Снайпер. Призрак Сталинграда – 4
Рафаэль Дамиров

Рудольф Фогель привык к смерти в Сталинграде — она ходит рядом с первого дня. Но страшнее смерти стало другое: на него рассчитывают те, кого он пообещал защищать. Командир снайперской группы Рейнгардт внезапно выставляет его напоказ своим стрелкам — упражнение на наблюдательность, которое оборачивается допросом. Чистые сапоги, прогулки в развалины, отвернутый взгляд от пленных: мелочи складываются в портрет предателя. Рудольф выкручивается полуправдой о русском мальчишке, похожем на умершего брата, но Рейнгардт не верит — отправляет его под конвоем проверить эту историю. А в заброшенном подполе, куда ведёт дорога, остался ватный матрас с пятнами чужой крови. И товарищи, чью жизнь Рудольф теперь может подвести.

====================

Глава 1

Глава 1
Рудольф послушно шёл за оберст-лейтенантом по коридору и ловил себя на том, что ему вообще-то страшно.
Но сейчас боялся он совсем не смерти. Смерть давно перестала его удивлять, она ходила рядом с самого его первого дня здесь, в Сталинграде. И Рудольф свыкся с ней, как вежливый человек с неприятным соседом. Он боялся другого, ему жутко не хотелось сгинуть по-глупому. Из-за того, что встал слишком близко к двери, что вовремя не расслышал шаги этого странного командированного и не успел отступить. Да и как их было расслышать? Командир группы снайперов ставил ноги мягко, с носка на пятку, не давая каблукам стукнуть о пол, и шёл бесшумно, будто лесной хищник на подушечках лап. Охотник оставался охотником даже в штабном коридоре.
А ещё для Рудольфа страшнее было другое. На него ведь рассчитывали. Он обещал Татьяне помогать… И какой из него теперь помощник, если его схватят из-за собственной неосторожности?
«Дурень ты, Руди, дурень», — шагая, казнил он себя.
«А ты не раскисай, — тут же возражал в голове другой голос, его разум, на удивление спокойный и рассудительный, совсем не как раньше. — Ну и что, у дверей застукали. Ну, оптический прицел разбил. Ну, рапорт написал на снайпера. Так он же вправду подставил тебя под пулю, тут и трибунал был бы на твоей стороне. У них ничего на тебя нет, дорогой Руди. И не будет, если сам не дашь им зацепку. Всё зависит только от тебя. Вот только… куда же он ведёт?»
Рудольф ждал, что его поведут в комендатуру, а то и сразу сдадут жандармам, а уж от жандармов дорога известная — в тайную полевую полицию, откуда редко кто возвращался. Однако Рейнгардт свернул на лестницу и спустился этажом ниже, туда, где квартировали его стрелки. Рудольф знал эту комнату: уже выяснил, где разместили недавно прибывшую снайперскую группу, и даже пытался однажды проникнуть в их комнату, под предлогом того, чтобы навестить одноклассника, раз служить теперь вместе, рядом, да Мозер тогда отговаривался занятостью. Но Рудольф понимал, что теперь одноклассник его к себе не подпустит…
Остановились перед той самой дверью, за ней даже слышен был какой-то преувеличенно бодрый голос Мозера. Рудольф выдохнул было с облегчением. И, как выяснилось через минуту, рано обрадовался.
В комнате было четверо. При виде командира стрелки поднялись: совсем взрослый обер-ефрейтор с загорелым лицом егеря, ровесник Хайнц, темноглазый ефрейтор со странной выправкой и пожилой фельдфебель с журналом в руках.
— Карабин к стене, — бросил Рейнгардт через плечо. — И выверните карманы. На стол.
Рудольф подчинился. На стол легли спички, огрызок карандаша, носовой платок и сухарь в бумаге.
— Сухарь? — Рейнгардт приподнял бровь. — Вас плохо кормят, Фогель?
— Это… для… мальчишки, господин оберст-лейтенант. Который сапоги чистит. Слишком много ему, если платить пфеннигами, русские не заслуживают такой щедрости. Хватит и сухаря… — выкрутился Рудольф и даже улыбнулся.
— Подойдите сюда, — Рейнгардт взял его за плечо, вывел на середину комнаты и отступил, выставляя, точно экспонат для музея. — Посмотрите внимательно, господа, на этого рядового. Это Рудольф Фогель. Что вы можете о нём сказать? Расскажите мне сейчас всё, что показалось вам необычным. Считайте это внезапным занятием на наблюдательность и внимательность. Говорите, я слушаю.
Стало тихо. Рудольф стоял посреди комнаты, и четыре пары глаз осматривали его, как зверушку во Франкфуртском зоологическом саду.
Первым не выдержал Мозер.
— Господин оберст-лейтенант, простите… к чему такие вопросы? Вы же знаете, что оптический прицел мне повредил он, но это моя оплошность, я сам передал ему карабин. Я уже поплатился за этот проступок, новый прицел хуже прежнего…
— Это всё лирика, Мозер, — оборвал Рейнгардт, не повышая голоса. — Я повторяю вопрос: что вы замечали за ним странного? Начнём с вас, Ростовцев.
Темноглазый ефрейтор поглядел на Рудольфа очень внимательно, будто и вправду что-то знал.
«Типичный немец, — подумал Ростовцев. — Молодой, тощий, и выглядит для здешних мест совсем неопытным, необстрелянным. И, наверное, трус, каких поискать: вон как глаза таращит, а кадык ходит вверх-вниз. Но раз командир спрашивает, значит, нужно что-то ответить. Придётся плясать под его дудку».
— Господин оберст-лейтенант, — проговорил он. — У него слишком чистые сапоги.
— Что? — не сразу понял Рейнгардт.
— Сапоги, — Ростовцев кивнул Рудольфу на ноги. — Их чистили сегодня утром. И вчера тоже. Я обращаю внимание на обувь, привычка. По здешней грязи так может ходить только человек, которому чистят сапоги чаще чем раз в день.
— Но это не запрещено, и… — начал было Рейнгардт, и вдруг глаза его сузились. — А ведь верно, Ростовцев. Очень наблюдательно с вашей стороны. Он же не сам их чистит, ему их натирает русский мальчишка. Тот, что прислуживает при штабе с щётками и ящиком. Я тоже видел их вместе во дворе.
Рудольф почувствовал, как между лопаток пополз холодок.
— Дальше, — сказал Рейнгардт. — Кесслер, ваша очередь…
Обер-ефрейтор нахмурился стал говорить, будто припоминая:
— Я заметил, что после смены караула рядовой не уходит сразу в казарму. Казарма к западу от штаба. Он же сворачивает на север, в сторону жилых кварталов. Я видел это дважды, еще когда мы только сюда прибыли. Это было…
И Кесслер назвал даже точные даты.
— Вы запоминаете даты чужих прогулок?
— Я лесничий, господин оберст-лейтенант. Привычка вести учёт у меня с ранней юности.
— Я просто решил пройтись… — начал было Рудольф.
— Молчать, — походя выговорил Рейнгардт, словно приказал собаке «сидеть». — Продолжайте.
— И ещё, — добавил Кесслер. — В комендантской роте при мне говорили: он охотно меняется нарядами. Берёт себе посты, всегда те, что в самом штабе.
— Это чтобы рана… у меня ранение, в штабе сухо и… — Голос Рудольфа сел на середине фразы.
Рейнгардт даже не повернул головы.
— Хаас?
Пожилой фельдфебель поднял от журнала спокойные, выцветшие глаза и посмотрел на Рудольфа долгим взглядом, от которого тому стало немного жутко.
— Мелочь, господин оберст-лейтенант. Уликой не назову, а сказать скажу. Когда мимо штаба ведут пленных русских, солдаты во дворе обычно оборачиваются: для молодых это зрелище. А этот единственный отвернулся. И так каждый раз. Будто они голые и ему совестно смотреть.
В комнате стало тихо. А Мозер переводил взгляд с одного на другого и бледнел, будто «судили» его самого.
