Глава 1 «Ваш муж вам изменяет! Со мной!! Отпустите его, пожалуйста!!!»

Прочитав прилетевшее сообщение, я силюсь припомнить: это какая по счету кандидатка на мое место? Пятая или шестая? Пожалуй, седьмая. За десять лет брака конкуренток не так уж и много. Особенно учитывая, что мой муж не только хорош собой, но и хорошо зарабатывает.

Надо признать, что у этой перед предыдущими есть преимущество – она знакома со знаками препинания. Но перебарщивает с экспрессией. Вот эти восклицательные знаки по нарастающей что, по ее логике, должны сделать?

Первый – шокировать меня. Следующие два – довести до полуобморочного состояния. А три заключительных – заставить сложить чемоданы, бросить в сердцах ключи в прихожей и бежать без оглядки?

Так я понятия не имею, где у нас чемоданы – все равно пришлось бы дождаться мужа, чтобы спросить. А разбрасываться ключами от своей же квартиры еще большая глупость, чем уйти «в закат» по просьбе какого-то анонима.

Словом, опять дорогуша не подготовилась.

Я смахиваю сообщение с экрана и с куда большим интересом продолжаю следить за аукционом.

– Лот номер шесть! – объявляет ведущий. – Дамы и господа, перед вами старинная поющая чаша Джамбати. По преданию – именно ею до конца своих дней пользовался ученик Далай-ламы для своих медитаций. А еще эта чаша – отличный помощник не только в занятиях йогой, но и в звуковой терапии! Начальная цена – всего сто евро! Итак, кто хочет купить?

Я бросаю взгляд на участников аукциона. А поклонников йоги не так много – только один мужчина поднимает табличку с номером «1». Хотя, глядя на его фигуру, я бы предположила, что ему ближе бокс или единоборства.

– Помимо прочего, – продолжает ведущий, несколько разочарованный активностью, – эта чаша помогает в очищении пространства от негативной энергии!

Хм, даже так? Может, поставить ее в кабинете у мужа? Скажу, чтобы раз в месяц водил по ней палочкой. Ему это труда не составит, а меня избавит от таких сообщений.

Я поднимаю табличку, и лицо ведущего мгновенно светлеет, а его галстук-бабочка бодро подскакивает, словно обретая крылышки.

– Участник под номером два! – торжествует он, улыбаясь мне. – Итак, сто пятьдесят евро, господа, и, конечно же, прекрасные дамы! Всего сто пятьдесят евро, и эта чудесная чаша может стать вашей! Добавлю – здесь сплав из семи металлов, каждый из которых символизирует планету! Диаметр – аж двадцать сантиметров!

– Оу… Двадцать сантиметров – это очень приятный размер, – вдруг заинтересованно роняет дама в шляпке рядом со мной, которая половину аукциона мило продремала. Она уже почти взмахивает табличкой, но потом всматривается в лот и разочарованно вздыхает: – А… что это такое плоское и невзрачное? Простите, я думала, мы уже дошли до древнего магического амулета Шива-лингам. Его еще не было?

– Нет… – ведущий мастерски давит вздох сожаления. – Придется еще немного по… подождать, милая леди.

Моя соседка с улыбкой кивает и вновь натягивает шляпку чуть ниже, правильно поняв «оговорку» ведущего. Поспать – так поспать.

– Ну что ж, вернемся к нашему чудесному лоту! – голос ведущего звучит преувеличенно радостно, чтобы остальные участники не последовали примеру дамы в шляпке. – Хочу сообщить вам о приятном бонусе, который вы получите, приобретя эту чашу. Табу нет. Вы можете очищать пространство рядом с собой хоть каждый день! Хоть каждую минуту! Вы можете себе это представить?

Если кто-то и представляет себе это, то вяло – вверх снова поднимается только одна табличка. Да и то это смелая заявка. Если и правда начать каждую минуту стучать по чаше монаха, придется забросить остальные дела, и, как следствие, точно забыть про любые аукционы.

– Двести евро! Участник под номером один предлагает двести евро за эту магическую вещь! Послушайте звук… Если вы не поспешите, наслаждаться им сможет только участник под номером один!

«Он счастлив со мной, – снова приходит сообщение. – Разве вы не хотите, чтобы он был счастлив? Мы с ним оба счастливы!!!»

Ведущий делает долгую паузу и поднимает деревянную палочку над чашей. Он так старательно нагнетает, что дама в шляпке, уже не скрываясь, громко зевает, а я от скуки пишу сообщение, хотя и не думала отвечать:

«Поздравляю! Это редкая удача. Но если вы уже счастливы, какая разница – отпущу я его или нет? Счастье – такая хрупкая вещь, что лучше ничего не менять.»

Наконец ведущий касается бронзы и по залу расходится низкий, вибрирующий тон, будто кто-то погладил пространство изнутри. Все застывают, а я разочарованно вздыхаю. Нет, на этот колокол Роман в своем кабинете не согласится. Скажет, что у него не часовня. Если верить сегодняшней анонимке – далеко не часовня.

Я уже думаю бросить борьбу, когда ведущий, вдохновившись хоть какой-то реакцией зрителей, радостно продолжает:

– Этот тон помогает очистить не только пространство, но и мысли! Не верите – проверьте на начальнике!

Начальника у меня нет – повезло. Но почему бы не послать это чудо бедной девушке, которая забрасывает меня сообщениями? Я резко поднимаю табличку.

– Ох, я уже вижу, вижу, что номеру два эта чаша просто необходима! – ликует ведущий. – Скажите, у вас строгий начальник? Настолько строгий, что вы готовы вложить в него двести пятьдесят евро?

– У меня нет начальника, – отвечаю честно. – Я собираюсь подарить эту чашу любовнице своего мужа.

В зале раздается смех – никто в эту версию, конечно, не верит, но зато все проснулись.

– Ох, за эту возможность действительно стоит побороться! – восхищается ведущий, тщетно осматривая остальных участников. – Какой невиданный ажиотаж!

Я на всякий случай оглядываюсь. А то сижу во втором ряду, мало ли, вдруг я чего-то не вижу?

И натыкаюсь на пристальный взгляд участника, который держит табличку с цифрой один. Вот уж кто действительно строгий начальник. Стальные глаза – как холодное лезвие, невольно хочется поежиться, сжаться или отвернуться. Но вместо этого я мило улыбаюсь и подмигиваю.

Он удивленно моргает. И вот теперь я отворачиваюсь к ведущему.

– Может, вы хотите услышать эту чашу еще раз? – предлагает тот, наткнувшись на мой взгляд.

О, неет… Неет, только не снова… И у моей доброты есть границы. Я тут же опускаю свою табличку, а вот мой конкурент не успевает этого сделать.

– Ну что ж, чаша продана! Поздравляю участника под номером один – всего за триста евро вы сможете в любое время наслаждаться этим неповторимым звучанием! Вам крупно повезло!

– Да как сказать… Не мешало бы выяснить, что случилось с монахом, – ворчу я тихонько себе под нос. – Мало ли, может, он и скончался от переизбытка такого наслаждения.

И вот говорю я тихо, вряд ли это кто-то мог бы услышать. По крайней мере, у дамы рядом со мной даже не вздрогнула шляпка. Но вдруг чувствую взгляд слева, который жжет, просто жжет кожу у меня на щеке. Повернув голову, встречаюсь взглядом с победителем лота… и почему-то знаю, уверена, что он меня слышал.

Взгляд его теперь еще тяжелее – как стужа. Идеальное сравнение. Тем более что на его темных волосах я замечаю редкие крупицы «изморози».

Смотрит пристально, долго. Словно ждет, когда я превращусь в сосульку от его взгляда, растаю от чувства неловкости и исчезну со своего места. Но вместо этого я опять улыбаюсь и произношу одними губами:

– А, по-моему, это хороший совет.

И снова не остается сомнений – он понял, что я сказала.

– Пожалуйста, – добавляю беззвучно.

Серые глаза незнакомца прищуриваются, но уже не холодно, а словно с интересом. Я отворачиваюсь и устремляю взгляд на ведущего. На подиум выносят следующий лот. Картина в простой деревянной раме, освещенная с обеих сторон мягкими лампами.

– Лот номер семь, господа и прекрасные дамы, – голос ведущего теперь звучит почти устало. – Картина молодого, подающего надежды художника. Прекрасно подойдет для украшения любого помещения…

Он сбивается и с трудом скрывает разочарование, когда никто даже не шевелится.

– В ширину сорок сантиметров! А в длину целых пятьдесят! – закидывает наживку, не сводя взгляда с моей соседки.

Но та на такие нереальные цифры не ведется – зазря не просыпается. А вот я невольно подаюсь вперед, пытаясь рассмотреть детали. Полотно небольшое, но краски такие чистые, звонкие, что мне кажется – вот-вот зашумит море, нахлынет теплый ветер, и я услышу крик чаек.

– Напоминаю, что все вырученные средства пойдут в фонд помощи больным деткам… – вздыхает ведущий, словно уже не веря в успех.

Вяло поднимается табличка где-то сзади.

– Десять евро, – уныло объявляет ведущий. – Спасибо участнику под номером шесть…

Я снова перевожу взгляд на картину, и вдруг ощущаю, словно внутри что-то просыпается. Там, на полотне, в солнечном синем небе парит чайка. Белая, почти прозрачная от яркого света. А чуть выше и в стороне от нее летит коршун – темный, сильный, хищный. И так близко друг к другу они летят, что кажется – еще секунда, и столкнутся…

Меня вдруг накрывает теплом, я даже ощущаю соленый запах моря. Слышится едва различимый шум прибоя, словно кто-то открыл окно в другое лето, в другую жизнь.

– Художник – хороший друг владельца галереи, – уже почти извиняющимся тоном добавляет ведущий. – Пока он просто уличный художник, но кто знает, возможно, именно вы приобретете будущий шедевр?

Я машинально смотрю вправо и встречаюсь взглядом с молодым парнем. Худощавый, в потертых джинсах и сером свитере, он сжимает руки в кулаки и смотрит на зал с надеждой и отчаянием одновременно. В его глазах такая искренняя уязвимость, такая наивная вера в чудо, что сердце щемит.

Зря он переживает. Ох, зря. Тут действительно есть за что побороться. И пока никто этого не понял, я действую. Уверенно поднимаю табличку и громко произношу:

– Тысяча евро!

В зале наступает тишина, даже ведущий потрясенно замолкает на секунду, а художник широко раскрывает глаза.

– Тысяча евро от участника номер два! – голос ведущего восстанавливается мгновенно. – Невероятно! Кто-нибудь хочет…

Он даже не заканчивает фразу, когда взглядом цепляется за кого-то слева и объявляет еще громче:

– Тысяча пятьсот! Участник номер один!

Я резко поворачиваюсь. Мой недавний конкурент с поющей чашей спокойно смотрит на ведущего, словно ему не важны ни сумма, ни картина. Его профиль кажется мне еще жестче, словно вырезан из камня.

Но теперь я не уступлю. Эта картина нужна мне, я уже ощущаю ее своей.

Поднимаю табличку:

– Две тысячи евро!

Он не медлит:

– Две пятьсот!

– Три тысячи! – я уже не колеблюсь.

Он смотрит на меня чуть удивленно, в его глазах мелькает тень улыбки, и он слегка кивает. Я едва сдерживаю довольную улыбку и уверенно жду, когда ведущий отсчитает до трех.

Но телефон снова противно вибрирует. Я отвлекаюсь буквально на мгновение, машинально смотрю на экран:

«Он сейчас со мной. Будет поздно. Как случается часто в последнее время. Но на этот раз вы узнаете, что он был у меня. Вы поймете.»

И несмотря на то, что это полная чушь, пульс дрогнул. Что-то холодное и тяжелое оседает внутри, перехватывает дыхание, словно меня резко окунули в ледяную воду.

Это неправда. Конечно, неправда. Он просто слишком много работает в последнее время, вот и задерживается. Так у всех, у кого муж не бездельник.

Секунды…

Мне кажется, я отвлекалась на секунды – не больше, и вдруг слышу, как ведущий уверенно объявляет:

– … Три! Картина уходит участнику под номером один! Поздравляю!

Я поднимаю взгляд, и досада накрывает меня волной. Хочется что-то сказать, возразить, но слова застывают на губах.

А мой соперник вдруг поворачивается и смотрит прямо на меня. Стальной взгляд становится мягче, а затем он едва заметно улыбается и медленно, с легкой насмешкой, подмигивает мне.

– Поздравляю, – произношу я одними губами.

И, под легкое удивление в серых глазах, поднимаюсь и покидаю аукцион.

Глава 2

– Женщина не должна так много работать! – категорично заявляет Славик, мой массажист.

– Вот что значит – человек занят любимым делом! – восхищаюсь я. – Даже не заметил, что я появилась в салоне только после двух часов дня!

Девчонки-стилисты весело смеются и давятся чаем. А Славик невозмутимо продолжает:

– Все я замечаю, Елизавета Матвеевна. И то, что вы подолгу засиживаетесь. И то, что салон идет в гору. Да и про второй салон… что там все тоже более чем хорошо, я в курсе. И то, что от усталости у вас прорезаются морщинки на лбу, я, к сожалению, тоже заметил! Вам бы ко мне на массаж…

– Некогда тебе отвлекаться, – отмахиваюсь. – У тебя запись на месяцы вперед. На чаепитие еле вырвала.

Он тут же отодвигает от себя большую чашку с чаем и с готовностью объявляет:

– Я давно хотел устроить разгрузочный день!

Это так мило, что я не могу сдержать улыбку. У него даже лысина поблескивает, как будто подмигивает мне, мол, соглашайся, мы справимся, до вечера точно продержимся!

– Ешь, ешь, – я двигаю чашку обратно к нему. Еще и блинчики, которые я захватила в ресторане, тоже ставлю поближе. – Успеем еще. Ты же сам сказал, что морщинки только прорезаются.

Он недовольно вздыхает, но раз я не приняла его голодовку, принимается за еду. Другие мастера пока заняты с клиентами, так что их порции мы предусмотрительно отложили сразу. А здесь уж кто первый.

Правда, Славик – джентльмен. Не спешит, чтобы девчонкам досталось побольше. Ну или просто он более рьяно, чем они, следит за фигурой.

В любом случае, никто не внакладе и вообще коллектив у нас замечательный. Да, мне не сразу удалось такой подобрать, были и промахи, но сейчас в «Апельсине» идеальная атмосфера и талантливые мастера. В «Манго» пока есть небольшие проблемы, но я их решу.

И пусть Славик временами ворчит, мне нравится мое дело. Два салона красоты, очереди к моим мастерам – о таком я когда-то могла только мечтать. И сбылось. Правда, пришлось потрудиться.

Жаль, что не все мечты могут сбыться, даже если ты очень стараешься…

– Елизавета Матвеевна, у вас все хорошо? – выдергивает меня из размышлений голос Славика.

– А что, морщинки стали вдруг больше?

Девчонки весело переглядываются, а он смотрит долго и пристально. И совершенно серьезно. На секунду даже кажется, что он пытается прочесть мои мысли, но вряд ли он так далеко зашел в своих практиках. Кстати, о них…

Потянувшись к столу, я достаю из верхнего ящика несколько камушков, которые купила на аукционе по смехотворной цене.

– Выбирайте, – предлагаю, протягивая ладонь.

– Ой, голубой! Люблю голубой! Это мой! – тут же счастливо верещит Марина, одна из мастеров.

– Розовый! – восхищается Алина, выбирая камень этого цвета.

– Золотистый! – озвучивает свой выбор Инесса.

Славик только добродушно улыбается, наблюдая за ними. Поскольку интереса к камням он не проявляет, я отдаю и все остальные, чтобы их раздали девчонкам в зале.

Мастера тут же убегают с подарками и пустыми чашками – хвастаться! Это никак нельзя отложить!

– А это тебе, – говорю я Славику, когда он поднимается.

И достаю из ящика стола небольшую коробочку.

Он принимает ее без особой охоты и без малейших эмоций. А когда открывает…

Это тоже камни. Не особо красивые, невзрачные. Девчонки бы их точно не оценили. Но Славику этот набор приходится по душе. Это сразу заметно. Его брови ползут вверх, рот слегка приоткрывается, а рука нерешительно застывает над коробкой.

– Натуральные… необработанные… – бормочет он, смущенно поглаживая лысую голову. – И старые-старые… как обувь моего прадеда, в которой он прошел все самые высокие горы, а потом передал ее моему деду.

– Да. Примерно так и сказали, – припоминаю я слова ведущего на аукционе про эру динозавров. – Ничего страшного, что придется смахнуть с них пыль?

Славик кивает и бережно прижимает коробку к себе.

– Думаю, они мне это простят… – говорит он благоговейно. – Мы с ними договоримся… Спасибо, Елизавета Матвеевна!

– Да пустяки. Все для блага салона!

Он хитро улыбается, понимая, что я не хочу слышать долгих благодарностей и просто кивает. А на выходе из моего кабинета оборачивается:

– Массаж, Елизавета Матвеевна… в любое время… и лучше пораньше.

Он уходит, а я задумываюсь: может, и правда пора пройти курс? Еще и эти навязчивые эсэмэски, намекающие на то, что у моего мужа роман… Вдруг со стороны я выгляжу настолько печально, что кто-то решил, будто я легко поведусь на это вранье?

Встав из-за стола, я прикрываю дверь плотнее и бросаю взгляд в большое зеркало на стене.

Да нет, все в порядке.

Решив, что нужно посмотреть на себя дольше и беспристрастно, подхожу ближе. Ну не знаю…

Если бы в двадцать мне сказали, что в тридцать пять я буду выглядеть так, как сейчас, я бы прыгала до потолка. Седины еще нет, и не потому, что волосы окрашены. Мы с мастером иногда просто чуть играем с оттенком, а так у меня и свои хорошего шоколадного цвета. Длинные и, тьфу-тьфу, не линяют.

Так, ладно, что там с морщинками? Вроде бы ничего нет. На всякий случай я подхожу еще ближе.

Глаза зеленые, не потускнели, взгляд не уставший. Да нет у меня морщин! Ну или у меня проблемы со зрением. Все-таки не у всех предки сызмальства по горам ходили и передали по наследству не только неубиваемую обувь, но и такие гены.

Фигура тоже в порядке. Ну это логично – я стараюсь держать себя в форме. А других причин ей чуть испортиться не было.

Так, ладно! С морщинками можно и подождать, как мы выяснили, а вот откладывать работу нежелательно.

Засиживаюсь я допоздна, но понимаю это, только когда прощаюсь с коллективом и оказываюсь на улице. В октябре уже рано темнеет, но ночи пахнут по-особенному, с какими-то едва уловимыми нотами ностальгии.

Я на секунду закрываю глаза и вдыхаю глубже. Мне нравится это ощущение – когда усталость дня растворяется в ночном воздухе. Улетучивается с порывом прохладного ветра. Опадает с желтыми листьями и прячется в лужах. Убегает за километры на шинах чужих машин, несущихся по дорогам. И желание оказаться скорее дома, с огромной чашкой в руках и в объятиях мужа начинает пульсировать ярче, подгоняя на дорогах уже меня.

Когда сажусь в машину, часы показывают начало одиннадцатого. Не хочется терять время, но я все же делаю заказ в ресторане и небольшой крюк, чтобы его забрать. «Майорка» – ресторан наших с Романом друзей, поэтому в качестве кухни я уверена на все сто. А еще это дает мне дополнительный бонус – девочка-официантка выносит мой заказ прямо к машине.

– Ой, не надо, – отнекивается, когда я даю ей чаевые. – Вы же – подруга Антонины Борисовны!

– Но деньги-то она с меня за заказ берет, – улыбаюсь я. – Ты тем более не стесняйся!

Она смеется и убегает, скорее от новых капель дождя. Я тоже тороплюсь. Хочется довезти все горячим. Хотя к приходу мужа все равно, скорее всего, придется разогревать…

Он не звонил, поэтому я не знаю, когда он точно вернется. Было бы хорошо, чтобы сегодня пораньше, потому что мысль про чашку чая и его объятия все соблазнительней.

Припарковав машину, поднимаю взгляд вверх и нахожу окна нашей квартиры. Темно. Значит, я первая. Желание оказаться побыстрее дома усиливается – до возвращения мужа успею соорудить какой-то салат и пару закусок. А еще заварю ароматный чай, чтобы он настоялся к его приходу.

– Добрый вечер, Антон! – вихрем проношусь мимо консьержа.

– Ночи, – с улыбкой кивает он и заботливо провожает меня взглядом, пока я не скрываюсь в лифте.

У нас самый лучший комплекс в городе. Самые лучшие консьержи. И еще у нас самая лучшая квартира. В нее хочется возвращаться.

Зайдя в прихожую, включаю свет, скидываю туфли и вдруг замечаю обувь мужа, в которой он уходил утром.

Бросаю взгляд вглубь квартиры – мы что, разминулись всего на минуту? Он уже был в лифте, когда я подъехала?

Но, кроме обуви в прихожей, ничего не указывает на присутствие мужа дома.

– Ром?

В ответ молчание.

Оставляю пакет с едой в коридоре. Медленно иду по темной квартире.

– Ром, ты дома? – повторяю, заглянув на кухню и увидев, что там никого.

Вновь тишина.

Быстро перехожу в гостиную и облегченно выдыхаю, заметив силуэт у окна. В комнате темно, сюда проникает лишь тусклая полоска света из коридора и приглушенный свет уличных фонарей, но сомнений, что это муж, даже не возникает.

Десять лет брака. Я знаю его от и до.

Подхожу к нему, обнимаю его со спины. Его руки тут же накрывают мои. Тепло. Хорошо. Сразу как-то спокойно. Все глупые мысли уходят.

– Привет, – выдыхаю я.

– Привет, – отзывается он.

Я слышу улыбку в его голосе, и мне тут же хочется увидеть ее, поэтому я становлюсь рядом с ним.

Его лицо в таком свете кажется почти незнакомым. Но эту улыбку я узнаю из тысячи – именно ею он меня когда-то и подкупил.

Секунда.

Минута.

Без понятия, сколько времени мы просто молча рассматриваем друг друга. Он действительно очень хорош собой – темные волосы, карие глаза, острые скулы, подтянутая фигура. Он как выдержанное вино – с возрастом стал еще лучше. Ему бы Славик о комплексе массажей даже не заикнулся.

Налюбовавшись вдоволь, перевожу взгляд в окно. Внизу парковка. Слева чуть вдали серебрится река, над ней возвышается мост с сотней «светлячков», спешащих домой, как и я.

– Что ты здесь делаешь? – интересуюсь у мужа, снова обнимая его.

– Любуюсь.

– Да, здесь красиво.

– Очень.

Перевожу взгляд чуть правее и смотрю на наше с ним отражение. Улыбаюсь, когда замечаю, что я смотрю на город, а он – на меня.

– Пойдем, – ласково провожу ладонью по его спине, – кормить тебя буду. А то ты совсем исхудал со своими дедлайнами.

К моему удивлению, муж довольно резко отодвигается от меня.

– Я не голоден. Заказали на работу ужин из ресторана. Так что ешь одна. А я в душ и спать. Очень устал.

– Видно, плотно поели, раз даже от упоминания о еде тебя как током шарахает, – хмыкаю я. – Ладно-ладно, у самой так бывает. Иди.

Он снимает с себя пиджак, небрежно откидывает его на спинку дивана и уходит в душ.

– Мальчишки! – фыркаю я, беру его пиджак, чтобы убрать, и вдруг улавливаю странные ноты.

Нарочито-сладковатые, навязчивые – как раз такие, что я терпеть не могу. Это не мужской одеколон. И тем более не одеколон моего мужа.

Это женские чужие духи. И чтобы остался такой сильный запах, нужно было в них как минимум искупаться.

Глава 3

– Я знала, что смогу тебя соблазнить, – говорю я, услышав шаги за спиной.

Роман не отвечает, и я оборачиваюсь.

Он стоит, прислонившись к косяку. Темные волосы еще влажные после душа, на виске блестит капля, медленно сползающая по коже к шее.

Он сейчас только в свободных штанах, и капли воды неторопливо стекают по оголенному торсу, по очертаниям пресса, к поясу.

– Хорошо, что ты заглянул, – улыбаюсь я и многозначительно играю бровями.

Он усмехается, выдвигает стул и садится за стол. На еду – беглый, незаинтересованный взгляд, хотя там его любимое блюдо – телячьи щеки в красном вине с картофельным пюре и соусом демиглас.

Воздух между нами густой, теплый – то ли от аромата вина, то ли потому, что его кожа пахнет чем-то родным, чуть терпким.

– Дай угадаю: мой салат тебя больше интересует? – спрашиваю, заметив его пристальный взгляд на себе.

Он мягко улыбается:

– Снова не угадала. Больше всего меня интересуешь ты.

Я окончательно отбрасываю тревожные мысли, которые навязчиво лезли в голову, и невольно улыбаюсь. Эти же слова он сказал, когда мы впервые с ним познакомились. Вернее, когда я впервые к нему подошла. Так-то я знала и его имя, и его фамилию: все же мы в одной группе уже год проучились. Но мы не общались. У меня были свои интересы, свои друзья, а еще я усердно училась. В общем, все как у всех, приземленно. А он частенько прогуливал и увлекался парашютным спортом – это я случайно от кого-то услышала.

Иными словами, мы как две разные вселенные, у нас не было ничего общего. Мы вращались на разных орбитах.

А тогда заболела наша одногруппница, потом оказалось, что она беременна, и мы всей группой собрались и обсуждали, что ей купить и по сколько сложиться. А он – нет.

Сидел, молча смотрел в окно. Зачем только пришел – непонятно. Мог бы прогулять по привычке. Очевидно же, что ему плевать и на учебу, и на всех нас.

Ну я и вскипела. Подошла к нему и спросила: его хоть что-то в этой жизни интересует, кроме себя? А он посмотрел на меня и вдруг очень спокойно ответил: «Да. Больше всего меня интересуешь ты.»

Ответил при всех. Никого не смущаясь. Ему тогда от меня хорошенько досталось – пух и перья летели, пух и перья. Ничего. Не испугался. Вновь оперился. А спустя пару лет после института мы с ним поженились. Ну не отпускать же на волю такого смелого и пернатого. Тем более если единственное, что ему было важно – я. Пропадет ведь!

Приблизившись к мужу, кладу руки ему на плечи. Пальцы с удовольствием ощущают знакомое тепло и скрытую силу.

Он дышит медленно, безмятежно. Я долго смотрю в темные глаза. Просто смотрю и молчу.

Дышу его запахом. Дышу этим спокойствием и уверенностью. Наполняю легкие этим ощущением – «мы».

И усиливаю его – склоняюсь ниже и ловлю губами его поцелуй. Легкий, едва ощутимый, пробирающий до пальчиков ног.

– Не жалеешь? – спрашиваю, строго прищурившись.

– Ни разу.

Он произносит это тихо, но твердо. Наши лица в миллиметре друг от друга. Между нами почти не остается воздуха, и мы делимся дыханием. Все – лишь бы не прерывать этот момент.

– Тогда, чтобы и я не пожалела… – шепчу, касаясь своими губами его, – попроси свою любовницу сменить этот противный парфюм.

Его плечи тут же каменеют.

– О чем ты?

Он сжимает мою талию и, нахмурившись, чуть отстраняет меня. Взгляд – настороженный.

Я досадливо морщусь: ну вот, я все-таки все испортила. И в то же время мне становится смешно. Такая живая реакция, такие яркие молнии в темных глазах! Я взъерошиваю его волосы, с удовольствием пропускаю их через пальцы и поясняю:

– Твой пиджак… Его придется сдавать в химчистку – вряд ли запах с него когда-нибудь выветрится. У тебя новый секретарь? Карина вроде бы не отличалась таким дурновкусием.

– А, ты об этом? – Роман облегченно выдыхает, на лице мелькает слабая улыбка. – Да, Карина у меня уже не работает.

– Жаль. А почему? Вроде бы хорошая девочка.

– Ну… скажем так. Ее парфюм не нравился даже мне.

Улыбнувшись, я еще раз целую мужа и возвращаюсь к готовке салата. Так, что тут у нас?.. Добавлю, пожалуй, оливки.

– Проведи, пожалуйста, для новенькой инструктаж, – прошу я. – Я, конечно, все понимаю – от той зарплаты, которую ты платишь, так и хочется прыгнуть тебе при встрече на шею. Но пусть она будет немного посдержанней. Иначе за химчистку я попрошу вычитать из нее.

– Договорились, – соглашается быстро муж. – Исправлюсь.

– Ты-то здесь при чем? – усмехнувшись, пожимаю плечами. – Так, Ром, что еще добавить – твои предложения?

– Кинзу.

Я с сомнением смотрю на салат.

– Думаешь?

– Уверен. Так будет лучше.

– Забавно у нас получается, – замечаю я, добавив в салат кинзу. – Муж учит жену готовить. Жена учит мужа, как перед ней не спалиться. Видели бы нашу идиллию твои воздыхательницы – перестали бы мне строчить эсэмэски с разоблачением.

– В смысле? – удивляется Роман.

– У тебя очередная поклонница, а ты этого даже не заметил.

Хмыкнув, я киваю на свой телефон на столе, а сама заправляю салат. А неплохо получилось, действительно. Хотя кинзу я бы все же не добавляла. С другой стороны, она не особенно портит вкус.

Обернувшись, ставлю салат на стол. Роман молча изучает мой телефон, и его настроение очевидно портится – челюсть сжимается, глаза прищуриваются. Потом он коротко выдыхает и стучит пальцем по экрану.

– Что ты делаешь?

– То, что должна была сделать ты. Блокирую и стираю. Так будет лучше. Почему сразу не сделала?

Я пожимаю плечами.

– Да отвлеклась на аукцион. Потом просто забыла. Вспомнила, только когда услышала запах на твоем пиджаке.

Роман устало выдыхает.

– Лиза, ты же знаешь…

– Знаю, знаю, – отмахиваюсь. – У вас большой коллектив, куча работы с вечно горящими сроками и своеобразный стиль общения. Не повторяйся. Жуй давай. А то на лице скоро одни глаза и останутся.

Я щедро насыпаю ему в тарелку салат и двигаю поближе его любимое блюдо. Пусть ест, а то и правда заметно похудел в последнее время. То, что они при встрече все обнимаются, для меня не новость. Когда я там появляюсь, мне тоже не удается отбиться. А Роман куда деликатней меня.

– Что-то ты совсем без сил, – говорю я, когда замечаю, что он не столько ест, сколько возит вилкой по тарелке. – Может, ты поторопился с увольнением Карины? Ты сам говорил, что она талантливая девочка и хорошо тебе помогает.

– Ничего. Эта тоже не без способностей. К тому же она быстро учится.

Понаблюдав еще какое-то время за тем, как он мучает еду, я убираю тарелки и делаю нам двоим чай.

У него в руках большая чашка. У меня не меньше. Благодать! Это наше любимое время – когда наконец можно расслабиться и отпустить уходящий день вместе с дымком, который струится над чашками.

– Как прошел аукцион? Удалось найти что-то интересное? – спрашивает Роман, а когда я в ответ расстроенно пыхчу, недоверчиво уточняет: – Что, совсем ничего?

Я развожу руками.

– То есть, «Волга» отца продолжает гостить у нас в гараже?

Я улыбаюсь. Да уж, отец Романа попросил нас об одолжении, чтобы этот раритет постоял в нашем загородном гараже пару недель, пока он не найдет мастера, который не заставит его любимицу снова бегать. Новая машина у него есть, но она, с его слов, не дарит никаких ощущений.

Ну… не знаю, мне гелики нравятся. А вот его «Волга» не очень. Может, конечно, потому, что она в нашем гараже обитает уже второй год. Прижилась среди моих эксклюзивных находок.

Но в этом есть даже смысл. Мне не нравится «Волга». Роману – многое из того, что я покупаю на аукционах. Получается не гараж, а убежище для отверженных.

– Пусть продолжает гостить, – соглашаюсь я. – Зима близко. Не можем же мы ее выгнать на улицу? Тем более что она совсем не в состоянии двигаться.

Но я верю, что однажды отец Романа все-таки найдет мастеров, которым доверит свою машину. А я найду время и место, чтобы расставить свои «находки» с теми почестями, которых они заслуживают. Это они пока для других ничего из себя не представляют. Но однажды за многими вещами из моей коллекции будут гоняться коллекционеры.

– Неужели тебе совсем ничего не понравилось? – не верит Роман. – Или скрытые таланты перевелись?

– Понравилось. Не перевелись. – Я с досадой цокаю языком и нехотя признаюсь: – Но это перехватили.

– У тебя?!

Его темные брови удивленно взлетают вверх, и он просит рассказать, что там было. Я и рассказываю – про картину, про художника, который, я уверена, однажды станет довольно известным.

– Погорячилась, – резюмирует муж. – Слишком сильно показала свой интерес, вот тебя и перебили.

Я покаянно вздыхаю:

– Не удержалась.

– Маска, Лиза. Научись держать маску. Иногда это просто необходимость.

– Ты прав, – я снова вздыхаю. – Тем более что в этом ничего сложного нет. Два раза в неделю у косметолога я ведь с этим заданием отлично справляюсь!

Роман смеется.

Тихо.

Тепло.

Завораживающе.

До приятных мурашек.

– Может… – облизываю вдруг пересохшие губы, – в постель?..

Роман согласно кивает и поднимается.

– Ты права. Пойду лягу. Я сегодня жутко устал. Глаза просто слипаются. Спасибо за вкусный ужин.

– Эм…

Закончить фразу я не успеваю – муж выходит из кухни.

Я быстро все убираю и топаю в спальню следом за ним. Но он не просто сильно устал. Он вымотан! Потому что ну… пусть меня не было минут пять, а он уже спит.

Раньше я считала, что все начальники хорошо поработали, чтобы стать начальниками. А потом только сидят и чаи гоняют, да подчиненных поправляют. Собственно, потому я и мечтала в детстве стать биг-боссом. А потом я выросла. А потом у меня появился собственный бизнес. Так что я прекрасно понимаю, что руководство вкалывает в несколько раз больше, чем остальные. Но ведь и оно не железное. Его тоже нужно жалеть.

Подойдя к кровати, я накидываю на плечи мужа теплое одеяло. А сама, уже никуда не спеша, иду в ванную переодеться и принять душ. Я как-никак тоже руководство, и тоже устала.

– Рома-Рома… – ворчу я, но так, не со злобы, когда замечаю его белую рубашку в стиральной машине вместе с остальными вещами.

Еще и так небрежно, и ни туда, и ни сюда. Свисает. Если бы просто закинул ее, я бы и не заметила.

Достаю, чтобы переложить в корзину для белого, и вдруг замечаю на воротнике след от помады. Яркой. Ядовито-красной. Тоже безвкусной, как и духи.

– Еще раз, – бухчу тихонько себе под нос, – и я буду настаивать, чтобы вернули Карину обратно.

Ну в самом деле, эта новая помощница какая-то слишком тактильная. Это Роману еще повезло со мной. Ну, все же я – единственное, что его интересует. Это меня подкупает. Другая жена уже бы устроила хороший разнос.

А я так только – поначалу пугаюсь, когда всплывает какая-то его очередная поклонница. А потом возвращаюсь в реальность.

Я снимаю с себя одежду и морщусь. Ох, и запах! И я еще сетовала на духи секретарши!

Подношу к носу блузу и безжалостно заталкиваю ее в машинку. Подальше. Подальше с глаз моих. Надо будет Славику новый приличный набор аромасвечей подарить. Провонял весь салон свечами и благовониями – на такой запах скоро к нам не клиенты, а монахи косяками пойдут.

Только собираюсь шагнуть под душ, как пиликает мой телефон. Смотрю на экран – номер незнакомый. Но от кого сообщение, сомнений нет, потому что я получаю продолжение утренней сцены:

«Ну как, теперь вы все поняли? Убедились?» «Милая моя, – пишу я, – знала бы ты, во сколько прихожу домой я и как пахнет моя одежда, ты бы даже не тратила время…»

После чего делаю так, как научил меня муж – блокирую новый номер очередной жертвы его обаяния. Его она не интересует. Меня тем более. Пусть отдыхает девочка – все-таки уже действительно позднее время.

Глава 4

– Вы поссорились с Тоней? – спрашивает Роман.

– Нет, с чего бы?

Я пожимаю плечами и поправляю горловину белого свитера, который, кажется, немного сжимает шею.

Придирчиво осматриваю свое отражение в зеркале – может, я немного поправилась? Поздние ужины до добра не доводят, а я почти всю неделю так и питалась: было слишком много работы.

Да нет, в первую очередь отложилось бы на бедрах. Но не на шее же!

Замечаю взгляд мужа в зеркале и интересуюсь его мнением:

– Тебе не кажется, что я потолстела?

Его губы трогает мягкая улыбка. Взгляд медленно скользит по всему моему телу, от чего становится жарко, а свитер еще больше мешает.

– Нет. Ты, как всегда, выглядишь восхитительно.

– Ай, – машу расстроенно рукой. – Ты просто не объективен!

– Еще как, – соглашается он, не сводя с меня взгляда. – Еще как необъективен.

От его вкрадчивого тона по моей спине тут же бегут приятные мурашки.

Я отворачиваюсь от зеркала и подхожу к нему.

Он стоит у окна. Поза расслабленная, бедра упираются в широкий подоконник, а правая рука неспешно прокручивает массивный браслет часов на левом запястье. Черный свитер, черные джинсы – и все равно элегантный, как будто это дорогой костюм. Впрочем, он бы и в строительном комбинезоне выглядел сногсшибательно.

– Может, – я скольжу ладонями по его груди, – мне тоже немного поголодать? Воздержаться на недельку от ужинов? Хочу такую же силу воли. Хочу, как ты.

Он сжимает мои ладони. Крепко. До легкой боли. Но я не вырываюсь, потому что он сильнее их прижимает к себе. А мне так нравится. Нравится – когда близко. Нравится – когда почти неразрывно.

– Даже не думай, – предупреждает он меня строгим голосом. – Выбрось это из головы.

Голос резкий, непривычный. Он смотрит серьезно, почти хмуро. Во мне тут же пробуждается волна эмоций, но это не страх.

Это желание подразнить его. Желание спровоцировать. Желание, чтобы гроза, которую я вижу сейчас в его взгляде, метнула молнии в нас обоих. Вдвоем – можно дотла. По привычке. Я по этому очень соскучилась.

– Поняла меня?

– Не совсем, – выдыхаю тихо. – Попробуй меня убедить.

Его взгляд падает на мои губы. О, да, он отлично понимает намеки. Но почему-то медлит. Как будто сомневается, стоит ли поддаваться на мою уловку.

Губы пересыхают, их немного покалывает. Я их непроизвольно облизываю, и наконец он срывается.

Медленный, томительный поцелуй поначалу – и через секунду такой, от которого меня начинает штормить. Властный, поглощающий. Как будто гроза, которую я видела в его глазах секунды назад, решила перерасти в настоящую бурю. Ломая время. И окончательно стирая из памяти те мерзкие эсэмэски.

– Умеешь ты убеждать, – шепчу я, когда мы отстраняемся друг от друга, чтобы дать передышку.

Он усмехается уголком губ.

– Ты вышла за меня замуж, хотя запретила даже приближаться к себе. И только сейчас поняла?

Я утыкаюсь лбом в его грудь и тихонько смеюсь. Да, было такое. Мне нравился другой парень. Умный, утонченный, с которым у нас были общие интересы – мода, красота и искусство. Мы вместе ходили по выставкам и галереям, вместе мечтали хоть одним глазком взглянуть, как проходят настоящие аукционы по продаже шедевров. И, скорее всего, у нас бы сложилось.

Если бы мы не допустили ошибку.

В один из дней мы с ним долго гуляли, очень устали и заглянули в ближайшее кафе. Я не сразу заметила Романа – он сидел за дальним столом со своими приятелями. Вернее, вообще его не заметила, просто почувствовала взгляд. Дежурно улыбнулась, отвернулась и все. Ну сидит – и сидит, мне-то что?

У них за столиком было громко. А у нас интересно. Так интересно, что в один из моментов мой кавалер, увлеченный беседой, взял меня за руку. Первый серьезный жест от него. Я смутилась и растерялась.

И вообще не поняла, с чего вдруг я подскочила со стула. Нет, конечно, я была под впечатлением, но не настолько же!

Пока не осознала, что меня попросту подняли под мышки. И пока не увидела напротив жесткое лицо Романа и не услышала его злое шипение:

– Ты ошиблась столиком, Аверина. Но так и быть, я дам тебе шанс извиниться.

После чего он взял и поцеловал меня. Прямо при моем кавалере. Тот, впрочем, ни на чем не настаивал, посмотрел на конкурента и быстро слинял, пробормотав, что его любимая галерея вот-вот закрывается.

Так что Роман получил от меня не только за поцелуй, не только за стыд, который меня разъедал, но еще и за это.

– Никогда, – прошипела я, тыкая в его стальную грудь пальцем и мечтая ее проткнуть. – Никогда больше не смей приближаться ко мне!

– Черта с два! – получила обескураживающий ответ.

В общем, зайти в то кафе было самым правильным, что я тогда могла сделать… И гулкий стук его сердца под моими ладонями лишний раз в этом меня убеждает…

– Может, мы никуда не поедем? – спрашиваю мужа. – Останемся дома? В кои-то веки вдвоем…

Неделя выдалась напряженной не только для меня. Для него тоже. Совпал один выходной, а мы вот уходим из дома.

– Лиз, неудобно. Пригласили же… Давай не будем отказывать друзьям в такой мелочи. Оставим на случай потяжелее?

Я вздыхаю. Для меня это и так тяжелый случай. Еще и за окном мрачно, что тоже не склоняет к прогулкам.

– Ладно, – вздохнув, буквально отталкиваю себя от мужа. – Едем – так едем. Ты прав, обещали же. Да и Митька ждет крестного.

Роман улыбается. Мелкому Тони и Артура пять – хороший мальчишка. Муж его обожает, да и как иначе? Он такое забавное солнышко.

Зайдя на кухню, я беру апельсин и бросаю его в сумочку под насмешливым взглядом мужа.

– Думаешь, закуски будет маловато?

– Люблю приходить со своей.

На самом деле апельсин всегда просто поднимает мне настроение. Мне нравится его цвет. Нравится его вкус. Нравится его запах. И мне нравится эта моя привычка, хотя Роман над ней и подшучивает.

– Я готова! – сообщаю, прихватив из прихожей яркий зонт.

– А еще ты любишь таскать с собой ненужные вещи, – усмехается Роман. – По прогнозу сегодня солнечная погода.

– Ты бы вместо того, чтобы слепо доверять синоптикам, в окно хоть раз посмотрел. Ты же стоял у него полчаса, пока я собиралась!

– Час, – поправляет он с лукавой улыбкой. – Но у меня был объект для наблюдения поинтересней, чем улица, поэтому все-таки доверюсь ученым.

Я только закатываю глаза. Не знаю, сколько раз нужно обжечься, чтобы перестать доверять шарлатанам. Но если ему мало – кто я, чтобы его останавливать?

Когда мы выходим из подъезда, первое, что видим – конечно же, дождь. Поначалу мелкий. А потом он, будто вдохновившись такими смелыми зрителями, заметно усиливается.

– Тебя спасти? – мило интересуюсь я, косясь на мужа. – Или подождем, пока синоптики нашаманят погоду получше?

– Спасти? – он бросает на меня заинтересованный взгляд.

– Ну, второй раз я за тебя выйти не могу. Это была одноразовая акция спасения. Но кое-что сделать все-таки в моих силах.

И я раскрываю над нами свой зонт – яркий, желтый, как апельсин в моей сумочке. Или как солнце, которое я вижу сейчас в темных глазах.

– Может, и правда, – тихо бормочет муж, – к черту эту поездку?

Я широко улыбаюсь. Поторопилась я записать синоптиков в шарлатаны. Ну, ошиблись люди – с кем не бывает?

Но все решает зазвонивший мобильный. Тем более что это не Тоня или Артур, которым мы могли отказать, а Матвей.

– Вы скоро? – взволнованно пыхтит он в трубку. – Правда скоро? Пожалуйста, приезжайте! Я так жду, так жду, уже даже два раза поспал!

Ребенку отказать невозможно.

И хорошо, что мы все-таки приехали к нашим друзьям. Я в этом убеждаюсь сразу же, как только мы к ним попадаем.

У них очень уютно. И дом красивый. И вообще они – прекрасная пара. А еще у них чудесный мальчишка, который тут же с визгом несется навстречу и потом почти не отходит от крестного. То на плечах у него сидит, то на колене, то так юлой крутится. Как при этом Артур и Роман умудряются заниматься шашлыками, для меня, конечно, загадка, но запах многообещающий.

Тоня, с которой мы вместе сидим на крыльце, с улыбкой поглядывает на эту троицу и сооружает салат и бутерброды. Я сижу рядом и пью чай – иными словами, тоже при деле.

– Поразительно, – говорит Тоня, качая головой. – Столько лет прошло, а Ромка с тебя все еще глаз не сводит!

– Это потому, – отвечаю я, дергая ворот свитера, – что это он убедил меня так одеться. Теперь вот наблюдает за моими страданиями, чтобы знать, когда мое терпение лопнет и успеть убежать.

– Сбежит он от тебя, как же! – посмеивается Тоня. – Вообще знаешь, Лиза, ты опровергаешь старую пословицу, что красивый муж – не твой муж.

– Ой, один верит синоптикам, второй – каким-то пословицам, – фыркаю я и воинственно помахиваю чашкой. – Красивый муж – мой муж! И хорошо бы это уяснить всем сомневающимся!

И хотя я говорю со смехом и в общем, Тоня прищуривается и вглядывается в меня внимательней. А потом догадывается:

– Что, опять?

– Ага. Ай, не бери в голову! – отмахиваюсь, заметив в ее глазах легкую тревогу. – Ну подумаешь, еще одна девочка захотела занять мое место! Изобретательности – ноль. Все скучно и по стандарту.

– Шлет тебе сообщения? И как только телефон твой находят?

Я легкомысленно пожимаю плечами.

– Это такой пустяк, если знать, где искать. Я – хозяйка салонов, а контакты владельца найти не так сложно. Но уже не шлет. Успокоилась. Я ее заблокировала.

Но тут я поторопилась с выводами. А если бы верила в подобную чушь, я сказала бы, что сама себя сглазила.

Потому что стоило это произнести, как на мой мобильный падает сообщение:

«Зря вы меня блокируете. Вы все равно обо мне еще услышите. И на этот раз все поймете. Я его у вас заберу.»

Блокирую и стираю.

Машинально перевожу взгляд на Романа. Не для того, чтобы убедиться, что у нас все хорошо. Просто… потому, что мне хочется.

И вижу, как он, отойдя чуть в сторону, с кем-то разговаривает по телефону.

Хмурится.

Сжимает с силой телефон – явно чем-то недоволен.

Мое сердце начинает гулко стучать, когда я вижу, как он обрывает разговор и спешно направляется в мою сторону.

– Тоня… – быстрый взгляд на хозяйку дома, потом на меня. – Лиз… Прости, мне нужно уехать.

Глава 5

– Уехать? – зачем-то переспрашиваю я, хотя прекрасно расслышала с первого раза. – Прямо сейчас?

Тоня деликатно оставляет нас двоих под предлогом взять еще овощей из холодильника. Хотя кому нужна добавка, если один из нас уже уезжает? Мы столько никогда не съедим.

Я почему-то смотрю на мангал, где дымятся шашлыки. Тоже странно: я есть совсем не хочу.

Наверное, опасаюсь смотреть на Романа. Боюсь увидеть что-то такое в его глазах, что разрушит нас. Что-то, что подтвердит – он уезжает к ней – к той, которая полюбила со мной переписку.

– Ну что ты так волнуешься? – Роман присаживается предо мной на корточки и сжимает мои ладони в своих.

Это он хорошо, это он вовремя, потому что я понимаю, что у меня мерзнут руки. Он это тоже чувствует: сжимает их сильнее и дует. Отогревает меня. Так, что я снова могу спокойно дышать и смотреть на него.

Теплый взгляд.

А за ним – ничего. Ни единого намека на то, что мне есть чего опасаться.

– Все хорошо, – он говорит со мной мягко, как с ребенком, которому приснился плохой сон. – Все будет хорошо. Просто мне нужно уехать.

– Это по работе?

Он улыбается.

– Ну а что еще меня могло бы от тебя оторвать?

Я облегченно выдыхаю. Но отпускать его так не хочется, что я перехватываю его ладони своими – пусть думает, что мне еще холодно.

– Может, мне поехать с тобой?

Он смеется.

– Ну а что? Если твои работники так плохо справляются, что ты вынужден срываться в свой выходной, я буду тебе помогать!

Он с улыбкой смотрит на мои губы и качает головой.

– Ты будешь меня отвлекать. К тому же, шашлыки выдались очень вкусными – что я, зря, что ли, старался?

– Убедительно, – соглашаюсь я. – А это точно не может никак подождать? Просто ты сам говорил: неудобно, нас пригласили друзья, оставим отказ на случай потяжелее.

Он отводит взгляд в сторону. Видно, ему и самому не очень-то хочется ехать. И еще меньше – отказывать мне. И я чувствую сожаление в его голосе, когда он отвечает:

– Это как раз такой случай.

Я начинаю злиться на его коллектив. Но, конечно, оставляю свое мнение о нем при себе. Это бизнес Романа, это он его выстраивал и собирал команду. Ему не понравится критика. Так что единственное, что я могу сделать – взять свои эмоции под контроль.

– Хорошо, – соглашаюсь. – Одну минуту!

Высвободив руки, я мчусь к мангалу. На ходу оборачиваюсь и проверяю: сбежал или нет?

Нет, ждет меня. Легкая недоуменная улыбка – наверное, думает, что я тороплюсь продегустировать при нем, раз он так расхваливал.

– Артур, мне нужно что-то, во что положить шашлыки для Романа, – прошу мужа Тони.

– Момент!

Чем он мне нравится – никаких лишних вопросов. И всегда находит выход из положения.

Так было с Тоней, которая не восприняла их знакомство всерьез и замуж выходить за него не планировала. Так было с работой, когда он долго не мог устроиться в компании, которые хотел – взял и создал личный стартап. Это потом уже они с Тоней открыли свой ресторан, для души, так сказать. В качестве хобби.

Вот и сейчас он из ниоткуда выуживает контейнер для пищи и обнажает пару шампуров, чтобы его наполнить.

– А пахнет и правда безумно вкусно! – хвалю я искренне.

И под довольной улыбкой Артура мчусь обратно к мужу, который уже топчется у ворот.

– Вот, – вручаю ему контейнер. – Ты сам сказал, что очень старался. Так что будет справедливо, если ты тоже попробуешь!

– Мне попробовать первым? – ухмыляется он.

– Иди уже, – смеюсь я. – Я тебе доверяю.

Улыбка на его губах тут же тускнеет. Он долго смотрит в глаза и коротко роняет:

– Спасибо.

Всего одно слово. Но как будто тысячи скрытых слов в этих семи маленьких буквах. И десятки наших моментов из жизни:

– Я тебе доверяю, – говорю я, когда мы беремся за руки и я впервые вместе с ним прыгаю с парашютом.

– Я тебе доверяю, – говорит он, когда проспорил мне и расслабленно лег, чтобы получить свое наказание – полную депиляцию.

– Я тебе доверяю, – мои слова сквозь слезы, когда врачи один за одним твердят, что у меня не получится забеременеть, а Роман говорит, что они ошибаются.

– Я тебе доверяю, – его лукавая улыбка, когда я впервые после сдачи на права села за руль, а он на соседнее сиденье в качестве пассажира…

– Лиза! – выдергивает меня из воспоминаний голос подруги. – Иди сюда, хватит смущать наши ворота!

Улыбнувшись, возвращаюсь к подруге. И правда, что тут стоять? Роман уехал. Ну задумалась – с кем не бывает? Это все осень. Пора ностальгии.

– Чай свой пить будешь? – она кивает на чашку и заговорщически улыбается. – Я бы посоветовала пару минут потерпеть и выпить под шашлычок чего поинтересней.

Я трогаю чашку – совсем холодная, и с готовностью отодвигаю ее в сторону.

– Прислушаюсь к мудрому совету хозяйки ресторана!

– Вот и правильно! – хохочет Тоня.

– Тетя Лиза! Тетя Ли-иза! – ко мне подбегает Матвей, дергает за низ свитера и жалобно заглядывает в глаза. – Тетя Лиза, мой крестный уехал!

– Да, малыш, уехал.

Он выглядит очень расстроенным. Темные бровки домиком, ротик поджат, то и дело так тяжело вздыхает, что хоть самой садись с ним и плачь.

– Как же я теперь? – недоумевает он, разводя ручками. – Как я без него? Совсем один, получается?

Тоня, слушая нас, тихонько смеется. Артур с усмешкой приносит к нам шашлыки. Забавный такой малыш. Такой трогательный.

– Ну почему один? – ласково говорю я. – У тебя есть папа и мама. Ты совсем не один.

Он снова вздыхает. Оборачивается, смотрит на них. Согласно кивает. А потом манит меня пальчиком, чтобы я склонилась и громко шепчет, не сомневаясь, что его никто, кроме меня, не услышит:

– Это мама и папа, тетя Лиза. Это не крестный. С ним всегда весело. От него мне никогда не влетает. И конфеты он никогда не считает. А теперь его нет. Вот если бы… Тетя Лиза, когда вы приедете со своим мальчиком, чтобы мне не было скучно? Я бы с ним делился конфетами. Мы бы с ним играли, я бы ему даже игрушки свои подарил! Медвежонка. Ему бы понравился мой медвежонок?

Горловина свитера снова начинает душить и я слегка ее оттягиваю, чтобы вдохнуть чуточку глубже.

– Да, – я согласно киваю и прочищаю запершившее горло: – Уверена, он бы ему очень понравился. Ты знаешь что… ты присмотри за медвежонком. Пусть он пока поживет у тебя.

– Хорошо, – тут же широко улыбается мальчик. – Обещаю! Я прямо сейчас пойду посмотрю, как у него дела!

И уносится в дом.

Хорошее время – детство. Все просто, все простодушно, все от души. И все так беззаботно.

– Лиза, прости… – начинает Тоня.

– Перестань, – отмахиваюсь. – Все в порядке. Нет, правда в порядке. У тебя замечательный малыш.

Подруга медленно выдыхает. Артур тоже заметно расслабляется и приосанивается – мол, его работа!

Мы с Тоней переглядываемся и смеемся.

– Все, давайте уже наконец-то есть! – объявляет подруга. – А то все такие занятые – как бы еще кто по важным делам не ускакал.

– Я отключил телефон! – тут же оправдывается Артур.

– Ты ж моя умничка! – хвалит его жена и целует, от чего его суровое лицо немного смягчается. – Вот тебе за это первый кусок. Самый большой, самый красивый.

– Первый и самый красивый уже у Романа, – притворно обиженно жалуется Артур.

Это забавно. Потому что он высокий, крепко сбитый, как большой и суровый медведь. А сейчас больше напоминает медвежонка своего сына. Ну а что, если так обнимают, жалеют и так целуют – можно временно и сменить натуральный мех на искусственный.

– Вот тебе два! И еще… снова тебе. И это тоже тебе, – продолжает ворковать над ним Тоня, и подкладывать мясо тоже не устает.

Я с этим справляюсь сама. С шашлыками медлить нельзя. Вот они есть – и вот их нет. А вкусно! Действительно вкусно! И сидим мы хорошо и душевно. Даже дождик перестал стучать по крыше крыльца, чтобы не мешать посиделкам.

– Надо взять за правило по возможности собираться почаще, – подперев кулаками щеки, говорит Тоня. – Хотя вряд ли получится, конечно. Мы как раз подыскиваем новое помещение под второй ресторан. Потом ремонт… Когда и удастся? Ой! Разве что на день рождения Романа! От этого и он не отвертится. У него же скоро, да?

– Угу, – подтверждаю с улыбкой. – Даже соскучиться не успеем.

– А вы у нас будете отмечать? Ну, я надеюсь, что у нас, да? – Она игриво двигает бровями. – Обещаю пробить у владельцев хорошие скидки.

– Уверена, я бы с ними договорилась на куда более лучшие условия, – хмыкаю я. – Не знаю, Тонь. Мы еще не обсуждали с Романом. У него то дедлайны, то выставки. То вот, сама видела…

Она понятливо кивает.

У Романа – крупный бизнес. Их архитектурно-проектный холдинг разрабатывает проекты бизнес-центров, жилых комплексов, ТРЦ, мостов, отелей и даже аэропортов. Поэтому я и не возникаю особо. Тут, может, судьба самолетов решается! А я буду доставать его мелочами.

– Ладно, понятно, но если что… – закругляет тему подруга.

– Обязательно, – улыбаюсь. – Спасибо большое!

Обратно домой я возвращаюсь довольно поздно и на такси. Это понятное дело – машину же взял Роман.

Дома его нет. Пока была в гостях, сбросила сообщение, думала, может, он освободится пораньше и заедет за мной. Но он не ответил.

Я делаю чай и сажусь на подоконник у большого окна. Жду его. Во двор одна за одной въезжают машины соседей, но его нет.

Я то и дело смотрю на свой телефон. А потом… не знаю, что мною двигает. Я пишу сообщение. Ей.

«Что-то давно тебя не было слышно. Как прошел день?»

Она отвечает через пару секунд:

«Подозреваю, куда лучше вашего!!!»

Пальцы становятся влажными от легкого страха. Спина распрямляется так, что становится больно упираться в оконный косяк.

Заблокировать ее.

Заблокировать и забыть.

Так будет лучше всего.

Но я снова пишу, держа телефон двумя руками, чтобы не выскользнул:

«Как много эмоций… Ты что, на строгой диете?» «Вот еще! Но если вы переживаете, хватит ли у меня сил отбить у вас мужа, не беспокойтесь!! Докладываю – я сегодня очень вкусно поужинала! Так, что даже и не рассчитывала!!!»

Я отрываю взгляд от экрана, потому что строчки перед глазами начинают слегка сливаться в единую линию. Становится холодно. Так холодно, что я бы с удовольствием надела свитер, который мешал целый день.

Холодно, а воздуха не хватает.

Я приоткрываю окно.

Город гудит чужой жизнью, переливается огнями. Ветер гладит по волосам и усердно дует в лицо, как бы уговаривая – эй, ты чего? Приходи в себя. Видишь, как мы все тебе помогаем.

«И чем же?» – пишу, затаив дыхание.

На этот раз она тоже медлит с ответом.

Учится у меня. Копирует. Глядишь, и со знаками препинания поработает. Что только не лезет в голову, пока я жду от нее сообщение.

«Мясом, конечно! Вы же в курсе, что Роман любит мясо, не так ли?!»

Я закрываю окно.

Потому что меня начинает откровенно морозить.

«Конечно, дорогая, – пишу. – Как известно, кролики – это не только ценный мех…»

В ответ на свою провокацию я получаю ржущий смайлик и быстрый ответ:

«Ой, фу блин!! Фу-фу-фу!!! Я ем исключительно курицу!! Фу-уу!!!»

Я медленно выдыхаю и печатаю:

«Молодец, дорогая. Так держать. Спать будешь лучше. Тем более в одиночестве. А я пойду покормлю мужа его любимыми бычьими хвостиками»

И с улыбкой блокирую и этот номер.

Очередная пустышка.

Я пытаюсь дождаться Романа, но сон меня все-таки накрывает. Целый день на природе для городского жителя – это весьма утомительно. Много воздуха, много эмоций.

Он возвращается поздно.

Я не сразу понимаю, почему просыпаюсь – то ли от шороха, то ли потому, что почувствовала его присутствие.

Секунда – и я уже не сплю. Просто лежу, не двигаясь, не открывая глаз, прислушиваясь к своим ощущениям. К тишине, которая уже не пустая.

Негромкий гул вечно неспящего города за окном.

Мерное дыхание рядом.

Открываю глаза и вижу Романа. Он лежит на боку, подперев голову рукой. В одежде. Почему-то в той же одежде.

Смотрит на меня. Просто смотрит, как я на него.

Не знаю, сколько он уже так лежит. Хочу спросить его, как дела? Хочу спросить, почему не переодевается? Хочу спросить: хочет ли есть?

– Спи, спи, – шепчет он, будто прочтя все эти вопросы и отметая их одним махом.

Его пальцы ласково скользят по моим волосам, и мои глаза расслабленно закрываются.

Я слышу, как он осторожно поднимается с кровати. Слышу, как что-то вибрирует. Слышу, как он выходит из комнаты и тихо закрывает за собой дверь. И слышу его тихий голос:

– Нет. Нет, я уже все решил… Не нужно больше звонить. Нет. Я принял решение.

Глава 6

– Тебе глазунью или омлет? – спрашиваю я, услышав за спиной тихие шаги мужа.

Обернуться.

Нужно обернуться и посмотреть на него…

Но я пока не могу.

Полночи смотрела, всматривалась в родные черты. Изучала маленькие морщинки у глаз – обычно их видно, только когда он улыбается. Но ночь была неспокойной и для него тоже. Он хмурился, как будто гнал от себя тревожные сны или мысли, вот и проявились эти морщинки.

Полночи смотрела на него, а сейчас не могу.

Мне нужна пара секунд, чтобы собраться с духом и увидеть его глаза. Слишком много совпадений – духи, губная помада, его срочный отъезд из дома друзей, тихий ночной разговор с невидимым для меня собеседником.

– По-моему, у меня нет выбора, – говорит он с улыбкой в голосе, а потом подходит ко мне и легонько накрывает мою руку, которой я активно орудую венчиком, взбивая яйца.

Я медленно выдыхаю.

Разворачиваюсь и будто прыгаю в бурный поток, устав бродить по туманному берегу и гадать: есть ли тут острые камни? Если они есть, я хочу знать. Как минимум, чтобы взять удобную обувь.

– Всегда есть выбор, Ром. Например, я могу сделать омлет только себе. А ты, например, можешь не дожидаться скандала и сказать прямо, кто тебе звонит по ночам.

Его взгляд на доли секунды прячется за ресницами. И я уже накручиваю себя до чертиков, когда он согласно кивает. А потом достает из кармана спортивных брюк свой телефон и передает его мне.

Мелькает смутное подозрение, что там не будет этого вызова. Так просто стереть. И списать все на то, что мне все это приснилось.

– Так-так-так, – бормочу я, силясь удержать улыбку, которая то и дело соскальзывает. – Кто у нас тут? Кому тут не спится?

Это я так себя успокаиваю, пока открываю звонки на его телефоне. А когда вижу время и имя вчерашнего абонента, улыбка все же слетает. Но это от удивления.

– Папа? Тебе звонил папа?!

– Прости, я передам своей любовнице, что очень сильно разочаровал тебя из-за ее лени.

– Погоди, а… Почему он так поздно звонил тебе?

– И папе передам, что у него теперь тайминг, – хмыкает Роман, наблюдая за моим изумлением.

– Погоди… а вот это «я уже все решил… не звони мне больше… я принял решение»… – припоминаю обрывки его разговора. – Это вы о чем говорили?

– О моем дне рождения. Отец предлагал собраться у него. Я сказал, что мы будем на даче.

– «Не звони мне больше…» – это про дачу?

– Ну ты же поленилась встать, чтобы подслушать до конца, – он щелкает меня по носу и дополняет суть разговора: – Не звони мне больше по таким пустякам. Тем более так поздно. А то у меня очень ревнивая жена… Ага, сам в шоке и только узнал.

Я смеюсь. Пружина, сжимавшая сердце, наконец отпускает, и оно снова бьется. Бодро и весело.

Конечно, про ревнивую жену он папе не говорил, а только что сочинил. Зато остальное все – правда.

Даже не верится, нет, правда, даже не верится, что я хотя бы на минуту могла предположить, что Ромка мне изменяет!

– Хорошо, – выдыхаю я. – Хорошо, с этим разобрались. И я так поняла, что с тем, где мы будем отмечать твой день рождения – тоже. Хорошо. Я, правда, думала заказать для этого случая столики в самом лучшем ресторане города. Даже провела предварительные переговоры с хозяевами, которые обещали приличную скидку. Но пусть так. Пусть будет на даче.

Я делаю паузу и пытливо смотрю на него.

– Есть еще что-то важное, что ты мне забыл рассказать?

Роман пожимает плечами и без паузы уверенно отвечает:

– Нет.

– Прекрасно! А хочешь… – говорю я, воодушевившись. – Хочешь на завтрак красную икру?! Или рыбу?!

Он тепло улыбается.

Обнимает меня и признается куда-то в макушку:

– Не надо. Мне моей золотой рыбки хватает.

– Как удобно. Я все гадала, в чем сегодня идти на работу? А после такого признания я даже не против надеть чешую. Как на это смотрят твои синоптики?

– Сегодня дождь. Так что можно.

Золотой рыбке полагается только хвостиком крутить и сверкать, а не надрываться на кухне, так что завтракаем мы омлетом. Чай выпить не успеваем, потому что у Романа звонит телефон.

Усмехнувшись, он демонстрирует мне экран, шепчет: «с работы» и выходит из-за стола. Да, это правда. Хотя я даже не взглянула на имя абонента, но слышу обрывки его разговора, пока быстро все убираю.

– Какие планы на день? – интересуется муж, когда мы спускаемся в лифте. – Вижу, чешую ты дома оставила.

– Да, решила сегодня прогуляться в шкурке царевны-лягушки.

Я поправляю рукав малахитового свитера, который норовит выбиться из-под куртки. А потом решаю на этом не заморачиваться. Одета я просто, но удобно. Ворот с вырезом и не давит, джинсы комфортные. Кто меня будет рассматривать?

– Хочу заглянуть на пятачок с уличными художниками, – признаюсь я. – Мне не дает покоя картина, которую я упустила.

– Никогда не понимал твоего стремления тратить время и деньги на то, что никому не интересно.

– Мне интересно. И это не трата. Это вложения. И когда-нибудь они точно окупятся, – я угрожающе машу ему пальцем. – Вот увидишь!

– Думаешь, способ прожить до двухсот изобретут уже совсем скоро?

Я смеюсь.

Так, с улыбками на лице, мы проходим мимо Антона. Он тоже нам улыбается. А вот потом мы толкаем подъездную дверь и…

Первое, что я вижу – солнце. Яркое солнце, которое встречает нас лучиками в глаза. Ну это уж чтобы мы точно не усомнились.

– Наверное, с долголетием придется чуть-чуть подождать, – говорю я с сожалением. – Есть задача важнее – сначала бы синоптикам научиться с прогнозом угадывать.

Роман, как будто ему мало увиденного, проверяет погоду в мобильном. Пока он отвлекся и занят делом, я вручаю ему свой зонтик, который по его вине захватила из дома, и направляюсь к своей машине. Вот пусть теперь носится с ним, а то я точно забуду в багажнике.

Со двора он выезжает раньше меня. Улыбнувшись, сигналит и скрывается за воротами комплекса.

А я теперь тоже занимаюсь делами – смотрю на свое отражение в зеркале и вбиваю координаты в навигатор. Нет, дорогу я знаю, но так все же надежней.

И уже собираюсь ехать, когда телефон вибрирует сообщением.

Незнакомый номер – ну да, уже почти привычное дело. Вот только на этот раз я получаю не письмена, а яркую фотографию.

Мазнув по ней взглядом, я вижу Романа и какую-то незнакомую девушку. Ее лицо в кадр не попало. Ясно только, что это брюнетка. Волосы длинные, заколоты китайскими палочками с дешевыми голубыми камушками на верхушке.

Вокруг них идиллия – осень, желтые листья у ног, и они так тепло обнимаются, что солнце там лишнее.

«Могу сдать скидку на курсы по улучшению навыков в фотошопе», – пишу я.

После чего стираю и блокирую все сообщения и вызовы с незнакомых номеров. Да простят меня мобильные операторы за грядущее падение продаж по сим-картам!

Обычно уличные художники тусуются на двух улицах нашего города. Вернее, одна – это улица, а вторая – площадь. Но сегодня будний день, так что больше шансов встретить того, кого я ищу, именно на площади. Там всегда людно и много туристов. Правда, проблема припарковаться, но я с этим справляюсь.

Оставляю машину на паркинге крупного торгового центра и до точки просто прогуливаюсь пешком. Тем более что погода прям шепчет. Как и мое настроение. Постоянно хочется улыбаться.

Я даже не думала, что так сильно переживала. Вот вроде бы не впервые, и через такое я уже проходила, а почему-то на этот раз зацепило. Смешно – я даже вступила в переписку с той, которая мечтала бы занять мое место.

Милая, для этого нужно было родиться как минимум на десять лет раньше.

Уверена – это какая-то девчонка. Совсем неопытная, но очень-очень настырная и беспринципная врушка.

Ей просто нужно принять тот факт, что повезло мне, а не ей. Мне вообще довольно часто везет – с хорошим мужем, с его отцом, со своими родителями, с друзьями. Повезло заниматься любимым делом и иметь возможность тратить без зазрения совести на любимое хобби.

Это Роман так просто ворчит. Да, он не понимает моего увлечения. Искусство – это вообще не его. Предложи ему картину из Лувра, он скажет, что в нашем гараже и так уже тесно. Но он никогда не мешает. Более того, поддерживает, как может. Частенько – финансовыми вложениями. Или советами, как про маску.

До сих пор корю себя, что позволила перебить мой лот какому-то незнакомцу.

Но зато мне и сегодня везет – и художника я нахожу, как и надеялась, на площади города.

Их сейчас немного, всего пятеро. Но его потертые джинсы, свитер и этот беспорядок на голове весьма узнаваемы.

– Гриш, а как ты думаешь… – за пару шагов до моего приближения он отходит к приятелю по соседству, а я останавливаюсь и с интересом рассматриваю картины.

Они расставлены на небольших деревянных дощечках, которые он использует в виде подставок. Он любит пейзажи. Но не просто природу, а с какой-то историей или с каким-то надрывом.

На выставке были море, чайка и коршун. А вот белка сидит в ветках хвои, нагло грызет орешек, а по стволу дерева медленно подкрадывается змея. Или вот – закат, безумно красивый закат. Лучи солнца отчаянно слепят и прощаются с морской волной и исчезающими следами на горячем песке, которые она стирает, чтобы утром, когда солнце вернется, можно было написать что-то новое.

– Ох… здравствуйте! Это вы!

Я настолько засматриваюсь, что даже вздрагиваю от радостного голоса рядом с собой.

– Добрый день, это я, – улыбаюсь подошедшему художнику и киваю на его работы. – Очень красивые.

– Спасибо, – он улыбается в ответ. – А еще, по секрету… На продажу от них теперь даже можно что-то купить!

– Ух ты! И что вы купили?

Он дергает свой свитер, видавший виды, и со счастливой улыбкой хвастается:

– Новые краски и кисти!

Вот почему-то это его радость, а я тоже не могу перестать улыбаться.

– Ну что ж, – говорю я, снова взглянув на картины. – Может, и сегодня вам повезет? Мне приглянулась эта картина…

Я киваю на ту, где уходящее солнце, море, песок и такая ощутимая грусть, что ее как будто даже можно потрогать.

– Ой, нет! – тут же восклицает художник. – Нет, эту я вам не продам!

– Почему? – удивляюсь я.

Он какое-то время молча рассматривает меня, как будто что-то прикидывая в уме, а потом поясняет:

– Вам нужна другая картина. Как вы. Вам нужен рассвет! Не надо, не покупайте эту. Ко мне тут должен один потенциальный клиент подойти – ему отдам, а вам нет. Я вам новую напишу!

– Серьезно?

У меня даже дыхание перехватывает от восторга. Ой, хочу! Хочу такую картину! Хочу, чтобы он ее для меня написал.

– Хорошо, – подмигиваю. – Пишите. А о сумме договоримся!

– Напишу, – он подмигивает в ответ. – Но только в подарок.

– Да не надо, я же…

– А иначе никак!

Он тут же становится очень-очень серьезным, и у меня не остается шанса с ним спорить.

– Спасибо большое! – благодарю я.

– Это вам большое спасибо, – не остается в долгу. – Вы принесли мне удачу.

– Ну раз так, – я кокетливо улыбаюсь. – Не забудьте это отметить потом в своих мемуарах.

Он согласно кивает и улыбается.

– Ну все! – радуюсь я. – Будем считать, след в искусстве я тоже оставила – можно спокойно жить дальше!

– А то!

– И все-таки… – я приближаюсь к картинам. – Как у вас так получается?.. Они как живые… Честно, я бы все их купила!

– Поздно.

– Почему? – удивляюсь я.

– Потому, участник под номером два, что эти картины уже купил участник под номером один. То есть, я.

Резко обернувшись, я встречаюсь с серыми глазами незнакомца с аукциона, перехватившего тогда лот.

Глава 7

Он стоит в двух шагах от меня. Черные брюки, черный пуловер, черное распахнутое пальто. Но не потому, что жарко. Скорее, чтобы не сковывало движений.

Он высокий. У меня метр семьдесят, я в кроссовках, и мой взгляд на уровне его подбородка. Приходится чуть запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним глазами.

Сейчас он выглядит еще более мощным, чем мне тогда показалось. Возможно, из-за этой черной одежды. Или потому, что он сейчас близко.

Я чувствую легкий озноб от того, как пристально он смотрит в глаза. Он выглядит как пожиратель теней в этот солнечный день.

Строгий.

Холодный.

Овеянный запахом сандала, кедра и морозного ветра.

И все же глаза его слегка выдают – где-то там, в глубине этих серых омутов застыли осколки улыбки. Именно это помогает мне снова расслабиться.

– Купил? – удивленно переспрашиваю я. – По-моему, если картины еще не у вас, а у всех на виду, все не так однозначно.

Перевожу взгляд на художника.

– Вам за них уже заплатили?

Тот качает головой, хочет ответить, но мой соперник с аукциона делает это первым. Видно, что любит и привык доминировать. Низкий тембр голоса – как еще один штрих, который дополняет эту догадку:

– Я как раз за этим приехал. И за картинами.

– Какое приятное совпадение. Я тоже. – Снова смотрю на картину с закатом. – Она просто невероятная! Сколько вы за нее хотите?

Художник бросает на меня растерянный взгляд, и я незаметно подмигиваю. Но он все равно не решается озвучить сумму.

– Хорошая попытка, – слышу за спиной голос участника под номером один. – Но мимо. У нас уже договоренность с художником.

– Ай, – отмахиваюсь легкомысленно. – Это было необдуманным порывом, только и всего. Просто потому, что у мастера не было предложения лучше. А я могу его сделать.

– Вряд ли.

Голос мужчины звучит спокойно, без нажима, но с такой мощной уверенностью, что я на секунду теряюсь.

А потом вспоминаю слова мужа о том, что нужно уметь держать маску, и вдохновляюсь продолжить эту маленькую авантюру.

Глубокий вдох.

Выдох.

Улыбка.

Он мне должен хорошее настроение за прошлый аукцион. А сейчас мне так забавно за ним наблюдать.

– Скажите, – я снова обращаюсь к художнику, – сколько вам предложили за эту картину?

Он мнется, но все же бесхитростно признается:

– Целых пятьсот евро!

– Пятьсот?! – удивляюсь я. – Вы что же, продали это чудо дешевле, чем ту картину с аукциона?! Поверить не могу в такое преступление против искусства!

Оборачиваюсь к сопернику в порыве своего возмущения, и натыкаюсь на пристальный взгляд.

В нем нет осуждения.

Нет удивления.

Он смотрит так, будто на его глазах медленно рушится мир, и он впервые не знает, что с этим делать.

Ой, не могу… какой же чудесный сегодня день! Улыбка теперь просто не сходит с лица, хочется всех обнять.

Ну, почти всех.

– Я просто обязана исправить эту несправедливость! – говорю я, снова обернувшись к картине. – Даю тысячу, не торгуясь!

– Эмм… – это художник.

А у меня за спиной тяжелый вздох, как взмах черных крыльев и коротко, сухо:

– Полторы.

От неожиданности вновь оборачиваюсь и смотрю на соперника. Мне кажется, даже солнышко спряталось за случайно пробегавшее облачко, наткнувшись на этот взгляд. А тень, скользнувшая по его лицу, сделала черты еще более жесткими, угловатыми.

Холодно.

От него должно же быть холодно.

А мне жарко, и такой азарт, такая волна предвкушения накатывает, что меня едва не сметает от удовольствия.

– Две, – делаю новую ставку.

А вот сейчас стихло все – коллеги художника, птицы, гул машин в отдалении. Стучит только сердце. Вернее – два. Мое и художника.

Он уйдет.

Он сейчас развернется и просто уйдет.

Он договорился, он не должен сейчас торговаться. Моя игра закончится быстро и глупо. Нет, конечно, я что-то куплю. Хотя бы эту картину. Но мне бы уже так хотелось другую…

– Две с половиной.

Я медленно выдыхаю.

Делаю вид, что колеблюсь, что сомневаюсь – стоит ли? – но взгляд не отвожу. Нельзя. Если отвернусь, если даже просто моргну…

– Три… – выдыхаю чуть слышно.

Вообще-то я хотела сказать это громко, уверенно. Просто так получилось. Одно дело – надеть маску, а другое – ее удержать.

– Хорошая ставка.

У меня от волнения даже ладони потеют, а он спокоен, расслаблен.

Это провал.

Это точно провал.

Я прячу ладони за спину и задираю вверх подбородок – ну, если и падать, то с высоко поднятой головой.

На губах моего соперника мелькает понимающая улыбка, от которой меня бросает в жар. Я чувствую себя так, будто томлюсь в котле из отчаяния.

– Три с половиной. За все. Это моя последняя ставка.

Я жадно хватаю ртом воздух. И, кажется, впервые моргаю с момента начала наших торгов. Его ставка – как спасательный круг, который он бросает в котел. Я вдавливаю ногти в ладони, чтобы не выдать себя и притворно грустно вздыхаю:

– Ну что ж поделать… Ваша взяла! Ладно, до свидания, зайду в другой раз. Когда поплачу и переживу это горе.

Шагнув к художнику, я порывисто его обнимаю – мне можно, я же в печали, мне нужно сильное плечо, чтобы чуть-чуть успокоиться. Правда, тут еще непонятно, кому нужна помощь – плечи художника подозрительно расслабляются, а сам он выглядит так, будто готов упасть в обморок.

Один мужчина у моих ног уже был – это закончилось браком. Хватит, пожалуй.

– Как думаете, когда мне лучше зайти? Через пару недель? Через месяц? – спрашиваю жизнерадостно, чтобы и его немного взбодрить.

– Эм… Ой! – он светлеет лицом, когда понимает, о чем я. – Через пару недель уже можно, я думаю. Я буду очень-очень стараться! У меня теперь будет много хороших красок и кистей. И вы уж, пожалуйста, постарайтесь к тому времени упокоиться, ладно? Вам слишком идет, когда вы улыбаетесь.

– Хорошо, – соглашаюсь я и подмигиваю ему. – Обещаю, что тоже буду очень-очень стараться.

Оторвавшись от художника, я вижу перед собой растерянного, но очень счастливого человека. И прям делаю усилие над собой, чтобы уже не начать улыбаться. Но мне же еще нужно изобразить грусть для соперника.

– Что ж, – говорю я, обернувшись к нему. – Рада была с вами увидеться! То есть… В общем, прощайте!

Пока не наболтала еще чего лишнего, я спешу покинуть эту замечательную компанию.

– Мне тоже понравилось, – слышу низкий голос спустя пару шагов. – Только, номер два, в следующий раз, когда мы схлестнемся, не сдавайтесь так быстро.

Я даже с шага сбиваюсь.

От его наглости.

Высокомерия.

Этого «номера два».

И от его невыносимой уверенности, что у нас с ним будет этот следующий раз.

Я иду по площади совершенно счастливая. Меня все еще немного потряхивает, а на кончиках пальцев будто искорки пляшут.

– Капучино, пожалуйста, – прошу я, остановившись возле уличного бистро.

– Пенки побольше? – спрашивает парень, вовсю улыбаясь.

Веснушчатый, молодой, радующийся жизни, как я. Просто замечательная компания, чтобы перевести дух и насладиться победой.

– Побольше! – подтверждаю я, широко улыбаясь в ответ.

– Маршмеллоу добавить?

– Побольше!

Отхожу от него совершенно довольная, устраиваюсь у столика и наблюдаю, как маршмеллоу медленно растворяется, превращаясь в красивую пенку.

Нет, ну надо же, какая я все-таки молодчинка! Какая я умница! Как ловко обставила этого участника под номером один! И какая ирония, что это сделал участник под номером два! Уф-ф…

Хочется танцевать!

Как он смотрел…

Нет, кто бы видел, как он смотрел на меня…

До сих пор немного потряхивает, как будто я шагнула на оголенные провода.

На самом деле я бы легко его обскакала еще на аукционе, если бы меня не отвлекали всякими глупостями. Но тогда я бы не получила реванш.

Даже не верится, что у меня все так легко получилось. Да и он, наверняка, еще в шоке! Этот его взгляд на прощанье…

А тут я вспоминаю его улыбку, когда он назвал последнюю ставку, и до меня вдруг доходит…

Я торговалась, чтобы повысить цену первой картины. И повысила ее до трех тысяч. А он купил все – за три с половиной.

Все.

Не одну.

Кажется, я не помогла, а подставила художника. Если он давал пятьсот за одну, а там было около десяти картин…

И вот когда художник это тоже поймет… А он поймет, когда его эмоции улягутся, как и мои…

В общем, через две недели мне здесь лучше не появляться. Думаю, его ассоциации со мной точно изменятся. Вряд ли он мне подарит «Рассвет». А получить в подарок что-то типа «Лох года» или «На дне»… Нет, нет, не могу, против такой картины будет даже гараж!

Покаянно вздохнув, я достаю из сумочки апельсин. Яркий, чистится хорошо. А еще сладкий-сладкий. Я даже зажмуриваюсь от его вкуса. И вдруг слышу удивленное:

– Лиза! Поверить не могу! Это ты?

Открыв глаза, смотрю на Илону Кочевникову. Она стоит в паре шагов от столика – глаза огромные, осматривается по сторонам, как будто в шоке, как ее угораздило здесь оказаться. Идеальный макияж, укладка, ярко-красный шарф в цвет помады, дорогое пальто, туфли на шпильках, которые явно не предназначены для прогулок по брусчатке.

Она прищуривается от яркого солнца. Убедившись, что это все-таки я, опасливо подходит поближе. Прижимает к себе дорогую сумочку, чтобы ненароком не зацепиться за уличный столик.

– Я думала, что мне показалось… – бормочет она, брезгливо рассматривая шкурки от апельсина, дольку в моих руках и капучино с пушистой шапкой из пены. – На улице… здесь…

Я улыбаюсь. Илона – забавная. Ее муж работает в компании Романа, хороший специалист, на хорошем счету. Илона хорошо тратит его деньги. Впрочем, у нее и деньги папы имеются, так что она виртуозно это делает с детства.

Я удивлена этой встречей не меньше. Не думала, что она хоть когда-нибудь выходит из своей машины, чтобы пройтись рядом с обычными смертными.

– Привет, – говорю я. – А почему нет? Хороший день. Хороший капучино. Кстати, ты хочешь?

Она, поморщившись, смотрит на парня в бистро и сжимает свою сумочку крепче.

– А апельсин? – протягиваю ей дольку.

– Лиза, эти твои деревенские привычки… – вздыхает она. – Я иногда забываю, откуда ты родом. Но ты мне об этом неустанно напоминаешь.

Я смеюсь. Ну, потому, что я – городской житель, пусть даже мой родной городок и поменьше, чем этот. И да, я пару раз как-то ее поправляла, но поняла, что это бесполезное дело.

– Но я тебе даже завидую, – вдруг выдает она, любуясь своими ногтями. – Я тут с ног падаю, ношусь, как белка в колесе, а ты – кофе, апельсинка. На чили, на расслабоне. Поразительно просто!

– А куда мне спешить? Одно важное дело я сегодня уже сделала. Могу отдохнуть.

Илона какое-то время внимательно меня изучает, а потом удивленно пожимает плечами и сообщает:

– Лиза, не знаю, сколько с тебя стряс мастер, но тебя обманули. Никаких изменений не видно.

– Каких изменений?

– Ну а что ты сделала? Интересный маникюр? Новую прическу? Прости, выглядишь ты неплохо, но как обычно.

– А что в этом плохого? Мне нравится.

– Это понятно. Это хорошо. И в повседневной жизни даже симпатично.

– Спасибо, Илона, – усмехаюсь я.

– Но ты так спокойна… Не знаю, я, честно говоря, уже устала. Эта подготовка… Пока найдешь подходящее платье… Это выматывает. И хотела б отдохнуть, как ты – не могу!

– А куда ты так готовишься? – спрашиваю я с подозрением.

Нет, понятно, что если Роман пригласил их с мужем на день рождения – это его дело. Но мы не слишком близко общаемся, а мне бы хотелось, чтобы там были только свои. С Илоной же нужно постоянно быть на чеку, чтобы твоя самооценка не разбилась вдребезги. Слегка утомляет.

– Как куда? – удивляется она, встряхнув светлыми длинными кудряшками. – Естественно, на корпоратив «Вертикали». Семь лет компании – приличный срок. Понятно, что владелец – твой муж. Но и мой сделал достаточно, так ведь? Так что я не могу его подвести, я должна выглядеть на все сто. К тому же, там будут серьезные заказчики и инвесторы. Нужно произвести на них хорошее впечатление. Ничего не успеваю… А вечер уже в эту пятницу! Все будут с женами. Понятно – похвастаться, так что…

Она тараторит, тараторит, а я просто смотрю на нее. Просто смотрю, не в силах вставить хоть слово.

Смотрю и все еще улыбаюсь, как дура.

– Хотя да, – небрежно машет рукой Илона, – у тебя же, кажется, своя парикмахерская. Ты можешь не думать о прическе, тебе все сделают в любую минуту. Но платье… Лиза, кстати, может, мне зайти в твою парикмахерскую? Там как? Прилично?

– Салон, – поправляю машинально. – У меня два салона. Но зайти не получится, извини. У нас запись на месяц вперед.

– Надо же… – удивляется она. – Наверное, у вас огромные скидки. Или стригут начинающие. Ну ладно. Побегу. Это у тебя все схвачено, а мне еще нужно побегать. Пока, дорогая! Кстати, в «Люксус» за платьями не ходи. Я там все просмотрела – не на что глянуть. В таком точно на вечере не появишься!

– Угу.

Я вижу, как она уходит.

Еще долго смотрю ей в спину и на то, как развивается ее красный шарф.

Сжимаю ладонями холодную чашку с капучино. Делаю первый глоток. Почему он несладкий? Почему он такой несладкий?..

А в мыслях проносится утро – яркое, солнечное, но почему-то отдающее легкой горечью, как мой капучино.

«Есть еще что-то важное, что ты мне забыл рассказать?»

«Нет».

Глава 8

– У нас что-то случилось? – настороженно спрашивает Славик, рассматривая меня.

– Нет, с чего бы? – удивляюсь я. – Тебе что, бухгалтер что-то не досчитал?

Он оборачивается, проверяя, не подслушивает ли кто, а потом заходит в мой кабинет и прикрывает за собой дверь. Виден опыт – давно в женском коллективе работает. Если ты никого не видишь и не слышишь – это не значит, что никто не видит и не слышит тебя.

– Хорошо, – он задумчиво потирает лысину, подбирая слова, и кивает на два торта, которые я принесла. – Хорошо, я спрошу по-другому. Елизавета Матвеевна, у вас что-то случилось?

– Нет, с чего бы? – повторяю я машинально, но наталкиваюсь на его взгляд и сдаюсь: – Не знаю. Не думаю. Надеюсь, что нет, но…

Не люблю носить маски.

Не мое это.

Я устало выдыхаю и нервно кручу на пальце кольцо. На самом деле, после встречи с Илоной я не могу найти себе места.

До пятницы еще куча времени. Роман мог просто замотаться и забыть предупредить меня о корпоративе. Это самое логичное объяснение. У меня бы и тени сомнений не было, не начни я получать эсэмэски.

Мой телефон заблокирован на новые сообщения и звонки с незнакомых номеров. А сомнения вместо того, чтобы рассеяться, множатся с катастрофической скоростью.

– Я знаю, что я себя просто накручиваю, – говорю я, помедлив. – Но не знаю, что с этим делать.

Славик кивает.

– Зато я знаю, – заявляет уверенно он. – Не ешьте торт, Елизавета Матвеевна, иначе вам будет плохо.

– Да, наверное, ты прав, – соглашаюсь я. – Я не очень-то и хотела. Вот, девчонкам взяла. Думаю, пусть, они же много работа…

Договорить я не успеваю – Славик молча покидает мой кабинет.

Мужчины! У них психика слабая. Минутку поныла – сбежал. Удивительно, как некоторые из них решаются стать психологами.

А вот, кстати, массажисты и стилисты тоже ведь отчасти психологи. Они выслушивают клиентов, они пытаются им помочь, и зачастую им удается сменить не только образ, но и настроение. А иногда даже жизнь.

Но ничего, буду в следующий раз осторожней. У нас и так в коллективе только один мужчина. Не хотелось бы его потерять.

Я смотрю на торты – один шоколадный, второй с маскарпоне. Вот кто тебя не предаст! Вот проверенный и древний способ утешиться!

Но стоит мне потянуться к ленточке первого тортика, как дверь снова распахивается, и я опять вижу своего массажиста.

– Елизавета Матвеевна! – восклицает обиженно он. – Вы же мне обещали! Женщины! На минуту оставил – и уже поменяла решение. Нет, видя все это, я так точно никогда не женюсь!

– Да я только ленточку поправила! – вру я с жаром. – Она закрывала срок годности. А я в магазине не посмотрела. Вот, думаю, гляну, чтобы девчонки не отравились.

Ну а что, не хочу я нести ответственность за то, что кеды его пра-прадеда останутся гибнуть в шкафу, а не перейдут кому-нибудь по наследству. Зачем мне на душе такой грех? Ложь во благо – вроде бы чуточку меньше.

– Они? Отравились? – переспрашивает Славик. – Да от запаха их лаков и гелей, которыми они пшикают каждый день, у всего дома тараканы сбежали! А у меня, может быть, последние волосы выпали! А им все нипочем! Так что не переживайте, просроченным тортиком их вряд ли возьмешь!

– Ну, как скажешь, – покладисто соглашаюсь я.

И вообще, если подумать, есть в его словах доля правды. До того, как мы открыли здесь салон, соседи и правда были частыми клиентами санэпидстанции. А Славика на работу я брала с шевелюрой. Теперь из воспоминаний об этом – ксерокс его фотографии в паспорте. Но я была уверена, что он сам так постригся, выбрал себе новый образ. А поди ж ты… оказывается, всему виной вредное производство.

– Славик, – говорю ласково, – я проверила, со сроками все в полном порядке. Хочешь, я отрежу тебе кусочек побольше? Лучше два!

Ну, должна же быть хоть какая-то компенсация. Еще больше я платить ему не могу – сама разорюсь. Но выдать сладкую пилюлю – пожалуйста. Да и клиенты его щедро балуют чаевыми. Уверена, не последнюю роль здесь играет его брутальный образ, не только мастерство. Надо бы ему намекнуть. Успокоить.

– Елизавета Матвеевна, это, конечно, все очень соблазнительно… – он укоризненно качает головой. – Но у меня предложение лучше. Собирайтесь, я за вами!

– Нет, я тебе доверяю… Но ты не мог бы сказать, куда именно ты меня приглашаешь, чтобы я даже не сомневалась, что твое предложение превосходит мое?

– Конечно! – он горделиво выпячивает грудь. – Я отменил ближайшие записи на сегодня и приглашаю вас прилечь на свой стол!

– Неожиданно так… – бормочу я задумчиво.

Но пока я размышляю, Славик действует. Подхватив оба торта, он выносит их в коридор и кричит девчонкам, чтобы забрали.

