Мой сосед. Я знаю, что ты хочешь
Катя  Кекс

Катя знает правила жизни в чужой квартире: держись в тени, не доверяй постояльцам брата, ни за что не открывай дверь ночью. Но в ту ночь, когда пьяный жилец ломится в её комнату, а телефон остался внутри, правила перестают работать. Спасение приходит сверху — сосед Ваня, который пришёл за солью и остался, чтобы вышвырнуть незваного гостя кулаками. Он слишком спокоен, слишком уверен, слишком легко читает её злость насквозь. Катя обещала себе: никаких соседей, никаких мужчин, никаких слабостей. Но Ваня не спрашивает разрешения — он даёт ей выбор, от которого хочется бежать и остаться одновременно. А когда поцелуй у реки уже случился, отрицать становится дороже, чем признаться.

====================

Глава 1

Глава 1
Катя
Пулей вылетаю в подъезд и захлопываю дверь.
Снаружи. Защёлкиваю замок.
Хлопок. Тишина.
Я слышу, как он внутри шарит по двери. Как его пальцы скользят по старой краске, пытаясь нащупать ручку. Но дверь открывается только ключом. Я знаю. Я специально её закрыла.
— Крошка, ну чего ты такая дикая, — голос из-за двери масляный, хриплый. — Иди сюда, Славик тебе плохо не сделает. Сама добавки просить будешь. Давай, малышка, открывай.
Я прижимаюсь спиной к холодной стене. Дышу рвано. Сердце колотится так, что я слышу его в ушах.
Вообще охренеть.
Мало я мирюсь с тем, что Денис сдаёт свою комнату посуточно. Мало терплю чужих людей на своей территории. Теперь я должна ночью быть начеку, чтобы какой-то волосатый придурок не залез в мою постель?
Трясёт знатно.
Я пытаюсь понять, что делать. Звонить Денису. Сейчас. Прямо сейчас. Пусть приезжает и забирает своего постояльца. Я нащупываю рукой карман шорт, потом майки. И осознаю с глухой тоской…
Телефон остался в квартире.
Замираю.
— Да чтоб тебя, — шепчу я в темноту.
Где-то этажом выше мигает лампочка. В подъезде пахнет сыростью, чужими сигаретами и кошками. Я босиком, в одной майке и пижамных шортах. Ночью. Одна на лестничной клетке.
Ой, мамочки, что делать-то?
За дверью слышно, как постоялец пьёт воду из-под крана. Как ставит стакан на стол. Потом его голос — уже ближе, почти у самой двери:
— Ну, красотка, я же слышу, что ты там. Давай, я не кусаюсь. Если сама не откроешь — я найду как выйти.
Зажмуриваюсь.
Если он попытается выбить дверь, что делать? Бежать вниз? Я босиком. Стучать к соседям? Кто откроет в два часа ночи?
Я чувствую, как слёзы подступают к горлу. Прямо сейчас. Не могу дышать.
А сверху — шаги.
Медленные. Тяжёлые.
Замираю и ещё сильнее вжимаюсь лицом в холодную дверь. Только не это. Только не ещё один. Я не хочу видеть ещё одного мужика сегодня. Я закрою глаза, дождусь, когда он пройдёт мимо, а потом…
— Соседка, — раздаётся сверху, голос басовитый, взрослый, спокойный. — Я дико извиняюсь, но у тебя соли не найдётся?
Я не оборачиваюсь. Не могу.
Стою, упираясь лбом в косяк, и слёзы уже текут по щекам непрекращающимся потоком. Я пытаюсь дышать ровно, но у меня не получается, и я чувствую, что вот-вот скачусь в истерику. Я даже не вижу того, кто сзади. Я просто слышу его голос и понимаю, что он стоит в двух ступенях за моей спиной.
— Эй, — его голос меняется, становится мягче. — Ты чего? Тебя что, выгнали? Кто? Муж? Поговорить с ним?
Я мотаю головой не оборачиваясь.
— Не надо.
Шепчу это почти беззвучно, хотя сама не понимаю, почему отказываюсь от помощи. Может, попросить у него телефон? Но я не помню номер Дениса. Вообще ни одного номера на память. Я живу в телефоне, а сейчас у меня его нет, и в голове ни одного контакта, где мне могли бы помочь.
Сосед молчит секунду, две, три.
— Ты это, — говорит он снова, уже чуть громче, — раз уж не спишь, насыпь соли. Реально надо. Мы там с пацанами мясо на завтра маринуем, а соль кончилась. Ночь. Меня, как самого отбитого отправили искать, кто не спит. Я тебя нашёл. Второго шанса не будет.
Он делает шаг вниз. Я слышу его дыхание.
— Меня, кстати, Ваня зовут. А тебя?
Я вытираю лицо ладонями. Слёзы, сопли, беспомощность. А ведь реально, второго шанса не будет. Внутри злость: на себя, на Дениса, на этого Славика, который сейчас пьёт мою воду. И на этого Ваню, который стоит за спиной со своей грёбаной солью.
— Катя, — выдавливаю я.
— Катюх, — он произносит это спокойно, почти ласково. — Не оставь в беде? В магаз далеко переться. Одолжи белой отравы, по-братски. Без неё шашлык не шашлык будет.
Я, наконец, поворачиваюсь.
И смотрю на него.
Высокий. Крепкий. С богатырским размахом плеч. В серых трениках и с голым торсом. Волосы светлые, на груди татуировки плотным узором.
Это просто пипец какой-то.
Да за что же мне так везёт сегодня?
— У меня в квартире чужой мужик, — говорю я, и голос предательски дрожит. — Пьяный. Агрессивный. Он хочет, чтобы я прыгнула к нему на коленки.
Ваня смотрит на меня. Секунду. Две.
Потом его глаза темнеют.
— А зачем ты его впустила?
— Не я, — отвечаю я. — Мой брат сдаёт свою комнату посуточно. Сегодня мне не повезло с соседом.
Он молчит. Что-то переваривает.
Потом говорит коротко:
— Ну-ка, подвинься.
Я делаю шаг в сторону. Он подходит к двери, протягивает руку:
— Давай ключ.
Смотрю на него, на его голую грудь, на спокойное лицо.
— Сейчас мы этого гада научим правилам хорошего поведения.
Я протягиваю ему ключ. Он берёт, поворачивает его в замке, и я слышу, как Ваня входит в коридор.
— Эй, — голос Вани из глубины квартиры. — Ты где?
— А ты хто такой? — голос Славика пьяный, наглый. — Я тут живу. С хозяйкой, она моя.
— Она не твоя, — голос Вани становится металлическим, режущим. — И ты сейчас уйдёшь.
— Да пошёл ты…
Глухой удар. Короткий вскрик. Что-то падает.
Я стою в подъезде, вжимаясь спиной в холодную стену, и не могу дышать нормально.
Голос Вани уже другой: жёсткий, холодный, без капли улыбки:
— Славик выспался и уже уходит, верно?
Тихий стон. Корявые ругательства. Пьяные шаги — неровные, шаркающие. Дверь открывается, и мимо меня, не смотря по сторонам выходит мужик в трусах со спортивной сумкой, из которой торчит наскоро засунутая одежда. Волосатый, грязный, щека красная. Он даже не смотрит на меня.
Ваня появляется в проёме. Он хрустит суставами пальцев, и я замечаю у него на костяшках свежую ссадину.
— Готово, — говорит он спокойно. — Враг обезврежен. Больше не вернётся.
Смотрит на меня и улыбается.
— Соли насыпешь?
Я не могу отказать, это было бы верхом невоспитанности. Нервно выдыхаю, вытираю ладонями слёзы с щёк, прохожу мимо него в квартиру.
И только сейчас понимаю, как сильно замёрзла.
Зуб на зуб не попадает.
Я хватаюсь за плечи, пытаясь согреться, а Ваня уже идёт в мою спальню, я слышу его шаги по коридору, потом шорох. Он возвращается с моим пледом в руках. Тем самым, который лежал на кресле.
— Пришлось твоего кота чуть подвинуть, — говорит он, протягивая мне плед. — Надеюсь, он не в обиде, но тебе сейчас нужнее.
Я беру плед и благодарно киваю. Тёплая плюшевая ткань накрывает плечи.
— Это Кекс, — говорю я. — Он вообще-то должен был меня защищать, но вечно спит на моей подушке, как убитый. Как ты его подвинул?
— Я аккуратно, — Ваня пожимает плечами. — Он даже не проснулся. Только ухом повёл.
Я смотрю на этого мужчину. На его голый торс, на ссадину, на спокойные глаза. И произношу:
— Соль на кухне.
— Понял, — он улыбается.

----------

Глава 2

Глава 2
Катя
Мы заходим на кухню.
Она у меня маленькая. Метра три на три. Старый гарнитур, поцарапанная столешница, газовая плита под вытяжкой. На подоконнике — герань, которую я поливаю как положено, но она всё равно не цветёт.
Открываю верхний шкафчик.
На полке небольшой беспорядок. Соль, перец, лавровый лист, какой-то старый мак, пачка соды, которую я купила для выпечки, но так и не пекла. Я встаю на цыпочки, тянусь.
И вдруг чувствую его.
Горячее. Прямо за спиной.
Ваня подошёл ближе. Слишком близко.
— Давай помогу, — говорит он, и его голос звучит прямо над моим ухом.
Он тянется рукой к той же полке. Я чувствую его грудь — голую, тёплую — почти касается моей спины. Его дыхание — на моей шее.
Я замираю.
Сердце пропускает удар. Потом ещё один. Я не могу дышать.
Я слышу запах его кожи — мужской, терпкий. Чувствую, как его плечо прижимается к моему, когда он тянется за банкой. Наши пальцы почти соприкасаются.
И я дёргаюсь.
Не понимаю, что делаю. Просто отшатываюсь назад, в сторону. Он чужой. Он тоже мужик. И он слишком близко. Я ударяюсь бедром об угол стола, теряю равновесие, хватаюсь за шкафчик рукой.
Графин летит вниз.
Я слышу звук — сначала звонкий удар о кафель, потом звон. Тысячи осколков разлетаются по кухне. Вода заливает плитку, мои босые ноги, его босые ступни. Я застываю, глядя вниз.
— Вот это я сходил за солью, — произносит Иван.
Голос у него спокойный, но я слышу в нём лёгкую усмешку, поднимаю на него глаза.
— Извини, — выдыхаю я. — Извини, пожалуйста. Я нечаянно, я сейчас…
Я делаю шаг вперёд, чтобы взять тряпку, и наступаю на осколок. Острая боль режет подушечку стопы.
— Ай!
— Стоп, — говорит Ваня, перехватывая меня за локоть. — Не двигайся.
Я смотрю вниз. На кафеле — вода, осколки и тонкая струйка крови. Моя. Я разрезала ногу.
— Я сейчас, — говорю я, дёргаясь, пытаясь вырваться, чтобы найти аптечку. — Я тебя перевяжу, у тебя тоже… у тебя на ноге…
У него на голени — красная полоса. Тоже порез. Стекло зацепило и его.
— Кать, — его голос становится твёрже. — Стой. Не дёргайся.
Он не даёт мне уйти. Вместо этого просто подхватывает меня под колени и сажает на стол. Я оказываюсь на столешнице, задом на прохладном покрытии, а он стоит между моих ног и смотрит на меня сверху вниз.
— Сиди, — командует он. — Я сам.
— Но ты же тоже поранился…
— Я мужчина, — он усмехается, но без наглости. — У меня заживёт. А ты сейчас в таком состоянии, что всю кухню разнесёшь.
Он возвышается надо мной, голый торс, мокрые ноги, на лице — спокойная улыбка. И я чувствую себя маленькой, неуклюжей, и в то же время почему-то в безопасности.
— Где у тебя веник?
— В углу, за холодильником.
Ваня кивает, подходит к холодильнику, находит веник и совок. Быстро, ловко сметает осколки в кучу. Я смотрю, как он работает, и замечаю, что порез на его ноге всё ещё кровоточит.
— А аптечка где? — бросает он через плечо.
— В ящике, — показываю на нижний шкафчик. — Второй сверху.
Он открывает ящик, достаёт старую аптечку. Находит йод, смазывает свою царапину, коротко шипит. Потом подходит ко мне.
— Давай ногу.
Он берёт мою лодыжку в ладонь. Рука у него горячая, широкая, почти закрывает мою щиколотку. Поднимает мою стопу, осматривает, чуть нажимает на порез.
— Неглубоко, — говорит он. — Заживёт.
Льёт перекись на рану. Я шиплю, дёргаюсь.
— Тихо, — он хмыкает, но нажимает пальцем на края пореза. — До свадьбы заживёт.
— До чьей свадьбы? — бормочу я, не зная, куда деваться от его прикосновений.
— До твоей конечно же, — отвечает он, не поднимая глаз, и я не понимаю, шутит он или нет.
Заклеивает мой порез пластырем. Аккуратно, быстро. Так, будто делал это сто раз.
— Всё, — говорит он, отпуская мою ногу. — Теперь можно и соль достать.
Я смотрю на него. Он улыбается, протягивает руку к банке с солью и насыпает себе полстакана, после разворачивается, чтобы уйти, и уже в дверях, почти выйдя в коридор, оборачивается.
— Закрой за мной дверь, Катюх, — говорит он серьёзно. — И больше никому не открывай. Если что — звони.
Достаёт из кармана треников чёрную визитку с золотым тиснением, протягивает мне.
— Мой номер, — говорит он. — Если вдруг что.
Я беру карточку, смотрю на цифры.
— Спасибо, — шепчу ему с благодарностью.
Он усмехается.
— Спасибо на хлеб не намажешь, но… Сочтёмся.
Салютует мне двумя пальцами. И выходит.
Дверь за ним закрывается. Я слышу, как его шаги удаляются вверх по лестнице.
Я остаюсь одна.
Сижу на столе, закутанная в плед. На ноге — пластырь. На полу — мокрые разводы, сердце колотится бешено.
Я смотрю на визитку с номером — Исаев Иван Романович, больше ничего, ни названия фирмы, ни должности, ни логотипа. Кто ты такой, Иван Романыч?
Из моей спальни доносится звонок мобильника, аккуратно слезаю со стола и иду брать трубку.

----------

Глава 3

Глава 3
Я беру трубку.
На экране определился номер Дениса.
Принимаю вызов, и в ту же секунду в ухо влетает его голос — злой, пьяный, визгливый.
— Катя, ты вообще охренела⁈
Я отшатываюсь от телефона, как от пощёчины.
— Чего?
— Ты что устроила⁈ — он орёт, и я слышу, как у него фонит — он то ли на улице, то ли где-то в баре. — Ты подставила меня с клиентом! Я теперь из-за твоих ухажёров должен возвращать оплату с неустойкой! Ты вообще в своём уме⁈
Я застываю.
— Денис, этот мужик…
— Катя, я тебя даже слушать не хочу! — он перебивает, даже не давая вставить слово. — Если хочешь на своей половине трахаться — пожалуйста! Твоя комната, твоё дело. Но моих постояльцев не трогай! Это мой заработок! Поняла⁈
Я прижимаюсь спиной к стене.
— Денис, он пытался… — голос ломается, меня передёргивает от одного воспоминания про этого Славика.
— Слышать ничего не хочу! — он повышает голос, и я слышу, как он затягивается сигаретой. — Клиент оплатил трое суток, а теперь требует неустойку! Я уже деньги потратил, Катя! У меня долги! Ты мне должна пятнадцать косарей, поняла? Прямо сейчас перечисляешь, и не жди возврата, потому что это твоя вина!
— Это моя вина? Моя вина, что твои дебилы постояльцы оказываются маньяками и лезут ко мне в постель? А не охренел ли ты, Денис, раз таких клиентов находишь? Если ты меня пытаешься выжить, то не надейся! — наконец-то прорезается мой голос.
— А ты что, не могла просто закрыть дверь? Или потерпеть? Он же не убил тебя! Жива, здорова, а я теперь без денег! И неустойка на мне! И вообще, Катя, — он говорит это как одолжение, как будто я обязана ему благодарностью. — Ты можешь хоть раз в жизни не быть эгоисткой? Подумай о других!
Я молчу, пыхчу, смотрю в стену перед собой и чувствую, что ещё чуток и я взорвусь.
— Денис, — цежу я сквозь зубы. — Вообще-то, скажи спасибо, что я полицию не вызвала.
Он смеётся. Коротко, зло, похоже, ситуация его веселит.
— А лучше бы вызвала! Мне бы тогда хоть неустойку платить не пришлось!
Я закрываю глаза. Разговор в никуда.
— Денис, — говорю я уже устало. — Продай мне свою. Хватит уже…
— Не продам, — отвечает он, и голос у него становится холодным, как сталь. — Из принципа. Не продам тебе. Я лучше буду посуточно сдавать, чтобы тебе жизнь маслом не казалась.
И он ржёт. Прямо в трубку. Громко, мерзко.
Отключаю вызов.
Телефон бросаю на кровать. Смотрю на него, на дверь, на стену, где висит старая фотография тётки. На свои руки — они трясутся.
Выхожу на балкон, чтобы хоть чуток глотнуть свежего воздуха и успокоиться.
На мне плед, под ним майка и пижамные шорты. Ноги босые. Холодно. Но это помогает. Я втягиваю воздух носом, выдыхаю через рот, пытаюсь усмирить бешенство внутри, закрываю глаза…
И срываюсь.
— Твою мать, Денис, — произношу я злобно, вслух, словно он сейчас прямо рядом со мной. — Ты просто… ты…
Я не могу подобрать слова. Просто матерюсь в темноту, не стесняясь в выражениях. Это помогает чуть-чуть. Только чуть-чуть.
Сверху раздаётся голос.
— Катюх, проблемы?
Я вздрагиваю. Поднимаю голову.
С балкона надо мной, с верхнего этажа, свешивается Ваня. Он смотрит на меня сверху вниз с лёгкой улыбкой, но в глазах — внимательность.
— Я не подслушивал, — говорит он, — но ты так эмоционально разговаривала с невидимым собеседником. И голос у тебя был громкий. И мат — витиеватый.
— Извини, — выдавливаю я. — Прости, что помешала.
— Не, ты не помешала, — он подмигивает мне. — Я просто вышел подышать перед сном, а то что-то не спится в чужой квартире. Так что вот так.
Я молчу. Смотрю вниз, на тёмный двор.
— Может, тебе помочь? — спрашивает он.
— Нечем, — бурчу я. — Тут не поможешь. Брат у меня козёл. Идиот. Думает, что я должна платить за то, что его постоялец полез ко мне.
— Тот самый, — говорит Ваня. — Славик?
— Тот самый, — киваю я.
Он качает головой.
— Козёл, — говорит он просто. — А ещё брат называется.
— Двоюродный, — поправляю я. — Но от этого не легче.
— А что он хочет? — Ваня облокачивается на перила своего балкона, смотрит на меня сверху.
— Хочет, чтобы я заплатила пятнадцать тысяч за то, что его постоялец оказался маньяком.
— Прямо так и сказал?
— Прямо так.
Ваня молчит. Смотрит на меня. Я чувствую его внимательный взгляд, и от этого мне становится теплее, хотя стою на балконе, босиком, в пледе, ночью.
— Дурак, — говорит он наконец. — Брат твой.
— Я знаю, — усмехаюсь я.
— А что ты думаешь делать? — спрашивает он. — Будешь платить?
— Нет, — отвечаю я. — Я ему ничего не должна. Я вообще не должна была эту квартиру с ним делить. Это тёткина была. Она её мне завещала, а Денис вписался через суд, потому что его мать — родная сестра тётки. И теперь мы делим площадь. Он сдаёт посуточно, я живу. Я хочу выкупить его долю, но он не продаёт. Из принципа.
— Из принципа? — повторяет Ваня задумчиво.
Он переводит взгляд на небо. Потом снова на меня.
— Слушай, — говорит он, и в голосе появляется что-то новое — лёгкое, почти просящее. — У меня тут идея. Мы с пацанами завтра на шашлыки едем. В деревню, там баня, река, мясо. Поехали с нами.
— Я не знаю тебя, — говорю я. — И твоих пацанов. А вдруг вы…
— Не, у нас все нормальные. Пацаны с жёнами едут, не бойся. Компания хорошая, я тебя не брошу.
— Я не могу, — говорю я. — У меня кот. Я его одного не оставлю.
— Да ладно, выдержит твой кот денёк без тебя, — легко говорит он. — Вечером уже дома будешь.
— Иван, — я качаю головой. — Спасибо, но я не поеду.
Он секунду молчит, глядя на меня сверху. Потом говорит тише, мягче:
— Слушай. Я понимаю тебя в принципе, но у меня к тебе шкурный интерес. Ну и по большому счёту ты мне за спасение должна.
Я смотрю на него. И чувствую поднимающееся изнутри негодование.
— Там будут все с жёнами, — продолжает он. — Жёны, дети, шашлыки, река. Я один холостой. Приеду один и буду весь вечер сидеть с мясом и грустить. Пацаны меня задразнят. А если я с тобой приеду, они успокоятся. А вечером я тебя привезу домой как штык, обещаю. Никто тебя пальцем не тронет. Я сам буду с тобой весь день. А если тебе станет скучно или страшно, отвезу тебя обратно в любую минуту. Идёт?
Я смотрю на него. В темноте я вижу его лицо, освещённое тусклым светом из окна. Серьёзное. Искреннее. Он не давит. Он предлагает. И это чувствуется.
— А кот? — спрашиваю я.
— Твой кот останется дома, — он пожимает плечами. — Мы же не на неделю уезжаем. Я к вечеру верну тебя обратно. Покормишь его утром, поставишь воду — и он даже не заметит, что тебя не было. А даже если заметит, мы ему шашлык привезём, чтобы не злился.
Я еле сдерживаю улыбку. Первую настоящую улыбку за сегодняшний вечер.
— Там будут дети?
— Не без этого.
— Я не хочу сидеть с детьми, — это моя последняя отговорка, больше придумать нечего.
— Будешь сидеть со мной, — он пожимает плечами. — Мы с тобой будем жарить мясо и обсуждать, какие у тебя ужасные родственники.
Делаю глубокий вдох и сдаюсь.
— Хорошо, — говорю я тихо. — Я согласна.
Он улыбается так, что я вижу эту улыбку даже с расстояния в этаж.
— Отлично, значит, договорились, завтра в десять. Я зайду за тобой. Будь готова.
— Договорились, — говорю я.
Он кивает, салютует мне, исчезает с балкона.
Я стою одна. Ночь. Холодно. Плед. Босые ноги.
И понимаю, что завтра в десять утра я поеду с незнакомым мужиком и его друзьями на шашлыки. И это безумие.
Закрываю балконную дверь, иду в спальню, ложусь на кровать. За окном тишина. Только ветер.
Лежу, смотрю в потолок и думаю о нём. О том, как он стоял надо мной в своей кухне, как сажал меня на стол, как клеил мне пластырь, как смотрел с балкона сверху, как сказал «до свадьбы заживёт»…
Закрываю глаза и улыбаюсь в темноте. Завтра в десять.

----------

Глава 4

Глава 4
Катя
Просыпаюсь в девять сорок две и первые несколько секунд просто лежу, уставившись в потолок.
Что-то не так.
Сердце колотится слишком быстро, в висках ноет, во рту сухо, будто я не спала всю ночь, а таскала кирпичи. Потом память, как назло, включается сразу целиком.
Славик. Подъезд. Ваня. Соль. Пластырь. Балкон. Шашлыки.
Господи.
Я резко сажусь на кровати и тут же морщусь — в стопе неприятно тянет. Пластырь на месте. Значит, это всё мне не приснилось. Кекс, развалившийся у меня в ногах, поднимает голову и смотрит с таким немым осуждением, будто это я среди ночи ломилась к нему в комнату с перегаром.
— Не начинай, — бормочу я. — Мне и без тебя стыдно.
Телефон на тумбочке показывает 9:43.
Если очень постараться, я ещё успею. Если не постараться — тоже успею, просто буду собираться в панике и ненавидеть себя ещё сильнее.
Я перевожу взгляд на чёрную визитку, которую вчера зачем-то положила рядом с телефоном. Как будто боялась, что утром проснусь и решу, что мужчина с голым торсом, солью и командным голосом мне приснился.
Исаев Иван Романович.
Без должности, без компании, без лишних слов. Просто имя и номер. Как будто этого достаточно, чтобы ему открывали двери и не задавали вопросов.
Самовлюблённо. Раздражает.
И почему-то цепляет.
Я иду в ванную, умываюсь ледяной водой и долго смотрю на себя в зеркало. Вид у меня, мягко говоря, негероический: волосы в разные стороны, под глазами серые тени, на щеке след от подушки. Лицо женщины, которая вляпалась в какую-то совершенно ненужную историю и вместо того, чтобы срочно из неё выбираться, собирается поехать с незнакомым мужиком на шашлыки.
Прекрасно, Катя.
Просто прекрасно.
Пока чищу зубы, успеваю мысленно десять раз отказаться.
У меня болит нога.
У меня кот.
У меня куча дел.
Я вообще не обязана ехать чёрт знает куда, потому что сосед сверху красиво смотрит и говорит так, будто у него на всё в этом мире есть право.
На последней мысли я замираю со щёткой во рту.
Не потому, что мысль неправильная. А потому что за ней честно стоит другая.
Мне хочется поехать.
Не из вежливости. Не потому, что неудобно отказать. А потому что мне любопытно. Потому что меня тянет. Потому что я с самого пробуждения думаю не о шашлыках даже, а о нём.
Я сплёвываю пасту и зло смотрю на своё отражение.
— Дура, — сообщаю ему. — Соберись.
На кухне Кекс уже трётся о ноги и орёт так, будто его не кормили трое суток. Насыпаю ему корм, меняю воду, ставлю вторую миску на всякий случай.
— Если я не вернусь, — говорю коту, — ты всё имущество Дениса заблюй. Это будет твой вклад в семейную месть.
Кекс с хрустом ест и даже ухом не ведёт. Предатель.
Перед шкафом я зависаю почти на пять минут.
Что надевают на шашлыки к незнакомым людям? Чтобы не выглядеть ни нарядной дурой, ни затюканной домоседкой, ни женщиной, которая очень старалась не стараться?
В итоге вытаскиваю джинсы, белую футболку и джинсовку. Волосы собираю в хвост. Чуть туши, бальзам для губ — и всё. Никаких платьев. Никаких намёков. Я еду есть мясо, а не устраивать кому-то визуальное сопровождение.
Хотя, если быть честной, я и сама себе не верю.
Когда в дверь звонят, я всё равно вздрагиваю.
Сердце почему-то ухает вниз, будто не сосед пришёл, а проверка на профпригодность.
Смотрю в глазок — он.
И вот тут самое раздражающее: я моментально выдыхаю.
На Ване чёрная футболка, серые джинсы и кроссовки. Волосы ещё чуть влажные, словно только из душа. В руке ключи от машины. Стоит спокойно, без нетерпения, без суеты, как человек, у которого мир в принципе под контролем.
И от одного этого мне уже хочется немного с ним поссориться.
Открываю дверь ровно настолько, чтобы можно было говорить и при желании быстро захлопнуть.
— Ты пунктуальный, — говорю вместо приветствия.
Он скользит по мне быстрым взглядом — не наглым, не липким, просто внимательным — и от этого взгляда у меня почему-то моментально натягивается кожа на затылке.
— А ты всё-таки собралась, — замечает он.
Спокойно. Без удивления. Будто и так знал, что я поеду.
Это тоже бесит.
— Я ещё могу передумать.
— Можешь, — легко соглашается он. — Но не будешь.
— Это ещё почему?
Ваня едва заметно усмехается:
— Потому что ты ресницы накрасила.
Я машинально щурюсь.
— Это тушь осталась со вчера.
— Ну да, конечно.
Вот это его «конечно» — совершенно невыносимая вещь. Сказано вроде бы мягко, без издёвки, но так, будто он всё понял и спорить даже не собирается. И именно поэтому хочется огрызнуться сильнее.
— Подожди минуту, — бросаю я. — Я кота проверю.
— Проверяй. Я подожду.
Никаких «давай быстрее», никакой суеты. И от этого с ним ещё сложнее. Когда мужчина давит в лоб, хотя бы понятно, на что злиться. А этот просто стоит в дверях и одним своим спокойствием делает так, что я чувствую себя нервной.
Ухожу в комнату под предлогом кота просто потому, что мне нужно на секунду исчезнуть с его глаз. Кекс уже лежит на подоконнике и смотрит в окно с выражением человека, который слишком многое видел в этой жизни.
— Если что, — шепчу ему, — я была хорошей матерью.
Он даже не оборачивается.
Когда возвращаюсь, Ваня стоит чуть в стороне и смотрит на фотографию тётки на стене. Не лезет с вопросами, не делает скорбное лицо, просто отмечает взглядом и переводит его на меня.
— Это та самая тётка? — спрашивает негромко.
— Да.
Он коротко кивает.
И от этого простого кивка мне вдруг становится легче. Потому что не начал расспрашивать. Не полез туда, куда я его не звала. Просто заметил и принял.
Я беру сумку, телефон, ключи.
— Ладно. Поехали.

