Глава 1

Глава 1

— Хмммм. — вот и всё, что я услышала после того как стояла тут вот уже почти минут десять, и это, надо сказать, было уже кое-что, потому что первые пять он не издавал вообще никаких звуков — просто стоял, чуть развернувшись левым боком, наклонив обритую голову набок, и смотрел на разложенный на колоде лист.

Я успела выучить этот звук за те две недели, что мы знакомы, и даже начала различать его оттенки, как знаток различает сорта чая. Короткое «хм», брошенное носом на выдохе, означало: «я тебя слышал, отойди». Двойное, «хм-хм», с щелчком в конце, — «дурость, но денег твоих ради сделаю». А вот это, длинное, тянущееся, идущее откуда-то из груди, гудящее в нём так, что подрагивала кожа на горле, — «хмммм» — означало, что человек думает, и думать он будет долго, и торопить его в этот момент так же бессмысленно, как торопить закипающую воду.

Позже я поняла, откуда этот звук вообще взялся, и, разобравшись, зауважала его отдельно. Кузнец глух на правое ухо — то, что обращено к молоту, — а в кузнице ревут мехи, гудит горн, звенит железо, и человек, замолчавший в кузнице, для остальных как бы исчезает: его не видно в темноте и не слышно в грохоте, и подмастерье может решить, что мастер отошёл, и сунуть заготовку в огонь не вовремя. Поэтому здешние мастера гудят. Гудят, пока думают, гудят, пока прикидывают, гудят вместо «я тут», вместо «погоди», вместо «не мешай», и получается в кузнице вечный низкий гул на два-три голоса, как в пчелином дупле, и всякий, кто слышит этот гул, знает: живы, работают, думают. Я потом ловила себя на том, что и сама начала мычать, склонившись над бумагой. Дурная привычка. Заразная.

Господина Кунитомо — Сандзё-но Кунитомо, если по-полному, и Одноглазого Кунитомо, если по-квартальному, — я нашла в третьей кузнице от угла, той, у которой нет вывески, и отсутствие вывески тут означает не бедность, а высшую степень уверенности в себе: кому надо, тот знает, а кому не надо — тому и не надо. Сейчас он стоял над моим чертежом, и я в кои-то веки молчала и не мешала, потому что понимала: то, что я ему принесла, в этом мире не существует, и человеку требуется время, чтобы поверить своим полутора глазам.

Ростом он мне по брови, и это первое, что меня в нём когда-то насмешило, а второе — то, что смеяться перестала, как только посмотрела на его руки. Сложен он неправильно, криво, несимметрично, как всякий, кто тридцать лет бил одной и той же рукой: правое плечо выше и толще левого, правое предплечье шире в полтора раза, и от этого даже стоя спокойно он кажется чуть развёрнутым, будто собирается ударить — не тебя, а вообще, по чему-нибудь. Кисти у него живут отдельной жизнью, короткие толстые пальцы с плоскими ногтями цвета старого рога, и вся кожа на них и на предплечьях в мелких белых точках, россыпью, как звёздное небо: это отлетевшая окалина, тридцать лет в кузнице это вам не хухры-мухры. Лицо коричневое, но не от солнца, а прокопчённое насквозь, и сажа так плотно въелась в морщины, что морщины у него чёрные и очень отчётливые, будто процарапанные ножом по глине. Левый глаз затянут белесой мутью, как будто в воду капнули молока, и веко над ним чуть опущено, но он его не прячет, не отворачивает лицо, не стесняется — наоборот, к бумаге он поворачивается именно этой стороной, и на мой вопрос, зачем, ответил когда-то заранее заготовленным, отработанным на трёх поколениях любопытных заказчиков ответом: здоровым глазом он смотрит на людей, а этим — на железо, потому что железу здоровый глаз не нужен, оно перед слепым честнее.

— Хмммм, — повторил он, и я поняла, что можно ещё немного постоять рядом. Всем хорошо мое нынешнее место обитания, Императорский Дворец, внутренний двор, Павильон Весенней Луны, да вот только нет во дворце ремесленников, да и рынка тоже нет, а потому если хочешь купить чего-то особенного или тем более — заказать, вот как я, то добро пожаловать в сам город. Киото, или как его еще тут называют Хэйан-кё, Столица Мира и Спокойствия — обладала сразу двумя рынками и двумя кварталами ремесленников — Западным и Восточным, в каждой части города было все для жизни — свой рынок, свой храм, свой театр, свой квартал развлечений, все свое. Так что горожанину особой нужды выходить из своего квартала и не было, наверное можно было всю жизнь прожить в Правом или Левом и никогда не бывать в соседнем.

С момента Ночи Коротких Клинков и так называемого «мятежа» Лорда То с «отдельными отрядами бунтовщиков из Минамото и Абэ» — прошло больше двух недель и за это время кое-что поменялось, а кое-что осталось как есть. Исчезли черные доспехи Императорской Гвардии, вместо них повсюду появились алые латы воинов из рода Тайра, они были рослые и широко улыбались, производя впечатление ребят хоть куда, хоть в пир, хоть в мир. Госпожа Севера, нынешняя вдова Минамото — отвела войска от столицы и даже, кажется, прислала письмо, в котором объясняла, что и сама почувствовала гниль и предательство среди Гвардии, потому-то мол и выдвинулась к столице — чтобы Императора спасать. Вообще тут все хотят спасать Императора и как они при одной и той же задаче умудряются друг друга направо и налево резать — ума не приложу. При дворе Госпоже Севера конечно же не поверили, но сделали вид что так и должно было быть, потому что воевать с войсками северян на открытой местности дураков не было, Тайра круты, конечно же, но им бы в столице порядок навести, а не то чтобы север воевать идти, да и непривычны они в конный бой, а Минамото в основном конные лучники. На открытой местности Минамото Тайра при прочих равных уделают как стоячих, так что ссориться в открытую с Госпожой Севера Господин Киемори не решился. Кстати, в столицу прибыл Господин Киемори! Вот это было зрелище! Словно раджа какой-то, только слонов и голых наложниц не хватало, а так все по канону — и шествие парадом и разбрасывание серебра в толпу и бой в барабаны и алые стяги-нобори с камоном Махаона Тайра. Во дворце сложился новый триумвират, как всегда формально власть принадлежала тому самому Императору во славу которого все друг друга резали, но фактическая власть перешла в руки этим троим — самой Императрице, ее близкой подруге Госпоже Кагуя и конечно же Господину Тайра-но Киемори. Вот такие дела.

Господин Татибана, который обещал вместе с Минамото порядок тут навести и на моей химэ жениться — был вынужден покинуть столицу вместе с войсками Хозяйки Севера, потому что Татибана и Минамото — одного стручка горошины, его провинция тоже на северах расположена, ему или с ними дружить или вовсе не жить. Так что этот наглый тип оставил мою химэ грустить, а сам сел на коня и был таков, обещал вернуться и всех покарать, головы бунтовщикам открутить и конституционный порядок восстановить. А потом жениться, да. С таким списком дел он холостым так и помрет. От старости.

Мой же муженек, Каменноголовый Такэда — уехал к себе в поместье, довольный как слон, со свежим шрамом на лбу, когда я сняла швы, то он окончательно стал на Чудовище Франкенштейна похож, точь-в-точь. Ну и чего ему, собственно, не быть довольным? Родовую реликвию вернул, вторую жену нашел, в легенду уже вошел — как-никак защищал Императрицу от мятежников, не жалея живота своего! Кстати, милостью Императора пожалован был ему титул какой-то сложный, дающий право требовать аудиенции в любое время, а это тут ого какая честь. И десять тысяч коку, что вообще-то сумасшедшие деньги. Но все это ерунда по сравнению с тем, что у Господина Каменноголового теперь своя кличка есть — Мертвец или Мертвый Муж. Все потому, что он валялся как снулый карп со стрелой в голове, пока я себе заслуживала имя Смертоносной Вдовы, а как быть вдовой при живом муже? Вот и появилась кличка — Мертвец Такэда. Очень доволен он этой кличкой, обещался на нобори вывести и при каждом представлении употреблять, чтобы знали с кем дело имеют.

Кстати, деньги я у него отжала. Потому что нас с химэ в отличие от этого Каменноголового никто вроде награждать не собирался, и мы тут влачили свое жалкое существование на сто пятьдесят коку в год, на такое жалование даже повара не наймешь… я уже не говорю, чтобы продукты самостоятельно закупать. Так что я наступила на свою гордость и забрала у своего муженька все десять тысяч коку… он, кстати, не сильно-то и сопротивлялся, проворчал что-то насчет того, что теперь шлем чинить надо и кирасу перешнуровать, третью и пятую броневую пластину под слом и переплавку, знаешь сколько стоит? Я ответила, что голова у него каменная и совершенно бесплатная и что я за его смерть отомстила, разве это не стоит десяти тысяч коку? Еще как стоит. А какая легенда красивая! Он тут же повеселел и про деньги забыл. Не, с таким подходом он нас разорит скоро, надо бы к нему в поместье наведаться, благо недалеко от столицы, всего неделя ходу.

