Глава 1

Глава 1. Тени прошлого

Бип… бип… бип…

Этот монотонный, бездушный звук стал саундтреком моей новой жизни. Уже полгода. Шесть месяцев он впивается в мозг, отсчитывая секунды существования моих родителей. Я сижу на жестком стуле в стерильно-белой палате лондонской клиники и держу мамину руку. Она холодная. Я смотрю на ее лицо, такое спокойное, безмятежное, и не вижу в нем свою маму, прежнюю счастливую, всеми любимую Лейлу. Рядом, на соседней койке, под таким же хитросплетением трубок и проводов, лежит мой отец.

Как так могло получиться? Еще всего полгода назад, у нас была идеальная, залитая солнцем жизнь. Счастливая семья. Ужины на нашей маленькой террасе, смех, планы на будущее. А потом все оборвалось в один миг. Один неадекватный водитель, решивший, что его право на пьяную удаль важнее чужих жизней. Он отделался парой царапин. А мои родители в коме…

— Мисс Караева, добрый вечер.

Я вздрагиваю, оборачиваясь на голос доктора Эванса. Он смотрит на меня с профессиональным сочувствием, которое за эти месяцы я успела возненавидеть.

— Добрый вечер, доктор. Есть… есть какие-то изменения?

Он качает головой, и мое сердце, на долю секунды подпрыгнувшее в надежде, снова падает камнем куда-то в пропасть.

— Состояние стабильно тяжелое. Никакой динамики. Алина, я уже говорил вам… нет необходимости приходить каждый день. Они под круглосуточным наблюдением лучших специалистов. Если что-то изменится, хоть малейший сдвиг, я лично вам позвоню в ту же секунду. Вам нужно отдохнуть. Пожить для себя.

Пожить для себя. Легко сказать. Я у них одна. Они у меня — одни. Единственные близкие люди во всем мире. Родители всегда жили как-то обособленно. У них почти не было друзей, лишь пара вежливых знакомых. Сколько я себя помню, мы всегда были втроем. Когда я, будучи ребенком, расспрашивала про бабушек, дедушек, тетушек, которых видела у своих одноклассниц, они отвечали с одинаковой, заученной грустью: «Мы сироты, милая. Никого не осталось».

Прощаюсь с доктором и выхожу из больницы. Дом встречает меня гулкой, давящей тишиной. Раньше здесь всегда играла музыка, пахло маминой выпечкой, звучал папин смех. Теперь он кажется огромным и пустым. И слишком дорогим. Содержание дома, плюс счета из клиники… сбережения тают. Пришло время принять тяжелое решение. Нужно продавать дом и переезжать во что-то поменьше, в маленькую квартиру-студию. Каждая копейка сейчас на счету, каждая минута жизни моих родителей, поддерживаемая аппаратами, стоит целое состояние.

Ночью мне не спится. Я брожу по комнатам, прикасаясь к вещам, и начинаю разбирать то, что можно упаковать. Книги, посуда, одежда… Добираюсь до родительской спальни. В самой глубине отцовского шкафа, за старыми костюмами, которые он уже давно не носил, моя рука натыкается на что-то твердое. Я достаю. Это старый фотоальбом в потрепанной обложке из темно-бордового бархата. Странно. Я никогда его раньше не видела. Все наши фотографии хранились в одинаковых современных альбомах на полке в гостиной.

С замиранием сердца я открываю его. И застываю. Со страниц на меня смотрят совершенно незнакомые, молодые, почти юные Лейла и Анзор, мои родители. Это точно они, но… другие. Не лондонские, элегантные жители. На этих черно-белых снимках в их глазах горит какой-то дикий, свободный блеск. Они смеются, обнимаются на фоне суровых скал и низких каменных домов. Настоящие жители гор… Фотографии черно-белые, но мое воображение «дорисовывает» картинку: я так и вижу, как вокруг них — пронзительно синее небо, орлы, парящие над ущельями. Это будто другой мир. Я переворачиваю одну из фотографий, где мама, совсем девчонка с длинными косами, смеется, сидя на огромном валуне. Рядом с ней стоят незнакомые мне люди: женщина и мужчина с суровым взглядом… Неужели это мои бабушка и дедушка? На обороте, старыми, выцветшими чернилами, выведено четыре буквы: Ахар.

Что это? Имя? Название?

Я бросаюсь к ноутбуку, пальцы дрожат, вбивая в поисковик незнакомое слово.

«Ахар. Горный аул. Находится на Северном Кавказе… ».

Кавказ. Я, конечно, знала, что наши корни оттуда. Фамилия Караева говорила сама за себя. Но родители никогда не называли конкретного места. Всегда уходили от ответа, говорили, что перебрались в Россию, а потом в Европу, потому что «так было лучше». Лучше для кого – не объясняли. Значит, они родом из аула Ахар. Почему они никогда не показывали мне эти фотографии? Почему врали, что сироты? Десятки вопросов роятся в моей голове, не давая дышать.

И тут, словно вспышка, в голове возникает мысль. Дерзкая, безумная, но единственная, что кажется сейчас правильной. Я должна туда поехать. На их родину. Найти это место. Может быть, там, на земле предков, я найду ответы. А может быть… может быть, там я смогу вымолить для них чудо?

В ушах звучат слова доктора Эванса: «Если что-то изменится, я позвоню». Надо ехать… Вдруг там еще жив кто-то, кто помнит молодых Лейлу и Анзора? И я не буду больше одна в этой страшной ситуации…

Я открываю новую вкладку. «Авиабилеты». Пальцы больше не дрожат. Они уверенно летают по клавиатуре. Билет до Владикавказа на ближайший рейс. Оттуда, как подсказывает карта, можно арендовать машину и добраться до нужного мне места…

Клик. Билет куплен.

Я закрываю ноутбук и смотрю в темное окно. Там отражается мое бледное лицо и решительный взгляд. Внутри, в самой глубине души, рождается ледяное предчувствие. После этой поездки моя жизнь уже никогда не будет прежней.

Глава 2

Глава 2. Руины

Дорога, чем выше я поднимаюсь в горы, тем больше перестает быть дорогой в обычном понимании этого слова. Гладкий асфальт сменяется разбитым полотном, а потом и вовсе превращается в каменистую грунтовку, которая змеится по краю пропасти. Белая арендованная иномарка здесь смотрится нелепо и чужеродно. Я крепче вцепляюсь в руль, сердце колотится от смеси страха и восторга.

Красота вокруг дикая, первозданная, почти жестокая. Отвесные скалы, уходящие в пронзительно синее небо, кажутся подпирающими сам небосвод. Внизу, в глубоком ущелье, бурлит свинцово-серая река. Воздух кристально чистый, пахнет травами. Это совершенно другой мир, не имеющий ничего общего с моей упорядоченной жизнью в Лондоне. Я чувствую себя песчинкой, заброшенной в царство великанов.

Наконец, за очередным крутым поворотом я вижу Ахар. Аул цепляется за склон горы, словно ласточкино гнездо. Низкие каменные дома с плоскими крышами, узкие улочки, карабкающиеся вверх. Все точно как на старых фотографиях. Только цвета ярче, а ощущения — острее. Я паркую машину на небольшой площадке у въезда в аул, чувствуя на себе взгляды. Редкие прохожие — женщины в длинных юбках и платках — останавливаются и провожают меня долгими, изучающими взглядами. Видимо, неместные люди здесь — событие. Может быть, нужно было подготовиться? Купить платок и закрыть волосы…

Я выхожу из машины, чувствуя себя неуютно в своем легком платье. В руках у меня та самая фотография — молодые смеющиеся родители на фоне своего дома. Я подхожу к пожилой женщине, сидящей на каменной завалинке у одного из домов. Ее лицо испещрено глубокими морщинами, а темные глаза смотрят мудро и немного устало.

— Здравствуйте, простите, пожалуйста… — начинаю я по-русски, протягивая ей фотографию. — Вы не подскажете, где находится этот дом?

Старушка берет снимок. Ее сухие пальцы осторожно касаются глянцевой поверхности. Она долго смотрит то на фото, то на меня, и ее взгляд становится… странным. В нем проскальзывает удивление, узнавание и что-то еще, похожее на страх или жалость. Она качает головой и что-то быстро говорит на незнакомом мне языке. Я понимаю лишь одно — русского она не знает.

И тут в памяти всплывают обрывки фраз. То, как родители иногда говорили между собой, думая, что я не обращаю внимания. Их родная речь. Они не учили меня, но что-то отложилось на подкорке.

— Дом… где? — с трудом подбирая слова, спрашиваю я на ее языке, показывая на снимок.

Глаза старушки расширяются от удивления. Она смотрит на меня уже по-другому. Потом медленно поднимает руку и указывает пальцем вверх по улице, в сторону самой высокой части аула. Она снова что-то говорит, но на этот раз я улавливаю слово «давно». Значит, я на верном пути. Я благодарю ее, и она провожает меня долгим взглядом.

Я иду по узкой, вымощенной камнем улочке. Я дохожу до места, куда указала старуха. И мое сердце падает. Передо мной не дом. Передо мной — руины. Обугленные каменные стены, заросшие бурьяном. Пустые глазницы окон. Все, что осталось от дома на фотографии, — это массивный порог из цельного камня. Тот самый, на котором смеялась юная мама.

Что здесь произошло? Пожар? Почему дом не отстроили заново? Я опускаюсь на корточки, провожу рукой по холодной, шершавой поверхности камня. В голове пустота. Моя надежда найти здесь ответы, найти родственников, рушится.

— Копия своей матери.

Голос за спиной — низкий, с рокочущими нотками. Я вздрагиваю всем телом и резко оборачиваюсь.

Передо мной стоит мужчина. Высокий, широкоплечий, словно высеченный из той же скалы, на которой стоит аул. На вид ему лет тридцать пять, может, чуть больше. Густая черная борода, строго очерченные губы, прямой нос и глаза… Такие темные, что кажутся бездонными. Они смотрят на меня в упор, без тени улыбки, пронзительно. От этого взгляда по спине бежит холодок. На нем простая темная одежда, но в каждом его движении, в осанке чувствуется сила и уверенность хозяина этих мест.

— Ты дочь Анзора? — спрашивает он строго.

Я, все еще находясь в шоке, киваю. Это, должно быть, родственник... Или старый друг семьи. Кто-то, кто помнит моих родителей! Вся боль и разочарование от вида руин сменяются ликованием.

— Да! Да, я Алина Караева. А кто вы? Вы знали моего отца?

Он делает шаг ко мне. Расстояние между нами сокращается, и я чувствую исходящую от него ауру опасности. Он усмехается, но уголки его губ изгибаются в хищном оскале, а не в улыбке.

— Я твоя погибель.

Мир вокруг замирает. Что? Я ослышалась?

— Я так долго искал вашу семью. Наконец-то мы встретились. Как удачно, что ты сама сюда приехала…

— Что? О чем вы? — лепечу я, отступая на шаг назад. Радость сменяется леденящим ужасом. Это какая-то злая шутка.

— Я Ибрагим Аскаров, — произносит он свое имя так, словно оно должно объяснить все. Но для меня это лишь набор звуков.

Я не успеваю ничего понять. Он делает резкий выпад, и его пальцы, твердые, как стальные тиски, смыкаются на моем запястье. Больно. Я вскрикиваю, пытаюсь вырваться.

— Пустите меня! Вы с ума сошли!

— Замолчи, — рычит он, игнорируя мои протесты. Он просто тащит меня за собой вниз по улице. Я спотыкаюсь, пытаюсь упереться ногами, но против его силы я будто перышко на ветру.

— Помогите! — кричу я, но редкие прохожие лишь опускают глаза и ускоряют шаг. Никто даже не смотрит в нашу сторону. Мы проходим мимо той самой старушки, что указала мне дорогу. Я смотрю на нее с отчаянной мольбой. И вижу, как на ее морщинистом лице появляется… злорадная улыбка.

Что происходит? Мне все это снится? Это какой-то кошмарный сон! Почему никто мне не помогает?

Ибрагим Аскаров дотаскивает меня до черной машины, которая оказывается припаркована рядом с моей... Но, когда я приехала сюда, ее тут не было. Из машины выходят двое мужчин в темной одежде с каменными лицами. Они молча открывают заднюю дверь.

— Нет! Не трогайте меня! Отпустите! Помогите кто-нибудь!

Меня не слушают. Один из мужчин подхватывает меня под ноги, другой — под спину. Я брыкаюсь, кричу, но они легко заталкивают меня на заднее сиденье. Дверь захлопывается. Ибрагим садится рядом. Его массивное плечо прижимает меня к двери. Я смотрю в его глаза и вижу в них лишь холодную ненависть.

Что я сделала этому человеку? Мы ведь даже не знакомы!

Машина трогается, увозя меня в неизвестное и страшное будущее.

Глава 3

Глава 3. Плен

Машина несется по горному серпантину, но теперь я не вижу красоты. Мир за окном смазался в одно сплошное пятно из камня и неба. Я бью кулаками в спинку водительского сиденья, кричу, пока в горле не начинает першить.

— Вы не имеете права! Это похищение! Я гражданка России, у вас будут огромные проблемы!

Ибрагим Аскаров, сидящий рядом, даже не поворачивает головы. Он смотрит прямо перед собой. Он словно не слышит меня, не замечает моего существования. Это пугает больше, чем открытая агрессия.

— Заткните ее, — бросает он короткую фразу.

Мужчина, сидящий впереди, оборачивается. В его руках — тряпка. Я отшатываюсь, вжимаюсь в дверь, но Ибрагим хватает меня за плечи, прижимает к сиденью. Его сила чудовищна, я не могу пошевелиться. Второй мужчина ловко затыкает мне рот этой тряпкой, а потом Ибрагим грубо завязывает ее на затылке. В нос ударяет затхлый запах пыли. От бессилия и унижения по щекам катятся горячие слезы. Я могу только мычать и задыхаться от ярости.

Мы едем долго. Час, может, больше. Пейзаж за окном меняется. Дикие ущелья сменяются более пологими склонами, появляются сады, ухоженные поля. Мы въезжаем в поселение, которое выглядит гораздо богаче, чем заброшенный Ахар. Это почти небольшой город. Улицы шире, дома больше. И наконец, машина останавливается.

Я смотрю в окно. Мы стоим перед огромным, высоким забором из тесаного камня, за которым виднеется крыша трехэтажного особняка. Это настоящий дворец, крепость, построенная с размахом и явным намерением показать всем, кто здесь хозяин. Я и представить не могла, что в этой глуши, среди гор, можно встретить такую показную роскошь.

Ворота со скрипом отъезжают в сторону. Машина въезжает в просторный двор, вымощенный плиткой. Посреди двора — фонтан, вокруг — идеально подстриженные кусты. Все здесь кричит о власти и богатстве. Мое сердце сжимается. Куда меня привезли?

Ибрагим грубо вытаскивает меня наружу. Он рывком снимает с моего лица тряпку, и я жадно глотаю свежий воздух.

— Иди, — бросает он, толкая меня в спину в сторону массивной дубовой двери дома.

Дверь открывается, и мы входим в огромный холл. Полы из мрамора, высоченные потолки с лепниной, широкая лестница, уходящая на второй этаж. Но не роскошь поражает меня. А люди. Нас встречает группа женщин, выстроившихся так, словно ждали нашего прибытия. Молодые, постарше, все в строгих темных платьях и платках. И все они смотрят на меня. В их взглядах нет ни капли сочувствия, только злорадное любопытство.

Из их группы вперед выходит пожилая женщина. Высокая, статная, с гордо поднятой головой. Ее темные глаза смотрят на меня с таким презрением, что мне хочется съежиться, стать невидимой. Она что-то властно говорит Ибрагиму на их языке.

Он отвечает ей коротко, но уважительно. От стресса я не понимаю ни слова, но улавливаю интонацию. Скорее всего, это его мать, хозяйка этого дома. Женщина переводит свой ледяной взгляд на меня, окидывает с головы до ног, и ее губы кривятся в брезгливой усмешке.

Ибрагим снова хватает меня за руку.

— Пойдем.

Он не ведет меня по парадной лестнице. Он тащит меня по коридору вглубь дома, мимо богато обставленных комнат, в служебное крыло. Здесь все проще: каменные полы, голые стены. Он останавливается у неприметной двери, открывает ее и вталкивает меня внутрь.

Я оказываюсь в маленькой комнате, почти каморке. Из мебели — только грубый деревянный топчан, покрытый каким-то старым одеялом. Под потолком — маленькое окошко с решеткой. Голые стены, каменный пол. Это будто тюремная камера.

Ибрагим входит следом и закрывает за собой дверь. Мы остаемся одни в этой крохотной клетке, и мне становится трудно дышать.

