Водяной 5
Константин Паули

Вадим — Водяной, воплощение древнего духа, — привык справляться с угрозами из потусторонней Нави лично. Каждую неделю он с Василисой выгоняет мелких бесов с Калинова моста, единственного прохода между мирами. Но одиннадцать минут портала — слишком мало, чтобы защитить границу, а стража всё нет. Когда мегалит Колдухина набирает силу, открывая новые возможности, Вадим решает найти дракона — легендарного хранителя моста. Поиски приводят его к Алтынаю Салимову, золотому дракону, чья магия огня идеально подходит для роли стража. Но тысячелетний монстр превратился в крымского гедониста: он любит роскошь, свободу и себя — и категорически отказывается сидеть под мостом с берданкой. Вадиму предстоит либо убедить существо, для которого долг — архаизм, либо Колдухин останется беззащитным перед лицом Нави.

====================

Глава 1 Общежитие на замке

Глава 1 Общежитие на замке
В Колдухине царствовал февраль. Время, когда зима всё ещё правит, но из каждой щели выглядывает весна. Снег уже не ложится надолго, быстро превращаясь в грязь под лучами дневного солнца, а ветер, особенно если он дул со стороны моря, нёс весенние нотки…
Моя переодетая в отечественный наряд якудза, с надписью на боку «Почта России», которую, впрочем, сейчас было практически не видно, месила грязь по окраине посёлка в направлении общежития.
Жизнь в Колдухине налаживалась, и это было, пожалуй, самым странным из всех возможных чудес. Заработала первая, насколько я понял — пробная линия на обновлённом Кирпичном заводе.
Там вовсю суетились бригады строителей и монтажников, пахло свежей краской, соляркой, сваркой, кипела работа. И не просто работа как процесс, а такая, что стала давать плоды, отгружая первые грузовики с бурыми брусками продукции.
Была проложена нитка дороги от завода к трассе, мост ещё не починили.
Виктор Сергеевич оказался на редкость хватким директором, который успевал быть везде и всюду. С общежитием он тоже разобрался и теперь там обитал пёстрый, шумный рабочий народ.
Январь выдался на удивление тихим. Никаких кровожадных сектантов, колдунов, фанатиков или инквизиторов. Даже местное население вело себя тихо, без особенных фокусов.
ДК устраивал дискотеки по выходным, дядя Толя переводил тексты, Агафья врачевала людей, причём получалось у неё лучше, чем у Давлета Марксовича. Павел Семёнович утрясал детали насчёт асфальта. В здании почты, в пустующем помещении, местный предприниматель Гайк открыл пункт выдачи Wildberries.
Однако главным событием прошедшего января оказалось вовсе не появление новых дорог, пунктов доставки или дискотеки. Важнее всего было другое: нас обошли стороной любые вторжения из Нави. Ни бесы, ни мертвецы, ни прочие обитатели потустороннего мира ни разу не прорвали границу.
Впрочем, мир и покой в этом направлении не был чем-то естественным или случайным.
Каждую неделю, выбрав день, поздней ночью, мы с Василисой надевали защитные костюмы и отправлялись в район Калинова моста. Мочить мелких бесов, причём буквально мочить, выгоняя их назад по мосту.
Всё дело в том, что мост всё так же продолжал оставаться без присмотра — никакого стража до сих пор на нём не было.
Бесы — мелкие, злобные твари, время от времени преодолевали весь мост, добираясь до «нашей» стороны.
Василиса, изучив свои умные книги и проведя какие-то магические опыты, определила, что продавить границы миров эти твари могут только со стороны условно «нашего» берега реки Смородины.
Таким образом, выполняя зачистки, время от времени выбивая бесов со своего берега, мы не допускали прорывов, однако это потребовало серьёзных усилий.
Мегалит, каменное сердце Колдухина, постепенно приходил в себя, набирался сил от нашей бурной социальной деятельности. В силу чего теперь мог держать для нас пространственный разрыв на территорию моста целых одиннадцать минут и сорок секунд.
Одиннадцать минут — это довольно много.
Но нам с Василисой за эти минуты нужно было вбежать в раскалённое марево Нави и найти заблудших бесов, которые тусовались у переправы, как гопники у круглосуточного ларька. Массово применить по ним боевую магию и успеть выпрыгнуть обратно в наш родной колдухинский сугроб, чтобы не застрять в Нави на сутки.
Как человек практичный и хозяйственный, однажды я предложил заблокировать мост кирпичной стеной.
— Ну, а что? — рассуждал я вслух, сидя на кухне, попивая чай после очередного «рейда». — Забегаем в портал. Ты прикрываешь, я тащу кирпич и ведро с раствором. Если бесы есть, дерёмся. Если нет, то за одиннадцать минут можно положить два десятка кирпичей. За месяц мы этот мост замуруем к чёртовой матери. И всё. Нет прохода, нет прорывов. Аккуратная кладочка, в два кирпича. Берег каменный, первые ряды можно класть прямо на камень.
Василиса тогда крепко задумалась.
— Вадим, — сказала она после долгой паузы. — Кирпичная стена — это нормальное явление для мира Явь. Физика Нави иная, скорее всего, она разрушит кладку, как радиация убивает жизнь. К тому же, от кого ты собрался отгораживаться кирпичами? От мелких бесов? Ну, такие твари, конечно, утрутся и вернутся обратно. Но в Нави водятся существа, которые без разбега вышибут дубовые ворота средневекового замка, окованные железом. Твоя кирпичная кладка для них — как пенопластовая декорация. Только разозлит или вовсе позабавит.
— Думаешь, только время зря потратим?
— Да, и силы… и кирпич. Дело в том, что главный элемент любого КПП — это не шлагбаум, а охранник. Нам нужен страж, это решение проблемы, а не баррикада, мины или противотанковые ежи.
На том мы тогда и порешили, что надо искать дальше.
Пока искали, январь и пролетел.
* * *
Я подъезжал к заводскому общежитию.
Физически здание находилось на территории, смежной со школой, но было отгорожено от неё высоченным, глухим забором. Видимо, чтобы миры школы и общаги не соприкасались между собой.
Въезд на территорию общежития тоже располагался с другой стороны.
Я припарковался, подхватил сумку и направился к вахте на входе в здание.
Там за стеклом, в небольшой каморке, пахнущей цветущей геранью и жареными семечками, восседала баба Нина.
Если вы когда-нибудь читали древние мифы про титанов, которые своими плечами держат небесный свод, чтобы тот не рухнул на землю — забудьте эту поэтическую чушь. Небосвод держат такие вот бабы Нины.
Будь за стенами общежития не Колдухин, а Валгалла, то баба Нина была бы валькирией. Взрослой, но вполне боеспособной.
Фигура её была крепкой и монументальной, словно вырубленной из цельного гранитного блока. И характер — мощь! Даже если бы огромный океанский лайнер получил огромную пробоину торпедой во время подводной атаки, силы одной лишь бабы Нины хватило бы, чтобы заткнуть эту дыру, причём, она бы ещё успевала и отбиваться от остальных вражеских снарядов.
— Здравы будьте, Нина Васильевна, — сказал я, почтительно просовывая в узкое окошечко пачку газет, уведомлений и писем. — Почта приехала.
Она медленно подняла взгляд, неохотно отрываясь от прочтения журнала про любовные похождения эстрадных звёзд девяностых, где рассуждали о том, кто из них от кого произошёл.
— Давай сюда, Вадим, вечером придут, раздам.
Я, как игральные карты, стал отлистывать то, что причиталось обитателям этого дома.
— Вот, баба Нина, фамилия интересная попалась — Шапич.
— Да, это из моих. Сербы, — лицо бабы Нины немного смягчилось. — Бригада электриков. Хорошие ребята, очень обаятельные, красивые, а когда в глаза смотрят, то не оторваться. Все со мной здороваются, вежливые: «Добар дан, баба Нина, добар дан».
Она усмехнулась, но потом тут же посуровела.
— Только вот к этим невинным сербским овечкам уже местные стервятники слетелись. Представляешь, припёрлась сюда на днях наша Тамарка.
— И что Тамара? — крайне осторожно спросил я, потому что понимал, магия кикиморы — мощная вещь, но против постсоветской вахтёрши бессильная.
— А то! — баба Нина возмущённо взмахнула руками. Стоя́щий на самом краю её стола глиняный горшок с молодым торчащим во все стороны алоэ испуганно качнулся, но чудом избежал падения. — Накрашенная, как пожарная машина перед парадом! Юбка — одно название, парфюмом несёт за километр. А я ей — куды⁈
— А она?
— А она: «Хочу, Нина Васильевна, нанести визит дипломатической вежливости сербским товарищам», — баба Нина победно упёрла руки в необъятные бока. — А я ей прямо поперёк прохода встала. Грудью! Говорю: «Куда прёшь, чучело ты болотное⁈». А она мне зубы скалит и шипит: «Не смей мешать мне личную жизнь устраивать, старая калоша! Я, может, своё последнее женское счастье ищу!».
Вахтёрша фыркнула так мощно, что на стёкла её каморки завибрировали.
— А я ей прямо в её бесстыжие глаза говорю: «Устраивай свою личную жизнь, где тебе угодно! Хоть в Краснодар едь, хоть на остановке знакомься! Но только не на вверенной мне территории! Меня сюда Котляров с Павлом Семёновичем поставили блюсти порядок, а не для того, чтобы тут происходил обмен генофондом». В общем, поорали маленько, и я её выгнала взашей.
— Сурово.
Баба Нина, выпустив пар, тяжело вздохнула, поджала губы и на некоторое время задумалась. Весь её воинственный пыл внезапно куда-то улетучился.
— Что-то я расходилась на нервной почве, — пробормотала она, потирая виски. — Хотя Елена Малышева не рекомендует. Давление опять скачет, погода, видать, меняется. Слушай, Вадим… А ты в райцентр сегодня, случайно, не едешь по своим почтовым делам?
— Не планировал, — честно признался я. — А что случилось?
Она наклонилась ближе к окошку, и её голос упал до трагического шёпота. Зачем шептать я не понимал, мы были одни.
— Ой, Вадик. Горе у меня. Беда пришла, откуда не ждали.
— Что стряслось? — я прикинул, что в системе координат поселковой одинокой женщины бедой могло быть всё что угодно, начиная от севших в пульте от телевизора батареек и до упавшей на огороде летающей тарелки.
— Куры мои издохли, — скорбно, с надрывом выдохнула баба Нина, глядя на меня с тоской и я её чувства вполне себе мог понять. — Все до единой, все двадцать семь штук. За одну ночь полегли, как озимые.
— Ого, — я совершенно искренне посочувствовал масштабам моральных и материальных потерь. — А ветеринары что говорят?
— Да что они скажут, Вадим? — она горько вздохнула. — После того как у нас в посёлке, в далёком две тысячи втором, ветстанцию закрыли, обращаться можно только в район. Нашла их телефон в этом… как его… тырнете! Позвонила, ага. Плачу в трубку, объясняю ситуацию. А там какая-то малолетняя девка мне и отвечает, дескать, женщина, чего Вы от меня хотите, мы по телефону зубы не лечим.
Баба Нина неожиданно хлопнула могучей рукой по столу, отчего горшок с алоэ подпрыгнул на пару сантиметров.
— Я ей не особенно громко кри… то есть, говорю в ответ — причём тут зубы, интеллигенция⁈ У курей нет зубей. Или как там говорят? В общем, эта оглохла малёхо, трубку другой Айболит взял. Объяснила ещё раз, что птица издохла. Вся, разом! Вечером клевали зерно, кудахтали, а утром захожу в курятник — все лежат лапами кверху, как мой Алёшка, царство ему небесное, после каждой попойки!
— А они что на это?
— А новый Айболит спокойно так и говорит: «Ну, тогда выберите три тушки разного возраста. Сложите их аккуратно в картонную коробку, надпишите сверху жирным маркером свою фамилию с адресом и везите к нам, в лабораторию на анализы. Мы их вскроем, изучим, лаборатория там, все дела. Только тогда скажем, что с Вашими курами приключилось, что за поветрие. Причём — бесплатно».
В этом месте своего повествования она презрительно фыркнула.
— Нет, ты только послушай их! «Бесплатно» они примут! К чему он вообще про оплату заикнулся? Я что, за уже совершенно дохлых курей им ещё и приплачивать из своего кармана должна была? Совсем в своём районе страх потеряли. Чтоб им повылазило! Кхе. К чему это я? В общем, Вадик, выручай. Сможешь отвезти этот скорбный груз? Адрес я тебе дам. На автобус я никак не успею со своей новой работой.
Я посмотрел на наручные часы. В принципе, работу я уже закончил, можно и помочь.
— Смогу, — коротко кивнул я, принимая решение. — Нина Васильевна, давайте Вашу коробку, съезжу.
— Ну так-то она не тут, коробка-то, — ответила баба Нина. — Я же ещё из ума окончательно не выжила, чтобы покойных рябушек с собой из дома на работу таскать. Примета плохая, да и брезгую.
В этот самый момент мой взгляд упёрся в холодильник со стеклянной дверью, такой, в которых обычно стоят ряды пива и газировки. На средней полке этого чуда техники, аккуратно зажатые между пакетом кефира и пузатой банкой с солёными огурцами, ровной стопочкой высились три картонных лотка, под завязку набитые крупными куриными яйцами. К верхней картонке был пришпилен стикер кричащего лимонного цвета с надписью от руки: «10 шт. — 100 рублей».
Я медленно перевёл взгляд с витрины с яйцами обратно на бабу Нину и красноречиво приподнял бровь с бессовестным вопросом: «А как же это?».
Ни один мускул не дрогнул на её широком, непроницаемом лице. Она величественно выпрямилась, расправив могучие плечи, и произнесла с чеканной интонацией римского сенатора, выступающего на Форуме:
— А что ты на них так смотришь, Вадим Иванович? Чего глаза вытаращил? Яйца эти я приносила ещё вчера утром, до трагедии. Я их сербам продаю и монтажникам из двести пятой. У строителей работа тяжёлая, физическая, им белок качественный нужен, диетическое питание для поддержания сил. И им огромная польза для организма, и мне копеечка к пенсии. Так что ты не путай! Это товарные яйцы! А то — дохлые куры. Покойникам на моей вахте категорически не место. Уяснил? Вопросы ещё остались? Нет? Значит, пошли.
Она встала и начала неторопливо натягивать на себя необъятное, тёмно-синее зимнее пальто, громко звеня при этом гигантской связкой, словно была держателем ключей царского дворца.
Баба Нина широким жестом выпроводила меня из общежития и щёлкнула выключателем, погрузив вход во тьму. Вышла следом, уверенно захлопнула большую дверь в здание и с профессиональной сноровкой вставила самый длинный ключ в замочную скважину.
— Эм… Нина Васильевна, — Подал голос я. — Простите за нескромный вопрос… А Вы что, сейчас прямо всё общежитие закрываете на ключ? Снаружи?
— А как ты хотел, Вадик? — спросила она тоном, не терпящим возражений. — Чтобы я ушла по своим делам, и тут без меня проходной двор начался? Шаляй-валяй? Заходи, кто хошь с улицы, выноси казённое имущество, приводи кого вздумается? Порядка не будет!
— А вдруг там кто-то внутри?
— Нет там никого. Я помню, сколько у меня народу. Сейчас все на смене, работают, как положено, — безжалостно отрезала она, закидывая ключи в пальто. — А ежели кто-то придёт, то подождёт, не переломится.
С этими словами она ловко и привычно повесила картонку на дверную ручку. На ней толстым синим фломастером, крупными, кривыми печатными буквами было выведено непререкаемое послание человечеству: «УШЛА В МЕДПУНКТ. БУДУ ЧЕРЕЗ 10 МИНУТ».
— Пошли давай, заводи свою самоходку, смотаемся ко мне домой.
Баба Нина шагала вперёд с уверенностью командира эскадрона, ведущего кавалерию в атаку.
Я поймал себя на мысли о том, что если бы только в магическом искусстве существовал способ превратить бабу Нину в двоедушника уровня «легенда» или даже пониже… Выдать ей крепкое деревянное кресло, построить вокруг неё будку, подвести проводку, то эта святая женщина в одиночку смогла бы контролировать проход между мирами и уж у неё бы мышь не проскочила, не то что бесы.
* * *
Следуя указаниям навигатора, я свернул в глухой тупик, где залатанный, отчего похожий на шкуру гепарда с квадратными пятнами, асфальт привёл меня на большую пустую площадку, предназначенную для парковки автомобилей. Со всех сторон парковку плотно окружали высокие стены домов и прочные каменные заборы.
Передо мной возвышалось здание. Оно было безапелляционно серым, угрюмым и всем своим видом напоминало региональную резиденцию КГБ. Ощущение усиливало то, что по периметру каменного забора вился узор подёрнутой ржавчиной колючей проволоки, прозрачно намекающий, что тут не принято шастать просто так.
У широкого, как крышка рояля, крыльца курил мрачный работяга.
Рукава его в куртки были закатаны по самый локоть вместе с серой водолазкой, обнажая жилистые предплечья, а во рту тлела наполовину выкуренная сигарета.
В этом тупике царило безветрие, отчего дым поднимался вверх тонкой струйкой.
Я выбрался из машины и огляделся, пытаясь понять, верно ли меня направила баба Нина или мне следует отсюда бежать, пока цел.
— Ты, приятель, кого-то ищешь? — несмотря на свою несколько пугающую внешность и хриплый, как у актёра Гармаша голос, мужчина говорил дружелюбно.
— Да, то есть, нет, — сказал я, захлопывая дверцу УАЗа. — Ветслужбу ищу.
Курящий медленно кивнул, поправил во рту сигарету и указал на едва читаемую табличку у железной двери: «ГБУ Ветслужба. Районное отделение».
— Это мы и есть, — констатировал он без особого восторга. — А тебе, собственно, чего понадобилось? Бобика какого от бешенства привить или, может, котика кастрировать? Вынужден сразу огорчить: часы приёма в клинике закончились. Приходи завтра.
Я отрицательно покачал головой, открыл заднюю дверь машины и извлёк оттуда картонную коробку. Коробка была яркой, жизнерадостной, а на её боку была изображена корова в солнечных очках, и крупная надпись: Мороженое «Бодрая корова».
На другом боку чёрным несмываемым маркером было старательно выведено: «Гридевская Нина Васильевна, п. Колдухин».
— Нет, не котика, — ответил я, подходя к крыльцу. — У меня тут… соседка.
— Тут? — спросил он скептически, кивая на коробку.

----------

Глава 2 Мятый кирпич

Глава 2 Мятый кирпич
— Петросян, да? — нахмурился я.
— С моей работой юмор необходим, чтобы не сойти с ума, — простодушно ответил мужик. — Так что случилось?
Я замялся. Объяснить концепцию поселковой взаимовыручки горожанину трудно. Формально баба Нина мне никто. Однако в Колдухине было в норме, что соседи просят о чём-то друг друга или помогают, не задавая лишних вопросов.
— В общем, у соседки куры сдохли, — продолжил я, стараясь звучать как самый обычный парень, на которого спихнули грязную работу. — Она звонила вашим. Ей велели отобрать три тушки, запаковать в коробок и привезти. На экспертизу. Или на анализ. Не знаю точно, как это правильно называется.
— Исследование, — вздохнул он, отправляя бычок в банку с надписью «Московский кофе», стоя́щую в дальней части крыльца. — Экспертизу мы для следственного комитета делаем, а анализы — это вы в поликлинику сдаёте. В баночках. А мы тут исследуем.
Он шагнул к дверям своего заведения, потом обернулся и взмахом руки позвал за собой.
— Пойдёмте, я вас провожу. Сдадим ваш скорбный груз куда следует, получите уведомление. По этому уведомлению получите заключение.
— А по времени, когда ждать результата?
Мужичок пожал плечами.
— Дня через два-три. Мы вам сами наберём.
…
Раз уж я оказался в райцентре, то заехал в супермаркет, где решил купить чего-нибудь «эдакого» на ужин.
Выбор товара по этому критерию — задача непростая. Как потребители, мы часто оказываемся перед дилеммой: придерживаться проверенных временем решений, выбирая лишь знакомое и надёжное, либо уступить искушению новизны, открываясь экспериментам и поиску свежих впечатлений.
В моём случае выбор оказался на стыке хорошо знакомого мира мяса и его неизведанного уголка — стейка рибай. Призна́юсь честно, раньше я никогда не готовил такое блюдо. Будучи дедом Спиридоном, я отличался консерватизмом вкусов и простотой кулинарных предпочтений, однако теперь настало время наверстать упущенное и расширить горизонты гастрономического опыта.
Мясо было свежайшим, поэтому я приобрёл сразу пять красивых, геометрически правильных куска с заманчивыми мраморными прожилками жира. Каждый упакован отдельно и стоит как секция чугунного моста.
Затем я отправился в отдел бакалеи. Жить в Колдухине это быть оторванным от такого блага цивилизации, как «Пятёрочка». Всё надо закупить в райцентре впрок. Например — печенье, которое один мой сосед точит как термиты дерево.
Я взял овсяное — оно простое и подходит для суровых будней, — затем добавил шоколадное и ещё какое-то нелепое, в форме звёздочек, покрытое ядовито-розовой глазурью, также положил ещё и обычное песочное с вкраплением кусочков шоколада и кокосовое с причудливым названием «Кокосанка». Дополнил коллекцию вафлями «Артек».
Вообще, хорошо, что у домовых не бывает диабета, Кузьма бы коньки отбросил от таких дозировок сладкого и мучного.
Добавил в корзину три пакета молока, тоже для домового и отправился закупаться по стандартному списку для себя, Василисы и Руслана.
* * *
Вернувшись домой с пакетами, я немедленно обнаружил, что в родной обители меня ожидает уныние.
Уныние сидело в зале, ссутулившись на стуле, глядя в одну точку, и носило имя Руслан.
Оборотень-барсук, который никак не мог найти своё место в пищевой цепи Колдухина.
— Ты чего унылый такой? — спросил я, складывая пакеты на стол, чтобы разложить покупки по своим местам.
По неизвестной мне причине процесс выбора товаров и складывание их в корзинку или тележку всегда более весёлый, чем когда дома раскладываешь те же приобретения по шкафам и полкам холодильника.
Руслан медленно и печально, я бы даже сказал как-то театрально, поднял на меня глаза. В них плескалась грусть, какую увидишь лишь у собак, брошенных под ноябрьским дождём у магазина, да у юношей, получивших решительное «нет» от той, к которой испытывают пламенные чувства большой любви.
— Я на работу устроился, — глухо произнёс он, словно признавался в тяжком преступлении. — На кирпичный завод.
— Ну это же хорошо. А чего грустный?
— Я же и рассказываю. Они ещё так радовались в отделе кадров, когда я пришёл, — продолжил Руслан, ковыряя когтем невидимую царапину на столе. — Говорят: «Наконец-то! Работники из посёлка!» Два новых работника за день: я и какой-то шкет, вчерашний школьник с пушком над губой. Нас сначала два часа инструктировали, а потом послали на перевозку изделий после экструдера.
— Что за экструдер? — уточнил я, продолжая раскладывать провизию.
Он немного оживился и широко расставил руки, изображая что-то большое.
— Я так понял он вакуумный и высасывает из глины пузырьки. А потом сырьё, то есть, глина, проталкивается через огромную формующую матрицу. Её сжимают под давлением, а потом она идёт как здоровенный влажный брус, который тут же с огромной скоростью нарезается струнами на идеальные прямоугольники. Нам сказали, что работать на экструдере не доверят.
— Звучит как начало блестящей карьеры. И? Судя по твоему грустному виду, что-то пошло не так?
Руслан снова сник. Его плечи опустились ещё ниже.
— Да, не так. Всё пошло не так. Я вёз деревянные поддоны со свежесформованными брикетами. Они же мягкие, уязвимые. И тут… в цех залетела ворона. Каркнула. Я и дёрнулся. Ну и чуть-чуть уронил один поддон на другой. А сырые брикеты… Короче — два поддона превратились в большую кучу… глины. Мастер смены прибежал, стал очень громко и выразительно орать. В самых разных выражениях, некоторые из которых я слышал впервые. В общем, выгнал меня, буквально. Я же на испытательном сроке был. Так что трудовая карьера у меня вышла очень короткой.
Руслан тяжело вздохнул, навалился на стол, подперев щеку кулаком.
Я положил на стол перед ним булку с маком, он посмотрел на неё с грустью, но взял.
— В общем, у них на линии теперь остался работать только один местный работник. Чувствую себя, как в реалити, выбывшим участником. Когда я уходил, тётенька из отдела кадров пыталась меня подбодрить. Добрая такая женщина. Сказала, чтобы я не расстраивался, предложила попробовать себя на других специальностях. Пояснила, что у них скоро ещё линии открываются, масштабирование производства. Предложила: «Может, вам в нашу службу безопасности пойти? У вас вид такой… мужественный». Знаешь, меня мужественным сроду никто не называл.
— Да, мужчины редко получают комплименты.
— Ну, короче, она меня повела к их начальнику службы безопасности. Им оказался низкорослый широкоплечий мужик. Качок с маленькими глазками, маленькими ручками и странным писклявым голоском. Он даже говорить со мной не стал. Смотрел минуты полторы, молча, я было подумал, что он «завис», а потом сказал, что у него в штате лимит по раздолбаям и дебилам уже превышен, и хрен он меня к себе возьмёт, даже если я соглашусь ему бесплатно периметр патрулировать. В общем, Вадим, я снова безработный, меня даже в охрану не взяли.
— Руслан, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал оптимистично. — То, что ты пытаешься устроиться куда-то в этом мире — это уже хорошо. Ты ищешь своё место, и это правильно. Некоторое количество неудач — тоже норма. Приди в себя, продолжай попытки. В крайнем случае тебе всегда есть где жить, тут тепло, светло и мухи не кусают.
— Пойду смою с себя дух увольнения, — пробормотал он, с трудом отрывая себя от табуретки. — И отдохну.
— А ты пока что не определил свою стихию? — спросил я вдогонку.
Он остановился на полпути к дверям ванной.
— Я не знаю, как это сделать. Может моя стихия — это безработица и неудачи?
— Не дрейфь, я тебя помогу позже, обещаю, — успокоил я друга. — А пока, иди освежись водичкой, она-то уж точно способна смыть любые невзгоды.
Когда хлипкая дверь в ванную закрылась, мой телефон решил, что тишина в доме затянулась, и зазвонил.
На экране одновременно, нагло перебивая друг друга вибрацией, высветились два входящих вызова. Звонила Василиса и, внезапно, Макс Бобр — глава московского клана оборотней с модно побритыми висками.
Я тяжело вздохнул и выбрал капиталистические вопросы, приняв вызов Макса.
— Здарова, инвестор, — сказал я, поворачиваясь к окну.
— И тебе не болеть, землевладелец! — раздался в трубке бодрый голос Макса. — Слушай, мы тут у тебя, скоро торжественное открытие завода будем делать. Какой-то там ваш замгубернатора будет и местное телевиденье. Перережем красную ленточку, поулыбаемся в камеры. Фактически-то завод уже работает, но официальная церемония для чиновников — это святое. Политика, сам понимаешь.
— Рад за тебя, Макс, — спокойно ответил я. — Ну, и немножко за себя, разумеется, как за скромного партнёра этого праздника жизни.
— Да не нужна мне твоя радость, — хмыкнул Макс, и сквозь лоск топ-менеджера в его голосе проскользнули недовольные нотки. — Мне нужны документы от Шарпея. Помнишь нашу договорённость? Ленточка и бумаги? Надеюсь, ты не пустил документацию на самокрутки, сидя на завалинке долгими колдухинскими вечерами?
— Я помню про документы. Всё в целости и сохранности, всё при мне, — спокойно ответил я. — Лежат в тройном сверхпрочном, герметичном, непромокаемом пакете. Придавленные тяжёлым камнем в самом центре озера Камколь.
— Вадим… — задумчиво спросил он. — А на кой-ляд все эти сложности?
— Потому что доверяю только своей стихии, Макс, — просто ответил я, — Банковский сейф можно вскрыть автогеном. Облачный сервер можно взломать. Дом можно сжечь дотла. А вода… вода в Колдухине слушается только меня. Приедешь в гости — она послушно выдаст мне этот пакет по первому зову в течение одной минуты. Отдам тебе твою прелесть, и будем дальше работать, развивать экономику региона. Что там у нас, кстати, получается с заводом? Выгодный бизнес?
— Да, — неохотно ответил Бобр. — Получается, Вадим. Как ты и предполагал — а я, заметь, не спорил с тобой, бизнес под крышей мегалита работает как немецкий двигатель тех времён, когда они их нормально делали. Ко мне тут на днях застройщик один краснодарский обратился, ГК «Азия». У них жирнейший контракт: какие-то итальянцы заказали им строительство огромного, пафосного дворца культуры в Краснодаре. По проекту и по тендеру там кровь из носу прописан аутентичный итальянский кирпич. Специфическая фактура, цвет старой Сиены, все дела.
— И какое дело итальянцам до Колдухина? — не понял я.
— Может им и было бы плевать, но тут нарисовались санкции! — буркнул Макс. — Поставки нужного кирпича из Италии нереально организовать. Короче, мы будем делать им этот итальянский кирпич под их торговой маркой прямо здесь, в твоём Колдухине. Дали пробы сырья, описали оборудование, их всё устраивает. Это невероятно выгодно. Очень сложно и на перспективу позволит делать такой же кирпич под своей торговой маркой. Мы заработаем кучу денег, и в этом «мы» есть и ты. Причина какая, знаешь? Заказчик говорит, что у него положительные личные ассоциации с Колдухиным. Это же наверняка мегалит генерирует нам позитивный пиар? Повезло тебе, короче.
— Это всё потому, Макс, — медленно, со вкусом перекатывая слова, произнёс я, — что Колдухин — это новый Милан. А моё озеро Камколь — побратим озера Комо.
Макс хохотнул.
— Ладно, водяной. Скоро встретимся. Костюм можешь не готовить, тебя в камеры совать я не планирую. Но на мероприятии пересечёмся. Или ты хотел личного пиара, покрасоваться? Я могу всё переиграть.
— Я водяной, помнишь? Сижу в центре озера, в тине, и меня никто не видит, — медленно ответил я.
— Ой, всё, пока. — он отключился.
Я положил телефон на стол рядом с пакетом и принялся дораскладывать продукты.
* * *
Руслан помылся и ушёл в подвал, а я перезвонил Василисе.
— Привет, — сказал я, когда она приняла вызов. — Ты звонила? Как продвигается служба на страже человеческого закона?
— В трудах, — её голос звучал так ровно и буднично. — Надо поговорить.
— Мне подъехать?
— Нет, вопрос не срочный.
— Тогда, может заглянешь после службы в гости? Я как раз мяса на ужин купил.
— Тогда жди, разогревай рис или что там сегодня.
— Стейк рибай, который уже истекает соком в ожидании своей участи, а к нему — запечённая картошка.
— У меня уже потекли слюнки. Но вообще вопрос серьёзный.
— Ты нашла кандидата в стражи моста? — предположил я.
— Все разговоры при личной встрече, — округло ответила Василиса.
…
К приходу Василисы я решил убраться, для чего достал новенький турецкий пылесос, включил и стал наводить порядок в доме, методично продвигаясь к лестнице в подвал.
В этот момент из широкого зеркала около вешалки показался Кузьма.
Вообще, домовые умеют перемещаться так, что заметить их практически невозможно, и если их видишь, значит, они сами это допускают.
Лохматый, весёлый, и худой, он уставился на пылесос с таким выражением, словно я привёл в дом бешеную собаку и отправил её побегать. Секунду спустя он полез обратно.
— Э! — крикнул я, перекрывая гул мотора. — Ты, вообще-то домовой! Дух домашнего очага и уюта! По обычаям ты должен помогать по дому! Ну или хотя бы рядом постоять в виде моральной поддержки!
Кузьма ответил, уже наполовину погрузившись в зеркало, имитируя тон телефонного автоответчика:
— Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Перезвоните попозже.
Я проводил его взглядом и спустился в подвал.
В подвале было тихо, и я запоздало понял, что оборотень, по-видимому, улёгся спать.
Однако вырубить пылесос я не успел. На диване зашевелился Руслан, зевнул и поднял голову.
— Знаешь, мне не хватает в подвале нормальной кровати, — он сел и с хрустом потянулся. — Невозможно всё время на диване, к тому же время от времени ещё и Кузьма садится и играет.
— Так в чём проблема, заработай денег и купи. Какую хочешь. Ограничение только по габаритам, чтобы пролезла в двери. Я не против. Ты уже проснулся?
— Правильнее будет сказать не «я проснулся», — проворчал Руслан, потирая лицо, — а «мне не дали поспать».
— Пошли, проверим тебя.
На первом этаже Руслан тяжело плюхнулся перед столом и снова зевнул. Он протёр глаза и стал ждал.
Я убрал всё с обеденного стола и протёр его тряпкой.
Из кухонного шкафа я извлёк четыре большие, плоские, ослепительно-белые тарелки и расставил их в ряд.
Затем наступила очередь магического инвентаря.
В фильмах и фэнтезийных романах ритуалы всегда сопровождаются серебряными кубками, инкрустированными рубинами, чашами из черепов девственников или, на худой конец, хрустальными сферами.
В реальности всё намного проще и не так зрелищно.
Я достал, из того же шкафа, одинаковые стеклянные банки из-под маринованных огурцов объёмом 0,7 литра, которые я когда-то тщательно вымыл и убрал.
На первую белую тарелку я водрузил банку, в которую налил обычной воды из-под крана.
Для заполнения второй банки мне пришлось выйти во двор. Я зачерпнул горсть сырой, холодной колдухинской земли, вернулся на кухню и высыпал её на дно банки. Земля легла туда комом.
Я тщательно помыл руки и выставил третью банку на третью тарелку.
Я оторвал клочок от рекламной газеты, которую сам же и принёс, разорвал его на несколько мелких обрывков и бросил на дно.
В четвёртую банку я аккуратно опустил на самое донышко круглую чайную свечу в алюминиевой гильзе и щёлкнул длинной кухонной зажигалкой, поджигая. В стеклянном цилиндре заплясал крошечный, но уверенный язычок пламени.
Руслан наблюдал за моими манипуляциями с выражением скучающего недоумения.
— Что вообще происходит? — спросил он наконец. — Мы будем вызывать дух Курта Кобейна?
— Сейчас поймёшь, — пообещал я.
Я взял со стола вафельное кухонное полотенце, о которое недавно вытирал руки, подошел к Руслану и, не обращая внимания на его вялые протесты, завязал ему глаза. Затем заставил его встать, выставил стул ровно к середине стола и усадил обратно.
— Сиди ровно, — велел я, расставляя банки на столе в ровный ряд, выдерживая расстояние между ними.
Затем я стал бесшумно двигать тарелки с банками.
— Теперь всё просто, — мой голос звучал тихо, почти гипнотически. Я старался придать моменту хоть немного сакральности. — Прислушайся к своим ощущениям. Загляни в самую глубь себя, туда, где сидит твоя вторая магическая душа. Ни о чём не думай. Просто дыши. Что ты чувствуешь?
Руслан шумно втянул воздух носом.
— Чувствую, что это твоё полотенце воняет кухней и ты, определённо, не часто его стираешь.

----------

Глава 3 Работа стихий

Глава 3 Работа стихий
— Здорово, конечно, но это не то, что я хотел услышать, — проворчал я. — Ладно, вытяни руки. Держи их перед собой ладонями вперёд, как будто участвуешь в битве экстрасенсов и пытаешься определить, в какой машине спрятан человек.
Он послушно вытянул руки. Я аккуратно взял его за запястья и остановил ладони в паре сантиметров от холодного стекла банки с обрывками газеты.
Я пристально уставился на бумажки внутри. Если бы он был связан с Воздухом, они бы сейчас легонько задвигались. Не обязательно закрутились в торнадо, но колебания были бы заметны, причём банка защищала бумажки от нашего дыхания. Однако, кусочки лёгкой газетной рекламы лежали неподвижно, как дохлые мухи.
Не то. Ладно, у меня есть ещё три попытки, хотя нельзя совсем исключать вариант, что Стихия в нём пока что не проявилась.
Я аккуратно отодвинул тарелку с «воздушной» банкой и не издавая лишних звуков, переместил на её место банку с горящей свечой.
— Давай, Руслан. Напрягись. Потянись к тому, что перед тобой.
Руслан глубокомысленно надул щёки.
— Оооооммммм… — протянул он с интонацией не то тибетского монаха, не то Кунг-фу Панды, объевшейся пельменей. — А что я вообще должен делать? Какое тут нужно заклинание? «Ахалай-махалай»? Или, может, «Трах-тибидох-тибидох» из старика Хоттабыча?
Я невольно усмехнулся:
— Ну, какое заклинание, друг… Мы не в кино про Хогвартс, Руслан. Это то, что заложено в тебе на интуитивно-инстинктивном уровне. Ты же не знаешь, как пользоваться нюхом или осязанием. Просто они в тебе есть.
Я смотрел на огонь. Свеча горела ровно, скучно и совершенно не реагировала на руки сидящего перед ней парня. Никакого отклика. Огонь был к нему равнодушен.
Я убрал свечу и придвинул банку с горстью дворовой земли.
— Мне скучно, — пожаловался Руслан из-под полотенца. Его руки начали слегка подрагивать от напряжения.
И тут я уловил едва различимый отклик. Никаких спецэффектов, ни вспышек света, ни молний из пальцев. Просто уплотнённый комочек влажной почвы на дне стеклянной банки внезапно дрогнул, потрескался. Он будто слегка расширился, словно сделав небольшой вдох, и от него откололось несколько крохотных крупинок.
Я затаил дыхание. Возможно, это была случайность. Подсох, потерял структуру. Или от вибрации тарелки и банки при перемещении. Я осторожно, стараясь не издать ни звука, провернул банку вокруг своей оси.
Комочек земли снова вздрогнул. А затем, вопреки всем законам физики, чуть-чуть пододвинулся по стеклянному дну. Он тянулся к рукам Руслана, как металлическая стружка к магниту, только слабее. Медленно, неохотно, но он тянулся.
— Мне что-то сделать? А то я просто, как дурак, тут сижу… — снова заныл Руслан, не подозревая, что прямо сейчас его природа проявляет себя. — Что мы вообще делаем, Вадим? Признайся, ты прикалываешься? Снимаешь пранк на телефон для ТикТока, чтобы потом ржать надо мной?
— Такое нельзя снимать, — серьёзно ответил я. — Инквизиция шуток не понимает и не дремлет.
Для чистоты эксперимента я убрал землю и поставил банку с водой. Никакой реакции. Вода в банке оставалась зеркально гладкой, игнорируя присутствие оборотня.
Причём, когда я потянулся к банке, она отреагировала помимо моей воли, дала по поверхности рябь, но как только я убрал руку, выровнялась.
Всё стало на свои места. Я развязал полотенце, освобождая лицо Руслана. Он мгновенно зажмурился, защищаясь от света.
— Короче, тут ничего сложного нет, — сказал я, усаживаясь на стол. — Перед тобой четыре Элемента — Первооснова всего сущего. База. Фундамент мироздания. Конечно, существует нечто больше: Высшая магия, тонкая работа манипуляций с Разумом, древнее искусство подчинять себе Жизнь и Смерть, эфемерные Сферы вроде управления денежными потоками, предвидения будущего и магия воздействия на реальность… Признаться честно, я в этих сложных вещах не сильно разбираюсь, это вне моей компетенции. Я парень простой. Зато я прекрасно понимаю принцип простых вещей. Эти четыре стихии: Вода, Огонь, Земля и Воздух — это костяк. Ты ведь сам видел мою способность управлять водой.
— Логично, — хмыкнул Руслан, потирая глаза. — Ты ж Водяной. Было бы странно, если бы ты зажигал костры силой мысли.
— Верно подмечено. Я — воплощение Древнего духа воды в человеческом обличье. И моя связь с водой глубока и непосредственна.
Я небрежно, одним лишь мысленным усилием, потянулся к банке. Вода внутри мгновенно потеряла поверхностное натяжение, взмыла вверх единой, идеально круглой каплей размером с крупный апельсин и плавно полетела ко мне над столом. Капля стала наворачивать неспешные круги вокруг моей головы, словно та была планетой, а капля спутником.
Управлять водой для меня было легко и естественно, как дыхание.
— Чтобы ты понимал, Руслан, я настолько сильно ориентирован на воду, что могу находиться в ней сутками напролёт без вреда человеческому телу.
Наигравшись с каплей, я направил её в кухонную раковину, она полетела навстречу блестящей поверхности, ударилась и с мягким всплеском растеклась по нержавейке, стекая прозрачными дорожками в слив.
— Ну да, эффектно, ты уже показывал эти фокусы, — Руслан даже не изменился в лице. Современную молодёжь, выросшую на компьютерной графике, очень сложно удивить настоящей магией. — И что из этого следует?
— Из этого следует, что каждый двоедушник в той или иной степени связан со своей Стихией. Одни связаны сильнее, другие со Стихией испытывают чуть менее ощутимую гармонию. Однако каждый силён именно в своем уникальном аспекте магии. Например, кикиморы умеют манипулировать мужчинами так искусно, словно управляют марионеткой.
— Некоторые девушки это и без двоедушничества делают, Вадим, — проворчал Руслан.
— Да и в этом тоже есть нечто мистическое. Домовой — привязан к дому, зависим от уюта и тепла очага. А Леший чувствует глубочайшую связь с деревьями и травами. Его присутствие оживляет природу, пробуждая скрытую энергию растений, заставляет их расти быстрее и крепче.
— Я понимаю концепцию, — вздохнул Руслан. — Я, например, могу становиться огромным, злым, вонючим барсуком, который может победить вражеского мертвеца.
— Скажем так, «удрать от него», а вообще-то, барсуки — очень чистоплотны, — осторожно поправил я.
— Ой, давай не будем придираться к деталям. Что там по стихии? Что-то тебе твои банки показали?
Я кивнул на горстку земли.
— На тебя реагирует земля. Только что ком грязи пытался подползти к твоим рукам. Похоже, твоя базовая стихия — Земля. Что, в принципе, логично. Ты же норный зверь, специалист по рытью и строительству убежищ в корнях и жизни в темноте почвы. Твоя магия плотная, тяжёлая и надежная, она — основа жизни, уюта и безопасности.
Руслан посмотрел на банку с землёй. Потом на свои руки. На его лице не отразилось ни благоговения, ни радости от обретения великого знания о своей сути.
— Это, конечно, очень познавательно, Вадим, — сказал он, поднимаясь со стула. — Спасибо, что выяснил, но мне хочется есть и отвлечься от неудач сегодняшнего дня. Не буду врать, но земля мне в этом не помогает.
— Помогает, Руслан. В подвале тебе становится лучше. Да и кормит нас всех мать — сыра земля, если уж на то пошло.
…
Я помыл и убрал банки, прибрался в доме и приступил к готовке.
Каждый раз, когда я ставил перед собой задачу приготовить ужин, я понимал, что речь идёт вовсе не о рутинном занятии. Нет, тут скорее о волшебстве превращения обычных продуктов в великолепное кушанье.
Включил духовку на разогрев. Тихое гудение вентиляторов, разгоняющих жар, знаменовало начало церемонии.
Куску мяса нужно полежать на воздухе, прогреться до комнатной температуры, прежде чем встретиться с раскалённой сковородой. Поэтому я осторожно освободил мясо от пластиковой оболочки. Положил на разделочную доску и приступил к приготовлению картофеля.
Помыл, порезал крупными ломтями, щедро натёр крупной морской солью, сушёным розмарином и измельчённым чесноком.
Застелил противень пергаментной бумагой, выложил на него картошку и отправил в разогретую духовку.
Время заняться мясом.
Когда чугунная сковорода нагрелась, я бросил на неё первый кусок. Звук шипения, как музыка: белок схватывался мгновенно, запечатывая внутри каждый миллиграмм драгоценного сока.
Аромат обжаренного мяса наполнил всё окружающее пространство.
Я добавил небольшой кусочек сливочного масла, который тут же запенился и начал превращаться в ореховую карамель. Следом отправилась веточка свежего тимьяна и специя тут же заполнила кухню ароматами, отдавая свои эфиры в масло.
Поливаю стейк этим кипящим ароматным маслом и мясо на глазах меняет цвет, приобретая ту самую золотистую корочку, обещая вкус, ради которого можно продать свою душу.
Из духовки потянулись пряные запахи. Розмарин под воздействием температуры начал пахнуть хвоей, пропитывая этим ароматом каждую пору картофелин.
Наконец, я выложил стейк на деревянную доску, чтобы он отдохнул. Я знал, что сейчас внутри мяса происходит настоящая магия — соки, прижатые жаром к центру, медленно расходятся обратно к краям, делая каждое волокно нежным.
Стейк получился бомбическим.
Я повторил тоже самое со вторым куском.
К стейкам я подготовил простой соус, смешав горчицу, мёд и бальзамический уксус.
К гарниру из запечённого картофеля я добавил салат из свежих томатов и огурцов с заправкой из лимонного сока.
Ужин готов!
В дверь постучали. Я пошёл открывать. Это была Василиса, которая только что освободилась со службы.
Я принял её куртку и повесил на вешалку.
— Чай? — спросил я.
Она кивнула.
Пить чай до основного приёма пищи, быть может, не совсем логично, но так как стейку нужно было отдохнуть, чай позволял скоротать ожидание.
Я налил нам напиток в чашки, размышляя над тем, не купить ли мне самовар? Может быть, построить летом беседку с видом на озеро, место сделать под мангальную зону, самовар… Ладно, подумаем, вопрос серьёзный, это вам не аутентичный итальянский кирпич выпекать.
— В общем, — начала Василиса, — я раньше в свои, скажем так, источники, не зарывалась…
— Трудно себе представить, чтобы ты не стала дочитывать книги до конца, — осторожно прокомментировал я.
— Потому, Вадим, что я их не случайно называю источниками, а не книгами. Это артефакты знаний, они позволяют сознанию путешествовать в области информации, в том числе скрытой от остальных. И чем более тайными являются эти сведения, тем труднее туда погружаться. Это как нырять на большую глубину без водолазного снаряжения… Впрочем, этот образ ты не поймёшь, вода для тебя доступна при любом давлении.
— Ну, общий смысл я понял. И что-то удалось узнать твоим «нырянием»?
— Да. Если отбросить всю несущественную информацию, есть дракон. Представитель стихии Огня. Уровнем… ну, до Горыныча, конечно, не дотягивает. Но всё же «легенда» — сильный и прочный. Для роли стража моста вполне сойдёт, тем более что про него были какие-то смутные намёки, что его природа связана с перемещением между мирами.
— Что за дракон? — спросил я, разрезая сочное мясо.
— Золотой дракон, он же Огненный.
— Он же Гоша, он же Жора. Вообще странное название. Огненный дракон, это как водный Водяной или деревянный Леший. С другой стороны, тут главное, что он дракон. Огонь — стихия разрушения и созидания через разрушение. А моя стихия Воды — мирная, спокойная.
— Ага, спокойная, — усмехнулась Василиса. — Расскажи это японским городам, которые цунами сносит с берега.
— Так-то в Японии!
— А в Сибири деревни смывает паводком, — парировала она. — Давай не будем про то, какие стихии хорошие, какие плохие. Землетрясение, цунами, тайфун со смерчами, пожары — все стихии умеют дать прикурить, когда захотят. И ни одну из них нельзя сбрасывать со счетов. Но для Калинова моста критически важна общая сила и дружба с пламенем, потому что сам мост — это детище стихии Огня. Поэтому дракон — лучший вариант.
Она достала смартфон.
На экране, сияя, как мечта нувориша, переливался на солнце золотой «Мерседес», новенький и жутко дорогой. Не просто жёлтый, а именно золотой, вульгарно, слепяще, вызывающе драгоценный. Это был даже не автомобиль в сусальном покрытии, а заявление всему миру — смотрите, я богат, имею и люблю золотишко.
— Правильно я понимаю, что это машина нашего дракона? — уточнил я.
— Да. Он весь такой пафосный и очень себя любит, — пояснила Василиса, убирая телефон. — А ещё он любит женщин, деньги, всякого рода богатства. Классический набор. Итак, сначала я отыскала сведения о таком уникальном двоедушнике, потом связалась с Денисом, спросила. Оказалось, что Инквизиции он известен, они даже любезно поделились его фамилией, именем и отчеством, а я по базам ГИБДД пробила, где он словил последние четыре штрафа за превышение скорости и вычислила, где он обитает.
В это время я раскладывал ужин по тарелкам и на пару секунд завис.
Вот оно что. Вот так, значит, в двадцать первом веке выслеживают мифических существ. Не по следам когтей на скалах и сожжённым поселениям, не по рассказам охотников и таинственной пещере в скалах. А по данным ГИБДД? Что дальше? У двоедушникоов появится дополнительная вкладка на ГосУслугах?
— И что, ты хочешь попробовать ещё одного крылатого змея уговаривать прикрыть стратегически важный пост на Калиновом мосту?
— Да, именно так.
— А куда? Москва?
Василиса хитро прищурилась:
— Не Москва и не Питер. Угадай.
— Сочи? — предположил я, исходя из прошлого опыта. — Деньги, красивая жизнь, хорошая погода?
— Ялта.
— Э-э-э-э-э. Так это почти одно и то же! То есть, направление другое, но… У тебя есть объяснение, чего драконов тянет жить на курорте?
— Они там живут, Вадим, просто потому, что могут. К тому же, эти места — переплетение гор, моря, воздуха, солнца, денег и красоты, — перечислила Василиса, допивая чай. — Всё, что нужно для счастья простого огнедышащего ящера. Так что? Сможем съездить? Возьмёшь отгул?
* * *
Крым — место, где пересекаются границы Востока и Запада, прошлого и настоящего. Здесь, на краю земель, некогда подвластных великим империям — Риму, Византии, Османской империи, осталась память о давно ушедших эпохах. Сегодня с руинами крепостей здесь соседствуют модные кофейни и современные шашлычные.
Мы подъезжали к Ялте со стороны Алушты.
В феврале, в этой части Крыма, можно наблюдать удивительное явление. Горы, не особенно высокие — царство зимы. Там холодно и виден снег.
А внизу — море. Чёрное море подогреваемо южными ветрами, поэтому даже зимой в нём прячется тепло. На пляжах нет льда, снега, никто не кутается в тулупы, там спокойные рыбаки ловят рыбу с пирсов, а чайки вульгарно расхаживают рядом.
Крымские горы намного ниже соседей и отличаются по внешнему виду, а к берегу придвинуты почти вплотную.
На этой тонкой полоске между горами и морем и расположился южный берег Крыма.
Автомобиль бодро катился по южнобережному шоссе, петляя среди густых кипарисов и стройных сосен, как уверенная в себе птица, точно знающая дорогу домой.
Василиса сидела в телефоне и посматривала на дорожные указатели. В какой-то момент, глянув на дорогу, она включила музыку.
Из динамиков полилось романтичное:
Ялта, где растёт золотой виноград!
Ялта, где ночами гитары не спят!
Ялта, где мы счастливы были с тобой…
Я улыбнулся краешком рта. Осин. Конечно же. Василиса заранее выбрала саундтрек к месту, куда мы подъезжали.
Окружающие пейзажи даже сейчас были пропитаны духом курортной романтики, той самой, которую продают на открытках вместе с засушенными пучками лаванды.
Дорога вилась вверх и вниз. Горы выглядели, как спина великого уснувшего дракона, покрытого каменной чешуёй и редким кустарником.
Горы красивы в любое время года и всегда поражают меня своим величием.
— Кстати, виноград, — сказал я, чуть сбрасывая скорость и указав рукой в сторону гор.
Вообще, когда едешь вдоль моря, по узкому серпантину, будь то Сочи, Ялта или, если случится такое, вдоль Средиземного моря, главное правило одно: никогда не торопись.
Местные водители носятся по трассе, как сумасшедшие герои компьютерных игр, участвовавших в гонках, испытывающие машины на прочность. Ощущение, как будто предварительно они сохранились. Я пропускал всех, кого мог и прижимался к обочине, чтобы не стать ни свидетелем ДТП, ни его участником.
Вот так неспешно мы ехали и созерцали. Справа от нас были виноградники. Виноградники уважаемы людьми со времён античности. И я могу это понять. Стройные ряды лоз, ухоженные, растущие на склонах, выглядели потрясающе.
Сейчас виноградники ещё не оделись в весеннюю листву, хотя нахально растущая то там, то тут зелёная трава изрядно добавляла жизни.
Если природа где-то бывала в унынии, то явно не на южном берегу Крыма.
Мы проезжали мимо санаториев в стиле вымышленных дворцов, и мимо реальных дворцов, миновали поселения, видели указатели на места, о которых поэты писали стихи.
— Красиво же, — сказала Василиса.
— Да, — согласился я. — Природа создала на границе гор и моря нечто удивительное. Незабываемое и вполне заслуживающее восторженных эпитетов.
Крымская идиллия текла за окнами — яркая и живая.
— Я, конечно, понимаю, почему поэты и художники любили тут жить и творить, — сказал я Василисе. — Потому что… Как там было у Бродского в письме римскому другу? И если выпало в Империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря.
— Это про Херсонес.
— Слушай, — сказал я, возвращаясь к нашей ситуации. — Я так понял, адреса Золотого дракона у нас нет? И как мы будем его, условно говоря, ловить? Как в прошлый раз, при поддержке ОБЭП?
Василиса вздохнула. Видимо, она тоже обдумывала этот вопрос. Точка на карте — Ялта, туда мы почти доехали, но теперь нужно «наведение на адрес».
— Наш Дракон не местный и бизнес тут не ведёт. У него вообще регистрация в Капотне.
— Капотня, — повторил я задумчиво. — Чудесный район. Странно, что он решил перебраться сюда. То есть, местная полиция его не знает?
— Скорей всего, так.
— Тогда какие идеи?
— Будем искать золотой «Мерседес».
Я приподнял бровь.
— «Мерседес» в Ялте? — с сомнением спросил я.
— Такой, как нам надо, «Мерседес» — штука уникальная. Это как самородок на колёсах.
Я посмотрел в окно на проплывающие мимо пейзажи и вздохнул:
— Слушай, ну всё равно сложно. Это в Колдухине можно найти приметный автомобиль за пятнадцать минут, его любая бабка знает, там три улицы, полтора землекопа и сарафанное радио работает быстрее, чем Интернет. Но Ялта — это довольно-таки крупный город. Не знаю… Пятьдесят тысяч. Сто?
Василиса уверенно улыбнулась, словно опытный экскурсовод, знающий тайные ходы и имея секретные договоренности, способные распахнуть двери музея в любое время, даже в его выходной.
— Для этого, — сказала она спокойно, наслаждаясь моментом, — мы используем мафию.
Я скептически, уже второй раз за последние пять минут, приподнял бровь.
— Что? — произнёс я с искренним удивлением. — Василиса Александровна, Вы решили перейти на тёмную сторону?
— С чего это?
— Ну, как же? Будем дружить с доном Корлеоне? — продолжил я, входя во вкус. — Клан Сопрано? Солнцевская группировка, якудза? Банды из «Слово пацана»? Слёзы на асфальте? Мы сделаем предложение, от которого нельзя отказаться?
— Вадим Иванович, не ёрничай. Всему своё время. Мы сейчас едем на автовокзал Ялты, — сказала она ровным служебным тоном.