– Теперь, когда вас ничего больше не соблазняет остаться… – говорит он и по-джентельменски протягивает мне руку.

Ну а я падка на такие жесты и знаки внимания, так что поддаюсь на уговоры, и мы перемещаемся уже в его кабинет.

– Располагайтесь, – командует Славик, когда я выхожу после теплого душа. – На ближайшие два часа мой стол в полном вашем распоряжении.

Он отворачивается и начинает зажигать свечи. Много свечей. А я взбираюсь на его рабочее место.

– Проворней, Елизавета Матвеевна. И с большим энтузиазмом. Я же вас не на казнь приглашаю.

– Это да, – соглашаюсь я. – Но все же прошу снисхождения. Я больше привыкла к приглашениям посидеть за столом, а не полежать на нем.

– Нашли что в пример приводить! Вам повезло, что эти ваши привычки не отразились на бедрах! Но ничего, попробуем вам привить новые… И не хмурьтесь, ради бога, не хмурьтесь, а то я отменю у себя еще одну запись!

Я тут же прислушиваюсь к его замечанию и стараюсь расслабить лицо. Я же владелец салона, в моих интересах, чтобы работники хорошо зарабатывали. Зачем нам подобные жертвы? К тому же, я столько не вылежу.

– Готовы?

Славик включает медленную релаксирующую музыку и после моего согласного вздоха оборачивается.

– У меня такое чувство, – говорю я, глядя на обилие горящих свечей и на то, как он потирает руки, – что ты все-таки подумываешь насчет казни и собираешься меня тут поджарить.

– Теперь, когда вы полностью в моей власти, не могу сказать, что это ложные ощущения, – он простодушно пожимает плечами и приближается ко мне. – Пару сотен калорий мы за время процедуры точно сожжем. Но у нас с вами другая задача.

– Правда? – приободряюсь я. – Какая?

Он склоняется надо мной. Широко улыбается. И шепотом, вкрадчиво, предлагает:

– Расслабьтесь, Елизавета Матвеевна. Просто расслабьтесь, закройте глаза и доверьтесь профессионалу! И пусть все ваши мысли очистятся…

– Ничего себе напутствие, – хмыкаю я. – Это важно, да?

– Очень.

Я вздыхаю, вспомнив про чашу монаха. Надо было ее все-таки не уступать номеру один. Хватило бы с него и картины. Но кто знал, что это такая важная вещь и мне самой пригодится?

А у него, наверное, чутье. У меня тоже, конечно. Ну, я так думаю. Но у него к чутью еще и хватка. Мне бы тут поработать.

– Не хмурьтесь, – просит Славик. – Не думайте о том, что вас так расстраивает. Расслабьтесь. Мысли – река, которой управляете вы. А сейчас отпустите ее. Пусть течет. Просто наблюдайте. Смотрите. И все. Это чистый, прозрачный поток… отпустите его… пусть он тоже от вас отдохнет…

Под умиротворяющий голос массажиста я откидываю мысли о незнакомце с аукциона, послушно закрываю глаза и пытаюсь расслабиться.

– Вряд ли у меня, конечно, получится, – предупреждаю на всякий случай.

– Не переживайте, – успокаивает он. – Я о вас позабочусь.

Я слышу, как он отходит от стола. Слышу, как тихо открывается какая-то дверь – видимо, холодильника, потому что по плечам ползет змейка холода. А потом мои ноздри вдруг улавливают запах спелого апельсина.

Открыв глаза, я вижу, как Славик старательно чистит фрукт.

– Представьте себе что-то приятное, – советует он, аккуратно раскладывая шкурки возле свечей. – Представьте, что вы не здесь.

Улыбнувшись, я снова закрываю глаза. И к своему удивлению, спустя какое-то время действительно представляю, что я дома, с родителями, мне пять или шесть, лето, жара, а я мечтаю, чтобы скорей Новый год. Потому что тогда у нас в доме обязательно появятся апельсины.

– Знаете, еще мой пра-пра-пра-прадед говорил, что… – доносится до меня голос Славика сквозь легкую дымку тумана.

Но стоит ему начать свой массаж, как дымка тумана становится гуще, и я окунаюсь в нее, так и не узнав, что говорил предок Славика.

А жаль. Что-то мне подсказывает, что он знал толк не только в хорошей обуви, если его до сих пор вспоминают с таким уважением.

Жарко.

Сначала тепло, а потом становится очень жарко. Настолько, как будто я стою в языках пламени.

Пламя…

Да, это пламя… яркое, жаркое… пламя…

Хочу выбраться – не могу. Хочу крикнуть – не получается.

Горло сжимается.

Кожа начинает шипеть.

А даже шагнуть не могу.

И вдруг кто-то с силой выталкивает меня.

«Тише… тише… – доносится его голос. – Тебе не нужно бояться… Ты не сгоришь… Я тебе не позволю…»

Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на огонь, убедиться, что он далеко, что я в безопасности.

И с ужасом вижу, что в огне… медленно исчезает… Роман… Просто сгорает в нем у меня на глазах…

– Елизавета Матвеевна! Елизавета Матвеевна! – доносится до меня сквозь огонь чей-то знакомый голос.

И меня будто касается море.

Влажное, освежающее, выдергивающее из пут пожирающего огня.

Открыв глаза, я вижу Славика и облегченно выдыхаю. Слава его предкам, мне все это только приснилось!

– Ну как отдохнули? – спрашивает он, изучая мое лицо.

– Замечательно поспала, – говорю я, проворно поднимаясь с его стола. – Но мало! Теперь хочется больше и на любимом матрасе. Спасибо! Пойду-ка я, пожалуй, домой.

– Вот и правильно, Елизавета Матвеевна, – довольно подхватывает Славик. – Вот и замечательно. Идите. Отдохните. Выспитесь. Главное – ни о чем плохом не думайте.

– Да как я могу? О каком плохом? – изумляюсь я. – Я – счастливый человек! У меня есть возможность спать даже днем!

– И при этом доход ваш не падает, – добавляет он, улыбнувшись.

Я киваю и улыбаюсь в ответ. И правда, это я хорошо устроилась! Да и вообще, такой пустяковый повод для переживаний придумала! Это потому, что у меня все хорошо – не иначе, вот и потянуло на драму.

Единственное, ну такое, прямо мизерное замечание, скорее даже придирка… Я чувствовала бы себя еще более счастливой, если бы не ломота во всем теле. Славик – кудесник, я во время массажа действительно забыла буквально обо всем – настолько сильно расслабилась.

Мозг отдохнул. А вот тело… Такое ощущение, что его разобрали по косточкам и сухожилиям и по памяти сложили обратно. И вот, теперь заново к нему привыкаю.

Но ничего. Это ничего. Зато меня посещает светлая мысль – не накручивать себя, не строить про себя какие-то заговоры, а посмотреть своему страху в глаза.

Мне даже смешно от этой напыщенной фразы. Боже мой, «посмотреть своему страху в глаза»! А на самом деле все будет просто и очень даже приятно, потому что я собираюсь поехать на работу к Роману.

– Ох… – выдыхаю, чувствуя легкую сладкую боль, когда усаживаюсь в машину и устраиваю ногу над педалями.

Немного разминаю стопу, привыкая к этому ощущению. И, улыбнувшись, машу рукой девчонкам, которые наблюдают за моим отъездом в окошко. А в это время у них за спинами происходит настоящее покушение, потому что я вижу Славика, нож и два торта, оставленных без присмотра.

Настроение у меня снова замечательное. Его не портит даже начавшийся дождь. Похоже, синоптики уже начали потихоньку угадывать. Значит, и решение проблемы долголетия не за горами.

Делаю музыку громче, услышав знакомые ноты. Ох, люблю эту песню Ильдара! И про дождь как раз. Вернее, не совсем про дождь – про любовь, про мужчину, который в неволе вспоминает родные края и любимую. Но и про дождь тоже ведь.

Не знаю, почему он написал эту песню. Вроде бы молодой и опыта у него такого не было. А вот любовь, видимо, есть. Потому что трогает просто до слез:

– За окном снова дождь, сильный ветер, – доносится из динамиков приятный голос с хрипотцой. – Унесет письмо в небытие… Я хотел бы забыть всех на свете… Только жизнь возвращает к тебе…

Я выруливаю на парковку у знакомого бизнес-центра. Дворники весело машут, слизывая капли с лобового окна. Вытягиваю ключ, вскользь думая, что зря я отдала утром зонтик Роману. Сейчас как промокну!

А и не страшно.

Пусть потом согревает меня!

Толкаю дверь машины, готовая выйти, и вдруг мой взгляд выхватывает яркое желтое пятно у дверей бизнес-центра. Машинально отмечает и другие детали – девушка, худощавая фигура, высокие каблуки черного цвета с красной подошвой, модное пальто болотного цвета. Беспечно сбегает по ступенькам, а на последней оглядывается и посылает воздушный поцелуй кому-то, кто остается внутри бизнес-центра.

Кому точно – не видно.

Дождь.

Расстояние.

Но это мужчина.

Мужская фигура.

Развернувшись, она бойко мчится под неугомонными каплями.

Какие у нее длинные ногти. Под цвет дорогих туфель – черное с красным. Немного вызывающе. И одновременно красиво.

Наверное, она тоже красивая?

Не знаю, не вижу ее лица. Далеко. Слишком далеко от меня. И дождь-зануда. А дворники уже отдыхают, и только наблюдают, как я.

Но даже если я снова попрошу их помочь – ее лица не увижу. Потому что его скрывает зонт.

Ярко-желтый.

Который я узнаю из сотни, потому что долго его выбирала.

И потому, что он – мой.

Глава 9

– Это ничего не значит, – убеждаю себя. – Это вообще ничего не значит.

Дождь начался внезапно, Роман просто дал зонт одной из сотрудниц. А я веду себя как ревнивая жадина.

Подумаешь – прошлась девушка с моим зонтиком! У меня дома и другие имеются.

Я снова толкаю дверь машины, и даже ступаю ногой на асфальт, но вдруг замечаю, что мужчина, который стоял у двери бизнес-центра и которому посылались воздушные поцелуи, выходит на улицу.

И его я узнаю еще быстрее, чем зонтик.

Сердце начинает стучать как сумасшедшее. Удары такие громкие, что глушат все вокруг – дождь, машины, голоса. Только гул. Тупой, глухой гул, от которого кружится голова и подкашиваются ноги.

Я поспешно ныряю обратно в салон. Ну, так, как могу. Неуклюже. И настолько нелепо, что корпус в машине, а нога остается на мокром асфальте. Но я не чувствую влаги. Не чувствую холода.

Не чувствую ничего.

Тело словно немеет, становится чужим, непослушным. Я не могу даже двинуться. Только пальцы с силой вжимаются в руль, а глаза зажмуриваются. Чтобы не смотреть на него сейчас. Чтобы не слышать, как он кому-то роняет в трубку:

– Я передумал. Еду. Да, к тебе. Не домой же.

Чтобы не видеть, как он поспешно пересекает кусок огромной парковки, садится в свою машину и резко срывается с места. И чтобы перед моими глазами перестал мелькать желтый зонт.

– Это ничего не значит, – отстукиваю зубами, потому что меня начинает морозить.

Холод ползет снизу вверх. Ледяной, липкий, забирающийся под кожу.

– Это вообще ничего не значит. Ни капельки…

Не знаю, сколько я так сижу. Но когда возвращаюсь в реальность, оказывается, что моя нога уже не на асфальте, а в луже. Весьма символично, не так ли?

Пока еду домой, радуюсь легким болезненным ощущениям – они хорошо отвлекают от мыслей. Заставляют сосредоточиться на дороге.

Машины.

Как много машин в нашем городе.

И все к кому-то спешат. А я? Куда спешу я? Стрелка на спидометре будто застыла во льду, а в нем страшные цифры.

– Дура! – слышу я вдруг чей-то крик, резкий и злой. – Рехнулась совсем?!

Я вздрагиваю. Мир возвращается – яркий, громкий, дождливый. Я на автомате резко нажимаю на тормоз и успеваю остановиться до пешеходного перехода, по которому идет какой-то мужчина. Он-то мне и кричал.

Руки дрожат. Мелко, противно, как у алкоголика на ломке. Я сжимаю руль сильнее, пытаясь остановить дрожь, но она только усиливается, разливаясь по всему телу.

По спине ползет липкая змейка страха от осознания, что я могла натворить. Дорога не прощает ошибок. Не прощает, когда ты не с ней. Эгоистичная, ревнивая, если ты на нее ступаешь, она берет тебя без остатка.

– Простите, – с трудом шевелю я губами.

И после гудка кого-то нетерпеливого сзади медленно трогаюсь с места. Всю оставшуюся дорогу до дома я буквально ползу.

Сначала на колесах. Потом на ногах. Мне почему-то смешно, когда я ловлю у себя эти мысли. Смешно до слез. До истерики. И настроение какое-то пьяное. Я давлю смех, закусывая губу до боли.

Выйдя из машины, задираю вверх голову и усмехаюсь своей наивности, когда вижу на пятнадцатом этаже наши темные окна.

Оказывается, я все-таки на что-то надеялась.

На то, что ослышалась – дождь такой громкий. На то, что приеду – а муж уже дома. На то, что этот сумасшедший день просто сотрется из памяти, как сон в кабинете у Славика.

Огонь…

Почему мне приснился огонь, если дождь… всюду дождь, даже у меня на душе?..

– Вы совсем промокли, – укоризненно говорит консьерж, когда я появляюсь в вестибюле подъезда.

– Совсем, – соглашаюсь я, натянуто улыбаясь.

Сейчас, когда я вышла из-под дождя, я чувствую такую усталость, что кажется и шага больше не сделаю. Поэтому я подхожу к стойке Антона, чтобы дать себе передышку.

– Хотите чая? – предлагает он, проследив за тем, как стекает с моей одежды и прически вода.

– Спасибо, – качнув головой, теперь я по-настоящему улыбаюсь. – Я думала, вы предложите мне швабру с ведром, чтобы я за собой убрала.

– Не могу, – усмехается он. – Сам не в курсе, где они прячутся.

– Ну ладно, тогда хорошего вечера.

– Хорошего вечера, – эхом откликается он.

Я разворачиваюсь – и меня едва не сносит. Черное пятно, стремительное, как выстрел. Аж дух перехватывает.

– Простите, – звучит извинение, а голос резкий и напряженный.

Таким не извиняются, а требуют больше не путаться под ногами.

Но я не придираюсь, не придираюсь.

Просто киваю, глядя на смутно знакомого парня. Высокий, черноволосый, лет двадцать пять или тридцать. Руки в татуировках. На одной кисти жуткий череп. На шее какие-то крылья. Да он и сам словно ворон – черная куртка, черные джинсы, черные тяжелые ботинки. Неудивительно, что он так стремительно перемещается. Только белые тюльпаны в охапке – как вспышка света среди всей этой черноты.

По-моему, это наш сосед по этажу. Мы пересекались всего пару раз, так что я не уверена.

Конечно, если бы я увидела его, как сейчас – в этом готическом стиле и с охапкой белых тюльпанов, я бы его точно ни с кем не спутала.

– Ничего, ничего, – отмахиваюсь и освобождаю ему дорогу. – Летите свободно.

Уголок его губ задирается в подобии легкой улыбки. Он согласно кивает и идет к выходу, продолжая с кем-то общаться по телефону.

– Где ты? – обреченно вздыхает он. Замедлив шаг, слушает абонента, а потом сухо роняет: – А сейчас замри и просто жди. На месте. У меня к тебе одна просьба – не вляпайся еще во что-то, пока я доеду. Да, я еду. К тебе. А куда еще? Ты что, оставила мне варианты?

Я невольно напрягаюсь, уловив обрывки его разговора. Просто некоторые фразы… резонируют. Эхом, болью и узнаванием.

«Да. Еду. К тебе. А куда еще?»

Слова впиваются в уши словно осколки. Те же. Один в один. Интонация та же.

– Не домой же, – тихо бормочу я, глядя в спину незнакомого парня.

И вдруг он оборачивается.

На секунду мне кажется, что он услышал меня. Я перевожу взгляд на Антона – мол, я тут ни при чем, я вообще тут просто болтаю.

Еще большей неожиданностью для меня становится то, что мой предполагаемый сосед делает два быстрых шага ко мне и протягивает букет из белых тюльпанов.

– Уверены? – уточняю я, глядя ему в глаза. – Может быть, есть тот, кто их ждет?

– Тому, кто их ждет, нужно чуть-чуть повзрослеть, – говорит он с толикой сожаления. – Понять, что не в сказку попала.

– Не обещаю, что букет простоит.

– Подходит.

Усмехнувшись, он передает мне цветы и, быстро шагая, выходит из подъезда. А вскоре раздается отрывистый рев мотоцикла.

– И что это? – интересуюсь я у Антона, вдыхая легкий запах нежных цветов.

Он по-доброму улыбается и доходчиво мне поясняет:

– Любовь. Без сомнений.

– Любовь, – соглашаюсь я.

Иду к лифту. Медленно. Тяжело. И каждый мой шаг будто повторяет мне тихим эхом, собирая маленькую мозаику из разрозненных пазлов:

«Я передумал. Еду. Да, к тебе. Не домой же.»

«Да. Еду. К тебе. А куда еще?»

«И что это?»

«Любовь. Без сомнений».

«Любовь…»

Дома я едва нахожу в себе силы, чтобы поставить цветы в вазу. Руки все еще дрожат – лепестки скользят, стебли не слушаются. Душ принимаю на автомате – горячая вода, но холод внутри не уходит. Переодеваюсь. Ложусь в постель.

Глаза слипаются. Тело требует отключиться. А сна нет. Давящую тишину разбавляют часы, как будто пытаются меня убаюкать. И, наверное, у них получается, потому что я не слышу, когда Роман возвращается.

Просто открываю глаза, а он уже здесь. Стоит в дверях спальни, прислонившись плечом к косяку. Силуэт неподвижный, будто вырезанный из темноты.

Ждет, когда я проснусь.

Ждет, но не решается разбудить.

Свет из коридора падает на его лицо, высвечивая резкие линии скул, тень под глазами. Он выглядит усталым. Измотанным. Осунувшимся. Но почему-то спокойным. Слишком спокойный. Как человек, который уже принял решение и теперь просто ждет, когда все закончится.

Собравшись с духом, я сажусь, подтягиваю к себе колени, обхватываю их руками, сцепив пальцы в замок, и спрашиваю:

– Ты хочешь мне что-то сказать?

Глава 10

Он слегка опускает голову, словно подбирает слова. Я не знаю, как долго он молчит – возможно, доли секунды. Но все это время я не дышу. Просто смотрю на него. Смотрю и боюсь услышать ответ.

Глаза начинают болеть от рези, потому что моргнуть я тоже боюсь. Вдруг он исчезнет? Вдруг все рассыплется? Вдруг я услышу то, что не смогу пережить?

В последний раз так страшно мне было, пожалуй, когда я в первый раз прыгнула с парашютом. Он же был и последним.

Такие же ощущения – на грани, перед прыжком, только за спиной нет страховки и крепких объятий Романа.

Пустота.

Зыбкая, пугающая до чертиков и онемения пальцев.

– Ром… – прошу его, подталкиваю, потому что балансировать дальше невыносимо.

Я падаю. Медленно, бесконечно долго падаю в пустоту.

Он поднимает голову – и я, не веря глазам, вижу улыбку. Его улыбку. Беспечную. Ироничную. Словно ничего не случилось.

– Хочу сказать, да, – он согласно кивает. – Вернее, спросить. Цветы на кухне – ты их купила сама?

Я удивленно моргаю.

Раз.

Второй.

Пытаюсь понять, правильно ли я услышала.

– Цветы?

До меня не сразу доходит, о чем он. С трудом удается сфокусироваться и вырвать из памяти нужные кадры.

– Нет. Подарили.

– Вот как? Кто?

В его голосе нет ревности или напряжения. Только легкое любопытство.

– По-моему, наш сосед. Но я не уверена. Он собирался подарить их своей девушке, но, кажется, они поссорились.

– Отлично! Значит, у меня есть шанс все исправить.

Я не понимаю, при чем здесь цветы. Не понимаю, о чем он. И что он собирается исправлять. Сердце колотится все быстрее, стучит в висках, в горле, на кончиках пальцев.

Но он поясняет:

– Если жена начинает покупать себе цветы сама – это плохой знак для мужа.

– А если ей дарит цветы не муж?

– Смотря кто. Но ты права – тоже не лучше.

Достав телефон из кармана брюк, он быстро щелкает по нему пальцами – наверное, проверяет пропущенные сообщения.

Он выглядит расслабленным – в отличие от меня. Меня напряжение буквально выкручивает, и я понимаю, что долго не продержусь.

– А еще плохая примета, – говорю я, не сводя с него взгляда, – отдать свой зонт мужу в солнечную погоду. Обязательно пойдет дождь.

– А ты не верила, – хмыкает он, потеряв интерес к телефону.

Взгляд прямой, ни толики напряжения.

– Я сегодня за ним заезжала, – выпаливаю. – Вернее, я заезжала к тебе в офис, но…

– Мы что, разминулись?

– Почти. Я подъехала. Припарковалась. Но сначала я увидела какую-то девушку с моим зонтом. А потом – как ты уезжаешь.

Он тепло улыбается:

– И заходить в офис причин не осталось.

Он сбивает меня этой расслабленностью, этой улыбкой. Я как будто схожу с ума. Мне кажется, что он врет. Я чувствую, что он врет. Но он смотрит так спокойно, тепло, по-родному, что я хочу ему верить.

А еще мне хочется выдохнуть. Перестать бояться. Так хочется, чтобы все было, как раньше – просто, легко и понятно.

– Зонт… – перевожу дыхание и все-таки продолжаю: – Мой зонт… Кому ты его отдал?

– Одной из наших сотрудниц.

– А куда ты так торопился? «Я еду. К тебе. Не домой же», – припоминаю его же слова.

– И снова ты не дослушала, – журит мягко он. – Естественно, не домой. У меня была деловая встреча.

Сделав два шага ко мне, он склоняется и срывает с моих губ поцелуй.

– А домой я очень хотел. И если бы знал, что ты тоже освободилась, наплевал бы на встречу.

Он так близко, что я вижу каждую его черточку. Вижу маленькие рыжеватые линии в его карих глазах. И меня, словно коконом, окутывают его тепло и спокойствие.

– Не хочу, чтобы ты переживала, – шепчет он, ласково ведя пальцами по моим скулам. – Тем более из-за меня.

Все мои подозрения кажутся просто тупостью. Паранойей. Глупой и жалкой паранойей. Мне смешно и одновременно стыдно. И хочется все поскорее забыть.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Верни обратно мой зонт – и не буду.

Он улыбается.

И целует так нежно, что у меня, наконец, разжимаются пальцы и, кажется, я снова начинаю дышать.

Дышать – на полную, и без привкуса этого жуткого страха.

– Я в душ, – шепчет он, обрывая свой поцелуй.

Мне не очень хочется его отпускать. Вообще не хочется. Но он уже поднимается с кровати и выходит из комнаты.

Я откидываюсь на подушки и с удовольствием слушаю, как шумит вода в ванной комнате.

Нужно выбросить эту плохую привычку – подслушивать. Никогда не узнаешь правды, только изведешь себя подозрениями.

Смешно.

Как же смешно – такого себе напридумывала!

Подняться с кровати меня вынуждает звонок в дверь. Машинально бросаю взгляд на часы – хм, поздно для незваных гостей.

Посмотрев в глазок, вижу незнакомого парня с огромным букетом из роз. Может, ошиблись с доставкой?

– Добрый день. Вересова Елизавета Матвеевна? – спрашивает парень, когда я ему открываю.

– Да.

– Это вам!

– От кого? – любопытствую я с подозрением.

– Тут записка.

Ох, надеюсь, не от соседа? Если да, надо бы ему намекнуть, что, хотя я в сказки не верю, но повзрослела больше, чем ему подойдет. Да и муж будет против.

– Спасибо большое.

Закрыв дверь за курьером, я прижимаю к себе огромный букет. Розы пахнут как сегодняшний день – пьянящей сладостью и дождем. Открываю маленькую записку дрожащими пальцами и с улыбкой читаю короткое сообщение:

«Исправляюсь…»

Подписи нет – и не надо.

Я с удовольствием снова вдыхаю запах цветов. Невероятные. Восхитительные. Самые-самые лучшие!

Пройдя на кухню, я выбираю для них высокую вазу с ручной росписью. Этим цветам подходит только такая.

Набираю воду, размещаю букет.

Вот так.

Вот так хорошо.

Правда, лучше бы их перенести в комнату. Да, точно, хочу, чтобы они были в комнате. Вот только теперь их будет нести тяжело.

Прислушиваюсь. Ага, вода в душе стихла.

– Ром!

Он не отвечает, и я иду в комнату.

Но его там нет.

Я уже собираюсь зайти во вторую, но вдруг замечаю его силуэт на балконе.

Темно, потому и не увидела сразу.

Делаю шаг к нему, и будто напарываюсь на невидимую стену, когда неожиданно замечаю – дым. Сизый дым. Он окутывает его пальцы, медленно стелется над балконом, тянется к ночному небу и исчезает…

Движения у Романа неспешные, слегка заторможенные.

А в мое сердце снова закрадывается тревога. Так же заторможено, медленно. И так же настойчиво – как сизый дым, ползущий вверх к облакам.

«Ненавижу дым! Терпеть его не могу. Может, бросишь?» – тут же проносится в памяти.

«Да легко! Между ним и тобой я, естественно, выбираю тебя!»

Он действительно бросил.

Выбрал меня.

И не курил десять лет.

Глава 11

– Уф-ф, как вкусно пахнет! – Роман появляется в дверях кухни, уже после душа, в белой рубашке и синих брюках.

Волосы еще слегка влажные, на висках блестят капли. Он с улыбкой обводит взглядом стол, на котором стоят сырники и сметана.

– Садись, – говорю я. – Рада, что у тебя наконец-то есть аппетит.

Я тут же жалею о сказанном, потому что он перестает улыбаться. Лицо словно застывает. Секунда – и мелькает ощущение, что сейчас он вообще раздумывает: остаться или уйти.

– Садись, садись, – повторяю я торопливо. – Вот, как раз чай твой готов.

Я ставлю на стол две чашки – слишком резко, чай едва не расплескался на стол. Быстро улыбнувшись, первой усаживаюсь за стол, подавая пример.

Роман кивает на чашки и, садясь напротив меня, шутит:

– Даже с учетом, что чай едва не разлился, здесь все равно хватит двоим.

Я деловито накладываю ему в тарелку сырники, достаю и подаю салфетку. Потом себе. Руки двигаются сами, на автомате, словно я играю в какой-то пьесе, где все, кроме меня, знают закономерный финал.

Такие странные мысли…

Обычное утро.

Это самое обычное утро. И я просто стараюсь вести себя как всегда, чтобы не выдать волнения. Хотя за эту неделю мы с ним буквально сроднились.

– Лиз?.. – окликает Роман.

Перестав суетиться, я поднимаю на него взгляд. Невероятно красивый. И невероятно далекий, хотя я могу легко коснуться его.

Не знаю, что чувствует он. А я… Каждая клетка тела буквально кричит: мы – близкие люди!

Близкие. А близости нет.

Мы каждый день вместе. Но в последнее время каждый будто сам по себе.

– Что-то случилось?

Пожимаю плечами. Да что случилось? Трудно сказать. Сегодня пятница. Та самая пятница, которую я всю неделю ждала. Ждала, когда он мне скажет про корпоратив.

Ничего.

Собирается на работу, как ни в чем ни бывало.

– Я просто задумалась.

– Судя по твоему взгляду, о чем-то серьезном, – хмыкает он. – Не поделишься?

Может, действительно замотался и просто забыл? Ну а вдруг? И если я его подтолкну…

– Охотно поделюсь. Вот, думаю, что тебе подарить?

– На день рождения?

– А что, – тут же хватаюсь я за возможность, – есть еще важный повод, о котором я забыла?

Смотрю на него в ожидании. Пульс учащается, бьет по венам в молитве – ну давай, ну скажи! Ну давай же!

Он удивленно качает головой и с улыбкой откидывается на спинку стула.

– Лиза, – журит мягко, – нашла, чем себе голову забивать! Я – счастливчик! Я получил все, что хотел!

Его взгляд становится откровенным.

Неспешно, с удовольствием, ползет по моему лицу, опускается к шее. Задерживается на вырезе свитера.

От него становится тепло. Тепло и немного не по себе. Потому что меня злит эта недосказанность. Бесит, что он молчит.

Я чувствую себя какой-то беспомощной, лишней. И тело реагирует так же – вместо того, чтобы расслабиться, я напрягаюсь и поправляю свитер, хотя он сидит безупречно.

– А если серьезно, Ром, – продолжаю я. – Чего ты от меня ждешь?

– Ничего.

Я вскидываю на него взгляд и вижу улыбку. Он протягивает свою руку, сжимает мои пальцы, до легкой боли, так, как умеет лишь он – ощущая границы и давая понять, что он здесь.

– Ничего больше, Лиз, – поясняет он. – Ты дала мне даже больше, чем я ожидал.

Я замираю, а сердце пропускает через себя – сообщения от поклонницы, сигаретный дым и эти слова.

Вкупе это все звучит как прощание.

И настолько пугает, что я взрываюсь весельем. Весельем и радостью – она буквально фонтанирует в каждом слове. Слишком ярко. И очень фальшиво:

– Нет, нет, я от тебя не отстану! Ну в самом деле, Ром, скажи. Не могу же я подарить тебе еще одну зажигалку!

Он хмыкает.

Это его увлечение – собирать красивые зажигалки. Может быть, они помогают ему удерживать контроль над вредной привычкой. Вернее, помогали, потому что за эту неделю я не раз слышала от него запах сигаретного дыма.

Легкий. Едва уловимый. Тайный. И оттого еще более противный, чем раньше. Дома он не курил. Тот раз был единственным, как будто ему было невозможно сдержаться. Но, к сожалению, не был последним.

Я бы подарила ему десятки, сотни новых зажигалок – лишь бы он опять бросил.

– Не надо, – слышу мягкий, но четкий отказ. – Свой самый яркий огонь я уже поймал.

«И хочешь его отпустить?» – рвется наружу вопрос.

Но я молчу.

Улыбаюсь.

И все еще жду.

– Все, – разрывает он напряженную тишину и наш зрительный контакт. – Все, Лиз, мне пора. Сегодня нужно приехать пораньше.

Поднявшись, он быстро целует меня и уходит. Я смотрю прямо перед собой. В одну точку.

И только когда за мужем закрывается дверь, понимаю, что рассматриваю его тарелку. И сырники, к которым он не притронулся.

Я убираю со стола. Накидываю куртку. Обуваю кроссовки. А потом вдруг вспоминаю чужие туфли с красной подошвой. И мелькает мысль – черта с два! Черта с два у тебя это получится! Хватит того, что ты присвоила зонт.

«Да ничего страшного, Лиз, – вспоминаю слова Романа несколько дней назад. – Она его просто где-то забыла…»

Мой зонт.

Просто где-то забыла.

Хватит с нее моего!

– Инесса? – набираю своего стилиста. – Солнце, скажи, у тебя будет возможность найти для меня место на укладку и макияж?.. На пять? Отлично, солнце, подходит… Да, вечерние… Угу, праздничный повод… Корпоратив на работе у мужа.

Ну теперь дело за малым – найти подходящее платье. Такое, чтобы у меня самой от него дух захватило.

Припомнив слова Илоны, что в «Люксусе» нет ничего подходящего, в первую очередь именно туда и иду. Во-первых, это значит, что не будет конфуза с повтором. А во-вторых, у нас с ней разные вкусы.

– Добрый день. Могу я вам как-то помочь? – вежливо интересуется девушка-консультант, когда я появляюсь в салоне.

Она смущенно улыбается – наверное, новенькая. Я ободряюще улыбаюсь в ответ и киваю:

– Очень на это рассчитываю. Мне нужно платье на вечер.

– Это особенный вечер?

– О, да.

Платье мы находим на удивление быстро. Оно будто ждало меня. Глубокий изумруд – не яркий, не прозрачный, а как вода в лесном озере. Вырез есть, но не откровенный. Платье кажется почти пуританским, но ткань мягко струится, подчеркивая фигуру и обнажая ноги чуть выше колена при малейшем движении.

– Вот это, – говорю я, примерив его.

– Да, – соглашается девушка-консультант, не сводя с меня взгляда. – Оно ваше, это сразу было понятно.

Вот бы так всегда: чтобы всем было понятно и очевидно, когда мое – это только мое.

После салона я решаю заглянуть на площадь с художниками. Но моего знакомого нет. Зато другие художники меня узнают и при моем приближении вооружаются своими работами как транспарантами. Перед моими глазами мелькают горы, закаты, моря, солнце и небо, какие-то жаркие страны.

– А вот рассвет! – радостно восклицает художник с бородкой. – Берите! Тимохи сегодня нет. Он вообще работает медленно. Что же вам – рассвет упускать?

На холсте у него яркие краски, но какие-то пустые, безжизненные. Скорее всего, сделал наспех, услышав наш разговор.

Неудобно отказывать, но у меня и так гараж переполнен. Там настоящим работам уже тесновато, а взять лишь бы что только из жалости… Мне кажется, жалость – вообще советчик не очень.

– Спасибо, – говорю вежливо, – но мы с ним договорились, так что я подожду.

И хотя я этот «рассвет» не беру, на душе заметно светлеет. Значит, Тимоха занят. Значит, пишет картину, как обещал. Значит, я тогда ничего не испортила.

Мне казалось, что у меня в запасе еще уйма времени, но сегодня оно слишком быстро течет. После прогулки я только и успеваю, что вернуться домой, чтобы переодеться. Добавляю к платью нитку жемчуга, черные бархатные туфли и графитово-серое до щиколоток пальто. Ну вот, теперь в салон, чтобы завершить свой образ на вечер.

– Обалдеть! – выдает Славик при виде меня. – Вы – как нимфа! Обалдеть, какой у меня волшебный массаж!

Я смеюсь.

И согласно киваю: он прав. И массажист у меня замечательный. И стилисты от Бога. Потому что мне нравится мое отражение.

Прическа без чудачеств – Инесса просто элегантно укладывает мои длинные волосы. Макияж не кричащий – но взгляд становится выразительней, глубже.

– Уверен, сегодня не одно сердце разобьется, узнав, что вы замужем, – комментирует Славик, глядя на меня в зеркало.

– Главное, чтобы сердце мужа забилось сильнее, – хмыкаю я.

– Ох, Елизавета Матвеевна! – мечтательно вздыхает у меня за спиной Инесса. – Хотела бы и я так – чтобы такая же точно любовь с собственным мужем!

Мне становится чуточку душно. В ее голосе такая вера, что у нас с Романом все прозрачно и хорошо. Такая светлая наивность, как была у меня до недавнего времени.

– Такую же точно не надо, – улыбаюсь мягко. – Пусть у тебя будет своя.

– Вооружена и очень опасна, – задумчиво тянет Славик, рассматривая меня. – Все! Решено! Видят предки, этот будет грех – не повысить цены на свои процедуры!

Мы с девчонками переглядываемся и дружно смеемся. К машине меня провожают всем коллективом. Машут, так машут руками – будто я навсегда уезжаю.

Но это и хорошо, я отвлекаюсь и не думаю о том, что меня ждет впереди. Заведя машину, бросаю последний взгляд в зеркальце.

«Вооружена и очень опасна» – кажется, так сказал Славик? Видят предки, он угадал. Потому что после последних напряженных недель у меня настроение – медленно убивать. И начать хочется с той, что украла мой зонт.

Глава 12

– Значит, все-таки здесь, – бормочу я, подъехав к бизнес-центру.

Это хорошо. Это замечательно. Не придется звонить Илоне и врать, что я забыла адрес, где мы все собираемся.

Все. Ну да.

Я с усмешкой смотрю на верхний этаж, который буквально утопает в огнях. Окна светятся теплым янтарем, силуэты движутся за стеклом – танцуют, смеются. Звук саксофона слышно и на парковке. Низкий, томный, почти интимный. Как будто кто-то медленно раздевает ночь.

Кстати, здесь сейчас очень много машин. Куда больше, чем в рабочее время.

Никто не планирует пить? Скромные же у них планы. По ходу, гораздо скромнее моих.

Выйдя из машины, делаю глубокий вдох, позволяя прохладному осеннему воздуху заполнить полностью легкие и слегка меня остудить. Потому что в этом платье и на этих каблуках удобно ходить. Но не очень удобно закапывать трупы.

Хорошо, что нет дождя. Только морось – она оседает на коже, как холодные поцелуи. Мне вообще везет всю неделю. Тем более что в последние дни Роман перестал зачитывать мне погоду. Наверное, старался не усугублять ситуацию.

Несмотря на очевидное, я до последнего, до того, как вхожу в здание, надеюсь, что ошибаюсь. Даже если корпоратив состоялся, вдруг без Романа?

– Добрый вечер, Елизавета Матвеевна, – широко улыбается охранник при виде меня и нажимает на кнопку, чтобы сработали турникеты. – Немного опаздываете.

Сердце ухает вниз.

Но я натянуто улыбаюсь и уточняю:

– Добрый вечер, Максим. Сильно опоздала?

– Да не очень. На часик, не больше, – успокаивает меня. – Но красивой женщине можно. Моя жена тоже как начнет собираться…

Он хоть и ворчит, но выглядит таким довольным, говоря о жене, что немного щемит в груди.

– Ничего, ничего, – приговаривает, – нам, мужчинам, полезно и подождать.

Хорошо, когда тебя ждут.

А когда нет? Странно, но я не чувствую себя самозванкой, как Золушка, которая случайно попала на бал. Возможно, потому, что в этом здании я была сотни раз. Или все проще – я знаю, к кому иду, и знаю, что имею на это полное право.

А еще удивляет, что я перестаю волноваться. Совсем. Да, я как натянутая струна, но это отнюдь не волнение. Это что-то другое – оно слегка жжет изнутри, как огонек зажигалки.

Обида, непонимание и раздражение создали странный клубок из эмоций. Тугой. Колючий. Который с каждым моим шагом все сильнее рвется на волю.

Я прохожу дальше, к лифтам. Нажимаю на кнопку и жду. Как же он медленно спускается, будто дает мне шанс передумать.

Решительно выдохнув, я захожу в кабинку, нажимаю на кнопку этажа. Двери так же неторопливо закрываются, и вдруг снова распахиваются.

Повернув голову, я с удивлением вижу чью-то руку: широкая ладонь, длинные пальцы, массивные часы на запястье. А потом, с еще большим удивлением – и владельца этой руки, который заходит в кабинку.

Строгий черный костюм, черная рубашка, черное пальто нараспашку, как у меня. Ткань дорогая, идеально сидит. Плечи широкие, силуэт – как у хищника. И весьма узнаваемый взгляд серых глаз.

Воздух в лифте мгновенно сгущается и становится холоднее. Может, потому, что я слишком явно ощущаю запах сандала и морозного ветра с вершины горы. Кстати, тоже вполне узнаваемый.

– А вы что здесь делаете? – вырывается у меня. – Думаете, опять что-то прикупить по дешевке?

– Разве что акции, – пожимает плечами мой соперник с аукциона.

Двери за ним закрываются.

Мы одни в кабине, которая становится гораздо теснее, чем казалась вначале. Неуютно. Хочется повести плечами, чтобы скинуть с себя пристальный взгляд. Но я вспоминаю про маску, о которой говорил мне Роман, и пытаюсь ее примерить к себе. Сегодня она наверняка пригодится.

– Акции? – изображаю вежливый интерес. – А какой компании?

Мужской взгляд упирается в мой. А потом начинает скользить. Вниз – по платью, по ногам, по туфлям. Медленно. Неспешно. Оценивающе. И снова возвращается к моему лицу.

– Хотите опять поднять ставки?

Это так смешно, что я опускаю голову, чтобы не выдать себя улыбкой, и виновато вожу носком туфельки по полу лифта.

– Может быть, я просто хочу вам помочь?

Я чувствую его взгляд. Внимательный. Долгий. Мне даже становится от него чуточку жарко.

И вдруг я с удивлением слышу:

– Я не в обиде. И не в накладе. Картины, которые я купил тогда у художника, я уже продал дороже в три раза.

Я тут же вскидываю голову. Нет, он не шутит. И выглядит очень довольным собой.

– Это вы зря, – говорю откровенно. – Если бы подождали, могли продать их гораздо дороже.

Я уверена, что он возразит. Но он, помедлив, кивает и соглашается.

– Возможно. Я не особенно разбираюсь в современном искусстве. Мне ближе то, что проверено временем. «Вертикаль».

– Что – «Вертикаль»?

– Акции «Вертикали».

А вот теперь я уже не скрываю улыбки.

– А, это вы можете даже не переживать, что потратитесь, – заверяю его. – Вряд ли они продаются.

Он смотрит на меня с подозрением:

– Только не говорите, что тоже подумываете их прикупить.

– Зачем? Я сделала лучше. Десять лет назад вышла замуж за хозяина этой компании.

Секунда тишины.

Он не отвечает. Просто смотрит. Взгляд скользит вниз – на мою правую руку. На безымянный палец. На золотое кольцо.

Секунда.

Две.

Я непроизвольно сжимаю пальцы. Будто пытаюсь спрятать его. Или защитить.

Лифт останавливается. Тихий звук – почти неслышный. Но между нами он звучит как выстрел. Двери начинают открываться.

Звуки врываются в кабинку – музыка, голоса, смех. Тепло. Свет. Жизнь.

Я чувствую себя так, словно стою на краю пропасти, и, если шагну – не будет пути назад.

– Прошу, – мой соперник с аукциона едва заметно взмахивает рукой, пропуская меня вперед.

Я смотрю в его глаза, как будто ищу в них какой-то совет.

– Ну же, участник под номером два, – он слегка улыбается. – Вам выпал шанс сделать первую ставку. Или уступите?

При этом он делает легкое движение, будто собирается выйти раньше меня, и это срабатывает.

Рассмеявшись, я выхожу из лифта.

Первое, что ощущаю – тепло. Оно обволакивает сразу, контрастируя с холодом, который я чувствовала в кабинке.

Второе – звуки. Музыка, смех, стук бокалов. Все громко, ярко, живо и близко. И все это манит, приглашает скорее присоединиться.

Третье – свет. Мягкий, теплый и льющийся со всех сторон – будто солнце тоже пригласили на праздник.

Я делаю шаг.

Второй.

И чувствую, как следом выходит мой соперник с аукциона. Не слышу – чувствую. Он как прохладная тень у меня за спиной.

– О, здравствуйте, Елизавета Матвеевна! – слышу сбоку веселый девичий голос.

Повернув голову, вижу Алису, она работает в проектном отделе. Хорошая девчонка, молодая еще, опыта маловато, но уверена: она справится. Такой блеск в глазах, жадность к работе – это всегда приводит к успеху.

Она стоит в коктейльном бежевом платье, с какой-то черной папкой в руках. Обмахивается ею, как веером. Рядом с ней – Толик, из другого отдела. Оба довольные, улыбаются.

– Вышли подышать свежим воздухом? – предполагаю я.

– А, нет, – Алиса показывает на папку. – Отмечаем приглашенных гостей.

– Очень интересно. Проверь мое имя.

– Ой, Елизавета Матвеевна! – смеется она. – У вас карт-бланш, здесь нечего проверять! Толик!

Она бросает укоризненный взгляд на парня, и тот, кивая с улыбкой, тут же подходит ко мне.

– Позвольте, – говорит, обойдя меня со спины.

Я двигаю плечами, сбрасывая пальто. Он важно кивает и уносит его в сторону вешалок, где уже много одежды.

Мой соперник не дожидается, когда за ним поухаживают. Сам снимает пальто и держит его на сгибе руки, пока Алиса деловито открывает списки гостей.

– Пожалуйста, – просит она, скользя взглядом по строкам, – напомните ваше имя.

– Марк, – секундная пауза, взгляд на меня, легкий кивок и продолжение: – Марк Александрович. Корвин.

Я с улыбкой киваю в ответ.

Представился.

Видимся третий раз и, можно сказать, наконец познакомились.

– Да, есть! – радостно сообщает Алиса, бросает взгляд на своего помощника, и тот тут же забирает второе пальто.

Я бросаю взгляд на приоткрытую дверь террасы, где и происходит корпоратив.

– Ой, подождите! – восклицает Алиса. – Толик, Толик!

– Ага, понял!

Метнувшись к стойке, парень берет поднос с бокалами шампанского и подносит к нам. Видно, что старается не разбить, не разлить и сделать все как надо – торжественно! Это так умиляет. А еще их взгляды друг на дружку – им не скучно вдвоем даже здесь, на задворках веселья.

– Это вам! – объявляет он.

– Спасибо, Толик, – благодарю я. – Ты не против, если я возьму только один?

– Ага! – Он улыбается во все тридцать два. – Тогда еще и вашему спутнику хватит!

Алиса тут же на него шикает, мол, какой еще спутник?! Он что, с дуба рухнул?! А Марк Александрович Корвин, беря бокал, отходит и негромко, так, что слышу лишь я, роняет:

– Теперь понятно, почему мы так часто пересекаемся. Мы не соперники. Мы – планета и спутник.

– Как мило. Но давайте оставим небольшую интригу, кто из нас кто, – предлагаю я. – А то спутники имеют свойство падать или теряться в космосе. А мне не хотелось бы расстраиваться в такой праздничный вечер. Я, признаться, успела немного привыкнуть к нашему духу соперничества. Если вы вдруг растворитесь – как знать, возможно, мне будет вас не хватать.

Секунда тишины.

Он не отвечает сразу. Просто смотрит. Долго. Внимательно. Как будто пытается понять, шучу ли я.

А потом, впервые, я вижу, как он улыбается.

Не уголком губ. Глазами. С трудом сдерживаюсь, чтобы не поежиться, потому что – что? Правильно. Когда лед топится, становится еще холоднее.

Хочется отвести взгляд, поэтому я поднимаю бокал к губам и делаю маленький глоток. А хорошее шампанское – с легкой кислинкой, пузырьки приятно покалывают язык. Один минус – оно тоже холодное.

Музыка становится громче, быстрее – это потому, что мы подходим к двери на террасу. Я останавливаюсь в шаге от нее.

За ней – все, ради чего я приехала.

И все, чего я боюсь.

Я чувствую, как сердце ускоряется, а мои пальцы с силой сжимают ножку бокала. Надеюсь, офис-менеджер не экономил, закупая посуду, и она выдержит мое напряжение.

– Ну что, номер два, на что ставите? – слышу тихий вопрос.

Развернувшись, смотрю на Корвина. Он мог бы зайти давно сам. Но он медлит. Как будто чувствует, что мне не помешает поддержка.

Мой взгляд неспешно скользит по его лицу, шее, запястьям. Изучающе. Как его – в лифте, минуты назад. Черная рубашка под костюмом сидит безупречно. Брюки тоже. Ни единой складки. Ни намека на небрежность или случайность. Все выверено. Все под контролем.

Даже часы с черным циферблатом и черными стрелками. А время по ним вообще как-то можно определить или он его просто угадывает? Кстати, может быть, именно поэтому он и пришел, как я, позже всех?

Черное – цвет риска и неизвестности. Но некоторые игроки поклялись бы, что это еще и цвет удачи.

– Ставлю на черное, – решаю я.

И, подхватив его под руку, другой рукой толкаю дверь, чтобы открылась пошире. Ну что, скучали? Ждали гостей?

Глава 13

– Лиза! – доносится сбоку знакомый голос, и я вижу Илону, которая, оставив мужа, спешит ко мне.

Светлые кудри рассыпаны по плечам – пышные, игривые, как у ангела. Но ангелом ее не назовешь. Красное платье облегает фигуру так, что даже я на секунду залипаю. Особенно в зоне декольте.

– Надо же! – восклицает она. – Я была уверена, что самое эффектное появление сегодня – мое. Но вынуждена признать – ты меня превзошла!

Такое открытое восхищение настолько ей несвойственно, что я не тороплюсь хвастаться, где купила платье и туфли. И правильно, потому что спустя доли секунды становится понятно, чем вызваны такие эмоции.

Выдав эту тираду, она разворачивается к Корвину и, глядя на него в упор, кокетливо просит:

– Ты нас не познакомишь с этим красивым мужчиной?

Ее глаза блестят. Губы растянуты в красивой улыбке. Не думала, что у них с мужем какие-то сложности, но, похоже, что так. Потому что тот хоть и с увлечением беседует с другими гостями, но находится от нас в десятке шагов. А здесь такой живой интерес к чужому мужчине.

Но не мое это дело.

Со своим бы браком хорошо разобраться.

– Марк. Илона, – представляю я их друг другу и принимаюсь осматривать зал.

– Корвин, – слышу сбоку сухую поправку, а потом уже меня аккуратно берут под локоток и сообщают: – Давайте чуть отойдем. Я поставил на зеленое, а не на красное.

Мы отходим немного в сторону, к краю террасы, где чуть тише. Я делаю еще один глоток и осматриваюсь. Здесь даже лучше, чем я представляла. Огни гирлянд обвивают перила, струятся по колоннам, спускаются с потолка. Мягкий свет льется отовсюду, окутывая все вокруг теплой дымкой, будто гномики зажгли тысячи свечей и забыли их погасить.

Бородатый саксофонист с упоением извлекает мелодию из своего саксофона. Сейчас музыка звучит чуть тише – теперь он уже не раздевает ночь, а словно убаюкивает ее. Кто-то что-то тихонько поет в такт мелодии, кто-то просто закрыл глаза и качается в такт.

– Нравится саксофон? – спрашивает Корвин, проследив за моим взглядом.

– Была уверена, что нет. Но он так играет…

– Согласен. Я раньше думал, что мне он просто не нравится. А теперь уверен, что на дух не переношу. Как и многие здесь, судя по виду. Приди мы позже на час, застали бы сонное царство. Но пока есть шанс, что я не зря тащился через весь город и успею пообщаться с тем, кто мне интересен.

Я с усмешкой смотрю на Корвина. Не хочется его расстраивать, но за свою честность он тоже заслуживает честности.

– Зря, – мягко говорю я. – Я уже вам сказала, что вам вряд ли удастся купить акции «Вертикали», так что встреча с его владельцем ничего вам не даст.

Его губы задевает ответная ухмылка, а взгляд упирается в мой:

– Пока меня все устраивает.

Он смотрит открыто и прямо. И как-то… слишком заинтересованно и откровенно.

Небрежно пожав плечами, словно сбрасывая с себя этот взгляд, отворачиваюсь. Мне это не интересно.

Я вижу знакомых сотрудников мужа. Есть и новенькие. Но те, с кем мы пересекались, кивают и улыбаются, кто-то машет рукой. Я тихонько выдыхаю – хорошо, что с объятиями не набрасываются.

Но скорее всего, их удерживает мой спутник. Потому что здороваются они как-то неловко, потом бросают взгляд в сторону и тут же отводят глаза, как будто напарываются на что-то опасное. Понимаю. Не осуждаю. Это они еще близко не приближались, а то бы замерзли, как льдинки. Я вот только и спасаюсь шампанским.

– Ищете мужа? – снова поражает Корвин своей наблюдательностью.

Я киваю.

Взгляд скользит по залу, по лицам, по силуэтам.

Где он?

Один или нет?

Не хочу думать об этом. Не хочу впускать в себя подозрения, но они как метастазы, впиваются в меня болючими щупальцами.

Пожалуйста, Ром…

Пожалуйста, докажи, что я ошибаюсь. Десятки, тысячу раз потом попрошу прощения – у него, у себя, у нас с ним.

Только бы все мои подозрения разбились вдребезги.

Когда я наконец его вижу, сердце затаивается, а спустя секунду начинает биться быстрее. От радости? Или смутной тревоги?

Не знаю.

Не понимаю.

Мои ощущения так же спутаны, как мои мысли.

Он стоит в дальней стороне террасы, потому его и не было видно. Общается с какими-то незнакомыми мне мужчинами. Может быть, новые деловые партнеры или инвесторы, о которых говорила Илона?

И вопреки всему, я смотрю на него и любуюсь. Какой же он у меня… Ему идут деловые костюмы. И идет эта строгость.

Десять лет… десять лет мы женаты, а сердце все равно приятно томится при виде него. Даже с учетом того, почему я здесь оказалась.

Они так серьезно что-то обсуждают, что я решаю выждать и подойти чуть-чуть позже.

Ожидание бьет по нервам, сушит мои губы, заставляет дрожать и нелепо улыбаться, как на первом настоящем свидании.

Но моя улыбка мгновенно стирается, когда я замечаю, что к Роману подходит девушка. Молодая. Ей лет двадцать пять, не больше. Может, она даже моложе – в этом свете сложно сказать наверняка. Худощавая, почти хрупкая, с тонкими запястьями и изящной шеей. Темные волосы собраны наверх – небрежно, но красиво, несколько прядей выбились и падают на плечи, мягко обрамляя лицо. Она симпатичная, с немного раскосыми восточными глазами, как у кошки. И эти глаза сейчас смеются.

Желтое яркое платье, подчеркивающее ее смуглую кожу, красный пояс. Казалось бы, к чему он? На ее длинной шее кулон, но красный там камень или нет, отсюда не видно.

А потом мой взгляд падает на ее ноги, и я вижу черные туфли.

Черные туфли с красной подошвой.

Руки немеют, и бокал в моих пальцах вдруг становится тяжелым, неподъемным. Я чуть не роняю его, но в последний момент мой локоть взлетает вверх, когда кто-то слегка поддерживает его снизу.

Обернувшись, недоуменно смотрю на Корвина.

– Если вам хватит, – говорит он спокойно, – достаточно подать знак, и шампанское унесут.

Киваю. Но когда его рука уже тянется за бокалом, делаю новый глоток. И снова смотрю в сторону мужа.

Он не мог…

Мой муж не мог… только не с ней…

Я облегченно выдыхаю, заметив, что эта девушка тепло целует в щеку одного из незнакомых мужчин. О, Господи! Скорее всего, она – его дочь! Видно, как тот с гордостью улыбается и что-то ей говорит. А потом обращается к Роману, и тот тоже отвечает улыбкой. Вежливой. Сдержанной.

Она – дочь нового делового партнера или инвестора, а я тут придумала! Ну я же знала! Я чувствовала!

Заметив какое-то движение слева, с укором смотрю на Корвина, который предпринял новую попытку подхватить мой бокал.

– Не будьте жестоки, – прошу с улыбкой. – У меня появился отличный повод напиться, и я планирую это сделать!

Он смотрит на меня с недоверием. Но перестает покушаться на мое шампанское – уже замечательно.

Я бросаю взгляд в сторону мужа, и мое сердце, которое только-только успокоилось, вновь заходится в быстром темпе.

Я вижу, как эта девица делает шаг назад, отойдя от мужчины (отца?) и становится рядом с Романом.

Близко.

Почти вплотную.

Ее рука поднимается – медленно и изящно, а потом она ласково, даже как-то интимно смахивает с плеча моего мужа невидимую пылинку.

Ее пальцы задерживаются на ткани чуть дольше, чем нужно. Она ему улыбается. А мой муж не отстраняется.

То есть… они все-таки…

Все внутри сжимается в тугой, холодный комок. Пальцы впиваются в бокал так сильно, что я боюсь – сейчас он треснет. Дыхание застывает где-то на полпути между вдохом и выдохом.

Тот мужчина что-то говорит. Она заливисто смеется. Роман улыбается. Разговор мужчин продолжается.

Она замолкает. Становится почти незаметной, никому не мешает, просто стоит рядом, чуть позади Романа. Как будто там ее место. Не с ним. В стороне. Вот только я вижу, что она нет-нет да и проведет ладонью по его руке. Нет-нет да и коснется его пальцев своими.

Сердце стучит громко. Так громко, что, кажется, его слышно даже сквозь музыку. Руки холодные. Ноги ватные. Голова пустая, в ней только один вопрос, который крутится, крутится, не давая думать ни о чем другом.

Почему он не убирает ее руку?

Но будто этого мало, в какой-то момент что-то или кто-то привлекает ее внимание, она поворачивает голову, и я вижу в ее волосах китайские палочки. А на их верхушке голубые камушки, звон которых бьет по моим барабанным перепонкам, заглушая все звуки.

Те самые голубые камушки, которые я видела на фотографии, что присылала мне поклонница моего мужа.

Или… любовница?

Ее прикосновения к нему… Его улыбка – ей…

Смотрю на них, не в силах моргнуть. Не в силах пошевелиться. И не веря тому, что я вижу.

Меня буквально парализует.

Я не могу отвернуться, даже когда ее взгляд упирается в мой. Даже когда она меня узнает и на ее губах появляется торжествующая улыбка. И даже когда она демонстративно приобнимает Романа, тянется к его уху и начинает что-то шептать.

– Да к черту все! – выдыхаю я, залпом допиваю шампанское, вручаю бокал тому, кто два раза пытался его отобрать.

И иду к мужу.

Хватит. Наговорились. Теперь моя очередь.

Люди расступаются. Кто-то оборачивается. Кто-то замолкает. Кто-то смотрит с любопытством.

Мне плевать.

Но она – хитрая лиса. Догадавшись, что я хочу сделать, она перестает нашептывать моему мужу и идет мне навстречу.

Походка такая – будто плывет. Красуется передо мной. Посмотри. Посмотри на меня. Сравни. И как тебе?

Мы пересекаемся за два шага до компании, в которой остается мой муж, и я понимаю – она не хочет скандала. Но и уходить просто так она тоже не хочет. Зачем? Она же так долго добивалась того, чтобы со мной пообщаться.

Останавливается напротив меня.

Молчит.

Изучает.

Я чувствую запах ее духов – тяжелый, сладкий, навязчивый. Тот самый. Тот, что я чувствовала на пиджаке и рубашке мужа. Хочется распахнуть на террасе все окна, чтобы проветрить. Хочется отойти от нее на десятки метров, чтобы не пропитаться этим запахом, этой сладкой отравой.

Но я делаю вид, что мне все равно, и что я понятия не имею, кто она. Так. Пыль у меня на дороге.

И, видимо, что-то такое читается в моем взгляде, потому что она перестает улыбаться, как сытая кошка. Глаза ее сужаются, а губы сжимаются в тонкую кровавую линию. И она не шепчет, а почти шипит:

– Меня нельзя просто заблокировать. Я все равно его заберу. Это не сложнее, чем забрать зонтик.

Глава 14

Нас разделяет пара шагов, а мне хочется снять свое платье и принять душ, чтобы смыть с себя ее взгляд и главное – ее запах, который, как удавка, пытается окутать меня, перекрыть кислород.

Она меня рассматривает – внимательно, придирчиво. Мое лицо, мою шею, руки. Ищет следы старения?

Я делаю легкий шаг вперед, позволяя платью на секунду обнажить мои ноги. Запах ее духов становится еще более сильным, но взгляд меняется. В нем так открыто сквозит недовольство, что я чувствую злую радость, которая закрывает мои эмоции, прячет их за собой и позволяет примерить маску.

Мой муж был прав: иногда маска – это просто необходимость. Через нее даже яд змеи не подействует.

– Милая моя, – говорю я, скользнув по ней взглядом в ответ. – Я понимаю, что когда ты вынуждена приходить в одних туфлях и на работу, и на праздник, возникает большой соблазн взять что-то чужое.

Ее губы снова сжимаются, но ярость мешает ответить. Она просто исходит желчью и ею же и захлебывается.

– С зонтиком – ладно. Мне его подарили в нагрузку, когда муж покупал мне этот жемчуг в Париже, – я любовно провожу по нему пальцами, привлекая внимание. – Я давно хотела отдать зонт на благотворительность или в сэконд-хэнд. Хорошо, что ты подвернулась и забрала сама. Сэкономила мое время. А вот что касается мужа…

Я улыбаюсь шире. Так широко, чтобы она видела, как я счастлива и главное – чтобы поверила.

– Прости, милая. Моя щедрость не безгранична. Придется тебе поискать кого-то другого, кто будет дарить тебе жемчуга и купит новые туфельки.

И не давая ей времени прийти в себя и излить новую порцию яда, я иду к тому, ради кого и пришла.

К мужу.

Он так увлечен беседой с мужчинами, что не замечает моего приближения. Говорит что-то, жестикулирует – уверенно, спокойно. Как всегда, когда обсуждает дела. Свет гирлянд падает на его лицо, подчеркивая острые скулы, прямой нос и небольшую морщинку между темными бровями, которая появляется, когда он сосредоточен.

Я останавливаюсь рядом.

Совсем близко.

Так близко, что могу различить легкий запах его одеколона, чуть терпкого, приятного, знакомого до боли. Он наполняет не только мои ноздри, он будто проникает под кожу, выбивая воспоминания о душных духах.

Мужчины замечают меня первыми. Их заинтересованные взгляды скользят в мою сторону. Один из них, постарше, с сединой на висках и в строгом сером костюме, слегка приподнимает бровь. Второй, помладше, улыбается по-доброму, как будто мы знакомы сто лет.

Я улыбаюсь им в ответ и, сделав последний шаг, обнимаю мужа. Моя рука ложится на его спину, и я с удовольствием чувствую тепло его тела. И с еще большим – как оно на миг напрягается, становится жестким, как будто он хочет меня оттолкнуть. А потом расслабляется, когда он поворачивает голову и понимает, что это я.

– Лиза… – теплая, чуть растерянная улыбка. – Что ты здесь делаешь?

Моя ладонь тянется к его щеке и касается чуть шершавой кожи от вечерней щетины. Потянувшись вверх, я оставляю на его губах быстрый поцелуй и тихо предлагаю:

– Потом поговорим.

Мой голос немного дрожит от эмоций, поэтому я рада, когда он согласно кивает.

Он медленно выдыхает, и я чувствую это дыхание на своей коже. Жаркое. Уютное до мурашек.

Его рука уверенно ложится мне на спину и слегка прижимает к себе.

– Это Лиза, моя жена, – говорит он, представляя меня мужчинам. – Это Кирилл Алексеевич и Семен… Петрович.

– Можно просто Семен! – тут же улыбается тот, что помоложе.

– Рада знакомству.

– А уж мы-то как! – лыбится тот.

Пальцы Романа начинают поглаживать мою спину – медленно, нежно. А вот взгляд, скорее всего, далеко не такой, потому что Семен Петрович откашливается и перестает так открыто пялиться и улыбаться.

– Приятно познакомиться, Елизавета, – говорит тот, что постарше и которого я определила в отцы наглой девицы.

Может, поторопилась?

Или от яблоньки яблоки могут падать и далеко?

Мы обмениваемся еще несколькими фразами, несколькими улыбками, и они быстро сворачивают разговор. Деликатно, тактично, как люди, которые понимают, что нас нужно оставить наедине.

Хотя трудно остаться наедине среди стольких гостей. Но когда эти двое уходят, я других перестаю замечать. Музыка стихает. Смех становится фоновым шумом. Гирлянды размываются в золотое марево. Я даже понятия не имею, где бродит раскосая кошка и об кого точит сейчас коготки. Потому что Роман разворачивается ко мне полностью, а его рука сжимает мою талию сильнее, как будто он опасается, что я тоже уйду. Мне нравится этот страх. В эту минуту он объединяет нас даже сильнее объятий.

– Теперь скажешь, что ты здесь делаешь? – повторяет Роман, улыбнувшись.

– Как что? Отдыхаю, – я веду рукой в сторону. – Как все приглашенные.

Он резко выдыхает, и его дыхание перечной мятой касается моих губ.

– Лиза… Прости, я сам не собирался здесь быть.

– Самое дурацкое оправдание, – фыркаю я. – Праздник в твоей любимой компании, куча гостей, а хозяин компании собирался все пропустить!

Он берет мой бокал, куда-то убирает его и прижимает меня к себе сильнее – так, что я чувствую каждую клеточку его тела, а его взгляд не просто впивается в мой. Он спаивается с ним.

– Поверь, гостям хозяин компании тоже не особенно нужен на таких мероприятиях. А уж тем более сотрудникам. Я думал заскочить на пару минут и тихо уйти. Но потом узнал, что здесь будут те, с кем я бы хотел пересечься, вот и пришлось задержаться. А так…

Его ладонь поднимается, а пальцы нежно очерчивают мое лицо. Так, как минуты назад это делала я.

Мы стоим, обнявшись посреди террасы, в окружении людей и музыки, света и смеха. Но это иллюзия. Потому что в эти мгновения нет никого. Ничего. Нас окружает одна тишина – теплая, мягкая, наполненная только нашим дыханием, нашими сердцебиениями и тихим шепотом Романа:

– У меня были другие планы. С тем, с кем я бы действительно хотел провести этот вечер.

От его слов тепло.

Так тепло, что все мои подозрения начинают медленно таять. Но окончательно раствориться не успевают, потому что за моей спиной раздается знакомый и до жути отвратительный голос кошки на лабутенах:

– Роман… Викторович. А вы нас не познакомите?

– И в самом деле! – восклицаю я радостно и резко разворачиваюсь. – Ром, познакомишь нас? А то эта милая девушка столько сообщений мне написала, даже фотографии свои отправляла, столько всего занимательного про тебя и себя рассказала, но забыла представиться. Мне кажется, это чуть-чуть неприлично.

Роман не двигается, но его дыхание меняется – становится чуть глубже и тяжелее. Я чувствую это спиной и всем телом. Его рука на моей талии больше не гладит – она просто лежит, как будто окаменела.

Девица же ахает и изумленно хлопает ресницами – уверена, у нее в голове зрел совсем другой план. Она думала, что я буду играть роль дурочки, которая притворится, что все хорошо, что мы впервые с ней видимся – лишь бы избежать болезненной темы. Да, судя по взгляду, она не сомневалась, что я буду молчать.

Мое поведение рвет ей шаблон, и она понятия не имеет, что с этим делать. В ее мире обманутые жены в возрасте ведут себя по-другому.

– Как… – выдавливает она через силу. – Как вы… так… можете?

– Милая, – я со вздохом качаю головой, – ты же не думаешь, что ты первая, кому надоело носить одни лабутены? Это опыт. Ты, если не ошибаюсь, седьмая. И, кстати, ты сама видишь – их нет, а я есть.

Она открывает рот, как рыба, выброшенная штормом на берег. И молчит. Смотрит на меня и молчит.

А я хоть и говорю бодро, но меня всю колотит. Хочется подхватить эту желтую рыбку и забросить подальше. Как можно дальше от нашего мирного берега.

Роман молчит, но я чувствую, как напряжение в его теле нарастает. Когда я украдкой бросаю взгляд на его лицо, вижу, что челюсть сжата так, что проступают желваки. Он смотрит на Катю так, словно видит ее впервые. И не в восторге от увиденного. Далеко не в восторге.

– Катя, – наконец раздается над моей головой его сухой голос, от которого «рыбка» вздрагивает так, что слышен звон камушков на ее палочках. – Ты действительно это делала?

И вот теперь, только теперь ее лицо заливается краской стыда. Она гулко сглатывает и так залипает взглядом на моем муже, что боится моргнуть.

– Делала, делала, – подтверждаю я. – Ты что, забыл? Ты же сам читал и стирал ее сообщения. А потом посоветовал мне их заблокировать. Кстати, я так и сделала!

Роман едва заметно кивает, что я принимаю за похвалу в свою сторону. А я с удовольствием добиваю гидру, слишком поверившую в себя:

– Катя, значит. Хорошо, что наконец познакомились. Теперь я хоть знаю, кому предъявить счет за химчистку. Кстати, от этих духов вся химчистка чихала, так что счет там приличный. А помада настолько ядовитая, что рубашку вообще пришлось выбросить. Из последней коллекции, кстати.

Наябедничав, я грустно вздыхаю и, делая вид, что утратила интерес ко всему этому, принимаюсь рассматривать свои ноготки. Красивые, кстати. И темно-фиолетовый цвет с маленькими вкраплениями звезд мне идет.

– Рома, я… – она сбивается, голос сильно дрожит, как перед бурей из слез, а я наоборот расслабляюсь. – Роман… Викторович, Рома, я…

Она хватает ртом воздух, а потом прислоняет ладошку к носу и куда-то сбегает. Ну, она не то чтобы бежит. Но исчезает из нашего вида быстро.

Роман провожает ее взглядом, и я вижу, как недовольно сдвинуты его брови. Он делает глубокий вдох – медленный, как будто собирается с мыслями. Или с силами.

– Заметил? – я тут же теряю интерес к ноготкам и смотрю на мужа. – Сразу дышать стало легче?

Мне – да. Однозначно. Но не ему.

Глава 15

– Что не так? – спрашиваю я напрямую, потому что его недовольство не рассеивается, а наоборот, становится слишком явным.

Будь я его подчиненным, наверное, уже готовилась к увольнению. Но слышу такое, что вызывает желание уволить самого босса:

– Лиза, нужно было помягче.

– Что?!

Я смотрю на него во все глаза, потому что мне кажется, что я ослышалась. И музыка звучит ярче, и гости уже прилично разгорячились и, потеряв хозяина компании из вида, ведут себя вольно – смеются громко, так же громко выкрикивают все новые и новые тосты. Ослышалась. Конечно, ослышалась.

– Лиза, – Роман сжимает мои плечи и повторяет, практически чеканя слова, чтобы я быстрее сообразила: – Катя – моя новая помощница, но дело не в этом. Она – дочь очень хорошего человека.

– Ну что ж, мне его жаль.

Заметив, что я усмехаюсь, Роман тяжело выдыхает и поясняет доходчивей:

– Очень влиятельного человека.

– Тем более жаль. Такой хороший и такой влиятельный человек, а с воспитанием дочери явно не справился. Кстати, – осеняет меня. – А ты в нем уверен? Ну, насчет его влияния? Потому что, если все так, зачем она украла мой зонтик?

Нет, в самом деле. И это я еще про лабутены молчу. И про дешевые камушки в ее волосах.

– Лиза… – муж удрученно качает головой, видя, что его аргументы меня вовсе не убеждают изменить свое мнение. – Я уже говорил: она просто потеряла его. Не думал, что тебя так заденет такая мелочь.

– А то, что она закидывала меня сообщениями про ваши якобы отношения с ней – тоже мелочь? И я все равно не должна была быть так жестока к бедной девочке?

– Да.

Я слышу сбоку какой-то звук, похожий на звон барабанов, но сомневаюсь, что это они. Там же саксофонист. Какие барабаны? Скорее всего, это так громко падает моя челюсть.

– Да, – повторяет Роман. – Ей просто не повезло. Первая влюбленность – ты же сама помнишь, как это бывает.

Меня коробят его слова. Нет, не так – они меня просто выносят. Поэтому я отвечаю честно и резко, не в силах сдержать эмоции. К черту маску – я не могу их носить, мне в них тесно.

– Смутно помню. Мою первую влюбленность ты выставил вон из кафе на нашем свидании.

На губах Романа появляется улыбка – настолько теплая, настолько мечтательная, как будто он только что с удовольствием прокатился на волне ностальгии. Я невольно засматриваюсь и на секунду теряюсь. Теряется и моя злость.

– Да, – говорит он мягко, глядя с этой коварной улыбкой в глаза. – Тебе тогда повезло.

Я дергаюсь из его хватки, но он сжимает мои плечи сильнее. Практически фиксирует меня. Но не только руками – взглядом, этой улыбкой и признанием, которое я знала, конечно, но которое совсем не прочь еще раз услышать:

– Но мне повезло куда больше.

Я только головой качаю, удивляясь: как ему так удается? Из холода – в жар. Из жара – опять на мороз. Он будто играет моими эмоциями. А вот его я никак не пойму.

– За Катю меня хорошо попросили, – продолжает он гнуть свою тему. – Я обещал за ней присмотреть.

– И только? – фыркаю я. – По-моему, она считает, что ты обещал куда больше.

– Лиза, она – девчонка. Просто молодая девчонка. Да, она сделала глупость. Уверен – она раскаивается.

Теперь приходит мой черед вздыхать тяжело.

– Рома, как хорошо, что у тебя в компании есть HR-менеджер, ты, оказывается, совсем не разбираешься в людях!

Роман смотрит на меня долго. Слишком долго. В его глазах мелькает что-то – обида? разочарование? усталость? – но он ничего не говорит. Я сама понимаю, что зашла не на ту территорию. Его компания – его детище. А я будто усомнилась в нем. Поставила его авторитет под сомнение.

Еще и в такой важный день.

Он прав. В некоторых вопросах действительно нужно помягче. А я так увлеклась своей обидой, так лелеяла ее, что невольно задела чувства того, кто мне дорог.

– Хорошо, – наконец произносит он. – Хорошо, я понял, что примирить тебя с Катей не выйдет.

И вот тут мое желание как-то сгладить ситуацию превращается в прах. Я давно такого не чувствовала – меня начинает просто бомбить. Не понимаю, он будто намеренно выводит меня на эмоции, будто прощупывает, где грани, которые можно отодвинуть, а через которые уже не переступить.

Нет этих граней. Их просто не видно, потому что у меня ощущение, будто я вязну в каком-то болоте.

– Может, мне еще в подружки ее записать?! Это какой-то сюрр – то, что ты говоришь. Я не понимаю, я…

Я всматриваюсь в его глаза. Ну в самом деле, он сам-то понимает, что говорит? Понимает, как это выглядит? Понимает, что я при этом чувствую?

Наверное, да. Потому что он отводит взгляд в сторону – на свои руки, которые все еще сжимают мои плечи. Как будто собирается с силами. А потом снова смотрит на меня – но уже не так, как минуту назад. Не с теплом. Не с нежностью. А с отголосками вины. И с чем-то таким, от чего внутри холодеет.

Прокручиваю в голове его слова – они неохотно всплывают из памяти, хотя и прозвучали минуты назад.

«Лиза, что ты здесь делаешь?»

«Лиза, нужно было помягче»

«Ей просто не повезло. Первая влюбленность»

«Она – просто молодая девчонка… Меня за нее хорошо попросили…»

И до меня вдруг доходит.

– Подожди. Подожди, то есть, ты знал, что это она? Знал. И поэтому не позвал меня на корпоратив? Ты не пригласил меня из-за Кати?!

– Догадывался, – соглашается спокойно, даже не думая отпираться. – Не был уверен. Я уже не раз давал ей понять, что ее чувства безнадежны, что у меня есть жена. И был уверен, что она поняла. Ты ведь перестала жаловаться, что она опять тебе пишет.

Тут он прав.

Я вообще жалобы не очень люблю. Да, я перестала ему говорить, что его предполагаемая любовница опять строчит мне сообщения. И про фотографию я тоже ему не сказала.

А она продолжала.

Настойчиво. Нагло. Поверив в себя.

Нет, мне не становится жаль эту Катю. Просто получается, что своим молчанием я не заминала конфликт, а только усугубляла? Получается, в том, что он затянулся, есть и моя вина?

– И нет, Лиза, – продолжает Роман, отпустив мои плечи и ласково проведя ребром ладони по моей щеке. – Я не позвал тебя не из-за Кати. Я уже говорил – я сам не собирался здесь быть. Сначала вообще не собирался. Потом не планировал оставаться надолго. Я думал заскочить на полчаса максимум. А ты бы готовилась, как все девочки, волновалась… Зачем тебе эта суета? Я думал, так будет лучше. Недолго здесь – и обратно к тебе.

На последних словах его голос заметно теплеет, а ладонь, которой он гладит мою щеку, слегка царапает ее обручальным кольцом. Может, именно оно меня охлаждает.

– А мы можем договориться, – предлагаю я, разводя руками и как бы охватывая всю окружающую красоту и веселье, – что в следующий раз, когда ты захочешь решать за меня, ты со мной посоветуешься?

В уголках его губ появляется улыбка. Такая знакомая, такая родная, что раздражение тут же стирается окончательно.

– Я решу вопрос с Катей, – обещает он. – Больше она не станет тебя беспокоить.

– Мне главное, чтобы она пересталатебя беспокоить, – вздыхаю я. – Так почему ты все-таки здесь? Из-за Кирилла Алексеевича? Это же ее отец, я правильно поняла?

Он кивает.

– Да. Отец. Нет, не из-за него. Хотя его присутствие – тоже приятный бонус.

– Что-что? Ты хотел встретиться даже не с Кириллом Алексеевичем? То есть, с еще более хорошим и важным человеком? Даже любопытно теперь – с кем именно?

Роман с улыбкой кивает и приобнимает меня.

– А вот я как раз сейчас тебя познакомлю!

Я вижу, как он кому-то кивает, тут же оборачиваюсь – и натыкаюсь на внимательный взгляд серых глаз. Владелец которых уверенно направляется к нам.

– С Корвиным? У тебя важная встреча с Корвиным?

– Вы что, уже познакомились?

– Можно сказать и так, – хмыкаю я. – Если бы ты увлекался живописью и аукционами, тоже бы с ним давно познакомился.

– К счастью, мне не нужно идти на такие жертвы, – усмехается он. – Мы с Марком еще с детства знакомы. Это мой друг.

Я смотрю на приближающегося Корвина. Потом на Романа. Потом снова на Корвина. И снова на мужа.

– Слушай, – интересуюсь я так, между делом, – а ты в курсе, что твой друг собирался купить акции твоей любимой компании?

– Собирался? – переспрашивает Роман, а когда я киваю, хмурится. – Он что, уже передумал?

Я снова оборачиваюсь к нему. Нет, на этот раз мне точно ничего лишнего не послышалось.

– Погоди… ты что, действительно хочешь продать ему акции? – поражаюсь я. – Я сказала Корвину, что у него ничего не получится, а ты… Ты что, правда?!

Роман качает головой, глядя на меня, как на капризного ребенка, и легко поясняет:

– Лиза, в бизнесе это обычное дело, когда компания расширяется.

– Да, но… возможно. Но почему ты мне ничего не сказал? Почему я узнаю это так, мимоходом, от человека, с которым случайно проехалась в одном лифте?

– Потому что он слишком болтливый?

Роман улыбается. И да, шутка забавная. Но я почему-то сейчас не в состоянии ее оценить.

– Я в шоке, – говорю мужу честно. – И это еще мягко сказано.

– Лиза, здесь нет ничего такого, о чем ты бы могла волноваться. Поверь, я знаю, как будет лучше для «Вертикали».

Его палец касается уголка моих губ, тепло, осторожно, с нежностью. Так же звучит его голос, когда он добавляет:

– И для тебя тоже. В первую очередь для тебя. Наслаждайся вечером. Просто отдыхай. Я обо всем позабочусь.

Я не очень согласна с такой расстановкой, но не успеваю продолжить наш разговор – Корвин уже подходит. Они с моим мужем обмениваются рукопожатием, а потом Роман обнимает меня и с улыбкой говорит:

– Хотел познакомить с женой. Но Лиза мне сказала – вы уже познакомились?

– Имел такое удовольствие, – коротко кивает Корвин.

– Еще бы не удовольствие! – подхватываю я. – Увести у меня из-под носа картину и чашу самого Далай-ламы!

– Всего лишь его ученика, – скромно поправляет мой соперник.

– Кстати, ее вы тоже уже успели перепродать?

– Пока нет. Думаю: может, еще самому пригодится. Хотите поучаствовать, когда выставлю ее на продажу?

Я смеюсь.

– Спасибо, я от нее и так еле отбилась.

Он кивает, и я понимаю, что он это знал. Прекрасно знал тогда на аукционе. И продать не может как раз потому, что сам встрял, а больше она никому не нужна.

И настроение сразу такое хорошее-хорошее. Я ему даже картину прощаю. Мне все равно новую напишут. Уверена: в разы лучше прежней.

– Погоди, – доходит до Романа. – Так ты и есть тот самый участник аукциона, который перехватил у моей жены картину, которая ей понравилась?

Я усиленно киваю и жалобно добавляю:

– И чашу.

Ну, раз он не слышал.

– Пожалуй, я все же повышу ее первоначальную цену, когда буду выставлять, – роняет Корвин задумчиво. – Вижу, она оставляет после себя долгий след.

Роман смеется и обнимает меня сильнее. Я улыбаюсь. И самое интересное, вижу, что в глазах Корвина тоже зреет улыбка. У него даже взгляд немного меняется, становится заметно теплее.

– С нами понятно, – говорю я, меняя эту тему на более интересную. – А сами вы как познакомились? Роман сказал, вы друзья детства. Но что-то он о вас никогда не рассказывал.

– Наверное, не хотел бередить свои раны, – пожимает плечами Корвин. – Меня долго не было в городе и в стране. Я недавно вернулся.

Я с любопытством смотрю на мужа. Ему нравится эта встреча – он снова расслаблен и улыбается. Значит, рад встретить друга. Но чтобы вот так – «бередить свои раны…». Ого-го. Но, видимо, так и было, раз не оспаривает.

– Ты что, – спрашиваю участливо, – правда так сильно переживал?

Я чувствую, как дрожит его грудная клетка от смеха, который он пытается сдерживать. Переведя дыхание, он поясняет:

– Это он так тебе рассказывает, как мы познакомились. В первую нашу встречу мы подрались.

– Во вторую тоже.

– И я тебе хорошенько тогда наподдал.

– Не сильнее, чем я тебе в первую.

Я усмехаюсь, глядя на них. Они оба меняются от этих воспоминаний – как будто на какое-то мгновенье и правда становятся не взрослыми и солидными мужчинами в элегантных костюмах, а просто мальчишками со двора. С синяками и ссадинами, растрепанными, но при этом очень счастливыми.

– Роман, прости, – говорит друг детства после обмена воспоминаниями. – У меня утром рейс, поэтому надолго не задержусь.

– Ясно. – Муж тут же серьезнеет и бросает на меня вопросительный взгляд. – Лиза, ты простишь, если я ненадолго тебя оставлю? Мне нужно с Марком поговорить.

– Без меня? – шучу я, а потом милостиво машу ладонью. – Да идите уже. Затяните свои рваные раны. Но потом мы с тобой все же серьезно поговорим.

Он кивает. В его глазах мелькает что-то – понимание? тревога? – но он ничего не говорит. Просто кивает еще раз, будто принимая условия. А потом его кто-то окликает.

– Марк, минуту, – просит он и отходит в сторону.

Я вижу, как он о чем-то говорит с Кириллом Алексеевичем. Сдержанно, коротко. А потом машет другу рукой, зовя за собой.

– Рад был знакомству, – вежливо прощается Корвин.

– Я тоже. Кстати, а вы надолго улетаете? Я успею насладиться аукционами?

Он задерживает на мне долгий взгляд.

– Сходить на парочку точно успеете. Но, думаю, вам будет скучно.

– Это еще почему? – удивляюсь я. – Вы что, уже знаете, какие планируются в ближайшее время?

Марк слегка улыбается – едва заметно, одними уголками губ – и, охотно мне поясняет:

– Потому что я вернусь только к третьему.

Я смеюсь. Удивительное самомнение! Он думает, мне будет его не хватать на аукционах!

Впрочем, он и о Романе думал, что тот горевал о нем много лет, а я даже имени его ни разу не слышала.

Ладно, не стану расстраивать человека. Тем более что сегодня праздник. Пусть витает в своих безобидных фантазиях.

– Ну что ж поделать, – говорю я со вздохом. – Соберу в кулак все свои силы и попробую как-нибудь без вас продержаться. Так что вы там не сильно переживайте и ни о чем таком не думайте. Спокойно занимайтесь своими делами.

А вот теперь он действительно улыбается.

– Постараюсь. Хотя это будет сложнее, чем кажется.

– Почему? – любопытствую я.

Корвин бросает взгляд на мои губы. Быстрый. Молниеносный. Тут же отводит его, словно обжегся.

А потом, слегка склонив голову в знак прощания, просто уходит.

Глава 16

– Лиза, ты представляешь, жена Картавина вдруг решила открыть собственную гончарную мастерскую. Один горшок слепила – без слез не взглянешь, и мастерская!.. А жена Милевского открыла бутик цветов, и сама составляет букеты! Боже мой, на них страшно смотреть, фантазии – ноль! А она еще умудряется их кому-то продавать!..

– Значит, с фантазией у нее как раз все в порядке, – вздыхаю я.

От трещания Илоны у меня начинает болеть голова. Вот бы кому не помешало заняться чем-то, помимо собирания сплетен.

Из всех, о ком она говорит, мне знакомо только одно имя – это Слава, жена Картавина. Мы несколько раз пересекались на мероприятиях. У нее замечательный муж, милые и воспитанные дети. Мне казалось, она полностью в них растворилась. И я рада, что она выделила что-то именно для себя.

– А один из партнеров моего мужа и твоего, кстати, вообще все бросил – все, представляешь?! – не унимается Илона. – Ну, его сначала бросила жена, а потом уже он бросил все. Но сам факт! И вот он…

– А как называется гончарная мастерская? – перебиваю я.

Илона морщит носик – ну да, это невежливо, но я все равно понятия не имею, о ком она опять говорит. Поэтому мне это просто неинтересно.

– «Карта-винна», – она пренебрежительно машет рукой с бокалом шампанского, от чего оно едва не расплескивается. – Не особо изобретательно. Но я же говорю – там ни таланта, ни вкуса.

– По-моему, симпатично, – не соглашаюсь я. – Надо будет зайти.

К моему удивлению, Илона согласно кивает. И еще больше удивляет просьбой:

– И меня возьми. Вместе пойдем, – она мило улыбается и подмигивает. – Потом посмеемся.

Теперь понятно.

Я с тоской смотрю в сторону, куда удалился мой муж. Я время не засекала, но, по-моему, уже прошла целая вечность. Да гости скоро начнут расходиться! А я еще жду. Было бы не так тяжело, если бы не Илона. Заметив, что я одна, она тут же набилась мне в пару.

– Так вот, этот самый бывший партнер наших мужей, – продолжает она увлеченно, – бросил бизнес и стал рисовать картины! Умный, красивый, безумно красивый, ты бы его видела – почти как твой муж… И вдруг какие-то картины!..

Я заинтересованно оборачиваюсь к Илоне.

– Как его зовут?

– Кого?

– Художника, о котором ты говоришь.

– Да какой он художник? Так, что-то мажет кистью. Лиза, он – бизнесмен! Макс… Кажется, его зовут Макс. Не помню фамилию.

– Жаль.

Илона, смеясь, качает головой.

– Не о чем жалеть. Даже его мать считает это мазней. А я с ней знакома – она чудесная, чуткая женщина. Очень интеллигентная и образованная. Она разбирается. Она в ужасе от того, что сейчас происходит с ее сыном. Он же не только от бизнеса, он, считай, от всего отказался. От всего привычного ему мира!

Теперь мне становится жаль еще больше, что я не знаю полного имени этого художника. Нужно будет спросить у Романа – вдруг он вспомнит? Я бы хотела взглянуть на работы человека, который прошел через многое, отказался от многого и выбрал искусство. Интересно, как он пишет? О чем думает, когда водит кистью по холсту? Что увидел в своей прежней жизни такого, что заставило его все бросить?

– Ох… – вздыхает Илона. – Где мы живем? Куда катится мир?!

– Хороший вопрос, – вздыхаю я тоже, а потом не выдерживаю: – Кстати, пойду посмотрю!

Мне хватает пары секунд, пока Илона переваривает мой ответ, чтобы затеряться в толпе. Музыка все еще играет. Гости смеются, танцуют, чокаются бокалами. Жизнь продолжается – веселая, беззаботная. А у меня внутри нарастает какое-то странное беспокойство.

Наверное, это просто усталость.

Сегодня был трудный и суетный день. Столько волнений, столько нежелательных встреч…

Уже у выхода я вижу, что Илону наконец нашел ее супруг и облегченно перевожу дух. Теперь можно и не спешить.

– Елизавета Матвеевна, уже уходите? – интересуется Алиса, заметив меня.

– Еще нет. Но скоро.

– И Роман Викторович?

Я улыбаюсь, обратив внимание, как до моего появления они с Толиком о чем-то душевно шептались. Кажется, там вот-вот и до поцелуя дойдет.

– И он, – подтверждаю. – Но сильно не переживайте – у меня громкие каблуки, вы нас задолго услышите.

Она смущенно улыбается. Толик тоже. Такие милые! Хоть бы у них все получилось!

Я не раз была на работе у мужа, поэтому прекрасно знаю расположение кабинетов. Голоса гостей с каждым моим шагом становятся все тише и тише и наконец вообще затихают. Слышны только отголоски саксофона – не успокаивается, пытается зачаровать собой всех.

Коридор длинный. Пустой. Свет холодный, офисный – так не похож на теплые гирлянды на террасе. Здесь все строго. Деловито. Без праздника. Стены показывают мое отражение в стеклянных перегородках.

Я иду, а за мной идут еще десять Лиз. Все в одинаковых платьях. Все с одинаковыми улыбками. Мои шаги в этой пронзительной тишине звучат особенно громко.

Я даже переживаю, что меня слышно издалека и это помешает серьезному разговору Романа и Марка. С другой стороны, мы уже знакомы по всем канонам, так что неловкости не возникнет.

Я снова улыбаюсь, представив, как это выглядит. Стук-стук каблуков. Жена идет – открывай!

Да уж, конечно, они меня слышат, потому что еще издали я замечаю, что дверь в кабинет мужа приоткрыта.

Так непривычно видеть пустую приемную. Но даже к лучшему. Не хотела бы я сейчас пересекаться с этой девочкой Катей.

Интересно, о чем они говорят? Роман и Марк. Наверное, о бизнесе. Об акциях. О планах на будущее. Нужно будет все-таки расспросить потом поподробней. А то Илона знает о делах своего мужа куда больше, чем я.

Я останавливаюсь у двери. Прислушиваюсь.

В кабинете тоже тихо, только приглушенные голоса. Не хочется, конечно, мешать, но и слушать Илону мне уже тоже не хочется. Рома был прав – домой, лучше домой, и вдвоем.

Заготовив извиняющуюся улыбку, я открываю дверь шире, делаю шаг и…

Будто ступаю в пустоту и проваливаюсь, а время превращается в вязкую, тягучую массу, через которую невозможно продраться.

Не верю…

Я не верю…

Так не бывает.

Не может быть.

Только не с нами.

Моя улыбка застывает и приклеивается к лицу намертво, как в глиняных масках. Я силюсь ее удержать. Потому что вдруг кажется: если она исчезнет – я разобьюсь изнутри на тысячи черепков.

Первое, что я вижу – город за окном. Огни. Тысячи огней, которые мерцают внизу, как звезды. Красиво. Нереально красиво.

Второе – силуэт моего мужа. Темный. Четкий. На фоне этих огней.

Третье – желтое пятно рядом с ним.

И только спустя долгие секунды я выхватываю не кусочки, а всю картину. Объемную, страшную. Она – как удар в солнечное сплетение, который мгновенно перекрывает мне кислород.

Мой муж стоит у окна.

Идеальный профиль. Четкая линия скул. Прямой нос. Губы, которые я целовала тысячу раз.

Он смотрит в окно, как будто не слышал, как я вошла и не чувствует моего взгляда.

Высокий. Невероятно красивый в этом костюме. Руки в карманах брюк. Он как владелец этого мира смотрит на город, который расстилается перед ним.

В кабинете свет приглушенный, включена только настольная лампа, поэтому его освещают больше уличные фонари, чем она. Уверенный в себе, необыкновенно спокойный.

А рядом с ним… Нет, не так. А извиваясь возле него, стоит девочка Катя.

Желтое платье светится в полумраке. Оно облегает ее фигуру, подчеркивает каждый изгиб. Те самые камушки в волосах мерцают в свете уличных фонарей. Дешевые. Но в этом свете – почти как настоящие бриллианты.

Не хотела ее видеть в приемной? Желания сбываются. Вот другой вариант.

Она как лиана или желтая ядовитая змея – даже непонятно сразу, где ее руки. Они то наглаживают его спину, то поднимаются к его лицу. Медленно. Неспешно. Как будто она имеет на это право. Как будто это ее муж. Ее мужчина. Ее территория. Пальцы скользят по ткани пиджака. Вниз. Вверх. Снова вниз.

