Адмирал Империи – 67
Дмитрий Коровников

Контр-адмирал Васильков привёл к столичной планете половину Константинова Вала — купленную у американцев за личные сбережения и вытащенную из чужой оккупированной системы. Императору он принёс стену из нимидийских крепостей, командующей Зиминой — готовый план обороны, себе — уверенность, что враг придёт оттуда, где все смотрят вслепую. Но когда Суровцев идёт на Сураж-4 открытым ордером, а три рукава радиопомех ползут к планете пустыми, Васильков забирает сотню фортов из резерва и уводит за геоид — прикрывая направления, которых никто не видит. Зимина остаётся с прорехами в линии, с таймером до боя и с приказом, который она не давала. Государь подтверждает: разрешение было. Но число крепостей при этом не обговаривалось — и теперь два плана обороны, два адмирала и один мальчик в парадном кителе решают, чья арифметика выживет.

====================

Глава 1

Глава 1
Канал с «Елизаветой Первой» погас, и мостик «2525» несколько секунд жил одним шорохом вентиляции. Государь простился со мной коротким кивком и одной фразой: «Не опаздывайте, Александр Иванович, у нас гости». Восемь лет, тёмные круги под глазами и умение назвать сотню вымпелов вице-адмирала Суровцева гостями. Я улыбнулся погасшему экрану и собирался убрать улыбку раньше, чем её заметит Пападакис.
Не успел.
— Он ничего не спросил, — произнёс Айк тоном человека, пробующего ногой лёд. — Мы подводим к столичной планете половину Константинова Вала на чужих буксирах, а его величество даже не поинтересовался, откуда они у нас взялись.
— Поинтересовался. Он спросил, все ли живы. — Я развернул кресло к обзорному экрану. — Это тот же вопрос, заданный человеком, который умеет считать.
Посмотреть и правда было на что. Караван тянулся за нашей кормой растрёпанной вереницей: транспорты и баржи с оспинами старых ремонтов, а под свежей американской маркировкой местами ещё проступала кириллица — «Ольга», «Ясногорск», «Двенадцатый рейс». За каждым буксиром на магнитных тросах шли по три форта Вала, нимидийские глыбы с тусклыми бортовыми огнями, и вся эта конструкция двигалась к Суражу-4 с достоинством похоронной процессии, которая по недоразумению опаздывает на свадьбу.
— Темп держат, господин контр-адмирал, — доложил штурман и, против всякого обыкновения, добавил от себя: — Все шестьсот.
— Докладывайте каждые полчаса, — попросил я. — Мне с вашими докладами как-то спокойнее.
Айк молчал, и молчание давалось ему тяжело: он дважды поправил ровный ворот кителя и один раз проверил замок кресла-лонжерона, к которому пристёгиваться было ещё рано. Вопрос, который капитан второго ранга Пападакис не задавал, звучал примерно так: где русский контр-адмирал посреди чужой оккупированной системы взял две сотни исправных корпусов и вернулся, не потеряв ни одного человека. Объяснять это на мостике за четыре часа до боя я не собирался, так что расскажу вам. Вернёмся на трое суток назад, в тёмный угол ангара «Йорктауна», за корму крайнего десантного шаттла, где я как раз предложил командору Смиту присесть.
Ящик с креплениями, на который опустился Абадайя, высказался по этому поводу всем своим металлом.
Сразу признаюсь: одной фразы не хватило. Не хватило и получаса. Мы препирались в этой технической зоне так долго, что караул у шлюза успел дважды сменить позу, а я — трижды пожалеть, что вообще знаком с этим человеком.
— Я ещё могу дать эсминцам команду, — сказал он, разглядывая собственные колени.
— Можешь. И через десять минут полковник Дорохов будет решать у тебя в реакторном отсеке, кого из твоих людей брать живыми.
— Не пугай меня своим полковником. Я его лицо видел на твоей картинке, мне теперь месяц спать при свете. — Абадайя поёрзал, и ящик под ним пожаловался снова. — Вот что обидно, Сашья. Ты ведь не блефуешь. Я всю войну ищу русского, который блефует, и всё время нахожу тебя.
Он был прав, и оба мы это знали. С каждым доводом он становился сговорчивее — не оттого, что я был красноречив, а оттого, что собственная гибель в его планы не входила категорически, а мой характер он изучил ещё в те времена, когда я вытаскивал его из безнадёжных передряг. Осторожный человек в большом теле умеет считать быстро.
— Хорошо, — сказал он наконец, и обиды в голосе стало меньше, чем усталости. — Допустим. Допустим! Но дожатый человек — ещё не согласившийся. Мне нужно чем-то оправдаться перед начальством, а у меня нет ни одной бумажки, в которой слова «я отдал русским корабли» выглядели бы прилично.
— Бумажка будет, — пообещал я. — И к ней приложение.
Я полез во внутренний карман кителя. Абадайя следил за моей рукой с брезгливым любопытством человека, которому сейчас предложат взятку и который заранее знает, что откажется — из принципа, разумеется, и непременно вслух.
Свою огромную ладонь он подставил машинально, и я высыпал в неё горсть с горкой.
Бриллиантовый империал — самый дорогой номинал Российской Империи, точный аналог их бриллиантового доллара, и курс этот Абадайя знал наизусть, как всякий человек, всерьёз собирающийся дожить до пенсии. Монеты легли в ладонь с тем негромким солидным звуком, ради которого их, подозреваю, и «чеканят» именно такими.
Он не спросил, откуда они и почему их столько. Он начал считать.
Считал молча, сдвигая монеты пальцем в две неровные кучки, и лицо у него в эту минуту принадлежало не командующему силами обороны системы, а мальчику, который пересчитывает сдачу трижды и всё равно не верит. Я не мешал. Есть переговоры, в которых лучшая реплика — тишина.
— Сто восемьдесят семь, — выговорил он, и голос его сел на октаву. — Сашья. У контр-адмиралов не бывает таких денег.
— У меня бывает.
Он поднял на меня глаза, подержал вопрос на языке и проглотил. Вот за что я его люблю: Абадайя Смит умеет не спрашивать. В его картине мира происхождением денег интересуются только те, у кого их нет.
— Так, — произнёс он деловито и совершенно другим человеком. — Так-так-так. Значит, аренда.
— Аренда, — подтвердил я. — Частный иностранный торговец и промышленник, ведущий дела в Российской Империи, вывозит имущество и ресурсы из систем, где идёт гражданская война. Ему срочно нужны тягачи и топливо. Он вышел на командующего силами обороны «Лиды» с предложением, от которого командующий, взвесив интересы Республики, не счёл возможным отказаться.
— «Взвесив интересы Республики», — повторил Абадайя с наслаждением. — Хорошо сказано, запишу дословно. Дальше. Что именно я ему даю?
— Всё, что стоит у Лиды-5 и способно тянуть.
— Нет. — Он поднял палец. — Не так. Я сдаю ему хлам. Ржавые лоханки. Старьё, которое гниёт у меня на стоянке с начала войны и жрёт ресурсы.
Суда там стояли приличные и на ходу: трофеи, которые не решили кому продать, обычно держат в исправности. Но в рапорте командора Смита они с этой минуты становились рухлядью, и спорить я не собирался.
— Около двух сотен единиц, — продолжал он, входя во вкус. — Баржи, транспорты, буксиры, всё вперемешку. Сумма… — Он посмотрел на ладонь. Потом на меня. Потом снова на ладонь.
— Скажем, сто, — сказал я.
— Именно, — согласился он с подозрительной готовностью.
— А остальное?
— А остальное, — Абадайя ссыпал меньшую кучку обратно в горсть, а большую отправил куда-то в недра парадного мундира, и я не уследил куда, — в бумагах фигурировать не будет. Это, друг мой, называется амортизация.
— Разумеется. Однако у нас это называют — откатом.
— Не суть… В общем, топливо отдельной строкой, по казённой цене, честно, до литра. У меня безупречная отчётность, Сашья, я на неё два месяца потратил, пока сторожил эту свалку.
Оставался один вопрос, и я задал его нарочно — из тех соображений, что всё-таки не хотел его подставлять перед начальством.
— Абадайя. В нашем случае аренда явно не предполагает возврат.
К моему облегчению, командор посмотрел на меня с искренним недоумением, как смотрят на человека, испортившего хороший анекдот собственным пересказом.
— Возврат. Кому? Мне? Через год? — Он фыркнул. — Сенат считает вымпелы у национальных дистриктов, а не баржи на трофейной стоянке. Про них вспомнят в тот день, когда кто-нибудь захочет продать их на металл, — и знаешь, что напишут в акте? «Убыль в связи с боевой обстановкой». Тут война с вами, там своя намечается. У всех бухгалтерия, ни у кого времени.
На том и порешили, двумя рукопожатиями, из которых одно едва не стоило мне пальцев.
Через двадцать минут магнитные тросы отпустили «Йорктаун», и два наших крейсера разошлись бортами, как расходятся собутыльники, у которых утром смена. Смятый нос американца я старался не разглядывать. Мы легли на курс к пятой планете в сопровождении двух эсминцев, которые всю дорогу держались на дистанции почётного караула и, подозреваю, были на чеку.
Трофейная стоянка открылась нам россыпью погашенных огней на фоне ржавого газового серпа: корабли стояли неровными группами, кормой к корме, будто их согнали сюда и забыли пересчитать. Абадайе понадобилось два месяца, чтобы возненавидеть это кладбище. Мне хватило четырёх минут, чтобы его полюбить.
Документ он составил быстро и с той обстоятельностью, которая выдаёт человека, знающего, что бумагу будут читать недоброжелатели: электронный бланк, реестр по номерам корпусов, отдельная строка на топливо, подпись командора Абадайи Смита, командующего силами обороны системы «Лида».
Вторую подпись ставил не контр-адмирал Васильков. Её ставил глава корпорации «Имперские Самоцветы» — частное лицо, к военным действиям отношения не имеющее.
Я приложил браслет к пластине, и система, помолчав ровно столько, сколько молчит вежливый нотариус, приняла ключ. Наследником этой корпорации я перестал быть в тот день, когда подал документы в космофлот, и ни разу об этом не пожалел, но подпись за собой оставил. Так оставляют ключ от родительской квартиры: не затем, чтобы вернуться, а потому что выбрасывать глупо.
— «Имперские Самоцветы», — прочёл Абадайя вслух и посмотрел на меня поверх планшета долгим взглядом. — Самоцветы.
— Семейное дело.
— Я ничего не спрашивал.
— Ты спросил всем своим видом.
— Моё лицо к делу не подошьёшь, а подпись подошьёшь. — Он щёлкнул по планшету пальцем. — Всё. Корабли твои, до последнего. Заправлю их сам, своими бункеровщиками: не нужно тебе здесь задерживаться.
Это была уже не сделка, а то, что в моём отечестве называют «на сдачу». Сдача вышла щедрой. Сначала два танкера, полных интария, — они шли отдельным пунктом договора, и цену командор назвал такую, что я на секунду заподозрил его в благотворительности, но промолчал, чтобы не спугнуть. Потом суда-генераторы его же охранения вывели весь мой разношёрстный караван в подпространство одним прыжком и высадили точно в районе перехода «Лида — Сураж», где стояли форты Константинова Вала.
Прощались мы под табло обратного отсчёта, которое американские техники зачем-то настроили на бодрый оранжевый цвет.
— Мама Аделаида Смит говорила: если друг уходит от тебя богаче, чем пришёл, — это был не друг, а родственник. — глядя на меня через экран, Абадайя вздохнул всей своей обширной грудью. — Ты уходишь беднее. С тобой я, выходит, просто дружу.
Он смахнул слезу.
— Береги себя, толстяк.
— И ты, — сказал он мне в макушку. — Только не прилетай больше…
Дальше пошла работа, за которую не дают орденов, потому что её нельзя описать в наградном листе. Контр-адмирал Беспалов встретил меня у Вала без единого лишнего слова: комендант, отстоявший на этих фортах не одну вахту, посмотрел на караван, посмотрел в расчёты и сказал, что по три на буксир — предел, четвёртый даёт увод по курсу и рвёт тросы на разгоне.
— Значит, по три, — согласился я. — Половину беру. Половина ваша.
— Вы понимаете, Александр Иванович, что если у Суража не сыграет, у меня здесь останется стена в один ряд?
— Понимаю. Если не сыграет, стена вам больше не понадобится.
Он подумал над этим ровно секунду и коротко кивнул. Старые гарнизонные служаки — самые здравомыслящие люди в космофлоте: им не нужно объяснять дважды то, что можно не объяснять вовсе.
Швартовые команды работали до вечера следующих суток. Форты снимали с вековых позиций, разводили маневровыми, вязали в тройки, крепили на буксиры; в эфире стояла ровная деловая ругань, к которой я прислушивался, как к музыке. Обратный путь мы проделали своим ходом, на интарии Абадайи, и топливо, надо отдать ему должное, оказалось не только честно проданным, но и хорошим.
Вот, собственно, и весь фокус. Никакой военной гениальности: старый приятель, помятый нос, сотня морпехов в кадре и горсть монет, которых у контр-адмиралов не бывает. Хорошо, что нам с Абадайей хватило ума не выяснять, кто кого в этой истории использовал.
— Господин контр-адмирал. — Голос лейтенанта Завадовской вернул меня на мостик, и по одной интонации стало ясно, что смотреть придётся не на караван. — Зонды дальнего обнаружения. Обновление тактической обстановки.
Главный экран перестроился.
Они шли плотно и тяжело, не размениваясь на хитрости: красные отметки сходились в одно пятно так, как сходится кулак, и это пятно ползло к Суражу-4 с неторопливой уверенностью командующего, который дважды пересчитал свои силы и один раз — чужие.
— Головной опознан? — спросил Айк.
— Крейсер «Новороссийск», — ответила Завадовская.
Опознавать чей это флагман было лишним. Мы учились с ним на одном курсе, в Нахимовском, и оба тогда полагали, что счёт нам предъявят не раньше старости.
Я поднялся и встал у экрана, заложив руки за спину.
Момент истины, Валериан Николаевич.

----------

Глава 2

Глава 2
— Могли бы не все отдавать.
Айк произнёс это в спину — тем особым тоном, каким на флоте говорят вещи, которые вообще не положено говорить. Я не обернулся. Красное пятно на главном экране ползло к планете, и у меня были причины считать его делом более срочным, чем финансовое положение капитана второго ранга Пападакиса.
— Ну, половину, — уточнил он. — Можно бы треть. Хотя бы двадцать штук, Александр Иванович, оставили бы. Двадцать штук — это уже дом на Деметре-3.
— Айк.
— Ладно, не дом. Квартира в приличном районе на первой линии.
Чтобы вы оценили масштаб трагедии, придётся уточнить. Речь идёт о той горсти бриллиантовых монет, которую я так живописно ссыпал в чужую ладонь. Империалы эти принадлежали Якиму Наливайко ровно до того вечера, когда Яким сел играть с Пападакисом, будучи твёрдо уверен, что грек с внешностью портового боксёра не умеет считать карты. Грек умел. Минут через пять Наливайко расстался с двумя сотнями монет, а Пападакис приобрёл репутацию человека, которого можно звать куда угодно, кроме карточного стола.
Выигрыш, как вы знаете, я конфисковал. Не из любви к порядку — из любви к тишине: старший офицер с карманами, полными чужих денег, перестаёт быть офицером и становится происшествием, которое ждёт своего рапорта. Айк отнёсся к изъятию философски, поскольку пребывал в уверенности, что деньги лежат у меня как в банке и в назначенный час вернутся к нему с процентами и извинениями.
Последние трое суток он места себе не находил, когда узнал, что всё его состояние перекочевало в просторный карман Абадайи Смита.
— Нет, я не жалуюсь, — сказал он, подходя и вставая так, чтобы я непременно видел его лицо. — Я лишь констатирую. Я нищий.
— Ты командир крейсера.
— Нищий командир крейсера. Звучит хуже, чем просто нищий, потому что от старшего офицера все чего-то ждут. — Он вздохнул. — И знаете, что самое обидное? Я ведь их честно выиграл. Один раз в жизни судьба посмотрела на меня внимательно, а вы отдали её за эти… баржи.
— За двести единиц гражданского флота.
— За баржи, — с достоинством повторил Айк.
Я улыбнулся. Я улыбался все эти трое суток, и улыбка доводила его сильнее любого спора. Пусть считает как хочет; я считал так: двести исправных корпусов достались мне примерно за двадцатую часть их реальной цены, и возвращать их я не собирался. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Сухогрузы, буксиры и балкеры уже сделали главное — дотащили к столичной планете то, чему по всем инструкциям положено стоять неподвижно; но война когда-нибудь кончится, а гражданский флот государя не соберётся сам из воздуха и патриотических речей. Тот, кто в такое время покупает такую эскадру за двадцатую часть, не транжира. Он просто выглядит транжирой в глазах человека, у которого эти деньги лежал в кармане.
— Анфиса Сергеевна меня бросит, — сообщил Айк тихо, будто ставя диагноз.
Лейтенант Завадовская, не поворачивая головы от пульта, произнесла ровным служебным голосом:
— Господин капитан второго ранга, канал с фортом «двенадцать» устойчив.
— Вы слышали? — Айк развёл руками. — Она даже не возражает.
— Я на вахте.
— На вахте не возражает. После вахты подумает и тоже не возразит.
Я отправил его проверять счисление: горе, которому дать волю, растекается на весь мостик, а мне нужно было смотреть на карту.
Карта мне не нравилась.
Эскадра Суровцева вела себя как человек, который прячется в комнате с одной дверью и делает вид, что комнат три. Она разошлась на малые группы, обходила Сураж-4 по дуге, ныряла в собственные помехи, выныривала не там, где её ждали, и оставляла за собой серые мёртвые пятна — работу РЭБ-зондов «тумана войны», развешанных по всему пути к планете. Наши зонды дальнего обнаружения честно рисовали то, что видели, а видели они дырявое полотно, в прорехах которого мог прятаться крейсер, а могла и пустота.
В таком маневрировании нет ни красоты, ни выгоды. Дробить силы перед боем у планеты, где против тебя стоит эскадра с императором на борту, значит добровольно отказаться от единственного своего преимущества — перевеса. Я смотрел на эти петли и не мог понять, зачем Валериан, человек до отвращения последовательный, показывает мне три комнаты вместо одной.
— Может, он не нас путает, — предположил Айк, вернувшийся с расчётами и с прежним лицом. — Может, он путает кого-то, кого мы не видим.
Мысль была неприятная и потому здравая. Я велел внести её отдельной строкой в вахтенный журнал — на случай, если позже кому-нибудь захочется узнать, кто сказал это первым. Грек повеселел: у человека, лишившегося сбережений, остаются немногие радости, и попасть в документ — одна из них.
Я прогнал запись манёвров кораблей противника с начала суток ещё раз, уже медленно, и убедился в самом неприятном: рисунок был осмысленным. Группы расходились не как попало, а так, чтобы мёртвые зоны смыкались краями и образовывали сплошную полосу слепоты вдоль одного-единственного направления. Человек, который строит такую полосу, обычно чего-то ждёт — или кого-то встречает.
— Показать командирам фортов? — спросил Айк.
— Пока нет. Людям, которые всю дорогу висели на чужих тросах, не нужно объяснять, что в темноте возможно всё, чего мы не видим. Они и так знают.
Между тем в колонне шла работа, которая одна оправдывала всю мою коммерцию.
Два танкера с интарием всю дорогу переливали топливо в форты. Это было похоже на кормление в семье, где двадцать детей и одна ложка. Танкер подходил к тройке, швартовался к среднему, тянул рукава к крайним, стоял ровно столько, сколько требовалось, и шёл к следующей. Крепости Константинова Вала строились в расчёте на станционные линии, но собственные баки у них есть, а раз есть баки, то есть и маневровые, и погреба, и всё остальное, что превращает стену в участника боя.
К подходу к орбите я вёл за собой уже не мёртвые глыбы на тросах. Я вёл заправленные, дышащие форты — каждый со своим комендантом, со своим гарнизоном и со своим особым мнением о том, как их следует буксировать.
Особые мнения я слушал вполуха. Меня интересовало другое.
— Она перестроилась, — сказала Завадовская.
Серые пятна гасли одно за другим, будто кто-то выключал свет в дальних комнатах и выходил в прихожую. Малые группы сходились. Петли выпрямлялись. Похоже, увидев наконец на сканерах дальнего обнаружения то, что тащилось к планете со скоростью и достоинством грузового обоза, эскадра перестала играть в прятки и легла на прямую.
— Прибавили ход, — доложил штурман, пожилой человек с повадкой чертить курс пальцем по стеклу, прежде чем доверить его машине. — Существенно.
Вот это был уже Валериан, которого я знал с Нахимовского: он умеет бросить красивый замысел в ту секунду, когда замысел перестал быть нужен. Ему стало ясно, что если форты встанут на орбите раньше него, штурмовать придётся непробиваемую стену, и весь его перевес превратится в статью расходов.
Он был прав. И он сильно опаздывал.
— Форсаж на буксиры, — сказал я. — Всем.
Штурман снял палец со стекла.
— Господин контр-адмирал, на форсаже растёт нагрузка на сцепку. Расчёт делался под маршевый режим.
— Расчёт делался под мирную буксировку. У нас она не мирная. Топливо есть?
— В избытке.
— Избыток — это когда топлива больше, чем нужно, чтобы дожить. Мы как раз пытаемся дожить. Форсаж.
Он ответил «есть» и передал приказ по колонне. Старые машины, купленные по цене металлолома у человека, который искренне считал их металлоломом, разом навалились на тяги, и колонна пошла тяжелее, злее, с той дрожью в корпусах, которую чувствуешь подошвами раньше, чем видишь на приборах.
Этого было мало.
— Анфиса Сергеевна, дайте мне комендантов. Всех сразу, общим циркуляром.
На экране выстроилась мозаика из немолодых, обстоятельных, крайне неторопливых лиц. Коменданты фортов — отдельная порода людей: они годами живут внутри неподвижного объекта и приобретают неподвижность взгляда.
— Господа. Скоро решится, будет ли у столичной планеты оборона или у неё будет красивый некролог. Прошу запустить маневровые и работать ими на разгон вместе с буксирами. Курс и режим примете от головного.
Пауза вышла ровно такой, какую я ожидал.
— Господин контр-адмирал, — отозвался один из них, с шеей, не помещавшейся в воротник, — маневровые не предназначены для разгона. Мы их пожжём.
— Пожжёте.
— И ресурс…
— И ресурс. — Я кивнул. — Предупреждаю честно: в акте технического состояния это будет выглядеть отвратительно. Комиссия найдёт нарушения, и комиссия будет права. Но акт составляют после боя — и только в том случае, если мы окажемся у планеты первыми.
Лица в мозаике переглянулись через разделявшую их пустоту. Комендант пошевелил шеей и сказал:
— Разрешите выполнять.
Вскоре моя нелепая процессия окуталась короткими злыми факелами: крепости толкали сами себя, буксиры выли на форсаже, и прирост скорости составил три единицы. Цифра, которая ничего не говорит человеку с улицы и всё говорит тому, кто хоть раз считал, кто войдёт в точку первым.
Первыми вошли мы.
Орбита Суража-4 встретила нас так, как встречает город, всю ночь ждавший врача. Корабли Зиминой стояли компактно, слишком компактно для такого пространства, и эта теснота говорила о её положении внятнее любого донесения.
Расцепка — самая неблагодарная часть всякой буксировки. Тащить груз легко; трудно вовремя отпустить его так, чтобы он остался там, где ты его отпустил. Буксиры гасили ход, тросы провисали и отходили, крепости одна за другой выползали из общей кучи и расходились по секторам — тяжело, без изящества, с той угрюмой уверенностью, с какой грузчики расставляют мебель в чужой квартире.
Коменданты работали маневровыми на торможение, выжигая теперь уже своё, от души, без всякого уважения к ресурсу, который они отстаивали два часа тому назад. Гарнизоны раскрывали башни, шевелили стволами, проверяли сектора обстрела, и над тонким ободом атмосферы медленно вырастало то, чего у этой планеты никогда не было: жёсткий, некрасивый, наспех собранный пояс огня.
Крепость становилась на место, гасила маневровые и докладывала о готовности. Потом вторая. Потом третья. Голоса накладывались друг на друга, и в этом нестройном хоре было больше военной музыки, чем во всём, что я слышал за эту войну.
Айк стоял рядом и смотрел на это взглядом человека на чужой свадьбе, купленной на его деньги.
— Красиво, — признал он наконец. — Не говорите никому, что я так сказал.
— Не скажу. Это останется между нами и вахтенным журналом, в который я тебя сегодня уже вписал.
Спорить с ним было незачем. Пояс, выросший над столицей за несколько часов, действительно был оплачен чужим карточным везением, и единственное, что я мог сделать для пострадавшего, — не напоминать ему, что везение тоже было чужим.
Запрос с «Елизаветы Первой» пришёл раньше, чем я успел вытереть ладони о китель.
Государь сидел в кресле, которое было велико ему примерно на целую жизнь. За его плечом в этот раз никто не стоял, и мальчик явно готовился к разговору заранее: он держал первую фразу во рту, как леденец, и старался не раскусить её раньше времени.
— Вы не опоздали, Александр Иванович, — сказал он. — Я знал, что вы не опоздаете.
— Ваше императорское величество преувеличивает мои заслуги. Я опаздывал всю дорогу и перестал опаздывать только в конце.
Он подумал над этим серьёзно, как думают дети его возраста, когда взрослые вдруг отвечают не по-праздничному.
— Мне сказали, что вы купили корабли у американцев, — произнёс государь осторожно. — Это ведь враги.
— Враги, ваше императорское величество.
— А если бы они вас обманули?
— Тогда я бы вернулся без фортов и без оправданий. Но в той сделке обман был им невыгоден. Это надёжнее честности.
Мальчик кивнул и вдруг, забыв заготовленную торжественность, придвинулся к камере.
— А их можно будет потом посмотреть? Не корабли. Форты. Изнутри.
— Когда всё закончится, — сказал я и тут же пожалел, потому что обещание было из тех, которые выполняются не только от тебя.
— Хорошо. — Он выпрямился и наконец выпустил леденец на волю: — От имени престола благодарю вас за службу, контр-адмирал.
Фраза была чужая, выученная, вероятно, ещё при отце…
Канал закрылся. Через минуту Завадовская сообщила, что есть ещё один вызов — закрытый, личный, не с мостика флагмана, а из каюты. Лицо у лейтенанта при этом сделалось таким служебным, что мне захотелось объясниться.
Настасья Николаевна была без фуражки, с расстёгнутым верхним крючком кителя, и за её спиной виднелся кусок каюты, где кто-то явно жил, а не нёс вахту.
— Я буквально на пять минут, — сказала она вместо приветствия. — Личное время. Первое за девять суток, и я решила потратить его на вас. Оцените.
— Оценил.
— Недостаточно. — Она улыбнулась. — Знаете, что сказала вахтенная смена, когда вы вошли в систему? «Идёт цыганский табор». А потом развернулись форты, и никто уже ничего не говорил. Стояли и смотрели. На моём мостике не было ни одного доклада, и я, представьте, не сделала замечания.
— Это грубое нарушение, — улыбнулся я.
— Это единственное грубое нарушение, о котором я не жалею. — Она чуть наклонилась к камере. — Александр Иванович, вопрос не по службе. Вы вообще способны когда-нибудь прибывать вовремя? Не раньше срока, не под занавес, а как приличные люди?
— Приличные люди в этой войне заканчиваются первыми.
— Я заметила. — Пауза вышла длиннее, чем требовала беседа, и мы оба это услышали. — Мне вас не хватало. Как командующего эскадрой, разумеется.
— Разумеется.
— Исключительно как боевую единицу.
— Настасья Николаевна.
— Что?
Есть женщины, которым идёт усталость. Сидевшая передо мной командующая семнадцатой «линейной» дивизией, а в данный момент — эскадрой императора принадлежала к их числу, и я, будучи человеком трезвым и немолодым, отметил это сугубо как факт обстановки. Факт обстановки смотрел на меня с экрана и улыбался уголком рта.
И тут я сделал то, за что меня следовало бы разжаловать: посмотрел на часы.
Скажу в своё оправдание, что за прозрачным колпаком терминала висела планета, над ней стояли мои форты, а за краем этой картинки шёл к нам мой однокурсник, не имеющий ни малейших сомнений в своей правоте. Мужчина в такой ситуации имеет два варианта поведения, и оба неправильные.
— Настасья Николаевна, — сказал я мягко, — времени у нас мало. Я полагал, вы вызвали меня, чтобы обсудить схему обороны.
Лицо её изменилось не сразу.
Сначала оно стало очень вежливым. Потом очень спокойным. Потом на нём появилось выражение, с которым командующий смотрит на подчинённого, только что доложившего о поломке в самый неудачный момент.
— Разумеется, — произнесла она ровно. — Именно за этим.
— Я не хотел…
— Вы не хотели. Вы никогда не хотите, у вас удивительная способность. — Зимина выпрямилась, застегнула верхний крючок, и в кадре снова оказался контр-адмирал императорского космофлота. — Хорошо. Обсуждаем. Я передам вам схему секторов; у меня к ней есть замечания и одно возражение против собственного плана.
— Прежде чем мы начнём, один вопрос. — Я помедлил, но не спросить не мог. — Таисия Константиновна и вице-адмирал Хромцова так и не вернулись?
Температура упала на несколько градусов. Я почувствовал это даже через экран.
— Нет, — сказала Настасья Николаевна. — Не вернулись. Ни та, ни другая, ни вместе, ни по отдельности, ни с докладом, ни без. Я сообщу вам первому, поскольку вижу, что вопрос вас чрезвычайно волнует.
— Настасья Николаевна…
— Так, давайте всё-таки обсуждать план обороны…