И вот уже с появившимся капиталом я и химэ смогли нанять повара и начать закупаться за стеной дворцового комплекса, на Восточном рынке. Кстати, теперь химэ может выходить за стены, потому как дворцовой стражи нет, а с алыми на воротах у меня разговор короткий — они меня узнают, уважительно кланяются и дорогу уступают, вслед шепчут «Кувабара, кувабара» и все. Господин Тайра-но Мицусада стоит во главе Алых Нобори, лучшего отряда Тайра и оказывает мне недвусмысленные знаки внимания, нимало не смущаясь тем фактом что вдова я соломенная, то бишь не настоящая и что муженек мой жив, здоров и вполне себе бодр. Вполне допускаю мысль что Господин Мицусада провоцирует его на дуэль, чтобы голову в плечи своей огромной дубиной-канабо вбить и… начать за мной ухаживать. Не все в эту эпоху поэты, бывают и люди действия, да. Тем не менее он мне симпатичен, наверное, потому что у меня после той ночи спасение именно с ним ассоциируется, пришел великан Мицусада и меня с химэ спас. Долг жизни, как-никак.

Так что с новыми знакомствами и собственной установившейся репутацией, да еще и с серебром, отжатым у моего мужа — все двери в Хэйан-кё открылись передо мной. И в первую очередь я решила исправить историческую несправедливость и перековать «Благословение Рэнки» под руку. Нет, сам клинок меня полностью устраивал, лучшая континентальная сталь, намного лучше, чем местная, этот клинок — произведение искусства, легкий, прочный, гибкий. Металл позволял держать заточку долго, но не был слишком жестким… а вот рукоять требовала доработки. Мне нужна корзинчатая гарда, чтобы защищать пальцы от случайных порезов, рукоять цзяня — это же ужас, там и гарды толком нет, так, какая-то штуковина в форме головы феникса, глупость и нелепость, даже указательному пальцу негде зацепиться для лучшего контроля. Итак — корзинчатая гарда, что само по себе изменит баланс, сместив его к рукояти, а еще — тяжелое стальное яблоко навершия. Так я смогу легко управлять острием, как рапирой. Ничего бесплатного не бывает и за лучший контроль острия я поплачусь тем что рубящий удар станет слабее, но как адепт итальянской школы — плевать я на это хотела. Да и силушки чтобы разрубить человека от плеча до пояса как любят местные у меня нет, и не нужно это. Оверкилл, слишком много энергии. Не, не, не, я сторонница повышенного КПД, минимум усилий, максимум результата.

Вот только местные мечники, едва увидев мой чертеж и меч — тут же отворачивались и отказывались со мной дело иметь… странные. Я же плачу, клиент всегда прав, чего тут? Но нет, тут так дела не делаются, тут у ремесленников своя гордость есть, а всякие странные пигалицы, что приходят с богомерзкими континентальными железками и пытаются какую-то ересь заказать — вот пусть идут лесом. Потому что она закажет и ее потом убьют, ей-то все равно, она уже мертвая будет, а весь мир потом узнает, что мастер Сагава такую хреновую работу делает… ну нет.

Пришлось обойти почти весь райончик, прежде чем я смогла убедить Господина Кунитомо, человека с бельмом на глазу и непропорционально развитым телом — принять мой заказ. Сперва яблоко навершия сделали, баланс уже изменился, легче стало острием управлять. Потом я парочку безделушек для себя сделала и инструментов. А теперь вот… будем делать гарду. И когда в следующий раз я буду стоять в кругу — я буду спокойна за свои пальцы на рукоятке… кстати надо еще перчатки заказать. Сверху легкие, а в ладони — нашивки шершавой кожи ската. Или акулы. Но лучше ската.

Я вздохнула, глядя как мастер гудит что-то себе под нос, склонившись над чертежом. Вздохнула и осмотрелась. А посмотреть было на что, в первый раз я вообще ничего тут не разглядела и стояла у входа, хлопая глазами, как выброшенная на берег рыба. В кузнице темно. Темно нарочно, и это была одна из тех вещей, которые перевернули во мне представление о ремесле: снаружи стоит белый полуденный свет, а тут ставни опущены, щели заткнуты тряпками, дверной проём завешен циновкой, и приходится ждать, пока зрачки разойдутся. Причина простая и, если задуматься, красивая до озноба: железо говорит цветом. Оно шепчет цветом, и шёпот этот на солнце не разглядеть, а мастеру нужно поймать разницу между вишнёвым и тёмно-вишнёвым, потому что от этой разницы зависит, будет вещь жить или треснет от первого же удара. Поэтому кузнец сидит в темноте всю свою жизнь, как крот, с рассвета до полудня, а к вечеру бросает работу, потому что усталый глаз начинает врать.

Пол здесь земляной, утоптанный до черноты и до блеска, и блестит он не от воды, а от вбитой в него за тридцать лет окалины — идёшь как по лаку. Горн, не изящный очаг с трубой, а длинная траншея в полу, обмазанная глиной, и над ней ничего, кроме дыры в кровле, и доски по краям этой дыры за годы стали угольно-бархатными. От траншеи тянет ровным сухим жаром, от которого мгновенно пересыхает в горле, а угли в ней не красные, как рисуют на веерах, а бледно-золотые, почти белые, и смотреть на них больно, и понимаешь, отчего у него левый глаз такой. Справа, за низкой глиняной стенкой-заслоном, стоит деревянный ящик мехов с рычагом, на рычаге висит всем весом мальчишка Тора-кун, тощий, чёрный, как чертёнок из уличного балагана, с обгоревшими ресницами и совершенно круглыми глазами, которыми он смотрит не на угли, а на меня, — а мехи на каждом ходу издают долгий сиплый вздох, будто в углу лежит кто-то очень большой и очень больной.

Наковальня вбита в торец дубовой колоды, а колода вкопана в землю по грудь, чтобы удар уходил в почву и не гулял, и вокруг неё — кольцо вылизанного, чистого пола, куда никто, кроме хозяина, не ступает; я однажды ступила, и мне ничего не сказали, но так посмотрели, что больше я туда не ходила. На колышках по стене висят клещи, штук сорок, каждые под свою форму, и висят они как ряд разинутых железных клювов. Молоты лежат на отдельной колодке в порядке от малого к большому, и порядок этот, я уверена, не для красоты: попробуй переставить — и в тебя чем-нибудь кинут, повезет если словом. В углу кадка с чёрной водой, затянутой радужной плёнкой, рядом ящик с глиной, ящик с соломенным пеплом, ящик с песком. А на полке под самой кровлей — старая, серая от копоти симэнава, и под ней глиняный божок, до того залитый гарью, что не разобрать ни лица, ни позы, и видно только, что глаз у него один; перед божком щепотка соли на черепке и чашечка сакэ, и сакэ это, судя по осадку, никто не менял с прошлой луны, но и не выпил, что в этом квартале говорит о набожности больше, чем целый монастырь.

— Хммм… — заканчивает гудеть мастер и наконец поднимает свою голову и упирает взгляд единственного глаза мне в лицо. Я знаю, как я выгляжу в его кузнице — как инородное тело, в шелках придворной дамы, сегодняшняя тема — зелено-синий с цветами по подолу… надо было в красном идти, в наряде танцовщиц Бай Лин, но в таком наряде неудобно по дворцовому комплексу передвигаться, все взгляды притягиваешь.

— Глупость. — выдает мастер и тычет пальцем. — Как ты рубить будешь, а? Тяжелая рукоять — слабый удар. Еще и для одной руки… это не меч получается, а кинжал длинный. Глупость.

— Именно. Мне так и надо. — радуюсь я что мастер понял мою задумку, всего-то на рисунок глянул и уже понял как в руке сидеть будет и какие характеристики приобретет. Это многолетний опыт, мастерство и талант, которые не пропьешь, хотя попробовать конечно можно.

— Сделаю за… — Кунитомо называет цену в два раза больше, чем я рассчитывала, но я не торгуюсь. Согласен — уже хорошо, сделает — просто прекрасно. Если ты будешь заботиться о своем оружии — обязательно наступит день, когда оружие позаботится о тебе.

— Конечно. Согласна. — говорю я, утверждая цену работы.

