Глава 1. Ринат

Глава 1. Ринат

Море сегодня не просто штормит. Оно сошло с ума.

Ветер срывает пену с гребней волн и швыряет ее в лицо, словно горсти мелкого, острого

стекла.

Небо слилось с водой в одну сплошную, ревущую, свинцовую массу.

Я стою на линии прибоя, и этот звериный гул закладывает уши, вибрирует где-то глубоко в

груди, пробирая до самых костей. Температура воды — едва ли пятнадцать градусов, но из-за

ледяного ветра кажется, что океан превратился в жидкий азот.

— Ринат! Там! На рифах! — кричит мне в ухо напарник, и его голос тут же уносит шквалом.

Я щурюсь от соленых брызг и вижу это.

Метрах в ста от берега, прямо над каменной грядой, которую местные называют «Дьявольской

пастью», пляшет в пене перевернутый белый корпус катера.

Волны методично, с садистской жестокостью бьют его о камни. И там, в этом кипящем котле,

барахтаются люди.

Мозг отключает страх. Это профессиональное. Включается спасатель.

Бросаюсь в воду, пробивая телом первую стену прибоя.

Холод обрушивается мгновенно, перехватывает дыхание, сводит мышцы. Я гребу так, как не греб

никогда в жизни.

Вода сопротивляется, тянет назад, накрывает с головой, забивается в нос и рот. Я глотаю эту

горькую, ледяную соль, выныриваю, жадно хватаю ртом воздух и снова ухожу под очередную

волну.

Мое тело — это просто машина. Механизм, который должен работать.

Но где-то глубоко внутри, под ребрами, рождается странное, тянущее чувство. Не от холода.

Оно другое. Словно внутри натягивается тугая, ржавая струна.

Добираюсь до катера.

Вокруг хаос, паника.

Замечаю кровь на белом пластике.

Мужчина, отец семейства, отчаянно пытается удержать над водой старшего сына-подростка.

Мальчишка в шоке, он тянет отца на дно.

— Держу! — ору я, перехватывая пацана за спасжилет.

Волна швыряет нас прямо на корпус лодки. Я успеваю подставить плечо, принимая удар на себя.

Вспышка боли в ключице. Плевать. Толкаю обоих к брошенному с подплывающего к нам катера

страховочному тросу.

— За трос! Держитесь за трос, вас вытянут!

Мужчина вцепляется в канат. Они спасены. Но под перевернутым корпусом, в воздушном мешке,

слышится срывающийся женский голос.

Я ныряю под лодку. Темнота, бензиновая пленка на воде, клаустрофобия давит на виски.

Воздушный карман крошечный. Женщина из последних сил держит на плаву двоих малышей —

мальчика и девочку лет шести. Они плачут, захлебываются.

— Я здесь! Я вытащу вас! — кричу я, перекрывая грохот бьющихся о скалы волн.

Хватаю детей. По одному в каждую руку. Это нарушение всех инструкций, но времени нет —

катер оседает, воздух уходит.

Нырок. Мы под водой. Я тащу их наверх, к свету, работая одними ногами.

Мышцы бедер горят огнем. Легкие разрываются. Выныриваем. Я передаю детей подоспевшему на

гидроцикле коллеге. Он не может подойти ближе из-за скал.

Возвращаюсь за матерью. Она в панике, отбивается от меня, не понимая, кто я.

Ее рука бьет меня по лицу, я теряю ориентацию, глотаю огромный ком соленой воды. В горле

спазм.

Я кашляю, задыхаюсь, но мертвой хваткой вцепляюсь в ее воротник и тащу к гидроциклу.

Мое сердце стучит так, что отдается в висках. Тук. Тук-тук. Тук. Сбой ритма. Странный,

пугающий сбой. В груди разливается свинец.

— Все?! — орет напарник с гидроцикла, втаскивая женщину.

— Ричи! — вдруг вопит спасенная девочка, перевешиваясь через край сиденья. — Наш Ричи там!

Собака! Мамочка, Ричи!

Они забыли собаку.

Смотрю на уходящий под воду корпус катера.

Мое тело орет: «Хватит! Ты труп! Уходи!».

Пальцы на руках уже не сгибаются от переохлаждения. Губы онемели. А в центре груди, прямо

за грудиной, кто-то медленно, с наслаждением поворачивает раскаленный нож.

Боль отдает в левое плечо, сковывает челюсть. Это не мышцы. Я знаю, что это. Но я смотрю в

глаза этой маленькой девочки.

— Я сейчас! — хриплю я и снова бросаюсь в кипящую бездну.

Подныриваю под тонущий катер. Воздушного мешка почти нет.

В мутной, зеленоватой воде я вижу золотистое пятно. Ретривер.

Он бьется в истерике, запутавшись поводком за какую-то железку. Собака захлебывается,

пуская пузыри.

Я рвусь к нему. Воздуха в легких нет. Перед глазами пляшут черные точки.

Достаю нож из ножен на поясе — руки не слушаются, деревянные, чужие.

Одно движение. Второе. Поводок перерезан. Собака в панике бьет меня лапами по лицу, царапая

кожу.

Обхватываю это тяжелое, мокрое, бьющееся тело, прижимаю к себе и отталкиваюсь от дна лодки.

Выныриваем.

Гидроцикла уже нет — он ушел к берегу с людьми. До земли метров пятьдесят. Всего пятьдесят

метров ледяного кошмара.

Собака весит килограммов сорок. Намокшая шерсть тянет на дно гирей.

Я плыву на одной только силе воли. Точнее, на голом адреналине, который сейчас сжигает мои

последние резервы.

Собака кладет морду мне на плечо, тяжело и хрипло дыша прямо в ухо. Она доверилась мне. Я

не могу ее отпустить.

Боль в груди становится невыносимой. Мне не хватает кислорода. Я снова глотаю воду. Тошнит.

В глазах темнеет, мир сужается до одной точки — серого песка на берегу.

— Давай… давай, Ринат… еще немного… — шепчу я сам себе побелевшими губами. Левая рука

отнимается. Я гребу только правой и ногами.

Волна подхватывает нас и швыряет на мель. Колени бьются о камни и песок.

Пытаюсь встать, но ноги подкашиваются. Вода отступает, пытаясь утащить нас обратно в океан.

На четвереньках, хрипя и кашляя кровью пополам с морской водой, я ползу вперед. На моей

спине — мокрый, дрожащий пес.

Чьи-то руки подхватывают ретривера. Собака радостно лает, бросаясь к плачущей семье.

Я поднимаю голову. Вижу их лица. Вижу серые тучи.

И тут адреналин заканчивается. Просто выключается рубильник.

Железные тиски в груди сжимаются окончательно.

Боль настолько ослепительная, настолько абсолютная, что из груди вырывается не крик, а

жалкий, сдавленный хрип.

Хватаюсь здоровой рукой за гидрокостюм на груди, словно могу вырвать оттуда это раскаленное

ядро.

Земля уходит из-под ног. Я падаю лицом в мокрый песок. Песок скрипит на зубах, но мне уже

все равно. Холод исчез. Остался только огонь внутри и накрывающая меня, спасительная черная

пелена.

Сквозь эту пелену пробиваются звуки. Они доносятся как из-под толщи воды.

Вой сирен. Резкий, истеричный, разрезающий шум прибоя. Визг тормозов скорой помощи прямо на

пляже.

Чьи-то жесткие пальцы давят на сонную артерию на моей шее.

— Пульс нитевидный! Аритмия! Давление падает! — незнакомый искаженный голос бьет по

барабанным перепонкам.

— Ринат! Ринат, слышишь меня?! Только не вздумай отрубиться! — это кричит кто-то из наших.

Меня переворачивают на спину. В лицо бьет красный свет мигалок. Ослепительно яркий на фоне

серого штормового неба.

Кто-то разрезает мой неопреновый костюм на груди. Холодный воздух обжигает кожу, но я почти

не чувствую этого.

— Готовьте дефибриллятор! Кислород! Быстрее! — слышится властный женский голос. — Экг! Что

там?

— Элевация ST-сегмента! Предынфарктное состояние! Сильнейшая перегрузка и гипотермия!

— Грузим! Давай, спасатель, дыши! Дыши, черт тебя дери!

Меня поднимают на носилки. Мир качается и плывет. Лица людей, кусок серого неба,

проблесковые маячки скорой — все сливается в один безумный калейдоскоп.

Сирена воет прямо над головой, ввинчиваясь в мозг.

Я хочу сказать им, что все в порядке. Что я сильный. Что я просто устал и немного

наглотался воды.

Пытаюсь открыть рот, но вместо слов из горла вырывается только судорожный, болезненный

вдох.

Тиски на сердце сжимаются еще сильнее, выдавливая из меня остатки жизни.

Двери скорой помощи с грохотом захлопываются, отрезая меня от шума океана.

Последнее, что я осознаю перед тем, как окончательно провалиться в абсолютную, гудящую

темноту — это резкий запах медикаментов и отчаянный, непрерывный писк кардиомонитора.

Глава 2. Ринат

Глава 2. Ринат

Пип. Пип. Пип.

Этот мерный, синтетический звук ввинчивается в мой мозг, словно ржавое сверло. Монотонный и

равнодушный он пульсирует где-то за правым ухом.

Пытаюсь сглотнуть, но во рту пересохло так, будто я жевал раскаленный песок.

Горло саднит от невидимых царапин.

Пробую пошевелить рукой, чтобы протереть глаза, но запястье натыкается на препятствие.

Что-то тянет кожу. Иглы. Трубки.

Медленно, с огромным усилием, разлепляю веки.

В глаза мгновенно бьет безжалостный, стерильно-белый свет люминесцентных ламп.

Потолок. Квадратные панели.

Характерный, до тошноты резкий запах хлорки, спирта и озона — запах больницы.

Запах болезни. Запах слабости.

Опускаю взгляд ниже.

Моя грудь, привыкшая к тяжелым нагрузкам, сейчас облеплена круглыми липучками датчиков, от

которых змеятся разноцветные провода.

В вену на левой руке вставлен катетер, прозрачная капельница монотонно отмеряет прозрачную

жидкость.

Я в реанимации.

Воспоминания обрушиваются лавиной. Шторм. Ледяная вода. Катер. Перекошенное от ужаса лицо

женщины. Собака.

И эта невыносимая, разрывающая грудину боль, от которой темнело в глазах.

Делаю глубокий вдох, и тут же морщусь — под ребрами, прямо в центре, отзывается тупая,

ноющая тяжесть.

Мое тело, мой идеальный инструмент и моя гордость — предало меня.

Чувствую себя так, словно меня переехал асфальтоукладчик, а потом то, что осталось, бросили

под пресс.

Я, Ринат Смирнов, человек, который жмет от груди сто двадцать килограммов, вытаскивает

людей из штормового океана и не знает слова «усталость», сейчас не могу даже приподнять

голову от подушки.

Паника зарождается в животе и поднимается к горлу.

Нет. Нет, этого не может быть. Я просто переутомился. Я замерз. Сейчас я встану.

Я должен встать!

— Даже не думайте, Смирнов.

Голос звучит неожиданно. Низкий, бархатный, но с такими стальными нотками, что я невольно

замираю.

Дверь палаты открыта. У изножья моей койки стоит женщина.

Мой затуманенный, бьющийся в истерике мозг фиксирует ее образ урывками.

Белый халат, накинутый поверх темно-вишневой блузки. В руках — планшет с медицинской

картой.

И она… большая. Пышная. Округлые бедра, мягкие линии плеч, полноватые руки.

Темные волосы небрежно заколоты на затылке, несколько прядей выбились и падают на лицо.

На губах — легкая усмешка, в карих глазах — абсолютное спокойствие человека, который держит

ситуацию под контролем.

Для моего воспаленного сознания сейчас, в эту секунду, она олицетворяет всё то, что я

презираю.

Всю жизнь я боролся за идеальную форму. Я истязал себя тренировками, диетами, дисциплиной.

А она… она выглядит так, будто дисциплина для нее заканчивается там, где начинается витрина

кондитерской.

И эта женщина смотрит на меня сверху вниз!

— Очнулись, супермен? — она делает шаг ближе, и я чувствую тонкий аромат хорошего парфюма,

смешанный с запахом больничного антисептика. — Доброе утро. Хотя, глядя на ваши показатели,

оно скорее чудом наступившее.

— Кто… вы? — мой голос звучит жалко. Хриплый, надломленный шепот. Я ненавижу себя за этот

звук.

— Ваша новая реальность, Ринат, — она сверяет что-то в планшете, не глядя на меня. —

Отделение интенсивной терапии. Я ваш лечащий врач-кардиолог, Людмила Кожевникова.

Она отрывает взгляд от планшета и смотрит на меня.

— Вы решили поиграть в бессмертного пони в шторм. Результат: острая ишемия, предынфарктное

состояние на фоне тяжелейшего физического истощения и гипотермии. Ваш миокард, грубо говоря,

послал вас к черту и едва не остановился.

Слово «предынфарктное» бьет меня под дых сильнее, чем океанская волна. Инфаркт? У меня? В

тридцать четыре года?!

— Вы бредите, — я сглатываю вязкую слюну, пытаясь опереться на локти. Пальцы дрожат.

Аппарат ЭКГ у моей кровати начинает пикать быстрее, выдавая мой страх.

— Какая ишемия? У меня пульс в покое пятьдесят пять ударов. Я спортсмен. У меня отличное

здоровье! Мне нужно встать. Мне нужно на базу…

Я делаю рывок, пытаясь сесть, и тут же перед глазами взрываются черные сверхновые.

Комната кренится вбок. Меня тошнит от слабости, и я с тяжелым стуком падаю обратно на

подушки, хватая ртом воздух.

Кожевникова делает быстрый шаг вперед, ее рука жестко ложится мне на плечо, вдавливая в

матрас. Хватка у нее неожиданно сильная и уверенная.

— Лежать, Смирнов! — командует она. — Вы сейчас никуда не пойдете. Если вы дернете катетер

или попытаетесь встать, у вас сорвется ритм, и мы будем откачивать вас дефибриллятором. Вы

поняли меня? Ваше «отличное здоровье» закончилось вчера на пляже.

Ее спокойное превосходство сводит меня с ума.

Мой мир рушится.

Моя карьера, моя жизнь, всё, что я из себя представляю — всё летит в пропасть.

Я загнанный в угол зверь, калека, прикованный к койке, и эта женщина, этот символ

физической лени, смеет мной командовать!

Страх мутирует в слепую ярость.

Я должен защититься, должен разрушить ее спокойствие, чтобы не чувствовать себя таким

ничтожным. И я бью по самому очевидному.

— Вы?! — я выплевываю это слово, задыхаясь от злобы и отчаяния.

Моя грудь ходуном ходит. Кардиомонитор заходится истеричным писком.

— Вы собираетесь лечить мое сердце?! Да вы на себя посмотрите! Как врач, который не может

отказаться от булочек и не следит за своим телом, может спасти мое?!

Повисает тяжелая тишина, нарушаемая только писком аппаратуры.

Я жду, что она покраснеет, смутится, опустит глаза. А может быть, даже выскочит из палаты в

слезах. Я жду хоть какой-то реакции уязвленной женской гордости.

Но Людмила Кожевникова даже не моргает.

Она очень медленно убирает руку с моего плеча. Выпрямляется.

Ее лицо не выражает ни боли, ни обиды. Только презрительное снисхождение.

Она смотрит на меня так, как энтомолог смотрит на бьющегося в агонии, но довольно глупого

жука.

Затем она небрежно поправляет воротник халата, достает ручку из кармана и делает пометку в

моей карте.

— Мои булочки, Смирнов, — ее голос звучит тихо, но в этой тишине столько яда, что им можно

парализовать слона, — к счастью, никак не мешают мне читать вашу кардиограмму. Которая

сейчас, к слову, выглядит хуже, чем карьера актера провинциальной массовки.

Она склоняется надо мной, опираясь руками о края кровати. Ее лицо оказывается неожиданно

близко к моему.

Я вижу гладкую кожу, острый блеск темных глаз и глубокие ямочки на щеках.

— Вы правы в одном, — чеканит она, глядя мне прямо в глаза. — Я люблю вкусно поесть. И у

меня есть лишний вес. Но знаете, в чем между нами разница, «супермен»? Я не пытаюсь

компенсировать свои скрытые комплексы, убивая себя в ледяной воде ради того, чтобы кому-то

доказать свою значимость. Вы думаете, ваши кубики пресса и бицепсы делают вас бессмертным

богом?

