Глава 1

Глава 1

Я узнала его по голосу.

Не по лицу. Не по взгляду. Не по рукам, которые этой ночью сжимали меня так, что я до сих пор чувствовала жар его пальцев на своей коже. Именно по голосу. Спокойному. Низкому. Опасному.

— Есения, ты почему застыла? — недовольно бросил отец, даже не подозревая, что у меня в эту секунду мир под ногами треснул.

Я стояла в дверях его кабинета, вцепившись пальцами в ремешок сумки, и смотрела только на одного мужчину.

Высокий. В тёмной рубашке. С идеально прямой спиной и лицом человека, который привык, что последнее слово всегда остаётся за ним. Он медленно повернул голову в мою сторону — и воздух из лёгких у меня вышибло.

Он.

Тот самый.

Мужчина, с которым я провела ночь.

Мужчина, рядом с которым я впервые в жизни потеряла голову так быстро, будто меня столкнули с крыши — и я даже не попыталась удержаться.

Мужчина, чьего имени я не знала ещё утром.

А теперь знала.

Матвей Ордынцев.

Друг моего отца.

У меня похолодели ладони.

Нет. Нет. Нет.

Только не это.

— Познакомься, — с довольной уверенностью произнёс отец, подходя ко мне ближе. — Матвей Сергеевич Ордынцев. Человек, который согласился взять тебя на практику, хотя я предупреждал, что характер у тебя не сахар.

Я чуть не рассмеялась. Или не задохнулась. Пока не определилась.

Практика?

У него?

Отец продолжал что-то говорить, но я уже не слышала. Перед глазами слишком ярко вспыхивали обрывки ночи. Его ладонь на моей талии. Его голос у самого уха. Его тяжёлый взгляд, от которого у меня дрожали колени. И моё собственное безумие, из-за которого я не остановилась, хотя должна была.

Матвей смотрел на меня спокойно. Даже слишком спокойно. Будто не он несколько часов назад целовал меня так, что я забыла собственную фамилию. Будто не он держал меня в своих руках. Будто всё это случилось не с нами.

И именно это спокойствие полоснуло сильнее всего.

Ах вот как?

Значит, будем делать вид, что ничего не было?

— Есения? — голос отца стал жёстче. — Ты оглохла?

Я моргнула. Медленно перевела взгляд с Матвея на отца и растянула губы в улыбке, которая самой мне показалась опасной.

— Почему же? Очень внимательно слушаю.

— Тогда поздоровайся нормально.

— Уже поздно для нормального, — вырвалось у меня раньше, чем я успела прикусить язык.

Отец нахмурился.

Матвей едва заметно изменился в лице. Совсем чуть-чуть. Но я заметила. И этого мне хватило, чтобы внутри полыхнуло ещё сильнее.

— Добрый день, Матвей Сергеевич, — произнесла я с нарочитой вежливостью. — Спасибо, что согласились со мной поработать.

— Посмотрим, сработаемся ли, — ровно ответил он.

Господи, какой же у него был голос.

Лучше бы он молчал.

Лучше бы вообще исчез.

Потому что от одного только звука у меня снова вспыхнула кожа, а память услужливо подкинула, как именно этот мужчина шептал мне совсем другие слова. Ночью. Без свидетелей. Без отца за спиной. Без этой холодной маски на лице.

— Я вас оставлю, — сказал отец, явно довольный собой. — Обсудите график, обязанности и всё остальное. Есения, без фокусов. Матвей и так делает мне одолжение.

Как только дверь кабинета закрылась, тишина навалилась мгновенно.

Я больше не улыбалась.

И Матвей тоже.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Он — спокойно, тяжело, изучающе. Я — с дрожью в пальцах и пожаром под рёбрами.

— Скажи, что ты не знал, кто я, — потребовала я тихо.

— Не знал.

— А теперь знаешь.

— Теперь знаю.

Я усмехнулась. Горько. Зло.

— И что дальше?

Матвей сделал шаг ко мне. Медленно. Без спешки. Но я почему-то сразу почувствовала себя так, будто он подошёл вплотную.

— Дальше ты будешь проходить у меня практику, Есения.

— И всё?

— А ты ждала другого ответа?

Я вскинула подбородок.

— Не знаю. Может быть, хотя бы намёка, что тебя это тоже напрягает.

— Напрягает, — спокойно ответил он. — Но истерика делу не поможет.

У меня перехватило дыхание.

Истерика?

Серьёзно?

— Значит, то, что произошло ночью, для тебя просто... ошибка?

Он смотрел прямо в глаза. Не отводя взгляда. Не прячась. И именно поэтому я заранее почувствовала, что его ответ мне не понравится.

— Это то, что не должно было случиться.

Каждое слово — как удар.

Я кивнула. Один раз. Медленно.

В груди уже рвалось, крошилось, ломалось что-то очень хрупкое и очень глупое, чему я даже имени дать не успела.

— Поняла.

Я развернулась к двери, но его голос догнал меня раньше, чем я успела сделать шаг.

— Есения.

Остановилась. Не обернулась.

— Если ты останешься здесь, тебе придётся научиться держать себя в руках.

Я закрыла глаза.

А потом всё-таки повернулась и посмотрела на него так, что, если бы взгляд умел резать, на Матвее бы живого места не осталось.

— Нет, Матвей Сергеевич, — тихо сказала я. — Это вам придётся научиться. Потому что держать себя в руках теперь будете вы.

И вышла, не дав ему ни слова добавить.

Только уже в коридоре, дойдя до поворота, я прислонилась к стене и с силой зажмурилась.

Меня трясло.

От злости. От стыда. От желания. От унижения.

И от совершенно ужасного понимания: это ещё только начало.

Глава 2

Глава 2

До машины я дошла на чистом упрямстве.

Не на ногах — на злости. На обиде. На желании немедленно забыть, что у меня вообще есть память, сердце и склонность к саморазрушению.

Отец ждал у лестницы, листая что-то в телефоне с таким спокойствием, будто не он пять минут назад запер меня в кабинете с мужчиной, которого я этой ночью впустила слишком близко. В буквальном, катастрофическом смысле.

— Ну? — Он поднял на меня взгляд. — Что с лицом?

— С лицом всё прекрасно. С психикой не очень.

— Опять драматизируешь?

Я открыла пассажирскую дверь чуть резче, чем требовалось, и села, не удостоив его ответом. Машина мягко тронулась с места. Отец бросил на меня быстрый взгляд и усмехнулся.

— Значит, Ордынцев тебе уже не нравится.

Я повернула голову.

— А он должен был?

— Должен — не должен, это неважно. Важно, чтобы ты у него чему-то научилась. У Матвея дисциплина, мозги и хватка. Тебе полезно.

Дисциплина.

Мозги.

Хватка.

Если бы отец знал, насколько буквально я уже успела оценить как минимум один из этих пунктов, его бы точно удар хватил.

Я уставилась в окно. Город расплывался мимо пятнами света, а внутри меня всё ещё гремело. Слова Матвея. Его лицо. Это ледяное спокойствие, под которым, я была уверена, тоже что-то полыхало. Просто он умел держать удар. А я — взрываться.

— С завтрашнего дня выходишь к нему в офис, — спокойно продолжил отец. — Без опозданий, без фокусов и без своих фирменных истерик.

— А если у меня аллергия на друзей семьи?

— Примешь таблетку и переживёшь.

— Как ты тонко заботишься о моём комфорте.

— Есения.

Этот тон я знала. Последнее предупреждение. Дальше уже давление, запреты и его любимая игра в великого стратегa, который всегда знает лучше.

Поэтому я замолчала.

Ровно до дома.

У себя в комнате я швырнула сумку на кресло, стянула туфли и рухнула на кровать лицом вниз. Подушка заглушила первый бессильный стон злости.

Прекрасно.

Просто прекрасно.

Случайно провести ночь с мужчиной, о котором ещё утром хотелось думать как о маленьком личном безумии, а к вечеру узнать, что это друг отца, будущий начальник и ходячая катастрофа в дорогой рубашке.

Телефон завибрировал.

Стася

Я резко села, провела ладонями по лицу и ответила:

— Если ты сейчас скажешь, что мир не так уж плох, я тебя заблокирую.

— О, — довольно протянула подруга. — Значит, всё очень плохо. Рассказывай.

Стася была единственным человеком, которому я могла вывалить на голову даже самое позорное и услышать не осуждение, а здоровый, иногда даже вдохновляющий сарказм.

Я рассказала всё.

Почти всё.

Без лишних подробностей про ночь — потому что тогда бы пришлось снова её прожить в голове, а я и так держалась на тоненькой нитке самообладания.

Когда я закончила, в трубке повисло многозначительное молчание.

— Ну, — наконец выдала Стася. — Во-первых, поздравляю. У тебя безупречный вкус на проблемы.

— Спасибо. Поддержала.

— Во-вторых, что ты теперь собираешься делать?

Я посмотрела на своё отражение в тёмном окне. Щёки всё ещё пылали, в глазах — бешенство.

— Жить ему спокойно не дам.

— О, вот это уже моя девочка.

— Он сделал вид, будто ничего не было.

— А ты, конечно, собираешься очень по-взрослому и достойно это пережить.

— Нет, — честно сказала я. — Я собираюсь действовать ему на нервы, пока он сам не забудет, как держать себя в руках.

Стася рассмеялась.

— Только смотри не влюбись.

Я промолчала.

Слишком долго.

Подруга сразу уловила паузу.

— Есения.

— Что?

— Даже не думай.

Я встала с кровати и подошла к зеркалу. Сняла серёжки, медленно провела пальцами по шее, где ещё как будто остался отпечаток его взгляда. Не рук. Именно взгляда.

— Поздно, — тихо сказала я.

— Насколько поздно?

— Настолько, что завтра я всё равно поеду к нему в офис.

— Чтобы учиться?

Я криво усмехнулась.

— Чтобы напомнить ему, что у каждой ошибки бывают последствия.

---

Утро началось с войны.

С отцом.

Он уже сидел за столом, пил кофе и просматривал новости, когда я вошла на кухню в белой рубашке, коротком жакете и юбке, которая была достаточно строгой, чтобы не вызвать вопросы, и достаточно удачной, чтобы вызвать вопросы у Матвея.

— Ты так в офис собралась? — отец поднял глаза от планшета.

— А что не так?

— Слишком нарядно.

— Пап, это называется «хорошо выглядеть».

— Это называется «не морочь мужикам голову».

Я медленно намазала тост творожным сыром.

— Если мужикам морочит голову одна юбка, это проблемы не юбки.

Отец тяжело вздохнул.

— Есения, я серьёзно. Матвей не тот человек, с которым стоит играть.

Я замерла буквально на долю секунды.

Интересно. Очень.

— А кто сказал, что я собираюсь играть?

— Я тебя знаю.

Я улыбнулась. Очень спокойно.

— А я вот начинаю думать, что никто меня толком не знает.

Он прищурился, но промолчал.

И правильно.

Потому что если бы он копнул хоть на сантиметр глубже, утро закончилось бы взрывом.

---

Офис Ордынцева встретил меня стеклом, тишиной и ощущением, что здесь даже воздух двигается по инструкции.

Высокая брюнетка на ресепшене подняла на меня взгляд.

— Доброе утро. Вы?..

— Есения Лаврова. На практику. К Матвею Сергеевичу.

У девушки чуть дрогнули брови.

Ага. Значит, обо мне уже знают.

— Одну минуту.

Пока она звонила в кабинет, я осматривалась. Всё вокруг было слишком безупречно. Слишком собрано. Слишком по нему. Никакой случайности, никакого хаоса — одна сплошная власть, контроль и холодная эффективность.

— Проходите, — сказала девушка, кивая в сторону коридора.

Я дошла до двери с его именем и, не дав себе времени передумать, вошла.

Матвей стоял у окна.

Без пиджака. В тёмной рубашке, закатанных до локтей рукавах и с таким лицом, будто ночь у него тоже не задалась.

Он обернулся.

И несколько секунд просто смотрел.

Не на лицо.

Ниже.

Потом снова в глаза.

Я внутренне улыбнулась.

Отлично. Хоть кто-то сегодня не железный.

— Опоздала на три минуты, — ровно сказал он.

— И вам доброе утро.

— Я не шучу.

— А я и не смеюсь.

Он подошёл к столу, взял папку и положил передо мной.

— Тогда начнём с простого. Разберёшь архив переписки по делам за прошлый квартал. Отсортируешь по клиентам и степени срочности.

— Это испытание или наказание?

— Это работа.

— Как скучно.

— Ты пришла не развлекаться.

Я сняла сумку с плеча и села без приглашения.

— Вот здесь вы ошибаетесь, Матвей Сергеевич. Я пришла именно за этим.

У него дёрнулся уголок губ. Почти незаметно.

— У тебя завышенная самооценка.

— У вас заниженная честность.

Тишина между нами натянулась мгновенно.

Опасная. Живая.

Он медленно опёрся ладонями о стол и слегка наклонился ко мне.

— Есения, давай договоримся сразу. То, что произошло ночью, останется за дверью этого кабинета. Ты проходишь у меня практику. Я веду себя как твой руководитель. Ты — как человек, который не хочет вылететь в первый же день.

Я подняла на него взгляд.

— А если не хочу играть по вашим правилам?

— Тогда тебе будет очень тяжело.

Я усмехнулась.

— Вам тоже.

И в этот момент я поняла две вещи.

Первая: он меня не забыл.

Вторая: он боится этого не меньше моего.

И отчего-то именно это подействовало сильнее любого поцелуя.

---

Глава 3

Глава 3

В первый час я возненавидела весь юридический мир.

Во второй — лично Матвея Ордынцева.

К третьему у меня появилось стойкое желание либо сжечь этот архив к чёртовой матери, либо лечь сверху и умереть красивой молодой женщиной, не пережившей бумажного насилия.

Папки стояли передо мной идеальными рядами, как солдаты на параде. Я разбирала переписку, сортировала письма, ставила пометки и всё сильнее убеждалась в одном: Матвей не поручил мне бессмысленную работу. Он реально проверял, как я думаю.

И это раздражало ещё сильнее.

Потому что где-то глубоко внутри мне хотелось признать: да, он не из тех, кто раздаёт задания просто чтобы унизить. У него всё с целью. Всё — проверка. Всё — шаг на несколько ходов вперёд.

Ненавижу таких мужчин.

Особенно когда от одного их взгляда меня бросает в жар.

— Кофе? — В дверях появилась та самая брюнетка с ресепшена.

Я подняла голову.

— Если там яд, то двойной эспрессо.

Она усмехнулась.

— Значит, вы и есть Есения.

— А у вас здесь быстро новости разносятся.

— Здесь не новости. Здесь интуиция. Я Марина.

— Очень приятно. А вы давно с ним работаете?

Марина поставила чашку на край стола и выразительно посмотрела в сторону кабинета Матвея.

— Достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов и сразу распознавать катастрофу, когда она входит в офис на каблуках.

Я не выдержала и рассмеялась.

— А я катастрофа?

— Пока неясно. Но Матвей Сергеевич с утра выглядит так, будто спал три часа и мысленно уже кого-то придушил. Обычно это бывает по двум причинам: суд или женщина.

— А если и то и другое?

— Тогда держитесь. И вы, и мы.

Мне даже легче стало.

Марина мне нравилась. В ней не было липкой вежливости или офисной фальши. Только живой ум, внимательность и редкая способность говорить ровно столько, сколько нужно.

— Он всегда такой?.. — я покрутила в воздухе рукой. — Словно у него вместо крови ледяной чёрный кофе?

— Нет. Иногда хуже.

Мы обменялись понимающими взглядами.

И именно в этот момент из кабинета Матвея раздалось:

— Марина.

Негромко.

Но так, что стало ясно — слышал. Всё.

Марина невозмутимо вздёрнула подбородок.

— Вот и подтверждение.

Она вышла первой. Я сделала глоток кофе и тоже встала.

Матвей ждал меня у стола. Холодный, собранный, с тем самым выражением лица, от которого нормальные люди предпочитают не спорить.

Я, к сожалению, к нормальным не относилась.

— Вызывали?

— Я просил тебя заниматься архивом, а не устраивать светские беседы.

— Марина принесла мне кофе. Это акт человечности, а не заговор против руководства.

— Ты постоянно так разговариваешь?

— Только с теми, кто этого заслуживает.

Он обошёл стол и остановился слишком близко.

— Тогда запомни ещё кое-что. В этом офисе я не терплю фамильярности, лени и игр.

— А я не терплю, когда со мной разговаривают как с мебелью.

— Тогда тебе придётся повзрослеть.

— А вам — расслабиться.

Его взгляд скользнул по моему лицу. На губах задержался на секунду дольше, чем следовало. Потом он отвёл глаза и протянул мне ещё одну папку.

— Это список клиентов. К каждому делу, которое ты разбираешь, дописываешь краткую справку: кто, в чём риск, чего хотят от нас. Коротко и по сути.

— То есть вы всё же хотите узнать, есть ли у меня мозги.

— Я хочу понять, есть ли от тебя польза.

Я взяла папку.

— Осторожнее, Матвей Сергеевич. Ещё немного, и это станет похоже на интерес.

— Не льсти себе.

— Уже поздно.

Я развернулась и вышла, не дожидаясь ответа.

Но спиной чувствовала его взгляд.

Тяжёлый. Живой. Совсем не равнодушный.

---

К обеду я уже ориентировалась в половине дел лучше, чем ожидала сама.

И это было бы даже приятно, если бы не одно «но»: чем больше я понимала, как работает этот офис и сам Матвей, тем хуже было моему самолюбию. Потому что нельзя настолько грамотно, жёстко и точно выстраивать всё вокруг себя и при этом ещё умудряться бесить меня одним присутствием.

Марина подсела ко мне в переговорной, где я временно оккупировала стол.

— У тебя вид человека, который мысленно режет начальника на мелкие кусочки.

— Только мысленно? Какая я добрая.

Она фыркнула.

— Значит, всё совсем плохо.

— Смотря с какой стороны смотреть.

— С той, где у тебя весь день глаза горят, будто ты либо влюбилась, либо собираешься совершить преступление.

Я замолчала.

Марина внимательно посмотрела на меня и прищурилась.

— О-о-о. Даже так.

— Вы очень наблюдательная.

— Здесь без этого нельзя. Слишком много людей врёт.

Слишком много.

Это кольнуло.

Потому что я тоже врала. Отцу. Себе. Матвею — тем, что делала вид, будто просто играю и не позволяю всему происходящему забраться глубже.

— А у него кто-то есть? — спросила я прежде, чем успела себя остановить.

Марина не улыбнулась. Даже наоборот — стала серьёзнее.

— А это уже вопрос не про работу.

— Значит, ответ есть.

— Есения, я люблю себя и свою зарплату. Поэтому в чужие истории не лезу.

Но пауза после этих слов оказалась длиннее, чем мне бы хотелось.

Я всё поняла без уточнений.

И настроение мгновенно рухнуло.

Отлично.

Просто замечательно.

У великого и ужасного Матвея Ордынцева, конечно же, не может быть пустого личного пространства. Такие мужчины не остаются одни. У них всегда кто-то есть. Кто-то красивый, взрослый, подходящий. Кто-то, кого не нужно прятать от отца. Кто-то, кто не устраивает ему словесные поджоги каждые двадцать минут.

Я резко закрыла папку.

— Спасибо. Вы очень помогли.

— Я ещё ничего не сказала.

— А мне уже хватило.

И в этот момент в переговорную вошёл он.

Матвей.

Окинул нас взглядом. Марину — быстро. Меня — слишком внимательно.

— Через пятнадцать минут выезд, — сказал он, глядя только на меня.

— Куда?

— На встречу.

— Я?

— Ты. Удивлена?

— Немного. Я думала, вы держите стажёров на бумажном пайке до полной потери личности.

Марина тихо кашлянула, маскируя смех.

Матвей даже бровью не повёл.

— Через десять минут внизу. И приведи себя в вид, который не отвлекает от работы.

Я медленно поднялась.

— Боюсь, это уже не от одежды зависит.

Марина резко уткнулась в телефон.

Матвей сделал шаг ко мне и тихо, так, чтобы слышала только я, сказал:

— Есения, ещё одно слово — и на встречу не поедешь.

Я тоже подалась ближе.

— А если мне хочется поехать?

— Тогда помолчи.

— Прикажете?

— Предупреждаю.

— Слишком поздно. Я уже заинтересовалась.

Он смотрел на меня ещё секунду. Дольше. Жёстче.

Потом развернулся и вышел.

А я осталась стоять, чувствуя странную смесь торжества и совершенно глупой, болезненной ревности к женщине, которой я даже имени не знала.

И вот это мне совсем не понравилось.

---

Глава 4

Глава 4

В машину я села с улыбкой.

Из тех, от которых у нормальных мужчин начинает дёргаться глаз.

Матвей завёл двигатель, вырулил со стоянки и только после этого спокойно спросил:

— У тебя всегда такой вид, когда ты собираешься создавать проблемы?

— Нет. Иногда я создаю их с совершенно невинным лицом.

— Я заметил.

Я откинулась на сиденье, скользнула взглядом по его профилю и едва удержалась, чтобы не сказать вслух: вот почему вы, серьёзные взрослые мужчины, не выдаётесь под подпись? Чтобы девочки вроде меня знали, к чему не стоит приближаться без шлема и страховки.

Вместо этого я спросила:

— К кому едем?

— К человеку, который платит за моё время больше, чем ты пока можешь себе представить.

— То есть мне надо сидеть тихо, моргать и делать вид, что я не язвительная.

— Именно.

— Это против моих убеждений.

— Придётся поступиться принципами.

Я усмехнулась и отвернулась к окну.

Но молчала недолго.

— У вас есть женщина?

Он даже не дёрнулся.

Только пальцы на руле сжались чуть сильнее.

— Это вопрос из какой категории? Юридической или патологически лишней?

— Обычной человеческой. Любопытство.

— Любопытство — дорогое качество.

— А скрытность — раздражающее.

Он включил поворотник и спокойно перестроился.

— Есения.

— Что?

— Перестань.

— Не хочу.

— Тогда потом не жалуйся.

Я повернула голову.

— На что именно?

Тут он всё-таки посмотрел на меня. Быстро. Тяжело.

— На последствия.

И вот это прозвучало уже не как рабочее замечание.

Совсем.

Внизу живота опасно потянуло, и я тут же разозлилась сама на себя.

Потому что нельзя так реагировать на мужчину, который, возможно, уже чей-то. Нельзя смотреть на его руки и вспоминать, как они держали тебя ночью. Нельзя хотеть продолжения, когда разум уже стучит кулаком по стеклу и орёт, что ты снова лезешь в пропасть.

Но мой разум в последнее время вообще работал с перебоями.

---

Ресторан оказался дорогим, слишком тихим и таким идеально вылизанным, что мне сразу захотелось заказать что-нибудь максимально неудобное и оставить ложку на скатерти просто из принципа.

Нас проводили в отдельный зал.

За столом уже сидела женщина.

Светлые волосы, идеальная осанка, безупречный костюм, взгляд — как лезвие под бархатом.

И сразу стало понятно: вот она.

Необязательно любовница. Необязательно бывшая. Необязательно вообще кто-то определённый.

Но точно женщина из его мира.

Из мира, где всё дорого, сдержанно и опасно.

Она поднялась навстречу.

— Матвей.

И поцеловала его в щёку.

Я замерла на долю секунды.

Потом улыбнулась.

Очень красиво. Очень холодно.

— А это? — спросила она, переводя взгляд на меня.

— Есения Лаврова, — спокойно ответил Матвей. — Стажёр.

