши Лида, Саша и маленький Женя». Скиф перечитал письмо дважды. Женя. Они назвали сына в его честь. В горле встал ком. — Хорошие новости? — спросила Соловьёва. — Очень хорошие. Помните Лиду и Сашу? У них сын растёт. Женя. — Это замечательно. — Она улыбнулась. — Значит, жизнь продолжается. — Продолжается, — сказал Скиф. Он аккуратно сложил письмо и убрал в карман гимнастёрки — туда же, где лежали письма от Нади, карта и ещё несколько конвертов. Теперь у него была целая коллекция писем. Якоря, которые держали его на плаву. -- Учебные вылеты начались на следующее утро. Скиф поднял в воздух две пары: сам с Нестеровым и Свиридов с молодым сержантом из последнего пополнения. Отрабатывали парное взаимодействие на Як-9 — машины были новые, и пилоты ещё привыкали к ним. Нестеров, как всегда, держался безупречно: дистанция — двести метров, ни больше ни меньше. Свиридов тоже не подвёл — чувствовался опыт, накопленный за эти годы. А вот молодой сержант, фамилия которого была Горелов, нервничал: на виражах он отставал, терял ведущего из виду. После посадки Скиф подозвал его к себе. — Сержант Горелов. Почему отстаёшь? — Не знаю, товарищ майор. Машина новая, непривычная. — Машина здесь ни при чём. Ты её боишься? — Немного, — признался тот. — Это нормально. Все боятся поначалу. Но страх — он как фон. Как шум мотора. Ты его слышишь, но ты его не слушаешь. Понял? — Понял, товарищ майор. — Тогда завтра — ещё один учебный вылет. Свиридов, возьмёшь его ведомым? — Так точно, — ответил Свиридов. — Вот и ладно. Идите. Горелов ушёл, всё ещё подавленный, но уже с искоркой решимости в глазах. Скиф проводил его взглядом и подумал, что каждый год приходят новые мальчишки. Совсем зелёные, необстрелянные, они поступали в полк и либо погибали в первых же боях, либо становились ветеранами. Третьего не дано. -- Неделя пролетела незаметно. Полк проводил учебные вылеты, осваивал новые машины, принимал пополнение. В середине апреля пришла сводка: немцы активизировали воздушную разведку в районе Курского выступа. Это было верным признаком того, что они готовят наступление. Скиф знал, что оно начнётся в июле. Знал, что битва будет страшной. Но не мог рассказать об этом никому. В конце апреля его вызвали в штаб армии — теперь уже к новому командующему, генерал-лейтенанту Громову, тому самому, который когда-то приезжал с проверкой в учебный центр под Вязьмой. Громов встретил его в просторном кабинете, заставленном картами. — А, Степанов. Рад тебя видеть. Ты, я слышал, получил новые машины? — Так точно. Як-9. Двенадцать штук. — Хорошо. Скоро они тебе пригодятся. — Громов развернул на столе карту. — Смотри. Вот здесь, — он ткнул пальцем в район Курска, — немцы стягивают танки и авиацию. По нашим данным, они планируют ударить в начале лета. Мы должны быть готовы. — Я готовлю людей. — Знаю. Поэтому тебя и вызвал. Есть задача. Особой важности. Скиф напрягся. Громов продолжил: — Нам нужны точные данные о расположении немецких аэродромов в этом районе. Разведка боем. Кто-то должен пройти над их позициями, сфотографировать и вернуться. Это опасно — очень опасно. Но ты лучший. И твои люди — лучшие. — Кого пошлём? — Я думал — ты сам решишь. Но если хочешь — лети сам. Тебе я доверяю больше всех. Скиф помолчал. Разведка боем над немецкими аэродромами — это почти верная смерть. Зенитки, истребители, плотный огонь. Но он знал: если кто и справится, то он. — Я полечу сам, — сказал он. — Завтра. Один. — Почему один? — Меньше шансов, что заметят. Один истребитель на малой высоте — это не группа. Пройду над аэродромами, сделаю снимки и уйду. Громов посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Добро. Готовься. Вылет завтра на рассвете. — Есть. -- Ночь перед вылетом была тихой. Скиф сидел у своего «Яка» и проверял фотоаппарат, который ему выдали в разведотделе. Это было трофейное немецкое устройство, компактное и надёжное. Крышка объектива мягко щёлкала, когда он открывал и закрывал её. Подошёл Соколов. Протянул кружку чая. — Чай, командир. — Спасибо. — Говорят, завтра