Открываю рот, чтобы огрызнуться, но она не дает мне вставить ни слова.

— Ваша отличная физическая форма сейчас лежит здесь, привязанная проводами к розетке, и не

может самостоятельно даже доползти до утки! — она бьет по больному месту. — А моя

«неидеальная» форма, как вы изволили выразиться, сейчас стоит над вами. И именно моя рука

будет вводить вам гепарин, чтобы ваш отличный, спортивный тромб не оторвался и не отправил

вас прямиком в морг до конца этих суток.

Я задыхаюсь. Не от боли в сердце. От ее слов. Они разрывают на куски жалкие остатки моего

эго.

Я хочу отвести взгляд, но не могу.

Она выпрямляется, ее лицо снова становится непроницаемым.

— Так что слушайте сюда, спасатель, и запоминайте, — Кожевникова чеканит каждое слово. — В

стенах этой палаты ваши спортивные достижения не стоят ни копейки. Здесь все решает моя

голова и мои знания.

Она на миг замолкает и переводит дыхание.

— И если вы хотите когда-нибудь снова натянуть свои дурацкие красные плавки и побежать по

пляжу, играя мускулами перед девочками, вы будете слушаться каждого моего слова. Вы будете

принимать таблетки, лежать смирно, не сметь повышать голос и отвечать только тогда, когда я

задаю вопросы. Вам это ясно?

Я стискиваю зубы так, что сводит челюсть.

Ненависть к ней смешивается с ужасающим пониманием собственной беспомощности. Она права.

Леший меня побери, она абсолютно права. Я полностью в ее власти.

— Идите к лешему, доктор, — цежу я сквозь зубы, отворачиваясь к стене.

— Уже пришла, — блестяще парирует она, и я спиной чувствую ее победную, саркастичную

улыбку. — К вашим услугам, Смирнов. А теперь медсестра принесет вам ваши первые таблетки. И

поверьте мне на слово…

Я слышу, как ее каблуки стучат по линолеуму, направляясь к выходу из палаты.

— …они очень, очень горькие. Прямо как правда о вашей уязвимости.

Дверь за ней закрывается.

Я остаюсь один на один с писком монитора, мерным капанием раствора в вену и осознанием

того, что моя жизнь только что разбилась вдребезги.

И собирать эти осколки будет женщина, которую я уже ненавижу всем своим больным, разбитым

сердцем.

Глава 3. Людмила

Глава 3. Людмила

Я ненавижу дежурства по вторникам, но сегодня вторник ненавидит меня в ответ с особой,

изощренной жестокостью. И имя этой жестокости — Ринат Смирнов.

Господи, дай мне сил не придушить этого человека его же собственным катетером!

Он в моем отделении всего вторые сутки, но кардиология уже стонет.

Этот «Аполлон с побережья» оказался худшим пациентом за всю мою десятилетнюю практику.

Он отрицает всё.

Он отрицает свой диагноз, он отрицает законы физики, он отрицает здравый смысл.

Мужчины с синдромом супергероя всегда ломаются именно так: с оглушительным треском, круша

всё вокруг себя, чтобы никто, не дай бог, не увидел их слабости.

Под этой горой рельефных мышц сейчас бьется в истерике маленький, перепуганный насмерть

мальчик, у которого отобрали его единственную суперсилу — его неуязвимость.

Я всё это понимаю.

Как врач, я должна быть снисходительной.

Но как женщина, которую этот наглец вчера облил презрением, проехавшись танком по моей

внешности… О, моя снисходительность сейчас находится в коме.

Я сижу в ординаторской, пытаясь расшифровать холтеровский мониторинг бабушки из пятой

палаты, когда дверь распахивается так, словно в нее ударили тараном.

На пороге стоит Оленька — наша самая молоденькая и самая впечатлительная медсестра.

Ее губы дрожат, огромные голубые глаза полны слез, а накрахмаленный чепчик съехал набок.

— Людмила Павловна… — всхлипывает она, прижимая к груди металлический лоток с

медикаментами. — Он… он опять!

— Что на этот раз? — я со вздохом откладываю ручку, массируя пульсирующие виски. — Выплюнул

бета-блокаторы в фикус? Отказался от капельницы? Обозвал тебя палачом в юбке?

— Он встал! — выпаливает Оля, и по ее щеке катится слеза. — Он оторвал электроды, послал

меня к черту, сказал, что выписывается, и сейчас же требует свои штаны! Грозится пойти домой

в одной больничной сорочке, если я не отдам ему джинсы!

Моя челюсть непроизвольно сжимается. Встал. С острой ишемией. В предынфарктном состоянии.

— Штаны ему, значит… — тихо произношу я.

Внутри меня закипает холодная, профессиональная ярость. Та самая, от которой у интернов

обычно седеют волосы.

— Я сейчас устрою ему такие штаны, что он до конца жизни будет носить только смирительные

рубашки.

Срываюсь с места, и по коридору, словно валькирия мщения, распахивая двери интенсивной

терапии.

То, что я вижу, заставляет мое сердце — здоровое, заметьте, сердце! — пропустить удар.

Смирнов стоит около кровати. Точнее, пытается стоять.

Одной рукой он судорожно цепляется за металлическую спинку койки, побелев до синевы в

костяшках.

Кардиомонитор надрывается истеричным, непрерывным визгом — электроды сорваны, провода

болтаются.

На нем только тонкая больничная сорочка, которая едва сходится на его широких плечах.

Он тяжело, со свистом втягивает воздух, его лицо покрыто крупными каплями холодного пота, а

под глазами залегли такие черные тени, что он похож на ожившего мертвеца.

Ему безумно больно, но его упрямство сильнее инстинкта самосохранения.

— Далеко собрались, Смирнов? — мой голос звучит даже слишком грозно. — На дискотеку? Или

сразу в морг? Отсюда до него как раз метров двести по коридору, боюсь, своими ногами не

дойдете.

Он медленно поворачивает ко мне голову. В его глазах сверкает звериная загнанность,

смешанная с яростью.

— Я… ухожу, — хрипит он, и каждое слово дается ему с явным трудом. Грудь ходуном ходит под

тонкой тканью. — Я в порядке. Мне нужен свежий воздух. И моя одежда. Вы не имеете права меня

здесь удерживать! Это незаконно!

— Законно, Смирнов! — я подлетаю к нему, не церемонясь, хватаю его за ледяное, дрожащее

плечо и с силой толкаю обратно на матрас.

От неожиданности и слабости он падает на койку, тяжело откидываясь на подушки.

— Не трогайте меня! — рычит он, пытаясь отмахнуться, но сил у него хватает только на то,

чтобы бессильно сжать кулаки.

— А то что? — я нависаю над ним, упираясь руками в бортики кровати.

Мое лицо оказывается в двадцати сантиметрах от его потного лба.

— Ударите меня? Давайте. С вашим текущим давлением и пульсом под сто сорок вы умрете ровно

через минуту после замаха. Великолепный конец для героя! Спас собаку, утонул в собственной

глупости и умер от инфаркта, пытаясь сбежать от толстой врачихи! Как эпично!

Смирнов вздрагивает. Мои слова бьют прямо по его больному самолюбию.

Он тяжело дышит, глядя на меня снизу вверх.

В его взгляде столько искрящейся ненависти, что о нее можно обжечься. Но я вижу, как под

этой яростью пульсирует животный страх.

Он боится своего тела, которое его предало.

— Вы получаете от этого удовольствие, да? — цедит он сквозь зубы, морщась от боли в груди.

— Вам нравится издеваться надо мной, доктор? Нравится чувствовать власть над тем, кто не

может ответить?

— Мне нравится, когда мои пациенты выписываются и выходят через главные двери, а не через

подвал в черном мешке, — ледяным тоном чеканю я. — Оля!

Медсестра пугливо выглядывает из-за моей спины.

— Да, Людмила Павловна?

— Таблетки. Сюда. Быстро.

Оля протягивает мне пластиковый стаканчик с горстью разноцветных капсул и стакан воды. Я

беру их и поворачиваюсь к Ринату.

— Пейте. Сейчас же.

— Я не буду глотать эту химию, — он упрямо сжимает челюсти, отворачиваясь к стене. — Мой

организм сам восстановится. Мне просто нужен белок и сон.

Я смотрю на его упрямый профиль, на жесткую линию подбородка, на напряженные скулы. Обычные

уговоры тут не сработают.

Медицинские угрозы он пропускает мимо ушей. Значит, будем бить по самому святому. По его

имиджу мачо.

Глава 4. Людмила

Глава 4. Людмила

Делаю глубокий вдох, расправляю плечи и улыбаюсь. Это не добрая улыбка.

— Значит так, Смирнов, — мой голос внезапно становится мягким, бархатным, сочащимся

приторным медом, от которого у нормальных людей сводит желудок. — Если через десять секунд

эти препараты не окажутся внутри вас, я применю протокол нетрадиционной терапии.

Он скашивает на меня недоверчивый взгляд.

— Чего? Клизму мне поставите, что ли? Валяйте. Я боли не боюсь.

— О нет, Ринат. Физическая боль — это для слабаков. Я уничтожу вас морально.

Делаю эффектную паузу, наклоняясь еще ближе, так, что он вынужден смотреть мне прямо в

глаза.

— Вы знаете, что сегодня у нас в меню на завтрак? — вкрадчиво шепчу я. — Больничная

овсянка. Это даже не еда, Смирнов. Это философская субстанция. Серая, склизкая, холодная

биомасса, пахнущая унынием, хлоркой и бюджетным дефицитом. Так вот. Если вы сейчас же не

откроете рот, я лично пойду на пищеблок. Я возьму самую большую, самую помятую алюминиевую

миску. Я вернусь сюда.

Я вижу, как у него дергается кадык. Он слушает.

— И это еще не всё, — продолжаю я, наслаждаясь моментом. — Я позову сюда весь сестринский

пост. Вон Оленьку, Леночку из процедурного, Катю со второго поста. Они ведь все тайно по вам

вздыхают, я же знаю. Они пялятся на ваши бицепсы, когда меняют вам капельницы. Я соберу их

всех вокруг вашей кровати. Я повяжу вам на вашу роскошную, волосатую, героическую грудь

слюнявчик. Желательно розовый. И я буду кормить вас этой ледяной слизью с ложечки.

Ринат округляет глаза. Его лицо, до этого бледное, начинает наливаться краской.

— Вы не посмеете… — выдыхает он.

— Я? — я театрально прижимаю руку к груди. — Смирнов, вы оскорбили мою фигуру, растоптали

мои профессиональные чувства и сорвали мне работу отделения. У меня нет совести. Я сделаю

это с наслаждением. Я буду сопровождать каждую ложку звуками. Я буду гудеть, как самолетик:

«Вжжжж! Летит ложечка! Открывай ротик, Ринатик, а то за маму, за папу, за спасенную

собачку!».

За моей спиной раздается сдавленный писк — это Оля пытается зажать рот руками, чтобы не

заржать в голос.

В коридоре уже топчутся еще две медсестры, привлеченные шумом, и с интересом заглядывают в

палату.

Смирнов переводит взгляд с меня на хихикающих в дверях девчонок.

Его глаза расширяются от неподдельного, хтонического ужаса.

Представить себя в роли беспомощного младенца со слюнявчиком перед армией влюбленных в него

медсестер — для его тестостеронового эго это страшнее остановки сердца.

— Вы… вы просто психопатка, — хрипит он, но в его тоне больше нет агрессии. Только

обезоруженная растерянность.

— Я кардиолог, — поправляю я, лучезарно улыбаясь. — Мы все здесь немного того. Специфика

работы с разбитыми сердцами. Время пошло, Смирнов. Десять. Девять. Оля, неси слюнявчик!

— Нет! — он резко дергается, выхватывая у меня из рук пластиковый стаканчик с таблетками.

Он закидывает горсть пилюль в рот, запивает их водой так жадно, будто это дорогой напиток,

и со стуком ставит пустой стакан на тумбочку.

— Довольны, доктор Садистка? — он откидывается на подушки, тяжело дыша.

Молча беру стакан. На мгновение наши взгляды встречаются.

Я жду привычного хамства, жду нового витка агрессии. Но внезапно происходит то, чего я

никак не ожидаю.

Уголок его губ, сухих и обветренных, вдруг едва заметно дергается вверх.

В его глазах — там, на самом дне, за пеленой боли и усталости — мелькает искра искреннего,

неподдельного удивления.

Он смотрит на меня не как на «тучную женщину в халате», а как на равноценного противника.

Словно он впервые видит меня, мой мозг, и мою реакцию.

— Самолетик, значит? — тихо, с хрипотцой переспрашивает он, и в его голосе проскальзывает

смешок. — «За спасенную собачку»? Вы хоть понимаете, что нарушаете Женевскую конвенцию,

пытая пленных такой жестокостью?

Я чувствую, как внутри меня что-то екает.

Какая-то струна натягивается между нами, электризуя спертый больничный воздух.

Это от его шутки. От того, что он ответил на мой юмор. Этот накачанный индюк оказался

способен на самоиронию?

— Женевская конвенция не распространяется на пациентов, которые срывают мне холтер, —

парирую я, но мой голос звучит уже не так враждебно.

Я позволяю себе легкую, саркастичную полуулыбку.

— Считайте, что вы отделались легким испугом. В следующий раз я принесу манную кашу с

комочками. И это будет уже оружие массового поражения.

Он закрывает глаза, его грудная клетка вздымается в тихом, болезненном смешке. Он тут же

морщится, хватаясь здоровой рукой за ребра.

— Вы чудовище, Людмила Павловна.

— Я ваш ангел-хранитель, Ринат, — я забираю с тумбочки карту, разворачиваясь к выходу. —

Просто я очень, очень хорошо замаскировалась. Оля, подключи ему электроды заново.

Выхожу из палаты, оставляя его под опекой медсестер. Дверь закрывается за моей спиной.

Я иду по коридору к ординаторской, чувствуя, как горят щеки.

Мое сердце бьется чуть быстрее обычного. Сжимаю в руках медицинскую карту, пытаясь убедить

себя, что это просто адреналин после конфликта с трудным пациентом.

Но я знаю, что лгу себе.

Там, в палате, в ту секунду, когда он засмеялся, сквозь его броню из мускулов и грубости

проглянул живой, чертовски обаятельный мужчина.

И этот мужчина только что впервые посмотрел мне в глаза с искренним восхищением.

Боже, Кожевникова, во что ты ввязываешься?

Делаю глубокий вдох, натягивая на лицо привычную маску строгого врача, и толкаю дверь

ординаторской.

В конце концов, у меня еще целое отделение пациентов.

Но почему-то все мои мысли сейчас крутятся вокруг одного-единственного спасателя, которому

срочно нужно спасти его собственное сердце.

Глава 5. Ринат

Глава 5. Ринат

Третий час ночи.

Тишина реанимации — это не отсутствие звука.

Это густая, липкая, вибрирующая субстанция, сотканная из шипения кислородных трубок,

монотонного гудения компрессоров и издевательски ровного писка кардиомониторов.

Этот писк сводит меня с ума. Он словно насмехается надо мной: «Смотри, ты жив только

потому, что я разрешаю. Ты привязан к розетке, супермен».

Я лежу, уставившись в серый потолок, и чувствую, как под кожей закипает нестерпимое

бешенство.

Мое тело, этот безупречный механизм, который я ковал годами, тренировал на пределе

человеческих возможностей, сейчас ощущается как чужой, гниющий скафандр.

Меня бесит эта больничная рубашка, пахнущая хлоркой.

Меня бесит мягкий матрас, в котором я утопаю, как в трясине.

Но больше всего меня бесит собственная слабость.

Днем она смотрела на меня сверху вниз. Людмила Кожевникова.

Эта женщина с мягкими формами, округлой фигурой и глазами, полными превосходства, отчитала

меня, как нашкодившего щенка.

«Ваша отличная форма не может доползти до утки».

Ее слова прожгли во мне дыру.

Она не имеет права быть правой!

Я не инвалид. Я Ринат Смирнов. Я вытаскиваю людей с того света.

Я не могу быть куском сломанного мяса.

Это просто переутомление. Спазм.

Врачи всегда перестраховываются, чтобы выкачать побольше денег или прикрыть свои задницы.

Я должен доказать себе, что я в норме. Прямо сейчас. Иначе я просто сойду с ума в этой

палате.

Медленно, стараясь не шуметь, я откидываю тонкое одеяло.

Пальцы нащупывают провода на груди.