Стажёр.

Как мило.

То есть ночь, от которой у меня до сих пор всё внутри ходило ходуном, официально превращалась в «стажёра».

Прекрасно.

— Алиса Веденская, — представилась женщина, протягивая мне руку.

Я пожала её.

— Очень приятно.

Ни черта мне не было приятно.

Мы сели.

Дальше шёл разговор о земельном споре, корпоративных документах, рисках и каких-то схемах, в которых я быстро уловила главное: Алиса не просто клиентка. Она слишком уверенно перебивала Матвея, слишком свободно смотрела на него, слишком хорошо знала, где у него заканчивается терпение.

А ещё она меня оценивала.

Постоянно.

Незаметно для других — но не для меня.

— Есения, что думаете по поводу третьего варианта? — вдруг спросила она.

Я оторвалась от записей.

— Думаю, он слабый. Если вторая сторона упрётся, вас утопят на деталях.

Матвей едва заметно повернул ко мне голову.

Алиса улыбнулась.

— Смело.

— Честно, — поправила я.

— А у вас острый язык.

— Это семейное.

Матвей взял бокал с водой.

— И не всегда полезное.

— Зато бодрит окружающих, — парировала я.

Алиса тихо рассмеялась.

— Теперь понимаю, почему вы взяли её с собой.

О, нет.

Нет-нет-нет.

Не надо делать вид, будто всё это мило и забавно. Я и так еле держу лицо.

— Я взял её, потому что ей полезно слушать, как разговаривают люди, которые отвечают за свои решения, — сухо сказал Матвей.

Прямо по рёбрам.

Спасибо.

Я выпрямилась и дописала строчку в блокноте с таким нажимом, будто собиралась проткнуть бумагу насквозь.

До конца встречи я молчала.

Почти.

Ровно до момента, пока Алиса, собрав документы, не наклонилась к Матвею и не сказала:

— Ужин на неделе в силе?

Мир внутри меня щёлкнул.

Матвей ответил не сразу.

— Посмотрим по графику.

Посмотрим по графику.

То есть не «нет». Не «не надо». Не «это неуместно».

Просто чёртово «посмотрим».

— Конечно, — мягко улыбнулась Алиса. — Я напишу.

И ушла, оставив после себя дорогой парфюм и ощущение, будто мне только что тонко, интеллигентно и очень уверенно обозначили: девочка, не путайся под ногами.

Когда за ней закрылась дверь, я захлопнула блокнот.

— Стажёр свободен?

Матвей посмотрел на меня спокойно.

Слишком спокойно.

— У тебя с лицом проблемы.

— У вас с ответами.

— Не начинай.

— Почему? Боитесь, что я задам неудобный вопрос не в том месте?

— Есения.

— Алиса Веденская — это кто? Клиентка? Бывшая? Настоящая? Запасной аэродром? Или ваш вариант женщины, которая не устраивает сцен и умеет есть салат с идеальной осанкой?

Он медленно откинулся на спинку стула.

— Ты сейчас серьёзно?

— Более чем.

— Ты не в том положении, чтобы устраивать допросы.

Я рассмеялась.

Коротко. Жёстко.

— А в каком я положении, Матвей? Стажёра? Ошибки? Девочки, которую можно уложить в постель, а утром поставить в график между совещанием и клиенткой?

Он наклонился ко мне резко. Настолько, что я перестала дышать.

— Осторожнее.

— Почему? Правда глаза режет?

— Потому что ты сейчас говоришь на эмоциях и не понимаешь, куда заходишь.

— А вы всё прекрасно понимаете, да? Особенно когда держите меня на расстоянии и делаете вид, что я вам совершенно безразлична?

Тишина.

Густая. Опасная.

Его взгляд опустился на мои губы.

Потом снова в глаза.

— Есения, — очень тихо сказал он. — Не выводи меня.

— А если хочу?

— Тогда это плохо закончится.

Я встала первая.

— Для кого?

Он тоже поднялся.

И в этот момент я поняла, что совершила ошибку.

Потому что мы оказались слишком близко. Потому что в его глазах больше не было привычного холода. Потому что если бы он сейчас коснулся меня, я бы не оттолкнула.

Но он не коснулся.

Только отступил на шаг и сказал:

— В машину.

И вот это оказалось больнее, чем если бы он всё-таки сорвался.

---

Глава 5

Глава 5

Всю дорогу обратно мы молчали.

Я — потому что если открою рот, то либо начну орать, либо скажу что-то совсем жалкое.

Матвей — потому что, кажется, держал себя на последнем предохранителе.

Машина остановилась у офиса. Я уже взялась за ручку, когда он заговорил:

— Ты переходишь границы.

Не оборачиваясь, я спросила:

— Какие именно? Рабочие или те, которые вы сами себе придумали после той ночи?

— Все.

Я усмехнулась.

— Удобно. Вы сами решаете, где можно, где нельзя, а где вы внезапно становитесь ледяной статуей.

— Я хотя бы пытаюсь думать.

Я медленно повернула к нему голову.

— А я, по-вашему, нет?

Он смотрел прямо перед собой.

— Нет. Ты сейчас живёшь импульсом.

— Неправда.

— Правда. Ты злишься, ревнуешь, провоцируешь и не отдаёшь себе отчёта, чем это закончится.

Последнее слово ударило особенно точно.

Ревнуешь.

Он сказал это вслух.

Значит, видел.

Значит, всё заметил.

Щёки вспыхнули мгновенно, и от этого захотелось либо сбежать, либо вцепиться ему в лицо.

— А вы, значит, не ревнуете? — тихо спросила я.

Он наконец посмотрел на меня.

И лучше бы не смотрел.

Потому что в его взгляде на одну короткую секунду мелькнуло именно это. Тёмное, резкое, мужское, опасное. То, что он тут же спрятал обратно.

— Иди домой, Есения.

— Это не ответ.

— Это единственный вариант, при котором я сейчас не совершаю ошибку.

Сердце сбилось.

Я медленно отпустила ручку двери.

— А если я хочу, чтобы вы её совершили?

Он закрыл глаза на мгновение. Как будто устал. Как будто внутри него тоже всё рвало к чёрту, просто он держался лучше.

— Ты не понимаешь, о чём просишь.

— А вы не понимаете, как бесите меня.

— Это взаимно.

— Отлично.

— Ничего отличного.

Я улыбнулась. Горько.

— Тогда остаётся только одно.

— Что?

— Сделать вид, что мне всё равно.

И вышла, хлопнув дверью сильнее, чем собиралась.

---

Дома меня ждал отец.

Причём не в режиме «как день прошёл, дочь», а в режиме «я сел в гостиной и приготовился допрашивать».

— Ну? — спросил он, когда я только переступила порог.

— И тебе добрый вечер.

— Как прошёл день у Матвея?

— Он ещё жив, если ты об этом.

Отец хмыкнул.

— Значит, адаптация идёт тяжело.

Я сняла серьги и бросила на консоль в прихожей.

— Пап, если ты хочешь услышать, что я в восторге от его методов, то спешу расстроить — у меня другие планы на вечер.

— Какие?

— Лечь лицом в подушку и не видеть никого до утра.

— Есения.

Я остановилась на лестнице.

— Что?

— Ордынцев мне звонил.

Внутри всё резко собрало в кулак.

— Зачем?

— Сказал, что ты способная. Но избалованная, упрямая и слишком эмоциональная.

— Какой тонкий анализ.

— Я его предупреждал.

— А он меня — нет.

— О чём?

Я посмотрела на отца и поняла, что ещё секунда — и я скажу что-то необратимое. Что-то про ночь. Про Матвея. Про то, что слишком поздно меня уже от чего-то предупреждать.

Но проглотила.

— О том, что работа у него похожа на исправительную колонию с кофемашиной.

Отец усмехнулся.

— Потерпишь.

— Вы все почему-то уверены, что я должна терпеть.

— Иногда да.

— А если не хочу?

Он встал.

— Тогда взрослей.

Эта фраза сегодня меня уже второй раз приложила. И снова — больнее, чем я ожидала.

— Знаешь, пап, — медленно сказала я, — когда взрослые мужчины начинают повторять друг за другом одинаковые слова, это уже не мудрость. Это скука.

И ушла наверх, не дожидаясь ответа.

---

Я не спала почти до трёх.

Переписывалась со Стасей, читала что-то бесполезное, пыталась смотреть сериал, но всё равно каждые пять минут возвращалась мыслями к нему.

К машине.

К ресторану.

К Алисе.

К его голосу: ты злишься, ревнуешь, провоцируешь.

Ненавижу, когда меня читают.

Особенно если читают правильно.

Где-то ближе к утру телефон тихо завибрировал.

Номер был незнакомый.

Я нахмурилась, но ответила:

— Да?

Несколько секунд — тишина.

Потом его голос.

— Не спишь.

Я резко села на кровати.

— Матвей?

— Уже лучше. Значит, номер узнавать необязательно.

— Откуда у вас мой личный?

— У меня много лишней информации.

— И вы решили позвонить мне в половине четвёртого утра, чтобы похвастаться?

На том конце тихо выдохнули.

— Нет.

— Тогда зачем?

Пауза.

Длинная.

Такая, от которой у меня пересохло во рту.

— Потому что ты ушла злая.

Я сжала одеяло в пальцах.

— И вас это волнует?

— Да.

Просто. Коротко. Без защиты.

И этим одним «да» он разрушил всё, что я так старательно выстраивала у себя в голове весь вечер.

— Тогда зачем Алиса? — шёпотом спросила я.

Он не ответил сразу.

— Алиса не то, что ты придумала.

— А что я придумала?

— Худшее.

— А вы, конечно, не даёте для этого поводов.

Он тихо усмехнулся.

— Есения, если бы я начал делать то, чего хочу, поводов стало бы сильно больше.

Меня бросило в жар мгновенно.

— И чего же вы хотите?

Он молчал так долго, что я уже решила — не скажет.

Но потом всё-таки сказал.

Низко. Глухо. Опасно.

— Тебя.

И после этого разговаривать стало уже невозможно.

---

Глава 6

Глава 6

Утром я проснулась другим человеком.

Нет, проблемы никуда не делись. Матвей всё ещё был другом отца, моим руководителем и самым неправильным мужчиной из всех возможных. Но теперь между нами висело сказанное вслух.

Тебя.

Не двусмысленно. Не уклончиво. Не как игра.

И это меня добило.

Я собиралась быть умной. Сдержанной. Опасной в меру.

А в итоге стояла перед шкафом и выбирала платье так, будто шла не в офис, а в бой за моральное превосходство.

Победило тёмно-синее. Строгое. Женственное. Идеально сидящее.

Если Матвей Ордынцев снова решит изображать из себя безупречного снежного барса, пусть хотя бы делает это с осложнениями.

Внизу за завтраком отец подозрительно оглядел меня.

— Сегодня ты особенно старалась.

— Спасибо, пап. Я тоже считаю, что с таким лицом нельзя выходить в люди без уважительной причины.

— Причина у тебя одна — произвести впечатление.

— Конечно. На налоговый кодекс и папки по арбитражу.

Он фыркнул, но тему не развил.

И слава богу.

Потому что внутри меня и без него уже было достаточно шума.

---

В офисе оказалось необычно людно.

Марина носилась между звонками, документами и каким-то краснощёким мужчиной, который требовал немедленно пропустить его к Матвею.

— Доброе утро, — сказала я, подходя ближе.

Марина подняла на меня взгляд и едва заметно усмехнулась.

— О. Артиллерия прибыла.

— Всё настолько плохо?

— Всё настолько обычно. Он пришёл без записи, орёт, что Матвей ему обещал. Матвей пока в переговорной. Я пытаюсь не убить никого до кофе.

— Прекрасно. Чем помочь?

Краснощёкий мужчина тут же переключился на меня.

— Девушка, наконец-то хоть кто-то в этом мавзолее умеет двигаться! Мне нужен Ордынцев. Сейчас.

Я склонила голову набок.

— А вы кто?

— Вениамин Соболев. И если вы не стажёрка из серии «ой, я ничего не решаю», то передайте Матвею Сергеевичу, что он очень не вовремя решил от меня прятаться.

Я улыбнулась.

Очень вежливо.

— Во-первых, вы не в том возрасте, чтобы разговаривать с женщинами в таком тоне. Во-вторых, если бы Матвей Сергеевич хотел от вас прятаться, вас бы сюда вообще не пустили. А в-третьих, сядьте и сбавьте громкость. Здесь не рынок.

Марина отвернулась, маскируя кашель.

Мужчина открыл рот.

И в этот момент из переговорной вышел Матвей.

Взгляд — на меня. Потом на Соболева. Потом снова на меня.

— Что происходит?

Соболев ринулся вперёд.

— Наконец-то. Я уже полчаса с твоими девочками воюю.

«Твоими девочками».

Как мило.

Матвей даже не моргнул.

— Тогда начни с того, что извинишься за тон. Перед обеими.

Соболев опешил.

Марина медленно расправила плечи.

А я в эту секунду почувствовала такое глупое, яркое удовлетворение, что чуть не заулыбалась во весь рот.

— Матвей, ты серьёзно? — выдохнул мужчина.

— Абсолютно. Либо разговариваешь уважительно, либо выход там.

Несколько секунд тишины.

Потом Соболев буркнул что-то отдалённо похожее на извинение.

Матвей кивнул.

— Марина, кофе в переговорную. Есения, со мной.

Я пошла за ним, чувствуя, как под кожей всё искрит.

Какой бы он ни был — жёсткий, опасный, выматывающий — но своих он прикрывал.

И это оказалось неожиданно… красиво.

---

Когда дверь кабинета закрылась, я прислонилась к ней спиной.

— Вы драматично вызываете.

Матвей снял часы и положил на стол.

— А ты слишком увлекаешься.

— Чем именно?

— Всем. Тоном, провокациями, чужими конфликтами.

— Я вас спасла от нудного клиента.

— Ты подлила масла в огонь.

— И вам понравилось.

Он подошёл ближе.

— Есения.

— Что?

— Ты с утра специально так выглядишь?

Вот.

Наконец.

Я медленно улыбнулась.

— А если да?

— Тогда это плохая идея.

— Почему? Вам сложно сосредоточиться?

— Мне сложно не запереть дверь и не напомнить тебе, чем заканчиваются твои игры.

От этого голоса у меня подкосились колени. Не буквально — я ещё держала лицо. Но внутри всё обдало жаром так, что стало трудно дышать.

— Так напомните, — шепнула я.

Он замер.

Почти вплотную.

Ещё шаг — и всё.

— Ты опять не понимаешь, куда лезешь.

— А вы опять делаете вид, что удержитесь.

Он молчал.

Смотрел.

И я впервые видела, как тяжело ему даётся это молчание.

— У вас всегда такая выдержка? — спросила я уже тише.

— Нет.

— Тогда почему сейчас да?

Матвей прикрыл глаза на секунду.

— Потому что если я сорвусь, назад уже не вернусь.

Сердце больно ударилось о рёбра.

Вот оно.

Честно.

Без шуток.

Без защиты.

Я могла бы отступить.

Должна была.

Но вместо этого спросила:

— А если я тоже не хочу назад?

Его рука резко легла на мою талию.

Не грубо.

Но так, что воздуха стало вдвое меньше.

— Есения, — хрипло произнёс он, — скажи сейчас хоть слово не так, и я за себя не отвечаю.

— Какое именно слово считается «не так»?

Он коротко выдохнул и отпустил меня.

Сделал шаг назад.

И этим шагом довёл меня до бешенства сильнее, чем если бы поцеловал.

— Ненавижу вас, — выдохнула я.

— Врёшь.

— Тогда вас это должно успокаивать.

— Наоборот.

Он вернулся к столу и поднял папку.

Будто ничего не было.

Будто меня только что не собирали по кусочкам одним голосом и одним прикосновением.

— Через час поедем в суд, — спокойно сказал он.

Я уставилась на него.

— Вы издеваетесь?

— Нет. Работаю.

— А я, по-вашему, что должна сейчас делать?

Он поднял глаза.

— Вести себя так, будто между нами нет этой… проблемы.

Я усмехнулась.

Очень зло.

— Слишком поздно, Матвей Сергеевич. Теперь проблема — это вы.

---

Глава 7

Глава 7

Суд оказался идеальным местом для того, чтобы я окончательно убедилась: Матвей в своей стихии страшно красив.

Опасно, раздражающе, невыносимо красив.

Он говорил спокойно, без лишних жестов, без театральности, но каждый его аргумент ложился точно, как выстрел. Люди его слушали. Судья его слышал. Даже оппонент, самоуверенный, седой и явно привыкший давить авторитетом, к концу заседания начал заметно нервничать.

Я сидела сбоку, делала пометки и старалась не пялиться.

Получалось плохо.

Потому что в такие моменты мужчины либо становятся обычнее, либо ещё хуже забираются под кожу.

Матвей, к моему несчастью, относился ко второму типу.

Когда всё закончилось, он вышел в коридор, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и на секунду прикрыл глаза.

Устал.

По-настоящему.

Я подошла ближе.

— Если скажу, что это было впечатляюще, вы снова обвините меня в лести?

Он открыл глаза.

— Нет. Сегодня заслужил.

— Сегодня?

— В остальные дни под вопросом.

Я фыркнула.

— Скромность у вас просто эталонная.

— А у тебя самообладание.

— У меня хотя бы чувство прекрасного развито.

— И тяга к самоубийственным формам флирта.

— Это не флирт.

— Нет?

— Это профессиональное наблюдение.

— Тогда у тебя профессиональные проблемы.

Он кивнул в сторону лестницы.

— Пошли. Обед.

— Вы кормите стажёров? Вот это сервис.

— Не обольщайся. Мне нужно обсудить дело, а ты с утра почти ничего не ела.

Я замерла.

— С чего вы взяли?

— Я вижу.

И всё.

Одна короткая фраза.

Но после неё весь воздух как будто стал мягче.

Потому что он замечал.

Потому что, как бы ни старался держать дистанцию, всё равно замечал.

---

Мы заехали в небольшой ресторан неподалёку от суда. Не пафосный, но дорогой. Спокойный. Почти пустой.

Я даже не стала открывать меню.

— Здесь есть рыба?

Матвей посмотрел на меня поверх папки.

— Ты задаёшь этот вопрос так, будто от ответа зависит судьба человечества.

— Моя — точно.

— Есть. Закажи что хочешь.

— Осторожнее. Я могу воспринять это как слабость.

— Ты и так всё воспринимаешь неправильно.

Я заказала суп, рыбу, салат и десерт. Чисто из принципа.

Матвей только хмыкнул.

— Стажёрам у меня действительно нужно повышать зарплату.

— Вы мне вообще не платите.

— Пока.

— Это обещание?

— Это угроза.

Я открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент к нашему столику подошёл высокий мужчина лет тридцати пяти. Уверенный. Гладкий. Слишком довольный собой.

— Матвей, — кивнул он. — Не ожидал встретить тебя в такой приятной компании.

Матвей сразу подобрался.

— Неверов.

О.

А вот это уже интересно.

Мужчина перевёл взгляд на меня.

— Артём Неверов.

— Есения Лаврова.

— Лаврова? — в его глазах мелькнуло что-то острое. — Дочь Виктора Лаврова?

— А вы быстро связываете факты.

— Привычка. По работе помогает.

Он улыбался мне, но смотрел как человек, который уже что-то придумал.

Не понравился он мне мгновенно.

— Надеюсь, не помешал, — сказал Неверов, обращаясь уже к Матвею. — Увидимся на совете в четверг.

— Увидимся.

Когда он ушёл, я не выдержала:

— Кто это?

Матвей взял стакан воды.

— Конкурент.

— В смысле?

— В прямом. Он открывает свою фирму. Агрессивно. Быстро. Грязно, если понадобится.

— И почему он так смотрел на меня?

— Потому что слишком много думает.

Я покрутила вилку в пальцах.

— А вы?

— Что я?

— Тоже слишком много думаете?

Он чуть наклонил голову.

— Я, в отличие от него, не смотрю на тебя как на ресурс.

Вот теперь у меня сердце ударилось о рёбра так, что стало больно.

— А как вы на меня смотрите?

Он не ответил.

Официант принёс еду, и разговор распался.

Но не исчез.

Он продолжал висеть между нами всё то время, что я ела, а Матвей просматривал заметки.

В какой-то момент я поймала его взгляд на своих руках. На губах. На том, как я слизываю соус с ложки.

И тогда поняла: если мы в ближайшие дни не взорвёмся, это будет чудо.

---

Вечером чудо не случилось.

Оно даже не пыталось.

Потому что когда мы вернулись в офис, я обнаружила у Марининого стола букет.

Большой. Дорогой. Белые розы.

— Ничего себе, — сказала я, опуская сумку. — Это кому такой траурный размах?

Марина подняла глаза и хмыкнула.

— Не мне.

— Значит, кому-то из ваших поклонниц начальник решил напомнить о себе?

Матвей, который только что вошёл следом за мной, замер.

Марина с интересом посмотрела сначала на меня, потом на него.

— Вообще-то это для вас.

Я моргнула.

— Для меня?

— Курьер привёз полчаса назад.

Я подошла ближе. На карточке было всего две строки:

За сегодняшний взгляд в суде.

Неверов.

У меня внутри всё резко заледенело.

— Какая прелесть, — очень тихо сказала я. — Какой быстрый.

Матвей взял карточку из моих пальцев.

Прочитал.

И в этот момент я впервые увидела его не просто злым.

По-настоящему опасным.

— Выбрось, — сказал он Марине.

Я подняла голову.

— Что?

— Я сказал, выбрось этот веник.

— Это вообще-то мой веник.

— Уже нет.

— Матвей, вы сейчас серьёзно?

Он смотрел на меня так, что у меня в позвоночнике холодом прошлось.

— Более чем.

— То есть вам можно ходить по ужинам с идеальными Алисами, а мне даже букет получить нельзя?

— Не сравнивай.

— Почему? Потому что вам неудобно?

— Потому что Неверов не тот человек, с которым можно играть.

Я резко усмехнулась.

— Как любопытно. Мужчины вокруг меня сегодня просто клуб любителей фразы «не играй».

— Есения.

— Нет, правда. Может, вы уже договоритесь между собой, кто именно будет решать, как мне смотреть, с кем говорить и какие цветы принимать?

Он шагнул ко мне.

— Хочешь проверить меня на терпение?

— А если да?

— Тогда ты очень зря это делаешь.

Мы стояли посреди приёмной, слишком близко, слишком напряжённо, слишком явно для чужих глаз. Марина бесшумно исчезла за поворотом коридора. И правильно. Потому что сейчас здесь могло рвануть.

— Почему вас так задел букет? — тихо спросила я.

— Потому что я знаю, что за ним стоит.

— А я, может, хочу узнать сама.

— Не хочешь.

— Решили за меня?

— В данном случае да.

— На каком основании?

Он наклонился так близко, что я почувствовала его дыхание.

— На том, что мне не всё равно.

И после этого спорить стало невозможно.

Потому что я мгновенно забыла и про Неверова, и про цветы, и про злость.

Остался только он.

Его голос.

Его взгляд.

Его чёртово «не всё равно».

— Тогда перестаньте делать вид, что вам всё равно, — выдохнула я.

Он замер.

А потом тихо, жёстко сказал:

— Закрой дверь.

И я поняла, что если сейчас послушаюсь, назад дороги уже точно не будет.

Но руку к замку всё равно потянула.

---

Глава 8

Глава 8

Щелчок двери прозвучал слишком громко.

Как приговор.

Как признание.

Как момент, после которого уже нельзя будет красиво врать себе, что я просто увлеклась, просто играю, просто проверяю его нервы на прочность.

