Глава 1 «Все хотят дом у моря»

Мила

Я люблю свою работу. Нет, серьёзно. Без шуток и сарказма. Большинство попаданок, которых я читала в книжках, мечтают о замках, драконах, магии и титулах. А я мечтаю о другом. О тишине. О покое. О том, чтобы никто не дёргал.

И я это получила.

Поместье наследного Владыки Клауса — огромное, величественное, с ледяными шпилями и резными колоннами — на девяносто процентов времени пустовало. Хозяин приезжал раз в полгода, если не реже. Оставалась горстка слуг: поддерживать порядок, топить камины. Работа была простая.

Я — Мила, бывшая студентка-архитектор из Москвы, а ныне младшая служанка в поместье наследника — обожала эту жизнь. Утром — неспешный завтрак на кухне с Гретой. Потом — лёгкая уборка тех комнат, которые мог бы гипотетически посетить хозяин, если бы ему вдруг взбрело в голову явиться.

Потом долгий обед, а после — свободное время до вечера. Я шила, читала местные любовные романы (с драконами, куда ж без них), училась готовить странные блюда из грибов дроу и мечтала, как однажды накоплю на маленький домик. Буду растить капусту, заготавливать столько дров, сколько нужно мне. Торговать и жить лучшую жизнь!

Но не сейчас. Сейчас было слишком хорошо. На кухне пахло пирогами. Грета, наша повариха — грузная драконица с морщинистым лицом и золотыми глазами — колдовала над тестом.

— Мила, не ешь начинку сырой! — рявкнула Грета, замахиваясь на меня половником.

Я ловко увернулась, сунув в рот вторую ложку. — Проверяю на яды. Служебная необходимость.

— Ах ты мелкая паршивка…

Она не сдержала улыбку, а потом мы вместе засмеялись в голос.

— Вот же… — Грета отмахнулась. — Мила, зови Лиссу, пусть поможет убраться.

Лисса — моя подруга и коллега, младшая служанка. Мы делили комнатушки в служебном крыле, и я знала, что она тише воды ниже травы. Робкая, стеснительная, с вечно опущенными глазами и неловкими движениями. Но добрее человека (точнее, полуэльфийки) я не встречала.

Я нашла её в прачечной — она перебирала чистое бельё и что-то тихо напевала.

— Грета зовёт помогать с уборкой на кухне.

Лисса улыбнулась своей мягкой улыбкой, поправила светлую косу и поспешила за мной.

Мы убирали кухню, болтая о всякой ерунде — кто из гвардейцев вчера упал с лошади, какое платье сшила себе старшая горничная, не пора ли пересадить розы в оранжерее. Солнце струилось сквозь высокие окна, натопленные полы грели ноги, и я чувствовала себя… счастливой.

— А ты слышала? — шепнула Лисса, оглядываясь. — Вчера вечером в ворота стучали. Кто-то приезжал?

— Гонец наверняка. Или торговец. Кому нужно в нашу глушь?

— Не знаю… — Лисса отвела взгляд. — Мне показалось, что…

Дверь в кухню громко распахнулась.

На пороге стояла Моргана — старшая служанка поместья. Высокая, сухая, с вечно поджатыми губами и руками, сложенными на груди. У неё был талант появляться в самый неподходящий момент и портить настроение одним своим видом.

— Языками чешете, а дел невпроворот, — тон Морганы был как удар плетью. — Хозяин может приехать в любой день. Всё должно сиять. Ты, — палец упёрся в меня, — быстро в кладовую за ковром! Придверной ковёр в старом крыле, весь в пыли. Вытряхни его во дворе. Живо!

— Да он приезжает раз в пол года. Какова вероятность, что он прибудет именно сегодня? — возмутилась я, нехотя делая шаг в сторону двери.

— Наследный Владыка прибудет собственной персоной. Вчера приезжал гонец. И если ты, Мила, оставишь пятно где-нибудь на его пути, я тебя уволю.

Она ушла так же внезапно, как и появилась. Лисса побледнела.

— Он же не должен был приезжать до следующей пурпурной луны…

— Да ладно, — махнула я рукой. — Приедет, уедет. Мы его даже не увидим. Он в своих покоях будет отсиживаться. Как обычно.

Я поправила передник и отправилась за ковром.

Он оказался именно таким, как сказала Моргана — огромным, тяжёлым и невероятно пыльным. Я поволокла его на свет божий, чихая на каждом шагу. Серая пыль взметнулась облаками, оседала на лице, руках, платье. Когда я наконец доплелась до парадного входа, то была похожа на привидение из угольной шахты.

— Сейчас вытряхну, и делу конец, — пробормотала я, перехватывая ковёр поудобнее. Я потянулась к массивной дубовой двери, чтобы открыть её и выйти во двор. Но дверь не поддалась. Я нажала сильнее — никак. Дёрнула — ноль эмоций.

— Да чтоб тебя… — прошипела я, налегая плечом. И в этот момент дверь резко распахнулась.

Я потеряла равновесие, ковёр вылетел из рук, а я в чьи-то руку влетела… Налетела! На кого-то очень высокого. Очень твёрдого. И очень хорошо пахнущего… Я подняла голову. И замерла. Передо мной стоял наследный Владыка и хозяин поместья. Ещё никогда не видела его так близко.

Он был… красив. Не просто «миловиден» или «приятен». Красив так, что на секунду в голове отключились все мысли. Золотистые волосы падали на плечи, сверкая в свете светильников. Резкие скулы, прямой нос, чуть прищуренные глаза. И выражение лица — холодное, высокомерное, такое, будто он только что наступил на что-то мерзкое и теперь решает, стоит ли вытирать ногу, или позвать кого, что-бы отодрали?

Моя рука всё ещё сжимала край пыльного, почти упавшего, ковра, которым я, кажется, наградила его камзол внушительным серым пятном.

— Ты кто? — произнёс он низким, бархатным голосом, в котором не было и капли тепла.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— М-младшая служанка, — выдавила я. — Мила. Прошу прощения.

— Плевать, — (а зачем спрашивал⁉) он выдохнул — Ты в курсе, что только что испортила мой камзол?

Я опустила взгляд на его грудь. Да, на тёмно-синей дорогой ткани расплывалось пыльное пятно размером с мою ладонь. И отпечатки пальцев. Моих пальцев.

— Я… вытряхивала ковёр, — ляпнула я первое, что пришло в голову. — Моргана велела.

— Моргана, — он поднял бровь. — Ты слепа? У тебя есть какие-то умственные отклонения?

— Нет! Я просто… дверь не открывалась, а потом она сама…

Он не дал мне договорить. Одним движением он отодвинул меня в сторону — не грубо, но так, словно я была мебелью, которая мешает пройти. Потом достал из кармана камзола белоснежный платок и с брезгливым видом начал вытирать пятно.

За его спиной в коридоре толпились слуги. Грета, вытирающая руки о передник. Моргана — с лицом, готовым разродиться апоплексическим ударом. Даже Лисса выглядывала из-за угла с ужасом и сочувствием на лице.

— Идеально, — процедил Клаус, глядя на испорченный платок, который он тут же бросил на пол. — Просто идеально. Первые пять минут в поместье — и уже встреча с местным «гостеприимством».

Он повернулся ко мне. Смерил взглядом с ног до головы — пыльную, всклокоченную.

— Убери этот мусор, — кивнул он на ковёр. — И чтобы через час поместье сияло. Всех слуг через пол часа — ко мне в большой зал. Будет объявление. Он развернулся и пошёл по коридору, не оглядываясь. Его шаги гулко отдавались в тишине.

Я осталась стоять с углом ковра в руке, чувствуя, как щёки горят, как сердце колотится где-то в горле, и как внутри зарождается смутное, нехорошее предчувствие.

— Ну и начало, — прошептала я.

Моргана подлетела ко мне, как коршун.

— Божественные силы, да успокойте мою душу! — прошипела она. — Убери это немедленно и бегом мыть полы!

— Но он сказал, все слуги в большой зал…

— Успеешь!

Я подхватила ковёр и побрела к выходу. Лисса догнала меня на полпути, взяв за другой край.

— Мила… — её голос дрожал. — Ты только что обтерла пальным ковром Господина Клауса. Ты в курсе?

— В курсе, — вздохнула я. — Теперь меня точно уволят. И никакого мне домика в лесу. Прекрасно.

Глава 2 «У Владыки нет времени на любовь!»

Клаус

Я — наследник Ледяных Пиков, и, кажется, единственный дракон в истории нашего рода, который предпочёл бы сражение с тремя голодными горгульями разговору с собственной матерью о «личной жизни».

— Клаус, солнце моё, — мами голос звучит так мягко, что я сразу понимаю: сейчас начнётся. — Ты уже взрослый мужчина. Крылья вон какие отрастил. Почти как у отца.

— Мама, я и так всё время при делах, — я, не оборачиваясь, перебираю карты на столе. Карта южных рубежей, где опять неспокойно. Карта торговых путей с гномами. Запасы, поставки, ротация патрулей. Мои родители не зря выстраивали систему. Не могу я просто так всё профукать… — Мне некогда жениться.

— Некогда ему, — фыркает отец.

Он стоит у окна, заложив руки за спину. Только когда он смотрит на маму, лёд в них тает. Вот и сейчас: скользнул взглядом по её фигуре — мама, как всегда, в простом, но элегантном платье, с парой седых прядей в тёмных волосах — и уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке.

Спорить с ними обоими — себе дороже.

— Клаус, — отец поворачивается ко мне, и голос его обретает знакомую металлическую ноту. — Я не собираюсь передавать трон дракона, который не может произвести наследника. Даже я, при всём моём… нежелании брака поначалу, в итоге оказался прав.

— Ты оказался прав случайно, — улыбается мама. Она подходит к отцу и поправляет ворот его камзола. — Ещё бы чуть-чуть, и я бы сбежала от тебя обратно в Москву через первый попавшийся портал. Их тут, как метро.

— Но не сбежала же, — отец накрывает её ладонь своей.

Я отворачиваюсь. Всё детство прошло под этими их «нежностями», и до сих пор становится неловко. Хотя, если честно, где-то глубоко… приятно. Знать, что такое бывает.

— Короче, — я складываю карты в стопку и наконец смотрю на родителей. — Я не женюсь. Управлюсь сам. Без супруги.

— Управлялся бы, если б не твоя тяга к геройству на южных границах, — отец хмурится. — Ты забываешь, что Владыка — не просто воин. Это символ. Единство кланов. Политика. А политика, Клаус, — он многозначительно замолкает.

— Любит пары, — заканчивает за него мама. Она садится в кресло у камина и смотрит на меня тем самым материнским взглядом, от которого не спрятаться ни за какой картой. — Знаешь, я когда-то читала старые хроники… В этом мире, до вашего отца, практиковались отборы невест для Владык.

Я приподнимаю бровь.

— Отборы? Как в сказках? Приедут девушки со всех кланов, будут танцевать и плести венки?

— Не венки, — спокойно говорит отец. — Испытания. Квесты. Совместные задания. На проверку ума, силы и, — он бросает короткий взгляд на маму, — совместимости. В былые времена так выбирали Истинных.

Мама кивает:

— Это была справедливая система. Каждый клан мог выставить достойную кандидатуру. Никакого кумовства. Только личные качества.

Они переглядываются. Мне кажется, они уже обо всём договорились за моей спиной.

— Я не хочу, — говорю я чётко, разделяя каждое слово. — Мне никто не нужен. Я справлюсь один.

— Упрямый, как твоя мать, — вздыхает отец.

— И самоуверенный, как мой отец, — усмехаюсь я.

Мама тихо смеётся. Тепло, почти по-девчоночьи. И я вспоминаю, как в детстве она точно так же смеялась, когда мы с ней лепили снеговиков в саду замка, а отец стоял на балконе и делал вид, что читает свитки, но на самом деле смотрел только на нас.

— Послушай, Клаус, — мама встаёт и подходит ко мне. Кладёт руки на плечи — она ниже меня на голову, и мне приходится чуть наклониться. — Ты — наследник. И однажды станешь Владыкой. Твоя сила, твой ум — это много, но не всё. Власть — это одиночество, если не с кем разделить бремя. Мы с отцом…

— Я знаю, мама, — перебиваю я, но беззлобно. — Вы идеальная пара. Я видел. Но вы истинная пара. Вы были созданы чем-то всевышним друг для друга. И вам очень повезло, что вы встретились.

— Тогда сделай это как будущий Владыка, — голос отца становится твёрдым. — Ради блага империи. Ради баланса между кланами. Мы найдём справедливых судей. Лучших. Я прослежу. Каждый клан пришлёт достойную кандидатуру. Ты просто… познакомишься. Без обязательств. Без давления.

— Без давления? — я усмехаюсь. — Отец, ты сейчас говоришь мне: «Сынок, давай устроим грандиозное шоу, где ты будешь главным призом. Но без давления».

— Как хочешь, — он пожимает плечами, не меняя выражения лица. — Но если через год я не увижу рядом с тобой женщину, с которой можно вести переговоры и делить трон, я сам подберу тебе пару. И это будет дочь какого-нибудь старого, очень болтливого эльфа.

Мама давит смешок.

— Кассиан, не запугивай.

— Я не запугиваю. Скорее… Даю слово.

Тишина. Я смотрю на отца. Он смотрит на меня. Я знаю, что он не шутит. Старый дракон умеет быть настойчивым. И умеет быть правым — чаще, чем мне хотелось бы признавать.

— Хорошо, — цежу я сквозь зубы. — Один отбор. Одна попытка. Но если никто не подойдёт — вы отстаёте от меня на десять лет. Честно?

Отец и мама переглядываются. Мама едва заметно кивает.

— Договорились, — говорит отец.

— И никаких Истинных Пар, древних пророчеств и прочей магии, — добавляю я уже в спину, когда они выходят из моего кабинета.

— Это не нам решать, — бросает отец через плечо. И мама тихо добавляет:

— Судьба сама найдёт тебя, Клаус. Как когда-то нашла нас.

Они выходят. Я остаюсь один. Сажусь в кресло — то самое, в котором отец любит читать по вечерам. Провожу рукой по обитой мехом ручке.

Кланы пришлют невест. Судьба найдёт. Ага.

— Плевать, — говорю я пустой комнате. — Нужно держать кланы в узде, а не шоу устраивать…

Глава 3 «Личная служанка»

Мила

Мы вытряхнули ковёр. Вдвоём с Лиссой. Потом я перемыла полы в парадной — на коленях, с тряпкой, под зорким оком Морганы, которая стояла над душой и комментировала каждый мой взмах: «Левее, правее, нет, лучше, переделай».

К моменту, когда мы построились в большом зале, я была красная и взлохмаченная. Лисса стояла рядом, бледная, как полотно, и мелко дрожала. Грета нервно теребила фартук — я видела, как её пальцы отбивают какой-то нервный ритм.

Моргана выпрямилась, как сжатая пружина, готовая разжаться при первом неверном слове. Остальные слуги — садовники, конюхи, поварята — сбились в кучу у стен.

И тогда вошёл он.

Клаус двигался неспешно, как будто мы все были персонажами его личного театра, а он — режиссёром, который вышел на поклоны. Он сменил испорченный камзол на новый — чёрный, с серебряной вышивкой на воротнике, которая переливалась при каждом шаге.

Он остановился перед нами, скрестил руки на груди, окинул взглядом перепуганный строй.

— Через тройку дней в этом поместье начнётся отбор невест. По велению своего отца и матушка я должен найти себе жену.

По залу прокатился сдавленный выдох.

— Пять кланов пришлют своих лучших девушек. — Клаус принялся загибать пальцы, медленно и с чувством собственного достоинства. — Гномы, светлые эльфы, дроу, Громвержи и наши — драконы. Судьи уже в пути. — Он сделал паузу, обводя нас тяжёлым взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь землю.

— Всё должно сиять. Каждая тарелка, каждая занавеска, каждый дурацкий камень в саду. Любая, даже самая мелкая ошибка будет стоить вам места. Всем ясно?

— Да, господин, — прогудели слуги, но как-то неуверенно, вразнобой.

— Я не расслышал, — тихо сказал он.

— ДА, ГОСПОДИН! — грянуло уже дружно.

Я стояла, опустив глаза в пол, и почувствовала, как внутри поднимается глупая, неуместная радость. Отбор невест! Это же замечательно! Хозяин будет занят неделями — приёмы, балы, конкурсы, претендентки, капризы, скандалы.

Ему будет не до меня. Он забудет, что я вообще существую. Потом он уедет, и всё вернётся на круги своя. Я снова буду пить чай по утрам, воровать начинку у Греты и мечтать о домике в лесу. Я даже позволила себе расслабить плечи и едва заметно улыбнуться.

— Все свободны, — сказал Клаус. — Кроме… — он щёлкнул пальцами, и этот звук щёлкнул прямо у меня в душе. — Тебя.

Я подняла голову. Он смотрел прямо на меня. С лёгкой, почти незаметной усмешкой на губах, как кот, который зажал мышь в углу и теперь решает, когда отпустить когти.

— Мила, кажется?

— Да, господин, — выдавила я, и голос прозвучал тоньше, чем мне хотелось бы.

— Останься. Остальные — работать.

Слуги разбрелись, бросая на меня сочувственные взгляды. Грета лишь вздохнула. Моргана прошла мимо, даже не глядя в мою сторону — видимо, решила, что я уже не её проблема. Лисса коснулась моей руки на мгновение, сжала пальцы — и ушла последней. Дверь зала закрылась с глухим стуком, отрезая меня от привычного мира.

Мы остались одни. Я и наследный Владыка. Тишина стала густой, как кисель. Я слышала, как он дышит — ровно, спокойно.

Он прошёлся вдоль стены, касаясь пальцами мраморных колонн, словно проверял, не осела ли пыль. У меня свело живот от напряжения.

— Я не уволю тебя, — сказал он, не глядя.

Я моргнула, думая, что ослышалась.

— Что-что?

— Ты слышала. Я не уволю тебя за сегодняшний… инцидент. — Он повернулся, и его глаза блеснули в свете сфер, — Это было бы слишком просто. И скучно.

— Скучно? — повторила я, чувствуя, как во мне закипает смутное раздражение. Адреналин страха начал медленно перерастать в нечто другое. — То есть я для вас — развлечение?

— Ты испортила мне камзол. Ты выглядела так, будто только что вылезла из угольной ямы. Просто кошмар — Он перечислил это бесстрастным, почти скучающим тоном, словно зачитывал список покупок на рынке. — Уволить тебя — значит подарить тебе свободу. А я не люблю делать подарки.

— Это был несчастный случай! — возмутилась я. — Вы сами открыли дверь резко, снаружи! Я не могла знать, что вы стоите за ней! И вообще…

Он поднял бровь. Так медленно, что я сама заставила себя заткнутся.

— Смелая.

— Уставшая, — поправила я. — И злая.

Он сделал шаг ко мне. Другой. Я невольно попятилась, упёрлась спиной в холодную колонну и поняла, что отступать некуда.

— Ты будешь работать, милая, — сказал он, нависая надо мной. — Много. Тяжело. И без выходных. Ты будешь моей личной служанкой до окончания отбора.

— Я… но у меня есть свои обязанности! — запротестовала я. — Моргана распределяет работу, я должна…

— Моргана теперь отвечает только за кухню и прачечную. — Он отрезал это так, будто речь шла о смене скатерти. — Ты переходишь в моё личное подчинение. Всё, что касается моих покоев, моего гардероба, моего расписания — теперь твоя забота.

— Но я ничего не смыслю в гардеробах! — почти закричала я.

— Вот и научишься. — Он улыбнулся. Холодно. Красиво. Бесит. — Будешь пахать как лошадь, моя дорогая. Заслужишь моё прощение. А может, и нет. Посмотрим, как пойдёт.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Сказать ему всё, что я думаю о его «прощении»? Сказать, что он сам виноват — дёрнул дверь снаружи, а не дал мне открыть нормально? Сказать, что он высокомерный, эгоистичный, самовлюблённый…

— Я поняла, господин, — выдавила я сквозь зубы. — Буду пахать. Радостно и усердно.

— Вот и отлично. — Он отошёл на шаг, и я наконец смогла выдохнуть. — Тогда приступим прямо сейчас.

Глава 4 «Ненавижу тебя, Клаус!»

Он гонял меня весь день.

Сначала велел перемыть окна в восточном крыле. Во всём. Я драила стёкла, натирала до скрипа. Он прошёл мимо через час, даже не взглянув, только бросил на ходу: «На южном крыле тоже грязно». Я не поняла — это приказ или просто наблюдение? Решила, что наблюдение. Не стала мыть южное крыло. Как потом выяснилось — зря.

Потом он отправил меня в подвал — достать ящики с парадной посудой. Ящиков было двенадцать, каждый весил как средняя собака. Я перетаскала их на первый этаж, запыхалась и покрылась потом.

— Поставь в том порядке, в каком они лежали, — сказал он, появившись на пороге кухни. Я как раз опустила последний ящик и вытирала лоб подолом. — Хотя… Я передумал. Отнеси обратно.

Я замерла. Посмотрела на него. Он стоял, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди, и лениво улыбался.

— Вы шутите? — выдохнула я, чувствуя, как внутри закипает что-то очень тёмное и опасное.

— У меня плохо с чувством юмора. Всегда было.

— Да у вас отлично с чувством юмора! — не удержалась я. — Просто оно чёрное, как ваша душа!

Он сделал вид, что задумался.

— Возможно. Ящики, милая. Я проверю.

Я отнесла ящики обратно. Все двенадцать. В подвал. По одному. Потому что за раз я не могла унести даже два. Руки уже отказывались слушаться.

Потом он заставил меня чистить серебряные ложки. Ровно сто сорок штук. Я натирала их до зеркального блеска, а он сидел в кресле в двух метрах, листал какие-то бумаги и время от времени бросал, не поднимая головы:

— Эту недостаточно блестит. У тебя вообще руки из правильного места растут?

Я молчала. Стискивала зубы. Натирала. Каждую ложку — три минуты. Я считала. В голове вертелась одна и та же фраза: «Я ненавижу тебя, я ненавижу тебя, я ненавижу тебя». Как мантра.

К вечеру, когда я уже еле держалась на ногах, он принёс стопку книг. Десять штук. Толстых, старых, в пыльных переплётах.

— Это что? — спросила я, подозрительно косясь на стопку, которая возвышалась почти до моего подбородка.

— Книги. Я люблю читать на досуге. Знаешь, что такое читать?

— Знаю, — огрызнулась я. — В моём мире я прочитала больше книг, чем вы, вероятно, видели.

Он усмехнулся.

— У тебя был мир? Удивительно. Я думал, ты родилась в чулане.

— Очень смешно.

— Я же говорил, у меня плохо с юмором.

Он поставил стопку прямо мне в руки. Я едва удержала — книги были неподъёмными. Казалось, внутри каждой спрятан камень.

— Твоя задача — сдуть пылинки с каждой страницы.

— Сдуть? — переспросила я, думая, что ослышалась. Или у меня начались галлюцинации от переутомления.

— Да. С каждой. Не вытереть, не смахнуть, а именно сдуть. Чтобы ни одной пылинки не осталось. — Он посмотрел на меня с прищуром. — Дыхание не оставляет следов, в отличие от тряпки. Справишься.

— Вы издеваетесь.

— Начинаю подозревать, что у тебя проблемы со слухом.

Я открыла первую книгу. Страницы были жёлтые, хрупкие. Я поднесла книгу к лицу и сдула, со всем злостью смотря на него. Может самой уволится? А что? Найду новую работу… наверное.

Пыль взметнулась прямо мне в глаза, нос, рот. Я закашлялась, зачихала, замахала руками.

— Идеально, — прокомментировал он из кресла. Я не видела его лица, но была уверена — он улыбается. — Продолжай в том же духе.

— Вы чудовище! — прохрипела я, вытирая слёзы (от пыли, конечно, от пыли).

— Бывало и хуже. Давай.

Я сдувала страницу за страницей. Час. Два. Три. У меня кружилась голова, в горле пересохло так, что язык прилипал к нёбу, а вода уже не помогала.

Он сидел в кресле, читал какие-то бумаги, иногда делал пометки. И ни разу не сказал «отдохни». Ни разу не усомнился в разумности этого задания. Иногда я поднимала голову. И каждый раз он смотрел на меня.

Так, как смотрят на забавный эксперимент. И на его губах играла эта дурацкая, бесячая, невыносимая улыбка. Как будто это было самое смешное зрелище в его жизни.

— Вам нравится издеваться надо мной? — спросила я наконец, откладывая книгу.

— Не то чтобы нравится, — протянул он, лениво переворачивая лист. — Но да, развлекает. Ты очень выразительно пыхтишь, когда злишься. Напоминает мне лучшие годы беззаботного детства. А ещё ты очаровательно фыркаешь.

— Я не фыркаю! — фыркнула я.

Он прикрыл глаза, показывая, что не нуждается в комментариях.

— Новую книгу, Мила. У нас нет времени на дискуссии.

Какой занятой. Я взяла новую книгу. Сдула страницу. Ещё одну. Ещё. Каждая новая порция пыли оседала на мне, как проклятие.

— Зачем вам вообще этот отбор? — спросила я, чтобы хоть как-то отвлечься от бессмысленности происходящего. Только бы не думать о том, что я уже несколько часов сдуваю пыль с дурацких книг. — Вы же не хотите жениться.

— С чего ты взяла?

— Ну… — я замялась. — Вы не выглядите счастливым от этой идеи. Вы выглядите так, будто вам предстоит пройти через пыточную.

Он замолчал. Надолго. Тишина стала тяжёлой, почти осязаемой. Я подняла голову — он смотрел в окно, на сиреневые сумерки, которые медленно опускались на поместье. В отражении стекла его лицо казалось чужим. Уставшим.

— Не твоё дело, — сказал он наконец. Но голос стал тише. Менее насмешливым. Я хотела спросить ещё, но не решилась. Почему-то стало неудобно.

Он встал, потянулся — и я случайно заметила, как под тонкой тканью рубашки напряглись мышцы живота. Отвернулась быстрее, чем успела осознать, зачем отворачиваюсь.

— На сегодня хватит, — сказал он. — Завтра продолжишь.

— А моя комната?.. — начала я робко, надеясь, что он позволит мне доползти до кровати.

— Можешь спать здесь. На полу. — После этих слов я точно решила, что уволюсь. Нет уже. Это уже не лезет! Но тут он тихо посмеялся под нос.

— Шучу я. — Он усмехнулся и вдруг добавил: — Иди.

Я не заставила себя просить. Бросила книгу прямо на стопку, выскочила из зала и почти бегом, спотыкаясь на ступенях, добралась до служебного крыла.

Лисса уже ждала меня. Сидела на краю моей кровати, сжимая в руках кружку травяного чая и кусок пирога, завёрнутый в салфетку. При виде меня она вскочила, едва не расплескав чай.

— Боги! — прошептала она, глядя на моё лицо. Оно, наверное, было красным от злости. — Ты жива?

— Не уверена, — я рухнула на кровать лицом вниз. Пирог и чай пришлось отложить — у меня не было сил. — Он псих. Настоящий, клинический псих.

— А с виду такой воспитанный, — тихо сказала Лисса.

— Он садист. — Я перевернулась на спину и уставилась в потолок. — Знаешь, что он заставил меня делать? Сдувать пыль с книг. Сдувать! Страницу за страницей!

Лисса моргнула, явно не зная, что на это ответить.

— Может… у него аллергия на пыль? — предположила она неуверенно.

— У него аллергия на нормальную работу! — взорвалась я. — Ему просто нравится издеваться!

Я села, взяла чай, отхлебнула. Травяной, тёплый, с мятой — Лисса знала, как я люблю.

— Отбор невест, — сказала я, пытаясь успокоиться. — И я — его личная служанка. Знаешь, что это значит?

— Что ты будешь очень занята? — робко предположила Лисса.

— Что он меня уморит. Загоняет до смерти. А потом, когда я упаду без сил, прикажет встать и продолжать. Потому что он — чудовище в человеческом обличье.

Лисса промолчала, но её глаза сказали всё: «Что ты можешь поделать?» Я зарылась лицом в подушку.

— Ненавижу его, — прошептала я.

Но даже сквозь подушку, сквозь усталость, сквозь ярость я слышала свой голос. И знала, что вру. Ненависть здесь была совсем ни при чём. Просто я ещё не придумала, как это назвать.

Глава 5 «Все мы — заложники»

Следующие два дня прошли в лихорадочной суете. Я почти не спала, почти не ела и почти не разговаривала с Лиссой — потому что, стоило мне открыть рот, он сразу зевал. Клаус, этот тиран в идеально выглаженном камзоле, гонял меня с утра до ночи. Но странное дело: его задания становились всё более… бессмысленными.

На второй день он заставил меня пересчитать все вилки в столовой. Три раза. Подряд. Вдруг ошиблась…

— На первый раз у меня получилось четыреста двадцать три, — доложила я, чувствуя, как начинают дёргаться веки. — На второй — четыреста двадцать два. На третий… четыреста двадцать пять.

— Значит, ты не умеешь считать, — заключил он, не отрываясь от бумаг.

— Или вилки размножаются! — не сдавалась я.

Он поднял на меня взгляд. Холодный, оценивающий, с лёгкой усмешкой в уголках губ.

— Пересчитай ещё раз. И не вздумай закончить, пока цифры не сойдутся.

Я пересчитала. Четыреста двадцать четыре. Четыреста двадцать четыре. Семь раз подряд. Я готова была завыть от тоски.

На третий день он велел мне полировать пол в его кабинете. Не мыть, не тереть — именно полировать. Специальной тряпочкой и круговыми движениями. Я ползала на коленях три часа, а он сидел за столом и делал вид, что меня не существует. Но я чувствовала его взгляд.

К вечеру я настолько привыкла к его издевательствам, что почти перестала злиться. Почти. Но сегодня всё должно было измениться.

— Сегодня прибудут претендентки, — объявила Моргана за завтраком. В её голосе не было радости, только обречённость. — К полудню. Вы, — она обвела нас костлявым пальцем, — должны сделать так, чтобы поместье сияло. Если хоть одна дама останется недовольна…

Она не закончила. И не нужно было. Все и так знали, что будет. Лисса побледнела пуще обычного. Грета схватилась за сердце. Я же… я почувствовала странное, почти забытое чувство. Любопытство.

— А что за девушки? — спросила я, намазывая масло на хлеб. — Откуда они?

— По одной от каждого клана, — скрипуче ответила Моргана. — Гномы, светлые эльфы, дроу, Громвержи и драконьи. Судьи прибудут завтра. А сегодня — только они. Чтобы освоиться, так сказать.

— И чтобы начать охоту на жениха, — пробормотала я себе под нос.

Лисса прыснула в кулак. Моргана сделала вид, что не расслышала.

К полудню весь замок гудел, как потревоженный улей. Слуги носились с подносами, вёдрами и метлами. Я успела вымыть парадную лестницу, протереть перила в восточном крыле и даже сменить воду в вазах с цветами (которые, как выяснилось, не любили холодную воду — только тёплую, с добавлением мёда. Кто бы мог подумать?).

Я как раз вытирала пот со лба, когда у ворот раздался звук горна. Сиплый, громкий, торжественный. Моргана выпрямилась, словно аршин проглотила, и гаркнула:

— По местам! Строиться!

Мы высыпались на парадное крыльцо — ровными рядами, как солдаты на плацу. Я втиснулась между Лиссой и Гретой, стараясь выглядеть так же торжественно, как все остальные. Получалось плохо. Моё платье был мятым, волосы выбились из косы, а под глазами залегли синяки — спасибо его сиятельству за бессонные ночи.

Первая карета была выдержана в тёмно-серых тонах, с коваными колёсами и гербом в виде наковальни и молота. Из неё, кряхтя и поправляя корсет, вылезла коренастая девица с рыжими, как осенние листья, волосами, собранными в тугой пучок. Её лицо было веснушчатым, нос — чуть вздёрнутым, а улыбка — такой широкой, что я невольно улыбнулась в ответ.

— Брунхильда, дочь Торбина, клан гномов! — провозгласил герольд.

— Ого! — воскликнула она, оглядывая замок. — А у вас тут красиво. Только холодно.

Моргана подавилась воздухом. Я едва сдержала смех. Брунхильда подошла к нам, с интересом разглядывая слуг.

— Вы служанки? — спросила она. — Отлично! Потом расскажете, где тут самые вкусные пироги пекут. И где можно стакан эля раздобыть, а то эти эльфийки со своими настоящими…

— Проходите, госпожа, — выдавила Моргана, теряя остатки самообладания. — Вас проводят в отведённые покои.

— Да я сама дойду, — отмахнулась Брунхильда и бодро зашагала вперёд. Интересно, как она найдёт? Просто выберет?

Вторая карета была белой, как первый снег, с серебряной отделкой и тонкими, изящными колёсами. Из неё выплыла высокая, бледная, почти прозрачная (как говорят старые служанки на худых) девушка. Её волосы цвета старого золота струились по плечам, глаза были холодными и пустыми, как зимнее небо. Она двигалась беззвучно, словно призрак, и ни разу не улыбнулась.

— Элинор, дочь Илдиль, клан светлых эльфов.

Она обвела взглядом слуг — равнодушно. Остановилась на мне на секунду, и мне показалось, что температура воздуха упала на пару градусов.

— Проводите меня в покои, — произнесла она. Очень тихо. Почти шёпотом. Но в этом шёпоте было столько стали, что любая громкая фраза показалась бы лепетом. Лисса дёрнулась было вперёд, но я перехватила её за руку. Пусть Моргана сама занимается этой леди.

Третья карета оказалась самой необычной — тёмно-фиолетовой, почти чёрной, с серебряными узорами, напоминающими паутину. Из неё вышла девушка смуглая, с прямыми серебряными волосами, падающими на лицо. Её глаза были тёмными, глубокими, с каким-то затравленным выражением. Она смотрела на всех с вызовом, как будто ждала, что её сейчас обольют грязью.

— Миран, клан дроу.

Она скрестила руки на груди и окинула взглядом замок.

— Шикарно, — бросила она. — Прям дворец мечты. Кто тут главный по декору? У меня есть пара предложений.

Моргана побагровела. Я с трудом сдерживала смех — эта дроу мне уже нравилась.

Четвёртая карета была открытой, запряжённой двумя огромными белыми лошадьми с крыльями. Из неё, шумно хлопая дверцей, выскочила девушка с ярко-синими крыльями за спиной. Они переливались всеми оттенками синего — от небесно-голубого до глубокого сапфирового. Её волосы были коротко стрижены, глаза — смеющимися, а голос — громким, как колокол.

— Авианна, клан Громвержей!

— Ух ты! — воскликнула она, оглядываясь по сторонам. — А тут и правда красиво! А где ваш Владыка? Мне сказали, он красивый. Очень красивый. Это правда?

— Господин Клаус примет вас за ужином, — сухо ответила Моргана.

— Жаль! — Авианна всплеснула руками, и её крылья взметнулись, поднимая ветер. — Я так хотела посмотреть на него при свете дня! Говорят, у него глаза как утреннее солнце. Это правда? Нет, ну а вдруг я ему понравлюсь? Может т отбор не нужен.

— Проходите, госпожа, — Моргана была на грани обморока.

Авианна пожала плечами и, напевая что-то весёлое, потопала в замок.

И наконец последняя карета — чёрная, лакированная, с золотыми вензелями и гербом в виде дракона. Из неё, не спеша, с достоинством, вышла девушка, которая явно знала себе цену. Длинные, чёрные как смоль волосы струились по плечам, обрамляя идеально точеное лицо. Она была красива. Как кукла на дорогой витрине — всё при ней, но глаз зацепиться не за что.

— Валерия, дочь Верховного советника, клан драконов.

Она окинула нас взглядом. Небрежным, брезгливым, как будто мы были не людьми, а тараканами, случайно выползшими на белый свет.

— Это и есть прислуга? — спросила она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Выглядит непрезентабельно. Особенно эта, — она кивнула в мою сторону, — в мятом платье. Её что, с помойки подобрали?

Я почувствовала, как кровь прилила к лицу. Лисса испуганно сжала мою руку. Моргана открыла рот, чтобы что-то сказать, но не успела.

— А если я сейчас врежу ей по её красивой мордашке, меня уволят? — шёпотом спросила я у Лиссы.

— Уволят, — так же шёпотом ответила та. — И не только уволят.

Валерия гордо прошествовала мимо нас, покачивая бёдрами. Я проводила её взглядом, полным праведной ненависти.

— Вот это стерва, — выдохнула я.

— Тише ты! — зашипела Моргана. — Она — племянница самого Верховного советника! Одно её слово — и мы все останемся без работы!

— И без голов, — мрачно добавила Грета.

— Прекрасно, — вздохнула я. — Просто прекрасно. Пять девушек. И одна из них — настоящая фурия. Отбор обещает быть весёлым.

Дальше начался ад.

Валерия поселилась в самых роскошных покоях (конечно, куда же без этого). Её багаж составлял двенадцать сундуков, каждый из которых требовалось распаковать определённым способом. Её личная горничная (которую она привезла с собой) оказалась такой же высокомерной, как и хозяйка, и тут же принялась командовать местными слугами.

Но хуже всего было другое. Валерия быстро поняла, что Клаус — главная цель, и начала охоту. Я как раз раскладывала чистые полотенца в купальне, когда услышала голоса.

— Клаус, милый, как я рада тебя видеть! — Валерия ворковала в холле — Ты стал ещё красивее, чем на прошлой встрече. Помнишь, мы танцевали на балу у твоего отца? Ты сказал, что у меня самые прекрасные глаза из всех, кого ты видел.

Я замерла, прижавшись к стене. Подслушивать нехорошо, но… полотенца же надо было куда-то деть. Да. Я же не специально слушаю!

— Не помню, — холодно ответил Клаус. — Я, кажется, много кому говорил комплименты. Просто чтобы быть вежливым.

Валерия не смутилась.

— Но я запомнила. До сих пор храню ту ленту, которую ты мне подарил. Помнишь, серебряную? Она так идёт к моим глазам.

— Я дарю ленты всем, кто танцует со мной. Это как… благодарность за испорченные туфли.

Я подавила смех. Лисса, которая тоже была тут (она меняла воду в бассейне), округлила глаза.

— Он же её сейчас доведёт, — прошептала она.

— Если повезёт.

Но Валерия оказалась крепким орешком.

— Ты такой забавный, — пропела она. — Всё шутишь. А я знаю, что ты меня искал в прошлом году на приёме. Мне матушка рассказывала.

— Матушка преувеличивает. Я искал выход на балкон, потому что в зале было душно. Может она ослышалась?

— Тогда почему ты стоял рядом со мной целый час?

— Это вы стояли со мной.

Я закусила губу, чтобы не рассмеяться. Лисса уже вся тряслась от хохота, зажимая рот ладонью.

Валерия, кажется, начала терять терпение.

— Клаус, милый, мы оба знаем, что этот отбор — формальность. Моя семья уже обо всём договорилась с твоим отцом. Осталось только сыграть свадьбу.

— Правда? — голос Клауса стал ледяным. — Тогда зачем ты участвуешь в конкурсах? Могла бы сразу занять место моей невесты. Но нет, ты здесь. И ты будешь проходить все испытания, как и остальные. Если, конечно, не передумаешь.

— Конечно, милый, — процедила Валерия. — Что угодно. Для тебя — что угодно.

Она удалилась, громко цокая каблуками. Я выдохнула, прислонившись к стене.

— Это было жестоко, — прошептала Лисса.

— Это было великолепно, — я улыбнулась.

Через час эта фурия нашла меня в прачечной, где я гладила простыни (ещё одно «поручение» от Клауса — гладить нужно было особым образом, чтобы 'ни одной складочки, иначе весь эффект пропадает).

— Ты, — она щёлкнула пальцами, даже не удосужившись назвать меня по имени. — Принеси мне тёплой воды. И добавь в неё лепестки роз. Только розовых, белые не бросай, тошнит от них.

Я развернулась к ней. Медленно. Очень медленно.

— Госпожа, — начала я спокойно, насколько могла. — Для этих целей у вас есть личная горничная. Моя работа — обслуживать господина Клауса.

— Какая разница? — она скривила губы. — Ты служанка. Твоё дело — прислуживать. Кому — не важно.

— Может, для вас и не важно, — я сжала утюг. — Но господин Клаус лично распорядился, чтобы я выполняла только его поручения. Если у вас есть претензии, можете обсудить их с ним.

Валерия посмотрела на меня так, будто я только что назвала её дурой.

— Ты смеешь мне перечить?

— Я вас очень уважаю, — соврала я без тени смущения. — И поэтому советую обратиться к тем, кто действительно может вам помочь. Например, к Моргане. Она заведует всей прислугой.

— Моргана, — Валерия презрительно фыркнула. — Эта старая карга? Она даже поклониться нормально не умеет.

— Она умеет делать так, чтобы в замке было чисто и уютно, — не сдавалась я. — В отличие от меня, которая только разбирает полотенца. Так что, простите, я занята.

Я демонстративно отвернулась и продолжила гладить. Сердце колотилось где-то в горле, но я держалась. Валерия ещё секунду сверлила меня взглядом, а потом развернулась и ушла, громко хлопнув дверью.

— Ты с ума сошла, — прошептала Лисса, вылезая из-за ширмы, где она пряталась всё это время. — Она же тебя уничтожит.

— Пусть попробует, — ответила я, хотя внутри всё тряслось от страха. — У неё нет никакой реальной власти. Только деньги и связи. А Клаус, кажется, её не жалует.

— А если он передумает?

— Тогда я уволюсь. Найду другой замок. Или построю шалаш в лесу. Но терпеть эту стерву я не намерена.

Лисса покачала головой, но промолчала. Наверное, решила, что спорить бесполезно.

Вечером, когда все претендентки собрались в большом зале на ужин, я стояла у стенки с подносом в руках и наблюдала за ними.

Брунхильда громко смеялась, запивая эль из огромной кружки. Элинор сидела с каменным лицом и почти ничего не ела. Миран метала острые взгляды на Валерию, которая, в свою очередь, не сводила глаз с Клауса. Авианна переговаривалась с соседкой по столу и то и дело хохотала, размахивая крыльями.

Клаус сидел во главе стола, холодный и неприступный. Он почти не ел, почти не пил, только изредка бросал короткие фразы в ответ на вопросы девушек. Валерия пыталась завладеть его вниманием — наклонялась, поправляла платье, смеялась слишком громко — но Клаус смотрел сквозь неё, как сквозь стекло.

А потом его взгляд упал на меня.

Я замерла. Он посмотрел прямо в глаза — на секунду, не больше. Но в этой секунде было что-то странное.

Я опустила глаза, чувствуя, как щёки заливаются румянцем.

— Что с тобой? — шёпотом спросила Лисса.

— Ничего, — ответила я. — Просто жарко.

— Жарко? В этом замке? Ты шутишь?

Я не ответила. Потому что поняла — я вру себе. Уже не первый день. Но признаться в этом было страшнее, чем любой отбор невест.

Ужин закончился далеко за полночь. Претендентки разбрелись по своим покоям, слуги — по кухням и чуланам. Я собирала остатки посуды, когда услышала за спиной тяжёлые шаги.

— Не спешишь? — спросил Клаус.

— Не до сна, господин, — ответила я, не оборачиваясь. — Посуды много. И завтра судьи приезжают. Нужно всё подготовить.

Он подошёл ближе. Я почувствовала его запах.

— Ты сегодня отказалась прислуживать Валерии, — сказал он.

— Нажаловалась?

— Я всегда всё знаю, что происходит в моём доме.

Я наконец повернулась. Он стоял в двух шагах, сцепив руки за спиной, и смотрел на меня.

— Я ваша личная служанка, — сказала я. — Не её. И я выполняю ваши приказы. Если вы считаете, что я должна прислуживать всем подряд, скажите прямо. Я уволюсь и уйду в лес. Там, говорят, тихо и спокойно.

Он усмехнулся.

— В лесу водятся волки. И разбойники.

— Я переживу.

— А если я не хочу тебя отпускать?

Я замерла. Сердце пропустило удар.

— Вы… что?

— Я не хочу, чтобы ты увольнялась, — повторил он, и в его голосе не было насмешки. — Ты… удобная. И забавная. Я привык к твоему фырканью.

— Я не фыркаю.

— Фыркаешь. Очень много. Если я прикажу тебе этого не делать, ты перестанешь?

Он развернулся и пошёл к выходу. Риторический вопрос. Издёвка? Я осталась стоять с тряпкой в руках.

— Клаус! — окликнула я его. Он остановился. — Зачем вам этот отбор? Вы же не хотите жениться. Не на Валерии. Не на ком.

Он молчал долго. Так долго, что я уже решила — не ответит.

— Иногда, Мила, нужно делать то, что от тебя ждут, — сказал он наконец. — Даже если ты не хочешь. Даже если ты знаешь, что это ошибка.

— Но зачем?

— Затем, что я — наследник. И у меня нет права на личные желания.

Он ушёл. А я осталась. Стояла в пустом зале, сжимая мокрую тряпку. Это… нечестно?

Глава 6 «Это провал! Это конец! Это…»

Утром следующего дня я проснулась с чётким ощущением, что сегодня случится что-то ужасное. Просто потому, что последние дни были слишком спокойными. Если не считать пересчитывания вилок, полировки полов и бесконечных поручений Клауса, конечно. Но сегодня было иначе. Сегодня приезжали судьи.

Моргана носилась по замку, как ураган. Она проверяла каждую тарелку, каждую салфетку, каждый лепесток в вазах. Грета готовила с утра пораньше, и запахи из кухни стояли такие, что у меня текли слюнки. Лисса перетирала бокалы уже в третий раз, хотя они и так сияли.

— Ты сегодня обслуживаешь стол, — отчеканила Моргана, когда я попыталась улизнуть в кладовую. — Господин Клаус лично попросил.

— Что? — я вытаращилась на неё. — Зачем?

— Откуда я знаю? — Моргана пожала плечами, и её губы сжались в тонкую нитку. — Он сказал: «Пусть Мила подаёт чай». Я не обсуждаю приказы. Ты не обсуждаешь приказы. Все не обсуждают приказы.

Я открыла рот, чтобы возразить — ну правда, зачем ему именно я с чайником, когда есть десяток других слуг, обученных этикету и не склонных к катастрофам, — но Моргана уже испарилась за поворотом, оставив после себя шлейф паники и запах воска.

— Ну прекрасно, — пробормотала я, чувствуя, как где-то в глубине души просыпается тоскливое предчувствие. — Просто прекрасно. Подавать чай перед судьями. Что может пойти не так?

Лисса, которая слышала весь разговор, посмотрела на меня с сочувствием.

— Может, он просто хочет показать, что у него хорошие слуги, а тебе он доверяет?

— Клаус? Хочет показать хороших слуг? — я скептически подняла бровь. — Он хочет показать, что у него есть на ком отыгрываться. И я — идеальная мишень.

— Но ты же теперь не просто служанка, а его личная служанка — Лисса произнесла это так, будто сама не верила в свои слова.

— Формально ещё да. А сегодня я всего лишь девочка с чайником, которую хозяин решил унизить перед важными гостями.

Лисса вздохнула, но спорить не стала. Она знала меня достаточно хорошо, чтобы понимать: когда я в таком настроении, лучше просто промолчать и подлить чаю.

Я надела чистое платье, привела волосы в порядок — то есть заколола их так, чтобы не лезли в глаза, и отправилась на кухню ждать своего звёздного часа.

Грета, увидев меня, перекрестилась на какой-то древний драконий манер.

— Дитя, — сказала она, — держись подальше от горячего. И от холодного. И вообще от всего, что может пролиться, разбиться или обидеться на твоё присутствие. Хотя… не выйдет.

— Спасибо, Грета. Ты меня очень обнадёжила.

— Я жизнь знаю, — философски заметила та и сунула мне в руки чайник. — Фарфоровый. Не урони.

Чайник был чёртовски красивым — расписной, с золотыми драконами, которые вились по бокам. И чёртовски тяжёлым.

— Зачем такую красоту таскать простой служанке? — простонала я.

— Затем, что его сиятельство так сказал, — пожала плечами Грета и ушла к печи, оставив меня наедине с моим страхом и чайником.

Судьи прибыли ровно в полдень.

Их было пятеро — по одному от каждого клана. Я увидела их из окна кухни, когда они выходили из карет, и сразу поняла: эти люди не привыкли, чтобы им отказывали.

Гном — коренастый, с густой бородой, заплетённой в замысловатые косы с бронзовыми кольцами, в парадном костюме с золотыми пуговицами — двигался с достоинством старого воина.

Светлый эльф — высокий, седой, с лицом, напоминающим мраморную статую, — ступал так бесшумно, что казалось, он парит над землёй.

Дроу — женщина с острыми чертами лица и цепким взглядом, одетая в тёмно-фиолетовое, платье которой переливалось в свете как крыло ночной бабочки, — смотрела на всех с лёгким презрением, но в этом презрении не было злобы, только привычка всё оспаривать.

Птица — мужчина с ярко-оранжевыми крыльями, которые он то и дело расправлял, словно позировал для картины, — казался самым дружелюбным из всей компании: он улыбался служанкам и даже кивнул поварихе.

А вот пятый — дракон — сразу бросился в глаза. Грузный, с тяжёлой челюстью и маленькими, хитрыми глазками, он двигался с важностью, как будто весь замок принадлежал ему лично.

Его камзол был расшит золотой нитью, а на пальцах сверкали перстни — по одному на каждом, и ещё один на большом. Позже Лисса шёпотом сообщила, что это дядя Валерии — тот самый Верховный советник, о котором все шептались.

— Держись от него подальше, — посоветовала она, когда я вернулась на кухню за подносом. — Говорят, он уволил трёх служанок за один вечер. Просто потому, что настроение было плохое.

— Прекрасно, — вздохнула я. — Просто прекрасно.

Обед начался ровно в час.

Большой зал преобразился до неузнаваемости. Массивный дубовый стол, который обычно казался мрачным и тяжёлым, теперь сиял отполированной поверхностью, отражая огни сотен свечей.

Хрусталь — каждая рюмка, каждый бокал — переливался в свете магических сфер, которые парили под потолком, создавая иллюзию дневного неба. Казалось, что мы не в замке, а в какой-то небесной пиршественной зале, где время остановилось.

Претендентки расселись по обе стороны от Клауса. Валерия, конечно, заняла место справа от него — ближе всех, чтобы никто не сомневался в её статусе. Она надела платье изумрудного цвета, которое подчёркивало её чёрные волосы.

Брунхильда — слева, но на почтительном расстоянии, в своём обычном кожаном корсете, надетом поверх шерстяного платья — она явно не собиралась никого покорять нарядами. Элинор сидела с каменным лицом, её светлые волосы струились по плечам, а глаза смотрели в пустоту — она казалась призраком среди живых.

Миран — рядом с ней, с таким видом, будто её заставили присутствовать на казни — но её язвительная улыбка то и дело появлялась на губах, когда она косилась на Валерию. Авианна — на противоположном конце, потому что её крылья требовали пространства, — постоянно вертелась и едва не сбила свечу локтем.

Судьи расположились напротив претенденток — строгие, важные, с лицами, не предвещающими ничего хорошего.

Я стояла у стены с большим фарфоровым чайником в руках. Моя задача была простой: дождаться, пока все сядут, и начать разливать чай по чашкам.

Ничего сложного. Только очень тяжелый чайник. И очень много важных людей. И я, которая обычно роняет всё, что не прибито гвоздями.

— Ты справишься, — прошептала Лисса, проходя мимо с подносом закусок. — Просто не смотри на Клауса.

— А почему я должна на него смотреть?

— Потому что ты всегда на него смотришь, когда нервничаешь. А когда смотришь — краснеешь. А когда краснеешь — начинаешь трястись. А когда трясёшься — проливаешь.

— Я не краснею…

Лисса ничего не ответила, только понимающе вздохнула и ушла.

Всё шло по плану. Идеально. Подозрительно идеально. Я подошла к гному. Налила чай. Ровно до половины чашки, как учила Моргана. Гном кивнул, даже не взглянув на меня — слишком занят разговором с соседом-эльфом.

Потом — эльф. Он посмотрел на меня своими прозрачными глазами, и мне показалось, что он видит меня насквозь. Пальцы чуть дрогнули, но я справилась. Чай не пролился.

Потом — дроу. Женщина с острым взглядом вдруг улыбнулась — краешком губ, едва заметно — и сказала:

— Держи крепче, девочка.

Я кивнула, удивившись неожиданной доброте, и перешла к птице.

Мужчина с оранжевыми крыльями смотрел на меня с лёгким любопытством, но ничего не сказал. Только пододвинул чашку ближе, чтобы мне было удобнее наливать.

Оставался судья-дракон — дядя Валерии — и сам Клаус.

Я развернулась, чтобы пройти к другому концу стола, и сделала шаг. Второй.

И вдруг что-то врезалось мне в лодыжку.

Я не видела кто. Всё произошло слишком быстро — нога подкосилась, центр тяжести сместился, и чайник, этот проклятый тяжёлый фарфоровый чайник, выскользнул из моих рук и полетел вперёд. Я полетела следом.

Горячая жидкость хлынула на Клауса. Прямо на грудь. Прямо на белый камзол, который он, естественно, надел в честь приезда судей.

Я упала на колени, больно ударившись и о каменный пол, и замерла. Чайник с грохотом покатился по полу, звеня фарфором, и остановился у ног судьи-дракона.

Тишина в зале стала абсолютной. Даже свечи, казалось, перестали потрескивать.

Я подняла голову.

Клаус сидел неподвижно, с закрытыми глазами. Его белоснежный камзол превратился в мокрое пятно с плавающими чайными листьями. Пар поднимался от ткани — чай был почти кипяток. На груди, там, где ткань прилипла к телу, уже начинало розоветь.

Все смотрели на него. На меня. На пятно, расползающееся по дорогой ткани. Я слышала своё дыхание — хриплое, частое. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выскочить.

Он медленно выдохнул. Открыл глаза.

Я ждала крика. Увольнения. Может быть, казни на месте — в этом мире, кажется, такое практиковали, если верить слухам. Вместо этого он посмотрел на старшего судью — гнома — и… улыбнулся.

Спокойно. Почти ласково. Как будто ничего не случилось. Как будто его только что не окатили кипятком перед лицом будущих невест.

— Господин судья, — сказал Клаус тихо, но так, что его голос услышали все. — Я хочу представить вам ещё одну участницу отбора.

Он кивнул на меня.

— Эта служанка. Мила. Она тоже будет участвовать.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Что? — вырвалось у меня, и это «что» прозвучало так громко, что его услышал даже, наверное, конюх в соседнем крыле…

Глава 7 "Буду плохой невестой!

Все головы повернулись в мою сторону. Валерия смотрела на меня с таким выражением, будто увидела таракана в собственном супе — брезгливо, с примесью сомнения: «А точно ли это безопасно?».

Брунхильда присвистнула и хлопнула ладонью по столу — одобрительно, как показалось. Элинор подняла одну бровь — идеальную, ухоженную, выражающую крайнюю степень недоумения.

Миран скривила губы в усмешке: в её глазах читалось «ну, насмешил». Авианна захлопала в ладоши, совсем не понимая, что происходит, но искренне радуясь — её крылья взметнулись, сбив салфетку со стола.

Главный судья — гном — нахмурился. Его борода дрогнула.

— Господин Клаус, это противоречит обычаям. — Он произнёс это медленно, но не перекличке.

— Так было всегда, — подхватил судья-дракон, оживившись. — В отборе участвуют леди из пяти кланов. Пять девушек — пять кланов. Никаких исключений. Эта… служанка… не принадлежит ни к одному из кланов. Она даже не дракон! Она человек!

— Я заметил, — сухо ответил Клаус. — Как вы заметили, что моя мать — тоже человек. И тем не менее, она объединила пять кланов. Её никто не приглашал на отборы. Она просто… оказалась здесь. И посмотрите, что из этого вышло.

Судьи переглянулись.

— Разве не будет справедливо, — продолжил Клаус, и его голос стал тише, но оттого только убедительнее, — дать шанс и другой человеческой девушке? Не потому, что она леди. Не потому, что у неё есть титул или богатство. А потому, что моя мать доказала: дело не в происхождении. Дело в характере.

— Ваша мать была исключением, — проворчал судья-дракон, но уже менее уверенно.

— Все исключения когда-то были правилами, — парировал Клаус. — Которые кто-то осмелился нарушить. Я предлагаю вам не нарушать, а дополнить. Один раз. В память о той, кто дала вам мир.

Судья-эльф, молчавший до сих пор, заговорил. Его голос был тихим, но в этой тишине каждое слово звучало как колокол.

— Ваша мать спасла мой народ, — сказал он. — Мы не забыли. Я не против.

— Я тоже, — неожиданно поддержала судья-дроу. — Она дала моему народу надежду. Подарила нам нового владыку.

Птица кивнул, даже не став дожидаться, пока его спросят.

— Пусть будет.

Гном медленно кивнул, но в его глазах всё ещё читалось сомнение.

— Я помню вашу мать, — сказал он. — Она вела переговоры с нашими кланами, когда никто другой не мог проронить ни слова. Справедливая… я не против.

Остался судья-дракон. Он сжал челюсть так, что на скулах заиграли желваки. Его лицо побагровело.

— Это противоречит…

— Дядя, — сладким, как мёд, голосом перебила Валерия. — Я не вижу проблемы. Пусть участвует. Чем больше участниц, тем интереснее. — Она повернулась ко мне и улыбнулась — ледяной улыбкой, за которой пряталась насмешка. — Всё равно она вылетит в первом же туре. Служанка и настоящие леди — это же смешно, правда?

Она посмотрела на других претенденток, ища поддержки. Брунхильда пожала плечами. Элинор осталась безучастна. Миран усмехнулась. Авианна хлопнула крыльями.

— Я с ней чай пить буду! — радостно объявила Авианна. — Нормальная же девушка. Не то что некоторые…

Она не договорила, но косой взгляд в сторону Валерии сказал всё.

Судья-дракон нехотя кивнул. Скрежет его зубов был слышен, кажется,везде.

— Хорошо, — процедил он. — Пусть будет по-вашему. Но если эта… особа… опозорит отбор…

— Не опозорит, — перебил Клаус. Его голос стал холодным, как зимний ветер. — Я за неё ручаюсь.

Он перевёл взгляд на меня. И в его глазах было что-то новое. Предвкушение.

— Вставай, Мила, — сказал он. — Ты теперь не служанка. Ты — претендентка.

Я поднялась с колен, чувствуя, как дрожат ноги. Платье было в пыли, локон выбился из причёски, щёки горели. Чайник валялся где-то под столом — я видела его край, торчащий из-под скатерти. Лучше смотреть на части разбитого чайника, чем на их лица.

— Но я… я не хочу… — начала я, сама удивляясь собственной наглости.

— Об этом мы ещё поговорим. Позже.

— Я… — я запнулась.

— Мила, — он произнёс моё имя так тепло. — А тебя никто не спрашивает. Разберись сегодня со всем. С завтрашнего дня ты участница отбора.

Я хотела возразить. Хотела закричать, что это бред, что я ничего не подписывала, что меня вообще никто не спрашивал, включая его драконье высочество. Но один его взгляд — и все слова застряли в горле.

Какая-то безумная, иррациональная часть меня — та, что отвечала за глупые поступки и неправильные решения — вдруг прошептала: «А может, это интересно?».

Я мысленно приказала ей замолчать. Она не послушалась.

Я низко поклонилась — ну, насколько могла, с дрожащими коленями — и вышла из зала, чувствуя на спине десятки взглядов. Некоторые были насмешливыми. Некоторые — любопытными.

Лисса нашла меня в прачечной через час. Я сидела на куче невыглаженных простыней и смотрела в одну точку. В голове был клубок из мыслей — злых, растерянных, сбивчивых.

— Ну как всё прошло? — спросила она, ещё не зная. Она протянула мне кружку чая — уже остывшего, но с мятой, как я люблю.

— Ты не поверишь.

— Что-то пролила? — осторожно уточнила она, опускаясь рядом.

— Пролила. Чайник. Кипяток. На Клауса.

Лисса побледнела.

— Тебя уволили?

— Меня записали на отбор.

Лисса замерла. Посмотрела на меня. Потом села рядом, аккуратно отодвинув стопку полотенец.

— Ты шутишь, — сказала она.

— Я разлила чайник чая на Клауса. Кипяток. Вся его рубашка промокла, и, кажется, он обжёг грудь. А он вместо того, чтобы выгнать меня… он взял и объявил меня участницей. При всех судьях. Сказал, что его мать была человеком, поэтому человек тоже имеет право…

— Его мать была человеком? Точно. Она объединила кланы. — Лисса округлила глаза.

— Но теперь я в отборе. Понимаешь? Я. Служанка. В отборе невест. Это бред. Это какой-то дурацкий сон. Сейчас я проснусь, и буду вытирать пыль с карнизов.

— Тебя ущипнуть?

— Может, он пошутил? — робко предположила Лисса. — У него есть чувство юмора?

— Пошутил? — я фыркнула. — Этот дракон вообще умеет шутить? Он сказал: «Ты теперь не служанка, ты — претендентка». И все судьи кивнули. Даже та стерва, Валерия, обрадовалась — думает, что я вылечу в первом туре.

— А ты вылетишь?

— Я даже не знаю, какие там туры! — Я вскочила и заметалась по прачечной, чуть не сбив стопку простыней. — Я ничего не умею! Ни танцевать нормально, ни готовить, ни соревноваться! Я умею только мыть полы и вытряхивать ковры! И то — с переменным успехом!

Лисса помолчала. Её глаза задумчиво смотрели в стену.

— Может, это судьба? — сказала она наконец.

— Судьба? — я остановилась и посмотрела на неё. — Какая судьба? Я хотела домик в лесу! Тишину! Покой! Огород! И чтобы никто не дёргал!

— А теперь у тебя есть шанс стать Владычицей.

— Я не хочу быть Владычицей!

— Тогда, — Лисса вздохнула и посмотрела на меня с той мудростью, которая появлялась у неё только в самые отчаянные моменты, — тогда единственный способ — провалить отбор. Саботировать всё, что можно. Вести себя так, чтобы тебя выгнали на первом же испытании.

Я подняла голову. В голове что-то щёлкнуло — как замок, который наконец открыли правильным ключом.

— Ты гений, — сказала я. — Абсолютный гений. Я буду саботажницей. Худшей участницей в истории отборов. Они сами вышлют меня.

— Уволят. И всё.

— И это будет лучше, чем прислуживать этому дракону целый месяц. — Я села обратно на простыни, чувствуя, как внутри разливается странное облегчение. — У меня есть план. Я буду делать всё наоборот. Если надо будет надеть красивое платье — надену мешок. Если надо будет станцевать — наступлю ему на ногу. Если надо будет приготовить ужин — подожгу кухню.

— Кухню не надо, — испуганно сказала Лисса. — Грета убьёт.

— Грета будет на моей стороне, — отмахнулась я. — Она терпеть не может эти отборы.

Лисса с сомнением посмотрела на меня, но промолчала. Наверное, решила, что спорить бесполезно. Или что я всё равно ничего не слушаю.

Вечером, когда я уже почти успокоилась и начала строить планы грандиозного провала — вплоть до того, что можно притвориться безумной или упасть в обморок прямо перед судьями, — в дверь моей комнаты постучали.

— Мила, — голос Морганы был напряжённым, будто она говорила через силу. — Господин Клаус вызывает тебя в свои покои.

Я замерла с расчёской в руке. Сердце ухнуло куда-то вниз, в район пяток.

— Зачем? — спросила я, надеясь, что в голосе не слышно паники.

— Не моё дело, — отрезала Моргана. — Иди. Он ждёт.

Я посмотрела на Лиссу. Та пожала плечами.

— Может, дать задание на завтра? — предположила она. — Или… уволить?

— Если бы хотел уволить, сделал бы это при всех, — сказала я, стараясь мыслить логически. — Это будет эффектнее. Так что, наверное, не уволить.

— Тогда что?

— Не знаю, — честно призналась я. — Но боюсь, что ничего хорошего.

— Держись, — Лисса сжала мою руку. — И не смотри ему в глаза.

— Почему?

— Потому что ты краснеешь.

Я хотела возразить, но поняла, что она права. И это знание не добавило мне уверенности.

Покои Клауса находились на втором этаже, в западном крыле — там, где я бывала всего несколько раз, и то только чтобы сменить постельное бельё, когда его величество соизволил приехать. Я поднималась медленно, перебирая в голове возможные варианты. Он будет кричать? Или… что?

Сердце колотилось. Дверь была приоткрыта. Я увидела полоску тёплого света, падающую на каменный пол коридора. Глубоко вздохнула — раз, второй, третий — и тихонько постучала.

— Войди, — раздался его голос. Спокойный, ровный. Ни намёка на гнев.

Я толкнула дверь и вошла. И замерла.

Клаус стоял посреди комнаты спиной ко мне. Он был… без рубашки. Я моргнула. Подумала, что мне показалось. Но нет.

Широкие плечи, сужающаяся к талии спина, и эта бледная кожа с лёгким золотистым отливом. Мускулы двигались под кожей, когда он потянулся к столику за баночкой.

И красное пятно на груди — неровное, яркое — там, куда попал кипяток. Кожа вокруг уже начинала пузыриться. Я почувствовала, как кровь прилила к щекам. И к ушам. И, кажется, к пяткам тоже.

— Вы… вы… — выдавила я, уставившись в потолок. Слава всем богам, потолок был нормальный — каменный, с тёмными балками. Никакой голой кожи. — Можно мне отвернуться?

— Зачем? — он повернулся, и я успела заметить, как дёрнулись его губы в усмешке. — Ты не видела голого торса?

— Видела! — пискнула я, отступая на шаг и натыкаясь спиной на дверь. Вот я наглая врушка — Но не своего господина!

— Теперь не своего, — напомнил он. — Ты — претендентка. Можешь смотреть.

— Я не хочу смотреть!

— А я говорю — смотри. — Он шагнул ко мне, и я вжалась в дверь, чувствуя, как горят щёки. — Мне нужна помощь.

Я заставила себя опустить взгляд. А потом пожалела об этом.

Клаус стоял в трёх шагах, и освещение было таким, что я видела каждую линию его тела. Широкие плечи, узкие бёдра, плоский живот с едва заметными кубиками мышц.

Я сглотнула.

— Тебе нужно к лекарю, — сказала я, стараясь не смотреть на его пресс. И на грудь. И на то, как чешуя переливается при свете свечей. — Это ожог. Серьёзный.

— Лекарь далеко, — ответил он спокойно, будто речь шла не о кипятке на коже. — А ты рядом. И это ты меня облила.

— Это не я! — возмутилась я, забыв о смущении. — Мне подставили ногу! Кто-то из девушек! Или из слуг! Я не знаю, но кто-то!

— Кто? — он подошёл ещё ближе.

— Не знаю, — повторила я, сжимая кулаки. — Но я не специально. Я бы… я бы никогда не стала… ну, если только вы меня не разозлите, но и тогда я выбрала бы что-то менее опасное. Например, кинуть в вас подушкой. Или облить водой из ведра. Но не кипятком!

— Ведром? — он поднял бровь.

— Это гипотетически, — быстро добавила я. — Я не собираюсь вас обливать.

— Значит, ты облила меня случайно. Кто-то подставил ногу. А сейчас — помоги.

Он протянул мне баночку с мазью, которую достал из ящика стола. Белый фарфор с серебряной крышкой — явно дорогая вещь, не для слуг.

— Нанеси. Аккуратно. Я… немного боюсь трогать это.

Я взяла банку. Пальцы дрожали — от страха, от смущения, от того, что он стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела.

— Сядь, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Клаус сел на край кровати. Широкой, с балдахином, застеленной тёмным шёлком. Я встала перед ним, чувствуя себя невероятно неловко — его лицо было на уровне моего живота.

Запах мази ударил в нос — мятный, травяной, с горьковатой ноткой. Я зачерпнула немного беловатой массы кончиками пальцев. Мазь была прохладной.

— Не дёргайся, — предупредила я и начала наносить.

Кожа под пальцами была горячей. От драконьего жара, который, наверное, всегда кипел внутри. Я касалась красных, воспалённых участков, и он вздрагивал — едва заметно, но я чувствовала.

— Больно? — спросила я тихо.

— Терпимо, — ответил он, но его голос был напряжённым.

— Я аккуратно.

Я водила пальцами по его груди, размазывая мазь, стараясь не нажимать слишком сильно. Чешуя под пальцами была гладкой, как полированный камень, но тёплой, живой. Я чувствовала, как бьётся сердце под кожей — ровно, сильно.

— Извините, — пробормотала я, втирая мазь в самый край ожога. — Я правда не специально. Я идиотка, вечно всё роняю, но не кипяток на людей. Только на пол.

— Ты уже говорила.

— Я повторяю, потому что вы, кажется, мне не верите.

— А должна верить? — он посмотрел на меня снизу вверх, и наши взгляды встретились.

— Должны, — твёрдо сказала я. — Потому что я не вру. Я не умею врать. У меня лицо краснеет.

— Краснеет, — согласился он. — Сейчас, например.

— Это потому что жарко!

— В замке всегда холодно.

— Тогда у меня температура! — отрезала я и отвернулась, делая вид, что изучаю баночку.

— Мила, — позвал он.

— Что?

— Замолчи. Ты мешаешь сосредоточиться.

Я замолчала. Но мысли в голове не замолкали.

Какие у него широкие плечи. Как близко он сидит. Как пахнет. И почему моё сердце колотится так, будто я пробежала марафон. И почему я не могу отвести взгляд от его ключиц?

Я закончила с ожогом — красное пятно теперь блестело от мази, но выглядело уже не так страшно. Убрала руку, собралась отступить, но он перехватил моё запястье.

— Спасибо, — сказал он тихо. Голос звучал иначе — не командный, не насмешливый. А какой-то… человеческий.

— Пожалуйста, — прошептала я, не зная, куда смотреть. В потолок? В пол? На свою руку, которую он держал? Он притянул мою руку к своему лицу.

Медленно. Неотрывно глядя мне в глаза. И поцеловал запястье.

Губы были горячими — не обжигающими, как кипяток, а мягкими, тёплыми, чуть влажными. И нежными.

Я замерла. Мурашки побежали по руке, поднялись к плечу, спустились по позвоночнику. Я не могла дышать. Не могла пошевелиться. Не могла отвести взгляд.

Он поднял голову.

— Мила, — сказал Клаус, не отпуская моей руки. — У меня есть к тебе предложение.

Он замолчал. А я стояла, чувствуя, как мир рушится и строится заново. Как стены комнаты становятся то ближе, то дальше. Как его дыхание касается моей кожи, и это единственное, что я ощущаю.

Как сердце колотится где-то в горле, готовое выскочить и закричать: «Да! На что угодно! Только не отпускай!»

Но я молчала.

Глава 8 «ЧТО ОН ЕЩЕ ОТ МЕНЯ ХОЧЕТ?»

Я стояла, чувствуя, как его пальцы ещё сжимают моё запястье, и пыталась вспомнить, как дышать. Лёгкие отказывались работать, сердце колотилось где-то в горле, а в голове билась одна единственная мысль: КАКОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ? ЧТО ОН ЕЩЁ ОТ МЕНЯ ХОЧЕТ?

— Я… — мой голос сел. Я прочистила горло. — Я слушаю.

Клаус усмехнулся — краем губ, едва заметно — и наконец отпустил мою руку. Я поспешно отступила на шаг, стараясь не смотреть на его голый торс, и на ожог, который сейчас казался единственной уязвимой деталью в этом совершенном теле.

— Сядь, — он кивнул на кресло у камина. Я села. Потому что ноги не держали.

Клаус накинул на плечи халат — шёлковый, тёмно-синий, который скрыл всё то, на что я старательно не смотрела. Он опустился в кресло напротив и уставился на меня. Долго. Так, что я начала ёрзать.

— Мила, — наконец произнёс он. — Ты должна выиграть этот отбор.

Я молчала. Секунду. Другую.

— Что? — выдохнула я, думая, что ослышалась.

— Ты должна выиграть, — повторил он спокойно, как будто речь шла о том, чтобы пересчитать вилки в столовой. — Стать моей невестой. Пройти все испытания. Оставить соперниц далеко позади.

Я открыла рот.

— Вы в своём уме? — наконец выдавила я. — Я служанка. Я не умею танцевать, готовить, стрелять из лука и… и вообще ничего не умею, что им ещё нужно делать⁈ Я умею только мыть полы и вытряхивать ковры! И то — с переменным успехом!

— Твои успехи с коврами я уже оценил, — сухо заметил он.

— Вот именно! — я вскочила, заходила по комнате, жестикулируя. — Я провалюсь в первом же туре! Нет, даже в нулевом! Я опозорю вас, ваш отбор, вашу мать, всех драконов в радиусе тысячи миль! Вы что, хотите, чтобы над вами смеялись всю жизнь?

— Сядь, — повторил он.

Я села. Потому что его голос стал таким, что спорить было бесполезно.

— Я не хочу, чтобы ты выигрывала по-настоящему, — сказал он, и в его глазах мелькнула усмешка, от которой меня бросало в жар. — Но ты должна выглядеть победительницей. Достаточно убедительно, чтобы судьи и… другие… поверили.

— Я не понимаю, — честно призналась я.

Он откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза на секунду, потом снова посмотрел на меня.

— Я не хочу жениться, Мила. Ни на Валерии, ни на эльфийке, ни на ком бы то ни было. У меня и без этого проблем хватает: кланы грызутся между собой, отец давит, советники плетут интриги. Последнее, что мне нужно — это жена, которая будет требовать внимания, титулов и бог знает чего ещё.

— Тогда зачем вам отбор? — не поняла я.

— Затем, что от меня ждут, — он произнёс это с такой горечью, что мне стало не по себе. — Отец сказал: «Женись, или я сам выберу тебе невесту». А сам выберет он именно Валерию. Потому что её дядя — его советник. — Клаус поморщился, как от зубной боли. — А я не хочу Валерию. Я вообще никого не хочу. Но если я просто скажу «нет», меня никто не послушает.

Он замолчал. Я молчала тоже, переваривая услышанное.

— Поэтому, — продолжил он, — мне нужен сценарий. При котором я сам не откажусь от брака. Не потому, что не нашёл подходящую невесту — это будет выглядеть как моя неспособность выбрать. А потому, что… — он усмехнулся, — меня бросят. Скажут, что я не гожусь в мужья. Что я холодный, эгоистичный, невнимательный. Что со мной невозможно жить.

Я смотрела на него, раскрыв рот.

— Вы хотите, чтобы… я вас бросила?

— Именно. — Он кивнул, как будто это была самая разумная вещь на свете. — Ты выигрываешь отбор, становишься моей официальной невестой. Мы играем роль влюблённой пары — держимся за руки, обмениваемся нежными взглядами, возможно, даже целуемся на публике…

— Что? — пискнула я.

— Для убедительности, — невозмутимо добавил он. — А потом, через несколько недель, ты публично заявляешь, что я невыносим, что ты не можешь больше терпеть мой характер, и уходишь. В слезах. На глазах у всех.

Он изобразил трагическую гримасу. Это было так неожиданно, что я едва не рассмеялась.

— А вы? — спросила я.

— Я буду изображать разбитое сердце, — сказал он. — Буду пить в одиночестве, хлопать дверями, избегать общества. Через пару месяцев объявлю, что больше никогда не женюсь, потому что люблю тебя, и мне никто не нужен. И все оставят меня в покое.

Он произнёс это с такой лёгкостью, будто речь шла о спектакле в любительском театре. Но я видела — в его глазах нет шутки. Он серьёзен.

— А что будет со мной? — спросила я. — После того, как я вас брошу?

Он пожал плечами.

— Ты можешь попросить всё, что захочешь.

— Всё, что захочу?

— Но кое-что я могу тебе предложить. Например… домик в лесу? Ты же говорила про огород и тишину.

Я замерла.

— Вы…

— У меня хорошая память, — он улыбнулся уголками губ. — Так что? Домик в лесу. Небольшой, но тёплый. С огородом, сараем для дров и, возможно, даже с видом на озеро. В обмен на несколько недель твоего актёрского мастерства.

Я смотрела на него, понимая, что сейчас решается моя судьба. Домик в лесу. Тишина. Покой. Огород. Никаких драконов, никаких отборов, никаких Валерий.

— А если я не смогу выиграть? — спросила я. — Если меня выгонят в первом туре?

— Не выгонят, — уверенно сказал он. — Я буду тебе помогать. Слово жениха — не последнее в совете. Твоя задача — выглядеть так, будто ты стараешься изо всех сил. А я буду подкидывать тебе удачные случайности.

— И кто в это поверит?

— Все. Потому что я — Клаус, наследный Владыка. Мне верят, даже когда я несу чушь.

Он сказал это с такой самоуверенностью, что я невольно улыбнулась. И тут же одёрнула себя — нельзя показывать этому дракону, что он меня развеселил. Слишком много чести!

— Домик я подарю тебе независимо от исхода, — сказал он. — Если ты согласишься, конечно. И ещё… — он задумался, — Денег на обустройство. И личную рекомендацию. На случай, если захочешь найти другую работу.

— Другую работу? — я усмехнулась.

— Вдруг тебе надоест огород, — пожал плечами. — Не зарекайся.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри закипает что-то странное. Какой-то азарт.

— Вы уверены, что это сработает? — спросила я.

— Нет, — честно ответил он. — Но это единственный план, который у меня есть. А если я ничего не сделаю, Валерия станет моей женой. И тогда… — он замолчал, и его лицо стало жестче. — Тогда я, наверное, сбегу в тот же лес. Буду жить в твоём огороде.

Я не выдержала и рассмеялась. Представила этого высокомерного дракона в грязных сапогах, с тяпкой в руках, среди грядок. Он бы выглядел так же органично, как я — на балу в бальном платье.

— Хорошо, — сказала я, вытирая слёзы смеха. — Я согласна. Но только если вы поклянётесь, что не обманете меня с домиком.

