Как я съел ваши фаерболы 5
Кирилл Тесленок

Граф Соболев очнулся в теле соболя, в клетке, в лесу, среди пришельцев из-за грани. Бывший владыка Северогорска, человек, чьей подписи ждали министры, теперь умная флешка с функцией навигатора и угрозой утилизации в перегной. Но разум цел, память злая и безупречная, а враг жив: Ярослав Волков, щенок, разорвавший его на куски и даже не запомнивший этого. Граф берёт кубик сублимированного мяса с пинцета и чертит вентиляционные шахты особняка Волковых. Он приведёт охотников к цели кратчайшей дорогой, через каждую щель и слепую зону. Пусть грызутся — волк против пришельцев. Кто бы ни победил, победитель выйдет ослабленным. А куньи умеют ждать. Куньи всегда доедают последними, зато самое вкусное.

====================

Глава 1 Умный мальчик запомнил тебя первой, дорогуша

Глава 1 Умный мальчик запомнил тебя первой, дорогуша
Читать Первый Том Серии: https://author.today/reader/592319
Граф Соболев очнулся от холода в подушечках лап.
Сознание всплывало медленно, как утопленник в проруби. Первой пришла мысль о шелковом балдахине. Второй мысль была о том, что Аркадий уже должен был подать кофе с коньяком. Третьей пришла реальность.
Вместо балдахина над головой мерцала полупрозрачная стенка энергетической клетки. Под лапами стелился холодный ребристый металл. Пахло озоном, синтетикой и полным отсутствием перспектив.
«Лапами, — отметил граф с тоской. — Опять лапами работать. Значит, не приснилось».
Проша внутри черепа зевнул и поинтересовался, подают ли тут мышей? Граф велел соседу не позориться и начал осматриваться.
Клетка стояла на краю просторного купола. Снаружи, за маскировочной пленкой, угадывалась ноябрьская слякоть родного северогорского леса. Внутри же царила чистота такой степени, что графу, повидавшему императорские приемные, стало неуютно. Ни костра, ни палаток, ни грязи. Вместо всего этого над полом висели голографические столы, и на ближайшем медленно вращалась подробнейшая карта Северогорска.
Его Северогорска, между прочим.
Охотники обустроились в лесу с пугающей деловитостью. Женщина, та самая, с тонким силуэтом, стояла у голограммы и водила пальцами по проекции, разворачивая слои. Командир что-то монтировал в углу. А третий…
Третий сидел ближе всех к клетке. Громадный, как шкаф для трофеев, он неспешно протирал дуло излучателя. Дуло имело диаметр трубы парового отопления. Здоровяк ухаживал за ним нежно, как за первенцем.
Граф прокашлялся. Точнее, попытался. Получилось чихание.
Так. Ладно. Ситуация унизительная, но рабочая. Он, в конце концов, граф Соболев. Тот самый, который выторговывал концессии у имперского казначейства. А ещё два часа смотрел в глаза ревизору Тайной Канцелярии и не моргнул. Эти жестяные наемники должны понять, с кем имеют дело.
А для начала их следует поставить на место. Обозначить иерархию. Каждый переговорщик знает: кто задал тон первым, тот и ведет партию.
Граф выпрямился во весь свой соболиный рост, набрал побольше воздуха в легкие и потянулся к остаткам тотемной силы, чтобы издать рык. Тот самый рык владыки Куньих, от которого у должников седели виски, а у конкурентов лопались винные бокалы.
— Пи-и-и! — вырвалось из горла.
Тонко, с легкой истерической ноткой на конце.
Здоровяк оторвался от излучателя. Меланхолично посмотрел на клетку. Полоса визора на его шлеме мигнула, что, вероятно, означало высшую степень заинтересованности. Потом он вернулся к чистке дула.
Граф сел на холодный металл и некоторое время просто дышал.
Стыд жег изнутри, как проглоченный уголек. Владыка Северогорска. Гроза салонов. Пи-и-и…
Проша сочувственно предложил почесаться, от нервов помогает. Граф с ужасом обнаружил, что задняя лапа уже сама тянется к уху, и волевым усилием ее остановил.
С магией беда, признал он. Про человеческую речь тоже придется забыть. С достоинством, судя по лапе, также намечаются перебои.
Оставался интеллект. Единственный актив, который не отняли ни Волков, ни жабы, ни этот проклятый тотем.
Граф подобрался и стал наблюдать.
Женщина у голограммы работала с проекцией особняка Волковых. Изображение он узнал сразу: угрюмая громада на холме, теперь еще и укутанная слоями защиты. Барьеры на проекции светились рыжими нитями, сплетаясь в купол. Женщина медленно вращала модель, тыкала пальцем в узлы плетения, и после каждого тычка над узлом всплывала красная пометка. Судя по количеству пометок, барьер ей сильноне нравился.
— Кросс, — сказала она. Голос из-под шлема шел чистый, с легкими металлическими нотками. — Структура нелогичная. Тридцать процентов контура вообще не имеет опорных узлов. Оно держится на… — Пауза. — Не знаю. На вере в лучшее?
— Разберись, — отозвался командир, не оборачиваясь.
— А я что делаю? Но такое чувство, что этот купол собирал очень талантливый ребенок из того, что нашел на помойке.
Граф навострил уши. Про талантливого ребенка с помойки она угадала пугающе точно. Инженеры Волковых именно так и работали.
И вот тут в графской голове щелкнуло.
Они не знают. Эти существа пришли из-за грани, у них излучатели и дроны, но местную магию они читают со словарем. Им нужен проводник. Переводчик. Знаток региона.
А в клетке у них сидит человек, который двадцать лет составлял досье на каждый род Северогорска. Который лично подкупал двух поставщиков рун для Особняка Волковых. Который знает слабые места их защиты лучше, чем сами Волковы.
Голос не работает? Плевать. Разум на месте.
Граф подбежал к миске, которую ему кто-то заботливо наполнил серыми галетами. Взял одну галету в лапки, попробовал на зуб. Вкус у галеты был как у прессованной тоски. Зато крошилась она превосходно.
Методично, крошка за крошкой, он начал выкладывать на металлическом полу узор. Ровный, геометрически выверенный. Руну слабости в юго-западном контуре Волковых, тот самый узел, где стыкуются два несовместимых плетения. Он вырисовывал ее с прилежанием первокурсника, высунув от усердия кончик языка, и старался не думать о том, как это смотрится со стороны.
Закончив, граф отступил, оценил работу и добавил финальный штрих. Коготком по металлу, четко и мерно, он отстучал старым имперским полевым шифром, который знал любой военный:
«Я. МОГУ. ПОМОЧЬ».
Стук разнесся по куполу неожиданно звонко.
Женщина обернулась. Секунду ее визор смотрел на клетку, потом она подошла. Синий луч сканера прошелся по графу сверху вниз, задержался на узоре из крошек, вернулся к его морде.
— Кросс, — позвала она. — Взгляни. А зверек-то непростой.
Командир приблизился. Двигался он плавно и тихо для своей брони, и от этой тишины у Проши внутри шерсть встала дыбом. Оба пришельца застыли перед клеткой, изучая крошечный узор и его пушистого автора.
Момент настал.
Граф сел на задние лапки. Выпятил белое пятнышко на груди. Скрестил передние лапки, вложив в позу все столетия породы: и прадеда-генерала, и деда-адмирала, и собственные три ордена. Взгляд его черных глазок-бусинок излучал спокойное превосходство существа, которое готово выслушать ваши предложения, если они будут достаточно интересными.
Сейчас они все поймут и откроют клетку. Извинятся за галеты. Предложат сделку, и он, так уж и быть, возглавит их маленькую карательную экспедицию. Мозг отряда. Со временем, разумеется, подомнет ее под себя. Наемники всегда продаются, вопрос лишь в цене.
Кросс наклонился к клетке. Красная полоса визора неспешно проползла по графу.
— Веста, дай анализ нейроструктуры.
— Уже. — Женщина развернула в воздухе проекцию: светящийся клубок, в котором граф с содроганием опознал человеческий мозг. — Двойная сигнатура. Носитель плюс подселенец.
— Ясно, — сказал Кросс равнодушно. — Местные используют примитивный перенос сознания в органические носители при угрозе смерти. Аварийная копия личности. Судя по остаточному следу, это бывший владелец подземного генератора. Разум сохранен на восемьдесят семь процентов.
«На все сто, невежда!» — оскорбился граф, но кивать начал охотно и энергично. Да. Да, господа. Перед вами владелец. Хозяин земель, счетов и тайн этого города. Присаживайтесь, обсудим условия моего возвращения к власти. Начнем с малого: тело, желательно не старше тридцати, и пятьдесят один процент в вашем предприятии.
Кросс выпрямился и отвернулся к голограмме.
— Пригодится, — бросил он через плечо. — Оставь животное в контейнере, Веста. Подключишь нейроинтерфейсом к навигационному блоку. Будет работать локальным навигатором и живым разминирователем.
Кивание графа замедлилось.
— Питание стандартным пайком, — продолжал командир, уже погружаясь в карту. — Если попытается саботировать маршрут, пустишь на эко-топливо.
Кивание остановилось совсем.
Веста присела перед клеткой на корточки. Из-за пояса она достала пинцет, подцепила им кубик сублимированного мяса и аккуратно просунула сквозь мерцающее поле.
— Хороший био-дрон, — сказала она почти ласково. — Кушай.
Граф Соболев смотрел на пинцет и не двигался.
Где-то в глубинах его сознания рушились дворцы. Темный кардинал Северогорска, человек, чьей подписи ждали министры, мультимиллионер и кавалер трех орденов, только что был официально оприходован как флешка. Умная флешка с функцией навигатора и режимом утилизации в перегной.
Даже Проша притих, ощутив масштаб катастрофы.
Ярость поднялась из графского нутра горячей волной. Благородная, чистая, породистая ярость. Броситься на барьер! Сгореть в энергетическом поле, но не позволить черни обращаться с собой как с прибором! Умереть стоя, как подобает аристократу, а не жить на пайке, как…
Волна дошла до макушки, ударилась о холодный рассудок и начала откатываться.
Умереть стоя, будучи ростом тридцать восемь сантиметров? В клетке, от пинцета? Летопись рода Соболевых определенно не заслуживала такой финальной страницы.
И тут над тактическим столом сменилась проекция.
В воздухе повисло лицо. Молодое, наглое, с ленивым прищуром и едва заметными очертаниями острых ушей над волосами. Под лицом горела строка: «Цель № 1. Приоритет: уничтожение».
Ярослав Волков.
Граф застыл, глядя на голограмму, и внутри него что-то медленно, со скрежетом, повернулось.
Вот он. Щенок, который сожрал его планы, лишил тела. Который разорвал его на куски в собственной гостиной и даже не запомнил этого как значимое событие. А рядом с ним, надо полагать, сейчас пьет чай эта стерва Тьери, продавшая честь за союз с чудовищем. И где-то по городу шастает лисья девка в желтом дождевике, с чьих жаб все и покатилось.
Гордость. Хм.
Граф взвесил гордость на внутренних весах. На другую чашу он положил месть. Весы даже не колебались, чаша с местью пробила пол.
Пусть считают его навигатором. Пусть кормят с пинцета и грозят пустить на эко-топливо. История знает массу примеров, когда прибор переживал своих хозяев. Он приведет этих бронированных истуканов к Волкову кратчайшей дорогой, через каждую щель, которую знает. Он покажет им слабые узлы барьера, слепые зоны часовых, вентиляционные шахты.
А дальше пусть грызутся. Волк против Охотников из-за грани. Кто бы ни победил, победитель выйдет из этой мясорубки ослабленным, и вот тогда скромный пушистый навигатор напомнит о себе.
Куньи умеют ждать. Куньи всегда доедают последними, зато самое вкусное. Бархат лапы, хватки сталь!
«Я покажу вам дорогу, господа Охотники, — подумал граф, и глазки-бусинки холодно блеснули. — Добро пожаловать в Северогорск. Искренне надеюсь, что вы все здесь сдохнете. Но строго после того, как убьете моего врага. Порядок критически важен».
Он подошел к барьеру. Двумя лапками, с достоинством посла, принимающего верительную грамоту, взял с пинцета кубик мяса. Откусил маленький кусочек, изящно, насколько вообще позволяет соболиная анатомия. Прожевал.
Гадость, разумеется. Но переговоры требуют жертв.
Затем граф отставил паек, вышел на середину клетки и коготком принялся чертить по металлическому полу. Линия, поворот, развилка, шахта. Точнейший план вентиляционной системы особняка Волковых проступал штрих за штрихом: от внешней решетки у гаража до узла над гостевым крылом. Он рисовал по памяти, а память у него была злая и потому безупречная.
Веста следила за когтем, и визор ее мигал все чаще. Когда граф вывел последнюю развязку и постучал лапкой по точке входа, она хмыкнула. Звук из-под шлема вышел почти человеческий.
— Умный мальчик, — сказала она и почесала бы его за ухом, если бы не барьер.
Граф вежливо наклонил голову.
«Умный мальчик запомнил тебя первой, дорогуша, — подумал он, дожевывая сублимированное мясо. — Когда все закончится, я пущу тебя на ремни. А из твоего доспеха выйдут прекрасные ночные горшки. Партия, скажем, из шести штук. Подарю вассалам».
Проша внутри черепа осторожно заметил, что мясо, вообще-то, ничего. Похоже на мышку, только без души.
Граф не стал спорить. Впервые за долгое время у них с соседом наметилось полное единство взглядов: на мясо, на маршрут и на светлое будущее, в котором все их враги аккуратно закапывают друг друга.
Оставалось лишь показать дорогу.
В 5ом томе охотится Лига Выдающихся Читателей! Правила те же.
Как заслужить свое место в Стае?
💬Показать зубы в комментариях: Оставить самый огненный, смешной или вдумчивый отзыв (такой, чтобы Диана запищала от восторга, а Яр одобрительно кивнул);
🔍Включить нюх ищейки (контроль качества): Найти хитрую опечатку, сюжетную дыру, нестыковку в лоре или неработающий закон физики/магии. Лучшие охотники за ошибками получают почетное место!
🐾Предложить классную идею (сюжет или концепт иллюстрации): Самые лучшие и креативные идеи могут быть воплощены Автором на странице романа!
🥩Подкинуть высококалорийный лут (Награда Книге): Поддержать автора щедрой наградой к книге (от 200 ₽, Богатый Волк всё равно Волк). Это чистый белок для музы!
🔥Подписка на Бусти (уровень Бог-Император): Дает право на высшие позиции в иерархии Стаи в конце книги.
💀Выполнить Тайное Достижение: Сделать нечто такое, что впечатлит автора, не вписываясь в рамки.
Важно: Как и в моих прошлых циклах, эта Доска Почета — живой организм. Пока пишется книга, Лига будет собирать новых участников. А когда роман будет завершен, ваши имена будут навсегда впечатаны в финальную главу — для истории, потомков и моей вечной благодарности.
Прямо сейчас места Вожаков и Ищеек вакантны. Кто первым вонзит клыки и займет место во главе стола? Покажите себя!

