Длинный рубль. Инсайдер.
Виталий  Богданов

Сергей Чистяков, финансовый консультант из Москва-Сити, просыпается в теле двадцатитрёхлетнего спекулянта Андрея Громова — в коммуналке 1979 года, с семью рублями в кармане и повесткой за тунеядство. У него нет связей, но есть память о будущем: он знает, что исчезнет с прилавков, что подорожает, где люди начнут искать деньги. Чтобы выжить, ему придётся играть по правилам системы, которую он помнит мёртвой. Но чужое тело помнит других людей — долги, обещания, опасных знакомых, — и каждый из них ждёт от Громова того, кем он был вчера. А кто-то уже следит за новым учётчиком с базы, кто-то спрашивает о нём на рынке, и срок, отпущенный милицией, истекает через три дня. Будущее, которое он знал, ещё не случилось. Настоящее готовит ловушки, о которых он ничего не знал.

====================

Глава 1. Турбулентность

Глава 1. Турбулентность
— Сергей Николаевич, проснитесь. Впереди грозовой фронт.
Я открыл глаза не сразу. Юлия стояла у кресла, чуть наклонившись; в салоне было темно, только над столиком горела узкая лампа. Четыре кожаных кресла вокруг переговорного стола, экипаж за перегородкой, дверь в хвосте.
— Командир просил передать: по маршруту грозовая линия. Диспетчер предлагает обход. Возможен уход на запасной.
Юлия не ушла. Я уже летал с ней дважды и знал: передав сообщение, она не задерживалась ни на секунду. Сейчас стояла у кресла и ждала решения.
На столе оставался открытым ноутбук, на экране висела таблица с тремя красными строками. Рядом лежала кожаная папка с серебряным тиснением: Chistyakov Advisory. Special Situations. M&A Risk. Из-под клапана торчал лист с комментариями юристов.
— Если обойдём, сколько потеряем?
— Хитроу примет не раньше полудня.
— Не подходит.
Я открыл плоский металлический футляр, где визитки лежали тёмной плотной стопкой, вынул одну, перевернул и написал на обороте сумму. Ручка продавила картон.
Юля посмотрела на число, ее ресницы удивленно вспорхнули. Я дописал ещё один ноль.
— Командиру.
— Что передать?
— Решение по маршруту его. Дополнительное топливо, посадку на запасном и срочное обслуживание оплатит клиент. Премия экипажу — если окажемся в Лондоне по расписанию.
Она взяла визитку за край.
— Да, Сергей Николаевич.
— Сейчас.
Юля отошла к перегородке. В тёмном стекле двери на секунду отразилось её лицо — тревога, которой не было в голосе. Дверь открылась, и отражение исчезло.
Я снова придвинул ноутбук. В девять Хартли ждал меня у себя. Не дождётся — отдаст контракт стоимостью одной из башен Москва-Сити другим. И заработают на нём тоже другие.
Юлия вернулась минут через пять.
— Командир нашёл на метеорадаре разрыв в засветке. Диспетчер согласовал отклонение вправо. Попробуем пройти между ячейками. Если коридор закроется, уходим на Фарнборо.
— Это решение командира?
— Да, Сергей Николаевич.
— Хорошо.
Она направилась к своему месту.
Самолёт качнуло.
Потом ударило снизу.
Крышка ноутбука захлопнулась сама. За перегородкой что-то резко сказали. Третий удар выбил из салона звук, а потом звук вернулся весь сразу: вой, треск, короткий женский вскрик. Нос борта ушёл вниз.
Я вцепился в подлокотники, и в голове мелькнула последняя, дурацкая мысль: вот когда лучше всего открывать короткую позицию — акции авиаперевозчика рухнут вместе с фюзеляжем.
А потом — абсолютная, глухая пустота.
Я открыл глаза и несколько секунд смотрел в потолок. Потолок был жёлтый, неровный, с длинной трещиной от патрона к углу; лампочка висела без плафона, свет не горел, и серенький рассвет нехотя просачивался сквозь немытое окно.
Я пошевелил правой рукой, хотел нащупать телефон и упёрся пальцами в холодный железный прут кровати.
Не телефон.
Прут.
Я повернул голову. Под щекой был плоский комок в наволочке, пахнущий порошком и чем-то ещё, одеяло кололось через майку, во рту стоял кислый привкус пива. Я сел слишком резко — в висках стукнуло, желудок подался вверх, но удержался.
На стене висел плакат с Брежневым, под плакатом темнело пятно от снятой когда-то полки.
— Да что за…
Голос почему-то показался чужим и сорвался на хрип. Я замолчал, прислушался к нему и попробовал ещё раз, уже тише.
На столе лежала «Правда» за 18 сентября 1979 года. Я взял газету обеими руками, расправил первую страницу — та же дата стояла на отрывном календаре у шкафа, а листок за понедельник валялся на полу. На спинке стула висели джинсы и рубашка; рубашка была чистая, только воротник загнулся внутрь.
В мутном зеркале на дверце шкафа отражался парень лет двадцати трёх: худой, с резкими скулами, серыми глазами и красной сеткой в белках, волосы примяты с одной стороны, на подбородке — тёмная щетина. Я подошёл ближе и поднял руку к лицу — отражение повторило движение без задержки. Провёл ладонью по щеке: щетина царапнула пальцы; лицо было чужое, но от прикосновения никуда не исчезло.
Потерять чужие капиталы — издержки профессии. Потерять собственное тело — беспрецедентный форс-мажор.
Я потянул дверцу шкафа. Она заела, потом распахнулась, и с верхней полки съехал газетный свёрток; я подхватил его коленом, но край газеты всё равно разошёлся. Внутри лежали новые джинсы — тёмные, ещё жёсткие, с красным флажком Levi’s на кармане, а под ремень был подсунут картонный ярлык: «Серёга. Осталось 12. Не отдавать».
Я развернул пояс. Размер был не мой — джинсы оказались заметно шире. Газета была мягкая, затёртая по краям, один угол надорван. Я вернул ярлык под ремень, снова завернул джинсы и задвинул за стопку журналов.
На подоконнике стоял кассетный магнитофон, рядом лежали четыре кассеты в потрескавшихся мутных подкассетниках. На вкладышах — карандашом и разными почерками: «ABBA. Voulez-Vous», «Boney M.», «Высоцкий. Концерт» и «Земляне». На кассете с Высоцким прежнюю надпись зачеркнули дважды; под ней ещё читалось: «Самоцветы».
Я вставил Boney M. и нажал клавишу. Лента несколько секунд шуршала, потом комнату заполнил припев Rivers of Babylon, и из-за стены сразу ударили ладонью по стене.
— Андрюха! Убавь свою антисоветчину! У меня кружка по столу ездит!
Я нажал на стоп.
Андрюха — это, видимо, я?
Во рту пересохло. Я сглотнул, но легче не стало.
У кровати стояли две пустые бутылки «Жигулёвского» и одна полная; на пустой засох подтёк от горлышка до этикетки. На подоконнике лежала мягкая пачка «Примы», смятая посередине, будто её долго носили в заднем кармане.
На столе нашлась алюминиевая кружка. Я взял её и вышел в коридор искать воду.
У общей раковины женщина в полинялом халате мыла гранёный стакан. Вода била в металл и летела на стену, на её босые ступни и на свёрнутую у трубы тряпку.
— Доброе утро.
Она повернула голову, посмотрела на меня, на кружку, потом ещё раз на меня.
— И тебе не хворать. Ты соль не брал?
— Нет.
— Все — нет. А банка сама ушла.
Она отступила от раковины, но не удалилась — осталась у стены, вытирая руки о край халата. Я открыл кран. Вода была ледяная, первый глоток прошёл плохо, второй уже лучше.
— Петрович! — крикнула женщина в сторону кухни. — Соль у тебя?
Из кухни ответили неразборчиво.
— Нормально скажи. Я не радио слушаю.
Там что-то стукнуло, и в коридор вышел большой рыхлый мужчина в растянутой синей майке и мятых тренировочных штанах. В одной руке он держал бутылку кефира, в другой — папиросу. Щёки заросли неровной тёмной щетиной. Из кармана штанов торчал красно-белый угол мягкой пачки. Видна была латинская W.
— Ёк-макарёк, — сказал он, увидев меня. — Андрюха, ты как живой.
— Соль, — напомнила женщина из кухни.
Петрович отвернулся к расписанию дежурств, висевшему на стене.
— Не у меня.
Женщина появилась в дверях и показала на край стола рядом с его бутылкой.
— Вчера банка здесь стояла.
Петрович допил кефир прямо из горла, поставил бутылку под раковину и только тогда повернулся ко мне.
— Трёшку до пятницы не жди. Трубы горят.
— Какие трубы?
— Мои. С похмелья.
Женщина у стены хмыкнула:
— У него они с Нового года горят.
Петрович посмотрел на неё, потом снова на меня.
— Короче, до пятницы. Ты вчера сам сказал — не к спеху.
Вчерашнего разговора я не помнил. Он это видел или пока только проверял.
— Отдай пачку «Винстона», и трёшку можешь не возвращать.
Петрович поднёс папиросу ко рту, но затягиваться не стал. Папироса продолжала дымиться между пальцами, а локоть он прижал к боку, прикрывая карман.
— Где ты у меня видел «Винстон»?
— В кармане. Красно-белая пачка, на углу латинская W.
Женщина перестала вытирать стакан.
— Вчера говорил, у тебя один «Беломор».
— Тебя кто спрашивает?
— А ты соль верни, тогда не буду.
Петрович перевёл взгляд с неё на меня.
— За пачку три рубля мало.
— Тогда получишь ещё полную бутылку «Жигулёвского» и мою «Приму». Отдаёшь «Винстон» — и больше ничего мне не должен.
— Ишь ты.
— Бери, пока предлагает, — сказала женщина.
— Я тебя сейчас вместе с солью…
— Сначала найди.
Из двери напротив выглянула сухая старуха в серой шали. Она поставила веник щетиной на пол, опёрлась обеими руками на черенок и осталась смотреть.
Петрович потёр край кармана. Папироса дотлела почти до мундштука; он бросил её в пустую бутылку из-под кефира, затем вытащил из спортивных штанов мягкую красно-белую пачку. Сразу не отдал.
— Сначала скажи: долг закрыл.
— Покажи фольгу.
Он повернул пачку лицевой стороной. Большой палец всё ещё придерживал клапан.
— Глаза есть.
— Тогда убери палец.
Фольга была целой.
— Петрович мне больше не должен.
Он обернулся к женщине:
— Слышала?
— Слышала. Соль где?
Старуха добавила:
— И бутылку из-под кефира убери. Второй день стоит.
Петрович посмотрел под раковину, будто бутылку поставил кто-то другой.
— Нашли крайнего.
Он протянул мне «Винстон». Я убрал пачку в карман.
Петрович ещё раз оглядел меня.
— Ты сегодня какой-то не такой. Смотришь, будто первый раз здесь.
— Голова после вчерашнего не соображает.
— Ну, это у тебя бывает. Только раньше ты из-за этого был более разговорчив.
Он поднял бутылку из-под кефира.
— Соль я не брал.
— Конечно. Она сама к тебе ушла, — отозвалась женщина.
Петрович что-то пробормотал и скрылся у себя. Старуха убрала веник с порога, провела им по чистому месту и тоже скрылась.
Я вошёл в комнату, повернул ключ и только после этого подошёл к столу. В сером пиджаке нашлись скомканный трамвайный билет, коробок спичек и паспорт в мягкой бордовой обложке. Я раскрыл его на первой странице: Громов Андрей Викторович, 1956 года рождения. Имя я прочитал ещё раз, уже по слогам, будто искал ошибку.
В прописке значилось московское общежитие Первомайского района, комната четырнадцать — та самая дверь, которую я только что запер. Я поднёс паспорт к зеркалу: на фотографии лицо было чуть полнее и волосы зачёсаны аккуратнее, но скулы и серые глаза совпадали.
В левом кармане пиджака лежали деньги. Я выложил на стол пятёрку, два рубля, две монеты по двадцать копеек и три копейки — получилось семь рублей сорок три копейки. Пересчитал ещё раз. Сумма не изменилась.
Под деньгами лежал квиток за койко-место: восемь рублей. Я положил его рядом. До оплаты не хватало пятидесяти семи копеек, а целая пачка «Винстона» пока была лишь активом, который ещё предстояло кому-то продать или обменять.
В ящике стола нашлась записная книжка в дешёвой дерматиновой обложке; угол разошёлся, изнутри торчал картон. На первой странице было выведено: «А. В. Громов», ниже, другим нажимом: «не давать никому». Я открыл на середине — страница сразу начала закрываться, и мне пришлось прижать её.
«Серёга — джинсы. Долг 12».
Я достал свёрток из шкафа. Ярлык под ремнём был написан тем же карандашом. Вернул джинсы на место и снова сел к столу.
Следующей строкой: «Петя — к сентябрю обещал». На обороте Аркадию полагалось двадцать пар к ноябрю. У Валеры из «Интуриста» значился магнитофон за сто восемьдесят и вопросительный знак, Коля с вокзала был отмечен как надёжный. Я перелистнул назад, потом вперёд — адресов не было.
За стеной Петрович открыл бутылку; пробка ударилась о пол, покатилась и остановилась где-то у моей стены. Я перевернул лист.
«Не пить с Геной до расчёта».
Ниже стояло: «С Геной всё равно придётся говорить». У самого края листа он приписал: «Без Гены никак?»
Получалось, что с Геной придётся говорить, но пить до расчёта не стоит.
Дальше шли цены: Wrangler — сто двадцать, «Леви Страусс» — сто пятьдесят, индийские джинсы — восемьдесят пять. На полях было записано: «кассеты немецкие спросить» и «духи польские женщинам быстрее». Почему немецкие кассеты следовало именно спросить, а польские духи у женщин шли быстрее, книжка не объясняла; в ней оставались только цены, долги и фамилии — удобная последовательность для следователя.
Дальше шли две чистые страницы. Видимо, там предполагался крупный успех.
Я закрыл книжку. Она сама просилась в папку по статье 154 УК РСФСР — спекуляция: цены, долги и фамилии были записаны открыто и разборчиво. Записи «надо больше» выдавали прежнего Громова — направление он выбрал, но ещё не знал, чего именно больше, где это взять и кому продать.
Под книжкой лежал серый бланк — тонкий, шершавый, с неровным краем.
Повестка.
«Гр-ну Громову А. В. надлежит явиться...»
Слово «надлежит» ничего приятного не обещало, а причина вызова была впечатана без сантиментов: уклонение от общественно полезного труда.
Тунеядство.
Государство, как выяснилось, уже заметило, что я не работаю. То, что вместо работы я понемногу занимался спекуляцией, оно пока не заметило — но, судя по книжке, это было лишь вопросом времени.
Я положил рядом паспорт, повестку, деньги и квиток за койко-место. Стартовые позиции были прекрасны: семь рублей сорок три копейки, койка за восемь, вызов за тунеядство и записная книжка, которую лучше не показывать милиции.
Английский тоже остался — свободно читал и говорил, когда-то даже C2 ставили. В прежней жизни он был частью работы; здесь я пока не понимал, кому срочно нужен человек, который без словаря прочитает договор. Семь рублей сорок три копейки от этого не прибавились.
Зато я знал всё, что здесь ещё только должно было случиться. Что исчезнет с прилавков, что подорожает, где люди начнут искать деньги и на чём будут их терять. Инсайдерская информация у меня была.
В дверь ударили кулаком.
— Громов! Открывай!