Матвей не двигался.

Смотрел.

На меня так, будто ещё держится. Будто ещё можно всё остановить. Развернуться. Вернуться в безопасную зону, где он руководитель, я стажёр, а между нами только лишний воздух и слишком много недосказанного.

Но безопасных зон больше не осталось.

— И что дальше? — спросила я, хотя голос уже предательски сел.

— Ты действительно хочешь знать?

— Если бы не хотела, дверь была бы открыта.

Он медленно подошёл.

Не спеша. Не пугая. Не давя.

И от этого было только хуже.

Потому что я чувствовала каждую секунду его приближения так, словно по коже проводили горячей проволокой.

— Последний шанс уйти, Есения, — тихо сказал он.

Я подняла на него глаза.

— Вы ведь сами понимаете, что я никуда не уйду.

Он коротко выдохнул.

И всё.

Одно это движение — и терпение закончилось.

Его ладонь легла мне на затылок. Мягко. Но так, что внутри всё оборвалось. Он наклонился, ещё секунду смотрел в глаза, будто ждал, что я передумаю.

Не дождался.

Первый поцелуй был не нежным.

Не осторожным.

Не романтичным.

Он был честным.

Таким, каким бывают вещи, которые слишком долго сдерживали.

Я вцепилась пальцами в его рубашку, чувствуя, как под ладонями напрягаются мышцы. Матвей целовал жадно, будто тоже был на грани все эти дни. Будто каждый мой взгляд, каждая колкость, каждое «а если я хочу» тянули его туда же, куда и меня.

— Это плохая идея, — выдохнул он мне в губы.

— Знаю.

— Тогда почему…

— Потому что я всё равно вас хочу.

Он закрыл глаза на секунду. Будто это признание ударило и по нему.

А потом снова поцеловал.

Уже глубже. Жёстче. Так, что у меня дрожь прошла по спине и колени стали опасно слабыми.

Его рука скользнула по моей талии. Я буквально вжалась в него, забыв и про офис, и про дверь, и про то, что за стеной вообще-то есть люди.

В эту секунду ничего не существовало.

Только то, как он держал меня.

Как дышал.

Как хрипло и почти зло произнёс мне в висок:

— Ты меня до грани довела.

— А вы меня — ещё раньше.

Он резко отстранился.

Совсем немного. Ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо.

— Есения, если мы сейчас не остановимся, это уже не будет ошибкой.

— А я и не хочу ошибку, — тихо ответила я. — Я хочу вас.

Вот теперь в его взгляде что-то окончательно сорвалось.

Матвей подхватил меня под бёдра, усадил на край стола так быстро, что я только ахнула и тут же обняла его ногами. Бумаги, какой-то ежедневник и ручка полетели на пол. Мне было всё равно.

Ему, кажется, тоже.

Он целовал шею, скулы, уголок губ, и от каждого прикосновения меня трясло сильнее. Не от страха. От осознания, что это происходит по-настоящему. Без недомолвок. Без игр. Без безопасных формулировок.

— Скажите, что не пожалеете, — прошептала я.

Он замер.

— Не могу.

Сердце болезненно дрогнуло.

Но прежде чем я успела отстраниться, он договорил:

— Потому что уже поздно жалеть.

И это оказалось даже лучше любого обещания.

Я снова потянулась к нему сама.

Если до этого между нами была борьба, то сейчас — капитуляция. Обоюдная. Без права на красивое отступление.

Мир сузился до дыхания, горячих рук, коротких рваных слов и того чувства, от которого становится страшно не потому, что больно, а потому что слишком сильно.

Когда всё немного стихло, я ещё долго сидела на его столе, прижавшись лбом к его плечу.

Матвей гладил меня по спине. Медленно. Как будто сам пытался собраться обратно.

— Это катастрофа, — глухо сказал он.

— Согласна.

— Ты издеваешься надо мной.

— Взаимно.

Он тихо усмехнулся.

Первый раз за всё это время — по-настоящему.

Я отстранилась и посмотрела на него.

— А теперь честно.

— Что именно?

— Алиса.

Он провёл ладонью по лицу.

— Бывшая история. Деловая связь. Ничего больше.

Я всмотрелась в его глаза.

— И ужин?

— Она хотела вернуть то, чего давно нет.

Вот теперь я выдохнула.

Только потом до меня дошёл смысл.

— То есть… ничего нет?

— Нет.

— Совсем?

— Есения.

— Что?

— Я же сказал, чего хочу.

Сердце снова ударилось о рёбра.

Я медленно провела пальцами по его запястью.

— А Неверов?

— С ним сложнее.

— Он опасный?

Матвей стал серьёзным сразу.

— Да.

— Для вас?

— Для всех, кто ему мешает.

Я слезла со стола.

— Тогда у вас отвратительный вкус на окружение.

— Поверь, в последнее время я и сам это понял.

— Это вы сейчас про меня?

Он притянул меня обратно.

— Это я сейчас про женщину, которая переворачивает мой рабочий день, мою голову и, похоже, мою жизнь.

У меня внутри всё замерло.

На секунду.

На две.

— Это почти признание, — тихо сказала я.

— Не преувеличивай.

— Поздно. Я уже всё преувеличила.

Он улыбнулся уголком губ.

А я внезапно поняла, что счастье бывает очень хрупким.

Почти болезненным.

Словно стекло, по которому уже пошли первые трещины, просто мы оба пока делаем вид, что не замечаем.

Потому что я слишком хорошо знала жизнь.

Такие моменты она редко оставляет безнаказанными.

И почему-то именно в тот вечер, уходя с ним из пустого офиса и позволяя его руке лежать у меня на талии, я впервые по-настоящему испугалась не отца, не запрета и не осуждения.

А того, что однажды мне будет что терять.

Глава 9

Глава 9

На следующее утро я проснулась раньше будильника.

И это уже само по себе было плохим признаком.

Обычно раньше будильника я просыпаюсь только в трёх случаях: перед вылетом, перед экзаменом и перед катастрофой. Сегодня, судя по ощущениям, совпали все три.

Я лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, пока мозг медленно и с явным садизмом прокручивал вчерашний вечер по секундам. Кабинет. Закрытая дверь. Его руки. Его голос. Его: я хочу тебя. Моё: я хочу вас.

Господи.

Я зажмурилась и накрыла лицо подушкой.

— Убейте меня кто-нибудь, — простонала в ткань.

Внутренний голос, разумеется, не упустил момента.

"Не-а. Нам ещё жить, любить, страдать и, скорее всего, очень дорого расплачиваться за дурной характер."

Я перевернулась на спину и уставилась на телефон.

Ни одного сообщения.

Ни от Матвея.

Ни от Стаси.

Ни даже от отца, который иногда с утра вспоминал, что у него есть дочь, и присылал короткое «не опоздай».

Странно.

Очень.

Сердце неприятно кольнуло, хотя я тут же обозвала себя идиоткой. Не прошло и двенадцати часов, а я уже успела скатиться в тревожную романтическую чушь? Прекрасно. Просто прекрасно.

Я села на кровати, провела руками по волосам и глубоко вдохнула.

Никакой паники.

Никаких сопливых ожиданий.

Мы взрослые люди. Ну, один взрослый человек и одна я. У него работа, суды, клиенты, мир не вращается вокруг моего хрупкого утреннего самообладания.

Только почему-то легче от этой разумной мысли не стало.

---

На кухне меня ждал отец.

В свежей рубашке, с кофе, идеально собранный и подозрительно довольный жизнью.

— Доброе утро, — произнесла я осторожно, чувствуя, что спокойный завтрак мне никто не гарантировал.

— Утро, — кивнул он. — Сегодня раньше встала.

— Мир полон неожиданностей.

— Надеюсь, не связанных с Ордынцевым?

Я спокойно открыла холодильник, достала йогурт и только потом обернулась.

— Пап, а что, у нас теперь в доме утренний соцопрос?

— У нас в доме живёт девушка, которая вчера вернулась слишком тихая.

Я усмехнулась.

— Тебя тревожит моя тишина? Как мило.

— Меня тревожит всё, что связано с тобой и этим мужчиной.

Сердце дёрнулось, но лицо я удержала.

— Тогда тебе в ближайшее время будет тревожно часто.

Отец медленно поставил чашку на стол.

— Есения.

— Что?

— Не дерзи.

— А ты не начинай.

Он прищурился, явно взвешивая, стоит ли копать глубже. Потом всё-таки сменил тактику.

— Как работа?

— Насыщенно.

— Матвей доволен?

Я открыла йогурт.

— Не знаю. Я не спрашивала. И, кстати, очень советую тебе тоже не спрашивать.

— Почему?

— Потому что мне не пять лет. И если ты будешь пытаться узнавать о моём дне через него, а о его настроении через меня, я начну брать деньги за посредничество.

Отец усмехнулся, но в глазах осталось напряжение.

— Я просто хочу, чтобы ты не делала глупостей.

Я посмотрела на него поверх ложки.

— Поздно.

Он не понял.

И слава богу.

---

В офис я приехала собранной.

Настолько собранной, что Марина, едва увидев меня, сразу усмехнулась:

— О. Сегодня у нас лицо женщины, которая либо выиграла в казино, либо спала два часа и теперь готова убивать.

— Почему «либо»?

— Значит, второе.

Я поставила сумку на стол.

— Матвей у себя?

— Уже час как. И с тех пор успел отчитать двух младших юристов, одного клиента и, кажется, собственную совесть.

Я не удержалась от улыбки.

— То есть настроение у него прекрасное.

— Сказочное. Ты ему зачем-то понадобилась, кстати.

— Мне уже начинать бояться?

Марина пожала плечами.

— Я бы начала ещё вчера.

Я постучала в кабинет и, не дожидаясь ответа, вошла.

Матвей стоял у стола с телефоном в руке. Услышав шаги, он поднял глаза.

И вот тут у меня внутри всё резко сбилось.

Потому что он тоже выглядел так, будто почти не спал.

И это почему-то стало странно… приятно.

— Доброе утро, — сказала я.

— Доброе, — ответил он ровно.

Никакой улыбки.

Никакого «вчера».

Никакого намёка, что между нами не просто воздух, папки и рабочее напряжение.

Отлично.

Понятно.

Он снова решил быть разумным.

Ну что ж. Я тоже умею.

Наверное.

— Вызывали?

— Да. С сегодняшнего дня ты будешь помогать мне не только с архивом. Перейдёшь на черновики документов и аналитику по текущим делам.

Я моргнула.

— Это повышение?

— Это проверка.

— Как обидно. А я уже успела почувствовать себя незаменимой.

— Не торопись.

Я подошла ближе к столу. Он протянул мне тонкую папку.

Наши пальцы соприкоснулись.

На секунду.

Но этого хватило, чтобы по мне будто током ударило.

Я подняла взгляд.

Он тоже почувствовал.

Это было видно по тому, как дрогнула мышца на его челюсти.

— Что-то ещё? — спросила я тише.

Матвей смотрел на меня слишком долго.

Потом произнёс:

— Да. Вечером ты едешь со мной.

У меня внутри всё сладко ухнуло.

Но я очень спокойно уточнила:

— По работе?

— А тебе какой вариант интереснее?

Я чуть приподняла бровь.

— Зависит от программы.

— Тогда считай это рабочим ужином.

— И как мне это понимать?

— Как хочешь.

Вот же скотина.

Я уже развернулась к двери, когда он негромко добавил:

— Есения.

Остановилась. Не обернулась.

— Что?

— Вчера ничего не было случайным.

Теперь уже я замерла по-настоящему.

— Это вы сейчас меня успокоить пытаетесь? — хрипло спросила я.

— Нет. Предупреждаю.

— О чём?

— О том, что назад я уже тоже не хочу.

---

Глава 10

Глава 10

Весь день после этой фразы пошёл к чёрту.

Не в смысле работы — как раз с ней у меня неожиданно всё получалось слишком хорошо. Я разбирала справки, выписывала аргументы по делу строительной компании, вычитывала договора и даже дважды ловила себя на том, что реально увлеклась.

Проблема была в другом.

Я не могла перестать думать про вечер.

Рабочий ужин.

Ну конечно.

Именно так взрослые опасные мужчины называют свидания с женщинами, которых им хочется целовать так, чтобы потом не оставалось сил язвить.

Марина пару раз ловила мой взгляд в пустоте и только усмехалась.

— Слушай, ты сейчас либо придумываешь идеальное убийство, либо мечтаешь о чём-то неприличном.

— Удивительно, но оба варианта пересекаются в одной фамилии.

— Ордынцев?

— А у меня много вариантов?

— Судя по выражению твоего лица — уже нет.

Я уткнулась в документы.

— Я тебя ненавижу.

— Зато я тебя понимаю.

И вот это было ещё страшнее.

---

К шести вечера Матвей вышел из кабинета и остановился у моего стола.

— Собирайся.

— Куда именно?

— Увидишь.

— Вы интригуете.

— Ты опаздываешь.

Я демонстративно медленно выключила ноутбук, собрала бумаги, убрала телефон в сумку и только потом поднялась.

Он ждал.

Не торопил.

Но сам факт, что Матвей Ордынцев стоял в нескольких шагах и ждал именно меня, действовал на нервы сильнее любых прикосновений.

В машине я не выдержала уже через две минуты:

— Если вы снова везёте меня на скучную встречу с человеком, который старше меня в два раза и разговаривает только цифрами, я обижусь.

— Угрожаешь?

— Предупреждаю.

— Ты любишь это слово.

— А вы любите бесить.

Он повернул ко мне голову.

— Взаимно.

— Я заметила. Кстати, у меня вопрос.

— Уже боюсь.

— Почему вы весь день делали вид, будто между нами ничего не произошло?

Матвей чуть сильнее сжал руль.

— Потому что в офисе работают люди.

— И?

— И я не собираюсь устраивать из личного цирк.

— А это у нас уже личное?

Он промолчал.

Я улыбнулась.

— Значит, уже.

— Есения.

— Что?

— Не дави.

— А если мне нравится?

— Тогда вечером закончится не так, как ты рассчитываешь.

Я склонила голову набок.

— А как я рассчитываю?

— Ты слишком самоуверенная, чтобы не думать, что всё держишь под контролем.

От этого тона у меня по спине побежали мурашки.

Потому что, к сожалению, он был прав.

Я и правда привыкла считать, что могу остановиться в любой момент.

Только рядом с ним эта уверенность таяла слишком быстро.

---

Он привёз меня не в ресторан.

И не в клуб.

И не на пафосную крышу с видом на город, как сделал бы кто-нибудь помоложе и поглупее.

Матвей отвёз меня за город.

К озеру.

Старый деревянный пирс, гладкая вода, вечерний воздух, пахнущий травой и чем-то влажным, живым. В стороне — небольшой домик, явно частная территория.

Я вылезла из машины и огляделась.

— Вот этого я не ожидала.

— Разочарована?

— Наоборот. Я просто пытаюсь понять, зачем вы привезли меня туда, где легко спрятать тело.

Он закрыл машину и подошёл ближе.

— Если бы я хотел спрятать тело, ты бы не догадалась.

— Как романтично.

— Ты сама попросила программу поинтереснее.

На деревянном столе у воды уже стоял ужин. Не официантская роскошь. Не ресторанный пафос. Тёплый свет фонарей, простая красивая посуда, рыба, овощи, вино.

И тишина.

Не глухая. Не пустая.

Та, в которой можно слышать дыхание другого человека.

Я села напротив и тихо сказала:

— Вы умеете удивлять.

— Не привыкай.

— Поздно.

Он налил мне воду.

— Ты всё быстро делаешь.

— Жизнь короткая.

— Ты слишком молода, чтобы так говорить.

— А вы слишком часто забываете, что я не ребёнок.

Матвей откинулся на спинку стула и некоторое время просто смотрел на меня.

— Я не забываю, — сказал он тихо. — Это-то и проблема.

От этих слов стало жарко.

Я отвела взгляд, взяла бокал и сделала маленький глоток воды, лишь бы чем-то занять руки.

— И часто вы сюда кого-то возите?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

Сердце почему-то дёрнулось сильнее, чем следовало.

Я не имела права так радоваться обычной фразе. Но всё равно радовалась.

— Почему меня?

— Потому что в городе ты слишком громкая.

Я ахнула от возмущения.

— Я?!

Он наконец улыбнулся. Не краем губ. По-настоящему.

— Да. Ты.

— То есть вы вывезли меня подальше от цивилизации, чтобы не позориться?

— Я вывез тебя подальше, чтобы ты хотя бы час не спорила.

— Очень недальновидный план.

— Уже понял.

Мы ели, говорили, снова спорили, перебрасывались острыми фразами, но чем темнее становился вечер, тем мягче между нами делался воздух.

Я вдруг поняла, что с ним не хочется играть всё время.

Иногда хочется просто смотреть.

Слушать.

Быть рядом.

И это осознание напугало меня сильнее любой ревности.

Потому что флирт, злость и азарт — это всё можно пережить.

А вот нежность — уже нет.

Она всегда бьёт глубже.

---

Когда мы вышли на пирс, было уже совсем темно.

Матвей стоял рядом, сунув руки в карманы брюк, и смотрел на воду.

— Здесь тихо, — сказала я.

— Именно поэтому я сюда и приезжаю.

— Когда хотите побыть один?

— Когда хочу подумать.

Я повернулась к нему.

— И о чём вы думаете сейчас?

Он посмотрел на меня.

Слишком прямо.

— О том, что всё это очень плохо закончится.

— Вы оптимист.

— Я реалист.

— А я, значит, нет?

— Ты пока веришь, что можно брать от жизни всё и при этом не платить.

Я усмехнулась.

— Может, я просто ещё не видела счёт.

Матвей подошёл ближе.

— Увидишь.

— Напугаете меня этим?

— Нет. Пытаюсь уберечь.

— Поздно, — тихо сказала я. — Я уже влезла.

Он поднял руку и коснулся пальцами моего подбородка.

Очень медленно.

Как будто ещё спрашивал.

Я сама подалась к нему.

Поцелуй на этот раз был совсем другим.

Не таким голодным, как в офисе.

Глубже. Медленнее. Опаснее именно потому, что в нём было слишком много чувств, которые мы оба пока не называли вслух.

Я скользнула ладонями по его груди, чувствуя, как сильно и неровно бьётся его сердце.

— Матвей, — выдохнула я, впервые назвав его без отчества.

Он замер.

Потом уткнулся лбом в мой лоб и тихо, почти болезненно произнёс:

— Не надо так.

— Как?

— Будто тебе уже можно всё.

Я чуть улыбнулась.

— А мне нельзя?

— Нет.

— Тогда почему вы целуете меня так, будто уже поздно запрещать?

Он не ответил.

Просто снова поцеловал.

И мне этого оказалось достаточно.

Почти.

---

Глава 11

Глава 11

Обратно мы ехали в тишине.

Но это была уже не та напряжённая тишина, в которой хочется укусить друг друга за каждый лишний вдох. Эта тишина была другой — опасной, тёплой, слишком личной. Как будто между нами вдруг натянулась невидимая нить, и любое резкое движение могло либо порвать её, либо затянуть на шеях обоих.

Я смотрела в окно и чувствовала его взгляд чаще, чем успевала ловить.

Он не трогал меня.

Не говорил лишнего.

Но всё равно будто держал рядом.

Когда машина остановилась у моего дома, я не сразу потянулась к ручке двери.

— Что теперь? — спросила я, не оборачиваясь.

— Теперь ты идёшь домой.

— Как грустно.

— Я серьёзно, Есения.

— Я тоже. Мне правда грустно.

Он молчал несколько секунд.

— Мы не можем позволить себе глупостей.

Я повернула голову.

— Уже позволили.

— Я про новые.

— А кто сказал, что я хочу быть разумной?

— Я.

— И давно вы решаете за двоих?

Матвей устало провёл ладонью по лицу.

— Не начинай.

— А если я не хочу заканчивать?

Его рука легла на моё колено.

Тяжело.

Горячо.

Так, что все заготовленные язвительности вылетели из головы.

— Иди домой, — сказал он тише. — Пока я ещё могу тебя туда отпустить.

От этих слов внизу живота всё опасно сжалось. Я задержала дыхание на секунду, потом медленно выдохнула и всё-таки открыла дверь.

— Спокойной ночи, Матвей.

— Не обещаю.

Я захлопнула дверь, не дав себе времени на глупую улыбку.

---

На крыльце меня уже ждал отец.

Нет, не буквально с ружьём и вопросами «где шлялась», но по выражению его лица стало ясно: сегодняшний раунд спокойствия отменяется.

— Поздно, — спокойно заметил он, когда я подошла.

— Удивительное наблюдение.

— Откуда тебя привёз Ордынцев?

Внутри всё сразу напряглось.

— С ужина.

— По работе?

— А если нет?

Отец прищурился.

— Есения.

— Что? Я взрослая. Вы всё время об этом твердите.

— Не перегибай.

— А ты не дави.

Мы стояли друг напротив друга в жёлтом свете уличных фонарей, и я впервые за долгое время поймала себя на ощущении, что отец мне не просто мешает. Он мне угрожает. Не в прямом смысле — он никогда бы не поднял на меня руку, не накричал по-настоящему, не унизил. Но его контроль, его привычка знать и решать — вот это стало вдруг не защитой, а клеткой.

— Ты слишком часто рядом с ним, — жёстко сказал отец.

— Я прохожу у него практику.

— Я вижу.

— И что именно ты видишь?

Он сделал шаг ближе.

— Что ты начинаешь путать работу и личное.

Сердце ударилось о рёбра.

— А если и так?

— Тогда я это прекращу.

Я медленно улыбнулась.

Очень холодно.

— Попробуй.

— Есения, не нарывайся.

— Нет, пап. Это ты не лезь туда, куда уже поздно лезть.

Он смотрел на меня долго. Слишком долго. Будто пытался понять, сколько именно я успела ему не сказать.

Потом резко выдохнул и отступил.

— Завтра поедешь не в офис.

Я нахмурилась.

— Что?

— Завтра у нас обед с Артёмом Неверовым. Его отец хочет обсудить возможное сотрудничество. И ты будешь там.

Я едва не рассмеялась от абсурда.

— Зачем мне сидеть на ваших переговорах?

— Потому что Артём специально просил, чтобы ты тоже была.

Вот теперь стало не смешно.

Совсем.

Перед глазами мгновенно всплыл букет. Карточка. Хищная вежливая улыбка. Слишком внимательный взгляд.

— Нет.

Отец удивился.

— Что значит «нет»?

— Это значит нет, пап.

— Не драматизируй. Неверов — перспективный, воспитанный, умный…

— И совершенно мне неинтересный.

— Есения.

— Не надо, — резко перебила я. — Только не начинай вот это своё. Я не вещь, которую можно красиво усадить за стол рядом с тем, кто тебе удобен.

— Ты обязана хотя бы быть вежливой.

— Я могу быть вежливой на расстоянии.

— Завтра в два. И это не обсуждается.

Он развернулся и вошёл в дом.

А я осталась стоять на крыльце, чувствуя, как внутри поднимается новая волна злости.

Прекрасно.

Просто восхитительно.

Отец решил поиграть в стратегию. Неверов решил ускориться. Матвей решил быть разумным.

А у меня, похоже, впервые в жизни появлялось слишком много мужчин, пытающихся решить за меня мою собственную жизнь.

Это была очень плохая идея.

Для них.

---

Глава 12

Глава 12

Утром я проснулась уже злой.

Не растерянной. Не влюблённо глупой. Именно злой.

На отца.

На Неверова.

На ситуацию.