----------

Глава 5

Глава 5
Катя
Иван отступает, пропуская меня вперёд. Я закрываю дверь, дёргаю ручку, проверяя замок.
— Всё? — спрашивает он.
— Всё.
— Тогда пошли, Катюх.
Спускаемся по лестнице. Я иду впереди, чувствуя его присутствие почти физически. Ваня не касается, не подгоняет, ничего не говорит, но рядом с ним пространство будто становится теснее.
Во дворе стоит тёмно-синий внедорожник. Большой, чистый, с затемнёнными стёклами. Я машинально замедляюсь.
— Ничего себе у тебя «соль закончилась».
Он открывает мне пассажирскую дверь и бросает на меня взгляд, в котором уже читается усмешка.
— А ты думала, я на метле?
— Ну не буквально так, но направление мысли ты уловил.
Сосед тихо смеётся. Низко, коротко. И почему-то именно от этого смеха у меня внутри что-то тёплое неприятно вздрагивает.
— Садись, ведьмочка, прокатимся с ветерком.
Хочется съязвить, но я молча сажусь. В салоне пахнет чем-то древесным, свежим, чистым. И ещё им. На панели идеальный порядок, на заднем сиденье сумка-холодильник, пакеты с овощами и связка шампуров.
— Ты собрался кормить полгорода? — спрашиваю я пристёгиваясь.
— Нет. Только тех, кто приедет.
И снова говорит так, будто вообще не старается быть смешным. Просто у него это само. Раздражающе.
Пока он выруливает со двора, я решаю, что лучше проговорить правила сразу.
— Слушай. Я правда еду только потому, что обещала. Давай без странностей.
— Это каких?
Он даже головы не поворачивает, но я почему-то всё равно чувствую, что слушает внимательно.
— Таких, где меня внезапно представляют твоей девушкой. Или начинают вести себя так, будто мы… — я запинаюсь, потому что сама не знаю, что именно «мы». — В общем, ты понял.
Он кивает, и это спокойствие заранее меня настораживает.
— Не представлять тебя своей девушкой. Принято.
Слишком быстро. Слишком легко. Как будто он просто записал условия игры.
— И не флиртовать со мной при всех, — добавляю я, уже сама чувствуя, что звучит это как-то двусмысленно.
Он всё-таки бросает на меня короткий взгляд.
— А без всех можно?
Я поворачиваюсь к нему всем корпусом.
— Иван.
— Что?
— Ты специально меня бесишь?
— Нет, — отвечает он совершенно серьёзно. — Это у тебя природная реакция на меня.
Я отворачиваюсь к окну и стискиваю зубы. Потому что если сейчас посмотрю на него ещё раз, то либо начну смеяться, либо действительно поругаюсь. А ни того, ни другого я не планировала.
— Невыносимый.
— Зато честный.
Утренний город ещё не до конца проснулся. У киоска с кофе толпятся сонные люди, на остановке женщина держит за руку мальчика с ярким мячом, у рынка мужики разгружают ящики с абрикосами. Всё обычное, привычное, земное. Я цепляюсь за эти картинки взглядом, будто они помогут не думать о том, насколько странно я себя чувствую рядом с ним.
Но, конечно, думаю.
О том, как уверенно он ведёт. Одной рукой держит руль, второй иногда постукивает пальцами по нему в такт музыке. Что-то спокойное играет совсем тихо, почти фоном. Он щурится от солнца, и на секунду мне хочется рассмотреть его профиль подробнее: линию носа, подбородок, шею. Я вовремя отворачиваюсь.
— Ты всегда такой? — спрашиваю я, прежде чем успеваю себя остановить.
— Какой?
— Как будто всё вокруг давно решил.
Он чуть усмехается, но не с насмешкой, а будто правда обдумывает ответ.
— А ты всегда такая?
— Какая?
— Как будто ждёшь подвоха даже от навигатора.
Я фыркаю, хотя попал он слишком точно, чтобы это было смешно.
— Навигатор хотя бы честно говорит, куда ведёт.
— А я, значит, нет?
— А ты вообще непонятно куда меня везёшь.
— В Сосновку. Сорок минут от города. Дом у Серёги. Баня, мангал, река, комары. Ещё уточнения нужны?
Я хмыкаю.
— Уже лучше.
— Если хочешь, можешь кому-нибудь отправить геолокацию. И номер машины.
Я поворачиваю к нему голову. На секунду даже не знаю, шутит он или нет.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Чтобы ты не сидела и не думала, как я тебя вывезу в лесополосу и разберу на органы.
— Фу, звучит мерзко, — морщусь я. — Вообще-то я так не думала.
Он ничего не говорит, только бросает на меня тот самый взгляд, от которого моментально понятно: врёшь.
И да, я действительно немного думала. Самую малость.
И от того, что он это сам проговорил, мне становится заметно спокойнее. Потому что человеку, который собирается сделать что-то плохое, вряд ли придёт в голову первым предложить скинуть подруге геолокацию.
Я достаю телефон и пишу подруге Лене:
«Если что, я уехала в Сосновку с соседом. Его зовут Ваня. Машина синяя и огромная, как его самомнение».
Ответ приходит почти сразу:
«Сосед хотя бы красивый?»
Я моментально блокирую экран.
— Что? — спрашивает Ваня, он явно видел смс от Ленки.
— Ничего. Женщины меня разочаровали.
— Понятно, — кивает он. — Значит, красивый.
— Ты слишком самоуверенный.
— А ты слишком заметно нервничаешь.
— Я не нервничаю.
— Конечно.
И вот опять. Спокойно, почти мягко, но так, будто он уже видит меня насквозь.
Я поворачиваюсь к нему, раздражение поднимается резче, чем должно бы.
— Да что у тебя за манера такая? На всё отвечать так, будто ты умнее всех?
Он не обижается. Даже не напрягается. Только смотрит на дорогу чуть внимательнее и отвечает через паузу:
— А что у тебя за манера? На каждое нормальное слово выпускать иголки, будто я сейчас на тебя наброшусь?
Я стискиваю зубы, потому что эта фраза попадает в больное место слишком прямо. В груди неприятно жмёт — злостью, стыдом, упрямством, всем сразу.
— Я просто не люблю, когда на меня давят, — говорю уже тише.
— А я пока не давил.
Сказано ровно. Без вызова. И именно от этого внутри опять всё натягивается. Потому что он не спорит, не обесценивает. Просто констатирует факт, который я и сама, если честно, понимаю.
— Это ты так считаешь, — бурчу я.
— Нет, Катюх. Это ты так чувствуешь.
И вот это уже совсем нечестно. Потому что он не должен так быстро считывать вещи, которые я сама не люблю в себе признавать.

----------

Глава 6

Глава 6
Дальше мы какое-то время едем молча. За городом дорога идёт между полями, зелень вокруг густая и яркая, небо высокое, с белыми облаками, у обочины продают клубнику в пластиковых вёдрах, возле одного дома на заборе сушится ковёр. Лето разлито везде — в пыли, в жаре, в запахе травы.
На этом фоне внутри становится чуть спокойнее.
Настолько, что я даже не сразу замечаю, как он сворачивает к магазину.
— Зачем? — спрашиваю я.
— За льдом и водой. Серёга, конечно, опять ничего не купил.
Он выходит, а я остаюсь в машине одна. И только сейчас чувствую, насколько зажаты были плечи. Будто всё это время сидела, готовая в любой момент отбиваться.
Можно же сейчас просто выйти, вызвать такси и уехать домой.
Никто меня не держит.
Никто не заставляет.
Я даже кладу руку на ручку двери.
И в этот момент вижу через лобовое стекло, как Ваня стоит у холодильника с напитками, одной рукой держит пятилитровку, другой листает что-то в телефоне, а продавщица что-то ему говорит. Он отвечает ей коротко, спокойно, улыбается.
Обычный мужчина.
Не герой, не чудовище, не маньяк, не рыцарь. Просто взрослый, уверенный в себе мужик, рядом с которым я почему-то сама превращаюсь в оголённый провод.
Я убираю руку.
Когда он возвращается, в руках у него пакеты и лёд.
— Сбежать не пыталась? — спрашивает, садясь за руль.
Я щурюсь.
— Думала.
Он кивает так, будто именно этого и ожидал.
— И?
— Решила дать тебе шанс не оказаться маньяком.
— Благородно с твоей стороны.
К Сосновке я уже чуть меньше похожа на человека, которого везут на допрос. Совсем чуть-чуть, но всё же.
Сам посёлок оказывается не глухой деревней, а вполне ухоженным местом: крепкие дома, новые заборы, где-то лают собаки, где-то пахнет дымом и жареным мясом. У меня почему-то ёкает внутри, как в детстве перед чужим днём рождения, где никого не знаешь.
— Приехали, — говорит Ваня.
Дом у Серёги большой, с широким двором, баней сбоку и беседкой, увитой зеленью. Во дворе уже стоят две машины. Где-то смеются дети. На мангале дымит уголь.
У меня внутри всё опять сжимается.
Смешно. В подъезде с пьяным Славиком я, кажется, держалась собраннее, чем сейчас перед кучей незнакомых людей.
— Передумала? — спрашивает Ваня, заметив, что я не спешу выходить.
Голос у него тихий и неожиданно не давящий. Без насмешки. Будто правда оставляет мне выход.
Это подкупает сильнее, чем я готова признать.
— Пока нет.
— Уже хорошо.
Он выходит первым, обходит машину и открывает мне дверь. Я выбираюсь сама, машинально поправляя джинсовку.
Из дома тут же вылетает рыжий мальчишка лет шести с водяным пистолетом.
— Дядя Ваня приехал!
Следом появляется высокий мужик в шортах и майке, с щипцами для мяса в руке.
— О, Исаев! — орёт он ещё на ходу. — Живой? А мы уже думали, тебя по дороге какая-нибудь принципиальная баба сожрала.
Он замечает меня, и выражение лица у него становится слишком довольным.
Я успеваю напрячься ещё до того, как он откроет рот снова.
Но Ваня реагирует быстрее.
— Серый, — говорит он лениво, но в голосе появляется сталь. — Это Катя. Моя соседка. Следи за языком.
И вот тут я прямо физически чувствую разницу между шуткой и предупреждением. Снаружи тон тот же спокойный, а внутри него уже твёрдость, о которую лучше не биться лбом. Серёга это тоже считывает мгновенно.
— Понял, — поднимает он свободную руку. — Серёга. Можно Серый. Проходи, Катя, не бойся, мы тут в целом безобидные.
— Это громко сказано, — бормочет Ваня.
Я невольно улыбаюсь.
Дальше всё идёт легче, чем я ожидала. Из беседки выходят остальные: Оля, жена Серёги — короткая стрижка, внимательные глаза, очень нормальная улыбка; ещё одна пара; двое детей; огромная собака, которая лениво лежит в тени и не считает нужным реагировать на новых людей.
Никто не пялится на меня слишком долго. Никто не начинает допрос. Все просто здороваются.
От этого внутри понемногу отпускает.
— Катя, пойдём, — сразу берёт меня под руку Оля. — Сумку можешь в доме оставить. И не слушай этих кулинарных инвалидов, они с утра спорят, как правильно жарить мясо, будто от этого курс рубля зависит.
— Зависит! — доносится от мангала чей-то голос. — Неправильный маринад — это национальная трагедия.
— Вот, — Оля закатывает глаза. — Клинические случаи.
Я смеюсь уже свободнее.
Пока мы заходим в дом, я невольно оборачиваюсь. Ваня как раз вытаскивает из машины пакеты и шампуры, перекидывается с кем-то парой слов, не оглядывается на меня, не проверяет, удобно ли мне.
И, наверное, именно это меня успокаивает окончательно. Он не тащит меня за руку в свою компанию. Не присваивает. Просто привёз и дал войти в это пространство самой.
Внутри дома прохладно. Оля показывает, куда можно кинуть сумку, где умывальник, где туалет.
— Ты не переживай, — говорит она как бы между делом. — У нас тут всё просто. Если захочешь спрятаться от шума — вон веранда сзади, там обычно тишина.
— Спасибо.
— Да не за что. Ваня, конечно, специфический, но не кусается.
Я вскидываю брови.
— Специфический?
Оля усмехается.
— Очень. Если что-то вбил себе в голову, прёт как танк. Но человек хороший.
«Прёт как танк» почему-то цепляется за память сразу. Потому что слишком совпадает с тем, что я уже успела почувствовать.
Когда выхожу обратно во двор, стол уже почти накрыт. На мангале шипит мясо, дети носятся между клумбами, собака переворачивается на другой бок. Жара понемногу набирает силу. В воздухе дым, зелень, маринад, лето.
И посреди этого всего Ваня стоит у стола и нанизывает мясо на шампуры.

----------

Глава 7

Глава 7
Я невольно зависаю на секунду. Не на самом мясе, конечно. На том, как он это делает. Быстро, уверенно, без суеты, длинными, сильными пальцами, будто даже в такой ерунде есть какой-то собственный порядок.
Потом он поднимает голову и ловит мой взгляд.
Я отворачиваюсь слишком резко. Поздно.
Он уже всё понял.
Конечно.
— Катюх, иди сюда.
— Зачем?
— Делом займёшься.
Голос ровный, почти ленивый, но я уже знаю: если подойду — не отпустит.
— Я, вообще-то, не работать сюда приехала.
— Это я уже понял. Но лук-то хотя бы порешь, а то у меня рук не хватает, — Ваня так выразительно смотрит, что я не могу даже подходящую отмазку придумать. Иду.
Подхожу к столу, щурясь от солнца, а он уже хитро улыбается.
— Очень щедро с твоей стороны, — явно язвит он.
— Я стараюсь, — в противовес его явной издёвке притворно растягиваю губы в улыбку.
Он ухмыляется, подвигает мне доску, нож и миску с луком.
— Режь тонко.
И вот тут меня снова слегка царапает. Не потому что он что-то ужасное сказал. А потому что в его голосе опять это спокойное «я сказал — ты делаешь», от которого у меня автоматически поднимаются иголки.
— А если толсто? — спрашиваю я из вредности.
Ваня поднимает на меня глаза и чуть дольше задерживается ими на моём лице.
— Буду недоволен, — ох уж этот его голос, так сказал, словно меня физически под зад ладошкой ударили.
— Переживу, — тут же огрызаюсь я полушёпотом.
Он слышит, и его губы чуть растягиваются в усмешке.
— Не сомневаюсь, — заканчивает он нашу мини-перепалку.
Пару минут после этого мы действительно работаем молча. Я режу лук, он занимается мясом. Только молчание у нас выходит не нейтральное, а какое-то слишком живое. Я слишком остро чувствую, что он рядом. Как двигается. Как иногда задевает меня локтем почти случайно. Как пахнет дымом, свежестью и чем-то своим.
Лук быстро начинает щипать глаза. Я морщусь.
— Отлично, — бормочу я. — Сейчас ещё разревусь для полноты образа.
— А чего ты хотела? Это же лук, — тут же над ухом голос соседа.
— Спасибо, без тебя бы я этого точно не поняла.
Он хмыкает. Я продолжаю резать, уже чуть злее, чем нужно.
— Ты всегда такая злая с утра? — спрашивает он.
Сказано без нападения. Скорее с интересом. Но мне всё равно тут же хочется защищаться.
— Я не злая.
— А какая?
Я делаю ещё пару резких движений ножом.
— Осторожная.
Он отвечает не сразу, и от этой паузы мне почему-то становится неуютно. Будто он не просто услышал слово, а примерил его на меня.
— Со всеми? — спрашивает, наконец.
— Со всеми.
— Врёшь.
Я поднимаю на него глаза и понимаю сразу, что лучше бы я этого не делала. Потому что он смотрит слишком спокойно. Не ловит меня на слове. Не давит. Просто будто видит то, что я хотела спрятать даже от себя.
— Со всеми ты не такая. А вот со мной — да.
Сказано негромко, почти буднично, а у меня внутри всё неприятно сжимается. Потому что он, кажется, правда заметил. И заметил быстрее, чем должен был.
— Много о себе думаешь, — снова огрызаюсь я.
— Нет, Катюх. Я просто вижу.
Вот это «вижу» бьёт сильнее, чем если бы он начал шутить или нарываться. Лучше бы шутил. От его спокойной уверенности мне почему-то сложнее.
К столу подбегает рыжий мальчишка с водяным пистолетом.
— Дядя Ваня, а можно я в тебя стрельну?
— Нельзя.
— Почему?
— Потому что у меня спецоперация, и если ты ранишь главного по насаживанию шашлыков, то все остануться без вкусного мяса, понятно объясняю?
Мальчишка хохочет и убегает, и я тоже невольно улыбаюсь.
— С детьми ты, значит, тоже угрозами работаешь?
— Только по делу.
Я качаю головой. И вдруг замечаю, что нож у меня в руке ходит уже совсем неровно, из-за слёз от лука и из-за того, что сама завелась.
Ваня забирает у меня доску поближе к себе.
— Давай сюда.
— Зачем?
— Кольца толстые.
Всё. Моментально. Одной этой фразой он снова попадает в мою болезненную точку. Я выпрямляюсь и говорю с большим нажимом, чем требуется.
— Нормальный лук!
— Нет.
— Да какая разница, он всё равно ужарится.
— Мне есть разница.
И ведь говорит спокойно, не повышая голоса, а я уже чувствую, как внутри поднимается раздражение. Не из-за лука, конечно. Из-за тона. Из-за этой его привычки всё определять за секунду и ставить точку.
— А мне нет.
Иван откладывает шампур и смотрит на меня внимательнее.
— Кать.
И вот в одном только том, как он произносит моё имя, уже слышится предупреждение. Без грубости. Но твёрдо. Будто он привык, что после этого его слушают.
У меня внутри тут же всё встаёт дыбом.
— Я не у тебя в подчинении, — холодно говорю я.
Он чуть щурится.
— А я и не начальника включал.
— Зато тон очень похож.
— Потому что ты споришь из принципа.
— А ты командуешь из привычки.
Между нами мгновенно становится тихо, хотя вокруг дети кричат, Серёга ругается на угли, кто-то несёт тарелки к столу. Но я перестаю слышать всё это. Слишком остро чувствую только его взгляд. На секунду мне даже кажется, что сейчас он огрызнётся жёстче. Поставит на место. Скажет что-нибудь такое, от чего я точно вспыхну окончательно.
Но вместо этого он просто переводит взгляд на мои глаза, слезящиеся от лука, и говорит уже совсем иначе:
— Я просто не хотел, чтобы ты плакала из-за этой ерунды.
И всё.
Вся моя злость спотыкается. Потому что сказано это без игры. Без желания выиграть. Просто как есть. И от этого я чувствую себя почти глупо — как человек, который уже приготовился к драке, а ему внезапно подали стакан воды.
— Вообще-то, я не плачу, — бурчу я.
— Ага, конечно.
Я закатываю глаза.
— Ненавижу, когда ты так говоришь.
— А я люблю, когда ты злишься.
Вот теперь он снова чуть улыбается, и меня отпускает. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы я не швырнула в него этим луком.
Он аккуратно вынимает нож у меня из пальцев и быстро дорезает всё сам. Я стою рядом, утираю глаза тыльной стороной ладони и почему-то слишком ясно чувствую: если бы он действительно начал давить, мне было бы проще. Но он всё время балансирует на какой-то грани — достаточно жёсткий, чтобы бесить, и достаточно внимательный, чтобы не дать мне окончательно от него оттолкнуться.
Это опасное сочетание.
— Вы там не подерётесь из-за лука? — кричит из беседки Оля.
— Пока нет, — отзываюсь я.
— Но потенциал есть, — спокойно добавляет Ваня.
Я смотрю на него, и он отвечает мне тем самым невозмутимым взглядом. Будто мы оба понимаем, что речь давно не про лук.

----------

Глава 8

Глава 8
За столом постепенно становится шумно и легко. Кто-то режет хлеб, кто-то разливает лимонад, дети спорят, кому какой шампур достанется, Оля смеётся над очередной шуткой Серёги. Я сижу, слушаю, иногда даже вставляю пару слов и с удивлением понимаю, что мне не хочется закрываться. Компания нормальная. Без липкости, без фальшивого гостеприимства.
И именно поэтому следующий вопрос прилетает особенно неожиданно.
— Катя, а вы давно с Ваней вместе? — интересуется один из друзей, кажется, Лёша, улыбаясь слишком добродушно, чтобы на него можно было серьёзно обидеться.
Я едва не давлюсь лимонадом.
Первое, что чувствую, — жар, мгновенный, как от пощёчины. Второе — злость. На него. На себя. На то, что сама же с утра этого боялась, а теперь всё равно оказалась не готова.
— Мы не вместе, — говорю слишком быстро.
Слишком резко. Слишком так, чтобы все поняли: тема мне не нравится.
Лёша сразу поднимает ладони.
— Всё-всё, понял. Просто Ваня впервые приехал не один, вот я и подумал…
Я не смотрю на Ваню, но всем телом чувствую, что он рядом. Что сейчас либо скажет что-то, либо не скажет. И почему-то от обоих вариантов меня одинаково бросает в напряжение.
— Лёш, — произносит он лениво, — ешь давай. Меньше вопросов — больше мяса.
Все смеются, тема вроде уходит, но мне уже тесно. Под столом его колено касается моего. Легко. Почти невесомо. Будто случайно. Но я слишком остро замечаю это касание, чтобы поверить в случайность. Внутри всё тут же отзывается — вспышкой, раздражением, дурацким теплом.
Я встаю раньше, чем успеваю передумать.
— Я пройдусь.
— Далеко не уходи, — спокойно говорит Ваня.
Резко оборачиваюсь. И вот тут меня уже по-настоящему задевает не сама фраза даже, а то, как естественно она у него прозвучала. Без вопроса. Без «если хочешь». Как будто ему можно вот так просто обозначать мне границы.
— А то что? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри снова натягивается струна.
Он тоже встаёт. Неторопливо. И смотрит на меня так, что от этого взгляда почему-то ещё сильнее хочется спорить.
— А то заблудишься, ведьма.
Шутка. Ясная, мягкая, почти ласковая, но мне уже всё равно поздно остывать.
— Как-нибудь сама разберусь.
— Я в этом не сомневаюсь.
И вот это сказанное спокойно, без снисхождения, почему-то злит не меньше. Будто он не удерживает меня — просто знает, что всё равно найдёт.
Ухожу к реке, стараясь не слишком быстро, чтобы не выглядеть сбежавшей. Но внутри всё равно колотит. От злости. От стыда. От того, что рядом с ним меня бросает из одного состояния в другое, как будто я не взрослая женщина, а девчонка с расшатавшимися нервами.
Тропинка идёт между кустами и высокой травой. У воды прохладнее. Река неширокая, тёмная, тихая. Старые мостки чуть покосились, доски посерели от времени.
Я останавливаюсь и втягиваю воздух глубже.
— Соберись, — шепчу себе. — Он тебя не трогает. Не заставляет. Не лезет. Просто бесит. Просто слишком… слишком.
— Просто я тебе нравлюсь, — раздаётся за спиной.
Я вздрагиваю так, что сама на себя злюсь, и резко оборачиваюсь.
Ну конечно.
Он стоит в двух шагах, руки в карманах, смотрит спокойно. Будто подкрадываться к человеку в момент его внутреннего позора — это нормально.
— Ты охренел? — выдыхаю я.
— Немного.
И снова это его спокойствие. Чуть хрипловатый голос. Полное отсутствие суеты. Будто он уже знает, что я не уйду, не сорвусь и не разревусь, как бы ни хотелось ему это опровергнуть.
— Зачем ты за мной пошёл?
— Проверить, не утопилась ли ты от счастья.
— Очень смешно.
— Я старался.
Отворачиваюсь к воде, потому что смотреть на него сейчас опасно. Слишком много всего в груди, и ни одной нормальной эмоции отдельно не вытащить.
— Иди обратно.
— Не хочу.
— А я хочу побыть одна.
Ваня подходит ближе не сразу. Сначала просто молчит. И в этой паузе я почти физически чувствую, что он меня разглядывает. Не нагло. Не по-хозяйски. Но слишком внимательно.
— Пять минут назад ты хотела доказать всем, что ты со мной не вместе, — произносит он наконец. — Сейчас хочешь побыть одна. У тебя насыщенная программа.
Я резко разворачиваюсь.
— Ты издеваешься?
— Нет. Пытаюсь понять, что именно тебя так зацепило.
Он делает полшага ближе, и мне вдруг становится трудно дышать. Ничего не происходит. Просто расстояние сокращается. Но от этого внутри всё натягивается так, будто меня загнали в угол.
— То, что тебя приняли за мою девушку? — уточняет он спокойно.
— То, что ты ведёшь себя так, будто тебе можно всё, — отрезаю я.
Он смотрит на меня несколько секунд молча. И от молчания мне становится ещё неуютнее, чем от любой возможной реплики. Потому что в нём нет ни раздражения, ни желания меня осадить. Только внимание. Слишком прямое. Слишком взрослое. Слишком, как будто он и правда хочет понять, а не победить.
— Например? — спрашивает он наконец.
— Например, «далеко не уходи». Например, этот твой тон. Например, то, как ты постоянно… — я сбиваюсь, потому что слов слишком много, а настоящая причина, как всегда, самая неудобная. — Как будто уже всё решил.
— Я решил только то, что ты опять сбежала, вместо того чтобы сказать прямо, что тебя бесит.
— Я и говорю прямо.
— Нет, Катюх. Ты огрызаешься. Это не одно и то же.
Меня подбрасывает уже от одного этого «Катюх». От его спокойствия. От того, что он стоит передо мной, весь такой собранный и уверенный, а у меня внутри всё давно уже развалилось по кусочкам, так, что не собрать.
— Не называй меня так.
— Как?
— Вот так. Как будто мы сто лет знакомы.
Иван чуть склоняет голову набок. И в этом жесте нет насмешки, но есть что-то другое, мучительное и не дающее покоя.
— А как тебя называть?
— Просто Катя.
— Хорошо, Катя.
Он произносит это медленно, без нажима. Просто имя. Но почему-то от того, как именно он его говорит, по спине пробегает короткая горячая дрожь. И я тут же злюсь на себя за эту реакцию сильнее, чем на него.
— И не смотри так, — бурчу я.
— Как?
— Будто видишь меня насквозь.
— А если вижу?
Эта фраза ударяет не в уши, а прямо под рёбра. Я отворачиваюсь к реке, потому что если останусь к нему лицом, то он слишком многое прочитает по мимике. А я не хочу. Не сейчас. Не здесь. Не с человеком, которого знаю второй день и который уже умудряется расшатывать меня сильнее, чем некоторые за годы.
— Самоуверенный, — выговариваю я тише.
— Осторожная, — спокойно возвращает он.
И снова попадает. Чёрт бы его побрал.