----------

Глава 3

Глава 3
Экран погас раньше, чем я закончил фразу.
Фраза, впрочем, была не из тех, что цитируют в училищах: нечто среднее между извинением и уточнением по существу — жанр, в котором мужчины моего возраста и звания беспомощны особенно трогательно. Так что обрыв связи следовало считать милосердием, хотя исполнен он был в манере, начисто исключавшей милосердие как мотив.
— Канал закрыт с той стороны, — доложила лейтенант Завадовская голосом, каким читают прогноз погоды для чужого полушария.
— Я заметил, Анфиса Сергеевна.
— Повторный вызов?
— Ни в коем случае.
У человека, перед которым только что закрыли канал, есть ровно один достойный выход, и состоит он не в том, чтобы немедленно постучаться снова. Хуже того, Настасья Николаевна была права, и это раздражало сильнее самого факта. Схему обороны столичной планеты не обсуждают вдвоём, вполголоса, из каюты, с интонациями, к обороне никакого отношения не имеющими. Её обсуждают при карте, свидетелях и при тех адмиралах, которым потом всё это исполнять. Мы додумались до одного и того же, только она додумалась первой и оформила эффектнее.
Значит, следовало лететь на её флагман.
Я постоял немного, глядя на погасший экран, и мысленно проделал ту небольшую работу, которую проделываешь уже машинально: отложил в сторону всё, чему в ближайшие четыре часа не найдётся применения. Обиду. Незаконченную фразу. Ту минуту в начале разговора, ради которой, судя по всему, разговор и затевался и до которой мы благополучно не добрались. Всё это аккуратно легло в дальний ящик, где у меня хранятся вещи, о которых лучше вспомнить после боя, если будет чем вспоминать.
— Аякс.
Грек поднял голову от консоли с выражением человека, которого наконец позвали заниматься тем, что он умеет.
— Сколько вам нужно, чтобы добраться «Елизаветы Первой»?
— На маршевых? — уточнил он.
— Нет, на честном слове.
Есть вопросы, после которых Айк становится другим человеком. Всё время перехода он тащился в голове колонны со скоростью самого тяжёлого балкера, страдал вслух и подсчитывал убытки. Сейчас он выпрямился, и в глазах у него появилось нехорошее выражение владельца быстрой машины, которому разрешили.
— Четверть часа. Если не жалеть.
— Не жалейте, капитан.
— Александр Иванович, после такого машине потребуется…
— После такого мне самому потребуется многое, и всё это я буду просить у людей, которые сегодня в настроении давать. Включай форсаж.
Крейсер вышел из строя так, как выходит из-за стола человек, услышавший за дверью своё имя. Колонне я приказал держать прежний порядок и ничего не изобретать: изобретать у неё плохо получается по конструкции. Планета росла впереди, и за четверть часа — Айк уложился, разумеется, в четырнадцать минут и сообщил об этом дважды — «2525» обошёл всё, что двигалось в этом секторе, и лёг в дрейф рядом с громадой линкора контр-адмирала Зиминой.
В переходном отсеке меня ждал Дорохов.
— Пятеро сопровождающих, господин контр-адмирал.
— Кузьма Кузьмич, это императорский линкор.
— Тем более.
Красный огонёк искусственного глаза горел ровно, без всякого желания обсуждать вопрос дальше, и я сделал то, что делает всякий разумный человек на моём месте: занял место в шаттле и перестал спорить.
«Елизавета Первая» изнутри производит впечатление, которого не производит снаружи. Снаружи это линкор. Внутри это учреждение, в котором война идёт по расписанию: коридоры вымыты, палубные вахтенные стоят с той особенной прямотой, какая появляется, когда мимо тебя который день подряд ходит государь, и даже воздух в переходах пахнет не гарью и не потом, а хорошо поставленной службой. Я шёл через этот идеальный порядок, и чувствовал себя примерно как человек, которого позвали в гости прямо с погрузки.
Рубка встретила меня голубоватым сумраком и полукругом постов, за которыми сидели люди, приученные не оборачиваться на входящих. Оборачиваться было кому и без них.
Государь стоял. Не сидел в кресле, которое ему велико, а стоял у большого тактического стола, положив обе ладони на его край, — и от этого вдруг стало видно, что за последнюю неделю мальчик подрос примерно на год.
— Здравия желаю, ваше императорское величество.
— Александр Иванович. — Он обернулся быстро, слишком быстро для церемонии, и тут же поправился, сбавив шаг до полагающегося. — Благодарю вас за оперативность. Второй раз за сегодня, я считал.
— Я тоже считал, ваше величество. Получается, что второй.
Помимо государя в рубке находились трое старших офицеров его флота.
Яков Гревс. Рядом с ним, скрестив руки, помещался Арсений Павлович Пегов, и выражение его лица не оставляло сомнений: где-то в мире произошло нечто, чего Арсений Павлович не одобряет, и это нечто, вероятнее всего, — текущий век.
Третьей была Зимина.
Командующая эскадрой императора стояла у стола при фуражке, застёгнутая на все крючки, ровная, как параграф устава. Ничто в её лице не напоминало о канале, закрытом двадцать минут назад с той стороны. Профессионализм — великая вещь, и в тот момент я имел удовольствие наблюдать его в чистейшем виде.
— Быстро вы, Александр Иванович, — сказала она.
— Вы сами говорили о своевременности, Настасья Николаевна.
— Я говорила о приличных людях.
— К счастью, это не одно и то же.
Гревс кашлянул в кулак — так кашляют, чтобы не рассмеяться, а Пегов посмотрел на нас обоих взглядом, каким смотрят на счёт в трактире, где заказывали не вы.
— Прошу к карте, — сказал государь.
Это было сказано без предисловий, и я мысленно поставил мальчику отметку. Взрослые в его положении обязательно произнесли бы речь минуты на три.
Карта висела над столом, медленная и подробная, и на ней уже не было игры в прятки. Противник шёл открыто. Сто четыре боевых вымпела, собранные в плотный ордер, двигались к Суражу-4 с той обстоятельностью, с какой ходят люди, дважды проверившие расчёты. В голове ордера тяжёлым пятном лежал «Новороссийск».
— Четыре часа, — произнёс Гревс. — Плюс-минус.
— Плюс-минус в пользу минуса, — уточнил вице-адмирал Пегов.
Государь смотрел на карту, и было видно, что он смотрит не на картинку, а на цифру рядом с ней.
— Александр Иванович, объясните мне одну вещь. — Он говорил медленно, подбирая слова так, чтобы вопрос прозвучал вопросом, а не жалобой. — Когда мы уходили из столичной системы, у вице-адмирала Суровцева было не более семидесяти вымпелов. Я помню это точно, мне докладывали. Откуда сто четыре?
В рубке стало тихо тем особенным способом, каким становится тихо, когда вопрос задан правильно.
— И ещё, — добавил государь. — Я не вижу здесь «Агамемнона». Флагман первого министра не пришёл. Значит, у Грауса в Новой Москве осталась охрана — я полагаю, кораблей двадцать или тридцать. Их тоже нет в этом строю. Тогда откуда столько?
Я подошёл к столу ближе и пустил по списку глаза.
Это был скверный список. Не потому, что длинный, а потому, что знакомый. Я читал его, как читают перечень гостей на чужой свадьбе, узнавая фамилию за фамилией и понимая, что все эти люди пришли не к тебе. Половина названий в колонне Суровцева ещё неделю назад значилась совсем в других строчках — в наших. Корабли, которые мы били у Новой Москвы-3. Корабли, которые били нас. Корабли, оставленные у столичной планеты с развороченными бортами и погашенными реакторами, потому что тащить их за собой означало не дойти самим.
Одно название я перечитал дважды, и оно было хуже прочих: этот крейсер я четыре дня назад вытаскивал из огня буксирными концами, потеряв на этом двенадцать человек. Теперь он шёл третьим в правом крыле чужого ордера, с погашенными опознавательными и, надо полагать, с новым командиром, которому объяснили, что служба продолжается.
— Ваше величество, — сказал я, — боюсь, ответ у меня всего один, и он вам не понравится. Столичные орбитальные верфи снова доказали свою эффективность.
— Поясните.
— Все недостающие вымпелы — не новые. Это наши подранки. И министерские, и ваши собственные, те, что мы оставили на орбите, когда уходили. За неполные четверо суток верфи ввели в строй несколько десятков корпусов: залатали борта, перезапустили установки, набрали экипажи из того, что нашлось под рукой. Работа грубая. Но чтобы идти в строю и стрелять по прямой, изящества не требуется.
— А охрана столицы?
— Осталась. Только не русская. У Птолемея Грауса под рукой корабли адмирала–паши Рейса, и, надо думать, те самые форты, которые нам тоже пришлось бросить. К этому часу их наверняка привели в порядок. Первый министр не любит оставаться без охраны за спиной. Ну, и наконец, эскадра капитана, которого вы…
Дальше я не стал продолжать и напоминать, что произошло с командами мародёров капитана Длинного.
Государь молчал. Молчал он неудобно долго, тем молчанием, в котором взрослому человеку хочется что-нибудь пообещать, лишь бы оно кончилось.
— Другого объяснения у меня нет, — закончил я. — Мне оно не нравится ровно так же, как вам. Но арифметика редко интересуется нашим мнением.
Государь постоял, глядя на список, и по его лицу было видно, как он по очереди перебирает возражения и одно за другим их откладывает.
— Значит, он ведёт к моей планете мои же корабли, — сказал он наконец.
— Да, ваше величество. Часть.
— Хорошо. — Он сказал это так, как говорят люди, решившие не плакать сейчас, чтобы не мешать работе. — Второй вопрос, господа. Ваши предложения по отражению атаки.
— Позвольте мне.
Контр-адмирал Зимина не спрашивала разрешения, она обозначала очерёдность. Командующая эскадрой имеет право говорить первой, и я был ей за это признателен больше, чем собирался показать. Мне нужны были это минуты. В голове у меня шевелилось нечто бесформенное и назойливое, вроде забытого на плите чайника, о котором помнишь всем телом и никак не можешь вспомнить головой.
Настасья Николаевна шагнула к тактическому столу, и голограмма откликнулась на её ладони с готовностью хорошо выезженной лошади.
— Исходные. Мы получили то, чего у нас не было вчера: малоподвижные огневые точки с тяжёлыми орудиями. Глупо распоряжаться ими так, будто это корабли.
Она вела ладонью, и светящиеся крупинки послушно собирались в полосу над голубым шаром планеты. Полоса ложилась поперёк той единственной нити, по которой шёл к нам «Новороссийск».
— Две трети фортов ставим одним слоем. Линией. Прямо на пути их подхода, с таким расчётом, чтобы сектора обстрела перекрывались. Любой, кто идёт к планете, получает по защитным полям задолго до того, как сам выйдет на дистанцию уверенного ответа.
— А оставшаяся треть? — спросил государь.
— Вторая линия. Здесь. — Её палец оттянул треть светящихся точек ближе к атмосфере, и чертёж раздвоился в глубину. — Вместе с моими вымпелами. Двадцать с небольшим кораблей охранения, и я не собираюсь тратить их в первой же схватке.
Она говорила хорошо. Есть командиры, которые излагают замысел так, будто оправдываются за будущие потери заранее. Есть другие, которые говорят так, будто бой уже выигран, а вы просто пока не в курсе. Вторые опаснее для противника и гораздо утомительнее для собственных штабов. Гревс уже кивал в такт её руке, причём кивал не из вежливости: балтиец узнавал родное. Стена поперёк дороги — это весь Балтийский космофлот в одном предложении.
— Теперь противник. — Ладонь перевернулась, и со стороны тёмного края стола поползло красноватое скопление. — Валериан Николаевич попытается прошить первую линию на скорости. Он это уже делал: сократил дистанцию на предельном ходу, прошёл сквозь и вышел в тыл, туда, где у крепости нет ни глаз, ни зубов.
— Я помню, — тихо сказал император.
— В этот раз он пройдёт сквозь — и упрётся.
Красное скопление под её пальцами втянулось в узкую полоску, проткнуло первый слой и тотчас увязло во втором — так вязнет шило в войлоке, пройдя первый слой легко и весело. Голограмма послушно догорала красным там, где ей велели догорать.
— Сначала орудия первой линии истончат им поля. Не до конца, конечно, не успеют, но — истончат. Потом вторая линия и мои корабли обнулят остаток. А дальше мы расстреляем их с дальних дистанций, как в тире, и я прошу прощения за сравнение, но оно точное.
Пегов пошевелился. Когда Арсений Павлович шевелится, это ближайший эквивалент аплодисментов.
Гревс подошёл к столу и долго смотрел в глубину чертежа, подобравшись к нему с той стороны, с какой будет смотреть противник.
— Кто управляет огнём первой линии?
— Коменданты по своим секторам, целеуказание общее, с моего флагмана. Иначе каждый начнёт стрелять в своё удовольствие, и вместо стены у нас окажется россыпь отдельных крепостей, каждая со своим мнением о войне.
— Разумно, — сказал вице-адмирал Гревс.
Ответ Зиминой был хорош. Вообще, план был настолько хорош, что мне сделалось окончательно не по себе. Замысел, в котором нет уязвимых мест при изложении, обычно имеет ровно одно, и находится оно не в изложении, а в противнике, который этого изложения не слышал и ничего нам не обещал.
— План идеален, — сказал государь, — если противник не разделит силы.
Мальчик сказал это без торжества, просто потому, что увидел. Я отметил себе, что его учили не только кланяться.
— Если вице-адмирал Суровцев захочет поиграть в маневренный бой, его огневая и пробивная мощь сильно упадёт, — ответила Зимина практически мгновенно. — Малые группы смогут выйти нам во фланги, для этого у меня есть корабли и вторая линия, которую можно разделить и развернуть в любом направлении. Дробление — его проигрыш, а он далеко не дурак.
Настасья Николаевна ещё раз провела ладонью, и вторая линия распалась на три группы, разошлась по направлениям и собралась снова. Показывала она уже не столько нам, сколько себе.
— Значит?
— Значит, единственный его шанс — общий навал с одного направления. Клин. Или несколько клиньев рядом. Только так остаётся надежда пробить и выйти нам в тыл. Он проделал это несколько дней назад и запомнил, что это работает. Люди повторяют то, что у них однажды вышло.
— Повторяют, — согласился Арсений Павлович. — Особенно если вышло красиво.
Вот тут чайник у меня в голове и закипел.
Мы с Валерианом четыре года спали в одном кубрике и списывали друг у друга навигацию. За эти годы я выяснил о нём немного, но одну вещь выучил твёрдо: повтор для него — не ошибка, а бедность. Его можно упрекнуть в чём угодно, вплоть до готовности подписаться под чужой подлостью. Только не в том, что он дважды играет одну партию одними фигурами. Всю дорогу сюда он петлял, распадался на группы и гасил за собой наблюдение, а последние часы идёт так открыто, что его ордер можно пересказывать по памяти. Человек не меняет манеру перед самым важным делом в своей жизни без причины. Он меняет её, когда хочет, чтобы на него смотрели именно так, как он выглядит.
Император между тем обводил глазами стол.
— Яков Степанович, у вас есть возражения?
— Нет, ваше величество. План рабочий. Впервые за месяц мы сильнее противника там, где стоим.
— Арсений Павлович?
Пегов помолчал столько, сколько требовалось, чтобы все поняли, какого труда ему это стоит.
— Возражений нет, — сказал он таким тоном, будто возражал. — При условии, что коменданты успеют развернуться. Я видел, как они работают. Неторопливые люди.
— Сегодня они торопились, — заметил я. — Почти всю дорогу.
На этом совещание могло бы закончиться, и в отсеке стояло то редкое настроение, когда людям, постоянно отступавшим, наконец показали план, по которому они побеждают. Отнимать такой план — примерно то же, что выключить музыку на середине танца. Вахтенные за постами уже сидели чуть свободнее, чем полчаса назад, и это было хуже всего: когда начинает расслабляться вахта, значит, решение уже считается принятым.
— Значит, утверждаем, — подвёл государь и повернулся ко мне, потому что я был единственным, кто ещё не сказал ни слова по существу. — Александр Иванович, вы согласны?
Вот за это я и не люблю совещания.
Зимина смотрела на меня через светящуюся пыль своей обороны спокойно и даже, пожалуй, с оттенком тепла. В её мире я был человеком, который притащил ей стену из фортов и теперь обязан порадоваться тому, как её расставили. Можно было согласиться. Можно было согласиться красиво, с оговоркой, отложив сомнения на час и высказав их потом ей одной, где-нибудь в коридоре, где сомнения никого не ранят. Через час выставленные форты уже не переставишь.
Надо отдать мне должное: я держался целую секунду.
Потом я покачал головой.
— Нет, ваше величество. В таком виде — нет. Нужны изменения.
Кто-то у ближнего поста очень аккуратно переложил планшет с одного края пульта на другой. Гревс перестал кивать. Пегов впервые приобрёл вид человека, которому наконец стало интересно жить.
Глаза Настасьи Николаевны широко раскрылись.
Потом медленно сузились…