— Что вам от меня нужно? — голос дрожит, но я заставляю себя говорить. — За что вы так? Отпустите меня! У меня в Лондоне родители! Они больны, они в коме! Я должна быть с ними!

Я смотрю на него, умоляя, надеясь разглядеть в его глазах хоть каплю человечности. Но он смотрит на меня так, словно я — пустое место.

— Значит, карма их настигла, — произносит Ибрагим спокойно, и от этого спокойствия кровь стынет в жилах. — Теперь расплатишься ты.

— Какая карма? — выкрикиваю я, уже срываясь на истерику. — За что я должна расплачиваться?! Что вы несете?!

Он смотрит на меня долго, несколько мучительных секунд. В его взгляде проскальзывает что-то похожее на удовлетворение от моего ужаса. Он видит мой страх, мое отчаяние, и это доставляет ему удовольствие.

— Узнаешь, — бросает он. — У тебя будет много времени, чтобы все узнать. И пожалеть, что ты родилась дочерью Анзора Караева.

Он разворачивается и идет к двери.

— Нет! Подождите! Не оставляйте меня здесь! Объясните! — я бросаюсь к нему, цепляюсь за его руку, но он стряхивает меня, как назойливую муху.

Он открывает дверь, выходит в коридор и, не оборачиваясь, захлопывает ее перед моим носом. Лязгает засов, и этот звук кажется мне приговором.

Я остаюсь одна в ледяной тишине. Я бросаюсь на дверь, колочу по ней кулаками, кричу его имя, ругательства, мольбы. Но в ответ — только гулкое эхо моих собственных криков.

В конце концов, силы оставляют меня. Я сползаю по стене на холодный каменный пол. Слезы текут по щекам, но я их уже не замечаю. В голове — только одна мысль, слова, сказанные горцем: «Карма их настигла. Теперь расплатишься ты».

За что?

Глава 4

Глава 4. Дочь убийцы

Я не знаю, сколько сижу на холодном полу, утопая в слезах и отчаянии. Может, часы, может, целую вечность. Снаружи день сменяется ночью, и единственным источником света становится тусклая луна, пробивающаяся сквозь решетку на окне. Я не сплю, лишь проваливаюсь в короткие, тревожные полузабытья, из которых меня выдергивает каждый шорох за дверью.

Наутро засов с лязгом отодвигается. Я вскакиваю на ноги, готовая к худшему. В комнату входят две молодые женщины в одинаковых темных платьях и платках. Они не смотрят на меня, их лица бесстрастны, как маски. Одна из них молча указывает мне на выход. Я колеблюсь. Куда они меня ведут? На казнь? Я уже ничему не удивлюсь после потрясений последнего дня…

Они ведут меня по коридору в небольшое помещение, похожее на ванную комнату. Здесь каменный пол с решеткой для стока воды, кран и кусок грубого хозяйственного мыла. Одна из служанок кладет на каменную полку стопку одежды и чистое полотенце. Такая же серая, бесформенная униформа, как у них.

— Вы можете мне сказать, что происходит? — спрашиваю я, мой голос хрипнет от крика и долгого молчания. — Пожалуйста…

Они переглядываются, но не произносят ни слова. Словно им приказано не говорить со мной, словно я не просто пленница, а прокаженная. Они выходят и закрывают дверь снаружи.

Я стою под ледяными струями воды, и холод пробирает до костей, но он хотя бы приводит в чувство. Я смываю с себя дорожную пыль, слезы, унижение вчерашнего дня, пытаясь смыть и этот липкий страх. Переодевшись в грубую, колючую одежду, я чувствую себя окончательно обезличенной. Это больше не я, Алина Караева из Лондона. Я безымянная рабыня.

Служанки снова ведут меня по лабиринтам коридоров. На этот раз — в богато украшенную комнату. Это кабинет. Огромный, с книжными шкафами до потолка, массивным столом из темного дерева и ковром на полу. За столом сидит Ибрагим Аскаров. Он поднимает на меня взгляд, и снова холод пробегает по спине, как и вчера.

— Подойди, — приказывает.

Я делаю несколько шагов и останавливаюсь.

— Ближе.

Я подхожу к самому столу.

— На колени.

Кровь ударяет мне в лицо. На колени? Перед ним?

— Я не буду, — шепчу я.

Он медленно поднимается из-за стола. Он не кричит, не делает резких движений, но от него исходит такая волна ледяной угрозы, что у меня сами собой подгибаются ноги. Он обходит стол и останавливается, нависая надо мной, как скала.

— Ты находишься в моем доме, дочь Анзора. Ты будешь делать то, что я говорю. На колени!

Я смотрю в его бездонные темные глаза, и мой бунт угасает, захлебнувшись страхом. Медленно, унизительно, я опускаюсь на мягкий ворс ковра. Слезы снова застилают глаза.

— Вот так, — в его голосе звучит удовлетворение. — Теперь ты понимаешь свое место.

— За что? — снова спрашиваю я, мой голос едва слышен. — Пожалуйста, скажите, за что вы так со мной?

— За предательство твоего отца, — отвечает он, снова садясь в свое кресло. Теперь он смотрит на меня сверху вниз.

— Мой отец не предатель! Он не мог… он самый добрый и честный человек, которого я знаю!

Ибрагим усмехается. Этот звук страшнее крика.

— Добрый и честный? Тогда почему твои родители бежали из этих мест, как последние трусы? Почему стерли все следы, никогда не возвращались? Никогда не задумывалась над этим?

Его слова бьют, как пощечина. Я и правда не задумывалась. Я верила в их истории о сиротстве и поиске лучшей жизни.

— Расскажи мне, что случилось с твоими родителями. С твоими «добрыми и честными» родителями.

Я сглатываю. Заикаясь, я рассказываю про аварию, про пьяного водителя, про кому. Я говорю, а он слушает, откинувшись в кресле и сложив руки на груди. Его лицо не выражает ничего.

Когда я заканчиваю, он некоторое время молчит.

— Кома у обоих, — произносит он задумчиво. — Небеса наказывают грешников. Их грех так велик, что он настиг их даже на чужбине.

— Это не грех, это трагедия! — выкрикиваю я. — В чем вы их обвиняете? Скажите мне! Я имею право знать!

Ибрагим игнорирует мой вопрос. Дверь кабинета открывается, и на пороге появляется его мать. Она смотрит на меня, стоящую на коленях, с нескрываемым торжеством.

— Она будет служанкой, — объявляет Ибрагим, обращаясь скорее к матери, чем ко мне. — Будет отрабатывать долг своего отца.

Его мать кивает, и на ее губах появляется жестокая улыбка.

С этого момента моя жизнь превращается в ад. Мать Ибрагима, которую зовут Сакинат, находит в моем унижении смысл своего существования. Она называет меня не иначе как «дочь убийцы». Она дает мне самую грязную и тяжелую работу: драить каменные полы огромного дома, чистить котлы на кухне, стирать белье в ледяной воде. Я, воспитанная в лондонском комфорте, никогда в жизни не занималась такими вещами... Моя неловкость вызывает у нее и других служанок лишь смех и новое раздражение.

— Ни на что не годная! — шипит Сакинат мне в лицо, когда я в очередной раз роняю ведро или неправильно развожу огонь под очагом. — Такая же никчемная, как и твой проклятый род!

Про себя я думаю: как хорошо, что я росла не здесь, в этом мире, где женщина — бесправное существо. Но как же ужасно, что я в итоге попала в эту ловушку. Не надо было ехать на родину своих родителей…

Ночую я все в той же коморке… на ночь меня запирают. Я сбилась со счета, сколько дней я уже провела здесь. Неделя? Две? Несмотря на все их слова про моего отца, я не верю. Не могу поверить, что мой любящий, заботливый отец способен на то, в чем его обвиняют. Убийство? Предательство? Этого просто не может быть. Его подставили. Эти люди, полные ненависти, просто нашли козла отпущения.

Однажды, когда я чищу камин в одной из дальних комнат, мои пальцы нащупывают в золе что-то твердое и острое. Это старая, погнутая металлическая шпилька для волос, видимо, давно кем-то оброненная. Длинная, крепкая. Оглянувшись по сторонам, я быстро прячу ее в складках своей униформы.

Сердце бьется чаще. Это знак. Это мой шанс. Я не собираюсь оставаться здесь рабыней. Я сбегу. Обязательно сбегу. Эта шпилька — мой первый шаг на пути к свободе.

Глава 5

Глава 5. Побег

Я жду, пока затихнут последние шаги в коридоре, пока дом не погрузится в тяжелый, чуткий сон. Мое сердце колотится о ребра, как пойманная птица. В руке я сжимаю холодный металл — мою единственную надежду. Шпилька.

Я подхожу к двери. Пальцы дрожат, но я заставляю их повиноваться. Просовываю острый конец в замочную скважину, прислушиваюсь… должно получиться. Я уже так делала однажды, когда потеряла ключ от дома. Я вожу шпилькой внутри, пытаясь нащупать штифты. Тихий скрежет кажется мне оглушительным. Минута, другая… и вдруг — тихий, спасительный щелчок. Дверь поддается.

Я замираю, прислушиваясь. Тишина.

На цыпочках я крадусь по коридору. Тень, скользящая вдоль стены. Моя цель — задний двор, где, как я видела, стоит несколько хозяйственных построек. Там я видела стул. И стена там кажется чуть ниже.

Я выхожу во двор. Холодный ночной воздух обжигает кожу. Луна прячется за облаками, и это мне на руку. Нахожу тяжелый деревянный стул, несу его к стене. Ставлю его, забираюсь, цепляюсь за грубый верхний край забора. Руки дрожат от напряжения, я сдираю кожу о камень. Мгновение я балансирую наверху, а затем прыгаю в темноту.

Приземление оказывается жестким. Больно ударилась боком… Я вскрикиваю, тут же зажимая рот рукой. Слишком поздно.

— Стой! Кто здесь?! — раздается крик со стороны ворот.

Вспыхивает луч фонаря, и он тут же находит меня, скорчившуюся на земле. Паника вытесняет боль. Я вскакиваю, хромая, и бросаюсь бежать. Куда — не знаю. Просто прочь от этого дома…

— Держи ее!

За спиной слышится топот. Я бегу, не разбирая дороги, задыхаясь от страха и боли в ноге. Адреналин гонит меня вперед. Я сворачиваю с тропинки в заросли, надеясь затеряться в темноте. Но я не знаю этих мест. Ноги путаются в колючих кустах. Я бегу, и вдруг земля под ногами просто исчезает.

Я успеваю вцепиться в какой-то корень, чтобы не сорваться вниз. Подо мной — черная, бездонная пропасть. Ущелье. Я свернула не туда.

Луч фонаря ударяет мне в спину. Тяжелая рука опускается на мое плечо, рывком оттаскивая от края. Меня хватает один из людей Ибрагима, тот самый, что заталкивал меня в машину. Он ничего не говорит, лишь крепко держит меня за руку и тащит обратно. Сопротивление бесполезно.

Меня приводят не в мою каморку, а ведут на второй этаж, к главным покоям. К его покоям. Дверь распахивается, и охранник грубо вталкивает меня внутрь.

Видно, что Ибрагима разбудили среди ночи. Он стоит посреди комнаты, и от его вида у меня перехватывает дыхание. На нем лишь свободный шелковый халат, небрежно запахнутый. Видно его мощный, рельефный торс. Свет от единственной лампы очерчивает широкие плечи, твердые мышцы груди и живота. Впервые с момента моего пленения я вижу Ибрагима. С тех пор как я стала рабыней Сакинат, я убирала, стирала, носила воду, но наши пути не пересекались. Я лишь слышала о нем от служанок. Что он глава всего этого края. Что скоро у него свадьба с дочерью какого-то важного человека.

И сейчас, глядя на него, я замечаю движение в глубине комнаты, на огромной кровати из-под шелковых простыней показывается растрепанная голова молодой девушки. Она смотрит на меня испуганными глазами, потом быстро кутается в одеяло. Его наложница? Вряд ли невеста. Местные нравы, о которых я уже наслышана, не позволили бы ему спать с ней до свадьбы.

— Всем выйти, — рычит Ибрагим, не глядя ни на девушку, ни на охранника.

Они испаряются мгновенно, словно их сдуло ветром. Дверь закрывается, и мы остаемся одни. Он делает шаг ко мне, и я отступаю, пока спина не упирается в холодную стену. Он в ярости. Его глаза мечут молнии.

— Думаешь, я с тобой в шутки играю?

Он сокращает расстояние одним движением и прижимает меня к стене. Его тело — стена из мышц, его лицо — в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствую жар, исходящий от его кожи.

— Ты знаешь доктора Эванса? — его голос — тихий, угрожающий рокот.

Мир уходит из-под ног. Что?

— Что? Откуда вы знаете?..

— Я разговаривал с ним сегодня. О твоих родителях, — Ибрагим говорит это так обыденно, что становится еще страшнее. — Интересовался их состоянием. Я могу завтра же позвонить ему снова. И дать распоряжение отключить их от аппаратов жизнеобеспечения. Хочешь?

— Вы не родственник! У вас не получится! — лепечу я, но мой голос звучит жалко.

— Хочешь проверить, получится ли у меня? — он наклоняется еще ниже, его дыхание опаляет мою щеку.

— Нет… — я качаю головой, слезы снова текут по щекам. — Нет, пожалуйста, не надо…

Он нашел мое самое уязвимое место. Он держит в руках жизни моих родителей.

Его пальцы жестко касаются моего подбородка, заставляя поднять голову и посмотреть ему в глаза.

— Думаешь, я с тобой жестоко обошелся? То, что ты делаешь для моей матери, — это не наказание. Это милость. Я могу сделать тебя своей рабыней. Лично своей. Но поверь… ты будешь умолять меня вернуть тебя к ней на кухню.

Все внутри меня скручивается в ледяной узел ужаса.

Он окидывает меня долгим, оценивающим взглядом. Его глаза темнеют, в них появляется что-то хищное.

— Ты чистая? — спрашивает Ибрагим глубоким, грудным голосом.

Вопрос застает меня врасплох, но я тут же понимаю его смысл. Он не спрашивает, мылась ли я. Он спрашивает, девственница ли я. И я понимаю почему. Такие, как он, даже в рабыни для своих утех берут только «чистых». Это вопрос статуса. И в этом мой единственный шанс.

— Нет, — вру я, глядя ему прямо в глаза, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

На мгновение в его взгляде проскальзывает разочарование. Или удивление. Он не ожидал такого ответа. Но он тут же берет себя в руки. На его губах появляется кривая усмешка.

— Завтра тебя осмотрит врач.

Меня провожают из его покоев, но не в мою прежнюю каморку с выломанным замком. Меня ведут в другую комнату, побольше, с настоящей кроватью и чистым бельем. Но эта маленькая поблажка не радует. Дверь запирают на ключ, и я остаюсь одна.

Я не могу уснуть. Я хожу из угла в угол, как загнанный зверь. Врач. Завтра придет врач, и моя ложь раскроется. И тогда… тогда я стану его вещью? Его наложницей? Рабыней человека, который ненавидит меня и мой род, который держит на крючке жизни моих родителей. Это ужасно. Это хуже смерти!

Не хочу этого. Я не позволю.

Глава 6

Глава 6. Цена предательства

Дни сливаются в одну серую, бесконечную полосу тяжелой работы и унижений. Ночь в новой комнате с настоящей кроватью была лишь короткой передышкой перед тем, как меня снова бросили в жернова этого дома. Угроза Ибрагима о враче висит надо мной дамокловым мечом, и каждое утро я просыпаюсь в холодном поту. Но день проходит, другой, третий… и ничего не происходит. Врач не появляется.

Постепенно страх притупляется, сменяясь изматывающей рутиной. Может, он блефовал? Может, это была просто жестокая угроза, чтобы сломить мою волю к побегу? Я начинаю цепляться за эту мысль. Он забыл. Или у него есть дела поважнее, чем возиться с дочерью своего врага.

Мои руки, не привыкшие к такой работе, превращаются в сплошную рану. Кожа на них грубеет, трескается, ногти ломаются. Я таскаю тяжелые ведра с водой из колодца, часами стою на коленях, драю холодные каменные полы. Каждый вечер я валюсь на свою кровать и засыпаю мертвым сном, без сил даже думать.

Но сегодня необычный день, я это понимаю сразу, как просыпаюсь.

Дом гудит, как растревоженный улей. Служанки бегают туда-сюда, их лица напряжены и сосредоточены. Сакинат отдает приказы резким, каркающим голосом. В мою комнату заходит одна из молчаливых девушек и бросает мне на кровать новую одежду. Это снова платье служанки, но оно чище, из более тонкой ткани и даже с какой-то скромной вышивкой по вороту.

— Что происходит? — спрашиваю я, но девушка лишь качает головой и торопливо выходит.