Она стоит рядом. Но в то же время практически вплетаясь в него.

Очень красивая в этом свете. Очень опасная, наглая. Потому что ей никто и ничего не мешает.

– Ты же знаешь, как я люблю тебя… – едва различаю ее сбивчивый, горячечный шепот. – Ты же все знаешь…

Голос дрожит. Срывается. В нем столько надежды, столько отчаяния, что даже мне становится не по себе. Меня мутит. Она говорит так, как будто это последний шанс. Последняя попытка. Все или ничего.

У нее еще есть надежда.

В отличие от меня.

Моя в конвульсиях хватается за мое горло, чтобы не вырваться с криком, когда я вижу, как ее пальцы ползут по линии его скул. И как только не режутся? Как только не сохнут? А вот губы – наверное, да, потому что она их призывно облизывает и… тянется с поцелуем. Тянется к губам моего мужа.

Медленно. Так медленно, что я успеваю сосчитать секунды.

Раз.

Два.

Три.

Монотонно отсчитываю. Все как в замедленной съемке. Я ощущаю себя здесь и не здесь. Я вижу все и в то же время будто медленно слепну. Потому что… ведь так не бывает, не так ли?

Она поднимается на цыпочки. Ее лицо приближается к лицу моего мужа.

Губы к губам.

Я жду.

Жду, что он оттолкнет ее. Отстранится. Скажет что-то.

Но он стоит. Просто стоит.

И все так же смотрит на город.

Я вижу, как дергается желвак на его челюсти. Едва заметно. Но я знаю этот жест. Он так делает, когда сдерживается.

Когда ему что-то не нравится. Или наоборот. Но он не из тех, кто будет что-то терпеть неприятное, так что…

Едва сдерживается, чтобы не наброситься на нее прямо здесь?..

Я хватаю ртом воздух, проталкиваю его в легкие, заставляю себя дышать, потому что тело отказывается. Отказывается это делать само, когда я вижу, как он неспешно вынимает руку из кармана и кладет ее ей на плечо.

Его пальцы сжимаются так, что костяшки белеют. Я вижу это даже в полумраке. А потом он их расслабляет. Поощрение? Позволение? Скорее нетерпеливость и попытка стать еще ближе к ней.

По крайней мере, она воспринимает это именно так. Как все сразу. И начинает покрывать поцелуями все его лицо – губы, скулы, глаза. Жадно. Торопливо. Каждый поцелуй – как плевок мне в лицо. От каждого касания внутри все сжимается так, будто снова и снова меня бьют под дых.

Она как ненасытная кошка, которая голодала неделю, и вдруг – воля. Вдруг – можно. Вдруг – все ее. Все, до чего она сможет дотянуться. И никто не отнимет.

Роман не шевелится. Глаза закрыты. Брови чуть сведены – будто от боли. Хотя какая там боль? Он скорее боится, что она остановится. Или ее остановят.

Меня начинает откровенно тошнить от того, что я вижу. Мне плохо, паршиво, кажется, я просто схожу с ума. В горле спазм, во рту горечь, а перед глазами белесая пелена. Из злости – не слез. Из злости и отвращения, которые снова бьют мне под дых и тем самым прорывают плотину.

– Какая же милая эта юная девочка Катя, – говорю я таким хриплым и тихим голосом, что сама себя едва слышу. – Теперь понятно, о каких ее способностях ты говорил.

Девочка Катя дергается и разворачивается, глядя на меня, как на старинную вазу, которая сто лет стояла в углу и вдруг неожиданно заговорила.

А Роман оборачивается неторопливо.

Так, будто ничего не случилось.

Катя так высоко приподнимает голову, что даже камушки в ее волосах болезненно стонут. Глаза сужаются как перед броском.

– Я говорила! – срывается она на пронзительный крик. – Я же говорила тебе, предупреждала по-хорошему, а ты мне не верила!

А самое удивительное не ее уверенность, что если предупредила, что хочет забрать что-то мое – то это хороший поступок. Не то, что у нее нет вины, раскаяния или хотя бы смущения. А взгляд моего мужа.

Спокойный.

Отстраненный.

Я впиваюсь в него, ищу в нем хоть что-то. Признание ошибки. Любовь. Сожаление. Стыд. Гнев. Что угодно.

Но натыкаюсь на пустоту.

Его взгляд настолько холодный, что даже лед в глазах Корвина замерз бы второй раз.

– Теперь ты все видишь сама! – продолжает надрывать голосовые связки девочка Катя. – Ты видишь, что у нас с ним любовь!

Она кричит так, что ее крик эхом отталкивается от стен.

Она – яркое желтое пятно, которое пытается затмить весь мой мир.

А мы с мужем – как двое парализованных глухих на «Титанике», которые видят, как суетятся люди, видят, как тонет корабль, на котором они плывут. Но не в силах даже пошевелиться. Просто смотрят на то, как все больше прибывает вода. И знают, чувствуют, что это их смерть.

– Он – самый лучший! Он не должен быть с такой, как ты. Ты же даже не можешь ему…

Я бросаю резкий взгляд в ее сторону. Она бьет больно. Очень больно. Я знаю, что она хочет сказать. Знаю эти слова. Они висят в воздухе, невысказанные, но оглушающие. Она хочет сказать про детей.

Вот только не успевает.

– Выйди! – звучит короткий приказ.

И она не просто затыкается, обрывая себя на полуслове. Бросив молитвенный взгляд на моего мужа, она безропотно улетучивается.

Дверь захлопывается.

Из напоминаний о том, что она вообще здесь была – только мерзкий запах сладких духов и осколки, на которых мы все еще держимся.

– И давно это у вас? – спрашиваю я спустя вечность молчания, которое режет мне вены.

– Да, – получаю короткий ответ.

И осколки, на которых мы балансируем, начинают крушиться в мелкую крошку…

Глава 17

Я всматриваюсь в лицо мужа. Закрытое. Непроницаемое. Лицо, которое я хорошо изучила за столько лет вместе. А сейчас… черты те же, но я словно вижу кого-то другого. А может быть, впервые вижу его настоящего?

– Давно? – повторяю.

Он не отвечает. Ну да, зачем. Он ведь уже дал мне ответ. И я сама все видела. К чему повторять очевидное?

В голове это «давно» растягивается, как резина, – на недели, месяцы, годы. На всю нашу жизнь.

– Если ты…

Я сглатываю, пытаясь хоть как-то избавиться от спазма и смягчить пересохшее горло. Делаю глубокий вдох и выдох, силой накачивая легкие и заставляя сердце и дальше работать.

Воздух пахнет деловыми бумагами, кофе и его одеколоном. Но теперь этот запах кажется не лучше духов девочки Кати. Он какой-то чужой, как в гостинице, где ты случайно оказался, причем не в своем номере.

– Она так просила тебя отпустить… Говорила, что вы счастливы вместе, и единственное, что мешает вашему счастью – я…

Я чувствую, как мои губы раздвигаются в усмешке. Это просто заторможенная реакция тела, не более. Но, наверное, выглядит глупо и страшно, потому что в глазах Романа я вижу тревогу.

Но еще более глупо переживать о том, кого ты сам убиваешь. Наверное, он просто боится, что я устрою скандал, начну за него цепляться, просить. Или устрою истерику. А здесь так тихо.

Так тихо, что мой крик, который рвется наружу, будет выглядеть жутко.

Не бойся…

Мне хочется сказать – не бойся, зря ты боишься меня. Я сама боюсь страшных сказок. Я не впущу тебя в ту, в которой оказалась сама. Наоборот – закрою дверь поплотнее.

– Если бы я тогда ей хоть на минуту поверила… – продолжаю, проглотив собственный вой. – Если бы я хоть на минуту могла подумать, что ты и правда будешь с ней счастлив…

Я вижу, как у Романа дергается кадык. И не мучаю, обрубаю махом его волнение:

– Я бы тебя отпустила.

Он на мгновенье прикрывает глаза, словно пережидает сильную боль. Так странно… Разве больно, когда тебя выпускают из клетки? Позволяют расплавить крылья и предлагают лететь…

Лети, дыши, ангел мой, я тебя отпускаю…

А чтобы ты не оглядывался, чтобы не сомневался, я ломаю прутья и бросаю их так далеко, что уже не найти.

– Не нужно было так долго ждать. Правда, не нужно. Я бы отпустила тебя еще в первый раз. Когда просила первая, и которой я тоже не верила.

Я натянуто улыбаюсь.

– Кажется, их было шесть. До нее? Они ведь тоже не врали? Ты… Зачем ты ждал? Ты давно мог быть счастлив.

Роман морщится, как будто не хочет бередить старые раны. Вот они, его раны – упущенные возможности. А не те, о которых говорил Корвин. Его друг детства знает его еще меньше, чем я.

– Лиза, пожалуйста, перестань делать трагедию из-за пустяка.

Голос мужа сухой, как хрустящие осенние ветки, которые свой век уже отцвели. Это удивляет настолько, что я перепроверяю себя. О чем он? Я улыбаюсь. Разве он не видит, что я улыбаюсь? О какой трагедии он говорит? А о каком пустяке?

Его упрек настолько смешон, что я хохочу. Не могу сдержаться и хохочу. Ну в самом деле, это смешно! Да я в детстве в цирке никогда не смеялась, а здесь – смеюсь, и не могу перестать!

Мне смешно.

А он почему-то пугается.

Я вижу – сильно пугается, потому что на миг с его лица даже слетает маска спокойствия. Маска, да. Невероятно детальная, до жути правдоподобная. И, пожалуй, очень удобная. Он ведь в ней долго ходил?

Но она дает трещину, когда он делает пару быстрых шагов и обнимает меня.

Резко.

До боли, от которой внутри все горит. Горит так ярко и пламенно, что сжирает мой смех. Выжигает его.

И я замолкаю.

Запах его кожи… Его запах – такой родной и знакомый, накрывает меня с головой, окутывает теплой волной. Раньше это меня успокаивало, а сейчас я чувствую, что задыхаюсь. Я рядом с ним задыхаюсь, и не пытаюсь спастись.

Но и он неспокоен.

Тук-тук – бешено бьется его сердце в мои ладони, которыми я в него упираюсь. А грудная клетка ходит ходуном, как будто он не стоит напротив меня, а где-то вдали бежит марафон.

– Лиза, это все ничего не значит… – слова Романа разрезают тишину таким острым ножом, что она бьет по барабанным перепонкам, а боль настолько сильная, что я резко отшатываюсь.

Смотрю в его глаза – а там темнота. Непроницаемая. Засасывающая. И манящая, как тень под палящим солнцем.

– Ничего не значит? – снова повторяю за ним.

Он едва заметно кивает.

А меня вновь бросает в веселье.

– Ничего не значит? – смеюсь я. – Ты, наверное, просто рехнулся?!

Он тяжело вздыхает и молчит. Так делают все сумасшедшие – они не признают, что сошли с ума. Они этого просто не знают. Но если им объяснить…

– Да, Катя любит меня. Но я не говорил, что тоже люблю ее. Поэтому да, это ничего не значит. Это пустяк. Так бывает у всех. Во всех браках.

Я хохочу безудержно. Долго. И да, я знаю, что с сумасшедшими нужно иначе, но мне слишком весело и смешно, чтобы быть деликатной.

– Ты рехнулся, Ром, – повторяю, когда получается чуть отдышаться и выдохнуть. – Ты точно рехнулся! Ты – болен!

Он дергается, как будто теперь его ударили в солнечное сплетение. И я знаю, что сейчас он чувствует эту боль. Ту, что сминает меня. Чувствует, потому что его лицо заметно бледнеет.

Это порыв.

Это всего лишь жалость к тому, кому больно так же, как мне. Я непроизвольно поднимаю руку и прикасаюсь к его лицу.

Заглядываю в его глаза – так легче?

Тебе так легче, не так ли?

Его ресницы смыкаются, пряча взгляд. И, видимо, съедая остатки эмоций, потому что его голос снова звучит сухо и деловито, как будто мы деловые партнеры, которые спокойно обсуждаем с ним сделку. Собственно, ее он и предлагает:

– Есть решение, Лиза. Я знаю, как все можно исправить.

Он открывает глаза и да, теперь я понимаю, что он действительно отличный бизнесмен. Один его взгляд умеет убеждать, что он разбирается в теме. Он – тот, кто решит все проблемы.

Но он ошибается.

Это исправить нельзя.

– Ром… – я убираю руку, потому что прикасаться к нему тяжело, после всего – тяжело, невозможно. – Ничего не получится.

– Почему?

Я смотрю на него.

Просто смотрю.

И знаю, что он все читает в глазах. Потому, что я видела тебя с ней. Потому, что тебе это нравилось. Потому, что я буду это видеть всегда, когда буду смотреть на тебя. Но самое главное даже не это.

Пожав плечами, я поясняю:

– Потому, что я тебе верила.

И он понимает, что я права – уже ничего не исправить. Понимает, потому что отводит взгляд в сторону. Как будто цепляется им за реальность – стены, яркий за окнами город. Как будто ему нужна опора, чтобы понять, что мир прежний, что в нем разрушены только две точки – «мы».

Его взгляд снова находит мой.

– Поверь еще раз, – предлагает он спустя паузу в вечность.

Я улыбаюсь.

Я бы хотела.

Я бы очень хотела.

Правда, хотела бы. Но каждая секунда рядом с ним меня добивает. Он разве не видит? Разве не чувствует сам? Так что даже если поверю, это будет недолго. Зачем тогда?

Качнув головой, я делаю шаг назад.

Его глаза расширяются. В них что-то мелькает – страх? боль? – но исчезает так быстро, что я не успеваю понять.

Рука непроизвольно дергается в мою сторону. Он словно хочет и одновременно не хочет меня удержать.

Еще один шаг.

Всего два шага, а расстояние как от одной скалы до другой – целая пропасть. Уже не достать.

– Лиза…

Я снова качаю головой.

Не могу.

Я не могу – рядом с ним.

– Не могу… – признаюсь я, делаю пару вдохов и выдохов, чтобы вкачать в себя силы. – Может, потом?..

Может, потом я смогу смотреть на тебя и не чувствовать, как медленно умираю? Может, потом я смогу смотреть на тебя и не видеть, как тебя целует другая? Может, однажды в следующей жизни?

– Да, – киваю сама себе и говорю уже гораздо уверенней. – Потом. Давай все потом, Ром. Пожалуйста. Потом. У нас еще будет время. Много времени.

– Это плохой вариант… – тихо бормочет он.

– Что?

Он тяжело вздыхает, словно решается все-таки прыгнуть с одной скалы на другую, хотя знает, что разобьется.

– Лиза, – долгая пауза, и прыжок: – Я знаю выход.

– Я тоже.

Я кошусь в сторону двери, до которой осталась всего пара шагов.

– Баш на баш.

– В каком смысле? – заторможено уточняю я.

Но это даже удивляет, что я могу еще что-то соображать. А его, наверное, раздражает моя медлительность. Потому что я вижу, как он сжимает пальцы так сильно, что они снова белеют, а его голос звучит непривычно резко, когда он наконец поясняет такие очевидные вещи:

– Измени мне.

– Что?

Мне кажется, я ослышалась, потому что он не мог… Мой муж не мог такое сказать. Мы десять лет женаты, мы счастливы, мы…

Нет.

Нет, нет, это бред.

Это какой-то бред, и не более!

Мой разум выталкивает реальность и хватается за ускользающее настоящее, которое было всего минуты назад. В котором мы действительно счастливы. В котором еще есть эти самые «мы».

А еще это слуховые галлюцинации. Ну конечно! Мне все послышалось. Он не мог ведь на самом деле. Даже после всего…

Мог.

И может.

Потому что немилосердно добивает меня всего одним словом:

– Пожалуйста.

Хорошее слово. Ласковое. А бьет наотмашь.

– Ты… ты…

От шока я заикаюсь. А вот он выглядит так же невозмутимо, как и до этого.

– Ты спрашивала, чего я хочу? Какой подарок на день рожденья? Я выбрал. Измени мне, пожалуйста. Мой друг тебе подойдет?

Он едва заметно кивает мне за спину.

Я машинально поворачиваю голову и наталкиваюсь на взгляд Корвина, который стоит в дверях.

Глава 18

Боль имеет точечную силу. Если она охватывает тебя полностью, в какой-то момент ты перестаешь ее чувствовать. Более того, она становится самым лучшим для тебя анальгетиком.

Я не просто это знаю. Я это проверила на себе. Если бы не она, я бы вряд ли пережила этот день. Как минимум – я бы рехнулась, как и мой муж. А так…

Комната вокруг будто провисает, размывается. Стены, стол, лампа, огромные окна с огнями города – все уходит на задний план. Остаются только мой муж и эта боль, которая держит меня на ногах не хуже, чем костыли.

Не очень комфортно, но люди и к худшему привыкают. Я тоже привыкну. А потом смогу обходиться без них.

Без них.

И без мужа.

– То есть, ты предлагаешь мне переспать с твоим другом? – уточняю я, не сводя с него взгляда. – И, наверное, тоже уверен, что так для меня будет лучше?

Мой голос сочится сарказмом, бьет им его по лицу вместо меня. Сильно бьет, я уверена, потому что он морщится и трет скулы. Медленно растирает, как будто вдавливает в них крем, который отказывается впитаться. Или как будто пытается унять ноющую зубную боль.

Но я знаю, что это не так. Он не может чувствовать боль. Потому что она у меня. Вся – у меня.

Бьет по каждой клеточке кожи, палит безжалостно нервы, подтачивает мой голос, поэтому он звучит сипло. Противно звучит, самой неприятно.

А Роману нормально.

Застыл словно неприступная статуя. Только кадык дергается – выдает, что он все-таки живой, не из камня. А в глазах его – тьма. Тьма, в которой так легко потеряться. И по которой я слишком долго и беспечно бродила. И так привыкла, что даже сейчас она меня снова затягивает.

Слов нет. Но она будто шепчет: «Не верь… не верь… просто не верь… тебе все показалось…»

Хватит.

Мне и так слишком долго казалось то, чего нет. Любовь… Какая к черту любовь, если он может вот так?..

Отдать меня.

Предложить кому-то другому.

И ждать, что я соглашусь.

Во мне бурлит столько разных эмоций, что я не могу так, как он. Не могу ломать человека и просто стоять, наблюдая за ним. Пристально. Жадно. Зачем он так смотрит? Пытается понять, уловить – есть ли дыхание?

О, да, не бойся, любимый.

Дышу.

Живу.

Только мне тесно. Тесно рядом с тобой. Мне хочется движения, драйва. Я будто поймала волну, которая накатывала на меня раз за разом, мечтая, чтобы я захлебнулась. Ан – нет. Не вышло. Теперь она подо мной.

– Ну что же, – я игриво цокаю языком, так и не дождавшись ответа, – если ты действительно так считаешь…

Я разворачиваюсь и направляюсь в сторону Корвина. Пол под ногами немного плывет, стук каблуков настолько громкий, что хочется закрыть уши руками, а спину жжет взгляд Романа.

Но ничего, это ничего, пустяки…

Когда горишь изнутри, ожог на коже даже не ощущаешь. Так, просто легкое неудобство. Гораздо неприятней то, что волна драйва, которая несет меня, слегка неустойчивая и меня немного качает. Приходится схватить Корвина за руку.

Но так даже лучше. Можно сказать, мы сразу идем на сближение.

– А вам как идея? – с милой улыбкой заглядываю в серые глаза друга мужа. – Согласны?

Быстрый взгляд на меня. Слишком быстрый, чтобы успеть что-то в нем прочитать.

И тут же – долгий, на мужа.

Уточняет? Просит разрешения? Он же все слышал, разве не так? Слышал. Или… договорился еще до моего появления? Может быть, именно это они обсуждали, а не акции «Вертикали»?

Я чувствую, как его рука напрягается под моими пальцами, будто мускулы разминаются. Ух ты, а так даже лучше держаться! Спасибо за это удобство!

– Лиза, – слышу над собой мрачный голос, – подождите меня за дверью, пожалуйста.

– Оу, что, прямо сразу начнем? – подхватываю я весело. – Хотя, с другой стороны, действительно, чего ждать? Такое шикарное предложение!

А вот теперь он переводит взгляд на меня.

И лед в его глазах настолько остро режет жалостью и пониманием, что я одергиваю руку.

Не нужно так.

Не стоит заглядывать сейчас мне под кожу – там страшно, там все догорает.

И чтобы отвлечь его, чтобы он не заметил, я улыбаюсь. Широко. Так широко, как могу, хотя губы сводит от судороги.

– Жаль, что вы перехватили у меня ту чашу. Конечно, махание по ней палочкой вряд ли бы улучшило ситуацию с аурой. Здесь уже ничего не поможет. Но ее можно было бы использовать по-другому. Она ведь довольно тяжелая?

На миг в серых глазах мелькает что-то похожее на усмешку – не веселую, скорее – сочувственную. Мол, да, довольно тяжелая. И да, я тебя понимаю гораздо лучше, чем сам бы хотел.

Я обхожу его по дуге, чувствуя, как ткань моего платья чуть цепляется за его брюки. Наверное, со стороны это смотрится довольно мило или даже интимно. Я чуть замедляю шаг, чтобы наш главный зритель, главный заказчик боли и зрелищ успел насладиться.

– Лиза…

Голос мужа запускает ток по моим нервам – спина напрягается так, что трещит позвоночник.

Но я запрещаю себе оборачиваться.

Запрещаю смотреть на него.

Запрещаю надеяться, что он скажет – «Ты что, поверила? Это шутка. Всего лишь глупая шутка! Ты же знаешь… Я думал – ты помнишь, что для меня самое важное – ты!»

– Пожалуйста, не забудь в гардеробе одежду.

Смешно.

Он обо мне заботится! Боится, что я простужусь! Это так смешно, что меня все-таки разворачивает от смеха. Сухого, хриплого – будто кашель туберкулезника, который выплевывает со смехом остатки легких, но не в силах остановиться.

– Ну ты еще про дождик упомяни! Рома, не доводи до греха, а то я буду очень, очень хорошей девочкой и все-таки выпрошу эту чашу у твоего друга в подарок!

Его губы дергаются – будто привычная мягкая улыбка пытается прорваться, но вместо нее получается кривой, усталый изгиб.

– Знаешь, я – конечно, не твои любимые синоптики, но у меня для тебя тоже есть один интересный прогноз…

Он слегка изгибает бровь. А мой взгляд скользит по его лицу, словно пытается увидеть его прежнего – того, кто был со мной эти годы. Знакомые черты. Такие знакомые. Всматриваюсь в них до рези в глазах.

Настольная лампа полосует его лицо: половина в свете, половина в тени, и я понимаю, что не знаю, какая из них настоящая.

Не знала никогда. А сейчас уже поздно гадать.

– Милый, не переживай, что мы с Марком начнем чуточку раньше и без твоего наблюдения. На твой день рождения тебя ожидает подарок не хуже. Развод.

Я берусь за ручку двери и, бросив прощальный взгляд на него, добавляю самое важное:

–Пожалуйста , – подчеркиваю слово, которое теперь ненавижу, – хотя бы до тех пор постарайся не попадаться мне на глаза.

Выйдя из кабинета, я бережно закрываю за собой дверь. Она ни в чем не виновата. А всплеск эмоций мне нужен самой, чтобы прямо здесь не развалиться на части.

Отойдя на два шага, слышу за спиной глухой звук удара и треск. Недоуменно пожимаю плечами – странно, я ведь была осторожна. Может, ее ветром захлопнуло?

Но оборачиваться не хочу.

Не хочу здесь задерживаться.

На воздух. Мне нужно на воздух. Здесь слишком душно, меня до сих пор преследует тошнотворный запах духов. Кажется, ими пропиталось здесь все.

– Елизавета Матвеевна! – радостно приветствует Алиса мое появление и заговорщически подмигивает: – Вы были правы – ваши каблуки такие громкие, их слышно издалека!

– Не всем, – говорю с сожалением.

Она удивляется, растерянно хлопает большими глазами. Шикает на Толика, чтобы он подал мне пальто, а сама заглядывает мне за спину.

– А… Роман Викторович, он с вами?

– Уже нет. Без меня.

– Эм… как так?

– По-моему, неплохо, – делюсь впечатлением от увиденного. – Его все устраивает.

– Ну да, да, – кивает она. – Роман Викторович очень любит работать. С ним в этом никто не сравнится!

– Не только в этом, – хмыкаю я.

Не знаю, может, Алиса и правда не в курсе его амуров в компании. Но мне кажется, вряд ли. С учетом, что здесь все на короткой ноге и довольно близко общаются.

Кивнув, с благодарностью принимаю свое пальто от Толика. И, простившись, направляясь в сторону лифта, подгоняемая ощущением, что все здесь, все сотрудники и все коридоры, пропитались запахом девочки Кати.

А может быть, я просто как раненный зверь, иду по следу охотника, чтобы еще раз на него посмотреть. Потому что у дверей лифта натыкаюсь на ту самую помощницу мужа, которая помогла разрушить наш брак. Просто его уничтожила.

Она уже нажала на кнопку, ждет, когда он придет. Услышав мои шаги, оборачивается и упускает момент, когда дверь открывается.

Натыкается на мой взгляд и медленно, едва не по стеночке, сползает в сторону, уступая мне вход.

Я усмехаюсь. Надо же, а я, выходит, в гневе страшнее, чем муж. Мне даже говорить ничего не пришлось, чтобы она убралась.

Она смелая, только когда прячется за экраном телефона или чьей-то спиной. Кого же ты выбрал, Рома?

Зеркало в лифте высвечивает мое отражение. Какие, оказывается, у меня большие глаза! И цвет очень темный – насыщенной зелени, какой-то тягучей, как тина. Никогда не думала, что он настолько красивый. Только бледное лицо слегка портит картину.

Забавно. Вдруг вспомнилось, как я шла на корпоратив и думала, глядя на свое отражение – «Вооружена и очень опасна!». Тут больше бы подошло – «Предана, но прекрасна».

К чему мне ложная скромность? Критиков рядом нет, а меня все устраивает.

Выйдя из здания, слышу радостные возгласы тех, для кого корпорат продолжается. Хочется скорей убраться подальше, чтобы они замолчали, чтобы замолчал саксофон, потому что он уже не ночь – он меня раздевает. Пронзительный, чуткий, он будто разбирает мою душу на атомы.

Нельзя.

Не хочу.

Она начнет сопротивляться и плакать.

– До свидания, Елизавета Матвеевна! – машет рукой охранник, стоя на лестнице. – Хорошего вечера!

Где же ты раньше был со своим пожеланием? Вдруг бы – сбылось?

– Прощай, Максим, – улыбаюсь в ответ.

И направляюсь к машине. Смех, голоса и саксофон подгоняют. Удивительно, ключ в зажигание я вставляю с первой попытки. Но ногу убрать с тормоза не успеваю – дверь машины с моей стороны резко распахивается. И чья-то рука – крупная, с длинными пальцами и разбитыми костяшками – тянется к зажиганию. Прокручивает ключ и бесцеремонно выдергивает его.

Поворачиваю голову.

Корвин. Пальто на распашку – ему жарко или он куда-то спешил? Наверное, жарко, потому что галстук ослаблен. Лицо в свете фонарей кажется бледней моего, губы поджаты.

Мой взгляд вновь падает на его костяшки и ссадины.

Может, потому, что мне не хочется встречаться с ним взглядом. Это там, при Романе, я неплохо держалась. А сейчас, если вспомнить…

– Выходите.

Голос низкий и такой требовательный, что не поспоришь. Наверное, он к этому и привык.

Но мне как-то плевать на чужие привычки. Меня сейчас вообще ничего не волнует.

– С чего бы?

Он медленно выдыхает. Ну да, точно, не любит, чтобы с ним спорили. А мне вдруг становится все равно.

– Хотя, почему бы и нет? – я улыбаюсь и покладисто выхожу из машины, потому что ключ он точно не собирается возвращать.

Асфальт под ногами холодный – я чувствую его даже через подошвы туфель. Ветер хлещет в лицо, задирает подол платья. А вот дождя нет – зря муж волновался.

Корвин отступает на шаг, давая мне место, но пространства все равно мало. Слишком мало.

Он стоит близко – я чувствую запах его одеколона, тот, который напоминает мне ветер в горах. И хорошо. Это хорошо. Пусть тот, мерзкий, вытравится, выжжется из моих легких и памяти.

Шагнув к нему, я делаю вдох поглубже. Вскидываю голову – серые глаза совсем рядом, холодные, жесткие.

– Какие наши планы? – спрашиваю его напрямую. – Обойдемся без прелюдии? Сразу едем к тебе?

Глава 19

Корвин недоверчиво склоняет голову набок, мол, кого ты хочешь сейчас обмануть? Слишком пристальный взгляд, слишком тяжелый. Я мило улыбаюсь и протягиваю руку за ключом – он сжимает его сильнее.

– Ясно… – я резко выдыхаю и стираю улыбку с лица. – Тогда прогуляюсь.

Обойдя его, направляюсь прочь с парковки.

– Лиза, – слышу голос у себя за спиной.

Иду дальше.

– Лиза, садитесь в мою машину – я подвезу.

– Что, совесть замучила? – оборачиваюсь. – Спасибо, я прогуляюсь.

Он выглядит слегка сбитым с толку, явно не ожидал, что я откажусь. Чуть расслабляется, когда я улыбаюсь.

Мой взгляд поднимается вверх. Мне кажется, там, за уже темными окнами, я вижу силуэт мужа и дым сигарет.

– Куда именно вы направляетесь?

Я перевожу взгляд на Корвина и пожимаю плечами. Домой я сейчас не поеду. И не потому, что у меня забрали ключи. Есть такси, есть общественный транспорт. Не потеряюсь – я ездила, как и все. Но я пока не готова вернуться туда, где все еще пропитано счастьем. И куда может вернуться мой муж.

– Никуда. Хочу прогуляться.

Отворачиваюсь и иду дальше.

Парковка заканчивается. Начинается сквер. Деревья по обе стороны аллеи – как голые руки, которые тянутся к небу и просят света. Невероятно красиво. Под ногами задорно шуршат листья, отсчитывая мои шаги – «раз, два, три, четыре… ну, сколько еще можешь пройти?» Много. Считайте! Один минус – немного прохладно, ветер пробирается под пальто, цепляется за платье.

И все равно мне всегда нравилась осень – она бодрит и не позволяет раскиснуть. А если вдруг захочется, предложит тебе компанию – дождь. Но я не хочу. Это удивительно, но плакать я не хочу.

А вот вдохнуть тишину, пройтись неспешно по скверу – в самый раз. Здесь хорошо. По обе стороны гудит город, пролетают машины, кучкуются люди. А я как на пустынном островке безопасности, здесь даже голоса замолкают.

– Лиза…

Не все голоса…

Я даже не удивляюсь, услышав голос Корвина. Повернув голову, вижу черный внедорожник, который катится вровень со мной. Окно опущено, одна рука на руле, вторая – на раме окна.

Ему, кстати, машина подходит. Не представляю его в спорткаре, он бы там, скорее всего, даже не поместился.

Внушительная машина и дорогая. Это любому понятно. Даже тем, которые недовольны его скоростью черепахи и пытаются выразить это сигналами. Корвин на это внимания не обращает – просто включает аварийку и сбрасывает скорость еще больше. Нагло. Самоуверенно. Наверное, в его стиле.

Мне приходится остановиться, чтобы мы снова оказались с ним на одном уровне.

– У этой прогулки есть цель?

– Конечно! – подтверждаю почти возмущенно. – Я же вам говорила – я собираюсь напиться!

– Вы пили, – спокойно напоминает он.

– Я только пригубила! И тогда у меня еще не было такого веского повода!

Он слегка улыбается.

Отчитавшись, я машу ему рукой, разворачиваюсь и пересекаю сквер. Я слышу голоса, вижу молодежь по ту сторону – значит, там точно ресторан или кафе. Туда и зайду. Вот только немного надышусь и зайду.

Заметив ближайшую лавочку, понимаю, что сильно устала. Она слегка влажная – дождя не было, морось. Но мне все равно.

Там, где выглядит тепло и уютно – не обязательно так. Мне ли не знать. Так что можно и здесь посидеть. Здесь как-то все более честно – дерево, краска слегка облупилась, но отдохнуть на ней можно.

Опустившись на нее, осматриваюсь и делаю несколько глубоких вдохов и выдохов. Чужие голоса вдали не отвлекают, наоборот помогают – они будто вталкивают меня обратно в реальность. Показывают – мир не рухнул, жизнь продолжается.

Не знаю, сколько я так сижу. Наверное, долго, потому что мне становится холодно, и я обхватываю себя руками.

Нужно встать.

Встать и идти, как все люди. Как дети, которые падают. У них же всегда получается, хотя им гораздо сложнее. Они только учатся, а я уже нет.

Собравшись с духом, поднимаю голову и вдруг вижу Корвина в двух шагах от себя. Хотя он скорее – мрачная тень. Даже странно, что я не пугаюсь и так легко его узнаю.

Подойдя ко мне, он снимает с себя пальто и набрасывает на мои плечи. Молча садится рядом на лавочку.

– Если планы не изменились, предлагаю зайти в ресторан, – спустя пару минут он кивает куда-то в сторону, откуда доносится смех.

– С вами?

– Со мной. Мне кажется, хорошая компания вам не помешает.

– Признайтесь честно, – фыркаю я, – вы просто замерзли!

Он едва заметно улыбается и уточняет:

– Итак, ресторан или бар?

Я смотрю в ту сторону, куда указывал Корвин, и понимаю, что меньше всего хочу сейчас находиться среди незнакомых людей.

– А другие варианты имеются?

Он подозрительно долго молчит.

– Кроме вашего дома, – уточняю с улыбкой.

Он тихо выдыхает. И это настолько забавно, что я разворачиваюсь, чтобы видеть его лицо.

Его взгляд прямой. Не соскальзывает на губы, как прежде. Теплый. Внимательный. Я почти вижу этот момент, когда в них мелькает какое-то озарение.

– Что предпочитаете? Водку, вино, коньяк, бренди?

– Ну что вы? – удивляюсь я. – Такой грандиозный повод! Шампанское! Только шампанское!

– Минуту.

Он поднимается и уходит. Теряется в тени терпкой осени. А спустя всего пару минут объявляется вновь. В одной руке – бутылка шампанского, холодная, запотевшая. Во второй – два пластиковых стаканчика.

– Хм… – я удивленно рассматриваю джентльменский набор. – Вы тоже собираетесь пить? А как же ваша машина?

– Подождет. Не одной же вашей скучать.

Он садится на лавку, начинает открывать бутылку, а потом признается:

– Забыл. Нужно было хоть шоколадку купить.

– Не переживайте, – успокаиваю его и под изумленным взглядом выуживаю из сумочки апельсин. – Вы же в хорошей компании!

Корвин смотрит на апельсин.

Потом на меня.

– Откуда он у вас?

– Никогда не знаешь, с кем выпадет шанс душевно посидеть на лавочке в ноябре и когда может понадобиться закуска.

Он снова берется за вскрытие бутылки, а я тихонько смеюсь. На самом деле, я бы носила этот апельсин только ради этого взгляда.

Не знаю, у кого как, а у нас все при деле. Марк открывает наконец шампанское и разливает его по стаканчикам. Я – чищу апельсин и разламываю его на дольки. Достав из сумочки сухие салфетки, раскладываю на них.

– Ну что, отметим мою свободу? – предлагаю тост, когда мне в руки попадает стаканчик.

Корвин свой тост не предлагает, но мой поддерживает. Правда, пьет медленно. Если вообще пьет – на этот счет у меня большие сомнения.

– Не любите шампанское или хотите продлить посиделки? – усмехаюсь я, и отвечаю сама себе, потому что он не торопится: – Скорее первое. Вряд ли у вас костюм с теплым начесом. К долгим посиделкам в такую погоду вы не готовились. А можно мне еще шампанского?

Он добавляет. Мне. У него еще есть.

Ну и ладно. Главное – мы душевно сидим. Оба молчим. Никому не мешаем. Думаем о своем. Я уверена, что о разном, пока он вдруг не роняет:

– Что между вами случилось? Большей глупости я в жизни не слышал.

Он как раз снова наливает шампанское, поэтому мой взгляд непроизвольно выхватывает его костяшки.

– Если бы не они, – киваю на его руки, – я бы решила, что вы в курсе больше, чем я.

Он морщится, как будто ему противна сама мысль об этом. Наверное, так и есть. Я, несмотря на шампанское, до сих пор не могу избавиться от мерзкого ощущения, словно подавилась тухлятиной.

– Вам сильно досталось? – интересуюсь я.

Корвин качает головой и задумчиво произносит:

– Знаете, в детстве я был гораздо сильнее Романа. Позже я увлекся восточными единоборствами, но суть не в этом. Я был сильнее всегда. А с Романом у нас не заладилось. Но он отбивался. Бился зло, отчаянно, как будто не понимал, что ему же будет проще один раз сдаться, и все…

Он замолкает.

Его рука сжимает стаканчик так, что кажется, шампанское сейчас плеснется на его модные туфли.

Я молчу. Смотрю на его руку. На ссадины на костяшках. На напряженные пальцы. Мне больно и одновременно интересно коснуться прошлого мужа. Узнать его с другой стороны. Понять, кем он был до меня.

– Знаете, Лиза… – Корвин поворачивает голову, и я наталкиваюсь на озадаченный взгляд. – Он даже не дернулся. Не попытался дать сдачи.

Поежившись, я кутаюсь сильнее в пальто.

– Это потому, – говорю я, отбросив в сторону ненужную жалость, – что в детстве он не знал, за что получал и был против. А сейчас прекрасно все понимал.

И это самое паршивое. Если он понимал, что делает то, за что можно получить в морду от лучшего друга – зачем это делал? Неужели нельзя было получить развод проще? Не унижая. Не убивая словами. И не разрывая связь одновременно и с постылой женой, и с другом, которого только недавно снова нашел?

Я отпиваю шампанское. Оно уже не такое холодное, пузырьки почти не чувствуются. Но мне все равно. Главное – оно есть.

– Я с ним поговорю, – обещает Корвин. – Правда, завтра я улетаю по делам… Но так даже лучше – мы оба успеем остыть.

– Боишься, что он даст сдачи? – посмеиваюсь я и тут же спохватываюсь. – Прости… То есть, простите. Просто я…

И замолкаю, потому что не знаю, как объяснить. Просто я все еще в шоке? Это даже близко не то, что я чувствую.

Но Корвину не нужны мои оправдания. Как и мои извинения. По-моему, он даже не обратил внимания, что я перескочила на «ты» и вернулась обратно. А шуток, наверное, вовсе не понимает. И у него нет привычки смеяться из вежливости.

– Я думаю, что вам не надо говорить об этом с Романом, – делюсь своим мнением, тщательно затолкав эмоции подальше, чтобы хоть какое-то время не прокручивать в голове раз за разом сегодняшний день. – Вернее, не надо говорить обо мне. Я не хочу знать то, что он скажет вам. У него была возможность все сказать мне. Он… это сделал. А больше на эту тему я ничего не хочу слышать. Хочу забыть все, как страшный сон.

Корвин задерживает на мне взгляд.

– Иногда страшные сны возвращаются.

– Да, – соглашаюсь. – Я знаю. Ничего. Это ничего. Я сменю все постельное и хорошенько проветрю.

Помедлив, Корвин молча кивает. И мы оба расслабленно откидываемся на лавку. Как будто выдыхаем этот странный, запутанный день.

Сидим мы долго и хорошо. Я вообще люблю помолчать, если нечего или не хочется говорить. А тут сам бог велел – мы заняты и шампанское вкусное! И это даже справедливо, что мой напарник по посиделкам почти не пьет, а больше мне оставляет. В конце концов, это меня с грязью смешали, а он просто успел туда не ступить.

– Может, хватит? – в какой-то момент нарушает молчание Корвин.

– Понима-а-ю, – тяну сочувственно я. – Тебе было бы гораздо лучше, если бы мы пили теплый коньяк.

– Дело не в этом.

Он говорит это так уверенно, что я даже верю. Верю, что он не мерзнет. Да он даже плечами не поведет! И на коже его пупырышек нет. Значит, точно. Ну надо же – нет!

– Лиза, что ты…

– Ой!

Я понимаю, что слишком близко склонилась к нему, пытаясь рассмотреть признаки обморожения и поспешно выравниваюсь.

В голове немного кружится – это потому, что у меня молниеносная реакция. Хотя странно, потому что в жизни я тормоз. Ну, как оказалось. Столько лет удерживала человека от счастья!

– И все-таки, нужно будет поговорить… – вздыхает Корвин.

Я как раз беру дольку апельсина, когда телефон в сумочке начинает вибрировать и звонить. Сначала тихо. Потом все громче и все настойчивей.

Пальцы сжимают дольку – сок брызгает на ладонь. Бросаю взгляд на экран – Роман. Сердце делает странный кульбит, а ведь, казалось бы, чуть-чуть успокоилось, и снова такие танцы с бубнами.

– Этот день когда-нибудь закончится? А то я даже не знаю – я или слягу с инфарктом, или сопьюсь, – бормочу нервно я. – Чувствует он, что ли, что его обсуждаем?

Я сжимаю телефон и уже прячу обратно, а потом мелькает мысль: а какого черта я буду прятаться? Тем более что Корвин хотел с ним пообщаться. Так вот – и ходить никуда не надо!

– Да? – спрашиваю елейно, приняв звонок.

– Лиза, ты где?

А голос такой, словно ему не плевать.

– Ты не перестаешь меня удивлять целый день! – восхищаюсь я его наглостью. – Где я – тебя не должно волновать. А с кем – сам догадаешься. Я, знаешь, решила прислушаться к твоему совету и присмотреться к Марку поближе.

При этом я бросаю взгляд в сторону Корвина, который смотрит на меня весьма укоризненно. Я делаю вид, что не понимаю намека и мило ему улыбаюсь.

– Лиза… – тяжелый вздох в трубку.

– Рома, ты своим настроением не вписываешься в нашу компанию! – лепечу весело я. – Не отвлекай, пожалуйста. Мы заняты!

– Лиза…

– А, скажу самое главное, – перебиваю его, – дождика нет, так что можешь не волноваться. Лучше тоже делом займись – собери свои вещи до моего возвращения, ладно?

Я слышу, что он хочет еще что-то сказать, но нажимаю отбой, выключаю телефон и кладу его в свою сумочку.

Руки дрожат. Чуть-чуть, но дрожат. Я сжимаю их в кулаки и прячу под пальто.

– Продолжим? – предлагаю Корвину.

Он смотрит на меня долго. Оценивающе. Будто пытается понять, в каком я состоянии.

– Ты тоже не переживай! – улыбаюсь я. – Теперь нам никто не помешает – я отключила звук на мобильном. Если и это не поможет, заблокирую. Я умею. Меня научили.

Для убедительности я усердно киваю. Но Корвин все равно не спешит наливать. Потянувшись через него, я вижу пустую бутылку и разочарованно стону. И горе, наверное, охватывает меня такое большое, что я с слегка теряю равновесие.

– Спасибо, – благодарю, когда Корвин подхватывает меня за локоть.

Выпрямляюсь.

Голова снова немного кружится.

– А как так? – спрашиваю я, сфокусировав взгляд на дольках апельсина. – Закуска есть, а шампанского нет? Как так у нас получилось? Ты в курсе?

– Вижу, мы снова на ты… – отвечает он невпопад.

– Значит, ты тоже не знаешь, – вздыхаю разочарованно. – А что же нам теперь делать? Надо же как-то исправить несправедливость!

– А вот с этим согласен.

Корвин бодро поднимается с лавочки и выбрасывает бутылку. В урну летит и моя апельсинка. Когда он оборачивается и я вижу, с каким решительным видом он на меня смотрит, я на секунду даже пугаюсь и кошусь в сторону урны.

– Пойдем, – приглашает он. – Греться будем.

Я покладисто встаю – эти его планы мне нравятся куда больше, чем мои подозрения! Но вопреки его обещанию, теплее становится только ему, потому что он снимает с моих плеч тепленькое пальто. И теперь у меня остается только одно!

– Опять обман, – ворчу я.

– Тебе не пойдет – оно для тебя слишком длинное, – успокаивает меня.

Ну, врет он красиво. Я ведь могла и приподнимать пальто. Я была замужем, я знаю, как обращаться с длинным подолом. То есть… я еще замужем. А была я невестой. Но это очень долго рассказывать, так что молчу.

– Ой! – восклицаю я спустя пару шагов и оглядываюсь. – А куда мы, интересно, направляемся? Цель у нашей прогулки есть?

Корвин идет рядом. Медленно. Подстраивается под мой шаг. Я иду осторожно – каблуки, темнота, шампанское. Опасная комбинация.

– Хороший вопрос, – хвалит он. – Давай обсудим. Хочешь домой?

Я киваю.

Но, немного подумав, тут же мотаю головой.

Нет, скорее всего, там Рома. Может, даже его дама помогает ему собрать вещи. Эх, кстати, вот и заберет он те чемоданы, местонахождение которых мне до сих пор неизвестно! Хорошие чемоданы. Я их как-то покупала в Милане. Как и зонтик тот. Про подарок в нагрузку я солгала, но мне почему-то не стыдно.

– У тебя есть хорошие друзья? – продолжает тестировать Корвин.

Я снова киваю.

Конечно, есть! Да вон хотя бы Артур и Тоня! Они такие друзья, что…

Я тяжело вздыхаю и качаю головой. Наверное, они в первую очередь – друзья Ромы. Может, и есть только мои друзья, но я сейчас не припомню.

– Ну вот все и решилось, – делает выводы Корвин.

– Правда? – удивляюсь я. – А что именно?

– Мы едем ко мне.

– Все-таки да?! – поражаюсь я и даже останавливаюсь, чтобы посмотреть в лицо Корвина. – Все-таки будем сближаться? Сразу?! Вот так?!

– Ну а почему нет? По-моему, мы уже активно сближаемся. Пили. Ели. Вместе сидели и почти полежали. Ты даже в моих вещах уже походила. Да и на «ты» уже перешли».

– Похоже, что так, – говорю я, подумав. – Как ни крути, а все скатывается к варианту, который мы отмели. Если я соглашусь, покажешь мне чашу?

Корвин с усмешкой кивает:

– Даже дам поводить по ней палочкой.

Глава 20

– Ох, ничего себе! – восхищенно тяну я, когда мы заходим в лифт. – Надо же! Почему у нас в доме такого нет? Я тоже такое хочу!

Корвин молча нажимает на кнопку этажа, а я не могу перестать рассматривать зеркало.

Оно занимает всю заднюю стену лифта – от пола до потолка. Но удивительно не это.

Оно создает эффект глубины – как будто за стеклом еще один коридор, еще одно пространство, в которое можно шагнуть и исчезнуть. Рама тонкая, почти незаметная, цвета матового золота, которое не кричит, а шепчет о дороговизне.

А еще оно будто тонированное – не холодное, не резкое, а мягкое, словно подернутое дымкой. Отражение в нем не искажается, а облагораживается. Линии становятся плавнее. Свет – теплее. Даже тени кажутся не серыми, а золотистыми.

Так и хочется провести по нему пальцем, чтобы убедиться, что это просто зеркало, а не тоннель в другой мир. Но такой красоте не пойдут отпечатки, так что я прячу руки за спину, чтобы совладать с искушением.

– Видишь? – спрашиваю Корвина с придыханием. – Какая красота! Ты это видишь?

Я бросаю взгляд в его сторону, не сомневаясь, что он понимает, о чем я. Он любит искусство, значит, он видит больше обычного. Даже если он покупает картины только для того, чтобы их продать подороже, в этом тоже нужно хорошо разбираться, иначе разоришься довольно быстро.

Но вместо ожидаемой поддержки я наталкиваюсь на спокойный, чуть ироничный взгляд.

Он вообще не смотрит на зеркало.

Он смотрит на меня.

– Ай, все с тобой понятно, – отмахиваюсь и снова гляжу в зеркало. – Это потому, что ты здесь живешь. Поэтому тебе все равно, все приелось. Это же…

У меня перехватывает дыхание от восторга. И чем дольше я смотрю, тем отчетливей вижу это двойное дно у зеркала. Да в нем даже мое платье совсем другого цвета! И макияж. Вообще мое лицо выглядит чуть-чуть по-другому. Взгляд глубже, глаза ярче, губы пухлее. Жаль, конечно, что грудь все равно не сравнится с параметрами Илоны, но ничего, ничего. В конце концов, зеркало необычное, но не волшебное.

– Это… у меня нет слов… – я подхожу ближе, всматриваюсь опять в свое отражение. – Интересно, в вашем комплексе очень дорогие квартиры? Невероятно… Ты просто видишь это каждый день, и поэтому не замечаешь такую красоту!

Я встречаюсь взглядом с его отражением в зеркале.

Он стоит чуть позади – высокий, темный, неподвижный. Как тень. Как охранник у входа в другой мир.

Мне делается немного не по себе, когда в мыслях проносится это сравнение. Тем более что его взгляд по-прежнему на мне, а не на зеркале.

И в его глазах что-то такое, от чего становится душновато. И это «что-то» заставляет меня отвести взгляд первой.

– Почему же? – говорит он тихо, и голос звучит так, будто он улыбается. – У меня никогда не было и тени сомнений, что это очень красиво.

Я моргаю.

Смотрю на него в зеркале – он все так же спокоен. А вот мне становится еще чуть душнее.

– Нет, не буду узнавать о ценах в комплексе, – я отворачиваюсь от зеркала. – У нас в лифте с вентиляцией значительно лучше!

А вот теперь он действительно улыбается.

– И живу я намного ниже, – добавляю я, переведя взгляд с Корвина на кнопки лифта. – Что-то долго мы едем. Семнадцатый? Всего лишь семнадцатый? Почему у вас лифт такой медленный?

– Это чтобы ты все хорошо рассмотрела.

– Так уже все! – заявляю с готовностью. – Я уже все!

И тут же, будто услышав меня, лифт мягко звякает, и двери начинают плавно расходиться.

– Даже выпускать не торопится, – бормочу я.

Корвин усмехается:

– Будь к нему снисходительней. Возможно, он тоже опешил сегодня от красоты.

Ну, тут я не собираюсь притворяться, что не понимаю сути комплимента. Пусть я и слегка пьяна, но не дура.

Улыбнувшись, я оборачиваюсь и посылаю в сторону лифта воздушный поцелуй.

– Потерпи, – прошу его. – Скоро порадую тебя на обратном пути.

Ну а дальше уже не так увлекательно. Даже немного грустно становится, потому что здесь нет ничего интересного.

На этаже четыре квартиры. Двери обычные. Двери в квартиру Корвина тоже самые обычные, светлые. Не знаю почему, но я думала, будет что-то… в готическом стиле.

– Войдешь? – интересуется Корвин, открыв дверь.

– Еще бы! После такого долгого подъема мне точно не помешает отдохнуть! Собственно, мне бы это не помешало еще после поездки в такси! Да и после прогулки по скверу! В общем, да, приглашайте!

Усмехнувшись, Корвин толкает массивную дверь и делает, как я прошу:

– Приглашаю.

И вот теперь, как приличная девушка, я переступаю через порог. Сзади меня тихо щелкает выключатель, и мягкий свет выстраивает дорожку от просторного коридора дальше – на кухню, в гостиную.

– Как удобно! – хвалю я.

Сбросив туфли, я прохожу дальше, следую за светлячками. И про себя радуюсь, что успела отвесить комплимент хозяину дома сразу при входе. Потому что я совсем по-другому представляла себе его владения. Я думала, здесь все будет в картинах, будет много каких-то полок со старинными статуэтками. Но нет.

Просторно, на удивление много теплых светлых тонов, скомпонованных с серым. Современно. Симпатично. Но так, как у многих.

– Что-то ищешь?

Вопрос Корвина застает меня в гостиной, когда я увлеченно осматриваюсь. Он шел следом за мной, так что наверняка услышал мой вздох.

– Да. Ищу, – признаюсь я, обернувшись к нему: – Картин нет, статуэток нет. Но хотя бы часы с кукушкой должны же у тебя быть, как у приличного коллекционера?

Я снова отворачиваюсь и тщетно обвожу взглядом комнату. Нет кукушки – и все тут!

И… вздрагиваю, почувствовав прикосновение.

Легкое касание плеч.

Невесомое.

Едва различимое, как и тихий голос у меня за спиной:

– А кто тебе сказал, что я приличный?

– Ты…

Я резко разворачиваюсь и с моих плеч мягко соскальзывает пальто. Казалось бы, должно стать комфортней, но это не так. Потому что взгляд Корвина задумчиво скользит по моему лицу.

– Я бы вообще себя к коллекционерам не относил. Это скорее бизнес. Иногда я действительно что-то покупаю для себя. Но мне редко что-то действительно нравится.

Он внимательно смотрит мне в глаза.

Потом отворачивается:

– Кофе будешь?

Я отмираю, когда слышу его шаги уже в коридоре.

– Когда ты меня сюда заманивал, – напоминаю с легкой обидой, – предложения были куда интересней.

– Ты права, – он снова появляется в проеме гостиной. – Кофе и ужин? Одними апельсинами сыт не будешь.

– Угу. Особенно, если разбрасываться ими по скверу. Ужин и к нему что-то погорячее, чем кофе. Все-таки я планирую ночью спать, а не бодрствовать.

И тут Корвин, учтя мою критику и намерения, выдвигает новое «шикарное» предложение:

– Ромашковый чай?

– Надо соглашаться, – вздыхаю я. – А то ужин из предложения уже убрали. Так и чайку не дадут.

Усмехнувшись, Корвин уходит на кухню. Я топаю за ним следом: мало ли, вдруг удастся выпросить что-то еще?

Кухня встречает меня светом и простором. Белые стены, серые столешницы, чуть теплого дерева в отделке. Современная техника прячется за гладкими фасадами – дорогая, но ненавязчивая. Как будто кто-то специально старался сделать ее невидимой. Чтобы не портила впечатление, или чтобы не кричала о деньгах.

Но главное – здесь идеально чисто. Ни крошки на столе. Ни пятнышка на плите. Ни капли воды возле раковины. Как в журнале. Как в квартире, которую сдают в аренду и где пока никто не живет.

– Это твоя квартира?

– Да.

Корвин открывает один из верхних шкафов и надолго зависает у него, будто не помнит, что где лежит. Или вообще видит все это впервые.

– Точно твоя?

– Угу. Тоже не устоял, когда в первый раз вошел в лифт.

Я тихонько смеюсь. А понаблюдав за тем, как он перебирается ко второму шкафу, интересуюсь без особой охоты:

– Помощь нужна? Хочешь – вместе поищем?

– Сейчас. Отдыхай. Я просто здесь редко бываю.

– Если я правильно поняла, не редко бываешь, а давно не был.

Он кивает, не оборачиваясь. Наконец находит нужный шкаф, достает специи. А я жалею, что вообще задала этот вопрос. Потому что тут же накатывают воспоминания о корпоративе, о муже…

Не хочу пока думать об этом.

Потом. Когда боль немного уйдет и ее не придется притуплять пузырьками шампанского. Тем более что их больше нет.

Так что я делаю, что мне велели – отдыхаю. Сажусь за стол и сосредотачиваюсь на хозяине дома. Он быстро осваивается – нашел уже не только специи, но и соусы, достал какое-то блюдо из холодильника, овощи. Теперь он действует гораздо уверенней. Работает сосредоточенно, лишь иногда отвлекается, чтобы взглянуть на меня.

– Проверяешь, сплю я уже или все-таки дождусь ужина?

– Надеюсь, дождешься.

Я присматриваюсь – ага, салат практически готов, Корвин уже колдует над ним с щепотками специй. А мясо так вкусно пахнет, что я подпираю щеки кулаками и поддакиваю:

– Я тоже!

За тем, как кто-то работает вместо тебя, всегда наблюдать интересно. Так что мне есть чем заняться. Я прямо зависаю, рассматривая, как он ловко со всем справляется, и поэтому едва не подпрыгиваю от удивления, когда на столе передо мной вдруг возникает белая чашка. Да еще такая!

– Ух ты, а что это?

Я беру чашку двумя руками, опасаясь, что она рассыплется от одного неверного движения. Подношу ближе к лицу. Рассматриваю. Она холодная на ощупь. И такая тонкая, что кажется – еще чуть-чуть, и стенки исчезнут.

По чашке вьется узор – хрупкие ветви, едва заметные, прорисованные полупрозрачной акварелью. Они обвивают фарфор снизу вверх, изящно изгибаются у самого края. А на одной из веток сидит птичка – маленькая, юркая, с приподнятой головой. Кажется, тронешь пальцем – и она откроет клювик и запоет.

– Она что, настоящая?

– Меня уверяли, что да.

Не знаю, как у Корвина получается говорить так спокойно, прохладно, практически равнодушно, потому что я смотрю на чашку, как на какое-то чудо. Нарисовано очень ювелирно, красиво. Но дело даже не в этом – сама чашка выглядит так, будто собрана из хрусталиков льда.

– Ее что, украли из набора Снежной королевы? – выдыхаю я восхищенно, а потом наталкиваюсь на взгляд серых глаз и выдвигаю новую версию: – Нет, она просто перешла от нее по наследству!

– Весь набор хорошо сохранился, – с усмешкой добавляет Корвин и ставит на стол еще одну чашку, а под них подставляет не менее хрупкие блюдца.

Столовые приборы, которые он достает следом, удивляют не меньше. У нас дома тоже хорошие – я их сама выбирала, еще когда только переехали в новую квартиру. Но эти другие.

Я беру вилку – тяжелая. Серебро. Не напыление – настоящее серебро. Я провожу пальцем по ручке – гладкая, отполированная до блеска. На ней выгравирован узор – тонкий вензель, переплетенные инициалы, какой-то старинный герб.

– Такие вещи принято веками хранить под замком, – говорю я, рассматривая вилку со всех сторон.

– Я не уверен, что смогу столько прожить, – пожимает плечами Корвин.

Нож еще тяжелее. Лезвие широкое, с легкой заточкой по краю. Я провожу по нему пальцем – аккуратно, не надавливая. Острое. Очень острое. На ручке – та же гравировка, тот же герб.

– Это вашей семьи? – задаю вопрос, который вертится на языке.

– Эти приборы?

Я вывожу пальцем гравировку.

– Это клеймо мастера, – поясняет Корвин. – Так что не семейная метка, нет. Мы с ним даже не знакомы.

– Жаль. Он – настоящий маэстро!

Корвин усмехается.

– Что?

– Лиза, ты очень добра, – выдает неожиданно он. – Я уверен, что наш уличный друг еще не отошел от твоих комплиментов. Сидит сейчас в своей мастерской и пялится в потолок вместо того, чтобы писать. Если бы их услышал мастер, который делал приборы, он бы тоже ушел на недельку в прострацию. А к нему и так длинная очередь – пожалей людей.

– Понятно, – вздыхаю я. – Значит, записываться к нему пока не буду, подожду, когда очередь рассосется. Но ведь и правда неимоверная красота! Такими приборами даже стыдно резать обычное мясо!

Корвин загадочно усмехается.

– Что опять? – настораживаюсь.

На этот раз он не отвечает. Просто ставит передо мной тарелку с мясом и кивает на нее. Я опускаю взгляд и развожу руками в восхищении.

Это не обычное мясо. Это произведение искусства. Тонкие ломтики – розовые в центре, с аппетитной румяной корочкой по краям. Рядом – соус, темный и глянцевый, который красиво растекся по белоснежной тарелке. Сверху – несколько листиков зелени. Совсем чуть-чуть. Буквально пара штрихов. Но это не просто украшение. Это композиция. Это как картина, потому что на это хочется смотреть, а не есть.

Я беру вилку. Накалываю один кусочек. Подношу ко рту.

– Боже… – закрываю глаза, когда мясо касается языка.

Мне хочется продлить эти ощущения, полнее ощутить этот потрясающий вкус. Мясо тает. Именно тает во рту. Очень нежное, сочное, с легким дымком и чем-то сладковатым. Соус добавляет глубину – терпкий, с кислинкой, с пряностями. Зелень освежает. Все вместе складывается в какую-то невероятную гармонию.

Я жую неторопливо. Смакую. Не хочу, чтобы это заканчивалось.

– Теперь я понимаю, почему ты отказывался от моей апельсинки! Это… это божественно! Это… Кстати, кто то божество, которое это приготовило? Сдай хоть его контакты!

Открыв глаза, я вижу медленную, ленивую улыбку на губах Корвина. Мои предположения, кто же приготовил это совершенство, подтверждаются его словами:

– Вряд ли контакты помогут. У него редко есть время готовить.

– Что ж, тогда давай просто порадуемся тому, что нам с тобой повезло.

Он усмехается, а я добавляю себе салат, пробую его и тоже расплываюсь в довольной улыбке.

– Нравится больше, чем мясо? – спрашивает Корвин.

– Нет. Это просто вкусно. Так я тоже могу. Это я радуюсь, что не успела обзавестись комплексом.

– А ты готовишь?

– Не так вкусно. И тоже нечасто.

Я замолкаю, потому что мысли снова возвращаются к мужу. Может быть, если бы я чаще готовила…

– Кстати, эти специи я привез из Мексики, – вырывает меня голос Корвина из тягостных размышлений. – Попробуешь угадать, что здесь?

– Я?!

– Почему нет? Ты же сама сказала – у нас много общего, готовишь ты так же вкусно, только нечасто.

Я тихонько смеюсь:

– Нет, я сказала не так.

Он удивленно приподнимает брови, мол – да как так-то? Я же слышал совершенно другое! Вот уверен, что все было не так!

Так или нет – суть не в этом. Я неторопливо все же втягиваюсь в его игру и пытаюсь угадать специи, которые он использовал. Не промахиваюсь только с солью и перцем.

– Ничего, ничего, – пыхчу я обиженным ежиком, видя его улыбку. – Вот привезу я какие-то специи из заморских стран, приготовлю какое-то блюдо и устрою тебе такой же допрос!

– Буду ждать, – подхватывает Корвин, которого мои угрозы ничуть не пугают. – А пока предлагаю попробовать чай. Тут проще. Тут специй нет. Состав, думаю, угадаешь.

– С учетом того, что мне была дана подсказка в названии? Не знаю, не знаю. А можно звонок другу?

Корвин задерживает на мне взгляд и предлагает:

– Попробуй.

– Отлично! – подхватываю я воодушевленно.

А уже спустя пару секунд обрываю игру. Потому что… Звонок другу – кому бы я позвонила?

В первую очередь – мужу.

И во вторую – тоже ему.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Видимо, это предложение, от которого нельзя отказаться. Давай свой ромашковый чай.

Глава 21

– Так, где же он? – ворчит Корвин, снова начав обыск шкафов.

Я даже приободряюсь – авось, не найдет. Тогда ему просто придется предложить мне выпить что-то другое!

Чай – хорошее дело, и я его уважаю. Но сейчас у меня настроение для напитков покрепче.

– А, нашел. Надо же… я же помнил, что он где-то был.

Он поворачивается ко мне, держа в руках пузатую банку с какими-то травами. Довольный, как будто откопал дедушкин клад. Надеюсь, со сроками хранения тут чуточку лучше.

– Давно он тут нас дожидается? – интересуюсь я с подозрением.

Он задумчиво крутит в руках находку, а потом меня радует:

– Мог подождать еще год, так что мы вовремя – нам повезло.

– Как сказать…

Несколько минут он колдует с заварником – засыпает травы, заливает кипятком, накрывает крышкой. Все четко, без суеты, как будто он делал это тысячу раз. Хорошо, когда у тебя все так, как ты хочешь. Так, как планировал. Так, как привык и как любишь.

– Не вздыхай, я не так долго возился, – журит он мягко, наливая напиток мне в чашку.

Я улыбаюсь, но вижу, что он прекрасно понимает, где кружат мои мысли. Понимает и всячески пытается меня из них вырвать хотя бы на время.

Чашку я беру двумя руками – она все еще холодная, несмотря на горячий чай. Подношу к губам. Дую. Делаю маленький глоток.

– Как тебе? – интересуется он, наблюдая за мной.

Я задумываюсь. Пробую еще раз – уже не торопясь.

– Интересный вкус. Не похож на обычный ромашковый из аптеки, которым мама меня пичкала в детстве при легкой простуде.

Я делаю еще глоток. Закрываю глаза и ловлю ускользающие нотки.

– Этот… мягкий. С легкой сладостью. С чем-то… цветочным…

Открываю глаза и вижу, как Корвин слегка улыбается – краешком губ. Как будто ему нравится слушать, как я описываю вкус.

– Он с чем-то… – пытаюсь найти подходящее слово, и понимаю, что мне не стать сомелье: – Уютным.

Стоило это сказать, и в памяти тут же проносится наша квартира, огромный диван, на котором так уютно вдвоем. Большая чашка чая в ладони. Объятия мужа – такие надежные, теплые.

Я очень любила наши тихие вечера. Наверное, в этом как раз и проблема – они стали слишком тихими. А ему хотелось другого – страстей. Чтобы бурлили, бились, как Катя.

Интересно, когда она ему надоест, приестся, как я, он тоже попробует ее передать кому-то другому? Или это мне такие преференции после десяти лет счастливого брака?

Наткнувшись на взгляд Корвина, я машу головой, прогоняя от себя образы уже прошлого и весело добавляю:

– Нормальный чай. Но все равно не то, что хотелось!

Может, Корвин и заметил, что я временами зависаю – наверняка заметил, но вида не подает. Продолжает беседу, как ни в чем ни бывало:

– Этот чай мне всучил один хороший знакомый. У него своя чайная лавка, он разбирается. Сказал, что этот чай хорошо расслабляет, и это то, что мне нужно.

– И как, тебе помогает?

Корвин пожимает плечами:

– Понятия не имею. Только открыл. Вместе попробуем.

– Мне сильно расслабляться нельзя, – говорю я, делая новый глоток, – мне еще домой возвращаться.

Я бросаю взгляд на Корвина – надеюсь, он не думал, что я действительно у него останусь и приехала, чтобы как-то сближаться? Потому что ничего такого точно не будет.

Ноль реакции. Спокойно пьет чай, и я облегченно выдыхаю. Сижу, тоже пью чай. Но он действительно расслабляет, и я понимаю, что время от времени глаза потихонечку закрываются.

– Ну что ж, – говорю я, оставив чашку и начав подниматься, – как говорил тот, кто тоже любил ходить по гостям: «Раз у вас больше ничего не осталось…»

– Почему не осталось? – изумляется Корвин. – А чаша монаха?

И вот тут я понимаю, что и правда, рано еще уходить.

– Кстати, да, ты же обещал дать по ней постучать!

– Поводить по ней палочкой, – поправляет он педантично. – Лучше не стучать – время все-таки позднее.

– Действительно позднее… – покладисто соглашаюсь, – Тогда показывай побыстрее! Не будем затягивать!

Корвин убирает посуду после ужина, а я уже спешу посмотреть. Правда, в гостиной приходится его подождать, потому что чаши там нет.

– Она в моем кабинете, – сообщает он, выходя из кухни.

Я тут же снова лечу вперед и останавливаюсь у закрытой двери.

– Здесь моя комната, – слышу голос у себя за спиной. – Хочешь войти?

Я отдергиваю руку и оборачиваюсь. Корвин стоит у другой двери – спокойный, невозмутимый. В его взгляде нет насмешки. Нет намека. Просто вопрос.

Но все же я немного смущаюсь, потому что это не в моем стиле – врываться в спальню малознакомых мужчин. И уже медленно, деловито топаю к двери, у которой стоит хозяин дома.

– Только после вас, – говорю вежливо, когда он ее распахивает.

– Извольте.

Он толкает дверь, и я понимаю, что попала в святая святых для любого мужчины. Для неженатого точно. Потому что у женатых, я смею надеяться, это все-таки спальня.

Просторный кабинет. Комфортный, много чего из натуральных материалов. В частности, много из дерева – полки с какими-то резными статуэтками, книжный шкаф с книгами, стол, массивное кресло.

Но меня привлекает не это. На стене я наконец-то вижу картину. Подойдя ближе, изучаю ее.

Большая. Квадратная. В черной раме. А на ней – геометрия. Квадраты, треугольники, линии. Черное, белое, серое. Никаких цветов. Никаких деталей. Строгая, как чертеж.

– Какой необычный выбор!

Корвин подходит ко мне. Останавливается в паре шагов за спиной, но я все равно чувствую не только легкие ноты одеколона, но и тепло его тела и размеренное дыхание. Но это не напрягает. Ничего личного. Мы просто вместе изучаем искусство.

– Почему необычный? – заинтересованно спрашивает меня.

Я еще раз всматриваюсь в картину – не показалось ли? Да нет, так и есть – линии складываются в занимательную картинку.

– Хотя да, – соглашаюсь я. – Согласна, она тебе очень подходит. Танцующие пингвины на льду… Холод, лед…

Я кручу рукой, пытаясь поймать ускользающую мысль.

– Танцующие пингвины?!

Корвин выходит из-за моей спины. Встает рядом со мной – совсем близко. Плечом к плечу. Смотрит на картину так, будто видит ее впервые. Хмурится. Всматривается.

– Тут правда пингвины?!

В его голосе такое неподдельное изумление, что я не в силах спрятать улыбку.

– Угу. Танцующие. На льду.

Повернув голову, я с интересом смотрю на Корвина. Он все еще хмурится и, видимо, тщетно пытается увидеть то, что увидела я.

– Дай угадаю – картину тебе всучил тот же хороший знакомый? Сказал, что это тебе тоже однажды понадобится?

Он качает головой. Переводит на меня взгляд и со вздохом досады поясняет:

– Мой брат. Сказал, что эта картина – мое отражение. Я и повесил ее поближе – все хотел разгадать, при чем тут квадраты…

Я закрываю лицо ладонями, но не могу… Пытаюсь сдержаться, но не могу – начинаю смеяться. Особенно когда он задумчиво добавляет:

– Теперь я понимаю еще меньше – при чем тут пингвины?

Я внимательно смотрю в серые льдинки в его глазах. Потом на его черные брюки и черную рубашку с закатанными рукавами (пиджак и галстук он снял раньше), прячу за спину скрещенные пальцы и отвечаю честно, как на духу:

– Понятия не имею!

Корвин изгибает вопросительно бровь. Ну да, да. Это же я секунду назад сказала, что картина ему очень подходит. Но началось-то с его брата – вот он пусть и отдувается.

– Представляю, как он веселился, видя ее в моем кабинете…

– Да уж, – поддакиваю, стараясь из всех сил изобразить сочувствие.

Но по насмешливому взгляду Корвина понимаю, что получается скверно, так что от греха подальше отхожу от него и картины. Мы сюда вообще-то не за этим пришли.

Я замечаю чашу на одной из полок, в углу, ей почти удалось затеряться среди резных деревянных фигурок.

– Вот ты где, – радуюсь я.

И уже тянусь за ней, но бросаю взгляд на фигурку рядом с ней, и моя рука сама выбирает ее.

Это сова. Она легкая, небольшая, сантиметров пятнадцать, сделана из дерева. Видно, что ручная работа: каждое перышко вырезано отдельно, даже коготки на лапках. Сделано очень реалистично – кажется, что вот-вот птица склонит голову набок и взмахнет крыльями.

– Это тоже подарок?

Корвин неохотно отворачивается от картины, бегло смотрит на статуэтку в моих руках и так же неохотно отвечает:

– Нет.

А потом снова устремляет взгляд на картину. Забавно – он так сосредоточенно ее изучает, что даже пальцем водит по ее краю, будто пытается ее больше прочувствовать. Или лаской уговорить стереограмму еще разок показаться.

Я возвращаю сову на место и перехожу к следующей фигурке. На этот раз это мощный и устрашающий носорог. Почти как живой – даже видны складки на шкуре. А рядом с ним – бегемот с разинутой пастью. А рядом с бегемотом – мамонтенок. Маленький, такой беззащитный – так и хочется его потискать.

Милота! Но тут я замечаю совсем другую фигурку и подхожу к ней поближе. Это два силуэта – мужчина и женщина, которые стоят на одном островке и тянутся друг к другу руками. Почти касаются пальцами. Еще миллиметр – и коснутся.

Даже как-то несправедливо, что эта красота стоит в самом дальнем углу. Но это дело хозяина, без него я ничего не меняю.

Только стою и смотрю. Сделано настолько мастерски, что видно не только все пальчики, но и легкую улыбку на губах женщины.

– Часов с кукушкой нет, – говорю я, снова взглянув на Корвина. – Но, похоже, я все-таки нашла изюминку в твоей коллекции.

Он бросает на меня быстрый взгляд. Отворачивается к картине. А потом понимает, на что я смотрю и разворачивается всем корпусом.

– Нравится?

– Очень.

Он слегка приподнимает брови, как будто удивлен моей оценкой. Я еще раз рассматриваю статуэтку, и обида за нее становится сильнее. Вот почему она в дальнем углу – ее здесь не ценят!

– Если ты предпочитаешь изюм другого сорта, я могу тебя выручить. Хочешь – выкуплю ее у тебя?

Его губы изгибаются в ироничной улыбке.

– Можем даже поторговаться, – подначиваю его.

Его улыбка становится шире, мол, пробовали уже пару раз – и ты эти пару раз проиграла.

– Только недолго! – добавляю поспешно, чтобы не взвинтил мне тут цену. – А то уже хочется спать.

Он согласно кивает:

– Забирай.

– Как забирать? – настораживаюсь. – Просто так?

Он равнодушно пожимает плечами:

– Не хочешь просто так – забирай как подарок. Пусть это будет моим извинением за твое огорчение из-за чаши.

– Ох, ничего себе!

Я снова смотрю на статуэтку. И хочется, и колется, как говорится. С одной стороны, это явно стоит немало, и просто так? А с другой стороны, почему нет? Он их явно своим вниманием тут не балует. А у меня теперь, скорее всего, в квартире появится места побольше.

Я бросаю взгляд на мамонтенка. Потом на бегемота. Потом снова на мамонтенка.

А, была – не была:

– Знаешь, с картинами художника ты меня тоже немного расстроил.

Смех Корвина у меня за спиной звучит так внезапно, что заставляет меня развернуться. Надо же, а ему идет, когда он смеется. Строгие черты смягчаются, глаза светлеют, как будто лед тает на солнышке. Он даже немного моложе становится.

Поймав себя на том, что разглядываю его лицо, перевожу взгляд на картину у него за спиной. Его брат прав – ему очень подходит этот подарок.

– Хорошо, Лиза, – говорит он, отсмеявшись. – Бери обе.

– Правда?

Он кивает с легкой улыбкой. А видя, с какой радостью я подхватываю статуэтки, только удивленно качает головой.

– Точно не будешь по ним скучать? – уточняю на всякий случай. – Они такие красивые! И наверняка очень дорогие. Может, продашь? Так моя совесть будет чиста. А то такое чувство, что я пользуюсь твоей добротой и втихаря тебя обдираю.

– Ничего. Я это переживу. А если сильно по ним загрущу, вырежу себе новые.

– Ух ты! – выдаю я, преодолев легкий шок, снова окидываю взглядом статуэтки. – Да, надо мне еще подтянуться в торгах. Знала бы – попросила бы больше!

Я, конечно, шучу. И по улыбке Корвина вижу, что он это отчетливо понимает. Куда мне больше? Мне пока нужно эти пристроить.

Перестав улыбаться, я прижимаю к себе статуэтки и говорю уже искренне и без шуток:

– Спасибо. Они… невероятно красивые.

Корвин задерживает на мне взгляд, и как-то… не знаю, я вдруг вижу в нем что-то неимоверно теплое и одновременно печальное. Как будто он видит во мне то, чего я не вижу. Или то, что я не хочу признавать.

Это длится секунду, может, две, но я чувствую, как воздух между нами становится чуть гуще. Еще и шампанское наконец-то выходит, и я отчетливо понимаю, что я в квартире мужчины, о котором мало что знаю.

– Ну, теперь нам, пожалуй, пора, – я первой отвожу глаза и нежно глажу пальцем ушко мамонтенка. – Пойдем к себе, обживаться.

Я делаю шаг к двери.

– Лиза.

Я оборачиваюсь.

– Оставайся.

Короткое слово. Простое. Легкое. Но оно тягостно повисает в воздухе, усиливая внезапное напряжение.

– Да нет, я…

Я замолкаю, не зная, как деликатно ему все объяснить.

Корвин отходит к столу, как будто намеренно увеличивая между нами расстояние, чтобы я почувствовала себя в большей безопасности. Но на этом его доброта заканчивается, потому что режет он по больному:

– Ты уже дважды пробовала позвонить кому-то из друзей. Мы оба поняли, что их нет или ты их таковыми не считаешь. Домой ты вернуться не готова, иначе не поехала бы со мной. Ты можешь снять номер в гостинице, но зачем? Чужие люди, лишние взгляды, неуютная обстановка. Оставайся у меня. Я завтра утром уезжаю – вернусь только через пару недель. А ты пока решишь, что дальше делать, а заодно сделаешь доброе дело – за цветами присмотришь.

– За цветами?

Я бросаю взгляд на пустой подоконник. Каких цветов? Где они? Но цветы могут быть в других комнатах. К тому же, это и правда неплохой вариант – его не будет, а я дам время Роману на сборы. Потому что встречаться с ним пока не могу. Я просто не выдержу.

– А еще, – добавляет он, – сейчас время позднее, а завтра ты спокойно поводишь по чаше палочкой – почистишь здесь ауру.

– В твоем кабинете?

Уголок его губ слегка дергается:

– Как дело пойдет. Разрешаю во всей квартире.

Глава 22

– Ничего себе тут просторы, – бормочу я, входя в комнату и медленно оглядываясь. – Тут с непривычки можно легко потеряться.

– Привыкнешь, – пожимает плечами Корвин.

Я только вздыхаю – как у него все просто? Мне вот, чтобы согласиться на его предложение, пришлось покрутить и сломать в голове пару головоломок «против» и «за». Запуталась от усталости, вот и осталась.

А комната и правда очень большая. У некоторых таких размеров квартиры. Мебель габаритная, площади соответствует. Немного выбивается небольшой столик возле двери. А так – огромный телевизор, гигантская двуспальная кровать с высоким изголовьем, застеленная белоснежным бельем. Пара вальяжных пуфиков цвета слоновой кости у ее подножия. У окна – стол и массивное кожаное кресло. В углу – изысканное трюмо под старину с красивым зеркалом в позолоченной раме.

Как будто кто-то очень хотел иметь возможность не будить свою половинку, но даже во время работы иметь возможность побыть рядом с ней.

Я кошусь на Корвина – понятное дело, кто автор этой идеи. Но судя по пустующей комнате, не похоже, что у него получилось.

Я не могу справиться с любопытством и подхожу поближе к трюмо. Провожу рукой по гладкой поверхности – дерево теплое, приятное на ощупь. Женских принадлежностей нет – никаких баночек, флаконов, расчесок. Не знаю, жила ли здесь вообще женщина или нет, но сейчас даже запаха ее не осталось. Только легкий аромат дерева и чистоты.

Это хорошо, кстати. Я на годы вперед нанюхалась чужих женских парфюмов. По мне – так и запах обычной краски был бы получше.

Я бросаю взгляд в зеркало, и тут же отворачиваюсь – слишком заметная усталость. Я сегодня как будто не день прожила, а несколько лет.

– Понял. Украду зеркало в лифте.

Усмехнувшись, ставлю на трюмо свои фигурки. Поглаживаю ушко мамонтенка – ну как тебе тут? Постоишь пока? Все лучше, чем в темном, забытом углу у мрачного Корвина. Правда?

– Не надо, – отнекиваюсь. – Пусть оно еще кого-нибудь порадует, не только меня. А с этим мы, возможно, подружимся, когда я хорошенечко высплюсь.

Натыкаюсь на серьезный взгляд Корвина, и тут же отвожу свой. Он слишком читает меня. А я не хочу.

Снова осматриваюсь. Эта комната мягче обстановкой, нежнее остальных. Она будто создана для того, чтобы женщине в ней захотелось остаться.

Взять хотя бы шторы – они нежного фиалкового оттенка, легкие, какие-то воздушные, почти невесомые. Или это трюмо, которое просто просит, чтобы на него выложили баночки с кремами, духи, помады и пудры. А резная шкатулка рядом с зеркалом так и подманивает – мол, снимай украшения, не бойся, я о них позабочусь.

Я украдкой разглядываю хозяина дома – была здесь его дама сердца? Ай, ничего по нему не поймешь. Он сам как шкатулка. Взгляд невозмутимый. Стоит истуканом. Просто выжидает, пока я обвыкну. Так и хочется сказать – «Ну не так же быстро! Имей совесть!»

– Постельное свежее. Справа дверь в ванную, – выждав еще пару минут, продолжает Корвин свой инструктаж. – У тебя отдельная. Дверь запирается изнутри.

Он делает паузу, и я чувствую, как эти слова повисают в воздухе. «Дверь запирается». Он хочет, чтобы я знала – я в безопасности. Здесь. С ним. В безопасности.

– Но пока не спеши, – добавляет спокойно. – Я принесу тебе полотенца и что-нибудь переодеться.

Я молча киваю.

Корвин уходит, и я остаюсь одна в этой огромной, мягкой и милой комнате. Несколько секунд стою посреди нее, не зная, что делать и куда деться. А потом меня тянет к ванной – посмотреть, что там.

Открываю дверь – и тут габариты не подкачали. Просторная ванная комната, отделанная светлым мрамором. И ванна, и душевая кабина. Куча пустующих полочек – ждут, когда их заполнят. Скрытый шкафчик за зеркалом, нажав на который я вижу аккуратные ряды гелей, шампуней, запечатанных зубных щеток. Все новое. Все нетронутое.

– Нашла уже?

Я вздрагиваю и оборачиваюсь с покаянным лицом – все-таки я без его разрешения начала осмотр территории. Но Корвин просто кивает и одобрительно добавляет:

– Молодец. Видишь, уже обживаешься. Держи. Надеюсь, с этим комплектом будет немного комфортней.

У него в руках стопка вещей. Первыми он вручает мне парочку полотенец, мягких и необыкновенно пушистых.

– Ух ты! – восхищаюсь я, обратив внимание, что они персиковые. – В этой квартире и такие цвета имеются?!

– Лиза…

Я поднимаю взгляд на него, и встречаюсь с улыбкой.

– Лесть тебе не поможет. Больше нет. Эти полотенца на вынос не выдаются.

Я только рот от удивления открываю, чтобы поспорить или попробовать поторговаться. И закрываю, когда до меня доходит – он не поверил, что мне действительно понравились эти фигурки. Он думает, что я ему просто польстила!

– Хорошо, – говорю, справившись с изумлением. – Спасибо, что сразу предупредил. Не буду тратить усилия. Лучше поторгуюсь за бегемотика!

Усмехнувшись, он передает мне банный халат. Явно мужской, но я не жалуюсь, не жалуюсь. И цвет не хвалю – подумаешь, белый!

– Спасибо. А, кстати, ничего, если халат будет волочиться по полу?

– Ничего. Полы в моем доме Степанида Петровна сегодня помыла. А вот улицу, прости, не успела.

Теперь я улыбаюсь. Ну, во-первых, потому, что он прекрасно понял мой сарказм. Во-вторых, потому, что он его не обидел. Ну и еще это мило и хорошо, когда с таким уважением к тем, кто тебе помогает – кем бы он ни был.

– Так, что тут у нас еще? Какие богатства? – тянусь за другими вещами и разворачиваю спортивные штаны, черную футболку и… мужские трусы. – Ох, спасибо! Теперь и я наконец представляю, что это такое – поделиться по-братски!

Грудная клетка Корвина начинает ходить ходуном. Он пытается сдержаться, но не получается – смеется тихо, коротко.

– Это Матвея, моего младшего брата. Так что ты в точку.

– Как интересно – Марк. Матвей. А еще одного брата у вас случайно нет?

– Есть. Макар. Как ты узнала?

– Да так, подумалось что-то, – я тру переносицу, чтобы спрятать улыбку. – Ваши родители в девяностые случайно ни в какой афере не пострадали?

Корвин прищуривается, что-то обдумывая. Потом тоже вспоминает про «МММ» – огромную финансовую пирамиду тех лет, обещавшую баснословную прибыль и кинувшую миллионы людей, – и с теплой улыбкой кивает.

– Мама хотела, но папа сумел ее убедить не соваться. Сказал, что найдет способ получше потратить лишние деньги. Вот и нашел, скорее всего.

– Папа у вас молодец, – хвалю я. – Да и мама, раз послушала папу, а не рекламу.

Говорю я искренне, от души, но пристальный взгляд хозяина дома меня что-то с толку сбивает.

– Не бойся за них, – успокаиваю его. – Тут я торговаться не буду. У меня свои родители есть.

Стоило упомянуть их, и тут же мелькнула мысль – боже, а как я им сообщу, что мы с Романом разводимся? Они в жизни мне не поверят! А тем более в причину развода!

Нет, всех деталей я не стану рассказывать. И вообще пока не буду им говорить. Тут бы самой разобраться и привыкнуть к этой реальности. Но когда-то ж придется.

Я настолько закапываюсь в свои мысли, что даже не замечаю, как Корвин уходит. Поднимаю глаза, и вдруг пусто.

И в комнате его нет. Вот что значит воспитанный человек – все выдал для сиюминутного счастья и позволил погрустить в одиночестве.

Ванну я очень люблю, но я устала, она меня так разморит, что я просто в ней и усну. А с такой кроватью под боком это будет даже немного обидно. Поэтому я принимаю душ – быстро, практично, нет времени раскисать. Я его даже похолоднее делаю, чтобы взбодрил. Лучше шипеть и думать о температуре, чем о чем-то другом. Вернее, о ком-то.

Свое нижнее белье я стираю и вешаю на полотенцесушитель вместе с полотенцами. Ну и надеваю то, что мне дали.

Кстати, футболка не слишком длинная и не слишком объемная. В футболке Корвина я бы сама себя не нашла. А скорее всего, не стала бы ее надевать. Лучше бы завернулась в халат.

Выключив свет в ванной, я выхожу в комнату. Темнота встречает меня беззлобно –лунный свет пробивается сквозь фиалковые шторы и ложится на пол серебристыми полосами. Я подхожу по ним к кровати, откидываю одеяло и укладываюсь.

Нос тут же улавливает запах свежести от белья – приятный, чистый. Подушки мягкие, упругие. Одеяло теплое, но не тяжелое. Матрас идеально подстраивается под тело.

Я жутко устала.

Теперь, когда я одна, понимаю, что голова – не болит, нет. Она будто обмотана ватой. Как будто я ее сама обмотала, сначала ватой, потом бинтами – чтобы не больно, только бы больше не было больно. А теперь не помню, как распутывать злополучные узелки.

Закрываю глаза. Пытаюсь уснуть.

Не получается.

Кручусь из стороны в сторону. Взбиваю подушку, которая не понимает, чем заслужила такое вот отношение – она мне и так подставится, и этак, а я ей пощечины.

Смотрю в потолок. Потом на шторы. На дверь. И так по кругу. В зависимости от того, куда повернусь.

Что я здесь делаю? В чужой квартире. В чужой кровати. В футболке младшего брата мужчины, которого почти не знаю.

Я переворачиваюсь на бок, подтягиваю колени к груди, обнимаю подушку.

И вдруг как в страшном сне – темнота, лунный свет, и дверь в комнату тихо приоткрывается…

Черт, я забыла ее запереть! Ее нужно было запереть? А она вообще закрывается? Я даже не посмотрела. Не думала.

Я сжимаю одеяло, когда вижу, как в дверном проеме появляется Корвин.

Шаг.

Он же не… Не будет сейчас?.. Не захочет?.. Он же… не может… вот так?..

– Не спишь… – тихо замечает он.

Я нервно сглатываю, сжимаю одеяло сильнее и натягиваю его до подбородка. Может, промолчать? Притвориться? И тогда он просто уйдет? А если наоборот?..

– Как тут уснешь? Тут такие шторы красивые! – ляпаю невпопад, первое, что приходит в голову. – Они из… откуда они? Мне кажется…

– Лиза, – спокойно перебивает Корвин мой лепет. – Я уезжаю рано утром, будить тебя не буду.

Он что-то кладет на столик возле двери.

– Здесь моя визитка и ключи от квартиры. Степаниду Петровну я предупредил – она не придет, пока ты сама не захочешь.

Я разжимаю пальцы, отпуская одеяло на волю. И сама выдыхаю. Потому что он говорит хоть и негромко, но буднично и на обычные темы. А еще он не пытается пройти в комнату, так и стоит у порога.

– А как она об этом узнает?

Я не вижу его лица, оно скрыто тенями ночи, но уверена, что он улыбается, потому что голос звучит значительно мягче:

– Ты скажешь мне.

– Понятно, – я расслабленно кладу руку на подушку.

– Оставайся, сколько захочешь. И спи. Попробуй поспать. Постарайся сейчас ни о чем не думать.

Я тихонько вздыхаю.

Корвин разворачивается, чтобы уйти, но на пороге останавливается:

– Еще кое-что. Двери у меня в квартире не хуже, чем шторы. Эта, к примеру, тоже закрывается изнутри.

– Ух ты!

– Спокойной ночи, Лиза.

Я снова слышу улыбку в его голосе. Обнимаю свое мягкое одеяло, закрываю глаза и с улыбкой повторяю:

– Спокойной.

Глава 23 «Лиза, где ты?» «Лиза, пожалуйста, поговори со мной» «Я просто хочу услышать твой голос»

И таких сообщений с десяток. Пропущенные звонки. Сообщения. Все от Романа. Они начинают сыпаться, как только я снова включаю свой телефон.

«Просто дай знать, что у тебя все в порядке»

Я начинаю нервно смеяться, когда читаю последнее сообщение. А не все ли тебе равно, что со мной?

Нет, ну правда. Какая разница, если даже меня похитили или сбила машина? Последнее даже предпочтительней – не придется заниматься разводом. Разве не так?

Мрачные мысли, черные, они просто съедают меня. Я не верю, что ему все равно. Точнее… Никогда бы не поверила раньше. А теперь нужно привыкать к другому. К новой реальности.

– Измени мне… Мой друг тебе подойдет? – всплывает из памяти.

Я выпускаю из рук телефон, сворачиваюсь клубком на кровати и вжимаю в себя подушку, как будто она может унять мою боль. Нет, не может. Мягкая, послушная, но слабая и беспомощная – как я. Ее можно обнять. Можно ударить. Можно выбросить и выбрать другую. Получше. Новее.

Сравнение настолько четкое и колючее, что внутри начинает жечь, как будто мои органы, особенно те, что в области грудной клетки, сгорают на неспешном огне.

Так вот к чему был этот сон.

Огонь.

Я думала, что танцевала в огне, а на самом деле я в нем умирала.

Огонь, чьи-то сильные руки, которые меня выдергивают из жалящих языков пламени, лицо мужа, который остается в пламени вместо меня. Бред, который обрел осязаемую оболочку. Кошмар, который шагнул из сна в мое настоящее.

Мой взгляд прикован к черному, замершему экрану. Лежу. Смотрю на него, практически не моргая.

Нет, я не жду, когда Роман опять позвонит. Не смогу говорить. Мои анальгетики и так слишком долго меня продержали.

Так странно. Прошел один день. Всего один день, а мне кажется – годы. Долгие, тянучие годы, потому что столько боли за день нельзя пережить.

– Ты спрашивала, чего я хочу? Какой подарок на день рожденья? Я выбрал, – снова всплывают из памяти слова моего мужа.

Ты выбрал, да. Для себя выбрал девочку Катю. Для меня – друга детства. Выбрал.

Господи, пусть, когда я открою глаза, окажется, что это сон. Просто сон. А на самом деле я лежу на массаже у Славика, и он колдует надо мной со своими аромасвечами и монотонно рассказывает про прадеда. Я готова в сотый раз послушать про то, как он обошел столько гор в единственных башмаках. Я буду внимательной, чуткой, я даже уточню, что это за горы и тоже пройду этот маршрут.