Он встал, подошёл ко мне, протянул руку.

— Клянусь, — сказал он серьёзно. — Моим именем. И своей честью.

Я пожала его руку.

— Договорились, — сказала я.

Он усмехнулся.

— Ты пожалела, что не попросила больше?

— Это всё, что мне нужно, — отрезала я, высвобождая руку. — А теперь, если вы не против, я пойду. Нужно выспаться.

— Иди, — он кивнул. — И… Мила?

Я обернулась.

— Никому ни слова.

— Даже Лиссе?

— Даже Лиссе.

— Тогда у меня нет подруг, — вздохнула я. — Учтите, я буду невыносимо одинока в этой лжи.

— Справишься. Ты же сильная.

— Откуда вы знаете?

— Ты выдержала дни моих издевательств и не уволилась, — он улыбнулся. — Это дорогого стоит.

Я хмыкнула и вышла, чувствуя, как внутри разливается странное тепло от его похвалы.

Я уже почти дошла до своей комнаты, когда заметила, что дверь на главный балкон — в конце коридора — приоткрыта. Ночь была тёплой, и ветер колыхал тяжёлые шторы. Я вздохнула. Моргана убьёт, если узнает, что кто-то оставил дверь открытой — сквозняки портят обои, а обои стоят бешеных денег.

Я свернула к балкону, уже на ходу придумывая, как закрою и вернусь к себе, но замерла на пороге. На балконе, опершись о каменные перила, стояла Брунхильда.

Она курила. Короткую, толстую трубку, из которой валил густой, пахнущий вишней дым. Её рыжие волосы распустились и трепались на ветру, а плечи были расслаблены — как у человека, который сбежал от суеты и наконец-то вздохнул свободно.

Она заметила меня, вздрогнула и быстро сунула трубку за спину, будто это могло что-то изменить.

— О боги! — выдохнула она. — Ты меня напугала!

— Извините, — я невольно улыбнулась. — Я не хотела. Просто шла дверь закрыть. Моргана не любит сквозняков.

— Моргана, — Брунхильда фыркнула. — Эта высохшая вобла? Она заставила мою служанку стелить мне постель три раза. Три! Я сказала, что умею спать и на голых камнях, но она…

— Она не умеет слышать слово «нет», — закончила я за неё.

Брунхильда рассмеялась. Громко, раскатисто.

— Точно! — она вытащила трубку из-за спины и затянулась снова. — Ну, теперь, когда ты меня нашла, можешь идти стучать, куда следует. Трубка, курение, позор на мою голову…

— Я не собираюсь стучать, — сказала я, подходя ближе и прислонившись к перилам рядом. — Я сама люблю иногда… ну, не курить, конечно. Но посидеть в тишине.

Она покосилась на меня, и в её глазах мелькнуло что-то вроде уважения.

— А ты забавная, — сказала она. — Для служанки, которая вдруг стала претенденткой.

— Я сама в шоке, — честно призналась я. — Но раз уж так вышло…

— Ты собираешься выигрывать? — спросила она.

Я задумалась. Сказать правду? Или соврать?

— Не знаю, как выйдет — ответила я. — А ты?

Она усмехнулась, выпустила клуб дыма.

— Видят боги, я не хотела участвовать. Ни в каком отборе. Ни за какие деньги.

— А почему ты здесь? — спросила я, чувствуя, что она готова говорить. В её глазах была усталость.

— Сестру выручаю, — вздохнула она. — У неё жених есть. Молодой, красивый, гном. Они уже два года встречаются. А тут — отбор. Наши кланы должны были прислать лучших девушек. И лучшая — это она. Красивая, умная, воспитанная.

— А ты?

— А я — вторая, — Брунхильда усмехнулась. — Не такая красивая. Не такая умная. Не такая воспитанная. И в придачу — курю. Но её нельзя было отправлять. Она бы сбежала в первый же день. Очень она своего рукастика любит.

— И ты согласилась её подменить?

— Я согласилась, — кивнула она. — Потому что сестра у меня одна. А женихи, если этот не сложится, найдутся и другие. А вот счастье… его не купишь.

Я смотрела на неё, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое. Уважение. И восхищение её смелостью.

— А разве на отбор отправляют не свободных девушек? — спросила я. — Не замужних? Не помолвленных?

— Отправляют лучших, — поправила она. — Тех, кто не опозорит клан. Умеет танцевать, готовить, разговаривать с важными людьми. И не важно, есть у неё жених или нет, — она горько улыбнулась. — Если наш Владыка выберет её, жениху скажут: «Ищи другую». И всё.

— Это… нечестно, — тихо сказала я.

— Это жизнь, — ответила Брунхильда. — Справедливость — роскошь, которую могут позволить себе только короли и глупцы. А мы, простые смертные, просто выживаем.

Она затянулась в последний раз, выбила пепел из трубки, сунула её в карман.

— Тебе пора, — сказала она. — И мне тоже. Как назло, выспаться не могу. Всё думаю — а вдруг я всё испорчу? Вдруг выиграю? Что тогда делать?

— А если выиграет служанка? — спросила я.

— Тогда все кланы порвут волосы на головах от возмущения, — усмехнулась Брунхильда. — Но это было бы забавно. Победи, пожалуйста.

Она посмотрела на меня — долго, пристально, будто пыталась что-то разглядеть.

— Ты странная, — наконец сказала она. — Я таких не встречала.

— Я человек, — пожала я плечами. — Мы все странные.

— Нет, — она покачала головой. — Ты не просто человек. Ты… особенная. Я не знаю, как это объяснить. Но в тебе есть что-то, чего нет в других.

Она развернулась и пошла к двери, на ходу поправляя платье.

— Спокойной ночи, Мила.

— Спокойной ночи, Брунхильда.

Она ушла, а я осталась стоять на балконе, глядя на звёзды и вдыхая ночной воздух. В голове крутились мысли — про Клауса, сделку, домик в лесу. Про Брунхильду, которая пожертвовала собой ради сестры. Про Валерию, которая, наверное, мечтает стать Владычицей. Про Элинор с её ледяным взглядом. Про Миран, которая смотрит на всех с презрением. Про Авианну, которая просто хочет веселиться.

А хотят ли они все этого отбора? Или, как Брунхильда, оказались здесь не по своей воле? Когда я наконец добралась до своей комнаты, Лисса уже спала. Я разделась, юркнула под одеяло, уставилась в потолок.

— Эй, — тихо позвала я.

Лисса не ответила. Она спала, свернувшись клубочком, как котёнок.

— Я, кажется, вляпалась в очередную историю, — прошептала я в темноту. — И мне страшно. Потому что если этот дракон меня обманет… у меня не останется ничего. Даже работы.

Но другая часть меня — та, что отвечала за глупые поступки и неправильные решения, — шептала: «А если не обманет? Если у тебя действительно будет домик в лесу? С огородом и видом на озеро? И никаких драконов?»

Я закрыла глаза, чувствуя, как сон медленно накрывает меня тяжёлым одеялом. И провалилась в темноту, полную звёзд, трубного дыма и чьих-то золотых глаз.

Глава 9 «Я — леди. Бывает…»

Меня разбудил грохот.

Я подскочила на кровати, спросонья не понимая, где нахожусь и почему так светло. Сердце колотилось где-то в горле, а в голове билась одна мысль: «Пожар? Война? Клаус решил меня добить?» Оказалось, что Лисса уже открыла ставни, и утреннее солнце заливало комнату золотистым светом, от которого глаза слезились.

— Вставай, — сказала она, не оборачиваясь. — Моргана велела всем быть в малом зале через час. Претендентки уже собираются.

Я моргнула. Сон никак не желал отпускать.

— Через час? — простонала я, падая обратно на подушку и накрывая голову одеялом. — Зачем так рано? Нельзя дать людям выспаться? Я вчера заснула так поздно. Даже работая слугой я не вставала так рано.

— Первое испытание, — Лисса подошла и решительно стянула с меня одеяло. Холод тут же атаковал мои ноги. — Завтрак. Будут проверять, умеете ли вы вести беседу и пользоваться приборами. И вообще, как вы себя ведёте в обществе. Подслушала утром на кухне.

Я села, чувствуя, как каждый мускул протестует против раннего подъёма.

— Приборами я умею. Беседы… ну, с тобой же умею? Мы же постоянно болтаем. Я даже говорю складно, когда высплюсь…

— С гномом, который пьёт эль из кружки и ругается на погоду — одно, — вздохнула Лисса, поправляя передник. — С людьми из высшего общества, который говорит о политике кланов и философии — совершенно другое. Ты знаешь, какие у них там сложные переплетения родственных связей? Если перепутаешь, кто кому кем приходится, могут и убить.

— Прекрасно, — я сползла с кровати и побрела к кувшину с водой, чувствуя себя столетней старухой. — Просто прекрасно. Меня не убили за то, что я облила дракона кипятком, но убьют за то, что перепутаю эльфийского дядю с эльфийским племянником.

Вода в кувшине была ледяной — специально, чтобы никто не расслаблялся. Моргана, видимо, лично проследила. Я умылась, зубы заломило, но зато сон как рукой сняло. Лисса уже подала мне полотенце — мягкое, пушистое. Ещё неделю назад я сама такие гладила. Странно было получать, а не давать.

— Что надеть? — спросила я, оглядывая свой скудный гардероб, который помещался на одном плече. Лисса открыла шкаф. Он был почти пуст: два рабочих платья, одно выходное (чёрное, шерстяное, которое я надевала в город) и фартук.

— Может, у Морганы попросить что-то получше? — робко предложила она, с сомнением разглядывая чёрное платье. — Ты же теперь претендентка. Неловко как-то…

— Моргана меня на куски порубит, если я к ней сейчас подойду, — я взяла чёрное платье и начала натягивать. — Я и так её личная головная боль. Сначала ковёр, потом чайник, теперь ещё и в отбор затесалась. Она, наверное, уже молитвы читает, чтобы меня поскорее выгнали.

— Не читает, — тихо сказала Лисса, помогая мне застегнуть пуговицы на спине. — Она сказала, что ты… упрямая. И что это может быть полезно.

— Моргана сказала обо мне что-то не ругательное? — я повернулась к ней, притворно схватившись за сердце. — Это конец света? Драконы полетели хвостами вперёд?

Лисса улыбнулась, но ничего не ответила.

Я причесалась — гладко, без затей, просто чтобы волосы не лезли в лицо — и собралась выходить. На пороге Лисса поймала меня за рукав.

— Мила, — сказала она серьёзно, и её голос дрогнул. — Ты справишься. Ты умная. И добрая. Это важнее, чем знание того, в какой руке держать вилку. Если что — представляй, что ты говоришь со мной. Или с Гретой.

Я рассмеялась, сжала её ладонь.

— Спасибо. Если меня выгонят, я попрошусь обратно в прачечную. Буду с тобой простыни гладить и вспоминать, как была леди целых полдня.

— Договорились, — улыбнулась она, но в её глазах стояла тревога.

Малый зал находился на первом этаже, рядом с большой столовой. Обычно там проводили менее официальные мероприятия — семейные обеды, встречи с близкими советниками.

Когда я вошла, все уже были в сборе. Претендентки сидели на стульях вдоль стен: кто-то с идеально прямой спиной, кто-то вполоборота, демонстрируя профиль. Судьи — за отдельным столом, обсуждая что-то вполголоса, изредка бросая взгляды на девушек. Клаус ещё не появился.

Я заметила, что все девушки выглядели так, будто готовились к балу. Брунхильда надела тёмно-зелёное платье с серебряной вышивкой — строгое, но красивое, с длинными рукавами и высоким воротом.

Элинор была в серебристом, струящемся, как вода — оно мерцало при каждом её движении, создавая иллюзию, что она парит.

Миран выбрала тёмно-фиолетовое, с кружевами на рукавах и глубоким вырезом — смело, но со вкусом.

Авианна — ярко-синее, под цвет своих крыльев, с открытой спиной, чтобы не мешать перьям. Их платья переливались в свете сфер, и казалось, что они пришли с другого, более прекрасного праздника.

А Валерия… Валерия была в изумрудном платье с золотым поясом, и на её шее сверкало ожерелье, которое, наверное, стоило больше, чем всё поместье вместе взятое. Камни были такими крупными, что, казалось, тянули её вниз, но она держалась с королевской осанкой, ни разу не опустив подбородок.

Я почувствовала себя серой мышью. В своём чёрном шерстяном платье, без единого украшения — даже брошки. Волосы заколоты как попало. И это «как попало» сейчас, в этом зале, казалось оскорблением для всех присутствующих.

— А вот и наша «леди», — раздался голос Валерии. Громкий, насмешливый, рассчитанный на то, чтобы его услышали все. Она не повышала голос, но говорила так, что даже стены внимали. — В чём это ты? В траур нарядилась? Кто умер? Надежда на победу?

В зале повисла тишина. Кто-то из судей кашлянул. Я почувствовала, как краска приливает к щекам — уши горели, шея горела, даже кончики пальцев, кажется, начали розоветь. Но отступать было нельзя.

Я посмотрела на неё. Снисходительно улыбнулась. Держать лицо!

— Не думала, что дама вашего положения опустится до публичного унижения.

Несколько девушек прыснули. Авианна — громко, не скрываясь, прикрыв рот ладонью. Брунхильда усмехнулась в кулак. Даже Элинор, кажется, улыбнулась краем губ — на её ледяном лице это выглядело почти чудом.

Валерия хотела ответить — я видела, как она набрала воздух в грудь, — но в этот момент двери распахнулись, и вошёл Клаус. Все мгновенно притихли.

Он был в тёмно-синем камзоле с серебряными пуговицами — каждая с гербом его рода. Волосы перевязаны низко, на поясе — короткий кинжал, скорее украшение, но от него всё равно веяло опасностью. И выглядел он так, будто только что сошёл с картины великого художника. Его взгляд скользнул по залу, на секунду задержался на мне.

Судьи поднялись. Претендентки встали — кто-то плавно, кто-то с лёгким шорохом платьев. Клаус кивнул и занял своё место во главе стола.

— Прошу к столу, — объявил главный распорядитель, и его голос разнёсся под сводами зала.

Стол был накрыт в центре зала — длинный, полированный, с хрустальными приборами и белоснежной скатертью. Свечи в серебряных подсвечниках ещё не зажгли, но магические сферы под потолком давали мягкий, ровный свет, в котором всё казалось немного нереальным, как во сне.

Клаус сел во главе. По обе стороны от него — главные судьи: гном и эльф. Дальше чередовались: судья, претендентка, судья, претендентка. Хитрое расположение, чтобы ни одна девушка не сидела рядом со своей наставницей или родственницей. Все были в равных условиях — по крайней мере, на первый взгляд.

Мне досталось место рядом с судьёй-эльфом — тем самым, который вчера поддержал меня на совете. Я выдохнула с облегчением. Могло быть хуже. Например, судья-дракон — тот, что смотрел на меня как на таракана — сидел на другом конце, но его взгляд всё равно ощущался физически.

— Не нервничай, — тихо сказал эльф, когда я села. Его голос был мягким, как дорогой бархат, и тёплым, как камин в зимний вечер. — Ты выглядишь так, будто идёшь на казнь.

Я невольно улыбнулась.

— Простите, — прошептала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я действительно волнуюсь. Я… я никогда не участвовала в таких мероприятиях.

— Объяснимо, — он кивнул, и в его глазах мелькнуло понимание. — Но ничего страшного. Главное — быть собой. И не думать, что все смотрят на тебя.

— А разве не смотрят? — я повела плечом, чувствуя взгляды со всех сторон.

— Смотрят. Но они смотрят на всех. Так что ты не одна в своей… эээ… неловкости, — он усмехнулся. — Знаешь, у меня тоже были неловкие ситуации. Много лет назад. Я так волновался на одном обеде, что перепутал соль и сахар в чае. Пил солёную гадость с таким видом, будто это деликатес.

Я почти рассмеялась. Он говорил так спокойно, так естественно, что напряжение начало понемногу отпускать. Просто человек. Просто эльф. Просто судья, который когда-то тоже ошибался.

— Меня зовут Алдион, — представился он, чуть наклонив голову. — Я представляю клан светлых эльфов. Уже много лет. А вас?

— Мила, — ответила я. — Без клана. Просто Мила.

— Просто Мила, — повторил он, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти отеческое. — Очень приятно.

Подали первые блюда — лёгкие закуски, легкий суп, рыбу под нежным соусом. Ароматы смешивались, создавая сложный букет, от которого у меня закружилась голова. Я смотрела, как другие девушки берут приборы, и старалась повторять. К счастью, в поместье Клауса я научилась сервировать стол, так что хотя бы вилку держала правильно. Но каждый кусок приходилось жевать с видом знатока, хотя на самом деле хотелось просто съесть всё и не думать о том, красиво ли это.

— Как вам погода сегодня? — спросил Алдион, отрезая кусочек рыбы и отправляя в рот с идеальной грацией. — На редкость тёплый день для наших мест. Почти странный.

— Да, — ответила я, чувствуя, как язык расслабляется. — Удивительно. Я думала, что здесь всегда холодно. Но, кажется, бывают исключения.

— Бывают, — он кивнул. — Особенно когда ветер дует с юга. Он приносит тепло с равнин, где живут мои дальние родичи. Они там в шёлке ходят круглый год. — Он отхлебнул из бокала. — А вы любите тепло?

— Обожаю, — честно призналась я, чувствуя, что врать перед ним бесполезно. — Я вообще люблю, когда тепло и солнечно. Можно выйти на улицу без семи слоёв одежды. А холод меня… ну, вы сами видели: я в шерстяном платье, а остальные в шелках. Потому что мне всегда холодно.

Алдион усмехнулся, и его улыбка была такой искренней, что я почти забыла, где нахожусь.

— Вы честны, — заметил он. — Это редкое качество среди девушек, которые приходят на отбор. Обычно они говорят то, что, по их мнению, я хочу услышать. Это… утомляет.

— Иногда честность мешает, — вздохнула я, вспоминая, сколько раз мне говорили, что я слишком прямолинейна. — Мне постоянно твердят: «Мила, не говори лишнего, Мила, промолчи, Мила, ты всех обижаешь».

— Прямолинейность лучше лицемерия, — заметил он. — Знаете, когда я впервые попал на приём к матери Клауса, я так волновался, что решил произвести впечатление. Мы говорили о погоде, о политике, о древних эльфийских традициях. И я столько чепухи рассказал про свою семью, чтобы обелить её в глазах других. Потом сам в ней путался.

Я засмеялась — на этот раз действительно, свободно, не сдерживаясь. Алдион умел рассказывать — не напыщенно, а по-доброму, с самоиронией. И от этого становилось легче.

— А мать Клауса, — продолжил он, и его лицо стало серьёзнее, почти торжественным. — Она необыкновенна. Вы знали эту историю? Как она появилась здесь?

— Нет, — честно ответила я. — Я слышала о ней кратко, но подробностей не знаю. Я не так давно в этом мире. И, честно говоря, больше времени проводила с тряпкой и шваброй, чем с книгами по истории.

— Она объединила кланы, когда никто не верил, что это возможно, — он посмотрел куда-то вдаль, сквозь стены, сквозь время. — гномы, эльфы, дроу враждовали веками — каждый считал себя лучше другого. Дроу прятались в подземельях, ненавидя свет и всех, кто на свет выходил. Птицы считали себя выше всех — буквально и фигурально. А драконы… драконы думали, что они — боги, которым всё позволено. И одна человеческая женщина пришла и сказала: «Хватит». Просто села за стол переговоров и начала говорить. И они послушались. Как вы думаете, почему?

— У неё был талант убеждения? — предположила я.

— Не только. У неё была правда. И она не боялась её говорить. Даже когда это было больно. Даже когда это угрожало ей самой. Возможно, вы и сами так сможете, — тихо сказал Алдион, и его глаза вдруг стали проницательными, почти гипнотическими. — В вас есть что-то похожее. Та же прямота. Тот же огонь. Это редкость. И это дорогого стоит.

Я не знала, что ответить. Внутри потеплело — от его слов, от его доверия. Но я не была героиней. Я была служанкой, которая согласилась на авантюру ради домика в лесу. И сейчас отчаянно пыталась не опозориться перед судьями.

Тем временем за другим концом стола происходила своя драма.

Валерия, сидевшая через три места от Брунхильды, не сводила с гномихи глаз. Я заметила это, когда поворачивалась, чтобы взять хлеб. Её взгляд был тяжёлым, злым, как у хищника, который выслеживает добычу — но сам не решается напасть, потому что не уверен в своих силах.

А Брунхильда… Брунхильда вела себя безупречно. Я даже залюбовалась.

Она непринуждённо болтала с судьёй-птицей — мужчиной с ярко-оранжевыми крыльями, который то и дело расправлял их, едва не сбивая подсвечники. Она смеялась его шуткам, сама отпускала шутки — осторожно, не обидно, — правильно держала вилку и нож, отрезая маленькие кусочки рыбы, и делала это не как гномы, которые обычно едят руками и запивают элем, а как настоящая леди, которая училась этикету с детства.

Она говорила о погоде — мол, у них в горах всегда свежо, но к такому теплу нужно привыкать. О полётах — спрашивала, далеко ли может улететь птица за один день. Казалось, она знала всё о небе, хотя сама никогда не летала.

Валерия, кажется, начинала понимать, что Брунхильда — не та простушка, которую она себе представляла. Её лицо вытянулось. Челюсть отвисла.

— Не может быть, — прошептала она достаточно громко, чтобы я услышала. — Эта… эта гномиха… она же… она же должна лопать руками и рыгать! Её же учили только топоры в руках держать!

— У неё отличные манеры, — ответила я тихо, но так, чтобы Валерия услышала. И не только она — судья-эльф рядом со мной чуть заметно улыбнулся. — Вам стоит поучиться.

Она повернулась ко мне. Её глаза сверкнули яростью — такой холодной, что мне стало не по себе.

— Что ты сказала?

— Я сказала, что вам стоит поучиться, — повторила я, не отводя взгляда. Потому что если я сейчас опущу глаза — она победит. А я не хотела отдавать ей эту победу. — У неё. Потому что вы ведёте себя как…

Я замолчала, подбирая слова. Нельзя было опускаться до её уровня. Нельзя было говорить то, что хотелось — про её высочество, про её дорогое платье, которое не заменяет воспитания. Судьи смотрели. Клаус смотрел. Весь зал затаил дыхание.

— Как кто? — прошипела Валерия, и в её голосе звучала угроза.

— Как капризная девочка, — закончила я спокойно. — А Брунхильда ведёт себя как взрослая женщина. И это, знаете ли, привлекает внимание гораздо больше, чем дорогое платье или… ваше ожерелье.

Валерия побледнела. Потом покраснела. Я видела, как в ней борется желание ударить меня и страх перед судьями.

— Ты пожалеешь, — прошептала она, и её голос дрожал от ярости. — Ты и твоя гномиха. Я позабочусь об этом. Вы обе будете меня вспоминать.

— Угрозы — признак слабости, — спокойно ответила я, чувствуя, как внутри поднимается странное спокойствие. — Сильные люди договариваются. Слабые — угрожают.

Она отвернулась, стиснув зубы так, что я услышала скрежет. А я перевела взгляд на Брунхильду. Та смотрела на меня поверх головы Валерии. И улыбалась.

Тепло, по-дружески, с благодарностью — такой искренней… Она всё слышала. И она знала, что я вступилась за неё не потому, что хотела быть хорошей девочкой или выслужиться, а потому, что не могла иначе.

Я улыбнулась в ответ.

Застолье закончилось, и судьи объявили перерыв до вечера, когда состоится официальное открытие отбора и объявление правил. Напряжение не спало, но, кажется, первый тур я пережила. Не провалилась. Не упала.

Уже прогресс.

Мы разошлись. Девушки отправились по своим комнатам — переодеться, отдохнуть, привести мысли в порядок. Я тоже пошла в служебное крыло, мечтая о мягкой подушке и тишине. Но на полпути меня перехватила Моргана.

— Мила, — сказала она, и её голос звучал странно — непривычно-командный, а скорее… смущённый. Даже виноватый? — Ты больше не живёшь здесь.

— Что значит — не живу? — я уставилась на неё, не понимая.

— Господин Клаус распорядился подготовить для тебя отдельную комнату. В гостевом крыле. Как для участницы отбора.

— Но я… — я запнулась, чувствуя, как путаются мысли. — Я не участница. Ну, то есть участница, но… я же… я служанка. У меня есть комната.

— Теперь ты гостья, — перебила Моргана, и в её голосе появилась сталь — привычная, родная. — Не служанка. Иди за мной. Не заставляй меня повторять.

Она развернулась и зашагала по коридору, не оборачиваясь. Мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ней — растерянной, сбитой с толку, чувствуя, как внутри растёт странное, липкое беспокойство.

Мы поднялись на второй этаж — туда, где располагались покои претенденток. Полированный пол, ковры. Ещё недавно я здесь мыла окна. Сегодня меня вели в одну из дверей как гостью.

— Вот, — Моргана остановилась перед высокой дверью из тёмного дерева с бронзовыми ручками. — Твоя комната. Если нужна горничная — позвони в колокольчик. Только не в этот, — она указала на медный, блестящий, — это для срочных вызовов. В этот — серебряный.

— А если у меня не будет срочных вызовов? — спросила я, чувствуя себя дурочкой.

— Тогда не звони, — Моргана вздохнула, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Лиссу тебе не дадут, у неё другие обязанности. Будешь справляться сама.

— А… а почему? — спросила я растерянно. — Почему нельзя Лиссу?

— Потому что теперь ты — леди, — Моргана почти выплюнула это слово, но в её голосе не было злобы. Скорее — растерянность. Она тоже не понимала, что происходит. — А у леди есть свои горничные. Не простые служанки из прачечной.

Она ушла, оставив меня стоять перед дверью с открытым ртом.

Глава 10 «Вы не должны спать со мной»

Я стояла перед дверью, чувствуя, как где-то под рёбрами разрастается странное, тянущее чувство. Словно я потеряла что-то важное, хотя только что приобрела комнату, о которой раньше не могла и мечтать.

Внутри было просторно и тихо. Тишина здесь была другой, не такой, как в служебном крыле, где за стенкой всегда кто-то возился, кашлял, перекладывал посуду или шептался с соседкой. Здесь тишина давила, словно стены слушали и ждали, когда я сделаю ошибку.

Я медленно обошла свои новые владения. Высокие потолки с лепниной — ангелочки, цветы, изящные завитки, которые, казалось, вот-вот оживут и заговорят. Тяжёлые шторы из тёмно-бордового бархата, перехваченные золотыми кистями. Огромная кровать под балдахином — такая большая, что в ней могло бы уместиться пять таких, как я. Я знаю все комнаты, я тут убиралась. Но жить…

— Не привыкай, — сказала я себе, открывая шкаф. Голос прозвучал глухо в этой торжественной тишине. — Это всё временно.

Там уже висело несколько платьев. Зелёное, синее, светло-зелёное с цветами. Я провела пальцами по тканям, чувствуя, как они скользят под подушечками — шёлк, прохладный и гладкий, как речная вода; бархат, тёплый и ворсистый, как шёрстка котёнка; тончайшее кружево, почти невесомое, сплетённое из невидимых нитей.

— Ты теперь леди, — прошептала я, и в этом слове было столько абсурда, что я едва не рассмеялась. Леди, которая ещё недавно скребла полы на кухне и сдувала пыль с книг.

В соседней комнате — маленькой, но уютной — оказалась гардеробная. Я вошла туда и замерла. Полки из светлого дерева пустовали, но они ждали. Для обуви. Для шляп. Для перчаток. Для всего того, чего у меня никогда не было и не будет — по крайней мере, в этой жизни.

Из своего прежнего жилья я принесла только узел — три рабочих платья из грубой шерсти, застиранные до бледно-серого цвета, фартук в мелких пятнах, которые уже не отстирывались, ночную рубашку с заштопанным рукавом да расчёску с несколькими сломанными зубьями. Всё это выглядело убого на фоне бархата и шёлка, как воробей среди павлинов.

Я разложила вещи на нижней полке, подальше от глаз. Подогнула края, поправила складки — чтобы не мозолили взгляд. Потом подумала и прикрыла их чистым полотенцем, которое нашла на вешалке.

На кровати сиротливо лежала вчерашняя книга — любовный роман с потрёпанным корешком и засаленными страницами. Я взяла её, погладила выцветшую обложку, провела пальцем по залому на уголке.

Это было единственное, что напоминало мне о прошлой жизни в своём мире.

— Лучше бы я осталась там, — вздохнула я, падая на кровать. Подушка мягко приняла мою голову, шёлк прохладно коснулся щеки. И отбросила эту мысль.

Я лежала, смотрела в потолок. Там, в служебном крыле, я знала каждую трещину, каждое пятно от сырости.

Думала о том, как всё изменилось за какие-то несколько дней. А завтра? Завтра меня могут выгнать с позором. И почему-то эта мысль перестала казаться такой ужасной.

Может быть, потому что я устала притворяться уже за одно утро? Тишина. Покой. Никаких драконов. Никаких отборов. Никаких Валерий, которые смотрят на тебя как на насекомое.

Я закрыла глаза, пытаясь хоть немного отдохнуть перед вечерним открытием. Тишина была такой плотной, что я слышала собственное дыхание. И стук сердца. И лёгкое потрескивание дров в камине, который кто-то зажёг — наверное, по распоряжению Клауса.

А потом — голоса.

Сначала я подумала, что мне показалось. Или звуки из сада залетели в открытое окно. Но нет — кто-то говорил совсем рядом, за стеной. Я открыла глаза, прислушалась, затаив дыхание.

— Ты уверена, что здесь никого нет? — тихий, вкрадчивый голос. Женский. Я узнала его сразу — этот ледяной шёпот мог принадлежать только одной из претенденток. Той, что сидела с каменным лицом и пустыми глазами. Эльфийка Элинор.

— Абсолютно, — ответил мужской. Мягкий, бархатистый, с лёгкими нотками, которые я уже научилась различать за утро. — Эту комнату не готовили. Я проверял список. Сюда никого не селили. Можешь говорить свободно.

Алдион. Судья-эльф, который так тепло улыбался мне за столом.

Я замерла. Сердце пропустило удар. Голоса доносились из гостиной — смежной комнаты, которая, видимо, соединяла мои покои с соседними через общую стену. Или звук шёл через вентиляционное отверстие — я заметила в углу резную решётку, за которой, вероятно, тянулись воздуховоды.

Я бесшумно встала с кровати, стараясь не скрипеть половицами, и подошла к стене. Голоса стали чёткими, словно говорили прямо у моего виска.

— Ты не представляешь, как я по тебе скучала, — прошептала Элинор, и в её голосе впервые прорвалась не лёд, а живая, трепещущая боль. — Каждый день. Каждую минуту. Смотреть на тебя со стороны и делать вид, что ты мне никто — это пытка. Я считаю часы до вечера, когда могу украдкой побыть с тобой.

— И мне, — ответил Алдион, и в его голосе было столько же тоски, что у меня сжалось сердце. — Но мы договорились. Ты должна продержаться хотя бы несколько дней. Потом я найду способ… вытащить тебя.

— Несколько дней? — женщина горько рассмеялась — тихо, сдавленно, будто боялась, что смех привлечёт внимание. — Ты хочешь, чтобы я делала вид, что хочу завоевать расположение другого мужчины? Смотрела на Клауса влюблёнными глазами? Улыбалась ему? Вы полны сюрпризов.

— Это всего лишь игра, — мягко сказал он, и я услышала, как зашуршала ткань — возможно, он взял её за руку… или обнял? — Ты вылетишь в первом же туре. Я позабочусь об этом. Нечестно, я знаю. Но я не могу больше смотреть, как ты притворяешься.

— А если я не вылечу? — в её голосе звучало отчаяние, такое осязаемое, что мне захотелось обнять её. — Если меня не выгонят, несмотря ни на что? Если Клаус решит, что я — подходящая партия для его политических игр? Что тогда?

— Я найду способ, — твёрдо сказал Алдион. — Я поговорю с Клаусом. Я скажу правду. Я готов потерять должность, но не тебя. Ты вернёшься домой. Ко мне. Обещаю.

Повисла тишина. Тяжёлая, напряжённая. А потом я услышала звуки поцелуев — тихие, но отчётливые, влажные, полные такой нежности, что мне стало неловко. Я отпрянула от стены, прижала ладонь ко рту, чувствуя, как горят щёки. Сердце колотилось где-то в горле.

Элинор и Алдион.

Эльфийка с ледяным лицом, которая казалась мне бездушной куклой. И судья, который говорил со мной о погоде и смеялся над своими ошибками.

Они — пара. Они любят друг друга. И их разлучили.

Я прислонилась спиной к холодной стене, закрыла глаза, пытаясь переварить услышанное. Картинка складывалась медленно, как мозаика.

Он скучает. Она страдает. Им приходится скрываться, потому что её клан отправил на отбор «лучшую девушку» — ту, что умеет держать лицо, не показывает эмоций, выглядит идеальной невестой. А его назначили судьёй.

Вот почему Элинор казалась такой отстранённой. Вот почему её глаза были пустыми, а взгляд — сквозь всех присутствующих. Она не хотела быть здесь. Не хотела Клауса. Не хотела победы. Она хотела домой. К нему.

Я открыла глаза, посмотрела на стену, за которой продолжали шептаться двое влюблённых. И вдруг почувствовала, как что-то больно кольнуло в груди.

Звуки поцелуев стихли, но голоса — нет.

— Мне пора, — тихо сказала Элинор, и в её голосе слышалась обречённость. — Увидят вместе — заподозрят. А если узнает совет… нам не поздоровится.

— Иди, — ответил Алдион. Глухо, сдавленно, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Я приду позже. В твою комнату. В то же время.

— Алдион… — её голос дрогнул, и я услышала, как она всхлипнула. — Я люблю тебя.

— И я тебя. Больше жизни.

Я слышала, как открылась дверь — тихо, плавно, без скрипа. Как шелестели юбки по ковру — мягко, как вздох. Как стихли шаги — сначала в соседней комнате, потом в коридоре. Наступила тишина.

Я стояла, прижимая руку ко рту, и не могла пошевелиться. В голове бились обрывки чужих тайн, чужих страданий. Я не должна была этого слышать. Это не моё дело.

Я сделала шаг назад, намереваясь отойти от стены и забыть всё, как страшный сон. И зацепилась за ящик, который стоял на полу.

Он с грохотом опрокинулся. Я замерла, прислушиваясь, чувствуя, как мороз бежит по коже. В соседней комнате — вздох. Испуганный, сдавленный, полный ужаса.

А потом — тишина.

Шаги. Быстрые, почти бесшумные, но я всё равно их услышала. И — хлопок двери. Тихо, но отчётливо.

Я ждала. Долго. Считала удары сердца. Никто не вернулся. Никто не постучал, не спросил, кто здесь, не потребовал открыть. Медленно выдохнув, я опустилась на корточки и начала собирать мелочи обратно в ящик. Вот так тайна. Вот так скелет в шкафу.

Элинор и Алдион. Судья и претендентка. Влюблённые, которых разлучили ради политики.

Что будет, если кто-то узнает? Валерия — точно не промолчит. Она разнесёт эту новость по всему замку, и тогда… тогда их обоих ждёт позор. Алдиона снимут с должности. Элинор дисквалифицируют с позором, её клан отвернётся от неё. А может, и хуже — в этом мире такие вещи вообще прощают?

Я закрыла ящик, прижала его к груди, словно он мог защитить меня от услышанного.

— Ничего ты не слышала, — прошептала я себе, глядя в пустоту. — Ничего. И никому не расскажешь.

Но внутри всё кипело. Жалко их. Обоих. До слёз жалко. Неужели нельзя было отказаться? Неужели клан не мог прислать другую девушку? Ту, у которой нет жениха, нет любимого? Уже двум из пяти… трём из шести, не нужен этот отбор. Тогда кому он вообще нужен?

Видимо, «лучшая» — значит «лучшая».

— Я поговорю с ней, — сказала я себе, удивившись собственной решимости. — Позже. Когда всё успокоится. Я найду способ дать ей понять, что не все здесь — враги.

Я разобрала ящик с мелочами. Аккуратно, не торопясь. Переложила каждую вещь, расправила складки, убрала подальше в угол гардеробной.

Книгу — на кровать, на шёлковое покрывало. Всё. Теперь это моя комната. Временно. Но пока я здесь — моя.

Я уже собралась прилечь, когда в дверь постучали.

— Да? — спросила я, не двигаясь с места. Голос прозвучал хрипловато — от волнения, от усталости, от всего сразу.

— Открой, — раздался голос Клауса. Спокойный, ровный, без привычной насмешки.

Я замешкалась. Поправила платье. Мне обязательно выглядеть прилично? Пригладила волосы — непослушные пряди лезли в глаза и пошла открывать.

Он стоял на пороге с коробкой в руках. Небольшой, перевязанной шёлковой лентой цвета слоновой кости. Его золотистые волосы слегка растрепались — будто он только что снял камзол и провёл по ним рукой. На нём была простая белая рубашка с расстёгнутым воротом.

— Что это? — спросила я, подозрительно косясь на коробку. И не сдвинулась с места, загораживая проход.

— Платья, — ответил он, переступая порог без приглашения. Просто вошёл, как к себе домой, заставив меня отступить на шаг. Ну… это его дом, но это моя комната!

— Несколько. Я подумал, что тебе нужно что-то кроме… — он кивнул на моё чёрное платье, — этого мешка.

— А что не так с моим платьем? — возмутилась я, чувствуя, как закипаю. Оно было чистым. Оно было тёплым. Оно было моим. — Я в нём в город ходила. И ничего.

— Ничего, — он поставил коробку на столик, не спрашивая разрешения. — Если ты собралась на похороны. Или на работу в прачечную. Но на отбор, где ты должна изображать леди, а не служанку — извини.

Я скрестила руки на груди.

— Мне ничего от вас не нужно. Забирайте обратно.

Он повернулся ко мне. В его глазах мелькнуло удивление. Но быстро сменилось пониманием.

— Почему? — спросил он, и его голос стал мягче. — Тебе не нравится цвет? Я могу заказать другие. Золотое? Белое? Скажи какой.

— Не в цвете дело, — отрезала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Я не люблю принимать подарки. От слова «совсем».

— Почему?

Я замолчала. Не хотелось говорить ему правду. Но он смотрел так, что врать было бесполезно — его жёлтые глаза видели насквозь. Я вздохнула, опустила плечи.

— Потому что потом чувствуешь себя должной, — сказала я, глядя в сторону, на шторы, на камин, куда угодно, только не на него. — А я не люблю быть должной. Никому. И никогда. Подарок — это не просто вещь. Это ниточка, которая тебя привязывает.

— Должной в каком смысле? — он подошёл ближе, и я почувствовала его запах — мороз, хвоя, что-то пряное, неуловимое, от чего кружилась голова. — Ты боишься, что я попрошу что-то взамен?

— В прямом, — я наконец посмотрела на него. — Любой подарок — это обязательство. Ты даришь — я должна. Потом или благодарить, или отдариваться, или… — я запнулась, подбирая слова, — В моём мире ничего не даётся просто так.

Он усмехнулся. Тихо, почти беззвучно, но я услышала.

— Понял, — кивнул он. — Ты из тех, кто не верит в бескорыстную доброту.

— А она существует? — я посмотрела ему в глаза. — По-настоящему? Чтобы кто-то дарил подарок и ничего не ждал взамен?

— Редко, — признал он после паузы. — Но я не жду от тебя ничего. Кроме того, о чём мы уже договорились. И ты не должна со мной спать из-за пары платьев. Не переживай. Платья — часть плана, — терпеливо объяснил он. — Чтобы тебя воспринимали всерьёз. Чтобы судьи не смотрели на тебя как на… — он запнулся, подбирая слово, но я поняла.

— Как на служанку? — закончила за него я.

Он не ответил. Но молчание говорило громче слов.

Я стояла, сжав кулаки, и чувствовала, как внутри борется гордость и здравый смысл. Он прав. Я буду белой вороной, посмешищем, «той самой служанкой, которая зачем-то лезет». А если я хочу выиграть — или хотя бы продержаться достаточно долго, чтобы получить свой домик, — нужно выглядеть соответственно.

— Ладно, — я вздохнула, и плечи опустились. — Оставьте. Но это аванс. За мою работу. Я не должна вам ничего, кроме того, что мы обговорили. Ни улыбок, ни любезностей, ни… ничего.

— Договорились, — он кивнул, и уголки его губ дрогнули в улыбке. — А теперь примерь.

— Что? — я уставилась на него, думая, что ослышалась.

— Примерь. Хотя бы одно. Я должен убедиться, что не ошибся с размером. Вдруг они малы или велики? Тогда нужно будет поменять до вечера.

— Вы не можете быть здесь, когда я переодеваюсь! — возмутилась я, чувствуя, как к щекам приливает кровь. — Это… это неприлично! Я леди! Ну, почти.

— Я и не собираюсь смотреть, — он отвернулся к окну, скрестив руки на груди. — Я просто хочу увидеть результат. Платье. На тебе.

— Это всё равно неприлично!

— Не более неприлично, чем чайник кипятка на мне, — парировал он, не оборачиваясь. — Я пережил. И ты переживёшь.

Я хотела возразить. Хотела вытолкать его в коридор и захлопнуть дверь. Но он стоял у окна, расслабленный, уверенный в себе, и, судя по всему, уходить не собирался. Спорить с ним было бесполезно.

— Пять минут, — процедила я сквозь зубы. — И если вы хотя бы раз обернётесь…

— Убьёте меня поленом? — он усмехнулся.

— Вы даже не представляете, на что я способна. Я служанка. У меня есть доступ к кухонным ножам.

Я схватила коробку и скрылась в гардеробной, хлопнув дверью. Внутри, переложенные тонкой шёлковой бумагой, лежали три платья.

Первое — небесно-голубое, с вышивкой серебряными нитями, лёгкое, почти невесомое. Я поднесла его к свету — ткань струилась, как вода, и на ней переливались крошечные искры, словно в платье вплели звёздную пыль.

Второе — глубокого вишнёвого цвета, с бархатным лифом и пышной юбкой. Оно казалось тяжёлым, торжественным, созданным для балов и приёмов. На лифе мерцала вышивка — крошечные жемчужины, сложенные в узор из цветов.

Третье — изумрудное, с открытыми плечами и длинными рукавами из тонкого кружева. Оно было самым откровенным — декольте спускалось почти до груди, а кружево просвечивало, едва скрывая кожу.

Я смотрела на них и не знала, что выбрать. Никогда в жизни я не надевала ничего подобного. Даже представить не могла, что это может оказаться на мне. Я выбрала голубое. Оно казалось самым скромным, самым… безопасным.

Снять чёрное шерстяное платье, в котором я ходила весь день, было странно. Холодный воздух коснулся плеч. Надеть небесно-голубое — ещё страннее. Ткань скользила по телу, как живая, обтекала грудь, талию, бёдра. Я застегнула мелкие пуговицы на спине — кое-как, потому что пальцы дрожали.

Оно село идеально. Как будто сшито на заказ. Как будто портной снимал мерки.

Шёлк струился, подчеркивая талию, открывал ключицы, спускался мягкими волнами. Я подошла к небольшому зеркалу, которое висело на стене — старинному, в резной раме, чуть мутноватому. И замерла.

Неузнаваема. Из серой мыши — в лебедя. Ну, почти лебедя. Но разница была колоссальной.

Я поправила волосы, позволив им упасть на плечи. Глубоко вздохнула — раз, второй, третий — и вышла. Клаус всё ещё стоял у окна. Когда я появилась, он повернулся.

И замер. Его взгляд скользнул по мне — медленно, оценивающе, от плеч до самого пола, задержался на талии, на ключицах, на том месте, где шёлк облегал грудь. В его глазах мелькнуло что-то тёмное, горячее — от чего у меня перехватило дыхание, а сердце ухнуло куда-то в пятки.

— Сойдёт, — сказал он, но голос сел, стал ниже, хриплее.

— Сойдёт? — я скрестила руки на груди, стараясь скрыть смущение под маской недовольства. — Это всё, что вы можете сказать?

— Сойдёт для начала, — поправился он.

— Вечером наденете другое. И цвет вам очень к лицу.

— Я сама решу, что мне надевать.

— Упрямая, — он покачал головой, но в его голосе не было раздражения. Скорее — восхищение. Он подошёл ближе. Я сделала шаг назад, уперлась спиной в дверной косяк. Отступать было некуда.

— Чего вы хотите от меня? — спросила я, чувствуя, как сильно бьётся сердце.

Он не ответил. Протянул руку — медленно, плавно, как хищник, приближающийся к добыче. И коснулся моего плеча. Пальцы были горячими, даже сквозь тонкую ткань платья. Я вздрогнула, и мурашки побежали по коже.

— Вы…

— Не дёргайтесь, — сказал он тихо. И такой спокойный! Его пальцы скользнули по плечу, подхватили что-то. Дёрнули. Я почувствовала, как что-то щёлкнуло — и он отступил.

— Торчащая нитка, — пояснил он, показывая маленькую серую ниточку, которую только что выдернул из шва. — Я люблю, когда всё идеально. Особенно на женщинах.

— На женщинах? — я моргнула, пытаясь переварить его слова.

— Ага. Не хочу, чтобы судьи думали, будто моя служанка… то есть моя претендентка… не умеет за собой следить.

— Вы специально меня смущаете, — возмутилась я, чувствуя, как горят щёки, уши, даже шея. — Вы это делаете нарочно!

— Возможно, — он улыбнулся.

Я схватила его за локоть и, не обращая внимания на протесты, потащила к двери.

— Уходите! Немедленно! — Я открыла дверь и начала выталкивать его в коридор.

— А другие платья? Вдруг там… — он упирался.

— Подошло одно — подойдут другие!

— Я могу зайти попозже? — спросил он, когда я уже почти захлопнула дверь, зажав его плечо в щели.

— Нет!

— А может…

— Тоже нет!

— А если…

— Вы издеваетесь?

Он засмеялся. Громко, свободно, заливисто — так, что эхо разнеслось по коридору. Я слышала этот смех даже сквозь толстую дубовую дверь, к которой прижималась спиной, тяжело дыша.

— Мила, — сказал он. — Это всего лишь платья. Не золото. Не бриллианты. Не обязательства. Я не жду от вас ничего, кроме того, о чём мы договорились. И даже если бы вы провалили всё в первом туре — платья остались бы вашими. Просто так. Потому что вы это заслужили.

— Чем я это заслужила? — спросила я, прислонившись лбом к холодному дереву.

— Тем, что вытерпели меня три дня, — ответил он. — И не убили. Хотя очень хотелось.

Я прижала ладонь ко рту, чтобы он не услышал, как я смеюсь. Но он, наверное, всё равно услышал.

— Вы невыносимы, — сказала я в дверь.

— А вы — очаровательны. И должны это знать!

Я услышала шаги. Удаляющиеся. Мерные, спокойные, уверенные. Потом — стихло.

Я отступила от дверь, прислонилась к стене, прижимая ладони к горящим щекам. Сердце колотилось как бешеное. Платье приятно щекотало ноги.

Глава 11 «Все любят правду»

Вечер опустился на поместье неожиданно быстро. Солнце, ещё час назад заливавшее сад золотистым светом, скрылось за горизонтом, оставив после себя багровые разводы на небе. В окнах Большого зала зажглись тысячи свечей — их мягкий мерцающий свет смешивался с сиянием магических сфер, создавая иллюзию, что мы находимся внутри огромного драгоценного камня.

Я стояла перед высоким зеркалом в своей новой комнате и в который раз одёргивала вишнёвое платье. Клаус оказался прав — это платье подходило для торжественного вечера куда больше, чем небесно-голубое. Бархатный лиф облегал грудь, подчёркивая талию, а пышная юбка струилась до самого пола.

— Леди, — сказала я своему отражению, кривя губы. — Идеально.

Волосы я распустила — они падали на плечи лёгкими волнами, и в них был вплетён маленький серебряный ободок, который я нашла в шкатулке на туалетном столике.

Я глубоко вздохнула, поправила вырез — всё равно слишком глубоко, ну да ладно — и вышла в коридор.

Девушки уже собирались в Большом зале. Я слышала их голоса ещё издалека — звонкие, смеющиеся, такие разные. Моё сердце колотилось где-то в горле, но я старалась не показывать волнения. Шаг за шагом, метр за метром.

Большой зал встретил меня сиянием и шепотом.

Претендентки уже расселись на изящных стульях, расставленных полукругом перед возвышением, где позже должен был появиться Клаус. Каждая из них сияла — в прямом и переносном смысле. Драгоценности, шёлк, кружева, идеальные причёски. Я почувствовала себя так, будто пришла на дорогой приём в единственных джинсах.

Брунхильда выбрала тёмно-синее платье с серебряной вышивкой, которое подчёркивало её фигуру.

Элинор была в серебристом, струящемся, как вода. Её лицо снова стало каменной маской — ни улыбки, ни намёка на эмоции. Только глаза… глаза выдавали. Они бегали, искали кого-то в толпе судей, уже занявших места слева от возвышения. Я проследила за её взглядом — Алдион сидел в первом ряду, прямой, невозмутимый, но его пальцы нервно сжимали подлокотник кресла.

Они встретились взглядами на секунду — и тут же отвели глаза. Я видела, как Элинор едва заметно вздрогнула. Она нервничала. Она боялась, что кто-то узнает их тайну.

Особенно после того, как в соседней комнате кто-то уронил ящик. Какая-то дура. Я. Я отвела взгляд, чувствуя себя виноватой. Стыдно. Неловко. Я не хотела подслушивать. Но что сделано, то сделано.

Миран выбрала чёрное платье, она смотрела на всех с вызовом, как будто говорила: «Да, я здесь. И мне плевать, что вы думаете». Авианна, напротив, была в ярко-жёлтом, под цвет самых светлых перьев на её крыльях, и постоянно вертелась, болтая с соседкой.

А Валерия… Валерия сидела на самом лучшем месте — ближе всех к возвышению, — в платье цвета королевской пурпуры. Она улыбалась — такой сладкой, приторной улыбкой, которая должна была показывать её превосходство. Но глаза оставались холодными.

Я села на свободный стул между Брунхильдой и Авианной. Брунхильда кивнула мне — едва заметно, по-свойски. Авианна тут же наклонилась и прошептала:

— Ты сегодня красивая. Не то что утром. Утром ты была…

— Серая мышь? — подсказала я.

— Я хотела сказать «неприметная», — усмехнулась Авианна. — Но да, мышь.

Я невольно улыбнулась. Птичка была прямолинейной, но в этом была её прелесть.

В этот момент двери распахнулись, и в зал вошёл Клаус.

Он был в чёрном камзоле, и выглядел так, будто сошёл с обложки дорогого романа. Судьи поднялись. Претендентки тоже — кто-то плавно, кто-то с лёгким шорохом платьев.

— Прошу садиться, — объявил главный распорядитель.

Клаус поднялся на возвышение, повернулся к нам лицом. В зале стало тихо — так тихо, что я слышала своё сердце.

— Дамы, — начал он, и его голос разнёсся под сводами зала, — приветствую вас на отборе моей невесты. Это будет долгих двенадцать дней. Вы будете проходить испытания, соревноваться друг с другом и, надеюсь, показывать себя с лучшей стороны.

Он сделал паузу, обводя нас взглядом. Его глаза задержались на мне на секунду дольше, чем на остальных — но только я это заметила? — и скользнули дальше.

— Правила просты, — продолжил он. — Первые пять дней никто не выбывает. Это время, чтобы вы показали себя, привыкли друг к другу, адаптировались. С шестого дня — по одной участнице ежедневно. Кто не справляется — покидает отбор. Кто останется последней — станет моей невестой.

В зале пронёсся шёпот. Кто-то взволнованный, кто-то радостный. Валерия сияла — она явно считала себя главной претенденткой.

— Сегодня, — продолжал Клаус, — «Визитная карточка». Каждая из вас выйдет на эту сцену и расскажет о себе. Кто вы, откуда, что привело вас на отбор. Честность приветствуется. Ложь — наказуема. Всё просто.

— Всё просто, — повторила я шепотом, чувствуя, как ладони становятся влажными.

Рассказать о себе. О том, кто я есть на самом деле. О том, что я служанка. О том, что попала сюда случайно. О том, что в моём прошлом мире у меня ничего не осталось.

Я сжала пальцы в кулаки.

— Начнём, — сказал Клаус, садясь в кресло на возвышении. — Судьи, вы готовы?

Гном — главный судья — кивнул.

— Первой приглашается… — распорядитель заглянул в свиток. — Брунхильда, клан гномов.

Брунхильда встала, одёрнула платье — совершенно по-женски, хотя и с гномьей бесцеремонностью — и вышла на сцену. Она шла уверенно, не глядя по сторонам, и встала в центре.

— Я — Брунхильда, — сказала она. Громко, чётко, как командир на плацу. — Дочь своего отца. Умею держать топор и вести переговоры. Не умею — врать и притворяться. На отбор пришла не потому, что мечтаю о короне. А потому, что мой клан попросил. Я здесь, чтобы не опозорить свою семью. И сделаю всё, что от меня зависит.

Она замолчала, посмотрела прямо на Клауса, который сверлил её взглядом, будто что-то знал — и добавила:

— А ещё я курю.

В зале повисла тишина. Потом кто-то — кажется, судья-птица — рассмеялся. Клаус усмехнулся краем губ. Даже судья-гном кивнул с одобрением.

— Честно, — сказал он. — Спасибо.

Брунхильда вернулась на место, слегка побледневшая, но довольная. Следующей была Элинор. Она вышла на сцену плавно, как призрак. Встала, подняла голову, и её ледяной голос разнёсся по залу:

— Я — Элинор, дочь Илдиль, клан светлых эльфов. Я умею всё, что положено знать леди. И ничего — из того, что не положено. На отбор пришла, потому что так нужно. И я сделаю всё, чтобы моя семья гордилась мной.

Коротко. Сухо. Без единой эмоции. Как отчёт. Но я видела, как она бросила быстрый взгляд в сторону судей — в сторону Алдиона. Как он чуть заметно кивнул ей. Как она выдохнула.

Потом — Миран. Она вышла, покачивая бёдрами, и встала в центр с таким видом, будто делала всем одолжение.

— Миран, клан дроу, — сказала она. — Я не привыкла отчитываться перед незнакомцами. Но раз надо — слушайте. Я умею выживать там, где другие умирают. И умею добиваться своего. На отбор пришла не по своей воле — и не собираюсь притворяться, что рада. Но пока я здесь — я буду играть по правилам. Хотя ваши правила мне и не нравятся. Надеюсь отбор пройдёт плохо, и об этом забудут навсегда.

Она посмотрела на Клауса с вызовом. Тот ничего не сказал — только кивнул. Авианна выпорхнула на сцену, чуть не споткнувшись о собственные крылья.

— Я — Авианна, клан Громвержей! — воскликнула она, и её голос зазвенел, как колокольчик. — Я люблю летать, веселиться и есть сладкое. На отбор пришла, потому что мама сказала: «Дочь, тебе нужно найти хорошего мужа». А я подумала: почему бы и нет? Клаус вон какой красивый, — она кокетливо улыбнулась в его сторону, — Так что я здесь! И буду рада, если останусь!

Клаус покачал головой, поджав губы. Между ними что-то есть?

Потом — Валерия. Она вышла на сцену с королевской грацией, встала, поправила ожерелье.

— Я — Валерия, дочь Верховного советника, клан драконов, — сказала она сладким голосом. — Я умею всё, что должна уметь леди. И даже больше. На отбор пришла, потому что считаю, что только я достойна стать женой нашего Владыки. У меня есть образование, воспитание, связи и красота. Я поддержу мир между кланами.

Она посмотрела на Клауса с многозначительной улыбкой.

— Я докажу, что я — лучшая.

В зале повисла напряжённая тишина.

— Последней приглашается… — распорядитель заглянул в свиток и запнулся. — Мила. Без клана.

Я встала. Ноги стали ватными. В горле пересохло. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышат все вокруг. Сделала шаг. Второй. Третий.

Взглядов — десятки. Судьи, претендентки, слуги у стен. Клаус — на возвышении. Я встала в центре, под светом магических сфер. Сглотнула.

— Я — Мила, — сказала я. Голос дрожал. Я сжала кулаки, заставила себя говорить громче. — Без клана. Просто Мила.

В зале зашептались. Кто-то усмехнулся — я узнала голос Валерии.

— Я — служанка, — продолжила я. — Убираю комнаты, драю полы, вытряхиваю ковры. И на отбор попала случайно. Вы это знаете. Все это знают.

Тишина стала ещё плотнее.

— Но раз уж я здесь… — я посмотрела на Клауса. Его лицо было серьёзным, без привычной усмешки. — Я расскажу, кто я на самом деле.

Я глубоко вздохнула.

— Я пришла из другого мира. Земли. И в моём мире не было ни драконов, ни магии, ни отборов. Были дома, улицы, школы. И автобусы. Обычная жизнь.

Я замолчала, собираясь с мыслями.

— Когда мне было шесть лет, мои родители погибли. Автокатастрофа. Я осталась одна.

В зале стало тихо. Даже Валерия перестала шептаться.

— Меня отдали в приют. Детский дом. Там было много детей, и всем нужна была забота, а её не хватало. Я научилась выживать. Научилась не плакать при чужих. Научилась надеяться только на себя.

Я перевела дыхание.

— А когда мне исполнилось семнадцать, пришли люди из организации… Не помню, как она называется. Они сказали, что девушек из приюта иногда отправляют в другой мир. На работу. Что там хорошо платят и можно начать новую жизнь. Я согласилась. Потому что терять мне было нечего. И вот я здесь. Убираю поместье его сиятельства, — я кивнула в сторону Клауса, — и живу… нормально.

Я подняла голову, посмотрела прямо в зал.

— Я не хотела участвовать в отборе. Я вообще не хотела ни за кого замуж. Я хотела маленький домик в лесу. Тишину. Покой. Огород. И чтобы никто не дёргал.

В зале кто-то тихо рассмеялся. Не зло — скорее, с пониманием.

— Но так вышло, что я здесь. И теперь… теперь я не знаю, чего хочу. Может быть, остаться. Может быть, уйти. Но я точно знаю одно: я не буду врать и притворяться.

Тишина. Долгая, звенящая.

А потом — хлопок. Один. Я подняла глаза. Клаус медленно, торжественно, аплодировал. К нему присоединилась Брунхильда. Потом — Авианна. Потом — Миран. Даже Элинор чуть заметно кивнула.

Судьи переглянулись. Алдион улыбнулся — тепло, ободряюще. Судья-птица зааплодировал. Дроу — чуть заметно. Гном кивнул. Один судья-дракон остался с кислой миной.

— Честно, — сказал он сквозь зубы. — Но наивно.

— Честность не бывает наивной, — ответил Клаус, не глядя на него. — И это дорогого стоит.

Я поклонилась и пошла на своё место. Ноги тряслись. Но внутри было… легко. Словно я сбросила с плеч тяжёлый камень.

— Ты молодец, — прошептала Брунхильда, когда я села. — Смелая.

— Или дура, — ответила я, но улыбнулась.

Валерия смотрела на меня с таким выражением, будто я испортила ей весь вечер. Её губы кривились, а глаза метали молнии.

— Трогательная история, — прошипела она, наклоняясь ко мне. — Прям до слёз. Только вряд ли кому-то интересны сопли бывшей сиротки. Держи свои тайны при себе. А ещё лучше — не позорься перед людьми.

— Я не позорюсь, — спокойно ответила я, глядя ей прямо в глаза. — Я говорю правду. Вам бы попробовать.

— Что ты сказала? — её глаза сверкнули.

— Ничего, — я отвернулась. — Просто совет.

Она ещё что-то прошипела, но я не слушала. Моя голова была занята другим — тем, как смотрел на меня Клаус. Серьёзно. С уважением. Это было странно. И немного приятно.

Ужин проходил в гостевом крыле — в малой столовой, где мы завтракали. Столы были накрыты на скорую руку, но еда была вкусной и горячей. Претендентки сидели вперемешку с судьями.

Я села между Брунхильдой и Авианной, ближе к концу стола. Напротив — Элинор. Она почти не ела, только ковыряла вилкой рыбу и изредка подносила ко рту маленькие кусочки. Её взгляд то и дело ускользал в сторону Алдиона, который сидел через несколько мест от неё, рядом с судьёй-гномом.

Они не смотрели друг на друга — по крайней мере, открыто. Но я видела, как Элинор нервничает. Как её пальцы сжимают вилку, как она кусает губу, как вздрагивает при каждом громком звуке.

Она боялась. Не отбора. Не соперниц. А того, что кто-то узнает об их связи. И кто-то уже знал — я. И не только я? Что, если их кто-то ещё слышал? Что, если кто-то видел? Я поймала её взгляд — на секунду, не больше. Она тут же отвела глаза, но я успела заметить в них панику. Ей было страшно. И мне было её жаль.

Я решила поговорить с ней позже. Когда всё утихнет. Когда можно будет уединиться.

— Ты чего задумалась? — Авианна толкнула меня локтем. — Ешь, а то остынет.

— Да так, — я взяла вилку. — Мысли.

— О Клаусе? — она подмигнула.

— О домике в лесу, — честно ответила я.

— Скучная ты, — вздохнула Авианна и вернулась к своему десерту.

После ужина, когда все разошлись по комнатам, я не удержалась и свернула в служебное крыло. Тихо, на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами. Слуги уже закончили работу, но в прачечной горел свет — Лисса всегда задерживалась, чтобы привести всё в порядок.

Я толкнула дверь. Она сидела на табурете, перебирая чистые полотенца, и тихо напевала какую-то песенку. Увидев меня, она вскочила.

— Мила! — выдохнула она. — Ты чего? Тебя же увидят! Ты теперь… ты теперь леди!

— Леди, которая хочет увидеть подругу, — я обняла её. — Скучаю по тебе.

— И я по тебе, — Лисса прижалась ко мне. — Как ты? Как отбор? Я слышала, ты сегодня рассказывала про себя. Грета прибегала на кухню, сказала, что весь зал аплодировал.

— Не весь, — поправила я. — Но многие.

— Ты молодец, — Лисса отстранилась, посмотрела на меня с восхищением. — Я бы не смогла. Стоять перед всеми и говорить такое…

— Пришлось, — я вздохнула. — Честность — это моё единственное оружие. Если я начну врать, меня раскусят в два счёта.

Лисса кивнула, помолчала. Потом спросила, опустив глаза:

— А ты… ты теперь хочешь остаться?

Я замялась. Сказать правду? Сказать, что я заключила сделку с Клаусом, что мы играем роль, что домик в лесу уже почти мой? Нет. Не сейчас. Лисса была моей подругой, но это была не моя тайна.

— Не знаю, — ответила я. — Поначалу я хотела только провалиться и вернуться к тебе в прачечную. Но теперь… теперь мне стало интересно. А вдруг я смогу? А вдруг у меня получится?

— Получится, — Лисса сжала мою руку. — Я в тебя верю. И буду поддерживать, что бы ты ни решила. Если останешься — буду радоваться за тебя. Если вылетишь — будем вместе простыни гладить.

— Ты лучшая, — я обняла её ещё раз. — Спасибо.

— Беги, — она отстранилась. — А то Моргана заметит — и мне влетит, и тебе.

— Договорились.

Я выскользнула из прачечной так же тихо, как вошла, и уже почти добежала до лестницы, когда за углом послышались шаги. Я замерла, прижалась к стене.

Мимо прошла Элинор. Она двигалась быстро, почти бегом, её серебристое платье мелькнуло в темноте коридора и скрылось за поворотом. За ней никто не шёл. Куда она направляется так поздно? В комнату? Или…

Я не стала додумывать. Не моё дело. Не моя тайна. Я поднялась к себе, закрыла дверь на засов, прислонилась к косяку. Двенадцать дней. Первые пять — без выбываний. Потом — по одной в день.

Сколько я продержусь? День? Два?

— Не привыкай, — сказала я себе. — Это всё временно.

Но верилось в это всё меньше.

Глава 12 «Наказать»

Утро следующего дня встретило меня серым небом и мелким противным дождём, который барабанил в окно, словно отбивал похоронный марш. Я стояла у туалетного столика, расчёсывая волосы, и думала о том, что вчерашний вечер был слишком хорош, чтобы не случилось чего-то ужасного сегодня.

Закон подлости работал даже в этом мире.

— Сегодня второе испытание, — объявила мне записочка, которую служанка просунула под дверь. — «Этикет». Обед с судьями. Парадная форма одежды.

Я посмотрела на гардероб. Вишнёвое платье было вчерашним, надевать его снова — моветон. Голубое — слишком светлое, на нём будет видно каждое пятно. Осталось изумрудное.

С открытыми плечами и кружевными рукавами.

Я надела его, чувствуя себя голой. Ткань облегала грудь, открывала ключицы, а рукава просвечивали так, что видна была кожа. Я посмотрела в зеркало и покраснела.

— Ты не на свидание, — сказала я себе, пытаясь унять бешеное сердцебиение. — Ты на испытание. Это просто платье. Просто кусок ткани.

Но внутри всё равно было неловко. Я привыкла быть незаметной, сливаться со стенами, со шторой, с цветом казённой мебели. А тут — на тебя смотрят. Все. И оценивают.

Я заплела волосы в косу — строгую, высокую, чтобы хоть как-то компенсировать откровенность наряда.

Малый зал снова превратили в столовую, но на этот раз стол был накрыт с особой пышностью. Хрусталь, серебро, фарфор — всё сияло и переливалось в свете свечей. Судьи уже сидели на своих местах, претендентки — нет.

Нас ввели по одной.

Я вошла и сразу поняла: сегодня всё будет сложнее. Судьи изучали. Каждый шаг, каждый взгляд, каждый поворот головы. Я чувствовала себя под микроскопом.

— Мила, — распорядитель указал на место. — Рядом с судьёй от клана драконов.

Я внутренне застонала. Только не он. Только не этот тип с масляными глазками. Судья-дракон — дядя Валерии — был тем самым грузным мужчиной с тяжёлой челюстью и маленькими хитрыми глазками. Он смотрел на меня так, будто я была насекомым, которое случайно заползло на его тарелку. И он ещё не решил — прихлопнуть или сдуть.

— Рад познакомиться, — сказал он, когда я села. Голос у него был маслянистым, неприятным. — Мила, да?

— Мила, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Мне хотелось скрестить руки на груди, прикрыться, но я заставила себя держаться прямо.

— Мила. Необычное… Для служанки.

— Я — претендентка, как и все здесь.

— Формально, — он усмехнулся, и его маленькие глазки сверкнули. — Но, знаете, Мила… Кожу не отстирать. Как бы вы ни наряжались, под шёлком всё равно останется грубая ткань. Это я образно. Но вы, надеюсь, понимаете.

— Я понимаю, — ответила я, чувствуя, как внутри закипает злость. Слова, как едкая кислота, разъедали самообладание. — Вы к чему клоните? Говорите прямо.

Он наклонился ко мне, так близко, что я почувствовала запах табака.

— К тому, что вы здесь лишняя, девочка. И мы оба это знаем. — Он положил руку на стол, почти коснувшись моих пальцев. — Давайте договоримся. Вы отказываетесь от участия. Ссылаетесь на здоровье, на тоску по дому, на что угодно. А я даю вам столько, что хватит на три дома. С участком, с огородом, с видом на озеро. Уедете далеко отсюда и будете жить припеваючи. Никто вас не тронет. Никто не вспомнит.

Я посмотрела на него. В его глазах не было злобы — только расчёт. Холодный, циничный расчёт человека, который привык покупать и продавать всё, включая чужие судьбы.

— Вы предлагаете мне взятку? — спросила я тихо, чтобы не слышали остальные. Но в голосе моём прозвучала сталь, которую я сама в себе не знала.

— Я предлагаю вам сделку, — поправил он, и его улыбка стала шире. — Выгодную для обеих сторон. Вы получаете дом. Я получаю спокойствие. Моя племянница получает то, что ей принадлежит по праву. Все довольны.

— По праву? — я подняла бровь. — Никому ничего не принадлежит по праву, судья. Даже Клаусу. Его место — результат выбора его матери, её заслуг. Она завоевала уважение кланов. Ваша племянница ничего не завоевала, кроме вашего кошелька.

— Умная, — он усмехнулся, но в глазах мелькнула злость. — И наивная. Такие долго не живут.

— Это угроза? — спросила я, чувствуя, как холодеют пальцы.

— Это предупреждение. Доброе. Отеческое.

Я выпрямилась, посмотрела ему прямо в глаза. Взяла себя в руки, хотя внутри всё дрожало.

— Мой ответ — нет. Я не продаюсь. Ни за три дома, ни за тридцать. И если вы ещё раз предложите мне такое, я расскажу всем, что вы пытались подкупить участницу отбора. При всех. С подробностями.

Его маленькие глазки сузились до щелочек, и в них загорелся огонь.

— Вы пожалеете, — прошипел он. — И никто вам не поверит. Я — судья, член совета. А вы — служанка, которая случайно затесалась в высшее общество. Слово против слова. Чьё возьмёт?

Он отодвинулся, скрестил руки на груди, и до конца обеда не проронил ни слова. Но я чувствовала его взгляд — тяжёлый, злой, обещающий неприятности. Он буравил мне спину, затылок, плечи. Я физически ощущала, как этот взгляд пытается меня раздавить.

Обед закончился. Судьи удалились на совещание, претендентки разбрелись кто куда. Я вышла в коридор, чувствуя, как дрожат колени. Разговор с судьёй-драконом вымотал меня больше, чем любое испытание. Я прислонилась к холодной каменной стене и закрыла глаза.

— Ты в порядке? — спросила Брунхильда, проходя мимо.

— Да, — соврала я. — Просто устала.

— Он к тебе приставал? — она кивнула в сторону зала.

— Приставал — не то слово. Предлагал три дома в обмен на мой уход.

— Грязные игры. Стандарт. И что ты ответила?

— Послала его. В вежливой форме.

Брунхильда усмехнулась, но в её глазах мелькнула тревога.

— Будь осторожна. Такие, как он, не прощают отказов. Они привыкли получать своё.

— Знаю, — вздохнула я. — Но я не умею по-другому.

Она кивнула и ушла, а я осталась стоять в пустом коридоре, слушая, как сердце постепенно успокаивается.

Мне нужно было побыть одной. Или с кем-то, кто не будет задавать вопросов. Я свернула в библиотеку.

В поместье Клауса библиотека была огромной — двухэтажной, с лестницами, галереями и тысячами книг. Я любила это место. Здесь пахло старым деревом, лучший запах. Когда мне было грустно или страшно, я приходила сюда — садилась в кресло у камина и читала. Или просто сидела, глядя на огонь.

Сегодня камин не горел. В углу, в глубоком кожаном кресле, кто-то сидел. Я замерла.

Элинор. Она не слышала, как я вошла. Сидела, поджав ноги, и плакала. Тихо, беззвучно, как это умеют делать только те, кто привык скрывать эмоции. Слёзы текли по её щекам, но лицо оставалось каменным. Губы не дрожали. Только глаза — огромные, полные боли — выдавали, что внутри неё происходит что-то страшное.

Я замерла на пороге, не зная, что делать. Уйти? Остаться? Сделать вид, что ничего не вижу?

— Простите, — сказала я тихо, делая шаг назад. — Я не хотела…

Она подняла голову. Увидела меня. И её лицо исказилось — от ужаса, от стыда, от бессилия. Словно маска треснула, и под ней оказалось живое, израненное сердце.

— Не уходи, — прошептала она. — Пожалуйста. Мне… мне нужно с кем-то поговорить. Я больше не могу молчать.

Я подошла ближе, села в соседнее кресло. Молчала, не зная, с чего начать. Она молчала тоже.

— Я знаю, — сказала я наконец. — Про вас с Алдионом.

Она побледнела. Схватилась за подлокотник.

— Что?..

— Я слышала вас. Я не хотела. Я просто… моя комната рядом с вашей гостиной. А стены тонкие. — Я опустила глаза, чувствуя себя предательницей. — Простите. Это было нечестно с моей стороны — подслушивать. Я не нарочно. Честное слово.

Она долго молчала. Потом выдохнула — так, будто несла тяжёлый камень и наконец опустила его на землю. Выдох получился долгим, дрожащим.

— Ты поэтому на меня так смотрела? — спросила она. — На ужине?

— Я не знала, что делать, — честно ответила я. — Я не хотела вмешиваться. Это не моя тайна. Я вообще не должна была её знать.

— А теперь? — она посмотрела на меня — и в её глазах была не злоба, а отчаяние. Такое глубокое, что мне захотелось заплакать вместе с ней. — Теперь ты расскажешь всем? Валерии? Она обрадуется. Она меня уничтожит. С удовольствием.

— Нет, — сказала я твёрдо. — Я не расскажу. Никому. Я… я хочу помочь.

— Помочь? — она горько усмехнулась. — Как? Ты не можешь отменить отбор. Ты не можешь заставить Клауса отказаться от меня, если я вдруг выиграю. Ты не можешь…

— Я могу быть рядом, — перебила я. — Могу поддержать. Могу отвлечь Валерию, пока ты встречаешься с Алдионом. Могу придумать, как сделать так, чтобы ты вылетела, не опозорив свой клан. Могу… я не знаю, что ещё. Но я попробую.

— Ты не понимаешь, — она покачала головой, и слёзы снова потекли по щекам. — Если я вылечу с позором — мой клан отвернётся от меня. Меня отправят в дальнее поместье, выдадут замуж за первого встречного. И я больше никогда не увижу Алдиона.

— А если останешься? — спросила я.

— Если останусь — стану невестой Клауса. И тогда мы с Алдионом тоже никогда не будем вместе. А я не смогу жить с другим, зная, что он страдает.

— Так выхода нет? — я чувствовала, как сердце сжимается от жалости. Какой жестокий мир. Как можно так обращаться с живыми людьми?

— Есть, — она вытерла слёзы, и в её глазах вдруг вспыхнуло что-то твёрдое, решительное. — Я должна всё сказать. И мы сбежим с ним!

— С ума сошла? — я схватила её за руку, сжала так, что она вздрогнула. — Тебя же…

— Убьют? — она усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что у меня перехватило дыхание. — Вряд ли. Сослать — да. Позор — да. Но я не могу больше врать. И он не может. Мы устали. Понимаешь? Устали притворяться, что друг друга не существует.

Я смотрела на неё и понимала, что впервые вижу настоящую Элинор — не ледяную статую, не эльфийскую принцессу, а живую, страдающую, отчаянную женщину, которая готова на всё ради любви. Оказывается она довольно эмоциональна.

— Не надо, — сказала я тихо. — Не сейчас. Дай мне подумать. Может быть, я смогу что-то придумать.

— Что ты можешь? — она покачала головой.

— Не знаю, — честно ответила я. — Но я попробую. Обещаю.

Она посмотрела на меня долгим взглядом — и вдруг слабо улыбнулась.

— Ты странная, Мила, — сказала она.

— Может быть, потому что я сама ничего не теряю? — пожала я плечами.

— Или потому что ты знаешь цену потерям, — ответила она. — Я вижу. У тебя тоже болит.

Я не стала ничего говорить. Потому что она была права.

После обеда объявили третье испытание — кулинарное. Прям какое-то шоу.

Каждая претендентка должна была приготовить блюдо своего народа. Гномы — мясной пирог. Эльфы — изысканный десерт. Дроу — травяной настой. Птицы — воздушное безе. Драконы — запечённое мясо с пряностями.

А я — человек — должна была приготовить… что?

— Что хотите, — сказал распорядитель. — Главное — чтобы блюдо отражало вашу культуру.

Я задумалась. Что я умею готовить? Тосты. Яичницу. Макароны с сыром. И пирог — тот самый, который я пекла с Гретой на кухне, когда хотела поднять настроение или когда мне было особенно одиноко. Шарлотку!

Я взяла муку, масло, яблоки, корицу. Замесила тесто — как учила Грета. Начинку — как любила сама. Поставила в печь. И забыла про него на время. Долгое время…

Пирог сгорел. Чёрный, как уголь, с плавающими угольками вместо яблок. Снаружи черный… внутри — сырой.

— Отлично, — прошептала я. — Просто отлично. Теперь меня точно выгонят. И домика не будет, и ничего.

Другие девушки уже несли свои шедевры к судейскому столу. Брунхильда — румяный мясной пирог, от которого пахло луком и перцем. Элинор — изящное пирожное с золотыми лепестками. Миран — травяной настой с медовым оттенком. Авианна — белоснежное безе. Валерия — запечённое мясо в красном вине, которое выглядело как произведение искусства.

Я несла чёрное нечто на подносе. Хотела приготовить заново, а этот выкинуть, но время поджимало…

Судьи переглянулись. Кто-то хмыкнул. Валерия улыбнулась — открыто, злорадно.

— Что это? — спросил судья-гном.

— Пирог, — ответила я. — С яблоками. Я… отвлеклась.

— Он сгорел, — констатировал судья-дракон с довольным видом. — Дисквалификация по требованию…

— Не торопитесь, — сказал Клаус.

Он встал, подошёл к моему подносу, взял вилку. Отломил кусочек угля — да, именно угля — и отправил в рот.

Все замерли. Я видела, как напряглись его скулы. Как дрогнула рука. Как он заставил себя жевать, хотя, наверное, хотелось выплюнуть и вытереть язык.

Он жевал. Долго. Медленно. С выражением глубочайшего сосредоточения. Как дегустатор, который пробует редкое вино, а не горелую корку.

— Интересный вкус, — сказал он наконец. — Дымок, горчинка… и карамельные нотки. Необычно.

— Там нет карамели, — сказала я, чувствуя, как горят щёки. — Там вообще ничего нет, кроме угля и золы.

— Мне нравится.

Он отломил ещё кусок. И ещё. И ещё. Съел почти весь пирог — чёрный, страшный, несъедобный — под изумлёнными взглядами судей и претенденток. Я смотрела и не верила своим глазам. Зачем он это делает?