----------

Глава 9

Глава 9
Я обхватываю себя руками. Не потому, что холодно — просто нужно куда-то деть это липкое напряжение.
— Ты всех так препарируешь? — спрашиваю не оборачиваясь. — Или это твой личный способ выводить меня из себя?
— Тебя слишком легко вывести, чтобы это считалось достижением.
— Спасибо, блин. Огромное спасибо.
— Пожалуйста.
Я резко оборачиваюсь.
— Вот! Вот это! Ты постоянно так отвечаешь, будто у тебя на каждую мою эмоцию уже готов шаблон.
— Потому что ты предсказуемо защищаешься.
На секунду мне становится по-настоящему больно. Не от грубости — он не грубит. А от того, насколько точно он попал в правду, которую я и сама знаю, но до смерти не люблю слышать вслух.
— А ты, значит, другой? — огрызаюсь я. — Весь такой открытый, понятный и безопасный?
Он чуть прищуривается. Солнце ложится на скулу, на шею, на тёмную ткань футболки. Красивый. Невыносимо спокойный. Невыносимо собранный.
— Нет, — отвечает он после паузы. — Я неудобный.
Эта честность сбивает с ног сильнее, чем если бы он начал отшучиваться.
— Ну, хоть в чём-то мы совпали.
Замечаю, как он сдерживает улыбку, совсем незаметную, но всё же я увидела.
— Не только в этом.
И мне снова хочется сбежать. Потому что, когда он говорит такие вещи — спокойно, без пошлости и дешёвых игр, — это звучит куда опаснее любых прямых подкатов.
— Ты флиртуешь, — заявляю я.
— Да.
— Я просила этого не делать.
— При всех.
Чёрт. Он формально прав, и от этого становится только паршивее.
— Ненавижу тебя, — выдыхаю я.
— Неправда.
Он делает шаг. Между нами остаётся расстояние, которое я чувствую кожей. Ещё не касание, нет. Но то самое «почти», от которого тело реагирует быстрее, чем мозг успевает сообразить.
Логично было бы отойти. Правильно. Обязательно. Но я почему-то стою как вкопанная.
— С чего ты взял? — голос звучит тише, чем мне хотелось бы.
— С того, как ты на меня смотришь.
Во рту мгновенно пересыхает.
— И как же я на тебя смотрю?
— Слишком внимательно для человека, которому плевать.
Сердце колотится где-то в горле. Бесит, что он это говорит. И ещё больше бесит, что он не врёт.
— Ты это сам себе придумал.
— Нет.
— Да.
— Катя.
Он произносит моё имя, и спор мгновенно затихает. В голосе нет жёсткости, но появляется что-то другое — низкое, тёплое. И от этого внутри всё натягивается, как тугая струна.
— Что? — спрашиваю я почти шёпотом.
Он смотрит мне в лицо, переводит взгляд на губы и снова в глаза. Не прячет этого. Не делает вид, будто мне показалось. И от этой его честности меня бросает в жар.
— Если я тебя сейчас поцелую, ты опять скажешь, что я веду себя так, будто мне всё можно?
Мир сужается до этой одной фразы. До шума реки за спиной. До тёплого ветра. До его взгляда. Внутри всё одновременно сжимается и распахивается.
Любой нормальный человек на моём месте сказал бы «да». Или «нет». Или «не смей». Хоть что-то понятное.
Но я молчу. Потому что правда слишком стыдная.
Не знаю, что злит сильнее: сам вопрос или то, что тело уже ответило на него раньше меня.
— Ты всегда спрашиваешь разрешения так, будто это уже не вопрос? — выговариваю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Иван медленно выдыхает.
— Нет. Только когда женщина одновременно хочет меня ударить и не отходит ни на шаг.
Щёки обжигает.
— Очень самонадеянно.
— Возможно.
— И бесит.
— Знаю.
Он не двигается. Не касается. И это добивает больше всего: он оставляет выбор мне. А я меньше всего на свете хочу признавать, что этот выбор вообще существует.
— Если ты такой умный, — говорю я, — должен понимать, что это плохая идея.
— Понимаю.
— Тогда почему стоишь?
— Потому что ты меня не прогоняешь.
Сказать «уйди» было бы так просто. Одно короткое, правильное, безопасное слово. Но оно застревает где-то под ключицами.
Я смотрю на этого мужчину и понимаю: проблема не в его напоре. Проблема в том, что рядом с ним мне слишком остро хочется перестать быть осторожной. А это намного страшнее.
— Вань…
Я не узнаю свой голос. Он слишком тихий. Слишком живой.
Кажется, для него этого достаточно.
Он поднимает руку медленно, давая мне шанс отстраниться. Касается костяшками пальцев моего подбородка — едва заметно, почти невесомо. От этого прикосновения по коже проходит ток.
— Последний шанс меня послать, — говорит он негромко.
И на этой фразе здравый смысл окончательно сдаётся.
Вместо «пошёл к чёрту» я смотрю на его губы. Сердце колотится так, будто сейчас выпрыгнет. Мне страшно, жарко и глупо. И кажется, я уже давно не от него защищаюсь — а от самой себя.
— Это шантаж, — шепчу я.
— Нет, Катя. Это вежливость.
Я почти смеюсь. Почти.
В следующую секунду он целует меня. Не резко и не жадно, не как победитель. Наоборот — медленно, осторожно, с той опасной сдержанностью, от которой крышу сносит сильнее любого напора.
Первое мгновение я просто замираю. В груди всё обрывается, в животе скручивает, ладони немеют. А потом я вдруг понимаю, что сама тянусь к нему.
И от этого осознания прошибает ещё сильнее.
Господи…

----------

Глава 10

Глава 10
От него пахнет дымом, летом и чем-то тёплым, мужским, и от этого запаха мысли окончательно путаются. Ладонь Вани ложится мне на шею. Он не сжимает, не удерживает, просто держит. Спокойно и надёжно. Будто он здесь не давит, а наоборот — не даёт рухнуть.
Я отвечаю прежде, чем успеваю себя остановить. И это катастрофа.
Одно дело — злиться, спорить и бегать кругами. Совсем другое — самой податься навстречу, будто я только этого и ждала.
Когда он чуть отстраняется, я ещё пару секунд не могу открыть глаза. Стою, дышу слишком часто и чувствую, как кровь грохочет в ушах. Тишина вокруг становится оглушительной.
— Ну? — спрашивает он почти шёпотом.
Я открываю глаза и тут же понимаю: лучше бы я этого не делала. Он смотрит так, что после поцелуя притворяться уже просто бессмысленно.
— Что «ну»? — выдавливаю я хрипло.
— Всё ещё плохая идея?
Хочется сказать «да». Очень хочется. Но губы ещё помнят его. И тело помнит. И это предательское тепло, разлившееся внутри, никуда не делось.
— Ужасная, — через силу отвечаю я.
Ваня улыбается. Не победно и не нагло, а скорее так, будто услышал именно то, что ожидал.
— Ладно.
— «Ладно»? — я мгновенно вскидываюсь. — Это всё, что ты скажешь?
— А что ты хочешь услышать?
Вот теперь я окончательно теряюсь. Не знаю ничего.? Он давно этого хотел? Я сама виновата? Это ничего не значит или, наоборот слишком много? Любой ответ сейчас либо меня, либо вызовет ярость.
— Ничего, — бурчу я.
— Врёшь.
— Прекрати.
Иван вдруг становится серьёзным.
— Хорошо.
Эта его серьёзность мгновенно отрезвляет. Я отступаю на полшага и запускаю руку в волосы, пытаясь собрать остатки самообладания.
— Это ничего не меняет, — говорю я, скорее себе, чем ему.
— Что именно?
— То, что ты бесишь меня.
— Я заметил.
— И то, что ты слишком… — я ищу слово и сама же утыкаюсь в него, как в стену. — Слишком уверенный.
— А ты всё ещё хочешь сбежать?
Я молчу секунду.
— Да.
— Прямо сейчас?
И тут приходится быть честной хотя бы в одном.
— Нет.
Он кивает, словно этот ответ важнее всего остального.
— Уже прогресс.
Я закатываю глаза, но уже без прежнего задора.
— Невыносимый.
— Знаю.
Мы просто стоим у воды. Молчание между нами стало другим. Не колючим, не спорящим, но от этого не менее опасным. Наоборот. В нём теперь слишком много того, что случилось и что уже невозможно развидеть.
Из двора доносится крик Серёги:
— Исаев! Если ты там утонул, мясо без тебя сожрём!
Я шумно выдыхаю и зажмуриваюсь.
— Спасибо, Серёга, — бормочу я. — Прямо спаситель.
Ваня тихо смеётся.
— Пойдём, а то и правда всё без нас съедят.
Мы идём по тропинке, и у меня такое чувство, будто за эти десять минут я прожила целую жизнь. Воздух всё тот же, трава на месте, солнце светит — ничего не изменилось. А я уже нет.
И это пугает.
Перед самым входом во двор он как бы невзначай касается моей спины, уводя чуть в сторону от ветки. Просто жест, ничего особенного. Но после того поцелуя я чувствую его слишком остро.
— Руки убери, — шепчу я, не оборачиваясь.
— Уже убрал.
— И не смей делать такой спокойный вид.
— Поздно.
— Ты невозможный.
— А ты красивая, когда злишься после поцелуя.
Я резко оборачиваюсь.
— Ты решил меня добить?
— Нет. Просто констатирую факт.
— Ненавижу твои факты.
— Зато они точные.
Во дворе нас никто не ловит. Или делают вид, что не заметили — а это, пожалуй, даже хуже. Я сажусь за стол, хватаю стакан воды и стараюсь не пялиться на Ваню.
Не получается.
Теперь я чувствую его даже спиной. Как он садится рядом. Как тянется за соусом. Как отвечает Серёге. Как смеётся — коротко, с этой своей хрипотцой. Тело реагирует быстрее мыслей, словно мой внутренний предатель уже окончательно переметнулся на его сторону.
— Катя, тебе мясо подать? — спрашивает Оля.
— Да, спасибо.
Я вцепляюсь в тарелку обеими руками, лишь бы занять их чем-то.
— Ты куда пропадала? — спрашивает она просто, из вежливости.
— К реке ходила.
— Красиво там, да? Я иногда тоже сбегаю.
Слово «сбегаю» бьёт в самую точку, я едва сдерживаю усмешку.
— Да. Красиво.
Ваня молчит. Даже не смотрит на меня. И это, как ни странно, приносит облегчение: он не сыплет намёками, не проверяет меня на прочность при всех.
Но вдруг под столом его пальцы едва касаются моего запястья.
На секунду.
Ровно настолько, чтобы я вздрогнула и тут же замерла. Со стороны всё выглядит абсолютно естественно, можно было бы легко убедить себя, что это просто показалось.
Но нет. Не показалось.
Я медленно поворачиваю голову. Он увлечён разговором с Серёгой о каких-то углях и решётке, будто вообще ни при чём. Только губы снова чуть натягиваются в еле заметной улыбке.
Ах ты…
Пинаю его коленом под столом. Совсем несильно. Он даже бровью не ведёт.
Невыносимый.
Но внутри уже не злость. Там всё смешалось в один горячий, живой клубок, который я совершенно не умею распутывать.

----------

Глава 11

Глава 11
Выезжаем домой уже ближе к вечеру.
Я помогаю убрать посуду, прощаюсь со всеми и слышу обязательное хозяйское: «Приезжай ещё!» Улыбаюсь детям и даже глажу на прощание ленивую собаку, которая кажется весь день так и пролежала в тени.
В машине сначала тихо. Слишком тихо.
После дневного шума, смеха и суеты эта тишина кажется почти интимной. За окном медленно темнеет, поля уходят назад, а в салоне пахнет остывшим летом и всё тем же деревом.
Я смотрю вперёд и понимаю: молчать бесконечно не получится.
— Давай договоримся заранее, что мы никогда не будем это вспоминать, — говорю первой.
Он не отрывает взгляда от дороги.
— Что именно?
— Ты прекрасно понял.
— Поцелуй?
Я зажмуриваюсь.
— Господи, обязательно было на весь салон голосить?
— А что не так?
— Всё с так. Просто… — я беспомощно машу рукой. — Не надо.
Он кивает.
— Хорошо.
И это «хорошо» снова выбивает у меня почву из-под ног. Он не спорит, не пытается дожать, просто принимает. А я уже настроилась на бой.
— И не смотри на меня так, будто доволен собой, — бросаю я.
— Я на дорогу смотрю.
— Вот и смотри.
Пауза.
— Но собой я тоже доволен, — замечает он через пару секунд.
Я не выдерживаю и фыркаю, закрывая лицо ладонью.
— Невыносимый.
— Ты сегодня повторяешься.
— Потому что ты не меняешься.
— А ты меня уже изучила?
Я опускаю руку и смотрю на него. Он едва заметно улыбается, не поворачивая головы. И мне снова хочется одновременно врезать ему и поцеловать ещё раз, что вообще не лезет ни в какие рамки.
— Нет, — говорю я. — И не планирую.
— Врёшь.
Отворачиваюсь к окну. За стеклом проплывают дачные заборы, заправка, редкие фонари и пыльная обочина. Сумерки делают мир мягче, но мне от этого не легче. Наоборот. Стоит только вспомнить его у реки — то, как он смотрел, как спрашивал, как целовал, — и меня снова бросает в жар.
— Ты сейчас специально молчишь? — спрашиваю я, лишь бы перебить собственные мысли.
— Да.
— Почему?
— Даю тебе время придумать, что ты будешь отрицать завтра.
Я поворачиваюсь к нему слишком резко.
— Я ничего не буду отрицать.
— То есть поцелуй был?
— Иван!
Он тихо смеётся.
— Был.
Я стискиваю зубы.
— Ты ведёшь себя ужасно.
— Зато честно.
— Это не оправдание.
— А я и не оправдываюсь.
С ним всегда так. У него на всё не то чтобы есть ответ, а есть какая-то спокойная точка опоры. Из-за неё мои выпады не могут его задеть. И это бесит больше всего: рядом с ним я сама теряю равновесие в один миг.
Когда мы въезжаем во двор, я чувствую скорее разочарование, чем облегчение. И это уже диагноз.
Он паркуется, глушит мотор. Несколько секунд мы просто сидим в тишине.
Дом тот же. Моя дверь на месте. Кот наверняка уже готовится орать. Ничего не изменилось.
Кроме того, что изменилось абсолютно всё.
— Спасибо, что привёз, — говорю я, не глядя на него.
— Пожалуйста.
— И за шашлыки тоже.
— Пожалуйста.
Я поворачиваюсь к нему.
— Если ты сейчас снова выдашь что-нибудь самодовольное, я просто выйду и хлопну дверью.
Он, наконец, смотрит мне прямо в глаза.
— Не скажу.
Слишком серьёзно. Это пугает даже больше, чем его привычные шутки.
— Ладно, — с облегчением отвечаю я.
— Но кое-что я всё-таки скажу.
Закатываю глаза, ожидая очередной колкости.
— Конечно, я так и знала.
Он чуть наклоняется ко мне. Внутри всё тут же сжимается в ожидании подвоха.
— Не убегай от меня в следующий раз, — произносит он почти шёпотом. — Просто говори словами. Я нормально понимаю, даже с первого раза. Хорошо?
Эта фраза цепляет сильнее, чем должна. В ней нет ни приказа, ни бравады. Только спокойное требование честности — той самой, на которую я сама не всегда способна.
— Посмотрим, — отвечаю я тише.
— Договорились, — соглашается он.
Я выхожу из машины и только на свежем воздухе понимаю, что всё это время дышала вполсилы.
— Спокойной ночи, Катя, — доносится из окна.
Я оборачиваюсь. Сумерки почти поглотили двор, но его лицо всё равно различимо. И взгляд. Спокойный, тяжёлый… тот самый, от которого внутри всё становится слишком живым.
— И тебе, — бросаю я.
Поднимаюсь по лестнице, чувствуя себя одновременно выжатой и взведённой. Будто день выжал меня до капли, а потом ещё и поджёг остатки.
Дома Кекс действительно встречает меня возмущённым воплем.
— Да-да, — ворчу я разуваясь. — Мать — позор семьи, я в курсе.
Насыпаю корм, иду в ванную. В зеркале — слишком блестящие глаза, розовые щёки и… Я тут же отвожу взгляд. Нет. Даже не начинай.
Беру телефон. Новое сообщение от Лены: «Ну что, сосед красивый?»
Пару секунд смотрю на экран, а потом печатаю: «Хуже. Он чертовски притягательный».
Отправляю. Задумываюсь на секунду и добавляю: «И, кажется, это уже проблема».
Ложусь в постель, но устроиться никак не получается. Кекс пристраивается рядом, прижимаясь тёплым боком к бедру. За окном хлопает дверью чья-то машина, где-то лает собака. Дом живёт своей обычной ночной жизнью.
А у меня внутри всё ещё бушует река. Его рука на моей шее. Его «последний шанс меня послать». И то, как я этим шансом не воспользовалась.
Закрываю глаза, но тут же снова вижу его лицо — слишком близко.
Чёрт. Это действительно проблема. И, кажется, она только начинается.

----------

Глава 12

Глава 12
Просыпаюсь рано и сразу понимаю, в чём проблема.
Ваня.
Точнее, не он сам, а мысли о нём, которые с какого-то чёрта лезут в голову раньше всего остального. Даже раньше кофе.
Я лежу, уставившись в потолок, и честно пытаюсь думать о чём угодно другом. О работе. О погоде. О том, что надо бы постирать шторы. О конце света, в конце концов.
Не помогает.
Стоит только вспомнить вчерашний вечер, и меня тут же бросает в жар. Его голос. Его это дурацкое спокойствие. Поцелуй. И то, как после него уже не получается делать вид, что между нами ничего нет.
— Прекрасно, — бормочу я в подушку. — Этого ещё не хватало.
С кухни доносится возмущённый вопль Кекса. Очень вовремя. Мой кот, в отличие от меня, живёт простой и понятной жизнью. Поел — хорошо. Не поел — трагедия.
— Иду, — ворчу я, сползая с кровати.
Умываюсь, собираю волосы в хвост и иду на кухню. Кекс уже сидит возле миски с таким видом, будто я не проспала полчаса, а бросила его на произвол судьбы.
— Не смотри так, — говорю ему, ставя чайник на газ.
Насыпаю корм. Он тут же принимается есть так жадно, будто до этого его морили голодом дня три. Я зеваю, подхожу к окну и на секунду прикрываю глаза. Утро тёплое, солнечное. Во дворе уже кто-то тащит пакеты, кто-то ругается из-за парковки, у соседнего подъезда бабка в халате поливает свои цветы.
Я подставляю лицо солнцу и думаю, что, может быть, день ещё не обречён, но в ту же секунду звонит телефон.
На экране высвечивается: тётя Эмма.
Я смотрю на имя и чувствую, как настроение, только-только поднявшее голову, снова с грохотом падает вниз.
Несколько секунд думаю, не сделать ли вид, что не слышу. Но тётя Эмма из тех людей, которые не исчезают, если их игнорировать. Они просто начинают звонить громче и чаще.
Приходится брать.
— Да?
— Наконец-то, — вместо приветствия выдаёт она. — Я уж думала, ты решила вообще трубки не брать.
— Доброе утро, тётя Эмма.
— У кого как, Катя. У кого как.
Я уже чувствую, куда всё идёт, и заранее хочу положить трубку.
— Что случилось?
— А ты будто не знаешь? Денис мне всё рассказал.
Ну конечно. Сам сыночек разрулить ничего не может, зато маму подключить — это всегда пожалуйста.
— И что именно он рассказал?
— Что ты опять устраиваешь проблемы на ровном месте. Что тебе, как обычно, все мешают. Что человеку нужна помощь, а ты думаешь только о себе.
Я молчу пару секунд, потому что если открою рот сразу, то доброе утро у нас закончится очень быстро.
— Если под «человеком» ты имеешь в виду очередного жильца, то да, я против.
— Не жильца, а родственницу, — тут же поправляет она с таким тоном, будто это всё резко меняет. — Ей негде остановиться. На несколько дней. И я не понимаю, почему ты делаешь из этого такую трагедию.
Я усмехаюсь.
— Потому что прошлые несколько раз были достаточно убедительными.
— Ой, да хватит уже вспоминать старое.
— А что мне вспоминать? Другого не было, всё как есть.
— Катя, не начинай, — одёргивает она. — Это Денисова комната, и он имеет право пустить туда человека.
Я закрываю глаза. Мы всё это уже проходили. И не раз.
— Я в курсе, кто что имеет.
— Тогда почему опять сопротивляешься? Это семья. Нормальная родственница. Не чужой кто-то с улицы.
— Удивительно. Потому что в прошлые разы мне тоже обещали, что всё будет нормально.
— Ты просто слишком много на себя берёшь, — отрезает тётя Эмма. — Всё должно быть только так, как тебе удобно. А если нет — сразу скандал.
Вот оно. Пошло.
Я убираю чайник с огня, хотя он ещё не закипел, просто чтобы занять руки.
— Я не устраиваю скандал. Я не хочу, чтобы меня снова ставили перед фактом.
— А как с тобой иначе, Катя? Ты же не слышишь никого, кроме себя.
На секунду мне даже смешно. Слышать это от человека, который звонит в семь с лишним утра, чтобы продавить меня под предлогом заботы о родственниках, — это прямо красиво.
— И когда, интересно, эта «нормальная родственница» собирается появиться?
— Завтра.
Я даже не сразу понимаю.
— Что?
— Завтра, — повторяет тётя Эмма так спокойно, будто сообщает прогноз погоды. — И, пожалуйста, без твоих фокусов. Ты не имеешь права не впускать человека в квартиру. И выгонять потом тоже не смей.
У меня внутри всё резко холодеет.
Завтра.
То есть они уже всё решили. Разумеется. Без меня. Опять.
— Потрясающе, — говорю я. — Просто потрясающе.
— Не надо драматизировать. Хоть раз прояви себя не эгоисткой, а нормальным человеком. Денис и так с тобой постоянно мучается.
Я сжимаю телефон так, что пальцам больно.
— Это он с собой мучается, а не со мной.
— Вот вечно у тебя на всё ответ, — вздыхает она. — Ладно. Я тебя предупредила. Завтра человек приедет. Сделай так, чтобы мне не пришлось снова в это вмешиваться.
Я сбрасываю звонок раньше, чем она успевает попрощаться.
Телефон летит на стол с таким стуком, что Кекс шарахается от миски и смотрит на меня с немым осуждением.
— Да, я тоже в шоке, — сообщаю я ему.
На кухне вдруг становится душно.
Я стою посреди неё, чувствуя, как внутри поднимается знакомая злость — вязкая, горячая, бессильная. Денис. Конечно, Денис. Не хватило смелости самому со мной разговаривать — натравил маму. А та, как всегда, пришла с железобетонной уверенностью, что имеет право учить меня жизни.
Завтра.
Меня даже не спрашивают. Просто ставят в известность. И попробуй дёрнись — сразу окажешься эгоисткой, истеричкой и врагом народа.
Чайник начинает свистеть, и я вздрагиваю. Выключаю газ резче, чем нужно. Руки слегка трясутся.
Нет. Мне срочно нужно выйти из дома. Иначе я либо перезвоню и скажу лишнее, либо начну орать в пустоту.
Через десять минут я уже в магазине с тележкой и настроением человека, который собирается заесть стресс всем отделом сладостей и снеков.
В тележку летит мороженое. Потом шоколад. Потом чипсы. Потом ещё одни чипсы, потому что первые показались недостаточно трагичными. Потом газировка. Потом какие-то конфеты в яркой упаковке, которых я вообще не помню, когда в последний раз ела.
Если уж утро пошло по одному месту, пусть хотя бы вкусно.
У касс небольшая очередь. Я пристраиваюсь сзади какой-то женщины с хлебом, яйцами и идеальной взрослой жизнью, где люди, наверное, не подселяют тебе в квартиру родственников без спроса.
Смотрю в телефон. Пусто.
— Мне кажется, или моя соседка решила заесть нервный срыв?
Вздрагиваю и оборачиваюсь.
Ваня.
Ну конечно.
Стоит за мной с бутылкой минералки в руке и смотрит на мою тележку с таким интересом, будто это не набор человека на грани, а художественный импрессионизм.
У меня внутри всё тут же сбивается с ритма. Внизу живота тянет так предательски, что хочется кого-нибудь обвинить.
— Мне кажется, или мой сосед сейчас получит этой самой минералкой по голове? — спрашиваю я.
Он усмехается и, не спрашивая разрешения, берёт из тележки пачку чипсов.
— От этого у тебя лицо зацветёт прыщами, — сообщает он, разглядывая состав. — Ты уверена, что хочешь рискнуть своей красотой?
— Вань, иди куда шёл.
— Я уже пришёл. — Он приподнимает бутылку. — В очередь встал. Как раз за тобой.
— Врёшь.
— Честное слово.