Отлепить датчики — дело одной секунды. Аппарат мгновенно меняет тон, начиная истошно

верещать, но я уже глух к этому.

Одним рывком выдираю иглу капельницы из вены. На сгибе локтя тут же выступает крупная капля

крови, ползет по коже, но мне плевать.

Спускаю ноги с кровати. Голые ступни касаются ледяного линолеума.

Холод отрезвляет, бьет по нервам. Я встаю.

Комната на секунду кренится, перед глазами пляшут черные мошки, но я упрямо трясу головой и

делаю шаг.

Я опускаюсь на колени. Ладони ложатся на гладкий пол. Привычная позиция. Планка. Тело

натягивается, как тетива. Мышцы отзываются знакомой дрожью.

Да! Вот оно. Я всё контролирую.

Я сгибаю локти. Грудь почти касается пола. Раз.

Выпрямляюсь. Тяжело. Чертовски тяжело, словно на спине лежит бетонный блок, но я делаю это.

Вниз. Два.

Плечи горят. Дыхание срывается в хрип.

Вниз. Три…

На третьем отжимании происходит это. Внутри, где-то за грудиной, словно взрывается

осколочная граната.

Удар настолько мощный, что меня подбрасывает. Я рушусь лицом прямо на линолеум, сдирая кожу

на скуле.

Мое сердце больше не бьется. Оно… оно трепещет. Заходится в безумном, незнакомом мне ритме.

Двести? Триста ударов в минуту?

В груди мечется обезумевшая птица, разрывая легкие в клочья.

Боль. Ослепительная боль накрывает меня с головой.

Она вливается в вены вместо крови, сжигает нервные окончания, парализует челюсть.

Левая рука мгновенно отнимается, становясь чужой, мертвой колодой.

Я пытаюсь вдохнуть, но горло сковывает стальной спазм. Воздуха нет.

Пространство сужается до размеров замочной скважины.

Я скребу пальцами по гладкому полу, пытаясь зацепиться хоть за что-то, пытаюсь подтянуть

колени к животу. Из моего открытого рта вырывается только жалкий, булькающий сип.

Я умираю. Вот и всё.

На холодном полу, в луже собственного пота, как жалкий, самоуверенный идиот.

Паника затапливает сознание. Страх смерти настолько животный, что я мысленно вою, умоляя

кого угодно остановить эту агонию.

Дверь в палату с грохотом распахивается. Свет из коридора бьет по глазам.

— Какого… — обрывается женский крик.

Кожевникова. Она влетает с неожиданной для ее комплекции скоростью. Никакой медлительности,

никакой вальяжности. Я вижу только мелькание ее белого халата.

— Оля, реанимационный набор, быстро! Дефибриллятор на готовность! — ее голос звучит очень

резко.

Она падает на колени рядом со мной.

Никакого брезгливого отношения к валяющемуся на полу потному, бьющемуся в судорогах мужику.

Ее руки, те самые, над которыми я насмехался, перехватывают меня с невероятной силой.

Она переворачивает мое девяностокилограммовое тело на спину одним отточенным, жестким

движением.

— Смирнов! Глаза на меня! Смотри на меня! — кричит она, и ее пальцы с силой впиваются в мою

сонную артерию. — Пульс нитевидный!

Я смотрю на нее сквозь пелену слез и боли. Ее лицо искажено от предельной концентрации.

В карих глазах — ни капли паники. Только холодный, расчетливый интеллект, работающий на

запредельных скоростях.

В палату влетает медсестра с тележкой.

— Кордарон, сто пятьдесят миллиграммов внутривенно, струйно! — командует Люда, не отрывая

от меня взгляда. — И готовь разряд!

Она рвет на моей груди больничную пижаму. Пуговицы со звоном разлетаются по палате. Ее

ладони с силой ложатся мне на грудину.

— Ринат, держись. Ты меня слышишь?! Не смей отключаться! Дыши!

Глава 6. Людмила

Глава 6. Людмила

Вену на руке пронзает игла. Я дергаюсь, как от удара током. В кровь вливается огонь,

ледяной и обжигающий одновременно.

— Давай, давай, давай… — шепчет Кожевникова, нависая надо мной.

В ее глазах сейчас отражается вся моя жалкая жизнь. И она держит эту жизнь голыми руками,

не давая ей соскользнуть во мрак.

Я цепляюсь за ее взгляд, как за спасательный трос. В этом взгляде нет насмешки. В нем —

бешеная жажда вытащить меня любой ценой.

Проходит вечность. А может, всего минута.

Препарат бьет по организму.

Бешеный стук сердца в груди вдруг спотыкается. Замирает.

Меня накрывает ледяной ужас — всё, остановка. Но тут же следует тяжелый, мощный удар. И еще

один. Медленнее. Ритмичнее.

Тиски на груди слегка ослабляют хватку. Я судорожно, со свистом втягиваю воздух,

закашливаясь.

Люда тяжело выдыхает. Капли пота катятся по ее лбу. Она оседает на пятки прямо на грязный

пол, прикрывая глаза на секунду.

— Ритм восстановился, — глухо бросает она медсестре. — Синусовый. Тащи каталку. Будем

поднимать этого идиота.

Она смотрит на меня. В ее взгляде нет ни грамма жалости, но и нет осуждения. Только

смертельная усталость человека, который только что голыми руками отогнал костлявую от моей

койки.

Рассвет пробивается сквозь жалюзи тонкими, серыми полосами.

Я открываю глаза. Тело гудит от медикаментов, во рту привкус железа и химии. Я лежу в той

же кровати, снова облепленный датчиками, словно рождественская елка.

В углу палаты, скорчившись в неудобном пластиковом кресле, сидит Люда.

Она не ушла.

Она дежурила возле меня остаток ночи.

Ее белый халат помят, волосы растрепались, под глазами залегли глубокие, темные тени.

Она спит, уронив голову на сложенные на коленях руки, в которых зажат мой планшет с

историей болезни.

Я долго, не отрываясь смотрю на нее.

Пытаюсь найти в ней ту «толстую, некомпетентную тетку», которую видел позавчера.

И не могу. Иллюзия рухнула.

Сейчас, в утреннем полумраке, я вижу перед собой воина. Ангела в помятом халате, который

вырвал меня из темноты.

Каждая складочка на ее одежде, каждая прядь волос, каждая линия ее тела теперь вызывают у

меня лишь благоговейный трепет.

Она — жизнь. Уверенная, сильная, настоящая.

А я обыкновенный болван возомнивший себя божеством.

Я тихо шевелюсь. Аппарат издает мягкий писк.

Люда мгновенно вздрагивает и поднимает голову.

Сон слетает с нее за долю секунды.

Она бросает быстрый, профессиональный взгляд на монитор, затем переводит его на меня.

— Очнулся, экстремал, — голос хриплый после сна, без привычного сарказма.

Она поднимается, подходит к кровати, берет меня за запястье, нащупывая пульс.

— Как грудь? Давит?

— Нет, — мой голос звучит как скрип ржавой петли. — Не давит.

Ее пальцы на моем запястье теплые и уверенные. Я не хочу, чтобы она их убирала.

Она кивает, делает пометку в планшете и собирается отвернуться.

— Доктор Кожевникова… Люда. Подождите.

Она останавливается, вопросительно подняв бровь.

— Простите меня, — слова даются мне тяжело. — За всё. За то, что я сказал позавчера. Про…

про ваш вес. Про булочки. Про плохого врача. Я был… я просто кусок дерьма. Вы спасли мне

жизнь. Дважды. Вы не просто хороший врач, вы… вы феноменальный врач.

Она смотрит на меня удивленно.

Маска строгой кардиологини дает трещину.

Люда тяжело вздыхает и садится на край моей кровати.

— Смирнов, — тихо говорит она. — Я привыкла к хамству. Но я не понимаю этой тяги к смерти.

Зачем? Зачем ты полез на пол? Ты же не идиот, ты должен был понимать, чем это грозит при

твоей ишемии.

Я закрываю глаза. В горле встает удушливая горечь.

Защитные стены рушатся, оголяя оголенные, кровоточащие нервы. Мне плевать на то, что она

обо мне подумает. Плевать на всё.

— Потому что я трус, Люда, — шепчу я, и мой голос ломается.

Открываю глаза и смотрю прямо на нее.

— Я животное, загнанное в угол. Вся моя жизнь — это мое тело. Я вырос на побережье, я

плавал раньше, чем научился ходить. Я спасатель. Это не просто работа, это моя суть,

понимаешь? Если я не могу вытащить человека из шторма — кто я такой? Пустое место.

Мои руки непроизвольно сжимаются в кулаки, комкая простыню.

— Вчера, когда я лежал здесь… я понял, что могу стать инвалидом. Что меня спишут на берег.

Посадят перебирать бумажки в диспетчерской. Я не смогу поднимать тяжести, не смогу бегать,

не смогу чувствовать эту силу внутри. Для меня это хуже, чем умереть в той воде. Я впал в

панику. Слепую, безумную панику.

Я смотрю на нее, ища понимания, и вижу, как смягчается ее взгляд.

— И поэтому я набросился на вас, — с надрывом продолжаю я. — Мне было так страшно, что я

захотел ударить того, кто сильнее меня морально. Я увидел, что вы не стесняетесь себя. Вы

уверены в себе. А я… я разваливался на куски. Я пытался унизить вас, чтобы возвысить свои

жалкие, разрушенные амбиции.

На миг замираю прежде чем сказать самое важное.

— Я хотел доказать, что я всё еще мужик. А в итоге… доказал только то, что я без вас —

ноль.

В палате повисает тишина. Только тихо шелестит кислород под маской на тумбочке.

Люда сидит молча. Ее глаза блестят. Она медленно, очень бережно протягивает руку и

накрывает мой сжатый кулак своей теплой, мягкой ладонью.

— Ты не пустое место, Ринат, — ее голос звучит низко и успокаивающе, словно она гладит

испуганного зверя. — Твое тело сломалось, потому что ты потребовал от него невозможного ради

других. И оно имеет право на отдых. Это не делает тебя инвалидом. Это делает тебя человеком.

И если ты перестанешь с нами воевать, мы его починим.

Она слегка сжимает мои пальцы.

— А что касается моей уверенности… — она грустно улыбается. — Я тоже не железная. Но я

научилась не судить о людях по их обертке. Чего и тебе желаю, Смирнов.

Я смотрю в ее глаза — глубокие, умные, полные какого-то неземного света, и понимаю одну

простую вещь.

Мое сердце сейчас бьется только потому, что она так решила. И, кажется, оно уже начинает

биться немного по-другому, когда она рядом.

— Я буду слушаться, Людмила Павловна, — хрипло выдыхаю я, не отнимая руки. — Каждого вашего

слова. Клянусь.

Она усмехается, поднимаясь с кровати.

— Посмотрим, супермен. Посмотрим, как ты запоешь, когда я принесу тебе на завтрак

больничную овсянку.

Она разворачивается и идет к выходу.

А я смотрю ей вслед, впитывая каждый изгиб ее фигуры, и понимаю, что это самая красивая

женщина, которую я когда-либо встречал в своей жизни.

И что ради нее я готов не только жрать эту чертову овсянку, но и заново научиться дышать.

Глава 7. Людмила

Глава 7. Людмила

Мое дежурство катится к чертям со скоростью сорвавшегося в пропасть лифта.

Пятница. Время близится к тихому часу.

В кардиологии воцаряется та самая обманчивая, хрупкая тишина, которую может разрушить

только одно явление природы — обход главврача.

Аркадий Эдуардович, человек с лицом римского патриция и характером голодного бультерьера,

терпеть не может две вещи: пыль на подоконниках и нарушение больничного режима.

И если за пыль он просто сжигает взглядом старшую медсестру, то за нарушение режима —

расстреливает врачей на месте без суда и следствия.

Я иду по коридору, гипнотизируя взглядом планшет с историями болезней, когда из палаты

номер четыре — той самой, где лежит мой персональный ночной кошмар по фамилии Смирнов, —

раздается звук, от которого у меня леденеет спина.

Сдавленный смех. Детский писк. И отчетливое, влажное, ритмичное шлепанье по линолеуму,

подозрительно напоминающее…

Я распахиваю дверь. И замираю.

Мой мозг, натренированный на чтение сложных ЭКГ, отказывается обрабатывать визуальную

информацию.

В стерильной палате интенсивной терапии, где воздух должен фильтроваться от любых бактерий,

стоит толпа.

Мужчина, женщина, двое детей. Они облепили кровать Смирнова, протягивая ему какие-то пакеты

с фруктами. Но это полбеды.

Пположив массивные передние лапы на грудь Рината — прямо поверх датчиков холтера! — стоит

огромный, лохматый, рыжий золотистый ретривер.

Пес тянется, чтобы лизнуть лицо Рината, а тот даже не думает отворачиваться.

Но это еще не все!

Хвост-метелка собакена с глухим стуком колотит по стойке капельницы.

— Какого… дьявола здесь происходит?! — выдыхаю я, чувствуя, как у меня начинает дергаться

левый глаз.

Семья дружно оборачивается. Мать бледнеет. Дети прячутся за отца.

Ринат, с растрепанными волосами и абсолютно счастливой, дурацкой улыбкой, пытается

отпихнуть от себя собаку.

— Доктор Кожевникова, — хрипит он, отплевываясь от собачьей шерсти. — Это… это спасенные.

Они пришли сказать спасибо. И Ричи привели.

— Ричи?! В кардиореанимацию?! Вы в своем уме, Смирнов?! Уберите это пушистое биологическое

оружие немедленно! Если Аркадий Эдуардович это увидит, он вырежет мне сердце ржавым

скальпелем, а вас отправит в морг! И не посмотрит, что вы еще дышите!

Делаю угрожающий шаг вперед. И это становится моей фатальной ошибкой.

Ричи, видимо, решает, что строгая тетя в белом халате хочет поиграть.

Он издает радостный, оглушительный «Гав!», спрыгивает на пол, путается в проводах, сносит

тумбочку с лекарствами и пулей вылетает в приоткрытую дверь палаты. Прямо в коридор

отделения.

— Собака! — визжит мать семейства.

— Ричи, стоять! — орет отец.

Я в ужасе поворачиваюсь к дверям. Из дальнего конца коридора доносится характерные глухие

шаги главврача. Аркадий Эдуардович вышел на охоту. Вернее, на обход.

— Смирнов! — я поворачиваюсь к кровати, глаза горят безумием. — Твоя псина, ты и ловишь!

Ринат в одну секунду срывает с себя оставшиеся датчики, отшвыривает одеяло и пытается

вскочить. Его ведет в сторону. Лицо сереет.

Я с ругательством подхватываю его под здоровую руку, не давая упасть.

— Инвалид хренов, — шиплю я, подтаскивая свободное кресло-каталку. — Садись! Быстро!

Он плюхается в кресло, тяжело дыша. Я хватаюсь за ручки каталки, и мы вылетаем в коридор.

Это похоже на сюрреалистичный блокбастер.

Я, врач-кардиолог высшей категории, толкаю перед собой коляску с полуголым спасателем в

больничных штанах.

Мы несемся по коридору, скользя на свежевымытом линолеуме.

Впереди, радостно цокая когтями, мчится золотистый ретривер, время от времени оборачиваясь

и подмигивая нам черным носом.

А навстречу всем нам надвигается Аркадий Эдуардович.

— Налево! — рычит Ринат, указывая рукой на поворот. — Ричи, ко мне, тварь пушистая!

Собака, услышав голос спасителя, тормозит всеми четырьмя лапами, смешно разъезжаясь на

гладком полу, и виляет хвостом.

Я делаю резкий маневр, коляска встает на два колеса, Ринат инстинктивно вцепляется в

подлокотники.

— Тихо! — шиплю я.

Подхватываю со стола медсестры какой-то недоеденный сухарик, кидаю его в приоткрытую дверь

бельевой кладовки. Ричи с чавканьем бросается за добычей.

Я вталкиваю каталку с Ринатом следом, залетаю сама и с силой захлопываю дверь прямо перед

носом проходящего мимо главврача.

Темнота. Но глаза быстро к ней привыкают, и я снова вижу.

Мы оказываемся в крошечном, пропахшем хлоркой и чистым постельным бельем помещении.

Места настолько мало, что колеса каталки упираются мне в голени, а мое лицо находится в

опасной близости от лица Рината.

Между моими ногами, счастливо хрустя сухарем, сопит огромная рыжая собака.

Сквозь тонкую дверь слышны шаги главврача.