— Очень вкусно, — объявил он, вытирая губы салфеткой. — Оставляем.

Судьи и претендентки перешли в разговоры о их блюдах.

Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но он наклонился ко мне — так близко, что я почувствовала его запах.

— Это было ужасно, — прошептал он. — За такой пирог тебя нужно наказать. Не подставляй меня больше.

— Тогда зачем ты… вы…

Он отвернулся и ушёл, оставив меня стоять с подносом в руках, с открытым ртом и с бешено колотящимся сердцем.

После испытания я бродила по коридорам, пытаясь успокоиться. Что значит «наказать»? Опять смущает меня? Или это я такая извращенка, а он просто заставит драить его туфли?

Я свернула в боковую галерею, ведущую к западному крылу, и услышала голоса.

— Ты предала меня!

Миран. Её голос был полон ярости и боли. Она кричала, но как-то надрывно, срываясь на шёпот.

— Ты обещала так не делать! Клялась!

— Я не могла иначе, — ответила Брунхильда. Спокойно, но в её голосе слышалась усталость. Глубокая, как колодец.

— Прости.

— Прости? — Миран рассмеялась — горько, надрывно, зло. — Ты нарушила слово. Ты вообще не должна быть тут!

— Ты знаешь сестру, у неё язык без костей, — тихо сказала Брунхильда. — Если бы я не вмешалась, её бы сослали в рудники. Ты этого хотела?

— Лучше ссылка, чем ложь! — крикнула Миран. — Ты не имела права решать за неё, а она — за тебя!

Я замерла за углом, прижавшись к стене. Сердце колотилось. Не моё дело. Не моё дело. Надо уходить. Но ноги не слушались.

— Я знаю, что ты здесь, — вдруг сказала Брунхильда.

Я сделала шаг, чувствуя себя нашкодившей кошкой. Щёки горели от стыда.

— Простите, — сказала я. — Я не хотела подслушивать. Я просто шла мимо… правда.

Миран смотрела на меня с ненавистью. Потом развернулась и ушла, не сказав ни слова. Шаги её затихли вдали.

— Тяжело, — сказала Брунхильда, глядя ей вслед. — Она злится.

— На тебя?

— И на себя. И на весь мир. На то, что мир устроен так, а не иначе.

Она посмотрела на меня — долго, внимательно, будто решала, стоит ли верить.

— Приходи сегодня ночью в мою комнату, — тихо сказала она. — Я всё расскажу. У тебя есть право знать.

— Почему у меня? — удивилась я. — Я же… я никто. Служанка. Чужая.

— Потому что ты единственная здесь, кто не врёт, — ответила она. — И потому что ты вчера за меня вступилась перед Валерией. Я не забыла. Ты рисковала. Просто так. Без выгоды.

— Я просто… не люблю, когда кого-то травят. Сама была в шкуре жертвы.

— Вот поэтому, — она кивнула. — Приходи.

Она ушла, оставив меня стоять в пустом коридоре.

Ночь опустилась на поместье тяжёлым бархатным одеялом.

Я ждала, пока в коридоре стихнут шаги, и тихонько выскользнула из своей комнаты. Босиком — чтобы не стучать каблуками. В старой ночной рубашке — чтобы не шелестеть платьем.

Тёмный коридор казался бесконечным. Луна светила в высокие окна, отбрасывая на пол причудливые тени. Я кралась, как вор, хотя шла всего лишь к соседней двери.

Комната Брунхильды в конце коридора, рядом с башней. Дверь была приоткрыта. Я постучала — тихо, условным стуком.

— Входи, — раздалось изнутри.

Брунхильда сидела на кровати в простой шерстяной рубашке. Её рыжие волосы были распущены, и без обычных косм она выглядела моложе и уязвимее. Почти девочкой. Я не привыкла видеть её такой.

— Садись, — она кивнула на стул. — Чай будешь?

— Не откажусь.

Она налила мне травяного чая из маленького заварника. Пахло мятой и медом. Тепло разлилось по ладоням, успокаивая.

— Я не та, за кого себя выдаю, — начала она, не глядя на меня. — Ты, наверное, догадалась.

— Немного, — честно ответила я. — Ты слишком хорошо знаешь этикет для гномихи из шахт.

— Гномы нашего мира живут в лесах. А я выросла, так-то, в шахтах, — усмехнулась она. — Мой отец — Борун.

Я поперхнулась чаем. Поставила чашку, вытерла губы.

— Борун? Тот самый? Старый гном, который стал регентом дроу после смерти их владыки? Лори, кажется.

— Тот самый, — кивнула она. — Мой отец — легенда.

— Это значит…? — я смотрела на неё во все глаза. Теперь многое становилось понятным — и её манеры, и её знание обычаев, и та лёгкая отстранённость, которую я замечала иногда.

— Это значит, что гномы отказались участвовать в отборе, и дроу прислали двух невест — Она сделала глоток чая, и я увидела, как дрожат её пальцы.

— Но ты же дочь Боруна, — сказала я. — Это открывает любые двери. Вроде мать Клауса дружила с ним.

— Это закрывает их, — поправила она, и в её голосе зазвучала горечь. — Мой отец — регент. Если станет известно, что его дочь участвует в отборе от чужого клана, начнутся разборки. Кому она принадлежит? Кто её послал? Что она здесь забыла? Слишком много вопросов. Слишком много риска.

— Поэтому ты скрываешь своё происхождение?

— Поэтому я притворяюсь простой гномихой из глубинки, — усмехнулась она. — И у меня неплохо получается.

— А Миран? — спросила я. — Почему она злится? Что между вами произошло?

Брунхильда вздохнула, поставила чашку на стол. Её лицо омрачилось.

— Мы были подругами. С детства. Мы играли вместе, учились вместе, дрались вместе. А вот мою сестру она терпеть не может.

— Она злится на тебя за то, что ты тут вместо сестры?

— Да, но сестра сразу проболталась бы. Да и про жениха её я не соврала — Она опустила глаза. — Миран считает, что сестра мной манипулирует и давит на жалость. А я опять за всех отдуваюсь. За клан гномов, за дроу, за сестру.

— Но ты делаешь благое дело — воскликнула я. — Как это может быть предательством?

— Потому что сделала это за её спиной. Не спросив. Не посоветовавшись. Просто пришла и сказала: «Я всё решила». — Она помолчала. — Я знаю, что она беспокоится. Но у меня своя голова на плечах.

Я молчала. Что тут скажешь? Я понимала Миран. И Брунхильду тоже понимала. Иногда нет правильных ответов, только разные виды правды.

— Она злится не из-за того, что я скрываю происхождение, — продолжила Брунхильда. — А из-за того, что я посмела быть сильной без неё. Мы всегда были вместе. А теперь… теперь она чувствует себя лишней. Ненужной. Как будто её предали.

— Но вы же подруги, — сказала я. — Вы помиритесь.

— Надеюсь, — она посмотрела на меня. — Но не сегодня. И не завтра. А пока…

— Всё будет хорошо… — я сжала её руку. — Я никому не расскажу, — сказала я. — О твоём отце. О Миран. Обо всём.

— Знаю, — Брунхильда сжала мою руку. — Потому что ты тоже умеешь хранить тайны. Я вижу.

— С чего ты взяла?

— Ты смотрела на Элинор и Алдиона так, будто знаешь о них что-то, — усмехнулась она. — И не сказала ни слова. Это дорогого стоит.

Я покраснела.

— Ты… ты тоже знаешь?

— Я давно знаю, — она пожала плечами. — Думаю все это видят, но никто ничего сделать не может.

Мы помолчали. Тихо потрескивали дрова в камине. Где-то вдалеке ухнула сова.

— Мне пора, — сказала я, вставая. — Завтра новый день. Новое испытание.

— Иди, — кивнула Брунхильда. — И… Мила?

— Да?

— Будь осторожна.

— Знаю, — я вздохнула. — Но… Мне терять нечего.

— Это неправда, — тихо сказала она. — Тебе есть что терять. Себя. Не потеряй себя.

Я выскользнула в коридор, вернулась в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к косяку. Тайны. Сплошные тайны.

Элинор и Алдион. Брунхильда и Миран. Судья-дракон и его угрозы. И Клаус — главная загадка.

Глава 13 «Да кому ты нужен! Вам нужен? Забирайте!»

Утро следующего дня выдалось на удивление солнечным. В окна моей комнаты заглядывали робкие лучи солнца, заставляя пылинки танцевать в воздухе. Но внутри у меня было пусто.

Ночь прошла беспокойно. Мысли о Брунхильде и её тайне, об Элинор и Алдионе, об их отчаянной любви, о судье-драконе с его масляными угрозами — всё это смешалось в голове в один тягучий, липкий ком. И сквозь этот ком то и дело пробивался образ Клауса. Тупой дракон! Чего они такие красивые?

Я ворочалась с боку на бок, сбивала одеяло, снова укутывалась и в итоге заснула только под утро, когда за окном начали просыпаться птицы. Спала тревожно, урывками — снились какие-то обрывки, тени, чьи-то золотые глаза.

— Выглядишь как после битвы, — сказала Лисса, бесшумно появившись в дверях. Она держала поднос с завтраком — горячие булочки, масло, травяной чай. — Моргана разрешила.

— Ты моё спасение, — я благодарно кивнула и рухнула на стул. — Чувствую себя выжатым лимоном. Знаешь, есть такое блюдо — лимонад. Когда лимон выжимают, остаётся только кожица. Вот я — кожица.

Лисса поставила поднос, села напротив, поджав ноги.

— Переживаешь? — спросила она, внимательно глядя на меня.

— Есть немного. — Я откусила булочку, запила чаем. Булочка была тёплой, маслянистой, таяла во рту, но я почти не чувствовала вкуса. — Сегодня «Танец с наследником». Каждая из нас будет танцевать с Клаусом. А я танцую… ну, ты знаешь. Как корова на льду. Как медведь в посудной лавке. Как…

— Я знаю, как ты танцуешь! — Лисса улыбнулась.

— А там — зал, судьи, Клаус, который смотрит своими глазами… — я поёжилась, хотя в комнате было тепло. — И Валерия, которая ждёт моего позора. Она, наверное, уже наточила когти.

— Пусть ждёт, — отрезала Лисса. — Ты сильнее, чем кажешься. Помнишь, как ты в первый день ковром в него врезалась? И ничего. Выжила.

— Это была случайность.

— А сегодня будет танец, — она хитро прищурилась. — Если наступишь ему на ногу — ну, бывает. Он дракон, выдержит.

Лисса помолчала, потом взяла меня за руку. Её ладонь была тёплой и чуть влажной.

— Мила, послушай, — сказала она серьёзно. — Даже если всё пойдёт не так — я всегда рядом. Ты не одна. Помнишь, что мы говорили? Если тебя выгонят, вернёшься в прачечную, будем вместе простыни гладить. Будем смеяться над судьями и вспоминать.

— Ты думаешь, меня выгонят? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Я думаю, что ты справишься. Но если нет — это не конец света. А если тебе так нравится этот дракон… — она хитро прищурилась и перешла на шёпот, — мы его просто похитим и заставим на тебе жениться.

Я рассмеялась — громко, от души, так, что чуть не поперхнулась чаем. Смех вырвался наружу, разрывая клубок тревоги, который душил меня с самого утра.

— Ты с ума сошла! Похитить дракона? У него там целая армия телохранителей в коридорах.

— А мы тихо, — Лисса подмигнула, явно воодушевлённая своей выдумкой. — Под покровом ночи. Грета усыпит стражу своими пирогами — они же не устоят, правда? А я приготовлю карету. Быструю. С хорошими лошадьми.

— А если он не захочет? — я вытерла слёзы смеха, хотя на глазах ещё блестели капли.

— Захочет, — уверенно сказала Лисса. — Кто же не захочет, чтобы его похитила такая красивая, смелая и… и с горячим сердцем девушка? Только дурак откажется.

— Ты ненормальная, — я покачала головой, чувствуя, как тяжесть на душе понемногу отпускает. — Люблю тебя.

— И я тебя.

Мы замерли, синхронно повернув головы к двери. Оттуда, из-за косяка, раздался приглушённый мужской смех. Низкий, бархатистый.

Сердце ухнуло куда-то в пятки.

Из-за двери вышел Клаус. В простой белой рубашке с расстёгнутым воротом, в тёмных брюках, без камзола. Он выглядел почти по-домашнему, расслабленно, но от этого не менее опасно. Как хищник, который притворяется, что дремлет. Его золотистые волосы были распущены и падали на плечи.

— Простите, — сказал он, и в его голосе слышалось плохо скрываемое веселье. — Я не хотел подслушивать. Проходил мимо, услышал смех и…

Лисса побледнела, как полотно, и вскочила, чуть не опрокинув стул. Её лицо вытянулось, глаза округлились.

— Господин! Я… мы… простите, мы не хотели… мы просто шутили… — Она присела в неловком книксене, чуть не уронив поднос.

— Всё в порядке, — он поднял руку, останавливая её, и его голос стал мягче. — Я знаю, что перед таким мужчиной сложно устоять. Многие девушки мечтают о похищении. Но обычно они хотят, чтобы их похитили драконы, а не наоборот.

Я фыркнула, хотя внутри всё дрожало.

— Не преувеличивайте, ваше сиятельство. Мы просто шутили. У нас есть право на фантазию.

— Я тоже, — он улыбнулся, и от этой улыбки у меня что-то кольнуло в груди. Такое тёплое, колючее, опасное. — Кстати, Мила, я тебя искал.

— Зачем? — подозрительно спросила я, поднимаясь со стула.

Он сделал шаг в комнату и протянул небольшую коробку, обтянутую синим бархатом.

— Туфли. Для танца.

— Откуда вы… — я покраснела, чувствуя, как щёки заливает жаром. — Я не просила.

— Знаю. — Он поставил коробку на стол. — Примерь.

— Я не буду сейчас это делать.

— Почему? — он поднял бровь, и в его глазах снова заплясали чертики.

— Это… это неловко. Я не привыкла, чтобы на меня пялились, когда я переобуваюсь.

— Ах, Мила, — он вздохнул, покачал головой и, к моему ужасу, опустился передо мной на одно колено. — Давай сюда.

— Что вы делаете? — я попятилась, упершись спиной в стул. Сердце забилось где-то в горле. — Встаньте! Вы… вы наследный Владыка!

— Да хватит уже… — он запнулся, подбирая слова, но продолжать не стал.

Он взял меня за лодыжку, и я чуть не задохнулась от его прикосновения. Пальцы были горячими, уверенными, чуть шершавыми — как у человека, который держит не только перо, но и меч. Он снял мой старый, потёртый башмак, отложил в сторону и достал из коробки новую туфельку.

Я смотрела, не веря своим глазам. Наследный Владыка, один из сильнейших драконов королевства, перед которым трепещут советники и кланы, стоял на коленях у моих ног. И надевал на меня туфли.

— Вы… вы сошли с ума, — прошептала я. Голос сел, превратился в хрип.

— Возможно, — спокойно ответил он, завязывая тонкие шёлковые ленточки на моей ноге. — Но туфли должны сидеть идеально.

Он поднял глаза, наши взгляды встретились.

— Вторая нога, — сказал он.

Я машинально протянула вторую, чувствуя, как горят щёки, как Лисса прикрывает рот рукой, чтобы не закричать от восторга, как мир сузился до его пальцев на моей лодыжке.

Клаус надел вторую туфельку, завязал ленточки, провёл пальцем по моей ноге — случайно? нарочно? — и поднялся. Медленно, как будто нехотя.

— Как чувствуешь себя в них? — спросил он, отряхивая колени.

— Я… нормально, — выдавила я, стараясь не смотреть на его лицо. — Спасибо.

— Не за что. Теперь ты на равных с другими. У всех есть подходящая обувь, и у тебя будет.

— А вы всем девушкам туфли дарите? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и чувствуя, как внутри закипает что-то горькое.

— Только тем, кто в них нуждается, — ответил он, и в его глазах снова заплясали чертики. — И тем, кто печёт сгоревшие пироги. Таких, знаешь, немного. Твоё смущение — твоё наказание.

— Я не специально! — возмутилась я, забыв о смущении.

— Знаю. — Он подошёл к двери, обернулся. — Удачи на сегодняшнем испытании. Постарайся не наступать мне на ноги.

Я стояла, глядя на закрытую дверь, и не могла пошевелиться.

— Мила, — прошептала Лисса, и её голос дрожал от восторга. — Он… он же…

— Не говори ничего, — перебила я, прижимая ладони к горящим щекам. — Просто… не говори.

Но туфли на ногах сидели идеально. Как будто он знал мой размер лучше меня самой.

Большой зал к вечеру преобразился до неузнаваемости.

Стулья убрали, освободив пространство для танцев. Пол отполировали до зеркального блеска, и теперь в нём отражались огни свечей и магические сферы, парящие под потолком. Свет был мягким, золотистым, он струился по стенам, по лицам, по тканям платьев, превращая всех нас в героев старинной легенды.

Музыканты — четыре эльфа с арфами и один гном с барабаном — расположились в углу на небольшом возвышении. Они настраивали инструменты, и звуки плыли по залу.

Судьи сидели на возвышении.

Претендентки расположились на стульях вдоль стен. Я выбрала место в углу, за колонной, чтобы никто не видел, как дрожат мои колени. На мне было вишнёвое платье — то самое, которое Клаус выбрал для торжественного вечера. Новые туфли идеально сидели на ногах, мягко облегали, не жали. Но внутри всё равно трясло.

— Первой приглашается… — распорядитель заглянул в свиток. — Авианна, клан Громвержей.

Авианна выпорхнула в центр зала, расправив крылья. Они переливались в свете сфер — синие, золотые, зелёные. Она улыбалась так широко, так искренне, что я невольно улыбнулась в ответ. Клаус подошёл к ней, поклонился — легко, изящно, как учили с детства — и взял за руку. Музыка заиграла.

Я смотрела, как они кружатся, и не могла отвести взгляд. Авианна смеялась, её крылья трепетали в такт музыке, глаза сияли. Она смотрела на Клауса так, будто он был центром вселенной — и, возможно, для неё он им и был.

А он… он вёл её уверенно, с лёгкой улыбкой на губах. Я заметила, как его взгляд на секунду задержался на её крыльях — с восхищением. И как он чуть склонил голову, когда она что-то сказала ему на ухо.

Они выглядели идеально. Прям как картинка из дорогого романа. Словно созданы друг для друга.

Внутри кольнуло что-то острое, неприятное. Я отвела взгляд, сжала кулаки. Не ревность. Не может быть ревности. Я же не хочу быть его невестой. Я хочу домик в лесу. Огород. Тишину.

Следующей была Брунхильда. Она танцевала уверенно. Движения чёткие, как шаги солдата, но в них чувствовалась женственность — непривычная, но от того более ценная. Клаус улыбался — вежливо, ровно, без той теплоты, что была с Авианной. Просто исполнял долг.

Потом — Элинор.

Ледяная статуя ожила.

Она вышла в центр, и я увидела, как Алдион на скамье судей подался вперёд, как его пальцы вцепились в подлокотник. Элинор двигалась плавно, как течение реки — медленно, величественно, завораживающе.

Её лицо оставалось каменным, но глаза… глаза говорили всё. Она смотрела куда-то сквозь Клауса, в сторону судей. В сторону Алдиона. А он, бедный, не мог оторвать от неё взгляда. Я видела, как его губы шевелятся — кажется, он шептал что-то.

Валерия танцевала с королевской грацией — спину держала, как аршин проглотила, каждый шаг выверен, каждая улыбка отточена. Но я заметила, как Клаус напрягся, когда она положила руку ему на плечо. Как он слегка отстранился, когда она попыталась прижаться ближе. И как его челюсть сжалась в тот момент, когда она прошептала ему что-то на ухо.

— Мила, — распорядитель посмотрел на меня поверх очков. — Ваша очередь.

Я встала, чувствуя, как подкашиваются ноги. Сделала шаг. Второй. Ступени вели в центр зала, и каждый шаг давался с трудом, словно я шла по болоту.

Клаус стоял напротив, протягивая руку.

— Не бойся, — прошептал он, когда я вложила свою ладонь в его. Пальцы сомкнулись вокруг моей руки — горячие, сильные. — Я веду. Ты просто следуй.

— Легко вам говорить, — прошептала я в ответ. — Вы же не боитесь опозориться при всех судьях.

— Я тоже боюсь, — ответил он, и это было так неожиданно, что я забыла о страхе.

Он положил руку мне на талию, и я почувствовала, как по коже побежали мурашки. Его ладонь была горячей даже сквозь плотную ткань бархата. Вторая моя рука лежала на его плече — твёрдом, как камень, напряжённом.

— Смотри на меня, — сказал он. — Не на ноги.

Музыка заиграла — медленная, тягучая, похожая на вздох. Он двинулся, и я сделала шаг. И провалилась куда-то — в пустоту, в страх, в неуверенность. Но он подхватил меня, удержал, повёл за собой. Как будто знал, куда я ступлю, ещё до того, как я сама это решила.

Он вёл искусно, идеально. Я почти не задумывалась, куда ставить ноги. Просто доверилась. И это было… странно. Приятно. Страшно.

А потом я наступила ему на ногу.

Он вздрогнул — весь, от плеч до пяток, — но не остановился. Только чуть сжал мою талию, притягивая ближе.

— Простите, — прошептала я, чувствуя, как горят щёки.

— Ничего, — ответил он сквозь зубы. — Продолжаем.

Я наступила ещё раз. На этот раз сильнее. Случайно! Он не вздрогнул. Он замер — на долю секунды, едва заметно. Но я увидела, как побелели его скулы, как напряглись желваки.

— Ещё раз, — прошипел он, склоняясь к моему уху с улыбкой, — и я тебя убью. В вежливой форме. Прилюдно. С цветами.

— Вы сами меня позвали на танец, — огрызнулась я, чувствуя, как страх сменяется злостью — знакомой, почти привычной. — Сами виноваты. Не надо было приглашать.

Он ничего не ответил, только крепче прижал меня к себе и закружил — быстро, резко, так, что у меня закружилась голова. Платье взметнулось, туфельки едва касались пола. Я вцепилась в его плечо, боясь, что упаду.

Танец закончился. Я отступила, поклонилась и, не глядя на него, вернулась на своё место. Сердце колотилось где-то в горле. Ноги дрожали. Но я не упала. Не провалилась сквозь землю. Даже не наступила в третий раз. Всего два.

Пока Клаус танцевал с остальными, я сидела и думала. И чем дольше я смотрела, тем тяжелее становилось на душе.

Я думала об Элинор, об Алдионе, о том, что они заслуживают быть вместе. О том, что я обещала помочь. И о том, что Клаус — единственный, кто может что-то изменить. Судьи принимают решения, но у него есть власть.

Может, он сможет… Но как спросить? Не напрямую же. Не сдавать их. Просто спросить гипотетически: «А что бы вы сделали, если бы узнали, что одна из претенденток не хочет здесь быть? Что у неё есть любимый? Отпустили бы вы её?»

Я вздохнула, отгоняя лишние мысли. Спрошу позже. Когда останемся наедине. Когда танцы закончились и все начали расходиться — судьи удалились совещаться, претендентки разбрелись по комнатам, — я подошла к Клаусу. Он стоял у окна, глядя в темноту, и казался уставшим.

— Мне нужно с вами поговорить, — тихо сказала я. — Это важно. Не здесь.

Он посмотрел на меня, в его глазах мелькнуло любопытство.

— Хорошо. Идём.

Мы свернули в закрытый сад — то самое место, где цвели поздние розы. Стеклянные стены пропускали лунный свет, превращая сад в серебристое царство. Воздух был влажным, прохладным, пах мокрыми листьями и цветами. Вокруг — тишина, только где-то далеко, в другой части замка, слышались голоса слуг.

— Красиво здесь, — сказал Клаус, оглядываясь. — Я редко сюда захожу. Всё времени нет.

— Жаль, — ответила я. — Здесь хорошо думается.

— О чём?

— О разном. — Я повернулась к нему. — Клаус, я хотела спросить…

Он сделал шаг ко мне. Я не успела договорить. Он задвинул тяжёлый засов на двери, прижал меня к стеклянной стене и поцеловал.

Так резко! Я даже опомнится не успела.

Его губы были горячими, требовательными, язык скользнул в мой рот, и я забыла, как дышать. Мир перевернулся. Сердце ухнуло в пятки, потом взлетело к потолку, разбилось о сферы и рассыпалось на тысячи осколков.

Я оттолкнула его. Силой, от души, так, что он отступил на шаг.

— Что… что это было? — выдохнула я, прижимая ладонь к губам. Щёки горели, в глазах потемнело, дыхание сбилось.

Клаус смотрел на меня, чуть наклонив голову. В его глазах пылало неподдельное удивление.

— Я думал, всё к этому ведёт, — сказал он. — Ты. Я. Этот сад. Луна. Цветы. Танцы. Чего ещё ждать?

— К чему ведёт? — я не верила своим ушам. — К чему, по-вашему, всё это ведёт?

— Ну… — он пожал плечами, и в этом жесте было что-то мальчишеское, почти неловкое. — Ты мне нравишься, Мила. Как женщина. Ты привлекаешь меня.

— Привлекаю? — я сжала кулаки, чувствуя, как внутри закипает злость — горькая, обжигающая. — Вы поэтому дарите мне платья? Туфли? Танцуете со мной? Чтобы потом прижать к стенке и поцеловать, как… как какую-то…

— Нет, — он покачал головой, и его лицо стало серьёзным. — Платья и туфли — для отбора. Для роли. А это… — он кивнул на дверь, на сад, на наше близкое расстояние, — это другое. Это личное. Я могу хотеть тебя и одновременно делать вид, что мы просто партнёры. Это не противоречит.

— Личное? — я почти кричала. — Вы сказали, что я вам нужна для роли. Для игры. Чтобы вы могли не жениться. А теперь говорите о личном? Вы запутались или специально меня путаете?

— Я не путаюсь, — его голос стал тише, но твёрже. — Я могу хотеть тебя. Я — мужчина.

— Что! — выкрикнула я. — Если я вам нужна только для того, чтобы изображать невесту, то… то не нужно притворяться, будто между нами что-то есть! Не нужно целовать меня! Не нужно надевать мне туфли на коленях! Это… это жестоко!

Он замер. В его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.

— Ты права, — сказал он тихо. — Возможно, я перешёл границы. Но…

— А если я не хочу? — выпалила я, не давая ему договорить.

Он непонимающе смотрел на меня.

— Не хочешь чего?

— Вас! Если вы не привлекаете меня как мужчина? Если вы мне неприятны? Если ваши поцелуи вызывают во мне отвращение?

Клаус помолчал. Долго. Так долго, что я уже решила — он разозлится, уйдёт, хлопнет дверью. Потом он рассмеялся. Тихо, глухо, но так, что эхо разнеслось по всему саду.

— Ты врёшь, — сказал он, и в его голосе не было злости — только спокойная, твёрдая уверенность. — И мы оба это знаем.

— Что⁈ — я опешила.

— Ты покраснела, — он шагнул ко мне, и я не смогла отступить — стена была за спиной. — Твоё сердце колотится так, что я слышу его отсюда. Ты злишься не потому, что тебе противно, а потому, что я тебя задел. Чем-то. Словом? Взглядом? — он наклонил голову, и его глаза в лунном свете стали почти чёрными. — Но точно не поцелуем. Не надо врать себе. И мне.

— Вы… вы невыносимы! — я скрестила руки на груди, чувствуя, как внутри всё кипит.

— Я знаю, — он улыбнулся. — И ты тоже невыносима. Мы идеально подходим друг другу.

— Мы не подходим!

— Подходим. — Он шагнул ко мне, протянул руку, но не коснулся, замер в сантиметре. — Давай не будем спорить. Я красив, состоятелен, у меня есть власть и титул. Девушек всегда тянет на то, что может дать им хорошее будущее. И ты не исключение. Ты можешь злиться, можешь отрицать, но это правда.

Это было последней каплей.

— Значит, по-вашему — это нужно всем девушкам? Какие они, расскажите! — тихо спросила я, чувствуя, как внутри поднимается что-то горькое, тяжёлое. — Продажные? Готовы продаться за платья, туфли и корону?

— Я этого не говорил…

— Вы смотрели на меня и думали: «Она, как и все, клюнет на блеск. Ведь всем тут нужен Клаус». Я прям вижу как все в ножки вам бросились! Никому вы тут не нужны! И отборы дурацкие!

Он вновь коснулся меня. Я размахнулась и влепила ему пощёчину. Звук получился звонким — таким, что, наверное, его слышали в соседнем крыле. Клаус даже не отшатнулся. Только голова чуть дёрнулась в сторону, и на щеке проступил красный след.

— Ты… — начал он.

— Молчите! — Я развернулась, дёрнула засов — пальцы скользили по металлу, не слушались, — толкнула дверь и вылетела в коридор.

Туфли звонко цокали по каменному полу, но я не сбавляла шага. В голове билась одна мысль, пульсировала в такт сердцу: «Напыщенный кретин. Самовлюблённый, эгоистичный, напыщенный кретин. Думает, что все девушки должны падать к его ногам. Что его поцелуи — подарок. Что его внимание — честь».

И вторая мысль, та, которую я старалась не слышать, но она лезла, лезла, отравляла всё: «А если он прав? Если я действительно чувствую к нему что-то? Если этот поцелуй… если его руки… если его голос…»

Нет. Не сейчас. Не сегодня. Я не готова. Я добежала до своей комнаты, захлопнула дверь, прислонилась к косяку и сползла на пол.

— Напыщенный кретин, — прошептала я в темноту. — Самый настоящий.

Но губы всё ещё горели от его поцелуя. И сердце ещё колотилось где-то в горле. И я знала, что не усну этой ночью. Снова.

Глава 14 «Хорошо погуляли…»

Ночь прошла в тяжёлом забытьи. Я ворочалась с боку на бок, сбивала одеяло, снова укуталась, и сквозь дремоту всё время видела его лицо — удивлённое, с красным следом от моей ладони.

Совесть мучила меня всю ночь. Я перебирала в голове каждое слово, каждый взгляд. Он назвал меня привлекательной. Сказал, что я ему нравлюсь. А я влепила ему пощёчину. Наверное, я зря его ударила. Наверное. Или не зря. Нет, не зря!

В конце концов я решила, что заслужил. Но внутри всё равно оставался неприятный осадок. Утром я проснулась с чётким ощущением, что сегодня будет ещё хуже.

За завтраком в малой столовой царило напряжение. Претендентки почти не разговаривали, только изредка обменивались взглядами. Валерия сидела во главе стола — как будто уже примеряла корону. Брунхильда мрачно жевала хлеб, поглядывая на меня с немым вопросом: «Как ты?» Я пожала плечами.

Внезапно дверь распахнулась, и вошёл распорядитель с длинным свитком в руках. Следом за ним — судьи, все пятеро, с каменными лицами. Клаус замыкал шествие, и его взгляд на секунду задержался на мне. Я опустила глаза в тарелку.

— Сегодня ещё одно испытание, — торжественно провозгласил распорядитель, разворачивая свиток. — «Охота на магический артефакт».

По залу пронёсся шёпот. Авианна взволнованно захлопала крыльями, чуть не сбив кувшин с соком. Элинор осталась безучастной, но я заметила, как побелели её костяшки.

— В лесу поместья спрятан артефакт — Кристалл Северного Ветра, — продолжал распорядитель. — Та, кто найдёт его первой, получит преимущество в следующем туре. Остальным — зачёт по факту выполнения. Время ограничено — до заката.

Я сжала кружку с чаем.

— А если не найдёт никто? — спросила Авианна, и в её голосе слышалось беспокойство.

— Ищите лучше, — сухо ответил судья-гном, поглаживая бороду. — На картах отмечена примерная зона. Действуйте самостоятельно или в группах. Решать вам. Но помните: кристалл один. И он не резиновый.

— В лесу водятся магические звери, — добавил судья-птица, и его оранжевые крылья нервно дрогнули. — Будьте осторожны. И возвращайтесь до темноты.

Судьи удалились, оставив нас с картами в руках. Я смотрела на запутанные линии троп, оврагов, ручьёв. Лес вокруг поместья был огромным — километры нехоженых чащоб, старые сторожки и заброшенные охотничьи домики. Кристалл мог быть где угодно.

— Мила, — Лисса догнала меня в коридоре, когда я выходила. Она была бледнее обычного и нервно теребила передник. — Будь осторожна. Лес опасный. Магические звери — не шутка. Я слышала, как Грета рассказывала, что в прошлом году охотники видели ледяного волка у Западного ручья.

— Какие звери? — я замерла, чувствуя, как холодок бежит по спине.

— Ну… говорят, там водятся ледяные волки. Но их давно не видели. Наверное, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла нервной. — Наверное, это просто слухи.

— Спасибо, успокоила, — вздохнула я. — Ты — мой личный генератор тревожности.

— Я за тебя волнуюсь, — она сжала мою руку. — Возвращайся живой.

— Постараюсь.

Я надела старое чёрное платье — то самое, шерстяное, в котором ходила на кухню и в прачечную. В нём было удобнее передвигаться, и не жалко было порвать. Новые туфли оставила в комнате — они были красивыми, но не для леса. Надела свои старые, разношенные башмаки, в которых мы с Лиссой бегали по замку, когда нужно было сэкономить время. Схватила карту, сунула за пояс маленький ножик, который дала мне Грета («на всякий случай, дитя»), и вышла во двор.

У ворот уже толпились девушки. Валерия, окружённая двумя служанками, раздавала указания. Увидев меня, она презрительно сощурилась и что-то шепнула своим людям. Те кивнули.

Брунхильда стояла в стороне, разглядывая карту, хмурясь и покусывая губу. Миран — рядом с ней, но на расстоянии вытянутой руки. Видимо, их ссора ещё не утихла. Элинор и Алдион обменялись быстрыми взглядами — я заметила, как он чуть кивнул, и она скрылась в лесу первой, словно хотела побыть одна.

Авианна взлетела, покружила над поляной и приземлилась обратно, поняв, что сверху ничего не видно.

— Идём вместе? — предложила Брунхильда, подходя ко мне. Её голос был спокойным, но в глазах я заметила тревогу.

— А ты не боишься, что я буду тормозить? — спросила я, чувствуя себя обузой.

— Не боюсь, — она улыбнулась краешком губ. — К тому же, втроём веселее, чем одной.

— Втроём? — не поняла я.

Миран, которая всё это время стояла в стороне, внезапно оказалась рядом.

— Я иду с вами, — сказала она, ни к кому не обращаясь, и скрестила руки на груди. — Не потому что я вас люблю. А потому что в одиночку скучно. И скучно — это смертельно опасно. Я могу уснуть прямо на ходу.

Брунхильда усмехнулась, но ничего не сказала. Я почувствовала, что между ними всё ещё пробегает холодок, но они старались не ссориться при мне. Что ж, уже прогресс.

Мы двинулись в лес.

Лес встретил нас тишиной и прохладой. Сосны стояли высокими, тёмными, их ветви сплетались в плотный полог, сквозь который едва пробивался дневной свет. Земля была мягкой, усыпанной хвоей и прошлогодними листьями. Пахло смолой, прелой листвой.

— Кристалл должен быть где-то у Западного ручья, — сказала Брунхильда, сверившись с картой. — Идём по тропе, не сворачиваем.

Мы шли молча. Я старалась не отставать, хотя корни и камни норовили подставить мне подножку. Брунхильда шла уверенно, как человек, который знает лес не по картам. Миран — с лёгкостью, несмотря на свои туфли на каблуках, перепрыгивая через препятствия, словно танцевала.

— А ты где научилась так ходить? — спросила я у Миран, когда мы остановились перевести дух.

— Дроу родом из подземелий, — она усмехнулась и поправила выбившуюся прядь. — Там тропы похуже будут. И света нет. И пол скользкий. И стены сыпятся. А тут — рай, а не лес. — она кивнула на Брунхильду. — Да и в детстве мы с этой лазали по всем горам. Она вечно таскала меня на подвиги. То в пещеру, то на утёс, то к водопаду.

— Ты не жаловалась, — заметила Брунхильда, не оборачиваясь.

— Я была ребёнком. Дети глупые. И доверчивые, — Миран бросила на подругу быстрый взгляд. — Думали, что дружба — это навсегда.

Брунхильда промолчала, но я заметила, как напряглись её плечи. Между ними всё ещё стояла та стена, которую не разрушить парой фраз. Мы пошли дальше. Тропа вилась, петляла, иногда раздваивалась. Брунхильда уверенно выбирала направление, и я почти перестала бояться — когда впереди, из-за поворота, послышались голоса.

— Сворачиваем, — шепнула Миран, хватая меня за руку. Её пальцы были холодными. — Это Валерия и её люди.

Мы скрылись за деревьями, прижались к стволам. Я затаила дыхание, боясь пошевелиться. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук разносится по всему лесу.

Я выглянула из-за сосны. Валерия шла по тропе в сопровождении двух слуг — высоких, плечистых мужчин в зелёных плащах. На поясах висели короткие мечи. Она что-то приказывала им тихим, шипящим голосом — таким, каким говорят, когда не хотят, чтобы посторонние слышали.

— Найдите эту служанку, — донеслось до меня. — Человечку, или как их там? И сделайте так, чтобы она заблудилась. Мне не нужны конкуренты. И не нужны проблемы. Просто уберите её с глаз.

— Будет сделано, госпожа, — ответил один из слуг, и они свернули в нашу сторону.

Я замерла, чувствуя, как мороз бежит по коже. Это она. Она хочет меня устранить. Вывести из игры.

— Надо уходить, — прошептала Брунхильда. — Быстро и тихо. Не хватало ещё встретиться с ними в лесу.

Мы свернули с основной тропы и углубились в чащу. Я старалась ступать бесшумно, но старые башмаки хрустели по сучьям, а дыхание сбивалось от быстрого шага и волнения.

— Сюда, — Миран указала на узкую тропинку, уходящую вниз, к оврагу. — Там их люди не пройдут. Или пройдут, но с трудом. А мы пока уйдём. Ступайте, как я.

Мы спустились. Овраг был глубоким, с крутыми склонами, поросшими папоротником и мхом. Внизу журчал ручей — вода была прозрачной, холодной, пахло тиной. Воздух стал влажным, почти тяжёлым.

— Я думала, Валерия просто злая, — сказала я, отдышавшись и прислоняясь к стволу старой ивы. — Но чтобы подсылать людей… Это уже не злость. Это заговор.

— Она опасна, — ответила Брунхильда, оглядываясь по сторонам. Её голос был напряжённым. — Её дядя не просто так судья. У них связи, деньги, власть. И они привыкли получать своё.

— Что им нужно? Власть? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Власть, — кивнула Миран, и её глаза потемнели. — И не просто власть. Им нужно, чтобы отбор провалился. Чтобы Клаус не женился, а лучше — опозорился. Тогда Совет сможет сместить его. И посадить на его место кого-то из своих. Валерия, крайний вариант. Если отбору быть — победить должна она.

— Но зачем? — я не понимала. — Зачем им это?

— Затем, что Клаус — сын своей матери, — тихо сказала Брунхильда. — Его мать объединила кланы, установила мир. Не всем это выгодно. Некоторые хотят вернуть старые порядки. Когда каждый клан сам за себя. Когда можно грабить соседей и ни перед кем не отчитываться.

— А дядя Валерии — один из них?

— Один из главных, — Миран сплюнула в сторону, выражая своё отношение. — Он ненавидит всех, кто не чистокровный дракон. Особенно людей. Тебя он терпеть не может. Ты для него — оскорбление. Живое напоминание, что его власть не безгранична.

— Я заметила, — вздохнула я, вспомнив его масляные угрозы за обедом.

Мы двинулись дальше, огибая овраг. Брунхильда шла первой, прокладывая путь. Я — за ней, стараясь не отставать. Миран — замыкающей, то и дело оглядываясь.

В какой-то момент тропинка раздвоилась. Брунхильда сверилась с картой, нахмурилась.

— Нам направо, к ручью. Если верить карте, там должна быть поляна с дубом. Кристалл может быть там.

Я сделала шаг в ту сторону, но Миран вдруг схватила меня за плечо — резко, сильно, так, что я вскрикнула.

— Стой. Слышите?

Мы замерли. Тишина. Только ручей журчит где-то внизу. А потом — шаги. Мягкие, крадущиеся. Из-за деревьев доносились голоса. Те самые слуги Валерии.

— Они нас выследили, — прошептала Брунхильда, и её лицо побледнело. — Быстро, назад!

Но было поздно. Из-за сосен вышли двое мужчин. Их лица были жёсткими, обветренными, глаза — холодными, как зимнее небо. На поясах висели короткие мечи, в руках — верёвки.

— А вот и наша пропавшая барышня, — сказал один, усмехаясь. — Решили прогуляться? Нехорошо. Лес опасен. Волки, звери… Мало ли что. Глупая часть отбора, да?

— Уходите, пока целы, — ответила Брунхильда, вставая передо мной. Её голос был твёрдым, но я заметила, как дрожат её пальцы.

— Целы? — второй мужчина рассмеялся — глухо, недобро. — Ты, гномиха, не страшна. А ты, дроу, вообще не в своей тарелке. Идите отсюда, мы не к вам. Нам нужна только эта. — он кивнул на меня.

— Она с нами, — отрезала Миран, и в её голосе зазвучала сталь.

— С вами? — первый сделал шаг вперёд, и я увидела, как его рука легла на рукоять меча. — Получается… сегодня минус три соперницы.

Я попятилась, уперлась спиной в шершавый сосновый ствол. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выскочить. Нужно бежать. Но куда? Лес чужой, тропы незнакомые. А они — охотники, и я — их добыча.

— Мила, — быстро сказала Брунхильда, не оборачиваясь. — Когда я скажу «беги», беги в ту сторону, — она кивнула влево, где тропинка уходила вниз, к густому орешнику. — Не останавливайся. Найди ручей, иди вверх по течению. Там старая сторожка. Спрячься. И не выходи, пока не стемнеет.

— Но вы…

— Беги!

Брунхильда шагнула навстречу мужчинам, и в этот момент один из них выхватил меч. Не для того, чтобы убить — просто чтобы напугать. Лезвие сверкнуло в лучах солнца, пробивающихся сквозь кроны. Я не стала ждать. Я побежала.

Ветки хлестали по лицу, оставляя на щеках жгучие царапины. Корни норовили вывернуть ногу, и я спотыкалась на каждом шагу. Неслась вперёд, не разбирая дороги, только бы подальше, только бы не слышать их голосов за спиной.

В ушах свистел ветер. В груди жгло так, что каждый вдох превращался в крик. Я бежала, спотыкалась, вставала и снова бежала.

Пока не вылетела на небольшую поляну, где стояла старая, покосившаяся сторожка. Она была сложена из грубых брёвен, с провалившейся крышей и выбитыми окнами. Дверь — приоткрыта, на ржавых петлях. Я влетела внутрь, захлопнула дверь и привалила её чем-то тяжёлым — старым верстаком, стоявшим у стены.

Темнота обняла меня, как могила.

Я стояла, дрожа, прижимая ладони ко рту. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен за дверью. Снаружи было тихо. Ни шагов, ни голосов. Только моё хриплое дыхание.

Я просидела в темноте, прижавшись к стене, кажется, вечность. Ноги гудели, спина затекла, в голове билась одна мысль: «Только бы они не нашли. Только бы не нашли. Я предала своих подруг? А что бы я сделала? Зачем сбежала? почему…».

А потом — шаги. Тихие, осторожные.

— Мила? — голос Брунхильды. — Ты здесь?

— Здесь, — прошептала я, с трудом отодвигая верстак. Пальцы дрожали и не слушались.

Дверь открылась. На пороге стояли Брунхильда и Миран — обе запыхавшиеся, с раскрасневшимися лицами, в испачканной землёй одежде. У Миран была расцарапана рука, из царапины сочилась кровь. У Брунхильды — порван рукав и сбитая коса.

— Живы? — спросила я, чувствуя, как к горлу подступает комок.

— Живы, — кивнула Брунхильда, вытирая пот со лба. — Они не хотели драться всерьёз. Мы их обошли.

— Вы их… — я не договорила.

— Мы убежали, — усмехнулась Миран, и в этой усмешке было больше усталости, чем веселья. — Не гордись. Я не умею драться в лесу в туфлях и с корсетом.

Я хотела сказать что-то ещё, поблагодарить, обнять, но не успела. За дверью снова послышались голоса.

— Обыщите сторожку, — это был тот самый мужчина. — Она не могла далеко уйти. Следы ведут сюда.

— Закрывайтесь, — шепнула Брунхильда.

Мы замерли, прижавшись к стене, стараясь даже не дышать. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен за дверью.

Шаги приближались. Скрипнула дверь — верстак держал, но я видела, как дверная ручка медленно поворачивается, как петли жалуются на тяжесть.

— Никого, — сказал кто-то снаружи, и я узнала второй голос. — Дверь заперта. Пошли. Смысл терять время. Кристалл найти не помешало бы.

— А если она здесь? Мы же не заглянули.

— Зачем тебе служанка? Валерия сказала «задержать», а не «поймать». Она и так не найдёт кристалл. Не переживай. Темнеет скоро.

Шаги удалились. Я выдохнула — и только тогда поняла, что всё это время не дышала. Лёгкие горели огнём.

— Ушли, — прошептала Брунхильда, и её плечи опустились.

— Надо возвращаться, — сказала Миран, глядя на просвет между досками. — Скоро стемнеет.

Мы вышли из сторожки. Лес уже начал темнеть, тени становились длиннее, деревья — зловещее. Я смотрела на небо — солнце клонилось к закату, окрашивая облака в багровые тона. Мы потеряли время. Искать уже нет смысла.

— Кристалл, — вспомнила я. — Мы даже не искали.

— Наплевать на кристалл, — ответила Брунхильда, и её голос был твёрдым. — Главное — выжить. И вернуться. Кристалл найдут другие.

Мы двинулись обратно, выбрав другую тропу — подальше от того места, где нас нашли. Шли быстро, молча, почти бегом. Я старалась не отставать, хотя ноги гудели, в боку кололо, а в голове шумело. Не привыкла так долго… гулять.

Когда мы вышли из леса, солнце уже почти скрылось за горизонтом. У ворот собрались девушки — кто-то с добычей, кто-то с пустыми руками. Валерия стояла в стороне, окружённая своими служанками, с самодовольной улыбкой на лице. Увидев меня, она чуть сощурилась, но ничего не сказала. Только уголки её губ дрогнули в усмешке.

— Последними прибывают… — распорядитель заглянул в свиток и нахмурился. — Мила, Брунхильда, Миран.

Судьи переглянулись. Судья-дракон усмехнулся — открыто, злорадно.

— Без кристалла, без добычи, — сказал он, и его маленькие глазки сверкнули. — Опоздание. В правилах чётко сказано: «Вернуться до заката». А вы опоздали.

— Не торопитесь, — раздался голос Клауса.

Он поднялся с кресла, подошёл ко мне. В его глазах только тревога и… облегчение? Он быстро оглядел меня с ног до головы, убеждаясь, что я цела.

— Что случилось в лесу? — спросил он тихо, чтобы не слышали остальные.

Я смотрела на него. На его лицо. На щёку, где ещё вчера краснел след от моей ладони.

— Мы заблудились, — сказала я. — Свернули не на ту тропу.

— И нашли альтернативный путь, — добавил Клаус, поворачиваясь к судьям. Его голос стал громче, твёрже. — Это не менее ценно, чем кристалл. Она исследовала местность, поняла, как ориентироваться. Она не сидела на месте. Я засчитываю прохождение испытания.

— Но правила… — начал судья-дракон, и его лицо побагровело.

— Правила — мои, — отрезал Клаус, и в его голосе зазвучала сталь. — Я сказал.

Повисла тишина. Судьи зашептались, переглядываясь. Судья-птица кивнул, судья-эльф остался безучастен, судья-дроу чуть заметно улыбнулась. Судья-гном покачал головой, но возражать не стал. Валерия побелела от злости. Её кулаки сжались, губы задрожали, но она промолчала.

Я поклонилась и, не глядя на Клауса, пошла в дом. Ноги дрожали, спина ныла, но внутри было… тепло. Словно кто-то встал между мной и холодным миром.

Вечером, когда я уже сидела в своей комнате, перематывая ноги тряпицами — старые туфли всё же натёрли кожу, — в дверь постучали.

— Открой, — раздался голос Клауса.

Я хотела сказать «нет», хотела сделать вид, что меня нет. Но ноги сами понесли к двери. Пальцы дрожали, когда я отодвинула засов.

— Зачем вы пришли? — спросила я, не открывая. И тут же поняла глупость вопроса.

— Поговорить. Пожалуйста, — ответил он, и в этом «пожалуйста» было столько искренности, что я не удержалась. Я открыла дверь.

Он стоял в коридоре — без камзола, в одной белой рубашке с расстёгнутым воротом. Волосы были распущены и спадали на плечи, а в глазах — тени усталости. В руках — небольшая коробка.

— Это не подарок, — сказал он, видя мой взгляд. — Это мазь. Для ног. Я заметил, что ты хромаешь. После леса.

— Спасибо, — я взяла коробку, но не приглашала входить. — Я справлюсь.

Он не двинулся с места. Просто стоял и смотрел. Потом сделал шаг — и оказался в комнате. Я вздохнула.

— Зачем вы пришли, Клаус?

Он сел на стул у камина, не спрашивая разрешения. Помолчал, глядя на огонь. Я села напротив, в кресло, поджав ноги.

— Расскажи, что случилось в лесу на самом деле, — сказал он, наконец. — Я видел, как ты вышла. Ты была напугана. И не из-за того, что заблудилась.

— С чего вы взяли?

— Я знаю, как выглядит испуганный человек, — он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула боль. — Я не слепой.

Я молчала. Не хотелось рассказывать. Не хотелось жаловаться. Но он смотрел так, что врать было бесполезно — его золотистые глаза видели насквозь.

— Валерия послала своих людей, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается злость. — Они хотели задержать меня в лесу. Чтобы я не вернулась до темноты. Или вообще не вернулась.

Он побледнел. Его пальцы сжали подлокотник кресла.

— Где это было?

— В лесу. У старой сторожки, у Западного ручья. Меня спасли Брунхильда и Миран. Если бы не они… — я замолчала.

— Повезло, — он выдохнул, и его плечи опустились. — Могло быть хуже. Намного хуже.

— Почему вы не удивились? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает обида. — Вы не удивлены. Вы… знали?

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Потому что я знаю, на что способна Валерия. И её дядя. Они не просто хотят власти. Они хотят уничтожить всё, что создала моя мать. А я — её наследник. Если они уберут меня — кланы снова начнут враждовать. Им это выгодно.

— Но ведь ваш отец — действующий владыка? Или я что-то путаю в титулах? — спросила я, чувствуя, что наконец могу спросить об этом. — Почему он не вмешается? Он же… легенда, как говорят. Его боятся. Его уважают.

Клаус усмехнулся — горько, без тени веселья.

— Мой отец, Кассиан, не готов обвинять кого-то за мысли. Они ещё не действовали. Я ему доверяю, но… Сейчас родители объезжают кланы, помогают, где могут, но в политику не лезут. Он сказал: «Теперь это твоё место, сын. Справляйся сам». И уехал.

— То есть вы… вы уже владыка? Не наследный, а действующий? Но вы же…

— Я — действующий владыка, — кивнул он, и в его голосе звучала усталость. — Но Совет старейшин сохранил власть. Моя мать, когда объединяла кланы, создала Совет, чтобы ни один дракон не мог творить что вздумает. Чтобы не было тирании. Я должен считаться с ними. А дядя Валерии — один из главных в Совете.

— Поэтому вы не можете просто отменить отбор?

— Не только, — подтвердил он. — Если я откажусь сейчас, Совет скажет, что я не способен править. Что я эгоистичный, незрелый мальчишка, который не хочет выполнять свой долг. Придётся отцу вернутся, а он так этого не хочет.

Он замолчал. Я молчала тоже. Камин потрескивал, отбрасывая на стены танцующие тени. Где-то вдалеке ухнула сова.

— Вы поэтому хотели, чтобы я выиграла? — спросила я наконец. — Чтобы бросить вас, и тогда вы скажете, что разбиты и не хотите жениться?

— Да. Это был план. Глупый, наивный, детский. Но — план. — он провёл рукой по лицу. — Я думал, что так будет проще. Что ты согласишься, сыграешь роль, получишь свой домик, и никто не пострадает.

— А теперь?

— А теперь, — он посмотрел на меня, — теперь я не знаю, что делать.

— Вы не знаете? — я не поверила своим ушам.

— Я привык всё контролировать, Мила, — сказал он тихо. — Привык знать на шаг вперёд. Просчитывать варианты. Управлять людьми. А с тобой… с тобой я постоянно ошибаюсь. То надеюсь, что ты провалишься и уйдёшь. То боюсь, что тебя выгонят. То целую без спроса. — он помолчал, глядя в огонь. — Вчера я вёл себя как последний идиот. Прости.

Я замерла. Он извиняется? Клаус, наследный владыка, перед которым трепещут советники и кланы — извиняется? Передо мной? Служанкой?

— Простите, что? — переспросила я, думая, что ослышалась.

— За вчерашнее, — он поднял на меня взгляд. — За поцелуй в саду. За мои слова про девушек. Я не должен был навязываться. Ты права — я думал, что все вокруг должны меня хотеть. Потому что я красивый, богатый, титулованный. А когда кто-то говорит «нет», я злюсь. Это глупо. И мерзко.

Я смотрела на него и не верила. Тот самый высокомерный, насмешливый дракон, который заставлял меня сдувать пыль с книг и переставлять ящики — извиняется.

— Я… — я запнулась, чувствуя, как щёки заливаются румянцем. — Я тоже виновата. Пощёчина была лишней. Вы не заслужили.

— Ещё как заслужил. Спасибо, — он усмехнулся.

— Клаус, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается что-то смелое. — Что нам теперь делать?

— Не знаю, — ответил он честно. — Может, просто… не врать друг другу? По крайней мере, больше, чем необходимо по плану.

— Хорошо, — кивнула я. — Не врать. Это я умею.

Он встал, подошёл к двери, обернулся.

— И, Мила?

— Да?

— Ты мне всё же нравишься, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Упрямая, дерзкая, честная. И… красивая. Даже в костюме служанки. Особенно в нём. Сексуально…

Я только успела кинуть в него подушку, когда он скрылся за дверью.

— Драконы, — прошептала я в темноту. — За что вы так с нервами играете?

Ответа не было. Только тихий треск дров и стук моего сердца.

Глава 15 «Кто решит чужие проблемы?»

Капли стучали по карнизу, и каждый удар отдавался где-то в груди — ровно, монотонно, как отсчёт времени. Я проснулась рано — на этот раз не от грохота, а от собственной тревоги, которая свила гнездо под рёбрами и не отпускала всю ночь.

В голове крутились слова Клауса, его извинения, его странная мягкость. И это его «сексуально» под конец. Я до сих пор краснела, вспоминая. Чего он добивается? Зачем говорит такие вещи? Я же не какая-то там… не та, кто падает от комплиментов. Или падает? Нет, не падает!

Но сегодня меня ждало другое дело. Более важное. То, которое я откладывала уже несколько дней, прячась за вечной занятостью и страхом.

Я оделась тихо, накинула тёплый плащ и выскользнула в коридор. В замке было ещё тихо — слуги только начинали свои утренние хлопоты, где-то внизу звенела посуда, перекликались голоса. Претендентки спали после вчерашнего испытания. Идеальное время для разговора, который мог всё изменить.

Комната Элинор находилась в западном крыле, рядом с библиотекой — той самой, где я впервые увидела её плачущей. Я постучала — тихо, почти неслышно, боясь, что кто-то услышит. Сердце колотилось где-то в горле.

— Войдите, — раздался её голос. Усталый, безжизненный, словно она тоже не спала всю ночь.

Элинор сидела у окна, поджав ноги, и смотрела на серое небо. На ней была простая белая рубашка и тёмные штаны — без платья, без макияжа, без привычной ледяной маски. Её волосы, обычно уложенные в идеальную причёску, свободно падали на плечи, и в этом было что-то почти… человеческое. Она выглядела обычной. И от этого ещё более несчастной. На подоконнике стояла нетронутая чашка чая — давно остывшего, судя по отсутствию пара.

— Мила, — она не удивилась. Даже не обернулась. — Я ждала тебя.

— Откуда знала? — спросила я, присаживаясь на край стула напротив.

— Ты смотрела на меня так, будто хотела что-то сказать, но боялась, — она повернулась ко мне, и в её глазах не было льда. Только усталость. Глубокая, как колодец, из которого уже вычерпали всю воду. — Я не слепая. И не глупая.

Я помолчала, собираясь с мыслями. Как сказать то, что нельзя говорить? Как нарушить чужую тайну, не разрушив доверие?

— Элинор, — начала я осторожно. — Нельзя это так оставлять.

Она только закрыла глаза и выдохнула — долго, тяжело, словно несла этот груз вечность и наконец решила его опустить. Руки её, лежавшие на коленях, чуть заметно дрожали.

— Я думаю, что схожу с ума, — сказала она тихо, открывая глаза. — Когда ты начала на меня так смотреть — с жалостью, с сочувствием. Я думала, что Валерия послала тебя шпионить. Что ты записываешь каждое моё движение, чтобы потом донести.

— Нет, — покачала я головой, чувствуя, как обида поднимается внутри. — Я не шпион. Я просто… не знала, что делать. Это не моя тайна. Я не имела права в неё влезать.

— Теперь знаешь, — она посмотрела на меня, и в её взгляде не было злобы. Только усталая покорность. — И что?

— Я хочу помочь.

— Помочь? — она горько усмехнулась. — Чем? Ты не можешь отменить отбор. Ты не можешь заставить мой клан отпустить меня. Ты не можешь… сделать ничего. Ты даже не можешь представить, что будет, если кто-то узнает. Меня не просто сошлют. Меня уничтожат. Алдиона тоже. Да даже если отменить отбор. Мне найдут нового жениха!

— Я могу поговорить с Клаусом, — перебила я, чувствуя, как внутри поднимается решимость.

Она замолчала. Её глаза расширились — в них мелькнул настоящий, живой страх.

— С Клаусом? Ты… ты с ума сошла. Если он узнает…

— Он не выдаст тебя, — сказала я, хотя внутри самой грызли сомнения. — Я знаю его. Он не такой, каким кажется. Он не жестокий.

— Не такой? — она усмехнулась, покачав головой. — Он — владыка. Владыки думают только о власти. О том, как усилить своё положение. Если он узнает, что я не хочу быть его невестой, он может решить, что я — слабое звено. Что меня можно использовать. Шантажировать. Заставить делать то, что ему выгодно. Я знаю таких, Мила. Я выросла среди них.

— Он не такой, — повторила я, но уже тише. И сама не была до конца уверена.

— Не говори ему. Ничего. Помоги мне сама, если хочешь помочь. Но не впутывай его. Не ставь нашу жизнь на карту.

Я смотрела на неё. В её глазах было столько страха — не перед Клаусом, перед кланом, перед позором, перед потерей всего, что ей дорого. Столько отчаяния, что мне стало страшно.

— Хорошо, — сказала я. — Я не скажу. Но я должна была предложить.

— Спасибо, — она сжала мою руку, и её пальцы были холодными, как лёд. — Ты добрая. Слишком добрая для этого мира.

— Или слишком глупая, — вздохнула я. — Не понимаю, как вы все живёте с этим вечным страхом.

— Привыкаешь, — она отпустила мою руку и снова отвела взгляд к окну.

Мы помолчали. Где-то в коридоре послышались шаги — тяжёлые, мужские. Элинор сразу напряглась, выпрямила спину, лицо её снова стало каменным.

— Тебе пора, — сказала она. — Увидят вместе — будут вопросы. А вопросов нам не нужно.

— Да, — я встала, чувствуя, как затекли ноги. — Элинор… я всё равно помогу. Обещаю. Не знаю как, но найду способ.

Она ничего не ответила. Только чуть заметно кивнула. Я выскользнула в коридор и поспешила прочь, чувствуя тяжесть на душе. Словно я наступила на хрупкую вещь, и она треснула, но не разбилась.

До вечернего испытания оставалось несколько часов. Мне нужно было проветрить голову, успокоиться, перестать думать обо всём этом клубке интриг, тайн и чужих страданий. В голове шумело — обрывки чужих жизней сплелись в тугой узел, и я не знала, за какую ниточку потянуть.

Я решила выйти в сад. Дождь прекратился, воздух был влажным и свежим, пахло мокрыми розами и мятой. Капли воды висели на лепестках, и при малейшем ветерке они срывались вниз, падая на землю.

Я шла медленно, глядя под ноги, и думала. Об Элинор и Алдионе, о том, как они устали прятаться. О Брунхильде и Миран, о ссоре, которая копилась годами. О Валерии и её дяде, о их масляных улыбках и острых когтях. О Клаусе, который оказался не таким, как я думала.

О том, что я вляпалась в эту историю по самые уши, и выбраться будет нелегко. И нужно ли вообще выбираться? Вопрос, на который у меня не было ответа.

— Ты одна из невест? — раздался голос совсем рядом.

Я вздрогнула и подняла голову.

Передо мной стоял мужчина. Высокий, стройный, с длинными белыми волосами, которые струились по плечам, как серебряный водопад. Его лицо было тонким, аристократичным, почти идеальным — с острыми скулами, прямым носом и чуть прищуренными глазами цвета утреннего неба.

На нём был простой тёмно-синий камзол без знаков отличия, без гербов, без медалей — но я сразу поняла: это не слуга. От него веяло спокойствием, уверенностью. Той самой, которую не купить и не надеть. Которая живёт в каждой чёрточке лица, в каждом жесте.

Его лицо практически не выражало эмоций — только лёгкое любопытство, когда он смотрел на меня. Кого он мне напоминает? Я его раньше не видела. Ни в замке, ни среди судей. Ни разу.

— Да, — ответила я, чувствуя, как внутри просыпается тревога. Голос дрогнул — совсем чуть-чуть. — А вы… простите, кто вы?

Он не ответил. Только смотрел — не моргая, не отводя взгляда. Это немного пугало. Я чувствовала себя букашкой под микроскопом, которую вдруг заметили.

— Так и знал, — сказал он наконец, и уголки его губ дрогнули в лёгкой улыбке. — Это та самая землянка, о которой говорил Клаус. Чем-то похожа на мою жену.

— Вы… вы знаете Клауса? — спросила я, чувствуя, как холодеют пальцы. Догадка уже зашевелилась где-то глубоко, но я боялась её произнести. Слишком неправдоподобно.

— Знаю, — он кивнул, и в его глазах мелькнула тёплая искра. — Можно сказать, с пелёнок.

— А кто вы? — выдохнула я, почти зная ответ, но всё равно нуждаясь в подтверждении.

— Кассиан, — сказал он, и его улыбка стала чуть шире, почти по-человечески тёплой. — Был когда-то Владыкой. Слава богам, теперь нет.

Я замерла. Отец Клауса. Тот самый легендарный дракон, который объединил кланы вместе со своей женой-землянкой. Тот, про кого шептались слуги, что он может превратить гору в пыль одним взглядом.

— Вы… вы его отец? — прошептала я, чувствуя, как ноги становятся ватными.

— Да, — он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то мальчишеское, почти озорное. — Им я останусь всегда. Что бы ни готовили новые интриганы.

Я смотрела на него и не знала, что сказать. Стоять, кланяться, бежать? Он же владыка. Бывший, но всё равно владыка. А я — бывшая служанка, стоящая перед ним в мятой юбке. Пытаюсь стать невестой его сыну. Вроде.

— Не бойся, — сказал он, заметив мою панику. — Я не кусаюсь. И вообще, я на пенсии. — Он помолчал, потом добавил: — Так что ты здесь грустишь одна? Выглядишь озадаченной. Нервы? Или кто-то из судей успел довести до белого каления? Сам я в отборах не участвовал, моей жене повезло меньше, ей выбора не дали. Но отец говорил, что это довольно… геморно? Да. Так жена говорит.

Я открыла рот, чтобы ответить, но он перебил — мягко, без напора, но так, что отмахнуться не получилось.

— Глаза у тебя несчастные, Мила. Такие же были у моей жены, когда она не спала ночами, думая о чужих проблемах. Она тоже считает, что должна всех спасать.

— Это… это мои личные проблемы, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не стоит беспокоиться. Просто мысли. Женские заморочки.

— Женские заморочки, — повторил он, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти отеческое. — Моя жена тоже так говорила, когда не хотела рассказывать правду. А потом оказывалось, что это не заморочки, а заговоры, интриги и покушения. Поэтому я перестал верить в «заморочки».

Я сжала кулаки, понимая, что от этого дракона так просто не отделаться. Он смотрел на меня с мягкой, почти снисходительной улыбкой — такой, с какой смотрят на нашкодившего ребёнка, который пытается оправдаться.

— Правда, ничего страшного, — соврала я, чувствуя, как внутри закипает стыд. — Просто устала. Отбор — это тяжело. Конкуренция, судьи, всё это…

— Мила, да? — сказал он, и его голос стал чуть ниже, чуть серьёзнее. — А если я велю тебя казнить, если ты мне не расскажешь правду?

Я побледнела. Сердце пропустило удар, потом заколотилось с бешеной силой.

— Что? — прошептала я, не веря своим ушам. Казнить? За что? Это законно? А вдруг да?

— Шучу, — он поднял руку, и в его глазах снова заплясали чертики. — Но ты испугалась. Значит, есть чего бояться. Рассказывай.

Я смотрела на него и не знала, что делать. С одной стороны — он отец Клауса, легенда, владыка. С другой — незнакомец, которого я вижу впервые. С третьей — у меня нет причин ему доверять. Но его глаза были добрыми. Тёплыми. Не такими, как у судьи-дракона. Я обещала не говорить Клаусу… А его отцу?

— Я… я не знаю, можно ли вам доверять, — сказала я честно.

— Можно. Разрешаю, — ответил он. — Я уже ушёл из большой политики. Мне не нужны интриги. Не нужны ничьи головы на блюде.

Я помолчала. Потом решилась.

— Это касается не меня, — сказала я, чувствуя, как слова льются сами собой. — А одной из претенденток. Она… она не хочет быть здесь. Её клан отправил её насильно. У неё есть любимый. Один из судей. Они три года встречаются тайно.

— Алдион, — повторил Кассиан, и в его глазах мелькнуло понимание. — Я знаю его. Хороший эльф. Честный. Немного скучноват, но это, наверное, от любви.

— Они не могут быть вместе, — продолжала я, чувствуя, как внутри поднимается горечь. И как он понял?

— Если она выиграет — станет невестой Клауса. Если проиграет — клан сошлёт её куда-нибудь и выдаст замуж за первого встречного. Она в отчаянии. Она готова бежать. И я не знаю, как ей помочь.

Кассиан молчал. Долго. Смотрел куда-то в сторону, на мокрые розы, на капли воды, стекающие с лепестков. Потом кивнул.

— Вот, — сказал он. — Так бы сразу. А то «женские заморочки».

— Вы не рассердились? — осторожно спросила я.

— На что? На то, что мой сын никому не нужен со своей короной? — он усмехнулся. — Я и сам когда-то был таким. Думал, что все вокруг хотят меня за власть и деньги. Оказалось — нет. Некоторые хотят просто любви. Или свободы. Или домик в лесу.

Я покраснела. Он знает. Конечно, знает. Ему Клаус рассказал? Казалось, что этот дракон знает всё!

— Что мне делать? — спросила я, чувствуя, как внутри зарождается надежда. — Как ей помочь?

Он задумался, поглаживая подбородок. В его глазах что-то загорелось — азарт, который он явно не мог скрыть. Дракон, который соскучился по настоящим делам.

— Я придумал, — сказал он наконец. — Решу эту проблему. Сыну не скажу, не беспокойся. Ему и без того забот хватает. Пусть разбирается со своим отбором, с Валерией, с её дядей. А это — моё.

— Как? — не удержалась я.

— Без вреда, — он улыбнулся — загадочно, по-драконьи.

Я хотела спросить ещё, но в этот момент в сад вошёл Клаус.

— Отец! — он улыбался — открыто, искренне, как ребёнок. Только радость. — Я думал, ты будешь только завтра.

— Решил сюрприз сделать, — Кассиан пожал плечами. — Соскучился. Да и мать волнуется. Велела проведать. Сама прибыть не решилась. Сказала, что взглянет на сына, и никому не отдаст.

— А ты… — Клаус перевёл взгляд на меня, и его улыбка стала другой — растерянной, смущённой. Он явно не ожидал меня здесь увидеть. — Мила? Ты здесь…?

Я низко поклонилась Кассиану — так низко, как только могла. Потом выпрямилась.

— Простите, что отняла время, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мне пора готовиться к вечернему испытанию. Не смею больше вас задерживать.

— Мила, подожди, — позвал Клаус. В его голосе было недоумение.

Но я уже шла к выходу, чувствуя, как горят щёки. Не оборачивалась. Шла быстро, почти бегом, пока не скрылась за поворотом. Сердце колотилось так, что я слышала его удары.

— Что с ней? — услышала я голос Кассиана. — Она всегда такая нервная?

— Не всегда, — ответил Клаус, и в его голосе была усталость. — Только когда я рядом.

Кассиан усмехнулся.

— Знакомая история. Напомнило кое-кого из прошлого. Ты главное не дави. И не ложись к ней в кровать голышом, землянки это не любят.

— Отец!

Я вылетела из сада, прижалась спиной к холодной стене и выдохнула. Воздух обжёг лёгкие — то ли от быстрого бега, то ли от всего, что навалилось.

— Вот это утро, — прошептала я. — Просто… невероятное утро.

Сердце колотилось где-то в горле. В голове крутились обрывки разговоров, чужие тайны, чужие страхи. И надежда — хрупкая, тонкая, как паутина после дождя.

Может быть, Кассиан действительно сможет помочь. Может быть, всё наладится. Элинор и Алдион будут вместе.

А может быть, я снова вляпалась в очередную историю, из которой нет выхода. Может быть, Кассиан просто проверяет меня. Может быть, я зря ему рассказала. Нет. Не зря. Он — легенда. Он объединил кланы. Он — отец Клауса. Если он захочет помочь — поможет. А если нет…

В любом случае, вечером — новое испытание. Какое — неизвестно. Судьи хранили молчание, и это молчание пугало больше любых объявлений. А до него нужно отдохнуть. Успокоиться. И перестать думать о драконах — о старом, о молодом.

Хотя бы на час.

Глава 16 «Молись»

Я стояла у окна в своей комнате, смотрела на сад, где несколько часов назад разговаривала с Кассианом, и всё ещё не могла успокоиться. В голове шумело — обрывки разговоров, чужие тайны, чужие надежды. Кассиан сказал, что поможет. Но как? И поможет ли? И что он имел в виду под «без вреда»?

— Ты готова? — спросила Лисса, появившись в дверях. Она держала стопку чистых листов и чернильницу — приготовила для меня, словно я была студенткой перед экзаменом. — Моргана сказала, что испытание будет в малом зале. Письменное. Про историю кланов.

— Готова, — соврала я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Ты ничего не знаешь про историю кланов, — прищурилась она.

— Я ничего не знаю про историю кланов, — честно призналась я. — Абсолютно ничего. Я даже не знаю, кто такой Лори, хотя все о нём говорят.

— Молись, — посоветовала Лисса и вышла, оставив меня наедине с паникой.

Малый зал преобразился до неузнаваемости. Вместо привычных столов с яствами стояли отдельные маленькие столики — по одному на каждую претендентку, расставленные строго, как в школьном классе.

На каждой — чернильница, перо, чистый лист. Судьи расположились на возвышении, у каждого в руках — стопки вопросов. Клаус сидел в центре, как главный арбитр, и его взгляд, когда я вошла, был… насмешливым? Или мне показалось? Он чуть заметно подмигнул, и я покраснела.

Я села за свою, считай, парту, положила руки. Пальцы дрожали. Рядом со мной — Брунхильда, которая уже склонилась над листом и что-то быстро строчила. С другой стороны — Авианна, нервно хлопающая крыльями.

— Испытание «Знание истории кланов», — объявил распорядитель. — У вас есть час. Вопросы — на листах. Ответы пишите разборчиво. Судьи будут проверять лично.

Я взяла свой лист. Написано было мелко, заковыристо, с датами, именами, названиями, о которых я не слышала никогда в жизни. Моё сердце ухнуло в пятки и, кажется, отбило там чечётку.

Первый вопрос: «Как звали первого объединителя кланов?»

Я задумалась. Понятия не имею. В голову лезло только имя Клауса, но он не мог быть первым. Написала: «Какой-то старый и великий дракон».

Второй вопрос: «Какое магическое существо считается символом мудрости у гномов?»

Я напрягла память. Вспомнила, как Брунхильда говорила про каких-то зверей, но названия вылетели из головы. Ответила: «Бородатый ёжик. Они очень умные и колются, если их обидеть. Гномы их разводят в шахтах для защиты от крыс».

Третий вопрос: «Почему дроу покинули поверхность и ушли в подземелья?»

Здесь я знала хоть что-то — спасибо Миран. Написала: «Их обидели светлые эльфы. А потом пришёл Лори и всех помирил.».

Четвёртый вопрос: «Как называется пара, которая связана судьбой?»

Я выпала в осадок. Написала первое, что пришло в голову, вспомнив какую-то старую легенду, которую пересказывала Грета: «Связанная пара, судьбоносная?».

Пятый вопрос: «Назовите три основных закона Совета старейшин».

Я сдалась окончательно. Написала: «1. Не лезь к драконам. 2. Если полез — беги. 3. Если не убежал — извиняйся и делай вид, что так и было».

Я перечитала свои ответы и захотелось провалиться сквозь землю. Нет, сквозь каменный пол. Нет, сквозь всё поместье до самого подземного царства дроу.

Сзади кто-то хихикнул. Я обернулась — Авианна прикрывала рот рукой, заглянув в мой лист через плечо. Её крылья нервно подрагивали.

— Ты что, правда так написала? — прошептала она, и в её глазах смешались ужас и восхищение моей наглостью.

— А ты что написала? — шёпотом спросила я, надеясь, что судьи не слышат.

— Всё правильно, — она пожала плечами. — Я историю учила. Мама заставляла. Каждый вечер перед сном.

Час пролетел незаметно. Я сдала свой лист с чувством, что меня сейчас выгонят с позором, лишат права на домик в лесу и ещё и заставят драить туалеты до конца жизни.

Судьи забрали листы, устроили совещание — шептались, переглядывались, кивали на какие-то работы. Я стояла у стены, кусая губы, и чувствовала, как внутри всё кипит.

Клаус взял пару листов — в том числе, я видела, и мой тоже — и начал читать.

Его лицо сначала было серьёзным, почти каменным. Потом брови поползли вверх — сначала одна, потом вторая. Потом губы дрогнули. Потом он прикрыл рот рукой и сделал вид, что закашлялся.

Он сдерживал смех. Изо всех сил. Этот дракон сейчас смеётся⁈

Он пролистал дальше, и вдруг — случайно? нарочно? — его рука задела свечу, стоявшую на столе рядом с листом. Яркое пламя лизнуло край бумаги. Лист вспыхнул, загорелся. Клаус «испуганно» отбросил его, начал задувать, топать ногами. Загорелись и другие бумаги рядом — кажется, специально…?

— О, боги! — воскликнул он с театральным ужасом. — Какая нелепая случайность! Просто невероятно! Прошу прощения. Я спас почти все…Кроме одного…

Судьи повскакивали с мест. Слуги бросились тушить. Я стояла, раскрыв рот, и не верила своим глазам. Он что, специально сжёг мои ответы? Чтобы я не опозорилась?

Когда огонь потушили, от моего листа остался только обгоревший уголок с первым словом «Какой». Остальное превратилось в пепел.

— Что там было? — спросил судья-гном. — Хорошие ответы?

— Отличные, — сказал Клаус, не моргнув глазом. — Глубокие. Содержательные. Проницательные. Но, к сожалению, утрачены. Такая жалость.

— Это нечестно! — взвизгнула Валерия, вскакивая с места. Её лицо побагровело, глаза метали молнии.

— Я не специально, — холодно ответил Клаус, и его голос стал таким, что в зале похолодало. — Просто неудачное движение.

— Судьи должны были видеть её ответы! — продолжала Валерия, не унимаясь. Её голос звенел, как натянутая струна. — Это нарушение правил! Я требую справедливости!

— Она права, — неожиданно сказал судья-дракон — дядя Валерии. Он поднялся, поправил камзол и посмотрел на Клауса с масляной улыбкой. — Все участницы должны быть оценены одинаково. Если ответы Милы утрачены, их нужно восстановить. Это элементарная справедливость. Пусть пересдаст, — пожал плечами дядя. — Индивидуально. Завтра. Под присмотром всех судей. И только судей. Без лишних «случайностей».

Клаус взглянул на меня. В его глазах я прочитала: «Я сделал, что мог. Прости».

— Хорошо, — сказал он с ледяным спокойствием. — Завтра Мила сдаст тест заново. Индивидуально. Под вашим чутким присмотром, господа судьи.

Судья-дракон довольно кивнул, погладил бороду. Валерия села на место, но её взгляд всё ещё был полон злорадства.

— А сейчас продолжим, — сказал Клаус, и зал снова загудел. — Остальные работы не пострадали.

Остальные работы действительно были приличными. Брунхильда отвечала сухо, по делу, без лишних слов — коротко, ёмко. Миран — с вызовом, но правильно, иногда добавляя комментарии вроде «а это вообще нехорошо было». Авианна — с лёгкостью и даже с юмором, иногда вставляя шутки про пернатых предков.

А Элинор…

Элинор отвечала блестяще. Я читала её лист, который Клаус показал мне тайком, сунув в руку, когда судьи отвлеклись. Она цитировала древние тексты на древнем эльфийском — я узнала несколько слов.

Приводила точные даты, имена, места битв, описывала детали ритуалов, о которых я даже не слышала. Каждый ответ был как маленькое эссе — глубокое, продуманное, безупречное.