— Подведём итог занятия, — сказал Рейнгардт, и в голосе его послышалась некая весёлость. — Итого, господа: перед нами рядовой, которому чистит сапоги русский мальчишка, который после службы гуляет в развалинах, который меняется нарядами и которому неприятно смотреть на пленных. Отличная работа, господа. Наблюдательность у вас есть. Занятие окончено.
Стрелки заулыбались, радуясь, что в этот раз угодили своему командиру. Рейнгардт умел превратить в упражнение даже случайную встречу. Кесслер усмехнулся в сторону, Ростовцев зевнул, ему было наплевать на этого немного странного немца.
«Они, наверное, так шутят, тренируются — успокаивал себя Рудольф, но почему-то от этого сделалось только страшнее. — Для них это упражнение. Но… если бы они знали, насколько они правы. Насколько они все чертовски правы».
А Рейнгардт повернулся к нему, и весёлость из голоса исчезла разом.
— Ну а теперь, Фогель, вы. Что скажете в своё оправдание? Почему вы водите знакомство с русскими? Куда вы ходите после смены, когда обязаны возвращаться в расположение роты?
— Я… расхаживаю тело, мне рекомендовано врачом, а после часов стояний на посту… господин оберст-лейтенант.
— Здесь не место для прогулок. Здесь фронт. — Рейнгардт подошёл на шаг. — Я готов поспорить, что вы наведываетесь к тому мальчугану. Я прав?
Отпираться было бессмысленно: начнёшь отпираться, возьмутся за мальчишку, а уж из него вытрясут всё. Значит, отрицать нельзя. И надо говорить правду. Ту правду, которую можно сказать. Думай, Руди, думай…
— Д-да, — после небольшой паузы, наконец, выдавил Рудольф. — Вы правы, господин оберст-лейтенант.
Брови Рейнгардта чуть приподнялись, он ожидал вранья.
— У меня был младший брат, — говорил Рудольф, и голос его выравнивался с каждым словом, потому что половина сказанного была правдой, а правду говорить всегда легче. — Еще в том возрасте, что и этот мальчишка теперь, он умер от дифтерии, ему было двенадцать. А этот мальчишка… он очень на него похож. Очень. Как две капли воды: и челка, и смотрит так же, исподлобья. Я знаю, что это глупо, он же русский. Я просто разговариваю с ним иногда. Отдаю ему сухари. Мой бедный Людвиг… Мне так его не хватает…
В комнате молчали. Мозер смотрел на Рудольфа во все глаза: про брата он помнил ещё со школы.
— Он говорит правду, господин оберст-лейтенант, — вступился тот. — Я помню Людвига. Хороший был парнишка, жаль его.
— Он и вправду похож на того русского?
— Да, — не моргнув, соврал Мозер.
— Что ж, — проговорил, наконец, Рейнгардт. — Сентиментальность — ещё не государственная измена. Ничего предосудительного я в этом пока не вижу. Но мы это проверим. — Он помолчал и добавил, глядя Рудольфу в глаза: — В жандармерию я вас пока не передаю, Фогель. Рассудите сами: если вы просто сентиментальный дурак, незачем поднимать шум, — Он повернулся: — Кесслер. Приведите двоих из комендантской группы.
Кесслер вышел. Рудольф стоял посреди комнаты и считал удары собственного сердца.
Через несколько минут явились двое с автоматами, немолодые, с равнодушными лицами, разве что немного недовольные, что их выдернули по какому-то пустяку. Рейнгардт коротко их проинструктировал:
— Рядовой покажет вам дорогу, которой он ходит по вечерам. Пройдёте её всю, до конца. Осмотрите место, куда он ходит, и всех, кого там застанете. И будьте с ним настороже.
— Слушаюсь, господин оберст-лейтенант.
— И вот ещё что. — Рейнгардт обернулся к столу. — Хайнц. Вы пойдёте с ними.
Мозер вытаращился на командира:
— Я? Зачем, господин оберст-лейтенант?
— Затем, что вы его старый товарищ. — Рейнгардт смотрел на ефрейтора не мигая. — Если ваш одноклассник вздумает выкинуть какие-либо глупости, вы сумеете его убедить не делать их. Любым способом. Даже если для этого придётся пустить ему пулю в лоб. — Он выждал. Мозер молчал. — Что вы молчите, Мозер? Это приказ…
Мозер сглотнул. Кадык у него дёрнулся точно так же, как минуту назад у Рудольфа.
— Яволь, господин оберст-лейтенант.
— Хорошо. Карабин рядового останется здесь.
Карабин так и стоял у стены, куда Рудольф поставил его при входе, и теперь между ним и оружием встали враги. Без оружейного ремня на плече было легко и одновременно страшно. Его взяли под конвой, и вчетвером они вышли из штаба в серый остаток дня.
Шли молча. Даже Мозер не проронил ни слова. А Рудольф показывал дорогу и молился.
«Андрюшка, — неслышно в мыслях уговаривал зачем-то он, шагая перед автоматчиками. — Ты же умный мальчишка, ты же всё сделал, как приказал тот раненый разведчик. Кровь с досок затер. Бинты сжёг. Лишнюю кружку и миску помыл и убрал. Подпол стоит нежилой, и там теперь, надеюсь, нет и следов человека, что провел в тиши долгие дни… Пожалуйста, пусть так и будет».
Кому он всё это про себя говорил, он и сам не знал. На Мозера он не смотрел, глядел только под ноги, и думал, думал. Словно от того, что он всё это перечислит и молча повторит, что-то может измениться. Но нет… Но в доме ничего нет, и…
И тут его будто током ударило.
Матрас! Ватный матрас, на котором лежал раненый, продавленный и старый. Про матрас разговора не было. Лежит ли он там до сих пор, храня вмятину от человеческого тела и пятна крови? Такой матрас в нежилом подполе — верный смертный приговор.
Рудольф похолодел и сбился с шага. Автоматчик слева покосился на него, и пришлось сделать вид, что подвернулась на камнях и осколках кирпича нога.
Рудольф вдруг с тоской вспомнил про гранату. Русская, овальная, похожая на маленький ананас без хвостика, она лежала у него в казарме под подушкой, и сейчас он пожалел, что не носил её с собой. Не для того, чтобы спастись: если всё откроется, спасения уже не будет. А для того, чтобы в самую последнюю минуту забрать с собой всех троих и не дать им дойти до домика Марфы.
И снова он поймал себя на том, что смерти не боится. Боялся Рудольф Фогель теперь одного: подвести тех, кого с недавних пор про себя называл товарищами.
Впереди, за развалинами, уже виднелся дом Марфы.
* * *
До полкового КП, прилично ориентируясь в бескрайнем море заводских развалин, красноармеец-проводник довёл нас по кромешной темноте за пару часов с небольшим.
Заводские районы Сталинграда представляли собой огромные территории, утыканные цехами, административными строениями, складами и железнодорожными полустанками. Это были не просто заводы, это были целые посёлки, в которых нашлось место также и жилым баракам для рабочих. Огромная полуразрушенная территория, за которую теперь стояли насмерть.
Несмотря на ночь, командир полка встретил нас на ногах, хоть и уставшим. Завидев снайперов, заметно обрадовался, это было видно по закопченному лицу, хотя улыбались у него одни глаза. Командир перешел сразу к делу: развернул карту-полуверстку, а поверх неё положил самодельную схему заводского района на полупрозрачной кальке, уже довольно густо испещрённой пометками.
— Обстановка такая, товарищи снайпера. Немецкие стрелки держат эту часть и эту… связных бьют, наблюдателей, сапёров к линии не подпускают. Пехоте не дают высунуться тоже. Из штаба армии задачу вам уже поставили, а я теперь вам все уточню, я ближе здесь, а они там. В общем, начинать нужно не с оврага, а вот отсюда. — Палец его лёг на схему. — Башня у завода. Там наш наблюдательный пункт… был… Потому как немецкие стрелки выщёлкивают корректировщиков артиллерии. Гнездо у них где-то у башни, неподалеку. Ну, метров триста, не больше. Снимете их там — и весь район свободнее задышит. Сможем накрыть немцев артиллерией по наводке. Вопросы по заданию есть?