Пока я переодеваюсь, до меня доносятся обрывки разговоров из коридора. Женские голоса, взволнованный шепот. Я улавливаю лишь одно слово: «смотрины».

Будут подбирать невесту для Ибрагима?

Меня выводят из комнаты и ведут не на кухню, а в главный зал. Огромный стол уже накрыт. На нем красивая посуда, серебро, хрусталь. Ароматы еды щекочут ноздри. Меня ставят в ряд с другими служанками у стены. Наша задача — подавать блюда и молча стоять, ожидая приказаний.

Вскоре приходят гости. Важный, седовласый мужчина с гордой осанкой. Его жена, укутанная в дорогие шали. И девушка лет восемнадцати, не больше. Она — идеальная горянка: высокая, стройная, с гладкой кожей и огромными, как у лани, глазами. Ее черные волосы заплетены в толстую косу, которая выглядывает из-под платка, а нарядное платье подчеркивает каждый ее изгиб. Она покорна, скромна, ее ресницы опущены. Идеальная жена для такого, как Ибрагим.

Он сидит во главе стола. Сегодня он тоже одет по-особенному, в строгий темный костюм, который только подчеркивает его мощь. Он почти не смотрит на свою потенциальную невесту. Его взгляд скользит по столу, по гостям и снова и… снова возвращается ко мне.

Он не смотрит на меня с вожделением или интересом. Нет. В его взгляде — холодный, расчетливый триумф. Он словно говорит: «Смотри. Вот моя жизнь. Я хозяин гор. Я женюсь на красивой и знатной девушке. А ты — ничто. Ты рабыня, которая стоит у стены и наблюдает за моим счастьем».

Мне велят подать гостям чай. Я беру тяжелый фарфоровый чайник и поднос с чашками. Подхожу к столу. И снова ловлю на себе взгляд Ибрагима. Пальцы сводит судорогой. Одна из чашек наклоняется, соскальзывает с подноса и с оглушительным звоном разбивается о мраморный пол.

Все за столом замирают. Я застываю от ужаса.

Сакинат поднимается со своего места. Ее лицо искажено яростью. Она подходит ко мне, и я вижу, как в ее глазах пляшут злые огоньки.

— Неуклюжая!

Звонкая пощечина обжигает мою щеку. Голова дергается в сторону. Горячая волна унижения захлестывает меня с головой. Я стою перед всеми этими людьми, перед его невестой, перед ним — и меня бьют, как собаку.

— Вон отсюда! — шипит Сакинат. — Чтобы глаза мои тебя не видели! Сиди в своей конуре!

Я, не поднимая головы, разворачиваюсь и почти бегом скрываюсь из зала. Слезы застилают глаза. Я добегаю до своей комнаты, захлопываю дверь и сползаю по ней на пол. Рыдания сотрясают все тело. Я плачу от боли, от унижения, от бессилия. Я смотрю на свои руки — красные, в ссадинах, болящие от работы и теперь дрожащие от нервного срыва. Как я устала. Как же я от всего этого устала. И никто до сих пор так и не сказал мне, за что. В чем именно провинился мой отец, что я должна расплачиваться за это такой ценой?

На следующий день унижения продолжаются. Сакинат, словно вчерашнего ей было мало, находит новый повод для придирок. Я чищу серебро, а она стоит над душой, выхватывает у меня из рук ложку и тычет мне в лицо.

— Ты даже этого не можешь сделать как следует! — кричит она. — Грязь в твоей крови, ты ничего не можешь сделать чистым! Как и твой отец!

И в этот момент что-то во мне ломается. Хрупкая плотина терпения, которую я так долго строила, рушится. Я больше не могу!

Я бросаю тряпку на пол, вскакиваю на ноги и, не обращая внимания на ошеломленный крик Сакинат, бегу. Я бегу по коридору, вверх по лестнице, не разбирая дороги. Я знаю, где его кабинет.

Я не стучусь. Я распахиваю дверь с такой силой, что она ударяется о стену.

Ибрагим поднимает голову от каких-то бумаг, и в его глазах на мгновение мелькает чистое, неподдельное удивление. Я стою на пороге — растрепанная, заплаканная. Наверное, выгляжу ужасно. Но мне все равно.

— Расскажите мне, — требую я, мой голос срывается. — Я требую, чтобы вы рассказали мне все. Прямо сейчас. В чем вы обвиняете моего отца? Что он сделал такого вашей семье?

Он откидывается в кресле, глядя на меня. Удивление в его глазах сменяется знакомым холодным прищуром. Кажется, моя наглость его даже забавляет.

— Ты требуешь? — медленно произносит Ибрагим.

— Да! Я имею право знать, за какой грех я здесь расплачиваюсь!

Он молчит несколько долгих секунд, изучая меня. Затем он кивает, словно принимая какое-то решение.

— Хорошо. Я расскажу. Садись.

Глава 7

Глава 7. Желание врага

Ибрагим указывает на стул напротив своего стола. Я не двигаюсь с места.

— Я расскажу тебе историю о двух братьях и одном предателе. Мой отец, Мурат, был главой нашего рода. Он был мудрым и справедливым человеком. Однажды он привел в наш дом мальчика-сироту. Его звали Анзор. Мой отец полюбил его и воспитывал как родного сына, вместе со мной и моим старшим братом Шамилем. Анзор ел за нашим столом, носил лучшую одежду, получил образование. Он был нам как брат.

Ибрагим делает паузу, его взгляд становится жестким, как гранит.

— Но он предал его. Предал всех нас. С самого детства Шамиль был обручен с девушкой из другого уважаемого рода. Ее звали Лейла. Твоя мать. Они должны были пожениться, объединить наши семьи. Но твой отец, Анзор, который рос рядом с ней, возжелал ее. И вместо того, чтобы признаться в своих чувствах, как мужчина, он выбрал путь шакала! В ночь перед свадьбой твой отец убил моего брата. Подло, в спину, как трус. А потом он сбежал, забрав с собой Лейлу.

Я слушаю его, и мир вокруг меня начинает рушиться. Нет. Этого не может быть!

— Мой отец, Мурат, не пережил этого. Предательство от того, кого он считал сыном, и смерть первенца сломили его. Он умер от горя через год. А моя мать… — он кивает в сторону двери, — она так и не оправилась. Каждый раз, когда она смотрит на тебя, она видит дочь человека, который разрушил ее жизнь и убил ее сына. Теперь ты знаешь, за что она тебя ненавидит.

Я стою, как громом пораженная. Голова кружится. Мой добрый, любящий отец — убийца? Моя мама — причина кровавой вражды? Нет. Этого не может быть. Мозг отказывается принимать эту информацию, он цепляется за образы — папа, читающий мне сказки, мама, заплетающая мне косы. Это не могли быть они. Это какая-то чудовищная ошибка.

— Не могу в это поверить! — шепчу я, качая головой. — Это ложь! Мой отец не мог…

— Так оно и было, — отрезает Ибрагим.

Я смотрю на него, и в его лице нет ничего, кроме холодной, непреклонной уверенности. Он не лжет. Или, по крайней мере, он сам верит в эту историю до последней буквы. Он видит шок на моем лице, видит, как рушится мой мир, и в его глазах я не нахожу ни капли сочувствия. Только ледяное удовлетворение. Он дождался этого момента.

— По закону гор, — произносит он свой приговор, и его голос звучит ровно и безжалостно, как у судьи, — ты должна ответить за грех отца. Твоя мать не стала женой моего брата, значит, по справедливости, ты должна стать моей.

Мое сердце пропускает удар, а потом заходится в бешеном ритме. Женой? Его женой?

— Но я не хочу жениться на такой, как ты, — продолжает Ибрагим, и каждое слово — это новый удар хлыстом. — Я уже выбрал себе жену. Из хорошей, чистой семьи. А ты... ты заплатишь долг своего рода по-другому. Ты будешь моей наложницей.

— Нет! — вырывается у меня хриплый крик. — Нет, не надо! Пожалуйста!

— Я не спрашиваю, — он даже не повышает голоса. Он поднимается из-за стола, огромный, несокрушимый. — Иди. К тебе скоро придет врач. Если твоя ложь о «нечистоте» не подтвердится, этой ночью я жду тебя в своих покоях.

Он отдает короткий приказ на своем языке, и в ту же секунду в дверях появляются двое охранников. Они берут меня под руки. Я не сопротивляюсь, у меня просто не осталось сил. Я иду, как марионетка, как приговоренная к казни.

Меня запирают в моей комнате. Я бросаюсь на кровать и зарываюсь лицом в подушку, но слез нет. Есть только пустота и гул в ушах. Проходит час, может, два. Дверь открывается. Входит пожилой мужчина с врачебным саквояжем и две уже знакомые мне служанки с каменными лицами.

Паника возвращается, острая, удушающая.

— Не трогайте меня! — кричу я, забиваясь в угол кровати. — Уйдите!

Но мои протесты никто не слушает. Меня держат две служанки, и их хватка — сталь. Я вырываюсь, царапаюсь, но они сильнее. Они валят меня на кровать, задирают мое платье. Врач, пожилой мужчина с безразличным лицом, даже не смотрит мне в глаза. Он делает свое дело быстро, профессионально и холодно. Это унизительно, грязно, бесчеловечно. Я чувствую себя куском мяса на рынке. Когда все заканчивается, он что-то коротко говорит служанкам и уходит. Меня отпускают. Я лежу, свернувшись в клубок, и меня трясет.

Но это еще не конец. Меня силой ведут в ванную. С меня срывают одежду и заталкивают под горячую воду. Меня трут жесткими мочалками, поливают какой-то ароматной водой, словно смывая с меня не только грязь, но и мою собственную личность.

Под вечер мне приносят одежду. Легкий, струящийся шелк цвета ночного неба. Это не платье служанки. Это одеяние для наложницы. Тонкий халат, который едва скрывает тело. Меня одевают, расчесывают мои волосы. Я смотрю на свое отражение в темном окне и не узнаю себя. Я вижу испуганную девушку с огромными глазами, одетую для чужого удовольствия.

Меня снова ведут по коридорам. Силой. Я упираюсь, но меня просто тащат. К его двери. Охранники открывают ее, вталкивают меня внутрь и молча закрывают за мной.

Комната освещена лишь несколькими свечами, создающими причудливые тени. Он стоит у окна, в таком же шелковом халате, как и в ту ночь, когда его разбудили из-за моего побега... Ибрагим поворачивается, и я вижу на его губах насмешливую улыбку.

— Зачем ты обманула меня? — спрашивает он, медленно подходя ко мне. — Врач сказал, что ты девственница. Никто не врет о таком. Обычно все наоборот.

— Я не хочу быть твоей наложницей, — шепчу я, отступая назад, пока не упираюсь спиной в дверь.

— Все хотят, — его улыбка становится шире. В ней нет веселья, только высокомерие и власть.

— Я — нет! — мой голос крепнет от отчаяния. — Я дочь врага твоего рода! Я дочь убийцы твоего брата! Неужели тебе не противно даже прикасаться ко мне?!

Он останавливается в шаге от меня. Его улыбка исчезает.

— Противно, — тихо говорит он. — Но я все равно хочу тебя…

Он подходит вплотную. Одним резким, рвущим движением он срывает с меня шелковый халат. Ткань летит на пол. Я стою перед ним нагая, дрожа от холода и ужаса. Пытаюсь прикрыться руками, но он перехватывает мои запястья и удерживает их.

Ибрагим замирает. Его взгляд медленно скользит по моему телу, и я вижу, как его лицо меняется. Ярость и холодный расчет сменяются чем-то иным. Чем-то темным, первобытным. Он смотрит на меня не как на дочь врага. Сейчас он смотрит на меня как мужчина на женщину.

— Против своей воли я тебя возжелал, — хрипло произносит он, и его голос звучит иначе, глубже. — И я не могу пойти против своего желания.

Глава 8

Глава 8. Ночь страсти

Его пальцы, которые я представляла себе жесткими, касаются кожи моей груди почти невесомо, обводят контур. Я вздрагиваю, но не от страха. От его прикосновения по телу пробегает волна жара. Он наклоняется и вдыхает аромат моих волос.

— Ты все еще пахнешь свободой, которой у тебя больше нет, — шепчет он мне на ухо.

Он целует мои губы… Затем нагибается и ласкает языком ареолы сосков. Я не могу стоять на месте. Трудно это делать, когда с тобой совершают такие действия. Одна его рука скользит между моих ног и трогает складки… усилием воли держу рот на замке. Хотя мне хочется глубоко вздохнуть… Пальцами он проникает внутрь и водит по всей поверхности туда-сюда. Кожа в этом месте быстро увлажняется…

Затем Ибрагим смахивает с себя халат. Стоит передо мной обнаженный… Я не смею внимательно рассматривать его, но вижу очень многое: его мышцы, сильные руки… о боже я все-таки опустила взгляд. Теперь мне нечем дышать. Я боюсь. Такой большой мужской орган в абсолютно вертикальном положении.

Ибрагим как будто только и ждал того, что я посмотрю. Он резко подхватывает меня на руки так легко, словно я ничего не вешу, и несет к огромной кровати. Я не сопротивляюсь. Невозможно... Он кладет меня на прохладные шелковые простыни.

Он разводит мои ноги в стороны и устраивается между ними. Снова целует ареолы. Затем живот.

Он не спрашивает разрешения. Он не нежен. Но это и не грубая, животная сила, которую я ожидала. Это власть, опыт, знание женского тела... Он целует меня — требовательно, глубоко, заставляя забыть обо всем. Его руки исследуют мое тело, зажигая огонь в тех местах, о существовании которых я и не подозревала.

Мой разум кричит «нет», он помнит, кто этот мужчина. Это мой враг, мой тюремщик. Но мое тело, преданное разумом, отзывается на его ласки. Оно плавится под его прикосновениями, выгибается навстречу его поцелуям. Это стыдно, это неправильно, но это происходит. Без всяких предупреждений он вторгается в мое лоно. Входит всем своим большим размером полностью и сразу же начинает двигаться… Грубо берет меня. Мне бы должно быть противно… но я начинаю стонать и извиваться…

Боль от первого раза смешивается с совершенно новым, ошеломляющим чувством, которое затапливает меня с головой.

И в этот странный, страшный момент, в объятиях своего врага, я впервые за все это время не чувствую себя рабыней, которую наказывают. Я чувствую себя женщиной, которую отчаянно, до безумия желают. Я вижу, как Ибрагим закрывает глаза и издает непроизвольный рык. Я делаю то же самое. Отпускаю свои мысли, закрываю глаза… тут же мышцы начинают сокращаться, будто я тону. О боже… что со мной?

Ибрагим не отпускает меня до самого рассвета. Там у меня все горит… но ему все равно. Он переворачивает меня на живот, набок, ставит на четвереньки… Снова и снова он доказывает свою власть надо мной, но в этой власти уже нет холодной мести. Есть только неутолимая, обжигающая страсть и горечь… Каждый раз, в конце близости, он напоминает мне о пропасти между нами: свое семя он извергает не внутрь, а на мое тело… Он не хочет, чтобы я забеременела от него. Я всего лишь временная игрушка.

Когда первые лучи солнца пробиваются сквозь тяжелые шторы, я лежу без сил, опустошенная и совершенно сбитая с толку. Мое тело болит, но это приятная боль. А рядом спит мой враг, который этой ночью стал моим первым мужчиной.

Ибрагим

Я борюсь с собой. Каждый день, каждый час, что она находится в этом доме, — это борьба. Я убеждаю себя, что она — лишь инструмент. Инструмент мести для моей матери, живое напоминание о предательстве, которое разрушило мою семью. Я говорю себе, что смотреть на нее, согнувшуюся над ведром с грязной водой, с руками, стертыми в кровь, — это справедливость. Она — дочь Анзора. Она должна платить.

Но когда я остаюсь один в тишине своего кабинета, я закрываю глаза и вижу не ее унижение. Я вижу огонь в ее глазах в тот день, когда я притащил ее сюда. Я вижу вызов, а не покорность. Я вижу гордость, которую не смогли сломить ни работа, ни оскорбления. Это сводит меня с ума. Это желание — грязное, неправильное, неуместное. Рабыня — не наложница. Наложница — это удовольствие, статус. Рабыня — это вещь для работы. Я не должен ее хотеть.

Ее попытка побега взбесила меня. Не сам факт побега — это было предсказуемо. Меня взбесил мой собственный страх в ту секунду, когда охранник сказал, что она бежит к ущелью. Я представил ее сорвавшейся в пропасть, и ледяная рука сжала мое сердце. Это было недопустимо. Она — моя. Ее жизнь и ее смерть принадлежат мне, а не слепому случаю. Мои угрозы по поводу ее родителей и врача были жестоки, но необходимы. Она должна была понять, что клетка, в которую она попала, не имеет выхода.

А потом наступил день смотрин.