Судьи кивали, перешёптывались с одобрением. Даже судья-гном, который почти никогда не улыбался, чуть заметно кивнул и что-то пробормотал своему соседу о там-же Лори.

— Отлично, — сказал он, громко, чтобы слышали все. — Вы знаете историю, леди Элинор. Это редкость среди молодых аристократов. Ваш клан может вами гордиться.

Элинор поклонилась — изящно, с достоинством. Я заметила, как её губы дрожат — не от страха, а от сдерживаемых эмоций. Алдион, сидевший среди судей, не сводил с неё глаз. Его пальцы вцепились в подлокотник кресла.

И в этот момент Кассиан поднялся с места.

— Простите, что прерываю, — сказал он, и его глубокий голос легко заполнил весь зал, перекрыв шепотки и шорохи. — Но у меня важное объявление.

Все замерли. Судьи повернулись к нему. Претендентки вытянули шеи, даже слуги замерли у стен с подносами.

— Я приехал не просто так, — продолжал он, обводя всех спокойным, чуть насмешливым взглядом. — Я хочу укрепить союз между драконами и эльфами. Светлые эльфы — наши надёжные партнёры, но, как известно, хорошие отношения требуют постоянного внимания. Нужны новые связи, новые люди.

Он сделал паузу, посмотрел на Элинор. Та замерла, превратившись в статую. Только глаза её расширились.

— Леди Элинор, — сказал он, и его голос стал чуть мягче. — Я наслышан о ваших дипломатических талантах. Ваш клан говорит о вас с восхищением. Ваш отец, помнится, много лет назад просил меня присмотреть за вашей карьерой. Что ж, время пришло.

Он выдержал драматическую паузу.

— Поэтому я предлагаю вам должность будущего советника по делам эльфийских кланов. Разумеется, после соответствующего обучения и стажировки под личным руководством.

В зале стало тихо — так тихо, что я слышала, как скрипит перо в руке у распорядителя.

— Вы будете работать непосредственно с советом, — добавил он, и его губы тронула едва заметная улыбка. — И, конечно, покинете отбор. Надеюсь, вы не сильно расстроены. Знаю, как девицы мечтают о таких делах, но…

Элинор смотрела на него, и я видела, как её лицо борется с эмоциями. Ледяная маска, которую она носила, треснула. По щеке скатилась слеза — первая, потом вторая.

— Я… — её голос дрогнул, сорвался, но она взяла себя в руки, выпрямила спину. — Я сочту за честь, господин. Служить вам — большая честь для меня и для моего клана.

— Вот и отлично, — Кассиан кивнул, как будто речь шла о погоде. — Собирайте вещи. Завтра мы обсудим детали. Можете не торопиться.

Элинор низко поклонилась — ниже, чем требовал этикет. Когда она выпрямилась, я увидела, как Алдион, сидевший среди судей, побелел, потом покраснел, потом замер, боясь, что кто-то заметит его реакцию. Его руки дрожали, но лицо оставалось каменным.

Валерия смотрела на всё это с открытым ртом. Её дядя что-то прошипел ей на ухо — резко, зло, — и она закрыла рот.

— Заседание окончено, — объявил распорядитель, и зал наполнился шумом голосов, скрипом стульев, шелестом платьев.

Я вышла в коридор, чувствуя, как ноги дрожат. С одной стороны — моё собственное позорище с тестом, которое будет сниться мне в кошмарах ещё много ночей. С другой — счастье Элинор, такое яркое, что оно почти физически грело.

Я свернула за угол, в тихую галерею, и увидела её.

Элинор стояла в нише у окна, прижавшись спиной к холодной стене, и плакала. Не скрываясь, не пряча лицо в ладонях, не делая вид, что у неё просто что-то попало в глаз. Слёзы текли по её щекам — крупные, тяжёлые, — но она улыбалась. Широко, счастливо, как ребёнок, которому наконец подарили то, о чём он мечтал годами.

— Мила! — она заметила меня и бросилась навстречу, забыв о своей ледяной эльфийской выдержке. — Ты видела? Ты слышала?

Я кивнула, не в силах говорить.

— Он сказал, что забирает меня! — она схватила меня за руки, сжала так, что хрустнули костяшки. — Я ухожу с отбора! Я буду советником! Я…

Она оглянулась — нет ли кого поблизости — и понизила голос до шёпота.

— Я смогу быть с Алдионом. Понимаешь? Смогу! Открыто. Не прячась. Не боясь, что нас увидят вместе. Не делая вид, что мы чужие.

— Да, — я улыбнулась, хотя внутри всё сжималось от зависти — не злой, нет, а светлой, щемящей. Зависти к её счастью, к её свободе. — Я очень рада за тебя.

— Это ты… — она запнулась, всмотрелась в моё лицо. — Ты говорила с ним? Ты рассказала ему про нас?

— Я не знаю, что он сделал, — честно ответила я. — Я рассказала ему про вас. Но он сказал, что сам придумал, как помочь. И сделал.

— Спасибо, — она обняла меня — так крепко, что я задохнулась. Её плечи дрожали, лицо было мокрым от слёз. — Спасибо, Мила. Я буду тебе вечно благодарна. Если бы не ты…

— Не надо благодарить, — сказала я, отстраняясь. — Просто будь счастлива. Это всё, что нужно.

В этот момент из-за поворота вышел Алдион. Он шёл быстро, почти бегом — его идеальные манеры куда-то испарились. Но когда увидел меня, остановился, взял себя в руки, поправил воротник.

— Мила, — кивнул он, и в его глазах была такая благодарность, что мне стало неловко. — Я… мы… спасибо.

— Не за что, — сказала я и поспешила уйти, оставив их вдвоём.

Я не оборачивалась, но слышала, как они зашептались, как всхлипнула Элинор, как Алдион что-то прошептал ей в ответ.

Я шла по коридору, и на сердце было тепло. Наконец-то хоть что-то хорошее. Кто-то обрёл свободу. Кто-то будет с любимым.

— Мила.

Я вздрогнула. Клаус стоял у окна в конце коридора, скрестив руки на груди. Восходящая луна светила ему в спину.

— Что вам нужно? — спросила я, настороженно.

— Хочу сказать, что сегодня было позорно, — он покачал головой, и уголки его губ дрогнули. — «Бородатый ёжик»? «Судьбаносные»? Ты серьёзно, Мила?

— Я не знала ответы! — возмутилась я, чувствуя, как щёки наливаются жаром. — Я служанка, а не историк!

— Я заметил, — он усмехнулся. — Поэтому ты должна зайти ко мне вечером. В покои. Когда все уснут.

— Зачем? — я попятилась, споткнулась о край ковра и чуть не упала.

— Чтобы я тебя научил, как доставлять мне удовольствие — сказал он, и в его глазах заплясали чертики.

— В каком смысле?

— В прямом, — он пожал плечами с таким видом, будто ничего особенного не произошло. — Позанимаюсь с тобой историей. Что-бы ты меня больше не опозорила. А что такое?

— Я… — я покраснела так, что, наверное, засветилась в темноте. — Ничего. Ты… вы просто сказали, а я…

— А ты что подумала? — он прищурился, и в его глазах загорелись озорные огоньки.

— Ничего! — выпалила я. — Просто… так не говорят! Это двусмысленно! Извращенец!

Он рассмеялся — громко, открыто, заливисто, так, что эхо разнеслось по всему коридору. Слуги, которые мыли полы в конце галереи, обернулись, но Клаус махнул им рукой, и они отвернулись.

— Извращенец? — он вытер слёзы смеха. — Я просто хотел позаниматься с тобой историей. А ты… о боги, Мила, у тебя грязные мысли.

— Это вы их туда вложили! — возмутилась я, топая ногой.

— Ну, извини, оговорился, — он поднял руки в примирительном жесте, но улыбка так и не сошла с его лица. — Бывает.

— Ночью я никуда не приду, — отрезала я, скрещивая руки на груди. — И заниматься тоже не буду. Сама выучу.

— Как хочешь, — он развернулся и пошёл прочь, не оборачиваясь. — Но если завтра ты напишешь «бородатого ёжика», я ничем не смогу помочь.

Я осталась стоять, прижимая ладони к горящим щекам.

— Драконы, — прошептала я. — Ненормальные.

Вместо того чтобы идти к себе, я свернула в коридор, где жила Элинор. Дверь была приоткрыта, изнутри доносились шаги и шорох укладываемых вещей. Я постучала — тихо, почти неслышно.

— Войди, — раздался её голос. Счастливый, звонкий — такой, каким я никогда не слышала.

Элинор стояла у кровати, складывая вещи в дорожный сундук. Её лицо было красным, глаза блестели — она всё ещё плакала. Рядом с сундуком лежала стопка книг.

— Мила! — она бросилась ко мне, обняла, прижала к себе так, что я почувствовала, как бьётся её сердце. — Спасибо. Спасибо тебе огромное. Я не знаю, как тебя благодарить.

— Не за что, — сказала я, обнимая её в ответ. — Я ничего особенного не сделала.

— Ты спасла меня, — она отстранилась, сжимая мои ладони в своих. — Ты спасла нас с Алдионом. Ты даже не представляешь, что значило для меня это ожидание. Эта неизвестность. Боязнь, что я никогда не буду с ним.

— Теперь всё будет хорошо, — сказала я.

— Теперь мой клан будет мной гордиться, — она вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Я стану советником! Это такая честь, такая высокая должность…

— Ты свободна. Это главное. — За Алдиона? — я улыбнулась.

— За Алдиона, — она кивнула, и слёзы снова потекли по щекам. — Я так боялась, что никогда не увижу его. А теперь… теперь мы будем вместе. Открыто. Без страха. Без оглядки.

— Я очень рада, — честно сказала я.

— Если бы не ты… — она запнулась. — Ты сказала Кассиану. Как ты его уговорила?

— Он… очень умный дракон. И хитрый.

— Он — легенда, — улыбнулась Элинор. — И ты — тоже легенда.

— Я — просто служанка, которая случайно вляпалась в отбор, — вздохнула я.

— Нет, — твёрдо сказала Элинор, и в её голосе зазвучала сталь. — Ты — не просто служанка. Ты — человек, который не побоялся помочь. Который рисковал. Который не прошёл мимо чужой беды. Спасибо тебе.

Она снова обняла меня — так крепко, что я почти задохнулась. Я стояла и слушала, как бьётся её сердце, и чувствовала, как внутри разливается тепло.

Глава 17 «Моя невеста»

Луна спряталась за тучи, и в коридорах стало так темно, что я шла на ощупь, прижимаясь к стене. Сердце колотилось где-то в горле. Зачем я сюда пришла? Зачем согласилась?

«Потому что не хочешь опозориться, — ответил внутренний голос. — Потому что — это слишком даже для тебя. И ты это знаешь».

Я остановилась перед дверью его покоев. Пальцы дрожали. Хорошо бы развернуться и уйти. Сказать, что я передумала. Что я выучу всё сама. Что мне не нужна его помощь. Что мне вообще никто не нужен.

Но ноги не слушались. Я постучала. Тихо, почти неслышно.

— Войди, — раздалось изнутри. Голос был сонным, но не удивлённым — будто он ждал меня. Будто знал, что я приду. Я толкнула дверь и вошла.

В камине горел огонь, отбрасывая на стены мягкие, танцующие тени. Клаус сидел в кресле у камина, в простой белой рубашке с расстёгнутым воротом. Волосы были распущены и падали на плечи золотистыми прядями. Он держал в руках книгу — старую, толстую, в кожаном переплёте с потускневшими от времени рунами.

— А я думал, ты не придёшь, — сказал он, не поднимая головы. — Решил, что твоя гордость сильнее страха позора.

— Моя гордость ничего не знает про историю кланов, — буркнула я, закрывая за собой дверь. — А страх позора — знает. И он очень громкий. Он кричит. Он уже который час не даёт мне уснуть.

— Садись, — он кивнул на кресло напротив.

Я села, поджав ноги, стараясь занять как можно меньше места. Камин грел спину, но внутри всё равно было зябко — от волнения, от его близости, от того, что мы одни ночью в его комнате.

— Я не буду тебя есть, — усмехнулся он, заметив мою напряжённость. — Расслабься.

— Я не расслабляюсь в присутствии мужчин, которые сжигают мои экзаменационные листы и называют меня «сексуальной», — отрезала я, чувствуя, как щёки наливаются жаром. — Это как-то не располагает к доверию.

— Справедливо, — он кивнул, и уголки его губ дрогнули. — Тогда начнём. Вопрос первый: кто объединил кланы после Великой Разрухи?

— Твоя мать? — предположила я. — Или отец. Кто-то из них.

— Мать, — он кивнул. — Моя мать, Эмма. Землянка, как ты. Она объединила кланы не силой, не магией, не золотом — а договорами. Никто до неё не верил, что это возможно. Дроу, Эдьфы и гномы враждовали веками. Дроу прятались под землёй, ненавидя всех.

— Как у неё получилось? — спросила я, чувствуя, как внутри просыпается любопытство.

— Она просто говорила с ними, — он пожал плечами. — Слушала их. Не перебивала. Не навязывала своё мнение. И не боялась, — он помолчал, глядя на огонь. — Никаких войн, угроз, нападений.

Я покраснела и уткнулась в книгу, которую взяла со столика, лишь бы не смотреть на него. Страницы были старыми, пахли пылью и древностью.

— Дальше. Вопрос второй: символ мудрости у гномов?

— Я написала «бородатый ёжик», — простонала я, закрывая лицо руками. — Это было ужасно. Я до сих пор не могу поверить, что это написала. Своей рукой. При всех судьях.

— Это не ёжик, — он усмехнулся, и я почувствовала, как его голос стал теплее. — Это каменный барсук, ты была близка. Маленькое существо, которое живёт в шахтах и помнит всё, что видит. Гномы верят, что если встретишь барсука — значит, скоро найдёшь сокровище. Или что удача повернётся к тебе лицом.

— Почему они не могут назвать его нормально? «Каменный барсук» звучит почти так же глупо, как «бородатый ёжик». Почему не «подземный хранитель» или «шахтный дух»?

— Потому что гномы не спрашивают твоего мнения, — парировал он. — И потому что они практичные люди. Барсук — это барсук. Каменный — потому что живёт в камнях. Без пафоса. Без лишних прикрас.

— Тоже мне, практичные, — проворчала я, но внутри уже стало легче.

Мы проговорили несколько часов. Он рассказывал, я запоминала, иногда переспрашивая по два-три раза. Иногда я злилась — когда он смеялся над моими глупыми вопросами и неудачными формулировками.

Иногда он смущал меня — когда смотрел слишком пристально, задерживая взгляд на моих губах, или случайно касался моей руки, протягивая книгу.

В какой-то момент я поймала себя на том, что уже не слушаю — а просто смотрю на его профиль, освещённый огнём. Острые скулы, прямой нос, чуть прищуренные глаза. И эта родинка на шее, которую я раньше не замечала.

— Ты слушаешь? — спросил он, и я вздрогнула.

— Да. Про дроу.

— Я про драконов рассказывал.

— Ну, про драконов тоже.

Он усмехнулся, но ничего не сказал.

— Почему дроу ушли под землю? — спросил он, проверяя меня, когда мы дошли до середины ночи.

— Потому что светлые эльфы их обидели, — сказала я, стараясь вспомнить всё, что он рассказывал. — Отобрали леса, изгнали с поверхности. А потом пришёл Лори и всех помирил. Ну, или не помирил, но дал им дом.

— Почти правильно, — он кивнул, и в его глазах мелькнуло одобрение. — Только Лори не мирил. Лори принял их, дал им кров, когда у них ничего не было. Поэтому дроу его и уважают до сих пор. Он не обещал им вернуть то, что потеряно. Он дал им новое. Он многого добился, — Клаус усмехнулся. — После его смерти пришел Борун. Первый гном, что правит дроу. И его дочь сейчас тут.

— Брунхильда, — выдохнула я, и у меня перехватило дыхание.

— Тс, — он приложил палец к губам, и я заметила, как его глаза стали серьёзными. — Никому ни слова. Я сделал вид, что не знаю. И ты должна.

Я кивнула. В голове путалось — столько тайн, столько чужих жизней, столько чужой боли, которую люди носят в себе.

— А кто такие судьбоносные пары? — спросила я, вспомнив свой позорный ответ, который, наверное, ещё долго будет сниться мне в кошмарах.

— Ши-сана, — сказал он, и в его голосе появилась странная, мягкая нотка, которой я раньше не слышала. — Истинная пара. Та, которая связана судьбой. Мои родители — такие. Они нашли друг друга случайно, через портал. Она — землянка, он — дракон. Никто не верил, что у них что-то получится. А они… получилось.

Мы помолчали. Камин потрескивал, огонь тихо шипел, где-то за окном ухнула сова. Время остановилось.

— Расскажи о них, — попросил он. — О твоих родителях.

— Зачем? — спросила я, чувствуя, как к горлу подступает комок.

— Чтобы ты не была одна, — просто ответил он. — Чтобы они остались здесь. В этом мире. В моей памяти.

И я рассказала.

Об отце, который каждое утро делал мне бутерброды в форме сердечек — с колбасой, сыром и маслинами. О маме, которая пела, когда мыла посуду — у неё был ужасный голос, но она не стеснялась.

О том, как они смеялись — громко, заразительно, так, что у соседей стёкла дребезжали. О том, как их не стало — сухо, без подробностей.

О приюте. О том, как я прятала игрушки под подушкой, чтобы их не отобрали. О том, как я никому не рассказывала про родителей — ни воспитателям, ни другим детям. О том, что я даже Лиссе не говорила этих вещей. Никому. Никогда.

Клаус слушал молча. Не перебивал. Не утешал. Не говорил «всё будет хорошо». Просто слушал. И смотрел на меня. И я чувствовала, что он понимает.

— Теперь они смотрят на тебя, — сказал он, когда я закончила, и голос его был хриплым. — Где бы они ни были. Они видят тебя. И гордятся.

— Ты в это веришь? — спросила я, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

— Не знаю, — честно ответил он. — Но мне нравится так думать. Мне нравится думать, что мои предки где-то там, в небе, следят за мной. И иногда смеются над моими ошибками.

Я смотрела на него, на его профиль в свете огня, на тени, которые ложились на его лицо, и чувствовала, как внутри распускается что-то тёплое. Опасное. Запретное.

— Давай ещё раз историю, — сказала я, отводя взгляд. — Про Лори и дроу. Я, кажется, забыла даты.

— Хорошо, — кивнул он.

Я слушала, кивала, запоминала. Но мысли разбегались.

— … поэтому дроу и уважают его до сих пор, — говорил Клаус, и его голос звучал как колыбельная. — Даже спустя годы. Даже после его смерти. Мила?

Но я уже проваливалась в самый глубокий и приятный сон.

Проснулась я от тепла тела, прижатого к моей спине. От чужого дыхания на моём затылке, ровного и тёплого. От тяжёлой руки, лежащей на моём бедре. От его запаха.

Я медленно открыла глаза.

Свет сквозь шторы был серым — наверное, раннее утро. Я лежала в кровати. В его кровати. Под шёлковым одеялом, которое мягко обтекало моё тело. Без платья — в одной нижней рубашке. Как я здесь оказалась? Я помнила кресло, камин, его голос, рассказ о дроу… а потом — ничего.

— Доброе утро, — прошептал он сонным голосом, и его рука чуть сжалась на моём бедре.

— Что… что ты делаешь? — я попыталась вырваться, но он прижал меня крепче, и я почувствовала, как сильно его тело.

— Сплю, — ответил он, и я услышала в его голосе улыбку. — Как и ты. Не кричи, рано ещё. И вообще, лежи тихо.

— Как я здесь оказалась? — голос дрожал.

— Ты заснула в кресле. Ты даже не заметила. Я перенёс тебя на кровать. Ты не проснулась. Сказала что-то про бутерброды. И про то, что ты любишь с маслом.

— Я не…

— Ты храпишь, между прочим. Очень мило.

— Я не храплю!

— Храпишь. И говоришь во сне. Очень интересные вещи.

Я вскочила с кровати, оттолкнув его руку. Он не сопротивлялся — только приоткрыл один глаз и лениво улыбнулся.

— Уже уходишь? А я думал, мы позавтракаем вместе.

— Немедленно! — Я схватила платье, которое валялось на спинке стула, и прижала к груди. — Это… это неприлично!

— Спать в одежде? — он приподнялся на локте, и его волосы рассыпались по подушке золотистым водопадом. — Я, между прочим, тебя не раздевал. Ты сама разделась. Во сне. Сказала, что жарко. Я пытался возражать, но ты сказала: «Не мешай, я сама решаю, когда мне жарко».

— Я такого не говорила!

— Говорила. И скинула платье. Очень грациозно. Я залюбовался и не посмел мешать.

Я натянула платье, не глядя на него, чувствуя, как горят щёки, уши, шея — всё, что можно. Пальцы не слушались, пуговицы не застёгивались. Я дрожала, и не только от холода.

— Мила, — позвал он. — Всё хорошо. Мы просто спали. Я не сделал ничего, на что ты не соглашалась.

— Просто спали? — я наконец повернулась к нему. — Ты меня обнимал! Твоя рука была на моём… ты…

— Ты замёрзла, — он сел, и одеяло сползло, обнажая его грудь. — Я грел. Это было по-дружески. По-соседски.

— Я не разрешала!

— А я не спрашивал, — он усмехнулся. — Ты спала. Ты не могла просить. Зато ты улыбалась во сне. Я подумал, что тебе хорошо.

Я открыла рот, чтобы ответить, чтобы сказать, что он… что я… что всё это неправильно. Но не нашла слов. Только фыркнула — глупо, по-детски, — накинула плащ и вылетела в коридор, слыша за спиной его тихий смех.

— Мила! — позвал он, и я не обернулась, хотя очень хотела. — Ты всё правильно ответишь! Я в тебя верю!

Я бежала по коридору, босиком ступая по холодным камням, чувствуя, как утренний воздух обжигает лицо. Туфли я забыла. И самообладание.

— Драконы, — прошептала я. — Ненормальные.

Но губы всё равно улыбались.

Пересдача теста прошла… неожиданно хорошо.

Я сидела за столом перед пятью судьями, стараясь не смотреть на Клауса, который расположился в стороне — якобы для «наблюдения за порядком». Его взгляд я чувствовала кожей. Он сверлил мне затылок, плечи, спину. И это отвлекало.

Вопросы были те же. Я написала: «Каменный барсук». «Ши-сана». «Борун принял дроу под свою защиту». И даже про законы Совета — теперь я знала правильные ответы. Я писала уверенно, почти не задумываясь.

— Неожиданно, — сказал судья-дракон, просматривая мой лист. Его маленькие глазки сощурились. — Откуда такие познания?

— Учила, — честно ответила я.

Клаус закашлялся — громко, наигранно. Судьи переглянулись. Судья-дроу чуть заметно улыбнулась. Судья-гном покачал головой.

— Удовлетворительно, — объявил он.

Я выдохнула так, будто не дышала весь тест.

Когда я вышла из зала, меня догнала Лисса. Её лицо было бледным, глаза красными — она не спала всю ночь, переживая за меня.

— Мила! — она запыхалась, схватила меня за руку. — Ты слышала?

— Что? — не поняла я, всё ещё думая о своих ответах.

— Элинор уехала. Рано утром. С Кассианом. Они уже далеко. Прямо на рассвете.

Я замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз.

— Как уехала? Даже не попрощалась?

— Не успела, наверное, — Лисса пожала плечами, но в её глазах была грусть. — Может, боялась, что кто-то передумает. Или что прощание будет слишком тяжёлым. Владыка Кассиан торопился. Сказал, что дела не ждут.

Я смотрела в окно, на дорогу, уходящую в лес, теряющуюся среди сосен. Внутри было пусто. Я жалела, что не сказала ей главного — что она сильная, что у неё всё получится, что я горжусь ею. Что она заслужила своё счастье.

— Напишу ей письмо. Потом. Когда всё закончится.

После обеда нас собрали в Большом зале для следующего испытания. Судьи сидели на возвышении, претендентки — на стульях вдоль стен. Я выбрала место в углу, чтобы никто не видел, как дрожат мои колени.

— «Магическая совместимость с наследником», — объявил распорядитель, разворачивая свиток. — Древний амулет покажет, чья магия ближе всего к магии нашего Владыки. Это испытание не требует подготовки. Оно требует только правды.

Клаус держал в руках золотую цепь, на конце которой висел прозрачный кристалл — размером с куриное яйцо, огранённый, сияющий даже в полумраке. Он медленно обошёл каждую из нас. Когда он приближался к девушке, кристалл слабо светился — сначала белым, потом голубым, потом розовым. Цвета менялись, переливались, как мыльные пузыри на солнце.

— Валерия, — объявил он, и кристалл засветился ровным золотым светом — тёплым, но не ярким. — Неплохо. Для дракона.

Валерия улыбнулась, гордо вскинув голову, и бросила на меня победный взгляд.

— Брунхильда — серебряный, — кристалл засветился холодным, металлическим блеском. — Миран — синий, глубокий, как ночное небо. Авианна — зелёный, как весенняя листва.

Потом он подошёл ко мне.

— Мила, — сказал он, и его голос дрогнул от того…

Кристалл вспыхнул. Ярко. Ослепительно. Так, что я зажмурилась на секунду. Свет был белым — ослепительно белым, — но внутри него танцевали искры: красные, золотые, синие, зелёные. Как фейерверк. Как северное сияние.

— Это… это невозможно, — прошептал судья-дракон, вскакивая с места. — Такая совместимость бывает только у…

В зале повисла тишина. Я слышала своё дыхание. И чужое — затаённое, испуганное.

— Грязная человеческая девка, — прошипела Валерия, вскакивая с места. Её лицо побагровело, глаза метали молнии. — Ты что-то сделала с амулетом! Подменила! Подговорила мага! Ты не можешь быть совместимой с драконом! Ты никто! Ты грязь!

— Если кто-то ещё оскорбит мою невесту, — голос Клауса был тихим, но от него стыла кровь. Он сказал это не громко — но каждое слово падало, как камень, как приговор. — Я выгоню его сам. Немедленно. Без права возврата.

— Невесту? — вздохнула Валерия, и её лицо из побагровевшего стало белым. — Ты называешь её…

— Невесту, — повторил Клаус, и его голос стал громче. — Пока она участвует в отборе, она под моей защитой. Как и вы все. Невесты, участвующие в отборе.

В зале стало тихо — так тихо, что я слышала, как скрипит половица под ногой судьи-гнома. Судьи переглянулись. Судья-гном покачал головой. Судья-птица кивнул. Судья-дроу чуть заметно улыбнулась.

А я стояла, чувствуя, как жар заливает щёки, как сердце колотится где-то в горле, как внутри всё переворачивается от его слов.

«Моя невеста».

Глава 18 «Ты с ума сошел, Клаус»

Клаус

Она заснула.

Я смотрел на Милу, которая сидела в кресле напротив, поджав ноги, с книгой на коленях. Её голова медленно склонилась набок, веки закрылись, дыхание стало ровным и глубоким.

Она даже не заметила, как провалилась в сон — слишком устала за эти дни, слишком много переживаний, слишком много всего. Тени от камина плясали на её лице, и в этом мягком, мерцающем свете она казалась мне самым прекрасным созданием, которое я когда-либо видел.

Я замолчал на полуслове. Книга выпала из моих рук — я даже не заметил когда. Я просто смотрел на неё. Её лицо было беззащитным во сне — не колючим, не злым, не насмешливым, каким я привык его видеть днём.

Губы чуть приоткрыты, ресницы дрожат, словно ей снится что-то тревожное. Волосы рассыпались по плечам, падая на грудь, и при каждом её вздохе они чуть колыхались.

В камине тихо потрескивали дрова. Тени плясали по стенам, по потолку, по её лицу. За окном выла ночная птица, где-то далеко, в другой части замка, стихали шаги слуг.

Я не мог отвести взгляд. Она была красивой. Той, которую не замечаешь сразу, но потом уже не видишь никого другого. Той, которая проступает сквозь усталость, сквозь злость, сквозь нелепые платья. Как цветок, пробивающийся сквозь асфальт.

«Что со мной происходит?» — подумал я. — «Я — Клаус, владыка этого королевства. Я видел сотни красивых женщин. Я переспал с десятками. И ни одна из них не заставляла меня сидеть и смотреть на неё, как последний идиот, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить».

Я осторожно поднялся, стараясь не скрипеть половицами. Половицы, конечно, заскрипели — как назло, именно под моей ногой. Но она даже не пошевелилась. Спит как убитая.

Я подошёл к ней. Наклонился. Коснулся щеки — кончиками пальцев, едва-едва, боясь, что она проснётся и закричит. Кожа была тёплой, мягкой, как шёлк. На щеке — едва заметная родинка, которую я раньше не замечал. Рядом с уголком губ — ещё одна, совсем маленькая.

Она чуть улыбнулась во сне и повернулась на мою руку, как кошка на ласковое прикосновение. Губы её шевельнулись, будто она хотела что-то сказать, но не решилась. Сердце пропустило удар.

Я никогда раньше не чувствовал ничего подобного. Были женщины — да, были. Красивые, опытные, желанные. Я знал их вкус, их стоны, их прикосновения. Но ни одна из них не заставляла меня бояться разбудить её своим прикосновением.

Я подхватил её на руки — легко, почти невесомо. Она была удивительно лёгкой. Голова упала мне на грудь, и она прижалась лицом к рубашке. Всхлипнула во сне — жалобно, по-детски. И пробормотала что-то неразборчивое. Про бутерброды с маслом.

Я улыбнулся. Бутерброды. О чём ещё может мечтать эта девушка?

Я перенес её на кровать — осторожно, словно она была из хрусталя. Шёлковые простыни холодными волнами приняли её тело. Она заворочалась, хмурясь во сне, недовольная тем, что её потревожили. Я поправил подушку, подсунул ей под голову.

— Всё хорошо, — шепнул я, хотя она не могла меня слышать.

Я хотел отойти, лечь в кресло — так будет правильно. Так подобает. Она не просила меня оставаться. Не давала разрешения. Я не имел права просто так лечь рядом с ней, даже если она спит.

«Ты — владыка, — напомнил я себе. — Ты не должен пользоваться её беспомощностью. Ты не должен…» Но ноги не слушались. Я сел на край кровати, глядя на неё.

Она вдруг приподнялась, не открывая глаз, и начала стягивать платье.

— Что ты… — я опешил. Мой голос прозвучал хрипло, испуганно — как у мальчишки, который впервые увидел девушку без одежды.

Она стащила платье через голову — нелепо, неуклюже, запутавшись в рукавах, — бросила на пол и снова упала на подушку, оставшись в тонкой нижней рубашке из почти прозрачного льна. Ткань была такой тонкой… Или я просто сходил с ума от желания?

— Жарко, — пробормотала она сонно, отворачиваясь на бок. — Не мешай. Я сама решаю, когда мне жарко.

Я замер, глядя на неё. Ткань облегала каждый изгиб: плечи, грудь, талию, бёдра. Она ворочалась, и рубашка задралась выше. Я отвел взгляд, чувствуя, как внутри закипает что-то опасное, горячее, нестерпимое.

Нельзя. Не сейчас. Не так.

«Она спит, — сказал я себе. — Она не понимает, что делает. Если ты хоть что-то сделаешь, ты будешь не лучше тех, кого презираешь. Ты будешь не лучше её страхов. Ты будешь… чудовищем».

— Холодно… — прошептала она через секунду, поёживаясь. Её тело сжалось, она подтянула колени к животу, обхватила себя руками.

Я натянул на неё одеяло, поправил край. Моя рука задержалась на её плече — на секунду дольше, чем нужно. Сквозь тонкую ткань я чувствовал тепло её кожи. Она была горячей, словно внутри неё горел маленький огонь.

Она вздохнула во сне и придвинулась ко мне, ища тепло. Её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моей груди. Дыхание касалось моей рубашки.

— Не уходи, — прошептала она, и это слово пронзило меня насквозь.

Я лёг рядом — на самый край, оставляя между нами пространство. Руки за спину, чтобы случайно не коснуться. Глаза в потолок, на лепнину, которую я видел тысячу раз.

«Ты с ума сошёл, Клаус. Ты — владыка. Не можешь лежать рядом со спящей служанкой и трястись как мальчишка на первом свидании. Тебя должно быть всё равно. Ты должен быть выше этого».

Но я лежал. И не мог пошевелиться. В конце концов, я закрыл глаза и попытался уснуть. И, кажется, задремал. А когда открыл их снова, она уже лежала на моей руке, прижавшись ко мне всем телом.

Я проснулся от тихого стука в дверь.

Свет сквозь шторы был серым — раннее утро. Первое, что я увидел, была Мила, которая спала на моей руке, прижавшись плотнее. Её голова лежала на моём плече, волосы разметались по груди, рука обнимала меня за талию. Мы лежали, тесно прижавшись, — я не помнил, когда это произошло. Во сне, наверное. Её тело искало тепла, и я, тоже спящий, не сопротивлялся.

Стук повторился. Настойчивый, но не громкий — будто тот, кто стучал, не хотел никого будить.

Я осторожно высвободился, стараясь не разбудить её. Моя рука затекла, но я не чувствовал боли — только сожаление, что приходится отстраняться. Она нахмурилась во сне, что-то пробормотала и перевернулась на другой бок, подтянув одеяло к подбородку.

Я подошёл к двери.

— Тихо, — прошептал я, открывая дверь.

На пороге стоял отец. Он был одет в дорожный костюм — тёмный, практичный, без украшений. Волосы собраны в низкий хвост, на поясе — короткий меч. Он выглядел так же, как в день моего детства, когда уезжал на Советы.

— Уезжаешь? — спросил я.

— Да, — он кивнул, и его взгляд скользнул за мою спину, в комнату. Там, на кровати, спала Мила, свернувшись калачиком, одеяло сбилось, открывая её босые ноги.

Он усмехнулся. В его усмешке не было осуждения — только понимание.

— Ясно.

— Ничего не ясно, — сказал я, чувствуя, как щёки заливаются жаром. Я покраснел как мальчишка. Как отец мог быть таким спокойным?

— Конечно, — он похлопал меня по плечу. Тёплая ладонь, тяжёлая, как всегда. — Я пришёл попрощаться. И сказать, что мы уезжаем с Элинор.

— Так быстро? — я не ожидал.

— Дела не ждут, — он пожал плечами. — Она хорошая девушка, кстати. Светлая, умная. И Алдион ей подходит. Я рад, что они наконец-то будут вместе.

— Ты поэтому её забрал? — спросил я, хотя догадывался об ответе.

— Я поэтому дал ей шанс, — он поправил воротник. — Она сама выбрала. И Алдион выбрал. А я просто открыл дверь. Небольшая благодарность.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Удачи на отборе, сын. Хотя я уже не понимаю, зачем он тебе.

— Что ты имеешь в виду? — напрягся я.

— Ты, кажется, уже сделал выбор, — он кивнул в сторону кровати. — Или сделаешь в ближайшее время. Просто ещё не понял этого. Или боишься признаться.

— Я не…

— Сделал, — он улыбнулся, и в его глазах горел огонь. — Смотри не упусти. Такие девушки, как она, не ждут вечно. Я знаю…

Он обнял меня — крепко, по-отцовски, как в детстве, когда я боялся грозы и темноты. Я чувствовал запах его одеколона, его силу, его тепло. Почувствовал, как сильно я по нему скучал.

— Береги себя, — сказал он.

— И вы, — ответил я.

Он ушёл. Я закрыл дверь и вернулся в комнату. Мила спала, не проснувшись. Её рука свесилась с кровати, и я осторожно поднял её, уложил обратно под одеяло. Натянул одеяло до подбородка, поправил волосы, упавшие на лицо.

Я лёг рядом, прижал её к себе и закрыл глаза. Но сон не шёл.

Через час она проснулась.

Я лежал, притворяясь спящим, но чувствовал каждое её движение. Как она замерла, ощутив мою руку на своём бедре. Как напряглась — вся, от плеч до пяток. Как начала выбираться из моих объятий, осторожно, стараясь не разбудить меня.

— Доброе утро, — сказал я, не открывая глаз.

Она зашипела, как рассерженная кошка, вырвалась, отпрыгнула к краю кровати, начала оглядываться в поисках своего платья.

— Что… что ты делаешь? — голос её дрожал.

— Сплю, — ответил я, приоткрывая один глаз. — Как и ты. Не кричи, рано ещё.

— Как я здесь оказалась?

— Ты заснула в кресле, — я лениво потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки. — Я перенёс тебя на кровать. Ты не проснулась. Сказала что-то про бутерброды. И про то, что любишь их с маслом.

— Я не…

— Ты храпишь, между прочим. Очень мило.

— Я не храплю!

— Храпишь. И говоришь во сне. Очень интересные вещи.

Она вскочила с кровати, оттолкнув мою руку. Я не сопротивлялся — только приоткрыл один глаз и лениво улыбнулся.

— Уже уходишь? А я думал, мы позавтракаем вместе.

— Немедленно! — Она схватила платье, которое валялось на спинке стула, и прижала к груди, словно щитом. — Это… это неприлично!

— Спать в одежде? — я приподнялся на локте, и одеяло сползло, обнажая мою грудь. — Я, между прочим, тебя не раздевал. Ты сама разделась. Во сне. Сказала, что жарко. Я пытался возражать, но ты сказала: «Не мешай, я сама решаю, когда мне жарко».

— Я такого не говорила! — возмутилась она, но я заметил, как её щёки залились краской.

— Говорила. И скинула платье. Очень грациозно. Я залюбовался.

Она натянула платье, не глядя на меня, путаясь в рукавах, не попадая в пуговицы. Пальцы её дрожали.

— Мила, — позвал я, и в моём голосе не было насмешки. Только тепло. И, наверное, что-то ещё, чему я боялся дать имя. — Всё хорошо. Мы просто спали. Я не сделал ничего, на что ты не соглашалась.

— Просто спали? — она наконец повернулась ко мне. В её глазах горел огонь — знакомый, колючий, бесячий. — Ты меня обнимал! Твоя рука была на моём… ты…

— Ты замёрзла, — я сел, и одеяло упало, открывая мои плечи, грудь, живот. — Я грел. Это было по-дружески.

— Я не разрешала!

— А я не спрашивал, — я усмехнулся.

Она открыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов. Только фыркнула — глупо, по-детски, — накинула плащ и вылетела в коридор, я тихо посмеялся.

— Мила! — позвал я, и она не обернулась. — Ты всё правильно ответишь! Я в тебя верю!

Я остался один, лежа в постели, где ещё хранилось тепло её тела.

— Что ты со мной делаешь, милая? — прошептал я в пустоту.

Ответа не было. Встал, потянулся и пошёл в ванную комнату.

Вода была горячей, почти обжигающей. Пар клубился, стекая по кафелю прозрачными каплями. Я встал под струи, закрыл глаза.

Перед глазами всё ещё была она — в этой тонкой рубашке, с распущенными волосами, сонная и беззащитная. Как она прижималась ко мне во сне, как искала тепло моего тела.

Я почувствовал возбуждение — острое, горячее, нестерпимое. Член напрягся.

Рука скользнула вниз, сжимая его. Он был твёрдым… прекрасно. Естественно он твёрдый. Я закрыл глаза, представляя её. Ту, которая прижималась ко мне, ища защиты.

В голове вспыхивали картинки: её губы, чуть приоткрытые, влажные; её глаза, когда она злится — огромные, тёмные, полные огня; её смех, который она так старается скрыть, зажимая рот ладонью, её шея.

Я хотел её. Её упрямство, её честность, её смешную гордость, которая не даёт ей просить о помощи, даже когда она в ней отчаянно нуждается.

Я хотел смотреть, как она краснеет, когда я говорю ей комплименты. Хотел слышать, как она смеётся, откинув голову, забыв о своём достоинстве. Хотел чувствовать её губы на своих губах, её тело под своими руками, её дыхание на своей шее.

Я водил рукой вверх-вниз, ускоряясь, чувствуя, как напряжение растёт внизу живота, как сжимаются мышцы. Стон вырвался из груди — низкий, хриплый, почти звериный.

— Моя девочка, — прошептал я.

И кончил.

Семя выплеснулось на кафель, смываясь водой. Я стоял, тяжело дыша, прижимаясь лбом к холодной стене. Вода всё текла, обжигая спину, и пар окутывал меня, как облако.

— Я идиот, — сказал я себе. — Ты для неё — тиран, мучитель, высокомерный дракон, который портит ей жизнь. Ты сжёг её экзамен, чтобы скрыть правду от судий. Ты заставил её прийти к тебе ночью. Ты… ты влюбился в девушку, которая мечтает о домике в лесу подальше от тебя. Ты… я поцеловал её, а она меня ударила…

Но руки всё ещё помнили тепло её тела. И сердце ещё колотилось где-то в горле.

Я выключил воду, вытерся, оделся. Я провёл рукой по лицу, пытаясь собраться.

— Ты влюбился, — сказал я своему отражению. — В служанку. В упрямую, дерзкую, невыносимую землянку, которая называет тебя извращенцем.

И это было страшно. Не оттого, что она служанка. Не оттого, что она землянка. А оттого, что я не знал, что с этим делать. Я привык получать всё, что хочу. А она не давалась. И от этого хотелось ещё сильнее.

В малом зале шла пересдача теста. Я сидел в стороне, скрестив руки на груди, делая вид, что наблюдаю за порядком. На самом деле я смотрел только на неё.

Она сидела перед пятью судьями, выпрямив спину, опустив глаза в лист. Писала быстро, уверенно, почти не задумываясь. Я знал, что она выучила всё — мы проговорили пол ночи.

Стыд за то, что я делал в душе час назад, жег щёки. Я смотрел на неё и вспоминал её тело под тонкой тканью. Вспоминал, как она прижималась ко мне во сне.

«Ты больной, — сказал я себе.»

Я отвёл взгляд, уставился в окно. За окном было серое утро. Всё.

— Откуда такие познания? — спросил судья-дракон, просматривая её лист. Его маленькие глазки сощурились, губы скривились в кислой улыбке.

— Учила, — честно ответила она.

Я закашлялся — громко, наигранно, чтобы скрыть улыбку. Судьи переглянулись. Судья-дроу чуть заметно улыбнулась, качнув головой. Судья-гном покачал головой, бормоча что-то себе под нос.

— Удовлетворительно, — объявил он, возвращая ей лист.

Она выдохнула — так, будто не дышала весь тест. И я выдохнул вместе с ней.

После обеда собрали всех в Большом зале на испытание «Магическая совместимость».

Судьи сидели на возвышении.

Претендентки — на стульях вдоль стен. Я стоял в центре, держа в руках древний амулет дроу — золотую цепь, на конце которой висел прозрачный кристалл.

Он чувствовал магию, он чувствовал кровь, он чувствовал саму душу. Легенды говорили, что он никогда не ошибается. Но легенды — это легенды. Скорее формальность. Я медленно обошёл девушек.

Валерия — золотой свет. Тёплый, но не яркий. Как утреннее солнце сквозь туман. Посредственная связь фиктивного брака.

Брунхильда — серебряный. Холодный, металлический блеск. Как луна в морозную ночь. Не нужен я ей. И никто не нужен.

Миран — синий. Глубокий, как ночное небо, полный тайн и боли. И этой не до меня.

Авианна — зелёный. Яркий, как весенняя листва, когда она только распускается. Тут… не разберу. Зелёный, что значит? Дружба?

Потом я подошёл к Миле.

Она стояла чуть поодаль, в стороне от остальных, словно хотела стать незаметной. Её лицо было бледным, руки дрожали — она боялась. Боялась опозориться снова.

— Мила, — сказал я, и мой голос дрогнул. Кристалл вспыхнул.

Ярко. Ослепительно. Так, что я зажмурился на секунду. Свет был белым — ослепительно белым, — но внутри него танцевали искры: красные, золотые, синие, зелёные. Как фейерверк. Как северное сияние. Как само небо в день, когда рождаются боги.

— Это… это невозможно, — прошептал судья-дракон, вскакивая с места. Его кресло заскрипело, чуть не опрокинулось. — Такая совместимость…

В зале повисла тишина.

Я смотрел на кристалл и не верил своим глазам. Такая совместимость бывает только у Ши-сана. У тех, кого сама судьба свела вместе. Нераскрытая истинная связь. У тех, чья магия, чья кровь, чья душа переплетены в один узел, который невозможно разорвать.

«Но это же шанс — один на миллион. Один на миллиард. Не может быть, чтобы она… не может быть, чтобы мы…»

Я посмотрел на Милу. Она стояла бледная, сжав кулаки, не понимая, что происходит. Она смотрела на кристалл, потом на меня, потом на судей.

— Грязная человеческая девка, — прошипела Валерия, вскакивая с места. Её лицо побагровело, глаза метали молнии. — Ты что-то сделала с амулетом! Подменила! Подговорила мага! Ты не можешь быть совместимой с драконом! Ты никто! Ты грязь! Ты…

Ярость захлестнула меня.

— Если кто-то ещё оскорбит мою невесту, — сказал я, и мой голос был тихим, но от него стыла кровь. — Я выгоню его сам. Немедленно. Без права возврата.

Я не планировал говорить этого. Слово вырвалось само — из глубины, из того места, где рождаются инстинкты и древняя магия предков. Но когда я произнёс его, я понял — это правда. Она была моей невестой. Не по договору. Не по принуждению. Не по расчёту. По чему-то большему…

— Невесту? — выдохнула Валерия, и её лицо из побагровевшего стало белым, как мел. — Ты называешь её…

— Мою невесту, — повторил я, и мой голос стал громче. — Пока она участвует в отборе, она под моей защитой. Как и вы все.

В зале стало тихо — так тихо, что я слышал, как скрипит половица под ногой судьи-гнома. Судьи переглянулись. Судья-гном покачал головой. Судья-птица кивнул. Судья-дроу чуть заметно улыбнулась — одобрительно, как показалось.

А я смотрел на Милу. Она стояла, опустив руки, и не знала, куда деть глаза. Щёки её горели, губы дрожали. Она была растеряна, напугана, зла. И прекрасна.

Глава 19 «Каких проблем?»

Мила

Мы собрались в Большом зале. Судьи сидели на своих местах, как всегда невозмутимые, с каменными лицами. Клаус — во главе, с видом человека, который уже устал от всего этого цирка, но вынужден терпеть.

На его лице застыла маска вежливого безразличия, но я видела — он скучает. Я заметила, как его взгляд скользнул по мне, но я демонстративно отвернулась.

— Следующее испытание — «Дипломатия», — объявил распорядитель, разворачивая длинный свиток. — Каждая претендентка сядет за один стол с судьёй от чужого клана и должна будет убедить его продвинуть закон, который достанется ей по жребию. Закон может быть любым — от абсолютно разумного до откровенно абсурдного. Задача — звучать убедительно. Оценивается аргументация, харизма, умение вести диалог.

Претендентки переглянулись. Валерия ухмыльнулась, поправила своё рубиновое ожерелье — она явно чувствовала себя в своей стихии. Для неё дипломатия была игрой, в которой она привыкла побеждать с помощью денег и связей.

— Распределение по столам, — продолжал распорядитель.

Я выдохнула. Мне досталась Вита. Дроу — та самая женщина с острыми чертами лица и цепким взглядом, которая на прошлом испытании чуть заметно улыбнулась, когда Клаус назвал меня невестой.

Она казалась менее предвзятой, чем остальные. Или, по крайней мере, более честной. Она смотрела на мир с холодным любопытством дроу — тех, кто слишком много видел и перестал удивляться.

Мы разошлись по разным углам зала, где стояли небольшие столики, накрытые темно-синими скатертями. Я села напротив судьи-дроу. Её серебряные волосы были гладко зачёсаны, а тёмные глаза смотрели на меня с лёгким любопытством. На её шее висел амулет в виде паука — символ её клана.

— Леди Мила, — сказала она сухо, протягивая мне сложенный лист пергамента. — Ваш закон.

Я развернула лист, прочитала и чуть не поперхнулась.

«Всем гражданам королевства вступать в брак только после достижения пятидесяти лет».

Я подняла глаза на судью. Она смотрела на меня с абсолютно серьёзным лицом, но в уголках её губ я заметила едва заметную дрожь.

— Это… это серьёзно? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает паника.

— Вполне, — ответила она с каменным спокойствием. — У вас есть десять минут, чтобы убедить меня.

Я задумалась. Пятьдесят лет? Абсурд. Чистой воды безумие. Но нужно было придумать что-то убедительное.

— Госпожа судья, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Я понимаю, что на первый взгляд этот закон может показаться странным. Но давайте подумаем о его долгосрочных выгодах.

— Каких же? — она подперла подбородок рукой, слушая с явным интересом. Её глаза блестели.

— Во-первых, — я загнула палец, — брак в зрелом возрасте — это брак осознанный. Молодые люди часто вступают в союзы под влиянием гормонов, розовых очков и иллюзии, что «любовь преодолеет всё». А к пятидесяти годам страсти утихают, человек знает себя, знает, чего хочет от жизни, и выбирает партнёра не по внешности или вспышке влечения, а по внутренним качествам, совместимости и общим целям.

— Хм, — судья-дроу чуть склонила голову, и прядь серебряных волос упала на лицо. — Продолжайте.

— Во-вторых, — я загнула второй палец, стараясь говорить всё увереннее, — это снизит количество разводов. Представьте, сколько семейных трагедий можно избежать, если люди будут жениться только тогда, когда готовы к этому ментально и финансово. К пятидесяти годам у большинства есть карьера, жильё, стабильность. Деньги перестают быть причиной для ссор, потому что их уже достаточно.

— А как же дети? — спросила она, и в её глазах я заметила лёгкую насмешку.

— Дети? — я на секунду растерялась, но быстро нашлась, вспомнив, что говорила Грета о семьях в этом мире. — А кто сказал, что дети должны рождаться только в браке? К тому же, пятьдесят лет — это не предел фертильности для всех рас. Для драконов, например, это вообще расцвет. И для дроу тоже, насколько я знаю. А люди…

Судья-дроу не удержалась и улыбнулась — краешком губ, но всё же.

— И это всё? — спросила она, и в её голосе уже не было прежней сухости.

— Нет, — я вошла в раж, чувствуя, как внутри просыпается азарт. — В-третьих, такой закон укрепит традиционные ценности. Брак перестанет быть легкомысленным шагом, который можно отменить через месяц, а станет серьёзным, взвешенным решением. Люди будут ценить свои союзы больше, потому что они будут выстраданы долгими годами ожидания.

— А что вы скажете о любви? — спросила она, и её глаза стали серьёзными. — О той самой, от которой не спасают ни годы, ни возраст?

Я задумалась. О любви. О той, которую я чувствовала, когда смотрела на Клауса — злилась, краснела, боялась. О той, от которой кружится голова и пропадает желание спорить.

— Любовь, госпожа судья, — сказала я тихо, — она не ждёт. Она приходит, когда приходит. Но брак — это не только любовь. Это ответственность, это умение договариваться, это терпение. И если человек не научился этому к пятидесяти годам, он не научится никогда.

Она наклонилась ко мне ближе — так близко, что я почувствовала запах её духов.

— Знаете, что я думаю, Мила?

— Что? — шёпотом спросила я, чувствуя, как сердце замирает.

— Это глупость. Полная и абсолютная глупость, — она усмехнулась. — И сам отбор — какой-то цирк. Вы все тут притворяетесь, что хотите замуж за дракона, а на самом деле половина из вас мечтает сбежать. Вторая половина — просто выполняет долг перед кланом. И только одна, кажется, действительно хочет короны. И то не из любви.

Я моргнула. Так прямо? Я не ожидала такой честности от судьи.

— Вы… вы так считаете? — спросила я, чувствуя, как внутри что-то ёкает.

— Я это вижу, — она откинулась на спинку стула и сложила руки на груди. — Я прожила достаточно долго, чтобы отличать искренность от фальши. Вы, Мила, искренни. В своей неловкости, в своих страхах, в своём упрямстве. Это подкупает. Поэтому я зачту вам это испытание.

— Спасибо, — я выдохнула, чувствуя, как напряжение отпускает плечи. — Честно говоря, я боялась, что вы меня засмеёте.

— А я и засмеяла, — она чуть заметно улыбнулась. — Но не вас. Ситуацию.

— А если вы считаете, что отбор — цирк, — спросила я, не удержавшись, — зачем вы здесь? Почему вы вообще согласились быть судьёй? Это же не обязательно, наверное.

Она пожала плечами, и в её глазах мелькнула усталость.

— Долг, — сказала она просто. — Моё присутствие здесь — дань уважения матери Клауса. Дроу помнят добро. Если ей было не всё равно на нас, то и мы не можем отвернуться от её сына. Даже если это означает… сидеть на этом дурацком отборе и слушать, как девушки пытаются доказать, что замуж за дракона — это предел мечтаний.

— Но вы не воспринимаете отбор всерьёз, — сказала я.

— А он и не должен восприниматься всерьёз, — она кивнула в сторону возвышения, где сидел судья-дракон, насупившись и сверля глазами свою племянницу. — Ему, может быть, и важно. Посмотрите, как он гоняет свою Валерию. Ему нужна власть, нужен контроль. Ему важно, чтобы она победила. А остальным… остальным всё равно. Мы здесь как декорации.

Я посмотрела в ту сторону, куда она кивнула. Судья-дракон сидел с каменным лицом, его маленькие глазки сверкали. А Валерия, сидевшая напротив судьи-птицы, активно жестикулировала, пытаясь что-то доказать. Её лицо было красным, голос — слишком громким, срывающимся на фальцет.

— А что вы думаете о других претендентках? — спросила я.

— Авианна — милая, но наивная, — сказала она. — Миран — злая, но не глупая. Она не хочет здесь быть, и это видно. У неё свои счёты с жизнью, и драконьи свадьбы в них не входят. Брунхильда… — она чуть заметно улыбнулась, и в этой улыбке было что-то почти материнское. — Брунхильда умнее всех вас вместе взятых. У неё настоящий дипломатический талант. Она сможет убедить кого угодно в чём угодно.

Я посмотрела на стол, где сидела Брунхильда. Она спокойно говорила с судьёй-гномом, жестикулировала, иногда улыбалась. Её рыжие волосы горели в свете свечей. Гном кивал, и на его суровом, обветренном лице я заметила что-то похожее на уважение.

— Она и правда хороша, — согласилась я.

— Она родилась для этого, — тихо сказала судья-дроу. — Жаль только, что сама она этого не хочет.

Я хотела спросить, что она имеет в виду, но судья уже поднялась.

— Испытание закончено. Можете идти. И, Мила…

— Да?

— Не позволяйте им сломать вас, — сказала она, и в её глазах мелькнула искра. — Вы лучше, чем думаете.

Я кивнула, не зная, что ответить, и пошла к выходу.

Я уже собиралась уходить в свою комнату, когда меня перехватила Брунхильда. Её рыжие волосы выбились из косы, щёки раскраснелись, глаза блестели — она была возбуждена после испытания.

— Мила, — сказала она, — сегодня вечером мы с Миран решили устроить девичник. В твоей комнате. Нужно развеяться.

— Девичник? В моей? — я удивилась. — У нас тут отбор, соревнования, судьи… Нас могут застукать.

— Тем более, — она усмехнулась. — Нам нужно отдохнуть от этого цирка. А если застукают — скажем, что обсуждали стратегию на завтрашнее испытание.

— Ты слышала, как судья-дроу назвала это цирком? — спросила я.

— Я бы назвала это балаганом, но какая разница, — Брунхильда махнула рукой. — Так ты с нами?

Я подумала. Лисса, наверное, уже ждёт меня в прачечной, чтобы обсудить сегодняшние события. Но с другой стороны, у меня не так много подруг среди претенденток. Брунхильда и Миран были единственными, с кем я могла быть собой — не притворяться, не бояться, что донесут Валерии.

— Хорошо, — кивнула я. — Приходите, когда стемнеет. Я украду печенье у Греты.

— Укради побольше, — подмигнула Брунхильда. — Миран в последнее время нервная, а печенье её успокаивает.

Звёзды высыпали на тёмном небе, как блёстки на бархате. Луна была тонкой, как серп, и сквозь облака пробивался её слабый, призрачный свет.

Я сидела в своей комнате, переодевшись в простую рубашку и штаны — надоело уже ходить в этих дурацких платьях, которые сковывают движения и не дают дышать. На столе стоял чайник с травяным чаем (я заварила мяту и ромашку — Лисса научила), тарелка с печеньем, которое я стащила с кухни, и горсть сушёных яблок, припрятанных ещё с осени.

Грета, когда я заглянула на кухню, сделала вид, что ничего не замечает, и даже сунула в узелок булочек с корицей — «чтобы вы, девоньки, не голодали». Я пообещала, что верну тарелку целой.

В дверь тихо постучали — три коротких удара, как мы договорились.

— Входите, — сказала я, открывая.

Брунхильда и Миран ворвались в комнату с таким видом, будто только что ограбили казну. Миран была в тёмном платье с глубоким вырезом, которое подчёркивало её смуглую кожу и серебряные волосы. Брунхильда — в простой шерстяной тунике, перетянутой ремнём, как будто она собралась не на девичник, а на тренировку.

— Закрывай дверь, — скомандовала Миран, оглядываясь. — Чтобы никто не унюхал.

— А что тут унюхивать? — спросила я, запирая засов. — Чай и печенье? Или ты боишься, что Валерия прознает и заявится к нам с нотациями?

— Принцип! — отрезала Миран, падая в кресло и вытягивая ноги. — Никто не должен знать, что мы тут собираемся и плетём заговоры.

— Какие заговоры? — я разлила чай по кружкам.

— А хотя бы против Валерии, — она усмехнулась. — Мы же её ненавидим. Это уже заговор.

Брунхильда уже плюхнулась в кресло у камина и протянула руки к огню.

— Ну, рассказывай, — сказала она, глядя на меня. — Как ты убедила судью-дроу? Я видела, вы о чём-то шептались. Она тебя не запугала?

Я разлила чай, подвинула печенье, устроилась на кровати, поджав ноги.

— Никак, — сказала я, откусывая булочку. — Она сама сказала, что я прошла. И что отбор — это цирк.

— Ну наконец-то кто-то это сказал вслух, — Миран фыркнула, отпивая из кружки. — А то все ходят с каменными лицами и делают вид, что это серьёзно. Как будто они тут корону делят.

— А для кого-то, может, и серьёзно, — заметила Брунхильда, глядя на огонь. — Для Валерии, например. Для её дяди. Для тех, кто видит в этом отборе путь к власти. Они готовы убивать, лишь бы получить контроль.

Я отпила чай, чувствуя, как тепло разливается по телу.

— Кстати, об этом, — сказала я. — Я хотела вам рассказать. Элинор…

— Та эльфийка? — Миран подняла бровь. — Которая смотрела на всех, как на пустое место? Ну, которая уехала с отцом Клауса?

— Она не смотрела на всех как на пустое место, — возразила я, чувствуя, что должна защитить подругу. — Она просто… у неё были причины. Очень серьёзные причины.

— Какие? — Брунхильда повернулась ко мне.

Я помолчала. Но эти девушки — единственные, кому я могла доверять. Они не были похожи на Валерию. Они не предали бы.

— У неё был любимый, — сказала я тихо. — Алдион, судья-эльф. Они три года встречались тайно. А её клан отправил её на отбор, потому что она была «лучшей». Самой красивой, самой умной, самой воспитанной. А ей это было не нужно.

— О боги, — Брунхильда покачала головой, и её лицо стало грустным. — А я думала, она просто ледяная статуя. Такая неприступная, холодная…

— Знакомая история.

— Я рассказала о ней Кассиану, — продолжала я. — Когда мы встретились в саду. Он спросил, почему я грустная, и я… я не удержалась. И он… он просто взял и забрал её с отбора. Предложил должность советника по делам эльфов. Теперь они с Алдионом будут вместе. Открыто. Без страха.

— Ты рассказала Кассиану? — Брунхильда присвистнула, и её брови поползли вверх. — Отцу Клауса? Легендарному владыке, который горы сворачивал? И он просто взял и помог?

— Он сказал, что это была небольшая благодарность, — я пожала плечами. — За какие-то заслуги. Не знаю за какие. Может, ему просто жалко стало.

— Не просто жалко, — Миран задумчиво отпила чай, откусила печенье. — Такие люди не делают ничего «просто так». У него были свои причины. Но факт остаётся фактом — ты помогла Элинор. Кого дальше спасать будем?

— Никого, — вздохнула я, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. — Я сама не знаю, как в это вляпалась. Я просто… не умею молчать, когда вижу несправедливость.

— Вляпалась, — усмехнулась Брунхильда. — Но в хорошую историю.

— Ты… ты будешь главой дроу? Если не пройдёшь отбор, да? — неуверенно начала я.

— Да, — Миран кивнула, отвечая за подругу, и в её глазах мелькнула грусть. — Она единственная наследница. Но пока отбор не закончится, её отец попросил её скрывать это. Чтобы не создавать лишних проблем. И чтобы… чтобы она могла сама решить, хочет ли она этой ноши.

— Каких проблем? — не поняла я.

— Если станет известно, что дочь регента участвует в отборе от чужого клана, начнутся разборки, — объяснила Брунхильда, и её голос стал глухим, усталым. — Кому она принадлежит? Кто её послал? Кто она? Гном-Дроу? Что она здесь забыла? Слишком много вопросов. Слишком много риска.

— Но ты же здесь не от чужого клана, — сказала я. — Ты же гном, ты представляешь гномов. Формально.

— Формально — да, — она усмехнулась, и в этой усмешке была горечь. — Но мой дом — клан дроу. И я выросла в землях.

— Поэтому ты решила участвовать? — спросила я.

— Поэтому я решила помочь сестре, — поправила она. — А теперь… теперь я просто хочу, чтобы всё это закончилось. Чтобы я могла вернуться домой и забыть этот отбор как страшный сон. И, может быть, принять своё наследие.

— Но ты же отлично проходишь испытания, — заметила я. — Судья-гном тебя хвалил. И судья-дроу тоже. Они говорят, что у тебя дипломатический талант.

— Потому что я не могу иначе, — она покачала головой, и её рыжие волосы рассыпались по плечам. — Меня учили быть лучшей. Во всём. С детства. Это вошло в привычку. Я не умею проигрывать. Но я не хочу выигрывать.

— А если выиграешь?

— И тогда… тогда я не смогу быть главой дроу. Потому что невесты владык не правят кланами. Слишком много ответственности, слишком много обязательств. Я буду принадлежать не своему народу.

— А ты хочешь быть главой? — спросила я.

Брунхильда помолчала. Её лицо в свете камина казалось уставшим и очень взрослым. Не девушки, а женщины, которая уже всё для себя решила.

— Не знаю, — честно ответила она. — Но я должна хотя бы попробовать. Ради отца. Ради матери. Ради тех, кто верит в меня.

Мы замолчали. Только чашки тихо звенели да потрескивали дрова в камине. Где-то за окном ухнула сова.

— Тогда давайте поможем ей, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается решимость. — Поможем вылететь.

— Что? — Брунхильда подняла голову.

— Мы придумаем, как тебя дисквалифицировать, — сказала я. — Или сделать так, чтобы ты проиграла, не опозорившись. Чтобы ты могла вернуться домой с чистой совестью.

— Ты серьёзно? — она смотрела на меня, не веря своим ушам.

— Абсолютно, — кивнула я. — Ты же не хочешь здесь оставаться. Мы не хотим. Миран не хочет. Зачем мы все тут мучаемся?

— Я хочу отомстить Валерии, — сказала Миран, и её глаза сверкнули в темноте. — Но это можно сделать и не выходя замуж за дракона. Отомстить — и уйти.

— Вот видишь, — я улыбнулась. — У нас есть цель. Давайте придумаем план.

Мы начали шептаться, как заговорщицы. Чай стыл, печенье таяло на языке. А в камине тихо догорали дрова, отбрасывая последние красные отсветы.

— На следующем испытании, — говорила Миран, — нужно будет что-то сделать. Что-то заметное, но не слишком опасное. Чтобы не подставиться, но и не остаться.

— Упасть, — предложила Брунхильда. — Я могу упасть.

— Все поймут, что это не случайно.

— Тогда потерять что-то важное? — я задумалась.

— Или сделать вид, что я плохо себя чувствую, — сказала Брунхильда. — Меня отведут к лекарю, и я пропущу тур. Потом имитировать болезнь.

— А если тебя не отведут?

— Отведут, — уверенно сказала Миран. — Я прослежу. Я могу очень убедительно изображать панику.

— Ты и так постоянно паникуешь, — заметила Брунхильда.

— Это не паника, это здоровая нервозность.

Мы проговорили ещё час, строя планы, шутя, смеясь. В какой-то момент я поймала себя на мысли, что давно не чувствовала себя так легко. Не было ни страха, ни напряжения, ни этого дурацкого отбора, который давил на плечи.

Просто три девушки, которые пили чай и болтали о своём. О том, как тяжело быть наследницей. О том, как страшно терять близких. О том, как хочется просто жить — без интриг, без соревнований, без блестящих платьев и злых взглядов.

— А ты, Мила, — спросила Миран, когда уже собралась уходить, накидывая на плечи плащ, — ты правда хочешь выиграть?

Я задумалась. Вспомнила Клауса, его руки, его поцелуй, его слова — «моя невеста». Вспомнила, как он сжёг мой экзаменационный лист, чтобы спасти меня от позора. Как надевал мне туфли. Как обнимал во сне.

— Не знаю, — честно ответила я. — Наверное, нет.

— Домик в лесу? — улыбнулась Брунхильда.

— Домик в лесу, — кивнула я. — И огород. И тишина. И чтобы никто не дёргал.

— Боюсь, с драконами тишины не будет, — усмехнулась Миран.

— Это уж точно, — вздохнула я.

Мы обнялись на прощание — тепло, по-настоящему, как подруги, — и они выскользнули в коридор, растворившись в темноте.

Я осталась одна, сидя у камина, и смотрела на догорающие угли.

В голове шумело. Планы, разговоры, секреты. И его лицо — Клауса. Который обнимал меня ночью, боясь разбудить. Который смотрел на меня так, будто я была единственной женщиной на свете.

— Что мы делаем? — прошептала я в пустоту. — Куда мы катимся?

Ответа не было. Только тихий треск дров и стук моего сердца.

Глава 20 «Сюрприз»

Утро следующего дня выдалось на удивление тихим.

Я сидела за завтраком в малой столовой, ковыряя вилкой остывшую яичницу, и чувствовала, как где-то под рёбрами зарождается нехорошее предчувствие. За окном моросил мелкий дождь, небо было серым, и даже свечи, казалось, горели тусклее обычного. Такое чувство, что сама природа готовилась к чему-то неприятному.

Претендентки почти не разговаривали. Брунхильда мрачно жевала хлеб, поглядывая на меня с немым вопросом: «Как спалось?» Я пожала плечами. Миран сидела с каменным лицом, уставившись в одну точку на стене, будто пыталась просверлить в ней дыру взглядом.

Авианна нервно теребила край скатерти, её крылья чуть подрагивали. Валерия, напротив, выглядела подозрительно довольной — она улыбалась в чашку с чаем, как кошка, которая наелась сметаны и теперь ждёт, когда упадут сливки.

— Что с тобой сегодня? — тихо спросила я у Брунхильды.

— Не знаю, — она отложила хлеб. — Чувство какое-то странное. Будто кто-то по моей могиле танцует.

— У тебя нет могилы, — заметила Миран, не поворачивая головы.

— Появится, если этот отбор не закончится, — буркнула Брунхильда.

Дверь распахнулась, и на пороге появился распорядитель. Его голос был торжественным, но в глазах я заметила что-то похожее на напряжение. Судьи шли за ним — все пятеро, с каменными лицами, как будто их всех наняли на одну роль — «непроницаемый судья». Клаус замыкал шествие, и его взгляд, как обычно, скользнул по мне, задержался на секунду дольше обычного и ушёл дальше.

Я почувствовала, как щёки заливает румянец. Достал. Чего так смотрит⁉

— Сегодня девятое испытание, — объявил распорядитель.

— Какое? — спросила Авианна, и в её голосе слышалось беспокойство. Она даже привстала со стула, будто собиралась бежать.

— «Бал-маскарад», — распорядитель развернул длинный свиток. — Сегодня вечером. В Большом зале.

По залу пронёсся шум. Претендентки зашептались, задвигались на стульях. Кто-то охнул, кто-то выругался шёпотом. Валерия улыбнулась ещё шире, и эта улыбка была такой сладкой.

— Бал? — воскликнула Авианна, вскакивая. — Сегодня? Но мы не готовы! У нас нет костюмов, нет масок, нет украшений! Я даже платье не заказывала! Мы не знали!

— Именно, — судья-гном нахмурился, и его густые брови сошлись на переносице, превратив лицо в суровую маску. — Вы должны быть всегда готовы к внезапностям. В жизни невесты наследника не бывает расписания. Всё может измениться в любой момент. Болезнь, война, дипломатический кризис — и нужно принимать гостей, вести переговоры, улыбаться. Мы проверяем вашу способность адаптироваться. Не только к абсурдным законам, но и к реальным жизненным обстоятельствам.

— Но это нечестно! — возмутилась Миран, скрещивая руки на груди. — Бал нельзя организовать за один день. Гости, музыка, украшения, еда — это требует недель подготовки!

— Бал готовился пять дней, — судья-птица поправил крылья, и его голос был спокойным, почти скучающим, как у человека, который объясняет прописные истины ребёнку. — Приглашения разосланы. Гости прибудут к вечеру. Украшения уже висят в зале. Музыканты репетируют с утра. Кухня работает с четырёх утра. А для вас это был секрет, потому что мы хотели проверить вашу реакцию. Кстати, реакция засчитывается как часть испытания.

— И вашу способность быстро собраться, — добавила судья-дроу, и её тёмные глаза остановились на мне. — Леди должна выглядеть безупречно в любой ситуации. Даже если у неё нет времени на подготовку. Именно тогда проверяется характер.

— Но у нас нет ничего для бала, — тихо сказала я, чувствуя, как внутри закипает паника. Бал. Маскарад. Я никогда не была на балах. В своём мире — максимум школьная дискотека. А тут — настоящий бал с судьями, гостями, Клаусом. И все будут смотреть.

— Маски будут ждать вас в ваших комнатах, — ответил распорядитель, даже не взглянув в мою сторону. — Заказы сделаны заранее, по размерам. У каждой — своя, в цвет платья, которое вы наденете. Платья, кстати, тоже уже висят в ваших гардеробных. Мы подготовили их заранее. Просим не самовольничать, приходить строго в них. Это, скажем так, наш маленький сюрприз.

— То есть вы следили за нами? — спросила Авианна, и её лицо побледнело так, что веснушки стали заметнее. — Вы входили в наши комнаты?

— Мы заботились о вас, — поправил судья-гном, и его голос стал чуть мягче. — Чтобы в нужный момент вы не ударили в грязь лицом. В конце концов, вы представляете не только себя, но и свои кланы.

— Бал начнётся в восемь, — объявил Клаус, и его голос перекрыл шепотки. Он говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — У вас есть время до вечера, чтобы подготовиться. Причесаться, накраситься, привести нервы в порядок. Советую не тратить его на споры с судьями. Это бесполезно и только утомляет.

Он поднялся и вышел, даже не взглянув на меня. Его профиль мелькнул в дверях, и я осталась сидеть с открытым ртом.

— Ну, вот так, — Брунхильда тяжело вздохнула. — Бал. Маскарад. Судьи. Гости. Клаус. И мы, красавицы, должны показать себя во всей красе.

— Я в себя не верю, — простонала я.

Претендентки разбрелись по комнатам — кто-то в панике, кто-то с проклятиями, кто-то в полном молчании. Я пошла к себе, чувствуя, как ноги становятся ватными.

— Мила, — окликнула меня Брунхильда, догоняя в коридоре. Её голос был тихим, чтобы никто не услышал. — Ты в порядке?

— Нет, — честно ответила я, прислонившись к стене. — Я никогда не была на балах. Я даже не знаю, как себя вести. А тут ещё маскарад — нужно будет танцевать, говорить комплименты, улыбаться, быть остроумной и любезной. Я даже не умею делать комплименты!

— Ты справишься, — она сжала мою руку, и её ладонь была тёплой и сильной. — Просто будь собой. Не притворяйся. Люди чувствуют фальшь. Если ты будешь искренней, это будет лучше, чем любые выученные фразы.

— Легко тебе говорить, — вздохнула я. — Ты-то на балах выросла. Ты знаешь, когда надо кланяться, когда улыбаться, когда делать вид, что тебе интересно, а когда — что тебе скучно.

— И ненавижу их, — она усмехнулась, и в этой усмешке была горечь. — Каждый бал — это битва. Кто кого перещеголяет платьем, кто кого пересмеет остротой, кто кого перетанцует. Я устала от этой игры. Но мы с тобой. Держитесь вместе. Не отходите друг от друга. И не пейте ничего, кроме воды. Валерия — та ещё змея, может подсыпать что-нибудь в бокал. Она такое уже делала, я уверена.

— Ты думаешь, она на такое способна?

— Она способна на всё, — Брунхильда покачала головой. — Поверь мне. Они останавливаются только перед смертью. И то не всегда.

Я кивнула и пошла в свою комнату, чувствуя, как страх медленно сменяется решимостью. Что бы ни случилось, я не сдамся. Не из-за отбора. Из-за себя.

Валерия

Когда все разошлись, я осталась в малой столовой.

Я отставила чашку, взяла печенье, откусила маленький кусочек — только чтобы почувствовать вкус, не больше. Я не позволяю себе расслабляться. Никогда. Прожевала, снова посмотрела в окно на серое небо. И улыбнулась.

Я знала. Конечно, я знала.

Дядя рассказал мне о бале ещё пять дней назад, в тот самый вечер, когда судьи получили приглашения для гостей. Мы сидели в его комнате, пили дорогое вино, и он сказал: «Будь готова. Это твой звёздный час». Он всегда говорил так — пафосно, с чувством собственного достоинства. «Покажи всем, что ты — лучшая. Что ты достойна короны. Что эта человеческая девка — никто».

Я тогда кивнула и улыбнулась. Я всегда киваю и улыбаюсь, когда нужно. Но внутри у меня всё кипело. Я была лучшей. Я всегда была лучшей. С детства — лучшие оценки, лучшие манеры, лучшие платья, лучшие партии на балах. А тут какая-то служанка, пришедшая из другого мира, чуть не отобрала у меня победу. Мою победу. У Валерии.

Этого нельзя было допустить.

Я поднялась, поправила ожерелье, провела пальцами по камням. И вышла в коридор. Каблучки звонко цокали по каменному полу, разносясь эхом по пустым галереям. Я любила этот звук. Он напоминал мне, что я здесь главная.

Авианна стояла у окна в конце галереи, глядя на сад. Её крылья были опущены, плечи ссутулены, голова наклонена — она выглядела маленькой и несчастной, как птенец, выпавший из гнезда. Жалкое зрелище.

— Авианна, — позвала я, подходя ближе. — Нам нужно поговорить.

Она вздрогнула, обернулась. В её глазах мелькнуло что-то похожее на страх — быстрый, как вспышка. Она попыталась улыбнуться.

— О чём? — спросила она, и голос хоть дрожал.

— Не здесь, — я кивнула в сторону ниши, где за колонной было тихо и никто не мог нас услышать. — Пойдём. Не хочу, чтобы нас видели вместе.

Авианна колебалась секунду, потом пошла. Её крылья волочились по полу, перья тихо шуршали.

— Что ты хочешь? — спросила она, скрещивая руки на груди. — Если ты будешь меня запугивать, ничего не выйдет. Я не из пугливых.

— Зачем мне тебя запугивать? — я рассмеялась — негромко, но так, что смех отразился от колонн. — Ты мне нужна как союзница.

— Союзница в чём?

— Я вижу, как ты смотришь на Клауса, — тихо сказала я, и мой голос стал сладким, как мёд. Я умела это делать — говорить сладко, когда внутри кипит злоба. — С первого дня. Твои глаза, когда он входит в зал — они становятся огромными, как блюдца. Твои щёки, когда он говорит с тобой — они розовеют, даже если ты пытаешься злиться. Думаешь, никто не видит? Думаешь, я слепая?

Авианна побледнела. Её крылья опустились ещё ниже, почти касаясь пола. Она была напугана. Хорошо.

— Я не… — начала она, но я перебила. Не люблю, когда меня перебивают. Но…

— Не лги, — и мой голос стал холоднее. — Я знаю твой секрет. Ты влюблена в него ещё с детства. С тех самых пор, как он приехал в твоё поместье с отцом и ты увидела его — помнишь? Он стоял у озера, и солнце светило ему в спину, и его волосы горели, как золото. Ты тогда сказала матери: «Я вырасту и выйду за него замуж». Она рассказала моей матери на одном из приёмов, смеялась, говорила, что дети такие наивные. А моя мать — мне. Она любила рассказывать чужие секреты.

Авианна замерла. Её лицо стало белым, как бумага.

— Это было давно, — прошептала она. — Я была ребёнком. Я не понимала, что говорю. Это просто детская влюблённость, которая ничего не значит.

— А теперь ты взрослая, — я сделала шаг ближе, и теперь мы стояли почти вплотную. Я чувствовала её запах. — И твой дракон почти ушел из рук. Его украла другая.

— Кто? — Авианна подняла голову, и в её глазах зажёгся огонь. Именно этого я и ждала.

— Мила, — я произнесла это имя с презрением. — Эта человеческая девка, эта служанка. Никто. Она ночевала в его спальне. Я видела, как она выходила от него утром — рано, когда ещё все спали. Волосы растрёпаны, щёки красные. И он провожал её до двери. Своими глазами видела.

— Не может быть, — Авианна покачала головой, но её голос дрожал, и она не смотрела на меня. Она смотрела в пол, на свои туфли. Ей было страшно поверить. Но она уже поверила. Я видела.