----------

Глава 2 ДОБРОЕ УТРО, ШЕФ-ПОВАР

Глава 2 ДОБРОЕ УТРО, ШЕФ-ПОВАР
Ксения Тьери
Проснулась Ксения от того, что кто-то дышал ей в затылок.
Дышал горячо, размеренно и с той наглой безмятежностью, с которой дышат только очень сытые хищники. Поперёк её талии лежала рука. Тяжёлая, как приговор апелляционного суда.
Первые три секунды мозг Архимага честно пытался выдать что-то вроде: «Зафиксировано несанкционированное проникновение в личное пространство». Потом протокол осёкся и стыдливо самоуничтожился.
Потому что проникновение было очень даже санкционированное. Ночью она лично подписала все разрешения. Дважды. А один раз, кажется, даже вслух и в довольно требовательной форме.
Ксения осторожно приоткрыла один глаз.
Президентский люкс «Северной Короны», который она довела до состояния операционной, выглядел так, словно по нему прошёлся небольшой, но целеустремлённый ураган. Алое платье висело на торшере. Рядом валялась чёрная куртка, от которой до сих пор попахивало дымом Бездны. Один её туфель обнаружился на люстре, и о том, как он туда попал, память стыдливо умалчивала.
Хуже всего было другое. На ней самой не было ничего. Ни морока «Маши», ни платья, ни даже завалящего служебного значка. Только одеяло, которое она немедленно подтянула до подбородка, как последний рубеж имперской обороны.
Рядом храпел Ярослав Волков.
Спал он раскинувшись, по-хозяйски заняв две трети кровати, и даже во сне умудрялся выглядеть довольным. Волчьи уши мирно торчали в стороны из растрёпанной шевелюры. На скуле темнел след от её помады, похожий на печать «согласовано».
В голове Ксении со щелчком встали на место два факта.
Факт первый: она, Хранительница Имперского Чистовика, снова переспала с объектом угрозы S-класса. Добровольно, с энтузиазмом и, чего уж там, с колоссальной самоотдачей.
Факт второй, куда страшнее: вчера она стёрла графа Соболева из реальности. Без суда, без ордера. Уложение, которому она служила пятнадцать лет, лежало теперь где-то там же, где её туфель. То есть на люстре.
Внутренний Чистовик, её личная, безупречная картина мироздания, был залит красными чернилами от полей до полей. Поверх каждого параграфа кто-то размашисто написал «а вот и нет».
Ксения села, вцепившись в одеяло, и попыталась разложить панику по пунктам.
Пункт первый: она преступница. Пункт второй: она преступница, которая выспалась впервые за семь лет. Пункт третий: пункт второй не должен смягчать пункт первый, но почему-то смягчает, и это тревожит сильнее всего.
Рядом зашевелились.
Ярослав потянулся всем телом, от души и сладко, как зверь на солнцепёке. Хрустнул позвоночником, зевнул во всю клыкастую пасть и открыл один глаз. Ярко-синий, бездонный и возмутительно ясный для человека, который спал часа четыре.
— Доброе утро, Ксю, — с ленцой произнес он. — Как спалось на месте преступления?
— Это не место преступления, — сухо сказала Ксения.
— Да? А судя по тому, как ты держишь одеяло, ты собираешься давать показания.
Ответить она не успела. Волков сполз с кровати, не испытывая ни малейшего смущения по поводу своей голой задницы, выудил из шкафа гостиничный махровый халат и накинул его на плечи. Завязывать пояс он посчитал излишней формальностью.
Босиком, вразвалочку он прошлёпал к мини-кухне люкса. Открыл холодильник, сунул голову внутрь и застыл, изучая ассортимент с сосредоточенностью сапёра.
А потом Великий Ужас Северогорска, теневой Патриарх, Сын Безумного Бога, при виде которого демоны Бездны писали завещания, задумчиво почесал левую ягодицу.
Ксения смотрела на это, и внутри неё умирало что-то важное. Кажется, остатки пафоса.
Вот этого человека она классифицировала в отчёте как «угрозу цивилизационного уровня». Вот эта угроза сейчас нюхала гостиничные сливки на предмет свежести и недовольно шевелила ушами.
— Ты в курсе, что я тебя вижу? — спросила она.
— В курсе, — не оборачиваясь отозвался Ярослав. — Наслаждайся. Билеты в первый ряд обычно дороже.
— Я имела в виду… — Ксения запнулась. — Неважно.
Зашипела кофеварка. По люксу пополз запах, от которого её тело, предательское, расслабленное, зацелованное и местами слегка покусанное тело, довольно заурчало без всякого разрешения начальства.
Через пять минут Волков вернулся с подносом. Две чашки кофе, гора круассанов, пара пирожных из гостиничной корзины и, зачем-то, одинокий солёный огурец.
Поднос он водрузил прямо на смятую постель, между ними, после чего уселся по-турецки и с видом радушного хозяина пододвинул к ней чашку.
— Огурец зачем? — не выдержала Ксения.
— Для баланса композиции. Всё сладкое, а он один страдает. Напоминает мне тебя на приёме.
— Волков.
— Тьери.
Она набрала воздуха и включила голос, которым обычно зачитывала приговоры целым родам.
— То, что произошло этой ночью, было нарушением всех мыслимых протоколов, служебной этики, а также, вероятно, нескольких законов физики…
— Особенно физики, — согласился он и сунул ей в руку круассан. — Кушай, не жмись. Нарушать протоколы на голодный желудок вредно, у тебя цвет лица становится как у Уложения. Серый и осуждающий.
— Я пытаюсь провести с вами серьёзный разговор!
— О, «вы» вернулось. — Ярослав отхлебнул кофе и ухмыльнулся. — Ксюш, ты ночью переходила на «ты» раз двадцать. Причём один раз в таком контексте, что я до сих пор краснею.
Ксения почувствовала, как уши наливаются жаром. Морока не было, скрыть румянец было нечем. Катастрофа.
— Это не считается. Я была… в состоянии аффекта.
— Пять часов подряд?
— Волков!
Он подался ближе. Халат распахнулся окончательно, и Ксения усилием воли зафиксировала взгляд строго на его переносице. Переносица тоже была наглая, но хотя бы одетая.
— Слушай, — сказал он уже мягче, и в бархатном голосе прорезалось что-то почти честное. — Ты вчера сделала первую в жизни собственную правку. Не по указке Комитета, не по чужому черновику. Свою. И мир, заметь, не рухнул. Рухнула только люстра у Соболева, но ей давно было пора.
— Я нарушила Уложение.
— Уложение нарушило тебя первым. Пятнадцать лет назад, когда заставило задним числом оформить Стрижовых. — Он пожал плечами. — Я это, кстати, съел. Было невкусно. Бумага с привкусом чужой подлости вообще плохо усваивается.
Ксения молчала, обхватив чашку ладонями.
— Переходи на тёмную сторону, Ксюш, — Ярослав протянул ей пирожное, и клыки блеснули в улыбке. — У нас тут вкуснее, законы не жмут, дресс-код свободный, а кофе приносят прямо в постель. Проверено лично, сервис на уровне.
Несколько секунд она буравила его фирменным взглядом Архимага. Тем самым, от которого столичные чиновники начинали каяться в грехах, включая несовершённые.
Волков взгляд выдержал, даже не моргнув. И закусил круассаном.
И тогда Ксения Тьери, Мясорубка Уложения, гроза трёх губерний, сделала то, чего не делала лет с шести. Она показала ему язык.
Ярослав поперхнулся кофе.
— Так, — сказал он, откашлявшись. — Это заносится в протокол?
— Не было никакого протокола, — с достоинством ответила Ксения, взяла пирожное и откусила.
Пирожное оказалось возмутительно вкусным. Как и всё на этой проклятой тёмной стороне.
Второй круассан она доедала уже в другом настроении. От удивления в глазах Наглого Волчары внутри потеплело.
А ещё что-то внутри щёлкнуло и переключилось. Паника ушла, а на её место, как это всегда бывало у Ксении, пришла работа. Смятая постель незаметно превратилась в оперативный штаб: поднос отодвинут к краю, одеяло переоборудовано в подобие тоги, в воздухе запахло озоном и чернилами.
— Проблема, — сказала она, прожевав. — Соболев мёртв. Точнее, вычеркнут. От него остался пустой халат и кабинет, в котором мы… — короткая пауза, — устроили беспорядок. Комитет рано или поздно запросит отчёт. А у меня нет ни тела, ни протокола, ни законных оснований. Есть только халат.
— Хороший, кстати, халат, — заметил Ярослав. — Шёлковый. Я его понюхал, ничего интересного, трусость и одеколон.
— Ты нюхал улики⁈
— Я всё нюхаю… Так, стоп. — Он поднял ладонь. — Давай сначала. Зачем тебе тело?
— Затем, что смерть графа без тела не оформляется. Формуляр восемнадцать-бэ требует…
— А зачем тебе его смерть?
Ксения открыла рот. И закрыла.
— Вот, — Ярослав удовлетворённо отхлебнул кофе. — Нет тела, значит, нет и дела. Никто не умирал. Граф просто… уехал. Скоропостижно. Осознал глубину своего падения, испугался твоей праведной ярости и рванул за границу в одних тапках.
— Побег, — медленно произнесла Ксения. Внутри что-то заискрило. — Побег подозреваемого оформляется формуляром двенадцать-а, тело не требуется, свидетельские показания заменяются рапортом инспектирующего лица…
— То есть твоим.
— То есть моим. — Она поймала себя на том, что улыбается, и даже не стала это пресекать. — Но нужна причина погрома. Кабинет разрушен, там воронка в паркете и, кажется, отпечаток твоей спины на дубовой панели.
— Твоей, вообще-то.
— Не отвлекайся. Итак, погром.
— Вооружённое сопротивление, — тут же предложил Волков. — Классика жанра. Граф, будучи изобличён неопровержимыми уликами, впал в отчаяние, применил боевые артефакты, разнёс собственный кабинет…
— … в попытке уничтожить компрометирующие документы, — подхватила Ксения, — после чего, воспользовавшись задымлением, скрылся через аварийный портал в неизвестном направлении. Предположительно, за пределы Империи.
— Предположительно, куда-нибудь потеплее. Соболя мёрзнут.
Они переглянулись. Между ними в воздухе почти зримо повисла она, идеальная бюрократическая ложь. Гладкая, с правильными отсылками к формулярам. Произведение искусства.
— Мне это не должно нравиться, — сказала Ксения со вздохом.
— Но нравится.
— Помолчи.
Она вытянула руку, и над ладонью вспыхнуло золотое Перо. Оно соткалось из света, как всегда, безупречное. Только вот писать этим инструментом предстояло чистейшую, придуманную Волком ложь.
Перо, кажется, не возражало. Ксения подозревала, что Перу тоже надоело быть правильным. И он хотело стать «bad girl».
Ярослав подался вперёд, следя за процессом с откровенным восторгом гурмана перед десертом. Зрачки и радужку у него залило чернотой, ноздри дрогнули.
— Пахнет вкусно, — сообщил он. — Твоя магия. Как свежая типографская краска и гроза.
— Не смей это есть.
— Я любуюсь. Молча.
Ксения сделала первый взмах. Золотые строки развернулись в воздухе, каллиграфические, стремительные, и потекли сквозь пространство прямо в логи КМН, в центральные реестры, в Имперский Чистовик. Каждый росчерк ложился точно, вплетая легенду в ткань официальной реальности.
«…оказал вооружённое сопротивление инспектирующему лицу…»
Взмах.
«…в результате применения запрещённых артефактов помещение получило значительные разрушения…»
Взмах.
«…скрылся в неизвестном направлении. Объявлен в федеральный розыск. Счета заморожены, активы арестованы до выяснения».
Последний росчерк, и Перо поставило точку. Точка получилась жирная, окончательная, с лёгким золотым звоном. После чего Перо растаяло, оставив в воздухе запах чернил.
Ксения выдохнула и опустила руки.
— Всё. С этой минуты граф Соболев официально жив, здоров, труслив и находится в бегах. Никто и никогда не будет искать его труп, потому что трупа по документам не существует. Его счета заморожены, активы повисли в воздухе, а репутация рода уничтожена куда надёжнее, чем если бы я его просто казнила.
— Красиво, — с чувством сказал Ярослав и отсалютовал ей кружкой. — За бюрократическую некромантию. Ты только что воскресила покойника ради того, чтобы объявить его в розыск. Я знаю людей, которые за такое продали бы душу. Я, собственно, у пары из них её купил.
— Не знаю никакой некромантии. Не понимаю, о чем ты, — Ксения фыркнула. — Это редактура.
— Ксюш. Ты вписала в государственный реестр живого человека, которого не существует. У этого человека теперь есть маршрут побега, замороженный счёт и, я уверен, скоро появятся показания свидетелей, которые «видели его на вокзале».
— Появятся к четвергу, — невозмутимо подтвердила Ксения. — Я запланировала двух свидетелей и одну размытую фотографию.
Волков посмотрел на неё долгим взглядом. В чёрных глазах плескалось что-то среднее между восхищением и голодом.
— Выходи за меня, — сказал он.
— Ни. За. Что, — ответила Ксения и отпила кофе.
Но пирожное, второе, последнее, самое вкусное, она всё-таки пододвинула к нему. Пополам.
Дожевать они не успели.
На тумбочке завибрировал серый кристалл связи КМН. Загудел казённо, требовательно, с той особой противностью, с которой умеют звонить только служебные артефакты и тёщи.
Ксения замерла с чашкой на полпути. Триумф идеального преступления скис прямо в воздухе.
— Не бери, — лениво предложил Ярослав. — Скажешь потом, что была в неизвестном направлении. У вас же теперь так модно.
— Тихо.
Она прочистила горло, села ровнее, вернула лицу непроницаемое выражение Хранительницы Имперского Чистовика. То, что Хранительница при этом сидела голая под одеялом с крошками от круассана на ключице, артефакту знать было необязательно. Кристаллы, слава Уложению, передавали только звук.
Пальцы коснулись грани. Кристалл вспыхнул.
— Тьери. Докладывайте, — сказала она холодно.
— Ваше Превосходительство! — голос звучал взволнованно и как-то помято. — Группа вошла в бункер под особняком Соболева. Три уровня вниз, за фальшивой винной кладовой. Мы… мы нашли Разлом, Ваше Превосходительство. Большой.
Ксения кивнула самой себе. Прекрасно. Просто подарок.
У Ярослава дернулось ухо.
— Зафиксируйте по форме семь. Незаконный Разлом на территории поместья окончательно доказывает вину беглого графа. Приобщите к делу о розыске.
— Так точно. Только… — говоривший запнулся, и в этой запинке было что-то нехорошее. — Ваше Превосходительство, он ведёт себя… не по протоколу.
— Разломы не ведут себя, капитан. Разломы фонят, пульсируют и расширяются. Классификация по Уложению, том четвёртый, раздел…
— В том и дело, что он не фонит! — голос сорвался почти на шёпот. — Совсем. Дозиметристы прогнали замеры трижды. Ноль Бездны. Он не пульсирует, не дышит, он… замёрз. Оброс серой изморозью, мёртвой такой, и стабилизировался. Ваше Превосходительство, он прямоугольный.
— Что значит прямоугольный?
— Как дверной проём, — Воронина явно потряхивало. — Стоит посреди бункера идеальная прямоугольная дверь в никуда. И из неё не пахнет магией. Вообще ничем не пахнет. Стерильно, как в морге.
Брови Ксении медленно поползли вверх.
Пятнадцать лет службы. Сотни закрытых Разломов. Она знала о ранах пространства всё, до последней сноски мелким шрифтом. Разлом мог быть каким угодно: рваным, спиральным, кровоточащим, орущим на семи мёртвых языках.
Разлом был раной. А раны не бывают прямоугольными. Прямоугольными бывают только вещи, которые кто-то сделал.
По ту сторону этой аккуратной серой изморози кто-то очень старательно поработал напильником над дырой в мироздании. И убрал за собой.