----------

Глава 4 Ялтинские рыцари

Глава 4 Ялтинские рыцари
В Ялте с парковками туговато, но я нашёл место неподалёку от автовокзала.
Василиса выпорхнула из машины. Она была в голубых джинсах, пудрово-розовом свитере и в тёмно-синем пальто, и конечно, выглядела великолепно.
Не глядя в мою сторону, она неспешно поплыла в направлении парковки. Там, образуя классическую экосистему любого города, в особенности курортного, кучковались таксисты. Семеро. Они активно переговаривались, жестикулировали и попивали кофе в картонных стаканчиках, приобретённый в ближайшем кофейном автомате. Временами они бросали внимательные взгляды, изучая всех прохожих, выискивая потенциальных клиентов.
Как только Василиса приблизилась, они приосанились и ближайший задал дежурный вопрос:
— Куда едем, красавица?
Этот вопрос был задан в этом мире столько раз, что утратил всякую оригинальность. А ещё эта фраза таила в себе двойную ложь. Первая: сама постановка вопроса создавала иллюзию единства, предполагалось, что существуют некие «мы», куда входит таксист и получательница вопроса, и эти «мы» разделяют общую цель путешествия. Вторая же ложь скрывала уверенность в том, что такое путешествие вообще состоится.
Само собой, тот факт, что формулировка избитая, таксиста не смущал, это был ставший классикой ритуал, понятный обеим сторонам.
Василиса на этот вопрос отвечать не стала, вместо этого начала свою игру.
— Мальчики, — голос Василисы слегка дрогнул. Это был голос девушки, оказавшейся в беде, той, которая может себе позволить быть слабой и просить поддержки, — Помогите мне, пожалуйста.
На моих глазах семеро ленивых бомбил мгновенно мутировали в семерых рыцарей Круглого стола, облачённых в слегка помятые толстовки и спортивные куртки, зато суровых, серьёзных и благородных.
— Что стряслось, милая? — подобрались они.
— Я просто ехала на своей машинке, — защебетала Василиса, время от времени взмахивая ресницами, — А этот лихач подрезал, помял мне крыло. Я испугалась! А он мало, что ударил, так притормозил, крикнул, что я курица, водить не умею, и умчался!
Повисла напряжённая пауза. Таксисты переглянулись. Цеховая солидарность — вещь святая. Поэтому прозвучал осторожный, но весьма важный вопрос, который был весомее, чем мнимые «рыцарские доспехи», в которые они успели облачиться:
— Что… неужели кто-то из наших?
— Нет, — вздохнула Василиса и достала телефон, демонстрируя им фото нашей цели.
Золотой «Мерседес».
Таксисты синхронно выдохнули, понимая, девушка обращается к ним как к знатокам города, а не потому, что хочет высказать претензии кому-то из их коллег.
Они обступили её плотным кольцом. Возмущение вспыхнуло мгновенно, особенно когда они разглядели на фото московские номера. То есть, это был не только не коллега-таксист, но даже и не местный, не восемьдесят второй.
Слово взял пожилой таксист с характерным римско-армянским профилем. Его голова была увенчана серебристым ореолом волос, а в глазах была сдержанность и спокойствие патриарха:
— А ты в полицию обращалась, дочка?
— Они заявление приняли, но так намекали, так намекали…— Василиса виртуозно изобразила разочарование в правоохранительной системе, частью которой сама же и являлась. — Сказали, там камер нет, видеорегистратора тоже. Велели ждать, ответ придёт по почте. Говорят, раз машина московская, значит неизвестно, где его теперь искать.
— Раздолбаи. Просто не хотят работать, — фыркнул кто-то из молодых. — Да и вообще, я эту золотую ванну пару раз видел.
— И я видел, — поддакнул другой.
«Патриарх» поднял руку, призывая к тишине:
— Вот вы говорите — видели… Где видели? В каком районе?
— Возле Никольской церкви летел, — отозвался первый. — На первой космической.
— Никольской, говоришь, — старик задумчиво потёр подбородок. — Это уже что-то. У меня же там шурин живёт и номера сдаёт.
Он извлёк из кармана телефон и набрал номер:
— Барев дзес, ахпер Варуж!
Последовавший за этим разговор на армянском звучал сначала как тост, потом как обмен шифровками в Генштабе.
Василиса стояла рядом, невинно хлопая своими невозможно-красивыми глазищами, и изображала непонимание. Хотя я легко допускал, что истинный маг знает и армянский.
Старик завершил вызов и всё ещё улыбаясь, удовлетворённо кивнул.
— В общем так. Эту машину регулярно видят возле «Скай плаза». Новый апарт-комплекс такой модный у нас есть. Наверное, этот чатлах где-то там живёт, — он сделал паузу, его глаза хищно сузились. — Хочешь, красавица, мы сейчас соберёмся всей стоянкой и накажем его? Мы бить не будем. Просто… поговорим чуть-чуть. Объясним правила хорошего тона.
Я усмехнулся, глядя на это из-за руля. Пожалуй, что крестовый поход ялтинских таксистов против дракона — плохая идея. Забавная, но плохая.
— Нет, что вы, мужчины, спасибо вам огромное! — Василиса приложила руку к груди, излучая искреннюю благодарность. — Мне бы только машину найти, а дальше я полицию додавлю, если не пошевелятся, дежурному прокуратуры буду звонить. Спасибо! В Ялте такие добрые и мужественные мужчины!
Она развернулась и пошла прочь, оставив семерых таксистов стоять на парковке в весьма приподнятом настроении.
Я завёл двигатель. Значит, «Скай плаза».
Пока она шла, я забил название в навигаторе и нашёл на карте это воплощение амбиций застройщика из стекла и бетона.
Пятнадцать минут петляний по ялтинским улицами привели нас к нужному месту. Совсем рядом с элитным комплексом остановиться было нельзя, так что остаток пути мы проделали пешком.
Парковок здесь было целых две. Одна, забитая под завязку, предназначалась для простых смертных, и я порадовался, что припарковался заранее.
Вторая скрывалась за забором на охраняемой территории самой «Плазы». Именно там, за оградой, словно воплощение чистого тщеславия, сиял тот самый золотой «Мерседес».
Василиса достала телефон, убедилась, что номер машины совпадает с тем, что нам нужен (ну, а мало ли, вдруг по Ялте колесят два золотых «Мерса»?), после чего пошла к калитке, запертой на магнитный замок. Она не стала придумывать тут что-то сложное или хитрить, пытаясь проскользнуть вместе с местным, у кого нашёлся бы магнитный ключ.
Вместо этого, она едва заметно шевельнула пальцами, на кончиках которых вспыхнули крошечные зелёные молнии. Магнитный замок послушно щёлкнул, признавая своё поражение, и мы оказались на закрытой территории.
Я подошёл к «Мерседесу» и пнул его колесо так, чтобы вызвать колебания на корпусе, но без царапин. Машина немедленно заверещала, оскорблённая таким варварством. Сигнализация была под стать цвету — крикливая.
Тем временем я привалился на золотистое крыло, сложив руки на груди, всем своим видом демонстрируя нетерпение и намекая на то, что срабатывание сигнализации произошло не случайно.
Ждать пришлось недолго. Как паук из своей норы, из будки неподалеку прибежал охранник.
— Вы что здесь делаете? — крикнул он, на ходу поправляя рацию. — Это разве Ваша машина?
— Этот автомобиль, голубчик, скрылся с места ДТП, — я не стал придумывать новую легенду. — Вы владелец? Нет? Значит, сейчас он выйдет, и мы с ним побеседуем. А Вас эта разборка совершенно не касается.
Охранник что-то неразборчиво проворчал, смерил взглядом Василису, которая стояла в паре метров от меня и благоразумно ретировался.
В конце концов, его должностная инструкция не предполагала, что он должен вступить в драку с тем, кто посмел прижать филейную часть к чужой машине, размещённой на его парковке.
Тем временем «Мерседес» устал голосить и обиженно умолк. Меня подобное поведение не устраивало, и я снова пнул колесо. Машина взвыла с новой силой.
Спустя несколько минут из-за угла здания появился импозантный мужчина. Его походка была быстрой, но в то же время плавной и уверенной, словно каждый шаг заранее рассчитывался специально для того, чтобы окружающие успели оценить его красоту и величие.
— Ну и кто вы такие? — хрипло рявкнул он, подходя ближе. Получилось не особенно грозно. — Охранник позвонил и сообщил, что, якобы, у вас какие-то претензии ко мне… Что-то там было про какое-то ДТП⁈ Я немедленно звоню своему адвокату!
Последняя фраза заставила меня усмехнуться, вызвав ассоциации с известным мемом, героем которого стал Гоген Солнцев. В подтверждение своих серьёзных намерений, он демонстративно извлек из кармана айфон последней модели.
Без всякого удивления я отметил, что телефон был в золотом чехле.
— Звоните на здоровье, — всё ещё улыбаясь, добродушно предложил я. — Можете даже в комитет защиты прав драконов набрать. Так-то мы изначально хотели просто мирно поговорить, но если Вам комфортнее через адвоката…
Чтобы беседа пошла конструктивнее, я чуть-чутьпотянулся к лужице неподалёку от машины. Вода, признав Водяного, дрогнула, собралась в аккуратный шарик размером с бейсбольный и неспешно подкатилась прямо к мыскам его дорогих туфель. Со стороны это было трудно заметить, а даже если бы охранник и увидел, то принял был за игру света. Однако незнакомец, разумеется, всё понял правильно.
Его пальцы замерли над экраном.
— А-а, так вы из этих… — он недовольно скривился и спрятал телефон в карман. Внезапно вся его напускная ярость растворилась. Он расплылся в обаятельной улыбке. — А я-то думал, очередной разводняк. И чего же вам надо, дорогие мои?
— Как мы и сказали, хотим просто поговорить, — невинно улыбнулась Василиса.
Мужчина на некоторое время задумался, окинув нас оценивающим взглядом.
— Ладно. Не на парковке же нам… Пойдёмте в ресторан, пообедаем. Там и пообщаемся, — он поморщился. — И слезьте Вы уже с машины, ради всего святого! Я её только на днях полировал.
Улыбка нашего нового друга открывала все двери.
Вероятно, к улыбке прилагался и серьёзный финансовый статус. Как бы то ни было, очень скоро мы сидели в ресторане на смотровой площадке отеля «Ялта Интурист» неподалёку от той самой «плазы».
Интурист, несмотря на явно советское прошлое, чувствовал себя отменно, оброс итальянским мрамором, агрессивной позолотой и космическими ценами за номера.
Хотя деньги у меня были и не малые, на мой взгляд, в этих декорациях я чувствовал себя максимально некомфортно.
Может быть, виной всему высота? Как-то меня жизнь к этому не готовила. Я вообще-то Водяной. Где мои поросшие камышом берега с карасями и лягухами?
Да и моя внешность — уличный краснодарский загар, куртка, потёртые джинсы и недорогие кроссовки не способствовали уверенности в себе. Я чувствовал себя так, словно я перепутал двери, и случайно вывалился на капиталистический Олимп.
Впрочем, чем я хуже других?
Василиса, сидевшая рядом со мной за белоснежной скатертью, держалась куда увереннее чем я. Может быть, потому что она была занята делом? Действия изгоняют панику.
Её ясные голубые глаза сканировали пространство ресторана и всех, кто там находился, словно ожидала, что из-за барной стойки в любой момент может выскочить вооруженный фанатик.
Напротив нас вальяжно раскинулся целый дракон, который пока что не выглядел, как шериф реки Смородина. Скорее, это был богатый крымский гедонист в льняном костюме кремового оттенка, который, вероятно, сшили на заказ итальянские портные. Шёлковая рубашка была расстегнута ровно настолько, чтобы непринуждённо демонстрировать идеальный загар (откуда он его взял в феврале?), а на запястье тускло поблёскивали золотые часы, которые, судя по виду, стоили как моя «Буханка», если не больше.
Когда к нашему столику подошла официантка, молоденькая девушка, наш новый друг плавно повернулся к ней и улыбнулся белоснежной улыбкой.
— На всех — стейк из лосося, — произнёс он бархатным, глубоким баритоном. — Свежайшего, разумеется. И сицилийские оливки. Три порции салата «Панцанелла» и, будьте добры, принесите ваши фирменные гренки. Такие, с чесночком и травами. И водички, что-то простенькое. Пусть будет Perrier.
Как только официантка, впечатлённая его обаянием, ушла, дракон переключил всё свое внимание на Василису.
Он подался вперёд, мягко перехватил её руку, лежащую на столе, и проникновенно, почти благоговейно припал губами к её костяшкам. Василиса на пару секунд замерла. Она была готова к нападению врагов, но не к подобного рода вниманию со стороны Золотого дракона.
— Меня зовут Алтынай Салимов, — промурлыкал он с музыкальностью виолончели. — Впрочем, это вы, похоже, и сами прекрасно знаете, раз нашли меня здесь. А с кем имею честь?
— Я Василиса. А это Вадим.
— Кхе-кхе, — я выразительно откашлялся. — Давайте мы пропустим светские реверансы. Вы отлично выглядите, мы тоже ничего. Давайте лучше расскажем, с какой целью пришли.
Алтынай нехотя выпустил руку Василисы, откинулся на спинку плетеного кресла. Уголки его губ дрогнули в снисходительной улыбке.
— Ну, рассказывайте, Вадим. Я обожаю слушать истории. Особенно перед хорошим обедом.
— Есть на свете такая штука, как Калинов мост.
Лицо Алтыная мгновенно озарилось искренним, почти детским восторгом. Он всплеснул руками, его браслеты тихо звякнули.
— О! Существует тайное общество ткачей! — рассмеялся он. — Серьёзно, вы не смотрели этот фильм? «Особо опасен» с Джоли? Я плакал от восторга, это шедевр кинематографа!
— Причём тут фильм? — с неудовольствием нахмурился я. — Речь идет о настоящем мосте через реку Смородина. На границе между Явью и Навью.
Алтынай закатил глаза, издав глубокий, театральный вздох, словно монарх, вынужденный выслушивать жалобы невежественных крестьян на неурожай брюквы.
— Ой! Что Вы такое говорите! Да знаю я про ваш мост, Вадим, знаю. Я живу на этом свете достаточно давно. Ну, мост и мост. Явь, Навь, вонючая река, от которой несёт серой, гнилью и безнадёгой. К чему Вы про него?
— К тому, — мой голос стал тише и жёстче, — что у Калинова моста нет стража. А он ему жизненно нужен. Граница между мирами открыта, Алтынай. Твари из Нави могут войти, когда захотят.
Алтынай вопросительно приподнял бровь.
— Вы нанимаете стража на мост? — произнёс он, и в его голосе зазвучал сарказм. — Какие вы, однако, гиперответственные люди. Тимуровцы магического мира. Спрошу из чистого любопытства… исключительно академического интереса, не для себя… А что нынче платят на этой должности? Какой оклад?
— Мы не работодатели, — возмутился я, — Мы обеспокоенные сограждане. Понимаете? Это как, если Вы видите, что у соседа горит дом, Вы же не звоните в пожарную службу, чтобы поговорить о том, кто, кому и сколько платит за вызов? Вы звоните, чтобы они приехали и потушили. Мировой порядок под угрозой.
В этот драматический момент материализовалась наша официантка с огромным подносом. Лосось на белоснежных керамических тарелках источал божественный аромат розмарина, а рядом блестели оливки.
Девушка, расставляя приборы, смотрела исключительно на Алтыная, словно нас с Василисой не существовало.
— Небольшой комплимент от нашего шеф-повара лично для Вас, господин Салимов, — проворковала она, ставя перед ним крошечную хрустальную пиалу с каким-то десертом.
Алтынай расплылся в улыбке.
— Боже мой, — бархатным шёпотом произнес он, ловя взгляд девушки. — Я невероятно польщён. Но знаете, главный комплимент этому заведению — это Ваше присутствие. Вы затмеваете собой этот восхитительный морской пейзаж. Вы прекрасны.
Официантка густо покраснела, пискнула что-то нечленораздельное и, спотыкаясь на ровном месте, ретировалась на кухню.
Алтынай, не меняя благостного выражения лица, грациозно подцепил серебряной вилкой гигантскую оливку и отправил её себе в рот.
Спокойно пережевывая, он холодно смотрел на меня.
— Если пожар, Вадим, то звоните пожарным, я — не пожарные. И не тушу чужие пожары. Ха-ха. Даже наоборот, я их разжигаю.
— Прошу тебя, Алтынай, пойми правильно мою мысль. Согласно древней традиции, мост охраняется именно драконом. Ты — дракон. Мы лишь доводим до твоего сведения важность проблемы и надеемся, что ты, обратив внимание на существующую угрозу, займёшь место стража.
Я почувствовал, как нарастающая злость обуревает меня, и большую часть речи едва сдерживая эмоции, процедил сквозь зубы.
Алтынай проигнорировал мой гнев. Он смотрел вслед официантке, убедился, что она тайком наблюдает за ним из-за барной стойки, послал ей медленный и убийственно элегантный воздушный поцелуй. Послышался звон упавшего подноса.
Только после этого дракон повернулся к столу, берясь за нож, чтобы в одно движение разрезать стейк.
— О, ребятушки мои милые, — вздохнул он тоном умудрённого жизнью дедушки. — Ну, какие мосты? Какие стражи? Вы посмотрите на меня. Я рождён не для того, чтобы под мостами сидеть, как уродливый тролль, взимающий дань с прохожих. И не для того, чтобы стоять на мосту, как угрюмая таможня. Я создан не для работы, а для любви!
Он отправил кусок рыбы в рот и причмокнул от удовольствия.
— Поймите вы простую вещь, — продолжил он, жуя. — Главное в этой жизни — не уработаться, а то никто не оценит. Памятник тебе не поставят, спасибо не скажут, а в учебниках напишут, что ты был мифом.
— Мы оценим, — упрямо ответил я. — И весь мир оценит. Тот самый мир, который будет продолжать нормально функционировать, пребывать в порядке, без кровожадных тварей Нави, жрущих людей.
Алтынай покачал головой.

----------

Глава 5 Три заболевания

Глава 5 Три заболевания
— Вадим, самая главная роскошь для каждого разумного существа в этой жизни — это быть свободным! Абсолютно свободным. Хочу — пью «Шабли» на закате. Хочу — лечу в Монте-Карло. Свобода выбора — вот истинная магия, а не ваши игры в спасателей.
— Алтынай, но есть же не только удовольствия, но и ответственность перед миром, частью которого ты являешься, — выдохнул я. — Да, есть развлечения, отдых, может быть страшно или лень. Но надо, Алтынай, надо.
— Ребятушки, — Алтынай мягко, но непреклонно отодвинул тарелку с остатками стейка. — Я не согласен на этот ваш мост. Ничего не буду делать и никуда не пойду. Кушайте стейки, они тут действительно хороши. Никаких обязательств, только лёгкость и счастье жить на свете…
Его эгоистичный монолог прервала легкомысленная трель рингтона. Алтынай неторопливо извлёк из кармана пиджака телефон в золотом чехле и прижал к уху. Выражение его лица мгновенно изменилось. Тысячелетний монстр превратился в плюшевого мишку.
— Да, дорогая, — сладко проворковал он. — Я с новыми друзьями в «Интуристе». Обед, лёгкая дискуссия о недвижимости… Ну, какие ещё другие бабы, что ты такое говоришь! — он страдальчески возвёл глаза к потолку, но его улыбка оставалась до тошноты нежной. — Я тебя ни на кого не променяю, крошка моя. Да… Да, конечно, вечером детально займёмся твоими банковскими счетами. Хочешь, приходи к нам прямо сейчас? Ах, ты в спа… Тебя обмазали лечебной грязью? Ну, хорошо, хорошо. Лежи, наслаждайся. До вечера.
Он нажал отбой, небрежно бросил телефон на скатерть и одарил нас такой искромётной улыбкой, что ей позавидовали бы телеведущие.
— Вот вы всё твердите: мост, долг, Навь, — Алтынай картинно развёл руками. — А я говорю вам: есть Британские Виргинские острова! Есть остров Мэн. Кипр, конечно, в последние годы ведёт себя не очень по-товарищески, но всегда есть старый добрый Белиз и солнечное Кюрасао! Если вам, ребятушки, когда-нибудь понадобится помощь по сложным финансовым вопросам, нужно будет спрятать активы или просто захочется организовать грандиозный, эпический кутёж на яхте — обращайтесь. Я помогу с величайшим удовольствием. Мы же свои люди, двоедушники!
Он наклонился ближе, облокотившись о стол, и посмотрел мне прямо в глаза:
— Но сидеть, как древний полоумный дедушка в тулупе с берданкой на мосту, вглядываясь во тьму? Нет уж, увольте. Ищите другого энтузиаста.
Он с хрустом откусил чесночную гренку, романтично посмотрел в сторону Чёрного моря и был в этот момент олицетворением счастья и монументальной безответственности.
Мы с Василисой переглянулись.
Природа дракона против природы золота. Золота в нём явно было больше, чем воина. А в центре его личности располагался эгоизм.
Бессмысленно рассказывать ему про баланс и безопасность.
Его магия не умерла, но блестяще адаптировалась к условиям рыночной экономики.
* * *
После разговора с Золотым змеем нам понадобился отдых.
Поэтому мы заночевали в Ялте в скромной квартирке, найденной среди объявлений на «Авито» — роскошные отели вроде «Плаза» не по моему бюджету, приберегу монету, ещё понадобится. Прогулялись вдоль набережной, полюбовались закатом. Мы надеялись увидеть, как солнце мягко погружается в морские волны, то есть, морской закат.
Однако солнце дерзко нырнуло за вершину горы Ай-Петри (а может быть, эта часть вершины уже была и не Ай-Петри, утверждать наверняка я бы не осмелился), оставив лишь отблески своего прощального огня. Закат растворился, погрузив оживлённую набережную в яркую шумную ночь.
* * *
Рано утром мы выехали в обратный путь, добрались до трассы «Таврида» и через какое-то время очутились в небольшой пробке «к мосту».
— Может, Лихо Одноглазое? — спросил я, скорее со скуки, чем в качестве обдуманной идеи.
Это имя, а точнее стоящее за ним существо, поднялось из тёмных глубин подсознания. Оттуда, где хранилась память о временах великих свершений, созданных не ради выгоды и счёта в банке, а ради долга перед миром.
Василиса задумчиво разглядывала странный рисунок на задних дверях неспешно ползущего впереди микроавтобуса. Изображение представляло собой здоровенную перевёрнутую ящерицу, закрутившуюся вверх ногами, будто балансирующую на хвосте. Рисунок был выполнен с использованием всех цветов радуги, сияя таким буйством красок, что в глазах рябило.
Василиса отвлеклась от созерцания и сфокусировалась на мне.
В её ясных голубых глазах на мгновение отразился очень быстрый мыслительный процесс. Она была как сверхмощный сервер, который обратился к каким-то далёким и не особенно актуальным дискам библиотеки своей памяти. Получив нужные «файлы», она их обработала и дала ответ.
— Лихо, Вадим? Не думаю, что он подходит, — в её голосе не было упрёка. — Насколько мне известно, он существует. Или существовал в прошлом. Легендарный уровень, огромная известность, к которой он не стремился. Но нужно представлять себе, кто и что такое Лихо. Во-первых, он не дракон, а великан.
— А чем плох великан?
— Лихо — это живое олицетворение несчастья и бедствий. Гигантское существо, выше крон вековых сосен, от одного шага которого в округе дохнет домашний скот и прокисает свежее молоко. Во-вторых, его стихия — земля, а не огонь. Если на то пошло, то он очень дальний и нелюбимый родственник Леших. Его среда обитания — лес. Он жил когда-то вблизи людей, но ушёл прочь от них, в глухие чащи, стремясь избежать принесения вреда. Леса выбирает максимально отдалённые, самые густые и неприступные дебри. В-третьих, его дом — там, где на сотни вёрст вокруг нет не то что человека, а даже намёка на него. Абсолютная, звеняще-дикая тайга, в которую даже геологи не заходят и вертолёты над ней не летают.
— Как думаешь, если он есть, ходит в «оригинальном обличии»? Выше ёлок и берёз? — уточнил я.
— Вряд-ли, он же не совсем с катушек слетел, — ответила Василиса. — Хотя это было бы пугающее зрелище — худой как щепка, огромный, одноглазый, медленный, пугающий до икоты и это вовсе не преувеличение. Идёт такой чудик по миру, а за ним как шлейф, тянутся мор, неурожай и инфляция. Ходячая катастрофа во всех сферах. Пожалуй, лучшее решение — оставить его в покое. Пусть живёт в своём одиночестве и темноте, так же, вдали от людей. Так он никому не навредит.
— Нам же с ним не детские конкурсы вести, — слабо возразил я. — То, что он нелюдимый не так и плохо, на мосту ему было бы не с кем общаться. Один раз отконвоировали и дальше ни с кем не общайся. Разве что леса нет. Зато река Смородина в твоём полном распоряжении.
— Его стихия Земля, мост раскалён… Уверена, что с его мощью мост не убьёт его, однако находиться там долгое время… Скорее всего, ему было бы трудно. Так же, Лихо — существо бедствий. Представь, что его сила выйдет из-под контроля и последствия его бедоносности окажутся масштабнее гибели коров и коз в округе. Вдруг вся ткань реальности начнет распадаться, грозя глобальными катастрофами и катаклизмами? Мы не можем предсказать, как пребывание в Межмирье повлияет на силу Лиха. Так что он нам категорически не подходит.
Я продёрнулся вперёд, и некоторое время мы ехали в тишине, прежде чем «пробка» снова остановилась.
— Жаль. Персонаж колоритный.
— Чересчур.
— Хорошо, — сдался я. — Кто ещё в нашем списке невозможных кандидатов? Коркодел?
— Да-да, Коркодел Псковской, — улыбнулась Василиса. — Старинный фольклор гласит, что народ боялся его крепко-накрепко. Вероятней всего, это был древний крокодил-оборотень, каким-то ветром занесённый в наши северные края. Шастал в районе Пскова, регулярно видели его в водах озера Ладоги. Времена тогда были вольготные, никаких правил вроде «Карнавала» не существовало. Поговаривали, участвовал он даже в знаменитом Ледовом побоище, помог нашим войскам, утащив под лёд пару рот тевтонцев. Но давай откровенно, Вадим, думаю, он уж давным-давно умер. Прошли века, да и, кроме того, ведь он всего лишь оборотень, пусть сильный, могучий, лихой, но не более.
— А я-то думал, — разочарованно протянул я, вспоминая байки далёких дней, которые мне довелось слышать, — сказывали что Коркодел огромный, как ладья, и с пастью, в которой поместится лодка… И глаза огнём горят.
— И лазеры из глаз как у супермена, — скептически прокомментировала Василиса. — Это же байки. Во-первых, крестьяне-скобари, увидев двухметровую рептилию, быстро дорисовали в своём воображении всё остальное. А во-вторых, в народной молве прибрехали ещё в несколько раз. У страха глаза велики. Они, наверное, в его описании были ограничены только шириной реки Псковы. Да и как ни крути, крокодил — не дракон. Я могу только предполагать его стихию, но там скорее всего Вода. Ему на раскалённом мосту делать нечего, он его в шашлык из старой крокодилятины превратит.
— Чудо-Юдо? — предпринял я последнюю попытку.
Василиса покачала головой.
— Это ты про того, кого полностью зовут Чудо-Юдо-Рыба-Кит? Который, согласно сведеньям Инквизиции, до сих пор мирно плавает где-то в Печорском море, и размеры его превосходят синего кита? Ты же понимаешь, Вадим, что его стихия — это чистая Вода северных морей, а не огонь и смрад реки Смородины?
— Понимаю я, понимаю, — проворчал я. — И то, что в Камколь он не поместится, тоже. Спина торчать будет. Я просто перебираю варианты, может быть, кого-то вспомним?
— Нет, не вспомним, — без энтузиазма ответила Василиса. — Я после отказа Горыныча месяц думала. Нужно снова поднимать источники, обращаться к тайным знаниям.
Очередь продвинулась, мы снова поехали. В этот момент мой телефон, лежавший в кармане — ожил и завибрировал.
Номер незнакомый, но код — нашего райцентра.
— Алло, — я принял вызов.
— Это лаборатория ветслужбы, — обратился ко мне уставший женский голос. — Вы у нас образцы для исследования оставляли.
— Да, — тут же сообразил я. — Кур оставлял. Соседкиных. То есть… Соседских.
— Результаты готовы, можете забрать. Четвёртое окошко, с восьми до пяти, обед с двенадцати до часа. Да! — голос на мгновение стал чуть живее. — У меня тут пометка. Когда будете забирать, попросите подойти Петра. Он хотел с Вами парой слов перекинуться. Не забудьте.
— Понял, буду помнить, — пообещал я и нажал отбой.
— Что там за куры? — спросила Василиса.
— У бабы Нины весь курятник за ночь вымер, двадцать семь штук. Она связалась с ветслужбой, договорилась, что они изучат. Ну и попросила меня тушки в лабораторию отвезти. Вот, говорят, что результаты готовы. Только не знаю, успеем ли сегодня.
Пробка снова продвинулась.
* * *
Мы успели.
Через почти пять часов, мы свернули в знакомый мне неприметный тупик, который заканчивался пространством между казенными зданиями.
У крыльца, точно так же, как и в прошлый раз, курил тот же ветеринар. Он стоял, прислонившись плечом к опоре широкого козырька над крыльцом, а его рукава всё так же были закатаны до локтей, открывая трудовые предплечья.
Он с прищуром посмотрел на нас и стряхнул пепел в кофейную банку, служившую пепельницей
— Ну, здравствуй, Колдухин, — окликнул он меня тоном, будто специально караулил тут, в тупичке.
Я уважительно ответил:
— Здравствуйте. И Вам не хворать. Приехал за результатами по курам. Мне Ваши коллеги звонили, сказали, что готовы. Просили спросить Петра, не знаете, кто это?
Василиса, моя молчаливая спутница, выскользнула из машины следом.
— Пётр — это как раз я и есть. Постойте тут, сейчас принесу Ваши бумажки.
Он скрылся за скрипнувшей дверью, но ненадолго.
Вернулся, в одной руке у него было несколько бумажек, собранных скрепкой, в другой — толстый, потрёпанный амбарный журнал в картонном переплёте.
— Подпишитесь вот тут, — он ткнул пальцем в графу журнала. — За получение заключения. Я тут вот что хотел сказать, в связи с этими курами…
Пётр дождался, пока я распишусь и отдам ручку, захлопнул журнал и, зажав его под мышкой, достал из пачки новую сигарету. Он закурил с видимым удовольствием, выпустил облако сизого дыма и посмотрел куда-то поверх моей головы.
— О чём это я? Ах, да… Петрушка, короче, странная с вами вышла. Ну, то есть, с курами, я хотел сказать. При вскрытии выявились три заболевания.
— Заболевания — это ведь нормально? — предположил я, чтобы поддержать разговор. — Жалко, что заболели, что умерли, но это естественный ход вещей, нет?
Пётр махнул рукой, отчего его журнал едва не выскользнул из-под мышки.
— Нет. Не так. Послушайте. У нас было три образца, три тушки. Первая — вылитый сальмонеллёз. Классическое течение: поражены внутренние органы, дыхательные, мышечная недостаточность. Всё как по учебнику. Но сальмонелла обычно не косит всех под корень, понимаешь? Ладно, беру вторую тушку — и глазам своим не верю. Яркие, характерные признаки псевдочумы, болезни Ньюкасла. А это, прощенья просим, уже не шутки. Это зараза косит птиц почище ковида. Я уж было на уши всех ставить собрался, но решил дождаться данных по вирусологии, посеву. А потом беру третий образец… и что вы думаете? Гемофилёз. Синусы забиты, жидкость, гной… Специально сравнивал.
Он говорил языком своей науки, сыпал терминами. Но я не понимал, к чему он ведёт, поэтому помалкивал с умным видом.
— А как такое может быть? — мягко спросила Василиса. — Три совершенно разных, не связанных заболевания у одной группы птиц в одном курятнике?
Пётр развёл руками:
— Вот и я о том же! Не может! Это… это, как если бы в одной семье три человека одновременно померли бы от холеры, оспы и рака лёгких. Теоретически такое совпадение возможно?
Он с ожиданием посмотрел на меня, но я неопределённо пожал плечами.
— Да, возможно, — продолжил он. — Но на практике не встречается. Невероятное совпадение. Только если они заразились всеми тремя болезнями одновременно, но у них и инкубационные периоды разные, и скорость течения. Не говоря уже о том, откуда бы они их взяли. А у вас — бах, бах, бах. И всех разом.
Он сделал глубокую затяжку, и на мгновение его лицо скрылось в дыму.
— В общем, мы тут в лаборатории всю голову сломали. Напряг девчат, они спешно провели анализы. И знаете, что? — он выдержал театральную паузу. — Ни один из трёх диагнозов не подтвердился. Не сказать, чтобы они были здоровы, как космонавты перед полетом. Во всех трёх случаях патогены не обнаружены. Понимаете? Болезнь есть, а возбудителя нет.
— Ээээ… — мне захотелось сказать, как шведскому послу в фильме про Ивана Васильевича: «Так што мне перетать… мой король?».
— Так что мне передать бабе Нине? — выдавил я, наконец.
— Короче, — он устало потёр переносицу, — мы написали в заключении наиболее вероятную причину, которая всё объясняет. Некачественный корм. Токсин. Скорей всего, так и есть. Проще говоря, они отравились. Чтобы сказать точнее, нужен образец корма. А лучше весь. Ваша соседка закупала в последнее время что-то новое? С рук, может?
— Честно говоря, не знаю, — ответил я.
— Наверняка, — уверенно продолжил Пётр. — Купила какой-нибудь комбикорм у частника на рынке, а тот его в гараже бодяжил с какой-нибудь дрянью. Вот и траванула всю птицу. Неприятно, но бывает. Это единственное логичное объяснение, почему все куры умерли так синхронно, — он протянул мне папку. — Вот, держи. Вывод там простой: весь оставшийся корм — сжечь. Птичник и все места, где птица гуляла, тщательно очистить и обработать. Кормушки, поилки — вымыть, лучше всего с хлоркой. И только потом заводить новых. И лучше не сразу много, а парочку, потом больше. Поняли меня?
Мы с Василисой синхронно кивнули, словно это были наши куры. Я взял листы заключения.
Через четверть часа мы уже покидали райцентр.
Василиса, вероятнее всего от скуки, полностью прочла заключение ветслужбы.
Её тонкие пальцы пробегали по строчкам, а на лице застыло задумчивое выражение.
— Они, конечно пишут, как единственный вариант — отравление, в том числе кормами, — наконец произнесла она, отрываясь от бумаг. — Но мне известен и другой вариант. Симптомы болезней, притом разных, без патогенов — это проклятие. Мор магического рода.
— У нас в Колдухине орудует ведьма-зоофоб, колдун-мизозоомист? — иронично спросил я.
— Вообще-то, у нас есть Ядвига, — пояснила Василиса.
— Да, но она после Нового года в Колдухине не появлялась. Мы с Лешим помогли ей обустроиться на Ботанической станции. Не уверен, что она там ведёт себя как пионер, но с чего бы ей этим заниматься?
— А кто тогда?
— Ну-у-у-у-у-у, — протянул я, — если уж на то пошло, то баба Нина недавно послала Тамару по матери. Поругались они. Тамара пыталась наладить личную жизнь, для чего хотела посетить общежитие, а баба Нина её туда не пустила. Может, Тамара психанула и… так, в сердцах, наслала порчу на кур? Могло такое быть?
— Могло, — легко согласилась Василиса. — У двоедушников, даже таких, как Тамара, есть природный талант к магии. Они могут колдовать и неосознанно, на эмоциях. Да, слабо и бессистемно… Но на то, чтобы уложить пару десятков курей, даже простого «чтобы вы сдохли» может хватить.
— Значит, поговорю с ней, — решил я. — Спрошу. Если она — попрошу купить новых. Всё равно сейчас делать особо нечего, пока ситуация с Калиновым мостом на паузе.
Василиса кивнула, но взгляд её был устремлен в окно, на убегающие назад серые поля. Она молчала так долго, что я уже решил, будто тема исчерпана. Но потом она заговорила снова:
— Грустно мне, Вадим.
Я покосился на неё.
— Мы бьёмся, бьёмся… Бесы, мертвецы, фанатики, проклятия… Пытаемся заткнуть дыру размером с железнодорожный туннель, а в ответ слышим примерно одно и то же: «Это не мои проблемы». Всем плевать. Даже Инквизиция, которая, по идее, должна этим заниматься, разводит руками. Денис прямо сказал: их функция — борьба с преступностью среди двоедушников, а не охрана мирового баланса.
Она повернулась ко мне, и в её глазах стояла вселенская тоска.
— Горыныч, — продолжила она с горькой усмешкой, — этот сочинский бизнес-дракон, и тот проявил больше конструктива. Хотя бы денег предлагал, магический ЧОП создать. Может, нам и правда стоило согласиться? Создать ООО «Стражи Границы» нанять охотников и премировать за каждого прибитого беса?
— И, купим Лешему берданку? — хмыкнул я. — Он у нас дядька с характером. Неизвестно, в кого он первого шмальнёт при виде фанатика рядом с бесом.
— Шутки шутками, — вздохнула Василиса, — но ведь фанатики… Эх. Если бы их энергию, их веру, да в нужное русло.
— Чтобы их нанять. — ответил я. — Для этого с ними надо как минимум поговорить. А пережить эти переговоры у одной из сторон не получиться из-за привычки кидаться с колом или ножом. Вспомни Макара. Он видел во мне не союзника, а чудовище, которое нужно уничтожить.
— Вот и получается. Формально, у нас общая цель. Но совместная работа невозможна.
— Ну, да. Проход к Калинову мосту может открыть только двоедушник, а в нашем случае — Хозяин земли и Администратор Мегалита, то есть — я. Ты, как маг, способна засечь бесов на приличном расстоянии. А фанатики? Они не смогут подчиняться нам.
— Ну да, — вздохнула Василиса. — Антагонизм не даст. И из кого тогда ЧОП нанимать? Опять тупик.

----------

Глава 6 Смена погоды

Глава 6 Смена погоды
День был солнечным, ветра почти не было, единственная белая тучка неспешно ползла по небосводу.
Я взошёл на крыльцо дома Тамары и постучал.
Почти сразу же за дверью послышались шаги. Лёгкие, быстрые. Щёлкнула задвижка, дверь открылась медленно, с некоторой осторожностью.
На пороге стояла Олеся, дочь Тамары.
— Здравствуйте, дядя Вадим, — произнесла она вежливо.
В её глазах, как и всегда при наших встречах, читалась смесь уважения и интуитивной, необъяснимой тревоги.
— Здравствуй, Олеся, мама дома?
Дети и подростки часто чувствуют то, что взрослые давно и успешно научились игнорировать за пеленой бытовых проблем.
Олеся прекрасно знала, что я не простой смертный, также она хорошо помнила, что я помог им справиться с их трудностями. Однако, она осознавала, что тот, кто решает проблемы, иной раз сам становится источником новых.
— Проходите, разувайтесь, она на кухне, — девочка отступила в сторону, пропуская меня.
Я переступил порог, шагнув в полумрак тесной прихожей. Дом Тамары всегда был чисто женским царством и благоухал травами, хотя насколько я видел, его обитатели их не собирали и не сушили.
Я прошёл по узкому коридору на кухню.
Тамара стояла за плитой и задумчиво помешивала в глубокой сковороде какое-то пахнущее куркумой блюдо.
Увидев меня, она выключила газ, убрала лопатку и помыла руки.
Мы моем руки инстинктивно, не задумываясь о целесообразности. Будто вода сама подсказывает нам: перед каждым важным моментом, а также после, наши ладони непременно должны соприкасаться с чистой влагой. Эта традиция живёт в нас бессознательно, передаваясь сквозь века от самой стихии Воды.
— Здравствуй, Тамара, — не дожидаясь приглашения, я сел за стол напротив неё.
— Привет, Вадим.
— Как жизнь? Как здоровье? Как дела на личном фронте?
— Какая там жизнь? Так, скука, тлен и безысходность, — она махнула рукой, демонстрируя новёхонький красный лак на ногтях. — А личный фронт… Чтобы на нём хоть что-то происходило, необходим хотя бы противник, готовый бросить вызов. Или достойный соперник. Ну или союзник.
Она потянулась к электрическому чайнику, щёлкнула кнопкой. Вода внутри неохотно зашумела, словно всецело разделяя экзистенциальное уныние хозяйки.
— Представляешь, — начала рассказывать она. — Пересеклась я тут намедни в нашем сельпо с одним рабочим. А это оказался серб. Мать моя русалка! Настоящий живой серб, прикинь? Драгош знать. Имя-то какое красивое, почти как дракон. Ну, из какой-то там бригады электриков, я не поняла. Чернобровый, статный, плечистый, а глаза — как два чёрных омута, в которых хочется утонуть. Думаю, про себя: «Вот он, мой шанс на женское счастье!».
— В четвёртый раз? — осторожно спросил я.
— Ты будешь слушать или нет? Приоделась я в лучшее платье, губы накрасила, ногти сделала, пошла к нему в общежитие. Познакомиться поближе, так сказать, наладить международный диалог. И что ты думаешь?
Тамара внезапно резко поставила на стол две пустые кружки, так что я вздрогнул.
— Эта старая грымза, — с надрывом продолжила Тамара. — Баба Нина, этот престарелый цербер, она меня даже на порог не пустила! Выскочила на меня, как айсберг на Титаник.
— Не дала пройти? — из вежливости спросил я, потому что исход этой истории уже знал.
— Нет. Ни в какую. Ещё и обложила меня матом как прапорщик новобранца. А ты же знаешь, моя магия действует только на мужчин, а не на шибанутых бабок. Тем более, в условиях многоэтажных матерных выражений.
Я едва заметно поморщился. Серебряные пули и чеснок, столь любимые кинематографистами, совершенно бесполезны против большинства двоедушников и нежити, однако существуют куда более тонкие механизмы воздействия, неизвестные широкой публике.
Двоедушники воспринимают матерщину иначе, нежели обычные смертные. Человек произносит крепкое слово легко и непринужденно, зачастую даже не задумываясь о смысле сказанного. Мат для людей — это просто звук, завихрение в потоке речи, способ сбросить напряжение. Между тем, для существ, имеющих связь с магией, грубая речь приобретает особое значение. Упоминание детородных органов (а так уж вышло, что это центральная тема обсценной лексики) вызывает у нас мучительную реакцию, словно внезапный удар невидимой силы. Подобное воздействие кажется нелепостью, однако оно крайне действенно и выводит двоедушников из равновесия.
— Сочувствую, — сдержанно сказал я. — Неприятно, понимаю.
— Неприятно? — Тамара возмущённо фыркнула, её глаза блеснули гневом. — Да я там чуть не задохнулась от её словесных помоев! Я — женщина тонкой душевной формации!
Я дождался, пока она немного выдохнет свой праведный гнев, подался вперёд и, глядя прямо в её глаза, спросил:
— А скажи мне, Тома, знаешь ли ты, что случилось на следующее утро после вашего грандиозного скандала? У бабы Нины сдохли все куры. Все до единой. Раз — и всё. Синхронно откинули лапки.
Тамара в задумчивости замерла. Чайник, наконец вскипев, громко щёлкнул, но она не отреагировала.
— Ну, по-человечески я ей сочувствую. Но — не от всей души.
— Тамара, сдаётся мне, это было лёгкое проклятие, ведьмовство.
— Ты… ты что, думаешь, это я? — она нахмурилась. — Думаешь, я ведьма какая-то?
— Не обязательно быть ведьмой, чтобы сотворить небольшое проклятие.
— Вадим, окстись! Мне вполне хватает того, что я Кикимора. Зачем мне сдались куры этой старой перечницы? — она невозмутимо принялась заваривать чай из пакетиков.
— Я не обвиняю тебя в том, что ты осознанно проводила тёмный ритуал, занималась ерундой в полнолуние на кладбище… Тем более, сейчас не полная луна. Но! — я старался говорить спокойно, без признаков обвинения или оскорбления. — Но ты же знаешь нашу природу. Двоедушник может не удержать эмоции, сработает интуитивная магия. Это как прорыв трубы под давлением. Пожелала зла в сердцах, сила выплеснулась в пространство, нашла самое слабое звено. Понятно, что проклятие в отношении человека, способное причинить вред, случайно не сотворишь, но пернатым этого вполне хватит. Могло такое произойти?
— Нет. Категорически не согласна. Я умею держать свои эмоции под контролем! — резко отреагировала Тамара.
Она с шумом отодвинулась от стола и села, скрестив руки на груди в защитном жесте. Лицо её обиженно вытянулось, губы сжались в тонкую линию.
— Я думала, мы друзья, Вадим. Думала, ты-то на меня никогда не будешь наезжать, зная мой миролюбивый характер. А ты пришёл обвинять бедную одинокую женщину.
Я выдержал паузу, но не особенно длинную.
— Ну, конечно, мы друзья, Тамара. Иначе бы я не пришёл с тобой поговорить откровенно, — я смягчил тон, добавив в него немного теплоты. — Да и не велик грех, честно говоря. Птиц, конечно, жалко, но материальный ущерб легко восстановить. Суть в другом. Главное, чтобы такого больше не повторялось. Мне вспышки мора и случайные вспышки гнева не нужны. Как минимум мы можем навлечь на себя ненужное внимание Инквизиции.
Тамара переварила мои слова, подвинула ко мне чашку с чаем, сахарницу и миску с печеньем.
— Нет, ну вы только посмотрите на него! Прокурор болотный выискался! — Тамара, поняв, что репрессий не предвидится, тут же сменила тон на игривый и театрально закатила глаза. — Никого я не проклинала и в смерти поголовья этой злой женщины не виновата. Вина моя только в светлой, неразделённой любви к этому чернобровому сербу.
— Хорошо. Допустим, — я решил временно закрыть тему. — Кстати, про заграничное влияние на жизнь в Колдухине. Как там приток иностранных инвестиций? Удалось тебе заполучить шарпеевские деньжища?
При упоминании о деньгах вся наигранная лёгкость слетела с Тамары, как шелуха на ветру. Плечи её поникли, она как-то сразу сдулась и погрустнела.
— Не были богаты, нечего и начинать, — горько, с крестьянской обречённостью усмехнулась она. — Не было на нашей улице праздника, Вадим, нет его и теперь.
Она шмыгнула носом, закрыла лицо руками и сделала вид, что театрально, с завыванием, плачет.
— Тамара Васильевна. В тебе, определённо, умерла актриса Больших и Малых академических театров, — заметил я. — А если без драматических аллегорий? По факту?
Тамара опустила руки и посмотрела на меня абсолютно спокойным, холодным взглядом:
— Слушай, ну, доступ к его счёту я получила. Если точнее, это счёт какой-то мутной фирмы. Открыт в гонконгском банке. Управляется удалённо. Я выполнила все действия, по довольно мудрёному алгоритму, который дал Шарпей и привязала его к моему почтовому ящику. Я всё сделала чётко, как он сказал. Но! Что дальше?
Она в раздражении хлопнула ладонью по столу:
— Я сижу перед монитором, смотрю на эти страшно длинные суммы в гонконгских долларах, и сделать ничего не могу! Да, я могу запустить платёж в системе. Я даже пыталась сделать это, перевести часть суммы к себе на карту. А эта проклятая бездушная банковская система ругается красными окнами, требует какие-то подтверждения, коды, но ничего не делает! Не исполняет платеж.
— То есть, деньги всё ещё там, в далёком Гонконге?
— Ну да, я же рассказываю. А ты думаешь, это так легко — взять и перевести бабки с иностранного оффшорного счёта сюда?
— Я не берусь судить, Тамара. Просто спросил, не хотел тебя расстроить, — попытался подбодрить её.
— Уж поверь мне, куда проще было в девятнадцатом веке купца первой гильдии Савелия Игнатьевича, холостого и богатого, на себе женить… Никаких пинкодов и реквизитов платежа. Карета, прислуга, поцелуй по утрам. Жалко, в революцию всё у меня отняли. Хорошо хоть, я тогда с комиссаром одним вовремя закрутила, а то меня бы расстреляли к чёртовой матери как классово враждебный элемент… Обидно, понимаешь, я ж своя, рабоче-крестьянская Кикимора!
— Тамара, избавь меня пожалуйста от подробностей твоих любовных похождений на фоне смены политических режимов, — я поднял руку, останавливая поток ностальгии. — Если в сухом остатке: баблище в краснодарский край не прибыло, деньги вывести не удалось?
Тамара уныло кивнула головой:
— Да, Вадим. Живу на скромные трудовые доходы.
— А так как с тягой к труду у тебя по традиции туговато, то и с доходами, полагаю, тоже весьма печально.
— Потому и мужчина нужен! — снова с жаром воскликнула она, возвращаясь к больной теме. — Кормилец и поилец! Хочу свою каменную стену с огромными чёрными глазами и ласковыми руками.
— Ладно, — я поднялся на ноги, задвигая табуретку. — Короче говоря, ты вины по курам за собой категорически не ощущаешь?
— Нет! Не виноватая я! Он сам пришёл! — крикнула Тамара, прижав руки к груди, и тут же смутилась. — Ой, это, кажется, из другого кино…
Я покачал головой и тяжело вздохнул:
— Рад, Тамара, что у тебя, несмотря на затяжной финансовый кризис и неустроенность в личной жизни, сохранилось такое весёлое и игривое настроение. Пойду я, пожалуй. Почта сама себя не развезёт.
Я попрощался с Тамарой, кивнул провожающей меня Олесе и вышел на улицу.
Когда я отошёл на десяток шагов, внезапно, словно бы из ниоткуда налетел шквальный ветер, злой, порывистый, резкий, будто выпущенный из ловушки. Небо, которое ещё пятнадцать минут назад было голубым, затянули тяжёлые, неестественно чёрные тучи, похожие на клубы густого дыма, словно сама преисподняя взорвалась.
На лицо упали крупные, ледяные капли, вперемешку с колючими, больно бьющими по коже крупинками снега. Ветер непрерывно менял направление, злобно и тоскливо выл, трепал голые ветви яблонь, грозя вырвать их с корнем.
Тучи набухали, наливались тяжестью, обещая обрушить на землю библейский потоп.
Я напрягся, готовый встретить и отразить удар, но… сильного дождя так и не последовало. Атмосфера вокруг стала гнетущей, тревожно-мрачной, внушавшей смутное беспокойство. Самое странное было в том, что поменялась она ни с того ни с сего, резко, будто природа решила испытать нас своим капризом.
Конечно, когда я стал ездить на машине, баба Маша первое время ворчала, что с зарплатой почтальона я всё спущу на бензин. Зато местный Хозяин перестал выстраивать свои планы в зависимости от прогноза погоды и всё же я не припомню, чтобы видел на сайте Гисметео обещание страшных туч.
Сев в холодную кабину, я повернул ключ зажигания. Двигатель послушно завёлся, и я медленно поехал в сторону общежития, в новое царство бабы Нины.
Пока я ехал, слушая утробное урчание мотора, наваждение постепенно рассеялось. Чёрные тучи расползлись в невнятную серую дымку, ветер постепенно утих.
К моменту, когда я подъехал к зданию общаги, погода успокоилась.
Баба Нина, виновница Тамариных страданий, восседала на своём посту в вахтерской за стеклянной перегородкой. Прямо перед ней, на столе, лежал кулёк с семечками, который удобно прислонился к горшку с алоэ.
Увидев меня, она отряхнула руки, театрально откашлялась после чего — запела.
Я застыл на пол пути к вахте, поражённый внезапностью и необычностью ситуации.
Её голос, удивительно чистый, сильный и раскатистый, заполнил весь тесный холл. В этом было что-то глубоко сюрреалистичное, словно сцена из странного сна.
— Пи-и-и-исьма, письма лично на почту ношу-у-у, — протянула баба Нина с невероятным чувством. — Сло-о-о-овно я роман с продолженьем пишу-у-у…
По ту сторону вахты была компания, те самые сербы, они стояли и слушали с завороженным видом.
— Зна-а-а-аю, знаю точно, где мой адресат! В до-о-о-о-оме, где резной палисад!
Она взяла высокую, чистую ноту:
— Где же моя темноглазая, где?
А затем, внезапно, без всякого перехода, её голос ушёл вниз, превратившись в густой, вибрирующий женский бас, поражающий своей глубиной и мощью:
— В Вологде-где-где-где, в Вологде-где!
Сербы стояли в благоговейном молчании, ошеломленные мощью голоса, который демонстрировала их вахтёрша.
А когда баба Нина закончила, сербы вдруг дружно и с искренним уважением зааплодировали, негромко переговариваясь на своём певучем языке.
Я, невольно поддавшись общему эмоциональному порыву, тоже хлопнул несколько раз в ладоши.
Баба Нина величественно, как оперная дива, кивнула, принимая заслуженные овации, привстала и совершила пару неохотных поклонов.
Сербы прошли вахту, на ходу доставая сигареты.
Пропустив бригаду, я подошёл к окошку и достал из сумки скреплённые листы с официальной синей печатью.
— Вот, Нина Васильевна, — сказал я, протягивая документ. — Держите. Заключение от районной ветслужбы по Вашим курам.
Она закряхтела и стала искать в столе очки для чтения:
— Посмотрим, что это учёные написали.
Распрощавшись с бабой Ниной, я вернулся к своим обязанностям почтальона. Мне нужно было закинуть одну квитанцию бабе Тоне, соседке бабы Нины.
Поворот руля, а вот и она вдалеке, сидит на своей лавочке.
Но когда я подъехал поближе, то сердце моё ёкнуло.
Баба Тоня сидела на покосившейся деревянной лавочке у своего штакетника, а её руки обнимали её саму за плечи, словно она была самым одиноким человеком во Вселенной и её просто некому больше обнять. Она мелко дрожала и слёзы текли по её щекам.
Я выпрыгнул из салона и заспешил к ней.
— Антонина Михайловна? — окликнул я, — Что стряслось?
Она медленно подняла на меня покрасневшие глаза.
— Козы, Вадюша, — выдохнула она, и закашлялась, утирая слёзы рукавом. — Помёрли. Обе-две разом.
Я смутно помнил её коз. Зорька была суетливой белой бестией, вечно жевавшей всё, до чего могла дотянуться, а Нефертити — гордой чёрной козой с царственной осанкой, скверным характером и жёлтыми гипнотическими глазами.
— Как только ненастье началось, небо потемнело, я их сразу в сарай загнала, — доложила баба Тоня, запрокинув голову. — Чтобы не намокли, не заболели. В сарае глянула, чтобы пожевать было чего. А теперича пошла проведать, водицы принесть… а они лежат, не дышат. Тёплые исчо. И ни кровинки, ни ранки. Вадюша, я ведь сколько лет на белом свете живу, а чтобы здоровая скотина вот так взяла и без объявления войны дух испустила — ни разу не видела.
В груди у меня шевельнулись мрачные подозрения, которыми я не спешил делиться с бабушкой.
— Примите мои глубочайшие соболезнования, Антонина Михайловна, — сказал я. Слова прозвучали сухо, как протокол, но сказать их было необходимо.
— Что ж делать-то теперь, а?
— Надо в районную ветслужбу звонить. Пусть специалисты осмотрят, может быть, скажут что-то.
Достал из нагрудного кармана шариковую ручку, выудил из сумки ту самую злополучную квитанцию за газ и, аккуратно и разборчиво выводя цифры, записал на обороте номер телефона ветстанции, переписывая из списка недавних звонков телефона.
Я протянул ей квитанцию, и спросил, стараясь смотреть прямо в её заплаканные глаза:
— Антонина Михайловна… а Тамара к Вам в последнее время не заходила? Может, на улице где-то пересекались, словом неосторожным зацепились?
— Тамарка-то? Да Господь с тобой, Вадик. Я её в последний раз на Новый год видела, на празднике. С тех пор ни разу.
По улице, широко шагая, почти бегом, вынырнул дядя Толя.
Его лицо, окаймлённое седеющей бородой, которая обычно подчёркивала бронзовый загар, теперь выглядело непривычно бледным и сосредоточенным.
Он подошёл к нам, тяжело дыша, и выразительно махнул мне рукой с зажатой в ней папиросой.
Мол, иди, я сам тут посижу, поуспокаиваю.
Я молча кивнул ему, развернулся и зашагал обратно к своей «Буханке».
Сев в кресло, я не спешил заводить мотор, а открыл диалог с Василисой в мессенджере на телефоне. Мои пальцы быстро набрали сообщение, нервно отбивая ритм:
«Ты придёшь сегодня в гости? Есть скверные новости по животному миру Колдухина».
Ответ пришёл почти мгновенно.
«У нас новые особенные жители сосложной душой?» — гласило сообщение на экране.
«Нет, — набрал я в ответ. — У нас вновь внезапная смертность среди домашнего скота. Приходи ко мне вечером».