— По заданию — нет, — ответил я. — Но вопрос имеется по оружию. Снайперской винтовки для красноармейца Валиевой в полку не найдётся?
— Что же вы за снайперы такие, без оружия? — свел брови-щеточки комполка.
Я немного удивился — или он не знает всех деталей?
— Нам, вроде, обещано было… Красноармеец Валиева, это ее первый бой.
— А говорили, опытных пришлют, — устало вздохнул командир и развёл руками. — Чего нет, того нет… Опять тыловики все перепутали. Я свяжусь с дивизией, постараюсь, но обещать не буду.
Алия стояла ровно, только губы сжала и молчала. Я повернулся к ней.
— Ничего. Раз мы пришли охотиться на снайперов, что-нибудь раздобудем. Пока побудешь, так сказать, в нашем снайперском резерве.
Девушка смолчала, но я видел, как ей хотелось возразить. Даже покраснела Алия, но при всех сдержалась.
Когда мы вышли из КП и остались на время втроем, Алия, наконец, выпалила:
— Я не хочу в резерве! Я сюда пришла воевать!..
— Если мы говорим конкретно по башне, тут работа на двоих, — спокойно сказал я. — А ты будешь воевать. Глазами только… наблюдать. Для снайпера это половина дела, если не больше.
Она промолчала, но по лицу было видно, что не согласилась, а только подчинилась.
По темноте до батареи нас довёл связной. Подступы к ней держал взвод моряков, и у пролома заводской стены из темноты окликнули вполголоса.
— Стой. Кто идёт?
— Свои.
— Свои все на том берегу, — хмыкнула темнота. — Пароль.
— Ландыш, — проговорил связной.
Из-за бетонной глыбы выступил широкоплечий моряк с автоматом, оглядел нас, задержался взглядом на чехле моей Светки и посторонился.
— Снайпера, что ль? Проходите. Заждались вас тут. Который день как на похоронах живём.
Командный пункт батареи разместился глубоко, в старом заводском подвале с толстостенными сводами. Наверху бухало, а здесь стояла глуховатая тишина: артиллерийские обстрелы доходили сюда не различимыми раскатами, а слитным нутряным гулом, пулемётов же и вовсе было не почти не слыхать, только щелчки от наших. Хорошо окопалась артиллерия, ничего не скажешь.
Комбат поднялся нам навстречу: старший лейтенант, широкий и чубатый, с руками молотобойца, по фамилии Черкасов. Про него и его людей я слышал ещё на левом берегу: газетчики дивизионки прозвали их истребителями танков.
— Снайпера! — обрадовался он так, будто мы ему родня с довоенных времён, и сгрёб меня за плечи. — Ну, слава богу. Садитесь, орлы… кхм… и вы тоже, — скосил он взгляд на Алию. — Сперва к столу, а разговор потом. У нас без ужина серьезных разговоров не ведут. Хоть и не каждый день поужинать приходится. Но сегодня есть харч.
На столе, сложенном из снарядных ящиков, стояла сковорода, полная, с горкой, жареной картошки с тушёнкой. Мы с Гришкой переглянулись. Картошечка с золотистой корочкой. Что может быть вкуснее?
— Живёте, артиллерия, — только и сказал я.
— Картошку в заводском погребе откопали, цельный закром, — Черкасов усмехнулся. — А тушёнку ночью с боеприпасами привезли. Заработаете — накормим и слаще, и вкуснее.
Он подождал, пока мы расправимся с первой порцией, и уж тогда заговорил о деле.
Дело было такое. Над развалинами завода, чуть в стороне от цехов, стояла водонапорная башня. Кирпичная, старой кладки: старики уверяли, будто раствор еще на яичном желтке замешивали, оттого и держится. Немцы лупили по ней всем, чем могли: бомбами, гаубицами, минами, а свалить не свалили. Стоит. И стоит она не просто так: в смотровых окошках под самым баком сидят артиллерийские наблюдатели. Оттуда, с высоты, весь немецкий передний край как на ладони, и от башни расходятся телефонные нитки на КП дивизиона и батареи, что держат заводской участок. Главные глаза здешней артиллерии, одним словом.
Телефонисты сидят ниже, внутри башни, под защитой кладки, а вот наблюдателю без окошка никак.
— Три дня уже как эти глаза нам начали выкалывать, — глухо сказал Черкасов. — По одному, а то и по два враз… Семерых уже сняли. И не думай, снайпер, что мы дурни и семь раз наступали на те же грабли. После первых двоих — окошки заложили мешками, оставили только узкие щели. Пробили две новые амбразуры, где их отродясь не было. Зеркальный перископ смастерили. Всё одно достают: в щель, в новую амбразуру, в перископ. Влезает наблюдатель, устраивается, начинает работать: через какое-то время выстрел, и готов. Откуда бьют, не понять: грохот кругом постоянно такой, что звука не выделишь. Заколдованные они, что ли… А батареи без глаз, огонь вслепую ведут. Выручайте, снайпера. Больше некому.
— Постараемся, — кивнул я. — Поглядим, что за колдуны у вас завелись.

----------

Глава 2

Глава 2
К дому Марфы Рудольф шёл с тяжёлым сердцем. Ноги сами замедляли шаг, и на последнем повороте он остановился вовсе, сделал вид, что раздумывал насчет дороги.
— Ну, что встал? — проворчал один из конвоиров. — Шагай…. Думаешь, нам хочется до ночи с тобой возиться? Проверим быстро, доложим, и нам ещё в наряд заступать.
Рудольф вошёл в калитку первым и заговорил громко, так громко, чтобы услышали не только трое за спиной:
— Можете обыскать хоть весь дом, господа! Мне скрывать нечего! Я, признаться, внутрь и не заходил ни разу: я просто разговаривал здесь, во дворе, с этим мальчишкой. Он очень похож на моего умершего брата, я уже рассказывал господину оберст-лейтенанту!
Он надеялся, что если Андрюшка всё-таки внутри, пусть услышит, пусть поймёт по голосам, что идут с проверкой, и успеет хоть что-то. Выскользнуть в окно, например.
Дверь дома хоть и была плотно прикрыта, но замка на ней не висело. У Рудольфа ёкнуло: а вдруг Марфа сейчас дома? Ведь она не поймёт его предупреждений. Обрывая на этом свои сомнения, он первым поднялся по скрипучим ступеням крыльца и постучал.
Тишина.
— Что он творит? — хохотнул конвоир за спиной и отодвинул его плечом. — Он ещё и разрешения сейчас спрашивать будет, чтобы войти.
Он обошёл Рудольфа и толкнул дверь. Как запираться, здесь, видно, не знали вовсе: красть в доме было давно нечего, а того, кто захотел бы влезть, не остановил бы и тяжелый замок на проушинах.
Мозер вошёл последним. Переступая порог, он чуть повёл носом и поморщился: ему все время казалось, что русское жильё пахло чем-то нечистым. Брезгливый ефрейтор остался стоять в дверях.
В доме никого не обнаружилось. Солдаты взялись за осмотр жилища без всякой охоты.
Порылись в сундуке, переворошили тряпки, попинали лавку, заглянули за ситцевую занавеску, потом на печь, где темнела лежанка Андрюшки с тощей подушкой, потоптались посреди горницы.
Хайнц Мозер стоял у дверей и молчал. Он покусывал губу и старался ни на что не смотреть.
«Странный он всё-таки, этот Руди, — думал Мозер, косясь на одноклассника. — Он и в школе был странный. Тихий книжный червь, вечно себе на уме. Против Гитлерюгенда все ворчал, на сборы не ходил, отговаривался то подвернутой ногой, то заболевшей матерью. А теперь вот господин оберст-лейтенант связал одно с другим, и как-то оно всё складывается. И не в твою пользу, Руди. Как-то оно нехорошо складывается».