Топ-топ-топ. Они останавливаются прямо напротив нашей кладовки.

Глава 8. Людмила

Глава 8. Людмила

Я перестаю дышать. Я чувствую, как мое сердце колотится в горле. Если он откроет дверь —

это конец.

Увольнение. Позор. Скандал.

Ринат тоже напряжен как струна.

Я слышу его сбитое, тяжелое дыхание.

В темноте его глаза блестят лихорадочным адреналиновым блеском.

Он вдруг поднимает руку и в предупреждающем жесте прижимает горячий, шершавый палец к моим

губам.

Тшш.

От этого прикосновения меня прошибает током. Его кожа пахнет лекарствами и чем-то неуловимо

морским, соленым.

Шаги главврача удаляются по коридору. Опасность миновала.

Я с шумом выдыхаю, приваливаясь спиной к холодным стеллажам с простынями.

Мои колени дрожат.

Из груди Рината вырывается нервный, тихий смешок.

Через секунду я уже смеюсь вместе с ним — беззвучно, до слез, до колик в животе, закрывая

рот ладонью.

Ричи машет хвостом, ударяя им по металлическим спицам коляски.

Смех затихает так же внезапно, как и начался.

Адреналин отступает, оставляя после себя странную, звенящую тишину.

Воздух в кладовке становится густым.

Мы находимся слишком близко друг к другу. Непростительно близко.

Ринат опускает руку и начинает медленно зарываться пальцами в густую шерсть собаки.

Пес кладет морду ему на колени и замирает.

В тусклой полоске света, падающей из щели под дверью, я вижу, как меняется лицо Смирнова.

Ироничная маска спадает. Он выглядит уставшим. Смертельно уставшим и очень уязвимым.

— Знаешь, — его голос звучит непривычно тихо, с хрипотцой, — когда я тащил его со дна… я

думал, что это конец.

Я молчу, боясь разрушить этот момент. Он впервые говорит со мной не как с «доктором

Садисткой», а как с человеком.

— Море… оно живое, Люда, — он поднимает на меня глаза.

В них сейчас плещется та самая холодная, штормовая бездна.

— Это не просто вода. Это огромный, дышащий зверь. Когда ты там, на глубине, один на один

со стихией, ты понимаешь, насколько ты ничтожен. Но в этом и есть свобода. Я не могу жить на

берегу. Я задыхаюсь в четырех стенах. А теперь…

Он сглатывает, его кадык дергается. Пальцы с силой сжимают собачий ошейник.

— А теперь этот ваш проклятый монитор пищит над моей головой, и я понимаю, что мое

собственное тело стало для меня тюрьмой. Что один неверный удар сердца, и я больше никогда

не почувствую, как соленая пена бьет в лицо. Я боюсь, Люда. Я до одури, до тошноты боюсь,

что больше не смогу войти в воду.

Мое сердце сжимается так сильно, словно его сдавили стальными клещами.

Этот огромный, сильный мужчина, привыкший спасать других, сейчас сам тонет. В собственном

отчаянии.

Я опускаюсь на корточки прямо перед его коляской, не обращая внимания на холодный линолеум.

Я протягиваю руки и накрываю его подрагивающие, холодные пальцы своими.

— Ты вернешься в воду, Ринат, — мой голос звучит твердо, хотя внутри всё дрожит. — Я тебе

обещаю. Ты будешь жить. И ты будешь плавать.

Он горько усмехается.

— Врачебная этика? Ободряющие сказки для тяжелых пациентов?

— Нет, — я качаю головой, глядя ему прямо в глаза. — Это личное обещание.

В повисшей тишине слышно только наше дыхание. Он смотрит на меня пытливо, словно пытаясь

прочитать мои мысли.

— Почему кардиология, Люда? — вдруг спрашивает он. — Такая умная, саркастичная, живая…

Почему ты выбрала профессию, где люди умирают от одного сбоя ритма? Почему ты возишься с

такими поломанными идиотами, как я?

Вопрос бьет под дых. Я никогда не говорю об этом. Ни с коллегами, ни с пациентами, ни на

свиданиях.

Это моя открытая рана. Но сейчас, в этой темной кладовке, глядя в его отчаянные глаза, я не

могу лгать.

— Потому что я знаю, что такое терять близких от инфаркта, — шепчу я, и мой голос

предательски ломается.

Я опускаю взгляд на наши сцепленные руки.

— Мне было шестнадцать, — начинаю я, и каждое слово дается мне с трудом. — Мой отец. Он был

самым сильным человеком из всех, кого я знала. Военный. Никаких жалоб, никаких больниц.

«Просто устал», «просто кольнуло». Мы сидели на кухне, пили чай. Он смеялся над какой-то

моей шуткой. А потом… потом он просто схватился за грудь и упал.

Перед глазами вспыхивает та самая картина. Белая кафельная плитка. Разлитый чай.

— Я не понимала, что делать, Ринат. Я кричала, трясла его. Скорая ехала сорок минут. Сорок

проклятых минут. Я делала непрямой массаж сердца, как учили на ОБЖ в школе, ломала ему

ребра, но его губы синели на моих глазах. Под моими руками из него уходила жизнь. И я

ничего, ничего не могла сделать!

Слеза срывается с ресниц и падает на бедро Рината. Я пытаюсь отвернуться, смахнуть ее,

скрыть эту слабость.

— Я ненавижу эту беспомощность, — с надрывом, почти шепотом продолжаю я. — Я поклялась

себе, что больше никогда не буду стоять и смотреть, как останавливается сердце. Я буду

биться за каждый удар. За каждую кривую линию на мониторе. Я стала кардиологом не ради

зарплаты или статуса. Я здесь, чтобы возвращать долг, который не смогла отдать тогда отцу.

Тишина становится оглушительной. Ричи тихо скулит, чувствуя мою боль, и тычется мокрым

носом мне в щеку.

А потом происходит то, чего я никак не жду.

Ринат высвобождает свои руки из моих. Он наклоняется вперед, его широкие плечи закрывают

свет, и он бережно, почти невесомо, обхватывает мое лицо своими ладонями. Его большие пальцы

стирают влажные дорожки с моих щек.

— Ты не беспомощна, Людмила, — его голос звучит низко, вибрируя прямо у меня под кожей.

В нем столько нежности, что она сносит мои защитные барьеры подчистую.

— Ты самый сильный человек из всех, кого я встречал. Ты держишь мое сердце в своих руках.

И, знаешь… я больше не боюсь тебе его доверить.

Он смотрит на меня так, как не смотрел никто и никогда. Без насмешки, без оценки моей

фигуры.

Он видит меня. Мою душу, мою боль, мою силу. Между нами больше нет ни брони из сарказма, ни

стен больничной палаты.

Только два израненных человека, нашедших друг друга в самом неподходящем месте на земле.

Мое дыхание перехватывает. Я тону в шторме его глаз, и впервые в жизни мне совершенно не

хочется спасаться.

Глава 9. Ринат

Глава 9. Ринат

«Раз. Два. Три. Дышим, Смирнов. Не задерживаем дыхание, вы не под водой. Плавно опускаем

руки».

Я сижу на гимнастическом коврике в зале ЛФК, сжимая в руках две ярко-розовые гантели по

одному килограмму.

Я, Ринат Смирнов, человек, который месяц назад в одиночку вытягивал из штормового прибоя

гидроцикл, сейчас покрываюсь липким потом от того, что поднимаю куски розового пластика

весом с пакет молока.

Это унизительно. Это должно убивать мое мужское эго.

Но мне абсолютно плевать, потому что она сидит напротив.

Людмила Кожевникова сидит на фитнесболе, закинув ногу на ногу.

Поверх ее темно-синего хирургического костюма небрежно наброшен белоснежный халат. В руках

неизменный планшет.

Она внимательно следит за каждым моим движением. И ее цепкий взгляд прожигает меня

насквозь.

— Людмила Павловна, — хриплю я, делая очередное сгибание с розовым позором в руках. — Если

мои парни с базы увидят меня с этим гламурным инвентарем, они спишут меня на берег чисто из

эстетических соображений. Дайте мне хотя бы пятерки. Я не чувствую веса.

— Вы почувствуете его, Смирнов, когда ваш миокард снова решит устроить забастовку, —

невозмутимо парирует она, не отрывая взгляда от записей. — А пока радуйтесь, что вы можете

работать хотя бы с ними. Четыре. Пять. Спину держим ровно!

Я усмехаюсь, опуская гантели. Моя грудная клетка тяжело вздымается.

И в этот момент я ловлю себя на мысли, которая бьет по оголенным нервам круче любого

дефибриллятора.

Я ждал этого утра.

Всю ночь, ворочаясь на жесткой больничной койке, отсчитывал часы до того момента, когда в

коридоре раздастся этот четкий стук ее каблуков.

Моя жизнь сузилась до периметра этого отделения, а ритм моего сердца теперь задает график

дежурств доктора Кожевниковой.

Мои стереотипы?

Мои железные, вдолбленные годами правила о том, как должна выглядеть идеальная женщина?

Они не просто разрушены. Они стерты в пыль, сожжены и развеяны над морем.

Вспоминаю тех фитоняшек, с которыми встречался раньше. Плоские животы, просветы между

бедрами, кубики пресса, пустые глаза и разговоры о калорийности сельдерея.

А потом я смотрю на Риту.

Смотрю на мягкую, плавную, тяжелую линию ее бедра, обтянутую тканью хирургических брюк.

На ее полную, чувственную грудь, которая вздымается при каждом вдохе под тонкой блузкой.

На эти ямочки на щеках — глубокие, чертовски опасные ямочки, которые появляются, когда она

пытается скрыть улыбку.

У нее темные, живые глаза, в которых плещется такой интеллект и такая энергия, что меня

затягивает в них, как в водоворот.

Она — настоящая.

Она сочная, огненная, острая на язык, живая до кончиков пальцев.

Одно ее присутствие электризует воздух в комнате так, что у меня волоски на руках встают

дыбом.

Я болен. И моя ишемия — это самая легкая из моих проблем.

— Смирнов, вы уснули с открытыми глазами? — ее насмешливый голос вырывает меня из

оцепенения. — Или розовая гантель высосала из вас последние силы?

— Я просто любуюсь своим лечащим врачом, — нагло заявляю я, глядя ей прямо в глаза. —

Пытаюсь понять, почему вы прячете такую потрясающую фигуру под этим бесформенным халатом.

Люда на секунду замирает. Я вижу, как вспыхивают кончики ее ушей.

Она не привыкла к таким комплиментам. Тем более от меня.

Но она мгновенно берет себя в руки, и на ее губах расцветает та самая фирменная,

саркастичная улыбка.

— Пытаетесь спровоцировать тахикардию, чтобы продлить себе больничный, Ринат? Не выйдет.

Поднимайтесь. У нас по плану прогулка.

Больничный парк залит послеполуденным светом. Весенний ветер приносит запахи цветущей

сирени и мокрого асфальта.

Мы неторопливо идем по аллее.

Люда установила для меня ограничение по темпу, и сама идет рядом, подстраиваясь под мой

шаг.

На ней нет халата — только строгие темные брюки и легкая белая рубашка, закатанная до

локтей. Ветер треплет ее темные волосы, выбивая пряди из строгой прически.

— Значит, вареная курица и брокколи? — я с наигранным ужасом смотрю на выданный мне лист с

диетой. — Людмила Павловна, это геноцид. Я спасатель, а не кролик. Мне нужно мясо. Кровь.

Стейки средней прожарки.

— Вы получите стейк только в одном случае, Смирнов, — спокойно отзывается она, закладывая

руки за спину. — Если я вырежу его из вас. А пока ваш рацион — это трава, злаки и святой

дух. Холестериновые бляшки в ваших сосудах не рассосутся от ваших жалоб.

— Вы жестокая женщина, Люда. Вы разбиваете мне то самое сердце, которое должны лечить.

— Оно уже было разбито вашей собственной дуростью. Я лишь пытаюсь склеить осколки

суперклеем из овсянки.

Я останавливаюсь. Она делает по инерции еще пару шагов и тоже замирает, оборачиваясь ко

мне. Ветер бросает ей на лицо темную прядь. Люда раздраженно сдувает ее с лица, и в этот

момент она смеется.

Этот смех… Это просто запрещенное оружие.

Бархатный, глубокий, искренний смех, от которого у нее в уголках глаз собираются крошечные,

трогательные морщинки, а те самые ямочки на щеках становятся еще глубже.

В этот момент она выглядит такой беззащитной, такой нежной, что у меня перехватывает

дыхание.

Мои руки непроизвольно дергаются. Я хочу шагнуть к ней. Хочу зарыться пальцами в эти

растрепанные волосы, притянуть ее к себе, вжаться губами в эту теплую, пульсирующую венку на

ее шее.

Я хочу стереть эту дистанцию между врачом и пациентом, потому что она убивает меня.

Но я стою на месте. Мои кулаки сжимаются в карманах больничных штанов. Рано.

Я всё еще слишком слаб, а она всё еще слишком закрыта.

Наш флирт — это ходьба по тонкому льду. Одно неверное движение — и она снова станет

отстраненной и холодной.

— Идемте, Смирнов, — Люда откашливается, ее взгляд на секунду становится растерянным,

словно она тоже почувствовала этот искрящийся высоковольтный разряд между нами. — Или вы

превратились в статую?

Вечер того же дня.

В палате темно и тихо. За окном шумит город. Я лежу на кровати, уставившись в потолок. В

моей крови бродит адреналин, смешанный с тоской.

До одури, до боли в стиснутых челюстях, я хочу ее видеть. Но ее обход окончен. По правилам,

если у меня всё в норме, она зайдет только утром.

Правила.

Как же я ненавижу правила.

В моей голове рождается план.

Абсолютно детский, идиотский, безрассудный план, достойный трудного подростка, а не

взрослого мужика. Но мне плевать. Мне нужна моя Кожевникова.

Я сажусь на кровати. На моей груди закреплен портативный холтер — небольшая коробочка с

проводами, которая по Wi-Fi передает мою кардиограмму на пульт медсестры в коридоре.

Если показатели скачут или пропадает контакт, на посту раздается сигнал тревоги.

Подцепляю ногтем один из липких электродов под ключицей.

И срываю его.

Аппарат на поясе тихо пискает, фиксируя потерю контакта. На посту медсестры прямо сейчас

загорелась красная лампочка.

Откидываюсь на подушки, закидываю руки за голову и начинаю отсчет.

Десять. Девять. Восемь… Я знаю, что Люда еще не ушла. Она заполняет карты в ординаторской.

Оля с поста побежит к ней, потому что я — особый пациент.

Я ее личная проблема.

Пять. Четыре. Три…

В коридоре раздается знакомый, быстрый, разъяренный цокот каблуков.

Мое сердце — и без того больное — делает сумасшедший кульбит и начинает ухать в затылке.

Дверь в палату открывается. Вспыхивает резкий верхний свет.

Люда влетает в комнату. Ее глаза метают молнии, грудь тяжело вздымается.

Она уже успела переодеться в джинсы и свитер, готовясь уйти домой, и от этого выглядит еще

более домашней и притягательной.

— Смирнов! — рычит она, подлетая к моей кровати. — Что случилось?! Боль? Приступ?! Я убью

тебя собственными руками, если ты…

И замолкает на полуслове, видя мою абсолютно расслабленную, наглую физиономию.

Я лежу, поигрывая оторванным проводом с прилипшим к нему кругляшом электрода.

— Приступа нет, доктор, — мурлычу я, не скрывая самодовольной улыбки. — Просто, кажется,

контакт отошел. Наверное, я слишком сильно ворочался. Кровать неудобная. И мне стало

одиноко.

Секунду она не дышит. Ее взгляд перебегает с моего лица на провод в моих руках и обратно.

Осознание того, что я симулировал аварию просто для того, чтобы притащить ее сюда,

накрывает ее медленно, как цунами.

На ее щеках вспыхивает румянец.

— Ты… — выдыхает она нависая надо мной. — Ты ненормальный манипулятор. Я думала, у тебя

фибрилляция началась!

Она стоит так близко. Я чувствую запах ее кожи. Ее лицо в нескольких сантиметрах от моего.

Я вижу каждую крапинку в ее карих глазах. Я слышу, как сбилось ее дыхание.

— Прости, — шепчу я, и в моем голосе больше нет ни капли иронии.

Не отрывая взгляда от ее губ, я поднимаю руку и заправляю выбившуюся темную прядь ей за

ухо.