На то, что мне вообще приходится думать, как пережить обед с мужчиной, который вызывает у меня почти физическое отвращение, и при этом не выдать другой мужчина, который вызывает у меня совсем не отвращение.

На кухне отец выглядел подозрительно довольным.

— В два будь готова, — сообщил он вместо приветствия.

— Я ещё даже кофе не выпила, а ты уже раздражаешь.

— Значит, день начался нормально.

— У тебя очень странные представления о нормальности.

Я налила себе кофе и села напротив.

— Скажи честно: тебе правда нравится Неверов или ты просто решил, что мне жизненно необходим ещё один мужчина с хорошей фамилией и сложным характером?

— Мне нравится его потенциал.

— Как деликатно ты называешь чужую амбициозную скользкость.

Отец усмехнулся.

— А Ордынцев, значит, не скользкий?

Я посмотрела на чашку.

Плохо.

Очень плохо.

Потому что при одном упоминании Матвея у меня сердце сделало глупое лишнее движение.

— Мы сейчас не о нём.

— Вот именно. Мы вообще не о нём. И тебе стоит это запомнить.

Я подняла глаза.

— Пап, если ты собираешься сейчас читать мне лекцию о том, кто мне подходит, а кто нет, то я сразу уйду.

— А если я просто хочу, чтобы ты посмотрела по сторонам?

— Я уже посмотрела.

— И выбрала не туда.

Вот тут я отставила чашку.

Медленно.

Очень аккуратно.

Потому что если бы я этого не сделала, то, возможно, швырнула бы её в стену.

— Это, — тихо сказала я, — уже не твоё дело.

Отец сжал губы. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

Потом он встал первым.

— В два.

— Я услышала.

Когда за ним закрылась дверь кабинета, я достала телефон и написала Матвею:

Если я сегодня кого-нибудь убью за семейным обедом, вы меня вытащите?

Ответ пришёл через минуту.

Зависит от трупа.

Я невольно улыбнулась.

Неверов.

Пауза.

Потом:

Где?

Я прочитала это сообщение трижды и только потом поняла, что у меня от одного этого короткого «где?» по спине побежали мурашки.

Он бы приехал.

Правда бы приехал.

Не потому, что это весело. Не потому, что игра. А потому что я попросила.

И от этого стало одновременно легче и опаснее.

Я ответила:

Пока никто не умер. Но настроение боевое.

Он написал:

Не оставайся с ним наедине.

Я смотрела на экран дольше, чем следовало.

Не оставайся с ним наедине.

В этой фразе было слишком много защиты.

Слишком много контроля.

Слишком много права на меня, которое я сама ему ещё не давала, но почему-то уже принимала.

---

Ресторан, разумеется, был выбран отцом.

Дорогой, безупречный и с таким количеством хрусталя, что я уже заранее жалела любой бокал, который мог случайно оказаться под моей рукой в момент раздражения.

Неверов поднялся из-за стола, когда мы подошли.

Безупречный костюм. Выверенная улыбка. Тёплый, почти дружелюбный взгляд, который я уже научилась не покупать.

— Есения, рад вас видеть.

Он поцеловал мне руку.

Я улыбнулась.

Очень светски.

Очень пусто.

— Взаимно.

Это было враньё.

И он это понял.

Судя по блеску в глазах, даже оценил.

Отец сел во главе стола, явно довольный расстановкой сил. Я оказалась справа от Неверова и напротив пустого стула, на который почему-то всё время хотелось смотреть.

Как будто если смотреть достаточно долго, там материализуется Матвей и спасёт меня от необходимости вести приличную беседу.

Чудес не случилось.

Пришлось выживать самой.

Первые пятнадцать минут мужчины обсуждали цифры, контракты и чьи-то доли в каком-то проекте. Я молчала, делая вид, что вполне довольна ролью красивой части интерьера.

Неверов первым свернул разговор в мою сторону.

— Виктор Алексеевич сказал, вы проходите практику у Ордынцева.

Я отложила вилку.

— Да.

— И как вам у него?

— Познавательно.

— Суровый человек.

— Это его украшает.

Неверов усмехнулся.

— Неожиданный ответ.

— А вы ожидали, что я начну жаловаться?

— Скорее, что вы будете осторожнее.

— С чего бы?

Он смотрел на меня спокойно. Слишком спокойно.

— Потому что Матвей Сергеевич не тот мужчина, рядом с которым обычно остаются невредимыми.

Вот теперь я окончательно насторожилась.

— Это вы сейчас как конкурент говорите или как доброжелатель?

— А это важно?

— Для вас, думаю, очень.

Он наклонился чуть ближе.

— Я бы на вашем месте держался от него подальше.

Я медленно улыбнулась.

— К счастью, вы не на моём месте.

Отец бросил на меня предупреждающий взгляд.

Неверов же только хмыкнул.

— У вас характер.

— Смотря для кого.

— Для меня — уже интересно.

Господи, какой скользкий.

Я сделала глоток воды и очень ровно сказала:

— Боюсь, вас это интересовать не должно.

Отец вмешался прежде, чем Неверов успел ответить:

— Есения, не груби.

— Я предельно вежлива.

— Это у тебя, видимо, новая форма хамства, — пробормотал отец.

Я усмехнулась и снова уткнулась в тарелку.

Но на самом деле весь обед у меня под кожей жило странное, липкое ощущение опасности. Не потому, что Неверов говорил что-то прямо. Наоборот. Он был безупречно вежлив.

Именно это и настораживало.

Слишком умный, чтобы торопиться.

Слишком внимательный, чтобы не замечать больше, чем ему показывают.

Слишком заинтересованный.

Когда обед наконец закончился, я вышла на улицу с чувством, будто только что отсидела три часа на минном поле.

— Ты могла быть мягче, — сразу сказал отец.

— А ты мог не притаскивать меня сюда как приложение к сделке.

— Неверов проявляет к тебе интерес.

— А я — нет.

— Потому что ты упрямишься.

Я резко развернулась к нему.

— Нет, пап. Потому что у меня есть глаза.

Он хотел что-то ответить, но в этот момент у него зазвонил телефон. Отец отошёл в сторону, оставив меня одну у машины.

И почти сразу рядом притормозил чёрный седан.

Сердце пропустило удар ещё до того, как открылась дверь.

Матвей.

Он вышел, захлопнул дверь и посмотрел на меня тем самым взглядом, после которого все остальные люди на улице перестали существовать.

— Как прошёл обед? — спросил он слишком спокойно.

Я прищурилась.

— Вы следили?

— Я спрашиваю.

— Плохо.

— Он что-то себе позволил?

Я смотрела на него и понимала: если сейчас скажу «да», он пойдёт и устроит что-то, после чего у города будет очень интересный вечер.

И почему-то от этого стало тепло.

— Пока только намекал.

Матвей медленно кивнул.

— Ясно.

— Что именно вам ясно?

— Что Волков заигрался.

Сердце кольнуло.

— Не трогайте отца.

— Если он не перестанет лезть, я не обещаю.

— Матвей.

— Что?

— Не надо войну.

Он подошёл ближе.

— Поздно.

---

Глава 13

Глава 13

Вечером я не выдержала и сама приехала к нему.

Без звонка.

Без предупреждения.

На чистом безумии, остатках гордости и почти болезненном желании прекратить то, что между нами начинало опасно пахнуть большой дракой.

Марина уже ушла. В офисе было тихо, полутемно и слишком пусто. У меня были ключи от внешней двери — Матвей отдал их утром, коротко бросив: «Если приедешь раньше меня, не мёрзни под входом».

Нормальные мужчины такими фразами не разбрасываются.

Нормальные женщины после такого не едут к ним вечером разбираться, почему у них стучит сердце как у сумасшедшей.

Но мы с нормальностью давно не виделись.

Свет горел только в его кабинете.

Я подошла к двери и, не стуча, вошла.

Матвей сидел за столом, без пиджака, с ослабленным галстуком и каким-то документом в руках. Когда увидел меня, не удивился.

Что ещё больше меня возмутило.

— Вы ждали?

— Да.

Я остановилась у стола.

— Откуда знали, что приеду?

— Ты слишком злая сегодня была, чтобы уснуть спокойно.

Вот так просто.

Будто он и правда уже умел меня читать лучше, чем я сама.

— Нам нужно поговорить, — сказала я.

— Понимаю.

— Нет, не понимаете. Потому что если понимаете, тогда объясните, почему вместо нормального разговора вы начинаете мериться с моим отцом упрямством.

Матвей отложил документы.

— Есения, твой отец пытается посадить тебя за стол с мужчиной, который ему выгоден.

— И это мне очень не нравится.

— Мне тоже.

— Тогда почему вы не сказали ему прямо, чтобы он перестал?

Он некоторое время смотрел молча.

— Потому что это не тот разговор, который стоит вести без твоего согласия.

Я моргнула.

Вот это был удар ниже привычной логики.

— То есть вы… ждёте, пока я сама решу?

— Да.

— Почему?

— Потому что я не собираюсь делать из тебя трофей и спорить за тебя как за долю в бизнесе.

У меня в груди всё болезненно сжалось.

Слишком правильно.

Слишком честно.

Слишком не похоже на то, к чему я привыкла.

— А если я решу не в вашу пользу? — тихо спросила я.

Он встал.

Медленно обошёл стол и остановился напротив.

— Тогда я тебе не поверю.

Я усмехнулась.

— Какая удобная позиция.

— Нет. Просто я вижу, как ты смотришь на меня.

От этих слов стало жарко. Очень.

Я сделала полшага ближе.

— И как же я смотрю?

Он провёл пальцами по моей щеке.

— Так, будто сама уже всё решила.

— А вы?

— А я давно понял, что влип.

Внутренности сладко скрутило.

Глупо. Сильно. Опасно.

Я смотрела на него снизу вверх и понимала, что если сейчас он отступит, я его возненавижу. Если поцелует — пропаду ещё глубже.

Он выбрал второй вариант.

На этот раз всё случилось ещё быстрее.

Как будто мы оба уже знали маршрут. Без сомнений. Без осторожности. Без попыток снова сделать вид, что разум побеждает.

Меня усадили на край стола, снова. Видимо, у нас начинала формироваться нездоровая, но очень характерная традиция. Я вцепилась в его рубашку, а он целовал меня так, будто между «нельзя» и «плевать» давно победило второе.

— Я не хочу прятаться, — выдохнула я в какой-то момент.

Он отстранился всего на несколько сантиметров.

— Придётся.

— Почему?

— Потому что я не доверяю ни твоему отцу, ни Неверову, ни этой ситуации в целом.

— А мне доверяете?

Вопрос вырвался раньше, чем я успела его смягчить.

Матвей замер.

Потом очень тихо сказал:

— Больше, чем следовало бы.

И вот после этого мне уже нечем было защищаться.

Ни иронией.

Ни злостью.

Ни гордостью.

Я просто потянулась к нему снова.

И именно в этот момент за дверью раздался звонок телефона.

Моего.

Я зажмурилась.

— Если это папа, я его когда-нибудь отравлю.

Матвей почти улыбнулся.

— Ответь.

— Не хочу.

— Ответь, Есения.

Я достала телефон и посмотрела на экран.

Конечно.

Отец.

Я приняла вызов, стараясь дышать ровно:

— Да?

— Ты где?

Я перевела взгляд на Матвея. Тот стоял слишком близко. Смотрел слишком внимательно. И, кажется, по моему лицу уже понял, кто звонит.

— У Стаси.

— Врёшь.

Сердце пропустило удар.

— Пап, не начинай.

— Адрес.

— Что?

— Я сказал, назови адрес.

Я выпрямилась.

— Нет.

Молчание на том конце было коротким, но тяжёлым.

— Через десять минут ты будешь дома.

— С чего вдруг?

— С того, что я не люблю, когда меня держат за идиота.

И сбросил.

Я опустила телефон.

В кабинете повисла тишина.

Матвей смотрел на меня так, будто уже прикидывал все плохие варианты.

— Он знает? — спросил он.

— Пока нет. Но чувствует.

— Тогда тебе нужно ехать.

— Мне это не нравится.

— Мне тоже.

— А если я не хочу домой?

Он провёл ладонью по моим волосам. Медленно. Почти нежно.

— Тогда я прямо сейчас очень быстро перестану быть благоразумным человеком и заберу тебя отсюда совсем не туда, куда следует.

— Звучит хорошо.

— Звучит как катастрофа.

— Мы с вами вообще как-то не в жанре спокойной прозы живём.

Он усмехнулся, но почти сразу снова стал серьёзным.

— Поезжай домой. И не спорь.

Я слезла со стола.

— А вы?

— А я подумаю, как долго ещё мы сможем делать вид, что всё под контролем.

— И какой прогноз?

— Херовый.

— Мне нравится ваша честность.

— А мне — нет.

Он довёз меня сам.

И всё время до дома держал одну руку на руле, а вторую — на моей ладони.

Так, будто отпускать не хотел уже сейчас.

---

Глава 14

Глава 14

Дома было тихо.

Слишком.

Не та обычная тишина большого дома, где каждый живёт в своём ритме, а гнетущая, плотная, предгрозовая. Я только закрыла за собой дверь, как из гостиной раздался голос отца:

— Иди сюда.

Я скинула туфли и глубоко вдохнула.

Ну вот.

Началось.

Отец сидел в кресле у камина, хотя камин, разумеется, не был зажжён. В руках — бокал воды, на столике рядом — телефон. Никаких криков, никаких обвинений сходу. А это значило одно: он действительно зол.

По-настоящему.

— Ты соврал мне дважды за день, — ровно сказал он, когда я остановилась напротив.

— Сегодня только дважды? Я теряю форму.

— Не хами.

— А ты не дави.

Он поставил бокал на стол.

— Ты была у Ордынцева.

Не вопрос.

Констатация.

Я медленно кивнула.

— Да.

— Одна?

Я смотрела ему прямо в глаза.

— Да.

Его губы сжались.

— И что ты там делала в десятом часу вечера?

— Разговаривала.

— О чём?

— О том, о чём не обязана перед тобой отчитываться.

Отец встал.

Мы почти сравнялись ростом, но от него всё равно всегда шло то самое ощущение силы, к которому я привыкла с детства. Обычно оно успокаивало. Сегодня — бесило.

— Обязана, когда речь идёт о нём.

— Нет.

— Есения.

— Нет, — повторила я уже жёстче. — Ты не можешь запрещать мне встречаться с человеком только потому, что тебе так удобнее.

— Это не человек. Это Ордынцев.

— И что?

— И то, что он старше тебя, жёстче тебя и опаснее, чем ты понимаешь.

— А ты не думал, что я, может быть, не хочу безопасно?

Глаза отца опасно сузились.

— Ты хоть слышишь себя?

— Отлично слышу. И впервые, между прочим, говорю тебе прямо: не лезь.

— Поздно.

Вот теперь стало совсем нехорошо.

— Что значит поздно?

Он выдержал паузу.

Слишком театральную.

Слишком тяжёлую.

— Это значит, что я уже поговорил с ним.

У меня внутри всё резко оборвалось.

— Когда?

— Сегодня.

— О чём?

— О тебе.

— Ты… — у меня даже дыхание сбилось. — Ты в своём уме?

— Более чем.

— И что ты ему сказал?

— То, что должен был сказать любой отец. Чтобы держался от тебя подальше.

Меня затрясло не от страха — от ярости.

— Ты вообще кто такой, чтобы решать это за меня?!

— Я твой отец!

— А не мой владелец!

— Пока ты живёшь в моём доме…

— Вот оно что, — перебила я, чувствуя, как от злости дрожит голос. — Значит, дело в доме? Хорошо. Отлично. Тогда мне нужно просто перестать здесь жить?

Он замолчал.

А я уже знала: попала.

Слишком точно. Слишком глубоко.

— Есения, не переворачивай.

— Нет, это ты не переворачивай! Ты хочешь контролировать всё — с кем я работаю, куда езжу, на кого смотрю, рядом с кем дышу! И прикрываешь это заботой.

— Это и есть забота!

— Нет! Это страх, что хоть раз я выберу не тебя!

После этих слов в комнате стало так тихо, что я услышала собственное сердцебиение.

Громкое. Бешеное.

Отец смотрел на меня так, будто я только что ударила его.

Может, так и было.

— Ты не понимаешь, что говоришь, — произнёс он наконец.

— Прекрасно понимаю.

— Тогда слушай меня очень внимательно. С Ордынцевым у тебя ничего не будет.

Я рассмеялась.

Тихо. Без радости.

— Поздно, пап.

Он замер.

Только на секунду.

Но мне хватило.

— Что именно поздно? — спросил он очень спокойно.

Слишком спокойно.

Я почувствовала, как всё внутри собирается в кулак.

Сказать правду?

Сейчас?

Здесь?

Нет.

Это взорвёт дом.

Разрушит всё.

И, возможно, уже никогда не даст ничего исправить.

Поэтому я ответила по-другому:

— Поздно запрещать мне чувствовать.

Отец отвернулся первым.

Провёл рукой по лицу.

— Иди спать, Есения. Потому что сейчас я не хочу говорить тебе то, о чём потом пожалею.

— А я не хочу слушать.

Я развернулась и вышла, стараясь не показывать, как дрожат руки.

Только в комнате, закрыв дверь, дала себе выдохнуть.

И почти сразу схватилась за телефон.

Написала Матвею одно короткое:

Он знает, что я у вас была.

Ответ пришёл быстро.

Ты в порядке?

Я смотрела на эти три слова и понимала: вот она, моя самая большая слабость. Даже не любовь. Пока ещё нет.

Просто тот факт, что после скандала с отцом мне первым хочется писать именно ему.

Я ответила:

Нет.

Телефон завибрировал почти сразу.

Он не написал.

Позвонил.

— Собирай вещи, — сказал Матвей вместо приветствия.

Я замерла.

— Что?

— Ты слышала.

— Матвей…

— Есения, я сейчас не в том состоянии, чтобы второй раз за сутки проявлять чудеса выдержки. Если Волков перешёл эту грань, дальше будет только хуже.

Я села на край кровати.

— Вы предлагаете мне сбежать?

— Я предлагаю тебе не ждать, пока за тебя снова всё решат.

Сердце колотилось как сумасшедшее.

— Это безумие.

— Да.

— И ужасная идея.

— Согласен.

— Тогда почему мне так хочется сказать «да»?

На том конце повисла короткая тишина.

Потом он очень тихо сказал:

— Потому что ты уже выбрала.

---

Глава 15

Глава 15

Я не сбежала той ночью.

Не потому, что передумала.

Потому что испугалась.

Не Матвея. Не отца. Не скандала. Саму себя.

Испугалась того, как легко готова была встать, открыть шкаф и начать складывать вещи. Как будто одна его фраза — собирай вещи — уже звучала для меня правильнее, чем весь дом, в котором я выросла.

Это был плохой знак.

Очень.

Поэтому я осталась.

Но спала плохо. Просыпалась каждый час, хваталась за телефон, перечитывала короткую переписку и чувствовала, как внутри медленно, болезненно меняется что-то важное.

Утром я написала ему первой:

Я не уехала.

Ответ пришёл через пару минут:

Знаю.

Я уставилась на экран.

Откуда?

Потому что если бы уехала, ты бы уже спорила со мной у кофемашины.

Невольно улыбнулась.

И тут же возненавидела себя за эту улыбку.

Потому что слишком много счастья было в одной дурацкой фразе.

---

В офис я приехала настороженной.

После ночного разговора.

После скандала.

После понимания, что дальше спокойно уже не будет.

Марина, едва увидев меня, сразу скривилась:

— О-о. Лицо «я почти сбежала с любимым мужчиной, но решила пока не разрушать семейный особняк» тебе идёт.

Я остановилась.

— Иногда мне кажется, что ты ведьма.

— Нет. Я просто женщина, которая работала рядом с Ордынцевым дольше трёх месяцев и научилась считывать выражение лиц тех, кто из-за него теряет сон.

Я опустила сумку на стол.

— Это так заметно?

— Только тем, кто умеет смотреть.

Я хотела ответить, но дверь кабинета Матвея резко открылась.

И он вышел не один.

Рядом с ним шла Алиса.

Та самая.

И выглядела она слишком уверенно, слишком спокойно и слишком так, будто знает, где находится и кому здесь можно касаться.

Потому что у двери она легко положила ладонь ему на предплечье.

Мир внутри меня мгновенно качнулся.

Неприятно.

Резко.

— Спасибо, что нашёл время, — сказала она мягко. — Я знала, что ты не откажешь.

Матвей уже открыл рот, но именно в этот момент она заметила меня.

И улыбнулась.

Спокойно. Вежливо. Почти ласково.

— Есения, добрый день.

— Добрый, — ответила я, чувствуя, как у меня леденеют пальцы.

Матвей перевёл взгляд на меня. И по тому, как мгновенно изменилось выражение его лица, я поняла: он всё увидел. И мою злость. И этот глупый, обжигающий укол ревности. И то, как мне внезапно захотелось уйти, чтобы не устраивать здесь дешевую сцену.

Я расправила плечи.

Нет уж.

Не дождутся.

— Марина, мне нужны материалы по «Гарант-Строю», — сказала я ровно, не глядя больше ни на Алису, ни на Матвея.

— Уже у тебя на почте, — отозвалась Марина, слишком бодро для этой ситуации.

Алиса склонила голову.

— Приятно видеть, что ты так быстро освоилась у Матвея.

У Матвея.

Как нежно.

Я медленно повернулась к ней.

— Мне тоже приятно видеть, что у него настолько насыщенная социальная жизнь.

На долю секунды в её глазах мелькнуло что-то холодное.

Потом улыбка вернулась.

— Не сомневаюсь.

Она ушла.

Не торопясь.

С достоинством.

Как женщина, которая уверена, что её значение в жизни мужчины давно подтверждено, и появление молоденькой стажёрки не повод нервничать.

Как же я её уже не любила.

Матвей проводил её взглядом и сразу же повернулся ко мне.

— В кабинет.

— Не хочу.

— Есения.

— Нет, правда, не хочу. Я, может быть, слишком молода и импульсивна, но даже мне хватает ума не обсуждать с мужчиной его женщин прямо у ресепшена.

Марина очень деликатно растворилась в воздухе.

Матвей смотрел на меня так, будто разрывался между желанием наорать и тем, что куда сильнее хотел сделать совсем другое.

— В кабинет. Сейчас.

Я вошла первой.

И сразу развернулась к нему, едва дверь закрылась.

— Только не надо мне сейчас рассказывать, что я всё не так поняла.

— Хорошо, не буду.

— Прекрасно. Тогда расскажите, как именно надо понимать женщину, которая приходит к вам с утра, трогает вас так, будто имеет на это право, и смотрит на меня так, будто я здесь временный беспорядок.

Матвей медленно подошёл ближе.

— Ты ревнуешь.

— Вы поразительно самодовольны.

— И всё же.

Я вскинула подбородок.

— Да. Ревную. Довольны?

Он замер.

И вот теперь, кажется, действительно был доволен.

Не радостно, не мерзко, не победно.

А так, как бывают довольны люди, которым наконец перестали врать.

— Спасибо за честность, — тихо сказал он.

— Не бесите меня ещё сильнее.

— Алиса пришла по делу.

— Конечно.

— У неё проблемы с братом.

— Безумно трогательно.

— Есения.

— Что?

— Ты мне веришь?

Вот так.

В лоб.

Без защиты.

Я молчала всего секунду.

— Да.

— Тогда заканчивай устраивать пожар на ровном месте.

Я усмехнулась.

— Вы хотите невозможного.

Он подошёл вплотную.

— Нет. Я хочу, чтобы ты привыкала к одной простой мысли.

— Какой?