— Может. И она уже считает себя его невестой. Ты видела, как он назвал её «моя невеста» на прошлом испытании? При всех судьях? При всех претендентках? Он никогда не называл так никого из нас. Ни тебя, ни меня, ни других. Только её. Как тебе такое, птичка?

— Это был просто жест, — Авианна ещё сопротивлялась, но я видела, как её уверенность тает, как снег под солнцем. — Он хотел защитить её от тебя.

— От меня? — я презрительно усмехнулась. — Я не угрожала ей. Я просто сказала правду. А он назвал её невестой. Задумайся, почему.

Авианна сжала кулаки. Её ногти впились в ладони, и на коже выступили маленькие полумесяцы.

— Что ты предлагаешь? — тихо глухо спросила она.

— Помоги мне, — я наклонилась ближе, почти касаясь губами её уха. — Помоги мне убрать её с отбора. Не навсегда, не бойся. Я не собираюсь её убивать, я не злодейка из дешёвых романов. Просто… дискредитировать. Сделать так, чтобы все поняли, что она недостойна быть рядом с Клаусом. Чтобы судьи увидели, кто она на самом деле.

— Как? — спросила она, и в её голосе появился интерес.

— У меня есть план. На балу. Ты поможешь мне — и Клаус будет твоим. Я не хочу его. Мне нужна только корона. Власть, влияние, уважение. А ты можешь получить его сердце. Мы обе получим то, что хотим. Честный обмен.

— А если я откажусь? — спросила она, но я уже знала ответ. Она не откажется. Она слишком слаба, чтобы отказаться. Я выпрямилась и посмотрела на неё сверху вниз.

— Если ты откажешься, — сказала я, чеканя каждое слово, — он никогда не будет твоим. Мила его околдовала. Она спит с ним каждую ночь. Она уже почти выиграла отбор. А ты останешься ни с чем. Будешь смотреть на них со стороны и кусать локти. И никто тебе не поможет.

— Хорошо, — прошептала Авианна. — Я согласна. Что нужно делать?

— На балу ты подойдёшь к ней и пригласишь выпить вина, — я улыбнулась, и мои глаза сверкнули в полумраке ниши. — Я подсыплю в её бокал что-то. Не бойся. Это не яд.

— А если она не выпьет? — спросила Авианна, и в её голосе слышалось сомнение. Она боялась, что план провалится.

— Выпьет, — уверенно сказала я. — Ты же её чиста. Она тебе доверяет. Скажи, что хочешь пообщаться. Скажи, что тебе жаль. Она добрая, она поверит. Она всем верит, эта дурочка. Её легко обмануть.

Авианна кивнула. Её глаза стали пустыми, как у куклы.

— И ты. Будь готова, — я положила руку ей на плечо, сжала чуть сильнее, чем нужно. — Покажи всем, что ты достойна Клауса. А когда она упадёт — ты будешь рядом, чтобы поддержать его. Утешить. Он увидит, какая ты заботливая и нежная. И посмотрит на тебя иначе.

— А если он не посмотрит? — спросила она, и в её голосе была тоска.

— Тогда ты хотя бы попыталась, — я пожала плечами. — А не сидела сложа крылья и не ждала у моря погоды. Лучше попробовать и проиграть, чем не попробовать вообще.

— Хорошо, — Авианна выпрямилась, и её крылья расправились, как паруса. — Я сделаю это.

— Вот и отлично, — я похлопала её по плечу и убрала руку. — Иди, готовься. Вечером всё решится. Не подведи меня.

Авианна ушла, а я осталась стоять в нише, глядя ей вслед. Её крылья скрылись за поворотом, и я услышала, как стихли шаги.

— Глупая птичка, — прошептала я. — Думает, что получит дракона. Никто не получит. Клаус останется один, разбитый и несчастный, а я стану королевой. Я утешу его, когда придёт время. Я буду рядом. И тогда… тогда посмотрим, кто будет смеяться.

Я поправила ожерелье, и пошла в свою комнату — готовиться к балу. В моей голове уже был готов каждый шаг, каждая улыбка, каждый взгляд. План почти идеален.

Мила

Я сидела в своей комнате, разглядывая маску, которую кто-то оставил на туалетном столике.

Она была небесно-голубой, с серебряной вышивкой и тонкими ленточками, которые нужно было завязать на затылке. Перья — белые, как первый снег — украшали висок. Она была красивой. Слишком красивой для меня. Изящной. Дорогой.

В гардеробной висело платье — в тон маске. Небесно-голубое, из шёлка, с длинными рукавами и глубоким вырезом. Я провела по нему пальцами — ткань была мягкой, прохладной, как вода в горном ручье. На поясе — тонкая серебряная цепочка, на подоле — вышитые серебром цветы.

— Ты справишься, — сказала я себе в зеркало, но голос дрожал. — Просто не упади. И не наступи никому на ногу. И не разлей вино. И не скажи какую-нибудь глупость. И не влюбись в него ещё сильнее. И…

Я вздохнула. Список того, чего нельзя делать, был длиннее, чем подол платья.

Лисса пришла помогать мне одеваться — она отпросилась у Морганы, сказав, что я ей нужна. Моргана, к моему удивлению, согласилась. Наверное, даже она понимала, что без помощи я не справлюсь.

— Ты сегодня как на свадьбу, — сказала Лисса, затягивая шнуровку на спине. — Только не волнуйся.

— А если я всё испорчу? — спросила я, чувствуя, как дрожат колени. — А если я упаду? А если я кого-то оболью? А если я случайно скажу Валерии что-нибудь обидное, а она пожалуется судьям?

— Не испортишь, — она улыбнулась, и в её улыбке было столько тепла, что я почти поверила. — Ты — моя подруга. А у меня подруги не портят балы. У меня подруги на балах сияют.

— Я не умею сиять, — простонала я.

— Вот сегодня и вытряхнешь всех своим сиянием, — она подмигнула и завязала последний бант.

Я невольно улыбнулась.

— Спасибо, Лисса. Что бы я без тебя делала?

— Сидела бы в прачечной и гладила простыни, — усмехнулась она. — А так — сидишь в гостевой комнате и идёшь на бал. Прогресс.

— Спасибо, утешила.

— Не за что, — она посерьёзнела. — И помни: не пей ничего, кроме воды. Я серьёзно.

— Ты вторая, кто мне это говорит, — я вспомнила Брунхильду.

— Значит, мы обе правы, — Лисса кивнула.

— Ты говоришь так, будто готовишь меня к шпионской миссии.

— Потому что это и есть шпионская миссия, — она посмотрела на меня серьёзно. — Доверять можно только девочкам.

— И Клаусу?

Лисса помолчала.

— Не знаю, — честно ответила она. — Он — дракон. А драконы думают иначе, чем люди. Он может быть честен с тобой, а может играть свою игру. Я не хочу, чтобы ты пострадала.

— Я уже пострадала, — вздохнула я. — Влюбилась в дракона. Хуже некуда.

— Ты влюбилась? — Лисса округлила глаза.

— Не знаю, — быстро сказала я. — Может быть. Не спрашивай.

Лисса промолчала, но её взгляд говорил: «Я всё знаю, ты можешь не признаваться».

Глава 21 «Я вообще никогда не пью»

Я стояла у окна своей комнаты, глядя, как тучи рассеиваются, открывая багровое закатное небо. Солнце садилось за Ледяные Пики, и последние лучи золотили стены замка, заставляя его казаться ненастоящим — декорацией к сказке, в которую меня засунули против воли.

Где-то внизу слышались голоса — гости уже собирались, кареты подъезжали одна за другой. Я видела, как слуги в парадных ливреях встречали дам в пышных платьях и кавалеров в камзолах с золотым шитьём. Сердце колотилось где-то в горле.

— Ну как? — спросила Лисса, поправляя подол моего платья. Она была бледнее обычного — переживала за меня больше, чем я сама. — Ты готова?

— Нет, — честно ответила я.

Платье сидело идеально — небесно-голубой шёлк струился при каждом движении, серебряная вышивка мерцала в свете свечей. Талия была перетянута тонкой серебряной цепочкой, и каждый шаг отдавался лёгким звоном. Маска скрывала верхнюю половину лица, оставляя открытыми только глаза и губы — изящная, с белыми перьями на виске. Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Та Мила, которая драила полы и сдувала пыль с книг, исчезла. Вместо неё стояла… незнакомка.

— Ты прекрасна, — сказала Лисса, и в её глазах блестели слёзы. — Правда. Клаус упадёт, когда тебя увидит.

— Не хочу, чтобы он падал, — вздохнула я, поправляя выбившуюся прядь. — Хочу, чтобы он не заметил, как я споткнусь.

— Не заметит. Ты будешь сиять.

Я взяла её за руки. Ладони были тёплыми и чуть влажными — она волновалась не меньше моего.

— Спасибо тебе. За всё. Если бы не ты, я бы запуталась в этом платье ещё на лестнице.

— Беги, — она улыбнулась и сжала мои пальцы. — А то опоздаешь. Балы не ждут.

В коридоре меня ждали Брунхильда и Миран.

Брунхильда была в тёмно-синем платье с серебряной вышивкой — строгом, но элегантном. Она выглядела как настоящая леди, хотя под юбками, я знала, у неё спрятан небольшой кинжал — «на всякий случай». Миран — в чёрном, с маской в виде паука на виске, выглядела загадочно и опасно, как сама смерть в своём лучшем платье.

Обе выглядели так, будто собрались не на бал, а на светскую дуэль.

— Ты готова? — спросила Брунхильда, оглядывая меня с ног до головы.

— Нет, — ответила я. — А вы?

— Я готова потерять сознание, — усмехнулась она, и в её глазах блеснул азарт.

Мы переглянулись. План был прост: Брунхильда делает вид, что ей плохо, её уводят с бала — и она выбывает из испытания по состоянию здоровья. С честью и без позора. Миран должна была поддержать её, а я — отвлечь внимание, если понадобится.

— Вспомни, что ты ничего не ела с утра, — шепнула Миран, поправляя маску Брунхильды. — И что у тебя кружится голова.

— У меня и так кружится, — призналась Брунхильда, и её голос дрогнул. — От волнения.

— Тем лучше. И не переигрывай — натуральность важнее всего.

Мы взялись за руки и пошли к Большому залу. Сердца бились в унисон — три девушки, три тайны, три надежды.

Большой зал сиял.

Я никогда не видела его таким. Стены увешаны гирляндами из живых цветов — розы, лилии, орхидеи, которые, наверное, привезли из оранжерей южных кланов.

Их аромат смешивался с запахом дорогих духов и горячего воска. Магические шары парили под потолком, переливаясь всеми цветами радуги, создавая иллюзию звёздного неба. Пол блестел, как зеркало, отражая огни свечей и тени танцующих пар. Казалось, что мы идём не по камню, а по замёрзшему озеру.

Музыканты играли что-то плавное, тягучее, от чего хотелось кружиться и кружиться — вальс, который, наверное, помнили стены этого замка ещё со времён молодости Клауса.

— Опоздали, — прошипела Миран, когда мы вошли. — Все уже собрались. Смотри, как на нас смотрят.

— Не страшно, — ответила Брунхильда, выпрямляя спину. — Я сейчас всех переплюну.

Гости стояли вдоль стен, образуя живой коридор. Дамы в пышных платьях, кавалеры в парадных камзолах — все в масках, все с любопытством разглядывающие нас. Я чувствовала на себе десятки взглядов: оценивающих, насмешливых, любопытных. Кто-то шептался, показывая на меня пальцем в перчатке. Кто-то откровенно ухмылялся.

— Леди Брунхильда, клан гномов, — объявил распорядитель, когда мы подошли к входу. Голос его разнёсся по залу. — Леди Миран, клан дроу. Леди Мила…

Я покраснела. Ещё недавно мне не нужен был клан, а сейчас мне хотелось… Что-бы они назвали не только имя. «Без клана» — как приговор, как клеймо. Словно я была никем.

Но никто не засмеялся. Только одна фигура в изумрудном платье, стоявшая у трона, чуть заметно улыбнулась. Валерия. Её маска была с павлиньими перьями, и она смотрела на меня, как кошка на мышку.

— Давайте, — шепнула я Брунхильде, чувствуя, как время ускоряется. — Сейчас или никогда.

Она сделала шаг, пошатнулась — так естественно, что я сама испугалась. Её лицо побледнело, глаза закатились, рука схватилась за сердце.

— Мне… мне что-то дурно… — прошептала она, хватаясь за голову.

— Леди Брунхильда! — воскликнула Миран, подхватывая её под локоть. Её голос звенел от напряжения. — Кто-нибудь, помогите! Ей плохо!

Слуги подбежали, судьи заволновались. Судья-гном вскочил с места, его борода тряслась. Кто-то позвал лекаря. Брунхильду увели — она еле волокла ноги, театрально охая, но я заметила, как она украдкой подмигнула Миран.

— Я провожу её, — сказала Миран, делая знак, что вернётся. — Не теряйся.

Я кивнула. Мы с Миран переглянулись. Она чуть заметно улыбнулась.

Брунхильду увели. Миран исчезла в коридоре, пообещав вернуться, когда всё уладится. А я осталась стоять у входа, чувствуя себя бельмом на глазу. Одна. Среди незнакомцев.

Гости уже вернулись к танцам, и меня тут же окружили кавалеры — словно они только и ждали, когда я останусь без прикрытия.

— Леди Мила, разрешите пригласить вас?

— Леди Мила, вы сегодня прекрасны.

— Леди Мила, ваш платье — само совершенство.

Я не успевала отвечать. Руки, лица, маски — всё сливалось в один круговорот. Я танцевала с каким-то старым герцогом, который всё время наступал мне на ноги и тяжело дышал мне в ухо.

С молодым бароном, который смотрел на меня так, будто я была десертом, и пытался прижаться ближе, чем позволяли приличия. С послом из южных кланов, который говорил только о погоде и о том, как у них в стране хорошо растут фрукты.

— Вы очаровательны, — сказал очередный кавалер, кружа меня в вальсе. Он был высок, строен, но глаза его смотрели сквозь меня, как будто я была не человеком, а трофеем.

— Спасибо, — ответила я, стараясь не споткнуться.

— Говорят, вы из другого мира. Это правда?

— Правда, — вздохнула я, уже уставшая от этого вопроса. — Из мира, где балов не бывает.

— Тогда вы быстро учитесь.

Он улыбнулся и поклонился, передавая меня следующему партнёру — плотному мужчине в маске льва, который пах чесноком.

Я кружилась, кружилась, кружилась… И уже потеряла счёт, с кем танцевала. В голове шумело — то ли от музыки, то ли от усталости. Ноги гудели, но я не могла остановиться. Что, если отказ от танца — это тоже испытание? Что, если за мной следят судьи, и каждый мой шаг оценивается?

Миран вернулась через час, сияющая. Её лицо раскраснелось, волосы выбились из причёски.

— Порядок, — шепнула она, когда мы столкнулись в танце. — Брунхильду отправили к лекарю. Сказали, что она пропустит бал. Всё по плану.

— Ты гений, — ответила я, чувствуя, как облегчение разливается по телу.

— Я знаю, — она усмехнулась. — Держись, я ещё вернусь.

Мы рассмеялись и разошлись — её позвал очередной кавалер, меня — другой.

К полуночи я выдохлась.

Ноги отказывались двигаться, голова кружилась, а улыбка застыла на лице, как маска. Я стояла у стенки, пытаясь отдышаться, и мечтала только об одном — чтобы всё это закончилось и я могла снять туфли. Эти красивые, убийственные туфли, которые натирали ноги в трёх местах. В трёх? Да. Раз…Два…

— Спасаю тебя, — услышала я голос Авианны.

Она подлетела ко мне, взяла под руку и увела от очередного кавалера, который уже шёл в мою сторону. Её крылья тихо шуршали, и в свете магических шаров они казались призрачными.

— Спасибо, — выдохнула я, прислонившись к колонне. — Ещё один танец, и я упаду.

— Ты и так падаешь с ног, — заметила она, оглядывая меня с беспокойством. — Давай выпьем. Это поможет.

— Я не пью, — сказала я, вспомнив советы Брунхильды и Лиссы.

— Это вино, — она улыбнулась, и в её улыбке было что-то странное, незнакомое. — От него не пьянеют. Просто расслабляются. Все дамы сегодня пьют.

— А если я расслаблюсь и скажу что-нибудь глупое?

— Тогда это будет самое интересное, что случится сегодня на балу, — она взяла меня за руку. — Пойдём. Ты заслужила отдых.

Она подвела меня к столу, взяла два бокала и протянула один мне. Вино было тёмно-рубиновым, с запахом вишни и чего-то пряного — как гвоздика.

— За нас, — сказала Авианна, поднимая свой бокал.

— За нас, — ответила я и сделала глоток.

Оно было сладким. Слишком сладким. Как сироп.

— Вкусно, — сказала я, чувствуя, как тепло разливается по языку.

— Пей, — кивнула она, и её глаза блеснули в полумраке.

Я выпила ещё. Тепло разлилось по телу — сначала в груди, потом в руках, потом в ногах. Голова стала лёгкой, почти невесомой, будто из неё вынули всё лишнее. Музыка зазвучала громче, краски стали ярче, а лица гостей — смешнее.

— Странное вино, — заметила я, чувствуя, как язык начинает заплетаться. — Ты уверена, что от него не пьянеют?

— Уверена, — Авианна отвела взгляд. — Просто ты устала. Это пройдёт.

— Надеюсь, — я улыбнулась и отдала бокал. — Спасибо, что позаботилась.

— Не за что, — она сжала мою руку и исчезла в толпе с новым кавалером.

Я снова вышла в центр зала.

Через полчаса я поняла, что что-то не так.

Мне было жарко — не от танцев, не от толпы. Жар шёл изнутри, поднимаясь от живота к груди, к горлу. Ноги стали ватными, голова — пустой, а язык — невероятно длинным. Слова вылетали из меня, как птицы из клетки, и я не могла их остановить.

Я подошла к какому-то старику в золотой маске и громко спросила:

— А правда, что драконы приносят детей в жертву?

Он поперхнулся вином. Брызги полетели на его белоснежный камзол.

— Что? — переспросил он, вытирая губы.

— Ну, говорят, что в вашем клане такие обычаи, — я икнула и чуть не наступила ему на ногу. — Я просто спросила. Из любопытства.

— Леди Мила, вы… вы пьяны! — возмутился он и отошёл, бормоча что-то о современной молодёжи.

— Не пьяна, — возразила я, но он уже ушёл. — Ни капельки. Я трезвая как стеклышко. Ага. Только стеклышко это немного треснутое.

Я засмеялась. Громко, неестественно, так, что несколько пар обернулись. Мир покачивался, огни расплывались. Ко мне подошла Миран. Её лицо было встревоженным.

— Ты в порядке? — спросила она, вглядываясь в моё лицо и держа меня за плечи, чтобы я не упала.

— Лучше всех! — я обняла её, чуть не свалив с ног. — А где Брунхильда?

— У лекаря. Ты что, пила?

— Немного, — я махнула рукой. — Авианна угостила. Она сказала, что это не пьянит.

— Авианна? — Миран нахмурилась, и её глаза сузились. — Зачем?

— Чтобы расслабиться, — я пожала плечами, чувствуя, как голова идёт кругом. — Ты не поверишь, но я такая смешная, когда расслабленная. Я сейчас пойду спрошу у того герцога, правда ли у них там все лысые.

— Мила, мне это не нравится, — она взяла меня за руку, сжала крепко. — Пойдём, посидим где-нибудь. Выпьем воды.

— Не хочу сидеть! — я вырвалась и чуть не упала. — Хочу танцевать! Ноги ещё на месте… вот.

Я вырвалась и пошла в центр зала, расталкивая гостей локтями. Кто-то охнул, кто-то возмутился, кто-то даже засмеялся, но мне было всё равно. Мир был прекрасен.

Я налетела на женщину в чёрном платье — высокую, стройную, с короткими вьющимися волосами цвета воронова крыла. Она стояла у колонны, разговаривая с кем-то, и я врезалась в неё, как корабль в скалу.

— Ой, простите! — я попыталась поймать её за руку, чтобы помочь встать, но только сама чуть не упала. — Я не специально! Я такая неуклюжая! Наверное, это платье — оно слишком красивое. Да. Это весомая причина.

— Ничего страшного, — она улыбнулась и поднялась сама, разглаживая платье. — Балы есть балы. Главное, что никто не пострадал.

— Какие у вас красивые волосы, — я протянула руку и дотронулась до её завитков, не в силах сдержаться. — Такие мягкие… Можно погладить? Пожалуйста.

— Можно, — она рассмеялась и не отстранилась, хотя могла бы позвать стражу. — Вы сегодня очень… эксцентричны. Что-то случилось?

— Это от вина, — призналась я, чувствуя, как слова льются сами собой. — Хотя я вообще не пью. Абсолютно. Но сегодня решила — почему бы и нет? Это же бал, правда? А на балах пьют вино. А я хочу быть как всё. Хочу клан. А у меня нет клана. Сделаю свой — все будут завидовать.

— И почему же? — спросила она, и в её глазах зажглось любопытство. Она явно знала что-то, чего не знала я.

— Потому что дурацкий отбор! — я махнула рукой и чуть не задела чей-то бокал. — Потому что Клаус меня бесит! Потому что он… он красивый. И это бесит ещё больше. И потому что у него глаза такие… и руки… и вообще… он весь такой… дракон.

Я замолчала, понимая, что несу чушь. Но остановиться уже не могла.

— Вы, кажется, из другого мира? — спросила женщина, и в её глазах заплясали искорки. — С Земли? Мила?

— Да! — обрадовалась я, как ребёнок, которого узнали. — А вы откуда знаете? Вы что, тоже оттуда? Вы похожи на землянку. У вас волосы такие… не местные.

— Клаус рассказывал, — она улыбнулась шире. — Что в отборе участвует землянка. Я хотела познакомиться с вами на балу. Только не думала, что в таком… состоянии.

— Я не в состоянии, — обиделась я, надув губы. — Я просто… расслабленная. Это другое.

— Вижу, — она кивнула, не скрывая улыбки.

Она взяла меня под руку — твёрдо, но мягко. Я не сопротивлялась, потому что ноги уже плохо слушались.

— Пойдёмте, — сказала она. — Найдём Клауса.

— Не надо Клауса, — запротестовала я, пытаясь вырваться. — Он меня смущает. И потом, он будет ругаться. Он всегда ругается, когда я что-то делаю не так.

— Тем более, — она усмехнулась и повела меня через зал.

Она повела меня через зал, ловко обходя гостей. Я еле поспевала — ноги заплетались, туфли скользили по блестящему полу, и я то и дело натыкалась на неё, извиняясь и снова натыкаясь.

— Кто вы? — спросила я, пытаясь сфокусировать взгляд. — Вы здесь важная? У вас такой… важный вид.

— Достаточно важная, — ответила она.

— Вы похожи на королеву, — ляпнула я, не подумав.

— Спасибо, — она рассмеялась, и в её смехе не было обиды. — Приятно слышать. Особенно от той, кто не знает, кто я.

— А почему вы не в маске, как все? У вас же нет маски. Я могу дать свою.

— Мне она не нужна.

— А-а-а, — протянула я, ничего не поняв, но решив не уточнять.

Клауса мы нашли у трона. Он разговаривал с каким-то судьёй — кажется, судьёй-птицей, — но, увидев меня, замолчал. Его лицо сначала удивлённое, потом встревоженное.

— Что случилось? — спросил он, подходя ближе и вглядываясь в моё лицо.

— Твоя подруга выпила вина, — сказала женщина, которая вела меня. — И, кажется, не один бокал.

— Я пила один! — возмутилась я. — Один бокал! Авианна угостила. И ещё мне жарко. И голова кружится.

Клаус побледнел. Он шагнул ко мне, взял за плечи, заглянул в глаза. Его пальцы были горячими.

— Что ты ела сегодня? — спросил он.

— Не помню, — честно ответила я. — Кажется, ничего. Или что-то было. Булочка? Нет, не было.

— Что пила кроме вина?

— Воду. Утром. И чай. Травяной. С мятой.

— Только вино? Один бокал?

— Да, — я кивнула и чуть не упала — он удержал. — Авианна сказала, что оно не пьянит. Но мне почему-то весело.

— Тебе дали не вино, — сказал Клаус, и его голос стал ледяным.

— А что? — спросила я, не понимая.

Я хотела ответить, но ноги подкосились окончательно. Клаус подхватил меня, прижал к себе. Я уткнулась носом ему в грудь, чувствуя запах хвои.

— Держись, — сказал он.

— Я держусь, — прошептала я, чувствуя, как веки тяжелеют. — Почему ты такой красивый, даже когда злишься? Ты всегда злишься, когда я рядом. Это нечестно.

Он не ответил. Повернулся к женщине, которая привела меня.

— Спасибо, мама, — сказал он. — Я разберусь.

— Мама? — я вытаращилась на неё, и мои глаза, наверное, стали размером с блюдца. — Вы — его мама? Та самая? Эмма, которая объединила кланы и вообще легенда?

— Да, — она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, сколько я не видела ни у кого. — Та самая.

— Но вы такая молодая! — я не могла поверить. — И красивая! Я думала, вы старуха! Ну, не старуха, но… взрослая. А вы… вы как моя ровесница.

— Мила, — строго сказал Клаус.

— Что? Это комплимент! — я повернулась к Эмме. — У вас отличные волосы. Я уже говорила? Такие мягкие… Можно я ещё поглажу?

— Говорила, — она рассмеялась. — Спасибо.

— Она правда красивая, — сказала я Клаусу, чувствуя, как язык заплетается. — Ты в неё такой? У тебя её глаза.

— Мила, пожалуйста, замолчи, — он сжал меня крепче.

— Не хочу, — я упрямо покачала головой. — Я хочу танцевать. И ещё пить. И гладить твою маму по волосам.

— Ты не будешь ни танцевать, ни пить, — Клаус подхватил меня на руки. — Ты будешь спать.

— Не хочу спать! — закричала я, но крик вышел слабым.

— Придётся.

Он понёс меня к выходу. Гости расступались, кто-то шептался, кто-то смеялся, кто-то смотрел с сочувствием. А я смотрела на Эмму, которая махала мне рукой, и думала, что она — лучшая мать на свете. Наверное.

— Твоя мама классная! — крикнула я. — Познакомишь нас поближе? Мы будем подругами!

— Познакомлю, — пообещал Клаус. — Когда ты будешь в своём уме.

— Я в своём уме!

— Нет.

Мы вышли из зала. Свечи остались позади, музыка стихла, сменившись тишиной коридоров. В коридоре было тихо и прохладно, и я прижалась к Клаусу, ища тепло.

— Клаус, — позвала я, чувствуя, как сознание ускользает.

— Что? — спросил он, и в его голосе была тревога.

— Ты злишься?

— Да.

— На меня?

— На того, кто тебе это подсыпал. На себя — что не уследил.

— А это был не я, — сказала я, чувствуя, как веки тяжелеют, как слова застревают в горле. — Я не пью. Я вообще никогда не пью. Но она сказала, что это просто вино…

— Кто? — спросил он, и его голос стал опасным — низким, вибрирующим.

— Авианна, — прошептала я, и имя вышло вместе с последним вздохом.

Глава 22 «Глупые вопросы»

Клаус

Она была лёгкой. Я нёс Милу по коридору, чувствуя, как её дыхание касается моей шеи, как её пальцы вцепились в мой камзол, как она дрожит. Внутри всё кипело — от злости, от страха, от бессилия. Злость на Авианну, которая посмела это сделать. Страх за Милу — что зелье окажется сильнее, чем я думаю. Бессилие от того, что я не смог уберечь.

— Клаус, — прошептала она, не открывая глаз. — Ты пахнешь хорошо. Я люблю этот запах.

— Молчи, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Не хочу молчать. Хочу говорить. Хочу… — Она замолчала, нахмурившись, будто пыталась вспомнить что-то важное. — Хочу, чтобы ты меня поцеловал.

Я споткнулся. Буквально — на ровном месте. Подошва скользнула по камню, и я едва удержал её в руках.

— Мила, пожалуйста, замолчи.

— Почему все просят меня замолчать? — она открыла глаза — мутные, невидящие, но в них всё равно горел тот самый огонь, который сводил меня с ума. — Я могу рассказывать про бутерброды. Ты любишь бутерброды? Я люблю. С маслом.

— Очень, — согласился я, не зная, смеяться или плакать. — Но сейчас не время. Давай сначала доберёмся до комнаты, а бутерброды потом.

Я толкнул дверь её комнаты ногой, занёс внутрь и осторожно опустил на кровать. Шёлковое платье разметалось по покрывалу, волосы рассыпались по подушке. Она смотрела на меня оттуда, снизу вверх, и улыбалась. В горле пересохло, дыхание перехватило.

— Садись рядом, — попросила она, похлопывая ладонью по кровати. — Ты такой серьёзный. Будто собрался меня хоронить. Я ещё не умерла, между прочим. Просто пьяная. Ну, не пьяная, но… почти.

— Я собрался тебя осматривать, — ответил я, присаживаясь на край кровати. — Как ты себя чувствуешь? Голова кружится? Тошнит? Перед глазами двоится?

— Хорошо, — она пожала плечами, и это движение далось ей с трудом. — Немного кружится голова. И жарко. Очень жарко. Словно я в печке. Можно я к тебе прижмусь?

— Погоди, — я взял её за руку, проверил пульс. Частый, неровный, скачет, как заяц. Зрачки расширены, кожа горячая. — В целом ты под чем-то серьёзным. Тебе дали не вино. Что-то другое.

— Авианна сказала, что это просто вино, — Мила нахмурилась, и её брови смешно сошлись на переносице. — Ты думаешь, она меня обманула? Зачем? Мы же подруги. Вроде.

— Я думаю, она влила в твой бокал усилитель. Это не яд, но… Ты выпила один бокал, а чувствуешь себя так, будто выпила пару бутылок. Пульс как у колибри.

— Не может быть, — она покачала головой, но движение далось ей с трудом, и она замерла. — Она моя подруга. Она не такая. Она добрая. И крылья у неё красивые.

— Подруги так не поступают, — ответил я жёстче, чем хотел. — Подруги не подсыпают друг другу в бокалы сомнительные зелья.

Мила замолчала. Смотрела в потолок, моргала медленно, как сова, которая только что проснулась и не понимает, где находится.

— Зачем? — спросила она наконец, и в её голосе было столько искреннего недоумения, что у меня сжалось сердце. — Зачем ей это?

— Не знаю, — честно ответил я. — Но завтра же выгоню её с позором. При всех судьях. И доложу в клан.

— Нет! — она резко села, ухватилась за руку — обеими руками, вцепилась так, будто я был её единственной опорой в этом плывущем мире. — Не надо, Клаус. Пожалуйста.

— Почему? — я не верил своим ушам. Её отравили, а она просит не наказывать виновного. Это безумие.

— Она не плохая. Просто запуталась, — Мила посмотрела мне в глаза, и в её взгляде была такая боль, что я почти сдался. — Я видела, как она смотрит на тебя. На балах, на испытаниях, за завтраком. Она любит тебя. По-настоящему. Ты для неё — мечта, которая стала реальностью. А тут появляюсь я, какая-то служанка, и ты смотришь на меня, а не на неё. Это разбивает ей сердце.

— Это не оправдание, — отрезал я, хотя внутри что-то дрогнуло. — Любовь не оправдывает подлость.

— А я и не оправдываю, — Мила покачала головой, и её волосы рассыпались по плечам. — Я просто прошу. Не выгоняй её с позором. Поговори с ней. Объясни. Может, она одумается. Может, поймёт, что это не выход.

— Ты слишком добрая, — сказал я, чувствуя, как внутри закипает что-то горькое. — Это тебя и губит. Ты всех жалеешь, всех хочешь спасти. Элинор, Брунхильду, Авианну. А тебя кто пожалеет?

— А зачем меня жалеть? — она улыбнулась. — У меня всё хорошо. У меня есть ты.

Мила вдруг придвинулась ближе. Так близко, что я слышал её дыхание, чувствовал запах духов.

— У тебя щетина, — сказала она, проведя пальцами по моей щеке. Медленно, нежно, как будто я был хрупким. — Но ты всё равно гладкий.

— Мила…

— А у тебя ресницы длинные, — она продолжала исследовать моё лицо, как будто видела его впервые. Провела пальцем по моей брови, по переносице, по губам. — И родинка на шее. Я её раньше не замечала.

— Потому что ты не рассматривала меня так близко, — я попытался отстраниться, но она удержала — положила ладонь на мою щеку, не давая отвернуться.

— А хотела, — она улыбнулась, и в её глазах заплясали чертики. — Очень хотела. С первого дня. С того самого момента, как упала в тебя с этим ковром. Ты тогда был такой злой. И красивый. Злой и красивый.

— Ты не в себе, — напомнил я, хотя голос уже начал подводить.

— Может быть, — она пожала плечами, и это движение заставило её платье соскользнуть ещё ниже. — А может быть, в первый раз в жизни я говорю правду. Без прикрас. Без страха. Без этого дурацкого «что подумают другие».

Её рука скользнула с моей щеки на плечо, потом на грудь. Пальцы расстёгивали пуговицы камзола — неуклюже, дрожа, но настойчиво.

— Мила, — сказал я, перехватывая её руку. — Так нельзя.

— Почему? — она смотрела на меня с вызовом. — Ты же хочешь? Я чувствую. Твоё сердце колотится как бешеное.

— Я хочу, — ответил я честно, и это признание далось мне тяжелее, чем любой бой. — Но не так.

— А как? — она наклонила голову, и её волосы упали на лицо.

— Когда ты будешь в своём уме, — я убрал прядь с её щеки. — Когда сможешь выбирать осознанно. Не под действием дурацкого зелья, а потому что сама этого хочешь.

— Я осознанно, — она нахмурилась, как ребёнок, которому отказали в сладостях. — Я знаю, что говорю. Я хочу тебя. Прямо сейчас.

— Нет, — я покачал головой, хотя внутри всё кричало «да». — Ты под действием зелья. Ты сама не понимаешь, что делаешь. Завтра ты проснёшься и будешь меня ненавидеть.

— Не буду, — упрямо сказала она.

— Будешь. И будешь права.

Я встал, отошёл к окну. Нужно было взять паузу. Воздух в комнате был спёртым, тяжёлым, как перед грозой. Я открыл створку, впуская прохладу. Ночной ветер коснулся моего лица, но не остудил — внутри всё ещё горело.

— Иди сюда, — позвала она. — Не прячься.

— Я не прячусь.

— Прячешься, — я услышал, как она встала с кровати, как зашуршало платье по полу, как туфли стукнули о камень. — От меня. От своих чувств. От того, что между нами происходит.

Я обернулся. Она стояла в центре комнаты, шатаясь, и смотрела на меня с вызовом. Платье сползло с одного плеча, открывая ключицу. Волосы растрепались, щёки горели, губы были приоткрыты.

— Мила, ложись спать, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

— Не хочу, — она упрямо покачала головой.

— Это не обсуждается.

— А я всё равно не лягу. Ты меня не заставишь.

— Заставлю, — пообещал я.

— Попробуй.

Она сделала шаг ко мне. Потом ещё один. Я отступал, пока не упёрся спиной в стену. Холод камня проник сквозь камзол, но не охладил.

— Ты не боишься меня? — спросила она, подходя вплотную.

— Нет, — ответил я, хотя бояться следовало. Не её — себя.

— А зря, — она улыбнулась и прижалась ко мне всем телом.

Я замер. Её грудь касалась моей груди, её бёдра — моих бёдер. Она сводила меня с ума.

— Чувствуешь? — спросила она, глядя мне в глаза.

— Что?

— Что между нами есть связь.

Она провела рукой по моей груди, животу, ниже. Я перехватил её запястье — на этот раз резко, так, что она вскрикнула.

— Хватит, — сказал я.

— Почему ты меня отталкиваешь? — в её голосе появились слёзы. — Я же вижу, что я тебе нравлюсь. Зачем притворяться? Ты сам меня тогда поцеловал.

— Ты мне нравишься, — ответил я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Тогда почему? — она попыталась высвободить руку, но я держал крепко.

— Потому что я не буду пользоваться твоим состоянием. Ты не понимаешь, что делаешь.

— Понимаю, — прошептала она, и её губы были в сантиметре от моих.

— Нет, — я отвёл взгляд. — Завтра ты проснёшься и будешь меня ненавидеть. Скажешь, что я воспользовался твоей слабостью. Что я — как все.

— Не скажу.

— Скажешь, — я посмотрел на неё. — И я себя возненавижу за это.

Она замолчала. Смотрела на меня, и в её глазах смешались обида, злость.

— Отпусти, — попросила она.

— Ты успокоишься?

— Успокоюсь, — тихо проговорила она.

Я отпустил. Она сделала шаг назад, но не ушла — осталась стоять, глядя на меня. Её взгляд опустился ниже, и я понял, что она заметила.

— У тебя… — она замерла. — У тебя встал.

Я не стал отрицать. Бесполезно. Тело не обманешь.

— Поверь, я знаю, — сказал я, отводя взгляда.

— И ты всё равно меня отталкиваешь?

— Да.

— Почему? — в её голосе было недоумение.

— Потому что я не животное. Потому что я отвечаю за свои поступки.

Она смотрела на меня долго. Очень долго. Потом шагнула ближе, протянула руку.

— Не надо, — сказал я.

— Я просто хочу… — она коснулась. Через ткань брюк. Я перехватил её руку, убрал в сторону.

— Мила, — сказал я, и голос мой сел до хрипа. — Ты не понимаешь, что делаешь.

— Понимаю, — она смотрела на меня с вызовом. — Я никогда ни с кем не была. У меня никого не было. Ни одного мужчины. Ты хочешь быть первым?

— Хочу, — ответил я, и это было правдой. — Но не так. Не сейчас. Ты завтра вообще может всё забудешь. А я буду помнить. Это ужасно.

Она замерла, обдумывая мои слова. Её лицо постепенно менялось — гнев уходил, уступая место чему-то другому.

— Ты прав, — прошептала она. — Прости.

— Не за что извиняться.

— Нет, за что. Я веду себя как…

— Как девушка, которую опоили, — закончил я. — Ты не виновата.

— Виновата, — она покачала головой. — Я должна была быть осторожнее.

— Ты доверяла подруге. Это не преступление.

— А оказалось, что у меня нет подруг, — она горько усмехнулась.

— Есть, — сказал я. — Брунхильда. Миран. Лисса.

Она кивнула, но всё ещё стояла на месте, покачиваясь. Я видел, что силы её на исходе — зелье постепенно отпускало, но усталость наваливалась.

— Ложись, — сказал я. Я помогу.

Я подошёл, взял её за плечи, развернул и повёл к кровати. Она не сопротивлялась, даже наоборот — прижималась ко мне, ища опору. Опустилась на покрывало, оперлась на руки, глядя на меня снизу вверх.

— Не уходи, — попросила она.

— Я никуда не уйду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она легла, вытянулась на кровати, но глаза не закрывала — смотрела на меня, следила за каждым движением, как будто боялась, что я исчезну.

— Клаус, — позвала она.

— Что?

— Мне всё ещё жарко.

— Пройдёт, — повторил я. — Завтра будешь как огурчик.

— Как огурец, — поправила она. — Огурчики — это маленькие. А я большая.

— Как скажешь, — я не стал спорить. — Ты у меня большая. Самая большая.

Она улыбнулась.

— Ты смешной, — сказала она. — И серьёзный, и смешной. И красивый. И добрый.

— А вот добрый — это вряд ли.

— Ты меня не тронул, хотя мог. Любой другой на твоём месте…

— Любой другой — это не я, — перебил я.

— Вот именно. Ты — другой. Поэтому ты мне и нравишься.

Я хотел что-то ответить, но она вдруг села — резко, так, что я не успел среагировать. Обхватила меня за шею, притянула к себе.

— Мила…

— Поцелуй меня, — прошептала она. — Один раз. Пожалуйста.

— Нет, — я попытался отстраниться, но она держала крепко.

— Ты не хочешь, — я взял её за запястья, отвёл от себя. — Ты хочешь спать. И завтра проснуться с ясной головой.

— Я хочу тебя, — упрямо сказала она.

— Завтра ты захочешь меня так же?

Она замерла. Её глаза расширились.

— Не знаю, — честно ответила она. — А завтра ты захочешь меня?

— Я хочу тебя уже который день, — признался я. — И завтра буду хотеть. И послезавтра. Но это не значит, что я должен брать тебя сейчас, когда ты не в себе.

Она смотрела на меня долго. Очень долго. Потом вздохнула и откинулась на подушку.

— Ты невыносим, — сказала она.

— Я знаю.

— Ты самый невыносимый дракон на свете.

— Спасибо.

— Это был не комплимент.

Она хотела что-то ответить, но тут её глаза закатились, и она начала падать. Я подхватил её, прижал к себе.

— Мила?

— Я… я не падаю, — пробормотала она. — Я просто… отдыхаю.

— Ты теряешь сознание, — сказал я. — Зелье выветривается, организм устал.

— Не теряю, — возразила она, но её глаза уже закрылись.

Я уложил её на подушку, поправил одеяло. Мила открыла глаза — мутные, но уже не такие безумные.

— Говори со мной.

— О чём?

— О чём хочешь.

Я помолчал. Потом начал рассказывать.

— Знаешь, у нас в замке есть подземелье. Старое, заброшенное. Говорят, там живут привидения.

— Правда? — она приоткрыла один глаз.

— Нет, — я усмехнулся. — Там живут крысы. Большие, жирные крысы, которые воруют сыр с кухни.

— Грета их ненавидит, — пробормотала Мила.

— Я знаю. Я обещал поставить крысоловки.

— И поставил?

— И поставил. Но крысы оказались умнее. Они научились открывать крысоловки.

— Умные крысы, — она улыбнулась.

Мы помолчали. Я гладил её по волосам, чувствуя, как они скользят сквозь пальцы.

— Клаус, — позвала она.

— М?

— А ты боишься крыс?

— Нет.

— А чего ты боишься?

Я задумался. Чего я боюсь? Темноты? Высоты? Одиночества?

— Боюсь, что ты завтра проснёшься и не вспомнишь этот разговор, — честно ответил я.

— Вспомню, — пообещала она.

— Ты не помнишь, что было час назад.

— Помню, — она нахмурилась. — Ты сказал, что я большая. И что я тебе нравлюсь.

— Я этого не говорил, — возразил я.

— Сказал, — упрямо повторила она. — Я запомнила.

Я не стал спорить. Пусть думает, что хочет.

— Клаус, — снова позвала она.

— Что?

— А ты правда думаешь, что Авианна меня отравила?

— Я не думаю, я знаю.

Она замолчала. Я думал, уснула, но нет — открыла глаза и снова посмотрела на меня.

— Клаус, — сказала она.

— Что?

— А ты когда-нибудь влюблялся?

— Влюблялся.

— В кого?

— В девушку, — я пожал плечами. — Давно. Когда был молодым и глупым.

— Что случилось?

— Ничего, — я усмехнулся. — Она не ответила взаимностью.

— Она дура, — твёрдо сказала Мила.

— Возможно, — я не стал спорить. — Но тогда я так не думал.

— А ты сейчас влюблён?

Я помолчал. Стоило ли говорить правду? Она всё равно не запомнит. Или запомнит? С этой девушкой никогда не знаешь наверняка.

— Ага.

— В кого?

— В одну упрямую землянку, — я посмотрел на неё. — Которая сейчас лежит передо мной и задаёт глупые вопросы.

Глава 23 «Опять невеста!!»

Пальцы были тёплыми, сильными, двигались медленно — от лба к затылку, от затылка к шее, а потом обратно, по кругу, каждый раз задерживаясь на висках. Это было приятно. Так приятно, что я не хотела открывать глаза. Не хотела, чтобы это заканчивалось. Внутри разливалось тепло. Тягучее, как мёд.

— Ты уже не спишь, — сказал голос над ухом. Низкий, бархатистый, чуть хриплый со сна. Клаус.

Я замерла. Воспоминания хлынули потоком. Бал. Вино. Авианна. Женщина с короткими волосами. «Мама Клауса». А потом — темнота. И этот голос, который шептал что-то, успокаивал. Или мне приснилось?

— Я… что ты здесь делаешь? — прошептала я, не открывая глаз. Боялась, что если увижу его, то покраснею. А я и так уже горела. Щёки, шея, даже кончики ушей.

— Лежу, — спокойно ответил он. — И глажу тебя по голове. Ты не возражаешь?

Я открыла глаза.

Мы лежали в моей кровати. Я — под одеялом, укутанная до подбородка. Он — поверх, в одной белой рубашке с расстёгнутым воротом, которая сползла с плеча, открывая ключицу и край кожи. Его рука лежала на моей голове, пальцы перебирали волосы, запутались в прядях.

Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах не было насмешки. Только усталость. Похоже вчера я изрядно его вымотала.

— Ты… ты спал здесь? — спросила я, чувствуя, как щёки заливаются краской.

— Сидел в кресле, — он кивнул в сторону камина. — Ты стонала во сне. Громко. Я перебрался на кровать, чтобы успокоить. Думал, что тебе снится кошмар.

— И успокоил?

— Ты перестала стонать. И прижалась ко мне. Я не стал отодвигаться. Мне было… приятно.

Я покраснела ещё сильнее. Кажется, даже уши горели. Я чувствовала тепло его тела через одеяло, через ткань. Очень близко.

— Который час? — спросила я, чтобы сказать хоть что-то.

— Раннее утро, — он убрал руку с моей головы, и я почувствовала, как холодок пробежал по коже. — Солнце только встало. Скоро начнётся испытание. Но ты ещё можешь полежать.

Я попыталась встать, откинуть одеяло, но он прижал меня за плечи — мягко, но настойчиво, так, что я не могла пошевелиться. Ладони Клауса были горячими даже сквозь тонкую ткань рубашки.

— Не убегай, — сказал он, и его голос дрогнул. — Побудь ещё немного со мной. Пожалуйста. Это всё, что мне сегодня нужно.

Я замерла. Он никогда не говорил «пожалуйста». Он никогда не просил. Приказывал, требовал, настаивал, насмехался — но не просил. Это было что-то новое. Что-то пугающее.

— Ты странно себя ведёшь, — сказала я, глядя на него. — Что вчера случилось? Почему ты такой?

— Ты вела себя странно весь вечер, — он усмехнулся, и в его глазах заплясали чертики. — Так что я могу позволить себе минутную слабость. Думаю, ты не против. Тем более что не помнишь.

— Что я делала? — я попыталась вспомнить. Бал, танцы, вино. Потом — провал. Только обрывки: чьи-то руки, его голос, его мама. — Я ничего не помню. Помню, что пила с Авианной. А потом… темнота.

— Поверь, некоторые вещи лучше не вспоминать. Стыдно будет. Я не хочу, чтобы ты меня избегала.

— Ты меня пугаешь. Я что-то ужасное сделала?

— Не ужасное, — он погладил меня по щеке тыльной стороной ладони, и этот жест был таким неожиданным, таким нежным, что я перестала дышать. — Ты вела себя мило. Смешно. Глупо. Ты хотела меня поцеловать.

— Я… что?

— И не только, — он улыбнулся. — Но остальное я рассказывать не буду. Чтобы ты не умерла от стыда.

Я хотела спросить ещё, но голова вдруг пронзилась острой болью. Я поморщилась, прижала ладонь к виску.

— Голова раскалывается, — простонала я.

— Похмелье от зелья, — он перегнулся через меня, доставая что-то с прикроватного столика. Его рубашка распахнулась, и я увидела его торс — широкие плечи, рельефные мышцы, оттенки чешуи на ключицах и груди, которая переливалась при свете утра. Он был прекрасен. И я не могла отвести взгляд. Сердце забилось где-то в горле.

— Нравится? — спросил он, заметив мой взгляд, и протянул мне маленький флакон с мутной жидкостью. — Пей. Это поможет.

— Что это? — я взяла флакон, стараясь не смотреть на него. Пальцы дрожали. Флакон был тёплым — от его рук.

— Зелье от похмелья. Моя мать передала. Говорит, что в молодости самой пригождалось.

— Твоя мать… — я вспомнила женщину с короткими волосами, её живые глаза. — Она красивая. И молодая.

— Ей за шестьдесят, — усмехнулся Клаус, поправляя воротник. — Но драконы и их истинные стареют иначе.

— А ты? Сколько тебе? — спросила я, откупоривая флакон.

— Ты правда хочешь это знать?

— Нет, — я выпила зелье. Оно было горьким, с мятным привкусом и чем-то ещё — можжевельником, наверное. Я поморщилась. — Наверное, нет. Не хочу чувствовать себя ещё моложе и глупее.

Я отдала флакон, попыталась снова встать. На этот раз он не удержал. Я села, откинула одеяло и замерла. На мне была только нижняя рубашка — тонкая, почти прозрачная, едва прикрывающая бёдра. Платье висело на спинке стула. Я почувствовала, как его взгляд скользнул по мне — от плеч до колен. И задержался.

— Ты меня раздевал? — спросила я, не глядя на него, и услышала, как голос сорвался на писк.

— Ты сама разделалась. Во сне, — он отвел взгляд, но я заметила, как напряглись его скулы.

— Я уже слышала эту историю, — я натянула одеяло обратно до подбородка, чувствуя, как жар заливает щёки, грудь, всё тело. — И не верю.

— Не веришь — не надо, — он встал с кровати. Медленно, нехотя. Потянулся, и я снова увидела его торс, его живот, край брюк, которые сидели низко. Я отвела взгляд, но он уже заметил.

— Любуйся, пока есть возможность, милая.

— Пф…

Я хотела огрызнуться, но не нашла слов. Только натянула одеяло выше и отвернулась к стене.

— Что будем делать с Авианной? — спросила я, чтобы сменить тему.

Он помолчал. Я слышала, как он застёгивает пуговицы камзола.

— Разберёмся. Сегодня.

— Не выгоняй её, — попросила я. — Пожалуйста. Хотя-бы без позора.

— Ты слишком добрая, Мила. Это тебя и губит.

— Лучше быть доброй, чем злой.

Он ничего не ответил. Только тихо вздохнул.

— Иди, приведи себя в порядок. Через час сбор в Большом зале. Сегодня «Сердце Владыки».

— Что это? — я повернулась к нему.

— Лабиринт. Иллюзии. И трон в конце, — он подошёл к двери, обернулся. — Не переживай, я буду следить.

— Ты за мной шпионишь? — притворно возмутилась я.

— Забочусь, — поправил он. — О своей невесте.

Он вышел, оставив меня сидеть на кровати с открытым ртом. И вот опять. Опять он это сделал! Да…

Через час мы собрались в Большом зале.

Судьи сидели на местах, претендентки — на стульях вдоль стен. Брунхильда выглядела бледной, но довольной — кажется, её план с обмороком удался на славу. Миран зевала, прикрывая рот ладонью, и косилась на судей с лёгким презрением. Валерия, напротив, сияла. Её изумрудное платье переливалось при свете магических сфер, и она улыбалась так, будто уже выиграла.

— Сегодня десятое испытание, — объявил распорядитель. — «Сердце Владыки». Вы войдёте в лабиринт, полный иллюзий. Ваша задача — найти трон в центре. Кто справится первой — получит преимущество.

— А где Авианна? — спросила Брунхильда, оглядывая зал.

— Леди Авианна… — распорядитель замялся, взглянул на судей. — Леди Авианна отказалась от участия в отборе и покинула поместье рано утром.

— Что? — я вскочила. — Она уехала? Зачем?

— Её решение, — судья-дракон усмехнулся, и его масляные глазки сверкнули. — Видимо, не выдержала конкуренции. Или её совесть проснулась.

— Но это же позор для её клана! — воскликнула Брунхильда.

— Её клан сам разберётся, — отрезал судья-дракон. — Не ваше дело.

Я села, чувствуя, как внутри всё сжимается. Авианна уехала. Не попрощалась. Не объяснила. Просто исчезла. Оставив после себя только вопросы.

— Ты в порядке? — шёпотом спросила Миран.

— Нет, — ответила я. — А что теперь с тобой? Если она выбыла, то выбывания отменяются? Тебя не отпустят?

Брунхильда побледнела ещё сильнее.

— Не отпустят, — тихо сказала она. — Теперь придётся дотерпеть до конца. Иначе клан сочтёт это бегством.

— Но это нечестно! — я сжала кулаки.

— А кто обещал честность? — она горько усмехнулась. — Добро пожаловать в мир драконов, Мила. Здесь редко играют по правилам.

Валерия смотрела на нас со своей стороны зала, и улыбка её была такой сладкой, что у меня заныли зубы. Она знала. Она точно знала. Может причастна?

Лабиринт находился в подземелье замка — там, куда слугам запрещалось ходить без сопровождения. Стены были сложены из тёмного камня, факелы горели тускло, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Пол был неровным, кое-где зияли провалы, прикрытые магией. Воздух пах сыростью и древностью.

— Правила просты, — объявил распорядитель. — Идёте в одиночку. Не сворачиваете с отмеченного пути. Иллюзии могут быть пугающими, но они не причинят вам вреда. Главное — не останавливайтесь. Доверяйте себе. Слушайте себя.

Мы вошли втроём — я, Брунхильда и Миран. Валерия — впереди, её изумрудное платье мелькало в полумраке, как маяк.

— Держитесь вместе, — шепнула Брунхильда. — Не отходите друг от друга. К чёрту эти правила. Мне тут страшно.

— А если разлучат иллюзии?

— Не разлучат, — сказала Миран. — Держитесь за руки. Крепко.

Мы взялись. Я чувствовала тепло ладони Брунхильды и холод — Миран. Две подруги. Две опоры.

— Идём, — сказала я.

Лабиринт тянулся бесконечно. Коридоры раздваивались, петляли, иногда упирались в тупики. Мы шли, сверяясь с картой, которую дали судьи, но карта, кажется, врала. Думаю у драконихи карта получше…

— Нам налево, — сказала Брунхильда.

— Нет, направо, — возразила Миран. — Карта врёт. Я чувствую магию отвода глаз. Кто-то подменил знаки.

— Откуда ты знаешь?

— Дроу чувствуют иллюзии. Это наше.

Мы пошли направо. Коридор расширился, факелы стали гореть ярче, и на стенах заплясали тени.

— Смотрите, — я замерла.

Из стен выходили фигуры. Люди в лохмотьях, с пустыми глазами, с протянутыми руками. Они шли к нам, но не касались — только смотрели. В их взглядах было столько боли, что у меня защемило сердце.

— Иллюзии, — сказала Миран. — Не смотрите на них. Они питаются страхом.

Я отвернулась, но одна фигура приблизилась вплотную. Женщина с длинными светлыми волосами. Мама.

— Мила, — прошептала она. — Почему ты меня бросила?

— Ты не моя мама, — сказала я, сжимая кулаки. — Моя мама умерла.

— Я умерла из-за тебя, — прошептала фигура. — Если бы ты не отвлекла меня за рулём… если бы ты не закричала…

— Это неправда! — закричала я.

— Бежим, — крикнула Брунхильда, дёргая меня за руку. — Это иллюзия! Она играет! Не верь!

Мы побежали. Фигуры тянули руки, но не касались — только шептали, только плакали. Коридор сузился, стены сомкнулись. Я задыхалась.

— Стойте, — Миран остановилась. — Дальше пропасть.

Мы замерли на краю. Внизу было темно. Бездонно. Я не видела дна.

— Как перейти? — спросила я.

— Мост, — Брунхильда указала на едва заметную светящуюся дорожку, которая дрожала в воздухе. — Идите за мной. Не смотрите вниз.

Мы двинулись. Мост дрожал, прогибался под ногами, но держал. Я не смотрела вниз. Только вперёд.

Мы почти дошли до центра, когда из-за поворота вышли две фигуры. Валерия и Авианна.

— Авианна? — я замерла. — Ты… ты же уехала!

— Уехала. Пусть все так и думают.

— Зачем? — я смотрела на Авианну, не веря. — Мы же подруги!

— Подруги? — Авианна рассмеялась — зло, истерично, срываясь. — Ты украла его! Он смотрел только на тебя! Ни разу не взглянул в мою сторону! Даже когда я стояла рядом. Даже когда я улыбалась. Даже когда я надевала самое красивое платье.

— Ты сама виновата, — сказала Брунхильда, вставая передо мной. — Нельзя заставить человека любить.

— Зато можно убрать пару соперниц, — Валерия достала кинжал — тонкий, с рубином на рукояти. — И тогда он посмотрит на нас.

— Ты больная, — прошептала я.

— Возможно, — она улыбнулась. — Но я богатая и красивая. А ты — никто. И останешься никем.

Авианна шагнула ко мне, и я увидела в её глазах ненависть. Настоящую, слепую ненависть, которая вытеснила всё остальное.

— Прости, Мила, — сказала она. — Но ты не должна была появляться.

Она толкнула меня. Я полетела вниз. Сверху слышалась борьба. Кажется девочек они столкнуть не успели. Вот и хорошо…

Что-то подхватило меня, обвило, остановило падение. Тёплая, пульсирующая сила держала меня на весу. Я висела в воздухе, чувствуя, как она течёт по телу, как ласкает кожу.

— Ловушка, — прошептала я.

— Не ловушка, — раздался голос Клауса. — Сиди смирно.

Он стоял на краю пропасти, протягивая руку. В ней светился кристалл — тот самый, что показывал совместимость.

— Да, следил, — сказал он, помогая мне выбраться. — И вовремя.

— Ты… ты знал? — спросила я, чувствуя, как он прижимает меня к себе.

— Я подозревал. У меня есть глаза. И уши.

Борьба прекратилась.

Авианна смотрела на нас, и её лицо искажалось от злобы и боли. Она была похожа на раненую птицу — крылья дрожали, перья топорщились.

— Я люблю тебя, Клаус! — закричала она. — С детства! С того самого дня, как ты приехал в моё поместье! Почему ты выбрал эту служанку⁈ Она никто! Она грязь! Она не достойна…

— Ты мне не нужна, — холодно ответил он. — Никогда не была нужна.

— Неправда! — Авианна рухнула на колени. — Ты просто не знаешь меня! Я могу быть лучше! Я докажу! Я стану лучше неё!

— Уведите её, — Клаус кивнул страже. — И свяжитесь с её кланом. Пусть забирают.

— Нет! — закричала Авианна, когда её подхватили под руки. — Не отпускай меня! Я люблю тебя! Мила, прости! Прости меня, пожалуйста!

Я смотрела, как её уводят, и чувствовала, как слёзы текут по щекам.

— Ты плачешь, — сказал Клаус, вытирая мою щёку большим пальцем.

— Она была моей подругой, — прошептала я. — Или я так думала.

— А я не могу заставить себя любить, — сказал он. — И не буду врать.

Клаус обнял меня, прижал к себе. Я уткнулась носом ему в грудь, чувствуя, как стучит сердце — ровно, сильно, успокаивающе.

— Всё закончилось, — сказал он.

Глава 24 «Слабых убивают»

Мила

Большой зал. Все взгляды — на мне. Судьи на своих местах, претендентки на стульях вдоль стен. Брунхильда сжала мою руку, когда я села рядом, Миран кивнула из своего угла. Валерия сидела напротив, её изумрудное платье переливалось в свете свечей, лицо — непроницаемая маска.

Авианны не было. Пустое место между Миран и Валерией казалось зияющей раной. Я ещё чувствовала её объятия, её смех, её шёпот на балу: «За нас». Зачем ты это сделала, птичка? Зачем поверила Валерии? Или сама придумала?

Распорядитель вышел в центр, развернул свиток, но не успел произнести ни слова — дверь за главным столом распахнулась, и вошёл Клаус.

Он был в тёмно-синем камзоле с серебряной вышивкой. Но теперь он смотрел на меня иначе.

Он поднялся на возвышение, повернулся к судьям, потом к нам.

— Дамы, — начал он, и голос его разнёсся под сводами, заставляя смолкнуть даже самое тихое дыхание. — Отбор невест окончен.

По залу пронёсся вздох. Кто-то охнул, кто-то выдохнул с облегчением. Я почувствовала, как Брунхильда вцепилась в мою руку так, что хрустнули пальци.

— Я принял решение, — продолжил Клаус, и его взгляд остановился на мне. — Моей невестой станет Мила.

Тишина. Абсолютная, звенящая, как струна, которую вот-вот оборвут. Я не дышала. Сердце колотилось где-то в горле, и мне казалось, что его стук слышат все.

— Без клана, — прошипел кто-то из судей. Я узнала голос — судья-дракон, лорд Вальдемар. Он вскочил с места, его лицо побагровело, маленькие глазки сверкнули злобой. — Это противоречит традициям! Она не принадлежит ни к одному из пяти кланов! Она — никто! Служанка, которую вы подобрали на кухне!

Клаус медленно повернулся к нему. Его лицо стало ледяным — таким, каким я видела его в первый день, когда он смотрел на меня как на пустое место.

— Лорд Вальдемар, — произнёс он, и в голосе его зазвенела сталь, — вы забываете, кто здесь Владыка. И вы забываете законы Совета, которые сами же и писали. Статья сорок седьмая, пункт три: «Владыка вправе прекратить отбор в любой момент, если найдёт Истинную пару, независимо от её происхождения, клана или статуса».

Судья-дракон открыл рот, чтобы возразить, но Клаус поднял руку — жест, не терпящий возражений.

— Моя мать, — сказал он, и голос его стал тише, но от того только весомее, — была «никем» для таких, как вы. Человеком. Служанкой в собственном мире. И она объединила кланы, когда никто другой не мог проронить ни слова. — Он сделал паузу, обводя взглядом судей. — Если бы я слушал тех, кто называл её «никем», меня бы не было на этом троне. Никого из нас не было бы. Мы все были бы прахом в старой войне.

В зале стало тихо. Даже Валерия опустила глаза.

— Мила — моя невеста, — закончил Клаус. — И если кто-то ещё оскорбит её, он ответит передо мной.

Судья-дракон сел, сжав челюсть так, что на скулах заиграли желваки. Его взгляд скользнул по мне, и в нём было столько ненависти, что мне захотелось провалиться сквозь землю. Но я выдержала. Не отвела глаз. Не испугалась.

— Поздравляю, — сказала Брунхильда, сжимая мою руку. Её голос дрожал — от радости, от облегчения, от того, что этот кошмар наконец закончился.

— Ты спятила? — прошептала я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Я не хотела выигрывать.

— А выиграла, — усмехнулась Миран из-за плеча. — Не прибедняйся. Мы видим, как ты смотришь на этого дракона.

Валерия смотрела на меня. Её лицо было бледным, губы сжаты, но в глазах — не злость. Усталость. Словно она давно знала, чем это кончится, и теперь просто ждала, когда упадет занавес.

— Поздравляю, — сказала она, и в её голосе не было яда. Только пустота. — Ты получила то, что хотела.

— Я не хотела… — начала я, но она уже отвернулась.

После объявления судьи удалились на совещание — обсуждать детали закрытия отбора. Клаус исчез в своих покоях, бросив на меня быстрый взгляд, который обещал: «Поговорим позже». А я осталась в зале, окружённая шепотками гостей и слуг, которые смотрели на меня так, будто я выросла вторую голову.

— Идём, — сказала Брунхильда, взяв меня за руку. — Нам нужно поговорить.

Мы вышли в сад. Утро было серым, небо затянуто тучами, но воздух пах влажной землёй и поздними розами.

— Ты в порядке? — спросила Брунхильда, садясь на скамью и похлопывая рядом.

— Да… Нет, — честно ответила я, опускаясь рядом. — Для вас путь может и закончен, а для меня…

Миран стояла напротив, скрестив руки на груди.

— А теперь я невеста Владыки, — я провела рукой по лицу. — Боги, как это звучит. Невеста Владыки. Я — служанка, которая драла полы в этом замке месяц назад.

Мы рассмеялись — нервно, на грани истерики. Смех вырвался наружу, разрывая клубок напряжения, который душил меня с самого утра.

— Что теперь будет? — спросила Миран. — Ты поедешь с ним? Будешь готовиться к свадьбе?

— Наверное, — я пожала плечами. — Он говорил что-то про подготовку. Нужно немного поиграть в любовь…

— Играть? — Брунхильда подняла бровь.

Я покраснела. Щёки залило жаром, и я отвернулась, сделав вид, что рассматриваю розы.

— Ты влюблена в него, — сказала Миран.

— С чего ты взяла? — огрызнулась я, но голос дрогнул.

— Ты краснеешь каждый раз, когда он входит в комнату. Ты смотришь на него, когда думаешь, что никто не видит. И ты спишь с ним в одной постели, хотя должна была ненавидеть, — Миран усмехнулась. — Это не ненависть, Мила. Это любовь.

— Мы не спим в одной постели! — возмутилась я. — То есть спим, но не… Он просто… Он успокаивал меня, когда мне было страшно. И когда я была пьяна. И когда…

— Всё, хватит, — Брунхильда подняла руку. — Ты влюблена. Он влюблён. Все счастливы. Кроме Валерии.

— Валерия… — я замолчала, вспомнив её пустой взгляд. — Она выглядела… сломленной. А Авиана? Что будет с ней?

— Её дядя не простит ей поражения, — сказала Миран, и её голос стал серьёзным. — Он искал власти через неё. А теперь его планы рухнули. Такие, как он, не сдаются. Будь осторожна, Мила.

— Я знаю, — кивнула я, чувствуя, как холодок бежит по спине. — Но что я могу сделать? Я — никто. Служанка. У меня нет ни власти, ни связей, ни денег.

— У тебя есть Клаус, — напомнила Брунхильда. — И мы. Дроу не забывают друзей. Если понадобится помощь — зови.

— И гномы, — добавила Миран, усмехнувшись. — Хотя я не гном, но Брунхильда — почти. Скоро она станет владыкой дроу, представляешь?

— Что? — я вытаращилась на подругу.

— Мой отец, — Брунхильда вздохнула, — регент дроу уже много лет. Но он стар и устал. Совет решил, что пора передать власть наследнице. А наследница — я. Через месяц меня коронуют.

— Ты станешь владыкой? — я не верила своим ушам.

— По законам дроу, власть передаётся по материнской линии, но для отца сделали исключение. Так что да, я буду править подземным народом. Представляешь? Гномиха на троне дроу.

— Это… это потрясающе, — я обняла её. — Я так за тебя рада.

— Не радуйся раньше времени, — она усмехнулась, но в глазах блестели слёзы. — Меня ждёт куча проблем. Раскол в клане, недовольные старейшины, эльфы, которые считают, что дроу должны остаться под землёй… Но я справлюсь. Я должна.

— Ты справишься, — твёрдо сказала Миран. — Мы с тобой.

Они обнялись, и я почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Дружба. Та, которую не купить за деньги и не получить по наследству. Та, которую я нашла здесь, в этом странном мире драконов и магии.

— А ты? — спросила я у Миран. — Ты поедешь с ней?

— Куда я денусь, — вздохнула та. — Кто её защитит от интриганов? Она же гном. Гномы не умеют плести заговоры, они рубят с плеча. А дроу — умеют. Я буду её тенью.

— Тогда я спокойна, — улыбнулась я. — С такой тенью ей ничего не грозит.

Мы посидели ещё немного, болтая о пустяках, о планах на будущее, о том, как будем встречаться, когда всё устаканится. Я обещала приехать на коронацию Брунхильды. Она обещала приехать на мою свадьбу.

— Если она состоится, — добавила я, вспомнив план Клауса.

— Состоится, — уверенно сказала Брунхильда. — Я видела, как он на тебя смотрит. Этот дракон не играет. Он влюблён по уши.

— Не знаю, — я опустила глаза. — Вдруг он передумает?

— Не передумает, — отрезала Миран. — Такие, как он, не передумывают. Они завоевывают. И ты уже завоёвана.

Я хотела возразить, но не нашла слов. Потому что она была права.

Клаус

Я вышел из Большого зала и сразу свернул в боковой коридор, ведущий к библиотеке. Нужно было перевести дух. Всё это время — отбор, интриги, его взгляды, её слёзы — давило на плечи, как каменная плита.

«Моя невеста».

Я сказал это. При всех судьях. При всех претендентках. При Валерии, которая смотрела на меня так, будто я предал её лично. При её дяде, который, наверное, уже точит когти, чтобы вонзить мне в спину.

— Господин, — раздался голос за спиной.

Я обернулся. Лорд Вальдемар стоял в полумраке коридора, его лицо было в тени, но маленькие глазки сверкали, как угли.

— Вы совершаете ошибку, — сказал он, подходя ближе. — Эта девчонка… Она погубит ваш трон.

— Идите, лорд. Ваше мнение услышано.

— Вы думаете, что победили? — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько яда, что мне захотелось вытереть лицо. — Вы думаете, что эта человеческая девка сделает вас сильнее? Нет, мой Владыка. Она сделает вас слабее. А слабых — убивают.

— Это угроза? — я шагнул к нему, и он попятился.

— Это предупреждение, — он выпрямился, поправил камзол. — Старые порядки не умирают просто так. Кланы помнят, что такое сила. И когда увидят, что вы ведётесь на юбку служанки, они отвернутся от вас. Все. Даже ваши верные псы.

— Я не ведусь на юбку, — сказал я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Я выбрал ту, кого считаю достойной. И если вы думаете, что ваши интриги меня остановят, вы ошибаетесь.

— Увидим, — он развернулся и ушёл, оставив меня стоять в пустом коридоре.

Я сжал кулаки. Старый интриган. Сколько лет он сидел в Совете, плетя заговоры, подкупая судей, манипулируя голосами. Его племянница — пешка, которую он использовал, чтобы пробиться к трону. А теперь, когда пешка проиграла, он наверняка ищет другие способы.

«Слабых убивают».

Я вспомнил отца. Как он рассказывал о старых временах, когда драконы дрались за власть, когда каждый клан сам за себя, когда смерть была обычным делом. Мать изменила всё. Она принесла мир. А теперь этот мир рушится, потому что такие, как Вальдемар, хотят вернуть старые порядки — выживает сильнейший, слабый погибает.

Но я не позволю. Ради будущего. Если цепляться за старое, то всё вернётся к пещерам и камням.

Глава 25 «Притворяться»

Сад опустел. Брунхильда и Миран ушли готовиться к отъезду, их голоса стихли за поворотом, оставив меня одну среди мокрых роз и серого неба. Я сидела на скамье, и смотрела на капли воды, которые стекали с лепестков, падая в землю, растворяясь в ней, как мои мысли — в этом новом мире, который вдруг стал моим домом.

Невестой Владыки.

Я произнесла эти слова про себя, и они показались мне чужими, будто я примеряла платье, которое никогда не носила. Я — невеста дракона. Смешно. Абсурдно. Страшно.

Если бы кто-то сказал мне месяц назад, что я буду сидеть в саду замка наследного Владыки и размышлять о своей помолвке, я бы рассмеялась ему в лицо. А теперь я сидела здесь, и внутри меня всё дрожало — от холода, от страха, от того, что я чувствовала к этому золотоволосому дракону.

Когда это началось? — спрашивала я себя, глядя на розы, которые качались на ветру, роняя капли. Когда я перестала его ненавидеть? Когда его насмешки перестали меня злить, а начали… забавлять? Когда я начала ждать его появления в зале, ловить его взгляд, краснеть от его прикосновений?

Я не знала ответа. Может быть, в тот день, когда он надел мне туфли на коленях. Или когда сжёг мой экзаменационный лист, чтобы спасти меня от позора. Или когда обнимал меня во сне, боясь разбудить. Я не знала. Но знала одно: я уже не хочу уходить.

Что теперь? Что будет завтра? Что будет через месяц?

Я не знала. И это незнание давило сильнее, чем любое испытание отбора. Я поднялась, чувствуя, как ноги гудят от долгого сидения, и направилась к замку. Внутри меня было пусто и в то же время тесно — все эти чувства, страхи, надежды сжались в тугой комок где-то под рёбрами.

Коридоры замка гудели голосами — слуги, гости, судьи, все суетились, обсуждая случившееся. Я шла, не глядя по сторонам, пока не оказалась у дверей кабинета Клауса. Секретарь, который сидел за столиком у входа, поднял голову.

— Господин Клаус ждёт вас, — сказал он, кивая на тяжёлую дубовую дверь.

Я толкнула её, вошла, и дверь закрылась за спиной, отрезая меня от шума внешнего мира.

Кабинет был залит мягким светом магических сфер, парящих под потолком. Воздух пах деревом, старыми книгами и воском. Клаус стоял у окна, спиной ко мне, сцепив руки за спиной.

Его тёмно-синий камзол сидел идеально, подчёркивая широкие плечи, а золотистые волосы падали на воротник, мерцая в полумраке. Он был прекрасен. И от этого прекрасного у меня внутри всё переворачивалось.

— Ты пришла, — сказал он, не оборачиваясь. Голос его был тихим, чуть усталым, но в нём чувствовалась сталь — та, которую я научилась узнавать.

— Ты хотел поговорить, — ответила я, опускаясь в кресло у камина. Огонь потрескивал, отбрасывая тени на стены. — Говори.

Он повернулся. Его глаза — пронзительные — встретились с моими, и я почувствовала, как внутри всё сжимается. Он подошёл ближе, остановился напротив, скрестил руки на груди. Молчал. Секунду. Две. Три.

— Я должен объяснить тебе план, — начал он, и голос его стал деловым, как у человека, который привык отдавать приказы. — До свадьбы мы играем роль влюблённой пары. Всё должно выглядеть убедительно — взгляды, прикосновения, улыбки. Никаких сомнений у Совета и кланов. Я хочу, чтобы все видели: я сделал выбор, я счастлив, моя невеста достойна.

— Играть, — повторила я, чувствуя, как слово жжёт губы. — Значит, притворяться?

— Притворяться, — он кивнул, и в его глазах мелькнула тень — сомнение? Боль? — А потом, после свадьбы, когда всё уляжется, ты публично заявишь, что я невыносим. Что ты не можешь больше терпеть мой характер. Что я холодный, эгоистичный, невнимательный. Бросишь меня. На глазах у Совета. На глазах у кланов.

— А ты? — спросила я, вцепившись в подлокотники кресла. Внутри меня поднималась волна — злости, обиды, страха. Он говорил об этом так спокойно, будто речь шла о смене скатерти на столе. А я чувствовала, как каждое его слово вонзается в моё сердце, как нож.

— Я буду изображать разбитое сердце, — он усмехнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Буду пить в одиночестве, хлопать дверями, избегать общества. Через пару месяцев объявлю, что больше никогда не женюсь, потому что люблю тебя и мне никто не нужен. И все оставят меня в покое.

— Звучит… жестоко, — я отвела взгляд. В горле пересохло. — Ты готов пойти на это ради того, чтобы не жениться?

— Я готов пойти на многое, — он подошёл ближе, сел на край стола, глядя на меня сверху вниз. — Но не ради того, чтобы не жениться. Ради тебя.

Я замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось с бешеной силой, словно пыталось вырваться из грудной клетки.

— Что ты имеешь в виду? — прошептала я, чувствуя, как воздух в комнате становится плотным, почти осязаемым.

— Я имею в виду, — он наклонился, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего, и я видела каждую золотую искорку в его глазах, каждую ресницу, каждую морщинку у губ, — что я не хочу, чтобы ты уходила. Я хочу, чтобы ты осталась. Но я не имею права просить тебя об этом, Мила. Ты заслуживаешь свободы. Домика в лесу. Огорода. Тишины. А я — я дракон, у которого миллион врагов и ни одной свободной минуты. Ты будешь несчастна со мной.

— Откуда ты знаешь? — вырвалось у меня, и голос дрогнул. Я чувствовала, как слёзы подступают к глазам, но заставляла себя не плакать. Не сейчас. Не перед ним. — Откуда ты знаешь, что я буду несчастна?

— Потому что ты сама мне это говорила, — он горько улыбнулся. — С первого дня. «Я хочу домик в лесу. Тишину. Покой. И чтобы никто не дёргал». А я — я вечно буду тебя дёргать. Совет, интриги, войны, политика. Ты не выдержишь.

— Ты не знаешь, что я выдержу, а что нет, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается что-то горячее, злое, отчаянное. — Ты не знаешь меня, Клаус.

— Знаю, — он посмотрел на меня так пристально, что я почувствовала, как мурашки бегут по спине. — Я знаю, что ты упрямая, честная, смелая. Что ты не сдаёшься, даже когда всё против тебя. Что ты жалеешь всех вокруг, даже тех, кто заслуживает наказания. Что ты спишь, свернувшись калачиком, и говоришь во сне про бутерброды с маслом. Я знаю тебя, Мила. И поэтому я не могу позволить тебе остаться. Ты заслуживаешь большего, чем роль жены дракона, за которым охотятся убийцы.

Я молчала. Слова застревали в горле, потому что он был прав. Я действительно мечтала о покое. О свободе. О том, чтобы никто не дёргал. Но когда он говорил это, когда он смотрел на меня с такой тоской, я вдруг поняла: я больше не хочу покоя. Я хочу его.

Что со мной происходит? — спрашивала я себя, глядя в его золотые глаза. Я же должна ненавидеть его за этот план. За то, что он готов меня бросить. За то, что он говорит об этом так спокойно. Но я не ненавижу. Я… я хочу остаться.

— Хорошо, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Я сделаю, как ты просишь. Сыграю роль. Брошу тебя. Получу домик. И уйду.

Он замер. В его глазах мелькнула боль — быстрая, острая, как удар кинжала. Но он быстро взял себя в руки, усмехнулся, скрестил руки на груди.

— Вот и отлично, — сказал он, и в голосе его появилась та самая насмешливая нотка, которую я ненавидела и любила одновременно. — Просто сделка. Никаких чувств. Ты получишь свободу, я — покой. И все будут счастливы.

— Да, — кивнула я, чувствуя, как слова жгут язык. — Просто сделка. Ничего для меня не значит.

— Ничего? — он приподнял бровь, и в его глазах заплясали чертики. — А вчера ты говорила иначе. Вчера ты буквально вешалась на меня, Мила. Ты целовала меня, трогала, просила раздеть тебя. Или ты уже забыла?