— Клейма своего ставить не буду. — предупреждает он. — Чтобы когда тебя с ним убьют — люди потом не говорили что старый Кунитомо совсем с ума сошел такое делать…

— И ладно. — соглашаюсь я. За спиной тихо кашляет Бай Лин, она явно считает, что я переплачиваю, но я так не считаю. Когда ты приносишь в мир что-то новое и в первый раз — нельзя скупиться.

— Хорошо. — мастер кривится с легкой досадой, как будто рассчитывал, что высокая цена меня отпугнет. — Будет готово через неделю.

— Прекрасно. Доброго вам дня, мастер Кунитомо. — я кланяюсь, и мы с Бай Лин выходим из кузницы на свежий воздух. На улице свежо, в небе висит полуденное солнце, к вечеру нам нужно вернуться во дворец.

— Теперь к мастерам фейерверков, Сан-сенсей? — задает вопрос Бай Лин. — Проверить ваш заказ?

— Да. Искусство — это взрыв!

— Сан-сенсей?

— Не обращай внимания. Внутренняя шуточка…

Глава 2

Глава 2

Приём назначили в Сисиндэне, главном церемониальном зале, и это само по себе было заявлением, потому что Сисиндэн открывают не тогда, когда хочется устроить праздник, а тогда, когда хотят, чтобы праздник вошёл в историю: тут возводят на трон, тут объявляют волю, тут стоят рядами, а не сидят кучками, и всякий, кто получил приглашение, ещё до того, как разобрал суть письмен на надушенной бумаге, понимал — речь пойдёт не о цветах и не о поэтическом состязании. Это — событие.

С того дня, вернее с той ночи, Ночи Коротких Клинков — прошло больше двух недель и кровь что обильно оросила Павильон Весенней Луны — давно ушла в землю, была засыпана белым песком, отмыта, оттерта с полированных досок мореного дерева, наконечники стрел вынуты, следы от клинков тати черных — затерты и закрашены, перегородки восстановлены а дым над горой Торибэ, где жгли поминальные костры, сжигая тела погибших — давно развеялся. И сейчас все это кажется лишь дурным сном, события, которые произошли давным-давно, в какой-то другой стране и не с нами. Будто и не стояла Соно-химэ с клинком у собственной шеи, обвиняя ворвавшихся в мятеже, будто все это — всего лишь мираж. Но у Бай Лин осталось лишь трое подружек и одна из них никогда уже больше не будет ходить, повезло ей что жива осталась. Были еще последствия у этого «сна в летнюю ночь»… и смерть Мамочки Фудзино далеко не самая значимая из них. Баланс в стране заметно сместился, во дворце стало заметно меньше Фудзивара, цветок Глицинии заметно уступил место красному камону махаону Тайра, или как тут ее называют — бабочке агэхе.

Я выпрямилась, ступая вслед за моей химэ. Сегодня за нами прислали два паланкина вместо одного, и это значило что не только Соно-химэ, Принцесса Павильона Весенней Луны является приглашенным лицом, но и некая Такэда-но Аяко, старшая фрейлина этой самой принцессы — тоже желанная и приглашенная гостья. Благодаря некоему Господину Сякухати, Зимней Флейте и или как его называли на континентальный манер — Да Рену, слава о событиях той ночи уже разнеслась не только по дворцу, но и по всей столице и скорее всего — большая часть страны уже знает об этом. Почему? Да потому что появилась «Песнь Полуночи» под биву и барабан, сказание-эпос-песня, эдакий боевой речитатив, что читают напевным голосом, повышая и понижая тон, а в самой «Песне» есть несколько глав, все как и положено по жанру драматургии — сперва глава о жадном и гадком лорде То, который, вот ужас-то, оказывается пытался подсунуть Императору девушек с нечистой кровью, но Хранительница Традиций, Принцесса Соно-но Цубонэ — встала на защиту чистоты крови Императорской Семьи и посрамленные девушки, которые наверняка были порождениями демонов-они, желающими захватить власть в стране — были вынуждены умереть. Однако злой и ужасный лорд То не смирился с этим и как только узнал что Императрица решила навестить свою сводную сестру Соно-химэ, — обманным путем выправил указ об аресте Императрицы и Принцессы Соно и направил в Павильон Весенней Луны три сотни отборных бойцов. И после этого начиналась «Песнь Полуночи: Битва Сокола с Вороном»… и все такое прочее.

В общем я уже поняла что место в легенде мне обеспечено и почти смирилась с этим фактом, хорошо еще что не все меня в лицо знают, таблоидов с глянцевыми обложками тут пока нет и я все еще могу совершенно спокойно шариться в Нижнем Городе на рынках и никто в меня пальцем тыкать не будет и толпы собираться тоже не будут, потому что никому и в голову не придет что Смертоносная Вдова и Первая Похабница Хэйан-кё — может вот так спокойно на рынке к горьким огурцам прицениваться. Спасибо Аматэрасу за маленькие милости — так подумала я, ступая вслед за своей химэ во двор Сисидэна.

Двор перед залом с рассвета выравнивали граблями. Белый песок, чистый, привозной, просеянный, был расчёсан длинными полосами, ровными, как строки на свитке, и полосы эти шли от южных ворот к ступеням, и по ним нельзя было ступать, для ступания были положены циновки и настилы, а песок существовал исключительно для того, чтобы им восхищались, и в этом, если задуматься, вся здешняя государственность: огромный труд десятков людей, потраченный на поверхность, по которой не пройдёт никто. Слева, если стоять лицом к залу, росла вишня, справа — померанец, тот самый татибана, и я, как всякий раз, поймала себя на дурацкой мысли, что дерево нашего наместника-медведя стоит на почётном месте у самых ступеней, а его самого выставили из столицы. Оба дерева были подвязаны, подстрижены, подпёрты бамбуковыми рогатками, а под померанцем расстелили белую ткань, чтобы, если упадёт плод, он упал на чистое.

Вдоль настилов, по обе стороны, стояли воины — теперь в алых доспехах. Двумя рядами, по восемь шагов между рядами, в лакированных латах цвета варёного рака, с оранжевыми шнурами, с луками в чехлах, с колчанами. Над ними, на длинных бамбуковых шестах, висели знамёна-нобори, длинные, узкие, алые, с бабочкой-агэха, которую я про себя упорно зову махаоном, и знамёна эти не колыхались, потому что день выбрали безветренный — а если бы ветер всё-таки поднялся, я уверена, нашёлся бы чиновник, который отменил бы ветер приказом. И ветер конечно бы послушался, ведь как можно ослушаться чиновника Императорской Канцелярии? Никак невозможно.

Внутри было темнее, чем снаружи, и прохладнее, и пахло сразу тремя вещами: свежими циновками, лаком и дымом благовоний, причём дым тут не курится, а стоит — плотными невидимыми пластами, и, проходя, ты этот пласт разрезаешь и тащишь за собой, как тащишь за собой воду, входя в реку.

Зал огромен и почти пуст, и его роскошь — роскошь пустоты и пространства: гигантские кипарисовые столбы, отёсанные так, что на них не видно следа тесла, поднимаются к тёмному потолку, между столбами — ничего, никакой мебели, ни кресел, ни лавок, только настил из циновок, уложенных с чёрной каймой, и по каймам этим все знают, где кому сидеть, потому что кайма — это уже чин. Пол натёрт до того состояния, когда он отражает не предметы, а цвета, и по нему всё утро ходили служки в мягких носках, дышали на пятна и растирали их рукавом.

В глубине зала стоял помост, и на помосте, под лаковым навесом на четырёх столбиках, помещался трон — высокое сооружение с балдахином, с занавесями по бокам, подхваченными шёлковыми шнурами, с птицей-фениксом на маковке, — и трон этот был пуст.

Пуст он был не по недосмотру не потому, что Император занемог, задержался или изволил гневаться. Он был пуст сегодня, был пуст в прошлое царствование и будет пуст в следующее, и вся церемония строилась вокруг этой пустоты с той же тщательностью, с какой строится дом вокруг очага. Сын Неба слишком священен, чтобы на него смотрели; лицо его не должно быть видано подданными; голоса его не должен слышать никто, кроме избранных; и потому существование Императора в этом дворце устроено так же, как существование божества в святилище — есть закрытый ящик, в ящике, как утверждают, лежит зеркало, зеркала никто не видел, ящику кланяются, и всем от этого хорошо. Вообще-то Три Священные Реликвии есть — Зеркало, Камень и Меч, но Зеркало самое главное.