----------

Глава 13

Глава 13
Я смотрю на него и думаю, что это просто нечестно. Нечестно выглядеть так спокойно после вчерашнего. Нечестно разговаривать со мной обычным голосом, как будто он не целовал меня у реки и не перевернул всё к чёрту.
— Судя по твоей корзине, утро не задалось, — говорит он уже чуть тише.
— Нормально у меня всё.
— Угу.
— Не угукай мне.
Он переводит взгляд с тележки на меня. И я тут же жалею, что вообще посмотрела на него в ответ. Потому что глаза у него становятся слишком внимательные. Без шутки. Без привычной лёгкости.
— Катя, — говорит он спокойнее, — у тебя что случилось?
И вот это «Катя» вместо «Катюх» почему-то добивает сильнее, чем если бы он продолжил подкалывать.
— Ничего.
— Уверена?
— Блин, Вань, ну чего ты такой?
Он слегка склоняет голову набок.
— Какой?
Я картинно фыркаю, не объяснять же ему, что у меня от его спокойствия сейчас нервы на грани.
— Раздражающий, — бурчу я.
— Это я уже слышал.
Очередь двигается. Кассирша начинает пробивать продукты женщины передо мной. Я чувствую, что ещё немного — и либо действительно расплачусь, либо сорвусь на ком-нибудь без причины.
Ваня, будто что-то уловив, возвращает чипсы в тележку и больше не шутит.
— Давай так, — говорит он. — Я просто помогу тебе донести сумку. По-соседски. Без допросов. Захочешь — расскажешь. Не захочешь — я переживу.
Устало выдыхаю.
— Ладно.
— Отлично. Чипсы убираем?
— Нет.
— Да.
Я смотрю на него, потом на пачку, потом снова на него и вдруг понимаю, что он прав. И от этого бесит ещё сильнее.
Вынимаю чипсы и шоколад, кладу обратно на полку возле кассы.
— Предатель, — говорю я.
— Забочусь о твоём лице.
— Оно и без тебя как-нибудь справится.
— В этом я даже не сомневаюсь.
Расплачиваюсь, забираю пакет, но Ваня тут же забирает его у меня.
— Эй.
— По-соседски, — напоминает он.
Мы выходим на улицу. Несколько шагов идём молча. Я чувствую его рядом слишком остро. После вчерашнего вообще всё рядом с ним ощущается как-то иначе. Будто между нами исчезло что-то важное, что раньше хотя бы держало дистанцию.
— Так что случилось? — спрашивает он, когда мы подходим ко двору.
Я сначала хочу снова отмахнуться. По привычке. Но сил на это уже нет.
— Ко мне завтра хотят заселить родственницу, — говорю я.
Он поворачивает голову.
— Опять?
— Ага.
— Тот самый брат?
— Тот самый. Только в этот раз он даже сам не влез. Маму прислал. Она мне с утра устроила лекцию о том, какая я эгоистка и как мешаю людям жить.
— Удобно, — замечает Ваня.
— Ещё бы. Теперь, если я против, я не просто злая, а ещё и бессердечная тварь, которая не даёт несчастной женщине крыши над головой.
— Красиво разыграно.
— Да не то слово, — я чувствую, как меня снова начинает распирать от злости. — И главное — всё уже решено. Завтра. Просто завтра. Без обсуждений. Без «ты не против?». Меня просто ставят перед фактом, что я должна открыть дверь и заткнуться.
Он молчит несколько секунд.
— Надолго родственница?
— Понятия не имею.
— А что за родственница?
— Без понятия.
— Возраст, характер, привычка воровать ложки?
Я невольно фыркаю.
— Спасибо, очень смешно.
— Пожалуйста.
Мы уже у подъезда. Ваня ставит пакет на скамейку и смотрит на меня чуть внимательнее, чем обычно. Не так, как вчера у реки. И не так, как в магазине минуту назад. Сейчас в его взгляде больше сосредоточенности, чем игры.
— Хочешь, я у тебя поживу пару дней? — говорит он вдруг.
Я моргаю.
— Что?
— А ты у меня, — невозмутимо продолжает он. — Пока эта родственница не съедет.
Я смотрю на него, уверенная, что ослышалась.
— Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно.
— Это какой-то бред.
— Возможно.
— Вань.
— Что?
— Ты предлагаешь мне переехать к тебе?
— Временно, — уточняет он. — Я этажом выше. Далеко ходить не надо. Если тебе так будет спокойнее — живи у меня, пока у тебя там гостит эта навязанная радость. А я посижу у тебя, если ты не хочешь оставлять квартиру чужому человеку без присмотра.
Я смотрю на него во все глаза.
Он говорит это так спокойно, будто предлагает одолжить зонт. Будто в том, чтобы жить у него несколько дней, нет вообще ничего такого.
А в этом как раз и проблема.
Потому что это «ничего такого» для меня почему-то звучит слишком… не так.
Я очень живо представляю его квартиру. Себя в ней. Его рядом утром. Вечером. На кухне. Просто слишком рядом. И от одной этой мысли у меня внутри всё опасно сжимается.
— Это плохая идея, — говорю я.
— Не спорю.
— Очень плохая.
— Возможно.
— И ты ненормальный.
— Это тоже обсуждаемо.
Сужаю глаза.
— Издеваешься?
— Нет, — он чуть пожимает плечом. — Предлагаю рабочий вариант. Нормальный, между прочим.
И самое ужасное в том, что он прав. Вариант действительно нормальный. Ненормально только то, как быстро мой мозг начинает его примерять на себя.
— Подумай, — говорит он уже мягче. — Я не настаиваю. Просто если решишь, что это лучше, чем терпеть у себя очередное подселение, постучи.
Он протягивает мне пакет.
Я машинально беру его.
— Ты невозможный.
— Ты это тоже уже говорила.
Я хочу ответить что-нибудь язвительное, но он вдруг улыбается — не широко, не нагло, а так, как будто и без меня знает, что только что закинул мне в голову очень опасную мысль.
— Иди к чёрту, — бормочу я.
— Этажом выше, — спокойно поправляет он, разворачивается и заходит в подъезд первым.
А я так и остаюсь стоять со своим пакетом, мороженым, которое вот-вот начнёт таять, и одной-единственной мыслью, которая никак не хочет от меня отвязаться.
Это плохая идея.
Очень плохая.
Но почему тогда я уже всерьёз думаю о том, чтобы вечером постучать к нему в дверь?

----------

Глава 14

Глава 14
Дома я первым делом вываливаю продукты из пакета на стол и проверяю мороженое. Оно уже подтаивает. Ну конечно. По другому быть просто не могло.
Кекс тут же запрыгивает на табурет и с видом таможенника на смене суёт нос в пакет.
— Тебе нельзя ни мороженое, ни шоколад, ни газировку, — отрезаю я. — Ты здесь для моральной поддержки, а не для мародёрства.
Кот моргает так, будто я несу полную чушь.
Убираю продукты в холодильник, достаю воду и жадно пью прямо из горлышка. Не помогает. В голове всё так же шумно. И виновата в этом не только тётя Эмма, Денис и завтрашняя гостья. Теперь там ещё и Ваня с его: «Хочешь, я поживу у тебя пару дней? А ты у меня».
Господи.
Сползаю на стул, упираюсь локтями в стол и закрываю лицо руками. Что это вообще такое? Мы меняемся квартирами, это же дичь какая-то.
Поднимаю голову и оглядываю кухню, будто вижу её впервые. Моя кружка у раковины, полотенце на стуле, корм Кекса в углу, магниты на холодильнике, которые я всё никак не сниму… И среди всего этого — Ваня. Ваня, который утром будет ходить тут босиком. Ваня, который откроет мой холодильник. Ваня, который засядет на моём диване и будет жить здесь так, будто это самый нормальный план на свете. От одной мысли об этом внутри всё странно сжимается.
И это ещё полбеды. Ведь вторая половина этой безумной сделки — это я у него. На его кухне. Среди его вещей. В его квартире, где всё пропитано его запахом, даже если я сама себе запрещаю это признавать.
— Отлично, Катя. Просто супер, — бормочу я себе под нос.
Кекс трётся о ногу и требовательно мяукает. Я машинально беру его на руки и утыкаюсь носом в тёплую шерсть.
— Если ты внезапно научишься принимать решения за меня, я официально признаю тебя главным в доме.
Кекс только урчит. Полезности от него — ноль.
Телефон пиликает так резко, что я вздрагиваю. Лена.
«Как дела, подруга?»
Я смотрю на экран пару секунд и быстро печатаю: «Нет. Меня добила семья».
«О. Денис опять?»
«Хуже. Ко мне завтра хотят подселить какую-то родственницу. Уже всё решили за меня».
Пауза. А потом: «Да вы там все держитесь на честном слове и скотче».
Я фыркаю. Хоть кто-то понимает суть дела.
«И мой сосед предложил вариант».
«Какой?»
Я зависаю. Даже в тексте это звучит дико.
«Только не ржи».
«Уже подозрительно. Пиши».
«Мы можем поменяться местами на несколько дней».
Лена молчит дольше обычного.
«В смысле?»
«В прямом. Я живу у него, он — у меня. Пока в комнате Дениса будет жить эта родственница».
Ответ прилетает мгновенно: «Вы вообще нормальные?»
«Нет».
«Это он сам предложил?»
«Да».
«И ты сейчас не в обмороке только потому, что сил нет?»
Я откидываюсь на спинку стула и пишу честно: «Примерно».
Лена печатает долго. А потом вылетает сразу три сообщения:
«Так. Тебя бесит не сама идея. Тебя бесит, что она не кажется тебе плохой».
Я смотрю на экран так, будто он меня лично оскорбил.
«Спасибо, подруга. Очень поддержала».
«Пожалуйста».
«Это ужасная идея».
«100%».
«Лена».
«Катя, если бы это был любой другой мужик, ты бы уже послала его к чёрту».
Я сильнее сжимаю телефон.
«Я и его послала».
«И?»
«Он живёт этажом выше».
Лена присылает три смеющихся смайла, а следом: «Тогда плохо. Очень плохо».
«Спасибо. Ещё раз».
«Но если серьёзно — ты ему доверяешь?»
Я не отвечаю. Вопрос слишком простой и слишком неудобный. Потому что ответ у меня есть. Да. И именно в этом вся проблема.
Медленно набираю: «Похоже, да».
Лена не издевается, что само по себе подозрительно:
«Тогда думай не о том, как это выглядит. Думай, где тебе будет спокойнее: с родственницей в своей квартире или у Вани».
Я кладу телефон экраном вниз и просто сижу. Пытаюсь успокоиться. Если рассуждать логически, вариант Вани действительно лучший. Ненормальный, дурацкий, слишком личный — но лучший. Вот только логика отказывает, как только я начинаю представлять его у себя дома. И себя — у него.
Телефон снова пиликает. На этот раз не Лена. Денис.
У меня сразу сводит челюсть. Сообщение короткое:
«Завтра в 11 приедет тётя Света. Будь дома».
Перечитываю дважды. Ни «пожалуйста», ни «нам надо обсудить», ни даже «извини за неудобства». Просто: будь дома. Словно я консьерж или предмет мебели. Следом прилетает ещё одно: «И без истерик, ладно?»
Смотрю на экран, будто пытаюсь поджечь буквы взглядом.
— Да пошёл ты, — бормочу в пустоту.
Кекс, лежащий у батареи, приоткрывает один глаз, но комментировать не спешит.
Я быстро набираю: «Даже если меня не будет, тебя это не остановит».
Телефон звонит почти сразу. Тётя Эмма. Конечно.
Сбрасываю. Через секунду — сообщение: «Надеюсь, ты не будешь устраивать цирк. Человек едет ненадолго».
Я коротко смеюсь. Уже не от злости, а от усталости. «Ненадолго». Моя любимая ложь.
Вечер тянется вязко. Я пытаюсь заниматься чем угодно: кормлю Кекса, включаю сериал (и выключаю, потому что ничего не понимаю), ставлю чайник и забываю о нём, чтобы потом снова греть воду. Несколько раз тянусь к телефону, хочу написать Ване, но каждый раз откладываю.
Что я ему напишу? «Привет, помнишь свой безумный план? Моя семья официально победила, так что я готова добровольно оккупировать твоё личное пространство»? Нет уж, спасибо.
К девяти вечера я уже на взводе от самой себя. Сажусь на диван. Встаю. Открываю холодильник. Закрываю. Глажу Кекса. Снова перечитываю сообщения Дениса и снова злюсь.
А в голове крутится одна и та же сцена: я поднимаюсь этажом выше, он открывает дверь, и я просто говорю: «Ладно».
От одной этой мысли в животе неприятно и сладко тянет одновременно. Раздражающее чувство.

----------

Глава 15

Глава 15
Ближе к ночи становится только хуже. Ложусь, выключаю свет, натягиваю одеяло до самого подбородка и понимаю: сна не будет. Вообще.
За стеной шумит вода, во дворе хлопает дверью машина. Кекс устраивается у меня в ногах и дышит так спокойно, будто в мире не существует никаких Вань, Денисов и родственниц. А у меня в голове — бесконечный спор.
Я не могу пустить Ваню сюда.
Почему? Потому что это моя квартира.
И что? И… это слишком.
Насколько слишком? Настолько, что я уже вижу, как он утром открывает мой кухонный шкаф и достаёт кружку. Раздражённо переворачиваюсь на другой бок.
Ладно. Хорошо. А я, значит, могу совершенно спокойно жить у него? Нет. Тогда в чём разница? В том, что это его идея. В том, что это слишком близко. В том, что после вчерашнего поцелуя с нормальными людьми такие вещи вообще не случаются.
Я открываю глаза и смотрю в темноту. Но альтернатива ещё хуже. Завтра в одиннадцать приедет какая-нибудь тётя Света. Потом потянутся пакеты, неудобные разговоры, чужие шаги и голоса. Тётя Эмма с лицом победительницы, Денис с его вечным «ну а что такого»… И я снова почувствую себя в собственной квартире лишней.
От этой мысли буквально подбрасывает. Сажусь на кровати, откидываю одеяло. Кекс недовольно поднимает голову.
— Да, я тоже против, — шепчу я.
Смотрю на часы. Почти половина двенадцатого. Нормальные люди в такое время не идут к соседу договариваться о подмене квартир. С другой стороны, нормальные люди вообще не попадают в такие ситуации.
Я встаю, накидываю длинную футболку, взъерошиваю волосы и ещё пару минут стою посреди комнаты, ожидая, что решение примет себя само. Не принимает.
— Господи, — выдыхаю я.
Всё-таки выхожу в коридор. В подъезде тихо, только лампа на площадке светит своим унылым жёлтым светом. Поднимаюсь на этаж выше с чувством, будто иду совершать преступление.
Подхожу к его двери. Секундная пауза. Стук.
Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно на весь подъезд. Шаги за дверью, щелчок замка. Ваня открывает почти сразу. На нём домашняя футболка и спортивные штаны. Вид сонный, но не растерянный — будто он не ждал меня именно сейчас, но в целом был готов.
Мы просто стоим и смотрим друг на друга.
— Привет, — говорит он первым.
— Привет.
Очень содержательно, Катя. Блестяще.
Он чуть опирается плечом о косяк.
— Что-то случилось?
Я нервно выдыхаю.
— Да. У меня семья психов, если ты вдруг всё ещё сомневался.
Уголок его рта едва заметно дёргается.
— Это я уже понял.
— И Денис написал, что завтра в одиннадцать сюда приедет тётя Света. Кто это вообще такая — я до сих пор не знаю. Но, видимо, она уже едет захватывать территорию.
Он молчит. Просто слушает.
Я сглатываю. Самое трудное — выговорить то, ради чего я вообще пришла.
— И я… — начинаю я и тут же раздражённо выдыхаю. — Чёрт.
— Кать?
Голос у него спокойный. Без всякого давления. Просто как точка опоры, о которую можно не разбиться.
Я смотрю ему в глаза и быстро, пока не передумала, выдавливаю:
— Если твоё предложение всё ещё в силе, то, кажется, мы действительно можем совершить эту глупость.
Пауза длится всего секунду.
— В силе, — отвечает он.
И всё. Просто в силе. Никаких «я же говорил», никакой торжествующей ухмылки или победного блеска в глазах. Только спокойное принятие. Как будто он предложил не безумную авантюру, а обычный рабочий вариант. И от этого мне почему-то становится легче.
— Но давай сразу проясним, — говорю я, потому что если не начну выставлять правила, то просто сгорю на месте. — Это не значит, что ты можешь рыться в моих вещах. Нигде. Вообще нигде.
— Не собирался.
— И если Кекс выберет тебя, я обижусь.
Теперь он улыбается уже открыто.
— Постараюсь не переманивать его на свою сторону.
— И ещё: это всё равно ужасная идея.
— Не спорю.
— Очень ужасная.
— Возможно.
Я щурюсь.
— Ты можешь хоть раз не соглашаться, так бесит.
— Могу. Но тебе от этого легче не станет.
Справедливо. К сожалению.
Я перевожу взгляд куда-то ему за плечо, в полутёмный коридор, и тут до меня окончательно доходит: я стою у двери мужчины, который мне нравится, и договариваюсь с ним о том, что мы будем жить друг у друга.
В груди снова всё сбивается.
— Я возьму только самое нужное, — говорит Ваня уже серьёзнее. — И к тебе перееду утром, до того как они приедут. Чтобы ты не осталась с ними одна. Тебе так будет спокойнее?
Я поднимаю на него глаза.
— Ты это уже всё продумал?
— Примерно.
— Подозрительно.
— Я просто люблю рабочие решения.
Я фыркаю, хотя внутри становится совсем тепло.
— А я, кажется, люблю проблемы.
— Это я тоже заметил.
— Не начинай.
— Даже не думал.
Снова пауза. Неловкая, но не пустая — такая, где между строк сказано слишком много.
— Ладно, — говорю я тише. — Тогда… что дальше?
Он отступает в сторону, освобождая проход.
— Для начала зайдёшь и посмотришь, куда ты вообще собираешься заселиться.
Я замираю. Вот он, момент, когда всё становится реальным. Больше нет переписки с Леной, злости на Дениса или споров в темноте. Есть только его дверь, открытый проход и я на пороге.
— Если мне что-то не понравится, я ещё смогу сбежать? — спрашиваю я, лишь бы не молчать.
— Сможешь, — отвечает он. — Но я бы сначала хотя бы показал тебе кухню.
Я не сдерживаюсь и тихо смеюсь. Делаю вдох и переступаю порог.

----------

Глава 16

Глава 16
Дверь за спиной закрывается негромко, но этот щелчок отзывается внутри куда громче, чем должен. Квартира Вани встречает тишиной, тёплым светом и очень чётким ощущением, что я здесь чужая. Не в плохом смысле. Просто… не своя.
Я машинально оглядываюсь, будто пытаюсь понять, как вообще устроено пространство человека, с которым мы планируем на время обменяться жильём. Коридор узкий, аккуратный. На вешалке куртка, на крючке — ключи. На тумбе чеки, у стены — кроссовки. Ничего особенного. Ничего такого, от чего нормальный человек должен был бы начать внутренне плавиться. Но я сегодня явно не в духе.
— Ну? — спокойно спрашивает Ваня. — Страшно?
— Нет, — вру я, не задумываясь.
Он тихо хмыкает:
— Убедительно.
Я разворачиваюсь к нему через плечо.
— А ты всех гостей так встречаешь? Проверкой на стрессоустойчивость?
— Нет. Только тех, кто изучает мой коридор с таким видом, будто ищет компромат.
— Я ещё не исключаю такой вариант.
— Тогда тебе точно нужно увидеть кухню. Там шансов больше.
Я закатываю глаза — это немного помогает. Пока я злюсь на него, я хотя бы не думаю о том, что стою в его квартире среди его вещей и слишком остро чувствую, насколько здесь всё про него.
Он идёт первым, я — следом. Кухня небольшая, светлая, с выходом на балкон. На столе кружка, банка кофе, миска с яблоками. На холодильнике — ни одного магнита, что само по себе кажется подозрительным. У раковины сохнет тарелка, на подоконнике — какой-то невнятный, но живой кактус.
— Господи, — выдыхаю я. — Ты что, правда живёшь как обычный человек?
— Стараюсь держаться, — невозмутимо отвечает он.
Подхожу к столу, провожу пальцами по спинке стула и мысленно даю себе подзатыльник. Как будто мне жизненно важно коснуться его мебели, чтобы убедиться: это не коллективная галлюцинация.
— Здесь кухня, — продолжает он, словно проводит экскурсию по элитке. — Чай, кофе, сахар. В левом шкафу — кружки, в правом — тарелки. Если нужно, могу написать инструкцию, как пользоваться чайником.
— Спасибо, я справлюсь, — сухо отрезаю.
— Не сомневаюсь. Но ты так напряжена, что я решил подстраховаться.
Я резко оборачиваюсь:
— Я не напряжена.
Он молчит пару секунд, потом кивает:
— Конечно.
— Иван!
— Катя?
Я прищуриваюсь, он почти улыбается. И это бесит сильнее всего. Он ведь всё видит: и мои нелепые попытки казаться спокойной, и сбившиеся интонации. И ему явно весело.
— Ладно, — сдаюсь я, глядя в окно. — Допустим. Чуть-чуть.
— Вот. Уже ближе к правде.
Ваня обходит стол и открывает дверь в комнату.
— Комната там. Ванная здесь. Завтра утром спущусь к тебе пораньше, чтобы всё прошло быстро и без лишнего цирка.
При слове «цирк» я невольно фыркаю:
— С моей семьёй без него не бывает.
— Поэтому я и говорю: без лишнего.
Иду за ним и окончательно понимаю: идея «просто посмотреть квартиру» была чертовски наивной. Смотреть — это одно. А стоять посреди комнаты, где он живёт, — совсем другое. Здесь больше нет нейтральности. Здесь повсюду он. Книжная полка. Настольная лампа. Плед, брошенный на спинку кресла. Зарядка у кровати. Рубашка на стуле. Всё настолько обычное, что от этого становится только хуже.
— Катя, — голос Вани доносится будто издалека. — Ты зависла.
Я моргаю и заставляю себя посмотреть на него.
— Нет. Я просто смотрю.
— На рубашку?
Чёрт. Я тут же отворачиваюсь.
— Не льсти себе.
— Уже поздно, я начал.
Чтобы не стоять столбом, я выдавливаю первое, что пришло в голову:
— А как же Кекс? Я совсем о нём не подумала.
Ваня чуть склоняет голову.
— А что Кекс?
— Ну… Его, наверное, тоже надо сюда, со мной. Но он привык к своей квартире, к своим мискам. И вообще, он нервный.
— Он кот, — замечает Ваня, — справлюсь я с твоим котом, не переживай.
Он говорит это так просто, будто речь не о живом существе с характером и привычкой устраивать истерики на ровном месте, а о какой-то мелкой бытовой задаче. И самое ужасное — я ему сразу верю. Без всяких «наверное» или «посмотрим». Просто верю. От этого внутри становится и теплее, и опаснее одновременно.
Отвожу взгляд.
— Он по утрам орёт.
— Переживу.
— И может лечь тебе на лицо ночью.
— Тогда познакомимся поближе.
Я всё-таки смеюсь.
— Ты ненормальный.
— Есть немного.
Ваня прислоняется плечом к шкафу. Смотрит слишком спокойно и одновременно пронзительно.
— Что? — не выдерживаю я.
— Ничего.
— Неправда. У тебя лицо в стиле «я сейчас что-то скажу».
— У меня всегда оно такое.
— Это ужасно раздражает.
— Знаю.
Качаю головой и выдыхаю. Воздуха в комнате почему-то становится мало. Не из-за духоты — просто… не хватает. Его слишком хорошо видно. Слишком слышно. Слишком близко. Его квартира явно плохо влияет на мою способность соображать.
— У тебя есть балкон? — спрашиваю я, сама от себя не ожидая.
— Есть, — отвечает Ваня. — Идём, покажу. Раз уж кухня не произвела на тебя впечатления.
— Кухня нормальная.
— «Нормальная» — это почти признание в любви с твоей стороны.
— Не обольщайся.
Он первым выходит на кухню, я иду следом. Балконная дверь приоткрыта, тянет прохладой. Я хватаюсь за это как за спасительный предлог.
— Я на минуту, — бросаю я слишком быстро. Сама слышу, как это звучит.
— Конечно, — спокойно отвечает он. — Иди. Подыши. Я не кусаюсь.
Я замираю на полушаге и оборачиваюсь.
— Это звучит так, будто ты специально хочешь, чтобы я нервничала.
— Нет, — говорит он. — Ты и без меня прекрасно справляешься.
Вот ведь…
Выхожу на балкон, не закрывая дверь до конца. Здесь и правда тесно: старый складной стул, пара коробок, тёмное окно дома напротив и жёлтые пятна фонарей внизу. Вечер почти перешёл в ночь. Я жадно втягиваю прохладный воздух, надеясь, что он вернёт мне рассудок.
Не помогает.
Упираюсь ладонями в перила и закрываю глаза. Что со мной? Я пришла договариваться о логистике, о ключах, о том, кто где будет спать, а вместо этого меня трясёт оттого, что Ваня стоит слишком близко.
Прекрасно. Просто прекрасно.
За спиной тихо скрипит дверь. Я не вздрагиваю, но всё тело мгновенно напрягается. Он выходит следом, и места, которого и так почти не было, становится совсем мало.