Я сижу во главе стола. Рядом со мной — мой будущий тесть. Напротив — Сара. Она идеальна. Словно сошедшая со старинной миниатюры. Правильные черты лица, скромно опущенные ресницы, покорная улыбка. Она воспитана, чтобы быть женой. Она родит мне наследников, будет хозяйкой в моем доме, никогда не скажет слова поперек. Она — правильный выбор. Мой разум это знает. Но мое тело молчит. Моя кровь холодна. Я смотрю на нее и чувствую лишь скуку.

И тогда мой взгляд находит Алину. Она стоит у стены, в дешевом, но чистом платье служанки. Она бледная, похудевшая. Алина не смотрит в пол. Она смотрит на меня. И в ее глазах — целый ураган. Ненависть, презрение, страх и что-то еще, что я не могу разобрать. И меня пронзает, как молнией. Я хочу ее. Не Сару, эту фарфоровую куклу. А ее. Эту дикую, непокорную девчонку. Я хочу сломить ее в постели, подчинить, стереть эту ненависть с ее лица и заменить ее чем-то другим.

Когда она роняет чашку, я вижу, как напрягается рука матери. В тот момент, когда ее ладонь летит к лицу Алины, во мне все взрывается. Я сжимаю под столом кулаки с такой силой, что ногти впиваются в ладонь. Я едва сдерживаю рык, готовый сорваться с губ. Желание вскочить, перехватить руку матери, заслонить Алину собой — почти непреодолимо. Я, Ибрагим, глава рода, хочу заступиться за рабыню, за дочь убийцы моего брата, на глазах у своей невесты. Это безумие!

В эту секунду я принимаю решение. Этому нужно положить конец. Этот голод, который грызет меня изнутри, нужно утолить. Я возьму ее. Один раз. Наслажусь ее телом, сломаю ее гордость, получу то, чего так отчаянно жаждет моя плоть. А после этого она снова станет просто рабыней, моющей полы. Желание утихнет, и я смогу спокойно готовиться к свадьбе, не отвлекаясь на эту чертовку с глазами ведьмы.

Ее ложь про то, что она не девственница, вызывает у меня лишь кривую усмешку. Отчаянная, глупая попытка спастись. Я бы взял ее в любом случае. Желание было сильнее брезгливости или законов чести. Но то, что она солгала, лишь подогревает мой интерес. Она боится меня. И это правильно.

И вот она здесь. В моей спальне. После ванны, умащенная маслами, одетая в шелк, который я сам для нее выбрал. Она пахнет цветами. Я наслаждаюсь ее ужасом, когда срываю с нее тонкую ткань. Халат падает к ее ногам, и она остается передо мной — обнаженная, беззащитная, дрожащая.

Я не тороплюсь. Вся ночь впереди. Я разглядываю ее, как завоеватель осматривает свою самую ценную добычу. Красивые, округлые бедра, тонкая талия. Пышная, высокая грудь, которую не могли скрыть даже убогие платья служанки. Кожа гладкая и белая, как первый снег на вершинах гор. Она именно такая, какой я ее себе представлял в своих самых тайных, грешных мыслях.

Я подхожу, беру ее лицо в свои ладони. Она вздрагивает, но смотрит мне в глаза. Все еще пытается быть сильной. Я целую ее. Пробую на вкус ее губы, ее страх. Сначала она не отвечает, ее губы сжаты. Но я настойчив. Я заставляю ее открыться мне.

Реальность оказывается слаще самых смелых фантазий. Я делаю с ней все то, что представлял себе бессонными ночами. Я целую ее шею, ключицы, грудь. Ее кожа отзывается на каждое прикосновение. Обычно женщины в моей постели покорны. Они лежат, едва дыша, боясь издать лишний звук, боясь сделать неверное движение. Они — красивые, но безжизненные тела.

Алина — другая. Она как горная река весной — бурная, живая, опасная. Когда мой рот накрывает ее грудь, с ее губ срывается тихий стон. Он не похож на те звуки, что я слышал раньше. Это не испуганный писк и не наигранный вздох. Это настоящий, глубокий стон наслаждения. Ее тело отвечает на мои ласки. Она не просто лежит подо мной, она чувствует. Когда я вхожу в нее, ее крик тонет в моем поцелуе, ее ногти впиваются в мою спину.

Впервые в моей спальне слышны такие громкие стоны. Ни от одной из тех, что были здесь до нее, я не мог добиться этого – горянки так воспитаны, что не должны показывать своих эмоций… И в постели они не стремятся получить удовольствие, только доставить. Но я не очень-то и пытался их раскрепостить... Они были средством для снятия напряжения. Алина же… она сама становится этим напряжением, этим током, который проходит сквозь меня.

Мой первоначальный план — взять, сломать и выбросить — рассыпается в прах с каждым ее вздохом, с каждым движением ее бедер навстречу моим. Я хотел доминировать, но вместо этого нашел равную себе стихию. Я не отпускаю ее до самого рассвета, снова и снова утоляя голод, который, кажется, стал только сильнее. Хочу кончать прямо в нее. Но нельзя… с большим усилием каждый раз выхожу из ее сладкого лона.

Когда я лежу рядом с ее обессиленным телом, я понимаю одну простую вещь. Она хороша. Дьявольски, непростительно хороша. Отправлять ее обратно на кухню — все равно что пытаться запереть ураган в чулане. Это бессмысленно.

Я оставлю ее своей наложницей. Она будет принадлежать мне. И только мне.

Глава 9

Глава 9. Рассвет

Алина

Через две недели

Рассвет — это самое страшное время. Это время, когда тепло его тела покидает постель, а реальность возвращается с ледяной неумолимостью. Я лежу в шелках, на которых еще остался его запах, и слушаю, как за дверью начинается жизнь дома. Скоро придет служанка, принесет мне завтрак, а потом я должна буду вернуться к своей работе. К ведрам, тряпкам и золе.

Дни превращаются в странный, разорванный ритуал. Ночью я — его вещь, его наложница, женщина, чье тело он изучает с неутолимым голодом. Днем я — рабыня. Эта двойственность разрывает меня на части. Но кое-что изменилось. Когда я выхожу из крыла, где расположены его покои, и спускаюсь на кухню, на меня больше не смотрят с презрением. Служанки опускают глаза, расступаются передо мной. Сакинат больше не кричит. Она смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором смешаны ненависть и… что-то похожее на смирение. Она будто видит на мне тень своего сына, и это заставляет ее молчать. Пощечин больше нет. Унижений стало меньше. Но работа остается такой же тяжелой.

Я тру полы, а в голове стучит одна мысль: родители. Они живы. Он держит их жизни в своих руках. Эта мысль — мой якорь и моя пытка. Она не дает мне сломаться, не дает погрузиться в пучину отчаяния. Она же и заставляет меня каждую ночь идти в его постель.

Ибрагим не говорит со мной о чувствах. Он вообще почти не говорит. Ночи с ним — это шторм, ураган, где нет места словам. Он хочет сломать меня, я это знаю. Не физически — он ни разу не причинил мне настоящей боли, не ударил. Он ломает меня через ласку. Он заставляет мое тело предавать мой разум. Он — опытный, искушенный любовник, и он знает, как зажечь во мне огонь, которого я сама в себе стыжусь. Я ненавижу его за это знание. И ненавижу себя за то, что откликаюсь. Когда его руки и губы заставляют меня забыть обо всем, я почти верю, что это не месть. Но потом наступает утро, и я снова остаюсь одна, опустошенная и грязная в собственных глазах.

Проходит несколько недель этой новой, странной жизни. Однажды днем, когда я мою зеркала в гостиной, ко мне подходит охранник.

— Хозяин зовет тебя в кабинет.

Сердце ухает куда-то вниз. Я вытираю руки о фартук и иду, готовясь к худшему. Может, он устал от меня? Может, его невеста что-то узнала?

Ибрагим сидит за столом, перебирая бумаги. Он поднимает на меня холодный взгляд и кивает на стул. Я сажусь на самый краешек.

— С сегодняшнего дня ты больше не будешь работать. Ни на кухне, ни где-либо еще в доме.

Я замираю. Это ловушка?

— Что же я буду делать? — спрашиваю я шепотом.

— Отдыхать, — бросает он, возвращаясь к своим бумагам. — Будешь ждать меня в своей комнате.

И в этот момент я понимаю: это мой шанс. Единственный. Я так долго ждала его, так долго репетировала в голове слова. Сейчас или никогда.

Я соскальзываю со стула. Мои колени с глухим стуком ударяются о твердый ковер перед его столом. Я слышу, как он резко перестает шуршать бумагами и поднимает голову. Я заставляю себя поднять на него глаза. Моя гордость, мой последний бастион, кричит внутри меня, но я затыкаю ей рот. На кону не моя гордость.

— Господин, — слово дается мне с трудом, оно царапает горло, как битое стекло. Я никогда не называла его так.

Он молчит, в его глазах вспыхивает удивление, смешанное с интересом. Он ждет.

— Я сделаю все, что вы скажете, — продолжаю я, и мой голос дрожит от подступающих слез. — Я буду послушной. Я буду вашей… игрушкой, вашей рабыней, кем угодно. Я больше никогда не попытаюсь сбежать. Я прошу лишь об одном. Об одной милости.

Я делаю судорожный вдох.

— Мои родители… Пожалуйста, дайте мне возможность увидеть их. Один раз. Узнать, что с ними все в порядке. Я умоляю вас.

Слезы все-таки срываются и катятся по щекам. Я не вытираю их. Я смотрю на него, позволяя ему видеть все мое отчаяние, всю мою боль. И впервые… впервые я вижу, как лед в его глазах дает трещину. Всего на мгновение. Непроницаемая маска безразличия дрогнула. Там, в глубине темных зрачков, промелькнуло что-то живое. Не жалость, нет. Скорее, удивление от силы моего отчаяния. Он увидел не рабыню, а дочь, готовую на все ради своих родителей. Я чувствую это. Я вижу эту перемену.

Он долго молчит, изучая мое лицо. Затем он медленно откидывается в кресле.

— Будешь такой покорной еще неделю, — наконец произносит он ровным голосом, в котором снова звенит сталь. — Будешь делать все, что я скажу. Тогда и поговорим о твоей просьбе. А теперь иди.

Это не «да». Но это и не «нет». Это надежда. Крошечная, хрупкая, но она есть.

Я поднимаюсь с колен и, не говоря ни слова, выхожу из кабинета.

Вечером я иду к нему сама. Без охранников, без принуждения. Я иду с одной-единственной целью — пройти его испытание.

Когда я вхожу в его спальню, он стоит у окна, глядя в темноту. Он поворачивается ко мне.

— Я ждал, — просто говорит он.

Я не отвечаю. Я молча подхожу к кровати и, не дожидаясь его приказа, начинаю сама снимать с себя платье. Я делаю это медленно, под его пристальным взглядом. Затем я поворачиваюсь к нему.

— Что вы хотите, господин?

Он усмехается, подходит ближе.

— Станцуй для меня.

Я никогда в жизни не танцевала. Тем более голая. Но я подчиняюсь. Я начинаю двигаться — неуклюже, скованно. Это не танец, это пародия. Но я стараюсь. Я закрываю глаза и просто двигаюсь под тишину комнаты, чувствуя себя невероятно глупо и униженно. Но я вспоминаю его обещание. И продолжаю.

Когда я останавливаюсь, запыхавшись, он стоит совсем рядом.

— А теперь иди сюда.

Он садится на край кровати. И указывает взглядом вниз. На свой орган. Я понимаю, чего он хочет. Меня бросает в жар.

— Целуй.

Я опускаюсь перед ним на колени. Это кажется мне грязным. Но я заставляю себя. Я целую его там, где он говорит. Там, где я никогда не целовала никого. И с каждым движением я чувствую, как у меня. Усамой между ног становится влажно… Странно. Мне что, это нравится?

Я не чувствую себя униженной, лаская его член. И это самое страшное. Я чувствую себя…живой. Боже, что он со мной делает? Это синдром жертвы? Я боюсь. Я боюсь не его, я боюсь себя. Я боюсь, что в один из дней я влюбиться в своего мучителя.

Ибрагим красив. Жесток, но красив. И временами… нежен. Но я не имею права об этом думать. Он скоро женится. На другой. Чистой, правильной. А меня он вышвырнет, как надоевшую игрушку. Я не должна забывать, кто я. Я — пленница. Временная его наложница.

Он поднимает меня с колен, бросает на постель. Этой ночью он другой. В его движениях меньше ярости и больше… обладания. Он не просто берет, он будто клеймит меня, делает своей. И я, верная своему обещанию быть покорной, отвечаю ему. Я больше не борюсь, даже мысленно. Я просто отдаюсь потоку ощущений, который он во мне вызывает.

И в тот момент, когда реальность рассыпается на миллион сверкающих осколков, когда меня переполняет наслаждение, он вдруг прижимает меня к себе, зарывается лицом в мои волосы и шепчет мне на ухо. Два слова. Негромко, но так отчетливо, что они пронзают меня насквозь.

— Моя сладкая.

Он говорит это нежно. Так, как говорят любимым. Эти слова совершенно не вяжутся с его образом, с нашей войной. У меня по спине бежит холод.

Глава 10

Глава 10. Моя

Ибрагим

Я не знаю, куда все это катится. Наверное, в ту самую пропасть, от которой я пытался ее спасти в ночь побега... В моей голове царит хаос. Порядок, который я выстраивал годами, рушится, как карточный домик. Месть, долг, честь рода — все эти незыблемые, высеченные в граните понятия начинают тускнеть и расплываться. И виной тому — Алина.

Ни одна женщина не была в моей постели так часто. Ни одна не задерживалась в ней до утра. Обычно я утолял голод и выпроваживал их. Мне не нужна была их компания после. Мне нужно было одиночество. Но ее я не выгоняю. Я лежу рядом, слушаю ее дыхание, вдыхаю запах ее волос на подушке и чувствую странное, неуместное спокойствие.

А потом все становится еще хуже. Я начинаю с ней разговаривать. Не отдавать приказы, не бросать презрительные реплики. А именно разговаривать.

Этой ночью, после того как буря утихает, я лежу, закинув руки за голову, и смотрю в потолок. Она лежит рядом, повернувшись ко мне спиной. Тихая, словно ее и нет. Но я чувствую ее тепло.

— Сколько тебе полных лет? — спрашиваю я, нарушая тишину.

Она вздрагивает, видимо, не ожидав вопроса. Медленно поворачивается ко мне. В полумраке ее глаза кажутся огромными темными озерами.

— Мне двадцать два…

— Когда твой день рождения?

— Девятнадцатого февраля.

Цифры мгновенно складываются в моей голове. Девятнадцатое сентября. Я помню дату побега Анзора и Лейлы. Значит, она родилась почти ровно через девять месяцев после этого. Они не ждали. Не было никакого периода скорби по моему убитому брату, не было страха перед возмездием. Они просто сбежали и начали жить своей счастливой жизнью, оставив за спиной руины моей семьи. В груди снова поднимается знакомая волна ярости. Но глядя на нее, на эту девушку, ярость почему-то гаснет, не успев разгореться.

— Ты училась? — я отгоняю от себя темные мысли.

— Да. На фотографа.

— Нравится фотографировать?

Она молчит мгновение.

— С тех пор как… как родители попали в аварию, я не брала в руки фотоаппарат. А раньше мы с ним не расставались.

Она говорит об этом так просто, но я слышу, как много в этих словах. Она говорит о мире, которого больше нет. Мире, который я у нее отнял. Я смотрю на нее, лежащую в моей постели, покорную, сломленную, и впервые чувствую не удовлетворение победителя, а укол чего-то похожего на вину. Это неприятное чувство.

Я хочу увидеть, как загорятся ее глаза от счастья. И я принимаю решение. Импульсивное, безрассудное, идиотское решение, которое идет вразрез со всем, что я должен делать.

— Я сделаю тебе подарок, — говорю я, и мой собственный голос кажется мне чужим. — Полетишь в Россию. Увидишь… родителей. Но только я полечу с тобой.

Ее реакция ошеломляет. Она замирает на долю секунды, а потом бросается мне на шею. Она обнимает меня. Крепко, отчаянно, как ребенок, которому вернули самую любимую игрушку. Она утыкается мне в плечо, и я чувствую, как ее тело сотрясается от беззвучных рыданий. Это не слезы боли или унижения. Это слезы благодарности. Я неуклюже глажу ее по спине, по волосам, ощущая хрупкость ее тела в своих руках. Мне нравится чувствовать ее так близко.

Когда утром Алина уходит к себе, в мою спальню, как ураган, врывается мать. Я даже не оборачиваюсь. Я знаю эту ярость. Она обрушивается на меня с тех самых пор, как Алина перестала быть безымянной рабыней и стала моей наложницей.