Перед троном висели мису — бамбуковые шторы тонкого плетения, подшитые парчой по краю, с кистями на шёлковых шнурах, и вся политика этого мира держится на том, подняты они или опущены. Сегодня их подняли ровно до половины… И я на этой половине задержалась взглядом дольше, чем на всём остальном убранстве, потому что за поднятой наполовину шторой не было ровным счётом ничего — темнота, подушка, лаковая рама, тень от навеса, — и триста человек в парадном шёлке всё утро кланялись этой темноте, и я кланялась вместе со всеми, и, кланяясь, думала о том, что нигде и никогда я не видела власти, устроенной так честно. Ведь вот же она, вся правда, выставлена напоказ, поднята до половины, освещена четырьмя светильниками: там пусто. Смотрите. И все смотрят, и все видят, и никто не говорит ни слова, потому что сказать нечего — пустое место как раз тем и хорошо, что его нельзя ни в чём обвинить и невозможно опровергнуть.

А трое сидели не на помосте. Трое сидели ниже, справа и слева от ступеней, на подушках, на том расстоянии от трона, которое в этом мире значит больше, чем подпись на указе, — достаточно близко, чтобы всякое их слово считалось произнесённым при Императоре, и достаточно далеко, чтобы никто не мог сказать, будто они посягнули на его место. Никто и не посягал. Зачем? Пустой трон удобнее занятого: занятый может однажды чего-нибудь захотеть, а пустой хочет ровно того, что ему припишут те, кто сидит у ступеней. И указ, который сегодня прочтут, будет высочайшим указом, и милость, которую окажут моей химэ, будет высочайшей милостью, и все триста присутствующих прекрасно знают, чьей рукой это писано, и все триста будут благодарить пустоту под балдахином, и — вот что важно — все триста будут при этом совершенно искренни.

Императрица Рэнка — в центре, на подушке цвета старого вина, и на ней было то, что здесь называют китайским нарядом, парадное: карагину-мо, с накидкой поверх слоёв и с длинным шлейфом-мо, разложенным за спиной так тщательно, что видно было, что раскладывали его две пары рук и не меньше четверти часа. Волосы распущены во всю длину, гладко, тяжело, до самого пола и по полу, и в них ни одной шпильки, потому что шпильки — это для тех, кому нужно что-то доказывать. В руке — веер из тонких кипарисовых планок, стянутых шнуром, с бумажными лентами, и веером этим она не обмахивалась ни разу за всё время.

Господин Тайра-но Киёмори — справа, чуть ниже, и на нём был полный парадный сокутай, тот наряд, в котором мужчина этой эпохи выглядит не мужчиной, а предметом мебели, и выглядит намеренно: верхнее платье-хо с рукавами такой ширины, что в каждый можно спрятать ребёнка, подпоясано кожаным поясом с наборными каменными накладками, из-под подола сзади выпущен длинный шлейф, лежащий на циновках, как хвост неизвестного зверя. Цвет платья — тёмный, глухой фиолетовый, почти чёрный, тот, который получают двойным крашением, сперва в синем, потом по синему в красном, и который стоит столько, что им, собственно, и обозначают высший ранг. На голове — лаковая шапка с уходящим назад твёрдым хвостом, под подбородком шнур; в правой руке — узкая деревянная табличка, которую полагается держать, а на поясе — плоский церемониальный меч в оправе, к которому в этом зале никто не имеет права прикоснуться и который для боя годится примерно как веер. Хотя пожалуй веер Мамочки Фудзино а нынче мой все же в бою получше себя покажет чем эта полоска фольги.

Госпожа Кагуя — слева, и она, разумеется, всех обошла, обошла не роскошью, а расчётом. Пока весь зал состязался в количестве слоёв, она надела ровно столько, сколько предписано, ни одним больше, и все её слои шли в одном цвете — от белого через все степени бледности к белому, и только самый нижний, тот, что виден на палец у обшлага, был густо-зелёным, цвета мокрой хвои. На фоне алой Императрицы и фиолетового Киёмори она смотрелась как чистый лист бумаги, положенный между двумя расписанными свитками, и взгляд отдыхал на ней, и потому взгляд возвращался к ней снова и снова. У её ног лежал шлейф, сложенный вдвое, и на шлейфе не было ни единого узора. Пять сотен слуг, чтобы прийти в белом. Хм… у кого-то тут явно есть вкус.

А дальше, вниз от помоста, в два крыла, сидел двор, и вот тут глазу становилось некуда деваться, потому что двор в парадном — это не собрание людей, это сложенная из людей мозаика, где каждый кусочек знает своё место с точностью до ширины ладони.

Мужчины — рядами, по чину, и чин читался цветом верхнего платья, так что зал был расчерчен полосами: у самого помоста тёмное, глухое, почти чёрно-фиолетовое, за ними — тёмно-красное, дальше — зелёное, а у дальних столбов, у самого края, где сквозняк и где всё плохо слышно, синело мелкое чиновничество, и синева эта уходила в полутьму, как вода. Все в лаковых шапках с хвостами, все с табличками, все со шлейфами, разложенными позади, и когда весь этот ряд одновременно склонился — не поодиночке, а сразу, одним движением, — по залу прошёл единый шелест накрахмаленного шёлка, звук густой, длинный, будто вздохнула большая птица, и я, честно скажу, вздрогнула.

Дамы сидели за мужчинами и по бокам, и там правил другой закон: не ранг, а вкус, и судят тебя не по лицу, а по краям. По той узкой, в палец, полосе каждого слоя, что видна у горла, у обшлага и по подолу, — и вся столица месяц обсуждает, удачно ли госпожа такая-то положила бледно-жёлтое на лиловое и не слишком ли рано она надела зимнее сочетание. Из-за печальных событий Ночи Коротких Клинков по залу шли цвета осени, несмотря на раннее лето — клён, хризантема, увядающая трава: багровое на розовом, жёлтое на зелёном, ржавое на белом, десятками, сотнями, слой на слое, и всё это перетекало друг в друга при малейшем движении, и весь зал от этого казался не собранием, а огромной осыпающейся клумбой. Шлейфы разложены веером, рукава выпущены на циновки, потому что рукав, лежащий красиво, — это половина репутации. Веера — у всех, и все раскрыты ровно настолько, чтобы прикрыть рот и оставить глаза.

Торжественно, что тут и сказать. Так торжественно что аж дышать тяжело, честно говоря, я такого напряжения не чувствовала даже когда на потолочных балках в темноту павильона внизу вглядывалась чтобы на спину сверху упасть и вогнать лезвие ножа между шлемом и кирасой. И, наверное, это было оправдано, потому что тогда ценой ошибки была смерть, но и сейчас ситуация не лучше, однако тогда меня никто не видел, а сейчас я у всех на виду и исчезнуть, вскарабкаться вверх, прижаться к пыльным балкам наверху и потеряться из виду у меня никак не получиться. И если в темноте павильона я еще могла рассчитывать на свои собственные силы, то тут я целиком и полностью завишу от Госпожи Кагуя, Господина Киемори и Хозяйки Внутренних Покоев, Императрицы Рэнки. Сказать, что у меня сложились отличные отношения с этими тремя я никак не могу. Господина Киемори я попросту не знаю, ни разу не видела. Слухи про него ходят разные — и что он справедлив, и мудр, и благонравен и в то же время что самодур, любострастен и горазд на выпивку. А вот с Императрицей и Госпожой Кагуя я уже знакома лично. И ни та, ни другая у меня особых симпатий не вызывали. Госпожа Кагуя например, вместе с со своими подругами, той же Госпожой Сяо Лань и Госпожой Хикару — над моей химэ хихикали и всякие гадкие розыгрыши устраивали… именно с их легкой руки у нас в павильоне чуть наместника Татибану не зарубили, хорошо что все обошлось, но задумка была гадкая. Да и родовая реликвия Такэда оказалась на мне не для того, чтобы я жила счастливо и долго, а как часть той же гаденькой шуточки, имеющей целью и меня с химэ уязвить и Госпожу Сидзуку унизить, понятно, что все обернулось как есть, слава Мамочке что уладила противоречия между мной и Татибана, но ведь намерения у нее были самые нехорошие… пусть ими даже будет дорога в рай вымощена.

Что же до Императрицы Рэнки, то вся эта история с паланкином в нашем павильоне и смертью почти всех танцовщиц от руки черных, смертью Мамочки Фудзино — это все ее план. Потому и любви особой у меня к ней нет, хотя я прекрасно понимаю, где она и где я. Ей от моих чувств ни холодно, ни жарко, а вот мне от ее отношения может изрядно поплохеть… или наоборот.