Рука Мозера сама невольно нащупала кобуру на поясе и тронула рукоять маленького «Вальтера», привезённого ещё из Штутгарта, из другой, довоенной жизни. А в голове, спокойно и раздельно, прозвучал голос командира: «Вы сумеете убедить одноклассника не делать глупостей. Даже если для этого придётся пустить ему пулю в лоб».
Рудольф стоял посреди горницы и изо всех сил не смотрел в один угол.
Там лежал на полу пёстрый домотканый половик. А под ним была крышка подпола. В Германии Рудольф привык к подвалам с лестницами и дверями, а лаз прямо в полу горницы впервые увидел только здесь и давно уже понял: во многих здешних домах есть такая яма для картошки и банок, и немецкий солдат может не сразу догадаться, что она скрыта под половиком.
Но половик лежал неровно, и между крышкой и полом чернела очень даже заметная щель.
Обычная щель, но Рудольфу сейчас показалось, что он в жизни не видел ничего заметнее и страшнее этой щели.
— А это что? — подал голос Мозер.
Он посмотрел туда же, на половик. На чёрную черту за ним.
— О! Там русские обычно провизию хранят! — оживился один из конвоиров и двинулся туда. Он откинул половик сапогом. Под половиком обнаружилась дощатая крышка с вбитым железным кольцом. — Ну, точно! У них это вместо подвала.
— А может, там есть чем поживиться? — с надеждой сказал второй и подошёл тоже.
Первый наклонился, взялся за кольцо и потянул. Крышка пошла вверх с долгим скрипом, и из чёрного квадрата дохнуло сырой землёй и прелью.
«Матрас. Там, внизу, на нарах, лежит этот матрас для раненого» — набатом колотилось в мозгу Рудольфа.
Конвоиры присели над лазом и посветили вниз фонарями. Два жёлтых круга заплясали по земляному полу, по пустым корзинам, по серому тряпью.
— Да нет, пусто, — разочарованно сказал первый. — Тряпьё только какое-то.
Они уже начали подниматься с корточек, и Рудольф было выдохнул, когда Мозер сказал:
— Надо проверить.
Оба конвоира обернулись на него с одинаковым выражением: чего тебе ещё?
— Тряпьё это надо проверить, — повторил Мозер. — И весь погреб. Раз пришли, осматривать надо всё.
«Он хочет знать, — понял Рудольф, глядя на бывшего одноклассника. — Не приказ он исполняет. Он для себя хочет знать, кто я такой на самом деле».
— Вот кому надо, тот пусть и проверяет, — резонно сказал первый. — Наше дело было прийти и посмотреть, а ковыряться в дерьме здешних крестьян приказа не было.
— А я все-таки спущусь, — вдруг заявил Мозер.
Конвоиры переглянулись и пожали плечами. Мозер решительно шагнул к лазу.
Полное ведро с помоями стояло у печи. Марфа, следившая за домом строго, выносила его в яму за огородом каждое утро. Каждое. Кроме сегодняшнего.
Другого выхода не было. И времени не было. Рудольф отступил в сторону, освобождая дорогу шедшему к подполу Мозеру, торопливо и услужливо сделал это, и ногу при этом поставил точно туда, куда приметил — и вот уже он будто бы неуклюже зацепил грязное ведро сапогом. Звякнув, оно качнулось и опрокинулось.
Серая жижа хлынула по полу широким веером: немалая часть пошла по сапогам стоявшего у крышки лаза Мозера, а другая половина, перелившись через край открытого проема, обрушилась вниз, в подпол. Больше всего досталось непонятному серому тряпью.
— Господи, Руди! — Мозер отпрыгнул, как ошпаренный, и затряс ногой. — Ты!.. Ты неуклюж, как всегда! Медведь! Ты обдал меня помоями от русских!
Он выдернул из кармана платок и, кривясь от отвращения, принялся оттирать голенище. Лужа медленно расползалась по половицам, подтекая под половик и пропитывая его, капая через край в чёрный квадрат. Снизу, из погреба, сразу потянуло кислой вонью.
— Прости, Хайнц… — Рудольф суетливо подхватил опустевшее ведро и поставил его на место. — Я не заметил… я сейчас всё…
— Не прикасайся ко мне!
Конвоиры у окна расхохотались в голос. Второй, сплюнув, философски заметил:
— Свинарник он и есть свинарник. Уходим, а? Дышать здесь нечем.
— Минуту, — процедил Мозер.
Он не ушёл. Зажав нос, он присел на корточки у края лаза, и посветил вниз ещё раз. Луч фонаря пополз по погребу по корзинам, Тряпьё так и лежало на досках, мокрое и серое. И казалось одинаковым. Рудольф стоял и не дышал.
Луч прополз в третий раз. Остановился на изголовье, где у Федотова была подушка. Недолго подрожал. И погас.
— Идём, — сказал Мозер и поднялся, брезгливо отряхивая колени, к которым на самом деле ничего не пристало. — Здесь больше нечего делать.
Он выскочил первым.
* * *
Во дворе конвоиры закурили, уже никуда не торопясь.
— Я свободен? — спросил Рудольф.
— А чего с тобой делать? — Первый пожал плечами. — Насчёт тебя отдельных указаний не было. Было указание проверить дом, куда ты ходишь. Дом проверили, всё чисто, так и доложим.
Второй конвоир, тот, что помоложе, оглянулся на Мозера, стоявшего поодаль у калитки, и вдруг шагнул ближе к Рудольфу. Понизив голос, тихо проговорил:
— Эй, парень. Мой тебе совет: пореже попадайся на глаза офицерам, когда ходишь к русским. Целее будешь.
— Что?.. — Рудольф вытаращил глаза. — Я не понимаю.
— Да брось. — Конвоир похлопал его по плечу и подмигнул. — Думаешь, я не догадался? Меня ты не проведешь…
— Не понимаю, — настаивал Рудольф.
— Подружку недавно себе завёл из местных, а прикрываешься каким-то пацаном. Ха!.. Хозяйка-то молодая, а? — Он округлил ладони перед грудью, изобразив в воздухе женские прелести, от чего сам же и крякнул. — А?
— Ну-у… — протянул Рудольф и тут же закивал: — Да, красивая…
— То-то. — Конвоир перешёл на совсем уже доверительный шёпот: — Я и сам так живу, есть у меня тут одна. И ты не робей, да еще зима скоро, а с ними торговать можно: мы, вон, на всё отделение шерстяных носков у женщин выменяли. И тебе советую. За банку консервированного мяса они тебе что хочешь достанут. Можно, конечно, и так забрать, просто силой, только попробуй найди: прятать нужные вещички они мастера. А толстые носки — вещь очень нужная. Шерсть, тепло. Ты знаешь, что такое русская зима?
— Да, да, конечно, — снова закивал Рудольф и заулыбался глупой, счастливой улыбкой, которую даже не надо было играть, сама собой вылезла.
Двое кивнули на прощание и потопали к штабу. Рудольф остался у калитки вдвоём с Мозером.
Хайнц докуривал, привалившись к столбу, и щурился на него сквозь дым.
— Послушай, Руди, — сказал он. — Твоя неуклюжесть меня уже бесит. Сначала ты сломал мне прицел. Теперь облил меня помоями.
— Ну… ты же знаешь, я всегда был такой.
— Знаю. — Мозер затянулся. Светлые глаза смотрели сквозь дым не мигая. — А может, ты это всё нарочно?
— Что ты, Хайнц? — Рудольф улыбнулся и покачал головой. — Как ты мог обо мне такое подумать? С другом, и вот так!
Он сделал шаг ближе. И, продолжая улыбаться, сунул одну руку в карман шинели.
Там, в кармане, лежал складной нож швейцарской работы: два разных лезвия да консервный ключ, потёртые накладки рукояти сделаны из орехового дерева. Его подарили Рудольфу в гумракском госпитале: весёлого раненого с их палаты отправляли домой, в Германию, без ноги, и тот на прощание раздавал имущество, которое ему больше не могло пригодиться. «По глазам вижу, Фогель, что ты будешь драться за Германию до последнего, — сказал безногий. — Держи. Не кинжал, конечно, но вещь очень полезная».
