Правосудие Темного мира или Ван Хельсинг из Саратова
Рита  Роу

Николай Палачов, саратовский кузнец и бабник с тридцатилетним стажем, умер в баре от сердечного приступа — и очнулся в чужом теле посреди готического замка, где за окном вороньё, а в шкафу один лишь кожаный костюм с арбалетом. Тело принадлежит Ник Палачу, охотнику на нежить в Тёмном мире Трансильвании, и теперь саратовский умелец должен разбираться с вампирами, оборотнями и прочей нечистью, о существовании которых он знал только по фильмам. Замок выдаёт оружие и золото, но не выдаёт инструкций; местные твари боятся имени Палача, а сами пытаются проткнуть новоявленного охотника в спину. Колян не умеет стрелять из арбалета, не знает, какой сейчас век, и до сих пор надеется проснуться в больнице Саратова. Но голод, одиночество и жажда выжить толкают его за ворота — в ночь, где каждый второй житель либо пьёт кровь, либо прячет клыки за вежливой улыбкой.

====================

1

1
Пластиковый номерок скользит между пальцами.
Щелк-щелк.
Ритмичный звук бьет по нервам сильнее кардиограммы на стене. Я перекатываю кроссовки под стулом, полиэтилен бахил противно шуршит о линолеум. Тридцать девять лет по паспорту, но вчера вечером кто-то вбил мне под ребра ржавый лом. Думал, сука, всё. Финальные титры.
— Молодой человек, вы последний? — старушка тяжело опускается рядом. Пружины стула стонут под ней.
Молодой. Ага. Походу, вчера я резко вышел из категории «за тридцать» и въехал в клуб кому за семьдесят. Замкнуло так, словно мне впаяли пенсионное удостоверение.
— На двенадцать, бабуль, — отвечаю ровно. Внутри все горит синим пламенем. Номерок делает мертвую петлю вокруг пальца. Моторика отличная, диагноз хреновый.
Не было у меня времени штаны тут просиживать. Вчера во время приступа сожрал мамин валидол. Мята пополам с растворителем. Отпустило чудом, хотя запах изо рта теперь такой, что комары падают замертво. Но мать встала в дверях кухни с лицом прокурора: либо к врачу, либо госпитализация. И вот я здесь. Сижу. Жду.
После шести встреча с пацанами. Проект обсудить, смету попилить. А я пялюсь на белую дверь кабинета, гипнотизируя матовую лампочку над ней. Моргнет — можно жить дальше. Не моргнет — ну, значит, сегодня скидка на памятники.
— Вы последний? — снова лезет ко мне бабулька.
— Я.
Она слепо щурится и прикладывает сухую ладонь к уху, как рупор.
— Шта?
— Я!!! — рычу сквозь зубы. Не дай бог старая прям тут Богу душу отдаст от моего баса. Мне еще ее отпевание спонсировать.
Пятерней смахнул чуть отросшие пряди волос. Постарался успокоится.
Твою ж налево. Ну надо было тебе, Палачов, так лохонуться. Сука, физрук же говорил после качалки — никакой синьки минимум сутки. А я что? С Витьком бухал. С Серегой бухал. С заказчиком перед авансом тоже знатно залил жабры. И сегодня буду. Если выпустят отсюда живым и без лишних отверстий.
Лампочка моргает желтым. Дверь щелкает замком.
Срываюсь с места. Я, конечно, не Рэмбо, но габариты обязывают. Вхожу в кабинет боком, пригибаю башку — мои сто девяносто пять в чистом виде без проблем выносят казенные косяки.
Доктор под шестьдесят. Сухожильный, высушенный до состояния воблы. Очки сползли на кончик носа. Он поднимает на меня глаза, видит мою карточку, белее первого снега, и кривит губы в усмешке.
— На что жалуемся, Палачов Николай Сергеевич, 01.01.1987 года рождения?
— Сердце прихватило вчера. Благо у матери ночевал.
— Как прихватило?
— Э…
— Острая боль? Тупая? С прострелами?
— Именно… — язык вязнет.
— Что именно?
— С прострелами, доктор. Давайте рецепт, у меня сварка горит.
Прострелы, сука, скоро будут у него в его халате. Зыркаю исподлобья, а ему хоть бы хны. Бессмертный. Обычно моих габаритов хватает для убеждения любого оппонента. Иногда даже слов не нужно. А этот очкарик сидит, смотрит на меня, будто он тут кузнец, а я — блоха на меху.
— Встаньте и поднимите футболку.
Вздыхаю так тяжко, что сквозняк поднимается. Встаю во весь свой исполинский рост, скрежеща зубами. Может, предложить ему бабла за липовый диагноз? Чтобы матушка успокоилась.
Стою голым торсом вперед. Он мне по плечо, но держит осанку орла, разглядывающего просроченную тушку цыпленка.
— Спиной!
Бля. Разворачиваюсь. Глубокий вдох. Пытаюсь дышать ровно, считая секунды. Раз Миссисипи, два Миссисипи… на пятой секунде хочется лечь и больше не вставать.
— Все понятно. ИБС. Нужно дополнительное обследование.
— Это чё такое?
— Ишемическая болезнь сердца. Выпишу направление…
Доктор начинает печатать, цокая клавишами. А я думаю только об одном: это не ИБС. Это просто, заебись, неудачная шутка организма.
Вечером Витек должен привезти эскизы забора. Пятнадцать метров художественного чугунного литья для одного блогера-мажора. На мне ковка, на Витьке дизайн, на Сереге кэш. И кэш там такой, что ради него стоит потерпеть пару инфарктов.
И сегодня, раз пошла такая маза, я выпью. Залакирую стресс. А завтра начну глотать таблетки по рецепту. Потому что подохнуть я точно не хочу. Мне тут ковать — не перековать ближайшие месяцы. Заказы стоят в очереди, деньги любят живых.
Выхожу из кабинета, чуть не снеся плечом стенд с брошюрами про холестерин. Коридорная бабулька уже тянет руки к двери, как зомби к мозгу. Подлетаю, придерживаю ее за сухой локоть, второй рукой распахиваю створку. Пропускаю внутрь. Рыцарь, блядь, печального образа.
Старушка с интересом разглядывает мои наколки на рельефах. Что, бабуль, прозрела?
Скалюсь своей тупой шутке, а у самого внутри екает. Провалиться бы под кафель. Нет, только не они. Не ебучие сантименты. Сразу вспомнил слова матери: «Состаришься, Коленька, дураком-бобылем, кому ты нужен будешь?»
Потому что жениться надо вовремя. Детей рожать вовремя. А я трусь по барам, пока печень пишет заявление об увольнении.
Сука. Сдергиваю бахилы, топаю к выходу. Солнце высоко в зените, плавит асфальт. Ветровку держу в руках. За спиной слышу сдавленный шепот незнакомых девчонок. Нашли место для съема. Глазками стреляют.
Я мрачно сплёвываю на плитку и закуриваю первую сигарету за три часа. Легкие благодарят спазмом.

----------

2

2
Диско-бар «Молодость» стреляет названием не в бровь, а в глаз. Да, Витек, сука издевается. Ну ничего. Твой час еще настанет.
Забиваю адрес в навигатор. Красная линия маршрута дергается, как кардиограмма покойника. Интернета нет. Набираю маму.
— Мам, привет. Все хорошо.
На другом конце динамика слышится сплошное шипение, словно кто-то жарит бекон прямо в микрофон. Оператор связи сегодня решил вывести меня из зоны комфорта окончательно.
— Мам, алло! Все нормально, говорю. Что-то со связью. Завтра позвоню. Люблю.
Я бью ладонью по торпеде. Сука. Пятница обещает быть до одури «томной».
Выруливаю на центральную дорогу. Через пять минут мой черный аутлендер ловит целую гирлянду красных светофоров. Рубиновые пятна плывут перед глазами, отражаясь в жарком асфальте. Настроение, мать его, скатывается с каждой минутой ниже нуля. Доезжаю до бара, глушу мотор. Ключи летят в карман. Завтра еще на такси пилить через весь город, тачку забирать.
Заебись.
Толкаю дверь «Молодости». В лицо бьет звуковая волна. Басы вибрируют в мозг. Внутри пахнет жженым сахаром, дешевым парфюмом и легким отчаянием. Пригнувшись под притолокой, сканирую зал поверх голов. Стробоскоп режет реальность на куски плохого монтажа.
В дальнем углу, подсвеченный фиолетовым, сидит Витек, похожий на истощенного ипэшника в период сдачи квартальной отчетности. Медленно пускает сизые кольца кальяна. Я ухмыляюсь и иду к столику, раздвигая плечами танцующих.
— Здорово, — тяжело плюхаюсь напротив. Искусственная кожа пищит. — Заказал уже что-нибудь?
Витек тянет руку. Я сжимаю его ладонь намеренно крепко, вкладывая всю накопившуюся за день медицинскую тревогу. Тот бледнеет.
— Заебал, Палач, хватит кости мять, бугай стероидный.
Я пятерней зачесываю назад волосы и ржу в голос. Сверкаю вязью новых наколок. «Палач» — мое погоняло со школы, чисто от фамилии пошло, хотя физрук и намекал на другое.
— Я химию не жру, хорош ныть. Давай шоты и мясо. Много мяса.
Официантка подплывает к столику. Улыбка у нее дежурная, фарфоровая — профессиональный реквизит для выживания в общепите. Она сверкает этим инвентарем, принимает заказ и начитывает блюда в гарнитуру чувственным шепотом пухлых губ. Взгляд при этом скользит по мне сверху вниз — томный, липкий, оценивающий.
Старая как мир игра. Ей-богу, крошка, я знаю, что хорош. Черная футболка туго обтягивает торс, выставляя напоказ каждую группу мышц. Темные волосы, голубые глаза — стандартный генетический набор серийного разрушителя сердец этого города. В Тиндере алгоритм подсовывает меня женщинам чаще, чем рекламу доставки еды. Мне от этой статистики самому тошно.
— Эй, альфа-самец подъездного разлива, — цедит сквозь зубы Витек. — Подбери слюни. Мы сюда по работе пришли.
Да пошел ты. Этот анатомический эталон дефицита массы тела может рассчитывать на успех разве что в абсолютно черной комнате, и то при условии, если у партнерши откажут все органы чувств.
Пока ждем заказ, набрасываем план ковки на салфетке. Курим. Ждем Серегу.
У того недавно дочка родилась, теперь он привязанный зомби — спит стоя, говорит тихо и только цитатами доктора Комаровского.
Официантка материализуется из дыма. Ставит между нами деревянную доску. На ней — ряд граненых стопок, похожих на патроны, и пепельница.
Я беру первую. Стекло холодное, пальцы чуть подрагивают.
— За удачу. Чтоб забор стрельнул выше звезд.
Опрокидываю шот. Огненная вода выжигает путь вниз. Втягиваю яблочный дым, пытаясь перебить привкус валидола.
Под левым ребром вдруг простреливает каленым железом. Так, что дыхание спирает мертвой петлей. Легкие отказываются работать.
Я хватаю ртом воздух, но глотаю пустоту. Пальцы соскальзывают со стола. Мир медленно заваливается на левый бок. Плечо глухо ударяется о кирпичную кладку. Звук далекий, подводный.
Глаза закатываются. Звуки дискотеки выключаются одним щелчком. Остается только гул в ушах. Последнее, что фиксирует угасающее сознание — Витек. Он соскакивает, сшибая кальян. Его рот открывается в беззвучном крике. Он трясет меня за грудки, но я уже не чувствую рук.
Тьма окутывает густым мазутом. Гравитация исчезает. Я проваливаюсь в карамель небытия. Медленно, безжалостно и неотвратимо.

----------

3

3
Сознание возвращается не вспышкой, оно вытекает сквозь поры, словно со дна глубокого бассейна. Тело еще не слушается, дышу мелко, заглатывая воздух короткими порциями, как выброшенная на берег рыба.
Заебись. Живой.
Слышу, как где-то недалеко заискивающим голосом щебечет какая-то пташка. Но монолог мне ее, сука, ой как не нравится.
Я замираю, вжимая затылок в подушку. Прислушиваюсь.
— Да, господин, Палач мертв. Яд сделал свое дело. Теперь мы вольны пополнить гнездо.
Что, блядь, здесь происходит⁈ Я что, в ебучий БДСМ-клуб попал⁈
Странная тёлка зашелестела одеждами. Звук противный, шуршащий, как сухие листья под сапогом. Она подошла к кровати, наклонилась.
Что-то острое, словно тонкая сталь или игла ткнулось мне под ребра. Я даже не дернулся. То ли от шока, то ли потому, что мышцы просто отказались подчиняться команде мозга. Она отошла. По правому боку заструилось теплое. Вязкое. Тягучее.
Господи, эта ненормальная меня реально проткнула!
Я приоткрыл левый глаз.
Грузная баба в латексе, похожая на оживший ночной кошмар фитнес-зала, пружинисто, почти беззвучно сиганула в открытое окно. Просто растворилась во тьме, будто её и не было.
— Ну ни хрена себе, я попал! — выдыхаю сипло. Голос царапает горло наждачной бумагой, звучит чужим. — Проткнула и самовыпилилась… Пиздец ночка.
— Витек! — ору уже в полный голос. — Серёга! Если это ваши дебильные штучки, я вас размотаю, как тузиков, голыми руками!
В ответ только тишина. Тяжелая, плотная, осязаемая. Комната впитывает звук, как губка воду, не давая ему удариться о стены.
— Блядь… Не нравится мне этот клуб, — бормочу я, пытаясь унять дрожь, которая начинает сотрясать все тело. — В больничку мне надо…
Мысли метались, как крысы на тонущем корабле. Перед глазами всплыло лицо Дарьи. Красивая, спокойная, терпеливая. Фитнес-тренер, которая не обижалась на меня, долбоёба, за вечные пропадания.
«Черт, если выберусь, — пообещал я витиеватому потолку. — Обязательно приглашу на нормальное свидание. Без спешки. Женюсь нахрен. Матушку порадую».
Но эта хрупкая надежда рассыпалась стеклянной крошкой, стоило открыть глаза по-настоящему.
Комната огромная. Мрачная. Ее словно вырвали из готического кошмара и поставили посреди пустоты. Метров сто квадратных, не меньше. Стены серые, шершавые, покрытые словно пылью. Кровать — черный монолит с тяжелым балдахином, который отбрасывает ломаные тени, похожие на скрюченные пальцы. Всё это вызывает не вопросы, а холодный пот вдоль позвоночника.
«И где это у нас, в Саратове, такие бордели находятся?» — мелькает мысль, нелепая и отчаянная.
Окно распахнуто настежь, но за ним нет ни единого фонаря, ни намека на городские светящиеся баннеры. Только абсолютная, давящая на барабанные перепонки глушь: ни звука машин, ни гула трассы. В этой пустоте, прямо под горящими в небе холодными равнодушными звездами, шевелится непроглядная вязкая тьма, прорезаемая криком ебущего воронья, дерущего глотки. Слышен лишь мерный шелест их черных крыльев.
— Сука… Неужто за город вывезли? — шепчу я, и собственный голос звучит жалко. — Ну, пацаны… яйца плоскогубцами откручу!
Я сел. В груди странно тихо. Ни боли, ни паники, только тупое, холодное осознание жизни. Осмотрел себя — голый. Хмыкнул. Кровь уже запеклась. Порез оказался незначительным, но тянул, сука, неприятно, напоминая о себе при каждом вдохе.
Встал, огляделся в поисках трусов, взгляд скользнул к камину. Настоящий. Потемневший кирпич, поленья сложены аккуратной стопкой.
Интерьер все больше и больше пугал.
Подошел к окну, глянул во тьму — и охренел.
Думал, может, первый этаж, раз эта дура сиганула вниз так легко. Но не тут-то было. Я выглядывал из окна огромного замка, стоящего, судя по всему, на отвесной скале. Пронзительный ветер рванул мои почему-то длинные волосы, швырнул в лицо ледяную колючую морось. Всё мое естество скукожилось. Ноги похолодели от липкого страха, в глазах зарябило.
— Блядь… — выдохнул я, чувствуя, как реальность трещит по швам.
Жируха явно убилась насмерть с такой высоты.
Где я⁈
Оглянулся. Старинные канделябры отбрасывают пляшущие узоры. Тени шевелятся.
— Где одежда⁈ — выкрикиваю в пустоту. Комната усмехается эхом.
Вокруг средневековая роскошь — тяжелые драпировки, резное дерево, сырость и воск.
Подхожу к напольному зеркалу в тяжелой раме — и снова охреневаю.
Это был я. И одновременно — не совсем я. Из зазеркалья на меня пялился раскачанный терминатор. Рост вытянуло сантиметров на десять. Руки огромные, узловатые, перевиты темными венами. Наколки поплыли странной вязью до самых плеч. По шее сползают чужие, длинные волосы. Но глаза всё те же — хрустальные льдинки в небесно-голубой радужке.
— Ну пиздец! — выдыхаю, ощупывая руки. — Как я с такими банками задницу-то подтирать буду⁈
Я в ахуе рухнул на кровать — голый, раздавленный этим сюрром.
— Черт… Я явно сдох тогда, в баре, — прошептал глухо. — И попал на тот свет. Теперь буду жить в этих исторических хоромах, гонять лакеев… Судя по квадратуре, тут явно не бедствуют. Может, пару девственниц подкинут для знакомства с новым фраером…
Желудок свело спазмом голода. Под ложечкой засосало так, что захотелось выть.
Взгляд нашарил шкаф. Побрел к нему, каждое движение давалось с трудом, словно шагаю я как в детстве, в вязком гудроне. Дернул ручку. Внутри висит единственный костюм: черная кожа, тяжелый плащ в довесок. Все пахнет оружейным маслом и лесом.
Натянул на себя. Костюмчик сел странно. Швы впились в кожу, но плечи оказались шире моих новых плеч.
— Ну приехали, мать вашу, — выдохнул своему отражению. Терминатор в черной коже мрачно кивнул в ответ. — Прям Ван Хельсинг из Саратова.
Заебись апгрейд.