И сегодня — первый прием за все это время, самый первый. Тот самый на котором будет видно, что изменилось при дворе, какой теперь расклад. Самые первые признаки — отсутствие черных доспехов и появление алых. Никаких больше Минамото и Абэ, повсюду Тайра. К моему удивлению, в зале присутствует и Лорд Мичитака, хотя уж кто-кто, а он по моему мнению уже должен был бы рыб кормить в озере, но смотри-ка, жив, курилка! Двух его братьев не видно, и если про Лорда Токихиру, который и выставлен главой мятежа я знаю, то средний брат, Лорд Ёримичи, Министр Правой Руки — тоже отсутствует. Дело неслыханное, а значит скорее всего министерская должность только что стала вакантной. Кстати, на приеме присутствует и Господин Сякухати, Зимняя Флейта или же Фудзивара-но Сайто, прозываемый меж друзей Нарисадой (господи, сколько у него имен! Кто же он такой на самом деле?), а еще я вижу Принца Рэндзи, который присутствует, несмотря на домашний арест. Или в понятие «дом» у него и тронная зала входит? Нет, хорошо все-таки родиться с серебряной ложкой во рту, меня бы арестовали, так бросили бы в подземелье с мокрицами, а он на приеме важничает, тоже мне арестант.

Все это я успела заметить, пока следовала за своей химэ, опустив глаза и делая вид что не смотрю никуда кроме пола. Министра Правой Руки, Господина Фудзивара-но Ёримичи нет и не только его. Императорский двор изрядно поредел, а значит сегодня у нас будут новые должности, будут изменения в планах и карьерах, чьи-то акции взлетят до небес, а чьи-то — рухнут в грязь, у кого-то сегодня вся жизнь будет разрушена, а кто-то станет большим начальником. И все — в мелочах, в намеках, в том, кого посадят ближе, кому поднесут, кого обнесут… и кто же будет говорить от имени Императрицы? Это должность Старшей Фрейлины и ее раньше занимала Мамочка Фудзино, не удивлюсь если ее займет Госпожа Сяо Лань, ближайшая подруга Госпожи Кагуя или та же Хикару-но Найси, это место для знатной дамы, кого попало туда не поставишь, а с учетом функций что исполняла Фудзино… нелегкий выбор. Фудзино на этом посту была не просто Фрейлиной, подружкой и Голосом Императрицы, но сразу и агентом влияния и шпионом и следователем и даже палачом. Нет, ни Сяо Лань, ни Хикару не смогут ее заменить, а значит тайная служба Императрицы просядет в эффективности, она лишилась своего лучшего инструмента и заменить Мамочку ей некем, а без нее… без нее Императрица потеряет свое влияние и власть довольно быстро. Впрочем, поделом ей, заигралась она в свои шахматы и теперь на должности ее серого кардинала у нее будет подружка, много ли она сможет сделать с Сяо Лань на этом посту? Обсудить цены на китайский шелк и сплетни кто с кем спал? Удачи.

— Хозяйка Внутренних Покоев открывает этот прием! Она будет говорить моими устами! — раздается знакомый голос и я моргаю и медленно поднимаю голову. Не может быть!

Рядом с помостом, одетая в парадное двенадцатислойное одеяние стоит Ичи. Новая Старшая Фрейлина.

Глава 3

Глава 3

Как я и ожидала, это было ужасно. Почти пять часов непрерывного бубнежа, в то время как надлежало сидеть, склонив голову в уважительном полупоклоне и никаких мягких подушек или тем более удобных кресел тут не предусматривалось. Сам Император говорит, так что будь уж любезна, сиди как есть, прямо на полу, а то, что на самом деле Императора тут нет, а вместо него говорит Императрица или если уж совсем к техническим деталям докопаться, то говорит Ичи.

Теперь она Старшая Фрейлина, голос и кулак Рэнки, а кроме того, никакая она не Ичи (Первая), а вовсе даже Госпожа Тайра-но Тиё, что означает «Тысяча Поколений». Символично, нет? Мало того, что Ичи оказалась вовсе не «простой служанкой» на службе у Фудзино, так она еще и из Тайра! Да и имечко у нее… намекающее. После того как Мамочку Фудзино убили, вместо нее на должность вступила та, чье полное имя можно читать как «Тысяча Поколений Тайра» или «Вечность Тайра». Моя подруга и старшая сестра, немного наставница, та, что защищала меня от строгой Мамочки и помогала в наших приключениях во дворце — оказалась благородной дочерью из Тайра!

Некоторое время я смотрела на то, как бывшая Ичи, моя онээсан в Павильоне Хризантем — стоит рядом на помосте Триумвирата и говорит голосом Императрицы, являя собой пример знатной дамы и благородной дочери и… ничего не понимаю из того, о чем она говорит. Ичи — Тайра? С ума сойти… получается, что смерть Мамочки ей на руку? И могла ли она… нет, нет, об этом даже думать не стоит! Она никак не могла это подстроить… но с другой стороны — почему тогда Ханами не осталась с ней? Если Ичи заняла должность Мамочки, если все прошло не по ее воле, если все так — почему Ханами ушла из Павильона Хризантем? Почему она пришла ко мне? Не потому ли что знала о предательстве Ичи? Нет, она бы убила ее, она бы не стерпела такого, насколько я знаю Ханами — она не стала бы терпеть. Но тогда…

Ичи — враг? Нет, пока еще нет… но уже и не союзник. Уже не друг. И мысль об этом обдала меня холодом, напоминая о том, что в этом месте и в этом времени у меня нет вечных союзников, только временные попутчики. За Ичи, вернее за Госпожой Тайра-но Тиё — сила семьи, сила клана и какого! Соответственно и живет, и действует она в интересах своей семьи, в интересах рода Тайра… а кровные узы — самые крепкие. Я сглатываю и опускаю голову. Теперь я понимаю, почему Ичи, Тайра-но Тиё — назначена на должность Старшей Фрейлины. Это компромиссная фигура, так Тайра обкладывают Императрицу со всех сторон мягкими подушками, чтобы в конце концов удушить в объятиях. Чума на оба ваши дома.

Мысль об этом занимала меня первые полчаса, пока мои ноги не начали болеть от сидения в неудобной позе… кстати, тут все еще не так распространена позиция «сэйдза», это японское сидение на пятках, большинство сидит либо по-турецки, скрестив ноги под собой, либо выставив одно колено вперед, так удобней. Сэйдза — это крайне вежливая позиция и среди обычных людей не все так умеют, однако же в большом церемониальном зале Императорского Дворца сегодня все сидели именно в сэйдза, представляю как у них коленки сейчас болят!

Про себя я подумала, что обязательно нашью себе на коленки наколенники с мягкими подушечками и под жопку себе побольше подушку — буду законодательницей мод на большую задницу, все равно у меня репутация скорее отрицательная, чем положительная, зато как удобно сидеть будет.

За эти пять часов непрерывного объявления награждений и кар небесных тот, кто соображает во всех этих родственных связях и негласной табели о рангах при дворце — наверняка почерпнул много полезного. Я же только верхушки похватала, поняла, что Лорд Фудзивара-но Ёримичи по своей собственной воле сложил с себя полномочия Министра Правой Руки, так как не смог выдержать позора, ведь его родной брат, Лорд Фудзивара-но Токихира поднял мятеж и даже пытался убить Императрицу! Так что Лорд Ёримичи сложил с себя полномочия и далеко не отходя от министерского портфеля — совершил сэппуку. Потому что — а как иначе? Если у тебя брат мятежник, то обязательно надо себе пузо ножиком вскрыть и кишки выпустить. Правда почему-то Лорд Мичитака, самый старший брат из этих троих — вон там сидит, недалеко от помоста с кислой рожей и вовсе не торопится на тот свет. Почему? Да черт его знает почему… кстати Министром Правой Руки предсказуемо стал Тайра, однако, к моему удивлению, вовсе не Господин Киемори, а его младший кузен, некто Тайра-но Корэморе. Судя по едва заметному ропоту, что прокатился по рядам чиновников и придворных — назначение неожиданное не только для меня. Впрочем для меня неожиданно количество людей которые уволившись с должность вдруг ни с того ни с сего решили вдруг себе живот взрезать. Ведь Ёримичи — не последний и даже не первый из тех, кто «не вынес позора» и со стороны это больше похоже на резню сторонников Минамото, уж совпадением это точно трудно назвать.

Сам Корэморе на первый взгляд ничем особенным не выделялся, мужчина лет сорока, с правильными чертами лица, безупречно одет в лилового цвета сокутай, правда едва-едва, на тон — светлее чем у его кузена, Господина Киемори. Конечно же намек. В общем тут столько намеков, что я со счету сбилась, понятно, что Господин Киемори, выдвигая на такую высокую должность своего кузена говорит всем «смотрите, я не узурпатор, в отличие от этих Фудзивара, мне не нужна власть», в то же время оставаясь серым кардиналом. А может быть наоборот — так цинично выставляет именно Корэморе, чтобы показать «а я еще выше, Министр подчиняется Императору, а я не подчиняюсь никому!». В общем в этих оттенках лилового сам черт ногу сломит, а уж куда мне-то, простодырой девчонки из провинции, я на первом десятке имен и должностей уже заскучала и не знала куда себя девать.