Только, пожалуйста, пожалуйста, пусть, когда я открою глаза…

Резкая боль заставляет моргнуть и проталкивает в сознание, которое отказывается это принимать, правду – я не сплю. Давно не сплю. Глаза открыты. Я лежу в чужой квартире и смотрю на экран телефона.

Это моя вторая попытка принять реальность. Первая была с пробуждением. Я старалась ни о чем не думать, сосредоточиться на монотонных делах – принять душ, почистить зубы, переодеться, подкатать спортивные штаны, чтобы не натирать ими полы в доме Корвина. Он говорил – у него есть, кому этим заняться. А я – гостья. Просто гостья. Значит, могу отдыхать. Моя задача – только цветы поливать.

Я даже прошлась по дому в их поисках. Большая квартира. Четыре комнаты. Но цветов не нашла. Если не считать денежное дерево с настоящими долларами в качестве листиков.

Вернулась в комнату, чтобы обдумать эту проблему. Включила телефон, и меня просто срубило.

Нужно собраться.

Хватит, Лиза. Хватит притворяться, что ты – слабая тряпка. Ты даже вчера не позволила вытереть о себя ноги, так что в это просто никто не поверит.

Нужно встать, одеться, поблагодарить хозяина за приют и ехать к себе. Увидеть Романа после всего? Я смогу. Может, конечно, расплачусь. Может, убью его. А может сама умру на пороге. Но взглянуть на него я смогу.

Нужно ехать домой.

Тем более что здесь я все равно не нужна. Это Корвин придумал причину, чтобы меня задержать. Вернее, чтобы у меня был благовидный предлог задержаться. Спасибо ему. Мне была необходима эта передышка. Но теперь уж точно, раз больше у вас ничего не осталось…

Я решительно отпихиваю подушку, приподнимаюсь на локтях, и вдруг слышу настойчивый такой щебет соловья. Задумываюсь на пару секунд. Уж чего-чего, а соловья в доме нет, это я точно знаю. Даже среди резных фигурок на полке.

Повторение птичьей трели вынуждает меня ускорить подъем и подойти к входной двери. Домофон в коридоре демонстрирует мне темноволосого молодого человека. Кожаная куртка, потертые джинсы, взъерошенные волосы. Шкодливая улыбка на половину лица.

– Кто там? – спрашиваю строго.

Собственно, мне все равно. Я никого не знаю, квартира чужая, так что я изначально не настроена его впускать. Но пусть не думает, что квартира пустует. А то не успел уехать хозяин – уже какие-то подозрительные личности ломятся.

Он машет рукой в камеру и как-то радостно, будто сто лет меня искал, уточняет:

– Лиза?

Я пару раз моргаю от неожиданности. Это ничего, глазам сейчас даже полезно. Присматриваюсь к его лицу – симпатичный, но я уверена, что вижу его в первый раз.

Пока я озадаченно молчу, он взъерошивает свои и без того непослушные волосы и уточняет:

– Ой… Вернее, Елизавета Матвеевна? Ай, черт, опять не так… Здравствуйте, Елизавета Матвеевна!

Ну будем считать, что меня подкупила его улыбка.

– Привет, – говорю, открыв дверь. – Откуда ты меня знаешь?

– Не знаю. Вот, пришел как раз познакомиться.

Я всматриваюсь в паренька внимательней. Ему от силы лет двадцать. Это что, муж прислал его на замену Корвину? Понял, что тот с поставленной задачей не справился?

Пока я раздумываю, как бы его послать деликатней, парень окидывает меня взглядом и одобрительно хмыкает:

– Мне всегда эти штаны казались немного женскими. Как чувствовал – не носил! А вам идет! Правда, футболку я бы вам выдал другую. Это Марк у нас фанат черного. Хотите – я покопаюсь в шкафу?

– Так, стоп. Ты – Матвей?

– Угу.

– Проходи.

Я распахиваю дверь.

– Ща. Секунду.

Он отходит в сторону на пару шагов, и поднимает с пола какой-то ящик, который я не заметила. Рядом стоит еще один.

И с этим ящиком начинает пропихиваться в квартиру.

– Ты, я смотрю, собрался надолго? – хмыкаю я.

– Это не я. Фух. Ща. Это вы.

Втащив один ящик, он заносит второй и снимает с них крышки.

– Я не особо разбираюсь, где что. Сгреб махом, что было, – отчитывается он деловито, пока я рассматриваю цветы.

Много комнатных цветов в красивых ярких горшочках.

И совершенно новую, даже с бирочкой, лейку.

– Брат сказал, что вы – большой ценитель, коллекционер! – Матвей задумчиво чешет нос, разглядывая оранжерею. – Я хоть то купил? Надеюсь, что то, а то брат меня прибьет! Вам нравится?

– После такого признания, как я могу сказать – нет?

Он хмыкает и слегка расслабляется. Видимо, и правда переживал.

– А что здесь? – интересуется, наклоняясь к ящику. – Как они называются?

– Подстава.

– Как-как?

– Подставки, говорю, ты выбрал красивые. А называются они… – я рассматриваю представленный разносорт: что-то с длинными узкими листьями, что-то пушистое, что-то колючее. – Комнатные цветы!

– Хорошее название, – кивает он серьезно. – Запомнить легко.

Мы переглядываемся и улыбаемся.

– Ну что, – мнется он, переминаясь с ноги на ногу. – Раз я доставил, раз вам все понравилось, тогда я пошел?

– Если ты сильно спешишь… – я согласно киваю.

Он тут же приободряется, даже глаза загораются: темные, озорные.

– А что, вы хотите угостить меня завтраком?

– О завтраке я, честно скажу, пока даже не думала…

– А пора бы, – он бросает взгляд на часы на руке. – Уже почти одиннадцать.

Я моргаю. Одиннадцать? Долго же я сегодня лежала, тупо уставившись в телефон.

– Хорошо, о завтраке я подумаю. А перед этим можешь мне помочь расставить это… – я машу рукой на ящики. – Эту коллекцию.

– Легко!

Он тут же сбрасывает яркие кроссовки, подхватывает один ящик и затаскивает его в гостиную.

– Ну что, – оборачивается, – тут все расставим, как говорится, у всех на виду? Всем на зависть? Или все Марку подсунем – пусть радуется и думает, что он в джунглях?

– Вряд ли он именно так представлял себе дом.

Матвей тяжело вздыхает.

– Так что, все нести к вам?

Я понимаю причину его вздоха – в квартире это самая дальняя комната.

– Ставь ящик на пол, – командую я. – Отсюда начнем расставлять.

Он с готовностью плюхает ящик – один цветок даже предпринимает попытку сбежать из горшка, но одумывается.

– Так, давай бери эти два, – указываю на пару цветов: один с темно-зелеными листьями в оранжевом горшке, другой – пушистый, с мелкими листочками, в бирюзовом.

Подхожу к широкому подоконнику и раздвигаю шторы.

– Ага, давай сюда. Ставь.

Матвей аккуратно ставит горшки. Я поправляю их, чуть сдвигаю – так, чтобы свет падал равномерно.

Работаем мы споро. Он подает, я расставляю. Иногда меняемся ролями – я выбираю, он размещает. После наших манипуляций синхронно отходим на пару шагов и рассматриваем полученную картину. Цветы – цветами, а вот подставки всех цветов радуги.

– Пестренько, – замечаю я.

– Ага, сразу жизнь появилась!

Мы переходим в комнату, где я ночевала.

– Так, – я выбираю первую пару горшков: один с фиалками, другой с алоэ. – Давай, наверное, вот с этих начнем.

– Ага.

Матвей подхватывает цветы. Я размещаю их на подоконнике – рядом друг с другом. Фиалки – фиолетовые, нежные. Алоэ – толстый, мясистый, мощный.

Мы снова отходим на пару шагов, рассматриваем. Я прищуриваюсь, оценивая. А ничего так. Если привыкнуть к подставкам, то даже миленько. И вдруг слышу шокированный возглас подельника:

– О, Боже!

– Не нравится?

Я поворачиваю голову и вижу, что смотрит он не на цветы, а на трюмо. Точнее, на мои фигурки.

– О, Боже, – повторяет он в ужасе и подходит к ним ближе. – Он что, уже успел вам их втюхать?!

И вот тут мне становится обидно за Корвина. А еще за себя. Может, потому мне вчера и прилетело подозрение в лести, что у его брата такое пренебрежительное отношение к ювелирной работе?

– Если бы втюхал! – я грустно вздыхаю и пожимаю плечами. – Еле выпросила. Думала сбежать с ними, пока не одумался, а тут ты с цветами. Пришлось задержаться.

– Зачем?

– Как зачем? Помочь тебе. Но если ты сам справляешься…

– Нет. Зачем вам эти фигурки?

Я перевожу взгляд на парочку и мамонтенка. Такие милые – нет слов.

– Просто не удержалась, – каюсь с улыбкой, беря мамонтенка и уже привычно поглаживая его ушко. – Они мне очень сильно понравились.

Матвей снова трет нос и едва слышно бормочет:

– Похоже, мало я цветов захватил. Вы тут задержитесь куда дольше, чем я сначала подумал.

Глава 24

Я поднимаю на него глаза, но он уже смотрит в сторону – то ли на цветы, то ли в окно. Делает вид, что ничего не сказал.

– Ладно, – говорю я миролюбиво, потому что не в моих привычках по выходным пытать мало знакомых людей. – Пойдем, посмотрим, смогу ли я тебя чем-нибудь покормить.

– Я всеядный! – радостно сообщает он и едва ли не в припрыжку идет на кухню.

По прибытии усаживается за стол и ждет, пока я что-то найду в холодильнике. Я только головой качаю – кого-то он мне сильно напоминает. Как будто отзеркаливает меня вчера вечером, хотя точно не был за ужином.

– Тебе повезло, – сообщаю, открыв холодильник. – Осталось мясо, которое вчера готовил твой брат. Сейчас я его разогрею… Или хочешь яичницу?

Он тут же корчит мне недовольную рожицу.

– Не. Лучше мясо. Можно даже без салата. Марк вкусно готовит.

Я ставлю мясо в микроволновку и все-таки делаю салат на скорую руку. Продуктов в холодильнике хватает, а это минутное дело. К тому же, оговорка «можно даже без салата» указывает на то, что его бы очень хотелось.

– Ох, как пахнет… – довольно стонет Матвей.

– Я смотрю, кулинарные таланты брата ты ценишь куда больше резки по дереву.

– Нет, – он трет переносицу и вздыхает. – Когда он только начал, я его всячески поддерживал. Ну, во-первых, чтобы его подбодрить. Ему было нужно как-то отвлечься. И рукам польза. Врач сказал, что нужно разрабатывать руки. Чтобы вы понимали, его первые фигурки у меня до сих пор дома стоят! Он строгал – я хвалил, забирал. Но потом-то он продолжил их вырезать! Рука разработалась, а он все угомониться не мог! Ну вот и… сначала не выдержала моя комната, а потом и квартира. Мне даже лишний шкаф негде поставить!

И глазенки такие жалостливые-жалостливые. Вот просто в душу смотрит и ждет, когда я его пожалею.

– Так, погоди… – я водружаю тарелку с салатом на стол, упираю щеки в кулаки и прокручиваю его слова. – Вилки там.

Матвей удивленно моргает. Но спокойно поднимается и приносит нам столовые приборы. Даже тарелки захватывает. Видно, что он прекрасно здесь ориентируется. Ну, это еще по штанам и трусам было понятно, что он здесь как минимум пару раз оставался с ночевкой. А скорее всего – какое-то время и жил.

– Как ты там говоришь…

– Говорю, что мне из-за этих фигурок даже лишний шкаф негде дома поставить! – жалуется с готовностью он. – А у меня пока не такие хоромы. А только однокомнатная квартира!

– Лишний шкаф потому и называется лишним, что без него можно обойтись, – отмахиваюсь от его грусти-печали. – Что ты говорил о руках брата? Почему ему нужно было их разрабатывать?

– А вы не знаете? – удивляется он. – А, хотя да… Такая неприятная тема, не захотел вам рассказывать. Он вообще об этом не очень любит вспоминать – ну оно и понятно. Кому хочется вспоминать, когда ты был беспомощным, тебя собирали по кусочкам и думали, что ты не сможешь даже ходить? Ну разве что под себя.

Наткнувшись на мой взгляд, он поспешно отворачивается.

– Ой, кажется, мясо готово!

И такая трудолюбивая душка – сам достает, сам переносит на стол. Сам хлебушек режет – крупными ломтями, но что уж, кто придирается к мелочам?

Усаживается за стол, снова встречается со мной взглядом и, вздохнув, поясняет:

– В аварию он попал. Два года назад. Ну и, чтобы закрыть эту тему, выдам все махом – он выпил с друзьями, не собирался этим вечером садиться за руль. Но когда его попросили, не смог отказать. К счастью, никто не пострадал. Только он. Ну что, можно есть?

Я киваю, хотя внутри что-то сжимается. «Не смог отказать». Три слова – а за ними переломанные кости и месяцы боли.

– Ешь, – согласно киваю. – Ты заслужил.

Матвей принимается уплетать плотный завтрак. А я наконец понимаю, почему Корвин так категорично не позволил мне вчера сесть за руль. Да, он видел, как я была расстроена…

Я усмехаюсь про себя. Расстроена – как же. Раздавлена. Я была просто раздавлена. Но были в его запрете и личные ноты. Оказывается, довольно терпкие.

– Матвей.

Он, не переставая жевать, кивает, предлагая говорить мне. Ему же некогда – занят.

– А кто жил в комнате, в которой сейчас живу я?

– И это не сказал? – удивляется он. – Хотя да, тут тема еще хуже аварии. Марьяна. Жена его. Бывшая.

Надо же, он был женат. С другой стороны, что меня удивляет? Мужчина он видный, солидный, не старый. Он как мой муж. За таким море охотниц. Удивительно, что комната бывшей пустует.

Хотя… можно ведь встречаться вне дома. Оказывается, любви это ничуть не мешает.

Но жену он любил. Это даже по обстановке понятно. Более мягкие цвета, трюмо, которое подбиралось под конкретного человека, рабочий стол у окна. Мне не показалось тогда – это было сделано для того, чтобы как можно больше проводить вместе время.

Чужая история. Незнакомая. А мне почему-то становится грустно. Она будто накладывается на мою.

Расставание – боль. Почему они разошлись? Почему прошли через это? Зачем? Может быть, можно было этого избежать?

И вот не мое это дело.

Но что-то будто дергает меня за язык:

– Ты знаешь, почему они развелись?

– Так я уже все рассказал, – Матвей удивленно пожимает плечами, что до меня не доходит. – Марьяна, как почти все, была уверена, что Марк станет овощем. А он назло всем просто встал. Хотя…

– Что?

Меня даже в мороз бросает от этой истории, и я с надеждой цепляюсь за его оговорку. Не может все быть вот так. Бросить человека, когда он болен, когда ему плохо. Тем более любимого человека. Не верю.

– Может, ее просто совесть замучила, – с сомнением тянет Матвей. – Это же она настояла, чтобы Марк встретил ее. Хотя знала, он ей сказал, что выпил с друзьями.

Мне кажется, на меня второй раз за пару дней падает потолок. Настолько меня прибивает этим рассказом. Пальцы сами находят край стола в попытке удержаться за что-то привычное и надежное.

Я так и сижу, не притронувшись к еде. Не хочу есть. Даже не чувствую запаха мяса, которое вчера так манило.

– Так, ну ладно, раз у вас больше ничего не осталось…

Услышав знакомую фразу, поднимаю глаза. Матвей встает из-за стола, что-то ищет в карманах, потом хлопает себя по заднему и снова вовсю улыбается.

– О, я же знал, что не потеряю! Так и скажите Марку, а то он волновался! Вот доказательства!

И кладет передо мной ключи с брелоком от моей любимой машины.

– Так, ну все. Пойду я. Ящики заберу, не волнуйтесь. Если будет скучно – свистите, я забегу на обед.

Вот это я понимаю – молодой организм. Столько ест и в прекрасной физической форме.

– А что, – улыбаюсь, – дома тебя совсем не кормят?

– Кормят. Степанида Петровна меня в беде не бросает. Но у нас на работе завелся один новый сотрудник. Не знаю, как у него так получается – но он постоянно меня объедает! И при этом внушает, что друг!

Он так искренне возмущается, что я невольно смеюсь.

– Он правда друг?

Матвей задумчиво чешет нос.

– Не знаю. Но я уже столько в него вложил – особенно он копченую колбаску предпочитает, – что, наверное, выгодней подружиться! Не бросать же теперь!

– Естественно, – соглашаюсь с его вескими доводами.

– Кстати, – Матвей резко разворачивается уже за дверью. – Нагрузил нас Марк – не успели делом заняться. Поищите в моей бывшей комнате в шкафу футболки повеселее. Ну или тут на первых этажах есть магазины одежды. Не идет вам этот унылый черный цвет. Вы же яркая!

Яркая. Я пробую это слово на вкус. Вчера вечером я чувствовала себя скорее выжженной. Да и сегодня мало что изменилось.

Но, видимо, я неплохо держусь, раз он так говорит. Яркая…

– Спасибо, – благодарю искренне.

Матвей уходит от меня, как и пришел – с широченной улыбкой. Ну еще бы – и поел, и дело хорошее сделал: обеспечил меня новым хобби. А еще дал напоследок дельный совет. День задался!

А вот у меня с его уходом будто резко выключают весь свет. Мысли – одни и те же, путаные, наползающие друг на друга, по сотому разу, по тысячному… Одна бредовей другой…

Пока не появляется светлая и такая правильная, я бы сказала, единственно верная. Я даже начинаю дрожать, пугаясь, что она могла затеряться среди тех, которые заставляют меня вновь и вновь гулять по пепелищу моего десятилетнего брака.

– Это ведь логично. Это нормально. Так и нужно было сделать. Мы – взрослые люди, – бормочу я себе под нос, уже надевая туфли.

Схватив ключи от машины, я поспешно покидаю квартиру. И что, если я встречусь дома с Романом? Подумаешь! Это моя квартира, мой дом.

Встречусь – и пусть.

Скажу, что пришла за вещами. Скажу, чтобы больше не волновался. Скажу… Плевать, что скажу.

А что скажет мне он?

Как посмотрит в глаза?

Сможет ли?

Я заставляю себя ехать медленно. Специально заостряю на этом внимание, потому что у меня путаются мысли и дрожат руки. Хотя какие там руки. У меня дрожит все тело. Как в лихорадке.

Ехать до нашего дома не так долго, но когда я останавливаюсь на парковке, понимаю, что с меня будто семь потов сошло.

Поднимаю взгляд вверх и смотрю на окна нашей квартиры. Не знаю, что я сейчас чувствую. Просто не знаю. Наверное, это страх. Страх и осколок надежды. Он-то и выковыривает из памяти самое важное. То, что я упустила.

Сообщения.

Сообщения от Романа.

Они перестали приходить почти в то время, как я уснула. Совпадение? Или он… или мы все еще чувствуем друг друга, как раньше?

Я зажмуриваюсь, чтобы решиться. Пара шагов. Осталось пройти всего каких-то пару шагов.

Тру переносицу. Невесело хмыкаю, когда понимаю, у кого переняла привычку. Наверное, просто потянулась за чем-то простодушным и радостным.

Так, все.

Чтобы взбодрить себя, да ладно, можно и правду – чтобы придать себе больше уверенности, я лезу в сумочку за телефоном. Мне нужно убедиться, что я не ошиблась. Мне не показалось, нет. Последнее сообщение. Время. Очень важно уточнить его время.

Только сейчас понимаю, что я не переоделась. Так и приехала – на каблуках, в футболке и в закатанных спортивных штанах. Хорошо, что забыла надеть пальто. Мне и так жарко, а в пальто я бы спарилась.

Сообщение.

Так.

Смотрим, смотрим.

Я открываю мессенджер. Удивленно моргаю. Потому что первое, что я вижу – время.

13:10

Почему 13:10?

И дата – сегодня.

А потом до меня наконец-то доходит. Это новое сообщение от Романа. Новое, я получила его, когда была за рулем. Так старалась следить за дорогой, что не слышала.

Новое, да.

И нет. Мы больше не чувствуем друг друга. Точно нет. А взглянуть в глаза не получится. Единственное, что осталось от нашего брака – это новое сообщение:

«Лиза, я забрал свои вещи. Пожалуйста, возвращайся домой. Не беспокойся – на развод подам сам.»

Глава 25

– Лиза, ну о чем ты думаешь-то?! – строго отчитывает меня мама, а потом тихо шепчет: – Папа рядом, подслушивает. Это я для него делаю вид, что ворчу. Просто он почему-то сильно переживает. Вбил себе в голову, что что-то случилось.

Я давлю предательский всхлип, который вот всегда проявляет себя, когда папа меня жалеет. Это с детства еще. Приду с разбитой коленкой, а он как обнимет, прижмет к себе неуклюже – и все, и я становлюсь как квашня. Слезы текут – не остановить.

Или когда я пожаловалась, что меня в подъезде дернул за шапку хулиган с верхнего этажа. Папа обнял меня, а я помню – плакала, плакала…

Он не пытался утешить. Он давал мне возможность выплеснуть горе. А потом горе было моим обидчикам, потому что папа не переносил мои слезы. Говорил, что терпеть их не может. Хулиган этим так проникся (папа сумел найти к нему нужный подход), что потом почти год носил из школы мой тяжелый рюкзак. Лишь бы я не расстраивалась.

Хорошо, что мне звонит сейчас мама. Потому что папа у меня очень строгий. И при этом очень ранимый. А еще он понимает, если я вру. Всегда понимал, наловчился. Я в третьем классе пыталась скрыть свои косяки в дневнике, даже их мастерски зарисовывала – не помогло. Пришлось снова учиться нормально.

У меня не получилось бы его обмануть. Он бы меня раскусил даже по телефону. А я еще не готова сказать ему правду. И маме. Может быть, в первую очередь маме, потому что она безумно любит Романа. Она как-то сказала, что если бы не мой папа и не такая разница в возрасте…

Шутила, конечно. Но правда в том, что моего мужа приняли в семью как родного. Да он и стал нам родным.

Но даже родные люди бросают друг друга.

Мы не первые. Не последние. И однажды я это приму. И смогу говорить об этом спокойно.

Однажды.

Но не сейчас.

– Лиза, почему ты молчишь? – напирает мама уже строго, давая понять, что папа продолжает подслушивать. – Наконец-то задумалась? Поздновато, ты не находишь? Нет, в самом деле… У твоего мужа уже на следующей неделе день рождения. Мы должны с папой знать, где будем встречать? Папа вот переживает, какой выбрать костюм! Мы уже парочку присмотрели.

Я слышу в трубке папино возмущенное покрякивание и улыбаюсь. Папу меньше всего интересует одежда. А костюмы он надевал всего пару раз – на свадьбу с мамой и на мою свадьбу с Романом. И то возмущался, что для этого пришлось второй покупать. Уверял, что первый еще хорошо сохранился.

– Мам, не мучай папу костюмами, – прошу я. – Любит он носить удобную одежду – пусть так и будет.

– Я же не против! – защищается она. – В обычные дни. Но не в такой большой праздник!

Да уж, праздник и правда большой. Мы всегда его отмечали, приглашая всех родственников и друзей. Нам нравилось проводить его с близкими людьми. Сначала с ними. А потом – вдвоем.

С кем он встретит его в этот раз? Понятия не имею. Но не со мной. И мои родители вряд ли попадут в этот список.

Нужно уже как-то собраться с духом и сказать, что мы разошлись.

Нужно.

Только я пока не готова.

Не готова к вопросам. К жалости. А может быть, не готова к тому, что нас больше нет.

– Лиза, так что? – мягко упорствует мама.

– Я…

Замолкаю, потому что дыхание перехватывает.

«Мам, мы с Романом разводимся»

«Мам, он меня бросил»

«Мам, у него появилась другая»

«Мам…»

Все эти фразы, каждое слово будто стеклом режет горло, хотя я просто прокручиваю их в мыслях.

Нет, не могу.

Еще нет.

– Мам, я…

Услышав, что ко мне пытается пробиться второй звонок, тут же хватаюсь за эту возможность избежать разговора.

– Мам, я потом перезвоню, хорошо? Нужно ответить. Это с работы.

– А зачем они звонят? Ты что, не на работе?

– Нет, я… Мам, потом, ладно? Папу не обижай!

– Да кто его обижает-то? Тут еще кто кого! Я ему вот купила свитер с праздничными оленями! Красивый. И дорогой, между прочим. Так он не носит. Сказал, что будет носить, если я на каждом роге вышью свое имя, чтобы все знали, кто его до такой жизни довел. А ты сама понимаешь – где я, а где вышивка! В общем, свитер так и валяется!

– Мам, – улыбаюсь я, – если ты пообещаешь отстать от папы с костюмами, я приеду и вышью сама.

– Да ладно, – она тут же идет на попятную, потому что понимает, что я могу это сделать. – Пусть свитер пока лежит. Тем более что у папы есть еще один новый, не хуже – с елочными игрушками!

Я смеюсь. Да уж, мама вовсю готовится к Новому году. Не слишком ли рано? Машинально бросаю взгляд в окно, и вдруг вижу снежинки.

Хрупкие, белоснежные, но довольно крупные. Они заглядывают в квартиру и мягким покрывалом устилают мой подоконник.

– Все, мам, целую, люблю, и папу тоже, – тараторю поспешно, потому что кто-то снова начинает проситься на связь.

– Взаимно, доча.

Мама улыбается. Я слышу. Чувствую. И сама улыбаюсь в ответ.

– Да? – отвечаю на настойчивый вызов Славика, нашего массажиста. – Что-то случилось?

Он выдерживает паузу в пару секунд и упрекает меня:

– Не воруйте мои заготовки, пожалуйста. Это я у вас хотел уточнить, Елизавета Матвеевна: что-то случилось?

– Нет! – отвечаю быстро. – С чего ты взял?

– Вы хорошо себя чувствуете?

– Лучше всех!

Он снова отмалчивается. На своих массажах он куда разговорчивей. А тут просто давит. По-моему, сомневается.

– То есть, вы нас не бросили?

– На кого? – удивляюсь я.

– Вот и я думаю: на кого, – ворчит он. – Просто мы вас уже, считай, неделю не видели – вот и волнуемся. Я-то нет, я знаю, что вы кремень – я вас в прошлый раз еле размял. Но девчонки…

Неделю?

Я в шоке бросаю взгляд на стену, но куда там? Календарь там висел только в моем детстве.

Опустив вниз шторку с вызовом, открываю календарь на телефоне и облегченно выдыхаю.

– Скажи девчонкам, что они рано драматизируют. Сегодня только четверг!

– Угу, – буркает он, ничуть не впечатлившись этим открытием.

Может, и правда сильно скучают? Я украдкой вытираю уголок глаза – что-то меня это так умилило. Ну потому что… Кто-то из руководителей еще может похвастаться тем же? По мне скучают. Меня не хватает.

– Славик, все хорошо, – заверяю растроганно. – Правда-правда хорошо. Я же говорю, что у меня лучше всех!

– Понял, – коротко отвечает он, и прерывает звонок.

Вот умею я убедить.

Даже в таком расхлябанном состоянии. Талант не пропьешь. Хотя я не пью. Нет, когда только вернулась домой… Помнится, открыла бутылку вина… А допила или нет?

Да какая разница?

Отложив телефон на столик, я подхожу к окну. Белые машины, белые шапки на людях, белые дороги. Все как-то вдруг побелело. А я будто провалилась в черную дыру, и когда вынырнула, оказалось, что время шло без меня.

Отвернувшись от окна, усаживаюсь на кровать, взбиваю подушку и возвращаюсь к прерванному занятию. Снова устраиваю на согнутых ногах толстый альбом с фотографиями и ныряю в прошлое.

Почти в прямом смысле слова ныряю, потому что на этих фото море. Море, солнце, мы с Ромкой. Этим фото всего пару лет, но мы здесь какие-то… молодые, счастливые. Он обнимает меня сзади, руки на моей талии. Я смеюсь.

А вот он целует меня в щеку, а на ней песок. Его даже на фотографии видно – как он поцеловал? И ведь не стер его перед этим. Ему ничего не мешало.

А здесь мы уже обгорели. Случайно уснули вдвоем прямо на пляже. Но тоже смеемся. Хотели вернуться с красивым загаром, а вернулись с ожогами.

– Зачем мне это? – бухтел он, крутясь перед зеркалом. – Хватит, что ты меня обжигаешь.

– Я? Как это? Что за наглый поклеп?

– Ты, ты… – кивал он, надвигаясь на меня, весь в сметане. – Обжигаешь. Дыханием. Взглядом. Губами. Не жалеешь. Жжешь меня в самое сердце.

Парадокс. Жгла я. А выжгли меня.

Я переворачиваю фото, потому что не могу больше видеть его. Потому что слишком отчетливо помню, что было потом, когда ему удалось меня все же поймать… Как нам было потом…

А вот мы в Греции. Наш первый совместный отпуск. Я в белом платье, он в шортах. Мы стоим у воды, босиком. Он обнимает меня, я прижимаюсь к нему. Улыбаемся в камеру.

– Красиво… – шепнул он за минуту до того, как объектив навсегда нас запечатлел. – Белое платье, твоя улыбка. На нашей свадьбе пусть будет так же, без слез. Потренируйся, Аверина.

– А кто сказал, что я соглашусь? – хмыкнула я.

– Я, – спокойно ответил он. – Конечно, согласишься. Ты и сейчас согласна. Просто я еще не спросил.

– Что? Да как ты… А, кстати, да. Почему это ты еще не спросил?

– Кольцо еще не купил, – вот теперь хмыкнул он. – Хочу купить такое, чтобы ты никогда его не снимала.

– Дурак! Я любое кольцо от тебя не сниму!

– Проверим.

Я ловлю себя на том, что как раз машинально кручу на пальце кольцо. Обычное золотое. Без наворотов.

Проверил, Рома. Не снимаю. До сих пор.

Хотя оно жжет.

Жжет так, будто раскалилось изнутри.

Славик вечно твердит, что камни умеют чувствовать. Может быть, и металлы? И кольцо понимает, чувствует, что от него хотят избавиться?

В таком случае металлы чувствуют больше, чем люди.

Снова смотрю на снимок. Море. Солнце. Улыбки. И взгляды, от которых щемит в груди… Сколько раз за эти дни я в них погружалась?

Не сосчитать. Да и пустая затея. Вся квартира наполнена воспоминаниями. Они повсюду. В каждой комнате. В каждом углу.

Диван, на котором мы смотрели фильмы по вечерам. Кухня, где он готовил мне завтрак по выходным. Спальня, где мы…

Я зажмуриваюсь.

И вдруг – звонок в дверь.

Настойчивый. Долгий. И стук спустя пару секунд, когда я не спешу открывать. Так нагло и без спроса вламываться в жизнь и выдергивать из прошлого может только твое настоящее.

Вздохнув, иду открывать.

А нет, пардон. Еще так вламываться могут твои сотрудники.

Я в шоке смотрю на компанию у себя на пороге – Славика, Алину и Инессу. Лица суровые. Зарплату я им, что ли, задержала?

Силюсь вспомнить дату и приободряюсь – нет, рановато. Да и тяжелые пакеты в их руках указывают на то, что они пока что не бедствуют.

– Какими судьбами? – интересуюсь целью прихода.

– Считайте, что верный путь нам указала обувь моего прадеда, – врет Славик, потому что топчется у меня в дверях в новых модных ботинках. Но даже поймав мой взгляд, не смущается. А еще больше заводится: – Я так и думал! Я так и думал, Елизавета Матвеевна!

– Что именно?

Мне немного смешно от его ворчливого тона, но я держусь.

– Я так и думал, что «лучше всех» – это значит «хуже некуда»! – сокрушается он. – Как-то вот знаете, Елизавета Матвеевна, в этом вопросе хорошо бы не выделяться. Хорошо бы, чтобы все было хорошо, например. Ну или чудесно. Нормально. Как всегда. Но лучше всех – это не наш вариант!

– И… что же делать? – спрашиваю я, сбитая с толку его проповедью и вообще появлением.

– Как что? – изумляется он, протискиваясь при этом в квартиру. – Естественно, исправлять! Вы как, даете добро? Честно говоря, лучше бы дать – мы все равно просто так не уйдем.

Он кивает на девчонок, а те притираются к его спине по обе стороны. Мол, да, мы вместе – стена!

А еще он смотрит так, что я вдруг воспоминаю, как выгляжу. В пижаме, волосы собраны в пучок кое-как – половина выбилась, торчит в разные стороны. Лицо… когда я в последний раз смотрелась в зеркало?..

Но, наверное, там тоже не все хорошо, потому что Славик недовольно поджимает губы и ставит диагноз:

– Так. Макияж. Массаж. И душ. Но сначала – запуск гостей.

Я моргаю.

– Что?

– Макияж. Массаж. И душ, – повторяет покладисто он. – Девочки! На кухню!

Девчонки переглядываются, хихикают и под его строгим взглядом проныривают в квартиру. Пользуются тем, что я в шоке.

– Ладно, – вздыхаю. – Раз вы вошли… наверное, нужно вас чем-нибудь угостить?

– Посмотрим, – уклончиво отвечает предводитель смешливой банды вторженцев.

Сбросив обувь и одежду, они проходят со своими пакетами на кухню. Девчонки начинают в них копошиться, а мы одновременно со Славиком осматриваемся. Слава богу, здесь чисто.

– Пусто, как в склепе, – не разделяет моей радости Славик, охватив сразу всю картину. – Хотя…

Я замечаю бокал и пустую бутылку вина.

– Такое ощущение, что вы нас ждали, но чуть-чуть не дождались, – деликатно комментирует он. – Так, ладно. Пить мы не любим. Вы…

Он снова окидывает меня взглядом.

– Вы, к счастью, тоже. А над остальным поработаем. Кстати, неплохо бы уже и начать.

– Что именно?

– Девчонки нам что-нибудь приготовят. Мы же люди приличные, даже без предупреждения с пустыми руками не ходим. А вы по плану, который я озвучил чуть раньше – массаж, макияж и душ.

– Погоди, ты…

– Точно! – он смущенно потирает лысину. – Вы правы, Елизавета Матвеевна. Ошибочка вышла. Душ. Макияж. Массаж. Меняем порядок.

Я фыркаю. Но послушно топаю в душ. Пусть думает, что покорил меня своей строгостью.

Вода горячая. Обжигающая. Я стою под душем, закрыв глаза и чувствую, как напряжение постепенно уходит.

Наверное, я долго стою. Очень долго. Потому что мне начинает казаться, что вода смывает не только грязь. Она смывает усталость, боль, пустоту. Хотя бы на время.

Я мою волосы. Долго. Тщательно. Как будто пытаюсь смыть всю тоску, что накопилась за эту неделю.

Густой и плотный пар заполняет ванную. Я с удовольствием его вдыхаю, и мне легче. Дышать легче. Иллюзия – да, но мне кажется, что он наполняет не только мои легкие. А каждую клетку.

Выйдя из душа, вытираюсь голубым полотенцем. Почему-то вдруг вспоминаю, что Корвин мне выдал розовые. И они у него мягче, пушистей. Не знаю, почему вдруг вспомнилось.

Может, пар разбудил мою совесть? Я ведь все эти дни ни разу ему не звонила. И цветы бросила. Которые он купил для меня.

Взгляд цепляется за отражение в затуманенном зеркале. Я смахиваю влагу рукой – лицо бледное, под глазами круги, губы какие-то бесцветные. Как будто бескровные. Тут по ходу не макияж нужен, а пластическая операция.

Заворачиваюсь в халат и выхожу. При гостях ходить в таком неприлично, но меня вроде как ждет макияж и массаж.

– Я вот думаю, – говорю я, заходя в кухню. – Может, опять сменим порядок в плане? Может, сначала массаж, а потом уже?..

И замолкаю.

В горле спазм.

– Нет, – говорю я, переведя дыхание. – К черту план. Сначала пусть будет обед.

Девчонки хихикают. Славик довольно усмехается. А я улыбаюсь и изо всех сил борюсь со слезами, глядя на них и на угощение, которое они приготовили.

На столе еще дымится жареная картошка. Под лучком переливается нарезанная селедочка. В тарелках красуются маринованные огурчики и грибы. Судя по всему, домашние, из чьих-то запасов.

А по центру стола в фруктовнице, которая пустовала в последнее время, красуются крупные манго и… солнечные, пузатые апельсины.

Глава 26

– Может, уже можно открыть глаза? – прошу я.

– Еще немножко. Еще совсем чуть-чуть. Буквально пару штрихов, – кружа передо мной с кисточками, уговаривает Инесса.

– Ну если только чуть-чуть… – я вздыхаю, потому что после обеда и расслабляющего массажа сидеть на стуле с закрытыми глазами – плохая идея. Очень хочется спать. И вдруг у меня рождается идея получше: – А может, мне лечь? Так тебе будет проще до меня дотянуться!

Алина понимающе хихикает у меня за спиной. Славик хмыкает. А Инесса наоборот становится серьезней, убирая в голосе малейшую жалость к моему состоянию:

– Пять минут. Держитесь, Елизавета Матвеевна. Хочу, чтобы образ был совершенным.

– Да, по-моему, трудно представить более совершенный образ – зевающий клиент в банном халате.

Алина снова посмеивается. Инесса хоть и пытается быть строгой, но я слышу, что и она усмехается. Славик деликатно покашливает.

– Так, ну вот, – отойдя от меня на шаг, удовлетворенно заключает мой мастер. – Мне нравится. Елизавета Матвеевна, открывайте глаза!

Я открываю глаза и смотрю в зеркало на свое отражение. А она хорошо постаралась – на моем лице ни следа от усталости. И макияж не броский, как я люблю. Красиво подчеркивает глаза, придает свежести.

– Ну как вам? – немного взволнованно интересуется Инесса, следя за моей реакцией.

– Очень красиво, – говорю искренне. – Ты меня будто лет на десять омолодила.

– На десять лет это я вас омолодил, – не соглашается Славик. – Точнее, мы с вами уверенно идем в этом направлении. Но да, Инесса хорошо вам продемонстрировала, что будет, если не забывать про себя. Так я вас на курс массажей записываю?

Я давлю смех и даю отмашку:

– Записывай!

– Ну вот и прекрасно. Вот и замечательно, – он поднимается со стула с довольным видом. – Ну все, девочки, по домам.

Тут же начинается веселая суета. Я тоже радуюсь, что мне никуда идти не придется, я уже дома.

Правда, когда коллектив расходится, становится немного грустно. Потому что я остаюсь один на один с теми же мыслями. А еще потому, что возвращаюсь в спальню. А там скомканное одеяло, которое я обнимала, подушка и раскрытый альбом с фотографиями.

Подойдя к кровати, беру его в руки. На этом снимке не море, но тоже улыбки и счастье, которое даже камера подхватила. Слишком явное, слишком живое.

Задержав взгляд на лице мужа, я захлопываю альбом и возвращаю его в тумбочку. Сверху на него водружаю книги. Много книг, чтобы даже видно не было, и рука не тянулась достать.

Подойдя к окну, я долго смотрю на снежинки. Какие упорные – их сносит ветром, на них наступают люди, а они все равно кружат, расправив белоснежные крылья.

Медленно выдыхаю.

Хватит.

Действительно хватит с меня.

А то я вон… чуть зиму не пропустила. Корвин сумел переступить через прошлое, и я смогу. Мне вообще грех жаловаться. Я хожу. Я дышу. Мне проще, чем ему, научиться жить заново.

Самое время начать.

Взяв телефон, набираю маме.

– Да, доча? – ласково откликается она.

– Мам… Мам, я хотела сказать тебе кое-что очень важное.

– Да я уже поняла, – фыркает она, как девчонка. – Все-все, не волнуйся, я отстала от папы с костюмами.

– Прекрасная новость, – хвалю я и наконец-то решаюсь. – Тем более что новый ему еще нескоро понадобится. Мам, не будет никакого дня рожденья Романа. Вернее, будет. Но без меня. Мы с Романом разводимся.

– Что? Но как… О боже, почему?

Это мама. Она волнуется, и это понятно. Но ее волнение передается и мне, и я молчу. Просто молчу, не могу говорить.

И в этой тишине по обе стороны провода слышу резкий голос:

– Маша! Заказывай костюм – пригодится. Когда буду бывшего зятя закапывать.

Я смеюсь. Это папа. Вот умеет он так – чтобы слезы испугались и передумали капать.

– Не надо, пап, – прошу его, зная, что он наверняка подсел ближе, чтобы понять, насколько мне плохо и как сильно он будет мстить. – Это мое решение. Но подробности позже, хорошо?

– Хорошо, доча, – отзывается он, перехватив трубку. – Понял. Костюм пока не заказываем. Мать его пока только присмотрит.

– Спасибо, пап. Ну все, обнимаю. До связи.

– Может быть мне приехать? – тут же подхватывает мама. – Я, кстати, давно собиралась! И отпуска у меня давно не было!

– Не сейчас, мам. К тому же, я сама уезжаю.

– Да? А куда?

– Недалеко. На связи буду – не переживай. Просто хочу ненадолго сменить обстановку.

Мама вздыхает, и папа снова берет инициативу и трубку в свои руки:

– Поняли. Сигнал приняли. Надумаешь менять обстановку в квартире, например, выбрасывать кровать – я тоже отпуск возьму.

– Договорились.

Удивительно, но после разговора с родителями я чувствую себя чуточку легче. Наверное, я долго себя накручивала и была уверена, что все пройдет куда тяжелее. А может, все дело и правда в чудесном массаже Славика. А еще во вкусном обеде и хорошем макияже. Но скорее всего, дело в том, что я не одна.

На самом деле со мной рядом куда больше близких людей, чем я ожидала. И от них идет такое тепло, что я и чувствую эту легкость.

Окинув взглядом комнату, в которой провела последние дни, очень тяжелые дни, я отправляюсь на поиски чемодана.

Усмехаюсь, вдруг вспомнив, как мне впервые написала девочка Катя, а я про себя подумала – да куда я уйду из собственного дома? Я же даже понятия не имею, где у нас чемоданы?

Ничего. Когда понадобилось – нашла.

Не знаю, в чем уносил свои вещи Роман, но чемоданы не взял. Может, замучила совесть за зонтик?

Много вещей не беру: я ненадолго. Но про самое необходимое не забываю. Матвею, конечно, спасибо, что поделился одеждой. Но своя ближе к телу. И как-то привычней.

На пороге ненадолго задерживаюсь. Пальцы сами тянутся к кольцу – кручу его по привычке. Жжет. Но уже терпимо.

А потом, вспомнив кое-что, возвращаюсь в комнату и распахиваю форточку.

Пусть хорошенько проветрится, пока я не вернусь.

– Добрый день, – слышу незнакомый голос у себя за спиной.

Оглянувшись, с улыбкой киваю соседу по этажу. Тому самому, который однажды вручил мне тюльпаны. Они бы ему сейчас тоже не помешали – хоть немного разбавили бы его мрачный вид. А то у него такое лицо… Такое ощущение, что пока мы с папой только планируем, он уже идет кого-то закапывать.

Я неторопливо выкатываю за порог чемодан, вожусь с ключами, закрывая квартиру. В общем, к лифту не спешу. Пусть едет раньше меня. Но оглянувшись, вижу, что молодой человек уже в кабинке и деликатно придерживает ее для меня.

– Давайте я… – вызывается он, и подхватив чемодан, заносит его в лифт.

Я согласно киваю и тоже захожу.

Не оглядываться.

Главное – не оглядываться.

Я облегченно выдыхаю и хвалю себя, когда за моей спиной закрывается дверь.

В лифте обычно не принято смотреть на людей. Все смотрят куда угодно – на стены, на зеркало, я тоже так делаю, пока не чувствую взгляд на себе.

Улыбнувшись, вопросительно приподнимаю брови – мол, что? Ничуть не смутившись, он едва заметно улыбается мне в ответ.

– Тоже в отпуск?

– А вы собираетесь в отпуск? – переспрашиваю, не сразу понимая его вопрос и почему «тоже».

– Я бы хотел, но много работы. Нет. Вы. Тоже в отпуск, как и ваш муж?

Я нервно сглатываю и стараюсь удержать на губах улыбку. Не думала, что одно упоминание моего мужа кем-то посторонним станет болезненным. «Тоже в отпуск»… Наверное, он видел его с чемоданами. Или не только его.

– Я бы хотела в отпуск, – говорю, справившись с эмоциями, – но тоже пока не могу. Много работы скопилось.

– Так много, что вы решили переехать на рабочее место?

Я тихо смеюсь и киваю. Ну а что, можно и так сказать. Мне вот цветы полить надо. Поводить палочкой по чаше монаха. А еще смахнуть пыль со своих фигурок, которые я бросила второпях.

– Странно…

– Что – странно? – уточняю я.

– Вы едете на работу. Ваш муж – в отпуск. Но у вас куда более счастливый вид, чем был у него.

– А… он… – я тру горло, в котором вдруг запершило. – Как выглядел он?

Сосед смотрит в глаза, словно раздумывая: отвечать или нет. А потом роняет всего одно слово:

– Разбитым.

Колючее слово. Емкое. Которое должно было бы всколыхнуть во мне как минимум злорадство, но нет. Может, потому, что внутри меня образовалась зыбучая пустота? Которая с жадностью жрет все эмоции, даже такие.

– Спасибо, – благодарю, когда он выкатывает из лифта мой чемодан. – Спасибо, дальше я сама.

Это я говорю, потому что он явно собирался помочь мне выкатить его на улицу. Беру чемодан за ручку и мысленно благодарю того, кто придумал колесики: тяжеленный, что я туда положила?

Хорошо, что хозяин квартиры меня не видит, а то мало ли, испугался бы, что у меня на его счет далеко идущие планы.

Хмыкнув, я смотрю в спину соседа, который от меня уже в паре шагов и стремительно удаляется, и… сама от себя не ожидала:

– Руслан!

Даже имя вспомнила, хотя до этого была уверена, что не знаю его.

Он оборачивается.

– Мой муж… был один?

Его взгляд снова задерживается на мне, как будто сканирует. Но я не прячусь, не увиливаю. Пусть смотрит. Пусть понимает. Это не больно, только чуть-чуть неприятно.

Может быть, что-то такое отражается у меня на лице, потому что его голос звучит значительно мягче, чем в лифте. И тише.

– Один. И он точно не выглядел как тот, кто хотел уезжать.

Я киваю, принимая ответ, и он уходит. А я корю себя: зачем? Вот зачем я спросила? Разве для меня это имеет значение?

«Измени мне…» – будто отскакивает эхом от стен его голос.

«Пожалуйста, измени мне…» – бьет воспоминание в солнечное сплетение.

Даже если он выглядел так, как тот, кто хотел уезжать, он все равно это сделал. Так часто бывает – когда долго чего-то хочешь, а потом получаешь, ты немного теряешься. Но ничего.

Ничего. Ничего. Он тоже справится. Как и я.

– У вас все хорошо? – выдергивает меня в реальность участливый голос.

Подняв голову, вижу перед собой нашего консьержа – Антона. Хороший он все-таки, вот, волнуется обо мне, хотя со мной все в порядке. Подумаешь – застыла ненадолго посреди коридора.

– Спасибо, Антон. Хорошо. Правда, хорошо. А будет еще лучше.

Он тепло улыбается. И провожает меня до двери, как будто отпускает в другую, новую жизнь.

Глава 27

Я выхожу на улицу. Снег хрустит под ногами. Холодный воздух обжигает легкие. Я жмурюсь и улыбаюсь.

Хорошо. Как же здесь хорошо!

Осматриваюсь с таким удовольствием, как будто сто лет провела в заточении. Мимо пробегают дети с санками – смеются, падают и смеются еще громче от этого. Вот влюбленная пара – их сразу видно, они постоянно встречаются взглядами. Только вышли из машины, и снова будто ищут друг дружку. А вот пара, которая прожила вместе лет сорок, может быть, пятьдесят, и он так трогательно поддерживает любимую за локоток, когда видит скользкий участок.

А вот бойкая, молодая, в шубе, на красной машине. Стремительно въехала на парковку, и уже опаздывает, на ходу раздает поручения:

– Артем, займитесь проектом прямо сейчас… Да, я видела… Также обрати внимание на нюансы… Нельзя опоздать… важный контракт…

А вот девушка в положении. Срок приличный – она никуда не спешит, идет медленно, осторожно, постоянно поглаживая живот, как бы договариваясь с малышом, что падать они точно не будут, и ему не о чем беспокоиться.

Простой пуховик, смешная шапка, она никуда не спешит, не боится никуда опоздать, ее не жмут сроки важных контрактов. Но она выглядит безумно счастливой.

И я завидую именно ей. Не детству, у которого все впереди. Не паре, которая прожила вместе полвека и не рассталась. Не хваткой девушке, которая сломает своим напором не один горизонт. А девушке в обычном пуховике. Потому что внутри нее настоящее чудо.

Провожаю ее взглядом, мысленно желая, чтобы у нее все прошло хорошо. Резко выдыхаю и запрещаю себе думать об этом.

Протянув ладонь, ловлю первую снежинку. Она остается на ладони маленькой каплей – это не слезы, нет. Она просто меня освежает, делится своей влагой. Поднимаю голову вверх – а за ней десятки, сотни других. Опускаются на волосы, цепляются за ресницы, дуют прохладой на губы. Украшают меня и весь мир, не жалея себя.

И правильно. Жалеть себя – последнее дело.

– Подвезти до работы? – слышу голос с усмешкой.

Повернув голову, вижу соседа, который выглядывает в окно черной машины.

– Если бы на байке, – отмахиваюсь с улыбкой. – А так я и на своей успею!

Усмехнувшись, он уносится прочь. Ну и мне пора. А то растоптала тут снежинок – не счесть.

– Хорошая моя, белочка моя, умничка моя, – поглаживаю я по рулю свою красавицу, когда она легко заводится и довольно урчит, как будто тоже соскучилась.

Есть машины дороже, есть выше, есть ярче. Но куда ни гляну – моя самая лучшая. Едет спокойно по городу и с удовольствием осматривается, как я. Похорошел город, раскрасился золотыми гирляндами и огнями, пропах горячим глинтвейном, наполнился предвкушением.

А вот в подъезде Корвина меня ждет сюрприз. Я как-то не обратила внимания, что здесь тоже консьерж. Постарше, чем наш – ему лет шестьдесят. Но статный, наверное, бывший военный. И взгляд… Вон как внимательно смотрит на то, куда я качу чемодан.

– Здравствуйте… – я кошусь на бейдж с именем. –… Кирилл. Я в шестьдесят пятую. К Корвину Марку… Александровичу. Ой, подождите, у меня же доказательство есть – он мне оставил ключи.

Я открываю сумочку и пытаюсь их найти, но консьерж добродушно посмеивается:

– Не надо. Я в курсе. Проходите, проходите. Может быть, вам помочь?

– Спасибо, не потеряюсь, – отмахиваюсь я.

– Вот и правильно! – хвалит он. – Не теряйтесь. Марк Александрович у нас очень хороший.

Я поднимаю на него взгляд, и почему-то смущаюсь. Наверное, потому, что он смотрит по-доброму, по-отечески. И так же относится к Корвину. Случайные люди не говорят о других с такой теплотой. А еще мне кажется, он думает, что между нами с Корвиным что-то серьезное. Или на это надеется.

Эта мысль усиливается, когда он, глядя на меня, добавляет:

– Добро пожаловать.

И я чувствую, что это не дежурная фраза. А искренне.

– Спасибо, – выдыхаю растроганно, ну и так как я все равно уже открыла сумочку, достаю апельсин, который захватила с собой, и протягиваю консьержу. – А это вам.

Он одобрительно крякает.

– Неожиданно. Обычно мне предлагают печенье к чаю или круасаны. А куда их в моем возрасте? Это как зазывать сахарный диабет. Лучше витаминами на зиму запасусь.

– Да, уже зима…

Мы, не сговариваясь, разворачиваемся к стеклянной двери и дружно смотрим на снег. Тот будто пляшет для нас – то крутится, то взмывает ввысь, то медленно падает. И хотя я только пару минут как вошла в помещение, теперь кажется, что на улице жутко холодно, я даже ежусь.

– Может, действительно, лучше печенье… – бормочу я.

– Нет уж, решено, – хмыкает консьерж. – Я теперь только фруктами буду принимать благодарность!

Улыбнувшись, я снова подхватываю свой чемоданчик и качу его к лифту.

– Ой, нет, погодите, – останавливает меня консьерж. – Этот не работает. Уже что-то пару дней как сломался – чинят, чинят. Езжайте на втором, ага, справа.

Ну вот… Я даже немного расстраиваюсь. Почему, когда я такая красивая, лифт взял и сломался?

Я помню, как нравилась себе, глядя в зеркало во время прошлого визита. Как раз хотелось проверить – это правда или эффект от шампанского. А он взял и сломался.

Второй лифт больше, чем первый. Но он без зеркала, самый обычный. Но довез – и на этом спасибо. А то на семнадцатый этаж пешком с чемоданом? Боюсь, моя совесть меня бы простила, если бы цветы простояли без полива еще пару дней.

Открываю дверь, и замираю на пороге. Шаг. Нужно сделать всего лишь шаг – я ведь уже много прошла, это просто. Но почему-то на меня вдруг накатывает ощущение, что этот шаг не такой, как другие. Он многое изменит, на многое повлияет.

Интуиция?

Я ей больше не верю.

Меня встречает тишина. Но не пустая, не мертвая. Спокойная. Уютная. Как кот возле клубка с пряжей.

Я вкатываю чемодан в прихожую, и дверь за мной мягко закрывается, словно отрезая меня от прошлого.

Чемодан я оставляю в прихожей, а сама разуваюсь и делаю несколько шагов вперед. Я здесь не впервые, но только сейчас улавливаю, что воздух пахнет деревом и чем-то хвойным – наверное, это от фигурок Корвина. А еще немного пылью. Совсем чуть-чуть, почти незаметно. Но я чувствую.

Ох, влетело бы мне от Степаниды Петровны. Хорошо, что ее здесь не было – договор не нарушен.

Ничего, я исправлюсь.

А вот и мои цветы. Вернее, цветы Корвина, которые он купил для меня. И которые я бросила.

Подхожу ближе и выдыхаю с облегчением. Живые, здоровые, радостные, хотя никто их не поливал.

– Простите, – шепчу я и провожу пальцем по зеленым листикам. – Простите, что бросила.

Листья отзываются легким покачиванием, словно кивая: да, бросила, помним-помним, но что уж теперь, давай заново притираться друг к другу, давай обживаться.

– Давайте, – соглашаюсь тихонько.

Перехожу в спальню – на кровати так и лежит, дожидается меня одежда Матвея. А на трюмо фигурки – мамонтенок и парочка на островке.

Я подхожу и беру мамонтенка в руки, глажу за ушком, и фигурка заметно теплеет. Верь – не верь, а мне кажется, он чувствует, что я вернулась за ним. А вот парочка словно настороженно наблюдает за мной.

Присаживаюсь на корточки и смотрю на нее внимательней. Двое на одном островке. Рядом. И в то же время так далеко друг от друга. Я всматриваюсь в женскую фигурку – она очень красивая.

Интересно, это собирательный образ или Корвин вырезал себя и супругу?

Но если это его жена, пусть даже бывшая… вот так взял и просто отдал почти незнакомому человеку?

Хотя, чему я удивляюсь? Здесь просто избавились от фигурки, от дерева, бывает, что живого человека не против передать кому-то другому.

Меня вдруг накрывает сильная злость. Она плещется в венах, и становится даже противно вспоминать, как я несколько дней валялась безжизненным бревном и страдала по прошлому.

По прошлым – нам.

А нас больше нет.

Он нас убил, когда предложил меня другу. Или значительно раньше, когда выбрал другую.

Хочется какого-то движения, драйва, чтобы забыться, сбросить эту паутину жалости к себе, которой я обмоталась. Ну а тут, как говорится, сам Бог велел – есть чем заняться.

Первым делом переодеваюсь. После недолгих поисков, нахожу небольшую кладовую, в которой даже на вкус придирчивого клинера есть приличный набор, и берусь за работу.

Особо тут нечем заняться, домработница Корвина держит квартиру в порядке. Но площадь приличная, так что пара часов на это все же уходит. Потом прохожусь с лейкой по мини-оранжерее, а самое интересное оставляю себе на закуску. Я долго и с удовольствием рассматриваю фигурки и смахиваю с них пыль. Напоследок любуюсь танцующими пингвинами и плотно закрываю дверь в кабинет Корвина.

Выдыхаю. Ну все. Можно расслабиться. И, кстати, я заслужила награду. Поэтому иду на кухню и завариваю чай. Осторожно достаю чашку, которую в прошлый раз ставил хозяин дома. Он ими пользуется, они в обиходе, значит, ничего страшного, если я ее тоже возьму.

Нет, ну все же – какая удивительная красота! Я легко касаюсь ногтем клювика птички – ну что, сейчас запоет или нет?

Какая гордая. Держится. Но когда я наливаю в чашку чай и над ней начинает парить легкий дымок, кажется, что глазки птички блестят чуточку ярче. Словно и она со мной будет пробовать.

Когда-то мне нравились наши вечера с Романом – тогда тепло было не от чашек в руках, а от наших улыбок, объятий, рассказов друг другу о прожитом дне. Но если чай вкусный, да еще в такой чашке, думаю, к этому тоже можно привыкнуть. Привыкнуть снова получать от обыденных вещей удовольствие.

Легкая усталость отзывается в мышцах. А мне нравится. Нравится чувствовать.

Встав у окна, я делаю первый глоток и смотрю на вечереющий город, который светом фонарей подсвечивает танец снежинок. Тихо. Спокойно. Внутри разливается тепло. Все же я была права – у Корвина удивительный чай. Жаль, что лифт проверить пока что не вышло.

Сделав еще один глоток, осматриваюсь на кухне. Добротно все, современно. Одного не хватает.

Поставив чашку, я иду к своему чемодану и выуживаю из него пакет, который захватила с собой. Так… так… фруктовницы нет. Но я нахожу какое-то голубое блюдо с изумительной росписью в виде снегирей на ветках рябины.

Открыв пакет, я достаю из него манго и апельсины. Отойдя на шаг, любуюсь. И вот тут делов на минуту, а эта работа приносит мне куда больше удовлетворения. Мелочь, штрих, но в квартире сразу стало как-то солнечней и уютней.

– Молодец я! – хвалю сама себя.

Ну а что я сделаю? Кого мне ждать для этого, если я в доме одна?

Взяв чашку, делаю еще один глоток. Снова смотрю на композицию. Поправляю манго. А потом присматриваюсь к блюду…

– Батюшки мои… – выдыхаю я в шоке.

Потому что теперь я вижу подпись. Мелкую, в самом углу, почти незаметную. Но я-то знаю этот росчерк. Видела его на аукционе полгода назад, когда крошечная чайная пара ушла за сумму, на которую можно купить неплохую машину.

Авторская работа. Ручная роспись. Птицы – как живые, каждое перышко отдельно, а ягоды рябины чуть выпуклые, объемные, их хочется потрогать.

И в этом шедевре лежат мои апельсины.

Мчусь за телефоном. По пути подхватываю визитку Корвина, которая тоже меня дождалась. Делаю снимок блюда и отсылаю ему с панической надписью:

«Пожалуйста, скажи, что это не работа Левашовой...»

Три точки. Он печатает.

«Левашовой.»

Одно слово. И я представляю, как он там усмехается.

Хватаю апельсины, перекладываю обратно в пакет. Манго туда же. Блюдо осторожно, как младенца, несу обратно в шкаф.

Телефон звонит.

– Я уже спрятала блюдо! – отчитываюсь поспешно.

– Лиза, – в голосе Корвина явно слышится смех. – Положи фрукты обратно.

– Ты с ума сошел?! Это же Левашова! Ее работы на аукционах за безумные деньги уходят!

– Я в курсе. Я ее знаю лично. Она мне это блюдо подарила, и будет очень расстроена, если узнает, что оно просто стоит в шкафу. Положи фрукты.

– Но…

– Лиза. Посуда должна жить. Иначе она умирает.

– Умеешь ты привести весомые аргументы, – улыбнувшись, я осторожно достаю блюдо обратно, возвращаю в него фрукты и докладываю: – Все, я вернула!

– Покажи!

Я отодвигаю от себя телефон, понимаю, что он звонит по мессенджеру и включаю камеру.

– Вот, любуйся!

Пауза.

И заметно тише, как будто он под большим впечатлением:

– Красиво.

Я довольно улыбаюсь – да, это я так красиво выложила фрукты. Постаралась, можно сказать. Чуть поправляю композицию, чтобы лучше смотрелось, а потом бросаю взгляд в экран телефона и едва не бросаю его, когда понимаю, что камера направлена на меня.

– О, боже…

Я тут же поспешно поправляю прическу. Хотя какая там прическа после уборки? А макияж… Где мой макияж? Его нет!

– Боже, что это? – стону я, вытирая уголок глаза, где поплыла тушь. – И ты молчишь!

Вот теперь я не только слышу, но и вижу, как он смеется. Негромко, как будто выдыхает после долгого напряжения или тяжелого дня.

– Я не молчу. Я ведь тебе сказал то, что думаю.

Я замираю. Смотрю на экран – а он смотрит на меня. Внимательно. Не на фрукты, не на блюдо. На меня.

И взгляд у него такой... не знаю, как описать. Но от него почему-то становится тепло. Не так, как от чая. По-другому. Тепло и немного неловко.

И я в ответ делаю так же – пристально смотрю на Корвина. Смутится – нет? Да куда там!

Черный деловой костюм, галстук чуть ослаблен, верхняя пуговица расстегнута. За его спиной – массивное кожаное кресло, приглушенный свет кабинета.

– Что-то случилось? – мягко интересуется Корвин.

Понятно. Видимо, слишком долго рассматривала.

– Да, – выдыхаю я и ляпаю первое, что приходит в голову: – У тебя в доме лифт сломался.

Секунда тишины. А потом – смех. Чуть усталый, но какой-то... довольный, что ли.

И тут я замечаю движение за его спиной. Кто-то привстает из-за стола. Потом еще один силуэт. И еще.

– Лиза, секунду, – говорит он мне, а потом уже в сторону, голос становится официальным, холодным: – Все, на сегодня свободны. Продолжим завтра.

Я слышу дружный шум отодвигаемых стульев, радостные приглушенные голоса, поспешные шаги. Совещание. У него было совещание, а я...

– Прости, – говорю быстро. – Я тебе помешала. Ты занят, я не подумала, я...

– Ничуть не помешала, – перебивает он, и расслабленно откидывается на спинку кресла. – Я тебе даже благодарен. Хоть немного отдохну от всех. А уж как тебе благодарны мои сотрудники – ты сама слышала.

Пауза. И потом, будто вспомнив:

– Так что там с лифтом?

– Не знаю, – пожимаю плечами. – Я сегодня вернулась, а он не работает.

И тут же прикусываю язык. Вернулась. Проболталась. Сейчас начнутся вопросы – почему уезжала, куда, зачем, что случилось за эту неделю...

Но Корвин опускает эти нюансы и спокойно продолжает начатую тему:

– Понятно. Это он от тоски. Сломался от обмана.

– От какого обмана? – не понимаю я.

– Ты же обещала, что вы скоро увидитесь. А сама пропала. Вот он и обиделся.

Я смеюсь.

И тут же оправдываюсь:

– Но к цветам я успела! Они меня дождались! Фиалки вообще умницы – даже новые бутончики выпустили. А герань… она так листиками ко мне потянулась, будто жаловалась: мол, и где ты была, хозяйка?

Я умолкаю и корю себя за это слово «хозяйка». Еще подумает, что я здесь вовсю осваиваюсь! Какая я здесь хозяйка? Я гость. Я здесь ненадолго.

Но Корвин снова не замечает мою оговорку.

– Значит, цветы тебя простили, – констатирует он с усмешкой. – А с лифтом понятно. Мужчины ранимей, чем женщины. Потому что все держат в себе.

– Ранимей? Серьезно? – уточняю я с легкой иронией, скептически рассматривая мощную фигуру Корвина.

Но потом приглядываюсь повнимательней и снова отмечаю усталость. Она видна в том, как он откинулся на спинку кресла. В том, как чуть прикрыл глаза, когда засмеялся. В том, как расстегнута верхняя пуговица.

Если даже он устает… Как знать, как знать… Может, он и на счет ранимости не шутит.

– Как прошел твой день? – спрашиваю тихо.

Корвин замирает. Смотрит на меня так, будто не понял вопроса.

– Что? – переспрашивает он.

– Я спрашиваю, – повторяю терпеливо, – как прошел твой день?

Пауза. Долгая. Он явно удивлен. Даже больше – ошарашен. Как будто его об этом давно никто не спрашивал. Или вообще никогда.

Молчит.

Прищуривается, всматриваясь в меня.

А я улыбаюсь, усаживаюсь за стол, упираю телефон в новую фруктовницу, сама беру чашку, делаю глоток чая и поясняю:

– Лови момент. Я даю тебе шанс пожаловаться.

Глава 28

– О, а это что у вас там, блинчики? – интересуется Матвей и смотрит так жалобно, что даже если бы это были не они, я бы кивнула.

– Да блинчики это, блинчики, – поддакивает его приятель, с которым они заскочили на огонек. – Вон те с творогом. А те, что рядом… – он принюхивается и расплывается в мечтательной улыбке. – Те с мясом, чо непонятного?

Они стоят в дверях – два темноволосых мальчишки, оба высокие, оба тощие, как борзые щенки. Матвея я уже знаю, а второй – его ровесник, лет двадцати, с живыми карими глазами и ямочками на щеках, которые появляются, когда он улыбается. А улыбается он, судя по всему, часто.

– А, ну… приятного вам аппетита, – бормочет Матвей и отворачивается к двери.

А второй грустно-грустно вздыхает, но улыбается шкодливо, чувствует, что после такого я их не отпущу. И правильно, кстати.

– Так, банда, – хмыкаю я, – давайте уже заходите, хватит мне порог топтать.

– Правда? – Матвей радостно оборачивается.

– Правда-правда. Хватит топтать на пороге. Что я, зря полы мыла? Еще пару минут так потопчетесь, и я вам выдам ведро и тряпку.

– Ой, нет, лучше блинчики!

И оба тут же с готовностью скидывают обувь. Ну да, следы есть – снежок с их ботинок попал в тепло и его разморило. Ничего, это я быстро исправлю. А пока нужно гостей кормить. Тем более что они пришли не с пустыми руками.

– Я ее когда увидел, сразу подумал, что нужно купить! – хвалится Матвей, вручая мне орхидею в горшке. – У вас же такой нет!

– Нет. Кому, как ни тебе это знать?

– Это потому, что ее в прошлый раз там не было. И теперь нет – я же забрал. Просто глянул и подумал – вот как можно мимо пройти?

Я с удовольствием рассматриваю подарок. Цветы глубокого фиолетового оттенка с бархатистыми лепестками и яркими желтыми язычками в серединке. Два стебля, и оба усыпаны – где-то цветы уже раскрылись, а где-то еще тугие бутоны, которые только ждут своего часа.

– Никак, – соглашаюсь я. – Мимо такой красоты – никак.

– И это вам, – приятель Матвея протягивает мне второй горшок. – Мне сказали, что тут не одна комната.

Белая орхидея. Совсем другая – крупные цветы, чистые, будто фарфоровые, с едва заметным розовым румянцем у основания. Королева, не меньше.

– Верно сказали, – киваю с улыбкой. – Разулись? Разделись? А теперь на кухню – буду вам благодарность свою выражать.

Они и не спорят.

Пока я пристраиваю орхидеи на подоконник в гостиной – фиолетовую поближе к свету, белую чуть в тень, – слышу, как переговариваются между собой и стучит посуда с вилками.

Вообще ребята забавные. Что один, что второй. Я уже и забыла, что в гости можно вот так приходить – без звонка и без приглашения. А просто потому, что захотелось увидеться или сделать приятное.

Но раньше – да. Раньше, когда мы тоже были студентами, было такое.

Я тут же отметаю эти мысли и спешу к своим гостям. Сидят над пустыми тарелками, сверкают глазами. Как хорошо, что я сегодня столько блинов напекла! Просто чтобы занять себя. Аппетит у меня небольшой, вернее, его скорее вообще нет. Но оказывается, когда после работы возвращаешься в пустую квартиру, слишком много свободного времени. Даже если я засиживаюсь почти до полуночи. Все равно его много.

– Ешьте, ешьте, – приговариваю я, подкладывая ребятам блинчики. – Егор, и ты не стесняйся.

– Не переживайте, Елизавета Матвеевна, – отвечает тот, с готовностью орудуя вилкой. – Рядом с такими блинами моя стеснительность всегда крепко спит. А если вдруг надумает очнуться, я ее еще одним блинчиком сверху прибью.

– Это ты хорошо придумал.

Нет, ну как мило-дорого наблюдать, когда твою стряпню едят с таким удовольствием. Может, если бы я чаще готовила…

– А вы почему не едите? – прерывает мои размышления Матвей и подкидывает мне блинчик. – Ешьте, ешьте, а то мне потом от брата влетит. Скажет – оранжерею мне выстроил, а самый красивый цветок загубил!

Я смеюсь. Конечно, я не думаю, что Корвин стал бы сильно ругаться, но звучит очень мило.

– Ой, что-то ты наговариваешь на брата.

– Угу, – урча над блинчиками, сверкает он веселыми глазами. – Плохо вы его пока знаете! Но ничего, вот узнаете получше – поговорим.

Я откидываюсь на стуле и с интересом рассматриваю брата Марка. Серые глаза, темные волосы – похожи они все-таки. Только у Матвея все мягче, теплее. И улыбка легче. Но вот этот взгляд сейчас – прямой, уверенный – это от старшего брата. Точно от него.

Сейчас он хоть и говорит шутливым тоном, но явно серьезен. То есть, он верит, что все так и будет. И его оговорка, когда мы с ним познакомились и он пришел с двумя ящиками. Я тогда подумала, что он какие-то свои вещи принес и сказала: – «Ого, да ты надолго». А он усмехнулся и ответил: – «Нет, это вы здесь надолго».

То есть, он уверен, что мое нахождение здесь имеет далеко идущие планы. Может, потому так и относится ко мне? Как будто к члену семьи. Вот, заглянул с приятелем, принес цветы.

– Матвей…

Он косится в мою сторону. Егор делает вид, что он ни при чем, и вообще его нет. Особенно, когда еще столько не оприходованных блинов.

– Матвей, почему ты мне все рассказал? Я имею в виду, про твоего брата… Про него и его жену.

– Бывшую, – поправляет он.

– Бывшую.

Он кивает, как будто ему было важно дождаться от меня этих слов, убедиться, что до меня наконец дошло. Ну и чтобы дошло еще лучше, пожимает плечами и добавляет:

– Это просто. Вы первая, кого он привел в свой дом после нее.

Я замираю с чашкой в руке.

Осторожно ставлю ее на стол, чтобы не разбить совершенство.

Первая. После нее. Эти слова падают тяжело, как камни в воду. И круги от них расходятся где-то внутри – туда, куда я стараюсь не заглядывать.

Я вздыхаю. Так и думала, что он все неправильно понял. И Марк тоже – мог ведь ему рассказать. Придется мне. А то ходит человек, время на меня свое тратит. И деньги.

– Все не так, как ты думаешь, – я некоторое время молчу, пытаясь подобрать подходящее объяснение. – Между мной и твоим братом ничего нет. Ничего такого. Просто… просто в какой-то момент мне некуда было идти. Вернее, было куда, но… я не хотела.

Я вижу его взгляд – все это время он спокойно наблюдал за тем, как я кручу на пальце золотое кольцо. Даже если он не заметил его в первый раз, сейчас-то уж точно.

Но он снова небрежно пожимает плечами и удивляет ответом:

– Наоборот. Все не так, каквы думаете. У моего брата много денег. И недостатков тоже хватает. – Он хмыкает. – Просто, как я и говорил, вы его пока плохо знаете. Но когда узнаете, поймете, что к недостаткам есть у него и неоспоримое достоинство. Тут важно не спутать одно с другим, некоторые спутают, но я думаю, вы разберетесь. Так вот. Мой брат ничего не сделает себе в ущерб. И дом для него – это святое.

– Ты не понимаешь, просто была очень сложная ситуация…

– А, и еще. Для него нет сложных ситуаций. Он легко мог бы их все разрешить. Негде жить? Он мог снять вам квартиру, гостиницу. Дать денег, если в этом проблема. Но он привел вас сюда.

Я молчу. Кручу кольцо на пальце – привычка, от которой никак не избавлюсь. Матвей смотрит на мои руки, потом на меня. И ничего больше не говорит. Только плечами вновь пожимает – мол, я и так сказал более чем достаточно. А дальше думайте сами.

Егор старательно делает вид, что его здесь вообще нет. А блинчики сами исчезают с тарелки.

– И, кстати, откровенность за откровенность, – просит Матвей, устремляя на меня внимательный взгляд. – Уверены, что между вами ничего нет? Вот совсем ничего?

Я задумываюсь.

А правда – что между нами?

Он поддержал меня в самый черный момент моей жизни, когда ничего не хотелось. Совсем ничего. Даже дышать. Не отмахнулся, не ушел, сделав вид, что не заметил и это его не касается.

Матвей прав, проблему можно было решить куда проще. Вызвать такси и забыть.

Я и сама могла это сделать. А еще могла найти временное жилье, чтобы отсидеться в пустоте и зализать свои раны.

Но он был рядом. Сидел со мной на холодной скамейке. Пил шампанское из пластиковых стаканчиков.

Привел меня в дом.

И не тронул.

А еще, несмотря на то, что он далеко, мы довольно часто общаемся. Каждый вечер. Иногда подолгу, иногда всего в пару слов. Ни о чем. Просто так. Хотя я знаю, уверена, видела своими глазами – ему есть чем заняться.

Это уже как традиция. Я по одну сторону телефона – он по другую.

Иногда он показывает свой город за окнами – незнакомые улицы, чужие вывески, закаты над крышами. Я показываю наш – снег, фонари, танец снежинок. И мы спорим что лучше: зима или лето. Он за лето. Я за зиму. Но иногда мы меняемся. Мне хочется лета – ему зимы.

Временами я отчитываюсь, как поживают цветы. А он показывает большой, но пустой подоконник в съемной квартире. Или салон машины, когда едет на встречу. Кожа, хром, тишина. Красиво, но чуть-чуть не хватает уюта.

И каждый вечер – каждый – как ритуал, звучит один и тот же вопрос с двух сторон: «Как твой день?»

Это важно. Это так важно, когда есть человек, кому не все равно. Кому, кажется, действительно хочется узнать – как ты? Не из вежливости. Не для галочки. А потому что правда интересно.

Можно ли сказать, что между нами ничего нет?

Можно ли назвать его чужим человеком? Случайным? Тем, с кем легко разойтись и даже не вспомнить?

Я пытаюсь. Честно пытаюсь так подумать.

Не получается.

Поднимаю взгляд на Матвея и понимаю, что ему не нужен ответ. Он все прочитал по моему лицу. Молча кивнув, он снова увлекается блинчиком, оставляя меня в своих мыслях.

– Ох, что-то мне тоже чайку захотелось. Нужно пропихнуть последние пару блинчиков… – слышу за спиной голос Егора. – Так, нужно посуду побольше. Блинчики очень упертые, рвутся на волю. О, в самый раз!

Я тут же выныриваю из размышлений и кручу головой. Вот это я хозяйка – что и сказать, гостям уже самим приходится о себе беспокоиться. С другой стороны, у Матвея здесь больше прав, мог бы и помочь другу найти какую-то чашку.

– Егор, там в верхнем шкафу есть большие, – подсказываю.

– Да я уже. Вот… Ага, уже справился. К тому же, вряд ли там будут больше, чем эта!

Он наконец разворачивается, с совершенно счастливой улыбкой и… чашей Джамбати в руках. Над которой струится белый дымок.

– Эм… о… а тебя в этой чашке ничего не смущает?

Матвей сидит, давится смехом. Видимо, не зря его брат аукционами увлекается – какие-то знания и мелкому перепали.

Егор же хмурится, глядя на нас. Подносит чашу к носу. Вдыхает запах чая. Пожимает плечами.

– Ничего не смущает. Нормальная чашка. К ней бы, конечно, ручку еще. А то в ладонях не очень удобно держать. Ну и я не понял, для чего в ней лежал кусок деревяшки. На ложку не очень похоже. Лимоны давить?

– А что, – соглашаюсь я, – интересное применение. Жаль, что сто лет назад монахи, которые ею пользовались, об этом не знали.

– Сто лет? – ужасается Егор. – Да уж, это, пожалуй, обидно. Столько лет чем-то владеть и не знать, для чего оно.

Мы с Матвеем переглядываемся и дружно смеемся. Егор хмыкает и делает первый глоток.

– Ничего чай, – кивает, – сойдет.

– Это все потому, – хвастаюсь я, – что я чашу тщательно вымыла. Так бы тебе вряд ли понравилось.

– Это вы правильно сделали. Ладно – монахи чудили. Но нам-то чего тупить? Стоит годная вещь – надо пользоваться! Тем более что мы в теме.

Смеяться уже становится даже чуточку больно, но сдержаться никак. Егор выглядит таким забавным с этой чашей в руках.

И может, мы используем ее чуть-чуть не по назначению. Но я уверена, что она работает, и в эти самые мгновения аура очищается. А куда она денется? Не устоит, как и я.

Наш смех обрывает звонок моего телефона. Взглянув на экран, вижу, что это Тоня, и почему-то начинаю волноваться.

Экран светится ее именем. Тоня. Подруга. Или уже нет? Чья она теперь подруга – моя или Романа?

Сердце сжимается. Она ничего не знает. Я ей не сказала. Не смогла. Не нашла слов. А может, просто боялась услышать в ее голосе то, чего боюсь больше всего – жалость.

Хотя... о чем это я?

Она и Артур – друзья Романа. Они наверняка уже все знают. Он им рассказал. Конечно, рассказал. Свою версию.

А какая у него версия? Что я ушла? Что он меня отпустил? Что мы просто не сошлись характерами – так, кажется, говорят, когда не хотят говорить правду?

Зачем она звонит? Выяснить подробности? Встать на его сторону? Сказать, что я все испортила?

Нет. Стоп.

Это не про Тоню. Даже если она только его подруга, сплетничать не в ее характере. Она всегда была прямой. Иногда слишком. Если хочет что-то узнать – спросит в лоб. Если хочет что-то сказать – скажет.

Телефон замолкает.

Я выдыхаю. С облегчением? С разочарованием? Сама не понимаю.

И тут же – снова. Трезвонит. Долго. Упрямо. Настойчиво. Как сама Тоня.

– Ну, – суетится Матвей, подталкивая друга под локоть. Чай в чаше опасно плещется. – Нам, пожалуй, пора. Засиделись мы.

Миг – и нет за столом веселых мальчишек, а в коридоре ярких кроссовок. Только эхо их голосов: «Спасибо за блинчики!» – и хлопок двери.

Телефон продолжает надрываться. Я смотрю на экран. На ее имя. На фотографию – мы там вчетвером, счастливые, загорелые, еще этим летом, у них в доме на шашлыках.

Этим летом.

А будто в прошлой жизни.

Разозлившись на свои сомнения, на свой страх, на все это, я нажимаю «ответить».

– Да? Тоня, что-то случилось?

Длинный выдох в трубке. Облегченный. Будто она боялась, что я не возьму.

– Нет, – голос у нее странный, напряженный. – Это у тебя что-то случилось.

Пауза.

– У вас с Романом что-то случилось.

Еще пауза. Я молчу. Не знаю, что сказать. Не знаю, что она уже знает.

– Лиза... – она запинается, и я слышу, как она пытается подобрать слова. – Что у вас случилось? Нет, не так...

Глубокий вдох.

– Боже... Что у вас такого случилось, что Роман сегодня приезжал к нам, попрощался с крестником и Артуром и сказал, что улетает? Прямо сегодня. Без тебя. И еще… он сказал, что они теперь нескоро увидятся. Если вообще увидятся. Лиза, что у вас происходит?

– Ничего.

– Что? Лиза, я тебя не слышу.

Я понимаю, что говорю шепотом. Прочищаю горло и уже громче, потому что чувствую – долго не смогу говорить. В горле спазм, мысли как ватные, тело немеет.

– Ничего. Ничего страшного, Тоня. Он разве не сказал? Ничего страшного. Мы просто разводимся.

– Что… Но как? Ты…

– Прости, я… Прости, я сейчас не могу.

Я просто не выдержу больше. Не смогу притворяться. Да и говорить тяжело. Все – тяжело.

И как-то бессмысленно.

Я сбрасываю звонок, перевожу режим на беззвучный и просто смотрю в окно. Красивая зима. Бесконечная. И юркая – холод даже сюда проникает, я чувствую, как дрожу, пока он не сковывает меня окончательно.

Не знаю, сколько я так сижу. Но в какой-то момент осознаю, что впиваюсь ногтями в кожицу апельсина – так, что по пальцам сок.

Облизываю их – сладко. Такой контраст с тем, что у меня на душе. И какой-то неприятный привкус металла.

Ах, да… может, поэтому…

Я медленно снимаю кольцо.

Глава 29

– Привет. Как ты? – интересуется Корвин.

Я медленно выдыхаю.

Набираю в грудь побольше воздуха.

Машу рукой с телефоном.

Еще раз медленно выдыхаю. И когда удается успокоиться, растягиваю губы в улыбке:

– Прекрасно! Ты же видишь, я как всегда – прекрасно!

Замечаю, что мой собеседник начинает косить левым глазом, чего за ним раньше не водилось, и, сжалившись, перестаю махать рукой.

Упираю телефон на крышку ноутбука и опять делаю дыхательные упражнения. Говорят, должно помогать.

– Вижу, вижу… – в голосе Корвина слышится легкая усмешка. – Правда, по видеосвязи трудно определить, в чем измеряется это «прекрасно».

– Так я тебе подскажу! – вызываюсь я и раздраженно развожу руками. – Это элементарно! Я просто в восторге!

Он тихо смеется. Откидывается на спинку кресла, и я вижу, как расслабляются его плечи.

Смотрю на него и чувствую, что тоже потихонечку успокаиваюсь. Трудно злиться, когда у кого-то рядом хорошее настроение. Тут, конечно, не рядом – тысячи километров, другой часовой пояс, другое время года за окном. Но все равно больше злиться не получается.

Будем считать, что это у него смех успокаивающий. А дыхательную практику смело вычеркиваем как бесполезную штуку.

– Что у тебя случилось?

Я с сомнением смотрю в экран телефона. Он в офисе, на рабочем месте. Я уже узнаю эту обстановку. Темное дерево, кожаное кресло, за спиной панорамные окна от пола до потолка. В них догорает закат – оранжевый, густой, и силуэты небоскребов на фоне, острые, как иглы. Дубай. У него там вечер. Жаркий, душный, золотистый. А у меня – белым-бело и сугробы едва не по колено.

– Ты уверен, что у тебя есть время послушать?

– Тебя? – усмехается он. – Конечно. Для этого и звоню.

– Ну ладно, – вздыхаю, – будем считать, что я тебя пыталась предупредить…

– Согласен.

– Еще бы ты был против! – пыхчу я. – Я ведь уже настроилась…

Набираю в грудь побольше воздуха – рассказ же будет долгим и нервным – но вижу, как он снова усмехается. Уголки губ дрогнули, глаза прищурились, морщинки в уголках глаз. Он пытается сдержаться, но не очень-то получается. И я сдуваюсь, как воздушный шарик.

– Да просто навалилось все… – говорю гораздо спокойней, чем собиралась, потому что эмоции из-за его смеха из состояния шторма переходят в состояние бриза. – Мне и в «Апельсине» есть чем заняться, так еще «Манго» проблему подкинул! Представляешь?

– Жестоко. С учетом, что это твои любимые фрукты. За что они против тебя ополчились?

И вот теперь смеюсь уже я. Он знает, что я имею в виду салоны. Конечно, знает: я уже наболтала. Но ведь и правда я манго и апельсины очень люблю. А они доставляют проблемы. Хотя теперь, когда я смеюсь, они уже не кажутся такими большими.

– Это новый владелец здания, где мы арендуем «Манго», против меня ополчился, – жалуюсь я. – Вернее, против салона. Не знаю, что с ним такое… Но сказал, что не хочет видеть в своем здании парикмахерскую. Ни под каким соусом. Будь это салон, барбершоп или даже цирюльня!

– Интересно, какие у него счеты с представителями этих профессий, – задумчиво тянет Корвин. – Может, предложить ему постоянную скидку на стрижку?

– Да она ему не нужна! Он же лысый, как у нас Славик! – выпаливаю я возмущенно и осекаюсь.

Корвин согласно кивает:

– Ну вот мы и докопались до истины.

– И что теперь делать? – расстраиваюсь я. – И надо же было предыдущему владельцу так не вовремя покинуть нашу грешную землю! Мог бы еще с нами пару десятков лет помыкаться. Мы бы как раз уверенно встали на ноги…

– А ему сколько было?

– Всего восемьдесят пять!

Я вижу, как дергаются губы у Корвина. Он прикусывает нижнюю, отводит взгляд в сторону – явно пытается сдержать смех.

– Нет, я согласна, про пару десятков лет – перебор, – соглашаюсь поспешно. – Но нам бы и десять хватило. Или хоть пять, ладно уж. Но он будто решил: хватит с меня, рекорды я вам тут делать не нанимался, сами справляйтесь. Попробуйте еще мой побить! Ага, побьешь тут с такими наследниками…

Я затихаю, потому что меня все же перебивает смех Корвина. Причем на этот раз он смеется громко и от души. Откинулся на спинку кресла, запрокинул голову, плечи трясутся. Видно, что долго сдерживался и наконец сдался.

Мне нравится, когда он так смеется. Без маски. Без этого своего ледяного взгляда. Просто человек, которому смешно.

Я вообще ненавижу маски. Никогда не любила. А с недавних пор просто на дух не переношу.

– Как хорошо, что я тебе позвонил, – говорит он, переводя дыхание. Вытирает пальцем уголок глаза и старается придать голосу серьезности: – У меня сейчас одни муторные переговоры, все не мог настроиться, как их пережить…

Он смотрит на меня – и взгляд уже другой. Теплый. Внимательный.

– Лиза, я уверен, ты со всем справишься.

– Думаешь?

Он изгибает бровь.

– Я же сказал, что уверен.

И вот на этот раз он и правда говорит серьезно. Я вижу. Чувствую. Это не дежурная фраза, не попытка утешить. Он действительно верит.

– И правда хорошо, что ты позвонил, – соглашаюсь я тихо.

– С моими планами все понятно. А у тебя что по плану?

– Ты имеешь в виду, что у меня вместо убийства нового владельца здания, которое я только что отменила? Дай-ка подумать… Чем бы еще полезным заняться…

Я кручу головой. Взгляд падает на окно, за которым белым-бело, и становится все только светлее из-за неугомонного снега. Снежинки валят густо, плотно, будто кто-то там наверху вытряхивает гигантскую перину. Если так и дальше пойдет, скоро и на санках с оленями никуда не добраться.

И вдруг у меня возникает шикарная идея. В тему про санки и снег…

– Поеду на дачу! – решаю я.

– На дачу? – Корвин чуть подается вперед. – В такую погоду? Зачем?

Ага, видимо, он тоже заметил, что у нас снежно, пока я телефоном махала.

– Расчищу дорожки. Переберу старые вещи.

Я замолкаю. Ловлю себя на том, что машинально поглаживаю палец, на котором раньше было кольцо. Там теперь пусто. Непривычно легко. Быстро убираю руку от экрана, но по взгляду Корвина ясно, что он увидел.

И понял.

Молчит. Не спрашивает. Просто смотрит – внимательно, спокойно. Ждет.

И я добавляю открыто. То, что думаю:

– Мне кажется, что пора.

Молчание.

Оно повисает между нами – тягучее, густое. Как тот закат за его спиной. Корвин смотрит на меня. Я смотрю на него.

– Уверена, что хочешь заняться этим именно сегодня? – спрашивает он наконец.

Голос мягкий, осторожный. Будто боится спугнуть.

Я медлю. Давлю вздох, который рвется наружу. Приподнимаю подбородок – чуть выше, чуть тверже. Как будто бросаю вызов кому-то невидимому. А, возможно, себе?

Надо же. Он не забыл. Помнит, хотя они не виделись много лет.

Я тоже помню, хотя всеми силами пыталась забыть.

Ничего.

Научусь.

– Почему нет? – говорю ровно, почти легко. – Этот день ничем не отличается от других.

И правда, день как день. Подумаешь – день рождения бывшего мужа. Могу проводить как хочу. Корвин тоже. Все равно нас не пригласили.

Мой собеседник молчит. Но я вижу, как дрогнула его челюсть. Едва заметно. Сжал зубы – и тут же расслабил.

Неужели переживает?

– Елизавета Матвеевна! – постучав в дверь, в кабинет заглядывает Инесса. – Все, я свободна. А вы как?

Кивнув ей, бросаю на Корвина извиняющийся взгляд:

– Прости, мне нужно идти.

– Дела?

– Да, займусь благосостоянием салона.

– Хорошая мысль, – он чуть склоняет голову набок. – Нужно и свое состояние немного улучшить.

– А есть куда? – усмехаюсь я. – Твой младший брат сказал, что ты очень богат.

– Да, я в курсе. Особенно высокого мнения он о моих доходах, когда просит деньги на какую-то очень нужную чепуху.

Я смеюсь. Корвин хоть и ворчит, а видно, с какой теплотой говорит о брате. Хорошие у них отношения. Чего стоит эта картина с танцующими пингвинами! Милота невозможная.

– Ладно, пойду я.

– Угу, – соглашается Корвин.

Но ни один из нас не прерывает звонок. Просто сидим, смотрим друг другу в глаза.

Секунда. Две. Три. Так долго, что в глазах начинает чуть пощипывать – не моргаю.

– Елизавета Матвеевна… – канючит Инесса.

Повернув голову, вижу, что она все еще в дверях. Переминается с ноги на ногу, смотрит с легким укором.

Улыбнувшись Корвину, сбрасываю звонок.

– Иду, иду, – поспешно встаю из-за стола. – Хотя это не обязательно… Если у тебя есть клиент.

– Есть. Вы – мой клиент. Который любит опаздывать.

Прибавив шагу, я направляюсь в зал. Будем считать, что она меня пристыдила. Усевшись в кресло, я даже журнал беру с полочки – показываю, что я хороший клиент. Сижу, молчу, мастера пустяками не отвлекаю.

– Есть пожелания? – интересуется она, встав у меня за спиной и рассматривая мое отражение.

– Угу, – я поднимаю взгляд и улыбаюсь ей в зеркале. – Сделай меня красивой. Очень сегодня надо.

– Вам повезло быть красивой всегда, – она ласково начинает перебирать пряди моих волос. – Так, сильно трогать не буду. Просто сделаю укладку. А макияж…

Она снова бросает взгляд в зеркало. Изучает мое лицо, будто читает что-то между строк.

– Кстати, от прошлого макияжа был какой-то эффект? Штабелями кто-нибудь складывался?

Я вспоминаю, что пару раз у меня из рук действительно падала швабра и честно киваю:

– Ага. Можем его повторить?

Инесса, очень довольная собой, принимается за работу. Макияж простенький – легкий тон, чуть румян, тушь, блеск на губах. Ничего лишнего. Так что справляемся быстро. Потом укладка. Я не очень люблю, когда трогают мои волосы, но она делает это деликатно, почти невесомо. Пальцы скользят мягко, расческа едва касается. Так что терплю. Тем более есть чем отвлечься.