----------

4

4
Я толкнул дверь спальни. Тяжелое дерево поддалось с неохотой, выпуская меня в бесконечный каменный зев коридора. Воздух шевельнулся вековой пылью и старым воском. Под ногами застыли плиты черно-белого мрамора, выложенные шахматным порядком. Высокий сводчатый потолок потерялся во мраке, опираясь на массивные колонны, похожие на стволы окаменевших деревьев. Свет шел только от редких настенных факелов, они горели ровным желтым пламенем, не давая тепла, лишь подчеркивая мертвенную бледность моей новой обители.
М-да. Атмосферненько.
На выходе из комнаты стоял странный алтарь. На резном дубовом столе, инкрустированном тусклым перламутром, покоился тяжелый кубок. Он был доверху наполнен вязкой багровой жидкостью.
Вонище от него стояла знатная — медь, тухлятина и сладкий запах жженого сахара. Голодный желудок, который последние сутки питался исключительно валидолом и нервами, скрутило рвотным спазмом. Я как любой здоровый мужик хотел жрать уже просто до звездочек в глазах. Желудок прилип к позвоночнику и требовал мяса.
Беглый осмотр помещения удивил наличием арбалета и ножей, сделанных из качественной стали. Не какая-то сувенирная штамповка, а честная работа: воронение глубокое, баланс идеальный. Сам мой новый наряд намекал свободными карманами, чтобы я что-нибудь прихватил. Ну чисто, для антуража.
Я никогда не боялся холодного оружия, профессия все же характерная. На своем веку я выковал немало именных клинков для охотников и даже пару боевых топоров для исторических фестивалей. А вот арбалет для меня был темным лесом, слишком много мелких деталей, которые нельзя исправить ударом молота.
Похрен.
Не стал особо заморачиваться. Прихватил три ножа-бебута с хищно загнутыми лезвиями, рассовав их по внутренним карманам плаща так, чтобы рукоять всегда ложилась точно в ладонь. Скинул со стены арбалет, закинув его за спину. Ремень скрипнул, принимая вес. Небольшие болты, лежавшие в кожаном колчане, явно имели серебряные наконечники — металл отдавал в пальцы холодом иначе, чем обычная нержавейка. Сунул горсть в карман.
Ништяк.
Мне, как ни странно, стало комфортно. Вес железа всегда успокаивал лучше любого психотерапевта. Ощущение контроля над физикой возвращало мне рассудок.
Ну погнали.
А вдруг тут за еду бои проходить будут? Хмыкнул собственным невеселым мыслям и пошел искать шведский стол. На крайний случай хотя бы малую столовую для гостей.
Ебучий замок оказался не просто огромным, а мегаогромным. Лабиринт Минотавра, построенный садистом-параноиком. Я словно ходил внутри оболочки спящего зверя. Каждый пролет винтовой лестницы был похож на предыдущий: те же желтые огни-факелы, тот же узор паутины в углах, та же гнетущая тишина, которая звенит в ушах сильнее любого шума. И самое страшное — здесь не было ни души. Ни скрипа дверей, ни сквозняка, ни эха собственных шагов. Тупо мертвый камень.
Блядь. Это давило на психику похлеще мажористого заказчика в понедельник утром.
Пытаясь проложить хоть какую-то карту или закономерность в голове, я спустился на первый этаж. Замок играл со мной в наперстки, словно знатный шулер. От голода начала кружиться голова, ноги стали ватными.
Я подошел к невзрачной двери в тупиковом коридоре. Никакой серебрянки, обычное потемневшее дерево. С надеждой на плотный ужин, я толкнул дубовую створку и замер.
Комната метров двадцать квадратных была забита под завязку. Она буквально дышала насилием и знаниями. Полки книг уходили под самый потолок, удерживаемые толстыми железными скобами. Рядом соседствовало разнообразное оружие.
Пиздец, галерея инквизиции.
На стенах висели резные секиры, тяжелые бердыши и множество других кованых изделий. Я подошел ближе, провел пальцем по лезвию одного из топоров. Идеальная заточка. Никаких зазубрин. Работа мастера, знающего свое дело. Кузнеца.
О, это была моя стихия. Мой личный ковчег. Я прошел вглубь, колыхнув полами тяжелого плаща, и сразу схватился за рапиру, висящую отдельно. Приятная тяжесть серебра уверенно легла в руку. Центр тяжести чуть смещен к гарде — для быстрых уколов. Моя рука кузнеца помнила и знала этот вес.
Я подошел к массивному столу из мореного дуба. Толстый, потрепанный фолиант в кожаном переплете был открыт на середине, закрепленный чугунной закладкой-черепом. Текст немного озадачил меня. Почерк размашистый, нервный, брызгающий чернилами:
«Вампиры. Вурдалаки. Нежить, что питается кровью живых и подлежит уничтожению в любом случае. Какой бы образ не принимала тварь — аристократичный лорд, грязный бродяга или пышногрудая девица — ей верить нельзя. Серебро режет их плоть. Солнце сжигает дотла. Огонь очищает…»
И прочее, прочее, от чего волосы на затылке встали дыбом, лоб покрылся холодной испариной. Горло пересохло мгновенно. Либо я в подвале сумасшедшего ролевика-косплеера. Либо…
Взгляд скользнул ниже, к вырванному титульному листу, прижатого чернильницей в виде вороньего черепа.
Автор: Ник Палач.
Сука.
Та баба в латексе сказала… «Палач мертв».
И это значит… ну, нет… сукаааааа…
Воздух застрял в легких. Комната качнулась.
Я медленно опускаюсь в высокое кожаное кресло. Ноги больше не держат.
Листаю страницы дрожащими пальцами.
Эта книга — блядский дневник. Это чертова инструкция по эксплуатации теперь мой личный дневник. Точнее тела, в котором я оказался. Биография охотника за нечистью в Темном мире Трансильвании.
Я поднимаю взгляд на стену, где висят маски — оскаленные пасти убитой нежити. Охуенно, только графа Дракулы в замке мне не хватало.
Получается, я и есть автор этого бреда. Тот парень в баре умер окончательно и переселился. Сердце там, среди шотов и кальяна, просто поставило точку.
И походу… замок теперь мой. Вместе с этой ебаниной за дверью.

----------

5

5
Вот бы сейчас надраться. До чёртиков, до блевоты, чтобы этот мир расплылся в мутную кляксу, а потом, чтобы мама отчитывала, пока в себя не приду. «Опять ты, Николай, в какую-то авантюру влез! Да что ж за наказание такое!» — вот бы услышать её голос, строгий, но родной, и чтобы за этим голосом была кухня, чайник, запах жареной картошки…
Мечтай, мечтай, Палачов.
Теперь твоя реальность — это какие-то твари из сверхъестественного мира, вечно урчащий желудок и тишина, от которой хочется орать.
Допился, идиот.
Да ну, нахрен, такой расклад. Прежде чем меня, как моего предшественника, ухайдохают, я тут с голоду сдохну.
Подхожу к сундуку, он кажется идеальным для хранения ценностей. Ну, или хотя бы для того, чтобы спрятать в нём свою внезапно пошатнувшуюся адекватность. Открываю крышку и… застываю.
Ну ни хуа-хуа!
Ларец оказался настоящим кладом: под завязку набит украшениями, и, судя по всему, всё — оригинал. Не какая-то там бижутерия из подземного перехода, а вещи с историей, тяжёлые, холодные, иномирные.
Я как Кощей, запускаю пятерню в сундук и ковыряю до самого дна, будто пытаюсь нащупать хоть какой-то смысл в этом безумии. Да тут на две жизни хватит! На три, если жить скромно.
Сажусь на рядом стоящий диван и начинаю примерять кольца — на каждый палец по штуке. Сижу, смотрю на свои руки, увешанные золотом, и хихикаю нервно, как мальчишка, который стащил у отца сигарету.
— Ну вот, теперь я как султан Сулейман, — бормочу себе под нос, пытаясь удержать серьёзное лицо, но смех прорывается снова, злой, горький. — Только гарема не хватает. И еды. Еды — в первую очередь.
Что, сука, делать дальше? Пожрать — это, конечно, задача номер один. А дальше? Я что, должен тут сидеть, как в бункере, и ждать, когда за мной придут? Или мне за кем-то идти?
Короче, вопросов, к сожалению, больше, чем ответов. Сидеть и ждать у моря погоды — это так себе перспектива. Жизнь не дрянной сериал, где в середине серии всё само собой рассосётся.
Жизнь, как оказалось, делает выверты и покруче.
Рассовав несколько побрякушек по карманам, на всякий случай, вдруг пригодятся как валюта в этом странном мире, решаю выйти в ночь.
А была не была!
Я, конечно, не Иванушка-дурачок, за стрелой не побегу. Но стрелами запастись не мешало бы. Еще снимаю булатный меч со стены, пристегиваю к поясу и кривлюсь, глядя на своё отражение в тёмном стекле единственного окна:
— Ну, блядь, Терминатор, Ван Хельсинг и Ведьмак в одном флаконе. Обидно будет, если убьют в первую же вылазку за пищей.
Так, стоп, что я знаю про нежить? Из фильмов: жечь их надо, головы рубить желательно, в сердце — деревянный кол, ну и, наверняка, для надёжности — молитву прочитать.
Вроде в таком порядке, или наоборот? Да хрен его знает!
Рука сама тянется к шее. Крестик на месте. Холодный, привычный, маленький.
— Слава богу, — шепчу, и в этом «слава богу» столько усталости, что хватило бы на десяток исповедей.
Короче, если что, в некрологе будет написано: «Сгинул в ебучих лесах Трансильвании». Уебищно звучит, если честно. Но зато честно.
Покидаю убежище.
Вдыхаю ночной воздух — он пахнет сырой землёй, дымом и далекими пряностями. Делаю шаг вперёд, в темноту, где, возможно, прячется не только опасность, но и ответ на хоть один из моих вопросов.

----------

6

6
Выхожу из замка, оглядываюсь.
Дыхание спирает на ветру. Бля…
Какой же он мрачный. Не просто старый, а мертвый. Огромная каменная глыба, вросшая в базальтовый склон так, что кажется, будто она тут выросла сама по себе, как гриб после дождя. Узкие арки окон-бойниц смотрят слепыми глазами, а по краям крыши сидят горгульи. Или хрен знает кто: смесь летучей мыши, бульдога и налогового инспектора. Камень выщерблен временем до такой степени, что сланец блестит под луной, как рыбья чешуя.
Интересно, это Румыния или Венгрия?
Хотя какая разница. По географии и истории у меня стабильно было «2». Как мама ни старалась вразумить сынка своего ремнем и учебником, особых успехов я никогда не делал.
И вот теперь жалею. Хоть бы знать, какой сейчас год, век, и вообще, какая реальность — феодальная раздробленность или уже крепостное право отменили?
Парни бы оценили этот готический угар. Я, конечно, не деревянный дуболом, в Европе был. В Праге пиво пил, в Дрездене на руины пялился.
Средневековье видел и даже иногда щупал руками, пока смотритель не видит. Но такой махины не встречал. Как человек смог построить такую дуру в абсолютной глуши, где нет ни единого фонаря, ни намека на городскую инфраструктуру? Ни экскаватора, ни башенного крана. Сплошная логистическая жопа. Ни один прораб с Петровича сюда арматуру не повезет.
Ладно, рефлексировать потом будем.
Пошагал к воротам. Спрятанное железо тянуло одежды к земле холодом, но я бодренько перебирал ногами, стараясь обдумать план действий. Что я, малахольный, отступать не буду! За жратвой в мир пошел, значит за жратвой. Явно здесь доставкой через агрегаторы население не балуют. Да и телефона нет.
Шагнул за ворота. Хороши! Монументальные створки, узор витиеватый. Надо будет эскиз срисовать, если выживу. Мало ли что, вернусь домой — забабахаю такие же на даче, соседи от зависти подавятся шашлыками.
Шагнул и охренел. Что ни час, так сюрпризы нового мира. Скоро удивляться разучусь. Буду как мертвец двигаться, только без гнильцы, чисто по инерции, да пищу искать.
За красивой средневековой ковкой оказалась тачка.
Вот это, сука, поворот сюжета. Спилберг обзавидуется.
Тачка была явно на ходу, марка незнакомая. Такой гибрид брутального внедорожника вроде старого «Гелика» и открытого военного багги. Резина зубастая, клиренс — колесо моей старой «девятки» пройдет. Рама сварена из серебристого металла.
Я обошел машину по кругу. Дернул ручку водительской двери. Та обдала ладонь сухим жаром, словно машина стояла тут давно заведенной. Щелкнул центральный замок. Открылась.
Охренеть! Система узнавания какая-то! Биометрия в замке графа Дракулы.
Гы.
Потер ладонь о штаны — мало ли, может, отпечаток пальца считывает — и прошелся вокруг еще раз.
В кузове лежали какие-то пыльные мешки, перетянутые кожаными ремнями и залитые сургучом. От них пахло сырой травой, зверобоем и местами отчетливо отдавало плесенью. Старый бабушкин погреб, короче. Пофиг, потом посмотрю! Если там картошка — я король жизни, как Мэтт Деймон на Марсе.
Залез на водительское сиденье. Оно оказалось под стать моему двухметровому росту. Удобно! И напряжение не ощущалось. Анатомия кресла, словно узнала хозяина, мягко подстроилась под поясницу и плечи, принимая форму тела. Обивка едва слышно зашипела.
Ого, и тут китайцы побывали со своим умным текстилем!
Кнопка запуска блестела полированным серебром. У меня складывалось стойкое ощущение, что вся металлическая конструкция этой тачки была из серебра, и многие элементы управления тоже. Никаких ключей, никакого зажигания. Чистый техногенный кайф.
А это значит… это значит… ну, бля…
Вампиры⁈ Оборотни⁈
Ага. Сейчас выскочит бледный тип в плаще и попросит подвезти до Бухареста.
Не, ну пиздец. Логика дала сбой. Я явно не сдох, а лежу в коме, утыканный трубками.
А Витек, падла такая, нажрался виски, включил мне на повторе фильм какой-то фэнтезийный. И пока я в медикаментозной отключке, мой мозг транслирует мне эту лютую дичь.
Точняк!
Я не мертв, я просто в подсознании, в ОККД, на тяжелых препаратах. Вот и словил глюк. Самый чумовой приход в моей жизни.
Ну что, вперед. Чего нам, пацанам с района, бояться? Серебряных кнопок? Кожаных кресел?
Я сказок братьев Гримм в своем детстве начитался выше крыши, там такой лютый трешак творится, что эта средневековая (или чья она там) инженерия — просто детский утренник. Главное, чтобы бензин был нормальный, а не вытяжка из слез единорога.