----------

Глава 4

Глава 4
Хмурый взгляд, которым меня наградили через светящуюся карту, я принял молча и почти с благодарностью, как принимают счёт за ремонт собственной машины: неприятно, зато с расшифровкой по пунктам.
Есть отдельная наука о том, как смотрит на вас женщина, которая когда-то была вами увлечена. Взгляд меняется не сразу и не резко, а по ступеням, и каждую ступень чувствуешь спиной. Сначала в нём тепло. Потом любопытство. Потом терпение, а терпение — это уже приговор с отсрочкой исполнения. Сегодня, за два часа, я одолел ступени три, и последняя выглядела как площадка перед подвалом.
— Какие изменения, Александр Иванович? — спросил государь.
— Прежде чем отвечу, ваше величество, прошу вывести на стол слой радиоэлектронных помех.
Оператор тактического поста посмотрел на императора, император кивнул, и карта над столом сменила настроение.
Она стала грязной.
До этого над голубым шаром висело нечто нарядное: чистые метки, аккуратные векторы, вежливые цифры дистанций, вся та штабная каллиграфия, за которую в академиях ставят высшие баллы. Теперь поверх неё проступили три мутных рукава, тягучих и неопрятных, будто кто-то провёл по стеклу мокрой тряпкой и не потрудился протереть насухо. Рукава тянулись к Суражу-4 с трёх сторон, не пересекаясь и не сливаясь, и внутри них не было ровным счётом ничего. Ни отметок. Ни эха. Ни даже честной пустоты, которую сканеры умеют показывать пустотой.
— Туман, — сказал Пегов тем тоном, каким пожилые люди говорят о погоде, испортившей им поясницу.
— «Туман войны», Арсений Павлович. И он движется.
— Он всегда движется.
— К планете. С трёх направлений. Причём с тех самых, откуда несколько часов назад шли три разделённые группы вице-адмирала Суровцева.
Я провёл пальцем по ближнему рукаву, и голограмма покорно расступилась, показав его в разрезе: длинная кишка помех, тысячи километров выброшенной вперёд слепоты, ползущая к нам с упрямством неодушевлённых предметов.
— Группы соединились, — продолжил я. — Как только их разведчики увидели наши форты, противник собрал кулак и пошёл одним ордером. Разумно. Я бы сделал так же. Но зонды остались там, где были, и продолжают идти прежним курсом. Продолжая пробивать коридоры, в которых мы ничего не видим, они ползут к планете, которую нам сегодня оборонять. Меня это занимает больше, чем красота построения.
В рубке кто-то переступил с ноги на ногу.
— Чушь, — сказала Зимина.
Сказано это было без злости, что хуже злости. Так отвечают на вопрос, который уже слышали от нижних чинов и успели устать отвечать.
— Простите, Настасья Николаевна, — удивлённо посмотрел на неё, государь.
— Прости, ваше величество, — Она встала так, чтобы карта оказалась между нами, и я оценил постановку. — Корабли вице-адмирала Суровцева были обнаружены нашими разведзондами при входе в систему. Обнаружены, сопровождены и пересчитаны. Сто четыре единицы. Ровно столько, сколько вы сейчас видите на карте. Не считали дважды только ленивые, а у меня в штабе ленивых нет.
— Я не оспариваю счёт, — попытался я вмешаться.
— Вы оспариваете вывод, что ещё смешнее. — Она снова повернулась к императору, и голос её стал ровнее и суше, как всегда, когда она объясняла очевидное человеку, имеющему право очевидного не знать. — Ваше величество, зонды выпускают далеко вперёд по курсу. У них своя программа и своя дурная настойчивость. Корабль, который их выпустил, может тысячу раз сменить направление, а зонд пойдёт, куда послали, потому что думать он не умеет и не должен. Их попросту не успели подобрать. И подберут после.
— После чего?
— После того, как противник возьмёт планету.
Мальчик услышал это первым из всех присутствующих — в том смысле, в каком дети слышат взрослую речь: целиком, без служебных смягчений. Пальцы его на секунду прижались к краю стола, и карта под ними чуть дрогнула, потеряв одну метку и тут же вернув её обратно.
— Договаривайте, — сказал он.
— Валериан Николаевич не собирается здесь погибать, он собирается здесь распоряжаться. Его зонды придут к Суражу, лягут в дрейф, и он поднимет их на борт, как поднимают снасти. Так бывало десятки раз, и ни разу в этом не было злого умысла. Только неаккуратность.
Гревс шевельнул плечом.
— Правда ваша, — сказал он. — У меня на кораблях дивизии зонды однажды шли за уходящей эскадрой двое суток. Мы их потом собирали тральщиком, как грибы. Смеху было.
— И у меня было, — нехотя признал Пегов, для которого согласие с кем бы то ни было равнялось лёгкой контузии. — Только без смеха.
Вот так, за полторы минуты и три вежливые реплики, моё возражение перестало быть возражением и стало анекдотом из космофлотской жизни.
Я знаю это ощущение. Оно приходит на совещаниях, когда понимаешь, что все в комнате уже приняли решение и теперь помогают тебе выйти из положения с достоинством. Достоинство в такие минуты предлагают настойчиво, почти как стул пожилому человеку, и отказаться неловко.
Я отказался.
Отказ в таких комнатах выглядит не как бунт, а как неловкость. Человек продолжает говорить после того, как все перешли к следующему вопросу, и голос его начинает звучать громче, чем ему хотелось бы.
Сейчас всё было хуже. Сейчас рядом стояла женщина, которая знала меня достаточно близко, чтобы безошибочно определять, когда я говорю от убеждённости, а когда — от упрямства, и которая выбрала сегодня второе. Самое обидное заключалось в том, что её план был хорош. Он был хорош так, как бывает хорошо сшитое платье: всё сходится, ничего не торчит, и только портной знает, что шов держится на честном слове.
Пока я собирался с доводами, на дальнем краю карты медленно ползла подкова наших крепостей, обрастая мелкими отметками буксиров, катеров и ремонтных ботов. Каждая такая отметка означала живых людей, которые в эту секунду ругались на тесноту и верили, что у начальства всё продумано до последней мелочи. Эта их вера всегда казалась мне самой тяжёлой частью службы. Она не требует ответа, она просто есть, и ею нельзя распоряжаться так же легко, как распоряжаются топливом или боекомплектом.
— Ваше величество, разрешите вопрос не по плану обороны, а по докладу разведки. Я читал его по дороге сюда. Вход эскадры в систему был обнаружен на удалении около ста сорока миллионов километров от планеты.
— Именно так, — подтвердила Настасья Николаевна.
— Обнаружен случайно. Там оказалась наша беспилотная станция наблюдения, которую по всем бумагам сняли с дежурства ещё в прошлом квартале. На самом деле её забыли снять. Мы узнали о выходе противника из подпространства благодаря чужой халатности.
Государь не отвёл глаз. У этого мальчика есть привычка, которая мне в нём нравится больше прочих: когда ему говорят неприятное, он не начинает смотреть в сторону.
— Продолжайте.
— Из подпространства выходят там, где удобно, а удобно — это ближе к цели. Валериан Николаевич вышел так далеко, как только можно было выйти, оставаясь в системе. Это стоило ему целого перехода и всей внезапности, ради которой такие прыжки и затеваются. Я не понимаю, зачем платить за то, чем не собираешься пользоваться. Если только ты не заплатил за другое.
— За что?
— За темноту, ваше величество. Он вошёл там, где его никто не должен был увидеть. И если один заход в этой части системы состоялся, ничто не мешало состояться второму.
Когда я был моложе и глупее, меня учили, что разведка даёт командиру картину мира. На самом деле она даёт картину того, на что хватило приборов, времени и человеческой внимательности. Остальное командир дорисовывает сам, из собственных надежд, а надежды рисуют аккуратно и всегда в нашу пользу.
— Вы хотите сказать, что в них кто-то есть, — произнесла Зимина тем тоном, каким взрослые повторяют чужую мысль, чтобы она стала смешной без всяких комментариев.
— Я хочу сказать, что в трёх местах системы у нас выколоты глаза, и эти три места движутся к единственной точке, которую нам запрещено отдавать врагу.
Она имела право ответить, что разведка отработала честно, и воспользовалась им вполне. На меня выложили всю цепочку от момента обнаружения до текущего сопровождения, с номерами докладов и фамилиями офицеров, ведших счёт. Говорила она безупречно. Если бы моя тревога была бумагой, от неё осталась бы аккуратная стопка пепла.
Беда в том, что всё это было правдой. Корабли действительно посчитаны. Зонды действительно порой бросают. А у моей тревоги не было ни номера, ни фамилии, ни подписи.
— У страха глаза велики, Александр Иванович, — махнул рукой Яков Гревс без всякой недоброжелательности, что делало слова особенно обидными. — Тебе в каждом шорохе чудится притаившийся враг. Посуди сам. Противник по итогам последних сражений потерял больше нашего. Свободных вымпелов у него просто нет. Османы и форты остались у Новой Москвы-3, при флагмане первого министра.
Есть особенность у людей в больших чинах: когда возразить по существу нечем, они переходят на ты и начинают говорить по-отечески. Приём безотказный и работает только в одну сторону.
— А если сам первый министр Граус пришёл сюда с этими самыми османами адмирала Рейса и со своим охранением? — предположил я.
Вахтенный у ближнего пульта перестал печатать. Не обернулся, не поднял головы — просто снял пальцы с клавиш и замер, как замирают люди, услышавшие чужой семейный скандал через тонкую стену. Старший офицер связи очень аккуратно убрал со стола планшет с записью совещания, а потом подумал и положил обратно. На корабле, где всё стенографируется, такие вопросы становятся документом быстрее, чем ты успеваешь о них пожалеть.
Государь молчал, и молчание было вежливым. Он слушал меня так же внимательно, как слушал Зимину.
Мне не нужна была отмена построения. Мне нужны были несколько десятков фортов, чтобы купировать возможное внезапное появления у нас за спиной свежих сил противника.
Настасья Николаевна поставила точку.
— Ваше величество, позвольте объяснить природу этих возражений. Она не тактическая. Мы с контр-адмиралом Васильковым час назад поссорились. По закрытому каналу. Поэтому Александр Иванович сейчас просто вредничает.
Никто не проронил ни слова.
Где-то за переборкой щёлкнул пневмопривод, и этот звук показался мне неприлично громким. Гревс очень внимательно изучил собственные перчатки. Пегов нашёл на переборке точку, достойную долгого изучения. Деликатность боевых адмиралов — вещь редкая.
Есть удары, которые не отбиваются, потому что их не видно с той стороны, откуда ждёшь.
— Настасья Николаевна.
— Я говорю как есть.
Государь улыбнулся, как школьник, который только что узнал про двоих учителей нечто такое, чего не знают в классе, и теперь будет с этим знанием счастлив до вечера. Я держал во рту фразу, после которой все виноваты, а ты в белом мундире. Произнести её я не успел.
— Моё решение, — сказал император, и все встали. — Действуем по плану контр-адмирала Зиминой. Настасья Николаевна, вы отвечаете за построение.
— Есть отвечать за построение.
— Яков Степанович, Арсений Павлович, ваши корабли поступают в распоряжение контр-адмирала Зиминой.
Два коротких поклона, из которых пеговский был короче на полвершка.
— Александр Иванович. — Государь повернулся ко мне, и в голосе его было больше тепла, чем мне сейчас полагалось. — Ещё раз благодарю вас за расторопность. Без ваших крепостей мы бы сейчас обсуждали не план обороны, а порядок эвакуации. И не сердитесь на Настасью Николаевну. Помиритесь побыстрее. Времени на ссоры и обиды не осталось.
Он пошёл к выходу, и от переборки бесшумно отделились Алекс-1 и Алекс-2, до того стоявшие так неподвижно, что глаз успел принять их за шкаф с аварийными костюмами. Вахтенные по дороге подбирали локти, как подбирают их перед проезжающей телегой.
Мне нужны были две минуты без свидетелей и одна фраза, которую нельзя говорить при штабе.
Я пошёл за ним.
Уже в дверях я обернулся — зря, как оборачиваются все проигравшие. Настасья Николаевна стояла у карты прямая, как на смотре, и смотрела ровно на меня.
И показала мне язык.

----------

Глава 5

Глава 5
Победа немедленно превращается в работу. Настасья Зимина усвоила это ещё лейтенантом, и служба с тех пор ни разу не дала ей повода усомниться.
Через минуту после того, как за государем закрылись двери, от её маленького триумфа на мостике не осталось ничего, кроме тёплого чувства удовлетворения где-то под рёбрами. Заниматься им было некогда. Она опустилась в командирское кресло, развернула тактическую карту на весь главный экран и произнесла слово, с которого у неё начиналась любая оборона:
— Докладывайте.
— Противник в пятнадцати миллионах километров, — отозвался оператор. — Строй плотный, курс прежний, к рубежу открытия огня выйдет через час с небольшим.
— Первая линия?
— Смыкание — четыре пятых, контр-адмирал. Идём по графику.
На карте всё это выглядело безобидно: красная гроздь у самого края проекции, размером с ноготь. Но Настасья Николаевна слишком давно командовала кораблями, чтобы путать «далеко» и «нескоро». Пятнадцать миллионов — это вообще не расстояние. Это список дел, который сокращается сам, независимо от того, успеваешь ты или нет.
Первая линия успевала.
Зимина позволила себе четверть минуты просто смотреть, как она собирается. Буксиры — неуклюжие, похожие на портовых грузчиков, взявших по платяному шкафу, — подводили крепости к расчётным точкам и отпускали с той осторожностью, с какой ставят на стол чужой сервиз. Дальше форты работали сами: разворачивались орудийными палубами наружу, нащупывали соседей и выстреливали магнитные тросы. Трос ловил трос, замок находил замок, и мёртвая коробка из нимидийской стали становилась частью чего-то большего. Со стороны казалось, что невидимая рука нанизывает бусины на нить, — ожерелье длиной в тысячи километров, только вместо жемчуга башни главного калибра.
Когда очередная секция смыкалась, поверх её собственных полей вспыхивал общий защитный контур — бледная плёнка энергополя, одна на всех. Одиночный форт держит удар, пока жив его генератор. Сцепленные форты держат удар, пока жив хоть один из двадцати. В этом и заключалась вся идея, простая, как коромысло: не гарнизон из отдельных крепостей, а одна крепость с гарнизоном в целый корпус.
— Хорошо, — удовлетворённо кивнула Настасья Николаевна, и это была чистая правда.
Аккуратная чужая работа действовала на неё лучше любых успокоительных. Она допила остывший чай, мысленно похвалила коменданта первой линии и перевела взгляд ниже — туда, где по утверждённому плану строился второй эшелон. Резерв. Её любимое детище, вокруг которого час назад на этом самом мостике было сломано столько копий.
И вот тут удовлетворение закончилась.
Вместо слоя на карте висело нечто. У этого нечто не было ни фронта, ни флангов, ни, насколько она могла судить, замысла. Отметки фортов стояли редко и вразнобой, как гости, которые не решили, начинать праздник или тихо расходиться. Между ними зияли промежутки, в которые прошла бы не то что эскадра — в них прошло бы всё, что в этом секторе умеет летать. Если первая линия была ожерельем, то вторая — дырявой рыбацкой сетью, которой незадачливый хозяин ловит уже не рыбу, а собственные надежды.
Для верности Зимина вывела на соседний экран оптику одной из крепостей второго эшелона. Вблизи картина оказалась ещё честнее: форт висел в одиночестве, раскрытые захваты тросов торчали в пустоту, как протянутые руки, которые никто не собирался пожимать, и общей плёнки поля над ним не светилось.
Она досчитала до трёх. До десяти не было времени.
— Оператор. Кто отвечает за второй эшелон?
— Комендант резервной группировки. Устанавливаю канал.
— Устанавливайте быстрей.
Комендант возник на связном экране через несколько секунд — немолодой, сухой, с воспалёнными глазами человека, который давно спит по расписанию, составленному кем-то другим. За его спиной в тесной рубке мигало всё, что в принципе способно мигать.
— Госпожа контр-адмирал, комендант резервной группировки по вашему прика…
— Вижу, — перебила Зимина. — Комендант, противник в часе лёта. Первая линия практически готова. Ваша не сомкнута. Вместо второго эшелона я наблюдаю на карте решето. Объяснитесь.
Комендант сглотнул. По тому, как он это сделал, Настасья Николаевна поняла: объяснение у него есть, оно готово давно, и он сам его боится.
— Моей вины здесь нет. Линию невозможно собрать. Мне банально не хватает фортов.
— То есть как — не хватает? — Голос Зиминой стал очень ровным. Те, кто служил с ней давно, знали: ровный тон контр-адмирала означает примерно то же, что у других людей — выхваченный из кобуры пистолет. — По росписи у вас двести единиц. Треть всего, что пришло к планете. Где остальные, комендант?
— Я никуда их не девал. Их… увели.
Слово было настолько нелепое, что Зимина не сразу сообразила, что с ним делать. Уводят лошадей, ну, либо чужих мужей. Боевые форты не уводят — их даже сдвинуть с места целая история.
Она бросила пальцы на сенсор и рывком увеличила масштаб.
И увидела.
От рыхлого облака резерва, огибая планету по пологой дуге, тянулась цепочка отметок. Буксиры. Каждый — с крепостью на тросах. Цепочка уходила за геоид, на другую сторону планеты.
— Кто, — сказала Зимина. Вопросительный знак она где-то уронила по дороге.
Комендант вытянулся так, что в кадре стал виден потолок его рубки.
— Контр-адмирал Васильков. Обратился лично, забрал половину моих фортов и приказал молчать: разрешение, сказал, получено от самого государя императора. Посудите сами: с одной стороны — ваш официальный приказ, с другой — слово боевого адмирала, который ссылается на его величество. Я комендант крепостей, а не их хозяин. Я рассудил, что наверху виднее.
— Наверху, — повторила Зимина.
Внутри неё медленно поднималось чувство, которому она за всю службу так и не подобрала уставного названия. Даже не гнев — гнев она расходовала экономно, как боезапас. Это было изумление такой чистоты, что им хотелось поделиться с потомками. Император не мог дать подобного разрешения. Ведь государь при ней утвердил план, в котором каждая крепость была расписана, а мальчик относился к утверждённым планам серьёзнее иных взрослых. Значит, разрешения не было. Значит, было то, что в рапортах называют самоуправством, в кают-компаниях — самодурством, а в её личном словаре — словом, которое она при подчинённых не произносила.
— Комендант. Всё, что у вас осталось, — на позиции согласно росписи. Дыры затягивайте уплотнением центра. Исполняйте.
— Есть. — Комендант помялся и закончил с отчаянной решимостью человека, которому нечего терять: — Если крепости вернут, я успею. Мне бы только знать, кого слушать.
— Меня, — сказала Зимина и смахнула его с экрана.
Наказывать коменданта она не собиралась. Устные приказы со ссылкой на государя ходят по воюющей эскадре, как фальшивые ассигнации по ярмарке: принимают их вовсе не по наивности — просто проверять дороже. Обиднее всего было другое: схема сработала благодаря её собственному порядку. Украсть сотню крепостей можно только там, где есть роспись, график и уверенность, что сосед делает своё дело. Васильков обокрал не коменданта и даже не её — он обокрал уверенность, единственную валюту, которой в обороне расплачиваются по-крупному.
И ещё одно она отметила — холодно, отдельным пунктом. Взял он только из резерва; первую линию, ту, что примет удар, не тронул. Действовал без злости и горячки, по расчёту — как человек, который у себя в голове давно всё оформил. В его вселенной это была не кража, а поправка к плану. Легче от этого не становилось: поправки к планам вносят на совещаниях, а не под покровом чужой занятости.
— Оператор. Запросите крейсер «2525».
«2525» не отвечал.
Первую минуту это ещё можно было списывать на занятость канала. Вторую — на нерасторопность вахтенного связиста. К исходу третьей Настасья Николаевна перестала себя обманывать: на крейсере прекрасно видели вызов флагмана и совершенно сознательно его не замечали. Этот наглец Васильков тянул время. Каждая минута молчания означала ещё сотни километров, на которые буксиры утаскивали его добычу за планету — поближе к тем самым мутным рукавам, которых, кроме него, не боялся никто. Он не смирился и не успокоился. Он просто вышел с совещания, спустился в ангар и отправился перекрывать свои «опасные направления» явочным порядком.
— Канал в открытый эфир, — приказала Зимина. — Без шифрования. Пусть слушает весь крейсер.
Оператор замешкался на полсекунды — командующие нечасто ругаются открытым текстом при обеих вахтах сразу, но служба взяла своё:
— Есть открытый эфир.
— Крейсер «2525», говорит контр-адмирал Зимина, исполняющая обязанности командующей объединённой эскадрой его величества. Я знаю, что вы меня слышите. Вся ваша вахта сейчас очень старательно смотрит куда угодно, кроме панели связи, и мне искренне жаль этих славных людей. Объясняю один раз. — За её спиной на мостике стало так тихо, что она услышала собственное дыхание: линкор внимал. — Если через тридцать секунд ваш командир не появится на экране, я иду к императору.
Идти тут было недалеко: его величество из апартаментов на линкоре не выходил, спускаться на планету не пожелал, а Таисии Константиновны, единственного человека, способного ему что-либо запретить, на борту не оказалось.
— Время пошло.
Тридцать секунд ожидания она провела с пользой: разложила собственную злость по полочкам. Привычка была старая, ещё с гардемаринских времён, и выручала надёжнее дыхательной гимнастики.
Полочка первая: у неё увели крепости за час до боя. Это даже не злость — арифметика. План обороны считался от плотности огня, плотность — от количества стволов, и тот, кто утащил их за геоид, украл не железо. Он украл проценты вероятности победы.
Полочка вторая: увёл именно Василькова. Человек, с которым она поссорилась и которому за это уже прилетело при всех. Теперь любое её действие против него будет выглядеть продолжением ссоры, и весь штаб, весь космофлот, до последнего кока, станет читать служебный конфликт за семейную сцену. Вот этого она простить не могла: он отнял у неё не только форты, но и право честно на него сердиться.
Полочка третья, самая нижняя и самая неприятная. Где-то на дне, под первыми двумя, копошилось холодное, как забортная температура, сомнение: а вдруг он прав? Васильков уже бывал прав — в ситуациях, когда правым быть не полагалось ни по каким документам. Это давно перестало быть милой особенностью и превратилось в дурную привычку вселенной. Но даже если там, за планетой, в «тумане войны» действительно кто-то ждёт — умение оказаться правым не выдаётся в комплекте с разрешением красть крепости. Оборона не конкурс пророчеств. Оборона — это когда все ошибаются в одну сторону, по утверждённому плану.
Последнюю мысль Настасья Николаевна признала слишком афористичной для рабочего настроения и стёрла.
Экран ожил на двадцать шестой секунде.
На Зимину смотрел капитан второго ранга Аякс Пападакис — маленький, кругленький, добросовестный настолько, насколько это возможно для человека, которому только что приказали врать. Глазки у него метались с такой скоростью, что по ним можно было бы калибровать маневровые двигатели.
— Госпожа командующая! Какая… честь. — Пападакис незаметно, как ему казалось, вытер ладони о китель. — Контр-адмирала Василькова в рубке нет. Он… — капитан явно перебирал заготовки и выбрал худшую из всех: — Он в багажном отделении.
— Собирает свои вещички? — осведомилась Зимина.
— Никак нет! То есть… я не могу знать, что именно он там… с багажом…
— Капитан. — Она чуть наклонилась к экрану, и Пападакис уменьшился прямо на глазах, хотя, казалось бы, куда уже. — Слушайте внимательно, повторять не стану. Вы немедленно соединяете меня с контр-адмиралом. Вызов — ему на идентификационный браслет, он у него на левом запястье, не ошибётесь. Дело касается обороны планеты, время поджимает. Если вы промедлите или сделаете вид, что связь испортилась, я вас расстреляю. Лично. Как исполняющая обязанности командующей право на это у меня есть, а настроение — тем более.
Аякс Пападакис не был трусом: трусы в этой войне не доживают до командования крейсером. Но между абстрактной вражеской эскадрой и конкретной миниатюрной брюнеткой, пообещавшей расстрел, он сделал выбор мгновенно и безошибочно. Взгляд его скользнул влево — коротко, виновато, одним глазом, — и этим единственным взглядом капитан сдал командира, себя и всю вахту.
— Александр Иванович, — жалобно сказал он куда-то за край кадра, — я расстрелянным быть не хочу.
Секунды полторы ничего не происходило. Потом слева, скрипнув креслом, в кадр вдвинулся контр-адмирал Васильков — я, как оказалось, всё это время сидел рядом, аккуратно вне объектива. Вид у меня был сконфуженный ровно настолько, насколько бывает сконфужен фокусник, у которого ассистент с перепугу показал залу второе дно шляпы.
— Настасья Николаевна, — поздоровался я так светло, словно они не виделись неделю и не ссорились два часа. — Рад вас видеть.
— Форты, — сказала Зимина. — Верните форты.
— Какие именно?
— Александр Иванович.
— Эти форты я забрал по праву, — сказал я уже серьёзнее.
— По праву сильного или по праву самого наглого?
— По праву полученного разрешения. Император дал мне добро. Часть резерва встанет с той стороны планеты и прикроет два самых опасных направления — те, из-за которых меня час назад чуть не подняли на смех.
— Император. Дал вам. Добро. — Зимина разобрала фразу на части, как разбирают оружие: медленно и не глядя. — Когда, позвольте узнать? Государь покинул мой мостик вместе с вами и с тех пор из апартаментов не выходил.
— В коридоре и дал. Когда мы вышли после совещания. Разговор был короткий, но содержательный.
Она вгляделась в моё лицо. Врать я умел — этому искусству меня учили люди с фантазией. Но был у меня один недостаток, за который Настасья Николаевна, похоже, меня и полюбила: глаза. Глаза жили отдельно от текста. Сейчас в них не было ни раскаяния, ни азарта пойманного шкодника — в них стояло спокойное, глухое упрямство человека, который сказал правду, но не всю, и добирать остаток не собирается.
— Хорошо, — кивнула Зимина, и слово упало, как крышка люка. — Сейчас я иду к государю. И если выяснится, что вы соврали, то к стенке вместо капитана Пападакиса — который, замечу, уже пошёл на сделку с совестью и следствием, — встанете вы. Расстрельную команды обещаю подобрать достойную.
Она ударила ладонью по клавише, оборвав связь на середине моего вдоха, и вскочила с кресла раньше, чем погас экран. Вахта на мостике синхронно уткнулась в пульты: смотреть вслед командующей, идущей такой походкой, не решился никто.
У самого выхода Настасья Зимина всё-таки скосила глаза на тактическую карту. Красная гроздь кораблей противника у края проекции больше не помещалась под ноготь — она набухла и медленно вытягивалась в боевой порядок, обстоятельно, будто зная, что прогонять её отсюда некому. А в нижнем углу, над росписью о готовности, ровно и бесстрастно, как метроном, отщёлкивал цифры таймер до первого огневого контакта.
Сорок четыре минуты.