----------

Глава 2. Три дня

Глава 2. Три дня
За дверью стоял милиционер.
Он был уже немолодой, хотя определить возраст с первого взгляда не получалось. Серая форма висела свободно, воротник натирал шею, на одном сапоге засохла светлая полоска грязи. В правой руке он держал сложенную вдвое бумагу, в левой — шариковую ручку без колпачка.
— Громов?
— Я.
— Участковый Старков.
Он не вошёл, но заглянул через моё плечо в комнату. На столе лежали паспорт, деньги, квиток за койку и записная книжка. Я сдвинулся так, чтобы закрыть их собой.
Старков это заметил. Или просто устал стоять в коридоре.
— Распишитесь.
Он развернул бумагу на дверном косяке и ткнул ручкой в нижнюю строку. Я прочитал фамилию, адрес и дату.
Не послезавтра.
Завтра. Десять ноль-ноль.
— У меня другая повестка, — сказал я.
— Теперь эта.
— Почему перенесли?
Старков пожал плечом.
— Значит, понадобились раньше.
— Кому?
Теперь он посмотрел прямо на меня.
— Громов, вы подпись ставить будете или беседу проводить?
Я расписался. Рука вывела фамилию легко, одним движением. Не мою — Громова. Я на секунду задержал ручку над бумагой.
Старков выдернул лист из-под ладони и сравнил подпись с чем-то на обороте.
— Завтра явитесь. Паспорт при себе. Неявка — основание для протокола.
— А если я завтра устраиваюсь на работу?
— Вот и расскажете.
Из кухни донёсся голос женщины:
— Товарищ милиционер, вы Петровичу скажите, чтоб соль вернул!
Старков даже не повернул головы.
— Соль — не по моей части.
— А по чьей? Он её третий день прячет.
— Пишите заявление.
За стеной Петрович коротко засмеялся и сразу закашлялся.
Старков сложил бумагу, отдал мне копию и пошёл дальше по коридору. У соседней двери постучал костяшками пальцев, уже без кулака.
— Гражданка Кочеткова! Откройте.
Я закрыл дверь и повернул ключ. На часах было восемь минут девятого.
Повестку положил рядом с первой. На верхней стояло «19 сентября», на нижней — «20 сентября». Остальное совпадало до сбитой буквы в слове «явиться» и серой полосы от копирки у края.
Записная книжка лежала раскрытой на ценах. Я убрал со стола деньги, закрыл паспорт и подтянул лампу ближе. Абажур качнулся; круг света прошёл по стене, зацепил Брежнева и остановился на бумаге.
Я прижал один угол листа пустым футляром от кассеты, второй — спичками. В середине написал: «Коля». Имя чаще других стояло рядом с вокзалом. Ниже — «Витя», между ними провёл стрелку. Серёгу вынес влево, рядом поставил двенадцать рублей. Петю и Аркадия — вправо, но без стрелок: один брал понемногу, второму нужна была партия, которой в комнате не было. Рядом с Валерой Туристом переписал: «магнитофон 180?». Гену сначала написал внизу, потом зачеркнул и написал снова — возле слова «дорога».
Петя из Плехановки брал по три пары. Аркадий ждал двадцать к ноябрю. Один годился для мелкой продажи, второй — для партии, которой у меня не было. Гена появлялся везде, где начинались дорога, расчёт и неприятности.
Только Витя был связан не с товаром, а с местом.
«База. Через Колю».
Я обвёл эти три слова.
За дверью прошаркали тапочки. Женщина, которая искала соль, остановилась у моей комнаты.
— Андрюша, ты лампочку не жги до утра. Счётчик общий.
— Хорошо.
— И музыку свою не ставь.
— Не буду.
Она не уходила.
— Милиция чего приходила?
— Повестку принесли.
— За драку?
— За работу.
— Это как?
— Потому что её нет.
Женщина помолчала.
— А-а. Тогда хуже.
Шаги удалились к кухне. Через минуту она уже рассказывала кому-то, что Андрюху забирают за отсутствие работы. Петрович возражал, что пока только вызывают. Спор быстро перешёл на соль.
После ревизии и анализа всей книжки в сухом остатке на листе остались три строки:
Коля — вокзал.
Витя — база, через Колю.
Пятница, десять утра — справка с работы в райотдел.
Коля знал прежнего Громова. Значит, на месте первым должен был узнать меня он. Мне оставалось не пройти слишком быстро и не назвать чужого человека Колей.
Книжку я убрал в ящик. Повестку оставил на столе. Свет выключил, но сон не пришёл.
Панцирная сетка подо мной скрипнула. Я повернулся на бок — скрипнула ещё раз. За стеной радио стало тише, потом Петрович дважды ударил по корпусу, и диктор заговорил громче.
— Чем занимались с марта? — спросил я у потолка.
Радио за стеной замолчало.
— Кто? — отозвался Петрович.
— Не ты.
— Тогда потише спрашивай.
В коридоре прошли шаркающие шаги. Дверь уборной дёрнули один раз, потом второй.
— Занято! — крикнули изнутри.
— А чего молчите?
— А вы чего дёргаете?
Петрович снова включил радио. Я слышал не слова, а только ровное мужское бормотание и редкий треск в динамике.
Прежний Громов оставил мне цены на джинсы, долги, имя Гены и полгода без официальной работы. Ответа для органов среди них не было.
Я ещё раз повернулся. Сетка скрипнула, но звук дошёл до сознания уже сквозь сон.
Разбудил меня стук кастрюли о раковину.
На кухне уже спорили из-за конфорки. Женщина в халате жарила что-то на сковороде, Петрович держал над огнём эмалированную кружку и делал вид, что не мешает.
Я умылся ледяной водой. Щётки не нашлось. В стакане лежал расплющенный тюбик пасты и деревянная палочка, обмотанная ватой. Пришлось обойтись пальцем.
— В милицию собрался? — спросил Петрович.
Он был в той же синей майке, только сверху накинул пиджак.
— Собрался.
— Скажи, что работаешь.
— Где?
— Ну откуда я знаю. Скажи — грузчиком.
Женщина перевернула на сковороде два серых оладья.
— Его руки видели? Какой он грузчик.
Петрович посмотрел на мои ладони.
— Тогда бухгалтером.
— Бухгалтеры тоже работают, — сказала женщина. — Их тоже оформляют.
— Всё тебе не так.
Она протянула мне кусок вчерашнего хлеба.
— На. Масло там, в банке. Только не всё.
— Спасибо.
— Вернёшь потом.
— Хлеб?
— Масло.
Петрович засмеялся.
— Здесь всё под запись, Андрюха. Не то что у тебя.
Я намазал хлеб тонким слоем масла. Есть пришлось стоя: единственный свободный табурет занимала кастрюля. Петрович пил чай из кружки и время от времени косился на мой пиджак.
— Галстука нет? — спросил он.
— Нет.
— И хорошо. В галстуке подумают, что начальник. Начальников там не любят.
Женщина фыркнула.
— Тебя-то откуда знать?
— Был.
— За что?
— Ошибка молодости.
— За самогон его забирали, — сказала она мне. — В ларьке уснул.
— Не в ларьке, а возле.
Я доел хлеб, сполоснул кружку и вернулся в комнату.
Серый пиджак оказался чуть тесен в плечах. Белая рубашка была чистой, но на манжете темнело маленькое пятно. Я застегнул рукав так, чтобы оно ушло внутрь. Ботинки «Скороход», казалось, стали ещё жёстче.
Паспорт — во внутренний карман. Повестка — во внешний. Семь рублей сорок три копейки — в правый. «Винстон» оставил в комнате: слишком заметная вещь для человека без работы.
Районное отделение милиции расположилось за сквером, в двухэтажном здании с облупленными колоннами. На ступенях курил мужчина в кепке. Увидев форму за стеклом, он бросил папиросу и растёр её подошвой.
В дежурной части пахло табаком и мастикой для пола. Вдоль стены стояли восемь деревянных стульев. На одном сидела женщина с сеткой, полной пустых банок. Рядом — парень с разбитой губой. Он прижимал ко рту носовой платок и смотрел на дверь кабинета.
Я подал повестку дежурному.
Тот посмотрел на часы.
— Рано.
Было без десяти десять.
— На десять вызвали.
— Вот в десять и вызовут. Садитесь.
Я сел между женщиной и парнем. Передняя ножка стула оказалась короче остальных; при каждом движении он тихо стукался об пол. Через стекло дежурный перекладывал бумаги. По коридору дважды прошёл Старков, но на меня не посмотрел.
Женщина с банками вздохнула.
— Сын третий час там.
— За что? — спросил парень с разбитой губой.
— А тебе всё скажи.
— Я просто так.
Парень хотел ответить, но из кабинета вышел высокий мужчина и направился к выходу. За ним появился сержант и кивнул женщине.
— Кочергина.
Она поднялась, банки звякнули. Перед дверью обернулась ко мне, словно я мог сохранить её место.
Я просидел ещё сорок минут. За это время дежурный трижды сказал кому-то не курить, парень с разбитой губой ушёл в уборную и не вернулся, а часы над стеклом отстали на четыре минуты.
Короткая ножка стула продолжала стучать о пол. Я прижал её носком ботинка. Женщина с банками всё не выходила.
В прежней жизни сорок минут редко оставались пустыми. Здесь я успел только трижды перечитать повестку и запомнить трещины над дверью.
— Громов Андрей Викторович.
Я убрал ногу. Стул сразу качнулся и ударил ножкой о пол.
В дверях стоял лейтенант лет двадцати шести. Форма новая, воротник жёсткий, светлые волосы расчёсаны на пробор. В одной руке он держал мою повестку, другой придерживал дверь приоткрытой.
— Паспорт.
Я подал ему бордовую книжечку.
Он раскрыл её на фотографии, посмотрел на меня и только потом отступил в кабинет.
— Заходите. Дверь прикройте.
Кабинет был маленький: два стола, железный шкаф, телефон и портрет Дзержинского. На подоконнике остывал чай в подстаканнике. Ложка лежала рядом на сложенной вчетверо газете.
У второго стола никого не было, но в пепельнице торчали три смятых окурка.
Молодой человек положил паспорт рядом с тонкой папкой.
— Сорокин Михаил Ульянович. Садитесь.
Стул стоял напротив окна. Я сел. Свет пришёлся прямо в глаза; Сорокин остался в тени шкафа.
Он открыл папку и провёл пальцем по первой странице.
— Громов Андрей Викторович, тысяча девятьсот пятьдесят шестого года рождения. Общежитие. С марта нигде не работаете.
— Да.
— До марта — ремонтное управление, подсобный рабочий. Уволились по собственному желанию.
— С мастером не сошлись характером.
Сорокин перевернул страницу.
— Полгода чем жили?
— Разгружал у вокзала, иногда на складах. Долги возвращали. Свои вещи продавал.
— Кто нанимал?
— По-разному. Фамилии не записывал.
Сорокин сделал короткую пометку.
— Удобно.
— Вам нужна от меня справка о работе. В пятницу она будет.
Сорокин ничего не ответил. Я не стал ждать и продолжил:
— Вам — закрытая папка без протокола и лишней переписки. Мне — трудовая. Оба не тратим время.
Сорокин поднял глаза.
— Пока её нет. И что мне удобнее, я решу сам.
Телефон на втором столе зазвонил резко, двумя короткими трелями. Лейтенант снял трубку.
— Сорокин. Нет, дело ещё у меня… Старков пусть подождёт.
Он положил трубку и написал дату крупнее остальных пометок и один раз подчеркнул.
— Три дня, Громов.
По календарю получалось меньше. Среда уже началась. Оставались сегодня, четверг и утро пятницы.
Я встал.
— Всё?
— До пятницы.
Я дошёл до двери.
— Громов.
Сорокин уже закрыл папку, но ладонь оставил на ней.
— Раньше привлекались?
— Нет.
— В вытрезвитель попадали?
Этого я тоже не знал.
— Не помню.
Угол его рта дёрнулся. Не улыбка — отметка.
— Это обычно помнят.
— Значит, не попадал.
Он кивнул на дверь.
— Идите. В пятницу не опаздывайте.
На улице было тепло. После кабинета свет резал глаза сильнее, чем тамошнее окно.
Я машинально сунул руку во внутренний карман. Смартфона не было. Пальцы наткнулись на паспорт.
Позвонить было некому. Проверить Белова — негде. Узнать, кто такой Коля, можно было только у самого Коли.
У стены отделения курил тот же мужчина в кепке. Я два раза чиркнул спичкой и оба раза сломал серную головку. Он молча протянул свой коробок.
— На, прикуривай.
— Спасибо.
Он прикрыл огонь ладонью. Я затянулся слишком сильно и закашлялся.
— Не куришь, что ли? — спросил мужчина.
— Видимо, давно не курил.
Он пожал плечами, забрал коробок и снова повернулся к стене.
Пока шёл к вокзалу, я повторял единственное, что знал: Коля бывает где-то возле вокзала. Ни фамилии, ни места, где его искать, в книжке не было.
На привокзальной площади люди сидели на чемоданах, перебегали от касс к платформам, спорили с носильщиками. У входа два таксиста делили пассажира с большой картонной коробкой.
Возле буфета толпились те, кто ждал поезд, и те, кому, похоже, ехать было некуда. Один мужчина держал газету на спортивной странице, другой пил чай стоя. Чуть в стороне сидел человек в джинсовой куртке с ровной белой строчкой.
Я посмотрел на него, не узнал и пошёл дальше, к следующему залу.
— Громов.
Я остановился не сразу. Голос донёсся со стороны буфета, но мужчина не окликнул второй раз.
Когда я обернулся, человек в джинсовке поднял стакан и кивнул на свободное место у стола.
— Совсем заважничал? — спросил он. — Или теперь знакомых возле буфета не замечаешь?
Коля.
Я вернулся. Он не протянул руки, только подвинул мятый билет электрички, освобождая мне место у края стола.
— Серёга тебя второй день ищет.
— Подождёт. Пусть в общагу подскочит.
Я сел.
— Мне поговорить надо.
Коля уже подносил стакан ко рту, но так и не отпил. Он посмотрел на меня внимательнее, будто только сейчас заметил, что я пришёл не за деньгами и не за новой партией. Поставил стакан на блюдце.
— Ты один?
— Один.
Коля перевёл взгляд мне за плечо.
К буфету подошли двое. Один, в тёмном плаще, остался возле прохода, второй нагнулся к женщине за стойкой и что-то показал ей в раскрытой ладони. Буфетчица перестала считать мелочь и сразу посмотрела в зал.
Коля смял папиросу пальцами и бросил её в стакан с недопитым чаем.
— Вставай.
— Что случилось?
— Ничего. Ты меня не видел.
Он поднялся первым, взял со спинки куртку и, не глядя на меня, произнёс:
— Через час. Садовая, угол Кирова. Пивная «Ветерок».
— Хорошо.
— И хвост за собой не приведи.
Он двинулся к выходу не через главный зал, а вдоль стойки, мимо двери с табличкой «Служебный вход». Мужчина в плаще проводил его взглядом, но с места не тронулся.
Я задержался у стола ещё на несколько секунд, потом вышел на площадь вместе с женщиной, тащившей за руку сонного мальчика.
До встречи оставался почти час. Можно было вернуться в общежитие, но тогда пришлось бы объяснять соседям, почему милиция отпустила и когда заберёт снова. Я пошёл к Садовой.
Город был ещё чужим, хотя ноги иногда выбирали поворот раньше меня. У газетного киоска я сам не заметил, как замедлил шаг. На трамвайной остановке встал точно там, где через минуту открылись задние двери. Тело прежнего Громова знало эти улицы лучше, чем я.
У афишной тумбы стоял мужчина лет тридцати пяти и читал объявления о цирке. Когда я прошёл мимо, он поднял глаза. Не вслед — прямо на меня.
Через квартал я остановился у витрины обувного магазина. В отражении мужчина показался на другой стороне улицы, но между нами сразу прошёл троллейбус.
Возможно, он просто шёл туда же.
Я перешёл дорогу. У следующего перекрёстка его не увидел.
На углу Кирова висела выцветшая вывеска: «Пивная „Ветерок“».
До назначенного часа оставалось четыре минуты.