----------

7

7
Педаль газа ушла в пол почти без сопротивления. Под капотом сыто, басовито зарычал движок. Машина рванула с места так, что желудок прилип к позвоночнику. Фары резанули непроглядную вязкую тьму двумя ослепительными конусами света.
Дорога впереди отсутствовала. Была лишь утоптанная бурая колея, ведущая сквозь черный лес. Я вцепился в руль, чувствуя, как серебро приятно греет ладони.
— Ладно, братан, — сказал вслух приборной панели, которая моргнула зеленым. — Раз ты меня признал, вези. Жрать хочется так, что готов сожрать любую горгулью. Надеюсь, она хотя бы на вкус как курица.
Я ехал минут сорок, перетряхивая внутренности с места на место.
Бля, ну что за бесконечная ночь! Кольца и браслеты подрагивали в кармане плаща в такт движению.
— У-у-у…я тебя за собой уведу, — выло мое подсознание. — Ты мне нравишься…нравишься….
Бля, Колян, стопэ. От стресса уже рехнулся, в попсу ударился. Сорокет скоро, а тут у-у-у…уведу.
Тьфу, срамота!
Мотор подо мной ревел низко, утробно, глотая метры лесной просеки. Дорогу тачка держала отменно — подвеска жрала ямы так, словно это были неровности паркета. Сквозь густое марево леса, состоящее из тумана и мошкары, стала проглядываться деревенька с острыми, как заточенные карандаши, крышами домов.
Спасибо, Господи. Цивилизация.
Через десять минут я припарковался у одноэтажного деревянного здания, нахлобученного соломенной крышей по самые ставни.
С выводами я явно поторопился. До цивилизации тут было примерно, как пешком до Луны.
Да похрен.
Жареным мясом несло за метр, перебивая даже запах прелой хвои. Значит, мне сюда. Вокруг — ни души, только ветер гоняет пыль, свет приветливо льется из оконных проемов, зияющих пустотой вместо стекол.
Я заглушил мотор и вышел. Как закрыть тачку я не знал. Потому просто прикоснулся к ручке, та обдала холодом.
Ясненько. Тепло — открыто, холодно — закрыто. Биометрия наоборот. Вроде пока всё понятно.
Толкнул тощую дверь на двух ржавых петлях, висевшую с перекосом, и шагнул внутрь. Чувствовал себя как ковбой Мальборо, на минималках. Еще бы зубочистку в зубы закинуть и плеваться в потолок. Вот тогда — зэ бэст.
В душной харчевне без названия сразу стало тихо. Не звякнула кружка, не скрипнула половица. Разномастный дохлый люд, который сидел за круглыми грубо сколоченными столиками, мгновенно словил тишину и превратился в восковые фигуры.
Так… значит, этого Ника Палача здесь уважают или боятся до мокрых порток. Или ненавидят, но очень дисциплинированно. Пища для размышлений подъехала на вечер.
Это, конечно, не бар «Молодость» на районе, но отталкивающего впечатления забегаловка не производила.
Я подошел к длинной дубовой стойке, где грузный дяденька сальной наружности методично протирал мутный стакан несвежей вафельной салфеткой. Движения его были медленными, гипнотическими. Меня передернуло. Желудок предательски скрутило узлом от вида серого налета внутри стекла. Мне бы одноразовую посуду, да боюсь, это останется в моих желаниях под номером два. Надо бы список составить, раз уж начал собирать коллекцию фобий.
Сел за ближайший стул. Дубовый монстр жалобно хрустнул клееными ножками под моим весом. Народ синхронно втянул головы в плечи, но остался сидеть на местах. Дисциплина — уровень концлагерь.
— Доброй ночи, — пробасил я и откашлялся, пытаясь звучать дружелюбнее.
Господи, Николай, фильтруй басы, не стоит пугать местный персонал до диареи.
Грузный мужик в ответ лишь кивнул, не прекращая своего ритуального протирания.
— Ужин. Все ваши фирменные блюда и алкоголь, — уже более тонко произнес я, растягивая губы в подобие улыбки чеширского кота.
Мужик еще раз кивнул, поставил стакан куда-то вниз и молча отошел вглубь кухни, скрывшись в облаке пара.
Да что, блядь, здесь происходит⁈ Я же сижу ровно, заказ делаю вежливо. Никого не потрошу, кровь не пускаю, налоговую не вызываю.
Боковым зрением фиксирую движение у дальней двери, ведущей во внутренние покои. Немолодая женщина, довольно ухоженная для этих мест — гладкая кожа, дорогая, хоть и потертая парча — идет в мою сторону абсолютно бесшумно. Она останавливается точно за правым плечом, нарушая личное пространство, и я плавно поворачиваю голову. Слегка, градусов на пятнадцать. Рука сама ложится на рукоять ножа, палец привычно находит упор. Арбалет я еще в дороге скинул, положив на переднее сиденье. А теперь вот думаю, может зря? Стрела сейчас бы добавила переговорам веса.
Вдруг я, сука, как в фильме «От заката до рассвета», зашел не в тот бар? Оглянулся вокруг себя, на мексиканцев-садистов никто похож не был, да и Сальмы Хайек с гитарным футляром не наблюдалось. Только бледные рожи с выпученными глазами.
— Чего тебе? — спросил я, не оборачиваясь, чувствуя затылком ее дыхание.
Бля, надо мне волосы подсобрать. Сижу тут как баба с локонами по плечи, да еще потею.
— Ты обещал, Палач, — прошипела та зло прямо в ухо. По шее мазнули волосы, а в тусклом свете сверкнули чуть удлиненные клыки.
Я охренел в десятый раз за эту ночь. Но промолчал. Мне нечего было сказать на претензии к моему мертвому предшественнику, за которого я тут отдуваюсь. Я в душе не чаю, что этот чел творил. Эффектно моргнул обоими глазами, стараясь сбросить оцепенение.
— Я пожрать пришел, — сказал гулко, голос не дрогнул. — Накормите по-человечески, и я поеду дальше. Проблем ноль.
— Мы никого не убиваем, соблюдаем договоренности! — взвизгнул какой-то мелкий прыщавый тип из дальнего угла, прикрывая горло руками.
Заебали!
Я грохнул кулаком по барной стойке. Сухое дерево треснуло вдоль волокон, стаканы подпрыгнули. Вмиг все реально заглохли. Ни единого звука, аж слышен писк комара вдалеке.
Мне вынесли жареного гуся или утку — хрен разберешь эти Средние века, мясо оно и есть мясо. Бочонок чего-то темного и пенного, картошки, жаренной до золотистой корочки, и каких-то моченых овощей в глиняной миске.
— Заверните с собой, — аппетит пропал напрочь. Трапезничать с истеричными ублюдками, которые ждут от меня кровавой бани — так себе гастрономический опыт. — Сколько с меня?
— За счет заведения, — подал голос бармен, чудесным образом исцелившийся от немоты и появившийся из-за стойки с бумажным свертком.
Заебись. Заеду завтра еще.

----------

8

8
Кости я все же выбросил в раскрытые створки, вороны дожрут. Мысленно вспомнил бабу в латексе и завтра решил сходить и проверить, что там да как.
К горлу подступила тошнота, как представил во что она там превратилась. Сука, надо переключится на другое.
Снял странную, но на удивление удобную одежду. Завязал волосы в хвост и лег голым спать. Времени хрен пойми было сколько. Часов в этом мире я не наблюдал.
Сделав пару оборотов на простыне, уснул. Мне снился дом, мама и отец, который умер еще в девяностые. Я не очень любил вспоминать тот отрезок детства, когда мы еще жили в Питере, а матери звонком по телефону сказали, что батя мертв, застрелен на Литейном.
Мне было десять, когда мама взяла все ценное из дома и мы отправилась на вокзал. Приехали к дальним родственникам в Саратов. Там и остались. О Питере больше не говорили, как и об отце.
Я проснулся в холодном поту. За окном было светло и жарко. И тут лето.
Потянулся, под правым боком несильно кольнуло. Порез заживал, проблем с заражением не было. И зачем она меня проткнула?
Я глянул ниже. Пиздец. Член стоял как дубина, оттягивая одеяло. Ну хорош, Колян-младший, где я тебе бабу сейчас найду?
Вон в латексе, и то упархнула, видя твои габариты, гордо хмыкнул про себя.
Давай, завязывай! Душа же тоже нет.
Я встал, готовый сносить утренней эрекцией все близлежащие вазы и чаши со стола. Главное не задеть вонючий сосуд с жидкостью. Подошел к столу, схватил кубок и через пару шагов оправил его в окно. Надо было это еще вчера сделать. Вонь стояла невозможная.
Оглянулся еще раз. Мне бы одежду поудобнее. Треники и маечку. Кроссы, а не эти армейские ботинки. Открыл дверцы, заглянул в шкаф. Пусто. Закрыл и открыл еще раз.
О-да, заебца.
На верхней полке лежала черная футболка, довольно приличного качества. Стопка сменного белья, мягкие хлопковые штаны и даже перчатки.
Сшито, как в лучших домах Парижа.
Отлично! Либо замок, мать его, с функцией обновления гардероба. Либо… Мне бы кого-то найти, скрасить одиночество. Член, в новых штанах, согласно дернулся.
Я хмыкнул и пошел к кровати, из-под которой торчали носки каких-то мягких туфель. Нагнулся, достал.
Бля…это что за поебень?
Какие-то лоферы замшевые. Но за не имением аддиков, и это сойдет. Сорок пятый сел как родной. Я топнул ногой, вминая их под размер, прям как мать ее, Золушка, и почапал наружу.
Обойдя часть восточного крыла, я нашел только комнаты, но ни ванны, ни душа, ни туалета не было.
Зараза. Придется искать ночной горшок.
Спустился на первый этаж и подошел к знакомой, незаметной двери. Двадцать квадратных метров встретили все той же обстановкой и раскрытым фолиантом.
Я взял книгу, почитать на досуге, и бросил взгляд в небольшой выступ.
А это что тут⁈ Оба-на. Секретная дверь. Толкнул толстую маскировку, та, с легким скрипом подалась вперед.
Ну ни хрена себе! Что-то похожее на сухую сауну встретило меня жаром невидимых раскаленных камней и потоком ревущей воды за толстой перегородкой. Лоферы я скинул, не дай бог расклеятся, где я тут «Момент» буду искать.
Прошел дальше. Сухая, горячая плитка разливала по телу тепло. Мои напряженные мышцы отпускало, я шел и припекался, как курочка-гриль, на солнышке.
В моей современной башке не укладывалось, как эта спа-зона уместилась за маленькой дверцей. Да и какая разница, главное получилось найти душ.
Надо вечером пивка пригнать, мелькнуло в голове. Я шел на звук воды, мечтая помыть свою тушку и просто расслабится.
Шагнул за перегородку и чуть не выпрыгнул из штанов. Легкий ветер, вперемешку с каплями воды ударил в мою удивленную рожу.
Сука!
Я тормознулся на пол пути, хватаясь за влажную стену. Горячая спа-зона заканчивалась отсутствием стены, по которой с грохотом падала вода. Типа водопада, но менее забористо.
Охренеть!
И почему я не слышал шум воды, когда сидел в кабинете? Мистика, одним емким словом.
Я в миг принял форму пупса и побежал, как ребенок к заветной прохладе. Вода встретила меня каплями брызг, сродни сотням холодных иголок, которые прошили тело от макушки до пят.
Хорошо то как!
Я наслаждался этим диким ревом ледяной воды, что бил по коже. Природная мощь омывала мое тело, стирая все страхи и сомнения. Водопад словно приглашал меня в новую реальность. Просил остаться навсегда.

----------

9

9
После душа и прогрева я, собрав яйца в кулак, решил порыскать вокруг замка. Мясо доел, пиво допил. Оно конечно уже забродило, от чего в голове поселилась невьебенная храбрость. Надо пользоваться моментом, пока заднюю не дал.
Вот что значит натурпродукт, хмель и солод с грядки.
Я шел и думал о своем новом статусе. Может, я сука, граф теперь какой-то? Или маркиз? Надо почитать записи, отвлекал себя разными мыслями перед встречей с латексным трупом.
Как же мне не хватало интернета. Никогда не думал, что за wi-fi отдам все сокровища мира. У меня тут сундук, набитый златом, а я даже кнопочный телефон себе позволить не могу.
Нечестно как-то получается.
Еще все это время за маму переживал. Как там она, одна, справляется с горем?
Где-то глубоко царапнуло, прямо под ребрами.
Шел и понимал, что видеть прыгунью я не желал, но и оставить незахороненное тело не осмеливался. Все-таки, как никак, это тело ее трахнуло. Или она его. Хз.
Но явно замута какая-то была, раз она его еще и отравила. Хрен поймешь, что у баб в голове.
Лопаты не было в помине, я взял топор с широким лезвием и пошуршал ветками, в сторону предполагаемого прыжка. Кружился, блядь, как пчела, ища вкусный цветок, но ничего не находил.
Так. Стоп.
Поднял голову, вон мое окно. Красную занавеску спецом вытолкал наружу, чтобы ориентиром служила. Та развивалась, как ебучий, британский флаг, помахивая краешком ткани.
Еще раз осмотрел мягкую, рыхлую землю. Ни следа.
Может ее уже сожрали? Да, вряд ли. Тут только воронье, а тушу такую, размером с кита, они лет тридцать жрать будут. Вой волков не слышал.
Повернул голову, осмотрелся. Никого, никаких признаков жизни или смерти. Только лес и озеро неподалеку.
Решил прогуляться. Озеро показалось гладким и спокойным. Глянцевая лазурь сверкала, бликами въедаясь в радужку глаз. А, что, можно и окунуться пару раз или рыбалкой заняться. Раз я теперь на самовыгуле, да землица, хоть и не родная, может порадует провиантом.
Я подошел ближе. Водная гладь мирно покачивалась в такт летнему ветерку. Эх, лодочку и водочку бы мне и прям, «Особенности национальной рыбалки» местного формата.
Про жратву и бухло я не забывал ни на секунду. Вечером собирался снова заехать в «гостеприимный» и такой полюбившийся кабак.
С порога прокричу: «Сеня, дичь!». Вот публика охренеет. Ржу в голос, как придушенная чайка. А что, все равно зрителей нет.
В глубине души все же цепляет одиночеством. Смахиваю сантименты. На хер все, пойду щупать дно.
Закатал штаны выше колен.
Бля, холодрыга-то какая! Водичка градусов десять, не больше. Ступни тут же свело судорогой. Я матюгнулся сквозь зубы, шагнул глубже. И охренел.
Под ногами хрустнуло не то стекло, не то кость. Дно мелко затряслось, словно там внизу кто-то включил гигантский вибровызов. Вода у щиколоток почернела за секунду, превратившись в густой деготь. По озеру пробежала судорога.
Ексель-моксель, ну что опять?
И тут началось движение. Сначала поодаль, метрах в пяти. Вода забурлила, закипела. Все по канонам, как у Пушкина.
К поверхности со всех сторон поперла рыба. Да так много, что рук не хватит. Плотный косяк чешуйчатых спин перекрыл весь обзор. Судаки, щуки, какие-то уродливые караси — вся эта биомасса перла прямо на меня, выпучив стеклянные глаза. Нерест святого Валентина, блядь!
Я снял футболку через голову, одной рукой. Секундное дело. Схватил пару-тройку самых жирных тушек, которые сами лезли в руки, прохладные, скользкие, отчаянно бьющие хвостами. Есть контакт. Ужин подан, господин-сэр.
— Ну всё, Колян, живем! — радостно выдохнул, разворачиваясь к берегу.
Развернуться мне дали ровно на полсекунды.