— Зачем ты это делаешь, Ибрагим?! — ее голос звенит от гнева. — Ты спишь с ней! С дочерью убийцы! Ты забыл, кто ее отец?!

— Не забыл! — рявкаю я, резко поворачиваясь к ней. — Никогда не забуду. Но она…

Я замолкаю. Что «она»? Что я хочу сказать? Что она — не ее отец? Что она не виновата в грехах того, кто дал ей жизнь? Но кровь едина. Так нас учили. Я вздыхаю, проводя рукой по лицу. Я сам не знаю, что хочу сказать. Я запутался.

— Она заплатит свой долг, мама, — говорю я уже спокойнее, но твердо. — Не волнуйся.

Мать смотрит на меня долгим, испытующим взглядом. Она видит мою растерянность, и это пугает ее.

— Ты играешь с огнем, сын. Эта девка отравит твою душу, как ее отец отравил жизнь нашего дома. Помни о Саре. Помни о своем долге.

Она уходит, оставляя меня одного с моими мыслями.

Алина

Это так странно. Я сижу в кресле частного самолета, и все вокруг кажется сном. Сюрреалистичным, неправдоподобным. На мне мои собственные вещи — джинсы и простая футболка. Вещи, которые Ибрагим вернул мне вчера вечером. Я думала, они так и сгнили в багажнике той арендованной машины, на которой я пыталась сбежать. Оказывается, он забрал их. Эта простая деталь почему-то трогает меня до глубины души. Надеть свою одежду после нескольких месяцев в бесформенных платьях служанки и чужом шелке — это как вернуть себе крошечный кусочек себя.

Я лечу с непокрытой головой. Ветер из системы вентиляции треплет мои волосы, и это ощущение свободы пьянит. А рядом, в соседнем кресле, сидит Ибрагим. Он одет не в свой традиционный костюм, а в обычную дорогую европейскую одежду. Он выглядит… иначе. Будто не мой всесильный пленитель, а просто мужчина, летящий по своим делам. Мы не разговариваем. Но тишина не давит. Она наполнена ожиданием.

Я счастлива. Несмотря ни на что. Несмотря на то, кто он и что он со мной сделал. Я лечу к родителям. Я скоро увижу их. Я смогу обнять маму, взять папу за руку. Радость переполняет меня, она заставляет забыть обо всем плохом.

На середине полета он поворачивается ко мне. Его лицо серьезно. Он кладет свою тяжелую теплую руку поверх моей ладони, лежащей на подлокотнике. От его прикосновения я вздрагиваю.

— Алина, ты должна быть готова.

Мое сердце замирает.

— Я разговаривал с врачом, — продолжает он ровным, бесцветным голосом. — Твой отец… он умер.

Слова доходят до меня не сразу. Умер. Папа умер? Нет! Нет, это какая-то ошибка.

— Но, — он чуть сжимает мою руку, — есть и хорошая новость. Твоя мать пришла в себя. Она в сознании.

Мир сужается до одной точки. Папы больше нет. Его больше никогда не будет. А я даже не знала. Я была здесь, в клетке, спала с его врагом, пока он умирал. Слезы обжигают глаза, и я больше не могу их сдерживать. Я реву. Беззвучно, у меня нет сил даже на всхлипы. Просто слезы текут и текут по щекам, падая на его руку, на наши сцепленные пальцы.

— Когда? — шепчу я, задыхаясь. — Когда ты узнал?

Он молчит несколько секунд. Я вижу, как напрягся его профиль.

— Неделю назад.

Неделю. Целую неделю он знал. Он знал, что мой отец умер. И он молчал. Он держал меня в неведении, позволял надеяться. Он спал со мной, зная это. Он слушал, как я умоляла его дать мне увидеться с ними, зная, что одного из них уже нет?

— И ты… ты ничего мне не сказал? — мой шепот переходит в сдавленный крик. — Я не была на его похоронах?! Я даже не попрощалась с ним!

Я отдергиваю свою руку, как от огня. Я смотрю на него, и во мне закипает ненависть, черная, как ночь. Вся моя недавняя благодарность, вся эта хрупкая надежда — все сгорело дотла.

Ибрагим молчит. Он даже не пытается меня успокоить. Он просто сидит и смотрит прямо перед собой, и его лицо снова превращается в каменную маску, которую я так хорошо знаю. Он дал и тут же отнял. Показал свет и снова погрузил меня во тьму. Это тоже часть его мести. И самая жестокая из всех.

Глава 11

Глава 11. То, что мое по праву

Самолет приземляется в Лондоне. Я выхожу на трап, и сырой, промозглый воздух ударяет в лицо, отрезвляя после многочасового полета в аду собственного горя. Всю дорогу я молчала, отвернувшись к иллюминатору, а он не пытался заговорить. Только его рука так и осталась лежать на подлокотнике рядом с моим локтем, словно безмолвное напоминание о его власти.

У выхода из самолета нас ждет сюрприз. Вернее, сюрприз для меня. Из экономкласса выходит не меньше десятка крепких мужчин. Его люди. Я думала, мы летим одни. Какая наивность. Он привез с собой целую армию. Зачем? Словно готовится к войне. Но воевать больше не с кем. Мой отец умер. При этой мысли в горле снова встает комок, и я не могу дышать.

У входа в больницу я останавливаюсь и поворачиваюсь к Ибрагиму.

— Я хочу пойти одна, — говорю я твердо, глядя ему прямо в глаза. Я не хочу, чтобы он был свидетелем моего горя и встречи с мамой.

Он изучает мое лицо долгим, непроницаемым взглядом. Я жду отказа, приказа, но он неожиданно кивает.

— Хорошо. Но без глупостей, Алина. Мои люди будут повсюду. Не пытайся сделать что-то, о чем мы оба пожалеем.

Я ничего не отвечаю, просто поворачиваюсь и иду к стеклянным дверям. Внутри пахнет антисептиками. Я нахожу нужный кабинет. Доктор Эванс встречает меня.

— Мне очень жаль, мисс Алина, — говорит он мягко. — Ваш отец, Анзор, умер, так и не выйдя из комы. Мы сделали все, что могли.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова.

— Но есть и хорошие новости. Ваша мать очнулась несколько дней назад. Она еще очень слаба, но ее состояние стабильно. Она очень ждет вас.

Убитая горем, раздавленная, я иду по длинному коридору в палату. Мама. Она лежит на кровати, бледная, исхудавшая, но живая. Ее глаза закрыты. Я подхожу, и мое дыхание срывается в тихий всхлип. Она открывает глаза.

— Алина… дочка…

Мы обе плачем. Плачем о папе, о нашей разрушенной жизни, о потерянном времени. Мы обнимаемся, и я чувствую, какая она хрупкая.

— Как ты, милая? Где ты была все это время? — шепчет она, гладя меня по волосам. — И кто… кто тот человек, который звонил врачу? Он сказал, что он родственник… он занимался похоронами твоего отца.

Я замираю. Похоронами? Ибрагим. Он организовал похороны? Здесь, в чужой стране. В моей голове проносится вихрь мыслей. Как он его похоронил? С достоинством? По нашим обычаям? Боже, я должна все проверить.

Я не успеваю придумать ложь для матери о том, где я была и почему не приходила. Дверь в палату открывается, и на пороге появляется Ибрагим.

— Здравствуй, Лейла, — его голос звучит ровно и даже почти вежливо. — Узнаешь меня?

Мама смотрит на него, и ее лицо искажается от ужаса. Узнавание, страх, ненависть — все смешивается в ее взгляде. Она сжимает мою руку.

— Ибрагим… Что ты здесь делаешь? Ты… ты взял мою дочь в плен?

Его губы кривятся в усмешке.

— Я взял только то, что мое по праву. Ты ведь не забыла, что вы сделали с моей семьей, Лейла? Долг нужно платить.

— Хватит, пожалуйста, — умоляю я, вставая между ним и кроватью матери.

— Моя дочь здесь ни при чем! Она не виновата! — восклицает мама, и слезы снова катятся по ее щекам. Она смотрит на Ибрагима с отчаянием.

— Ты всего не знаешь, Ибрагим! Все было не так!

И тогда, плача, задыхаясь, она рассказывает. Рассказывает свою версию событий двадцатидвухлетней давности. О безумной, запретной любви к Анзору, простому парню. О том, как ее насильно хотели выдать замуж за Шамиля, брата Ибрагима, чтобы укрепить позиции клана. О тайных встречах с моим отцом. И о том, что случилось потом.

— Я забеременела от Анзора… — шепчет она, глядя в пустоту. — Шамиль узнал об этом перед самой свадьбой. Он был в ярости. Он сказал, что я опозорила его, опозорила оба наших рода. Он пришел ко мне ночью… с ножом. Он сказал, что вырежет плод моего греха вместе с моей жизнью… Анзор как-то почувствовал... Он ворвался… он пытался его остановить, умолял, но Шамиль был как безумный. Он бросился на меня… и Анзор… он защищал меня. И нашего нерожденного ребенка - Алину. Это была самооборона, Ибрагим! Он не убийца!

Тишина в палате становится оглушающей. Я стою, как громом пораженная. Ибрагим тоже. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас — маска потрясения. Значит, вот как все было. Мой отец убил, чтобы защитить свою любимую и своего ребенка. Меня то есть. Он сделал это, чтобы я родилась. И в каком-то страшном, извращенном смысле Ибрагим был прав. Я действительно несу ответственность за грехи своего рода. Мое существование — прямой результат той давней трагедии.

Лейла смотрит на Ибрагима, ее лицо мокрое от слез.

— Прости нас, Ибрагим… если можешь. Прости за боль, которую мы причинили. Но отпусти мою дочь. Она ни в чем не виновата. Возьми меня. Возьми меня в рабство, делай со мной что хочешь, но отпусти ее!

Ибрагим

Услышанное оглушает меня. Вся картина мира, которую я выстраивал с детства, рушится в одно мгновение. Вся моя жизнь была построена на истории о подлом предательстве. О том, как мой нареченный брат, Анзор, вероломно убил моего родного старшего брата, чтобы сбежать с его невестой. Я всегда представлял, как он всаживает нож в спину беззащитному, доверявшему ему Шамилю.

А теперь оказывается, что мой брат, моя гордость, хотел зарезать беременную женщину. Собственную невесту. Из-за уязвленной чести. А Анзор… он не нападал. Он защищал. Защищал свою любимую и свою нерожденную дочь. Алину.

Мне становится трудно дышать. Если бы Шамиль тогда совершил свой самосуд, Алины бы никогда не было. Она бы не родилась. Мы бы никогда не встретились. И не было бы этих ночей, этого странного, сводящего с ума чувства, когда она в моих объятиях. Эта мысль пронзает меня холодом. Мой брат хотел убить ее еще до рождения.

Лейла рыдает, умоляя меня, предлагая себя в рабство. И в этот момент Алина делает шаг вперед.

— Хватит, мама, — ее голос звучит удивительно твердо. Она кладет руку на плечо матери. — Это мой долг. И моя судьба. Я дала слово господину Ибрагиму. И я его сдержу.

Она смотрит на меня, и в ее глазах нет ни ненависти, ни страха. Только какая-то стальная решимость. Покорность судьбе. Она просит мать оставаться в Лондоне, лечиться, обещает, что с ней все будет хорошо. Эта сцена прощания, в которой она утешает собственную мать, проявляя невероятную силу воли, поражает меня до глубины души.

И впервые за все это время у меня проскальзывает мысль, которую я раньше гнал от себя, как ересь: она всего лишь молодая девушка. Она ни в чем не виновата. Она не выбирала своих родителей и обстоятельства своего рождения. Я всегда жил по закону: каждый в роду отвечает за весь свой род. Это было незыблемо. Но сейчас, глядя на нее, я понимаю, что готов простить ей грех ее отца. Готов простить ей все.

Я отмахиваюсь от этих мыслей. Нельзя показывать слабость. Я обращаюсь к Лейле, и мой голос снова звучит строго и властно.

— Я не отпущу Алину. Но можешь не волноваться. У нее будет хорошее положение в моем доме. Я считаю ваш долг уплаченным. Но она останется рядом со мной.

После больницы Алина тихо просит отвезти ее на могилу отца. Я выполняю ее просьбу. Мы стоим перед свежим холмиком земли на мусульманском кладбище на окраине Лондона. Все сделано по обычаям. Она удивлена. Я молчу. Она долго стоит, опустив голову, а я стою позади и просто смотрю на ее хрупкую фигуру, содрогающуюся от беззвучных рыданий. И чувствую, что образ «дочери убийцы» трескается и осыпается в моем сознании. Я вижу ее горе, ее силу, ее благородство.

Обратный перелет проходит в полном молчании. Я не могу отвести от нее глаз. Она смотрит в иллюминатор, но я знаю, что она ничего не видит. Она внутри своего горя. А я смотрю на нее и понимаю, что не могу ее отпустить. Никогда. Не как рабыню. Не как наложницу.

Когда мы приземляемся на нашей земле, я собираю в своем доме всех: мать, родственников, всю прислугу. Алина стоит рядом со мной, бледная, но спокойная. В зале воцаряется напряженная тишина. Все ждут, что я скажу.

— С этого дня, — произношу я громко и четко, чтобы слышал каждый, — все забывают, из какой семьи Алина. Все забывают о вражде наших родов.

Я делаю паузу, поворачиваюсь и беру ее холодную руку в свою. Она удивленно смотрит на меня.

— Потому что она станет моей женой.

Слова повисают в оглушительной тишине. Я слышу коллективный вздох ужаса. И боковым зрением вижу, как моя мать, пошатнувшись, медленно оседает на пол, теряя сознание.

Глава 12

Глава 12. Моя жена

Алина

Моя жизнь превратилась в калейдоскоп событий, смысла которых я не понимаю. Я готовлюсь к свадьбе. К своей свадьбе. С Ибрагимом. Слова «моя жена», произнесенные им тогда в зале, до сих пор звенят у меня в ушах, как эхо от удара колокола. Я не знаю, почему он это сделал. Самое логичное объяснение — чтобы навсегда привязать меня к себе. Чтобы его собственность стала официальной, закрепленной законом и обычаями. Но это все равно странно. Слишком сложно. Слишком много проблем.

Я вижу эти проблемы каждый день. Я слышу, как он почти кричит на свою мать за закрытыми дверями кабинета. Ее голос срывается на визг, его — гремит, как раскаты грома. После этих разговоров он выходит с каменным лицом и желваками, играющими на скулах. Сакинат ходит чернее тучи, и ее ненависть ко мне стала почти осязаемой. Она больше не решается говорить мне гадости, но ее взгляд обжигает.

Несколько дней назад к дому подъезжал дорогой черный автомобиль. Из него вышел солидный, хмурый мужчина, и Ибрагим встречал его во дворе. Я наблюдала за ними из окна своей новой комнаты. Они говорили долго, напряженно. Мужчина много жестикулировал, а Ибрагим стоял неподвижно, как скала. Я поняла — это отец Сары, той девушки, на которой он должен был жениться. У них теперь конфликт. Из-за меня. Ибрагим рушит союзы, ссорится с семьей, идет против всех ради того, чтобы сделать меня своей женой. Зачем?

И самое странное — он больше не зовет меня к себе по ночам. С того самого дня, как мы вернулись из Лондона, я сплю одна. В новой, роскошной спальне, которую для меня подготовили по его приказу. Она находится по соседству с его покоями, их соединяет общая дверь, но она всегда закрыта. Он ждет свадьбы. Будто мы никогда не были вместе. Будто он хочет начать все с чистого листа, по правилам. Эта целомудренность с его стороны сбивает с толку больше, чем его прежняя жестокость.

Каждый день — новые сюрпризы. Служанки приносят мне дорогие ткани, приезжает портниха, чтобы снять мерки для свадебного платья. Шикарного, расшитого жемчугом, ослепительно-белого. Платья для девственницы. Ирония этой ситуации горчит, как полынь.

Однажды вечером, не выдержав этого молчаливого абсурда, я набираюсь смелости. Я подхожу к двери его кабинета и тихо стучу.

— Войди, — доносится его голос.

Ибрагим сидит за столом, заваленным бумагами. Он поднимает на меня уставшие глаза. В полумраке, освещенный лишь лампой на столе, он выглядит… добрым.

— Что-то случилось, Алина?

Я подхожу ближе к столу.

— Зачем? — спрашиваю я тихо.

— Что «зачем»?

— Зачем все это? Эта свадьба. Эти проблемы. Я… я могу итак быть твоей. Наложницей. Рабыней. Кем ты захочешь. Тебе не нужно на мне жениться.

Он долго смотрит на меня, и в его взгляде я вижу целую бурю эмоций.

— Я хочу этого, — наконец произносит он ровно.