на разведку летите? — Лечу. — Один? — Один. Соколов помолчал. Потом сказал негромко: — Вы бы поберегли себя, товарищ майор. Вы нам нужны. Живой. — Постараюсь. — Вот и ладно. А я пока движок проверю. Чтобы не подвёл. Он ушёл. Скиф остался сидеть, глядя на звёзды. Они были такими же, как два года назад, над Карпово. Такими же, как над Сталинградом. Звёзды не меняются. Меняются только люди — и то не все. Где-то далеко, в Серпухове, Лида и Куронен сидели на крыльце санчасти и смотрели на те же звёзды. Где-то в тылу Надя и Леночка спали, не зная, что завтра их муж и отец полетит на смертельно опасное задание. А здесь, под Харьковом, полк готовился к новому дню. Завтра будет разведка. Потом — Курская битва. Потом — Днепр, Висла, Берлин. Долгий путь. Но он знал: они пройдут его. Потому что они умели не только воевать — они умели ждать. И побеждать. ---------- Глава 50 Глава 50 Глава 50. Рубеж Два года — это много. Два года на войне — это вечность. Мы подошли к рубежу, за которым всё изменится. В июне сорок третьего исполнилось ровно два года с того дня, как Скиф очнулся в теле лейтенанта Степанова на горящем аэродроме Карпово. Два года — семьсот тридцать дней, каждый из которых мог стать последним. За это время он прошёл путь от лейтенанта до майора, от командира звена на устаревших «Ишачках» до командира полка на новейших Як-9. Он сбил тридцать три немецких самолёта, потерял больше двадцати пилотов и научил летать и выживать ещё сотню. Но сегодня он думал не о цифрах. Он стоял на краю лётного поля под Курском и смотрел, как солнце поднимается над бескрайними полями. Здесь, на этом рубеже, через несколько недель начнётся величайшее сражение в истории войн — и он знал об этом. Знал, но не мог рассказать никому. Оставалось только готовить людей. И ждать. Утро было тихим — тем особенным, почти звенящим утром, которое бывает перед большой грозой. Пшеница на окрестных полях уже наливалась спелостью, и ветер гнал по ней волны. Где-то далеко, на западе, погромыхивало — не то гром, не то далёкая канонада. Фронт затаился, но дышал. Дышал тяжело, как загнанный зверь перед решающим броском. Скиф провёл ладонью по борту своего «Яка». Тридцать три звёздочки, аккуратно выведенные Соколовым, тускло поблёскивали в утреннем свете. Тридцать три подтверждённые победы. Если верить штабным сводкам, он был одним из лучших асов фронта. Но сам он знал: дело не в цифрах. Дело в людях, которые шли за ним. — Товарищ майор, — раздался за спиной знакомый голос. Скиф обернулся. К нему шёл Соколов — всё в том же промасленном ватнике, с неизменной кружкой в руке. За два года техник почти не изменился: те же седые виски, те же усталые, но цепкие глаза. Только морщин прибавилось, да двигаться он стал чуть медленнее — сказывались бессонные ночи и бесконечная работа. — Чай, командир. Пока горячий. — Спасибо. — Скиф принял кружку, сделал глоток. Чай был, как всегда, горьковатый, с привкусом железа. За два года он привык к этому вкусу. Привык ко многому — к гулу моторов, к запаху бензина, к холоду землянок и к лицам пилотов, которые смотрели на него с надеждой. — Два года, — сказал Соколов, закуривая. — Вы подумайте, товарищ майор. Два года назад мы с вами под Карпово «Ишачки» латали. Вы тогда лейтенантом были. А теперь… — А теперь — под Курском, — закончил Скиф. — Под Курском, — кивнул техник. — Говорят, здесь такое начнётся — Сталинград покажется цветочками. — Начнётся, — подтвердил Скиф. — А вы, как всегда, знаете больше, чем говорите. Скиф усмехнулся. Если бы Соколов знал, насколько он прав. — Я просто анализирую. — Анализируете, — повторил техник. — Ну-ну. За два года я к этому привык. — Он затянулся, выпустил дым в утренний воздух. — Знаете, товарищ майор, я тут ночью не спал — всё думал. О тех, кто не дожил. О Белкине, о Ковалеве, о Лапине. О Решетникове. О Потапове. Сколько их было — тех, кого мы потеряли. — Много, — тихо сказал Скиф. — Много, — согласился Соколов. — Но те, кто выжил, — они стали другими. Лучшими. Вы научили их