— Но это был единственный способ заставить тебя прийти ко мне перед сном. Спокойной ночи,

Люда.

Она вздрагивает от моего прикосновения.

Ее губы приоткрываются, она явно хочет сказать какую-то колкость, хочет отшить меня,

поставить на место, защититься своим непробиваемым сарказмом.

Но слова застревают у нее в горле. В ее глазах вспыхивает ответное, неистовое пламя.

Она резко выпрямляется, вырывая провод из моих рук, и грубо, почти болезненно лепит

электрод обратно мне на грудь.

— Еще раз устроишь мне ложную тревогу, Смирнов, — ее голос дрожит, она дышит тяжело,

обжигая меня своим взглядом, — и я лично вколю тебе лошадиную дозу успокоительного. Я не

шучу.

Она разворачивается и почти выбегает из палаты, захлопнув за собой дверь.

Свет гаснет.

Я остаюсь в темноте. Прибор на поясе ровно мигает, а я лежу, задыхаясь от накрывшей меня

эйфории.

Мое лицо горит. Я прижимаю ладонь к груди, прямо поверх того места, где она приклеила

датчик, и счастливо улыбаюсь в пустоту палаты.

Она волновалась.

Глава 10. Ринат

Глава 10. Ринат

Четверг.

Мое утро начинается не с боли в груди, а с дурацкой, абсолютно мальчишеской улыбки, которую

я не могу, да и не хочу стирать с лица.

Я жду обхода. Я жду ее.

Мое сердце — этот потрепанный, заштопанный кусок мышцы — теперь работает по новому графику.

Оно ускоряется не от физических нагрузок, а от звука ее шагов в коридоре.

За последнюю неделю наши с Ритой словесные перепалки превратились в какой-то искрящийся,

высоковольтный танец.

Я намеренно забываю выпить таблетки, чтобы она пришла ругаться.

Между нами такое напряжение, что, кажется, поднеси к нам спичку — и рванет так, что от

больницы останется только фундамент.

Я сижу на кровати, листаю дурацкий журнал и прислушиваюсь.

Половина одиннадцатого. Скоро она должна зайти.

Но вместо знакомого, ритмичного стука каблучков дверь распахивается и в палату вваливается

ураган из громких голосов, дезодоранта, и неконтролируемого тестостерона.

— Здорово, калека! — ревет Владос, двухметровый шкаф с нашей спасательной станции,

протискиваясь в дверной проем.

За ним заваливаются Дэн и Серега. Мои коллеги. Мои парни.

Еще недавно мы пили пиво после смен и ржали над тупыми шутками, а сейчас они заполняют мою

палату так плотно, что мне вдруг становится нечем дышать.

На них обтягивающие футболки, подчеркивающие бицепсы, на лицах — самоуверенные ухмылки

людей, которые считают себя знатоками жизни.

— Ну и видок у тебя, Ринат! — ржет Дэн, хлопая меня по плечу с такой силой, что я едва не

лязгаю зубами. — Мы думали, ты тут уже с медсестричками зажигаешь, а ты бледный, как моль в

обмороке!

— Давай, завязывай прохлаждаться, — вторит Серега, сгружая на тумбочку пакет с какими-то

соками и апельсинами. — На пляже сезон начинается, а ты тут на казенных харчах бока

отъедаешь!

Они шумят. Они перебивают друг друга. Они смеются так громко, что у меня начинает

пульсировать в висках.

Я смотрю на них и вдруг с ужасающей ясностью понимаю: я больше не один из них.

Их мир вдруг кажется мне картонной декорацией.

В этот момент дверь снова открывается.

На пороге появляется Люда. В своем безупречном, накрахмаленном белом халате, с планшетом в

руках.

Она выглядит уставшей — видимо, тяжелая смена, — но при виде этой горилльей сходки в моей

палате ее спина мгновенно выпрямляется, а в карих глазах вспыхивает ледяное предупреждение.

— Доброе утро, — строго произносит она.

Разговоры в палате мгновенно стихают.

Парни оборачиваются, оценивающе скользя взглядами по ее фигуре.

— Часы посещений строго регламентированы, молодые люди. И по правилам интенсивной

кардиологии в палате может находиться не более двух посетителей.

— Ой, да ладно вам, доктор, — Владос расплывается в сальной улыбочке, пытаясь включить свое

фирменное обаяние. — Мы же по-тихому. Наведались к боевому товарищу. Можем и вас кофе

угостить, если вы с нами на пляж потом…

— Ваше кофе мне ни к чему, как и ваши пляжи, — обрезает Люда, даже не взглянув на него.

Она подходит к моей кровати, привычно, профессионально берет меня за запястье, нащупывая

пульс. От прикосновения ее прохладных пальцев по моей коже бегут мурашки.

— Пульс учащен. Давление сто пятьдесят на девяносто. У вас ровно три минуты, господа, чтобы

попрощаться. Иначе я вызову охрану.

Она не смотрит на меня. Только делает пометку в карте.

— Лекарства приняли, Смирнов?

— Да, Людмила Павловна, — отвечаю я, не отрывая взгляда от ее лица.

— Отлично. Медсестра зайдет через десять минут.

Она разворачивается и выходит. Дверь за ней плавно закрывается на доводчике, но не

защелкивается до конца, оставляя узкую щель.

И тут воздух в палате взрывается гоготом.

— Твою ж, Ринат! — Владос присвистывает, закатывая глаза. — Ну и габариты у твоего доктора!

Как она вообще в двери проходит?

Дэн истерично хрюкает, сползая по стене.

— Да уж, братан! Это ж танк на ножках! Реально, как она тебя лечит? Садится сверху и

выдавливает болезнь? Ты там аккуратнее, а то споткнется — раздавит, и пикнуть не успеешь!

Где ее такую вообще откопали? Ей не в кардиологии работать, а на мясокомбинате туши таскать!

Все трое задыхаются от смеха.

Кровь приливает к лицу, а потом мгновенно отливает.

Мое сердце, то самое, которое недавно отказывалось биться, сейчас бьет в ребра с такой

злостью, что монитор над головой начинает истерично пищать.

Я смотрю на их лоснящиеся, тупые, ржущие лица. И вижу себя. Себя — месяц назад.

Такого же придурка, который измерял ценность человека шириной его талии.

Меня от них тошнит.

От того, как они грязными сапогами только что прошлись по самому светлому и важному, что

есть сейчас в моей гребаной жизни.

— Заткнулись, — мой голос звучит тихо.

Они его не слышат сквозь собственный гогот.

— Я СКАЗАЛ, ПАСТИ СВОИ ЗАТКНУЛИ! — реву я так, что закладывает в ушах.

Смех обрывается. Владос тупо моргает, глядя на меня.

— Ринат, ты чего? Мы же просто…

— Просто что?! — я одним рывком скидываю одеяло и спускаю ноги на ледяной пол.

Меня шатает, в груди колет, но ярость работает лучше любого адреналина. Я наступаю на

Владоса. Он здоровее меня, но сейчас мне плевать.

— Ты, кусок тупого мяса! — шиплю я, хватая его за воротник натянутой футболки и дергая на

себя. — Эта женщина, которую ты только что назвал танком, двое суток не отходила от моей

койки! Она голыми руками, вытащила меня с того света, когда вы все спали в своих теплых

кроватях! В ней ума, чести и красоты столько, сколько в ваших трех пустых башках не

наберется за всю жизнь!

— Ринат, полегче… — блеет Дэн, делая шаг назад.

— Пошли вон! — я толкаю Владоса в грудь с такой силой, что он отлетает к двери. — Пошли вон

отсюда! Чтобы я больше никого из вас здесь не видел! Вы мне не друзья. Вы тупые,

одноклеточные животные! Вон!

Они ошарашенно пятятся. Владос зло сплевывает на пол.

— Псих. Лечись дальше со своей жирухой, — бормочет он, и они выметаются в коридор.

Я остаюсь стоять посреди палаты. Грудь ходуном ходит. Дыхание со свистом вырывается из

легких.

Сжимаю кулаки, пытаясь успокоить бешеный пульс. Поворачиваюсь к двери.

И мир останавливается.

В узкой полоске света, в приоткрытой двери, стоит Люда.

В одной руке у нее зажат оброненный парнями пластиковый стаканчик. А в глазах…

То, что я вижу в ее глазах, убивает меня мгновенно.

Это не слезы. Слезы — это слишком просто.

Она слышала всё. От первого до последнего слова. И их шутку. И то, как я ее защищал. Но моя

защита — это как пластырь на оторванную ногу.

— Люда… — выдыхаю я, делая шаг к ней. Мой голос дрожит. — Люда, пожалуйста…

Ее лицо мгновенно, за долю секунды, застывает. Становится маской.

Она опускает стаканчик на столик в коридоре.

— Я забыла вашу карту, больной Смирнов, — ее голос звучит так, словно его синтезировал

компьютер.

В нем нет ни обертонов, ни эмоций.

Она делает шаг в палату, берет карту с тумбочки. Ее движения механические. Она не смотрит

на меня. Вообще. Словно меня здесь нет. Словно я пустое место.

— Людмила, посмотри на меня, — я тянусь к ней, пытаюсь перехватить ее руку, но она плавно,

почти незаметно отступает на шаг, избегая моего прикосновения, как прокаженного.

— Вернитесь в постель, Смирнов. Вы нарушаете постельный режим. У вас скачок давления.

Она разворачивается.

— Не смей уходить! — в отчаянии кричу я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Они

мерзавцы! Они не стоят даже пыли на твоих туфлях! Люда, ты же знаешь, что я так не думаю! Ты

же знаешь…

Она останавливается в дверях, поворачивает голову.

И ее взгляд — пустой, отстраненный, взгляд врача на безнадежного больного — вымораживает

мне душу.

— Я знаю, Ринат, — роняет она. — Я знаю, кто вы. И кто я. Отдыхайте.

И уходит.

Я остаюсь один. Я бью кулаком в стену с такой силой, что сдираю кожу в кровь, но даже не

чувствую боли.

Внутри меня всё воет от безысходного отчаяния.

Потому что я понимаю, это конец. Я потерял ее, даже не успев коснуться.

Ночь превращается в пытку. Я лежу с открытыми глазами, гипнотизируя дверь.

Я представляю ее лицо и жду утра с таким исступлением, словно от этого зависит моя жизнь.

Я скажу ей. Я всё объясню. Я заставлю ее слушать. Признаюсь ей во всем, выверну наизнанку

свою душу, лишь бы вернуть ей улыбку.

Восемь утра. Время обхода.

Сажусь на кровати. Мои нервы натянуты до предела.

Слышатся шаги в коридоре. Дверь открывается.

Я вскидываю голову:

— Люда…

Слова застревают в горле.

На пороге стоит профессор Зарянцев. Пожилой, сухой старик в очках с толстыми линзами. Он

близоруко щурится, листая мою карту. Ту самую карту, которую вчера держала она.

— Здравствуйте, больной Смирнов, — скрипучим, скучным голосом произносит он, поправляя очки

на переносице. — Как наше самочувствие сегодня?

— Где она? — мой голос звучит как рык раненого животного. — Где доктор Кожевникова?!

Профессор удивленно моргает, не ожидая такой агрессии.

— Людмила Павловна? Ах, да. Людмила Павловна передала вас мне. У нее, знаете ли, сейчас

огромная загруженность в отделении, очень много тяжелых пациентов. Она физически не

справляется с объемом работы. А ваш случай стабилизирован, так что с сегодняшнего дня я ваш

лечащий врач. Ну-с, давайте послушаем ваше сердце…

Я не слышу, что он говорит дальше. В ушах стоит белый шум.

Огромная загруженность.

Она отказалась от меня.

Она вычеркнула меня из своей жизни.

Я падаю обратно на подушки. Профессор прикладывает к моей груди холодный стетоскоп. Мое

сердце работает. Монитор показывает ровный, синусовый ритм. Физически я иду на поправку.

Но внутри, под этими работающими мышцами, только пепелище.

Глава 11. Ринат

Глава 11. Ринат

Больница без нее — это бетонный мешок, залитый мертвенно-белым светом люминесцентных ламп и

пропитанный запахом хлорки и безысходности.

Идет третий день с тех пор, как Людмила Кожевникова вычеркнула меня из своей жизни.

Мое сердце бьется.

Физически оно восстанавливается феноменальными темпами, монитор выдает ровный,

издевательски идеальный синусовый ритм.

Но внутри, под ребрами, зияет такая черная, сосущая пустота, что каждый вдох дается с

болью.

Я словно снова там, под водой, накрытый перевернутым катером, только теперь у меня нет

спасательного троса. И я тону. Медленно, страшно, в полном сознании.

Профессор Зарянцев, мой новый лечащий врач, — это ходячее снотворное. Человек-функция.

Он заходит ко мне на обход, смотрит не на меня, а исключительно в мою карту, монотонно

бубнит что-то про «положительную динамику реполяризации миокарда», поправляет очки на

костлявом носу и уходит.

Для него я — кусок мяса с интересной кардиограммой. Механизм, который нужно просто починить

и выписать.

В нем нет жизни.

В нем нет огня.

В нем нет ее сарказма, от которого у меня кровь закипала в венах.

Без ее едких комментариев, без ее ямочек на щеках, без этого обжигающего взгляда темных

глаз моя палата превратилась в тюремную камеру-одиночку.

На четвертый день у меня срывает крышу.

Утром в палату робко заходит Оленька, неся на подносе неизменный пластиковый стаканчик с

горстью разноцветных таблеток и мерный стаканчик с каким-то сиропом.

— Ринат… э-э… больной Смирнов, ваше лекарство, — блеет она, не глядя мне в глаза.

Я сижу на краю кровати, одетый в спортивные штаны и футболку. Я больше не лежу. Меня трясет

от переполняющей энергии и отчаяния.

— Забери это, Оля, — мой голос звучит глухо.

— Но вам нужно принять… Профессор Зарянцев назначил…

— Я плевать хотел на то, что назначил этот мумифицированный статист! — я резко поднимаюсь,

нависая над перепуганной медсестрой. — Я не буду глотать эту химию. Я не пойду на ЛФК. Я не

позволю брать у себя кровь. Я объявляю забастовку, Оля. Прямо сейчас.

— Вы… вы не можете! — Оля прижимает поднос к груди.

У нее на глаза наворачиваются слезы.

— У вас режим!

— У меня один режим — доктор Кожевникова! — рычу я, сжимая кулаки. — Иди и передай

заведующему отделением, профессору, кому угодно: пока в эту дверь не войдет Людмила Павловна

в качестве моего лечащего врача, я палец о палец не ударю для своего выздоровления. Пусть

выписывают. Пусть выгоняют с охраной. Мне плевать!

Оля сдавленно фыркает, разворачивается и пулей вылетает из палаты, чуть не выронив поднос.

Я остаюсь один. Понимаю, что веду себя как истеричный подросток.

Что это шантаж, глупость, безумие.

Но мне нужна эта женщина.

Она въелась мне под кожу, просочилась в кровь, стала моим персональным кислородом.

Если она думает, что может просто передать меня другому врачу и исчезнуть, то она

катастрофически недооценивает мою упертость.

Проходит час. Никто не приходит.

Я меряю палату шагами, как тигр в клетке. Пять шагов от окна к двери. Поворот. Пять шагов

обратно.

К черту. Я не буду ждать.

Распахиваю дверь и выхожу в коридор.

Мой вид далек от идеального — бледный, небритый, похудевший, со злым, лихорадочным блеском

в глазах.

Медсестры на посту испуганно замолкают, глядя на меня, но я не обращаю на них внимания.

Я иду по отделению, заглядывая в каждую открытую дверь.

Я должен ее найти.

Я замечаю ее возле процедурного кабинета.

Она стоит спиной ко мне, что-то объясняя старшей медсестре.

На ней ее привычный темно-синий хирургический костюм, волосы небрежно стянуты на затылке.

Ее плечи, обычно так гордо расправленные, сейчас кажутся напряженными и опущенными.

Мое сердце срывается с ритма.

Делаю шаг в ее сторону, но она, видимо, чувствует мой взгляд. И оборачивается. Наши глаза

встречаются.

На долю секунды ее лицо дрогнуло, в темных зрачках мелькает паника, смешанная с тоской.

А потом на лицо возвращается маска безразличия.

Она резко отворачивается от медсестры, бросает короткое «Я позже подойду».

И быстрым шагом направляется в противоположную от меня сторону — к черной металлической

двери запасного выхода на пожарную лестницу.

Она пытается сбежать.