Но я вижу, что это не вся правда. Я вижу, что Ибрагим хочет сказать что-то еще, но не может. Или не решается. Вместо этого он встает, обходит стол и останавливается передо мной. Он протягивает руку и кончиками пальцев касается моей щеки. Его прикосновение легкое, почти невесомое, но от него по моей коже бегут мурашки.

— Иди к себе, — говорит он тихо.

Вот и наступает день свадьбы. Гостей немного. Только самые близкие из его родственников, как я понимаю. Я вижу их косые взгляды. Я чувствую их осуждение. Я для них — дочь врага, причина раздора, позор для их лидера. Сакинат стоит рядом со своей свитой, ее лицо — маска скорби. Она даже не пытается скрыть своего отношения. Для всех в этом доме я так и осталась чужой. Пленницей, которая непонятным образом заняла место законной жены.

Церемония проходит быстро. Как во сне я произношу нужные слова, ставлю свою подпись там, где мне указывают. И вот я — Алина Караева, теперь Аскарова, жена Ибрагима. Звучит дико.

Вечером меня отводят в его спальню (таковы традиции, хотя я могла бы и сама дойти). Сегодня здесь все по-другому. Комната украшена цветами, на кровати лепестки роз. Я сижу на краю постели в своем белом платье и жду.

Когда Ибрагим входит, я вздрагиваю. Он уже переоделся. Он подходит и садится рядом со мной. Молча берет мою руку. Его взгляд изменился. В нем нет больше холода Только… что-то похожее на трепет.

Он наклоняется и целует меня. И этот поцелуй не похож ни на один из тех, что были раньше. Он не требовательный, не доминирующий. Он нежный. Исследующий. Он целует так, будто пробует меня на вкус в первый раз. Он явно соскучился по мне. Я это чувствую по тому, как напряжено его тело, по тому, как дрожат его руки, когда он касается моего лица, моих волос.

Ибрагим медленно снимает с меня платье, его движения плавные, осторожные. Он укладывает меня на лепестки роз и смотрит на меня так, будто видит впервые.

— Моя жена, — шепчет он, и эти слова звучат как клятва.

Этой ночью он особенно нежен. Он будто не берет, а дарит. Он показывает мне, что близость может быть не только актом обладания, но и актом нежности. Он целует каждый сантиметр моего тела, словно стирая все следы прошлого. Я отвечаю ему. Не как покорная рабыня, а как женщина, которая чувствует себя… почти любимой.

Когда все заканчивается, мы лежим в объятиях друг друга. Я прижимаюсь к его груди, слушая стук его сердца. Тишина кажется уютной. Но один вопрос не дает мне покоя.

— Почему? — шепчу я в темноту. — Почему ты сделал меня своей женой? А не Сару… не ту девушку из хорошей семьи?

Он молчит так долго, что я думаю, он не ответит. Я чувствую, как Ибрагим глубоко вздыхает.

— Я не знаю, — наконец говорит он, и в его голосе звучит искренняя растерянность.

Вместо слов он снова целует меня. Еще более нежно, чем раньше. Словно в этом поцелуе он пытается найти ответ для самого себя. Словно пытается доказать и мне, и себе, что его безумный, иррациональный поступок правильный. И в этот момент, в его объятиях, я почти готова ему поверить.

Глава 13

Глава 13. Дурная кровь

Ибрагим

Я сам не верю, что сделал это. Женился на ней. На дочери своего врага. На той, что должна была стать лишь инструментом мести. Каждый раз, когда я смотрю на нее, спящую рядом со мной, такую беззащитную, я спрашиваю себя: зачем? И не нахожу ответа. Просто не могу представить свою жизнь без нее. Мысль о том, что Алина может быть с кем-то другим или просто не рядом, вызывает во мне первобытную ярость. Она — моя. Теперь уже по всем законам: и человеческим, и божеским.

Но мой мир не разделяет моего безумия. И главным моим противником становится собственная мать. Она не смирилась, не смогла простить мне отмену свадьбы с влиятельной семьей. Каждый день, каждый раз, когда мы остаемся наедине, она заводит свою шарманку.

Сегодня она подкараулила меня в кабинете, когда я разбирал счета.

— Сын мой, — начинает она своим вкрадчивым голосом, от которого у меня сводит зубы. — Ты глава рода. Тебе нужны наследники. Настоящие наследники. Ты должен взять вторую жену. Из хорошей, чистой семьи. Сара простит тебя, ее отец мудрый человек, он поймет.

— Я только что женился. Пока достаточно одной жены, — отвечаю я, не отрываясь от бумаг.

— Эта?! — ее голос звенит от презрения. — Это отродье убийцы не принесет в наш дом ничего, кроме позора. Ее кровь отравлена. Какие дети могут родиться от такой? Жди новые беды. Ты женился на ней, чтобы свести меня в могилу! Чтобы окончательно растоптать память о своем брате и отце! Как ты мог, Ибрагим?!

Я бросаю ручку на стол. Она со стуком откатывается в сторону. Я поднимаю голову и смотрю на мать. Впервые за много лет я смотрю на нее не как на мать, а как на противника.

— Я ее люблю.

Эти слова вырываются сами. Я не планировал их говорить. Я никогда не произносил их вслух. Ни себе. Ни Алине. Слова повисают в воздухе, и я сам поражен их звучанием. Но это правда. Горькая, неудобная, разрушительная, но правда.

Мать замирает. Ее лицо вытягивается, глаза широко раскрываются.

— Как?.. Что?.. Ты… ты с ума сошел? Любишь? Дочь того, кто…

— Забудем об этом, мама.

— Забыть?! — взвизгивает она. — Ты предлагаешь мне забыть смерть моего сына?! Твоего брата?! Забыть, как твой отец умер от горя?!

— Анзор убил Шамиля, чтобы защитить Лейлу. Она была беременна Алиной. Шамиль хотел ее зарезать, — говорю я жестко, рубя слова, как топором.

— И что это меняет?! — мать не унимается. — Кровь пролилась! Он поднял руку на нашего! Предатель! И дочь его такая же!

Я встаю. Мое терпение лопнуло. Я подхожу к ней вплотную, возвышаясь над ее маленькой фигуркой.

— Хватит. Я больше не хочу этого слышать. Алина — моя жена. И если я услышу хоть одно плохое слово в ее адрес, если увижу хоть один косой взгляд… Ты меня поняла, мама? Она хозяйка этого дома. И другой жены у меня не будет. Никогда.

Я выхожу из кабинета, оставляя ее одну в оглушительной тишине.

Алина

Я не понимаю, что с ним происходит. Этот суровый, жестокий человек, которого я боялась до дрожи в коленях, исчез. Вместо него появился другой Ибрагим — заботливый, внимательный, почти нежный. Он очень добр ко мне. Каждый день он дарит мне какие-то подарки: то привезет из города шкатулку ручной работы, то редкие сладости, то красивый шелковый платок. Будто пытается загладить свою вину. Будто хочет купить мое прощение.

Но сегодня он превзошел сам себя. Вечером он вошел в мою комнату с большой коробкой.

— Это тебе, — сказал он, ставя ее на кровать.

Я с любопытством открыла ее. Внутри лежал фотоаппарат. Новый, профессиональный. Точно такой же, о каком я мечтала раньше, в прошлой жизни. Я подняла на него глаза, не в силах скрыть удивления.

— Ты говорила, что училась…

Я не могу вымолвить ни слова. Я достаю камеру. Она идеально ложится в руки. Знакомая тяжесть, холодный металл корпуса. Я и забыла это ощущение. Я смотрю на Ибрагима через видоискатель. Он стоит, засунув руки в карманы, и наблюдает за мной с легкой, едва заметной улыбкой. В этот момент я понимаю, что больше не боюсь его. Ненависть ушла, смытая его странной, неожиданной добротой. На ее месте зарождается что-то новое, хрупкое, чему я боюсь дать имя. Неужели я могу быть здесь счастливой? В этом доме, в этой золотой клетке? Мысль кажется кощунственной, но она не уходит.

На следующий день я не расстаюсь с фотоаппаратом. Я брожу по огромному саду, фотографирую цветы, игру света в фонтане, старые деревья. Я снова чувствую себя живой. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь.

Внезапно за спиной раздается злобный, шипящий голос:

— Развлекаешься, змея?

Я оборачиваюсь. Передо мной стоит Сакинат. Ее лицо перекошено от ярости.

— Нашла себе игрушку? В доме, где оплакивали убитого твоим отцом, ты смеешь радоваться жизни?

Она делает резкий выпад, выхватывает камеру у меня из рук. Я не успеваю даже вскрикнуть. С диким криком она со всей силы швыряет фотоаппарат о каменные плиты дорожки. Раздается треск. Дорогая оптика разлетается на куски. Мое сердце падает и разбивается вместе с ним.

— Если я еще раз увижу эту дрянь в твоих руках!..

— Что ты сделала?!

Голос Ибрагима, холодный и острый, как сталь, разрезает воздух. Он появился бесшумно, как хищник. Он смотрит на свою мать, потом на обломки камеры у моих ног, на мое лицо, мокрое от мгновенно хлынувших слез.

— Она позорит этот дом! — кричит Сакинат, не испугавшись. — Она…

— Замолчи, — прерывает ее Ибрагим. Он подходит ко мне, берет меня за плечо. — Я куплю тебе новый, Алина. Лучше этого.

Затем он поворачивается к матери, и в его глазах вспыхивает ледяное пламя.

— А ты… Если ты еще раз посмеешь ее тронуть или оскорбить, если я увижу, что ты причинила ей хоть малейшее неудобство, ты в тот же день переедешь из этого дома. Ты поняла меня?

Угроза действует. Сакинат бледнеет, поджимает губы и, бросив на меня полный ненависти взгляд, удаляется в дом.

Но это было только начало. Худшее случилось через несколько дней.

Я сидела у себя в комнате, пила чай с мятой, который мне принесла одна из служанок. На душе было спокойно после того, как Ибрагим так яростно за меня заступился. Я чувствовала себя под защитой.

Внезапно мир поплыл перед глазами. В животе скрутило резкой, мучительной болью. Меня бросило в холодный пот, к горлу подкатила тошнота. Я с трудом встала, держась за стену. Ноги не слушались. Кое-как доковыляв до двери, я вышла в коридор, надеясь позвать на помощь.

В коридоре я столкнулась с Сакинат. Она посмотрела на мое лицо, на то, как я сгибаюсь пополам от боли, и на ее губах появилась ледяная, торжествующая усмешка.

— Что, нездоровится? — произнесла она с нескрываемым злорадством. — Это твоя дурная кровь дает о себе знать. От нее не избавиться.

Глава 14

Глава 14. Леденящий страх

Ибрагим

Я возвращаюсь домой поздно. Весь день провел на встречах, решая проблемы, которые сам себе создал, женившись на Алине. Разорванная помолвка, недовольные старейшины, отчуждение в собственном роду — я разгребаю завалы, и меня это не слишком волнует. Мысли постоянно возвращаются к ней. К тому, как она улыбнулась, когда я подарил ей фотоаппарат. Я никогда раньше не видел ее улыбки. Настоящей, светлой, идущей изнутри. И эта улыбка стоит всех проблем в мире.

Когда я вхожу в дом, меня встречает странная, гнетущая тишина. Обычно в это время слышны голоса слуг, суета на кухне. Сейчас — пустота. Инстинкт, который никогда меня не подводил, кричит об опасности.

Я поднимаюсь на второй этаж, и тревога нарастает с каждым шагом. Дверь в нашу спальню приоткрыта. Я толкаю ее и замираю на пороге.

Алина лежит на кровати, свернувшись клубком. Ее трясет крупной дрожью, несмотря на то, что она укрыта несколькими одеялами. Лицо серо-белое, на лбу выступила испарина. Губы сухие, потрескавшиеся. Она что-то бормочет, но я не могу разобрать слов. Она в бреду.

Я подхожу к кровати, касаюсь ее лба. Он горит. Ее тело охвачено лихорадкой. И в этот момент я впервые в жизни испытываю леденящий душу страх. Животный, первобытный ужас, который сковывает внутренности и мешает дышать. Страх ее потерять. Я смотрю на ее безвольное, страдающее тело, и весь мой мир сужается до этой кровати, до ее прерывистого дыхания. Вся моя месть, вся моя гордость, вся моя власть — все это превращается в прах перед возможностью того, что ее не станет. Этот момент становится для меня поворотным. Я вдруг с оглушительной ясностью понимаю, что если она умрет, умру и я. Не физически, нет. Умрет что-то внутри меня, то единственное светлое, что появилось в моей жизни.

Я вылетаю из комнаты как ошпаренный.

— Хасан! — мой крик эхом разносится по пустому дому. — Где все?!

Мой помощник появляется из-за угла, его лицо испуганное.

— Господин…

— Где лекарь?! Немедленно привезти сюда старого Идриса! Живо!

Я не доверяю городским врачам и их таблеткам. Идрис лечил еще моего отца. Он знает травы, он видит то, что скрыто от других глаз.

Пока Хасан выполняет приказ, я возвращаюсь к Алине. Смачиваю полотенце холодной водой, протираю ее горящий лоб, шею. Она стонет во сне, пытается отстраниться.

— Папа… не надо… больно… — шепчет она.

Мое сердце сжимается. Она там, в своих кошмарах, а не рядом со мной.

Наконец приезжает Идрис. Седой как лунь, старик с пронзительными, мудрыми глазами. Он молча проходит к кровати. Долго осматривает Алину, прислушивается к ее дыханию, смотрит на язык, под веки.

— Яд, — говорит он тихо, но твердо. — Трава, которую здесь называют «волчьим сном». В малых дозах вызывает недомогание. В больших — останавливает сердце. Она, скорее всего, выпила его. Может, с чаем…

Яд. Это слово взрывается в моей голове. Это не болезнь. Это покушение. В моем доме. На мою жену.

Страх мгновенно сменяется яростью. Черной, всепоглощающей. Такой, какой я не испытывал никогда. Я смотрю на седого лекаря.

— Ты можешь ей помочь?

— Дам отвар. Он выведет яд. Несколько дней будет слаба, но жить будет. Всевышний милостив.

Он уходит готовить свое снадобье, а я выхожу из спальни. Теперь я знаю, что делать.

Я спускаюсь вниз, в главный зал.

— ВСЕ СЮДА! — мой голос гремит, как обвал в горах.

Через минуту передо мной, дрожа от страха, стоит вся прислуга. Все, кто был в доме. Мой взгляд проходит по каждому лицу. Я ищу.

— Кто сегодня давал чай моей жене?

Тишина. Все опускают глаза.

— Я СПРАШИВАЮ, КТО?! — реву я, и от моего крика, кажется, дребезжат стекла в окнах.

Одна из служанок, молоденькая девушка по имени Зара, делает шаг вперед и падает на колени, заливаясь слезами.

— Я, господин… Простите меня… я не хотела…

— Что ты ей подсыпала?

— Траву… — лепечет она, задыхаясь от рыданий. — Госпожа Сакинат сказала… она сказала, что это просто для успокоения… чтобы она лучше спала… Я не знала… клянусь, я не знала!

Сакинат. Моя мать. Я так и знал.

— Встань, — говорю я ледяным тоном.

Девушка поднимается, ее трясет. Мои люди, Хасан и еще двое, стоят поодаль, ожидая приказа.

— Десять плетей, — бросаю я Хасану. — Чтобы знала, что приказы в этом доме отдаю только я. И чтобы никто больше не смел выполнять приказы кого-либо другого, если они касаются моей жены.

Зара вскрикивает от ужаса. Ее уводят. Остальные слуги стоят белые как полотно.

— А теперь позовите мне мою мать, — говорю я тихо, и от этой тишины им, кажется, становится еще страшнее.

Сакинат входит в зал с высоко поднятой головой. На ее лице ни тени раскаяния. Только холодное, злобное торжество.

— Ты добилась своего? — спрашиваю я, подходя к ней вплотную.

— Я сделала то, что должна была. Чтобы защитить наш род от порчи.

— Ты пыталась убить мою жену. В моем доме.

— Эта девка не твоя жена! Она грязь!

Я замахиваюсь. Ладонь горит желанием ударить, стереть эту уродливую гримасу с ее лица. Но я останавливаю себя в последнем сантиметре. Она все-таки моя мать. Но милосердия больше не будет.

— Ты больше не будешь жить в этом доме, — говорю я ровно и отчетливо. — Завтра утром ты уедешь в наш старый дом в горах.

Ее лицо меняется. Уверенность сменяется недоверием, потом ужасом.

— Что?.. Ты… ты выгоняешь собственную мать? Из-за этой…

— Я предупреждал тебя. Теперь ты будешь жить там. У тебя будет все необходимое. Я буду тебя навещать. Ты ни в чем не будешь нуждаться. Но жить рядом с Алиной, под одной крышей, ты не будешь. Никогда. Это мое последнее слово.