----------

Глава 3. Рынок

Глава 3. Рынок
Пивная на Садовой называлась «Ветерок» — видимо, в насмешку: форточка была забита гвоздём, дверь открывали только для посетителей, и в зале стоял тяжёлый тёплый воздух. Коля сидел у стены; перед ним были кружка и раскрытый спичечный коробок. Он вынимал спички по одной, ломал об ноготь и складывал обломки кучкой.
— Садись. Только недолго, меня ждут.
Я сел напротив.
— Мне нужна работа. С оформлением.
Коля продолжал ломать спички.
— Какая работа?
— Любая. Чтобы в трудовую записали. Справка нужна к пятнице.
— Ты же говорил, с участковым сам разберёшься.
— Не разобрался. Сорокин дал три дня.
Коля отложил обломок, посмотрел на дверь, потом на меня.
— За тунеядство?
— Пока предупреждение. В пятницу приду без справки — будет дальше оформлять.
— Понятно.
Он взял кружку, подержал в руке и поставил обратно.
— На восьмой промтоварной есть Белов. Виктор Семёнович. Скажешь, от меня.
Виктор Семёнович. Значит, тот самый Витя из книжки.
— Он меня возьмёт?
— Андрей, я тебе адрес даю, не приказ о назначении. Придёшь, поговоришь. Если ему человек нужен и ты там не начнёшь умничать, может взять.
— Что у него за работа?
— Склады. Бумаги. Они там всё время кого-то ищут, потому что у них то один заболел, то другой с комиссией поругался. Подробностей я не знаю и знать не хочу.
Он сгрёб сломанные спички в коробок, но крышку не закрыл.
— До четырёх доберись. После четырёх он может уйти на склады, и будешь бегать за ним до завтра.
— Если устроюсь, десять рублей.
Коля сразу поднял глаза.
— Деньги сам принесёшь в пятницу, — сказал Коля. — Я по общежитиям за тобой больше не хожу.
— Принесу.
Коля помолчал. Видно было, что он ещё хочет что-то сказать, но за соседним столом его окликнули. Мужчина с газетой отодвинул свободный стул.
— Иди, — сказал Коля. — Только Белова не спрашивай, что я ему обещал. Я ему ничего не обещал.
Он пересел к мужчине, не допив пиво.
До базы я дошёл пешком. За рынком стало тише. Между жилыми домами тянулся кирпичный забор с проволокой поверху. На воротах висела табличка: «База № 8. Посторонним вход воспрещён».
В проходной сидел пожилой вахтёр в форменной рубашке. Перед ним лежали журнал посещений, ручка на бечёвке и блюдце с двумя монетами.
— К кому?
— К Белову.
— Фамилия ваша.
— Громов.
Вахтёр нашёл свободную строку, записал фамилию и время, затем подвинул журнал.
— Распишитесь. Третий склад, контора справа. По двору не гулять.
Во дворе разгружали рулоны линолеума. Двое держали рулон, третий подсовывал под него брусок и ругался, что машина встала не тем бортом. Возле конторы женщина в халате спорила с водителем. Водителю нужна была печать, женщине — накладная с правильной датой. Он держал лист обеими руками и повторял, что к пяти его ждут на другой базе.
Дверь кабинета Белова была открыта. Внутри стояли два стола, шкаф и табурет у стены. Дверцу шкафа подпирало древко красного вымпела «Победитель социалистического соревнования». На одном столе лежали три толстые книги в зелёных обложках. На другом звонил телефон.
Белов снял трубку.
— Да. Нет, вчера отдали… Кому — в накладной написано. Не у меня спрашивайте, найдите накладную. Рая! Рая где?.. Тогда найдите Тамару.
Он положил трубку, подписал принесённый кем-то лист и только потом посмотрел на меня. Невысокий, плотный, в синем халате. Одна пуговица была застёгнута не в ту петлю.
Белов когда-то служил мичманом. Теперь отвечал за три склада. Он быстро посмотрел на мои руки, ботинки и снова на лицо, будто заранее прикидывал, куда меня можно поставить и сколько потом придётся проверять.
— Ну? Вы ко мне?
— Андрей Громов. Коля с вокзала сказал обратиться.
— Какой Коля? В серой кепке, возле касс крутится?
— Он ещё в «Ветерке» бывает.
Белов вспомнил, коротко кивнул и отодвинул от края стола пачку накладных.
— Что вам нужно?
— Работа. Официальная, с сегодняшнего дня.
— С сегодняшнего дня всем нравится. Что делать умеете?
— Вести складской учёт. Сводить остатки, проверять накладные, журналы.
— Где вели?
— Помогал частным образом. По трудовой не работал.
Белов перестал листать бумаги.
— Значит, не вели. Помогали кому-то. Это разные вещи.
— По трудовой — не вёл. С цифрами работал.
Белов перевернул лежавший перед ним лист чистой стороной вверх и взял карандаш.
— Считать умеете?
— Умею.
Карандаш коснулся бумаги, но из-под телефонного справочника торчал сложенный лист. Белов вытащил его двумя пальцами.
— Английский?
— Свободно.
Он перестал перебирать бумаги.
— Да ладно.
Лист оказался инструкцией к клею, который привезли вместе с линолеумом. Первая строка была набрана крупнее остальных: PROTECT FROM FROST.
— Клей беречь от мороза. Хранить при температуре не ниже пяти градусов. Перед работой двенадцать часов выдержать в тепле.
Белов посмотрел во двор, где возле рулонов оставались два деревянных ящика, и высунулся в коридор.
— Рая! Клей с машины сразу в третий склад! На дворе не оставлять!..
Он вернулся к столу и разгладил лист ладонью.
— Переводчик у нас есть. Мария Павловна. Преклонных лет женщина, Николая Второго, думаю, лично знала. Только она минимум через неделю сообщила бы, что клей всё это время нельзя было морозить.
Он подвинул ко мне чистый лист.
— Теперь считать посмотрим.
Телефон снова зазвонил. Белов прижал трубку плечом, полез в ящик и жестом показал мне на табурет.
— Нет у меня вашей ведомости… Я не брал. У Раи спросите. Раи нет? Тогда завтра. Нет, мне сегодня не несите, у меня сегодня и без вас…
Он положил трубку и постучал карандашом по зелёным книгам.
— Садитесь сюда. Только ничего в книгах не исправлять.
— А что искать?
— Сначала посмотрите.
Он раскрыл первую книгу, потом вторую и третью.
— Июль, август, сентябрь. Через неделю квартал. В своде лишних двести пятьдесят один рубль. Я два раза переносил. Тамара складывала — то же самое. Или мы оба ослепли, или кто-то написал не туда.
— Накладные где?
— В шкафу, по месяцам. Акты отдельно. Но пока без папок. Сначала книги.
— Если найду ошибку, что дальше?
Белов глянул на дверь. Из коридора его снова звали.
— Сначала покажете мне. Фамилии не называйте, даже если вам покажется, что всё поняли. Здесь люди работают давно, а вы пришли пять минут назад.
— Виктор Семёнович, ключ от второго!
— На гвозде возьми! Нет, не тот, левый… Подождите.
Он поднялся, снял со стены связку и на ходу сказал мне:
— Минут через десять вернусь. Если кто войдёт, бумаги принимать можно, подписывать нельзя.
Вернулся он минут через двадцать. За это время мужчина забрал ключи, потом принёс их обратно и положил на другой край стола. Женщина в сером халате оставила ведомость и попросила передать, что подпись нужна сегодня. Ещё один человек заглянул, увидел меня, спросил: «Новый?» — и ушёл, не дождавшись ответа.
В сентябре оставалась ровно та разница, которую Белов уже обвёл в своде. Я начал снова, теперь не складывая итоговые суммы, а глядя, как заполняли страницы.
Линейки на столе не было, и строки приходилось прикрывать краем папки. В августе семёрку поправили на единицу; старая черта всё ещё просвечивала. Июль заполняли несколько человек, пустые графы дописывали позже, на полях смешались номера машин, размеры рулонов и телефон. Я прошёл записи ещё раз, отделяя поздние пометки от первоначальных.
Белов показался в двери с печатью в одной руке и чужой накладной в другой.
— Нашли?
— Пока нет. Сложено правильно.
— Это мы уже установили втроём.
Он хотел уйти.
— Мне нужно ещё время.
— До конца дня. Завтра этот свод понесу наверх, и мне там никто не скажет: «Виктор Семёнович, вы не торопитесь, ищите спокойно».
Он поставил печать на накладную прямо в коридоре и снова исчез. На третьем проходе по июлю я увидел строку, втиснутую под уже подведённым итогом: «акт № 17 — 72 руб.». Старую сумму зачеркнули, рядом поставили новую. В соседних датах семнадцатый акт больше не появлялся.
В августе после итога появилась такая же строка: «акт № 24 — 83 руб.», тем же почерком. В сентябре старую запись сняли лезвием и поверх написали: «акт № 31 — 96 руб.». Я выписал три даты и суммы. Сложил только после этого: двести пятьдесят один. Белов вернулся с пачкой накладных под мышкой.
— Что у вас?
Я развернул к нему июльскую книгу.
— Нужен семнадцатый акт.
— Нижняя полка. Папка с синей тесьмой. Тесьма старая, листы не рассыпьте.
Узел пришлось поддеть карандашом. Семнадцатый акт лежал под восемнадцатым: два листа подшили задом наперёд. Пятое июля, бой двух зеркал, шесть рублей сорок копеек. Белов взял лист у меня из рук.
— Шесть сорок. А в книге семьдесят два.
— Строку добавили двадцать восьмого.
Он сверил дату, перевернул акт и перебрал папку до конца.
— Второго семнадцатого нет.
— В августе двадцать четвёртый.
Теперь Белов полез в шкаф сам. Нашёл нужный акт: разбитая настольная лампа, восемь рублей двадцать копеек. В книге стояло восемьдесят три. Он положил оба листа рядом, прижал ладонью, чтобы не сворачивались.
— А в сентябре какой номер?
— Тридцать первый.
Белов не сразу ответил.
— Тридцать первого ещё нет. У нас сейчас двадцать девятый. Тридцатый Рая готовит, он у неё на столе.
Он раскрыл сентябрьскую папку. Последним лежал акт № 29. В коридоре его снова позвали. Белов поднял голову, но не отозвался. Я открыл перед ним три страницы.
— Кто переносит в свод?
— Рая. Иногда я. Тамара может, если конец месяца и все бегают. Здесь не один человек к книгам подходит.
— Эти строки не вашей рукой.
— С чего решили?
Я положил рядом его пометку. Белов писал семёрку без перекладины. В добавленной строке перекладина была. Итоги он подводил одной чертой; здесь новый итог подчеркнули дважды.
— Рая? — спросил он тише.
— Я не знаю. Июль и август, скорее всего, писал один человек. Сентябрь похож. Но по почерку фамилию не дам.
— Тогда что дадите?
— Накладные за эти даты, журнал регистрации актов и складские копии. Надо посмотреть, когда каждый акт зарегистрировали и кто передавал книги.
Белов сел. Снова сложил три суммы, хотя они уже были перед ним.
— Двести пятьдесят один.
Карандаш он положил поперёк свода.
— Кто видел, что вы здесь делаете?
— Заходили за ключами и с ведомостью. В книги никто не смотрел.
— Тамаре сказали?
— Нет.
Белов встал и прикрыл дверь. Не запер, только оставил щель меньше ладони.
— До понедельника разберётесь?
— Если всё будет здесь. И лучше пока никого не спрашивать.
— Почему?
— Потому что после первого вопроса у людей появятся объяснения. Я сначала хочу увидеть бумаги без объяснений.
Белов потёр переносицу. За дверью кто-то опять сказал: «Виктор Семёнович».
— Подождите пять минут! — крикнул он, потом уже мне: — Коля чего вам наговорил?
— Что у вас может быть место.
— Денег просил?
— Десять, если устроюсь.
— Это ваше с ним. Мне он людей приводит, а потом делает вид, что просто мимо шёл.
Белов посмотрел на книги, на закрытый шкаф, потом на часы.
— Вам что нужно, кроме справки?
— Работа. Справка нужна к пятнице, но я не уйду после пятницы. Если возьмёте, квартал помогу закрыть.
— Все сначала помогают.
Он поднялся, дошёл до шкафа, вернулся. Взял со стола ведомость, но не стал её открывать.
— Учётчиком пойдёте. Ставка по штату. Сегодня заявление, завтра карточки. Эти три записи разберёте отдельно. За это двадцать пять рублей, если будет понятно, откуда они взялись. Если найдёте ещё что-то — сначала ко мне. Не к Тамаре, не к Рае, ко мне.
— С сегодняшнего дня оформите?
— Если кадры ещё принимают. Пойдёмте сейчас. После пяти Зинаида Павловна заявление уже не возьмёт.
Он собрал книги в стопку и понёс сам. Зинаида Павловна сидела в комнате через коридор. На её столе лежали ведомости, штамп и открытая толстая книга. Когда мы вошли, она дописала строку до конца и только тогда подняла голову.
— Кого привели?
— Нового учётчика, — сказал Белов.
Зинаида Павловна протянула руку не к нему, а ко мне.
— Паспорт.
Я подал паспорт. Она раскрыла его на фотографии, потом посмотрела на Белова.
— Ставка та, о которой вы утром говорили?
— Та.
— Утром вы ещё думали.
— Уже подумал.
Она достала чистый лист и положила передо мной.
— В правом верхнем углу — директору. Ниже от кого. Потом: «Прошу принять на должность учётчика». Дата приёма — сегодняшняя?
Белов кивнул.
— Тогда табель за сегодня принесёте сегодня, — сказала она ему. — Не завтра.
Пока я писал заявление, в дверь просунули больничный лист. Зинаида Павловна приняла его, прижала краем синей папки и вернулась к моей строке.
— Закончили? Давайте.
Она прочла заявление и пододвинула Белову.
— Визируйте.
Он расписался, не садясь.
— Приказ подготовлю после подписи директора. Трудовую раньше заводили?
— Нет.
— Значит, заведём здесь. Паспорт пока не убирайте.
Она заполнила карточку, дважды сверила номер паспорта и спросила про образование и прежнюю работу.
— Военный билет?
— В общежитии.
— Завтра принесёте. Без него карточку не закрою.
Белов постоял рядом, потом показал на дверь.
— Я у себя.
— Далеко не уходите, — сказала Зинаида Павловна. — На приказе ещё ваша подпись понадобится.
Когда карточка была готова, она вернула паспорт, а заявление убрала в синюю папку.
— Завтра к девяти получите пропуск. Работать сегодня можете по списку Белова.
В коридоре Белов уже разговаривал с водителем, которому не давали печать. Увидев меня, он показал на свой кабинет.
— Книги оставил открытыми. Ничего не исправляйте. Выпишите номера актов, даты и где лежат вторые экземпляры.
— Зинаида Павловна сказала к девяти.
— Она приходит к девяти. Вы приходите к восьми. В восемь здесь хоть работать можно, пока все не начали ходить с бумажками.
Он ушёл с водителем во двор. Я вернулся в кабинет. Три зелёные книги лежали на столе. На листке я написал: 28 июля, 30 августа, 7 сентября. Потом достал журнал регистрации актов и начал с семнадцатого номера.
До закрытия я дошёл до двадцать девятого. Семнадцатый и двадцать четвёртый акты были зарегистрированы на прежних датах, возле них стояли разные фамилии. Тридцать первого номера не было. Я переписал страницы, даты и отметил, где должны лежать вторые экземпляры. Лист сложил и убрал под паспорт.
Белов вернулся, когда в коридоре начали гасить свет. Из первого склада принесли связку ключей. Водитель всё ещё объяснял, что на следующей базе ему не поверят по одной подписи. Белов отправил его к Тамаре Петровне, потом взял у меня лист.
Он прочитал всё, сложил пополам и сунул во внутренний карман халата.
— Хватит на сегодня. Завтра сядете на обычные карточки. Люди должны увидеть нового учётчика за своей работой, а не возле старых актов. Про эти номера не спрашивать. Если кто сам заговорит — слушайте, но не подсказывайте, что вам уже известно.
— Спрашивать не буду.
— В восемь. Через проходную скажете, что я разрешил. Если вахтёр не поверит, пусть звонит мне, только не в отдел кадров.
В проходной я расписался в графе «убыл». Вахтёр сверил время с круглыми часами над окном и исправил мои восемь минут на семь.
— Диспетчерские часы впереди, — объяснил он. — В журнале должно быть по ним.
На улице я проверил карман с паспортом. Утром работы у меня не было. К вечеру появилась должность, обещание двадцати пяти рублей и три строки, о которых нельзя было спрашивать вслух. Денег мне пока не выдали. Я дошёл до трамвая и только там вспомнил, что с утра ничего не ел.