— Капитан, — сказала она ровно. — Отвести людей на пятьдесят метров. Периметр, полная тишина в эфире, никому не приближаться к объекту до моего прибытия. Это приказ.
— Так точно, Ваше Превосходительство!
Кристалл погас.
В номере стало очень тихо. Ксения повернула голову.
Ярослав стоял у окна с чашкой, поднесённой ко рту, да так и не донесённой. Поза расслабленная, халат нараспашку, лицо сонно-благодушное. Любой посторонний увидел бы мужчину, лениво размышляющего, не выпить ли третий кофе.
Ксения посторонней не была.
Она видела, как под растрёпанными волосами острое волчье ухо развернулось в сторону кристалла ещё на середине доклада. И теперь, в звенящей тишине люкса, это ухо резко, хищно дёрнулось.
Желудок внутри Ярослава уже принюхивался к чему-то, чего в его городе быть не должно.
Ярослав Волков
К особняку Соболевых Ярослав подъезжал в отвратительном настроении, и даже казённая мигалка на крыше служебной кареты Ксении его не веселила.
Хотя обычно веселила. Карета из канцелярского воска, запряжённая големами из судебных томов, с мигалкой выглядела как памятник абсурду. Големы на поворотах шелестели страницами и скрипели переплётами, а встречные водители на всякий случай пристёгивались.
— Ты хмуришься, — заметила Ксения. Алое платье, строгий пучок, взгляд как гильотина. От утренней растрёпанной женщины с крошками на ключице не осталось и следа. — Всю дорогу молчишь. Это подозрительно. Обычно тебя не заткнуть.
— Я думаю.
— О чём?
— О том, что дыры в мироздании не бывают прямоугольными, — Ярослав побарабанил пальцами по колену. — Я жру Разломы с детства, Ксюш. Это как устрицы, только орут громче. И ни разу, ни единого раза, устрица не приползала ко мне в форме дверного проёма с ровными углами.
— Может, местная специфика?
— Может. А может, кто-то очень аккуратный взял рваную рану и зашил её по линейке. И меня интересует, где сейчас этот кто-то со своей линейкой.
Возле особняка уже развернулся полевой лагерь КМН. Мигалки, жёлтые ленты, суета, полтора десятка чистильщиков в тяжёлой броне. При виде выходящей из кареты Ксении вся эта суета мгновенно вытянулась по струнке.
А при виде Ярослава по рядам прошла другая волна. Тихая. Бойцы косились на высокого парня в чёрном смокинге из дымной маны и старательно не встречались с ним глазами. Слухи о том, кто на самом деле хозяин Северогорска, уже разошлись по гарнизону, обросли подробностями и, судя по лицам, парой лишних нулей в количестве жертв.
Ярослава это устраивало. Хорошая репутация экономит уйму зубов.
— Ваше Превосходительство! — капитан вырос перед Ксенией и козырнул так, что хрустнула перчатка. — Периметр выставлен, доступ ограничен, объект… объект без изменений. Висит.
— Фон?
— Ноль, Ваше Превосходительство. По всем шкалам. Приборы, возможно,сломались, мы уже третий комплект меняем.
— Отчёты замеров мне на кристалл каждые десять минут. Оцепление расширить до трёх кварталов, гражданских отселить под предлогом утечки газа. — Ксения раздавала приказы с той скоростью, с которой другие люди дышат. — Прессе ни слова. Кто проболтается, будет до пенсии инвентаризировать проклятые скрепки в хранилище номер четыре. Выполнять.
— Есть!
Вниз вели три уровня лестниц, потайная винная кладовая с фальшивой стеной и длинный бетонный коридор. С каждым метром становилось холоднее, причём холод был неправильный. Не подвальная сырость, не морозец Разлома, от которого обычно ломит клыки. Просто температура падала, ровно и безучастно, как на графике.
А потом коридор кончился, и Ярослав увидел его.
Посреди бункерного зала, в метре над полом, висел прямоугольник. Три метра на два, идеальные углы, идеальные грани. Поверхность затянуло серой изморозью, мёртвой и матовой, как плесень на фотографии. Изморозь не таяла, не искрилась и не росла. Она просто была,словно пришла всерьёз и надолго.
Внутри Ярослава шевельнулся Желудок. Не голодно, но настороженно.
«Так, — подумал Ярослав, — приступаем к дегустации».
Пока Ксения строила у входа операторов с приборами, он неспешно двинулся вокруг прямоугольника. Ноздри работали на полную. Обычно место любого магического безобразия для его носа было как открытая книга: вот здесь фонит Бездна, тут кто-то потел от страха, там уронили каплю крови и полтора заклинания.
Желудок услужливо развернул внутреннюю сводку, как меню в дорогом ресторане.
«Бездна: не обнаружена. Мана: не обнаружена. Органика: не обнаружена. Эмоциональный след: не обнаружен. Съедобность: ноль. Рекомендация: бежать».
Последний пункт Ярослав перечитал дважды. Его Желудок, орган, который однажды с аппетитом переварил проклятие седьмого круга и попросил добавки, рекомендовал бежать.
Он подошёл вплотную и втянул воздух у самой изморози.
Ничем. Пахло ничем. Даже пустота Бездны отдаёт железом и старым голодом. А здесь стоял запах… отсутствия, стерильный, как операционная, из которой вынесли не только больного, но и само понятие болезни.
Кто-то тут был. Кто-то прошёл через эту дверь, потоптался, сделал свои дела и ушёл. И этот кто-то не оставил после себя ни молекулы. Ни чешуйки кожи, ни капли маны, ни завалящей эмоции. Следы вычистили с педантичностью, от которой у Ярослава дёрнулось ухо.
Волк внутри оскалил зубы.
Ярослав неторопливо оглядел зал ещё раз. Операторы КМН возились с приборами, приборы истерили. Ксения стояла к нему спиной и выговаривала капитану что-то про протокол изъятия оборудования.
Расклад был ясен как утренний кофе. Оставить эту дверь Комитету нельзя. Бюрократы обнесут её ленточкой, напишут сорок отчётов, привезут учёных, учёные начнут её ковырять, и в один прекрасный день дверь откроется. А за дверями с такими ровными углами хорошие гости не ходят. За такими дверями живут те, кто сначала стерилизует, а потом заходит.
Значит, дверь надо съесть. Прямо сейчас, пока Ксения подписывает бумажки, а из прямоугольника не полез тот, кто умеет так убираться.
Правда, была одна тонкость. Кусок такого размера и такой природы обычным перекусом не пройдёт. Желудок уже прикидывал калорийность и нервно булькал.
Ярослав достал телефон и отошёл на пару шагов, поворачиваясь спиной к архимагу.
Гудок. Второй. Третий.
На пятом трубку взяли. Из динамика донеслось шуршание одеяла, недовольное сопение и звук, с которым очень беременная и очень божественная девушка переворачивается на другой бок.
Возможно, вместе со всей кроватью.
— Кто-то сейчас умрёт, — сообщила Диана вместо приветствия. Голос у неё был сонный и полный обещаний.
— Доброе утро, Непорочная Волчица.
— Ярик, я тебя просила меня так не называть.
— А что? Исторически точно. Зачала непорочно, ходишь беременная, сияешь. Тебе только нимб и открытку.
— Я тебе этот нимб сейчас на уши натяну. — Одеяло снова зашуршало. — Чего звонишь? У нас с твоим племянником по расписанию сон до полудня, потом сон до вечера. У нас плотный график.
— Дело есть. Я тут нашёл бесхозный Разлом.
— Поздравляю. Съешь его и не мешай людям спать.
— В том и суть. Он странный, Ди. Замороженный, серый и в форме двери. Идеальный прямоугольник, углы хоть в учебник. Не пахнет вообще ничем.
На том конце помолчали. Сон из голоса Дианы испарился процентов на сорок.
— Совсем ничем?
— Стерильно, как в морге у перфекциониста. Кто-то через него ходил и прибрал за собой до молекулы.
— Фу, — с чувством сказала сестра. — Ненавижу аккуратных. От аккуратных все беды. И что, будешь жрать?
— Буду. Прямо сейчас, пока Комитет не оприходовал. Потому и звоню: кусок здоровый, чужой природы, калорий будет вагон. Желудок уже прогнозирует переход на четвёртый уровень. Пойдёт жёсткая перестройка, так что если я на пару часов выпаду из связи, не паникуй.
— Четвёртый?.. — Диана присвистнула и тут же зевнула, смазав эффект. — А мне твоя изжога прилетает по нашей связи напрямую. В прошлый раз я неделю чувствовала вкус чужого проклятия. Оно было со вкусом лакрицы, Ярик. Лакрицы!
— Зато бесплатно.
— Растяжки на ауре тоже бесплатно. — Она повозилась, устраиваясь. — Ладно. Жуй свой квадрат, я пошла вить кокон и предупреждать племянника, что папа опять обжирается на работе. Если помрёшь от несварения, я заберу твой халат.
— Он тебе велик.
— Дорасту. Всё, спокойной ночи, братозавр.
— Сейчас день, мелкая.
— У беременных богинь всегда ночь, — отрезала Диана и повесила трубку.
Ярослав спрятал телефон и пару секунд просто улыбался в пустоту. Затем улыбка сползла, и он повернулся к прямоугольнику.
Серая изморозь висела перед ним, ровная и наглая, нарушая своим существованием примерно все законы, которые Ярослав чуток уважал. То есть законы физики. Остальные законы он в расчёт не брал.
— Ну что, дверка, — тихо сказал он. — Приятного мне аппетита.
Склеры залила чернота, от края до края. По залу пробежала первая волна давления, приборы КМН тревожно пискнули.
Челюсть пошла вниз. С влажным хрустом суставы раздвинулись за пределы человеческой анатомии, потом за пределы волчьей, потом за пределы приличий. Из распахнутого зева хлынула тьма Бездны, разворачиваясь в Призрачную Пасть с рядами теневых клыков, уходящих куда-то в личную бесконечность Ярослава.
— Волков, что ты де… — Ксения обернулась на писк приборов, и глаза её расширились. — Стой! СТОЯТЬ! Это вещественное доказательство! Оно нарушает законы физики, его надо изучить!
— Вот и изучу, — прошелестела Пасть. — Изнутри.
И Ярослав сделал рывок.
Пространство хрустнуло, как вафля. Не метафорически, а вполне звучно, на весь бункер, с таким сочным «крамс», что у ближайшего оператора КМН отвисла челюсть в жалкой пародии на оригинал.
Огромный кусок реальности вместе с прямоугольником, изморозью и метром окружающего воздуха просто исчез в теневой глотке.
Бункер тряхнуло. Давление скакнуло, взвыли сирены, где-то наверху осыпалась штукатурка. Приборы, третий комплект за утро, дружно показали бесконечность и сгорели.
Тьма схлопнулась обратно. Посреди зала стоял Ярослав в слегка запылённом смокинге, с идеально человеческим лицом, и выглядел как студент, съевший чужой обед из общей холодильной камеры.
Потом он рыгнул. Громко, с раскатом. По залу поплыл запах озона и древней пыли.
— Пардон, — он вытер рот тыльной стороной ладони. — Где мои манеры.
— ВОЛКОВ! — Ксения летела на него, и над её ладонью уже разгоралось золотое Перо, заточенное явно не для каллиграфии. — Ты!.. Ты сожрал единственный в истории Империи стабильный геометрический Разлом! Уникальный объект! Я собиралась его классифицировать!
Ярослав миролюбиво поднял руки.
— Санитарная зачистка, Ваше Превосходительство. Объект фонил неизвестной дрянью и представлял прямую угрозу личному составу. Я, можно сказать, спас твоих бойцов. Грудью. Точнее, желудком.
— Он не фонил! Он показывал ноль по всем шкалам!
— Вот именно. Ноль. Ты когда-нибудь видела, чтобы что-то живое показывало ноль? Ноль показывают только очень мёртвые вещи и очень хорошо замаскированные. Я поставил на второе и не прогадал, потому что на вкус эта штука была как… — он прислушался к себе и поморщился, — как чужая.
— Что значит «чужая»?
— То и значит. Не Бездна, не мана, не наш мир вообще. Как будто откусил от чего-то, что даже не знало, что его можно есть.
Договорить он не успел. Перед внутренним взором вспыхнули строки, огненные и торжественные, каким Желудок становился только по большим праздникам.
«Аномалия неизвестного происхождения поглощена. Анализ структуры… Ошибка. Повторный анализ… Ошибка. Ну и ладно. Запуск протокола эволюции: Чёрный Желудок, уровень 4. Начата полная перестройка организма. Рекомендуется присесть».
Присесть Ярослав не успел тоже.
Внутри, где-то между солнечным сплетением и центром вселенной, зажглось. Не изжога и не боль, а ощущение запущенного реактора: по венам покатился жидкий жар, кости загудели, как рельсы перед поездом, а тень под ногами стала гуще и начала шевелиться сама по себе.
Он согнулся, ухватившись за живот, и сквозь зубы выдохнул.
— Волков? — голос Ксении сменил тональность с прокурорской на встревоженную. Она невольно подалась вперед, и золотое Перо погасло, забытое. — Что с тобой? Ты побледнел!
— Перестройка… четвёртый уровень… — просипел он и умудрился ухмыльнуться. — Всё по плану. Через пару часов буду как новенький. Лучше новенького.
— По плану⁈ Ты сожрал неопознанный объект на месте преступления, не согласовав ни с кем, без экспертизы, без протокола, и у тебя это называется «по плану»⁈
— Ксюш.
— Ты хоть понимаешь, что мне теперь писать в отчёте? «Объект самоустранился в желудок гражданского лица»? Меня же саму на экспертизу отправят!
— Ксюш, — терпеливо повторил Ярослав, пережидая очередную волну жара. — Напиши, что объект дестабилизировался и схлопнулся. Ты же у нас мастер художественной документации, я утром лично наблюдал. Восхищался даже.
— Это… — она задохнулась от возмущения, — это было совсем другое!
— Ага. То было наше преступление, а это моё. Понимаю, обидно.
Перо в её руке гневно вспыхнуло и погасло. Ксения несколько секунд смотрела на согнутого, но довольного Волка, потом устало потёрла переносицу.
— Однажды ты сожрёшь что-нибудь, что сожрёт тебя изнутри.
— Не сегодня, — Ярослав выпрямился, держась за живот, в котором ворочалось и перестраивалось нечто размером с новую эпоху. — Сегодня оно, кажется, просто делает мне ремонт.
Тень под его ногами качнулась и на мгновение показала силуэт волка. Огромного. Куда больше прежнего.
Диана
В спальне Дианы шло тайное заседание самого влиятельного органа власти Северогорска. Намного влиятельнее любых масонских лож Иллюминатов.
Клуба беременях.
Официально клуб назывался «девочки, у меня есть пирожные, заходите». Неофициально здесь решались судьбы Клана, распределялись ресурсы и составлялись списки требований к единственному в доме добытчику.
Диана возлежала на кровати в пижаме с единорогом, обнимая собственный хвост. Анжелика царственно восседала в кресле из сплетённых лиан, которое Игорёк вырастил специально под её осанку. Лужица примостилась на пуфике у окна, тихая и прозрачная, как всегда, и её платье из лилий мирно дышало лепестками.
Три светящихся живота озаряли комнату лучше любого ночника.
— Итак, повестка дня, — Анжелика загнула палец. — Первое. Ярославу пора завозить новую партию клубники. Настоящей, тепличной, а не той кислятины из лавки.
— Поддерживаю, — сказала Диана. — И, напомните, пусть достанет мне шёлковый халат. Изумрудный. Ярик грозился помереть от несварения, а его халат мне велик, я мерила.
— Ты мерила халат живого брата на случай его смерти? — уточнила Лужица своим певучим голоском.
— Я предусмотрительная. В нашей семье это называется «планирование».
— В нашей семье это называется «мародёрство», — хмыкнула Анжелика. — Второе. Мне нужен банный комплекс. Отдельный, с горячим источником. Я вычитала, что беременным полезно.