Однако на третьем часу перечисления имен были названы и наши. Соно-но Цубонэ, Принцесса Павильона Весенней Луны и ее старшая фрейлина, Кодама-Такэда-но Аяко-сан. Я едва не пропустила за речитативом Ичи, которая уже и охрипнуть должна была, но нет, услышала. Химэ рядом — вздрогнула и побледнела еще больше, я думала в обморок сейчас упадет. Ну да, тут же непонятно что вообще будет после оглашения твоего имени — кого-то награждают, а кого-то могут и казнить, никакого белого дыма или там черную шапочку поверх парика никто не надевает, так что и предсказать что именно сейчас скажут никак нельзя. Остается только бледнеть.

Тем не менее все прошло неплохо, нас с химэ похвалили, сказали, что Император высоко оценил наш подвиг и что милостью его уважаемой сводной сестре Императрицы, Принцессе Соно-но Цубонэ жаловано собственное поместье в пригороде Хэйан-кё и земли рядом, а также жалованье на содержание всего этого добра в размере пяти тысяч коку в год. Также отныне моя химэ может подписываться в официальных документах как «Младшая Сестра Хозяйки Внутренних Покоев», что великая честь и вообще. И еще — подарили десять пачек отличной бумаги с континента и набор для каллиграфии из белого нефрита. Мне же с барского плеча досталась награда в тысячу коку и почему-то — столик для игры в го с набором фишек или как они тут называются. Причем Ичи при оглашении как-то странно на меня посмотрела, что-то вроде «ну вот видишь, Сан-сан?» вроде как точку в каком-то нашем разговоре ставила.

После этого все последующие события слились в один сплошной поток, кого-то награждали, кого-то лишали чинов и должностей, кого-то даже изгоняли из столицы, а для придворных такое, пожалуй, хуже смертной казни.

Когда все наконец закончилось — я держалась. Кланялась, пока членов Триумвирата выносили из зала на специальных красных паланкинах. Пятилась к двери вместе со всеми (нельзя поворачиваться спиной к трону!) и все еще держалась. С прямой спиной усаживала химэ в паланкин и усаживалась сама. Все еще держалась пока нас отвратительно неспешно несли к нашему дому и только когда двери Павильона Весенней Луны наконец закрылись за носильщиками — позволила себе вздохнуть с облегчением. Как говаривал один знакомый пилот, полет закончен не тогда, когда ты заходишь на посадку и даже не тогда, когда ты уже сел, а тогда, когда ты рассказываешь о нем в ближайшем пабе.

А потому и расслабиться я смогла только когда накормила, успокоила, обтерла влажными полотенцами и уложила химэ спать, а сама, подхватив полотенца и Бай Лин, пешком отправилась в Императорские Купальни, благо идти было недалеко. Нет, конечно, можно было приказать истопнику нагреть воды, в павильоне есть личная купальня для Соно-химэ, но время было уже позднее, в небе выкатилась убывающая луна, на улицах зажгли бумажные фонари и будить народ только потому, что мне жуть как захотелось смыть с себя остатки этого вечера — показалось мне неправильным.

Я бы предпочла никого не беспокоить, вот и Бай Лин со мной отправилась только потому, что сказала, что «я и сама хочу ополоснуться, Сан-сенсей, а без вас меня туда не пустят!». И это действительно так, Императорские Купальни не для всякого, там только знатные дамы могут омовения совершать. Для прочих есть обычные купальни, там и дым пониже и труба пожиже, а в Императорской — круглые сутки горячая вода, теплые камни, массажные столы из мрамора и отделка из красного, мореного дерева. И да, пройти туда Бай Лин могла только как моя свита. Да чего там, совсем недавно и я туда могла пройти только как Соно-но Цубонэ плюс один — в составе лиц сопровождающих.

В купальнях было людно, несколько десятков женщин… все-так довольно трудно определить социальный статус, когда все голые. Однако даже так было видно, что они держатся кучками и в каждой кучке кто-то главный, а кто-то на побегушках, исполняет поручения, да и держится подобострастно — слегка склонившись в пояснице и внимательно вслушиваясь. Неужели и мы с Бай Лин так же со стороны выглядим?

— Маленькая Буковка! И ты тут! — среди пара над горячей водой, среди аромата сандала и тихой мелодии флейты — звучит знакомый голос. Госпожа Сидзука, или как она настаивает называть ее в купальнях — Юна. Она что, из бассейна с горячей водой никогда не вылезает?

— Госпожа Юна! — киваю я. Социализироваться у меня сил нет, но Сидзука показала себя простой и отзывчивой подругой, и я прекрасно понимаю, что она на самом деле не такая, не может простая танцовщица остаться простой и отзывчивой и одновременно стать не просто любовницей Императора, а одной из самых влиятельных персон при дворе. Того, что Император с тобой при лунном свете ногами сплетался и в уточек-мандаринок на пруду играл — недостаточно. Некоторых из особо понравившихся Императрица до смерти довела, а Госпожа Сидзука жива-здорова и прекрасно себя чувствует, вон какая — аж кожа изнутри светится от здоровья. Небось приходится кучу денег на пудру тратить, моей химэ, например пудры и не надо никакой, она и так бледная как немочь, а эта… кровь с молоком. Эх.

— Была на приеме у Императрицы? — понимающе наклоняет голову Юна-Сидзука и машет рукой в воздухе. — Эй, там! Принесите горячее сакэ и закусок мне и моей подруге!

— Не, я сегодня пить не буду. — говорю я, отклоняя предложение. — У меня и так голова скоро лопнет. Кстати… — поворачиваюсь к Бай Лин, которая мягко сползает в воду рядом со мной. — Это Бай Лин. Бай Лин, это Юна.

— Бай Лин? Прекрасное тело, дорогая… ты танцовщица? Воительница? — приподнимает бровь Сидзука, изучая Бай Лин таким пристальным взглядом, что та невольно краснеет. Надо же, вот людей убивать она и бровью не моргнет, а тут засмущалась. Чудны дела твои, господи.

— Она немного и то и другое. — отвечаю я за раскрасневшуюся то ли от смущения, то ли от горячей воды Бай Лин. — Как говорится, везде успела… а у тебя как дела, Юна-тян?

— Продолжаешь наглеть, Сан-сан? — прищуривается Сидзука. — За что я тебя люблю, так это за твою прямолинейность и наглость. Дерзкая ты девчонка. — она откидывается назад, упираясь спиной в деревянный бортик бассейна с горячей водой и смотрит вверх. — И… как все прошло?

— Так тебя там не было.

— Конечно меня там не было. Это ж триумф Рэнки. — фыркает она, продолжая глядеть вверх. — Много чего изменилось? Что с этим идиотом Ёримичи? Ссылка?

— Он не вынес позора. — сухо отвечаю я.

— Ксо. — выплевывает Сидзука. — Даже так… не вынес позора. А… кто стал на место твоей наставницы? Кто подобрал выпавший кинжал и свиток?

— Ичи. То есть Тайра-но Тиё.

— Ха. Твоя сенпай. — Сидзука поднимает голову и вглядывается в меня. — Полагаю это делает нас врагами, Сан-сан?

— Не обязательно.

— Хочешь попробовать усидеть на заборе, Маленькая Буковка? Не усидишь. — пожимает она плечами. — Впрочем ты мне всегда нравилась… и подруг ты выбирать умеешь. — ее взгляд скользит по Бай Лин, которая тут же занимает позицию у меня за левым плечом. Сидзука усмехается.

— Не бойся, дитя, я не кусаюсь… — говорит она и ее полные губы расплываются в улыбке.

— А при дворе говорят иное… — ворчу я себе под нос.

— Ой, при дворе и про тебя много чего говорят. Мнооогооо чего… это правда, что ты вместе с Господином Тайра-но Мицусада, младшего кузена сына Господина Киемори — уже роман крутишь? И что решила своего мужа убить, а потом за Мицусада замуж выйти, чтобы и его уморить и уже оттуда — сразу к Господину Киемори? Учти у него почти десяток жен и все стервы, трудовато там будет. — весело блестит глазами она и я вздыхаю.

