Бывшие. Старая мельница Зоя Ясина Аля вернулась в родную деревню после развода — усталая, осторожная, с котом вместо мужа. Здесь огород, мама и тишина, в которой можно перевести дыхание. Но тишина лопнула, когда в деревню приехал Роман Велеш — её первая любовь, уехавший одиннадцать лет назад без объяснений. Теперь он серьёзный бизнесмен со своим проектом: строит санаторий и собирается восстановить старую мельницу у реки. Аля помнит семейную легенду о пращурке Аглае, принесённой в жертву воде, чтобы мельница заработала. Она чувствует, что место не просто заброшено — оно ждёт. Каждое несчастье на стройке, каждый сломанный механизм совпадает с работами на мельнице. Роман верит в рациональные объяснения, Аля — в предупреждение, которое нельзя игнорировать. А когда мельница наконец запускается, и вода у колеса зовёт её по имени, Аля понимает: Аглая просила спасти не себя — а ту, кто придёт после. И вот она пришла. ==================== Глава 1. Возвращение Глава 1. Возвращение Глава 1. Возвращение Знала б я год назад, что в двадцать девять лет буду стоять у магазина в деревне, где прошло моё детство, с авоськой в руках, я бы, наверное, не поверила. Ещё год назад у меня был муж, была квартира, была жизнь, которую я старательно строила восемь лет. А потом муж нашёл себе другую – моложе, с фигурой, полегче моей собственной кило так на двадцать и, судя по всему, разделяющую его взгляды на верность. Больно было так, что я неделю не могла не то что есть, нормально дышать. Потом стало легче. Развелась и уехала домой. Здесь, по крайней мере, меня никто не предаст. Здесь огород, мама и кот Тихон, который изменяет только с соседской кошкой – но это я готова простить. – Аля, а папоротник правда светится ночью? – дочка соседки, Даша, смотрит на меня снизу вверх абсолютно серьёзно. Ей семь лет, она круглолицая, с вечно растрёпанными хвостиками, и относится к жизни с той непосредственностью, которой мне самой явно не хватает. – Правда, – отвечаю я в тон ей, так же серьёзно. – Только раз в году. Светится, когда цветёт – в купальскую ночь. – А ты видела? – Не видела. Но моя бабка видела. Даша обдумывает это. Решает уточнить: – А если найти – желание исполнится? – Говорят, да, – я перекладываю авоську в другую руку. – Только папоротник не всем даётся. Он характер проверяет. – А у тебя есть характер? Смотрю на девчушку. Вопрос без иронии, такой серьёзный. Что-что, а характер у меня есть. Не было бы – закрыла бы глаза на гулящего мужа. Но я не из того теста. – У меня столько характера, что хватит на двоих и ещё останется, – улыбаюсь. – Просто я его экономлю. Даша кивает, это объяснение её устраивает. Она переключает своё внимание с меня на муравья на ступеньке магазина и принимается его тщательно разглядывать. А я тихонько вздыхаю. Я люблю детей. Жаль, что своих мне Бог не дал. Кто-то бы другой сказал – к лучшему. Бывший муж-то человек оказался гнилой. Но я так хотела детишек. Оглядываюсь, смотрю по сторонам. Лето здесь совсем другое, чем в городе. В городе лето – духота и асфальт, который к полудню начинает дышать жаром. А здесь – трава до колена, запах реки, и время идёт как-то иначе, будто кто-то слегка отпустил пружину. Я сама только сейчас начинаю чувствовать, что напряжение по чуть-чуть уходит. Самую малость легче. Мама говорит – отдыхай, ни о чём не думай. Соседки говорят – молодая, всё наладится. Кот Тихон смотрит с пониманием. Кот у меня хороший. Лучше, чем муж был. Дверь магазина хлопает, на крыльцо выходит Дашина мама – Света, круглощёкая, быстрая, с пакетом в каждой руке. Она успевает кивнуть мне, придержать дверь ногой и поймать Дашу за шиворот – всё одновременно. – Аля, ты слышала новость? В деревне новости распространяются быстрее, чем проводят газ и интернет. – Смотря какую, – говорю я осторожно. – Санаторий будут строить, – Света кивает в сторону реки. – Вон там, за лугом. Уже и место присмотрели. Бизнесмен какой-то из города, говорят – серьёзный. Я открываю рот, чтобы ответить что-нибудь нейтральное – ну и пусть строят, место хорошее, туристы поедут. В этот момент мимо нас медленно проезжает машина. Тёмная, дорогая, явно не местная. Едет не спеша, как будто водитель смотрит на деревню и что-то для себя решает. – Вот он и есть, – говорит Света. – Говорят, из наших. Велеш фамилия. Местный когда-то был. Машина поворачивает за угол и исчезает. Я стою с авоськой и смотрю на пустую дорогу. – Аля? – Света смотрит на меня. – Ты чего замерла? – Ничего, – говорю я. – Жарко просто. *** Ужин у мамы – борщ, хлеб, который она печёт сама, и новости деревни к чаю с ватрушками. Я ем и слушаю. Мама рассказывает про соседей, про огород, про то, что колодец у бабы Нюры совсем обветшал. – Слышала, Велеши объявились? – говорит она между делом, не глядя на меня. – Роман приехал. Помнишь Велешей-то? Борщ у мамы хороший. Я смотрю в тарелку. – Помню, – говорю я. – Санаторий хочет строить. Может, и хорошо – рабочие места, люди потянутся... – Может, – говорю я. Мама смотрит на меня чуть дольше, чем нужно. Качает головой, вздыхает и идёт за хлебом. Я ложусь спать раньше обычного. В окно тянет летним воздухом, далеко в лесу за рекой кричит ночная птица, и деревня затихает. Так мирно, что хочется поверить, что и во всём мире сейчас так. Но мысли отогнать не получается. Велеш – это не просто бизнесмен из города. Это Велеш Роман. Мой Роман. Ромка. Ещё до города, до мужа, до всей этой жизни, которую я так старательно строила и которая так некрасиво рассыпалась. Это первое, то самое. Первая любовь, когда сердце билось невпопад и болело так, что казалось – всё это навсегда. Оказалось, не навсегда. Я закрываю глаза. “Ну вот, – думаю, – почему?” Только чуть-чуть успокоилась, только вздохнула спокойно… И в мою тихую гавань приезжает человек, первым разбивший моё тогда ещё юное сердце. ---------- Глава 2. Река Глава 2. Река Глава 2. Река Я не собиралась идти к реке. Но утром проснулась, полежала, послушала, как мама гремит на кухне, и вдруг поняла, что хочу к воде. Запах реки, плеск бегущей воды, стрекот насекомых в траве на берегу. В детстве я бегала туда каждый день. И теперь, когда вернулась и прихожу на реку – словно возвращаюсь в то беззаботное время. До реки от нас пять минут через луг, если не торопиться. Я не тороплюсь. Трава мокрая от росы, небо чистое, кузнечики уже вовсю о себе заявляют. Лето здесь живёт всерьёз, не как в городе, не между работой и пробками, а само по себе, полное и никуда не спешащее. Я ведь пришла успокоиться. Набраться той силы природной, что мне нужна, но… Их я увидела раньше, чем дошла до берега. Несколько машин у съезда, тёмные, дорогие, явно не местные. Люди ходят, что-то обсуждают, один держит планшет, другой показывает рукой в сторону луга. Деловые все, серьёзные. Чужаки. Я остановилась. Потому что увидела его. Роман стоял чуть в стороне от остальных и смотрел на реку. Спиной ко мне, и я взглядом проскользила по его фигуре. Высокий, сильный. Широкие плечи, тёмные волосы. Осанка человека, который привык, что за ним последнее слово. Я узнала его раньше, чем он повернулся. По тому, как стоит, по тому, как держит голову. Ромка. Нет, теперь уже давно не Ромка. Он, значит, бизнесмен из города, серьёзный человек, про которого все в деревне говорят. Он повернулся и увидел меня. Я не знаю, сколько это длилось – секунду, две, пять. Он смотрел на меня, я смотрела на него. Он стал другим – возмужал, лицо теперь жёстче, взгляд тяжелее. Но при этом узнавался сразу, мгновенно, как ты узнаёшь что-то, что помнишь наизусть, хоть и думаешь, что забыла. Я первая отвела глаза. Кто-то из его людей окликнул его, он повернулся, и я сразу пошла – быстро, не оглядываясь, по тропинке вдоль берега, мимо ивы, мимо старых мостков. Я шла и не могла думать ни о чём конкретном, просто шла и убеждала себя, что всё нормально. Что это просто человек. Что одиннадцать лет – большой срок, и всё давно прошло, и я взрослая женщина с разводом за плечами и котом на руках, и мне совершенно всё равно. *** Огород я пропалывала с таким остервенением, что