— Ты вычитала это в журнале, где на обложке написано «Как выжать из мужа всё»?
— Я вычитала это в медицинском вестнике, — с достоинством ответила Анжелика, и её рыжие волосы предательски мигнули пламенем. — Ну, почти медицинском. Там была статья врача.
— Там была реклама курорта.
— Врач под ней подписался!
Лужица тихонько засмеялась, прикрыв рот ладошкой.
— А я хочу пруд, — призналась она. — Маленький, но с кувшинками. И чтобы Ярослав сам его выкопал. Не когтями, а лопатой. Мне нравится, когда он копает лопатой, у него такое обиженное лицо делается.
Повисла пауза. Диана и Анжелика посмотрели на Лужицу с новым уважением.
— Тихий омут, — с чувством сказала Диана. — Учитесь, девочки. Мы тут мелочимся с халатами, а человек заказывает эксплуатацию Альфы в чистом виде. Ради искусства.
— Записываем: пруд, лопата, обиженное лицо, — Анжелика загнула третий палец. — Третье. Кто-нибудь вообще в курсе, куда он умотал? Смокинг надел.
— К своей Канцелярии поехал, — Диана зевнула. — К Ксении. У них там любовь, розыск и совместное укрывательство трупов. Всё как у людей.
— Ты так спокойно об этом говоришь.
— А что мне, ревновать? Пусть Мясорубка его дрессирует, у неё бумажки, у него желудок, идеальная пара. Главное, чтобы клубнику завозить не забывал…
Договорить она не успела. Зазвонил телефон.
Диана посмотрела на экран, где высветилось «Братозавр», страдальчески закатила глаза и взяла трубку с интонацией человека, которого оторвали от государственных дел.
— Кто-то сейчас умрёт…
Разговор длился минуты три. Девочки вежливо делали вид, что не подслушивают, и подслушивали изо всех сил. До них долетало: «бесхозный Разлом», «в форме двери», «жуй свой квадрат» и финальное «братозавр».
Диана отбросила телефон на подушки и потёрла глаза.
— Ну что? — не выдержала Анжелика.
— Ваш муж нашёл дверь в никуда и сейчас будет её есть, — доложила Диана. — Говорит, калорийная. Желудок собирается на четвёртый уровень.
— Четвёртый? — лепестки на платье Лужицы тревожно сжались в бутоны. — Это опасно?
— Это эпично. В прошлый раз, когда мы брали третий, Игорек ананасами зацвел. Он до сих пор стесняется.
Она хотела добавить что-то ещё язвительное, но осеклась.
Внутри, глубоко под светящимся животом, что-то дрогнуло. Тонкая струна, натянутая между ней и братом через полгорода, загудела низко и тревожно. По этой струне покатилось эхо: далёкий хруст пространства, вкус древней пыли, а следом первая волна жара.
Ярик откусил. И то, что он откусил, уже начало его перестраивать.
Значит, минут через десять перестройка по резонансу доберётся и до неё. А она тут не одна.
— Так, — Диана села и сделала самое невинное лицо из своего арсенала. — Девочки, заседание объявляю закрытым. Мне нужно… побыть одной.
— С чего вдруг? — Анжелика подозрительно прищурилась.
— Медитация. Беременным полезно. Я вычитала в медицинском вестнике.
— Ты только что высмеяла мой вестник!
— Твой был про бани, мой про духовность. Это разные вестники. — Диана уже мягко, но настойчиво подталкивала обеих к двери, что при её росте и их животах напоминало попытку выгнать из комнаты два дирижабля. — Всё-всё-всё. Клубнику обсудим за ужином. Лужица, пруд я тебе лично пролоббирую, ты гений.
— Диана, — Анжелика упёрлась в дверном проёме. — У тебя ушки прижаты. Ты их прижимаешь, только когда врёшь или когда страшно.
— У меня причёска такая.
— Диана.
— Огонёк. — Голос Мелкой на секунду сменился, из капризного стал ровным и старшим. — Всё хорошо. Правда. Мне просто надо поспать особенным образом, и лучше вам при этом не присутствовать. Идите. Я серьёзно.
Анжелика посмотрела ей в глаза, что-то там прочитала и молча кивнула. Лужица на прощание легко коснулась её плеча прохладными пальцами, и от этого касания стало чуточку легче.
Дверь закрылась.
Диана выдохнула и сползла с кровати. Босые ступни коснулись тёплого пола, под которым, глубоко в фундаменте Логова, дремали корни Игорька. Живот отозвался мягким золотым свечением: Волчонок внутри тоже почуял папину трапезу и заворочался с любопытством. Весь в родню.
— Даже не думай, — сказала она животу. — Сначала родись, потом будешь жрать аномалии. У нас в семье очередь.
Вторая волна эха прокатилась по связи, уже горячее. Времени оставалось немного.
Прошлёпав в центр комнаты, Диана встала среди узоров мха и щёлкнула пальцами. Мысленный приказ ушёл вниз, вширь и вглубь, во все зелёные головы её маленькой армии.
«Мальчики, подъём. Братик обожрался на работе, сейчас нас будет плющить. А местами даже колбасить».
Спальня ожила.
Первыми откликнулись лианы. Толстые, бархатистые, они опустились с потолка, разворачиваясь и потягиваясь после сна. Зубастые бутоны по углам приоткрыли пасти, зевнули и развернулись к окнам и двери, занимая посты.
Затем дрогнул пол. Между досками, бережно раздвинув их, как шторы, пробились корни Игорька. Старый баобаб тянулся к хозяйке снизу, из самого сердца Логова, и в его медленных движениях было столько основательной, дубовой заботы, что Диана невольно улыбнулась.
— Да, милый. Как в тот раз. Только плети получше, Яр в этот раз взял четвёртый уровень, нас будет трясти по-взрослому.
Лианы коснулись её щиколоток. Мягко, вопросительно.
— Давайте.
И они начали плести.
Виток за витком бархатные стебли поднимались по её ногам, обвивали бёдра, ложились внахлёст, как повязка на рану. Живот они огибали особенно бережно, выстраивая вокруг него отдельный каркас из самых толстых, самых мягких плетей. Корни Игорька сплелись снизу в подвесное ложе, приняв её вес, и Диана с блаженным вздохом расслабила ноги. Тело плавно повисло в воздухе, укачиваемое зелёными руками.
Листья смыкались слоями. Широкие, мясистые, они находили один другой и срастались краями. Внутри растущей капсулы разгорался мягкий свет, фиолетовый пополам с зелёным, живой, дышащий.
Третья волна эха ударила уже всерьёз. Где-то на другом конце города её брат-обжора корчился, перестраиваясь под новый уровень, и его жар хлынул по их связи раскалённой рекой.
Но река врезалась в кокон и растеклась по листьям. Флора Бездны пила чужой жар, как удобрение, перегоняла его в рост, и до Дианы доходило уже только тёплое, процеженное.
— Умницы мои, — сонно пробормотала она, обнимая хвост. — Всем премия. Пушку — голубя. Игорьку… Игорьку скажу, что его лишняя ветка ему идёт.
Последние листья сомкнулись над её лицом.
Тьма внутри кокона была правильная. Родная. В такой тьме они с братом когда-то родились, и в такой же сейчас дозревал Волчонок. Диана закрыла глаза, положила обе ладони на живот и позволила себе то, чего не позволяла наяву почти никогда: полностью, до донышка, довериться.
Ярик разберётся там. Она разберётся здесь. Разделение труда, как в детстве: он жрёт, она растёт.
Сон накрыл её мягкой волной, и вместе со сном пришла перестройка. Глубоко внутри её собственный Желудок, всегда живший в тени братского, встрепенулся, поймал эхо эволюции и начал неспешно, по-женски обстоятельно перенимать чертежи.
Кокон висел в центре спальни, пульсируя в такт двум сердцам, большому и крохотному.
Через четверть часа за дверью послышались шаги. Ручка двери повернулась.
Кокон отреагировал мгновенно. По его поверхности с тихим шелестом выдвинулись ряды шипов, а ближайший зубастый бутон развернулся к двери и выразительно щёлкнул челюстями.
Смысл послания был ясен без перевода. Не беспокоить. Идёт эволюция.
За дверью пошептались. Потом голос Анжелики проворчал: «Медитация, значит», а голос Лужицы тихо ответил: «Пойдём. Она в самом надёжном месте в городе».
Шаги удалились. Бутон закрыл пасть и снова задремал.
А в тёплой живой темноте спала принцесса Бездны, обнимая хвост и племянника, и снился ей изумрудный халат. По размеру.
Ярослав
Сознание возвращалось ко мне кусками. Причём кусками подозрительно ровными, будто кто-то нарезал его под линейку и теперь складывал обратно по чертежу.
Я лежал на бетонном полу бункера. Аварийные лампы мигали, воздух пах палёным пластиком и остатками растворённой реальности. Пульт у дальней стены дымился, мебель лежала обломками. Судя по всему, моя эволюция проходила бурно, а я это дело благополучно проспал.
Тело гудело. Не болело, а именно гудело, как турбина под нагрузкой. Внутри разворачивалось что-то новое, непривычное. Раньше моя сила была похожа на голодного зверя. Теперь зверь сходил на курсы черчения, и это ощущалось… странно.
На перевёрнутом ящике рядом сидела Ксения. Платиновые волосы рассыпались по плечам, алое платье припорошило бетонной пылью. Обхватив голову руками, она выглядела помятой, но при этом царственной.
Талант, между прочим. Я вот после эволюции выглядел, подозреваю, как коврик у входа в Бездну.
— Живой, — констатировала она, не поднимая головы. — Четыре часа. Ты четыре часа валялся на полу, светился, гремел костями и один раз назвал меня «формуляром моей мечты». Я всё записала.
— Врёшь. Волк такого не мог сказать.
— У Желудка своего спроси, он никогда не врет.
Я попытался сесть, откашляться и вообще вернуть себе достоинство Патриарха. Достоинство возвращаться не спешило. Вместо него из глотки поднялось что-то тяжёлое, я чихнул…
И выплюнул куб.
Идеальный серый куб размером с яблоко, спрессованный из теневой маны до состояния металла. Он ударился о бетон с солидным «бух» и остался лежать. Даже не покатился. Катиться ему было нечем, грани у куба вышли бритвенно-острые, хоть сейчас в палату мер и весов.
Ксения медленно подняла голову. Посмотрела на куб, потом на меня. Взгляд у неё был как у человека, который всю жизнь верил в порядок, а порядок взял и вылетел из чужой носоглотки.
— Ты что сейчас выплюнул?
— Кубик-рубик духовного роста, — я вытер рот. — Не обращай внимания. Побочный эффект высокой гастрономии.
— Яр. У тебя из организма выходят… э-э-э… правильные геометрические тела.
— Зато какие ровные. Хочешь, подарю? Будешь прижимать отчёты, чтоб не разлетались.
Она открыла рот, закрыла, потом молча подняла куб двумя пальцами, взвесила и, что характерно, спрятала в пространственный карман. Бюрократ до мозга костей. Халявное пресс-папье в хозяйстве не пропадёт.
Так, ладно. Пора было провести инвентаризацию себя любимого.
Я прикрыл глаза и позвал Желудок. Тот отозвался мгновенно и с явным удовольствием, развернув перед внутренним взором синий экран. Экран, зараза, тоже стал ровнее. Раньше он висел в сознании вкривь и вкось, как объявление на столбе, а теперь выровнялся по сетке, обзавёлся полями и, кажется, засечками на шрифте.
[ДОБРОЕ УТРО, ШЕФ-ПОВАР. ПОКА ВЫ ИЗОБРАЖАЛИ КОВРИК, ПРОИЗОШЛО СЛЕДУЮЩЕЕ:]
[Объект «Стерильный Прямоугольник (Антимагический, происхождение: не ваше собачье дело, мы сами в шоке)» усвоен полностью. Уровень 4 разблокирован. Поздравляем. Соболезнуем. Нужное подчеркнуть.]
[Новый режим: МОЛЕКУЛЯРНАЯ ГАСТРОНОМИЯ. Отныне вы перевариваете не только магию, души и чужие амбиции, но и физику. Атомные связи, кристаллические решётки, сплавы, стандарты качества. Мир перестал делиться на «еду» и «не еду». Теперь он делится на «еду» и «еду, которую пока неудобно жевать».]
[Анализ последнего приёма пищи: кремний, титан, следы чужой размерности, четырнадцать тонн педантичности и полное отсутствие чувства юмора. Серьёзно, Шеф. Мы переварили много дряни: проклятия, архидемонов, один раз даже совесть какого-то чиновника, мелкая была, застряла в зубах. Но настолько пресного блюда нам ещё не попадалось. Тот, кто это построил, никогда не смеялся. Учтите на будущее.]
[Побочные эффекты: возможна непроизвольная геометрия выделений (уже заметили, да?), временная тяга к порядку и желание выровнять всё вокруг по сетке. Пройдёт. Наверное.]
[Критическое предупреждение: острый дефицит углеводов. Вы сожрали кусок чужого мироздания, а глюкозы в организме как в понедельник утром. Рекомендация: прекратите жрать заборы и двери, дома вас ждут три беременные женщины и борщ. Борщ, Шеф. Мы всё сказали.]
Я мысленно послал систему лесом. Система мысленно послала мне в ответ смайлик из идеальных окружностей.
Ладно. Раз пошла такая пьянка, проверим боевую часть обновы.
Поднявшись на ноги, я тряхнул кистью привычным жестом, выпуская Призрачные Когти. И замер.
Раньше из моих пальцев выходили рваные теневые лезвия, дымящиеся, живущие своей злой жизнью. Сейчас с кончиков пальцев выдвинулись… резаки. Другого слова не подберу. Геометрически безупречные клинки из спрессованной тени с плазменной кромкой, ровные, как чертёж, и тихие, как хорошая ложь.
Я на пробу полоснул воздух. Пространство разошлось не рваной раной, а идеальным разрезом по линейке, без единой капли хаоса по краям. Разрез повисел секунду и аккуратно, вежливо закрылся сам, будто извинившись за беспокойство.
Внутри у меня что-то дрогнуло. Мои когти всю жизнь были дикими. А теперь они стали хирургическими.
— Стильно, — сказал я вслух, пряча лёгкую оторопь. — Обнова для волчьих когтей. Зимняя коллекция.
— Это было красиво, — неохотно признала Ксения и встала, отряхивая платье. — И противоестественно. Твоя магия по стилю напоминала нападение хищника на овчарню. А это… это похоже на мою.
— Не льсти себе. Моя ровнее.
— Так, всё, я этого не слышала. Мне нужно наверх, писать отчёт о том, как уникальный объект «дестабилизировался и схлопнулся», — она с ненавистью выделила формулировку голосом. — Потом душ. Потом ещё один душ. Потом…
Договорить ей не дали.
Откуда-то сверху, из темноты вентиляционной шахты, донёсся тихий, назойливый звук. Электронный, ни на что в моём богатом гастрономическом опыте не похожий.
Бип. Бип.
Мы с Ксенией переглянулись и подняли головы.
Из шахты бесшумно, без единого магического всплеска, выскользнул шар. Матовый, серый, размером с арбуз, без швов.
Он завис под потолком, повернулся, и из его брюха развернулся веер синих лучей. Лучи прошлись по стенам, по обломкам, по нам.
Нюх сработал раньше мозга. Сквозь стерильный запах металла я поймал тонкую, поганую нотку: спрессованная взрывчатка. Много. Достаточно, чтобы разложить нас обоих на молекулы, а бункер на воспоминания.
И шар, довершив сканирование, двинулся прямо на нас. Писк участился, становясь мерзко-радостным, как у прибора, который нашёл именно то, что искал.
— Ложись! — рявкнул я.
Куда там. Ксения ложиться не привыкла. Перо материализовалось в её руке быстрее, чем я договорил, вспыхнуло золотом, и с росчерка сорвался сгусток карающей магии высшего уровня. Той самой, что вычёркивает из реальности целые рода.
Сгусток врезался в шар. И соскользнул.
Просто соскользнул с матовой поверхности, как вода с раскалённой сковородки, разбрызгался золотыми каплями по стенам и погас. Шар даже не качнулся. Ни царапины, ни вмятины на его сером боку не появилось, только писк стал громче, и лучи жадно вцепились в меня, снимая энергетическую мерку…