Его пальцы скользнули по моей шее, вызывая дрожь во всём теле.

— Что если я рядом с тобой, то это уже не пустое место.

Сердце больно толкнулось в груди.

— Тогда скажите это громче, — шепнула я.

— Зачем?

— Чтобы я перестала себя накручивать.

Он посмотрел на меня долго. Очень внимательно.

— Ты мне нужна, Есения.

Всё.

После этих слов внутри меня уже не осталось ничего целого.

Ни гордости.

Ни защиты.

Ни привычной лёгкости.

Только он.

И страшное, слишком большое чувство, которому я пока не решалась дать имя.

— Это ужасно, — тихо сказала я.

— Что именно?

— То, как быстро я перестаю злиться, когда вы говорите со мной вот так.

Он едва заметно улыбнулся.

— Привыкай.

— Самоуверенный.

— Твоя проблема в том, что тебе это нравится.

Я хотела ответить колкостью.

Честно.

Очень хотела.

Но в этот момент меня резко замутило.

Так сильно, что я схватилась за край стола и зажмурилась.

Матвей мгновенно напрягся.

— Что с тобой?

— Ничего… — выдохнула я. — Просто…

Тошнота отступила так же внезапно, как накатила.

Я глубоко вдохнула и выпрямилась.

— Наверное, кофе с утра был дрянной.

Он не выглядел убеждённым.

— Ты побледнела.

— Значит, становлюсь благороднее.

— Есения.

— Всё нормально, правда.

Матвей ещё секунду смотрел подозрительно, потом всё-таки отпустил.

А я впервые за весь этот хаос почувствовала очень странный, едва ощутимый укол тревоги.

Словно тело пыталось сказать мне что-то раньше, чем я была готова услышать.

Но я отмахнулась.

Слишком рано.

Слишком много всего происходило, чтобы ещё и это всерьёз обдумывать.

Я тогда ещё не знала, что именно с этого момента моя жизнь уже начала медленно, неотвратимо уходить с рельсов.

Глава 16

Глава 16

После того странного приступа тошноты я целый день делала вид, что ничего не произошло.

Матвей — тоже.

Но делал он это хуже.

Потому что если я могла прикрыться болтовнёй, язвительностью и деловой суетой, то он прикрывался только напряжённым молчанием и слишком внимательными взглядами. А это читалось ещё легче.

В какой-то момент, когда я наклонилась за папкой, он резко сказал:

— Сядь.

Я подняла голову.

— Простите?

— Сядь и не двигайся минуту.

— О, как властно. А если я сейчас проникнусь и начну плохо себя вести?

Он смотрел без улыбки.

— Есения.

Я выпрямилась и всё-таки села.

— Вы так говорите, будто я умираю.

— Я так говорю, потому что ты уже второй раз за день бледнеешь.

— И что? Может, это реакция на вашу бывшую с идеальными скулами.

— Хватит, — спокойно, но жёстко оборвал он. — Тебя тошнило?

Я замолчала.

Совсем ненадолго.

— Было немного.

— Когда?

— Утром. И сейчас. Но уже прошло.

— Ты ела?

— Да.

— Что?

— Вы меня допрашиваете или заботитесь?

— Отвечай.

— Йогурт, кофе и половину тоста.

Матвей закрыл глаза.

— Прекрасно.

— Ну спасибо.

— Это не еда.

— Это жизнь стажёра, который с утра воюет с юристами и собственными чувствами.

Он поднялся из-за стола.

— Мы едем.

— Куда?

— Обедать.

— Я вообще-то работаю.

— Нет. Сейчас ты едешь со мной.

— Вы не допускаете, что у меня может быть мнение?

— Допускаю. Но сегодня оно меня не интересует.

Я возмущённо открыла рот.

И закрыла.

Потому что в его голосе было что-то такое, после чего спорить стало почти приятно, но бессмысленно.

---

Он отвёз меня не в ресторан.

В аптеку.

Я стояла у витрины, смотрела, как Матвей что-то негромко уточняет у фармацевта, и чувствовала себя одновременно пятилетним ребёнком, тяжело больной принцессой и полной идиоткой.

— Вы серьёзно? — спросила я, когда он подошёл ко мне с пакетом.

— Более чем.

— Это унизительно.

— Это витамины и что-то для желудка, не драматизируй.

— Вы купили мне лекарства.

— Пока только на случай, если ты и дальше будешь питаться воздухом, кофе и упрямством.

— Воздухом и упрямством я питаюсь давно. Ничего, жива.

— Меня это уже не устраивает.

Я замерла.

Вот так просто.

Без пафоса.

Без романтики.

Но сердце от его слов почему-то ударилось о рёбра сильнее, чем от любого признания.

---

К вечеру мне действительно стало легче.

И физически.

И морально — ровно до того момента, пока на парковке у офиса меня не перехватил Неверов.

Он стоял у своей машины, опираясь локтем на крышу, и выглядел так, будто случайность эта была тщательно отрепетирована.

— Есения.

Я остановилась на расстоянии.

— Вы меня преследуете?

— Пока только пересекаюсь.

— Тогда советую выбирать маршруты подальше от моих.

Он усмехнулся.

— Вы всё время защищаетесь. От всех.

— Только от тех, кто вызывает желание помыть руки после разговора.

В его глазах мелькнул интерес.

— А вы острая.

— А вы навязчивый.

— Я хотел просто предупредить.

— О чём?

Он стал серьёзнее.

— Ордынцев не тот, кем кажется.

Я тихо рассмеялась.

— Боже, как оригинально. Вы с моим отцом одну методичку делите?

— Я не шучу.

— А я и не смеюсь. Вы оба говорите о нём так, будто он чудовище, а я наивная дура. Проблема в том, Артём, что я видела его намного ближе, чем вы думаете. И свою голову пока никому не одалживала.

На этих словах он резко прищурился.

А я поняла, что чуть не перегнула.

Почти проговорилась.

— Осторожнее, — тихо сказал он. — Иногда женщинам кажется, что они всё контролируют. А потом оказывается, что ими просто очень удобно пользовались.

Во мне мгновенно вспыхнула злость.

— Это вы сейчас про себя?

Он хотел ответить, но за моей спиной уже раздался голос Матвея:

— Отойди от неё.

Холодный.

Жёсткий.

Опасный до мурашек.

Я обернулась.

Матвей шёл к нам быстрым шагом, и по выражению его лица было ясно: сейчас вечер перестанет быть томным.

Неверов выпрямился, но не отступил.

— Спокойнее. Мы просто разговариваем.

— Я сказал, отойди.

— А то что?

Я даже дышать перестала.

Потому что между ними в эту секунду было слишком много мужского. Силы. Старой вражды. Холодной оценки. Будто оба давно ждали момент, когда можно будет перестать улыбаться.

Матвей остановился рядом со мной.

Слишком близко.

Так, что я почувствовала тепло его плеча.

— Есения, в машину.

— Я сама…

— В машину.

Я не спорила.

Не потому, что испугалась.

Потому что поняла: ещё слово — и они сцепятся.

И уже из салона видела, как Неверов что-то говорит. Как Матвей отвечает коротко. Жёстко. Как они смотрят друг на друга без тени вежливости.

Когда Матвей сел за руль, в машине стало слишком тихо.

— Ну? — спросила я через минуту.

— Что «ну»?

— Вы собираетесь объяснить, почему вокруг меня внезапно кружат мужчины с выражением лиц «мы сейчас будем спасать глупую девочку от неправильного выбора»?

Он завёл двигатель.

— Потому что некоторые мужчины плохо понимают слово «нет».

— Вы сейчас о ком именно?

— О Неверове. И о твоём отце.

Я усмехнулась.

— А вы, конечно, образец уважения к женским границам.

Он бросил на меня короткий взгляд.

— Я хотя бы спрашиваю.

И всё.

Одной фразой выбил почву из-под ног.

---

Глава 17

Глава 17

Следующие несколько дней прошли в опасном равновесии.

Снаружи — работа.

Встречи.

Документы.

Суды.

Дома — отец, который делал вид, что всё под контролем, но начал звонить мне чаще и задавать слишком много уточняющих вопросов.

Внутри — я.

С чувством, что хожу по тонкому льду в туфлях на шпильках.

С Матвеем мы не обсуждали Неверова напрямую. Но я слишком хорошо видела, как изменился его ритм. Он стал напряжённее. Резче. Чаще проверял телефон. Несколько раз просил Марину отменить встречи без объяснений.

А ещё… стал чаще смотреть на меня так, будто хотел запомнить.

И это почему-то пугало сильнее всего.

Потому что так не смотрят мужчины, которые уверены, что впереди только приятное.

---

В пятницу вечером он привёз меня к себе.

Не спрашивая.

Просто после офиса сказал:

— Поехали.

— Куда?

— Ко мне.

— Как небрежно звучит приглашение, — фыркнула я, хотя сердце уже колотилось как безумное.

— Это не приглашение. Это необходимость.

— И в чём же она?

— Мне нужно убедиться, что ты поужинаешь нормально и не сорвёшься снова на кофе вместо жизни.

— Господи, вы ужасно неромантичны.

— Зато эффективен.

Его квартира оказалась именно такой, как я и представляла.

Большая. Сдержанная. Идеально выверенная. Много дерева, графита, стекла. Ни одной случайной вещи. Ни одного намёка на хаос.

— У вас тут даже стены дисциплинированные, — пробормотала я, проходя в гостиную.

— Им приходится.

— А живые люди выживают?

— С трудом.

Я обернулась и увидела, что он смотрит на меня уже совсем не как хозяин квартиры на гостью.

И от этого внутри стало жарко.

Ужинать мы, конечно, начали прилично.

За столом.

С едой.

С разговорами.

Я рассказывала что-то про преподавателя, который в университете умудряется внушать ужас одним кашлем. Матвей слушал, иногда усмехался, иногда задавал уточняющие вопросы.

И вот в эти короткие спокойные моменты мне становилось особенно страшно.

Потому что хотелось слишком многого.

Не только его рук.

Не только поцелуев.

Хотелось вот этого — быть рядом, говорить ерунду, слышать, как он хмыкает, видеть, как в жёстком лице проступает живая усталость, когда он наконец перестаёт быть для всех остальных железным.

Это было уже совсем не про игру.

И признать это себе было неприятно почти физически.

После ужина я подошла к огромному окну.

Город внизу светился, как будто вообще не подозревал, какие личные катастрофы у людей разворачиваются на его фоне.

— Останься, — сказал Матвей за моей спиной.

Я даже не обернулась.

Просто застыла.

— Это сейчас приказ, просьба или ошибка? — тихо спросила я.

Он подошёл ближе.

— Это то, чего я хочу.

— А если я соглашусь, назад всё равно уже не будет.

— Я знаю.

— А если я испугаюсь утром?

— Тогда я никуда не денусь.

Вот и всё.

На этой фразе я сдалась окончательно.

Потому что сколько бы я ни хорохорилась, сколько бы ни строила из себя женщину, которая всегда всё контролирует, именно этого мне и хотелось услышать.

Что он не денется.

Хотя бы до утра.

Я повернулась к нему и очень честно сказала:

— Тогда останусь.

---

Ночью я почти не спала.

Не потому что было плохо.

Наоборот.

Слишком хорошо.

Слишком тихо.

Слишком правильно было лежать рядом с ним и чувствовать его руку у себя на талии так, будто ей там и место.

В какой-то момент я осторожно приподнялась на локте и посмотрела на него.

Спящий Матвей Ордынцев был отдельным видом мужского безобразия.

Потому что исчезала вся его собранность, вся опасная холодность, и оставался просто очень уставший сильный мужчина, которому почему-то именно рядом со мной стало возможно расслабиться.

Грудь вдруг болезненно сжало нежностью.

Я медленно провела пальцами по его плечу.

И в эту секунду поняла, что вляпалась глубже, чем думала.

Гораздо глубже.

---

Глава 18

Глава 18

Утром всё испортил мой отец.

Как символично.

Я проснулась от вибрации телефона и, ещё толком не открыв глаза, нащупала его на тумбочке.

Папа

Сердце резко провалилось вниз.

Чёрт.

Я повернула голову. Матвей уже не спал. Лежал на спине, одну руку закинув за голову, и смотрел на меня так спокойно, будто подобные сцены не должны были превращать мою нервную систему в пепел.

— Ответь, — тихо сказал он.

— Вы с ума сошли? Я у вас в постели.

— И что?

— И то! Это веская причина паниковать.

На его губах мелькнула тень улыбки.

— Есения, отвечай.

Я приняла вызов и постаралась, чтобы голос звучал максимально сонно и максимально нейтрально.

— Да, пап?

— Ты где?

Господи, как же я ненавижу этот вопрос.

— Дома.

Матвей повернул голову и посмотрел на меня так, что мне тут же захотелось треснуть его подушкой. Потому что смешинки в его глазах были совершенно неуместны в условиях моей моральной катастрофы.

— Врёшь, — спокойно сказал отец.

Я села.

— С чего ты взял?

— Потому что я сейчас у тебя дома.

Мир качнулся.

— Что?

— Спустись.

Он сбросил.

Я сидела, сжимая телефон, и пыталась дышать.

— Что он сказал? — уже без улыбки спросил Матвей.

— Он у меня дома.

Матвей выругался вполголоса, откинул одеяло и встал.

Очень зря.

Потому что в такой момент смотреть на него полураздетого и собранного одновременно было запрещённым уровнем издевательства.

— Поеду с вами, — сказала я.

— Нет.

— Матвей.

— Нет. Ты поедешь одна.

— Почему?

Он натянул рубашку и повернулся ко мне.

— Потому что если мы вместе заявимся к Волкову после ночи, он начнёт думать не головой.

— Он и так уже не ею думает.

— Есения.

— Я не хочу ехать одна.

— Знаю. Но так надо.

Я сжала губы.

— Вы меня бесите.

— Это взаимно. Одевайся.

---

Дом встретил меня тишиной хуже любой истерики.

Отец стоял у окна в гостиной и даже не обернулся сразу, когда я вошла.

— Ну? — спросила я первой, потому что терпеть эти паузы уже не могла.

Он повернулся.

Посмотрел на меня.

Слишком внимательно.

Слишком долго.

И сразу всё понял.

По волосам.

По глазам.

По тому, как я стояла.

По тому, что вру сейчас даже не пытаюсь.

— Ты была у него.

Не вопрос.

Опять.

Я кивнула.

— Да.

Отец усмехнулся.

Коротко. Без радости.

— Быстро.

— Пап…

— Не надо. Только не надо вот этой интонации, будто ты сейчас жертва обстоятельств.

Я сжала пальцы в кулак.

— Я и не жертва.

— Тогда кто? Девочка, которая решила доказать миру, что взрослая?

— Женщина, которая сама решает, с кем ей быть.

Его взгляд мгновенно стал ледяным.

— Не с ним.

— Поздно.

— Я тебе сказал — нет.

— А я тебе — это уже не твой выбор!

Отец шагнул ко мне.

— Ты хоть понимаешь, чем это закончится?

— А ты понимаешь, что уже закончил тем, что я тебе больше не доверяю?

Он замер.

Только на секунду.

Но я снова увидела, как точно попала.

И почему-то от этого не стало легче.

— Он тебя сломает, — глухо сказал отец.

— Нет. Это сейчас делаешь ты.

Мы стояли друг против друга, и впервые в жизни я реально чувствовала: ещё немного — и между нами треснет что-то, что уже не склеить.

И именно тогда отец сменил тактику.

Слишком резко.

Слишком спокойно.

— Хорошо. Хочешь по-своему? Пожалуйста. Но тогда и взрослые последствия принимай сама.

Мне не понравился этот тон.

Совсем.

— Что это значит?

Он отвёл взгляд.

— Ничего. Пока.

Пока.

Вот это «пока» и стало самым неприятным словом за всё утро.

---

Глава 19

Глава 19

В понедельник Матвей был особенно собран.

И это было плохим знаком.

Потому что чем спокойнее он выглядел снаружи, тем больше опасности обычно скапливалось под этой сдержанностью.

Он почти не шутил.

Почти не отвлекался.

Только раз, проходя мимо моего стола, положил ладонь мне на плечо и тихо спросил:

— Как он?

Я поняла сразу, о ком речь.

— Злой. Очень.

— Ты в порядке?

Я посмотрела на него.

И соврала бы, если бы рядом были люди, но в коридоре в этот момент никого не оказалось.

— Нет.

Он задержал пальцы на моём плече на секунду дольше, чем следовало.

— Потерпи ещё немного.

— Это вы сейчас про работу или про жизнь?

— Про всё.

И ушёл.

А я осталась сидеть с совершенно дурацким ощущением, что если бы он сейчас позвал, я бы сорвалась с места за ним без вопросов.

Это надо было срочно лечить.

Жаль, что лекарства от Матвея Ордынцева ещё не изобрели.

---

Беда пришла ближе к вечеру.

И, как это обычно бывает, сначала выглядела как обычный пакет с документами.

Курьер привёз в офис запечатанный конверт без отправителя. Марина принесла его мне, потому что Матвей в это время был на встрече.

— Лично в руки, — сказала она. — Для Матвея Сергеевича.

Я повертела конверт в руках.

Тяжёлый.

Плотный.

Странный.

— От кого?

— Курьер не знает.

— Очень обнадёживает.

Я уже собиралась отнести его в кабинет, когда телефон зазвонил.

Отец.

Разумеется.

— Да?

— Ты ещё в офисе?

— Как видишь, да.

— Отлично. Через час будь дома. Нужно поговорить.

Я закатила глаза.

— Пап, у меня вообще-то работа.

— Это важнее.

— Для тебя всё важнее.

— Есения.

— Ладно, поняла.

Сбросив звонок, я раздражённо бросила телефон на стол, схватила конверт и понесла в кабинет Матвея.

Положила на стол.

И забыла о нём.

Потому что дальше день посыпался очень быстро: звонок от клиента, срочная правка документа, перенос встречи, потом Матвей, который выдернул меня в переговорную, чтобы я срочно нашла одну справку по делу.

К вечеру я уже вообще не помнила ни про курьера, ни про странный конверт, ни про то, что на столе Матвея могло лежать что-то, что лучше было бы не оставлять без внимания.

Иногда судьба не устраивает красивых предупреждений.

Иногда она просто терпеливо ждёт, пока ты сама всё сделаешь за неё.

---

Домой я приехала вымотанной.

Отец, к моему удивлению, не кричал.

Не давил.

Не устраивал допрос.

Он был почти… мягким.

И именно это насторожило больше всего.

— Садись, — сказал он, когда я вошла в кабинет.

Я села.

— Что случилось?

— Я хотел извиниться.

Я уставилась на него.

— Что?

— За последние дни. Я перегнул.

Это было настолько неожиданно, что я даже не сразу нашлась, что сказать.

— Пап…

— Нет, послушай. Ты взрослая. Я не имею права решать за тебя всё. Мне не нравится Ордынцев, и моё мнение не изменилось. Но давить я не должен был.

Я смотрела на него и не понимала, что чувствую.

Облегчение?

Подозрение?

Ностальгию по тому отцу, который раньше умел быть просто папой, а не системой контроля и управления?

— Спасибо, — тихо сказала я.

Он встал, обошёл стол и впервые за последние дни просто поцеловал меня в макушку.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, Есения. Даже если мне не нравится твой выбор.

Вот после этого у меня в груди всё сжалось.

Потому что я слишком сильно хотела ему верить.

Слишком.

И именно это было самым опасным.

---

Глава 20

Глава 20

На следующий день Матвей был в ярости.

Не той, где мужчина повышает голос и хлопает дверями.

Хуже.

Той, где он становится слишком тихим.

Слишком холодным.

Слишком собранным.

Я поняла это сразу, как только вошла в офис.

Марина даже не пыталась шутить.

— Что случилось? — спросила я, опуская сумку на стол.

Она подняла на меня тревожный взгляд.

— Утечка.

У меня внутри всё резко похолодело.

— Какая?

— По делу Еремина. Пропали материалы внутренней экспертизы. И сегодня утром они уже оказались у противоположной стороны.

Я замерла.

— Как это вообще возможно?

Марина пожала плечами.

— Если бы мы знали.

В кабинете Матвея что-то глухо ударилось о стену.

Я вздрогнула.

— Он там?

— Да. И я бы на твоём месте…

— Уже поздно.

Я вошла без стука.

Матвей стоял у окна. Без пиджака. С расстёгнутыми верхними пуговицами рубашки. Пальцы сжаты в кулак.

Он обернулся.

И я впервые за всё время действительно испугалась его взгляда.

Не за себя.

За то, что случилось.

— Что произошло? — спросила я тихо.

Он несколько секунд просто смотрел на меня.

Потом произнёс:

— Вчера на моём столе был конверт.

Сердце дрогнуло.

— Да. Курьер привёз. Я положила его вам.

— И кто ещё его видел?

Я нахмурилась.

— Не знаю. Никто? Я принесла и ушла.

— Ты уверена?

— Конечно.

Матвей подошёл к столу, взял прозрачный файл и кинул передо мной.

Я посмотрела.

Распечатки писем. Номер экспертизы. Скан подписи. И сопроводительная записка о передаче документов.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что именно я вижу.

А когда поняла — стало дурно.

Потому что подпись в журнале выдачи курьера стояла моя.

И рядом — отметка, что документы получены и переданы доверенному лицу.

— Это… что? — выдохнула я.

— Это то, из-за чего у меня сейчас может рухнуть крупное дело, — очень спокойно сказал Матвей. — И единственный человек, который забирал вчера пакет лично, — ты.

Я подняла на него глаза.

— Вы сейчас на что намекаете?

— Я не намекаю. Я спрашиваю.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно.

Я смотрела на него и не могла поверить.

Правда не могла.

После всего.

После его квартиры.

После ночей.

После «ты мне нужна».

— Вы думаете, это я? — спросила я почти шёпотом.

Он отвёл взгляд.

И этим сделал только хуже.

— Я думаю, что именно ты держала пакет в руках, — сказал он сухо. — И мне нужно понимать, что с ним произошло дальше.

— Я принесла его вам.

— Этого конверта не было среди документов, которые должны были оказаться у меня.

Во мне медленно, страшно поднималась злость.

Сначала на ситуацию.

Потом на его тон.

Потом на сам факт, что он вообще допускает…

— Матвей, вы же не можете всерьёз считать, что я способна вас подставить.

Он молчал.

И вот это молчание ударило больнее крика.

— Господи, — я отступила на шаг. — Вы правда не знаете, верить мне или нет.

— Я пытаюсь разобраться.

— Нет. Вы пытаетесь решить, достаточно ли я глупа или достаточно ли я лжива!

— Есения…

— Не смейте сейчас делать вид, что это просто работа! — сорвалась я. — Потому что если между нами действительно есть хоть что-то, то вы должны знать: я бы никогда не продала вас за какой-то чёртов конверт!

— Тогда объясни, как это произошло.

Я зажмурилась, пытаясь вспомнить вчерашний день по секундам.

Курьер.

Отец.

Звонок.

Раздражение.

Спешка.

Переговорная.

Матвей.

И вдруг меня обожгло воспоминанием.

Отец.

Его внезапная мягкость вечером.

Его слова.

Его спокойствие.

Слишком спокойствие.

Я медленно открыла глаза.

— Мне нужно домой.

Матвей нахмурился.

— Сейчас?

— Да.

— Есения, мы не закончили.

— Нет. Как раз только начали.

Я вышла, не дожидаясь разрешения.

И уже в лифте поняла: если моя догадка верна, то этот день станет точкой, после которой всё полетит к чёрту.