Открыв журнал, начинаю листать и рассматривать картинки. Забавная штука – мода. Многое из того, что мелькает в новинках на подиуме, я видела лет тридцать назад, копаясь на чердаке в бабушкиных сундуках. Как знала, когда просила маму их не выбрасывать. Жаль, что она меня не послушала.

Впрочем, я бы все равно это вряд ли носила. Не мой стиль.

Но есть и интересные вещи. Вот, например – черное платье-футляр, строгое, элегантное. Глубокий вырез на спине, длина чуть ниже колена. Ничего лишнего. Классика, которая никогда не устареет.

Перелистываю страницу.

Еще одна модель – в черном смокинге, волосы убраны наверх...

Взгляд поднимается выше.

И прикипает к фото. В волосах у модели – парные шпильки. Длинные, тонкие, черные. Строгие, как палочки для еды, но изящнее. И только на самом верху – там, где дерево переходит в металл – холодно мерцают камни. Голубые. Прозрачные. Как осколки зимнего неба.

Сапфиры.

Подпись под фото: «Аксессуары из новой коллекции Van Cleef & Arpels».

Так вот откуда девочка Катя почерпнула идею. Я усмехаюсь. Захотела дорогую новинку, а получила подделку. Странно, что состоятельный папа не оплатил ее прихоть. Не захотел? Преподал урок? Неважно.

Поддельные украшения. Чужой муж.

Какой... цельный образ.

– Van Cleef, значит…

– Что? – переспрашивает Инесса, кружа надо мной на заключительных аккордах работы. – Все в порядке, Елизавета Матвеевна?

– Все прекрасно, Инесса. Вот теперь все точно прекрасно!

Я с улыбкой захлопываю журнал и возвращаю его на полку.

Глава 30

– Найди меня… найди меня… – мурлычу я себе под нос, подпевая Ильдару. – Найди меня… найди меня…

Ох, и душевно поет. Просто наизнанку выворачивает своим бархатным голосом. И сам как будто душу распахивает.

Делаю погромче и продолжаю подпевать. Так хорошо получается, что даже жаль, что меня никто не слышит. Я в машине одна, окна закрыты – холодно, да и на улице никого. Только снег, деревья в белых шапках и тишина.

Дача у нас не в элитном поселке. Самый обычный пригород – есть и красивые домики, и попроще, есть и совсем простые. Наш где-то посередине. Хорошо еще, что дорога расчищена. Не идеально, но проехать возможно.

– Я утону в твоей тишине… Если ты замолчишь навсегда… Не отпускай меня в этой войне… Где побеждает одна пустота… – доносится из динамика.

Вздохнув, я делаю потише, а потом и совсем выключаю. Хватит пока. Пусть и его, и моя душа чуток успокоится.

К моему удивлению, подъезд к нашему домику тоже расчищен. Хотя причину я понимаю, когда с моим приближением распахиваются соседние ворота и показывается Михал Михалыч. Невысокий, крепкий, в тулупе и валенках. Борода седая, глаза хитрые, прищуренные.

– Ну наконец-то! – добродушно ворчит он. – А я уж думал, что в этом году и не свидимся! Так только, для зайцев тут расчищаю, чтоб из сугробов их не вытаскивать.

Выйдя из машины, я подхожу к нему и обнимаю. От него пахнет дымом и чем-то травяным – видимо, уже начал свои настойки. И тепло от него идет – дом хорошо протопил. Но он и по натуре такой. Теплый. Хотя другие соседи, когда мы покупали здесь дачу, советовали от него сторониться. Мол, бирюк, нелюдимый. А он, может, потому и нелюдимым был, что с ним никто из них не общался.

Мы не послушали советов. Домик все же купили. И познакомились с замечательным человеком – бывшим археологом, а ныне пенсионером и нашим добрым соседом.

– А тут есть зайцы? – заинтересовываюсь я.

– И зайцы, – пыхтит он мне в воротник, неуклюже похлопывая по спине. – И белки есть. И лиса пробегала. Ну, присматривалась живность – думала, что некому за домом приглядывать!

– Это она глубоко заблуждалась! – заявляю я с широченной улыбкой.

– Глубже некуда. Уже не одну заблудшую душу пришлось из сугробов вытягивать, последняя вот лиса и была. – Он отстраняет меня, не скрываясь, изучает взглядом с прищуром и довольно кивает. Одобряет увиденное. – Приехали, значит.

Бросает взгляд в салон машины – уточняет, что я одна и больше встречать некого. Снова смотрит на меня. Но вопросов не задает. Как чувствует, что ли.

– Ты, Лизавета, в дом иди. Грейся. Я пару дней назад дорожку расчистил – так что дойдешь. А я пока поищу, кого к тебе прислать, чтобы новый снег счистил, а то опять много насыпало. Сам бы сделал, но спину слегка прихватило.

– Может, намазать вас какой-нибудь мазью? – вызываюсь я.

– Какой-нибудь! – пренебрежительно фыркает он. – Еще чего! У меня змеиный яд есть, сам собрал и на мухоморах настоял – им разотрусь.

– Хорошо, – говорю я, понимая, что его не переубедить, – только, Михал Михалыч, далеко телефон свой не убирайте, я буду вам каждые полчаса прозванивать. А то мало ли, я тут давно не была. Вдруг с отоплением не разберусь. Или с водой.

Он недоверчиво прищуривается, качает головой – мол, ага, так я тебе и поверил! Но потом согласно кивает, так что будем считать, мы договорились.

Он уходит к себе в дом, мазать спину и думать, кого бы прислать помочь раскидать снег у меня во дворе. Я подхватываю из машины пакеты с продуктами, которые с собой захватила, открываю калитку и понимаю, что искать добровольцев Михал Михалычу нужно среди бывших коллег – археологов.

Тут столько снега! Мама дорогая…

Сугробы по пояс. Дорожка есть – узкая, протоптанная, – но по бокам белые стены. Деревья согнулись под тяжестью, крыльцо утонуло почти полностью. Только перила торчат, и то еле-еле. Как бы ему меня не пришлось откапывать вместо лисы.

Стою возле порога, кручусь с кульками и вдруг слышу за спиной мужской голос:

– Елизавета Матвеевна?

– Ура! – я радостно оборачиваюсь и киваю незнакомому мужчине. – Я, я. Как хорошо, что вы пришли!

– Что-то я не уверен… – он смотрит на меня с сомнением, как-то даже жалобно, как на больную.

Наверное, как и Михал Михалыч – очень сердобольный человек. Увидел, сколько здесь снега и подумал: а что было бы, если бы он не пришел? Была бы беда. Я бы сама точно не справилась.

– Проходите, проходите, смелее, – подбадриваю его, потому что он так и топчется у калитки.

– Нам бы поговорить…

– Обо всем договоримся! Не переживайте, я вас не обижу. Но сначала расчистите снег!

– Что?

– Я говорю, – повышаю голос, потому что ему, видимо, ветер слегка задувает в уши, а подойти он еще не решается, – что мы обо всем с вами договоримся. Сначала снег – потом разговоры!

– А…

Он с каким-то ужасом смотрит на горы снега. Сглатывает. Переводит взгляд на меня.

– А вы точно меня выслушаете? Обещаете? Без скандала, истерик, без драки.

Господи, я еще не видела, чтобы кто-то так торговался из-за лишней бутылки. Ну дам ему не одну, а две – не проблема. Но если ему нужна компания, чтобы душу излить, – я пас. Своя не в порядке.

– Долгих бесед не обещаю, – предупреждаю сразу. – Полчаса максимум.

Он еще раз осматривает горы снега. Потом меня. Снова снег. И неохотно кивает:

– Мне хватит!

– Ну и отлично. Лопата слева, в сугробе. Но, пожалуйста, начните с порога? А то я в дом никак не зайду. Уже даже мерзну.

На последнем признании он заметно приободряется. Распрямляет плечи, смотрит на снег угрожающе. Будто тот ему лично задолжал.

– Это непорядок, – говорит жестко. – Женщины, как цветы, любят тепло.

– Точно-точно, – поддакиваю, посмеиваясь.

Ну а кто от такого откажется? Все правильно он говорит. И еще более правильно действует.

Оглянувшись и не найдя более подходящего места, он подходит ко мне, вручает мне какой-то портфель – тяжелый, явно дорогой, хоть и далеко не новый. Снимает и передает мне перчатки – тоже кожаные, хорошие. Растягивает черное пальто и подходит к лопате, которая призывно торчит из сугроба.

Я с сомнением смотрю на его вещи в руках. Перевожу взгляд на него. Не похож он на опустившегося человека. Судя по всему, у него с финансами все в полном порядке. Хотя… Кручу в руках видавший виды портфель – может, было в порядке? На самом деле, это подняться сложно, а опуститься легко.

– Твою мать… – слышу вдруг бормотание.

Но это единственное недовольство, которое доносится с его стороны. Потом уже в пору жаловаться сугробам, потому что он с ними расправляется быстро. Не очень умело, видимо, практики мало, но исчезают они только так. Как будто одного его взгляда пугаются.

Но тут согласна. Тут и я делаю так же. Стоит ему расчистить порог, как я прячусь в доме.

Останавливаюсь на пороге. Делаю глубокий вдох и осматриваюсь.

Тихо. Пусто. Пахнет деревом и чем-то застоявшимся – воздух давно не проветривался. На полу у входа – наши тапочки. Две пары. Его и мои. Стоят рядышком, будто ждут.

Я смотрю на них и не двигаюсь.

Секунду.

Две.

Потом аккуратно обхожу – и иду дальше.

В гостиной все так же, как мы оставили. Плед на диване – скомканный, я тогда поленилась сложить. Чашка на столе – пустая, но не убранная. Книжка раскрыта на середине. Его книжка. Он читал, а я лежала рядом и дремала.

Отвожу взгляд.

Так. Хватит.

Включаю отопление – стояло на минимуме, пока нас не было. Пока меня не было, поправляю себя мысленно. Нас больше нет.

Переодеваюсь в спортивные штаны, футболку и длинный вязаный кардиган. Тот самый, в котором люблю здесь ходить – теплый, мягкий, до колен. В нем уютно. В нем безопасно.

Разбираю покупки. Хлеб, сыр, колбаса, чай, лимон, печенье, парочка готовых салатов. Ничего особенного. Но на пару дней хватит. В холодильнике пара бутылок вина, водки. Даже шампанское есть. Стоит – повода дожидается.

Подумав, ставлю чайник.

Потому что сейчас, когда я уже отогрелась, я обращаю внимание на детали, которые не заметила сразу.

Подхожу к окну и смотрю на мужчину, который расправляется со снегом у меня во дворе. Он кто угодно, но не тот, кто за работу привык получать бутылками водки.

Высокий, подтянутый, крепкого телосложения. Аккуратно уложенные темные волосы. Ну, были аккуратно уложены – теперь в приятном творческом беспорядке, что ему даже больше к лицу. Лицо, кстати, строгое. Волевой подбородок, прямой нос, брови нахмурены. Сосредоточен на работе, как на важных переговорах.

Дорогие ботинки, явно привыкшие видеть снег только из салона машины. Дорогое пальто, которое разлетается при каждом движении хозяина, как крылья коршуна. Да и портфель, который сиротливо стоит на стуле в кухне, вряд ли привык к таким тяжелым условиям, зато не понаслышке знаком с крокодилами.

Это не тот человек, которого должен был прислать Михал Михалыч, чтобы расчистить снег во дворе. Точно не тот. При этом он знает мое имя. И целенаправленно направлялся ко мне.

Кто же он?

Еще раз посмотрев на портфель, я открываю дверь и решаю, что пора наконец познакомиться.

– Хватит! – кричу незнакомцу.

– Твою мать… – облегченно стонет он и с радостью отбрасывает лопату аж… да черт знает куда. Нам пока не до этого.

Разогнув спину – медленно, с видимым усилием, – он делает шаг к крыльцу. Потом еще один. Каждое движение дается ему с трудом.

– Прежде чем вы войдете, – предупреждаю я, – я хочу узнать, кто вы такой.

Он вздыхает. Тяжело. Обреченно.

– Так и знал, что обмахают… – ворчит себе под нос. – Надо было с этого и начинать. Так бы я просто ушел себе, да и все. А теперь у меня все ломит, я еле живой, да я даже разогнуться до конца не могу! Как мне дойти до машины?

– Не волнуйтесь, у нас есть одно хорошее средство. Другой вопрос – захотим ли мы им поделиться? Итак… кто вы такой? И зачем меня искали?

– А что за средство?

Он явно тянет время, не особо желая себя представлять. И с такой надеждой смотрит в дом – туда, где тепло и можно присесть, что мне и тревожно, и одновременно смешно.

– Личного производства – в составе змеиный яд.

Другой бы насторожился. А этот наоборот – заметно приободряется. Даже спину пытается выпрямить.

– А, змеиного яда вы на меня точно не пожалеете.

Он делает паузу. Смотрит мне в глаза – прямо, серьезно.

– Я – Воронов Александр Юрьевич. Адвокат. В вашем случае – адвокат по бракоразводному процессу.

Снег наконец перестает падать. Ветер стихает. Даже сердце на миг останавливается, пока я прислушиваюсь к себе и пытаюсь понять, что я чувствую? Я вообще что-нибудь чувствую в этот момент?

Пальцы сами тянутся к безымянному. Там пусто. Уже пусто. Как и в душе.

Наверное, потому что все чувства он выжег, убил еще тогда, своей просьбой. А боль, которая меня съедала – это агония, когда отпадала онемевшая ткань.

– Проходите, – я распахиваю дверь, впуская в дом адвоката.

Он прищуривается. Смотрит на меня недоверчиво.

Я натянуто улыбаюсь и напоминаю ему о собственном обещании:

– Без скандала. Без истерик. Без драки. Будет все, как вы и просили. Только у меня ответная просьба – давайте это сделаем быстро.

Глава 31

– Так, что тут у нас… – усевшись за стол, Воронов открывает портфель и начинает копаться в отсеках, в которых разложены документы. – А, нет, это не то. Здесь у нас завещания…

Он поднимает на меня взгляд.

– Вы, кстати, составить не хотите? Мне больше ими нравится заниматься, чем разводами.

– Больше перепадает?

– Есть такое, – соглашается он, не моргнув глазом. – А заодно, завещателям продлевает жизнь. Они будто с силами собираются и решают – ну вот теперь можно точно пожить! И живут. Любым долгожителям фору дадут. У меня есть такие клиенты, которые по сто раз переписывают.

Я улыбаюсь, видя, как он снова закапывается в свои документы. Пальцы красные, после мороза и снега. Так не пойдет.

– Давайте-ка сначала я вам чая налью, – предлагаю.

Поднимаюсь из-за стола, вожусь там с заварником и посудой. Тут у нас все попроще, чем в доме Корвина, так что разбить не боишься. Но каждая деталь – как осколок воспоминаний.

Эту чашку мы покупали на Рождество, на ярмарке, где пахло корицей и глинтвейном. А эту, с Эйфелевой башней, привезли из Парижа – муж тогда еще шутил, что везти посуду через полмира глупо, но я настояла. Эти полотенца нам подарили Тоня с Артуром, когда мы их впервые пригласили на дачу. А это блюдце…

Нет. Хватит.

Выбрав две другие чашки – в горошек, еще из бабушкиного сервиза, – ставлю на стол. Рядом заварник. Нарезаю лимончик. Ага, вспомнив, достаю печенье с конфетами и насыпаю в вазочку.

Поднимаю глаза и натыкаюсь на внимательный взгляд адвоката.

– Я думал, вы будете меня ненавидеть, – задумчиво говорит он. – А вы… ни слез, ни скандала… Надо же, держите слово.

Он перебирает документы, но уже без азарта, словно ему не хочется их доставать.

Я наливаю ему в чашку чай, потом себе. Усаживаюсь напротив. И честно ему отвечаю:

– Может, и хотела бы ненавидеть, но не могу. Вы здесь ни при чем. И потом…

Перевожу дыхание. Отгоняю от себя образ мужа. Его улыбку – ту, прежнюю, для меня. Которую я бы узнала из тысячи. По которой все еще скучаю, хотя не хочу в этом признаваться даже себе.

Это пройдет.

Однажды это точно пройдет. Как и боль. Еще недавно мне казалось, что я даже дышать не смогу без нее – так меня скручивало при каждом вдохе и выдохе.

Ничего. Научилась. Даже сама не заметила как.

– И потом, – решительно качнув головой, снова ставлю замок на непрошенных кадрах из прошлого. – Как я могу вас ненавидеть после всего? Вы же мне почти весь двор расчистили! Это снег на вас может быть в обиде. А я благодарна.

Он медленно выдыхает. Смотрит так, словно и хочет что-то сказать важное, но не может. Поэтому, наверное, и роняет непонятное невпопад:

– Теперь я его понимаю…

Я замираю. Это он о Романе? Понимает его – почему? Потому что он выбрал моложе меня? Понимает, почему мы так поспешно разводимся? Еще и через адвоката? Который не поленился сто верст пройти в снег и буран?

Ну, тут я немного утрирую. Поселок наш к городу значительно ближе. Да и бурана сегодня не было – так только, ветер да снег. И все-таки, все-таки. Далеко его жизнь загнала. А главное – как?

– Александр Юрьевич, – я перестаю размешивать в чашке сахар, который даже не добавляла, и смотрю на него в упор. – А как вы меня здесь нашли? И зачем? Почему именно сегодня?

– А что, сегодня какая-то особая дата?

Он смотрит на меня с прищуром. Даже в документах копаться перестает – руки замерирают над портфелем.

Я задумываюсь. Особая ли сегодня дата? Раньше я бы с уверенностью сказала, что да. А сейчас… Нужно привыкать к тому, что это обычный день. Теперь для меня это самый обычный день.

– Нет, – говорю ровно.

– Ну, я так и подумал…

Но по его взгляду вижу – все он знает, все понимает. Только зачем-то испытывал меня, узнавал мое отношение.

– Ну что ж, тогда продолжаем…

Воронов берет чашку, делает глоток. Морщится.

– А минералки у вас нет?

– Минералки?

– Лучше с газом!

А в карих глазах такая надежда, словно он у меня тут не снег лопатой раскидывал, а только что выбрался из пустыни. Хорошо, что я и правда купила. Нет, сначала попеняла на себя, что ошиблась, потому что я с газом не пью. Но как знала, как знала, что такие эксклюзивные гости нагрянут.

Приношу бутылку с водой и стакан. Открываю крышечку. Подношу бутылку к стакану, наклоняю. Ловлю внимательный взгляд.

– Так как вы меня нашли?

Он нетерпеливо вздыхает. Сводит брови, показывая, что он не в духе, и я шучу не с тем человеком. Я закрываю крышечку.

На жестких губах Воронова мелькает улыбка. Он расслабленно откидывается на спинку стула, машет рукой, мол, договорились – давай, наливай, и бесхитростно поясняет:

– Сначала честно пытался дозвониться. Не раз и не два. Потом понял, что я в бане, а это несправедливо – мы ведь даже еще не знакомы!

Я с усмешкой киваю. Да, было такое. Я поставила блок на звонки и сообщения со всех незнакомых номеров – так меня утомили сообщения Катеньки. Я думала, что она врет. Просто очередная, кто запал на моего мужа.

– Поэтому, я тоже перестал действовать честно, – пожимает плечами Воронов. – Воспользовался кое-какими связями. Мне сказали, где в последний раз засекли вашу машину. А сложить два плюс два, с учетом, что я веду ваш бракоразводный процесс – дело несложное.

Понятно: по пути было несколько постов полиции. Так и узнал.

Кивнув, что принимаю ответ, я наливаю ему минералку. Вот здесь он пьет с удовольствием. Вода – это вам не какой-то там чай! Ну что ж, я пью чай за двоих. Жаль, кстати, что не взяла с собой ромашковый из дома Корвина. У меня самый обычный, из магазина. Никакого эффекта. А тот хорошо расслабляет.

– Еще? – предлагаю я, когда стаканчик пустеет.

Воронов задумчиво качает головой.

– Забавное у нас вышло знакомство, – улыбаюсь я. – Ради клиента вы и к связям прибегли, и за тридевять земель отправились, и горы снега свернули. Не ошибусь, если скажу, что вы очень дорогой адвокат?

Он согласно кивает.

Без бахвальства. Просто констатация факта. Трудно представить, сколько ему заплатил Роман. Хотя, не мое дело на что он сейчас тратится.

Воронов какое-то время смотрит в окно, за которым медленно темнеет. Я тоже смотрю.

Снег снова пошел – мягкий, тихий, будто крадется.

– Знаете… – он переводит взгляд на меня, но медлит, подбирает слова. – Я даже жалею, что так спешил вас найти.

– Почему?

Он молчит.

Долго.

Рассматривает меня, время от времени жмурится, словно решает в уме какую-то сложную задачку.

– Может, вам нужно время? – выдает неожиданно. – Вам двоим? Чтобы еще раз все обдумать?

Я снова перевожу взгляд в окно. За стеклом – белое безмолвие. Снежинки падают медленно, невесомо. Красиво. Как в сказке. Только сказки у меня больше нет.

– Александр Юрьевич, – говорю, подавив вздох. – Давайте документы. Не томите.

Он медлит, и я уже прошу:

– Пожалуйста. Давайте уже покончим с этой агонией.

Он задерживает на мне взгляд, всматривается в глаза и согласно кивает. На этот раз ему не приходится долго искать нужные документы. Он вообще в них прекрасно ориентируется – даже не смотрит в портфель, сразу выуживает те, что необходимо.

– Здесь проект соглашения о разделе имущества, – поясняет он, раскладывая бумаги. – Заявление на развод. Доверенность. На всякий случай две – возможно, вы тоже не захотите заниматься мелочами.

То есть, увидеть меня Роман даже на прощанье не хочет. А с другой стороны – каким образом? Он ведь уже уехал, улетел. Уже поставил точку со своей стороны. И даже оставил автографы – это я мазнула взглядом по последним страницам.

– Какой мелкий шрифт… – хмыкаю я, переходя к первым строкам соглашения о разделе имущества.

– Может быть, я вам оставлю для изучения? – вызывается адвокат. – Скажем… на пару недель?

– Не нужно, – успокаиваю его. – Я быстро читаю и хорошо вижу.

Но мне кажется, он все-таки немного расстраивается.

Его даже не слышно. Совсем. Не мешает читать, не пытается отвлечь от важных моментов, которые я могу упустить. Которые упустить – в интересах его клиента. Он словно сливается со стенами дома.

Только слышно, как лопаются пузырьки газировки в стакане.

Я начинаю читать.

Первые страницы – стандартные. Преамбула, паспортные данные, дата заключения брака, дата фактического прекращения совместного проживания. Сухой юридический язык, от которого сводит скулы.

Перелистываю.

Раздел имущества.

«Стороны пришли к соглашению, что квартира, расположенная по адресу... остается в единоличной собственности Супруги».

Ну, это справедливо. Квартира моя – в собственности еще до брака. У Романа тоже есть своя, отцовская.

Читаю дальше.

«Дачный дом, расположенный по адресу... остается в единоличной собственности Супруги».

Стоп.

Дачу мы покупали вместе. Скидывались, выбирали, ругались из-за планировки, мирились на веранде с видом на сосны. Это наше общее. Было общее.

Почему он отказывается?

Листаю дальше. Пальцы чуть подрагивают – сама не замечаю.

«Супруг не претендует на доли в… «Апельсин» и… «Манго», принадлежащие Супруге. Супруга сохраняет за собой 100% долей».

Это мои салоны. Мое дело. Он никогда на них не претендовал, и спасибо, что не испортил о себе мнение еще больше. Может быть, решил, что больше просто некуда?

Горько усмехнувшись, я продолжаю читать:

«Супруг передает Супруге 10% акций компании...»

Я моргаю. Перечитываю.

Десять процентов акций «Вертикали». Его компании. Он ее создал с нуля. Сам. Я никак не помогала, никак не участвовала.

Отдает мне 10 процентов. Просто так.

Это... много. Это очень много.

Зачем?

Переворачиваю страницу – и замираю.

Последний пункт.

Он вставлен неровно. Видно, что допечатывали позже – шрифт тот же, но строки чуть сбиты, будто впихивали в уже готовый документ. И дата рядом – свежая. Сегодняшняя.

«Помещение, расположенное по адресу... (здание, в котором находится салон «Манго»), переходит в единоличную собственность Супруги».

Я читаю еще раз.

И еще.

Помещение. «Манго». В мою собственность.

Еще сегодня утром владелец этого здания звонил и требовал, чтобы мы съехали. Лысый, вредный, ненавидящий парикмахерские всей душой. Никаких переговоров, никаких компромиссов. Убирайтесь – и точка.

А теперь...

Я поднимаю глаза на Воронова.

Он смотрит на меня. Спокойно. Выжидающе. Будто знает, какой вопрос сейчас прозвучит.

– Это... – голос почему-то хрипит. Откашливаюсь. – Это как?

– Что именно? – уточняет он невинно.

– Вот это. – Тычу пальцем в последний пункт. – Еще утром это здание принадлежало совершенно другому человеку. Который мечтал меня оттуда выжить.

Воронов пожимает плечами.

– Теперь не принадлежит.

– Но как?

– Елизавета Матвеевна, – он чуть подается вперед, – я адвокат по бракоразводным делам. Я не в курсе деталей сделки. Мне просто передали дополнение к соглашению и попросили включить.

Я смотрю на него.

Он смотрит на меня.

Врет? Не врет? Не пойму.

– Это он? – спрашиваю тихо. – Роман? Но… как? Зачем он?.. Ведь он уже…

Да, проблемы с хозяином салона намечались и раньше. И муж был в курсе, я говорила, но…

Но его ведь это уже не касается.

И потом, если хозяин помещения так безбожно ест нервы при аренде, сколько же он запросил денег за покупку помещения? За то, чтобы в его здании навсегда обосновался салон красоты, который он так ненавидит?

– Моему мужу ведь уже все равно… – бормочу я растерянно.

Пауза.

Воронов отводит взгляд. Берет стакан с минералкой, хотя тот уже пустой. Крутит в пальцах.

– Я не уполномочен обсуждать действия моего клиента, – говорит наконец. – Но... – он делает паузу, – могу сказать, что ваш муж хотел, чтобы вы ни в чем не нуждались. После.

После.

Какое короткое слово. И какое тяжелое.

Я снова смотрю на документ. На этот криво вставленный пункт. На сегодняшнюю дату.

Он купил здание. Для меня. Чтобы я не потеряла салон.

Зачем?

Мы же разводимся. Он уходит к другой. Он меня предал.

Зачем ему это?

– Елизавета Матвеевна? – голос Воронова возвращает меня в реальность. – Вы в порядке?

Нет. Не в порядке. Совсем не в порядке.

Но я киваю.

– Да.

Беру ручку.

Рука не дрожит. Почти.

– Вас все устраивает?

Я киваю.

Качаю головой.

Нет, это странно. Это все как-то странно.

А с другой стороны… Если Роман хочет от меня откупиться – пусть. Пусть будет так.

– Устраивает, – говорю твердо.

И ставлю подпись на всех документах.

Ручка царапает бумагу. Три подписи. Три росчерка. Три точки в конце истории длиной в десять лет.

– С днем рождения, милый.

Глава 32

– Вот, держи, – Михал Михалыч вручает мне пузатый пузырек, больше похожий на лампу Аладдина. – Все боли как рукой снимет!

– Спасибо большое! Это не мне. Это вот… – я киваю на Воронова, который перед уходом решает допить минералку.

Вижу недобрый взгляд соседа на незнакомца. И то, что он пузырек уже обратно к себе прижимает, и поспешно добавляю:

– Пострадал из-за меня. Снег во дворе расчищал. Вот, спину, наверное, потянул.

– Да, подмогу я тебе найти не сумел, – бухтит виновато Михал Михалыч. – Холодно – все забулдыги уже хорошенько прогрелись. Толку от них! Потом бы нам с тобой пришлось по двору их таскать. Так, ладно…

Тяжело вздохнув, он подходит к Воронову, вручает свою мазь и выдает инструкции:

– Два раза в день. Тонким слоем. Змеиный яд – штука дорогая, змея это тоже знает, отдавать не очень хотела, еле добыл. – Припоминает, как тот глушил при нем воду и строго добавляет: – На спину. Не внутрь.

Адвокат принимает дар с сомнением. Может, и отказался бы, но когда вставал – морщился, так что, видно, болит еще. А когда болит, к методам и дарителям не придираешься.

– Спасибо, – выдавливает неохотно.

Михал Михалыч криво усмехается. Он человек не глупый, прекрасно все понимает.

– Потом поблагодаришь. Когда все пройдет и за добавкой придешь.

И, уверенный в своих силах и средстве, уходит обратно к себе.

– А… – я ловлю себя на том, что поглаживаю безымянный палец правой руки и, взяв почти пустую бутылку воды, услужливо подливаю адвокату в стакан. – Когда точно будет оформлен развод?

– Это займет где-то месяц.

– Месяц?

Он деловито складывает документы в портфель, смотрит на пустую бутылку в моих руках и неожиданно предлагает:

– Могу воспользоваться своими связями, и тогда это займет… скажем, месяца три.

Понятно: он человек совестливый.

Но смысл? Это как висельнику еще месяца три предложить постоять одной ногой на трехногой табуретке. Чтобы нам обоим не мучиться, предлагаю свой вариант:

– А вы можете воспользоваться своими связями и оформить развод как можно скорее?

Воронов смотрит на меня взглядом-рентгеном, как будто выискивает опухоль, которая давит на мозг и выдает эти слова вместо меня, потом смиряется – мол, дела и правда хреново, тут уже ничем не помочь, и решает, что лучше и правда быстрее добить:

– Что ж. Хорошо. Тем более что это совпадает с желанием моего клиента, а он мне хорошо заплатил.

– Хорошо, когда все взаимно, – я натянуто улыбаюсь.

Адвокат ничего не говорит. Уходит молча. Если не считать за разговор тихие стоны, с которыми он спускается по ступенькам. Но идти ему недалеко – он сказал, что машину оставил довольно близко к воротам.

Впритык не подъезжал – машина новая, со мной не был знаком, в общем, за имущество переживал. Но ничего, с десяток лишних шагов продержится.

Закрыв за ним дверь, убираю со стола. Мою чашку, выбрасываю пустую бутылку. Потом усаживаюсь, машинально беру из вазочки конфету, разворачиваю ее…

И с удивлением понимаю, что боли нет.

Просто какая-то тупая стадия онемения. Но в ней находиться даже комфортно.

Столько дел переделала – все вымыла в доме, а то давно не заглядывали. Вещи перебрала. Кое-что на выброс. Кое-что на вынос – отдам на благотворительность. Кое-что оставлю, конечно – теперь я буду появляться здесь чаще.

Дом мой. Мне за ним и присматривать.

Все сделала в доме, а не устала. Так что руки доходят до гаража. Накидываю на себя старый теплый пуховик, надеваю шапку, обуваю угги и в полном обмундировании выхожу на улицу.

А похолодало. Но больше меня расстраивает, что я сразу не догадалась подсказать адвокату, чтобы бросал снег в другую сторону. Теперь перед гаражом образовалась приличная снежная горка. Но кто ж знал, что у меня будет такое прекрасное настроение и так много свободного времени?

Беру лопату, случайно ловлю свое отражение в окне дома и хмыкаю. В первый раз я в полной боевой раскраске мыла полы в квартире Корвина. Во второй – разгребаю снег на даче. Ох, знала бы Инесса, для каких целей я использую ее макияж…

Работа медитативная. Бросок – и снег веером рассыпается в воздухе. Еще бросок. Еще. Мысли уходят куда-то, остается только ритм и белое вокруг.

Скрип сбоку.

Поворачиваю голову – и с удивлением вижу, как в калитку пытается протиснуться… Матвей?

Он так ее обойти пытается, и этак. Толкает плечом, дергает, снова толкает. Калитка не поддается.

Оставляю лопату и иду на выручку.

И правда он. Да не один – с тем же приятелем, Егором.

Стоят оба без шапок. Если не считать снежинок на волосах – те уже почти растаяли. Куртки легкие, совсем не для такой погоды. Ну и кроссовки, конечно. Яркие, летние почти.

– О, Елизавета Матвеевна! – радуется Матвей, стуча зубами. – Как хорошо, что вы открыли! А то тут темнеет уже. Мы вскрыть пытались-пытались… и не смогли!

Он говорит это с такой искренней досадой, будто замок лично его предал.

– А вы какими судьбами? – интересуюсь у двух неудачливых медвежатников.

– А? – Они переглядываются. – А вот!

Егор с важным видом выступает вперед и демонстрирует мне цветок в горшке. Стефанотис. Мадагаскарский жасмин. Я с недавних пор немного в цветах разбираюсь. Этот, к примеру, символизирует счастье в браке. Вовремя, ничего не скажешь.

– Мы подумали… – начинает он торжественно.

– А что мы все дом Марку да Марку украшаем? – подхватывает Матвей. – Вдруг у вас тоже такого нет?

Смотрю на цветок с подозрением. При таких рассуждениях – не из оранжереи ли Корвина они его прихватили? Там такой есть. Или был.

Матвей перехватывает мой взгляд, берет горшок из рук друга и поворачивает другой стороной. Там виднеется внушительный ценник.

– Ладно, – добрею я. – Входите.

Бросаю взгляд вдаль, и в конце улицы вижу машину, возле которой заканчивает орудовать щеточкой адвокат.

– Кстати, – кричит он, пряча свое оборудование в багажник. – Если что, я еще и брачные контракты хорошо составляю! Так что вы на всякий случай удалите мой номер из бана!

Я смеюсь, машу ему рукой на прощанье и впускаю двух ребят в калитку. Они вваливаются во двор, отряхиваясь, как два щенка после прогулки. Егор тут же замечает снежную гору у гаража.

– Ого! Это вы сами?

– Нет. Адвокат помогал.

Они снова переглядываются. Видимо, решают, что лучше не уточнять.

– Хотите, мы вам поможем? – вызывается Матвей с неохотой.

– Потом. В дом идите. Цветок нужно в тепло. Да и сами погреетесь. Чаю попьете.

Они послушно топают к дому. Переглядываются. А потом Егор нерешительно спрашивает:

– А к чаю у вас что-нибудь есть?

– Есть-есть, – улыбаюсь я. – Минералка только закончилась, а к чаю мы что-нибудь точно найдем.

В дом они теперь просто несутся.

Калитку я на всякий случай не закрываю. Мало ли – день сегодня такой, незваные гости один за другим появляются.

– Так, и куда нам с этим? – Егор крутится на пороге, замечает вазочку с конфетами и, сверкая глазами, заявляет: – На кухню поставлю! Это в доме всегда самое хорошее место!

– Давай сюда, – смеюсь я. – А вы пока раздевайтесь, разувайтесь и чайник поставьте.

Взяв цветок, несу его в комнату. Не знаю почему, но настроение и правда теперь улучшается. Может, потому, что пить чай в одиночку мне пока непривычно, а тут вдруг такая компания!

Отодвигаю в комнате штору и ставлю цветок на подоконник. Отойдя на пару шагов, любуюсь – красиво. И не так пусто. Жизнь появляется.

Возвращаюсь на кухню, а там беда – стоят двое, крутят в руках чайник и ищут, где на нем волшебная кнопка.

– Это делается вот так… – я включаю газ на плите, водружаю сверху чайник и командую двум ошарашенным мордочкам. – Один достает чашки в горошек вот из этого шкафа. Второй потрошит холодильник и вытаскивает все, что найдет.

– Всегда чувствовал в себе темную сторону! – гордо заявляет Егор и закапывается в холодильник.

Орудует он смело, не стесняясь. И хорошо. Вскоре на столе появляется все, что я купила в магазине по дороге на дачу. Матвей – парень интеллигентный, прям еле дышит на чашки. Видимо, думает, что у меня здесь все, как в доме у брата.

– Смелее, – подбадриваю его, – это сервиз моей бабушки, который она терпеть не могла. Чтобы он ей не мозолил глаза, пришлось привезти сюда.

– А, да?

Он сгребает чашки одним махом, прижимает к груди и под их недовольный цокот переносит на стол. А тут и чайник как раз поспевает.

– Блин… – расстраивается Егор, глядя на нашу полянку. – А чо, чашек побольше нету? Из этих наперстков пить будем?

Я возвращаюсь к шкафу, достаю ему чашку с Эйфелевой башней и, видя как он радуется, понимаю, что все-таки не зря тащила ее из Парижа. И потом, Корвин прав – вещами нужно пользоваться, иди знай, сколько мы проживем. Многие из вещей на многие столетия переживают людей.

– Ну, налетайте! – командую я.

Мальчишки начинают сооружать бутерброды из хлеба и горы колбасы. Я наливаю нам чай. Только усаживаюсь, и вдруг знакомый скрип снега у нас во дворе.

– Кто-то еще идет…

Я в ожидании смотрю на дверь. Матвей не отвлекается, мол, свои уже все дома. А Егор на всякий случай, иди знай, кого нелегкая там припрет, сооружает себе запасной бутерброд.

Рывок, и в дом влетает струя холодного воздуха. А следом за ним в рое снежинок появляется Михал Михалыч.

– Уф… Лизавета! – возмущается он с порога. – Ну ладно калитка нараспашку – привыкли в своих городах, что за вами швейцары закрывают! Но дверь-то почему не запираешь? Так и знал! Пришел вот проверить, и вот…

– И правильно сделали! – хвалю я его и, поднявшись, спешу навстречу. – Это я оставила для хороших гостей. Вот, как знала, что вы заглянете.

– Ну еще бы! Должен же за тобой кто-то присматривать! – бухтит он, но так, добродушно.

– Должен. Ох, как должен, Михал Михалыч, – поддакиваю я, помогая ему снять заснеженный тулуп и пристроить его в коридоре.

Он устремляет взгляд на парней:

– А это еще кто тут мимо открытой калитки пройти не смог?

– Проходите. Знакомьтесь. Это… друзья моего хорошего друга. Вот, тоже зашли меня навестить.

– Хотя для нас калитка была закрыта! – жалуется Матвей, но дело свое знает – идет и достает еще одну чашку.

– Друзья хорошего друга? – Михал Михалыч задумчиво чешет затылок и, усмехнувшись, выуживает из внутреннего кармана тулупа какой-то мутный увесистый бутылек. – Как знал – захватил! За дружбу, значит, пить будем!

– Змеиный яд? – интересуюсь я с подозрением.

– Нет. Там ограниченные запасы. Я и так на твоего первого гостя потратился. Но эта штука тоже забористая! И ее можно внутрь! Зубровка моего личного изготовления!

Подойдя к столу, он осматривает угощения, водружает бутылек на стол и гордо заявляет:

– Моя доля!

– Не торопитесь, – строго прошу я. – Нет, вы – пожалуйста… Но молодежь я спаивать не позволю. Я вообще не уверена, что им есть восемнадцать! И потом, мы так хорошо и дружно пьем чай, им все нравится…

– Мне уже два года как можно, – отчитывается Егор и кивает на друга, который в прошлый раз, видимо, уже присмотрел, потому что сейчас довольно быстро находит рюмки. – Он даже чуть старше. А это у вас из чего? Какие ингредиенты?

Михал Михалыч окидывает их двоих насмешливым взглядом. Долго думает. А потом решает кому попало рецепт не сдавать, поэтому коротко рявкает:

– Натуральные!

– Нормально, – быстро соглашается Егор, прочистив ухо после громового голоса моего соседа. – Пойдет. Надо попробовать, а то вокруг одна химия. Да, Елизавета Матвеевна? Даже ваш чай в пакетиках – иди знай, что туда замотали!

И смотрят на меня все трое с таким ожиданием… что я задумываюсь: а ведь и правда, иди знай, что сюда индусы засунули? А тут все же отечественный производитель, знакомый. Если отравимся, у него есть средство от любого недуга.

– Ладно, – сдаюсь под гнетом умилительных глаз. – Но только попробовать. По одной.

– Конечно! – авторитетно заявляет Михал Михалыч. – По второй просить будете – не налью!

Умеет он убеждать, одним словом. А вот отказывать – видимо, нет. Потому что…

Сама не знаю, как так получилось, но одной мы не ограничились. Я даже сомневаюсь, что мы после второй сумели остановиться. Зуб даю, что рюмок было больше, чем три. Но точно не посчитаю, и не просите.

Но просто мы так душевно сидим… И тепло нам, и весело, и душевно. Одно переживательно – снег опять припустил, да так, что, выходит, зря адвокат его расчищал.

– Ничего, Лизавета, – доверительно сообщает мне Михал Михалыч, обновляя в рюмке зубровку. – Мы его, если надо, завтра опять позовем!

– Это очень дорогой адвокат.

Он переглядывается с ребятами. Те кивают.

– Так мы скинемся! – озвучивает решение Михал Михалыч. – Хотя скорее всего не придется – ради моей мази он и бесплатно горы свернет!

Это кажется убедительным, и я успокаиваюсь. Нет, мазь я не пробовала – не пригождалось. Но если она не уступает зубровке…

В разгар наших посиделок мой телефон начинает трезвонить. Приходится повозиться, чтобы его найти. Но справляюсь. Тут, конечно, и Матвей с поисками помогает, и Михал Михалыч подсказывает, откуда это так противно может трезвонить. По итогу находим.

– О! – радуюсь я, видя, кто меня вызывает и нажимаю на связь. – Не зря с вами искали! Хорошие люди звонят!

– Я очень рад, что ты так считаешь, – с усмешкой говорит Корвин.

Я почему-то расплываюсь в такой довольной улыбке, как будто это не его, а меня похвалили.

– Вижу, вечер проходит куда лучше, чем утро.

Видит?

И тут до меня доходит, что я по привычке нажала на видеосвязь. И он не догадывается, а действительно видит.

Видит – все.

И меня в первую очередь. С растрепанными волосами после лопаты, с раскрасневшимися от зубровки щеками и с улыбкой до ушей. Представив себе это зрелище, я даже мгновенно трезвею.

– Ну да, – соглашаюсь, спешно поправляя прическу. – Хороший вечер. Душевный.

Он согласно кивает. А потом переводит взгляд мне за спину и интересуется:

– А это кто?

Я поворачиваю телефон и начинаю ему представлять:

– Это мой сосед, Михал Михалыч. Это – Егор, друг Матвея. А это – Матвей.

Михал Михалыч просто кивает. А вот два этих гаврика под строгим взглядом Корвина начинают вдруг прихорашиваться, как я.

– Дошли, значит… – роняет тот хмуро. – Дойти-то дошли. Молодцы. А обратно как собираетесь?

Те пыжатся. Переглядываются. Смотрят в окно, где снег валит уже стеной.

– У нас кроссовки, – заявляет Егор. – Они как лыжи, если что. Иногда как коньки. Доберемся.

Матвей кивает, подтверждая эту сомнительную теорию.

– Здесь останутся, – вступаюсь я. – Здесь места много.

Ребята тут же синхронно кивают. Мордочки довольные-довольные. Ну и раз проблема с возвращением, а точнее невозвращением так хорошо разрешилась – подмигивают Михал Михалычу, чтобы опять наливал.

Корвин только головой качает, видя эту картину.

– Ой!

Чтобы не палить ребят, я тут же поворачиваю телефон экраном к себе. Так сказать, готовлюсь принять удар на себя.

Но Корвин молчит.

Только смотрит на меня и молчит.

А потом вдруг роняет:

– Хорошо у вас там…

И вот не знаю, мне почему-то слышится в его голосе такая щемящая грусть, что я выпаливаю:

– Так и ты приезжай!

Взгляд Корвина становится цепким. Смотрит не на меня, а как будто в душу. Нет, даже нет. Он словно аккуратно приоткрывает ее стальным взглядом – так, чтобы не больно и почти незаметно.

А потом роняет тихое, но твердое обещание:

– Приеду. – Долгая пауза. – Ждать будешь?

Слишком пристально смотрит, аж голова немного кружится. Или это все потому, что я все-таки не окончательно протрезвела.

Потому что я киваю и будто издали слышу собственный голос:

– Буду, конечно.

Глава 33

– Вот, держи.

Приоткрыв один глаз, я вижу, как над моим лицом раскачивается стакан с какой-то мутной жидкостью. Приоткрыв второй, замечаю, что его держит Михал Михалыч.

– Давай, Лизавета, пей!

Последнее слово заставляет меня застонать. Нет, пить я больше не буду. Никогда.

– Я завязала, – сиплю с трудом, потому что в горле пустыня, и язык отказывается даже пошевелиться.

– Пей, пей, – слышу добрую усмешку. – Это тебе точно понравится.

– Какие знакомые, но обманчивые слова…

Только представив, что мне опять нужно пить, я зажмуриваюсь. Пытаюсь перевернуться на другой бок, но голову пронизывает резкая боль. Приходится остаться в прежнем положении.

Неловко, конечно. Михал Михалыч старше меня на столько лет и стоит, а я вот лежу. Но у меня просто нет сил подняться.

Смутно припоминаю, что я в приличной пижаме. Судя по теплу, поверх одеяло, так что все скрыто. Но все равно неудобно.

– Тут только натуральные продукты, – продолжает он уговаривать.

– И эти слова мне знакомы…

Михал Михалыч длинно вздыхает и начинает перечислять состав и преимущества, если я соглашусь это средство попробовать:

– Шиповник, мята и зверобой. Шиповник от обезвоживания и дает силы. Ты же не думала весь день здесь валяться? Гостей назвала целый дом.

Я вздыхаю. Да, получается не очень гостеприимно.

– Мята от тошноты и головной боли, – слышу продолжение лекции. – Вижу, что нужно. Зверобой – от тяжести в теле и нервов. Тут и мне не помешает хлебнуть: отвык я барышень уговаривать. У нас в дачном поселке мне конкуренции нет, так что обычно они вокруг меня вензеля рисуют. Последняя попытка, а то ей-богу, сам выпью. Ну, Лизавета, пьешь или нет?

Мне становится смешно и от его ворчания, и от самого рассказа. Так что я не только глаза открываю, но и приподнимаюсь, чтобы не пролить чудотворное средство.

Принюхиваюсь. Пахнет приятно. Запаха алкоголя не чувствуется. Только что-то травяное и да, с мятой.

Делаю первый глоток. Не противно. Делаю второй.

– До дна, Лизавета.

Вздохнув, допиваю настойку. Откидываюсь на подушки. Выжидаю пару секунд и с удивлением смотрю на Михал Михалыча.

– А ты думала! – гордо заявляет он. – Еще по мази могла догадаться, что я не только зубровку делать умею! Вставай, на кухне настойка получше – слышишь, чайник кипит? Если поторопишься, может, даже поесть что останется.

Михал Михалыч уходит, видимо, чтобы снять чайник с плиты и заодно дать мне возможность подняться. Медленно, с недоверием, приподнимаю голову и встаю уже бодро. Боли нет. Поразительно!

Принимаю душ, переодеваюсь и выхожу из комнаты. В гостиной вижу сложенный диван, сверху него постельное, подушки и два пледа, которые я вчера выдала ребятам. Последнее, что я помню – как они упирались, что не против спать вдвоем, но с кем-то другим. Не друг с другом.

Ага, судя по всему, один из них спал на кушетке. Интересно, кто кого туда спихнул? Да вряд ли они сами помнят.

В доме есть еще одна комната, но вчера нам всем показалось, что идти туда далеко. Хотя по сути она рядом с той, где я ночевала.

Конечно, эти условия мало совпадают с моим громким заявлением Корвину, что тут места полно. Но разместились – и ладно.

И тут я вспоминаю, как приглашала к нам и самого Корвина…

– Боже… – стону тихонько себе под нос.

От стыда хочется провалиться под землю. Что он обо мне подумал? Что я прямо жду его не дождусь?

Какой ужас. Просто ужас. А если он решил, что я на него вешаюсь? Нет, все, если и пить, то как раньше – шампанское. Я с ним отлично держусь. Тогда и ситуация была скользкая, я в отчаянии – и то я себе такого не позволяла.

Первый порыв – срочно написать сообщение Корвину, что я пошутила. Но когда начинаешь оправдываться, становится только хуже. К тому же… он мог все забыть. Да скорее всего и забыл. Или просто не принял мои слова во внимание. Он же видел в каком я состоянии!

– Боже-боже… – бормочу я.

Ну я найду, чем себя успокоить! Конечно, видел – растрепанную, раскрасневшуюся после зубровки. Какой позор! В пору позавидовать тем, у кого стаж пьянства приличный и обычно к утру амнезия.

Ладно, Корвин – человек деловой. Ему есть чем заняться и о чем подумать, помимо меня.

На кухне пусто. На плите стоит чайник, из носика валит пар – меня дожидается. На столе – два бутерброда, с сыром и колбасой. Надо же, кто-то обо мне позаботился.

Бросаю пакетик чая в чашку, подхожу к окну и вздрагиваю. Синяя куртка… Синяя куртка Романа…

Это секунда. Потом-то я понимаю, что фигура другая. Матвею даже оборачиваться не нужно, чтобы я узнала его.

А рядом с ним в красной куртке Егор. Куртка тоже Романа. Я сама вчера выдала им вещи переодеться.

Откуда здесь взяться Роману?

Это мальчишки под руководством Михал Михалыча дружно раскидывают снег.

– Давай, давай, – командует тот, наблюдая за ними с крыльца. – Вот активней лопатой махай – сразу все похмелье уйдет!

– А этот метод точно работает? Что-то прошло полчаса, а единственное, что хочет уйти – это съеденная колбаса… – слышу жалобный голос Егора.

– Это потому, что ты филонишь. Твой собутыльник слушает меня и машет лопатой, как надо. И молчит – тоже правильно делает. И смотри, преображается прямо на глазах!

Егор прекращает махать лопатой и с любопытством всматривается в раскрасневшееся лицо приятеля. Тот вздыхает и качает головой. Похоже, ему тоже не полегчало, но Михал Михалыч не расстраивается, что и тут его метод не оценили.

– Видишь, – говорит он воодушевленно Егору. – Уже головой двигать может. И даже не кривится. Это потому, что он пашет за двоих. А ты снова филонишь! Что ты к нему так присматриваешься? Как девкой любуешься. Вы точно отдельно ночь провели?

Оба парня смотрят друг на друга, в ужасе округляют глаза и расходятся с лопатами в разные стороны. Машут активно оба, чтобы не слышать больше подобных предположений.

Да уж… Похоже, Михал Михалыч, как и змеиную мазь, очень экономит свою чудодейственную настойку. Потому что ребята явно все еще ощущают все прелести похмелья, хоть и усердно работают на свежем воздухе.

Спасибо, что мне повезло по-соседски. Но раз я чувствую себя хорошо, то и мне не помешает делом заняться.

Достав с антресоли две большие коробки, я возвращаюсь в комнату и открываю шкаф. Так, это мое. Вряд ли я это уже буду носить. Но вещи в хорошем состоянии – складываю в коробку, чтобы отдать тем, кому они еще могут понадобиться.

Так, что у нас здесь? Рубашки Романа. Сомневаюсь, что он в них нуждается. Он и из дома не все вещи забрал, а там новые. Эти для дачи, на всякий случай. Но тоже добротные. И свитер.

Я держу в руках синий свитер с белыми снежинками. Смешной такой. Мягкий. Теплый. Кладу во вторую коробку. Пусть кому-то будет в нем тоже тепло.

Так, а это что?

Я тянусь за ярким пакетом в дальнем углу. Открываю. И руки начинают дрожать. Мелко. Противно. Беспомощно.

Потому что именно так я чувствовала себя, когда держала эти вещи в последний раз три года назад.

Одеяльце.

Маленькое детское одеяльце. Нежно-желтое, с зайчиками по краю.

Разворачиваю его, и из него выпадает шапочка. Крошечная, с забавными ушками. И пинетки. Такие маленькие, что помещаются в ладони.

Я тогда не удержалась. Тест показал две полоски, я была уверена, что беременна. У меня даже была тошнота. И задержка. И…

– Лиза, не расстраивайся… Прошу тебя, только не расстраивайся. Слышишь? Веришь мне? В следующий раз у нас точно получится… Ты мне веришь? – всплывают болезненные кадры воспоминаний. – У нас обязательно будет ребенок… У нас будут дети. Ты обязательно станешь мамой. Веришь мне?

Бережные объятия Романа. Его ладони на моих щеках, только и успевающие смахивать мои слезы. И мой шепот, тихий-тихий, с щемящей надеждой:

– Верю, да… да, конечно…

Нежность, любовь, обещания – все это оказалось обманкой.

Как и мой брак.

Ноги подкашиваются. Я сползаю на пол, прямо здесь, у открытого шкафа. Прижимаю к груди одеяльце, шапочку, пинетки – все это крошечное, ненужное, купленное для того, кого не случилось.

И меня будто разламывает надвое.

Я думала, что слез больше нет. Я думала, что уже выплакала их все. Я думала, что внутри осталось только онемение – тупое, ватное и почти комфортное.

Но слезы льются.

Градом.

Горячие, соленые, они обжигают щеки, капают на желтое одеяльце с зайчиками. Я не могу остановиться. Не могу вдохнуть. Только всхлипываю – страшно, некрасиво, как в детстве, когда ты еще не умеешь плакать тихо и незаметно.

Слезы… как много слез…

И вряд ли они остановятся, потому что теперь их некому смахивать.

– Лиза?

Я убираю от лица детские вещи, поднимаю голову и сквозь влажную пелену вижу в дверях мужской силуэт.

Быстро-быстро моргаю.

И к своему стыду понимаю, что это Корвин.

– Ты… – голос срывается, и хорошо, потому что он какой-то надрывный, пугающий даже меня.

Поднимаю ладонь, делая вид, что поправляю волосы, а сама пытаюсь смахнуть слезы. Спрятать их. Не хочу, чтобы видел. Не хочу, чтобы понял.

– Привет… – растягиваю губы в счастливой улыбке.

Я улыбаюсь.

Я чувствую, что улыбаюсь, потому что губы даже слегка болят, пока я стараюсь их контролировать.

Но Корвин смотрит мрачно.

Как грозовая туча.

Конечно, у него сам по себе строгий вид. А еще эта черная одежда… Вот и сейчас он стоит в проеме моей спальни в черных брюках, черном джемпере и черном пальто нараспашку. Из светлого – только снежинки на плечах и пара нитей в темных волосах. Как изморозь. Помнится, так я подумала, когда впервые увидела его на аукционе.

Он и правда похож на стужу. Особенно если смотрит так, как сейчас. Даже серые глаза становятся светлее, как будто набираются льдом.

– Ты уже приехал? – голос снова срывается, приходится откашляться. – Так быстро?

Он не отвечает.

Просто стоит и смотрит. На мои мокрые щеки. На красные, наверняка опухшие глаза. На то, как я сижу на полу, скрючившись у шкафа.

– Похоже, я все-таки задержался.

Голос Корвина звучит глухо, тяжело. Теперь я вижу разницу – его голос пугает сильнее, чем мой. Самое забавное, что мне хочется улыбнуться. Теперь по-настоящему улыбнуться.

– Да я просто вещи перебирала, и вот… – я поспешно встаю. – А так у меня все в порядке. Так просто, вспомнилось…

Его взгляд цепляется за детские вещи, которые я не просто все еще держу в руках. А оказывается, бережно прижимаю к себе.

– Это… я… просто…

И все.

Больше ничего сказать не могу. Потому что не просто. На самом деле все это совершенно не просто.

И я вру.

Раз так говорю ему, значит вру.

А я не хочу.

Поэтому молчу. Задыхаюсь потоком эмоций и молчу. Стараюсь с ними справиться, очень стараюсь – то замедляю дыхание, то задерживаю, то наоборот. Не помогает. Пока не помогает. Но если я еще постараюсь…

Заметив движение, я поднимаю голову – надо же, я даже не заметила, что все это время изучала пол в комнате – и утыкаюсь взглядом в грудь Корвина.

Не вижу его глаза.

Не поднимаю голову выше, чтобы он не видел моих.

Просто стою, смотрю ему в грудь.

А потом он раскрывает руки, и… и я даже не думаю. Ни о чем не думаю. Делаю шаг и обнимаю его.

Потому что он теплый. Очень теплый, хотя и с мороза. Потому что мне одиноко. Было безумно одиноко, пока он не пришел. И потому, что мне хочется. Хочется его теплоты. Глотнуть ее. Ощутить. Поглотить, если выйдет.

Я жадно хватаю ртом воздух, чтобы не дать повода новым слезам. Вдыхаю его запах – снега и почему-то всегда горного ветра. И чувствую, как едкая боль, которая меня разрывала на части, потихоньку стихает.

И затыкается, когда спустя долгие минуты, он обнимает меня в ответ.

Осторожно.

Так, как я впервые прикасалась к его хрупкой чашке, которой место в музее, а не на кухне. И в то же время – крепко. Так, что кажется, захочешь – не вырвешься.

А я не хочу.

Удивительно, но я не хочу. И сейчас я думаю, что он прав – ему действительно нужно было вернуться пораньше. Его долго не было. Долго…

Я поднимаю голову, чтобы сказать ему это.

И осекаюсь под его взглядом. В нем слишком много всего… И смотрит он так, что душу чуть разворачивает.

А меня начинает штормить.

Да, только так я могу объяснить то, что, качнувшись к нему, ищу его губы своими.

Легкое касание – как ожог. Предупреждение. Тебе точно это нужно? Ты точно этого хочешь?

– Лиза… – тихий выдох падает на мои губы перечной мятой.

Он медленно поднимает руку.

Ладонь замирает в паре миллиметров от моего лица.

Горячая.

Очень горячая.

И взгляд.

Обжигает.

Как будто огонь наблюдает за бабочкой и боится спугнуть.

А потом подушечки его пальцев касаются моей кожи, и я чувствую, как влага с моих щек испаряется, не выдержав такой высокой температуры.

Вот и я не выдерживаю.

Она у меня просто зашкаливает. Даже голова начинает кружиться. И я смотрю…. Смотрю на его губы – жесткие, незнакомые…

Смотрю до тех пор, пока уже его губы не находят мои.

Первое касание – короткое. Такое же, каким было мое. Пробует. Теперь он пробует вкус моих губ. А еще проверяет – смогу ли я пройти по тонкому льду? Не сорвусь? Еще можно вернуться обратно.

Туда, где привычно.

Туда, где все понятно.

Туда, где я жила столько лет.

Туда, куда я не хочу возвращаться.

Приоткрываю губы в ответ, и поцелуй тут же меняется. Губы Корвина становятся требовательными. Не грубыми – нет. И не жадными.

Он целует так, будто знает, как я дышу.

Чувствует стук моего сердца.

И будто мы делали это уже тысячу раз.

А еще он словно наполняет меня жизнью – с каждым своим выдохом в мои губы, с каждым движением своего языка, с каждой секундой, что его рот сталкивается с моим. И с тихим стоном, который срывается в тишине.

Сердце стучит как безумное.

Тепло…

Давно мне не было так тепло…

Настолько, что от едкого жара, разливающегося по венам, хочется содрать с себя кожу. Меня как будто бросили в кипяток.

Его губы…

– Не знаю, как ты, а я что-то перестал верить в эти хваленые дедовы методы… – словно сквозь сладкую вату доносится чей-то голос. – Современные средства значительно лучше работают. Жаль, что тут до аптеки не доберешься.

– Ага. Или доберешься, но чтобы тебе что-то продали, предварительно скажут ее откопать. Не, я пас. С меня одного двора со снегом хватает. Ничего, сейчас чаем долечимся.

– Адвокат еще, блин, вот же натура стервозная – как знал, выжрал всю минералку!

Я еще не успеваю понять, что происходит, а вот Корвин действует молниеносно. Резкое движение – и дверь за его спиной захлопывается, отрезая нас от внешнего мира. Который мог бы увидеть совсем не то, к чему мог быть готов.

Я утыкаюсь лбом в грудь Корвина.

Пока сердце приходит в себя, а дыхание выравнивается, уже четче слышу голоса мальчишек.

– А где все? – удивляется Егор. – И тихо так… Может, всех позвали еще на какие-то увлекательные посиделки, а мы с тобой остались в пролете?

Шаги приближаются к комнате.

Но я не дергаюсь.

Корвин тоже.

Его рука неспешно гладит меня по волосам, помогая прийти в себя. И это хорошо. Это правильно. Потому что у меня до сих пор все внутренности ходуном ходят.

– Сюда иди! – слышу голос Матвея чуть в отдалении. – У нас свои посиделки будут. Там вон бутерброды остались!

Усмехаюсь, когда слышу, что шаги поспешно отдаляются от двери.

Взгляд падает вниз, и я только сейчас замечаю, что одеяльце лежит у моих ног. Желтое пятно на темном полу.

Нагнувшись, держу в руках детские вещи.

Ласково глажу ладонью.

А потом решаю, что пора посмотреть правде в глаза. Мне они не понадобились. И вряд ли однажды понадобятся.

Помедлив, добавляю их в коробку.

Пусть.

Вдруг кому-то нужнее.

Вдруг у кого-то, в отличие от меня, получилось…

Кстати, насчет того, чтобы посмотреть правде в глаза…

Обернувшись, встречаюсь взглядом с Корвиным, который молча наблюдает за моими действиями.

И говорю ему прямо:

– Мне тридцать пять. Я разведена. Почти разведена. Вчера подписала документы, так что считаю себя свободной. Окончательно свободной. Хотя уже там, на корпоративе, меня больше ничего не держало. Что касается поцелуя – я не собираюсь делать вид, что ничего не случилось. И еще… я ни о чем не жалею.

На секунду в глазах Корвина мелькает нечто похожее на удивление.

Он кивает, принимая мой ответ.

И дает свой.

Короткий, но емкий:

– Надеюсь.

Глава 34

– Ну все, Лизавета, я дал тебе время очухаться. Можно сказать, исправил свою ошибку, – встречает ворчанием мое появление Михал Михалыч. – Кто ж знал, что ты пить не умеешь? Но вины с себя не снимаю – не уследил за последней рюмкой.

Я смущенно чешу нос и кошусь на Корвина, который стоит рядом со мной. Хорошую мне тут характеристику нарисовали – ничего не скажешь. Слушает, небось, и думает: и куда я спешил? К кому? Наверное, надо было дать еще хотя бы пару дней отоспаться.

Корвин, взглянув на меня, слегка улыбается, от чего я смущаюсь еще сильнее. Мысли мои он, что ли, читает?

Но Михал Михалычу не до наших деликатных моментов. Продолжает вычитывать:

– Так, с гостями я твоими полдня провозился. В общем, в порядок их тоже привел проверенным методом – смотри, какие они румяные?

На этом моменте Егор даже бросает на время бутерброд и поднимает вверх руки, демонстрируя, что они вот тоже пострадали и цвет поменяли. Но только открывает рот предъявить претензии, как на него тихо шикает Матвей. Он прав – если Михал Михалыча за живое задеть, например, усомниться в его методах или настойках, он никуда не уйдет, пока не убедит, как ты глубоко заблуждаешься. А так есть шанс, что он не зря стоит близко к двери.

– Ты, я смотрю… – Михал Михалыч пристально всматривается в мое лицо и чему-то кивает. – … Тоже не в обиде. Так что все, дальше сама развлекай гостей. А у меня там очередная настойка доходит – нужно проверить.

Он слышит за спиной два громких сопения – это ребята задержали дыхание, чтобы не выразить слишком сильную радость по поводу его ухода. Но сосед подозревает иное. И после вчерашних посиделок у него для этого есть все основания.

– Не надейтесь. Ей еще несколько процессов нужно пройти. А зубровка у меня на вес золота. Особенно тут на дачах.

Мальчишки понятливо кивают.

Михал Михалыч с подозрением прищуривается, но они же молчат – не придерешься. Переводит взгляд на Корвина, с минуту молча изучает его. Видимо, вспоминает мое вчерашнее приглашение. А оно когда состоялось? Правильно, после зубровки. Поэтому он на всякий случай предупреждает нового гостя:

– Зубровка пусть пока постоит. Крепче будет. А змеиная мазь еще есть в достатке. Спину сорвешь – приходи.

– Спасибо, – благодарит его Корвин. – Думаю, обойдусь.

– Ну думай, – хмыкает Михал Михалыч. – Один городской хлыщ тоже так думал. А утром звонил, сказал, что будто второй раз на свет народился. Интересовался – какие еще места им можно смазывать, кроме спины. Хотел, чтобы про молодильный эффект поняли и его подружки.

– А вы что? – любопытствую я, давя смех.

– Сказал, что то, что ему тут повредили – то тут и починили. А с остальными своими поломками пусть сам как-то справляется. Еще ценнейший яд переводить на такие непотребства!

Я смеюсь. Мальчишки уже давно давятся смехом. Корвин невозмутим. Видимо, мотает на ус. И не зря, потому что сосед добавляет:

– Снег скоро снова повалит.

И, взбодрив нас всех этим обещанием, спокойно уходит к себе.

– Ну что, как у вас дела? Жалуйтесь, – предлагаю я мальчишкам, проходя на кухню. – Смотрю, вы уже подкрепились?

– Только перекусили! – отнекивается Егор.

Матвей попивает чай, переводя взгляд с меня на брата. С брата – на меня. А потом не выдерживает:

– Как прошла ваша встреча?

– Ты же сам слышал, не так увлекательно, как наша с вами. Зубровки не выдадут, – делаю вид, что не понимаю сути его вопроса. – Ладно, посмотрю, что можно приготовить на скорую руку.

Обернувшись, смотрю на Корвина, который уже пытает строгим взглядом младшего брата. Интересно, а третий у них какой?

– Ты ведь тоже голодный?

– Я поел в самолете.

Покрутив головой, он поднимает со стула у стены два увесистых пакета и водружает рядом со мной на стол.

– Захватил по дороге.

– Ого, – поражаюсь я, когда принимаюсь разбирать продукты. – Куда столько?

– Ты же вчера сказала, что брат останется на ночь. А я слишком хорошо помню, что происходило с моим холодильником, когда он ночевал у меня.

Матвей фыркает. Егор довольно усмехается, что вот как хорошо, он тут ни при чем. Он вне подозрения.

По итогу готовить не приходится, потому что Корвин купил, кажется, половину кулинарии.

Два салата: греческий и оливье. Рулетики из баклажанов с орехами. Сырная тарелка – четыре вида, уже нарезанные веером. Оливки в стеклянной банке – крупные, с косточкой, в масле с травами. Хумус. Вяленые томаты. Тонко нарезанная ветчина в вакуумной упаковке. И еще – свежий багет, теплый, будто только из печи.

Перехожу ко второму пакету.

– Омлет и глазунья? – смеюсь, увидев ассортимент.

Он пожимает плечами и легко поясняет:

– Я пока не в курсе, что тебе нравится утром.

Простое объяснение. И логичное. Но это больше, чем просто слова. Это его планы, от которых меня немедленно бросает в жар.

Пока.

Пока не в курсе. Но хотел бы узнать.

– Ты угадал, – говорю спустя пару секунд. – Мне нравится яичница на завтрак. Так, а это что?

А следующими я достаю сырники.

Сглатываю, потому что все еще слишком хорошо помню, кому нравилось завтракать сырниками. Он говорил, что у меня они всегда выходят особенными. Правда, в последнее время не ел. Видимо, Катя готовит вкуснее.

– Поставь, пожалуйста, на стол ребятам, – прошу Корвина и передаю первыми сырники. – А вот как раз и сметана!

Сметана тоже уходит и принимается за столом под радостные возгласы: «Наконец-то! А то так долго рассматриваете…»

Достаю следующее блюдо. Я узнаю его по запаху за три километра. Его ни с чем блюдом спутать нельзя, несмотря на обертку-фольгу.

Склонившись, делаю вдох, и перед глазами проносится детство.

– Курица-гриль… – я с улыбкой оборачиваюсь к Корвину. – Знаешь, когда денег в семье было мало, это блюдо считалось в нашем доме чем-то запредельным, особенным. Все! Яйца тоже можешь уже поставить на стол для ребят. Я хочу позавтракать этим.

Корвин смотрит на меня. Молча. Но в глазах что-то теплеет.

Он не мог знать. Про детство, про курицу, про то, что это значило. Просто купил – и попал.

Бывает же так.

Ну и, естественно, после такой рекламы мальчишки решают, что они тоже будут курицу-гриль. Нет, остальное они тоже попробуют, но есть серьезно будут именно это! Никто не спорит – тут хватит на всех.

Правда, когда я кладу на тарелку кусок курицы для Корвина… А к этому моменту я уже вижу, в каком состоянии руки и частично одежда ребят…

– Может, тебе тоже переодеться? – предлагаю я, не подумав. – Я могу тебе тоже что-то найти.

Корвин коротко смотрит на Матвея в синем свитере Романа. На Егора – в сером.

– Спасибо. Не нужно.

И нет, он не говорит этого вслух.

Но я по взгляду читаю: хватит с меня и жены друга.

Мне становится не по себе, в груди как будто что-то неприятно царапает. Наверное, это хорошие воспоминания цепляются за свежие раны. Интересно, они хоть когда-то затянутся? Несмотря на то, что там щедро посыпано солью-словами.

«Измени мне…»

«Мой друг тебе подойдет?..»

Не могу отвернуться от Корвина.

Даже моргнуть не могу, хотя взгляд у него долгий, тяжелый.

Мы будто оба бродим по этим скользким осколкам, и не падаем, не разбиваемся только благодаря этим взглядам.

– Слушайте, – встревает Матвей, начиная ловко разделывать курочку и раскладывать ее всем по тарелкам. – А мы здесь еще долго пробудем?

Минутное напряжение-притяжение, которое возникло между Корвиным и мной, тут же рассеивается. И это хорошо. Это очень хорошо. Но вопрос ставит меня в тупик.

«Мы…»

То есть, они планируют здесь пробыть столько же, сколько и я? Я в этом ключе как-то не думала. Была уверена, что они просто заглянули на огонек.

– Не знаю, – отвечаю, помедлив. – Я еще в доме вещи не разобрала. А еще нужно посмотреть, что там в гараже. Хорошо бы, кстати, успеть, пока новый снег не насыпал. А у вас с Егором какие планы? Сомневаюсь, что нет ничего более интересного, чем на отшибе бегать с лопатой.

– Понимаю, – кивает Матвей. – Понимаю. Уходить нужно до того, как хозяева надоедят гостям. Но пока у нас вроде бы все нормально, да?

А взгляд такой – хитрюще-просительный, как будто ему не просто здесь нравится, а вот просто податься некуда!

– Да мне-то что, – смеюсь. – Оставайтесь, сколько хотите! Хоть на всю зиму перебирайтесь!

– Э, нет. Это до-о-олго, я столько не выдержу, – тянет с довольной улыбкой. – Я не очень люблю, когда под боком кто-то храпит.

Егор молча закатывает глаза. Спорить некогда – ест.

– Вообще нам бы всем лучше успеть выбраться до нового снегопада, – предлагает Матвей. – А то будем, как в Простоквашино, толкать машину Марка. А нам тяжелее придется. У нас ездовой собаки нет.

Меня снова удивляет это «нам». Он роняет это слово просто, даже не задумываясь. А ведь по сути он нас объединяет. Меня. Себя. Марка. Егора. Всех нас. В единое целое. Как будто мы не просто пару раз пересеклись, а хорошие знакомые. Или даже семья.

Новая семья.

Прежней у меня больше нет.

– Кстати, а как вы сюда добрались? – увожу тему чуть в более безопасное русло.

Машину Корвина я видела – она стоит за воротами рядом с моей. А вот мальчишки точно без транспорта.

– Подкинули добрые люди, – поясняет Матвей. – У меня машина деликатная, к таким погодным условиям ее жизнь не готовила. А у Егора вообще мотоцикл – бесполезная штука, вам бы нас в гости пришлось ждать аж до лета!

Егор с такими характеристиками своего стального друга категорически не согласен. Мальчишки принимаются спорить, что лучше – иметь спорткар, на котором даже в городе толком не разгонишься или приличный мотоцикл. Я сижу, улыбаюсь, ем себе курочку. Корвин делает так же.

Так что мы освобождаемся раньше, какое-то время сидим, слушаем, а потом переглядываемся и решаем оставить их наедине. Этот спор бесконечен.

– Тебе помочь с вещами? – предлагает Корвин.

– Нет. – Я понимаю, что ответила слишком поспешно и резко, поэтому добавляю уже мягче. – Нет, спасибо.

Все-таки это личные вещи. И не только мои. А еще это частички прошлого, с которым я хочу разобраться сама.

– Пойдем лучше в гараж, – предлагаю я.

– Зачем? Наши машины на улице.

– Пойдем, пойдем, – улыбаюсь. – Ты мне свою коллекцию показал. Теперь я тебе свою покажу!

Он хмурится, тщетно пытаясь вспомнить, что я имею в виду. Вряд ли чашу Джамбати, верно? Потом понимает, что я о его фигурках и отшучивается:

– Надеюсь, это равноценная коллекция? К примеру, болтов и гаек?

– Скажи, – интересуюсь я, – если я скуплю половину твоей коллекции, у тебя пройдет комплекс по поводу твоих работ?

– Лиза! – восклицает он слегка удивленно и с улыбкой качает головой. – У меня нет никаких комплексов. Просто я в этой теме хорошо разбираюсь. Поэтому понимаю, что то, что я делаю на досуге – обычные, ничего не стоящие поделки.

– Отлично! Ловлю на слове! Тогда подари мне еще бегемотика и сову! А, и еще…

Меня прерывает его смех. Негромкий, какой-то искренний, теплый. Меня как будто шалью укутывает – приятной, лоснящейся к телу, даже хочется в нее завернуться.

– Потом договоримся, – буркаю я и бросаю строгий взгляд, чтобы он не думал, что я вдруг забуду.

И улыбаюсь, когда слышу сзади тихое:

– Сторгуемся…

Вот это уже другое дело! Уже совсем другой разговор! Умею я все-таки внушить в человека уверенность!

Важно хмыкнув, я набрасываю куртку, обуваю нелепые угги и выхожу из дома. Спустя секунду Корвин так же появляется на крыльце.

Строгое пальто, суровый вид, модные ботинки. Да уж, смотримся мы вместе что надо! А с другой стороны, какая кому разница?

Его это ничуть не волнует. Меня вообще мало что волнует в последнее время. Тем более какие-то пустяки.

Мороз крепчает – так и щипает за щеки. Так что они у меня румянятся даже без упражнений с лопатой. Быстро добегаю до гаража. С засовом приходится чуть повозиться – надо же, как давно его открывали.

– Похоже, у тебя как в пещере Али-Бабы, для входа нужен особый пароль.

Корвин склоняется, дергает засов и спокойно сдвигает его в сторону.

– Ух ты! – восхищаюсь я. – А пароль-то подскажешь?

– Да. Запоминай – машинное масло.

– Спасибо. Ты не пожалеешь о своей доброте. Ну что, готов увидеть сокровища?

Я собираюсь взяться за створку гаража, но Корвин как-то мягко оттесняет меня и сам распахивает ворота. Его рука проходит так близко, что я чувствую тепло даже сквозь куртку. На секунду замираю.

Он тоже.

Наши глаза встречаются. Близко. Слишком близко.

Потом он отводит взгляд и делает шаг в сторону. Жестом приглашает войти – мол, дамы вперед. Мне остается только важно щелкнуть выключателем.

– Впечатляет… – говорит Корвин за моей спиной.

Я удивленно оборачиваюсь – нет, ну я ждала похвалы и удивления, но зачем эта лесть прямо с порога? Моей коллекции отсюда не видно.

Но потом понимаю, что он смотрит на машину моего свекра. Она занимает довольно много места. Хорошо, что гараж большой – предыдущий хозяин строил с размахом. Кирпичные стены, бетонный пол, высокий потолок.

Это мы потом уже установили конвекторы с термостатом, поэтому здесь тепло, несмотря на мороз снаружи. Сухо. Почти уютно.

– Не думал, что когда-нибудь увижу ее… – Корвин подходит к Волге, обходит ее по кругу.

Такое ощущение, что он ею любуется. А она красуется перед ним. Бежевая, с хромированными молдингами и круглыми фарами. Стоит в центре, накрытая чехлом лишь наполовину. Краска поблескивает в электрическом свете. Ни пылинки. Ни царапины.

– Это отца Романа, – поясняю я.

Корвин кивает.

– Знаю.

Он подносит руку к фаре машины, но опускает, так и не прикоснувшись. Будто боится нарушить что-то. Или не считает себя вправе.

– Удивительно, но я ее помню. Помню, как Григорий Романович на ней гонял. Он давно мог купить себе любую машину, но не хотел. И жена его тоже.

Корвин оборачивается ко мне. И я вижу на его лице что-то новое. Мягкость? Ностальгию? Он выглядит моложе. Открытее. Почти мальчишкой.

– Знаешь, я помню, как смеялась Эльвира Семеновна, когда он за ней приезжал… Она выглядела такой счастливой… Они оба…

Голос у него теплый. Он сейчас вообще мало похож на того Корвина, которого я встретила на аукционе.

– Я не застала маму Романа, – говорю тихо. – Думаю, он ее очень любил. Возможно, еще любит. Поэтому и не смог продать эту машину.

– И, насколько я в курсе, второй раз не женился?

Я качаю головой. Не женился, нет. Хотя он довольно видный мужчина. Роман сильно похож на него.

Григорий Романович не часто говорил о жене, но всегда – с теплотой. И так, что я понимала, я бы очень хотела с ней познакомиться. Но она умерла задолго даже до моего знакомства с Романом.

– Уверен: она его тоже очень сильно любила, – говорит Корвин. – Она очень долго боролась.

Я грустно вздыхаю. Скорее всего, так и было. Рак. Ей давали от силы месяц, не больше. Она выдержала полгода. Страшных болей. Пустых надежд. Новых врачей. Роман не любил вспоминать об этом. Потому что для него это тоже было тяжелое время, ему было пятнадцать, он все видел, все понимал, но ничем не мог ей помочь.

– Жаль… – роняет Корвин.

– Жаль, что она умерла?

– И это тоже.

Он отходит от машины. Поворачивается ко мне. Серые глаза – серьезные, тяжелые.

– Жаль, что Григорий Романович выбрал прошлое вместо того, чтобы жить настоящим.

Взгляд сталкивается с моим. И держит. Не отпускает.

Мы говорим не о моем свекре. Мы оба это понимаем.

– Не так-то это и просто… – бормочу я негромко, горло вдруг пересыхает. – Даже если ты выбираешь настоящее, не так это и просто – взять и перечеркнуть все.

Он молчит.

Между нами – три шага. Может, четыре. Но в эту минуту молчания кажется – целая пропасть.

И голос Корвина – как камни, которые несутся вниз, измеряя глубину этой пропасти:

– Может, стоит попробовать хотя бы шагнуть вперед?

Глава 35

Я не знаю, о ком он говорит – обо мне? О себе? Больше похоже, что о нас двоих. Потому что у него за плечами тоже прошлое, и оно не из легких. Я не знаю, давит ли оно все еще на него. Но мое – да, и это мне сильно мешает.

Веду плечами, словно сбрасывая его, и протягиваю ладонь.

– Пойдем со мной, – предлагаю с улыбкой. – Пойдем, ты точно не пожалеешь. Тебе точно понравится.

Его рука горячая.

Когда наши пальцы соприкасаются, я словно трогаю горящие угли.

Страшно ли мне?

Немного.

Потому что его взгляд добавляет жара в котел.

Но я лишь сжимаю пальцы сильнее, постепенно привыкая к новым для себя ощущениям.

Я веду его вглубь гаража. Туда, где начинается только моя территория.

Он в шаге за мной, и я слышу его дыхание. Размеренное, спокойное – оно слегка задевает мою макушку и маленькими огоньками разбегается от шеи вдоль позвоночника. Мои нервы натянуты так, что я слышу их скрип в этой тишине.

Это шаг.

Его рука, сжимающая мою – это даже больше, чем шаг.

Но я иду дальше, не хочу сожалеть и оглядываться.

– Так, здесь осторожней, – предупреждаю, когда мы натыкаемся на большую коробку: – Все собиралась заказать сюда пару подходящих полочек… Ну вот. Все. Пришли.

Мы останавливаемся у стены, к которой прислонены картины, завернутые в крафтовую бумагу. Некоторые просто в рамах. Некоторые без.

– Пришли, – соглашается Корвин.

Но ни один из нас не делает попытки убрать свою руку.

Он осматривается. С другой стороны – коробки с подписями. Все сложено бережно, и в то же время далеко от того, как бы хотела я.

– Дома для этого не нашлось места, – продолжаю оправдываться. – Пришлось хранить здесь.

– Лиза, – Корвин изгибает темную бровь и окидывает меня насмешливым взглядом. – Ты правда думаешь, что пара полочек сильно бы помогли?

Я опускаю глаза и смущенно тру носочком угги по полу:

– Нет?

Он тихо смеется.

Снова окидывает взглядом мои пока еще скрытые богатства:

– Похоже, тебе редко попадался на аукционах достойный соперник.

– Что? Да я просто тебе разок уступила!

Он с улыбкой выслушивает мою жаркую отповедь и спокойно меня поправляет:

– Дважды.

– Ладно, – вздыхаю я. – Смотреть-то будешь, что мне удалось выхватить, пока ты не вернулся в большую игру?

Я вижу, как дрожит его грудная клетка в попытке спрятать смех. Скрещиваю на груди руки – мол, ну давай-давай, вот только попробуй опять!

Длинный выдох.

И уже спокойное, когда взял эмоции под контроль:

– Буду.

– Сразу бы так, – ворчу я и направляюсь к первой картине. Осторожно разворачиваю край бумаги, снимаю ее полностью и с гордостью демонстрирую: – Ну как тебе?

Он с сомнением смотрит на полотно.

Прищуривается.

Даже подходит ближе.

Изучает картину с таким видом, что я прислоняю ее к стене и сама отхожу, чтобы еще раз взглянуть. Вдруг не ту развернула?

Да нет. Все верно. Ну какая же красота!

На картине – городская улочка. Кривые домики с разноцветными ставнями, булыжная мостовая, женщина с корзиной цветов. Все немного непропорциональное, немного детское. Но такое живое, такое теплое, что я каждый раз улыбаюсь, когда смотрю.

А еще, если рассматривать эту картину долго, кажется, что сейчас по этой мостовой проедет молочник на скрипящей телеге и распахнутся ставни в одном из домов. А женщина, которая идет с корзиной цветов, увидит идущую навстречу влюбленную парочку и подарит один из букетов. Просто так.

Потому что лето, солнце и потому, что на душе у нее очень тепло.

– Ну? – не выдерживаю я.

– Мило, – говорит он наконец.

Мило?! Мило?!

Я аж рот открываю от удивления, а потом вспоминаю, что человек очень долго отсутствовал и, вздохнув, поясняю:

– Это не «мило». Это Анна Селина. Она сейчас выставляется в трех галереях. Подчеркиваю – сейчас. А когда я ее покупала, об этом она могла только мечтать. Еще лет пять, и эта картина будет стоить раз в десять дороже!

Во взгляде Корвина неприкрытое сомнение.

– Вот увидишь! – запальчиво заявляю я.

Он переводит задумчивый взгляд с картины на меня, и спустя пару секунд согласно кивает:

– Согласен. Посмотрим.

Перевожу дух.

Ох, и непросто же с ним! Ну ладно, показываю вторую свою гордость. Эжена Ларски. Ну это же он должен оценить и понять? На этом полотне небо – яркое, бирюзовое, почти что прозрачное. А в нем парят птицы.

Просто небо и птицы. Две черные точки практически сливаются с горизонтом, утопают в небесах. Крыло одной из птиц задевает белоснежное облако. Вторая птица чуть впереди, но вдруг словно замирает. Ее крылья распахиваются сильнее. Кажется, она хочет обернуться, хочет вернуться за первой птицей, потому что без нее ей это небо, эта даль и эти облака не нужны.

– А сейчас что ты скажешь? – поворачиваю голову и в упор смотрю на Корвина.

– Скажу… – одна его бровь предательски дергается, когда он тщетно пытается подобрать комплимент. Пораженчески вздыхает и выдает правду: – Надеюсь, ты не сильно дорого за нее заплатила?

– Ай, что с тебя взять! – сокрушаюсь я. – Ты даже танцующих пингвинов рассмотреть не сумел, пока я тебе не подсказала!

– Да. С танцующими пингвинами был явный провал. Кстати, я до сих пор не уверен, что они там действительно есть.

– Так спроси у брата, – пожимаю плечами. – Он-то их видел, когда покупал.

– Думаешь?

Я окидываю взглядом мрачную фигуру в черном, за исключением пуговиц цвета темного серебра, и твердо киваю:

– Просто уверена.

Пока я ставлю картину на место и оборачиваю ее снова бумагой, Корвин медленно продвигается дальше. Окидывает спокойным, даже равнодушным взглядом рамы, картины. А потом, чем-то заинтересовавшись, присаживается.

Ну тут и у меня, естественно, прорывается интерес. Спешу к нему. Что там у меня такого привлекательного? Нет, мой ответ – все! Но любопытно, что заинтересовало именно Корвина.

Перед ним – небольшая картина в темной, потрескавшейся раме. Я купила ее на блошином рынке в Париже, когда мы… В общем, тогда же, когда была там в последний раз и приобрела там чашку с Эйфелевой башней.

Не знаю почему. Поначалу мне просто понравилась рама – резная, старая, казалось, вобравшая в себя десятки, сотни историй людей, у которых жила. А потом… Чем дольше я всматривалась в картину, невзрачную, темную, тем притягательней она мне казалась.

Небольшой натюрморт. Ваза с цветами – тюльпаны, розы, ирисы. Рядом – разрезанный лимон, виноград, пара слив. И бабочка на краю вазы. Все потемнело от времени, покрылось кракелюром – сеткой мелких трещинок. Они и сами представляли собой удивительный и неповторимый узор. Но если присмотреться, то увидишь, что каждая капля воды на лепестках – живая. А бабочка едва сдерживается, чтобы не шевельнуть золотистыми крылышками.

– Надо же… – тихо выдыхает Корвин. – … А вот это и правда бесценно.

– Вижу, бабочки тебя впечатляют больше пингвинов.

Он усмехается.

Качает головой, будто не веря глазам.

Протягивает руку – и замирает в паре сантиметров от холста. Не касается, хотя ему этого очень хочется.

Медлит.

А потом все же осторожно проводит пальцем по раме.

Так бережно, будто если он сделает это слишком грубо, она тут же исчезнет, и он больше никогда ее не увидит.

«Бесценно» – проносится в моих мыслях и обдает жаркой волной, когда Корвин вдруг поворачивается. В груди на секунду становится пусто и горячо одновременно.

Потому что я помню, все еще отчетливо помню, до приятных мурашек – что так же он прикасался ко мне за секунды до поцелуя.

– Ты знаешь, что это? – спрашивает он еле слышно.

– Похоже на помутнение, – бормочу я.

Потому что мое состояние и правда на это похоже. Смотрю на него и слышу свой учащенный пульс.

Тут еще, конечно, подливает масла в огонь замкнутое пространство, но его негромкий голос, его взгляды будоражат во мне что-то забытое. Я чувствую, что начинаю волноваться. Нет, не так.

Это трепет. Мандраж. Как будто я тоже вижу что-то дорогое и хрупкое, но в отличие от него, вообще боюсь к нему прикоснуться.

– Не согласен, – Корвин поднимается, отряхивая колено, и снова смотрит на картину. – Мазки тонкие, точные. Краски, несмотря на время, сочные. Посмотри сама.

Он оборачивается, приглашая меня подойти еще ближе и убедиться. Подхожу. Молча изучаю картину еще раз.

– Видишь?

Я вздыхаю. Вижу, но все то же самое. Краски, мазки – это уже нюансы, те тонкости, которые мне неподвластны.

– Чувствуешь? – новый вопрос.

Как по мне, довольно провокационный. Потому что я смотрю на картину, а чувствую… его.

Тепло его тела – совсем рядом, в нескольких сантиметрах от моего. Запах – тот самый, ветра, снега и гор, который я вдыхала, когда он обнимал меня. Его дыхание ровное, спокойное, которое касается моего виска.

Он стоит так близко, что если я чуть поверну голову, наши губы окажутся в опасной близости.

Снова.

– Лиза?

Моргаю. Пытаюсь сосредоточиться на картине. На бабочке. На каплях воды. На чем угодно, лишь бы сердце перестало так бешено колотиться.

А потом думаю – да какого, собственно, черта? И, повернув голову, честно признаюсь:

– Чувствую, да.

Его взгляд тут же падает на мои губы.

Спустя долгие секунды медленно, неохотно поднимается к глазам. Серые. Но сейчас – другие. Темнее. Глубже. Будто на дне этих глаз что-то проснулось и медленно поднимается на поверхность.

Ох, надеюсь, это не Титаник всплывает, иначе нас накроет такой волной, что выживем ли – непонятно.

Я делаю шаг в сторону, словно желая увидеть картину под другим углом света и деловито интересуюсь:

– Ты можешь объяснить, что именно тебя здесь так потрясло? Только доходчиво, чтобы я убедилась, что меня на рынке не облапошили.

– Легко. Сколько ты заплатила?

– Двести пятнадцать евро, – признаюсь, а потом с гордостью добавляю: – На десять евро сумела сторговаться! Только благодаря своей красивой улыбке – так мне сказали!

Корвин улыбается уголком губ. Той самой улыбкой, от которой у меня почему-то внутри все сжимается.

– Ну тогда я доходчиво поясняю.

Он делает шаг к картине. Склоняется над ней, и я вижу, как меняется его лицо. Становится сосредоточенным. Серьезным. Лицо человека, который знает, о чем говорит.

– Это очень похоже на работу Яна ван Хейсума, голландского художника восемнадцатого века. Его оригинальные картины – высокая живопись, которую собирают музеи и крупные коллекционеры.

– Вроде тебя?

Он спокойно кивает. Без бахвальства. Просто констатация факта.

– Конечно, нужна экспертиза. Но даже при самых скромных прикидках ты заработала несколько сотен тысяч… евро.

– Ох, ничего себе! – восхищаюсь я.

Эйфория накрывает волной. Я – гений! Я – провидец! Я…

Стоп.

Улыбка сползает с лица.

– Боже, если это правда…– расстраиваюсь я, – получается, это я облапошила того бедолагу!

Перед глазами встает пожилой француз с добрыми глазами, который продал мне эту картину. Он еще улыбался так тепло, когда давал сдачу. А я… я забрала у него целое состояние, еще и скидку выбила.

– Лиза! – Корвин смеется, прерывая мои мучения в самом разгаре. – Если бы не ты, это бы сделал кто-то другой. Причем, без такой красивой улыбки.

– Да, это было бы уж совсем грустно…

– Вот именно, – он снова смотрит на картину, и в его взгляде – почти нежность. – Тем более, что картина попала в хорошие руки. Единственное – тут полочками не обойдешься. Для нее нужна более надежная система хранения.

– Сейф, что ли?

Я оглядываюсь вокруг. На коробки. На стопки картин, прислоненных к стене. На все мое богатство, которое я еще даже не показала Корвину.

– Интересно, как много у меня еще тут хранится бесценного? А если много чего? Я же разорюсь на хранении и охране!

– Ты всегда можешь продать картину кому-то другому.

– Тебе, например? – я с усмешкой смотрю на Корвина.

Он молчит. Ничего не говорит. Но я вижу, как его губы медленно расползаются в лукавой улыбке. И в серых глазах – азарт. Тот самый, который я видела на аукционе, когда он перебивал мои ставки.

– Нет уж, – решаю я твердо. – Спасибо, что подсказал. Проведу экспертизу и подумаю, что делать дальше с этим добром. Спешить мне некуда. К счастью, я в деньгах не нуждаюсь. Особенно после развода.

Слово «развод» царапает горло. Но я заставляю себя продолжить:

– Если вдруг припечет, я лучше продам акции «Вертикали».

Корвин склоняет голову набок. В его взгляде – что-то странное. Настороженность? Интерес?

– Что? – удивляюсь я. – Мне выделили целых десять процентов! По проценту за каждый год брака!

– Я бы на твоем месте не торопился.