----------

Глава 4. Чёрный рынок рядом

Глава 4. Чёрный рынок рядом
На следующий день я пришёл без десяти восемь. Вахтёр долго искал мою фамилию в вечернем списке, потом позвонил Белову и сказал в трубку:
— Тут ваш новый. Да, который без пропуска. Хорошо, запишу.
Военный билет я занёс Зинаиде Павловне по дороге в контору; она переписала номер в карточку и сразу вернула.
В конторе Белов уже спорил с заведующей вторым складом. Между ними стоял трёхногий табурет.
— Я его списываю, Виктор Семёнович. Садиться нельзя.
— Так не садитесь.
— Он у меня по карточке числится. Комиссия придёт — что я покажу?
— Вот его и покажете.
— В таком виде?
Заведующая ткнула пальцем в пустое гнездо четвёртой ножки.
— А ножка где?
Белов обернулся к окну. Форточку подпирал гладкий деревянный брусок, когда-то бывший ножкой табурета.
— Там.
— Тогда отдайте. Я прибью.
— Отдам — форточка закроется.
Заведующая посмотрела на меня, будто я мог рассудить их в первый рабочий день. Белов сунул мне пачку карточек.
— Громов, сядьте за второй стол. Приход за август. Сначала номер накладной, потом количество. Если непонятно — не угадывать, отложить.
И снова повернулся к заведующей:
— Табурет пока в ремонт. Ножку не трогайте. В октябре закроем форточку, тогда прибьёте.
— А комиссия?
— Если комиссия захочет сесть, дадите другой.
Она унесла табурет без ножки. Через минуту вернулась, сняла ножку с форточки и понесла следом.
Форточка захлопнулась.
— Куда? — крикнул Белов.
— В ремонт. Вы сами сказали.
Белов догнал её в коридоре. Ножку вернули на место. В карточке Тамара Петровна написала: «Табурет — в ремонте», поставила дату и заставила Белова расписаться. Он расписался, не читая, потом увидел, что подписал, и велел мне не учиться у него этой привычке.
До половины пятого я почти не выходил из конторы. Тамара Петровна принесла линейку, показала, как здесь отмечают сторнированные строки, и дважды проверила мои карточки. Второй раз сказала:
— Почерк аккуратный. Теперь цифры ещё раз проверьте. Я не почерк принимаю.
К обеду я свёл августовский приход. Белов просмотрел последние страницы, нашёл одну пропущенную подпись и отправил меня за ней на первый склад. Когда я вернулся, зелёные книги уже стояли в шкафу.
Перед концом смены Витя положил на мой стол сложенный пополам лист.
— Директор согласовал двадцать пять рублей за первичный разбор. За первые три строки.
— Мы ещё не знаем, кто их вписал.
— За это разберёмся отдельно. Сейчас платят за то, что сумма нашлась в книгах. Распишитесь у Зинаиды Павловны.
Зинаида Павловна отсчитала пять пятёрок и дождалась, пока я распишусь в ведомости. За два рабочих дня на трамвай и столовую ушло шестьдесят четыре копейки. Остальные двадцать четыре рубля тридцать шесть копеек я убрал отдельно от мелочи.
— К зелёным книгам вернёмся в понедельник, до смены, — сказал Белов. — Сегодня вас и так весь двор запомнил.
В проходной вахтёр придержал мой новый пропуск пальцем.
— Громов, тут про вас спрашивали.
— Кто?
— Фамилию не назвал. В журнал писать отказался, я не пустил. Невысокий, коричневая куртка, без шапки. После обеда пришёл. Потом у стены стоял.
— Что спрашивал?
— Новый учётчик вышел или нет. Я сказал, что справок не даю. Он ещё подождал и ушёл.
Вахтёр вернул пропуск, но журнал не закрыл.
— Я его запомнил не из-за куртки. Он на ворота не смотрел. Всё ждал, кто из конторы выйдет.
За воротами, у глухой стены соседнего склада, стоял светло-серый ЕрАЗ. На правом переднем крыле была глубокая вмятина. Возле кабины разговаривали двое в рабочих куртках и невысокий мужчина. Коричневая куртка была расстёгнута, хотя к вечеру стало прохладно.
Я пошёл к трамвайной остановке. За спиной хлопнула дверца. Мотор завёлся со второй попытки. ЕрАЗ проехал мимо, когда я уже стоял у путей, и свернул к Садовой. Мужчина сидел рядом с водителем. Он не повернул головы, но искать его взгляд в стекле я не стал.
Первый трамвай я пропустил. Во второй вошёл через переднюю дверь, проехал две остановки и вышел, когда убедился, что серого фургона сзади нет.
На рынок я поехал не сразу. В записи про магнитофон значился Валера из «Интуриста», а самый очевидный способ проверить английский находился на улице Горького.
Стеклянная башня гостиницы была видна раньше входа. У тротуара стоял автобус с табличкой «Интурист»; водитель курил возле открытого багажного отсека, а женщина с красной папкой пересчитывала людей, выходивших из дверей по двое.
Возле колонны держались трое молодых мужчин. Один листал «Вечернюю Москву», не переворачивая страницы. Второй стоял ближе к дверям и время от времени кивал швейцару. Третий носил под мышкой две пластинки и подошёл к иностранцу сразу, как только тот отстал от группы.
— Original, — сказал он негромко и выдвинул из бумажного пакета край конверта. — Beatles.
Иностранец взял пластинку за угол.
— How much?
— Twenty dollars.
Швейцар посмотрел на продавца и едва заметно качнул головой. Тот не ушёл — только переставил ногу за линию коврика, будто у входа существовала граница, известная всем, кроме постояльцев.
Мужчина с газетой следил не за пластинкой. Сначала посмотрел на продавца, потом на меня, задержался на ботинках и снова опустил глаза к странице. Я отошёл к витрине сувенирного магазина.
Машина с синей полосой остановилась у края тротуара без сирены. Из неё вышел сержант и человек в сером пальто. Продавцу пластинки сказали что-то вполголоса. Он начал складывать пакет, но человек в пальто взял его под локоть, сержант — с другой стороны. Не выкручивали руки, не толкали. Просто повели к машине так, словно он сам попросил показать дорогу.
Оставшиеся двое не разбежались. Один прикурил, второй отошёл к автобусной остановке. Швейцар распахнул дверь перед пожилой парой и ни разу не посмотрел на машину.
Иностранец повернулся к женщине с красной папкой.
— Is he under arrest?
— Just a routine check, sir. The bus is waiting.
Я понял каждое слово. Польза от этого была сомнительной: чтобы назвать иностранцу цену, сначала требовалось пройти мимо швейцара, местных продавцов и человека с газетой. А после цены очень быстро появлялись доллары, за которыми шла уже другая статья.
Когда машина уехала, мужчина от остановки вернулся к колонне и занял место продавца с пластинками. Территория пустовала меньше минуты.
После машины с синей полосой называть швейцару имя из записной книжки означало самому связать себя с человеком, которого здесь и без меня знали. Валеру я спрашивать не стал.
К рынку я приехал уже к вечеру.
Записная книжка прежнего Громова лежала во внутреннем кармане. На странице с рынком были фамилии, суммы и короткая строка: «Аркадий — правый столб, опт». Ни дня, ни времени. Ниже: «Серёга — джинсы. Осталось 12». У правого столба торговали ремнями, расчёсками и дешёвыми часами. Аркадия не было.
Я прошёл вдоль овощного ряда и свернул к промтоварам. Народу к вечеру прибавилось: у обуви спорили из-за примерки сапог, возле пластинок держали конверт «Мелодии» на просвет. Чуть дальше продавец в тёмной болоньевой куртке развернул перед женщиной и её сыном тёмно-синие джинсы.
Парню было лет семнадцать. Он засунул руки в карманы школьной куртки и смотрел мимо прилавка.
— Сто сорок пять, — сказал продавец. — Вчера было столько же. Я вам не прибавил.
Женщина приложила штанину к сыну.
— За сто сорок пять он их до института носить должен.
— За институт я не отвечу. Ткань плотная, швы целые. Индия. Сейчас «Леви Страусс» нет, а ждать можно ещё месяц.
— Саша, иди примерь.
— Мам, не надо.
— Иди. Дома опять скажешь, что я не купила.
Парень взял джинсы и ушёл за брезентовую занавеску. Продавец не торопил женщину. Одной рукой держал газету для упаковки, другой поглаживал край прилавка. Поглядывал на вход и на правый столб. Я остановился у соседнего лотка, откуда были видны стекло комиссионного магазина и часть улицы. Серого фургона в отражении не было.
Парень вернулся. Штанины легли на ботинки складками, в поясе джинсы сели нормально. Он посмотрел на себя в узкое зеркало и сразу отвернулся.
— Длинные, — сказала мать.
— Подошьёте, — ответил продавец. — Пояс — главное. Из пояса потом ткань не достанете.
У женщины не хватало денег. Она попросила оставить джинсы до завтра, объяснила, что муж получает аванс утром. Продавец выслушал и покачал головой.
— Без денег не отложу. Двадцать рублей оставите — заверну и уберу. Не придёте завтра, буду держать ещё день. Потом продам, а двадцать верну, когда зайдёте.
Женщина переспросила дважды, взяла сына за рукав и увела к выходу. Продавец свернул джинсы, завернул в газету и только после этого посмотрел на меня.
— Андрюха. Я уже думал, ты так и будешь возле часов стоять.