мама вышла на крыльцо и спросила, не случилось ли чего. – Всё хорошо, – ответила. – Просто трава злая. Так вымахала! Мама посмотрела на меня, на грядку. Ушла обратно в дом, ничего не сказав. Я услышала шаги раньше, чем он вошёл в калитку. – Аля. Голос изменился, стал ниже, тяжелее. А имя произнёс так же – будто ничего не изменилось, будто не было одиннадцати лет. Я выпрямилась. Ведро с выдернутыми сорняками в руках. Хорошо, что руки заняты. – Роман, – сказала я. Спокойно сказала, можно собой гордиться. Он стоял у калитки и смотрел на меня. – Увидел тебя у реки. Хотел поздороваться. – Поздоровался, – улыбнулась я. – Засчитано. Что-то мелькнуло у него в глазах, не улыбка, но около того. – Слышал, ты вернулась. – Деревня маленькая. – Как ты? Вот хороший вопрос: как я? Я прекрасно, Роман. Бывший муж нашёл себе кого помоложе, я вернулась туда, откуда уехала, пропалываю огород и разговариваю с тобой через калитку одиннадцать лет спустя. Всё не совсем по плану, я не так планировала. – Хорошо, – ответила. – Отдыхаю, – посмотрела на свои руки в земле, сжимающие дужку ведра. – Ты сам надолго? – До осени. Может, дольше, – он помолчал. – Санаторий хочу построить. Место хорошее. – Слышала. – Там у реки, за лугом. И старую мельницу хочу в проект включить – как арт-объект, историческое место… Восстановлю, пусть крутится. Не знаю, что изменилось в моём лице. Что-то изменилось, потому что Роман вдруг замолчал на полуслове и посмотрел внимательнее. – Что такое? – спросил. – Мельницу? – не поверила я. – Да. Она в хорошем месте стоит, и… – Ясно, – перебила. Слишком быстро и грубо. Улыбнулась, чтобы смягчить. – Ну, удачи с проектом. Никто из нас не отвернулся. Он не отошёл от калитки, хотя разговор вроде как подошёл к концу. Смотрел Роман на меня так, будто хотел спросить что-то ещё. Я крепко держала ведро и отвела взгляд на рассаду. – Аля, – сказал он наконец. – М-м? – отозвалась я. Он выдохнул. Почти улыбнулся. – Рад, что ты здесь. Я не ответила на это. Не нашла, что ответить – такого, чтобы звучало легко и ни о чём. Поэтому просто кивнула. Роман постоял ещё секунду, кивнул тоже – и ушёл. Я стояла и слушала, как затихают его шаги. Посмотрела на грядки. Пока солнце ещё только ласково грело, не начало палить в полную силу, взяла лейку и очень тщательно пролила весь огород. ---------- Глава 3. Баба Нюра Глава 3. Баба Нюра Глава 3. Баба Нюра К бабе Нюре я пошла после обеда, просто так, без особой причины. Мама сказала, что бабуля прихварывает, давно никто не заходил. Я взяла варенья из погреба и пошла. Деревня в послеобеденный час дремлет. Ставни прикрыты, собаки лежат в тени, куры попрятались. Жара стоит в полный рост и звенит насекомыми в траве. Я шла и старалась ни о чём не думать. Но у меня не получалось. “Рад, что ты здесь”. Сказал и ушёл. Как будто это нормальные слова, как будто можно вот так прийти через одиннадцать лет и сказать – рад, что ты здесь, и всё, и достаточно. Я тряхнула головой. Нечего про него думать. Баба Нюра сидела на крыльце в старом кресле, накрытая, несмотря на жару, шалью. Маленькая, высохшая, с руками в узлах вен. Но глаза живые, тёмные, всё замечающие. – Алька, – сказала она. – Выросла-то как! Забывает, старая, что уже виделись. Я ж тут не первый месяц. – Здравствуй, баба Нюра, – я поставила варенье на ступеньку и села рядом на крыльцо. – Как ты? – Скриплю, – она пожала плечами. – Это хорошо. Значит, ещё живая, не вся поломалась. Что хотела спросить – ты надолго к нам? – Так ведь навсегда вернулась. – Как так? Неужели забыла она про моего мужа, про то, что я развелась? Ох, плоха бабка! Она посмотрела на меня долгим взглядом, как смотрят старики, которым уже незачем торопиться. – Слышала, Велеша сын тоже вернулся, – сказала она. Я взглянула во двор. – Да, знаю. – И ты тоже вернулась. – Ну и я тоже. Я раньше… Баба Нюра помолчала. Пожамкала сухими губами. Сказала как бы между прочим, как бы в сторону: – Говорят, санаторий хочет строить. Место хорошее выбрал, за лугом. – Говорят. – И мельницу, говорят, запускать будет. Я подняла глаза. Баба Нюра смотрела куда-то вдаль. А, может, и в прошлое. Сестра она родная моей бабушки Пелагеи. Только вот на десять лет младше она. Бабушка моя померла давно, а баба Нюра, дай Бог ей здоровья, ещё живёт. – Старое место, – добавила баба Нюра тише. – Пусть бы лучше стояло как стоит. Я подождала. Баба Нюра молчала. – Баба Нюр, – вдруг сказала я. – А помнишь, ты мне в детстве рассказывала про мельницу? Про Аглаю? Она подняла на меня глаза. Что-то в них мелькнуло – и почти сразу погасло. – Да что я помню, Алька? – она махнула рукой. – Старая стала, всё перепуталось. Мало ли чего я в детстве говорила. – Баба Нюра. – Пелагея хорошая рассказчица была. А я уже ничего не помню. А-а-ай! Варенье-то какое? – сменила она тему. – Смородина? Я посмотрела на неё. Баба Нюра смотрела на банку так спокойно, безмятежно, как будто и вправду только о варенье думала. – Нет, не смородина, – сказала я. – Ежевика. – Хорошо. Люблю ежевику. Больше мы про мельницу не говорили. *** Домой я шла медленно. Жара чуть спала, в траве запели цикады, длинные тени легли поперёк дороги. Я думала про Нюрины глаза – про то, что мелькнуло в них и погасло. Она помнит. Я была уверена, что помнит. А потом я подумала: ведь и бабка моя мне рассказывала. Баба Пелагея. Давно, я ещё девчонкой была. Что-то про мельницу, про воду, про какую-то Аглаю из нашего рода. Я тогда переспросила – из нашего? Бабушка кивнула. Из нашего… Я не очень поняла. Не очень запомнила. Или всё-таки запомнила? Дома мама гремела на кухне, просила помочь с ужином, после надо было полить огород, потом Тихон куда-то запропастился и нашёлся под крыльцом. Обычный вечер, обычные дела. Мельница и Аглая отошли на край мыслей и затихли до ночи. Я легла, когда за окном уже совсем стемнело. В комнате было тепло, пахло летом и маминым испеченным к ужину пирогом. Я лежала и смотрела в потолок. И вдруг вспомнила. Нет, не вдруг, постепенно, как проявляется фотография. Сначала вспомнила голос. Бабкин голос, низкий, медленный, совсем не такой, каким она говорила днём. Потом темнота помогла. Мы сидим в этой самой комнате, уже поздно, но из дома все разошлись. Взрослые на празднике. Не вернулись ещё. А мы с бабкой Пелагеей сидим, не спим. Мне лет тринадцать, жара спала, в траве за окном поют сверчки, и я спрашиваю. Просто так, из любопытства, потому что старая мельница тёмная, страшная, и хорошо видно её за рекой. – Бабушка, а мельница почему заброшенная? Баба Пелагея помолчала. Долго, как молчат, когда решают, говорить или нет? И решила рассказать. – Давно это было, – говорит. – Ещё при прадеде моём, Фроле. Мельница его была, он мельником был, кормил деревню. А потом что-то случилось с водой. Река полноводная, а колесо стоит. День стоит, два, семь дней стоит. Мужики смотрели, смотрели – не понять! Вода есть, а силы нет, будто кто держит. Зерно свезли, а молоть никак. Деревня загудела: водяной серчает, водяному надо отдать. Я тогда спросила – что отдать? Бабка на меня посмотрела. Помолчала. – Самое дорогое, – сказала. – У Фрола была дочь. Аглая. Красивая, говорят, коса до пояса, смеялась громко. И жених был – любила его, он тоже любил её крепко. Да только Фрол замуж не отдавал. Всё тянул, всё откладывал. Люди говорили – жадный, не хочет дочь отпускать. А после вот подумали другое. Решили, что Фрол знал, кому Аглая предназначена. И однажды ночью Аглая ушла к реке. Одна ушла, тихо, никого не разбудила. Жених хватился – побежал следом. Нашли их обоих в реке только утром. А мельница на следующий день заработала. – Сама прыгнула? – спросила я тогда шёпотом. Бабка покачала головой. – Не знаю, Алька. Никто не знает. Может, сама. Может, с горя – что отец не пускал за любимого. Может, поняла, что отец задумал, и решила сама, без его воли. Одна она знала. Да водяной. Я лежу сейчас в темноте и слышу бабкин голос так ясно, будто она рядом. Аглая из нашего рода. Прапрабабка, или прапрапрабабка мне выходит? Детей-то она не оставила, но всё равно из нашей