Другого оружия у Рудольфа не было: карабин остался в штабе, у стены той комнаты. А у складника сперва нужно было вытянуть короткий клинок из щели рукояти, зацепив ногтем за выемку, и только потом можно было бить.
Ладонь на рукояти вспотела.
«План дурной, — думал Рудольф, улыбаясь однокласснику. — Почти безнадёжный. Отвлечь. Показать на что-то за его спиной. Секунды на лезвие, и…»
И тут он сам себе удивился.
Его не мучило, что перед ним Хайнц. Одноклассник, сосед по парте, с которым они когда-то менялись марками. Его не мучило само возможное убийство. Его мучило одно: он не знал, куда именно нужно ударить коротким клинком, чтобы Хайнц не успел закричать. Крикнет — вернутся конвоиры, и тогда конец. Вот что его мучило. Только это.
«Когда ты успел стать таким, Руди? — спросил кто-то внутри, тихо и удивлённо. — Тебя же в школе трусом звали».
«Тогда мне нечего было терять, — ответил он сам себе. — А теперь есть кого».
Мозер смотрел на него, и в неведомой глубине светлых глаз шла какая-то своя, невидимая работа: подозрение боролось в них с памятью о тихом мальчике с соседней парты. А перед ним стоял этот самый мальчик, повзрослевший и нескладный, и выглядел до того жалко, что подозревать в нём расчётливого вражеского агента становилось почти смешно.
— Возможно, ты и прав, — проговорил, наконец, Мозер и отвёл глаза. — Возможно, это всё просто совпадения. Однако вот что, Руди. Лучше ко мне не приближайся. И если ты ещё хоть раз что-нибудь при мне случайно разобьёшь, я доложу господину оберст-лейтенанту. А ты его видел. Сам понимаешь, что он может сделать. — Он бросил окурок и растёр его носком испачканного сапога. — И да. Мы с тобой не друзья. Мы просто одноклассники. Вот и давай останемся просто одноклассниками.
Рука Рудольфа в кармане медленно, палец за пальцем, отпустила рукоять ножа.
Он облегчённо выдохнул, и выдох этот можно было принять за обиду.
«Повезло тебе сегодня, одноклассник, — подумал он, глядя в знакомое с детства лицо. — Ты просто не представляешь, как ты сейчас сам себе спас жизнь».
— Да-да, конечно, — сказал он вслух и улыбнулся. — Просто одноклассники. Я привык, Хайнц. Я ведь и в школе был немного изгоем. Меня почему-то не все понимали.
Мозер вдруг криво усмехнулся:
— Ладно, идём уже… Скоро стемнеет, и нам выходить.
— А мне можно идти рядом с тобой? — Рудольф поднял брови. — Мы же не друзья.
— Чужие люди тоже могут ходить рядом, — хохотнул Мозер. — И даже разговаривать.
И они пошли рядом: два одноклассника, два чужих человека, стрелок особой группы и караульный со складным ножом в кармане шинели.
— Ты сказал, скоро вам выходить, — будто из любопытства поинтересовался Рудольф. — Хм… не пойму… Куда и зачем уходить в ночь? А, вот я болван! Я понял… вы же снайперы. Расскажешь? Интересная все-таки у вас служба, не то что у меня — в коридоре стоять…
* * *
Утром мы выдвинулись в один из заводских цехов, возле которого поднималась та самая кирпичная башня с наблюдательным пунктом, а здесь держала оборону изрядно поредевшая стрелковая рота: около тридцати активных штыков, пулемётный расчёт со станковым «максимом», взвод автоматчиков да приданное отделение бронебойщиков с противотанковыми ружьями. Начальствовал над всем гарнизоном цеха лейтенант Зубов, жилистый и невысокий, с сиплым, словно простуженным голосом.
Я устроился в узком разломе стены цеха и долго разглядывал местность в перископ, осматривая сектор за сектором. Кругом громоздились разбитые строения, в соседних цехах чернели пробитые бреши, осыпавшиеся пролеты. Впереди лежала искорёженная железнодорожная ветка с опрокинутыми, опустошёнными вагонетками. За вагонетками двор сжимался: слева его подпирал обвал рухнувшей кирпичной пристройки, справа насыпь, и между ними оставалась горловина метров в двадцать шириной. А у самого входа в горловину, чуть правее, возвышался сгоревший немецкий танк с покосившейся башней. Танк сидел в земле накрепко и съедал у прохода ещё добрый кусок.
— Под танком бы устроиться, оглядеться, — сказал Гришка, сопя у меня над ухом. — Оттуда шибче видно. Броня, опять же.
Я покачал головой.
— Немцы этот «гробик» сами давно знают. Первым делом туда и посмотрят. Не лезь.
— Так я же высовываться не буду… Я залягу, никто и не поймет…
— Подумаем, — сказал я, чтобы отвязался, и передал перископ Алие. — Посмотри. Где бы ты искала немецкого стрелка?
Алия смотрела долго, чуть поворачивая трубу.
— Мест много, — сказала она, наконец. — Вон за той насыпью можно лежать. Или воронка перед рельсами большая. Или выбитые окна дальнего цеха, любое из них. А ещё крыша: вон там, где балки завалились, под ними целый шатёр образовался.
— Согласен, молодец, — кивнул я. — Перечисленное всё для вражеской лёжки годится.
Сзади нас переминался Зубов: он слушал этот разговор с самого начала, и терпение его кончалось.
— Так, товарищи снайперы, — просипел он. — Это что же получается: фриц может быть нигде и везде. А нам-то что делать?
— Не торопите нас, товарищ лейтенант. Работаем. Постараемся выманить.
— А может… — Зубов сдвинул шапку на затылок, — может, атакой его спровоцировать? Хотя нет. — Он сам себе махнул рукой. — Приказ у меня: держать цех. Оно, конечно, продвинься мы хоть немного дальше, командование бы только спасибо сказало, но…
— Под пулемёты лезть, чтобы выяснить, откуда снайпер стрелять станет — идея не очень хорошая, — сказал я. — А в грохоте атаки мы его выстрел и не засечем. Тут надо иначе. Наше преимущество, товарищ лейтенант, в том, что немецкий стрелок пока не знает, что против него вышел другой снайпер. Пока он нас не ждёт, у нас есть это преимущество.
— Это хорошо… Вот только скажите, долго вы с ним разбираться будете?
— По времени заранее не скажу. Пока только наблюдаем.
Он озадаченно потёр затылок под шапкой. Видно было: когда ему сообщили, что придёт опытная снайперская группа, он решил, что группа эта за час-два управится с немецкими стрелками, пришли, выстрелили, и дело с концом. Зубов привык решать всё огнём, броском, стремительной атакой и гранатой. А то, что снайпер большую часть своей войны лежит и смотрит, а стреляет один раз, ему, наверное, никто не рассказывал.
Пока не стемнело, я определил каждому из нас по три стрелковые щели, разнесённые вдоль стены шагов на пятнадцать, с проходом между заводских станин. Бронебойщики тем временем обживали свои позиции, и я приметил: землю перед дульными тормозами, специальными наконечниками для уменьшения отдачи, они щедро сбрызнули водой из котелков, чтобы выстрел не поднимал пыли и не выдавал ружья.
Договорить с Зубовым нам не дали.
— Танки! — заорал вдруг наблюдатель у высокого пролома. — Товарищ лейтенант, танки!
Зубов метнулся к нему, вскинул бинокль и стал считать вслух, и с каждым числом голос его делался всё злее:
— Раз… два… три… твою мать… четыре. Пять! Рота, к бою! Бронебойщики, по местам! Подпустить сотни на полторы, издалека их броню не возьмёшь! В лоб не бейте, либо по гусеницам или по смотровой щели, а лучше ждите, пока бортом повернётся! И слушай сюда: головного не трогать, пока второй в горловину не втянется! Пусть влезут поглубже!
Цех ожил разом: затопали, залязгали, потащили ящики. Я отставил перископ, пять танков в поле его зрения всё равно не помещались разом, и осторожно выглянул в проём, держась в глубине тени.