----------

Глава 7 Путь к ведьме

Глава 7 Путь к ведьме
Нож, который я использовал для ритуала обращения с Русланом, лежал в недрах стола, я не использовал его в готовке.
Ну, как-то это было бы… Не гигиенично, что ли.
Однако его собрат, другой кованый нож, сейчас помогал мне нарезать луковицу.
Хрусть. И он прошёл сквозь луковицу, прорезая тишину кухни. Половинки легли на доску, открывая взгляду аккуратный почти геометрический рисунок ровнёхоньких слоёв. Уверенной рукой крошу их в мелкий (насколько умею) кубик. Сизле. Французское слово само собой всплыло в голове. Я не знаю, почему термины нарезки у нас на французском. Видимо, это просто звучит изыскано. Не просто мелкий кубик, а сизле.
Чик-чик-чик, лук превращается прозрачно-белые идеальные квадратики.
В кулинарии есть своя математика: чем мельче шаг ножа, тем быстрее овощ отдаст себя блюду.
Тем временем чугунная сковорода медленно прогревала оливковое масло.
Лёгким движением ножа отправляю нарезанный лук прямо в масло. Кухня наполняется тем самым живым шкворчанием, которое настраивает мысли на нужный лад. Это не просто готовка, это своего рода заземление.
Следом за луком в горячее масло отправляются грибы. Они быстро темнеют, впитывая жир и отдавая взамен густой, лесной аромат. Последним штрихом — чеснок. Его нельзя передержать, достаточно лишь позволить эфирным маслам пробудиться от жара.
Добавляю сухую гречку.
Её нужно обжарить несколько минут, чтобы каждая крупинка покрылась глянцевым блеском и начала источать ореховый аромат.
Вот-вот сюда вольётся белое вино, а затем и грибной бульон.
Если верить шефу Ивлеву (а кто я такой, чтобы оспаривать шефа Всея Руси?), блюдо называется «гречотто».
Из подвала доносились приглушённые звуки: щелчки кнопок джойстиков и обрывки делового совещания уровня правительства.
Судя по обрывкам фраз, Кузьма и Руслан играли в игру, где события происходили в ледяных пустошах цифрового апокалипсиса. И они, в роли мудрых правителей, направляли развитие последнего города в истории человечества.
Последнего, потому что, если случится страшное и эти два деятеля окажутся у штурвала власти, значит, дела у людей хуже некуда и надежда на выживание их покинула.
— Генератор снова на пределе, Казимир, — донесся озабоченный голос Руслана. — Предлагаю подписать закон о сверхурочной работе. Народ нас осудит, но это необходимо.
— Погоди, — отвечал Кузьма с рассудительностью мудрого советника, пережившего падение не одной империи. — Сначала пустим детей собирать уголь у шахт. Их маленькие ручки… меньше устают.
— Что вы там творите вообще? — возмутился я, но «подвальные правители» меня не услышали.
В это время дверь отворилась и без всякого стука вошла Василиса.
— Удивительный день, — произнесла она, раздеваясь и вешая куртку. — Солнце, потом тучи с ледяной крупой, потом снова солнце, будто природа играет в рулетку. Где логика?
Я подумал над тем, что не могу даже вычислить логику, когда Василиса врывается, а когда входит со стуком, куда уж мне постичь природу? Я, честно, пытался вести учёт в своём настенном календаре: крестик — стучала, нолик — нет. Система не поддавалась анализу, потому что в один день бывал сразу и крестик, и нолик.
— Это февраль, — ответил я вслух, добавляя в сковороду нарезанную курицу. — У него нет никакой логики. Как прошёл день?
— Я почти что привела в порядок документацию Светланы за последние двенадцать лет.
— А она засиделась на своём посту.
— А ты как? Что новенького? — спросила Василиса.
— Говорил с Тамарой. Она отрицает любую причастность к падежу кур бабы Нины. Приводила самые разные аргументы в свою защиту.
— Ещё бы она призналась, — хмыкнула Василиса. — Классика жанра, никто не хочет отвечать за подобные проделки. Впрочем, хотя это и не хорошо, но не так уж и важно. Главное, чтобы это был первый и последний раз. Предлагаю такое решение: скинемся и купим бабе Нине новых несушек. Причём можно взять сразу взрослых. Восстановим популяцию вместе со вселенским балансом.
— Прежде чем мы наводним Колдухин курами, — я помешал кусочки курицы, — Прими к сведению новый факт. У бабы Тони сегодня пали две козы. Зорька и Нефертити.
Василиса замерла. Губы её на секунду надулись, она вздохнула и стала массировать лицо, глядя куда-то в окно.
— Погоди… Опять её работа? Это уже переходит все границы. Одно дело — случайность, разовый всплеск эмоций. Другое — системный террор. Я поговорю с ней, но предупреждаю сразу, миндальничать не стану.
— Погоди ты, Василиса Александровна. Притормози свои карательные порывы. Баба Тоня клянётся, что с Тамарой с Нового года не виделась и дурного слова ей не говорила. С бабой Ниной у Кикиморы хотя бы мотив был. А здесь — ничего. Но, как такое могло произойти?
Василиса потёрла переносицу, и я увидел в ней не только мага и помощницу участкового, но и просто уставшую девушку.
— Я немного потеряла нить, — медленно проговорила она. — В какой именно момент наша главная задача по поиску отважного дракона или его аналога на роль стража врат в Навь, превратилась в расследование гибели домашнего скота в отдельно взятом посёлке?
— Ну, начнём с того, что на драконов мы повлиять не в силах. А на кур — запросто. Вот мы и делаем, что можем. И потом, ты же понимаешь, что дело вовсе не в домашней скотине, — вздохнул я, добавляя сливки в «гречотто». — А в том, что это явное влияние двоедушника. Преступная халатность или умышленное причинение вреда. И лучше с нарушителем разобраться нам, а не инквизиции.
— С этим я не спорю, — вздохнула Василиса. — Раньше это называлось «не выносить сор из избы». Сделаешь чай?
— Да, — я поспешил поставить на огонь чайник. — Так вот. Кто у нас в наличии? Я, ты, Кузьма с Русланом в подвале, Тамара с дочерями и Леший в своей норе на Пескоскладе.
— Леший в Колдухин не ходит. Как раньше носа не показывал, так и теперь, — отмела этого подозреваемого Василиса. — Мы с тобой, надеюсь, коз не проклинали. С Тамарой ты общался, Кузьма с людьми не контактирует, это не его стиль. Остаётся… Руслан?
Я посмотрел в сторону подвала.
— Можем позвать. Устроишь ему допрос со всей строгостью закона и магии. Но какой ему резон ссориться с бабками? Он парень добрый, тихий. Да и сидит внизу почти безвылазно. Взрослеть начал, мудрость у него проявляется, он себя винит в своих бедах. Мухи не обидит.
По закону подлости именно в этот момент из подвала донёсся отчаянный, полный искреннего возмущения возглас Руслана:
— Кузя! Ты… ты выпил моё пиво, пока я отвернулся⁈
В ответ раздался протяжный, выражающий оскорблённую невинность голос домового:
— Клевета! Поклёп на духа домашнего очага! Ты сам его выпил, пока играл и теперь сваливаешь на меня.
Василиса прищурилась, глядя на меня и прошептала: «Неужели повзрослел и никакого не склонен винить в своих проблемах?».
— Да я даже дотянуться до него не мог! Чисто физически! — возмущался внизу барсук. — Выпил — так тащи ещё! Нечего мне тут демагогию разводить!
— Ладно, ладно, несу… Уже и глоточек сделать нельзя, — пробурчал Кузьма. — Просто сидр мой закончился, а душа требует…
Я молча развёл руками, глядя на Василису. Жест мой говорил яснее всяких слов: «Вот. Видишь? Абсолютно безгрешный барсук. Как такая лапочка могла обидеть невинных зверушек?».
* * *
На следующий день мы направились к бабе Тоне, чтобы разузнать обстоятельства гибели коз
— Давай просто возьмём образцы корма, — предложил я, — Комбикорм, сено, что там ещё? Помнишь заключение ветеринара? Отравление. Бабульки соседки, могли они корм в одном месте покупать? Отвезём в райцентр, в ветстанцию. Пусть сделают анализ. Может быть, мы сами себя накручиваем и никакого колдовства тут и вовсе нет, просто случайность.
Василиса, шедшая рядом, слегка покачала головой, отчего её длинная коса плавно качнулась в след движению, подобно гибкому змеиному хвосту.
— Не будем усложнять, Вадим. Экспертиза — это время и лишние действия. Считаешь, что надо отработать эту версию? Нет проблем, я проверю сама, при помощи магии.
Я посмотрел на неё с удивлением. Я видел её магию в бою, но исследования — это совсем другое дело.
— Ты и такое умеешь? — решился спросить я.
Она одарила меня мимолётной, едва уловимой улыбкой:
— Я многое умею, Вадим. Просто не всегда это показываю.
Собаки у Антонины Михайловны не было, так что мы без проблем дошли до дверей и постучали.
Через какое-то время на пороге появилась она сама — давно не молодая, но ещё крепкая женщина с грустными глазами.
— Антонина Михайловна, здравствуйте, — голос Василисы мгновенно стал мягким и участливым. — Я слышала про коз Ваших. Очень переживаю за Вас и сочувствую.
Взгляд старушки, поначалу настороженный, потеплел.
Был тут известный парадокс. Я появился много позже, чем Василиса, но влился в «общину» почти моментально, несмотря на то что на первых порах носил дреды.
Василиса жила в посёлке дольше, все знали, что она помощница участкового, но держались стороной.
— Спасибо, что переживаешь, милая. Да вот, беда приключилась. Напасть какая-то. Заходите в дом, разувайтесь.
— Антонина Михайловна, а можно мы вместо этого на корм посмотрим? А то мало ли, — беспокойно ответила Василиса, — вдруг отравление? Понятно, что проверять такое — это не работа полиции, но в нашем посёлке больше и заняться таким вопросом некому.
Баба Тоня понимающе кивнула, накинула куртку и поспешила во двор.
Сарай был деревянный, низенький, нам, чтобы пройти, пришлось пригнуться.
Она показала загородку, где жили козы, пустое пространство для свиней, которых она планировала завести весной, а за дверцей — три джутовых мешка с яркими этикетками.
— Это и есть корм? — прямо спросила Василиса.
— Да, он, — подтвердила хозяйка.
Я решил отвлечь бабу Тоню, чтобы дать Василисе время и пространство для совершения её магической проверки.
— Антонина Михайловна, — я стал с противоположной стороны от бабушки, таким образом, что она повернулась ко мне, а Василису оставила за спиной. — А давно купили? Мешки на вид совсем новые.
— Да недавно совсем, на той неделе, — охотно заговорила она, — Мы с Нинкой в Лабинку ездили, на ярмарку. Так вы не думайте плохого! Мы у того же взяли, что и всегда, у Андрея Ильича. Тринадцать лет у него берём, почитай. Не мог он плохого продать, нет. Человек проверенный, даже пару раз в долг нам отпускал, а это знаете, о многом говорит!
Пока она говорила, я краем глаза наблюдал за Василисой. Она стояла у мешков, склонив голову, словно прислушиваясь. Потом её пальцы, тонкие и длинные, пришли в движение. Это не было похоже на заклинание, скорее на танец мотылька. Пальцы сплетались и расплетались в сложном, динамичном узоре.
В какой-то момент от её безымянного пальца отделилась почти невидимая искра, похожая на нить застывшего лунного света. Которая беззвучно, словно змейка, скользнула по поверхности мешка, проникая внутрь. Секунда — и искра втянулась обратно.
Василиса посмотрела на меня, едва заметно пожала плечами и покачала головой. Нет. Корм чист. Проблема не в нём.
— А в целом как съездили? — продолжал я допрос. — Может, странное что-то случилось в Лабинке? Необычное? Был ещё кто-то из Колдухина, например.
Баба Тоня нахмурилась, копаясь в воспоминаниях.
— Да что там странного… Неприятное было, это да. Но не странное. Я там саженцы приглядела, яблоньки и иргу. Давно её посадить мечтала. Подошла к торговцу, а шустрее меня возникла карга одна. Ведьма, не иначе!
Я почувствовал, как эти слова пробудили в Василисе живой интерес, будто чуткий служебный пёс учуял едва заметный запах следа. Без единого взгляда друг на друга мы синхронно сделали шаг поближе к бабе Тоне…
— Ведьма? — переспросила Василиса.
— Ну, а кто ж ещё! — с жаром подтвердила старушка. — Злобная такая, седая, волосы всклокочены, нос крючком, а глаза… глазищи-то злющие! Как зашипела на меня змеёй, мол, это мои саженцы, я их покупаю, нечего свои лапы загребущие тянуть! Чуть не ударила, ей-богу. Я и отошла от греха.
В воздухе повисла тишина, мы переваривали сказанное.
Лабинка.
— А одета она была… во что? — осторожно спросила Василиса.
— Одета? — баба Тоня задумалась. — Да… знаете, как-то по-модному. В куртку кожаную, чёрную, блестящую. А что?
Мы с Василисой переглянулись. Кожаная куртка на злющей старушке, в Лабинке. Не то чтобы я знаю всех возрастных дам соседнего села, но тут все мысли сходятся на Ядвиге. Ведьма, переселению которой я сам же и способствовал, для проклятий, в том числе маломощных и даже случайных, была самой подходящей кандидатурой.
— Ничего, Антонина Михайловна. Просто уточняю, — уже на автомате произнесла Василиса. — Не обращайте внимание, профессиональная деформация. Спасибо Вам большое. Вы уж держитесь. Мы Вам всем миром поможем.
Мы вышли из сарая на открытый воздух.
Попрощавшись с хозяйкой дома, мы пошли обратно к машине.
Лишь когда калитка за нами закрылась, а мы отошли на безопасное расстояние, так, что баба Тоня уже не могла нас услышать, Василиса заговорила:
— Вадим. Тебе не кажется, что козы — это явный признак того, что нам надо кое с кем поговорить?
Я задумчиво кивнул:
— Ещё как кажется. На «Я» начинается, на «двига» заканчивается. Есть ощущение, что пришло время обсудить правила добрососедства.
Мы с Василисой не стали откладывать дело в долгий ящик и сразу же направились к Ядвиге Дорофеевне.
В официальных бумагах её новый адрес относился к Колдухинской поселковой администрации. Однако физически был ближе к Лабинке, а прямой дороги к её жилью не существовало, только через сады.
Уверен, что подобная транспортная недоступность её полностью устраивает. В отличие от бабки Агафьи, Ядвига видеть никого постороннего не желала.
Её новый дом был таковым только в том смысле, что она в нём обосновалась недавно.
Заброшенная ещё в девяносто первом станция, сейчас вновь обретала жизнь благодаря энергии деятельной ведьмы, занявшейся её восстановлением.
За те полтора месяца, что она здесь была хозяйкой, дом изменился.
Мы увидели это как только остановились на границе «сада» и зашли на территорию.
Старая шиферная крыша, похожая на литосферную плиту, теперь была покрыта свежей красной краской. Стены, по которым проступала чёрная плесень, были вычищены и даже, вероятно, обработаны магией.
На месте старых грязных окон теперь стояли бездушные, но герметичные пластиковые стеклопакеты, а сквозь грязь и бурьян к крыльцу змеилась аккуратная дорожка из гравия.
Ядвига работала. Удивительно, но, когда мы увидели её в Краснодаре, она ничего не делала. Жила в каком-то несусветном бардаке. А тут… Работы была проделана колоссальная.
Да периферия ее полуторагектарного участка оставалась царством диких, колючих зарослей: терновника, акации и всякого рода облепих.
Но это была враждебная миру граница, внешний слой, призванный оттолкнуть, испугать, прогнать прочь.
Зато внутри этого хаоса уже «проступал» порядок. Аккуратные просеки, пеньки на месте спиленных сухостоев.
Ядвига была на улице и сейчас рубила дрова. В дальнем углу участка, у выкопанных лунок, копошился Леший дядя Миша.
Он заметила нас издалека и помахал рукой, однако почти сразу же вернулся к своему занятию.
Чувствовалось, что ему нравилось то, чем он занят.
Леший, не обращая на нас внимания, сажал саженцы. Скорее всего, те самые, из-за которых и разгорелся скандал на сельскохозяйственной ярмарке.
Мы ощущали, как под его загрубевшими пальцами земля становилась живой и податливой, как она принимала тонкие корешки с благодарностью. Он что-то бормотал, и сила, древняя, как сами леса, перетекала из него в деревца. На моих глазах тонкий прутик яблони выпрямился, окреп, его кора потемнела, а ветви раскинулись так, словно прошли не минуты, а пару лет. Дядя Миша занимался терраформированием в миниатюре.
— За делом застали, — прохрипела Ядвига, вонзая топор в колоду. Она вытерла пот и протянула нам руку для рукопожатия. — Ну проходите, гости дорогие.
Поздоровавшись с нами, она собрала в ровную кучку поленья, которые только что нарубила сама.
Я заметил, что у «зоны разделки» лежали только мёртвые, высохшие деревья. Выходит, что Ведьма и Леший не трогали живое без нужды.
— Мы, собственно, чего пришли, Ядвига Дорофеевна, — начала разговор Василиса. — У нас в Колдухине два случая. Падёж скота. Внезапный.
Ядвига на пару секунд зависла, потом удивлённо посмотрела на Василису.
— И вы решили, голубчики мои, что это бабушка Ядвига их того… уморила?
— Мы понимаем, что Вы в Колдухине давно не были, — продолжила Василиса, не смутившись встречным вопросом. — Но их владелицы, Антонина Михайловна и Нина Васильевна, они с Вами пересекались. На ярмарке в Лабинске. И, как нам сообщили, у вас случилась… скажем так… перепалка.
Ведьма хмыкнула.
— Палка-перепалка. Ну, было дело, поставила на место двух клуш. Однако вы меня неверно оцениваете. Я женщина не злопамятная. Плюнула на спину и забыла. Но вы почему-то вообразили, что я их прокляла? Обижаете, граждане начальники.
— Ядвига Дорофеевна, — вмешался я, стараясь звучать примирительно, — мы просто обязаны Вас опросить. Проверить версию.
Она перевела взгляд на меня:
— А ты чего извиняешься, Вадим? Не нужно. Ты либо дерзи, раз начал и бей в лоб, либо вообще молчи. А то ни рыба ни мясо. Согласен со мной?
— Ну раз так, — не стал спорить я. — Вы под подозрением, потому что это, скажем так, Ваш классовый навык. Может, само получилось. Ненароком? Или они вас разозлили?
— Я себя давно знаю, милок. И силы свои контролирую. В потраве моей вины нет. Клянусь матерью-землей, живой и мёртвой, — она на мгновение приложила ладонь к груди, — что ни осознанно, ни неосознанно не желала зла ни тем женщинам, ни тем более безвинным животным. Животных я люблю.
— Животных… А людей? — не удержался я.

----------

Глава 8 Терпение

Глава 8 Терпение
— А людей я терплю, — усмехнулась Ядвига и вдруг приосанилась, сделала серьёзное, даже где-то официозное лицо и сменила тон. — Кстати, молодые люди, вынуждена задать вопрос, который покажется вам неожиданным… Нет ли в окрестностях прохода к Калинову мосту?
От неожиданности я несколько раз моргнул.
— Судя по вашему виду, — довольная собой Ядвига снова сделалась хитрой, как лиса из сказок, — вопрос неожиданным не показался.
— Погодите, Ядвига Дорофеевна, — я выставил руку как щит. — Каким образом это «кстати»? Мне кажется, Вы просто очень мощно съезжаете с темы.
— Мощно — очень подходящее слово, — Ядвига довольно кивнула. — Но ведь я права, верно? Ваши ошарашенные лица, вы бы видели… Ха-ха… Видите ли, я каждый день изучаю сад, и замечаю, что растения тут растут очень странные. Травы способны очень многое рассказать, например, быть указателем того, что под землёй залежи золота, руины древнего поселения, или, допустим, древний клад. Или взять этот участок, чабрец дикий так и прёт. А такое бывает либо на старых кладбищах, либо там, где фонит Навью.
Мы с Василисой переглянулись.
— Ну, колитесь, чего молчите? — фыркнула ведьма. — Я уже и так всё поняла. Лешего вашего крутила-вертела, а он, дубина стоеросовая, оказывается, ничего про мост и не знает. Живёт по принципу: меньше знаешь — крепче спишь. Кроме леса своего ни в чём не разбирается.
— Он хорошо ориентируется в радиофизике, — заметил я.
— Физика — это хорошо. Значит, интернет мне настроит. Но ты мне зубы не заговаривай, Вадим. Что там по мосту?
Мы ещё раз переглянулись с Василисой. Кажется, отмалчиваться бессмысленно.
— Ну, допустим, есть тут мост, — неохотно подтвердил я.
Лицо Ядвиги осветилось восторгом от верности собственных догадок, она азартно хлопнула себя по коленке.
— Я так и знала! Чувствовала, что неспроста здесь такое место силы. А уж появление мёртвых наводят на догадки. Чего стоил один бывший житель моего дома, которого вы убрали? Кстати, я надеюсь, вы все ритуалы соблюли при его погребении?
— Мы сожгли его дотла, — мрачно ответил я. — Это считается?
— Методика варварская, но действенная, — согласилась Ядвига. — А Горыныч? Горыныч-то мой, старый знакомец, где сейчас? Он же должен быть на мосту?
— «Должен быть» и «находится» — две большие разницы, — философски заметил я.
— Это Вадим хочет сказать, что его там больше нет, и мы серьёзно озабочены этим обстоятельством. Сейчас мы активно работаем над возвращением охраны на мост, — перевела Василиса.
Ведьма нахмурилась:
— Постойте-постойте, молодёжь… Это что же получается? Мать моя шаманка… Мост же должен кто-то охранять! Это ж путепровод для тварей Нави. Они ж сюда полезут, как воры на колхозный склад. Ой-ой-ой. Это совсем нехорошо.
— То есть, Ядвига Дорофеевна, Вы разделяете наши, скажем так, опасения? — осторожно спросил я.
— Опасения? Водяной, я теперь с вами в одной лодке, милок, — огрызнулась она. — Я ж тут живу. Причём, «тутее» некуда. На меже меж полем и садами, на мистическом месте.
Ядвига посмотрела на домик, потом нахмурилась:
— Избушечка моя! И лап нет, не сдвинешь. Конструктивная недоработка. А раз так, то получается, что я кровно заинтересована в том, чтобы всякая нечисть по моему огороду не шастала. Понятно, молодёжь? Вы хотя бы поискали, куда запропастился трёхголовый?
Мы с Василисой кратко пересказали наши сочинские приключения и бесславный финал с Никосом, который предпочёл свой бизнес вековой вахте.
— Мы даже пробовали найти ему замену, уговаривали Золотого Дракона, — закончил я. — Но он отказался.
— Подонок, — протянула Ядвига в интонациях Владимира Вольфовича. — Простите, я это вслух сказала? Так-так-так. А ещё кого-то пробовали зазвать на этот ответственный пост?
— А что, есть варианты? — с надеждой спросила Василиса.
Ведьма хитро улыбнулась. Было видно, что она обожает быть единственным человеком, у которого есть ответы на сложные вопросы.
— А то! У бабушки Ядвиги всегда есть варианты. Например… Аспид.
— Мифический змей? — Василиса нахмурилась. — Он же должен быть заперт в пещере в неизвестно каких горах.
— Во-первых, кому надо, тот знал, что за горы. Во-вторых, как только что Водяной заумно брякнул, — передразнила меня Ядвига, — «должен быть инаходится — две большие разницы». Короче, он в Яви, причём давно. Мне даже имя его известно.
— И какое у него имя? — заинтересованно спросила Василиса.
Ядвига выдержала театральную паузу, наслаждаясь моментом:
— Ну, такое… Без ста грамм не запомнишь. Ференц Кишфалуди.
Алкоголя у меня не было, я попросту записал в «Заметках» телефона.
…
По дороге домой мы обсудили разговор с Ядвигой.
— Ядвига говорит убедительно, — подвёл итог я. — Насчёт своей непричастности к падежу скота. Хотя, конечно, может и обманывать. С другой стороны, она дала нам наводку на потенциального стража Калинова моста.
— Да, — согласилась Василиса. — Если имя верное, то я найду его следы. Налоги, недвижимость, штрафы, в списках избирателей.
— Хорошо, должно нам в конце концов повезти.
Темнело. Расстояние от Ботанической станции и до Колдухина не особенно велико, но дороги — только грунтовки, которые в условиях приближающейся весны грозили совсем размякнуть. Вот как тогда к Ядвиге наведываться?
Хороший вопрос.
* * *
Утро началось с привычной рутины: фоновый храп Руслана из подвала и Кузьма, который перемещается бесшумно, как ниндзя. Но такой специфический ниндзя, который безбожно тырит печенье из ящиков. Кофе, сваренный в турке, яичница с картошкой, проверка прогноза погоды, водолазка, куртка, холодные ботинки.
Подъехав к почте, я увидел, что смежное с почтой помещение, которое ранее пустовало, сегодня распахнуло двери в качестве пункта выдачи Wildberries.
Собственно, именно его сдал в аренду Павел Семёнович.
Сегодня там кипела жизнь. Неугомонный Гайк, местный предприниматель, коренастый, активный, эмоциональный — решил ввести Колдухин в лоно цивилизации.
Это именно ему принадлежал, причём довольно давно — сельмаг, он подрабатывал таксистом в райцентре, торговал стройматериалами, а ещё он с переменным успехом выращивал у себя в теплице на продажу помидоры, огурцы и всякого рода зелень.
Баба Маша говорила, что в какой-то момент у него погорел обогреватель, который поддерживал температуру и бизнес вымерз.
Сейчас он решил открыть пункт выдачи и это был отличный ход, потому что дела в Колдухине шли на лад, клиенты будут.
Я подошёл, поздоровался с Гайком и зашёл на почту.
Баба Маша раскладывала по стойке потрёпанные конверты.
— Вот они, конечно, ироды, — ворчала моя начальница.
— Ээээ… Кто?
— Бестолочи из районной почты. Они так конверты сложили, что те выгнулись буквой «Зю». Вот если б ты захотел, ты бы так не смог, а они кривыми руками — сумели. Спасибо книге «СССР в цифрах», у меня девять экземпляров, я ими прижимаю, расправляю.
Внезапно снаружи налетел порыв ветра, который резко дёрнул дверь. Я глянул в окно. Небо, ещё минуту назад ясное, стремительно затянулось свинцовыми облаками.
Опять погода шалит.
Мария Антоновна лишь на долю секунды приподняла голову и вернулась к конвертам и газетам.
Я не стал вмешиваться в священнодействие и замер в ожидании.
И пока я смотрел, до моего слуха донеслась какая-то возня, шум за пределами почты, гул голосов, резкий и чужеродный.
Я вышел на крыльцо. Ветер на улице дул порывисто, беспокойно шевеля ветви деревьев.
Картина выглядела как сцена из низкобюджетного фильма про девяностые. Трое незнакомцев, явно не из нашего посёлка, одетых в потрёпанные спортивные костюмы, поверх которых были накинуты кожанки, обступили Гайка, который сразу как-то скукожился, и прижали его к стене.
Четвёртый, постарше, с мутными глазами, стоял чуть поодаль, лениво сплёвывая на асфальт. Он явно был их вожаком.
— Слышь, коммерс, — тянул один из троицы, тыкая Гайка в грудь. — Ты теперь пад нами ходишь. Поня́л? Каждый месяц с тебя тридцать тысяч с каждой точки. Забудешь заплатить — на «счётчик» паставим. Будешь тупить — дом, машину и магазин заберём.
Гайк молчал, плотно сжав губы.
В этот момент мимо почты, по направлению от ДК прошло ещё одно такое же «тело».
— Пузырь, слышь, там у них клубешник есть. Внутри — чмошники, музыканты, — он презрительно сплюнул. — У них там кофейный аппарат стоит. Значит, гро́ши есть. Тут вообще целина непаханая, всех можно на бабки ставить.
Я начинал злиться. Кому это есть дело до моего ДК, моей группы и моего посёлка? До кофейного аппарата, который «Амбар Драйв» купили вскладчину?
Я достал телефон, разблокировал и набрал короткое сообщение для Василисы. Так-то ситуация криминальная.
«Прошу срочно на почту. Тут Гайка убивают».
Отправил.
Ветер угомонился так же внезапно, как и разыгрался. Но грозные тучи на небе замерли и никуда не спешили.
Я шагнул с крыльца почты, оказался вплотную с тем парнем, который рассуждал про ДК и подставил ему подножку.
Рефлексы у давно не бритого парня оказались что надо, он споткнулся, но не упал, ловко удержал равновесие и мгновенно развернулся ко мне лицом. Не произнеся ни звука, он рванулся вперёд, пытаясь схватить меня за куртку.
Что именно собирался предпринять мой противник, не знаю, но я ожидал ответной агрессии и был готов. Мощно перехватив его кисть, я вывернул её резким движением.
Парень ойкнул от острой боли и мгновенно побледнел. Я, не теряя ни секунды, отпустил его руку, но лишь для того, чтобы нанести стремительный удар снизу вверх прямо в подбородок. Его голова резко дёрнулась, и он рухнул на свою пятую точку.
Я обошёл его, выпятил челюсть и выкрикнул, обращаясь к вожаку:
— Слышь, гамадрилы с низовий Амазонки. Вы кто такие вообще? Может, вам стоило бы сначала выяснить, с кем имеете дело?
Я не был силён в уголовном сленге, как и в местном диалекте, но в моём голосе доставало злости и громкости, чтобы обратить на себя внимание.
— Э-э, а ты шо за фрукт такой, шо тут ваще нарисовалси? — грубо обратился ко мне один из тех, кто держал Гайка, после чего сунул руку за пазуху и вытащил обрез двустволки, старый, судя по потёртому дереву, явно оставшийся от деда.
Другой, сухой и жилистый, похожий на голодающего волка, запустил руку в карман спортивных брюк и извлёк травматический пистолет.
— Ну, валяйте, — намеренно громко предложил я. — Стреляйте.
Пузырь, их предводитель, повернулся ко мне всем корпусом. Гайка отпустили и теперь они медленно обходили меня, охватывая широким полукругом.
— Ти шо, бессмертный, да? — усмехнулся тот, кого звали Пузырём.
— Ага. Царь Кощей. Зато вы, петухи, можете стать очень даже смертными. Потому что вы полезли в чужой огород, а в нём, как известно, всегда есть хозяин. У нас и так есть пахан, которому мы платим и под которым ходим. Отсюда вопрос, вы-то чьих будете, горемыки?
— Ми с Новакамсомольска, ти шо, побазарыть хочишь? — раздражённо произнёс Пузырь, забавно растягивая слоги. — Што, стрелку забивашь, да?
— Не базар, а разборки, потому что я вас, ушлёпков, закопаю. Я и мой пахан Изольдовна.
— Каг ты сказау? — переспросил Пузырь.
Я не стал повторять.
— Завтра в шесть возле нашего кладбища, — выкрикнул я. — Чтобы удобнее было вас всех, светло-синих пришельцев, хоронить.
Краем глаза я заметил движение за углом почты. Баба Маша. Ну конечно, ей было интересно, что происходит, но хватало мудрости смотреть с безопасной позиции.
А из-за спины бабы Маши вдруг возникла Василиса. Ей хватило доли секунды, чтобы оценить происходящее, принять решение и вмешаться.
Щелчок её пальцев прозвучал в наступившей тишине оглушительно, как удар колотушкой по гонгу.
Звуки никуда не исчезли, но притихли.
Пузырь, Гайк, баба Маша и гопники превратились в отменно выполненные восковые фигуры с глупыми выражениями на лицах. Только мы с Василисой могли двигаться в этом застывшем мгновении.
Она подошла, окинув взглядом сцену.
— Это я удачно зашла, — произнесла она с лёгкой иронией. Её голос был единственным звуком в мёртвой тишине. — Что, мальчики устроили тут петушиные бои?
— Давай без попыток съехать на иронию, — вздохнул я. — Это не петушки, а скорее паразиты. Рэкетиры, как в святые девяностые.
— Что, как ты иногда выражаешься, не всех дураков война убила? — она чуть улыбнулась, но глаза оставались серьёзными.
— Именно. Слушай, вопрос по твоей, полицейской части. Это доморощенное ОПГ. Если мы их сейчас не утихомирим, они прессанут Гайка, а потом ещё и пустят корни в Колдухине. Я против.
— Ты что-то конкретное предложить хочешь, Вадим?
— О, у меня есть пара идей. Во-первых, классическое массовое купание в Камколе с обязательными элементами дайвинга. Освежает, прочищает мозги и вымывает всю дурь. Правда, не все потом выныривают. Во-вторых, можно устроить им экскурсию на местный туристический объект — Калинов мост. Закину их в Навь, пусть посидят, докажут свою крутость бесам. Уверен, тем понравится новая компания.
Василиса покачала головой:
— Это в тебе сейчас гнев говорит. Оставить их около моста — это всё равно, что убить. Если не вонь, то бесы и жар их прикончат.
— А ты их хочешь за содеянное в угол, коленями на горох поставить? Нет, я всё понимаю. Этой ситуации можно дать и законный ход. Я тебя для этого и пригласил, вообще-то. Просто намекаю, что если полиция самостоятельно не сможет решить проблему, тогда это сделаю я.
Я видел, как в её голове закрутились шестерёнки. Она тоже была не просто магом, но ещё и сотрудником полиции. Ничего по части двоедушников в «наезде» не было. А вот полиции это касалось напрямую.
— На каком основании? — спросила она, уже просчитывая ходы. — Они скажут, что дорогу спрашивали. Что ты сам напал. Твои слова против их. Максимум, что им светит — это незаконное хранение огнестрельного оружия, за обрез. И то будут орать, что мы им подбросили или что он его нашёл и вёз сдавать.
— Не веришь ты в наше правосудие, а, Василиса Александровна? — я лукаво улыбнулся. — Ты, конечно, права. Поэтому я и хочу забить им стрелку. Настоящую. Чтобы они подтянули всю братву и прихватили пушки. И теперь у тебя и полиции в целом всего два варианта. Либо наша доблестная Изольдовна возглавит операцию по разгрому этого… как он сказал? Станица Новокомсокольская? Короче, этого колхозного ОПГ, либо… я всё-таки отправлю их купаться. Не дам я им землю колдухинскую топтать.
Василиса нахмурилась.
— Но ты же не захочешь, чтобы я проливал кровь, верно? — продолжил я. — Даже такую грязную, как у этих уродов. Ты захочешь по закону? Значит, подтянешь Беккер. Мы их всех возьмём на попытке нападения на кладбище. Арест, обыски, допрос с пристрастием. В результате Изольдовне — звёздочка на погоны. Давно пора. И повышение по службе. А тебя, глядишь, и поставят на её место.
Чем дольше я говорил, тем больше у Василисы приподнимались брови.
— И эта вся многоходовочка у тебя в голове родилась, пока ты тому… гопнико-туристу… руку ломал?
— Я вообще-то в целом человек умный, — спокойно ответил я, пожимая плечами. — Почему-то многие упускают это из внимания, видят только почтальонскую куртку и красивое молодое лицо. Разумеется, я заранее просчитал последствия. С ростом капитализма в Колдухине неизбежно должна была появиться и эта плесень — организованная преступность. Только вот я никак не ожидал, что она будет такой вонючей, пыльной и приедет на заниженной «десятке» с ужасным сабвуфером. Но в целом, что-то такое предполагал. Странно только, что думал об этом только я.
— Но-но! Что за намёки, Вадим Иванович? — Василиса выставила руки в боки. — Я всех этих драконов искала, между прочим. И даже нашла.
— Давай переключимся на наших горе-гопников, — примирительно предложил я и подошёл к застывшему Пузырю. Достал из кармана почтовой спецовки рабочие перчатки и надел их. Похлопал по карманам его куртки, без труда нашёл в них СТС на машину. Прочитал.
— Ну что, гражданин Сагайдук Сергей Захарович… Теперь я знаю, откуда ты такой красивый к нам приехал в точности до номера дома.
Вернув СТС, я обыскал машину. Под сидением без всякого удивления я нашёл длинный нож и ещё один обрез. Этот был не от двустволки, а переделка из старой винтовки Мосина.
— У тебя нет ордера. Это незаконно, — машинально заметила Василиса.
— А магическое замораживание времени у нас в каком кодексе прописано? — хмыкнул я в ответ.
Я откинул затвор и, зацепив несколько прошлогодних листьев с земли, плотно утрамбовал их внутрь ствола.
— Ты подозрительно хорошо знаешь устройство этого оружия.
— Руки всё помнят. У меня такой тоже был. Давным-давно. Потом выдали ППШ.
Василиса вздохнула:
— Всё время забываю, что ты тоже защитник земли.
Она присоединилась к моим изысканиям. Пока я смахивал с обреза куски налипших листьев и возвращал оружие под сидение, она обшарила карманы двух других. Нашла паспорта. Сфотографировала на телефон.
— Пошли на дело и даже паспорта с собой взяли. Идиоты, — пробормотала она.
— Образ преступников сильно романтизирован в кино, — согласился я. — В жизни они в большинстве своём — поразительно тупые создания.
— Ну да, — вздохнула она. — Как говорил один бывший опер: «Никогда не стоит недооценивать предсказуемость тупизны».
— Сложная мысль.
— Ладно, Вадим. А ты уверен, что они придут на кладбище? Может, побоятся?
Я подошёл к громиле с двустволкой. Вытащил из его рук обрез, разрядил, патроны сунул ему в карман. Вложил пустое ружьё обратно в замершие от применения магии конечности.
— Я обеспечу у них резкий прилив мужества и решительности, — пообещал я. — А ты встань за углом, вместе с бабой Машей, и проследи, чтобы они случайно Гайка не прибили. И размораживай. Шоу должно продолжаться.

----------

Глава 9 Всему свое время

Глава 9 Всему свое время
Василиса кивнула и исчезла за углом, став рядом с бабой Машей. Щёлкнула пальцами. Я отошёл на пару шагов, а чужаки снова пришли в движение.
Я шагнул к Пузырю-Сагайдуку и отвесил ему звонкую оплеуху. Он дёрнулся так, что чуть не упал. Всё же как двоедушник я довольно-таки силён.
Здоровяк-гопник, один из тех, кто блокировал Гайка, направил двустволку в мою сторону и щёлкнул. Тот факт, что оружие не выстрелило, крепко его озадачило. Он так и застыл на некоторое время, сделав обиженное лицо.
Я усмехнулся, бросив короткий взгляд в направлении Василисы, словно говоря: «Видишь, какие ребята миролюбивые, а ты против их купания».
Тем временем «Тощий» принялся азартно палить из своего травмата. Первая пуля ушла в небо, вторая — резиновым шлепком ударила меня в плечо, не причинив вреда, а третья, внезапно, угодила в задницу его собственного босса.
— Ти шо творишь, дурень? Прекрати палить-то! — заголосил Сагайдук.
Я сцапал главаря за грудки и сильно тряхнул.
— Слышишь, Пузырь, — прошипел я ему в лицо. — Если ты завтра не придёшь на разборку, я приду к тебе домой на Садовую, тридцать четыре, привяжу тебя к жопе коня и протащу по всем улицам. И ни одна шавка не посмеет меня остановить. Ты понял?
Сказав эти слова, я резко толкнул его, отчего он потерял равновесие, беспомощно замахал руками и грузно рухнул на землю.
Двое его прихвостней с оскалом на лицах ринулись вперёд, рассчитывая застать меня врасплох. Их кулаки были сжаты в готовности нанести удар. Но я ловко увернулся от атаки, резко развернув корпус. Нападавшие столкнулись друг с другом.
Тем временем, ещё один суетливо помогал встать тому товарищу, которому я вывихнул руку, оказавшись таким образом чуть в отдалении от остальных. Но мне показалось, что он делает это просто, чтобы увильнуть от драки, понимая, что получит заслуженных люлей.
— Табэ кабздэц, письмоносэц! — Пузырь опешил оттого, что я знаю его адрес, однако быстро пришёл в себя и разговаривал грозно, пытаясь сохранить остатки авторитета.
В этот момент дверь пункта выдачи с грохотом распахнулась, и на пороге появился Гайк. В руках у него был огромный двуручный топор, точь-в-точь как у Гимли из «Властелина Колец».
Зрелище неожиданное, и, признаться, впечатляющее.
— Завтра. В шесть. У кладбища, — отчеканил я, не обращая внимания на Гайка. — И не опаздывайте, петухи гамбургские.
Я поднял с земли камень и запустил его в боковое стекло их «десятки».
— Ты бэрэга-то видь, мы ж тэбя убьём, пацанчик! — пискнул тощий.
Гайк стал рядом со мной и картинно взмахнул топором.
— Валите, пока целы, — прорычал я.
— Мы вэрнёмси! Табэ ни жить, падаль!
Они кое-как загрузились в машину и, взвизгнув шинами, уехали.
Когда чужаки покинули «сцену» из-за угла вышла Василиса, но без бабы Маши, та всё ещё наблюдала из засады.
— Я, конечно, конец ваших тестостероновых разборок на телефон сняла, — сказала Василиса, — но не хотелось бы, чтобы это стало частью уголовного дела. Ты там находишься в состоянии неконтролируемой ярости.
— Очень даже контролируемой. Я намеренно оскорбил главаря при нижестоящих членах банды, — улыбнулся я. — Он будет вынужден приехать, чтобы защитить свой авторитет. Прикладная социология.
Я повернулся к Гайку, который всё ещё сжимал топор:
— Гайк, а это откуда у тебя?
Он смутился, опустил оружие.
— Слышь, Вадим-джан, я бы мог пошутить, что мне королева эльфов дала и всё такое. Но это заказ. У меня же пункт выдачи. Привозят всякое. Сейчас успокоюсь и запакую обратно.
— Ты сам на пункте работаешь?
— Да я вообще теперь не знаю, работаю ли я? Слышишь, думаю, можно моих родственников дальних подтянуть, карабахских…
— Не надо, — остановил я его. — Сами разберёмся. Слушай, а тебе работники не нужны?
Гайк отложил топор.
— Работники? — он мгновенно и профессионально переключился на деловой настрой. — Слушай, дорогой, я тебя очень уважаю и всё такое. Но зарплата пока скромная… Ты что, с почты уйти хочешь? Или совмещать хотел? У меня совместительствовать не получиться, сидеть целый день на месте надо!
— Я не для себя. У меня на примете один работник есть. Очень усидчивый. Давай с этими псами порешаем, и, может быть, вы друг другу подойдёте.
Весь день я провел в обычных делах и только к вечеру удалось пообщаться с Василисой.
Мы ужинали в тишине, нарушаемой лишь мерным гудением холодильника.
— Из-за внезапного вторжения день выдался такой сумасшедший, — начала говорить Василиса. — Так что я тебе не рассказала… Не успела, замоталась…
— О чём? — не понял я.
— У нас ещё один случай.
— Животные? Опять? — сообразил я. Все эти события заслонили собой ситуацию с внезапным мором домашнего скота.
Проблема, как оказалось, никуда не делась.
— У Карины Игнатьевой, — продолжила она, глядя куда-то мимо меня, в тёмное окно. — Умер пёс. Молодой, здоровый кобель. По её словам — пятнадцать минут назад вилял хвостом и грыз кость, а потом… просто лёг у будки и всё. Глаза стеклянные, а кость так и осталась в зубах. Она подала заявление, утверждает, что собаку её намеренно отравили.
— Ого. А когда он помер?
— Сегодня утром.
— Напомни, а где у нас живёт эта Игнатьева?
— На дальнем конце Краснопартизанской. Это другой край посёлка, если сравнивать с бабками Ниной и Тоней. Поскольку она пришла с заявлением, я, пользуясь случаем, её и опросила. Она не то, что с Тамарой не пересекались, она с ней даже в одном магазине за хлебом не стояла. Детей школьного возраста у ней нет, чтобы заподозрить конфликт с кем-то из дочерей Тамары. Тридевятой родственницей ни одному из бывших мужей Кикиморы тоже — не приходится. В общем, точек соприкосновения — ноль.
— А в Лабинку не ездила?
— Несколько лет там не была. Про существование Ядвиги и самой станции не слышала. В итоге — никаких контактов с прошлыми эпизодами.
— Вот ведь… — я слегка нахмурился. Когда информации много, её трудно анализировать, но, когда она не складывается в общую картину, это означает, что-либо мы видим не всю картину и часть информации упускаем, либо… либо мы просто себя накручиваем и причина не мистическая. В любом случае, я чувствовал себя по меньшей мере глупо.
— Ладно, — вздохнул я. — Давай сначала с гопниками разберёмся, а потом попробуем найти, кто же это у нас по посёлку животину губит.
— С хулиганами куда проще, — кивнула Василиса, возвращаясь к более знакомой сфере. — Один из тех придурков, что приехали «крышевать» Гайка, находится в розыске по подозрению в краже в Армавире. А сам гражданин Сагайдук по прозвищу Пузырь имеет две судимости и сейчас отбывает условный срок. Выпустили за то, что сотрудничал с администрацией.
— То есть, если их завтра задержат, будет за что зацепиться?
— Мы не можем ничего утверждать наверняка. Нет никаких гарантий. Может быть, не будет никакого оружия у них. Не исключено, что они вообще не приедут. В любом случае, тебе предстоит в этом участвовать.
— О, это я только «за». Они меня разозлили, так что… я готов в одиночку решить эту проблему.
Василиса прищурилась:
— Легко себе представляю, как ты собрался «решать». Тут правильнее была бы фраза «топить проблему».
— А что? Слава у Камколя и так дурная, воды мутные. Подумаешь, пропадут несколько придурков, слова доброго не стоящих.
— Давай не будем, — голос Василисы звучал спокойно, но твёрдо. — Светлана Изольдовна уже обо всём договорилась с начальством. Это стоило ей немало усилий, пришлось мне немного наделить её магией убеждения. Телефон этого самого Пузыря теперь поставили на прослушку. Мы запросили спецотряд СОБР из Краснодара, завтра утром должны согласовать, и ребята будут здесь. Так что свои… скажем так, альтернативные способы решения проблем лучше придержи при себе. Ради нашего общего блага, пожалуйста. Не хотелось бы ещё перед Инквизицией объясняться.
* * *
Я стоял на краю колдухинского кладбища и думал о том, как сильно моя жизнь отличается от той, которую я планировал, когда становился почтальоном.
Разносить почту, слушать сплетни и рассказы бабушек, купаться и рыбачить?
Ну, неееет. Если есть возможность вляпаться в неприятности, то я никогда не пройду мимо.
Однако, сегодня я переплюнул самого себя. Я не представлял себе, что буду стоять у кладбищенского забора в кожанке, которую одолжил у Хана (она пахла соляркой и была чуть великовата в плечах), и ждать бандитскую разборку.
Нас было пятеро.
Перед собственно «стрелкой» Светлана Изольдовна нас проинструктировала и даже чуть-чуть поругала.
Состав официальной делегации встречающих, такой — сама Беккер, два оперативных сотрудника, а это по стечению обстоятельств оказались те же опера, что когда-то «брали» фанатика Макара, я и, внезапно — Руслан.
В последний момент Беккер решила исключить Василису из списка участников встречи, решение, которое я лично горячо приветствовал, тогда как сама Василиса отреагировала всплеском возмущения.
И поскольку «нас» оказалось мало, то я привлёк к участию его. Сделано это было в последние минуты. Если, что-то пойдёт не так и случится непредвиденное, в официальных документах нас укажут либо понятыми, либо информаторами. А если всё пойдёт гладко — наши имена вообще не появятся в протоколах. В подобных ситуациях проще всего просто не упоминать некоторые факты в бумагах.
Руслан к новой для себя роли оказался совершенно не готов, несмотря на то что до Нового года с блеском справился с ролью «человека-ключа», и помог «сбежать» фанатику.
Я был в нём уверен, всё-таки он оборотень, его не так-то просто убить. А вот сам Руслан веру в себя не излучал.
В центре нашей «композиции» была Изольдовна, по правую руку от неё стояли опера, по левую я, за мной — барсук-оборотень.
Руслан переминался с ноги на ногу в своей ярко-оранжевой куртке, выделяясь на нашем фоне, как апельсин среди картошки.
Всё дело в том, что как-то само собой получилось, но всё остальные были в чёрных кожанках. Даже Светлана Изольдовна впечатляюще преобразилась. На шее у неё поблёскивала массивная позолоченная цепь (одолжила у Гайка). Теперь она выглядела точь-в-точь как главарь банды из лихих девяностых.
— Вадим, — обиженно зашептал Руслан, косясь на нас, — почему ты мне не сказал, что тут будет дресс-код? У меня такое впервые в жизни. Я же не знал, не думал… Так-то холодно, особенно по вечерам. Решил, что, можно в чём угодно прийти.
Он сделал неопределённый жест, показываю в сторону горизонта, который догорал огненными красками заката. Был вечер, время сумерек, но ещё сравнительно светло. Однако, тьма неотвратимо наползала на землю, словно туман, потихоньку захватывая пространство и превращая чёткие очертания предметов в размытые тени.
Я молчал. Во-первых, я не считал, что цвет куртки имеет какое-то особенное значение. Пустая деталь. В Колдухине многие вещи были вывернуты под углом идиотизма, и эта яркая деталь лишь подчёркивала общую картину абсурда. В моменте всё было пропитано духом нелепости, и оранжевая капля краски в этом море безумия ничего не меняла.
Во-вторых, я был занят управлением погодой. Ну, конечно, не всей погодой, куда уж мне, я всего лишь Водяной. Но поднять из земли туман, причём сделать это аккуратно, медленно, чтобы не вызывало подозрений, мне было по силам.
Василиса, которая затаилась за одним из надгробий, прижала руку к уху, где у неё был наушник. Она явно слушала сейчас сообщение по общему каналу. Такое же получила и Беккер, но в отличие от своей подчинённой, даже не шелохнулась.
Через какое-то время на дороге, которая вела по окраине посёлка, показались четыре машины.
И это не были машины в стиле сериала «Бригада», не тонированные внедорожники самого брутального вида.
Нет.
Заниженная десятка с разбитым окном, которое сейчас было заклеено плёнкой, чёрная тонированная ВАЗ 2114 — «четырнадцатая», серая «Приора» и, как венец локального пафоса — ГАЗ-69 «козлик» в чёрном зеркальном покрытии и вот он был наглухо тонированный.
Из окон передней машины, а это была «Приора» — гремела музыка из «Бумера». Какой-то сюр. Как будто кто-то открыл портал в прошлое.
Правда, на наших глазах на подъезде к кладбищу передняя машина заглохла, колонна остановилась.
— Ой, мля-я-я… — протянул один из оперативников, однако наши «оппоненты» очень быстро исправили ситуацию, завелись и бодро покатились к нам.
Пространство перед кладбищем было больши́м и пустым, так что прибывшие машины маневрировали вольготно, развернулись широким полукругом, заглушили моторы.
Слева от меня Руслан тихонько выдохнул.
— Вадим, чё-то я очкую, — прошептал он.
Я не стал ему цитировать «Нашу Рашу», сейчас это было неуместно, а только негромко сказал:
— Ты просто стоишь и молчишь. Чуть что, можешь бежать в сторону кладбища. Или падать на землю.
— Не хочу я на землю, — возмутился Руслан. — У меня куртка новая и пока ещё чистая.
Его реакция меня позабавила, но посмеяться я не успел, так как из машин уже вылезали чужаки. Я усилил плотность тумана. Теперь, когда они сюда добрались, туман стал окружать нас плотной стеной.
Прибыло, в общей сложности одиннадцать человек. Парочка из них откровенно криминального вида, настоящие матёрые уголовники, такие, про которых говорят «клеймо ставить негде». Остальные, хотя и зверского вида, но просто сельские жители из местной области. Явно неотмеченные печатью интеллекта, а также, судя по доносящемуся от них аромату, плохо знакомые с гигиеной.
Прибывшие были вооружены и не преминули свой арсенал продемонстрировать: парочка натуральных таких сабель, ножи, кастеты, пистолеты, три двустволки, даже один автомат АК-74.
У Пузыря в руках обрез от мосинки. Тот самый, из машины.
Главарь вражеской группировки, которая собралась около колдухинского погоста, вышел вперёд и одарил нас презрительным и весьма самоуверенным взглядом.
Ещё бы. При номинальном сравнении военно-промышленного потенциала его стороны и нашей, математика была явно не в пользу колдухинцев.
Пузырь наклонил голову, оскалился, сплюнул и сделал ещё один шаг вперёд:
— Ну йи хто ж тут бугор? Ась? Не слыхать мне, не видать?
Светлана Изольдовна не стала устраивать театр.
Она об этом предупредила заранее. Не будет никакой словесной перепалки, обмена лагерной терминологией и попыткой определить, кто кому и за что должен, и кто под кем будет ходить.
Нет. Наша функция — это работа приманки, простое привлечение внимания, а не диалог на повышенных тонах. Дальнейший план прост как у всех рыбаков: поднимаем сети, берём всех и смотрим, что за рыбка попалась.
Поэтому комедии с переговорами не последовало.
Вместо ответа на провокационные слова Пузыря Беккер просто свистнула — громко, резко, как Соловей-разбойник из былины, если бы тот имел полицейское удостоверение и стальные нервы.
Туман за спинами приезжих вздрогнул и ожил.
Первоначально предполагалось, что наши основные силы, засадный полк, займут позиции в траве под прикрытием сумерек, но туман дал им возможность подойти вплотную.
Маленький подарок от Водяного.
Из-за спин чужаков выступили бойцы СОБРа — чёрные силуэты с автоматами, профессиональные, быстрые, решительные, с экономичными плавными движениями.
Одновременно с этим я почувствовал, как Василиса применяет магию — тонкую, почти незаметную волну подавления воли, которая накрыла чужаков, приехавших поиграть в бандитов. Их глаза затуманились, движения замедлились.
— ВСЕ НА ЗЕМЛЮ! ЛЕЖАТЬ! ПОЛИЦИЯ! — синхронно, громко и зло заорали бойцы СОБР.
В этот момент лицо Пузыря исказилось. Магия, тонкая, как паутинка, коснулась и его. Но в его душе бушевали такие страсти: ярость, отчаяние, жгучая ненависть, что они создали вокруг него невидимый щит, способный какое-то время сопротивляться чарам.
Он приподнял обрез и направил его на Светлану Изольдовну.
В этот момент я уже ни о чём не думал.
Да, конечно, я заранее заблокировал ствол. Но был крошечный шанс, что Пузырь убрал мусор и оружие всё-таки выстрелит.
Был и риск, что ствол разорвёт, он взорвётся. Куда полетят осколки, одна судьба ведает. Ну и в любом случае, грохот детонации среди скопления вооружённых бойцов, чьи нервы на пределе, это очень плохо.
Недопустимо плохо. Того и гляди, из-за одного придурка начнётся пальба.
Мегалит был у меня на связи, и япотянулся , запросил у него помощи, получив поддержку в виде прилива силы и скорости.
Расстояние, которое нас разделяло — порядка пяти метров. Никто не ожидал, что я смогу двигаться так быстро. Меньше, чем через секунду я был рядом с ним. Его пальцы только-только начали движение к спусковому крючку, а обрез уже летел в сторону, выбитый моим точным движением. Дальше, два расчётливых удара последовали один за другим. Первый — в грудь, достаточно сильный, чтобы остановить, но при этом не убить. Второй — в лицо, чтобы дезориентировать врага.
Пузырь рухнул на землю, как мешок с костями.
Где-то справа я услышал голоса, два офицера СОБРа наблюдали за мной:
— Слышь, Саня, а чё, по УПК РФ имеет право понятой лупасить задержанного? Что-то не припомню, есть у него такие полномочия?
— Вась, ну его к ляху, давай остановимся на том, что мы ничего не видели, ладно?
Дав мне обезвредить Пузыря, один из этих членов СОБРа всё же отогнал меня, словно раздражённый хозяин непослушную собаку:
— Всё, охолонь, рыцарь чести. Всё, всё, ты молодец, всех спас, победил преступность, а теперь давай-ка ложись на землю, как все.
Я выдохнул, и отступив на пару шагов, ближе к «своим» — лёг. Вокруг меня уже лежали все: чужаки, оперативники, даже Светлана Изольдовна. Все, кроме Руслана.
Руслан присел на корточки, но наотрез отказывался ложиться.
— Делайте, что хотите, — сказал он, упрямо глядя на бойца СОБРа, — но у меня куртка маркая. Я её потом не отстираю.
— Ой, ладно, понятой, сиди только без движений, и чтобы руки на виду.
Я прикрыл глаза и начал медленно разгонять туман. Туман больше не нужен. Всему своё время.

----------

Глава 10 Дагестан

Глава 10 Дагестан
Дорога в Дагестан казалось бесконечно длинной.
Мы выехали рано утром, и только к полудню оказались в окрестностях Моздока.
Где-то вне зоны видимости протекал Терек. На окраине Хасавюрта перекусили на заправке и двинулись дальше.
Если на начальном этапе пути вокруг были привычные нам, по большей части оттаявшие, но ещё необработанные краснодарские поля, с редкими лесопосадками, то постепенно нам открылись первые признаки горной местности: невысокие холмы, густо поросшие травой, где-то пожухлой, где-то уже зелёной. Чем дальше мы продвигались на восток, тем выше становились холмы, превращаясь в крутые возвышенности. Кое-где попадались террасные поля, где паслись барашки, лениво пощипывая травку, а небольшие аулы, уютно прилепились прямо к склонам гор.
Несмотря на то, что воздух Краснодарского края довольно чистый, тут он был ещё чище, а когда Василиса открывала окно, то в салон врывался запах горной свежести.
По пути мы пересекли Сулакский каньон, дно которого украшала сверкающая бирюзовая лента быстрой реки Сулак. В этой части каньон был не особенно велик. Однако, согласно сведениям, прочтённым Василисой в путеводителе, южнее он становился столь же грандиозным, как Великий каньон Америки. Да и, судя по фото, превосходил последний в живописности.
— Слушай, Василиса, хотел тебя спросить… А может, никакой мистики и нет? Вдруг пса и правда отравили, а бабульки что-то не то дали своим животным?
— Возможно и случайность, — вздохнула она. — Может быть, совпадение и пса отравили. Только Игнатьева указала в качестве человека, которого она в этом злодеянии подозревает — нашего библиотекаря Платона Аркадьевича.
— Профессора? Он, конечно, странный тип, но он же и мухи не обидит.
— Вот-вот. Он — не двоедушник. Под подозрение так вообще попал только лишь потому, что крутился около её дома, выискивал свои тайны, — сказала Василиса. — Я для проформы поговорю с ним, хотя уверена, что ничего это мне не даст. Уверена, что собаку вообще никто не травил. Просто списать всё на сверхъестественное и забыть, мы не можем. У всего и всегда есть логическое объяснение.
— А новых жителей у нас нет? — спросил я, хотя, как почтальон и так знал, что изменений у нас нет.
— Не считая жителей общежития? — вздохнула она. — Никого.
— А может быть, среди них? Там три бригады, мало ли.
— Я их, Вадим, проверяла. Когда они заехали, пользуясь статусом помощника участкового, поговорила, посмотрела… Магией просканировала. Нет среди них ни одного двоедушника.
— А жаль, это бы многое объясняло.
— А они что, общаются с нашими жертвами?
— Нет, — отрицательно покачал головой. — Кроме как с бабой Ниной, никак не связаны.
— Вот и получается, что надо искать дальше, — подвела итог Василиса.
Мы ехали по Дагестану и созерцали потрясающие воображение виды.
Колёса машины без остановки наматывали на себя километры, час сменялся часом, так мы оказались близ Махачкалы. Где и попали в пробку из легковых авто с местными номерами и грузовиков-дальнобойщиков. Потеряли в ней целый час, очень медленно продвигаясь, и выехали на трассу, которая вела на юг, вдоль моря.
Будь сейчас лето, стоило бы сделать остановку на побережье, прикоснуться к Каспию. Но сейчас был конец зимы, да и движимы мы не отдыхом, а «делом».
В какой-то момент мы проехали близ посёлка «Краснопартизанский», чьё название перекликалось с именем главной улицы Колдухина и свернули в горы.
Дорога была узкая, ехали неспешно. Местные, конечно же, нас постоянно обгоняли, причём делали это не только могучие «BMW» со всякими «Toyota», но и обычные «копейки», с другой стороны, от УАЗа никто не ждал чудес скорости, нам никто не сигналил, намекая на медлительность.
Село Машаты мы нашли уже на исходе дня, когда солнце стало клонится к горизонту и золотить вершины гор.
Оно не теснилось на склонах, как некоторые горные поселения, а раскинулось длинными улицами среди густо поросших холмов. Местность тут была неровной, небольшие подъёмы, спуски, кривые улицы, но дома стояли просторно, вольготно, на некотором расстоянии друг от друга.
Точный адрес у нас был, однако навигатор отказывался показывать расположение этого дома, наводя нас в центр села.
Мы притормозили и вышли, чтобы осмотреться.
В это время из-за поворота показалась небольшая отара овец, а за ней — опирающийся на длинную палку старик. Он был одет не в классическую кавказскую бурку, а в отменную ярко-красную тёплую куртку с нашивкой «Columbia».
Старик был морщинистый, с длинной окладистой бородой, но глаза смотрели живо, молодо и с интересом.
— Добрый вечер, уважаемый, — поприветствовал я пастуха. — Мир Вашему дому. Мы ищем человека. Ференца Кишфалуди. Не знаете ли Вы такого?
Старик остановился. Овцы, воспользовавшись паузой, тут же принялись щипать травку на обочине.
— Знаю, конечно, Ференца, — медленно ответил он и показал рукой куда-то вправо. — Его дом дальше. Там, в горах.
— Да? А не подскажете, как проехать?
— Хей, сынок, слушай сюда хорошенько. Вот по этой дороге прямо-прямо, потом увидишь старый колодец большой, возле него поворот есть. Туда не надо, там тупик, зря время своё драгоценное потеряешь. Дальше пойдёт ещё поворот, направо. Помаленьку-потихонечку едешь. Это дорога крутая, горная, опасная бывает. Она прямая, но в долине её пересекает грунтовая… Туда тоже ни-ни, не сверни, нужно вперёд-крепко. Прямо, прямо и ты будешь подниматься к деревьям, дорога идёт через небольшой лесок и после него будет дом нашего Ференца. Если поедешь прямо сейчас, успеешь засветло. А если нет, прошу ко мне гостем дорогим стать, чай попьёшь вкусный мой, да поговорим славно обо всём на свете.
— Спасибо, уважаемый, но мы и правда поедем.
— Ну, ладно тогда. Передавайте ему салам от Дудеша, пусть будет здоров и счастлив.
Дорога и правда было узкой, неровной, местами размытой, но вполне проезжей.
Мы последовали указаниями пастуха и буквально через двадцать минут, миновав лесочек, оказались на небольшом плато, зажатом между двумя плавными склонами. Здесь, в полном уединении, действительно стоял небольшой одноэтажный домик. Скромный, сложенный из красного кирпича, ставшего тусклым от времени, крыша покрыта простым шифером.
Участок окружал невысокий заборчик, сложенный из плоских камней, выполнявший скорее декоративную роль, ведь никаких ворот не было и в помине.
Рядом с домом располагался миниатюрный, но ухоженный огородик, аккуратные грядки, небольшая теплица, обтянутая плёнкой.
У самого входа в дом, на небольшом пятачке, отсыпанном щебнем, был припаркован тёмного цвета «немолодой» внедорожник «Nissan Patrol». Чёрный, потёртый временем, с широкими шинами, мощной лебёдкой и защитными кенгурятниками — машина для бездорожья и выживания.
Тут было очень тихо, словно горы поглощали лишние звуки.
Я припарковал УАЗ рядом с «Ниссаном», и мы вышли из машины. Хозяина поблизости не наблюдалось, прошли к дому и постучали.
Дверь оказалась не запертой.
— Хозяин! Кто-нибудь дома? — громко крикнул я, прислушиваясь к тишине вокруг. Получив лишь молчание в ответ, осторожно толкнул дверь, она со скрипом открылась. Внутри помещение оказалось чистым, лаконично обставленным и выглядело аскетично. Я позвал ещё пару раз, но заходить дальше порога, при отсутствии владельца не спешил.
— Смотри, — сказала Василиса, указывая на едва заметную тропу, уходящую от дома дальше в долину.
— Предлагаешь поискать там?
— Ну, дома его нет, машина стоит. Давай попробуем?
Тропа петляла между валунами и колючими кустарниками. Мы шли минут двадцать, может, полчаса, и мир вокруг становился всё более диким и нетронутым.
За очередным изгибом тропы нашему взору предстала полянка.
На плоском камне у небольшого ручья сидел мужчина.
Крепкий, средних лет, со слегка вьющимися тёмными волосами средней длины. На нём была синяя толстовка и тёплая стёганая жилетка. Он был полностью поглощён своим занятием и, казалось, совершенно нас не замечал.
В его руках была змея. Ни много ни мало — гюрза.
В нашей стране не так уж много смертельно опасных змей. Гадюка не в счёт, её яд опасен, но в большинстве случаев не приводит к смерти. А вот гюрза и правда убийственно опасна.
Однако он держал её умело и спокойно, словно это был не сосуд со смертельным ядом, а рабочий инструмент. Аккуратным движением он заставил змею укусить край небольшой стеклянной ёмкости с неразличимой, с нашего расстояния, маркировкой.
Несколько капель густой, желтоватой жидкости стекли на дно.
Затем он достал из холщового мешка, лежавшего рядом, мёртвую белую крысу и поднёс к змеиной пасти. Змея, хотя и пребывала в шоковом от «выдаивания» состоянии, среагировала на крысу, цапнула, обвила и стала медленно поглощать.
Мужчина оставил змею в покое и полез в мешок. Он не повернулся в нашу сторону, однако в какой-то момент замер и обратился к нам.
— Здравствуйте, — произнёс он, не поворачивая головы. Голос был спокойным и ровным. — Давненько у меня не было гостей-двоедушников.
— Здравствуйте, — ответила Василиса, а я просто кивнул, не в силах отвести взгляд от его рук.
В этот момент он доставал из мешка следующую змею. Видимо, мы отвлекли его своим появлением, потому что эта змея, в отличие от предыдущей, внезапно извернулась. Резко, как молния, рванула вперёд и прежде, чем мужчина успел среагировать, вонзила свои тонкие, острые зубы ему в предплечье, чуть выше запястья.
Мужчина вздохнул. Это был не вздох боли или страха. Это был вздох досады.
— Жаль, — негромко сказал он. — Яд пропал.
Он аккуратно, чтобы не повредить зубы, отцепил змею от руки, словно снимал надоедливый репейник. Так же, как и предыдущей, скормил крысу и отпустил на волю.
Я смотрел на его руку. Две крошечные дырки слегка кровили, однако не опухли, не покраснели и явно не доставляли ему неудобства.
— Простите, что побеспокоили. Мы бы хотели поговорить, — сказала Василиса.
Он не ответил. Достал из мешка ещё одну змею, также методично и спокойно сцедил яд в пробирку, покормил и отпустил. Лишь после этого он аккуратно сложил свои принадлежности в небольшой рюкзак, закинул его на плечо и, наконец, повернулся к нам, а мы смогли его как следует рассмотреть.
Это был мужчина, которому на вид можно было дать сорок-пятьдесят лет, но глубина тёмно-карих глаз говорила о мудрости прожитых столетий. У него были правильные выразительные черты лица, чёткий профиль, высокий лоб, прямой нос. Одет он был неброско и функционально. Брюки заправлены в крепкие туристические ботинки. Всё продумано, ничего лишнего.
Взгляд у него был внимательный, спокойный, чуть усталый. Некоторое время он рассматривал нас.
— Меня зовут Вадим, я Водяной — сказал я, потому что посчитал, что пауза затянулась. — Это Василиса. Мы ищем Ференца Кишфалуди.
Он кивнул.
— Ференц. Это моё имя. — подтвердил он. — Но вы пришли не к Ференцу. Вы ищете Аспида.
В этом не было ни угрозы, ни хвастовства. Лишь констатация факта.
— Вы точно знаете, кто я, потому что случайно вы здесь оказаться не могли, — продолжил он, переводя взгляд с меня на Василису и обратно. Несмотря на то что он стоял таким образом, что в глаза его светило закатное солнце, он не щурился. — По той причине, что место жительства у меня, мягко говоря, не самое людное. Однако нападать и убивать вы не пытаетесь, а это означает что вы не посланники одного моего старого знакомого. И это хорошо. Это вы молодцы.
— У нас исключительно мирные намерения, — я показал пустые руки, а он утвердительно кивнул.
— В общем, Аспид — это действительно я. А насчёт поговорить… Пройдёмте к дому, — сказал он. — Я вас с дороги накормлю. Тогда и пообщаемся.
И он прошёл мимо нас, предлагая следовать за ним. Двигался он с неспешностью существа, которому никуда не нужно торопиться.
— Сколько смотрю — не насмотрюсь, — неожиданно сказал Аспид не оборачиваясь. — Никогда мне не наскучат горы… Там, где на них растёт зелень, само собой.
С одной из сторон к дому примыкал широкий деревянный настил, выкрашенный тёмно-зелёной краской. Над ним нависал продолговатый скат крыши, образуя просторную веранду. На настиле стоял стол — длинный, способный вместить два десятка человек, сколоченный из широких досок и покрытый несколькими слоями потрескавшегося яхтного лака. Вокруг него — две массивные лавки со спинками и с десяток простых, но крепких деревянных кресел.
Всё было сделано просто, но надёжно.
— Присаживайтесь здесь, — предложил Аспид. — Пока я накрою на стол.
Мы присели и осмотрелись, в этот раз уже без спешки, рассматривая огородик, теплицу, мебель.
Всё здесь говорило о жизни, лишённой суеты: аккуратно сложенная поленница дров, несколько газовых баллонов, висящие под навесом инструменты. Быт простого, сильного и никуда не спешащего человека.
Чего только стоил его «Ниссан Пэтроул», резко контрастирующий с кричащим золотым «Мерседесом» Алтыная.
Аспид вышел из дома с коробкой охотничьих спичек, разжёг огонь в мангале, поморщившись от струйки дыма, когда от деревянной палочки занялась скомканная газета. Потом над огоньком уложил тонкие полоски щепы, вернулся в дом, но ненадолго, очень скоро вышел с тазиком мяса.
Вскоре воздух наполнился ароматом жарящегося шашлыка, сдобренного травами и жиром.
Аспид принёс кувшин с тёмно-рубиновым вином, три глиняные пиалы, поставил на стол тарелку с нарезанным сыром и зеленью. Разлил вино. Поднял свою пиалу.
Даже будучи Водяным и имея некоторые фокусы, позволяющие обойти полицейские алкотестеры, я всё равно никогда не сажусь за руль, выпив спиртное. Однако Аспид не показался мне тем, кому можно отказать, поэтому я тоже поднял свою пиалу.
— Горы стоят долго, — произнёс он, глядя куда-то вдаль, на заснеженные вершины, которые освещались последними лучами янтарного солнца. — Реки текут быстро. Человек живёт мгновение. Пусть каждое мгновение будет наполнено смыслом. За смысл.
Мы выпили. Вино было терпким, густым и чертовски вкусным.
Стемнело, Аспид зажёг фонари и принёс нам огромные стёганые одеяла, чтобы мы не замерзли, пока ждём ужин.
Через некоторое время на стол стало огромное блюдо с дымящимися кусками баранины. И хинкал — куски отварного теста, нежное отварное мясо, наваристый бульон в отдельной пиале и острый чесночный соус.
Аспид снова налил вина, мы принялись неспешно вкушать, посматривая на тёмные очертания гор.
Когда с едой было покончено, он убрал посуду, принёс закопчённый чайник и разлил по пиалам чёрный, крепкий, как смола, чай.
И только после этого вздохнул и сказал:
— Рассказывайте, что вас привело ко мне, путники Вадим и Василиса.
И я рассказал. Про Калинов мост, потерявший своего стража, про брешь между мирами, через которую в наш мир сочится нежить и бесы. Про наше желание найти того, кто сможет снова встать на страже. Я говорил, а он слушал, не перебивая, его древние глаза смотрели в мои практически неподвижно.
Я закончил словами, которые повисли в разреженном горном воздухе, тяжёлые и полные надежды:
— Ядвига подсказала, как Вас найти. Мы надеемся, что Вы сможете стать новым стражем.
— Горы стоят тысячелетиями. Я тоже не спешу дать быстрый ответ. Думаю, для начала вы должны услышать мою историю, понять, кто я такой, — скорее утвердительно сказал Аспид.
Мы с Василисой переглянулись и не стали спорить с этим утверждением. После долгого пути мы и не рассчитывали на короткий разговор на пару минут. Если для того, чтобы услышать «да», нужно послушать какой-то там рассказ, то почему бы и нет?
Аспид помешал угли в мангале.
— Я родился, когда мир был молод и густо приправлен магией. Людей было мало, они жались к огню в своих пещерах, а мир принадлежал опасным, сильным и свирепым существам. Тогда грань между человеком и зверем была тонкой, как папирусная бумага. Двоедушие не было только человеческой особенностью.
Василиса подалась чуть вперёд.
— Вы говорите о теории, что оборотни — потомки древней договорённости, которую заключили между собой люди и звери? — уточнила она.
Аспид пожал плечами и продолжил:
— Я не знаю, был ли такой договор, Василиса. Но на моих глазах могущественные существа со звериной природой обретали вторую, человеческую душу. А следом за этим такие звери получали человеческий облик, второй. Но людьми они были, прямо скажем — плохими, злыми, жестокими. Я говорю о том, что это вот нарушение границ мира животных и людей породили не люди. А был ли договор… Понятия не имею. Сильно сомневаюсь, что хоть один нынешний оборотень точно знает, с чего всё началось. Но я сейчас говорю не об этом.
Я молчал. Редко встретишь существо, по сравнению с которым моя тысяча лет — как возраст двадцатилетнего парня рядом со столетним дедом.
— Я летал, — продолжил он, глядя в тёмные небеса. — Охотился. Дрался. Познавал этот мир с высоты. Тридцать три года свободы. А потом… потом явился Чернобог. Он не стал долго объяснять. Просто взял и поместил меня в Навь. Сказал, что я рождён из чёрного яйца, принесённого из мира Прави, с одной-единственной целью — охранять пещеру, которая служит проходом между миром живых и миром мёртвых. И я сидел там тысячи лет. А чтобы я не сбежал, меня посадили на незримую цепь, так что я был как цепной пёс.
— А проход… Означает, что по нему кто-то ходил? — спросил я.
— Да. А как иначе?
Я не стал говорить, но по Калинову мосту никто в Явь не ходил. Почти никто, но мы бы хотели, чтобы это количество снизилось вообще до нуля.