семьи, наша. Отец решил за неё. Или она сама решила – но из-за отца? Так или иначе, её не спросили. Её не спрашивали ни про жениха, ни про жертву. За неё всё решили другие. Я смотрю в потолок. За окном стрекочут сверчки, лето стоит тёплое и тихое, и где-то за рекой темнеет мельница. “Рад, что ты здесь”, – говорит в голове его голос. Я закрываю глаза. ---------- Глава 4. Купала Глава 4. Купала Глава 4. Купала Венки начали плести с утра. В деревне нашей любят праздник Купалу. Отмечают, да ещё и традиций стараются придерживаться. Даром что времена давно не те. Однако летней ночью так и не скажешь. Я сидела на лавке у соседки Светы во дворе вместе с другими женщинами. Рядом охапка из ромашек, иван-чая, зверобоя. Пальцы сами вспомнили, как плести, хотя сколько лет венок не делала. Руки помнят то, чему учили в детстве. – Аля, добавь мяты, – сказала Света. – Мята к счастью. – Мне бы не помешало, – отозвалась я. Женщины засмеялись, я тоже засмеялась. Хорошо, когда можно пошутить про своё и чтобы не жалели, а смеялись вместе. Трава пахла сильно, по-летнему, голова немного кружилась. Даша крутилась рядом и требовала себе венок попышнее. За огородами мужики готовили место для костра. – Бизнесмен-то тоже придёт, говорят, – сказала одна из наших женщин, Полина. – Со своими людьми. Поглядеть. Так мне интересно, что его всё приезжим бизнесменом называют. Специально, что ли? Ведь тоже отсюда Роман, хоть и уехал давно. А вот вернулся. – Пусть глядит, – сказала Света. – Может, проникнется. Поймёт, что за место ему досталось. Я вплела ещё один цветок и ничего не сказала. *** Костёр разожгли, когда совсем стемнело. Он горел высоко, жадно, с треском – настоящий купальский огонь. Искры летели в небо и гасли в темноте. Народу собралось много – и деревенские, и дачники, и чьи-то приехавшие родственники. Кто пел, кто водил хоровод, дети носились с горящими ветками, пока матери не отнимали. Я стояла у костра и смотрела на огонь. Мне было хорошо по-настоящему, без усилий. Лето, ночь, огонь, люди вокруг. Деревня умеет праздновать так, как город давно разучился. Я почувствовала его раньше, чем увидела. Вдруг поняла – он здесь. Подняла глаза. Роман стоял по другую сторону костра, чуть в стороне от своих людей. Смотрел на огонь. И вдруг поднял глаза и встретился со мной взглядом прямо через пламя. Я снова первая отвела глаза. Всегда я первая. *** К воде я пошла попозже, когда костёр немного осел и все разбрелись кто танцевать, кто за едой. Отошла чуть в сторону от общего гулянья, туда, где берег был тихим и тёмным, только вода блестела в свете луны. Венок я несла в руках и думала – а надо ли вообще? Не девка уже. Замужем была. Развелась. Что я загадывать буду, кому этот венок? Смешно. Взрослая женщина стоит на берегу и собирается пускать венок, как в четырнадцать лет. Но потом подумала – а пусть. Не на жениха. Просто на счастье. Бабка говорила: вода всё принимает, вода всё уносит. Пусть унесёт что-нибудь ненужное. Обиды, усталость. Освободит место для чего-нибудь получше. Я наклонилась и опустила венок на воду. Он покачнулся, поймал течение и медленно пошёл вдоль берега туда, где река делала плавный изгиб. Я смотрела, как он плывёт. Ромашки белели в темноте. А потом венок вдруг замедлился, качнулся и тихо прибился к берегу. Я подняла глаза. Там, где венок прибился, у берега кто-то сидел. А я и не заметила в темноте! Мужчина поднялся, склонился к воде и вытащил мой венок. Я тихо ахнула. Узнала Романа. Он повернулся, заметил меня. Показал мне венок. Я кивнула: да, мой. Мы пошли друг к другу медленно, не сговариваясь, просто так вышло. Берег был узкий, трава мягкая, вода совсем рядом. Я остановилась в паре шагов. – Опоздал, – сказала я, смотря на свой венок в его руках. – По преданию, кто поймал – тот и должен был, – сказал Роман негромко. – По преданию, – согласилась я. – Только предание старое. Другие времена были. – Времена другие. Река та же. Я посмотрела на воду. Река блестела, тихая, равнодушная – ей было всё равно, какие времена. – Предки вот во всё это верили, – сказал Роман. – Не просто так всё это придумали. Мне показалось, что он говорит про всё гуляние в деревне в целом. Так-то подумать – глупость ведь. Отмечать в наши дни Купалу! Разве что если хочется поесть, потанцевать, посмотреть на летнюю ночь. Вряд ли кто-то сейчас во что-то верит. Тем не менее я ответила: – Предки верили, – кивнула. – Им легче было. Они знали – вот река, вот водяной, вот правила. Живи по правилам, и всё понятно. А сейчас правил нет, и… ничего нам не понятно больше. Роман помолчал. – Может, правила те же, – сказал он, подумав. – Просто мы разучились слышать. Слушать себя. Я посмотрела на него. Он задумчиво смотрел на реку. – Может, – согласилась. Больше мы ничего не сказали. Стояли рядом у воды, слушали, как далеко за спиной гудит костёр и смеются люди. Летняя ночь окружала нас – тёплая, тёмная, пахнущая травой и дымом. Я сказала первая: – Спокойной ночи, Роман. – Спокойной ночи, – отозвался он. Я пошла к костру. Уже у самого огня оглянулась, просто так, не думая. Роман всё стоял у воды. Один, спиной ко мне, лицом к реке. Венок держал в руках. Я отвернулась и пошла домой. ---------- Глава 5. Прогулка Глава 5. Прогулка Глава 5. Прогулка Утром я лежала и смотрела в потолок дольше обычного. Ничего не случилось, говорила я себе. Ну Купала, ну венок, ну стояли у реки, поговорили про предков и правила. Взрослые люди умеют разговаривать. Ничего не случилось. За окном пели птицы. Кот Тихон пришёл, потоптался на одеяле и улёгся рядом. Кот, который всё понимает, но не скажет. – Вот и молчи, – сказала ему, поглаживая по шерстке. Он замурчал и зажмурил глаза. Договорились. После завтрака я пошла в магазин. Список у мамы был небольшой – хлеб, сахар, соль, масло, молоко. Ещё что-то по мелочи. Корову мама не держала, а куры были, так что тех же яиц в списке покупок не было – есть свои. Деревенский магазин живёт своей жизнью: здесь всегда кто-то есть, всегда какой-то разговор, всегда новости. Я взяла, что нужно, перекинулась парой слов с продавщицей Галей и вышла. Роман шёл по улице навстречу. Шёл один. Увидел меня – не остановился, но замедлил шаг. Я тоже замедлила. Мы остановились друг напротив друга посреди деревенской улицы. Совершенно обычная картина – два человека встретились. Ничего особенного. – Из магазина? – спросил он. – Из магазина, – подтвердила я. – Я от Петровича, – он кивнул в сторону, где живёт старый Петрович, знающий каждый камень в округе. – Про землю говорили. – Петрович знает всё про всё. – Это да. И всё, молчим. В этом месте говорят “ну, бывай” и расходятся. Мы не разошлись. – Давай я тебе помогу, – предложил Роман и забрал у меня сумки. – Да мне не тяжело, – слабо запротестовала я. Однако пару кило сахара, пару бутылок молока прилично оттягивали руку. – Ты ведь шёл в другую сторону. – Чуть пройдусь с тобой, не страшно. Всё равно хотел дойти до луга. Я подумала секунду. Если он на место своей будущей стройки, нам действительно по пути. – Ну хорошо, пойдём. *** Мы шли не торопясь. Деревенская улица, пыль, заборы, за заборами – огороды и сады. Разговаривали о деревне – как изменилась, что осталось, кто уехал, кто вернулся. Нейтральная территория, безопасные слова. Роман сказал: – Давно здесь не был. – Одиннадцать лет? – спросила я. И сразу подумала, что не стоило так точно. Он посмотрел на меня и чуть заметно улыбнулся. – Одиннадцать лет назад уехал, вроде как насовсем, – согласился он. – Сначала некогда было. Потом – не знал, как вернуться, когда… – не договорил. Я тоже ничего не сказала. Ждала. – Отец тогда влез в долги, – продолжил Роман. Спокойно, без эмоций, как говорят о том, что давно переварено. – Серьёзно влез. Я узнал, надо было что-то делать, и быстро. Оглядываться не мог себе позволить. Уехал. Иначе мать с сестрой без дома бы остались. Несколько лет просто работал. – Вытащил? – спросила я. – Вытащил. Но время ушло. Он сказал это без жалости к себе, просто констатировал. Время ушло. Как уходит вода в землю, как уходит лето. Ушло