Лицо было знакомым, имя — нет.
Он продолжил, не дожидаясь вопроса:
— Аркадий вчера приходил два раза. Завтра после четырёх, один. Он это отдельно велел передать. И Серёга здесь с обеда. У него деньги в кармане, он ими уже весь рынок замучил.
— Здесь я, — сказал кто-то за спиной.
Невысокий парень в светлой кепке встал рядом. В руке он держал сложенные вчетверо трёшки. Сначала посмотрел на меня, потом на продавца.
— Андрюха, я тебя второй день ищу. Вчера пришёл — нет. Сегодня к Коле сходил, он сказал, что тебя не видел, хотя я у него полчаса сидел. Ты мне только скажи: штаны у тебя или уже отдал?
Серёга. Тёмные новые левисы, ещё жёсткие, с красным флажком на кармане. Размер заметно шире моего. Газетный свёрток лежал в шкафу за журналами.
— У меня. В восемь принесу к общежитию.
Серёга не отдал деньги.
— Сначала покажешь. Ты не обижайся, но я два дня с этими двенадцатью рублями хожу. В столовую не захожу, сигареты у ребят стреляю. Вчера уже решил, что ты продал другому и не знаешь, как сказать.
— Не продал.
— А куда пропал?
— На работу устроился. Восьмая промтоварная, учётчиком.
Серёга посмотрел внимательнее, будто проверял, не шучу ли я.
— Ладно. В восемь буду у проходной. Если задержишься, я поднимусь наверх.
Он ушёл, не попрощавшись. Продавец проводил его взглядом.
— Он эти джинсы с августа ждёт. Мои индийские ему не предлагай. Он не ткань покупает, ему этот красный ярлычок нужен.
Он развернул перед следующим покупателем ремень, но через несколько секунд снова наклонился ко мне.
— И ещё. Сегодня про тебя спрашивал один. Невысокий, коричневая куртка. Хотел знать, с кем ты обычно говоришь и когда приходишь. Я сказал, что у меня покупатели, а не список знакомых.
— Долго стоял?
— Пока я не спросил, что ему продать. После этого ушёл к пластинкам. На товар он не смотрел.
Женщина с сыном не дошла до ворот. Вернулась одна, торопясь. Положила на прилавок двадцать рублей.
— До завтра. Муж утром получит, я после работы зайду.
Продавец пересчитал деньги, завернул их отдельно и убрал джинсы под прилавок. К прилавку сразу подошёл мужчина и спросил, нет ли таких же на размер больше.
Я вышел через мясные ряды. У стены стояли пустые деревянные клетки, за ними курили грузчики. Оттуда просматривались остановка и часть улицы. ЕрАЗа не было. Мужчины в коричневой куртке тоже. Трамвай подошёл почти сразу. Я снова пропустил первый и сел в следующий.
На площадке четвёртого этажа у моей двери стояла девушка, которую я не помнил. Короткий жакет из рыжего вельвета, кремовая водолазка, тёмно-синяя джинсовая юбка. Дымчатые колготки, высокие коричневые сапоги. На плече большая сумка из мягкого кожзама. Тёмные волосы лежали на плечах; глаза были подведены, губы тёмные.
Двое парней спускались по лестнице и оба на неё оглянулись. Она их не заметила. Увидев меня, шагнула навстречу.
— Громов, ты где был? Вчера после смены пришла — закрыто. Сегодня утром — опять. Я в субботу должна деньги отдать, товар у тебя, а тебя нет.
Она говорила не громко, но быстро, будто всю дорогу удерживала этот разговор.
— Вчера устроился. Сегодня с утра был на базе.
— Куда устроился?
— На базу.
Она подошла ближе и взялась за край моего воротника.
— Стой. У тебя тут нитка.
Лицо оказалось рядом. Я решил, что это привычное движение между людьми, которые давно друг друга знают. Наклонился и быстро поцеловал её.
Она отшатнулась.
— Ты что делаешь?
Я не успел ответить. Ладонь ударила по щеке. Девушка сразу отдёрнула руку. Несколько секунд смотрела на меня, потом на свою ладонь. Сверху хлопнула дверь. Кто-то начал спускаться.
— Открывай, — сказала она тише. — Здесь сейчас все выйдут.
Я отпер комнату. Она вошла, поставила сумку на стол и осталась в пальто.
— Я не понимаю, что с тобой происходит. Два дня тебя нет, потом ты встречаешь меня как…
Она не договорила, расстегнула сумку и достала тонкий полиэтиленовый пакет.
— Ладно. Сначала товар. У меня времени нет.
Из пакета она вынула две плоские польские коробки — тушь и тени. На донышке туши была наклейка с мелким шрифтом. Цифры сложились сами: имя из засаленной книжки, столбик рядом — «косметика, семь». Долг ниже, другими чернилами — три.
— Лена.
Она остановилась, держа коробку в руке.
— Ну да, Лена. Ты это сейчас вспомнил или прочитал где-то?
— Вспомнил.
Она не поверила, но спорить не стала. Села на край стула, положила тушь рядом с тенями.
— Эту одну не отдавай. Начнут открывать, проверять щёточку. Один раз откроют, второй — и потом скажут, что подсохла. Вместе с тенями проще. Тени сами идут хуже, но коробки одинаковые, женщина возьмёт комплект, если не помяты.
Она провела пальцем по крышке.
— И не клади под книги. В прошлый раз угол продавил. Я потом полрубля уступила.
— За обе семь?
— Семь. И три ты должен с прошлой недели. В пятницу после семи мне нужны десять рублей.
— Принесу.
Лена посмотрела не на меня, а на пустую полку в шкафу.
— Я уже один раз попросила человека подождать. Он согласился до субботы. Второй раз я к нему не пойду, Андрей. Если не продашь, всё равно вернёшь мои семь. Остальные три — старый долг.
— Понял.
— Не говори «понял» так быстро. Я тебе это уже объясняла.
Она начала складывать коробки обратно, потом передумала и подвинула пакет ко мне.
— Оставляю. В пятницу зайду сама. Если тебя не будет, подожду внизу десять минут и заберу товар у Галины Петровны. Ей скажу, что это мои вещи.
Она закрыла сумку, встала и только у двери посмотрела на мою щёку.
— Сильно?
— Нормально.
Она потёрла ладонь большим пальцем и отвела глаза.
— Я не собиралась.
Я ничего не ответил. Лена задержалась на секунду, потом открыла дверь.
— В пятницу, после семи.
Каблуки простучали по коридору и стихли на лестнице. В книжке было только: семь рублей за косметику и три рубля долга; про их знакомство прежний Громов ничего не записал.
До восьми оставалось двадцать минут. Я достал из шкафа газетный свёрток. Внутри лежали тёмные жёсткие джинсы с красным флажком Levi’s на заднем кармане. Я завернул джинсы по старым сгибам и спустился.
Серёга ждал не у самой двери, а сбоку, возле водосточной трубы. Синюю сумку он держал под мышкой и всё время проверял карман куртки. Увидев газетный свёрток, он шагнул ко мне и сразу протянул обе руки.
— Подожди. Я сначала посмотрю.
Я отдал ему джинсы. Серёга надорвал газету с одного края, вытащил пояс и долго искал красный флажок. Потом провёл пальцем по шву заднего кармана и только после этого расправил плечи.
— Эти. Я уже думал, ты кому-нибудь сверху пятёрку взял и мои отдал.
— Не отдавал.
— Я в субботу к ребятам иду. Уже сказал, что приду в них. Мать деньги увидела, спрашивает: если штаны у продавца, почему двенадцать рублей третий день лежат у меня? Я сказал, что человек занят. Она ответила: «Очень удобно устроились оба». Теперь каждый вечер пересчитывает вместе со мной.
Он полез во внутренний карман и достал четыре трёшки, сложенные по одной.
— Вот. Пересчитай. Я их отдельно держал. Сегодня в булочной чуть не полез за ними, хорошо верхнюю увидел.
Я пересчитал деньги. Все четыре купюры были на месте. Серёга аккуратно сложил джинсы пополам, но в узкую сумку они не вошли. Он попробовал ещё раз, уже боком, и попросил подержать ручки.
— Ты вчера на рынке меня вообще узнал?
— Не сразу.
Он перестал заталкивать свёрток и посмотрел на меня.
— Я заметил. Решил, ты цену поднял и тянешь, потому что сказать неудобно. Потом решил, что уже продал. С тобой за один вечер можно много чего решить.
— День был дурной.
— У меня тоже. Я к Коле ходил, он чай пил и делал вид, что не знает, где ты. В следующий раз скажи хотя бы, когда появишься.
— Скажу.
Он наконец уложил джинсы, застегнул сумку и, уже отойдя на несколько шагов, обернулся.
— В субботу спросят, где достал. Я тебя называть не буду.
— И не надо.
Серёга кивнул и пошёл к остановке. Сумку он держал перед собой, чтобы она не била по ноге.
В комнате я высыпал на стол мелочь и все купюры из карманов. Пересчитал два раза: сорок три рубля семьдесят девять копеек. Десятка Коле, десятка Лене и восемь рублей за койко-место лежали отдельно; своими деньгами я их больше не считал. На трамвай, еду и папиросы оставалось негусто.
В записной книжке я зачеркнул Серёгу. Ниже написал: «Аркадий — пятница, после четырёх, один». Рядом: «индийские — 145; левисов нет». Снизу хлопнула входная дверь. Я подошёл к окну, не зажигая свет. Серый ЕрАЗ стоял у глухой стены напротив общежития. Правое крыло с вмятиной было обращено к подъезду. В кабине никого нельзя было разглядеть.
Я отошёл от окна и задёрнул занавеску. Минуту внизу было тихо. Потом мотор закашлял, набрал обороты, и фургон уехал.