----------

Глава 11 История Аспида

Глава 11 История Аспида
— Да, конечно, ходили. Это была моя единственная забава и радость. У разных народов есть легенды и предания о драконах или других сказочных существах, которые любят задавать путникам загадки или просят рассказать интересную байку. Это из-за меня. Разумеется, я загадывал загадки, только если странник не мог рассказать ничего интересного. А тех, кто ошибался в ответе, я не сжирал. Да и как бы они на меня пожаловались в таком случае, это же бред, верно? Главное правило было таким: если нет у тебя захватывающих историй, то ты никуда не идёшь. Дорога закрыта. Разворачивайся и проваливай. Люди были для меня основным источником информации, развлечением. Это была небольшая оплата, за проход в Навь. Я жадно слушал о падении царств, о новых городах, о великих битвах и подвигах героев.
— А выходить из пещеры Вы могли? — спросил я.
— Да, мог немного отходить от пещеры вглубь Нави, но незримая цепь всегда возвращала меня обратно. Я мог и в Явь выходить, на такое же короткое расстояние.
— В виде человека? — утонил я.
— Разумеется. Для этого у меня был этот образ, — он обвёл рукой своё тело. — В нём я теперь и живу.
— А каков Ваш истинный образ? «Второй?» —аккуратно спросил я, стараясь, чтобы мой тон не звучал оскорбительно или пренебрежительно. — Если не секрет, конечно.
Аспид прищурился и улыбнулся. Выражение его лица каким-то невероятным образом сделалось на секунду чуточку змеиным.
— Ну, показывать я его вам, конечно же, не стану. Зачем мне вас пугать? Я большой. Очень большой. Тело моё абсолютно чёрное. Знаете, сейчас учёные придумали покрытие «вантаблэк», которое поглощает девяноста девяти и девять десятых света… Это про мою чешую. Так уж вышло, что она как первозданная Тьма. Пустота, отлитая в цвет. А вот крылья, напротив… — он чуть улыбнулся, с ностальгическим выражением лица. — Крылья, напротив, они светоотражающие и переливаются всеми цветами радуги, как бензиновая плёнка на воде, только намного ярче.
— А огонь? — не унимался я.
— Нет. Никакого огня! Бррр. Моя стихия — Земля. А если точнее — камень, базальт, гранит. То, что лежит в основе нашего мира. Поэтому у меня и существует… скажем так, определённый антагонизм с другим существом стихии Земли. Но это старые счёты и я не люблю о них говорить.
— Простите, — произнесла Василиса, — но в некоторых старых книгах про Вас писали… будто ходят слухи… Что Вы похитили царскую дочь. Это правда?
Аспид издал звук, похожий на короткий кашель.
— А почему не трёх? Или девять? — фыркнул он. — Люди обожают приукрашивать. Был у меня один инцидент по молодости.
Василиса вопросительно изогнула бровь. Мол — значит, что-то всё-таки было?
— Там ситуация была такая. Я познакомился с одной юной прелестной особой. Не сказать, чтобы она была дочерью царя. Вообще-то, она была капризной дочкой вождя одного из племён плерайцев, у которых была стоянка неподалёку от выхода из моей пещеры. Знаете, как выглядело то царство? Три грязные улицы, глинобитные домишки, вонь от скота и несмываемая копоть костров. Но она была красивой, и у нас родились чувства… Или мне показалось, что родились. В общем, я ей признался, открылся. Термина для «открыть истинную природу человеку» тогда не было, как и правил Маскарада.
— И что она? — спросил я, уже понимая, что ничем хорошим эта история не закончилась.
— Она? Она стала орать. Ну, поначалу от страха, хотя я её предупредил. А потом от гнева, истерила она. Визжала так, что у меня чуть барабанные перепонки не лопнули. Вопила, что я злое чудовище, что я хочу похитить её, утащить в подземелье и насильно на ней жениться. Кричала, что она, видите ли, «не для того красна ягодка росла», чтобы в сырой пещере сидеть.
— А Вы? — улыбнулась Василиса.
— А я был молодой, — пожал плечами Аспид. — Молодой по своим меркам, конечно. Горячий, темпераментный, гордый. Ну, я и наговорил ей гадостей в ответ.
— Дворец сожгли? — предположил я. — Город с землёй сровняли?
Аспид посмотрел на меня с лёгким раздражением:
— Вадим, я не люблю огонь. Ничего я не сжигал и никого не убивал. Я просто высказал ей всё, что думаю. Сказал, что она сидит в своём вонючем болоте, лопухом, простите, задницу подтирает, ест кашу из толчёной камнем крупы, воняет кислым молоком, а строит из себя не пойми какую богиню. Да, врать не буду, эту мысль я выразил в красках, более эмоционально и хлёстко.
— А потом?
— Развернулся и ушёл в свои глубины. А вы говорите, похитил. Да и подумайте сами: как бы она вообще смогла рассказать кому-то сказку про своё драматичное похищение, если бы я её и вправду украл? Мёртвые да похищенные не слагают легенд.
— А дальше? Как ваши отношения развивались? Есть у этой истории любви продолжение? — спросил я.
— Любви? Да, может, там и не было никакой любви, только один глупый змей и одна глупая девушка. В общем, я подостыл, выводы сделал. Ну, отказала и отказала. Цербер с ней! У меня в то время было своё жильё, без родителей и ипотек. Пещера со всеми удобствами, не хуже особняка, между прочим. И интересная, стабильная работа — пропуск душ и путников, охрана границ миров. Впереди у меня была целая вечность. А она… она просто осталась там, в племени. Стареть, рожать детей в грязи, терять зубы и в итоге умереть. Но, видимо, она очень сильно обиделась на то, что я сам ушёл. Ещё и гадостей наговорил. Но она тоже хороша. Могла бы сказать, мы с тобой — просто друзья, не в тебе дело вовсе и тому подобную чепухню.
— Погодите, не спешите. Аспид, я правильно всё понял, это же она Вас отшила? — уточнил я. — На что тогда обижаться?
Аспид на долю секунду скосил свой тёмный взгляд на Василису, потом лукаво улыбнулся.
— Молодой ты ещё, Вадим. Поди их пойми, женщин. Сама придумала, сама обиделась. Как факт. Через какое-то время до меня начала доходить информация. Путники, которые бродили мимо моей пещеры, бродячие торговцы, шаманы — все они стали пересказывать приблизительно одни и те же небылицы. О том, что под горой живёт чудовище Аспид. Что он якобы руководит легионами мёртвых, что замышляет сожрать всё живое, и утоляет свой голод кровью девственниц. Со временем слухи менялись, обрастали мерзкими подробностями. Меня объявили врагом рода человеческого. А я клянусь Навью, ничего похожего не делал и не замышлял. Время шло. Моя бывшая давно умерла, её кости истлели в могиле, само её племя сгинуло, растворилось в истории, смешалось с другими. Но прокля́тые слухи оказались более живучими, чем-то племя.
Он сделал паузу, обведя взглядом тёмные очертания гор.
— Прошло ещё пять веков! И эти байки приобрели, как бы сейчас сказали, «устойчивый характер». Они стали частью мифологии. Хотя я всё это время просто делал свою работу: сидел на границе. Живых, если им было нужно, пускал туда-сюда, а вот мёртвых — строго в один конец. За окном античность, а у меня непререкаемый авторитет абсолютного гада, повелителя Тьмы и главного злодея современности.
— Неприятно, наверное, — произнёс я, вспоминая, какие про таких как я, ходят небылицы. — Я Водяной. Про меня тоже в деревнях всякое болтают. Что пьяных топлю, насылаю паводки по весне, и у меня коровьи ноги и кожа как у налима. Но это, конечно, лёгкая музыка по сравнению с Вашим имиджем.
— Ну да, масштаб не тот… В общем-то, моя репутация меня и подвела. Однажды ко мне пришёл путник. Но он оказался не обычным путешественником в мир мёртвых. Герой. Грудь колесом, взгляд горящий, голова выпилена из цельного куска блока из основания пирамиды Хеопса, ни одной своей мысли — только то, что жрецы напели. Сейчас таких тоже полно. Он пришёл не для того, чтобы пройти в Навь за какой-то великой надобностью. Он пришёл, чтобы убить меня. Меня! Стража, посаженного самими богами! Однако этот парень свято верил в легенды, где про меня ничего хорошего не сказано. Его даже не смутило, что вокруг меня нет ни легионов тёмных сил, ни кладбища девственниц.
Аспид усмехнулся.
— Сначала этот герой вёл разговоры. Признаться честно, я надеялся, что разговорами мы и ограничимся. Он обстоятельно изложил свою историю, сказал, что поклялся меня убить. Нормальное начало? До того, как прийти ко мне, он успел совершить немало славных подвигов, которыми гордился. Ну, по его словам, они были таковыми. Защищал невинных, истреблял монстров. Но в моих глазах все его, так называемые, «подвиги» полностью обесценились в тот момент, когда он достал могучий волшебный меч и попытался меня прирезать. Ради красивой строчки в его эпическом резюме.
— А как его звали?
— Этцель. Не думаю, что вы о нём слышали. Вы должны понимать одну вещь, молодые люди: именно такие герои, упёртые, слепые, пробивающие лбом стены, и продвинули человечество до статуса доминирующей расы в мире Явь. Я уважаю их самоотверженность. Но то, что лично меня этот коротко стриженый придурок из-за недостоверных баек назначил главным злодеем и мишенью для личной вендетты, весьма и весьма бесит. В современной классификации этот «великий герой» был просто вооруженным фанатиком.
— Ну, судя по тому, что мы с Вами сейчас пьём чай в Дагестане, — заметил я, подтягивая воротник своего свитера повыше, — у того героя ничего не вышло? И мы не знаем про его похождения, потому что он так и остался в пещере?
— Дело куда сложнее, — серьёзно произнёс Аспид. — Если бы я его просто съел, никакой истории бы вообще не случилось. Этот храбрец оказался куда сильнее и опаснее, чем казался поначалу. Даже когда я превратился в огромного змея, он не дрогнул. Ко всему прочему, у этого ублюдка с собой оказался довольно-таки могущественный артефакт. Когда стало ясно, что на куски порубить меня не выйдет, то он понял, что пришёл конец, что он проиграл бой. Вообще-то, проигрывать тоже надо уметь. Но на то он и одержимый фанатик. Он поступил соответственно своему характеру — совершил террористический акт. Натурально. Устроил взрыв. Активировал свой артефакт и обрушил своды пещеры.
— Подождите, — я поёжился, чувствуя, как холодок пробежал по спине, несмотря на горячий чай. — Но пещера — это же проход между мирами. Её же невозможно разрушить. Законы мироздания, физика магии…
— Я её не строил, Водяной, — оборвал меня Аспид. — И не мне делать выводы о сопромате божественных построек. Но факт остается фактом: он смог. Вспышка, грохот, от которого содрогнулись сами основы Земли. Он убил себя на месте и почти убил меня. Я был тяжело ранен, дезориентирован, ещё и придавлен весом камней. Кое-как, на одних инстинктах, я смог выбраться в мир Нави и оказался на стороне мира мёртвых.
— А проход? — уточнила Василиса.
— Его больше не было. Я застрял в Нави, — тихо сказал Аспид, глядя в пустоту перед собой. — Заперт с той стороны. Вы помните, что у меня была цепь? И знаете, что самое обидное? Самое мерзкое во всей этой истории? Никто не пришёл. Никто не явился на помощь. Ни из мира людей, что, по крайней мере — логично. Никто не раскапывал мою пещеру. Ни из мира Навь, чью границу я охранял. Ни боги из мира Правь, которые меня туда назначили. Всем… было… плевать. Меня бросили подыхать. Я сотни лет считал, что выполняю важную работу на границе миров, а когда попал в беду, мне никто не помог.
Он замолчал, и мне показалось, что обида тяжёлым грузом висит на его сердце до сих пор.
— Первые лет семьдесят я просто орал, там в горах Нави. Выл белугой, бился всем своим бронированным телом об эту заваленную границу миров. Я проклинал людей и богов. Я ненавидел всё сущее так люто, что моя ненависть могла бы плавить металл. Дёргал цепь! Потом… потом устал. Еще лет сто я просто лежал в серой пыли, приходил в себя, успокаивался. Разум бессмертных вынужден искать выход и успокаиваться, потому что просто умереть и прекратить свои страдания ты не можешь. А потом я стал грызть свою цепь.
— Грызть метафизическую цепь? — Василиса поёжилась, обхватив плечи руками.
— Она не метафизическая, а незримая, — проворчал Аспид и обнажил зубы. Ровные, белые человеческие зубы, но мне на миг почудились сверхпрочные клыки. — Теперь у меня была какая-то определённая цель. Просто уйти из этого места. Ушло на это тоже несколько веков. Долго, знаю. Почему? Зубы не выдерживали. Они ломались, выкрашивались, я выплёвывал их в мёртвый песок Нави. Потом лежал и ждал десятилетиями, пока в дёснах вырастут новые. А когда они отрастали — снова начинал грызть. И когда я, наконец, перекусил эту цепь… я стал раскапывать пещеру.
— Со стороны Нави? — спросил я.
— Ну, видишь ли, Навь мне за сотни веков заточения надоела. Где пути через другие проходы, я не знал, к тому же их сторожили те, кто меня бы так просто не пропустил. Я не собирался восстановить проход и возвращать себе должность. Прежний Аспид умер навсегда, мне нужно было просто выбраться оттуда. Я больше не мог видеть этот серый, мрачный, бесконечно мёртвый мир, населённый унылыми трупами и придурочными существами. В общем, на раскопки межпространственного прохода у меня ушла ещё уйма времени. Пещеры больше не существовало, как и пути между мирами, но я смог заставить скалы пропустить меня, прорвал саму ткань реальности. И в итоге, проталкивая грунт как червь, я вывалился обратно в мир Явь. Грязный, истощённый, но свободный.
— Это где было? — спросила Василиса, обведя взглядом горизонт. — В этих горах?
— Нет. Это была гора Кекеш. Рядом с небольшим городком Дьёндьёш, — Аспид заулыбался. — Для меня это было первое поселение в мире Явь. Австро-Венгрия, да. Какое-то время торчал там, работал на стройке. У меня получалось неплохо ломать. Пытался адаптироваться к тому, как изменился мир. К цивилизации людей. А потом… потом началась большая война.
— Наполеон? — попытался угадать я. — Или уже Вторая мировая?
— Первая мировая, если уж на то пошло, — поправил он. — Весь мир сошёл с ума. Пулемёты, самолёты, танки. Газ, окопы, колючая проволока. Это было неспокойное, неприятное время. И знаете, что самое обидное? Опять нашёлся какой-то хмырь, представитель стихии Земли, который обвинил во всех смертных грехах меня! Дескать, это из-за чудовища в горах начался этот глобальный конфликт. Из-за меня Первая мировая! Представляете масштаб несправедливости? Я сбежал. Он искал меня везде и даже посылал приспешников. Но опытным путём я понял, что в горах у него нет власти.
Он сделал широкий жест рукой, указывая на силуэты Кавказских гор.
— И я улетел. Так я оказался здесь, поселился на Кавказе. Так с тех пор здесь и живу. В Дагестане, люди уважают старших и не демонизируют Аспида. У меня с местными просто прекрасные отношения. Я ловлю змей. Они же мои собратья, в конце концов.
— Вы же вроде дракон? — я с сомнением посмотрел на него. — Или это тоже засчитывается за родство?
Аспид посмотрел на меня как на несмышлёного ребёнка:
— С чего это вдруг — дракон? Я буквально — змей. Большой, очень старый, разумный змей.
— Но крылья же… Вы сами сказали, светоотражающие, — не сдавался я.
— Вадим, ну, причём тут крылья? Ты видишь вокруг меня женщин, гору золота, на которой я сплю? Власть над королевствами, богатства, хрустальные дворцы? — Аспид развёл руками, показывая свой скромный, аскетичный быт. — Нет. Я змей. Я люблю камень, уединение, тишину и покой. И поэтому, возвращаясь к цели вашего визита и вашему вопросу… Про Калинов Мост. Мой ответ предельно прост и окончателен: нет.
— Но Вы были стражем прохода между мирами сотнями лет! — в голосе Василисы прозвучало отчаяние. — Калинов Мост — это почти то же самое! У Вас есть стаж, у Вас есть сила. Вы подходите идеально!
Аспид тяжело вздохнул и подвинул от себя пиалу:
— Василиса и Вадим… Вы должны понимать, что внутри меня до сих пор живёт глухой, чёрный гнев. Гнев из-за того, что мнетогда никто не помог. Я был пленником. Я был жертвой фанатизма, но не только того героя, а ещё и богов. Заложник, раб, цепной зверь, на которого всем наплевать. Мои претензии, разумеется, обращены не к вам двоим. Вы — просто беспокойные двоедушники, пытающиеся заткнуть дыру в тонущей лодке. Но если бы прямо сейчас здесь появился Чернобог или кто-то из тех, кто управляет этим механизмом Вселенной, я бы попытался его сожрать, даже зная, что подавлюсь. Я ненавижу мир Нави. Я там прожил слишком много лет. Я глотал там собственные зубы. Мне физически омерзительно то место. Я не хочу иметь с ним ничего общего.
— А люди? — я подался вперёд, чувствуя, как внутри закипает моя собственная водяная природа, требующая порядка. — Людям нужна защита от Нави. Бесы уже лезут через мост. Если границу не закрыть, этот мир захлебнётся в крови и отчаянии.
Аспид посмотрел мне прямо в глаза, и на секунду я увидел за человеческими зрачками бездонные, холодные провалы существа, пережившего эпохи.
— Я не буду строить из себя того, кем не являюсь, Вадим. Людской род — не мой род. Я — не человек и никогда им не был. Горыныч, про которого вы рассказывали, был рождён из огненного яйца, он любил жар, металл и, как ни странно, людей. Золотой дракон — из золотого яйца. А я вылупился из чёрного и не обязан любить людей. Больше скажу, людской род — это те, кто меня веками называли злобной тварью, пугали мной детей, ненавидели и боялись. С чего мне к ним хорошо относиться? И уж тем более я не чувствую себя обязанным их защищать ценой своей собственной шкуры. Тут, в Дагестане, я ловлю змей. Я сдаю яд, который дарует вашей медицине сыворотки и лекарства. Я дружу с несколькими местными семьями уже много-много лет. На этом мой лимит гуманизма полностью исчерпан. Сейчас меня волнуют в первую очередь даргинцы. Чтобы у них всё было хорошо, урожай был, скот не болел. Я — дагестанец. И я хочу, чтобы в Дагестане всё было хорошо. А за всё остальное человечество я не подписывался.
— Странно это звучит, — усмехнулся я, немного сбитый с толку его аргументацией. — Когда это Вы стали дагестанцем?
— Я живу тут больше ста десяти лет, — Аспид гордо вскинул подбородок. — Думаю, это даёт мне полное моральное право считаться дагестанцем. Вах! Я знаю обычаи и чту горы. Да, вот ещё что. Кроме очевидного отсутствия у меня всякого желания и мотивации защищать ваш проклятый мост, есть еще одна техническая деталь. Как я уже сказал, не люблю огонь. А ваша эта река Смородина и Калинов Мост — это пекло. Жар моста меня просто убьёт, рано или поздно.
Он поднялся из-за стола и подхватил посуду, давая понять, что этот разговор окончен:
— В общем, вы уж меня простите, гости дорогие, но я вынужден вам отказать. И никакие уговоры, взывания к совести или угрозы конца света этого не изменят. А пока вы там себе не надумали, что я вас гоню прочь, прошу вас быть моими гостями. Заночуйте тут, кровати удобные, перины мягкие. Вся моя злость обращена не к вам, мои юные гости, а к безответственным обитателям мира Правь, которые выстроили эти идиотские проходы между мирами, придумали правила, которые не все хотели соблюдать. Затем они поняли, что проходы эти кто-то должен ещё и охранять, а на жизни и чувства самих стражей просто наплевали с высокой колокольни.
Аспид отвернулся и пошёл в дом, готовить для нас постели.
Мы с Василисой остались одни на веранде. Чай в моей пиале давно остыл, покрывшись тончайшей, почти невидимой плёнкой. Я посмотрел вверх.
На небе, иссиня-чёрном, расцветали звёзды. Они были такие яркие, такие огромные и колкие, какими могут быть только в горах, вдали от городских огней.

----------

Глава 12 С первыми петухами

Глава 12 С первыми петухами
Ранним утром тот, кого местные знали, как Ференца Кишфалуди, покормил нас простым и сытным завтраком. Включавшим в себя нежный омлет с ветчиной, горячие чесночные лепёшки лангош с сыром, молоком вчерашней дойки и хрустящим пресным хлебом мучари. Молоко, как и почти всё, кроме зелени, хозяин приобретал в селе Машаты, когда отвозил очередной сбор змеиного яда.
После завтрака Аспид проводил нас до машины.
— Вы ищете стража, — произнёс он негромко. — Того, кто согласится променять этот мир, со всем его солнцем, вином и ветром, горами и песнями, на бесконечную вахту у раскалённого моста, на границе мира мёртвых. Вам нужен святой или безумец. Я ни тот ни другой. Я больше не несу в себе долг.
Он тяжело вздохнул, и мне показалось, будто у него остались невысказанные мысли. Поэтому я решил подождать и не торопился отвечать.
— Но если уж на то пошло, — продолжил он, словно делясь секретом, — попробуйте спросить Василиска. Он самую малость безумец. В хорошем смысле этого слова. Если не он, то в этом мире не осталось никого, кто был бы способен на такой подвиг и физически, и морально.
Василиса, стоявшая рядом, слушала внимательно, но когда он замолчал, задала достаточно логичный вопрос:
— Сейчас на Земле живёт восемь миллиардов людей. Если у Вас нет конкретной подсказки, где именно его искать, то это предложение невыполнимо. Просто информации о том, что Василиск просто может существовать и теоретически способен согласиться на наше предложение — недостаточно.
— Его человеческое имя Афанасий Никитич Петухов, — Аспид произнёс это имя с лёгкой ироничной усмешкой, словно эта фамилия его забавляла. — Лет тридцать назад или около того он приезжал на Кавказ как турист и предприниматель. Мы с ним немного общались. Может быть, это покажется странным, но Аспид и Василиск связаны. Но главное… Вы должны понимать, что бо́льшая часть баек про него — чистейшая выдумка. Он не плюёт ядом, не превращает людей в камень. Хотя каменных людей любит.
— В каком смысле? — не понял я.
— Увидите, поймёте.
Он помахал нам рукой, и мы тронулись, начав свой путь от одинокой хижины в дагестанских горах до старого доброго Колдухина.
Сначала мы обсудили возможность встречи с Василиском. Однако эта идея не вызывала особого энтузиазма, после серии предыдущих отказов. После этого наступило молчание, и мы продолжили свой путь, просто наблюдая за пейзажами за окном.
— Ну что, получается, по смерти пса, коз и кур у нас никаких зацепок? — нарушил молчание я, когда мы спустились с гор и повернули на север.
— Никаких зацепок, — подтвердила Василиса. — Я просмотрела всю информацию о происшествиях в окру́ге за последние шесть месяцев. Ничего похожего в других населённых пунктах не случалось. Ни признаков эпидемии, никакого маньяка-живодёра. Явление локальное. Но кто или что это делает? — она пожала плечами. — Ясно одно: это не Тамара и не Ядвига, но и не мы с тобой, также не Кузя или Руслан. У меня нет никаких идей.
…
Дорога заняла у нас целый день. Казалось бы, странно, но, когда мы вернулись, я неожиданно почувствовал растекающееся в душе тепло, чувство душевного покоя и умиротворения, ощущение от того, что вернулся домой.
Рано утром, ещё до того, как посёлок окончательно проснулся, я уже развозил почту. Первым пунктом было общежитие кирпичного завода.
Вокруг него неторопливо, сонно бродили рабочие из бригады сербов, они явно ожидали микроавтобус, который отвезёт их на завод. Звонкий и громкий говор сербов резонировал с утренней тишиной посёлка.
На лавочке у входа в общежитие сидел парень в ярко-синей куртке, с длинными тёмными волосами, собранными в хвост.
Он выглядел грустным. Его печаль легко читалась даже со стороны. Возле серба примостился старый чёрно-белый пёс, по-хозяйски боком привалился к его ногам, отчего наверняка оставляя на брюках следы шерсти. Дворняга с умными, если не сказать, хитрыми глазами. Этот пёс жил в посёлке давно, я его регулярно видел, он был уличным, но из таких псов, которые не скитаются по окрестностям, а тяготеют к определённой локации.
В его случае такой средой обитания была школа, а точнее, школьная столовая, где его подкармливали остатками школьного питания и территория общежития.
Сейчас, обнаружив человека, который готов его гладить и почёсывать, пёс пребывал в отменном настроении и вилял хвостом.
Серб медленно, почти медитативно гладил его по голове, и в этом простом жесте была как нежность, так и лёгкая беззлобная отстранённость.
Внутри общежития пахло хлоркой. Баба Нина выпроводила обитателей, помыла полы и заняла законное место за столом на вахте, где пила чай с магазинным печеньем. Её рабочий день вступил в спокойную фазу, когда её подопечные трудятся, а значит, не создают беспокойства ей, хозяйке этой «Медной горы».
— Почта, Нина Васильевна, — я протянул ей пачку писем и газет.
— О, сегодня много, — она сгребла корреспонденцию.
— Завтра будет ещё.
Она отложила пачку и повернулась ко мне всем корпусом, надвинулась, насколько это позволял стол.
— Скажи мне, друг мой ситцевый Вадим Иванович, а правда ли говорят, что ты тут намедни у кладбища бандитов в асфальт закатывал?
Я внутренне усмехнулся. Ишь ты, ничего не сделал, а слухи уже вовсю ходят. Прав был Аспид.
— Брехня, нет там никакого асфальта. А кто Вам такое сказал? Уж не Мария Антоновна ли? Она у нас знатный выдумщик, ей бы сказки писать. Цикл — «Колдухинские хроники».
— Ну, Машка, конечно, мастер приукрасить, куда ж без этого, — не дала сбить себя с толку баба Нина. — Только ты давай-ка от ответа не увиливай. Боролся с криминалом, Бэтмен наш поселковый?
— Куда мне, где я и где преступность? — я пожал плечами, изображая скромника, но моё поведение Нину Васильевну ни в чём не убедило. — Вы лучше у Светланы Изольдовны спросите. Я просто рядом стоял, кофе пил, а это всё она. Герой нашего времени.
Баба Нина фыркнула, разочарованно поджав губы.
— Не, Светка не скажет. Отбрешется официальными фразами. А тебя, значит, заставили соблюдать эту… как её… тайну исповеди? То есть, тайну следствия, я хотела сказать. Пригрозили тебе, да? И не можешь даже лучшей своей подруге, то есть мне, ни единым краешком намекнуть, что там за представление было? Ладно-ладно, — она картинно отвернулась и поджала губы, — придёт война, попросишь хлеба, а я тебе припомню твою скрытность и горькие женские обиды!
Я усмехнулся. Баба Нина обладала ярким темпераментом, и была чуточку склонна к драматизму.
— Нина Васильевна, ну что Вы в самом деле? Я Вам могу прозрачно намекнуть… Вы что-нибудь на «Вайлдберриз» закажите, мелочь какую-нибудь. Придёте получать, а заодно и расспросите Гайка. Он в курсе всей ситуации из первых, так сказать, рук. Живой участник событий.
Лицо бабы Нины мгновенно просветлело. Глаза загорелись азартом охотника, напавшего на свежий след.
— А-а-а-а! — протянула она. — Значит, наша армянская диаспора и тут поучаствовала! Вот оно что! Ладно, Вадим, ты реабилитирован. Даже ждать не буду, просто пойду сейчас прикуплю у Арпи, жены Гайка, их чудесного сыра, а заодно и всё узна́ю, — она засуетилась, снимая с гвоздика ключи. — Так, ты закончил с почтовыми вопросами? Всё у тебя? Тогда разворачивайся в направлении выхода, мне внезапно потребовалось закрыть общежитие. Проветривание помещений после санобработки! Вот так вот!
* * *
Разобравшись с почтой, я вернулся домой, где застал задумчиво сидящего за столом Руслана. Склонившись над кружкой с чаем, он сидел неподвижно. Словно олицетворяя собой образ извечной русской печали, которой хватило бы вдохновить целую дюжину литературных классиков.
— Что грустишь? — просил я громко, так громко, что он вздрогнул от неожиданности.
— Да так… Ничего.
— Что, брикеты опять вспомнил?
— Скорее, как мастер орал. Чёрт бы с ним, только теперь я безработный.
Я смотрел на него и размышлял о том, насколько удивительна и порой жестока судьба даже к таким существам, которым открыта тайна мира, скрытого от простых смертных.
Руслан смог вот так запросто, ну, может быть и не без шероховатостей, стать двоедушником. Научился оборачиваться, перестал быть простым смертным, но такие явления, как безработица и неспособность найти своё место в жизни — остались при нём.
— Работа — это компас, — сказал я. — Она определяет путь большинству из нас. Она формирует нашу личность, отпечатывается в поведении и характере, иногда даже навсегда. Но для двоедушника работа это, в первую очередь, способ помнить главное: несмотря ни на что, ты остаёшься человеком. Ты же помнишь, что значит термин «двоедушник»?
В это время на улице потемнело и поднялся ветер, словно погода решила подкинуть драматизма в мою речь.
— Ну да, две души, звериная и человеческая.
— Вообще-то магическая и человеческая, но суть ты верно ухватил. Я, как Водяной, могу залезть в озеро и торчать там годами, носа не казать. Но такая изоляция неизбежно отдалит меня от человеческой природы.
— А ещё так ты будешь жрать сырую рыбу, как Горлум в подземельях Туманных гор, и лишишься возможности пользоваться благами цивилизации типа интернета, — с улыбкой добавил Руслан.
— Ну, да. Всё верно. Так что у нас есть много причин оставаться частью человеческого общества и работа в этом смысле — база. Да и в любом случае тебе для жизни понадобятся деньги.
— А все двоедушники живут честно?
— Вовсе нет, — я подошёл к окну и посмотрел на тучи, которые висели над Колдухиным. Как это ни странно, дождя они не принесли. — Но, нарушая закон, ты неизбежно попадёшь в поле зрения полиции или Инквизиции.
— А может быть мне, стоит придумать, как монетизировать свои способности оборотня?
— Не могу сказать, Руслан, что это глупая идея. Но с креативностью надо осторожнее, чтобы не придумать то, за что ты не навлечёшь на себя гнев толпы с вилами и факелами, Инквизиции, фанатиков или других двоедушников.
— Вот, блин. Всё так сложно!
— Поэтому, пока ты ведёшь свою интеллектуальную битву, предлагаю тебе поработать в пункте выдачи Wildberries, — сказал я.
Руслан скривился, словно я предложил ему съесть лимон.
— Разбирать коробки? Вадим, серьёзно? Я… я не для этого…
— Что? «Не для этого красна ягодка росла»? Мне тут один змей историю с этой фразой рассказал… Там всё плохо закончилось. А для чего ты родился и волей судьбы стал оборотнем? — мягко спросил я. — Ты же пока со своим глобальным жизненным выбором не определился, верно? Пока думаешь, можешь чуточку поработать. Ты же любишь новые шмотки? Модные кроссовки, куртки? А там этого добра — горы. Каждый день можно примерять. Считай, будешь на острие моды.
Он фыркнул и заулыбался.
Не пойму, как у него это выходит, но Руслан очень харизматичный. Я могу набить морду криминальному авторитету, челюсть сломать фанатику или пнуть колесо Золотого дракона — словом, пацан серьёзный. А вот такой фирменной обаятельной улыбки, как у него, у меня нет. Такую не подделаешь, не иначе, как дар!
— Ладно, Вадим. В конце концов, всегда можно уволиться. Главное, избежать ситуации, когда начинаешь думать, будто всё временно, а оглянуться не успеешь — двадцать два года прошло в таком положении. Теперь главный вопрос: как мне выйти на собеседование? Разместить резюме на «хэдхантер»?
— Ты прямо сейчас можешь пойти по Озёрной, повернуть на Краснопартизанскую и дойти до почты.
— До твоей работы, — констатировал он. — Знаю. А дальше куда?
— Это то же здание, только вход сбоку, администрация сдала Гайку в аренду помещение. Не промахнёшься. Скажешь, что от меня.
Руслан встал, смешно подрыгал ногами, разминаясь. Он всё ещё выглядел неуверенным, но стал одеваться.
Учитывая, что он единственный соискатель на эту работу, шанс у него был большой.
— То есть… если что, мы будем работать по соседству? — он посмотрел на меня с хитрым прищуром. — И ты, стало быть, обязуешься подвозить меня на работу и обратно?
— Такая уж моя боярская доля, — ответил я. — Иди уже, тебя ждут великие дела и коробки с китайским ширпотребом.
* * *
Зачем нужна медитация? Чтобы вернуть психике стабильное, гармоничное состояние.
Медитировать, как это делают индусы с ковриком и замысловатыми асанами, чтобы пятки наружу — я не умел. Да и не в нашей это культуре.
Мы выкручиваемся, как умеем. То рыбачим на берегу реки, растворяясь в шелесте воды и спокойствии момента. Или погружаемся в захватывающий сюжет сериалов, забывая о тревогах повседневности. Можно провести часы, полируя квартиру до блеска, наслаждаясь потом чистотой и порядком. А кому-то близка забота о своей старенькой «ласточке», лежишь такой под её брюхом, на промасленной штормовке, аккуратно подтягивая каждую гайку. Всякий находит своё лекарство от стресса, свою особую формулу восстановления душевных сил.
Я давно живу и видел исключительно мало людей, которые собирали бы марки или там, значки. А вот рукастых спецов «на гаражах», которые бесконечно меняют какие-то сальники и бронепровода — во множестве.
Тут же главное, как, чтобы применяемый способ «медитации» не разрушал окружающую среду, психику соседей (как при караоке) и собственную печень.
Я, например, готовил.
После поездки в Дагестан мне нужно было привести чувства и мысли в порядок.
Каждая следующая попытка найти стража моста была как «последний шанс».
Самое досадное, они все говорили вполне логичные и обоснованные, в сущности, вещи. Однако упорно игнорировали нашу логику, тех, кто сейчас ежедневно присматривал за мостом, гонял там тварей Нави и переживал за судьбы мира. Они как будто слышать нас не хотели.
Объективной потребности готовить каждый день у меня не было. Руслан вполне себе всеяден. Кузьма трескает в основном печенье и молоко. Я сам могу питаться и вчерашним, и позавчерашним, даже просто бутербродом из сомнительной колбасы. Василису кормила хозяйка дома, и помощнице участковой, я подозреваю, приходилось применять магию, чтобы оставаться стройной как тополь после её пирожков.
Но я всё равно готовил. Сегодня, например, я делал сименуху — гречневую кашу.
В интернете было написано, что это традиционная каша жителей Сибири. Не знаю — не знаю, я прожил там весь девятнадцатый век, работал на лесосплаве, кашу такую не встречал. Ну, может, просто так совпало, пёс его знает.
Заранее для этой каши я купил пачку гречки, лесных грибов, лук и яйца.
Для настоящей сименухи жадничать нельзя. Я взял целую гору лесных грибов — килограмма два, не меньше и бросил на сковороду.
Гречка прела в отдельной кастрюле, набухая и раскрываясь. Рядом в глубоком сотейнике плавился здоровенный кусок сливочного масла, как только он поменял состояние на жидкое, я засы́пал нарезанный лук и начал медленно его томить, до карамельного цвета. Запах стоял такой, что сводило желудок.
Я быстро покрошил варёные яйца и сгрузил всё богатство в огромный керамический горшок. Ореховая гречка, тёмные грибы, истекающий сливочным соком лук и яйца перемешались в сытную, дымящуюся массу. Запихнув горшок в духовку, я поставил кашу доходить. Теперь оставалось только глотать слюни в ожидании.
Когда я мыл посуду, в дверь постучали, пришла Василиса.
— Ну что сказать, — начала она, подавая мне пальто. — Профессор Платон Аристархович был… очень многословен. Я выслушала его подробнейшую теорию о том, что дом Игнатьевой стоит на пересечении невидимых глазу торсионных полей, которые, цитирую, «вступают в резонанс с эманациями лунного света, вызывая спонтанные реакции у низших организмов».
— Что ещё за эманации? Ты, кстати, Руслана там, по дороге, не видела? Его эманации не съели?
— Всё с ним в порядке, — отмахнулась Василиса. — Он в ДК, песни поёт с «амбарщиками». Так вот, профессор… Что я говорила?
— Как он ловил в шапку радиоволны и торсионные поля.
— Нет, не надо мне тут, я такого не говорила. В общем, собаку он не травил, это точно, я даже магией его прощупала. Даже скорее наоборот, он сам подвергся атаке.
— Со стороны пса?
— Нет, с его слов, его облаяла сама Карина Игнатьева. Он тоже грозит на неё заявление подать. Но здесь её поведение очень даже понятно. Кому понравится, когда под твоими окнами шныряет шальной библиотекарь и что-то бормочет, водя в воздухе руками?
— Значит, голяк. Как мы и предполагали.
— Пока да, — кивнула она, — Зато мне удалось найти человека, на которого нам указал Аспид, Петухова.
— И где он? Ростов?
— Нет, — вздохнула она. — Нам не могло бесконечно везти. Гражданин Петухов живёт, ни много ни мало, в Санкт-Петербурге. И знаешь, кем он числится?
Я молчал, не желая выдавать версии, потому что в Питере он мог быть рабочим Адмиралтейских верфей или пациентом Кащенко. Однако, судя по тону Аспида, он всё же не спившийся поэт и не бандит, а существо благопристойное.
— Афанасий Петухов является членом экспертной комиссии по скульптурному искусству Эрмитажа, — сказала Василиса.
— Мда? Честно сказать, меня терзают смутные сомнения, — признался я. — И всё же, Василиса, может, попробуем потеребонькать твоего почти что тёзку? Вдруг откликнется.
— Фу, что это за выражение, Вадим Иванович? И потом какой он мне тёзка? Я, по сути своего имени, «Царица». А он — царь-змейка. Почти что ничего общего.
— Молчу-молчу, — хихикая, я примирительно поднял руку.
— Практический вопрос… Светлане Изольдовне сейчас не до меня, она зарылась в допросы и проверки банды Пузыря.
— И как там, хороший улов?
— Шестеро членов банды в федеральном розыске. Изъято несколько стволов, при обыске также нашли незначительное количество запрещённых веществ. А когда оперативники на них нажали, то младшие члены группировки начали выдавать показания о совершённых ими ограблениях и вымогательствах, так что это дело стало резонансным. В общем, она меня отпустит. Но ехать в Питер на твоём хиппимобиле в почтовой раскраске займёт неоправданно много времени.
— Предлагаю самолёт от Краснодара, — решительно сказал я. — Я всё оплачу. Сэкономим время. Согласна? Слетаем к Василиску, а вопрос мора среди животных пока что отложим?
— Ну, а что делать? Нужно собрать больше сведений: сравнить рационы питаний всех жертв, возможные конфликты, кто с кем и когда ругался, может, это отложенное заклинание? Чем детальнее картина произошедшего, тем вероятнее выявить ключевые взаимосвязи. Рано или поздно мы соберём эту мозаику в единый рисунок. Кстати, а тебе Мегалит ничего не сообщал? — спросила она.
Я отрицательно покачал головой.
— Мегалит ушёл на рекомпиляцию. — ответил я. — Что бы он под этим термином ни подразумевал. Говорит, что достигнуто девяносто девять процентов показателей по гармонии местности. Что ему не хватает до ста? Может быть, то, что Лешему нужно нечто большее, чем сад Ядвиги Дорофеевны? Сад — это вообще не его масштаб. И если подумать, Мегалит дал мне чёткое задание по Лешему, а я не смог его пока выполнить. Проваландал. Ладно, не будем о грустном, предлагаю попробовать старинную русскую гречневую кашу.

----------

Глава 13 Электрика

Глава 13 Электрика
Утро. Преодолевая зевоту, я вёл машину.
Вчера Гайк сказал Руслану, мол, выходи на работу завтра, причём его «завтра» начиналось в семь пятьдесят. Гайк взял Руслана на работу.
Поэтому сейчас я довёз начинающего карьеру оборотня, похлопал его по плечу и пошёл на почту.
Баба Маша не стояла за стойкой, так как это бывает обычно, а сидела на стуле в зале и слабо улыбалась, глядя на меня. Очки её чуть съехали в сторону, дышала часто-часто.
— Что-то я сегодня не очень, Вадим. Твоя сумка на столе, а вот я… голова кружится.
— Мария Антоновна! Вы это бросьте! Плохо Вам? Это всё от погоды! — несмотря на мой «лёгкий» тон, я не на шутку напрягся.
— Да ты иди, иди, я посижу, отдышусь.
Я нахмурился. В мои планы не входил карьерный рост до верховного почтальона Колдухина в ближайшие лет десять, так что я был кровно заинтересован в том, чтобы здоровье бабы Маши было как у былинного богатыря.
А раз так, то для начала я потянулся к Мегалиту. Зря я, что ли, стал администратором?
Я подошёл к начальнице и стал помогать ей встать:
— Так! Мы сейчас встаём и идём на крыльцо, где делаем упражнение «дыхание японского самурая».
— Какого ещё самурая, Вадим? Отстань от старой женщины!
Однако я ничего не слушал, тащил её на крыльцо:
— Слушайте меня, Мария Антоновна. Резкий вдох через нос, задерживаем дыхание на семь секунд и плавный выдох через рот. Там ещё руками надо, но давайте упростим. Это надо, это чтобы Вам легче стало.
Она недовольно поморщилась, но, когда я стал показывать на личном примере, как вдыхать, как выдыхать, послушно повторила. Не думаю, что она всерьёз рассчитывала на улучшение своего состояния. Скорее хотела, чтобы я поскорее отстал.
А зря. Ей буквально через минуту стало лучше, щёки порозовели, сердце стало биться легче, глубже, спокойнее.
Конечно, дело вовсе не в технике дыхания «ибуки», тем более что мы выполняли её неправильно. Помогла магическая подпитка, которую ей дал я и Мегалит (он реагировал неохотно). Конечно же, лечение не моя специализация, но сейчас я помог. Магия исправила состояние её тела, сердца, дыхания, течение крови и даже её состав. Грубо, но эффективно.
Моей начальнице стало легче, она заулыбалась:
— Ой, слушай, а твои эти самураи — интересные ребята.
— Конечно, они до ста лет живут.
— Скажи честно, — прищурилась она. — Это тебя пенсионный фонд научил, нет? А то похоже на их происки, чтобы опять пенсионный возраст повысить. Ладно, шучу я, шучу, иди уже, иди.
В итоге Мария Антоновна отправилась обратно на почту, а я, вооружившись сумкой — по адресам, первым из которых значилось общежитие. В этот раз нужно было передать комплект документов по коммунальным услугам самого учреждения, какие-то там договоры на подпись, акты и так далее.
Зверски зевая, так сильно, что наворачивали слёзы, я докатился до общежития.
Первоначально Котляров задумывал установить на въезде шлагбаум с системой электронных ключей. Однако вскоре осознал ненужность этой меры — ведь даже случайных гостей бдительная Нина Васильевна способна выдворить столь решительно, словно матёрый вышибала пьяных хулиганов из кабака.
Даже сейчас, едва я успел припарковаться и выйти из машины, как из-за угла здания появилась баба Нина. В руках у неё была лопата со следами свежего грунта. Но выглядела она не раздражённой, а скорее отрешённой.
— Зачем Вам лопата, Нина Васильевна? — спросил я. — Рано ещё для грядок.
— Делами скорбными занималась, Вадим, — ответила она со вздохом. — Домино хоронила.
— Какого Домино?
Она отряхнула лопату и с большой долей грусти ответила.
— Пёс наш. Жил тут, при общежитии. Чёрный, с белыми пятнами на груди и боку. За что и прозвали его Домино. Помнишь его?
— Ну, да.
— Вот его и закопала. Старый был, конечно, но крепкий, столовские тётки его хорошо кормили. Ласковый, беззлобный, но с лёгкой дурнинкой. Вчера только бегал, коврик утащил куда-то, зараза. А тут… раз — и всё. Утром нашли у крыльца, уже холодного. Видать, срок его пришёл.
Она произнесла фразу «срок пришёл» таким тоном, будто речь шла о неизменном законе природы, постоянном и незыблемом правиле жизни, однако я понимал, что всё совсем иначе.
Да и правила… Действительно ли их нужно соблюдать? Ведь далеко не каждое из них неукоснительно выполняется.
К примеру, есть древний неписаный закон, что у Калинова моста непременно должен быть страж. Однако, вопреки всему, стражника там давно нет.
По моим ощущениям, правила нарушаются буквально на каждом шагу.
— Вот ведь… бесяка! — невольно вырвалось у меня, поскольку наконец-то мой мозг нашёл разгадку той головоломки, над которой мы с Василисой ломал голову все последние дни.
Баба Нина кивнула, но согласилась не с моими словами, а какими-то собственными мыслями, переложила лопату под мышку, забрала у меня конверт с документами и, не сказав больше ни слова, ушла в общежитие.
Проводив её взглядом, я незаметно отошёл за угол, стараясь держаться подальше от любопытных глаз случайных посторонних, включая саму зоркую бабу Нину.
Достал телефон и набрал Василису.
— Слушай, — вместо «привет» сказал я. — А двоедушник или сущность, которая вредит животным… она обязательно должна быть злой?
Возникла некоторая пауза.
— Ну, — протянула она. — По общему правилу, да. Либо это существо с изначально дурным нравом, такое как Шишига, для которой пакости — это часть её природы и характера. Либо это будет тот, кто испытывает ненависть к хозяину животного или к самому животному по причине конфликта. Зависть, обида, желание отомстить. Ситуационное. Тогда вред может быть причинён кем угодно.
— А добрым он или она может быть? — настойчиво переспросил я. — Беззлобным? Без желания навредить?
— Быть добрым, но творящим зло? — заворчала она. — Вадим, ты что-то конкретное имеешь в виду? Что за ребусы?
— Я сейчас приеду, — ответил я. — Но сначала узнаю одну весьма важную деталь.
Я убрал телефон и зашёл в здание, подошёл к вахте.
— Нина Васильевна, скажите, пожалуйста, — спросил я будничным тоном, — А как зовут паренька… Знаете, из сербов, такой… с длинными чёрными волосами, в ярко-синей куртке?
Баба Нина задумалась лишь на пару секунд. Наверняка народу в общаге мало, она помнила всех наизусть.
— А, это Милош, — сказала она с нотками уважения. — Хороший, добрый и руки у парня золотые. Проводку мне чинил. А что?
— Какую проводку? — переспросил я.
— Так я ж тебе, Вадим вроде бы уже жаловалась? Нет? У нас в Колдухине нормального электрика нет почитай со времён развитого социализма. Один спился, другой уехал. А у Милоша талант и аккуратность. У меня вот тут розетка искрила, страшно было включать. Он пришёл и за полчаса всё исправил. Свет в коридоре моргал — тоже починил. Сделал всё на совесть.
— О, как, — протянул я, а в голове уже начинали сходиться кое-какие детали. — Выходит, он был у Вас дома… А у соседки Вашей, бабы Тони, был? У которой козы померли…
— У Тоньки проводка совсем гнилая была, он ей тоже кое-что менял, проводил, от щитка запитывался, кажется. Он же добрый, хороший парень. Денег почти не брал, почитай, только за материалы, и то потому, что с объекта не ворует. Говорит, чужого не надо. А ведь мог бы тащить, как все, и зарабатывал бы больше. Хороший, но наивный. Хотя я его не осуждаю. Была бы у меня дочка— мне бы такой зять глянулся.
— А у Карины Игнатьевой? — с подозрением спросил я. — Он не делал проводку?
— А почём я знаю? — пожимает плечами баба Нина. — Когда Милош мне помог, по-свойски, как вахтёру и коменданту, про него слух по поселку пошёл. Он многим чего-то ремонтировал, калымил: выключатели, светильники, розетки. Кроме Тамарки, само собой, — она зло прищуривается. — Я его к ней не пускаю. Нечего этой девке нам Милоша портить!
— Спасибо, Нина Васильевна. Вы очень помогли!
— В чём? — осоловело спросила хозяйка общежития, но я уже вышел.
* * *
Я притормозил у входа в опорник и написал СМС Василисе, чтобы выходила. Пока ждал, скосил взгляд и посмотрел на раскуроченную водонапорную колонку, которую я же и сломал. Надо бы как-то уже починить или заменить. Не дело это…
Дверь хлопнула и в салон машины села Василиса.
— Предлагаю пристегнуться, — сказал я.
Она вопросительно вздёрнула бровь. Василиса часто так делала, когда не видела смысла тратить лишние слова, но хотела привлечь внимание и дождаться пояснений.
— Милош, — сказал я так, словно это что-то объясняло.
— Милош? — переспросила она.
— Милош, — повторил я.
— Вадим Иванович, вот вообще не стало ни разу ничего понятнее. Ты зовёшь меня выйти и считаешь, что достаточно многозначительно выдать «Милош» и я такая — ах да, это всё объясняет, это ответ на все загадки Вселенной. Рассказывай толком, кто такой этот Милош и в зачем ты меня выдернул с рабочего места?
— Милош — это серб, один из электриков, живущих в общежитии, который чинил проводку бабе Нине. И бабе Тоне тоже. А ещё вчера он гладил пса, а сегодня эту собаку похоронили. Не знаю, как он связан с Игнатьевой, но уверен, что тоже бывал у неё дома.
— Милош колдует и наводит порчу на животных? — уточнила Василиса. Она не спешила соглашаться с моими словами или спорить, пыталась понять общий ход моих мыслей.
— Не думаю, что прям колдует… Дело в том, что он производит впечатление исключительно доброго человека. Все отзываются о нём положительно, у меня аналогичное ощущение. Грубо говоря, он как дружелюбный щенок лабрадора. Вряд ли он творит ритуалы, скорее он сам двоедушник и у него это выходит естественным образом, интуитивно.
Василиса отрицательно качнула головой, подняв руку как в киношном суде, когда адвокат говорит на камеру: «Ваша честь, я протестую!».
— Я тебе уже говорила, что всех новеньких в общежитии проверяла лично, едва они только заселились. Там нет двоедушников, ни одного, включая твоего серба. И вообще, пока сидела в опорнике, успела перебрать все классы существ, способных случайно на зверей мор напускать. Это ведьмы, босоркани, ночные мары… но они действуют осознанно, и таким существам не спрятаться от моей магии. Может также нежить вроде упырей или стрыг. Но эти непременно напали бы и на самих людей. И теперь ты хочешь убедить меня, что этот твой Милош сумел обмануть меня и обойти мою магию?
Она посмотрела на меня с вызовом.
— А чего голову ломать? — заключил я. — Поехали на завод. Поговорим с ним.
Она вновь вздёрнула брови:
— Вот так запросто? Мне нужно постановление, Вадим. Причина, рапорт.
— Не нужно нам никакое постановление. Совсем ты, Василиса, забюрократилась. Мы просто поймаем его за пуговицу и пообщаемся.
И мы поехали вокруг озера, по дамбе. Мост обещают восстановить уже к весне, до которой остался всего месяц, но верится с трудом. Хорошо, если закончат хотя бы к маю, а пока каждая поездка на завод — это всё тот же длинный и муторный кружной путь по грунтовке.
Как проектировщики изначально и планировали, от завода проложили узкую нитку асфальта непосредственно к районной трассе, поэтому въезд на территорию был с северной стороны, а с посёлком нормального транспортного сообщения организовано до сих пор не было.
Василиса приготовила своё служебное удостоверение и нахмурилась, внутренне настраиваясь на возможный конфликт с охранником на вахте проходной.
Обычное дело, когда всякого рода ЧОП или охрана считает себя вправе не пропускать сотрудников полиции, однако в данном случае этого не произошло.
На вахте был строгий приказ машину почты пропускать без досмотра, и я лишь показал из окна свой постоянный пропуск, так что нам с Василисой даже не пришлось выходить.
Василиса удивлённо хмыкнула от скорости преодоления вахты, но комментировать не стала.
Мы остановились на перекрёстке внутренних дорог завода, неподалёку от Мегалита. Я с удовлетворением отметил, что сейчас рядом с постаментом копошатся трое молодых ребят и висит большой плакат «Реконструкция», часть ограждения снята, а сам мегалит очищали, бетонировали основание, снимали наслоения лишайника и мха.
— Привет, — поздоровался я с «реставраторами». — Студенты?
— Ага, — односложно согласился долговязый работник.
— Строительный факультет? На практику послали?
— Бери выше, — гордо ответил он. — Археологический! Подработка у нас. Само собой, исторической ценности эта бандура не представляет, но платят хорошо, поэтому делаем на совесть. Кстати, я Артур.
— Вадим.
— Есть курить, Вадим?
— Нет, не курю, извини. Артур, а ты не подскажешь, в каком корпусе электрики-сербы работают?
— Вон там, — он указал пальцем в направлении длинного здания с яркой новой крышей из оцинковки, сразу бросающейся в глаза.
Мы направились туда и без труда обнаружили Милоша, который возился с проводами в громадном, размером со шкаф, электрическом щитке неподалёку от входа в корпус.
Василиса без лишних слов показала ему удостоверение и кивнула мол, пойдём поговорим.
Серб покорно последовал за нами.
Взгляд карих глаз Милоша был пронзительный, почти гипнотическим, с живым блеском. Густые брови чуть приподняты, словно в удивлении, лёгкая небритость на щеках, а на лбу чуть что пролегали тонкие сетки морщин.
Лицо серба выражало спокойствие, дружелюбие и некоторую покорность судьбе.
— Ты Милош? — спросил я.
— Да, а что случилось?
— Я Вадим, это Василиса. Скажи, пожалуйста, Милош, а ты делал проводку в доме Игнатьевой?
Милош на несколько секунд задумался, потом улыбнулся — не широко, а едва заметно, уголки губ едва приподнялись. В глазах читалась мягкая растерянность, будто он и правда не мог найти ответ, но это его ничуть не тревожило.
— Я много у кого в домах делал проводку, господа… полиция и почта, — Милош говорил с очень сильным акцентом, однако чувствовалось, что русский он знает хорошо и переводчик нам не потребуется. — А что, что-то случилось, пропало? Уверяю вас, я ничего не…
Всё это время Василиса делала какие-то манипуляции рукой, стоя к нему боком, и чем больше пасс она выполняла, тем более удивлённым у неё становился вид.
В какой-то момент, на середине фразы Милоша она щёлкнула пальцами.
Я уже привык к её магии, знал, что так она может заставлять остановиться людей и даже животных, хотя это и не замораживает время (а жаль). Для меня было загадкой, может ли она остановить таким щелчком меня?
— Он двоедушник, — выдохнула Василиса. — Не знаю, как так получается, но он… один из нас.
— Вот я так и думал, что он не так и прост. Ты можешь, раз уж заморозила, залезть к нему в голову и разобраться, почему он животину убивает?
— Не могу, — отрицательно покачала головой Василиса. — Во-первых, это всё работает не так. Я тебе не психиатр-хакер. Во-вторых, у него аура в невероятном хаосе находится, в нём сейчас буря эмоций. В любом случае я не представляю себе, как он смог в прошлый раз «обмануть» мою проверку.
Она снова щёлкнула пальцами.
— … брал и не воровал. Скажите честно, мне нужен адвокат? — закончил Милош.
— Нет, мы вас ни в чём не обвиняем, — ответил я. — Хотя, как не обвиняем? Давайте по фактам. Дом Игнатьевой он такой… на дальнем краю Краснопартизанской, у него зелёная крыша и массивные железные ворота. По-моему, синего цвета.
Милош кивнул и снова обезоруживающе улыбнулся:
— Да, работал в нём. Хозяйка очень приятная женщина. Собака её ластилась ко мне.
— Вот в собаке и состоит проблема, Милош. Вы с ней поиграли, она умерла. А у бабы Нины — умерли куры. Всё, за одну ночь. А у бабы Тони козы умерли. Это соседка бабы Нины, вы ей тоже проводку делали. А вчера Вы гладили пса у общежития, и он умер.
Его глаза широко распахнулись — зрачки расширились, а брови взметнулись вверх. Но почти сразу выражение изменилось: уголки губ слегка дрогнули и опустились, а между бровей залегла едва заметная складка, лицо говорило само за себя: «Не может быть…».
— Как такое возможно? — спросил серб. — Вы хотите сказать, что это моя вина?
— Мы пытаемся разобраться, — осторожно ответил я. — Скажите, Милош… Вы же из Сербии, верно?
— Ну, да, из Брестовика, это пригород Гроцка. А что?
— Простите за нескромный вопрос, Милош. А какой у Вас класс?
— Класс чего?
— Ну, не знаю. Как это у вас принято… Типаж, вид…
— Не понимаю. Я электромонтёр, четвёртая группа допуска. У бригадира хранятся все наши свидетельства, удостоверения и виза. А что?
— Он не знает, — одними губами прошептала Василиса.
Я стрельнул взглядом на девушку и вернул своё внимание на серба.
Из-за правил Маскарада мы не можем спросить его напрямую, нет общепринятого вопроса для определения «свой-чужой», разве что у кланов оборотней. Но она права, дело не в языковом барьере.
Я показал жестом, словно щёлкаю пальцами, она снова применила магию и заставила серба замереть.
— Послушай, — сразу же заговорила Василиса. — Это объясняет хаос в его ауре. Он не понимал твоего вопроса, не смог определить, что мы двоедушники, не улавливает, чего мы от него хотим, и совершенно не контролирует собственные силы. Естественно, он не имеет ни малейшего представления о существовании классов.
— А как можно быть двоедушником и не знать этого? — с лёгким возмущением спросил я.
— Как видишь, можно. Это единственное объяснение, почему проверка не показала его природу. Он в тот момент и не был двоедушником. Похоже, стал им совсем недавно.
— О, как… Ладно, допустим. Но ты уверена, что он точно двоедушник?
Василиса утвердительно кивнула.
— Значит, надо его выдёргивать с объекта, — констатировал я. — Отвезём куда-нибудь, где можно спокойно поговорить, без лишних глаз и ушей.
— Опять будешь свои фокусы крутить? — она скептически приподняла бровь. — Дешёвые спецэффекты для неофитов?
— А как ещё, по-твоему, пробивать его картину мира? — резонно возразил я. — Тонко намекнуть? Подойти и сказать: «Слышь, парень, тут такое дело, двоедушники — это не бабкины сказки, и ты, кстати, один из нас»? Да он нам «Скорую» психиатрическую вызовет и будет прав. Тут нужно чудо. Маленькое, бытовое, но чудо.
Василиса тяжело вздохнула.
— Ладно, — смирилась она. — Тогда предлагаю подойти к его бригадиру. Сделаем лица кирпичом и скажем, что в посёлке кража была, а наш мальчик — возможный свидетель. И мы его торжественно изымаем для проведения оперативно-следственных мероприятий.
— Звучит достаточно бюрократично — с одобрительной улыбкой согласился я. — Пошли.