Я покраснела. Щёки залило жаром, и я отвернулась, вцепившись в подлокотники кресла. Воспоминания хлынули потоком — его руки на моём теле, его губы на моей шее, его шёпот в темноте.

— Я была пьяна, — выдавила я. — Ты сам сказал — зелье. Это не считается.

— Не считается, — он медленно поднялся, шагнул ко мне, и я почувствовала, как его тень накрывает меня. — Но сейчас ты трезва, Мила. И я вижу, как ты на меня смотришь.

— Я ни на что не смотрю! — я вскочила, но он был ближе, чем я думала. Я упёрлась спиной в стену, и отступать было некуда. — Ты просто… ты невыносим.

— Я знаю, — он сделал ещё шаг, и теперь между нами было всего несколько сантиметров. Я чувствовала его дыхание, его запах — мороз, хвоя, что-то пряное, от чего кружилась голова. — Но ты всё равно не можешь отвести от меня взгляд.

— Это не…

Он прижал меня к стене.

Я не успела ни сказать, ни сопротивляться. Он просто взял моё лицо в ладони и поцеловал — глубоко, жадно, так, что у меня перехватило дыхание. Язык его скользнул в мой рот, и я забыла, как дышать. Мир сузился до его губ, до его рук, до его тела, которое прижималось ко мне так тесно, что я чувствовала каждый мускул, каждый дюйм его горячей кожи.

Я должна остановить это, — пронеслось в голове, но тело не слушалось. Мои руки сами обвили его шею, пальцы запутались в его золотистых волосах, притягивая ближе. Я хотела его.

— Я хочу тебя, Мила, — прошептал он, отрываясь от моих губ, и голос его был хриплым, низким, почти звериным. — И я не могу больше притворяться, что это сделка.

— А что это? — выдохнула я, чувствуя, как его рука скользит по моему бедру, задирая подол платья. Ткань поползла вверх, и я почувствовала, как прохладный воздух касается моей кожи.

— Это я, сходящий с ума по тебе, — ответил он и снова поцеловал — жёстко, требовательно, заставляя меня выгнуться навстречу.

Его рука забралась под юбку. Пальцы скользнули по внутренней стороне бедра — горячие, уверенные, и я почувствовала, как внизу живота разливается сладкая боль ожидания.

Он улыбнулся, когда я ахнула, и его пальцы добрались до самого чувствительного места — через тонкое кружево белья, которое мгновенно намокло от моего желания.

— Уже такая влажная, — прошептал он мне в ухо, и голос его дрожал от возбуждения. — И говоришь, что тебе ничего не значит?

— Заткнись, — фыркнула я, впиваясь ногтями в его плечи, — и делай, что задумал.

Он засмеялся — тихо, хрипло, и я почувствовала, как его член напрягся, упираясь в моё бедро через ткань брюк. Пальцы его сдвинули бельё в сторону и скользнули внутрь. Я вскрикнула, когда они коснулись моего клитора.

Он двигал пальцами медленно, настойчиво, и каждое касание отправляло искру удовольствия в самый центр моего тела. Я вцепилась в его плечи, приподнялась на носочки, подаваясь навстречу его руке, чувствуя, как внутри нарастает волна.

Но он не торопился. Он дразнил меня — то ускоряя, то замедляя, то отводя пальцы, когда я уже была на грани, заставляя меня стонать от разочарования. Я кусала губу, пытаясь сдержать крик, но он не позволял — свободной рукой он сжал мою челюсть, заставляя открыть рот и смотреть ему в глаза.

— Я хочу слышать тебя, — прошептал он, и в его голосе была такая власть, что я подчинилась без возражений. — Всё. Каждый стон. Каждый вздох.

Он снова коснулся меня — на этот раз двумя пальцами, погружаясь внутрь, и я простонала — громко, отчаянно, не в силах сдерживаться. Он двигал пальцами внутри меня, нажимая на ту точку, которая заставляла меня выгибаться дугой, а большим пальцем гладил клитор — сначала медленно, потом быстрее, пока я не почувствовала, что схожу с ума.

— Ты чувствуешь, как я хочу тебя? — прошептал он, прижимаясь ко мне бедрами, и я ощутила его член — твёрдый, горячий, пульсирующий через ткань. — Ты знаешь, что я делаю с тобой?

— Нет, — простонала я, хотя знала — он сводил меня с ума намеренно, заставляя просить, умолять, терять контроль.

— Знаешь, — он улыбнулся, и в его улыбке было столько хищного удовлетворения, что я захотела ударить его и поцеловать одновременно. — Ты знаешь, что я хочу войти в тебя. Что я хочу почувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня. Но сначала — ты кончишь для меня.

— Клаус, — выдохнула я, чувствуя, что уже на грани. — Я не могу…пока ты так смотришь…

— Можешь, — он ускорил пальцы, и я почувствовала, как внутри меня нарастает волна — горячая, неумолимая, как цунами, которое вот-вот сметёт всё на своём пути. — Смотри на меня, Мила. Я хочу видеть твоё лицо, полное наслаждения. Я хочу видеть, как ты кончишь от моих прикосновений.

Я открыла глаза, и он был тут — его золотые глаза горели, как два солнца, в них отражался огонь камина и моё собственное желание. Он смотрел на меня так, будто я была единственной женщиной в мире, будто всё остальное не имело значения.

Волна накрыла меня с головой. Моё тело выгнулось, пальцы вцепились в его плечи. Я кончала долго, судорожно, чувствуя, как он продолжает двигать пальцами внутри меня, продлевая удовольствие, пока я не рухнула в его объятия, обессиленная, дрожащая.

Он не остановился. Он гладил меня, пока последние судороги не стихли, пока я не повисла на нём, тяжело дыша, чувствуя, как его член ещё упирается в моё бедро.

— Вот так, — прошептал он, целуя меня в висок, в щёку, в уголок губ. — Вот так ты должна кончать для меня. Каждый раз. Пока я рядом.

— Ты… — я попыталась вздохнуть, но голос сорвался на шёпот, — ты сводишь меня с ума.

— Взаимно, — он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, столько нежности.

Он опустил юбку, поправил платье, пригладил волосы. Всё это время он смотрел на меня, и я чувствовала себя… нужной. Желанной. Любимой. Даже если он ещё не говорил этих слов вслух.

— Мы поедем в мою резиденцию, — сказал он, когда я пришла в себя. — Там будем готовиться к свадьбе. Я хочу, чтобы всё было красиво. Для тебя.

— А как же твой план? — спросила я, чувствуя, что внутри всё ещё дрожит. — Бросить тебя на публике?

— Забудь, — он провёл пальцами по моей щеке, и я невольно закрыла глаза от его прикосновения. — И если ты останешься — я сделаю тебя самой счастливой женщиной в этом мире.

Я смотрела на него, не веря своим ушам. Этот высокомерный, холодный дракон, который заставлял меня сдувать пыль с книг и переставлять ящики — говорил мне это. И я верила.

— А если я не останусь? — спросила я, чувствуя, как сердце сжимается от страха. — Что тогда?

— Тогда я буду ждать, — он усмехнулся, и в этой усмешке была такая боль, что я не выдержала. — Я дракон, Мила. У нас терпения — через край.

Я не знала, что ответить. Не знала, что будет завтра. Но в этот момент, стоя в его объятиях, я поняла одно: Я хочу его. Даже если этот мир был жестоким, даже если нас ждали интриги и заговоры, даже если я была просто служанкой, а он — Владыкой. Любовь не спрашивает разрешения.

— Хорошо, — прошептала я, уткнувшись ему в грудь. — Только не заставляй меня снова сдувать пыль с книг.

Он засмеялся — громко, свободно, и я почувствовала, как его сердце бьётся в унисон с моим.

— Обещаю, — сказал он и поцеловал меня в макушку. — В крайнем случае — будешь пересчитывать вилки.

— Ненавижу тебя, — прошептала я, но улыбнулась.

— А я тебя люблю.

Мы стояли у окна, глядя на закат. Он обнимал меня сзади, его подбородок лежал у меня на голове, руки сжимали мои ладони. Небо пылало багровым и золотым, и казалось, что сам мир замер, любуясь на нас.

— Завтра мы уезжаем, — сказал он. — В мою резиденцию в Ледяных Пиках. Там будет спокойнее.

— Спокойнее? — я усмехнулась. — С тобой никогда не бывает спокойно.

— Это правда, — он поцеловал меня в висок. — Но я обещаю, что постараюсь. Ради тебя.

— Клаус… — начала я, но он перебил.

— Нам нужно будет поговорить с твоими друзьями. С Брунхильдой и Миран. Они должны знать, что происходит. Чтобы быть готовыми к любым неожиданностям.

— Они уезжают, — я вздохнула. — Брунхильда станет владыкой дроу. У неё свои дела.

— Тогда мы встретимся с ними на свадьбе, — он пожал плечами. — Я приглашу всех. Лучшую гвардию, лучших магов, лучших поваров. Твоя свадьба будет незабываемой. Я не позволю никому встать у нас на пути. Даже если мне придётся сражаться со всем Советом.

Я повернулась к нему, взяла его лицо в ладони, вгляделась в глаза. В них была решимость.

— Тогда поехали, — сказала я, улыбаясь сквозь слёзы. — И если ты меня разочаруешь — я тебя убью.

— Договорились, — он усмехнулся, прижимая меня к себе. — Но только после свадьбы. У нас ещё будет время на ссоры.

Мы вышли из кабинета, держась за руки. И я знала: какой бы ни была эта дорога — она будет нашей. И пусть мир вокруг нас рушился и строился заново, мы были вместе. А значит — всё было правильно.

Глава 26 «Мы любим тебя, Мила»

Я стояла у окна своей комнаты, глядя на багровый закат, который разливался по небу, окрашивая облака в розовый и золотой. Внутри меня всё ещё дрожал отголосок того, что произошло в кабинете Клауса — его руки, его губы, его слова, и я не могла перестать улыбаться.

Я прижала ладони к груди, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Сколько раз я слышала эти слова в книгах, в фильмах, в чужих историях. Но никогда не думала, что они будут принадлежать мне. Что они будут произнесены таким голосом — низким, хриплым, полным такой нежности, что у меня перехватывает дыхание даже сейчас, когда я просто вспоминаю.

Я люблю тебя, Мила.

Я закрыла глаза, и передо мной снова возник его образ — золотистые волосы, горящие глаза, руки, которые сжимали меня так, будто я была единственным спасением в этом мире. Я чувствовала его запах, его тепло, его дыхание на своей коже. И я знала — я никогда не смогу забыть этот момент.

Но сейчас было не время для грёз. Сегодня вечером я прощалась с подругами.

В дверь постучали — тихо, условным стуком, который мы придумали ещё в первые дни отбора.

— Входите, — сказала я, чувствуя, как внутри разливается тепло. Несмотря на всё, что случилось, у меня были они. Мои девочки.

Брунхильда вошла первой. На ней была простая шерстяная туника, рыжие волосы распущены и падали на плечи, а в руках она держала небольшой узелок. Её лицо было спокойным, но я видела — в глазах стояла грусть.

Она тоже чувствовала, что это прощание. Может быть, не навсегда, но достаточно долгое, чтобы оно отзывалось болью где-то глубоко внутри.

— Я принесла эль, — объявила она с улыбкой, поднимая узелок. — Настоящий гномий. Специально для тебя. И для нас.

За ней появилась Миран — в чёрном платье, с неизменным пауком на шее. Она закатила глаза, увидев узелок, но я заметила, как её губы тронула едва заметная улыбка.

— Ты серьёзно? Мы будем пить эль, как гномы?

— А ты предлагаешь чай с мятой? — Брунхильда усмехнулась, проходя в комнату и усаживаясь в кресло у камина. — Мы прощаемся, Миран. Это требует достойного напитка. Гномы знают толк в прощаниях. Мой отец всегда говорил: «Хорошее прощание — это когда ты помнишь не слёзы, а вкус хорошего эля».

— Твой отец — мудрый гном, — сказала я, отходя от окна и садясь на кровать. — Хотя я никогда не думала, что гномы могут быть такими философами.

— Он не философ, — Брунхильда усмехнулась, развязывая узелок. — Он просто любит выпить. Но иногда в этом есть своя мудрость.

Я рассмеялась, чувствуя, как напряжение отпускает плечи. С ними было легко. Всегда. Даже когда мир вокруг рушился, даже когда мы не знали, что будет завтра.

— Проходите, — сказала я. — Я как раз ждала вас. У меня есть печенье от Греты и булочки. Лисса обещала принести.

— Лисса? — Миран подняла бровь, усаживаясь на пуфик и обхватывая колени руками. — Твоя подруга из прачечной?

— Да, — я кивнула, чувствуя, как тепло разливается в груди. — Она тоже должна быть здесь. Она… она как семья для меня. Она была рядом, когда у меня не было никого. Она верила в меня, даже когда я сама в себя не верила.

— Тогда зови её, — сказала Брунхильда. — Всех, кто дорог тебе. Сегодня мы празднуем дружбу. И семью. Потому что семья — это не всегда кровь. Иногда это те, кто остаётся с тобой, даже когда ты не просишь.

Я открыла дверь и выглянула в коридор. Лисса уже шла, неся поднос с чаем и тарелкой печенья. Её лицо было взволнованным, глаза блестели — она нервничала. Я знала её достаточно хорошо, чтобы понять: она боялась, что не впишется, что будет лишней, что эти леди посмотрят на неё свысока.

— Ты уверена, что я не помешаю? — спросила она, когда я взяла у неё поднос. — Они же… леди. Они привыкли к другому обществу. Я не умею говорить о политике и кланах.

— Они — мои подруги, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. — И теперь твои тоже. Иди сюда. Ты не служанка здесь. Ты — моя сестра. И если кто-то посмеет посмотреть на тебя свысока, я вышвырну его из своей жизни. Даже если это будет сама королева.

Я втащила её в комнату, и она замерла, увидев Брунхильду и Миран. Те смотрели на неё с любопытством, но без враждебности. В их взглядах было что-то другое — интерес, уважение, может быть, даже одобрение.

— Так вот ты какая, Лисса, — сказала Брунхильда, поднимаясь и протягивая ей руку. — Та самая, которая спасала Милу, когда мы её мучили на отборе. Я слышала о тебе. Приятно познакомиться.

Лисса покраснела, но пожала руку. Её ладонь дрожала, но она держалась достойно.

— Я… я просто помогала Миле. Она моя подруга. Я не могла поступить иначе.

— Теперь и наша, — Миран кивнула. — Присаживайся. И не бойся. Мы не кусаемся. По крайней мере, сегодня.

Мы расселись: я на кровати, поджав ноги; Брунхильда в кресле у камина; Миран на пуфике; Лисса на стуле, осторожно прихлёбывая чай. Брунхильда разлила эль по кружкам — она принесла четыре, на всех. Я сделала глоток — горьковатый, терпкий, с привкусом мёда.

— Так, — сказала Брунхильда, поднимая кружку. — Первый тост. За дружбу. За тех, кто остаётся с нами, даже когда мы этого не заслуживаем. За тех, кто видит нас настоящими и не отворачивается.

— За дружбу, — повторили мы хором, и наши кружки встретились с тихим звоном.

Эль был крепким. Я почувствовала, как тепло разливается по телу, согревая меня изнутри. Брунхильда улыбнулась, и в её улыбке была грусть.

— Ты собираешься стать владыкой дроу, — сказала я, глядя на неё. — Это серьёзно. Ты будешь править целым народом. Ты будешь принимать решения, от которых будут зависеть жизни.

— Серьёзнее некуда, — она усмехнулась, но в глазах мелькнула тень — Отец стар. Совет решил, что пора. Я должна вернуться и занять трон. Я не могу отказаться. Это моя судьба. Моя ответственность.

— А ты готова? — спросила Лисса. — Ты чувствуешь, что готова?

Брунхильда помолчала, глядя в огонь камина. Пламя плясало в её глазах, отбрасывая тени на лицо.

— Не знаю, — честно ответила она. — Но я должна. Для них. Для отца. Для тех, кто верил в меня. Дроу — мой народ. И я не могу отвернуться от них, даже если внутри меня живёт гном. Даже если я боюсь, что не справлюсь.

— Ты справишься, — твёрдо сказала Миран. — Я не дам тебе провалиться. И если кто-то попытается тебя остановить — он будет иметь дело со мной.

— А она — моя тень, — добавила Брунхильда, кивая на подругу.

— Я всегда на твоей стороне, — Миран улыбнулась. — Даже если ты будешь вести себя как последняя идиотка. Особенно тогда.

Мы рассмеялись. Смех разнёсся по комнате, разрушая тишину, которая давила на нас. Я чувствовала, как напряжение уходит, как тепло эля и дружбы согревает меня изнутри.

— Помните, как всё началось? — спросила я, делая ещё глоток. — Как я облила Клауса кипятком? Я думала, что он меня убьёт.

— Он и хотел, — усмехнулась Брунхильда. — Я видела его лицо. Такое выражение бывает только у людей, которые готовы совершить убийство. Но ты выжила. И не только выжила — ты его заполучила.

— Я не заполучила его! — возмутилась я, чувствуя, как щёки заливаются румянцем. — Это всё случайность.

— Случайность? — Миран приподняла бровь. — Ты думаешь, он случайно сжёг твой экзаменационный лист? Случайно надевал тебе туфли, стоя на коленях?

— Ну… — я замялась, потому что она была права. — Может быть, не совсем случайно.

— Он был влюблён в тебя с первого дня, — сказала Брунхильда, и в её голосе не было насмешки — только уверенность. — Я видела, как он смотрел на тебя. Как следил за тобой на испытаниях. Как волновался.

— Он не волновался, — возразила я, хотя внутри знала, что она права. — Он просто… он не хотел, чтобы я умерла.

— Ага, — усмехнулась Миран. — Поэтому он пришёл к тебе ночью, когда ты была в отключке, и гладил тебя по голове. Потому что он не хотел, чтобы ты умерла до свадьбы.

Я покраснела ещё сильнее. Лисса прыснула в кулак.

— Вы невыносимы, — сказала я. — Все три.

— Но ты нас любишь, — ответила Брунхильда, поднимая кружку.

— Люблю, — призналась я, и это было правдой. — Очень сильно.

Мы пили, болтали, вспоминали. Вспоминали, как Авианна пыталась меня отравить, как Валерия строила козни, как Брунхильда притворялась больной, чтобы сбежать. Вспоминали, как Миран спорила с судьями, как Лисса приносила мне чай и пироги, когда я была на грани.

— Это было безумие, — сказала Миран, качая головой. — Я до сих пор не понимаю, как мы выжили. Я думала, что этот отбор сведёт меня с ума. Но теперь… теперь я понимаю, что это был самый важный период в моей жизни.

— Почему? — спросила Лисса.

— Потому что я нашла друзей, — ответила Миран. — Настоящих. Я никогда не думала, что это возможно. Я привыкла быть одна. Привыкла доверять только себе. А теперь… теперь у меня есть вы.

— И у меня, — добавила Брунхильда. — Я потеряла надежду когда-то найти людей, которые будут принимать меня такой, какая я есть. Не как наследницу, не как политическую фигуру, а просто как Брунхильду. А теперь я нашла вас.

Мы замолчали, чувствуя, как между нами течёт что-то тёплое, что-то настоящее, что-то, что не сломать ни интригам, ни времени, ни расстояниям.

— Мы будем видеться, — сказала я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Я обещаю. Мы будем писать друг другу, приезжать в гости, праздновать вместе. Никакие коронации и свадьбы нас не разлучат.

— Ты обещаешь? — Брунхильда посмотрела на меня, и в её глазах блестели слёзы.

— Обещаю, — я сжала её руку. — И вы обе приедете на мою свадьбу. Клаус уже сказал, что пригласит всех.

— Он сказал? — Миран усмехнулась. — Значит, он действительно тебя любит. Я же говорила.

— Да, — я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Кажется, он меня любит. И я люблю его.

— Наконец-то, — Брунхильда обняла меня, и я почувствовала, как её плечи дрожат. — Я так рада за тебя, Мила. Ты заслужила счастье. Ты прошла через ад, чтобы получить его.

Мы обнимались, плакали, смеялись. Лисса прижалась ко мне, и я чувствовала, как её сердце бьётся в унисон с моим. Миран стояла чуть поодаль, но я видела, как она украдкой вытирает глаза.

— Вы будете моей семьёй, — сказала я. — Всегда. Что бы ни случилось.

— И ты нашей, — ответила Брунхильда. — Всегда.

Мы сидели до полуночи. Разговаривали о будущем, о планах, о том, как встретимся снова. Я обещала писать письма, она — присылать весточки из подземелий. Миран обещала держать Брунхильду в узде и не давать ей слишком много пить на официальных приёмах.

— Я всегда буду рядом, — сказала она. — Даже если она станет владыкой. Кто-то должен напоминать ей, что она — не богиня.

— Ты уже напоминаешь, — усмехнулась Брунхильда. — Каждый день.

Когда они ушли — уже под утро, когда звёзды начинали бледнеть, — я осталась сидеть на кровати, чувствуя, как внутри меня пустота. Та, что остаётся после прощания с теми, кого любишь. Та, что напоминает о том, что ты не одна, даже когда кажется, что весь мир против тебя.

— Ты в порядке? — спросила Лисса, которая осталась со мной. Она сидела на краю кровати, глядя на меня с беспокойством.

— Да, — я улыбнулась, хотя чувствовала, как слёзы текут по щекам. — Я счастлива. И грустна. Это странно.

— Это нормально, — она сжала мою руку, и её ладонь была тёплой и знакомой, как в те времена, когда мы вместе гладили простыни в прачечной. — Ты прощаешься с друзьями. Но ты найдёшь новых. И ты увидишь их снова. Мы все увидимся снова.

— Ты права, — я посмотрела на неё. — Ты тоже поедешь со мной? В Ледяные Пики?

— Конечно, — она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что у меня защемило сердце. — Кто же будет спасать тебя от драконов?

Утро выдалось ясным и холодным. Небо было чистым, как стекло, а воздух пах свежестью. Я стояла у ворот замка, сжимая в руках маленький узелок — подарок от Брунхильды, гномий амулет на удачу. Лисса стояла рядом, прижимаясь ко мне плечом, и мы смотрели, как карета Брунхильды и Миран исчезает за поворотом, оставляя на дороге две колеи и облако пыли.

— Они уехали, — прошептала Лисса, и в её голосе слышалась грусть. — Я уже скучаю по ним.

— Они вернутся, — ответила я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — На свадьбу. Они обещали. Брунхильда никогда не нарушает обещаний. Это я знаю точно.

Из кареты высунулась рука — Миран махала нам, её серебряные волосы развевались на ветру. Брунхильда выглянула из окна и крикнула, её голос разнёсся по долине, заставляя птиц взлетать с деревьев:

— Береги себя, Мила! И помни: ты — сильная! Ты справишься! Я буду ждать тебя на коронации!

Я помахала в ответ, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Лисса обняла меня, и мы стояли так, пока карета не скрылась из виду, пока последний звук копыт не затих вдалеке.

— Пойдём, — сказала Лисса, отстраняясь и вытирая глаза. — Нам тоже нужно собираться. Нас ждёт новая жизнь, Мила. И мы будем в ней вместе.

— Да, — я вытерла глаза. — Пойдём.

Валерия

Я стояла у окна своей комнаты и смотрела, как они прощаются. Эта человеческая девка, её гномиха-подружка, эта дроу с вечно презрительным лицом. Они обнимались, плакали, махали руками, будто расставались навсегда. Какая идиллия. Какая трогательная сцена. Как в дешёвых романах, которые я читала в детстве, прячась от дяди.

— К чёрту, — прошептала я, сжимая пальцами край шторы. — К чёрту всё это.

Я чувствовала, как внутри меня закипает злость — глухая, горькая, как осадок от старого вина. Они были счастливы. У них были подруги, планы, надежды. А у меня? У меня был только дядя. Дядя, который никогда не обнимал меня, не говорил тёплых слов, не смотрел с любовью. Только приказы, требования, контроль.

Почему они? Почему не я?

Я вспомнила, как он воспитывал меня с детства. «Ты должна быть сильной, Валерия. Ты должна быть идеальной. Ты должна быть достойной трона». Я старалась. Я всегда старалась.

Я училась этикету, танцам, дипломатии. Я улыбалась тем, кого ненавидела, и пожимала руки тем, кого хотела убить. Я была идеальной куклой. А теперь я была ничем. Просто проигравшей, которую вышвырнули из отбора как ненужную вещь.

Я проиграла. Я проиграла ей. Этой ничтожной служанке.

Я смотрела, как она улыбалась, как её глаза сияли, как она обнимала своих подруг, и чувствовала, как внутри меня поднимается что-то тёмное, липкое, как смола. Зависть. Ненависть. Отчаяние.

Я хотела быть на её месте. Я хотела чувствовать то же, что чувствовала она. Но я не могла. Потому что внутри меня была только пустота.

— Ненавижу, — прошептала я в пустоту. — Ненавижу её. И его. И всех.

Дверь за спиной открылась. Я не обернулась — я знала, кто это. Тяжёлая походка, запах дорогого табака и старого вина. Дядя. Он всегда появлялся в самые неподходящие моменты.

— Ты снова стоишь у окна, — сказал он, и голос его был холодным, как зимний ветер. — Смотришь на них. Жалеешь себя. Это жалкое зрелище, Валерия.

— А что мне остаётся? — я повернулась к нему, чувствуя, как внутри закипает злость. — Ты проиграл, дядя. Мы проиграли. Она получила его. Эта ничтожная служанка. А я — я просто пешка, которую ты выбросил, когда она стала бесполезной.

Он шагнул ко мне, и я увидела, как его лицо искажается от злости. В его глазах горел огонь, который я знала с детства — огонь, который всегда заканчивался болью. Я помнила этот огонь. Я ненавидела его. И боялась.

— Как ты смеешь говорить мне это? — он подошёл вплотную, и я почувствовала запах его одеколона, ярость. — Я растил тебя, когда твои родители сбежали! Я дал тебе всё! Образование, связи, власть! А ты? Ты даже не смогла привлечь этого дракона! Ты даже с простой ролью женщины не справилась! Ты позоришь моё имя!

— Я делала всё, что ты говорил! — я закричала, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Я танцевала, улыбалась, плела интриги! Я пыталась! Но он выбрал её! И я больше не хочу участвовать в твоих играх! Я устала!

— Ты не хочешь? — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что я почувствовала, как внутри всё сжимается. — Ты думаешь, у тебя есть выбор, Валерия? Ты думаешь, что можешь просто уйти и забыть? Нет. Ты моя. Ты была моей с того дня, как твои родители оставили тебя на моём пороге, как ненужную вещь. И ты останешься моей, даже если я больше не смогу использовать тебя. Даже если ты бесполезна.

Он замахнулся, и я не успела уклониться. Пощёчина прилетела внезапно — сильная, жгучая, такая, что у меня потемнело в глазах. Мир на мгновение исчез, и я услышала только звон в ушах и собственное дыхание. Я упала на пол, прижимая руку к горящей щеке, и смотрела на него снизу вверх.

— Ты… — прошептала я, чувствуя, как кровь стучит в висках, как вкус железа появляется во рту — я прикусила губу.

— Ты заслужила, — он стоял надо мной, огромный, как скала, и в его глазах не было ни капли сожаления. — Моя дорогая, если ты не способна даже соблазнить мужчину, который должен был стать твоим по праву, то кто ты вообще? Никто. И я сделаю всё сам. Я позабочусь о том, чтобы эта свадьба никогда не состоялась. Даже если мне придётся убить её и её дракона. Даже если мне придётся уничтожить всех, кто встанет на моём пути.

— Ты сошёл с ума, — прошептала я, чувствуя, как страх смешивается с ненавистью. — Ты не сможешь… Клаус сильнее тебя. Он молод, у него есть армия, есть союзники.

— Смогу, — он перебил меня, и его голос был тихим, но от этого ещё более опасным. — Ты думаешь, я не готовился к этому? У меня есть планы, Валерия. Планы, которые ты даже не можешь представить. И я не позволю какой-то человеческой девке разрушить то, что я строил годами. Я убью её. Я убью его. И я возьму трон, который принадлежит мне.

Он повернулся и пошёл к двери. Я смотрела ему в спину, чувствуя, как внутри меня закипают эмоции.

— Ты пожалеешь, — прошептала я, но он не услышал или сделал вид, что не услышал.

Дверь захлопнулась, оставив меня одну на холодном полу. Я лежала, чувствуя, как щека горит, как слёзы текут по лицу, смешиваясь с кровью из носа. Внутри меня было пусто. И больно. И я не знала, что делать дальше.

Я медленно поднялась, подошла к зеркалу. Моё отражение было бледным, с красным пятном на щеке и опухшей губой. Я провела пальцами по следу от пощёчины, и боль отозвалась где-то глубоко внутри, там, где я прятала свои настоящие чувства. Там, где я прятала себя настоящую.

— Ты не должна была этого делать, — прошептала я своему отражению. — Ты не должна была вставать на его сторону. Ты не должна была позволять ему управлять тобой. Ты — не его собственность.

Я замолчала, потому что не знала, что сказать. Я ненавидела Милу. Но я ненавидела и дядю. И себя — за то, что позволила стать пешкой. Я смотрела в зеркало и видела не просто девушку с разбитым лицом. Я видела женщину, которая потеряла всё.

Кто я? — спросила я себя. — Кем я хочу быть?

— К чёрту этот трон, — прошептала я, и впервые в жизни я говорила правду. — К чёрту дракона. К чёрту дядю. Я больше не буду игрушкой. Я больше не буду чьей-то пешкой.

Я вытерла слёзы и пошла к столу. Я не знала, что буду делать. Не знала, как спасти себя. Но знала одно: я больше не позволю дяде управлять мной. И если я могу чем-то помочь этой человеческой девке — или хотя бы защитить себя — я сделаю это.

Глава 27 «Спасибо, что ты есть»

Сборы заняли всего час. У меня было не так много вещей — несколько платьев, подаренных Клаусом, старый узелок с моими скромными пожитками, амулет от Брунхильды и книга, которую я читала в прачечной в те долгие вечера, когда замок затихал и оставались только мы с Лиссой. Всё это поместилось в один небольшой сундук, который слуги погрузили в багажную карету.

Лисса стояла у ворот, когда я вышла. На ней было новое платье — тёмно-зелёное, шерстяное, которое Клаус распорядился выдать ей как моей личной служанке. Она выглядела в нём странно — не как Лисса из прачечной, а как кто-то другой. Но глаза у неё были те же — тёплые, доверчивые, полные любви.

— Ты идёшь в карете для слуг? — спросили я, чувствуя, как внутри поднимается протест. — Я не хочу, чтобы ты была одна.

— Я не одна, — она улыбнулась. — Я среди своих. И я буду рядом, когда мы приедем. А тебе нужно быть с ним. Вы же жених и невеста. Так положено.

— К чёрту положено, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Ты моя подруга. Ты должна ехать со мной.

— Мила, — она взяла меня за руку, сжала, и её ладонь была тёплой и знакомой. — Я буду рядом. Обещаю. Как только приедем — я найду тебя. А сейчас иди. Он ждёт.

Я обернулась. Клаус стоял у своей кареты — огромной, чёрной, с золотыми вензелями и гербом его рода. Он Он протянул руку.

— Идём, — сказал он, и голос его был низким, тёплым, как летний ветер. — Я соскучился.

Я усмехнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло. Он видел меня всего час назад. Но это «соскучился» звучало так искренне, что я не могла не улыбнуться.

— Ты невозможен, — сказала я, подходя и вкладывая свою ладонь в его.

— Я знаю, — он помог мне забраться в карету, и я почувствовала, как его пальцы задержались на моей талии на мгновение дольше, чем нужно. — Но ты же любишь меня за это.

— Ненавижу, — ответила я, но улыбнулась.

Карета тронулась. Колеса застучали по каменной дороге, унося нас от замка, который стал моим домом. Я смотрела в окно, пока замок не скрылся из виду, превратившись в маленькую точку на горизонте, и чувствовала, как внутри меня разливается странная смесь облегчения и грусти.

— Ты грустишь, — сказал Клаус, и его голос был тихим, почти шёпотом.

— Немного, — призналась я, не оборачиваясь. — Я привыкла к этому месту. К его стенам, к его запахам, к его людям. К моим подругам. И хотя я рада, что всё закончилось, внутри всё равно пусто.

— Это пройдёт, — он взял меня за руку, сжал. — Ты найдёшь новый дом. Новых друзей. Новую жизнь. Со мной.

— Звучит как обещание, — я повернулась к нему и увидела, как его глаза блестят в полумраке кареты.

— Это обещание, — он поднёс мою руку к губам и поцеловал костяшки. — Я всегда держу обещания.

Я рассмеялась, чувствуя, как тепло разливается по всему телу.

— Даже те, что давал в пылу страсти?

— Особенно те, — он усмехнулся, и в его глазах заплясали чертики.

Карета мягко покачивалась, унося нас вперёд. За окном проносились поля, леса, деревушки, которые я видела впервые. Мир за пределами замка был другим — живым, настоящим, полным звуков и запахов, которые я не успела узнать.

— Мне скучно, — сказала я через час, когда тишина начала давить. — Давай сыграем во что-нибудь.

— Во что? — он поднял бровь, и в его голосе послышалось любопытство.

— В слова, — я улыбнулась, чувствуя, как внутри просыпается азарт. — Называем слова на одну букву. Кто меньше — тот проиграл. Начинаем на «А».

— Амбиции, — сказал он, не задумываясь.

— Аромат, — ответила я.

— Авантюра, — он усмехнулся.

— Абсурд, — я чувствовала, как в голове начинают путаться буквы.

— Аллегория, — он смотрел на меня с вызовом.

— А… а… архитектура, — выпалила я.

— Астрономия.

— Авангард.

— Аллигатор, — он усмехнулся, и я поняла, что он играет со мной, подбирая сложные слова, чтобы я запуталась.

— Ап… ап… — я замялась, чувствуя, как слова ускользают. — Аппликация!

— Аптека.

— А… а… алпирантор

Он засмеялся — громко, свободно, так, что его смех разнёсся по карете, заставляя стены дрожать.

— Ты придумываешь слова.

— Нет! — возмутилась я, чувствуя, как щёки заливаются краской. — Это настоящее слово! Я слышала его в детстве! Моя бабушка говорила!

— Твоя бабушка говорила «алпирантор»? — он приподнял бровь, и в его глазах заплясали искорки.

— Да! — я скрестила руки на груди, чувствуя, как внутри закипает злость. — Это древнее слово. Означает… ну… нежность. Или что-то такое. Неважно.

— «алпирантор» не существует, — сказал он, качая головой, и в его голосе была такая уверенность, что я почувствовала, как внутри поднимается протест.

— Существует! — я почти кричала. — Я только что его придумала! То есть я не придумала! Оно было! Просто ты его не знаешь, потому что ты — дракон, а не филолог!

— Я — дракон, который говорит на десяти языках, — он усмехнулся. — И я уверен, что «алпирантор» — это выдумка.

— А вот и нет! — я наклонилась вперёд, чувствуя, как азарт захватывает меня. — Если я скажу это Лиссе, она подтвердит!

— Лисса скажет всё, что ты попросишь, — он покачал головой. — Она твоя подруга. Но это не значит, что слово реально существует.

— Тогда давай проверим! — я чувствовала, как внутри закипает азарт. — Когда приедем, я спрошу у твоих советников. Они же умные. Они знают все слова!

— Мои советники тоже скажут всё, что я прикажу, — он усмехнулся, и я поняла, что он снова дразнит меня.

— Это нечестно!

— Это политика, — он пожал плечами. — Но я признаю твою победу. Ты придумала слово, которого нет, но сделала это с таким упорством, что я не могу не восхищаться.

— Я не придумала! — я ударила его подушкой, которая лежала на сиденье. — Оно существует!

Он рассмеялся, прикрываясь руками. Карета наполнилась звуком нашего смеха, и я чувствовала, как внутри меня разливается тепло, которое я чувствовала только рядом с ним. Тёплое, как шерстяной плед в холодный день.

— Достал, — сказала я, откидываясь на спинку сиденья.

— Взаимно, — он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что я забыла, как дышать.

Мы ехали ещё несколько часов. Я смотрела в окно на проносящиеся мимо пейзажи и чувствовала, как внутри меня растёт что-то новое — надежда на будущее, на новую жизнь, на то, что всё будет хорошо.

Ледяные Пики встретили меня величием. Замок был огромным — цитадель, которая вырастала из скалы, как естественное продолжение горы. Его стены были сложены из тёмного камня, который переливался в лучах заходящего солнца, отбрасывая на долину длинные тени. Башни уходили в небо, словно пытаясь достать до облаков, а на самом высоком шпиле развевался флаг с гербом рода Клауса.

Карета остановилась у главных ворот. Сотни слуг выстроились вдоль дороги, их лица были обращены к нам. Клаус вышел первым, протянул мне руку, и я шагнула в этот новый мир.

— Добро пожаловать, — сказал он, и в его голосе была гордость. — Твой новый дом.

Я смотрела на замок и чувствовала себя маленькой. Незначительной. Как будто я была не невестой, а случайной гостьей, которую вот-вот вышвырнут за ворота.

— Он так себе, — я пожала плечами, стараясь не показывать страха. — Мог бы быть и больше.

Клаус рассмеялся, и я почувствовала, как его рука сжала мою.

— Ты будешь привыкать, — сказал он. — Дай себе время. Всё новое пугает.

— Не пугает, — сказала я, но голос дрогнул. — Я просто… я не знаю, что делать. Как вести себя. Как говорить с этими людьми. Они смотрят на меня так, будто я не настоящая.

— Ты настоящая, — он повернулся ко мне, взял моё лицо в ладони. — Самая настоящая из всех, кого я знаю. И они привыкнут. И ты привыкнешь. Мы справимся. Вместе.

Я хотела ответить, но слова застряли в горле. Я просто смотрела в его глаза, чувствуя, как внутри меня разливается тепло, которое прогоняет страх.

— Иди, — он поцеловал меня в лоб. — Я должен решить несколько вопросов с советом. Твои покои готовы. Слуги помогут.

— Клаус… — начала я, но он уже исчез в толпе советников, которые окружили его, как только он переступил порог замка. Я осталась одна. Среди незнакомых лиц, незнакомых запахов, незнакомых звуков.

Меня проводили в покои.

Они были огромными — больше, чем вся моя комната в поместье отбора. Высокий потолок с лепниной, хрустальная люстра, которая переливалась в свете сфер, огромная кровать с балдахином из тёмно-синего бархата. Окна выходили на горы, и закат окрашивал их в багровый и золотой.

— Ваши вещи, госпожа, — сказала горничная, низко кланяясь. — Если вам что-то понадобится — позовите. Я буду ждать за дверью.

— Спасибо, — сказала я, чувствуя, как голос срывается на шёпот.

Горничная вышла, закрыв дверь. Я осталась одна. Я села на край кровати и оглядела комнату. Я чувствовала себя в ней не гостьей, а музейным экспонатом, который поставили на видное место, но не знают, что с ним делать.

Внутри меня была пустота. И боль. И страх.

Я легла на кровать, чувствуя, как прохладный шёлк касается моей щеки. Закрыла глаза. В голове крутились образы — Клаус, его руки, его губы, его слова. «Я люблю тебя, Мила». Я чувствовала его запах, его тепло, его дыхание на своей коже. Мне хотелось, чтобы он был здесь. Чтобы он обнял меня. Чтобы я чувствовала себя не одной.

Я сжала подушку, прижимая её к груди. Стон вырвался из горла — тихий, почти беззвучный.

— Нет, — прошептала я, зажимая рот ладонью. — Я так не могу. Я не могу сидеть здесь одна, пока он работает. Мне нужно… мне нужно быть с кем-то. С Лиссой.

Я встала, поправила платье, пригладила волосы и вышла из комнаты.

Я нашла Лиссу в столовой для слуг (естественно по наводке от какого-то мужчины. А ведь меня даже не представили слугам!) Она стояла у большого стола, натирая серебряные ложки до блеска. Её лицо было сосредоточенным, а вокруг неё суетились другие служанки, поглядывая на неё с любопытством.

— Лисса, — позвала я, и она обернулась.

— Мила! — она улыбнулась, и груди разлилось облегчение. — Ты пришла!

— Я не могла оставаться там одна, — сказала я, подходя ближе. — Эти покои… они такие огромные. И пустые. И холодные. Я чувствовала себя так, будто меня заперли в клетке.

— Я знаю, — она взяла меня за руку, сжала. — Я тоже чувствую себя здесь чужой. Но мы справимся. Мы всегда справлялись.

Я посмотрела на стол, на гору посуды, которую нужно было перетереть, и улыбнулась.

— Давай я помогу, — сказала я, беря в руки тряпку.

— Ты — невеста Владыки, — Лисса подняла бровь. — Ты не должна мыть посуду.

— Я — невеста Владыки, — ответила я, чувствуя, как внутри просыпается упрямство. — Но я — твоя подруга. И я хочу помочь. Пожалуйста.

Она помолчала, глядя на меня, потом улыбнулась и протянула мне ещё одну ложку.

— Тогда давай, — сказала она. — Только быстро. До ужина мы должны управиться.

Мы стояли рядом, натирая ложки до блеска, и чувствовали, как между нами течёт что-то знакомое и тёплое. Дружба. Поддержка.

— Знаешь, — сказала я, натирая очередную ложку, — я никогда не думала, что буду скучать по прачечной.

— Я тоже, — усмехнулась она. — Но теперь, когда я здесь, я понимаю — там было лучше. Проще. Понятнее.

— Да, — вздохнула я. —

— Ты справишься, — она сжала мою руку. — Ты сильная. Ты — самая сильная из всех, кого я знаю.

— Я не сильная, — я покачала головой. — Я просто притворяюсь.

— Притворяйся, — она улыбнулась. — Но знай: я верю в тебя.

Я ничего не ответила. Я просто стояла рядом с ней, натирала ложки.

Я рассказала ей про случай в карете. Мы рассмеялись — громко, свободно, так, что на нас обернулись. Смех разнёсся по столовой, заставляя стены дрожать.

— «алпирантор»? — Лисса вытерла слёзы смеха. — Ты серьёзно? Ты сказала ему, что это слово?

— Я не придумала его! — возмутилась я, чувствуя, как щёки заливаются краской. — Оно существует!

— Оно не существует! — Лисса засмеялась ещё громче.

Мы смеялись, пока у нас не начали болеть животы, пока слёзы не потекли по щекам.

Мы справимся, — подумала я. Мы всегда справлялись. И теперь справимся.

А когда мы закончили, я обняла её, чувствуя, как её сердце бьётся в унисон с моим.

— Спасибо, что ты есть, — прошептала я.

— Спасибо, что ТЫ есть, — ответила она.

Мы стояли так, и я знала — что бы ни случилось, у меня есть она.

Глава 28 «Спокойной ночи, Клаус»

Мила

Солнце било в глаза. Яркое, холодное, северное — оно просачивалось сквозь тяжёлые бархатные шторы, которые кто-то не закрыл до конца, и золотило потолок, заставляя пылинки танцевать в воздухе.

Я лежала в огромной кровати, чувствуя, как тело затекло от непривычной мягкости перин. Шёлк простыней холодил кожу, а воздух в комнате был прохладным и пах камином, который уже успели растопить. Где-то внизу слышались голоса — приглушённые, далёкие, будто из другого мира.

Я повернулась на бок и посмотрела на пустую подушку рядом.

Клаус не приходил.

Я села, чувствуя, как внутри поднимается странное беспокойство. Вчера мы приехали, он исчез с советниками, и я больше не видела его. Ни вечером, ни ночью. Я ждала его до полуночи, сидя у камина, глядя на огонь и прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Но он не пришёл. А потом я уснула.

Где он? Почему он не пришёл?

Я сжала подушку. Он сказал, что любит меня. Он обещал, что не бросит. А теперь он просто исчез?

Я заставила себя встать, чувствуя, как холодный каменный пол касается босых ног. В комнате было тихо. Я подошла к окну, отодвинула штору и посмотрела на горы. Они были величественными, покрытыми снегом, который блестел на солнце, как миллионы бриллиантов. Красиво. Холодно. Чужо. Так же, как я чувствовала себя здесь.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Дверь открылась, и вошла служанка. Она была высокой, стройной, с тёмными волосами, уложенными в строгую причёску, и холодными глазами, которые смотрели на меня с лёгким презрением.

На ней было чёрное платье с белым передником — форма, которую я видела в этом замке у всех служанок. Она была безупречной, идеальной, как и всё здесь. Но в её глазах я читала то, что она не говорила вслух: «Ты здесь чужая. Ты не достойна этого места».

— Госпожа, — сказала она, склоняя голову в коротком поклоне. — Меня зовут Ингрид. Я назначена вашей личной горничной. Господин Клаус распорядился, чтобы я помогала вам с утренним туалетом.

— Приятно познакомиться.

Она не улыбнулась. Подошла к гардеробу, открыла дверцы, показала мне платья, висевшие там, аккуратно разложенные по цветам и фасонам. Я смотрела на них и чувствовала себя чужой.

— Я сама могу одеться, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается протест. — Я не привыкла, чтобы мне помогали.

Ингрид подняла бровь, и в её глазах мелькнуло удивление. Она явно не ожидала такого ответа.

— Но, госпожа, таковы традиции, — сказала она, и в её голосе послышалась лёгкая насмешка. — Господин Клаус ясно дал понять, что я должна заботиться о вас. Мы не хотим, чтобы вы чувствовали себя неуютно.

— Я ценю вашу заботу, — ответила я, чувствуя, как упрямство поднимается внутри. — Но я сама справлюсь. Мне нужен только гид — кто-то, кто покажет мне замок. Я точно потеряюсь в этих хоромах.

Ингрид помолчала, глядя на меня, и я видела, как она оценивает меня. Я была не той госпожой, к которой она привыкла. Я не требовала, не приказывала, не показывала свою власть. И это её смущало.

— Как скажете, госпожа, — сказала она наконец, и в её голосе мелькнуло что-то похожее на снисхождение. — Я подожду за дверью и провожу вас на завтрак.

Она вышла, и я осталась одна.

Я оделась сама — выбрала простое платье из тёмно-синей шерсти, которое не требовало шнуровки и корсета. Волосы распустила, причесалась гребнем, который нашла на туалетном столике. В зеркале я выглядела так же, как и всегда — как Мила. Простая служанка, которая случайно стала невестой.

Или не случайно? — спросила я себя, глядя на своё отражение. Может быть, это судьба? Может быть, я действительно должна быть здесь?

Ингрид ждала меня за дверью, с каменным лицом. Я кивнула ей.

— Ведите, — сказала я.

Замок был огромным. Мы шли по коридорам, и я чувствовала себя мышью в лабиринте. Высокие потолки, тяжёлые портьеры, картины в золотых рамах, лица предков Клауса. Я проходила мимо них, чувствуя, как их взгляды сверлят меня.

«Ты недостойна», — шептали они. — «Ты чужая. Ты никогда не станешь одной из нас».

Я отгоняла эти мысли, но они возвращались снова и снова, как назойливые мухи.

— Ваша комната находится в восточном крыле, — говорила Ингрид, не оборачиваясь. — Здесь — западное крыло. Библиотека на втором этаже, столовая для завтраков — на первом. Гостиные — в центральной части. Если вы заблудитесь, ищите главный холл. Оттуда можно попасть в любую часть замка.

— А где кабинет Клауса? — спросила я, чувствуя, как внутри поднимается надежда.

— В северном крыле, — ответила она, и в её голосе мелькнула насмешка. — Но господин Клаус не велел беспокоить его. У него важные дела. Советники ждут его с утра, и он сказал, что будет занят до вечера.

Я кивнула, чувствуя, как разочарование сжимает грудь. Он не хочет меня видеть. Или просто не может. Или…

Я отогнала мысли. Не сейчас.

Завтрак был в малой столовой. На столе стояли блюда с яйцами, мясом, сыром, свежим хлебом и фруктами, которых я не видела с самого детства. Но аппетита не было. Я сидела за столом одна, чувствуя, как слуги смотрят на меня из-за углов. Они не подходили, не предлагали помощи, не говорили ни слова. Только смотрели.

Они боятся меня. Или не уважают. Или и то, и другое. Я взяла кусочек хлеба, откусила, но он показался мне безвкусным. Съела яйцо, выпила чашку чая. Всё было пресным, как будто я пробовала еду через слой ваты.

Что со мной? — думала я. — Раньше я могла есть что угодно. А теперь я не чувствую вкуса. Я съела ещё немного, чтобы не выглядеть неблагодарной, и вышла из столовой. Мне нужно было найти Лиссу.

Я нашла её в коридоре, несущую стопку чистого белья. Она выглядела уставшей — под глазами залегли тени, волосы выбились из причёски, — но улыбнулась, когда увидела меня.

— Мила! — она поставила стопку на подоконник и обняла меня. — Ты в порядке? Как спалось?

— Я не видела Клауса, — сказала я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Он не пришёл ночью. Я ждала его до полуночи, но он не появился. А утром мне сказали, что он занят.

— Я слышала, как слуги говорили. Он почти не спал. У него было много дел с Советом. Какие-то торговые споры, разногласия между кланами… Он сказал, что должен всё уладить до свадьбы.

— Я знаю, — я вздохнула. — Но всё равно… я чувствую себя одинокой. Я не знаю, как здесь жить. Как вести себя. Все смотрят на меня так, будто я не настоящая. Так хочу обратно…

— Это не ты, — она сжала мою руку, и я почувствовала тепло её ладони, которое согрело меня изнутри. — Это они боятся. Слуги в панике. Они не знают, как к тебе относиться.

— Боятся? — я подняла бровь. — Чего?

— Ну, — Лисса оглянулась, понизила голос до шёпота, оглядываясь по сторонам, чтобы никто не услышал. — Они говорят, что ты — служанка. Что ты не леди. Что ты всё погубишь. Что Клаус совершил ошибку, выбрав тебя. Некоторые говорят, что ты его околдовала. Другие — что ты просто удачно подвернулась.

Я почувствовала, как внутри закипает злость.

— Они не знают меня, — сказала я, сжимая кулаки. — Они даже не пытались узнать.

— Я знаю, — она улыбнулась. — Но они увидят. Ты покажешь им, что ты настоящая. А я буду рядом. Я буду твоей служанкой и твоей подругой. И я не дам никому тебя обидеть. Даже если мне придётся драться с этими напыщенными горничными.

Я посмотрела на неё, чувствуя, как внутри разливается тепло. Лисса была моей опорой, моим якорем в этом чужом мире. Без неё я бы давно сломалась.

— Спасибо, — прошептала я. — Что бы я без тебя делала?

Я обняла её, чувствуя, как её сердце бьётся в унисон с моим.

— Ты права, — сказала я. — Всё будет хорошо.

Вечер опустился на замок, как бархатное одеяло. Я сидела в своей комнате, глядя на горы за окном, и чувствовала, как усталость наваливается на плечи. День был долгим — я ходила по замку, пыталась знакомиться со слугами, но они либо молчали, либо отвечали односложно, избегая моего взгляда. Только Лисса была рядом. Только она не боялась меня.

Я вздохнула, встала и пошла в ванную комнату. Она была смежной с моими покоями, отделённая аркой и тяжёлой портьерой. В центре стояла мраморная купель с тёплой водой, пар поднимался к потолку, а в воздухе пахло лавандой и розмарином.

Я разделась и погрузилась в воду. Она была горячей, почти обжигающей, и я чувствовала, как напряжение уходит из мышц, как тело расслабляется, как мысли перестают крутиться в голове.

Клаус…

Я закрыла глаза, представляя его лицо, его руки, его голос. Я чувствовала, как внутри поднимается желание — тёплое, тягучее, как мёд. Я хотела его. Хотела, чтобы он обнял меня, поцеловал, прижал к себе. Хотела забыть обо всех проблемах, обо всех страхах, обо всём, что мешало мне быть счастливой.

Я провела рукой по воде, чувствуя, как волны касаются моей кожи. Мысли текли медленно, как вода, унося меня в мир грёз.

И вдруг — звук. Хлопок двери в покоях. Шаги. Тяжёлые, усталые, но такие знакомые. Я замерла, прислушиваясь. Кто-то вошёл в комнату.

— Мила? — голос Клауса.

Я выдохнула, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Он пришёл. Он всё-таки пришёл.

— Я здесь, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Я слышала его шаги — через портьеру, которая отделяла ванную от спальни. Он остановился. Он стоял неподвижно, будто не решался шагнуть дальше.

— Я хотел попросить у тебя разрешения, — сказал он, и в его голосе было что-то странное — смущение, неловкость, которых я никогда раньше не слышала. — Я знаю, что мы только приехали. Что у тебя ещё не было времени привыкнуть. Я… Я хочу просто быть рядом с тобой. Я хочу спать с тобой. Если ты не против…

Я молчала, чувствуя, как внутри разливается тепло. Он смущался. Мой дракон, мой высокомерный, самоуверенный Владыка — он стоял за дверью и просил разрешения просто спать рядом со мной. Это было так неожиданно, так трогательно, что у меня перехватило дыхание.

— Прости, — сказал он, и я услышала, как его голос дрогнул. — Может быть, я опережаю события. Просто я дурак. Надумал себе всякого. Ты, наверное, думаешь, что я совсем с ума сошёл…

— Клаус, — я перебила его, чувствуя, как улыбка расплывается на лице. — Я не против. Дождись меня. Я сейчас выйду.

— Хорошо, — сказал он, и в его голосе послышалась улыбка — Я подожду.

Я слышала, как он отошёл от двери, как его шаги затихли в спальне. Я вылезла из воды, вытерлась мягким полотенцем, надела халат — шёлковый, тёплый, который висел в ванной для меня приготовленный.

Я отодвинула портьеру и вышла в спальню. И замерла.

Клаус лежал на полу у двери. Он был одет — камзол расстёгнут, рубашка распахнута у ворота, волосы растрепаны. Он спал, прислонившись головой к стене, и выглядел таким беззащитным, таким уставшим. Он обещал дождаться меня, но усталость взяла своё.

— Клаус, — сказала я, опускаясь рядом.

Он не ответил. Только дыхание было ровным, глубоким.

— Клаус, — повторила я, касаясь его плеча.

Он вздрогнул, но не проснулся. Только повернул голову. Я попыталась разбудить его — аккуратно, боясь напугать, — но он даже не пошевелился.

Я взяла его за руку, попыталась поднять.

— Клаус, вставай. Ты не можешь спать на полу.

Он что-то пробормотал во сне — неразборчиво, тихо, — и снова затих.

Я попыталась дотащить его до кровати. Он был слишком тяжёлым. Я обняла его, подхватила под мышки, потянула — он почти не сдвинулся с места. Я чуть не упала, чувствуя, как мышцы напрягаются от его веса.

— Чёрт, — прошептала я, опускаясь рядом. — Какой же ты тяжёлый.

Я не могла оставить его здесь. Но я не могла дотащить его до кровати.

Я сбегала в гардеробную, взяла две подушки и одеяло. Первую подушку я подложила ему под голову, вторую положила рядом. Накрыла его одеялом. Потом я опустилась на пол рядом с ним, подложив вторую подушку под голову. Я расстегнула его камзол до конца, стянула с плеч, оставляя его в одной рубашке и штанах. Не решаясь раздевать его дальше.

Я легла рядом, прижимаясь к нему. Обняла, чувствуя, как его дыхание становится ровнее, как его сердце бьётся медленно и спокойно. Я положила голову ему на грудь, слушая, как бьётся его сердце.

— Ты идиот, — прошептала я, уткнувшись носом в его плечо. — Ты не должен был спать на полу. Ты должен был лечь в кровать и дождаться меня там.

Он что-то пробормотал во сне, и его рука обняла меня в ответ, притягивая ближе. Я чувствовала тепло тела, его запах, его дыхание. И внутри меня разливалось что-то тёплое и уютное, что-то, что я не могла объяснить словами.

Я прижалась к нему, чувствуя, как он обнимает меня во сне, как его пальцы запутываются в моих волосах. Мы лежали на полу, прижавшись друг к другу, как два потерянных существа, которые наконец нашли убежище.

— Ты не должен работать так много, — прошептала я, хотя он не мог меня слышать. — Ты не должен забывать о себе. И обо мне.

Тишина была ответом. Только его дыхание и стук моего сердца. Я чувствовала, как его грудь поднимается и опускается, как его рука сжимает мою талию, как его тепло проникает в моё тело.

Спокойной ночи, Клаус.

Глава 29 «День Владыки»

Клаус

«Дождись меня».

Её голос звучал в моей голове, как самая прекрасная мелодия. Она попросила меня подождать. Она согласилась спать со мной в одной кровати, согласилась быть рядом, и единственное, что она попросила взамен — это подождать. Такая маленькая, такая простая просьба. И я был обязан её выполнить.

Я сел на пол у двери в ванную, прислонившись спиной к холодной стене. Камень был ледяным, пробирал до костей. Я чувствовал только её присутствие за дверью, её дыхание, её тепло. Я слышал, как вода плещется, как она двигается, как вздыхает.

Она попросила меня подождать. Она никогда ни о чём меня не просила. Всегда только я требовал, я приказывал, я настаивал. А она просто сказала: «Дождись меня». И это было так легко — просто не уснуть.

Я закрыл глаза, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. Советники, бумаги, споры, бесконечные дела. День был долгим, как целая жизнь. Но я не позволю себе уснуть. Я подожду. Я сделаю это для неё.

Я не усну, — подумал я. — Я просто прикрою глаза. Всего на секундочку. Одну.

Я проснулся оттого, что что-то мягкое и тёплое касалось моей груди. Я открыл глаза — и увидел Милу. Она спала на моей руке, прижавшись ко всем телом, её волосы разметались по моей груди, дыхание было ровным и тихим. Её рука лежала на моей талии, пальцы сжимали ткань рубашки, будто она боялась, что я исчезну.

Я лежал на полу. На мне было одеяло. Под головой — подушка. Рядом — подушка, на которой спала она. Тёплый свет утра просачивался сквозь щели в шторах.

Я уснул. Я не смог дождаться её.

Почувствовал, как внутри поднимается разочарование. Я обещал ей, что подожду. Я обещал, что не усну. И я не сдержал слова. Я — Владыка, дракон, который даёт клятвы и держит их. А я не смог выполнить самую простую просьбу.

Я посмотрел на неё. Она спала, и лицо было таким спокойным, таким беззащитным, что у меня сжалось сердце. Она не ушла в кровать. Осталась здесь, на полу, чтобы быть рядом со мной. Она принесла мне подушку, укрыла одеялом, расстегнула камзол, чтобы мне было удобнее. Она заботилась обо мне, когда я не мог заботиться о себе.

Она заслуживает большего, — подумал я. — Она заслуживает кровати, заслуживает покоя, заслуживает того, чтобы я был рядом. А я сплю на полу, как последний идиот.

Я осторожно высвободился из её объятий. Она зашевелилась, что-то пробормотала во сне, но не проснулась. Я подхватил её на руки — она была лёгкой, почти невесомой, словно пушинка, — и перенёс на кровать. Шёлк простыней мягко принял её тело, и она вздохнула, поворачиваясь на бок и подтягивая колени к груди. Я укрыл её одеялом, поправил подушку.

Она была такой красивой. Тёмные волосы рассыпались по подушке, ресницы дрожали, губы чуть приоткрыты. Я провёл пальцами по её щеке, чувствуя тепло её кожи, и поцеловал в лоб.

Я хотел лечь рядом, хотел обнять её и уснуть, забыв обо всех делах. Но я знал, что не могу. Советники ждут, бумаги ждут, свадьба ждёт. И если я не сделаю всё сегодня, завтра будет ещё хуже.

Я натянул камзол, застегнул пуговицы, провёл рукой по волосам. В зеркале я выглядел уставшим. Но это не имело значения. Вышел из комнаты, стараясь не шуметь. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, и я остался один в пустом коридоре.

Утро началось с завтрака, который слуги подали мне прямо на ходу. Я шёл по коридору, жевал хлеб с мясом, запивал чаем и слушал секретаря, который шёл рядом, зачитывая список дел на день. Голос Авалона был монотонным, как жужжание пчелы, и я ловил себя на том, что мысли улетают к ней.

— Господин, сегодня у вас пять встреч с советниками, — говорил он, перелистывая страницы. — Торговые споры с гномами, разногласия с эльфами по поводу границ, жалобы от клана дроу на поставки магических кристаллов. Также нужно подписать приказы о закупке продовольствия для зимнего сезона.

— Приказы подпишу, — сказал я, проглатывая кусок хлеба. — С гномами встречусь в полдень. С эльфами — после обеда. Дроу пусть подождут до вечера. У них вечно проблемы с кристаллами.

— Также, господин, — Авалон замялся, и я заметил, как он нервно теребит край свитка, — нужно распорядиться по поводу свадьбы. Приглашения уже готовы, но их нужно подписать и отправить. Кланы ждут официального объявления. Без вашей подписи они не имеют силы.

— Принесите их в кабинет, — сказал я, сворачивая в коридор, ведущий в северное крыло. — Я подпишу сегодня.

— И, господин… — секретарь снова замялся, и я остановился, чувствуя, что он хочет сказать что-то важное. — Слуги просили передать, что невесту нужно представить. Многие её даже в глаза не видели и не знают, как к ней обращаться. Это вызывает некоторое… замешательство.

Я остановился, повернулся к секретарю.

— Замешательство?

— Да, господин, — он опустил глаза, и я заметил, как его пальцы сжимают свиток. — Слуги говорят, что она ходит по замку одна, без сопровождения, и они не знают, кто она. Некоторые думают, что она новая служанка. Другие — что она гостья. Третьи — что она… ну, вы понимаете.

Я почувствовал, как внутри поднимается раздражение. Не на слуг — на себя. Я должен был представить её сразу. Вместо этого я позволил делам затянуть меня, и она осталась одна среди незнакомых людей.

— Я представлю её, — сказал я, чувствуя, как голос становится твёрже. — Когда у меня будет время. Сейчас у меня есть более важные дела.

— Как скажете, господин, — секретарь поклонился и исчез за поворотом, оставив меня наедине с моими мыслями.

Я пошёл дальше, чувствуя, как раздражение медленно остывает. Она ходит по замку одна. Она чувствует себя чужой. А я даже не рядом с ней.

Я отогнал эту мысль. Не сейчас.

Кабинет встретил меня привычным хаосом. Бумаги, свитки, письма — всё это лежало на столе, ожидая моего внимания. Я сел в кресло, взял перо и начал подписывать приглашения.

Имена, названия кланов, даты, места. Всё это сливалось в одно бесконечное полотно. Я подписывал одно за другим, не глядя, откладывая в сторону. Приглашения для гномов, для эльфов, для дроу, для клана Громвержей. Для Брунхильды и Миран. Для Лиссы. Для всех, кто был важен для неё. Кто-то ещё?

«Брунхильда», — я подписал приглашение, чувствуя, как внутри поднимается уважение. Она прошла через отбор, как и Мила, и стала сильнее. Она заслужила это.

«Миран, тень владыки», — я усмехнулся, подписывая следующее. Она всегда была рядом с Брунхильдой, даже когда та злилась. Они были неразлучны.

Я вспомнил, как она улыбалась, когда говорила о своих подругах. Как её глаза загорались, когда она рассказывала о Брунхильде, о Миран, о Лиссе. Как она смеялась, когда вспоминала их приключения во время отбора. Я так хочу видеть свою женщину счастливой.

Я хочу, чтобы она знала, что я сделаю всё, чтобы она была счастлива.

Отложил перо, посмотрел на стопку подписанных приглашений. Их было больше сотни. Я чувствовал, как усталость наваливается на плечи.

Ещё немного, — сказал я себе. — Ещё немного, и я смогу отдохнуть. Я взял следующий свиток.

После обеда я встретился с эльфами. Они были вежливыми, холодными, идеальными — как всегда. Мы обсуждали границы, торговые пути, поставки древесины. Я слушал их, кивал, делал заметки, но мысли были далеко.

Она сейчас одна. В этом огромном замке. Среди незнакомых людей, которые смотрят на неё с подозрением. А я здесь, разговариваю об эльфийских лесах.

— Господин Клаус? — голос эльфийского посла вернул меня в реальность. — Вы согласны с нашими условиями?

— Да, — сказал я, даже не глядя на бумаги. — Подпишите договор. Я рассмотрю его позже.

Посол удивлённо поднял бровь, но промолчал. Он привык, что я вникаю в детали, но сегодня я не мог сосредоточиться.

После эльфов пришли гномы. Они были шумными, прямолинейными, требовательными. Мы спорили о ценах на металл, о поставках, о торговых путях. Я слушал их, кивал, делал заметки, но мысли всё равно были далеко.

Она сейчас, наверное, гуляет по саду. Или сидит у окна. Или пытается подружиться со слугами. Или злится на меня за то, что я не рядом.

Я подписал договор с гномами. Их предводитель усмехнулся:

— Вы сегодня рассеянны, господин. Думаете о невесте?

— Да, — честно ответил я, и гном рассмеялся.

— Это хорошо. Значит, вы живой.

Вечер наступил незаметно. Солнце уже садилось за горы, окрашивая небо в багровый и золотой, когда я наконец вышел из кабинета. Голова гудела от цифр, имён, споров. Я чувствовал себя выжатым, как лимон.

На сегодня всё, — подумал я.

Я шёл по коридору, направляясь в восточное крыло, когда услышал шум. Голоса, крики, смех. Они доносились из гостиной, которая находилась на первом этаже.

Я ускорил шаг, чувствуя, как внутри поднимается тревога. Дверь в гостиную была открыта. Я заглянул внутрь и замер. Она стояла на столе.

Мила. Моя невеста. В костюме прислуги — простом сером платье с белым передником, которое она, видимо, где-то раздобыла. Её волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбились пряди, щёки раскраснелись, глаза горели. Она стояла перед толпой слуг, прикрывая спиной Лиссу, которая пряталась за ней, выглядывая из-за её плеча.

Я заметил, что в руках у Милы была тряпка, а рядом стояло ведро с мыльной водой.

— Я сказала, что никуда не пойду! — кричала Мила, размахивая тряпкой, как оружием. — И вы меня не заставите! Мы просто хотели помочь, а вы на нас накинулись!

— Ты кто такая? — крикнул в ответ один из слуг — пожилой мужчина с сердитым лицом и густыми бровями. — Ты не имеешь права здесь находиться! Это помещение для слуг, а не для служанок, которые выдают себя за…

— Я не выдаю себя! — Мила топнула ногой, и я услышал, как стол под ней заскрипел. — Я просто помогаю подруге! Лисса сказала, что вы не успеваете, и мы решили помочь! А вы на нас набросились, как дикие звери!

— Мила, — сказала Лисса, дёргая её за рукав. Её голос дрожал, она была бледной и испуганной. — Мила, не надо…

— Никуда мы не уйдём! — Мила упёрла руки в бока, и тряпка упала на пол. — Я не позволю никому нас запугивать! Мы имеем право помогать! Мы не сделали ничего плохого!

Я не сдержался.

Смех вырвался из моей груди — громкий, свободный, искренний. Я стоял в дверях и смеялся, глядя, как моя невеста, в костюме прислуги, защищает свою подругу от толпы слуг. Это было так нелепо, так абсурдно, так по-человечески, что я не мог остановиться.

Все обернулись. Слуги побледнели, их лица вытянулись от ужаса. Лисса охнула и спряталась за Милу ещё плотнее, вцепившись в её платье. А Мила… Мила замерла, глядя на меня. Она поняла, что я видел и слышал всё.

— Клаус, — прошептала она, и я увидел, как её лицо заливается краской. — Это не то, что ты думаешь…

— Не то? — я усмехнулся, делая шаг в комнату. — Ты стоишь на столе, в костюме прислуги, с тряпкой в руках, и ругаешься с моими слугами. Что я должен думать?

— Я… мы… мы просто хотели помочь! — сказала она, и в её голосе слышалась паника. — Лисса сказала, что они не успевают подготовить гостиную к приёму, и мы решили…

— Помочь, — я подошёл к столу, глядя на неё снизу вверх. — Ты решила помочь. В костюме прислуги. С тряпкой в руках.

— Я не могла надеть платье, чтобы мыть полы!

— Ты могла не мыть полы, — сказал я, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Ты — моя невеста. Ты не должна мыть полы.

— Я знаю! — она топнула ногой, и я увидел, как она злится. — Но я не могу сидеть в своей комнате и ждать, пока ты закончишь работать! Я тоже хочу быть полезной! Я хочу делать что-то! А ты всё время работаешь.

Я смотрел на неё, и чувствовал, как внутри меня разливается гордость. Она была такой живой. Она не боялась говорить то, что думает. Она не боялась бороться за своих друзей.

— Ты будешь полезна, — сказал я. — На свадьбе. Как моя жена. А сейчас… — я протянул к ней руки, — слезай.

Она посмотрела на меня, подозрительно прищурившись.

— Ты не злишься?

— Нет, — я улыбнулся. — Я в растерянности.

— Это одно и то же!

— Для меня — нет.

Она вздохнула, но спустилась. И как только её ноги коснулись пола, я подхватил её, перекинул через плечо.

— Клаус! — закричала она, барабаня кулаками по спине. — Что ты делаешь⁈ Отпусти меня!

— Нет, — сказал я, чувствуя, как она борется, как её тело прижимается ко мне. — Ты заслуживаешь наказания.

— Я ничего не сделала! — кричала она, но в её голосе слышался смех. — Я просто помогала!

— Ты мыла полы, — я вышел из гостиной, направляясь к лестнице, ведущей в восточное крыло. — В костюме прислуги. Я говорил, что ты в нем выглядишь очень сексуально?

Она продолжала бороться, но уже слабее.

— Они не знали, кто я! Я не представилась!

— Тем хуже, — сказал я, проходя мимо слуг, которые стояли с открытыми ртами. — Теперь они увидят.

Я развернулся к ним. В комнате было тихо, все затаили дыхание, слуги высовывались из всех комнат.

— Запомните это лицо, — сказал я, указывая на Милу, которая висела у меня на плече. — Это ваша будущая госпожа. Если кто-то ещё посмеет её оскорбить или не признать — он будет иметь дело со мной.

Слуги замерли. В их глазах я видел всё: шок, страх, удивление.

Я развернулся и пошёл дальше, чувствуя, как Мила продолжает бороться, но уже без прежней силы. Она устала спорить. Я слышал её дыхание. Вымоталась, прекрасно.

— Ты невыносим! — кричала она, но её голос был слабее. — Как ты мог! Как ты мог так меня унизить!

— Я тебя не унизил, — сказал я, чувствуя, как улыбка расплывается на лице. — Я тебя спас.

— От чего?

— От самой себя.

— Ты идиот!

Мы дошли до лестницы. Я начал подниматься, чувствуя, как она затихает на моём плече. Её тело расслабилось, она перестала бороться.

— Клаус, — сказала она тихо. — Я могу идти сама.

— Нет, — сказал я, чувствуя, как её тело прижимается ко мне. — Ты должна быть наказана.

— Как? — в её голосе слышалось любопытство.

— Я отшлёпаю тебя, — усмехаясь.

— Ты не посмеешь!

— Посмею, — я дошёл до дверей комнаты и открыл их. — Я Владыка. Я могу делать всё, что захочу.

Я занёс её в комнату, положил на кровать. Она лежала, глядя на меня снизу вверх, и в её глазах был вызов. Она не боялась меня. Она никогда не боялась.

— Ты не отшлёпаешь меня, — сказала она, и в её голосе была уверенность.

— Нет, — я усмехнулся. — Потому что я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, — сказала она, и в её голосе была такая искренность, что у меня перехватило дыхание. Я наклонился, поцеловал её в лоб.

Глава 30 «День невесты Владыки»

Мила

Солнце уже стояло высоко за окном. Тёплый, золотистый свет просачивался сквозь щели в шторах, рисуя на потолке причудливые узоры, похожие на кружево. Я лежала в огромной кровати, чувствуя, как прохладный шёлк простыней касается моей кожи, как мягкость перин обволакивает тело. И… я опять одна.

Я была на полу, — подумала я, садясь и оглядываясь. — Я лежала рядом с ним на полу. А теперь я здесь. Он перенёс меня? Лучше спать на полу с ним, чем на здоровенной кровати одной.

Я провела рукой по подушке Клауса. Я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло, как сердце начинает биться быстрее от одного только воспоминания о нём. Он перенёс меня на кровать. Он укрыл меня одеялом. Он позаботился обо мне, даже когда сам был без сил.

Но улыбка быстро погасла. Он снова ушёл. Опять работа, опять дела, опять советники и бумаги. Я понимала, что это важно, что он должен управлять королевством, что свадьба требует подготовки. Но внутри всё равно было пусто. И одиноко. Я чувствовала себя покинутой, как ребёнок, который потерялся в толпе.

Я села, чувствуя, как холодный каменный пол касается босых ног. Подошла к окну, отодвинула штору. Красиво. Холодно. Так же, как я чувствовала себя здесь, в этом огромном замке, среди незнакомых людей.

Я хочу домой, — подумала я, прижимая ладонь к стеклу. — Но где теперь мой дом? Там, где он? Наверное.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказала я, отходя от окна.

Дверь открылась, и вошла служанка Ингрид с подносом в руках. На нём стояли тарелка с яйцами, свежий хлеб, масло, сыр и чайник с чаем. Она поставила поднос на столик, сложила руки перед собой и застыла с каменным лицом. Её глаза скользнули по мне — оценивающе, холодно, как у человека, который привык судить других.

— Господин Клаус распорядился подать вам завтрак, госпожа, — сказала она, и в её голосе не было ни капли тепла. — Он просил передать, что будет занят до вечера, но постарается зайти перед сном.

— Спасибо, — сказала я, садясь за столик.

Я ела молча, чувствуя, как она стоит за моей спиной, как будто ждёт, что я сделаю что-то неправильно. Хлеб был свежим, масло таяло во рту.

— Ингрид, — сказала я, отодвигая тарелку.

— Да, госпожа?

— Отведите меня к Лиссе. Я хочу её видеть.

Она помолчала, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на осуждение. Её губы сжались в тонкую линию, и я поняла — она готовится спорить.

— Госпожа, вам не пристало общаться с прислугой, — сказала она, и в её голосе была лёгкая насмешка. — Вы — будущая владычица. Ваше место среди знати, а не среди служанок. Господин Клаус будет недоволен, если узнает, что вы проводите время с простолюдинкой.

Я почувствовала, как внутри закипает злость. Она говорила со мной так, будто я была ребёнком, который не понимает, что делает. И Клаус никогда не стал бы возражать моему общению с подругой. Меня тупо пытаются обмануть!

— Я сама была служанкой, — сказала я, поднимаясь и глядя ей прямо в глаза. — И Лисса — моя подруга. Я хочу её видеть. И она должна быть моей личной служанкой. Я уже говорила об этом Клаусу.

— Господин Клаус распорядился, чтобы Лисса сначала освоилась в этом доме, — ответила Ингрид, и её голос стал жёстче. — Она должна изучить порядки, научиться правильно выполнять свои обязанности, привыкнуть к работе. Только после этого она сможет служить вам. Таковы традиции.

— Тогда отведите меня к ней, — сказала я, сжимая кулаки. — Я хочу убедиться, что с ней всё в порядке.

Ингрид помолчала, глядя на меня, и я видела, как она оценивает меня. Она привыкла к тому, что господа не интересуются слугами. Она привыкла к тому, что её приказы не оспаривают. Но я была не такой, как все. И это её смущало.

— Как скажете, госпожа. Я провожу вас.

Мы прошли через весь замок. Ингрид шла впереди, не оборачиваясь, и я чувствовала себя мышью в лабиринте. Длинные коридоры, высокие потолки.

Мы остановились у дверей в большой тронный зал. Дверь была массивной, из тёмного дерева с бронзовыми ручками.

— Она там, — сказала Ингрид, кивая на дверь. — Старшая по дому распорядилась, чтобы она привела зал в порядок.

— Одна? — я подняла бровь.

— Таковы порядки, госпожа, — ответила она, и в её голосе послышалась насмешка. — Новички должны доказать свою преданность. Это проверка на выносливость и смирение.

Я открыла дверь и вошла.

Тронный зал был огромным. Высокий потолок, колонны, гербы на стенах, огромный трон из тёмного камня на возвышении. Я бы любовалась им, если бы не видела, как Лисса стоит на коленях с тряпкой в руках и моет пол. Одна. В пустом зале. Ведро с водой стояло рядом, тряпка была грязной, а на лице Лиссы была усталость. Я заметила, как её руки покраснели от воды, как волосы выбились из причёски.

— Лисса! — я подбежала к ней, опускаясь на колени рядом.

Она подняла голову, и я увидела, как её глаза загораются — от удивления, от радости, от того, что она не одна.

— Мила! — она улыбнулась, но в улыбке была усталость. — Что ты здесь делаешь? Ты не должна быть здесь! Если кто-то увидит…

— А ты не должна мыть этот огромный зал одна! — возмутилась я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Почему одна? Почему тебе никто не помогает?

— Это часть посвящения, — сказала она, опуская глаза. — Новички должны доказать, что они достойны работать в этом доме. Я должна привести зал в порядок своими руками. Это традиция.

— Традиция? — я фыркнула. — Это идиотизм! Это унизительно и бессмысленно!

Лисса посмотрела на меня с укором, но в её глазах заплясали искорки смеха.

— Мила, не надо, — сказала она. — Я справлюсь. Это не так сложно.

— Я буду тебе помогать, — сказала я, закатывая рукава. — Мы справимся вместе.

— Нет! — она испуганно покачала головой. — Что, если кто-то увидит? Что, если слуги узнают? Тогда будут проблемы! И у тебя, и у меня!

— Никто не узнает, — я взяла тряпку из её рук. — Я никому не скажу, кто я. Я скажу, что я новая служанка. Или что я помогаю подруге. Это будет наша маленькая тайна.