Между дымящимися корпусами соседних цехов, переваливаясь на камнях и обломках, по-хозяйски выползали немецкие танки. В центре города, в жилых кварталах, бронетехника вязла в развалинах, а здесь, на больших заводских территориях, для неё кое-где оставались проходы, и немцы именно тут делали ставку на броню. Пехота же их держалась за танками, перебегая от укрытия к укрытию.
— На нас идут, — сказал рядом немолодой бронебойщик, поправляя на кирпичном завале своё длинное, в два метра, однозарядное ружьё Дегтярёва. Второй номер, совсем парнишка, пристраивал сбоку сумку с патронами. — У головной, глядь, лоб усилен, плиту наварили. В лоб не трать: только патроны изведёшь да плечо отобьёшь. А бочок у неё прежний, тридцать миллиметров. Бочок мы и прогрызём. Бочок, гусеницу, каток, ну и по щелям смотровым можно, по приборам, когда близко: ослепнет — считай, готова.
— А четвёртая, дядь Егор? Вон та, что с длинной пушкой?
— «Четвёрка»-то? Эта злее будет. Пушка у ней длинная, дальше и пуще прежней бьёт. А борт что, такой же худой, — вдруг усмехнулся он, но в напряжении перед боем вышел почти оскал. — Все они с бортов худые, на том и стоим. Одно помни, Сеня! Под острым углом не бей, срикошетит. Жди, пока бочком к тебе повернётся.
Я тоже слушал и даже кивал про себя — наука от бронебойщика была верная.
— Григорий! — окликнул я. — К стрельбе приготовиться. Напоминаю: один выстрел — и сразу смена позиции. Наступление наверняка прикрывают снайперы.
— Есть после выстрела менять позицию! — отозвался Гришка и пристроил винтовку в пролом у самого пола.
Алия легла в стороне, за станиной, и уже целилась через открытый прицел своей трёхлинейки. Здесь снайперское снаряжение ей было бы и без пользы.
— Без команды не стрелять! — сипел Зубов, пробегая вдоль проёмов. — Ждём! Пусть подойдут!
— Эх, вовремя я в кожух водички долил, — бормотал где-то сбоку пулемётчик, поправляя ленту у «максима». — Сейчас встретим гостей…
Зубов уже сипел новую команду:
— Архипов! Федосеенко! Жмых! Разбирайте бутылки! Аккуратно, братцы! Ящик сюда ставьте!
К проёмам осторожно поволокли ящик, из которого торчали горлышки бутылок с зажигательной смесью, плотно закупоренные и даже залитые сургучом. Бойцы разбирали их бережно, как берут яйца из курятника, и рассовывали по нишам в кладке.
— Ка эс, — уважительно сказал Гришкин сосед, автоматчик. — Ты её не стукни и горлышко не повреди. Фосфорная дрянь: пока закупорена — безопасная и тихая, а воздуха глотнёт — сама займётся, ей ни спички, ни фитиля не надо. И водой её потом не возьмёшь, только землёй душить или песком, и то сразу не получится.
— А чего она «КС»? — спросил парнишка, второй номер.
— Кто говорит, по фамилии изобретателя — Кошкина Смесь. А кто говорит — «коньяк старый». Нам какая разница: нам ее не пить, лишь бы горело. Только в танк швырять с умом надо, в лоб толку мало. Кидай на корму, на решётку, где мотор сидит. Затечёт под жалюзи — может до моторного добраться, там бензин, там масло.
Танки тем временем подошли уже так, что стал слышен дробный, вибрирующий лязг гусениц и низкий, утробный гул моторов. Земля под цехом мелко дрожала. Головная машина, обходя обгорелый остов мертвого собрата у входа в горловину, довернула вправо, протиснулась между ним и насыпью и на несколько долгих секунд подставила нам левый борт. За ней, след в след, уже втягивалась вторая, третья поджимала сзади: слева их не пускал обвал, справа насыпь, и другой дороги здесь не было.
— Огонь! — сорванным голосом закричал Зубов. — Рота, огонь! Бронебойщики, стреляйте по готовности!
Первым длинно ударил «максим». Затрещали автоматы, захлопали винтовки. Немецкая пехота, что и вправду шла за танками, теперь залегла, откатилась за обломки и стала огрызаться оттуда. Из-за вагонеток ударил в ответ немецкий ручной пулемёт, прострочил пролом и прижал к полу один из наших расчётов.
Первым из нас троих выстрелил Гришка.
— Ах, чёрт! — Он откатился от пролома в глубину цеха, к запасной позиции. — Промазал, кажись!
— Не торопись! — сказал я громко, не отрываясь от своего сектора. — Бегущего не лови. Жди, когда остановится или замедлится. Веди его стволом и жми, не останавливая. После выстрела — сразу назад.
— Понял!
«Эх, не успел я доучить в спокойных условиях, — мелькнуло у меня. — По движущимся целям на курсах мы так досконально и не поработали. Вот и наверстываем прямо в бою».
Рядом бухнула трёхлинейка Алии.
— Попала? — спросил я.
— Да.
Она передёрнула затвор и снова прицелилась.
— Куда? — сказал я. — Ты снайпер. Помни правила. Назад!
— Так бой же, товарищ Сотников. Тут все стреляют.
— Ещё раз повторяю: ты не все. Ты снайпер. И помни: против тебя сейчас, возможно, работает такой же стрелок. А знаешь, кто у него первая цель? Мы! Снайперы.
— Ясно, — отозвалась Алия и, подобрав винтовку, поползла назад, выбралась на запасную.
А я уже вёл своего.
Один из немцев в цепи вёл себя не по-солдатски: перебегал вдоль залёгших, что-то кричал, махал рукой, поднимая пехоту, и пехота от его взмахов вся так и оживала. Каска на нём была солдатская, и я было усомнился. А потом разглядел в оптику витой погон. Вот оно что. Офицерик. Фуражку снял, каску напялил: знает, гадёныш, что офицерская фуражка для русского стрелка первая примета. Учёный пошёл немец. Он-то ученый, а мы — глазастые!..
Я решительно взял его в перекрестие и повёл. Вот он выпрямился, оглянулся на своих, вскинул руку с пистолетом, поднимая цепь.
Я опустил перекрестие с груди на живот и выжал спуск.
Офицер сложился пополам, ткнулся в землю и забился. В короткий провал между пулемётными очередями до нас донёсся его вой. Цепь вокруг него прижалась к земле и больше не поднималась, только двое поползли к нему с разных сторон.
«Полежи, — подумал я, уходя с позиции. — Полежи, покричи. Пусть твои послушают».
И тут в смертельную симфонию боя вступили противотанковые ружья.

----------

Глава 3

Глава 3
Выстрел противотанкового ружья не спутать ни с чем: гулкий, тяжкий звук, будто здоровенной кувалдой по чугуну, разнёсся, пробудив долгое эхо. Ружьё отдачей грузно толкало бронебойщика в плечо, дымящаяся гильза со звоном отлетала вбок. Пока второй номер, Сеня, вкладывал в открытый патронник новый патрон, бронебойщик Егор возвращал ствол на прежнюю точку и снова ловил в прицел борт головной машины.
Первая пуля ударила в металл под слишком острым углом и ушла рикошетом, коротко сверкнув.
— Заряжаю! — крикнул Сеня.
Вторая легла ближе к корме, чуть выше последнего катка. Танк продолжал переть на нас, и ствол его прорвался вспышкой: грянул выстрел, осколочный снаряд ударил в стену рядом с проёмом, но не пробил ее. Это расчёт и спасло, их пока что только осыпало бетонной крошкой.
Третью пулю Егор положил почти в ту же точку, не давая танку встать и прицелиться как следует. Все понимали: подойдёт он ближе — и расстреляет цех почти в упор, там уже ему и целиться не надо будет. Несколько секунд танк шёл, как шёл. Потом из кормовой его части потянуло сизым дымом.
— Есть! — закричал Сеня. — Дымит! Дядь Егор, дымит!
— Погоди радоваться. Дым еще не жирный.