и всё. Я смотрела на дорогу впереди. Я знала про Велешей тогда, что-то слышала, краем уха. Что отец не то проиграл, не то задолжал кому-то. В деревне все всё знают, но я тогда не слушала деревенских. Я тогда ждала Романа и не понимала, почему он уехал, почему не звонит? Неужели не считает, что у нас было серьёзно? Наверное, я одна так считала. И я перестала ждать. Уехала сама. Боль была громче всего остального. Он говорил сейчас спокойно, без объяснений, просто рассказывал. Но я слышала, что ему важно, чтобы я знала. Не оправдывался, просто говорил – вот как было, вот что случилось. Он не просил меня ни о чём. Я не знала, что с этим делать. – Деревня у нас хорошая, – сказала я наконец. – И место правда хорошее за лугом. Санаторий может получиться отличный. Люди будут приезжать. Роман посмотрел на меня внимательно, чуть дольше, чем нужно для разговора про санаторий. – Может, – согласился он. – На то и расчёт. Мы дошли до моей калитки. Остановились. Летний полдень стоял вокруг – тихий, золотой, никуда не спешил. Роман смотрел на меня так, будто хочет сказать что-то важное, но ещё не решил – говорить или нет. Не сказал. – Спасибо, что помог с сумками, – поблагодарила я, забирая свою ношу. Он кивнул, слегка улыбнулся. Я зашла во двор, не оглядываясь. Дошла до крыльца, оглянулась только тогда. Роман всё ещё стоял у калитки. Когда мы встретились взглядом, кивнул мне ещё раз, в этот раз на прощание, и ушёл. Я села прямо на ступеньки. Кот Тихон немедленно возник из-под крылечка и пристроился рядом. Отец, долги, уехал и несколько лет просто работал… Я сидела и складывала это в голове медленно, как что-то хрупкое. Я думала, он уехал тогда – потому что так захотел. А ему надо было. А потом не знал, как вернуться, или не решался, или думал, что поздно. Злиться на это значительно труднее, чем на предательство. Но ведь мог он мне тогда рассказать, объяснить… Мог ведь – разве нет? Я посмотрела на кота. – Я молочка купила. Будешь молочко? Тихон зажмурился, помурчал. Я погладила кота, посадила на колени. Он умный кот, он всё понял. ---------- Глава 6. Мельница Глава 6. Мельница Глава 6. Мельница Я сидела у реки просто так, без книги, без телефона, без причины. Смотрела на воду. Иногда это всё, что нужно. Машина притормозила на просёлочной дороге за спиной, и я услышала, как хлопнула дверь. – Аля. Я обернулась. Это подъехал Роман. – Еду на место, – сказал он. – Посмотреть, как идут замеры, – помолчал. – Взглянуть хочешь? Поедешь со мной? Ты ведь рядом живёшь, должна знать, что рядом с домом будет. Логика была убедительная. – Поеду, – сказала я. До луга доехали за пять минут. Дальше машина не прошла бы – трава высокая, колея старая, размытая. Мы остановились у края дороги и пошли пешком вдоль реки. Шли не торопясь. День был хороший, солнечный, с лёгким ветром, река блестела рядом. Роман рассказывал про проект – как будет устроена территория, где главный корпус, где прогулочные дорожки вдоль воды. Говорил увлечённо, живо, руками показывал – вот здесь, вот туда. Я слушала и думала, что он умеет видеть место таким, каким оно ещё не стало. Хорошее умение для строителя. – Ты правильно рассудила. Люди сюда потянутся, – говорил он. – Тихо, природа, река. От города два часа. Сейчас такое ценится. – У нас и так тихо, – сказала я. – Без санатория. – Без санатория и без работы, – возразил он, но без резкости. – Молодёжь уезжает. Деревня пустеет. Я не стала спорить. Он был прав, и это было обидно. Мельницу я увидела издалека – тёмный силуэт над рекой, старое дерево, почерневшее от времени и сырости. Ивы вокруг заросли густо, закрыли почти всё – только крыша торчала над ними, и крыло старого колеса, накренившееся к воде. Чем ближе мы подходили, тем тише я становилась. – Вот она, – сказал Роман. Остановился рядом, смотрел с тем же прищуром, что и на луг – оценивающим, строительским. – Поверить сложно, но сруб крепкий, мы с моими парнями уже посмотрели, оценили. Подгнило снизу, но это решаемо. Колесо восстановим, запустим – будет крутиться, как раньше. – Как раньше, – повторила я эхом. Роман посмотрел на меня. – Зайдём? Дверь открылась тяжело, с долгим скрипом. Не петли, само дерево сопротивлялось, набухшее от влаги и времени. Роман придержал её, вошёл первым, я вошла за ним. Внутри был другой мир. Снаружи летний день, солнце, ветер, стрекот кузнечиков. Здесь тишина. Особенная глухая тишина, как будто звук снаружи не доходил сюда, не мог дойти. Свет падал узкими полосами через щели в стенах и через маленькое окошко под потолком – пыльный, неподвижный свет, в котором висели взвешенные пылинки. Я остановилась и подождала, пока глаза привыкнут. Запах был слоистый – прелое дерево, застоявшаяся вода, сырость, и под всем этим что-то ещё, старое, неуловимое. Мука, может быть. Та мука, которую мололи здесь давным-давно – казалось, она осталась в самих стенах, въелась в дерево за все эти годы. Жернова стояли посередине – два каменных круга, тёмных, в трещинах, поросших по краям мхом. Большие, тяжёлые, намертво вросшие в пол. Когда-то они двигались. Подумать только. Я смотрела на них и чувствовала что-то, чему не могла подобрать слова. Не страх, но... Как будто место знало, зачем мы пришли. Как будто ждало нас. По коже пробежали мурашки. Несмотря на жару снаружи, здесь было холодно. Холодно, как в погребе, как на глубине реки. – Смотри, – Роман прошёл вперёд, провёл рукой по бревну стены. – До сих пор всё целое. Вот здесь укрепим, здесь перебрать надо, но основа держит. Механизм посмотрим отдельно, там своя история. Голос его звучал здесь иначе, чуть приглушённее, как будто тишина забирала часть звука. Я подошла к жерновам, остановилась рядом. Камень был холодный, я это почувствовала, ещё не касаясь. Осторожно дотронулась пальцами – так и есть, ледяной. Замерла, стояла рядом и чувствовала холод, который шёл от них. – Роман, – сказала я с непонятной мне тревогой. Он обернулся. – Что такое? – приблизился. – Ты хмуришься с тех пор, как мы пришли сюда. Я подумала над ответом. – Ты знаешь, что у нас говорят про эту мельницу? – Говорят, место нехорошее, – он сказал это спокойно, без насмешки. – Слышал. Но хорошим место способны сделать люди. – Оно не просто нехорошее, – я, как завороженная, смотрела на жернова. – В нашем роду есть давняя история. Мельница встала – вот так же, как сейчас стоит. Деревня без помола осталась. Решили, что водяной серчает. Принесли жертву. Девушка из нашего рода утонула в реке. Жених за ней – тоже. После этого мельница заработала, но… – что-то снова в памяти проклюнулось, но что… – Вроде ещё нехорошее происходило, и мельницу решили остановить. Тишина стояла плотная. Роман не перебивал. – Аглая, – сказала я. – Ту девушку звали Аглая. Роман смотрел на меня серьёзно, не отмахивался. – Это легенда, – сказал он наконец. – А остановили, потому что прогресс дошёл. Или муку стали привозить. – Может, легенда, – согласилась я. – Только люди утонули настоящие. Мы помолчали. Пылинки висели в полосах света. Холод от жерновов никуда не делся. – Именно поэтому надо восстановить, – сказал Роман. – Не забыть, не снести. Восстановить. Пусть живёт. Пусть люди знают эту историю. Я посмотрела на него. Он говорил искренне, я видела. Для него это был способ отдать должное, сохранить. Для меня это было что-то другое. Я не знала, что именно, только чувствовала – не надо! Нельзя запускать. Просто нельзя. Это знание сидело где-то глубоко внутри меня. Откуда оно – я не понимала. Мы вышли, и летний день сразу же накрыл нас светом, теплом, звуками. Я выдохнула. – Красивое место, – сказал Роман. Он внимательно смотрел на мельницу снаружи. – Красивое, – согласилась я. Мы помолчали. – Роман. Подумай ещё раз. Про мельницу. Он посмотрел на меня, не ответил. Посмотрел на старое колесо, накренившееся к воде. Молчал. Я тоже смотрела на мельницу. Она стояла тёмная, в зарослях ивы, и река упрямо текла рядом. “Не надо её запускать, – думала я. – Не надо”. Откуда это знание – я не понимала. Но оно было моим. И оно было старым – куда старше