Я поворачиваюсь и ухожу, не слушая ее криков и проклятий, которые несутся мне в спину. Я возвращаюсь к Алине. Она все еще без сознания, но после отвара Идриса ее дыхание стало ровнее. Я сажусь в кресло у ее кровати. Я буду сидеть здесь всю ночь. И все последующие ночи. Пока она не откроет глаза. Я больше ни на секунду не оставлю ее беззащитной. Никогда.

Глава 15

Глава 15. Моя единственная жена

Алина

Я возвращаюсь в мир из вязкой, темной пелены. Первое, что я чувствую — это горечь во рту и запах каких-то трав. Второе — тяжесть на своей руке. Я с трудом размыкаю веки. Ресницы слиплись, и свет кажется невыносимо ярким.

Когда зрение, наконец, фокусируется, я вижу его. Ибрагим сидит в кресле у моей кровати и спит. Его голова откинута на спинку кресла, одна рука безвольно свисает вниз, а другая… другая лежит на моей. Он держит мою ладонь в своей, даже во сне.

Он выглядит ужасно уставшим. Под глазами залегли темные тени, борода стала больше... Он сейчас не похож на всемогущего, грозного властелина. Он похож на мужчину, измученного тревогой.

Воспоминания возвращаются обрывками. Боль в животе. Ледяная усмешка Сакинат. Тьма.

Я слабо шевелю пальцами, и он тут же просыпается. Его глаза мгновенно распахиваются, и в них плещется такая волна облегчения, что у меня перехватывает дыхание.

— Алина… — он подается вперед, его голос хриплый от сна и волнения. — Ты очнулась. Как ты себя чувствуешь?

— Пить, — это все, что я могу прошептать. Горло пересохло, будто наполнено песком.

Он тут же подхватывает с тумбочки стакан с водой и, приподняв мою голову, аккуратно подносит его к моим губам. Я делаю несколько жадных глотков.

Ибрагим не отходит от меня. Служанка (прежде незнакомая мне) приносит в спальню поднос, Ибрагим выхватывает его у нее из рук.

— Тебе нужно поесть. Ты очень слаба.

Он садится на край кровати и пытается меня кормить. С ложки. Это выглядит так странно и неуклюже, что мне хочется рассмеяться, но сил нет даже на это. Он, властный и суровый Ибрагим, который никогда не делал ничего подобного, сосредоточенно зачерпывает бульон, дует на ложку и осторожно подносит к моим губам, боясь обжечь. Капля падает на одеяло, и он недовольно хмурится.

— Прости.

И в этот момент, глядя на его растерянное лицо, на эту неловкую заботу, я чувствую, как лед, сковывавший мое сердце, начинает трескаться. Этот человек, которого я ненавидела и боялась, сидит у моей постели, не отходя ни на шаг, и кормит меня с ложечки.

Так он ухаживает за мной несколько дней. Он сам приносит мне отвары, которые прописал лекарь, сам меняет холодные компрессы у меня на лбу. Он почти не уходит из комнаты, работает с бумагами здесь же, за маленьким столиком. А ночами спит в этом неудобном кресле, не отпуская моей руки.

На третий день, когда ко мне возвращаются силы, и я уже могу ходить, он садится рядом на кровать и берет мои руки в свои. Его взгляд серьезен.

— Прости меня, Алина.

Я удивленно смотрю на него.

— За что?

— За то, что не уберег. За то, что это случилось в моем доме. Я должен был предвидеть. Я должен был защитить тебя. Я виноват.

Его слова, произнесенные тихим, полным раскаяния голосом, проникают мне прямо в душу. Гордый Ибрагим, просит у меня прощения. И это меняет все. Окончательно и бесповоротно.

Я чувствую, как глаза наполняются слезами. Я качаю головой.

— Ты не виноват.

— Нет. Виноват. Но я больше не допущу, чтобы кто-то причинил тебе вред. Никогда.

Он делает паузу, собираясь с мыслями.

— Через несколько дней я соберу старейшин. Я объявлю им, что вражда наших родов окончена. Навсегда. Я скажу им, что пролитой крови достаточно. И я объявлю им, что ты — моя жена. Моя единственная жена.

Слова «единственная жена» звучат как клятва.

— А… твоя мать? — осторожно спрашиваю я.

Его лицо на мгновение становится жестким.

— Моей матери больше нет в этом доме. Я отослал ее в наш старый родовой дом в горах. Она ни в чем не будет нуждаться, но жить рядом с тобой она не будет.

Я молчу, ошеломленная этой новостью. Он пошел против собственной матери. Ради меня?

— Я хочу, чтобы ты чувствовала себя здесь в полной безопасности. Чтобы этот дом стал твоим домом, — продолжает Ибрагим. — Поэтому… я договорился. Через неделю сюда приедет твоя мать. Она будет жить с нами.

Вот тут я не выдерживаю. Слезы, которые я сдерживала, хлынули из глаз. Моя мама. Она будет здесь. Рядом. Я смогу ее обнять, смогу заботиться о ней. Эта новость, это проявление его заботы, окончательно разрушает последнюю стену внутри меня. Я закрываю лицо руками и плачу — от облегчения, от благодарности, от переполняющих меня чувств.

Он притягивает меня к себе, и я утыкаюсь ему в грудь, сотрясаясь от рыданий. Он гладит меня по волосам, по спине, шепчет что-то успокаивающее. И в его объятиях я чувствую себя абсолютно защищенной.

Вечером, когда дом погружается в тишину, Ибрагим, как обычно, садится в свое кресло. Но я больше не могу этого выносить.

— Иди сюда, — шепчу я.

Он поднимает на меня вопросительный взгляд.

— Ложись со мной. Кровать большая.

Он колеблется всего секунду. Потом встает и ложится на кровать рядом со мной, поверх одеяла. Мы лежим на боку, лицом друг к другу. Лунный свет падает на его лицо, делая черты мягче.

— Спасибо, — шепчу я. — За маму. Это… это самый большой подарок.

— Ты заслуживаешь быть счастливой, Алина.

Ибрагим протягивает руку и убирает прядь волос с моего лица. Его пальцы едва касаются моей щеки, но меня прошибает током.

Я подаюсь вперед и сама целую его. Это не поцелуй рабыни, не ответ на принуждение. Это мой первый добровольный поцелуй. Нежный, трепетный, полный чувств, которые я больше не могу и не хочу скрывать. Он замирает на мгновение, удивленный, а потом отвечает мне со всей страстью, которую, как я теперь понимаю, он так долго сдерживал.

Он целует мои губы, щеки, шею.

— Я… кажется, я люблю тебя, — шепчу я, задыхаясь, когда он отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза. Произнести эти слова вслух страшно, но еще страшнее их скрывать.

В его глазах, темных и глубоких, как ночное небо, вспыхивают два огонька. На его губах появляется улыбка — настоящая, счастливая.

— Кажется? — тихо переспрашивает он. — А мне не кажется. Я знаю. Я точно люблю тебя, Алина.

Он снова целует меня, и в этом поцелуе сливается все: его раскаяние, моя благодарность, наша общая боль и новорожденная надежда. Стена между нами окончательно рухнула, и под ее обломками мы, наконец, нашли друг друга.

Глава 16

Глава 16. Новая кровь

Прошло несколько месяцев. Время, которое раньше тянулось бесконечной чередой одинаковых, полных страха дней, теперь летит с неумолимой скоростью. Мир за окнами сменил краски: зелень лета уступила место золоту и багрянцу осени. И вместе с миром изменилась и я.

Я больше не пленница, не тень, скользящая по коридорам. Я — Алина Аскарова, полноправная и уважаемая хозяйка этого огромного дома. Слуги больше не смотрят на меня с опаской или презрением; они обращаются ко мне с почтением, исполняют мои распоряжения, спрашивают моего мнения по поводу меню на ужин или выбора новых штор для гостевой. Я медленно, шаг за шагом, вникаю в управление этим сложным механизмом, и Ибрагим с тихой гордостью наблюдает за моими успехами.

Наши отношения… Я до сих пор иногда просыпаюсь ночью и смотрю на его спящее лицо, на суровые черты, которые во сне становятся мягче, и не могу поверить, что это реальность. Наша жизнь полна любви и страсти, о которой я не смела даже мечтать. Он все такой же властный и сильный, но теперь его сила направлена не на подавление, а на защиту. Он может быть резким со всем миром, но со мной он нежен до дрожи. Иногда, посреди напряженного дня, Ибрагим просто входит в комнату, где я читаю или занимаюсь своими делами, молча обнимает меня со спины, утыкается носом в мои волосы и стоит так несколько минут, словно заряжаясь энергией. И в эти моменты я понимаю, что нужна ему как воздух. А он нужен мне.

И мама теперь рядом. Первые недели она ходила по дому, как испуганная птичка, вздрагивала от каждого резкого звука и смотрела на Ибрагима с нескрываемым страхом. Она не верила, что меня здесь никто не обижает, что я его законная жена. Она постоянно пыталась выведать у меня подробности моего плена, заглядывала мне в глаза, ища следы застарелой боли.

— Он ничего тебе не делает? Он тебя не… не обижает? — шептала она, когда мы оставались одни в саду.

— Мама, все хорошо, — отвечала я, мягко беря ее за руку. — Посмотри на меня. Я счастлива.

Мне не хочется рассказывать ей о том трудном, страшном времени, когда я только пришла в этот дом. Зачем? Все это в прошлом. Ибрагим полюбил меня. А я полюбила его. Наша любовь, выросшая на пепелище ненависти, стала искуплением. Она смыла грехи наших отцов, остановила бессмысленный круг мести. Жаль только, что Сакинат этого так и не поняла. Мысль о ней — единственное, что омрачает мое счастье. Ибрагим навещает ее, обеспечивает всем, но в этот дом ей путь заказан. И от этого мне почему-то больно.

Последние пару недель я чувствую себя странно. По утрам подступает легкая тошнота, голова кружится, привычные запахи вдруг становятся резкими и неприятными. Сначала я боюсь. Память тела услужливо подсовывает воспоминания об отравлении. Но это совсем другое. Нет той дикой боли, нет лихорадки. Это… что-то иное. И однажды утром, когда календарь подтверждает мои смутные догадки, я все понимаю.

Весь день я хожу как во сне. Прикасаюсь к своему животу, пытаясь осознать чудо, которое зародилось внутри. Часть меня. Часть Ибрагима. Наш ребенок.

Вечером я жду его в нашей спальне. Он приходит уставший, сбрасывает пиджак на кресло, трет виски.

— Тяжелый день, — говорит он, подходя ко мне. — Старейшины никак не успокоятся из-за тех контрактов… Что с тобой? Ты какая-то бледная.

Я молчу. Беру его большую, сильную руку и прижимаю к своему животу. Он удивленно смотрит на меня, не понимая.

— Скоро нас будет трое, Ибрагим.

Он замирает. Его рука застывает на моем животе. Он смотрит то на руку, то в мое лицо, и я вижу, как в его темных глазах неверие сменяется ошеломлением, а затем — чистой незамутненной радостью. Такого выражения на его лице я не видела никогда.

— Что?.. — шепчет он, боясь поверить. — Алина… Ты… правда?

Я киваю, и слезы счастья сами катятся по щекам.

— Правда.

Он издает какой-то странный, сдавленный звук — не то стон, не то вздох. А потом опускается передо мной на колени, прямо на пол, и прижимается ухом к моему животу. Обхватывает меня руками, обнимает меня бережно.

— Мой… — шепчет он в складки моего платья. — Мой ребенок…

Он на седьмом небе от счастья. С этого дня моя жизнь превращается в еще большую сказку. Ибрагим окружает меня такой невероятной, почти абсурдной заботой, что иногда мне становится смешно. Он запрещает мне поднимать что-либо тяжелее книги. Он лично следит, чтобы повар готовил для меня только самые свежие и полезные продукты. Он заставляет меня по два часа в день гулять по саду, сам сопровождая меня, и готов носить меня на руках, если я говорю, что устала. Он разговаривает с моим животом, рассказывая нашему будущему ребенку, как сильно он его ждет. Вся его властность, вся его сила теперь сосредоточены на одном — на мне и на той маленькой жизни, что растет внутри меня.

Вскоре случается немыслимое.

Мне докладывают, что приехала Сакинат и просит разрешения войти. Я смотрю на Ибрагима. Он хмурится, но кивает.

— Пусть войдет. Я здесь.

Она входит в гостиную, и я ее не узнаю. Ссутулившаяся, постаревшая. От былой гордости и спеси не осталось и следа. Она не смотрит на Ибрагима. Она смотрит на меня. На мой живот, который уже едва заметно округлился под платьем.

Она подходит и останавливается в нескольких шагах.

— Я слышала… новости, — говорит она тихо, ее голос дрожит. — Я пришла… просить прощения.

Я ошеломленно молчу.

Она делает еще шаг. В ее глазах стоят слезы.

— Я была слепа от горя и ненависти. Я чуть не совершила страшный грех. Прости меня, Алина. Если можешь.

Она не просит вернуть ее в дом. Она не просит прощения у сына. Она просит его у меня. И просит о другом.

— Я… прошу лишь об одном. Позволь мне… позволь мне видеть моего внука. Или внучку. Пожалуйста.

Я смотрю на Ибрагима. Его лицо непроницаемо, как камень. Но я знаю, что сейчас решение за мной. Я смотрю на эту сломленную, несчастную женщину, которая так отчаянно хочет прикоснуться к продолжению своего рода, и моя злость тает, уступая место жалости.

— Да, — говорю я тихо. — Конечно.

Ибрагим молчал все это время, стоя рядом, как скала. Теперь он заговорил, и его голос холоден как лед.

— Ты сможешь видеть своего внука или внучку. Но только в моем присутствии.

Сакинат вздрагивает, но покорно кивает.

— Хорошо. Как скажешь, сын.

Он смотрит на нее долгим, тяжелым взглядом.

— После того, что случилось, я не доверяю даже собственной матери. Но мой ребенок должен знать свою бабушку. Ради него я готов это позволить. Но не жди от меня большего.

Сакинат молча кивает, вытирает слезы и, бросив на мой живот еще один долгий, полный тоски и надежды взгляд, уходит.

Когда дверь за ней закрывается, Ибрагим обнимает меня.

— Ты уверена? — спрашивает он.

— Да, — отвечаю я, прижимаясь к его груди. — Наш ребенок должен залечить все раны нашей семьи. Все до единой.

Глава 17

Глава 17. Хозяйка гор

Ибрагим

Я стою в коридоре, и стены этого дома, моего дома, давят на меня, грозя раздавить. Я, Ибрагим Аскаров, хозяин этих гор, человек, который никогда не знал страха, сейчас чувствую себя беспомощным мальчишкой. Из-за закрытой двери нашей спальни доносятся приглушенные стоны Алины, суетливый шепот женщин и терпкий запах каких-то лекарств. Там, за этой дверью, моя жена рожает. И я не могу ей ничем помочь. Я, который могу свернуть горы и заставить врагов ползать на коленях, здесь, у порога собственной спальни, абсолютно бессилен.

Все, что я могу — это мерить шагами коридор. Взад-вперед, взад-вперед. Мои руки сжимаются в кулаки до боли в костяшках.

В памяти всплывает ее лицо — серое, искаженное болью, когда я нашел ее отравленной. Тот леденящий ужас снова поднимается из глубин души. Страх потерять ее. Он никуда не ушел. Он просто затаился, а сейчас, в этот самый момент, он снова вонзает в меня свои ледяные когти. Если с ней что-то случится… Я не смею даже додумать эту мысль. Без нее этот дом снова станет каменной тюрьмой. Без нее моя жизнь снова станет черно-белой, лишенной смысла пустыней.

Проходят часы. Вечность. Я теряю счет времени. Я не ем, не пью, я только слушаю. Слушаю тишину, которая сменяется стонами, и молю всех богов, чтобы они сберегли ее.

И вдруг, в оглушительной тишине, раздается пронзительный, требовательный крик.

Крик новой жизни.

Я замираю, и по моему лицу, по лицу Ибрагима Аскарова, текут слезы. Я не плакал с тех пор, как был ребенком. Я не плакал, когда хоронил отца и брата. А сейчас стою посреди коридора и плачу от оглушительного, всепоглощающего счастья.

Дверь открывается. На пороге появляется старая повитуха, ее морщинистое лицо расплывается в улыбке.

— С наследником, Ибрагим. Всевышний послал тебе сына. И жена твоя — настоящая львица.

Я вхожу в комнату, и мир сужается до одной точки. До кровати, на которой лежит моя Алина. Бледная, измученная, с влажными от пота волосами, разметавшимися по подушке. Но она улыбается мне. Такой слабой, но такой счастливой улыбкой. А на ее руках, в белоснежных пеленках, лежит крошечный сверток.