А Сеня и не отвлекался, уже вкладывал следующий патрон. Головной танк тем временем обходил обгорелый остов и потому стоял к нам вполоборота, когда двигатель его начал глохнуть: машину дёрнуло, она прокатилась ещё несколько метров, выровнялась и замерла, частично загородив проход. Дым над кормой все быстрее густел, наливался чернотой, и вот в нём мелькнул первый рыжий язык.
Головной разгорался. У насыпи, между его кормой и откосом, оставался теперь один узкий просвет.
И тогда остальные танки перенесли огонь на цех.
Сейчас, когда встал первый, они тоже остановились — и начали бить по проёмам прямой наводкой. Грохот встал такой, что казалось, сидишь внутри колокола, по которому бьют молотом. Я разинул рот, чтобы не полопались перепонки, и вжался за железную станину. Сверху сыпало бетонной крошкой, кирпичом, ржавой пылью.
— Левого! — сипел, срываясь, Зубов. — Левого бей! Барников, целься, он на нас башню сводит!
Левый стоял за горловиной, но ближе подходить не собирался, уже доворачивал башню на наши проёмы.
Другой танк тем временем сунулся в просвет у насыпи, и по нему разом ударили противотанковые ружья. Били в лобовую часть, выцеливая смотровые приборы, заслонку механика и шаровую установку пулемёта. На броне коротко вспыхивали росчерки от попаданий. Одна из пуль ударила совсем рядом со смотровыми стеклами. Танк дёрнулся, прополз ещё метра два и встал. Но всё же его ещё рано было списывать со счёта.
— Есть! — заорал кто-то у соседнего пролома.
— Не «есть»! — огрызнулся Егор. — Гусеницы целы, и сам не дымит, стало быть, жив. Может стрелять!
И точно: машина стояла целая, без дыма и огня, только башня замерла вполоборота. Что там у них стряслось: убит ли механик бронебойной пулей или всего лишь потерял обзор, перебило ли что важное попаданием, сам ли он встал, не решаясь ехать вслепую — отсюда было не понять. Понятно было одно: своей тушей он окончательно закупорил единственный проход, и задние машины теперь тоже никуда не шли.
— Добивай его, братцы! — крикнул Зубов. — Щас очухается и пальнёт! Ну!..
Загрохотали выстрелы из ПТР.
— Не берёт! — крикнул Барников. — Лбом стоит, гад, грамотно встал! Не могу пробить!
А между тем танк выстрелил. Снаряд прошёл чуть ниже проёма, разворотил кладку и осыпал нас крошкой и забивая уши звоном. Первый лёг ниже, в кладке разорвался: фугасный, стало быть. Наводчик сейчас внесет поправки, и второй такой снаряд, положенный точно в проём, превратит цех в мясорубку.
Но второго выстрела не случилось. Расчёты ПТР били по танку из трёх ружей, целя в смотровые приборы, маску орудия и пулемётную установку. Очередное попадание коротко сверкнуло у маски. Башня замерла, не довершив наводки. Что там задело — прицел, механизм наведения или кого-то из экипажа, — отсюда было не понять. Я знал только одно: наводку им сорвали и обзор здорово осложнили. Танк стоял в дыму и грохоте, а экипаж за бронёй, видно, решал, что делать дальше.
Тем временем из горящего головного начали выбираться танкисты. Распахнулся башенный люк, следом показались две головы в мятых фуражках. Экипаж покидал машину с оружием: один уже держал пистолет, другой, спрыгнув на землю, потянул с плеча автомат.
Сдаваться они явно не собирались.
— Экипаж головного! — скомандовал я Гришке и Алие. — По танкистам — огонь!
Гришка выстрелил первым, и передний танкист в короткой куртке осел у борта своей машины. Второго сняла Алия. Третий успел сделать два шага и лёг рядом с первым — это уже была моя работа.
Немецкая пехота, пока танки пытались прорваться, вперёд не лезла: жалась за обломками, огрызалась короткими очередями. Больше всех докучал пулемётчик из-за вагонеток.
— Видишь пулемётчика? — спросил я Алию, и она тут же вытянула шею. — Да не высовывайся ты так! Гришка, сними пулемёт! Видишь?
— Вижу!
Я понимал: без оптики Алие достать пулемётчика будет трудно. Но девушка всё же прицелилась и выстрелила, опередив Гришку.
И пулемёт замолк.
— Попала? — удивился я.
Алия метнула в меня взгляд, который нельзя было назвать ни испуганным, но и по-настоящему уверенным.
— Не знаю… — честно ответила она.
— Попала! — отозвался за неё Гришка, прильнув к прицелу и вглядываясь.
— Отлично. Смена позиций, и дальше работайте самостоятельно. Бейте теперь всех подряд, кого достанете. Особое внимание тем, кто командует и пулеметчикам, сами знаете.
Мои бойцы рассредоточились, выбирая новые позиции. Пока немецкий снайпер не участвовал в атаке, но кто его знает, возможно, он просто выжидал «жирную» цель. Например — одного из нас… А потому я приказал менять позиции после каждого выстрела и стрелять строго из теневых укрытий, не выставляя вперед ствола.
И тут заглохший танк ожил. Донёсся глухой металлический рык. Из кормы выплеснуло сизый выхлоп.
А значит, он был способен двигаться.
— Твою мать… — выдохнул Зубов. — Живучий, гад! Не давайте ему подойти! Он слишком близко!
Задние машины поджимали: ближайшая остановилась почти вплотную к его корме, остальные теснились следом. Отступать всей колонной задним ходом по узкому проходу, под огнём, им было бы слишком трудно. Стоять на месте под противотанковыми ружьями — ещё хуже. Впереди оставался единственный свободный путь, через горловину и к нашим позициям.
И вот танк взревел двигателем и тронулся. Полз он медленно, но все же шёл на нас. Скоро минует горловину и освободит проход остальным.
И тут Барников оставил своё ружьё и полез в пролом.
— Куда⁈ — рванулся было за ним Зубов, но тут же осекся, пригнувшись. — Стой!
Но Барников уже перевалился через край и пополз к ближнему танку, не без оружия, конечно, с бутылкой КС в руке. Его второй номер подхватил брошенное ружьё и продолжил бить, целя в смотровые приборы.
Барников полз быстро, умело прижимаясь к земле, укрываясь за каждым бугорком, за каждым обломком. Курсовой пулемёт танка сперва бил по нашему пролому, потом ствол его дёрнулся книзу: там заметили ползущего. Очередь застрочила по нему, выбивая фонтанчики то слева, то справа.
— Сгинешь… — просипел Зубов, глядя туда. — Сгинешь ведь, дурак…
Наши пулемётчики и автоматчики били по немецкой пехоте, не давая ей поднять головы и прикрывая ползущего, насколько могли. А тот всё полз: вот тридцать метров оставалось ему до танка, вот двадцать, пятнадцать… Всё, дальше никаких укрытий не было.
Чтобы швырнуть бутылку, да ещё точно на корму, нужен замах. А для замаха надо подняться. Хотя бы на колено, хотя бы на миг.
И Барников резко поднялся.
Пулемётная очередь из танка ударила его поперёк груди, и он осел на бок. Зубов отвернулся и на секунду зажмурился.
— Говорил же… — просипел он. — Говорил же тебе…
Рука Барникова с самовоспламеняющейся бутылкой ткнулась в землю. Пальцы разжались не сразу, уже касаясь земли, бутылка вывернулась из ладони, тихо откатилась в сторону насыпи и легла там, целая, поблёскивая темным стеклом. Будто уже погибающий Барников сберёг её нарочно: подберут. Довершат начатое.
Алия на мгновение зажмурилась, резко, со свистом вдохнула сквозь зубы. По щекам разлилась краснота, но девушка тут же снова приложилась к винтовке.
А оживший танк выполз из узкого просвета между горящим головным и насыпью. То ли командир решил вырваться из гиблого места, то ли хотел подойти ближе, чтобы точнее подавить наши проёмы и освободить дорогу остальным.