— Туше. — говорю я, признавая ее правоту, если всему что при дворе говорят верить — с ума сойти можно. Да, Госпожа Сидзука — это отличная мишень для сплетен, но это не мне говорить, у меня репутация куда как круче, в конце концов я же Первая Похабница Хэйан-кё! И много еще чего там…

— Много что изменится в столице и дворце. — задумчиво говорит она вслух. К нам подбегают девушки в светло-розовых коротких косодэ, они ставят на воду поднос с фарфоровой бутылью, три чашки и тарелочки с закусками. Перехватив мой взгляд, она пожимает плечами. Служанка, симпатичная девушка с черными, насурьмлёнными бровями — разливает сакэ по чашкам, кланяется и исчезает в клубах пара. Я провожаю ее взглядом. Должно быть нелегко вот так — одетой по купальне ходить, тут ткань мгновенно мокрой становится и к телу липнет, а что делать? Голой ходить? Так никто тебя не распознает что обслуживающий персонал…

— Думаю в паломничество уйти. — говорит Сидзука, поднимая чашку с сакэ. — На год или два. Как вернусь… — она снова пожимает плечами. — Как вернусь, так все уже уляжется, всех кого надо поубивают, кого надо повысят, кто надо устроится на нужном месте.

— Понимаю. — я беру чашку с подноса. Пить мне неохота, но сейчас не выпить будет невежливо. Вот прямо совсем невежливо. Из-за моего плеча Бай Лин тоже берет свою чашку, чашки три, ни одна не должна остаться полной, такова традиция.

— Ну… за дорогу! — Сидзука поднимает свою чашку. — Кампай!

— Кампай!

— Кампай! — и чашки бьются об каменный пол. На звук придет барышня в светло-розовом и уберет осколки, подаст новые чашки и снова разольет теплый сакэ, только чтобы мы, три бездельницы — не вылезали из горячей воды, продолжая нежиться в самой большой купели. Эксплуатация, вот что это, товарищ Ренин. Но идею мне Сидзука подала здравую, а что если не вариться во всем этом дворцовом бульоне с пауками, скорпионами и мокрицами, а удалиться в неспешное паломничество по стране? Тут главное из столицы убраться, а то тут люди в последнее время как мухи мрут, верна армейская поговорка, нужно подальше от начальства и поближе к камбузу держаться. Как говорится, князь не огонь, а возле него немудрено и обжечься. И вообще, минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь, а в последнее время я и моя химэ уж больно заметны стали. А что? Деньги у нас теперь есть и вообще можем в родовое поместье моего мужа, Господина Каменноголового Такэды отправиться… правда там у него есть первая жена и пять наложниц, ну так мы ж не с пустыми руками, мы с прибытком. Или на худой конец — в храм, вон как Госпожа Сидзука… хотя лучше в поместье. У Каменноголового только с собой пять сотен воинов было, сколько же у него в замке? Тысяча? Две? В любом случае это уже сила, а вся местная политика действует только в пределах дворца… или столицы. Отъехал от столицы на день пути и все, нет никакой власти Императора, там наместники что хотят, то и делают, некоторые десятилетиями войны меж друг дружкой ведут, чем я хуже? Уеду в провинцию и чихать я хотела на Рэнку, на Госпожу Кагуя и даже на Ичи, которая оказывается Тайра-но Тиё…

— Кампай!

Глава 4

Глава 4

Плывущий по поверхности воды деревянный поднос с фарфоровой бутылью и тремя чашками — толкнул меня в плечо. Пар, поднимающийся от горячей воды, мешал во всех деталях разглядеть сидящую у края купальни Госпожу Сидзуку, но даже так было видно, что она уже красная как вареный рак, скорее всего и я такая же. Бай Лин спеклась, не выдержав жара, постоянного возлияния и светской беседы и поспешно удалилась остывать, а мы, я и императорская любовница — остались вдвоем. К этому моменту все остальные дамы уже удалились из купален, то ли уже намылись, то ли мы им мешали… но внешне они это никак не показали. Вели себя достаточно отстраненно и их можно понять, что я, что Госпожа Сидзука — личности скандальные и как аукнется связь с такими как мы — поди еще узнай. В смутные времена никому не хотелось к себе излишнего внимания привлекать.

— … и почему же ты решила в паломничество удалиться? — задаю я мучавший меня вопрос. — Разве не лучше быть в гуще событий, чтобы гарантировать свою безопасность? Пока ты будешь паломничать — всякое может случиться… — я не договариваю, но и так понятно, что будет. Власть сейчас упала прямиком в руки рода Тайра, а род Тайра — это Господин Киемории и Госпожа Кагуя, подружка Императрицы. Третьей там — сама Императрица, которая Сидзуку терпеть не может. Конечно, впрямую ее удавить она не решится, до тех пор, пока Император к ней привязан, но стоит тому отвернуться — и готово, уже придавили где-то у стенки. Это контринтуитивно, но самое безопасное место в стране для Сидзуки сейчас во дворце, под боком у Императора, заглядывая ему в глазки и часто-часто кивая головой «ты же не дашь меня голодом уморить, или там шнурок шелковый на шею набросить, правда же, любимый?». А если она в паломничество ударится, то с глаз долой из сердца вон, не знаю бабник он или нет, но забудет через годик-другой и новую фаворитку заведет. Вот тогда Госпоже Сидзуке лучше будет на континент перебираться… что опять-таки на кораблях Тайра надо делать. Куда не кинь, везде клин.

— Гарантировать? — тонко выщипанная бровь Сидзуки приподнялась вверх. — Никто не сможет тут ничего гарантировать, Аяко-доно. За тобой — род Такэда, славный и древний род воителей, твой муж едва не умер за тебя, получив две стрелы, одну в грудь, другую в голову, ты — ученица самой Фудзино, Старшая Фрейлина сводной сестры Императрицы, благословенная ее клинком… тебе не понять. Я — обычная девочка с окраин, я выросла в танцевальной труппе, спала на куче тряпья и частенько не могла заснуть из-за мучающего меня голода. Чтобы что-то себе гарантировать — нужно быть игроком, Аяко-доно, а для этого нужны связи. Свои люди. У меня есть деньги, но… — она развела руками. — Ты слишком прямолинейна, Маленькая Буковка… помнишь, что тебе подарила Госпожа Кагуя за твое стихотворение на турнире?

— Помню. — киваю я головой. Боевой пояс рода Такжэда, с которого все и началось. Подарок, призванный одновременно унизить меня, так как он застегивался спереди, намекая на мою легкодоступность, а с другой стороны — унизить и Сидзуку, потому что она такого подарка себе позволить не могла.

— Ну так вот. — она пожимает плечами. — Я бы не смогла достать что-то настолько ценное, сколько бы у меня ни было денег. Ты же это понимаешь? Дело не в деньгах. Дело в том, какого ты рода. С кем дружили твои предки и предки твоих предков — с потомками тех потомков будешь дружить и ты. Ты дитя этой системы, Такэда Аяко-доно, а я просто девочка с окраин… как я могу играть в такие игры?

— Ой, вот не надо. — говорю я. Конечно же я понимаю, о чем она. О том, что она выбирает устраниться из игры, выйти, так сказать, при своих. А пока тут страсти Мадридского двора будут кипеть и в лучших традициях Медичи все будут друг друга травить, резать и душить — она в деревню тихонечко свалит, коров пасти или что там здесь в деревне делают? Карпов на рисовых полях выращивают? За два года «либо шах умрет, либо осел», в конце концов в пылу политической борьбы у Рэнки появятся новые враги и она может и забыть о ней. Хотя я бы на это не ставила, Рэнка умеет быть злопамятной.

— Вот не надо сейчас карту бесприданницы разыгрывать. — продолжаю я, отталкивая от себя плавающий поднос. — Я между прочим — Кодама в девичестве, у моего рода все капиталы — три козы и томик поэзии, работает мой отец архивариусом в провинции до сих пор. Такэда я только сейчас стала, с легкой руки Госпожи Кагуя.

— Вот видишь. — приподнимает чашку с сакэ Сидзука. — Даже козни твоих неприятелей идут тебе на пользу. Ты как кошка, Сан-сан, всегда падаешь на лапки.

— Не переводи разговор, Юна-сан. Ты же самая влиятельная во дворце, сразу после Рэнки. Ты легко могла бы собрать свою партию… скажем группу Возвращения к Истокам. Сказать, что ваша задача — вернуть власть Императору не на словах, а на деле. И даже примоститься к Тайра, которые декламируют то же самое. Даже если ты просто будешь ухом и голосом Императора — этого достаточно! Сама по себе близость к Нему — уже плюс! — горячусь я.

— Соловей, поющий на ветке и орел, что парит в вышине, высматривая добычу — разные птицы. — вздыхает она, все еще держа свою чашку в руке. — Я простая женщина, которой выпало счастье знать самого Сына Неба и разделить с ним ложе на пару ночей. Может быть, в этом и был весь мой долг, может быть мне лучше удалиться в монастырь и принять обет? Кто знает.