----------

Глава 6

Глава 6
Кулаки пришлось разжимать усилием воли, по одному пальцу, как разгибают заклинившую скобу. Настасья Зимина обнаружила это уже за дверями мостика и разозлилась заново: мало того что этот человек украл у неё сотню фортов за час до сражения, он ещё и заставил её маршировать по собственному линкору со сжатыми кулаками и губами, на виду у встречных вахтенных.
Ненавидела она Василькова в эту минуту совершенно искренне. Беда заключалась в другом: любила тоже искренне, и одно чувство подогревало другое, как подогревают друг друга два двигателя на общей раме. Любой другой офицер за подобный фокус был бы уже арестован, разжалован и морально уничтожен, причём порядок процедур она выбрала бы под настроение. Но Васильков не был любым другим офицером, и в этом состояла главная несправедливость её жизни: его хотелось одновременно представить к ордену и поставить к стенке за одно и то же деяние. С этим раздвоением Настасья Николаевна существовала не первый месяц, да что уж там — с первого курса Нахимовского — как живут с хронической болезнью: вылечить нельзя, нужно не расчёсывать. Сегодня расчесалось.
Оставался третейский судья. Единственный человек в эскадре, да и во всей Империи, чьё слово имело над контр-адмиралом Васильковым действительную власть. По дороге Зимина собирала доклад: коротко, по существу, без прилагательных. Прилагательные всё равно рвались наружу, и все — из того словаря, которым она при подчинённых не пользовалась.
Идти к правосудию было довольно близко. К судье полагается добираться долго: через весь город, под дождём, успевая остыть, отрепетировать речь и вычеркнуть из неё всё, что потом стыдно вспоминать. Ей достались сто тридцать метров. Личные апартаменты государя помещались на той же верхней палубе, в жилом модуле сразу за командным отсеком. Сто тридцать метров и два поворота. На первом она ненавидела Василькова целиком и с удовольствием. На втором — уже с оговорками, и оговорки злили девушку сильнее самой кражи.
В жилом модуле война заканчивалась. Переборки прятались под тёплыми деревянными панелями, светильники давали ровный вечерний свет, ковровая дорожка съедала шаги так добросовестно, что собственная походка казалась Зиминой чужой. Маленький музей мирной жизни, который линкор возил с собой, — надо полагать, чтобы экипаж не забывал, что именно защищает.
У дверей апартаментов стояли эти… Алексы.
Две фигуры ростом с человека и заметно сильнее человека, с руками, сложенными вдоль корпуса, — неподвижные той особенной неподвижностью, какой у живых не бывает. Часовой из плоти и крови всё равно дышит, моргает, переносит вес с ноги на ногу. Эти не дышали. Эти ждали, как ждёт взведённый механизм, и от их вида у Настасьи Николаевны привычно захолодило между лопатками. На затылках у обоих ровно теплились опознавательные светодиоды — единственное, если верить документации, чем Алекс-первый отличался от Алекса-второго. Зимина различать их давно перестала: по её опыту, двигаться они начинали одинаково.
Шаг укоротился сам, без команды. Тело помнило то, что голова рада была бы забыть: недавнюю историю, о которой в эскадре не говорили вслух, — когда между этими машинами с одной стороны и ею, Васильковым и Хромцовой с другой дело едва не дошло до крови. Она видела тогда, с какой скоростью умеют двигаться изделия профессора Гинце и как мало их занимают звания. С тех пор Настасья испытывала к ним ровно два чувства, страх и ненависть, и оба полагала вполне уставными. Загадкой оставалось третье, чужое: доверие. Государь доверял этим супермашинам убийства собственную жизнь. И ладно бы один государь — Таисия Константиновна, старшая сестра, которой по всем законам природы полагалось первой оттаскивать брата от опасных игрушек, доверяла Алексам едва ли не охотнее, чем людям. Объяснения этому у Настасьи Николаевны не было. Впрочем, сейчас не об этом.
— Контр-адмирал Зимина, — сказала она, выбрав точку ровно между двумя тёмными фигурами. — К его величеству. Дело срочное.
Ближний Алекс повернул голову, плавно и беззвучно. Тонкий рубиновый луч скользнул по её глазам — быстро, аккуратно и до неприличия интимно, — потом опустился к запястью и прочёл идентификационный браслет. Долю секунды машина сверялась с чем-то внутри себя.
— Доступ разрешён.
Голос у машины был ровный, без возраста и без настроения, и благодарить за него не хотелось. Зимина шагнула к двери — и не успела: створка ушла в сторону раньше, и в прихожую первым вышел хозяин.
Мальчик был уже в парадном кителе: тёмное сукно, золото эполет, всё застёгнуто до последнего крючка. Амуниция, сшитая по детской мерке, сидела на нём с той серьёзностью, от которой у Настасьи Николаевны каждый раз что-то сжималось за грудиной, — восьмилетний главнокомандующий собрался в рубку, наблюдать сражение, которое вот-вот начнётся, и, судя по кителю, собрался давно.
— Госпожа контр-адмирал. — Он поднял на неё глаза; смотреть при этом умудрялся сверху вниз. — Что случилось?
Хороший вопрос. Простой. Она открыла рот для доклада по форме и обнаружила, что формы не существует: устав не предусматривал рапорта о краже ста крепостей её боевым товарищем.
— Контр-адмирал Васильков, ваше величество. Он увёл форты второй линии обороны. — Слова наконец построились в колонну. — Буксиры утаскивают их за планету прямо сейчас. В тыл. И возвращать их этот… Александр Иванович, судя по всему, не собирается.
— Сколько? — переспросил мальчик.
Зимина отметила очерёдность: вопрос «зачем» у этого ребёнка шёл вторым. Начинал он со счёта.
— Сотню, ваше величество. Половину резерва.
Государь молчал, но лицо его работало: брови сошлись, губы сжались. Мальчик обдумывал услышанное с той сосредоточенностью, с какой взрослые обдумывают только собственные ошибки.
— Есть ещё одно, ваше величество. — Вот здесь пришлось сделать усилие, и Зимина с досадой почувствовала, что смущается, как лейтенант на первом докладе. — Контр-адмирал ссылался на вас. Он заявил коменданту резерва, а после и мне, что это вы ему разрешили.
Она приготовилась к чему угодно, кроме того, что увидела. Государь отвёл глаза. На полсекунды, не дольше, но для человека, привыкшего выдерживать взгляды целых штабов, эти полсекунды стоили признания.
— Я действительно дал Александру Ивановичу согласие, — ровно сказал он. — На заградительные меры с тыльной стороны планеты. Он подошёл ко мне после совещания и попросил разрешения прикрыть направления, которые считает опасными. Я разрешил. — Пауза вышла взрослой, выдержанной. — Число фортов при этом не обговаривалось.
Мальчик докладывал — ровно, по существу, как равный равному, без единой извиняющейся ноты. Зимина поймала себя на том, что слышит собственные штабные интонации, и не решила, льстит ей это или пугает.
Внутри у Настасьи Николаевны случились одновременно два чувства, и оба недостойные. Первое — облегчение: Василькова не солгал. Не солгал, прикрываясь именем государя, соответственно расстреливать его не придётся. Второе касалось её самой: она вдруг увидела со стороны, как выглядела бы сейчас, окажись ссылка на государя выдумкой, — мстительной женщиной, прибежавшей топить обидчика. Васильков не солгал. Он поступил хуже: сказал правду и растянул её на сто фортов.
— Заградительные меры, ваше величество, — это десяток крепостей, — проговорила она, следя за собственным тоном, как канатоходец за тросом. — Ну, два десятка. Сто единиц — это уже не мера. Это половина нашей второй линии.
— Арифметику я понял, Настасья Николаевна. — В голосе мальчика прорезалось что-то металлическое, отцовское, и Зимина в который раз подумала, что династическая наследственность — вещь безжалостная. — Идёмте. Я как раз собирался в рубку.
Алексы снялись с поста без единого слова, одним согласованным движением, и заняли места впереди и позади — короткая прогулка обернулась маленькой процессией. Настасья Николаевна оказалась внутри конвоя, между государем и машиной, которая три минуты назад читала ей глаза, и запретила себе оборачиваться. Получалось не вполне: затылком она чувствовала мягкие, слишком мягкие для такой массы шаги.
Весь обратный путь до командного отсека она использовала по прямому назначению.
— Ваше величество, я хочу, чтобы вы понимали: дело не в самолюбии. — Начало вышло казённым, и она сменила регистр. — У меня всё подсчитано. По каждой крепости: мощность артиллерии, ёмкость накопителей, стойкость энергополей, сектора перекрытия. План строился от этих цифр. Вторая линия без половины крепостей держит сосредоточенный удар впятеро хуже — это не оценка на глаз, это расчёт. Если Суровцев продавит первую линию, гасить его порыв будет нечем. Отсутствие сотни крепостей может плачевно сказаться на всём плане обороны, и слово «плачевно» я выбрала как самое мягкое из подходящих.
Государь шёл, глядя перед собой, и хмурился всё отчётливее. Зимина видела это краем глаза и, чувствуя за нахмуренными бровями поддержку, добавила масла в огонь — ровно столько, сколько позволяла совесть:
— Заметьте, я не утверждаю, что Александр Иванович не прав в своих опасениях. Возможно, там, за планетой, действительно есть что прикрывать. Но сто фортов — это уже не опасение. Это второй план обороны, параллельный утверждённому, и командующая эскадрой узнаёт о нём от коменданта резерва.
— Если я прикажу вернуть крепости — успеете поставить их на позиции до огневого контакта? — спросил он, не поворачивая головы.
— Если буксиры развернутся в ближайшие минуты — успею, — ответила Зимина, и внутри у неё впервые за этот час потеплело: вопрос был правильный, командирский. — Позже — уже нет. Комендант резерва предупреждён и ждёт одного: кого слушать.
— Я поговорю с Александром Ивановичем, — кивнул император.
Четыре слова были произнесены тем тоном, каким, надо полагать, его отец объявлял об отставках. Настасья Николаевна благоразумно сочла программу выступления исчерпанной и остаток пути промолчала — с чувством стрелка, положившего залп точно в расчётную точку.
Мостик встретил их деловитым гулом: доклады первой линии, бормотание связных каналов, ровный рабочий шум, по которому Зимина безошибочно отличала готовую эскадру от неготовой. Вахтенный офицер вскинулся было объявить государя во весь голос — император остановил его коротким жестом, которым, судя по точности, пользовался не впервые. Алексы разошлись к переборкам и застыли, мгновенно сделавшись частью интерьера; Зимина поймала себя на том, что ей спокойнее видеть их у стены, чем за спиной.
На главном экране её оборона жила своей жизнью: первая линия домыкала последние сектора, второй эшелон честно уплотнял центр, затягивая дыры, а красное скопление у края проекции уже развернулось в боевой порядок и убавило дистанцию. Таймер в нижнем углу сменил цифру: тридцать шесть минут.
Император прошёл через мостик и опустился в кресло — спокойно, без спешки, как человек, знающий, что торопиться сейчас нельзя именно ему. Ладони легли на подлокотники, спина выпрямилась, подбородок поднялся. Восемь лет, парадный китель и осанка, которой не постыдился бы иной адмирал; на месте противника, подумала Зимина, она бы уже начинала нервничать.
Контр-адмирал встала справа от кресла и посмотрела туда же, куда смотрел он, — на кромку геоида, за которой прятались её украденные крепости вместе с их похитителем. Мысль о том, что сейчас этому похитителю достанется от восьмилетнего мальчишки, была мелкой, недостойной и грела замечательно.
Он обвёл глазами мостик, нашёл пост связи и сказал звонко, на весь отсек:
— Свяжите меня с флагманским крейсером Александра Ивановича Василькова.

----------

Глава 7

Глава 7
— Государь император на канале, — доложила лейтенант Завадовская. — Лично. Запрашивает контр-адмирала Василькова.
Слово «лично» она произнесла с той бережной интонацией, с какой докладывают о неразорвавшемся снаряде в жилом отсеке. Вахта мгновенно сделалась очень занятой: штурман обнаружил на своём пульте нечто захватывающее, оператор вооружения тоже, и даже Айк Пападакис взглянул на меня с сочувствием человека, повидавшего немало разговоров в эфире.
Я ждал этого вызова с той секунды, когда Настасья Николаевна оборвала связь на середине моего вдоха. Вопрос состоял лишь в том, кто окажется на экране — она с обещанной расстрельной командой или судья рангом повыше.
— Аякс, — сказал я, поднимаясь из кресла. — Хочешь что-нибудь сказать мне перед разговором?
— Хочу. — Грек страдальчески сморщился. — Александр Иванович, если вас разжалуют, с меня первого спросят, почему не воспрепятствовал.
— Запиши в вахтенный журнал, что препятствовал. Я подтвержу.
— Правда подтвердите?
— Нет.
— Так я и знал, — вздохнул Айк и на всякий случай отъехал вместе с креслом за пределы обзора камеры. Опыт у него теперь имелся.
— Выводите на экран, Анфиса Сергеевна. Его величество не любит ждать, а я сегодня и без того злоупотребил его терпением.
Главный экран ожил.
Государь сидел в командирском кресле своего флагмана — прямой, застёгнутый, официальный, и рубка за его спиной уходила в глубину кадра ровными рядами постов. Справа от кресла стояла контр-адмирал Зимина. Лицо у неё было спокойное и вежливое, а я достаточно изучил это лицо, чтобы знать: спокойствие и вежливость — два сигнальных флага, которые она поднимает перед стрельбой на поражение.
— Александр Иванович, — произнёс государь без предисловий. — Расскажите мне про форты. Я вас внимательно слушаю.
У меня имелось три варианта. Покаяться — скучно и, главное, преждевременно. Идти в атаку — самоубийственно: с атакующим адмиралом разговор короткий, а с атакующим адмиралом, который к тому же неправ по форме, ещё короче. Оставался третий путь, проверенный поколениями военных людей: искреннее, честное, глубокое непонимание того, из-за чего весь шум.
— Докладываю, ваше величество. Во исполнение полученного от вас разрешения на заградительные меры с тыльной стороны планеты мною приняты заградительные меры. С тыльной стороны планеты.
— Основательные вышли меры, — принял мою игру государь, игриво улыбнувшись.
— Не смею спорить с вашим величеством.
Зимина беззвучно произнесла что-то одними губами. Читаю по губам я неважно, но тут справился без словаря.
Государь чуть подался вперёд, и мне перестало нравиться происходящее — не потому, что он сердился, а потому, что он не сердился совсем.
— Александр Иванович. Когда вы подошли ко мне в коридоре после совещания, вы просили разрешения прикрыть опасные направления. Я представил себе дозор: десяток крепостей, ну два. Вы, полагаю, уже тогда представляли себе половину резерва. И вы знали, что я представляю себе десяток. — Он помолчал. — Поправьте меня, если я ошибаюсь.
Поправлять было нечего. Мальчик разобрал мою нехитрую комбинацию с точностью хронометра, вслух и при свидетелях, причём проделал это без единой ноты обиды — так шахматист называет чужой ход, прежде чем ответить своим.
Врать ему было бесполезно. Есть категория людей, которых обманывать не то чтобы стыдно, а попросту непродуктивно: они видят механику фокуса раньше, чем ты успел достать платок из рукава. Я подозревал за государем это качество давно. Теперь подозрение перешло в разряд установленных фактов.
— Виноват, ваше величество, — сказал я. — Недопонял.
— Не думаю, — ровно ответил государь. — Но пусть будет «недопонял».
Зимина шагнула ближе к креслу.
— Ваше величество, позвольте. — Голос у неё был деловой, без единой трещины. — Расчёты вам известны. Я настаиваю: форты возвращаются на позиции. Все до единого. Немедленно, пока буксиры не растащили резерв окончательно.
— Не получится, Настасья Николаевна.
— Получится, Александр Иванович. Вы удивитесь, как быстро получается, когда исполняют приказ, а не изобретают собственный.
— Дело не в исполнительности. — Я вывел на свой экран тактическую проекцию, зеркальную той, что висела перед ними. — Дело в физике и кинематике. Буксир с тремя крепостями на магнитных тросах разворачивается медленнее, чем ссорятся адмиралы. Головной караван уже за геоидом. Чтобы вернуть его, нужно погасить ход, развернуть сцепки, снова разогнаться, привести крепости назад и расставить по секторам. Это манёвр не на минуты, и я приглашаю любого штурмана эскадры проверить данную арифметику. — Я выдержал паузу. — Кто не верит мне, пусть поверит вице-адмиралу Суровцеву. Он подойдёт раньше.
— Вот именно поэтому… — начала было Зимина.
— Вот именно поэтому трогать головной караван бессмысленно, — закончил я за неё, чего делать, конечно, не следовало. — Он не успеет ни туда, ни обратно. Он успеет только встретить бой на половине дороги — в разобранном виде, без позиций и без общего поля. Подарок атакующей строне, а не резерв.
— Красиво излагаете, Александр Иванович, — хмыкнула Настасья Зимина. — Особенно ту часть, где вашу самодеятельность уже нельзя исправить и потому её следует узаконить.
— Спасибо, Настасья Николаевна. Над формулировками я работал дольше, чем над манёвром.
На флагманском мостике стало тихо. Государь перевёл взгляд куда-то ниже камеры — туда, где у него, судя по отблескам на лице, светилась карта. Смотрел он долго, секунд десять, и никто не решался ему помочь. Зимина стояла неподвижно. Я тоже молчал: когда судья изучает материалы дела, адвокату полезнее всего не существовать.
— Вижу, — произнёс он наконец. — Головной караван действительно уже за планетой. Пятьдесят фортов, строятся в линию. Строятся аккуратно. — Он поднял глаза. — Похвалите от моего имени коменданта, Александр Иванович.
— Передам, ваше величество. Он будет счастлив и не поверит.
— Второй караван на полпути. — Государь помолчал ровно столько, чтобы все поняли: сейчас будет решение, и обсуждению оно не подлежит. — Моё решение. Второй караван разворачивается и возвращается на прежние координаты. Настасья Николаевна, дыры во второй линии закрыть, распоряжение буксирам отдать немедленно.
— Есть, ваше величество. — В голосе Зиминой послышалось удовлетворение пополам с недосказанностью: половина — это всё-таки не «все до единого».
— Головной караван остаётся на месте. — Государь повернул голову ко мне раньше, чем удовлетворение успело смениться протестом. — Форты за планетой, на вас, Александр Иванович.
— Благодарю, ваше вели…
— Я не закончил. — Мальчик положил ладони на подлокотники. — Раз уж наши тылы волнуют вас сильнее всего на свете, вы их и возглавите. Назначаю вас тыловым адмиралом. Должность вводится с этой минуты. Обязанности простые: охранять то, что у нас сзади.
Тишина продержалась полторы секунды. За эти полторы секунды я успел мысленно примерить новое звание, найти его нелепым, обидным и, что хуже всего — точным.
Потом Настасья Николаевна засмеялась. Не усмехнулась, не спрятала улыбку в уголок рта, как делала обычно, засмеялась в голос, от души, чуть запрокинув голову, и смех у неё оказался неожиданно лёгкий, молодой, ничуть не строевой. Где-то за краем кадра сдавленно закашлялся вахтенный, маскируя ровно то же самое. Смеялись не над решением — над словосочетанием. «Тыловой адмирал». В этих двух словах умещается вся космофлотская шкала презрения: тыл на войне уважают примерно так, как в оркестре уважают треугольник: без него нельзя, но желающих на эту партию не сыщешь.
— Прошу простить, ваше величество. — Зимина приняла строевой вид с похвальной быстротой; в глазах ещё дотлевало. — По головному каравану возражений больше не имею.
Ещё бы она имела. Одно дело — уступить сопернику половину спорных крепостей. Совсем другое — пожертвовать их заведующему задворками, только что произведённому в это достоинство при всей эскадре. Первое — поражение, второе — щедрость. Разницу между ними Настасья Николаевна чувствовала так же тонко, как и наш государь, который эту разницу за полсекунды и сконструировал.
Я посмотрел на мальчика в командирском кресле, мальчик смотрел на меня, и параллельно официальной части между нами шёл второй разговор, беззвучный. Никакой должности «тыловой адмирал», разумеется, не существует: в перечне флотских званий и назначений между «контр» и «вице» ничего тылового не значится. Он выдумал её на ходу и вручил мне с лицом, не выражавшим ровным счётом ничего. И выстрел этот клал двух зайцев сразу. Заяц первый, очень привлекательный на вид, только что отсмеялся справа от его кресла и больше не требовал вернуть форты. Заяц второй сидел на мостике собственного крейсера в тылу, вдали от места будущего сражения, и при всём желании не мог больше спорить с командующей эскадрой за старшинство. Мы грызлись с Настасьей Николаевной весь сегодняшний день, при штабе и при государе, — и Иван сделал из этого вывод, недоступный большинству взрослых военачальников: развёл драчунов по разным углам, каждому оставил по куску и назвал это назначением. Соломон, помнится, предлагал разрубить ребёнка. Наш ребёнок поступил гуманнее — разрубил караван.
Расчёт строился на том, что у меня хватит юмора проглотить должность и понимания — оценить цену. Расчёт был верный. Обиделся ли я? Обиделся. Немного. Настолько, насколько может обидеться человек, которого при всей эскадре определили сторожем чёрного хода, причём определил ребёнок, годящийся ему в сыновья. Обида была мелкая, вроде камешка в ботинке: идти можно, вспоминается на каждом шагу.
— Вопросы, господа адмиралы? — спросил государь.
— Никак нет, ваше величество, — ответили мы с разницей в полтакта, как плохо сыгранный дуэт.
— Тогда за работу. Скоро начнётся.
Канал погас.
Секунды три на мостике «2525» стояла уважительная тишина, потом из-за края обзора выехал Аякс вместе с креслом.
— Поздравляю с назначением, господин тыловой адмирал, — произнёс он с чувством. — Разрешите узнать: штабу тылового адмирала положен старший помощник? Я бы подал рапорт о переводе.
— Штабу тылового адмирала положен трибунал, Аякс. За шуточки и неуместные вопросы.
— Понял. Снимаю кандидатуру.
У поста связи лейтенант Завадовская улыбалась в пульт — тщательно, по-служебному, одними глазами. Вахта ожила, задвигалась, вернулась к делам, и по этой перемене я понял, что люди последние минуты сидели не дыша: ждали, что командира разжалуют прямо при них. Вместо разжалования командир получил повышение, не предусмотренное ни одним уставом. Жить можно.
Я развернул карту на весь главный экран.
За кромкой планеты, над её тёмной, не тронутой рассветом стороной, строилась моя линия. Крепости расходились по расчётным точкам; буксиры, закончив работу, отваливали в сторону. С такого расстояния крепости выглядели безобидно, как канцелярские кнопки, рассыпанные по чёрному сукну; вблизи каждая из них была способна прибить к этому сукну любой вымпел Суровцева. Я очень надеялся, что проверять это не придётся. Надеяться и рассчитывать — разные ремёсла; рассчитывал я на другое.
Тыловой адмирал — так тыловой адмирал. Название выветрится, обида рассосётся, Настасья Николаевна отсмеётся и вернётся к своим расчётам. А государь сегодня впервые на моей памяти пошутил вслух — и шутка сработала лучше любого приказа.
Пятьдесят фортов остались за мной.

----------

Глава 8

Глава 8
— Сураж-4 и прилегающий сектор на тактическую карту, — приказал я, возвращаясь в кресло. — Полную картину, со всеми отметками. И вычистите с неё всё, что не движется: любоваться будем после боя.
Сфера развернулась во весь масштаб. Сураж-4 занял её середину — аккуратный, безмятежный, похожий на глобус из кабинета географии, которому никто не объяснил, что вокруг него собираются воевать. По тёмную сторону планеты зажглись метки моей полусотни, по светлую — метки эскадры Зиминой, готовившейся к официальной части приёма. А с внешнего края сектора к планете по-прежнему тянулись три серых рукава.
На тактической карте «туман войны» выглядит оскорбительно скромно: ни сигнатур, ни отметок целей, ни единой цифры — просто размытая полоса, о которой сканеры вежливо докладывают: «здесь мы ничего не знаем». Военный человек не любит мест, о которых ничего не знает. Военный человек, у которого такое место ползёт прямо к охраняемой планете, не любит их вдвойне.
— Анфиса Сергеевна, — позвал я. — Взгляните на эти три колбасы. Что скажете?
Лейтенант Завадовская подошла к креслу и с полминуты равнодушно изучала сферу.
— Скажу, что вот эти две мне не нравятся, — сообщила он наконец. — Идут в лоб, как по расписанию. А третья гуляет, будто в отпуске.
— Вот именно это мне в ней и нравится.
Два ближних рукава действительно шли к Суражу-4 быстро — и шли действительно с расписанием, подогнанным к подходу Суровцева с парадной стороны планеты. Вражеская эскадра приближалась оттуда, туман подползал отсюда, и сходились они у Суража-4 практически одновременно, с точностью, которая сделала бы честь вокзальному табло. В природе такие совпадения не водятся. В природе вообще мало что происходит одновременно, если этого никто не организовывал.
— Анфиса Сергеевна, дайте на сферу график хода обоих ближних рукавов. Скорость по времени, за последние часы.
График лёг поверх карты двумя ломаными, и обе выглядели близнецами: разгон — сброс, разгон — сброс. Рукава дышали. Автономные зонды РЭБ так не ходят: автоматика, получившая маршрут, держит ровную крейсерскую скорость от старта до финиша — ей некуда торопиться и не перед кем осторожничать. А эти двое регулярно врубали форсаж, выжимали из движков всё, что те могли отдать, потом словно спохватывались и гасили ход до первой крейсерской. Так механизм не движется. Так движется человек, который опаздывает и не хочет, чтобы это заметили: бежит тёмными переулками и переходит на степенный шаг под фонарями.
Значит, внутри серых рукавов кто-то сидел. Кто-то живой, с нервами и командирскими полномочиями; кто-то, кто давил на газ на пустых участках и сбавлял, подходя к зонам, где наши сканеры цеплялись за края завесы. Зонды шли не сами по себе — их несли вокруг себя, как ширму, и время от времени рука, державшая ширму, вздрагивала.
Третий рукав на этом фоне был образцом пролетарской дисциплины: полз медленно, ровно, без единого рывка и, хотя расстояние до планеты формально сокращал, делал это с ленцой, а курс его уводил далеко в сторону от Суража-4. Он напоминал гостя, который громко объявляет, что направляется к столу, а сам потихоньку дрейфует в сторону гардероба. Такого гостя можно не караулить. Такого гостя достаточно не выпускать из виду.
— Анфиса Сергеевна, третий рукав — на автоматическое сопровождение. Любое изменение курса или хода — доклад немедленно, в любое время.
— Есть на сопровождение, — отозвалась Завадовская тоном человека, который уже минуты три держал палец над нужной клавишей.
— Что ж, друзья, ставлю адмиральский паёк: в двух ближних рукавах — вражеские корабли.
— Не приму, — отказался Пападакис. — Ставить против вас глупо, а за вас здесь и без меня вся вахта.
Убедиться в собственной правоте — удовольствие, которое на войне выдают маленькими порциями и с обязательной нагрузкой: раз ты прав — изволь теперь что-то делать. Два опасных маршрута означали два узла перехвата, и именно под них я с самого начала просил две полусотни. Полусотня у меня осталась одна. Арифметика подсказывала решение, которое не понравилось бы ни одному преподавателю тактики: делить и без того скромный заслон пополам. Но преподаватели тактики редко оказываются в положении, когда рукавов два, полусотня одна, а времени — вообще нисколько.
— Аякс, — сказал я. — Общий канал со старшим каравана и капитанами всех буксирных сцепок.
— Есть общий канал. — Айк взялся за пульт, но не удержался: — Осмелюсь доложить: в вахтенном журнале я уже прибрался. Там, где значилось «не воспрепятствовал», теперь значится «оказал всемерное содействие».
— Задним числом?
— Задним числом, зато от души.
Я решил считать это боевым слаживанием.
— И вот ещё что, капитан. Пока связи с флагманом нет, все распоряжения по полусотне идут от моего имени и под мою ответственность. Запишите это в журнал сразу, а не задним числом.
— Уже пишу, — с достоинством отозвался Пападакис. — Настоящим числом.
Через пару минут над пультом связи повисла гроздь окошек: старший каравана и капитаны сцепок — лица усталые, воротники расстёгнутые, за спинами тесные рубки, в которых пахнет, судя по всему, горячим металлом и остывшим кофе. Буксировщики — особая каста: возят самое тяжёлое, и удивить их нельзя ничем, кроме внеочередного отпуска.
— Говорит контр-адмирал Васильков. Слушайте боевое распоряжение. Форты делим на две равные группы, по двадцать пять крепостей. Первая группа — узел перехвата один, поперёк ближнего рукава. Вторая — узел два, поперёк дальнего. Координаты в ваших вычислителях, маршруты рассчитаны заранее. Постановка фронтом, стандартные интервалы, общее поле сомкнуть. Задача — встреча непрошеных гостей, если таковые обнаружатся. Вопросы?
— Разрешите один, господин контр-адмирал, — отозвался старший каравана голосом человека, которого подняли с четвёртой за сутки вахты. — После постановки отходить нам куда?
— Никуда. Это второй пункт распоряжения. Буксирам остаться при крепостях, внутри общего защитного поля. Сцепки не разбирать дальше рабочего положения. Если рукава сменят маршрут, вы перецепите и перетащите крепости на новые точки быстрее, чем я успею об этом приказать.
На маленьких экранах произошло движение — капитаны переглядывались, каждый в своей рубке, отчего казалось, что они переглядываются сквозь пустоту. Обычно буксиры отгоняют в тыл первым же пунктом любого боевого приказа — подальше, чтобы не путались под орудиями. Оставить их под полем означало признать их частью боевого порядка. Извозчики оставались при каретах — и, полагаю, впервые за эту войну почувствовали себя не обозом, а ценным имуществом.
— Есть остаться при крепостях, — сказал старший каравана, и сонности в его голосе заметно поубавилось.
— И последнее. Передайте коменданту линии: государь император лично велел похвалить его за построение. Дословно — «строятся аккуратно».
Пауза на канале вышла длинная.
— Передал, — доложил наконец старший каравана. — Спрашивает, что ему за это будет.
— Ничего не будет. Это просто похвала.
— Так и передам, господин контр-адмирал. Но он не поверит.
— Я и не рассчитывал.
Канал распался на темнеющие окошки, и полусотня фортов пришла в движение.
Наблюдать за манёвром тяжёлых крепостей — занятие для людей с крепкими нервами и свободным вечером. Буксиры разворачивали сцепки с той основательностью, с какой грузчики выносят рояль: тройки фортов покачивались на магнитных тросах, двигатели выдавали тягу аккуратными порциями, и вся картина излучала такое спокойствие, словно вся эта процессия направлялась на плановую передислокацию куда-нибудь в глубокий тыл. Первая стая уходила к ближнему узлу, вторая — к дальнему. Расстояние между ними росло, и вместе с ним росло неприятное ощущение, что я делю надвое ладонь, которой собираюсь ловить тех, кто должен вот-вот показаться.
Я отогнал это ощущение единственным доступным военному человеку способом — работой.
— Анфиса Сергеевна, узлы перехвата на карту. Крупно.
Карта прыгнула масштабом. Две расчётные точки висели точно на осевых линиях рукавов — там, где серые полосы, продолжи они движение, упрутся в заслон всей своей невидимой начинкой. Я вёл пальцем по дугам маршрутов, проверяя каждую: ширина фронта постановки перекрывала рукав с запасом по краям, дистанция позволяла крепостям работать всем бортом, а планета оставалась за спиной заслона — как и положено тому, ради чего заслоны вообще выставляют.
— Капитан Пападакис, найдите изъян, — предложил я. — Официально разрешаю.
Айк, стоявший за креслом с заложенными за спину руками, наклонился к сфере.
— Изъян один, — сказал он после паузы. — Если в рукавах пусто, вы будете глупо выглядеть.
— Переживу. Глупо выглядеть — самая дешёвая из военных потерь.
— А если там не пусто, но много?
— Тогда глупо выглядеть будет кто-то другой.
Пападакис хмыкнул и выпрямился. Его маленькие глазки, я заметил, смотрели на рукава с тем интересом, с каким охотник смотрит на дичь.
В рубке тем временем установилась особенная тишина — рабочая, из тех, что не требует команды «разговоры прекратить». Операторы переговаривались вполголоса, дежурный офицер докладывал курсовые поправки почти шёпотом, и даже вентиляция, казалось, старалась гнать воздух без лишнего шума. Экипаж понял всё без объяснений: если командир двигает крепости поперёк невидимых дорог, значит, по этим дорогам кто-то едет.
Пока сцепки ползли к точкам, я ещё раз, уже без свидетелей, прогнал в голове цепочку рассуждений. Решение принималось в одиночку, без связи и без одобрения сверху, а такие решения полезно проверять на прочность самому — до того, как их проверит противник. Форсаж и сброс. Ломаные-близнецы. Подход, подогнанный под чужое расписание. Ленивый третий, уползающий к гардеробу. Цепочка держалась. Я мысленно извинился перед преподавателями тактики за поделённый надвое заслон — и признал, что на их лекциях про такую ситуацию действительно ничего не говорили.
— Первая группа на точке, — доложила Завадовская. — Начали постановку.
На сфере, поперёк ближнего рукава, метки крепостей стали ложиться одна за другой — ровно и плотно, как патроны в обойму. Когда легла двадцать пятая, вокруг группы проступил бледный контур сомкнутого защитного поля, и внутри контура тесной гроздью прижались метки буксиров. Извозчики остались при каретах.
— Вторая группа на точке, — сказала Завадовская спустя ещё четверть часа. — Постановка завершена. Поле сомкнуто, буксиры внутри. Обе группы докладывают готовность.
— Рукава?
— Курс прежний, господин контр-адмирал. Оба идут точно на заслоны. Пульсация скорости сохраняется. — Она помедлила и добавила: — Третий продолжает удаляться в сторону от планеты. Медленно и с достоинством.
— Пусть удаляется. Ему за это даже спасибо скажем — потом.
Я откинулся в кресле и позволил себе выдох. Один, глубокий, совершенно не по уставу.
— Рано выдыхаете, — заметил Айк, не поворачиваясь от сферы.
— Знаю. Это аванс.
Картина на тактической сфере сложилась наконец в то, что я хотел видеть с самого начала: планета посередине; наша главная эскадра с парадной стороны, где ей вот-вот предстояло встречать гостей официальных; а с чёрного хода, поперёк двух серых дорог, встали два заслона по двадцать пять крепостей каждый, с извозчиками при каретах и сомкнутыми куполами полей, так что между заслонами и рукавами не оставалось уже ничего, кроме пустоты и времени, которое таяло с каждой отметкой хронометра.
Расчёт был простой. Если скорость тумана не врала — а до сих пор она врала только о причинах, но не о цифрах, — головной рукав встречался с первой группой примерно через минут десять.
Пусть стучат.