Он шёл прямо на мёртвого Барникова. Механик мог его не заметить, мог просто не иметь места для манёвра — отсюда этого было не понять, но я почему-то было уверен, что он сделал это специально. Гусеница прошла распростертому по телу, не меняя хода.
А я уже целился. Только в перекрестии прицела была вовсе не пехота. Я ловил бутылку из тёмного стекла с наглухо закупоренным горлышком, лежавшую у насыпи, возле Барникова. Из-за комьев земли виднелась лишь верхняя половина — плечи и горлышко, цель размером с кулак, не больше.
Танк прошёл над Барниковым и начал доворачивать корпус влево, наводя пушку на наши проёмы. Корма описала дугу и приблизилась к тому самому месту у насыпи. Вот он, момент. Ближе к бутылке она уже не окажется.
«Давай, Сотников», — сказал я себе.
Куда плеснёт смесь, если удастся попасть, я не знал. Знал другое: если промахнусь, второго такого шанса не будет.
Бах!
Брызнуло, бутылку разнесло на осколки. У насыпи сразу огненным кустом вспухло яркое пламя. Большая часть смеси выплеснулась на щебень, но вот горящие брызги достали задний борт и правый воздухозаборник моторного отделения. А следом помог сам танк: доворачивая корпус, правая гусеница краем вошла в горящую лужу, и траки швырнули новые брызги огня вверх, на корму.
Досматривать я не стал. Откатился за станину и пополз к запасной щели. Что все получилось, понял уже по голосам своих.
— Есть! Горит! — взревело сразу несколько голосов. — Снайпер! Поджёг!..
С новой позиции я снова поймал танк в прицел. Сизый дым уже клубился у моторного отсека. Несколько секунд машина продолжала двигаться, потом из-под броневых крышек моторного отсека повалил густой чёрный дым и показалось пламя. Что именно загорелось внутри — масло, топливо или что-то ещё, мне было наплевать, главное, что ему теперь точно хана.
Танк прополз ещё с пяток метров, замедлился и встал. Башенный люк распахнулся. Первым наружу вывалился командир экипажа, следом второй танкист. Остальных почти сразу скрыл густой дым. Может, кто-то и еще вылез, но видно уже ничего не было.
Но уйти им не дали. Оба выбрались на нашу сторону, попав прямо в сектор стрельбы «максима». Пулемётчик перенёс огонь, дал короткую очередь, и оба танкиста остались возле машины.
После второго загоревшегося танка атака начала захлёбываться. Задние машины так и не смогли протиснуться через заблокированную горловину и стали пятиться, прикрывая отход огнём. Дым от горящих танков, кирпичная пыль и гарь, повисшие в воздухе пеленой, закрывали им вид на цех, и выстрелы ложились всё менее точно, а прочная стена строения сводила на нет беспорядочный огонь.
Бронебойщики, тем временем, взялись за третью машину. Несколько ПТР ударили ей в борт и ходовую, когда танк неудачно повело при отходе. Одно попадание пришлось в район переднего направляющего колеса, другое повредило гусеницу. Танк дёрнулся, попытался сдать назад, но битую гусеницу от такого маневра сорвало вовсе. Машину развернуло, и она со скрежетом встала. Экипаж выбрался с дальней от нас стороны и под прикрытием корпуса отошёл к своим. Но все же одного я успел снять прицельным выстрелом, когда тот высунулся, выбираясь из люка. А дальше все заволокло дымом. Я сделал еще выстрел, примерно туда, где должна была быть верхняя часть башни. Но не знаю, насколько удачно. Вряд ли был толк: как правило, если снайпер не видит цель, то цель остается непораженной. Это очередью на дурака можно скосить, а у нас работа штучная.
Два оставшихся танка, продолжая огрызаться из пушек и пулемётов, попятились за заводские корпуса. Следом начала откатываться и пехота: перебежками, от укрытия к укрытию, утаскивая раненых.
Эту атаку мы отбили.
* * *
— Три! — Зубов ходил вдоль цеха. Голос у него сипел и срывался, но слышали его все. — Три машины уработали, орлы! Три!
Потом он посмотрел в сторону пролома, за которым лежал Барников, вернее, то, что осталось от бойца-героя после танковой атаки, и сразу замолчал. Постоял немного, снял шапку и повернулся к бойцам.
— Запомните Барникова, товарищи. Пэтээр его танк в лоб не брал… и он с бутылкой на него пошёл. Один. Не дошёл совсем немного, а дело всё равно сделал. Если бы не его бутылка, немец сейчас бил бы по нам отсюда, считай, в упор. — Зубов помолчал, провёл ладонью по лицу. — Только повторять за ним такое не вздумайте. Живыми вы мне нужнее.
Никто не ответил. Бойцы смотрели на пролом, на чадящие танки, друг на друга. На лицах было разное: злость, восхищение, растерянность и та неловкая вина живых перед мёртвым, когда, вроде бы, и стыдиться нечего, а отделаться от саднящего и жалящего чувства всё равно не получается.
* * *
Потом считали наши потери. Среди убитых нашлись двое, которых явно сняли одиночными винтовочными выстрелами. Точно, снайпера рук дело — ради этого стрелка мы здесь, собственно, и сидели.
Первым из таких погибших был наблюдатель. Пуля вошла в голову, когда он работал у смотровой щели. Вторым — боец из расчёта ПТР. Его сняли через пролом в тот момент, когда он потянулся за очередным патроном. Попадание тоже пришлось в голову, чуть выше брови. Немец выбирал цели с умом: наблюдатель и бронебойщик во время танковой атаки были куда опаснее для наступающих, чем обычные стрелки.
За наблюдателем я заметил на бетоне свежий скол. Пуля, значит, прошла через голову навылет и ударила в нижний край ниши. Связной, находившийся рядом в момент выстрела, показал, в каком положении сидел убитый и как держал голову.
Я присел у той же стены и прикинул направление выстрела. Точно восстановить траекторию теперь, конечно, было невозможно: после прохождения через кость пулю могло чуть отклонить, да и положение головы связной показывал лишь приблизительно, разве упомнишь в бою. Но одно было ясно — пуля пришла сверху, под заметным углом.
— Похоже, снайпер прикрывал атаку, — сказал я Зубову. — Под общий грохот выбрал тех, кто мешал танкам больше всего. Двоих он снял точно. Сколько ещё стрелял — теперь не узнаем. Но искать его я бы начал во-он в той стороне, где-то повыше, чем наши цеховые проломы.
Я аккуратно показал рукой направление, а сам оглядел всё, что поднималось над заводским двором. Подходящих мест было немного: верхние фермы дальнего цеха, полуразрушенная крыша конторы да огромный завал корпуса, разбитого бомбой. Обломки там громоздились целым холмом, а над ними торчали перекрученные балки.
Уже кое-что…
В цехе же понемногу приходили в себя после боя. Кто-то перетаскивал к проёмам ящики с патронами, пулеметчик менял ленту у «максима», двое бойцов уже разбирали осыпавшуюся кладку бойницы, освобождая сектор для стрельбы.
Бронебойщики проверяли ружья, пересчитывали оставшиеся патроны и наперебой вспоминали последние минуты атаки. Время от времени кто-нибудь подходил к пролому, смотрел на чадящие немецкие машины и звал товарища: мол, глянь! Ну как мы их, а!
Егора окружили человек пять, и он уже в который раз показывал жестами, как сразил головного. Сеня перебивал его, доказывая, что первым заметил дым из кормы, остальные рассказывали свои победы, смеялись — и тут же принимались обсуждать всё заново.
Радость была пусть и короткой, но шумной. До следующего обстрела, следующей атаки, следующей ночи ещё надо было дожить. Поэтому несколько спокойных минут никто не хотел тратить на молчание.
Я снова посмотрел поверх двора: по всему пока что выходило, что где-то там прятался немецкий снайпер. А может, и не один…
Больше им прятаться негде, там они. Там. Оставалось заставить их показаться.

----------

Nota bene

Nota bene
Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Снайпер. Призрак Сталинграда – 4

----------