---

Глава 21

Глава 21

Я ворвалась домой без звонка, без предупреждения, без остатков самообладания.

Отец был в кабинете.

Разумеется.

Сидел за столом и просматривал какие-то бумаги с видом человека, у которого всё под контролем.

Меня затрясло от одного этого спокойствия.

— Ты это сделал? — спросила я с порога.

Он поднял на меня взгляд.

— Что именно?

— Не играй со мной! — выкрикнула я и хлопнула ладонью по столу. — Конверт. Документы. Утечка. Это был ты?

На секунду в его глазах мелькнуло раздражение.

Потом — холод.

Он отложил ручку.

— Есения, сядь.

— Нет!

— Тогда хотя бы говори тише.

— Ты подставил его? Моими руками?

Он молчал достаточно долго, чтобы я всё поняла без слов.

И именно это окончательно выбило воздух из лёгких.

— Господи, — выдохнула я. — Ты правда это сделал.

— У меня не было выбора.

Те же слова.

Тот же тон.

Я уже слышала это когда-то в голове — как самый ужасный возможный вариант. Но не думала, что он прозвучит так буднично.

— Выбор был! — сорвалась я. — Всегда был!

— Нет, когда тебя прижимают по-настоящему.

— Не смей оправдываться!

— Есения, прекрати истерику.

— Это не истерика! Это шок! — меня трясло так, что я едва держалась на ногах. — Ты использовал меня как курьера. Как удобную слепую дуру. Ты специально сделал вид, что миришься со мной, чтобы…

Я не договорила.

Горло сжало.

Отец встал.

— Я защищал себя.

— За мой счёт?!

— За счёт Ордынцева, — жёстко поправил он. — И если хочешь знать правду, он давно стоял у меня поперёк горла.

— Но не через меня!

— А по-другому не получилось бы.

Слова ударили так, будто он влепил мне пощёчину.

Я смотрела на него и не узнавала.

Или наоборот — впервые увидела таким, какой он есть, когда дело касается не любви, а власти.

— Ты чудовище, — прошептала я.

— Нет. Я мужчина, который не собирается позволять другим ломать себе жизнь.

— А мне, значит, можно?

Он поморщился.

— Ты слишком драматизируешь.

Я рассмеялась.

Сквозь слёзы.

Сквозь дрожь.

— Нет, пап. Это ты просто не понимаешь, что сделал. Ты не Матвея сейчас подставил. Ты меня уничтожил.

Он шагнул ко мне.

— Есения, успокойся.

— Не прикасайся ко мне!

Я отшатнулась.

И в этот момент меня снова резко замутило.

Сильнее, чем в прошлый раз.

Так, что пришлось вцепиться в край стола.

Отец нахмурился.

— Что с тобой?

Я подняла на него глаза.

И в ту же секунду почему-то испугалась.

Не его.

Себя.

Собственного тела, которое странно вело себя уже второй день подряд.

Нет.

Нет-нет-нет.

Не сейчас.

Только не это.

Я резко выпрямилась.

— Ничего.

— Ты бледная.

— Я в порядке.

— Есения…

— Оставь меня в покое!

Я выбежала из кабинета прежде, чем он успел что-то ещё сказать.

Заперлась в ванной и стояла, прижавшись лбом к холодной плитке, пока в голове медленно и страшно складывалось то, о чём я пока не хотела даже думать.

Тошнота.

Задержка.

Раздражительность.

Слабость.

Господи.

Нет.

Только не сейчас.

Когда всё и так рушится.

---

Глава 22

Глава 22

Я купила тест по дороге домой.

Не в аптеке у офиса. Не рядом с домом.

За два квартала. В незнакомом месте. У женщины, которая даже не посмотрела на меня толком, просто пробила покупку и пожелала хорошего вечера.

Хотелось рассмеяться.

Какого именно хорошего вечера, если я стояла в очереди с ощущением, что мир вот-вот расколется пополам?

Квартира встретила меня тишиной.

Матвея не было.

Я даже не знала, рада этому или нет.

Потому что после всего, что случилось, я не была уверена, что выдержу его взгляд. Тот самый — тяжёлый, разочарованный, настороженный. Взгляд человека, который теперь не знает, можно ли мне верить.

А если я права…

Если действительно права…

Тогда всё становится ещё страшнее.

Я долго стояла в ванной, сжимая коробку в пальцах, и никак не могла заставить себя открыть её.

В какой-то момент поймала собственное отражение в зеркале.

Бледная.

С покрасневшими глазами.

С лицом женщины, которая слишком быстро прожила чужую драму и вдруг поняла, что тело уже пишет для неё следующую главу.

— Нет, — шепнула я своему отражению. — Нет.

Но руки всё равно дрожали, когда я доставала тест.

Минуты ожидания были самыми длинными в моей жизни.

Длиннее первого суда, первого поцелуя, первой ссоры с отцом, любого унижения, любого ожидания ответа.

Я сидела на краю ванны, впившись взглядом в полоски, и чувствовала, как стук сердца расползается по всему телу.

Одна.

Потом вторая.

Мир не рухнул мгновенно.

Он просто перестал быть прежним.

Я смотрела на две полоски и не могла вдохнуть.

Слёзы пошли сами.

Тихо.

Без истерики.

Без крика.

Не от ужаса даже.

От масштаба.

От невозможности.

От того, что где-то между запретом, страстью, чужими играми, моим упрямством и его руками во мне уже зародилась новая жизнь.

От Матвея.

От мужчины, который, возможно, сейчас не верит мне.

Я прижала ладонь к губам, чтобы не разрыдаться в голос.

Господи.

Что теперь?

И главный вопрос, от которого становилось по-настоящему страшно:

кому я скажу первому?

Отцу — который использовал меня и разрушил всё?

Или Матвею — который смотрел на меня так, будто не знает, не предала ли я его?

Я сидела так долго.

Пока не услышала, как в квартире щёлкнул замок.

Матвей вернулся.

Сердце подскочило к горлу.

Ванная вдруг стала слишком маленькой, стены — слишком близкими, дыхание — слишком шумным.

Он окликнул меня из коридора:

— Есения?

Голос был усталым.

Жёстким.

И в то же время тревожным.

Я посмотрела на тест в дрожащих руках.

Потом на дверь.

И вдруг поняла, что прямо сейчас я не могу выйти к нему.

Не в таком состоянии.

Не с этой новостью.

Не после того, как между нами уже появилась трещина.

— Я в ванной, — с трудом выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Пауза.

Потом ближе.

Шаги.

— Нам нужно поговорить.

Слёзы снова подступили к глазам.

Конечно.

Потому что судьба, видимо, окончательно решила не щадить никого.

Я сжала тест так, что пластик болезненно впился в ладонь.

— Мне тоже, — прошептала я.

И впервые за всё это время по-настоящему испугалась не скандала, не отца, не подставы.

А того, что сейчас можно потерять последнее.

Глава 23

Глава 23

Я сидела на краю ванной и смотрела на дверь так, будто от одного только взгляда она могла исчезнуть.

Тест жёг ладонь.

Две полоски жгли сознание.

Матвей ждал за дверью.

А у меня внутри происходил какой-то тихий, страшный обвал. Без крика. Без красивой истерики. Просто всё привычное — в щепки.

— Есения, — его голос прозвучал ближе. — Открой.

Я сглотнула.

— Зачем?

Короткая пауза.

— Потому что я не хочу разговаривать с дверью.

— А я не хочу сейчас разговаривать вообще.

— Придётся.

Меня передёрнуло.

От тона. От усталости в нём. От того, как мало в нас обоих осталось мягкости после этого дня.

Я вытерла мокрые щёки ладонями, быстро убрала тест обратно в коробку и сунула её в нижний ящик тумбы, будто прятала не пластиковую полоску, а собственную жизнь.

Потом встала, открыла воду в раковине для вида, подышала и только после этого отперла дверь.

Матвей стоял в коридоре.

Пиджак в руке. Галстук ослаблен. Лицо осунувшееся, жёсткое. Глаза — слишком тёмные.

И именно от того, насколько он был измотан, мне стало ещё больнее.

— Ты плакала, — сказал он сразу.

— Наблюдательный.

— Есения.

— Что?

— Не начинай.

Я прислонилась плечом к косяку.

— А вы зачем пришли? Допрос продолжать?

Что-то опасно дрогнуло у него в лице.

— Нет. Если бы я хотел продолжить допрос, я бы не ждал весь вечер, пока ты сбежишь домой и разнесёшь тут полквартиры мыслями.

Я вскинула подбородок.

— Не преувеличивайте мои таланты.

— Тогда скажи честно: ты знаешь, что произошло с документами?

Мне показалось, что пол под ногами чуть качнулся.

Вот оно.

Опять.

Не «как ты».

Не «ты в порядке».

Не «мне жаль, что я тебя так прижал».

Снова это дело. Снова сомнение. Снова я — по другую сторону его доверия.

— Да, — ответила я тихо.

Матвей резко выпрямился.

— Что?

— Я знаю, кто это сделал.

Он смотрел на меня так, будто всё тело разом превратилось в напряжённый нерв.

— Кто?

Я отвела взгляд.

Не потому, что хотела скрыть.

Потому что произнести это вслух оказалось тяжелее, чем я думала.

— Мой отец.

В коридоре повисла такая тишина, что я слышала собственное дыхание.

Матвей не шевелился.

Не перебивал.

Просто ждал.

— Я поехала к нему, — продолжила я хрипло. — Он не признался сразу. Но потом… да. Это он. Через меня. Вслепую. Использовал, потому что знал: ко мне меньше всего вопросов.

Матвей закрыл глаза.

На секунду.

Только на одну.

Но за эту секунду я успела увидеть в нём слишком многое. И ярость. И усталость. И то, как он, наверное, сейчас заново прокручивает все свои решения, все наши разговоры, все моменты, когда хотел мне верить, но не мог.

— Почему ты сразу не сказала? — спросил он очень спокойно.

И это спокойствие было хуже крика.

— Потому что сначала сама не поняла. Потом поехала к нему. Потом… — я замолчала, чувствуя, как горло снова начинает жечь. — Потом вы уже смотрели на меня так, будто во мне половина вины и половина лжи.

— Это не ответ.

— А какой вам нужен?! — сорвалась я. — Красивый? Удобный? Такой, чтобы вам не было противно, что вы вообще могли обо мне так подумать?

Он сделал шаг ко мне.

— Прекрати.

— Нет, Матвей! Не прекращу! Потому что вы имели право злиться. Имеете право ненавидеть отца. Но вы смотрели на меня так, будто я способна продать вас за конверт с деньгами!

— Я не говорил, что…

— Не надо! — перебила я. — Вы не сказали это вслух, но я всё увидела.

Тишина натянулась между нами как провод.

Он провёл рукой по лицу. Медленно. Устало.

— Я был в бешенстве, — глухо сказал он. — И да, я не понимал, как это произошло. Но я не хотел верить, что ты сделала это сознательно.

— Какая щедрость.

— Есения.

— Что? Мне теперь за это благодарить?

Он вдруг резко оказался ближе. Так близко, что я перестала чувствовать границы воздуха между нами.

— Нет. Но я хочу, чтобы ты услышала: если бы я был уверен, что это сделала ты, меня бы здесь не было.

Эта фраза ударила по-своему.

Не мягко.

Не утешающе.

Но честно.

И оттого ещё больнее.

— А сейчас зачем вы здесь? — спросила я тише.

Он смотрел прямо в глаза.

— Потому что я не могу решить для себя, что меня злит сильнее: то, что сделал Волков, или то, что ты оставила меня наедине с этой мыслью.

Вот после этого я сломалась окончательно.

Не внешне.

Не красиво.

Просто почувствовала, как внутри треснуло то хрупкое, что ещё держало меня в вертикальном положении.

— Я устала, — прошептала я. — Очень.

Он медленно выдохнул.

Потом осторожно провёл ладонью по моим волосам.

И от этого жеста мне захотелось то ли расплакаться, то ли прижаться к нему, то ли ударить за то, что вообще довёл до такого.

— Пойдём, — сказал он тихо.

— Куда?

— Спать. Потому что мы оба сейчас не в том состоянии, чтобы решать судьбу мира.

А у меня в голове билось только одно:

А судьбу ребёнка?

Но этого я вслух не сказала.

---

Глава 24

Глава 24

Я не спала почти всю ночь, несмотря на то, что лежала рядом с ним.

Матвей уснул быстро — не потому что всё стало хорошо, а потому что, кажется, предел его усталости уже давно был пройден. Я же лежала на боку, слушала его дыхание и боялась даже шевельнуться.

Иногда мне казалось: вот сейчас повернусь, скажу правду, и всё рухнет окончательно.

Иногда — что если не скажу, будет ещё хуже.

А потом в голове всплывало лицо отца. Его холодная уверенность. Его «у меня не было другого выхода». И меня накрывало новым слоем ярости и боли.

Слишком много сразу.

Слишком.

Под утро я всё-таки провалилась в сон, а проснулась от того, что Матвей смотрел на меня.

Молча.

Очень внимательно.

— Выглядите так, будто собираетесь задавать неприятные вопросы, — пробормотала я, не открывая глаза полностью.

— Не сегодня.

— Какой щедрый подарок.

— Есения.

— Что?

— Ты опять бледная.

Я села.

Слишком резко.

Желудок тут же неприятно сжало, и мне пришлось глубоко вдохнуть, чтобы не выдать себя.

Матвей это заметил.

Разумеется.

— Что с тобой?

— Ничего.

— Не ври.

— Я не вру.

— Тогда объясни.

Я отвела взгляд.

Внутри всё свело в тугой узел.

Вот он.

Момент.

Самый неподходящий.

Самый страшный.

И, наверное, единственно правильный.

Но я не смогла.

Просто не смогла.

Не после всего, что произошло.

Не пока между нами ещё стояло это дурацкое, острое, не до конца снятое подозрение.

Не пока он сам не определился, верит мне или нет.

— Плохо спала, — сказала я тихо.

Он несколько секунд молчал.

Потом кивнул.

Но в глазах осталось недоверие. Не ко мне даже — к объяснению.

И это тоже резануло.

Потому что сейчас мне как никогда нужна была опора.

А я сама же не давала ему шанса стать ею.

---

В офис мы приехали вместе.

Это было плохой идеей.

Потому что Марина посмотрела на нас, потом на меня, потом снова на Матвея — и её взгляд буквально заорал:

Ну всё. Приехали.

— Доброе утро, — произнесла она слишком невинно.

— Доброе, — ответил Матвей.

— Очень.

Я скинула сумку на стол и тихо пробормотала:

— Не начинай.

— Я? — Марина округлила глаза. — Да я молчу как могила. Просто интересно, когда вы оба перестанете делать лица “между нами исключительно рабочая химическая реакция”.

— Мы не делаем лица.

Она смерила меня взглядом.

— Есения, ты сейчас выглядишь так, будто не спала, страдала, но всё равно довольна жизнью ровно настолько, чтобы кого-то укусить. А он — как мужчина, который или очень счастлив, или очень зол. Иногда у Ордынцева это одно и то же.

— Иногда? — донеслось сухо из кабинета.

Марина расплылась в вежливой улыбке.

— Матвей Сергеевич, я в восхищении от вашей бесшумности.

— Я заметил.

Он стоял в дверях, уже снова собранный, в костюме, с идеальной осанкой и привычной маской на лице. Только я теперь слишком хорошо знала, что именно скрывается под этой маской.

И именно поэтому, когда он сказал:

— Есения, ко мне.

У меня внутри всё мгновенно отозвалось.

Кабинет закрылся.

Он подошёл к столу, взял папку и положил передо мной.

— Здесь всё по делу Еремина. Я поднял записи с камер, журналы охраны и логи входящих.

Я нахмурилась.

— Вы хотите…

— Я хочу, чтобы ты посмотрела сама.

Я вскинула на него взгляд.

— Зачем?

— Затем, что мне нужно, чтобы ты понимала: я не спускаю это на эмоциях. Я раскручиваю всё до конца.

— Даже если это приведёт к моему отцу?

Он посмотрел прямо.

— Особенно если это приведёт к твоему отцу.

У меня похолодели пальцы.

— Матвей.

— Нет, — очень спокойно сказал он. — Не сейчас. Не проси меня закрыть глаза. Не после того, что он сделал.

— Я не прошу закрыть глаза.

— Тогда что?

Я сглотнула.

Хотела сказать: не ломайте его окончательно, он мой отец.

Хотела сказать: не заставляйте меня выбирать.

Хотела сказать правду — ту самую, которая уже жгла изнутри:

я, возможно, беременна от вас, и если вы сейчас пойдёте до конца, это уничтожит нас обоих.

Но не сказала ничего.

Потому что не знала, с чего начать.

И он это увидел.

— Вот и я не знаю, о чём ты меня сейчас хочешь попросить, — тихо сказал Матвей. — Поэтому пока просто работаем.

Работа.

Да.

Конечно.

Только у меня внутри вместо рабочего режима уже набирала ход паника.

---

Глава 25

Глава 25

Паника получила имя ближе к вечеру.

Стася.

Я сорвалась к ней после офиса, соврав и отцу, и Матвею, что мне нужно побыть одной.

Хотя формально это даже не было ложью. Я действительно больше не могла оставаться наедине ни с отцом, ни с ним, ни с собой.

У Стаси дома пахло корицей, кремом для рук и стабильной жизнью. Меня это чуть не добило.

— Так, — сказала подруга, едва увидев моё лицо. — Или ты кого-то убила, или тебя бросили, или ты вляпалась по-женски. Ставлю на третье.

Я села на кухонный стул.

Посмотрела на неё.

И почувствовала, как всё внутри снова начинает дрожать.

— Я, кажется, беременна.

Стася моргнула один раз.

Потом второй.

Потом очень медленно опустилась напротив.

— «Кажется» или…

Я молча достала тест из сумки и положила перед ней.

На кухне повисла такая тишина, что было слышно, как у соседей сверху что-то сдвинули по полу.

Стася подняла глаза.

— Это… от него?

Я коротко кивнула.

Она выдохнула.

— Охренеть.

— Очень исчерпывающе, спасибо.

— Прости, но тут правда сложно изящно выразиться.

Я нервно засмеялась.

И тут же расплакалась.

Стася встала, обошла стол, обняла меня за плечи и дала выреветься.

Не задавая лишних вопросов.

Не давая тупых советов.

Просто была рядом.

Когда я немного успокоилась, она налила мне чай и села напротив уже с боевым выражением лица.

— Так. По пунктам. Он знает?

— Нет.

— Почему?

— Потому что… — я прикрыла глаза. — Потому что всё случилось именно тогда, когда между нами трещина из-за отца. Потому что он сомневался во мне. Потому что я увидела эти сомнения и не смогла. Потому что отец подставил его моими руками, и я теперь сама не понимаю, как стоять между ними и не сойти с ума.

Стася долго молчала.

Потом тихо сказала:

— Ты же понимаешь, что говорить всё равно придётся?

— Понимаю.

— Тогда лучше раньше.

— А если он решит, что я этим просто пытаюсь удержать его рядом?

Эта мысль мучила меня с того самого момента, как на тесте появилась вторая полоска.

Не потому, что я считала Матвея подлецом.

Потому что момент был чудовищно плохой.

Слишком похожий на ловушку.

Слишком легко было увидеть в нём манипуляцию.

Стася сжала губы.

— Если он действительно знает тебя, не решит.

Я отвела взгляд.

— А если уже не знает?

Подруга ничего не ответила.

Потому что на этот вопрос не было утешительной лжи.

---

Домой я вернулась поздно и с ощущением, что в груди ношу гранату без чеки.

Отец уже спал. Или делал вид. Я была ему за это даже благодарна.

Зато Матвей не спал.

В квартире горел свет только на кухне. Он сидел за столом с ноутбуком и стаканом воды, но по тому, как резко поднял голову, стало ясно — ждал.

— Где ты была? — спросил он сразу.

Именно так. Без приветствия.

Я остановилась у двери.

— У Стаси.

— Почему не брала трубку?

— Потому что не хотела разговаривать.

— Со мной?

— Ни с кем.

Он закрыл ноутбук.

— Есения, ты исчезаешь на несколько часов после всего, что происходит, и думаешь, я спокойно к этому отнесусь?

Я устало усмехнулась.

— А вы должны были спокойно? Это какая-то новая суперспособность?

— Не переводи.

— А вы не давите.

Тишина.

Тяжёлая.

Натянутая.

Он встал.

— Что происходит?

Я смотрела на него и понимала: вот сейчас. Либо сейчас, либо потом станет только страшнее.

Но слова застряли.

Потому что если произнести вслух, всё станет реальнее.

— Я… — начала я и замолчала.

Матвей сделал шаг ближе.

— Есения.

— Я устала, — выдохнула я. — Можно не сегодня?

Он внимательно смотрел на меня несколько секунд.

Потом кивнул.

— Хорошо. Но завтра ты со мной говоришь честно.

Я опустила глаза.

— Ладно.

Только вот я уже тогда чувствовала: до завтра всё может стать ещё хуже.

---

Глава 26

Глава 26

Утром плохо стало снова.

Сильнее.

Я едва успела добежать до ванной, и когда вышла, Матвей уже стоял в коридоре.

Без рубашки, босой, мрачный и до предела собранный.

— Всё, — сказал он. — Врачу звоним сейчас.

— Не надо.

— Надо.

— Матвей.

— Нет.

Он пошёл за телефоном, и тут я поняла: либо сейчас, либо уже не будет никакого смысла тянуть.

— Я беременна.

Тишина.

Такая полная, что мир как будто перестал двигаться.

Матвей медленно повернулся.

И выражение его лица я не забуду никогда.

Не ужас.

Не радость.

Не ярость.

Сначала — просто шок.

Чистый, голый, беззащитный.

Потом что-то дрогнуло в его взгляде.

Слишком быстро сменилось.

Слишком много всего сразу.

— Что? — хрипло переспросил он.

Я прижала ладони к вискам.

— Я узнала два дня назад. Сделала тест. Потом ещё один ночью. Оба положительные.

Он молчал.

Я чувствовала, как дрожу с ног до головы.

— Скажи хоть что-нибудь.

Матвей подошёл медленно. Как будто боялся резким движением спугнуть не меня даже, а саму реальность.

— Почему ты молчала?

Первый вопрос.

Конечно.

Я закрыла глаза.

— Потому что между нами всё и так рушилось. Потому что отец. Потому что ваше дело. Потому что вы смотрели на меня как на человека, которого не знаете, и я… я не смогла.

Он резко выдохнул.

Потом провёл ладонью по лицу.

— Ты уверена?

Меня кольнуло.

Больно.

— Если вы про ребёнка — да. Если про то, от кого он, — можете не спрашивать. Кроме вас, вариантов нет.

Он дёрнулся так, будто я ударила.

— Я не это имел в виду.

— Хорошо. А то я уже начинаю привыкать, что вы сомневаетесь именно в нужные моменты.

Он замер.

Потом очень тихо сказал:

— Я заслужил.

И вот это было хуже, чем защита.

Потому что я не хотела, чтобы он признавал вину так легко. Я хотела, чтобы всё снова стало простым. Чтобы отец не был предателем. Чтобы Матвей не смотрел на меня как на минное поле. Чтобы беременность случилась не в точке обвала, а в точке счастья.

Но жизнь редко спрашивает, в какой именно сцене тебе удобнее разваливаться.

Я вдруг села прямо на пол.

Просто ноги перестали держать.

Матвей тут же оказался рядом. Присел. Поймал меня за плечи.

— Есения.

— Я не знаю, что делать, — призналась я, уткнувшись взглядом в его ключицу. — Вообще не знаю. Я в ужасе. Я злюсь. Мне страшно. И я до сих пор не могу до конца поверить, что это происходит со мной.