----------

Глава 5. Справка

Глава 5. Справка
Зинаида Павловна выдала справку в половине девятого. Печать ещё мазалась по краю. Она положила лист между двумя промокашками, прижала ладонью и велела не сворачивать, пока не выйду на улицу.
— Трудовая остаётся у нас. Если милиции понадобится подтверждение, номер отдела кадров внизу. Распишитесь здесь и здесь.
Я расписался в журнале выдачи. Зинаида Павловна забрала промокашки, проверила, не отпечаталась ли печать на второй, и убрала их в ящик.
— Белов сказал, вы после отделения вернётесь.
— Вернусь.
— Тогда пропуск не теряйте.
До районного отделения я дошёл пешком. У стекла дежурного женщина в платке переписывала заявление о пропавшем паспорте. Дежурный попросил её решить, потеряла она паспорт или его украли. Женщина отвечала, что результат один и тот же. Пока они спорили о первой строке, я положил повестку в окошко.
Дежурный нашёл фамилию, кивнул на лавку.
— Сорокин вызовет.
Ждать пришлось минут десять. Сорокин сидел за тем же столом. Моя папка лежала перед ним раскрытой. Он показал на стул и положил справку рядом с повесткой.
— В среду утром вы были без работы. И в этот день вас приняли учётчиком.
— Вы дали три дня. Я начал в тот же день.
Сорокин сверил дату приказа, номер и подпись. Пальцем провёл по краю печати.
— Кто привёл вас на базу?
— Я пришёл сам.
— Адрес сами нашли?
Назвать Колю значило дать Сорокину ещё одну нитку, которую прежний Громов уже мог где-то оставить.
— Знакомый сказал, что там свободная ставка.
— Фамилия?
— На базе он не работает. Белов проверял меня сам.
Сорокин положил ручку на папку и подождал, пока в коридоре женщина с пропавшим паспортом снова объяснит дежурному, что результат от формулировки не меняется. Потом постучал ногтем по номеру приказа.
— Быстро у вас всё получилось: вакансия и ставка в один день.
— Вакансия уже была.
— Справка настоящая, — сказал он. — Но справку можно получить и больше на работе не появиться.
— Я вчера был с восьми до половины пятого. Вёл карточки прихода за август, ходил на первый склад за подписью. Белов и Тамара Петровна подтвердят.
— Вот это уже можно проверить.
Он подвинул к себе телефон и набрал номер. Диск медленно возвращался после каждой цифры.
— Отдел кадров? Старший инспектор Сорокин, районное отделение. Громов Андрей Викторович у вас принят?.. С девятнадцатого?.. Учётчиком?.. Сегодня вышел?
Он слушал дольше, чем требовалось для трёх ответов. Потом прикрыл трубку ладонью.
— Вас Белов с утра ищет.
— Я предупредил, что сначала к вам.
Сорокин убрал ладонь.
— Да. Номер приказа продиктуйте ещё раз… Записал. Спасибо.
Он положил трубку и внёс номер на оборот повестки.
— По этой повестке вопрос закрою сегодня.
Я взял справку.
— Значит, больше приходить не нужно?
— По тунеядству вопрос закрыт.
Сорокин не отдал повестку. Сложил её в папку, затем снова открыл.
— Шестнадцатого ноября принесёте характеристику с работы. Не справку о приёме, а три строки: являетесь, обязанности выполняете, замечаний нет. Подпись Белова и виза профкома.
— Вы только что позвонили.
— Сегодня позвонил.
— Зачем ещё характеристика почти через два месяца?
Сорокин позволил мне договорить, потом взял ручку.
— Потому что человек, которому действительно нужна работа, через два месяца обычно остаётся на месте. А если эта ставка понадобилась вам только на один день, к середине ноября это будет видно без объяснений.
— Белову объяснить, зачем милиции характеристика?
— Он поймёт. Если спросит — скажите, что это моё требование.
Я убрал справку в папку.
— Шестнадцатого ноября с утра?
— До конца дня. Опоздаете — повестка у меня уже есть.
Сорокин записал дату на обложке и потянулся за следующей папкой. На базу я пришёл позже девяти. Белов встретил меня в коридоре.
— Где ходите?
— В отделении. Справку относил.
— Предупреждать надо.
— В следующий раз предупрежу.
— Следующего раза не надо. Садитесь за карточки. И после обеда зайдите в профком — узнайте, кто характеристику визирует. Потом не бегайте в последний день.
Он уже знал о требовании Сорокина. Видимо, отдел кадров успел пересказать звонок раньше, чем я дошёл.
В обеденный перерыв я нашёл Колю у служебной двери «Ветерка». Он помогал грузчику считать пустые бутылки и не обрадовался, увидев меня, пока я не достал деньги.
— Устроился? Белов всё-таки взял?
— Учётчиком. С первого дня.
Я протянул десятку. Коля пересчитал бутылки до конца, назвал грузчику число и только потом взял купюру.
— Я же говорил, место есть.
— Ты говорил, что может быть.
— Значит, правильно говорил. Если бы сказал точно, ты бы потом решил, что я за Белова отвечаю.
Он сложил десятку вчетверо и убрал в нагрудный карман.
— С милицией разобрался?
— Пока да.
— «Пока» мне не рассказывай. Я адрес дал, расчёт закрыт.
— Если снова ищешь джинсы, у радиодеталей спроси Лёшу. Только моё имя не называй.
Коля вернулся к ящикам.
После смены я успел в кассу общежития и отдал восемь рублей за койко-место. Десятка Коле и эти восемь были отложены ещё накануне, поэтому на жизнь оставались пятнадцать рублей семьдесят девять копеек. До первой зарплаты из них предстояло оплачивать столовую, дорогу и табак. На собственные деньги партию джинсов было не собрать.
От кассы я вернулся на рынок. У радиодеталей продавец в сером свитере закрывал жестяную коробку с лампами.
— Лёша?
— Кто спрашивает?
— Громов.
Имя он узнал: не переспросил и не предложил назвать посредника, только сдвинул коробку ближе к себе.
— Мне к среде нужны пять пар.
— Пять могу собрать. Четыре левиса и один «Вранглер». Одним пакетом. Размеры выбираешь из того, что будет.
— Цена?
— Сто десять за всё.
— По двадцать два за пару?
— Поэтому берёшь все пять, сам проверяешь и сам разбираешься с покупателями. По одной я отдам дороже и без чужих возвратов.
— Сначала смотрю пояс, карман и строчку.
— Посмотришь. В среду, в одиннадцать. Дальний вход у молочного ряда.
У пластинок, в двух шагах от нас, мужчина в серой кепке держал конверт с симфонией и не переворачивал его лицевой стороной. Когда Лёша назвал среду, мужчина чуть повернул голову, но пластинку так и не купил.
Аркадий появился у правого столба после четырёх. Он стоял чуть в стороне от прохода и помогал женщине выбрать ремень. Женщина дважды выносила один и тот же ремень на свет и возвращала: в тени он казался коричневым, у входа — рыжим. Аркадий не спорил и не торопил. Когда она ушла, он сложил ремень и только тогда повернулся ко мне.
Рядом с ним смуглый парень по имени Рафик складывал в клеёнчатую сумку часы и сигареты. Аркадий представлять его не стал; Рафик только кивнул и отошёл к соседнему столу.
— Мне сказали, ты вчера приходил.
— Приходил.
— И людей не узнавал.
Он произнёс это спокойно, без улыбки. Левая рука была в нитяной перчатке без двух пальцев; большим пальцем он всё время прижимал край ремня к столу.
— Устал.
— Возможно. Только мне от твоей усталости товар не появляется. Что будет в среду?
Я предложил отойти за газетный киоск. Там стояли связки пустых ящиков, очередь за вечерним выпуском закрывала нас от прохода.
— В среду будет пять пар, — сказал я. — Две могу отдать тебе. Размеры уточню до понедельника.
Аркадий посмотрел на очередь. Мужчина впереди развернул газету над головами остальных и читал жене заголовок.
— Две пары я продам. Но обещал четырём людям. Один уже оставил деньги. Другой третий вечер приходит с ремнём и показывает, какой пояс ему нужен. Возьму четыре. Сейчас дам сто двадцать, после проверки доплачу.
Сто двадцать за четыре пары решали покупку сразу, но тогда пришлось бы объяснять, куда делись три пары, обещанные не ему.
— Четыре не отдам. Две.
Аркадий снял перчатку. На ладони у большого пальца белел старый ожог.
— У тебя за остальные деньги взяли?
— Пока нет.
— Тогда я не понимаю, что ты держишь. Мои деньги на столе, размеры я дам. Людям ты ещё ничего не должен.
— Должен обещанное. Сегодня вечером беру аванс за три.
— А если не возьмёшь?
— Всё равно три.
Аркадий несколько секунд смотрел на меня, потом достал из кармана маленький листок.