----------

Глава 3 Организм договоренностей не помнил

Глава 3 Организм договоренностей не помнил
Ярослав
Лицо Ксении надо было видеть. Её магию боялись, от неё бежали, строили эшелонированную оборону. А эта железка отмахнулась от Архимага Империи, как от мошки.
— Оно… — она задохнулась. — Оно проигнорировало Правку. Волков, оно проигнорировало Правку!
— Вижу.
— Так не бывает!
— Уже бывает.
Внутри меня поднялся Альфа. Спокойный, холодный, тот самый, который просыпается, когда на мою территорию и моих женщин наводят прицел. Фокусы Ксении тут бессильны, значит, работаем по-новому.
Я сделал глубокий вдох. Где-то в лёгких, в новых, перестроенных лёгких, отозвалась она. Серая изморозь. Та самая, которую я сожрал вместе с дверью.
Выдох.
Из моего рта вырвалась волна серой мороси, развернулась в воздухе и накрыла шар пятиметровым куполом. Изморозь легла на невидимые границы, застыла, и внутри купола наступила тишина.
Я почувствовал, как в зоне купола погасло всё: остаточные плетения Ксении, фон Бездны, даже моя собственная теневая подпитка у границы. Законы физики продолжали работать честно и скучно, а вот всё, что было сверх физики, просто перестало существовать.
Шар в центре купола пискнул последний раз, коротко и как-то обиженно. Его матовая защита, лишённая внешней подпитки, погасла, лучи втянулись, и высокотехнологичное чудо враждебной инженерии превратилось в обычный кусок железа. Кусок железа послушался единственного оставшегося ему закона, закона тяготения, и с глухим стуком упал на бетон.
Взрыва не случилось. Детонатору тоже требовалось питание, а питание я только что выдохнул из реальности.
— Что… что ты сделал? — тихо спросила Ксения.
— Помыл посуду, — я пошевелил челюстью, привыкая к послевкусию. — Эта штука глушит всё рукотворное. Магию, технику, твои правки, мои когти. Оставляет только голую физику. Я её вчера съел, теперь она работает на меня.
— Ты выдохнул антимагию.
— Я всегда говорил, что у меня тяжёлое дыхание по утрам.
Подойдя к упавшему шару, я присел на корточки. Купол уже развеялся, но железяка не подавала признаков жизни. Титановый корпус, ни шва, ни болта. Раньше мне пришлось бы грызть его минут пять.
Сейчас я взялся за него двумя руками и смял. Просто смял, как бумажный стакан. Пальцы продавили титан, и новая сила, ровная и спокойная, даже не заметила сопротивления. Из недр корпуса я выковырял крошечную пластинку, плату памяти, поднёс к лицу, оглядел.
И сунул в рот.
— Ярик, НЕТ!
— Ярик да, — прочавкал я.
— Ты зачем сожрал вещдок⁈ Опять! Это уже система, тебе лечиться надо!
— Это не поедание улик, Ксюш. Я экспертизу провожу. Быстро, точно и с полным погружением.
Плата хрустела на зубах, как чипсы, только вкус был гаже. Желудок молча принял образец, прогнал через себя и развернул сводку. И вот тут мне стало не до шуток.
[Анализ объекта «Плата памяти»: сплав титана и углеволокна. Производство серийное, стандартизированное. Допуски идеальные. Такие вещи не куют мастера и не творят маги. Индустриализация, Шеф, поток. Тысячи экземпляров.]
[Вкусовой профиль: кремний, холод, полное отсутствие маны. Послевкусие: чужой приказ. Расшифровка фрагмента: «…цель: носители сигнатуры Безумного Бога. Приоритет: захват или утилизация. Статус: сигнатура подтверждена, координаты переданы…»]
[Вердикт Системы: Шеф-Повар, слушайте внимательно и без обычного вашего зубоскальства. Вы имеете дело не с магом, не с демоном и не с очередным графом с манией величия. Против вас вышел целый Завод, который серийно производит средства уничтожения таких, как вы и ваша сестра. И судя по слову «переданы», этот шарик собирал данные. И успешно их отправил куда надо.]
Я поднялся. Остатки утреннего веселья ссыпались с меня, как та бетонная пыль с платья Ксении.
Сигнатура Безумного Бога, значит. Я и Диана. Диана, которая прямо сейчас висела в коконе посреди Логова, беременная, беспомощная на время эволюции, в доме, полном моих женщин.
Координаты переданы.
Насмешка исчезла из моих глаз. Ксения смотрела на меня и, кажется, впервые за всё наше знакомство видела не наглого волка в халате, и даже не любовника.
Я снял все маски. И, надо отдать ей должное, архимаг не отступила ни на шаг.
— Ярослав. Что там?
— Соболев был занюханной закуской, Ксюш, — тихо сказал я. — Разогревом перед основным блюдом. В город пришло что-то сильно хуже нас с тобой, вместе взятых. Оно не колдует, не торгуется и не боится. Как ружье, которое просто убирает.
Я посмотрел наверх, сквозь бетонные перекрытия, туда, где над Северогорском вставало утро.
— И нас уже взяли в прицел.
Чуть позже. Лаборатория Соболева
Додекаэдр я выплюнул с чувством глубокого удовлетворения.
Идеальный двенадцатигранник из смятого титана звякнул о бетон, прокатился между обломками дрона и замер точно в центре красного пятна аварийной подсветки. Даже мусор из меня теперь выходил с претензией на дизайн.
— Изжога прошла, — сообщил я в пространство. — Официально заявляю: апгрейд завершен.
Пространство ответило скрипом каблука по бетонной крошке. Ксения обошла рухнувший шкаф, придерживая шлейф алого платья двумя пальцами, как королева, которую эвакуируют с бала через канализацию.
Волосы у нее растрепались. Платиновый пучок держался на честном слове и одной шпильке. Выглядела она при этом, зараза, лучше, чем весь имперский модный дом вместе взятый.
— Ты только что переварил половину секретной лаборатории Соболева, — сказала она. — Включая приборы, стоившие казне три годовых бюджета Северогорска.
— Они были невкусные. Но питательные.
— Департамент запросит опись уничтоженного имущества.
— Передай Департаменту, что имущество прошло полную утилизацию по высшему классу переработки. Могу выдать справку. Устно, отрыжкой.
Уголок ее рта дрогнул. За годы службы Мясорубка Уложения научилась давить улыбки в зародыше, но я эти «зародыши» уже различал безошибочно.
Кончики моих пальцев зудели. Внутри, там, где раньше клубился привычный голодный хаос, теперь бурлило нечто новое. Энергия Бездны выстроилась в ровные ряды и требовала строевого смотра.
Желудок сожрал «идеальные углы» брони дрона, серую изморозь глушилок, и все это переварил. А значит, пришло время дегустации.
— Ксю, — я хрустнул пальцами. — Хочешь посмотреть на полевые испытания?
— Испытания чего?
— Меня. Версия четыре ноль. Все жалобы на баги принимаются в письменном виде.
Мишень я выбрал заранее, еще пока ковырялся в развалинах. В дальнем конце уровня, за грудой оплавленных серверов, уцелела гермодверь резервного хранилища. Полметра армированной стали с титановыми ребрами, поверх которых вилась рунная защита. Соболев не поскупился: такую дверь не взял бы и осадный голем.
— Резервное хранилище, — Ксения прищурилась. — По протоколу вскрытие производится комиссией из трех уполномоченных лиц в присутствии…
— В присутствии голодного волка. Комиссия в сборе, кворум есть. Отойди на пару шагов, уполномоченное лицо. Пока в это лицо что-то случайно не прилетело.
Она отошла. Не потому что послушалась, а потому что профессиональное любопытство в ней всегда побеждало протокол. За это я ее, среди прочего, и любил.
Я поднял руку и выпустил Когти.
Раньше это выглядело как выход дикого зверя из клетки. Рваные лезвия тьмы, клубящиеся по краям, шипящие, жрущие свет вокруг себя. Красиво, но неопрятно. Диана называла их «маникюр после апокалипсиса».
Теперь из моих пальцев выдвинулись пять идеально ровных клинков.
Спрессованная тень, отшлифованная до состояния черного стекла. Ни единого завихрения, ни клочка дыма. Только строгие грани и тонкая плазменная кромка, светящаяся по краю холодным белым огнем.
Бездна сошла с конвейера, и конвейер этот явно проектировал перфекционист.
— О, — сказала Ксения, глядя на когти широко распахнутыми глазами.
Одна буква. Но я услышал в ней целый абзац.
Подойдя к двери, я примерился. Бить со всей дури не хотелось: новую игрушку следовало пробовать деликатно, как первый глоток хорошего чая.
Удар крест-накрест. Кисть влево, кисть вниз.
Сталь не заревела, даже не заскрежетала. Раздался тихий шелест, будто кто-то перевернул страницу очень толстой книги.
Секунду ничего не происходило. Потом массивный квадрат стали, титана и мертвых рун качнулся и вывалился наружу. Глухой удар о бетон, облачко пыли, тишина.
В гермодвери зияло окно с безупречно ровными краями.
— Хм, — оценил я. — Даже заусенцев нет.
Ксения подходила к проему медленно, как сапер к незнакомой мине. Красная аварийная лампа мигала над ней, и в этих вспышках ее лицо казалось лицом человека, который увидел нечто на грани дозволенного.
Стянув перчатку, она провела голым пальцем по срезу.
Я услышал, как сбилось ее дыхание. Зрачки расширились, съедая ледяную серость радужки.
— Срез словно отполирован, — прошептала она. — Яр, тут нет линии среза. Вообще. Толщина разреза… — она сглотнула, — меньше атома. Ты… Это даже не разрез. Ты вычел из стали плоскость.
— Звучит как комплимент. Или как статья Уголовного Уложения. С тобой никогда не угадаешь.
— Углы, — она не слушала. Ее палец скользил по грани среза с нежностью, которой я в свой адрес добивался полночи. — Девяносто градусов. Ровно девяносто. Не восемьдесят девять и девять. Это… это стилистически безупречно.
— Ксю.
— Что?
— Ты гладишь дверь нежнее, чем меня. Я щас заревную.
— Я провожу экспертизу.
— А дышишь как на восьмой главе «Орка».
Она отдернула руку и выпрямилась, мгновенно собрав лицо в архимагскую маску. Получилось не очень: щеки предательски розовели даже в красном аварийном свете.
— Способность подлежит регистрации, — сухо сообщила она. — Классификация, паспорт угрозы, ограничения применения в населенных пунктах.
— Обязательно. А еще я узнал, что путь к сердцу женщины лежит через геометрию. Хочешь, я тебе из танка Соболева оригами вырежу? Там наверху один валяется, почти целый. Могу журавлика или лебедя. А хочешь папку для документов… хотя это уже эротика.
— Яр.
— Формата А четыре. С идеальными полями.
Она отвернулась к проему, но я успел заметить, как она прикусила губу. Внутренний перфекционист Ксении Тьери сейчас плясал на столе и требовал продолжения банкета.
И продолжение у меня имелось.
— И да, это была закуска, — сказал я. — Теперь горячее. Помнишь серую дрянь, которой пришельцы заглушили магию?
Ксения обернулась. Вот теперь она слушала по-настоящему, всем телом.
— Изморозь. Антимагическое поле их излучателей. Ты его…
— Сожрал. Оно было на вкус как больничный коридор, но Желудок разобрался. Отойди к стене, Ксю. Сейчас будет тихо.
Я набрал полную грудь воздуха. Внутри что-то щелкнуло, провернулось, как затвор, и я выдохнул.
Серый туман пошел изо рта ровной волной и развернулся вокруг меня идеальной полусферой метров пяти в радиусе. Не клубился, не растекался. Просто встал на место, как крышка на кастрюлю.
И мир внутри купола умер.
Погасли руны на обломках двери. Заткнулся писк расколотых приборов КМН. Даже красные лампы, попавшие в радиус, потухли, оставив внутри купола только серую полумглу, подсвеченную снаружи.
Тишина наступила такая, что я слышал собственный пульс.
— Стерильная зона, — сказал я, и голос прозвучал глухо, как в вате. — Внутри не работает никакая магия. Ни чужая. Ни моя. Только старая добрая физика. Да и то с переборами.
Ксения смотрела на купол секунды три. Потом сделала то, что сделал бы любой уважающий себя Архимаг S-класса на ее месте.
Шагнула внутрь.
Серая граница пропустила ее без сопротивления. Ксения остановилась в двух шагах от меня, повела плечами, прислушиваясь к чему-то внутри себя, и вскинула руку привычным властным жестом.
— Тогда пусть переварит мою правку.
Она призывала Золотое Перо, одного вида которого хватало, чтобы имперские сенаторы начинали каяться в грехах, включая несовершенные.
Оно появилось. Вспыхнуло над ее ладонью привычным золотым сиянием…
И высохло.
Свет потускнел, как лампочка на последнем издыхании. Золото стекло с артефакта, словно дешевая краска под дождем. Через секунду на ладони Ксении лежало обычное гусиное перо. Помятое, сероватое, с расщепленным кончиком.
Оно качнулось и спланировало на бетонный пол. Жалко, боком. Ксения замерла.
Я видел, как она потянулась к своему Дару. Раз, другой. Лицо ее не изменилось, но пальцы дрогнули, а дыхание участилось. Каналы молчали. Уложение молчало.
Двадцать лет за ее спиной стояла вся мощь Имперского Чистовика. Двадцать лет любое ее слово весило больше приговора. И вот сейчас, в серых пяти метрах моего выдоха, Архимаг Ксения Тьери оказалась просто женщиной в пыльном платье.
В ее глазах мелькнула паника. Настоящая, живая, та самая, которую она прятала даже от себя.
Я пошел к ней. В тишине мои шаги отдавались гулко, каждый как удар. Здесь, без магии, осталось только то, что в человеке настоящее: масса, мышцы и очень, очень плохие намерения.
Ксения попятилась. Спина ее уперлась в холодную бетонную стену, и отступать стало некуда.
Нависнув над ней, я уперся ладонью в бетон рядом с ее головой. С высоты моего роста она казалась совсем хрупкой. Как-то самое перо на полу.
— Яр, — голос ее почти не дрожал. — Что ты делаешь?
— Хочу проверить систему на хрупкость, — я придвинулся ближе, прижимая ее к стене. Тяжело, всем весом, не оставляя ей ни сантиметра на маневр. — Ты же любишь аудит.
Сквозь тонкую ткань платья я чувствовал, как колотится ее сердце, быстро и неровно, совсем не по протоколу.
Наклонившись к ее уху, я сказал тихо, низко, так, что голос завибрировал у нее где-то в ключицах:
— Здесь нет Уложения, Ксю.Только масса, ускорение и гравитация. И я.