----------

10

10
Из-под воды, прямо между разведенных ног, выстрелили три толстых, болотистых шланга. Обмотались вокруг голеней так быстро, что я даже матюгнуться не успел. Просто тупо смотрел вниз, как эта хрень белеет от напряжения.
А потом — рывок на дно.
Сначала шок. Инстинкт самосохранения ебанул по затылку гантелей. Я наглотался ледяной воды, легкие вспыхнули огнем.
Ну пиздец, котенку.
В ушах гул, перед глазами красные круги. Футболка с рыбой уплыла вдаль, прощально махнув рукавом.
Сука! Экипировку проебал!
Паника накрыла с головой. А паника для меня — смерть. Этому жизнь научила накрепко. Мозг включился на последних остатках кислорода. Меня тянет вниз? Значит, там есть твердое. Логично? Логично.
Я сгруппировался под водой, перебирая руками по пульсирующим тискам. Пальцы провалились в пустоту, ударились о камень. Дно!
Нащупал корягу, вцепился мертвой хваткой. Щупальца держали меня крепко.
Скосил глаза. Из темноты потянулось тело. Огромное, цвета гнилой тины. Вместо волос — пучок блевотных макарон из столовки. А лицо… вот это поворот — человечье! Раскосые ряды глаз смотрят оценивающе, словно вьетнамцы на рынке прицениваются.
Хрена с два ты успеешь, мудило!
Я отпустил корягу. Свободной рукой нырнул под собственное тело, перехватывая липкую плоть у основания. Пальцы ушли в густую, вонючую слизь. Противно, сука, но выбирать не приходится.
Сжал пальцы, чувствуя хрящевой пульс. Потянул эту гадину на себя, молясь, чтобы суставы выдержали. Главное — создать рычаг. И раз.
Тяну на берег, используя вес тела.
Это Лохнесское недоразумение удивленно булькает пузырями и ослабляет хватку на сантиметр.
Моя фора получена!
Другой рукой схватил остальные щупальца, собрав их в единую мокрую вязь.
В глазах темнело. Сердце молотило в горле. Еще пара секунд и я захлебнусь в этой жижи окончательно.
Собрал остатки воздуха и зарычал прямо в харю твари, пуская пузыри.
Сжал обе руки до одури. Так штангу не жмут на олимпиаде. Хрустнуло.
На, сука, получи!
Раздался мерзкий треск рвущейся ткани. Щупальца конвульсивно дернулись, выдавливая чернильную тьму, и обмякли.
Всё. Конец тебе, осьминожка. Сегодня на ужин морепродукты.
Не на того нарвался, головоногое.
Кислород дошел до ноля. Перед глазами поплыли титры. Я оттолкнулся ногами от дна, используя тушу как трамплин, и ломанулся наверх.
Ледяной воздух обжег легкие, когда голова вылетела на поверхность. Выполз на берег на чистом адреналине, оставляя борозду в земле. Тяжело перевернулся на спину. Руки дрожали так, что сигарету сейчас прикурил бы только от РПГ.
Бля, как же хочется затянуться сизым дымком!
Рядом, лезвием в земле, блестел топор. Тот самый, которым собирался копать могилу.
Спасибо, родной. Пригодишься.
Голова твари колыхалась метрах в трех от берега. Я сплюнул воду, выхаркнул ил. Сел. Посмотрел на ладони: слой черной слизи вонял тиной и старыми медяками.
— Ну что, морепродукт? — прохрипел, глядя на еле живую тушу. Рыбы нет, футболки нет, одни убытки от тебя.
Тварь взглянула умными глазами, открыла рот и пробулькала.
Ну что ты хотел… Думать надо было раньше, когда не на того газанул.
Я встал, поднял топор. Толкнул босой ногой тело на спину и рубанул со всей дури.
Блядь. В лицо брызнули темные ошметки, оседая липкой слизью на ресницах. Сплюнул, толкнул труп в воду.
Башка откатилась вперед, пары глаз остекленели. Из срезанной плоти потекла вязкая жижа, утекая ручейком в озеро.
Ну фу-у-у. Да чтоб вас всех. Надо же так испортить романтику.
Домой. Спать. И пить. Много пить. Желательно водки. Чтобы смыть вкус болота и стереть ощущение холодной слизи на теле.

----------

11

11
Через два часа сна голодный и злой я давил на газ внедорожника. Плащ оттягивал воротник, доставляя дискомфорт. Сбросил его нервным движением плеча и невесело подумал о местном цирюльнике.
Ван Хельсинг, конечно, крут в своем образе. Но меня до скрежета зубов бесили локоны, и вся эта средневековая поебень из телячьей кожи. Перед уходом из спальни я открыл дверцы шкафа и попросил у невидимого глазу джина штаны, водолазку, пару футболок, пиджак и наручные часы.
Не мажористо так, а нормально. Чтобы выглядеть как сорокалетний мужик при бабле.
Чувствовал себя при этом полным идиотом, разговаривая со створками. Упомянул также, чтобы все было хорошего качества: не Армани, конечно, но и не китайское говно. Добротный хлопок, как я привык.
После этого сел в машину и покатил в местную столовую. Попрошу всё на вынос. Ехал и пускал слюни от мысли, что меня ждут сауна, мясо и пивко. Эх, есть в этом свои плюсы. Не курорт, конечно, а так — приемлемый санаторий.
Я подъехал, и тишина, окружившая округу, сразу пришлась мне не по нраву. Соломенная крыша скосилась набок, дверь была снята с петель, свет в оконце не горел.
«Теремок», мать его, оказался пуст. Ни гостей, ни персонала, ни жратвы.
Ну окей, вашу мать!
Я прошел внутрь. Повсюду следы спешки: опрокинутые стулья, мусор на столах и под ними, разбитые чашки.
Кто-то сматывал удочки, причем очень быстро. Обидно. Вроде как подружились.
Сел в машину и медленно поехал вперед. Не может же быть такого, что в окрестностях больше негде пожрать.
Проезжал мимо темных домов и крутил башкой. Мертвый город Темного мира вызывал во мне глухое отторжение. Через пятнадцать минут езды я уже был на пределе.
Из-за угла показался огонек. Сердце сделало кульбит. Я остановил машину на обочине и решил пройти пешком. Оглядеться. Просканировать местность.
Через пару шагов развернулась интересная картина. Только попкорна не хватало, настолько аргентинские страсти бушевали на дороге.
Длинный тощий мужик в плаще наставил рапиру на габаритную женщину, что-то шепчущую себе под нос. Острие впивалось ей в горло. Она отчаянно причитала, не пытаясь подняться с колен, лишь хватала его за штанины. А мужик все наседал и зычным голосом инквизитора продолжал её унижать.
— Пожалуйста, я сорвалась! Но это в последний раз, — причитала женщина. — Прости, Лессарт, прости.
— Ты подставила нас под удар. Нарушила шаткий мир, Лесси. Не проси больше о снисхождении, — шипел тощий, брызжа слюной.
Я немного потерялся, кто и что натворил. Шагнул вперед, и предательская ветка хрустнула под ногами.
Две пары глаз одновременно повернулись ко мне. Упс.
— Продолжайте, ребята, — скалюсь я в темноту. — Я так, просто мимо проходил.
Красивый, как телка, мужик зашипел, выгнулся, выпустил клыки. Блондинистые волосы метнулись веером. Тонкое аристократическое лицо заострилось.
Ого! Интересные метаморфозы. Накануне я читал про этих, но вот так, воочию увидеть и не рассчитывал.
Вампир! А тут вообще люди есть⁈ Придется начать вести дневник ежедневных открытий. Если выживу.
— Не подходи, Палач! Это мое гнездо, и я здесь закон.
Базара ноль.
А я популярен, — хмыкаю в темноту. Примирительно поднял руки вверх. Глянул на женщину. Ее лицо и рыжие волосы показались мне знакомыми.
Бля… Та самая баба в латексе! Но как⁈
И тут я решил вмешаться. Вопросы копились как снежный ком, и сегодня я собирался получить хоть какие-то ответы.

----------

12

12
— Так, мужик, давай спокойнее, — начал я, делая шаг ближе.
— Отвали, Палач! Мое право крови — наказать ее.
«Конечно, блядь, твое, кто бы спорил. Мне эта деваха нафиг не сдалась. Дай только пару вопросов задать», — мелькнуло в голове, но рука выдала другое.
Я выхватил меч и приставил к горлу тощего. Тот дернулся, но шпагу не убрал. Так и стояли, как два долбоёба в ночи, направив оружие друг другу в глотки.
Упырь дернулся первым, свальсировал в сторону и выбил ногой у охреневшего меня меч из рук.
Ну ни хрена себе Джеки Чан нарисовался!
Долго думать я не стал. Шагнул ближе и кулаком вмазал по холеной роже. Характерный хруст ломающегося носа прошелся по оголенным нервам. Вязкая жижа хлынула из ноздрей мудилы; тот взвыл и бросился на меня, растопырив пальцы ногтями вперед.
Адреналин скакнул вверх. Ух! Забористо так, выжигая вены.
Я встал в защитную стойку.
Дрался тощий упырь, конечно, как баба. Как очень сильная, сука, баба. Ногти прошлись по моей левой щеке.
Блядь… Я зашипел от боли и метнулся к мечу.
Удар под дых выбил из меня воздух. Согнувшись, я сделал кувырок. Не очень-то удобно с такими габаритами валяться по земле. Вставать затруднительно. Схватил меч и резко, с колен, развернулся.
Следующие пару секунд длились словно в замедленной съемке. Вот тощий уходит в прыжок: ноги подтянуты к корпусу, руки растопырены. Глаза блестят безумием.
Он летит прямо на острие. Его инерция сработала против него. Ему уже не затормозить и не свернуть. А мне бы… мне бы по-хорошему меч отвести в сторону.
Но после удара под дых я что-то туго соображать стал.
Тощий аристократ с криками «банзай» насадился грудью на мой клинок, словно шашлык на шампур. Дернулся, забился, как птенец в силке. Но не сдох.
Ярость во мне клокотала, бешено качая адреналин в кровь. Тело глухо гудело и требовало сатисфакции. Тут еще чумовая дура сзади вцепилась в плечи и начала орать во всю мощь молодых легких «не тронь, не тронь» Лессарта.
Что-то нихуя я не понял. Это вроде я хороший парень, а он плохой? Но сюжет окончательно запутался. А пояснительной бригады, как назло, не наблюдалось.
Ударом локтя я сбросил жируху с себя. Как говорится, с плеч долой — из сердца вон. Дай ей только волю — на шею сядет. Та упала мешком и затихла.
Я глянул на повисшего на мече утырка, сверкнул глазами и ботинком спихнул его с «шампура». Вампир поджал губы, пряча клыки.
— Ну и что делать будем? — спросил прямо, без сантиментов.
— Рано или поздно ты сдохнешь, Никола, и мир будет наш, — трепыхнулся этот Бастард-Фальстарт, или как его там.
Никола. Меня аж перекосило. Помню, один бывший приятель как-то рискнул меня по пьяни стебануть. Потом пару месяцев на ЛФК ходил и зыркал исподлобья. Но рта больше не открывал.
— Ну как знаешь, братан. — Я рубанул со всей дури прямо в середину его глупой холеной башки.
Та с арбузным хрустом разломилась, выплевывая на землю блевотную массу серого вещества.
М-да, мозгов — кот наплакал. Я размазал ботинком неприглядное зрелище и скривился.
— Неееет! — заверещало второе чудовище сзади.
Секунда — и острая боль пронзила плечо. Вот же сучка, нож метнула. Царапнуло от души.
Ну, пиздец тебе, птичка!
Не успев задать важных вопросов, я крутанулся вокруг своей оси, вставая. Серебро мазнуло воздух, и в ту же секунду девица рассталась с орущей башкой.
И тишина.
Ее тело конвульсивно дернулось и опало на землю. Бурая вязкая жидкость потекла, образуя лужицу возле моих ног.
Господи, опять знакомая вонь. Ну что за пиздец!
Я отошел в сторону, обтер ботинки об траву. Желудок скрутило жгутом. Медленно вздохнул. Вдох-выдох, вдох-выдох. Кажется, отпустило.
Повернулся и мрачным взглядом прошелся по незапланированному итогу ночной вылазки. Меч блестел бисеринками крови.
Зараза. Вытер его о штаны безголового аристократа. Вроде чистый.
Итак, подытожим. Что мы имеем: одна ночь и два трупа. Неплохо для первой недели моей новой жизни.
Неплохо, но незапланированно.
Во-первых, я вмешался, чтобы защитить девушку. И.… результат: плохой парень мертв, но девица почему-то тоже.
Во-вторых, а.… хрен его знает, что, во-вторых. Мыслительный процесс не шел.
Кажется, я что-то не так делаю? Или всё так?
Хм. Надо найти пожрать. На сытый желудок лучше думается.
Я постучал по карманам. Нашел зажигалку, крутанул колесико.
Тела мгновенно охватило огнем. Я ушел, не оборачиваясь. Хватит на сегодня экшена. Молитву прочитаю дома.