----------

Глава 17

Глава 17
Медленно выпрямляюсь, но оборачиваться не спешу.
— Ты всегда так убегаешь с чужих кухонь? — негромко спрашивает Ваня.
— Я не убегала.
— Конечно.
— Господи, как же ты любишь это слово.
— Какое?
— «Конечно».
— Оно удобное.
И всё-таки поворачиваюсь, тут же понимая: это была ошибка. Он стоит слишком близко. Не касается меня, нет, но между нами осталось так мало воздуха, что этого уже достаточно. Его грудь почти напротив моей, взгляд совсем рядом, лицо в полутени. Я вдруг отчётливо осознаю: шаг назад — и я упрусь в перила.
Во рту мгновенно пересыхает. Ваня смотрит внимательно и спокойно, и от этого становится только хуже.
— Ты опять сейчас сбежишь или как? — тихо спрашивает он.
Сердце бьётся о рёбра так сильно, что, кажется, он должен это слышать. Я хочу ответить. Правда хочу. Сказать что-нибудь колкое, привычное, спасительное. Что-нибудь вроде «не мечтай» или «не льсти себе». Но вместо этого просто смотрю на него, и, кажется, выдаю себя с головой.
— Вот с этим лицом, Катя, — говорит он ещё тише, — ты мне точно не докажешь, что я всё придумал.
— Ты… ужасный, — выдыхаю я.
— Есть немного.
Он делает крошечный шаг ближе. Я не двигаюсь. Вообще. Кажется, даже дышать перестаю.
— Последний шанс сбежать безнадёжно упущен, — шепчет Ваня и целует меня.
На этот раз всё иначе. Не так, как тогда — без резкости, без этого ощущения сломанной границы, которую невозможно удержать. На этот раз он действует медленнее и увереннее. Будто всё прекрасно понимает. Будто даёт мне ту самую секунду — уйти или остаться.
И я остаюсь.
Когда его губы касаются моих, внутри всё срывается и плавится. Разум просто перестаёт работать. Я вцепляюсь пальцами в холодный край перил, но это бесполезно. От него пахнет чем-то тёплым, чистым и таким до боли знакомым, что кружится голова. Он целует глубже, и я тихо выдыхаю ему в губы — держать это в себе больше нет сил. А потом отвечаю. Сначала неловко, почти испуганно, как будто сама не верю в происходящее. А потом — без паники, с таким откликом, что прошибает от горла до самых кончиков пальцев.
Господи. Это ещё хуже, чем я думала. И намного лучше.
Его ладонь ложится мне на талию — не властно, а просто удерживая, будто он знает: мои ноги сейчас — самая ненадёжная часть организма. От этого касания по спине проходит горячая дрожь.
Я теряюсь во времени. Не понимаю, сколько прошло — секунды или вечность. Только чувствую, как тесно становится на этом крошечном балконе, как шумит кровь в ушах и как весь мир сужается до его дыхания и близости.
Когда он наконец чуть отстраняется, я ещё несколько мгновений не могу открыть глаза. А когда открываю — он совсем рядом. Слишком близко. Я вижу каждую мелочь: тень ресниц, линию губ, этот невозможный спокойный взгляд, от которого меня ведёт сильнее, чем я готова признать. Я пытаюсь вдохнуть, но не могу.
— Вот теперь, — Ваня усмехается, почти незаметно, — можешь официально заявить, что это была плохая идея.
Смотрю на него и не могу связать двух слов. В голове пусто. Остаётся только одно — честное, бесполезное и совершенно не вовремя возникшее: «ещё».
Он, кажется, читает это по лицу. Его взгляд на секунду темнеет, и у меня внутри всё окончательно сбивается. А потом шутки в нём будто гаснут. И это пугает сильнее всего.
— Нравишься ты мне, Катюх, — говорит он негромко. — Сильно нравишься.
Я замираю. Без лишних слов, без пафоса, без всякой подготовки. Просто берёт и говорит. И от этого почва уходит из-под ног куда резче, чем от самого поцелуя. К поцелую я могла бы найти оправдание: нервы, ночь, близость, временное помешательство… Но к этому оправданий нет.
Я понимаю: скажи он ещё хоть слово, и я просто рассыплюсь здесь, на этом крошечном балконе, между коробкой и старым стулом.
— Ты… — начинаю я и осекаюсь.
Не получается. Ни пошутить, ни огрызнуться. Я больше не похожа на привычную Катю, я — человек, у которого только что отказала вся система защиты.
Он ждёт. Спокойно, не давя, не вытягивая из меня ответ. И от этого становится ещё хуже.
— Ты вообще мне не помогаешь, — выдыхаю я.
Его губы чуть натягиваются в полуулыбке.
— А я и не обещал.
— Это самая ужасная идея.
— Возможно.
— Вань…
Я сама не знаю, что хочу вложить в это имя: предупреждение, просьбу или капитуляцию. Наверное, всё сразу. Он смотрит на меня так, что я осознаю: если останусь здесь ещё на минуту, то уже никуда не уйду. А мне нужно уходить. Сейчас. Пока ещё есть силы хотя бы на это.
Я резко отвожу взгляд, высвобождаюсь из-под его руки и шагаю к двери.
— Мне надо домой, — выпаливаю я слишком быстро.
Он не хватает меня, не пытается остановить. Просто чуть отступает, освобождая проход. И это бьёт не меньше, чем поцелуй.
Я прохожу мимо, стараясь не смотреть по сторонам и вообще не существовать.
— Кать, — тихо окликает он.
Я замираю у двери, но не оборачиваюсь.
— Что?
Секундная пауза.
— Завтра всё в силе, — говорит он спокойно. — Я приду утром.
Я закрываю глаза. Ну конечно. Жизнь не могла просто позволить мне красиво сбежать. Завтра он всё равно придёт. В мою квартиру. К моему коту. Ко мне.
— Да, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Спокойной ночи, — бросаю я, сама не понимая, сердито это прозвучало или сорванно.
— И тебе.
В подъезде сразу бьёт в лицо прохладный воздух. Сердце колотится где-то в горле, губы горят, а в голове такой шум, будто я не на балконе стояла, а пережила короткое замыкание всей нервной системы.
Я практически лечу вниз по лестнице — слишком быстро для человека, который хотя бы пытается сохранить остатки достоинства.
Ключ в замок не попадает с первого раза. Ну конечно.
— Да чтоб тебя, — шиплю я сквозь зубы.
Со второй попытки дверь поддаётся.
В коридоре меня встречает Кекс. Он недовольно поднимает голову и смотрит на меня так, будто я отсутствовала не пятнадцать минут, а нарушила международный договор.
— Не смотри на меня, — шепчу я, закрывая дверь и прислоняясь к ней спиной. — Я сама в шоке.
Кекс моргает и уходит на кухню. Похоже, он считает, что мои личные катастрофы — не повод пропускать ночной обход мисок.
Я медленно обвожу взглядом темноту квартиры.
Моя. Всё ещё моя. Но только до завтра.
Завтра приедет родственница, и завтра Ваня будет ходить по этой кухне, открывать мой холодильник, разговаривать с Кексом своим этим спокойным голосом и смотреть так, будто ничего необычного не происходит. А у меня от одного воспоминания о балконе до сих пор подкашиваются ноги.
Я машинально подношу пальцы к губам. Глупо. Невероятно глупо. Но они всё ещё помнят его.
— Отлично, Катя, — шепчу я в пустоту. — Просто блеск.
Я отталкиваюсь от двери и иду в комнату, уже заранее понимая: сна не будет. Дело ведь теперь не только в родственнице. И не в Денисе. И даже не в этом безумном обмене квартирами.
У меня появилась новая проблема.
Ваня. И то, как сильно он мне тоже нравится.

----------

Глава 18

Глава 18
Сна у меня, конечно, нет.
Формально я, возможно, даже закрываю глаза часа на два под утро, но назвать это сном может только очень добрый человек. Или труп. Потому что стоит провалиться в мутную темноту, как оттуда тут же выныривает балкон, Ванин голос и это его спокойное, невозможное:
— Нравишься ты мне, Катюх. Очень нравишься.
К восьми утра я уже сижу на кухне с давно остывшим чаем, пялюсь в стену и пытаюсь убедить себя, что сегодняшний день — просто дурацкое стечение обстоятельств. Обычное. Рядовое. Из тех, что случаются, когда родственники внезапно вспоминают, что у тебя есть лишняя жилплощадь.
Не помогает.
Кекс, как обычно, практичнее. Позавтракал, умывается на подоконнике и косится с видом: «Столбом стоишь — хотя бы проход не загораживай».
— Не смотри так на меня, — прошу я.
Он моргает и отворачивается. Какой неженка.
В дверь звонят без пяти девять.
Я вздрагиваю, будто это сигнал воздушной тревоги. Кекс настораживается, спрыгивает с подоконника и уставляется в коридор.
— Ну всё, — выдыхаю я, вставая. — Понеслась.
На пороге стоит Ваня. Со спортивной сумкой в руке и с тем самым лицом, на которое с утра категорически нельзя смотреть женщинам с расшатанной нервной системой. Слишком спокойный. Слишком собранный. Слишком весь из себя… нормальный.
А у меня, между прочим, губы до сих пор помнят лишнее.
— Доброе утро, — говорит он так, будто мы вчера на балконе обсуждали график выноса мусора, а не крушили мою внутреннюю конструкцию.
— Доброе, — буркаю я и тут же ненавижу себя за свой голос. Слишком хриплый. Слишком живой.
Взгляд Вани скользит по моему лицу внимательнее обычного.
— Хоть полчасика поспала?
— Я прекрасно выгляжу.
— Это не ответ.
— А это не допрос.
Он хмыкает, заходит внутрь и ставит сумку у стены.
— Куда можно временно сложить вещи?
— В комнату, — ляпаю я и тут же поправляюсь: — В мою. Ну, в смысле… там. Пока.
Блеск, Катя. Просто блеск.
Ваня, к счастью, не добивает. Просто кивает, будто я не пытаюсь утонуть в трёх словах.
Кекс подходит осмотреться. Обнюхивает кроссовок, потом сумку, потом атмосферу в целом и, к моему потрясению, не уходит с видом оскорблённого собственника.
Ваня присаживается на корточки.
— Ну, привет, кот. Я тут временно, на испытательном сроке. Будем знакомы?
Кекс нюхает его пальцы, медлит и… бодает лбом в ладонь.
— Ты серьёзно? — спрашиваю я у кота.
— Контакт установлен, — улыбается Ваня.
— Второе предательство за утро от собственного питомца.
— Просто ты не умеешь выстраивать рабочие отношения.
— С котом?
— Со всеми.
Я хмурюсь, хочу съязвить, но в этот момент в дверь звонят снова. Длинно, требовательно — с той интонацией, когда люди не просят разрешения войти, а уточняют, почему им до сих пор не открыли их собственность.
Внутри всё сжимается.
Ваня поднимается.
— Мне открыть? — спрашивает он ровно.
— Нет, — слишком резво отвечаю я. — Я сама.
Он молча отступает в сторону. Не мешает. Но и не уходит.
Я открываю дверь и сначала вижу чемодан. Огромный, тёмно-синий, с потёртыми углами. За ним второй. А потом уже женщину лет пятидесяти, крепко сбитую, с идеальной укладкой, в светлом плаще и с таким лицом, будто она приехала не погостить, а провести аудит.
Рядом переминается молодая — уставшая, раздражённая, с ребёнком за руку. Мальчишка лет пяти сразу пытается заглянуть мне за спину.
— Здравствуй, Катя, — произносит старшая тоном, каким говорят с теми, кого видят каждую неделю, а не первый раз в жизни. — Я Галина. Тётя Эмма тебя, должно быть, предупредила.
«Должно быть». Великое слово.
— Предупреждала, — цежу я.
Галина уже затаскивает чемодан через порог.
— Это дочка Алина, а это Артёмка. Мы с дороги, упарились. Ой, а ты одна? А Денис где?
Я рта не успеваю раскрыть, как Алина, даже не поздоровавшись, выдаёт:
— Нам в какую комнату? Ребёнка бы уложить, он в машине вообще не спал.
— В комнату Дениса, — говорю я медленно. — Вам должны были объяснить. Только туда.
Галина кивает с видом человека, который слышит, но ещё не решил, принимать ли к сведению.
— Да-да, мы помним. Мы только вещи занесём пока.
Я стою, вцепившись в ручку двери. Трое. Уже трое. На одну комнату. С чемоданами, пакетом игрушек и детским рюкзачком с машинкой на молнии.
— А деда где? — спрашивает мальчик.
И ровно в эту секунду с лестницы доносится тяжёлый, не слишком твёрдый шаг.
Через мгновение в проёме нарисовывается мужик лет под шестьдесят — грузный, краснолицый, в мятой рубашке и с тем особым оживлением, которое бывает у людей слегка подшофе и абсолютно уверенных, что мир у них в долгу.
Он оглядывает меня мутным взором и с ходу выдаёт:
— Ну и где тут вторая комната?
Внутри обрывается. Просто раз — и всё.
— Какая вторая? — переспрашиваю я, уже зная, что ответ мне дико не понравится.
— Как какая? — искренне удивляется он. — Нам сказали, две. Мы в одной не уместимся. Открывайте вторую.
И тычет пальцем вглубь коридора, словно мысленно уже расставил там мебель.
— Эта комната закрыта.
— Ну так откройте, — выдаёт он с такой будничной простотой, что у меня в глазах темнеет. — Чего ей закрытой стоять?
Комната. Закрытая. Та самая, где до сих пор коробки, старый комод, тёткины платья в чехлах, сервиз в буфете, который никто не трогал после похорон. Не доходили руки. Слишком больно. Последний угол в квартире, где всё ещё так, как раньше.
А теперь какой-то левый мужик с порога командует: откройте.
— Нет, — отрезаю я. — Её никто открывать не будет.
Он набычивается.
— Девушка, вы не понимаете, нас четверо.
— А я, значит, должна всё понимать? — вырывается у меня.
Галина тут же влезает с «миротворческим» тоном, от которого сводит челюсти и хочется крушить мебель.
— Катя, ну зачем так? Мы же не с улицы. Эмма сказала — всё улажено. Ребёнку где спать? На люстре?
— Мне говорили про одного человека, а вас четверо, — голос начинает звенеть от злости.
Алина вздёргивает бровь.
— То есть нам теперь обратно ехать из-за того, что вас не предупредили?
— Я не знаю. Мне никто ничего не объяснил.
Я уже нашариваю телефон. Денис — гудки, сброс. Тётя Эмма — тишина. Ещё раз Денис — ничего. Пальцы леденеют. Не от страха — от мерзкого, знакомого бессилия, когда тебя ставят перед фактом, а все, кто этот факт организовал, растворяются в воздухе.
— Ну и что теперь? — бросает Алина. — Мы с ребёнком на чемоданах.
— Подождите, — бросаю я в трубку. — Да возьми же ты телефон, Денис…
— Катя, — негромко окликает Ваня.
Я оборачиваюсь так резко, будто только сейчас вспоминаю, что он здесь.

----------

Глава 19

Глава 19
Он стоит в коридоре, без лишних жестов, но с тем выражением лица, которое я уже знаю: всё, лимит исчерпан.
— Дай телефон, — просит он спокойно.
Я машинально сую ему мобильник. Если бы в эту секунду у меня попросили ещё и нервную систему — отдала бы не глядя.
Ваня смотрит на экран, видит неотвеченные, возвращает телефон мне и только после этого переводит взгляд на Галину с мужем.
— Доброе утро, господа. Для вас готова одна комната. Вот эта, — Иван кивает на дверь Дениса.
Галина открывает рот, но он продолжает тем же ровным тоном:
— В другие помещения вы не заселяетесь.
Пауза. Та самая, когда люди ещё не решили, можно ли продавить напором.
Муж Галины решает, что можно.
— Молодой человек, вы тут вообще каким боком? Мы с семьёй приехали, нас ждали. Не в подъезде же ночевать.
— Не в подъезде, — соглашается Ваня. — В комнате, которую вам выделили.
— Нас четверо.
— Это вопрос не к Кате и не к этой квартире. Если вас приехало больше, чем договаривались, вы решаете это не за её счёт.
Я физически ощущаю, как с меня спадает груз. Не сама ситуация — она всё ещё цирк, — но необходимость отбиваться одной.
Галина пробует с другой стороны:
— Ну зачем так жёстко? Мы же люди. Девочке с ребёнком хотя бы на первое время…
— По-человечески, — перебивает Ваня всё с той же вежливостью, — это не вламываться вчетвером, когда договаривались об одном госте, и не требовать открыть комнату с чужими вещами. Либо размещаетесь здесь, либо едите в гостиницу.
Алина зло усмехается.
— В какую гостиницу? Кто платить будет?
Ваня пожимает плечом:
— Точно не Катя.
Мужик делает шаг вперёд.
— Слушай сюда, ты…
— Даже не думай этого делать, — говорит Ваня негромко.
И эти слова падают так весомо, что становится абсолютно тихо. Мужик замирает. Ваня даже бровью не ведёт, просто смотрит.
Мальчишка дёргает Алину за руку: «Мам, пить хочу». Алина шумно выдыхает. Лобовая атака провалилась. Галина поджимает губы: «Эмма говорила, здесь всё будет проще».
— Значит, Эмма вас неверно сориентировала, — отрезает Ваня.
Я ловлю себя на мысли: рвани сейчас газ, он бы и это констатировал тем же тоном. Без паники. Без суеты. Как факт.
Алина ломается первой.
— Мам, поехали в гостиницу. Я с ребёнком в проходе ютиться не собираюсь.
Галина разворачивается к ней:
— Куда ты сейчас поедешь? Мы только с порога!
— Туда, где есть кровать и дверь, и где на меня не смотрят как на квартирную рейдершу.
Я чуть не выпаливаю «а как на тебя ещё смотреть», но сил нет даже на сарказм. Ваня молча отходит к стене, освобождая проход с видом, будто вопрос закрыт. И, кажется, именно это добивает их окончательно.
Когда Алина выкатывает чемодан на лестницу, в квартире становится легче дышать.
Галина с мужем оккупируют комнату Дениса с видом великого одолжения. Дверь захлопывается. Я смотрю на неё, не в силах поверить, что это происходит со мной. Потом доходит: я так и стою с телефоном в побелевших пальцах.
— Кать, — тихо зовёт Ваня. — Иди наверх. Ко мне. Выдохни, посиди в тишине.
— А здесь?
— Здесь останусь я.
— Я не могу просто оставить тебя с ними.
— Можешь. Ты на пределе, а мне с ними проще.
Я нервно хмыкаю.
— Тебе, по-моему, с кем угодно проще.
— Почти.
— Даже с моей роднёй-захватчиками?
— С ними особенно. Логика прямолинейная.
Я всё-таки выдыхаю что-то похожее на смех — короткое, болезненное.
Он замечает и тут же добивает:
— Вот. Уже лучше. Мозг пока функционирует.
— Сомневаюсь.
— Проверим попозже.
Я поднимаю на него глаза — и всё снова качается. Не потому, что стоит близко. Потому что за ровным, почти деловым тоном всё равно угадывается вчерашнее. Балкон. Поцелуй. Его «нравишься».
Он, кажется, тоже это улавливает. Но не усугубляет. Только говорит тише:
— Иди, Катюх.
Без нажима. Без лишних жестов. Так, что возражать не хочется.
Я провожу ладонью по лицу, собирая себя в кучу.
— А если они опять…
— Я здесь.
И этого хватает.
Я беру у Вани связку ключей, наши пальцы соприкасаются — и вчерашний балкон взрывается в памяти так ярко, что ключи чуть не выскальзывают. По тому, как дёргается уголок его рта, понимаю: он всё считал. Ненавижу его.
— Не смотри так самодовольно.
— Я, вообще-то, серьёзен.
— Это и пугает.
Из комнаты Дениса раздаётся голос Галины:
— Ка-а-атя! А постельное где можно взять?
Я зажмуриваюсь. Ваня чуть склоняет голову к двери и ровно отзывается:
— В шкафу поищите.
Потом снова поворачивается ко мне:
— Всё. Шагай.
— Ты точно справишься?
Он приподнимает бровь:
— Я же обещал поладить с твоим котом. С родственниками — задачка ещё проще.
Я фыркаю — почти искренне.
— Самоуверенный.
— Действенный.
— Бесишь.
— Это взаимно, но в конструктивном смысле.
Я качаю головой, открываю дверь и выскальзываю в подъезд. Он не идёт провожать. Не окликает. Просто остаётся там — в моей квартире, с моими родственниками, с Кексом, с хаосом, который должен был быть только моей проблемой, а стал уже не только моей.
Наверх поднимаюсь медленно, цепляясь за перила. Не от усталости — просто внутри, наконец, отпускает, и на освободившееся место падает запоздалая дрожь.
У Ваниной двери застываю. Стою, глядя на ключ в замке и пытаясь принять очередной виток абсурда своей жизни.
Потом вхожу.
Тишина. После утреннего нашествия она оглушает.
Прикрываю дверь, приваливаюсь спиной и выдыхаю. Здесь пахнет его квартирой — кофе, чистотой, чем-то тёплым и уже почти родным после вчерашнего. На кухне всё по-прежнему: кружка на столе, яблоки, дурацкий кактус.
Только теперь я не случайная гостья. Теперь меня сюда отправили прятаться.
— Ну всё, Катя, — говорю тихо. — Привыкай.

----------

Глава 20

Глава 20
Иван
Честно говоря, я не особенно люблю чужих людей в чужих квартирах. Особенно если это не просто чужие люди, а внезапно десантировавшиеся родственники девушки, которая и так последние сутки держится на одном упрямстве, кофеине и нервном тике.
Поэтому, как только за Катей закрывается дверь, я стою в коридоре секунд пять, прислушиваюсь к квартире и сразу иду не в комнату, а на кухню.
Логика простая: кто контролирует кухню, тот контролирует половину быта и большую часть наглости.
Стол здесь стоит удачно. Сядешь — и тебе отлично видно дверь комнаты Дениса, в которой запираются Галина с мужем. Почти наблюдательный пункт. Не хватает только бинокля и таблички «пограничная зона».
Я ставлю чайник, открываю шкаф, нахожу кружку, банку кофе и даже не чувствую никакой неловкости. Во-первых, Катя меня сюда сама пустила. Во-вторых, если уж я официально «за неё», надо входить в роль глубже. В-третьих, после такого утра я заслуживаю хотя бы кофе.
Кекс сидит в дверях кухни и наблюдает за мной с выражением лица опытного участкового.
— Не смотри так, — говорю я ему, насыпая кофе в кружку. — Это оперативная необходимость.
Кекс моргает, но не возражает. Значит, санкционирует.
Открываю холодильник.
Внутри всё, что обычно бывает у человека, который живёт один, работает и ест дома и совершенно не ждёт внезапного штурма: яйца, сыр, масло, контейнер с чем-то явно вчерашним, помидоры, зелень, половина лимона, йогурт, банка соуса и упаковка ветчины.
— Живём, — сообщаю я Кексу.
Он лениво ведёт хвостом.
Я делаю себе бутерброд — хлеб, масло, сыр, ветчина, помидор. Без церемоний. Наливаю кофе, сажусь за стол так, чтобы видеть коридор, и откусываю первый кусок.
В комнате Дениса подозрительно тихо. Слишком тихо для людей, которые рассчитывали занять собой всё свободное место. И это, конечно же, не может продолжаться долго.
Я не успеваю доесть бутерброд, как дверь комнаты открывается, и в коридор выплывает Галина — уже в домашнем халате, в тапках на босу ногу и с выражением лица человека, который до сих пор надеется, что утренняя сцена была досадным недоразумением.
Она направляется в сторону кухни, но на полдороги замирает, увидев меня за столом.
Я как раз жую.
Очень не люблю лишнюю театральность, поэтому просто киваю ей на свободное пространство.
— Доброе утро ещё раз.
Она не отвечает на приветствие. Сразу спрашивает:
— А где Катя?
Я отпиваю кофе.
— Я за неё.
Галина хмурится.
— В смысле?
— Чего не понятного? — уточняю я спокойно. — Я тут живу вместо Кати.
Она даже рот чуть приоткрывает.
— Так ведь говорили же, что Катя тут живёт. А не какой-то мужик.
Я ставлю кружку на стол.
— А я не какой-то. Я очень даже определённый. Зовут Иваном. Так что, если что — обращайтесь.
Галина стоит на пороге кухни, переминается и явно решает, стоит ли заходить дальше. Мне даже становится любопытно, какой вариант победит: бытовая наглость или инстинкт самосохранения.
Решаю ей помочь.
— Вот тут ваша полка с посудой, — говорю я, показав на нижний шкаф у стены. — Набор небольшой, но все вопросы к арендодателю. Холодильник у вас в комнате, этот — Катин, туда вход запрещён, как и на все остальные полки. Пользоваться можно одной горелкой и раковиной. Ещё вопросы?
Галина возмущённо фыркает. Сзади из комнаты, тут же доносится голос её мужа:
— Ты чего застряла? Жрать хочу! Принеси хоть что-нибудь!
Я не меняюсь в лице, но внутренне только укрепляюсь в мысли, что остался не зря, Катюха бы такого напора точно не выдержала. Потому что «хоть что-нибудь», конечно, планировалось добыть из Катиного холодильника. По-родственному. По-семейному. С той чудесной логикой, где чужое автоматически становится общим, если очень уверенно открыть дверцу.
Галина бросает на меня взгляд, в котором всё: и обида, и раздражение, и несбывшаяся надежда на лёгкий захват.
Потом поворачивает голову к комнате и кричит:
— В столовку пошли есть, я здесь готовить не буду!
Хорошая женщина быстро учится, киваю ей с уважением.
Она это, судя по выражению лица, оценивает не как уважение, а как издевательство. Что, в общем, тоже недалеко от правды.
Минут через десять эта парочка выходит из комнаты уже одетая. Муж Галины всё такой же помятый, но чуть менее боевой. Проходя мимо кухни, он смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать, но, видимо, вспоминает наше утреннее «нет» и решает, что пищеварение важнее конфликта. Очень здравое решение.
Дверь за ними закрывается.
Я жду ещё секунд десять. Для надёжности. Потом встаю, проверяю, что они действительно ушли, возвращаюсь на кухню, допиваю кофе и открываю ноутбук.
Работать в чужой квартире за чужим столом под охраной кота — не то чтобы мой обычный план на день, но, если честно, после последних недель это даже не входит в топ-10 странных событий.
Кекс, освоившись с новой администрацией, перебирается поближе и укладывается у окна. Время от времени он открывает один глаз, словно проверяя, не начинаю ли я злоупотреблять полномочиями.
— Расслабься, — говорю я ему, отвечая на письмо. — Режим чрезвычайный, но контролируемый.
Кекс зевает.
Я погружаюсь в работу почти на два часа. Таблицы, пара звонков в наушнике, несколько срочных правок, сообщение от коллеги, ещё одно письмо. На какое-то время шум утреннего дурдома отодвигается. И только когда в подъезде снова гремят шаги и хлопает входная дверь, я возвращаюсь в реальность.
Родственники.
Они заходят шумно, с пакетами, с шелестом упаковок и лёгким запахом дешёвой кулинарии. Даже из кухни слышно, как Галина что-то шикает мужу, а он ворчит, что «и так нормально». Потом дверь комнаты закрывается, и квартира снова на время затихает.
Я продолжаю работать.
К обеду Галина всё-таки выходит на кухню. Собранная, недовольная, но удивительно дисциплинированная. В руке — кастрюля. В пакете — пельмени.
Вот и отлично. Политика ограниченного суверенитета работает.
Она молча включает одну горелку. Именно одну. Наливает воду, ставит кастрюлю, достаёт из своего пакета соль и лавровый лист — подготовилась основательно. Я краем глаза наблюдаю за процессом с ноутбуком перед собой и почти уважаю её способность так быстро адаптироваться к жёстким вводным.
Она тоже молчит. То ли не хочет разговаривать, то ли понимает, что в любой беседе здесь рискует снова получить правила пользования территорией.
Когда пельмени сварены, она аккуратно снимает кастрюлю, раскладывает всё по тарелкам и уносит в комнату. А потом возвращается и тщательно моет кастрюлю, моет тарелки, протирает стол и даже раковину споласкивает.
Я чуть не встаю и не вручаю ей грамоту за образцовое поведение в условиях временной оккупации, но решаю не ломать человеку прогресс.
После обеда они ещё пару часов сидят тихо. Я работаю, Кекс спит, курьер приносит пакеты с едой, я привычно достаю контейнеры, перекусываю, продолжаю трудиться. Квартира живёт в напряжённом перемирии. Ближе к вечеру родственники снова куда-то собираются. На этот раз без лишних разговоров. Только муж Галины, натягивая обувь в коридоре, бурчит что-то вроде:
— Дожили, вот так родственнички пошли, а в шоке.
Я, не отрываясь от ноутбука, комментирую:
— Зато без неприятных сюрпризов.
Он ничего не отвечает. Уходят.
Я, наконец, закрываю ноутбук и откидываюсь на спинку стула. В квартире становится тихо в хорошем смысле. Даже слишком. В такой тишине особенно остро ощущаешь, что, вообще-то, сидишь на Катиной кухне, пьёшь её кофе и уже знаешь, в каком шкафу лежат ложки.
Странное чувство. И оно ещё более странное оттого, что мне нравится.
На автомате тянусь к телефону, открываю чат с Катей, думаю и пишу всего одно: «Как ты?»
Отправляю. Ответ приходит не сразу, но через пять минут телефон всё-таки мигает.
«Нормально, а ты?»
Я перевожу взгляд на пустую кухню, на миску Кекса, на закрытую дверь комнаты Дениса и печатаю:
«Враг временно отступил. Территория удержана».
Три точки висят довольно долго.
«Ты невозможный, но спасибо»
Я смотрю на эти слова чуть дольше, чем следовало бы, и почему-то очень отчётливо представляю её — в своей пижаме, с растрёпанными волосами и этим усталым, раздражённым взглядом, который так легко срывается у неё в живой огонь.
«Я эффективный» — отправляю я.
На этот раз ответа нет. Наверняка либо закатывает глаза и отбрасывает телефон, либо улыбается. Второй вариант мне нравится больше.
К одиннадцати родственники возвращаются.
Сразу понятно, что муж Галины снова навеселе. По шагам. По голосу. По тому, как слишком долго возится с замком, хотя дверь не заперта. Они проходят в комнату почти не задерживаясь, на кухню не заглядывают, ничего не требуют и вообще ведут себя так, будто за день окончательно смиряются с новым режимом.
Я даже почти начинаю испытывать осторожный оптимизм. Очень зря. Потому что через полчаса из комнаты Дениса доносится храп.
И не просто храп, а то редкое природное явление, которое, кажется, должно сопровождаться предупреждением МЧС.
Я лежу в Катиной комнате, смотрю в потолок и сначала пытаюсь отнестись к этому философски. У человека, видимо, особенности строения организма. Бывает. Мы все несовершенны. Нужно дышать глубже. Можно включить музыку. Можно представить шум моря.
Но когда на десятой минуте этот звук переходит из категории «неприятно» в категорию «кто-то заводит трактор», я понимаю, что один действительно не справляюсь.
Лежу ещё минут пять ради приличия, потом встаю, выхожу в коридор.
Кекс, дремавший в кресле, открывает глаз.
— Не смотри так, — говорю я ему шёпотом. — Это чрезвычайная ситуация, он, как всегда, не спорит.
Поднимаюсь наверх, у двери своей квартиры стою секунду, прислушиваясь к тишине внутри, потом тихо открываю и вхожу.
Катя в комнате. Уже в пижаме, с собранными в хвост волосами и книжкой, которую, судя по её лицу, она не читает, а держит в руках для отвода глаз от собственных мыслей. Когда я появляюсь в дверях, она сразу выпрямляется.
— Что-то случилось?
Я прислоняюсь плечом к косяку.
— Я один не справляюсь, Катюх. Нужна помощь.
Она мгновенно сбрасывает ноги с дивана на пол.
— Что они сделали?
— Пока ничего уголовного.
— Тогда что?
Я смотрю на неё пару секунд, стараясь сохранить серьёзное лицо. Получается не идеально.
— Пойдём, покажу.
Она хмурится, но встаёт сразу. Без разговоров. Просто суёт ноги в тапки и идёт за мной к двери.
Спускаемся молча. На лестнице тихо, и только когда я открываю дверь её квартиры, она останавливается в коридоре и вопросительно смотрит на меня. Ответа долго ждать не приходится. Из комнаты Дениса раскатисто, с душой, с полной отдачей доносится храп.
Катя замирает. Потом медленно переводит на меня обречённый взгляд. Я киваю в сторону своей — то есть её — комнаты.
— Пошли.
Она всё ещё ничего не понимает, но идёт.
В комнате я прикрываю дверь, поворачиваюсь к ней и только теперь позволяю себе нормально усмехнуться.
— Значит так, — говорю я тихо. — У меня предложение.
Она смотрит уже с явным подозрением.
— Какое ещё предложение?
Я скрещиваю руки на груди и улыбаюсь так широко, насколько только мне рот позволяет.
— Давай пошумим в ответ?