— Мила, нет! — Лисса попыталась забрать тряпку, но я увернулась. — Ты испачкаешь платье! Это платье стоит больше, чем я зарабатываю за год!

Я посмотрела на себя. Тёмно-синее шерстяное платье, которое я надела утром, было красивым, но не предназначенным для мытья полов.

— Тогда дай мне что-нибудь переодеться, — сказала я. — У тебя есть лишнее платье?

— В комнате прислуги есть, — сказала она нерешительно. — Но Мила…

— Веди, — я улыбнулась. — Мы справимся. Ты и я. Как в старые времена.

Комната прислуги оказалась маленькой, с узкими кроватями и деревянными шкафами. Здесь пахло деревом и мылом. Лисса открыла один из шкафов и достала простое серое платье с белым передником — такое же, как у неё.

— Вот, — сказала она, протягивая его мне. — Оно немного великовато, но сойдёт.

Я сняла своё платье, аккуратно повесила его на спинку кровати, надела серое и повязала передник. Волосы собрала в небрежный пучок, как у Лиссы. В зеркале отражалась служанка. Я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и родное.

Мне так легче. Я снова могу быть собой. Я снова могу быть с ней.

— Идём, — сказала я, взяв её за руку. — Мы вымоем этот зал до блеска.

Мы вернулись в тронный зал. Я взяла вторую тряпку, опустилась на колени рядом с Лиссой, и мы начали мыть. Вода была холодной. Мы работали в ритме, который помнили с тех времён, когда вместе драили полы в поместье.

Мы смеялись, болтали, вспоминали старые времена. Как драили полы в поместье, как прятались от Морганы, как воровали пирожки с кухни. Смех разносился по залу, и я чувствовала, как внутри меня разливается счастье. Мы бросались друг в друга мокрыми тряпками, и вода разлеталась брызгами, оставляя на полу тёмные пятна.

— Мила, — сказала Лисса, останавливаясь и вытирая пот со лба. — Тебе не кажется, что мы слишком шумим? Нас могут услышать.

— Какая разница? — я пожала плечами. — Никого нет. Мы одни.

В этот момент дверь открылась. Я замерла, прислушиваясь. Шаги. Много шагов. Я подняла голову. В зал входила старшая служанка — пожилая женщина с суровым лицом и седыми волосами, уложенными в строгую причёску. За ней шли несколько слуг — с любопытством и подозрением в глазах.

— Это ты, — сказала старшая служанка, глядя на меня с прищуром. — Новая служанка? Почему я не знаю о тебе? Кто тебя нанял?

Я открыла рот, чтобы ответить, но Лисса опередила меня.

— Это моя подруга, — сказала она, вставая и пряча мокрые руки за спину. — Она помогает мне. Она…

— Я Мила, — сказала я, перебивая её. — Я — невеста Клауса.

Тишина. На секунду зал замер. Потом — смех. Громкий, насмешливый, издевательский.

— Невеста? — старшая служанка рассмеялась, и в её смехе была столько яда, что я почувствовала, как внутри всё сжимается. — Ты? В костюме прислуги? Ты думаешь, мы поверим в такую глупость? Мы не родились вчера!

— Это правда, — сказала Лисса, вставая передо мной и выпрямляясь. — Она — невеста Владыки.

— Замолчи, — старшая служанка шагнула к ней, и её глаза сверкнули. — Ты притащила сюда какую-то неизвестную девку, а теперь пытаешься выдать её за невесту! Ты думаешь, мы такие глупые? Думаешь, мы поверим, что невеста Владыки будет мыть полы?

— Я тоже была служанкой! — я встала, чувствуя, как внутри закипает злость. — Мы просто хотели помочь! Мы мыли полы! Потому что я хотела быть рядом с подругой!

— Помочь? — старшая служанка усмехнулась. — Ты влезла в грязные дела, чтобы помочь? Это не к добру. Хватайте их!

Я не успела среагировать. Слуги рванули к нам, и я схватила Лиссу за руку.

— Бежим! — крикнула я.

Но отступать было некуда. Слуги окружили нас, и мы попятились, уворачиваясь от рук, пока не упёрлись спиной в стену. Я залезла на стол, таща Лиссу за собой. Мы стояли на столе, глядя на толпу внизу, и я чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как руки дрожат.

— Слезайте, — сказала старшая служанка, глядя на нас с презрением. — Вы не имеете права здесь находиться.

— Нет! — крикнула я, упёршись руками в бока. — Мы никуда не пойдём! Вы не имеете права нас трогать!

И вдруг — смех. Громкий, свободный, такой знакомый.

Я подняла голову. В дверях стоял Клаус. Он смеялся — громко, искренне, так, что его смех разносился по всему залу.

Слуги замерли. Старшая служанка побледнела, её лицо вытянулось от ужаса. Лисса спряталась за мою спину, вцепившись в моё платье.

— Клаус, — сказала я, чувствуя, как щёки заливаются краской. — Это не то, что ты думаешь…

— Не то? — он вошёл в зал, подошёл к столу, глядя на меня снизу вверх. В его глазах плясали чертики, а на губах играла улыбка. — Ты стоишь на столе, в костюме прислуги, мокрая, с тряпкой в руках, и ругаешься с моими слугами. Что я должен думать?

— Мы просто хотели помочь! — сказала я, чувствуя, как паника поднимается внутри. — Мы мыли полы!

— Я вижу, — он улыбнулся. — Слезай.

— Ты не злишься?

— Нет, — он протянул мне руки. — Я в восторге.

Я вздохнула, спустилась, и как только мои ноги коснулись пола, он подхватил меня на руки, перекинул через плечо.

— Клаус! — закричала я, барабаня кулаками по его спине. — Что ты делаешь⁈ Отпусти меня!

— Нет, — сказал он, чувствуя, как я борюсь. — Ты заслуживаешь наказания.

— Я ничего не сделала!

— Ты мыла полы. В костюме прислуги. Снова.

Он развернулся к слугам, и я видела, как они замерли, как старшая служанка побледнела ещё больше.

— Запомните это лицо, — сказал он, указывая на меня. — Это ваша будущая госпожа. Если кто-то ещё посмеет её оскорбить или не признать — он будет иметь дело со мной. Лично.

Он понёс меня по коридору. Я перестала бороться, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. Внутри меня смешались злость, смущение и какая-то странная радость. Он был рядом. Он снова спас меня.

— Ты невыносим, — сказала я, уткнувшись носом в его плечо.

— Я знаю, — он усмехнулся. — Но ты меня любишь.

— Ненавижу, — прошептала я, но улыбнулась.

Мы сидели на кровати в моей комнате. Огромной, мягкой, застеленной шёлком. За окном медленно темнело, горы уже погружались в сумерки, окрашивая небо в лиловый и багровый.

Я смотрела в потолок, чувствуя, как его рука сжимает мою. Его пальцы переплелись с моими, и я чувствовала, как его большой палец гладит мою ладонь — успокаивающе, нежно.

— Для тебя это тоже странно? — спросила я, поворачивая голову к нему. — Мы скоро станем мужем и женой, а мне так неловко переодеваться при тебе, осознанно ложится спать в одной кровати… Это всё кажется таким… ненастоящим.

Он улыбнулся — мягко, с теплом, и я увидела, как его глаза блестят в полумраке.

— Да, — признался он. — Я тоже ещё не верю во всё это. Я не планировал женится. Но ты всё испортила. — он посмеялся, шутливо посмотрев на меня исподлобья.

— Козёл…

— Ты не просто служанка. Ты — моя невеста. Моя будущая жена. Этот дом — и твой дом.

Я замолчала, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, пусть и не о таком доме я мечтала. Мы лежали рядом, глядя в потолок, и тишина была не пустой, а наполненной чем-то важным.

— Сыграем в игру? — предложил он, и в его глазах заплясали чертики. — Я подготовлю тебя ко сну, а ты — меня. Это должно раскрепостить нас. Помочь привыкнуть друг к другу.

Я смутилась, но кивнула. Внутри меня боролись страх и любопытство.

— Допустим, — сказала я тихо.

Мы встали друг напротив друга. Потом он подошёл ко мне сзади, положил руки на мои плечи. Я чувствовала его тепло, его дыхание на своей шее. Он медленно развязал мои волосы, и они упали на плечи. Его пальцы скользнули по моим волосам, распутывая пряди.

— Ты такая красивая, — прошептал он, и его голос был низким, хриплым.

Я чувствовала, как его пальцы касаются моей шеи, как медленно расстёгивают пуговицы платья. Ткань скользнула вниз, и я замерла, чувствуя, как прохладный воздух касается моей кожи. Мои плечи открылись, и я почувствовала его дыхание на них.

— Не бойся, — руки Клауса касаются моих плеч. — Я не сделаю ничего против твоей воли. Я не сделаю ничего, что может причинить тебе вред.

Я закрыла глаза, доверяясь ему. Он медленно снял с меня платье, потом рубашку, потом сорочку. Я стояла перед ним в одной белье — и чувствовала, как его взгляд скользит по моему телу, горячий, восхищённый. Моя кожа покрывается мурашками — от холода, от его взгляда, от того, что я была такой уязвимой.

Но он не сделал ничего. Он взял ночную сорочку и надел её на меня — медленно, нежно, заботливо. Его пальцы нежно касаются моей кожи.

— А теперь моя очередь, — сказала я, чувствуя, как щёки заливает краской.

Но он остановил меня, взял за руки. Его ладони были горячими, и я чувствовала, как они дрожат.

— Не надо, — сказал он, и его голос был хриплым. — Я не хочу, чтобы ты видела мой стоящий член, если не готова к этому.

Я замерла. Внутри меня всё перевернулось — от смущения, от удивления, от его прямоты. Я не ожидала, что он скажет это так открыто, так честно.

— Извращенец! — я ударила его подушкой, чувствуя, как щёки горят.

Он засмеялся, подхватил меня в охапку, и мы повалились на кровать, смеясь, борясь, как дети. Он щекотал меня, я извивалась, пытаясь вырваться, но он держал крепко. Мы катались по кровати, сбивая одеяла, и смех разносился по комнате, заполняя пустоту.

— Отпусти меня, чудовище! — кричала я, задыхаясь от смеха.

— Ни за что! — он держал меня, не давая вырваться. — Ты должна быть наказана! Ты мыла полы!

— Я хотела помочь!

— Ты хотела помочь, — он усмехнулся, глядя на меня сверху вниз. — А в итоге опять вляпалась в историю.

— Ты тоже вляпался, — сказала я, улыбаясь. — Ты женишься на мне.

— И не жалею, — он поцеловал меня в лоб, и я почувствовала, как внутри разливается покой.

— Спи, — сказал он. — Я буду рядом.

— Обещаешь? — спросила я, чувствуя, как сон медленно накрывает меня.

— Обещаю.

Мы уснули, прижавшись друг к другу. И я знала — что бы ни случилось, у меня есть он. И пока он рядом, я справлюсь со всем.

Глава 31 «Наша мелкая ссора»

Валерия

Тишина в особняке стояла такая, что я слышала, как скрипят половицы под ногами слуг. Они двигались почти бесшумно, как тени, но я научилась различать их шаги — привычка, выработанная годами жизни под одной крышей с дядей. Я знала, когда он встаёт, когда обедает, когда вызывает советников. Я знала его распорядок лучше, чем он сам.

Сегодня вечером у него были гости.

Я стояла за дверью его кабинета, прижавшись спиной к холодной стене. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, и я чувствовала, как мелкая дрожь пробегает по телу. Я не должна была здесь находиться. Но что-то внутри меня — какая-то странная, глупая, опасная часть — заставила меня прийти сюда.

— Она — позор для нашего рода, — голос дяди был низким, вкрадчивым, как шипение змеи. — Эта человеческая девка. Клаус предал драконью кровь, выбрав её, как и его отец. Он опозорил нас перед всеми кланами. Перед гномами, перед эльфами, перед дроу. Они смеются над нами.

— Мы слышали о ней, — ответил другой голос — хриплый, с металлическими нотками. — Она была служанкой. Простой служанкой. Как он мог выбрать её?

— Он не выбрал её, — ответил третий голос, женский, резкий, как удар хлыста. Леди Маргарет, глава западных земель. — Она его околдовала. Или, что более вероятно, он просто слаб. Как и его мать.

Я затаила дыхание. Внутри меня всё кипело. Слабая мать Клауса? Женщина, которая объединила кланы, когда никто другой не мог проронить ни слова? Женщина, которая принесла мир? Я не знала её. Но даже я понимала, что это ложь.

— Свадьба не состоится, — сказал дядя. — Я позабочусь об этом.

Тишина. Потом лорд Грегори спросил:

— Что ты задумал?

— Переворот, — просто ответил дядя. — Во время торжества. Когда все будут пьяны и расслаблены. Когда стража будет отвлечена. Один удар — и он падёт. А после — мы объявим, что это теперь наше. Мы развяжем войну, если понадобится.

— А его невеста? — спросила леди Маргарет. — Что делать с ней?

— Она умрёт вместе с ним, — отрезал дядя. — Или, что ещё лучше, останется жить. Чтобы все видели, что случается с теми, кто пытается занять место, которое им не принадлежит. Мы сделаем её жизнь невыносимой, а потом — просто избавимся от неё. Когда она станет бесполезной.

Я отшатнулась от двери, прижимая ладонь ко рту. Внутри меня всё перевернулось — от ужаса, от отвращения, от того, что я стала свидетелем этого заговора. Они планировали убийство. Убийство Клауса. Убийство Милы. И дядя… мой дядя, который растил меня, который дал мне всё, что я имею — он стоял во главе этого.

Что мне делать? — пронеслось в голове. Что мне делать?

Часть меня — та, что была воспитана им, та, что привыкла подчиняться и слушаться — шептала: «Оставь это. Не вмешивайся. Это не твоё дело. Он твой дядя. Он дал тебе кров, еду, образование. Ты обязана ему».

Но другая часть — та, что помнила его пощёчины, его холодные глаза, его слова: «Ты — моя собственность» — кричала: «Ты не можешь позволить этому случиться. Если он убьёт Клауса, что будет с тобой? Что будет с королевством?»

Я отошла от двери, чувствуя, как ноги подкашиваются. Спотыкаясь, я побрела по коридору, не разбирая дороги, пока не оказалась в своей комнате. Закрыла дверь, прислонилась к косяку и сползла на пол.

Я должна что-то сделать. Я должна предупредить их. Но как? Если я пойду к Клаусу, он не поверит мне. Он подумает, что это ловушка. А если я пойду к дяде… Он убьёт меня.

Я закрыла глаза. Ненавижу себя за слабость.

— Что мне делать? — прошептала я в пустоту. Ответа, конечно, нет. Всё сама.

Клаус

Что-то тёплое и мягкое прижалось ко мне. Рука лежала на её талии, пальцы сами собой сжимали ткань сорочки. Её волосы щекотали мой подбородок, а её задница… её задница прижималась к моим бёдрам так плотно, что я чувствовал каждую линию. Так… Клаус.

Я открыл глаза. В комнате было ещё темно, только первые лучи солнца пробивались сквозь шторы. Она спала, и лицо было спокойным, беззащитным… А у меня стоял.

Это было мучительно. Член напрягся, упираясь в её поясницу через ткань штанов. Я чувствовал, как кровь приливает к паху, как сердце начинает биться быстрее, как дыхание сбивается.

Боги, — подумал я, стараясь не двигаться. — Ну вот только не это. Грязный извращенец.

Я попытался отодвинуться, но она прижалась ко мне плотнее, что-то пробормотав во сне. Её задница коснулась моего члена, и я замер, чувствуя, как по телу пробегает дрожь.

— Чёрт, — прошептал я, сжимая зубы.

Я лежал неподвижно, стараясь дышать ровно, думая о чём угодно, только не о ней. О бумагах. О советниках. О налогах. О гномах, которые вечно спорят о ценах на металл.

Это не помогало. Я всё ещё чувствовал её тепло, её запах, её дыхание. Я хотел её. Хотел прижать к себе, перевернуть на спину, поцеловать. Хотел снять с неё сорочку и войти в неё. Хотел услышать, как она стонет подо мной, как её пальцы вцепляются в мои волосы, как она шепчет моё имя.

Я мысленно выругал себя.

Ты — Владыка. Ты — не животное. Ты не имеешь права брать её, когда она спит. Она заслуживает большего. Она заслуживает того, чтобы выбрать это сама.

Я глубоко вздохнул и осторожно высвободился из её объятий. Она заворочалась, недовольно хмурясь во сне, но не проснулась. Я натянул на неё одеяло, поправил подушку. Моя рука дрожала, когда я убирал прядь волос с её лица.

— Прости, — прошептал я.

Она не ответила. Только вздохнула во сне и перевернулась на другой бок.

Я пошёл в ванную. Вода была ледяной. Но даже ледяная вода не могла остудить желание. Я стоял под струями, чувствуя, как холод обжигает кожу, и думал о ней.

Что ты со мной делаешь, Мила?

Мила

Я проснулась одна. Села на кровати, чувствуя, как прохладный шёлк касается моей кожи. Рядом на подушке остался след от его головы, и я провела по нему пальцами, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и одновременно горькое.

Он снова ушёл.

Я оделась. Волосы собрала в пучок, глядя на себя в зеркало. Я выглядела уставшей. Под глазами залегли тени, и я не могла перестать думать о том, что Клаус снова исчез, снова оставил меня одну.

— Ты не должна быть здесь, — сказала я себе. — Ты должна быть с ним.

Я вышла из комнаты и направилась в его кабинет.

Кабинет Клауса находился в северном крыле — я запомнила дорогу после того, как Ингрид показала мне замок. Я шла по коридору, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Он будет рад меня видеть. Он сказал, что любит меня. Он не будет против.

Я постучала. Тишина. Постучала снова.

— Войдите, — раздался его голос.

Я открыла дверь и вошла. Кабинет был огромным — высокие потолки, стены, увешанные картами и гербами, массивный стол, заваленный бумагами. Клаус сидел за столом, окружённый советниками — трое мужчин в строгих камзолах, с важными лицами и свитками в руках.

Он поднял голову, увидел меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Мила? Что ты здесь делаешь?

— Я… — я замялась, чувствуя, как советники смотрят на меня с любопытством и осуждением. — Я принесла тебе чай. Ты работаешь с утра, и я подумала…

— Я занят, — сказал он, и в его голосе было раздражение. — У меня советники. Мы обсуждаем важные дела.

Я почувствовала, как внутри всё сжимается. Он говорил со мной так, будто я была служанкой, которая пришла не вовремя. Будто я была помехой.

— Я… я просто хотела помочь, — сказала я, чувствуя, как голос дрожит.

— Ты помогаешь, — сказал он, но его голос был рассеянным. — Спасибо. Поставь чай и иди. Я приду к тебе вечером.

Я поставила чайник на край стола. Советники смотрели на меня с нескрываемым осуждением. Один из них — пожилой мужчина с седой бородой — пробормотал что-то на непонятной мне тарабарщине, и я поняла, что меня осуждают. Ну и ладно…

— Что вы сказали? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает злость.

Советник поднял бровь, удивлённый моей наглостью.

— Я сказал, что будущая Владычица не должна шататься по кабинетам, — ответил он, и в его голосе была насмешка. — Её место среди других леди, а не среди бумаг и карт.

— А моё место там, где мой муж, — ответила я, чувствуя, как злость закипает внутри. — И если я хочу принести ему чай, я принесу ему чай. Это не требует вашего одобрения.

Советник открыл рот, чтобы ответить, но Клаус поднял руку.

— Достаточно, — сказал он, и его голос был холодным. — Мила, иди. Я разберусь сам.

Я посмотрела на него.Он смотрел на меня с раздражением. Я почувствовала, как внутри поднимается обида. Серьёздно? Он сейчас серьёздно⁈

— Хорошо, — сказала я, разворачиваясь и выходя из кабинета. — Я пойду.

День тянулся бесконечно. Я бродила по замку, чувствуя себя призраком. Слуги обходили меня стороной, бросая любопытные взгляды. Я пыталась найти Лиссу, но её нигде не было — она работала в какой-то дальней части замка, готовя залы к приёму.

Я чувствовала себя лишней. Здесь, в этом огромном замке, среди этих людей, которые смотрели на меня как на чужачку. Вечер наступил незаметно. Солнце село за горы, и небо окрасилось в багровый и золотой. Я сидела в своей комнате, глядя на закат, и чувствовала, как внутри меня разрастается пустота.

Он сказал, что придёт. Он обещал. Я ждала. Час. Два. Три. Когда часы пробили одиннадцать, я решила пойти к нему сама.

Кабинет был освещён только светом сфер. Клаус сидел за столом, склонившись над картой. Его лицо было уставшим, под глазами залегли тени, а волосы были растрёпаны — он несколько раз провёл по ним рукой, пытаясь сосредоточиться.

Он не заметил, как я вошла.

— Клаус, — сказала я тихо.

Он поднял голову, и я увидела, как усталость сменяется удивлением.

— Мила? Что ты делаешь здесь? Уже поздно.

— Ты обещал прийти, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается обида. — Ты сказал, что придёшь вечером. Я ждала.

Он вздохнул, откинулся на спинку кресла, провёл рукой по лицу.

— Я знаю. Прости. У меня были дела. Советники, бумаги, карты. Я не мог уйти.

— Ты всегда занят. Ты всегда работаешь. Я понимаю, что это важно, но… я чувствую себя лишней. Как будто меня здесь нет. Как будто я просто призрак, который бродит по замку.

— Ты — моя невеста. Ты знаешь, сколько у меня дел. Ты знаешь, что я должен управлять… да все этим, как минимум — он развёл руками, словно показывая маштаб.

— Я знаю, — сказала я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Но я не хочу быть просто невестой, которая ждёт тебя в спальне. Я хочу быть частью твоей жизни. Я хочу помогать тебе. Я хочу быть рядом.

— Ты рядом, — сказал он, и в его голосе было раздражение. — Ты всегда рядом. Иногда это проблема. Но я не могу бросить всё ради тебя. Я не могу сидеть с тобой весь день, когда у меня есть обязательства.

— Я не прошу тебя бросать всё! — сказала я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Я прошу тебя просто заметить меня! Я бы могла чем-то помочь… или просто рядом посидеть, поучится…

Он встал, подошёл ко мне, и я почувствовала его дыхание на своей коже.

— Заметить тебя? Я только и делаю, что замечаю тебя. Я думаю о тебе, когда должен думать о налогах. Я смотрю на карты и вижу твоё лицо. Я говорю с советниками, а слышу твой голос. Я не могу работать, потому что ты везде. А что мне делать? — взорвался он. — Оставить всё и трахаться с тобой днями напролёт? Поэтому я и не хотел жениться! Это только отвлекает!

Я замерла. Слова застряли в горле.

— Я… — начала я, но он перебил.

— Я не хотел этого, прости…

Он отвернулся, провёл рукой по лицу.

— Прости, — сказал он тихо. — Я не должен был срываться на тебе. Ты не виновата. Это я… я просто устал.

Я подошла к нему, положила руку на его плечо. Он вздрогнул, но не отстранился.

— Я знаю, что это сложно, — сказала я. — Я знаю, что у тебя много дел. Но я не хочу быть просто частью твоих проблем. Я хочу быть частью твоей жизни. Даже если это означает терпеть советников и налоги.

Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то горькое.

— Ты слишком добрая, Мила. Это тебя и губит.

— Может быть, — я улыбнулась.

Он повернулся ко мне, взял лицо в ладони. Его пальцы были горячими, и я чувствовала их дрожь.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Но я не знаю, как быть с этим. Как быть с тобой. Ты заслуживаешь большего, чем я могу дать тебе.

— Я заслуживаю тебя, — сказала я. — Всё остальное не имеет значения.

Он смотрел на меня долго, очень долго. Потом он улыбнулся — мягко, тепло, и в этой улыбке было столько любви.

— Иди сюда, — сказал он, хлопая себя по колену. — Иди сюда, моя упрямая, невыносимая невеста.

Я села к нему на колени, чувствуя, как его руки обхватывают меня за талию. Я чувствовала его тепло, запах, дыхание на своей шее.

— Ты невыносим, — прошептала я. — Ты заставляешь меня ждать, заставляешь меня злиться, заставляешь меня скучать по тебе…

— И я буду делать это снова и снова, — сказал он, и в его голосе была улыбка. — Потому что когда ты злишься, ты ещё прекраснее.

Я хотела ответить, но он прижал меня к себе, и я почувствовала его член через ткань брюк. Он был твёрдым. Я замерла, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Клаус… — прошептала я.

— Не двигайся, — сказал он, и его голос был хриплым. — Просто… посиди так. Я хочу чувствовать тебя.

Я замерла, чувствуя, как его руки гладят мою спину, как его дыхание касается моей шеи. Он поцеловал меня в плечо — медленно, нежно, и по телу пробежали мурашки.

— Я хочу тебя. Каждый день. Каждую ночь. Каждую минуту.

Я повернулась к нему, взяла его лицо в ладони и поцеловала. Его язык скользнул в мой рот, и я почувствовала, как его руки зарываются в мои волосы.

— Нет, — сказал он, и в его голосе было сожаление. — Не здесь. Не в кабинете.

— Почему? — спросила я, чувствуя, как обида поднимается внутри.

— Ты заслуживаешь кровати, свечей, цветов. Ты заслуживаешь того, чтобы это было особенным. А не в кабинете, среди бумаг и карт.

Я хотела возразить, но он поцеловал меня — мягко, нежно, и я забыла все слова.

— Сейчас твоя очередь, — сказал он, отстраняясь. — Иди спать. Я приду позже.

— Обещаешь? — спросила я.

— Обещаю, — сказал он.

Я встала с его колен, чувствуя, как дрожат ноги. Я вышла из кабинета, не оглядываясь. Когда дверь закрылась за мной, я прислонилась к стене, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Я улыбнулась.

Глава 32 «Горячий дракон»

Утро. Он лежал рядом, глядя в потолок, и я чувствовала, как его тело напряжено. Дыхание было неровным, прерывистым, словно он пытался справиться с болью или усталостью, но не мог. Я повернулась к нему и замерла.

Он был бледным. Щёки горели неестественным румянцем, а под глазами залегли тени такие глубокие, что я испугалась. Его губы были сухими, а лоб покрыт испариной.

— Клаус, — сказала я, касаясь его лба. — Ты горячий.

— Я в порядке, — сказал он, но голос был хриплым, сиплым, словно он говорил через силу. — Просто немного устал.

— Ты не в порядке, — я села, чувствуя, как внутри поднимается тревога. — У тебя температура. Ты должен лечь и отдохнуть.

— Мне нужно работать, — он попытался встать, но я удержала его за плечо. Его мышцы были напряжены, но я чувствовала, как они дрожат от слабости. — Я не могу позволить себе отдыхать. Советники ждут, бумаги ждут, кланы ждут.

— Нет, — сказала я твёрдо. — Ты никуда не пойдёшь. Ты останешься здесь. Если ты не отдохнёшь, ты свалишься. И тогда кто будет управлять всем этим? Авалон? Твои советники, которые только и делают, что спорят друг с другом?

— Мила, у меня дела. Я не могу просто взять и бросить всё.

— К чёрту советников, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Ты убьёшь себя, если продолжишь в том же духе. Ты уже на грани. Ты сам это знаешь. Твоё тело кричит тебе об этом, а ты не слушаешь.

Он хотел возразить, но я перебила его, потому что знала — если я дам ему слово, он снова начнёт спорить, и мы будем стоять на месте вечность.

— Я пойду с тобой в кабинет, — сказала я. — Я буду сидеть рядом и смотреть, чтобы ты не перетруждался. Если ты попытаешься работать слишком много, я выключу свет и утащу тебя в постель. Даже если мне придётся тащить тебя волоком по всему замку.

Он усмехнулся с наглостью.

— Звучит заманчиво. Только обещай, что будешь тащить меня красиво. Чтобы слуги не думали, что я слаб.

— Не отвлекайся, — я шлёпнула его по плечу, чувствуя, как тепло разливается внутри оттого, что он ещё может шутить. — Вставай. Я помогу тебе одеться.

Мы прошли в кабинет. Клаус сел за стол, я — в кресло рядом. Он взял перо, попытался сосредоточиться на бумагах, но я видела, как он бледнеет, как его руки дрожат, как он сжимает зубы, пытаясь удержать себя в руках.

— Ты плохо выглядишь, — сказала я, чувствуя, как тревога сжимает сердце. — Может, тебе стоит вернуться в постель?

— Я бодр как огурчик.

— Ты говоришь как старик, — усмехнулась я, пытаясь разрядить обстановку.

— Я — древний дракон, — он поднял на меня взгляд, и в его глазах заплясали чертики, хотя я видела, как ему тяжело. — Это часть моего имиджа. Внушает уважение.

Я засмеялась, чувствуя, как напряжение отпускает. Но смех быстро погас, когда я увидела, как он побледнел ещё сильнее. Его лицо стало почти серым, а глаза затуманились.

— Клаус, — сказала я, вставая. — Тебе нужно отдохнуть. Немедленно.

— Я почти закончил. Осталось всего несколько бумаг.

— Ты не почти закончил, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Ты просто смотришь на бумаги и пытаешься не упасть. Это не работа, это самоубийство.

— Мила, — начал он, но я перебила.

— Я не спорю, — сказала я. — Если ты не ляжешь, я позову Авалона и скажу, что ты без сознания. И тогда он сам отнесёт тебя в постель. Выбирай.

Я села обратно, чувствуя, как внутри поднимается тревога. Я смотрела на него, на его дрожащие руки, на его бледное лицо, и чувствовала, как страх сжимает горло.

Он убьёт себя, — подумала я. — Если я не остановлю его, он убьёт себя. И в этот момент он встал. Сделал шаг.

И упал. Прямо на ковёр.

— Клаус! — я вскочила, подбежала к нему, упала на колени рядом. Он был бледным, холодным, потным. Его дыхание было хриплым, прерывистым.

— Клаус, — я схватила его за руку, сжала. — Клаус, очнись!

Он не отвечал. Только шептал что-то неразборчиво, и я слышала своё имя, перемешанное с какими-то словами о долге, о кланах, о Совете. Его губы дрожали, а веки были полуприкрыты, словно он пытался удержаться в сознании, но не мог.

— Помогите! — закричала я, но никто не пришёл. — Помогите!

Я попыталась дотащить его до кресла. Я обняла его, подхватила под мышки, потащила. Мышцы горели, дыхание сбивалось, но я не останавливалась, пока не усадила его в кресло.

— Клаус, — я прикоснулась к его щеке. — Очнись, пожалуйста.

Он открыл глаза — мутные, невидящие, как у человека, который только что очнулся от глубокого сна.

— Мила, — прошептал он.

— Ты должен отдыхать, — сказала я, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Ты ничего не должен делать. Только отдыхать.

В этот момент дверь открылась, и вошёл Авалон. Увидев Клауса, он побледнел и замер на пороге.

— Господин, — начал он и замер. — Что случилось?

— Он упал в обморок, — сказала я, и голос дрожал. — Найдите лекаря. Быстро!

Авалон кивнул и выбежал из кабинета. Я осталась одна с Клаусом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Я искала Лиссу по всему замку. Она была в столовой, натирая серебряные ложки. Увидев меня, она побледнела и уронила ложку, которая с грохотом покатилась по полу.

— Что случилось? — спросила она, подбегая ко мне.

— Клаус упал в обморок, — сказала я, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Мне нужен лекарь. Ты знаешь, где он?

— Я слышала, что в замке есть придворный лекарь, — сказала она, вставая и хватая меня за руку. — Я найду его.

— Я уже попросила его секретаря, но его всё нет…

Она выбежала из комнаты, и я осталась одна. Я стояла посреди столовой, чувствуя себя беспомощной и потерянной. В голове крутились мысли — одна страшнее другой.

Лекарь пришёл через быстро. Он был старым, с седой бородой и добрыми глазами, которые смотрели на мир с мудростью и спокойствием. Он осмотрел Клауса, измерил пульс, проверил глаза, послушал дыхание.

— Переутомление, — сказал он, качая головой. — Его организм на грани истощения. Если он продолжит в том же духе, это может закончиться плохо.

— Что мне делать? — спросила я, чувствуя, как внутри поднимается паника. — Как я могу ему помочь?

— Дайте ему этот отвар, — сказал он, протягивая мне флакон с мутной жидкостью, от которой пахло травами и мёдом. — Три раза в день. И холодные компрессы на лоб. И главное — покой. Он должен отдыхать. Хотя бы несколько дней.

— Я прослежу, — сказала я, сжимая флакон в руках. — Спасибо.

Лекарь ушёл, а я осталась сидеть рядом с Клаусом. Я дала ему отвар, положила холодный компресс на лоб, и ждала. Секунды тянулись как часы.

К вечеру он пришёл в себя. Я сидела рядом с ним, когда он открыл глаза — сначала мутные, потом прояснившиеся, когда он увидел меня.

— Мила, — прошептал он, и в его голосе была такая слабость…

— Я здесь, — сказала я, сжимая его руку.

Он посмотрел на меня, улыбнулся — слабо, едва заметно, но улыбнулся.

— Ты плакала?

— Нет, — соврала я, вытирая глаза.

— Ты врёшь, — он усмехнулся. — Я уже заметил. У тебя краснеют глаза и нос. И ты начинаешь шмыгать.

Я засмеялась, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу.

— Ты идиот, — сказала я. — Ты напугал меня до смерти. Я думала, что ты умираешь.

— Прости, — он потянул меня к себе, обнял. — Я не хотел тебя пугать. Просто я перестарался.

— Ты не должен работать так много, — сказала я, уткнувшись носом в его грудь. — Ты должен отдыхать. Ты должен заботиться о себе.

— Я отдохну, — сказал он. — Обещаю. Я буду слушаться тебя. Ты будешь моей главной советницей по отдыху.

Он поцеловал меня в лоб, и я почувствовала, как внутри разливается что-то тёплое. Он был жив. Он был рядом. Он был моим.

— Я так рада, что ты очнулся, — прошептала я.

— Я просто немного устал. И решил, что ковёр в кабинете достаточно мягкий, чтобы вздремнуть.

Я покачала головой.

Клаус

— Я весь потный, — сказал я, чувствуя, как липкая влага прилипает к коже, как рубашка прилипает к телу. — Мне нужно в ванную. Только боюсь, что я слишком слаб, чтобы дойти. И боюсь утонуть, если ты не присмотришь за мной.

Я посмотрел на неё с усмешкой, и она покраснела. Её щёки залились краской, и я почувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Она была такой красивой, когда смущалась — её глаза блестели, а губы чуть приоткрывались, словно она хотела что-то сказать, но не решалась.

— Ты… ты серьёзно? — спросила она, и её голос дрожал.

— Абсолютно, — я развёл руками, изображая слабость. — Я такой немощный, такой больной, такой беспомощный… Я даже не могу поднять руку, чтобы почесать нос. Мне нужна твоя помощь. Прямо сейчас.

Она закатила глаза, но я заметил, как её губы тронула едва заметная улыбка.

— Ты притворяешься.

— Ни капли, — я сделал страдальческое лицо. — У меня жар, я весь мокрый, меня тошнит от запаха собственного пота. Как ты можешь быть такой жестокой, Мила? Я умираю у тебя на глазах, а ты смеёшься.

— Ты не умираешь, — сказала она, но подошла ближе. — Ты просто переутомился. И ты прекрасно знаешь, что можешь дойти до ванной сам. Ты просто хочешь, чтобы я за тобой ухаживала.

— И это преступление? — я сделал вид, что обиделся. — Я хочу, чтобы моя невеста заботилась обо мне. Это так ужасно?

Она вздохнула, но в её глазах я видел, что она уже сдалась.

— Хорошо, — сказала она. — Я помогу тебе дойти. Но я не буду смотреть. Я буду сидеть спиной и не поворачиваться.

— Как скажешь, — я усмехнулся.

Она помогла мне подняться, и мы пошли в ванную. Я чувствовал себя слабым — не настолько, чтобы не дойти, но достаточно, чтобы позволить ей поддерживать меня. Её рука дрожала, и я чувствовал, как она напряжена, как её дыхание сбивается от моей близости.

Когда мы дошли, я разделся — она отвернулась, скрестив руки и устроившись на стуле. Я вошёл в воду, чувствуя, как горячая вода обволакивает тело, смывая усталость и пот.

Я погрузился в горячую воду, чувствуя, как тепло разливается по телу, как мышцы расслабляются, как усталость медленно отпускает.

— Можешь смотреть, — сказал я. — Я не кусаюсь. Честно.

— Я не хочу смотреть, — сказала она, и я услышал, как её голос дрожит.

— Ты уверена? — я откинулся на край ванны, чувствуя, как вода обволакивает тело. — Я красивый. Самый прекрасный парень в этом замке.

— Вот сам и любуйся! — сказала она, но её голос был слишком громким.

— Ага, — я усмехнулся. — Конечно. Ты просто сидишь там, спиной ко мне, и ни о чём не думаешь.

— Именно, — сказала она.

— Так приятно, — я потянулся, чувствуя, как вода обволакивает тело. — Так приятно, когда горячая вода обволакивает моё обнажённое тело. Жаль, что тебе тяжело представить, ты же не видела меня голым.

Я услышал, как она фыркнула.

— Ты идиот, — сказала она, и я увидел, как её уши покраснели.

— Ты даже не представляешь, как это приятно, — сказал я, улыбаясь. — Вода такая тёплая.

— Клаус, — сказала она, и в её голосе было предупреждение.

— Что? — я сделал невинное лицо.

— Замолчи.

— Но мне так хорошо, — я растянул слова. — Я просто хочу поделиться с тобой своими ощущениями. Ты бы тоже хотела попробовать, я уверен. Вот бы ты сейчас сидела здесь, в этой воде, я бы хотел потереть тебе спинку…

Она закрыла лицо руками, и я засмеялся.

— Ладно, — сказал я, чувствуя, как усталость наваливается. — Я почти закончил.

Я вылез из воды, обмотал полотенце вокруг бёдер.

— Ты можешь повернуться, — сказал я. — Я оделся.

Она повернулась и замерла. Её глаза расширились, и я увидел, как они скользят по моему телу — по груди, по животу, по бёдрам.

— Ты… ты не оделся, — сказала она.

— Я обмотался полотенцем, — я сделал невинное лицо. — Это почти одежда.

— Почти не считается!

— Считается, — я шагнул к ней, прижал к себе. — Ты же не думала, что я буду спать в одежде?

— Я… — она замялась, и я почувствовал, как её сердце колотится.

— Кстати. Когда у меня небыло невесты, я всегда спал голым. Это удобнее. И тактильнее. Хочешь проверить?

— Ты невыносим, — сказала она, но я заметил, её руки легли на мою грудь, как она прижимается ко мне.

— Я знаю, — я поцеловал её в лоб. — Но ты меня любишь. И сейчас я хочу лечь с тобой в кровать и просто обнимать тебя.

Мы легли в кровать. Я лежал в одном полотенце, она — в ночной сорочке. Я прижал её к себе, поцеловал в макушку, и почувствовал, как она расслабляется в моих объятиях.

— Ты такая тёплая, — прошептал я.

— Ты тоже, — сказала она, и я почувствовал, как её рука скользит по моему животу.

Я закрыл глаза, чувствуя, как её дыхание касается моей груди, и понял, что не могу уснуть. Я чувствовал её тело, прижатое к моему, и моё тело отреагировало быстрее, чем я успел подумать.

Я замер, чувствуя, как она поворачивается, как её рука скользит ниже.

— Мила, — сказал я, но она не остановилась.

— Я хочу сделать тебе приятно…

— Ты не должна, — сказал я, чувствуя, как её пальцы касаются полотенца.

— Я знаю, — сказала она. — Но я хочу. Я хочу сделать что-то для тебя. Ты так много для меня делаешь. Ты спасаешь меня, защищаешь, любишь.

Её рука скользнула под полотенце, и я застонал, когда она коснулась моего члена. Я чувствовал, как она неумело, но настойчиво водит рукой вверх-вниз.

— Я никогда этого не делала, — сказала она, и в её голосе было смущение.

— Ты делаешь… — я выдохнул. — Просто… медленнее.

Она замедлила движения, и я почувствовал, как внутри поднимается волна удовольствия. Её пальцы были тёплыми, мягкими, и я чувствовал, как они скользят по моей коже, как она изучает меня, как она учится доставлять мне удовольствие.

— Вот так, — сказал я, чувствуя, как дыхание сбивается. — Теперь немного быстрее.

Мила

Я послушалась, двигая рукой вверх-вниз, чувствуя, как его член скользит в моей ладони. Он был гладким, тёплым, и я чувствовала, как пульсирует под моими пальцами. Я смотрела на его лицо — его глаза были закрыты, дыхание стало чаще.

— Вот так, — выдохнул он. — Вот так, хорошая девочка.

Я замедлила движения, и он застонал — низко, гортанно, и этот звук прошёл сквозь меня, вызывая дрожь где-то внутри. Я его дыхание сбивается, мышцы живота напрягаются под моей другой рукой.

— Теперь быстрее, — прошептал он, прижимая меня к себе, утыкаясь носом в мои волосы. — Чуть быстрее, Мила.

Я ускорила движения, чувствуя, как его член становится ещё твёрже, как он пульсирует в моей руке. Я смотрела на его лицо — оно было напряжённым, красивым, и я чувствовала, как внутри меня разливается тепло оттого, что я могу доставить ему такое удовольствие.

— Ты чувствуешь, как я хочу тебя? — прошептал он, и его голос дрожал. — Мила… Да…

— Я хочу сделать тебе приятно, — сказала я, чувствуя, как мои щёки горят. — Скажи, что делать.

— Просто. Не останавливайся, — выдохнул он, и я почувствовала, как его рука сжимает мою талию. — Просто продолжай. Вот так.

Я продолжала двигать рукой, чувствуя, как его дыхание становится всё более прерывистым, как он прижимается ко мне всё крепче. Я чувствовала, как его пальцы впиваются в мою кожу, как он сдерживается, чтобы не кончить слишком быстро.

— Да, — выдохнул он. — Ещё немного. Не останавливайся, Мила. Пожалуйста.

Я послушалась, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое, как я хочу, чтобы он кончил, чтобы я могла увидеть, как он теряет контроль из-за меня.

— Мила, — сказал он, и его голос был умоляющим. — Я сейчас кончу.

Я не остановилась. Я почувствовала, как его тело напрягается, как он замирает на мгновение, а потом его член пульсирует в моей руке, и я чувствую, как горячая жидкость выплескивается на мои пальцы, на его живот, на мою руку.

Он застонал — громко, протяжно, прижимая меня к себе, и я чувствовала, как его дыхание сбивается, как его сердце колотится где-то рядом с моим.

— Я справилась? — спросила я, и в моём голосе было смущение и гордость одновременно. — Я сделала всё правильно?

Он поцеловал меня в лоб, и я почувствовала, как его губы дрожат.

— Ты справилась просто прекрасно. Ты была идеальной. Я не знал, что ты так умеешь.

Я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло. Я сделала это. Я доставила ему удовольствие.

— Ты так много для меня делаешь, — сказала я. — Я хочу делать что-то для тебя.

Он снял полотенце, бросил на пол.

— Я сам постираю его, — сказал он, усмехаясь. — Не дам я такое стирать слугам. Они подумают, что я не справляюсь со своей женщиной.

Я засмеялась, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. Он притянул меня к себе, снимая с меня ночную сорочку.

— Ты идиот, — сказала я.

— Ага.

Мы лежали голыми, прижавшись друг к другу, и я чувствовала, как его тело расслабляется в моих объятиях. Его кожа была тёплой, мягкой, и я чувствовала, как его сердце бьётся в унисон с моим.

— Спи, — сказал он. — Я буду рядом.

Глава 33 «Я знала — все будет хорошо.»

Мила

Солнце уже стояло высоко, когда я открыла глаза. Тёплый золотистый свет просачивался сквозь шторы, рисуя на потолке причудливые узоры. Я чувствовала, как его рука лежит на моей талии, как его дыхание касается моей шеи. Мы лежали голые, прижавшись друг к другу.

Я улыбнулась. Прошлая ночь была… невероятной. Я сделала это. Я доставила ему удовольствие. И он был счастлив. Но я хотела большего. Я хотела, чтобы он знал, что я — ему доверяю.

— Ты проснулась, — сказал он, и его голос был низким, сонным, но в нём чувствовалась улыбка.

— Ты тоже, — сказала я, поворачиваясь к нему.

Он смотрел на меня — его золотые глаза блестели в утреннем свете. Он был таким красивым, таким счастливым. Его волосы были растрёпаны, на щеке остался след от подушки.

— Я хочу тебе кое-что показать, — сказал он, и в его голосе появилась таинственность.

— Что? — я приподнялась на локте, чувствуя, как простыня соскальзывает с груди, обнажая её.

Он потянулся к тумбочке, открыл ящик и достал маленькую бархатную коробочку. Я замерла, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Внутри меня всё сжалось от предвкушения.

— Клаус… — начала я, но он перебил.

— Открой, — сказал он, протягивая мне коробочку.

Я взяла её, чувствуя, как пальцы дрожат. Открыла. Внутри лежало кольцо — старинное, из тёмного серебра, с большим сапфиром в центре. Камень переливался в свете утра — тёмно-синий, глубокий, как океан. По бокам его окружали мелкие бриллианты, которые сверкали, как звёзды. Я никогда не видела ничего подобного.

— Это кольцо моей матери, — сказал он, и в его голосе появилась серьёзность. — Она передала его мне, когда я стал Владыкой. Сказала: «Отдай его той, кто станет твоей истинной парой. Той, кто будет с тобой до конца».

Я смотрела на кольцо, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Оно было не просто красивым — оно было символом. Символом того, что он выбрал меня. Что я стала частью его семьи.

— Клаус… — прошептала я, и голос сорвался.

— Я люблю тебя, Мила. С первого дня. С того самого момента, когда ты упала в меня с этим дурацким ковром. Я не знал тогда, что это любовь. Я думал, что это злость, раздражение, желание наказать тебя за то, что ты испортила мой камзол. Но это была любовь, я чувствую.

Я засмеялась, чувствуя, как слёзы текут по щекам.

— Ты тогда был таким злым, — сказала я. — Я думала, что ты меня убьёшь.

— Я и хотел, — он усмехнулся. — Но потом я увидел твои глаза, и понял, что не могу. Нужно было казнить сразу.

— Я тоже тебя люблю, — сказала я, хоть голос немного дрожал — Несмотря на то что ты тиран. Несмотря на то что ты заставлял меня сдувать пыль с книг и пересчитывать вилки.

— Это была проверка, — он улыбнулся. — Я хотел увидеть, как ты реагируешь на несправедливость. И ты не сдалась. Ты боролась. Ты злилась. Ты была собой. И я понял, что ты — та, кого я искал всю жизнь.

Он взял кольцо из коробочки, взял мою руку и надел его на безымянный палец. Оно село идеально, как будто было создано для меня.

— Ты — моя невеста, — сказал он. — Моя будущая жена. Моя истинная пара.

Я смотрела на кольцо, сапфир переливался на свету, и поняла, что это — начало новой жизни. Нашей жизни.

Клаус

Большой зал был полон народа. Советники, послы, представители кланов — все собрались, чтобы услышать официальное объявление. Я стоял на возвышении, рядом со мной — Мила. Она была в тёмно-синем платье, которое подчёркивало её глаза, и на её пальце сверкало сапфировое кольцо. Она выглядела как королева. Моя королева.

— Дамы и господа, — сказал я, и мой голос разнёсся под сводами зала. — Я собрал вас сегодня, чтобы сделать важное объявление. Моей невестой стала Мила. Я говорю на правах официальной помолвки.

В зале пронёсся шёпот. Кто-то удивлённо переглядывался, кто-то кивал, кто-то не скрывал своего недовольства. Я видел, как лорд Вальдемар побледнел, как его пальцы сжались в кулаки, как он сдерживается, чтобы не выкрикнуть что-то вслух. Валерия стояла в стороне, её лицо было непроницаемо, но я заметил, как её взгляд скользнул по Миле, по кольцу, по её улыбке.

— Свадьба состоится через три недели, — продолжил я. — Я приглашаю всех вас разделить с нами этот день.

Зал взорвался аплодисментами. Кто-то искренне радовался, кто-то притворялся, но это не имело значения. Главное было сделано. Мила была моей невестой. И никто не мог изменить этого.

Я посмотрел на неё, и она улыбнулась мне — тепло, искренне. Я сжал её руку, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое.

Мила

Вечер наступил незаметно. Мы вернулись в наши покои, и я чувствовала, как внутри меня разливается волнение. Сегодня была ночь помолвки. Сегодня я хотела стать его полностью.

Мы стояли посреди спальни, и тишина между нами была наполнена чем-то важным, что-то, что не требовало слов. Я смотрела на него, на его руки, на его глаза, и чувствовала, как внутри поднимается желание.

— Ты уверена? — спросил он, и в его голосе была забота. — Я могу быть довольно резким в этом плане. Я не хочу причинить тебе боль.

Я посмотрела на него, чувствуя, как внутри поднимается решимость.

— Я уверена, — сказала я. — Я хочу этого.

Он смотрел на меня долго, очень долго. Потом его лицо озарила улыбка — такая тёплая, такая нежная, что у меня перехватило дыхание.

— Тогда иди сюда, — сказал он, протягивая мне руку.

Я подошла к нему, руки Клауса обхватили мою талию. Он притянул меня к себе, поцеловал — медленно, глубоко, а внутри меня разливалось настоящее тепло. Его язык скользнул в мой рот, и я забыла, как дышать.

— Я хочу запомнить этот момент, — прошептал он, отрываясь от моих губ. — Каждое прикосновение. Каждый вздох.

— Тогда не торопись, — сказала я, а руки уже скользили по его груди, расстегивая противные пуговицы.

Он начал раздевать меня медленно, с благоговением. Сначала платье — ткань скользнула вниз, оставляя меня в одной рубашке. Потом рубашка — она упала на пол, и я стояла перед ним в одном белье. Он смотрел на меня, и в его глазах было столько восхищения, что я почувствовала себя самой красивой женщиной в мире.

— Каждый сантиметр твоего тела — идеален.

Его губы скользили по шее, по ключицам, по груди. Он целовал меня медленно, нежно, и я чувствовала, как внутри поднимается желание. Его пальцы скользнули по моей спине, расстёгивая застёжку белья, и ткань упала на пол.

— Клаус, — прошептала я, когда он коснулся моей груди губами.

— Тш-ш-ш, — сказал он, и его голос был низким, хриплым. — Позволь мне насладиться тобой.

Он опустился на колени, целуя мой живот, мои бёдра. Я чувствовала, как его губы касаются моей кожи, как его дыхание становится горячим, прерывистым. Он раздвинул мои ноги, и язык коснулся самого чувствительного места. Язык клауса двигался медленно, но настойчиво.

Я застонала, чувствуя, как внутри поднимается волна удовольствия. Его язык рисовал круги, касался самых чувствительных точек.

— Клаус, — простонала я, вцепившись в его волосы.

Он ускорил движения, и я почувствовала, как волна удовольствия нарастает, как она готова выплеснуться наружу. Я закричала, когда оргазм накрыл меня с головой. Моё тело выгнулось, пальцы вцепились в его волосы, и я чувствовала, как он продолжает двигать языком, продлевая моё наслаждение. А ноги уже почти не держали тело.

— Вот так, — сказал он, поднимаясь и целуя меня в губы. — Вот так ты должна кончать для меня. Каждый раз.

— А теперь, — сказал он, и в его глазах загорелся огонь, — я хочу войти в тебя. Если ты готова.

— Я готова, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается волнение и желание.

Он подхватил меня на руки, перенёс на кровать. Я лежала перед ним, чувствуя, как его взгляд скользит по моему телу, как он восхищается мной. Он навис надо мной, его тело было горячим, сильным, его член едва касался входа, но я уже была готова его принять.

— Ты уверена? — спросил он опять, и в его голосе была забота.

— Уверена, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается решимость.

Он медленно вошёл в меня. Сперва немного, потом снова вышел. Так повторялось несколько раз. Было тесно, немного больно, но я чувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое, что-то нежное. Я зажмурилась когда его член проник чуть глубже.

— Вот так, — сказал он, целуя меня в лоб.

— Клаус… — прошептала я, чувствуя, как он начинает двигаться.

— Тш-ш-ш, — сказал он, и его голос был низким, хриплым. — Позволь мне вести. Доверься мне.

Он двигался медленно, глубоко, но внутри уже поднималось тепло, прогоняя холод мимолётной боли. С каждым движением боль уходила, сменяясь приятным напряжением.

— Моя хорошая девочка. Тебе хорошо со мной?

— Да, — сказала я, чувствуя, как его член скользит внутри.

— Вот так, — сказал он, ускоряя движения. — Всё хорошо, моя милая.

Я чувствовала, как внутри нарастает напряжение, как волна удовольствия поднимается и готова выплеснуться наружу. Он продолжал двигаться, и я чувствовала, как он заполняет меня.

— Клаус, — сказала я, чувствуя, как голос срывается на стон.

— Я хочу быть внутри, когда ты снова кончишь.

Я закричала, чувствуя, как оргазм накрывает меня с головой от его слов. Моё тело выгнулось, пальцы вцепились в его спину, и он продолжал двигаться. Медленно, подстраиваясь под темп, который и свёл меня с ума.

— Вот так, — сказал он, и я почувствовала, как его тело напрягается. — Вот так, моя хорошая девочка.

Он кончил, чувствуя, как его семя выплескивается внутри меня. Я чувствовала его пульсацию, его тепло.

Но он не остановился. Он перевернул меня на живот, приподнял мои бёдра и вошёл в меня сразу. Я застонала.

— А ты думала я тут закончил? — он усмехнулся, вбиваясь глубже.

— Клаус… — простонала я, чувствуя, как он двигается внутри меня.

— Ты такая горячая, — сказал он, наклоняясь и целуя мою шею. — Я хочу чувствовать тебя всю ночь.

Он двигался быстрее, глубже. Я вцепилась в простыни, чувствуя, как его руки сжимают мои бёдра, как он входит в меня снова и снова.

Спустя какое-то время поступательных движений он снова кончил внутри меня. Мы упали на кровать, тяжело дыша, и я чувствовала, как его рука обнимает меня, как он прижимает меня к себе.

— Ты сделала меня самым счастливым мужчиной в мире, — сказал он, целуя меня в макушку.

— Ты сделал меня самой счастливой женщиной в мире, — ответила я.

Мы лежали в объятиях друг друга.

— Я люблю тебя, — сказала я.

— И я тебя, — ответил он.

Я знала — всё будет хорошо. Потому что у меня есть он. И я есть у него.

Глава 34 «Встреча»

Мила

Утро помолвки встретило меня ярким солнцем и ощущением, что мир стал чуточку светлее. Я стояла у окна в своих покоях, глядя, как лучи золотят горные вершины, и улыбалась. Кольцо с сапфиром переливалось на пальце, отбрасывая на стену маленький синий зайчик, и каждый раз, когда я смотрела на него, внутри разливалось тепло.

Но сегодня был особенный день. Сегодня приезжали мои подруги.

Шум у ворот начался задолго до их прибытия. Слуги сновали по коридорам с охапками свежих цветов, кухня гудела как растревоженный улей, и даже Авалон, вечно невозмутимый секретарь Клауса, выглядел слегка взволнованным — он то и дело поправлял воротник и нервно теребил свиток в руках. Я стояла у входа в Большой зал.

— Ты волнуешься? — Клаус подошёл сзади, обнял за талию, и я почувствовала тепло его тела, такое знакомое, такое родное.

— Немного, — призналась я, откидываясь на его грудь. — Я так давно их не видела. С тех пор как мы расстались в поместье… столько всего случилось. Кажется, прошла целая вечность.

— Всё будет хорошо, — он поцеловал меня в висок, и его губы задержались на мгновение дольше, чем нужно. — Они твои подруги. Они будут рады тебя видеть. И если кто-то из них посмотрит на тебя косо — я лично вышвырну его из замка.

— Даже Брунхильду? — усмехнулась я.

— Ну… скорее она меня, — серьёзно ответил он, хотя в глазах плясали чертики. — У неё есть авторитет, в конце концов. Её отец лучший друг моей матери.

Первой появилась Брунхильда.

Карета остановилась у ворот, и я замерла, когда дверца открылась. Она вышла, и на мгновение мне показалось, что я вижу не подругу, а королеву из старых легенд. Тёмно-зелёное платье, расшитое серебряными нитями, переливалось при каждом движении, как чешуя дракона. Рыжие волосы были уложены в сложную причёску, скреплённую гребнем с тёмными камнями, а на голове сияла небольшая, но изящная корона — символ её нового статуса. И она сияла.

— Мила! — её голос разнёсся по двору, и она бросилась ко мне, не обращая внимания на слуг, которые почтительно расступались.

Мы обнялись так крепко, что я почувствовала, как её корона чуть не слетела с головы.

— Брунхильда, — я засмеялась, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Ты выглядишь… потрясающе! Ты похожа на настоящую королеву.

— Я и есть королева, — она отстранилась, оглядывая меня с ног до головы с одобрительным прищуром. — Кольцо? Серьёзно? Он сделал это?

— Сделал, — я улыбнулась, показывая сапфир, и камень блеснул на солнце.

— Ну наконец-то, — она усмехнулась. — А то я уже начала думать, что вы будете вечно ходить вокруг да около. Я уже начала собирать деньги на твою побеговую карету.

— Ты бы серьёзно помогла мне сбежать? — удивилась я.

— Конечно, — она подмигнула. — Но теперь, видимо, не придётся.

За ней из кареты вышла Миран — в чёрном платье, с неизменным пауком на шее. Она выглядела такой же холодной и недоступной, как и раньше, но я заметила, как её губы тронула едва заметная улыбка, когда она увидела меня.

— Миран, — я обняла её, чувствуя, как она напряжена, но потом расслабляется, позволяя себе это объятие.

— Ты выглядишь счастливой. Это хорошо. Ты заслуживаешь счастья.

— Я тоже рада тебя видеть, — я сжала её руку. — Как вы там, в подземельях?

— Темно, сыро и холодно, — усмехнулась Миран. — Но там есть хорошее вино. Так что мы выживаем.

Следом появились Элинор и Алдион. Они шли, держась за руки, и я заметила, как Элинор улыбается — не ледяной улыбкой, которой она пользовалась на отборе, а настоящей, тёплой, искренней. Она выглядела счастливой. Свободной. На ней было простое платье из бледно-голубого шёлка, и её светлые волосы струились по плечам, обрамляя лицо.

— Мила, — она обняла меня. — Я так рада тебя видеть. Ты не представляешь, как я скучала по тебе.

— Я тоже. Ты выглядишь… другой.

— Я чувствую себя другой, — сказала она, и в её голосе была такая лёгкость, что я поняла — она действительно счастлива. — Алдион сделал меня счастливой. И у меня есть работа! Я делаю что-то важное. Я помогаю своему народу.

— Это взаимно, — сказал Алдион, и я заметила, как он смотрит на неё. С любовью и нежностью. Словно он выйграл эту жизнь когда встретил эту эльфийку.

— Поздравляю, — сказал он, пожимая мне руку. — Вы с Клаусом — прекрасная пара. Я рад, что вы нашли друг друга.

— Спасибо, — я улыбнулась. — И я рада за вас. Вы заслуживаете этого.

— Мы все заслуживаем счастья, — тихо сказал Алдион, и в его глазах мелькнула грусть, которую я не могла понять. — Особенно после того, через что мы прошли.

Мы провели день вместе. Подруги — мои подруги — сидели в гостиной, пили чай, болтали, смеялись. Брунхильда рассказывала о своей жизни, о том, как она готовится стать владыкой дроу, и в её голосе была гордость, которая раньше пряталась за маской безразличия.

— Я справляюсь, — сказала она, и в её глазах блеснула искорка. — Но этот отбор был ещё тем испытанием. Иногда мне кажется, что я до сих пор вижу во сне этот кошмар.

— Как ты справляешься с обязанностями? — спросила Элинор, которая сидела рядом с Алдионом, положив голову ему на плечо.

— Тяжело, — призналась Брунхильда. — Но у меня есть Миран. Она помогает. Она не даёт мне совершать глупости.

— Я — старший советник, — усмехнулась Миран, отпивая чай из крошечной чашки. — Она слишком импульсивна. Но наш народ её очень уважает.

— Ничего подобного! — возмутилась Брунхильда.

— Ну… они любят твоего отца, — Миран закатила глаза. — А любовь к тебе потянется.

— Кстати, — сказала Брунхильда, поворачиваясь ко мне, и в её голосе появилась таинственность. — Ты знала, что владыка дроу должна быть замужем, чтобы править? Это древний закон, который никто не отменял.

— Нет, — я удивилась. — А как же ты? Ты же не замужем.

— Мой народ решил обойти это правило, — она усмехнулась, и в этой усмешке была гордость. — Видимо, я слишком хороша, чтобы ждать мужа. Они сказали: «Ты справишься и без этого». Или, может быть, они просто боятся, что если я выйду замуж, я приведу во дворец какого-нибудь безумца и устрою переворот.

— Это потрясающе, — сказала я, чувствуя, как внутри разливается гордость за неё. — Ты действительно изменилась.

— Я стала собой, — она улыбнулась. — И это самое главное.

В какой-то момент я заметила, что Авалон вошёл в гостиную с бумагами. Лисса сразу напряглась, и я увидела, как она выпрямила спину, как её пальцы вцепились в подлокотник кресла. Она явно пыталась выглядеть невозмутимой, но это ей не удавалось.

— Авалон, — позвала я, и он обернулся.

— Да, госпожа? — он подошёл, вежливо склонив голову, и я заметила, как его взгляд на мгновение задержался на Лиссе.

— У меня есть к вам просьба, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё дрожало от волнения за подругу. — Лисса — моя лучшая подруга. Она помогает мне во всём. И она рассказала, что вы много работали вместе.

— Да, — он кивнул, взглянув на Лиссу, и я заметила, как она покраснела. — Она очень ответственная. И внимательная.

— Мне кажется, вы могли бы узнать друг друга лучше, — сказала я, чувствуя, как Лисса смущённо смотрит в пол, словно мечтая провалиться сквозь него. — Может быть, пригласите её на прогулку? Сад сейчас прекрасен.

Авалон удивлённо поднял бровь, потом посмотрел на Лиссу, и я заметила, как его лицо смягчается, как уголки его губ чуть приподнимаются в улыбке.

— Я и не думал, что она заинтересована, — сказал он, и в его голосе было что-то новое, что-то тёплое. — Она всегда казалась такой… занятой.

— Она заинтересована, — сказала я, подталкивая Лиссу вперёд. Она чуть не споткнулась о ножку стула и издала какой-то нечленораздельный звук.

Авалон шагнул к ней, и я увидела, как он взял её за руку — осторожно, словно она была хрупкой. Лисса замерла, и я заметила, как её дыхание перехватило.

Она мне все уши про него прожужжала после болезни Клауса. Как они слаженно искали лекаря, как приводили в порядок его кабинет. Если шаг не сделаю я, то они так и будут обмениваться взглядами.

— Может быть, вы согласитесь прогуляться со мной сегодня вечером? — спросил он, и в его голосе появилась лёгкая неуверенность, которой я раньше не слышала. — Я покажу вам сад. Говорят, он красивый в это время года. И, возможно, я смогу доказать вам, что я не просто скучный секретарь, заваленный бумагами.

Лисса покраснела так сильно, что я испугалась за неё. Никогда она не была такой нервной.

— Я согласна, — сказала она, и голос дрожал.

Я почувствовала, как внутри разливается радость. У моей подруги начинается новая жизнь. И я была счастлива, что могу быть частью этого.

Ближе к вечеру приехали родители Клауса.

Эмма вышла из кареты первой, и я замерла, разглядывая её. Она была молодой — на вид ей можно было дать не больше тридцати, хотя я знала, что она старше. Её короткие волосы были растрёпаны ветром, а глаза светились теплом и радостью. На ней было простое платье — без украшений, без помпезности.

— Мила! — она бросилась ко мне, обняла, и я почувствовала, как её руки сжимают меня. — Наконец смогу с землячкой поговорить нормально!

— Леди… — начала я, но она перебила, отстраняясь и глядя мне в глаза.

— Не называй меня так формально, — сказала она настойчиво. — Ты теперь моя дочь. Называй меня мамой. Можешь даже говорить мне «мама Эмма», если хочешь. Но я хочу, чтобы ты знала — я здесь за тебя. Плевать на мужчин, даже если это мой сын… Особенно.

Я засмеялась, прикрывая рот рукой.

— Мама, — сказала я, и это слово звучало так естественно, так тепло, что я не могла сдержать улыбки.

— Вот так-то лучше, — она улыбнулась, и в её глазах блеснули слёзы. — Ты напоминаешь меня в молодости. Только я бы не влюблялась в драконов по уши.

— Ага, она развод хотела, но драконы хитрее, — раздался голос за её спиной.

Кассиан стоял позади, с улыбкой на губах.

— Кассиан, — я сделала шаг к нему, но он подошёл первым, обнял меня.

— Не надо кланяться. Здесь только семья. А семья не кланяется друг другу.

— Спасибо. За то, что приняли меня, — сказала я. — Я знаю, что я не та, кого вы ожидали.

— Мы не ожидали никого, — сказала Эмма, взяв меня за руку. — Мы просто хотели, чтобы Клаус был счастлив. И он счастлив. Это всё, что имеет значение.

Мы пошли в замок, и я чувствовала, как Эмма сжимает мою руку, как Кассиан идёт рядом, и они оба смотрят на меня с такой теплотой, что я забыла о всех страхах.

— Я надеюсь, ты готова к нашей семье, — сказала Эмма, подмигивая. — Мы довольно шумные. И у нас есть традиция: на свадьбе я танцую с каждым гостем, даже если он не хочет.

— У тебя есть ещё и другие традиции? — спросила я, чувствуя, как внутри разливается радость.

— Конечно, — сказала она. — Например, на каждом семейном ужине мы обсуждаем, кто из нас самый красивый. Клаус обычно выигрывает, но я думаю, что это нечестно — у него мои гены.

Вечером, когда все разошлись по комнатам, я стояла у окна, глядя на закат. Кольцо с сапфиром переливалось на моём пальце, и я чувствовала, как внутри разливается покой. Это был хороший день. Один из лучших в моей жизни.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказала я, не оборачиваясь.

Дверь открылась, и я услышала шаги. Кто-то вошёл, и я почувствовала, как воздух в комнате изменился.

— Мила, — раздался голос, и я замерла.

Я обернулась. Валерия стояла на пороге. Она выглядела… другой. На ней было простое платье, без украшений. Волосы распущены, а лицо — бледным, уставшим. Она выглядела так, будто не спала несколько ночей.

— Валерия, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается тревога. Нужно быть начеку. — Что ты здесь делаешь?

— Мне нужно поговорить с тобой. Это важно.

— Проходи, — сказала я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Чего она от меня хочет?

Она вошла, закрыла за собой дверь и села на стул у камина, не глядя на меня. Огонь отбрасывал тени на её лицо, делая его ещё более бледным.

— Мой дядя что-то замышляет, — сказала она, нервно теребя подол платья. — Я не знаю деталей, но… будьте осторожны. Он не остановится ни перед чем.

Я смотрела на неё, чувствуя, как внутри поднимается удивление.

— Почему ты мне помогаешь? — спросила я. — Ты же ненавидела меня. Это очередная уловка?

Валерия подняла глаза, и я увидела в них слёзы.

— Потому что я поняла, — сказала она. — Власть не стоит крови. Я видела, как он готовится убивать людей. И я не хочу этого. Я не хочу быть частью этого. Я не хочу, чтобы его руки были в крови.

Я подошла к ней, села рядом.

— Ты можешь рассказать мне, что ты знаешь? — спросила я, чувствуя, как внутри поднимается решимость.

— Он планирует нападение на свадьбе, — сказала она, и её голос дрожал. — Я не знаю, когда именно, но он готовится. У него есть сторонники. Он хочет захватить трон. Он хочет убить Клауса и всех, кто встанет на его пути.

Я чувствовала, как внутри поднимается страх.

— Почему ты рассказываешь мне это? — спросила я.

— Я не хочу быть такой, как он. Пакостить при дворе — это одно, но смерти, перевороты…

Я смотрела на неё, и внутри меня разливалось что-то тёплое.

— Спасибо, — сказала я. — Спасибо, что рассказала мне. Это многое значит.

— Я не хочу благодарности, — сказала она, вставая. — Я хочу, чтобы вы были осторожны. И я хочу, чтобы ты знала: я не враг тебе. Никогда не была.

Она направилась к двери, но остановилась.

— Мила, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты — хорошая. Не дай таким как я портить тебе жизнь.

Она вышла, и я осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как внутри поднимается решимость. Я посмотрела на кольцо, на сапфир, который переливался в свете камина, и поняла, что готова бороться. За него. За нас. За наше будущее.

Глава 35 «Плохой муж — счастливая жена»

Утро перед свадьбой было такое пасмурное. Ветер гнал рваные облака над Ледяными Пиками, и казалось, даже природа затаила дыхание в предчувствии чего-то неминуемого.

Я стояла у окна в Большом зале, где слуги уже заканчивали последние штрихи: поправляли белые лилии в огромных вазах, драили пол до зеркального блеска, вешали гирлянды из живого плюща.

Валерия пришла ко мне той ночью. Её слова о заговоре до сих пор звенели в ушах, как набат. «Он планирует нападение на свадьбе». Я сжимала край подоконника, глядя на суету внизу, и пыталась придумать, как пробраться сквозь эту суматоху к Клаусу.

Но он был неуловим: с утра его таскали по замку советники, потом он исчез с Авалоном в кабинете, и каждый раз, когда я видела его мельком — золотистые волосы мелькали в конце коридора, — он был погружён в разговоры, бумаги, карты. Я не могла даже окликнуть его, не говоря уже о том, чтобы рассказать.

— Госпожа, — распорядитель церемонии мягко коснулся моего локтя. — Нам нужно начать репетицию. Прошу вас в центр зала.

Я кивнула, отгоняя тревожные мысли, и встала на отведённое место — под высоким алтарём, где завтра должны были прозвучать наши клятвы. Главный жрец в белоснежных одеждах что-то бубнил про порядок действий, про свечи и слова, но я слышала только шум крови в ушах.

Клаус появился через минуту, и при его виде у меня перехватило дыхание. На нём был тёмно-синий камзол с серебряной вышивкой. Сейчас он выглядел сосредоточенным, почти суровым: желваки играли на скулах, взгляд метался по залу, словно он сканировал каждую деталь. Он остановился рядом.

— Клаус, — выдохнула я, пользуясь моментом, пока жрец отвернулся к свитку. — Нам нужно поговорить. Сейчас.

— Мила, — он даже не взглянул на меня, поправляя манжету. — Давай после репетиции. Ты же видишь, здесь полный хаос.

— Нет, — я схватила его за рукав, и он наконец повернулся. В его золотых глазах мелькнуло раздражение, но он вздохнул, взяв себя в руки. — Это серьёзно. Валерия сказала, что твой дядя…

— Позже, — перебил он, и его голос стал твёрже. — Я знаю, что ты хочешь сказать, но сейчас не время. Доверься мне.

— Довериться? — я почувствовала, как внутри закипает обида. — Ты даже не даёшь мне договорить! Я не твоя подданная, Клаус, я твоя невеста. Имею право знать, что происходит.

Он замер, и в его взгляде что-то дрогнуло — тень вины, может быть, или усталости. Но тут подошёл Авалон с кипой бумаг, и Клаус снова отвернулся, бросив на ходу:

— Вечером. В покоях. Тогда и поговорим.

Я осталась стоять с открытым ртом, чувствуя, как жар стыда и злости заливает щёки. «Вечером» — когда он опять будет занят, когда я не смогу выдавить из него ни слова? Я сжала кулаки и заставила себя дышать.

Жрец начал расставлять нас по местам, объяснять, куда смотреть, когда говорить. Я кивала механически, но мысли мои блуждали далеко.

Пока жрец перешёл к объяснению символики свечей, я перевела взгляд на слуг, снующих по залу. Они были везде: высокие и низкие, молодые и старые, с подносами, вёдрами, лестницами. Но одного я заметила сразу. Он стоял у колонны, делая вид, что поправляет канделябр, — но его пальцы замерли на металле, а глаза, тёмные и цепкие, неотрывно следили за Клаусом.

Я перевела взгляд на другого слугу — у входа. Тот вроде бы протирал дверную ручку, но его ладонь сжимала тряпку так, будто он держал оружие. И третий — у окна, с метлой. Боги! Теперь каждый слуга будет мне казаться профессиональным убийцей⁈

Сердце забилось глухо и часто. Я подошла к Клаусу, который уже подписывал какой-то приказ, и снова ухватила его за локоть.

— Клаус, — прошептала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Посмотри на тех троих. У колонны, у входа, у окна. Они не из твоих людей?

Он поднял голову, и я увидела, как его взгляд скользнул по залу, задерживаясь ровно настолько, чтобы оценить каждого. Его челюсть сжалась, но лицо осталось невозмутимым. Он наклонился ко мне, и его губы коснулись моего уха, обжигая горячим шёпотом:

— Я знаю. Я видел их ещё вчера. Пусть думают, что мы ничего не замечаем. Почему ты просто не можешь доверится своему мужу? Хватит тащить всё на себе. Я со всем справлюсь.

— Ты… — я отшатнулась, чувствуя, как внутри всё переворачивается. — Ты знал? И ничего мне не сказал?

— Сказал бы, если бы ты могла не выдавать себя, — ответил он с лёгкой усмешкой, но в глазах блеснула серьёзность. — Твоё лицо читается как раскрытая книга. Если бы ты знала все детали, Вальдемар прочитал бы это по тебе за секунду. Поэтому я молчал. Прости.

Я хотела закричать, бросить ему в лицо все те упрёки, что копились во мне последние дни. Но я видела, как он старается, как усталость осела глубокими тенями под глазами. Вместо этого я лишь выдохнула:

— Ты невыносим.

— Я знаю, — он коснулся моей ладони, и этот короткий жест передал больше, чем любые слова. — Но завтра всё закончится. Ты станешь моей женой, и никакой заговор нас не разлучит. Обещаю.

Я хотела ответить, но Авалон снова зашевелился с бумагами, и Клаус вернулся к своим делам, оставляя меня одну.

В полумраке подземного убежища лорд Вальдемар походил на паука в центре липкой паутины. Единственный светильник выхватывал из темноты его грузную фигуру, тяжёлую челюсть и маленькие маслянистые глаза, которые горели холодным торжеством.

Перед ним стояли трое: сухощавый мужчина с острым лицом, плечистая женщина с татуировкой драконьей чешуи на шее и седой старик с крючковатым носом — все в простых плащах, без гербов, без имён.

— Завтра, — Вальдемар провёл пальцем по карте замка, начерченной на столе. — Ровно в полдень, когда они встанут у алтаря и скажут свои дурацкие клятвы, мы нанесём удар. Мои люди уже внутри — слуги, повара, конюхи. Никто не заподозрит, что среди них.

— А если они подготовились? — спросил седой, и голос его дрогнул. — Если кто-то их предупредил?

Вальдемар усмехнулся — с таким звуком змея сбрасывает кожу.

— Моя племянница? Она слишком слаба, чтобы ослушаться. А Клаус слишком самоуверен. Он верит в свою магию, в свою стражу, в свою любовь. Но любовь — это худшая из слабостей. Она делает слепым. Он думает, что щит из нежности спасёт его. Увидим, как он будет защищаться, когда нож войдёт ему в спину.

— А человеческая девка? — спросила женщина. — Что с ней?

— Она умрёт вместе с ним, — отрезал Вальдемар, и его глаза сузились. — Или, что ещё лучше, останется жить, но станет свидетельницей нашего торжества. Мы сделаем её жизнь невыносимой, а потом избавимся. Когда она станет бесполезной. Слабый пожирает слабого — таков закон природы, и я позабочусь, чтобы он восторжествовал. Драконы должны править. А этот выродок, полудракон-получеловек, оскверняет трон одним своим существованием. Убьём его — и возродим старые порядки.

Он не слышал, как за дверью, прижавшись спиной к холодному камню, затаилась Валерия. Она пришла, чтобы удостовериться в своих подозрениях, — и теперь сожалела о каждом мгновении, проведённом в этом подземелье. Голос дяди пробирал до костей, каждое слово отдавалось в ней омерзением, тошнотворным и липким.

Валерия прикусила губу до крови и беззвучно отступила от двери. Её тело дрожало от ярости. Ярости, которую она подавляла годами. Она больше не будет пешкой. Она станет той, кто перевернёт доску и разобьёт его фигуры.

Мила

Солнце уже коснулось снежных вершин. Клаус стоял у распахнутого окна, опершись руками о подоконник, и ветер играл его золотистыми волосами, отбрасывая их на лицо. Он выглядел уставшим.

— Клаус, — сказала я, закрывая за собой дверь и прислоняясь к ней спиной. — Мы должны обсудить завтрашний день. Ты не можешь просто отмахнуться, ссылаясь на занятость. Я не буду стоять в стороне, пока кто-то пытается тебя убить.

Он повернулся.

— Я не отмахиваюсь. Я защищаю тебя — от лишней головной боли. Всё уже готово: в каждом крыле расставлены мои люди, переодетые слугами. Вальдемар сделает ход — и попадёт в ловушку. Ты просто будь рядом и играй свою роль. Твоя задача — выйти за меня замуж и быть счастливой в этот день. С остальным я справлюсь сам.

— Справлюсь сам, — повторила я, чувствуя, как раздражение поднимается выше. Упрямый осёл. — Ты думаешь, я буду стоять и улыбаться, пока кто-то заносит над тобой клинок? Даже если ты всё продумал, я не хочу быть просто зрителем. Я не кукла, которую ставят на свадебный алтарь и забывают.