----------

13

13
Ну что, крутой Уокер, доигрался в разборки? Ближайшая по дороге харчевня закрыта до утра. Света нигде нет, только редкие крыши домов стоят по обе стороны моего маршрута и словно прячутся от посторонних глаз.
Пиздец. Сегодня, пожалуй, голодный и злой буду бродить, как раненный Франкенштейн, по замку. С ноющим порезом на правой руке. И даже прислуги нет, чтобы рыкнуть на кого-то зло или помощи попросить.
Какой-то лошаристый дворянин из меня выходит. Замок есть, деньги есть, земли есть. А жратвы и людей — нет.
Я вел машину, и в километре от дома мне вдруг захотелось выйти и посидеть под луной. Просто посидеть на поваленном дубе, и чтобы никто меня не трогал. Заземлиться, так сказать.
Хотя кто меня тронет-то… Один я на сотню километров. Я уже и сам себя давно не трогаю. Как-то настроение всё не то.
Вышел, хлопнул дверцей со злостью. Блядь. Как-то подзаебался я уже тут в «санатории», без wi-fi. Домой хочется.
Сел на поваленный ствол и чуть не завыл. В паре метров затряслись кусты.
Кто-то медленно шел в мою сторону. Очень медленно. Мне даже стало интересно, кто так «торопится» пообщаться с Николой.
Мертвый месяц, словно узрев моё ожидание, прочистил фары и дал больше света. Поляну озарило так, что я аж прозрел.
Минута, две, три…
Шелест веток не прекращался, силуэт всё не появлялся.
Ну пиздец… Моё терпение подходило к концу. Я был готов уже шагнуть навстречу, как опачки — явление туловища народу.
Сидим дальше…
Ко мне шаркающей походкой старика «торопился» мужик. Руки его висели плетьми, запавшее лицо было настолько худым, что еще пара дней — и он станет пособием для патологоанатома. Челюсть неестественно перекошена.
Дистрофия там была сотой степени. На костях висело что-то вроде мундира, похожего на картинку времен конкистадоров, и военные штаны. Ботинок не было.
Живой труп, не иначе. И воняло от него характерно.
Я подсобрался, положил руку на рукоять меча. Вдруг укусить попытается — там вроде мозг проткнуть надо. Запамятовал, как по канону?
Но малохольный не то чтобы кусаться — он говорить-то еле мог. Присел рядом. Я поднял шейный платок до глаз.
Пиздец. Амбре незнакомца било по нервам.
— Привет, — ничего лучшего я не придумал. Отодвинулся от него.
— При-и-и-ве-ет, — протянуло чудовище улиточной скоростью. Таких только за смертью посылать.
Ну что, Зомби по имени Шон, так и будем молчать и пялиться на луну?
— Кто такой?
— А-а-а ты-ы за-абы-ыл?
Ну как бы помягче сказать: я и не помнил. Этому чудику явно предложения даются с трудом. Мы так и до утра просидим. Я, конечно, не против пообщаться, но не на лужайке же пикничок устраивать.
— Так, давай без загадок. Как зовут и откуда меня знаешь?
— У-у ме-е-ня не-е-т им-е-е-ни.
Я закатил глаза. Рука онемела от напряжения, кровь запеклась. Я встал, развернулся и посмотрел на него с высоты своего роста. Прямо в глаза посмотрел, хмуро так. Брови усиленно сдвинул.
— Короче, были то ли испанские, то ли португальские конкистадоры. Будешь одним из них. Португалец как-то на язык не ложится. Будешь испанцем. Понял? Не отвечай, просто моргни, если понял.
Испанец моргнул.
Вот и отлично. Я дружески хлопнул его по плечу. Зомбак улетел с дерева и ударился о землю. Тощие ноги торчали из-за ствола.
Бля, прости, братан… не рассчитал.

----------

14

14
Я аккуратно подошел к месту его приземления и поднял испанца за плечо. Благо перчатки пригодились. Не дай бог стафилококк подхватить от нового друга.
Посадил его на место. Поправил одежду. Даже жалко стало мертвяка — вроде неплохой мужик. Только медленный. Очень.
— Сколько мы с тобой знакомы?
— Ле-ет сто-о…
Ни хрена себе. Значит, Палач — персонаж давнишний. Интересно, и сколько душ сменило это тело?
— Чем я обычно занимаюсь?
— А-а ты-ы за-а-а-бы-ы-л?
— Так, короче. Я задаю вопрос — ты мне короткий, лаконичный ответ, по существу. Понял? Моргни, если понял.
Испанец моргнул. Отлично. Можно уже и побухать вдвоем. Общий язык нашли.
Интересно, чем питаются мертвяки? Судя по нему, он не жрал очень давно. С момента нашего знакомства.
Мой же пустой желудок дал о себе знать.
— Жрать хочешь?
Зомбак моргнул.
— Короче. У меня в замке огромная башка мертвого осьминога. Он весь твой. Приходи, поболтаем.
Тот снова моргнул. Радостно так, даже мимика ожила на минуту. Потом полез в нагрудный карман, долго ковырялся и достал портсигар.
Я аж подпрыгнул на одной ножке. Руки благодарно задрожали.
— Это-о-о те-е-бе, ты-ы-ы про-о-о-си-ил.
Даже не буду спрашивать, где он его раздобыл и кому душу продал.
Схватил портсигар и убрал в карман брюк.
— Жду, дружище. Заходи в гости. Я тебе выхухоля еще поймаю.
— Бы-ы-ва-а-й… — полетело мне вслед, но я уже одной ногой был во внедорожнике.
Завел мотор. Сорвал платок с лица и дрожащими от нетерпения руками протер золотистый портсигар. Мазнул глазами по гравировке.
Явно спиздил у кого-то. Ну, испанец, ну хорош.
Внутри лежали длинные, чистые самокрутки. Я аж в душе заплакал от радости. Аккуратно взял одну, провел возле носа, вдыхая аромат.
Чиркнул зажигалкой, закурил и… закашлялся.
Бля… тут что, колумбийский картель промышляет? Сигарета была настолько забористой, что с разбега долбанула в мозг. Горло продрало нещадно, на глазах выступили слезы.
Я откашлялся, медленно затянулся еще раз, выпуская сизый клубочек дыма.
Заебись…
Открыл окно, махнул рукой на прощание. Говорить не мог, а лишь радостно скалился в темноту ночи.
Ох, уж эти эмоциональные качели, кому под сорок…
Наверное, у каждого человека бывает черная и белая полоса в жизни. Выпуская горький дым, я ехал и думал о своей странной новой жизни. То, что в прошлой жизни казалось обыденными мелочами, сейчас кажется непостижимой мечтой.
А еще родные и друзья. Я воспринимал их как нечто естественное, ежедневное. А теперь? Я один. Ни мамы, ни друзей, ни подружки.
Новый приятель — и тот зомби.
А работа? Да что это за работа — крошить нечисть? Зачем её уничтожать, для чего и для кого? Кому они мешают? Тут ведь нет людей.
Но, как выяснилось, я ошибался.

----------

15

15
Дома, загнав себя в никотиновую интоксикацию, я лежал и пялился в резной потолок. Жрать уже не хотелось, как и читать, а тем более писать мемуары.
Я лежал и понимал, что скатываюсь в депресняк. Глубокий такой, качественный депресняк, который без эндорфинов не вывести одному.
А где взять-то их, ебучих эндорфинов? Обкуриться и умереть остается.
Я лежал и глазел в раскрытые створки шкафа. «Горшочек» сегодня не варил. То ли сбой в системе, то ли дверцы надо было закрыть.
Встал, поплелся через метры мрачного безмолвия к интерьеру. Выплюнул волосы, что попали в рот. Матюгнулся.
Открыл створки.
— Кроссовки, сорок пятый размер, удобные.
Закрыл створки. Тишина. Подождал минуту, ну так, чтобы информация впиталась. Открыл.
— О-о-о… — вырвалось само собой, с придыханием.
На нижней полке лежали черные кроссовки, ноунейм, но на вид фирменные.
Бля… работает!
Закрыл створки.
— Белые хочу! — зачем-то проорал зычным басом.
Открыл. Вуа-ля, епти! Белые.
В тупом мозгу качка прострелило. Я снова схватился за створки. Петли подозрительно скрипнули. Понял-принял, смажу.
— Курочку жареную, килограмма два. Картошечки с маслицем, соленых огурцов и «Хеннесси» с колой, — нежно, растягивая слова, произнес я, аккуратно закрывая створки.
Сложил руки в молитвенном жесте.
Пять… четыре… три… два… один.
Из шкафа потянуло таким ароматом, что руки дрогнули. Не веря своему обонянию, я потянул дверцы на себя.
Челюсть повисла, глаза полезли из орбит.
Господи, спасибо тебе за чудеса твои. Ибо только чудом это можно назвать.
Внутри белой скатерти, завёрнутой, словно хинкалий, лежало то, что я просил. Яства, за которые можно убить.
— Спасибо… спасибо, — мычал я под нос, таща заветную ношу к кровати.
Пиздец, я тупой. Как же сразу не догадался еды попросить. Ездил тут по району, упырей пугал.
А тут всего лишь: «Сезам, откройся!»
Я жрал как свинья. Честно. Вытирал жирные руки о скатерть, облизывал пальцы, давился, но продолжал жевать, заталкивая пищу в пищевод, запивая всё отборным бухлом.
Жир от курицы тек по пальцам, пачкая не только скатерть, но и постель.
Пофиг. Теперь я могу попросить что угодно.
Через час после трапезы глянул на выпирающее пузо и хмыкнул. Надо начать тренироваться. В планке постоять, побегать вокруг замка.
Но это завтра. А сегодня — зажор.
Срач после меня остался знатный. Я не слышно, как придурок, прогарцевал к шкафу.
Заговорщически зыркнул глазами и с надеждой произнес в открытые створки:
— Горничную хочу. В платьице коротком, с фартуком ажурным и мягкой такой метелочкой. Сигареты и… ВДшку для петель.
Сука, запамятовал… ту, разноцветную штуку для уборки пыли. Закрыл створки. Открыл.
Ну конечно же… зачем мне баба. Иди дрочи в сауне, Палачов. И сигарет не дали. Шкафчик явно из этих был, зожников.
На полке стоял только бутыль с какой-то жидкостью. Не знаю, что это за жижа, но воняла она соответственно запросу.
Понял. На людей не работает. На никотин тоже. Лампа Алладина, с ограничениями.

----------

16

16
Наутро о пробежке не было и речи. Я болел от ебучего похмелья так сильно, что головы поднять не мог.
Во рту Сахара, в голове — ведьминский шабаш. Ладно хоть сердце не сбоило, и на том спасибо.
— Воды, — шептал я шкафу, тянул руку, как прижатый арматурой зомбак. Эффекта ноль.
Да кому нахер сдались мои мольбы. Я пополз, как раненый партизан, по махровому ковру, дотянулся до ручки, прохрипел внутрь о двадцати литрах минералки. И заглох в ожидании.
Раз Миссисипи… Два Миссисипи…
Шкаф, естественно, сжалился. Выдал мне два ящика святой красноусольской водицы. Я лежал распятым преступником на полу и тяжело дышал, вливая в засохшие губы пузырьки воды.
Водопой частично вернул меня к жизни.
Ненароком вспомнил мертвого испанца, кореша нового. С его скоростью он только через неделю притащится, а то и более.
Стыдно, сука, как-то стало. Надо было взять его с собой. В багажнике бы потрясся пару минут, зато сытый и довольный ходил бы под окном. От невеселых мыслей сдавило гортань.
Я поднялся. Попросил ручное зеркало, бритвенную машинку, трусы, носки, нормальную одежду, сланцы и свежее постельное белье из Иваново.
Спустился на дрожащих ногах в сауну, принял оживляющий душ. Выставил зеркало и сбрил нахер шевелюру под ноль.
Жесткий ежик темных волос непривычно царапнул ладонь.
Заебись. Вот так-то лучше, как новобранец в армейке.
Вернулся в комнату, собрал весь срач. Губы были вытянуты в тонкую линию. Зубы крепко сжаты.
Настроение портилось всё больше и больше. Хотелось рвать и метать. Я пыхтел, как дикобраз, приводя хату в порядок.
Сам, всё сам. Как всегда, один.
Оделся в нормальную российскую одежду. Натянул кроссы. Сланцы бросил сохнуть на подоконник. Испорченное белье и остатки еды сложил в огромные котомки из простыней и «запросил» штыковую лопату.
Сегодня будут похороны. Грязного белья и разгульного образа жизни.
Всё, завтра — просушка, интервальное голодание и спорт.
Только так. Выжигать калёным железом одиночество.
Я вышел к озеру. Мертвую тушу давно унесло ко дну. Глазастая голова лежала и разлагалась. Всё как положено. Испанец оценит.
Не знаю, едят ли мертвяки мертвечину. Да и знать не хочу. Обещал накрыть поляну и проставиться — значит, накрою.
Я же не пиздабол какой-то.
Кинул два мешка под дерево. Махнул лопатой. Прям как в детстве, в огороде. Солнце пекло нещадно, я сбросил футболку. Кроссы отложил в сторону. Сверкнул бицепсами и навалился на черенок.
Блядь, семь потов сошло за десять минут, алкашка вышла под ноль, с шипением испаряясь на солнце. Силовые в такую жару — убийство организма. Но надо. Я глотнул минералки и дальше стал махать садовой утварью.
Скинул ночной гудёж в яму, прыснул ВДшкой и поджёг. Полыхнуло, мать его так, словно сжег чучело на Пасху. Я только в сторону отбежать успел, как там еще что-то рвануло.
Нихуёво так рвануло. Курицу, что ли, разорвало на части?
Подходить близко не стал. Быстро покидал землицу сверху, схватил одежду и дал по съёбкам.
Мертвая башка осьминога слепо уставилась вслед.

----------

17

17
Неспешный розоватый рассвет принес новые сюрпризы. Неожиданные подарки я не люблю, но эти оказались довольно терпимыми.
Помимо увлекательного чтива об умерщвлении вампиров, вурдалаков, зомбаков, гулей и прочей хрени, которую я и так знал благодаря Голливуду, в дневнике Ника Палача была интересная заметка про охранные руны, которые необходимо активировать каждую ночь в замке.
Ну ни хрена себе поворот! Это что, все эти ночи я спал с открытой дверью⁈
Я, согласно инструкции, спустился к центральной двери. Из написанного предыдущим хозяином тела почерком понял, что надо приложить ладонь к центру, в выемку и запечатать таким образом восточное и западное крыло. Бойница моей спальни останется единственным местом, что может впустить или выпустить нечисть.
Ага, значит, покойница в латексе знала нюанс, раз сиганула с высоты седьмого этажа и осталась жива. Но, заметьте, ненадолго.
Ладно, ок.
Я с легким волнением приложил ладонь к двери. Только собрался начать отсчет, как со шкафом, по телу прошел электрический разряд. Меня закоротило, ладонь вспыхнула синим пламенем.
Я дернулся в ожидании будущей боли, но ее не было. Хм.
Ну и как проверить, работает щеколда или нет? Ответа не было.
Я направился в спальню. Покрутился у шкафа, достал новые шмотки. Ролексы нацепил, те показывали 10:42.
Глянул в зеркало. Притормозил. Блядь, глаза блестели сапфирами.
Что за фокусы? Я что, разряд сквозь себя пропустил?
Видок такой, словно молния вдарила, выжгла радужку глаз. Я побежал вниз. Да так, что пятки, сука, дымились в тапках.
Снял центральный замок. Побежал обратно. Тормознул у зеркала. Глаза, мать его, глаза сверкали всё тем же жидким турмалином.
Блядь, я походу подгрузился в систему ебучего Темного мира. Как в Матрице. Похоже, теперь я окончательно и бесповоротно осел тут. Получил прописку в Трансильвании.
От отчаяния со всей дури ударил по стене кулаком. Костяшки жалобно заныли, стена дрогнула.
Сука… Не хочу! Домой хочу, к людям, в цивилизацию! Я кузнец, а не замороченный киллер на болотах, пусть другие жрут из шкафа и дрочат в водопаде. Я всё, пас.
НЕ ХОЧУ!
Боль в правой руке пульсацией осела на нервах, выжигая легкие огнем. Я дернулся, скинул тапки.
Через десять минут шагал с бутылкой вискаря в руке к машине. Поеду, поищу испанца.
Поиски зомби заняли два часа. Я объездил знакомую округу, как шериф обшарил кусты с фонариком. Испанец как в воду канул.
Либо у него есть тайные тропы, либо… хз, где его там носит.
Бухой, со звездой шерифа на груди, которую попросил у шкафа, я поехал домой. В округе была тишина. Даже птички не пели. Мертвый Темный мир по чайной ложке разъедал мою человечность изнутри.
Как же меня все заебало.
Вернулся к озеру. От безделья пошел строить беседку из «полученных» материалов. Теперь у меня было всё для пикника на природе. Я с жадностью уставился на мангал, решив устроить сегодня новый зажор.
Чуть поодаль лежали надувная лодка и пара удочек. Я, как радушный хозяин, был укомплектован к приему гостей.