----------

Глава 21

Глава 21
Я выдыхаю, кажется, вообще всё, что во мне есть, потому что если не выдохну сейчас — просто не выживу. Ваня улыбается. Не широко. Так, уголком рта. Но этого достаточно, чтобы у меня внутри всё окончательно пошло не по плану.
— Во-во, именно так, — кивает он. — Давай, Катюх, продолжаем. Теперь вдох. И тоже судорожный.
Он шутит. Смеётся ртом. Но я слишком хорошо вижу, как меняются его глаза. И от этого мой вдох действительно получается рваным. Дрожащим. Совсем не актёрским.
— Ты ненормальный, — шепчу я.
— Есть такое, — легко соглашается он.
И за руку подтаскивает меня к кровати.
Это вообще-то уже должно считаться грубейшей ошибкой с моей стороны. Потому что оставаться с ним вдвоём в моей спальне — это изначально легкомыслие, граничащее с суицидом. Но я уже не успеваю ни передумать, ни отступить. Он садится по-турецки на покрывало и тянет меня за собой, заставляя устроиться напротив.
Я сажусь. И понимаю, что всё. Мне конец.
У меня уже голова кружится. Щёки горят так, что если сейчас выключить свет, моё лицо, кажется, будет светиться само — как комета, которая влетела в стратосферу и решила сгореть красиво.
Ваня смотрит на меня с тем самым спокойным выражением, от которого мне всегда особенно плохо.
— Почему им можно, а нам нельзя? — спрашивает он почти серьёзно. — Слышишь, как твой дядя старается? Мы моложе и сильнее. Мы должны сделать это громче.
Его слова похожи на речь тренера перед боем. Подбадривающую. Мотивирующую. Абсолютно идиотскую.
И именно поэтому я чуть не начинаю смеяться. Чуть. Потому что в следующую секунду он резко выбрасывает руку и щипает меня за бок.
Я вскрикиваю так звонко, что сама пугаюсь.
— Отлично, — одобряет он.
И тут же щипает с другой стороны.
— Ай!
На этот раз у меня получается ещё громче.
Он добавляет от себя низкое, очень выразительное:
— М-м-м…
Я вытаращиваюсь на него.
— Ты больной⁈
— Дышим в унисон, — с совершенно невозмутимым видом командует он.
И начинает скрипеть кроватью, слегка подпрыгивая на матрасе.
У меня глаза лезут на лоб.
— Ваня!
— Что? Рабочий процесс.
Его ладони ложатся на мои колени. Тёплые. Тяжёлые. Он то прижимает их к покрывалу, то отпускает, заставляя двигаться и меня — вперёд, назад, чуть сильнее, ещё.
Кровать скрипит уже на совесть.
Я, кажется, сейчас сгорю не только лицом, а целиком.
— Ваня, Ва-а-а-аня… — вырывается у меня каким-то совершенно неприличным, протяжным звуком.
И проблема в том, что я не собиралась так. Вообще. Но получается именно так.
Он на секунду замирает. Смотрит на меня. И в его взгляде вдруг становится слишком мало смеха.
— Идеально, Катюх, — говорит он чуть хриплее. — А теперь так.
И неожиданно хватает меня за обе руки. Резко тянет на себя.
— А-а-ах!.. О, боже!
Я теряю равновесие и лечу вперёд, прямо к нему. Он ловит. И тут же возвращает обратно.
Я даже не успеваю толком вдохнуть, как он повторяет это снова.
— Ваня, что ты… что ты де… делаешь…
Я пытаюсь возмущаться, честно. Но из-за его хаотичных движений, из-за скрипа кровати, из-за того, как меня швыряет то к нему, то обратно, голос звучит не возмущённо. А так, что мне самой хочется провалиться под пол.
— Блин, — шиплю я. — Надо заканчивать.
Пытаюсь вырвать руки, но он вдруг поднимает палец вверх.
— Тихо. Слышишь?
Я замираю, прислушиваюсь сквозь собственное сбившееся дыхание.
И правда. Храп прекращается.
Я медленно поднимаю на него глаза. Он выглядит так, будто только что блестяще выиграл сложную стратегическую операцию.
— Работает, — сообщает он. — Продолжаем.
— Ты псих.
— Это ты уже говорила.
И прежде чем я успеваю придумать новый диагноз, он снова проходится быстрыми, совершенно беспощадными щипками и щекоткой по моим бокам.
Я взвизгиваю, дёргаюсь, сгибаюсь пополам и машинально опускаю взгляд вниз.
И тут же жалею об этом.
Потому что тонкий трикотаж пижамы вообще ничего не скрывает. Предательски. Бесстыдно. Слишком наглядно.
У меня внутри всё обрывается.
Я тут же пытаюсь прикрыться ладонями, но Ваня перехватывает мои руки — скорее на автомате, ещё в движении, собираясь снова потянуть меня к себе.
И вдруг замирает.
Его взгляд опускается туда же, куда только что смотрела я.
Воздух между нами меняется сразу. Моментально. Как будто до этого мы оба бегали по краю, дразнились, смеялись, изображали что угодно, только не то, что на самом деле происходит.
А теперь игра заканчивается.
Он медленно поднимает на меня глаза. И в них уже нет ничего безопасного.
— Катюх, — тихо говорит он. И голос у него совсем другой. Низкий. Предупреждающий. — Я не железный.
У меня сердце ударяется куда-то не туда.
— Ты охренел? — шепчу я, тоже уже не своим голосом. — Даже не пытайся.
Наверное, я хочу сказать что-то ещё. Наверное, даже собираюсь. Но мой шёпот тонет в его поцелуе.
Он целует меня жадно. Сразу. Без осторожности, которая ещё была вчера на балконе, без попытки сделать вид, будто это случайность. Как будто слишком долго держал себя в руках и больше не хочет.
И я отвечаю ещё до того, как успеваю это осознать.
Потому что у меня нет ни одной живой причины его оттолкнуть. Потому что моё тело уже давно всё решило за меня. Потому что это Ваня. Он. И от одного этого внутри вспыхивает так резко, что я, кажется, действительно теряю остатки здравого смысла.
Я вцепляюсь в его плечи, в футболку, тяну ближе, хотя ближе уже почти невозможно. Он перехватывает меня за талию, усаживает к себе, и от этого простого движения у меня с губ срывается звук, от которого мы оба на секунду замираем.
Потому что теперь это уже не игра. Совсем.
Кровать скрипит снова, но теперь ей уже никто не помогает специально.
Его ладони скользят по мне так, будто он и сам до конца не верит, что наконец можно. Будто всё ещё сдерживается из последних сил — и именно это делает хуже всего. Потому что каждый этот сдержанный жест ощущается сильнее любого безумия.
— Господи, — выдыхаю я ему в губы.
— Да, — хрипло отвечает он, целуя меня в щёку, в уголок рта, ниже, медленнее. — Вот примерно это я и пытаюсь тебе сказать уже давно.
Я смеюсь. Или всхлипываю. Или всё сразу. Потому что у меня уже не получается разделять, где в этом всём нервный смех, где ужас, а где желание, которое слишком долго сидело под кожей и теперь рвётся наружу без всякого стыда.
Он опрокидывает меня на покрывало. Нависает сверху. Смотрит. И от этого взгляда мне делается хуже, чем от любых прикосновений. Потому что в нём всё. Желание. Голод. Нежность, которую он даже сейчас умудряется не выключать. И это его упрямое, почти злое «моя», которое он пока не произносит вслух, но я уже слышу.
— Скажи, если нужно остановиться, — говорит он тихо, уткнувшись лбом в мой висок.
И это добивает меня окончательно.
Потому что он спрашивает. Потому что оставляет мне выбор. Потому что, если я сейчас скажу «нет», он действительно остановится.
Я знаю это. И именно поэтому шансов у меня уже нет.
— Даже не думай, — выдыхаю я.
Он коротко усмехается мне в кожу.
— Хороший ответ.
А потом всё окончательно летит к чёрту.
Поцелуи становятся глубже. Движения — резче. Воздуха — меньше.
Я уже не понимаю, где кончается мой собственный стон и начинается его сорванное дыхание. В какой момент мои пальцы оказываются у него в волосах. Когда именно я начинаю тянуть его на себя так, будто если отпущу — умру.
Из-за стены, наверное, всё ещё можно услышать скрип кровати. Только теперь это уже никого не должно обманывать.
Потому что мои вскрики давно перестают быть наигранными. И его тоже.
Они получаются настоящими. Сорванными. Громкими. Оглушающими.
И когда всё внутри наконец вспыхивает до белого, я уже не пытаюсь сдержаться вообще. Меня выгибает, ломает, уносит, и если у соседей напротив были хоть какие-то сомнения по поводу природы звуков, то теперь, думаю, нет.
Ваня накрывает меня собой, тяжело дышит, утыкаясь лбом куда-то мне в шею, и я чувствую, как его трясёт так же, как и меня.
Несколько секунд мы просто пытаемся выжить.
Потом он приподнимается ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо. И говорит с такой честностью, что у меня внутри что-то снова опасно плавится:
— Кать… ты просто космос.
Я фыркаю, хотя воздух до сих пор набирается с трудом.
— Это ты сейчас очень тупо романтичен.
— Зато искренне.
И сжимает меня в объятиях так крепко, что я действительно перестаю дышать.
— Исаев, — сиплю я, хлопнув его ладонью в грудь. — Я задохнусь.
— Не преувеличивай.
— Ваня.
Он всё-таки отпускает. Но только чуть-чуть.
Потом поворачивает меня к себе спиной, подтягивает ближе, устраивает рядом так, будто это вообще моё законное место, и целует в шею.
Лениво. Мягко. Почти сонно.
Я закрываю глаза.
Он целует плечо. Проводит носом по виску. И, кажется, действительно либо собирается уснуть, либо просто добить меня окончательно уже без всякой спешки.
Потому что внутри у меня, вместо усталости, снова медленно разгорается новое пламя.
Я едва заметно шевелюсь в его руках. Он тут же чувствует. Конечно чувствует. И тихо усмехается мне в затылок.
— Даже не начинай, Катюх, — шепчет он.
Я поворачиваю голову ровно настолько, чтобы ответить:
— Это не я начинаю.
— А кто?
Я медленно выдыхаю, ощущая, как его ладонь ложится мне на талию крепче.
За стеной, кстати, снова тихо. Очень тихо. Настолько тихо, что мне становится смешно прямо посреди этого горящего, невозможного состояния.
Потому что, кажется, в этой дурацкой войне звуков мы всё-таки победили. С разгромным счётом.

----------

Глава 22

Глава 22
Я лежу спиной к нему и всё ещё чувствую, как внутри перекатывается тёплая дрожь. Словно меня не просто разобрали на части, а потом собрали заново — уже другой. Мягче. Чувствительнее. Опаснее.
Ваня не торопится. Это первое, что я понимаю по-настоящему. Не шутит, не дразнит, не устраивает очередную словесную диверсию, не пытается сбить меня с дыхания каким-нибудь идиотским замечанием. Просто держит меня рядом, ладонью на талии, носом у виска, и дышит так, будто ему самому хорошо уже только от того, что я здесь. Что я не ушла. Что не оттолкнула. Что лежу в его руках так, словно всегда тут и была.
От этой мысли у меня внутри снова становится жарко. Не резко, как до этого. Не вспышкой. А медленно. Как если тлеющий под золой огонь вдруг получает воздух.
Я едва заметно шевелюсь, и его ладонь сразу реагирует — проводит по боку, успокаивая или, наоборот, проверяя, не собираюсь ли я снова загореться. Спойлер: собираюсь.
— Ты не спишь, — шепчет он мне в шею.
У него голос сонный, низкий, довольный.
Я улыбаюсь в подушку.
— А ты?
— Я, может, почти.
— Врёшь.
— Нагло и бессовестно, — соглашается он.
И целует меня в плечо. Медленно. Без спешки. Так, что у меня поджимаются пальцы на ногах.
Я тихо втягиваю воздух, и он, кажется, улыбается, потому что следующий поцелуй оставляет уже ближе к шее, ещё дольше, ещё мягче, как будто никуда не торопится и может позволить себе изучать меня заново — не в лихорадке, а с каким-то почти ленивым восхищением.
Это совсем другое. Не слабее. Даже хуже. Потому что теперь я чувствую всё. Каждую паузу. Каждое прикосновение. То, как осторожно он ведёт пальцами по моей руке, переплетает наши ладони, а потом просто держит, будто ему зачем-то важно это глупое сцепление пальцев.
Я поворачиваюсь к нему не сразу. Сначала только чуть запрокидываю голову, потом всё-таки разворачиваюсь в кольце его рук лицом к нему.
В темноте его глаза кажутся совсем тёмными. Спокойными. Но это обман. Я уже знаю. Он смотрит на меня так, что у меня снова сбивается дыхание.
— Чего? — шепчу я.
— Смотрю.
— Вижу.
— И как тебе?
Я закатываю глаза.
— Ты невозможный даже после…
— После особенно, — поправляет он.
И проводит большим пальцем по моей щеке.
Я не знаю, что именно меня добивает больше — эта его тихая улыбка или то, с какой нежностью он касается моего лица, будто я не я, а что-то хрупкое и очень ценное.
— Катюх, — шепчет он.
И всё. Просто моё имя у него получается так, что у меня внутри снова всё плывёт.
Я сама тянусь к нему. На этот раз без спешки. Целую первая — легко, почти осторожно, будто пробую его заново, проверяю, что это всё правда, что он никуда не денется, не начнёт сейчас шутить, не разрушит момент. Но Ваня неожиданно серьёзен. Только отвечает. Также медленно. Также мягко.
Поцелуй получается длинным, тягучим, сладким до дрожи. У меня глаза закрываются сами собой. Он гладит меня по спине, по талии, по волосам, перебирает пряди, убирает их с лица, и от этих простых движений мне становится ещё тише внутри. Не спокойнее — нет. Просто глубже. Как будто мы оба проваливаемся в какое-то другое состояние, где уже не нужно ничего доказывать, играть, спасаться шутками или прятаться за язвительностью. Где можно просто быть.
Я прижимаюсь к нему ближе, закидываю руку ему на плечо, и он тут же перехватывает меня крепче, словно только этого и ждал.
— Ты сейчас опять делаешь это специально, — шепчет он мне в губы.
— Что именно?
— Лежишь так, будто я святой.
Я тихо смеюсь.
— А ты не святой?
— Катя, ты издеваешься?
— Немножко.
— Очень опасная женщина.
— Поздно спохватился.
Он коротко усмехается, но в следующую секунду снова целует меня — уже глубже, с той самой неторопливой уверенностью, от которой у меня по телу расходится новая волна тепла.
И всё снова начинается. Только теперь иначе. Без рваности. Без этого безумного голода, который сносит всё на пути. Теперь он никуда меня не торопит. Будто хочет, чтобы я прочувствовала каждую секунду до конца. Чтобы ни одна не пропала зря.
Я и чувствую. Каждое его касание — долгое, внимательное, бережное. Каждый поцелуй — будто отдельное признание, которое не нужно произносить словами. Каждое движение — медленное настолько, что от него только сильнее кружится голова.
Иногда он останавливается просто для того, чтобы посмотреть на меня. Провести ладонью по щеке. Коснуться губами лба, виска, уголка рта. Как будто я для него не поле боя, а что-то совсем другое. Что-то, чем хочется не завладеть, а любоваться.
И от этого меня ведёт сильнее, чем от всего, что было до.
— Вань, — выдыхаю я в какой-то момент, сама не зная, о чём хочу попросить.
Он сразу поднимает взгляд.
— Я здесь.
И от этих двух слов у меня внутри что-то сжимается так сладко и больно, что я сама тяну его к себе ближе, утыкаюсь лбом ему в шею, прячу лицо, потому что слишком много чувств сразу — это уже почти невыносимо.
Он понимает без слов. Всегда почему-то понимает. Просто гладит меня медленнее. Целует мягче. Держит крепче.
И когда нас снова накрывает, это приходит не вспышкой, а волной. Большой. Тёплой. Долгой. Она поднимается медленно, уносит постепенно, не ломая, а растворяя. И я теряюсь в ней совсем иначе — не от резкости, а от глубины. От того, как хорошо. Как полно. Как правильно.
Кажется, я даже не вскрикиваю, а только беспомощно выдыхаю его имя ему в шею. Он отвечает мне таким же сорванным шёпотом, прижимает к себе так, будто хочет спрятать в себе целиком, и я чувствую, как его тоже накрывает — тяжело, глубоко, до дрожи.
Потом всё стихает. Не сразу. Постепенно. Как море после шторма.
Мы лежим, перепутавшись руками и ногами, и молчим. Только дышим — долго, неровно, слабо приходя в себя. Я слушаю, как под моей щекой стучит его сердце. Сильное. Упрямое. Удивительно живое.
— Ну что, — шепчет он через какое-то время. — Теперь мы официально победили?
Я сонно улыбаюсь.
— Всех.
— Даже храпящего дядю?
— Особенно храпящего дядю.
Он тихо смеётся, и этот смех отзывается у меня где-то под рёбрами уютом, от которого хочется закрыть глаза и никуда больше не идти.
Я действительно их закрываю.
Ваня подтягивает одеяло выше, укрывает нас, целует меня в макушку и устраивает мою голову у себя на груди так естественно, будто делал это всегда.
Я провожу ладонью по его животу, просто чтобы убедиться, что он здесь. Что это всё не померещилось мне после слишком длинного дня, слишком громкой ночи и слишком большого количества чувств.
Он накрывает мою руку своей. Переплетает пальцы.
— Спи, Катюх, — шепчет он.
— А ты?
— И я.
— Не уйдёшь?
Он даже не отвечает сразу. Только чуть крепче сжимает меня в объятиях. А потом очень тихо, почти уже сквозь сон:
— Даже не надейся.
Я улыбаюсь, утыкаюсь носом ему в грудь и, наконец, позволяю себе перестать думать вообще.
За стеной тихо. В квартире тихо. Во мне, впервые за долгое время, тоже тихо.
И под это ровное, тёплое биение его сердца я засыпаю у него в руках.