— Мила, — он шагнул ко мне, и я невольно отступила на шаг, упираясь в дверь. — Ты моя жизнь. Я не хочу, чтобы ты рисковала. Если с тобой что-то случится, я не переживу. Ты это понимаешь?

— А если случится с тобой? Ты думаешь, я смогу жить с этим? Я не прошу меч и щит, Клаус, я прошу быть рядом. Разделять с тобой это. А ты отталкиваешь меня!

Он подошёл ещё ближе, и я почувствовала жар его тела. Его руки легли мне на талию, притягивая к себе, и я уткнулась носом в его грудь, вдыхая знакомый запах.

— Я больше не могу, — прошептала я, чувствуя, как он гладит меня по спине. — Я боюсь за тебя, Клаус. Каждую секунду. И твоё молчание только усиливает этот страх. Скажи мне, что ты не умрёшь завтра. Поклянись. Иначе я убью тебя.

Он отстранился, взял моё лицо в ладони и заглянул в глаза.

— Я клянусь, — сказал он тихо, но твёрдо. — Ты не потеряешь меня так просто. А теперь… — его губы дрогнули в хитрой улыбке.

— Что ты задумал? — я попыталась нахмуриться, но его руки уже скользили по моей спине, расстёгивая пуговицы платья, одно за другим.

— Хочу, чтобы ты забыла о страхе. Хотя бы на эту ночь, — выдохнул он, целуя мою шею. — Дай мне сделать тебя счастливой, Мила. Пожалуйста.

Я хотела возразить, сказать, что мы должны обсудить детали, что нельзя просто так отмахнуться от заговора. Но его губы касались моей ключицы, спускаясь ниже, и мир сузился до этого тёплого, влажного прикосновения. Я забыла о советах, о планах, о тревоге, растворяясь в нём.

Он подхватил меня на руки, и я почувствовала, как мышцы его спины напрягаются под тонкой тканью рубашки. Он опустил меня на кровать — на прохладный шёлк, который тут же нагрелся под моей кожей, — и навис надо мной, заслоняя собой весь мир.

— Клаус, — прошептала я, когда он расстегнул мою сорочку, открывая грудь вечернему воздуху. — Ты… ты не должен…

— Должен, — перебил он, наклоняясь и касаясь губами моего соска. — Я должен сделать так, чтобы ты улыбалась. Чтобы ты знала, что я здесь, что я люблю тебя, что я не дам тебя в обиду. Позволь мне.

Его рот скользил по моей коже, медленно, с той томительной негой, от которой я плавилась изнутри. Он целовал мою грудь, живот, опускаясь всё ниже, пока его горячее дыхание не коснулось внутренней стороны бедра.

— Клаус, — я вцепилась в его волосы, чувствуя, как он раздвигает мои колени.

— Знаю, — он улыбнулся. — Но сначала я хочу насладиться тобой. Слышать твой голос. Это моя награда за то, что ты терпишь меня, упрямого дракона.

Его язык коснулся меня — медленно, искусно, и я выгнулась навстречу, чувствуя, как по телу пробегает электрическая дрожь. Он двигался ритмично, то замедляясь, то ускоряясь, и каждый его жест отзывался во мне волной жара. Я слышала собственные стоны, тихие и сдавленные, и чувствовала, как напряжение внутри растёт, как клубок разогревается до предела.

Я простонала, вцепившись в его плечи, чувствуя, как он продолжает ласкать меня, продлевая удовольствие до тех пор, пока я не рухнула на подушки, обессиленная и счастливая.

Я лежала, тяжело дыша, и его пальцы гладили мою кожу, успокаивая. Я чувствовала, как его член упирается в моё бедро, твёрдый и горячий, и внутри меня снова вспыхнуло желание.

— Войди в меня, — прошептала я, притягивая его ближе. — Я хочу тебя. Пожалуйста.

Он замер, и в его глазах мелькнула мягкая, виноватая усмешка.

— Не сегодня, моя ненасытная супруга. Я хочу подождать до свадьбы. Чтобы наша первая ночь была по-настоящему особенной.

— Ты невыносим, — простонала я, но внутри меня разлилось тёплое, щемящее чувство. Он заботился о наших традициях, о нашем дне, хотя завтра могло случиться всё что угодно.

— Я тоже, — он поцеловал меня в лоб, и я почувствовала, как его дыхание становится ровнее. — Спи.

Он прижал меня к себе, и я уткнулась носом в его плечо, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с моим. Тревога понемногу уступала место покою — но где-то глубоко всё ещё теплился холодок страха.

Поздняя ночь. Та же комната

Я лежала в темноте, прислушиваясь к его ровному дыханию. Клаус спал, его рука всё ещё лежала на моей талии, но я не могла сомкнуть глаз. Мысли о завтрашнем дне, о Вальдемаре, о том, что Валерия сказала.

Когда тишину разорвал тихий стук в дверь, я вздрогнула. Сердце ухнуло в пятки. Клаус даже не пошевелился — он спал как убитый, и я улыбнулась про себя: «Ага. В безопасности я, он спит, как конь».

— Кто там? — прошептала я, вставая и накидывая халат. Мои пальцы дрожали, когда я поворачивала ключ.

— Это я, — раздался приглушённый голос Валерии. Я открыла дверь, и она проскользнула внутрь — бесшумная, как лунная тень, в тёмном плаще с капюшоном, низко надвинутым на лицо. В руках она держала что-то, завернутое в чёрную материю.

Что случилось? — я оглянулась на Клауса, но он не проснулся.

Валерия развернула ткань, и в лунном свете блеснул кинжал — тонкий, с длинным лезвием, на котором поблёскивали серебряные руны. Они слабо светились, как будто внутри металла тлел огонь.

— Возьми, — сказала она, протягивая мне оружие. — Это зачарованный кинжал. Он выкован древними кузнецами дроу, и его клинок убивает драконов. На случай, если дядя решит напасть лично. Я буду рядом, постараюсь защитить, но ты должна уметь сама. Если он приблизится — бей. Другого шанса не будет.

Я взяла кинжал, и холод металла обжёг ладонь. Он был лёгким, почти невесомым, но я чувствовала в нём дрожащую силу — словно клинок жил своей жизнью, ждал момента, чтобы впитать чужую кровь.

— Спасибо, — выдохнула я, сжимая рукоять. — Ты… зачем ты это делаешь? Ты могла бы просто уехать, спрятаться, забыть обо всём.

— Я была слепой, — она горько усмехнулась, и в её голосе послышалась хрипотца. — Дядя растил меня как оружие, как куклу. Я думала, что власть — это всё. Но когда я услышала, как он планирует убить Клауса, как называет его «выродком», как говорит про «слабых»… я поняла, что он никогда не любил меня. Я была всего лишь пешкой. И я больше не хочу быть пешкой.

Я обняла её — порывисто, крепко, и она вздрогнула, но не отстранилась. Её плечи дрожали, и я чувствовала, как её дыхание сбивается.

— Ты не пешка, — сказала я в её волосы. — Ты сильная. Ты сама выбрала свой путь. И ты спасёшь нас. Я верю в тебя.

Она отстранилась, и в лунном свете я увидела, как её глаза блестят — не от слёз, а от той самой решимости, что рождается в самых глубинах отчаяния.

— Я буду рядом, — сказала она уже от двери. — Я буду драться за вас. За королевство. Чтобы такие, как он, никогда не победили.

Она исчезла так же бесшумно, как пришла. Я закрыла дверь, подошла к кровати и спрятала кинжал под подушку. Затем опустилась на колени рядом с Клаусом, всматриваясь в его спокойное лицо. Его губы чуть шевелились — он что-то бормотал во сне, и я услышала своё имя, переплетённое с какими-то словами.

— Я защищу тебя, — прошептала я, касаясь губами его лба.

Я легла рядом, накрывшись одеялом, и положила руку на подушку, туда, где лежал кинжал. Я чувствовала его холод даже сквозь перо и ткань, и этот холод придавал мне сил.

Глава 36 «Настоящая свадьба»

Утро свадьбы встретило меня ясным морозным небом. За окнами Ледяные Пики сверкали на солнце, как огромные кристаллы, вделанные в синеву небосвода. Снег искрился, отражая свет, и даже воздух казался хрустальным — чистым, прозрачным, звенящим.

Я стояла у окна в наших покоях, прижимая ладонь к прохладному стеклу, и смотрела на горы, которые видели столько историй, столько жизней, столько свадеб. Сколько невест стояло на этом месте, глядя на те же вершины, загадывая одни и те же желания? Сколько из них были счастливы? Сколько боялись? Сколько сомневались?

И вот теперь они увидят мою.

Я опустила взгляд на левую руку. Сапфир на моём пальце переливался в утреннем свете, отбрасывая на стену маленький синий зайчик, и я не могла поверить, что этот день настал. Тот самый день, о котором я не смела мечтать, когда драила полы в поместье Клауса и мечтала только о тишине и домике в лесу. А теперь я стояла здесь, в самом сердце Ледяных Пиков, и готовилась стать женой Владыки.

«Кто бы мог подумать, — пронеслось в голове. — Мила, бывшая студентка из Москвы, бывшая служанка, которая не умела даже вилку правильно держать, выходит замуж за дракона. Если бы я рассказала это себе год назад — рассмеялась бы в лицо. А потом спросила бы, где можно найти такого же».

Я улыбнулась собственным мыслям. Страх всё ещё жил где-то глубоко, но он был не главным. Главным было то, что я чувствовала сейчас — удивительное, почти нереальное спокойствие. Будто я наконец пришла туда, куда должна была прийти. Будто все мои скитания, все ошибки, все падения вели меня к этому дню.

— Ты уже проснулась? — раздался сонный голос за спиной.

Я обернулась. Клаус лежал в кровати, приподнявшись на локте, и смотрел на меня с той тёплой, чуть пьяной от сна улыбкой, от которой у меня всегда ёкало сердце. Его золотистые волосы были растрёпаны, на щеке остался след от подушки, а глаза — эти невероятные глаза — сияли в утреннем свете, как два маленьких солнца.

— Я смотрю на тебя и не верю, — сказала я тихо, отходя от окна. — Что это происходит со мной. Что я здесь. Что ты здесь.

— Здесь? — он притворно нахмурился, изображая задумчивость. — Я всегда здесь, Мила. Это ты иногда улетаешь в свои мысли. Куда ты уходишь, когда так смотришь в окно?

— В прошлое, — честно ответила я, садясь на край кровати. — Думаю о том, как я попала сюда. О том, какой была раньше. Какой стала. И о том, какой стану завтра.

— Завтра ты станешь моей женой, — он взял мою руку и поцеловал запястье, и я почувствовала, как по коже пробегают мурашки. — Сегодня, прости. Я всё ещё не привык, что это происходит сегодня.

— Ты боишься?

Он помолчал. Его пальцы гладили мою ладонь, и я чувствовала, как он собирается с мыслями.

— Боюсь, — признался он, и в его голосе впервые за долгое время не было ни капли самоуверенности. — Но не церемонии. Не того, что я свяжу себя узами брака. Скорее за то, что ты в нем будешь несчастна.

— Ты уже делаешь меня самой счастливой. И без этих ярлыков, — я провела свободной рукой по его щеке, чувствуя лёгкую щетину под пальцами. — Ты всегда защищаешь. И я тоже буду защищать тебя. Мы справимся.

Он улыбнулся — мягко, тепло.

— Ты слишком хороша для меня, — сказал он. — Я знаю. И я благодарен каждому дню, который ты проводишь со мной.

— Ты тоже хорош, — я усмехнулась. — Иногда. Когда не ведёшь себя как дракон.

— Я всегда веду себя как дракон, — он подмигнул. — Это часть моего очарования.

— Тогда я буду терпеть твоё очарование, — я наклонилась и поцеловала его в лоб. — Но сейчас мне нужно идти. Лисса уже, наверное, с ума сходит, пытаясь найти меня. Свадебное платье ждёт.

— Не опоздай, — он проводил меня взглядом, и я почувствовала, как его взгляд скользит по моей фигуре. — Я буду ждать тебя у алтаря, а потом в кровати.

— Не надейся, что я буду послушной, — бросила я через плечо, уже открывая дверь.

— На это я и не надеюсь, — услышала я его тихий смех за спиной.

Комната, где меня ждали, была залита утренним светом. Серебряные люстры отражали солнечные зайчики, и в этом сиянии платье, которое висело на манекене, казалось сотканным из самого воздуха. Оно было не просто белым — оно переливалось серебром и льдом, как будто в него вплели кусочки зимнего неба и звёздную пыль. Ткань струилась, мерцала, дышала, и каждый раз, когда солнечный луч касался её, по поверхности пробегали голубоватые искры, словно внутри платья жил маленький светлячок. И кружева. Боги! Обожаю кружева!

Я подошла ближе, протянула руку, но не коснулась — боялась, что оно исчезнет, как мираж.

— О боги, — выдохнула я. — Это… это…

— Это подарок от Эммы, — раздался голос Лиссы, и я обернулась.

Она стояла у окна, в простом сером платье, и держала в руках гребень с серебряными драконами. Её глаза блестели от слёз, а губы дрожали, но она улыбалась — широко, искренне, так, как умела только она. В этом платье она выглядела не служанкой — свидетельницей, подругой, сестрой, которую я никогда не имела.

— Она сказала, что это платье — символ, — Лисса подошла ближе, и я заметила, как её пальцы дрожат, когда она касается ткани. — Ткань пропитана магией её народа. Каждая нить — это пожелание. Для счастья, для любви, для того, чтобы ты всегда находила дорогу домой.

— Я не могу принять это, — прошептала я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Это слишком… ценно.

— Ты можешь, — Лисса сжала мою руку, и её ладонь была тёплой и знакомой, как в те времена, когда мы вместе гладили простыни в прачечной. — Ты — часть их семьи, Мила. Ты — её дочь теперь. Она сказала, что ты единственная, кому она хотела бы передать это платье. Потому что ты — такая же, как она. Такая же сильная. Такая же смелая.

Я рассмеялась сквозь слёзы.

— И земная? Я выхожу замуж за дракона. Это самое неземное, что могло случиться со мной.

— А ты осталась земной, — Лисса покачала головой. — Ты не потеряла себя. Ты осталась Милой, которая может упасть в грязь и рассмеяться. Которая может простить врага. Которая может любить, даже когда страшно. Это и есть твоя сила.

Я смотрела на неё, и внутри меня разливалось что-то тёплое, огромное, что не помещалось в слова.

— Спасибо, — сказала я, обнимая её. — Если бы не ты, я бы давно сбежала. И без домика в лесу.

— Сбежала бы? — она отстранилась, улыбаясь сквозь слёзы. — Куда? Ты даже дорогу не знаешь.

— Нашла бы, — я усмехнулась. — Но теперь, наверное, не придётся.

Мы рассмеялись, и смех разнёсся по комнате, разгоняя последние капли печали. Лисса помогла мне облачиться в платье. Это было целое приключение: шнуровка, застёжки, многослойная юбка, которая шуршала при каждом движении. Ткань была прохладной, скользила по коже, как вода, и я чувствовала, как она обнимает меня, защищает, как будто вплетённые в неё магия и любовь мамы Клауса оберегали меня от всего плохого.

Я стояла перед высоким зеркалом в полный рост и смотрела на себя — и не узнавала. В отражении была не я. Была невеста. Женщина, которая стояла на пороге новой жизни. Платье струилось до самого пола, фата стекала с моих волос лёгким облаком, а сапфир на пальце горел, как маленькая звезда.

— Ты прекрасна. Ты самая красивая невеста, которую я видела. Клаус потеряет дар речи.

— Ты плачешь, — сказала я, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Не плачь, а то я тоже начну, и тогда нам придётся переделывать макияж.

— Я не плачу, — она вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Это просто… я так рада за тебя, Мила. Ты заслужила это.

Я обняла её — крепко, по-настоящему, и она прижалась ко мне, всхлипывая в плечо. Я чувствовала, как её плечи дрожат, как она пытается сдержать слёзы, но не может. Она была моей семьёй. Моей единственной семьёй в этом мире. И я знала, что, что бы ни случилось, она будет рядом.

— Я люблю тебя, — прошептала я в её волосы. — Ты — моя сестра.

— Я тоже тебя люблю, — ответила она, отстраняясь и улыбаясь сквозь слёзы.

Большой зал был полон народа. Я стояла у входа, за массивными дубовыми дверьми, и слышала, как за ними гудит голосами целое королевство. Слышала смех, перешёптывания, звон бокалов. Слышала музыку — лирическую, тягучую мелодию, которая плыла под высокими сводами и просачивалась сквозь щели в дверях, обволакивая меня волной звука.

Я сжимала букет из белых лилий и дрожала от волнения, которое скрутило всё внутри в тугой узел. И потела. Как можно дрожать и потеть? Мои пальцы дрожали, и я боялась, что уроню цветы. Боялась, что споткнусь. Боялась, что заплачу.

— Ты готова? — спросила Лисса, стоящая рядом. Её голос был тёплым, как чай с мятой, и я чувствовала, как он согревает меня изнутри.

— Нет, — честно ответила я. — Но это никогда не меняется. Я никогда не была готова ни к чему важному. И всё равно делала это.

— Тогда иди, — она улыбнулась и подтолкнула меня вперёд. — Сделай это. Ты умеешь.

Двери распахнулись, и я шагнула в Большой зал.

Свет ударил в глаза — золотой, тёплый, как само солнце. Тысячи свечей горели вдоль стен, сферы парили под потолком, создавая иллюзию звёздного неба. Пол был усыпан белыми лепестками, и каждый мой шаг оставлял на них лёгкий след. Пахло цветами.

Я шла по длинному проходу, чувствуя на себе сотни взглядов. Представители всех пяти кланов — гномы, эльфы, дроу, Громвержи, драконы — стояли вдоль стен, и каждый из них смотрел на меня. Кто-то с любопытством, кто-то с восхищением, кто-то с уважением. Я чувствовала их взгляды на своей спине, на своих плечах, на своей фате, которая струилась за мной, как лёгкое облако.

Я видела лица, проплывающие мимо, как в тумане. Вот Элинор и Алдион, держащиеся за руки, с такими счастливыми глазами! Элинор улыбалась. Она выглядела свободной. Счастливой. И я знала, что это моя заслуга — хотя бы отчасти.

Вот Брунхильда — в своём тёмно-зелёном платье, с короной на голове, и она сияла, как звезда. Она смотрела на меня с такой гордостью, будто я была её сестрой. Рядом с ней Миран — привычно скалилась, но в её взгляде я читала тёплое одобрение. Она кивнула мне, едва заметно, и я улыбнулась в ответ.

Я видела гномов в их парадных костюмах с золотыми пуговицами. Видела эльфов в серебристых одеждах, которые струились, как вода. Видела дроу в тёмно-фиолетовых плащах, с их вечными цепкими взглядами. Видела Громвержей с их яркими крыльями, которые переливались всеми цветами радуги. Видела драконов — гордых, величественных.

А у колонны, в тени, стояла Валерия. Она была бледной — бледнее обычного, и под глазами залегли синие тени, как у человека, который не спал несколько ночей. Она смотрела на меня, и в этом взгляде было обещание: «Я здесь. Я на стороже». Я чуть заметно кивнула ей, и она кивнула в ответ. Её рука лежала на поясе, где я знала, спрятан кинжал.

В конце прохода меня ждал Клаус.

Он стоял у алтаря, и при его виде у меня перехватило дыхание. На нём был белый камзол с серебряной вышивкой — такой же сияющий, как моё платье. Его золотистые волосы были убраны назад, открывая лицо, и он выглядел так, будто сошёл со страниц модного журнала про моделей.

Высокий, статный, с этими резкими скулами и глазами, которые горели, как два солнца. Он смотрел на меня так, будто я была единственной женщиной на свете. Будто весь этот зал, все эти люди — всего лишь тени, а я — единственный источник света.

Я подошла к нему, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как дрожат пальцы, сжимающие букет. Он протянул руку, и я вложила свою ладонь в его — горячую, уверенную, такую родную. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, и я почувствовала, как по телу пробегает электрический разряд.

— Ты прекрасна, — прошептал он, и его голос дрожал. — Ты самая прекрасная женщина, которую я видел.

— Ты тоже неплох, — прошептала я в ответ, и внутри разлилось тепло. — Но не надейся, что я буду сдувать пыль с книг даже после свадьбы.

Он усмехнулся. Я чувствовала, как его пальцы сжимают мои, и понимала, что всё будет хорошо. Что бы ни случилось — я не одна.

Главный жрец начал читать клятвы. Его голос разносился под сводами зала, и я слышала слова о вечности, о верности, о любви, которая сильнее смерти. О том, что брак — это не просто союз двух тел, но союз двух душ, двух судеб, двух миров. О том, что мы должны быть друг для друга опорой, светом и защитой.

Но я не слушала. Я смотрела на Клауса, и всё, что он говорил, отдавалось в моём сердце глубоким, ровным эхом. Я видела его глаза, в которых отражался свет свечей. Видела его улыбку, которая была только для меня. Слышала его дыхание, которое смешивалось с моим. И понимала, что этот момент — самый важный в моей жизни. Важнее всех страхов, всех сомнений, всех потерь.

И вот настал мой черёд.

Я посмотрела в его золотые глаза, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое и бесстрашное. Глубоко вздохнула, сжала его руки и заговорила.

— Я, Мила, бывшая служанка твоего поместья, человек, который когда-то облил тебя кипятком, — начала я, и в зале пронёсся смешок. — Я не обещаю тебе тишины и покоя, Клаус. Ты знаешь, я мечтала о домике в лесу. О тишине. О том, чтобы никто не дёргал. Но вместо этого я выбрала тебя. И я не жалею ни о чём.

Я видела, как его глаза расширяются, как на губах появляется улыбка. Видела, как гости замирают, слушая мои слова. Видела, как жрец поднимает брови, но не прерывает меня.

— Я обещаю тебе беспорядок, — продолжала я, чувствуя, как слова льются сами собой. — Я обещаю тебе честность. Я обещаю, что никогда не позволю тебе скучать. Я обещаю, что буду рядом, даже когда ты будешь вести себя как невыносимый, высокомерный, самовлюблённый дракон.

Зал взорвался смехом. Даже жрец не выдержал — кашлянул, прикрывая улыбку. А Клаус смотрел на меня так, будто я только что подарила ему всё золото мира. Его глаза блестели от слёз, и я впервые видела его таким — беззащитным, счастливым, настоящим.

— Ты самая невыносимая женщина, которую я встречал, — сказал он, и голос его дрожал от счастья. — И я люблю тебя.

Он притянул меня к себе и поцеловал — глубоко, нежно, так, что я забыла, как дышать. И в этом поцелуе было всё: все те дни, когда я ненавидела его, все ночи, когда я мечтала о нём, все минуты страха и счастья. Всё, что мы пережили, всё, что нас ждало впереди. Гости аплодировали, смеялись, кто-то вытирал слёзы.

Когда он отстранился, я прошептала, касаясь его губ:

— Я люблю тебя, Клаус. С первого дня. С того самого момента, как упала в тебя с этим дурацким ковром.

— А я тебя, — ответил он.

— Ты издеваешься надо мной, — я усмехнулась, чувствуя, как слёзы счастья текут по щекам.

— Я серьёзно, — он усмехнулся и прижал меня к себе. — Ты моя жена. Ты заслуживаешь только лучшего. Никакого хаоса.

— Последнее ты не можешь обещать, — прошептала я, и он на мгновение замер.

— Могу, — сказал он, и в его голосе появилась сталь. — Потому что заговорщики умрут сегодня. И я не позволю никому угрожать тебе.

Церемония закончилась. Гости начали перетекать в Большой зал для пира, где уже были накрыты столы с яствами. Музыканты играли весёлую мелодию, слуги разносили бокалы, и воздух наполнился запахом жареного мяса, свежего хлеба и цветов.

Мы с Клаусом стояли у выхода из церемониального зала, и он, наклонившись к моему уху, прошептал так тихо, что только я могла слышать:

— Начинается. Будь рядом.

Я почувствовала, как внутри всё холодеет от предчувствия. Я сжала его руку, чувствуя, как его пальцы отвечают на моё пожатие. В моей голове вспыхнуло воспоминание о кинжале, что успела спрятать под подолом платья.

— Я всегда рядом, — ответила я. — Ты же знаешь. И никуда не уйду.

Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько уверенности, что я почти поверила, что всё будет легко. Но внутри меня всё равно жил страх.

Но я не позволю ему победить. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Я посмотрела на Клауса, на его золотые глаза, на его улыбку. И поняла, что готова идти в огонь. Готова сражаться. Готова умереть за него.

— Идём, — сказала я, беря его под руку. — Покажем им, что такое настоящая свадьба. И что такое настоящая любовь.

Мы шагнули в Большой зал — навстречу свету, музыке и сотням улыбающихся лиц. И за спиной, в тени колонны, я заметила фигуру Валерии. Она стояла, сжимая рукоять кинжала, и смотрела на нас с той же решимостью, что и я. Её глаза горели холодным огнём, и я знала — она не отступит. Она будет драться. За нас. За королевство. За то, чтобы такие, как её дядя, никогда не победили.

Мы справимся, — подумала я, глядя на своего мужа.

Глава 37 «Пир»

Пир был в самом разгаре.

Столы ломились от яств — запечённые кабаны с яблоками, фаршированные фазаны, горы свежих овощей и фруктов, которые я даже не могла назвать. Воздух был густым от ароматов: жареное мясо, свежий хлеб, пряные травы, которым, казалось, не было конца.

Слуги сновали между столами с кувшинами вина и эля, и звон бокалов смешивался с гулом голосов, создавая тот особенный шум, который бывает только на больших праздниках — когда все счастливы, все пьяны, все верят, что этот вечер будет длиться вечно.

Я сидела во главе стола рядом с Клаусом, чувствуя, как его рука лежит на моей талии, сжимая, притягивая, напоминая: «Я здесь. Я рядом». Его пальцы были горячими даже сквозь ткань платья, и я то и дело ловила себя на том, что отвлекаюсь на его прикосновения, забывая о том, что вокруг нас сотни людей.

— Ты улыбаешься, — сказал он, наклоняясь к моему уху.

— Я счастлива, — ответила я, и это было правдой. — Несмотря на всё. Несмотря на то, что знаю, что может случиться. Я счастлива, Клаус. Потому что я здесь. С тобой.

Он поцеловал меня в висок, и я почувствовала, как его губы задержались на мгновение дольше, чем нужно.

— Я тоже счастлив, — прошептал он. — И я сделаю всё, чтобы этот вечер запомнился тебе только хорошим.

— Ты обещаешь?

— Обещаю.

Гномы пили эль из огромных рогов и громко смеялись, хлопая друг друга по спинам так, что звон стоял на весь зал. Их бороды были мокрыми от пены, лица раскраснелись, и они то и дело вставали, чтобы провозгласить тост за «молодую леди, которая не побоялась дракона». Каждый раз я краснела, а Клаус посмеивался и сжимал мою руку.

Эльфы изящно смаковали вино из тонких хрустальных бокалов и обсуждали что-то тихо и чинно за своим столом. Их голоса звучали, как тихая музыка, и я заметила, как Элинор смеётся над чем-то, что сказал Алдион. Она выглядела свободной.

Дроу сидели чуть поодаль, их тёмные глаза сверкали в полумраке — они говорили о политике, о делах, о том, что происходило в мире за пределами этого зала. Но даже они, казалось, расслабились, позволив себе редкие улыбки и лёгкие тосты.

Громвержи перетягивали на себя внимание — их яркие крылья переливались в свете свечей, и они то и дело взлетали над столами, вызывая одобрительный смех остальных гостей. Один из них, молодой парень с синими перьями, попытался сделать сальто в воздухе и чуть не врезался в люстру. Зал взорвался хохотом, и я невольно улыбнулась.

А драконы… драконы сидели с достоинством, с гордо поднятыми головами, и смотрели на всех с лёгким превосходством. Некоторые из них уже были пьяны, но их осанка оставалась безупречной.

Я чувствовала себя маленькой в этом огромном мире. Маленькой, но важной. Я была не просто гостьей — я была частью этого мира. Частью этой семьи. И это ощущение было странным, почти нереальным. Как будто я смотрела на себя со стороны и не верила, что это происходит со мной.

— Ты в порядке? — прошептал Клаус, наклоняясь к моему уху.

— Да, — ответила я, хотя внутри меня всё ещё жил холодок страха. — Просто… пытаюсь привыкнуть.

— Привыкнуть к чему?

— К тому, что я теперь — часть этого, — я повела рукой, обводя зал. — Я, Мила из Москвы, сижу за столом с драконами, эльфами и гномами. И чувствую себя… как дома. Это странно.

Он улыбнулся.

— Ты всегда была частью этого, Мила. Ты просто не знала.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что ты — единственная, кто не побоялась сказать мне правду в лицо, — он усмехнулся. — Даже когда я был невыносим.

— Ты и сейчас невыносим, — я шлёпнула его по руке.

— Но ты меня любишь.

— Это единственная причина, по которой я ещё здесь.

Я хотела ответить, но в этот момент встал Кассиан. Он поднял свой кубок — массивный, серебряный, с гербом их рода, — и его голос разнёсся под сводами зала, перекрывая гул голосов:

— Дамы и господа! Прошу внимания!

Зал затих. Все повернулись к нему. Я видела, как Эмма сидит рядом с ним, улыбаясь, и как его рука лежит на её плече.

— Я поднимаю этот кубок, — продолжал Кассиан, и его голос стал мягче, теплее, — за моего сына и его жену. За Клауса и Милу, которые доказали, что даже самый упрямый дракон может найти свою пару.

Зал засмеялся. Кто-то зааплодировал. Я заметила, как Брунхильда вытирает слёзы смеха, сидя за соседним столом.

— Они прошли через отбор, через интриги, через заговоры, через все те испытания, которые жизнь подбрасывает тем, кто слишком упрям, чтобы сдаться. Но они не сдались. Они остались вместе. И сегодня, глядя на них, я вижу то же самое, что видел много лет назад, когда встретил свою жену.

Он посмотрел на Эмму, и в его взгляде было столько любви. Она улыбнулась ему, и в этой улыбке было всё — и годы совместной жизни, и то, что они пережили вместе, и то, как они смотрели друг на друга, будто время не властно над ними.

— Я горжусь тобой, сын, — сказал Кассиан, глядя на Клауса. — Ты выбрал не просто невесту. Ты выбрал истинную, которая сделает тебя и наш род сильнее. И я знаю — она сделает тебя счастливым.

Клаус сжал мою руку под столом, и я почувствовала, как его пальцы дрожат.

— Я тоже горжусь тобой, — прошептал он, и в его голосе было столько искренности, что я чуть не заплакала.

Эмма поднялась следом за мужем. Она была в простом платье, но сияла ярче всех драгоценностей в этом зале. Её глаза блестели, когда она смотрела на меня, и я чувствовала, как её взгляд согревает меня изнутри.

— А я хочу сказать спасибо Миле, — сказала она, и её голос был мягким, но твёрдым. — За то, что она сделала моего сына счастливым. За то, что она не сдалась, когда было трудно. За то, что она осталась собой. И за то, что теперь у него есть кто-то, с кем можно разделить бремя власти. Иначе бы мой сын умер в одиночестве, как старый ворчливый дракон.

Зал взорвался хохотом. Клаус закатил глаза, но я видела, как он улыбается.

— Мама, — сказал он, — ты обещала не позорить меня на свадьбе.

— Я не позорю, — ответила она с ангельской улыбкой. — Я говорю правду.

Все засмеялись ещё громче. Я чувствовала, как внутри меня разливается тепло, как напряжение последних дней медленно отпускает, уступая место чему-то новому. Чему-то светлому.

— За молодожёнов! — провозгласил Кассиан.

— За молодожёнов! — подхватил зал.

Бокалы звякнули, и я сделала глоток вина — сладкого, терпкого, с лёгким привкусом мёда. Оно согрело меня изнутри, разливаясь по телу тёплой волной.

В этот момент я почувствовала, как кто-то коснулся моего плеча. Я обернулась — и увидела Брунхильду. Она стояла рядом с моим стулом, в своём тёмно-зелёном платье, и на её губах играла широкая улыбка.

— Ну что, — сказала она, — я должна была подойти и поздравить тебя лично. Пока все эти тосты не превратили тебя в мумию от смущения.

— Спасибо, — я встала и обняла её. — Ты даже не представляешь, как я рада, что ты здесь.

— Я не пропустила бы твою свадьбу даже за все сокровища дроу, — она отстранилась и оглядела меня с ног до головы. — Ты выглядишь… потрясающе. Это платье тебе идёт.

— Это подарок Эммы, — я провела рукой по ткани, чувствуя, как она скользит под пальцами.

— Я знаю, — Брунхильда кивнула. — Она рассказывала. Ты теперь часть семьи. По-настоящему.

— Я всё ещё не могу в это поверить, — призналась я.

— Поверь, — она сжала мою руку. — Ты заслужила это. Ты прошла через ад, чтобы получить это. И я горжусь тобой.

— А я горжусь тобой, — сказала я, глядя на корону на её голове. — Ты стала владыкой дроу. Ты — легенда.

— Я — гномиха с короной, — она усмехнулась. — Но да, звучит круто.

Мы рассмеялись, и в этот момент к нам подошла Миран. Она была в чёрном платье, с неизменным пауком на шее, и выглядела так, будто только что вышла из тени.

— Вы слишком громко смеётесь, — сказала она с лёгкой усмешкой. — Весь зал смотрит на вас.

— Пусть смотрят, — Брунхильда махнула рукой. — Сегодня такой день, когда можно смеяться громко.

— Я рада, что вы здесь, — сказала я, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Обе. Вы — мои подруги. И я хочу, чтобы вы знали — я всегда буду рядом. Что бы ни случилось.

— Мы тоже, — сказала Брунхильда, и в её глазах блеснули слёзы. — Мы — семья.

— Даже когда ты будешь править дроу, — добавила Миран с привычной иронией. — Мы найдём время.

Мы обнялись — втроём, как когда-то в поместье, когда пили чай и строили планы. И я чувствовала, как внутри меня разливается что-то тёплое и прочное, что не сломать ни интригам, ни времени, ни расстояниям.

Когда они отошли, ко мне подошла Элинор. Она была в бледно-голубом платье, и её светлые волосы струились по плечам, как водопад.

— Мила. Я хочу сказать тебе спасибо. За всё. За то, что ты сделала для меня.

— Я ничего не сделала, — сказала я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу.

— Ты сделала всё, — она взяла мои руки в свои. — Ты дала мне свободу. Ты дала мне шанс быть с тем, кого я люблю. Ты дала мне жизнь. Я никогда не забуду этого.

Я обняла её, чувствуя, как она дрожит.

— Ты заслужила это, — сказала я. — Ты — сильная. Ты — смелая. И я горжусь тем, что знаю тебя.

— Мы будем видеться, — сказала она, отстраняясь. — Я обещаю.

— Я тоже обещаю.

Она отошла к Алдиону, который ждал её у стола, и я видела, как он взял её за руку, как она улыбнулась ему. Они были счастливы. И это было прекрасно.

В этот момент ко мне подошла Эмма.

— Ну что, дочка, — сказала она, и это слово отозвалось во мне теплом. — Как тебе твой праздник?

— Он потрясающий, — ответила я, чувствуя, как улыбка расплывается на лице. — Я никогда не видела ничего подобного.

— Это только начало, — она подмигнула. — Жизнь с драконом — это сплошные сюрпризы. Но ты уже знаешь.

— Знаю, — я рассмеялась. — И я готова.

— Я знала, что ты скажешь это, — она обняла меня.

Мы стояли так несколько мгновений, и я чувствовала, как её тепло передаётся мне, как её любовь обнимает меня.

— Ну что, — сказал Клаус, подходя к нам и беря меня за руку. — Станцуем?

— Ты уверен? — я усмехнулась. — Я могу наступить тебе на ногу.

— Я надеюсь, — он подмигнул. — Это уже традиция.

Он повёл меня в центр зала. Музыканты заиграли медленную мелодию — лиричную, тягучую, от которой хотелось кружиться и кружиться, забыв обо всём на свете. Он положил руку мне на талию, я — ему на плечо, и мы начали двигаться.

— Ты красивая, — сказал он, глядя мне в глаза. — Самая красивая. Я не устану это повторять.

— Ты тоже неплох, — ответила я, чувствуя, как улыбка расплывается на лице. — Но я уже говорила.

— Повтори.

— Ты неплох. Для дракона. Который когда-то заставлял меня сдувать пыль с книг.

— Это была проверка, — он усмехнулся. — И ты её прошла.

— А если бы не прошла?

— Тогда бы я просто мучил тебя дальше, — он подмигнул. — Ты бы всё равно не сдалась.

Я хотела ответить, но в этот момент мы сделали поворот, и я специально — нет, правда специально! — наступила ему на ногу.

— Ой, прости, — сказала я с невинным видом.

Он рассмеялся — громко, открыто, так, что несколько гостей обернулись.

— Ты делаешь это специально.

— Ты же знаешь, что я не умею танцевать, — я пожала плечами. — Это моя визитная карточка.

— Твоя визитная карточка — это обливать меня кипятком и наступать на ноги, — он покачал головой. — Я выбрал самую опасную женщину в этом мире.

— Ты выбрал самую лучшую, — поправила я.

— И самую скромную, — добавил он с иронией.

— Это тоже часть моего очарования.

Мы кружились по залу, и я чувствовала, как его руки держат меня, как его дыхание касается моей шеи. Я забыла о страхе, о тревоге, о том, что может случиться. В этот момент был только он. Только мы.

Я смотрела на его улыбку, на его глаза, на то, как он смотрит на меня, и понимала — я сделала правильный выбор. Даже если завтра рухнет мир, я буду знать, что была счастлива. Что я любила. Что меня любили.

Мы танцевали, и я видела лица гостей, проплывающие мимо. Вот Брунхильда — она сидела за столом и смотрела на нас с такой теплотой. Она была счастлива за меня. Я знала это.

Вот Миран — она улыбалась, но её улыбка была натянутой, как струна. Она смотрела не на нас. Она смотрела в сторону окон, туда, где за стёклами сгущались сумерки.

— Клаус, — прошептала я, чувствуя, как внутри поднимается тревога. — Ты видишь Миран? Она смотрит на окна.

Он перевёл взгляд, и я заметила, как его челюсть сжалась.

— Я вижу, — сказал он спокойно. — Просто продолжай танцевать. Не показывай, что ты что-то заметила.

Но я уже не могла не смотреть. Я перевела взгляд на окна — и увидела их. Тени. Люди в плащах у ворот. Их было слишком много для слуг, слишком много для гостей.

Я наступила Клаусу на ногу — на этот раз случайно, от неожиданности, и он чуть не споткнулся.

— Что ты видишь? — спросил он, и его голос стал жёстче.

— Тени, — прошептала я. — У ворот. Люди. Их много и…

Он не повернулся, не изменил выражения лица. Только его руки на моей талии стали чуть крепче.

— Я знаю, — сказал он. — Я видел их ещё до того, как мы начали танцевать. Они ждут сигнала.

— Какого сигнала?

— Не знаю, — он покачал головой. — Но я готов. Мои люди уже на месте.

Мы продолжали танцевать, но я чувствовала, как внутри меня нарастает напряжение. Музыка играла, гости смеялись, а я смотрела в окно и видела, как тени становятся ближе.

Внезапно музыка стихла. Наступила та часть пира, где должны были звучать тосты и речи. Гости подняли бокалы, поздравляя нас, и я улыбалась, кивала, но мои мысли были далеко.

Я искала взглядом Брунхильду — но не находила её. Она исчезла. Миран тоже оглядывалась, нахмурившись, и я заметила, как её рука легла на пояс, туда, где под одеждой был спрятан клинок.

Где Брунхильда?

В этот момент ко мне подошла Авианна. Она была бледной, её крылья дрожали, и в глазах стоял настоящий ужас.

Я почувствовала, как внутри меня всё холодеет. Я перевела взгляд на Клауса — он уже стоял у стола, разговаривая с каким-то советником, но его глаза были устремлены на меня. Он знал. Он всё знал.

Пр села за стол, сжимая кинжал, который спрятала в складках платья. Холод металла обжёг ладонь, и я почувствовала, как внутри поднимается решимость. Я готова. Я не позволю им навредить ему.

Я подошла к Клаусу и взяла его под руку. Он повернулся ко мне, и я увидела, как его глаза блеснули холодным, решительным светом.

— Что мы делаем?

— Мы ждём, — сказал он. — Они должны сделать первый шаг. Мы не можем начать первыми, иначе кланы решат, что это я устроил переворот.

— А если они убьют кого-то из гостей?

— Они не убьют, — он покачал головой. — Им нужны мы. Всё остальное — только отвлекающие манёвры.

— Но Брунхильда исчезла, — сказала я. — Я не вижу её.

Клаус нахмурился. В его глазах мелькнула тревога, и я заметила, как он сжал челюсть.

— Где она? — тихо спросил он.

— Не знаю. Но она должна быть здесь.

В этот момент я заметила Миран. Она стояла у колонны, оглядываясь, и её лицо было бледным. Она что-то искала. Кого-то. Наверное, Брунхильду.

Но у меня не было времени думать об этом. Тени у ворот становились ближе. Я слышала, как лязгает металл — кто-то выхватил меч.

— Они идут, — прошептала я.

— Я знаю, — Клаус сжал мою руку.

Я оглянулась на гостей. Они всё ещё пили, смеялись, танцевали. Они не знали. Они не видели теней у ворот.

А потом всё изменилось. Магические сферы под потолком резко погасли. Сначала одна. Потом вторая. Потом все разом. Зал погрузился в полумрак — только свечи на столах продолжали гореть, отбрасывая длинные, дрожащие тени на стены.

Кто-то закричал. Женский голос — высокий, пронзительный, полный ужаса. Гости вскочили из-за столов, бокалы полетели на пол, звон стекла смешался с криками.

Звенят мечи. Кто-то выхватил оружие. Тени у ворот ринулись вперёд.

— Начинается, — сказал Клаус, и его голос был твёрдым, как сталь.

Я сжала кинжал в руке. Звуки удаляющегося пира и крики гостей заполнили зал. Я почувствовала, как его рука отпускает мою — и он шагнул вперёд, заслоняя меня собой.

— Стой за мной, — сказал он, и в его голосе не было страха. — Что бы ни случилось.

— Я не отойду, — ответила я, чувствуя, как внутри поднимается ярость.

— Клаус! — раздался голос Эммы. Она стояла у стола, и в её руке тоже блестел клинок. Она смотрела на нас с той же решимостью, что и я. — Мы с тобой!

— И мы, — сказал Кассиан, появляясь рядом с ней. Его глаза горели холодным огнём, и я впервые видела его таким — не мудрым советником, а воином, готовым к бою.

В этот момент я заметила Валерию. Она стояла у колонны, сжимая кинжал в руке, и смотрела на нас с той же решимостью. Её глаза горели холодным огнём, и я знала — она не отступит.

— Я с вами, — сказала она, и её голос был твёрдым.

Глава 38 «Где моя жена?»

Клаус

Рёв битвы заполнил Большой зал.

Я стоял на возвышении, сжимая в руке меч, который секунду назад выхватил у одного из нападавших, и смотрел на хаос, развернувшийся передо мной. Клинок был тяжёлым, холодным, и я чувствовал, как его рукоять впивается в ладонь, напоминая, что это не просто церемония.

Пахло страхом, железом и кровью — запах, который я знал с детства. Запах, который я ненавидел. Запах, который я обещал себе никогда больше не чувствовать в этом зале. Но они пришли. Они посмели прийти сюда. В мой дом. На мою свадьбу.

Люди в тёмных плащах врывались в зал десятками, их клинки сверкали в полумраке свечей, которые ещё горели на столах. Они не обращали внимания на гостей — их цель была ясна. Они смотрели только на меня.

— Стоять! — закричал я, и мой голос разнёсся под сводами зала, перекрывая звон мечей и крики. — К оружию!

Моя личная стража действовала слаженно, как хорошо отлаженный механизм. Они не паниковали, не метались — они просто делали свою работу. Десять драконов в чёрных доспехах вышли из-за колонн, отрезая нападавших от гостей. Их клинки встретили клинки наёмников, и я услышал звон стали, который эхом разнёсся по залу.

Первый нападающий бросился на меня — высокий мужчина с шрамом через всё лицо, его глаза горели холодной ненавистью. Я даже не шевельнулся. Один из моих стражников, Гарольд, перехватил его удар на лету, и через секунду наёмник уже лежал на полу, прижатый клинком к горлу.

— Взять их живыми! — приказал я. — Мне нужно знать, кто их послал. Они сами должны сдать своего нанимателя.

Хотя я и так знал. Лорд Вальдемар. Кто ещё мог устроить это? Кто ещё был настолько слеп, чтобы атаковать меня в день моей свадьбы, перед всеми кланами, перед всеми свидетелями? Это было не просто нападение — это было объявление войны. И он проиграл её ещё до того, как начал.

Я оглядел зал. Гости в панике метались между столами, кто-то прятался под скатертями, кто-то пытался бежать к выходу. Я видел, как женщины в дорогих платьях спотыкались о перевёрнутые стулья, как мужчины хватали подсвечники, пытаясь защитить себя и своих спутниц. Я слышал крики, плач, мольбы о помощи. И среди этого хаоса я видел свою семью.

Мама стояла у стола, и в её руке тоже блестел клинок — короткий, но смертоносный. Она смотрела на меня, и в её глазах я читал ту же решимость, что и в своих собственных.

— Клаус! — крикнула она, перекрывая шум. — Мы открываем запасные выходы! Уводи гостей!

— Делай! — ответил я, и она сразу же начала командовать слугами, указывая им на потайные двери за алтарём.

Рядом с ней стоял отец. Кассиан был спокоен, как скала, его глаза горели холодным огнём. Он сжимал в руке меч, который я не видел у него много лет, и смотрел на нападающих с той же лёгкой насмешкой, что и всегда.

— Они выбрали неправильный день, — сказал он, и его голос был ровным. — Нельзя нападать на дракона в день его свадьбы. Это плохая примета.

— Отец, — я шагнул к нему. — Прикрой маму. Я разберусь здесь.

— Не учи отца воевать, — он усмехнулся, но в его усмешке я чувствовал гордость. — Я ещё не забыл, как держать меч.

Он развернулся и пошёл к Эмме, прикрывая её спину. Я смотрел на них, и внутри меня разливалось тепло — даже в этом аду, даже среди крови и страха, они были вместе.

Я перевёл взгляд на Миран. Она стояла у колонны, сжимая в руке клинок, и оглядывалась по сторонам с таким видом, будто искала кого-то. Её лицо было бледным, но я видел, как её глаза сверкают яростью.

— Где Брунхильда? — крикнул я, перекрывая шум.

— Не знаю! — ответила она, и в её голосе я услышал панику. — Я не вижу её с тех пор, как погасли огни!

— Найди её! — приказал я. — Она не должна пострадать!

Если владыка Дроу пострадает на моей свадьбе, то война неизбежна. Миран кивнула и исчезла в толпе, прокладывая себе путь сквозь мечущихся гостей. Я видел, как она оттолкнула одного из нападающих, как её клинок сверкнул в полумраке, и как она пробилась к выходу.

Я поднялся на возвышение, туда, где ещё час назад мы стояли с Милой у алтаря. Теперь я смотрел на зал сверху вниз, и все взгляды были устремлены на меня. Гости замерли, их лица были обращены ко мне. Наёмники тоже остановились, сбитые с толку моим спокойствием.

— Слушайте меня! — закричал я, и мой голос разнёсся под сводами, перекрывая звон мечей и крики. — Не бойтесь! Это всего лишь жалкая попытка переворота! Эти люди не способны на что-то серьёзное.

Я видел, как лица гостей меняются — страх уступает место удивлению, удивление — надежде.

— Мои люди уже взяли наёмников в кольцо! — продолжал я. — Они не пройдут! Вы в безопасности!

Наёмники замерли. Они оглядывались, и я видел, как их уверенность начинает таять. Они ожидали хаоса, паники, беспорядка. Они не ожидали, что их встретят организованным сопротивлением. Они не ожидали, что я буду стоять здесь, на возвышении, и говорить с ними как с равными, а не прятатся по углам.

— Вы думали, что сможете запугать нас? — я усмехнулся, и в моей усмешке было столько презрения, что некоторые из них попятились. — Вы думали, что сможете вернуть старые порядки, убив меня? Вы ошиблись. Я — Владыка этих земель. И я уничтожу любой заговор, который посмеет угрожать моему народу.

Я сделал паузу, обводя взглядом зал. Я видел лица гостей — драконов, эльфов, гномов, дроу, Громвержей. Они смотрели на меня, и я чувствовал, как их страх медленно сменяется уважением.

— Моя невеста и моё королевство — под моей защитой! — сказал я, и мой голос стал громче. — И под защитой кланов-союзников! Те, кто встанет на мою сторону — получат моё уважение. Те, кто поднимет меч против меня — получат мою сталь.

Я перевёл взгляд на наёмников. Их было около тридцати, но я видел, как они переглядываются, как их руки дрожат, сжимая мечи. Они знали, что проиграли. Они просто ещё не хотели признавать этого.

— Сложите оружие, — сказал я, и мой голос стал тише, но от этого не менее угрожающим. — Сдайтесь, и я обещаю, что ваш суд будет справедливым. Вы будете отвечать за свои преступления перед законом, а не перед моей злостью.

Они смотрели на меня, и я видел, как их решимость рушится, как стена под ударами тарана.

— Но если кто-то из вас ещё надеется на старые устои, — продолжил я, — я готов вернуть казнь для таких, как вы. Не темницы. Казнь. И я обещаю — она будет быстрой.

Я сделал паузу, давая им время осознать мои слова.

— Выбор за вами. Жизнь или смерть. Милосердие или справедливость. Я уважаю любой ваш выбор. И я не прощаю тех, кто угрожает моей семье.

Наёмники заколебались. Я видел, как они переглядываются, как их руки опускаются, как они осознают, что битва проиграна. Один из них, тот, что стоял в центре, медленно опустил меч.

— Сдаёмся, — сказал он, и его голос дрожал. — Мы… сдаёмся.

Остальные последовали его примеру. Мечи зазвенели о каменный пол, и я почувствовал, как внутри меня разливается облегчение. Но только на мгновение. Всё было так просто? Не может быть…

Я начал оглядывать зал, подсчитывая число пленных, размышляя о том, сколько из них действительно виновны, а сколько просто следовали приказам. Я переводил взгляд с одного лица на другое, отмечая каждый деталь: имена, ранги, оружие. И вдруг я замер.

Их слишком мало.

Я снова окинул взглядом зал, и в этот момент понял — мы взяли в плен лишь половину нападавших. Остальные просто исчезли. Их не было среди тел, не было среди сдавшихся. Они ушли? Или они сюда даже не ступали? Отвлекли?

И зачем?

Я нахмурился, чувствуя, как внутри меня поднимается тревога. Это была отвлекающая атака. Конечно. Вальдемар не был настолько глуп, чтобы нападать на меня в день свадьбы без запасного плана. Он послал часть своих людей, чтобы создать хаос, и пока мы отбивались, остальные делали то, ради чего они действительно пришли.

Сердце пропустило удар. Я перевёл взгляд на то место, где она стояла минуту назад — рядом со мной, сжимая в руке кинжал, готовая сражаться. Её не было. Её увезли? Или увели? Или она ушла сама? Нет. Она не оставила бы меня. Не в такой момент.

— Где она⁈ — закричал я, и мой голос сорвался на рык. — Где моя жена⁈

Стража замерла. Они переглядывались, и я видел, как их лица бледнеют, как они смотрят друг на друга с ужасом. Никто не знал. Никто не видел.

— Я спрашиваю вас! — я шагнул к ним, и мой голос стал тише, но от этого не менее опасным. — Где она⁈

— Господин… — начал Гарольд, но я перебил его.

— Я не хочу слышать оправданий! Я хочу знать, где моя жена!

Я оглянулся на Миран, которая только что вернулась в зал. Её лицо было бледным, и я видел, как её руки дрожат. Она качала головой, и в её глазах я читал то же самое, что чувствовал сам.

Я почувствовал, как внутри меня поднимается холодная ярость. Ярость, которую я не чувствовал никогда раньше. Она захлестнула меня, как волна, затмевая все остальные чувства. Я посмотрел на пленных наёмников, и моя рука сжала рукоять меча так, что побелели костяшки.

— Кто это сделал? — спросил я, подходя к одному из них. — Кто послал вас сюда?

Наёмник молчал. Я

— Я спрашиваю ещё раз, — сказал я, и мой голос стал холодным, как лёд. — Кто?

— Лорд Вальдемар, — прошептал он, и его голос срывался от страха. — Он сказал, что нужно отвлечь вас. Что пока вы будете сражаться здесь, его люди выведут вашу жену через подземный ход. Они хотели… Чтобы заставить вас отречься от трона.

Я чувствовал, как внутри меня закипает ярость. Ярость, которую я сдерживал годами. Ярость, которую я обещал себе никогда не выпускать на волю.

— Где этот ход? — спросил я, и мой голос дрожал от гнева.

— Под алтарём… — прошептал он.

Я не стал ждать. Я бросился к алтарю, отодвигая тяжёлые каменные плиты, которые скрывали вход. За ними была темнота — узкий проход, уходящий вниз. Я слышал, как за моей спиной кричат гости, как мать пытается остановить меня, как отец командует стражей.

— Клаус! — крикнула мама. — Не делай глупостей!

— Я должен найти её! — крикнул я в ответ, и мой голос сорвался на рык. — Я не могу оставить её там.

— Ты не знаешь, что там, — сказал Кассиан, подходя ближе. — Это может быть ловушкой.

— Я знаю, — ответил я, глядя в темноту. — Но я всё равно пойду.

Я шагнул в проход, чувствуя, как холодный камень обнимает меня. За моей спиной я слышал, как отец вздыхает, как мать плачет, как стража готовится следовать за мной. Но я не оглядывался. Я смотрел только вперёд, в темноту.

Я сделал ещё несколько шагов и остановился. Я слышал шум в конце коридора — звуки борьбы. Кто-то сражался там, в темноте. Я чувствовал, как внутри меня поднимается надежда — и страх.

Слышно было только эхо. И звуки борьбы, становившиеся всё ближе и ближе. Я почти добежал до конца прохода, когда увидел свет. И тени. И фигуры, которые метались в полумраке.

Мила

Я открыла глаза, чувствуя, как каменный пол впивается в колени, как холод проникает сквозь ткань платья, как голова раскалывается от удара, который я даже не помню. В горле саднило, и я с трудом сглотнула, чувствуя металлический привкус крови на языке.

Я попыталась пошевелиться, но руки были связаны за спиной — грубая верёвка впивалась в запястья, оставляя на коже жгучие следы. Я попыталась встать, но чья-то рука схватила меня за волосы и резко дёрнула вверх, заставляя поднять голову.

— Очнулась, наконец, — раздался голос, который я узнала бы из тысячи. Низкий, маслянистый, с той же интонацией, с которой он говорил со мной на отборе, когда предлагал взятку за отказ от Клауса.

Лорд Вальдемар.

Я заставила себя открыть глаза и встретиться с ним взглядом. Он стоял надо мной, его грузная фигура заслоняла единственный источник света — факел, горевший на стене. Его маленькие маслянистые глаза сверкали торжеством, а на губах играла та мерзкая улыбка.

— Ты думала, что я позволю тебе стать королевой? — прошипел он, и его пальцы сжались на моих волосах, заставляя вскрикнуть. — Ты — ничтожество. Служанка. Ты не заслуживаешь этого трона. Ты не заслуживаешь даже того, чтобы дышать одним воздухом с настоящими драконами.

Я попыталась вырваться, но он был сильнее. Его рука переместилась на мою шею, сжимая горло, и я почувствовала, как воздух начинает уходить из лёгких. Я захрипела, пытаясь сделать вдох, но он только сильнее сжал пальцы, и перед глазами начали плыть тёмные пятна.

— Ты — позор для нашего рода, — продолжал он, и его голос был тихим, почти ласковым, отчего становилось ещё страшнее. — Клаус должен был жениться на моей племяннице, на настоящей драконице. А вместо этого он выбрал тебя. Какой-то человеческий мусор, который даже вилку не умеет держать правильно.

Я чувствовала, как сознание начинает ускользать. Я пыталась бороться, дёргалась, но его хватка была мёртвой. В голове пронеслась одна мысль: «Клаус… Я не хочу уходить, не попрощавшись с ним».

Мои пальцы шарили по полу, ища хоть что-то, чем можно было бы ударить его — камень, осколок, хоть что-то. Но там было только пустота. Кинжал остался в зале? Я была безоружна.

— Ты умрёшь здесь, в этой грязи, где тебе и место, — прошипел он, наклоняясь ко мне так близко, что я чувствовала запах его дыхания — табак и перегар. — И никто никогда не узнает, что с тобой случилось. Ты просто исчезнешь. Как и должна была исчезнуть в первый же день.

Я чувствовала, как темнота сгущается на краях сознания, как мир сужается до его лица, до его рук, до боли в горле. Я уже почти перестала бороться, когда услышала звук.

Шаги. Кто-то шёл по коридору. Быстро. Решительно.

Вальдемар обернулся, и его пальцы чуть ослабили хватку — достаточно, чтобы я смогла сделать судорожный вдох. Я закашлялась, хватая ртом воздух, чувствуя, как в лёгкие врывается холодная сырость подземелья.

— Кто здесь? — рявкнул Вальдемар, и в его голосе послышалась тревога.

Из тени выступила фигура. Высокая, стройная. В руке она сжимала меч — длинный, изогнутый, с клинком, который отражал пламя. Валерия.

Я не верила своим глазам. Она стояла здесь, в этом тёмном коридоре, и смотрела на своего дядю с холодной ненавистью, которую я никогда раньше не видела в её глазах.

— Валерия, — Вальдемар усмехнулся, но в его усмешке послышалось напряжение. — Ты пришла спасти свою подружку? Как трогательно. Я и не знал, что ты умеешь любить.

— Я пришла остановить тебя, дядя, — голос Валерии был твёрдым, хотя я заметила, как дрожит её рука, сжимающая меч. — Ты зашёл слишком далеко.

— Слишком далеко? — он рассмеялся — резко, надрывно. — Я только начал! Я дал тебе всё! Образование, власть, будущее! Ты была никем без меня!

— Я была твоей пешкой, — ответила она, и в её голосе послышалась сталь. — Я больше не буду чьим-то оружием. Я не буду убивать ради твоих амбиций. И я не позволю тебе убить её.

— Ты жалеешь эту человеческую девку? — Вальдемар усмехнулся, но его глаза сверкнули яростью. — Она украла у тебя всё! Она украла твоё место, твою корону, твоего жениха! А ты защищаешь её?

— Она не крала ничего, — Валерия шагнула вперёд, и в её голосе появилась уверенность. — Клаус выбрал её сам. Потому что она достойна его. А я… я никогда не была достойна никого. Потому что я была слепа. Я была твоей марионеткой.

Она подняла меч, и я видела, как её руки перестают дрожать.

— Отпусти её, дядя. Сейчас же.

Вальдемар засмеялся — громко, истерично.

— Ты угрожаешь мне? Мне? Ты забыла, кто дал тебе жизнь? Кто вырастил тебя, когда твои родители сбежали? Ты должна быть благодарна мне! Я сделал тебя сильной!

— Ты сделал меня несчастной. Ты сделал меня оружием без души. Но я больше не хочу быть оружием. Я хочу быть человеком.

Она бросилась вперёд — быстро, как кошка. Вальдемар едва успел отшатнуться, выпустив моё горло. Я упала на пол, хватая ртом воздух, чувствуя, как мир возвращается ко мне рывками.

Я слышала звон мечей, крики, проклятия. Я попыталась встать, но верёвки на руках не давали мне двигаться. Я лежала на холодном камне и смотрела, как Валерия сражается со своим дядей.

Она была быстрее, но он был сильнее. Его меч обрушивался на неё снова и снова, и я видела, как она отступает, как её дыхание сбивается, как её силы тают.

— Ты не сможешь победить меня, девочка! — кричал Вальдемар, и в его голосе было безумие. — Ты всегда была слабой!

— Я не слабая, — ответила она сквозь зубы, отражая удар. — Я просто не хотела тебя убивать. Но теперь…

Она сделала выпад — быстрый, неожиданный. Клинок вошёл в плечо Вальдемара, и он закричал от боли, отшатываясь и зажимая рану. Кровь хлынула сквозь его пальцы, оставляя на камне тёмные пятна.

— Ты… — прошипел он, глядя на неё с ненавистью. — Ты заплатишь за это.

Он попытался скрыться в темноте коридора, но в этот момент из прохода вышли фигуры. Клаус. С ним были четверо стражников. Их мечи были обнажены, лица суровы. Клаус остановился, и его взгляд упал на меня — на полу, связанную. Его лицо исказилось от ярости.

— Ты тронул мою жену, — сказал он, и голос его был ледяным. — Теперь ты умрёшь.

Вальдемар попятился, прижимая руку к раненому плечу.

— Ты не посмеешь убить меня, — прохрипел он. — Я — член Совета! Я — лорд! Ты не имеешь права!

Клаус усмехнулся — холодно, страшно.

— Я — Владыка, — сказал он, и в его голосе была сталь. — Я имею право на всё.

Он повернулся к своим людям.

— Взять его.

Стража двинулась вперёд, и Вальдемар закричал — от бешенства, от страха, от бессилия. Он пытался отбиваться, но его рана ослабила его. Через несколько секунд он уже стоял на коленях, прижатый клинками к полу.

— Не смейте! — кричал он, его лицо было искажено безумием. — Я убью вас всех! Я верну себе власть! Вы заплатите за это!

Клаус подошёл к нему, наклонился и прошептал что-то на ухо так тихо, что я не услышала. Но я видела, как лицо Вальдемара побледнело, как его глаза расширились от ужаса. Он замолчал.

— Увести, — сказал Клаус, и его голос был спокоен. — В темницу. Под усиленной охраной. Я решу его судьбу позже.

Стража уволокла Вальдемара в темноту коридора. Его крики стихали, пока он не исчез. Я смотрела им вслед, чувствуя, как внутри меня разливается облегчение.

Клаус повернулся ко мне. Он опустился на колени, и его руки коснулись моих запястий, разрывая верёвки. Они упали на пол, и я почувствовала, как кровь возвращается в пальцы.

— Ты в порядке? — спросил он, и в его голосе я слышала тревогу, которую он пытался скрыть.

— Я в порядке. Кажется, справилась сама… почти.

Он усмехнулся — слабо, устало, но в его глазах уже горел прежний огонь.

— Я вижу, — сказал он, помогая мне встать. — Ты не дала себя убить в первые пять секунд.

— Ты меня недооцениваешь, — я улыбнулась. — Как королева, я должна уметь защищать себя.

Он обнял меня — крепко, так, что я почувствовала, как его руки дрожат. Он прижал меня к себе, и я уткнулась носом в его грудь, вдыхая знакомый запах.

— Я думал, я потерял тебя, — прошептал он.

— Ты не потеряешь меня, — ответила я, поднимая голову и глядя ему в глаза. — Я никуда не уйду. Обещаю.

Мы стояли так несколько мгновений, и я чувствовала, как мир возвращается на свои места.

За спиной Клауса я заметила Валерию. Она стояла у стены, сжимая меч в руках. Она была бледной, её руки дрожали, но в её глазах я видела новую решимость.

— Спасибо, — сказала я, глядя на неё. — Ты спасла мне жизнь.

Она покачала головой, опуская меч.

— Я не ради тебя, — сказала она, и в её голосе не было привычной резкости. — Я сделала это ради себя. Чтобы доказать, что я — не чья-то пешка. И я хочу, чтобы ты знала… я сожалею о том, что сделала раньше. Я была слепа. Но теперь я вижу.

Клаус посмотрел на неё, и в его глазах я увидела уважение.

— Я буду должен тебе, Валерия, — сказал он. — Ты спасла мою жену. Ты больше не чужая в этом доме.

Она кивнула, и в её глазах мелькнула едва заметная улыбка.

— Не стоит, — сказала она.

Мы вышли из подземелья втроём. Свет свечей ударил в глаза, и я зажмурилась на мгновение, привыкая к яркости. Большой зал всё ещё был полон гостей, но хаос уже утих. Стража взяла под контроль все выходы, и люди начали успокаиваться, перешёптываясь и поглядывая на нас.

Клаус поднялся на возвышение и поднял руку.

— Заговор подавлен! — объявил он, и его голос разнёсся под сводами зала. — Мы продолжаем пир!

Гости вздохнули с облегчением. Кто-то зааплодировал, кто-то засмеялся, и постепенно зал снова наполнился звуками праздника.

Я стояла рядом с Клаусом, чувствуя, как его рука сжимает мою, и улыбалась. Мы победили.

Я обвела взглядом гостей, своих подруг, но… Я почувствовала, как внутри меня снова поднимается холод. Где Брунхильда?

Глава 39 «Конец — хорошее начало»

Музыканты снова заиграли — осторожно, словно пробуя, не сорвётся ли мелодия в очередной хаос. Но зал уже дышал спокойнее: слуги убирали опрокинутые стулья, разбитые бокалы, пятна крови с каменного пола. Гости возвращались за столы, кто-то с нервным смехом, кто-то с дрожащими руками, но все постепенно успокаивались, перешёптываясь и поглядывая на возвышение, где стояли мы с Клаусом.

Я чувствовала, как его рука всё ещё сжимает мою, как его пальцы чуть дрожат — от напряжения, от ярости, от облегчения. Он старался улыбаться, кивать гостям, произносить короткие фразы, но я видела, как его взгляд метался по залу, подсчитывая стражу, оценивая угрозы, просчитывая шаги вперёд.

— Ты в порядке? — спросила я тихо, когда он наклонился ко мне.

— Я должен быть в порядке, — ответил он, и в его голосе послышалась усталость, которую он так старательно прятал. — Сегодня мой день. Наш день. Я не могу позволить себе быть слабым.

— Ты не слабый, — я сжала его руку, чувствуя, как его пальцы отвечают на моё пожатие. — Но даже сильным иногда нужно дышать, рептилия!

Он усмехнулся — слабо, но искренне.

— Ты права. Но сейчас не время.

Я кивнула, понимая, что он не отступит. Он — Владыка. Он должен быть опорой для всех. Даже когда внутри него всё рушится. Я отпустила его руку и отошла в сторону, оглядывая зал.

Гости постепенно приходили в себя: кто-то уже смеялся, кто-то пил вино большими глотками, кто-то обсуждал случившееся с жаром, размахивая руками. Столы снова наполнялись яствами, слуги разносили кувшины, и воздух постепенно пропитывался запахом еды и цветов. Но я искала не это. Я искала её.

Миран сидела за дальним столом одна, и её лицо было бледным, как мел. Она смотрела в стену. Её руки лежали на столе неподвижно, пальцы сжимали край скатерти. Она выглядела потерянной, как человек, который только что понял, что потерял что-то бесценное.

Я подошла к ней, села рядом. Она даже не повернулась, продолжала смотреть в одну точку.

— Где Брунхильда? Я не видела её с начала атаки.

Миран медленно перевела на меня взгляд. Её глаза были красными, но она не плакала. Я видела, как она пытается держаться, как её челюсть сжата, как она сдерживает всё внутри себя.

— Я думала, она с тобой, — сказала она, и её голос дрожал. — Она сказала, что хочет поговорить с тобой наедине. Что-то важное. Она сказала, что найдёт тебя после танца. А потом погасли огни, начался хаос, и я… я не могу её найти.

— Ты обыскала всё? — спросила я, чувствуя, как внутри поднимается холод.

— Всё, — Миран покачала головой, и я заметила, как дрогнули её плечи. — Я обошла каждый угол, каждый коридор, каждую комнату. Её нигде нет. Как будто она растворилась в воздухе.

Я почувствовала, как внутри меня поднимается тревога. Брунхильда не могла просто исчезнуть. Она не оставила бы нас без прощания. Не после всего, что мы пережили. Не после того, как мы вместе прошли через отбор, через интриги, через слёзы и смех. Может её увел клан? Она владыка дроу, ей должны обеспечить безопасность.

— Она не могла уйти сама, — сказала я, и мой голос стал твёрже.

— Я знаю, — Миран опустила голову, и я увидела, как её плечи дрожат. — Она сказала, что у неё есть план. Что она хочет поговорить с тобой, прежде чем принять какое-то решение. Она не сказала, какое. Она просто сказала: «Я должна поговорить с Милой».

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Я прокручивала в голове все возможные варианты, но ни один из них не казался правильным.

В этот момент к нашему столу подошла женщина. Высокая, стройная, в тёмно-фиолетовом платье, которое струилось при каждом движении. Я узнала её сразу — та самая судья с отбора, которая смотрела на меня с пониманием. Она была одной из немногих, кто не осудил меня за моё происхождение.

— Госпожа Мила, — сказала она, и её голос был тихим, но чётким, как звон хрусталя. — Я должна вам кое-что сообщить.

Я поднялась, чувствуя, как внутри меня всё холодеет.

— Что случилось? — спросила я, и мой голос дрожал.

Она помолчала, и я видела, как её глаза скользнули по залу, словно проверяя, нет ли лишних ушей. Она явно не хотела, чтобы кто-то ещё слышал то, что она собиралась сказать.

— Брунхильда больше не вернётся сюда сегодня, — сказала она, и каждое слово падало как камень. — Её забрали. Приказ Совета дроу. Клану потребовалось её присутствие для подготовки к коронации и замужеству.

Я замерла. Слова не укладывались в голове.

— Замужеству? — переспросила я, и голос сорвался на шёпот. — Она не говорила о замужестве.

Советница покачала головой, и в её взгляде мелькнула тень сочувствия. Она явно понимала, какую боль причиняют её слова.

— Это не обсуждается, — сказала она. — Таковы традиции. Истинная Владыка дроу должна быть замужем — это древний закон, который нельзя обойти. В противном случае её трон будет оспорен, и клан расколется. Мы не можем позволить себе войну. Брунхильда понимает это. Она согласилась ради мира.

— Вы не имеете права! — Миран вскочила, сжимая кулаки. Её лицо исказилось от ярости, глаза сверкнули гневом. — Она не хочет этого! Вы не можете заставить её! Она сказала, что найдёт другой способ!

— Она согласилась, — голос советницы был твёрдым, но я заметила, как дрогнули её пальцы. — Для блага своего народа. Она попросила передать вам письмо.

Она протянула мне сложенный лист пергамента. Я взяла его, чувствуя, как пальцы дрожат. На ней был слабый запах духов Брунхильды. Мой мир сузился до этого маленького листка.

Я развернула письмо и начала читать. Буквы были неровными, торопливыми — она писала быстро, словно боялась, что её прервут.

«Мила, прости, что уезжаю без прощания. Я знаю — ты поймёшь. Я должна. Трон дроу — моя судьба, но я не хочу становиться игрушкой в руках старейшин. Мне нужна сила, чтобы изменить правила. А без титула у меня её не будет. Я вернусь. Как только смогу. Или ты приедешь ко мне — и мы устроим новое приключение. Скажи остальным, что нет поводов для волнений. Твоя Брунхильда».

Я смотрела на буквы. Это всё?

— Она не хотела этого, — прошептала я. — Она не хотела. Я знаю её. Она не стала бы просто так уходить.

— Она сделала выбор, — сказала советница, и в её голосе появилась мягкость, которой я не ожидала. — Она сделала выбор ради своего народа. Ради будущего. Она — дочь своего отца. Она — наследница.

— Она не должна справляться одна.

Советница смотрела на меня, и в её глазах мелькнуло уважение. Она явно не ожидала такой реакции.

— Вы — хорошая подруга, госпожа Мила, — сказала она. — Я передам ей ваши слова. Но сейчас… сейчас ей нужно время. Ей нужно привыкнуть к своей новой жизни. Она должна научиться править. Она должна понять, что значит быть Владыкой. Как и вы.

Я сжала письмо в руке, чувствуя, как бумага мнётся под пальцами. Я посмотрела на пустой стул, где должна была сидеть Брунхильда.

— Передайте ей, что я приеду, — сказала я, и мой голос был твёрдым. — Как только смогу. И скажите ей, чтобы она готовилась — я не позволю ей выйти замуж за нелюбимого. Мы найдём способ. Я обещаю ей. Я не оставлю её.

Советница чуть улыбнулась — краешком губ, едва заметно.

— Я передам, — сказала она. — И, госпожа Мила… она знала, что вы так скажете.

Она развернулась и ушла, растворившись в толпе гостей. Я осталась стоять с письмом в руке, чувствуя, как Миран подходит ко мне и кладёт руку на плечо.

— Мы найдём её, — сказала она, и в её голосе была та же решимость, что и в моём.

— Я знаю.

В этот момент к нам подошёл Клаус. Его лицо было встревоженным, и я видела, как он оглядывает меня с ног до головы, проверяя, цела ли я.

— Что случилось? Я видел, как уходила советница дроу. Она что-то сказала?

— Брунхильду увезли. Она станет Владыкой дроу. И её уже сосватали за кого-то. Мы должны помочь ей, Клаус. Мы не можем оставить её там одну.

Он замер, и я видела, как его лицо становится серьёзным. В его глазах мелькнула тень понимания.

— Мы поможем, — сказал он, сжимая мою руку. — Но не сегодня. Против совета чужого клана идти нельзя, нужно менять систему. А на это нужно время.

— Но она одна, — прошептала я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Она там, среди чужих, и ей страшно.

— Она не одна, — он притянул меня к себе, обнял, и я почувствовала, как его руки смыкаются вокруг меня, защищая. — Я обещаю тебе — мы приедем к ней. Но сейчас нам даже не расскажут кто он и где она.

Я уткнулась носом в его грудь, чувствуя, как его сердце бьётся ровно и спокойно.

— Я люблю тебя, — прошептала я.

— Я тоже, — ответил он.

Музыка играла, гости смеялись, и постепенно боль отступала, уступая место чему-то новому.

***Одна неделя спустя.***

Я сидела в своём новом кабинете, глядя на стопку бумаг, которые уже успели вырасти до размеров небольшой горы. Вокруг меня пахло деревом, чернилами. Солнце заливало комнату тёплым светом, и я смотрела на него, чувствуя, как внутри меня разливается покой.

У меня был собственный стол, собственные бумаги, собственные заботы. И, кажется, бесконечные просьбы на подпись. Гномы требовали поставки железа, эльфы жаловались на границы, дроу просили увеличить торговые пути. Мир не останавливался, даже когда я хотела, чтобы он замер.

Я вздохнула, взяла перо и начала подписывать одну бумагу за другой. Ритм работы успокаивал, давал ощущение контроля над жизнью, которая так часто выходила из-под него.

— Ты работаешь? — раздался голос за спиной.

Я обернулась. Клаус стоял в дверях с чашкой чая в руках. Его волосы были растрёпаны. Он выглядел расслабленным, счастливым, и я чувствовала, как его присутствие наполняет комнату теплом.

— Я всегда работаю, — ответила я, чувствуя, как улыбка расплывается на лице.

— У нас же свадебное путешествие, — он подошёл ближе и поставил чашку на стол. — Я планировал отвезти тебя на горячие источники. В Ледяные Пещеры. Там, говорят, вода лечит все болезни. И там очень красиво. Ты должна это увидеть.

— Я просто занята.

— Ты всегда занята, — он наклонился и поцеловал меня в лоб. — Но сегодня я хочу, чтобы ты была свободна. Я приказываю. Твоя миссия — быть моей женой, — он наклонился и поцеловал меня в губы — мягко, нежно, так, что я забыла о бумагах. — И наслаждаться жизнью.

— Я наслаждаюсь, — ответила я, когда он отстранился. — Просто по-своему.

В этот момент в дверях появилась фигура. Мы обернулись — и я замерла.

Валерия стояла на пороге. Она была в простом платье — без украшений, без вычурных причёсок. Она выглядела другой. Спокойной. Уверенной. В её глазах не было прежней горечи — только спокойствие и решимость.

— Я пришла попрощаться, — сказала она, и её голос был твёрдым. — Я уезжаю в южные земли. Нужно навести порядок в делах дяди. И, возможно, я открою торговый путь между кланами. Мне нужна новая цель.

Я встала и подошла к ней. Мы стояли друг напротив друга, и я чувствовала, как между нами течёт что-то новое. Мы прошли через многое. Мы изменились. Интересно, что с ней будет дальше?

— Ты всегда можешь вернуться, — сказала я. — Это теперь и твой дом. Ты здесь не чужая.

Она усмехнулась.

— Знаю, — сказала она. — Я приеду. Если только ты не запрешься в этом кабинете навечно. Кстати, у тебя уже есть репутация трудоголика. Слуги говорят, что ты не выходишь отсюда до полуночи.

— Я не запрусь, — я улыбнулась.

Мы обнялись.

— Спасибо, — сказала она тихо, почти шёпотом. — За то, что дала мне шанс. За то, что не отвернулась.

— И я всегда буду рядом, если я тебе понадоблюсь.

Она кивнула, посмотрела на Клауса, который стоял у стола, и улыбнулась.

— Береги её, — сказала она. — Она — редкая находка. Таких, как она, больше нет.

— Я знаю, — ответил он. — Поэтому она моя жена.

Валерия ушла. Я смотрела ей вслед, чувствуя, как внутри меня разливается тепло. Я повернулась к Клаусу, и он обнял меня, прижимая к себе. Его руки были тёплыми, сильными, и я чувствовала себя в безопасности.

— Всё будет хорошо, — сказал он. — Мы справимся. Со всем. С гномами, с эльфами, с дроу. И с Брунхильдой. Мы найдём способ. Я обещаю тебе.

— Я знаю, — ответила я, уткнувшись носом в его грудь. — Я знаю.

Я смотрела на солнце за окном, на горы, которые сверкали в его лучах, и чувствовала, что моя жизнь только начинается. Я не знала, что принесёт завтра, но я знала одно — у меня есть он, у меня есть друзья, у меня есть цель. И это делало меня сильной.