Он молчал недолго.

Потом обнял меня.

Крепко. Настояще.

Так, будто пытался удержать не только меня, но и всю разваливающуюся реальность вокруг.

— Со мной тоже, — тихо сказал он.

И только после этих слов я наконец разрыдалась.

---

Глава 27

Глава 27

Казалось бы, после признания должно было стать легче.

Не стало.

Просто теперь у нашей катастрофы появилось ещё одно имя и ещё одна жизнь внутри неё.

Матвей отвёз меня к врачу в тот же день.

Без споров.

Без шансов отвертеться.

Он вообще как будто резко переключился в какой-то другой режим — не более мягкий, нет, но собранный вокруг меня. Вокруг нас. Так, словно внутренне уже поставил отметку: это его дело, его ответственность, его женщина, его ребёнок.

Меня это и грело, и пугало одновременно.

Потому что в нём не было паники.

А во мне была.

Осмотр, анализы, спокойный голос врача, который всё подтверждает окончательно.

Срок маленький.

Состояние пока стабильное.

Нужно следить за стрессом, питанием, режимом.

Я лежала на кушетке и смотрела в потолок, пока врач что-то объясняла, а Матвей задавал вопросы таким тоном, будто собирался допросить саму медицину, если она посмеет подвести.

Когда мы вышли, он молча открыл мне дверь машины.

Я села.

Он — тоже.

Минуту мы просто сидели в тишине.

Потом я спросила:

— Вы жалеете?

Он повернул голову.

— О чём?

— Обо всём.

Матвей посмотрел на меня так, будто этот вопрос его разозлил.

— Нет.

— Даже о том, что всё случилось вот так?

— Вот так — да. О тебе — нет.

Сердце болезненно дёрнулось.

— А о ребёнке?

Он замолчал.

Не потому что не знал.

Потому что подбирал слова.

— Я не планировал этого, — сказал он наконец. — Но это не значит, что я от этого откажусь.

У меня в горле мгновенно встал ком.

Потому что именно этого я и боялась — что он скажет что-то слишком правильное, слишком взрослое, слишком собранное, а я от этого окончательно развалюсь.

— Мне не нужен ваш долг, Матвей.

Он резко взял меня за подбородок и повернул к себе.

— А кто сказал про долг?

— А что это ещё? Вы всё время говорите как человек, который просто принимает новую проблему в список обязательств.

Его глаза потемнели.

— Потому что если я сейчас начну говорить как мужчина, который на самом деле чувствует, ты испугаешься ещё сильнее.

Я застыла.

— И что вы чувствуете?

Он смотрел прямо в глаза.

Слишком долго.

Слишком честно.

— Что убью любого, кто сделает тебе ещё больнее. Включая твоего отца. И себя заодно — за то, что не увёз тебя раньше.

Воздух в машине как будто исчез.

Я медленно выдохнула.

— Это очень плохое признание.

— Другого пока нет.

— А будет?

— Если не сбежишь.

Глупо, но я почти улыбнулась.

Потому что с ним даже в аду находилось место для этого сухого, страшно живого юмора.

---

Вечером всё стало хуже.

Неверов пришёл в офис.

Не по записи.

Не как клиент.

А как человек, который слишком уверен, что ему можно.

Когда я увидела его в приёмной, внутри мгновенно всё напряглось. Он стоял у окна и выглядел так, будто не сомневался: ему откроют любую дверь.

Марина была в ярости, но держала лицо.

— Я уже сказала, что Матвей Сергеевич занят, — произнесла она холодно.

— А я уже сказал, что подожду, — отозвался он и тут увидел меня.

Его взгляд скользнул по моему лицу и неожиданно задержался. Слишком внимательно. Будто он что-то искал.

Я сразу почувствовала неприятный холодок.

— Вам снова что-то нужно от меня? — спросила я.

— От вас? — усмехнулся он. — Скорее, для вас.

— Не тратьте фантазию.

— Есения, вы правда не понимаете, в какой игре оказались.

— А вы правда не понимаете, как смешно смотритесь в роли спасателя?

Он подошёл ближе.

Слишком близко.

— Я видел, как на вас смотрит Ордынцев, — тихо сказал он. — И знаю таких мужчин. Они всегда защищают ровно до того момента, пока не приходится выбирать между чувствами и карьерой.

У меня внутри вспыхнуло бешенство.

— А вы, значит, уже примерили на себя белый плащ и готовы подбирать всё, что выпадет у него из рук?

Неверов прищурился.

— Будьте осторожнее. Вы не знаете и половины.

— А вы не знаете меня вообще.

В этот момент из кабинета вышел Матвей.

И по тому, как сразу окаменело его лицо, я поняла: сейчас будет очень плохо.

— Вон, — сказал он Неверову.

— А если нет?

— Тогда я помогу.

— Из-за женщины? Серьёзно?

Я почувствовала, как Матвей напрягся рядом. И именно по этой паузе поняла: Неверов попал туда, куда метил.

Он хотел это вывести наружу.

Заставить Матвея обозначить меня вслух.

И Матвей сделал ровно наоборот.

— Из-за того, что ты зашёл в мой офис без приглашения, — спокойно ответил он. — Остальное тебя не касается.

Неверов усмехнулся.

Но ушёл.

Только перед дверью всё-таки бросил мне:

— Когда правда всплывёт, не говорите, что вас не предупреждали.

После этого в приёмной стало слишком тихо.

Марина деликатно исчезла.

А я осталась стоять под взглядом Матвея, который уже понял: фраза задела меня сильнее, чем я хотела показать.

— Не слушай его, — сказал он жёстко.

— А если я хочу понять, о чём он?

— Он специально раскачивает.

— Почему?

Матвей сделал шаг ко мне.

— Потому что знает: ударить меня напрямую сложнее, чем через тебя.

И вот это было страшно.

Потому что я уже начинала чувствовать себя не женщиной, а точкой давления.

---

Глава 28

Глава 28

Ночь после прихода Неверова мы снова провели вместе.

Но это была уже совсем другая близость.

Не острая.

Не голодная.

Не срывающая тормоза.

Тихая.

Очень нежная.

Почти пугающая своей мягкостью.

Я лежала у Матвея на груди и слушала, как ровно бьётся его сердце. Он перебирал пальцами мои волосы, а я впервые за долгое время чувствовала не только желание или напряжение, но и что-то похожее на хрупкий покой.

И, наверное, именно поэтому решилась спросить:

— Он сказал «когда правда всплывёт». Какая правда?

Матвей не сразу ответил.

Я почувствовала, как напряглись мышцы под моей щекой.

— У него своя игра, — произнёс он наконец.

— Это не ответ.

— Я знаю.

Я приподнялась на локте и посмотрела на него.

— Матвей.

— Что?

— Вы опять начинаете что-то утаивать.

— Я пытаюсь защитить тебя от лишнего.

— А если мне уже поздно что-то не знать?

Он отвёл взгляд.

И это было самым плохим знаком из всех возможных.

— Есения, не сейчас.

— Почему?

— Потому что пока я не уверен до конца.

— В чём именно?

Он резко сел.

Провёл руками по лицу.

И я уже знала: сейчас услышу что-то, после чего легче не станет.

— Есть вероятность, — сказал он глухо, — что утечка по делу Еремина была не только историей с конвертом.

Я села тоже.

— Что это значит?

— Это значит, что кто-то мог вести нас дольше, чем я думал. Через офис. Через почту. Через людей.

— Через меня?

Он повернулся так резко, будто сам испугался этой формулировки.

— Нет.

— Тогда через кого?

— Не знаю.

— Но вы что-то подозреваете.

Матвей долго смотрел молча.

А потом сказал фразу, которая ледяной волной прошлась по коже:

— Возможно, твой отец связан с этим глубже, чем мы видим сейчас.

Я почувствовала, как в груди что-то обрывается.

— Нет.

— Есения…

— Нет.

Я уже не верила отцу так, как раньше. Уже знала, что он может играть грязно. Уже видела, как он использовал меня.

Но одно дело — подстава через конверт.

И совсем другое — длительная игра против Матвея. Глубокая. Холодная. С расчётом на разрушение.

— У тебя нет доказательств, — произнесла я тише, но жёстко.

— Пока нет.

— Тогда не говорите мне такого.

Он сжал челюсть.

— Я говорю тебе это, потому что ты имеешь право знать, насколько всё может быть плохо.

— А я говорю вам: не превращайте моего отца в монстра раньше времени только потому, что вам так легче сложить картину.

Молчание.

Тяжёлое.

Глухое.

Я увидела, как что-то закрылось в его лице. Едва заметно. Но достаточно.

И тут же поняла: задела.

— Матвей…

— Спи.

— Не уходите в этот тон.

— А ты не заставляй меня выбирать между фактами и твоими чувствами.

Вот теперь стало по-настоящему холодно.

— Значит, мои чувства — помеха?

— Сейчас — да.

Я отшатнулась так, будто он ударил.

Он сразу понял.

Поздно.

Слишком поздно.

— Я не это имел в виду, — глухо сказал он.

— Конечно, — отозвалась я. — Вы просто снова выбрали правильные слова так, чтобы они резали без крови.

Я встала с кровати, схватила халат и ушла в гостевую комнату.

Он не пошёл за мной.

И от этого было особенно плохо.

---

Глава 29

Глава 29

Утром я проснулась с ощущением, что между нами пролегла новая трещина.

Не большая.

Пока ещё нет.

Но отчётливая.

Матвей уже уехал.

На кухне меня ждала только записка, написанная его коротким, чётким почерком:

Завтрак на плите. Витамины на столе. Не упрямься.

Я смотрела на эти слова и чувствовала, как от злости и нежности одновременно хочется разрыдаться.

Потому что вот он весь в этом.

Может ранить фразой так, что потом не соберёшься до ночи.

И тут же оставить тебе завтрак и витамины, как будто это способ заклеить всё обратно.

А я, дура, всё равно читаю записку и улыбаюсь сквозь боль.

Ненавижу.

Люблю.

Боюсь.

Слишком много всего.

---

В офисе день с самого начала был странным.

Марина молчала.

Слишком.

Клиенты приходили и уходили.

Матвей был в кабинете и никого не пускал почти два часа.

Я пыталась работать, но сосредоточиться не получалось. Мысли всё время скатывались туда же: к отцу, к ребёнку, к Неверову, к его словам, к ночной ссоре.

В какой-то момент ко мне подошёл курьер.

— Для вас.

— Для меня?

— Лично.

Он протянул маленький плоский конверт без обратного адреса.

У меня внутри всё резко напряглось.

— Кто передал?

— Не знаю. Мне оплатили доставку.

Я взяла конверт, дождалась, пока он уйдёт, и только потом вскрыла.

Внутри была фотография.

Я едва не выронила её.

На снимке — Матвей.

И Алиса.

Не в офисе. Не на деловой встрече. А в каком-то полутёмном интерьере, очень похожем на квартиру. Он стоял слишком близко. Она держала руку у него на груди и смотрела снизу вверх так, как не смотрят на бывших деловых знакомых.

У меня в груди всё резко похолодело.

На обороте — всего одна строчка:

Спросите, почему он скрывает от вас прошлое.

Я смотрела на фото, и перед глазами начинало шуметь.

Нет.

Нет.

Это мог быть старый снимок.

Мог быть вырванный момент.

Могла быть ловушка.

Но проблема была в том, что я уже отравлена сомнениями. Неверовым. Отцом. Скрытностью Матвея. Его фразами «не сейчас», «я не уверен», «не всё тебе нужно знать».

И в эту отравленную почву фотография легла слишком точно.

— Что это? — тихо спросила Марина, внезапно оказавшись рядом.

Я вздрогнула.

Потом резко перевернула фото лицом вниз.

— Ничего.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Есения.

— Я сказала, ничего.

— Тогда почему у тебя лицо человека, который сейчас пойдёт кого-то убивать?

Потому что я не знала, кого именно.

Себя — за то, что снова готова поверить худшему.

Отца — если это его рук дело.

Неверова — если он продолжает играть.

Или Матвея — если окажется, что он и правда что-то скрывал гораздо большее, чем говорил.

Я медленно встала.

— Он у себя?

Марина кивнула.

— Да. Но…

Я уже не слушала.

Пошла к кабинету.

С каждой секундой фото в моей руке жгло всё сильнее.

---

Глава 30

Глава 30

Я вошла без стука.

Матвей стоял у окна с телефоном у уха.

Увидев меня, сразу замолчал.

Потом коротко бросил кому-то:

— Позже.

И отключился.

— Что случилось?

Я молча положила фотографию на стол.

Воздух в кабинете словно резко кончился.

Матвей посмотрел на снимок.

Лицо его не изменилось сразу.

Но я увидела момент. Ту самую долю секунды, когда он узнал фотографию.

Этого хватило.

— Значит, не подделка, — сказала я очень тихо.

Он медленно поднял глаза.

— Откуда это у тебя?

— Прекрасный вопрос. Особенно если учесть, что я ожидала совсем другого.

— Откуда это у тебя, Есения?

— А что, ответ меняет суть?

— Меняет многое.

Я рассмеялась.

Коротко.

Почти зло.

— Нет, Матвей. Суть меняет только одно: почему вы мне не рассказали, что у вас с Алисой было что-то большее, чем “бывшая история” и “ничего нет”.

Он шагнул к столу, взял фотографию и сжал так, что бумага хрустнула.

— Это старый снимок.

— Насколько старый?

Молчание.

И вот это молчание было ошибкой.

Потому что я уже слишком устала от недосказанностей.

— Говорите.

— Три года назад.

Сердце сжалось.

— Вы были с ней?

— Да.

— Долго?

— Это сейчас важно?

— Для меня — да!

Он стиснул челюсть.

— Мы были вместе почти год.

Я отступила на шаг.

Не потому, что это было преступление. Не потому, что я имела право требовать, чтобы до меня у него никого не было.

А потому что он скрыл.

Скрыл так, будто это мелочь.

Будто знать об этом мне не нужно.

— Почему вы не сказали?

— Потому что это закончилось задолго до тебя.

— Не смейте решать за меня, что мне важно, а что нет!

— А ты не смей приносить ко мне в кабинет анонимные фото и строить выводы по обрезкам чужой игры!

— Обрезкам? — у меня даже голос сорвался. — Я узнаю о вашей почти годовой связи не от вас, а из подброшенного конверта! И вы сейчас хотите сделать виноватой меня?

— Я хочу понять, кто тебе это передал.

— А я хочу понять, почему вы всё время что-то недоговариваете!

Он шагнул ко мне.

— Потому что я не обязан выворачивать тебе на стол всё своё прошлое.

— А я, видимо, обязана выворачивать всё своё настоящее?!

— Есения…

— Нет! — я сорвалась окончательно. — Хватит. Сначала вы не верите мне. Потом говорите, что мои чувства мешают фактам. Потом оказывается, что у вас с Алисой был целый год жизни, о котором мне знать как будто бы и не надо. А я здесь вообще кто? Женщина? Ошибка? Удобная проблема? Или просто человек, которому можно выдавать правду порциями, как лекарство?

Матвей молчал.

И именно это добило сильнее всего.

Потому что иногда молчание — не защита.

Иногда это признание, что на нужные слова ты опоздал.

Я резко отвернулась, прижав ладонь к губам, потому что к горлу подкатило сразу всё: злость, боль, страх, усталость, гормоны и ещё одна правда, которую он до сих пор не знал так глубоко, как должен был.

— Я больше не могу, — выдохнула я.

— Что это значит?

Я повернулась к нему.

Слёзы уже стояли в глазах, но голос вдруг стал удивительно ровным.

— Это значит, что я устала быть полем боя. Между вами, между отцом, между фактами, между вашим прошлым и моим будущим. Я устала всё время доказывать, что я не предательница, не дура, не девочка, которую надо водить за руку, но и не женщина, которой можно доверить всю правду.

Он смотрел на меня тяжело.

— Ты драматизируешь.

И вот после этой фразы что-то во мне отрезало окончательно.

Потому что можно пережить ревность.

Можно пережить сомнения.

Можно пережить даже чужую подлость.

Но когда твою боль называют драмой — это уже не про любовь. Это про одиночество рядом с человеком.

Я очень медленно кивнула.

— Хорошо.

Он нахмурился.

— Что хорошо?

— То, что вы всё упростили.

Я развернулась и пошла к двери.

— Есения, стой.

Я не остановилась.

— Есения!

Уже у двери он догнал меня, схватил за локоть и резко развернул к себе.

— Мы не закончили.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

И впервые за всё это время сказала то, что резало не только меня:

— А вы уверены, что вообще когда-то по-настоящему начинали?

На секунду он будто потерял дар речи.

И именно эта секунда дала мне силы вырваться.

Я вышла из кабинета, чувствуя на себе его взгляд, и уже у своего стола поняла, что дышу так, будто только что выбежала из огня.

Марина поднялась мне навстречу.

— Что случилось?

Я посмотрела на неё.

Потом на дверь кабинета.

Потом снова на неё.

И тихо, почти беззвучно сказала:

— Кажется, всё.

Но внутри я уже знала: это ещё не конец.

Это только точка, после которой нас начнёт рвать по-настоящему.

Глава 31

Глава 31

После сцены в кабинете я не плакала.

И это пугало сильнее слёз.

Потому что обычно, когда во мне что-то рвалось, тело хотя бы давало разрядку — дрожью, рыданиями, злостью, криком. А сейчас внутри будто наступила глухая белая тишина. Такая, в которой человек уже не чувствует боли сразу. Только потом, когда отходит шок.

Я механически собрала свои вещи. Закрыла ноутбук. Взяла пальто.

Марина стояла рядом и молчала. Умница. Первый раз за всё время не полезла ни с вопросами, ни с сочувствием, ни с шутками.

Только когда я уже взялась за ручку двери, тихо сказала:

— Ты куда?

Я медленно обернулась.

— Не знаю.

Она смотрела прямо.

— В таком состоянии — точно не одна.

Я усмехнулась. Сухо. Почти беззвучно.

— Забавно. А я последние месяцы только этим и занимаюсь — куда-то иду в таком состоянии.

— Есения.

— Что?

— Ты бледная как смерть. И у тебя руки дрожат.

Я опустила взгляд.

И правда.

Пальцы мелко трясло. Некрасиво. Жалко. Совсем не по-моему.

— Всё нормально.

— Нет.

— Марина, пожалуйста.

Она вздохнула.

— Хочешь, я вызову тебе такси?

— Нет. Я сама.

Ложь.

Даже до лифта я дошла на автопилоте.

Внизу у входа стояла машина Матвея.

Сердце дёрнулось само.

Секунда слабости — и мне уже почти хотелось, чтобы он вышел следом. Остановил. Сказал, что я неправа, он неправ, мы оба идиоты, но не настолько, чтобы так заканчивать.

Он не вышел.

И именно это окончательно добило.

Я села в первое попавшееся такси и только когда машина тронулась, поняла, что назвала адрес не свой.

Стаси.

---

Она открыла мне дверь почти сразу.

Увидела лицо.

И молча отошла в сторону.

Без лишних слов.

Без глупых «что случилось».

Я сняла пальто, дошла до дивана в гостиной и села.

Только тогда Стася спросила:

— Всё?

Я посмотрела на неё.

— Не знаю.

— А по ощущениям?

— Как будто мне выдрали половину рёбер, а второй половиной предложили дышать дальше.

Подруга опустилась рядом.

— Он?

Я кивнула.

— И не только он. Отец. Алиса. Неверов. Эта чёртова подстава. Мой мозг. Мой ребёнок. Всё.

На слове ребёнок голос предательски дрогнул.

Стася сразу взяла меня за руку.

— Он знает?

— Да.

— И?

Я закрыла глаза.

— Сначала… сначала он был рядом. Правда. Потом снова всё пошло в трещины. Снова тайны. Снова недосказанность. Я устала, Стась.

— Ты хочешь от него уйти?

Я долго молчала.

Очень.

Потому что это был тот вопрос, на который нельзя соврать красиво даже самой себе.

— Нет, — честно выдохнула я. — Я хочу, чтобы он меня остановил. Но не уверена, что он вообще понимает, насколько всё далеко зашло.

Стася сжала мою ладонь.

— А ты уверена, что сама понимаешь?

Я усмехнулась сквозь усталость.

— Уже нет.

---

Ночью я не спала.

Телефон лежал экраном вверх.

И я ненавидела себя за то, как часто на него смотрю.

Ни одного сообщения.

Ни одного звонка.

Ничего.

И вот это «ничего» к трём ночи стало звучать громче любой ссоры.

Потому что если мужчина, который говорил тебе ты мне нужна, после такого молчит… значит, либо он ждёт, что ты вернёшься первой. Либо уже решил, что не надо.

А я не знала, что больнее.

---

Утром позвонил отец.

Я не ответила.

Потом ещё раз.

И ещё.

На четвёртом звонке Стася, которая варила кофе и наблюдала за мной со смесью жалости и раздражения, сказала:

— Если ты не возьмёшь трубку, я это сделаю за тебя и скажу ему много нового о методах воспитания взрослых дочерей.

Я всё-таки ответила.

— Да.

Голос отца прозвучал жёстко сразу:

— Где ты?

— Не дома.

— Это я и так понял.

— Поздравляю.

— Хватит. Возвращайся. Нужно поговорить.

Я закрыла глаза.

— Нет.

— Есения.

— Не начинай. Я не вернусь, пока не смогу смотреть на тебя без желания что-нибудь разбить.

На том конце повисла тишина.

Потом он сказал тише:

— Ты драматизируешь.

Я рассмеялась.

Низко. Горько.

— Знаешь, пап, удивительно, как легко мужчины обесценивают чужую боль именно тогда, когда виноваты в ней сами.

Он резко выдохнул.

— Я всё делал ради тебя.

— Нет. Ради себя.

И сбросила.

Сразу после этого меня снова замутило.

Я успела добежать до ванной и, склонившись над раковиной, поняла простую вещь:

дальше так нельзя.

Ни с ним.

Ни с Матвеем.

Ни с этим городом, где каждый угол внезапно стал похож на ловушку.

---

Глава 32

Глава 32

Решение пришло не громко.

Не красиво.

Без музыки, молний и символических реплик.

Я просто сидела на кухне у Стаси, пила уже остывший чай и вдруг поняла: если останусь, меня разорвёт окончательно.

Отец будет давить.

Матвей — молчать или пытаться всё решать так, как умеет только он, то есть жёстко и поздно.

Неверов — продолжать лезть.

А я между ними не сохраню ни себя, ни ребёнка.

— Мне нужно уехать, — сказала я вслух.

Стася подняла глаза.

— Куда?

— Не знаю. Подальше.

— Надолго?

Я обняла себя руками.

— Наверное.

Она медленно поставила чашку.

— Ты хочешь исчезнуть?

— Да.

Это слово отозвалось внутри страшно. Но и strangely right.

Правильно.

Так, как иногда правильны только самые дикие решения.

— Матвей знает?

— Нет.

— И ты хочешь уйти, не сказав ему?

Вот тут меня пробило болью так резко, что пришлось отвернуться к окну.

Потому что именно это и было самым невыносимым.

Не отцу.

Не дому.

Ему.

Уйти так, чтобы он не успел остановить.

Потому что если успеет — я не уеду.

— Если я скажу, он меня найдёт, — прошептала я. — Или не отпустит. Или скажет что-то, после чего я сама не захочу уходить. А мне сейчас нужно не хотеть. Понимаешь?

Стася молчала долго.

А потом очень тихо спросила:

— Ты уверена, что это не будет ошибкой на всю жизнь?