----------

Глава 23

Глава 23
Просыпаюсь я не сразу.
Сначала просто чувствую тепло. Плотное, живое, надёжное. Такое, в которое хочется вжаться ещё сильнее и больше никогда не вылезать. Потом уже, медленно, сквозь сон, понимаю, что лежу не одна. Что у меня под щекой — не подушка, а Ваня. Что моя нога бесстыдно закинута на него сверху. Что его рука лежит у меня на животе так уверенно, будто давно считает это место своим.
И, если честно, спорить мне совершенно не хочется. Вообще ни с чем не хочется спорить этим утром.
За окном светло, но не резко. В комнате тепло. Под одеялом ещё теплее. Ваня пахнет сном, мужским теплом и чем-то невозможно уютным, отчего я окончательно размякаю и вместо того, чтобы шевелиться, только сильнее прижимаюсь к нему.
Он тут же просыпается. Не дёргается, не вскидывается, просто чуть крепче сжимает меня рукой и хрипло, ещё сном, выдыхает куда-то мне в макушку:
— Катюх, не ёрзай.
Я улыбаюсь, не открывая глаз.
— А то что?
— А то у тебя будут последствия.
— Угрожаешь?
— Предупреждаю.
У него голос низкий, тёплый, ленивый, и от этого простого обмена словами у меня внутри всё снова начинает плавиться. Я всё-таки поднимаю голову и смотрю на него.
Ваня ещё сонный, взгляд тяжёлый, лицо расслабленное. И почему-то именно таким он кажется мне особенно опасным. Не когда шутит, не когда огрызается, не когда строит из себя хозяина положения, а вот так — тёплым, живым, моим.
Господи. Я же реально влипла.
Он замечает, что я на него пялюсь, и на его лице тут же появляется довольная улыбка.
— Почему так смотришь?
— Ужасаюсь тому, что произошло.
— Поздно.
— Вот это, кстати, правда.
Я хочу отодвинуться, просто чтобы не дать ему слишком быстро зазнаться, но он не даёт. Ладонь скользит мне на спину, прижимает ближе, и уже в следующую секунду Ваня целует меня в лоб, потом в висок, потом в щёку, а я начинаю тихо смеяться, потому что это уже не поцелуи, а какое-то совершенно бессовестное утреннее издевательство.
— Вань…
— Да-а-а?
— Я сейчас растаю.
— Так и планировалось.
Он целует меня в верхнюю губу. Потом прикусывает нижнюю. Ненавязчиво. Лениво. Как будто дразнит. Как будто точно знает, что я уже никуда не денусь и можно никуда не торопиться.
И это, конечно, хуже всего. Потому что если ночью меня сносит бурей, то утром он просто медленно, методично превращает меня в тёплую лужу.
Я утыкаюсь лбом ему в шею, пытаясь спрятаться хоть от чего-нибудь, но Ваня только тихо усмехается и запускает пальцы мне в волосы.
— Катюх.
— Что?
— Ты такая мягкая утром.
— Это претензия?
— Это наблюдение.
Он снова целует меня. Теперь уже по-настоящему. Медленно, долго, сладко до дрожи. И я моментально перестаю помнить, что вообще хотела ему ответить. Мои ладони сами находят его плечи, грудь, шею, и от того, как он сразу подаётся навстречу, как перехватывает меня крепче, внутри просыпается то самое приятное, тягучее тепло.
— Ну всё, — шепчу я ему в губы, уже заранее зная, что это полное враньё. — Нам надо вставать.
— Кому надо?
— Нам.
— Не вижу здесь таких.
Я фыркаю.
— Ваня.
— Катя.
— У нас в квартире вообще-то люди.
— Не у нас, а у тебя, — поправляет он.
— Ты сейчас серьёзно цепляешься к формулировке?
— Я сейчас целую девушку, которую не собираюсь никуда отпускать ближайшие… — он лениво смотрит в сторону окна, будто сверяется с расписанием, — ну, скажем так, какое-то время.
Я закатываю глаза, но они тут же сами собой закрываются, потому что Ваня опрокидывает меня на спину, нависает сверху и начинает покрывать поцелуями лицо, шею, плечо, ключицу, и я уже не смеюсь — только тихо выдыхаю, потому что это слишком хорошо, слишком приятно, слишком правильно.
— Вань… — получается совсем не грозно.
— Молчи, — шепчет он, не отрываясь. — Я занят.
И действительно занят. Очень. Старательно. С такой мягкой, упрямой нежностью, что у меня поджимаются пальцы и сбивается дыхание. Я уже не пытаюсь ни спорить, ни напоминать про реальность за дверью комнаты. Реальность подождёт. Реальность вообще в последние сутки ведёт себя так отвратительно, что я не вижу ни одной причины спешить к ней обратно.
Я только запускаю пальцы ему в волосы и сдаюсь окончательно.
Он не торопится. Вообще. Будто у него есть всё время мира, и всё это время он собирается потратить на меня одну. На мои вздохи, на мои дрожащие выдохи, на то, чтобы я то цеплялась за его плечи, то бессильно обмякала в его руках, то снова оживала от одного только шёпота у самого уха.
В какой-то момент я действительно начинаю тихо, совершенно позорно мурлыкать от удовольствия. Сама это слышу. Сама понимаю, какой это кошмар. Но остановиться уже не могу.
Ваня, конечно, всё замечает.
— Ты сейчас мурчишь, что ли? — шепчет он с абсолютно довольной улыбкой в голосе.
Я тут же прячу лицо в подушку.
— Заткнись.
— Не-а.
— Исаев, я тебя ненавижу.
— Врёшь.
— Очень.
— Ненавидишь и мурлычешь одновременно — особенно убедительно.
Я слабо бью его ладонью по плечу, но он только перехватывает мою руку, целует запястье и снова доводит меня до того состояния, где я уже не способна ни на сарказм, ни на сопротивление, вообще ни на что, кроме беспомощного счастья.
И именно в этот момент у двери раздаётся громкое, требовательное:
— МЯ-А-А-У!
Мы оба замираем.
Потом ещё раз:
— МЯЯЯУ!
Я утыкаюсь лбом Ване в плечо и начинаю смеяться.
— Всё, — говорю, задыхаясь. — Нас осудили.
Ваня падает рядом на подушку и прикрывает глаза.
— Этот кот выбрал удивительно неудачное время для гражданской позиции.
Кекс не согласен.
— МЯУ!
— Да иду я, — шепчу я в пространство, всё ещё смеясь.
Но Ваня, конечно, не отпускает. Просто сгребает меня обратно, прижимает к себе и целует в висок.
— Полежи ещё минуту.
— Кекс нас съест.
— Я потом откуплюсь кормом.
— Ты не знаешь, где он стоит.
— Значит, перерою все шкафчики и найду.
Я снова смеюсь, но всё-таки выбираюсь из его рук, иначе это никогда не закончится. Хотя, если честно, очень хочется, чтобы не заканчивалось.
Мы собираемся долго и лениво. Не потому что реально долго надо, а потому что каждый раз, когда я пытаюсь встать, Ваня снова притягивает меня к себе. То за руку. То за талию. То просто смотрит так, что у меня ноги подкашиваются сами.
В какой-то момент я уже стою у кровати, поправляю пижаму, пытаюсь пригладить волосы и хоть немного вернуть себе вид человека, а не женщины, которую только что слишком хорошо любили с самого утра.
Ваня, опершись на локоть, наблюдает за мной с кровати и даже не думает скрывать, что ему нравится увиденное.
— Не смотри так, — бурчу я.
— Как?
— Как будто сейчас снова затащишь меня обратно.
— Почему «как будто»?
Я оборачиваюсь и кидаю в него подушкой. Он ловит её одной рукой и ухмыляется так нагло, что я понимаю: это ещё не конец. Это просто короткий перерыв.
На кухню мы выходим вместе.
Кекс встречает нас в коридоре как оскорблённый акционер, которого незаконно лишили дивидендов. Хвост трубой, взгляд обвиняющий, мяуканье такое, будто его тут неделю не кормили, а не всего лишь задержались на полчаса с завтраком.
— Да-да, — говорю я, идя к кухне. — Трагедия вселенского масштаба.
— Он весь в тебя, — замечает Ваня.
— В смысле?
— Такой же драматичный.
Я уже собираюсь ответить, но, как только мы входим на кухню, вижу Галину.
Она стоит у чайника в халате, греет воду и оборачивается на нас так резко, будто надеялась до последнего, что ночные звуки ей всё-таки приснились. Не приснились. Это прекрасно видно по её лицу.
Она сначала смотрит на меня. Потом на Ваню. Потом снова на меня. И фыркает так выразительно, что можно было бы даже смутиться, если бы нам обоим не было абсолютно всё равно.
Я прохожу к шкафу за коробкой корма так спокойно, будто каждое утро выхожу на кухню с мужчиной после лучшей ночи в своей жизни и сталкиваюсь там с раздражённой тёткой.
Ваня вообще ведёт себя так, словно Галина — часть интерьера. Что-то между сушилкой для посуды и старым табуретом.
— Доброе утро, — невозмутимо говорит он и достаёт кружки.
Я едва сдерживаю улыбку.
Галина вместо ответа снова фыркает.
Ну и ладно.
Я насыпаю Кексу корм, и тот мгновенно прощает нам все моральные преступления. Ваня ставит чайник, достаёт хлеб, масло, сыр, и через минуту мы уже сидим за столом, завтракаем, пьём кофе и обмениваемся такими взглядами, от которых у меня всё внутри по новой начинает теплеть.
Галина, кажется, не выдерживает первой. Пьёт свой чай почти залпом, гремит ложкой о чашку сильнее, чем необходимо, потом хватает её и уходит обратно в комнату, явно решив, что видеть нас с утра — слишком тяжёлое испытание для нервной системы.
Как только за ней закрывается дверь, Ваня наклоняется ко мне через стол.
— Я тебе говорил, что мы победим.
Он улыбается так, что я окончательно перестаю притворяться суровой.
Через пару часов квартира приходит в движение. За дверью комнаты Дениса начинается шуршание, тяжёлые шаги, недовольное бормотание. Галина с мужем собираются быстро и шумно, как люди, которые очень хотят уйти, но ещё сильнее хотят показать, как они этим уходом оскорблены.
Меня это устраивает.
Я стою в коридоре, скрестив руки на груди, и смотрю, как они вытаскивают свои сумки. Ваня рядом, плечом почти касается моего, и от одного этого мне спокойно.
Муж Галины бурчит что-то себе под нос, сама Галина поджимает губы, потом всё-таки не выдерживает:
— Могла бы и поуважительнее к родне относиться.
Я даже не сразу нахожу, что на это сказать, потому что уровень наглости, как всегда, впечатляет.
Но Ваня меня опережает.
— А вы могли бы не путать родственные отношения с захватом территории, — говорит он ровно.
Галина вскидывается, хочет что-то ответить, но, видимо, вспоминает вчерашнее и сегодняшний завтрак, смотрит на меня, потом на него и только раздражённо дёргает плечом.
— Пошли уже, — бросает она мужу.
И слава богу.
Когда за ними наконец закрывается дверь, я стою ещё пару секунд в полной тишине, не веря, что это правда закончилось.
Потом выдыхаю. Длинно. С облегчением. Почти счастливо.
— Всё? — спрашиваю я.
— Всё, — подтверждает Ваня.
И именно в этот момент у меня звонит телефон.
Я достаю его из кармана и, увидев имя на экране, моментально перестаю улыбаться.
Мать Дениса. Ну конечно.
— Даже не бери, — тихо говорит Ваня.
— Надо, — отвечаю я, уже зная, что ничего хорошего там не услышу.
Нажимаю на приём и едва успеваю поднести трубку к уху, как на меня сразу обрушивается крик. Даже не голос — именно крик. Про неблагодарность. Про бесстыдство. Про то, как я выгнала людей. Про то, что она в шоке. Про то, что «мы тебя приняли как свою».
Последнее особенно смешно, если бы не было так мерзко.
Я сначала молчу. Потом пытаюсь вставить хоть слово.
— Послушайте…
Бесполезно. Меня не слушают. Меня поливают грязью. Громко. Яростно. С тем особым удовольствием, с каким некоторые люди всегда защищают не правду, а своё право быть неправыми без последствий.
У меня начинает звенеть в висках. Я чувствую, как сжимается челюсть, как поднимается знакомая волна — злости, бессилия, усталости. Ещё немного, и я либо начну орать в ответ, либо просто швырну телефон в стену.
Но ни того, ни другого не происходит.
Потому что Ваня молча подходит ко мне вплотную, очень спокойно вынимает телефон из моей руки и, не говоря ни слова, откладывает его на полку в прихожей экраном вниз.
Из трубки ещё доносится далёкий возмущённый голос. Ваня даже не смотрит туда. Только переводит взгляд на меня.
— Всё, — говорит он тихо.
И я почему-то именно в эту секунду понимаю, насколько устала.
Он, видимо, видит это по лицу, потому что ладонями берёт меня за щёки, поглаживает большими пальцами скулы и вдруг становится таким нежным, что у меня внутри что-то болезненно сжимается.
— Не надо, Катюх, — шепчет он. — Не сейчас.
Я выдыхаю. Снова. Как вчера. Как будто рядом с ним это вообще мой главный способ выживания.
— Я так от них устала, — признаюсь еле слышно.
— Знаю.
— Они как будто специально лезут везде.
— Больше не влезут.
Я нервно усмехаюсь.
— Ты это так говоришь, будто лично перекроешь им кислород.
— Если надо, перекрою.
И вот это его спокойное, почти будничное «если надо, перекрою» почему-то добивает меня сильнее любых красивых слов.
Я тянусь к нему сама. Не за защитой даже. Хотя и за ней тоже. Просто потому что мне нужен он. Его руки. Его тепло. Его умение встать между мной и всем остальным миром так, будто это самая правильная позиция.
Он целует меня сразу. Мягко. Без напора, без спешки, без жадности ночи и утра. Просто накрывает губами мои губы, как будто стирает с меня чужой крик, чужую злость, всё это липкое послевкусие разговора, который даже не стоило начинать.
Я закрываю глаза и прижимаюсь ближе.
Одна его ладонь ложится мне на талию, вторая остаётся у лица. Он целует медленно, долго, терпеливо, и у меня перестаёт звенеть внутри.
Телефон на полке всё ещё надрывается. Совсем далеко. Будто не у меня дома. Будто не про меня. Будто вообще из другой жизни.
Ваня чуть отстраняется, касается лбом моего лба и тихо усмехается:
— Игнорировать умеешь?
— С тобой научусь.
— Хорошая девочка, — шепчет он.
— Не наглей.
— Уже.
И целует снова.
Я не успеваю возмутиться. Да и не хочу.
Потому что кухня пустая. Квартира снова моя. Кекс сыт и уже моется где-то на диване. За дверью больше никто не топчется и не лезет в мою жизнь грязными руками.
А Ваня целует меня так, будто теперь это его законное право. И, кажется, я совершенно не против.

----------

Глава 24

Глава 24
После бегства Галины с мужем и истерики тёти Эммы по телефону, Денис всё-таки сдаётся.
Не так, чтобы он внезапно просветлел, осознал, устыдился и благородно отступил в закат. Нет. Он до последнего держит лицо, делает вид, что Ваня его не впечатлил ни на грамм, что вся эта история ему самому давно надоела и он вообще уходит исключительно потому, что у него есть дела поинтереснее.
Только вот на Ваню он всё равно смотрит с опаской.
Не часто. Коротко. Исподлобья. Но я это замечаю. И Ваня замечает тоже.
Мой личный телохранитель и телоусладитель в этой ситуации чувствует себя как рыба в воде. Ни суеты, ни бравады, ни тупых мужских понтов на пустом месте. Он просто спокойно разруливает всё то, от чего у меня за пару месяцев уже начинал дёргаться глаз: находит нормальное агентство, договаривается с риелтором, подбирает удобный вариант сделки, следит, чтобы Денис не начал в последний момент включать заднюю.
Когда мы выходим после подписания документов, у меня в руках папка, в груди такой фейерверк, будто я только что пробежала марафон.
Вся трёшка теперь полностью моя.
Только моя.
Без чужих претензий, без этого мерзкого ощущения, что в собственном доме ты всё равно как на минном поле. Без постоянного фонового напряжения. Без Дениса и его мамы.
Я останавливаюсь прямо у машины, смотрю на Ваню и, кажется, даже не пытаюсь выглядеть взрослым адекватным человеком. Он только успевает спросить:
— Ну что?
Впечатываюсь в него так, что он едва успевает поймать меня за талию.
— Эй, — смеётся, а я уже целую его куда попало: в щёку, в подбородок, в губы, снова в губы, в шею, ещё раз в губы. — Катюх, успокойся, ты чего?
— Ничего, — выдыхаю я ему в рот. — Ничего, просто ты охрененный.
— Это я знаю.
— Самовлюблённый индюк.
— И это тоже.
Прижимаюсь к нему крепче, и он, всё ещё посмеиваясь, сжимает меня так, что у меня по спине бежит дрожь. От облегчения, от радости, от того, как он пахнет, от того, что всё это действительно закончилось.
— Домой, — говорю я.
— Домой так домой.
До квартиры мы, конечно, доезжаем, но дальше ничего цивилизованного с нами уже не происходит.
Едва дверь захлопывается, я снова набрасываюсь на него. Ваня успевает только поставить папку с документами на тумбу и хрипло выдохнуть мне в волосы:
— Катя… ты меня хоть до спальни дотащить планируешь?
— Нет.
— В коридоре, значит?
— Если будешь много болтать, вообще на коврике у двери.
Он ржёт, а через секунду уже сам вжимает меня в стену, скользит ладонями под футболку, горячо и жадно, будто тоже весь этот день держался на одной силе воли. Я цепляюсь за его плечи, за шею, за ремень, за что угодно, лишь бы ближе, сильнее, теснее, и он понимает меня без слов.
Сегодня мне нужно именно это.
Не обсуждать. Не переваривать. Не сидеть с умным лицом и не говорить, как много для меня значит его помощь.
Мне нужно чувствовать его тело, его руки, его губы, его тяжесть, его присутствие — всё сразу, будто только так я окончательно поверю, что кошмар действительно закончился.
Когда мы наконец отлипаем друг от друга, Ваня лежит на спине, я у него поперёк груди, и он гладит меня по пояснице так лениво и довольно, что я почти засыпаю.
Почти.
Потому что живот у него вдруг издаёт настолько выразительное урчание, что я поднимаю голову.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно, — жалобно сообщает он. — Катюх, я, конечно, очень тебя люблю, но секс-машине требуется подзарядка в виде белка и клетчатки. Для сытости бы сверху углеводов.
Я фыркаю, утыкаясь носом ему в ключицу.
— А я бы не отказалась от пирожных.
— Нет, я тебе не разрешаю.
— Но я хочу.
— Это вредно для здоровья.
— Вань, не нуди. Хотя бы маленький кусочек.
— И половину от него мне.
Я отстраняюсь и возмущённо смотрю на него.
— Ты жадный жук!
— Я забочусь о тебе.
— Ты о себе заботишься. О своей половине пирожного.
— Собираемся? — невозмутимо спрашивает он, будто только что не торговался со мной за десерт.
В кафе идём пешком. Оно недалеко от дома — вниз по улице, мимо аптеки, цветочного и вечной лужи у пешеходного перехода, которая почему-то не высыхает даже в жару. Ваня держит меня так близко к себе, что со стороны, наверное, кажется, будто мы не идём, а каким-то образом движемся одним целым. Его ладонь лежит у меня на талии, иногда сползает ниже, и каждый раз меня прошибает знакомым тёплым током.
— Ты довольная как кот после сметаны, — говорит он, когда мы садимся за столик у окна.
— Видел бы ты сам себя в зеркало, — парирую я.
Он хмыкает, поднимает стакан с лимонадом:
— За свободу?
Я беру свой.
— За свободу.
Чокаемся краями стаканов, и мне хочется смеяться просто потому, что можно. Потому что я больше никому ничего не должна в этих стенах. Потому что квартира наконец перестала быть территорией борьбы и просто стала моей.
* * *
Через пару недель мы стоим на строительном рынке и спорим из-за ламината так, будто от этого выбора зависит судьба государства.
— Он нормальный, — говорит Ваня, стуча носком кроссовка по образцу.
— Он скучный.
— Зато практичный.
— Он как пол в районной поликлинике.
— Катя, ты транжира. Тебе лишь бы подороже и понаряднее.
— Конечно. Я вообще живу ради красоты, а ты живёшь ради шашлыка и секса.
— Одно другому не мешает.
Ржём так громко, что на нас оглядывается какая-то семейная пара с тележкой плитки. Ваня, довольный собой, приобнимает меня за шею и целует в висок.
Комнату Дениса мы выбираем переделывать быстро и без сантиментов.
Никакого «может, пока оставить». Никакого «потом разберёмся». Нет уж. Раз уж мы выдрали у прошлого кусок пространства, надо сразу делать так, чтобы оно перестало напоминать о нём вообще.
Покупаем краску, шпаклёвку, новые светильники, шторы, какие-то бесконечные саморезы, кисти, валики, хрен пойми что ещё, без чего, по словам Вани, «нормальный ремонт не бывает». Я таскаюсь за ним между рядами, устаю уже через сорок минут, но упрямо делаю вид, что мне всё интересно.
— Ты как? Только честно, — спрашивает он, когда я в очередной раз зависаю перед стеллажом с фурнитурой.
— Хочу умереть.
— Рано. Мы ещё плинтусы не выбрали. И вообще, не думай что будет легко, готовься к войне, женщина!
Как у него это получается, я не понимаю, но я не боюсь, а предвкушаю, потому что в интонации Вани сплошной секс.
* * *
Ремонт, как выясняется, действительно проверка на прочность.
— Катюх, — заявляет Ваня в первый же вечер, когда мы, чумазые и злые, отдираем старые обои, — это испытание. Если мы его выдержим и насмерть не перессоримся, значит, всё, проверку прошли.
— Оптимист, — бурчу я, дёргая особо упрямый кусок бумаги со стены. — Я уже на грани.
— Ты на грани была ещё на этапе выбора розеток.
— Потому что ты меня бесишь.
— Зато как красиво ты бесишься.
Мы ссоримся постоянно.
Из-за мелочей. Из-за усталости. Из-за того, что у него банально больше сил, и когда он в два движения поднимает то, что я даже с места не сдвину, мне хочется одновременно восхищаться и придушить его. Из-за того, что он торопится, а я хочу, чтобы было аккуратно. Из-за того, что я придираюсь, а он фыркает. Из-за краски не того тона, из-за неправильно отмеренной доски, из-за мусора в проходе, из-за того, что я устала и хочу лечь, а он ещё полон энтузиазма, как чёртов строительный демон.
— Не здесь сверли, — говорю я. — Ты криво взял.
— Не криво.
— Вань, криво.
— Катя, отойди.
— Нет, дай сюда.
— Ты мне сейчас дрель сломаешь.
— Потому что ты упрямый бык!
— А ты мелкий домашний прораб с манией величия.
Я открываю рот, чтобы ответить ему что-нибудь особенно едкое, но не успеваю. Он вдруг ставит дрель на пол, разворачивается ко мне, делает шаг, второй — и через секунду я уже прижата спиной к стене.
— Ваня, нет, — выдыхаю я автоматически, хотя у самой сердце тут же сбивается с ритма.
— Да.
— Блин, ты краску ногой задел, банка упала, мы потом пол не отмоем.
— Молчи, женщина, — шепчет он мне в губы, уже задыхаясь от собственного смеха и желания. — Твой мужчина давно распалён, и ему похрен на этот пол.
— Но краска…
Договорить он мне, конечно, не даёт.
У Вани вообще талант затыкать меня поцелуями так, что через полминуты я уже не помню, что именно хотела отстоять — чистый пол, свои принципы или право последнего слова.
Я таю. Всегда таю.
В любое время дня и ночи, в пыли, в краске, в усталости, на нервах, в идиотской майке, с валиком в руке, с волосами, собранными абы как, — неважно. С ним по-другому просто невозможно.
Потом мы стоим у раковины, отмываем ладони и смеёмся.
— Всё из-за тебя, — говорю я.
— Конечно.
— Пол теперь липкий.
— Зато отношения крепкие.
— Господи, какой же ты пошлый.
— Зато любимый.
Вот на этом месте спорить уже бесполезно.
Мы едим пиццу прямо на полу в коридоре, потому что стол на кухне временно завален инструментами, а вход в другие комнаты затянут плёнкой от пыли и краски. Я сижу, прислонившись спиной к стене, Ваня вытягивает ноги и кладёт мою ступню себе на бедро, лениво поглаживая щиколотку большим пальцем. У него на скуле мазок краски, и я не стираю его специально — мне почему-то ужасно нравится, как он выглядит вот таким, взъерошенным, сильным, домашним, моим.
— Слушай, — говорю я, жуя, — а если бы кто-то сказал мне полгода назад, что я буду делать ремонт с мужчиной в таком режиме…
— Ты бы что?
— Рассмеялась ему в лицо.
— А сейчас?
Я смотрю на него, на его руки, на комнату, которая уже совсем не похожа на прежнюю, и пожимаю плечами.
— А сейчас, мне нравится.
И он улыбается так, что у меня внутри всё мягко переворачивается.
Когда комната Дениса, наконец, становится более-менее человеческой, я хожу в неё просто так. Захожу, стою, смотрю. Здесь больше не осталось ничего от него — ни запаха, ни тяжёлого ощущения, ни раздражающего чувства чужого следа. Светлые стены, новые шторы, нормальная мебель, чистый воздух.
Ваня, поймав меня в дверях, спрашивает:
— Ну как?
— Как будто мы отжали территорию и отмыли её святой водой.
Он давится смехом.
— Прекрасная формулировка. Очень женственная.
— Не придирайся. Ты понимаешь, о чём я.
Он понимает.
Вот только на этом фоне ещё сильнее начинает зудеть одна мысль. В квартире теперь почти везде легко дышать. Почти.
Кроме одного места.