----------

18

18
На следующее утро в дверь крепко постучали. Я подпрыгнул в кровати, словно подо мной сработала противопехотная мина.
Испанец!
Натянув штаны, я поскакал на первый этаж. Приложил ладонь к двери, дернул на себя и остолбенел.
Доброе утро, блядь!
На пороге моего замка стояли люди. Обыкновенные средневековые деревенские люди. С факелами, топорами и вилами, в лаптях из бересты.
В скромных серых одеждах и явно недоедавшие, особенно на фоне крупного меня.
Человек тридцать. Среди разновозрастных мужчин были женщины, дети и даже тихо сопевшие младенцы.
Вряд ли они пришли убивать меня дружной общиной.
Я сконфузился, потому что стоял полураздетый среди молодых и не очень девиц, те, опустив головы, молча разглядывали свои «туфельки».
Вонь изо рта тоже не придавала мне утреннего шарма. Я каменной глыбой молча пялился на гостей, не зная, что и сказать.
— Здравствуй, господин, — поклонился главный среди них.
Все остальные поклонились за ним. Я опешил. Скрестил руки на груди, шагнул вперед.
Толпа синхронно, с придыханием, отступила, жадно разглядывая черную вязь на руках.
Я смутился. Откашлялся и зычно гаркнул:
— Так, народ. Все располагайтесь у озера. Я сейчас подойду.
Толпа развернулась и пошла в сторону указанного пути. Я вошел внутрь и остановился в движении, словно сломанный робот. Во-первых, впервые за тридцать девять лет меня назвали «господином», во-вторых, что делать с огромной толпой людей, которым явно нужна моя помощь?
Поднимаясь по лестнице, я прошерстил свои чувства вдоль и поперек. И сделал не радужные выводы, что жить среди нежити и жалеть себя, оказывается, мне нравилось.
Такой бедный, несчастный, одинокий Коля. Никто меня не любит, никто меня не ждет, никто не пожалеет… ну и так далее, как в песне.
А вот когда нарисовались люди из СНТ, где, как выяснилось, я председатель, внутри что-то предательски схлопнулось.
Вот тебе и общение, вот тебе и готовые сотрудники клининга. Ну что же ты, Палачов, не бежишь раскрывать объятия?
Блядь. Психоанализ тисками сжимал грудь. Ну как здесь бросить бухать, непаханое поле терзаний не вскопано.
Я вышел при параде. Уверенным шагом Ван Хельсинга подошел к людям и, возвышаясь исполином, поднял руку.
В толпе тут же наступила тишина. Десятки пар глаз устремились в мою сторону. Вот что мне нравилось в данной ситуации, что люди не боялись меня. Да, осторожничали, но животного страха в глазах не наблюдалось.
Это настраивало на положительный лад.
— Народ. Готов выслушать ваши проблемы и попытаться найти решения.
Блядь. Что я несу? Я же не в депутатское кресло прыгнуть намереваюсь. Короче, я потерялся. Потому что вожак стаи — это точно не ко мне.
Вперед вышел низенький мужичок. Поклонился до земли и чуть дрожащим голосом выложил всё как на духу:
— Простите, господин. В нашу деревушку давеча налетели две нечисти. — Затараторил староста. — Черная и белая бестия. Двоих хлопцев покусали, девицу — Алисию — умертвили и с собой забрали. Кровушку пустили, хотя мы договор соблюдали, добровольцев отпускали. Вот за защитой пришли. Они перемирие нарушили, страху навели…
Так. Давай, Николай, врубайся в дела людские.
— Вампирши?
— Да, господин.
— Перемирие на сколько лет?
— На тридцать, господин.
Да что он заладил: «господин» да «господин», у меня аж давление подскочило. Да, людей жалко, надо выручать. В свойственной мне манере я подошел и хлопнул мужика по плечу.
Тот сконфузился от личного внимания, на ногах устоял.
— Так, нарисуешь карту, как добраться. В деревне кто-то еще остался?
— Да, господин, старики остались, те, кто ходить далеко не могут. Десять человек.
— Понял. Мой замок разделен на две части. Восточная — моя. — Я в воздухе обвёл рукой очертания обители. — Западная часть… давно не жилая. Можете расположиться там на время, пока не решу вопросы по деревне. Понятно?
Толпа согласно кивнула. Надежда промелькнула в глазах у собравшихся. Я улыбнулся, вложив в свой оскал всё дружелюбие, выдал последний инструктаж.
— Через два часа пришлите в мои покои на третьем этаже несколько крепких ребят. Выдам постельное белье и еду.
Ну, заебись, прям проводница в плацкарте.
— В восточную часть без меня ни ногой! — рыкнул так, что младенцы проснулись и заплакали.
Развернулся и ретировался. Вспомнил Серегу и его цитаты доктора Комаровского. Орущие младенцы, это точно не ко мне!

----------

19

19
К полудню шкаф уже не просто дымился — он выл, как грешник на сковородке. Мои запросы этот деревянный истукан выполнял стоически, с каждым разом наваливая всё больше добра, словно пытался выкупить свою деревянную душу.
Комната была забита до состояния клаустрофобии. Вокруг моего царского ложа стопками ютились матрацы, подушки, ивановский текстиль. Различная кухонная утварь и еда. Две бочки воды и крынки с молоком для орущих младенцев.
Когда гуманитарка уже перестала помещаться в сто квадратных метрах, в дверь постучали.
Я резким рывком распахнул ее, приготовился отчитать нерадивых сограждан. Открыл рот и тут же закрыл обратно.
В сердце предательски екнуло, а штаны стали подозрительно тесными. В помещение с лебединой грацией вплыли три сочные девицы. У меня аж руки зачесались потрогать натуральную деревенскую красоту, пока она еще не убежала. Косы до пояса толщиной с мою руку, глазища огромные, коровьи. А фигуры — сядут и раздавят нежное сердце Палача в кровавую кашу вместе с бронежилетом.
Я подобрал слюни. Включил сурового мужика, скрестил руки на груди, стараясь выглядеть менее доступным. Девушки скромно потупились, остановились в трех шагах, боясь дышать. За ними вошли мужики.
Я, как суровый прораб, раздал всем работы: что, зачем и куда нести, чувствуя себя заведующим склада перед ревизией. Старосту их пригласил за стол. Дал шариковую ручку и бумагу, велел рисовать карту местности.
— Тебя как зовут? — гаркнул над ухом. Мужик аж подпрыгнул, дернул рукой.
— Иоска.
Господи, язык сломаешь. Не запомню же.
— Чудоковатая штука, — сказал Иоска, вертя в руках пластиковое орудие дьявола. — Да бишь не перо, а линию чертит сама.
— Чертит, чертит, пиши, Иоска, — произнес я нетерпеливо, мечтая о сигарете.
Как-то резко свалить мне захотелось из дома. Душновато стало, да и запах от местных стал напрягать.
— Илинка, поди сюды, — позвал одну из красоток староста.
Та несмело подошла, не поднимая головы стала рядом со столом. Я весь навострился, аж прогнулся в спине через стол, вдыхая цветочный аромат Илинки, словно озабоченный флорист, унюхавший редкую орхидею.
— Доча моя, шестнадцати лет отроду, — гордо произнес мужик, выпятив грудь. — В девках вот только засиделась, бедняжка. Возьми в услужение, господин. Мы отработаем.
У меня всё сразу и опало. И пестики, и тычинки, и боевой дух. У них тут, конечно, свои сельско-средневековые правила, но я-то из нормального, цивилизованного мира!
Затолкал поглубже фривольные мысли и уставился на шкаф. Ничего, пару порножурнальчиков из моего мира, рулон скотча и литр смазки — и желания как рукой снимет. Главное, запрос подать правильно.
Через полчаса комната моя опустела. Карта местности, с художественными элементами, нарисованная дрожащей рукою Иоски, лежала на столе.
Я стал готовиться к ночной вылазке. Ехать придётся на север. Даже не знал, что там проживают люди. Все обычно по накатанной ездил, южным трактом, и не догадывался, что кроме него есть еще пути-дорожки.
Вечером люди вышли на порог замка. Сердечно поблагодарили за кров и пищу, начали крестить меня и мой внедорожник, благословили в дорогу.
В груди странно щемило от этого человеческого внимания и женских слез. Я проверил снаряжение, перетряхнул мешки. Как выяснилось из записей Палача, внутри была вербена. Святой чеснок, видимо.
Положил два топора, две пары цепей, на случай групповухи, меч, булаву и кожаные ремни. Последние зачем — не знаю, пусть будут. Арбалет далеко убирать не стал. Стрел взял побольше, перчатки, серебряный кастет с рунами, короче, укомплектовался по полной программе, как, сука, маньяк-энтузиаст.
В новый комбинезон рассовал ножи так, что чуть не кастрировал себя при приседании. В плаще были штыри с кровью мертвяка, найденные в библиотеке. На груди висел бронижелет.
Так вот почему Палач дружил с испанцем, мелькнула мысль. Кровушкой тот делился, для обездвиживания кровопийц. Бизнес-партнеры, етить-колотить.
В общем, на стрелку я выехал подготовленным терминатором. Открытый багажник внедорожника при движении издавал такие лязгающие звуки, что вороны падали замертво.
Заебись, личный БДСМ-клуб на колесах. Осталось только бухнуть для храбрости и можно ехать мочить нечисть в деревнях.

----------

20

20
Я вел машину по северному пути, переживая о том, чтобы гости ненароком испанца не грохнули, если он доползет раньше времени. Ехал и надеялся на его осторожность, ведь не зря он уже раза в три дольше меня живет.
Палачу стоило взять у мертвого друга пару уроков выживания. Интересно, что с ним произошло на самом деле? Каким образом этот хрен превратился в живой, говорящий труп?
Я ехал, крутил в руках самопальную карту, ругаясь про себя, что не уточнил время в пути. Мешанина в башке мешала настроиться на нужный боевой лад.
Судя по запаху тел, что издавали местные, топали они суток двое. Значит, ехать мне тут пару часиков, не больше.
Внедорожник пожирал неровности дороги с легкостью зубастого танка. Я мычал себе под нос какую-то дурную попсу и затягивался колумбийским сырьем, круча пальцами портсигар.
Пригляделся к надписи. Буквы были смутно знакомы, но перевода я не знал.
Tendrement, ton fils pour toujours.
Красиво, но ни хрена не понятно.
Через час непроглядной сухой местности показались перекошенные крыши домов.
Ну пиздец, Палач, феодал из тебя хреновый. Народ-то голодает. Ни больнички, ни школы — только церковь сверкала мутной позолотой в ночи. Лунный свет отражался под сводами, облизывая купол и колокол причудливыми тенями с узорами, отчего казалось, что здание покрыто черной вязью.
Так. Приехали.
Я запарковался в пяти минутах ходьбы от ближайшего дома. Тот был из плотного сруба, выглядел более крепким, добротным. Может, старосты, подумал я, а может, гостевой.
Дернул плечами. Взял в руки меч, осторожно ступая по гравию. Камешки тихо шуршали под подошвами сапог. В рядах следующих домов стояла беспробудная тьма.
Я крутил головой как филин, внутри ребер гулко билось сердце. Адреналин привычно накачивал вены пульсацией, заставляя мир казаться резче.
В конце небольшой одинокой улицы стоял дом, в окне которого горел тусклый, болезненный свет керосинки.
Я толкнул дверь. Она поддалась со скрипом. Вошел. По периметру комнаты прямо на грязном полу лежал старый люд. Старики и старухи синхронно подняли головы. В их обреченных взглядах не было ни удивления, ни страха — да что там страха, там, блядь, вообще жизни не было.
Меня от такой несправедливости тряхануло так, что зубы клацнули, едва не прикусив язык.
Я подошел к одному из лежащих, осмотрел шею и вынес неутешительный вердикт. Вердикт всей этой блядской вампирской пастве.
Шея, запястья и бог знает, что еще, неведомое глазу, были прокусаны. Рваные, кровавые раны с черными подтеками, похожие на цветы смерти, зияли дырами перед моим перекошенным от злобы лицом.
Я мигом протрезвел. Отложил меч, отцепил флягу. Приложил к каждому из изможденных губ горлышко и просто дал возможность хлебнуть воды. Старики закашлялись, гулко застонали. Одна маленькая, почти прозрачная старушка не отзывалась. Я проверил пульс: нитевидный, едва прощупывается. Смерть уже сидела у неё на груди.
Их вынужденно оставили здесь подыхать, как скот на убой, пока остальные ушли за помощью.
Я зло заскрежетал зубами. Молча поставил стул ровно посередине комнаты. Сел, положив меч на колени, сцепил руки в замок и стал ждать во тьме.

----------

21

21
Тьма откликнулась на мое ожидание тихим шуршанием крыльев в ночи. Я сглотнул колючий комок в горле. Все никак не привыкну к тому, что добровольно жду очередной замес.
Так они еще и летают! Картинка складывается в голове целиком. Латексная упорхнула птичкой в окно после того, как отравила Палача.
Ну пиздец.
Минуту спустя две мадамы уверенным шагом прогарцевали туфельками внутрь дома. Их удлиненные фарфоровые лица светились в мягком свете керосиновой лампы. Платья, времен гражданской войны в США, обволакивали стройные тела и тихо шуршали в такт движению.
— Привет, девчули. Иоска привет передает. — Вот ради таких моментов и стоит жить.
Вампирские рожи застыли в гримасе ужаса. Тихий нервный смешок белокурой девицы разнесся эхом по замершему мирку старого дома.
Пенсионеры прикинулись овощами: закрыли глаза, задержали дыхание. В преддверии латиноамериканских страстей даже я немного трухнул. Девахи выглядели изнеженно, но силу вампирскую я изучил «от» и «до».
Я встал. Джентльмен, хули. Отложил меч к ближайшему телу, аккурат под ноги бледной бабульки, и подбоченился. Сделал страшное лицо, прищурился для лучшего фокуса.
— Жалоба тут на вас поступила, — начал я как заправский арендодатель. — Договор нарушили, людей покусали.
Блондинка с брюнеткой синхронно шагнули мне навстречу. Блонди была очень молодой, на вид не больше двадцати. В глазах охотничий азарт, в башке явно придурь. Свежа, как весенний ветер, но злоба в глазах выдавала гнилое нутро.
Оскалилась сучка, попыталась обойти меня сзади. Я спустил арбалет с плеча, повернул градусов на пятнадцать.
Вторая постарше. Брюнетка, не первой свежести, но с явным интеллектом в глазах. Она никуда не пыталась двинуться, лишь выпустила клыки и прокаркала:
— Мы думали, Лесси тебя изничтожила, тварь.
Вот зря она так. Сама подписала себе приговор. Обычно я женщин люблю, не обижаю. Но эти сами напросились.
Та, которая посвежее, начала новый заход. Вторая стартонула чуть позже. Девицы выгнулись до хруста в позвоночнике, выпустили ярко накрашенные когти и пошли на абордаж.
Несвежая начала заходить справа, свежая — слева. Вампирши прыгнули одновременно. Я немного шагнул назад и резко присел на одно колено. Вытащил из-под стула цепи и махнул в сторону намакияженных лиц.
Свежая тут же лишилась носа и половины щеки. Бурая субстанция, напоминающая смолу, потекла из открытых ран, заполняя удушливой вонью плохо проветриваемое помещение.
Я чуть не блеванул.
Несвежая полетела на меня выпущенной стрелой и нарвалась на выставленный кастет. Тот выжег узорчатые руны на её декольте; баба взвыла и успела полоснуть меня по руке.
Рана мгновенно вспыхнула огнем. Я проклял все на свете и схватил убогую за глотку. Тварь сипела, брызгая мне в лицо ядовитой слюной. Секунд десять, не больше. Потом повисла безвольной куклой. Шприц с кровью мертвяка сделал свое дело.
Я разжал пальцы. Несвежая грохнулась клыками в пол, конвульсивно подергалась и затихла.
Итак, минус одна.
Свежая, бормоча проклятья и заливая пол вонючим желе, шагнула на меня, и сразу же получила комплимент от тамады.
Воткнутый пустой шприц торчал у неё из шеи, мерно покачиваясь при отступлении. Пара шагов — и вампирша упала сверху на подругу.
Минус вторая.
Я глянул на рану на руке, что пульсировала всё сильнее.
Бля, лишь бы не заразиться. Кто мне тут уколы от столбняка делать будет?
Промокнул шейный платок водой из фляги и вытер выступившую кровь.
Сделал импровизированную повязку и подошел к телам.