Но от меня не сбежишь.

Я срываюсь с места.

Болезнь, слабость, одышка — всё это отходит на задний план.

Бегу по линолеуму, распахиваю тяжелую дверь на лестничную клетку ровно в тот момент, когда

она собирается спуститься на пролет ниже.

— Стой! — мой голос грохочет в бетонной шахте, отражаясь от стен.

Она вздрагивает, останавливается на ступеньках, но не оборачивается.

Я сбегаю к ней в два прыжка, хватаю за локоть и разворачиваю к себе.

— Отпустите меня, Смирнов, — она вырывает руку. — Вы нарушаете больничный режим. Вернитесь

в палату немедленно. Или я вызову охрану.

— Вызывай! — рявкаю я, делая шаг к ней и прижимая ее спиной к холодной бетонной стене.

Я не касаюсь ее, упираюсь ладонями в стену по обе стороны от ее плеч, запирая в ловушку.

— Вызывай кого хочешь, Люда. Полицию, спецназ, господа бога! Я не сдвинусь с места, пока ты

не посмотришь мне в глаза и не выслушаешь меня.

Она вскидывает подбородок. Ее карие глаза полыхают яростью и давней болью.

— Что я должна выслушать?! — ее голос срывается с профессионального шепота на крик. —

Очередную порцию извинений? Очередные оправдания? «Ой, Люда, мои друзья такие придурки, они

не то имели в виду»? Избавь меня от этого, Ринат! Мне тридцать два года. Я слышу шутки про

свои габариты с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать! Меня этим не удивить. Мне просто…

Она осекается, судорожно сглатывая.

— Тебе просто противно, — тихо заканчиваю я за нее, чувствуя, как внутри всё скручивается в

тугой узел.

— Да! Мне противно! — выплевывает она мне в лицо, и ее глаза наполняются слезами. — Но не

от них. А от себя. От того, что я, взрослая, умная женщина, врач, позволила себе на секунду,

на одну крошечную, жалкую секунду поверить, что ты видишь во мне что-то другое! Что ты не

такой, как они. Ты из их мира, Ринат. Что ты забыл рядом со мной? Ты защищал меня? Спасибо,

рыцарь. А теперь возвращайся в свой мир и оставь меня в покое!

Ее слова режут по живому. Она не верит мне. Она замуровала себя в своей неуверенности, и

эта стена кажется прочнее бетона за ее спиной.

— Мой мир? — хриплю я.

Делаю еще один шаг, вторгаясь в ее личное пространство так близко, что чувствую тепло ее

дыхания на своих губах.

— Ты хочешь знать, где мой идеальный мир, Люда?

Она пытается отвернуться, зажмуриться, но я поднимаю руки и осторожно беру ее лицо в свои

ладони. Она вздрагивает, но не отстраняется.

— Открой глаза, — шепчу я, умоляюще. — Пожалуйста. Посмотри на меня.

Медленно, неохотно она смотрит прямо на меня. В ее глазах плещется целый океан боли и

страха.

— Мой мир, — говорю я, — рухнул месяц назад. Когда я валялся на полу в палате. И знаешь,

кто построил новый? Ты.

Я глажу большими пальцами ее скулы. Она замерла, почти не дышит.

— Мои друзья — тупые, одноклеточные животные. Они идиоты с промытыми мозгами, которые

измеряют ценность человека сантиметровой лентой. Я был таким же. Я был слепым, высокомерным

кретином, пока ты не вытащила меня с того света.

— Ринат… — ее голос дрожит, она пытается прервать меня, но я не даю.

— Нет, ты послушаешь! — я сбиваюсь на отчаянный, хриплый шепот. — Ты думаешь, мне есть дело

до твоих габаритов? Люда, леший тебя дери, я смотрю на тебя и слепну! Ты самая роскошная,

самая потрясающая женщина из всех, кого я когда-либо знал! Твой ум сводит меня с ума. Твой

сарказм заводит меня так, что я готов лезть на стену. Твоя улыбка… когда ты смеешься, от

твоих ямочек у меня сносит крышу.

Слеза срывается с ее ресниц и катится по щеке, обжигая мой палец. Я стираю ее, не в силах

оторвать взгляд от ее губ.

— Я задыхаюсь без тебя, — с надрывом, искренне признаюсь я. — В этой больнице без тебя

нечем дышать. Профессор, таблетки, режим — это всё бессмысленно, если ты не зайдешь в палату

и не скажешь мне какую-нибудь колкость. Ты мне нужна. Не как врач. Я люблю тебя.

В бетонной шахте повисает оглушительная тишина. Слышны только мое сбитое дыхание и ее

судорожные вдохи.

Она смотрит на меня. Она ищет в моем лице ложь, насмешку, жалость — и не находит. Потому

что в них только абсолютная правда.

— Ты ненормальный, спасатель, — шепчет она, и ее губы вдруг дрожат от неуверенной,

надломленной улыбки. Слезы текут по ее щекам безудержным потоком, но это уже не слезы боли.

— Я знаю, — выдыхаю я, чувствуя, как стальные тиски, сжимавшие сердце все эти дни,

лопаются. — Я больной мерзавец. Но я твой больной мерзавец. Вернись ко мне, Люда. Вылечи

меня.

Она издает тихий, сдавленный всхлип.

Ее руки, до этого безвольно висевшие вдоль тела, вдруг взмывают вверх.

Она вцепляется пальцами в мою футболку на груди, притягивает меня к себе и с силой

утыкается лбом мне в ключицу.

Я обхватываю ее, сгребаю в охапку, прижимая к себе так крепко, словно пытаюсь вдавить ее в

свои собственные ребра.

Она мягкая, теплая, пахнущая ванилью и медициной. Моя.

— Ты сорвал мне весь график, Смирнов, — бормочет она куда-то мне в шею, обжигая кожу

влажным дыханием.

Ее голос еще дрожит от слез, но в нем уже слышится та самая, неповторимая интонация доктора

Кожевниковой. — Зарянцев меня убьет.

— Еще чего, — хрипло смеюсь я, зарываясь лицом в ее волосы. — Пусть только сунется. Ты мой

врач. Навсегда.

— Идиот, — ласково выдыхает она, поднимая голову.

Ее лицо так близко, и я больше не спрашиваю разрешения. Я наклоняюсь и накрываю ее губы

своими.

Глава 12. Ринат

Глава 12. Ринат

Фойе кардиологического центра залито слепящим майским солнцем. Оно бьет сквозь огромные

панорамные окна, высвечивая каждую пылинку в воздухе, и от этого света мне хочется

зажмуриться.

Я стою у стойки регистрации, сжимая в руке спортивную сумку.

В ней — мои вещи, пахнущие домом, свободой и почему-то безнадежностью.

В другой руке — плотная папка с выпиской. В которой мой приговор, распечатанный на бумаге с

синими печатями.

«Отстранен от работы на воде. Нуждается в длительной реабилитации. Рекомендован перевод на

легкий труд».

Легкий труд. Диспетчерская вышка. Наушники с микрофоном вместо рева штормового прибоя.

Теперь я просто парень с рацией, прикованный к стулу, который будет смотреть в бинокль, как

другие бросаются в кипящую бездну.

Мои крылья обрубили по самое основание.

Но я держался.

Всю эту неделю, пока длилась подготовка к выписке, я убеждал себя, что смогу это пережить.

Потому что у меня есть она. Та, чьи губы со вкусом ванили и кофе вернули меня к жизни на

холодной пожарной лестнице.

Слышу знакомый перестук каблуков. Мое сердце мгновенно ускоряет ритм, привычно откликаясь

на ее шаги.

Оборачиваюсь.

Люда идет по фойе.

И с каждым ее шагом в моей груди расползается страх.

На ней снова этот наглухо застегнутый белый халат.

Волосы стянуты в строгий пучок, ни одной выбившейся пряди.

Никаких ямочек на щеках. Никакого тепла.

На меня надвигается не моя отчаянная, страстная Люда. На меня надвигается доктор Людмила

Павловна Кожевникова. Застегнутая на все пуговицы. Неприступная. Чужая.

Она останавливается в метре от меня. Эта дистанция — всего два шага, но прямо сейчас она

кажется мне непреодолимой пропастью.

— Выписку забрали, Смирнов? — ее голос звучит ровно, профессионально, с той самой

отстраненной вежливостью, от которой у меня сводит скулы.

— Забрал, — хрипло отвечаю я, впиваясь взглядом в ее лицо.

Пытаюсь поймать ее взгляд, пытаюсь найти там хоть отблеск того пожара, что был между нами.

Но она смотрит куда-то на уровень моего подбородка.

— Отлично. В папке расписан ваш график приема препаратов. Игнорировать нельзя. ЛФК три раза

в неделю, прогулки на свежем воздухе. Никаких нагрузок. Никаких стрессов. На контрольное ЭКГ

придете через месяц к профессору Зарянцеву.

Она произносит эти фразы слишком отстраненно.

— Люда… — я делаю полшага к ней, моя рука непроизвольно тянется к ее локтю. — Что ты

делаешь? Зачем ты надела эту маску?

Она вздрагивает. Мое прикосновение обжигает ее, и она делает резкий, панический шаг назад.

Этот ее шаг бьет меня под дых сильнее, чем удар о перевернутый катер.

— Не надо, Ринат. Мы в фойе. Здесь люди, — она нервно поправляет воротник халата,

наконец-то поднимая на меня глаза.

И то, что я в них вижу, разрушает мой мир окончательно.

В них плещется непреодолимый страх. И глухая, безысходная тоска.

— В чем дело? — мой голос садится, превращаясь в надломленный шепот.

Я сжимаю ручку спортивной сумки так, что белеют костяшки.

— Это из-за диспетчерской? Ты думаешь, я сломаюсь? Я справлюсь, Люда. Я пересижу этот год

на вышке. У меня есть ты, и ради тебя я…

— Дело не в вышке, Ринат! — вдруг с надрывом, болезненно выдыхает она, перебивая меня. —

Дело в этих дверях!

Она резко оборачивается и указывает рукой на панорамные окна, за которыми шумит проспект,

сигналят машины и спешат куда-то люди.

— Посмотри туда, — ее голос дрожит, она обхватывает себя руками за плечи, словно пытаясь

защититься от холода. — Там — реальный мир, Смирнов. Здесь, в этих стенах, мы жили в

иллюзии. В безопасном, стерильном пузыре. Здесь я была богом в белом халате, твоим

спасителем, единственным светом в окне. А ты был уязвимым, сломанным пациентом, зависящим от

моего каждого слова. Эта больница уравняла нас.

— Что ты несешь? — я мотаю головой, отказываясь верить в то, что слышу. — При чем тут

больница?! Я люблю тебя, Люда!

— А ты полюбишь меня там?! — отчаянно, горько бросает она, глядя мне прямо в глаза, и в ее

взгляде столько боли, что я физически задыхаюсь. — Ты выйдешь за эти двери, Ринат. Твое тело

восстановится. Ты вернешься на свой пляж, к своим спортивным друзьям-спасателям с их тупыми

шутками, к адреналину, к спорту. Это твоя орбита! Это твоя стихия! А кто там я?

Она судорожно сглатывает, по ее щеке скользит одинокая слеза, которую она тут же зло

смахивает.

— Я — домашняя клуша. Я женщина, которая проводит вечера с медицинскими справочниками, а

выходные — на диване с сериалами. Я не прыгаю с парашютом, не покоряю волны, и я не влезаю в

нулевой размер! В моем мире пахнет валокордином и выпечкой, в твоем — солью и риском. Мы из

разных галактик, Ринат. И то, что случилось на лестнице… это был просто выброс адреналина. И

ничего больше.

Каждое ее слово убивает меня.

Она не верит мне. И что еще страшнее — она не верит в себя.

Вся ее уверенность, весь ее колючий сарказм рассыпались в прах перед страхом не вписаться в

мою жизнь. Жизнь, которую я сам теперь ненавижу всем сердцем.

— Ты сама-то веришь в этот бред? — я делаю рывок к ней, игнорируя ее попытку отстраниться,

и хватаю ее за плечи.

Мои пальцы впиваются в плотную ткань халата.

— Посмотри на меня! Да я дышать без тебя не могу! Мой мир — это не пляж, Люда. Мой мир

теперь — это ты!

— Отпусти меня, Ринат, — произносит она безжизненно.

Ее руки безвольно опущены. Она не сопротивляется, и это пугает меня до ужаса. Она уже

сдалась. Она уже всё решила за нас двоих.

— Не заставляй меня жалеть о том, что я вытащила тебя с того света.

Эта фраза убивает меня. Мои руки сами разжимаются. Я отступаю на шаг, чувствуя, как внутри

обрывается последняя нить.

Люда делает глубокий вдох, натягивая на лицо ту самую непроницаемую, ледяную маску доктора

Кожевниковой. Выпрямляет спину.

— Берегите свое сердце, больной Смирнов, — чеканит она. — Счастливой реабилитации.

Она разворачивается на каблуках.

Стук. Стук. Стук. Звук ее шагов удаляется, смешиваясь с гулом больничного фойе.

Она не оборачивается. Заходит в лифт, двери плавно закрываются, скрывая ее от меня.

Навсегда.

Медленно, на негнущихся ногах, я поворачиваюсь к стеклянным дверям.

Фотоэлемент срабатывает с тихим шипением, выпуская меня наружу.

В лицо бьет горячий майский ветер, доносящий запахи бензина, пыли и далекого, ненавистного

теперь моря.

Делаю вдох. Мои легкие работают идеально. Мой пульс в норме.

Но я стою на залитой солнцем улице и понимаю, что там, в штормовой, ледяной воде мне было в

тысячу раз теплее, чем сейчас. Потому что мое сердце осталось там, за этими стеклянными

дверями, в руках женщины, которая так и не рискнула в него поверить.

Глава 13. Людмила

Глава 13. Людмила

Прошел ровно месяц.

Тридцать один день, семьсот сорок четыре часа с того момента, как закрылись двери лифта,

отсекая от меня Рината Смирнова.

Говорят, время лечит.

Чушь.

Моя жизнь вернулась в привычную колею: утренние обходы, ЭКГ, истории болезней, благодарные

пациенты и вечно недовольный Аркадий Эдуардович.

Предсказуемый мир, который я сама же и выбрала.

Мир, в котором больше не пахнет морем. Мир, в котором никто не сводит меня с ума своими

выходками.

Чтобы не одичать от одиночества в собственной квартире, я совершила акт отчаяния — скачала

приложение для знакомств.

Я убедила себя, что мне просто нужно переключиться. Доказать себе, что я привлекательная,

востребованная женщина, а не просто «доктор Кожевникова», которая влюбилась в своего

пациента, как малолетняя дурочка.

Если бы я знала, во что это выльется, я бы лучше взяла десять ночных дежурств подряд.

Мое первое свидание, Артур, тридцать пять лет. В профиле он значился как «криптоинвестор и

биохакер».

Он пригласил меня в модное сыроедческое кафе, где пахло сеном.

Первые двадцать минут он рассказывал мне о своих чакрах и фазах глубокого сна.

А потом, когда я, не выдержав, заказала себе единственный нормальный десерт в этом

заведении — что-то похожее на брауни из фиников, — он посмотрел на меня с таким искренним

ужасом, словно я собиралась съесть кусок урана.

— Людмила, — доверительно наклонился он ко мне, понизив голос. — Ты невероятно красивая

женщина. У тебя потрясающая база. Но сахар — это яд. Я могу составить тебе кето-программу.

Буквально минус десять килограммов, и у тебя появятся скулы.

Я посмотрела на его впалые, бледные щеки, на его тонкие, нервные пальцы, перебирающие

четки. И перед моими глазами внезапно вспыхнуло лицо Рината. То, как он с аппетитом,

по-мужски жадно уплетал больничную еду. То, как он смотрел на мои бедра — не с брезгливостью

диетолога, а с искренним восхищением.

— Знаешь, Артур, — я встала, бросив на стол купюру. — Мои скулы в порядке. А тебе не

хватает тактичности. Прощай.

Второе свидание было с Валерием. Сорок два года, «ищу серьезные отношения».

Мы встретились в парке. Всё шло неплохо, пока из-за кустов не появилась сухонькая, поджатая

женщина с глазами-рентгенами.

— Людочка, познакомьтесь, это моя мама, Антонина Сергеевна, — радостно возвестил Валерий,

которому пошел пятый десяток. — Она как раз гуляла рядом.

Антонина Сергеевна обошла меня по кругу, как лошадь на ярмарке.