— Ясно. — прищуриваюсь я. — Не хочешь говорить. Но имей в виду, что чем дальше ты от эпицентра событий — тем труднее тебе управлять этими самыми событиями и даже просто предсказывать куда ветер подует.

— В отличие от Смертоносной Вдовы я не могу за один раз убить сотню воинов в темноте павильона. Ты можешь влиять на политику во дворце одним своим присутствием, — наклоняет голову она. — Ну так мы будем пить или нет? Я должна увидеть, настолько ли ты хороша, как об этом говорят!

— Ты уже знаешь, что нет. Кампай! — поднимаю я свою чашку в ответ.

— Кампай! — мы выпиваем, но тоста не было и потому я аккуратно ставлю чашку на деревянный поднос, плавающий, между нами.

— … ты что-то сказала «можешь влиять на политику во дворце», или мне послышалось? — говорю я, наполняя чашки. — Учти, никакой сотни там не было.

— Даже если их было бы всего трое — это уже подвиг. Одна маленькая девушка, в шелковом халате, с маленьким ножиком — бросила вызов воинам Минамото и одолела их одного за другим!

— Это все неправда. Бред. Не бросала я вызов.

— Посчитала их недостойными своего вызова и прирезала как собак? Жестоко, но справедливо.

— Да все не так было!

— Сейчас ты уже никому ничего не докажешь. У тебя появилось имя… ты и твоя химэ — стали известными, обрели влияние. Знаешь, Солнце не любит, когда кто-то пытается затмить его. Рэнка может быть весьма ревнива… а Император уже выразил желание повидаться с героинями сражения… особенно со своей любимой невесткой, Принцессой Весенней Луны.

— Что? Откуда ты знаешь⁉

— О, я всего лишь обычная женщина, которая…

— Юна, клянусь, я сейчас тебя прямо тут притоплю!

— Вот и твое слабое место, Сан-сан, кто бы мог подумать. Место в твоем сердечке занимает эта бедненькая Соно-химэ… и что ты в ней нашла?

— Юна…

— Не надо рычать, Маленькая Буковка, я тут не при чем. Император… он своеобразный человек и ему нравится все новое, яркое, а вы с химэ — самое яркое и самое новое из того, что есть при дворе. Будь он иным, возможно… — она вздыхает, и я понимаю ее без слов. Будь Император иным, не капризным и избалованным ребёнком двадцати восьми лет, а настоящим лидером — он бы не упустил свой момент сейчас, сам бы забрал власть в свои руки, сделав Тайра лишь советниками и союзниками, может — слугами. Никто не говорит этого вслух, но все знают, что Император — непостоянен в своих чувствах, легко меняет свое мнение, подвержен влиянию, ведет праздный образ жизни. Как иначе Императрица сумела бы уморить голодом его любимую наложницу? Вот была бы я императором, а мне такие говорят — «ваша жена уморила кого-то там голодом» и не просто кого-то, а человека, которого я любила! Она бы после такого Императрицей точно не осталась и плевать на последствия, уж я-то знаю как при дворе все делается, можно и без официального разбирательства и формального суда человека на тот свет спровадить. Если бы он был бы настоящим мужчиной — никто бы не посмел так поступить. А он — просто рукой махнул, ну уморили и уморили. Представить себе, что бедная девушка чувствовала, медленно засыхая в роскошных покоях среди серебра, нефрита и жемчуга, лежа на шелках и без горсточки риса… брр… все же Императрица страшная женщина. А Император — инфантильный мальчишка, который живет только для себя и удовлетворения своих капризов.

— … и когда… — я не заканчиваю фразу, но Сидзука меня понимает.

— Не знаю. — говорит она. — Но он не хочет ссориться с Рэнкой, не хочет разговоров с ней, так что скорей всего не прямо сейчас. Как только все уляжется — тогда он и пригласит вас. Как ты понимаешь, отказаться не выйдет.

— Ксо.

— С другой стороны, не все так плохо, не правда ли, Аяко? Как ты там говорила — «сама по себе близость к нему — уже плюс»?

— Ксо!

— Нет, серьезно. — глядит на меня Сидзука. — Я серьезно, Сан-сан. Твоя химэ… все при дворе знают, что она не девственница, да и про все остальное… тоже знают. Например «Весеннее Перемирие Тайра и Минамото».

— Это и правда было?

— Было. Твоя химэ не умеет отказывать, а эти двое оказались у нее в покоях ночью одновременно. Даже если бы она отказывалась… тут же достаточно быть настойчивыми, верно? — она пожимает плечами. — И потом, их было двое… наверное один держал.

— Мне бы имена узнать…

— Пфф… Минамото-но Сигуя, юнец что получил звание и должность при дворе в пятнадцать и Тайра-но Джиро, пишущий отвратительные стихи и все время выливающий на себя каны ароматических масел. Но если ты ищешь с кем бы поквитаться, Маленькая Буковка, то… — она качает головой. — Ты же знала кто твоя химэ, не так ли? Тебе придется убить половину придворных… так что пусть идет к Императору, от нее не убудет…

— … иногда я тебе поражаюсь, Госпожа Сидзука. — медленно говорю я. — Ты же понимаешь, что так нельзя. Соно-химэ — вдова его двоюродного брата, это никто не одобрит.

— Можно подумать ему чье-то одобрение нужно. — машет рукой моя собеседница. — Думаешь я только и мечтала об этом? Я танцевала в лучших театрах страны, я собиралась собрать свою труппу, у меня была мечта. Но он меня увидел и… все. Иногда лучше смириться. Ты сильная, Сан-сан, ты сможешь.

— Ну уж нет. — я встаю и смотрю на нее сверху вниз. — Ты же понимаешь, что ему ничего не будет, а химэ моей после такого житья во дворце не дадут, а как Императрица прознает — так и вовсе не жить, ни мне, ни ей.

— Такова судьба. — вяло машет мне рукой Сидзука, а я — выбираюсь из купальни, пылая праведным гневом. Решил он с моей химэ поближе познакомиться… и со мной. Нет, у меня иллюзий нет, я и потерпеть могу, я взрослая девочка, надо, значит надо, но химэ заставлять? Это ради этого я сражалась в темноте павильона — чтобы какой-то разряженный хлыщ, даром что Император — хотел нас с химэ в свой гарем добавить? Нет, уходить, уходить к черту из дворца, уносить ноги к черту… а по дороге прирезать парочку мажоров, их тут много, все равно никто не заметит.

— Эй! — окликнула меня Сидзука, когда я совсем уже собралась выходить, обмотавшись полотенцем. — Сан-сан! Погоди!

— Ну чего тебе еще? — ворчу я, оборачиваясь. Сидзука положила локти на край купальни и наклонила голову набок, глядя на меня. Серьезный взгляд, наверное, в первый раз я вижу ее такой серьезной.

— Если ты хочешь что-то изменить… — она делает паузу, глядя на меня.

— Хочу. — отвечаю я. Конечно хочу, ведь если ничего не изменить, то все покатится черте-куда! Если все оставить как есть, то Император обязательно вызовет меня и химэ к нему, а химэ же не умеет говорить «нет» и ладно мы вместе будем, а ну как по отдельности вызовет? Химэ станет такой же как Сидзука — очередной любовницей Императора и если для девочки с окраины это карьерный рост, то для химэ — публичная смерть репутации. Да, я знаю, что у нее и так репутация ни к черту, но одно дело «легкомысленная придворная потаскушка» и совсем другое дело «вдова брата императора теперь с императором», никто после такого руки не подаст. Первое скорее игривое, тут все друг к другу по ночам таскаются и сильно не переживают, сифилиса пока еще сюда не привезли, а ягоды синфу помогают с нежелательной беременностью, при дворе свобода нравов… а вот второе… это двойное табу. Вдова императорской семьи должна остаться вдовой. Неофициальные связи не сильно поощряются, потому Соно-химэ и осуждают. Но все это ерунда. Кроме того, эти чертовы слухи про Татибана, меня и Соно! Император наверняка и меня захочет оценить… или это уже у меня паранойя? И… ладно гражданская смерть как субъекта, пусть никто не здоровается и все в спину плюют, с этим можно жить. Тяжело, но можно… а вот когда Император утеряет свой интерес к нам и повернется спиной… тогда к нам лицом повернется Рэнка. Определенно, я хочу что-то изменить!

— Если ты хочешь что-то изменить… — с нажимом повторяет Сидзука. — Значит отныне мы союзники, Сан-сан.

— Вот как? Разве ты не собиралась в паломничество вот только что?

— Какое паломничество, если у меня есть такой замечательный союзник…

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Тень террасы кипарисов