Я подхожу, как во сне. Опускаюсь на колени у кровати. Она протягивает мне сына. Я беру его на руки. Он невесомый. Теплый. Он пахнет молоком. Он морщит крошечное личико и сжимает свои микроскопические пальчики в кулачки. И когда я смотрю на него, на этого маленького человека, в котором течет моя кровь и кровь Алины, я понимаю все.

Я хотел погубить ее род. Я хотел забрать у врага самое ценное, чтобы смотреть, как он корчится в муках. Но я ошибся.

Я смотрю на измученное, но счастливое лицо Алины, потом на нашего сына, и с оглушительной ясностью осознаю: в лице дочери моего врага я нашел не отмщение, а исцеление. Она стала моим главным счастьем. Она разорвала этот проклятый круг ненависти не мечом, а любовью. Она подарила мне не просто наследника. Она вернула мне душу.

Мы назвали его Тимур. Сильное, чистое имя, не запятнанное кровью прошлого. В день, когда старейшины нашего рода пришли посмотреть на наследника, я собрал их всех в большом зале. Они смотрели на Алину с любопытством и настороженностью. Но я положил этому конец.

— Вы пришли увидеть моего сына, — сказал я, и мой голос эхом разнесся под высокими сводами. — Вы видите его. Его зовут Тимур Аскаров. В его жилах течет моя кровь. Кровь Аскаровых. И я хочу, чтобы каждый из вас запомнил: с рождением этого ребенка всякая вражда, всякая кровная месть между нашими родами окончена. Навсегда. Любой, кто посмеет поднять эту тему, кто посмеет словом или взглядом оскорбить мою жену, мать моего наследника, станет моим личным врагом. Алина — не заложница прошлого. Она — хозяйка этого дома и мать будущего нашего рода.

Я говорил, а сам смотрел на Алину, которая стояла рядом со мной, с гордо поднятой головой, держа на руках нашего сына. И я видел, как в глазах старейшин уважение вытесняет сомнение. Они увидели не дочь моего врага. Они увидели свою новую госпожу. Сильную, достойную, мать моего наследника.

Даже моя мать изменилась. Когда я, сдержав слово, позволил ей увидеть внука, она вошла в детскую робко, без былой надменности. Она не смотрела на меня. Она подошла к колыбели, и ее морщинистые руки потянулись к ребенку. Алина, стоявшая рядом, молча кивнула ей, разрешая. И когда моя мать коснулась крошечной ручки Тимура, она заплакала. Тихо, беззвучно. В тот день я понял, что и ее сердце оттаяло. Она приходила потом часто. Всегда под моим присмотром. Сидела часами у колыбели, разговаривала с внуком, и в ее глазах больше не было ненависти. Только запоздалое раскаяние и безграничная любовь к этому маленькому существу, которое всех нас примирило.Эпилог

Годы летят, как горные орлы. Кажется, только вчера я держал на руках крошечного Тимура, а сегодня он уже рослый юноша, который учится у меня управлять нашими делами и во всем старается походить на отца. Он унаследовал мой рост и мою стать, но глаза у него материнские — глубокие, полные мудрости не по годам.

Когда-то, в прошлой, пустой жизни, я был уверен, что у меня будет много жен. Что мой дом будет полон покорных красавиц, и я буду переходить из одной спальни в другую, как падишах. Каким же я был глупцом. С появлением Алины я понял, что мне хватит одной. Что мне нужна только одна. Мысль о другой женщине в моем доме, в моей постели, кажется мне теперь кощунственной, отвратительной. Зачем мне тусклые звезды, если у меня есть мое солнце?

После Тимура Всевышний подарил нам дочь. Мы назвали ее Лейлой, в честь матери Алины. Хрупкая, нежная, как горный цветок, она с самого детства стала моей слабостью. Я, который никогда не показывал своих чувств, таял, когда она обнимала меня своими тонкими ручками и просила рассказать сказку. Потом родились еще двое сыновей, Мурад и Руслан, два сорванца, наполнившие наш огромный дом шумом, смехом и жизнью.

Наш дом больше не крепость, полная мрачных теней. Он живой. Он дышит. По вечерам мы собираемся все вместе в большом зале у камина. Дети рассказывают, как прошел их день, Алина с улыбкой слушает их, бросая на меня теплый взгляд. Ее мать сидит в кресле, вяжет внукам теплые носки и смотрит на нашу большую семью с тихим, умиротворенным счастьем. Рядом с ней – моя мама.

Она вернулась в наш дом. Алина сама попросила меня об этом после рождения Лейлы. Она сказала: «Дети должны расти рядом с двумя бабушками. Я ее простила». Моя жена оказалась мудрее и великодушнее меня.

Даже сейчас, спустя столько лет, когда дети засыпают, и мы остаемся вдвоем в нашей спальне, я смотрю на Алину, и мое сердце замирает, как в первый раз. Она изменилась. Время коснулось ее, но лишь для того, чтобы сделать ее красоту еще более глубокой, одухотворенной. В ее взгляде — покой и уверенность хозяйки, в ее движениях — плавная грация королевы. Но когда я подхожу к ней, когда я касаюсь ее кожи, когда она обнимает меня в ответ, я чувствую тот же трепет. В нашей постели, в наших объятиях, страсть не угасла. Она стала другой. Глубже, осмысленнее. В ней смешались нежность, благодарность, безграничное доверие и жар первых дней. И каждый раз, когда я вхожу в нее, я чувствую себя так, будто снова, как много лет назад, пригласил в свою спальню запретную, но такую желанную девушку…

Я добился того, чего хотел. Теперь никто в этих горах не ассоциирует Алину с той старой, кровавой историей. Никто не вспоминает, чья она дочь. Теперь для всех она — Алина Аскарова. Моя жена. Мать моих детей. Хозяйка гор. Женщина, которая одним своим появлением заставила сады цвести на выжженной земле моей души.

Я смотрю, как она спит рядом, положив голову мне на плечо. Ее ровное дыхание — самая сладкая музыка для меня. Я осторожно целую ее в висок, вдыхая родной запах ее волос. Я начал эту историю, желая мести и разрушения. Я хотел уничтожить ее, а вместо этого обрел себя. Я думал, что она — мой враг. А она оказалась моей судьбой. Моим домом. Моим спасением.

Эпилог

Эпилог. Часть вторая. Круг жизни

Прошло двадцать лет.

Двадцать лет — это много и мало. Достаточно много, чтобы на висках появилась седина, а на лице пролегли морщины, каждая из которых — карта прожитых лет, принятых решений, одержанных побед. И достаточно, чтобы помнить все, как вчера.

Я стою на балконе и смотрю на свои владения. Горы стоят все так же незыблемо, укрытые осенним ковром из золота и меди. Внизу, в саду, смеются мои младшие сыновья, Мурад и Руслан. Они гоняют мяч с такой энергией, будто пытаются сдвинуть с места сами горы. Из гостиной доносится голос моей матери, которая что-то строго, но с любовью выговаривает прислуге. Мой старший, Тимур, стоит рядом со мной. Он уже почти догнал меня ростом, и в его плечах уже чувствуется моя сила. Мы обсуждаем цены на шерсть и новые бизнес-стратегии. Я учу его быть хозяином. Но главный урок он, кажется, усвоил без меня. Урок, который мне преподала его мать.

Алина… Она внизу, в розарии, который разбила много лет назад на месте заросшего бурьяна. Она срезает последние осенние розы. Время сделало ее только прекраснее. Ушли девическая хрупкость и испуг, на их место пришли царственная стать и спокойная мудрость женщины, которая знает свою силу и свою ценность. Она — сердце этого дома. Она — ось, вокруг которой вращается мой мир. Я смотрю на нее, и во мне до сих пор поднимается та же волна — смесь восхищения, обладания и безграничной нежности. Моя. Только моя.

— Отец, семья Хасановых прибыла, — говорит Тимур, возвращая меня из мыслей.

Я киваю.

— Проводи их в большую гостиную. Я сейчас спущусь.

Семья Хасановых. Уважаемый род. Мы давно ведем с ними дела, и я ценю их честность. Сегодня они приехали не по делам. Сегодня они приехали просить руки моей дочери. Моей Лейлы.

Я вхожу в гостиную, и все встают. Я кивком приветствую главу семьи, седого Аслана, его жену и их сына. Камиль. Высокий, статный парень. Смотрит прямо, не отводя глаз. Взгляд честный. Я вижу в нем себя двадцатилетней давности. Я вижу в нем хищника, который пришел забрать самое дорогое, что у меня есть.

Моя Лейла. Мой нежный цветок. Ей только исполнилось двадцать два. Она сидит рядом с Алиной, опустив глаза, и щеки ее горят румянцем. Она прекрасна. Слишком прекрасна. И этот парень смотрит на нее. И я знаю этот взгляд.

Мы сидим, пьем чай, ведем ритуальные, пустые разговоры о погоде. Я чувствую, как внутри меня закипает черная, иррациональная ярость. Я молчу. Я заставляю себя быть вежливым. Но каждое слово дается мне с трудом. Я ощущаю себя зверем в клетке.

Наконец, Аслан Хасанов откашливается и начинает говорить. Он говорит правильные слова. О том, что наши семьи давно дружат. О том, что он видит в моем доме прекрасную дочь, достойную стать женой его сына. О том, что его сын, Камиль, увидел Лейлу на празднике и с тех пор потерял покой.

Я слушаю и чувствую, как лед сковывает мое сердце. Потерял покой. Я тоже когда-то потерял покой. И я знаю, на что способен мужчина, потерявший покой.

— Мы пришли просить руки вашей дочери, Лейлы, для нашего сына Камиля, — заканчивает Аслан.

В гостиной повисает тишина. Все смотрят на меня. Алина, моя мудрая Алина, смотрит с тревогой. Она знает меня. Она чувствует бурю, которая бушует во мне. Лейла поднимает на меня свои огромные глаза, точь-в-точь как у матери, и в них мольба и надежда.

А я не могу. Язык не поворачивается произнести слово «да». Отдать ее? Мою девочку? Этому… парню? В другой дом? Где я не смогу ее защитить? Нет.

— Я ценю честь, которую вы оказали моему дому, — произношу я ледяным голосом. — Моя дочь еще слишком молода. Этот разговор преждевременен.

Это вежливый отказ, но я вижу, как темнеет лицо Аслана, как вспыхивают от обиды щеки его жены. Камиль бледнеет, но продолжает смотреть на меня прямо. Алина под столом сжимает мою руку, но ее прикосновение не успокаивает, а только больше злит.

Гости уезжают быстро, сославшись на неотложные дела. Прощание выходит холодным и натянутым. Я разрушил возможный союз и оскорбил уважаемую семью. И мне плевать.

Как только за ними закрывается дверь, Алина уводит меня в наш кабинет. Лейла убегает к себе, заливаясь слезами. Младшие сыновья, почувствовав напряжение, испаряются.

— Что это было, Ибрагим? — Алина смотрит на меня в упор. Она редко повышает на меня голос, но сейчас он звенит от гнева.

— Я сказал. Она слишком молода.

— Ей двадцать два! Мне было столько же, когда ты… — она обрывает себя, но я знаю, что она хотела сказать. Когда ты меня украл.

— ВОТ ИМЕННО! — взрываюсь я, ударяя кулаком по столу так, что подпрыгивает папка с бумагами. — Именно! Я не отдам ее! Никто не заберет ее из этого дома против ее воли! Никто не будет смотреть на нее так, как я когда-то смотрел на тебя! Как на добычу! Как на вещь, которую можно взять силой!

Я кричу, и в моем крике — весь ужас и вся вина, которые я носил в себе двадцать лет. Я смотрю на Алину, и я снова не всемогущий хозяин гор, а тот жестокий дикарь, который ворвался в ее жизнь. И теперь я смотрю на ситуацию с другой стороны. Со стороны отца, у которого хотят отнять дочь. И этот ужас, который я, должно быть, причинил бы ее отцу (если бы он очнулся), теперь в полной мере испытываю я сам.

Алина подходит ко мне. Она не боится моего гнева. Она кладет руки мне на грудь.

— Ибрагим, посмотри на меня.

Я смотрю. В ее глазах не страх. В них сочувствие.

— Этот мальчик — не ты, — говорит она тихо, но твердо. — А его отец пришел с поклоном и уважением, а не с планом мести. Они пришли просить, а не отнимать. Лейла — не я. Она выросла в любви… Она свободна.

— Я не позволю ей страдать!

— А ты спросил ее, страдает ли она? — голос Алины становится жестче. — Ты видел ее глаза? Она любит его, Ибрагим. Она влюблена. А ты сейчас, своим страхом, своим прошлым, ломаешь ей жизнь. Ты хочешь защитить ее, я знаю. Но твоя защита превращается в клетку. Мы сломали круг ненависти, любимый. Не начинай новый. Отпусти прошлое. Наша история — это наша история. Не заставляй наших детей страдать из-за того, что было когда-то давно…

Ее слова — как ушат холодной воды. Она права. Как всегда права.

Следующие несколько дней я хожу как в тумане. Я избегаю Лейлу, потому что не знаю, что ей сказать. Я наблюдаю за ней издалека. Она бледна, почти не ест, ее смех больше не звенит в саду. Я сам отнимаю у нее счастье. Я, ее отец, который готов за нее жизнь отдать.

Однажды я вижу, как она тайком встречается с Камилем у ручья на границе наших земель. Конечно, ее сопровождает верная служанка, но они стоят достаточно далеко, чтобы не слышать разговор. Я смотрю на них. Камиль не пытается ее коснуться. Он просто смотрит на нее, и в его взгляде столько тоски и нежности. Он что-то горячо говорит, а она плачет. И в этот момент я наконец вижу двух влюбленных, у которых я встал на пути. Я вижу не свою историю. Я вижу их историю. И она имеет право быть счастливой.

Вечером я зову Лейлу к себе в кабинет.

Она входит робко, готовая к новому отказу.

— Сядь, дочка.

Я сажусь напротив. Я смотрю на ее прекрасное, печальное лицо и пытаюсь подобрать слова.

— Я был неправ, — говорю я наконец. Это дается мне нелегко. — Я хочу, чтобы ты была счастлива. Если твое счастье с ним… с Камилем… скажи мне. Только правду. Ты любишь его?

Она поднимает на меня свои заплаканные глаза, и в них вспыхивает надежда.

— Да, отец. Я люблю его.

— Ты уверена, что он сделает тебя счастливой?

— Да. Но… — она запинается, — но если ты не дашь своего благословения, я приму твою волю. Я твоя дочь.

Ее покорность, ее уважение, смешанное с тихим достоинством, обезоруживает меня окончательно. Она не бунтует. Она доверяет мне. Даже когда я неправ.

— Мое благословение у тебя будет, — говорю я хрипло и чувствую, как с плеч падает огромный груз.

Ее лицо озаряет такая счастливая улыбка, что у меня щемит сердце. Она подбегает, обнимает меня.

— Спасибо, отец! Спасибо!

На следующий день я сам еду в дом Хасановых. Один. Аслан встречает меня настороженно. Я прошу у него прощения за свою грубость. А потом зову Камиля.

Мы стоим с ним одни во дворе.

— Я отдаю тебе самое дорогое, что у меня есть, — говорю я ему, глядя прямо в глаза. — Я отдаю тебе свою дочь. И я хочу, чтобы ты знал. Если хоть одна слезинка упадет с ее глаз по твоей вине, я найду тебя на дне самого глубокого ущелья. Я сожгу твой дом и развею пепел по ветру. Ты меня понял?

— Я понял, Ибрагим, — отвечает он твердо, не отводя взгляда. — Но этого не случится. Я люблю ее больше жизни. Я буду беречь ее, как зеницу ока.

И я ему верю.

Свадьба была пышной. Вся округа гуляла несколько дней. Я смотрел, как моя Лейла, моя девочка, в белоснежном платье, сияя от счастья, стоит рядом со своим мужем. Алина стояла рядом со мной, положив голову мне на плечо.

— Ты отпустил ее, — прошептала она.

— Я отпустил себя, — ответил я.

В тот вечер, когда гости разъехались, и дом снова погрузился в тишину, мы с Алиной долго стояли на балконе, глядя на звезды.

— Знаешь, о чем я подумал сегодня, глядя на них? — спросил я.

— О чем?

— О том, что двадцать лет назад я забрал у врага дочь, чтобы причинить ему боль. А сегодня я отдал свою дочь другу, чтобы подарить ей счастье. Круг замкнулся. Но это уже совсем другой круг. Круг жизни.

Она прижалась ко мне.

— Это мы его создали, Ибрагим. Своей любовью.

Я обнял ее, вдыхая родной, неизменный за все эти годы запах ее волос. Я смотрел на горы, на звезды, на свой дом, полный жизни. И я чувствовал не гордость хозяина этих мест, а глубокое, тихое умиротворение.