----------

Глава 14 Стадии принятия

Глава 14 Стадии принятия
— Вы уверены, друзи, что Милош что-то видеть? — нахмурился бригадир.
— Нет. В этом суть оперативно-розыскных мероприятий. Мы отвезём его на место и расспросим. Но я вам официально заявляю, что он ни в чём не обвиняется и не виноват. Но его помощь крайне важна.
— Па ладно, — сразу же отреагировал бригадир, как только услышал, что его соотечественнику и подчинённому ничего не угрожает. — Али знаете шта, мы бригадой как семья, мы друг за друга горой. Я готов закрыть глаза на его отсутствие, лишь бы не было проблем. И вот ещё что, у нас, у всех визы в полном порядке, дважды проверил, лично.
Мы забрали ничего не понимающего Милоша с завода, но привезли не в опорник, как он, должно быть, предполагал, а ко мне домой.
— Заходи, чувствуй себя как дома, — я первым вошёл в дом, заодно прислушавшись, понял, что Кузьма увлечённо играет в приставку в подвале, а Руслана, как и положено — нет, он на работе. Осознав это, я почувствовал себя почти что родителем условно-взрослого ребёнка. Такого, который уже ходит на работу, но ещё не съехал из-под родительского крыла.
Василиса усадила Милоша за стол, села рядом, жестом предложила мне начинать.
Перво-наперво я щёлкнул чайником, чтобы заварить чай и уставился на гостя. Серб смотрел на меня с вежливым ожиданием.
— Милош, — начал я, — для начала я бы хотел перейти на «ты». Нет возражений?
Он равнодушно пожал плечами.
— Хорошо. Ты когда-нибудь слышал про двоедушников?
Он нахмурился, переваривая непривычное слово.
— Не совсем понял. Двоечник? — переспросил он осторожно. — Тот, кто учится на двойки в школе?
Я улыбнулся:
— Нет. Дво-е-душ-ник — человек, у кого две души.
Милош посмотрел на меня с подозрением. Потом перевёл взгляд на Василису, та потягивала чай мелкими глотками, сохраняя выражение полного безразличия на своём лице.
— Двойже-душ-ник, — медленно произнёс он, и слово вдруг зазвучало иначе, гортанно и раскатисто, с сербским колоритом. — Это сербское слово. Я на русском его никогда не слышал. Это… такой обманщик. Лжец. Ты про него?
— Продолжай, — подбодрил я.
— Сказочное существо, — Милош смотрел мне в глаза. — Мне бабушка рассказывала. Она верила в такие вещи. А дедушка Душан посмеивался в усы.
Он сказал про деда и мгновенно изменился в лице. Словно тень набежала. И в тот же миг я почувствовал, как за окном поднялся ветер. Взвыл, рванул, ударил в стену, закружил потемневшую прошлогоднюю листву.
Интересное совпадение.
— Что именно рассказывала бабушка? — спросил я как можно спокойнее.
Милош задумался, его взгляд стал расфокусированным.
— Сказки, существо из сказок, — сказал он. И как только он начал говорить, ветер за окном стих так же внезапно, как начался. — Бабушка Мария говорила, что двойжедушник может обратиться в зайца, коня, пса. У него два завихрения на затылке, и рождается он с зубами. А после смерти… — он запнулся. — Если двойжедушник плохо себя вёл, то после смерти может превратиться в вампира, как в Румынии.
— А стихиями? — я подался вперёд. — Водой, Землёй, Огнём — такое существо управлять может?
Милош посмотрел на меня с лёгким непониманием.
Меня всегда искренне восхищали люди, которые выучили русский язык — настолько непростой и многослойный. Ведь общаться на нём требует особого мастерства: преодоление границ понятий, нюансов, смыслов и значения слов. Сейчас мы вели разговор на грани возможностей серба и языковой барьер раздражал Милоша. Потому что порой ему казалось, что смысл моих слов остаётся для него непонятным, как бы ускользает.
— Странный вопрос, Вадим. Это же сказочный персонаж. Но… — он задумался. — Наверное, да. В сказках такое было. Погодой, водой, урожаем. Бабушка говорила, что от двойжедушника зависит, уродится ли хлеб.
— Например, так двоедушник может? — спросил я.
Я посмотрел на раковину. Там была кастрюля из-под вчерашней каши, залитая водой и грязная тарелка. Не иначе, Кузьма не нашёл печенья, поел каши и всё побросал. Ну, спасибо, хоть в раковину и водой залил. Уже прогресс.
Жидкость поднялась над кастрюлей водяным щупальцем, вытекла тонкой струйкой в воздух и застыла. Я развернул её в шар — идеально круглый, размером с фрукт помело.
Щёлкнул пальцами и вода очистилась, сбросив вниз, в кастрюлю твёрдые частички, став кристальной.
Даже не поворачиваясь к Василисе, боковым зрением увидел, как она закатывает глаза. Ну да, она не любит демонстрации и дешёвых фокусов, тем более что я такое показываю примерно каждый раз.
Ну, а что мне делать, если без наглядной демонстрации не обойтись? Что делать, если я Водяной? Ну, не умею я что-то другое, обхожусь, чем судьба одарила.
Я плавно развёл руки, и тяжёлый шар растянулся в длинную, переливающуюся на свету ленту. Она заструилась по кухне, словно живая змея, мягко и невесомо обвилась вокруг моего запястья прохладным и влажным, но абсолютно несмачивающим браслетом, после чего скользнула обратно в воздух, вновь собираясь в дрожащую каплю.
Василиса вздохнула и демонстративно закатила глаза ещё сильнее.
— Как у нас рано сегодня закаты, — пробормотал я.
— Что? — едва заметно нахмурившись, переспросила девушка.
— Ничего, — я ухмыльнулся.
Милош смотрел на шар. Рот его приоткрылся, глаза стали круглыми. Он замер, как кролик перед удавом.
Шар подлетел к Милошу, зависнув в полуметре от его головы.
— А теперь, — сказал я, — Когда ты увидел эту небольшую демонстрацию, начнём с простого. Двоедушники существуют.
— Бред, — выдохнул Милош. Голос у него сел. — Ты меня разыгрываешь?
Повинуясь моей воле, на поверхности шара выступило лицо. Вообще-то, я хотел, чтобы это была копия лица Милоша, но художественные навыки во мне развиты слабо, так что получилось не очень.
Милош, как заворожённый, протянул руку и ткнул лицо в районе лба. Вода вполне ожидаемо приняла палец без особенного сопротивления.
Серб вытянул палец из жидкости, левитирующей в воздухе, обратно и рассмотрел пару капелек воды, которые собрались на его кончике.
— Вы издеваетесь? — Милош вытер палец о штаны. — Тут аппаратура для фокусов? Где-то скрытая камера? Это приколы для интернета?
Я не ответил. Просто отправил шар к раковине, к той самой грязной тарелке. Капля разделилась на сотню капель поменьше, превратилась в поток, который омыл посуду и тарелка засияла чистотой. Вода стекла в слив, шар исчез.
Милош молчал. Смотрел то на меня, то на раковину, то на Василису.
— Почему вы оба молчите? — спросил он наконец. Голос дрогнул. — Чего вам от меня надо? Давайте договоримся по-хорошему. У меня нет ничего ценного.
— Торг, отрицание, гнев, депрессия, — перечислил я. — Классика. Милош, итак, первый факт в том, что двоедушники существуют. Второй: ты — один из них.
Милош вскочил так резко, что стул едва не опрокинулся:
— Что за ерунду ты несёшь? С меня хватит! Я пойду.
Он рванул к выходу, но тут вмешалась Василиса. Она даже не встала. Просто сделала короткий жест рукой и Милоша словно подушкой в грудь толкнули, он охнул и плюхнулся обратно на стул.
— Что это? — выдохнул он.
— Магия, — ответил я. — Только не киношная, а самая настоящая. Такая же настоящая, как и то, что ты — двоедушник.
Милош затравленно оглянулся. Видимо, искал пути отступления, но кухня маленькая, окно заперто, а мы с Василисой сидим с разных сторон стола.
— А теперь, — продолжил я, — возвращаясь к ситуациям с собаками, козами и курами. Ты, Милош Олуевич, двоедушник и каким-то образом их убил.
— Я? — Милош округлил глаза. — Я никого не убивал!
— Не специально, — уточнил я. — Скорее всего, неосознанно. Но интересно не это. Интересно другое: пару недель назад ты двоедушником не был, а сейчас, вдруг — стал. Как такое возможно?
— Я не двойжедушник!
— Двоедушник, — поправил я.
— Не важно! — вскрикнул серб. — Двоедушников не существует. Это просто сказки, не более того. Отпустите меня или я буду кричать!
— Чего вы шумите? — из подвала показался растрёпанный Кузьма. — Вадим, ты печенье привёз?
— Нет, — отмахнулся я.
— Плохой, плохой, плохой хозяин, — покачал головой Домовой и пройдя через комнату, нырнул в зеркало у вешалки.
Милош втянул голову в плечи. Мне кажется, что его в большей степени удивило не то, что лохматый обитатель подвала телепортировался, а то, что мы на это не обратили особенного внимания.
Тем не менее «демарш» Домового был кстати, и я решил использовать его, чтобы продолжить давить на гостя. Пока он не начнёт говорить что-то более осмысленное, чем: «Такого не может быть!».
Милош сглотнул.
— Отсюда вопрос, — я подался вперёд. — Милош, ты, случайно, недавно не умирал? Понимаю, звучит безумно. Но не так много способов стать двоедушником, и все как один странные. Многие связаны со смертью. Так что? Может быть током шарахнуло, сердце стало?
— Нет, — мотнул головой Милош. — Я читал в одной книжке, что от удара током можно начать видеть призраков, но… Нет, не било меня током. Мы при монтаже вообще на обесточенных линиях работаем, всё по СНиПам, если уж на то пошло!
— Не тонул в ванной?
— Нет! — раздражённо ответил он.
— Может быть, выпил лишнего, заблудился и замёрз?
Милош дёрнул плечом. Он уже не пытался сбежать, но смотрел недовольно, сердито.
— Нет у меня двух макушек! — с отчаянием выпалил он. — Я не рождался с зубами! Нет во мне ничего сказочного. Я обычный человек и у меня всё нормально! То есть… — он осёкся. Плечи поникли, а голос надломился. — Какое к чёрту «нормально»? У меня дед умер.
Ветер за окном снова ожил. Я покосился на Василису, та сидела с нейтральным выражением лица, как бы намекая: ты хотел поговорить, вот и общайся на здоровье. Но при этом она слушала внимательно.
— Если тебе не трудно, можешь подробней рассказать про своего деда? — попросил я.
Милош посмотрел на меня с подозрением, но ответил:
— Он был… по-вашему, это называется лесной инспектор. Проверяющий. Объезжал угодья, смотрел, не воруют ли лес, не жгут ли траву. Бабушка уже больше десяти лет как умерла, а он…
— Так что же с ним стало?
— Умер, — голос Милоша дрогнул. — Недавно. Мне тётя Тихана позвонила. Он старенький был, девяносто один год. Сердце. Врачи давно предупреждали, но он сам двоих из них пережил. Тётка говорит, перед смертью… перед смертью про меня вспоминал, звал.
Сказав это, Милош на какое-то время замолчал. Его нижняя губа чуть дрогнула.
— А теперь он мне снится, — продолжил он тихо, почти шёпотом. — Каждую ночь. В любом сне, что бы ни снилось, становится передо мной, словно пытается со мной пообщаться.
— И что говорит?
— Не помню, — Милош провёл ладонью по лицу. — Не понимаю. Раз за разом является. Мне кажется, он обижается, что я уехал. Винит меня, злится на что-то. А ведь он сам меня учил русскому, помог визу получить, чтобы я белый свет повидал, денег заработал⁈ Я его единственный внук. Родители мои умерли давно, дед с бабушкой меня воспитывали. У нас… как это… духовная связь.
Ветер за окном стих так же внезапно, как начался. Мы с Василисой переглянулись. Похоже, нам обоим не кажется, что скачки погоды и настроения Милоша связаны напрямую.
— Значит, ты не понимаешь, чего именно дед хочет от тебя? Верно? — уточнил я.
Василиса скрестила руки на груди.
— Очень даже понятно, Вадим, — сказала она. — То есть, понятно, что не понятно. Милош деда не слышит. Дедушка не может преодолеть барьер между мирами, но пытается связаться. Если б смог, всё было бы проще. Милошу нужна помощь.
Я повернулся к ней.
— Я только за. За мир во всём мире и за победу нашей сборной по футболу. Ты можешь провести ритуал? Что для этого нужно?
— Я не провожу такие ритуалы, — Василиса покачала головой. — Это не моя специализация. Но у нас с тобой есть одна знакомая добрая женщина, которая любит заводить разговоры про связь мира мёртвых и живых, а также варить в котлах жаб и крылья летучих мышей.
— У вас ещё и знакомая ведьма есть? — спросил Милош напряжённо.
Я усмехнулся:
— Думаю, лучше избегать этого обидного, пусть даже справедливого термина при ней. Однако согласен, она действительно сможет наладить контакт между тобой и дедом.
Милош посмотрел на меня, повернул растерянное лицо к Василисе и тут же снова уставился на меня, явно ожидая объяснений.
— Я спокойный человек, — сказал он медленно. — Но ты завёл разговоры про моего деда, и я совершенно не понимаю, к чему ты клонишь. Мне это не нравится. Вы оба кажетесь мне подозрительными. Если бы Вы, Василиса, не были из полиции, я бы пошёл писать заявление. А так… даже не знаю.
— Не надо ни к кому обращаться, — ответил я. — Слушай, не обижайся, Милош. Я очень уважаю тебя и заочно — твоего достойного дедушку. Как там его…
— Душан, — вставила Василиса.
— Да, Душан. Допустим, дедушка хочет поговорить с тобой, но не может. А ты очень хочешь понять его, верно?
— Да.
— Чтобы во всём разобраться, нам всего-то и нужно, что съездить к одной чудесной старушке. Сущий божий одуванчик. Разве это так сложно — потратить немного времени ради решения твоей проблемы?
— Божий одуванчик, — эхом повторил Милош. — Которая ведьма?
— У всех свои недостатки. Ты, прежде, чем разбрасываться такими словами, помни, что ты-то сам неосознанно убиваешь животных.
Милош хмуро уставился в пол, переваривая услышанное. Я дал ему время свыкнуться с мыслью, что эта поездка неизбежна.
— Может быть, сперва позвоним «божьему одуванчику»? — предложила вежливая Василиса.
— Нет, устроим сюрприз.
* * *
Соседская собака буквально захлёбывалась истеричным лаем.
Выйдя на улицу, мы тут же поняли причину этой неистовой ярости.
Прямо на дороге, возле УАЗика, сидел кот. Поджарый, длинноногий, с гладкой угольно-чёрной шерстью.
Он устроился в той невозмутимой, демонстративной позе, на которую способны только кошачьи: полубоком, на самом виду, с царственной грацией вылизывая переднюю лапу. Всем своим видом он транслировал в пространство одну-единственную мысль: в этой Вселенной существуют только он и его гигиена. По едва заметному движению ушей было ясно, что наше появление не осталось незамеченным, но кот виртуозно делал вид, что нас просто не существует.
Кошки — мастера игнорирования, они могут ходить за вами по всему дому, а потом, стоит вам только обратить на них внимание, садятся спиной, чтобы показать, как вы им безразличны.
Свою роль независимого аристократа он так и не доиграл. Если на бьющуюся в истерике собаку коту было абсолютно плевать, то при нашем приближении он резко сменил тактику и принялся усердно тереться о ноги Василисы.
Милош улыбнулся и протянул руку к коту, чтобы его погладить, но Василиса решительно перехватила кота, подняв на руки:
— Вы уж простите, Милош, но ничего хорошего оттого, что Вы трогаете животных, не выходит, так что… я его подержу.
До самого УАЗика Василиса несла кота на руках, но перед тем как сесть в машину, вернула его на землю. У кота на этот счёт явно были другие планы. Не успела она устроиться на сиденье, как чёрная тень скользнула следом и по-хозяйски легла ей на колени. Василиса вздохнула и ссадила его обратно. Кот невозмутимо запрыгнул вновь. Эта безмолвная битва повторилась раза три. После четвёртой попытки закрыть дверь без кота, Василиса капитулировала. Так, она и поехала, прижимая к себе пушистого диверсанта.
В путь мы тронулись весьма колоритной компанией, вчетвером: Водяной, истинный Маг, неопределённый серб и чёрный кот с донельзя хитрой физиономией, который теперь отважно взирал на мир с колен Василисы.
По приезде к дому Ядвиги Дорофеевны кот, словно так и задумано, благодарственно мявкнул Василисе, спрыгнул с её ног и горделиво пошёл к дому.
У дверей ему, правда, всё равно пришлось ждать нас, рук у него не было, постучать или открыть он не мог.
— Открыто, заходите, — в ответ на стук мы услышали голос Ядвиги.
Мы вошли в дом.
Из боковой комнаты прямо по коридору к нам выглянула собственно хозяйка дома Ядвига Дорофеевна, облачённая в обтягивающий спортивный костюм. Из комнаты, где она находилась, доносились звуки видеотренировки, обрывки фраз про подходы и прогибы.
Она смерила нас взглядом.
— Я бы сказала — заходите, «гости дорогие», — скептически прокомментировала она наше появление. — Но тут больше на ум приходит выражение «незваный гость хуже татарина». А если бы вы с собой Руслана привели, тогда был бы вообще полный комплект… Ой! А кто это у нас⁈
Пока мы топтались в прихожей, а Ядвига одаряла нас своим гостеприимством, кот уверенно прошествовал по коридору, сел перед Ядвигой и пронзительно мяукнул, привлекая внимание.
— Это кот, — прокомментировал я, Ядвига бросила на меня короткий нечитаемый взгляд и подхватила кота на руки.
— Ой, какой хорошенький мальчик. А кто это пришёл к тёте Ядвиге, а кто это у нас голодный и красивый… Ну, — она повернулась к нам. — Ладно, вы тоже заходите, раз уж пришли. Проходите пока на кухню, там Миша чаи гоняет после трудов праведных. Я скоро.
Ядвига прикрыла за собой дверь комнаты, сочтя свой долг по приветствию нежданных гостей полностью исполненным. Кот на её руках как будто бы подмигнул. Ну, а может, просто лениво, по-кошачьи, сощурился нам напоследок, перед тем как дверь окончательно захлопнулась.
Мы разулись, разделись, прошли на кухню и действительно обнаружили там благообразно выглядящего дядю Мишу. Он был в выглаженной белой в цветочек рубашке и новеньких брюках. Подозреваю, что это прямое влияние Ядвиги.
— Приветствую, Михаил Анатольевич.
— Привет, Вадим! — Леший встал, пожал мне руку и учтиво со всеми раскланялся.
Мы расселись вокруг стола, он любезно предложил нам чай и даже собственноручно наполнил чашки ароматным напитком из большого электрического самовара. Однако к чаю никто не спешил приступать.
Через какое-то время в комнату вошла одетая в, всё ту же, кожаную куртку, как с рок-концерта — хозяйка дома. На руках она несла кота.
— Тебе не кажется, что кошак использовал нас как такси? Он точно знал, куда ему надо и к кому? — спросил я вполголоса Василису.
Та в ответ только кивнула.
— Итак, гости дорогие, — Ядвига принялась лазить по ящикам, ища, чем бы накормить хвостатого. — С чем пожаловали?
— Да у нас тут… Ещё один собрат появился, — я кивнул на серба, тот чуть поклонился, не сводя взгляда с Ядвиги. В глазах у него читался немой вопрос: «Вы же сказали, бабуля — божий одуванчик».
Да, признаю́сь, немного сбили его с толку. Ядвига двигалась бодро и уверенно, каждый её жест излучал энергию и крепкое здоровье.
— Что-то тесно становится в Колдухине, — усмехнулась Ядвига, вскрывая упаковку куриных окорочков и отрезая для кота солидный кусок. — Надо бы ему теперь имя придумать… Так, о чём я говорила? Ах, да! Новенький. Ну и при чём тут скромная жительница полей?
— Так уж вышло, что он, по всей видимости, только недавно стал двоедушником, — начала Василиса. — Вероятно, его природа не до конца сформировалась. При этом к нему настойчиво пытается обратиться с того света его родной дедушка. И мне кажется, эти факты связаны. Мы считаем, им надо поговорить.
— И вы решили, что у тёти Ядвиги тут переговорный пункт с миром мёртвых? — спокойно спросила язвительная ведьма, демонстративно оглядывая кухню.
— А вам кажется, что стоит сходить с ним на мост и попутешествовать по миру Навь? У нас есть такой вариант, но это не безопасно, к тому же Навь большая, поди найди там определённого деда, — стал говорить я, стараясь достучаться логикой до сознания хозяйки дома. — К тому же место тут… Так и шепчет…
— А ещё ты намекаешь, что я тебе должна за то, что я тут живу? — нахмурилась Ядвига.
— Ни в коем случае, — тут же отреагировал я. — И речи быть не может взваливать чувство необоснованного долга на Вас. Но мы же двоедушники — своих не бросаем. Вот и просим помощи, по-соседски. Не откажете?

----------

Глава 15 Преодоление барьеров

Глава 15 Преодоление барьеров
— Свой своему поневоле брат? — многозначительно процитировала современную классику Ядвига и принялась в задумчивости барабанить пальцами по столу. Ногти при стуке издавали глухие тяжёлые звуки, словно по столешнице били маленькие шахтёрские кирки. — Так и быть, Водяной, помогу твоему горемыке. Давно, вы говорите, он стал двоедушником?
— Тут ситуация скорее странная, Ядвига Дорофеевна, — ответила на этот вопрос Василиса. — При проверке несколько недель назад он был обычным человеком, а сейчас у него есть вторая душа, хотя она и пребывает в хаотичном состоянии. Плюс ко всему — виде́ния покойного дедушки.
— А может, это родовое? — предположила Ядвига, наливая в пиалу молока.
— Милош, — повернулась Василиса к сербу. — А расскажите про своих предков, свой род.
— А что мы? — пожал плечами серб. — Всего лишь простые крестьяне да охотники, без всяких там титулов и королевских кровей. Хотя вот мой дед частенько вспоминал, нашего далёкого предка, будто бы тот ещё во времена турецкой власти, слыл известным прорицателем в нашем краю. Однажды даже позвали его на аудиенцию к самому королю в Белград.
— Чудной акцент… И Белград. Серб, что ли? — простодушно спросила Ядвига.
— Так.
— А пращур, получается, предсказатель? — продолжила допрос хозяйка дома.
Милош кивнул.
Ядвига поставила на пол пиалу с молоком, блюдце с кусочками куриного мяса рядом бережно усадила чёрного кота. Тот чутко повёл носом и принялся неторопливо лакать.
— Предсказатель, значит, — повторила ещё раз Ядвига. — Это может значить всё, что угодно. Ладно, предлагаю попробовать вызвать дух деда, может быть, это что-то объяснит.
Ядвига поднялась и, не говоря ни слова куда-то ушла, но уже через минуту вернулась обратно и набрала в принесённую с собой термокружку кипятка из самовара.
— А вы чего сидите? — зыркнула на нас Ядвига. — Вам особое приглашение надо? Пошли, якудза двоедушников.
Мы подорвались с мест. Я и Милош попытались разом уступить дорогу Василисе, но из этой галантности вышла лишь лёгкая кутерьма. Мы банально не поделили пространство и начали нелепо сталкиваться плечами.
— Это всё выглядит крайне странно, Вадим, — тихо прошептал серб. — Я чувствую себя не в своей тарелке. Некомфортно здесь. Может, мне незаметно уйти отсюда? Подвозить не нужно, я сам доберусь, на своих двоих?
— Нет, — буркнул я. — Если бы ты беды не навлекал, то иди на все четыре стороны, а так, будь любезен помогать в решениитвоей проблемы.
Милош вздохнул, всем своим видом изображая печаль.
Ботаническая станция, конечно же, не жилой дом, планировка тут странная. Все помещения нанизаны на единый коридор, как на ось. Слева две двери, справа тоже две, а также две по центру.
Некоторые помещения изначально использовались, как склады и явно предназначались для хранения ботанического инвентаря, разумеется, Ядвига изменила их первоначальное предназначение.
Кухня, где мы находились, была расположена в самой отдалённой части дома, слева. Справа располагалось другое помещение, довольно узкое и тесное. Его единственное окно выходило на сплошные заросли какого-то густого колючего кустарника, отчего в помещении царила полутьма.
Ядвига щёлкнула выключателем и с хрустом размяла руки.
По бокам комнаты были высокие, в потолок — стеллажи, где громоздилась целая армия небольших контейнеров. На некоторых из них были какие-то отметки, но большинство были безликими.
Комната напоминала скорее крафтовую мастерскую, чем логово ведьмы. Посреди комнаты стояла тяжёлая полусферическая чаша. Вместо чугунных ножек её поддерживала кастомная стойка — суровая сварная конструкция, на которой ещё поблёскивали свежие борозды от шлифовального диска. Эта штука явно заменяла хозяйке котёл: прямо под днищем была смонтирована система газовых конфорок, а для полного удобства к чаше был выведен хромированный кран.
Единственное, что смущало, так это внешний вид. Полусфера выглядела скорее, как тупой толстостенный наконечник межконтинентальной боеголовки, чем как кухонная утварь.
Усиливало ощущение то, что на боку была алюминиевая нашлёпка «Собственность МО, образец БН-1К-09».
И всё же, несмотря на некоторую абсурдность конструкции, это и правда был ведьминский котёл.
— Так, у меня тут не концертный зал, сидячих мест нет, — проворчала Ядвига. — Но ничего.
— Придётся постоять? — миролюбиво спросил я.
— Нет. Дуйте в соседнюю комнату, тащите плетёное кресло, чудо садового инвентаря, будем серба сажать. Как сербского короля на трон.
— Может, не надо? — слабо запротестовал Милош, но это не помогло, и уже через пару минут он сидел в кресле напротив котла.
Мы же стали по краям этой огромной, в сущности, кастрюли. Ядвига в лёгкой отстранённости мурлыкала песню: «А волны и стонут, и плачут. И плещут на борт корабля… Растаял в далёком тумане Рыбачий…».
Напевая, она открыла кран, который с шумом быстро наполнил котёл наполовину. По беспечному виду ведьмы мне показалось, что точное количество воды, равно, как и материал, из которого был сделан сам котёл, не столь важен, как эмоциональный настрой самой хозяйки дома.
Стоять без дела было некомфортно.
— Ядвига, Вам ничего не нужно? — осторожно поинтересовалась Василиса. — Съездить, привезти, подать что-нибудь? Я бы помогла.
И на мой взгляд, это был огромный шаг навстречу. Между истинными Магами и истинными Ведьмами веками зияла пропасть. Разумеется, это не значило, что Ядвига с Василисой лично сходились врукопашную в годы Великой смуты, но на генетическом уровне они напоминали кошку с собакой, застрявших в состоянии вечной холодной войны.
Ядвига надула щёки и с шумом выдохнула:
— Слушай, ну есть одна странная просьба. Можно сказать, вульгарная?
Василиса в своей манере вздёрнула бровь вверх.
— Вода в котле ледяная, — продолжила ведьма. — А надо бы горячую. Горелкам полтора часа нужно, но ты, наверное, можешь как-то ускорить процесс?
Серб поёрзал в садовом кресле, ведьма бросила на него быстрый взгляд.
— А ты, я смотрю, Милош, до сих пор считаешь, что попал в клуб любителей не смешно пошутить? Да и в природу свою, небось, не шибко веришь? — демонстративно оскалилась Ядвига.
— Я? Н-нет, что Вы, бабушка, я просто… Мне на работу пора!
— Сиди уж, скептик, — беззлобно фыркнула она. — А то ведь и правда в жабу превращу, чтобы упростить процесс убеждения. К тому же, мне как раз нужен кто-то, кто будет ловить комаров на веранде.
Василиса тем временем подняла руку над котлом и сделала несколько изящных движений. Таких, от которых в воздухе, где проносились её ловкие пальцы, вспыхивали ярко-зелёные светящиеся полосы.
Она сформировала над поверхностью котла рисунок, который ярко горел несколько секунд. После чего вода в котле, что до этого была ледяной — вспенилась и закипела, её температура стала около ста градусов.
Ведьма удовлетворённо кивнула.
Разумеется, нагреть тридцать-сорок литров воды в котле было лишь вопросом времени, но Василиса здорово облегчила ведьме задачу, сэкономив кучу драгоценных минут.
В комнату заглянул Леший.
— О, Михаил, — подняла Ядвига глаза на него. — А принеси-ка мне веночек «Прострела» свеженький, тот, что из фитолавки, помнишь, мы покупали недавно.
Леший кивнул и вышел, вскоре вернулся с травкой, от которую Ядвига отломила несколько веточек, растёрла в ступке, засыпала в термокружку, налила туда воды, потрясла и дала Милошу.
— И что? Мне нужно это выпить? — серб скептически посмотрел на жидкость, в которой роем плавало обломки травы.
— Уж напрягись, добрый молодец, сделай пару глотков, никто от тебя особых подвигов не ждёт.
После этих слов Ядвига принялась кружить вокруг котла, вскрывая свои запасы. В ход шли неясные алхимические штуки, извлекаемые из пластиковых судков и баночек. Всё добавлялось в котёл. Это не вызывало никаких визуальных эффектов. Пространство не взрывалось искрами, не источало густой дым. Всё это варево пока что выглядело как кипяток, в котором мирно плавали с десяток трав, да на дне покачивалось несколько бесформенных объектов потяжелее. Однако я понимал, что несмотря на обманчиво обыденную внешность, в котле происходит истинное древнее колдовство.
— Глаз жабы, шерсть с задницы горного козла, пыль с дороги на кладбище? — спросил я Ядвигу.
— Мне вот сейчас в твоём голосе слышатся некий скепсис и злой сарказм, — недовольно проворчала ведьма.
— Ни в коем случае. Но, смею заметить, у Вас колоссальная коллекция.
Ядвига засияла, как девушка, которой сделали комплимент по поводу идеально подобранного платья.
— Собирала по крупицам, — польщённо улыбнулась Ядвига. — У нас ведь как: фундамент — это дом, сердце — это котёл, а кровь — вот эти самые ингредиенты. Когда всё это работает вместе, открываются любые двери. Захочу — даже в Навь шагну, — она прищурила глаза и посмотрела на котёл. — Ладно, заболталась я, отвлекаешь только.
Ядвига повернулась к сербу, который сделал над собой усилие и преодолев некоторое хорошо заметное сомнение, смог выпить несколько мелких глотков из термокружки.
Ведьма подняла правую руку, выставив вверх указательный палец.
— Да снидет дрёма… — протянула она.
Ведьма качнула пальцем, и серб обмяк, развалившись на кресле, голова свалилась набок, термокружка выпала из ослабевших пальцев.
— А зачем сон? — не понял я, поднимая термокружку и пристраивая её на полке одного из стеллажей.
— Так удобнее и нужно для моей практики, — ответила Ядвига. — Двадцать два ингредиента, почти всё готово… Три нужных, остальные для стабилизации процесса и как катализаторы. Вы знали, что химию основали и развивали ведьмы? Не зря церковники алхимиков гоняли в средневековье, ох не зря… Ладно, что-то я отвлеклась. Значит, говорите, дед сам к нему приходит?
— Мы так не говорили, — ответил я. — По словам Милоша, дед приходит к нему во снах и пытается поговорить.
— Это одно и то же. Но это несколько упрощает, не придётся настраиваться на нужную душу. Просто создадим условия…
Ядвига взяла со стеллажа узкий флакон с тёмной жидкостью, открыла, понюхала и добавила в чан всего каплю.
От этой капли вода, которая до этого момента была почти спокойной — вскипела и стала заметно темнее.
— Кстати, пока не забыла, — Ядвига вернула флакон и задумчиво посмотрела на слабо кипящий чан, от которого вопреки стереотипам пахло вполне прилично, чем-то вроде лаванды и лимона. — Что там Аспид, удалось его найти?
— Удалось, — со вздохом ответила Василиса. — Мы даже пообщались. Только он отказал.
— Чего так? Он же вроде аскетичный змей, к тому же сам был стражем на границе миров? — удивилась Ядвига.
— Говорит, что мир Навь ему опостылел, быть охранником, как в «Пятёрочке», ему тоже обрыдло, к тому же терпеть не может род людской, — обобщил я. — Словом, мотивации у него нет.
— М-да. Действительно, людей он не любит. Я-то, грешным делом, думала, наоборот, так он будет подальше от живых, попроще, — искренне расстроилась Ядвига. — А он вот какой. Ну, хоть не напал на вас?
— Нет, он очень цивилизованный и даже гостеприимный человек, накормил, напоил, спать уложил, — поспешила реабилитировать Аспида Василиса. — К тому же, предложил нам спросить Василиска. Единственная проблема, что тот живёт в Санкт-Петербурге.
— Ну, тут я вам не помощница, — развела руками Ядвига. — Я ведь сама-то Василиска никогда и не видела, не доводилось. Ясно, что он в дальнем родстве с Горынычем, как и Аспид, хотя сам и не дракон. Но вот каков он характером и захочет ли мировому порядку послужить… Трудно сказать.
— Мы решили попробовать, Ядвига Дорофеевна, — ответил я. — В любом случае спасибо, что помогаете.
— Чем могу, Водяной, чем могу, — закивала она. — Покумекаю, может, ещё какие мысли будут. Ой, глядите, пошла водичка тёплая!
Неожиданно от котла к сербу скользнула струйка слегка синеватого тумана. Милош зашевелился и открыл глаза. Причем глаза эти были подёрнуты белой пеленой, на лице бледность, как если бы Милош был стариком.
— А почему он? — начал было говорить я, но Ядвига на меня шикнула.
— Да я только хотел, — попытался извиниться я, но в ту же секунду на меня шикнули уже вдвоём Василиса и Ядвига.
Леший, который до этого стоял в дверях, понимающе хмыкнул и ушёл. Беззвучно пришёл кот, осмотрелся, мелко подёргивая хвостом, бесшумно вспрыгнул на пустое пространство одной из полок стеллажа. Покрутился там и с комфортом устроился между контейнеров, выбрав место, с которого ему был хорошо виден котёл, мы и обмякший в кресле серб.
Кот вальяжно развалился, принявшись за умывание. Впрочем, наведение чистоты не мешало ему приоткрыть один глаз и с ленивым интересом наблюдать за разворачивающимся внизу «шоу».
Серб попытался приподняться, но сразу же осел обратно:
— Унуке! Одговори!
Милош дёрнулся и ответил сам себе, но тональность голоса была другая.
— Деда! Где си?
— Унук⁈ Чуйеш ли ме? Чуйеш ли? Милош, ти си посебан!
Я медленно перевёл взгляд с Милоша на Ядвигу, на кота, который хитро смотрел на происходящее, потом на Василису.
У Василисы был тоже непонимающий вид. Ну, то есть, мы с ней понимали, что дед вышел на связь. Что всё получилось, Ядвига — вот так запросто, среди бела дня запустила ритуал, который позволил мёртвому поговорить с живым. Да, метод коммуникации у них специфический.
Однако я был уверен в том, что на свете полно людей, готовых выложить целое состояние за шанс пообщаться, хотя бы раз, с давно ушедшим человеком. Услышать голос того, кого уже нет среди живых.
Ядвига, конечно, любила комфорт и не чуралась материальных благ, но слепой алчностью точно не страдала. Играть в салонную гадалку, встав в один ряд с шарлатанами, торгуя разговорами с мёртвыми предками, было бы слишком глупо и опасно. Всё упиралось в непреложный закон Маскарада. В наши дела мы людей не посвящали — себе дороже.
Кстати, о непосвящённости. Ни я, ни Василиса не понимали, о чём сейчас говорили Милош и его дед Душан. Ну, со стороны было по меньшей мере странно, один и тот же человек, говорил, потом замолкал и переключался, как рация, на режим приём/передача, снова говорил, снова слушал. Но было ясно одно, Милош общался с дедом. А мы с Василисой даже приблизительно не понимали, о чём речь.
— Что, не знаете сербского, да? — с заметным чувством превосходства спросила Ядвига нас. — Не понимаете?
— Ну, да, хотелось бы, так сказать, в общих чертах понять, что ему нужно, — процитировал я Ивана Васильевича.
Ядвига, удовлетворившись своим преимуществом, ответила:
— Перевести, да? Ну, в двух словах, дедуся Душан умер.
— Это мы знаем.
— Дед двоедушником был, — между тем невозмутимо продолжила Ядвига. — И он сейчас это ему рассказывает, объясняет. Милош тебе, Вадим, не особо поверил, а вот деду… Ну, тут другое.
— И что он за двоедушник? — спросила любознательная Василиса.
— Это не наш типичный класс. Сербский, — пояснила Ядвига. — Здухач. Он как раз на сербском говорит: Здухач защищает род, село, землю, контролирует погоду, животных защищает.
— Защищает, как же. Своих защищает, чужих — губит? — нахмурившись, спросил я.
— Вадим, я тебе не Википедия. Наверное, и губить может. Он связан с защитой, но также это значит, что может и навредить. Здухач — стихийное существо. Стихия может делать и добро, и зло. Ну, это моё мнение. А вообще, я в исследователи не нанималась, это тебе надо просить профессора Платона Аркадьевича.
При упоминании библиотекаря я вздрогнул.
— Вот уж здорово, что его тут нет. И так всё сложно.
— А что тут сложного? — развела руками Ядвига и в этот момент была похожа на Макконахи в сериале «Настоящий детектив». — Вторая мистическая душа следует «роду». Дед был носителем второй души. Когда он умер, она ушла наследнику. Наследником является Милош. Сейчас дед объясняет ему правила игры, природу его силы, и как так вообще получилось. Успокаивает. Утешает.
— То есть, после смерти дедушки душа подселилась к Милошу, — вслух рассуждал я. — Но что всё-таки по смерти животных?
— Вадим, у него душа в хаосе, это как заряженное оружие в руках ребёнка. Он ещё управлять этим не умеет.
— Не со зла? — сказал я, пытаясь оправдать серба. — Не хочу использовать такое выражение, как обезьяна с гранатой, для меня важнее его настрой.
— Его никто не обвиняет, — ответила Василиса. — Момент превращения в двоедушника — это сложно. Ущерб мы возместим. Кот вон, судя по всему, помирать не собирается.
Кот, при упоминании своей персоны, на секунду отвлёкся от вылизывания передней лапы. Его прищуренные глаза резко распахнулись, зрачки расширились, как будто он какое-то мгновение оценивал ситуацию. Но тут же всё пришло в норму, и он продолжил наводить чистоту с подчёркнутым безразличием.
Разговор был длинным, под конец серб расплакался.
Мне стало неловко от того, что мы «подслушиваем».
В комнате повисло ожидание: мы молчали и просто смотрели. Тишину разорвал кот, требовательно мяукнув, словно обрывая невидимую нить. Серб резко распахнул глаза. Поначалу его взгляд был совершенно бессмысленным, но спустя пару секунд он часто-часто заморгал, прогоняя наваждение, и тяжело застонал, принявшись разминать затёкшую шею.
— Больно-то как.
— Шея? — уточнил я.
— Ну, да.
— Милош, ты что-то помнишь?
— Что? Да, конечно. Мы с дедом были в саду, в Брестовике. Разговаривали, он мне рассказывал. Мы всё обсудили и попрощались.
На этом моменте серб замолчал.
— Милош, ты поверил, что двоедушники существуют?
— Да, — кивнул он. — Теперь-то дедушка мне всё объяснил. Это как талант, как дар, который наследуется. Теперь мой черёд. Я буду его нести, эту способность. А ещё мы вспомнили моё детство, поговорили о том, о сём. Посмеялись, пошутили. Ну и в чём моя новая сила, он рассказал. Мы очень долго общались и успели многое обсудить.
— Долго? — с сомнением уточнила Василиса.
— Да, мне кажется, мы разговаривали часов шесть, может быть больше.
— Ого, вот это магия, — искренне изумился я. — Разница восприятия колоссальная. Объективно минут сорок прошло. Ладно, Милош. Отвезти тебя в общежитие? Если тебе сейчас тяжело морально и эмоционально, то мы поддержим, можешь остановиться у меня, выговоришься, всё такое.
— Общежитие, — выдохнул Милош.
— Хорошо. Поехали. А завтра, когда у тебя в голове всё соберётся, обсудим дальнейшее.
— А что, дальнейшее? — не понял Милош. — Всё же закончилось?
— Ну вообще-то, наоборот — всё только начинается.

----------

Глава 16 Чемоданное настроение

Глава 16 Чемоданное настроение
Мы потратили добрую половину дня только на подготовку и сами переговоры. Но когда всё закончилось, Ядвига решительно пресекла любые наши попытки откланяться и усадила пить чай с пряниками. Чаепитие вышло на удивление уютным. Леший и Ядвига наперебой вспоминали забавные истории, приключившиеся с ними за их долгую жизнь. Глядя на них, расслабился и даже начал улыбаться Милош. За этими разговорами мы совершенно потеряли счёт времени и с удивлением обнаружили, что за окном уже давно наступил вечер. Пора ехать.
Моя «Буханка» бодро шуршала покрышками по грунтовке, разрезая фарами февральскую темень. За окнами простирались колдухинские поля — грязные, унылые, с редкими проплешинами снега, последние следы уходящей зимы.
Милош сидел сзади, подпрыгивая на кочках.
В отличие от передних анатомичных сидений, салон представлял собой советскую аскетичность, заложенную в далёком шестьдесят пятом. С учётом этого я старался ехать помедленнее, дабы совсем не растрясти серба по колдобинам.
Для человека, который только сегодня узнал о реальности мира двоедушников, о том, что сам является таковым, и в нагрузку пообщавшийся с собственным покойным дедушкой, Милош держался молодцом.
— Значит, так, — заговорила Василиса, избрав тон школьной учительницы, объясняющей теорему безнадёжным троечникам. — Как растолковала Ядвига, класс Милоша — Здухач. Главное для него сейчас — обрести душевное равновесие. Без железного самоконтроля он превратится в стихийное бедствие и будет сеять хаос просто от неумения обуздать собственные силы. Его стихия — Воздух, а она требует жесточайшей дисциплины. Сейчас Милош всё равно, что слон в посудной лавке. И если от контактов с животными он ещё может воздержаться — временно, пока не научится приносить им пользу, то от неба его не изолируешь. Запомните: нет гармонии в голове — нет порядка в атмосфере. Нужно сделать так, чтобы его мысли перестало штормить.
— Ну, всё равно весна, — философски заметил я, выкручивая руль, чтобы объехать особенно глубокую лужу. — Грязь, слякоть, ветер. Потерпим.
Я отметил для себя, что лужи даже по утрам перестали покрываться льдом, значит, земля уже прогрелась до плюсовых температур, а воздух уже и даже ночью не особенно холодный.
— А какой смысл терпеть и ждать? — Василиса посмотрела на меня с укором. — Болезни надо лечить, а не ждать, пока само пройдёт.
— Милош, — я покосился в зеркало заднего вида. В свете приборной панели его лицо казалось отстранённым и задумчивым, словно он мысленно унёсся вновь в тот сад, где продолжает беседу с дедом. — А как у вас, у сербов, вообще принято приходить к дзену и гармонии? К спокойствию? Буддистские практики? Сеансы у психоаналитика? Фрейд, Юнг, «поговорите с мамой»? Йога?
— Только если коврик расстелить возле печи, в которой готовится мясо на сковороде сач, — ответил Милош.
— Ирония — это хорошо. Ну а всё-таки? — не унимался я. — Это важно.
Милош ответил не сразу. Он говорил, не оборачиваясь, а его взгляд замер, устремлённый сквозь тёмное автомобильное стекло.
— Сербы… — наконец медленно произнёс он. — Сербы собираются вместе. Кушают чалагач, славский калач. Да с купус-салатом. Сидят на длинных лавках под навесом, чтобы быть ближе к лесу или полю, ближе к самой природе. Никто не торопится, просто разговаривают. Под вечер открывают бермет или тягучий «Вранац». А потом начинают петь. Сначала попоют песни, потом расскажут шутку какую-то или анекдот. Посмеются, снова выпьют, покушают…
Он на мгновение замолк, и в отражении было видно, как дрогнули его ресницы. Казалось, будто прямо там, за холодным стеклом, прямо сейчас накрыт тот самый стол, о котором он грезил.
— А в это время в небе уже зажигаются звёзды. А из уличного шпорета — это печь такая сербская, искры летят ввысь, смешиваясь с ними. Вот тогда на душе наступает истинный покой. Тогда в голове — гармония, мерак, — погружённый в приятные воспоминания, Милош глубоко вздохнул.
Я переглянулся с Василисой. Не знаю, как ей, а мне немедленно захотелось отправиться в Сербию и посидеть вот так, под звёздами.
— Слушай, ну для меня это звучит куда убедительнее, чем йога и мантры, — одобрил я. — Особенно про звёзды на небе. Сейчас февраль. Если бы ты поехал, то куда?
— В Брестовик, само собой. Это село, откуда я родом.
— А родственники у тебя там остались? Ну, дедушка с бабушкой, я так понял, умерли? А кто-то ещё?
Милош пожал плечами, а его и без того грустные глаза сделались ещё более печальными.
— Родни у меня не осталось. Почти… Только семья двоюродной сестры Мирны, она мне как родная. Её мама, тётя Тихана, мне и звонила про деда. И всё, кроме них — никого.
— А семья сестры была бы рада тебя видеть? — спросил я, чувствуя, что подбираюсь к сути.
— Да, — в голосе Милоша прорезалось искреннее удивление. — Если бы такое случилось… Если бы я приехал… Была бы рада. А что?
— А то, — я притормозил на развилке, и заложил крутой поворот к дамбе. — Милош, вот тебе очень простой вопрос: твоя виза позволяет тебе уезжать и приезжать? Спрашиваю, потому что в миграционном законодательстве не силён. Мне давненько не доводилось за пределами нашей бескрайней бывать, и когда я в последний раз выезжал, туда пускали без паспорта и визы, — ухмыльнулся я.
— Позволяет, Вадим, — Милош вздохнул. — Только всё упирается в деньги. Пока мы на объекте, у нас платят голый оклад, раз в месяц. Как это говорится? Для поддержки штанов? В общем, мало, гроши. А основные деньги мы получим, когда закончим объект, это через два с половиной месяца.
— А если я тебе куплю билеты, — я повернулся к нему, — и на обратный дам?
— Спасибо, брат, но… давай будем реалистами. Ты же почтальон. Мы сейчас трясёмся на служебном «УАЗе». На какие шиши? Билет до Белграда стоит, как половина этой машины. Или у вас, двоедушников, какая-то своя, теневая экономика, о которой люди не знают? Клады по ночам открываются?
— Всяк крутится, как может, — неопределённо ответил я и повернулся к Василисе. — Слушай, а ты не посмотришь, сколько там стоят эти… авиаперелёты в Сербию?
Василиса, которая уже минуту тыкала в телефон, ответила мгновенно:
— Есть Air Serbia. Двадцать семь тысяч семьсот восемьдесят рублей в один конец. Пусть с одной пересадкой.
— Ну, к счастью, не особенно и дорого, — сделал выводы я. — Пусть это будет простой взаимовыручкой, субсидией, подарком моим. Милош, предлагаю заехать ко мне, поужинать и купить тебе билеты онлайн. Прямо сегодня.
— Всё так внезапно… — опешил Милош. — Мне нужно договориться с бригадиром.
— Это я беру на себя, — неожиданно твёрдо сказала Василиса. — Я правильно понимаю, Милош? Тебе нужно побывать на могиле деда? Даже если смотреть с официальной точки зрения — это уже уважительная причина. Но ради такого я готова прибегнуть и к магии.
Я украдкой посмотрел на неё и не стал вслух вспоминать ситуации, когда она отказывалась от применения магии.
— Предлагаю тогда и нам билеты взять, — сказал я.
— Куда? В Сербию? — удивилась Василиса.
— Ну, в какую Сербию, в Санкт-Петербург же! Милош?
— Да, Вадим?
— Тебе дедушка рассказал про правило Маскарада?
— Да, что-то такое говорил.
— Это важно, его нужно соблюдать.
Серб понимающе кивнул. На него много чего навалилось за последнее время.
* * *
После ужина и приобретения билетов мы с Василисой отвезли Милоша к общежитию, ещё раз напомнив про правило маскарада. Однако после этого мы направились не к дому, где жила Василиса, а к берегу Камколь.
Наш отъезд в Санкт-Петербург делал Колдухин на время уязвимым: если твари Нави прорвутся, кто сможет их остановить? Ядвига сейчас далеко, а Тамара и Руслан — не бойцы. Поэтому мы решили провести очередную зачистку сегодня вечером.
Как обычно, я поднял туман, а чтобы его появление в одном месте не выглядело подозрительно, окутал им всю округу. После этого мы начали облачаться «на битву».
Внешне мы отдалённо напоминали людей, которые косплеят сталкеров из игры. К счастью, туман защищал нас от любопытных глаз.
Костюмы МЧС с повышенной защитой от жара сковывали движения, а респираторы мешали обзору. Но мы уже неоднократно опробовали эти костюмы в деле и можем с уверенностью сказать, что они хорошо себя зарекомендовали.
— Мегалит чувствует себя почти хорошо, — сообщил я Василисе, мысленно обращаясь к «сердцу земли». — На своих девяносто девяти процентах он теперь спокойно открывает и закрывает для нас проход несколько раз в сутки. Мы просто заходим, потом так же просто выходим. Риск застрять там на сутки отсутствует.
Василиса кивнула и поправила свой респиратор.
В руках я держал две пятилитровые баклажки с водой. Обычная вода, из-под крана. Но когда ты Водяной и Хозяин этой земли, обычная вода становится оружием. В Нави вода находится в реке Смородина, там её полно, однако она безмерно вонючая и сравнительно далеко от места, куда нас выпускал Мегалит.
Я сосредоточился. Мегалит откликнулся мгновенно — тёплой волной где-то в груди. Воздух перед нами пошёл рябью, как над раскалённым асфальтом, и разверзся.
Для открытия прохода Мегалиту требовались особые места: лучше всего это получалось сделать на берегу или на меже — границе двух полей или поля и сада. Поскольку Колдухин находился на берегу озера, этот вариант был для нас самым удобным и использовался чаще всего.
— Красота неописуемая, — прокомментировала Василиса, глядя на открывшийся проход.
Как обычно, пространство разорвалось, открыв невысокий, но широкий проход.
За ним простиралось поле из битого камня под серым, бесцветным небом. Река Смородина текла неторопливо, но даже через респиратор чувствовалось её тошнотворное зловоние — омерзительный коктейль из запаха тухлых яиц, трупного разложения и кислой рвотной массы.
Поди знай, почему она так воняет, откуда вытекает, куда впадает? У Нави своя физика и свои секреты.
Мы шагнули внутрь.
С нашей стороны моста, прямо на нас, не мигая, таращились семь бесов. Мерзкие, скрюченные твари с огромными зубами в открытых вонючих пастях. Они застыли уродливыми статуями, лишь их ноздри ходили ходуном, втягивая воздух. В крохотных злобных умишках просто не укладывался масштаб происходящего. Любой житель Яви для них — как истекающий сладким сиропом тортик для голодного безумца. Они никак не ожидали, что этот «праздничный ужин» сам, по доброй воле шагнёт в их лапы.
— А вот и мы, — сказала Василиса и ударила по ним магией.
Двоих тут же с хрустом впечатало в скалы, но я не позволил себе отвлечься. Резкий пас руками — и в воздух взмыли тяжёлые пятилитровые баклажки. Подхваченные магией, пластиковые баллоны с этикетками «Святой источник» закружились над полем боя. Они выписывали сложные траектории с обманчивой лёгкостью бабочек, но в цель влетали с кинетической энергией кувалды.
Эти сюрреалистичные «бабочки» немилосердно лупили по бесам, сминая их ряды тяжёлыми, тупыми ударами. Одна из бутылок попала точно в голову самому крупному псу, отчего тот упал навзничь, не успев издать ни единого звука. И вот, пластик другой не выдержал перегрузок и с треском лопнул. Но вырвавшаяся вода так и не коснулась земли: на лету перехватив поток, я спрессовал его в прозрачный, бритвенно-острый клинок и одним текучим движением располосовал ближайшего врага.
Ещё через минуту всё было кончено.
— С каждым разом всё привычнее. Выражаясь геймеровской терминологией, происходит некоторая прокачка, — с одышкой сказал я.
Одна из двух бутылей осталась целой, и я оставил её тут, до следующего раза. Пригодится.
— Не нравится мне это, — Василиса показала на противоположную сторону моста.
Там было нездоровое оживление. От Смородины отходил пар, который мешал рассмотреть всё как следует. Какие-то силуэты, кто-то двигался, издавая мерзкие чавкающие звуки.
— Горыныч был представителем стихии Огня, — сказал я, разминая шею.
— Если точнее, то сразу трёх стихий, — поправила Василиса. — Он уникальное существо. Огонь, Воздух, Вода. Три в одном. Почти как шампунь.
— А Золотой дракон был «Воздухом»? — рассуждал я.
— Да. А Аспид, друг Ядвиги…
— Аспид был стихии Земли, — закончил я. — Значит, перебираем коллекцию. Надеюсь, что Василиск не «вода», иначе ему тут будет неуютно.
Договорить мы не успели.
С другой стороны моста к нам двигалось НЕЧТО.
Я сначала подумал, что это просто игра света и тени.
Однако, как оказалось, бесы не единственные, кто может пройти по мосту.
Перед нами возвышалось существо не меньше четырёх метров роста. Оно опиралось на длинные, многосуставчатые ноги и обладало такими же непропорциональными руками. Туловищем и головой тварь отдалённо напоминала человека, но на этом сходство заканчивалось. На её мертвенно-бледном лице находились впалые глаза, которые горели таким гневом, будто мы поцарапали её любимый «Гелендваген» гвоздём. Редкие волосы на шарообразной голове стояли дыбом во все стороны, создавая роскошную причёску в стиле «псих, поймавший удар молнией».
— Вот тебе бабушка и Юрьев день, — только и сказал я.
Существо взревело. Видимо, от боли — мост под ним был раскалённым металлом, и каждый шаг явно причинял страдания. Но оно шло. Шло к нам.
— Не знаешь, что за тварь такая? — коротко спросил я.
— Не знаю, — Василиса уже готовила следующее заклинание. — Давай убьём, потом разберёмся.
— Толковая идея.
Тварь миновала мост и рванула к нам, с каждым шагом набирая скорость. Своими длинными многосуставчатыми руками она на ходу подхватывала булыжники и швыряла их в нас. Мы уворачивались, как бойкие школьники во время игры в «охотников и уток», вот только летящие снаряды были размером с телевизор, так что весельем тут и не пахло.
— Может, договоримся? — крикнул я, уклоняясь от очередного снаряда.
И тут оно прыгнуло.
Изначально существо было на расстоянии нескольких метров, но преодолело эту дистанцию до меня мгновенно. Я даже среагировать не успел, длинные руки оплели меня, как лианы, и мы рухнули на камни. Я попытался высвободиться, но тварь была сильнее, а её руки, казалось, были везде. К тому же тварь навалилась сверху и жарко дохнула на меня зловонным ртом.
— Я не целуюсь на первом свидании! — прохрипел я, энергично дёргаясь в попытке его стряхнуть или хотя бы оттолкнуть зубастую голову подальше от своего лица.
Зубы у него были длинные, росли во все стороны, некоторые даже двигались сами по себе, словно жили отдельной жизнью. Оно продвинулось вперёд, наклонилось, клацнуло челюстями и содрало с меня респиратор-маску одним движением.
Я вдохнул воздух Нави. Я уже пробовал тут снимать респиратор — дышать можно, хотя и мерзко. Запах меня не убьёт, а вот тварь — возможно.
— Ты не дёргайся только, — раздался спокойный голос Василисы. — Это, кажется, «оплетай». Редкий экземпляр. Сейчас я кое-что сделаю. Лежи смирно!
— Я пытаюсь, — выдавил я, чувствуя, как руки твари сжимаются сильнее, а зубы всё ближе.
Краем глаза я увидел, как Василиса магией подняла с земли треугольный камень. Большой, острый и плоский. Он завис в воздухе примеряясь.
Тварь ничего не замечала. Её впалые глаза смотрели только на меня. Голова наклонилась, раскрывая пасть…
Василиса двинула камень, разогнав до скорости летящего копья.
Камень пронёсся горизонтально и вошёл точно в цель, с хрустом отсекая голову существа. Голова упала рядом со мной, всё ещё клацая зубами. Хватка ослабла. Многосуставчатые пальцы безвольно разжались, и на меня всей своей пугающей тяжестью рухнула эта огромная туша. Всплеск адреналина ударил по нервам, и я рванулся изо всех сил, бешено суча локтями и сдирая кожу о камни. Извиваясь всем телом, я выскребся из-под навалившегося урода, как дождевой червяк из-под лопаты. Вырвавшись наружу, я на четвереньках отполз подальше от этой горы мяса и завалился на бок, судорожно глотая вонючий воздух под бешеный стук сердца в висках.
— Что-то крупные монстры попёрли, — выдохнул я, поднимаясь на ноги. — Хотя, наверняка, в Нави бывают и побольше.
Василиса помогла мне встать. Я оглянулся на тушу. Ишь ты… «Оплетай».
— Маска, — я подобрал респиратор. Он был прокушен насквозь, изуродован, пластик даже оплавился по краям. Я закашлялся и выдал со всей театральностью, которую был способен изобразить. — «Маски сброшены, господа присяжные заседатели».
Это я так попытался изобразить Остапа Бендера.
Сказав это, я зашёлся глухим кашлем. Воздух в этой части Нави — удовольствие сильно ниже среднего. Неудивительно, что Аспид предпочитал местным миазмам холодный дагестанский ветер.
— Пойдём, — Василиса взяла меня за руку и потащила к выходу. — Маску новую купим. На недельку мы зачистку произвели, теперь можно и в Санкт-Петербург лететь.
— Ага, — я оглянулся на мост. По ту сторону было спокойно.
Мы шагнули обратно в проход.
Воздух в Колдухине показался мне самым чистым из всех, которым я когда-либо дышал. Туман, поля, лёгкий ветерок. Лепота!
— Знаешь, — сказал я, — иногда мне кажется, что я выбрал не ту профессию. Почтальон не должен ходить в мир мёртвых по выходным.
* * *
Аэропорт Краснодара встретил нас тишиной. Конец февраля — не сезон. Туристы ещё не проснулись от зимней спячки, сейчас летают только по делу.
Машину я оставил на платной стоянке в Краснодаре, сюда мы втроём добрались на маршрутке в толпе таких же странников.
Василиса как заправская путешественница: с чемоданом, переливающимся перламутром. А мы с Милошем — как настоящие советские туристы, с рюкзаками за плечами.
К счастью, она предусмотрительно посмотрела прогноз погоды, как для точки отправления, так и прибытия. Поэтому я надел куртку потеплее. Когда живёшь в Краснодаре, может родиться ложное ощущение, что февраль — это терпимая погода, зима отступила, вот-вот перейдём на футболки.
Однако в Санкт-Петербурге обещали снегопад и минус девять.
Мы остановились посреди уходящего в обе стороны зала терминала. Повсюду кресла для ожидания, торговые автоматы, киоски, множество экранов и реклам.
Пока мы стояли, и что называется, никого не трогали, к нам буквально протиснулся, чуть ли не расталкивая плечами, невысокий, полноватый и очень подвижный живчик в жёлтой кожаной куртке.
— Ребята, вы Краснодар? Давайте отвезу. Комфортно, быстро. Девять тыщ рублей — и вы на месте. Это со скидкой, вы дешевле десяти-двенадцати не уедите.
Я моргнул и переглянулся с Василисой.
Милош нахмурился, он вообще не до конца понял, что происходит.
— Отойди, иго половецкое, не буди во мне гнев, — распевно ответил я на коммерческое предложение.
Таксист опешил.
— Во-первых, — начал загибать пальцы я, — мы оттуда только что приехали, и обратно нам не надо. А во-вторых, за такой конский ценник ты нас должен полдороги до Белграда довезти и по дороге развлекать народными песнями.
— Можно было просто сказать «спасибо, не надо», — проворчал таксист.
— Можно было просто не приставать к людям, стоящим в зоне регистрации на вылет.
Таксист нахмурился, окинул взглядом Милоша и отошёл.
— Нет, правда, Вадим, ты чего завёлся? — спросила Василиса.
— Не знаю. Наверное, после вчерашних процедур очищения слегка на взводе.
В этот момент по громкой связи объявили:
— Выполняется регистрация на рейс SU 6350 сообщением Краснодар — Белград. Просим пройти на стойку номер семь.
— Это твой, — сказал я Милошу.
Мы сопроводили его к зоне регистрации.
Здесь была своя суета. Семья с детьми укладывала чемоданы, бизнесмен в дорогом костюме нервно расхаживал из стороны в сторону, бабушка с клетчатой сумкой спорила с сотрудницей авиакомпании о весе багажа.
После объявления моментально образовалась очередь, но все старались вести себя сдержанно и уважительно.
Милош поставил рюкзак на пол и повернулся к нам. Пришло время прощаться.
— Спасибо вам, — сказал он просто.
— Ты как вернёшься в Колдухин, заходи, если что, — я хлопнул его по плечу. — Мы тебе всегда рады.
Милош улыбнулся.
— В Колдухине моя жизнь разделилась на «до» и «после», — сказал он задумчиво. — Мне нужно привыкнуть к новой… жизни. К новому себе. Раньше, я мечтал накопить денег, купить квартиру на бульваре Черноевича в Белграде. Открыть там магазин автозапчастей. Спокойная жизнь. А теперь?
— То же самое, — сказал я. — То же самое, Милош. Только ты теперь ещё и Здухач. Вторая душа — не причина отказываться от своей мечты.