меня. ---------- Глава 7. Стройка Глава 7. Стройка Глава 7. Стройка Август пришёл незаметно. Стало чуть темнее по вечерам, трава пожелтела по краям. Лето ещё стояло, но уже знало, что уходит. Стройка началась ещё в середине июля. С шумом за лугом, с техникой, с громкими перекрикивающимися голосами. Всё гудело, рычало, вгрызалось в землю – работало. Появились машины с материалами, вагончики для рабочих. Деревня смотрела с любопытством и осторожным одобрением. Работа шла споро, без простоев, без скандалов. Местных взяли несколько человек, платили нормально. Люди поговаривали: дай Бог, чтоб Роман не бросил на полпути, как это у других бывает. Он ездил мимо каждый день. Иногда останавливался у моей калитки – то на пять минут, то на десять. Рассказывал, как дело идёт. Я слушала, облокотившись на забор, и думала, что привыкла к этим его остановкам у моего дома быстрее, чем стоило бы. Мы говорили про стройку, про деревню. Вспоминали, как раньше здесь всё выглядело. Иногда он смеялся негромко, неожиданно. Он человек, который давно отвык смеяться просто так. Я замечала это. Мне нравилось, когда он смеялся. В начале августа Роман сказал: – Мельницу начинаем на этой неделе. Хочу к сентябрю закрыть.Там работы не много, если с умом взяться. Будет что инвесторам показать. Я кивнула. Ничего не сказала. *** Про Сашку я узнала от Светы. Сашка – молодой парень из бригады, местный наш, жил через три дома. Упал в котловане. Не высоко, не насмерть, слава Богу. Но ногу сломал, и ребро треснуло. Скорую вызвали, увезли в район. Света рассказывала у моей калитки быстро, с подробностями: – Говорят, ступенька из досок подломилась. Сырая была, видно. Или гнилая – кто их знает, что за материал привезли? А там ещё, говорят, экскаватор сломался в тот же день. И сварочный аппарат барахлит. – А мельница? – спросила я. Света махнула рукой. – Там тоже начали. Романовы парни два дня назад полезли внутрь, стали смотреть механизм. Неужто и впрямь починят и запустят эту рухлядь? Я задумалась. Два дня назад начали мельницу. Сашка упал вчера. Экскаватор встал в тот же день. Но Сашка упал на котловане, не на мельнице. Совпадение. Я сказала себе это твёрдо – совпадение. Потом был Митька. Митька работал на мельнице – он как раз один из тех, кого Роман взял на восстановление. Пока распиливал старьё, порезал руку, глубоко, неудачно. Зашивали. Сам виноват, говорили, торопился, полез без страховки товарища. Сорвался вместе с пилой. Бетономешалка встала намертво, и три дня ждали запчасти. Двое рабочих отравились, съели что-то не то. Хотя в вагончиках у людей всё обустроено, свежая вода, мини холодильники. Но много ли надо – что-то оставить на жаре и пожалеть выкинуть? Следом у прораба прихватило спину – старая грыжа, не впервые, ничего особенного… Каждый случай отдельно – мелочь, объяснение есть. Но всё вместе – вроде как одно за одним. И я вдруг сообразила – всё началось с того дня, когда тронули мельницу. Я сидела вечером на крыльце и смотрела на реку. Кот Тихон лежал рядом, не мурчал. Тоже смотрел куда-то хороший мой кот. – Я схожу с ума, раз в то, что это всё старая мельница виновата, верю? – спросила кота. Кот посмотрел на меня своими умными глазами. Не возразил. *** Роман остановился около моего дома на следующий день. Позже обычного, уже к вечеру. Выглядел он усталым. Провёл рукой по лицу, облокотился на калитку. – Как стройка? – спросила я. – Идёт, – ответил коротко. Помолчал. – Неприятности всякие. Технику надо было лучше проверить перед сезоном. Поставщики подвели с материалом – брак идёт. Разбираемся. Я смотрела на него. – Роман. Когда именно начались неприятности? Он поднял глаза. – В смысле? – Когда первый раз что-то сломалось? Когда первый человек пострадал? Он подумал. – Ну Сашка упал в начале августа. Потом пошло. – В начале августа вы начали работы на мельнице, – сказала я. Роман посмотрел на меня внимательно, без насмешки. – Аля, – начал он. – Я знаю, как это звучит, – перебила я, пока он не возразил ничего в ответ про женские глупости. – Знаю, Роман. Знаю. Но всё ведь шло как надо – споро, быстро. И начались несчастья после того, как вы тронули мельницу. До этого всё шло хорошо, ты сам говорил – на удивление хорошо! Он помолчал. Смотрел серьёзно, не отмахивался. – Я понимаю тебя, – сказал он наконец. – Правда, понимаю. И спасибо, что ты так переживаешь за… мой проект. Он всем должен пользу принести, я в это верю. – Я знаю. Кто у тебя работают – только хорошее говорят. – Но ты понимаешь, Аля, что это всё совпадение? Август – пик работ, люди устали, расслабились, перестали смотреть под ноги. Ещё материал подвёл – я уже разбираюсь с поставщиком, там действительно брак. Это объяснимо. – Всё объяснимо по отдельности, – сказала я упрямо. – Я про всё вместе. Он смотрел на меня долго. – Стройка идёт, – сказал только. – И мельница тоже восстанавливается. Скоро будет готова. Я не могу остановить всё из-за ощущений, Аля. Даже твоих. Я кивнула. Я знала, что он так скажет. Он рациональный человек, он строитель, он привык решать проблемы головой и руками, а не доверять смутным ощущениям. – Ладно, – сказала я. – Но ты будь осторожней. – Аля… – Всё хорошо, Роман. Я просто сказала. Он ещё постоял. Наконец, кивнул и уехал. Я отошла от калитки. Села на крылечко, сидела и смотрела, как его машина скрывается за поворотом. Река за лугом блестела в закатном свете. Где-то там, в зарослях ивы, стояла мельница. Стояла и ждала. “Я не знаю, чего ты ждёшь, – подумала я. – Но я знаю, что ты ждёшь”. ---------- Глава 8. Падение Глава 8. Падение Глава 8. Падение Я думала про мельницу ночами. Лежала, смотрела в потолок, и мысли сами возвращались к тёмным брёвнам и ледяным жерновам. Пыталась вспомнить – в бабкином рассказе точно был водяной. Жертву приносили ему, его реке, сильной воде. Так говорили. Но чем дольше я размышляла, тем больше понимала – не в водяном дело. Не в духе реки. Это всё мельница. И место само по себе. Мельница стоит на границе между водой и сушей, между тем, что можно объяснить, и тем, что нельзя. Больше ста лет простояла тихо. Никого не трогала. Стояла и ждала – пока её не разбудят. Пока не придут люди с инструментами и планами и не скажут: а ну-ка, заработай снова. И вот она проснулось. То место проснулось. Не злое и не доброе – старое. С очень старой памятью о том, как это работает. Жернова мелют, колесо крутится и мельница берёт своё. Требует жертву. Я не знала, откуда эта мысль. Знала только, что она правильная. Роман приезжал почти каждый день. Останавливался у калитки, рассказывал, что уже сделано. Он умел рассказывать про стройку так, что это было интересно даже мне, человеку далёкому от фундаментов и перекрытий. Говорил увлечённо, руками показывал, иногда доставал телефон и тыкал в фотографии – смотри, вот здесь залили, вот здесь подняли. Я смотрела и думала, что люблю, когда он вот такой увлечённый, живой, забывающий быть закрытым. К сентябрю стройка ушла под зиму – так говорят строители. Котлован готов, фундамент первого корпуса залит и выстоялся, коробка первого этажа поднята – стены стоят, но крыши ещё нет. Дальше зимой не идут – бетон на морозе не тот, да и смысла нет гнать. Весной продолжат. Зато мельница была почти готова. Роман говорил про неё особо, как про что-то, чем гордится. Колесо поставили новое, из лиственницы, она воды не боится. Механизм внутри перебрали, что можно починили, что нельзя – заменили. Жернова оставили старые – почистили, укрепили, но сами камни не тронули. – Пусть будут настоящими, – сказал Роман. – Это же история. Я слушала и молчала. Несчастные случаи не прекращались. Они были мелкие, шли один за одним. Рабочие уже ворчали между собой, но списывали на усталость, на конец сезона, на то, что всем хочется домой. Я считала про себя и молчала. Боялась, что серьёзные случаи сменились мелкими неполадками не просто так – перед большой бедой. А потом упал Роман. Узнала я не сразу. Он не позвонил, естественно. Первой мне рассказала мама, которой сказала Света. У неё муж тоже решил в конце сезона подработать на