----------

Глава 25

Глава 25
И каждый раз чуть торможу возле этой двери.
Не специально даже. Просто иду мимо — на кухню, в ванную, ещё куда-то, — и взгляд сам цепляется. Как заноза. Затык. Причём дурацкий такой, липкий. Не то чтобы я прямо падаю в обморок от одной мысли, нет. Я просто давно туда не захожу и уже так к этому привыкла, что оно стало нормой. Обойти. Не смотреть. Потом. Когда-нибудь.
Ваня, конечно, это считывает.
Сегодня после ужина стою у раковины, тарелки в сушилку раскладываю, а он сзади подходит, как всегда, тёплый весь, тяжёлый, подбородок мне на плечо, ладонь под футболку.
— Опять смотришь, — говорит.
Я сначала вообще не понимаю, о чём он. Ну или делаю вид.
— Куда?
— Туда.
И подбородком в сторону двери кивает.
Я тарелку ставлю чуть громче, чем надо.
— И что?
— Ничего. Просто ты на неё уже который день смотришь так, будто она тебя лично оскорбила.
— Она меня не оскорбила, она меня бесит.
— А-а-а, понятно. И вот на этом его «а-а-а, понятно» мне хочется шлёпнуть его полотенцем. Поворачиваюсь, смотрю ему сердито в глаза.
— Меня клинит, ясно? Не знаю, как туда зайти.
Злюсь: на себя, на него тоже, потому что вытащил это наружу. Ваня стоит спокойно, не лезет со своим «да ладно тебе», не шутит, только смотрит.
— Боишься? — спрашивает.
— Да.
Очень тупое чувство, но как есть. Он кладёт мне ладони на бёдра, ближе подтягивает.
— Ну пойдём вместе.
— Вань…
И всё. Дальше я вроде хочу объяснить нормально, но в итоге только руками дёргаю.
— Мне кажется, если я открою, всё. Как будто это уже окончательно будет. Понимаешь?
Он кивает сразу. Без этого идиотского мужского «угу», когда на самом деле ничего не понял.
— Понимаю.
Потом в лоб меня целует, долго, так ласково, словно маленького ребёнка. Господи, как же он иногда умеет быть идеальным.
— Кать, ты не предашь её, если разберёшь комнату. Правда. Ты просто перестанешь жить прошлым, и у тебя появится ещё один кусочек настоящего, в виде этой комнаты.
Я смотрю на него и молчу. Потому что, если начну сейчас что-то умное отвечать, у меня голос пропадёт.
— Завтра? — уточняет Ваня.
И я почему-то не сразу отвечаю, хотя чего тут думать.
— Давай завтра.
— Давай.
На следующий день, естественно, я начинаю искать себе какие угодно дела, лишь бы отсрочить поход туда.
Срочно вспоминаю, что надо протереть подоконник на кухне. Потом — что у Кекса миска какая-то подозрительно несвежая, хотя она обычная. Потом зачем-то лезу в шкаф в прихожей. Потом стою посреди комнаты с носком в руке и не помню, что вообще собиралась делать.
Ваня на это всё смотрит, смотрит. Молча пока. Потом подходит, забирает у меня носок и садится на корточки.
— Ногу, — говорит.
— Чего?
— Ногу давай.
— Вань, не надо…
— Надо, Катя, надо.
Я, ворчу, поднимаю ногу, и он натягивает на меня этот носок так сосредоточенно, будто проводит хирургическую операцию.
— Всё, — говорит выпрямляясь. — Теперь ты экипирована. Я на него смотрю. — Какой же ты… настырный… — Зато помогу тебе закрыть гештальт. Идём?
И вот тут уже не отвертишься. Потому что он не давит, не подталкивает. Просто стоит и ждёт. И от этого ещё сложнее юлить.
— Идём, — с отчаянием в выдохе произношу я.
Ключ в замке сначала вообще не хочет поворачиваться. Я дёргаю раз, второй, уже начинаю беситься, потом он всё-таки щёлкает. Дверь открывается, и оттуда сразу этот воздух. Старый. Сухой. Пыльный. Запах ткани, закрытого окна, чего-то давно нетронутого.
Я встаю в проёме и всё.
Ничего драматического не происходит, меня не накрывает волной воспоминаний под музыку, но тело прям напрягается, плечи вверх, пальцы в Ванину руку вцепляются.
Он первым проходит, открывает фрамугу, потом вторую. Створки скрипят с таким звуком, будто тоже обиделись, что их не трогали сто лет. С улицы сразу доносится обычная жизнь — дети, машина где-то заводится, собака лает. И мне от этого легче. Сильно.
— Дыши, Катюх, всё норм, — подбадривает меня Ваня.
— Да дышу я.
— Ага. Как мышь перед инфарктом.
Я кошу на него слишком серьёзный взгляд, а он улыбается и поигрывает бровями: типа «слабо сделать шаг внутрь?»
Ладно, попробую. Ничего страшного нет, комната как комната. Кровать застелена. Шторы. Комод. Книги. Кресло это старое в углу, которое тётя обожала и всем говорила, что оно переживёт нас всех. Всё стоит так, будто ничего не менялось. Будто она просто вышла и скоро вернётся.
Вот это как раз и бьёт сильнее всего.
Я не плачу, но нос сразу щиплет. И говорить ничего не хочется.
Ваня подходит ближе.
— Слушай, — говорит тихо, — давай без подвигов. Не надо тут строить из себя героиню, хочешь поплакать — поплачь, а можем просто постоять, чтобы ты привыкла.
— Умеешь ты правильно поддержать, — хмыкаю я.
— Я стараюсь.
Потом он гладит меня по спине, между лопаток, и добавляет уже серьёзнее:
— Вспомни её нормальной. Не вот это всё потом. А её. И не думай, что если ты тут что-то сдвинешь, она исчезнет.
Я киваю. Не потому что прям просветлела от его слов, а потому что в целом да. Прав он. Бесит даже.
Я открываю ящик комода, достаю оттуда платки, кладу на кровать. Потом беру их и перекладываю на стул. Открываю шкатулку, закрываю шкатулку. Нахожу тетрадь, листаю, ничего не вижу. Вообще ощущение, что я не разбираю комнату, а изображаю человека, который разбирает комнату.
Ваня минут пять терпит, потом не выдерживает:
— Так. Нет. Это не дело.
— Не мешай мне.
— Я не мешаю. Я пытаюсь понять логику.
— Её нет.
— Это я уже заметил.
Он проходит к окну, оглядывается по сторонам. Руки в бока. Вид такой, будто сейчас составит смету и команду рабочих вызовет.
— Здесь тебе кабинет сделаем, — говорит вдруг.
Я на него оборачиваюсь, на лице недоумение, смешанное почти с ужасом.
— Что?
— Кабинет. Рабочий. Твой. Ну а что? Свет нормальный, стол есть, комната хорошая.
Я машинально тоже оглядываюсь. И как-то сразу начинаю это представлять. Стол ближе к окну. Заменить стул. Полки на стену повесить. Ноут, чтобы не на кухне вечно и не на кровати с кривой спиной.
— Ты прям всё придумал? Чтобы у меня не было даже мысли отказаться? — спрашиваю.
— Ну я же вижу, что ты вечно как перекати-поле со своей работой, — пожимает Ваня плечами, типа не виноват, само как-то вышло.
— Манипулятор.
— Дальновидный мужчина.
— Самовлюблённый не неприличия.
— Но идея-то тебе понравилась.
Я закатываю глаза.
— Понравилась.
И вот с этого момента как будто что-то сдвигается. Не то чтобы резко стало легко и весело, нет. Просто появляется цель. Не «залезть в прошлое и не умереть», а «разобрать, чтобы тут потом было нормально». Это почему-то очень помогает.
Мы начинаем уже по-настоящему. Я складываю вещи в кучки: оставить, убрать, отдать. Ваня снимает шторы, пылесосит, вытаскивает какие-то коробки из шкафа. Иногда я что-то нахожу и зависаю.
— О господи, это её духи.
Маленький флакон, почти пустой. Открываю — и всё, приехали. Запах тот же самый. Её. Из детства, из её шкафа, из шарфов, с её рук. Я, кажется, даже дышать перестаю на секунду. Ваня это замечает сразу. Подходит, ничего не спрашивает, просто обнимает сзади и стоит. И я стою. С этим флаконом в руке, как идиотка.
— Хочешь, выйдем? — спрашивает он.
Я головой мотаю.
— Нет. Если выйду, обратно ты меня сегодня уже не затащишь.
— Ладно. Тогда стоим.
— Очень действенный план.
— У меня их много.
Я всё-таки смеюсь, и отпускает чуть-чуть.
Потом уже, правда, легче. Я рассказываю ему про тётю всякое, просто по ходу. Как она конфеты прятала. Как ругалась на телевизор. Как с этим креслом носилась, будто это семейная реликвия, хотя оно страшное как смерть.
— Эй, — говорит Ваня. — Не обижай кресло. Оно нас всех переживёт.
— Вот и ты туда же.
Он возится у шкафа, я сижу на полу среди тетрадей и пакетов, вокруг бардак, пыль, солнце уже по-другому падает, и в какой-то момент до меня доходит, что я уже давно не хочу выбежать отсюда. Просто сижу. Просто разбираю. Просто вспоминаю. Нормально.
— Ты как? — спрашивает Ваня, приседая рядом.
— Вроде нормально.
— Так вроде или нормально?
— Вань.
— Что?
— Не умничай.
Улыбается. Я на него смотрю, потом сама тянусь поцеловать. Просто потому, что хочется. Потому что он здесь. Потому что, если бы не он, я бы, наверное, ещё год ходила мимо этой двери кругами.
Поцелуй получается тихий, без спешки. Совсем не как у нас обычно, когда через полминуты уже непонятно, кто кого куда тащит. Здесь нет этого голода. Здесь как будто просто надо прижаться, почувствовать, что он рядом, и всё.
Он ладонью мне шею держит, большим пальцем по щеке проводит, и я потом утыкаюсь ему лбом в плечо.
— Спасибо, — говорю.
— Обращайся, если надо. Всегда готов помочь.
К вечеру мы уже прилично всё раскидали. Пыль вытерли, всё проветрили, стол подвинули, кресло оставили — куда ж без него, — книги я отдельно сложила, и ещё собрали пару пакетов старых вещей на свалку.
— Слушай, а тут и правда хорошо, — произношу я.
— Конечно, — отвечает Ваня выпрямляясь. — Я же гений интерьерных решений.
— Не порть момент.
— Молчу-молчу.
Я подхожу к окну. Во дворе кто-то орёт, Кекс из кухни тоже уже подаёт голос, потому что у него по расписанию кормёжка. Ваня сзади подходит, руки мне на талию. Он целует меня в висок, и у меня опять внутри всё плывёт, но уже в другую сторону. Не больно. Тепло просто.
Я поворачиваюсь к нему, обнимаю за шею. Он сразу отвечает, прижимает к себе, и да, это уже начинает опасно напоминать нас обычных.
— Только не здесь, — говорю ему в губы.
— Почему?
— Потому что… ну не здесь.
— Очень убедительно.
— Потому что здесь хочется не так.
Он смотрит на меня секунду, потом ухмыляется, а я кладу ему руки на грудь.
— Что бы я без тебя делала? Как жила?
— Не, без меня тебе, Катюх, не жизнь.
— Не паясничай.
— А ты не говори глупостей.
Я смеюсь, он притягивает меня к себе, и я думаю, что, наверное, всё. Вот теперь точно всё.

----------

Эпилог

Эпилог
Спустя один год
Просыпаюсь оттого, что мне жарко.
Не потому, что лето, хотя лето тоже. Просто Ваня опять спит так, будто я не человек, а его личная подушка, одеяло и смысл жизни сразу в одном лице. Одна нога на мне, рука поперёк талии, нос уткнут куда-то мне в шею, дышит горячо и размеренно, и шевелиться в такой ситуации почти преступление.
Я лежу, не открывая глаз, и несколько секунд честно пытаюсь договориться сама с собой.
Потому что с одной стороны — ну господи, как хорошо. Тихо. Утро. Выходной. Он рядом, тяжёлый, сонный, весь свой. И мне самой никуда не хочется. Вообще. Я бы так и валялась.
А с другой — у меня в почте со вчерашнего вечера висит письмо от начальника.
Срочное, конечно. Всё у них срочное, если приходит после восьми вечера с пометкой «глянь с утра». Я вчера честно сказала себе, что не буду психовать, просто встану пораньше, быстро сделаю и освобожусь. Отличный план. Только план не учитывал Ваню, у которого сегодня законный выходной и который почему-то считает, что если у него выходной, то и у меня тоже. По крайней мере часов до одиннадцати.
Я осторожно пробую вытащить руку из-под Ваниной головы. Бесполезно.
Он даже не просыпаясь толком, подгребает меня обратно, прижимает крепче и что-то недовольно мычит мне в шею.
— Не-е-ет, — хрипло тянет он, не открывая глаз. — Даже не думай.
— Вань. Мне надо встать.
— Зачем?
— Работать.
Он открывает один глаз. Смотрит на меня с такой искренней неприязнью к этому слову, будто я ему сейчас не про задачу от начальника сказала, а сообщила, что ухожу в монастырь.
— Нет, — говорит он.
— Что значит нет?
— Это значит, что у меня выходной. Я ждал этот выходной. У меня были планы.
— Какие?
Он зевает, сильнее вжимаясь лицом мне в шею.
— Валяться. Тискать тебя. Целовать тебя. Возможно, приставать. Потом завтрак. Потом снова валяться.
— Очень насыщенная программа.
— Да. И ты в ней участвуешь.
Я невольно улыбаюсь. Чёрт его знает, как у него получается быть таким убедительным с утра, когда он ещё наполовину спит и выглядит как большой тёплый кот, который просто решил никого не отпускать.
Он, видимо, чувствует, что я смягчилась, и сразу пользуется.
Ладонь скользит мне под футболку, пальцы лениво гладят живот, потом ниже, губы утыкаются в шею.
— Вань, — уже менее уверенно говорю я.
— М-м?
— Кончай.
— Я ещё даже не начал.
И ведь не поспоришь.
Мне хочется остаться. Очень. Настолько, что я на секунду почти решаю плюнуть на это письмо. Ну подумаешь, через час сделаю. Мир не рухнет. Но тут же вспоминаю, что начальник умеет писать свои сухие «ну что там?» так, что после них хочется уехать в лес и сменить имя.
Нет. Лучше быстро отстреляться.
Я разворачиваюсь к Ване лицом, чмокаю его в губы, потом ещё раз, уже нормально.
— Я быстро, честно, — шепчу. — Сделаю и вернусь. И можешь валять меня сколько хочешь.
Он приоткрывает оба глаза.
— Это официальное обещание?
— Да.
— Под запись?
— Господи, Исаев.
— Ладно, — вздыхает он так, будто совершает невероятную жертву. — Но я недоволен.
— Я вижу.
— Иди. Но знай: ты разрушаешь нашу любовь.
— Нашу любовь разрушает твоя драматичность.
Он фыркает, отпускает меня неохотно, ещё и по бедру напоследок шлёпает, явно в воспитательных целях.
Я выбираюсь из постели, на ходу поправляю футболку, собираю волосы в кое-какой хвост и иду в кабинет.
В свой кабинет.
До сих пор иногда ловлю себя на этом странном чувстве. Мой. Не комната тёти, не закрытая дверь, не склад прошлого. Мой кабинет. Стол у окна, ноутбук, полки, кресло — да, то самое кресло мы в итоге оставили, и оно правда нас всех переживёт. На подоконнике тётина чашка, теперь в ней у меня ручки и какие-то скрепки. И это кажется правильным.
Я сажусь, открываю почту, письмо, файл, ещё один файл, и всё, погружаюсь.
Работа сначала идёт туго, потому что мозг ещё в кровати, рядом с Ваней, под одеялом, где всё было очень правильно и вообще не требовало таблиц, правок и включённой головы. Но постепенно втягиваюсь. Начинаю править, переписывать, сверять. За окном обычное утро. Во дворе кто-то хлопает дверью машины. У соседей сверху что-то волокут по полу. Кекс один раз заглядывает ко мне, видит, что я не расположена к разговорам, и уходит с видом оскорблённого человека.
Минут через двадцать из спальни доносится Ванин голос.
Сначала сонный, потом уже нормальный. Он с кем-то говорит по телефону. Я не прислушиваюсь специально, но дверь открыта, и всё равно долетает.
— Да… да, привет… — пауза. — Когда? К пяти вечера? Да, конечно, приедем.
Я зависаю над ноутбуком.
Приедем?
— Конечно, с Катей, а что? — продолжает Ваня. — Да иди ты.
Я невольно улыбаюсь. Это явно кто-то из его деревенских. У них там все разговоры рано или поздно скатываются либо в подколы, либо в какие-нибудь грандиозные планы с шашлыками, баней и «да ты чё, приезжай».
Ваня ещё что-то говорит, уже тише, и я опять проваливаюсь в работу.
Письмо, конечно, оказывается трудозатратным. Из серии «тут надо чуть подправить», а на деле это сидишь и распутываешь чужую кривую логику. Но я всё-таки заканчиваю. Отправляю. Смотрю на экран несколько секунд, чтобы убедиться, что письмо ушло. И только после этого выдыхаю.
Всё. Потягиваюсь, встаю из-за стола и иду на кухню. Там уже пахнет яичницей, кофе и жареным луком. Ваня стоит у плиты в серых спортивных штанах и майке, босой, взъерошенный, с лопаткой в руке. Господи, какой всё-таки домашний. Мой.
— О, — говорит он, услышав меня. — Трудовой народ подтянулся.
— Сам ты трудовой народ.
— Я, между прочим, уже совершаю подвиг. Видишь? Готовлю нам поесть.
Подхожу ближе, обнимаю его сзади, прижимаюсь щекой между лопаток.
— Я закончила.
— Умница.
Он одной рукой накрывает мои ладони у себя на животе, другой мешает яичницу.
— А теперь у меня новости, — говорит с такой интонацией, что я сразу настораживаюсь.
— Какие ещё новости?
— Сегодня вечером мы едем в деревню на шашлык.
Я отстраняюсь.
— В ту самую?
— В ту самую, — бодро подтверждает он.
— Ко всем твоим этим…
— Моим прекрасным друзьям.
— Вань.
Он уже улыбается, сволочь, потому что прекрасно понимает, что именно меня напрягает.
— Тебе меня не жалко вообще? Они же нас там снова по кусочкам разберут. Сейчас опять начнётся. «Ну что, молодые, когда свадьба?» Я не хочу.
Ваня выключает плиту, откладывает лопатку, поворачивается ко мне.
— А ты не готова?
Я хмурюсь.
— В смысле?
— Ну, к вопросу не готова?
Я смотрю на него и пытаюсь понять, он сейчас просто дразнится или куда-то ведёт. У него лицо совершенно обычное, только глаза какие-то… внимательные слишком.
— А ты, можно подумать, готов? — язвлю я, хотя внутри у меня почему-то вдруг всё подбирается.
Он отвечает сразу. Вообще без паузы.
— Готов.
И всё. Просто одно слово. Я даже перестаю моргать от неожиданности.
— Да? — переспрашиваю. — А почему тогда я не в курсе? Или у тебя свадьба с кем-то другим намечается, а не со мной?
Хотела пошутить легко, как всегда, а получилось как-то не очень легко. Потому что сердце уже стучит где-то не там, где должно.
Ваня смотрит на меня ещё секунду. Потом берёт со столешницы полотенце, машинально вытирает руки, кладёт его обратно. И говорит:
— Потому что я как раз сегодня хотел тебе предложить, а ты весь момент со своей работой испортила.
Я сначала вообще не понимаю.
То есть понимаю слова. Все по отдельности. А вместе — нет.
Он опускает взгляд, засовывает руку в карман своих спортивных штанов — я бы сейчас, наверное, даже засмеялась от абсурдности момента, если бы могла нормально дышать, — и достаёт маленькую красную коробочку. Потом совершенно спокойно, как будто это самое естественное, что можно сделать посреди кухни между яичницей и кофе, опускается на одно колено.
— Ваня… — выдыхаю я, и на этом у меня заканчиваются вообще все слова.
Он открывает коробочку. Кольцо. Тонкое, очень красивое, и я почему-то в первую очередь думаю не «боже мой», а «он сам выбирал». Сам ходил. Сам думал. Сам всё это носил в кармане спортивных штанов, пока жарил мне яйца.
— Я подумал, — говорит он, и у него голос вроде ровный, но я всё равно слышу, что он тоже не совсем железный сейчас, — чего мы вечно выкручиваемся и отшучиваемся? Давай уже, Кать.
У меня мгновенно щиплет глаза. Прямо сразу. Без предупреждения. Я то ли смеюсь, то ли уже плачу, то ли всё вместе, и чувствую себя полной дурой, но остановиться не могу.
— Да, — говорю я слишком быстро. Потом ещё раз, потому что вдруг он не расслышал, а это вообще-то важно. — Да. Ваня, да.
И начинаю часто-часто кивать, как ненормальная. Ваня на это смотрит и, кажется, сам уже едва не смеётся.
— Я так понимаю, это согласие?
— Да!
Он встаёт, берёт мою левую руку и надевает кольцо на безымянный палец. У меня всё дрожит — и пальцы, и губы, и вообще всё. А потом он притягивает меня к себе так крепко, что я утыкаюсь лицом ему в плечо и уже нормально всхлипываю.
— Катюх, — бормочет он мне в волосы, — ну ты чего. Кончай реветь.
— Я не реву, — немедленно отвечаю я сквозь слёзы.
Шмыгаю носом, смеюсь, опять шмыгаю. Он отстраняется, смотрит на меня и большим пальцем вытирает мне щёку.
— Красивая моя, — говорит тихо.
— Ты, вообще-то… — начинаю я и не могу закончить.
— Сам знаю. Идиот. Но предусмотрительный.
Ваня усаживает меня за стол почти насильно, потому что у меня ноги какие-то не очень надёжные вдруг стали.
— Так, — говорит деловито. — Теперь праздничная яичница с луком.
Я смотрю на него и опять начинаю смеяться.
— Ты сделал мне предложение над сковородкой.
— Во-первых, я собирался делать его в кровати после очень приятного времяпрепровождения. Во-вторых, за завтраком — это очень даже жизненно. В-третьих, ты согласилась, значит, метод рабочий.
— Боже.
— Ешь давай, невеста.
От слова «невеста» у меня внутри опять всё переворачивается. Я машинально смотрю на руку. На кольцо. Потом ещё раз. И ещё.
Завтрак получается немного странный, потому что я вроде ем, пью кофе, что-то отвечаю Ване, а сама всё время тайком смотрю на палец, и мне каждый раз кажется, что это не со мной. Что это сейчас исчезнет. Но ничего не исчезает. Кольцо на месте. Ваня напротив, тоже на месте, жуёт яичницу и посматривает на меня с этим своим довольным лицом человека, который провернул операцию успешно.
— Хватит на него пялиться, — говорит он в какой-то момент.
— Не могу.
— Привыкай.
— А ты?
— А что я?
— Ты слишком спокойный для человека, который только что сделал предложение.
Он пожимает плечами.
— Я же знал, что ты согласишься.
— Самоуверенный.
— Просто продуманный.
Запускаю в него салфеткой. Он ловит её на лету и очень гордится собой.
После завтрака я собираю тарелки, всё ещё слегка в тумане. Ваня допивает кофе, потом ставит кружку и хлопает ладонями по столу.
— Так. А теперь пора.
Я оборачиваюсь.
— Куда пора? Ты же сказал к пяти вечера. Сейчас вообще утро.
— Да я не про деревню. — Он встаёт и идёт ко мне. — Пошли заявление подавать.
— Куда?
— В госуслуги, Кать. Куда. Мы же теперь должны будем всем дату объявить. Пошли-пошли.
— Прямо сейчас?
— А чего тянуть?
И вот в этом весь Ваня. Не растягивать, не устраивать многосерийных подготовок из всего на свете. Решили — делаем.
Идём в кабинет. Он тащит второй стул, плюхается рядом со мной так близко, что коленом упирается в моё.
— Открывай, — командует.
— Ты так командуешь, будто мы ипотеку брать собираемся.
— Не каркай, Катюх.
Я фыркаю, захожу куда надо, мы начинаем выбирать ЗАГС, дату, что там ещё требуется. На этом этапе мы, конечно, слегка скатываемся в привычный стиль.
— О, смотри, здесь есть окно на восьмое августа, — говорю я.
— Берём.
— Почему так быстро?
— Потому что красиво.
— Это аргумент?
— Конечно. Восемь ноль восемь. Удвоенная бесконечность.
Я поворачиваюсь к нему.
— Чего?
Он абсолютно серьёзен.
— Ну, смотри. Восьмёрка — это бесконечность, если набок. А тут две восьмёрки. Всё логично.
— Господи, с кем я живу.
— С романтиком.
— С математическим шаманом.
— Тоже неплохо.
Я смеюсь и всё-таки выбираю дату: 08.08.
Мы отправляем заявление, и от этого почему-то ощущение становится ещё реальнее. Не просто кольцо, не просто «да», а уже что-то совсем настоящее, официальное. Я на секунду притихаю.
Ваня это замечает сразу.
— Эй, — говорит. — Ты чего?
— Ничего. Просто… всё так стремительно.
— А. Это да.
Он разворачивает меня к себе вместе со стулом, берёт за подбородок и целует. Не быстро, не между делом, а так, что у меня сразу всё снова плывёт. Я сама подаюсь к нему, он усаживает меня к себе на колени, и уже через минуту становится ясно, куда мы отправимся следующим шагом.
В спальне происходит всё долго, лениво, нежно и с этим новым знанием между нами, которое всё меняет и одновременно ничего не меняет, потому что это всё тот же мой Ваня, тот же самый, только теперь… не знаю. Как будто ещё ближе. Ещё более мой. Совсем.
Потом мы валяемся, потом всё-таки вспоминаем, что вообще-то нас ждут. В четыре начинаем собираться, естественно с обычной нашей суетой: я не могу решить, что надеть; Ваня утверждает, что мне идёт всё; я говорю, что это не комплимент; он не спорит, потому что это правда.
В машине я всё ещё время от времени смотрю на кольцо. Просто так. Для проверки. И улыбаюсь сама себе, как идиотка.
— Ещё не надоело? — спрашивает Ваня, замечая это.
— Не мешай мне радоваться.
— Да я не мешаю. Я любуюсь.
— Чем?
— Своей невестой.
В груди хорошо, немножко страшно и очень счастливо.
В деревне всё, конечно, как всегда. Шумно, людно, кто-то уже что-то жарит, кто-то тащит стол, дети носятся, собака лает, Оля машет нам от крыльца, Серёга орёт ещё до того, как мы успеваем нормально выйти из машины.
— О-о-о, явились! — вопит он. — Ваня! Катя! Когда мы уже на вашей свадьбе погуляем?
Я даже не успеваю напрячься.
Потому что Ваня кладёт ладонь мне на поясницу, притягивает ближе и совершенно спокойно отвечает:
— Приглашаем всех восьмого августа. О месте и времени сообщим позднее.
Тишина держится примерно полторы секунды, а потом начинается.
— Да ладно!
— Серьёзно⁈
— Наконец-то!
— Охренеть! Исаев всё-таки решился!
Кто-то нас обнимает, кто-то хлопает Ваню по плечу так, что я не понимаю, как он ещё стоит, Оля налетает на меня первой, сжимает так крепко, что у меня чуть воздух не выходит.
— Я знала, что это будешь ты! — шепчет она мне в ухо, потом отстраняется, смотрит в лицо, глаза у неё блестят. — Знаешь, я так рада, что он, наконец, решился. Я вообще думала, что этого дурака никто к рукам не приберёт.
Я смеюсь.
— Очень лестно.
— Любишь его?
И вот тут я почему-то не шучу. Просто киваю и улыбаюсь.
Оля тоже улыбается, уже мягче.
— Он очень хороший. У вас будет классная семья, я точно знаю.
Мне от этих слов вдруг становится так тепло, что я даже не нахожу, что ответить. Только обнимаю её ещё раз.
И, конечно, долго спокойно радоваться нам никто не даст. Потому что почти сразу прилетает Серёга.
— Так! — объявляет он с видом человека, который ведёт общественно важное расследование. — Со свадьбой разобрались. Теперь следующий вопрос. Ванёк, а когда пацана родите? Нам пацан ещё нужен. Хотя и девчонка бы не помешала. А лучше троих.
Я поворачиваюсь к Ване и начинаю ржать прямо ему в плечо.
— Ну вот, — говорю, — теперь сам выкручивайся.
Он притягивает меня к себе, вообще не смущаясь никого вокруг, и целует на глазах у всех. Нормально так, не символически. Я даже слышу, как кто-то свистит.
— Эй! — орёт Серёга. — Целоваться мы тоже умеем! Когда дети?
— Скоро, — отвечает Ваня расплывчато и смотрит при этом только на меня.
Я вижу этот взгляд. Тёплый, смешной, серьёзный где-то глубже, чем он обычно показывает. И сердце делает совершенно дурацкий кульбит.
— О-о-о! — тут же подхватывает кто-то. — Слышали? Скоро!
— Да идите вы все, — смеётся Ваня.
А я стою рядом с ним, прижатая к его боку, слушаю этот гам, смотрю на друзей, на дом, на вечернее солнце, которое уже садится за деревья, и думаю о том, как странно всё вообще устроено.
Год назад мне казалось, что я только-только научилась не задыхаться у себя дома.
А сейчас стою здесь с кольцом на пальце, рядом с мужчиной, который утром сделал мне предложение между яичницей и кофе, и понимаю, как сильно я люблю эту жизнь. Не красивую картинку, не идеально выстроенный момент, а вот это всё. Смех. Шум. Чужие объятия. Его ладонь у меня на талии. Дурацкие вопросы про детей. Мои слёзы с утра. Госуслуги. Удвоенная бесконечность. Кекс, который наверняка сейчас опять развалился на нашей кровати.
Моя квартира. Мой кабинет. Мой Ваня. Моя будущая фамилия — хотя к этому я ещё не привыкла даже в мыслях.
Он как будто чувствует, что я опять куда-то уплыла, наклоняется ко мне.
— Ты чего притихла?
Я смотрю на него и не могу не улыбнуться.
— Ничего.
— Точно?
— Точно.
— Врёшь, Катюх.
— Ну, может быть, немножко.
— И?
Я пожимаю плечами.
— Вань, я просто счастливая.
Он ничего не отвечает. Только целует меня в висок и сильнее притягивает к себе.

----------