— Ну-с, таз широкий, рожать будет легко, — вынесла она вердикт, поджав губы. — Но за весом

следить надо, Валера у меня любит стройных, чтобы на руках носить. Вы, Людочка, на диетку-то

сядьте.

Я сбежала от них через кусты сирени, чувствуя, как внутри меня поднимается истерический

смех, пополам со слезами.

Третье свидание добило меня окончательно. Олег, тридцать восемь.

В профиле — фотографии из спортзала и подпись «Альфа».

У него были широкие плечи — почти такие же, как у Рината.

На секунду, когда он подошел к столику ресторана, у меня перехватило дыхание. Но как только

он открыл рот, иллюзия разбилась вдребезги.

Когда подошел официант, я открыла меню, чтобы заказать стейк — после суточного дежурства я

была голодна, как волк. Но Олег властно накрыл мою руку своей тяжелой, потной ладонью.

— Девушке легкий салат с креветками. Без заправки. И воду без газа. Мы следим за фигурой, —

заявил он официанту с самодовольной улыбкой.

Я замерла.

— Я врач-кардиолог, Олег, — мой голос прозвучал так тихо и угрожающе, что официант

отшатнулся. — И я знаю анатомию человека лучше, чем ты знаешь, как качать свой бицепс. Если

ты сейчас же не уберешь свою руку и не позволишь мне заказать мой стейк средней прожарки, я

проведу тебе лекцию о том, как именно холестерин забивает твои перекачанные стероидами

сосуды.

Я ушла, даже не дождавшись воды.

Сейчас я сижу в своей машине на парковке ресторана. Дождь барабанит по лобовому стеклу,

размывая огни ночного города в грязные, цветные пятна.

Мои руки вцепились в руль так, что побелели суставы.

Я опускаю голову и начинаю плакать.

Это не смешно. Это совсем не комично. Это страшно. Потому что я смотрю в лица всех этих

мужчин и ищу в них только одного.

Я ищу его штормовые, невыносимо-серые глаза. Я жду его язвительных шуток. Я хочу, чтобы

меня назвали «доктор Садистка» его хриплым, низким голосом.

Я сама, своими собственными руками, оттолкнула мужчину, который любил меня всю, без

остатка. Я испугалась своих комплексов. Я испугалась, что не впишусь в его жизнь.

И что в итоге? Я осталась одна.

Глава 14. Ринат

Глава 14. Ринат

Диспетчерская вышка номер четыре — это моя персональная, стеклянная преисподняя, поднятая

на высоту пятнадцати метров над уровнем моря.

Солнце плавит панорамные окна так, что кондиционер справляется только на половину.

Внутри пахнет пластиком, нагретой электроникой и моим собственным отчаянием. Я сижу на

крутящемся стуле, зажав между коленями бинокль, и смотрю на воду.

Море сегодня спокойное. Лазурное, искрящееся, живое.

Там, внизу, на желтом песке, кипит жизнь.

Мои парни — Владос, Дэн, Серега — патрулируют береговую линию, сверкая загорелыми торсами.

Дети визжат в прибое. Девушки машут спасателям.

А я сижу здесь. Калека. «Отстранен от работы на воде».

Эта фраза выжжена у меня на подкорке.

Рядом со мной шипит рация.

— Четвертый, база, прием. У нас за буйками в третьем квадрате гидроцикл лихачит, проверь по

оптике.

Я монотонно подношу бинокль к глазам.

— База, это четвертый. Вижу. Два пьяных идиота. Высылай катер на перехват.

— Принял, четвертый.

Бросаю тангенту рации на пульт. Мои пальцы дрожат. Я хочу быть там. Я хочу чувствовать, как

соленый ветер бьет в лицо, как ревет мотор, как вода обжигает кожу.

Мое тело изнывает по нагрузке, по адреналину, по свободе.

Но еще сильнее, до рези в груди, до судорог в сведенных челюстях, я изнываю по ней.

Прошел месяц.

Месяц абсолютного, черного вакуума.

Я не звонил ей.

Она ясно дала понять, что я для нее — пройденный этап. Больничный эпизод. Она вернулась в

свой мир, оставив меня в моем.

Я тру грудь ладонью.

Там, где раньше билось больное, срывающееся с ритма сердце, теперь ровно стучит здоровый,

восстановленный мотор.

Но парадокс в том, что когда оно было больным, когда она приклеивала к нему датчики холтера

своими прохладными пальцами — оно было живым.

А сейчас это просто кусок мяса, качающий кровь.

Завтра контрольная комиссия.

Независимая медэкспертиза в частной клинике, которую назначило руководство спасательной

службы, чтобы решить мою судьбу окончательно: списать на берег навсегда или дать шанс.

Я не надеюсь ни на что. Моя жизнь уже закончилась там, в фойе кардиологии.

Клиника «Элит-Мед» пахнет молотым кофе. Здесь нет суеты государственных больниц.

Я сижу на кушетке в кабинете профессора Кауфмана — светила кардиологии, независимого

эксперта, чье слово для медкомиссии является законом. Я раздет по пояс.

Кауфман, седой, сухой старик с цепким, пронзительным взглядом, сидит за огромным столом.

Перед ним — стопка моих распечаток. Он молчит уже десять минут.

Он изучает свежие снимки УЗИ моего сердца и сравнивает их с первыми выписками, которые я

привез из реанимации.

Тишина давит на виски. Я готовлюсь к худшему.

Я готов услышать про рубцы, про запрет на нагрузки, про то, что мне до конца жизни

прописано пить таблетки и гулять по парку с пенсионерами.

Наконец, Кауфман снимает очки. Протирает их шелковым платком. Поднимает на меня глаза.

— Вы феномен, Смирнов, — его голос звучит сухо, но в нем проскальзывает профессиональное

изумление.

— В смысле? — я напрягаюсь, сжимая края кушетки. — Сердце не тянет?

— В смысле, что вы вообще сейчас дышите, — отрезает профессор, отбрасывая платок.

Он берет в руки мою самую первую выписку.

— Когда я читал ваш анамнез с места происшествия... Острая ишемия, гипотермия, физическое

истощение, фибрилляция. Я ожидал увидеть на сегодняшнем УЗИ сердце глубокого инвалида.

Обширные рубцы. Снижение фракции выброса. Потерю эластичности.

Он делает паузу, наклоняясь вперед.

— А я вижу абсолютно здоровый миокард. Ткани восстановились почти на сто процентов.

— Как это возможно? — я хриплю, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Это возможно только в одном случае, Ринат, — профессор Кауфман стучит узловатым пальцем

по выписке с печатью доктора Кожевниковой. — Если врач, который принимал вас в первые,

критические часы, оказался настоящим гением. Тот, кто подбирал вам стартовую терапию, пошел

на колоссальный риск. Это была ювелирная работа. Одно неверное решение, одна ошибка в

дозировке препаратов — и вы бы ушли. Или остались калекой. Ваш лечащий врач, эта... Людмила

Павловна Кожевникова, буквально вытащила ваше сердце из могилы. Я не знаю эту женщину лично,

но я бы снял перед ней шляпу.

Мир вокруг меня останавливается.

Я всегда знал, что она профессионал. Но только сейчас, сидя в кабинете независимого

эксперта, я понимаю масштаб того, что она сделала.

Она не просто ставила мне капельницы. Она билась за меня. Она рисковала своей карьерой,

своей репутацией, назначая агрессивное лечение, лишь бы вернуть меня в строй. Лишь бы

вернуть мне мое море.

Она подарила мне жизнь, от которой сама же потом и отказалась.

Кауфман берет ручку и размашисто подписывает мое заключение.

Затем он берет печать и с глухим стуком ставит ее на бланк.

— Годен без ограничений, Смирнов, — произносит он, протягивая мне бумагу. — Можете

возвращаться к своей работе на воде. Ваше сердце выдержит любой шторм.

Машинально беру лист.

«Годен».

Одно слово, которое возвращает мне всё. Мои крылья. Мое небо. Мою стихию.

Я должен ликовать. Я должен выскочить из кабинета, поехать на базу, сжечь к чертям свою

диспетчерскую форму и прыгнуть в ледяные волны.

Но я выхожу из клиники на раскаленную улицу, сжимаю этот лист бумаги в кулаке и понимаю,

что мне это не нужно.

Вокруг шумит город. Солнце слепит глаза. А я стою на тротуаре, и из моей груди вырывается

рваный, отчаянный, болезненный смех.

Кауфман ошибся в одном.

Мое сердце не выдержит любой шторм.

Мое сердце сейчас разорвется на куски, потому что в нем нет ее.

Я получил обратно свое море, но без Людмилы оно превратилось в огромную, соленую, мертвую

лужу.

Я не хочу спасать людей без нее. Я вообще ничего не хочу без нее.

Достаю телефон. Открываю приложение такси.

Мне плевать на ее комплексы. Мне плевать на ее страхи.

Мне плевать, что она там себе придумала про разные миры.

Она вылечила мое сердце, и теперь оно по праву принадлежит ей.

И я поеду к ней прямо сейчас.

Выбью двери ее больницы, упаду перед ней на колени в этом чертовом фойе, и заставлю ее

выслушать до какой степени я ее люблю.

Глава 15. Людмила

Глава 15. Людмила

Восемь часов тридцать две минуты вечера.

Мое дежурство тянется так медленно, словно время увязло в густом, холодном сиропе.

За окном ординаторской хлещет июньский ливень, смывая с города дневную пыль и духоту.

А здесь, внутри, всё та же вымораживающая душу стерильность. Запах спирта, кварца и

свежевыстиранного белья.

Я сижу за своим столом, тупо глядя в светящийся монитор компьютера, где зигзагами скачет

чья-то кардиограмма. Чья-то, но не его.

Прошел месяц с того дня, как я своими собственными руками вытолкнула Рината Смирнова за

стеклянные двери больницы.

Я убеждала себя, что поступила правильно.

Что хирургическое отсечение — это самый гуманный способ избежать гангрены.

Но правда в том, что вместе с ним я отсекла себе половину легких.

Я больше не дышу полной грудью. Я существую на автопилоте.

Я сбегаю с нелепых свиданий, я плачу в машине, я просыпаюсь по ночам от фантомного звука

его голоса, зовущего меня «доктор Садистка».

Моя безопасная жизнь превратилась в безопасный склеп.

Делаю глоток остывшего, горького кофе, когда дверь ординаторской с силой распахивается.

На пороге стоит Оля, наша медсестра. Она бледная, как мел, ее глаза расширены, а грудь

ходуном ходит под халатом.

— Людмила Павловна! — кричит она срывающимся, истеричным голосом, от которого у меня

мгновенно леденеет кровь. — По скорой! Код красный! Мужчина, тридцать четыре года…

Мое сердце пропускает удар. Тридцать четыре.

— Острый коронарный синдром! Жалобы на невыносимую, разрывающую боль за грудиной. Пациент в

полубреду, отбивается от бригады, орет матом и требует… требует только доктора Кожевникову!

Никого не подпускает!

Кофейная чашка выскальзывает из моих ослабевших пальцев. Фарфор разлетается вдребезги о

линолеум, коричневая жижа брызгает на мои туфли, но я почти не замечаю этого.

Мир схлопывается.

Звук дождя за окном исчезает.

Воздух в комнате внезапно становится плотным, как кисель.

Ринат. Это Ринат. Рецидив. Тромб. Разрыв миокарда. Господи, нет! Только не это!

— Где он?! — мой голос звучит чуждо, как рык раненой волчицы.

Я срываюсь с места.

— В первой шоковой палате приемного! — кричит мне вслед Оля, но я уже не слышу.

Я лечу по коридорам клиники, не разбирая дороги.

Расталкиваю санитаров, чуть не сбиваю с ног какого-то интерна с подносом. Перед глазами

стоит кроваво-красная пелена.

Только не умирай. Слышишь меня, Смирнов?! Не смей умирать! Я убью тебя сама, если ты сейчас

закроешь глаза!

В голове пульсируют обрывки медицинских протоколов. Адреналин. Кордарон. Дефибриллятор.

Интубация.

Но сквозь эту профессиональную логику прорывается сдирающий кожу страх.

Я снова та шестнадцатилетняя девчонка, которая стоит на коленях перед отцом и смотрит, как

из него уходит жизнь.

Только теперь на этом полу лежит мужчина, без которого моя собственная жизнь не имеет ни

малейшего смысла.

Влетаю на первый этаж, перепрыгивая через три ступеньки.

Дыхание с хрипом вырывается из горящих легких. Волосы выбились из пучка, халат распахнулся.

Я плечом вышибаю тяжелые двустворчатые двери приемного покоя.

— Тележку с дефибриллятором сюда! Катетер в центральную вену, живо! — ору я во все горло,

врываясь в первую шоковую палату, готовая к крови, к хаосу, к запаху смерти.

И замираю.

Словно на полном ходу влетаю в невидимую стену.

Мой мозг, настроенный на спасение умирающего, отказывается обрабатывать картинку, которую

выдает зрение.

В палате нет хаоса. Нет криков. Две медсестры жмутся к стене, зажимая рты ладонями, и их

плечи подозрительно трясутся. Охранник на входе давится кашлем, отворачиваясь к окну.

А в самом центре стерильной, ослепительно-белой комнаты, прямо на реанимационной кушетке,

сидит он.

Ринат.

На нем нет больничной сорочки. На нем нет крови. Он одет в обтягивающее черное поло и

светлые джинсы.

Его кожа покрыта ровным, густым, золотистым загаром.

Его плечи развернуты, грудь мощно вздымается, а на лице сияет такая наглая, обезоруживающая

улыбка, что от нее моя голова идет кругом.

Он выглядит как греческий бог, только что сошедший с Олимпа, чтобы поиздеваться над

простыми смертными.

В одной его руке зажат букет. Нет, это не букет. Это клумба. Необъятный, возмутительно

огромный сноп алых роз, перевязанный грубой бечевкой.

А у его ног, прямо на стерильном полу шоковой палаты, сидит огромный золотистый ретривер.

Ричи. Пес радостно бьет хвостом-метелкой по металлической ножке кушетки, а из его широкого

кожаного ошейника торчит плотный белый конверт.

Секунду я просто не дышу.

Мое сердце, разогнанное страхом до двухсот ударов в минуту, делает судорожный кульбит и с

размаху падает в район желудка.

Адреналин, который только что толкал меня на спасение жизни, мгновенно трансформируется в

термоядерную, ослепляющую ярость.

— Что… — мой голос срывается на сипение.

Я делаю шаг вперед. Меня трясет так, что стучат зубы.

— Что у вас болит, Смирнов?! — кричу я, задыхаясь от бега, от страха и от захлестывающего

меня бешенства.

Ринат легко спрыгивает с кушетки. Никакой одышки. Никакой слабости.

— Сердце, доктор, — его голос, низкий, хриплый, пробирающий до костей, заполняет всю

палату.

Он делает шаг ко мне, глядя прямо в глаза. В его штормовых, серых радужках полыхает такой

огонь, что он выжигает весь кислород вокруг.

— Вы его вылечили, а потом украли. Требуется срочная реанимация.

— Я тебя убью, — шепчу я, чувствуя, как из глаз льются слезы. — Я тебя клянусь, Смирнов, я

прямо сейчас вскрою тебе грудную клетку тупым скальпелем! Ты скотина! Ты садист! Ты знаешь,

что со мной было, пока я бежала сюда?! Я думала, ты умираешь! Я похоронила тебя по дороге с

третьего этажа на первый!

Бросаюсь на него с кулаками.

Мне плевать на медсестер, на собаку, на свой статус врача.

Я бью его кулаками в эту широкую и твердую грудь. Мои удары слабые, истеричные, я плачу

навзрыд, задыхаясь от переизбытка эмоций.

— Ненавижу тебя! — всхлипываю я, нанося еще один удар. — Ты чертов психопат!

Букет роз с глухим шуршанием падает на пол.

Ринат мягко, но непреклонно перехватывает мои запястья.

Его огромные, горячие ладони обхватывают мои руки, и он одним резким, сильным движением

дергает меня на себя.

Я врезаюсь в его грудь. Мое лицо утыкается в его шею, и я вдыхаю этот невыносимо родной

запах — запах соли, ветра и мужского одеколона.

— Прости, — шепчет он мне прямо в макушку, зарываясь лицом в мои растрепанные волосы.

Его руки обвивают мою талию, прижимая к себе крепко-крепко. Но мне не больно. Мне впервые

за этот месяц не больно.