стройке. Как он говорил – тоже поучаствовать. Роман делал последний обход перед открытием. Забрался на перекрытия. Одна доска не выдержала. Он провалился в подвал. Вниз, в темноту, в сырость. Нашли его не сразу, минут через тридцать, когда хватились, что Роман не отзывается. Когда его нашли, он был без сознания и долго не приходил в себя. В больнице диагностировали сотрясение, два сломанных ребра. Сказали, что ещё легко отделался. Я стояла у окна и смотрела на реку. Он, конечно, и от этого тоже отмахнется. Скажет, сам виноват. Но я боюсь, что мельница едва не забрала его. В больницу я поехала на следующий день. Долго убеждала себя, что это просто. Что я могу зайти, проведать. Могу сказать, что была неподалёку. Ведь ничего особенного? Беспокойство за него переселило во мне смущение. Не важно, кто что подумает, всё равно зайду. Роман лежал в палате у окна. Бледный, с тёмными тенями под глазами. Слава Богу, живой – подумала я. Он увидел меня и что-то изменилось в лице. – Аля, ты приехала, – сказал он, улыбаясь. – Да вот, приехала, — подтвердила я. Поставила на тумбочку ежевичное варенье. – Как ты? – Нормально, – приподнялся, подтягивая подушку, чтобы сесть повыше. Поморщился, видно, от боли в рёбрах. – Заработался я, Аля. Не смотрел под ноги. Сам виноват. Я покачала головой. – Тебя нашли только через тридцать минут, Роман. – Ну и что? Нашли же. – Ты был без сознания. – Ну это есть. Неплохо головой приложился. Спасибо, шею не свернул, – он легонько рассмеялся. – Не смешно, – я нахмурилась. – Переживала за меня? – вдруг спросил он. – Это была мельница, – сказала я. Уверенно, без драмы, просто сказала ему то, что знала. – Аля, не надо, – он нахмурился. – Это всё суеверия. – Ты сам уважаешь наши места. Обычаи старые. Праздники. – Это другое. Я землю нашу люблю. Людей. И любое единение – это хорошо. Историю надо помнить. Уважать, – он посмотрел в окно. – На перекрытия доски пустили гнилые. Те, что из бракованной партии были. Поторопились или сэкономить решили. За каждой мелочью не уследишь. – Старые доски, – эхом повторила я. – Ну да. Мы помолчали. За окном глубокой синевой расстилалось небо, осеннее, насыщенное. Бабье лето на дворе. – Открытие через две недели, – сказал Роман. – Всё по плану. Я посмотрела на его бледное лицо, на осторожное дыхание, которое он старался делать неглубоким, чтобы рёбра не болели. – Ну понятно, – сказала. У меня было ощущение, почти глубокая уверенность, что мельница не закончила. Она получила его себе, но пришлось отдать. Люди нашли Романа, и она отдала – пока. Почему Аглая оказалась в реке? Какие силы её туда толкнули – человеческие или потусторонние? Может, и она не хотела, чтоб пострадал любимый ею человек? Я улыбнулась Роману, стараясь скрыть свою тревожность, чтоб поддержать, подбодрить. – Поправляйся. Варенье ешь. ---------- Глава 9. Колесо Глава 9. Колесо Глава 9. Колесо Мельница стояла нарядная. Оказывается, может быть нарядной и старая мельница. Брёвна почистили, обработали, самые трухлявые заменили, но так, чтобы новое дерево не бросалось в глаза – уж не знаю, пободрали так по цвету или чем покрасили, чтоб состарить. Крышу перекрыли, законопатили щели. Окошко под потолком вставили новое, маленькое, с деревянной рамой. Снаружи по нижнему венцу пустили простую, геометрическую резьбу под старину. Не кричащую, не декоративную. Такую, чтобы казалось, что она всегда здесь именно такая и была. Ну и колесо, само собой. Новое колесо было главным событием в обновлении. Из лиственницы, тёмной от пропитки, с широкими лопастями – оно висело над водой основательно, по-хозяйски. Ещё не двигалось. Ждало. Вокруг мельницы расставили деревянные столы. На столах вместе с более привычной едой и хлебом в большом количестве – соленья, мёд в глиняных горшках, пироги, которые напекли деревенские. Роман попросил именно так, чтоб никакого кейтеринга, никаких пластиковых тарелок. Всё заказал у наших женщин и оплатил хорошо. Получается, на столах всё местное, своё. Самовар шумел в стороне, и там же стояли запотевшие бутылки с квасом и травяными настойками – рябиновой, медовой, на зверобое. Народу пришло много. Деревенские почти все. Пришли с детьми, пришли нарядные, пришли с любопытством, которое уже переросло в гордость: вот, наше место, смотрите. Бабу Нюру привезли на машине, усадили на стул в тени, она сидела прямо, с шалью на плечах, и смотрела на мельницу. Приехали люди из района. Чиновники, пресса, фотограф с большой камерой. Приехали двое городских в дорогих костюмах. Инвесторы, должно быть. Они были внимательные, всё замечающие. Роман успевал везде. Кажется, он был всюду одновременно. Я видела его то у столов, то у мельницы, то рядом с городскими гостями – он говорил, показывал, объяснял. Двигался быстро, несмотря на рёбра – я видела, как он иногда чуть задерживал дыхание, когда поворачивался резко, но в целом держался, выглядел хорошо. Выглядел он как человек, у которого получилось. Он подошёл ко мне в самом начале – на минуту, не больше. – Аля, пришла, – улыбнулся мне и тронул за плечо. – Пришла, – сказала я. Он смотрел на меня секунду, что-то хотел сказать, я видела. Потом его окликнули, он обернулся, кивнул мне, сказал, что подойдёт ещё, чтоб я подождала, и ушёл. Я не ждала, что он вернётся скоро. Взяла кружку с квасом и пошла гулять по территории. Деревня наша вся была тут и гудела. Дети носились между столами, Петрович играл на гармони – а я и не знала, что он так умеет! Кто-то уже пробовал настойку и говорил, что хорошая. Фотограф щёлкал всех подряд. Чиновник из района произнёс короткую речь про развитие территорий и сохранение наследия. Роман сказал несколько слов – коротко, без пафоса, про то, что это место должно жить. Люди ему от всего сердца захлопали. Я стояла чуть в стороне и смотрела на колесо. Оно ещё не двигалось. Висело над водой неподвижно – тёмное, тяжёлое, терпеливое. Река текла под ним, быстрая на этом изгибе, и вода у лопастей завивалась маленькими воронками. Я отпила квас. Он был холодный, кисловатый, правильный. Освежал хорошо. – Аля, ты пирог мой пробовала? – подошла ко мне Света. – Да, – сказала я. – Света, очень вкусный! – С капустой ещё хороший. Иди, возьми – пока не разобрали! – Возьму, – сказала я. А сама всё смотрела на колесо. *** Когда именно шум начал уходить, я не заметила. Просто в какой-то момент поняла, что голоса стали тише. Это не люди замолчали – я видела, что они всё также говорили, смеялись, шутили. И гармонь играла. Просто всё это стало дальше. Как будто между мной и праздником опустилось что-то прозрачное, стеклянное – вижу, но не слышу по-настоящему. Я пошла к мосткам. Мостки были новые. Роман велел сделать, чтобы люди могли подойти к колесу поближе, посмотреть. Широкие доски, крепкие перила. Я встала у края и посмотрела вниз. Вода под мостками была тёмная, быстрая. Она бежала уверенно, как и всегда: до мельницы, при мельнице, как будет бежать после мельницы, хоть сто лет без мельницы. Ей всё равно. Или нет? Почему эту мельницу до сих пор не снесли? Почему природа не взяла своё – не разрушила её до основания? Почему местные не разобрали по бревнышку? Я смотрела на воду. За спиной кто-то сказал, что сейчас запускать будут. Толпа качнулась к мосткам. Я почувствовала, как люди встают рядом, как кто-то прижался к перилам справа и слева. Но это тоже было далеко. Там, за невидимой завесой. Я видела только колесо мельницы и тёмную воду. Кто-то отдал команду, но я не слышала слов. Колесо тронулось. Сначала медленно одна лопасть вошла в воду, другая поднялась, следующая пошла вниз. Вода захватила их жадно, потянула, и колесо начало набирать – медленно, тяжело, с усилием, как будто вспоминало, как это делается. Как будто просыпалось. Толпа ахнула. Люди захлопали. Я смотрела на лопасти. Они шли и шли вниз, в воду, и снова вверх – мокрые, тёмные, блестящие. Вода падала с них обратно в реку, и этот ровный, тяжёлый, древний звук заполнил всё пространство вокруг меня. Я слышала только его, больше ничего. Вода под мостками изменилась. Завихрилась у