----------

Глава 9

Глава 9
На мостике линкора «Елизавета Первая» война выглядела нарядно. Огромный боевой экран занимал всю переднюю переборку, освещение было притушено до парадного полумрака, и офицеры двигались и докладывали с той особой выправкой, которая появляется у людей, знающих, что на них смотрит император. Император действительно смотрел — из кресла справа от командующей, и смотрел, надо признать, на всех сразу.
Контр-адмирал Зимина стояла перед экраном, сцепив руки за спиной.
Противник того стоил. Сто четыре вымпела вице-адмирала Суровцева висели в двухстах сорока тысячах от первой «линии» — походный ордер, ровные кильватерные колонны, строгие интервалы. Главный калибр крепостей, как и кораблей, доставал на двести тысяч, и обе стороны знали эту цифру наизусть, поэтому лишние сорок тысяч читались легко, как заголовок: мы пришли, мы никуда не торопимся, любуйтесь. Суровцев остановил флот с точностью ювелира — на границе, за которой вежливость заканчивается и начинается баллистика.
— Дистанция двести сорок, стабильно, — доложил старший артиллерийский офицер линкора, обладатель голоса диктора и лица человека, которому этот голос давно надоел. — Не приближаются.
— Вижу, — сказала Зимина. — Стоят и позируют. Запишите в журнал: противник прибыл и произвёл на нас впечатление. Пусть у историков будет всё необходимое.
Арифметика её спокойствия пересчитывалась в уме за секунду и от каждого пересчёта делалась только приятнее. На каждый вымпел противника первая «линия» отвечала четырьмя крепостями — четыре к одному, соотношение, при котором в академии меняют условие задачи, потому что решать такую скучно. За спиной первой «линии» стояла вторая, сто пятьдесят единиц. Полторы сотни, а не две, поскольку полусотню выпросил себе капризный тыловой адмирал, — но и полутора сотен крепостей хватало с избытком, чтобы никакой ловкач не проскочил первой «линии» за спину и не устроил там себе праздник.
Император войну переносил серьёзнее всех присутствующих. Восьмилетний государь держался на мостике с достоинством человека, которому объяснили, что при подданных бояться нельзя, и который принял это к исполнению буквально: за это время он ни разу не спросил, когда всё начнётся, не попросил ничего, кроме воды, и не отвлёкся от тактической карты. На коленях у него лежал планшет с её уменьшенным дублем, и государь время от времени сверял большую карту с маленькой — так, словно проверял, не сговорились ли они между собой что-нибудь от него скрыть.
— Госпожа контр-адмирал, — спросил он, не отрываясь от планшета, — почему они остановились?
— Потому что идти им некуда, государь. Впереди у них двести тысяч очень неуютного пространства.
Император кивнул с видом человека, занёсшего ответ в память до выяснения обстоятельств.
Следующие полчаса прошли в занятии, которое уставы называют наблюдением за противником, а личный состав — ожиданием. Коменданты первой «линии» докладывали готовность каждые десять минут, и доклады совпадали слово в слово, что в военном деле считается высшей формой поэзии. Вторая «линия» подтверждала позиции ровно тем же тоном. Единственным, кто не отчитывался, был тыл.
— Связи с группой контр-адмирала Василькова по-прежнему нет, — доложил вахтенный офицер. — Рукава экранируют. Последняя квитанция — до входа в туманность.
— Не удивлена, — сказала Зимина. — Человек выпросил у меня пятьдесят крепостей и место, где его никто не найдёт. Мечта любого мужчины его возраста. Продолжайте вызывать по расписанию.
Про себя она отметила беспокойство размером с горошину и решила, что горошине придётся подождать. Перед носом у неё стояли сто четыре вымпела, а горошины принимаются к рассмотрению по остаточному принципу.
Уверенность, не находящая выхода, бродит в военном человеке, как молодое вино в закупоренной бочке. Простояв перед экраном ещё четверть часа, Зимина честно призналась себе, что ей хочется поговорить. Не с флагманами, не со штабом и не с комендантами линий. С противником.
Причина у этого желания имелась, и имя ей было — «Новая Москва».
Несколько дней назад, в том секторе, они с Суровцевым разыграли почти сегодняшнюю позицию. Тогда у неё была линия всего в пятьдесят крепостей, у него — тридцать пять вымпелов, включая «золотые» гвардейские крейсера — красивые до неприличия машины, на которых ходят люди, считающие невозможное вопросом расписания. По всем учебникам атака на линию была самоубийством. Суровцев атаковал. «Золотые» прошли открытое пространство под огнём, дожили на последних процентах мощности энергополей — но дожили и зашли крепостям за спину, туда, где у линии не было ни огня, ни манёвра, ни гордости. А потом, пока государь император и первый министр Граус вели переговоры и орудия вежливо молчали, этот человек попросту увёл её крепости с собой. Вывел из сектора, как воришка выводит лошадь с чужой конюшни: неторопливо, ласково и не оглядываясь.
Зимина не любила вспоминать про «Новую Москву». Поэтому вспоминала её ежедневно.
Из того сражения она вывезла два приобретения. Первым был рапорт о потере пятидесяти крепостей — документ, при перечитывании которого у неё до сих пор напрягалась челюсть. Вторым — знание, которое стоило дороже рапорта: Валериан Николаевич не делает эффектных жестов. Всё, что выглядит у него эффектным, при разборе оказывается расчётом — выполненным заранее, вычищенным до блеска и предъявленным публике в последнюю секунду, чтобы публика ахнула и не успела заметить, сколько за этим стояло черновиков.
Сегодня всё стояло иначе. Сегодня любой ловкости противника предлагалось разбиться об арифметику, а арифметика — единственный противник, которого нельзя обаять. Реванш был накрыт, как стол к приходу гостей, и хозяйке простительно хотелось убедиться, что главный гость оценил сервировку. Пару ласковых Настасья Николаевна заготовила ещё с утра. К ним прилагались запасные из жаргона.
— Связь, — кивнула она, не оборачиваясь. — Персональный запрос на «Новороссийск». Вице-адмиралу Суровцеву от командующей объединённой эскадрой. Канал открытый, шифрование не тратить.
— Есть запрос на «Новороссийск», — отозвалась офицер связи и после паузы уточнила: — Открытым текстом, госпожа контр-адмирал?
— Открытым. Пусть слушают все его сто четыре вымпела. Считайте это заботой о личном составе противника: ему полезно знать, кто им командует.
Император поднял голову от планшета.
— Вы предложите ему сдаться?
— Нет, государь. Я пожелаю ему удачи.
— Это военная хитрость?
— Это вежливость, государь. Самая обидная из её разновидностей.
Запрос ушёл в эфир. Зимина ждала, глядя на далёкую россыпь чужих отметок, и мысленно репетировала первую фразу — что-нибудь про то, не заблудился ли Валериан Николаевич по дороге и не подсказать ли ему обратную. Фраза была не Бог весть что, но на разогрев годилась: основной репертуар шёл следом.
Мостик тем временем сделал вид, что ничего особенного не происходит, и сделал это плохо. Разговоры на постах стихли до служебного минимума. Старший артиллерийский офицер принялся перепроверять таблицы, которые проверял час назад. Двое офицеров навигационной группы обнаружили у себя неотложные дела у пультов, расположенных ближе всего к посту связи. Открытый канал на флагман противника — развлечение, которое на войне случается реже, чем награды, и экипаж «Елизаветы Первой» не собирался пропустить ни слога.
— Запрос принят бортом «Новороссийска», — доложила офицер связи. — Подтверждение приёма есть. Ответа нет.
— Повторите.
— Повторяю запрос… — Пауза вышла длиннее уставной. — Подтверждение есть. Ответа нет.
Это было хуже, чем «канал не отвечает». «Канал не отвечает» означает помехи, поломку антенны, вахтенного разгильдяя — что угодно, на что можно свалить. «Подтверждение есть, ответа нет» означает ровно одно: тебя услышали и с тобой не хотят разговаривать.
— Третий раз, госпожа контр-адмирал? — осторожно спросила офицер связи.
— Не надо третий, — отмахнулась Зимина. — Мы не к соседям в дверь стучимся.
— Запись обоих запросов сохранить? — спросила офицер связи и, аккуратно выбирая слова, добавила: — Для журнала.
— Сохраните. История любит документы. Особенно те, которые кого-нибудь ставят в неловкое положение. А этот — ещё посмотрим, кого поставит.
Она отошла от экрана и села в командирское кресло, поймав себя на чувстве, которое сперва не узнала, а узнав — не одобрила. Она расстроилась. По-настоящему, по-человечески — как расстраивается артист, которому отменили выступление: речь заготовлена, зал собран, аппаратура работает, а единственный зритель, ради которого всё затевалось, не пришёл.
— Не отвечает, — сообщила она императору, хотя император слышал всё сам. — Что ж. Запишем и это.
— Почему он молчит? — спросил Иван.
— Испугался, полагаю. — Зимина позволила себе улыбку. — И это, государь, лучший комплимент нашей позиции из всех возможных. Вице-адмирал Суровцев не дурак: дураку гвардию не доверяют. Он смотрит на наш строй и видит то же, что видим мы: четыре крепости на каждый его вымпел, плюс — вторую «линию» за спиной первой и ни одной щели, куда можно было бы просунуть его любимую наглость. В прошлый раз ему хватило количества вымпелов, потому что счёт был за него. Сегодня счёт в нашу пользу, а со счётом он спорить не станет. Разговаривать со мной перед боем, который он проиграет, ему неинтересно. Разговаривать со мной вместо боя — унизительно. Вот он и молчит.
— А если противник не станет атаковать? — спросил император. — Просто будет стоять?
— Значит, будет стоять и стареть, государь. Мы на своей позиции, снабжение за нами, планета за нами. Время работает на того, кто обороняется в порядке и сытости.
Император выслушал её не перебивая. Он слушал взрослых с пугающей добросовестностью — не кивая раньше времени и не делая вид, что понял, если не понял. Потом опустил глаза на планшет, и между его бровями появилась складка, которой у восьмилетних быть не положено.
— Говорите, он испугался, — сказал он наконец.
— Уверена в этом, ваше величество.
— Тогда посмотрите, пожалуйста, что он делает, пока боится.
Государь император поднял руку и указал пальцем на тактическую карту.
Контр-адмирал Зимина посмотрела. Сначала — из вежливости, которую положено оказывать монархам. Потом — по-настоящему.
Походный ордер противника ломался. Ровные кильватерные колонны, которыми она четверть часа назад любовалась, расплетались с холодной аккуратностью хорошо отрепетированного манёвра: корабли перетекали с места на место, интервалы сжимались, эшелоны наслаивались друг на друга, и вычислитель «Елизаветы Первой», спохватившись, уже дорисовывал поверх этого движения прогноз будущего построения — тонкими линиями, от которых у неё медленно холодело в затылке. Сотня вымпелов собиралась не в оборонительный порядок и не в отходную колонну. Она выстраивалась в три атакующих конуса, и острия всех трёх смотрели на её «линию».
На мостике этого ещё никто не произнёс вслух. Вычислителю интонации не положены, докладам — эмоции, командующей — растерянность; из всех троих условие пока соблюдал только вычислитель. За спиной Зимина услышала, как старший артиллерийский офицер вполголоса потребовал повторный расчёт, и впервые за вахту в голосе диктора обнаружилась заинтересованность.
— Итак, господин Суровцев не испугался, — сказал восьмилетний государь всероссийский, не опуская пальца. — Он занят делом.
Молчание Суровцева обрело перевод.

----------

Глава 10

Глава 10
Радость пришла раньше, чем Зимина успела её отцензурировать.
Неприличная, неуместная, ничем не оправданная радость человека, которому только что доказали, что он ошибался, — и который в ответ хочет сказать спасибо. Суровцев шёл в атаку. Суровцев не собирался стоять и стареть. Спор о том, можно ли прорвать её построение, переносился из области штабной переписки в область баллистики, и вести его предстояло уже не аналитикам, а ей самой — из четырёхсот стволов главного калибра.
— Госпожа контр-адмирал улыбается, — заметил император, не отрываясь от карты.
— Госпожа контр-адмирал работает, государь. У этой работы сегодня хорошее настроение.
Дальше всё пошло по процедуре, которая любит, когда её не торопят. По первой «линии» прошла команда полной боевой готовности, и крепости подтверждали её одна за другой, сектор за сектором. Вторая «линия» доложила о развороте дежурных секторов на угрожаемое направление. «Елизавета Первая» подобралась — незаметно для глаза и очевидно для любого, кто прожил на боевых кораблях достаточно, чтобы чувствовать смену корабельного настроения кожей.
Причин у хорошего настроения было две, и Настасья Зимина честно отличала их друг от друга. Первая называлась «я выиграю это сражение» и была служебной. Вторая называлась «это будет моё сражение» и служебной не была никак.
За свою карьеру Настасья Николаевна стояла рядом со многими командующими на многих мостиках — именно что рядом: на шаг позади и на полтона тише. Когда возле императора находятся люди, чьи фамилии в академии произносят с придыханием, контр-адмиралу положено подавать реплики, готовить расчёты и вовремя соглашаться. Роль вторых номеров она выучила давно и играла безупречно, что нисколько не мешало ей эту роль ненавидеть.
Сегодня первых номеров не было. Судьба расчистила ей сцену с основательностью, которую хотелось считать комплиментом. Вице-адмирал Хромцова — Агриппина Ивановна, женщина, при появлении которой любой командующий на любом мостике автоматически переходил в разряд присутствующих, — увела свои флагманы куда-то за край карты вместе с сестрой императора — задание было до того секретным, что о нём не полагалось даже гадать. Адмирал Пегов оставил почти все свои корабли в «Новой Москве» и командовал теперь главным образом воспоминаниями о них. Гревс пребывал в том же положении: адмирал без дивизии, что по флотским меркам примерно то же, что дирижёр без оркестра: руками махать можно, музыки не будет.
Оставался Васильков.
С Александром Ивановичем было сложнее, потому что с Васильковым всегда было сложнее. Талант космофлотоводца Настасья Николаевна за ним признавала — про себя, молча и по возможности нерегулярно. Сердилась она на другое. Из всех, кто слушал её план предстоящего сражения, только он позволил себе в этом плане усомниться. Вслух. При имперские. С вопросами. Все кивали — он спрашивал. И теперь, вместо того чтобы кивать вместе со всеми, сидел на орбите с обратной стороны планеты, с полусотней ворованных у неё крепостей, и караулил мифическое нападение с «тыла», существовавшее, по всей видимости, в единственном экземпляре — в его богатом воображении.
Ну и пусть сидит. Зимина позволила себе ровно столько злорадства, сколько уместно в присутствии императора, то есть беззвучное. Пусть смотрит на свою тактическую карту. Оттуда будет прекрасно видно, как она разбирает эскадру Суровцева на кирпичики. Кирпичики Настасья Николаевна мысленно уже пронумеровала. В академии сражения разбирают по фамилиям командующих: сражение такого-то, манёвр такого-то. Сегодняшнее будут разбирать по фамилии «Зимина», и мысль эта сидела в ней ровно и удобно, как хорошо подогнанный китель.
Злорадство — блюдо, которое остывает быстрее, чем его успеваешь распробовать.
Дозлорадствовав, Зимина обнаружила под ним факт, который никуда не делся и деваться не собирался: крепости, из которых она сегодня построит свою победу, привёл сюда именно Васильков. Все до единой. Собрал, выпросил, украл, отбуксировал — глаголы можно было выбирать по вкусу, итог не менялся. Соотношением четыре к одному, которыми она любовалась на карте, не свалились с неба — их притащили на магнитных тросах через половину сектора, и у этой работы были имя, фамилия и невыносимая манера задавать вопросы. Человек обеспечил ей соотношение сил, о котором командующие пишут мемуары, а в благодарность получил слежку за туманностью и её испорченное настроение.
Стало жаль. Не по-командирски, с занесением в рапорт, а по-человечески. Сердиться расхотелось совсем: сердитость на Василькова была продуктом со сроком годности, и срок этот с каждым разом делался короче. А следом, безо всякого перехода, Настасья Николаевна поймала себя на том, что думает о нём дольше, чем требует военная необходимость, и совершенно не о том, о чём она требует. Снова.
Она закрыла эту тему, как закрывают иллюминатор: одним движением и на все задрайки. Не время для глупостей. Глупости подождут в очереди — сразу за горошиной.
Тем более что противник уже закончил перестроение. Три «конуса» на карте налились плотностью и перестали быть прогнозом вычислителя: теперь это были тела — тяжёлые, компактные, с аккуратно подобранными основаниями и очень понятными намерениями. Император рассматривал их с исследовательским интересом человека, которому показывают устройство мира с той стороны, с которой его обычно не показывают. Вопросов он пока не задавал — копил.
— Что ж, тем лучше, — сказала Зимина, обращаясь к Ивану Константиновичу так, как докладывают равному, без скидок на возраст. — Три малых «конуса» вместо одного общего. С одной стороны, у противника больше вариантов для манёвра: три острия можно втыкать в три разных места. С другой — чем меньше «конус», тем слабее его сводное защитное поле. Мы быстрее его истончим и доберёмся до нимидийской брони. Броня у них хорошая, государь, спорить не стану. Но, против крепостных орудий — она недолго продержится.
— А как поступили бы вы?
— Шла бы одним большим, — ответила Настасья Николаевна, не задумываясь. — Если уж подставляться под крепостной калибр, то так, чтобы поле дожило до конца дистанции. Но господин вице-адмирал моих советов не спрашивает. Сегодня это его главная ошибка.
Объяснять мальчику нравилось ей самой — это Настасья Николаевна признавала неохотно и исключительно про себя. Слушатель попался редкий: из тех, кто запоминает с первого раза, а переспрашивает только по существу.
Доклад с поста слежения пришёл раньше, чем император успел задать следующий вопрос: «конусы» вышли на линию атаки, головные корабли пересекли отметку двести тысяч километров.
Дальняя граница огня. С этого рубежа стационарные орудия крепостей уже доставали до целей — в том смысле, в каком рука достаёт до верхней полки: дотянуться можно, взять нечего. Плазменный заряд приходит на такую дистанцию уставшим: мощность падает до неприличного, процент попаданий — до смешного, и такой стрельбой достигаются ровно два результата: погреть противнику энергополя и порадовать собственных интендантов расходом боезапаса. Зимина не собиралась делать ни того ни другого.
Бить она собиралась со ста тысяч и ближе. Из всех четырёхсот стволов. Разом. Когда каждый заряд будет злым, а каждое попадание — обычным делом.
— Первая группа крепостей к бою готова, цели распределены, — пошли доклады старших групп, ровные, как метроном. — Вторая группа готова. Третья готова, коменданты запрашивают разрешение открыть огонь по вхождении противника в дальнюю зону.
— Не разрешаю, — отрезала контр-адмирал Зимина. — Передать по «линиям»: огонь только по общей команде с флагмана. Канонирам — держать сопровождение целей и не дёргаться.
А потом «конусы» начали разгон, и стало понятно, что Суровцев тоже умеет считать.
Прогулочным шагом под крепостной калибр не ходят. Опасный участок — от двухсот тысяч до нуля — противник намеревался проскочить на ускорении, сжав время под огнём до минимума, а дальше начиналась знакомая музыка: раздвинуть строй, расколоть его на очаги и зайти крепостям за спину. Свою партию в этой музыке Зимина однажды уже слышала и запомнила наизусть. Повторного исполнения она не заказывала.
В нос каждого «клина» противник выставил самое тяжёлое, что у него было. Дредноуты шли первыми — громадины со слоновьими энергополями, линкоры, чья работа почётна и незатейлива: принять в себя первый залп, второй, третий и умирать настолько медленно, чтобы за их широкими спинами успели доехать до цели все остальные. Лёгкие вымпелы жались за ними, как пехота за танком. Строй был плотным до дерзости: за такие интервалы в академии снижают оценку, но здесь они работали на общую защиту — корабли делились друг с другом полями, сшивая их в единый купол над каждым «конусом».
— Плотно идут, — сказал артиллерийский офицер «Елизаветы». — Красиво идут, госпожа контр-адмирал.
— На разборе полётов скажете «красиво», — отозвалась Зимина. — Дистанция.
— Сто восемьдесят тысяч. Разгон подтверждаю, ускорение растёт.
— Хорошо, — кивнула контр-адмирал, и это «хорошо» относилось не к противнику, а к расписанию: всё происходило именно в те минуты, в которые она это себе запланировала.
Шли фронтально, без затей: центральный «конус» нацелился в середину её построения, два боковых расходились к «флангам». Никакой хитрости в этом не было, и именно это и было хитростью: Суровцев предлагал ей задачу простую и рассчитывал, что она начнёт искать в ней сложную.
Терпение на войне — тот же боезапас. Его тоже можно расстрелять раньше времени.
Доклады пошли гуще.
— Первая группа: цели в захвате, огневые решения по всем секторам есть. Коменданты просят огня.
— Ждать, — сказала Зимина.
— Сто шестьдесят. Вторая группа просит огня: головной дредноут центрального «конуса» входит в зону уверенного поражения. По расчёту.
— По расчёту — не по факту. Ждать.
Она выросла перед главным экраном и неподвижно и смотрела не на сами «конусы», а на цифры при них. Цифры честнее картинок. Сто пятьдесят. Сто сорок пять. Канониры четырёхсот орудий держали пальцы над гашетками, и Зимина чувствовала через десятки тысяч километров, как всем им хочется. Хотеть им было можно. Стрелять — нет.
— Сто сорок, — произнесла она вслух, хотя цифры видели все. Счёт вслух был не докладом, а дисциплиной: пока командующая считает, ни один канонир не выстрелит раньше её голоса.
— Госпожа контр-адмирал, — тихо спросил император, — ведь они выстрелят первыми?
— Выстрелят, государь. Обязательно выстрелят, и раньше нас. Корабельные орудия слабее крепостных, к тому же им нет смысла беречь заряды — будут греть нас с дистанции, прощупывать поля. Пусть греют. Щиты крепостей сильней корабельных.
— Сто тридцать, — голос артиллерийского офицера подрагивал на нижних нотах. — Противник открыл огонь. Попадания по внешним секторам первой «линии»… поля держат, просадка в пределах прогноза.
— Вот и погрелись, — улыбнулась контр-адмирала Зимина. — Ждать.
Слово «ждать» она произнесла за эти минуты столько раз, что оно перестало быть словом и стало инструментом — тяжёлым, тупым и очень надёжным. Мостик замер. Император сидел прямо, положив обе ладони на планшет, словно придерживал его, чтобы не улетел. Вычислитель молча подводил красную черту под сотней тысяч. На «Елизавете» стало слышно то, чего в обычное время не слышат: шорох сервоприводов, чей-то вздох. Четыреста орудий ждали одного короткого слова, и слово это принадлежало ей.
— Сто двадцать. Просадка полей на головных дредноутах противника — семь процентов. Они форсируют, госпожа контр-адмирал, они проскочат…
— Не проскочат. Ждать.
— Сто десять.
Тишина на мостике сделалась такой плотной, что об неё можно было опереться.
— Сто пять.
Зимина набрала воздуха.
— Сто тысяч. Отметка пройдена!
— Огонь!