– Так и я не спешу. Просто…

Замолкаю. Подбираю слова.

– Вряд ли мне захочется иметь что-то общее… с бывшим мужем. Вернее, совсем не хочется. Так что…

– С бывшим мужем и не придется.

Я недоверчиво смотрю на Корвина.

– Почему?

– У «Вертикали» сменился владелец.

Холодок пробегает по спине. Не знаю почему, но я чувствую странный холод, который сковывает меня изнутри. Даже мой голос. Поэтому он звучит сипло и непривычно:

– Откуда ты знаешь?

Корвин смотрит на меня. Прямо. Спокойно.

И так же спокойно мне поясняет:

– Новый владелец – я. Поэтому я и советую тебе не торопиться с продажей.

Глава 36

Я не была в таком шоке, даже когда получила во владение спорное помещение для своего салона. Да что там – такого шока у меня не было, даже когда я поставила подпись на документах о разводе.

Может, потому что уже давно мысленно приняла этот факт. После того, что сделал Роман, мы не могли бы быть вместе. И мы оба это понимали.

Это логично.

А вот продажа его любимой компании…

– У меня просто в голове не укладывается… – признаюсь честно.

Перед глазами тут же мелькает воспоминание, когда мы встретились с Корвиным в лифте «Вертикали» и я уверенно ему заявила, что ему ничего не светит. Акции этой компании ему точно никто не продаст!

Как же я ошибалась…

Во всем ошибалась.

– Не просто часть акций… – произношу вслух, проталкивая в сознание мысль, которая там не желает укладываться. – Всю компанию? Он продал тебе всю компанию?

– Не всю. Десять процентов твоих.

Качаю головой.

Не верю.

Просто не верю.

– Это безумие… Это… – тру виски, потому что чувствую в них легкую боль, смотрю на Корвина прямо, в упор. – А его ты пытался отговорить не продавать свои акции?

Он спокойно выдерживает мой взгляд. Хотя в нем, уверена, не только растерянность, но и обвинение. Потому что… потому что я знаю, что значила эта компания для Романа. И я не верю, что он просто так от нее отказался.

– Нет. Лиза, Роман не новичок, он давно в бизнесе. Он сам принимает решения. Единственное, что я мог сделать – это потянуть время, чтобы он передумал.

– Но?..

– Но я стал владельцем компании, – голос ровный, спокойный. – И, не сомневайся, я дал ему лучшую цену.

Я пожимаю плечами – да какая мне разница? Хотя проще убедить в этом кого-то другого, но не себя.

И не Корвина.

Я вижу: он прекрасно понимает, что со мной происходит. Видит. Чувствует. Как так вышло, что он стал меня слишком чувствовать?

Как-то само собой, просто и незаметно.

– Зачем? – спрашиваю напрямую.

– «Вертикаль» – хорошая компания, у нее благоприятные перспективы. Несмотря на цену, это выгодное вложение.

Киваю, принимая первый ответ.

– Зачем он ее продал?

– Сказал, что бизнес ему больше неинтересен. Не хочет тратить на него свое время. Но хочет передать компанию в хорошие руки.

– Так просто… Не интересен…

Голос срывается. Я отворачиваюсь, смотрю на картину с бабочкой. Пытаюсь собраться.

– Столько лет… столько планов, идей, проектов… столько людей, которые к нему привыкли, любили его…

Оборвав себя, снова смотрю на Корвина.

Сейчас, когда мы обсуждаем деловые вопросы, из его взгляда ушла теплота. Передо мной делец. Крупный делец.

Отстраненный. Холодный. Непроницаемый.

– Бог мой… – шепчу я испуганно. – Они же теперь все пропадут…

– Кто? – он хмурится. – Лиза, я не собираюсь никого увольнять. Если компания успешно работает, нет смысла менять коллектив. К тому же, это было условием Романа.

– Пропадут… – повторяю я и пытаюсь ему пояснить: – Они же там такие тактильные… Я бы сказала – даже слишком тактильные. Не отпустят, пока все тебя не переобнимают… Они же… А ты…

– Спасибо, что предупредила. Я еще не знакомился с коллективом. Надеюсь, новость о том, что они все останутся на своих местах, если в состоянии себя контролировать, избавит меня от подобных нюансов.

Он так серьезен, что мне вдруг становится смешно. Просто я действительно не могу представить, как Корвина при встрече обнимает весь коллектив. Один за другим. И только после всего, собрав на себе все шлейфы парфюмов, он заходит в свой кабинет.

– Ты не очень тактилен, да? – улыбаюсь.

Он смотрит мне прямо в глаза.

Молча.

Долго, пока я сама не пойму ответ еще до того, как он прозвучит. Пока мне не станет жарковато от этого взгляда, и я сама не почувствую.

Дождавшись, он кивает и подтверждает:

– Не со всеми. Только с теми, кто мне действительно дорог.

Тепло…

А вот теперь от него снова идет тепло – ровное, неприкрытое.

– Это хорошая привычка, – признаю я. – Обнимать тех, кто действительно для тебя что-то значит. Не всех.

Тряхнув головой, отгоняю от себя призраки прошлого. Нет их. Все. Объятия со всеми – это тоже маска. Объятия, сплоченность коллектива, адекватное руководство – и что по итогу? Продал и предал.

Лучше уж так – по-деловому, прохладно, с дистанцией, честно.

– Прислушаюсь к твоему совету, – решаю я. – Попридержу акции «Вертикали». Тем более что у меня еще вон сколько на черный день! Мы, кстати, еще не все рассмотрели!

Я приглашающе веду рукой в сторону своих богатств. Но вижу, что Корвин слегка морщится.

– Что? Скажи прямо – ты устал разматывать бумагу с картин или просто устал мне завидовать?

– Да нет. Просто надеюсь, что этот черный день никогда не настанет.

Он говорит это так просто и искренне. И так – в самую душу. Потому что она-то согласна. Она с ним согласна в первую очередь – хватит с нее черных дней. Действительно хватит.

Перевожу дыхание и предлагаю:

– Хочешь продолжить?

– Конечно. Я должен взять реванш за Яна ван Хейсума. Мне все еще жаль, что он попался на том рынке не мне. Но, возможно, когда я увижу всю твою коллекцию, это огорчение перекроет радость того, что это тоже досталось не мне.

– Или ты увидишь еще один бриллиант! – смеюсь я.

– Да, – соглашается Корвин. – Или еще один. Но два бриллианта в одном гараже – это уже перебор.

– Ты про Яна ван Хейсума?

Уголок его губ слегка дергается.

– И про него тоже.

Глупо делать вид, что я не поняла его слов. Как и отнекиваться от них.

– Спасибо за комплимент, – благодарю я улыбкой и маню за собой Корвина дальше – там тоже много чего интересного. – Так и быть, бриллианты не обещаю. Но уверена, что-то получше своей бронзовой чаши ты точно увидишь!

Он хмыкает, но доверчиво идет следом за мной. Процесс распаковки нас настолько затягивает, что я смутно помню, как заглядывали мальчишки и говорили, что идут на разведку.

– Есть кто живой? – доносится от входа голос Егора. – Если есть, то знайте, что мы ушли! Не скучайте!

– Идите, идите, – отмахиваюсь, не отрывая глаз от шкатулки, которую только что размотала. – Не отвлекайте. Некогда нам скучать.

– С собой не приглашаем, – это уже Матвей. – И вы это, особо нас не ищите, ладно? Мы люди взрослые, не потеряемся.

– Не волнуйтесь, сама не пойду и брата отговорю.

– Спасибочки! Вот я в вас сразу поверил!

Слышу смешок, потом шаги, потом хлопок двери.

– Куда это они? – удивляется Корвин, крутя в руках старинную коробку для писем. – Проверить, готова ли настойка соседа?

– Вряд ли она их интересует после вчерашнего. Вспомни, куда тебя тянуло на прогулку в их возрасте?

Он сдвигает брови в раздумьях и с сомнением интересуется:

– А здесь что, есть библиотека?

Я смеюсь. Ой, не могу. Библиотека, ага. Придумал же такое!

– Сомневаюсь, что они пропадают без чтения. Они надеются, что здесь живет кто-то помоложе и посимпатичней Михал Михалыча.

Корвин понятливо усмехается.

– Не думаю, что им повезет. Иначе бы настойка и мази твоего соседа так быстро не расходились.

– Как знать, как знать…

Ну у них дело молодое. А у нас тоже не менее интересное. Мы снова закапываемся в раскопки.

За это время успеваем и поспорить, и поторговаться, и от души посмеяться. А еще я получаю пару дельных советов по хранению и организации пространства.

– Это я бы продал прямо сейчас, не глядя… – предлагает Корвин время от времени.

– А ты рассмотри-рассмотри! – выдвигаю другой вариант. – Ты хоть представляешь, сколько я за него заплатила! Не глядя, как же! Через несколько лет это будет…

– Еще пара лет твоего активного участия в аукционах, и ты не сможешь войти в гараж! Мой тебе совет – избавляйся, Лиза. Если кто-то предложит цену, за которую купила, даже не думай!

– Небось, сам себе присмотрел? Так и скажи. Поторгуемся.

Корвин смотрит на старинные часы без цепочки. Недвусмысленно переводит взгляд на свои, чтобы я сравнила.

– Ладно, – вздыхает, когда я не ведусь, а только выше поднимаю подбородок. – Только чтобы избавить тебя хоть частично от хлама… Пятьдесят…

– Что?! – взвиваюсь я. – Пятьдесят? Да так даже я не обдирала француза! Восемьсот девятнадцать!

– Почему именно девятнадцать? – он изумленно моргает.

– Скидка. Я купила их за восемьсот двадцать. Но раз они тебе так понравились…

Он начинает смеяться. Чуть хрипло, негромко, будто боясь нарушить тишину, к которой привыкли вещи, которые нас окружают.

– Сто, – делает новую ставку.

– Что?! – ахаю я и скрещиваю руки на груди. – Да это попросту разорение!

– Девяносто девять.

Теперь моя очередь удивленно моргать.

– Соглашайся, номер два, – искушающе улыбается. – Следующая ставка будет менее интересна, чем эта.

– Это шантаж, – прищуриваюсь я. – За это вообще-то полагается уголовная ответственность.

– Это бизнес, – парирует он. – За это полагается прибыль.

Мы торгуемся увлеченно, азартно. Сходимся на трехстах – и оба делаем вид, что недовольны, хотя глаза у обоих блестят.

В итоге из гаража выходим аж вечером. Распахиваю дверь – и замираю на пороге.

Уже и звезды на небе, и снег снова кружится в воздухе, как и предупреждал мой сосед. Снежинки падают нам на плечи, на волосы. Наше дыхание клубится паром в морозном воздухе.

– Красиво, – говорю я тихо.

Корвин стоит рядом, сжимает в руках свои трофеи – часы и старинный каталог. Снежинки оседают на его темных волосах, как изморозь.

– Красиво, – соглашается он, тоже поднимая голову.

Одна из снежинок мягко опускается ему на ресницы. Он возмущенно крутит головой, пытаясь избавиться от нее.

– Ну как тебе здесь после солнечного Дубая? – улыбаюсь.

Он переводит взгляд на меня.

Чуть улыбается, задержав его на моей улыбке, и отвечает:

– Здесь солнца больше.

Я улыбаюсь шире. Не могу удержаться. Да и не считаю нужным, если уж честно. Вообще мы оба дико довольные.

Корвин – потому что благодаря моей доброте прихватил каталог старинного аукциона и те самые часы без цепочки. Я – потому что избавилась от вещей, которые купила будто под каким-то гипнозом. Понимала, что ценные вещи, но совершенно ничего к ним не чувствовала. Не представляла, что с ними делать в дальнейшем.

А еще я получила не только инструктаж, но и обещание помочь с организацией хранения.

– Заодно помогу тебе еще от чего-нибудь избавиться, – пояснил Корвин свое предложение. – Хочу, чтобы пустые полки стимулировали тебя бороться сильнее, когда мы снова схлестнемся.

Нет, правда в его словах есть. Это не значит, что ему опять что-то перепадет. Тут-то я сдалась и сделала скидки в обмен на обещание отдать мне еще пару фигурок. Но кое-что из моих покупок и правда можно продать.

Не только потому, что они уже поднялись в цене. Просто… вдруг они нужны кому-то так же сильно, как Корвину эти часы? Вон как крутит их, не выпускает из рук.

А я и правда освобожу место для нового. Для того, что снова коснется души.

– Может, чайку? – предлагаю я, когда мы возвращаемся в дом.

Мальчишки еще не вернулись, так что ужинать будем вместе, потом. Но что-нибудь перекусить в самый раз.

– Можно и по чайку, – соглашается Корвин.

Я направляюсь на кухню, ставлю чайник, думаю, что поставить на стол, чтобы перебить легкий голод.

– Лиза?

Оборачиваюсь. Он стоит в дверном проеме. Пальто нараспашку, в руках – часы и каталог, в волосах – тающие снежинки.

– Ты не против, если я занесу в дом свои вещи? Переоденусь во что-то другое?

Сердце пропускает удар. Потому что я читаю его вопрос между строк: «Ты не против, если я здесь останусь?»

Смотрю на него.

На тающие снежинки в темных волосах. На каталог и часы, которые он сжимает сильнее. На серые глаза – внимательные и выжидающие.

Он не торопит. Не давит. Просто стоит и ждет.

И в этом ожидании – столько всего. Надежда? Осторожность? Или что-то большее, чему я пока не могу дать названия?

– Я давно тебе предлагала, – пожимаю плечами.

Помедлив, Корвин едва заметно кивает. Уголок губ чуть вздрагивает – не улыбка, только намек на нее.

И уходит за своими вещами.

Он тоже умеет читать между строк.

Глава 37

Я слышу, как закрывается дверь. Скрип снега под ногами – удаляется. Потом шаги приближаются. Вот он возвращается в дом.

Его шаги негромкие, но их звук почему-то отдается стуком в висках. Вытираю полотенцем чуть влажные ладони и второй или третий раз ставлю чайник на огонь.

– Где мне лучше оставить вещи? – слышу его голос из гостиной.

Там этой ночью спали мальчишки. В ближней сплю я. В доме есть еще одна комната. Ничего особенного, если этой ночью она не будет пустой. Но мне приходится сначала прочистить запершившее горло, чтобы беспечно ответить:

– Дальняя в твоем полном распоряжении!

Сама не понимаю, почему я так нервничаю. Мы уже делили одну жилплощадь. Ничего такого не случилось.

Может, все дело в том, что сейчас он ступает на мою территорию? Гараж – тоже моя территория, но там все было иначе.

Я слышу, как он открывает дверь комнаты. Потом тишина. Наверное, переодевается. Все буднично. Все в порядке.

Но чайник я ставлю на огонь в третий раз, поэтому бессмысленно скрывать очевидное – я волнуюсь. Я сильно волнуюсь.

Когда мальчишки крутились где-то поблизости, было значительно проще. Их присутствие как-то разряжало обстановку. А теперь я слишком остро осознаю, что мы с ним в доме одни.

И, несмотря на тот факт, что так уже было, я не просто напряжена. Каждая клетка моего тела будто на взводе. Как будто чувствует, что что-то случится. Непременно случится.

– Глупость какая… – я тяжело выдыхаю и, тряхнув головой, снимаю с плиты чайник.

Хватит с него, нагрелся.

Споро сооружаю бутерброды, достаю кое-что из того, что привез Корвин утром, хотя аппетит у меня пропал напрочь.

Ничего, избавлюсь от нелепого волнения – он вернется. Ну, на курочку точно среагирует.

Закидываю в чашки пакетики с чаем. Какое-то время любуюсь на белый дымок, поднимающийся над кипятком. А потом ловлю себя на том, что я боюсь, я все еще чего-то тупо боюсь.

И иду прямиком в этот страх.

Быстро. Слишком быстро. Чтобы не передумать под предлогом еще каких-то нелепых волнений.

– Марк, ты какой чай любишь? Горячий или чуть теплый? Надеюсь, второй вариант, потому что горячий ты уже пропустил. Как-то ты долго перео…

Я замолкаю на полуслове.

Дверь в последнюю комнату распахнута, поэтому мне не приходится стучать, чтобы войти.

Он стоит спиной ко мне. Без рубашки. Только начинает натягивать темную футболку – руки подняты, ткань еще не опустилась ниже лопаток.

…И я вижу его спину.

Сначала – не рисунок. Сначала – линии. Тонкие, светлые, будто впаянные в кожу. Они проходят вдоль позвоночника, расходятся в стороны, пересекаются, снова сходятся. Где-то ровные, где-то рваные – не потому, что так задумано. А потому что так было сломано.

Я понимаю не сразу.

Это кинцуги.

Не золото – приглушенный светлый оттенок, как старый металл, который не блестит, потому что слишком многое помнит и пережил.

Эти линии не прячут повреждений. Они их подчеркивают, принимают, продолжают. Встраивают в единое целое.

Я замечаю шрамы только теперь. Вертикальный, вдоль спины. Чуть светлее кожи. И еще несколько – короче, тоньше, будто чья-то рука когда-то аккуратно собирала его заново, шов за швом.

И кинцуги не закрывает их. Оно растет из них.

Выше линии меняются. Перестает быть видно, где был разлом, а где рисунок. Кинцуги будто разогревается, вытягивается вверх – и постепенно превращается в языки пламени. Не резкие, не агрессивные. Спокойное, медленное пламя. Такое, которое не жжет – греет.

Пламя уходит к лопаткам, скользит к плечам. Где-то истончается, где-то усиливается. И вдруг я понимаю, что это не пожар. Это огонь, жажда к жизни – то, что его удержало.

Я забываю вдохнуть.

Он тянет футболку дальше, ткань скользит по коже, задевает выступы шрамов, на секунду цепляется – и опускается вниз. Он все еще стоит ко мне спиной. Не торопится оборачиваться.

Я ловлю себя на странном ощущении – мне хочется отвернуться. Не потому, что жутко или отталкивает. А потому, что я увидела слишком личное. Не тело. Историю.

Он оборачивается не сразу. Сначала чуть поворачивает голову. Потом – плечо. И я понимаю: он знал, что я смотрю.

Конечно, знал, он ведь слышал – и мои слова, и шаги, и…

Знал и позволил увидеть.

Наши взгляды встречаются. Он ничего не спрашивает. Не шутит. Не объясняет. Просто смотрит – внимательно, глубоко. Как будто проверяет: я выдержала или нет.

Я делаю шаг вперед сама. Даже не понимаю, когда именно. Просто оказываюсь ближе.

– Это… – начинаю я и замолкаю.

Потому что слов не хватает. Потому что любое будет лишним.

Он не спешит мне помогать. Ждет.

– Красиво, – наконец говорю я честно.

Уголок его губ едва заметно дергается.

– Это не про красоту, – отвечает он негромко. – Это про то, чтобы не забывать.

– О том, что случилось?

– О том, что – что бы с тобой ни случилось, жизнь продолжается.

Между нами остается меньше шага. Я ощущаю тепло его тела – не жар, а устойчивое тепло, к которому тянет. И впервые за долгое время ловлю себя на том, что не думаю о последствиях. Точнее – я их не боюсь.

– Они… – я сглатываю, вспоминая светлые линии на его спине, вплетенные в нее навсегда. – Сильно болят?

Он качает головой. Слегка удивленно, будто не верит, что меня это и правда заботит.

– Нет, – отвечает, помедлив. – Больше нет.

Я всматриваюсь в его глаза – темные, сейчас почему-то темные. Как будто вечер пытается проникнуть не только в эту комнату, но и в них. И спрятать его чувства за этими тенями.

Столько шрамов…

И это только те, что я видела…

Стоит только представить, что он пережил…

– Мне жаль… – горло саднит, и я глажу его, чтобы протолкнуть слова, чтобы все-таки сказать то, что думаю: – Жаль, что так вышло. Что тебе пришлось через это пройти.

Он на секунду напрягается. Совсем чуть-чуть. А потом его взгляд становится цепким. Сосредоточенным.

Одна секунда.

Вторая.

В глазах отражается понимание. Он догадывается, кто мне рассказал. И что именно я знаю.

– Ничего, Лиза, – он даже улыбается, будто хочет меня успокоить. – Я сам виноват.

– Не ты! – вырывается у меня резко. Слишком резко, хотя это вообще не мое дело, это ни капельки меня не касается. Но остановиться уже не могу: – Это все она, а не ты!

Он легко пожимает плечами:

– Это был мой выбор.

– Но ведь это она тебя попросила!

– А я сел за руль, – отвечает он спокойно. – Это я не подумал о последствиях. Я слишком многое о себе возомнил. Поэтому только я и несу за это ответственность.

Мне кажется это дико несправедливым. Да что там кажется – я не сомневаюсь, что это неправильно. Она знала, что он выпил. И она настояла. Просто он, как мужчина, берет ответственность за двоих. За себя и жену. Бывшую жену. Хотя если даже после всего, и после развода он ее защищает…

– Ты жалеешь, что отпустил ее? – спрашиваю его напрямую.

Я готовлюсь к чему угодно. Но не к тому, что он засмеется.

А он смеется. По-настоящему. Тихо, но искренне. Проводит ладонью по волосам, слегка их взъерошивая, будто чем-то немного смущен. Пытается взять себя в руки – и у него выходит не сразу.

– Лиза… – он глубоко выдыхает, чтобы успокоиться, смотрит на меня, чуть удивленно качая головой, и наконец поясняет: – Прости, ты просто еще не знаешь.

Он на секунду замолкает.

Его взгляд мягко, почти невесомо проходит по моему лицу: виски, скулы, линия подбородка. На губах – замирает. Потом неохотно возвращается к глазам.

– Я никогда не отпускаю свое, – говорит он спокойно.

Делает шаг ближе.

Теперь расстояния почти нет.

И добавляет, чуть хрипло и не сводя с меня взгляда:

– Или то, что считаю своим… Того, кого считаю своим…

Он говорит негромко, спокойно, но от его слов у меня начинается мелкая дрожь. Я чувствую себя так, будто стою на разломе скалы на носочках и вижу, как напротив меня зарождается землетрясение. Которое сметет все. В том числе и меня.

Если я не рискну и не прыгну. В темноту. В неизвестность.

Это пугает. Это пугает до чертиков. До мутных мушек перед глазами. Даже голова начинает кружиться.

Поэтому я и прикасаюсь к нему. Чтобы устоять на ногах. И чтобы падать в бездну было не так одиноко.

Я слишком устала от одиночества. Оно бьет по мне сильнее, чем страх. Устала от боли. А он тот – кто пережил ее и уже не боится.

Мрачный, невозмутимый. Он напоминает глыбу, осколок утеса, который, сорвавшись, может накрыть меня с головой. Но это не пугает того, кто уже разбит на осколки. Если что, они просто станут чуть меньше.

В глазах неприкрытое предупреждение – ты хорошо подумала? Уверена, что хорошо? Есть еще шанс передумать. Я даю тебе этот шанс.

И все же я прикасаюсь к нему.

Осторожно.

Несмело.

К предплечью, которое не скрыто черной тканью футболки, и где так же вьется огонь из кинцуги и шрамов.

Его мышцы слегка напрягаются.

Он медленно втягивает воздух и задерживает дыхание.

Кожа под моими пальцами такая горячая, что для своей же безопасности лучше тут же одернуть руку. Но темный взгляд, который за мной наблюдает, переплавляет мой страх в нечто иное. Любопытство. Интерес. И… желание. Непреодолимое желание продолжать.

И я веду пальцем по новому шраму.

Вижу, как поднимается и опускается его грудная клетка, но дыхание спокойное, размеренное. Сдерживается, чтобы меня не спугнуть.

– Та фигурка… Твоя… Где мужчина и женщина на островке. Которые не могут прикоснуться друг к другу. Это ты и Марьяна?

Он кивает.

– Мне нужно было разрабатывать руки. А еще чем-то занять себя, чтобы не рехнуться. Вот и стругал все подряд.

Я качаю головой – он опять не ценит свою работу. Не понимает, что то, что он делает – это талант. Этому нельзя научиться.

– Она очень красивая. Очень… В ней столько чувств. Столько надежды и боли. Тебе столько удалось передать… Но тогда почему?.. – шепчу я.

Мои пальцы продолжают скользить по его коже. Медленно. Изучающе.

Его рука – та, которой я не касаюсь – сжимается в кулак. Разжимается. Снова сжимается.

Ему становится труднее сдерживаться, потому что я продолжаю изучать его своими касаниями.

– Почему – что? – тоже шепот.

Его дыхание касается моего лба. Теплое. Близкое.

– Почему ты тогда ее все-таки отпустил?

Он на секунду прячет взгляд за ресницами.

А потом снова смотрит в глаза, и к моему удивлению, там нет застарелой боли.

– Когда она ушла, я рвал жилы, чтобы поскорее встать на ноги и вернуть ее. Я хотел, чтобы она пожалела. Хотел, чтобы она передумала. Хотел, чтобы она снова смотрела на меня так, как раньше. Будто я для нее – целый мир.

– Не получилось?

– Ну почему же… Я встал на ноги. Она и правда пожалела и передумала. Проблема в другом. За время, пока я приходил в себя, понял, что она – не мое. И я не готов снова быть ее миром. Поэтому не стал разрушать ее новую жизнь.

– У нее… сложилось все хорошо?

Он с усмешкой кивает:

– Более чем.

– Жаль… – произношу я одними губами, потому что не хочу, чтобы он это слышал.

Но по тихой усмешке понимаю, что зря я надеялась. Он слышал. Точнее – прочел по губам. Его взгляд задерживается на них. Изучает. Будто хочет прочесть что-то еще.

– Как ты научился?

Его свободная рука поднимается. Медленно. Замирает в воздухе – будто он дает мне время отступить.

Не отступаю.

И тихий выдох падает перечной мятой на мои губы одновременно с признанием:

– Пришлось.

Его пальцы касаются моей щеки. Легко. Почти невесомо.

– Когда я очнулся после аварии, я был как в каком-то панцире. Ни единого звука. Только дикая боль. Не мог понять, что случилось. Думаю, так моя психика пыталась меня защитить. Я ничего не слышал. Видел, как возле меня суетятся какие-то люди, видел, как они открывают рот. Понимал, что это крики. Но… ничего.

Большой палец чертит линию вдоль моей скулы. Медленно. Рассеянно. Будто он сам не замечает, что делает.

– Даже то, что Марьяна хочет от меня уйти, я прочел по ее губам. Не поверил. Научился читать по губам четче, довел до совершенства. Боль прошла – навыки нет. Повезло.

Я недоверчиво качаю головой.

– Правда повезло. Иногда сильно помогает в переговорах. А иногда… – на его губах мелькает улыбка. – Выигрывать на аукционах.

Я улыбаюсь, вспоминая нашу первую встречу. Но улыбка застывает, когда его большой палец вдруг скользит к уголку моих губ и замирает там.

И стирается полностью, когда его пальцы обхватывают мой подбородок. Мягко. Но уверенно. И он чуть приподнимает мое лицо.

Глаза в глаза.

И пауза в вечность.

Я затаиваюсь, потому что его большой палец снова начинает чертить какие-то линии на моей щеке. Линии. Узоры. Пытаюсь понять, что он хочет сказать мне без слов.

И это становится моей главной ошибкой. Или моим главным везением.

Потому что потом становится поздно.

Когда я понимаю, что эти легкие, почти невесомые прикосновения – ничто иное, как попытка подбросить новые угли в истлевшие. И когда от его взгляда и рук становится так жарко, что я действительно начинаю гореть.

Несмело.

Неспешно.

Поздно, да. Но я все же делаю шаг назад, как вдруг слышу просьбу:

– Лиза… Останься…

В горле пересыхает. Я делаю вдох – и он выходит каким-то неровным.

Его шепот, его взгляд жгут не только сетчатку моих глаз, я чувствую, как теплеет в душе.

– Возможно, ты потом пожалеешь, – продолжает он тихо. – Но тебе точно понравится.

И это предупреждение становится тем, что толкает меня не только остаться, но и сделать два шага вперед.

Пропасть – так пропасть.

Кто летал, тем бояться нечего.

А вдруг мы не разобьемся?

Глава 38

Оказывается, зря я боялась землетрясения. Вернее, зря думала, что оно где-то на горизонте.

Все это время оно было здесь, рядом со мной. Просто притаилось, чтобы меня не спугнуть.

Но когда я сама шагнула к нему…

Горячие… Какие же у него горячие руки… И губы… Каждое прикосновение – как ожог, но отстраняться не хочется.

Ближе.

Хочется быть только ближе.

Чтобы не только обжигало, а жгло. Чтобы чувствовать еще сильнее, острее и ярче, хотя это кажется почти невозможным.

Его пальцы скользят по моей спине – медленно, будто он запоминает каждый позвонок. Ладони широкие, уверенные. И в то же время осторожные. Как будто он держит что-то хрупкое и боится сломать.

Не бойся, я сильная, я не сломаюсь.

Не бойся, я проверяла.

Хочу сказать – не могу. Слова застревают в горле, тают на моем языке, испаряются с моим стоном, когда его губы касаются моей шеи.

Вздрагиваю.

Дрожу в его руках.

Его губы там, где мой пульс.

Он чувствует его – я знаю, потому что замирает на секунду. Прислушивается. А потом целует именно туда. Как будто хочет ускорить, разогнать его до бешеной скорости, чтобы потемнело в глазах, чтобы уже невозможно было остановиться, невозможно свернуть.

Мы оба будто два участника ночных гонок, которые готовятся к схватке, а пока изучают соперника. Мучают его своей нежностью. Заставляют задыхаться от вздохов и выдохов, которые рвут грудную клетку на части.

Нет, это невозможно.

Это вынести невозможно.

Слишком медленно. Слишком нежно. Слишком – под кожу доза адреналина, от которой штормит.

У меня подгибаются колени.

Приходится вцепиться в его плечи, чтобы устоять. А он чувствует – конечно, чувствует – и его рука тут же оказывается на моей пояснице. Придерживает. Не дает упасть. Не дает мне сорваться первой в забег.

Его дыхание на моей коже. Под кожей. Там, где мой пульс.

В глазах темнеет.

Десять лет. Десять лет я знала только одни руки на своем теле. Только одни губы. Только один запах. А теперь…

Страшно.

Немного страшно, потому что все – другое. Его рост, его плечи, его дыхание – тяжелее, глубже. Даже то, как он ко мне прикасается. Все иначе. Все по-другому. Не привычно, не знакомо.

Но я не хочу останавливаться.

Не могу.

И страх отступает, просто заглушается моим и его дыханием.

– Посмотри на меня…

Голос Марка низкий, чуть хриплый. Вибрирует где-то в груди. Я чувствую эту вибрацию своей кожей – там, где соприкасаются наши тела.

– Пожалуйста, Лиза, посмотри на меня…

Он просит слишком многого. У меня нет сил вынырнуть из этого сладкого марева. Просто нет сил. Я могу только чувствовать.

– Лиза…

Голос его еще тише. Со скрытой теплой улыбкой. Искушает все же открыть глаза и взглянуть на его губы, проверить – правда ли он улыбается?

Да.

Едва заметно.

И так узнаваемо.

Его ладони обхватывают мою голову, и я поднимаю взгляд. Встречаюсь с его глазами.

Темные. Почти черные сейчас. Зрачки расширены так, что от серого осталась только тонкая полоска. А может, и ее уже нет.

Пауза в тысячу поцелуев, которые я считываю в этом взгляде.

Тысячу и один.

Его лицо напряжено – скулы резче, челюсть сжата. Могу только представить, чего ему стоит это промедление. Но я знаю, зачем он так делает. Чувствую. Читаю в глазах.

Хочет убедиться, что я понимаю, кто сейчас рядом со мной.

Убедиться, что между нами нет никого другого.

Я медленно опускаю ресницы.

И снова смотрю на него.

Нет.

Больше нет.

Мое прошлое – в прошлом.

Я молчу. Мы оба молчим. Только дыхание, взгляды – они говорят вместо нас. И, наверное, довольно красноречиво, потому что что-то в его лице меняется. Напряжение уходит. Уголок губ дергается.

И он удовлетворенно кивает.

А потом снова целует меня.

Жарко.

Больше не сдерживаясь.

Успев лишь выдохнуть в мои губы:

– Как же я мечтал это сделать…

Его руки – везде. На моей талии, на моей спине, в волосах. Он целует так, будто хочет забрать весь воздух из моих легких. И я отдаю. Потому что взамен получаю – его.

Пальцы сами находят его плечи. Цепляются за ткань футболки. Тянут ближе, хотя ближе уже некуда.

Он стонет – тихо, почти неслышно – мне в губы. И этот звук…

Этот звук делает что-то с моим телом. Что-то, от чего внизу живота разливается тяжелое, тягучее тепло. Что-то, от чего хочется прижаться еще сильнее. Еще ближе. Раствориться в нем.

– Марк…

Не знаю, что хочу сказать. Может, «подожди». Может, «не останавливайся». Может, просто его имя – потому что мне нужно произнести его вслух. Убедиться, что это реальность.

Я…

Он…

Мы…

Он и я…

В голове сумбур. Мыслей нет.

– Марк, я… – повторяю снова чуть слышно.

Он отстраняется – совсем чуть-чуть. Лоб ко лбу. Дыхание к дыханию. Его грудь ходит ходуном – он тоже еле сдерживается.

– У тебя одна попытка, Лиза. Только одна. Если ты хочешь остановиться… – его голос хриплый, сорванный, – … скажи сейчас.

Молчу.

Смотрю в его глаза – темные, голодные, и в то же время терпеливые.

Он ждет.

Готов отступить, если я попрошу.

Но я не прошу.

Вместо этого сама тянусь к его губам.

И это – мой ответ.

Он принимает его мгновенно.

Его губы становятся требовательнее. Жестче. Язык скользит по моей нижней губе, и я открываюсь ему – без колебаний, без страха. Только желание. Острое, почти болезненное.

Руки Марка спускаются ниже. Ладони ложатся на бедра – горячие даже сквозь ткань. Сжимают. Притягивают ближе. И я чувствую его – всего. Каждый дюйм его тела, прижатого к моему.

Твердый.

Горячий.

Голодный.

– Лиза… – он отрывается от моих губ, и его рот скользит вниз. По подбородку. По шее. К ключице.

Запрокидываю голову. Пальцы впиваются в его плечи – единственная опора, потому что ноги отказываются держать.

Он целует впадинку между ключицами. Задерживается там. Дышит тяжело, рвано – я чувствую каждый выдох на влажной коже. Горячий. Обжигающий.

Из горла вырывается тихий стон – я не успеваю его сдержать. И чувствую, как он улыбается мне в кожу. Довольно. Почти хищно.

– Ты понимаешь… – его голос – хриплый шепот, – …что если мы продолжим…

Не договаривает.

Поднимает голову. Смотрит на меня – глаза почти черные, шальные. Но в них вопрос. Все еще вопрос.

Последний шанс отступить.

Я поднимаю руку. Касаюсь его щеки. Провожу большим пальцем по скуле – он закрывает глаза на секунду. Втягивает воздух сквозь зубы. Как будто это прикосновение причиняет ему боль.

– А ты понимаешь? – выдыхаю тихо, потому что мой голос меня предает. – У тебя тоже одна попытка. Только одна. Возможно, ты прав, и я потом пожалею. Но ты обещал, что мне точно понравится. Хочу сама убедиться.

Его смех – короткий, хриплый – вибрирует у моего уха. И от этой вибрации по телу бегут мурашки.

Он подхватывает меня – легко, как будто я ничего не вешу. Мои ноги обвиваются вокруг его талии инстинктивно. Руки – вокруг шеи.

Несколько шагов.

Спина касается стены – прохладной, и от контраста с его жаром я вздрагиваю. Выгибаюсь. Он прижимается ко мне всем телом. Удерживает. Смотрит сверху вниз.

– Ты дрожишь, – констатирует тихо.

Голос – бархат и гравий. На сегодняшний вечер это мой любимый коктейль, хочу им упиваться.

– Зима, знаешь ли… – шепчу, глядя на его губы, а потом смотрю прямо в глаза. – Возможно, я мерзну?..

Его зрачки расширяются еще больше. Если это вообще возможно. Светло-серая радужка окончательно пропадает. Теперь в них лишь темнота, как и в голосе:

– Тогда я согрею…

И он снова целует меня.

Глубоко.

Жадно.

Так, будто пытается добраться до чего-то внутри меня. До чего-то, что я прятала. От всех. От себя.

Его бедра двигаются – медленно, едва заметно. Но я чувствую. О боже, как я чувствую. И это движение посылает волну жара от низа живота вверх, к горлу. Я задыхаюсь. Впиваюсь ногтями в его спину. Он шипит мне в губы – но не от боли, нет.

– Марк… – выдыхаю срывающимся голосом.

– М-м?

– Спальня. Здесь есть… спальня… По-моему, мы даже в ней находимся… Может, для первого раза лучше… кровать?

Он замирает. Отстраняется. Смотрит на меня – и я вижу, как он пытается взять себя в руки. Как тяжело ему дается каждый вдох.

Секунда.

Две.

А потом он улыбается. Той самой улыбкой, от которой у меня внутри все сжимается.

– Для первого раза – и правда… – голос низкий, сорванный.

А в глазах обещание – будь уверена, я не испорчу свой шанс, и после первого раза ты захочешь второй… Уже хочешь… только боишься признаться… вон как дрожишь… Не бойся, согрею…

И целует так, что за окном начинают таять снежинки. Бьются в окно, видят, как здесь все пылает, как горит его взгляд и капелью падают вниз.

Он несет меня по комнате, которая и так небольшая, но сейчас кажется бесконечной.

Каждый шаг – поцелуй.

Каждый шаг – его губы вновь и вновь находят мои.

Каждый шаг – и мы все ближе и ближе друг к другу.

От этой близости становится даже чуточку больно. Слишком… возможно, все это слишком…

Но это то, чего я хочу.

Я утыкаюсь лицом в его шею. Вдыхаю его запах – теперь к горному ветру примешивается что-то еще. Что-то теплое, мускусное. Его. Только его. Я делаю глубокий вдох и позволяю этому запаху проникнуть в свои легкие.

Глубже.

Пусть еще сильнее и глубже.

Сегодня мне хочется – так.

Пропитаться этим запахом. Напитаться им. Надышаться этим ветром свободы. Потому что сегодня я себя чувствую именно так.

Легкой.

И совершенно свободной.

А еще желанной до бесконечности.

Спина касается мягкого. Простыни прохладные – я вздрагиваю. А потом он оказывается сверху, и прохлада исчезает. Есть только его тепло. Его вес. Его взгляд – внимательный, жадный, нежный одновременно.

Он опускает голову, но не целует, как я ожидала.

Касается губами моих волос, раскинувшихся по подушке темным каскадом, и делает глубокий вдох.

– Ты любишь манго и апельсин… – говорит он чуть хрипло. – А пахнешь как магнолия на рассвете…

Его слова падают на мою кожу на шее, но теплеет от них в районе груди. Это немного пугает, поэтому я и ляпаю:

– Как красиво звучит… Пожалуй, стоит подумать над тем, чтобы открыть третий салон?..

Я чувствую, как дрожит его тело от сдерживаемого смеха.

Вижу смешинки в его глазах, когда он надо мной нависает.

– Подумай потом… – просит с улыбкой.

А потом склоняется, находит мои губы своими и… И думать о чем-то не получается вовсе.

Дальше – лишь темнота и тепло. И его руки, которые меня раздевают. Медленно. Снова томительно медленно. И так бережно, будто он разворачивает долгожданный подарок, на который уже не надеялся.

– Красивая – ты… – шепчет он, когда ткань соскальзывает с моих плеч. – Такая красивая…

Его пальцы прочерчивают линию от ключицы вниз. Снова медленно. Изучающе. Искушающе. Так, что от этого можно впасть в зависимость с первого раза.

Опасно.

Это очень опасно.

Но я выгибаюсь навстречу – не могу контролировать свое тело. Оно само отвечает ему. Само просит большего.

И его губы тут же следуют за его пальцами, растворяют мои опасения в тихом стоне. Его я тоже не могу контролировать.

– Вот так… – шепчет он мне в кожу. – Хочу слышать тебя. Не сдерживайся.

И я не сдерживаюсь.

Не могу.

Просто не в силах.

Единственное, что я в состоянии делать – только чувствовать. И дышать. Дышать, хотя кажется, что уже умираешь.

Не знаю, сколько проходит времени.

Минуты? Часы?

Здесь, в этой комнате, время течет иначе. Измеряется не секундами – а вздохами, прикосновениями, тихими словами, которые он шепчет мне в кожу. Стонами, которые я больше не пытаюсь сдержать или спрятать. Его именем, которое срывается с моих губ снова и снова.

Он нежный.

Настойчивый.

Внимательный – замечает каждую мою реакцию, каждый вздох. Каждую дрожь. И подстраивается. Ведет меня туда, где я еще не была. Давно не была. С ним не была.

Терпеливо. Уверенно. Иногда замедляется – когда чувствует, что я на грани. Дает отдышаться. А потом начинает снова.

Сладкая пытка.

Он – искусный палач.

Но мучает так, что хочется не бежать от него, а прижаться сильнее. Я так и делаю. Цепляюсь за него – за плечи, за спину, за простыни. За что угодно, лишь бы удержаться в этой реальности.

– Марк… пожалуйста…

– Что? – его голос – хриплый шепот у моего уха. – Скажи мне. Чего ты хочешь?

Мы где-то там, где нет прошлого, будущего и настоящего. Где-то там, где чувства обнажены, а потому лгать бессмысленно, и потому с моих губ срывается правда:

– Тебя. Я хочу просто… тебя.

Он стонет – глухо, низко.

И ускоряется.

Гонка.

Теперь это настоящая, та самая гонка, к которой он так долго готовил меня.

Взгляд не отпускает, не может меня отпустить. Он ведь должен быть уверен, что я держусь, что я здесь, что я пройду этот вираж вместе с ним.

Меня скручивает в спираль.

Несет по ней.

Выжимает.

До жалобного стона.

До тихого вскрика.

Почти до потери сознания.

До вспышек перед глазами – ярких, ослепительных, оглушающих.

И до затмения, когда ничего больше нет. Никого. Только он. И я цепляюсь за него, как за единственного, кто выжил, как я. И кто дышит со мной в унисон – рвано, жадно, на разрыв своих легких.

– Марк, я… – голос ломается и пропадает.

Выгибаюсь. Кричу – или шепчу, не знаю. Все смешивается в одну горячую, пульсирующую точку.

– Я здесь, – слышу его голос сквозь звон в ушах. – Держу. Не отпущу.

И я верю.

Впервые за долгое время – просто верю.

И падаю в эти искры.

Сгораю в них, чувствуя на себе его руки.

Он держит, пока я возвращаюсь. Пока дыхание выравнивается. Пока мир перестает кружиться.

А потом целует меня – медленно, нежно, совсем не так, как раньше.

Целует так, что внутри меня что-то болезненно ноет.

Это не сожаление, нет. Это что-то сломанное, треснувшее и искореженное начинает потихоньку срастаться.

Глава 39

– Я уже думала: придется выходить на ваши поиски, – улыбаюсь я, рассматривая мальчишек.

Они ввалились минут десять назад – помятые, сонные, с красными от мороза щеками. И голодные. Господи, какие же голодные.

Они переглядываются. Егор шкодливо усмехается и протягивает мне тарелку:

– Ради такого мы сами нашлись! Можно добавки?

– Конечно.

Я насыпаю ему еще одну порцию жареной картошки, двигаю ближе к нему селедочку, да и отбивные тоже поближе. Мы с Марком уже позавтракали – рано, еще до рассвета. Не спалось. Этой ночью вообще было не до сна, как будто нам двоим не хотелось терять ни минуты. Прикасаться друг к другу, говорить, просто молчать, вместе готовить…

Ладно-ладно, готовил он. А я сидела на табуретке, завернувшись в плед, и смотрела. Просто смотрела. На его руки, которые несколько часов назад…

Отгоняю мысль. Не сейчас.

А эти два обормота появились только к утру.

С одной стороны – хорошо, потому что мы как-то вот забыли запереть в комнате дверь. А с другой, волновались же.

Нет, Матвей поздно вечером ответил скупым сообщением брату, что с ними все в порядке. Но все равно. Иди знай, где они бродят. Тут не так много мест, куда можно податься. Тем более молодым ребятам.

Марк стоит у окна, прислонившись плечом к косяку. Чашка кофе в руке. Смотрит на улицу. Или делает вид, что смотрит, потому что иногда я ловлю его взгляд на себе. Быстрый. Теплый.

Он отворачивается к окну, но я вижу, как дрогнул уголок губ. Как будто он знает, о чем я думаю. И сосредоточиться на разговоре с мальчишками после этого не особенно получается. Еще и Матвей только хмыкает на все вопросы. Егор же временами чешет макушку и морщится. Те еще собеседники!

Марк, наблюдая за ними, хмурится. Видимо, подозревает, что вляпались в какие-то неприятности.

– Сильно болит? – интересуюсь я, когда Егор в очередной раз трогает макушку и морщится.

– До свадьбы заживет, – отмахивается вместо него Матвей.

Егор недовольно косится в его сторону и продолжает молча есть. Мол, не отвлекайте своими вопросами, занят.

Чайник закипает, и я иду к плите, чтобы снять его. Марк оказывается рядом. Его рука накрывает мою на ручке чайника.

– Горячий, – коротко поясняет.

– И что? – фыркаю я. – Я не боюсь обжечься.

Его взгляд падает на мои губы, а потом поднимается вверх. В серых глазах пляшут искры, отблески которых я замечаю в легкой улыбке и в его голосе:

– Знаю.

От этих слов становится куда жарче, чем от горячего чайника, поэтому я легко ему уступаю. Пусть. Хочет помочь – пусть.

Он заливает мальчишкам чай в чашки, а я возвращаюсь за стол.

– Уверен, что тебе не нужна помощь? – уточняю у Егора.

– Да не переживайте, Елизавета Матвеевна, – снова встревает Матвей, – его все равно уже не спасти!

Краем глаза замечаю, как он смотрит на нас с братом. Переводит взгляд с него на меня. И что-то в его лице меняется. Понимание? Догадка? Да нет, с чего бы? Мы ведем себя, как раньше, со стороны ничего не изменилось. Так, показалось.

– Ух ты! – выдает он вдруг восхищенно. – Вот это мы удачно погуляли!

– Так... – коротко выдыхает Марк.

И его младший брат тут же перестает дурачиться. Хватает вилку и тоже принимается за еду.

Не помогает.

– Рассказывайте, – следует короткое предложение, и по тону понятно, что от него нельзя отказаться.

Марк садится за стол – рядом со мной. Не напротив, как вчера. Рядом.

Эти двое снова переглядываются, и Егор сдается:

– Да нечего особо рассказывать. Шли мы, шли, культурно себе гуляли, осматривались и вдруг – удар!

– Как – удар? Кто это был?! – ужасаюсь я, потому что у нас спокойный район, раньше нападений не наблюдалось. – Может, вызвать полицию?

– Не надо. – Он снова трогает макушку и морщится. – Еще я в полиции с таким не позорился!

– Стыдно должно быть не тебе. А тем, кто на тебя напал.

Марк молча пьет кофе. Только приподнимает на секунду брови, предлагая продолжить рассказ.

– На него не нападали, – усмехается Матвей. – На него совершили покушение. И тем, кто это сделал, по-моему, ни капли не стыдно. Тебе так не показалось?

Он тычет приятеля в бок и тот нехотя кивает.

– Не надо полиции, – просит Егор и с кислой миной поясняет: – В общем, меня сапогом огрели. По голове.

– Валенком, – уточняет Матвей.

– Точно. Валенком. Такое даже в полицейских отчетах стыдно писать. А уж тем более – зачем это сделали.

– Ничего. Они потерпят, – успокаивает его Марк.

– Тут как бы самим не заржать, – усмехается Матвей и бросает на меня быстрый взгляд. Лукавый. Понимающий. Не знаю как, но все – точно догадался.

– У меня, конечно, мелькает идея, как тебе могло перепасть, – говорю я с сомнением, возвращаясь к Егору. – Но до Крещения еще далеко. Да и до Рождества тоже. И потом, кто бы сейчас занимался таким старинным гаданием?

– О, сразу видно, что вы в теме! – радуется Матвей и кивает пару раз, давая знать, что я угадала.

– Что, правда?! – все еще не верю я. – Кто-то из девчонок гадал и попал на Егора?

– Ага. Мне повезло, я шел на шаг позади. Смотрю – что-то летит! Пока пытался понять, что это – оно шмяк… и уже огрело Егора… А потом как набежали девчонки, как давай расспрашивать, как его зовут! Еле отбил его.

– А имя-то он хоть успел сказать?

Эти двое снова переглядываются, буркают что-то невнятное. Не поймешь – да или нет.

– Что-то вы не за то переживаете, – сопит возмущенно Егор.

– Нет, то, что ты пострадал – это плохо, конечно, – говорю я примирительно. – Но вообще такие детские гадания – увлекательная штука. И самое важное – нужно узнать имя. Для этого все и затевается.

– Ой, Елизавета Матвеевна, – приободряется Матвей и косится то на меня, то на брата, – а расскажите нам – сбылось у вас или нет?

Я чувствую, как Марк чуть напрягается рядом. Ждет ответа. Боится, что я упомяну имя Романа?

Улыбнувшись, я бросаю я него быстрый взгляд и легко отмахиваюсь:

– Да я уже особо не помню. Это же давно было. Но помню, мы с подружкой закинули сапог ее отца так, что утром он ушел на работу в кедах. За что потом долго нам был «благодарен». В общем, сам понимаешь, мы с ней только раз это дело провернули.

– А сапог? Сапог нашли?

– А как же! – я откидываюсь на спинку стула, погружаясь в воспоминания. – Дворник нашел. Дядя... как же его звали... Неважно. В общем, он очень громко кричал на весь двор, что если найдет того, кто тут мимо мусорного бака промахивается, лично ему голову открутит. И тряс этим сапогом так, что голуби с крыши разлетались.

Мальчишки хмыкают. Егор даже отвлекается от еды.

– А сосед? – с жаром интересуется Матвей. – Сосед признался?

– Нет. Он, конечно, хотел вернуть свой сапог. Выглядывал из окна, переминался у подъезда... Но его жена была почему-то против.

– И что? Он так и ходил в кедах всю зиму?

– Об этом история умалчивает, – я развожу руками. – Но так как он все еще жив, полагаю, его жена все же купила ему новую пару.

– А как звали дворника? – вдруг спрашивает Матвей.

– Не помню точно. Говорю же – давно это было. – Я наморщиваю лоб, пытаясь вытащить из памяти давно забытое имя. – Какое-то длинное имя. Непривычное. Не Николай и не Сергей – это точно.

– Не Ануфрий случайно?

Я моргаю.

– Может быть. Что-то похожее. А как ты угадал?

– Да так. – Матвей пожимает плечами с преувеличенной небрежностью. – Услышал недавно, что-то вот вспомнилось.

Он косится на Егора. Тот вдруг очень сосредоточенно изучает содержимое своей тарелки.

Понятно: где-то в поселке сейчас одна девочка счастливо вздыхает и выводит в тетрадке незнакомое имя. Ануфрий. Будет ждать своего суженого – загадочного, единственного – и гадать, где же он, почему не приходит.

А скорее всего вздыхает по конкретному Ануфрию, потому что Егор – парень видный. Даже более чем. Но он и первой встрече не очень рад. Вряд ли будет готов ко второй.

– Ануфрий, значит, – повторяю медленно.

Егор еще ниже склоняется над тарелкой. Уши у него почему-то розовеют.

– Красивое имя, – добавляю невинно. – Редкое.

– Ага, – выдавливает он. – Очень.

Матвей давится чаем.

Марк рядом со мной молчит. Но я вижу, как он прячет улыбку за чашкой. И как его глаза – теплые, с насмешливыми искрами – встречаются с моими. В общем, приходит и мой черед немного смутиться.

Наши уютные посиделки неожиданно прерывает звонок моего мобильного. Я кручу головой в его поисках, потом замечаю на подоконнике. Улыбнувшись, тянусь за ним, а потом вижу имя абонента и по моей спине проходит холодок.

Григорий Романович.

Отец Романа.

Бросив взгляд на Марка, я поднимаюсь из-за стола и выхожу в гостиную. Не хочу говорить при нем. Вернее, мне будет сложно говорить с отцом Романа при нем. Как-то… не смогу я.

– Лиза, – раздается по ту сторону уверенный бас, стоит мне только ответить. – Я все знаю. Нужно серьезно поговорить.

Глава 40

У меня от голоса отца Романа почему-то сразу температура подскакивает. Нет, я его не боюсь. У нас прекрасные отношения. Вернее, были прекрасными. Жаль, что они вряд ли такими останутся…

Просто мне как-то не по себе. Неуютно. Неловко, что ли. Как будто он не на связи по телефону. А смотрит на меня через замочную скважину и прекрасно видит не только меня, но и Марка. Видит и все понимает.

Да, я взрослая женщина. Имею право на личные отношения. Я никому ничего не должна. И это Роман меня бросил.

И тем не менее я испытываю какую-то вину или стыд. Возможно, причина в том, что мы слишком долго были семьей, где все хорошо и понятно. А теперь…

Теперь все не так. Семьи нет. И каждый из нас сам по себе. Просто мы к этому еще не привыкли.

– Значит, вы все знаете… – говорю я, справившись с эмоциями. – Как вы быстро…

– Да где же быстро! – возмущается он. – Если бы быстро, всей этой хренотени бы не было! Я бы ему мозги точно вправил на место! Уму не постижимо! До чего вы там докатились, а?!

Он замолкает – то ли переводит дух, то ли ждет, когда я отвечу.

– До развода? – говорю тихо.

Я слышу, как он медленно выдыхает. Настолько громко, что где-то в округе наверняка падает пара деревьев.

– Григорий Романович, я понимаю, что вам тяжело это слышать. Мне тоже было… непросто все принять. Но это выбор вашего сына, поэтому…

– Да какой, к черту, выбор! – рявкает он так, что я невольно отодвигаю телефон от уха. – Он вообще соображает, что творит? Десять лет! Десять лет вы вместе! И ради чего все похерить? Ради какой-то вертихвостки?!

– Вы с ней знакомы?

– На черта мне с ней знакомиться?! – изумляется он. – В ее же интересах не попадаться мне на глаза. И Ромка об этом знает. Потому и утащил ее черт знает куда. Хрен его знает – может, думает: загар как-то скрасит эту бесстыжую рожу. Затея зряшная, конечно. Как и все, что он делает в последнее время. Развод ваш… Если бы не мои связи, хрен бы я об этом узнал.

То есть, они уехали вместе…

Прислушиваюсь к себе, а боли нет. Просто нет. Нет, что-то ноет внутри, но как-то глухо. Как заживающий перелом. Ноет и тихонечко дотлевает.

Мое дыхание остается на окне мутной дымкой. Почему-то мелькает мысль, что она похожа напоминает наш брак. Мутная дымка на чистом стекле. Я задумчиво вожу по ней пальцем, пока не стираю полностью.

– Везет вам со связями, – говорю, когда понимаю, что пауза затянулась.

– Да если бы! Поздно сказали! – рявкает Григорий Романович, а потом понижает голос, и от этого мне почему-то становится еще тяжелее. – Лиза, почему ты мне не позвонила? Сразу, когда все началось?

Я молчу. Что я могу ответить? Что не хотела жаловаться? Что надеялась справиться сама? Что было стыдно признать – мой брак рушится, и я ничего не могу с этим сделать? Или еще хуже – я даже не замечала, что это происходит. Были все звоночки, да что там звоночки – громко били колокола, но я делала вид, что у нас все в порядке.

Ночные звонки, помада на его рубашках, запах духов…

Я морщусь, будто вновь его слышу. Сладкий и неприятный. Запах измены.

Подойдя к окну, приоткрываю форточку. Лучше холод. Он гораздо честнее.

– Я бы помог, – продолжает отец Романа. – Ты же знаешь. Я бы эту… помеху… убрал бы в два счета. Даже пальцем бы не пришлось шевелить.

Я невольно улыбаюсь. Григорий Романович – человек влиятельный. Из тех, кто привык решать проблемы, а не обсуждать их. Но это не бизнес. Это сложнее. Убрал бы он Катю – после нее появилась бы другая. Если чаша разбита, она протекает, вот и вся правда.

– Григорий Романович, – говорю мягко, – эта помеха была помехой только для меня, а не для вашего сына… Поэтому мне проще убраться самой. Вы так не думаете?

Пауза.

Долгая.

Я слышу его тяжелое дыхание. Наверное, ему не нравится то, что я говорю. И не нравится, что это правда. Какой бы она ни была.

– Ты не помеха, – говорит он наконец. Тихо. Почти ласково. – Ты никогда не была помехой, Лиза. Ты была лучшим, что случилось с моим сыном. Он просто идиот, что этого не понял. Хотя я был уверен, что он это понимает.

Горло сжимается. Глаза начинают предательски щипать, и я усиленно моргаю. Не хочу плакать. Не хочу.

– За одно не стыдно, – продолжает он. – Идиот, но не подлец. Не оставил тебя ни с чем.

Трудно представить, что бы думал о своем сыне Григорий Романович, знай, как все было на самом деле. Если бы был в курсе того шикарного предложения…

Не подлец? Пусть для него будет так.

– Понятное дело, все это туфта и не очень-то тебя греет, ты вообще из другого теста, – вздыхает он. – Но знаешь, хорошо, что ты приняла это. Из злости, из мести – понимаю. Но хорошо. Правильно. За то, что он натворил, еще и мало. Я бы на твоем месте больше струсил. Ну да ладно. Хоть так. Если не справился, не уберег…

– Григорий Романович, я…

– Нет, ты послушай меня, послушай, – он откашливается. – Я знаю, ты сейчас думаешь – ну вот, старик разошелся, лезет не в свое дело, сейчас начнет нотации читать. Но я не за этим звоню.

– А зачем? Вернее, я хотела сказать – какой вы старик?!

Он усмехается.

– Хотел услышать твой голос. Убедиться, что ты в порядке. И сказать… – он запинается, что совсем на него не похоже. – Сказать, что ты всегда будешь частью нашей семьи. Что бы там мой сын ни вытворял.

Я прикусываю губу. Сильно. До боли. Потому что если не сделаю этого – разревусь прямо сейчас.

– Спасибо, – выдавливаю еле слышно.

– Ты была идеальной женой для него. Идеальной. И я уверен, он это поймет и сильно пожалеет, но будет поздно.

– Нет. – Качаю головой, хотя он не видит. – Не идеальной. Совсем нет. И вы же знаете…

Я не договариваю. Не могу. Но он понимает. Конечно, понимает.

– Лиза, – голос Григория Романовича становится другим, мягче и теплее. – Знаешь, я всегда верил, что у меня будут внуки. Всегда знал – у вас получится. Рано или поздно.

У меня перехватывает дыхание.

– Но даже если нет… – он делает паузу. – Мне бы хватило того, что у меня появилась такая дочка, как ты.

Все.

Я снова быстро-быстро моргаю и пытаюсь дышать, чтобы не позволить сорваться слезам. Дышать тяжело. Говорить – еще тяжелее. В горле ком размером с кулак.

Я прижимаю телефон к уху так сильно, что больно. Но эта боль – ничто. По сравнению с тем, что внутри.

– Григорий Романович… – голос ломается.

– Знаешь, – говорит он, – я всегда думал, что у вас с Ромкой будет как у нас с Элей. Что вы… что вы навсегда.

Я качаю головой и молчу.

Просто молчу.

Смотрю, как с неба срываются снежинки. И одна за одной падают на недавно расчищенные дорожки. Снова надо будет почистить.

– Ничего не бывает навсегда, – говорю я. – Это жизнь. Нужно жить. Жить дальше. Так, как было, уже не будет. Но как знать, возможно, будет не хуже? Просто… иначе?

– Правильно, – неожиданно соглашается он.

И теперь мы оба молчим.

Как будто оба в эту минуту наблюдаем за полетом снежинок.

– Григорий Романович…

– М?

– Хотите… – я запинаюсь, подбираю слова. – Хотите, я найду мастера, чтобы починить вашу «Волгу»?

И мы снова оба молчим.

Потому что слова не нужны. Потому что без них все понятно. Починить «Волгу» для него – это дать и себе возможность жить дальше.

– Хочу, – соглашается он, наконец.

– Хорошо, – улыбаюсь ему, хотя он не видит. – Я найду хорошего мастера. Самого лучшего. Я его точно найду.

У меня странные чувства после этого разговора. Да, я знала, что Григорий Романович ко мне относится хорошо. Но чтобы вот так…

Мы с ним как будто расставили точки там, где не сделали этого с его сыном. От этого и грустно, и, как ни странно, легко.

Помня об обещании, я начинаю искать в телефоне контакты знакомых автомехаников, но понимаю, что нет. К сожалению, с такой работой им точно не справиться. Нужен кто-то, кто видит душу в машинах.

Помнится, были у меня контакты одного мастера где-то в старых блокнотах…

Я иду в комнату, начинаю перебирать свои вещи. И увлекаюсь так, что теряю счет времени. А понимаю это, когда шея затекает, я поднимаю голову и, бросив взгляд в окно, вижу, как там опускаются мягкие тени.

– Ох, ничего себе… – удивляюсь я.

Услышав тихий смешок за спиной, поворачиваю голову и понимаю, что именно меня вернуло в реальность. Не боль в шее, нет. Она легкая, почти незаметная. Скорее всего, я так просидела уже не один час и успела привыкнуть.

Марк.

Он стоит в дверях и спокойно наблюдает за мной. А я среди груды вещей, посреди комнаты. Вроде бы хотела все разложить, а в итоге устроила настоящий бардак.

– Помочь?

Прямой вопрос, как и взгляд. Хочу ли я впускать его в свое прошлое? Готова к этому? Иногда впустить в прошлое куда сложнее, чем в настоящее.

– Помоги, – соглашаюсь я и чуть двигаюсь в сторону. – Только подтяни сюда, пожалуйста, вот те две коробки.

Он переставляет ко мне две пустые коробки. А потом садится рядом со мной. Как и я – просто на пол.

И вот это зрелище.

Марк Корвин. В дорогих брюках и кашемировом свитере. На полу. Среди пыльных коробок и стопок старых журналов. Ноги вытянуты, спина прислонена к стене. Рукава свитера закатаны до локтей – я вижу его предплечья, жилистые, сильные. Те самые руки, которые этой ночью...

Отвожу взгляд.

Но он ловит. Конечно, ловит. Уголок губ дергается – едва заметно, но я вижу.

– Что? – спрашивает спокойно.

– Ничего. Просто... – я пожимаю плечами. – Непривычно тебя таким видеть. На полу. Среди хлама.

– Это не хлам, – он обводит взглядом комнату. – Это твоя жизнь.

Просто. Без пафоса. Как констатация факта.

И от этих слов что-то внутри сжимается. Тепло и больно одновременно.

– С чего начнем? – спрашивает он, будто не заметил, как я на секунду потерялась.

– Давай с этой стопочки…

Дело наконец-то сдвигается. Хотя время от времени мы отвлекаемся, и я рассказываю Марку о какой-то вещице, которая кажется ему любопытной. А заодно и о кусочке своей жизни, потому что все эти вещи хранят те или иные воспоминания.

Он слушает. Внимательно, не перебивая. Иногда задает вопросы – короткие, точные. Иногда просто кивает. И мне странно хорошо рядом с ним. Странно легко. Как будто мы делали это сотню раз. Как будто так и должно быть – он и я, на полу, среди обломков моего прошлого.

Взгляд снова цепляется за него. За то, как он держит в руках старую шкатулку – осторожно, будто она драгоценная. А там всего-то монетки и значки, которые я собирала в детстве. За то, как падает свет на его скулы. За легкую седину на висках, которая ему даже идет.

Рука ныряет в очередную коробку – и пальцы натыкаются на что-то гладкое, прохладное. Вытаскиваю.

Погремушка. Серебряная, старинная, с мишкой на ручке. Тоня подарила, когда мы с Романом только поженились. «На будущее, – сказала она тогда, смеясь. – Я знаю, ты любишь такие вещи».

Будущее так и не наступило.

Я замираю. В груди что-то сжимается – знакомо, привычно. Эту боль я давно научилась прятать. Но сейчас, после разговора с Григорием Романовичем, после его слов про внуков...

Пальцы сжимают погремушку сильнее. Я снова лезу в коробку и достаю детский комбинезончик. Да, это тоже подарок.

Поднимаю взгляд на Марка.

Он смотрит. Спокойно. Внимательно.

Сказать ему? Сейчас?

Мы знакомы не так давно. У нас была одна ночь. Одна. И я понятия не имею, что будет дальше. Есть ли вообще это «дальше». Говорить ему о своей проблеме – это как... как расписываться в том, что я строю планы. Далеко идущие планы. На него. На нас.

А вдруг он...

– Детские вещи? – спрашивает он ровно.

Киваю молча.

– В коробку «раздать»?

Снова киваю.

Он берет комбинезончик из моих рук – легко, без лишних слов. И говорит, как бы между прочим, убирая его в коробку:

– Правильно. Для ребенка лучше все новое.

Я передаю ему погремушку.

Его пальцы – длинные, уверенные – касаются серебра осторожно. Как будто понимают, что это не просто вещь. Как будто чувствуют, сколько в ней боли и как часто я держала ее в руках, когда мечтала о чуде.

– А вот это можно оставить, – говорит неожиданно он. – Красиво. Тепло.

Марк не смотрит на меня. Просто продолжает разбирать вещи. Как будто ничего не сказал. Как будто это неважно.

Но я слышу.

И он знает, что я слышу.

Молчу. Не говорю ничего.

Просто киваю.

Тепло.

Да, мне тепло.

Вот так, на полу – мне тепло.

Улыбаюсь, поймав себя на этих мыслях и тянусь к следующей стопке.

К вечеру перед нами выстраивается шеренга коробок. Пять штук. Аккуратных, подписанных моим почерком.

«Роману» – это отправлю. Его книги, его вещи, его мелочи, которые он забыл или не захотел забрать.

«Домой» – это заберу с собой. Фотографии родителей, пара блокнотов, шарф, который связала бабушка.

«Раздать» – это отдам. Кому-нибудь, кому пригодится. Вещи не должны пылиться в углу, если могут кого-то согреть.

Марк помогает мне накрыть коробки старым пледом – тем самым, клетчатым, в котором я любила кутаться холодными вечерами. Мы ставим их у стены. Ровно. Аккуратно. Как будто укладываем спать что-то хрупкое.

– Ну что, все? – спрашивает он, осматривая наши труды.

– Все, – подтверждаю я и, закрывая дверь в комнату, бросаю взгляд на коробки, в которых рассортирована часть моей жизни. Бережно. Осторожно. С прощальным теплом.

Десять лет нельзя просто выбросить. Но их можно накрыть теплым пледом. И чуть отодвинуть.

Глава 41

Четыре месяца спустя

– Так-так-так, я правильно понимаю – ты хотела уехать молча, не повидавшись?

Оторвавшись от телефона, где я сосредоточенно слежу за полетом одного рейса, я поворачиваю голову и вижу у своей машины Тоню. Она стоит, уперев руки в бока и строго качает головой, показывая, что этого она мне никогда не простит! Может, и не простит – дождик вон моросит, а она без куртки выбежала. Так ей не терпелось меня отругать!

Девочка-официантка из ее ресторана скромно переминается с ноги на ногу у нее за спиной, не зная, что делать.

Убрав телефон, я выхожу из машины. Быстро открываю багажник, куда девочка тут же сгружает пакеты с моим заказом. Несмотря на сопротивление, вручаю чаевые и, покаянно вздохнув, подхожу к Тоне.

– Привет, – улыбаюсь ей.

Не помогает. Взгляд строгий, нос кверху – еще чуть-чуть, и облака им проткнет. А нам это не надо, и так погода вот портится. Нам дождик не нужен. Понятно, что апрель – месяц капризный, но денек можно и потерпеть.

– Прости, – опускаю голову, признавая свою вину полностью и безоговорочно. – Просто я на пару минут и не хотела тебя зря отвлекать.

– А может, мне этих минуток как раз не хватает? – продолжает она кукситься. – А может, я только этими минутками и живу? На встречу тебя сейчас пробуй выманить!

– Да прям? – я удивленно приподнимаю брови. – А на прошлых выходных? По-моему, мы неплохо посидели на шашлыках? Душевно, нет?

– Это тебя шашлыки выманили. А как шашлыков не предвидится – так ты меня и видеть не хочешь!

– Да, – соглашаюсь с широченной улыбкой. – Я очень падка на вкусное мясо. Я еще на общение с твоим Матвеем. Ну сама понимаешь, к Матвеям у меня особое отношение. Не смогла устоять. Ну еще, конечно, мне нравится, как радушно меня встречает Артем. Как я могу устоять? А так да, больше причин для приезда и не было. Совсем-совсем не было, да? Ни одной причины. Той, ради которой я встала рано, выехала за город, промучившись в пробках, а потом полночи болтала с бокалом вина…

Тоня неопределенно пожимает плечами. С одной стороны, такой повод для легкой обиды, что нельзя упускать. А с другой – я так душевно рассказываю, что наши прошлые посиделки будто снова перед глазами.

Хорошо тогда отдохнули, что и сказать. Мальчишки – ее муж и сын – уже спать ушли, а мы все сидели, сидели…

Нам и с погодой тогда повезло, конец марта баловал солнышком и теплом. Да и соскучились друг по другу, если уж совсем откровенно.

Я не знала, как будут складываться наши с ней отношения после моего развода с Романом. Была готова к тому, что никак. Но рада, что ошибалась.

Тоня ворвалась в мою жизнь, едва я вернулась с дачи, еще тогда, в декабре. Сказала, что собиралась уже ехать ко мне, потому что дозвониться до меня нереально, да и вообще по телефону – не так.

– Хорошо, что не приехала, – ответила я. – У нас все, кто приезжал, проходили испытание снегом. А потом спина… а потом змеиная мазь закончилась, а потом…

А потом мы просто обнялись.

Потому что она понимала, что мне тяжело. Несмотря на браваду, на то, что я не хотела обсуждать бывшего мужа. Понимала и просто хотела меня поддержать. Даже не зная, почему мы расстались.

Об этом по-прежнему знает только два человека – я и Марк. Нет, если уж совсем точно, четыре – я, Марк, Роман и, скорее всего, его девочка Катя.

И хватит.

Есть личное, которому лучше таким и остаться.

Нет, потом Тоня узнала, что у моего бывшего мужа появилась другая. И все. Без подробностей, о которых я сама не хотела бы вспоминать. Вычеркнула их. Стерла из памяти. Потому что… потому что их просто не могло быть со мной никогда…

Получилось не сразу, конечно. Тем более что они долго возвращались ко мне ночью, во снах. В разных вариациях. Иногда даже хуже, чем было в реальности. Но я научилась их игнорировать. Не кормить своими эмоциями. А голодные кошмары умирают быстрее.

Умерли.

Не было.

У каждого теперь своя жизнь.

Рома – хороший крестный для маленького Матвея: и звонит ему, и постоянно присылает подарки. Я знаю, что он поддерживает контакт с Артемом и Тоней. Но тут уже я против деталей.

У него все хорошо – и прекрасно.

Самое удивительное в этом всем, что Тоня и Артем не захотели терять контакт и со мной. Несмотря на то, что они узнали про Марка. Вернее, я им сказала. Но знакомить – еще не знакомила.

Поначалу я и сама не знала, как у нас с ним сложится дальше. Да и сложится ли вообще. Потом мне казалось, что они к этому еще не готовы. К тому же, Марк часто и подолгу улетал по работе. В общем, они знали, что он есть, и пока все.

– Ой… – я бросаю взгляд на часы: время-то поджимает. Смотрю на подругу: – У меня правда только пара минут. Потратишь их на обиду или все же обнимемся?

Тоня досадливо цокает языком. Вроде бы и согласна. Но как же принципы? Тогда я улыбаюсь и призывно раскрываю объятия, чтобы не оставить для ее мнимой обиды ни единого шанса.

– Лиза… – пыхтит она, порывисто обнимая меня. – Ты – самый жесткий манипулятор, которого я знаю!

– Тогда тебе повезло! – смеюсь я.

Она отстраняется. С улыбкой смотрит на меня какое-то время, а потом уже совершенно серьезно соглашается:

– Повезло – не то слово.

И хотя солнца нет, на душе становится очень тепло. Аж чуть-чуть подпекает. Хорошо. Хорошо, что у меня оказалось больше близких людей, чем я ожидала. Может, потому, что я им это позволила.

Мои родители – это понятно. Но еще Славик и девчонки из салона, и Тоня с Артемом. И маленький Матвей, который мне всегда искренне радуется. И Марк, и его младший брат, и Егор. И даже Антон, наш консьерж. От него тоже тепло – то чая вместе попьем, то поболтаем иногда ни о чем. А еще Григорий Романович, с которым, несмотря на мои подозрения, мы не прекратили общение.

– Прости, я правда спешу… – я снова бросаю взгляд на часы. – Просто Марк скоро прилетает, а я ничего не успела. Ни приготовить – вот хорошо, что твой ресторан выручает. Ни цветы полить. Замоталась на работе.

– Ладно, беги-беги, отпускаю, – улыбается подруга.

– Спасибо! Да и дождик усиливается – тебе тоже лучше под навес! Прощаешь, да?

– Ты не Лиза. Ты – лиса! – смеется она. – Все, беги, прощаю тебя.

Чмокнув ее в щеку, я сажусь в машину, прокручиваю ключ и вдруг слышу стук в окошко.

Опустив его, вопросительно смотрю на Тоню.

– Знаешь, – она склоняется, рассматривает меня пару секунд и говорит: – я рада, что ты снова счастлива. Тебе очень к лицу быть влюбленной. Когда будешь готова, я с удовольствием познакомлюсь с ним.

Сердце реагирует странно. Не то пропускает удар, не то добавляет лишний. Я не разбираюсь в таких вещах. Разучилась.

– Что? Да я не… – машинально отнекиваюсь, а потом просто киваю. – Поняла. Хорошо.

И уезжаю.

Ну потому что время. Время меня поджимает. Буквально наступает на пятки – некогда тут про чувства.

Хотя еду и не перестаю удивляться: с чего она взяла, что я влюблена? Я никогда такого не говорила.

Влюбленность – это когда не можешь дышать без человека. Когда считаешь минуты до встречи. Когда...

Так, стоп. Что там с рейсом?

Я бросаю взгляд на экран телефона и расслабленно выдыхаю.

Слава Богу, все в порядке.

Нет, ну придумала же такое! Мы с Марком встречаемся – да, но…

Мы даже живем порознь, каждый на своей территории. Я у себя. Он – то у себя, то в Дубае. Это комфортно. А чувства, любовь… нет, нет, это все сложно, к такому я не готова. Да и он тоже.

С чего она взяла в самом деле?

От таких мыслей у меня что-то даже испарина на лбу проступает. И я на всякий случай бросаю взгляд на небо – а вдруг там давно солнышко, а я не заметила?

Нет. Дождь, и даже усиливается. Так, надо перестать маяться ерундой и добавить газку, не хочется мокнуть: а то я в вельветовом пиджаке.

Нет, ну с чего она это взяла, а?

У нас взрослые отношения без обязательств. Нам так удобно. Какие там чувства? Нет, симпатия есть, безусловно, но…

Отогнать эти мысли удается с огромным трудом. Да и то потому, что времени действительно нет. Я только и успеваю, что быстро вбежать в квартиру Марка, полить цветы и подогреть все, что нужно. Вернется же голодный, не ест в самолетах.

Я сначала об этом не знала. А как-то задержалась перед его возвращением, от нечего делать кое-что приготовила. Так, на скорую руку. А он все умял. Как по мне, получилось слегка пересолено, говорю же, на скорую руку, видимо, о чем-то задумалась, вот и… И все равно он все съел. Еще и хвалил.

Тогда-то я и взяла себе за правило всегда его встречать после перелетов. Не предупреждая, что приду. И он знает, что я его жду. Может, поэтому так быстро и доезжает всегда из аэропорта.

Поймав себя на этой мысли, мчусь к телефону и срочно пишу сообщение. Аж пальцы слегка дрожат – так тороплюсь не успеть:

«Не гони! Пожалуйста, не гони, на улице дождь!!!»

Сбрасываю сообщение и тут совершенно не вовремя всплывает одна нехорошая ассоциация, связанная с таким диким количеством восклицательных знаков. Но мне плевать, как это выглядит. Главное, чтобы он меня правильно понял.

Мучительно жду пару долгих секунд, пока не приходит ответ:

«Не волнуйся. Я слишком хочу тебя увидеть, чтобы так рисковать»

Фух! Ну вот, теперь облегченно выдыхаю и успокаиваюсь. Знаки… какое значение имеют знаки, когда тут вопрос буквально жизни и смерти?

В памяти снова мелькают сообщения Кати, которые она мне написывала. Про то, чтобы я отпустила Романа, про то, что они хотят быть вместе, а я им мешаю…

И я впервые думаю: а вдруг для нее это тоже был вопрос жизни и смерти?

Качнув головой, отгоняю от себя эти мысли. Это что сейчас было? Это что, я была в шаге от того, чтобы ее пожалеть?

Что-то я сегодня вообще не о том думаю. И не тем занимаюсь. Пойду-ка расставлю пока посуду. Ту самую, из набора Снежной Королевы, которая до сих пор у меня вызывает трепет. И которую я думаю однажды у Марка на что-нибудь обменять. Ну всучить ему что-нибудь из своей коллекции.

Промахнулась я тогда со старинными часами. Сейчас бы как раз сторговались. А так он часы восстановил, цепочку заказал – загляденье просто. И носит. Меня удивляет и восхищает в нем эта особенность – он не хранит, не трясется над ценными вещами, которые порой стоят целое состояние. Если он оставляет их себе, он ими пользуется.

У меня в этом вопросе другая стратегия. И пусть он над этим временами посмеивается, еще посмотрим, кто выиграет на долгом забеге.

Звук ключа в замке заставляет мое сердце подпрыгнуть. Какое-то оно неспокойное, как будто я уже мчусь на скорости.

Я откладываю полотенце, которым протирала посуду. Прислушиваюсь. Шаги в коридоре – уверенные, знакомые.

Тут же хватаю полотенце обратно. Зачем – сама не знаю. Просто нужно чем-то занять руки. Чтобы не выглядеть так, будто стояла и ждала. Хотя именно это я и делала.

Он появляется в дверях кухни – и я застываю. Как домработница, которую застукали на горячем. С полотенцем наперевес. С приоткрытым ртом. Со взглядом, который жадно скользит по нему, впитывая каждую деталь.

Лицо чуть усталое – перелет все-таки долгий. Скулы резче, чем обычно, тени под глазами. Но взгляд – живой, теплый. Серые глаза находят мои и держат. Не отпускают.

Черная куртка – расстегнутая, с каплями дождя на плечах. Под ней черный свитер, тот самый, мягкий, который я ему подарила на Новый год. Наверное, даже слишком теплый на такую погоду. В волосах – мелкие капли воды, как россыпь крошечных бриллиантов.

Быстро приехал. Торопился. Ко мне.

Это и приятно, и злит. Я же просила. Ну просила же быть осторожней!

Я хмурюсь – пусть видит, что я это не одобряю. Но злиться по-настоящему не получается. Во-первых, потому что я соскучилась и слишком рада его видеть. Его не было больше недели. Во-вторых, потому, что он улыбается. Едва заметно, но я вижу эту улыбку. А в-третьих, потому что в руках у него огромный бумажный пакет, и я знаю, что там.

Даже если бы не видела, все равно угадала бы. Но тут и подсказка имеется – из пакета выглядывают апельсины: крупные, яркие, будто маленькие солнца. И я знаю, что там еще манго. Хотя их не видно. Просто – знаю. Потому что он помнит, что я их люблю, и всегда их привозит.

Стою, кручу это жалкое полотенце, а потом вспоминаю про домработницу и поспешно отбрасываю его. Сердито дую на челку, которая лезет в глаза. А Марк улыбается. Той самой улыбкой – одним уголком губ.

– Заждалась?

Хороший вопрос. Прямой.

И я тоже наконец-то ему улыбаюсь. Открыто. Прямо. Без игр.

– У тебя в руках такой бонус, и ты еще спрашиваешь? – удивляюсь я.

А потом просто подхожу и обнимаю его.

Он пахнет дождем, самолетом и чем-то своим – тем самым, от чего внутри все замирает. Его свободная рука ложится мне на спину. Притягивает ближе. Вторая все еще держит пакет с фруктами, и мне почему-то смешно от этой картины.

Стоим так.

Молчим.

И мне хорошо.

Так хорошо, что даже не хочется отлипать. Но голодный же.

– Раздевайся, переодевайся и буду тебя кормить, – предлагаю я. – Хочешь же?

– Угу. Хороший план, – соглашается он. – Позволишь внести одну правку?

– Какую?

Я заинтересованно поднимаю голову.

Он смотрит на мои губы. Долго. Не торопясь. Как будто у него в запасе вечность.

Его рука поднимается – медленно, как во сне – и убирает ту самую челку, которую я только что сердито сдувала.

Пальцы касаются виска, скользят вниз, к скуле. Задерживаются там. Большой палец едва ощутимо проводит по моей щеке.

Я не дышу.

Кажется, даже сердце забывает биться. Намаялось, угомонилось. Притихло от этой нежности.

– Сначала, – говорит он тихо, и его низкий, чуть хриплый голос вибрирует где-то у меня внутри, – я хочу поцелуй. Ты не против этой поправки?

– Для обладателя такого мощного бонуса, – я киваю на фрукты, – ты слишком уж нерешительный.

– Думаешь?

– Угу.

Его глаза темнеют. Улыбка никуда не девается, но в ней появляется что-то еще. Что-то хищное. Опасное. От чего по спине бегут мурашки – и совсем не от холода или страха, а от затаенного предвкушения.

– Пожалуй, ты права, номер два. Тут я с тобой соглашусь.

Он наконец ставит пакет на пол. Медленно. Не отрывая от меня взгляда. И теперь обе его руки свободны.

– Пожалуй, одного поцелуя мне мало.

Глава 42

Эти слова как сладкий нектар разливаются по моим венам. Я открываю рот, чтобы что-то сказать – что-то непринужденное легкое, но не успеваю.

Его ладони обхватывают мое лицо. Большие пальцы скользят по скулам, и я невольно прикрываю глаза.

– Посмотри на меня, – просит он тихо.

Открываю.

И тону.

Его взгляд – такой близкий, такой голодный – держит меня крепче любых рук. В нем все: и усталость после перелета, и нетерпение, и что-то глубокое, тяжелое, о чем проще не думать.

Он наклоняется. Медленно. Так медленно, что я успеваю почувствовать его дыхание на своих губах.

Теплое. Рваное. Он тоже волнуется – и от этого что-то внутри меня сжимается. Сладко. Больно. Правильно.

Первое касание – легкое. Почти невесомое. Проба. Вопрос.

Я отвечаю – подаюсь ближе, и этого ему достаточно.

Второй поцелуй – глубже. Жарче. Его пальцы зарываются в мои волосы, притягивают ближе, и я цепляюсь за его свитер, потому что колени вдруг становятся ненадежными. А хороший я подарила свитер, прочный, тяну, а ему хоть бы что…

Это последняя связная мысль, потому что потом Марк целует меня так, будто неделя без меня была годом. Будто думал об этом всю дорогу. Будто я – единственное, чего ему не хватало.

И я целую его так же. Потому что это меня подкупает. Так что будем считать, что я подкупная женщина. Мне все равно, если честно.

Мне сейчас все равно…

Его дыхание… его губы… это единственное, что в данный момент волнует меня.

Близко…

Мы так близко друг к другу, что ближе уже не бывает, но все равно этого будто мало, и хочется вжаться в него, влиться в него, впаять себя в его кожу. Быть может, так огонь, который во мне разгорается, станет чуть меньше и будет попроще дышать.

Поцелуи.

Всего лишь поцелуи, а мы оба дышим так, будто мчимся на изнурительном марафоне. И оба не в силах прерваться, остановиться, дать себе передышку.

Да, неделя – так долго…

Оказывается, это так долго, потому что мы не можем насытиться. Это не поцелуи, а жажда. А с ней никто не в силах бороться.

Вот и я не могу.

Глажу его лицо с легкой щетиной, которая даже не колет, а лишь добавляет слегка остроты. Зарываюсь пальцами в его волосы. Вдыхаю его запах, когда удается глотнуть кислорода. Дышу ему в рот. А сердце стучит так отчаянно, как будто хочет выпрыгнуть и поменяться местами – с его.

Заметит ли кто-то подмену? Вряд ли, потому что оно сейчас так же взволновано, бьется мне прямо в ладони. Неистово. Бешено. Как будто тоже здоровается, как будто тоже соскучилось…

Когда он наконец отстраняется – лоб ко лбу, дыхание к дыханию – я не сразу могу открыть глаза.

Тишина наполняется ударами наших сердец, которые потихонечку успокаиваются.

С трудом отрываю себя от Марка. Сам же не вспомнит. Подхватываю с пола пакет и переношу на столешницу.

– Какие красивые, – восхищаюсь я, начав доставать фрукты.

Нет, ну правда один лучше другого. У нас тоже продаются, конечно, но это не то. Даже если бы наши были вкуснее.

У него много работы. Много встреч, много вопросов, которые нужно решить в каждый приезд. И все равно он не забывает и находит время, чтобы купить их.

Обернувшись, вижу, что он так и стоит в дверях. Прислонившись к косяку, наблюдает, как я бережно перебираю фрукты.

– Спасибо за подарок! – благодарю его от души.

Он усмехается. А потом будто вспоминает о чем-то.

– Подарок у меня для тебя другой. Вернее, не подарок, а скорее необходимость. – Он задумчиво хмурится. – Нет, скорее это мелочь.

– Какая презентация! Прямо хочется на это взглянуть!

Он снова усмехается и выходит в коридор. Мне ужасно любопытно, что же это, и я уже хочу пойти следом за ним. А то мнется, меняет решение, еще подумает, что мне не понравится и не покажет. Но меня отвлекает звонок мобильного.

Досадливо вздохнув, иду к подоконнику, где лежит мой мобильный. Хм, незнакомый номер. Вот так и думала, что какой-то спам! Всегда так. Бежишь к телефону или долго ищешь его в сумочке, а там такой трюк.

– Да? – отвечаю не очень-то дружелюбно, а сама нетерпеливо посматриваю в сторону двери.

Я настраиваюсь тут же сбросить звонок, но застываю, когда неожиданно слышу:

– Ненавижу! Если бы ты знала, как я тебя ненавижу!.. Даже после всего он… Даже сейчас он…

И плач.

Надрывный.

До жути.

Который обрывает ее несвязную речь.

Оторопь длится недолго – всего пару мгновений, пока в мое сознание не пропихивается узнавание. Это девочка Катя.

Нереально. Не может быть. Но это она. Я ее больше ни с кем не перепутаю.

К горлу подкатывает тошнота. Пальцы с силой сжимают телефон, потому что кажется, что он может выскользнуть.

Плачет.

Я слышу, как она плачет, но жалости нет. Ничего нет. Только усиливается тошнота. И просыпается злость. Тихая, холодная. Та, которую я думала, что похоронила вместе с воспоминаниями о ней.

– Ты… – снова невнятное бормотание через всхлип. – Это все ты… не оставляешь в покое…

Ах, это я? Не знаю в чем, но снова я виновата?

– Бедная девочка Катя, – говорю я. – Чем ты опять недовольна? Разве я не сделала все, чтобы ты была счастлива?.. А что насчет того, что тебе неспокойно… Может быть, это не я? Просто твоя совесть проснулась?

Она оторопело замолкает, даже всхлипывать забывает, и я сбрасываю звонок. А потом делаю так, как учил меня бывший муж – блокирую этот номер без малейших раздумий.

Это я после развода сняла блок на незнакомые номера. Просто думала, что таких звонков можно больше не ждать. Никогда не говори никогда.

Стою. Смотрю на темный экран. Жду – сама не знаю чего. Может, что она перезвонит с другого номера. Может, что внутри что-то шевельнется.

Ничего.

Пусто.

Я будто просто закрыла дверь, в которую стучался сквозняк.

И это, наверное, правильно. Она забрала у меня достаточно. Больше не получит.

– Важный звонок? – уточняет Марк, возвращаясь на кухню.

Я качаю головой:

– Нет. Спам.

Он смотрит на меня – внимательно, цепко. Видит, наверное, что что-то не так. Взгляд скользит по моему лицу, задерживается на губах, которые я сжала чуть крепче обычного.

Но не спрашивает. Просто стоит и ждет. Дает мне время. Дает мне право не объяснять.

И я благодарна ему за это. За то, что он не лезет. За то, что доверяет. За то, что рядом, но не давит.

И за то, что видит и понимает по глазам, что я не вру. Это неважный звонок. В моей нынешней жизни это действительно спам.

Убрав телефон, я отталкиваюсь от столешницы и заинтересованно пытаюсь заглянуть ему за спину. Потому что в руках подарка не видно.

Он усмехается, видя мое нетерпение. Ну что ж, раз это не скрыть… Иду к нему. С каждым шагом Катин звонок отступает все дальше. Как будто я иду не к Марку, а от нее. От прошлого. От всего, что пыталось меня догнать и утащить обратно.

В шаге от Марка останавливаюсь, потому что в эту минуту он, чуть склонившись, достает подарок, который прислонил к стене.

И я вижу зонт.

Это зонт.

– Я же говорил: это мелочь… – доносится его голос словно немного издалека.

Я молча протягиваю руку, чтобы забрать свой подарок.

И замираю.

Черный. Да, черный – любимый цвет Марка. Но это единственное, что в нем «его». Все остальное – мое. Для меня.

Трость – изящная, тонкая, усыпана камнями Сваровски. Они переливаются в свете кухонной лампы, бросают на стены крошечные радуги. Я провожу по ним пальцами – холодные, гладкие, идеально ограненные.

Но это еще не все.

Купол…

Я поднимаю зонт выше, разглядываю ткань. Черный шелк – матовый, глубокий, как ночное небо. А по нему – россыпь желтых камней. Не хаотично, нет. Они выложены узором. И очень похожи на дольки.

Апельсиновые дольки.

Яркие, солнечные, живые – на черном фоне они горят, как маленькие кусочки лета. Как улыбка посреди ночи. Как все то, что я люблю, – собранное в одном.

У меня перехватывает дыхание.

Пальцы сжимают трость – крепко, до побелевших костяшек. Потому что если отпущу – упаду. Или расплачусь. Или и то, и другое.

– Лиза?

Его голос – встревоженный, осторожный. Он не понимает. Думает, что что-то не так.

Я поднимаю на него глаза. И не могу ничего сказать. Слова застряли где-то между сердцем и горлом, и никак не хотят выбираться наружу.

Желтый зонт.

Тот, который украла Катя – был просто зонтом. Ярким, веселым, любимым. Но просто зонтом.

А этот…

Этот – произведение искусства. Этот – признание. Этот – «я знаю, что ты потеряла, и я хочу вернуть тебе больше».

– Как тебе? – спрашивает Марк тихо.

Я смотрю на него. На его лицо – чуть напряженное, ждущее. На его глаза – в которых сейчас столько всего, что я боюсь туда заглядывать слишком глубоко.

– Это не мелочь, – говорю я наконец. Голос хриплый, незнакомый. – Это как раз то, что надо. То, о чем я мечтала.

Он выдыхает. Еле заметно, но я вижу – плечи расслабляются, уголок губ дергается вверх.

– Правда?

Вместо ответа я делаю шаг ближе. Еще один. Пока не упираюсь в его грудь.

– Правда, – шепчу я.

Обнимаю его и нажимаю на кнопку.

Зонт раскрывается – с тихим шелестом, как крылья. А черный купол с золотыми дольками накрывает нас обоих, отрезая от всего мира.