основания колеса, пошла кругами, и в этих кругах что-то было. Я смотрела и не могла отвести взгляд. Там, в глубине, в тёмной воде, было отражение. Моё, наверное. Должно быть, моё. Но отражение было с длинной заплетенной косой. Длинная коса, растрепанная, плыла в воде, и чьё-то бледное лицо смотрело на меня сквозь воду, снизу вверх, бледное, спокойное, не страшное. Как будто знакомое. Как будто я смотрела на кого-то, кого знала всегда и никогда не видела. Как будто сквозь время и воду я смотрела в зеркало на своё отражение. Но это была не я. Аглая, – подумала я. Или не подумала, просто поняла. Губы в воде бесшумно двигались. Она что-то говорила мне, и я не должна была услышать, но я услышала – не ушами точно, а каким-то внутренним чувством. Будто мне открылось что-то, что старше слов. – Спаси. Кого? Её? Себя? Нас обеих? Её жениха, что вот-вот должен за ней броситься, или… Сама не знаю, почему сразу подумала про Романа. Колесо шло и шло. Лопасти поднимались и падали. Вода тянула вниз, и я чувствовала этот зов всем телом – мягкий, настойчивый, как будто кто-то взял за руку и потянул. Не грубо, почти ласково. Я наклонилась. И чувствовала перила под руками, высокие, прочные. Но руки мои меня не держали. Или держали, а потом перестали. Я слишком сильно наклонилась вниз. Я даже не поняла, в какой момент это случилось. Просто вода стала ближе, и потом – холод. Резкий, полный, охватывающий со всех сторон сразу. Река приняла меня быстро, деловито, без лишних слов. Течение потянуло сразу – туда, под колесо, под лопасти, в тёмную воду. Я не успела испугаться. Я только подумала – вот так это было, Аглая? И вода накрыла меня с головой. ---------- Глава 10. Берег Глава 10. Берег Глава 10. Берег Холод был живым. Словно это не просто холодная вода, и что-то в этом холоде было намеренное, целенаправленное. Холод входил в меня со всех сторон сразу, сжимал, медленно, уверенно, неотвратимо тянул вниз. Как будто знал, что торопиться незачем. Течение несло меня под колесо, и я видела сквозь воду, как лопасти ходят вниз-вверх, вниз-вверх – тёмные, мокрые, равнодушные. Я попыталась грести. Руки двигались, но медленно, как во сне, когда очень надо бежать, а ноги и руки не слушаются. Холод сковывал, делал меня тяжёлой, тянул вниз, вниз, туда, где тихо и темно и нет никакого шума колеса. “Вот так, – подумала я сквозь оцепенение. – Вот как это работает”. А потом я почувствовала на себе его руки. Сильные, тёплые, живые – они обхватили меня резко, уверенно, и что-то произошло с холодом: он вдруг стал просто водой. Просто холодной осенней водой, не больше. Меня рвануло вверх – против течения, против тяжести, против всего, что тянуло вниз. Мы вынырнули вместе. Я жадно, некрасиво хватала воздух и кашляла, кашляла – никак не могла остановиться. Надо мной было небо – синее, осеннее, настоящее. И голос рядом, очень близко: – Аля! Аля! Смотри на меня! Я послушалась, посмотрела. Это был Роман. Мокрый, с потемневшими волосами и дышит тяжело. Как он вообще нырнул за мной, у него ведь болят рёбра. Я сразу подумала про его рёбра. Ведь ему больно! И он смотрит на меня так, что я совсем перестаю понимать, что происходит. – Живая, – он держит меня над водой, гребёт подальше от лопастей другой рукой. – Успел. Нас вытащили на мостки. Сразу несколько рук подхватили и тянули сверху, кричали, отправили людей бежать за помощью. Роман сначала передал меня, помог вытащить, потом вылез сам. И сразу схватил меня, сгрёб. Не отпускал мою руку. Держал крепко, как будто я могла снова упасть, если он отпустит. Мы шли на берег, и он поддерживал меня. Его рука держала меня за плечи так, что идти было легко, почти как не идти самой. Он меня почти нёс. Кто-то сбоку говорил про скорую. Я сказала – не надо. Никто не возразил. Нас усадили на лавку. Сразу появились пледы, одеяло, чья-то куртка. Роман укутал меня прежде, чем я успела что-то сказать, и сел рядом, плечом к плечу, не отодвигаясь. – Выпейте, – сунулась соседка Света с маленькой стопкой. – Рябиновая, сразу согреет. – Нет. Принеси лучше чай, – сказал Роман. Коротко, не грубо, но так, что она сразу побежала за чаем. – Горячий. Я смотрела на реку. Колесо крутилось. Лопасти входили в воду и выходили, вода блестела на них, и всё это было красиво. Действительно красиво, я понимала. Просто красивое колесо над рекой. Но я всё равно не могла на него смотреть без ужаса. – Роман, – сказала я тихонько. – Лучше останови её. И он действительно сразу распорядился остановить колесо. – А как же спонсоры? – спросил один из его помощников. – Они уже посмотрели, – ответил Роман. – Хватит. Колесо останавливалось медленно. Лопасти сделали последний круг, вода ещё тянула, но уже слабее. И потом колесо встало. Тихо стало почти сразу. Принесли чай – в большой кружке, горячий, с мёдом. Роман вложил кружку мне в руки и накрыл своими – чтобы не уронила, наверное. Или просто так. – Как ты оказался рядом? Именно ты? – спросила я. – Я шёл к тебе, – сказал он негромко, глядя на меня. – Хотел быть рядом с тобой, когда запустят. Чуть не успел. Увидел, как ты падаешь, – он замолчал. – Я очень испугался, Аля. Я держала кружку обеими руками и чувствовала, как тепло входит в пальцы. Постепенно, медленно. – Я тоже, – сказала я и теперь смотрела только на наши руки. На его руки, накрывшие мои. Мы сидели на лавке у стола, мокрые, закутанные в пледы, и вокруг нас гудели деревенские. Нас спрашивали, всё ли в порядке? Кто-то рядом уже рассказывал соседу, как всё было. Как Роман первым, сразу же, бросился в воду. Фотограф опустил камеру и просто стоял. Баба Нюра смотрела на нас издалека. Колесо стояло. А вода в реке как текла, так и текла. *** На следующий день Света сообщила мне новость. – Аля, ты слышала? Роман-то велел жернова с мельницы снять! И механизм разобрать. Говорят, ночью приехали, с утра уже всё вынесли. Тихо так, без шума! Я стояла у калитки с кружкой чая. – Нет, не слышала, – призналась. – Зачем? – Света была искренне озадачена. – Такую работу сделали, и что теперь – просто стоять будет? У её ног крутилась дочка Даша. – Значит, так надо, – сказала я, улыбнувшись ребёнку. Даша сорвала для меня позднюю ромашку и протянула через забор. Соседка с дочкой ушли, а я ещё стояла и смотрела на реку. Отсюда мельницы не видно – только ивы над водой и осеннее небо. Значит, Роман снял жернова? Разобрал механизм. Ничего не объяснял, ничего не спрашивал – просто сделал. Поверил мне на слово. Или не мне – поверил тому, что сам почувствовал на берегу, когда держал меня и никому не отдавал. Кот Тихон потёрся головой о мою ногу. – Умный кот, – сказала я ему. Он замурчал, согласившись. ---------- Глава 11. Всё перемелется Глава 11. Всё перемелется Глава 11. Всё перемелется Я сидела у реки и думала про Аглаю. Не в первый раз и, наверное, не в последний. Её история так и осталась без ответа: сама прыгнула или отец отдал? С горя или ради деревни, по любви или против воли? Когда-то, может, кто-то и знал. Хотя если б знал кто точно, в семейном предании так бы и передалось. Так что не знал никто и никто уже никогда не узнает. Ушла тайна вместе с Аглаей на дно, а река не отдаёт чужих тайн. Но зато хранит вечно. Но что-то всё-таки случилось. И тогда, и сейчас. И вот мельница снова стоит. Жернова сняты, механизм разобран, колесо подняли, ни к чему оно не подключённое. Не крутит вода его лопасти – вот и хорошо. Место пока успокоилось. Насытилось ли? А, может, просто устало. Я смотрела на воду и думала: всё перемелется. Так говорят. Горе перемелется, обида перемелется, время перемелет всё – было бы терпение. Только любовь не мелется. Она либо есть, либо её нет. И если есть – живёт себе где-то внутри, тихо, и никуда не девается. Одиннадцать лет. Неудачный брак. Развод. Возвращение. Любовь всё ждёт. – Так и знал, что ты здесь. Я обернулась. Роман шёл по берегу – руки в карманах, спокойный. Остановился около меня, посмотрел на реку. Сел рядом на траву, не спрашивая. Мы помолчали. Река текла. Было тепло, хотя осень уже взялась за деревья по-настоящему. Вокруг появилось