----------

Глава 11

Глава 11
Четыреста плазменных зарядов сошли с направляющих в одну секунду, и на тактической карте это выглядело буднично: от синей дуги фортов к трём красным клиньям поползла густая россыпь оранжевых точек. В настоящем пространстве, за бронёй и тысячами километров пустоты, это выглядело как конец света местного значения, но контр-адмирал Зимина давно приучила себя доверять карте больше, чем воображению: воображение служит красоте, карта служит делу.
— Залп ушёл штатно, — доложил старший группы канониров. — Перезарядка двадцать одна секунда.
— Второй и все последующие — без команды, — ответила Зимина. — Максимальный темп, огонь по секторам. Работайте.
Слово «ждать» отправилось на склад отработавших инструментов. Его сменило слово «работайте» — той же длины по смыслу и вдвое короче по торжественности.
Противник держал восемнадцать единиц хода. Это был потолок: дальше начинался форсаж, а форсаж на такой дистанции превращал «конус» из боевого порядка в толпу очень быстрых и совершенно независимых друг от друга кораблей. Толпа не умеет держать общее поле, толпа не умеет наводиться, толпа умеет только лететь. Суровцеву нужен был строй, поэтому его дредноуты шли на восемнадцати — стремительно для стороннего глаза и мучительно медленно для тех, кто сидел внутри.
— Почему они не ускоряются ещё? — спросил Иван Константинович. Он подался вперёд и смотрел на карту так, словно от его внимания зависела меткость канониров. — У них же есть запас скорости.
— Есть, ваше величество. Но на форсаже «конусом» невозможно управлять: каждый корабль летит сам по себе, строй рассыпается, поля расходятся. Суровцев довёз бы до нас не эскадру, а метель из кораблей.
— Значит, целую минуту они будут лететь под огнём и ничего не смогут сделать?
— Пятьдесят восемь секунд, — уточнила Зимина, сверившись с таймером. — И да. Лететь и терпеть.
Минута открытого пространства — так это называлось в учебниках, и учебники, как всегда, экономили на прилагательных. Пятьдесят восемь секунд три клина шли сквозь огонь всей первой «линии»; заряды перекрывали сектора, форты били по расписанию, перезарядка одних накрывалась залпом других, и в пространстве перед оборонительной линией не оставалось места, где можно спрятаться, — оставались только места, куда пока не попали.
— Центральный «конус», головные дредноуты: просадка общего поля — полтора процента за секунду, — докладывал оператор целеуказания. — Второй залп дошёл. Третий дошёл. Левый «конус»: просадка выше расчётной, у них наложение секторов.
— На левый не отвлекаться, распределение огня не менять, — приказала Зимина. — Они все долетят туда, куда нам нужно.
К четвёртому залпу клинья двигались уже не сквозь пустоту, а сквозь среду. Плазма, не нашедшая цели, не гасла мгновенно: она расплывалась, тлела, накладывалась на следующий залп, и на экранах внешнего обзора три «конуса» шли внутри рыжего свечения, как машины в плотном тумане. Красиво было до неприличия. Настасья Николаевна отметила это и запретила себе любоваться — любоваться будет тот, кто уцелеет.
— Похоже на грозу изнутри, — сказал император, не отрываясь от экрана.
— На грозу, которую заказали мы, ваше величество. Это важное уточнение.
— Потери противника?
— Уничтоженных нет, — отозвался оператор. — Поля держат. Головные дредноуты центрального — минус семьдесят девять процентов суммарно. Они дотерпят до «линии», господин контр-адмирал.
— Разумеется, дотерпят. На это и расчёт.
План не требовал, чтобы Суровцев умер на подходе. План требовал, чтобы он добрался до первой «линии» голым: без полей, на инерции и самолюбии. Заградительный огонь не убивал — он раздевал. Каждый залп снимал с «конусов» свои проценты, и арифметика этой единственной минуты нравилась Зиминой больше любых внешних эффектов: восемьдесят с лишним процентов защиты противник оставит в открытом пространстве, ещё с десяток потратит на прорыв, и к моменту, когда его вымпелы окажутся между двумя линиями фортов, нимидийская броня будет их единственным аргументом. Аргумент серьёзный. Но по голой броне вторая «линия» и эскадра станут работать, как на полигоне.
Минута кончилась. Три атакующих клина вышли из огневого мешка помятыми, но целыми: ни один вымпел не отвернул, ни один не вывалился из строя. Зимина мысленно поставила Суровцеву высокий балл за дисциплину. Экипажи, которые почти минуту летят в стену огня и не ломают ордер, стоят дорого; тем приятнее будет разменивать их по её собственному курсу.
— Дистанция до первой «линии» восемь тысяч… семь… Противник начал торможение! — в голосе оператора наконец появилась трещина волнения. — Все три «конуса» гасят ход. Расчётное время контакта с «линией» — девятнадцать секунд.
— Вижу, — сказала Зимина.
Доклады сыпались на неё непрерывно — сектора, проценты, векторы, температура стволов, остаток боезапаса, — и Зимина ловила себя на том, что этот поток её не оглушал — он держал, как течение держит пловца, знающего, куда плывёт. Она отвечала коротко, распределяла, подтверждала. Со стороны это выглядело спокойствием. Изнутри это тоже было спокойствием, что удивляло её саму больше всего. Где-то на другой стороне планеты сидел человек, который в её план не поверил. Она отогнала эту мысль так быстро, как только позволяла честность: получилось не сразу.
Торможение было ожидаемым: на полном ходу между фортами не маневрируют. Сейчас, по всей логике боя, вице-адмирал Суровцев должен разбить клинья, найти ячейки в паутине и начать просачиваться, чтобы затем развернуться и бить форты в незащищённые «затылки». Форт страшен лицом и беспомощен спиной, это знали обе стороны.
На этом знании и строился её план. Пусть входят. Пусть просачиваются в пространство между двумя линиями. Пусть разворачиваются к «затылкам» первой — и в ту секунду, когда их кормовые дюзы окажутся в прицелах орудий крепостей второй «линии» и её кораблей, начнётся бухгалтерия: прицельный огонь в корму и борта по вымпелам, у которых от защитных экранов остались одни воспоминания.
— Когда будут стрелять остальные? — спросил император, кивнув на вторую дугу синих отметок. — Они всё время молчат.
— Когда противник повернётся к нам спиной, ваше величество.
— А он повернётся?
— Ему придётся. Иначе зачем он сюда летел.
Император кивнул с видом человека, который ответ записал, но оставил рядом место для проверки.
Первая странность постучалась на дистанции в четыре тысячи километров. Зимина ждала доклада о ракетных пусках — и не дождалась.
С такого расстояния гиперракеты почти невозможно перехватить: зенитная артиллерия не успевает, а сами ракеты выжигают трансляторы защитных полей с надёжностью хирурга. Любой командующий на месте Суровцева опустошил бы сейчас погреба до последней направляющей и оставил форты без экранов ещё до контакта. Это было очевидно, дёшево и правильно. А Валериан Суровцев всю кампанию делал правильные вещи безупречно вовремя — тем громче звучало сейчас молчание его ракетных палуб.
— Пуски? — спросила она.
— Не наблюдаем, госпожа контр-адмирал. Ни одного.
— Совсем ни одного?
— Совсем.
Настасья Николаевна посмотрела на карту с вопросом, на который карта ответить не могла. Тактическая карта честно показывала, где противник находится; о том, что противник думает, она молчала — намерения не входили в её компетенцию. Почему опытный вице-адмирал бережёт ракеты тогда, когда ракеты нужнее всего?
Она дала странности ровно три секунды внимания, после чего записала её в долг — с намерением взыскать позже, на разборе, вместе с остальными долгами Суровцева. Всё равно всё шло по плану. Поля «конусов» таяли по расписанию, дистанция сокращалась по расписанию, ловушка практически захлопнулась. Когда сражение развивается так послушно, странности кажутся опечатками в хорошем докладе.
— Поля центрального «конуса» — четыре процента, — доложил оператор. — Фланговых — шесть и пять. Практически ноль, господин контр-адмирал.
— Спасибо, лейтенант, — выдохнула Зимина и почувствовала, что улыбается.
И вот дальше противник сделал то, чего не делает никто.
«Конусы» не разбились на отдельные корабли или даже группы. Они даже не дотормозили до той скорости, которую обещало их собственное торможение. Сжатые в плотные порядки, с тяжёлыми дредноутами в остриях, три клина врезались в паутину первой «линии» — не как штурмовые группы входят в оборону, а как топор входит в плетень.
Кинетической энергии головных кораблей хватало на всё. Магнитные тросы, связывавшие форты в единую сеть, лопались с беззвучной на карте и страшной вживую лёгкостью; несколько фортов сорвало с позиций и отбросило в сторону, как поплавки сорванной снасти. Дредноуты продирались сквозь оборонительный слой, обдирая о форты собственные борта, — на карте вспыхивали отметки столкновений, и это были их столкновения, их вмятины, их сорванные надстройки. Суровцев платил железом за скорость и, судя по всему, считал цену приемлемой. Так платят только за то, что стоит дороже железа. Мысль царапнула Зимину и не успела оформиться: докладов стало слишком много.
— Говорит сто двенадцатый! — прорвался в командный канал хриплый голос коменданта. — Тросы оборваны, нас выбило из ордера! Вращение не гасится, ориентацию не держим!
— Сто двенадцатый, экипажу — в противоперегрузочные капсулы, реактор в холодный режим, — ответила Зимина. — Из зоны огня вы вышли. Вас подберут.
— Есть… — голос коменданта споткнулся. — Госпожа контр-адмирал, они же по нам не стреляли. Они нас просто протаранили и пошли дальше.
Это была вторая странность, и она уже не постучалась в сознание Настасьи Николаевна, а вошла без доклада. Зачем таранить сеть плотным строем, калеча собственные корабли, если можно разойтись по ячейкам и пройти чисто? На это следовало ответить. Но отвечать было некогда: главное свершилось. Все три клина прорвали первую «линию» и вошли в пространство между её линиями — туда, куда она их вела с самого начала. Полей у них не осталось. Голая броня.
Ловушка захлопнулась. Зимина позволила себе один длинный выдох — из тех, что заменяют командующим аплодисменты.
— Фортам второй «линии», а также всем кораблям эскадры, — начала контр-адмирал Зимина, и голос у неё был уже голосом победительницы, — приготовиться. По моей команде — в атаку и прицельный огонь… Не попадите в наших…
— Вы, наверное, хотели сказать — в контратаку? — спросил Иван Константинович.
— Простите, ваше величество? — Зимина нахмурила брови, не понимая, о чём говорит мальчик и почему он выбрал именно эту секунду.
Император не стал объяснять словами. Он показал рукой на карту.
Три клина не разворачивались. Они не рассыпались, не заходили в «затылки» фортам первой «линии», не делали ничего из того, что им полагалось делать по плану… её плану. Прорвав сеть, они снова наращивали ход — ровно, слаженно, всё в тех же плотных порядках — и шли прямо на следующую оборонительную «линию». На её форты. На её корабли. На неё.
Вторая «линия» готовилась расстреливать чужие кормы, а готовиться теперь предстояло ко встречному тарану. Между этими двумя видами готовности лежала пропасть, и пропасть эту противник рассчитывал пройти на скорости.
И странности перестали быть странностями. Ракеты не потрачены, потому что их берегли. Строй не разбит, потому что никто не собирался охотиться на форты с тыла. Торможение было не подготовкой манёвра, а корректировкой перед проходом сквозь сеть. Суровцев с самого начала считал её ловушку и целился сквозь неё — в ту самую вторую «линию», которую она выбрала своим главным сюрпризом.
Настасья Николаевна посмотрела на карту, и карта впервые за этот день посмотрела на неё.
Сражение явно шло не по плану…

----------

Глава 12

Глава 12
Приказ о разгоне Валериан Николаевич отдал с тем удовольствием, с каким возвращают долг человеку, переставшему ждать возврата.
— Машинному отделению — самый полный, — произнёс он, не повышая голоса: на мостике «Новороссийска» его слышали и так. — Эскадре — исполнительный сигнал «Дробить строй». Всем одновременно, по движению флагмана.
Крейсер мягко толкнул его в спину креслом и пошёл набирать ход, а следом начали ломаться и все три «конуса». Не разваливаться — ломаться, по заранее расчерченным швам: линкоры и крейсера расходились веером, эшелоны расползались по высоте и курсам, и там, где только что летели три плотных клина, за считанные мгновения возникла широкая россыпь отдельных кораблей, идущих ко второй «линии» фортов на полном ходу.
Причин у манёвра было две, и Валериан Николаевич ценил в нём именно эту двойственность — как в хорошем штабном документе, где каждая строка отвечает сразу на два вопроса. Первая причина была вынужденной, и её он про себя не любил: общего защитного поля у «конусов» к этому моменту практически не осталось. Всё, что полагалось отдать, было отдано на прорыве, и плотный строй превратился из щита в слабость: форма осталась, содержание из неё вынули. Вторая причина была расчётом, и расчётом любимым, выношенным. «Конус» из тридцати с лишним кораблей — мишень удобная до неприличия: канониру достаточно целить в середину, куда-нибудь да прилетит. Рассыпной строй — мишень скверная, мелкая, дёрганая. А главное, стволы крепостей второй «линии» были заранее и старательно наведены на три большие, понятные, вкусные цели — и целей этих больше не существовало. Каждому артиллерийскому расчёту предстояло теперь бросить готовую наводку, выхватить из сотни мелких отметок свою и заново привести к ней ствол. Секунды. На войне секундами оплачивают всё самое дорогое, и сегодня Суровцев скупал их оптом.
Мостик «Новороссийска» работал в полной тишине — не от страха, а от сосредоточенности. Такую тишину Валериан Николаевич любил больше любой музыки: щелчки тумблеров, короткие полуслова операторов, ровное гудение корабля, идущего на предельной тяге. Люди знали план. Людям не требовалось объяснять, зачем командующий ломает собственный строй под заградительным огнём крепостей: за эту кампанию экипажи успели усвоить, что самые некрасивые манёвры их адмирала оказываются самыми здоровыми для их собственных жизней.
— Форты второй «линии» открыли огонь, — доложил штурман, не отрываясь от пульта. — Огонь… неупорядоченный.
— Прекрасное слово, лейтенант, запомните его, — отозвался Суровцев, разглаживая и без того безупречную манжету. — «Неупорядоченный». Сегодня оно дороже иного ордена.
— Дистанция до второй «линии» сокращается, — продолжил штурман. — Сближение по графику.
— По графику, — повторил Суровцев, словно пробуя слово на зуб. Чужие планы в этом секторе сегодня горели один за другим. Его собственный шёл по графику.
А ещё он чувствовал не по докладам, такое докладам не поручают, а тем особым чутьём, которое не значится ни в одном аттестате, что по ту сторону, на мостике «Елизаветы Первой», сейчас очень неуютно. Контр-адмирал Зимина явно начинала нервничать. Она выстроила ему ловушку в две «линии», она несколько минут расстреливала его «конусы» по всем правилам военной науки, она уже примеряла награду за это сражение себе на парадный китель — и всё это время воевала не с его эскадрой, а с макетом его собственного плана, который он ей любезно предоставил. Обвести вокруг пальца человека, считающего себя хитрее всех в секторе, удовольствие штучное, на дороге не валяется. Валериан Николаевич позволил себе смаковать его ровно три вдоха и вернулся к работе.
Было в этом удовольствии и ещё одно донышко, самое сладкое. В самом начале, когда его сто четыре вымпела ещё висели в двухстах сорока тысячах и старательно изображали нерешительность, Зимина отправила на «Новороссийск» персональный запрос. Открытым каналом, без шифрования — чтобы слышала вся её эскадра и добрая половина его собственной. Жанр этого послания он определил с первого такта: не поговорить, а отхлестать по щекам — при всех, вежливо, с занесением в историю. Подтверждение приёма ушло автоматически; отвечать он запретил. Пусть объясняет его молчание своему штабу как угодно: испугался, растерялся, не нашёлся. Он не сомневался, что на том мостике очень хотели, чтобы сотни чужих экипажей послушали, как их командующего ставят на место. Отвечать на такое — играть на чужой сцене и по чужому либретто. Он предпочёл приберечь реплику до момента, когда сцена сменит владельца.
Заминка стоила обороне дороже любого залпа. Вычислитель карты «Новороссийска» отсчитывал сближение со второй «линией»: тридцать секунд полёта, меньше, чем длится доклад о готовности. Тридцать секунд — пустяк, если сидеть в кресле. Тридцать секунд под стволами полутора сотен крепостей — отдельная, очень длинная жизнь, и прожить её удалось не всем. Лёгкий крейсер на правом крыле поймал бортом три попадания подряд: без поля плазма вскрывала обшивку, как жесть консервной банки, и отметка корабля сперва замерцала, потом побледнела, потом осталась на карте памяткой о том, что здесь только что летели люди. Следом погас эсминец в центре ордера. Форты опомнились — хорошие у неё расчёты, признал Суровцев без всякой иронии, — и каждая крепость, успевшая довернуть стволы, выдирала из его рассыпного строя по кораблю.
— Потери — семь вымпелов, — доложил офицер наведения и тут же поправился: — Восемь.
— Не считайте вслух, капитан, — перебил его Суровцев, не повернув головы. — Сочтём после боя. И сочтёмся.
Офицер наведения сглотнул и вернулся к пульту. Понимать эту фразу можно было двояко, и оба смысла Валериан Николаевич вложил в неё совершенно сознательно.
К исходу тридцатой секунды счёт остановился на десяти. Изрешечённые стационарными орудиями корпуса отставали от строя и гасли, и вечером — если у сегодняшнего дня будет вечер — Валериан Николаевич подпишет по ним похоронные списки ровным, не дрогнувшим почерком: рука командующего дрожит после победы, до неё дрожать некогда. Основная масса дошла. Без энергополей, с ободранными бортами, на злости и выучке — но дошла, и форты второй «линии» выросли в обзорных экранах из отметок в сооружения, в клёпаные горы нимидийской брони с оскаленными орудийными портами.
Вот теперь пришло время жеста, который Зимина ждала от него сорок минут тому назад.
— Всем кораблям, — произнёс Суровцев, и голос его сделался почти ласковым. — Ракетные палубы… Полный залп.
Сотня кораблей опустошила погреба одновременно. Гиперракеты сошли с направляющих густо, как пчёлы из перевёрнутого улья, и роились они недолго: с такой дистанции перехватывать их было нечем и некогда. Били по фортам. Били по кораблям контр-адмирала Зиминой, стоявшим в промежутках между фортами аккуратной цепочкой — как раз там, где им полагалось стоять по хорошему плану хорошей ученицы. Взрыв гиперракеты не брал нимидийскую броню — для этого требовалось положить несколько ракет в одну точку, а такие подарки судьба выдаёт редко и не в кредит. Броню он и не трогал. Зато он слизывал с брони трансляторы защитных полей — усики, антенны, излучатели, всю ту нежную поросль, которой корабль и крепость держат вокруг себя невидимый купол.
Пару минут спустя карта доложила итог: большая часть фортов второй «линии» и корабли контр-адмирала Зиминой стояли такими же голыми, как и его собственные вымпелы. Суровцев коротко, по-хозяйски кивнул карте. Он уравнял условия задачи — с той лишь разницей, что его сотня умела летать, а полторы сотни крепостей умели только стоять.
«Новороссийск» вошёл в промежуток между двумя крепостями одним из первых. Командующему полагается место во втором эшелоне, но Валериан Николаевич держался на этот счёт собственного устава: эскадру, которую ведёшь на таран, нельзя подгонять сзади. Створ оказался теснее, чем рисовала карта: слева наплывала стена брони с оспинами от ракетных разрывов, справа проворачивалась орудийная башня, силясь дотянуться до целей, уже нырнувших в её мёртвую зону. Канониры крепости опоздали на полтора корпуса. По меркам сегодняшнего дня — на целую эпоху.
— Палубным орудиям — огонь по готовности, — распорядился Суровцев. — Целей не выбирать. Здесь чужих целей нет.
Сотня кораблей втекала в промежутки следом за флагманом, и одно большое сражение распалось на десятки маленьких, тесных и очень злых. Плазма в упор не оставляла времени на раздумья: голые борта отвечали голым бортам, и выигрывал тот, у кого стволов больше. Стволов больше было у вице-адмирала Суровцева.
Затем началась работа, которой не учат в академии: она несложна, но ни один преподаватель не согласится диктовать её под запись. Корабли таранили. Разогнавшись на короткой дистанции, они били корпусами в сопла силовых установок фортов — с «тыла», где у крепости нет ни четырёх метров брони, ни орудий, ни достоинства. Смятое сопло не выглядит эффектно, зато крепость с мёртвой силовой установкой перестаёт доворачивать башни и из участника сражения превращается в его памятник. Кому не хватало сопел, доставались сами башни: удар выламывал погон, и стволы застывали в том положении, в каком их застала чужая наглость. А если на пути подворачивался вымпел эскадры Зиминой — били и по нему, без церемоний: двадцать с небольшим кораблей против почти сотни, по четыре охотника на каждого, и в этой облаве загонщикам не требовалось даже перекликаться. Прежняя арифметика «четыре к одному» никуда не девалась.
Пространство между фортами, ещё час назад расчерченное аккуратными секторами обстрела, превратилось в свалку — тесную, медлительную на вид и стремительную по сути. Обзорные экраны выхватывали куски картины: борт крепости, ползущий мимо на расстоянии выстрела в упор; вспышку на месте чьей-то орудийной палубы; линкор с ободранным носом, выбирающий себе следующую цель с неторопливостью человека, читающего меню в знакомом ресторане. Суровцев смотрел на это без восторга и без содрогания — как мастеровой смотрит на работу, которая наконец пошла правильно.
Валериан Николаевич следил за этим с мостика, заложив руки за спину, и ловил себя на ощущении, которое за долгую службу навещало его считанные разы: сражение больше не нуждалось в командующем. Механизм, который он собирал и прятал от чужих глаз весь этот час, работал теперь сам, без завода и без присмотра.
— Головной линкор центральной колонны докладывает: форт обездвижен, — считывал сводку офицер наведения. — Ещё два тарана на правом фланге, оба удачные. Крейсер противника потерял ход…
— Дальше, — кивал Суровцев, даже не вникая.
Он смотрел не на сводки. Он смотрел на «Елизавету Первую».
Паника командующего не видна по лицу: с лицом справится любой строевой офицер, тем более такая выученная, как Настасья Николаевна. Паника командующего видна на тактической карте и в эфире. Приказы, отданные и через несколько секунд отменённые. Корабли охранения, мечущиеся между двумя ордерами и не успевающие построить ни одного. Эфир, распухший от запросов, на которые никто не отвечает. Несколько минут назад эта женщина считала вслух до ста тысяч, и четыреста орудий дышали в такт её голосу. Теперь её голос тонул в её собственном эфире, и Валериан Николаевич смаковал это, как смакуют вино из погреба побеждённого: маленькими глотками, с полным сознанием того, что за бутылку заплачено сполна — и железом, и людьми, и двумя запросами, оставшимися без ответа. Третий она благоразумно не послала.
«Новороссийск» тем временем и сам не оставался в зрителях. Крейсер прошёл вдоль кормы ближней крепости, и палубные орудия одной длинной очередью сняли с её брони всё антенное хозяйство, до которого дотянулись. Потом сквозь переборки прокатился глухой, утробный толчок: форштевень смял кормовую надстройку кому-то из кораблей охранения, неудачно подвернувшемуся на циркуляции.
— Носовые отсеки? — осведомился Суровцев.
— Держат, господин вице-адмирал. Переборки целы.
— В таком случае не отвлекайтесь.
На карте перед ним стоял линкор «Елизавета Первая». Валериан Николаевич довернул «Новороссийск» ему в борт и зловеще улыбнулся.
— Вот теперь можно и поговорить… О чём вы там хотели побеседовать в самом начале битвы, Настасья Николаевна? — произнёс он сам себе.
— Ответьте на запрос контр-адмирала Зиминой, — дал он указание своему оператору связи.