Она выдохнула. С шумом, рвано, как выдыхают, когда снимают тесный корсет после долгого дня.
А потом ее руки, лишенные магии, лишенные Пера, лишенные всей имперской мощи, поднялись и легли мне на плечи. Пальцы сжались. Сильно, до боли, цепляясь за меня, как за единственную опору в рушащемся здании.
— Пятнадцать лет, — прошептала она мне куда-то в шею. — Пятнадцать лет с начала обучения я не могла позволить себе быть беззащитной. Ни секунды. Архимаг не имеет права на слабость. Архимаг всегда на посту.
— А сейчас?
— А сейчас я не Архимаг, — она подняла голову. Глаза у нее блестели, и паники в них больше не было. Было что-то куда более опасное. — Сейчас я в радиусе пяти метров от единственного существа в Империи, которое сильнее меня. И знаешь, что самое возмутительное?
— М?
— Мне это нравится. Внеси в протокол.
— Протокол? — я усмехнулся, чувствуя, как ее пальцы съезжают с плеч ниже, к вороту. — Ксю, ты стоишь в зоне, где не работает даже канцелярия. Здесь нет протоколов. Здесь есть только я, ты и очень холодная стена.
— Стена действительно холодная, — согласилась она деловым тоном, который сочетался с ее рукой на моей груди примерно никак. — Предлагаю… компенсировать теплопотери.
— Одобряю.
Я поймал ее губы своими. Она ответила сразу, жадно, без обычной своей выверенной сдержанности, вцепившись в куртку так, что затрещали швы. В сером вакууме, среди мертвых приборов и бетонной пыли, Порядок целовал Хаос, и физика происходящего меня полностью устраивала.
Ее пальцы нашли молнию моей куртки. Мои ладони легли ей на талию, сминая алый шелк…
И тут купол лопнул.
Пять минут. Ровно столько держался выдох, о чем я, увлекшись полевыми испытаниями совсем другого рода, благополучно забыл. Серая изморозь растаяла, и в мир разом вернулось все: красное мигание ламп, писк умирающих приборов, треск проводки.
И телефон. Мой телефон, который заорал из кармана бодрым рингтоном, потому что Диана лично поставила себе на вызов «Танец маленьких утят».
Ксения застыла с моей молнией в пальцах. Я застыл с ее талией в ладонях.
Утята крякали.
— Не бери, — сказала она.
— Это Диана. Если не взять, она откроет портал прямо сюда. С попкорном.
— Возьми.
Я вытащил телефон, не выпуская Ксению из второй руки.
— Что.
— Муженек! — завопила трубка голосом Анжелики. — Ты там живой? А то у нас тут Диана того… в кокон упаковалась! Я её телефон взяла! Ты скоро?
Я посмотрел на Ксению. Ксения посмотрела на меня.
— Скоро, — сказал я и сунул телефон в карман. — Ксю. Продолжение аудита переносится.
— Внесено в протокол, — она уже поправляла волосы, и Архимаг возвращался в нее на глазах, слой за слоем, как броня. Только глаза остались прежними, теплыми. — Но учти, Яр. Пункт о теплопотерях я из повестки не вычеркну.
— Даже не сомневался. Ты же никогда ничего не вычеркиваешь просто так.
Подобрав с пола помятое гусиное перо, она сунула его за корсаж и шагнула к выходу из бункера. Алый шлейф мел бетонную пыль, как знамя после битвы.
Я двинулся следом, на ходу выпуская Когти. Идеальные грани блеснули плазменной кромкой в красном свете.
Желудок предал меня в самый неподходящий момент. Когда мы с Ксенией уже приближались к выходу на поверхность.
Внутри что-то провернулось со скрежетом. Звук был такой, будто в бетономешалку засыпали ведро шестеренок и попросили ее спеть.
— Так, — сказал я своему организму. — Мы же договаривались.
Организм договоренностей не помнил. Переваренный титан и ещё всякая дрянь закончили усваиваться и теперь требовали выхода. Настойчиво, с процентами.
Меня согнуло пополам. Первый спазм прокатился от желудка к горлу, я кашлянул…
И выплюнул на пол идеальную титановую сферу.
Гладкую, размером с бильярдный шар. Она упала на бетон с мелодичным звоном, покатилась между обломками и остановилась, отражая красный аварийный свет своим безупречным боком.
Я уставился на нее. Сфера безмятежно лежала и сияла.
— Это еще что за…
Договорить не вышло. Второй спазм, кашель, и на пол шлепнулся додекаэдр. Двенадцать граней, все ровные, стыки отполированы. За ним, после третьего приступа, последовала аккуратная пирамидка с основанием сантиметров в пять.
Сын Безумного Бога Бездны. Ужас Северогорска. Высший хищник, при имени которого демоны Разлома писались черным. Ныне я стоял посреди разгромленного бункера и икал геометрическими фигурами, как сломанный автомат с игрушками.
— Ик, — сказал я. Из меня выкатился маленький октаэдр.
За спиной раздались шаги. Ксения выбралась из-за рухнувшего пульта, отряхивая бетонную крошку с алого платья, и замерла, оценивая картину.
Я приготовился к фразе «данное явление подлежит регистрации в реестре аномальных выделений». Вместо этого у Архимага загорелись глаза.
— Ох, — выдохнула она и пошла к фигуркам с таким видом, словно шла к витрине ювелирного.
Присев на корточки, Ксения подняла пирамидку. Взвесила на ладони. Палец скользнул по грани, по ребру, по вершине. Дыхание у нее стало глубоким и медленным, как у сомелье над бокалом коллекционного вина.
— Идеально, — прошептала она. — Погрешность граней… ее нет. Погрешности нет вообще. Волков, твой желудок точнее имперского эталона мер.
— Мой желудок сейчас выдаст еще партию, — мрачно предупредил я. — Ик.
Конус. На этот раз конус.
Ксения уже не слушала. С деловым видом, который я раньше наблюдал только при досмотре секретных архивов, она собирала мои… назовем это «продукцией»… и сортировала на уцелевшем столе. Сферы к сферам, многогранники к многогранникам, пирамидка отдельно, на почетном месте.
— Смотри, какое пресс-папье, — она подняла шар к свету. — Тяжелое, центр масс идеальный, бумаги держать будет намертво. А додекаэдр… это же готовая подставка для печатей. Двенадцать граней, двенадцать печатей, по одной на каждый отдел.
— Я щас стальными бабочками блевану, Ксю.
— Конус можно приспособить под держатель для сургуча. А скажи… — она обернулась, и в глазах ее плескалось чистое, незамутненное вдохновение. — Ты скрепки делать можешь? Титановые скрепки, Волков. Они не ржавеют, не гнутся и переживут Империю.
Я выплюнул очередной куб и посмотрел на нее со всей мрачностью, на которую был способен полубог в моем положении.
— Я Волк, — отчеканил я. — А не завод по производству канцтоваров.
— Но скрепки…
— Если из меня сейчас выйдет дырокол, я лично спущусь в Бездну, воскрешу создателя этого Разлома и убью его еще раз. Медленно. Степлером.
Она прикусила губу. Плечи у нее подрагивали. Мясорубка Уложения, гроза мятежных родов, давилась смехом, прижимая к груди титановую пирамидку, как трофей.
— Внесено в протокол, — выдавила она. — Дыроколы… вычеркиваем из повестки.
Икота, будто удовлетворившись финальным аккордом, прошла. Желудок затих, урчнув напоследок что-то примирительное. Я выпрямился, прислушался к себе и с облегчением понял, что конвейер остановлен.
— Ксю. Иди сюда. Дай что скажу.
Она подошла, все еще сжимая пирамидку. Я пнул обломок дрона носком ботинка.
— Смотри внимательно. Пришельцы не маги. Вообще. Ни капли маны, ни грамма Дара. Чистые технологии из-за грани, и жрут магию, как я жру чужие заклинания. Твои Правки об них разобьются. Ты не сможешь их вычеркнуть, потому что для твоего Пера их как бы… нет. Опечатка, которую нельзя исправить, потому что она написана не чернилами. А на экране монитора.
Ксения медленно кивнула. Пирамидку она поставила на стол. Очень аккуратно.
— Продолжай.
— Их пушки я глушу своим куполом. Стерильный вакуум, ты видела. Внутри дохнет любая энергия, их плазма и лучевики превращаются в дорогие дубинки. И там, внутри, я их порву голыми руками. Физика на моей стороне: я тяжелее, быстрее и намного злее.
— Но.
— Но внутри купола гаснет вся магия. Включая твою. И он ограничен по времени.
Она поняла раньше, чем я договорил. Я видел, как это понимание проходит по ее лицу, слой за слоем, как чернила впитываются в бумагу.
Снаружи купола ее Правки бесполезны против брони Охотников. Внутри купола ее Перо превращается в сувенир. Архимаг S-класса, женщина, одним росчерком стиравшая рода из реальности, в предстоящей драке весила ровно ноль.
— Получается, я балласт, — сказала она ровно. Слишком ровно. Таким голосом зачитывают приговоры. — В бою с пришельцами я расходный материал в графе «сопутствующие потери».
— Ксю…
— Не надо, Яр. Я много лет оцениваю боевую эффективность подразделений. Себя я оценить в состоянии.
Она стояла прямо, подбородок вверх, руки сложены. Идеальная осанка человека, которому очень больно и который скорее сожрет собственное Перо, чем это покажет.
— Спарринг, — сказал я.
— Что?
— Здесь и сейчас. Твой Департамент как решает нерешаемые задачи? Правильно, гоняет их по инстанциям, пока не найдется лазейка. Вот и погоняем. — Я огляделся и нашел взглядом тренировочного голема Соболевых, уцелевшего в углу зала. Трехметровая туша из камня и стали, дежурный спарринг-партнер покойного графа. — Вон наш пришелец. Страшный, железный, магию не жрет только потому, что дохлый. Сойдет.
Набрав воздуха, я выдохнул купол. Серая изморозь развернулась полусферой, накрыв центр зала вместе с големом. Внутри погасли руны, умолк писк приборов, наступила знакомая вакуумная тишина.
— Ты снаружи, — сказал я через границу. — Ищи дырку в правилах. Ты же у нас главная по правилам, вот и найди, где они протекают.
И я пошел на голема.
Разгон, рывок, удар. Каменная туша качнулась, но устояла: вбитые в нее чары сдохли в вакууме, зато масса осталась массой. Я кружил вокруг, бил, отскакивал, имитируя драку с бронированным противником, и краем глаза следил за Ксенией.
Она стояла у самой границы купола. Неподвижно. Только глаза двигались, отслеживая каждый мой рывок, каждый удар, каждую траекторию.
Я знал этот взгляд. Так она читала компромат на Соболева. Так она правила девятый том «Орка» на полях. Взгляд редактора, ищущего, где в тексте дыра.
И она нашла.
— А если так… — пробормотала она.
Золотое Перо вспыхнуло над ее ладонью. Ксения взмахнула им, коротко и хлестко, как дирижер, и я почувствовал, как реальность за границей купола дрогнула.
— Делай рывок к голему! — скомандовала она. — По дуге, через северный край!
Спорить я не стал. Рывок, дуга, и в трех метрах от границы купола мои подошвы вдруг перестали цепляться за бетон.
Трение исчезло, вычеркнутое из физики одним росчерком. Пол превратился в идеальный лед без льда, и меня, все мои сто с лишним килограммов, понесло по прямой, как шайбу, прямо внутрь купола, прямо на голема.
Я врубился в каменную тушу всей массой на полной скорости. Голем крякнул и отлетел к стене.
А я стоял, смотрел на полосу вычеркнутого трения и видел картину целиком.
Вот идет пришелец. Вот он наступает на невинный с виду бетон, теряет сцепление и, беспомощно размахивая руками, на всей своей высокотехнологичной массе влетает в мой купол. Где его щиты гаснут, пушка становится дубиной, а навстречу уже разворачиваюсь я.
— Ксю, — сказал я с чувством. — Это же читерство.
— Оптимизация, — донеслось снаружи, и в голосе ее звенел азарт, которого я не слышал даже в постели. — Погоди. Я еще не закончила редактуру.
Перо взметнулось снова. За спиной оглушенного голема, у дальней стены, реальность скрутилась и… переформатировалась. Бетонная стена сложилась внутрь идеальным прямоугольным углублением с жесткими гранями, как будто кто-то вдавил в текст мироздания красную строку.
— Абзац! — крикнула Ксения. — Вбивай его в отступ!
Объяснять дважды не потребовалось. Я сгреб поднимающегося голема за каменный загривок, развернулся всем корпусом и метнул трехметровую тушу точно в подготовленную нишу.
Голем вошел в «красную строку» как гвоздь в доску. Жесткие грани стиснули его с трех сторон, лишив люфта, и следующие четыре моих удара пришлись в намертво зафиксированную цель.
На пятом ударе голем перестал быть големом и стал барельефом.
Купол истаял. В зал вернулись красный свет и треск проводки. Я стоял над расплющенными останками, тяжело дыша, и стряхивал каменную крошку с костяшек.
Ксения подошла и встала рядом. Дышала она тоже неровно, платиновая прядь выбилась из пучка и падала на лицо. Она заправила ее за ухо жестом, который у любой другой женщины сошел бы за кокетство.
У нее это выглядело как перезарядка оружия.
— Итого, — произнесла она, разглядывая то, что осталось от голема. — Я могу редактировать всё, что вне купола, включая пол. Убираю трение, ставлю стены, задаю границы страницы. Если надо, то загоню их в твой купол, как опечатки под красную строку.
— А я внутри провожу вычитку, — я хрустнул шеей. — Вручную. Насмерть.
— Они не смогут блочить магию, которая не касается их напрямую. Под Перо ляжет пол под их ногами и стены за их спинами. — Ксения повернулась ко мне, и в глазах ее горел огонь, от которого мне захотелось одновременно попятиться и подойти ближе. — Яр, мы только что нашли дыру в правилах мироздания.
— Мы сами эта дыра, Ксю. Ходячий баг: Хаос бьет, Порядок держит, чтобы добыча не убежала. Против такого не заложена контрмера ни в одной броне, потому что ни один идиот за гранью не рассчитывал, что мы будем работать вместе.
Она посмотрела на барельеф из голема. Потом на полосу вычеркнутого трения. И наконец на меня.
И улыбнулась. Не своей дежурной улыбкой для протокола, но настоящей, острой, с хищным изгибом, за которую в столице ее и прозвали Мясорубкой.
— Знаешь, что самое приятное? — спросила она, пряча Перо. — Впервые за двадцать лет я нарушу все инструкции по ведению боя. И мне за это ничего не будет.
— Почему это?
— Потому что отчет писать буду тоже я.
Я расхохотался. Те, кто пришли за нами с сестрой, даже не догадывались о том, что их ждёт…