жёлтое, рыжее, кое-где ещё зелёное. Но бабье лето не отдавало своё. Листья плыли по воде медленно, никуда не торопясь. – Вон там, – показал Роман, – немного выше по течению. Там Купалу гуляли. – Да, там, – сказала я. – Я твой венок поймал. Я посмотрела на него. – Ты помнишь об этом? – Помню. – Это просто полевые цветы, Роман. Ромашки, мята. Я плела без особого смысла. Да и запускала тоже – так, как все, так и я. В дань традиции. – Даже если так, – он помолчал. – Но поймал я. Я смотрела на воду. Листья плыли мимо – один, другой, третий. – Может, судьба долго добиралась, – продолжил Роман негромко. – Мы оба отсюда сбежали. Но первым я. И оба вернулись, – он на меня посмотрел. Я не ответила сразу. Как сказать ему то, что думаю, без иронии, без шутки, без панциря? Непривычно это – говорить прямо, когда привыкла прятаться. – Ты уехал, – сказала я наконец. – Ничего не объяснил. И я решила, что ошиблась. Что одна только так думала, что у нас серьёзно. Потом вышла замуж, чтобы доказать себе, что забыла. – Но не забыла? – спросил он. – Не забыла, – согласилась я. – Оказалось, что нет. Роман смотрел на реку. – Когда ты упала в воду, – сказал он, – у меня словно внутри что-то оборвалось. Я не думал вообще ни про что. Просто прыгнул с мыслью – лишь бы вытащить… – он помолчал. – А потом, когда держал тебя на берегу и не мог отпустить, понял, что всё остальное не имеет значения. Проект, инвесторы, стройка. Всё это есть, и это важно. Но без тебя это просто работа. – Ты ведь делаешь хорошее дело. – Да. Но как будто всё это впустую без тебя. Я слушала и не прятала лицо. Не улыбалась невпопад, не искала лёгкую фразу. Он продолжал говорить: – Я тогда не понимал, как будет тяжело без тебя… Уезжал и думал – она молодая, найдёт лучше, незачем тянуть её в это. В свои проблемы. А оказалось, что думал про тебя всё время. Все одиннадцать лет. – Мог написать мне, – сказала я. – Мог объяснить. – Мог, – согласился он. – Не написал. Боялся, что поздно уже. Что ты забыла. Что даже если приеду – ты не захочешь слушать. – Я бы выслушала. Он снова повернулся и посмотрел на меня. – А я вот говорю всё это только сейчас. – И я слушаю сейчас, – ответила я. Вода в реке блестела отсветами. Где-то далеко, в ивах, стояла мельница – тихая, остановленная. Отсюда не видно, но она там. А что Аглая? Может, наконец успокоилась. Может, это и было то, чего она хотела: чтобы кто-то пришёл к ней в реке, чтобы вспомнил про неё. Про то, что она любила кого-то сильно и не хотела отпускать. С ней судьба жестоко поступила, и ничего ей уже не вернуть. Но у нас, живых, есть ещё время и шанс. Роман взял мою руку. Взял и держал, как держал на берегу, когда вытащил меня из воды. Крепко, спокойно, словно нашёл себя, своё место и больше никуда не торопится. Я не отняла руку. – Тихон тебя так и не принял, – сказала. – Кот мой. Как будто ревнует. Недовольный, как ты приходишь. – Знаю, – кивнул Роман. – Буду работать над отношениями с твоим котом. Хорошо вокруг. И здесь, с ним рядом, хорошо. Осень красивая, и река, и он держит мою руку и никуда не уходит. – Ну ладно, – сказала я. – Попробуй. Мы сидели у реки и молчали – хорошим молчанием, которое ничего не требует и ничего не боится. Листья плыли мимо, вода несла их куда-то далеко, туда, где река становится шире и спокойнее. Всё перемелется. Только не любовь. ---------- Эпилог. Папоротник цветёт Эпилог. Папоротник цветёт Эпилог. Папоротник цветёт Пять лет – это много и мало одновременно. Много – потому что за пять лет вырос санаторий, появился банный комплекс на берегу реки, и вот уже второе лето Роман строит детский лагерь в сосновом бору за деревней. Много – потому что деревня наша стала другой: людей прибавилось, молодёжь не так торопится уезжать, по вечерам у реки снова шумно. Мало – потому что я сижу на крыльце нашего дома и смотрю на Машку, которой четыре года, и никак не могу понять, куда делось время. – Мам, а зачем венок? Машка сидит рядом, серьёзная, как всегда. Она вообще серьёзный человек – в отца, наверное. Смотрит на охапку полевых цветов между нами и ждёт ответа. Ромашки, иван-чай, мята – я нарвала с утра, пока в траве самая сила. Что-то в чай пойдёт, что-то сгодится и на венок. – Венок плетут на Купалу, – говорю я, – и пускают по реке. – А зачем? – Чтобы вода унесла всё плохое. И хорошее принесла. Машка обдумывает это. Берёт ромашку, вертит в пальцах. – А вода умеет? – Умеет, – киваю я. – Вода многое умеет. Я показываю, как плести венок – вот так перекрещиваем стебли, вот так продеваем новый цветок. Машка пыхтит от усердия. У неё получается криво, но очень хорошо, плотно. Такой венок не развалится. Вот точно она в отца. – А кто такой Купала? – спрашивает она, не отрываясь от дела. – Это праздник такой, летний. Когда самая короткая ночь в году. Люди костры жгут, поют песни, водят хороводы. – А зачем? Снова зачем? Ей всё надо понять, почему и что как устроено. Улыбаюсь. – Такая традиция. – А папоротник? – Машка поднимает глаза. – Ты говорила, ещё папоротник цветёт. – Говорила. – А как он цветёт? Он красивый? Я думаю секунду. – Очень красивый, – говорю. – Но его мало кто видел. Цветёт он только один раз в году, одну ночь. И только тот, кто не побоится пойти в лес и дождаться – тот увидит. – Я не побоюсь, – говорит Машка немедленно. – Верю, – улыбаюсь я. – Но маленьким девочкам в лес одним ходить нельзя. – А я с папой пойду. – М-м. Ну это другое дело. – А если найдёшь папоротник – желание исполнится? – Говорят, да. Машка кивает как человек, который принял важное решение и спрашивает: – А когда папа придёт? – Скоро. Он на стройке, заканчивает. – Он строит лагерь? – Строит. – Для меня? – Для тебя и для всех детей, – говорю я, посмеиваясь. – Для меня, – Машка удовлетворённо возвращается к венку. Я смотрю на реку – она блестит под лучами солнца, привычная, своя. Где-то далеко всё так же мельница стоит в ивах. Туристы из санатория любят туда ходить – фотографируются. Роман сделал маленькую табличку с историей места. Я слышу машину раньше, чем она появляется из-за поворота. Машка срывается с крыльца, бросает недоплетённый венок прямо в цветы и несётся к калитке. – Папа! Роман заходит во двор, подхватывает её, поднимает, она немедленно начинает рассказывать про венок и папоротник и короткую ночь – всё сразу, перебивая саму себя. Он идёт к крыльцу, Машка на руках, смотрит на меня поверх её растрёпанной головы. – Привет, – говорит. – Привет, – отвечаю я. Машка так и сидит на руках Романа и смотрит на отца очень серьёзно. – Папа. Правда, что когда папоротник цветёт – желание исполняется? Роман садится рядом со мной на ступеньку, не выпуская дочь. – Исполняет ли желание папоротник? Может быть, – отвечает он. – Но люди точно могут сами исполнить свои желания. Если не бояться. Вот моё желание исполнилось. Он смотрит на дочь, потом на меня. Я смотрю на него. – И моё исполнилось, – говорю ему. Машка немедленно теряет интерес к философии и тянется за ромашками. А я смотрю на реку, траву по берегу. Я хотела детей. Я хотела свой дом. Я хотела, чтобы кто-то держал мою руку и никогда не отпускал, не уходил. И вот я на пороге своего дома, который Роман для нас сам построил. Рядом дочь и муж. Всё перемелется. Только не любовь. Машка надевает венок себе на голову и смотрит на нас. – Папа, мама, мы пойдём искать папоротник, – объявляет она торжественно. – Раз он красивый, мы его найдём и вплетём в этот венок! – Договорились, – говорю я. – Отличный план! Но поздней ночью гулять по лесу не будем. Быстренько пройдёмся, и если цветок не найдём – папоротниковых листьев нарвём. Они тоже очень красивые. – Мама, это неправильно! Надо цветок! – Машка вздыхает с видом человека, которому мешают делать великие дела. Роман берёт мою руку. – Слышишь, – шепчет мне. – Надо цветок. – Найдёшь? – улыбаюсь. – Если дочери так сильно надо, значит, найду, – он обнимает нас обеих. Всё, что нужно, мы уже нашли. Может, для нас уже где-то на лесной полянке расцвёл этот цветок – а что мы не увидели, так не страшно. Главное – верить. ----------