----------

Глава 13

Глава 13
Есть доклады, которые можно не слушать: достаточно посмотреть на лицо докладывающего. С картами то же самое.
Я смотрел на тактическую сферу и видел, как рушится план сражения за Сураж-4 — не наш с Настасьей Николаевной общий, такого в природе не существовало, а её личный, выверенный, разложенный по полочкам план, в котором мне отводилась галёрка. Рушился он по частям и в строгой последовательности, как рушится всё, что строили недолго, но с любовью.
Суровцев не собирался брать первую «линию». Он вообще не собирался с ней воевать — он сквозь неё проехал, как проезжают через бордюр, когда очень торопятся к подъезду. Всё, что он заплатил на прорыве, читалось теперь иначе: это была не цена штурма, а цена билета. Валериан Николаевич с самого начала метил во вторую «линию» — туда, где за крепостями стояла сама Зимина со своей эскадрой и где его никто не ждал так скоро. Ловушку из двух «линий» он рассмотрел заранее, прочитал, как читают чужое письмо, оставленное на видном месте, и выбросил в корзину вместе с конвертом.
Теперь его вымпелы заходили в мёртвую зону, куда крепостные орудия не доворачивались по самой геометрии построения. Одним движением противник уводил собственные корабли из-под огня и обнулял лучшую артиллерию сектора целиком: сотни стволов продолжали грозно смотреть туда, где никого уже не было. А в тесноте между фортами два с небольшим десятка кораблей Настасьи Николаевны принимали на себя навал и таранные удары почти сотни вымпелов противника. Эту арифметику не хотелось проговаривать даже про себя.
Сфера рисовала эту свалку со свойственной ей учтивостью: чистые отметки, ровные векторы, ни дыма, ни криков. Я слишком хорошо знал цену такой учтивости. Отметка, меняющая цвет, — это чей-то борт, вскрытый и протараненныё в упор; за каждой стояли люди, чьи голоса ещё утром перекликались в общем эфире эскадры. Карта показывала геометрию. Остальное она оставляла воображению зрителя, а моё воображение справлялось с этой работой куда добросовестнее, чем мне бы хотелось.
— Господин контр-адмирал… — лейтенант Завадовская обернулась от поста связи, и по её лицу я понял, что она видит то же, что и я. — Эфир у второй «линии» перегружен. Все говорят разом, никто никого не слушает.
— Им сейчас не до субординации, Анфиса Сергеевна.
За моим креслом сопел Пападакис. Сопение у Аякса — отдельный канал связи: по нему передаются все сообщения, которые вслух капитан позволить себе не может.
— Скажи уже, — разрешил я.
— Скажу. Он её сделал, Александр Иванович. Прочитал и сделал. — Грек помолчал и закончил с неожиданной тоской: — Красиво сделал, собака.
— Чем тебя не устраивает формулировка «господин вице-адмирал»?
— Длинная.
Шутка была дежурной, и оба мы это знали. Аяксу требовалось выговориться, мне — секунда на то, чтобы дождаться, пока внутри поднимется то холодное и цепкое, что приходит к командиру вместо паники и что уставы стыдливо именуют оценкой обстановки.
Первое, что я сделал, — открыл рот, чтобы скомандовать форсаж. Честное слово: рот был открыт, курс в голове проложен, и «2525» уже рвался у меня с орбиты в самую гущу, к «Елизавете Первой», потому что там сейчас решалось всё. И потому что там была она.
Мы с Настасьей Николаевной спорили до хрипоты обо всём, о чём могут спорить два адмирала, не поделившие одно сражение. Сейчас все эти споры разом подешевели до нуля. Странная штука: чтобы понять, сколько стоит человек, иногда нужно увидеть отметку его корабля в центре чужого прицела.
Я закрыл рот и заставил себя посчитать. Один лёгкий крейсер, даже очень быстрый, меняет картину такой мясорубки примерно так же, как ложка меняет уровень океана. Лучшее, что нам светило в этом варианте, — красиво погибнуть борт о борт с линкором Настасьи Николаевны. О таких финалах хорошо поют и скверно докладывают. Главное же — погибший рядом, я не помогал ей ничем.
— Капитан, — сказал я. — Форсажа не будет.
— А я разве просил?
— У тебя на лице было написано то же, что у меня.
— На моём лице, — с достоинством ответил Аякс, — написано служебное соответствие. Что делаем, Александр Иванович?
Думать пришлось быстро, и, по счастью, думать было почти не над чем: решение лежало готовое, обкатанное и совсем свежее. На той неделе, у Новой Москвы-3, я уже видел, как поступают крепости, когда противник оказывается у них за спиной. Видел вблизи, потому что сам это и устроил.
Тогда мой гуляй-город из двадцати пяти фортов, снятых с Константинова Вала, пришёл на выручку Хромцовой и Пегову, и против нас было больше османских вымпелов, чем хотелось пересчитывать. Мы с Пападакисом — он заведовал крепостями с самого начала, ещё у Вала, — заранее проговорили самый неприятный вариант: противник пробивает строй или «сферу» и заходит в тыл. Ответ придумали до неприличия незамысловатый: рвём контур общего поля, отстёгиваем магнитные тросы, и все форты разом, на маневровых, разворачиваются внутрь — встречать гостей огнём с той стороны, откуда его не ждут. Сработало.
Значит, второй «линии» требовалось всего лишь повторить чужое домашнее задание. Развернуться и стрелять. Крепости целы, орудия заряжены, противник услужливо подставил корму. Дело на четыре команды.
Я почти успел обрадоваться. Потом вспомнил, кому эти четыре команды предстоит исполнять.
Комендант форта — не должность, а судьба. Эти крепости годами стояли у «врат» на «Лиду», сторожа стационарный переход: намертво сплетённые тросами, под общим полем, с сектором обстрела, не менявшимся со дня постановки. Служба их состояла из регламентных осмотров, докладов по расписанию и созерцания одной и той же точки пространства. Ни разу за все эти годы они не маневрировали в боевых условиях — незачем и некуда. Развернуться означало для них разрушить контур, деактивировать тросы и начать действовать автономно, а слова «автономно» в их служебном словаре не значилось. Я не скажу, что коменданты не умели мыслить тактически. Скажу точнее: им никогда не сообщали, что это входит в их обязанности. Таким людям недостаточно разрешить шевелиться — им надо приказать шевелиться, объяснив по слогам, с какой ноги начинать.
Послужной список такого коменданта читается как один очень длинный день: годы службы без единого взыскания — и без единого решения, принятого самостоятельно. Идеальные часовые. Беда в том, что часовых никто и никогда не учил вальсировать — считается, что часовому это ни к чему.
И винить в этом следовало не их. Крепости к Суражу-4 привёз я — привёз в последний момент, с ходу сдал по описи и был отодвинут на вторую роль, не успев провести с комендантами один короткий разговор о том, что форты, оказывается, умеют поворачиваться. Времени на такой разговор мне никто не выдал: его съели серые рукава «тумана войны», делёжка фортов и прочие неотложные заботы — те самые, что всегда съедают именно те полчаса, которых позже не хватает больнее всего. Теперь эта недоговорённость догнала нас в самый неудобный момент из возможных. Рапорт о бое у Новой Москвы-3 читали и Зимина, и Пегов, который, впрочем, и сам был тому свидетелем в «Новой Москве». Настасья Николаевна, судя по всему, сочла приём несущественной экзотикой — при том перевесе, с которым она начинала это утро, её можно понять. Понять можно всех. Легче от этого не делалось никому. Самые дорогие пробелы на войне — в головах.
Итак, задача на ближайшие минуты формулировалась унизительно скромно для контр-адмирала: объяснить нескольким сотням взрослых заслуженных офицеров, как повернуться кругом.
— Анфиса Сергеевна, общий канал со всеми фортами второй «линии». Всех комендантов разом.
— Есть общий канал… — пальцы её уже бежали по пульту. — Даю.
— Аякс. Ты заведовал крепостями с Константинова Вала, тебе и карты в руки. Объяснишь им манёвр: поле, тросы, маневровые, разворот. Как тогда. Коротко и по шагам.
— Есть объяснить. — Айк взялся за канал, как берутся за горячую сковороду.
Главный экран разлетелся на пиксели: десятки окошек, в каждом — лицо коменданта, и на всех лицах одинаковое выражение людей, которых посреди пожара попросили станцевать. Столько встревоженного начальства одновременно я не видел со времён училищных экзаменов.
Аякс начал бодро.
— Значит, так! Общее поле гасим, тросы разъединяем, маневровые включаем, разворачиваемся кругом. Всё! Вопросы?
— Как это — тросы разъединять? — переспросили из левого верхнего окошка. — У нас на них весь контур…
— Контур руш… гас… — Аякс сбился, разозлился на себя и от этого зачастил вдвое быстрее: — Слушайте заново! Поле! Тросы! Маневровые!
— По одному разворачиваться или всем разом?
— Разом! Нет… по готовности…
— А поле гасить до тросов или после?
— До! То есть… да какая разница!
Разница была, и немалая, и коменданты её чувствовали, отчего переспрашивали ещё дотошнее, а Аякс от переспросов нервничал и путался ещё гуще. Ещё минута такого инструктажа — и вторая «линия» начала бы разворачиваться в четырёх разных смыслах этого слова.
Аякс и сам это понял. Он оглянулся на меня с видом человека, который честно тонул, спасая других, и не возражает, чтобы теперь спасли его самого.
— Спасибо, капитан. Дальше я. — Я вывел себя на все окошки разом и заговорил медленно, вбивая каждое слово, как гвоздь по шляпку: — Говорит контр-адмирал Васильков. Слушать меня. Переспрашивать можно, стесняться нельзя. Делаем четыре шага. Шаг первый: гасите общее защитное поле. Да, полностью — оно вам сейчас не защита, а смирительная рубашка. Шаг второй: разъединяете магнитные тросы. Все. До единого. Шаг третий: маневровые двигатели, разворот кругом — орудием к тем, кто у вас за спиной. Шаг четвёртый: ловите прицелом вашего единственного орудия цель и бьёте только по опознанным бортам. За спиной у вас вперемешку чужие и наши, и слово «наши» я второй раз объяснять не стану. Сейчас вопросы.
Вопросы были.
— Господин контр-адмирал, а если трос не отстрелится?
— Отстрелится. Механика у вас старше меня и надёжнее.
— Поле когда гасить?
— Когда скажу.
— Господин контр-адмирал, разворот регламентом не предусмотрен…
— С этой минуты предусмотрен. Новый регламент подпишу лично. После боя. Если выживем.
Командовать дальше должен был один голос. Команда, поданная двумя, исполняется в трёх вариантах, а вариантов у второй «линии» больше не оставалось. Я остался в эфире сам — не из недоверия к Аяксу, а потому, что десятки крепостей, впервые в жизни выполняющих манёвр, нуждаются в одном ровном голосе за кадром, и этот голос не имеет права сбиться.
— Внимание второй «линии». Работаем единовременно, по моей команде. Поле — долой.…Тросы — долой.…Маневровые. Разворот — начали.
Хаос, разумеется, был. Люди делали под огнём то, чего не делали никогда в жизни. Кто-то погасил поле и забыл про тросы — крепость дёрнулась и повисла, как собака на цепи. Кто-то рванул разворот раньше команды и едва не зацепил соседа корпусом.
Кто-то, наоборот, выполнил всё безукоризненно и застыл, не веря, что огромная туша крепости действительно слушается маневровых. Десятки характеров, десятки страхов — и на всё про всё у нас были минуты.
— Правый сектор, кто пошёл раньше команды? Стоп машина, вернуться в исходное. Считаю для вас отдельно.
— Виноват, господин контр-адмирал!
— Виноватых после боя назначим. Внимание, правый сектор: маневровые… разворот.
— Есть разворот! — счастливым голосом гаркнули из дальнего окошка, забыв про всякую субординацию. — Цель в захвате!
— Огонь по готовности. Только по опознанным, — напомнил я. — Остальным — смотреть на соседа и делать лучше.
Завадовская колдовала за пультом, вытягивая из перегруженного эфира голоса тех, кто сбился, и подкладывая их мне на канал по одному. Без неё этот радиокласс на полторы сотни учеников остался бы на второй год.
В окошках кричали, божились, докладывали вперемешку с руганью, и я вёл их сектор за сектором: называл позиции, повторял шаги, возвращал сбившихся к началу списка. Прямой эфир, в котором от дикции ведущего зависит, сколько слушателей доживёт до конца передачи.
И всё-таки они поворачивались. Тяжело, вразнобой, с заминками — но крепостные отметки на сфере одна за другой меняли ориентацию, и стволы нацеливались туда, где за их спинами шла драка. Большинство. Не все, далеко не все — но большинство. Для первого раза, под огнём, без единой репетиции это было не «с горем пополам». Это было чудо казённого образца.
Я разжал пальцы, вцепившиеся в подлокотник, и обнаружил, что всё это время дышал через раз.
Крепости разворачивались.

----------

Глава 14

Глава 14
Эфир ожил, когда его уже перестали ждать.
— Говорит вице-адмирал Суровцев. — Открытый канал донёс голос человека, у которого всё шло по расписанию. — Настасья Николаевна, прошу простить за долгое молчание: был занят. Теперь освободился и весь в вашем распоряжении.
— Я видела, чем вы были заняты, — отозвалась Зимина раньше, чем он успел насладиться эффектом. — Весь сектор видел. Пока вы молчали, я успела посчитать ваши потери. Назвать?
— Назовите, — благодушно разрешил Суровцев. — Люблю, когда мои расходы озвучивает противник. Звучит внушительнее.
— Уже передумала. Вам от собственных цифр недостаточно больно.
На мостике «Елизаветы Первой» никто не обернулся к экрану связи: линкор воевал на дистанции вытянутой руки, и у каждого хватало своей войны. Тактическая карта показывала Зиминой то же самое, что показывала Суровцеву его собственная, — до последней отметки, до последней погасшей точки. Скрывать положение друг от друга им было нечем и незачем.
А положение выглядело так.
Крейсера космофлота первого министра, разгоняясь на коротких отрезках, били бронированными форштевнями в борта императорских кораблей — в голую броню, почти без замаха, — и каждый удар отдавался в корпусах от киля до антенных решёток. Космос хранил вечное беззвучие; внутри кораблей грохот стоял такой, что вахтенные срывали голос на докладах. Палубные плазменные батареи работали с дистанций, на которых промахнуться труднее, чем попасть; броня под их огнём не трескалась — она испарялась, слетая с бортов светящимися лохмотьями. Редкие гиперракеты — у тех, у кого они ещё оставались, дожигали последние трансляторы полей. Охотиться им было почти не на что; они добирали остатки, как подбирают со стола крошки.
Собственных полей здесь уже никто не имел. Защиту кораблей Суровцева сняли крепостные орудия ещё на прорыве, защиту императорской эскадры выжгли его гиперракеты в первые минуты сближения. Два флота сошлись голыми, как дуэлянты, скинувшие камзолы; дальше всё решали сталь, масса и выдержка.
Издалека это сражение могло сойти за штиль: гигантские силуэты сближались долгими минутами, вектора менялись лениво, вспышки выглядели редкими и безобидными. Вблизи штилем не пахло. Тысячи тонн металла разгонялись, промахивались, цепляли друг друга скулами и надстройками; манёвр, начатый штурманом, доканчивала инерция, а у инерции имелось собственное мнение о тактике.
Расклад читался с одного взгляда — с любой из двух карт на флагманских кораблях. Треть вымпелов вице-адмирала Суровцева эскадрой не занималась вовсе: эти зашли крепостям второй «линии» в тыл и методично давили силовые установки — тараном, огнём, по одной, без суеты. Остальные навалились на корабли Зиминой всей массой, и в выборе цели не было ничего личного: самых опасных выбивают первыми, а единственной силой в секторе, способной двигаться и кусаться одновременно, оставалась её эскадра. На каждый её вымпел приходилось по три чужих.
Слева от флагмана лёгкий императорский крейсер увернулся от одного тарана — изящно, на пределе маневровых — и тут же поймал второй, в корму, от корабля, которого не видел. Его развернуло, как от пощёчины; двигательный отсек вспух изнутри белым светом, корпус переломился, и обе половины, продолжая стрелять из уцелевших башен, разошлись в стороны. Добивать их никто не стал: у всех в секторе нашлись дела поживее.
— Минус один, — сообщил Валериан Николаевич. — Могу считать вслух, Настасья Николаевна. Мне не в тягость.
— Считайте. Арифметика — по вашей части. С тактикой сегодня вышло скромнее: прочитать чужую — ещё не значит иметь свою.
— Уязвлён, — сказал Суровцев тоном человека, не уязвлявшегося ни разу в жизни. — Продолжайте. У вас выходит лучше, чем у моего начальника штаба.
— Неудивительно. Ваш начальник штаба зависит от вас жалованьем.
— А вы, выходит, уже ни от кого не зависите. Завидую. Свобода приходит к командиру в строгом порядке: сначала теряешь резервы, потом поля, потом иллюзии. Вы, судя по голосу, на третьей ступени.
— Иллюзии я храню там же, где вы храните совесть, господин вице-адмирал. Далеко от рабочего места.
— Съел, — с уважением сказал кто-то на посту связи «Елизаветы Первой», очень надеясь, что микрофон в его сторону закрыт.
Микрофон был закрыт. Зимина сделала вид, что ничего не слышала, и именно этим подтвердила сказанное.
На мостике «Новороссийска» вице-адмирал сидел, как на смотре: китель без единой складки, взгляд без единого сомнения. Тяжёлый крейсер вздрагивал от близких разрывов и от собственных залпов, но каждый толчок Суровцев пережидал с видом пассажира, недовольного качеством дороги.
— Господин вице-адмирал… — офицер поста наблюдения запнулся, перепроверяя собственные данные. — Крепости второй «линии» сбрасывают тросы.
— Занятно. — Пальцы один раз пробарабанили по подлокотнику; при его выправке это была буря чувств. — Что? Хотят удрать, пока мы заняты?
— Прикажете перераспределить силы?
— Ничего не перераспределять. Тем, кто работает по установкам, — работать быстрее.
В этот момент его флагману досталось: скользящий удар в кормовую четверть заставил кого-то на мостике вполголоса помянуть всех святых разом. Суровцев не обернулся. Считалось, что вице-адмирал не замечает попаданий; на деле он их коллекционировал, и на каждое у него имелся отдельный, аккуратно отложенный счёт.
Бой густел. Там, где таран не убивал с первого удара, корабли сцеплялись: магнитные захваты впивались в чужую броню, и два корпуса, медленно вращаясь, уходили дальше в связке, продолжая лупить друг в друга из всего, что доворачивалось к цели. В шлюзах обеих сторон ждали штурмовые группы — тяжёлая броня, резаки, винтовки наперевес. Кто-то шутил, кто-то молился, большинство успевало и то и другое в произвольном порядке. До самих абордажей дело пока не дошло, но обе стороны уже приоделись, готовясь к этой части программы.
Готовились не из любви к рукопашному бою. Крейсер поддавался массе: несколько десятков ударов бронированных форштевней — и он превращался в медленно расходящееся облако. Линкор же долго не поддавался. Его можно было обездвижить, ободрать надстройки, выбить башни — громадина продолжала жить и огрызаться уцелевшими калибрами. Такие туши не разрубают — их зачищают, палуба за палубой. Поэтому вокруг каждого императорского линкора собиралась своя маленькая осадная группа: одни вязали его захватами, другие били по двигателям, третьи ждали очереди у шлюзов.
Зимина смотрела на эти маневры недолго.
— Крейсерам прикрытия: снять осаду с концевого линкора, — распорядилась она по внутреннему каналу. — Работать по сцепкам. Сначала захваты, потом двигатели. Линкору — держать ход любой ценой.
Два её крейсера вышли из общей каши, развернулись и ударили форштевнями по осаждающим — в стыки захватов, туда, где чужие корпуса прижимались к её линкору. Осадная команда дрогнула и расползлась; освобождённый гигант тяжело двинулся вперёд, стряхивая с брони обломки чужого железа. Манёвр обошёлся дорого: один из двух крейсеров прикрытия застрял между осаждающими и принял на себя всё, что предназначалось линкору. Его отметка на карте какое-то время мигала, будто раздумывала, и погасла. Зимина приняла это, не меняясь в лице: цена была назначена ею самой.
Открытый канал отозвался почти сразу.
— Недурно, — признал вице-адмирал Суровцев. — Узнаю школу Юзефовича: когда нечем платить, платят дерзостью.
— Добавьте в свой счёт, — сказала Зимина. — Вы ведь любите считать.
Ответ прилетел не от него. Очередной атакующий крейсер не добрал разгона, смял себе нос о левую скулу «Елизаветы Первой» и отвалился в сторону, оставив на линкоре борозду, которую с мостика было видно без всякой оптики. Линкор ответил всем левым бортом — в упор, потому что целиться мимо было некуда, — и обломки неудачливого дуэлянта разошлись веером.
Свет на мостике мигнул и вернулся.
— Пробоина по средней палубе, отсеки перекрыты, — доложил Мельниченко тоном, каким зачитывают меню. — Ход не потерян.
— Государь?
— В убежище, при нём охрана. — Старпом понизил голос: — Докладывают, спокоен.
— Хоть кто-то на этом корабле спокоен, — сказала Зимина.
Она позволила себе секунду порадоваться чужому сну и вернулась к карте, где радоваться было нечему. В данную минуту у неё на корабле находился мальчик, ради которого всё это железо горело и ломалось; додумывать эту мысль она себе запретила — та весила больше любого тарана.
Эскадра Зиминой таяла. Отметки гасли не лавиной — по одной, с промежутками, и каждая делала неравенство заметнее. Императорские экипажи дрались зло и грамотно, за каждый погашенный вымпел противник расплачивался своим, но общий счёт это меняло медленнее, чем хотелось бы всем на этом мостике.
— Деловое предложение, Настасья Николаевна, — сказал эфир. — Вы спускаете флаги. Экипажам — вежливое обращение, раненым — врачи, вам — каюта с иллюминатором и моё общество за ужином.
— Какая из этих угроз, по-вашему, самая страшная?
— Ужин, разумеется. Я скучный собеседник: всё время выигрываю.
— Встречное предложение. Вы отводите корабли, а я никому не рассказываю, сколько времени вы выбирались из ловушки, которую видно с другого конца сектора.
— Из ловушки, в которую я не попал, — уточнил Суровцев с удовольствием дегустатора. — Вы торгуетесь активом, который уже сгорел. Уважаю. Другого у вас и нет.
— Есть. Ваше самолюбие. Судя по тому, что вы час висите на открытом канале, оно нуждается в моём внимании сильнее, чем ваш флот — в вас.
— Значит, не договоримся, — вздохнул он. — Жаль. Впервые за кампанию мне интересно разговаривать во время работы.
Императорская эскадра при этом дралась, а не умирала в очереди. Один из её тяжёлых крейсеров, потеряв половину башен, сам вышел на таран: выбрал из троих обидчиков среднего и вложил в удар весь остаток хода. Оба корпуса вмялись друг в друга и застыли одним куском исковерканного металла, из которого ещё долго била по чужим бортам единственная уцелевшая башня. Этот таран проводили молчанием даже на «Новороссийске».
Неподалёку сцепившаяся пара — императорский крейсер и вцепившийся в него чужак — вращалась вокруг общей оси, расстреляв друг по другу всё, что стреляло. Расцепиться им было не на чем, и обе команды готовились встретить чужой абордаж своим. Вопрос заключался в одном: чья дверь откроется первой.
А потом обоим командующим одновременно надоело.
— Знаете, что утомительно, Настасья Николаевна? — В голосе Суровцева впервые не осталось светскости, только усталость мастерового, у которого затянулась смена. — Разговаривать с вами через всю эту толпу.
— Взаимно, господин вице-адмирал. Редкий случай, когда мы сходимся во вкусах.
— Тогда давайте решим по старинке. Вы и я. Ваш линкор, мой крейсер. Остальные пусть заканчивают без нас.
— Первое разумное предложение за день.
— Единственное разумное из возможных. Дуэли и придумали, чтобы экономить флоты.
Ни один не отдал приказа останавливать общий бой — война вокруг никого не спрашивала. Но обе рубки в одну и ту же минуту потребовали от своих постов одного: коридор.
— Курс на сближение с «Новороссийском», — выдохнула Настасья Зимина. — Таранный.
Мельниченко переспросил одним взглядом; большего он себе не позволял.
— Да, — ответила она на невысказанное. — Так быстрее. И честнее.
На «Новороссийске» обошлось без взглядов: возражать вице-адмиралу на его собственном мостике не пробовали много лет. Вахтенный штурман ввёл поправку и выдал курс; кто-то из офицеров украдкой затянул ремни кресла, и этот жест предпочли не заметить.
«Новороссийск» выбирался из свалки, как выбирается из драки человек, которому назначили встречу поважнее, — не оборачиваясь на тех, кто цепляется за рукава. Ожоги и пробоины на его бортах складывались в подробный отчёт о прошедшем часе, и отчёт этот читался без словаря. «Елизавета Первая» шла навстречу тяжело, с вмятой скулой, волоча за собой шлейф замерзающего воздуха из перекрытых пробоин, — и всё-таки шла, набирая ход с упрямством, за которое её командира любили и не любили одни и те же люди.
— До скорой встречи, Настасья Николаевна, — сказал эфир.
— Уже вижу вас, Валериан Николаевич, — ответила Зимина. — Не опаздывайте.
Чужие и свои расступались перед ними с одинаковой готовностью: в этой каше быстро чувствуют, когда двум большим кораблям нельзя мешать. Пространство между флагманами очистилось само, как очищается место у барьера, когда секунданты уже отступили.
Два флагмана легли на одну прямую — на линию таранной атаки.
Дистанция пошла на убыль.