— Хорошо. Первая — средняя, примерно тридцать второй пояс. Вторая нужна тридцать четвёртая. Именно тридцать четвёртая. Человек оставил сорок рублей и два раза приходил мерить свои брюки. Тридцать шестой он не возьмёт, даже если ты скажешь, что можно ушить.
— Записал.
— И если нужного размера нет, ты в среду приходишь сам и возвращаешь аванс. Не передаёшь через продавца, не просишь подождать до пятницы.
— Верну сам.
— Тогда шестьдесят рублей за две пары.
Он снова надел перчатку, разгладил газету на ящике и прикрыл ею руки от рынка. Из бумажника достал три десятки и шесть пятёрок. Я пересчитал деньги и завернул отдельно от своих.
— Место встречи скажу, когда увижу товар.
— Мне пока место не нужно. День и размеры знаю. Этого достаточно.
Аркадий убрал бумажник.
— И ещё. Вчера один спрашивал, с кем ты работаешь. Я сказал, что покупаю ремни у разных людей. Если ты пришёл байки травить, не стой рядом с моим столом дольше, чем нужно.
— Как выглядел?
— Невысокий. Без шапки. Куртку я не запомнил.
Он сложил газету под мышку и вернулся к ремням. Через минуту уже показывал покупателю две пряжки, сравнивая отверстия на язычках. Я позвонил Пете из автомата у рынка. Сказал, что нужен аванс пятьдесят рублей. Он сначала обрадовался, что товар будет, потом долго молчал.
— Пятьдесят сразу?
— Сразу. Не найдёшь — не приходи, три пары не держу.
— Найду. В семь в «Буревестнике».
До встречи оставалось больше двух часов.
Он пришёл в семь десять. Хороший свитер, волосы приглажены водой. Коричневый портфель он держал перед животом обеими руками. Увидев меня у стены, Петя сел за стол возле окна. Оттуда его было видно сразу от входа. Я подождал, пока он оглянется. Он заметил меня, взял портфель и пересел.
— Ты мог махнуть. Я вошёл, вижу — тебя нет, сел ждать.
— Здесь лучше.
Петя посмотрел на колонну, на дверь, потом поставил портфель между ног и прижал коленями.
— Деньги принёс.
— Не держи портфель так. Поставь рядом со стулом.
— Украдут.
— Тогда подвинь к стене. Сейчас ты его сам всем показываешь.
Петя нехотя поставил портфель на пол. К столу подошла буфетчица. Он заказал два чая и печенье, расплатился мелочью из бокового кармана. Когда она отошла, вытащил тетрадный лист.
— Я размеры записал. Славка — рост сто семьдесят восемь, пояс восемьдесят два. Витька ниже, но ноги длиннее, ему надо смотреть по внутреннему шву. Светка мерить себя не дала. Я взял её брюки, пока она была на занятиях, и линейкой померил.
Он говорил быстро, водя пальцем по строкам, где цифры были исправлены по два-три раза.
— Она знает, что ты брал брюки?
Петя убрал палец.
— Потом скажу.
— Пояс как мерил?
— Вокруг. Ну, сами брюки положил и лентой вокруг пояса.
— Нужна ширина пополам. И внутренний шов. Иначе я размер не подберу.
— Я ещё раз померю.
Он сразу записал рядом вопросительный знак, потом поднял глаза.
— Но одна женская точно будет?
— Будет пять пар. Каких размеров — увижу перед расчётом. Две пары уже Аркадию. Тебе отдам те, что совпадут с этим листом.
— Мне нужны три.
— Я знаю.
— Я уже людям сказал.
Буфетчица поставила стаканы. Петя дождался, пока она отойдёт, и наклонился ближе.
— Славка деньги даст. Витька тоже, у него отец согласился. А Светке я обещал к концу месяца. У неё соседка польские привезла, теперь к ним каждый вечер кто-нибудь ходит смотреть. Светка говорит, что ей всё равно, но это она мне говорит. Соседке она ничего такого не говорит.
Он говорил всё быстрее, потом заметил, что за соседним столом сидят студенты, и снизил голос.
— Мне хотя бы одну для неё. Остальные, если не подойдут, я возьму позже. Только её размер не отдавай Аркадию.
— Я пока не знаю её размер.
— Завтра узнаю. Брюки принесу, хочешь?
— Принеси брюки и линейку. На базе после работы перемерим.
Петя немного успокоился. Придвинул лист ко мне.
— Тогда договорились?
— Договорились так, Петя: ты даёшь пятьдесят. Я держу для тебя до трёх пар, но только если размеры подходят. Подходит одна — берёшь одну, остальное возвращаю. Ни одна — возвращаю всё.
— А нельзя просто взять близкий размер? Светка худенькая, ей можно ремень…
— Нельзя. Она примерит и поймёт, что ты принёс первое, что дали.
Петя замолчал. Покрутил стакан за подстаканник.
— Весной я ей магнитофон обещал. Валера попросил сто восемьдесят, у меня было девяносто. Я потом две недели объяснял, что магнитофон оказался плохой. Она слушала и ни разу не спросила, где он. Лучше бы спросила.
Теперь он говорил медленнее. Пальцы перестали бегать по краю стакана. Он смотрел в чай и ждал, что я отвечу.
— Поэтому не обещай ей размер, которого мы ещё не видели, — сказал я.
— Я уже обещал джинсы.
— Тогда завтра принеси брюки. Это сейчас можно сделать.
Он кивнул, расстегнул портфель и вынул белый носовой платок, сложенный квадратом. Внутри лежали десятки и пятёрки.
— Здесь пятьдесят. Сорок мои, десять занял у Славки. Он думает, что на магнитофон.
— Почему не сказал про джинсы?
— Тогда он попросит себе выбрать первым. И будет ходить со мной на каждую встречу.
Я пересчитал деньги, но не убрал.
— До среды никому не называешь, у кого товар, где встреча и сколько пар всего. Славке тоже.
— Он спросит, куда делись деньги.
— Скажи, что отдал аванс. Без фамилий.
— Он решит, что я связался непонятно с кем.
— Так и есть. Поэтому без фамилий.
Петя посмотрел на меня, потом молча закрыл портфель.
— И друзей на передачу не приводишь, — добавил я. — Ни посмотреть, ни помочь нести.
— Я не собирался.
— Хорошо.
Он подвинул платок ближе. Я убрал пятьдесят во внутренний карман отдельно от шестидесяти Аркадия. Теперь было ровно сто десять рублей — вся сумма за пять пар. Своих среди них не было. Петя снова взял лист.
— Если Светке ни одна не подойдёт, деньги сразу вернёшь?
— Сразу.
— Мне тогда надо будет что-то ей сказать.
— До среды не говори, что размер уже есть.
— Брюки завтра принесу. Только на базе никто не спросит, зачем?
— Спрячешь в пакет. Выйду к проходной после смены.
Петя кивнул. Убрал платок без денег в портфель и застегнул замки. Перед уходом допил холодный чай одним глотком, будто только сейчас вспомнил о нём.
За соседним столом мужчина в серой кепке сложил газету сразу после Пети. Чай у него остался почти нетронутым.
Я вышел через пять минут. У остановки никто не ждал. До общежития дошёл пешком, дважды переходя улицу, когда сзади долго шли одни и те же шаги. Оба раза это оказывались случайные люди.
У вахты меня ждала Лена. На ней был тот самый плащ, за который она собиралась расплачиваться. Я отдал десять рублей. Она пересчитала один раз, потом отделила семь от трёх и положила в разные отделения кошелька.
— Коробки продал?
— Нет ещё.
Лена подняла глаза.
— Тогда на что отдаёшь?
— Деньги есть.
— Я спросила не из любопытства. Если коробки лежат, не носи их с собой. В пятницу на проходной уже двоих проверяли.
— Лежат в шкафу, отдельно.
— Хорошо.
Она застегнула кошелёк.
— И больше не пропадай на два дня. Мне не обязательно знать, где ты. Мне надо знать, когда забрать своё.
— Хорошо.
На этот раз она только кивнула и ушла.
Галина Петровна дождалась, пока за Леной закроется дверь, отложила спицы и развернула лежавшую возле журнала маленькую тетрадь.
— Вам звонили в восемь двадцать, — сказала она. — Мужчина. Фамилию не назвал.
Я остановился у окошка.
— Что хотел?
— Спросил, договорились ли вы с Петей. Я сказала, что по телефону жильцов не разыскиваю и чужих дел не знаю. Тогда он велел передать: в среду всё должно быть, как условились.
— Голос знакомый?
— Нет. Говорил ровно, будто заранее записал, что сказать. Я время отметила. Потом будете спрашивать — я по памяти отвечать не стану.
Она повернула тетрадь. На строке было написано: «20.20. Мужчина. Петя. Среда».
— Он спрашивал номер комнаты?
— Нет. И вас к телефону не звал. Видимо, знал, что вас сейчас нет в общежитии.
Галина Петровна снова взялась за спицы.
— С Петей разберитесь сами. Только чтобы он сюда толпу не водил. В журнал всех записывать буду.
Я поднялся к себе. Во внутреннем кармане лежали сто десять чужих рублей. До среды оставалось пять дней. Поставщик был, деньги были, но кто-то уже связал Петю со средой. Аркадий о Пете не знал, Коля — о пяти парах. В книжке под строкой «среда» я написал: «встреча не в помещении».