— Прости меня, Люда. Но это был единственный способ вытащить тебя из твоей башни. Ты бы не

ответила на звонок. Ты бы не вышла в холл. Мне пришлось устроить тебе инфаркт, чтобы ты

прибежала ко мне сама.

— Ты идиот, — реву я ему в плечо, цепляясь побелевшими пальцами за его футболку, словно

утопающий за спас-жилет.

Я не могу оторваться от него. Я врастаю в него каждой клеточкой.

— Меня уволят. У нас тут собака в реанимации.

— Пусть попробуют, — рычит он, и я чувствую, как вибрирует его грудь от смеха.

Он слегка отстраняет меня от себя, не выпуская из объятий.

Его большие пальцы бережно, с какой-то невыносимой нежностью стирают мокрые дорожки слез с

моих пылающих щек.

— Ричи, апорт, — коротко бросает Ринат.

Пес радостно тявкает, подбегает к нам и утыкается мокрым носом мне в ладонь.

Дрожащими пальцами вытаскиваю из ошейника белый конверт. На нем размашистым почерком

написано: «Доктору Кожевниковой. Лично в руки».

Открываю его.

Внутри — официальный медицинский бланк частной клиники.

Заключение экспертной комиссии профессора Кауфмана.

И в самом низу, жирным шрифтом, обведено красным маркером: «Миокард восстановлен полностью.

Годен без ограничений к работе спасателем на воде».

А на обратной стороне бланка, тем же кривым, торопливым почерком Рината дописано:

«Годен только для того, чтобы любить Людмилу Кожевникову. Мой берег — это ты».

Мои колени подкашиваются.

Если бы он меня не держал, я бы рухнула прямо на этот кафель к лапам ретривера.

Поднимаю на него глаза, полные слез, не в силах вымолвить ни слова.

Все мои комплексы про тучную фигуру, про разные миры, про домашнюю клушу и супергероя — всё

это сейчас рассыпается в пыль, сгорает дотла в огне его штормовых глаз.

Он здоров. Он получил обратно свое море. Ему больше не нужна моя опека.

Он пришел сюда не как сломанный пациент к спасителю. Он пришел сюда как мужчина, который

выбрал свою женщину.

— Ты свободен, Ринат, — шепчу я, глотая слезы. — Ты можешь вернуться в воду. Зачем тебе я?

— Потому что без тебя мне там нечем дышать, — просто и честно отвечает он.

Он не дает мне шанса на возражения. Наклоняется, его рука зарывается в мои волосы на

затылке, и он накрывает мои губы своими.

Это поцелуй-землетрясение. Он голодный, отчаянный, собственнический. Он целует меня так,

словно пытается выпить всю мою боль за этот месяц, словно хочет заклеймить меня, присвоить,

растворить в себе. Я отвечаю ему с такой же первобытной, дикой страстью, приоткрывая губы,

впиваясь ногтями в его плечи. Я забываю, где мы находимся. Я забываю про медсестер, про

камеры, про стерильность. Я пью его дыхание, чувствуя вкус соли на его губах и безумный,

идеальный, самый прекрасный на свете ритм его здорового сердца, бьющегося в унисон с моим.

Где-то на заднем фоне раздаются аплодисменты медсестер. Ричи радостно гавкает, прыгая

вокруг нас.

Ринат с неохотой отрывается от моих губ, тяжело дыша, но его лоб всё еще прижат к моему.

Его глаза сияют торжеством.

— Ну что, Людмила Павловна? — хрипло мурлычет он, дразняще проводя большим пальцем по моей

нижней губе. — Оформляйте меня в стационар. У меня хроническая зависимость. И лечиться я

собираюсь всю оставшуюся жизнь. Исключительно у вас дома.

Я смотрю в его наглые, счастливые глаза, и чувствую, как мои собственные губы растягиваются

в счастливой улыбке.

— В палату, больной Смирнов, — шепчу я, снова притягивая его к себе. — Я выпишу вам такой

рецепт, от которого вы уже никогда не оправитесь.

Эпилог

Эпилог

Людмила

Августовская жара плавит побережье, превращая горизонт в дрожащее, раскаленное марево.

Океан сегодня спокойный. Словно огромный, умиротворенный зверь, он лениво облизывает кромку

желтого песка бирюзовыми языками.

Я иду по линии прибоя, и теплые волны приятно щекочут босые ступни.

На мне легкое, почти невесомое летнее платье небесно-голубого цвета, которое ветер то и

дело норовит задрать выше колен.

В одной руке я сжимаю плетеную корзинку для пикника, отягощенную свежей выпечкой и ледяным

лимонадом, а другой пытаюсь удержать поводок, на конце которого беснуется ураган золотистой

шерсти.

— Ричи, фу! Оставь медузу в покое, кому сказала! — кричу я, перекрывая шум волн и визг

отдыхающих детей.

Ретривер обиженно фыркает, выплевывает из пасти какую-то водоросль и тут же переключается

на чайку, с радостным лаем бросаясь за ней в воду. И обдавая меня снопом соленых брызг.

Я только смеюсь, утирая мокрое лицо.

Год назад я бы в ужасе отшатнулась от этого неконтролируемого хаоса.

Год назад моя жизнь была расписанной по минутам, где не было места ни собакам, ни песку в

туфлях, ни сумасшедшим эмоциям.

А потом в нее ворвался один наглый, самоуверенный спасатель с остановившимся сердцем и

перевернул всё вверх дном.

Семья, которую Ринат вытащил из-под катера, месяц назад переехала в другую страну. В

съемную квартиру с жесткими правилами собак брать было категорически запрещено.

Узнав об этом, мой муж (Боже, это слово до сих пор перекатывается на языке вкусом самого

дорогого напитка — муж) молча встал, взял ключи от машины, проехал пятьсот километров и

привез это пушистое, слюнявое недоразумение в нашу квартиру.

«Он тоже часть моего спасенного сердца, Люда, — сказал он тогда, глядя на меня своими

невыносимо-серыми глазами. — И теперь он наш».

И вот мы здесь.

Я поднимаю глаза. Впереди, возвышаясь над пестрым морем зонтиков и полотенец, стоит

деревянная вышка номер четыре.

Это моя персональная дозорная башня.

На ней, опершись загорелыми, мощными руками о деревянные перила, стоит он.

Ринат Смирнов.

На нем только красные форменные шорты спасателя и солнцезащитные очки-авиаторы.

Его широкая спина, с литыми мышцами, блестит от пота и соленых брызг. Он внимательно,

по-хищному сканирует взглядом воду.

Мой супермен.

Смотрю на его грудную клетку — здоровую, ровно вздымающуюся, — и непроизвольно касаюсь

безымянного пальца правой руки.

Гладкий ободок золотого кольца нагрелся на солнце.

Людмила Павловна Смирнова.

Я взяла его фамилию без единого сомнения, сменив бейджик в клинике под шепотки любопытных

медсестер.

— Ринат! — кричу я, подходя к основанию вышки.

Он вздрагивает, и опускает взгляд вниз. И я вижу, как на его лице вспыхивает та самая,

предназначенная только для меня улыбка.

— Гражданка в голубом платье, — его низкий, хрипловатый голос, усиленный акустикой,

заставляет волоски на моих руках встать дыбом. — Доступ на вышку посторонним категорически

воспрещен. Вы нарушаете технику безопасности.

— Я с проверкой из Минздрава, Смирнов, — парирую я, ставя ногу на первую деревянную

ступеньку.

Ричи, тяжело дыша, плюхается в тень под вышкой, моментально засыпая.

— И у проверяющей есть сырные булочки и ледяной лимонад.

— Взятка должностному лицу? — он картинно качает головой, но уже сам тянется вниз, чтобы

перехватить у меня корзинку. — За это положен арест. С конфискацией.

Я поднимаюсь на верхнюю площадку, под навес, где царит спасительная тень.

Не успеваю я даже выпрямиться, как Ринат отставляет корзинку в сторону, делает ко мне шаг,

обхватывает мои бедра своими огромными, жесткими ладонями и одним движением притягивает меня

к себе.

Я ахаю, когда мое тело впечатывается в его твердый, горячий торс.

— Ты абсолютно возмутительна в этом платье, доктор Смирнова, — рычит он мне прямо в губы,

сдвигая авиаторы на макушку.

В его серых глазах плещется такой откровенный голод, что у меня перехватывает дыхание.

— Я последние полчаса следил не за буйками, а за тем, как ветер облепляет этой тонкой

тряпочкой твою роскошную задницу.

И я половину пляжа готов был поубивать за то, что они на тебя пялятся.

— Это паранойя, спасатель, — выдыхаю я, зарываясь пальцами в его влажные, выгоревшие на

солнце волосы. — И вообще, отпусти меня, мы на работе.

— Плевать, — шепчет он и накрывает мои губы поцелуем.

Это не легкий, супружеский чмок.

Он целует меня так, словно мы не виделись год, словно он всё еще умирает от жажды на том

кафельном полу в приемном покое.

Его язык властно и жадно сминает мои губы, его руки собственнически скользят по моей спине,

сминая ткань платья, прижимая меня к себе с такой силой, что я слышу гулкие удары его

сердца. Здорового сердца.

Я отвечаю ему с не меньшей яростью.

Я растворяюсь в нем, пью его вкус — смесь соли, кофе и мяты, цепляясь за его широкие плечи,

чтобы не упасть.

Меня трясет.

Каждый раз, когда он дотрагивается до меня, внутри всё взрывается сверхновыми звездами.

Мы отрываемся друг от друга с тяжелым, сбитым дыханием. Я прижимаюсь лбом к его груди,

пытаясь успокоить сумасшедший пульс.

Под моей щекой мерно, как мощный двигатель, бьется его миокард. Тот самый миокард, который

я когда-то по кусочкам, по крупицам собирала в реанимации.

— Ты моя жизнь, — вдруг тихо и совершенно серьезно произносит Ринат, целуя меня в макушку.

Он проводит большим пальцем по моей скуле, очерчивая ямочку.

— Знаешь, я сегодня смотрел на воду и думал… Ровно год. Прошел год с того шторма.

Я вздрагиваю. Воспоминания о той ночи до сих пор иногда бьют меня под дых паническими

атаками.

— Не надо, Ринат. Не вспоминай, — я поднимаю голову и смотрю в его глаза.

— Надо, Люда. Надо, — он берет мою ладонь и прижимает к левой стороне своей груди. — Потому

что каждый удар здесь — твой. Ты вытащила меня из кошмара. И я иногда до чертиков боюсь

проснуться и понять, что это был просто предсмертный бред в той холодной воде. Что нет ни

этого пляжа, ни вышки, ни моего гениального кардиолога с самым острым языком и самым горячим

телом на планете.

Его слова, произнесенные с таким надрывом и такой искренностью трогают меня до глубины

души.

К горлу подкатывает колючий, горячий ком.

Слезы, от которых я так и не научилась защищаться, когда дело касается Рината, застилают

обзор.

Это невыносимо.

Эта любовь настолько огромна, настолько физически осязаема, что она рвет меня изнутри на

части.

Нам дали второй шанс, выцарапанный у смерти, и мы живем его так, словно каждый день —

последний.

— Ты не проснешься, — шепчу я, смаргивая слезы, которые тут же катятся по щекам.

Я улыбаюсь ему самой светлой улыбкой, на которую способна.

— Ты здесь. И я здесь. И мы вместе.

Ринат бережно стирает влагу с моих щек, улыбаясь в ответ.

— Ну всё, доктор Садистка, не плачь, а то я сейчас брошу пост и увезу тебя домой, нарушив

все контракты с муниципалитетом. Давай лучше сюда свои булочки, пока я не сошел с ума от

голода.

Я делаю глубокий вдох. Воздух в легких дрожит. Мои руки, привыкшие с точностью вводить

препараты в вены, сейчас предательски трясутся.

Момент настал.

Господи, я готовилась к этому всю неделю.

Я придумывала тысячу сценариев.

Хотела заказать торт с надписью, купить пинетки, устроить квест.

Но сейчас, стоя здесь, на продуваемой ветрами вышке, прижимаясь к его горячему телу, я

понимаю, что всё это шелуха.

Нам не нужна мишура.

Я не тянусь к корзинке. Вместо этого я отступаю на полшага.

Беру его большую, сильную ладонь. Ту самую, которой он перерезал поводок тонущей собаки, ту

самую, которой он гладил мое лицо, когда я плакала от бессилия в больнице.

И медленно, глядя ему прямо в расширившиеся зрачки, опускаю его руку себе на живот. Ниже

талии.

Туда, где под тонкой тканью голубого платья пока еще нет никаких внешних изменений.

Ринат замирает. Его пальцы на моем животе вздрагивают. Брови сходятся на переносице в

полном непонимании.

— Люда? У тебя что-то болит? — голос мгновенно садится, в нем вспыхивает тревога.

Мой муж готов прямо сейчас вызывать скорую, вертолет, и реанимацию.

— Нет, мой хороший, — мой голос дрожит так сильно, что я едва выговариваю слова.

Накрываю его руку своей, прижимая ее плотнее к себе.

— У меня ничего не болит. Просто… как кардиолог, я обязана сообщить тебе о новой патологии

в нашей семье.

— Какой патологии? — он бледнеет под загаром. — Люда, не пугай меня… Что с тобой?

— Со мной всё в порядке, Р нат, — я смеюсь сквозь слезы, которые снова катятся по лицу

безудержным, счастливым потоком. — Со мной всё отлично. Просто… внутри меня теперь бьется

еще одно сердце.

Океан продолжает реветь. Чайки продолжают кричать. Дети на пляже продолжают смеяться. Но на

нашей вышке время останавливается.

Я вижу, как смысл моих слов мучительно долго пробирается сквозь его панику к сознанию.

Его рот приоткрывается. Серые глаза распахиваются так, что радужка кажется огромной.

Секунду он не дышит. Вообще. Я как врач почти готова проверить его пульс.

А потом его лицо искажается.

В нем смешивается такой шквал эмоций, что описать это невозможно.

Это шок, это абсолютное, оглушительное недоверие, это невероятная радость, пробивающаяся

сквозь слезы, которые внезапно появляются в его глазах.

— Что?.. — выдыхает он одним губами. — Люда… Люда, ты серьезно?

Я киваю, не в силах больше говорить из-за рыданий, сжимающих горло.

— Девять недель, Смирнов.

Из его груди вырывается звук, похожий на рычание раненого, но запредельно счастливого

зверя.

— Господи! Да ладно! Да ты… Да я!..

Он не находит слов. Он хватает меня в охапку, отрывает от дощатого пола вышки, как пушинку,

и начинает кружить.

Мои ноги болтаются в воздухе, я визжу сквозь смех и слезы, вцепляясь в его шею.

— Ринат! Поставь на место, уронишь! Сумасшедший!

— Моя! — орет он так, что, кажется, его слышит весь пляж.

Он зарывается лицом в мой живот, целуя его через тонкую ткань платья, потом судорожно

целует мои руки, шею, лицо, смешивая наши слезы.

— Женушка моя!

Наконец он ставит меня на пол, но не выпускает из кольца своих стальных рук.

Его лоб упирается в мой лоб.

Он дышит так тяжело, словно только что пробежал марафон.

Его глаза красные, мокрые, и он этого совершенно не стесняется.

— Я так счастлив, — шепчет он, и его голос вибрирует от такого запредельного, физического

обожания, что у меня подкашиваются колени. — Я самый счастливый человек на этой планете.

Спасла. Вылечила. Вышла замуж. А теперь еще и это…

Ринат опускается на одно колено, и осторожно, с трепетом прижимается губами к моему животу.

— Привет, малек, — хрипит он нежно-нежно, поглаживая мой живот своими огромными ручищами. —

Это папа. Я тут… я тут всё для тебя подготовлю. И океан, и песок, и самую лучшую в мире

маму. Только расти там здоровым, слышишь?

Я смотрю на него сверху вниз, перебирая пальцами его выгоревшие на солнце, жесткие волосы,

и понимаю, что моя грудная клетка сейчас просто разорвется от этой любви.

Мой спасатель. Мой пациент. Мой муж. Отец моего ребенка.

Внизу, под вышкой, проснувшись от нашего крика, радостно и оглушительно лает Ричи.

Море накатывает на берег с мерным, мощным гулом.

А я стою в кольце рук самого сильного мужчины на земле, слушаю биение двух самых важных

сердец и знаю абсолютно точно: теперь мой личный ритм жизни больше никогда не собьется.