----------

Глава 4 Магия для эльфов, свинец для мужиков

Глава 4 Магия для эльфов, свинец для мужиков
Логово Волковых
Дядя Боря ворвался в холл так, будто за ним гналась вся налоговая инспекция сразу. Артефакт связи в его кулаке верещал и плевался искрами, а очки съехали на самый кончик носа.
— Ярик звонил! — выдохнул он, хватаясь свободной рукой за мраморную колонну. — Предупреждал про пришельцев и сказал готовиться! Они могут уже идти к нам! И… и…
— Не мямли, боец! — рявкнул из угла дед Корней. — Диспозицию давай!
— Они глушат магию! — Боря взмахнул артефактом, как белым флагом. — Ярик сказал: у них броня, которая жрёт ману! Руны не сработают! Щиты не сработают! Барьеры не сработают! Мы голые!
В холле стало тихо. Только хрустальная люстра тихонько звякнула под потолком, словно тоже испугалась.
Лиза опустила разводной ключ и посмотрела на Демида. Демид посмотрел на Лизу. Потом медленно, очень медленно перевёл взгляд на дальнюю стену, за которой лежали его барьеры. Семь слоёв базальта и рунная вязь в четыре нити. Две недели работы без сна.
— Бесполезны, — прошептал он и вцепился пальцами в волосы. — Всё бесполезно. Я плёл усиливающий контур на внешнем периметре… я туда душу вложил!
— Отставить истерику! — коляска деда Корнея скрипнула, разворачиваясь.
Сочный металлический лязг разнёсся по холлу. Старик загнал в патронник двустволки тяжёлую заговоренную картечь, и звук этот подействовал на всех лучше нашатыря.
Дед не выглядел напуганным. Напротив, ветеран сиял, как начищенный самовар. Единственный глаз горел таким азартом, что Лизе стало слегка не по себе.
Кепка полетела на пол.
— Наконец-то! — гаркнул Корней. — Тридцать лет ждал! Магия… Магия — это для эльфов в лосинах! Сталь, вот выбор мужчин!
Он крутанул колёса и выкатился в центр холла, окидывая пространство взглядом полководца.
— Жестянка! Баррикаду мне! Внучка пока в коконе дозревает, красоту наводит, значит, последняя линия обороны — это мы. Ты, я, Паучиха, землекоп и… — глаз скользнул по дяде Боре, — … и тыловое обеспечение. Беременных и мелких Волчат в подвал под присмотр эльфийки и Дани!
Дядя Боря молча снял с каминной полки графин с настойкой баобаба и сделал глоток прямо из горлышка.
— Я просто хочу сказать, — произнёс он обречённо, — что на ремонт этого холла ушли огромные деньги. Итальянский мрамор. Хрусталь ручной работы, между прочим!
— Спишем на боевые потери, — отрезал дед. — Работаем!
Лиза хрустнула пальцами и улыбнулась.
Улыбка вышла нехорошая. Год назад от такой улыбки она сама упала бы в обморок, если бы увидела себя в зеркало. Впрочем, год назад у неё был французский маникюр, а не мозоли со стальной пылью под ногтями.
Она подошла к парадной лестнице. Кованые перила девятнадцатого века, завитушки, розочки, вензеля покойного прадеда Волковых. Тонны отличного, выдержанного чугуна.
— Только не лестницу, — простонал дядя Боря. — Лизонька, деточка, это же историческое наследие! Оценочная стоимость…
— Дядь Борь, — Лиза положила ладони на перила, — а какая оценочная стоимость у нас с вами? Если нас тут положат?
Боря подумал и сделал второй глоток из графина.
— Работай, деточка, — вздохнул он, сглотнув.
Под её пальцами проступили серебряные жилы, от ключиц до самых запястий, и чугун потёк.
Зрелище завораживало. Столетние перила размякли, как пластилин на батарее, вытянулись длинными чёрными языками и с шипением поползли на пол. Три секунды, и вместо вензелей на мраморе застыли уродливые растопыренные ежи. Каждый шип заточен до бритвенной остроты, каждая грань выверена так, что перекатиться через такого ежа можно только по частям.
Рядом легли капканы. Здоровенные, зубастые, медвежьего калибра, только сжимались они с усилием, которое медведю и не снилось.
— Красота-а, — протянул дед Корней, объезжая ежей по дуге. — Вот это я понимаю искусство. Не то что твои розочки на воротах, землекоп!
Демид всё ещё стоял у стены, бледный, как его любимый известняк.
— Мои барьеры… — начал он.
— Твои барьеры теперь декорация! — дед развернул коляску к нему. — Но руки-то у тебя рабочие остались? Соображай, парень! Магию они глушат. А камень они глушат? Гранит у тебя под ногами тоже испарится, что ли?
Демид моргнул. Потом в его глазах что-то переключилось, и паника уступила место злому инженерному расчёту.
— Ландшафт, — выдохнул он. — Им плевать на руны, но не на геометрию. Я не буду их держать. Я их… направлю.
— Вот! — Корней ткнул в него пальцем. — Растёшь на глазах!
Демид ударил ладонями в пол, и гранит вздыбился.
Плиты полезли из земли с утробным скрежетом, наслаиваясь друг на друга, вырастая косыми стенами. Роскошный холл на глазах превращался в каменную воронку, в горлышко бутылки, и горлышко это выводило любого вошедшего аккурат в одну точку.
Прямо под дуло деда Корнея, или на стальные ежи.
— Коридор смерти, — с гордостью объявил Демид, вытирая пот. — Куда бы они ни сунулись, стены сведут их сюда. По одному, максимум по двое в ряд.
— А тут их встречу я, — дед любовно провёл ветошью по стволам. — И триста восьмой калибр. Здравствуйте, гости дорогие, снимайте панцири, проходите на заклание.
Лиза присыпала капканы каменной пылью, отошла на пару шагов и оценила картину.
Пол усеян скрытыми ловушками. Коридор сужен. Ежи расставлены в шахматном порядке. Выглядело надёжно.
Слишком надёжно. Она поймала себя на том, что это чувство ей не нравится.
— Не хватает вишенки, — сказал дед Корней.
Он прищурился на входную арку, потом задрал голову к потолку.
— В восемьдесят четвёртом под Выборгом мы одну тварь из Бездны так взяли. Здоровая была, зараза, зубов больше, чем у всей нашей роты вместе взятой. Так вот мы ей на башку мост уронили. Железнодорожный. — Он мечтательно причмокнул. — Хочу повторить. Жестянка! Сделай мне пресс или типа того. Хочу, чтоб потолок на них упал. С шипами.
— С шипами, — повторила Лиза, и серебряные жилы под кожей вспыхнули ярче. — Дед, я тебя обожаю.
— Разговорчики.
Арматуру она потянула прямо из несущих стен. Стальные прутья с визгом полезли из кладки, извиваясь в воздухе, как червяки, и Демид взвыл дурным голосом.
— Стены! Ты мне несущие стены разбираешь! Своды же!..
— Так держи их! — огрызнулась Лиза, не отрываясь от работы. — Ты маг Земли или где?
Демид выругался словами, которых Лиза от него раньше не слышала, и врос ладонями в стену. Камень заскрипел, перераспределяя нагрузку, а прутья тем временем сплетались над входом в единую массу.
— Наступает праздник арматурной содомии! — гордо прокомментировал Чат из темного угла.
— Изыди, ирод! — прикрикнул на него Корней. Чат с визгом скрылся в щели.
Через минуту под потолком висела плита. Монолитная, стальная, ощетинившаяся шипами, тонны на три весом. При взгляде на неё хотелось на всякий случай выйти из здания.
— Триггер, — деловито сказал Демид, уже успокоившийся. Он подлетел к арке и принялся чертить в воздухе светящиеся линии. — Вешаю левитационные руны, вот сюда узел, сюда контур… Как только они наступят на плиту внизу, руна лопнет, и пресс рухнет! Мгновенно! Три тонны на макушку!
Он отступил на шаг, любуясь работой, гордый, как первокурсник на защите диплома.
Тишину разорвал грохот. Дед Корней с размаху ударил прикладом в пол.
— Идиот! — взревел он так, что с люстры посыпался хрусталь. — Архитектурный ты идиот! Ты что Ярик сказал, забыл⁈ Что тебе Борис только что в оба уха орал⁈
Демид застыл с поднятой рукой. И тут до него дошло. Дошло так, что во рту стало сухо.
Броня глушит магию. Всю. Без разбора.
Охотники войдут в холл, их поле подавления накроет арку, и левитационные руны просто перестанут существовать. Три тонны стали рухнут в ту же секунду, как враг подойдёт на дистанцию. То есть до того, как кто-то из них окажется под плитой.
В лучшем случае пресс перекроет им дорогу, и вся ловушка накроется. В худшем… Лиза посмотрела на шипы, потом на осыпающийся с потолка гранит, потом на позиции защитников. В худшем осколками и обломками накроет их самих.
— Мы подготовили самоубийство, — тихо сказала она.
— Именно! — дед швырнул ветошь на колени. — Магический триггер против глушилок! Это как растяжку на честном слове ставить!
— Я… — Демид побелел. — Я переделаю. Я сейчас всё сниму, опущу плиту, мы…
Артефакт в руках дяди Бори заверещал снова. Боря глянул на него и медленно поставил графин на пол.
— Датчики на внешнем периметре, — сказал он ровным, пугающе спокойным голосом. — Кто-то у ворот. Времени нет.
Демид дёрнулся к плите, вскидывая руки для отмены рун.
— Не трогай! — рявкнула Лиза.
Он замер. Все посмотрели на неё.
Серебряные жилы под кожей разгорелись так, что светились сквозь брезент комбинезона, и Ядро в груди, вычищенное когда-то Ярославом, накачанное Бездной и звёздным железом, гудело ровно и мощно, как турбина.
Мысль была простая и злая. Магия сдохнет, как только эти консервные банки войдут в дом. Значит, магия не должна ничего держать. Пусть держит физика. Физику ещё никто не выключал.
— Магия — это лишь инструмент, — пробормотала она, шагая к шахте лифта. — Дед, ты гений.
— Знаю, — согласился Корней. — А что я сделал?
Лиза не ответила. Она рванула решётку шахты, сунула руку внутрь и потянула. Трос, толстый, стальной, в руку толщиной, полез наружу с протяжным стоном.
Его она вплавила прямо в плиту. Не привязала, не зацепила крюком, а вварила намертво, вживила металл в металл, так что теперь их разделить можно было разве что вместе с куском пресса. Магия коснулась стали на две секунды и ушла. Дальше работало только железо.
Второй конец троса Лиза перекинула через несущую балку под потолком. Потом через вторую, соорудив грубую, уродливую, но безотказную систему блоков, и вывела трос вниз, к полу, в мёртвую зону за каменным выступом.
— Демид, дырку мне в базальте. Вот здесь. Узкую.
Демид, уже сообразивший, к чему идёт дело, пробил отверстие одним движением.
Из обрезка водопроводной трубы Лиза за три вдоха выковала шплинт. Массивную стальную чеку с ушком, гладкую, точно подогнанную. Пропустила через петлю троса и вбила в базальт по самое ушко.
Трос натянулся и застыл. Три тонны шипастой смерти повисли под потолком на честном стальном слове.
— А спусковой крючок? — дед подкатился ближе, разглядывая конструкцию.
— А вот.
Из кармана комбинезона Лиза достала моток рояльной струны. Обычной, бритвенно-тонкой, из тех, что Демид использовал для разметки. Ни капли маны, ни единой руны, просто проволока.
Один конец к ушку чеки. Второй через холл, поперёк коридора смерти, на высоте голени, и в тени каменного выступа струна становилась невидимой напрочь.
— Наступают на струну, — Лиза выпрямилась и вытерла ладони о комбинезон, — струна выдёргивает чеку. Чека отпускает трос. Трос отпускает плиту. Плита… — она пожала плечами, — плита делает остальное. Масса, трение, ускорение свободного падения. Враги могут заглушить магию, но Ньютона хрена с два они отменят.
В холле повисла пауза.
Дед Корней подъехал к струне, протянул руку и осторожно тронул её пальцем. Струна отозвалась низким, чистым гудением, как басовая нота на рояле.
— Натяжение правильное, — хмыкнул он. Помолчал, глядя на Лизу снизу вверх единственным глазом. — Молодец, девка. Под Выборгом в восемьдесят четвёртом из тебя вышел бы толк. Сапёром бы взял. Не глядя.
От старого вояки это было равносильно ордену. Лиза почувствовала, как что-то тёплое толкнулось в груди, но виду не подала. Только фыркнула:
— Под Выборгом небось и дома не приходилось разбирать.
— Под Выборгом, деточка, чего только делать не приходилось, чтобы остановить Бездну. В моменте у нас были лишь лопаты и вера в лучшее.
Артефакт дяди Бори пискнул в последний раз и заглох. Боря аккуратно поставил графин под лестницу, поправил очки и взял с камина монтировку. Держал он её неумело, как бухгалтер, но держал крепко.
— Внешние ворота, — сказал он тихо. — Прошли.
Демид встал у своей каменной воронки, положив ладони на гранит. Лиза перехватила разводной ключ поудобнее, чувствуя привычную, родную тяжесть, и заняла место справа от коляски.
Дед Корней вскинул двустволку, упер приклад в плечо и повёл стволами вдоль коридора смерти. На его лице расплылась улыбка, от которой у нормального человека стыла бы кровь.
— Ну, гости дорогие, — почти ласково произнес он. — Милости просим. У нас тут и ежи, и капканы, и три тонны на десерт.
Свет в холле мигнул и погас. Где-то за стенами, у самых дверей, что-то тяжёлое ступило на гравий.
Логово ждало.
Граф Соболев
Если бы кто-нибудь месяц назад сказал графу Соболеву, что он будет болтаться в прозрачном контейнере на поясе у бабы в скафандре, граф приказал бы утопить шутника в отстойнике комбината.
А вот поди ж ты. Болтался.
Контейнер мерно покачивался в такт шагам Весты. Внутри пахло стерильностью и чуть-чуть самим графом, потому что соболиное тело, будь оно неладно, линяло от стресса.
«Био-дрон, — мысленно скривился Соболев, вылизывая лапу. Тело требовало, а спорить с инстинктами он устал. — Двадцать поколений за спиной. Личное знакомство с тремя министрами. Био-дрон».
Охотники шли через осенний лес, спускаясь в неглубокий овраг. Шли открыто, не таясь, тремя тусклыми силуэтами среди золотых берёз. Ни разведки, ни охранения, ни малейшей попытки прикрыться.
Так ходят либо идиоты, либо те, кому очень давно никто не мог навредить.
Граф склонялся к первому варианту. Ему так было приятнее.
И тут соболиные уши, чуткие до неприличия, поймали звук. Тонкий, комариный гул высоко над кронами.
Соболев скосил глаза-бусины вверх. Над лесом, размытый маскировочными рунами до состояния дрожащего воздуха, висел имперский гексакоптер. Модель «Сыч-7», если граф не путал каталоги. Тепловизор, считыватель мана-следов, лазерный целеуказатель.
Внутри пушистого тельца всё сладко сжалось.
«Ах вот оно что, — граф прижался носом к стенке контейнера, чтобы не пропустить ни секунды. — Комитет не проспал портал. Комитет работает».
Он узнавал почерк. Никаких дуэлей чести, никаких вызовов и предупреждений. Классический огневой мешок: дрон-наводчик сверху, растяжки по дну оврага, пулемётные позиции на флангах, снайперские пары на господствующих высотах. Гостей заводят в низину и перемалывают перекрёстным огнём, пока от них не останется мокрое место.
Против такого не пляшут даже архимаги.
«Давайте, ребятки, — Соболев довольно зажмурился. — Покажите этим жестянкам, как Империя встречает незваных гостей. А я посмотрю. Из первого ряда, что особенно приятно».
О том, что вместе с Охотниками могут нашинковать и самого Графа, он как-то не подумал. Сказывалось то, что сохранить удалось лишь примерно восемьдесят процентов интеллекта.
Кросс, шагавший впереди, зацепил голенью невидимую нить лазерной растяжки.
И лес взорвался.
Грохнуло так, что контейнер швырнуло вбок, а графа размазало по стенке.
С обеих сторон оврага одновременно рявкнули мины направленного действия, и в Охотников хлестнул ливень вольфрамовой шрапнели. Каждый шарик нёс руну бронебойности, каждый летел втрое быстрее звука. Вековые сосны на пути этого ливня срезало, как траву косой. Стволы в обхват толщиной падали с треском, срубленные на уровне груди.
Пыль ещё не осела, а с флангов уже ударил перекрёстный огонь.
Никаких файерболов и молний из пальцев, которые так любят показывать в лицейских учебниках. Работали тяжёлые рунные пулемёты, плюющиеся сгустками спрессованной плазмы, и работали грамотно, короткими очередями, перекрывая сектора.
С холмов подключились снайперы. Антиматериальные винтовки били с оттяжкой, солидно, и граф знал эти патроны. Дорогущие, штучные, с эффектом пространственного схлопывания. Такая пуля при попадании сминает в точку кубометр всего, что окажется рядом, включая броню, кости и последние слова.
Овраг превратился в ревущий ад из огня, дыма. Земля дрожала. Контейнер трясло, как погремушку в руках младенца, и графу было по-настоящему страшно, но сквозь страх пробивалось злорадное, тёплое ликование.
«Идеально! — мысленно аплодировал он, вцепившись коготками в стенку. — Плотность огня, темп, дисциплина! Имперский стандарт во всей красе! Да от вас, голубчики, даже опилок не останется. А я ведь говорил. Ну, не вам говорил, но говорил же!»