Глава 43

Я просыпаюсь под тихий стук клавиш ноутбука, но не спешу открывать глаза. Просто лежу и слушаю это утро.

Марк работает. Он всегда очень много работает. Теперь, наверное, даже больше, чем раньше, потому что в его владении еще и «Вертикаль». Я знаю, что ему удобней работать в своей комнате-кабинете – там все под рукой, там тишина, там он может полностью погрузиться в цифры и графики. Но он вернулся только вчера и хочет провести со мной больше времени. Пусть даже так. Когда я сплю, а он рядом.

Мне этого достаточно. Мне этого так много, что иногда даже страшно.

Я знаю, что сейчас он сидит за столом, который стоит у окна, в паре метров от кровати. Сосредоточенно смотрит в ноутбук. И хмурится. Точно хмурится – это становится понятно, когда после непродолжительной паузы он начинает печатать быстрее. Резче. Так он делает, когда что-то идет не так, как он запланировал.

Дверь на балкон открыта на проветривание – я слышу шорох лавандовой шторы и негромкую трель птиц, радующихся весне, несмотря на погоду. Погода для счастья вообще не имеет значения, хотя на улице дождь. Он будто крадется, негромко отстукивает по подоконнику, ластится в окна и просится внутрь – туда, где тепло. Как я его понимаю…

Мне так спокойно, так уютно, что совсем не хочется открывать глаза. Не хочется просыпаться. Не хочется отпускать это ощущение – легкое, хрупкое, слишком ранимое.

Подгибаю ноги и подтягиваю вверх одеяло. Кутаюсь в него, как в кокон. Хорошо. Вот так совсем хорошо. Тело еще помнит вчерашнюю ночь – приятная истома в мышцах, тепло, разлитое под кожей. Я улыбаюсь, не открывая глаз.

Но через пару секунд слышу, как осторожно закрывается балконная дверь – и в знак протеста распахиваю ресницы.

Мой взгляд тут же находит его.

Марк стоит у окна. Уже в строгих брюках, но в черной рубашке с закатанными до локтей рукавами. Еще не застегнутой до конца – верхние пуговицы расстегнуты, и я вижу ключицы, тень ямки между ними.

Но не это заставляет меня задержать дыхание.

Его руки.

Предплечья – жилистые, сильные, с проступающими венами. Те самые руки, которые этой ночью умело доводили меня до сумасшествия. Которые держали, направляли, не отпускали. Которые, кажется, знают меня лучше, чем я сама.

– Разбудил? – спрашивает Марк тихо.

Качаю головой. С трудом отрываю взгляд от его рук и поднимаю выше – к лицу. Он чуть улыбается. Знает, о чем я думаю. Конечно, знает.

И тут раздается звонок.

Марк бросает взгляд на экран телефона. Улыбка исчезает. Лицо становится другим – жестким, закрытым. Он подносит телефон к уху.

– Да?

Голос тоже меняется – становится сухим. Ни капли той мягкости, которая была секунду назад.

Он слушает. Молча. Только желвак дергается на скуле.

– Так разберись с этим, – роняет он холодно, прерывая быструю речь собеседника. – Этот вопрос нужно было решить несколько дней назад, но ты был занят тем, чтобы искать возможность, как мне дозвониться.

Пауза.

– Именно так. Жду отчет к вечеру.

Он сбрасывает звонок и на мгновение замирает, глядя в окно. Плечи напряжены. Челюсть сжата.

Я смотрю на него и поражаюсь. Да, я видела его таким не раз, но меня все еще удивляет, как он может быть таким со мной – мягким, нежным и терпеливым. И одновременно жестким и даже холодным с другими.

Хотя, если уж совсем откровенно, я всегда это знала. Чувствовала. С первого взгляда. Еще тогда, на аукционе, когда наткнулась на его стальной взгляд, я понимала, что это человек, с которым не стоит шутить.

Но я все же рискнула.

Марк поворачивается ко мне. Взгляд смягчается, плечи расслабляются.

– Что тебя так развеселило?

– Да так, просто вспомнила кое-что, – невинно пожимаю плечами.

– Видимо, что-то приятное.

– Как сказать…

Ну и правда, не могу же я сказать, что мне было приятно, когда он буквально из-под носа перехватил у меня чашу монаха. Но перестать улыбаться все равно не могу.

– Так. Ладно, – он прищуривается, пытаясь угадать причину моего веселья, но я качаю головой. – Ну что ж, пусть так. Так даже лучше. Не буду переживать, что, если бы не я, ты могла бы еще немного поспать.

Я опять улыбаюсь. Сажусь на кровати, подтянув одеяло к груди.

– Мне нравится просыпаться.

Он подходит ближе. Садится на край кровати. Его рука на доли секунды застывает в миллиметрах от моего лица, а потом касается кожи. Да, он все еще так делает. Будто ему нужно получить разрешение на то, чтобы прикоснуться ко мне.

И он его получает. В моем выдохе, в моем взгляде.

Его пальцы неспешно скользят по моей скуле, убирают прядь волос за ухо. А потом он наклоняется и легонько целует меня в губы. Нежно. Невесомо. Как будто боится спугнуть. Или разбудить меня окончательно.

Я вдыхаю его запах – кофе, свежесть после душа и ветер, горный, порывистый ветер. Это его собственный запах, я теперь знаю.

– Да… – шепчу ему в губы. – Особенно мне нравится просыпаться вот так…

Он улыбается. Хочет что-то сказать – и снова звонок.

Марк на секунду закрывает глаза. Выдыхает. Потом встает, бросает на меня извиняющийся взгляд и выходит из комнаты, уже отвечая:

– Да, слушаю.

Я откидываюсь на подушку и смотрю в потолок. Улыбаюсь. Опять улыбаюсь. Потому что утро и правда чудесное.

Полежав еще минуту, я заставляю себя встать. Быстро убираю постель. Да, у него есть домработница. Но мне неловко оставлять кровать такой. Смятые простыни, сбитые подушки… Слишком откровенно. Слишком интимно.

Быстро принимаю горячий душ и так же быстро одеваюсь. Потому что дел еще много, а утро не резиновое.

Как-то Марк уговорил меня оставить здесь пару комплектов одежды. Сказал – никогда не знаешь, что пригодится. Мол, вот кто бы мог подумать, что на даче она может понадобиться? Никто не мог. Только он.

Остаюсь я редко, но сейчас рада, что у него получилось меня убедить. Не люблю ходить в одном и том же два раза. И в одежде Матвея мне тоже не очень понравилось, хотя он и не был против со мной поделиться.

Когда я выхожу на кухню, Марк уже там. Все еще с телефоном у уха. Ходит от окна к столу и обратно – длинные шаги, напряженная спина. Говорит что-то про сроки, про контракты, про то, что он не намерен ждать.

Я не мешаю. Просто ставлю чайник. Достаю заварку. Двигаюсь по кухне тихо и привычно. Хотя, честно говоря, не думала, что смогу привыкнуть к красоте, которая здесь в обиходе.

Будь у меня такие сокровища, я бы над ними тряслась, как Кощей над яйцом. А здесь…

Так, не думать. Лучше просто не думать о настоящей цене этой посуды, иначе блинчики мы будем есть на бумажной салфетке.

И все же я любовно веду пальцем по кромке тарелки. Золотой ободок, кобальтовая сетка – тонкая, идеальная, нанесенная вручную. Такую посуду делали для императорского двора, а теперь из нее буду есть я.

Когда чайник закипает, Марк на секунду отвлекается от разговора и смотрит на меня. Я, улыбаясь, молча показываю на чашу Джамбати, которая стоит на полке. Мол, тебе в этой? Он, не прерывая разговора, качает головой. В глазах пляшут искры.

Я невинно пожимаю плечами: нет – так нет, и достаю те самые фарфоровые чашки, которые до сих пор вызывают у меня трепет.

Осторожно. С ними нужно только осторожно и не дыша.

Не прерывая разговора, Корвин подходит к столу, одной рукой сгребает бесцеремонно чашки и самым варварским образом переносит их на другой стол. И кивает мне – мол, ну все, теперь можешь дышать и продолжать дальше чайную церемонию.

Но не возмутишься же – дела человек делает. Ладно, ладно, молчу. Пока чай заваривается, я разогреваю блинчики из ресторана. Раскладываю на тарелки. Добавляю сметану в маленькую пиалу.

Марк садится за стол, все еще слушая кого-то в трубке. Кивает мне в благодарность. Начинает есть – быстро, на автомате, не отрываясь от разговора. Изредка бросает на меня короткий взгляд.

Да я не против, не против, беседуй. Понимаю же, что чтобы есть из такой посуды, нужно хорошо зарабатывать. Хотя эта моя уступчивость на руку моему конкуренту.

Но я за честные методы, поэтому просто пододвигаю к нему сметану. Он макает блинчик, молча кивает – спасибо.

Мне нравится это. Эта тишина между нами, которая не требует слов. Это понимание, которое не нужно объяснять.

Наконец Марк заканчивает разговор. Кладет телефон на стол. Откидывается на спинку стула и устало трет переносицу.

– Как они узнают, что я вернулся? – вздыхает он. – Каждый раз. Буквально с трапа самолета.

– А ты как думал? Сам Князь Ясное Солнышко возвращается! Конечно, все хотят погреться в лучах твоего тепла и доброты!

Он с усмешкой смотрит на телефон.

– Тепла и доброты, значит? Думаешь, мой собеседник тоже так думает?

– Ну, иногда солнышко припекает – что тут поделать? – я развожу руками. – Если боишься – держись от него в тени. Ну или хотя бы купи панамку.

Он смеется. Громко, открыто. Тем смехом, который я слышу редко, но который ему очень идет. Мне кажется, даже птицы и дождик за окнами стихают, чтобы подслушать.

– А тебе как со мной, Лиза? – спрашивает он вдруг. – Не припекает?

Я смотрю на него. На его лицо – расслабленное, спокойное. На его глаза, в которых сейчас нет ни холода, ни стали. Только тепло. Очень тепло. Тепло так, что внутри что-то сжимается. А еще появляется какое-то странное чувство. Пугающее. Слишком большое для слов.

– Бывает и жарковато, – признаюсь честно. – Но мне это нравится так же, как и пробуждение под клавиши ноутбука.

Он чуть наклоняет голову. Смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать. Но тут мой взгляд падает на часы, и я подскакиваю.

– Ой, мне пора!

Хватаю тарелки, хочу отнести в посудомойку, но Марк перехватывает меня на полпути. Забирает посуду из рук. Разворачивает к двери.

– Иди. Я сам.

– Но…

– Иди, – повторяет он, и мягко, но настойчиво подталкивает меня в сторону коридора.

– Хочешь от меня поскорее избавиться, да? – смеюсь я, уже на ходу.

– Угадала. И чтобы не оставить тебе ни единого шанса вернуться, даже прокачусь с тобой в лифте.

Одеваюсь я быстро. Куртка, ботинки, сумка. Взгляд падает на зонт, прислоненный к стене. Мой зонт. Черный, с апельсиновыми дольками из камней Сваровски. Беру его бережно, как сокровище.

Пока спускаемся в лифте, любуюсь им в зеркале. Он – само совершенство! Вот положу его дома на полочку, буду им любоваться, если вдруг настроение станет не очень. И пылинки сдувать!

Ловлю в зеркале насмешливый взгляд Марка, который видит, как я кручусь, чтобы рассмотреть свое сокровище с разных ракурсов. Усмехается он. И пусть. А я не обращаю внимания. Делаю вид, что не понимаю его. Тем более что в этом волшебном зеркале есть еще на что посмотреть.

Бросаю взгляд на свое отражение.

А спустя секунду с удивлением понимаю, что беззастенчиво рассматриваю Марка у себя за спиной. А он наблюдает за мной. Не знаю почему, но мне вдруг становится чуточку душно. Настолько, что до смерти хочется глотнуть свежего воздуха, а то даже слабость от этой духоты и немного подташнивает.

– Приехали! – восклицаю я, когда двери лифта открываются.

Пожалуй, никогда я так быстро не выскакивала на улицу. Сама себе удивляюсь – с чего вдруг разволновалась? Это ведь было волнение. Потому и стало немного трудно дышать. Чувствую себя каким-то подростком.

Ну заметил он, что я смотрю на него – и что?

Хотя с его стороны это был не взгляд. Вернее, не просто взгляд на меня. Он будто пытался меня прочесть. Заглянуть ко мне в душу. Или… и это пугает сильнее, чем то, как часто он меня считывает… Или он хотел, чтобы я заглянула – в его. А я не уверена, что готова к тому, что там увижу.

– Дождь еще идет, – говорю очевидное и оглядываюсь.

Да, дождь есть. Не сильный, но настойчивый. Я накидываю капюшон. Привычка. Автоматизм.

А потом смотрю на зонт в своей руке. Он слишком красивый. Слишком дорогой. Слишком… мой.

Мне жалко его открывать. Жалко подставлять под дождь, под ветер, под обычную жизнь.

Хотя…

Бросив быстрый взгляд на Марка, я снимаю капюшон и нажимаю на кнопку. А потом, как вчера, раскрываю его над ним и предлагаю:

– Поухаживать за тобой? Проводить тебя до машины?

Усмехнувшись, он берется за ручку моего зонта, намеренно задев мои пальцы своими, и предлагает свой вариант:

– Давай лучше как староверы – ухаживать должен мужчина.

– Староверы – так староверы, – покладисто соглашаюсь я, тихонько радуясь, что мне и зонтик держать не надо, и на голову дождик не капает. – Кто я такая, чтобы обижать таких мудрых людей?

Марк улыбается, и я невольно засматриваюсь на его улыбку. Ну тут можно сказать, что делаю я это из чисто профессионального интереса. Просто улыбка всегда делает его лет на пять-семь моложе, а я все-таки владелец салонов красоты. А еще мне не чуждо прекрасное. Взять хотя бы искусство. Или ямочку у уголка его губ. Она не всегда появляется. Как будто выбирает особенные моменты, в которые хочет показаться.

Значит ли это, что сейчас особый момент?

Мы идем к моей машине. Неспешно. Под одним зонтом. Его плечо касается моего – тепло, спокойно. И дождливый воздух сегодня особенно вкусный – хочется дышать и дышать. Никак не могу надышаться, поэтому мои шаги к машине становятся все мельче и мельче. Но никто и не против. Марк просто подстраивается под мой шаг.

По-моему, нам двоим нравится эта небольшая прогулка. Иду, улыбаюсь своим мыслям, и тут что-то заставляет меня обернуться.

Не звук. Не движение. Что-то другое. Ощущение. Мурашки на затылке. Будто чей-то взгляд – долгий, пристальный – упирается мне между лопаток.

Я непонимающе кручу головой. Сердце вдруг начинает биться чаще. Глупо. Это глупо. Но я ничего не могу с собой поделать.

Парковка. Машины. Мокрый асфальт, блестящий под дождем. Ничего особенного.

Только вдали – уезжающая машина. Черная иномарка. Обычная. Одна из десятков. Я даже марку толком не рассмотрела, да и неважно.

Тут полно машин. Мы на парковке, в конце концов. Но никого, кто бы на нас смотрел. Никого, кто бы…

– Лиза? – голос Марка возвращает меня в реальность. – Все в порядке?

Я моргаю. Смотрю на него.

– Да, – говорю. – Да, все хорошо. Показалось.

– Что именно?

– Да ерунда показалась, – отмахиваюсь. – Показалось, что на меня кто-то смотрит, и все. Не бери в голову.

Он кивает.

Но вместо того, чтобы тоже отмахнуться, смотрит туда, куда смотрела я. Внимательно. Напряженно.

– Так, ладно, мне пора лететь!

Он открывает мне дверь. Ждет, пока я сяду. И только потом наклоняется, целует меня в висок и с усмешкой предупреждает:

– Не летай слишком быстро. Помни – на улице по-прежнему дождь.

Усмехаюсь. Это отсылка к моему вчерашнему сообщению ему. Я помню, как сама за него волновалась, поэтому просто покладисто киваю и медленно-медленно отъезжаю с парковки, чтобы он успокоился.

Так медленно, что успеваю заметить в зеркале заднего вида, как он стоит и смотрит мне вслед.

Не уходит к своей машине. Просто стоит под дождем без зонта и смотрит.

И мне от этого почему-то становится еще тревожнее.

Вру.

Я чувствую, как по спине ползет маленькая змейка непонятного страха. Она холодная. Скользкая. И очень, очень настойчивая.

Глава 44

Волга подъезжает ко двору медленно, величественно – будто королева возвращается в свой замок после долгого изгнания.

Я стою у ворот и смотрю, как она останавливается. Бежевая, с хромированными молдингами, которые умудряются поблескивать даже в такой хмурый день. Мотор урчит мягко, ровно, хотя еще не так давно она кашляла и чихала на все попытки ее оживить.

Григорий Романович глушит двигатель. Но не выходит.

Просто сидит. Дверь распахнута, одна нога на земле, вторая – еще в машине. Руки лежат на руле. Большие, сильные руки, с заметно выступающими венами, с обручальным кольцом, которое он так и не снял.

Я стою и жду. Нервно тру ручку своего зонта. Дождя уже нет, а я все равно с ним стою. Нужно чем-то занять руки, иначе я сойду с ума от этого ожидания. И еще дождь закончился слишком быстро, а я еще не насмотрелась на эту красоту.

Открываю зонт. Закрываю. Снова открываю.

Рядом переминается с ноги на ногу Михал Михалыч. Исподлобья поглядывает то на меня, то на машину. Ну потому что он тоже соучастник, можно сказать. Тоже волнуется в ожидании приговора, хотя виду не подает. Только усы топорщатся чуть больше обычного.

А я волнуюсь так, что как натянутая струна. Спина напряжена до боли – как бы не пришлось просить у соседа змеиной мази, а то завтра не разогнусь.

Григорий Романович сидит неподвижно. Гладит руль – медленно, задумчиво. Кожа скрипит под его пальцами. Он смотрит куда-то вперед, но я знаю: он видит не наш двор. Не забор. Не кусты сирени, которые через пару месяцев зацветут.

Он видит что-то свое. Кого-то своего.

Он слегка поворачивает голову и бросает взгляд на пассажирское сиденье рядом с собой. Пустое. Но для него, наверное, не совсем.

И я вдруг думаю: а правильно ли я сделала? Может, не стоило? Может, лучше было оставить эту машину в гараже? Да, молчаливую, почти мертвую, но не причиняющую боли? Может, я зря вытащила ее в живой мир, зря напомнила ему о той, кого больше нет?

Михал Михалыч откашливается.

– Ну, давай уж, – говорит он негромко, обращаясь к Григорию Романовичу. – Не вели казнить – вели миловать. А то у нас тут Лизавета вся извелась. Еще чуть-чуть – и зонтик сломает.

Я бросаю на соседа укоризненный взгляд, но он только пожимает плечами. Мол, а что? Правду говорю. На всякий случай я перестаю мучить зонтик, он мне слишком дорог, чтобы с ним так быстро проститься.

Григорий Романович вздрагивает, услышав голос. Будто просыпается. Медленно поворачивает голову – сначала смотрит на Михал Михалыча, потом на меня.

И у меня сразу мурашки по коже.

Его взгляд…

В нем столько всего. Столько чувств – глубоких, тяжелых, настоящих. Благодарность. Боль. Нежность. Прощание. И что-то еще – светлое, теплое, как первый луч солнца после долгой зимы.

У меня почему-то слезы в глазах. Сама не знаю почему. Просто вдруг накатило. Меня будто волной накрыли его эмоции. А они – до мурашек, до дрожи, до слез.

Он ничего не говорит. Молча выходит из машины – ловко, грациозно, как хищник. Несмотря на свои пятьдесят пять, двигается он легко и уверенно. Высокий, широкоплечий, с густой проседью в темных волосах. Проседь ему идет – как и морщинки у глаз, которые становятся глубже, когда он улыбается.

Строгий бизнесмен, влиятельный человек – но сейчас в его лице нет ни строгости, ни жесткости. Только что-то… до боли родное.

Он останавливается передо мной. Смотрит сверху вниз. И как будто считывает мои эмоции в ответ. Я это вижу. Чувствую. И оттого слезы сдержать становится еще труднее, чем минуту назад.

– Лиза… – короткий выдох.

Качает головой. Очень знакомо взъерошивает густые волосы. А потом молча обнимает меня. Крепко. По-отечески. Так, как действительно обнимал бы дочь.

– Спасибо тебе, – роняет тихо.

Голос чуть хриплый. Слова короткие. Но больше и не надо. Все сказал взгляд.

Я моргаю, пытаясь прогнать, прогнать эти вредные слезы. Не сейчас. Вот не хочу сейчас. Они точно лишние. Но получается слабо, приходится все равно смахнуть украдкой особо навязчивые.

– Пожалуйста, – шепчу в ответ.

Он отстраняется. Смотрит на меня – внимательно, цепко. Взгляд скользит по лицу, задерживается на глазах, потом опускается ниже.

На мою правую руку.

Я не прячу ее. Да, кольца там уже нет. Но это не секрет. Мы с Романом в разводе – все об этом знают. Он тоже.

Григорий Романович чуть улыбается и снова смотрит на меня какое-то время. Он открывает рот, будто хочет что-то сказать. Что-то важное. Я вижу, как он подбирает слова. Как они уже готовы сорваться с губ. Но потом он снова смотрит мне в глаза. Долго. Внимательно. И передумывает.

Что он хотел сказать? Про Романа? Про развод? Не знаю. Но ощущение недосказанности остается. Повисает между нами – невидимое, но ощутимое. Пока он сам не стирает его улыбкой и неожиданным замечанием:

– Глаза лучатся. Это хорошо.

И я понимаю: он знает про Марка. Я не говорила. Ни слова. Но он почему-то знает. Может, кто-то рассказал. Может, сам догадался. А может, ему опять доложили связи. Неважно. Он знает – и не осуждает. Это больше, чем я могла надеяться.

Он поворачивается к Михал Михалычу. Протягивает руку – крепкое, спокойное рукопожатие.

– Благодарю, – говорит уже другим тоном, более привычным: деловым, но теплым. – Мастера вы нашли отменного. Руки золотые. Я уж думал, таких больше нет.

– Есть, есть, – Михал Михалыч кивает, ничуть не смущаясь похвалы. – Просто прячутся хорошо. Но тем, кто белый гриб в сухую осень способен найти, не проблема и их отыскать.

– Вижу, – хмыкает Григорий Романович.

Я тоже улыбаюсь. Да, Михал Михалыч и правда помог. Когда я помыкалась в поисках хорошего мастера, он сдал надежный контакт. И спасибо ему за это большое, а то я уже не знала, что делать. Пообещала, и обманула получается?

Не уверена, что в итоге повлияло на мастера, он долго отнекивался, но все-таки согласился. Так и гадаю, что его подкупило больше: мой гонорар или настойки Михал Михалыча? Но главное, что дело сделано. Машина не просто на ходу. По его заверениям, бегать ей еще минимум столько же лет, сколько она уже прожила.

Но придется ли? Да, Григорий Романович выглядит очень довольным тем, что машина ожила, но…

– Вам правда понравилось? – спрашиваю я, не выдержав неизвестности. – Может… может, не стоило? Может, это было…

– Как это – не стоило? – он изумленно поднимает бровь. – На чем же я тогда буду ездить?

И у меня от сердца отлегает. Будет ездить. Значит, не зря. Значит, все правильно. Хотя…

Я невольно бросаю взгляд в сторону. В паре метров от моих ворот стоит огромный черный Гелендваген. Возле него переминается водитель в строгом костюме. Григорий Романович перехватывает мой взгляд и усмехается.

– Слава! – окликает он водителя. – Ты свободен на сегодня. Я сам доберусь.

Водитель кивает, садится в Гелендваген и уезжает. А Григорий Романович идет к Волге, открывает дверь и уже собирается садиться за руль, как вдруг Михал Михалыч, вспомнив что-то важное, хватает его за рукав.

– Погодь, погодь! Чуть не забыл!

Метнувшись к крыльцу, он берет с него бумажный пакет, с которым пришел сегодня, и сует ему в руки. Небольшой пакет, перевязанный бечевкой.

– Это что? – Григорий Романович смотрит с подозрением.

– Бери, бери – пригодится! Думаю, даже сегодня!

– Машинное масло?

– Ты на машину не греши – она тебя дождалась, будет стараться не подводить, оправдать доверие. Тем более видела, что ты предпочел ее перед тем черным монстром. Там настойка забористая и мазь для спины. На змеином яде. Бери, бери, я сам делал – такого нигде не найдешь! Поверь старику – с такими сиденьями она тебе точно понадобится.

Григорий Романович хмыкает:

– Спасибо. А настойка тоже на змеином яде?

– Выпьешь – узнаешь, – подмигивает Михал Михалыч.

– Ну что ж, отлично. Вот и на вечер появились интересные планы.

Он аккуратно кладет пакет на заднее сиденье. Михал Михалыч довольно щурится. Я вовсю улыбаюсь.

Григорий Романович садится в машину. Пару секунд с улыбкой слушает, как поет ему мотор, а потом срывается с места. Прощальные гудки мы слышим уже где-то вдали, за поворотом.

– А может, и надо было ему отлить чуток машинного масла, – слышу тихое бормотание соседа себе под нос. – С такой-то ездой…

Михал Михалыч качает головой, провожая взглядом облачко пыли на дороге. А потом поворачивается ко мне.

– Ну что, Лизавета, – говорит он. – Пойдем, я и тебя чем-нибудь угощу. А то ты вся на нервах. Того гляди – зонтик все-таки доломаешь.

Я закрываю зонтик от греха подальше и опасливо смотрю на соседа:

– А чем угостите? Зубровкой?

Он усмехается в усы.

– Понимаю, к прекрасному хочется возвращаться. Но не надейся – пусть зубровка настаивается. Я тебя чаем поить буду. С вареньем. Малиновым. Прошлогодним еще, но тоже забористым. И мед есть. Мед любишь?

Я тихонько выдыхаю и усердно киваю. Мед люблю. Особенно с чаем, который заваривать умеет только Михал Михалыч. Он его лично собирает, знает секреты. Кстати, может, мне перепадет немного чайку с собой? И он меня научит, как его заваривать правильно? Угощу Марка.

– Секунду! – прошу я воодушевленно. – Я только гараж закрою!

Спешу к гаражу, берусь за тяжелую створку двери и на пару секунд замираю. Взгляд скользит по внутренностям гаража. По аккуратным полкам вдоль стены – простым, но красивым, которые Марк сделал своими руками.

Увидел, что моя коллекция лежит, где есть место, провел мне небольшую лекцию о хранении, а в следующий свой приезд привез с собой доски. Я помню, как он работал. Сосредоточенно, молча, с закатанными рукавами. Помню запах свежей стружки. Помню, как он улыбнулся, когда закончил.

Теперь на этих полках стоят мои сокровища. Старые шкатулки, фарфоровые статуэтки, пара антикварных ваз. Все на своих местах. Все в порядке. За исключением одной старой вещицы, которую он выменял у меня за работу.

И хотя по его хитрому взгляду я понимала, что я снова продешевила. Но я так не считаю. Его работа стоит гораздо дороже. Это он опять ошибается.

Да уж, пустовато сейчас в гараже. И ощущения какие-то странные. Немного грустно. Светло на душе и все же немного грустно. Как будто вместе с Волгой я отпустила еще одну часть своего прошлого.

– Ну где ты там, Лизавета? – слышу нетерпеливый голос Михал Михалыча. – Ждешь, что ли, когда пчелы нам новый мед соберут?

– Иду!

Закрыв дверь, я сжимаю ручку зонтика и, весело им помахивая, отправляюсь пить чай. С вареньем и медом. А может, еще и халвой? Помнится, была у Михал Михалыча в прошлом году…

– Михал Михалыч, а у вас халва с прошлого года осталась? Она вроде бы вам не очень понравилась! Могу выручить!

– Халвы нет. Твои гавроши меня уже выручили – подмяли ее, когда зубровку закусывали. Но до зефира не добрались. Давай, давай, живей, Лизавета. Зефир тоже с прошлого года лежит, так что тебе тоже понравится. Давай, пока снова кто-то раньше тебя не умял!

Глава 45

После таких посиделок довольно трудно настроиться на работу, но я стараюсь изо всех сил. Сижу, прогнозирую доходы на будущий квартал и заодно продумываю стратегию для их улучшения. Неплохо идем, даже бодро, я бы сказала. Но если есть шанс улучшить…

– О-хо-хо… – вздохнув, снова возвращаюсь к своему ноутбуку.

Хотя все чаще мелькает мысль, что после таких посиделок хорошо бы прилечь. И это можно устроить даже на работе и под благовидным предлогом. В массажном кабинете у Славика. И спину перестанет слегка тянуть, и змеиную мазь переводить не придется. Одни плюсы в моей лени!

А с другой стороны, если я подумываю над тем, чтобы в перспективе открыть третий салон… И Марина вон замуж собирается, хочет хорошо подработать. Инесса собирает на ипотеку. А Славик – на отпуск, чтобы отправиться в горы по следам своего прадеда. В общем, нам всем нужно увеличить доходы, так что работаем, Лиза, работаем.

– Елизавета Матвеевна, у вас все хорошо? – неожиданный вопрос Славика прерывает мой зевок и заставляет в который раз оторваться от ноутбука.

– Да, а что? – удивляюсь я.

– Выглядите как-то… – он задумчиво крутит рукой, всматриваясь в меня. – Иначе.

Нет, ну я всегда замечала, что когда человек поест, он добреет. Но чтобы это как-то отражалось на внешности…

На всякий случай я дергаю вниз полы своего пиджака. Потом вспоминаю, что сижу за столом и даже если и проявился животик после такого обжорства, разоблачение мне не грозит, и опять расслабляюсь.

– А еще, вы как пришли, так из кабинета не выходите, – замечает наблюдательный Славик. – И глаза вон трете – устали. Может, вам слегка сменить обстановку?

Я окидываю его задумчивым взглядом. В руке кофеек – сразу видно, у человека перерыв, идет подышать свежим воздухом. То есть, свободен. То есть, если я попрошу… А он еще и сам заметил, что я притомилась…

– Все в порядке, не беспокойся.

Он смотрит исподлобья так, что даже его лысина недоверчиво сморщивается:

– Точно?

– Точно-точно, – отмахиваюсь, а когда он не уходит, добавляю: – Славик, ты отдохнуть вышел? Вот и иди. От греха подальше. А то я тебе клиента подкину, а премию нет.

Его лысина тут же разглаживается, а потом исчезает из дверей моего кабинета вместе с ее обладателем.

– Ну что ж, попытка номер… – бормочу я, снова устремляя взгляд на ноутбук, но вскоре какое-то движение заставляет меня вновь отвлечься и поднять голову. – Ох, ничего себе! И откуда у нас такая красота?

Я восхищенно смотрю на огромный букет белых и сиреневых тюльпанов, которые появляются в дверях моего кабинета.

– Откуда такое чудо?

При этом я делаю вид, что не замечаю Матвея, который ими прикрывается. Притворяться довольно сложно – он парень высокий. Ну а его яркие кроссовки ни с какими другими не перепутаешь. Но мои таланты зря не пропадают – когда он убирает цветы чуть в сторону, я вижу довольную рожицу с широченной улыбкой.

– Спасибо за «чудо и красоту», Елизавета Матвеевна! – он подмигивает. – Передам маме с папой вашу похвалу – пусть порадуются, что они хорошо постарались.

– Передай, передай, – покладисто соглашаюсь я, хотя мысль о том, что он может обсуждать меня со своими родителями, слегка удивляет.

Потому что это и родители Марка. Не то чтобы я кого-то боялась или опасалась их реакции. Просто… я была уверена, что уже прошла этот этап – знакомство с родителями мужчины. А о том, что это может повториться с родителями Марка, я даже не думала.

Скорее всего, он и не рассказывал обо мне. Вряд ли он извещает их обо всех своих отношениях – разве не так? Но Матвей говорит об этом так, словно они обо мне давно знают.

– Какими судьбами?

Я встаю из-за стола и иду навстречу своему незваному гостю, а то стоит, вертит головой – не знает, куда пристроить свою ношу. Того и гляди, просто сунет куда-то на полку. А с такими цветами нельзя так небрежно: они слишком красивые, хрупкие.

Подойдя поближе, я склоняю голову и вдыхаю тонкий изумительный запах. Осторожно прикасаюсь пальцем к бархатной кромке одного из цветов. Кажется, нажмешь чуть сильнее, и он осыплется у моих ног искрами белых снежинок.

– В общем, не знаю, что тебя ко мне занесло, – продолжаю я, потому что Матвей так и отмалчивается. – Но я определенно этому рада!

– Правда?

– А ты сомневаешься? – я киваю на букет в его руках, но когда он пытается всучить его мне, качаю головой. – Погоди. Еще минутку потерпи – я сейчас.

Под его мученический вздох я достаю из шкафа с документами вазу, наливаю холодную воду, водружаю на стол в углу и даю добро:

– Все, можно!

Он в два шага оказывается у заветной цели, ставит цветы в вазу и облегченно выдыхает.

– Ну а теперь ты расскажешь, с чем пожаловал? – интересуюсь я. – Или ты так просто, чаю попить?

Он быстро осматривается и недоверчиво косится на меня:

– А что, есть с чем?

– Обижаешь!

Я снова дефилирую к шкафу и с гордостью выуживаю из него стеклянную банку с золотисто-янтарным содержимым внутри.

– Хм… – Матвей при виде нее оживляется. – Это что, от Михал Михалыча?

– Узнаешь руку мастера?

– Угу. После его зубровки я теперь любую его тару за километр вижу.

Он берет банку, откручивает крышку, принюхивается.

– Что-то… – смотрит на меня с сомнением. – Это вообще съедобное что-то или он так, напихал сюда то, что раньше в лесу не ободрал?

– Вот мы с тобой вместе и выясним. Это шишки. Майские. Молодые.

– Как я угадал… – бормочет Матвей, глядя на содержимое банки. – Видимо, змеи перевелись. Теперь на шишки напали.

– Меня уверяли, что это очень вкусно и неимоверно полезно. Лучше любых витаминов.

– Про зубровку он примерно то же самое говорил…

– Ты пробовать будешь или закрывать?

– Ну, после зубровки я выжил… – он небрежно пожимает плечами, а по нему видно, что ему любопытно, как и мне. Где еще такое попробуешь?

Матвей зачерпывает одну шишку ложкой, отправляет в рот. Жует задумчиво. Брови ползут вверх. Я наблюдаю за ним с любопытством ученого, который ждет результатов эксперимента на добровольце.

– Ничего так. Сладко. И хвоей отдает.

– Нравится?

– Есть можно. Но думаю, с чаем будет немного вкуснее!

– Я тоже так думаю.

Улыбнувшись, иду ставить чайник. Достаю две чашки, пакетики с чаем. Потом вспоминаю, что это не все гостинцы от Михал Михалыча и оборачиваюсь к Матвею:

– Могу предложить вместо обычного чая специальный лесной сбор…

– Бедный лес…

– Что-что? – делаю вид, что недослышиваю.

– Я говорю, давайте меня пожалеем. Я считаю, из двух блюд хоть одно должно быть без угрозы отравления. Ну чтобы остались шансы на выживание. Можно мне обычного чая?

Я заливаю пакетики и ставлю на стол две чашки.

– Все по твоему заказу! Даже чашки обычные!

Улыбнувшись, он принимается за чаепитие. Поначалу осторожничает, а потом, видимо, забывает о перспективе отравления и только успевает выуживать шишки. Я тоже присоединяюсь к этой охоте, но не так активничаю, как он. Все еще не отошла от дневных посиделок.

Но мне везет – мы и тут сидим очень душевно. Чай дымится, шишки в меду тают на языке. Болтаем себе ни о чем.

Интересно так – Матвей все же очень похож на Марка. И не похож. Те же скулы, тот же разлет бровей. Но в глазах – другое. Они живее. Теплее. И в них есть эта мальчишеская открытость, которую Марк давно научился прятать.

Допив чай, Матвей отставляет чашку. Смотрит на меня. Потом снова тянется за чашкой и крутит ее в руках. Раз. Другой. Явно собирается с духом. И вдруг выпаливает:

– Елизавета Матвеевна, а можно личный вопрос?

– Если ты хочешь взять с собой эту баночку с шишками, я не против, – хмыкаю я.

– Нет, – он качает головой и, прищурившись, всматривается в меня. – Я хотел узнать… Какие у вас намерения в отношении моего брата?

Я откидываюсь на спинку стула. Вот это поворот. Хорошо, что я уже тоже чай допила, а то бы могла подавиться. Нет, ну я все ожидала, но чтобы такое…

Меня почему-то ужасно веселит не сам вопрос, а такое положение дел. Младший брат приходит ко мне с разборками за своего старшего брата. Волнуется. Это и забавно, и одновременно мило. Я улыбаюсь, не могу сдержать улыбку, хотя где-то под ребрами что-то екает.

– Дело в том, – продолжает он, не дождавшись ответа, – что я сегодня утром заскакивал в квартиру. А там ваших вещей все еще в разы меньше моих!

– А ты что, хотел отыграться и позаимствовать?

– Елизавета Матвеевна! – он тут же насупливается, и мне снова становится смешно. До тех пор, пока он не продолжает: – Я беспокоюсь. За брата. Он мне дорог. Очень. И я хочу понять – вы всерьез? Или так, проветриться после развода?

Я молчу. Смотрю на свои руки. На безымянный палец правой – и понимаю, что все еще потираю его, когда волнуюсь. Надо же, а думала, что избавилась от этой привычки.

Проветриться после развода…

Звучит неприятно. Нет, даже не так. Удивительно, но эти слова жалят, как осы. Вроде бы ничего страшного и даже легко отмахнуться, можно даже легко раздавить, но след от укуса еще неприятно ноет какое-то время.

Матвей наклоняется вперед. Глаза – большие, с серыми искрами. Я смотрю на него. На этого щенка с глазами взрослого пса. На его упрямый подбородок, на сжатые губы. И нет, мне уже не смешно.

– Можете честно ответить? – упорствует он.

– Конечно, – соглашаюсь покладисто, оборвав свои мысли. – Как только ты тоже честно ответишь мне на один вопрос.

– Какой?

– Где вы с Егором ночевали той ночью на даче?

Он замирает. Краска медленно ползет по скулам.

– В смысле?

– В прямом. Егор получил валенком по голове – это я знаю. А вернулись вы только утром. Так где вы были? У кого? И почему вернулись с такими довольными лицами?

Матвей открывает рот. Закрывает. Снова открывает.

– Это… – он кашляет. – Это другое. Это…

– Личная территория? – подсказываю.

– Да! – тут же хватается он, а потом, помедлив, со вздохом кивает. – Я понял. Принял. Молчу.

– Вот и умница, – я снова улыбаюсь. – Твоим родителям определенно есть чем гордиться.

Он смотрит на меня еще секунду – оценивающе. А потом расслабляется. Тоже улыбается и встает.

– Ладно. Пойду я. Своих дел хватает.

– Дела – это хорошо.

Он идет к двери. Берется за ручку. И вдруг оборачивается:

– А все-таки… Подсказку можно? Хоть маленькую?

Я смотрю на него. На этого мальчишку, который так любит своего брата и так неуклюже это показывает.

– Хорошо, – соглашаюсь с улыбкой. – Называй меня Лизой. Без отчества. Может, уже пора?

Он замирает. Моргает. Переваривает. А потом его лицо озаряется такой улыбкой, что у меня самой теплеет внутри.

– Понял! – выпаливает он. – Принял! Лиза! До встречи, Лиза! Родителям все передам!

И выскакивает за дверь.

Дверь хлопает так, что тюльпаны в вазе вздрагивают.

А я сижу. Смотрю на тюльпаны. И думаю. Родители Марка. Они знают обо мне? Матвей говорил так, будто это очевидно.

Знают – что? Тоже думают, что это прогулка после развода?

И хотя мы ни разу не виделись и вряд ли когда-то увидимся, почему-то при мысли об этом на душе будто кошки скребут. И коготочки у них не самые нежные. А еще очень цепкие, схватились и вытягивают наружу тот же вопрос – а действительно, какие у нас отношения с Марком?

И еще один, самый болезненный, который я прятала так глубоко, как могла… Если все… Если все зашло слишком далеко, не пора ли сказать ему честно, что у нас ничего не получится?

Телефон вибрирует.

Марк.

Чувствует, что ли?

Я смотрю на экран.

Смотрю и не беру трубку.

Не могу потому что.

Глава 46

Несколько долгих секунд я смотрю на мигающий телефон и не решаюсь ответить. Его имя на экране пульсирует в такт моему сердцу.

Настойчиво.

Долго.

Тревожно.

Он не из тех, кто сдается.

Вдох.

Выдох.

Вдох – вдох.

Я волнуюсь. Почему-то волнуюсь до чертиков, даже ладошки потеют. Это странно. Так странно, что я удивленно качаю головой, сама себе поражаясь, и тут же тянусь к кнопке ответа:

– Да.

– Начало мне уже нравится.

Его спокойный голос, его улыбка, которую я в нем слышу, мгновенно стирают волнение. Более того, мысли, которые терзали меня перед тем, как ответить, кажутся далекими и просто нелепыми.

С чего я взяла, что все зашло слишком далеко? Мы друг другу нравимся – это очевидно. Мы встречаемся – это тоже факт. Но мы оба свободные люди и можем в любой момент разойтись. Да и разойдемся, без вариантов – он взрослый мужчина, однажды ему захочется создать семью. Полноценную семью, где будет не только жена, но и дети. Так что это лишь вопрос времени.

Пока что это время – для нас. И я не хочу его портить.

– Лиза, какие у тебя планы на вечер? – интересуется Марк.

У него хорошее настроение. Голос сдержанный, но все равно его выдает. Поэтому я окончательно заталкиваю свои мрачные мысли подальше и улыбаюсь в ответ.

– Хм… раз ты спрашиваешься, думаю, более интересные, чем изначально планировались.

Он молчит, но я знаю, что он сейчас улыбается. Даже в тишине чувствую эту улыбку. А если прикрыть глаза, я ее даже увижу.

Он в офисе. Сидит в массивном кресле, откинув голову после долгого дня. На столе перед ним ноутбук и чашка с нетронутым и давно остывшим кофе. На работе он обо всем забывает. Даже поесть, поэтому вечером приходит очень голодным.

Мы не договаривались, что сегодня увидимся. Мы никогда об этом специально не договариваемся. Встречаемся, когда один из нас сильно соскучится. Вчера – была я. Сегодня, кажется, он.

– Поужинаешь со мной?

Я с улыбкой кошусь на шкаф, куда поставила остатки шишек в меду. Меньше всего я хочу есть. Но тем не менее, отвечаю сразу и искренне:

– Конечно.

Мы договариваемся встретиться в одном из ресторанов поближе к моей работе. Кухня там и правда хорошая, один минус – сложно припарковаться. На машине Марка я бы, наверное, сбивала зеркала всех встречных машин. Она у него слишком большая. А мы с моей белочкой везде место найдем.

Быстро закончив все дела на сегодня, бросаю взгляд на часы и понимаю, что пора выдвигаться на встречу. А, стоп, помада. На улице ветрено – так что не помешает. И немного духи освежить, а то к вечеру аромат почти испарился. Ну и стрелки можно подправить, раз уж я все равно смотрюсь в зеркало. Конечно, хорошо бы переодеться, но ладно, этот костюм на мне тоже сидит хорошо.

Еще раз полюбовавшись тюльпанами, наконец покидаю салон.

Так, ну как я и думала – с тем, чтобы припарковаться, проблема. Здесь вообще заезд не очень удобный. Немного побухтев, мне все же удается пристроить машину. Оп-па, а я уже немного опаздываю…

Быстро взбегаю по ступенькам, а потом заставляю себя притормозить. Такое ощущение, что я спешу на первое свидание. Смешно даже.

На верхней ступени оборачиваюсь – не знаю, почему. Случайно. И вижу, как рядом с моей машиной паркуется черный монстр Марка. В отличие от меня, когда я несколько раз исправлялась, чтобы стать ровно, он делает это сходу, как-то даже лениво, просто на зависть. Нет, ну это и правда искусство, поэтому я и засматриваюсь.

Он выходит из машины, поднимает голову и замечает меня. Чуть прищуривается, как будто берет меня на прицел.

Не прячусь, стою, жду.

Сердце вдруг начинает частить, как будто мы расстались не утром, а действительно долго не виделись и успели соскучиться. Глупо, конечно. И тем не менее… так.

Темный костюм – угольно-серый, почти черный, как он любит. Пиджак расстегнут, под ним – черная рубашка без галстука, ворот чуть расстегнут. Никакого пальто – апрель уже достаточно теплый для вечерней прогулки, хотя ветер и треплет его волосы.

Он двигается так, как двигаются люди, привыкшие, что мир расступается перед ними. Не нагло – просто уверенно. Широкие плечи, длинные ноги, руки в карманах брюк. Хищник, который знает свою территорию.

Я смотрю на него и не могу отвести взгляд. Стою и смотрю. На то, как свет уличных фонарей ложится на его скулы. На изморозь в темных волосах. На линию челюсти, на которой проступает легкая вечерняя щетина. Она ему, кстати, очень идет. И костюм этот тоже. Хотя ему и обычные джинсы тоже к лицу. Не знаю даже, что мне нравится больше – когда он такой вот, и сразу видно, что перед тобой кто-то сильный, опасный. Или когда он в повседневной одежде и обманчиво расслаблен.

Марк уже у подножия лестницы, когда меня вдруг резко толкают в плечо.

Сильно. Грубо. Я едва удерживаюсь на ногах – каблуки на ступеньках не лучшие помощники. Плечо вспыхивает болью. Острой, обжигающей. Из легких, кажется, весь воздух выходит. Я даже слова произнести не могу. А вот тот, кто задел меня, отсутствием красноречия не страдает.

– Чего встала на дороге?! – грубо бросает мужчина, даже не оборачиваясь. Коренастый, в чуть мятом пиджаке, уже на полпути вниз. – Ходят тут, понимаешь...

Придя немного в себя, я открываю рот, чтобы ответить – но не успеваю.

Потому что Марк вдруг перехватывает этого мужчину у последней ступеньки. Молча. Быстро. Даже молниеносно. Одно движение – и рука грубияна заломлена за спину, а сам он скрючивается у его ног. Марк делает это так легко, будто это не стоит ему никаких усилий.

Мужчина вскрикивает:

– Какого?! Ты чего творишь?! Пусти! Больно же!

Он пытается вырваться, но безуспешно. Он не то что разогнуться, он даже дернуться не может из хватки.

– Больно? – голос Марка тихий, почти вежливый, и от этой вежливости у меня мурашки по спине. – Какая жалость.

– За что?! – удивляется незнакомец. – Я ничего не сделал! За что это?!

Кажется, еще пара секунд, и он начнет жалко скулить. Потому что это больно – видно по его перекошенному лицу, что ему больно.

Марк равнодушно смеривает его взглядом и таким же тоном роняет:

– Ты стоишь у меня на дороге.

Мужчина зло сопит, снова дергается и пытается вырваться. Марк чуть усиливает хватку – и тот замирает с болезненным стоном.

– А это за что? – вопит он обиженно.

И получает еще более спокойный и равнодушный ответ:

– Чтобы ты понимал, где ходить.

Он дергается, слабо стонет, но вряд ли до него на самом деле доходит, что он сделал не так. До таких не дойдет – только свое время потратишь.

– Марк, – я спускаюсь к ним и стараюсь, чтобы голос звучал спокойно: – Отпусти его. Он не стоит того.

Он не реагирует. Смотрит на затылок мужчины – и в его глазах что-то такое, от чего я невольно замираю.

Там нет ярости. Нет гнева. Только холодная, расчетливая сила. И готовность ее применить, если нужно.

И сейчас для него именно этот момент. Он не тот человек, которого можно безнаказанно задеть. Или тронуть то, что он считает своим. Кого считает своим.

Я помню, он говорил…

А сейчас – это вижу.

Я видела его разным. Строгим. Жестким. Мягким. Терпеливым. Ироничным. Циничным. Резким. Спокойным. Даже нежным.

Но таким я его вижу впервые.

Он – как огонь, который может вспыхнуть мгновенно и очень больно обжечь. Или сжечь. Без сожалений. Дотла.

Но мне почему-то не страшно. Почему-то от этого внутри что-то замирает совсем по-другому. И пышет жаром так, что хоть всю одежду снимай – вряд ли поможет.

– Марк, – повторяю мягче и кладу руку ему на предплечье. – Пожалуйста.

Секунда. Две. И камень под моими пальцами расслабляется. Чуть-чуть. Потому что голос звучит так же, как у палача, который зачитывает осужденному приговор:

– Извинись.

– Ч-чего? – вялое удивление.

– Извинись перед женщиной. Вежливо. И я подумаю, отпускать тебя или нет.

Мужчина судорожно кивает:

– Да-да! Простите! Пожалуйста, простите! Я не хотел!

Марк бросает на меня вопросительный взгляд, мол, достаточно вежливо? Я быстро киваю, и он разжимает пальцы. Потом слегка ими стряхивает, как будто сбрасывая с себя пыль, мерзость и жалость, к которой пришлось прикоснуться.

– Твою ж...

Мужчина тут же отскакивает, разгибается, потирая руку. Бросает на нас затравленный взгляд и почти бегом несется к парковке, возмущенно бормоча:

– Какие-то ненормальные…

Садится в машину, едва не впечатывается в другую, торопясь поскорее уехать, и с диким ревом мотора скрывается с глаз.

И тишина.

И сразу как-то дышится легче.

Хорошо.

Хорошо-то как…

Апрельский воздух пахнет мокрой землей и чем-то горьковато-сладким – кажется, где-то рядом уже зацвела черемуха. Я делаю глубокий вдох, чтобы надышаться ею. И еще один. И еще.

Марк поворачивается ко мне. Лицо уже спокойное, расслабленное. Как будто ничего и не было.

– Ты в порядке?

Я смотрю на него. На его руки – те самые, которые только что так легко заломили чужую руку. На его глаза – снова теплые, внимательные. На ямочку у губ, которая появляется, когда он сдерживает улыбку.

И вдруг начинаю смеяться.

Он удивленно приподнимает бровь:

– Что такое?

– Ничего. Ничего, просто… Фух… Просто… Это хорошо. Это даже хорошо, потому что… Я уже думала, что у тебя нет недостатков, – выдавливаю сквозь смех.

– Ты была права: их и нет, – он усмехается. – Беречь свою женщину – это не недостаток.

Свою женщину.

Смех обрывается. Что-то теплое разливается в груди – и одновременно щемит. Хочется обнять весь мир. Или хотя бы это небо, утопающее в закатном розовом свете. Или хотя бы ветер, который снова бесцеремонно взъерошивает волосы Марка, удерживая мой взгляд. Или, и этого мне хочется значительно больше – самого Марка.

Тем более, что он ближе, куда ближе ко мне, чем далекие небо и ветер. И еще он так смотрит, что… В общем, будем считать, что он меня провоцирует.

– Спасибо, – шагнув, обнимаю его.

И только когда его руки обнимают в ответ, образуя вокруг меня теплый кокон, защиту, понимаю, что наконец расслабляюсь.

Мы так и стоим какое-то время.

Долгое время.

Наверное, очень долгое, потому что я вижу, как мимо нас проходят чьи-то ноги, меняются туфли и каблуки. Один раз мне кажется, что они повторяются. Может, это уже кто-то поел и вышел из ресторана.

Но мне все равно. Мне так удобно. Мне нравится. Мне нравится себя чувствовать – так.

– Еще больно?

Качаю головой.

Обнимаю сильнее.

– Испугалась?

Качаю головой:

– Не успела.

Удовлетворенный выдох в макушку. Вот теперь расслабился он.

– Идем? – предлагает, когда я сама отстраняюсь, и протягивает мне руку.

Я вкладываю ладонь в его.

– Думаешь, это правильно и нормально, если уж стоишь на ступеньках ресторана, попробовать его кухню?

Он усмехается.

– Конечно, после такого диагноза, которым нас наградили, нам все равно, что нормально – что нет. Но, думаю, будет справедливо дать официантам этого ресторана шанс не только свернуть себе шею, но и чуть-чуть заработать. Хотя бы на разогревающий крем для нее.

Подняв голову, я вижу в огромных прозрачных окнах ресторана человек пять-шесть любопытствующих, которые заметив наши взгляды, тут же разбегаются испуганной стайкой в разные стороны.

– О, и проход наконец-то свободен, – хмыкает Марк. – Все, как нам нравится.

Глава 47

– Что закажем? Может быть, оджахури и чашушули? Можно еще взять шашлык. А для начала хачапури по-аджарски. Как тебе?

– Красиво звучит, с изюминкой, – улыбаюсь я, рассматривая в меню перечень блюд, в которые каким-то чудом затесалось единственное без мяса. – Но я лучше что-то полегче. Вот, салат с гранатом и орехами. Так, что тут? Крупные листья хрустящего салата, ломтики свежего огурца, красный перец… теплые грецкие орехи… зерна граната…

У меня даже слюноотделение усиливается, когда я это читаю. Поднимаю голову – и натыкаюсь на удивленный взгляд Марка.

– Не соблазнила?

На его губах появляется медленная улыбка, а взгляд с удовольствием путешествует по моему лицу, и с не меньшим – задерживается на моих губах.

– Я имею в виду: не соблазнила на салат?

– Я именно так и понял, – кивает он, с трудом подавив улыбку, и откладывает меню. – Нет, Лиза, прости, вечером мне трудно притворяться травоядным. Сегодня был насыщенный день: угроза срыва поставок и сроков, парочка увольнений, изучение бессмысленного отчета за квартал. Я и так слишком долго держался.

Я смеюсь. Откидываюсь на спинку стула и смотрю на него – на то, как свет тяжелой кованой люстры ложится на его скулы, на расслабленные плечи, на пальцы, которые лениво постукивают по краю меню.

И на душе так тепло. Тепло-тепло, прямо теплышко разливается где-то под ребрами. Хочется сидеть вот так и смотреть на него. Просто смотреть. Долго-долго.

Ресторан довольно милый: неяркий свет, тяжелые бархатные шторы цвета бургунда, стены обшиты темным деревом. Столики расставлены далеко друг от друга, и это создает ощущение уединения. В углу потрескивает камин – настоящий, не декоративный, – и запах дыма смешивается с ароматами специй и жареного мяса. Грузинская кухня. Тепло. Уют. И Марк напротив.

Появляется официант – молодой парень с блокнотом наготове.

– Готовы сделать заказ?

Марк кивает, называет свои блюда – уверенно, не заглядывая в меню. Потом смотрит на меня:

– Так как мы оба за рулем… Хотя, если мы поедем на моей, ты можешь позволить себе вино. Красное, белое? Посмотри, здесь шикарный выбор вин.

– А вот ты умеешь соблазнять, – улыбаюсь я, прекрасно понимая, что таким образом он заманивает меня к себе. – Так, что же выбрать…

Я смотрю на свое меню. На салат с гранатом. На описание, от которого рот снова наполняется слюной. И качаю головой.

– Гранатовый сок. Да, точно! Я хочу гранатовый сок. И по возможности побыстрее.

– Уверена? – как бы между прочим уточняет Марк.

Я с улыбкой киваю, и официант тут же исчезает.

– Кстати, – произносит Марк, прищурившись, – дома в моем баре есть вина не хуже. И даже гранатовое.

Я смеюсь. Мне нравится этот флирт. Нравится эта игра. И нравится его взгляд. Мне нравится быть рядом с ним.

С ним уютно. Спокойно. Просто. Хотя… нет, я вру даже себе – я волнуюсь. Я с ним волнуюсь. Сердце то затихает, то бьется, как сумасшедшее.

Смотрю на него, а мысли тревожно нашептывают: надо поговорить, нам надо серьезно поговорить, я должна…

– Хочешь рассказать про свой день? – предлагаю ему, чтобы немного оттянуть неприятный момент, чтобы еще чуть-чуть побыло вот так: хорошо и легко.

– Сейчас?

Я киваю, упираюсь локтями в стол и подаюсь немного вперед.

Он на секунду замирает. Откидывается на спинку массивного кресла – здесь не стулья, а именно кресла, тяжелые, с резными подлокотниками и мягкой обивкой, – и что-то мелькает в его взгляде. Что-то неимоверно теплое и приятное, то, что подернуто дымкой воспоминаний, но что не хочется отпускать.

Наши взгляды встречаются, и я улыбаюсь. Я знаю, о чем он думает. О том, с чего мы начинали. Когда он уехал в командировку, и мы разговаривали по телефону. Сначала вроде бы ни о чем. Казалось бы, ни о чем. А по сути – о самом важном. О том, как прошел день. Что случилось. Что порадовало. Что разозлило. Что заставило задуматься.

Эти разговоры через тысячи километров незаметно сближали нас – как канаты, которые кто-то натянул между странами. Тонкие сначала, почти невидимые. А потом все крепче и крепче, пока не стало понятно, что разорвать их будет сложно, даже болезненно.

Помедлив, Марк подается вперед. Локти на стол – тоже плевать на этикет. Губы чуть изгибаются в улыбке. И начинает рассказывать.

Про утреннее совещание, где один из директоров пытался свалить свои ошибки на логистов. Про то, как Марк молча положил перед ним распечатку его же писем – и тот побледнел так, что пришлось вызывать секретаря с водой. Хотя там не помешала бы водка. Про нового сотрудника, который перепутал файлы и отправил важному клиенту не тот договор – но не стал врать, а сразу признался, и Марк его не уволил, хотя собирался. Двум другим повезло куда меньше.

Я то смеюсь, то качаю головой, то переживаю – особенно за того нового сотрудника. Представляю его лицо, когда он понял, что натворил. Представляю, как он стоял перед Марком и ждал приговора. Бедняга. Но молодец, что не соврал.

– А как прошел твой день? – спрашивает Марк, когда официант приносит мой гранатовый сок и его воду с лимоном.

Я делаю глоток. Кисло-сладкий, терпкий, холодный – именно то, что нужно.

– Ну... Утром я ездила на дачу. Виделась с Михал Михалычем, – бросаю взгляд на Марка. – И Григорием Романовичем. Волгу починили.

Он знает. Конечно, знает об этом. Я так радовалась, когда у меня все получилось, что он, даже если бы хотел остаться в неведении, все равно бы не смог.

– Как он?

Я чуть-чуть расслабляюсь после этого вопроса. Потому что Григорий Романович – отец моего бывшего мужа, и заодно его друга. Скорее всего, бывшего друга, хотя я не уточняла. Для меня эта тема – табу.

– Уехал на Волге, – я улыбаюсь. – Представляешь, он…

И тоже начинаю рассказывать. О том, как сильно переживала: может, не стоило в это лезть? О том, как меня даже трясло, когда он приехал и подошел к своей ласточке. И о том, какие клубы пыли стояли, когда он простился со мной и уехал.

Мне снова становится немного грустно, потому что я понимаю – это и правда было прощание. Для меня – прощание с человеком, к которому я до сих пор чувствую только тепло.

– Ты все сделала правильно, – ладонь Марка накрывает мою, и тогда я понимаю, что, волнуясь, усиленно махала ею в воздухе.

От его слов что-то отпускает внутри. Я даже не знала, что ждала их. Что мне нужно было это услышать. Важно было это услышать.

– Кстати, это не все мои встречи на сегодня, – говорю я, сделав пару глотков безумно вкусного сока. – Ко мне еще твой брат заходил.

Марк приподнимает брови.

– Дай угадаю – теперь он решил организовать оранжерею у тебя на работе?

Да уж, Матвей ответственно подошел к заданию брата. Вместо того, чтобы купить пару горшочных цветов, принес столько, что мы заставили почти все подоконники. Приходится вот приходить и за ними ухаживать. На даче теперь у меня тоже есть парочка, за которыми в мое отсутствие присматривает Михал Михалыч. Ну тут я спокойна, он любит природу. Не удивлюсь, если он и им найдет применение в лечебных целях – уж очень он заинтересовался их свойствами.

– На этот раз пронесло, – смеюсь я. – Он принес букет безумно красивых тюльпанов.

– Просто так заходил? – Марк чуть прищуривается. – Просто принес цветы? Не знаю даже… Может, у него роман с продавщицей в цветочном и он пытается сделать ей выручку?

– Может быть, – соглашаюсь я. – А может, он просто интеллигентный и воспитанный парень. Проходил мимо – зашел поздороваться.

Марк смотрит на меня с сомнением. Но в глазах – тепло и гордость. Он именно так и думает о брате, я знаю. Просто никогда не скажет этого вслух.

Я делаю еще глоток сока. И вдруг вспоминаю, зачем на самом деле согласилась на этот ужин.

Не просто поесть. Не просто посидеть. Нам нужно поговорить. О важном. О том, что давно надо было сказать.

А вдруг обойдется?

Смотрю на Марка. На его спокойное лицо, на расслабленные плечи, на пальцы, которые обхватывают бокал с водой. Он выглядит таким... уверенным. Таким настоящим. И так мне улыбается, что что-то рвется в груди.

Я хватаю стакан с соком и делаю пару крупных глотков. Верчу головой в поисках официанта – тут люди пить хотят, аж в горле першит, а он где-то бродит. Ну вот как так?

– Лиза, у тебя что-то случилось?

Голос Марка заставляет меня обернуться и взглянуть на него. Волнуется. Этого не видно, но он волнуется за меня.

И я понимаю, что нет. Нет, не обойдется. Если я промолчу – это будет вранье. А я не хочу ему врать.

– Марк, – спрашиваю его напрямую, – твои родители знают обо мне?

Он не удивляется. Отвечает так просто и спокойно, будто это логично и очевидно:

– Да.

– Зачем ты им рассказал?

– Ты – часть моей жизни, – он пожимает плечами. – Они тоже. Зачем это скрывать?

Часть его жизни.

Эти слова бьют под дых. Я чувствую, как что-то внутри сжимается – больно, туго, будто кто-то стягивает узел на горле.

Поздно…

Я слишком поздно затеяла этот разговор. Нужно было чуть раньше. А лучше было сразу. Хотя… откуда я знала, что все зайдет так далеко? Слишком далеко. Дальше некуда.

Жаль…

Мне так жаль и так безумно не хочется, что становится даже физически плохо. Меня накрывает резко и без предупреждения. К горлу подкатывает тошнота, голова начинает кружиться, а дыхание становится рваным, тяжелым, будто я бегу марафон. Хотя так и есть, наверное.

Наверное, так и есть. Это мой марафон. Моя дорога. Мой путь. И теперь главное – набраться храбрости и не вильнуть в сторону.

Я отставляю стакан с соком – а, может, это он виноват? Слишком кислый, слишком холодный...

Но понимаю, что сок ни при чем. Это страх. Он сидит где-то глубоко внутри – липкий, холодный, удушающий. Все время сидел, просто спрятался, притаился, а теперь я выковыряла его наружу.

Проще всего отыграть назад. Проще, да. Рассмеяться, свернуть разговор, выбрать нейтральную и безопасную тему. Но я и так затянула… Хотела того или нет, но затянула с этим признанием.

Я поднимаю взгляд на Марка. И молчу. Смотрю на него и молчу. Даже моргнуть боюсь. Потому что потом все изменится.

Как только я все скажу… когда он узнает…

Я не хочу, я знаю, что мне будет больно видеть, как меняется его взгляд. НО дальше вот так – нельзя. И я продолжаю смотреть на него.

А потом решаюсь и словно прыгаю в пропасть с разбега:

– Марк… – мой голос звучит хрипло, и я откашливаюсь. – Ты же знаешь... Мы с Ромой были женаты десять лет. И… у нас нет детей.

Слова царапают горло, как битое стекло. Я слышу свой голос – чужой, сиплый – и не узнаю его.

Он молчит. Смотрит на меня – внимательно, спокойно. Ждет. В его молчании нет осуждения. Нет нетерпения. Он просто дает мне время – столько, сколько нужно. Но я не хочу больше затягивать. Больше – нет.

– Я думала… – выдавливаю с трудом. – С такой проблемой… с таким недостатком…

Горло сжимается. Я замолкаю. Смотрю на свои руки – пальцы вцепились в край стола так, что побелели костяшки.

– Я думала, ты понимаешь… – продолжаю я, взглянув на него. – Между нами не может быть ничего серьезного.

Тишина.

Она длится секунду. Или вечность – я не знаю. Кровь стучит в ушах. Руки дрожат. Я жду – жду, что он встанет, кивнет, скажет «я понимаю» и уйдет. Нет, вру. Я знаю, что он никогда так не сделает.

Тогда что? Кивнет. Да. Кивнет, и…

– Поздно.

– Нет… что?.. – от неожиданности я немного теряюсь. – Почему?

Он смотрит на меня. Не с жалостью – этого я бы не вынесла. Не с разочарованием. Просто смотрит – как будто видит меня насквозь. Как будто заглядывает в самую душу.

– Я ведь предупреждал тебя, помнишь? Я говорил, что никогда не отпускаю свое. – Он дожидается, когда я кивну и тогда продолжает: – Единственное, о чем я умолчал. Просто потому, что это само собой разумеющееся. Мое – это не часть, не половина. Мне этого мало. Мое – это целиком. Со всеми проблемами. И недостатками. Мое – это все.

Я моргаю. Слезы – откуда они взялись? – щиплют глаза. Горло сжимается так, что не вдохнуть.

– Ты все-таки не понимаешь, ты…

– Это ты не понимаешь, Лиза, – мягко возражает он. – Все уже более чем серьезно. И ты это тоже чувствуешь. Вопрос только в том, когда ты будешь готова это принять.

Глава 48

– Пожалуйста!

Я удивленно моргаю, когда передо мной мелькает чужая ладонь. Широкая, с длинными пальцами.

Повернув голову, вижу улыбчивого парня с подносом. Какое-то мясо, салат… Салат он ставит передо мной. Мясо – перед Марком. Уходит. Я задумчиво смотрю на эти тарелки.

– Тебя все-таки заинтересовало что-то посущественней, чем трава?

Голос Марка выводит меня из странной прострации. На какое-то время его слова будто выбили меня из реальности. Я чувствовала себя так, словно парю на облаке, где поразительно спокойно и тихо. Тихо так, что страшно вдохнуть.

А сейчас в мою жизнь постепенно возвращаются запахи, звуки и ощущения. Потрескивание камина. Негромкий гул голосов за соседними столиками. Аромат жареного мяса, сыра и специй. И его взгляд – внимательный, немного насмешливый, но наполненный нежностью.

– Хочешь кусочек? – Марк накалывает на вилку кусок ароматного шашлыка и искушающе крутит его передо мной с разных сторон. Не дождавшись ответа, кивает: – Ты права: лучше два. На один я бы тоже не согласился.

И уверенно перекладывает два кусочка мяса на пустую тарелку. Двигает ее поближе ко мне. А когда я не делаю попытки попробовать, изумленно приподнимает бровь:

– Что, еще кусочек? Или тебе больше понравилось оджахури?

Он ведет себя так, будто ничего не случилось. Будто и не было признания, которое ввело меня в ступор. Вернее, будто не было ничего – ни моего признания, ни его. А ведь они оба по своей силе оглушительны. Даже более чем.

Они оба – как взрыв.

Но он выглядит так, будто давно его пережил. Будто давно знал, что этот разговор состоится, и давно решил, что ответит. А вот мое сердце только что разлетелось на части. Потому что его слова…

Знает ли он? Отдает ли себе отчет, что это не просто слова? Это чувства, которые нараспашку.

Мы никогда их не обсуждали.

Но он только что их обнажил. И это куда громче, куда доходчивей и куда откровенней, чем просто – «люблю».

Внутри меня будто рой бабочек расправляет золотистые крылья, и я боюсь даже пошевелиться, чтобы их не спугнуть. Даже сердце бьется тихо-тихо, вкрадчиво, чтобы шелест крыльев был громче. И чтобы я могла не только услышать его, а привыкнуть к нему.

Прислушиваюсь к своим ощущениям – не новым. Другим. Немного забытым, почти запретным, потому что я их сама себе запретила. Кто бы подумал, что из пепла может появиться что-то настолько хрупкое и чудесное? Что-то – до дрожи, до мурашек, до слез.

– О, смотри, и хачапури уже принесли, – сообщает Марк, кивком благодаря официанта, который тут же опять испаряется. – Может, хочешь его?

Я качаю головой.

Смотрю на него. Так спокоен. Уверен в себе. А я…

– Марк, ты… – перевожу дыхание, потому что мне не душно, мне жарко, меня будто солнышко изнутри распирает лучами. – Ты понимаешь, что только что ты…

И замолкаю, потому что его взгляд обжигает сильнее, чем солнце внутри. А его дальнейшие слова будто выжигаются в моем сердце, чтобы до меня уж точно дошло:

– Конечно, Лиза. Мы ведь только что выяснили, что я все понимаю. Теперь вопрос только в том, когда поймешь ты.

Я махом допиваю свой гранатовый сок. А Марк, слегка улыбнувшись, подкладывает в мою тарелку еще кусочек шашлыка и половину хачапури и предлагает, как ни в чем не бывало:

– Ты просто попробуй. Вдруг тебе даже понравится?

И да, это вовсе не про еду.

Я считываю это в словах, в его взгляде, в этой едва заметной улыбке. Попробовать, да… Что, если и правда просто попробовать? Позволить этим крылышкам бабочек не только расправиться, но и взлететь.

Я зависаю на этих мыслях. Не готова к ответу. Не готова к решению. Но Марк, который подвел меня к ним, сам же и приходит на выручку:

– Начни с малого. С салата, как собиралась.

– Точно, – киваю я и хватаюсь за эту идею.

Хотя после таких специй в виде признаний мой салат кажется безвкусным и пресным. Поэтому я расправляюсь и с кусочками шашлыка, и со своей долей безупречного хачапури. Мне даже удается попробовать чашушули. Правда, чуть-чуть, потому что уже просто не помещается.

– Что-то меня так разморило, – вздыхаю я, снова делая глоток сока. – Даже не знаю, как доеду домой.

– Мое предложение насчет эксклюзивного винного бара еще актуально. И, кстати, я говорил, что бонусом к нему идет услуга – личный водитель?

Я улыбаюсь. Нет, пить я по-прежнему не хочу. Сока вот напилась с удовольствием. Но поехать к Марку, провести вместе вечер… И ночь… Это да. Это звучит соблазнительно.

Но у меня в голове все еще какой-то сумбур. Слишком много всего за один день. Много слов, которые нужно переварить. Много чувств, которые нужно разложить по полочкам. Или хотя бы попытаться в них разобраться.

– Марк, – я накрываю его руку своей. – Спасибо. За все. За ужин, за… за все. Но мне нужно немного побыть одной. Подумать. Ты же понимаешь?

Он смотрит на меня долгую секунду. А потом кивает – спокойно, без обиды.

– Конечно.

И в этом «конечно» – все. И понимание. И принятие. И время, которое он дает мне. Потому что ему время не нужно – он для себя уже все решил.

Марк жестом подзывает официанта и расплачивается. Отодвинув мой стул, помогает встать из-за стола и идет за нашей одеждой к гардеробу. Я стою неподалеку от выхода и жду. Внутри все еще волнительно от его слов. Они как угли – не обжигают уже, но греют.

Очереди нет, просто администратор куда-то отлучилась. Так, крутится пара человек. Марк, видимо, замечает среди них кого-то знакомого и кивает ему. Я вижу этого человека только со спины, да мне и не особенно интересно, кто это.

Куда больше мне нравится наблюдать за Марком. Он даже просто стоит так, будто мир принадлежит ему.

Он оборачивается, находит меня взглядом.

И в мыслях вдруг вспыхивает – мир и не только…

Бабочки внутри меня радостно шелестят крылышками. Такое ощущение, будто им уже не терпится взлететь, вырваться на волю, показаться во всей красе, заявить о себе.

Приходится сделать пару медленных вдохов и выдохов, чтобы их чуть-чуть успокоить. В зеркале на стене замечаю свое отражение – да бесполезное это дело, аутотренинг! У меня на лице все написано – глаза блестят, щеки румяные, губы слегка припухшие – видимо, я их кусала, когда размышляла. Ну ладно, что есть, то есть…

Может, все не так очевидно, как кажется. Все же это зеркало не такое как в лифте у Марка.

Звон колокольчика заставляет меня обернуться и взглянуть на дверь ресторана. И я чувствую, как тепло внутри начинает медленно остывать, будто сквозняк от этой двери потянулся к моим уголькам.

Не знаю, почему так. Предчувствие? Как-то оно обострилось…

Она впархивает – другого слова не подберешь. Светлые кудри, красное платье, облегающее фигуру так, что даже я на секунду залипаю. Илона. Не думала, что ее можно встретить в грузинском ресторане: по ее словам, питается она исключительно росой по утрам, чтобы позволить себе так порхать. А в этом ресторане так вкусно готовят, что на росе она не продержится. Я вот на салате не продержалась.

Она замечает меня сразу. Останавливается. Смеряет оценивающим взглядом – с головы до ног и обратно. Как товар на прилавке.

– О, – тянет она с улыбкой, которая не достигает глаз. – Какая неожиданная встреча!

Потом ее взгляд скользит в сторону – туда, где Марк забирает нашу одежду. И задерживается.

– Надо же…

Она снова смотрит на меня. Хмыкает.

– Впрочем, не скажу, что я удивлена. Меня всегда поражала особенная хватка у деревенских. Этого у вас не отнять! Ты молодец, Лиза, что и сказать?

Ее голос сладкий, как патока. И такой же липкий, даже тошнит. Правда тошнит, поэтому я и молчу поначалу. А когда тошнота чуть отступает, подсказываю:

– Если тебе действительно нужен мой совет – для начала можно было бы поздороваться.

– Ах, да, здравствуй, дорогая!

Она делает шаг ко мне и попытку поцеловать воздух возле моей щеки. Я даже попытки не делаю. Так и стою. Только с улыбкой роняю:

– Здравствуй.

Она не смущается таким прохладным приемом. Снова бросает взгляд в сторону, потом делает шаг еще ближе и понижает голос:

– Нет, правда, Лиза, это талант! Слепому видно, что этот кандидат еще посолидней и побогаче твоего бывшего мужа!

Упоминание Романа неожиданно злит. И эта злость усиливает тошноту. Она подкатывает к горлу.

Я сглатываю. Стискиваю зубы. А Илона продолжает, даже не подозревая, в какой опасности ее красивые модельные туфельки:

– Ты молодец. Тебе крупно везет. Я просто восхищаюсь тобой, правда. И часть компании себе умудрилась отвоевать, и нового владельца к рукам прибрала. Ловко. Очень ловко.

И эти ее слова меня тоже злят. Злят так, что даже перед глазами немного темнеет. Про мою долю в компании рядовые сотрудники вряд ли в курсе. Но ее муж на солидной должности, и значит, это он разболтал.

О чем еще он разбалтывал своей любимой жене? О том, что у моего мужа очередная любовница? О том, что эта снова моложе жены? Что еще они обсуждали тихими семейными вечерами, пока я ждала Романа с работы и беззаботно пила чай в его объятиях? Пока я верила, что у нас все хорошо?

Неприятно.

Противно – так будет гораздо точнее.

Хочется отмыться. Отмыться от ее радостной улыбки и змеиного взгляда. Она ведь все видела, знала. С такими сплетнями, которыми ее щедро снабжает муж, она все знала раньше меня. И тогда, на корпоративе, не просто крутилась рядом, составляя мне компанию, а с любопытством следила за ходом развития.

Наслаждалась?

Смеялась у меня за спиной?

Поэтому так удивилась, что у меня все в порядке. Более того, я отхватила еще даже более лучшую партию. Не ошибусь, если предположу, что это станет новой темой для их семейных идиллических посиделок.

– Ловко? – переспрашиваю я, стараясь взять эмоции под контроль, но голос все равно выдает, звучит резче и более звонко. – Не преувеличивай мои таланты, Илона. До твоего мужа мне далеко. По-моему, ловко – это выболтать постороннему человеку конфиденциальную информацию компании и до сих пор оставаться на должности. Ты так не думаешь?

Она тут же меняется в лице. Бросает испуганный взгляд в сторону, и я наконец узнаю собеседника Марка – это как раз ее муж.

– Так мило беседуют, – роняю я так, между прочим. – По-моему, Марк пока не знает об этом?

– Ты… – она задыхается. – Ты не посмеешь, ты…

– Почему же? Ты сама только что хвалила меня за ловкость и хватку. По-моему, если перекрыть слив закрытой информации из компании, это лишь подчеркнет мои таланты перед новым владельцем.

Она жадно хватает ртом воздух, а потом неожиданно взрывается:

– Ну да, да, конечно! Нужно же выслужиться перед ним, показать, что ты хоть что-то из себя представляешь, чтобы тебя снова не бросили, как старую поломанную игрушку!

Ее слова неприятны.

Неприятны, но, на удивление, не болезненны. Они как ядовитые стрелы, что слишком долго пролежали в сырой земле и утратили свои ядовитые свойства и остроту.

– Знаешь, – говорю я задумчиво, пройдясь взглядом по ней – от острых туфелек, до кудрявой макушки, – а ведь для некоторых старые поломанные игрушки куда дороже, чем дорогие куклы.

– Что… ты…

Она снова начинает задыхаться, что-то лепечет, про то, что я слишком много о себе возомнила, но я вдруг замечаю какое-то движение сбоку и отворачиваюсь. Марк. Уверенно рассекает пространство с нашей одеждой в руках. Смотрю на его каменное лицо, на его спокойный, слишком спокойный взгляд и понимаю, что он знает.

Знает, что сказала Илона. Прочел по губам. И если он так наподдал незнакомому мужику за простой толчок в плечо, то за это…

Нет, бить женщину он не станет. Я уверена. Но мало ей не покажется. Ох, как не покажется.

Я качаю головой. Едва заметно. Смотрю ему в глаза, и шепчу одними губами:

– Не надо. Пожалуйста. Не вмешивайся.

Он останавливается. На секунду. Потом оборачивается к мужу Илоны и говорит что-то – тихо, почти небрежно. Я не слышу слов, но вижу, как тот бледнеет. Резко, будто его окатили ледяной водой.

– Что, – пыжится Илона рядом со мной. – Вот и нечего на это сказать?

Смотрю на Илону. На ее самодовольную улыбку. На идеальный макияж и красное платье.

Противно.

Как же противно от того, что я даже просто знакома с этим человеком. И когда-то вполне миролюбиво общалась.

Тошнота подступает снова. Я ее давлю. Сглатываю. И говорю – тихо, спокойно:

– Знаешь, Илона, почему мне везет? Потому что, в отличие от тебя, я никогда не считала важным, где человек родился и где живет. Главное – чтобы он чувствовал себя на своем месте. Дома. Счастливым.

Она удивленно моргает. Не понимает, к чему я клоню.

– Ты родилась в большом городе, – продолжаю я. – Но судя по твоей желчи, тебе это не помогло. Не повезло чувствовать себя счастливой. Поэтому ты и злишься. Мне жаль. Мне тебя искренне жаль.

Ее лицо вытягивается. Рот приоткрывается – она хочет что-то сказать, но я уже отворачиваюсь.

Перехватываю Марка за пару шагов до того, как он к нам подходит. Сжимаю его руку – крепко, отчаянно.

– Пожалуйста, – шепчу. – Давай выйдем на улицу? Просто выйдем?

Он бросает взгляд на мое лицо. Я знаю, что он там видит, сама увидела в зеркале за секунду до этого – побледневшие щеки, чуть дрожащие руки, лихорадочный взгляд.

Он молча набрасывает на меня куртку.

Мы идем к выходу. Быстро. Почти бегом.

Но перед тем как дверь за нами захлопывается, я слышу злой и пронзительный голос Илоны:

– Лучше мужа своего пожалей! Облапошила его с этим разводом! Жалко смотреть на него – видно, как он страдает!

Апрельский воздух – холодный, влажный, пахнущий дождем и свежестью – бьет в лицо. Я жадно глотаю его ртом.

Раз.

Другой.

Третий.

Марк стоит рядом. Не говорит ничего. Просто приобнимает меня за плечи – мягко, осторожно. И тошнота постепенно отступает.

Мы стоим так – молча, на ступеньках ресторана, под ночным небом. И я понимаю, что мне не нужны слова. Не сейчас.

Сейчас мне нужно только это – его рука на моем плече. И воздух, которым можно дышать.

Спокойно дышать и не думать: он вернулся? Если она его видела, значит, Рома вернулся? Он в городе?

Глава 49

Я не знаю, что чувствую в данный момент. Мне слишком плохо физически, чтобы понять.

Так долго его не было, и вернулся…

Мы даже во время развода не виделись. Хочу ли я его увидеть сейчас? А если мы встретимся?

Это большой город. Но слишком маленький для неожиданных встреч. Поэтому если он здесь, рано или поздно мы обязательно где-то пересечемся, и…

Я столько хотела сказать ему. Раньше. Столько спросить. Я даже хотела ударить его. Избить. Хотя бы словами. Чтобы ему было больно. Чтобы он хотя бы чуть-чуть понял, каково было мне.

Хотела.

А потом снова начала жить. А когда живешь свою жизнь, чужая тебя не волнует. А мы теперь с ним чужие.

Он мне никто.

Бывший муж.

Бывший муж – это ведь даже не родственник. Но отрывала я себя от него с корнем, с мясом, со слезами и с кровью. Иногда даже с родственниками не бывает так близко. Так больно. До отмирания чувств.

– Ты в порядке? – участливый голос Марка выдергивает меня из размышлений в реальность.

В ту реальность, где я снова живу. Снова чувствую, хотя и боюсь. И в данный конкретный момент я чувствую, как внутри меня что-то скручивается. Резко, больно. Будто кто-то взял мои внутренности и начал завязывать их узлом.

– Нет… – выдавливаю с трудом. – Нет, я…

Тошнота накатывает с новой силой. Меня скручивает так, что я сгибаюсь пополам. Перед глазами все плывет – ступеньки, фонари, черное небо. Я пытаюсь дышать, но воздух не идет в легкие. Застревает где-то на полпути.

Сквозь дымку слышу голос Марка – резкий, командный:

– Воду. Обычную. Быстро.

Кто-то суетится рядом.

Шаги.

Звон.

Голоса.

А потом моего лица касается прохладная влажная ладонь. Его ладонь. Она ложится на лоб, на щеку – и от этого прикосновения я делаю резкий вдох.

Воздух наконец проходит.

Тошнота отступает. Не уходит совсем, но отползает, как зверь, который решил подождать в засаде. И я даже отчасти понимаю, что его испугало. Вернее, кто его испугал. Он просто увидел хищника серьезней и опасней себя.

– Пей, – командует Марк.

Я усмехаюсь. Ну вот, о чем я и говорю. Ладно-ладно, я тоже не спорю. Послушно делаю пару глотков.

– Еще.

Вздохнув, делаю еще парочку.

– Молодец.

Скупая похвала, но я расплываюсь в широченной улыбке и устало прислоняюсь к его мощной груди.

Так стоять, когда тебя еще немного покачивает, гораздо удобней. А я – девочка послушная. Я заслужила удобства.

Вода и правда холодная. Вкусная. Поэтому, когда я вижу возле своего рта снова бутылочку, с удовольствием делаю еще пару глотков.

– Молодец? – устало интересуюсь, потершись щекой о ткань его пиджака.

Сердце.

Его сердце такое громкое, что тихое обещание Марка под этот размеренный стук звучит особенно грозно:

– Я засужу этот ресторан. Это все листья в твоем салате – они были несвежими.

Я смеюсь. Меня еще немного качает, и смех это ощущение даже усиливает, но сдержать его просто нет сил.

– Думаешь, это была месть травоядным от мясоедов?

Он тяжело вздыхает.

Его ладонь легко касается моих волос, как бы убаюкивая и убеждая меня – мол, ничего, ничего, разберемся и докопаемся до истины.

– Знаешь, – говорю я, успокоившись, – подозреваю, что дело отнюдь не в салате. И даже не в гранатовом соке, хотя, признаюсь, я поначалу на него тоже грешила. Мне кажется, все дело в еловых шишках в меду.

– Лиза-Лиза, – вздыхает он и качает головой.

Я не вижу его, потому что все еще прижимаюсь к его груди, но я знаю, что он точно качает головой. И сдерживается, чтобы не упрекнуть меня за беспечность. Придумала же тоже, что есть!

– Надо было пригласить тебя в ресторан раньше, – говорит он в подтверждение моих мыслей. – Утром. Как только проснулись. Если бы я знал…

– Никто не знал. Даже я, – говорю я покладисто и тихонько глажу его по груди, чтобы он успокоился. А потом вдруг кое-что вспоминаю и резко от него отстраняюсь: – Кстати, надо бы проверить, как там твой брат!

Он вопросительно изгибает бровь и недоверчиво хмыкает.

Тогда я тяжело вздыхаю и каюсь:

– Я баночку с шишками ему с собой отдала!

Марк смеется. Так, что даже свет фонарей начинает дрожать – что уж говорить обо мне?

– Нет, правда-правда, – настаиваю я. – Позвони ему. Вдруг ему еще хуже, чем мне?

Он качает головой, но под моим просительным взглядом все-таки достает телефон и набирает номер брата. Пока идут гудки, я переминаюсь с ноги на ногу – волнуюсь потому что. Мы в ответе за тех, кого накормили.

– Очевидно, он занят, – роняет Марк и собирается сбросить звонок.

– А, по-моему, ему совсем плохо. Даже трубку не может взять!

– Для этого ему нужно было съесть как минимум пару елок. Причем сухими, без меда. Лиза, ты зря переживаешь – у него все в порядке. В отличие от этого ресторана.

Я кошусь на яркую вывеску, натыкаюсь на любопытные взгляды официантов, которые изображают, что любуются вечером, а тут мы у них стоим, вид загораживаем. Такие беспечные, даже не подозревают, какая опасность нависает над ними.

– Попробуй еще разок, – прошу Марка.

Он снова набирает брата. Держит долго. Тоже бросает многозначительный взгляд на вывеску ресторана, как бы запоминая, как зовут его ближайшую жертву. Чуть хмурится, заметив зрителей, и те тут же испаряются от греха подальше. Мол, ну вас с этим вечером и природой – чего мы здесь не видали? Темно и темно!

– Так… – глубокомысленно заявляет Марк, мысленно ставя себе пометку.

Но тут вдруг в динамике его телефона раздается голос Матвея, и принимает удар на себя:

– Если ты не берешь трубку, я почему-то сразу догадываюсь, что ты занят. А я что, не могу? Зачем так трезвонить?

Марк задерживает на мне пронзительный взгляд.

Я опускаю глаза и покаянно вожу носочком туфельки по ступеньке.

– Переживал: все ли с тобой хорошо, – мрачно комментирует Марк. – Убедился, что более чем.

– Да-а… – как-то сдавленно тянет тот. – О, да… хорошо… мне очень хо-ро-шо…

– Врет! – шепчу я, потому что при этом слышится еще и какой-то подозрительный стон. – Ему плохо! Аж больно!

Марк с моим мнением не согласен, но все же для очистки моей совести уточняет у брата:

– Как ты себя чувствуешь? Ты шишки все съел?

– Пока ты не позвонил, было значительно лучше. Какие нах… шишки?.. – снова стон и какая-то возня. – Оу… Да, шишки!.. Шишка – это очень важно, ей нужно особенное внимание…

– Так что с ними?

– С ними такое… словами не описать… Будь уверен, они в полном порядке!

– А конкретней? – уточняет Марк, потому что натыкается на мой взгляд, а я все еще переживаю.

Но в этот момент стон становится еще громче, протяжней, разборчивей. И я понимаю, что он женский. Мы с Марком это оба понимаем. А еще – что он отнюдь не болезненный.

– Все, конкретней не надо, – говорит он, сбрасывая звонок.

– Кажется, с ним все хорошо, – улыбаюсь я.

– Более чем, – соглашается Марк.

Он задерживает на мне долгий взгляд, и я, предвосхищая вопросы, добровольно каюсь опять:

– Я еще зефир прошлогодний ела! Матвею он не достался, вот и…

Марк медленно поднимает руку, и мои слова застывают на губах.

Секунду он держит ладонь на весу, в миллиметрах от моего лица. Так близко, что я чувствую ее тепло, но еще не само касание. Это тепло будто готовит меня к нему – кожу начинает слегка покалывать, а дыхание заметно сбивается.

– Лиза, – говорит он тихо, и его пальцы наконец скользят по виску, убирают прядь моих волос за ухо, задевая при этом мочку – легко, почти невесомо. – Ты же понимаешь, что все, что тебе сказала Илона – полная чушь?

От этой ласки, от его голоса по моей спине пробегает волна мурашек, а бабочки в животе снова расправляют золотистые крылья. Приятно. И одновременно тревожно. Но я весело хмыкаю:

– Главное, чтобы это понимал ты. Мне-то о чем переживать? Это же я отхватила завидную партию!

– Вот видишь, как тебе повезло, – улыбается он, и, пользуясь моментом, прямо спрашивает: – Поедешь ко мне?

– Нет, мы ведь уже обсудили. Мне нужно подумать…

Он кивает. Не спорит, не уговаривает. И от этого даже мелькает соблазн передумать. Ну вот такое у меня настроение – шатает то влево, то вправо. Но я решаю придерживаться первоначального плана и не обращать при этом внимания на охватившее меня сожаление. Хотя это дается с трудом.

Особенно, когда я иду к машине и слышу негромкий голос Марка у себя за спиной, который доносит до меня порыв ветра:

– Да… сегодняшним числом… правильно поняла – увольнение…

Понятно. Мужу Илоны сегодня выпал джек-пот. Но мне не жаль. И вообще настроение бодрое. Потому что ресторан я, кажется, все же отвоевала!

– Позвони, как доедешь, – просит Марк, когда я сажусь в машину.

Я согласно киваю.

А уезжать не хочется. Нет, надо подумать – да, остаться наедине со своими мыслями. Но уезжать не хочется совершенно.

Поэтому я придирчиво поправляю зеркало заднего вида. Пахучку, которая наполняет салон приятным апельсиновым ароматом. И, наверное, поэтому говорю:

– Не даешь ты своей помощнице отдохнуть. Даже поздно вечером подкинул работу.

– Зато я даю ей хорошо заработать. Для женщины в разводе, которая хочет заработать на собственную квартиру, это более ценно.

– Это верно, – соглашаюсь я.

Завожу мотор, а руки немного подрагивают – то ли от весеннего ветра, на котором мы довольно долго стояли, то ли от всего, что было сегодня.

С парковки выезжаю – вообще не дышу, так здесь тесно. Машины стоят впритык друг к другу, зеркала почти соприкасаются. Одно неловкое движение – и привет, страховой случай. Нет уж, хватит с меня на сегодня неожиданных встреч.

Выруливаю на узкий проезд вдоль парковки. Асфальт блестит от недавнего дождя, фонари отражаются в лужах желтыми размытыми пятнами. Почти добираюсь до выезда на дорогу – осталось метров двадцать, не больше.

И тут навстречу выплывает машина.

Большая. Серебристая. Явно дорогая – из тех, что стоят как раз как квартира в спальном районе. Тонированные стекла, хромированные диски, наглый прищур фар.

И прет прямо на меня.

Нет, он прав, конечно. По правилам я должна уступить. Я вообще не права. Просто тут так тесно, что двоим нам не развернуться. Придется мне сдать назад. О-хо-хо…

Вздохнув, останавливаюсь. Смотрю по зеркалам назад – ужасное освещение, ужасная теснота, но что делать?

Переключаю на заднюю передачу. А машина впереди нетерпеливая, ее хозяин не ждет. Видит же, что девочка за рулем, видит, что я сдаю назад, а все равно давит. Продолжает ползти вперед.

Медленно. Неумолимо. Будто меня здесь нет. Будто моя белочка – просто досадное недоразумение на его пути.

Щемит меня.

Ближе.

Еще ближе.