----------

Глава 17 Метро

Глава 17 Метро
Багажная лента крутилась, крутилась, крутилась. Монотонный механический ритм, как движение огромной железной змеи, только украшенной чужими чемоданами и сумками.
Чемодан Василисы приехал сразу — яркий, красивый, с перламутровым блеском, как у драгоценности непристойно большого размера.
Я снял его с ленты одним плавным движением, отдал и стал ждать свой багаж.
Мой рюкзак не приезжал.
Лента крутилась. Пассажиры нашего рейса с весёлыми, оживлёнными лицами ставили свой багаж на колёса и укатывали прочь, исчезая за стеклянными дверями выхода.
Лента крутилась.
Моего рюкзака не было, я начал нервничать. Не то чтобы там было что-то ценное, наоборот, всё важное я оставил дома. И всё же не хотелось бы лишиться своего добра.
Появились новые пассажиры, другого рейса, а с ними и следующая волна багажа. Лента крутилась, но в потоке баулов, чемоданов и сумочек никак не попадался мой рюкзак.
— Что такое непруха, — пробормотал я, — и с чем её едят.
Наконец, мой рюкзак выполз откуда-то из недр технических помещений аэропорта. Со следами какой-то пыли на боку он появился, как последний солдат отступающей армии, будто пустился в длинное самовольное путешествие по Пулково и сейчас возвращался ко мне, к своему хозяину.
Я схватил его с ленты, испытывая странное раздражение к ни в чём не повинному неодушевлённому предмету.
…
Стеклянные двери разъехались, выпуская нас в объятия поздней балтийской зимы — влажной и холодной. В воздухе Петербурга чувствовалась та особая балтийская сырость, которая намекала: стоит природе лишь захотеть — и нас либо накроет трескучим морозом, либо осыплет мокрым снегопадом. Небо было низким, серым и совершенно неподвижным. Облака никуда не плыли, они висели над городом, как тяжёлое ватное одеяло.
Из толпы вынырнул полицейский патруль в новенькой форме с блестящими нагрудными жетонами. Но даже их свежий вид не мог скрыть того, что эти люди уже давно не отдыхали по-настоящему.
— Лейтенант Убейбатько, ваши документы, — обратился ко мне один из «бойцов» патруля, вяло откозыряв к плотно нахлобученной по случаю погоды полицейской шапке. Голос у него был ровный, служебный, лишённый всякой интонации.
Я достал паспорт, протянул, стараясь не выдать раздражения. Пальцы полицейского листали страницы, глаза скользили по строчкам, поднимая взгляд на меня, задерживаясь на лице, рождая ненужное сомнение в работе Берендея.
Тем временем Василиса, удостоверившись, что документы проверяют лишь у меня — а значит, к ней вопросов не возникнет, — отошла к остеклённому павильону с надписью: «Проездные билеты».
В киоске, за широким панорамным стеклом, сидела девушка с округлыми щеками и мягкими чертами лица. Выражение у неё было спокойное, даже немного сонное. Она как раз зевала, прикрывая рот ладонью, когда Василиса подошла и обратилась к ней с вопросом:
— У вас можно купить и пополнить «Подорожник»?
Я переключил внимание на патруль. Они технично обступили меня с трёх сторон, и я уже решил, что сейчас меня по какой-то неведомой причине задержат, ожидал вопросов вроде: «С какой целью прибыли в Северную столицу?» или попросят открыть рюкзак. Однако Убейбатько плавным движением вернул мне паспорт и сказал:
— Счастливого пути.
Я неискренне улыбнулся в ответ.
Когда патруль отошёл, ко мне вернулась Василиса с двумя ярко-зелёными пластикатовыми карточками, одну из которых сунула мне в нагрудный карман.
— Пошли? Нам на автобус до метро.
— Ты как сотрудник полиции… Можешь мне сказать, чего они ко мне прицепились? — хмуро спросил я.
— Имеют право проверять кого угодно.
— Невезение? Сначала рюкзак, потом вот они…
— Слушай, Вадим, — сказала она спокойно. — Дело не в невезении. Задержавшийся багаж отнял у тебя лишних четыре минуты. Что-то это поменяло в твоей жизни? Ты куда-то опоздал? Проверка опять-таки. Ну проверили, что тут такого. Ты здоровый подозрительно выглядящий мужик.
— Чего это я подозрительный?
Она вздохнула.
— Ты просто расслабься и стань частью потока, — она повела меня к автобусной остановке. — Это странно говорить Водяному, но — плыви по течению. Ты так напряжён и ощетинен, как ёж. Вот и выглядишь так, что привлекаешь внимание.
Я хотел возразить. Вернее, не возразить, а объяснить: невезуха — это ведь не рок и не порча, а просто свойство реальности, которое иногда даёт сбой, раз за разом подсовывая тебе самые неудачные карты. И когда ты уже готов сыграть по правилам, мир вдруг решает, что колода не перемешана, и выдаёт очередную шестёрку.
Но говорить не стал, потому что она была права. Я слишком напряжён, это отражается на моём поведении, я дёрганный, хмурый, суетливый, а полиция… она такого не любит.
Автобус до «Московской» нёс нас сквозь серый февральский город. За окнами проплывали панельные дома, рекламные щиты, тёмные силуэты деревьев, которые ждали весны.
Мы доехали быстро, без всяких пробок.
Метро встретило нас суетой, не столько звуками, сколько самой атмосферой. Первым встречал гул работающих эскалаторов. Следом потянуло запахом нагретой изоляции и не очень сильным, но узнаваемым запахом креозота, которым когда-то давно пропитывали деревянные шпалы, и со временем он распространился на все ветки, даже туда, где шпалы уже давно железобетонные. Время было не в силах его выветрить. Он въелся в подземку навсегда.
Эскалатор спускал нас всё ниже. Рекламные щиты мелькали по бокам, провожая всё глубже — в недра подземного города, в одну из самых глубоких систем метро в мире.
В одном из переходов играл скрипач. В обычной жизни, чтобы оказаться на концерте, нужно заплатить немалые деньги за билет, занять своё место в зале и замереть в ожидании. Здесь же концерт возникал сам собой — стоило лишь сделать несколько шагов навстречу музыке.
Музыка лилась сразу со всех сторон, чуть печальная, с долгими нотами, которые тянулись, словно не хотели заканчиваться. Мужчина в зауженном, красивом и модном, однако теперь уже поношенном пальто, с традиционно распахнутым футляром у ног, играл что-то старинное, стилизованное под средневековое и при этом совершенно неузнаваемое.
Он казался совершенно отрешённым, всецело поглощённым таинством рождения мелодии. Не замечая людской суеты, он играл, и всё его тело плавно раскачивалось в такт ритму, словно в медленном, завораживающем танце. Лишь изредка его отсутствующий взгляд скользил по лицам прохожих и возвращался к открытому футляру у ног.
Повинуясь внезапному порыву, я опустил на истёртый бархат сторублёвую купюру — и был вознаграждён сдержанным, полным достоинства кивком маэстро.
Станция «Московская» — арочные своды, белый камень, ионизированный воздух. Сейчас был день, и народу откровенно мало.
Вежливые и лаконичные таблички на разных языках сообщили, что мы находимся в метро (спасибо, Кэп), а именно: на Московско-Петроградской линии.
С тяжёлым гулом подошёл метропоезд. Мы зашли в вагон, который оказался полупустым, и без труда заняли свободные места. Двери с шипением сомкнулись. Поезд дрогнул, ярко освещённая платформа скользнула назад, а вагон, стремительно набирая ход, погрузился в тёмный тоннель.
— Слушай, — сказал я негромко, чтобы не привлекать внимания, хотя в грохоте разгоняющегося вагона никто бы меня и не слышал. — Я сто лет не был в Ленинграде. И столько же — в метро.
Свет в вагоне мигнул, погас, зажёгся снова, Василиса быстрым взглядом осмотрела вагон и только после этого успокоилась.
— Ну и как ощущение? — спросила она, в большей степени, для поддержания разговора.
— Мне здесь нравится, — продолжил я. — Знаешь, этот гул как-то умиротворяет. Наверху вечно какая-то суета. А тут, едешь сквозь темноту, и никому до тебя нет дела. Удивительно успокаивает. Можно, наконец, выдохнуть.
Состав набрал скорость и пошёл ровно, мерно покачиваясь на стыках. Эту умиротворяющую картину нарушало лишь неровное мигание ламп: свет под потолком периодически вздрагивал, на долю секунды погружая вагон в полумрак и бросая на лица резкие тени.
Людей было мало: десяток человек в дальнем конце, женщина с тяжёлыми сумками, мужчина, который, судя по всему, решил, что лучший способ скоротать дорогу — это задремать, приобнимая сумку.
Поезд начал тормозить на следующей станции. Двери раскрылись, и в вагон хлынула толпа народа.
За несколько секунд все сидячие места заняли, однако нас никто не попросил потесниться.
Я настроился на очередной «прогон». На те самые минуты, когда ты ничего не решаешь, а просто позволяешь нести себя вперёд, сливаясь «с потоком», как учила Василиса.
Ситуация намекала на спокойствие, однако — в другом конце вагона что-то изменилось.
Я заметил это краем глаза — движения, слишком резкие для обычной толкотни. В сравнительно статичном вагоне, среди людей, их сумок, шарфов и капюшонов выделялись четверо.
Они были яркими. Кричаще-яркими. Кислотно-зелёные куртки, розовые шарфы, неоново-жёлтые шнурки. На вид — молодёжь лет восемнадцати, с лицами, которые ещё не научились ничего скрывать, и с той особенной наглостью, которая приходит к молодым существам, когда они сбиваются в стаю.
Эти четверо окружили мужика как стая гиен раненого буйвола.
Мужчина-жертва был пьян. Это читалось в том, как он стоял, как держал равновесие, как пытался сфокусировать взгляд. Лицо красное, опухшее, одежда мятая. Состояние, когда человек уже не контролирует ни себя, ни ситуацию вокруг.
— Ты пьянь, — сказал один из подростков, нарочито громко и с явным удовольствием.
— Бухарь, — подхватил второй. — Шваль. Синяк.
Мужик попытался отойти, но его толкнули. Он качнулся, схватился за поручень, но подножка — быстрая, ловкая, отработанная — сбила его с ног. Он рухнул на пол вагона, и звук удара был глухим, тяжёлым.
Подростки засмеялись. Громко, открыто, резко, неприятно для слуха. Один из них держал на вытянутой руке телефон, — снимал всё на видео, наклоняясь ближе, ловя реакцию жертвы.
— Если бы мы были возле Мойки, ты бы пошёл купаться и случайно утонул, — сказал третий, и в голосе его были нотки превосходства. — Калдырь.
Мужик поднялся, что-то бормоча бессвязное, пытаясь отойти к двери. Но они не пускали. Снова толчок, снова смех.
Я смотрел на других пассажиров. Женщина с сумками отвернулась к окну, хотя за окном была только тьма тоннеля. Мужчина, который дремал, вдруг сделал вид, что погрузился в сон ещё глубже. Парень в наушниках уткнулся в телефон, делая вид, что ничего не происходит. И так сделали все — делали вид, что не видят, не слышат, не участвуют. Отходили подальше, отворачивались.
Ничего не происходит. Мы не видим. Мы не слышим. Это не наше дело.
Василиса рядом со мной не отворачивалась, она смотрела внимательно, и я бы сказал — с полицейским профессионализмом. Я заметил, как её пальцы сделали короткое, почти незаметное движение — пасс, который никто бы не различил в полутьме вагона. Её глаза были прищурены, и я вдруг понял, что она не просто наблюдает — она ещё и колдует.
— Эти четверо — шуликуны, — шепнула она так тихо, что услышал только я. — Водная мелкая нечисть.
Я поморщился. Мы все — двоедушники — не любили и почти не использовали слово «нечисть». Звучало оно неприятно и колюче, отдавая церковным ладаном и навевая мысли об осиновых кольях.
Нечисть означает, что мы буквально грязные, грязь этого мира и часть нашей природы — это нечто плохое, скверное.
Мы не знали точно, но фанатикам это слово наверняка нравилось, ведь оно превращало их из маньяков-убийц в «моющее средство».
По этой и ряду других причин мы такое слово обычно избегали и не произносили.
Однако применительно к шуликунам… да, пожалуй, спорить не буду. Эти — истинные мрази. Одно их существование — оскорбление для стихии Воды. Шуликуны не те, с кем можно договориться. Они — стая, которая набрасывается скопом и в своём безумном экстазе способна даже убить. И сейчас эта стая уже нашла себе жертву.
Василиса вытащила телефон. Не выставляя экран напоказ, она сделала несколько снимков, аккуратно ловя в кадр каждого из четверых, чтобы потом их можно было опознать.
Свет в вагоне опять мигнул, но на этот раз провал затянулся. Лампы полностью потухли. Вагон погрузился в полумрак, рассеиваемый лишь косым светом из соседних вагонов — лучи ложились резкими полосами на пол и тусклыми бликами на напряжённые лица.
В полутьме я увидел, как один из подростков — тот, что с телефоном — сунул руку в карман пьяного мужика. Кошелёк. Пара движений, и бумажник перекочевал в широкий рукав кислотно-жёлтой куртки.
Василиса это тоже сняла, но уже на видео.
Вновь смех. Толчок. Мужик снова упал.
Я посмотрел на Василису. Она коротко кивнула, пряча телефон, и я поднялся с места.
Свет так и не включился, и это играло мне на руку. В темноте действовать куда проще. Ещё пару минут назад я растворялся в стуке колёс, наслаждаясь покоем. Я был водой — тихой, гладкой, терпеливой. Но эти мелкие твари умудрились взбаламутить дно. Штиль закончился. Эти выродки исчерпали мой лимит терпимости.
Я шагнул. Вплотную к ближайшему. Удар без предупреждения — в спину, справа, под рёбра.
Без замаха. Коротко.
Утырок выдохнул со свистом. Его повело вперёд, колени подогнулись. Я смотрел, как он оседает, и отмечал про себя: удар пришёлся точно в почку.
Жалко? Нет.
Внутри — пустота. И эта пустота меня устраивает.
Я беру второго за ворот куртки. Другую руку — на горло. Сжимаю. Резко.
Трахея продавливается под пальцами. Доступ к кислороду перекрыт.
Он хрипит. Насмешка сползает с лица, как маска. Глаза лезут из орбит. Сейчас он похож на рыбу, выброшенную на берег за секунду до того, как перестать биться.
Превосходства больше нет в его взгляде. Только страх.
Телефон. Тот самый — им снимал третий.
Он всё ещё снимает.
Я резко вырываю аппарат из его рук. Пальцы у Шуликуна явно крепче, чем у обычного человека. Но слабее моих.
Он ещё не понял, что делать. Не понял, кто я.
А я уже быстрым движением опираюсь серединой тонкого корпуса о поручень вагона. Наваливаюсь всем весом.
Телефон складывается пополам, как книжка.
Пластик хрустнул на сгибе. Экран превратился в сетку надломленного стекла.
Я бросил обломки на пол.
Вагон катился, народ всё так же делал вид, что ничего не замечает, чему немало способствовала полутьма.
— Кошелёк ему отдали, — сказал я негромко, но грозно.
Тот самый, у кого я вырвал мобильник, шагнул вперёд. В тусклом, скошенном свете соседнего вагона его лицо исказилось. Губы поползли вверх, обнажая длинные, нечеловеческие клыки. Дешёвый трюк. Он скалился, всерьёз рассчитывая напугать меня этой клыкастой улыбкой.
— О, приятель, не так давно меня пытался сожрать монстр-обнимака, оплетай. Вот у него были зубы так зубы. И он не нападал толпой на пьяного, он был достойным противником, не то, что ты, мелкий паскудник.
— Ты чё, бессмертный, чё ли? — процедил клыкастый. Он старался казаться борзым, но выговору мешали выставленные напоказ зубы. Было очевидно, что его поведение — лишь жалкая показуха. На самом деле вся эта шайка уже до одури чувствовала страх.
Я не торопился отвечать. Просто позволил своей стихии проявиться в глазах.
В полутьме вагона мои зрачки исчезли, и косой бледный свет заиграл в радужках, делая их сплошными, ярко-голубыми. Цвета ледникового озера. Цвета безжалостной ледяной воды, которая может заморозить насмерть или утопить.
— Ещё и какой, — сказал я. — И если вы не отдадите мужику кошелёк и не свалите, то мы сможем проверить, насколько смертны вы.
В отсветах ламп соседнего вагона было заметно, как до них, наконец, дошло, что на них «наехал» не просто человек, а сильный двоедушник, которого не получится обмануть, запугать или применить свою магию. И не факт, что можно победить в сравнительно честном (если так можно выразиться при соотношении четверо к одному) бою.
Стая, которая только что была уверена в своей силе и безнаказанности, вдруг поняла, что ошиблась и сама находится под угрозой.
Они отшатнулись, единым движением попятились прочь, подальше от меня. Кошелёк шлёпнулся на пол, и типки отступили к дверям. В этот момент свет в вагоне зажёгся — яркий, ровный, возвращающий миру его обычные очертания.
В тот же миг я моргнул, и зрачки стали прежними. Я вообще не любитель подобных фокусов со стихией: бессмысленно тратить энергию на то, чтобы кого-то напугать. Дешёвые визуальные эффекты — удел вот таких мелких шавок. Да и лишний раз светить своей природой ни к чему.
Я помог мужику подняться. Он дрожал, что-то мычал, не понимая, что происходит. Усадил его на сиденье, подобрал кошелёк и сунул обратно в карман его куртки.
Двери открылись. Шпана вывалилась наружу, растворившись в толпе на станции, их кислотные куртки только мелькнули на миг и пропали.
Пассажиры смотрели в пол. Женщина с сумками нашла своё отражение в окне. Мужчина, который притворялся спящим, вдруг проснулся и уставился в телефон. Парень в наушниках пересел дальше по вагону.
Для них по-прежнему ничего не происходило.
Я вернулся на своё место. Василиса сидела ровно, но взгляд её блуждал, она смотрела на пассажиров, на их реакции и возможные угрозы.
— Нет, ну ты же всё видела! — я с притворным сокрушением развёл руками, глядя на Василису. — Я честно пытался плыть по течению. Хотел успокоиться, поймать эту твою гармонию… но эти придурки сами напросились.
Василиса в ответ лишь понимающе усмехнулась.

----------

Глава 18 Винтаж

Глава 18 Винтаж
Мы поднялись со станции метро Сенная на поверхность ровно в тот момент, когда скупое февральское солнышко решило выглянуть между туч, заиграть лучами в стёклах домов, в витринах, лужах.
Ветра не было, и согревающие лучи создавали обманчивое ощущение тепла — казалось, что уже пришла весна. Погода так и манила: скинь пальто, насладись этим первым весенним дыханием!
Матёрые недоверчивые питерцы, ленинградцы и санктпетербуржцы в это вре́менное помутнение не верили, никто не спешил радоваться наступлению тепла.
Я не особенно обращал внимание на солнце, у нас на Кубани с этим не бывает недостатка. Южное тепло давно стало для меня просто привычным фоном, без которого, впрочем, я чувствовал бы себя очень неуютно.
Зато, как настоящий Водяной, я повсюду чувствовал воду. Стихия окружала меня со всех сторон: море, реки, каналы — причём вода здесь была совершенно иная. Если не так давно, прогуливаясь по набережной Сочи, я ощущал Чёрное море как нечто ленивое, тёплое, огромное и по-своему стабильное, то балтийские воды не отличались ни терпением, ни мягкостью. Они демонстрировали истинно северный характер: напоминали, что мы находимся на перекрёстке десятков ветров, дышали холодом и суровостью, совершенно не терпящей от людей фамильярности.
Мы шли по переулку Гривцова.
Василиса шагала быстро, уверенно, как человек, который бывал здесь не раз, а я просто следовал за ней, стараясь приноровиться к стратегии «плыть по течению».
Она уткнулась в телефон, что-то писала, хмурилась, поднимала глаза на прохожих, снова что-то писала.
Так, мы дошли до Демидова моста, проложенного над каналом Грибоедова. Вода под нами была тёмной, весомой, солидной на вид.
В это время при въезде на мост одна машина, это был чёрный тонированный «Renault Duster», подрезала другую, красную приземистую «Alfa Romeo». Из «Duster» немедленно выпрыгнул низкорослый пружинистый кавказец в спортивной форме.
— Слышишь, мы очень извиняемся, просто перестроение пропустил! — крикнул он водителю «Alfa Romeo». Тот лишь кивнул и ответил:
— Сударь, моя вина, проезжайте же! Прошу Вас!
Водитель «Duster» прыгнул в авто и покатился, дважды мигнув аварийками.
За время этой дорожной заминки успело скопиться какое-то количество машин. Удивительно, но водители ждали на редкость терпеливо: никто не пытался агрессивно втиснуться в соседний ряд, и за всё время не раздалось ни одного возмущённого гудка. Видимо, та самая суровая северная сдержанность, которую я только что ощутил в дыхании воды и ветра, распространялась здесь и на людей.
В отличие от Василисы, которая всё ещё сосредоточенно что-то строчила в телефоне, я смотрел на происходящее с немалым удивлением.
Случись такое у нас в Краснодаре, кто-нибудь уже давно высунулся бы по пояс из окна, отчаянно жестикулировал и давил на клаксон. А из другого окна летели бы горячие, темпераментные проклятия отборным матом. А здесь… мало того, что никто не возмущался, так вместо привычного южного лексикона я услышал совершенно удивительные «сударь» и «не соблаговолите ли Вы».
Просто другая планета!
В общем-то, я понимал, что культура вождения в разных регионах отличается и сильно, но тут Санкт-Петербург меня всё же здорово удивил. Стоит допускать, что таких случаев, может быть, один на миллион, и я был свидетелем исключения из правил. Может быть. Но факт остаётся фактом.
— Пошли, Вадим, нам надо попасть на квартиру, риелтор ждёт, — потянула меня вперёд Василиса.
— Это ты с ней общаешься? — спросил я.
— Нет, не с ней… Ты прости, я бы тебе рассказала про улицы, про Мойку и мосты, — сказала Василиса, разгоняясь по переулку Антоненко. — Тут круго́м история, это центр… Но сейчас я пишу сообщение для Инквизиции.
— Экскурсии подождут, — я улыбнулся, чтобы показать, что ничуть не расстроен. — Мы вообще тут по делу.
— Да, — рассеянно ответила она и, выбрав телефон в списке — нажала на вызов.
— Денис, я тебе фотки сбросила и официальное сообщение. Читал?
— Нет, не успел, — донёсся до меня голос инквизитора. — Только пару фоток видел. Расскажи так.
— Мы столкнулись с двоедушниками, шуликунами, — сказала Василиса чётко, как на докладе. — Бандой из четырёх особей, в питерском метро они одолевают пьяных. Действуют нахально, открыто, выглядят как шпана.
Повисла пауза. Я живо представил лицо Дениса с вечно ироничным прищуром зелёных глаз. Наверняка сейчас он обдумывает её слова, отлично помня: если уж мы выходим на связь, значит, снова подкинем проблем и новую головную боль.
— Ну, хамство — это не особенно большой грех, — донеслось из динамика. — У нас за такое не казнят.
Василиса остановилась. В этот момент солнце стало прятаться обратно в покров из серых туч.
— Не хамство, Денис Иванович, — сказала она. — Толчки, удары, подножки. Они у человека отобрали кошелёк. Есть основание считать, что в ходе нападений используют свои способности двоедушников, чтобы подавлять волю жертвы. Намекали, что утопили бы его, если бы было где.
Она выдержала паузу, давая время Денису осознать сказанное.
— Один из них обнажил клыки прилюдно. Да, это было сделано в момент, когда в вагоне метро не горел свет, была полутьма, но, на мой взгляд, это нарушение правила «Маскарад». В общем, Денис, ты будешь официально реагировать или поведёшь себя, как полицейский из девяностых с фразой «убьют — тогда и приходите»?
Я мысленно усмехнулся. Василиса умела задавать откровенно неудобные вопросы, выворачивая собеседнику руки.
— Я вообще за Санкт-Петербург не отвечаю, — голос Дениса стал чуть напряжённее. — Это не моя зона ответственности. В мою входит Ставрополь, Волгоградская область, ваш Краснодарский край…
Я почувствовал, что он сбился с мысли.
— Минуточку, — голос Дениса стал строже. — Давай угадаю, судя по сообщению, ты сейчас в Санкт-Петербурге? Рискну предположить, что, говоря «мы», ты там вместе со своим бедоносным Вадимом ищите приключений на свои… эм… головы? А почему вы вообще по Питеру шляетесь? Что вы делаете вне своих «югов»?
Василиса бросила на меня взгляд.
— А мы гвоздями не приколочены к Кубани, — сказала она спокойно. — И на цепь не посажены. Имеем право, Денис Иванович. А заняты мы, между прочим, тем, что пытаемся решить проблему мироздания.
Я не удержался, наклонился чуть ближе к телефону, чтобы голос звучал в микрофон:
— Привет, Денис. Поддерживаю Василису. И от себя добавлю: мало того, что мы тут за всех разгребаем общую проблему, так ещё и хоть бы одна душа это оценила! Ни грамма благодарности. Сплошные предъявы.
Василиса чуть поморщилась, но не остановила меня.
— Денис, — продолжил я, уже серьёзнее, — скажи честно: мне в следующий раз самому размотать потерявших берега мелких двоедушников? Как ты относишься к самосуду?
Наш собеседник тяжело протяжно вздохнул. Очень по-человечески, без всякой инквизиторской невозмутимости.
— Да нормально я отношусь, — сказал он, наконец. — А вот моё начальство не особенно. Особенно Шпренгер. Понятно?
Пауза. Я живо представил, как он вертит в руках ручку, уставившись в какие-то отчёты.
— Питер очень трудный участок для работы Инквизиции. Там невероятно много двоедушников и не все из них адекватные. По большей части профилактика там вообще не ведётся. Но я сообщение передам. С вами свяжется мой коллега, который занимается городом и областью.
— Спасибо, — Василиса тут же сбросила вызов и убрала телефон, даже не прощаясь.
Мы пересекли Мойку. Я невольно задержал взгляд на воде — она здесь была ещё темнее, чем в канале, зато как-то поживее.
Исаакиевская площадь открылась перед нами серым камнем, мокрым асфальтом, гранитным памятника Николаю Первому. Конь, всадник, барельефы — всё это было внушительным, тяжёлым, имперским. Тут жила история, прошлое, это монументальные постройки, и это вечное напоминание, что этот город был столицей империи две сотни лет. И лет непростых.
…
Навигатор вывел нас на Большую Морскую. Здесь стало заметно теснее: высокие дома сжали поток машин и людей с обеих сторон. Впрочем, из-за этой тесноты ритм толпы стал немного спокойнее.
Василиса уверенно шла к одной из арок, сверившись с телефоном.
— Это должно быть здесь, — сказала она не оборачиваясь. — Наше вре́менное жилище.
Двор-колодец встретил нас запахом живого мха и мокрого кирпича.
В Питере я бывал нечасто, но эти дворы-колодцы — его подлинная визитная карточка. Сто́ит зайти в подворотню, как оказываешься в каменном мешке: обшарпанные козырьки над парадными, ряды мусорных баков и прямоугольники окон, в которых даже днём вынужден гореть свет. Каменные стены будто давили, сжимаясь вокруг, а небо превращалось в прямоугольный лоскут прямо над макушкой.
Мы зашли в одну из дверей и оказались в недрах дома.
Лестница — широкая, но безмерно обшарпанная, с облупившейся краской на перилах, с выщербленными ступенями. Я огляделся.
— Подъезды тут, конечно, убитые в хлам.
С лестничного пролёта спускался человек. Типичный интеллигент, из тех, кого любили изображать на карикатурах в «Крокодиле»: трость, очки в тонкой оправе и шарф, явно намотанный не по погоде. Однако он держался с таким достоинством, что сразу становилось ясно — перед тобой как минимум граф в шестом колене и обладатель двух докторских степеней. Да и его домашняя библиотека вряд ли поместилась бы в кузов бортового КАМАЗа.
Он услышал мои слова и притормозил. На его лице проступила лёгкая обида, смешанная с почти религиозным долгом меня «поправить».
— Это в вашей Москве — подъезды, — произнёс он вежливо, но наставительно, поправляя очки. — А в Санкт-Петербурге у нас — парадные.
— Я с Кубани, — ответил я максимально миролюбиво (спорить с человеком, в котором графа и доктора наук больше, чем во мне самом, было явно не по масти). — У нас там вообще никаких подъездов нет. Живём в землянках, топим кизяком.
Интеллигент замер, пытаясь понять, серьёзно я говорю или издеваюсь.
— Заходим в землянку, лучину огнивом разжигаем, так и живём. А ваши парадные, — добавил я, прежде чем он успел ответить, — Смею заметить, они далеко не всегда такие уж и парадные, даже по нашим крестьянским меркам. Слову не соответствуют.
Он открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но Василиса уже взяла меня под локоть. Её пальцы были твёрдыми, и в этом жесте читалось не столько «не надо», сколько «хватит, не позорь меня».
— Пойдём, — прорычала она, увлекая меня вверх по лестнице.
Четвёртый этаж. Квартира с номером «50». Старая, иссечённая трещинами дверь с облупившейся краской, слои которой проступали из-под сколов, будто годичные кольца векового дуба. Царапины, щербины, мелкие нечитаемые надписи — эта дверь сама по себе казалась археологической находкой.
Но рассмотреть, как следует её, я не успел, потому что Василиса уже нажала кнопку звонка, и внутри послышались шаркающие шаги.
Нам открыла женщина в толстых очках, которые делали её глаза огромными, как у филина. Она едва заметно, одними уголками губ улыбнулась, поразительно, но улыбка была искренней, как будто мы не квартиранты, а долгожданные родственники.
— Заходите, гости дорогие! — протянула она уверенным сопрано, отступая вглубь коридора.
Я переступил порог и сразу осознал две вещи: во-первых, я «попал», а во-вторых, попал в музей.
Но не в тот, где ценности чахнут под стеклом, а в такой, где вещи продолжают жить просто потому, что их забыли выбросить. На стенах обои настолько древние, что они, казалось, помнили Ленина не бронзовым истуканом, а живым человеком, лихо раскатывающим на броневике, причём прямо здесь, под окнами этого дома на Большой Морской.
Настоящая свалка истории.
Бра на стенах — тяжёлые, из потускневшей латуни. Подобные я видел разве что при Хрущёве. И мебель под стать: допотопная, массивная. Создавалось ощущение, что её не вносили в квартиру, а возводили сразу на месте, как бастионы.
В воздухе пахло нафталином и дымом дешёвого табака.
— Тут у нас шикарный вид с балкона! — женщина уже шла к балконной двери, хватаясь за ручку.
Я не понял, кого она имела в виду под «у нас» и не собиралась ли она жить с нами во время нашего визита, но дверь так и не открылась, из-за чего момент получился смазанным.
Она недовольно крякнула, потянула всем весом, и дверь неохотно, со скрипом поддалась, выпуская в комнату сырой воздух и звуки падающих капель.
Судя по тому, что творилось за окном, погода уже даже вычеркнула солнце из воспоминаний — так ветреная сердцеедка забывает клятвы любви, данные влюблённому юноше. На смену весенней нежности пришёл режим «небольшое стихийное бедствие, чтобы никто не расслаблялся».
На Петербург обрушился плотный дождь со снегом.
— У нас тут шикарный вид на Исаакиевский собор! — провозгласила тётка, не смущаясь ни дождём, ни мрачным небом, которое превращало весь мир в акварельный рисунок, выполненный исключительно серыми цветами.
Она вышла на балкон и обернулась, жестом приглашая нас полюбоваться. Я шагнул следом, ожидая увидеть купола, колоннады, что-то величественное.
Но, как и следовало ожидать, я увидел лишь двор-колодец, по бокам стены, небо всё ещё где-то наверху, а Исаакиевский собор можно увидеть только, если взлететь на воздушном шаре.
Там, куда она показывала, был балкон соседнего подъезда, который был расположен перпендикулярно нашему.
На этом балконе, под козырьком, игнорируя непогоду, сидел колоритный мужчина в тельняшке и ярко-красных трусах. У него была щетина, которая могла бы конкурировать с колючей проволокой, но тем не менее, не была способна скрыть одухотворённое выражение его лица. Перед «морячком» стоял стеклянный столик, а на столике — бутылка водки с голубой этикеткой и надписью «Русская эскадра».
Наш сосед приобщался к эскадре, поднося рюмку ко рту. И именно в момент «контакта» рюмки и небритого рта наша тётка-риелтор, с энтузиазмом матёрого экскурсовода, показала рукой в его сторону:
— Видите? Шикарный вид!
Застигнутый врасплох сосед от обрушившегося на него внимания и неожиданности поперхнулся. Водка пошла не туда, он закашлялся, замахал свободной рукой, как будто отгонял надоедливую мошкару, сделал волевое усилие и всё-таки проглотил водку, глаза его прослезились, он бросил на меня укоризненный взгляд и, не говоря ни слова, встал и исчез в недрах своей квартиры.
— В общем, — сказала Василиса, стоявшая в дверях и наблюдавшая эту сцену с невозмутимостью египетского сфинкса, — Спасибо. Отличный вид, состояние, расположение… Мы, безусловно, берём. На три дня.
Она обратилась ко мне.
— Вадим, заплатишь?
Я вздохнул и достал наличку. Тётка назвала сумму — двенадцать тысяч семьсот за три ночи, плюс залог пять тысяч.
Я не видел смысла комментировать расценки. В моих правилах либо принимать предложенные условия, либо отказываться, поэтому, раз уж Василису не пугала обстановка, то и я потерплю.
Расплатившись с риелтором и подписав несколько документов, получив ключи и пароль от вай-фая, я проводил её и запер дверь.
Удостоверившись, что женщина спустилась по лестнице, я наконец-то высказал всё, что так долго держал в себе.
— Конские цены! — сказал я, — Особенно залог. За что тут залог?
— За обстановку в квартире, — пояснила Василиса, исчезая в направлении кухни. — Сохранность предметов интерьера.
— За эту рухлядь? — наконец, выдавил я.
— Это винтаж! — парировала Василиса.
Сверху послышался какой-то странный топот, словно над нами жил любитель пони, одна из которых проживала прямо в его квартире.
— Хлам и старьё! — настаивал я.
— Антиквариат, который дышит эпохой! — не сдавалась Василиса, чем-то гремя на кухне.
— Этим вещам давно пора на свалку, — предположил я, опускаясь на диван, который жалобно скрипнул. — Что здесь ещё можно сломать? Всё уже сломано до нас.
Василиса беззаботно засмеялась.
Дождь за окном внезапно закончился. Чёрт. Какие перемены погоды, твою дивизию… После встречи с сербом Милошом я был почти уверен, что у резких смен погоды в Санкт-Петербурге было исключительно мистическое объяснение.

----------

Глава 19 Поэзия Северной столицы

Глава 19 Поэзия Северной столицы
Дождь закончился, вместо него на сцене появился ветер.
Мы вышли из дома.
Ветер гнал по Большой Морской влагу, пахнущую заливом и мокрым питерским гранитом. Прохожих он не огорчал: люди радовались, что дождь, наконец стих, беззаботно обходили лужи и поглядывали наверх. Небо, впрочем, перемен не предвещало — всё тот же суровый свинец и пятьдесят оттенков серого.
Василиса шла рядом, погружённая в свои мысли. Она не говорила ничего с тех пор, как мы вышли из квартиры, и я не нарушал молчания. В Петербурге вообще можно идти молча, просто шагать и рассматривать старинные фасады и исторические здания.
Возле Исаакиевского собора всегда толпа, даже в такую хмарь. Туристы заполнили тротуары: кто-то ловит ракурс в объектив телефона, кто-то пытается сориентироваться по картам в навигаторе. Мы не планировали заходить внутрь, но решили хотя бы пройти рядом со входом, полюбоваться историческим зданием.
Тут было классовое деление — мокрые люди и сухие, то есть те, кто дождь переждал под крышей. Сухие были заметно более весёлыми, им было теплее, а значит, они могли с бо́льшим комфортом наслаждаться красотами или идти по своим делам.
Среди «сухих» выделялись несколько ярких исторических фигур.
— Ну, надо же, — негромко произнёс я. Хотелось обратить внимание Василисы на одного колоритного персонажа, но без неприличного тыканья пальцем, за полдня в Питере я уже начал усваивать местные манеры.
Человек, привлёкший моё внимание, стоял у колонны, заложив руку за борт сюртука и чуть откинув голову. Кудри, бакенбарды, цилиндр, который он критически осматривал на предмет дождевых капель, всё по канону. Настоящее «наше всё». Несмотря на внешние расхождения с оригиналом, он настолько вжился в роль, что мысленно я сразу окрестил его Пушкиным.
Правда, этот Александр Сергеевич был повыше ростом и держался без дворянской возвышенности и поэтической лёгкости. Зато он источал железобетонную уверенность человека, который точно знает: его здесь ждут, любят и неплохо за это платят.
Это был Пушкин, прибавивший десяток килограммов, слегка поредевший кудрями, но обрётший статус живого монумента, абсолютного и непререкаемого классика.
Иными словами, это был Пушкин, намертво вмурованный в город и уверенный в своём величии куда больше, чем его вечно сомневающийся и гонимый современниками оригинал.
По всему было видно, что о деньгах он тоже не тревожится. В его спокойном взгляде не читалось суеты и хищной хватки, свойственных ряженым в туристических местах. Он не зазывал прохожих и не торговался за кадр. Он просто с достоинством дефилировал и благосклонно улыбался.
К нему подошли девушки, он с удовольствием им попозировал и прочёл какое-то стихотворение классика, что-то о любви, что заставило их звонко засмеяться и уйти в недра Исаакия.
Следом подошла группа японцев — четверо мужчин в одинаковых пуховиках и женщина в ярко-красном пальто, которое горело на фоне серого неба, как сигнальный флаг. Они переговаривались, тыкали в него телефонами, явно узнавая, но не решаясь подойти первыми.
— Can I take a photo? — спросила женщина на английском с чудовищным акцентом.
Лжепоэт расплылся в улыбке, кивнул и величественно приосанился. Едва японцы выстроились рядом, он замер в фирменной позе — вполоборота, картинно подняв правую руку. Туристы облепили его со всех сторон, как цыплята курицу-мать, тут-то и выяснилось, что современный петербургский Пушкин на голову выше своих азиатских поклонников. Классик терпеливо позировал для пяти снимков, а потом ещё три, пока фотограф поменялся местами с женщиной в пальто.
— А стихи? — спросил он, когда увидел, что японская делегация собирается уйти. — Как же без стихов?
Японцы замерли, а «ряженый» поднял бровь, улыбнулся шире и начал. Голос у него оказался хороший — негромкий, но чистый, мощный.
— Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит,
Летят за днями дни, и каждый час уносит
Частичку бытия, а мы с тобой вдвоём
Предполагаем жить, и глядь — как раз — умрём.
Японцы слушали, не понимая ни слова. Но что-то в интонации, в том, как он чуть замедлялся на последней строке, заставило их замолчать и весьма впечатлиться. Женщина прижала руки к груди.
Когда он закончил, они захлопали. Но это были не те привычные, вежливые аплодисменты, что звучат на концертах по традиции. Их реакция была по-настоящему живой и искренней.
Женщина шагнула вперёд, приподнялась на цыпочки и поцеловала его в лоб. Легко, естественно, как младшая сестра целует брата.
Ряженый смутился. Это было заметно — чуть дрогнули уголки губ, и он опустил глаза на секунду.
— Спасибо, — сказала он.
Они ушли в сторону собора, всё ещё оглядываясь. Ряженый смотрел им вслед, пока красное пальто не растворилось среди серых стен.
— Они ведь даже не знают, кто такой Александр Сергеевич, — сказал он, обернувшись, особо ни к кому не обращаясь и ни на ком не задерживая взгляда.
Рядом в тот момент были только мы, и мы замерли — пройти мимо, когда к тебе обращается сам великий поэт, было бы бестактным и непростительным.
Он повернулся к нам всем корпусом. Улыбнулся приветливо, без всякой наигранности.
Оглядев нас с головы до ног, он поправил цилиндр и продекламировал:
—Веленью Божию, о муза, будь послушна,
Обиды не страшась, не требуя венца,
Хвалу и клевету приемли равнодушно.
И не оспаривай глупца .
— Что Вы имеете в виду? — спросил я, а Пушкин покачал головой.
— Друзья мои, что может быть более ёмким, чем поэзия? Мне кажется, что вас ждёт дело, и притом великое дело, можно сказать, даже подвиг. Я не должен отвлекать вас.
Он приподнял цилиндр, давая понять, что разговор окончен, и отвернулся к следующей группе туристов. Те уже нетерпеливо топтались рядом, явно желая подойти и сфотографироваться с иконой отечественной поэзии.
Мы пошли дальше. Шагов через пятьдесят Василиса чуть наклонилась ко мне и сказала задумчиво:
— Вообще-то, он двоедушник. Этот артист, который изображает Пушкина.
Я оглянулся. Ряженый уже позировал с парнем в бейсболке, разводя руками в каком-то театральном жесте.
— Ну, — сказал я, — всяк трудится как может. В отличие от тех же шуликунов в метро, он выглядит вполне безобидно.
Мы прогулялись какое-то время по набережной Невы, посмотрели на Медного всадника, прошли через Александровский сад, а потом спустились в метро на станцию «Гостиный двор».
В этот раз метро встретило нас суетой часа пик. Нас буквально втянуло внутрь человеческим потоком. Перрон гудел, словно растревоженный улей. Народ ехал с работы, поэтому вагоны были битком.
Я не был фанатом Санкт-Петербурга, Петрограда, Ленинграда и вот уже снова Санкт-Петербурга. В разные свои жизни я почти всегда жил южнее или восточнее.
Исторических личностей, в том числе и Пушкина, я не встречал, не общался. Не доводилось. Да это и не удивительно, ведь знаменитых современников, будь то актёры, бизнесмены или политики я тоже не вижу вживую. Лет через сто спроси меня про Кобзона или, скажем, Безрукова, я не смогу сказать ничего особенного.
И всё же вынужден признать, что культурный фон в Санкт-Петербурге отличался практически во всём. Например, то же метро.
Суета, наплыв людей, которые ехали с работы — да.
Но толкотни и ругани — на порядок меньше.
Когда двери поезда наконец выпустили нас из людской толкучки на «Елизаровскую», мы предпочли пройти остаток пути пешком, вдыхая прохладный воздух. Нашей целью был бизнес-центр со знойным, пропитанным кубинским солнцем, совершенно несеверным названием «Фидель».
Здание было смелым сочетанием старины и современности. Явно старые (как тут говорят — архаичные?) кирпичные стены, которые, должно быть, помнят ещё выстрел «Авроры», выглядели идеально ровными и чистыми. Их очевидно недавно отреставрировали и вдобавок чем-то покрыли, а в оконные проёмы вставили современные стеклопакеты, сейчас вымытые до блеска.
Я бы сказал — стиль архитектуры «Авантюризм». Внутри было множество заведений, пахло кофе и выпечкой с корицей.
По лестнице поднялись на третий этаж.
На двери с нужным номером висела посеребрённая табличка «Банкротство граждан», а за ней находился шумный офис.
Мы переглянулись (по нашим данным, Василиск с банкротством никак не связан), проверили нумерацию, и я приоткрыл дверь.
— … ну, так смысл в том, чтобы вас очистить! — втолковывал мужчина за столом. Вид у него был изрядно помятый, а глаза — красные, как у хомяка, не спавшего недели три, не меньше. Костюм сидел на нём так, словно все эти недели бессонницы его носили не снимая.
Напротив, сидела пара — мужчина и женщина. Тоже не отличались лоском. Растрёпанные и помятые, но, в отличие от собеседника, весёлые и возбуждённые, с блестящими от избытка чувств глазами. Женщина поправила очки в роговой оправе и ответила с апломбом экзаменатора, отчитывающего нерадивого студента:
— Да что Вы знаете об очищении, любезный! Вы даже Данте Алигьери не читали!
— Зато я читал Уголовный кодекс, сборник анекдотов СССР и закон о банкротстве три раза!
— Оставьте Ваше бренное, батенька! — хохотнул мужчина-клиент. — Мы уже достаточно очистились. Однако банки категорически отказывают нам в ассигнованиях. Вот у нас и созрело ощущение, что Вы самую малость изволите недорабатывать.
— Всё я дорабатываю, — оборвал его мужчина в костюме и посмотрел сурово. — Вы просто не до конца понимаете всю глубину ситуации.
— Да какая там ситуация! — отмахнулась дама.
— Да-да, Екатерина Панкратовна права, — поддержал мужчина свою спутницу. — Нам срочнейшим образом требуются финансовые вливания.
— Для каких таких целей? — устало спросил мужчина в костюме.
— Ну, очевидно же, Григорий Маратович, — ответил клиент. — Чтобы сделать другие вливания. Видите ли, банки и суды могут ждать. А вот «Жатецкий гусь» тёмное, на который сейчас была объявлена акция, не может ждать!
Мужчина в костюме крякнул от неожиданности. Он зачем-то собрал со стола несколько документов, которые, судя по всему, никак не относились к одному делу, и нахмурил брови.
— Слушай… — шепнула мне Василиса.
Юрист вздохнул, почесал лоб и начал что-то объяснять про реструктуризацию долгов, но я перестал вслушиваться. Мы с Василисой молча посмотрели друг на друга. Язык двоедушников я понимал, язык бюрократов — тоже, но этот диалог звучал как заклинание из параллельной реальности. Там, где деньги текут не туда, куда нужно, а гуси диктуют условия.
— Я попробую разузнать, — шепнула Василиса, кивая в сторону юриста. — Когда здесь всё уляжется, может, он знает, где найти Петухова, или подскажет его координаты.
— А я схожу в администрацию здания, — ответил я. — Поспрашиваю там. Мало ли.
И мы разделились — прямо как герои низкобюджетных хорроров.
Я двинулся по коридору и вниз по лестнице.
На первом этаже я спросил у девушки-бариста, где находится дирекция бизнес-центра, и, следуя её указаниям, направился в дальний край полуподвала. Вероятно, собственник здания решил, что управление БЦ должно занимать самые некондиционные помещения, максимально удалённые от входа, в закутках.
Миновав стенды с правилами безопасности и пожарный щит, я уткнулся в табличку «Управляющая компания». За ней обнаружился целый блок с несколькими дверями: бухгалтерия, завхоз, администратор и ещё парочка безымянных.
Я прикинул, что бухгалтерия и завхоз (при упоминании этой должности сразу представляется неторопливый, усатый немолодой скопидом со связкой ключей, знающий сто народных мудростей) далеки от знаний про Василиска. Поэтому уверенно постучал к «администратору».
— Да, — донёсся приглушённый голос, после чего я вошёл.
Внутри было тесно, но уютно. За столом сидела женщина. С первого взгляда она напоминала сухотелую библиотекаршу, из тех, кто приглушённо говорит: «Тишина должна быть в библиотеке». Однако почти сразу же я заметил у её стола спортивную сумку с яркой символикой фитнес-центра URBANFIT. Сумка была внушительная, явно не для сменной обуви. На нижней полке шкафа стояли две пластиковые банки спортивного питания, а рядом с ними перчатки без пальцев.
— Присядьте, — сказала она, не поднимая головы, жестом указав на стул, и продолжила с сосредоточенностью врача «Скорой помощи» заполнять какой-то бланк.
Я сел и огляделся. На шкафу за её спиной красовались две фотографии котов — упитанных и не породистых, зато с видом полноправных хозяев этой Вселенной. Рядом — грамота. Я прищурился: «Северная Пальмира», соревнования по пауэрлифтингу, третье место в категории «Жим классический». И имя-отчество: Жанна Георгиевна.
Она дописала, отложила ручку и задумалась, не глядя на меня.
— Жанна Георгиевна, — начал я, стараясь обратить на себя внимание и придать голосу максимальную уважительность. — Простите за беспокойство. Я тут ищу Афанасия Никитича Петухова. В офисе, который указан в его реквизитах…
Я запнулся. В этот момент мне показалось, что я, молодой парень, в своей синей куртке, возможно, выгляжу как коллектор. Добрый и не особенно успешный коллектор.
Я не знал, как продолжить, и просто замер с незаконченной фразой.
Жанна Георгиевна сфокусировалась на мне, посмотрела снисходительно, как на ребёнка, который пытается объяснить суть претензий к другому ребёнку в стиле «а он, а я, а он…».
— Индивидуальный предприниматель Афанасий Никитич Петухов, — протянула она задумчиво. — Да, есть такой. Вернее сказать, был. Сроки истекли, он и съехал. А Вам, наверное, надо антиквариат продать? — Она чуть склонила голову. — Сомнительное наследство или досталось не вполне законным образом? Даже не знаю, где его искать. Аренда закончилась, он убыл. У нас остался только юридический адрес, не более того. Помочь со сбытом ничем не могу.
До меня вдруг дошло, что нужный нам человек владел здесь чем-то вроде антикварного ломбарда — настоящей лавкой древностей. И по реакции администратора было предельно ясно: с этим вопросом я пришёл не первым, так что помощи от неё ждать не стоит.
— Нет, у меня нет наследства и антиквариата сомнительного тоже, — решительно ответил я. — Напротив, мне нужно на юбилей бабушки приобрести винтажные напольные часы. А такие, какие я ищу нигде, кроме культурной столицы, не купишь. Раритет.
Слово «винтаж» я произнёс с таким придыханием, будто речь шла о священных реликвиях дома Романовых.
Жанна Георгиевна чуть заметно улыбнулась.
— Бабушки?
— Да, бабе Шуре… То есть, Александре Георгиевне, — я нарочно ввернул вымышленной бабушке отчество такое же, как у своей собеседницы, чтобы попытаться вызвать эмпатию, — восемьдесят лет и в молодости у неё были часы. Нужно найти, если не такие же, то максимально похожие. Раз она вспоминала их столько лет, то для бабушки это важно!
Администратор кивнула, одобряя мои слова.
— А, Вы знаете, у меня, если подумать, молодой человек, завалялась где-то его визиточка… — она открыла ящик стола и немного в нём порылась. Скорее ради ритуала, чем из реальной необходимости, ведь было ясно, что расположение каждой скрепки она помнит наизусть.
Через секунду в мою руку лёг прямоугольник. Фон — розовый мрамор, буквы старинные, чёрного цвета.
— Сходите, молодой человек, в его магазинчик, быть может, порадуете бабушку. Одно только скажу, напольные часы требуют осторожности в перевозке.
— Я понял. Спасибо Вам большое, Вы очень помогли. Я пойду?
…
Дойдя до выхода из торгового центра, я написал Василисе эсэмэску, и она очень скоро спустилась.
Вид у неё был такой, словно она только что вышла от зубного: неприятно, долго, больно, да ещё и денег взяли.
— Я так и не дождалась. Там нарисовались ещё два клиента, которые стали выяснять друг с другом, чья жизненная ситуация хуже.
— И кто победил?
— Юрист, само собой. Содрал деньги с обоих. А у тебя как? Получилось что-то узнать? — спросила она.
— Раздобыл визитку и адрес магазина, — я протянул ей карточку.
Василиса тут же вбила название в поисковик. Адрес нашёлся быстро, но с неутешительной пометкой: интернет сообщал, что заведение «Закрыто до завтра».
— Ну и ладно, — резюмировал я. — Мост стоит без прикрытия с девяностых. Значит, ещё один денёк как-нибудь потерпит.