----------

22

22
Я перевязал девчонок серебряными цепями; оголенные участки тела стали плавиться, словно шоколад на жаре. Я поправил платья неподвижно лежащим подружкам, подтянул рукава, чтобы серебро не заходило на кожу, и поволок их за ноги на улицу.
Рассвет, по моим подсчетам, должен был наступить через час. Солнце Трансильвании мне нравилось: оно светило ярко, прогревая до самых косточек.
Вампирши начали приходить в себя. Блондинка пыталась ослабить путы, сыпала ругательствами и грозилась карой от папеньки.
Я ни хрена не понял. Воткнул ей в рот пучок вербены. Та затихла, глаза воспалились, слезы потекли по гладким щекам.
Брюнетка оказалась умнее. В попытке выторговать жизнь она предложила компромисс: она мне — информацию, я, возможно, ей — свободу.
— Кто нанял Лесси убить меня?
Свежая дернулась как от удара хлыстом. Несвежая сканировала местность, пытаясь найти выход.
Разговор как-то не клеился. Я вернулся в дом, вынес стул. Сел лицом к рассвету. Далеко над лесом высунула бледные глазки зарница.
Глаза девиц стали в два раза больше. На крыльце послышались шаркающие шаги. Два дедка и одна старуха вышли во двор. Уставшие тела дошли до грубо сколоченной скамьи и синхронно сели.
Ага, публика у Малахова росла.
Несвежая скривила рот. Её мозг лихорадочно крутил ржавые шестеренки.
Это вам, блядь, не косточки беспомощных пенсионеров обгладывать. Я сидел и ждал, сложив руки на груди. Рядом со стулом лежал заряженный арбалет.
— Владислав.
— Кто он?
Блондинка была в шоке от моего невежества, выплюнула солому изо рта и заверещала:
— Прародитель он нас всех, Верховный! И ты ответишь за смерть детей его Гнезда.
Вот, блядь, птенчики расщебетались. Гнезда, гнезда… Вот бы и сидели в своем гнезде, хули полезли наружу?
— Он отомстит за сына, — несвежая аж задохнулась, увидев мою вопросительно поднятую бровь.
— Ты убил Лессарта… Убил его кровь, — завыла блондинка, отчаянно брыкаясь в путах.
Пенсионеры аж привстали. Скамья со скрежетом подвинулась ближе.
Так, еще раз и по порядку, для тех, кто в танке.
— Лессарт, сын Владислава. Так?
Вампирши кивнули. Солнце уже ощутимо припекало веки.
— Я убил тощего. Из-за этого всё пошатнулось?
Снова кивок. Девчонки, словно гусеницы, пытались ползти к дому. Ресинхронизация действий зашла зрителям на ура.
Я поднимаю арбалет. Две пары глаз застывают на моей перевязанной руке.
— Когда Верховный придет за мной? — Девицы упорно молчат. — Не время молчать, дорогуши.
— Через пять дней, — сплевывает Несвежая. — Тебе конец, Палач. Ты не выстоишь против армии отца.
Я отхожу в сторону. Подальше так, мало ли что. Солнце всплывает из-за верхушек деревьев и озаряет округу долгожданным теплом.
Блондинка и брюнетка затихают, а потом…
Потом раздается такой нечеловеческий вой, что старики хватаются за сердце. Бабулька так вообще в обморок упала.
Тела загораются медленно, сантиметр за сантиметром плавясь, словно подсвечиваясь изнутри. Одна орет альтом, другая — сопрано. И эти звуки по-своему страшны. Когда умирает человек, он чаще всего уходит тихо, достойно.
Когда умирает нежить, она выжигает клеймо вины прямо в ушных раковинах своего палача. Нежить пытается забрать с собой часть души, обугленными руками хватаясь за человечность. Предсмертной агонией она пытается остаться в памяти надолго, задержаться в мире живых.
Вампирши догорели до состояния углей. Цепи разжались, почерневшие от сажи платья лишились привычных округлостей.
Я подошел и посмотрел на золу, оставшуюся от двух тел. Махнул пенсионерам и пошел к внедорожнику, звеня цепями, как граф Монте-Кристо.

----------

23

23
Я отдал корзину с провиантом, кем-то заботливо уложенную в багажник внедорожника, старикам. Помог привести домишко в порядок и покатил в замок.
Вести для деревенских были хорошие: им больше можно не бояться ночных гостей. Ехал и обдумывал слова про нападение на меня, про месть какого-то, сука, батьки, которого я даже в глаза не видел. И кто договор с ним заключал, и на каких условиях — тоже понятия не имел. В книгах, что томились на полках библиотеки, об этом не было ни строчки.
Конечно, я не читал их все. Где мне найти время между бухаловом, зажором и приемом гостей на интеллектуальные вечера у камина с романом в руке? У барина, извините-подвиньтесь, забот полон рот.
Я катил спозаранку домой в каком-то странном, меланхоличном настроении.
Когда приехал, увидел картину, на которую мозг просто завис, не зная, как реагировать. Адреналиновый шквал уже сошел на нет. Лишь легкий тремор в руках и ногах напоминал о странном ритуальном утре.
На земле, возле озера, разношерстная ребятня играла в футбол. Я, конечно, спорт люблю. Но в качестве мяча, сука, выступала закуска для испанца.
Голова осьминога летала туда-сюда, ссыпаясь макаронами волос в полете, детишки радостно визжали. Мамаши любовались чадами, папаши жарили рыбу.
Когда я подошел ближе, все замолчали. Десятки вопросительных глаз обратились в мою сторону.
Я рапортовал: устало, монотонно, но доходчиво. Народ стал потихоньку сматывать удочки. Спокойные, понятливые люди. Каждый, кто проходил мимо, кланялся и благодарил. Староста остановился, подал руку.
— Спасибо, господин Палач. За безопасные тропы спасибо, за еду спасибо. За стариков…
Иоска поклонился. Его дочь, в ожидании моего решения на счет работы, сделала то же самое. Я пожал руку мужику. Хороший он, честный.
— Идите в деревню, — сиплым голосом произнес выше его головы. — Я тут один справлюсь.
На лице старосты промелькнуло разочарование. На лице его дочери — облегчение.
Я даже думать не стал, какие вызываю чувства у людей. Потащил свое двухметровое тело в душ, а потом рухнул в постель.
Нужно еще о многом подумать. Через пять дней у моих ворот высадится десант вурдалаков с предводителем во главе.
Пиздато, ничего не скажешь.
Нужно провести срочную мобилизацию и пополнить оружейные запасы пушками из моего мира с большим радиусом поражения вражеских органов. Желательно — вместе с самими владельцами этих органов.
Лежа в постели, я услышал далекую возню за окном. Хоть и седьмой этаж, а слышимость — будьте-нате.
Встал. Засунул ступни в махровые тапочки с зайками. А что, можно, пока никто не видит, и пошаркал к окну.
Фонарик, большой. Шкаф любезно откликнулся на просьбу хозяина. Луч белесого прожекторного света разрезал темноту, прошелся по водной глади и выхватил знакомый силуэт.
Испанец в три горла жрал голову осьминога. Да так аппетитно, что я с трудом подавил рвущиеся наружу съеденные спагетти болоньезе.
Глянул еще раз и выключил фонарь. Не стал мешать другу трапезничать. Закурил последнюю из трех сигарет и откинулся на валик подушки.
Сон сморил меня сразу. Плотный, вязкий, выворачивающий душу наизнанку сон о доме в Саратове.

----------

24

24
На следующее утро я вышел во двор. Пробежал пять километров, попрыгал на скакалке.
Тело гудело как, сука, трансформаторная будка под напряжением. Каждая мышца ныла так, словно меня всю ночь пинали толпой отморозки. Но это была приятная боль — боль живого человека, а не гниющего мертвеца.
Кстати о мертвецах!
Испанец стоял возле озера и смотрел куда-то вдаль. Романтик, бля.
Я подошел, окликнул дружбана. Тот повернулся и улыбнулся остатками нижних зубов.
— Па-а-ла-а-ч, смо-о-три-и, что-о на-ше-ел.
Краткость — сестра таланта.
Я взял из его сухих рук старую фотографию. Посмотрел на молодого парня в военной форме, потом на испанца и снова на снимок.
— Ты?
Тот согласно моргнул.
— Ты-ы про-о-си-ил для-я пои-и-ско-о-в.
Ну ладно, раз просил. Я положил фото в карман треников и посмотрел на зомби.
Выглядел тот немного лучше. Конечно, тощий и синюшный, с облезлой в стратегических местах кожей, но всё же выглядел более живым, что ли.
Я решил порадовать пацана. Тем более сдох тот невесть сколько лет назад. Наверное, уже и забыл земные радости.
— Короче, друг. Сидишь тут на пне и учишь скороговорку. Понял?
Испанец моргнул.
— Ехал Грека через реку. Видит Грека в реке рак. Сунул Грека руку в реку. Рак за руку Греку цап. Повторить?
Испанец снова моргнул. Я повторил трижды — я всегда так стихи в школе учил.
— Смотри, повторяй каждый день. Глядишь, и речь ускорится. Заговоришь у меня бегло, как после логопеда.
Удовлетворенно хмыкнув своему остроумию, я пошел надувать лодку. Мангал разожжём позже. Сейчас порыбачим пару часиков, а потом я расскажу расклад на будущие дни.
Если испанец захочет — пусть остается. Нет — держать не буду.
Автоматический насос накачивал лодку с такими звуками, словно пыхтела жаровня. Шкаф, конечно, умница большой. Но вещи, что он мне присылает, какие-то не такие. Как будто их делали кустарным способом, без души. То ли я запросы неправильно кидаю, то ли деревянный ларец мой стебется надо мной.
На озере была тишь да гладь. Конечно, рыбу я жрать отсюда не собираюсь, но друга угощу. Себе пожарю шашлычок с лучком. Накатим водочки с апельсиновым соком — и на боковую.
Давно мне так хорошо не сиделось. Витек вечно моросил за спасательные жилеты, Серега с телефоном не расставался, рыбу своей недовольной рожей пугал.
А тут Джей и молчаливый Боб — идеальная пара для рыбалки. День скоротали за тихими долгими беседами.
Как я выяснил, Владислав — местный дон. Самый жирный паук в этой банке с пауками.
Много сотен лет назад он слепил тут Гнездо, обратив всех, кто под руку попался: и желающих, и тех, кто просто мимо проходил. Стал заправлять районом по понятиям. Кровь оптом, границы территорий, «крыша» для мелких упырей.
Умерщвлял и воскрешал людей, мочил церковников почем зря. В общем, считал себя королем Темного мира. Дон Корлеоне местного разлива, мать его.
Но лет сто назад нарисовался Палач. Посланник древней обители Инквизиторов. Правосудие этого мира, ужас для нечисти.
Никола огнем и мечом быстро навел порядок. Владислав зассал так, что у него клыки пожелтели от страха. Пошел на компромисс.
С тех пор вампиры не убивают людей. Не обращают насильно, только по желанию. Король ночи подписал каждую бумажку, приложился печаткой — всё чин чинарем. Но обиду, сука, затаил. Древнюю такую, качественную обиду. Которую хранят столетиями в винном погребе.
И вот много лет он тайно шлет убийц. Одного за другим. И много лет Ник Палач умирает, чтобы воскреснуть заново.
Палач здесь — это равновесие лесов Трансильвании. Живой предохранитель.
Если он умрет окончательно — всё. Занавес. Вся нечисть этой земли выйдет из-под контроля. Полезет из щелей. И тогда настанет такой ад для всего живого, что Армагеддон покажется утренником в детском саду.
— Почему ты помогаешь мне?
— Я не-е по-о-мню. — Чуть быстрее отвечает зомби. — Ты-ы обеща-ал ра-зо-брать-ся.
Я хмыкнул с досадой. Одни загадки и ни каких хлебных крошек, чтобы выбраться и найти ответ.
— Спасибо, дружище. История, конечно, мутная, за уши притянутая, но итог всегда один. Палач умирает. И его тело занимает новый Палач.
— Ты-ы пра-ав. Ты-ы хо-ро-ший че-е-ло-век, Ни-ик, жа-аль что-о ты-ы зде-есь ока-зал-ся.
— И мне жаль. Думаю, мне недолго осталось.
После этих слов повисла гнетущая тишина. Я смотал удочки и погреб веслами в сторону берега.
Мне не хотелось больше ничего знать. Я так и не прижился в этом Темном мире и думаю, что не приживусь. Ну не мое это. Не мое.

----------

25

25
Следующие сорок восемь часов испанец методично уничтожал содержимое шкафчика. Он жрал всё без разбора: тушенку всухомятку, сухие макароны, заедая их рафинадом. Даже капучино пил.
Набирал массу, красавчик.
Тело начало обретать форму, речь перестала заплетаться. Еще пара недель такого санатория — и он превратится в точную копию Витька. Только дистрофичную.
Мужику для счастья нужно немного: пожрать да поспать. Да только испанец не спал никогда, чем пугал меня до усрачки.
Я же готовился к битве года, пополняя арсенал лентами серебряных пуль, стеклом «коктейля Молотова» и парой тяжелых эргэдэшек. Превращал спальню в укрепрайон.
Но самая вишенка на торте — это пулемет «Корд». Лучший друг пехоты, останавливает даже танки.
Итак, лента в сто патронов. Супер. Испанец на раздаче. Отдача минимальная, я тут шмальнул пару раз. Идеально, если придется вести огонь с рук. Конечно до снайперской винтовки далеко, разлет пуль в три патрона обширный, но с задачей должен справится.
Я понятия не имел, какую армию приведет Владислав. Так, что на досуге запросил еще один такой же «Корд», если первый замкнет.
За сутки до дня икс, у меня в спальне было: сытый испанец — раз, десять ящиков с серебряными патронами — два, три ящика с дымовухой, коктейлями «Молотова» — три.
Два бронежилета, две каски, военные костюмы цвета хаки и палочка с сажей, чтобы рожу разукрасить. Так, ради психического давления на противника.
Я экипировал испанца. Начертил ему сажей ритуальные полосы на лице и отправил гулять вдоль забора — разматывать спираль Бруно.
Сам же принял душ и лег на пару часиков поспасть. Сердце удушливо билось в груди. Я мазнул взглядом по бойнице, прикидывая, как лучше установить пулемет в окне. Согласился сам с собой. И провалился в тяжелый, вязкий сон ровно на сто двадцать минут.
Испанец вернулся, честно отработав и пищу, и кров. Он стоял по стойке смирно возле шкафа, гипнотизируя его створки провалами глаз.
Да куда ему столько лезет то?
Я сделал «заказ». Сгрузил жратву на медный поднос, который эта ходячая анатомическая аномалия едва удерживала в руках, и отправил его на первый этаж. Нечего разводить из палатки генерала придорожную тошниловку.
Сожрет всё до крошки — вернется на пост.
Прошелся еще раз по периметру. Пожрал, как в пятизвездочном отеле и пошел проверить центральный замок.
На обратном пути мы столкнулись. Испанец тяжело топал навстречу: рожа вымазана в застывшем жире, на камуфляже расплылись темные масляные пятна. Мой недавний боевой раскрас, который я так старательно выводил сажей, поплыл уродливыми подтеками.
Ну что за конченый придурок.
Я молча кивнул ему, поправил съехавшую каску на его мертвой башке и легонько шлепнул ладонью по плечу — чисто выбить пыль.
Зомби остановился. Посмотрел на меня снизу-вверх абсолютно человеческим, тоскливым взглядом.
Эй, братан, не начинай. Не надо здесь вот этого драматического прощания со скорбными глазами. Мы еще надерем задницу плохим парням.
И для таких ребят как мы, есть шанс на хэппи-энд. Есть шанс.