Я снова бросаю взгляд по зеркалам и с силой стискиваю руль. Сердце колотится – громко, зло. Ладони вспотели.

Черт.

Черт, черт, черт.

Хоть бы свою белочку не ударить…

Оборачиваюсь через плечо, чтобы еще раз посмотреть, куда сдавать – и замираю. Аж сердце останавливается. Вот честно. Потому что в зеркале заднего вида, откуда-то из темноты, выплывает черная махина.

Машина Марка.

Его монстр – огромный, угольно-черный, дорогущий до чертиков – выруливает сбоку. И прет прямо наперерез тому наглецу.

Не останавливаясь.

Не сигналя.

Не мигая фарами.

Просто – едет. Спокойно, неотвратимо. Как танк. Как ледокол. С полной уверенностью, что мир перед ним расступится.

И самое невероятное, что так и происходит. Тот, кто только что щемил меня – начинает пятиться.

Глазам не верю, но та дорогущая машина с наглым прищуром фар сдает назад. Послушно, торопливо, почти испуганно. Как пес, который нарвался на волка.

– Боже мой… – шепчу я взволнованно, глядя на то, как мне только что освободили проезд.

Впрочем, это не волнение, нет. Это какое-то странное чувство, которому я не могу дать название. Восторг? Трепет? И восхищение? Может быть, но только если их слепить вместе. И все равно это не полный коктейль, который разливается в груди, заполняет каждую клеточку моего тела.

У меня даже немного щиплет глаза и сжимает горло, когда Марк мигает фарами. Коротко, по-деловому. Мол – проезжай, путь свободен.

Я трогаюсь с места. Руки все еще подрагивают, но теперь уже не от холода и не от злости. От чего-то другого.

Выезжаю на дорогу. Поворачиваю направо – к дому. Вижу, как Марк сворачивает налево. К себе.

Еду по ночному городу. За окном россыпь огней. Размытые очертания домов, редкие прохожие на тротуарах. Фонари мелькают один за другим – желтые, оранжевые, белые. Светофоры переключаются, и я послушно торможу на красный, хотя дорога пустая.

В голове – сумбур.

– Надо подумать… – бормочу себе под нос. – Столько всего за день…

Надо подумать...

Услышав по радио знакомую мелодию, делаю громче. Ильдар. Вот не могу устоять.

– Найди меня… – тихонько подпеваю ему. – Найди меня… пока душа моя цела…

Светофор переключается на зеленый. Я трогаюсь. Еду дальше. Мимо закрытых магазинов со сверкающими витринами. Мимо круглосуточной аптеки, залитой мертвенным белым светом. Мимо парка, где деревья уже покрылись первой зеленью, но в темноте кажутся темными застывшими статуями.

– Надо подумать... – повторяю опять, когда стихает песня Ильдара. – О чем-то подумать….

Ну да, это правильно. Столько всего за день. Столько слов, которые он сказал. Столько чувств, которые я не знаю, куда деть. Надо тщательно разложить все по полочкам. Марк. И Роман… вернулся в город…

Очередной красный свет светофора ловит меня на большом перекрестке. Мне нужно направо. Один поворот – и я дома. Взгляд перемещается влево – там, в нескольких кварталах квартира Романа.

Невесело хмыкаю, потому что мелькает мысль: это как в сказке. Направо свернешь – домой попадешь, налево свернешь….

Гудок чьей-то машины торопит меня уехать с этого перекрестка. Я сжимаю руль и стою. Еще пару раз посигналив, меня нетерпеливо объезжают, и я снова остаюсь на пустом перекрестке.

– Да какого черта! – возмущаюсь я.

И под мигающий зеленый, боясь не успеть, резко разворачиваюсь обратно. Все. Я подумала. Не нужен мне идеальный порядок. И сказка мне не нужна. Будем считать, что я не устояла перед призывом Ильдара. Ну и, конечно, перед соблазном попробовать гранатовое вино.

Глава 50

– Уверен? Правда могу посмотреть? – уточняю я, стараясь скрыть свое нетерпение.

Но я не единственная, кто борется со своими чувствами. Тимофей бодро кивает, хотя я вижу, как он пытается скрыть волнение.

То и дело запускает пятерню в волосы и взъерошивает их, превращая в подобие воронова гнезда. Но он человек творческий, ему даже идет. И губы кусает, как мальчишка перед первым свиданием. Хотя прекрасно знает, как сильно мне нравятся его работы. Но здесь дело особенное и картина особенная – он писал ее для меня.

Причем долго писал. Гораздо дольше означенных ранее двух недель. Я пришла в первый раз, как мы и договаривались. Вернее, пришла позже, так получилось. Корпоратив, развод – откровенно говоря, было не до этого. Я даже забыла.

А потом вспомнила. Думаю – ждет человек, я ведь обещала, пойду. Пришла, но Тимофей сказал, что ничего не готово. И мы просто с ним пили чай с шоколадными конфетами. И болтали. Об искусстве, о художниках, которых он любит. О том, почему одни картины живут века, а другие забываются на следующий день. Ни к чему не пришли, но посидели душевно.

Потом он назвал новые сроки, и я снова пришла. Но, наверное, ему просто понравилась моя компания, потому что и во второй раз картина была не готова. А снова были чай и конфеты.

Сегодня утром он сам позвонил. Но я – стреляный воробей, на этот раз захватила с собой коробочку с эклерами и хороший дорогой чай.

– А что же ты чай Михал Михалыча не возьмешь? – поинтересовался Марк, наблюдая за моими сборами. – Для моего брата приберегаешь?

Смешно ему, да. Все мне шишки в меду не может простить. Но, собственно, да, я еще от этого угощения толком не отошла. Не хотелось рисковать еще раз. Да и художника жалко – он и без того натура чувствительная, иди знай, как обстоит дело с желудком.

Но пусть смеется. Пусть. Мне нравится, когда Марк такой. И вообще, я правильно сделала, что вчера поехала не домой, а к нему. Его взгляд, когда я пришла… Это… это просто бесценно.

У меня настолько прекрасное настроение, что я до сих пор улыбаюсь. Поэтому зря Тимофей так переживает – что бы там ни было, я буду в восторге.

– Сейчас… – выдыхает он, настраиваясь наконец показать мне работу.

А я и не тороплю. Ободряюще улыбнувшись, обвожу взглядом его мастерскую.

Он пока не переехал в новую, хотя дело пошло, и после нас с Корвиным он продал удачно еще пару работ. С его слов, даже более чем удачно. Но не распыляется на мелочи. Вкладывается в краски и другие приспособления. Ничего, все у него будет. Со временем.

А пока и здесь хорошо. Мастерская Тимофея пахнет так, как и должна пахнуть мастерская художника – красками, растворителем и чем-то еще, неуловимо теплым. Может, деревом от подрамников. Может, пылью, которая здесь особенная, золотистая, танцующая в косых лучах света из большого окна.

Окно выходит во двор-колодец, и солнце сюда заглядывает ненадолго – часа на два, не больше. Но сейчас как раз это время, и свет заливает все: мольберт в центре комнаты, заляпанный красками табурет, два стула, стол у стены с банками кистей, тюбиками и какими-то склянками. На подоконнике – чайник, две чашки с отколотыми ручками и жестяную коробку из-под печенья, в которой, я уже знаю, лежат шоколадные конфеты.

В углу стоят несколько холстов – повернутые лицом к стене, как провинившиеся дети. Я стараюсь на них не смотреть. Не мое дело, что художник прячет. Причем именно прячет, потому что с другой стены картины стоят лицом к свету и зрителям.

Может, чей-то заказ? Или любимая девушка? Да, скорее всего. Так прячут личное.

– Все, я готов! – сообщает Тимофей, а голос у него такой, будто он не картину показывать собрался, а прыгнуть с парашютом.

Я отгоняю это сравнение, потому что оно на секунды волей-неволей возвращает меня к прошлому, где упоминание и разговоры про парашюты были уместны.

Теперь уже нет.

– Отлично! – я в предвкушении потираю ладошки. – Я тоже готова! Показывай свою красоту – хвалить буду!

Тимофей по-мальчишески хмыкает и, наконец, разворачивает ко мне холст. Руки у него при этом слегка подрагивают, и я тоже начинаю волноваться. Да что ж такое? Как будто мы с ним к международной выставке готовимся, честное слово.

– Вот, в общем… – он ставит картину на мольберт, делает шаг назад, и я наконец ее вижу.

Вижу, и забываю, как дышать.

Город. Обычный тихий город. Наш город. Высотки, серые и безликие, река внизу с бетонными берегами, мост, по которому скоро побегут машины. Сейчас он пуст. Сейчас все еще спит.

Но солнце уже встало.

Оно бьет между домами косыми лучами, резкими, как прожекторы. И попадает – прицельно, точно – в одно окно. Обычное окно обычной квартиры. Распахнутое настежь, хотя утро еще прохладное. Это чувствуется. Ранняя весна. Март – начало апреля? Да, скорее всего. Чувствуется, как дрожит воздух, пропитанный подступающей теплотой.

И я тоже начинаю дрожать, когда все это вижу. А еще, когда замечаю на подоконнике апельсин. Круглый, яркий, оранжевый до неприличия на фоне серых стен и серого неба.

И на этом апельсине – блик.

Маленький, но такой яркий, что кажется: это он – источник света. Не солнце. Апельсин. Как будто солнце только разгоняется, пробует силы, а апельсин уже давно сияет, уже давно ждет, уже давно готов делиться своим светом.

От него – от этого окна, от этого блика – будто расходятся круги. Река внизу ловит отражение и вспыхивает полосой – рыжей, теплой, почти осязаемой. Мост розовеет. Стекла соседних домов начинают просыпаться – один блик, другой, третий. Город подхватывает.

Но все начинается с одного окна. С одного апельсина. С одного человека.

И если присмотреться – а я присматриваюсь, конечно присматриваюсь – за апельсином, в глубине комнаты, угадывается силуэт. Женский. Размытый, почти призрачный. Она не смотрит в окно. Она, кажется, варит кофе. Или поливает цветы. Или просто стоит, еще сонная, еще теплая.

Она дома. Она в своей жизни. Она – та, с кого начинается рассвет. Она – это я.

– Эм… ну как вам? – тихо интересуется Тимофей, потому что я молчу.

А как тут говорить? Как тут можно что-то сказать?

– Не очень, да? Не получилось? – он опять взъерошивает волосы пятерней, а потом с блеском в глазах предлагает: – Может, по стопочке водки?

– Тут нужно шампанское, – говорю я чуть слышно.

Он кивает, срывается с места, почти бежит к двери – и я смеюсь, едва успеваю поймать его за рукав:

– Стой, стой, я за рулем! Давай лучше по старинке. Чаю. У тебя еще остались те вкусные конфеты? Если нет, я с собой…

– Минуту!

Не дослушав, он выскакивает из мастерской так быстро, что на этот раз я не успеваю его перехватить. Ну ладно, будут у нас к чаю и пирожные, и конфеты. Такой шедевр и правда нужно достойно отметить!

– Будьте как дома! – несется уже где-то снизу.

Дверь хлопает. Его шаги гулко удаляются по лестнице. Порыв ветра из приоткрытого окна шевелит мои волосы, и я наконец выдыхаю.

Снова смотрю на картину. Она бесподобна. Совершенна. Прекрасна, хотя в сравнении с ней это жалкое слово.

– Талант… – шепчу восхищенно и еще раз любуюсь работой.

Чтобы перевести дух и чуть-чуть отдохнуть от восторга, начинаю бродить по мастерской. Немного неудобно без хозяина, но он сам сказал быть как дома. С интересом трогаю кисти в банках: жесткие, мягкие, совсем тоненькие. Рассматриваю тюбики с красками: некоторые смяты до последней капли, некоторые почти полные. На столе – карандашные наброски, какие-то записки, фотография пожилой женщины в деревянной рамке.

Взгляд падает на те холсты в углу, повернутые к стене.

Не мое дело.

Совсем не мое.

Но любопытство – страшная сила. И руки сами тянутся к ближайшему холсту. Быстро подсмотрю, и все. Он даже ничего не заметит.

Разворачиваю первую картину… и замираю.

Это море. Море на рассвете. Но не спокойное, не открыточное. Волны вздыбились темно-зелеными горами, а небо еще не решило, что оно: ночь или утро. Где-то на горизонте прорывается первый луч – косой, резкий, золотой с розовым.

И в этот луч, будто нарочно, будто назло всему – влетает шхуна.

Маленькая. Дерзкая. С раздутыми парусами, которые ловят ветер так жадно, будто это последний ветер на земле. Она не борется с волнами – она танцует с ними. Подпрыгивает на гребне, ныряет вниз, снова взлетает.

И сияет.

Солнечный луч бьет ей прямо в борт, и мокрое дерево вспыхивает, как начищенная медь. Все остальное – небо, море, горизонт – написано широкими мазками, почти эскизно. А шхуна выписана до последней веревочки, до каждой капли на борту.

Она живая. Она главная. Она – та, на кого смотришь, даже если пытаешься смотреть на море.

Смутное предположение шевелится где-то внутри. Я прищуриваюсь, ставлю холст обратно и берусь за второй.

Разворачиваю.

И понимаю – да. Эти картины он писал для меня. Обе. Но не отдал. Даже не показал.

На этой картине зимний рассвет. Но не тот, что на календарях – розовый, сахарный, с инеем на ветках.

Другой.

Солнце едва выползает из-за горизонта – бледное, как будто больное. Свет от него не золотой, а серо-желтый, цвета старого синяка. И падает этот свет на поле. Пустое. Черное от сажи, которую не смог скрыть даже снег – он лежит клочьями, грязно-серый, будто сам устыдился, что выпал на такое место.

Посередине – остов дома. Не дом уже, а скелет: обугленные балки торчат в небо, как ребра. Печная труба – единственное, что уцелело – стоит одиноко, нелепо, как восклицательный знак в конце оборванного предложения.

Рядом – сгоревшее дерево. Ствол почернел, ветки скрючились. Но на одной из них, на самой верхней, сидит птица. Маленькая. Не разобрать, какая – просто темный силуэт на фоне бледного неба.

И эта птица – единственное живое на всей картине. Она не поет, не расправляет крылья. Просто сидит. Просто ждет. Непонятно чего – то ли весны, то ли смерти, то ли хоть какого-то знака, что ждать есть смысл.

Рассвет есть. Свет есть. А жизни – почти нет. Только обещание, что когда-нибудь, может быть, она вернется.

Я стою и смотрю.

Просто стою и смотрю.

Смотрю так долго и так пристально, что глаза начинает щипать. А может быть, это слезы. Возможно, они.

Стынут.

Стынут и не решаются показаться. Хотя они, конечно, тоже все поняли. Это я. Это была я – тогда, после всего. Выжженное поле, обугленные балки, птица, которая не знает, зачем еще сидит на этой мертвой ветке.

Он увидел. Он все увидел. И не стал дарить мне зеркало, в которое больно смотреть.

Порыв ветра касается моей спины.

Я не оборачиваюсь. Просто знаю, что художник вернулся. Молчит. Наверное, волнуется еще сильнее, чем раньше. Наверное, проклинает себя за то, что выбежал за конфетами и оставил меня одну.

Медленно поворачиваюсь.

Он стоит в дверях. Бледный. В руках – пакет, из которого торчит золотистая обертка.

– Это... – говорю я, и голос не слушается. – Это...

Слов нет.

Их просто нет.

А слезы наконец решают сорваться с ресниц. Им можно. Они и так слишком долго держались.

– Вы… я… – неловко бормочет Тимофей, обескураженный и крайне расстроенный моей реакцией.

– Ты талант, – говорю я, смахивая слезы и стараясь ему улыбнуться. – Ты – настоящий талант. Ты не картины рисуешь, а души.

Он опускает голову, еще не может привыкнуть к такой похвале. Ничего, ничего, это потом придет, когда его работы увидит больше людей. А я уверена, что так будет.

– Ну что, по чайку? – предлагает несмело он, когда я успокаиваюсь.

– Честно говоря, сейчас я бы как раз от водочки не отказалась, – хмыкаю я, и вовремя удерживаю его от нового побега в магазин. – Шучу я! Шучу! Давай по чайку! Тем более что водку конфетами не закусывают, а меня в последнее время очень тянет на сладкое.

Сидим мы долго и так хорошо, что даже уходить не хочется, признаюсь честно. С ним интересно. Он гораздо младше меня, но настолько погружен в свое дело, что это заражает. И поневоле ты тоже как будто соприкасаешься с чем-то хрупким и сокровенным, с чем-то возвышенным.

Внезапный порыв ветерка заставляет меня обернуться. В дверях стоит Марк. Черный джемпер, черные брюки. Выглядит великолепно – и одновременно мрачно. Мрачнее обычного. Хотя, скорее всего, это так падает тень.

– Как хорошо, что ты все-таки смог тоже приехать! – радуюсь я, потому что утром он сказал, что у него не получится: слишком много работы. – Ты просто взгляни… просто посмотри, что для меня написал Тимофей!

Подскочив со стула, на котором я сидела и распивала чаи, я подхожу к нему, потому что он так и стоит в дверях, не делая попытки войти. И смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать, но не решается. Сказать что-то важное, неприятное.

Не знаю, почему вдруг возникла такая мысль, просто… Наверное, это все же игра света и тени.

Я отгоняю это ощущение. Улыбаюсь и легко целую его в губы.

– Пойдем, я тебе покажу!

Хочу отстраниться, но его рука ложится мне на талию. И не отпускает. Удерживает – мягко, но настойчиво. Будто он боится, что я исчезну. Или он сам исчезнет, если разожмет пальцы.

– Пойдем, пойдем, – я улыбаюсь и тяну его за собой. – Ты должен это увидеть.

Его пальцы переплетаются с моими. И сжимают – с силой, почти до боли, как будто он переживает, что один из нас затеряется среди этих картин.

Обернувшись, я ловлю его взгляд и снова улыбаюсь. Все хорошо. Все хорошо, правда. Просто посмотри. Ты все увидишь сам, и к тебе вернется хорошее настроение. Ты умеешь чувствовать настоящее.

Подвожу его к мольберту и замираю рядом – сама не могу насмотреться.

– Ну? Как тебе?

Город. Рассвет. Апельсин на подоконнике. Женский силуэт в глубине комнаты. Река, которая вспыхивает рыжей полосой. Мост, который розовеет.

Я снова любуюсь каждой деталью. Снова чувствую, как перехватывает дыхание от этой красоты. Снова не могу поверить, что это – для меня. Про меня.

А потом поворачиваю голову – и вижу, что Марк смотрит не на картину.

На меня.

– Что? – смеюсь я.

Может, шоколад на губах остался? Прикасаюсь пальцем к губам, проверяю.

Марк следит за моим жестом. Его челюсти сжимаются.

– Ну посмотри же, – прошу его, кивая на картину. – Какая здесь красота!

Повернув голову, вижу, что он лишь мазнул взглядом по картине и опять смотрит на меня.

– Что чувствуешь? – спрашиваю, улыбаясь. – Тебе хоть чуточку нравится?

Голос у него чуть хриплый, когда он отвечает:

– «Нравится» – неподходящее слово для того, что я чувствую.

Смущенно бросаю взгляд на Тимофея – тот делает вид, что страшно занят: перебирает обертки от конфет, старательно складывает их стопочкой. И очень старается, чтобы фантики не шуршали.

– Спасибо тебе, Тимофей, – говорю я, повернувшись к художнику. – Я заберу картину, как только ты позволишь.

Он поднимает голову, кивает:

– Пусть еще немного побудет. Краска должна окончательно просохнуть. Недельку-другую, не больше.

– Хорошо. Тогда я заеду.

Мы прощаемся. Выходим.

Пока спускаемся по лестнице – узкой, скрипучей, пахнущей старым деревом и чьим-то борщом с нижних этажей – Марк так и не разжимает наши переплетенные пальцы. Держит крепко.

На улице я останавливаюсь и разворачиваюсь к нему.

– Что-то случилось?

Он молчит. Смотрит на меня так, что внутри что-то сжимается от смутной тревоги. А потом обхватывает мое лицо ладонями.

– Что… – выдыхаю я чуть слышно, а сердце начинает биться громко и бешено, наверное, уже догадываясь, предчувствуя.

Марк тяжело выдыхает.

Медлит и смотрит так, как будто ему неимоверно тяжело дается это решение. Как будто от этого зависит как минимум жизнь.

– Нет, не могу молчать, – говорит он наконец и опускает руки, прячет в карманы, будто запретив себе прикасаться ко мне. – Я считаю, что ты должна знать. Рома…

Я отмахиваюсь. Даже улыбаюсь с облегчением.

– Я знаю, что он в городе, – говорю, не дослушав. – Илона вчера сообщила. Это все, что тебя беспокоит?

Он медленно качает головой.

– Нет. Он в городе, да. И...

Пауза.

Короткая, но такая тяжелая, что воздух густеет.

Но слова Марка еще тяжелее.

И они выбивают из моих легких весь воздух:

– Лиза, он болен.

Глава 51

Мы друг другу никто.

Теперь друг другу никто.

И самое правильное, самое логичное – это пожать плечами и отмахнуться. Или вежливо поинтересоваться: «Я могу ему чем-то помочь?» Потому что мы друг другу никто, но мы не враги.

Да, возможно, так было бы правильно. У нас теперь разные жизни и разные судьбы. Но слишком долго наши жизни были сплетены воедино, и я не могу перечеркнуть это время.

Не могу.

Не хочу.

К тому же, «правильно» и «реальная жизнь» редко идут рука об руку.

«Лиза, он болен…»

От этих слов Марка я сама будто немного заболеваю. В ушах начинает шуметь, сердце закашливается, делая пульс быстрым, прерывистым. Горло сжимает какой-то противный комок, который я никак не могу проглотить, чтобы спросить, уточнить. А вдруг я все неправильно поняла? Вдруг все почувствовала не так?

К черту! К черту предчувствия и мои ощущения! Я им не верю. Они ошибаются. Врут. Не может быть все так, как я думаю…

На свете куча болезней. Да, элементарную простуду вряд ли бы мы обсуждали, хотя и она бывает с последствиями. Нет, нет, это что-то другое… Воспаление легких. Ангина. Перелом. Может быть, перелом? Помню, так уже было, когда он неудачно прыгнул со своим парашютом. Я потом его выхаживала больше двух месяцев. Но ничего, ничего. Врачи тоже думали, что все будет гораздо серьезней. Они всегда нагнетают, а потом…

– Это не простуда, Лиза.

Услышав голос Марка, я понимаю, что все это проговорила вслух, выпалила скороговоркой.

Замолкаю и смотрю на него в ожидании. Пожалуйста. Ну пожалуйста, если не этот – выбери другой вариант: я ведь столько их набросала…

– И не воспаление легких, – добавляет он с сожалением. – У него онкология.

Я задираю голову, чтобы четче видеть его глаза, чтобы считать в них все – все, что может указать на то, что он ошибается. Неправильно понял. Перепутал. Потому что… не может быть так.

Просто не может.

И я вижу.

Вижу в глазах Марка не просто сожаление, которое отразилось в голосе. Голос все скрыл, спрятал эмоции. Он умеет. Я знаю, умеет. Я вижу, как в его глазах серые льдинки бьются друг о друга от боли.

– Он… – слова даются с трудом, я их буквально проталкиваю через саднящее горло. – В какой он больнице? Он…

– Он не в больнице. Он не хочет лечиться.

Не знаю, что меня больше размазывает – его диагноз или то, что он не хочет бороться. Страшно. Мне страшно думать об этом. Страшно. Я не хочу. Не хочу это признавать. Не хочу это знать. Наверное, поэтому и цепляюсь к деталям, которые не имеют значения:

– Как ты узнал?

Марк отводит глаза. На секунду. Как будто не только мне – ему тоже нужна передышка.

– Это он сказал тебе?

Марк качает головой.

– Помнишь, на парковке тебе показалось, что кто-то следит за тобой?

– Да, но это ведь просто так, это…

– Мне тоже так показалось, – перебивает он негромко. – Я попросил человека проверить. Узнать, кто это был и чего хотел.

Ветер швыряет мне в лицо прядь волос. Я не убираю. Руки не слушаются.

– И?..

– Это был Рома. Он следил за тобой. Или… – Марк делает паузу, подбирая слова, – присматривал. Не знаю, как правильнее.

Следил. Присматривал. Какая разница? Какая теперь разница, когда…

– Мой человек не знал, кто он такой. Не знал, какая именно информация мне нужна. Поэтому собрал все.

– Все, – повторяю я тупо.

– Медицинские записи. Поездки. Контакты.

Медицинские записи. Вот оно. Вот откуда.

Марк смотрит на меня так, будто ждет удара. Будто готов к тому, что я сейчас скажу что-нибудь злое, несправедливое. Что он влез, куда не просили. Что это не его дело. Что…

Но я молчу. У меня нет сил ни на злость, ни на справедливость. Какая к черту справедливость, когда в мире все – так?

– Я получил эту информацию сегодня утром, – продолжает он. – И поехал к нему.

– К Роме? – мой голос звучит чужим. – Ты был у него?

Марк кивает. Один короткий кивок, от которого у меня подкашиваются ноги. Я делаю шаг назад и упираюсь спиной в стену дома. Штукатурка холодная, шершавая. Это хорошо. Это сейчас хорошо. Холод всегда возвращает в реальность.

– Он… как он?

Нелепый, глупый вопрос.

Если бы все было более-менее, Марк бы не выглядел так. Так, что смотреть тяжело – слишком все через сердце, слишком через себя.

– Он… – опять запинаюсь, не могу, просто не могу говорить, не могу обсуждать то, во что я не верю. – Что он?..

– Он сказал, что не собирается лечиться. И не хочет, чтобы ты знала.

Не хочет, чтобы я знала.

Не хочет.

Внутри что-то рвется – тихо, почти беззвучно. Как нитка, которую слишком долго тянули.

– Но ты все равно мне сказал. Почему?

Это не вопрос. Это констатация. И в ней – все: и благодарность, и боль, и что-то еще, чему я пока не могу найти название.

Марк делает шаг ко мне. Останавливается. Его руки висят вдоль тела, и я вижу, как он сжимает кулаки – не от злости, а чтобы удержать себя. Не прикасаться. Не давить. Дать мне пространство.

– Я не давал ему обещания, что промолчу. И я считаю, что ты имеешь право знать.

Право знать. Да. Наверное. Хотя сейчас мне кажется, что это право – как нож, который тебе вручают рукояткой вперед. Вежливо. Аккуратно. А потом ты сам решаешь, что с ним делать.

– Как давно? – спрашиваю я, и голос ломается на последнем слоге.

Марк понимает. Он всегда понимает.

– Первые записи о диагнозе – с сентября.

Сентябрь.

Сентябрь.

Я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить сентябрь. Что было в сентябре? Работа. Салоны. Обычная жизнь. Мы с Ромой еще были вместе. Еще были мужем и женой. Еще казалось, что у нас все в порядке.

А потом, это уже потом – слишком поздние возвращения.

Его отстраненность.

Рубашка с помадой, которую он не забросил в машинку. Которая будто намеренно была выставлена так, чтобы я увидела яркую метку.

Навязчивый запах женских духов.

Звонки, сообщения девочки Кати.

Проклятый корпоратив…

– За месяц до того, как все началось, – говорю я вслух, и собственные слова звучат как приговор. – Он узнал за месяц до того, как попросил меня… как предложил мне…

Я не могу закончить. Не могу произнести это вслух. «Измени мне». Он попросил меня изменить ему.

– Он знал, – мой голос почти неслышен. – Он все это время знал.

Ветер снова бросает волосы мне в лицо. На этот раз я убираю их – медленно, механически. Пальцы дрожат.

– Поэтому он и… – продолжаю я, будто разговариваю сама с собой. – Поэтому он… он хотел, чтобы я…

Я смотрю в глаза Марка.

И да – в них отражение моих собственных выводов.

Он хотел, чтобы я не осталась одна. Чтобы рядом со мной кто-то был. Кто-то надежный. Кто-то, кому он может доверить меня. Чтобы, когда его не станет…

Нет.

Нет, я не могу так думать.

Не могу.

Марк шагает ко мне – решительно, быстро. Его руки ложатся мне на плечи, и я чувствую, какие они горячие, даже сквозь мою куртку.

– Дыши, – говорит он. – Лиза, дыши.

Я и не заметила, что перестала.

Делаю вдох. Он царапает горло, застревает где-то в груди.

Еще один.

Еще.

– Вот так, – Марк притягивает меня к себе, и я утыкаюсь лбом ему в грудь. Черный джемпер пахнет им – и немного красками из мастерской Тимофея. – Вот так. Дыши.

Я дышу. Цепляюсь пальцами за его джемпер. Держусь как могу. Все же тепло всегда лучше холода. А холод и так съедает меня изнутри, потому что я понимаю еще кое-что…

– Он не следил за мной, – говорю я глухо, не поднимая головы. – Он приезжал со мной попрощаться. Я… Марк, мне нужно к нему!

Глава 52

– Да, конечно.

Спокойный ответ. Слишком спокойный. Но я замечаю это, только когда уже сижу в машине. В машине Марка, потому что он не пускает меня за руль. И правильно – я бы вряд ли смогла сейчас управлять.

Он ведет молча. Не включает музыку, не пытается заговорить. Только иногда бросает на меня короткие взгляды – быстрые, почти незаметные. Проверяет. Как я. Не развалилась ли.

Его пальцы на руле сжаты чуть сильнее обычного. Костяшки белеют. И челюсть – я вижу краем глаза – сжата так, будто он держит что-то в зубах. Слова, которые не хочет говорить. Или вопросы, которые не имеет права задавать.

Он везет меня к бывшему мужу.

К человеку, с которым я прожила десять лет. К человеку, который, он наверняка думает, до сих пор занимает в моем сердце место, куда ему не пробраться.

И он везет. Молча. Не споря. Не требуя объяснений.

Мне хочется что-то сказать. Что-то важное. Что это не то, что он думает. Что я еду не потому, что люблю Ромутак . Что…

Но слова застревают где-то между горлом и языком. И я молчу тоже.

Мимо проносятся серые улицы с серыми лицами. Почему-то сейчас все кажется серым. Даже солнце, которое светило еще полчаса назад в мастерской Тимофея, куда-то пропало – спряталось за тучи, будто не хочет на это смотреть.

Устав от серости за окном, бросаю случайный взгляд на свои руки и вижу, что они дрожат. Да, за руль мне точно было нельзя…

А еще я замечаю, что пальцы левой руки машинально поглаживают безымянный палец на правой. Это как с нашим браком – след от кольца уже стерся, а отголоски останутся навсегда.

Сжимаю пальцы и скрещиваю руки на груди. Так удобней. И гораздо теплее. А я чувствую, что не только руки дрожат – меня всю лихорадит. И в этой лихорадке как вспышки возникают воспоминания:

«Тебя хоть что-то в этой жизни интересует, кроме себя» – моя злость.

«Да. Больше всего меня интересуешь ты.» – его спокойный ответ.

«Ты рехнулся, Ром. Ты точно рехнулся! Ты – болен!» – мои слова, которые я произношу, задыхаясь от шока и боли.

А в ответ молчание. И болезненный взгляд, как будто его ударили так, что выбили из легких весь воздух.

«А, нет, это завещание» – слова адвоката, когда он копался в своих документах.

И только сейчас я понимаю, что завещание лежало в том же отсеке, где были и документы на наш развод.

Взгляд, который я почувствовала тогда на парковке…

Не могла не почувствовать.

Потому что мы оба болели. Друг другом. Впаялись друг в друга, срослись. Нам было комфортно, нам нравилось – так. Пока не вмешалась проклятая онкология. И он, как хирург, безжалостно отрезал меня от себя, чтобы не тянуть за собой.

Дурак…

Какой же он все-таки дурак…

Меня накрывает волной дикой злости и горечи. Хочется выплеснуть ее на него, а мы еле плетемся. Почему мы так медленно едем?

Бросаю взгляд на Марка. Он будто чувствует – прибавляет скорость. Ничего не говорит. Просто прибавляет.

Высотки за окном я узнаю сразу. Здесь квартира Романа. Едва машина останавливается, толкаю дверь и выскакиваю, не дожидаясь, пока Марк заглушит мотор. Пять этажей. Осталось всего каких-то пять этажей, и я выскажу ему все, я…

– Его там нет.

Чей-то голос. Женский, с неприятной хрипотцой. Я не обращаю внимания. Пробегаю мимо. И только спустя пару метров меня будто что-то толкает в спину, заставляя обернуться.

Знакомое лицо. Чем-то смутно знакомое – темные длинные волосы, симпатичное личико, яркое желтое платье с модным пуловером поверх, высокие каблуки.

Да, другие. Но именно они как тумблер включают наконец узнавание. Катя. Стоит у лавочки и мнет в руках дорогую сумочку. На ее запястьях браслеты Bvlgari, на шее – ожерелье Cartier, на пальцах – кольца от Tiffany, которые между собой сочетаются только высокой ценой. По-моему, она получила все, что хотела. А счастья в глазах как не было – так и нет.

– Его нет дома, – говорит, как будто выплевывает, и смотрит с нескрываемой ненавистью. – Я стучала, так что можешь не бегать. Не надейся – тебе тоже никто не откроет.

Теперь отчасти понятно.

Он купил ей дорогие цацки, но не дал простых ключей от квартиры. У меня есть комплект. Но я его куда-то закинула, чтобы не видеть, не вспоминать – вряд ли быстро найду. Да и смысл? Если его дома нет.

– О, Лизонька! – слышу теплый голос у себя за спиной.

Обернувшись, вижу тетю Клаву, Ромину соседку по этажу. Мы с ней знакомы, потому что в первые годы после свадьбы мы с Ромой жили здесь вместе. А тетя Клава – особа колоритная, так что и я сейчас ее легко узнаю. Все те же волосы вызывающе морковного цвета, брючный костюм цвета фуксии, трость с серебряным набалдашником. Она уверяет, что носит ее исключительно для солидности. Ничего не меняется. Как и строгий взгляд с прищуром, от которого ничего не спрятать, не скрыть.

– Здравствуйте, тетя Клава, – говорю, пытаясь улыбнуться, но получается криво. – Как поживаете?

Она хмыкает и слегка помахивает тростью – мол, нет-нет, не отвлекай пустыми вопросами.

– Отлично я поживаю! Как всегда! – рапортует бодро.

Бросает в сторону Кати недобрый взгляд – тяжелый, оценивающий. Катя под этим взглядом съеживается. Тетя Клава отворачивается от нее, как от пустого места, подходит ко мне и берет меня под локоток.

– Молодец, Лизонька, что вернулась, – говорит негромко, но так, чтобы Катя слышала. – Мужики – что? Они все гуляют. Мой вот всю жизнь от меня гулял, и ничего! Прожили душа в душу сорок семь лет. И у вас все наладится!

Она похлопывает меня по руке и улыбается – широко, уверенно.

– Я твоего-то видела сегодня. В хорошем настроении, вовсю улыбается! Планы какие-то строит – я так и поняла, что вы помирились.

В хорошем настроении. Улыбается. Строит планы.

Что-то холодное сжимает мне желудок.

– Когда вы его видели, тетя Клава? – спрашиваю, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Да вот, с час назад. Может, чуть больше. Он как раз к машине шел, в багажник что-то грузил.

– Что грузил?

Она пожимает плечами.

– Да я особо не разглядывала. Рюкзак какой-то, большой такой. И сумка еще была, длинная. Он ее так бережно нес, аккуратно… Я еще спросила: «Ромочка, ты в поход собрался, что ли?» А он засмеялся и говорит: «Нет, тетя Клава, поход – это путешествие по земле. Мне больше нравится небо!»

Больше нравится небо…

Сумка длинная. Бережно нес.

Парашют. Он хранил свой парашют дома. Сам укладывал, сам проверял – никому не доверял. Я помню.

– А потом, – продолжает тетя Клава, не замечая, как я бледнею, – потом он подошел ко мне, обнял – представляешь, обнял! Никогда раньше такого не было. И сказал: «Спасибо вам, тетя Клава, за все. Вы замечательная соседка». Я так растрогалась!

Спасибо за все.

Я делаю шаг назад.

Еще один.

– Лизонька? Ты чего побледнела-то? – тетя Клава хмурится. – Случилось что?

Я не отвечаю. Не могу ответить. Потому что все встает на свои места – страшные, неправильные места.

Мне больше нравится небо…

В хорошем настроении. Улыбается. Строит планы.

Потому что он уже все решил. Потому что ему больше не нужно притворяться, не нужно врать, не нужно прятаться.

Он попрощался. С городом. Со своей машиной. С соседкой. Со мной. С Марком.

И теперь он едет прыгать.

Только не для того, чтобы приземлиться.

– Куда ты? Лизонька!

Голос тети Клавы где-то позади, но я уже не слышу. Не могу слышать. Ноги несут меня к машине – быстрее, еще быстрее. Каблуки стучат по асфальту, как сердце – рвано, отчаянно.

Марк так и стоит у машины, прислонившись к капоту. Руки скрещены на груди, взгляд мрачный, тяжелый. Он смотрел. Все это время стоял и смотрел, как я разговариваю с соседкой. И по его лицу я понимаю – он уже что-то почувствовал.

– Он… – выдавливаю я, задыхаясь. Слова не идут. Горло сжимает, будто кто-то стискивает его пальцами. – Он… он…

– Дыши.

Марк хватает меня за плечи. Его пальцы – жесткие, сильные – держат крепко, не дают согнуться пополам. А я хочу согнуться. Хочу упасть прямо здесь, на этот грязный асфальт, и выть. Потому что пока я тут стояла и разговаривала – он уже мог… он уже…

Меня скручивает. Желудок сжимается, к горлу подкатывает тошнота – горячая, удушающая. Я зажимаю рот ладонью и пытаюсь дышать, но не получается. Перед глазами – картинка: Рома в небе, Рома падает, Рома…

– Лиза. Смотри на меня.

Голос Марка – как якорь. Я цепляюсь за него, поднимаю глаза. Серые льдинки напротив. Спокойные. Сосредоточенные.

– Сейчас ты сядешь в машину. Сядешь и выпьешь воды. Медленно. Маленькими глотками.

Он открывает дверь, усаживает меня на пассажирское сиденье. Откуда-то достает бутылку воды – холодную, запотевшую. Открывает, вкладывает мне в руки.

– Пей.

Я подношу бутылку к губам. Первый глоток застревает где-то в горле, не хочет проходить. Второй – легче. Третий – почти нормально.

Тошнота отступает. Чуть-чуть. Самую малость. Но этого достаточно, чтобы я смогла говорить.

– Он на летном поле, – выдавливаю я сбивчиво. – Он… Марк, он собирается прыгать. Но не так. Не чтобы… Он хочет…

Я не могу произнести это вслух. Не могу сказать – он хочет разбиться. Хочет, чтобы парашют не раскрылся. Хочет умереть – быстро, на своих условиях, пока болезнь не сожрала его изнутри.

Но Марк понимает. Я вижу, как меняется его взгляд – на секунду в нем мелькает что-то похожее на ужас, вину. А потом – решимость.

– Аэроклуб? – коротко спрашивает он.

Я киваю.

Он захлопывает мою дверь, обходит машину, садится за руль. Мотор взрывается рыком. Мы срываемся с места так резко, что меня вжимает в спинку сиденья.

Марк ведет молча. Только желваки на скулах ходят ходуном. Руки сжимают руль так, что костяшки побелели совсем.

Меня трясет. Мелкая дрожь бьет все тело – зубы стучат, руки не слушаются. Я обхватываю себя руками, пытаюсь унять эту тряску, но не могу. Только смотрю вперед, на дорогу, и молюсь – кому? чему? – чтобы мы успели.

Пожалуйста.

Пожалуйста, пусть он еще не прыгнул.

Пожалуйста.

Аэроклуб появляется внезапно – поворот, и вот оно: поле, ангары, полосатый ветроуказатель, который дергается на ветру. И самолет. Небольшой, с пропеллером, который уже крутится – медленно, как на прогреве.

Марк останавливает машину у ограждения. Дальше – только по пропускам. Охранник в будке уже поднимается, собираясь что-то сказать.

– Иди, – говорит Марк. – Я разберусь.

Не знаю, что он имеет в виду – подкупит, уговорит, просто оттолкнет этого охранника. Мне все равно. Я уже выскочила из машины и бегу.

Бегу вдоль ограждения, ищу дырку, лаз, хоть что-то. Нахожу – приоткрытые ворота, створка чуть отошла. Протискиваюсь.

На поле – группа людей. Пять или шесть фигур в комбинезонах, с рюкзаками на спинах. Шлемы, очки на лбу. Они идут к самолету – уверенно, не спеша. Для них это обычный день. Обычный прыжок.

И среди них – он.

Я узнаю его сразу. По походке, по развороту плеч, по тому, как он держит голову. Чуть выше других. Чуть увереннее.

Он уже переоделся. Темный комбинезон, рюкзак с парашютом на спине, шлем в руке. Готов.

Он почти у самолета. Еще шаг, два – и он поднимется по ступенькам, сядет внутрь, и тогда…

– Рома!

Мой крик тонет в реве двигателя. Ветер от пропеллера бьет мне в лицо, забивает рот, глаза, уши. Я кричу еще раз – громче, из последних сил:

– Рома!!!

Он не может меня слышать. Не должен слышать. Шум, ветер, расстояние – все против меня.

Но он вдруг останавливается.

Замирает – одной ногой на ступеньке самолета.

И медленно оборачивается.

Наши глаза встречаются через это безумное расстояние – через ветер, через рев мотора, через все то, что мы наговорили друг другу и о чем умолчали за эти месяцы. Он смотрит на меня так, будто видит призрака. Будто не верит, что я здесь. Что я настоящая.

Я делаю шаг к нему.

Еще один.

Он замирает – разрывается. Я вижу это в каждой линии его тела. Как он смотрит на меня – и на открытую дверь самолета. Как его рука сжимает поручень. Как дергается желвак на щеке.

Сесть в самолет – и закончить все.

Или остаться – и посмотреть мне в глаза.

Секунда.

Две.

Вечность.

А потом он отпускает поручень. Поворачивается к кому-то внутри – летчику? инструктору? – и что-то говорит. Коротко, резко. Тот кивает.

Пропеллер замедляется.

Двигатель стихает – не до конца, но достаточно, чтобы стало тише.

И Рома идет ко мне.

Глава 53

Не знаю, почему так происходит. Может, потому, что я на нервах, вернее, держусь на каких-то ошметках от них.

Но мир будто замедляется. Звуки растягиваются, как патока. Гул двигателя, который еще не стих до конца, превращается в далекий низкий шум, как море за сотни километров. Ветер, который только что бил в лицо, теперь едва касается кожи. Даже собственное сердце бьется медленно, тяжело.

Бум.

Бум.

Бум…

Каждый шаг Романа – отдельный кадр в этой замедленной съемке.

Вот он делает первый. Рюкзак с парашютом все еще на спине, шлем – в опущенной руке. Пальцы сжимают его крепко, до хруста костяшек.

Второй шаг. Он поднимает свободную руку и проводит по волосам – привычный жест, который я видела тысячу раз. Забавный, какой-то мальчишеский. От которого в груди щемит так, будто мне вскрывают грудную клетку под местной анестезией.

Третий.

Четвертый.

Я смотрю на него так жадно, что забываю моргать. Впитываю каждую деталь – будто вижу впервые. Или в последний раз.

Осознание этого бьет по ребрам – там, где и без того сильно ноет.

А он все такой же…

Невероятно красивый.

Только волосы стали немного длиннее. И темнее от пота. Выбиваются из-под ремешка очков, которые сдвинуты на лоб. Но ему так даже больше идет. Это делает черты лица чуть-чуть мягче.

Хотя это обманка. Потому что, если всмотреться в лицо, оно стало резче и строже. Нет болезненной худобы, как я опасалась. Болезнь не решилась тронуть такие черты. Только между бровей появилась морщинка, которой раньше не было, да под глазами легли легкие тени.

Почти незаметные.

Кажется, проведешь по ним пальцем – они и исчезнут.

Но это тоже обманка.

Еще один шаг…

Он так близко ко мне, что я могу разглядеть теперь все. Каждую ресничку. Каждую тень на лице.

И я это делаю.

Жадно.

Не скрываясь.

Хватая ртом воздух, потому что мне его не хватает. Меня душит, изнутри что-то душит так, что все слова цементирует. Так много хотела сказать, так много… Но молчание между нами – это куда громче слов.

«Давно не виделись…» – это мой взгляд.

«Да…» – подтверждает его.

«Как ты?..» – это мой вдох.

«Лучше, чем видишь» – его усмешка на знакомых губах.

«Как ты… тут… без меня?» – это мой выдох.

«Хуже, чем думал» – прорезается его морщинка у глаз.

А глаза у него стали другими. Нет, темно-карие, как и прежде. Но сейчас они кажутся заметно темнее, как будто впитали в себя пустоту. Поглотили ее. Но прежняя теплота в них – осталась. Настолько знакомая, что мне становится больно.

Не знаю, что видит он, потому что смотрит на меня тоже внимательно, пристально, цепко. А я вижу в его – целую жизнь.

Нашу жизнь.

Десять лет, которые мы с ним прожили. Десять лет смеха, мелких ссор, примирений, тихих вечеров, сотни дымящихся чашек с ароматом любимого чая.

Десять лет, из которых он меня вырезал.

Хотел вырезать, но не вышло.

Я сглатываю. Горло сухое, шершавое.

Слова… где слова? А нужны ли они? Они врут. Они бесполезны.

И я молчу.

Просто молчу и смотрю на него.

Так, будто мы не виделись вечность. Хотя так и есть. Теперь между нами и правда – целая вечность. Разлука, развод, его молчание, моя боль. Все это лежит между нами, как пропасть.

А мы – по обе стороны.

Близко.

И далеко настолько, что общим может быть разве что крик.

Он тоже смотрит.

Смотрит, пока я кричу.

Вою.

Беззвучно.

Внутри.

Раздирая себе горло этой воющей тишиной.

Зачем?

Зачем ты…

Хочу сказать – не могу. Его взгляд, который скользит по моему лицу, будто ставит печать на губах.

Медленный. Осторожный. Он будто хочет прикоснуться ко мне, но не смеет. Не позволяет себе.

Его рука дергается – чуть-чуть, едва заметно. Пальцы сжимаются в кулак. Медленно разжимаются. Снова сжимаются. Он едва заметно морщится. Мелькает ощущение, что он словно держит себя на колючей цепи, натянутой до предела.

Но здесь все на пределе.

Он.

Я.

И тишина между нами. Наверное, потому он слабо улыбается – одними губами, не глазами, и роняет какую-то чушь:

– Привет.

Это чушь.

Это такая несусветная чушь, что моя злость вспыхивает мгновенно. Яркая, обжигающая. Она как спичка, брошенная в истлевший огонь.

– Привет? – мой голос срывается. – Это все, что ты можешь мне сказать? Просто – привет? После всего?! Ты просто говоришь мне – привет?!

Он не отвечает.

Только смотрит на меня – и его взгляд меняется. Становится жадным, голодным. Медленно проходится по лицу. Так медленно, будто он заново меня изучает. Глаза, нос, губы…

Опускается к шее.

Задерживается на выемке, где бьется мой пульс. Несколько секунд, словно он считает удары.

Потом скользит ниже.

К рукам, которыми я обнимаю себя, потому что мне холодно. Мне здесь до одури холодно. Эти лопасти самолета… И осознание того, что он хотел сделать… Я чувствую себя как в могиле…

Если бы не его взгляд, я бы замерзла совсем.

Или рухнула на колени, потому что ноги дрожат. Я вся дрожу. Просто никак не могу поверить… Не хочу верить… Не буду… Что все именно так…

Его взгляд сползает к моим ногам. А потом возвращается к лицу и повторяет вояж. Томительно неспешно. Так, будто он запоминает. Или прощается.

– Прекрасно выглядишь, – говорит он тихо. – Как всегда.

И все.

И меня просто взрывает.

– Зачем? – цежу я.

Одно слово.

Только одно, но оно вырывается из меня, словно пуля. И бьет по нему – я вижу, как дергается кадык, как сжимаются его челюсти.

Но он молчит.

Только смотрит так, что у меня даже ноги подкашиваются. Боль. Нежность. Усталость. Все сразу.

– Зачем – так? – повторяю я, и голос ломается. – Зачем ты так со мной?

Он бросает короткий взгляд куда-то мне за спину. Туда, где стоит Марк. Я не оборачиваюсь, но знаю – он там.

Глаза Романа меняются. На секунду, не больше, в них мелькает что-то похожее на досаду. И затапливается смирением. Он понимает, что Марк рассказал. Конечно, он мне рассказал. В отличие от тебя.

– Зачем ты так с нами? – спрашиваю я снова, потому что он упрямо молчит. – С нами со всеми?

И снова молчание, которое давит на барабанные перепонки.

Пропеллер за его спиной крутится – медленно, на холостых. Лопасти рассекают воздух с тихим свистом. Ветер треплет его волосы, забрасывает мне в лицо мои собственные. Где-то кричит птица – резко, тревожно.

Но я тону в этом молчании.

Тону в его взгляде.

– Я не хотел, чтобы тебе было больно, – говорит он наконец, словно увидев, что еще немного и я захлебнусь. – Не хотел, чтобы ты видела, как я…

Он не договаривает.

Не может.

Или не хочет.

Не хотел, чтобы мне было больно…

Боже, какая же чушь! Это все чушь! Это сон. Дурной сон, который никак не закончится…

– Не хотел? – я почти кричу на него, чтобы дошло, чтобы он понял. Хотя бы сейчас все понял. – Но ты сделал! Ты сделал мне больно! Меня разрывало! Разламывало на части! Я не понимала, что происходит, я думала, что схожу с ума, я…

Мой голос срывается, и вовремя. Пусть для него останется тайной, что я и сходила с ума…

И сейчас… если у меня не получится остановить его, я точно сойду с ума… уже окончательно, потому что…

Потому что мне плевать, что было. Плевать – кто был между нами. И был ли? Шесть любовниц? Одна? Да хоть двадцать. Все это не имеет никакого значения.

Я просто хочу, чтобы он жил. Хочу, чтобы жил. Так хочу…

Слезы – горячие, злые – подступают к глазам. Я моргаю, отгоняя их. Не сейчас. Не здесь. Не хочу. Не при нем.

– Прости, – говорит он тихо, еще сильнее сжимая пальцы в кулак. – Прости. Я хотел, чтобы тебе было легче. Чтобы ты злилась на меня, ненавидела, мстила – пусть даже так. Лишь бы не умирала рядом со мной.

Я задыхаюсь.

От горечи. От слез, которые душат изнутри. От того, что для нас уже – поздно. Для нас с ним – да. Мы больше не будем вместе. Не сможем. Уже все иначе.

Для нас уже поздно – пусть так.

Но только не для него.

Еще можно…

– Лиза, – он говорит это мягко, почти нежно, пытаясь меня успокоить, а делая только хуже. – Все хорошо. Все в порядке. Все к лучшему.

– К лучшему? – хриплю я и качаю головой так, что ветер бьет меня наотмашь, с силой, будто давая пощечину. – Черта с два это к лучшему! Это все маски… Это все твои чертовы маски!

Он замирает. Улыбка еще держится на его губах, но уже дрожит – как пламя свечи на ветру.

– Всю жизнь – маски? – продолжаю я. – «Все хорошо». «Все в порядке». «Так будет лучше».

Я делаю шаг к нему.

Еще один.

– Сними ее. Сними свою маску. Хотя бы сейчас.

Он молчит. Смотрит на меня так, будто я ударила его. Будто пробила брешь в стене, которую он строил месяцами.

А потом улыбается.

Улыбается так, как мне всегда нравилось нравилось. Касаясь улыбкой самого сердца.

И как вспышки – из памяти тут же вырываются кадры.

Снег. Холод. А нам обоим тепло. Тепло, потому что мы вместе гуляем по сонному городу.

Он улыбается, а я тянусь к нему и касаюсь пальцами его губ. Провожу по ним – медленно, осторожно, словно рисую.

– Что ты делаешь? – спрашивает он, не переставая улыбаться.

– Запоминаю, – отвечаю я.

Да, именно такую улыбку я помню.

Оказывается, я по ней ужасно соскучилась.

Обхватываю себя руками сильнее, будто пытаюсь удержать что-то внутри. Что-то, что рвется наружу – криком, слезами, воем.

– Лиза, – глухо роняет он, наблюдая за мной. – Зря ты приехала. Тут холодно. Ветер. Езжай домой.

Он кивает куда-то за мою спину. В сторону Марка.

– Езжай, – повторяет мягко. – Тебя ждут.

Качаю головой.

Вижу упрямство во взгляде, и снова качаю. Нет, нет, я никуда не уйду…

Тогда он разворачивается, чтобы уйти, и я бросаю ему в лицо всю правду:

– Ром, я все знаю! Я знаю, что ты…

Мои слова будто тяжелые камни, которые падают в мутную воду. Взгляд Романа меняется – становится напряженным, закрытым. Но мне все равно.

– Я знаю, что ты не хочешь лечиться. Я знаю, что ты задумал. Но я уеду отсюда только с тобой. Слышишь? Только с тобой.

Он замирает на долгие мгновенья.

Секунды.

Часы.

Бросает взгляд на самолет за своей спиной. На открытую дверь, на ступеньки, на ребят в комбинезонах, которые ждут внутри. Потом снова смотрит на меня.

В его глазах – досада. Потому что я слишком хорошо его знаю. Потому что меня не обмануть. Теперь у него этот трюк не получится.

– Ты не понимаешь, – говорит он глухо.

– Наоборот! – выпаливаю с жаром. – Я слишком хорошо тебя понимаю!

– Слишком… – эхом повторяет он.

И делает шаг ко мне.

Шаг, который нас разделял.

Больше нет.

Не дотрагивается. Только поднимает руку – неторопливо, осторожно – и касается моих волос. Убирает прядь, которую ветер швырнул мне в лицо. Проводит пальцами по волосам – от виска вниз, к плечу. Любуется ими. Я вижу – ему нравится. Всегда нравились.

А потом склоняется.

Близко.

Так близко, что меня накрывает знакомым запахом – его запахом, только его, без примеси тяжелых духов. И теплом. Тоже его.

И прикасается своим лбом к моему.

Его глаза закрыты. Ресницы подрагивают. Дыхание – горячее, прерывистое – трогает мои губы, ласкает их.

– Слишком – да… – шепчет он едва слышно. – Даже сейчас. Хотя я сделал все, чтобы этого не было.

Его слова – как огонь. Обжигают губы, хотя он их не целует. Просто стоит так – лоб ко лбу, дыхание к дыханию. Так близко, что ближе некуда.

И я…

Я будто касаюсь своего прошлого. Самых светлых его страниц. Тех, где не было боли. Где не было предательства и лжи. Где был только он – и я. И наше «навсегда», в которое мы оба верили.

Нет упреков. Не хочется говорить, что когда он все это придумал – я почти умерла. Душа моя почти умерла. Что я была в таком состоянии, что сбей меня насмерть машина – я бы и не почувствовала.

Нет времени на упреки. И нет желания. Это все пустое. Все там, куда уже не вернуться.

А вот это – его дыхание, его пальцы в моих волосах – это то прошлое, которое хочется сохранить. Которое я храню. Несмотря ни на что.

– Не надо, – прошу я его передумать, отказаться от своего ужасного плана, – пожалуйста, Рома, не надо…

И замолкаю.

Мы так близко, что я слышу стук его сердца. А он наверняка слышит мое. И если я не могу до него докричаться, пусть это сделает сердце. Пусть они поговорят между собой. Им нужно поговорить…

Нужно сделать то, что мы им не позволили.

Его гордость, привычка все решать самому. Моя обида и боль. Им так долго мешали, что сейчас даже вселенная замолкает. Нет шума от лопастей самолета, нет ветра, нет взглядов вокруг.

Все растворяется, исчезает. Все, кроме стука сердец. Надрывного. Громкого. Спорящего и перебивающего друг друга. Бьющихся в потерянном ритме целые доли секунды.

Тяжелый выдох.

Он отстраняется.

Резко.

Будто отрывает от себя что-то живое.

Не потому, что так хочет. Просто…

Наталкиваюсь на его взгляд – и все понимаю.

Потому, что прощается.

Взгляд жадный, голодный, отчаянный. Он смотрит на меня так, будто пытается запомнить меня. Каждую черточку, каждую ресницу, каждую родинку. Здесь помнит – а там? Он хочет, чтобытам тоже…

Мне становится страшно.

Мне жутко настолько, что я начинаю тараторить без остановки. Вопросы, упреки, все вперемешку:

– Ты не можешь так поступить… не можешь! Слышишь? Ты не можешь так поступить! Ты не сделаешь этого снова! Опять все один? Снова решил за меня? А как же я? Как же твой отец? Хотя бы о нем ты подумал?!

Он отводит взгляд. Всего на секунду, а потом говорит спокойно и ровно:

– Подумал. Знала бы ты, сколько я всего передумал… пока на что-то надеялся…

Пропеллер за его спиной крутится – медленно, выжидающе. Лопасти рассекают воздух с тихим свистом, который сейчас кажется мне похоронным маршем.

– А потом… я сделал все, чтобы ты жила дальше. Чтобы ты смогла жить – без меня.

Я сглатываю.

Это он о Марке. О том, как свел нас. Об акциях компании, которые перешли к нему. Обо всем том спектакле, который он разыграл, чтобы я не осталась одна. Чтобы рядом был кто-то надежный.

Он бросает взгляд куда-то мне за спину. Потом снова смотрит на меня – пронзительно, тяжело.

– И я рад, что у меня получилось.

Я не спорю. Не могу. Мне больно – так больно, что нет сил говорить. Слова царапают горло, застревают, не хотят выходить. И я только шепчу:

– Ты не имел права… Не имел права решать за меня. Ты не мог знать… Не мог знать, что так будет…

Он улыбается.

Открыто.

Тепло.

– Не мог, – признается. – Но очень надеялся. Вы с ним очень похожи, Лиза. Я всегда знал – мне чертовски повезло, что я первый с тобой познакомился. Я вообще по жизни везунчик! Он…

Он бросает взгляд в сторону.

– Ему я могу доверять.

Он снова смотрит в глаза, и я понимаю, что не справляюсь. Не получается. Он уверен, что все сделал правильно и я не могу его убедить.

У меня не выходит. Я чувствую. Просто чувствую, что он ускользает. Он сейчас уйдет, и…

Я беспомощно озираюсь. Ищу взглядом хоть что-то – опору, подсказку, чудо.

Вижу вдали машину Марка. Самого его не видно – может, он где-то у ограждения? А вот дальше, у ворот, я вдруг замечаю фигуру в платье и желтом свитере. Катя. Охранник не пускает ее, она что-то кричит, размахивает руками. Браслеты на запястьях блестят на солнце. Никогда не думала, что буду рада видеть ее, но сейчас хватаюсь как за соломинку.

– А о ней? – бросаю я зло, кивая в ее сторону. – О ней ты подумал?!

Роман оборачивается. Смотрит на желтое пятно у ворот. На его лице – ничего. Пустота.

– Не понимаю… – шепчу я. – Тогда зачем? Зачем ты и она… Вы же?.. Вы же уехали вместе? Она…

Поцелуи… я видела… помню… и потом они действительно вместе уехали. Даже если тогда в кабинете все было лишь постановкой, то потом… Потом вряд ли.

– Если бы не она, ты бы никогда не ушла, – признается он и добавляет просто, без маски, как есть: – А потом… Знаешь, я думал, что я гораздо сильнее. Но одному… В какой-то момент мне стало попросту страшно.

И я его ненавижу.

Ненавижу в этот момент.

Но и винить не могу.

– Но я о ней позаботился. Даже более чем. На ее счету такая сумма, что ей до старости хватит не бедствовать. Хотя… – он чуть кривит губы, – думаю, она выскочит замуж значительно раньше.

Я в отчаянии качаю головой. Катя обеспечена. Все обеспечены. Он обо всех позаботился – кроме себя.

– Пожалуйста, ты…

– Ты просто не знаешь, – обрывает он мою просьбу. – Не знаешь, как был раздавлен отец. Мама уходила у него на глазах. У нас на глазах. Операции – одна за другой. Химия. Они ее просто выматывали. Только быстрее убивали.

Он замолкает. Сглатывает. Смотрит куда-то мимо меня – в небо, в облака, в никуда.

– Я не хотел, чтобы он снова через все это проходил. Не хотел, чтобы ты…

– Ты не имел права! – перебиваю я. Голос срывается на крик. – Не имел права решать за него! За меня! Нужно бороться, слышишь?! Я уверена – если мы вместе, мы сможем! Мы победим эту чертову болезнь!

Он качает головой. Медленно. Устало.

– Ты же не думаешь, что я просто так принял это решение? Я консультировался у лучших врачей. У светил. Объездил полстраны. Шансов нет, Лиза. Понимаешь? Нет.

Я смотрю на него. На его глаза – темные, глубокие, полные боли, которую он так тщательно прятал.

– Твоя мама боролась, – говорю я тихо. – Она не сдалась. Она билась до последнего.

Он молчит.

– А ты сдался, – добавляю я еще тише.

Слова бьют больно, я знаю. Мне тяжело даже говорить их, а каково ему – слышать?

Но он неожиданно улыбается. И я вдруг понимаю. Не сдался, нет. Он просто нашел другой способ победить эту дрянь. Не на больничной койке, не в окружении врачей и капельниц. Не так, как мама. А в небе. В полете. На своих личных условиях.

– Нет другого варианта, Лиза, – говорит он, будто читая мои мысли. – Поверь. Я искал. Так будет лучше.

– Твой папа так же думал про «Волгу»! – выпаливаю я в отчаянии. – Слышишь?! Он столько лет искал мастеров! Говорил – безнадежно, невозможно, никто не возьмется! А я их нашла! Я починила его машину!

Рома замирает.

А потом уже не улыбается, а смеется.

Живо. Звонко. Так, будто все хорошо. Будто мы не стоим на летном поле, будто он не собирается умирать, будто между нами нет пропасти из лжи, обид, вины и развода.

Он смеется – и этот смех такой настоящий, такой искренний, что у меня перехватывает дыхание. Он и сам, кажется, удивлен – будто отвык от собственного смеха, будто забыл, как это делается.

– Лиза… – выдыхает он.

И обнимает мое лицо ладонями. Горячими. Чуть шершавыми. Такими знакомыми, что хочется плакать.

– Лиза… – повторяет он.

Помедлив, наклоняется и целует меня в волосы. Долго. Нежно. Делает вдох, словно хочет впитать себя запах.

– Спасибо тебе, – шепчет он. – За все. И за это тоже.

Спасибо, что была со мной. Спасибо, что любила меня. Спасибо, что хотела бороться. Спасибо за этот смех – искренний, беззаботный, от которого я уже отвык.

Он не говорит этого вслух. Но я слышу. Все слышу.

А потом он резко отпускает меня.

Разворачивается.

И делает шаг к самолету.

Пропеллер набирает обороты – лопасти крутятся все быстрее, гул нарастает, ветер бьет в лицо. Кто-то изнутри машет ему рукой – давай, мол, заходи, пора. Он ускоряет шаги, и я понимаю, что он уходит…

Он уходит уже навсегда.

Но я не могу его отпустить. Не туда. С кем угодно. Куда угодно. Но не туда.

И кричу.

Кричу полную чушь:

– И это все? Все, на что ты способен?! Ты в прогноз погоды веришь больше, чем в людей!

Мой крик прорезает рев двигателя. Или мне так кажется. Но он слышит – я вижу, как дергаются его плечи.

– Больше, чем в меня!

Еще шаг.

Он уже у ступенек.

Рука на поручне.

– Если ты уйдешь… если ты сейчас уйдешь – знай, что я никогда тебя не прощу! Слышишь?! НИКОГДА!

Он не останавливается.

Ставит ногу на первую ступеньку.

– И каждый мой сон будет кошмаром! – я кричу так, что горло рвется. – Я буду видеть этот день! Каждую ночь! Каждый сон! Этого ты хотел для меня?! Так для меня будет лучше?!

Он замирает.

Рука все еще на поручне. Нога – на ступеньке. Пропеллер ревет, ветер бьет ему в спину.

Секунда.

Две.

Вечность.

Он медленно разворачивается.

Смотрит на меня – через рев двигателя, через ветер, через все то, что между нами было и не было.

А потом кричит в ответ:

– Один раз!

Его голос прорезает шум – или мне так кажется, потому что я слышу каждое слово. Каждое.

– Только один! Не бойся – ты еще не успеешь уснуть!

И усмехается.

Так, как только он умеет. Так, что хочется одновременно врезать ему и обнять.

Я тоже усмехаюсь в ответ.

Хочется плакать. Господи, как же хочется плакать – выть, рыдать, упасть на колени прямо здесь, на этом проклятом летном поле. Но я усмехаюсь. Потому что верю ему. Потому что он пообещал. Потому что он никогда не нарушал обещаний. И потому, что я знаю – он хочет быть для меня кем угодно, но не вечным кошмаром.

Он поднимается по ступенькам.

Исчезает в темном проеме двери.

Дверь захлопывается.

Самолет вздрагивает, будто встряхивается, и начинает разгон. Медленно сначала – так медленно, что хочется подтолкнуть. А потом все быстрее, быстрее, быстрее…

Отрывается от земли.

Взмывает.

Я стою и смотрю, как он набирает высоту. Задираю голову так, что шея затекает. Не моргаю – боюсь пропустить хоть секунду. Самолет становится меньше, превращается в точку, в букашку на фоне серо-голубого неба.

Кружит.

Делает круг. Еще один.

Самолет делает еще один круг – и вот от него начинают отделяться точки. Одна. Вторая. Третья.

Парашютисты.

Они падают – сначала стремительно. Потом один за другим над ними распускаются купола. Яркие, цветные – красный, синий, желтый. Как цветы на сером небе.

Один.

Два.

Три.

Четыре.

Пять.

А шестой…

Шестой падает.

Падает, и купол не раскрывается.

Точка летит вниз – быстро, слишком быстро. Земля приближается, я это знаю, даже отсюда знаю, чувствую каждой клеткой тела.

Это он.

Это Рома.

Сердце останавливается. Просто – останавливается. Бьется, бьется, бьется – и замирает. И я вместе с ним.

Раз…

Считаю беззвучно, губы шевелятся, но звука нет.

Два…

Точка все ближе к земле. Все ближе. Другие парашютисты плавно снижаются на своих куполах, а он – падает. Летит вниз, как камень.

Три…

Пожалуйста.

Четыре…

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Пять…

Ты обещал.

Шесть…

Ты обещал мне.

Семь…

Купол так и не раскрывается…

Эпилог

Июль, три месяца спустя…

Мне потом и правда часто это снилось в кошмарах. И я считала – раз, два, три…

Доходила до семи и просыпалась в холодном поту от страха, что Рома не сдержал обещание, что он опять мне соврал.

И только голос и объятия Марка могли меня успокоить и заставить вернуться в реальность.

Туда, где купол все-таки распускается.

Резко, рывком.

Темный, почти черный на фоне неба. Точка дергается, замедляется, начинает плавно снижаться.

Воздух врывается в легкие – я тогда и не заметила, что перестала дышать. Он врывается с болью, царапает горло, и вместе с ним наружу рвется звук. Не крик – всхлип. Или смех. Или и то, и другое.

Колени подгибаются.

Я не падаю только потому, что от напряжения не могу даже пошевелиться. Так и стою. Стою и смотрю, как темный купол плавно опускается на землю.

И Рома приземляется.

Приземляется – и я снова начинаю дышать.

Дышу и безотрывно смотрю на него в другом конце поля. Он далеко, но я вижу, как он возится с парашютом, отстегивая ремни.

Торопится.

Суетится.

И тут я замечаю желтое пятно.

Яркое, режущее глаз на фоне серого поля. Оно мелькает где-то справа, у ограждения – а потом неумолимо несется. Катя. Все-таки прорвалась через охрану. Мчится через все поле – каблуки вязнут в траве, она их скидывает на бегу, бежит босиком.

Бежит к Роману.

Он поднимает голову и наконец видит ее.

Она добегает, останавливается перед ним, что-то говорит – быстро, сбивчиво, суетливо. Отсюда не слышно, но она так машет руками…

Рома медлит.

А потом, когда Катя порывисто обнимает его, все же поднимает руку. И тоже обнимает ее.

Смотрит на меня.

Через все поле. Через расстояние. Через все то, что между нами было – и чего уже никогда не будет.

Я делаю шаг назад. Медленный. Осторожный.

Улыбаюсь дрожащими губами.

И киваю, благодаря его. И как бы говоря: да, да, все хорошо. Вот теперь все будет хорошо.

Он едва заметно кивает в ответ.

Хорошо…

Хорошо.

Теперь все будет хорошо. И пусть только кто-то попробует подумать иначе! Ничего не потеряно – пока не потеряно все. А значит все будет обязательно хорошо.

Развернувшись, устало бреду к машине Марка.

Он стоит у капота – вернее, полусидит, упершись в него бедром. Голова опущена. Руки чем-то заняты – я не сразу понимаю, чем.

Подхожу ближе и вижу в его руках кусок дерева. Обломок ветки. Видимо, подобрал где-то у ограждения, там росли старые тополя. На земле возле него – кучка стружки, белой, пахнущей свежим деревом. И нож в руке – небольшой, походный, складной.

Марк орудует им – движения выверенные, точные. Лезвие снимает тонкий слой древесины, завиток падает вниз. Еще один. Еще.

Когда я подхожу совсем близко, он поднимает голову. Смотрит на меня так, будто не верит, что я рядом. Будто боялся, что я уйду туда, на другой конец поля. К нему. И не вернусь.

Боялся – и все равно рассказал. Боялся – и все равно привез сам. Боялся – и не вмешался. Боялся – все равно не уехал, дождался.

Я тоже упираюсь в капот. Сажусь рядом. Плечо к плечу.

Смотрю на его руки. На то, что он держит. И понимаю – это фигурка. Еще грубая, неотесанная. Но уже видно – там двое. Мужчина и женщина. Рядом.

Марк медленно выдыхает. Чуть слышно. Но так, что грудная клетка вздрагивает – будто он держал этот вдох целую вечность.

– Хорошо, что ты быстро вернулась, – говорит он негромко.

И я считываю то, что звучит между строк.

Я помню, как он рассказывал – что тогда, в другой жизни, стругал из дерева без остановки, когда от него ушла жена. Днями, ночами. Чтобы разработать руку после аварии. Но на самом деле – чтобы не рехнуться от боли.

Поэтому я знаю, что он хотел мне на самом деле сказать:

Хорошо, что ты быстро вернулась. Пока я без тебя не рехнулся.

И тогда я тоже ему признаюсь. Просто. Открыто. Без страха. Без оглядки и вслух:

– Я тоже тебя люблю.

Просто. Открыто. Без страха. И без оглядки.

Нож останавливается на полпути.

Я кладу голову ему на плечо. Обнимаю - чтобы еще ближе, удобней. И чувствую, как напряжение медленно уходит из его тела – по миллиметру, по капле. Как и мое.

Смотрю на фигурку в его руках. Неказистую еще, грубую. Но уже красивую. Потому что там – двое. Он и она. И между ними нет преграды. Нет двух островков, разделенных водой, обидой или непониманием. Они вместе. И их руки сплетены так, что никому не разбить. Даже ножу Марка.

– Красиво… – говорю я тихо.

Он хмыкает.

И в этой усмешке – все. Облегчение, что я здесь, что я вернулась, что я – его. Тихая радость – что мы вместе. И благодарность небу за то, что не отобрало жизнь близкого нам двоим человека.

Непросто же так…

Это не просто так.

Это шанс.

Это знак.

Я знаю. Я верю. Я все сделаю для того, чтобы у Ромы все получилось. У нас все получилось.

Я поднимаю глаза к небу и беззвучно шепчу, потому что я знаю, проверила – оно, как и Марк, тоже может читать по губам:

– Спасибо… Спасибо… Боже, спасибо…

Не даром люди верят в молитвы…

– Простите! - вырывает меня из воспоминаний чей-то голос.

Я успеваю только моргнуть – и мимо проносится вихрь. Девушка. Очень красивая, хрупкая, светловолосая. Волосы разметались по плечам, глаза блестят – не то от слез, не то от злости.

Она едва не сбивает меня с ног, когда я выхожу из лифта. Даже не оглядывается – только бросает это торопливое «простите» и исчезает.

Смотрю ей вслед. Она не садится в лифт, хотя двери еще открыты – несется вниз по ступенькам. На высоченных каблуках, которые отстукивают по бетону дробь, как пулеметная очередь. Быстрее, быстрее, будто за ней гонятся демоны.

Или она сама от них убегает.

Качаю головой. Не мое дело.

Подхожу к своей двери, роюсь в сумочке в поисках ключей. Живу у Марка уже почти три месяца, но все вещи еще не перевезла. Думала, что взяла с собой все самое необходимое. Но оказалось не все. Например, про серьги, которые идеально подходят к этому платью, забыла.

Вот, пришлось заезжать, хотя уже скоро откроется аукцион, а я терпеть не могу опаздывать.

Ключи, как назло, провалились на самое дно. Копаюсь в сумке, чертыхаясь про себя, и тут слышу – щелкает замок соседней двери.

Поднимаю голову.

Руслан.

Мой сосед по лестничной клетке. Мы почти не общаемся – так, киваем друг другу при встрече. Он из тех, кто не располагает к светским беседам. Хотя парень, к моему удивлению, оказался скрытым романтиком – я помню, как он шел к кому-то с охапкой белых тюльпанов, а потом вручил мне.

Думаю, какая-то девушка очень сильно расстроилась. Высокий, черноволосый, с лицом, которое могло бы украсить обложку модного журнала – если бы не вечно мрачное выражение. Татуировки ползут по рукам и шее, выглядывают из-под… а впрочем, выглядывать не из-под чего. Он без рубашки. Обнаженный торс, рельефные мышцы, свободные брюки, которые еле держатся на бедрах.

И сигарета в зубах. Курит прямо на лестничной клетке, наплевав на все правила.

Но он не смотрит на меня. Смотрит туда – на лестницу, куда убежала та девушка. Смотрит так, что еще немного – и ступеньки взорвутся. Надо бы обратно тоже на лифте.

Ничего себе, а у него сегодня ажиотаж! Из его двери, протискиваясь мимо него с кокетливой улыбкой, выходит еще одна девушка. Жгучая брюнетка. Яркий макияж, алые губы, платье, обтягивающее все, что можно обтянуть. И поверх платья – мужская рубашка. Черная, шелковая. Явно не ее размер, но выглядит эффектно. И сразу намек на то, чем эта пара занималась еще недавно.

– Ты уверен, Рус? – мурлычет она, останавливаясь перед ним. – Может, я все же останусь?

Ее рука скользит по его торсу – медленно, собственнически. Опускается ниже пупка.

Он перехватывает ее запястье. Мягко, но твердо отстраняет.

– Спасибо, милая. Ты сделала все, о чем мы договаривались.

Голос ровный. Холодный. Как будто благодарит официантку за принесенный счет.

Брюнетка вспыхивает. Обиженно поджимает губы.

– Надеюсь, моя рубашка – достаточный бонус, чтобы ты не расстраивалась? – добавляет он, кивая на шелк на ее плечах.

Она фыркает. Окидывает его взглядом – жадным, голодным. Потом разворачивается и цокает к лифту.

Уходит.

Руслан затягивается сигаретой. Выдыхает дым. И снова смотрит на лестницу – туда, откуда уже не слышно стука каблуков. Еще немного – и ступеньки точно отвалятся.

Наши взгляды встречаются.

Это не мое дело. Совсем не мое. Вот ни капельки не мое, но меня будто дергает что-то за язык:

– У нее очень высокие каблуки. Ее еще можно догнать.

Он мрачно сжимает челюсти. Затягивается снова – глубоко, зло.

– Иногда самое лучшее – отпустить, – роняет он, не глядя на меня.

Я горько усмехаюсь.

– Для нее – возможно. А для тебя? Для вас?

Он молчит. Смотрит на тлеющий кончик сигареты.

– Иногда самое лучшее – это не решать самому, – говорю я мягко. – А дать выбор двоим.

И отворачиваюсь. Ключи наконец находятся. Открываю дверь.

За спиной – резкий хлопок. А потом – быстрые шаги. Руслан несется вниз по лестнице. Туда, куда убежала светловолосая девушка.

И вот не знаю – мы с ним мало знакомы. Девушку я вообще видела впервые, но от них так разит чувствами, что я на пару секунд скрещиваю пальчики, чтобы у них все получилось.

– Так, вот вы где… – радуюсь я, когда нахожу те самые сережки.

Спрятались в шкатулке почти на самое дно, как будто обиделись на меня. Мои ж вы хорошие…

Покрутившись в них перед зеркалом, удовлетворенно улыбаюсь. Длинные, с белой капелькой жемчуга на цепочке – они раскачиваются при малейшем движении и перенимают все внимание на себя. Именно то, что нужно.

На аукцион я все-таки приезжаю вовремя. Даже пораньше, чем некоторые, потому что еще не один человек появляется после меня.

Я то и дело посматриваю на дверь, хотя прекрасно знаю, что Марка не будет. У него командировка. Переговоры длились месяцами, так что никак нельзя отменить. Он и так в последнее время пытается перестроить бизнес так, чтобы меньше мотаться по миру. Говорит, что готовит специалиста, который раньше отказывался ему помогать.

– Упрямый до невозможности, – сказал он тогда, усмехнувшись. – Но толковый. Когда получится его уломать, я смогу больше времени проводить дома.

Дома.

Со мной.

С нами.

Бросив взгляд в огромное зеркало на стене, я счастливо улыбаюсь, поправляю платье и щелкаю пальцем по сережкам. Пусть порезвятся, пусть перетянут внимание на себя.

– Простите… – слышу у себя за спиной.

Обернувшись, вижу мужчину.

Высокий, седеющий, в дорогом темно-сером костюме. Идеально повязанный галстук. Запонки с бриллиантами – сдержанные, не кричащие. Лицо властное, взгляд настороженный, как будто он боится меня спугнуть.

Узнавание приходит через секунду. Отец Кати. Я видела его всего раз, но при таких обстоятельствах, что вряд ли когда-то забуду.

– Добрый день, – говорит он, слегка наклоняя голову. – Вижу, вы меня узнали.

– Добрый день, – отвечаю я вежливо и киваю.

Он чуть расслабляется. Видимо, ожидал другого.

– Я хотел извиниться, – говорит он вдруг. – За дочь. Я…

Он делает короткий вдох: эти слова явно даются ему с трудом.

– Я старался воспитать ее правильно. Не баловать. Не давать все и сразу. Хотел, чтобы она понимала – не все в этом мире принадлежит ей по праву рождения. Просто потому, что у ее отца есть достаточно денег.

Да уж…

Теперь я понимаю, почему при таких возможностях у Кати были одни и те же лабутены. И заколки – подделки. И голодный взгляд на все, что блестит. На все, и на всех, кто дорогого стоит.

– Но я перегнул, – продолжает он. – Получился обратный эффект. Она захотела не только свое, но и чужое. Любой ценой. Мне жаль. Это моя вина.

Я киваю. Принимаю его извинения – не потому, что они мне нужны. Просто – принимаю. Уже ничего не исправить. Сложилось так, как сложилось.

– Это жизнь, – говорю, пожимая плечами.

– Это жизнь, – соглашается он. Окидывает меня взглядом, задерживается на животе и добавляет с легкой улыбкой: – И она продолжается…

Он вежливо кивает, принимая мой ответ, и отступает.

Продолжается, да… А еще она умеет баловать так, как ты не смеешь надеяться. Но все равно веришь. Веришь, и она тебе платит за эту веру сторицей.

Потому что в эту самую минуту, далеко-далеко отсюда – в Швейцарии, в клинике с белыми стенами и окнами на горы – Рома восстанавливается после операции.

Я все-таки смогла.

Нашла врачей, которые согласились взяться за его случай. Тех самых «светил», которых он якобы всех объездил и которые якобы все отказали. Оказалось – не все. Оказалось – шанс есть.

Он не хотел. Упирался. Говорил – бесполезно, поздно, не стоит даже пытаться. Лучше – так. Он просто уедет, теперь уже навсегда, и я не буду переживать…

Но я оказалась упрямее. Упрямее его страха. Упрямее его гордости. Упрямее всего того, что он выстроил вокруг себя за эти месяцы.

Я не дала ему сдаться. Не разрешила. Тем более что переживать мне и правда нельзя. А без него…

Не хочу даже думать.

Не хочу – и ему не позволила.

А Катя… Катя просто поехала следом. И осталась рядом с ним – там, в этой клинике. Не ожидала. Честно, не ожидала. Да и Рома. И ее папа, наверное, тоже. Никто не ожидал, что ей будет нужно что-то еще, кроме денег, которые он ей вдоволь оставил.

Не знаю, получится ли у них.

Если честно, мне все равно. Катя меня волнует в самую последнюю очередь. Вообще не волнует.

Но у него… у него точно получится. Я не надеюсь. Я знаю. Я чувствую. У него получится – все.

– Дамы и господа! – разносится по залу голос ведущего. – Прошу всех занять свои места. Аукцион начинается через пять минут.

Я оглядываюсь. По привычке ищу глазами Марка. Вздохнув, иду к стойке регистрации.

Девушка в строгом черном платье протягивает мне табличку с номером. Двойка. Белая цифра на темном фоне.

– Ваш номер, – улыбается она. – Удачных торгов.

Кивнув, беру табличку и прохожу в зал. Сажусь на свое место. Кладу табличку на колени.

Машинально поворачиваю голову влево – чуда не происходит. Там, через несколько кресел на месте Марка сидит кто-то другой.

Мужчина. Темные волосы, чуть вьющиеся. Профиль резкий, красивый. Лет двадцать пять, может, чуть больше. В руках он крутит табличку – небрежно, рассеянно, будто от скуки.

Номер один.

Лицо… смутно знакомое. Где-то я его видела. Точно видела. Но где?

Он поворачивает голову, ловит мой взгляд. Вежливо кивает – без улыбки, сдержанно. Я киваю в ответ и отворачиваюсь.

Аукцион начинается с антикварной вазы – китайский фарфор, династия Цин. Красивая, но не мое. Потом – коллекция старинных монет. Тоже мимо.

Что-то ничего интересного. Лучше бы я к Тимофею в гости заглянула. У него как раз появились новые работы, а я падка на его талант. Его последняя картина – та. Которую он написал для меня, висит у меня в кабинете. И когда иногда что-то не получается, я смотрю на нее и понимаю, что все наладится. Иногда утро просто кажется серым. Он притворяется. И ждет цвета, которыми ты его сам раскрасишь.

Надо постараться организовать ему выставку. У Марка есть знакомые владельцы галерей… Но для начала надо успеть купить самой еще хотя бы пару картин.

Да, точно. Надо было поехать к нему. Он сказал, что пополнил запас шоколадных конфет… Ну или к Михал Михалычу. Он тоже звонил на днях и сказал: «Лизавета, благодаря тебе обновил залежи халвы и зефира. Разных сортов купил. И это… ты когда-нибудь ела кедровые орешки в меду?.. Вот, а у меня они есть!»

Да, что-то я с выбором прогадала сегодня…

Я листаю каталог, рассеянно слушая голос ведущего. Ставки растут, молоток стучит, лоты уходят один за другим.

Стук.

Не молотка – изнутри. Легкий, но отчетливый. Это кое-кто маленький напоминает о себе.

Прикладываю руку к животу и улыбаюсь.

– Тихо, солнышко, – шепчу беззвучно. – Скоро поедем домой.

Еще один толчок. Настойчивый. Будто в ответ: «Ага, конечно. Знаю я тебя. Ты еще часа два тут просидишь».

Усмехаюсь. Уже с характером – прямо в отца.

Я замираю. Прикладываю руку к животу. Прислушиваюсь.

Еще один толчок. Мягкий, настойчивый. Я перестаю дышать, чтобы услышать четче, чтобы убедиться…

Все еще не могу поверить. Все еще кажется, что это сон – один из тех, после которых не хочется просыпаться.

Я так долго не могла даже подумать о беременности. Смирилась. Приняла. Научилась жить с этим, как живут с хронической болью – не замечая, пока не напомнит о себе.

Тошнота – списывала на стресс. Тягу к сладкому – тоже. Головокружения, усталость, странные перепады настроения – все это казалось последствиями того безумного дня на летном поле. Нервы, говорила я себе. Просто нервы.

А потом мы с Марком зашли к Тоне и Артуру в их «Майорку». Просто так посидеть. Поговорить. Познакомить их с Марком. Тоня приготовила что-то особенное – с морепродуктами и пряностями. Я попробовала – и меня замутило. Резко, неожиданно. Едва успела добежать до туалета.

Вернулась бледная, виноватая.

– Тонь, – шепнула я ей на ухо, отведя в сторону, – по секрету… По-моему, тут что-то попалось несвежее.

Она посмотрела на меня. Долго. Внимательно. А потом улыбнулась – так, что у меня сердце екнуло.

– По секрету, – сказала она тихо, – по-моему, ты беременна.

– Нет, – я замотала головой. – Ты что. Я не могу…

– Ты немогла , – поправила она мягко. – Не могла, Лиза. А теперь, похоже, можешь.

Стук молотка возвращает меня в реальность.

– Продано! – объявляет ведущий. – Лот номер семь уходит за…

Я моргаю. Смотрю на сцену. Там уже выносят следующий лот.

– Лот номер восемь! – объявляет ведущий. – Шкатулка работы немецких мастеров восемнадцатого века. Инкрустация перламутром и янтарем. Начальная ставка – пятьсот евро.

У меня перехватывает дыхание.

Шкатулка. Небольшая, изящная. Крышка украшена тонкой резьбой – цветы, листья, птицы. Перламутр отливает розовым в свете софитов, янтарь светится изнутри, как мед на солнце.

А с медом у меня сейчас особые отношения.

К тому же, Марк рассказывал мне о таких шкатулках. Показывал фотографии в старых каталогах. Я знаю, что ему такое нравится. Поэтому должна ее заполучить!

– Пятьсот евро! – поднимаю табличку.

– Пятьсот от номера два! – подхватывает ведущий. – Кто больше?

Кто-то поднимает ставку. Шестьсот. Я – семьсот. Снова перебивают. Восемьсот.

Оглядываюсь – кто мой соперник? Пожилая дама в жемчугах? Или вон тот толстяк в третьем ряду? Никакие они не соперники, этот лот я легко у них уведу! Поднимаю табличку.

– Девятьсот от номера два!

Пауза. Ведущий обводит зал взглядом.

– Девятьсот – раз…

Сердце колотится. Неужели…

– Тысяча, – раздается вдруг голос слева.

Я досадливо морщусь – это тот самый мужчина с табличкой «номер один». Смотрит прямо перед собой, на сцену. Лицо непроницаемое. Где же я его видела? Так, не отвлекаться… Азарт закипает в крови.

– Тысяча двести! – поднимаю свою табличку.

– Тысяча триста, – отвечает невозмутимо тот, кто держит табличку с чужим номером.

Так и будем тягаться и тянуть время? Некогда мне долго рассиживаться. Новый пинок в живот всячески подтверждает мои размышления.

Я открываю рот, чтобы поднять ставку, и тут…

– Две тысячи, – раздается сзади уже другой мужской голос.

Резко поворачиваюсь, не в силах поверить.

Но так и есть. Это Марк.

Стоит в проходе между рядами. В темном костюме, без галстука – ворот рубашки расстегнут. Волосы чуть растрепаны, будто он бежал. В руке – табличка.

Номер один.

Но… как? У того же мужчины тоже номер один. Бросаю на него непонимающий взгляд, а он вдруг улыбается. Впервые за все время.

Улыбается так, что до меня наконец-то доходит. Я видела его на фотографиях Марка. Это Макар, его брат. Вживую мы еще не встречались, он большой любитель попутешествовать, а на фото он был с бородой и казался мне значительно старше. Сейчас же чисто выбрит и сразу будто скинул с себя лет семь или десять.

Макар встает, кивает мне – все так же сдержанно – и направляется к выходу. По пути пересекается с Марком. Они обмениваются короткими кивками. Марк – благодарно, Макар – с легкой усмешкой, мол, «не за что, братишка». И уходит.

– Две тысячи от номера один! – ведущий явно наслаждается происходящим. – Кто больше?

Тишина.

Я опускаю свою табличку. Смотрю на Марка. Он смотрит на меня – и в его глазах пляшут чертики. Ну что, поторгуемся?

Нет уж. Знаю я тебя – будешь до последнего биться. Ладно, раз так сложилось, позволю тебе самому заплатить за подарок себе.

– Две тысячи – раз! Две тысячи – два! Продано!

Стук молотка.

Марк выходит из зала.

Я поднимаюсь и по возможности незаметно для остальных тоже выхожу. Мне здесь больше нечего делать. Все равно ведь не усижу теперь.

Я оглядываюсь в холле, но Марк сам находит меня.

Подходит сзади, кладет руку на плечо. Я оборачиваюсь – и не могу сдержать улыбку. Глупую. Счастливую.

– Ты же говорил, что никак-никак не получится приехать пораньше.

– У меня был стимул хорошо постараться.

– Это ты правильно сделал, – улыбнувшись, я тянусь к нему и легонько целую в губы.

Вернее, я думаю, что легонько, но, наверное, увлеклась. Потому что когда я от него отстраняюсь, оказывается, что аукцион уже завершился.

– И точно правильно… – хрипло соглашается Марк, даже не замечая людей вокруг, которые посматривают на нас с нескрываемым любопытством.

И теперь он целует меня.

Целует так, что и меня их внимание волновать прекращает.

– Секунду, – просит он, когда мы прерываем наш поцелуй.

Куда-то уходит. Я и правда даже не успеваю удивиться, когда он возвращается. В руках шкатулка. Та самая – перламутр, янтарь, резьба.

– Это тебе, – говорит он, протягивая ее.

– Но я хотела ее для тебя…

– Знаю, – он улыбается. – Открой.

Я открываю шкатулку, и замираю, не в силах даже дышать.

Внутри, на черном бархате, лежит кольцо. Тонкое, изящное. Белое золото. И камень – не бриллиант. Что-то другое. Янтарного оттенка, светится изнутри. Как солнце в капле меда. Как эта шкатулка. Как все, что он для меня делает – неожиданно, красиво и навсегда.

– Марк…

– Я знаю, что мы об этом не говорили, – перебивает он тихо. – Знаю, что ты хотела подождать. Но я не хочу терять время.

Терять время…

Да, иногда время – это самое ценное, но ты понимаешь это, только когда оно истекает… Поэтому я тоже научилась его больше ценить.

– Ответишь, когда будешь готова, – говорит он. – А сейчас можешь просто носить… как одно из своих украшений. Или пусть полежит в этой шкатулке.

Смотрю на него и вижу, что он волнуется.

Пытается скрыть, но волнуется.

– Черта с два я буду носить его просто как одно из своих украшений! – возмущаюсь я, взглянув на кольцо. И мне все равно, как это выглядит. Пусть думает, что меня подкупила эта капелька меда. – Черта с два, номер один, слышишь? И надену я его прямо сейчас!

Он смеется.

Чуть хрипло, тепло.

А я достаю из шкатулки кольцо и надеваю его.

– Идеально сидит, – бухчу я. – А смотрится еще лучше! Его надо носить, а не в шкатулке хранить!

– Лиза…

Он длинно выдыхает, и я понимаю, что все это время он почти не дышал.

– Лиза, хочу, чтобы ты знала, чтобы ты понимала, номер два… – Его рука бережно опускается на мой живот. – Для меня ты всегда будешь – номер один.

Толчок изнутри.

Сильный, требовательный.

Марк улыбается – широко, счастливо.

– И ты тоже, маленькая, – добавляет он, легонько поглаживая мой живот. – Ты тоже будешь номер один. Обещаю.

Конец