----------

Глава 20 Маэстро

Глава 20 Маэстро
Утром мы позавтракали омлетом и вышли «в Петербург».
Название у города сложное, длинное, к тому же несколько раз менялось.
Допустим, жители Лос-Анжелеса используют сокращение, обозначая город, как LA, но я никогда не встречал людей, который бы называли Санкт-Петербург — СП.
Наш новый адрес был сравнительно близким к Большой Морской, поэтому мы пошли пешком, тем более что центральные районы Санкт-Петербурга очень способствовали пешим прогулкам.
У колонн Исаакия, мы всё так же встретили «Пушкина».
Сегодня он фотографировался с группой французов, весёлых, говорливых, довольных жизнью, несмотря на Питерскую, февральскую непогоду.
Один из них, пожилой с галстуком-бабочкой, отступил на шаг, оглядел ряженого с ног до головы и сказал спутникам:
— C’est incroyable! C’est une copie de notre Pierre Richard!
Я не был силён во французском и из всей фразы понял только, что они упоминают Пьера Ришара. Может быть, они думают, что прикинутый Пушкиным изображает актёра?
В любом случае наш Пушкин всё так же обаятельно улыбался, принимая сказанные комплименты. Он помахал нам рукой, и я ответил тем же.
Дойдя до Невы, мы посмотрели на разводной мост (сейчас он был сведён, пообещали себе сходить в Кунсткамеру, прошли по Английской набережной до Благовещенского моста и пошли в обратном от реки направлении, к памятнику Ушакову.
Пробравшись сквозь туристические толпы, мы нырнули в переулок Пирогова. Здесь, в районе Юсуповского дворца, было тихо, спокойно и сравнительно немноголюдно. Дома смотрели на нас строгими, выверенными фасадами — они ещё помнили Екатерину и, кажется, не слишком одобряли современные веяния.
— А тут довольно скромно, — заметил я, оглядываясь по сторонам.
— Городские стандарты, — отозвалась Василиса. — Здесь запрещены яркие вывески. Даже сетевым супермаркетам типа «Пятёрочки» и «Магнит» позволяют лишь скромно обозначить своё присутствие. Никаких ярких баннеров в половину дома Голицына.
Мы остановились у полуподвального входа. Над дверью висела неброская табличка из тёмного металла, на которой изящным шрифтом было написано: «Мусейон. Магазин искусств и ремёсел». Скромно, спокойно. Создавалось впечатление, что тот, кто придумывал эту табличку, не пытался завлечь к себе случайных посетителей. Он исходил из того, что те, кому действительно нужно, тот знает путь в этот магазин, а шумиха и реклама здесь ни к чему.
Мы открыли дверь, отчего мелодично звякнул металлический колокольчик.
Вошли, спустившись с нескольких ступенек в широкий светлый зал.
Стеклянные витрины, деревянные полки, статуэтки, подсвечники, три дюжины картин в тяжёлых рамах. Пахло как в музее.
За прилавком стояла женщина. Пожилая, солидная, с седыми волосами, убранными в пучок, и в тёмном платье, которое напоминало одеяния дам девятнадцатого века.
— Что угодно уважаемым… гостям нашего города? — голос у неё оказался неожиданным: глубокое, мягкое контральто, как у оперной дивы, решившей сменить сцену на тихий магазинчик.
— Вообще-то, я здесь жила какое-то время, — отозвалась Василиса. — Мы бы хотели увидеть Афанасия Никитича. Вопрос, скажем так… личного характера.
Женщина, судя по табличке на столе, звали её Агафьей Павловной, ничуть не смутилась нашей просьбе. Кто знает, что за личностью был Василиск, но никаких уточняющих вопросов задавать она не стала.
— Он будет через сорок минут. Если желаете подождать, могу угостить вас крепким чёрным кофе.
Она вышла из-за прилавка и проводила нас к столику у самого окна. Вид был на переулок, и через мутноватое, подёрнутое тонким налётом пыли стекло было видно, как по неровной брусчатке бесшумно бредут прохожие, каждый из которых был погружен в свои собственные мысли.
— Не волнуйтесь, — мягко проговорила Агафья Павловна, поправляя салфетку на столе. — Здесь вам будет уютно ждать.
Спустя несколько минут она принесла кофе — крепкий, чёрный, но при этом удивительно ароматный, без малейшей горечи.
Кофе был налит в чашки, которые, несмотря на свой советский стиль, выглядели воплощением изящества и вкуса. Это был тонкий фарфор с элегантной росписью по краю и ручками, к которым приятно было прикасаться.
Отдельного внимания заслуживала сахарница — настоящий антиквариат с крышечкой, на которой была изображена балерина. Рисунок был простым, без лишних деталей, но я поймал себя на мысли, что уже минуту не в силах отвести от него взгляд.
Всё вокруг было каким-то тонко выверенным, осмысленным и наполненным любовью к красоте.
Пожалуй, вот эта мысль «любовь к красоте» наиболее точно отображало и Агафью Павловну, и всё, на что падал наш взгляд, включая кусочек Питера за окном.
— Знаешь, Василиса. Не сказать, что у меня возникает желание тут жить. Ну, в Санкт-Петербурге. Но, определённо я понимаю людей, которые сюда переезжают, несмотря на непростой, суровый климат.
Василиса кивнула, лицо её стало грустным и задумчивым.
Я долго размышлял, как бы поаккуратнее расспросить её о прошлом, жизни в Питере. У нас, конечно, не принято лезть в чужую «прежнюю жизнь» — это негласное правило. Однако она сама то и дело его упоминает. Может, это и был тот самый женский намёк? Она ждёт, когда я проявлю интерес, а я сижу как болван и не решаюсь сделать первый шаг навстречу?
Тысячу лет живу на свете, а в некоторых вещах до сих пор ещё не разобрался.
И вот, я таки решился задать вопрос и уже открыл было рот, однако в этот момент звякнул колокольчик.
Мужчина, который вошёл, был именно таким, каким я себе представлял антиквара-василиска из центра Петербурга. Длинноватые волосы, не убранные в хвост, одухотворённое лицо, которое могло бы принадлежать поэту Серебряного века, короткая борода, стильное пальто и практичные ботинки.
Он бросил на нас мимолётный взгляд, но этого оказалось достаточно, чтобы успеть рассмотреть, оценить и сделать свои выводы, не задав нам ни единого вопроса, он тут же обратился к продавцу за кассой.
— Агафья Павловна, голубушка, я Вас попрошу отнести заказанную у нас статую птицы. Она упакована, стоит справа, в подсобке. Адрес сейчас напишу.
— Ой, Афанасий Никитич, — ответила она, — непременно. Однако спешу сообщить, что к Вам тут пришли.
Он взял со стойки небольшой бланк, стилизованный под царский указ, быстро и размашисто написал на нём адрес, после чего протянул листок Агафье Павловне. Та с достоинством и неторопливостью приняла его.
Она собралась за минуту и вышла через чёрный ход, и мы остались втроём: я, Василиса и человек, которого мы искали.
Афанасий Никитич подошёл к нашему столику. Не говоря ни слова, он принёс откуда-то из середины торгового зала стул — красивый и показавшийся мне смутно знакомым (насколько вообще может показаться знакомой мебель).
— Вы знаете, — сказал он спокойным, даже ленивым голосом человека, привыкшего, что время работает на него, а не наоборот. — Этот стул точная копия тех, что описаны в романе «Двенадцать стульев». Да, обивка не оригинальная. — Он слегка постучал пальцем по подлокотнику. — Но реплика весьма достойная. Стоит дорого — триста сорок тысяч. Я не предлагаю купить, просто делюсь фактом. К чему я это? К тому, что здесь я могу рассказать о многих вещах.
Он обвёл рукой свои владения. Чуть улыбнулся краешком губ. Его глаза на секунду остановились на Василисе, словно оценивая её реакцию, и тут же вернулись ко мне.
— А ещё могу рассказать, что вы, друзья мои — двудушники… — Он сделал паузу, чтобы было понятно, что нам не послышалось. — То есть, я хотел сказать, двоедушники. И вы, как мне кажется, даже имеете представление о том, кто я такой.
Василиса уважительно кивнула.
— Вы Афанасий Никитич Петухов, — сказала она спокойно. — И Вы Василиск. Существо уровня «легенда».
— Весьма польщён, — он склонил голову с видом человека, принимающего заслуженный комплимент. — Буду рад услышать, как вас величать?
— Я Вадим, — сказал я. — Это Василиса. Мы из Краснодарского края, и мы по делу.
— По делу… Предполагаю, что понимаю, о каком деле идёт речь, — он откинулся на спинку стула, окинув нас ещё одним взглядом и всем своим видом приглашая к беседе. — Излагайте.
Я помолчал секунду, собираясь с мыслями. Слова, которые я готовил всю дорогу, вдруг показались слишком громкими для этого тихого магазина, для чашек и сахарницы с балериной и раритетных стульев с неоригинальной обивкой.
— А можно вопрос, Афанасий Никитич?
— Да-да.
Я указал на одну из картин, которая скромно висела в углу, на ней было изображён здоровенный ящер с приподнятым вверх гребнем, определённо не дракон и всё же очень впечатляющей силы и размера, он сидел на камушке среди речных вод, а на заднем плане был освещённый солнцем Санкт-Петербург.
— Вы хотите спросить, не я ли изображён на картине? — улыбнулся краем губ василиск. — Да, перед вами нечто вроде автопортрета. Он, кстати, тоже продаётся и стоит миллион восемьсот тысяч.
— Ого. Я понял. Простите, что отвлёкся, так вот, к делу… Есть на свете Калинов мост, — сказал я.
Афанасий Никитич сузил глаза, а его брови на пару миллиметров подвинулись вверх.
— Признаться, я удивлён, — сказал он медленно. — Думал, вас привело сюда нечто иное. Скажем так, более предсказуемое, но…
Он выдержал паузу и улыбнулся — на этот раз чуть шире.
— Гм. Допустим, есть мост. Слышал о нём что-то. И что? — всем своим видом он приглашал продолжать.
Я поймал быстрый взгляд Василисы. Она едва заметно кивнула, оставляя ответ за мной.
— Дело в том, — сказал я, — что мост остался без стража. А по ту сторону в Нави, скапливается нечисть. Бесы ждут момента. И если мы не найдём того, кто встанет на охрану, то скоро эти Ваши стулья за триста сорок тысяч превратятся в щепки. Нам всем станет резко не до антиквариата.
— Вы начинаете с середины, Вадим. А я люблю контекст. Предпочитаю понимать, что кроется за громкими словами, — в голосе антиквара зазвучало неподдельное любопытство. — И, как мне кажется, время у нас есть. Сильно сомневаюсь, что ваш мост рухнет прямо с минуты на минуту. Я прав?
— И да, и нет, — ответил я. — Бесы могут хлынуть в любой момент. Но сам по себе мост абсолютно стабилен, проблема не в его конструкции.
— Вот и славно, — кивнул хозяин. — Тогда я сварю нам ещё кофе, а Вы расскажете всё по порядку. Разумеется, только то, что готовы мне доверить.
Он действительно принёс ещё кофе, и я начал рассказывать.
Я постарался изложить всё кратко и, по существу, и без лирики: граница между мирами, Калинов мост и Змей Горыныч, который некогда его сторожил, а после перерождения для такой службы стал непригоден. О том, что Горыныч наотрез отказался сам, я тактично умолчал. Рассказал про бесов, лезущих в Явь через незапертую дверь, и про то, что существ, способных удержать эту границу, остались единицы. Да и те либо не в форме, либо давно отошли от дел, выбрав мирную жизнь, предпочитая битвам тишину. Нашли своё призвание в куда более спокойных занятиях, к примеру, торгуя антиквариатом и угощая гостей отличным кофе.
Последнее я, конечно, сказал как можно деликатнее. Всё же мы пришли в роли просителей.
Петухов слушал внимательно, иногда кивал, иногда смотрел куда-то в сторону стены, с которой на него смотрели десятки глаз с портретов.
Когда я закончил, он задал уточняющий вопрос:
— Верно ли я предполагаю, что охранять Калинов мост надо, находясь непосредственно на нём?
— Боюсь, удалёнка для такой должности не предусмотрена, — ответил я с лёгкой полуулыбкой.
— Понятия не имею о таких тонкостях, — он развёл руками. — Меня охранником на стратегически важный объект впервые зазывают. Я же правильно уловил суть — зазывают?
Я бросил короткий взгляд на Василису. Она к своему кофе даже не прикоснулась, сидела и рассматривала Петухова, внимательно и неотрывно, видимо пыталась понять, куда он клонит и какие слова как ключики нужно подобрать, чтобы добиться необходимого.
— Скрывать не стану — зазываем, — кивнул я. — Но это не значит, что Вам придётся безвылазно дежурить там, как сторожу в будке на парковке. Тот же Горыныч жил в Яви, неподалёку от перехода, у нас в Колдухине, и просто мгновенно переносился на мост при малейшей угрозе. Вы могли бы действовать также, а мы взяли бы на себя любое содействие. Поймите, Афанасий Никитович, этот проход — зияющая дыра, открытая рана на теле нашего мира, сквозь которую вот-вот хлынет зараза. Поверьте, мы бы не посмели Вас тревожить, справься с этим кто-то рангом пониже. Но масштаб проблемы таков, что без Вас мы просто не выстоим.
— Вы правы, и я это прекрасно осознаю, — Петухов откинулся на спинку стула за триста сорок тысяч. — Однако, надеюсь, вы поймёте и меня: я от вашего предложения откажусь.
Я непонимающе моргнул и, отодвинув чашку с кофе, подался к нему.
— Нет, не понимаю.
— Мир в опасности, — добавила Василиса. Голос её звучал спокойно, но я чувствовал, как она напряглась. — Это проход, через который могут прорваться…
— Сколько? — невозмутимо уточнил василиск.
— Миллиарды, — недовольно буркнул я. — Миллиарды тварей.
— У них там что, проблема перенаселения? — с искренним любопытством поинтересовался Петухов. — И вы всерьёз полагаете, что я остановлю их в одиночку?
Я почувствовал, что слегка покраснел.
— Ну, насчёт миллиардов я, пожалуй, загнул, — признался я. — Но даже пара тысяч бесов способны наделать дел. Выкосить всю округу. Да, Вы можете сказать, что Колдухин далеко, однако отражение такой интервенции потребует усилий не нас с Василисой, а вооружённых сил, танков и пехоты. «Маскараду» придёт конец, всему привычному мироустройству тоже. Не говоря уже о том, что магия Нави может оказаться сильнее человеческой техники, и тогда мы получим полномасштабную войну с миром мёртвых. Настоящий зомби-апокалипсис.
— А что, они собираются нападать?
Я запнулся. В памяти вдруг всплыл разговор, о котором я до сих пор никому не рассказывал, даже Василисе. Когда Тамара вернулась из Нави, она рассказала, что встретила там свою покойную дочь. И та предупредила: по ту сторону не просто хаотично роятся бесы — там целенаправленно собирают армию. Но одно дело знать это самому, и совсем другое — убедить Петухова. Как преподнести слова мёртвой девочки так, чтобы древнее существо впечатлилось масштабом угрозы, а не сочло это бредом, я совершенно не представлял.
Паузу прервала Василиса, перехватив инициативу.
— Дело вовсе не в перенаселении, — твёрдо произнесла она. — Дело в пустующем посте. Калинов мост — не просто мост, это рубеж миров. Если граница открыта, рано или поздно кто-то решит её пересечь. И этот «кто-то» окажется куда опаснее рядовых бесов. Вы ведь помните чудовищ из забытых легенд, кого века назад с трудом загнали в Навь? Они никуда не исчезли и только ждут шанса напомнить о себе. Представляете, во что превратится наш мир, если они вырвутся сюда? А рано или поздно это произойдёт.
— Рано или поздно, — повторил Петухов задумчиво. — К слову о времени. Сколько мост стоит без охраны?
Мы с Василисой снова переглянулись. Ну да, каждый из «легенд» приводит примерно одни и те же аргументы.
— Врать не буду, Афанасий Никитович, он в таком состоянии уже пару десятилетий, — сказал я.
Петухов приподнял бровь. Он не произнёс вслух традиционное «и до сих пор ничего страшного не случилось», но эта фраза отчётливо читалась на его выразительном лице.
— Логика в духе «а, ничего страшного, и так сойдёт» абсолютно порочна, — поспешно добавил я. — Это всё равно, что пренебрегать техникой безопасности и забить на правила противопожарного режима, а потом надеяться на авось. Рано или поздно полыхнёт всё, как… — я замялся, подыскивая пример. Взгляд зацепился за выставленную на витрине старинную книгу об истории России.
— Как Москва в тысячу восемьсот двенадцатом, — нашёлся я. — Когда полгорода выгорело дотла.
— В 1812 году Москва сгорела не из-за несоблюдения противопожарной безопасности, — педантично заметил Петухов. — А из-за французов и диверсий.
— Сути дела это не меняет: пожар-то был, — парировал я.
— Не меняет, — легко согласился он. — И всё же… Были ли за эти годы какие-то неприятные инциденты в районе моста?
— Несколько прорывов бесов, которые пришлось ликвидировать нам, проникновения нежити, — стал перечислять я. — Недавно вот попался… Как там его…
— Оплетай, — подсказала Василиса.
— Врать не буду, не слыхал о таком существе, — отреагировал василиск.
— Опасная и мерзкая тварь! Злобный, голодный, — я почувствовал, как от воспоминаний сжались кулаки, а по спине пробежался холодок — Его метод — душить и жрать живьём. Без пощады.
Василиск примирительно поднял руку вверх, словно сдаётся.
— Я согласен с тем, что с этой проблемой надо что-то делать, — сказал Петухов. — Но, как говорит мой знакомый таксист, я знаю, как решить все проблемы страны, но пока что возглавить правительство не готов. Надо таксовать.
— Шутка не новая, — ответил я. — Смешная только отчасти. К чему Вы это?
— Я и есть этот таксист, — тут же отреагировал Петухов. — Только в отличие от него, что делать с мостом, не знаю…
— Мы знаем, — как только он замолчал, ответил я. — Его надо охранять, как и задумано теми, кто этот мост соорудил. Очевидно же.
Он выдохнул, и голос его заметно потеплел, стал мягче.
— Я правда ценю ваше доверие. И искренне благодарен за то, что вы прикрываете этот проход между мирами. Просите, что угодно — я помогу, любыми ресурсами. Но без моего личного участия. Спросите почему? Всё просто. То, что вы называете почётной миссией по защите мира, при Николае Первом называлось ссылкой в Сибирь. И отправляли туда в тех случаях, когда не вешали.
— Сибирь, — сказал я осторожным тоном, — значительно холоднее Краснодарского края. У нас почти курорт. До моря далековато, конечно, зато тепло.
— Да, я способен представить, — приосанился Петухов. — Как человек, который провёл в ссылке двадцать шесть лет, могу смело назвать себя экспертом по ссылкам. И да, не стану спорить, в Екатеринодаре теплее. То есть, в Краснодаре, конечно же. Простите, оговорился. Но сути дела это не меняет!
Он выдержал паузу, давая нам прочувствовать его неприязнь к любой форме ссылки.
— Поэтому, — продолжал Петухов, и в голосе его появилась деловая нотка, — просите о чём хотите, но не разлуки с так сильно любимым мной Санкт-Петербургом. Я ведь даже в оккупации не эвакуировался, хотя мог. Готов оказать всемерную поддержку. А чтобы вы понимали серьёзность моих слов, раскрою перед вами тайну: я торгую не только предметами искусства и раритетами.
Говоря это, он перешёл почти на шёпот.
— Контрабандный хамон и санкционный пармезан? — иронично спросил я, потому что не совсем понимал, куда он клонит. Ну не пулемётами же он спекулирует, в самом деле?

----------

Глава 21 Везде бюрократия

Глава 21 Везде бюрократия
Петухов покачал головой.
— Конечно же — артефакты, — сказал он. — В том числе иностранного происхождения. Товар штучный и не дешёвый. Оружие, способное убить нежить. Защита поляризационная, энергетические щиты, доспех. Многие из них запрещены, и если вы сдадите меня Инквизиции, у меня будут большие проблемы.
Да, его слова дорогого стоили. Он сейчас показал, что доверяет нам. Конечно, как существо уровня «легенда» он наверняка точно знает, что мы не является информаторами Инквизиции. Может быть, у него даже есть артефактный способ проверки моих слов на предмет лжи. Так что он может быть уверен, что история про Калинов мост — чистая правда.
И всё же это был широкий жест.
— Мы очень высоко ценим Ваше доверие, Афанасий Никитович, — сказал я. — Однако позвольте спросить Вас снова…
— Моё решение по мосту окончательное, — перебил он мягко, но непреклонно. — Но моё решение не значит, что я не готов помочь вам в вашей… в нашей общей проблеме. Ситуация требует решительных действий, и я готов стать вам другом. Не просто откупиться, а подставить плечо… Но моё плечо будет здесь, «на брегах Невы».
В тот же миг я вспомнил, как при похожем разговоре Горыныч предлагал мне деньги, но я предпочёл промолчать. В отличие от Василиска, у меня не было уверенности, чтобы открыть всю правду, которую я знал.
Василиса, видя, что я молчу, прервала паузу и заговорила:
— Мы благодарим Вас за ответ и за протянутую руку помощи. Конечно, мы надеялись на большее, но всё же, уважаемый Василиск, мы принимаем Вашу помощь.
В её голосе не было ни разочарования, ни облегчения, ни радости. Она как дипломат, подводила черту и брала те результаты переговоров, какие были, а не заламывала руки в театральных жестах отчаянья.
Услышав это, Петухов поднялся, бережно взял её руку и поцеловал. Старомодно с достоинством и без тени фальши.
— Рад был знакомству, — сказал Афанасий. — Обращайтесь.
Он проводил нас до двери. Колокольчик звякнул на прощание, и мы вышли на улицу.
Надо сказать, что погода опять испортилась. С неба шёл мелкий, противный дождь, необыкновенно холодный, который тут же замерзал на камнях, создавая гололёд. Между каплями летели бесформенные хлопья снега, которые смотрелись не белыми, а какими-то мрачными, тускло-серыми.
Мы так и остались под козырьком, не представляя себе, как скоро погода перестанет шалить.
В этот момент телефон Василисы завибрировал.
— Да, — ответила она, стараясь сохранить нейтральный тон, хотя в голосе чувствовалось напряжение.
Так отвечает человек, которому звонят с работы во время отпуска или отгула. Вроде и надо взять трубку, но энтузиазма нет. Выдавливает из себя «здравствуйте», но явно не от всей души.
— Вы Василиса? — спросил собеседник.
— Да. Кто это? — сухо отозвалась Василиса.
— Меня зовут Варфоломей.
— Как, простите? — переспросила она.
— Варфоломей, — терпеливо повторил собеседник. — Коллега Дениса Ивановича.
— А-а… Понятно. И чем обязана?
— Мне передали Ваше обращение по поводу хулиганов в метро… — он сделал короткую паузу, подбирая слова. — Как официальный сигнал.
— Да, всё подтверждаю, — кивнула она, хотя и понимала, что собеседник не может видеть её жестов.
— Знаете, — с некоторым вызовом сказал Варфоломей, — мне нужно от Вас заявление, подпись, а не вот это всё… Потому что Вы предъявляете достаточно серьёзные обвинения и требуете расследования.
— Да, конечно, — легко согласилась Василиса.
В трубке раздался сдавленный кашель.
— Да? — растерялся собеседник.
— Да, — подтвердила Василиса. — Могу приехать прямо сейчас.
Василиса не карточный игрок, она вообще не блефует, а сказав это, она тут же собралась ехать.
Но что-то пошло не так.
Варфоломей явно опешил от такой решительности и тут же сдал назад.
— Знаете, Василиса… Э-э… Ну… Это не так срочно, прямо сейчас у меня запланировано много дел. Давайте завтра часиков в двенадцать созвонимся, и вы подъедете.
— Диктуйте адрес, — вздохнула Василиса с некоторым разочарованием.
— Невский проспект, 17, вход со стороны Мойки. Дверь с номером 25 без табличек и опознавательных знаков. Записали? Тогда до завтра.
— До завтра.
Она сбросила вызов и принялась заносить номер в список контактов, после чего мы направились обратно в нашу временную обитель.
Когда мы повернули на Большую Морскую, то среди спешащих куда-то горожан и глазеющих на фасады туристов мы снова увидели Пушкина. Живого, а не бронзового на постаменте. Того самого современного двойника. Как и прежде, он резко выделялся из толпы не только нарядом девятнадцатого века, но и неспешностью человека, которому уже некуда торопиться. Он словно вообще не поддавался общей суете, наслаждаясь каждым прожитым мигом.
На пару мгновений я даже позавидовал ему. Захотелось также, просто жить, не торопиться и наслаждаться жизнью, которую живёшь.
Мы поравнялись, он окинул нас взглядом и немедленно улыбнулся.
— О! — воскликнул он. — Снова вы, мои герои, спешащие на подвиг!
Я почувствовал, как внутри меня шевельнулось раздражение. Не злость, а скорее эхо от разочарования, потому что, по моим внутренним ощущениям, разговор с Василиском никак нельзя было назвать удачным.
— Ну, какой там подвиг⁈ — с нескрываемой досадой ответил я. — Ничего у нас не выходит. Подводит Вас иногда Ваш дар предвидения, Александр Сергеевич.
Пушкин остановился, надул щёки, посмотрел на тротуар перед собой (или как они его тут называют? Панель?), а спустя мгновение лукаво покосился на нас, хитро прищурив глаза.
— Меня зовут Потап Семёнович, если уж на то пошло, — негромко произнёс он, чтобы нас никто не услышал. — Кроме того, я уверен, что свой подвиг вы не только не совершили, но даже и не начинали. У меня, знаете ли, дар.
— И, тем не менее, — начал было я, но Пушкин уже приосанился, приподнял руку и сделал жест пальцами, приглашая следовать за ним.
— А пойдёмте-ка ко мне в заведение. Поговорим, выпьем привычного вам краснодарского чаю.
Я переглянулся с Василисой. Она пожала плечами — мол, почему бы и нет? Не каждый день тебя зовёт за собой Пушкин, пусть даже и ненастоящий.
— А что у Вас за заведение? — поинтересовался я, шагая за Потапом Семёновичем. — По логике вещей, литературный кружок?
Пушкин ничего не ответил. Лишь на ходу обернулся вполоборота, одарив меня лукавой улыбкой.
Мы свернули на Гороховую улицу, не менее оживлённую, чем Большая Морская, и пошли вперёд. Приходилось лавировать между туристками с селфи-палками и группкой пожилых японцев, обходить растрёпанного мужчину с пакетами из магазина и уворачиваться от оживлённо болтающих подростков.
Пушкин привёл нас к небольшому полуподвальному помещению с вывеской «Пекарня „Онегин“». Она была стилизована под старину, но в меру: ровно настолько, чтобы намекнуть на литературные корни, и не настолько, чтобы отпугнуть тех, кто просто хочет свежей булочки.
Внутри стоял крепкий дурманящий аромат корицы, ванили, свежеиспечённого теста и кофе. Эти запахи удивительным образом не смешивались, позволяя вдыхать, узнавать и наслаждаться каждым по отдельности.
За стойкой стояла девушка в фартуке с вышитым на нём классическим профилем Александра Сергеевича.
Она кивнула Пушкину с тем видом, который говорил: «Да, босс, всё под контролем».
За столиками сидело несколько посетителей: двое школьников с мамой, перед которыми уже красовались тарелочки с эклерами и профитролями, одинокий мужчина что-то печатал в ноутбуке под чашечку капучино, а также пожилая пара, делившая на двоих огромный кусок медовика.
Один из школьников, мальчик лет десяти со взъерошенными волосами и глазами, полными восторга — увидел Пушкина и ткнул в него пальцем.
— Мам, смотри, это же…
— Демьян! — одёрнула его мать тихим, но строгим голосом. — Невежливо показывать пальцем.
Пушкин ничуть не смутился, а напротив, расплылся в обаятельной улыбке. Он выпрямился, расправил плечи и заговорил хорошо поставленным голосом, который был особенно выразителем в замкнутом пространстве:
— О, сколько нам открытий чудных
Готовит просвещенья дух,
И опыт, сын ошибок трудных,
И гений, парадоксов друг,
И случай, Бог изобретатель…
Пекарня замерла, затем раздались аплодисменты — не бурные, но очень честные. Школьник Демьян хлопал так энергично, что его мама улыбнулась, забыв про недавнее замечание.
Пушкин поклонился с изяществом настоящего артиста и, не переставая улыбаться, жестом пригласил следовать за собой. Он открыл дверь в крошечное помещение в глубине пекарни — настолько маленькое, что называть его «кабинетом» было бы преувеличением.
Внутри помещались: письменный стол, три стула, крошечный холодильник размером с коробку из-под обуви, китайский электрический чайник, который никак не вязался с интерьером, и над всем этим царствовало широкое окно, выходящее во двор.
Пушкин проверил уровень воды в чайнике, щёлкнул кнопкой и распахнул окно.
В окне немедленно материализовалась фигура. Бомж. Точнее, человек, которого жизнь и обстоятельства превратили в бомжа, но он не утратил некоторого благородства, осанки и манеры держаться с достоинством.
— Александр Сергеевич, Ваше благородие, доброго здоровья! — прогремел он слегка прокуренным голосом. — Не будете ли Вы сегодня столь любезны, чтобы ассигновать познавшему жизнь гусару на лекарства?
Пушкин ответил с достоинством человека, ведущего светскую беседу с равным.
— Сергей Харитонович, как Вы сами только что декларировали, Вы гусар. Ну так зачем же гусару лекарства? Гусар вечно молод и здоров, хоть сейчас в бой! — с этими словами Пушкин полез в карман и достал ни много ни мало голубоватую тысячную купюру. — Позвольте преподнести Вам денежные средства для приобретения шампанского, потому что гусары и шампанское — это золотая классика, которая делает нас бессмертными, а не эти Ваши недостойные разговоры про лекарства.
Тысяча рублей перекочевала из рук Пушкина в руки Сергея Харитоновича. Бомж-гусар приложил руку к воображаемому киверу, развернулся с военной выправкой и исчез в глубине двора.
Пушкин выглянул в окно, убедился, что вокруг больше никого нет, и оставил его приоткрытым. Свежий воздух тут же смешался с ароматом выпечки из пекарни, создавая странный, но удивительно приятный контраст.
— Позвольте представиться, — начал он, усаживаясь за стол и жестом приглашая нас сделать то же самое. — Имя моё вы уже знаете, о моей особенной природе догадались, как и я о вашей. Я овинник, и моя жизненная роль связана с хлебом.
— Овинник, дух хлебохранилищ и пшеничных полей среди города? — удивился я.
— Почему бы и нет, хлебу везде есть место. Кроме хлеба, забота о которой продиктована моей собственной природой, по собственной воле я весьма увлекаюсь, как вы, вероятно, могли заметить, творчеством Александра Сергеевича.
Сказав это, он замолчал, давая нам возможность представиться.
Я выдвинул стул, помог присесть Василисе, после чего и сам занял оставшееся место.
— Я Вадим, — представился я. — Водяной, ну и по совместительству работаю почтальоном, как бы забавно это ни звучало. А это Василиса.
— Прекрасная Василиса, позвольте поцеловать Вашу руку, — произнёс Пушкин, беря её ладонь и целуя с галантностью кавалера девятнадцатого века. — Моё почтение.
— У Вас пророческие навыки? — спросил я, решив перейти к сути.
— Не такие сильные, как я бы хотел, — признался Пушкин. — Но да, они есть. И я явно вижу, что впереди у вас подвиг.
Слово подвиг он произнёс весомо, делая на нём особенный акцент.
Чайник воинственно щёлкнул, сообщая о том, что закипел.
Пушкин достал три совершенно разные кружки, явно купленные в разное время и в случайных местах, и заварил чай из пакетиков. Краснодарский, как и обещал.
— Так уж вышло, стать героями сегодня не удалось, не задалось с великими свершениями и подвигами, — заметил я, принимая кружку. Василиса нахмурилась и едва заметно отрицательно покачала головой.
— Да и то, что мы пытались сделать, вряд ли тянет на подвиг, — с сомнением произнесла она. — Уговорить одного упрямца — это скорее из разряда тяжёлой дипломатии. Вдаваться в детали не могу, но договориться нам не удалось.
В этот момент, издав негромкое, но требовательное «мяу», в окно впрыгнул кот.
Это был здоровенный серо-дымчатый котяра. Лохматый, пузатый, с виду совершенно расслабленный. Его тёмная шерсть на кончиках выцветала и казалась совсем седой. Стоя на подоконнике, этот вальяжный зверь вдруг подобрался и замер. Плавно помахивая хвостом, он уставился на нас с тем неистребимым высокомерным любопытством, которое в кошках не смогли вывести даже тысячи лет жизни бок о бок с человеком.
Учёные говорят, что коты не до конца одомашнены, они всё ещё верны своей первозданной природе охотников и странников.
Глядя на этого кота — в это легко верилось. Он не выглядел как кот, который пришёл к своим хозяевам. У такого кота вообще не может быть хозяина.
Он принюхивался, и при каждом вдохе его нос подёргивался, а хвост резко вздрагивал.
— Привет, Бродский, — уважительно приветствовал его Пушкин. — Познакомься, это Вадим, а это Василиса.
Серый визитёр изучал нас ещё несколько секунд, явно взвешивая, представляем ли мы угрозу его планам на вечер и не стоит ли покинуть нашу сомнительную компанию. Придя к выводу, что мы совершенно безопасны, он со всей грацией, на которую только было способно животное с небольшим пузиком, спрыгнул на пол.
Пушкин открыл крошечный холодильник и достал контейнер. Внутри плавала в рассоле корюшка — мелкая рыбка. Он выложил несколько рыбин на прямоугольную белую тарелочку на полу.
Кот посмотрел на Потапа, мяукнул — что-то вроде «наконец-то» — и принялся за еду.
И тут хозяин пекарни стал читать стихи, только конечно, значительно тише, чем в зале, чтобы не мешать Бродскому вкушать свой обед.
— Рыбы зимой живут.
Рыбы жуют кислород.
Рыбы зимой плывут, задевая глазами лёд.
Туда. Где глубже. Где море.
Рыбы. Рыбы. Рыбы.
Рыбы плывут зимой.
Кот ел, хрустел хвостами рыб, громко чавкал, но делал это с каким-то неуловимым достоинством. Василиса осторожно протянула руку и погладила его. Кот не возразил, но и приём пищи не прервал.
— Вообще-то, я декламирую почти исключительно Александра Сергеевича, — признался Пушкин. — Но в данном случае, был уместен этот стих.
— Так это же получается, кот по имени Йося? — спросил я.
Пушкин поднял палец с видом учителя, делающего важное замечание.
— Иосиф Александрович. Давайте проявим уважение.
Расправившись с угощением, кот сыто облизнул усы, запрыгнул обратно на подоконник и пару раз дёрнул хвостом. Затем он издал долгий, переливчатый звук — нечто среднее между обычным мяуканьем и низким корабельным гудком — и бесшумно растворился в сумраке двора.
Пушкин проводил его взглядом, после чего ополоснул миску в крошечной раковине.
Всё здесь было маленьким, аккуратным, продуманным — каждый сантиметр использовался с максимальной эффективностью. Это было похоже на каюту корабля или на келью монаха. Место, где пространство — роскошь, которую нельзя тратить впустую.
— Вернёмся к причине нашей встречи и вашего посещения моей пекарни, — сказал Пушкин, вытирая руки о белоснежное вафельное полотенце.
— Давайте, — согласилась Василиса.
Он сделал крошечный глоток чая, собираясь с мыслями.
— У нас в городе есть алконост. Знаете, кто и что такое алконост?
— Да, — кивнула Василиса.
Я тоже знал, хотя бы в общих чертах. Васнецов на своей картине изобразил её, как птицу-деву, с женским лицом и птичьим телом с белым оперением. Также, я знал, её пение приносило забвение печалей. А ещё, по легендам, она была родом из Прави, третьего мира, где, по слухам, обитали боги и души былинных героев.
— Этот подвиг касается её, — продолжил Пушкин. — Вам суждено освободить её от цепей.
Я чуть поднял было чашку, чтобы тоже сделать глоток чая, но, услышав такое, вернул чашку обратно на стол.
— Погодите, каких цепей? Это поэтический способ сказать, что она в рабстве? Двоедушник в плену? А Инквизиция не в курсе?
— С тех пор как я принимал участие в революции 1905 года, — сказал Пушкин с лёгкой грустью в голосе, — не особо дружен с жандармами. То есть я законопослушен, конечно, но не верю, что Инквизиция поможет.
— Очень интересно и ничего не понятно, — резюмировал я.
Пушкин вздохнул.
— Друзья мои. Я настоятельно рекомендую вам сходить сегодня же вечером в заведение «Золотой дельфин» на Каменноостровском проспекте. Алконост бывает там, поёт. Думаю, вы без труда поймёте, что она в беде.
— Что за загадки, Потап Семёнович? — Я почувствовал нарастающее раздражение. — Можно без этого? Просто скажите, какие Вам известны факты. Мы же не в квест-комнате по пять тысяч за сеанс.
— Я не играю с вами, голубчики, — Пушкин посмотрел на меня с искренней грустью. — Я просто сам мало что знаю. Мой дар… Я уверен, что вы спасёте её, Алконоста, а она поможет каким-то образом вам, однако детали от меня скрыты. Выражусь проще! Я не пытаюсь создать ауру таинственности. Если бы я знал какие-то конкретные нюансы, то просто сказал бы.
Мы с Василисой обменялись короткими взглядами. Нам часто доводилось бывать в ситуациях, когда нельзя обсудить услышанное один на один, поэтому мы давно научились понимать друг друга без слов.
— Ну, наше проживание и так оплачено ещё на пару дней, — сказала Василиса практичным тоном. — Плюс мы всегда можем продлить аренду нашей чудесной квартиры.
— Доверху забитой раритетами и реликвиями, — усмехнулся я.
— Да… Поэтому предлагаю сходить. В крайнем случае просто послушаем чьё-то пение.
Я согласно кивнул: Василиса права, почему бы и нет? Мы допили чай, выслушали напоследок ещё один отрывок из «Бориса Годунова», попрощались с Потапом Семёновичем и покинули гостеприимную пекарню.

----------

Глава 22 Золотой дельфин

Глава 22 Золотой дельфин
Ресторан «Золотой дельфин». Само название уже красноречиво намекало на заоблачные цены и претензию на элитарность. Случайным прохожим с тощими кошельками здесь явно были не рады.
Располагался ресторан на втором этаже старинного здания в центре Санкт-Петербурга и имел отдельный вход с длинной лестницей, устланной ковром.
Василиса уверенно шла впереди лёгкой походкой человека, который чувствует себя своим, где угодно. Будь то посёлок Колдухин с его разбитым асфальтом или это пафосное царство хрусталя, бархата и заоблачных цен.
В отличие от неё я чувствовал себя колхозником в оперном театре. И что ещё хуже, вероятно, я и выглядел соответствующе. Джинсы, куртка, рубашка, замшевые ботинки. Должно быть, окружающим казалось — вот человек, который шёл на пруд, удить рыбу и травить байки, почёсываясь от комариных укусов, но заблудился и попал в ресторан высокой кухни.
Однако метрдотель с таким важным лицом, будто он прямиком из Букингемского дворца, ничего не сказал по поводу моей рабоче-крестьянской внешности. Даже косо не посмотрел. Более того, стоило им с Василисой перекинуться парой фраз, как — о чудо! — для нас тут же нашёлся свободный столик.
Нас провели к этому столику, он оказался в дальней части зала, у окна. На мой взгляд, место было идеальным для наблюдения за всеми столиками одновременно и чтобы оставаться по возможности «в тени».
Просторный прямоугольный зал вмещал с три десятка столиков и солидную барную стойку, но главное великолепие таилось наверху. Взгляд невольно приковывал высокий арочный потолок, сплошь покрытый искусной росписью: с живописных фресок в стиле итальянского Возрождения на публику взирали античные боги и пышнотелые музы. Я почувствовал себя на приёме у папы римского.
Мягкий, рассеянный свет струился словно из ниоткуда, погружая зал в интимный полумрак и наполняя атмосферой ненавязчивой солидности и покоя. В самом конце помещения, на небольшом возвышении, располагалась уютная сцена, задрапированная тяжёлыми бархатными портьерами.
— Что будете заказывать? — официантка материализовалась рядом, как привидение.
Я рассеянно полистал меню.
— Салат капрезе с моцареллой и помидорами, — у меня возникло иррациональное желание своим заказом показать неизвестно кому, что я вовсе не краснодарский увалень, а вполне себе культурный человек, который способен отличить моцареллу от вологодского пармезана. — А ещё сибас, жареный.
Официантка записывала. Судя по всему, ей было абсолютно всё равно: закажи я сейчас сковородку жареной картохи с салом, она бы лишь деликатно уточнила, на каком масле её готовить.
— А мне говяжий язык с молодой картошкой и свежим луком, — сказала Василиса, даже не глядя в меню.
Официантка растворилась во мраке так же бесшумно, как и появилась. Я откинулся на спинку стула и попытался расслабиться.
Не вышло. Вокруг сидели люди, которые были способны с одного взгляда различить картины Яна Эйка, Рембрандта и Клода Моне. А я? Что я? Я могу только отличить Пабло Пикассо от Пабло Эскобара, вот и весь мой культурный багаж. Не багаж даже, а так, ручная кладь.
— Перестань ёрзать и делать несчастное лицо, — тихо сказала Василиса, не поворачивая головы. — Ты привлекаешь внимание.
— Я просто пытаюсь понять, кто здесь двоедушник, кроме певицы, — пробормотал я. — И вообще, что ты успела нарыть на это заведение?
— Ресторан принадлежит Петру Флейшману, ресторатору и бизнесмену, — ответила она. — Никакого криминала, просто заведение, которое славится музыкой и кухней.
Свет в зале начал медленно гаснуть. Разговоры перешли в шёпот, а затем и вовсе смолкли. На сцену вышел мужчина — подвижный, озорной, с внушительным животом и заметной лысиной. На нём был костюм, явно сшитый на заказ: несмотря на бочкообразную фигуру, брюки и пиджак сидели на нём безупречно. Конферансье сиял широкой улыбкой.
— Дамы и господа! — его бархатный голос разлился по залу. — Сегодня вечером вы станете свидетелем чуда. Голос, заставляющий забыть обо всём на свете, звучание, перед которым меркнет суета будней. Прошу поприветствовать аплодисментами: Софья Андреевна Преображенская!
Зал действительно разразился аплодисментами. Я хлопал тоже. Эта фамилия мне ни о чём не говорила, но послушать птицу алконост наверняка будет интересно. Думаю, это стоит восьми тысяч за порцию салата с моцареллой.
На сцену вышла невысокая блондинка. Её короткие золотистые локоны были уложены безупречной волной — точь-в-точь как у див из старого кино тридцатых годов. Выразительный рот без всяких признаков гиалуроновой кислоты, он даже в покое казался смеющимся, а тонкие брови взлетали вверх удивлённой аркой. На женщине было платье цвета слоновой кости, струящееся по фигуре, словно вода, а линию её плеч изящно обрамляли тонкие перья.
Она встала в центре сцены, плавно подняла руку — и зал немедленно умолк.
А потом она запела лирическим сопрано.
Голос у неё не просто лился — он проникал под кожу, в саму душу. Она пела о весне, любви, жизни, о тех вещах, которые, кажется, давно стали клише, затасканными словами, пустыми метафорами. Но в её исполнении это были не штампы, а истории, которые кажутся личными и касающимися каждого, без фальши. Она пробуждала настоящие чувства, даже моя душа откликалась на её голос, как волки реагируют на полную луну.
Народ замер. Кто-то украдкой плакал — я видел, как женщина за соседним столиком вытирала глаза салфеткой. Кто-то сидел с закрытыми глазами, погружённый в транс. Кто-то просто смотрел, не в силах оторваться. Никто не притрагивался к еде, и никто практически не шевелился.
Я краем глаза следил за Василисой. Она держала спину по-королевски прямо, лицо невозмутимое, как всегда, но под столом её руки быстро вычерчивали в воздухе невидимые сложные узоры. Пространством вокруг нас слегка завибрировало, и я ощутил знакомое покалывание — магия уже разворачивалась, прощупывая зал.
Буквально через пару секунд она остановилась и кивнула мне с самым серьёзным видом. Мол, да, певица — двоедушник.
Да кто бы сомневался? Чтобы так трогать души надо быть легендарной уникальной личностью, птицей — посланником мира Правь, алконостом.
Я попытался оглядеть зал, высматривая аномалии, необычности, что-то, что указывало бы на присутствие других двоедушников или магии. Но так уж вышло, что абсолютно все посетители казались мне необычными. И потом, я понятия не имел, чего или кого нужно искать. Может, тот мужчина в углу, который смотрел на певицу так, будто она последняя капля воды в пустыне? Или эта парочка у бара, которая не притронулась к своим напиткам? Или официантка? Я не знал.
Наш заказ подали где-то через двадцать минут. Я ел медленно, стараясь не отвлекаться от выступления и наблюдения за залом.
Выступление длилось примерно сорок минут. Когда Софья Андреевна взяла последнюю ноту — высокую, чистую, звенящую, зал взорвался овациями. Люди вскакивали с мест, кричали «браво», кто-то шёл вручить ей цветы.
Она поклонилась, сначала сдержанно, затем чуть глубже, а после, ещё раз, с искренней благодарностью. Минута оваций пронеслась как мгновение, и когда зал утих, она с достоинством развернулась и, не оборачиваясь, ушла за кулисы.
Мы с Василисой проследили за ней взглядом: она направилась к боковой двери, в стороне от бара и сцены. Дверь бесшумно открылась, впустила певицу и тут же закрылась, а проход мгновенно заблокировал охранник. Кавказец. Внушительных размеров, облачённый в чёрный костюм-тройку. Его лицо не выражало практически ничего, кроме абсолютной уверенности, на нём как будто было написано: «Я способен перекусить гвоздь».
— Ну вот, — пробормотал я. — Чтобы поговорить с ней, нужно попасть туда.
— Да, — тихо сказала Василиса, не отрывая взгляда от двери.
Мы наблюдали. К двери почти сразу же подошёл поклонник в синем костюме и шейном платке — один из тех, кто сидел в зале и смотрел на певицу с выражением, которое балансировало между восхищением и одержимостью.
— Я хочу побеседовать с примой, — громко сказал он охраннику.
Кавказец улыбнулся. Очень вежливо и с больши́м намёком.
— Праститэ, любезный, — спокойно и даже несколько дружелюбно ответил охранник. — К ней нэльзя. Запрэщено!
— Пф… Что Вы такое говорите, голубчик? — скривился настырный обожатель. — Я заплачу. Сколько?
Кавказец наклонился к его уху и что-то прошептал. В ресторанном гуле я бы ни за что не разобрал слов, но магия воды работала безотказно. Я чуть потянулся к стихии, и чужой шёпот тут же эхом отразился в мелких каплях шампанского, осевших на стенках моего бокала. Голос зазвучал в голове обрывками фраз: «…я сказал, что нельзя, значит, нос сломаю…», «…чемпион города две тысячи девятого года по армейскому…»
Когда охранник закончил, поклонник уже был бледен и потерял свой боевой задор. Закончив шептать, кавказец повысил голос, уже для публики:
— Рады, что Вы пришли к нам, но Вы лучше сходите на бар, там подают очень вкусные коктейли!
Обломанный в своих чувствах, «синий костюм» извинился и поспешно удалился в сторону бара. Там он действительно заказал себе коктейль под названием «шотландский виски со льдом, тройной» и уткнулся в стакан, приходя в себя.
— Ну и как же нам пройти? — пробормотал я, глядя на охранника. Он стоял как статуя, только куда более опасная.
Василиса молчала, обдумывая ситуацию. Применять магию в открытую, щёлкая пальцами на публике, было совершенно не в её стиле.
Я встал и подошёл к окну. Вид открывался на парковку ресторана, где под фонарями замерли «Мерседес», «Джип Гранд Чероки», «Тойота» и «Альфа-Ромео». Дорогие игрушки дорогих людей. А вокруг них — лужи. В Питере постоянно идут дожди, оттого лужи здесь — столь же постоянные обитатели, как голуби, кошки и попрошайки.
Я вновь мысленно обратился к своей стихии. Вода тут же откликнулась — послушная, текучая, готовая к действию. Я начал стягивать её под машины; случайному зрителю показалось бы, что лужи зачем-то решили мигрировать, или он просто сошёл с ума. Там, в слепой зоне, вода собралась в плотные волны и с размаху ударила по днищам. Синхронно и так сильно, что каждая из машин подпрыгнула сантиметров на десять.
От такого обращения иномарки дружно и разгневанно взвыли сигнализациями, словно хор демонов, которых окатили святой водой.
Несколько человек в обеденном зале вскочили и ринулись к окнам. Охранник тоже обеспокоенно обернулся, посмотрел в сторону парковки, нахмурился и, широко шагая, вышел из зала ресторана, чтобы посмотреть, что стряслось.
— Пошли, — бросила Василиса.
Всеобщая суматоха сыграла нам на руку. Пока публика была поглощена разглядыванием парковочного светопреставления, мы тихо встали и направились к нужному выходу. Дверь оказалась не заперта, и мы беспрепятственно проскользнули в короткий коридорчик. Там были четыре новые двери — абсолютно безликие, без табличек или каких-либо опознавательных знаков.
— Куда? — прошептал я.
Василиса подняла руку и, не говоря ни слова, начертила в воздухе сложный рисунок, светящийся компас, словно сотканный из тумана и звёздного света. Стрелка компаса задрожала, закружилась и указала на одну из дверей, вторую справа.
— Туда, — шепнула она.
Василиса толкнула дверь и вошла первой — на случай, если певица переодевается. Я слышал, как она негромко окликнула:
— Софья Андреевна?
Пауза. Потом Василиса обернулась и махнула мне рукой. Мол, заходи.
Я вздохнул и шагнул внутрь.
Гримёрка была небольшой, но уютной: зеркала в золотых рамах, лампочки по периметру, кушетка, столик с косметикой, и, собственно Софья Андреевна Преображенская, которая сидела перед зеркалом и снимала сценический макияж.
На ней всё так же было то самое струящееся платье цвета слоновой кости. Певица с царственной медлительностью повернулась в нашу сторону.
— Вы фанаты? Нужен автограф? — её голос звучал ровно и немного устало. — Не пойму только, — добавила она, меланхолично прикладывая ватный диск к виску, — как вы умудрились пройти мимо Зураба. Он обычно весьма… негостеприимен к посторонним.
— Нам не нужен автограф. Софья Андреевна, мы такие же, как Вы, — сказала Василиса.
Преображенская приподняла бровь:
— Тоже поёте?
Вместо долгих объяснений и уговоров Василиса перешла к наглядной демонстрации. Она пустила в ход один из тех трюков, что сама презрительно называла «фокусами» — например, когда мне пришлось экстренно убеждать Милоша в реальности магии.
Василиса раскрыла ладонь, и в воздухе над её пальцами медленно развернулась светящаяся спираль. Яркая, сочно-зелёная и переливающаяся, она вращалась в полумраке, напоминая голографическую модель ДНК.
Преображенская смотрела на спираль несколько секунд, затем кивнула. Спираль погасла.
— И тем не менее — сказала певица, и в её голосе появились твёрдые ноты, — я слабо представляю, зачем вы проникли ко мне в гримёрку. Ну, двоедушники вы, — она махнула рукой, как будто это не так уж и важно. — Давайте хотя бы начнём правильно… Не будете ли вы столь любезны, чтобы представиться?
— Простите нам наше вторжение, Софья Андреевна. Меня зовут Вадим, а это Василиса.
— Приятно приветствовать Вас лично, — добавила Василиса.
— Приятно познакомиться, — учтиво кивнула нам Преображенская, после чего повернулась к зеркалу и взяла какой-то крем. — Полагаю, теперь мы можем перейти к той причине, несомненно, весомой, которая привела вас ко мне.
Я бросил на Василису короткий взгляд. Как сказать человеку, что ты пришёл её спасать, когда она сидит перед тобой совершенно свободная, спокойная, и не выглядит как тот, кто нуждается в спасении?
— Нам сообщили, — начал я осторожно, — что Вы в плену. В рабстве. Захвачены. То есть… нуждаетесь в помощи.
Сказав это, я замолчал, предоставив ей возможность что-то ответить.
Преображенская медленно нанесла крем на лицо и протяжно вздохнула. На её лице появилось выражение, которое я бы назвал «терпеливое недоумение».
— Я не склонна иронизировать на тему «Чип и Дейл спешат на помощь», — сказала она, и действительно, не стала улыбаться, — но вы поступили мудро тем, что сначала спросили, нуждаюсь ли я в спасении, прежде чем начали размахивать мечом-кладенцом.
— Спешка не наш метод, Софья Андреевна, мы же не фанатики. И всё же это не ответ.
— Ладно, давайте по существу, — продолжила Преображенская, скрестив руки на груди. — Есть в городе Санкт-Петербурге некоторое количество мужчин, которые добиваются моей благосклонности. Однако моё сердце занято, и я им отказываю.
— Тааак… — протянул я. — Начало не как у истории про плен и заложников.
Она скептически приподняла одну бровь:
— А у меня тут скорее женский роман, чем шумный боевик, Вадим.
Я кивнул.
— Так вот, — продолжила она, — некоторые из этих мужчин склонны распускать после полученных от меня отказов слухи. Дескать, я состою в отношениях с мужчиной не потому, что люблю и любима, а потому что меня… — она сделала выразительную паузу, — … околдовали. Опоили. Пленили. Захватили, — она встала со стула и расправила плечи. — Вы видите рядом со мной кандалы или решётки на окнах?
Я невольно поднял глаза. Окон в гримёрке не было вообще — только стены, покрытые бежевыми обоями с какими-то цветочками, и одинокая вентиляционная решётка под потолком. Но решил свои наблюдения не озвучивать.
— Не видим, — спокойно ответила Василиса. — И тем не менее, как Вы понимаете, наш долг, как других двоедушников — проверить полученную информацию.
Преображенская посмотрела на неё долгим взглядом, вздохнула, затем встала и расставила руки в стороны. Жест был одновременно вызывающим и покорным.
— Ну, раз надо, то проверяйте, — сказала она. — Но если это требует того, чтобы я оголилась, Вашему кавалеру придётся покинуть комнату.
— Это не требуется, — сразу же отреагировала Василиса. — Так что Вы говорили про отношения?
Преображенская опустила руки и вернулась на своё место.
— Как вы знаете, — начала она, и в её голосе вновь зазвучали нотки усталости, словно она повторяла это уже в пятидесятый раз, — не существует никаких строгих правил насчёт отношений между двоедушниками. Мы можем вступать в брак или просто встречаться независимо от своего типа. Да и отношения с обычными людьми тоже никем не возбраняются.
Она сделала паузу, и на её лице появилось мечтательное выражение.
— Мой мужчина… Это ведь даже не порочная связь, я не любовница какая-то! Да, мы не состоим в браке, однако для любящих сердец это не обязательно. Я люблю его, он меня, что ещё нужно? Почему я должна стесняться?
Мы молчали, не вмешиваясь в её объяснения.
— Да, я пою, — продолжила она, — он вынужден держаться в тени. Но он помогает мне и выступает в роли моего агента. Кроме «Золотого дельфина», мы также выступаем в «Невских астрах», «Воздушном театре» и периодически даём концерт в «Лахта-Центре», — она перечисляла названия с гордостью, как мать перечисляет достижения ребёнка. — И всё это организует мой Лёвушка. Лев, — имя прозвучало мягко, с какой-то теплотой. — Разве иметь отношения с человеком стало незаконно? Я что-то пропустила про законы нашего мира?
— Ни в коем случае, — быстро сказала Василиса примирительным тоном. — Правильно ли я понимаю, что Вы не жертва абьюза или там… долгового рабства? Может быть, магического или жертва обстоятельств?
— Я вообще не жертва, — уверенно ответила Преображенская.
— Я, простите, «пробила» Вас по базам, — продолжила Василиса, — и видела, что Вам принадлежит только комната в коммуналке на Константина Заслонова, и на этом всё. Это, скажем так, не похоже на успех.
Преображенская грустно улыбнулась.
— Ну, да, — сказала она, — Ваша правда. Творческому человеку нынче трудно заработать миллиарды. С этим я не спорю, — она посмотрела на свои руки — длинные пальцы с аккуратным маникюром. — Но разве скромный мой достаток — порок? Разве поэты и теноры прошлого купались в золоте? К тому же, — добавила Преображенская, и в её голосе появилась нотка вызова, — у нас со Львом есть квартира в ЖК «17/33 Петровский остров».
Она произнесла это с гордостью, словно выкладывала на стол последний и самый весомый козырь, который должен был поставить точку в нашем споре.
— Я надеюсь, вы удовлетворены? — спросила она, после того, как убедилась, что мы не стали её ни в чём переубеждать или хуже того — осуждать.
— Да. Ещё раз извините за вторжение. Мы, пожалуй, пойдём.
— Буду рада видеть вас на своих выступлениях, — сказала Преображенская, снова поворачиваясь к зеркалу.