воевать. И выживать. — Не я. Война научила. — Война ломает, — покачал головой Соколов. — А вы — строите. Из мальчишек, которые боялись собственной тени, вы делаете асов. Из тех, кто не верил в себя, — командиров. Я двадцать лет в авиации, я всякое видел. Но такого, как вы, — никогда. Скиф не ответил. Он смотрел на горизонт, где в дымке угадывались позиции немецких войск. Там, за линией фронта, уже выстраивались в боевые порядки «Тигры» и «Пантеры». Там, на аэродромах, прогревали моторы «Фокке-Вульфы» и «Мессершмитты». Там готовились к удару. А здесь, на этом рубеже, стояли они. И он знал: этот рубеж они удержат. — Ладно, — сказал он, возвращая кружку. — Пойду в штаб. Скоро вылет. — Я подготовлю машину, — кивнул Соколов. — Как всегда. -- В штабной землянке было накурено и многолюдно. Рябов, Ерёменко, Гриднев и Белозёров уже ждали его, склонившись над картами. За два года они стали почти семьёй. Рябов — теперь уже майор, с тремя орденами и пятнадцатью сбитыми. Ерёменко — капитан, наконец-то поверивший в себя и командовавший эскадрильей уверенно и жёстко. Гриднев — всё такой же спокойный и методичный, с сединой на висках и глубокими морщинами у глаз. Белозёров — командир штурмовиков, чья эскадрилья давно срослась с полком. Чуть поодаль сидели те, кто пришёл позже, — Свиридов, уже старший лейтенант с восемью сбитыми; Нестеров, на счету которого было шесть побед; и Горелов, тот самый молодой сержант, который ещё недавно боялся собственной тени, а теперь готовился к своему первому серьёзному бою. И Соловьёва, теперь уже старший сержант, командовавшая отделением связи и обеспечивавшая координацию между всеми эскадрильями и штабом дивизии. Скиф обвёл их взглядом. Его полк. Его люди. Те, с кем он прошёл через ад и кого поведёт в новый бой. — Значит, так, товарищи. Получен приказ. Завтра — удар по немецким аэродромам в районе Прохоровки. Разведка доложила: там сконцентрирована крупная группировка авиации. «Юнкерсы», «Хейнкели», истребители прикрытия. Если мы не нанесём удар первыми — они нанесут по нашим позициям. — Когда вылет? — спросил Рябов. — Завтра на рассвете. Идём тремя эшелонами. Первый — пикировщики Пе-2, они бьют по стоянкам. Второй — Белозёров, твои «Илы» работают по зенитным позициям. Третий — мы, истребители. Прикрываем обе группы и связываем «мессеров». — Сколько ожидается истребителей? — спросил Ерёменко. — Разведка даёт до двух эскадрилий. Возможно, больше. Поэтому идём с усиленным прикрытием. Рябов — непосредственное прикрытие штурмовиков. Я — ударная группа. Ерёменко — резерв на высоте. Гриднев — ты со мной. — Есть, — ответил Гриднев. Скиф помолчал, потом добавил: — И ещё. Завтрашний бой — он особенный. Мы стоим на рубеже. Если мы удержим его — немцы покатятся назад. Если нет… — он не договорил. — Удержим, — твёрдо сказал Рябов. — Куда мы денемся. — Удержим, — подтвердил Ерёменко. — Я в вас не сомневаюсь, — сказал Скиф. — Тогда готовьте людей. Вылет в четыре утра. -- Вечером он сидел в землянке, разбирая бумаги. На столе лежали письма — те самые, которые он хранил все эти годы. От Нади: «Женя, родной, мы ждём тебя. Леночка спрашивает о тебе каждый день». От Лиды: «Дорогой Евгений Викторович, у нас всё хорошо. Саша преподаёт, я работаю. Жене уже полгода». От Зацепина: «Твой метод теперь — основа всей нашей тактики». От Куронена: «Спасибо тебе за всё. Если бы не ты — я бы не вернулся». Он перечитывал их каждый раз перед большим вылетом. Эти письма были его якорями. Его связью с мирной жизнью. Его напоминанием о том, ради чего он воюет. В землянку заглянула Соловьёва. — Товарищ майор, не спите? — Не спится. А вы? — Тоже. — Она присела на ящик. — Завтра большой вылет. Я волнуюсь. — Это нормально. Все волнуются. — Я знаю. Просто… — она запнулась. — Знаете, я эти два года много думала. О том, почему мы здесь. Почему мы воюем. И я поняла: мы воюем не за абстрактную Родину. Мы воюем за людей. За тех, кто рядом. За тех, кто ждёт. За тех, кто уже никогда не вернётся. — Это правильно, — сказал Скиф. — Я рада, что попала в ваш полк, — сказала она вдруг. — Здесь я научилась тому, чего не узнала бы нигде. Вы научили меня не бояться. Не сдаваться. Делать своё дело, даже когда страшно. — Вы сами научились, — сказал Скиф. — Я только помог. — Вы всегда так говорите. Но я-то знаю. — Она поднялась. — Ладно. Пойду проверю связь. Завтра рано вставать. — Идите. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, товарищ майор. Она вышла. Скиф остался сидеть в полутьме. Он думал о том, сколько людей прошло через его полк за эти два года. Сотни. Многие погибли. Многие выжили. Но каждый из них оставил след — в его памяти, в его сердце, в его душе. Он изменился за эти два года. Сильно изменился. Уже не тот капитан ВКС, который разбился где-то над Сирией. Теперь он был майором Степановым, командиром полка, одним из лучших асов фронта. Но главное — он был человеком, который отвечал за других. И эта ответственность держала его на плаву. -- Вылетели затемно. Тридцать «Яков» и двенадцать «Илов» поднялись в небо, к ним присоединились пятнадцать Пе-2 из соседнего полка. Такой армады Скиф не видел с начала войны. Машины шли плотным строем, разбившись на эшелоны, и гул моторов сливался в низкий, утробный рёв. В наушниках раздался голос Соловьёвой: — Седьмой, я — База. Посты ВНОС докладывают: цель подтверждаю. На стоянках — до тридцати бомбардировщиков. Зенитные позиции по периметру. В воздухе — патруль «мессеров», шесть пар. — Понял, База. Работаем. Пе-2 пошли в атаку первыми. Пикировщики заходили на стоянки, сбрасывая бомбы. Один «Юнкерс» вспыхнул, другой, третий. Склады ГСМ взорвались, озарив аэродром оранжевым заревом. «Илы» Белозёрова добавили по зенитным позициям, заставляя их замолчать. А потом появились «мессеры». Их было двенадцать — шесть пар. Две пары навязали бой истребителям, две зашли на пикировщиков, ещё две остались выше. Скиф заметил среди них три «Фокке-Вульфа» — новейшие модификации с усиленным вооружением. — Внимание всем! «Фоккеры» на высоте! Рябов, прикрой пикировщиков! Ерёменко — твой выход! — Принял! Завязался бой — яростный, быстрый, как всегда. Скиф зашёл на ведущего «Фокке-Вульфа» с фланга. Немец попытался уйти вверх, но Як-9 был маневреннее. Короткая очередь — и FW-190 задымил. — Тридцать четвёртый! Но бой продолжался. Один «Як» горел — пилот, молодой сержант Горелов, выпрыгнул. Парашют раскрылся. Ещё один «Ил» был подбит, но дотянул до своих. Аэродром горел. «Юнкерсы» и «Хейнкели» пылали на стоянках. Склады взрывались. Полоса была изрыта воронками. — Уходим! — скомандовал Скиф. — Всем отход! Группа развернулась и взяла курс на базу. Задача была выполнена. -- На земле Скифа ждал Соколов. Техник, как всегда, протянул кружку чая. — Ну что, командир. Тридцать четыре? — Тридцать четыре, — подтвердил Скиф. — А я уж думал — не доживу до этого дня. Два года… — Соколов покачал головой. — А кажется — целая жизнь. — Война время сжимает. — Это точно. — Техник закурил. — Знаете, товарищ майор, я тут подумал: а что дальше? После Курска — что? — После Курска — Днепр. После Днепра — Висла. После Вислы — Берлин. — Вы так уверенно говорите. Как будто знаете. Скиф усмехнулся. — Просто предполагаю. — Ну-ну. — Соколов затянулся. — А я вам вот что скажу. Что бы ни было дальше — я с вами. До конца. До самого Берлина. Потому что такие, как вы, — они и есть наша победа. Скиф не ответил. Он смотрел на закат — огромный, багровый, заливавший небо над курскими полями. Два года войны. Тысячи вылетов. Десятки потерь. Но они выстояли. И они пойдут дальше. Где-то далеко, в Серпухове, Лида и Куронен сидели на крыльце санчасти и смотрели на тот же закат. Где-то в тылу Надя и Леночка ждали писем. А здесь, под Курском, полк готовился к новому дню. Война продолжалась. Но теперь они точно знали: победа будет за ними. Потому что они умели не только воевать — они умели ждать. Ждать писем, ждать возвращений, ждать победы. Впереди был Курск. Впереди была вторая половина войны. Впереди был Берлин. И он был готов. Как всегда. Конец первой части. ----------