А в следующий миг на овраг упало небо.
Сначала гравитационный пресс вдавил зону поражения в землю, сплющив дым, пламя и сам воздух в тонкий блин. А потом сверху рухнул столб, белый, беззвучный в первую секунду, и камни на дне оврага потекли, оплавляясь в стекло.
Контейнер на поясе Весты даже не нагрелся.
Эта мелочь могла бы насторожить графа уже тогда. Но граф был слишком занят мысленными аплодисментами.
Шторм стих. Дым лениво пополз вверх, открывая дно оврага.
Вместо лесной низины теперь дымился кратер с лужами кипящего шлака. Стеклянная корка потрескивала, остывая. Пахло сгоревшим вольфрамом, озоном и почему-то жжёной хвоей.
Граф открыл глаза, предвкушая приятное зрелище: три лужицы расплавленного металла, и можно начинать переговоры с Комитетом о возвращении титула.
Охотники стояли на тех же местах.
Все трое, в тех же позах. Кросс чуть впереди, Веста слева, Монолит замыкающим. Тусклая броня не оплавилась, не треснула и даже, кажется, не закоптилась. Лишь легкий дымок шел от плечей и шлемов. Вокруг их сапог стеклянная корка была девственно ровной.
У ног Кросса лежала горка вольфрамовых лепёшек. Шрапнель, летевшая быстрее звука, расплющилась о «Нуль-Панцирь», как пластилин о наковальню, и осыпалась вниз аккуратной кучкой.
«Не понял», — сказал граф сам себе. Проша где-то там из своего отнорка сознания предложил притвориться мёртвым.
Кросс неторопливо поднял руку и смахнул с наплечника горстку пепла. Жест был будничный, как у человека, стряхивающего перхоть с пиджака.
Веста присела, подняла со стекла обломок шрапнели и покрутила его в пальцах, разглядывая руну бронебойности с искренним, почти детским любопытством.
— Занятно, — донеслось из-под гладкого шлема. — Они гравируют формулы прямо на поражающих элементах. Вручную. Кросс, ты видел? Это же почти мило. Как вышивка крестиком, только для убийств.
— Сохрани образец, — ровно отозвался Кросс.
— Уже. Хочу такой на полку.
В лесу повисла тишина. Не просто тишина, а особая, звенящая, из тех, что бывают, когда несколько десятков элитных бойцов одновременно понимают, что весь их арсенал только что не сработал.
Граф Соболев чувствовал эту тишину шкурой. Каждым волоском линяющей шкуры.
«Ладно, — мозг интригана лихорадочно искал опору. — Ладно. Щиты. У них просто очень хорошие щиты. Но щит можно продавить. Сейчас перегруппируются, сменят боеприпас и…»
Монолит сделал шаг вперёд.
Здоровяк не спешил и не целился. Он просто повёл дулом своего излучателя в сторону дальнего холма, где под бетонной плитой, маскировочным полем и тремя слоями рунной защиты сидела снайперская пара.
Бледная вспышка. Тихая, как щелчок выключателя.
Холм исчез.
Без взрыва, без грохота, без огня. Просто там, где только что была высота с укреплённой лёжкой, соснами и полутора тысячами тонн грунта, теперь зияла идеально ровная выемка, словно кто-то стёр кусок пейзажа канцелярским ластиком. По краям выемки срез земли блестел, гладкий, как полированный мрамор.
Граф Соболев смотрел на это и чувствовал, как соболиный хвост сам собой поджимается под брюхо.
Кросс щелкнул переключателем на запястье. Из динамика донесся надрывный голос командира Чистильщиков:
— Оружие неэффективно! Всем группам, отход рассыпным строем! Дроны бросить! Повторяю, отход!
И элита Комитета отступила. Молча, профессионально, без паники, перекатами и двойками, растворяясь в глубине леса. Надо отдать им должное, драпали они так же красиво, как атаковали.
Охотники не собирались их преследовать.
«Так, — граф перевёл дух и заставил себя рассуждать. Давались умные мысли не просто, мозг соболя сопротивлялся, не приспособленный под такое эволюцией. Но Граф не сдавался. — Спокойно. Итог неприятный, но не безнадёжный. Броня у них чудовищная, согласен. Зато они медлительные. Преследовать не стали, инициативу не развили. Значит, скорость — их слабое место. Волчонок быстрый, очень быстрый, он их закрутит, а там…»
Веста подняла руку. Над её наручем развернулся голографический экран, усыпанный зелёными и красными кривыми.
— Сводка по контакту, — произнесла она скучающим тоном дамы, зачитывающей меню в надоевшем ресторане. — Кинетическое воздействие поглощено полностью. Пространственные искажения аннулированы. Термальный удар рассеян с запасом в четыре порядка. Ах да, — она лениво шевельнула пальцем, — их летающих дронов мы перехватили за двенадцать секунд до первого выстрела. Всё это время они смотрели записанный ролик, а не на нас.
Кросс кивнул, не поворачивая головы.
— Настройка щитов под местное оружие завершена. Полностью. Уровень угрозы здешнего гарнизона… — он сделал крошечную паузу, будто сверяясь с внутренней таблицей, — минимальный.
Граф Соболев застыл.
Мозг, тот самый мозг, что двадцать лет плёл интриги на три хода вперёд, что переигрывал министров и покупал архимагов, сейчас медленно, с хрустом, складывал два и два.
Они перехватили дроны до начала боя? То есть они видели всё. Каждую мину, каждую растяжку, каждого снайпера на холме. Видели весь огневой мешок целиком, как на ладони.
И пошли прямо в его центр. На похрен.
Не потому что не заметили. А потому что хотели, чтобы по ним отстрелялись из всего, что есть. Из лучшего, что есть. Мины, плазма, пространственные пули, орбитальный шторм. Полный набор местных гостинцев, любезно предоставленный элитой Империи.
Они использовали лучший спецназ этого мира как бесплатный испытательный стенд. Чистильщики думали, что заманили чудовищ в ловушку, а чудовища просто зашли снять мерки.
«Мамочки, — подумал Соболев, холодея. — Человечество для них… даже не угроза…»
Мысль была не графская, зато предельно честная.
Весь его гениальный план, вся его последняя надежда рассыпалась прямо на глазах. Стравить Охотников с Волковыми, полюбоваться, как хищники рвут друг друга, а потом подобрать объедки. Прекрасный план. Проверенный веками план.
План для мира, где силы сторон хотя бы сопоставимы.
А танку, как выяснилось, глубоко безразлично, сколько муравьёв объединится перед его гусеницами. Хоть волки, хоть лисы, хоть архимаги с печатями.
Зачем танку интриговать, когда гусеницы раздавят всё?
Кросс перехватил излучатель, и затвор лязгнул сухо и коротко, ставя точку лучше любых слов.
— Тесты окончены, — сказал командир Охотников. — Переходим к зачистке. Пленных не брать.
— А как же наш пушистый навигатор? — Веста постучала ногтем по контейнеру, и звук отдался у графа прямо в позвоночнике. — Смотри, как затих. По-моему, он только что пересмотрел всю свою жизнь.
— Био-дрон? Так он не пленный. Просто оборудование, — командир пожал плечами.
— Слышал, милый? — промурлыкала Веста, поднимая контейнер к красной полосе визора. — Ты оборудование. Радуйся, у оборудования есть гарантийный срок.
Граф Соболев забился в дальний угол бокса и постарался стать очень маленьким и очень ненужным. Соболиное тело справлялось с этой задачей блестяще, у тела был талант.
Охотники развернулись и зашагали дальше, в сторону холма Волковых. Мерно, размеренно, с той жуткой неотвратимостью, с какой наступает понедельник.
Позади них остывал стеклянный кратер и дымилась ровная, аккуратная дыра в пейзаже.
Впереди, за лесом, ждало Логово.
«Волчонок, — тоскливо подумал граф, глядя сквозь прозрачную стенку на приближающийся холм. — Я, конечно, желал тебе смерти. Искренне, всей душой желал. Но не такой же. И, главное, не в моём присутствии».
Контейнер мерно покачивался на поясе Весты. Лес молчал.
Ледяной ноябрьский дождь бил по кованым воротам Особняка Волковых. Красивые были ворота. Витые, с волчьими головами, ещё прадедовской работы.
Монолит прошёл сквозь них, не заметив. Просто прошел, повалив их ударом ноги. Металлические створки с грохотом рухнули на землю.
Следом за воротами вспыхнул фмолетовый защитный купол, с рунной вязью в шесть нитей. Здоровяк даже не поднял оружие. Он просто шагнул в барьер, и силовое поле стекло с его «Нуль-Панциря», как вода с гуся, мигнуло и погасло.
Веста запустила дрон над двором. Красная полоса визора лениво считывала данные.
— Магический фон в зоне видимости на нуле, — доложила она. — Защитники сидят за стенами. Судя по всему, ждут смерти.
— Идем клином, — сказал Кросс. — По главной аллее.
В контейнере граф Соболев прижался носом к стеклу и мысленно вздохнул:
«Вы просто с Волковыми ещё не знакомы. Эта семейка даже смерть заставит записаться в очередь и взять талончик».
Да, граф Соболев теперь болел за Волковых. Хотя даже самому себе в этом не признался бы.
В цокольном окне, переоборудованном в отличный ДОТ, дед Корней приник единственным глазом к оптике.
Трое. Идут по аллее клином, не прячась, не пригибаясь. Дождь стекает по тусклой броне.
Наглые. Под Выборгом в восемьдесят четвёртом твари Бездны тоже так ходили. Первые минут десять.
Дед привычным жестом положил палец на спусковой крючок.
— Гости во дворе, — прохрипел он в рацию. — Демид, открывай танцпол. Лера, соус на подходе. Жестянка, вилки к бою.
— Принято, — отозвались три голоса.
Охотники ступили на брусчатку…
И Демид рванул плиты под ногами в разные стороны, как скатерть из-под посуды, и брусчатка разъехалась с утробным скрежетом.
Монолит с грохотом ухнул в трёхметровую воронку.
— Есть контакт! — рявкнул Корней. — Жестянка, накрывай!
Следом ударила Лиза. Смятые ограды, водопроводные трубы, арматура из развороченного двора, всё это по её воле сорвалось с мест и превратилось в десятки толстых стальных штырей, летящих в воронку со скоростью хорошего снаряда.
Никакой маны в самих штырях не было. Магия лишь придавала ускорение, ничего личного.
Броня Монолита выдержала. Штыри гнулись, плющились, визжали о панцирь. Но с каждым попаданием покорёженный металл наматывался на здоровяка, спрессовывался, заклинивал сочленения, и через пять секунд тяжёлая поддержка отряда сидела в яме, замурованная в кокон из металлолома, как жук в консервной банке.
Веста ушла в сторону изящным прыжком. Приземлилась мягко, на носки.
Точно на неприметную нажимную пластину.
Из замаскированных форсунок под давлением ударила густая зеленоватая струя и окатила её с головы до пояса.
Секунду ничего не происходило. Броня привычно ждала магию, чтобы её погасить.
Магии не было. Была царская водка, заботливо смешанная с пищеварительным ферментом высших химер по авторскому рецепту Валерии Медведевой.
«Нуль-Панцирь» зашипел и задымился.
— Аномалия! — синтезированный голос Весты впервые прозвучал удивленно. — Состав не гасится! Это не мана, это…
— Химия, милочка, — раздался откуда-то из динамика, да на весь двор, ровный академический голос Леры. — Уровень кислотности нельзя развеять. Его можно только пережить. У вас, по моим расчётам, минуты полторы.
Веста рванула крепления и отшвырнула оплавленный наплечник. Металл упал в лужу и продолжил там тихо растворяться.
— Интересный состав, — задумчиво произнесла она. — Сохраню образцы для синтеза.
Кросс вскинул излучатель в сторону цокольного окна. Но дед Корней выстрелил первым.
Тяжёлая вольфрамовая картечь триста восьмого калибра, заговоренная на пробитие, влепилась Кроссу точно в шлем.
Магию заговора броня съела, не поморщившись. А вот законы сохранения импульса жрать было нечем. Килограмм вольфрама на сверхзвуке отшвырнул командира Охотников на метр назад.
— Ага! — взревел дед, переламывая стволы. Дымящиеся гильзы звякнули о пол. — Что, консерва, физика жмёт⁈ У нас тут не магия, у нас тут Ньютон, а он мужик злопамятный!
Кросс поднялся. Спокойно, без суеты, как человек, поскользнувшийся на льду перед подчинёнными. На его броне не осталось даже царапины.
Визор моргнул и перестроил картинку.
— Всем: меняем тактику, — произнёс он ровно. — Противник не использует ману напрямую. Кинетика, химические реагенты, ландшафт. Лишим их укрытий.
Монолит в своей яме перестал дёргаться. Вместо этого он медленно повёл заклиненной рукой, и наружу, найдя щель, выдвинулось тяжёлое орудие…
Бледные вспышки ударили веером.
Дед Корней видел такое второй раз в жизни. Стены особняка не взрывались и не горели. Они исчезали. Кусок фасада, эркер с лепниной, половина колоннады, ровные, гладкие дыры в реальности, одна за другой.
ДОТ Корнея испарился через две секунды после того, как Демид выдернул оттуда коляску вместе с дедом сквозь пробитый в полу лаз.
— Фасад теряем! — крикнул Демид, волоча коляску по коридору. Над головой с грохотом складывались перекрытия. — Он дом стирает! Просто стирает, как карандаш!
— Не ной, землекоп! — дед на ходу перезаряжался, зажав ветошь зубами. — Стены дело наживное. Отходим на вторую линию! В оранжерею! Пусть в гости к цветочку сходят!
Охотники шли через развороченный сад. Дождь шипел на оплавленных краях воронок.
Граф Соболев в контейнере на поясе Весты внимательно смотрел вперёд. Соболиные глаза видели в сумерках прекрасно, а память услужливо разворачивала план особняка, который он в свое время выкрал вместе с налоговыми отчётами.
Впереди развилка. Левый коридор, чистый и безопасный, выводил в обход оранжереи прямо к холлу.
А прямо, за стеклянными панелями, начинались джунгли.
Диана-Мелкая перед уходом в кокон оставила своего Пушка на агрессивном режиме охраны. Граф знать этого не мог, но прекрасно видел, как аномально разрослись сорняки и лозы.
«Итак, господа, — граф сделал самую честную мордочку, на какую только способен соболь. — Позвольте предложить вам экскурсию. Ботаническую».
Он заскрёбся лапками по стеклу и настойчиво застучал носом в сторону оранжереи. Потом ещё раз. Потом изобразил панику, мол, слева опасность, слева ужас, идите прямо, прямо спасение.
Веста опустила визор к контейнеру.
— Био-дрон чует угрозу в левом крыле, — сообщила она. — Прямой маршрут читается как чистый. Монолит, ты уже очистил доспех? Иди на прорыв через теплицу.
«Умница, девочка, — граф преданно кивал. — Доверяй „оборудованию“. Техника не врёт. Врут только те, кто в ней сидит».
Монолит, ободравший с себя остатки Лизиного металлолома, вломился в оранжерею плечом вперёд, снеся стеклянную стену.
Три шага он прошёл спокойно. На четвёртом он вступил в нечто хлюпающее.
В Пушке маны было не больше, чем в огурце, вся его чудовищность была честной, выращенной на диете из мясных обрезков и Дианиной любви. Десятки лиан толщиной с ногу, усаженные бритвенными шипами, впились на Охотника со всех сторон разом. Клацнули огромные челюсти.
Броня гасила магию. В лианах магии не было, лишь тупая, голодная, сокрушительная мышечная масса.
Монолит вскинул дуло своей пушки. Бледные вспышки стирали куски теплицы, лианы, грядки с плотоядными ананасами, но на месте каждой стёртой плети из биомассы тут же лезли две новые, а сверху уже лился липкий сок, застывающий на броне пудовыми наростами.
Секрет Пушка был прост, основным телом он закопался в землю, подражая Игорю. Монолит не мог его убить, не пальнул в самого себя.
Через двадцать секунд самый тяжёлый боец отряда превратился в шевелящийся кокон посреди довольно чавкающих зарослей.
Граф Соболев в контейнере продолжал изображать панику: метался, скрёбся, верещал.
А внутри злорадно умывал мордочку.
«Минус один, господа дезинсекторы. Как говаривал мой покойный отец: не знаешь флоры, не лезь в заросли. Отец, правда, говорил про женщин, но суть та же».
Кросс оценил обстановку за полсекунды.
— Монолит нейтрализован биомассой. Извлечение нецелесообразно, потеря темпа. Оставляем, пусть выбирается своими силами. Веста, за мной, к цели.
И они вдвоём ворвались в Главный Холл.
В разгромленный, пыльный, тёмный холл, где среди каменной воронки Демида и присыпанных пылью капканов, невидимая в тени, ждала бритвенно-тонкая струна.
Сапог Кросса зацепил её на втором шаге. Струна выдернула чеку…
Три тонны шипастой стали, никакой маны, чистый Ньютон, рухнули с потолка прямо на командира Охотников.
В подвале Лиза впилась взглядом в экран наблюдения и прошептала:
— Ну. Ну же. Привет от Жестянки.

----------

Nota bene

Nota bene
Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Как я съел ваши фаерболы 5

----------