Я прижала ладонь к животу.

Совсем ещё плоский. Совсем не говорящий о том, что внутри уже начинается другая жизнь.

— Ошибкой на всю жизнь будет остаться в этом хаосе и довести себя до ненависти ко всему. Включая ребёнка. А этого я не переживу.

Подруга подошла и обняла меня.

— Тогда я помогу.

И именно в этот момент я чуть не разрыдалась снова.

Не потому что стало легче.

Потому что, когда кто-то помогает тебе исчезнуть, это очень чётко подчёркивает: всё правда. Всё уже всерьёз.

---

К вечеру план начал складываться.

Город — нет.

Слишком близко.

Любой соседний — тоже нет.

Отец найдёт.

Матвей — тем более.

Нужен был другой ритм. Другая география. Люди, которые не зададут лишних вопросов, но помогут встать на ноги.

У Стаси была тётя в Калининграде. Женщина резкая, одинокая, но с удивительно добрым сердцем к тем, кого жизнь уже приложила.

— Я ей позвоню, — сказала Стася. — Только ты не передумай.

Я смотрела на телефон в руках.

На чат с Матвеем.

На последнее наше сообщение.

И внутри всё медленно кровоточило.

— Я не передумаю, — соврала я.

---

Позвонил Матвей.

В тот момент, когда Стася вышла в другую комнату разговаривать с тётей.

Телефон завибрировал в ладони, и мир сузился до его имени на экране.

Матвей

Сердце ухнуло вниз.

Потом вверх.

Потом застряло где-то в горле.

Я смотрела на экран и понимала: если возьму трубку, всё. Если услышу голос, если он скажет хоть что-то правильное, я уже не поеду никуда.

Звонок оборвался.

Через секунду пришло сообщение:

Нам нужно встретиться.

Я закрыла глаза.

Пальцы дрожали, когда я набирала ответ.

Стерла.

Снова набрала.

Снова стёрла.

В итоге написала только:

Не сегодня.

Ответ пришёл мгновенно:

Я приеду.

Меня будто ледяной водой окатило.

Нет.

Нет-нет-нет.

Я быстро напечатала:

Не надо.

И замерла.

Смотрела на мигающий курсор.

На короткие слова.

На свою трусость.

На любовь, которая уже не помещалась в меня без боли.

А потом добавила:

Пожалуйста.

Он не ответил.

И это было хуже всего.

Потому что теперь я не знала, приедет он или нет.

И вся ночь превратилась в ожидание шагов, звонка в дверь или тишины, которая тоже может убивать.

---

Глава 33

Глава 33

Он не приехал.

И от этого стало так плохо, что утром я уже не понимала, что было бы больнее — если бы приехал или если бы остался в этом молчании.

Стася нашла меня на диване, спящую сидя.

— У тебя лицо женщины, которая всю ночь внутренне хоронила надежду.

— Не преувеличивай. Надежда была очень живучей, — пробормотала я.

— И?

— Умерла под утро.

Подруга вздохнула и поставила передо мной кружку с чаем.

— У меня хорошие новости и плохие.

— Начни с тех, которые хотя бы не добьют.

— Тётя согласна.

Я подняла глаза.

Согласна.

Значит, всё действительно движется.

— А плохие?

— Если ты хочешь уехать тихо, то делать это надо быстро. Сегодня максимум завтра. Потому что, если Матвей или твой отец всерьёз начнут тебя искать, времени у нас не будет.

Я смотрела в чашку и понимала, что выбора у меня уже почти не осталось.

Не потому, что я не люблю Матвея.

Как раз наоборот.

Именно поэтому.

Если останусь, нас раздавят между правдой, недоверием, отцом и войной, которая уже началась. А я не могу позволить себе сейчас жить на пороховой бочке.

Не с ребёнком.

Не в таком состоянии.

— Сегодня, — сказала я.

Стася кивнула.

Ни осуждения.

Ни вопросов.

Только действие.

---

Собирать вещи для побега странно.

Ты не можешь взять много — это утяжеляет и привлекает внимание.

Не можешь взять мало — потому что впереди неизвестность, и каждая кофта внезапно начинает казаться вещью первой необходимости.

А ещё в процессе сборов выясняется неприятная правда: самое тяжёлое в сумке — не одежда. Самое тяжёлое — это всё, что ты оставляешь.

Дом.

Город.

Привычный маршрут.

Работу, которую полюбила быстрее, чем ожидала.

Мужчину, к которому тянулась всем сердцем, даже когда самой себе было страшно в этом признаться.

Я складывала вещи молча.

Стася помогала.

И только один раз не выдержала:

— Есения, если ты всё ещё надеешься, что он ворвётся и не даст тебе уехать, это заметно.

Я замерла с футболкой в руках.

— Не надеюсь.

— Врёшь.

— Очень может быть.

— И что тогда?

Я медленно села на край кровати.

— Тогда это будет конец.

— А если не ворвётся?

Улыбка вышла кривой.

— Тогда тоже.

---

Днём позвонила Марина.

Я смотрела на её имя на экране и не сразу решилась ответить.

— Да?

— Ты где? — спросила она без приветствия.

Я прикрыла глаза.

— Не в офисе.

— Это я уже поняла. Матвей в бешенстве.

Сердце дёрнулось.

— Почему?

— Потому что ты не отвечаешь ему нормально. Потому что он с утра сорвался на двух клиентов и чуть не разнёс переговорную. Потому что он явно собирается делать глупости, а мне хотелось бы хотя бы примерно понимать масштаб бедствия.

Я сжала телефон крепче.

— Марина…

— Есения, что происходит?

Я молчала слишком долго.

— Я уезжаю.

Тишина на том конце стала звенящей.

— Что?

— Сегодня. Возможно, надолго.

— Ты с ума сошла?

— Возможно.

— Матвей знает?

— Нет.

Марина резко выдохнула.

— Нет. Даже не думай. Ты не можешь просто исчезнуть.

— Могу.

— Есения!

— Марина, пожалуйста. Если вы хоть немного ко мне… если вы вообще понимаете, что сейчас происходит, не говорите ему, пока я не уеду.

— Ты ставишь меня в чудовищное положение.

— Я знаю.

— Он мне не простит.

Я закрыла глаза.

— Я себе тоже.

Долгая пауза.

Потом Марина сказала очень тихо:

— Ты беременна?

Я замерла.

— Откуда…

— Потому что я не слепая. И потому что в последние дни ты выглядишь не как женщина после красивой ссоры, а как человек, которому страшно на несколько жизней вперёд.

Слёзы подступили мгновенно.

— Да.

На том конце стало совсем тихо.

Потом:

— Господи.

Я нервно засмеялась сквозь слёзы.

— Да. Примерно так.

Марина молчала ещё несколько секунд.

А потом устало сказала:

— Ладно. Я ничего не скажу до вечера.

— Спасибо.

— Но только до вечера, Есения. Дольше я не смогу.

— Мне хватит.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Я посмотрела на открытую сумку.

На билет.

На паспорт.

На свою жизнь, которую сама же сейчас вырывала с мясом.

— Нет, — честно ответила я. — Но, кажется, по-другому я уже не выживу.

---

Глава 34

Глава 34

Ближе к вечеру позвонил отец.

Я не хотела отвечать.

Стася посмотрела на меня так, что стало ясно — сейчас опять начнёт моральную лекцию про незавершённые разговоры.

Поэтому я всё-таки взяла трубку.

— Да.

— Где ты?

Господи, опять.

Я даже рассмеялась.

— Это у вас с мужчинами моего окружения общий фетиш, что ли? Сначала ищете меня, потом пытаетесь воспитывать.

Отец тяжело выдохнул.

— Хватит. Я не в том состоянии, чтобы терпеть твои выходки.

— А я не в том состоянии, чтобы терпеть твои манипуляции.

— Есения, вернись домой.

— Нет.

— Нам нужно поговорить.

— Поздно.

Повисла пауза.

Потом его голос стал неожиданно глухим.

— Я знаю, что виноват.

Я застыла.

Не потому, что поверила.

Потому что не ожидала.

— И?

— И хочу это исправить.

— Как? Вернуть мне доверие к тебе? Вернуть Матвею дело? Вернуть мне нормальную жизнь, в которой отец не использует дочь как инструмент? Что именно ты собрался исправлять, пап?

Он молчал.

И это молчание уже само по себе было ответом.

— Вот именно, — тихо сказала я.

— Ты всё равно моя дочь.

— А ты всё равно мой отец. И именно поэтому так больно.

Его дыхание в трубке стало тяжелее.

— Ты где?

Я посмотрела на Стасю.

Потом в окно.

На серый вечер, который, казалось, тоже не знает, как правильно провожать тех, кто уезжает не к новой жизни, а от старой.

— Неважно.

— Есения.

— Нет.

— Если ты сейчас исчезнешь, ты всё только ухудшишь.

Меня передёрнуло.

— Хуже уже было, пап. Ты просто пока не понял масштаб.

Он резко сменил тон:

— Это из-за ребёнка?

Мир внутри меня оборвался.

Я замерла.

Стася резко подняла голову.

— Что? — выдохнула я.

— Значит, угадал, — тихо сказал отец.

У меня в глазах потемнело.

— Ты… ты знал?

— Подозревал.

— И молчал?

— А что я должен был сделать? Аплодировать?

Во мне моментально вскипела такая ярость, что затряслись руки.

— Господи, — выдохнула я. — Ты вообще человек?

— Я твой отец, который пытается спасти тебе жизнь.

— Нет! — выкрикнула я. — Ты отец, который ломает всё, к чему прикасается, если это не совпадает с его планом!

— Этот ребёнок всё только усложнит.

— Это мой ребёнок.

— И его?

— Да!

Тишина.

Страшная.

Глухая.

Потом он очень холодно произнёс:

— Тогда тем более вернись домой. Ты сейчас не в том положении, чтобы творить глупости.

Вот в этот момент я вдруг перестала бояться.

Совсем.

Потому что поняла: если останусь в досягаемости, он не остановится.

Он будет давить.

Решать.

Ломать.

Уговаривать.

Покупать врачей, мнения, обстоятельства.

Всё что угодно, лишь бы вернуть контроль.

А я уже не имела права быть слабой.

Не только за себя.

— Нет, пап, — сказала я очень спокойно. — Больше я тебе свою жизнь не отдам.

И отключилась.

Стася смотрела на меня с ужасом.

— Он знает?

Я кивнула.

— Теперь да.

— Тогда уезжаем сейчас.

И я поняла, что подруга права.

Прямо сейчас.

Пока не стало поздно.

---

Глава 35

Глава 35

Аэропорт ночью похож на чистилище.

Люди с чемоданами, чужие лица, усталый свет, кофе в бумажных стаканах, объявления, на которые никто уже толком не реагирует.

Мы сидели у стойки регистрации втроём: я, Стася и моя паника.

Матвей не звонил.

И это теперь пугало сильнее, чем если бы телефон разрывался.

Потому что если Марина всё-таки сказала ему…

Нет.

Не думать.

Не сейчас.

Сначала вылететь.

Потом разваливаться.

— Документы, — напомнила Стася.

Я вздрогнула, подала паспорт и билет сотруднице авиакомпании, ответила на автоматические вопросы, сдала багаж и только после этого почувствовала, как всё стало слишком реальным.

Вот оно.

Не игра.

Не угроза.

Не драматичный монолог в пустой комнате.

Я правда уезжала.

Одна.

Беременная.

От мужчины, которого любила.

От отца, которому больше не верила.

— Ты ещё можешь передумать, — тихо сказала Стася, когда мы отошли в сторону.

Я посмотрела на неё.

— Если сейчас передумаю, у меня не останется ни одного шанса потом вообще сделать шаг.

— А если он приедет?

Сердце сжалось.

— Не знаю.

— Это нечестно, Есения.

— А честно было бы остаться и позволить им рвать меня в разные стороны? Или сказать Матвею про ребёнка, а потом жить в постоянной войне с отцом? Я так не смогу.

Стася молчала.

Потом обняла меня крепко.

— Я тебя ненавижу за то, что ты заставляешь меня отпускать тебя вот так.

Я уткнулась лицом ей в плечо.

— Я себя тоже.

И именно в этот момент телефон в руке завибрировал.

Мир сузился до одного имени.

Матвей

У меня дрогнули пальцы.

Стася увидела экран и выдохнула:

— Ответь.

— Я не могу.

— Можешь.

— Нет.

— Есения!

Я смотрела на экран, как на гранату без чеки.

Звонок оборвался.

И сразу пришло сообщение.

Ты где?

Сердце больно ударилось о рёбра.

Я не ответила.

Через несколько секунд — ещё одно.

Не делай этого.

Глаза сразу защипало.

Господи.

Он знал.

Он понял.

Значит, Марина всё-таки сказала.

Или сам почувствовал.

Или сложил.

Неважно.

Важно было другое: он не просил поговорить. Не обвинял. Не требовал объяснений.

Он знал, что я уезжаю.

И просил не уезжать.

Я прижала телефон к груди.

Стася тихо сказала:

— Если хочешь, мы уйдём отсюда прямо сейчас.

Я зажмурилась.

И почти увидела это: я выхожу из аэропорта, он там, злой, живой, настоящий, хватает меня за руку, мы орем друг на друга, плачем, целуемся, ломаем всё, но остаёмся.

Почти увидела.

А потом вспомнила лицо отца, его голос и то, как легко в моей жизни всё превращалось в поле боя.

Ребёнок.

Я уже не одна.

Я не имею права жить на эмоциях так, как раньше.

Руки тряслись, когда я печатала ответ:

Так будет лучше.

Он написал мгновенно:

Для кого?

И вот на этот вопрос у меня ответа не было.

Потому что точно не для меня.

Я убрала телефон в сумку, чтобы не видеть экран.

И сказала Стасе:

— Мне пора.

---

Глава 36

Глава 36

Самолёт взлетал, а я смотрела в чёрное окно и чувствовала себя так, будто меня заживо выдирают из собственной кожи.

Ничего поэтичного.

Ничего красивого.

Только боль, от которой невозможно закрыться, потому что она уже внутри.

В какой-то момент стюардесса спросила, всё ли со мной в порядке. Я улыбнулась и кивнула.

Ложь далась легко.

Когда очень плохо, врать иногда проще, чем дышать.

Потом я всё-таки достала телефон — уже в авиарежиме, уже без связи, уже без возможности что-то изменить — и открыла чат с Матвеем.

Последнее:

Для кого?

Я смотрела на этот вопрос долго.

Потом открыла заметки и написала туда:

Для ребёнка. Для меня. Для той части тебя, которая потом возненавидела бы меня за слабость. Для того будущего, где я смогу смотреть тебе в глаза не через чужую войну, а сама.

Не отправила.

Конечно нет.

Потому что если бы он это прочёл вовремя, возможно, догнал бы даже самолёт.

---

Калининград встретил меня ветром, серым небом и абсолютным отсутствием ощущений.

Когда очень долго болит, иногда приходит странная пустота. Как будто нервная система просто отказывается обрабатывать новый объём разрушений.

Тётя Стаси, Лидия Петровна, оказалась высокой сухой женщиной лет пятидесяти пяти с лицом человека, который за жизнь видел столько чужих бед, что научился не ахать, а действовать.

Она встретила меня у выхода, одним взглядом оценила чемодан, моё состояние и, кажется, даже внутреннюю разруху.

— Ну что, несчастье столичное, пошли, — сказала она без лишних церемоний. — Отогреем, накормим, а потом уже будешь решать, насколько всё у тебя плохо.

И это было идеально.

Потому что жалости я бы не выдержала.

---

Её квартира была маленькой, тёплой и живой.

Никакого пафоса.

Никаких стеклянных стен.

Никаких напоминаний о Матвее.

Именно поэтому стало ещё хуже.

Потому что отсутствие иногда больнее присутствия.

Первую ночь я снова не спала.

Сидела у окна, обнимала колени и смотрела на незнакомый город. Телефон лежал рядом.

Включить связь?

Не включить?

Проверить, что он написал?

Увидеть, что не написал ничего?

В обоих вариантах был свой способ умереть.

Под утро я всё-таки решилась.

Включила.

Телефон ожил сразу десятками уведомлений.

Пропущенные.

Сообщения.

Отец.

Стася.

Марина.

И Матвей.

Очень много Матвея.

Сердце колотилось так, что я едва не выронила телефон.

Первое:

Есения, ответь.

Потом:

Не уезжай без разговора.

Потом:

Я не прощаю тебе этого, но всё равно прошу — скажи, где ты.

Дальше:

Я знаю про ребёнка.

Я перестала дышать.

Что?

Пальцы заледенели.

Следующее сообщение пришло через восемь минут после того:

Марина сказала.

Я закрыла глаза.

Конечно.

Господи.

И последнее, ночное:

Я найду тебя. Даже если ты сейчас ненавидишь меня за это.

Слёзы пошли сами.

Тихо.

Без рыданий.

Просто потому, что эта фраза была ровно тем, чего я боялась сильнее всего.

И хотела сильнее всего.

---

Глава 37

Глава 37

Я прожила в Калининграде три недели как в тумане.

Лидия Петровна не задавала лишних вопросов. Только однажды утром, ставя передо мной тарелку с творожниками, сказала:

— Мужик?

Я подняла на неё глаза.

— Что?

— По лицу видно, что не война и не долги. Значит, мужик.

Я нервно усмехнулась.

— Почти.

— Хуже всего как раз это «почти». Или есть, или нет. А почти — одна нервотрёпка.

Мудрая женщина.

Очень.

Жаль, что её советы запоздали месяца на три.

Я устроилась удалённо помогать местному юристу с бумагами — чисто чтобы не сойти с ума от бесконечного сидения в квартире и собственных мыслей. Стася почти каждый день писала. Марина — реже, но всегда по существу. Отца я игнорировала.

Матвея — тоже.

Не потому что не хотела читать.

Потому что хотела слишком сильно.

А это опаснее.

Но однажды вечером не выдержала.

Открыла чат.

Последнее сообщение было недельной давности:

Я не буду тащить тебя силой. Но ты должна знать: я не отказался ни от тебя, ни от ребёнка. Что бы ты себе там ни придумала.

Вот от этой фразы я потом полночи плакала.

Потому что именно такие слова ломают женщину сильнее всего.

Не красивые признания.

Не театральные клятвы.

А спокойное: не отказался.

Как обещание.

Как приговор.

Как слабость, на которую нельзя опираться, если хочешь выжить самостоятельно.

---

На четвёртой неделе пришло сообщение от Марины.

Короткое.

Неверов выкупил долю в одном из проектов, по которому бил Матвея. Идёт очень грязно. Твой отец с ним в связке.

Я смотрела на экран, пока внутри всё холодело.

Вот оно.

Значит, я не ошиблась.

Значит, дело было не только в подставе. Всё глубже. Гораздо глубже.

Через минуту прилетело второе сообщение:

И ещё. Матвей сейчас не в том состоянии, чтобы это признавать, но ты своим исчезновением его доломала.

Я долго сидела неподвижно.

Потом написала:

Не надо мне такое говорить.

Марина ответила почти сразу:

А ты не думай, что только тебе больно.

И вот после этого во мне впервые за всё время что-то начало меняться.

Не возвращаться.

Нет.

Остывать.

Твердеть.

Обретать форму.

Потому что сколько можно быть только раной?

Сколько можно быть только женщиной, которую тянут, ломают, делят, используют, защищают без спроса и недооценивают в нужные моменты?

Я смотрела в тёмное окно и впервые подумала не о том, как больно.

А о том, как однажды всё это вернуть.

Не Матвею.

Нет.

Отцу.

Неверову.

Тем, кто решил, что мной можно играть.

И именно в этот вечер, поглаживая ладонью едва заметный живот, я впервые сказала вслух:

— Я больше не вернусь слабой.

Лидия Петровна из кухни крикнула:

— И правильно! Только чай потом допей, мстительница.

Я нервно рассмеялась.

И поняла: наверное, это первый звук, в котором есть не только боль.

---

Глава 38

Глава 38

Пять лет спустя.

Москва встречала меня не как родной город.

Как бывший.

Тот, с которым слишком многое было, слишком многое не пережилось до конца и слишком многое осталось незакрытым.

Я стояла у панорамного окна в новом офисе и смотрела на город, который когда-то выплюнул меня раздавленной девчонкой, а теперь принимал обратно уже другую женщину.

За спиной хлопнула дверь.

— Мам, я нашёл машинку! — раздался звонкий голос.

Я обернулась.

Мирон влетел в кабинет с такой серьёзностью на лице, будто принёс не игрушку, а решение государственного масштаба. Чёрные волосы, упрямый подбородок, слишком внимательный взгляд для пятилетнего мальчика.

И глаза.

Его глаза были самыми опасными из всех возможных доказательств прошлого.

— Очень рада за тебя, — улыбнулась я, присаживаясь перед ним. — Но машинка не должна ездить по моему столу, договорились?

— Почему?

— Потому что мама любит порядок.

— А я нет.

— Это у тебя наследственное.

Он прищурился.

— От тебя?

Я усмехнулась.

— Конечно. От кого же ещё.

Мирон был моим сердцем вне тела.

Моим наказанием.

Моим спасением.

Моим смыслом.

И единственной причиной, по которой я не сломалась окончательно тогда, пять лет назад, когда пришлось начинать жизнь с нуля в чужом городе, без поддержки, без любимого мужчины, с предательством за спиной и ребёнком под сердцем.

— Таисия Андреевна, — в кабинет заглянула моя помощница. — Через сорок минут встреча с инвесторами. И вам звонили из «Вектора». Сказали, что господин Ордынцев уже подтвердил участие в завтрашнем совещании.

На секунду время замерло.

Мирон, ничего не понимая, продолжил катать машинку по краю кресла.

А я смотрела на помощницу и чувствовала, как что-то очень старое, очень глубокое и очень злое поднимает голову внутри меня.

Ордынцев.

Матвей Ордынцев.

Завтра.

После пяти лет тишины.

После его поисков, которые я тогда обрубила окончательно, сменив номер, адрес, жизнь и даже юридическую специализацию.

После того, как отец умудрился умереть, так и не услышав от меня прощения.

После того, как Неверов попытался однажды выкупить мою новую фирму через подставных лиц и очень удивился, получив отказ.

После всего.

Он снова оказывался в моей жизни.

— Передайте, что я поняла, — спокойно сказала я.

Когда дверь закрылась, я опустилась в кресло.

Мирон тут же вскарабкался ко мне на колени.

— Мам, ты грустная?

Я посмотрела на сына.

На его лицо.

На черты, которые годами училась не замечать как слишком знакомые.

И очень медленно улыбнулась.

— Нет, малыш. Просто завтра у мамы будет очень интересный день.

— А я могу с тобой?

Я обняла его крепче.

— Нет. Но вечером мы обязательно съедим по мороженому. Договорились?

— Два!

— Какой ты деловой.

— Это у меня тоже наследственное?

Я тихо рассмеялась и прижалась щекой к его волосам.

— Ещё какое.

А внутри меня уже поднималось то, что я так долго выращивала вместо слепой боли.

Не любовь.

Она никуда не делась, просто стала тише и страшнее.

Не ненависть.

Она выгорела за эти годы до холодного угля.

Это было что-то третье.

Сила.

Память.

И очень женское, очень точное желание однажды заставить мужчину посмотреть в глаза тому, что он потерял.

Завтра мы встретимся.

И я уже не та девочка, которая уезжала от него ночью с разбитым сердцем и ребёнком под сердцем.

Завтра он увидит женщину, которая выжила.

И сына, о существовании которого он даже не подозревает.