----------

Глава 15

Глава 15
Первый приказ, который Валериан Суровцев отдал после выхода флагманов на общую прямую, не имел к тарану никакого отношения.
— Двум крейсерам правого крыла и линкору второй линии: малым ходом, пересечёнными курсами, за кромку её обзора, — произнёс он, не отрываясь от тактической карты. — Без форсажа и без огня. Пусть госпожа контр-адмирал смотрит на меня. Ей сейчас больше ни на кого смотреть не хочется, и этим грех не воспользоваться.
Штурман «Новороссийска» обернулся с вопросом на лице, который субординация не позволяла произнести вслух. Суровцев ответил из чистого великодушия.
— Вы всерьёз решили, что я стану мериться форштевнями с линкором, который вдвое больше и вдвое мощнее моего корабля? Похвально уже то, что вас это смутило. Таран — аргумент тех, у кого закончились остальные. У меня остальные в наличии.
— Она назовёт это бесчестьем, господин вице-адмирал, — заметил старший помощник.
— Назовёт, и с удовольствием. Я давно заметил закономерность: на репутацию противника жалуются проигравшие. У победителей спрашивают методику.
— И вот ещё что, — добавил Суровцев уже без тени улыбки. — Крейсерам: огонь по её двигателям и орудийным палубам разрешаю, по жилым отсекам — запрещаю категорически. На этом линкоре есть груз, который нужен мне целым и невредимым. Кто повредит груз, будет объясняться лично со мной, и объяснение его не спасёт.
Согласие на поединок было приманкой, самой старой из всех, какие знает охота: покажи зверю то, что он ненавидит сильнее собственной гибели, и зверь сам выйдет из-под защиты леса. «Елизавета Первая» уже выходила. Её отметка отделилась от изломанного строя императорской эскадры и поползла на открытое пространство, набирая ход, — прочь от своих кораблей, прочь от орудий, способных её прикрыть, прямиком на «Новороссийск».
На мостике «Елизаветы Первой» тот же манёвр выглядел иначе. Он выглядел единственным правильным поступком за весь этот день.
— Ход растёт, дистанция падает, — доложил Мельниченко. — Противник не маневрирует.
— Он ждёт, — сказала Зимина. — Впервые за сегодня он делает что-то честное.
Линкор шёл вперёд голым: трансляторы защитных полей давно догорели, и разгон прикрывала только нимидийская броня, побитая, но не пробитая. Настасья Николаевна перебрала в уме всё, что могла противопоставить чужому крейсеру, и осталась довольна итогом. Масса, броня и таранный нос были на её стороне. На стороне Суровцева не оставалось ничего, кроме него самого, а этого добра она не боялась.
Слово «честное» ещё не успело остыть, когда пост наблюдения доложил о трёх отметках, сменивших курс. Два крейсера выползали из общей свалки широкой дугой, расходясь в стороны, как расходятся загонщики. Линкор — тот, что недавно осаждал её концевой корабль, плавно вставал в кильватер «Елизавете», отрезая дорогу назад.
Зимина смотрела на карту секунды три. Их хватило, чтобы понять всё. Их не хватило бы, будь их даже триста, чтобы хоть что-то исправить.
— Разворот… — начал Мельниченко.
— Некуда, — выдохнула она.
Сзади вставал чужой линкор: сдать назад на маневровых означало подвести собственную корму под его удар. Крейсера заходили с флангов, наведя бронированные носы точно в борта: любой доворот подставлял под таран скулу или машинное отделение. Геометрия капкана была проста и безукоризненна, и построил её человек, который изгалялся в эфире затем, чтобы она смотрела на него и не смотрела на карту.
Она сама вывела флагман из рядов. Сама увела его от эскадры. Сама разогнала навстречу противнику, который ни секунды не собирался подставлять ей свой крейсер.
Оставался один маршрут. Прежний.
Страха не было. Было злое, почти весёлое спокойствие человека, у которого отняли все решения, кроме одного. Это единственное Зиминой даже нравилось.
— Полный вперёд, — приказала Настасья Николаевна. Голос прозвучал ровно, как доклад о давлении в магистралях. — Всему экипажу занять кресла-лонжероны. Приготовиться к таранному удару.
Мельниченко продублировал команду, не запнувшись ни на слоге. Линкор отозвался всем корпусом: ускорение вдавило людей в ложементы, палуба загудела на низкой ноте, которую слышишь не ушами, а грудной клеткой. «Елизавета Первая» разгонялась так, как разгоняется линкор, которому нечего терять, — неохотно в первые мгновения и неостановимо во все последующие.
По отсекам прокатилась волна коротких докладов о готовности — от орудийных палуб до медицинских постов. Корабль, который весь этот час принимал на себя чужой огонь, собрал всё, что у него оставалось, и вложил в один-единственный вектор.
— Если нам суждено сегодня умереть, — Зимина затянула ремни, — умрём с пользой. Прибьём адмирала вражеского космофлота. Империя переживёт потерю линкора. Потерю Суровцева она переживёт с облегчением.
Кто-то на постах усмехнулся. Смешок вышел коротким и кривым, но в такие минуты сгодился бы и худший.
На «Новороссийске» рост чужой скорости встретили с чувством, похожим на профессиональную благодарность. Контр-адмирал Зимина делала ровно то, что сделал бы на её месте всякий смелый и загнанный в угол командир. На этом и строился расчёт. Смелость предсказуема, в этом её главный недостаток. Трусость, к слову, тоже предсказуема. Но с трусами и охота не в радость.
— Крейсерам — захват, — сказал Суровцев. — Пора.
Крейсера довернули одновременно, ложась на сходящиеся курсы, и канониры «Елизаветы» открыли огонь, не дожидаясь приказа. Плазменные сгустки лупили по надвигающимся корпусам с дистанции, на которой промахнуться уже не получалось. Крейсера принимали попадания скошенными плитами носовой брони и продолжали сближение: их капитаны знали, на что шли, и шли молча.
Одному из них плазменный сгусток снёс антенное поле и часть носовых надстроек; крейсер даже не вздрогнул. Приказ есть приказ, а их вице-адмирал не любил, когда портили его геометрию.
С двух сторон, из-под скул крейсеров, вырвались магнитные тросы с гарпунными головками, разогнанными до скорости, на которой внешний слой брони перестаёт быть защитой и становится мишенью. Головки прошили обшивку «Елизаветы» по обоим бортам, раскрылись в толще плит и встали на магнитный замок. Тросы натянулись.
Со стороны это выглядело так, будто линкор прошили гигантскими стежками: тысячи метров струн, гудящих от напряжения, протянулись от бортов «Елизаветы» к чужим скулам, и по этим струнам, как по нервам, в обе стороны шла ярость упирающихся кораблей.
Гасить разогнанный линкор — занятие не для слабонервных. «Елизавета Первая» поволокла оба крейсера за собой, как раненый зверь волочит вцепившихся ловчих псов. Тросы звенели на пределе; часть лопнула, хлестнув по обшивке своих же кораблей, часть вывернула из бортов линкора куски внешних плит вместе с гарпунами. Крейсера развернули дюзы навстречу движению и жгли двигатели на полной тяге, дрожа от натуги всем корпусом. Канониры зенитных орудий линкора Зиминой перерубали тросы огнём, но на место перебитых ложились новые залпы гарпунов, и с каждым залпом их становилось больше, чем успевали срезать.
Скорость «Елизаветы» перестала расти. Дрогнула. Поползла вниз.
Сзади подошёл линкор и добавил свои тросы, целя в кормовую четверть, туда, где у любого корабля живёт разгон. Третий узел затянулся, и стало ясно, что дело сделано: втроём они спеленали флагман Зиминой, как пеленают зверя, которому дали добежать почти до самого охотника.
В рубке «Елизаветы» это ощущалось серией рывков, будто корабль на полном ходу цеплялся днищем за невидимые пороги. Людей бросало в ремнях, по переборкам шёл долгий скрежет, и где-то внизу глухо рвался металл. Настасья Николаевна смотрела на счётчик дистанции. Счётчик замедлялся вместе с кораблём. До «Новороссийска» оставались считанные километры: по меркам космоса это даже не расстояние, а вытянутая рука.
Линкор прошёл ещё немного и встал. Вытянутая рука повисла в пустоте.
В рубке стало слышно, как дышат люди. Говорить было не о чем: каждый видел на экранах одно и то же — тройную сцепку тросов, чужую броню по обоим бортам и за кормой и крейсер Суровцева впереди, недосягаемый, как другой берег.
— Ход ноль, — подытожил капитан Мельниченко так, как объявляют диагноз, и, помолчав, добавил: — Разрешите готовить противоабордажные партии.
— Готовьте, — кивнула Зимина. — И соедините меня с «Новороссийском». Мне есть что сказать его командиру.
Пока связисты пробивались сквозь помехи, контр-адмирал заставила себя разжать пальцы на подлокотниках и выпрямить спину. Разговор предстоял из тех, в которых проигравшему остаётся сохранить только осанку. Терять ещё и её она не собиралась.
Канал развернулся мгновенно: её вызова ждали.
— Вы бесчестный человек, Валериан Николаевич, — сказала Зимина вместо приветствия. — Вы же согласились на таран.
— Я согласился выйти вам навстречу, и вышел, — Суровцев расположился в кресле свободно, как в театральной ложе. — Остальное вы додумали сами. Красиво додумали, отдаю должное.
— Это была дуэль!
— Это война. Дуэль предложили вы, а благоразумный человек в таких случаях не отказывается — он соглашается и делает по-своему. Благоразумие и хладнокровие, госпожа контр-адмирал, — два качества, без которых нет космофлотоводца. Вы ими пока не обладаете. Впрочем, слово «пока» я забираю обратно. Уже не будете.
Он выдержал паузу, давая ей возможность ответить. Возможностью никто не воспользовался.
— Считаете меня жестоким — посмотрите на свою карту, она вам льстить не станет. Ваша эскадра догорает и без флагмана. Ваши крепости остались без эскадры, и с их гарнизонами я разберусь сразу, как только закончу с вами и вашими кораблями. Весь этот разгром уместился в неполных полчаса, а причина у него одна: командующая обороной сектора приняла личное приглашение на драку. Горячность стоила вам эскадры, Настасья Николаевна. Неопытность добрала остальное.
Зимина слушала и не перебивала, и выдержка была здесь ни при чём. Возражения не существовало. Каждое его слово ложилось на тактическую карту и совпадало с ней до последней отметки. Офицеры на постах работали с преувеличенным усердием людей, которые очень стараются ничего не слышать. Разгром, дожиравший сейчас её корабли, был её разгромом — её решением, её приказом и подписью. С такими вещами не спорят. Их выслушивают стоя.
Она поймала себя на том, что прикидывает, кому передать командование, если до её мостика доберётся абордажная партия противника, и что список выходит короткий. Мысль была деловая, спокойная и оттого особенно страшная.
Суровцев видел на экране её осунувшееся лицо с резко проступившими скулами. Добивать лежачих он считал дурным тоном, но Зимина ещё держалась, и это всё упрощало.
— И ведь я понимаю, что вами двигало, — продолжил он почти ласково. — Ненависть ко мне и жажда реванша. Я польщён: немногие признаются мне в столь сильных чувствах. Но вы дали им волю посреди сражения. Ради удовольствия вбить форштевень в мой крейсер вы вывели на открытое пространство корабль, на борту которого находится мальчик. Тот самый мальчик, ради которого всё это затевалось.
— Император на планете, — отмахнулась Настасья Зимина. — В своей резиденции.
Ложь вышла ровной, почти убедительной, и у неё было на что опереться: Ивана действительно не было в рубке ни при одном из её разговоров с Суровцевым. Алексы увели его в защищённые отсеки задолго до первых попаданий, и с тех пор экран внутренней связи показывал ей только пустой коридор жилой палубы.
Суровцев рассмеялся. Смех был искренний и оттого особенно скверный.
— Настасья Николаевна, перед сражением вы дважды вызывали меня открытым каналом. Помните? Я не отвечал: невежливо, признаю, занят был. Но канал между вызовами вы не закрывали. Всё, что говорилось на вашем мостике в этих промежутках, уходило в эфир, а у моих связистов хороший слух. Я слышал доклады ваших офицеров. Я слышал, как вы разговаривали с Иваном. Славный мальчик. Вежливее вас.
Холод прошёл по спине раньше, чем Настасья успела вспомнить, что именно звучало тогда на мостике. Вспоминать было незачем: по лицу на экране она видела, что он не блефует. Она допустила за этот день много ошибок, и вот эта, оказалась дороже всех. Не тросы, не крейсера по бортам, не выбитые поля. Открытый канал, оставленный включённым в те минуты, когда она ещё верила, что с этим человеком можно разговаривать.
Смех оборвался. Лицо вице-адмирала отяжелело, из него разом ушло всё, чем он развлекался в эфире, и осталась только воля — серая и негнущаяся, как броневая плита.
— Отдайте мне мальчишку!

----------

Глава 16

Глава 16
Зимина рассмеялась.
Это не был нервный смех человека, которого загнали в угол, и не дежурный смешок для поддержания лица. Она смеялась искренне, звонко и обидно — так смеются над старым анекдотом, который рассказчик считает своим и новым. На мостике «Новороссийска» кто-то из офицеров невольно обернулся к экрану: за весь сегодняшний бой этот звук был здесь самым неожиданным.
Суровцев переждал смех с лицом человека, у которого много времени и ещё больше терпения. Перебивать он не стал: возражать смеху бессмысленно, зато смех, которому дали дозвучать, оставляет после себя паузу, а в паузе его предложения всегда звучали особенно весомо.
— Выдать вам мальчика, — проговорила она, отсмеявшись. — Валериан Николаевич, за кого вы меня держите?
— За умного противника. И пока надеюсь не разочароваться.
— Умному противнику таких предложений не делают. Их делают лавочникам.
— Лавочники, к вашему сведению, живут дольше героев, — Суровцев подался ближе к экрану. — Но извольте, поговорим по существу.
Он перебросил на её мостик тактическую картинку — ту самую, что висела перед ним. Жест был излишним: у Зиминой картинка была своя и ничем не лучше. Там, где строем стояла её эскадра, дотлевали отдельные очаги сопротивления. Корабли под его флагом работали деловито, по двое и по трое на одного: тех, кто прекратил огонь, вязали тросами, тех, кто не прекратил, добивали. Число решало всё, и число было его.
— Любуетесь? — спросила Зимина.
— Работаю, — поправил Суровцев. — Любоваться буду позже. Когда подпишу рапорт.
— Смотрите внимательно, госпожа контр-адмирал. Эскадры у вас больше нет. Есть отдельные экипажи, которые ещё умирают за вашу гордость. Предложение короткое. Я останавливаю избиение — всё и сразу: прекращение огня по остаткам эскадры, гарнизоны фортов остаются нетронутыми. Взамен Иван Константинович, живой и невредимый, переходит на борт «Новороссийска». Один мальчик против всех ваших людей разом. Торг, о котором любой лавочник может только мечтать.
Он выдержал паузу и добавил без всякой театральности, отчего вышло страшнее:
— Каждая минута вашего упрямства стоит жизни кому-то из ваших подчинённых. Не вам, Настасья Николаевна, — вы под защитой брони и моего личного интереса. Им. Запросите доклады о потерях за время нашей беседы. Я подожду.
Удар был рассчитан безошибочно и пришёлся туда, куда целили. Зимина перевела взгляд с экрана на собственную карту, где продолжали гаснуть отметки. За каждой стоял экипаж, у экипажей были командиры, и большинство этих фамилий она помнила без списков. Командир, который торгует жизнью государя ради жизни подчинённых, перестаёт быть командиром. Командир, который смотрит, как его людей добивают ради принципа, перестаёт спать. Суровцев предлагал ей выбрать, кем именно перестать быть, и не скрывал, что наслаждается процессом.
Она снова посмотрела в экран. Спокойствие на её лице было той редкой разновидности, которая обходится человеку дороже любого крика.
— Вы получите императора, — раздельно сказала Зимина, — только через мой труп.
Она произнесла это без пафоса и без дрожи — тем ровным тоном, каким подтверждают получение приказа. От этого фраза перестала быть фигурой речи и стала пунктом плана обороны.
— Что ж, видит Бог, я этого не хотел, — Суровцев пожал плечами, и в этом жесте окончательности было больше, чем в ином приговоре. — Но если это ваше последнее слово, то я его удовлетворю. Ожидайте. Я скоро буду.
Экран погас.
Несколько секунд на мостике «Новороссийска» было слышно только рабочее бормотание постов. Потом вице-адмирал поднялся из кресла, и бормотание стихло само собой.
— Операторам: передать штурмовым командам корабля — абордаж. На корабли сцепки: абордаж, готовить штурмовые группы, порядок высадки прежний, отработанный. — Он повернулся к старшему помощнику. — Вам, капитан, отдельное распоряжение: подведите «Новороссийск» вплотную и пристыкуйтесь к линкору. Я хочу иметь возможность дойти до госпожи Зиминой пешком.
Старпом позволил себе ровно секунду удивления.
— Вы пойдёте сами, господин вице-адмирал?
— Такие призы не принимают через посыльных, — Суровцев уже шагал к выходу. — Корабль ваш, капитан. Постарайтесь его не поцарапать: он мне сегодня ещё понадобится.
Мостик проводил командующего взглядами и вернулся к работе. Отговаривать вице-адмирала от личного участия никому не пришло в голову: занятие это было бесполезное и небезопасное. Была и ещё одна причина, о которой молчали. Каждый здесь понимал, что по ту сторону переходных узлов находится восьмилетний император, и предпочитал не выяснять, какие именно распоряжения на его счёт получат штурмовые группы. Отсутствие приказа тоже бывает приказом.
Помещение позади мостика числилось в схемах корабля комнатой отдыха командующего. Отдыхал там разве что оружейный шкаф — во всю стену, бронированный, с замком, узнающим хозяина по ладони.
Створки разошлись. «Ратник-450» ждал внутри в раскрытом виде, как ждёт хорошо вышколенный слуга: сегменты разведены, крепления откинуты, каждая мелочь на своём месте. Суровцев начал облачаться: поножи, сегменты бёдер, кираса, наплечники, перчатки с замками на запястьях. Броня сходилась на нём с тем сытым металлическим звуком, который ни с чем не спутает человек, хоть раз ходивший в ней под огонь. Последними ожили серво-мышцы: костюм чуть присел вместе с ним, принял тяжесть на себя, и тяжесть исчезла.
В зеркальной панели шкафа отразился некто массивный, глянцево-тёмный, с чужими плечами и знакомым лицом. Суровцев осмотрел отражение с придирчивостью портного и остался доволен: броня сидела как влитая, а человек в броне выглядел ровно тем, кем являлся, — самой большой неприятностью сегодняшнего дня для линкора «Елизавета Первая».
Из стойки он взял штурмовую винтовку, проверил магазин и подсумки, привычно качнул оружие в руках. Давно он не ходил на абордаж. Достаточно давно, чтобы успеть соскучиться, и недостаточно давно, чтобы разучиться.
Когда-то, в чинах поскромнее, он входил в чужие корабли первым в колонне и до сих пор помнил то ни с чем не сравнимое ощущение: переступаешь срез пробитого борта — и вся большая война, со всеми её эскадрами, картами и стратегиями, сжимается до ширины одного коридора и чужого дыхания за ближайшей переборкой.
Поводов для волнения не находилось при всём желании. Космопехоты «Новороссийска» вместе со штурмовыми командами трёх кораблей, державших «Елизавету Первую» на тросах, хватало для зачистки линкора с избытком. Экипаж Зиминой был измотан боем, внутренние переборки местами покорёжены её же собственным оборванным разгоном, а противоабордажные партии готовились отражать нападение, не зная ни его времени, ни направлений. Оба этих пункта были привилегией нападающего, а делиться привилегиями Суровцев не планировал.
Приз стоил прогулки. Тем более что приз был двойной.
С Иваном Константиновичем всё упиралось в политику, а политику Валериан Николаевич презирал ровно до тех пор, пока она не начинала приносить пользу. Живой император, доставленный первому министру, превращал сегодняшний мятеж в законную опеку над престолом. Мёртвый превращал его в трагедию с виновными, и на роль виновных нашлись бы люди поудобнее него. Оба товара имели спрос. Какой везти, он не решил до сих пор, и это его не смущало: в хаосе абордажного боя случаются любые случайности. На то хаос и существует, чтобы на него списывать.
С Зиминой было сложнее, и сложность эта была приятной.
На неё он смотрел без всякой политики — по-мужски. Красива? Бесспорно, но этим страдают многие, и одно это не стоило бы даже второго взгляда. Дело было в другом. Под «Новой Москвой» он увёл у неё полсотни крепостей и ждал в ответ бессильной ненависти — получил же противника, который сегодня едва не дотянулся форштевнем до его борта, а потом смеялся ему в лицо. Такой характер в его кругу называли дурным. Сам он называл это породой. Дикая кошка, которая царапается тем сильнее, чем ближе к ней подходишь: таких не покупают на рынках, таких приручают, и занятие это на любителя. Суровцев был любитель.
Что делать с прирученной — вопрос отдельный и не сегодняшний. Сегодняшний звучал грубее: доживёт ли дикая кошка до конца абордажа, и если доживёт, то в каком качестве. Ответа у него не было, и отсутствие ответа раздражало его сильнее всего остального в этом безупречно складывающемся дне.
Он поймал себя на этой мысли, повертел её, как патрон, и убрал в дальний подсумок. Сантименты перед боем — роскошь, которую он себе не разрешал. Ну, хорошо — почти не разрешал.
Коридор командирской палубы броня прошла почти сама — он лишь задавал направление. Лифтовая капсула приняла его вместе с винтовкой, вздохнула пневматикой и понесла вниз, к ангарной палубе. На середине пути идентификационный браслет на запястье завибрировал вызовом с мостика.
— Что со стыковкой? — спросил Суровцев раньше, чем собеседник успел набрать воздуха.
— «Новороссийск» подведён вплотную, переходные узлы состыковать не удаётся, принимающие отсеки «Елизаветы Первой» с этой стороны покорёжены настолько, что… — не успел доложить старпом.
— Не страшно. Пойдём на шаттлах.
— Но вызываю я по другому поводу, господин вице-адмирал. В секторе происходят, так сказать, изменения. Часть фортов второй линии начала массово сбрасывать соединительные тросы и включать маршевые двигатели.
— Уточните: сколько.
— Идёт подсчёт, господин вице-адмирал. Движение продолжается, картина меняется каждую минуту.
— Массово, — повторил Суровцев с интонацией дегустатора. — Капитан, вы когда-нибудь видели комендантов этих крепостей? Храбрейшие люди, не бывавшие ни в одном настоящем деле. Полагаю, насмотревшись на судьбу эскадры прикрытия, они решили под шумок разбежаться. Похвальная сообразительность, но запоздалая: форт разгоняется, как гружёная баржа, — им не выбраться из системы и до конца недели. Пусть жгут топливо. Не беспокойтесь, капитан, и не отвлекайте меня от более важных дел.
Он прервал связь жестом, каким смахивают крошку с рукава.
За эти несколько минут в секторе сражения были допущены две ошибки, достойные учебников тактики. Первую совершила контр-адмирал Зимина, выведя флагман на открытое пространство. Вторая только что прозвучала в лифтовой капсуле, и автор её остался собой чрезвычайно доволен.
Двери разошлись. Ангарная палуба встретила его гулом: техники убирали заправочные рукава, палубные тягачи оттаскивали последние контейнеры, десантные шаттлы стояли с опущенными аппарелями, и от всей картины веяло добротной, отлаженной работой — войной, поставленной на поток.
Едва он ступил на палубу, справа и слева пристроились двое командиров взводов космопехоты. Ещё через десяток шагов к ним присоединились двое других. Все четверо носили одинаковые лица ветеранов — спокойные лица людей, которые давно закрыли все вопросы к мирозданию и оставили себе один, сугубо рабочий: куда стрелять. Рядом с такими лицами любые речи о боевом духе становились излишними.
— Господин вице-адмирал, штурмовые группы к высадке готовы, — доложил старший из четверых. — Корабли сцепки подтверждают готовность своих команд. Ждут сигнала.
— Маршруты групп: реакторные, орудийные палубы, рубка, — продолжил второй. — Приоритеты прежние?
— Прежние, с одной поправкой. Мостик и жилые палубы берём мягко. Всё, что там дышит, нужно мне дышащим. — Суровцев надел шлем, и голос его сразу стал ниже на пол-октавы, пропущенный через внешние динамики. — Сопротивление не переоценивать и не недооценивать. Работаем как на учениях, с той разницей, что мишени отвечают.
Штурмовики стояли повзводно у своих машин — неподвижные ряды брони, в которых не было ни суеты, ни разговоров. Суровцев прошёл вдоль строя неторопливо, как проходят вдоль хорошего инструмента.
— По машинам.
Строй распался со слаженностью, которая дороже любого парада: четыре десантных взвода потекли в челноки, аппарели поднимались одна за другой, взвыли, прогреваясь, двигатели. Ангар наполнился рёвом, от которого у людей без шлемов ныли зубы.
На трапе аппарели своего шаттла Валериан Николаевич задержался.
Он окинул взглядом ангар — челноки, броню, космопехоту, всю эту большую, послушную, смертоносную машину, собранную им и готовую довести дело до конца. Потом мысленно обратился к двум людям по ту сторону переходных узлов. К женщине, которая предпочла смерть торгу и к мальчику, которого она прятала где-то в глубине палуб. Ещё недавно он всерьёз прикидывал, кого из них оставить живым, и поймал себя на желании сохранить обоих — из азарта, из интереса, из той самой минутной слабости, за которую теперь коротко и брезгливо себя отругал. Слабостям он вёл строгий учёт и разрешал себе не больше одной в день. Сегодняшняя своё уже отгуляла.
Нет, всё-таки обоих — в расход…

----------

Nota bene

Nota bene
Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Адмирал Империи – 67

----------