----------

Глава 23 Две версии

Глава 23 Две версии
Мы вышли из ресторана в ночной Питер, но не спешили уходить.
Разговор с алконостом требовал осмысления: пока Преображенская говорила, мы в основном помалкивали и переглядывались.
Вообще, так, бывало, почти всегда. Наша сложившаяся тактика.
Допрос и переглядки. Добывая информацию от чужих людей, мы предпочитали молчать, оставляя мнения и оценки при себе. В такие моменты взгляды заменяли нам слова и составляли большую часть общения.
И каждый раз в них умещался целый диалог: «Ты это слышал?», «Что думаешь?», «Пока не знаю», «Она врёт?», «Это надо обсудить».
И в том, что мы услышали, обсудить предстояло многое.
Мы встали чуть поодаль от выезда с парковки ресторана, в таком месте, куда почти не доставал свет фонарей. Там мы могли оставаться в тени, не думая о том, как выглядим со стороны.
Василиса смотрела в телефон, её лицо освещалось холодным голубоватым светом экрана. Она выглядела предельно сосредоточенной — как и всегда, когда копалась в информационных потоках. Может быть, она вообще пошла в полицию только для того, чтобы иметь доступ к служебным базам данных? Впрочем, сейчас она погрузилась в мир социальных сетей — тоже своего рода отличный источник информации для детективов.
— Вот, посмотри, — сказала она, поворачивая экран ко мне.
На экране была фотография — яркая, солнечная, летняя. На фото была певица Преображенская, в лёгком белом платье, улыбающаяся, и рядом мужчина в белом костюме. Он похлопывал её по плечу — жестом скорее покровительственным, чем символизирующим теплоту и близость. На заднем плане — какой-то сад, беседка, зелень.
— Это Летний сад, а на фото её Лев, — пояснила Василиса. — Это фото из альбома в её профиле. И там подобных фото достаточно много, сделанных в разное время и в разных местах.
Она пролистала дальше. Ещё одна фотография — они вдвоём на катере, на заднем плане река или залив, ветер треплет волосы Преображенской. Лев смотрит вдаль, она прижимается к нему. Следующая — какая-то вечеринка, огни, люди, бокалы шампанского, и снова они вдвоём. Обстановка скорее официальная, чем дружеская. Может быть какой-то творческий приём, место встречи творческой элиты. И ещё одна — на фоне «Лахта-Центра», высоченной иглы, торчащей в небо.
Я рассматривал мужчину. Лет сорок, может, чуть меньше. Подтянутый, ухоженный, с той специфической уверенностью в себе, которая приходит либо с большими деньгами, либо с большой властью. Тёмные, чуть вьющиеся волосы, квадратная челюсть, едва проявляющаяся на лице улыбка. Такая, неохотная.
— Ну, а если рассмотреть вариант, что она врёт? — сказал я, переставая рассматривать фото.
Василиса посмотрела на меня с удивлением:
— Я не применяла магию, но она не врёт. Ты же сам видел. К чему это предположение? «Пушкин» попросил нас проверить её — мы проверили.
Я закряхтел. У меня в характере же как… Если я влез в пруд, меня уже мало волнует причина, почему я там оказался. И между Преображенской и этим Львом… Я уже и забыл про «Пушкина».
— Погоди. «Пушкин» сказал, что у него предвиденье, он нам напророчил, что мы её спасём, — возразил я. — Он не сказал «сходите, проверьте, как она там». Мы же не полиция, а его слова — неофициальное заявление.
Василиса пожала плечами:
— Ну, значит, овинник ошибся в своём пророчестве.
— Ошибся?
— Никто не может точно предсказывать события, — терпеливо пояснила она. — Даже в прошлом великие предсказатели угадывали вероятность и сто процентов гарантии не давали. Бывает случится, бывает нет. Как Гидрометцентр. Ну, вот он и ошибся на её счёт. Вадим, неужели ты считаешь, что он не мог ошибаться?
Я вспомнил достаточно легкомысленного и слегка витающего в облаках овинника, который читает стихи и разговаривает с котами. Сам не склонен чуть что верить на слово, тем более что его специализация — хлеб, а не судьбы двоедушников.
— Да, мог, конечно, мог, — согласился я. — Чего уж там? Errare humanum est! — я сделал паузу. — Но пока мы здесь, мы можем порассуждать, обсудить её слова…
— Ну, давай порассуждаем, почему бы и нет? — Василиса не стала спорить. — У тебя есть какие-то конкретные мысли?
— Да. А что, если все слова алконоста про любовь, отношения, мужчину этого, можно объяснить простым словом — «стокгольмский синдром»?
Василиса нахмурилась:
— Это два слова и не такие уж простые.
— Ну, давай просто предположим, — продолжил я, игнорируя её замечание. — Допустим, этот Лев — преступник, который магическим способом превратил её в рабыню. А её психика адаптировалась к этой ситуации с помощью классического стокгольмского синдрома, когда заложник начинает сочувствовать своему похитителю, чтобы искусственно игнорировать собственное положение и риски, не испытывать страха. Если мы друзья или, в данном случае, любовники, то он мне не враг, не рабовладелец, не держит меня на цепи, как пса.
— Слушай, Вадим, я это всё изучала в институте. Ситуация распространённая и для классических семейных пар. Но ты видел её? Видел фото? — сказала Василиса. — Это что, по-твоему, постановка? Фальсификация? Обман? Он подыгрывает ей? Создаёт контент для социальных сетей?
— Ну, это может быть создание видимости, — парировал я. — Ему тоже удобно, что Преображенская считает его, типа, своим мужчиной, парой. Так ему не нужно всё время дёргать за поводок.
— Слово «поводок», как и «держать на цепи» звучали жёстко.
— Но ведь именно так это и работает, разве нет? Если ты держишь кого-то под контролем, гораздо проще, когда жертва сама верит, что она свободна. Иллюзия свободы и отсутствие рабства — это не одно и то же.
Василиса долго смотрела на меня, обдумывая мои слова.
— А что, если она просто влюблённая женщина? — мягко спросила она. — Влюблена в своё творчество, в город и в этого парня? Поэтому она поёт, живёт, наслаждается красотой вокруг и теплом чувств этого Льва. Не по принуждению — просто такова её жизнь. И то, что его не было в гримёрке — не показатель. Вернее, наоборот: это доказывает, что он её не контролирует.
Мне захотелось тут же возразить, что «цепь» может быть достаточно длинной, чтобы пёс гулял не вокруг будки, а по большой территории, но я не стал.
Она сделала паузу:
— Ты, кстати, не заметил похожего человека, как на фото, в зале?
Я попытался вспомнить. Зал «Золотого дельфина» был полон людей, самых разных — столики, свечи, бокалы, лица, размытые в полумраке. Я действительно всех осматривал, насколько это возможно. Искал глазами угрозу, искал двоедушников, любой намёк на подвох. Но мужчину в белом костюме?
— Мне кажется, такого не было, но я могу ошибаться, — признался я. — Я не всех запомнил, но… — я замолчал, обдумывая мысль. — Судя по табличкам, у них в ресторане есть ещё служебная и VIP-зоны. Если он, условно говоря, её агент, то мог находиться где-то там. Опять-таки, «Пушкин» сказал, что она в «Золотом дельфине» поёт постоянно. Значит, он знаком с директором ресторана — как его… Флейшманом. То есть, он мог весь концерт просидеть в служебной зоне, за кулисами.
— Чтобы быть рядом со своей дамой сердца, с Преображенской, — тут же подхватила Василиса.
— Может быть такое? Может! А может, он присматривал за своей рабыней, за Преображенской, — упрямо добавил я.
Не знаю, почему я так вцепился в эту теорию. Может, из упрямства, а может, потому что слишком часто видел, как люди врут самим себе. Василиса вздохнула:
— Вадим, трудно сказать, верна твоя теория или нет. Дополнительных доказательств нет, но звучит она, конечно, на удивление логично.
Я уже хотел было ответить, но она подняла руку:
— Не спеши победно улыбаться. В мою теорию — что она просто нормальная женщина с отношениями, всё происходящее тоже укладывается.
Тупик. Однако мы с Василисой, в силу опыта понимали, что только время покажет, какое объяснение верное.
— Ладно, чего стоять? — сказала Василиса, доставая телефон. — Я закажу такси через приложение?
— Давай, — согласился я.
В этот момент со стороны парковки показалась машина. Фары на секунду ослепили нас — свет был резким, нестерпимым, он бил прямо в глаза. Я прищурился, но не отвернулся. Машина медленно двигалась по питерским лужам и проехала совсем рядом, буквально в метре от нас. Когда лучи сместились, мы наконец смогли рассмотреть и автомобиль, и тех, кто сидел внутри.
Это был красный «Мерседес»-кабриолет. Штука дорогая и, на мой взгляд, в таком городе, как Санкт-Петербург, иррациональная. Откидной верх был опущен, но всё в салоне было на виду. За рулём — мужчина в чёрном костюме, с чёрным узким галстуком, который контрастировал с белой рубашкой. Подтянутый, ухоженный, квадратная челюсть.
Лев. Тот самый Лев, который должен быть мужчиной Преображенской.
Но рядом с ним сидела не Софья Андреевна. Свет выхватил из темноты салона совсем другое лицо — молодое, девица из тех, чью внешность кроят по одному лекалу. Боевой раскрас, перекачанные губы и неестественного размера грудь, которая явным образом не была дарована ей природой. На ней было броское, вульгарно блестящее платье в бело-красную полоску, которое туго стягивало фигуру, подчёркивая рукотворный бюст.
Мужчина курил, боковое окно со стороны водителя было открытым, и поэтому до нас донеслось то, что говорит девушка:
— Котик, а ты купишь мне те туфли, что я тебе показывала?
Голос был резкий и неприятным, с интонацией избалованного ребёнка.
Машина проехала и, вывернув на широкую улицу, растворилась в потоке других машин.
И всё же детали врезались в память намертво. Проводив машину глазами, я повернулся к Василисе. По её ошарашенному лицу было кристально ясно — мне не померещилось.
Читать мысли по лицам друг друга давно стало нашей фишкой. Вместо слов сейчас в воздухе повисла дикая смесь недоумения и откровенной едкой иронии.
— Итак, — сказал я медленно и торжественно, — уважаемый помощник участкового… у нас снова две версии!
— Жгите, господин почтмейстер, — Василиса улыбнулась и тряхнула головой.
— Либо наш ненаглядный мамин пирожок Лёвушка наставляет рога несчастной гражданке Преображенской. Что очень даже вероятно — люди есть люди. Как сказал бы Жириновский: «Подонки!», больше тебе скажу, этот обладатель квадратной челюсти и странной тачки прямо сейчас бессовестно бросил Софью Андреевну в ресторане. Типа: «Сама доберёшься, такси вызовешь — не облезешь».
Василиса приняла мою версию и ответила:
— Либо они вообще не пара, и она просто сама себе всё придумала. А у него тем временем есть другая пассия — довольно вульгарная, на мой взгляд. И тогда твоя теория про стокгольмский синдром начинает играть новыми красками. Давай-ка по такому случаю позвоним Афанасию Никитовичу? — предложила Василиса.
Это предложение меня слегка озадачило:
— Слушай, ну мне не показалось, что он эксперт в отношениях.
— Не в отношениях, — наслаждаясь ощущением собственной мудрости, пояснила Василиса. — Он обещал нам помочь? Обещал. Потом, он же местный житель. Может быть, знает её лично? Кроме того, давай не забывать, что Василиск эксперт кое в чём другом, кроме отношений.
— То, о чём я подумал? — ответил я. — Согласен, надо подёргать ящера. Тогда с тебя вызов такси, а я проявлю бестактность и на ночь глядя позвоню ему.
Я набрал номер Василиска и, пока шли гудки, тайком любовался Василисой: изящным изгибом её шеи и даже тем, как она держит телефон, нажимая на иконки в приложение такси.
Вызов шёл долго. Время было позднее, десятый час и, согласно даже краснодарским стандартам этикета, тревожить человека было уже не очень-то удобно.
И всё же я звонил.
Я решил для себя, что ещё минутку послушаю музыку на вызове, а это была приятная композиция The Ash Grove, и просто напишу ему в мессенджере.
Однако Василиск ответил.
— Да, Вадим, — раздался в трубке голос Василиска. Спокойный, умиротворённый, без тени недовольства. — Что-то случилось?
— Не знаю, насколько уместно обращаться к Вам на ночь глядя, — начал я осторожно.
Василиск усмехнулся — я услышал это по интонации:
— Я ещё далёк от того, чтобы ложиться спать, Вадим. И потом, я же обещал вам помочь. Правильно я понимаю, что помощь нужна?
— Нам внезапно понадобился совет, — уточнил я. — Причём такого рода, что обратиться за ним мы можем, пожалуй, только к Вам. Пока речь идёт лишь о консультации.
— Я жил в стране Советов семьдесят три года, — отозвался Василиск с лёгкой иронией, — если, считать начиная с девятнадцатого июля восемнадцатого года, разумеется. Поэтому я обожаю давать советы — это бесплатно и ни к чему не обязывает, — он сделал паузу. — Верно я понимаю, что нужен личный разговор, не по телефону?
В этот момент к нам подъехал белый «Форд»-такси. Машина была старомодной, угловатой, как приплюснутый холодильник на колёсах.
За рулём оказался немолодой мужчина. Настоящий сын степей — матёрый, с совсем не питерским загаром. Он встретил нас спокойным взглядом, в котором читалось лишь нетерпеливое ожидание.
— Пожалуй, что так, — сказал я Василиску. — Разговор не по телефону. Завтра? Или можно встретиться сегодня? Простите, если сама постановка вопроса слишком нахальна.
— Я сейчас в своей художественной студии, занимаюсь творчеством, — спокойно ответил Василиск. — Мне не составит труда вас принять. Мосты ещё не развели, так что, где бы вы ни были, приезжайте… Ах да, вам же нужен адрес. Вы ведь раньше у меня не бывали. Пишите или запоминайте: Воскресенская набережная, шесть-восемь. Как зайдёте в арку во двор — наберите мне, я подскажу, как найти вход.
Я кивнул, хотя он меня не видел:
— Понял. Едем.
Таксист с внешностью Хана Батыя, который разочаровался в управлении империей и теперь таксовал для души, опустил стекло и откашлялся, напоминая о своём присутствии.
— Да простят мне мою дерзость, — произнёс он с ярко выраженным туркменским акцентом, выговаривая слова чуть нараспев. — Так мы едем, господа хорошие, или я отменяю заказ?
Я улыбнулся.
— Нам надо на Воскресенскую набережную, шесть-восемь, — сказал я, открывая дверь.
Таксист улыбнулся мне в ответ, обнажая кривые, желтоватые зубы:
— Милости прошу! Мы с моим седаном по имени Марк, как пески Аралкум, просим вас ступить на борт и проследовать по маршруту.
Мы с Василисой забрались на заднее сиденье. Салон благоухал освежителем воздуха с ароматами восточных благовоний.
Его машина, аскетичная снаружи, изнутри была обильно украшена висюльками, блестяшками, какими-то талисманами, свисающими с зеркала заднего вида. Весь салон выглядел как передвижной музей народного творчества.
Различие между внутренним и внешним было разительным.
Таксист тронулся с места плавно, почти церемониально, и я подумал, что у него, вероятно, есть своя философия вождения. Марк покатил по ночному Петербургу, и я смотрел в окно, наблюдая, как мелькают фонари, витрины, тёмные силуэты зданий.
Вскоре, распрощавшись с таксистом и белоснежным Марком, оставив им пятьсот рублей на чай, мы вошли в арку нужного нам дома. Фонарь под аркой светил тускло, отбрасывая длинные тени.
Навстречу нам вышел бомж, которого мы сначала распознали по запаху, а только потом рассмотрели. Поношенное, но когда-то весьма приличное пальто. Синяя шапка-ушанка, борода лопатой. Глаза умные, даже скорее хитрые, но при этом не злые. Он поднял руку в приветственном жесте, словно мы были делегацией иностранных послов.
— Уважаемые дамы и господа, — произнёс он с достоинством, — не будете ли вы столь любезны презентовать мне посильную сумму, дабы я мог согреть свою кровь в холодную питерскую ночь и наполнить её теплом юга?
Я полез в карман и достал сто рублей. Протянул ему.
— А вы не подскажете, — спросил я, — у вас тут вроде есть студия, где художник работает?
Бомж взял деньги, аккуратно сложил и спрятал куда-то в глубины своего пальто. Затем задумчиво посмотрел на меня:
— Полагаю, что вы ищете художественную мастерскую. Однако мастер тамошний определённо не живописец, а скульптор, — он ткнул пальцем в сторону. — Она вот там.
Мы поблагодарили его и пошли в указанном направлении. Я оглянулся — бомж стоял на месте и смотрел нам вслед с выражением философа, наблюдающего за ходом Вселенной.
Дверь оказалась безликой, без номера и опознавательных знаков. Просто дверь, со стареньким вросшим в неё звонком.
Я позвонил, и уже через несколько секунд дверь открылась, нам открыл Василиск.
Афанасий Никитович был одет в простую чёрную рубашку с закатанными рукавами и просторные джинсы, запачканные гипсом.
— Проходите, — сказал он, отступая в сторону.
Мы вошли. Просторное помещение внутри, судя по всему, когда-то служило складом: высокие потолки с массивными балками, голая кирпичная кладка, бетонный пол. Повсюду возвышались скульптуры — завершённые и едва начатые, укутанные в ткань или, наоборот, гордо выставленные напоказ. Пахло гипсом, сырой глиной и мокрым камнем.
Василиск провёл нас в дальний угол, где стоял красивый старинный диван — явно антикварный, с резными ножками. Рядом — низкий столик, на котором стоял чайник и несколько чашек.
— Садитесь, — пригласил он.
Мы сели. Диван оказался неожиданно удобным, не то, что в нашей съёмной квартире.
Василиск налил нам чай — ароматный, с каким-то травяным запахом.
— В Питере бо́льшую часть года холодно, — поделился он житейской мудростью, — поэтому согреваться чаем или кофе здесь нужно постоянно.
Василиск подошёл к выключателю и включил прожектор. Яркий луч света упал на скульптуру, стоящую на помосте неподалёку от дивана.
Скульптура являла собой спящую девушку, выполненную из гипса. Она лежала на боку, одна рука под головой, другая небрежно брошена вдоль тела. Складки одежды спадали так естественно, словно камень на мгновение превратился в послушный шёлк. Лицо умиротворённое, почти блаженное.
— Я не великий скульптор, но стараюсь, постоянно учусь. Перед вами «Спящая Ариадна», — пояснил Василиск. — Переосмысление, само собой, но не авангардное, а скорее в античном духе. Предлагаю вам минуту-другую помолчать, полюбоваться, а уж потом расскажете, что у вас стряслось.
Мы послушно замолчали. Созерцание статуи в тишине было сродни медитации: мысли и чувства постепенно упорядочивались, успокаивались и приходили в гармонию.

----------

Глава 24 Ошейник

Глава 24 Ошейник
Минута закончилась. Я сделал глоток уже немного остывшего чая и начал:
— С Вашего позволения, Афанасий Никитович, случилось следующее. Есть подозрение, что некий двоедушник находится в рабстве.
Василиск сел в кресло напротив нас, скрестив длинные ноги.
— Подозрение? — переспросил он.
Я сделал паузу.
— Вы знаете птицу-Алконост? Она тут живёт, в Питере.
— Алконосты, как и Сирины, вообще существа уникальные. Как, впрочем, и я. Да, я пару раз бывал на её концертах. Весьма впечатлён талантом, но вынужден признать, что не знаком с ней лично.
— Так вот, дело касается её, — продолжил я. — Нам сообщили, что она оказалась в рабстве. Информацию передал третий двоедушник, провидец. Правда, он и сам не берётся ничего утверждать наверняка. Мы её проверили: прямых улик нет, а сама она всё отрицает и наотрез отказывается сознаваться в своих проблемах.
Василиск приподнял бровь:
— Однако, раз вы всё-таки завели об этом разговор со мной, значит, не до конца уверены, что она в безопасности? Сомнения всё же остались, верно?
— Да, Афанасий Никитович, — откликнулась Василиса. — И вот какие у нас мысли… Есть принципиально два метода удержания существа в зависимом положении — это заклятие и артефакт. Я проверила, она не зачарована, то есть заклятия нет. Но артефакт… — она сделала паузу. — Он может скрывать свои свойства, и я не смогу его заметить. Поэтому утверждать, есть на ней артефакт или нет, не берусь. Вот мы и решили обратиться к Вам как к эксперту и просим Вашей подсказки, совета.
Василиск поморщился. Его лицо стало мрачным, почти что злым:
— Ну, начнём с того, что артефакты такого рода, конечно же, существуют. Люди и нелюди — какой только мерзости не изобретут, — он говорил об этом с нескрываемым отвращением. — И это даже не какой-то один артефакт, а целый класс. Называется «ошейник раба». Естественно, все они вне закона и аморальны. Я лично презираю и тех, кто их делает, и тех, кто применяет. Их существование оскорбляет принцип свободы воли.
Мы с Василисой молчали, внимательно слушая каждое его слово. Само собой, каждому из нас доводилось слышать какие-то байки про такие предметы, что обращали разных существ в послушных безвольных марионеток. Однако одно дело истории, рассказанные на кухне вечером после ужина, и совсем другое — встретить эту дрянь в реальной жизни.
— А не подскажете, как выглядит ошейник раба? — спросил я. — Визуально.
— По-разному, Вадим, по-разному. Это не обязательно буквально ошейник или там, намордник, — ответил Василиск. — Хотя такие «модели» тоже встречаются. В сущности, артефакт может выглядеть как угодно. Вариантов множество. Элемент одежды, обувь, украшение…
— Серёжки? — быстро спросила Василиса. — У неё были серёжки, я видела. Неброские, но красивые, с синими камушками.
Василиск отрицательно покачал головой:
— Нет, во-первых, ошейник должен охватывать шею или другие части тела. Скорее это было бы колье, цепочка с любой безделушкой, пояс с серебряной нитью, часы с неброским металлическим браслетом. Ошейник раба — это почти всегда металл, причём как благородный, так и простой, например — железо. Это, во-вторых. Третья важная особенность, его всегда носят, не снимая.
— Кольцо? — спросил я, потому что люди часто носят кольца и на это никто не обращает внимания.
— Теоретически это может быть даже кольцо, но… — он задумался. — Артефактор должен быть очень сильным. В общем, это крайне маловероятно. Скорее всё же колье, цепочка на ноге или ремень.
— А как его распознать, этот артефакт? — спросил я. — Если он способен быть самым разным на вид.
Василиск задумчиво молчал, не отрывая от меня глаз, при этом.
— По её реакции, — ответил Василиск. — Вам достаточно потянуться к подозрительной вещи или просто попросить её снять, чтобы рассмотреть. Если это обычное украшение, человек пожмёт плечами. Но если это артефакт — раб вцепится в него намертво, он бессознательно бережёт свой «ошейник». Попробуйте снять его силой, и начнётся истерика: крики, оскорбления, вплоть до прямой агрессии. Фактически раб нападёт на вас, защищая свою цепь.
Я озадаченно моргнул:
— Серьёзно? Он будет сопротивляться? Я же пытаюсь избавить его от оков!
— А как, по-вашему, ошейник удерживает жертву? — Василиск горько усмехнулся. — Артефакт ломает волю через привязанность. Это зависимость почище героина. Если вам чудом удастся его сорвать, раб тут же отнимет артефакт, наденет обратно — и в ту же секунду снова станет спокойным. Будто ничего и не было. Изменения моментальные.
Я представил Преображенскую — её улыбку, её уверенность, её слова о любви. И представил, как она вдруг превратится в разъярённую фурию. У каждой женщины есть такое состояние, и лучше его никогда не видеть.
— Допустим, — сказал я, чувствуя, как пересохло в горле. — А как тогда избавить его от зависимости? Как именно разрушить эту связь? Я ведь думал, как: снял побрякушку, наваждение спало, и объект снова в своём уме.
Василиск тяжело вздохнул:
— Если бы всё решалось простым снятием, вы недооцениваете суть этой магии, уважаемые Вадим и Василиса… Просто «снять» не поможет. Артефакт носят годами, порой десятилетиями. Он въедается в разум, как паразит, который не убивает носителя, но полностью перестраивает его суть, — он встал и прошёлся по мастерской, подбирая слова. — Жертва жаждет обладать этой вещью сильнее, чем киношный Голлум — Кольцом Всевластья. И именно через эту безумную привязанность хозяин им управляет. Пока связь жива, раб выполнит что угодно, даже самое мерзкое. Мне тяжело об этом говорить, но мать убьёт собственных детей, по одному только слову хозяина. Вот почему я так ненавижу этих кукловодов… как и саму концепцию рабства.
— А как же тогда быть?
— Есть два метода. Первый: вы приносите артефакт мне, я его развенчиваю. Но учтите, всё это время Алконост будет отчаянно требовать артефакт назад — вплоть до того, что попытается вас покалечить или даже убить. Так что её придётся зафиксировать, например, связать, чтобы она не навредила ни вам, ни себе.
— Надолго? — уточнил я.
— На пару дней. Примерно столько займёт работа с артефактом.
— Да, трудная задачка, — пробормотал я. — Учитывая, что наш потенциальный раб — весьма публичный человек.
— Ну, есть способ куда более вульгарный, но действенный, — усмехнулся Василиск. — Метод номер два. Артефакт не отличается особой прочностью. Если это колье — перекусите его, и всё. Физически уничтожите целостность. Магия артефакта погибнет.
— Значит, если артефакт разрушить, рабу станет хорошо? — спросил я. — Он придёт в себя?
— Как бы не так, — Василиск покачал головой. — Истерика всё равно случится. Разница лишь в том, что уничтоженный «ошейник» он при всём желании не сможет надеть обратно. Но для него эта потеря станет глубочайшим горем.
Он поджал губы и внимательно посмотрел на нас.
— Степень поражения психики напрямую зависит от того, как долго раб носит эту дрянь. И поскольку вы пока даже не уверены, артефакт ли это, готовиться лучше к худшему. Если «ошейник» на ней давно, тяжелейшая ломка гарантирована. Вам понадобится очень серьёзный психолог.
Василиск немного помолчал, принимая решение.
— У меня есть такой знакомый, Парамон Ильич. Он лечит двоедушников, так как и сам из наших. У него частная клиника в Ленобласти, обычно он работает с тяжёлой наркотической зависимостью, реже — с алкоголизмом в терминальной стадии. Специалист дорогой… Но пусть это вас не тревожит, все расходы я возьму на себя. Я дам визитку и предупрежу его, что вы можете позвонить. Парамон Ильич приведёт Алконоста в чувство, хотя на это и потребуется время. Опять-таки, если ситуация, которую вы предполагаете, подтвердится.
Тем временем Василиса достала телефон, открыла социальные сети и, быстро пролистав чужой профиль, сказала:
— Вот, взгляните. На фотографиях разных лет у неё на предплечье один и тот же браслет в виде змейки, — она увеличила снимок на экране и показала Василиску. — Я проверила снимки за последние лет десять-пятнадцать, — добавила Василиса. — Везде, где у Алконоста открыты руки, она в нём. Может, это и есть артефакт?
Василиск внимательно изучил изображение на экране и задумчиво кивнул.
— Формальные требования выполнены: металл, полный охват, постоянное ношение, — произнёс он. — Очень вероятно. Но в любом случае, — строго добавил он, — достоверная проверка только одна. Снять вещь и проследить за реакцией носителя.
Он замолчал, откинулся на спинку стула, перевёл взгляд с Василисы на меня и прищурился:
— Однако, друзья мои, позвольте узнать… А как вся эта история относится к Калинову мосту?
Василиса пожала плечами:
— На первый взгляд — никак, Афанасий Никитович. Но на Алконоста нас вывел «Пушкин». У двоедушников его класса имеются способности предсказания, Овинник ничего не говорит просто так. Через свой дар предвидения он увидел, что она в беде, и сказал, что в будущем она нам как-то поможет. У меня такого дара нет, но я склонна ему верить.
Она на секунду задумалась.
— И вы верите слепому пророчеству? — скептически заметил Василиск
— Я верю логике — возразила Василиса. — Если вспомнить легенды, алконост — существо из Прави. Птица светлого мира. Если кто и разбирается в сопряжении миров и границах вроде Калинова моста, то это она. Но, честно говоря, сейчас мы об этом почти не думаем. В первую очередь мы просто хотим вытащить двоедушника из рабства. Если она действительно в беде, оставить её там мы не можем. А мост… мост будет потом.
— Благородная цель, — кивнул Василиск. — А потенциальный работорговец? Вы узнали кто это? Он тоже двоедушник?
— Насколько нам известно — нет, — ответила Василиса. — А что?
— Ну как что? Хозяину эта затея явно не понравится, — предупредил Василиск. — Он будет активно сопротивляться любой попытке освободить его раба. И не исключено, что у него найдутся боевые артефакты. Я, пожалуй, выдам вам универсальную защиту — «Доспехи скарабея». Это небольшие амулеты. Спасают не от всего, но это точно лучше, чем ничего.
Он подошёл к одному из столов, порылся в ящике и достал две подвески. На каждой тускло поблёскивал металлический жук-скарабей в натуральную величину. Фигурки выглядели совсем как живые — с тщательно проработанными панцирями, лапками и усиками. Смотрелось неброско, но стильно, со стороны просто недорогое необычное украшение. Я коснулся одного из жуков и сразу почувствовал исходящую от него силу.
— А Вас можно ещё спросить… — начал я, стараясь звучать как можно непринуждённее. — Тут такая история: у моего приятеля есть артефакт… вроде бы кнут-самобой.
Василиск задумчиво нахмурился:
— Допустим. И в чём вопрос? Это малый артефакт, способный причинять вред, обездвиживать, выводить из равновесия — отчего, к примеру, оборотни могут непроизвольно поменять облик. Побочных действий у него тоже куча, всё зависит от конкретного экземпляра. Вещь не уникальная.
— Этот конкретный кнут вырубает двоедушников на пять минут, — уточнил я.
— Это нормально для него, — ответил Василиск. — Это его базовая природа, хотя она и должна контролироваться владельцем.
— В том-то и дело, что у него… у приятеля… это не контролируется, — попытался выкрутиться я.
Василиск чуть склонил голову набок:
— А ваш этот приятель, он «привязал» артефакт к себе?
— А это как? — брякнул я, прежде чем успел прикусить язык.
— Судя по вопросу, не привязал, — вздохнул Василиск. — Надо провести ритуал, связать заклятием и капелькой крови, только тогда у артефакта появляется истинный владелец, — он прищурился, вглядываясь в меня. — Странно. Мне показалось по Вашей ауре, Вадим, что к Вам уже привязан артефакт.
— Э-э… — я замялся, поняв, что спалился окончательно. — Привязан, да. Но… иной. А кнут… Словом, я понял, спасибо за подсказку. Тот самый приятель-дурак — это я, и пользуюсь кнутом без авторизации.
Василиск понимающе усмехнулся:
— Ну, попробуйте сделать его своим, и ситуация изменится. Тогда Вы сами будете выбирать, кого он затормаживает и как сильно. Но учтите: обязательна нужна привязка и некоторая тренировка.
— Вы нам очень помогли, — пришла мне на выручку Василиса, прерывая неловкий диалог.
Василиск кивнул, достал из кармана визитку и протянул ей:
— Вот контакты Парамона Ильича.
* * *
На следующий день, немного погуляв по центру города, мы вышли к резиденции Инквизиции на Невской. Василиса с самого утра не выпускала телефон из рук, с головой уйдя в собственное расследование в «информационном пространстве». Она активно шерстила сеть, кому-то названивала, наводя справки о Льве Весеннем, затем связалась с Варфоломеем, чтобы подтвердить наш визит к полудню. Оставшееся время она безотрывно изучала документы, присланные ей на электронную почту.
Даже когда мы гуляли, не отвлекалась и убрала смартфон, только когда мы дошли до резиденции инквизитора.
Само здание больше напоминало старинный дворец или музей. Правда, с торца у него располагались сувенирные лавки и уютные кафе, среди которых затесалась глухая дверь без опознавательных знаков. На ней не было даже звонка — только скрытая от случайных взглядов панель для магнитного ключа. Впрочем, он нам не понадобился: стоило набрать Варфоломея по телефону, как замок приветливо щёлкнул.
Я ожидал увидеть сухого, подтянутого мужчину в чёрном костюме — этакого Дениса-2, только с питерским акцентом. Но перед нами стоял немолодой человек в светло-серой водолазке, с небольшим, но хорошо заметным животом, с седым каре, которое делало его похожим на слегка пьющего художника, а не на сотрудника тайной службы. Лёгкая небритость, спокойные глаза, и такая расслабленность в позе, будто он только что встал с дивана, где читал какую-нибудь умную книгу, а не нёс службу в самом центре Северной столице, в засекреченной организации.
— Варфоломей, — представился он, делая широкий приглашающий жест рукой. — Проходите.
— Вадим и Василиса! — ответили мы.
В прошлой жизни я не раз сталкивался с конторами Инквизиции во время и после Войны, и это всегда были мрачные, наводящие тоску места.
Сейчас же перед нами оказался светлый и тёплый офис с современным лаконичным интерьером: спокойные тона, сияющий паркет, новенькая мебель.
На стене — выключенный телевизор с громадной диагональю, а рядом с ним карта Санкт-Петербурга, исчерченная красными и синими линиями, точками и пометками.
Варфоломей усадил нас за длинный пустой стол из матового полупрозрачного стекла. Такому столу больше пристало бы быть обеденным, чем офисным. Впрочем, в кабинете имелась и кухня, так что, может быть, я не так уж далёк от истины.
Варфоломей зевнул. Во весь рот, не прикрываясь, как человек, который давно перестал стесняться своих привычек. Он вообще выглядел заспанным, несмотря на то что на часах было десять минут первого.
— У нас тут, знаете ли, белые ночи, — рассеянно пробормотал он, борясь с очередным зевком и протирая слипающиеся глаза. — Спасу от них нет, сплошная бессонница.
Я покосился на окно, за которым висела типичная для конца февраля серая питерская хмарь. Напоминать инквизитору, что до сезона белых ночей ещё минимум месяца четыре, я не стал. В конце концов, мы пришли сюда по делу, а не ловить его на нелепых отмазках.
— Мы по поводу шуликунов, — напомнила Василиса, но потом почти сразу же добавила. — Но и не только. У нас есть вопрос посерьёзнее.
Варфоломей окинул нас осоловелым взглядом:
— Вадим и Василиса, вы из Краснодарского края, верно?
Мы кивнули.
— Насколько я понимаю, вы в городе пару дней и уже столкнулись с бандой в метро и чем-то ещё, как вы изволили выразиться, посерьёзнее? У вас что, особенный навык находить неприятности? Простите, что начинаю разговор с этого вопроса, но… Вы когда планируете покинуть наш гостеприимный город?
Его взгляд оставался спокойным, почти сонным, а тон, с которым он об этом спросил, — на удивление вежливым.
— Когда решим второй вопрос, конечно же… — я толсто намекнул на то, что мы от него так просто не отстанем.
— Ладно, — кивнул он. — Давайте для начала покончим с формальностями. Вы напишете заявление по поводу банды, а у меня тут где-то были чистые листы…
— Не стоит, — перебила его Василиса. — Вот готовое заявление в двух экземплярах, — она положила два листа на стол.
Варфоломей бегло пробежался взглядом по бумагам и отложил их в сторону:
— Подготовились, значит? Хорошо, с этим покончено. Рассказывайте, что там у вас ещё стряслось?
— У нас есть подозрение, — сказал я, стараясь звучать ровно и буднично, без излишней торжественности, — что один двоедушник в Санкт-Петербурге находится в рабстве.
Варфоломей поджал губы и нахмурился, но перебивать не стал.
— Если конкретнее, мы имеем в виду Алконоста, — продолжил я. — Певицу Софью Андреевну Преображенскую. Полагаем, она находится под воздействием артефакта «Ошейник раба».
Варфоломей издал долгий, тяжёлый вздох. Так вздыхают люди, которым за пять минут до конца смены принесли запутанное и абсолютно бесперспективное дело.
— А какие факты вообще указывают на то, что Софья Андреевна в рабстве? — он скептически прищурился. — Она сама об этом заявила? Почему лично не пришла? Её что, в подвале на цепи держат?
— Нет, она не сознаётся, — ответил я. — Но, если на ней ошейник раба, её сознание порабощено. Она и не сможет прийти.
— Ну, допустим… — Варфоломей потёр свой лоб, всем своим видом показывая, как он не хочет в это ввязываться. — Обратите внимание: это лишь ваши догадки, я с выводами не спешу. Допустим, артефакт есть. Значит, есть и хозяин. И тут вырисовывается проблема: мало снять ошейник и сдать в хранилище, надо ещё доказать вину владельца. А это, уж поверьте моему опыту, та ещё головная боль. Вы хоть подозреваете кого-то конкретного?
— Да, — твёрдо сказала Василиса. — Некто Лев Весенний. Предположительно.
— Человек? — с надеждой зацепился за деталь Варфоломей.
— Насколько нам известно, да.
Инквизитор развёл руками, словно дело уже было закрыто:
— Ну вот вам и ответ. Если ваш Лев не круглый идиот, он просто скажет: «Я не я, и лошадь не моя». Он обычный человек, не фанатик и не двоедушник. Я вам гарантирую: он сделает круглые глаза, заявит, что знать не знает ни про какие артефакты, и мы ничего ему не предъявим. Бесперспективно.
Он помолчал, давая нам осознать.
— Дурацкая ситуация, правда? — добавил он. — Мы также связаны правилом Маскарада. И если он сам не сознается, то что мы сделаем? В большинстве случаев, когда посторонние находят и по незнанию применяют артефакты, мы просто стираем им память и отпускаем.
— По незнанию? — переспросил я. — А если он всё прекрасно понимал?
Варфоломей посмотрел на меня с нескрываемым скепсисом.
— Я вам про это битый час толкую: доказать это практически невозможно. Ошейник раба надевается один раз, и всё. Ни свидетелей, ни видеозаписей в таких делах не бывает. На нём, как правило, тоже не остаётся следов. Вот и попробуйте доказать, что это именно он его надел, а не всегда так было.
Василиса, которая всё это время сидела молча, вытащила телефон, что-то нашла, протянула Варфоломею.
— Посмотрите, — сказала она.
Варфоломей взял телефон, пролистал фотографии. Я знал, что там — Преображенская и Лев на катере, на вечеринке, у Лахта-Центра. Счастливые лица, дорогая машина (его), красивая жизнь.
— Смотрите. На руке у неё браслет, мы предполагаем, что это и есть тот самый «ошейник». А рядом её Лев, — пояснила она.
— Выглядят вполне счастливыми и совсем не криминально, — возвращая телефон Василисе, прокомментировал Варфоломей.
— Она выступает под его началом уже двадцать лет. С тех самых пор, как ему исполнилось двадцать пять.
— Ну и что? — лениво протянул инквизитор. — Мало ли у кого и когда вспыхнули чувства или сложился удачный творческий тандем. Закон не запрещает.
— А то, что до этого её агентом был его отец, Владлен Весенний! — не унималась Василиса. — Ещё двадцать семь лет. А до отца — его дед, Рэм Весенний. И на всех старых афишах на ней надет всё тот же артефакт в форме змейки.
Она сделала многозначительную паузу, давая инквизитору время переварить информацию.
— Фактически, Алконост работает на семью Весенних уже три поколения. Но при этом она нищая, живёт в обшарпанной комнате в коммуналке, а Весенние купаются в роскоши. Это я к тому, — с нажимом добавила Василиса, — что Лев не мог не знать о её рабстве. Это семейный бизнес.
— Я вам не Арбитр, чтобы судить чужую мораль, — Варфоломей упрямо скрестил руки на груди. — Я просто констатирую факт: с точки зрения нашего ведомства наказать преступника в таком деле будет практически невозможно.

----------

Глава 25 Был бы человек, а статья найдется

Глава 25 Был бы человек, а статья найдется
— Варфоломей, — я поднял руку, привлекая внимание к себе, — мы можем сами провести её освобождение, на свой страх и риск. И если всё получится, можете по документам оформить это как свою успешную операцию, поставить себе галочку за раскрытие, а если мы ошиблись, то Вашей вины не будет. Как Вам такой вариант?
— А артефакт? — Варфоломей смотрел мне прямо в глаза, чуть прищурившись.
— Он будет сломан, после чего мы его отдадим Вам.
— Тогда это интересное предложение, — с явной неохотой протянул Варфоломей. — Но учтите: операция будет всё же совместная, одних я вас туда не пущу.
— То есть, Вы согласны? — мне нужен был от него однозначный ответ.
Инквизитор тяжело вздохнул, всем своим видом показывая, как же ему не хочется наживать себе лишние проблемы, но в итоге сдался:
— В целом — да. С ошейником всё ясно, этот момент мы уже проговорили. Но остаётся главная заноза: Лев. Что будем делать с вашим рабовладельцем? Он ведь наверняка где-то рядом с Преображенской околачивается?
— Именно, — кивнул я. — Вообще-то, мы рассчитывали, что Вы его арестуете. Мы вытаскиваем Алконоста, а Вы берёте негодяя тёпленьким. Но раз, как мы уже выяснили, пришить ему дело за незаконный артефакт не выйдет…
— Абсолютно дохлый номер, — отмахнулся Варфоломей, явно не желая лишней бюрократической волокиты. — Даже мараться не стану, только время зря потеряем. Давайте лучше подумаем вот над чем: может, за ним водится что-то ещё? Что-то более приземлённое и легко доказуемое? Контрабанда, торговля запрещёнными веществами?
— Я наводила справки, — подала голос Василиса, глядя в экран своего телефона. — У него в собственности квартира в дорогом новом ЖК. Машина премиум-класса. Бог весть сколько ещё неучтённой недвижимости и счетов в банке. Доходы он явно не декларирует — за услуги Алконоста, хозяева ресторанов наверняка платят наличными, из рук в руки. Сомневаюсь, что там есть хоть какие-то официальные проводки.
— Такой нахальный тип наверняка уверен, что ухватил судьбу за бороду, — кивнул я. — Наверняка там есть за что зацепиться.
Варфоломей с заметным оживлением посмотрел на Василису:
— Вы его по базам пробивали? ИНН узнавали?
— Да, конечно, — она тут же быстро пробежалась пальцами по экрану, находя нужную информацию. — Сейчас скину.
— Отлично. У нашей службы есть мощные связи в БЭП, — с явным удовольствием произнёс инквизитор, предвкушая, что самую нудную работу можно переложить на чужие плечи. — За уклонение от уплаты налогов в наше время прижать к бортику куда легче, чем за незаконную магию. Времена такие. Давайте его установочные данные, ребята проверят. Думаю, результат будет… пожалуй, уже завтра к утру смогу что-то сказать.
— Круто, — искренне восхитился я. — Мне нравится современный мир. Вся информация оцифрована.
— Есть ещё один важный фактор, — сказала Василиса. — Если алконост в рабстве, мы поймём это, лишь когда снимем артефакт. Однако, как нам сообщили, его разрушение приведёт раба в неистовую истерику. Не просто какое-то лёгкий крик и плач, а нечто взрывоподобное, она обратится в лютого зверя.
— Да, — кивнул Варфоломей, — вам всё правильно сказали, однажды я видел такое своими глазами. Тогда освобождаемый раб, а это был интеллигентный щуплый дядечка, вырубил двоих здоровенных оперативников в броне, а ещё одному сломал руку. В итоге, пришлось его вырубили шокером.
— Мы против того, чтобы бить её током! — возмутилась Василиса. — Это негуманно. Ей нужна адекватная медицинская помощь, а не насилие.
— Инквизиция со всем возможным сочувствием относится к жертвам, — развёл руками Варфоломей. — Но мы всё-таки не медицинское учреждение. Я обеспечу бригаду санитаров, её аккуратно упакуют и отвезут в Кащенко.
— Не надо никакой психушки, — тут же отрезала Василиса. — Мало ли каких она там дров наломает в таком состоянии? Мы хотим передать её в частную лечебницу.
— Это в какую же? — скептически поинтересовался инквизитор. — Сразу предупреждаю: какой-нибудь новомодный рехаб с причёсанными коучами и ковриками для медитации не подойдёт. Специфика не та.
— Есть у нас один вариант… некий Парамон Ильич.
Варфоломей удивлённо вскинул бровь. Имя явно было ему хорошо знакомо.
— Слышал о таком, — кивнул он. — Да, это вполне себе уровень. Я не против. Но! — он назидательно поднял палец. — Транспорт мы, конечно, выделим, довезём в лучшем виде. А вот с главврачом, с этим вашим Парамоном, договаривайтесь сами. У Инквизиции на такие изыски бюджета нет, наш максимум — это Кащенко по полису ОМС.
— По рукам, мы согласны, — ответил я.
— Я вот всё думаю, откуда у вас такие глубокие познания? — прищурился Варфоломей. — Вы же приезжие, в городе всего пару дней. У вас завёлся осведомитель в криминальных кругах? Как должностное лицо, я обязан потребовать, чтобы вы раскрыли свой источник.
— Нет у нас никакого информатора, о чём Вы, Варфоломей? — возмутился я. — Мы просто неравнодушные граждане, только и всего. Вот, даже Инквизиции помогаем абсолютно бесплатно.
— Ну, насчёт «бесплатно» — это Вы лукавите, Вадим, — усмехнулся инквизитор. — Северо-Западное управление исправно платит за помощь в раскрытии преступлений против двоедушников. Я ведь сегодня утром пробивал вас по нашим базам. Вы официально числитесь в категории «союзники Инквизиции» — добровольные помощники. Вы даже премию получали за арест некоего фанатика в Краснодарском крае, было дело? — он опёрся локтями о стол и подался вперёд. — То-то я смотрю, вы такие шустрые, хваткие и всё знаете! Так что и за этого рабовладельца вам тоже будет полагаться выплата.
Я уже открыл было рот, чтобы гордо заявить, что мы спасаем алконоста вовсе не ради премии, но вовремя осёкся. Во-первых, лишних денег не бывает. А во-вторых, начни я активно отказываться от вознаграждения, этот тип точно только обрадовался бы и сказал: «Ну вот и ладненько».
К тому же пришлось бы, раскрывать наши истинные мотивы приезда и рассказывать всё про Калинов мост.
* * *
Двери ресторана «Золотой дельфин» приветливо распахнулись. В этот раз я чувствовал себя не как колхозник, а скорее, как настоящий спецагент. Правда, карман новенького, купленного накануне костюма, оттягивали увесистые кусачки по металлу.
Был полдень. Судя по анонсу на сайте ресторана, через полчаса здесь начинался дневной концерт примы Преображенской.
Сама она сидела за столиком у самой сцены, видимо, настраиваясь перед выступлением. Над ней, словно верный цербер, нависал всё тот же Зураб.
Проигнорировав хостес, попытавшуюся проводить нас на свободные места, мы целенаправленно двинулись прямо к певице.
Пока мы пересекали зал, я успел оценить расстановку сил. Наш Лев по-хозяйски расположился за лучшим столиком на возвышении, с отличным видом на свою «собственность» и неспешно пожирал стейк с кровью.
А вот Варфоломей занял тактически идеальную позицию у барной стойки, откуда просматривался и вход, и весь зал. Потягивая виски, инквизитор не удостоил нас ни единым взглядом. Однако ровно в тот момент, когда мы подошли к Софье Андреевне, он взял со столешницы телефон, коротко бросил в трубку пару слов и тут же сбросил вызов. Он лично координировал операцию.
Буквально через пару секунд стеклянные двери снова распахнулись, впустив четверых крепких парней в штатском. Наперерез им тут же бросился суетливый администратор, но один из вошедших плавно отделился от группы, сунул ему под нос раскрытое удостоверение и что-то тихо сказал. Администратор отступил, а оставшаяся тройка за считаные секунды добрались до столика Льва.
Преображенская, которая открыла, было рот, чтобы поздороваться с нами, бросила на вошедших парней испуганный взгляд, почувствовав, что они представляют опасность для её Лёвы.
— Весенний Лев Владленович? — спросил один из парней.
— Лейтенант Горобец, управление экономической безопасности, — полицейский показал и тут же убрал удостоверение, — Вы арестованы по подозрению в уклонении от уплаты налогов в крупном размере, прошу Вас следовать за нами.
Лев побагровел и резко вскочил, продолжая сжимать в руке нож, которым только что кромсал несчастный стейк. Хотя это был всего лишь столовый прибор, полицейские восприняли его слишком резкое движение как акт агрессии. Двое бойцов моментально схватили его, дёрнули — нож полетел на пол, после чего они начали скручивать Льва, неделикатно опустив его лицом в стол.
— Ну, зачем Вы так, Лев Владленович? — с искренним осуждением сказал Горобец. — Вы же интеллигентный человек.
— Вы пожалеете! Вы не знаете, какие люди за мной стоят! Стоит мне сделать один звонок! — шипел Лев, упираясь лицом в белоснежную скатерть.
— Мы с удовольствием послушаем про этих людей в более приватной обстановке. А сейчас давайте-ка мы Вам наденем браслеты и без скандала покинем это заведение.
Зураб, в обязанности которого входило следить за порядком, в мгновение ока оказался возле оперативников, но, увидев предъявленные удостоверения, тут же остановился.
А вот Преображенской броситься к её Льву мы не позволили: Василиса попросту преградила ей путь.
— Софья Андреевна, — твёрдо сказала Василиса, — Вам не стоит мешать работе полиции.
Преображенская нахмурилась, гневно раздула ноздри и наклонила голову, словно бык, собирающийся бодаться с Василисой. Но уже в следующий миг осознала своё бессилие и обречённо опустила руки вдоль тела.
На правой руке певицы выделялся браслет — та самая броская золотая змейка с изумрудным глазком, которую мы так тщательно разглядывали на фотографиях в её соцсетях. К нашему счастью, в этот раз на Преображенской было платье без рукавов. Поэтому, когда она опустила руки, я шагнул к ней вплотную, а Василиса встала так, чтобы по возможности скрыть нас от чужих глаз.
Особенно сильно маскироваться и не требовалось: в этот миг все взоры были направлены на Льва, который не нашёл ничего умнее, чем попытаться вырваться из цепких объятий отечественного правосудия.
Поскольку певица отвлеклась, я смог без сопротивления подцепить и наполовину стянуть золотую змейку с её запястья.
Однако происходящее её явно возмутило, и она начала тихо сопротивляться: в последний момент потянула руку к животу, вывернув кисть под неестественным углом, чтобы не дать снять с себя браслет.
В другой руке я держал кусачки, поэтому после секундной борьбы чуть подтянул к себе браслет вместе с гражданкой Преображенской, раздвинул режущие кромки своего инструмента, надавил что есть сил и с глухим щелчком перекусил тело «змейки», разделив украшение на две части.
…
У Преображенской очень громкий голос.
Есть такой ирландский вид двоедушника — банши. Рассказывают, что орёт она настолько громко, что акустическим ударом может отправить взрослого мужчину в нокаут.
Я не знаю точно, кто из них громче: алконост или банши. Но сейчас был абсолютно уверен — наш алконост легко бы её могла переорать.
Увидев свой сломанный браслет, Преображенская пришла в нечеловеческую ярость и принялась очень громко, оглушительно вопить. Уверен, половина присутствующих едва не лишилась слуха, ощущение было такое, словно над самым ухом внезапно взревел паровозный гудок.
Проводившие задержание оперативники грамотно воспользовались этой звуковой завесой: они быстро защёлкнули на запястьях Льва наручники и уволокли его прочь.
Сто́ит отметить, что на судьбу своего ненаглядного Лёвушки Преображенской в тот момент было абсолютно наплевать. Она продолжала истошно голосить, делая лишь короткие паузы, чтобы набрать побольше воздуха в свои могучие лёгкие. В этом неистовом вое и руладах с больши́м трудом угадывались обрывки фраз вроде «Зачем⁈», «Как вы посмели, мерзавцы⁈», а также определённо слышалось «Убью, твари!»
Тем временем посетители валили из ресторана быстрее, чем при настоящей пожарной тревоге. Лишь мы с Василисой оставались на местах, как заворожённые, наблюдая за певицей, которая, бешено вращая глазами и взмахивая руками, продолжала генерировать звуковые волны невероятной силы.
В какой-то момент волосатая рука, принадлежащая мрачному типу в медицинском халате, отодвинула меня, чтобы сделать алконосту укол в плечо. Вероятно, ей вкатили лошадиную дозу успокоительного, потому что секунд через семь она часто-часто задышала, покачнулась и упала в руки двух медбратьев, которые немедленно усадили её в каталку.
Оглушённый воплями алконоста, я упустил из виду появление медицинской бригады с каталкой и даже не заметил, как стремительно опустел зал. Внутри остались лишь мы, спрятавшийся за стойкой бармен, охранник Зураб и Варфоломей.
Бросив на нас сердитый взгляд, медики укатили певицу, а к нам подошёл инквизитор.
— Ну, что я вам скажу, господа… — после сеанса экстремальной акустической магии голос Варфоломея казался совсем тихим. — Вынужден признать своё поражение. Когда вы с Василисой твердили, что алконост находится в рабстве, я считал это недоказуемым. Что ж, теперь мы все имели удовольствие воочию… или, точнее, «вовсеушию» в этом убедиться. Более того, бонусом к магическому принуждению вы вскрыли ещё и крупное экономическое преступление — выяснилось, что наш дорогой Лев организовал масштабную схему ухода от налогов.
Инквизитор тяжело вздохнул и продолжил:
— Мы проведём экспертизу артефакта, после чего вам выплатят вознаграждение: миллион восемьсот двадцать две тысячи. В равных долях на двоих. Преображенскую аккуратно доставят в частную лечебницу, а в СМИ уйдёт легенда, что у звезды случился нервный срыв на фоне шокирующего ареста её арт-директора за финансовые махинации. Никакой магии, ваши персоны фигурировать нигде не будут. Да, и вот ещё что…
Он многозначительно замолчал.
— Да-да? — осторожно спросил я.
— У меня снова возникает тот же животрепещущий вопрос, что я задавал вам накануне… Как скоро вы, наконец, покидаете наш город?
* * *
Парамон Ильич, главный врач частной клиники «Асклепий» в городе Отрадное, мне показался копией Якоба Шпренгера, такой же сухой, серьёзный, немолодой, крепкий и невероятно серьёзный.
— Да, Софья Андреевна находится в стабильном состоянии. Первичный кризис уже миновал, её ждёт комплексная терапия в стационаре, потом — полгода наблюдений. Я рекомендую ей посещать психотерапевта. Есть у нас в городе хороший специалист — Берегиня. Насчёт оплаты не волнуйтесь, Афанасий Никитович рассказал её историю, для нас будет честью помочь ей бескорыстно.
— Спасибо Вам огромное, ещё раз, Парамон Ильич, — он протянул мне руку, я пожал её. — А можем мы с ней увидится, поговорить?
— Да, сейчас она прогуливается в саду. У вас есть полчаса, прежде чем её позовут на процедуры.
…
Преображенская была одета в просторно сидящий спортивный костюм оливкового цвета, к моменту нашего появления сидела на лавочке и смотрела на шарообразный куст туи.
Увидев нас, она вздрогнула всем телом, виновато опустила голову и поспешно поднялась навстречу.
— Здравствуйте, Софья Андреевна, — мягко поздоровалась Василиса.
— Здравствуйте, Василиса, Вадим. Мне так неловко за всё, что произошло… Я вела себя просто отвратительно.
— Вам совершенно не за что просить прощения, — Василиса аккуратно усадила её обратно на скамейку. — Это всё действие артефакта.
— Но я же всё помню, Василиса! В том-то и дело, что всё помню. Я должна была понимать, что творю…
— Послушайте меня, — твёрдо произнесла Василиса. — Вы находились под контролем запрещённого магического предмета. Вашей вины здесь нет, Вы не совершали никаких преступлений. За всё ответит Лев.
— Да, Вы знаете, я разговаривала вчера с этим… как его? С Воландом…
— С Варфоломеем, — тактично поправила её Василиса.
— Да, точно, с Варфоломеем. Ну, что я несу? — Преображенская слабо усмехнулась и тряхнула головой. — На Воланда он, конечно, не тянет. Так вот, он пообещал, что Льва я больше никогда не увижу. Если его не упечёт на пожизненное Инквизиция, то надолго посадит обычный суд. Так что мне больше не о чем беспокоиться. Правда, своих денег я уже не верну… Но меня это совершенно не тревожит. Я вылечусь и смогу заработать новые. И знаете почему?
— Почему? — послушно отозвался я.
— Потому что вы, молодые люди, не отвернулись и спасли меня. Я даже не знаю, как вас благодарить. Денег у меня, как вы понимаете, нет.
— Мы это делали не ради денег, — нахмурился я.
— Знаете, у меня, конечно, денег нет, но вы ведь не просто вытащили меня из этого кошмара, вы оказались по-настоящему добрыми и светлыми людьми, — произнесла Софья Андреевна, с искренней благодарностью глядя на нас. — Поэтому… хотите, я открою вам тайну? То, о чём я вообще никому не рассказывала.
Она подалась немного вперёд:
— Поверьте, этого не знают даже многие двоедушники! Ведь большинство молодых, только-только инициированных, вообще живут в неведении и даже не подозревают о существовании себе подобных, а уж до таких глубоких материй им и вовсе не дотянуться.
Не дожидаясь нашей реакции, она заговорщически огляделась по сторонам и легонько шлёпнула себя ладонями по коленям.
— Так вот. На самом деле существует три мира: Явь, Правь и Навь.
— Простите, Софья Андреевна, но мы довольно давно живём на свете, и этот факт нам прекрасно известен, — тяжело вздохнула Василиса.
Кажется, она очень хотела добавить «к сожалению», потому что мы с ней не то, что знали про существование Нави, но и имеем сомнительное удовольствие посещать её лично.
— Да ну? — в отличие от наших прошлых встреч, сегодня у Преображенской была на удивление живая мимика, а вела она себя задорно, почти по-детски. — А вы знаете, что я и сама родом из Прави? Да-да! Я, а также Сирин и Гамаюн — мы птицы-вестники Прави. Ведь в древние века не существовало никакого правила «Маскарада»! Все три мира были тесно связаны, а могучие двоедушники совершенно открыто ходили среди людей и творили свою магию. Простые смертные путали их с богами, возносили им молитвы, обращались за помощью, и те действительно помогали. Хотя порой могли так же и наказать.
Она всплеснула руками:
— Но беда в том, что и монстры из Нави тогда хаживали в Явь как к себе домой! Куда ни плюнь — сплошной фольклор. То навка в пруду зазевавшегося мужичка топит, там дракон в небе показался, а за ним следом былинный герой скачет. Тут кладовик горшок с золотом прячет, там водяной воду мутит…
— Не было такого, — отреагировал я, но Василиса пнула мне в бок локтем, чтобы не перебивал.
— И были тогда мегалиты, которые связывали миры, — продолжила Преображенская. — Однако в какой-то момент самые могущественные двоедушники, своего рода старцы-мудрецы, решили, что такое тесное соседство больше не приносит пользы ни одному из миров.
— Почему? — спросил я. — Не то, чтобы я спорил с этим утверждением… Скажем так, я сам застал те времена, но почему мир вдруг начал меняться, а проходы закрываться, до сих пор понятия не имею.
— А что хорошего в том, что драконы, те, которые мифические однодушные сущеста, могли свободно проникать в Явь? Чуть испортилось у них настроение — и они жгут целые города! Или представьте тысячу-другую оживших мертвецов, решивших прогуляться где-нибудь под Тамбовом. Они же наделают шуму и навредят. Но это ещё полбеды! Подумайте, что было бы, если бы миры не закрыли и всё это дожило до нашей современности? Представьте: какой-нибудь амбициозный политик непременно двинул бы в Правь танки, разнося волшебный мир по брёвнышкам. А в Нави обнаружил бы залежи редкоземельных металлов — и начал бы бомбить её во имя демократии! Нет, дорогие мои, жители каждого мира должны оставаться на своих местах. Поэтому мегалиты, позволявшие перемещаться в Правь, были уничтожены. Миры разделили.
— Да? — возмутился я. — А почему же то же самое не сделали с путепроводом в Навь?
— А что такое, о чём Вы говорите?
— Ну, Калинов мост вполне себе существует, и по нему совершенно невозбранно шастают бесы и прочая нежить, — заметил я. — Выходит, недоработали ваши мудрецы прошлого?
— Точно сказать не могу, — развела руками алконост. — Но, полагаю, это было сделано намеренно. Своего рода шлюз, чтобы «сливать токсичные отходы». То есть, выпроваживать из Яви всяких монстров и нежелательных тварей в Навь. Это же путь только в один конец.
— Поверьте моему богатому опыту, — тяжело вздохнул я. — Сейчас эта дверь отлично работает в обе стороны.
— Даже не знаю, что Вам на это ответить, — растерянно сказала Преображенская. — Если Вы хотите узнать истину, Вам придётся отправиться в Правь и спросить самих старцев-мудрецов. Только они знают наверняка.
— Отличный план, — хмыкнул я. — Особенно если учесть, что мегалиты, по Вашим же словам, давно уничтожены.
— Верно! Но в этом Вам могут помочь двоедушники-драконы, — глаза певицы снова загорелись энтузиазмом. — Понимаете, драконы — ключевые создания нашего мироздания. Когда древние проходы разрушили, они вобрали в себя силу мегалитов. Теперь они, наряду с нами, птицами-вестниками Прави, единственные, кто способен пронзать ткань пространства и перемещаться между мирами напрямую, вообще без всяких врат и мостов.
— Хотите сказать, что, допустим, тот же Василиск может запросто слетать в Правь? — с сомнением спросил я.
— Не думаю, — покачала головой алконост. — Он всё-таки не дракон, крыльев у него нет.
Я припомнил автопортрет Афанасия Никитовича. Действительно, на рисунке крылья отсутствовали. Да и Аспид как-то обмолвился про себя: «Я не дракон».
— Вот бы найти того, кто сможет туда слетать и попросить о помощи, — вздохнул я. — А что Вы вообще можете рассказать про Правь? Какая она?
Преображенская немного погрустнела.
— Знаете, я ведь и сама там очень давно не была. Не забывайте, я больше ста лет провела в рабстве, привязанная к этому проклятому браслету. Но память о родине не стереть… Это мир, сотканный из чистой магии, и принадлежит он не только «богам», но и самым разным волшебным созданиям. А ещё туда до сих пор отправляются души былинных героев.
— Откуда бы им взяться в наше время, Софья Андреевна? — усмехнулся я. — Былины — это же преданья старины глубокой.
— Ошибаетесь, Вадим! — горячо возразила она. — Вы почему-то думаете, что былинный герой — это обязательно бородатый Илья Муромец с пудовой палицей. Вовсе нет. Герой — это тот, у кого пылающее сердце. Тот, кто, не жалея себя, встаёт на защиту родной земли от любой беды и напасти, будь то монстры или люди. Настоящий Хранитель Земли. Такие рождаются в любую эпоху, и когда их земной путь заканчивается, Правь принимает их души с почестями.
Она немного помолчала и продолжила:
— Там невероятно светло. Море зелени, а времена года сменяются не по календарю, а по воле самих обитателей. В Прави сокрыто множество удивительных мест: остров Буян и Лукоморье, первозданные Дремучие леса и Беловодье, Лысые горы и Пещера драконов, где до сих пор покоятся уцелевшие драконьи яйца… Там так сказочно красиво.
Её лицо сделалось мечтательным:
— Там прекрасно, Василиса и Вадим. Но знаете… мой дом теперь здесь. В Санкт-Петербурге, где Мойка, Летний сад и Эрмитаж.
* * *
Наш самолёт шёл на посадку в аэропорту Пашковский близ Краснодара, разрезая могучими крыльями тёплый южный воздух и возвращая нас на ставшую уже родной Кубань.
Мы летели домой, увозя с собой воспоминания об алконосте, новые знания о Прави, артефакты Василиска и всё ещё не решённую проблему охраны Калинова моста.
В этот раз багажная лента выдала мой рюкзак самым первым. А стоило нам выйти в зал прилёта, как произошли сразу три вещи.
Во-первых, наши с Василисой телефоны синхронно звякнули уведомлениями о поступлении на счёт весьма нескромных 911 000 рублей. Во-вторых, к нам тут же подскочил таксист в жёлтой кожаной куртке с дежурным вопросом: «Куда едем?»
А в-третьих, мне позвонила Ядвига Дорофеевна.
Не припомню, чтобы ведьма вообще когда-нибудь мне звонила, хотя номер мой в своё время записала. И раз уж она решила набрать сама, вопрос был наверняка срочным.
Проигнорировав таксиста, я принял вызов.
— Здорово дневали, Вадим, — раздался в трубке голос Ядвиги.
— И Вам не хворать, — ответил я.
— Чую, что прилетели вы с Василисой, верно? — спросила она.
— Ну да, приземлились…
— Я чего звоню, друг мой яхонтовый, — в голосе Ядвиги была солидная порция сарказма, которым она маскировала беспокойство.
И через пару секунд я узнал причину.
— Чего? — в тон ей спросил я.
— А того, что у меня тут на ботанической станции гости объявились. Правильнее было бы даже сказать: мигранты. Из одних соседних мест… Таких знаешь, что не в сказке сказать, ни пером… Такие ребятки, которые живут по ту сторону моста. Смекаешь, о каких я «гостях», друг мой ситцевый? — в её голосе явно проступил металл.
— Ээээ…. Таких, которые не очень-то живые, да? — негромко спросил я.
— Молодец, Вадим, порадовал бабку Ядвигу догадливостью.
— А сколько их?
— Ну, мы тут с Михаил Анатольевичем закрылись в избе, пересчитывать их не стали, но по ощущениям, как если бы они на Икарусе приехали ко мне.
— Штук сорок, что ли?
— Давай потом займёмся математикой, ладно? — с плохо скрываемым раздражением ответила она. — Я сейчас заклятие одно выпущу, на пару часов их приторможу, а вы хватайте руки в ноги, тьфу ты… ноги в руки и бегом ко мне, бороться с этой гуманитарной катастрофой.
Она отрубила вызов, а я посмотрел на таксиста.
— Сколько Вы говорите, за доехать до Краснодара? — спросил я его.
— Десять тысяч. Но вам я, так и быть, скину… Девять, — он попытался перехватить у Василисы её чемодан, но она не отдала.
— За пятьсот до парковки на Щукина отвезёшь? — спросил я в лоб.
— Да где ты такие цены видел? — возмутился таксист.
— Дядь, это буквально километр, — осадил его я.
— Минимум тысяча!
— Ладно, только нужно долететь, обгоняя ветер, — согласился я.

----------

Nota bene

Nota bene
Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть: 1. Почта b@ — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Водяной 5

----------