----------

26

26
В назначенный день небо заволокло странной дымкой. Я ненароком поймал себя на мысли, что так и не снабдил жителей северной деревни оружием для борьбы с нежитью. Если выживу — дай бог — обязательно обеспечу весь живой люд спецзащитой. Научу обращаться с разными калибрами. Лишь бы живые могли дать отпор мертвым.
А если не выживу…
На мое место придет новый Ник Палач… и очень надеюсь, что не долбаеб какой-то, а вояка с реальным боевым опытом.
Проверил замок. Тот был запечатан силовым полем. Я понял это по простому физиологическому симптому: из глазниц хлестало излучением. Два радиоактивных лазера вместо зрачков. Даже испанец замер на полушаге, заметив, что моя рожа засветилась в наступающей темноте, словно пара тумблеров от ядерного чемоданчика.
Тьма опустилась неожиданно. Пулемет «Корд» я выставил на подоконник, кладка под ним хрустнула, осыпав бетонную крошку в ночь.
Я припал к наглазнику прицела.
Там, внизу, шевелилось само зло. Армия Владислава не шла — она вытекала из лесов Трансильвании черной жижей, словно земля срыгнула застарелую гниль. Черные силуэты скользили по воздуху, едва касаясь верхушек деревьев. Земляные вурдулаки перли по грязи на четвереньках, обтекая неровности грунта, как ртуть. Обычные кровососы держались группами — бледные аристократы с горящими глазами, чьи дорогие костюмы еще хранили лоск и отливали золотой нитью в свете моих прожекторов.
Они все пришли за мной. Сотен двести душ за головой Палача. Никакой тактики, никакого боевого порядка. Просто неживая, скрежещущая зубами волна ненависти, от которой стало тесно на сотнях акров земли.
— Огонь? — голос испанца прозвучал прямо над ухом. Он подошел бесшумно, ступая по полу своими мертвыми ногами. В руках он сжимал две полные ленты на сто патронов каждая. От него пахло тушенкой.
Опять что-то сожрал!
Я не ответил. Только молча кивнул на свободный деревянный ящик из-под цинков.
— Садись. Набивай еще. Чтобы подавалось мягко.
Он послушно сел на дощатый настил, скрестив ноги по-турецки. Положил пулеметную ленту себе на колени и начал методично, палец за пальцем, вгонять тусклые серебряные цилиндры в пустые звенья. Тук-тук-тук. Оглушающе живой звук в этом царстве мертвых. Его пальцы двигались с механической точностью швейной машинки.
Я оторвался от оптики и посмотрел ему прямо в проваленные глазницы.
— Готов?
Мое сердце сильно стучало, дыхание вырывалось из груди шумным свистом. Знакомый адреналиновый сироп выжигал вены.
Зомби перестал набивать. Медленно поднял голову. Посмотрел на меня в ответ тем же пустым взглядом, которым два часа назад гипнотизировал шкаф-самобранку. Уголок его рта дрогнул в неком подобии улыбки.
Испанец произнес своим скрипучим, продутым сквозняками голосом:
— Всегда.
В ту же секунду первая линия вампиров достигла периметра. Спираль Бруно их задержала ровно на три секунды, вампиры рвали собственную плоть о сталь, чтобы добраться до меня.
Первый тяжелый патрон со звоном вылетел из окна моей спальни. Я положил палец на спусковую скобу и оскалился.
Понеслась.

----------

27

27
Вурдалаки, как пауки, лезли по стенам замка, видя меня в окне бойницы. Активированное силовое поле работало, как жаровня в моей мастерской. Обугленные, вопящие головешки катились вниз, размазывались по ближайшим кустарникам и затихали. Но ненадолго. Новая партия шла за другой, словно на убой, фанатично блестя бусинками глаз.
Ну реально, ебанутые на голову.
Вой смертников в круге стоял неимоверный. Жжёная мёртвая плоть воняла до одури, застилая пеленой глаза. Я орал благим матом, поливая округу пулемётной очередью. Пот катился градом, футболка намертво прилипла к телу.
«Корд» плавной очередью сносил всё подряд. Деревья валились бесформенной кучей, цепляясь ветками за одежду идущих. Простреленные до кровавой массы тела вампиров всех рангов падали на землю, с шипением, как спущенные шары, лопались и превращались в бурую массу из внутренностей и мозгов.
Нечисть дохла, но продолжала наступать, как под гипнозом. Армия шла и шла вперёд, и ни одна, падла, не развернулась, чтобы дать дёру.
Ну что тут скажешь — яйца у них были, не поспоришь. Ключевое слово — были.
Я трясся от бесконечной стрельбы, как бабушкина стиральная машинка, которая годами пыталась вырваться из ванной и вернуться в магазин.
Испанец с открытым ртом подавал мне ленты. Старался, чуть ли не язык вываливал.
Через три часа замеса и дикой усталости я решил: всё. Больше не могу. Мой измученный организм не был готов к такой высадке в Нормандии. Я отцепился обгорелой плотью от ручки пулемёта и отполз к ящикам с коктейлями «Молотова».
Сел спиной к двери, лицом к окну. Достал портсигар, закурил последнюю сигарету. Испанцу велел залезть в шкаф и спрятаться. Тот послушно выполнил приказ.
«Выживем — повышение получит. Пару звёздочек пришью к погонам».
Гранату на всякий случай решил положить рядом. Мало ли что…
Через три затяжки в окно влетели. То ли две растрёпанные тёлки, то ли поюзанные жизнью мужики. Хер их там разберёшь, фарфорово‑слащавых. Одежда пожжённая, тусклая, как и мой взгляд. Я прищурился, оттянул уголки глаз для резкости. Вроде мужики.
Чувствую, в сорок лет уйду в минус два, если не больше.
Парни встали в боевую стойку, распушились, как павлины. Жаль, фото на память не сделать.
Стоят, шипят, но не нападают, словно ждут кого‑то.
Я сижу, курю дальше. Жига рядом, бутылочки тоже. Качественные ножи — за пазухой.
Ещё через три затяжки через окно явился тот самый. Судя по чистой расписной одежде и перекошенному от бешенства лицу — вампирский босс. Владислав, мать его, Карлеоне.
— Привет, девчонки. — Как же я нравился себе в этот момент. — Я стриптизёрш не вызывал, дверью ошиблись.
— Tendrement, ton fils pour toujours.
Оу, лягушатники подъехали. Ну давай, изумрудный ты мой, объяснись: кто такой и что хотел?
— Прости, мужик, не понял, — прокаркал я сухой глоткой.
Покрутил головой. Чёрт, минералку забыл!
— С нежностью. Навсегда твой сын. — Голос прародителя местных вампиров был глубоким и даже… приятным. Он тонким ручейком затекал в мозг, заставляя поднять на него глаза и любоваться стройным телом, шелковистостью тёмных, до плеч, волос.
Тьфу, ты!
Красивый, лет тридцати, с зелёными, как луговая трава, глазами, Владислав вызывал желание слушать и поклоняться. Не бояться его, а любить.
Еще раз, тьфу!
Он неспешно подошёл ко мне, опустился на колено и поднял портсигар.
— Знаешь, — его голос терзал мой измученный разум, вызывая приступы мигрени, — это подарок моего сына, которого ты хладнокровно лишил жизни.
Я сопротивлялся вторжению из всех сил. Кровь пошла носом.
— Кровь за кровь.
Владислав вынул из нагрудного кармана белоснежный платок и промокнул мой нос и подбородок. Поднёс платок к губам и слизнул алые капли.
— М-м-м… попаданец. Как я и думал. Мальчики, поднимите его!

----------

28

28
Мальчики не успели протянуть ко мне руки, как лишились пальцев, а потом и своих никчёмных жизней. Я на максимальной скорости вынул ножи, резанул в рваном прыжке по рукам, а потом всадил по ножу с красивой гравировкой — одному в правый, другому в левый глаз.
Секунда на осознание. Ба‑бах!
Их черепушки хлопнули со звуком надутого пакета, вязкая жижа потекла по некогда накрахмаленным воротничкам.
Два тела постояли ещё пару секунд и рухнули друг на друга в какой‑то иксообразной позе, раскидав руки и ноги в стороны. Пальчики с чёрным маникюром лежали рядом — где чьи, непонятно.
От моих кульбитов даже папочка обалдел. Этот выебистый Тарас Бульба не думал, что останется со мной один на один.
«А что ты хотел, дорогой? Я за честный махач».
Владик явно обиделся. Одним ударом ноги он сломал мне, наверное, ребра три‑четыре и отправил в дальний угол. Моё тело, словно мокрая швабра, прокатилось пузом до ближайшего ящика с коктейлями и тормознулось сломанными пальцами левой руки о жёсткий край.
Боль выжгла нутро мгновенно. Тело конвульсивно дёрнулось, зато разум отпустило от вампирского морока.
«Ах ты хрен ебучий! Решил мне мозги трахнуть? Выкуси, кровосос!»
Дрожащей рукой я выудил коктейль «Молотова» из ящика. Повернулся на спину, попытался вздохнуть.
Воздух не проходил — я открывал рот, как рыба, постепенно теряя ориентир из‑за чёрных мошек в глазах. Бронежилет от удара промяло: он стальной изломанной хваткой вжался в рёбра. Ещё минут десять — пятнадцать и я задохнусь.
Владислав подошёл ко мне, взял за горло и поднял, словно котёнка за холку.
Я аж на минуту завис от такой древней силы. Болтал ногами, как сломанная кукла, пытаясь сообразить, что делать дальше.
А что делать? Да ничего. Всё. Конец фильма.
Вампир выпустил клыки, втянул возле меня воздух и крепче сжал. Я начал сваливаться в темноту, отчаянно пытаясь разбить стальную хватку.
Послышался характерный хруст позвонков. «Бля, больно‑то как!»
Краем глаза увидел движение позади этого коршуна. Испанец подошёл неслышно, потянулся и… укусил батьку этого прямо в шею.
Владислав взвыл, разжал хватку. Я мешком свалился ему под ноги. Испанец обхватил его со спины, запирая в кольце окрепших рук.
«Вот что святой капучино с тушёнкой делают! Силы богатырские дают!»
Владислав не знал, что в комнате кто‑то есть. Мёртвый мозг испанца он не смог считать. «Сюрприз, маза фака!»
Яд мертвеца, попавший в кровь прародителю нечисти, ослабил монстра, но явно ненадолго. Тот мычал и метался в кольце рук испанца, пытаясь вырваться на свободу. В его зелёных глазах я увидел не просто страх, а животную панику.
На последнем издыхании я зажёг фитиль взрывоопасного коктейля — тот мгновенно схватился оранжево‑красным пламенем.
— Испанец! В сторону!
Метнул заряд в тело Владислава. Взрыв сотряс комнату, на мгновение ослепив меня нестерпимо белой вспышкой. Воздух окончательно вышибло из лёгких ударной волной, а барабанные перепонки пронзила острая боль.
Владислава отшвырнуло к стене — его грудная клетка превратилась в бесформенную алую массу, но он всё ещё силился вдохнуть, хрипя кровавыми пузырями.

----------

29

29
Сверху дождем посыпались куски штукатурки и щепки от шкафа. Жаль, хорошая вещь была, нужная.
В ушах стоял сплошной гул, сквозь который едва пробивался треск занявшейся огнём мебели.
Пламя перекинулось на сгорбленного испанца. Я заорал что есть мочи, расходуя резервный кислород в лёгких:
— Испанец, в окно! Живо! И сразу в озеро!
Тот обернулся, согласно моргнул. Подошёл к окну и оловянным солдатиком вывалился наружу.
Выживет.
Ноги мои подкосились. Собрав волю в кулак, я еле дошёл до Владислава, который пытался подняться и явно начал регенерировать.
— Эй! — я обратился к нему.
Вампир открыл рот и выставил руку вперёд. Стрела, выпущенная из арбалета, сначала прошила ладонь, а потом вошла прямиком в разинутую пасть.
Предсмертный кашель упыря вышел глухим и одиноким.
Я напичкал утырка стрелами, как рождественскую утку яблоками. Сших. Сших. Сших. Владислав выгнулся дугой, пару раз сделал поясничный мостик и наконец затих.
Вроде он должен взорваться от серебра? Или на высших это не работает?
Хотел сходить за мечом, голову отрубить — для верности. Только развернулся, как оглушительный взрыв сбил меня с ног. То ли коктейли бахнули, то ли сам Владислав.
В сердце кольнуло. Я закрыл глаза, мысленно прощаясь с испанцем. Комната занялась огнём.
Открыл глаза. Комната кружилась, и меня словно вынесло из тела. Оглушительный взрыв, сметающий всё на своём пути, прозвучал где-то далеко, словно в другой реальности. Тело подбросило и потащило в водоворот.
В глазах промелькнуло всё то, что случилось со мной много дней назад, ещё до перехода в новую реальность.
Вот я сижу в коридоре, прокручивая номерок в руках. Глухая бабулька лезет с вопросами. Доктор в белом халате осматривает меня и выдает вердикт:
ИБС, вроде бы.
Звонок маме, дорога, клуб «Молодость». Картинки сменялись в голове со скоростью американских горок, я только успевал ловить знакомые образы и раскладывать их по полочкам памяти.
— За удачу. Чтоб забор стрельнул выше звёзд.
Слова прошили пулей измученное сознание. Я дёрнулся: мягкое шипение искусственной кожи раздалось подо мной.
В голове прострелило забористым спазмом, да так, что глаза открыть не могу.
— Братан, ты чего?
Слышу голос Витька, а сам поверить не могу. Если открою глаза — потекут слёзы.
В горле ком. В дрожащих руках холод стекла. По позвоночнику бегут колючие мурашки.
Медленно открываю глаза. Ставлю стопку на стол. Встаю, осматриваюсь вокруг. Знакомый стробоскоп режет реальность на куски. Кругом сизый дым, гул голосов. Напротив сидит ошалевший Витёк с кальяном в руке. Берёт смартфон, звонит кому-то.
Яблочный запах бьёт по оголённым нервам.
Я подхожу к нему. Сажусь рядом и обнимаю со всей дури. Тот шипит и извивается. В динамике — голос Серёги. Обещает скоро быть.
Я скалюсь в темноту зала. Говорить не могу.
Мой голос не слушается, эмоции плещутся через край. Знакомые басы разгоняют кровь. Я вижу официантку, что несёт мясную тарелку. Всё как тогда, до остановки сердца.
Господи, я вернулся. Отпустил друга, откинулся на спинку и посмотрел на сидящего себя. Заложил руки за голову и прошептал непослушными губами:
— Дома… я вернулся…

----------