----------

Глава 6 Лёша

Глава 6 Лёша
В субботу я вышел у вокзала около полудня.
У газетного киоска кто-то окликнул:
— Андрюха. Стой ты.
Мужчина в потёртой серой куртке догнал меня и сразу взял под локоть. Лет сорок с небольшим, тяжёлые веки, редкие волосы зачёсаны назад. Лицо ничего не подсказало. Мужчина этого не заметил: оглянулся через моё плечо, сдвинул нас к стене, чтобы не мешать женщине с чемоданом, и только потом заговорил.
— Я к тебе вчера заходил. Закрыто. Сосед сказал, ты второй день домой являешься поздно. Клава решила, что ты опять ремень ищешь так, чтобы нас не встретить.
Имя Клавы тоже не помогло.
— На работу устроился.
Он перестал тянуть меня вперёд и посмотрел внимательнее.
— Куда?
— На промтоварную базу.
— Это потом. Сейчас пойдём к нам. Клава машинку мучает старым ремнём. Ты ей сам объяснишь, что с ним.
Он снова пошёл, всё ещё придерживая меня за рукав. Я не стал вырываться. В записной книжке долгов было больше, чем объяснений, и лучше было узнать о следующем до рынка.
— Далеко?
— За складами. Ты дорогу знал.
— Давно не был.
— С мая не был. За это время я два раза чай покупал, потому что Клава каждый раз говорила: вдруг Андрей придёт. Чай мы выпили. Андрей не пришёл.
Он сказал это без упрёка и больше к ремню не возвращался.
Дом стоял за вокзальными складами, в двух дворах от трамвайного кольца. В подъезде сушили детскую коляску. Одно колесо лежало на подоконнике рядом с банкой гвоздей. Мужчина поднялся на третий этаж и открыл дверь своим ключом.
— Клав, я его привёл.
В комнате работала швейная машина. Женщина в домашнем платье сидела за столом, поджав под стул одну ногу. На коленях лежала синяя юбка, у локтя — блюдце с булавками. Вместо приводного ремня на машине был натянут узкий солдатский пояс без пряжки. При каждом обороте старые дырки цепляли кожух, и машина сбивалась.
Женщина не сразу остановилась. Довела строчку до края, подняла лапку и только тогда посмотрела на меня.
— Андрей. Ремень где?
— Здравствуй, Клава.
— Здравствуй. Теперь про ремень.
— Какой именно?
Она убрала руки с юбки. Мужчина за моей спиной тихо выдохнул.
— Для машинки. В мае ты взял три рубля. Сказал, через неделю принесёшь кожаный. Потом человек уехал. Потом вернулся не тот человек. В августе уже и ты перестал приходить. Мне дальше перечислять?
Мужчина снял куртку и повесил на гвоздь.
— Клав, я чай поставлю.
— Поставь, Паша, поставь. Только не отвечай за него.
Теперь я вспомнил имя мужчины по записной книжке: Паша Смирнов. «Смирнов — база, центр; жена — 3 рубля». Ниже прежний Громов приписал: «не обещать».
Я достал три рубля и положил на стол, не рядом с тканью, а возле жестяной коробки из-под леденцов.
— Возьми обратно.
Клава не коснулась денег.
— А ремня не будет?
— Сейчас у меня его нет. Деньги возвращаю. Если найду подходящий — принесу, и за него рассчитаемся отдельно.
— Когда найдёшь?
— Срок не назову.
Она посмотрела на меня дольше, чем требовалось для трёх рублей, потом сдвинула монеты к коробке.
— Вот так и надо было сказать в мае.
Клава пересчитала деньги, убрала их и снова положила юбку под лапку.
— Нужен ремень длиной полтора метра, шириной сантиметр. Можно длиннее, Павел обрежет. Только без дырок. Этот пояс он из старого солдатского вырезал, нитка в дырках застревает.
С кухни Смирнов принёс три стакана чая в подстаканниках. Один поставил возле меня, один — на край Клавиного стола. Она не взяла. Нажала педаль, и пояс снова начал стучать.
— Так куда устроился? — спросил Смирнов, садясь напротив.
— Восьмая промтоварная. Учётчиком.
Ложка у него остановилась над сахарницей.
— Восьмая?
— Да.
— Кто там сейчас заведует?
— Виктор Семёнович Белов.
Смирнов опустил сахар в стакан и размешал его, стараясь не звенеть ложкой.
— Значит, Витя всё ещё там.
— Ты его давно знаешь?
Он отпил чай и поставил стакан на блюдце.
— Вместе работали.
— Сколько?
— Больше года.
Клава не обернулась, но перестала нажимать педаль. Машина докрутила сама и замерла.
Смирнов посмотрел на неё, потом снова на меня.
— Тебя Белов сам взял или Коля заранее с ним договорился?
— Коля только адрес дал. Белов посадил меня за книги: у него свод не сходился.
— И в первый же день нашёл?
— Три приписанные строки. Дальше ещё смотреть.
Смирнов подвинул сахарницу к стене.
— Книги при Белове открывал?
— Сначала при нём. Потом его вызвали во двор.
— Ещё кому говорил?
— Никому.
Смирнов кивнул и замолчал.
Я снял пиджак. Из внутреннего кармана выскользнул Петин лист. Клава подняла его раньше меня и развернула на ладони.
— Рост, пояс, длина. Это кому?
— Три пары джинсов.
Она ткнула ногтем в женскую строку.
— Это пока не размер. Пусть принесёт брюки, которые на ней хорошо сидят. По чужой цифре товар не бери.
Смирнов взглянул на лист с размерами.
— У Лёши берёшь?
— Пять пар в среду. Вчера договорился.
— Ты с ним работал?
— Покупал один раз.
— А на базе?
Смирнов взял стакан, но не поднял.
— На восьмой работал до прошлой осени. Учёт вёл по второму складу.
— Потом что случилось?
Клава снова запустила машинку. Пояс стукнул два раза и зацепился. Она сняла ногу с педали, выправила его пальцами.
Смирнов дождался, пока машина остановится окончательно.
— По нескольким накладным не сошёлся товар. Акт был с моей подписью. Меня сняли с учёта и отправили в тарный цех. Там я три месяца считал ящики. Потом ушёл.
— Недостача была твоя?
Он посмотрел не на меня, а на свой стакан.
— Подпись была моя.
— Я про товар спросил.
— А комиссия про подпись. На этом всё и закончилось.
Клава резко вытянула из блюдца булавку.
— Паша, хватит.
— Я ему не жалуюсь.
— Ты каждый раз говоришь это перед тем, как начинаешь.
Смирнов помолчал и подвинул мне лист с размерами.
— Пять пар берёшь?
— В среду.
— Тогда слушай про товар, а не про базу. Свёртки снаружи не считай. В каждом рукой находишь пояс и задний карман. Мне вынесли пять одинаковых пакетов. В четырёх были брюки, в пятом — джинсовая штука без рукавов.
— Жилетка, — сказала Клава, не прекращая строчить.
— Вот. Жилетка. Деньги я отдавал за пять брюк.
Он двумя пальцами показал край пояса.
— Потом строчку смотри. Если пояс распарывали, нитка с одной стороны будет другая или старые дырки останутся. Картонку с размером можно переставить за минуту.
— Лёша подменил?
Смирнов сразу покачал головой.
— Я этого не сказал. Кто паковал, я не видел. Деньги отдал Лёше, с него и спрашивал. Сначала он просил подождать, пока найдёт человека. Через две недели вернул двадцать два рубля сам. Не прятался. Но две недели я ходил за своими деньгами.
— После этого с ним не работал?
— Нет.
Он наконец выпил остывший чай. Клава сняла юбку с машинки, проверила строчку с изнанки и начала вытаскивать булавки в блюдце.
Я надел пиджак.
У двери Смирнов придержал меня за рукав. Теперь уже не тянул, только не давал сразу выйти.
— Витя про меня ничего не спрашивал?
— Нет.
— Если спросит, скажи, как было. Встретились у вокзала, зашёл на чай. Я тебе никаких бумаг не показывал и на базу не звал.
— Ты и не показывал.
Он отпустил рукав.
Клава, не поднимая головы от юбки, добавила:
— Про ремень не забудь. Я деньги назад взяла не потому, что он больше не нужен.
— Не забуду.
— Запиши. Ты уже один раз не забыл.
Я достал книжку и при ней записал: «Клава — ремень для машинки, 1,5 м, 1 см, без дырок». Она дождалась, пока я закрою книжку, и снова нажала педаль.
На рынок я пришёл позже, чем собирался. У входа разгружали ящики с яблоками. Возле радиодеталей двое мужчин спорили, подойдёт ли трансформатор от старого телевизора к самодельному усилителю. Лёша сидел в стороне, на низком ящике, и молча перебирал лампы из чужой сетки. В спор он не лез, только раз качнул головой, когда ему протянули трансформатор.
Перед ним стояла пожилая женщина. В одной руке она держала сложенную записку мастера, в другой — сетку со старыми лампами, каждая была завёрнута в носовой платок.
— Он написал три, — объясняла она. — Две одинаковые и одну вот эту. Я из Черёмушек ехала. Сначала автобус, потом метро. Он сказал: у вас дешевле и вы по номеру поймёте.
Лёша вынул старую лампу, протёр стекло рукавом и поднёс к свету. Потом развернул записку.
— Здесь мастер написал 6Н2П. А у вас стояла 6П14П.
— Может, это одно и то же, только завод другой?
— Нет. Эта маленькая, эта выходная. Продам вам не ту — радио не заработает, а вы опять сюда поедете.
Он поставил на газету две коробки и третью отодвинул.
— Эти две берите. Старую покажете мастеру. Пусть напишет номер ещё раз.
— Он сердится, когда переспрашивают.
— Тогда положите лампу перед ним. Ему сердиться ближе, чем вам сюда ехать.
Лёша крупно переписал маркировку на полях записки. Женщина ещё раз спросила про третью лампу. Он не стал объяснять заново, только развернул старую стеклом к ней и показал цифры пальцем.
— Вот такую. Не похожую. Такую.
Она убрала записку в кошелёк, заплатила за две коробки и ушла, прижимая пакет к груди.
Следом подошёл школьник с маленьким динамиком, завёрнутым в тетрадный лист. На полях кто-то решал геометрию.
— Японский, — сказал он. — От магнитофона.
Лёша перевернул динамик, ногтем снял серую каплю припоя и показал штамп.
— Наш. Катушку грели.
— Работает же.
— Тогда зачем продаёшь?
Школьник замялся.
— Деньги нужны.
— Я его не возьму. Неси тому, кто сказал, что японский.
— Он обратно не возьмёт.
— Тогда к мастеру. Мне не оставляй.
Школьник постоял ещё немного, но Лёша уже складывал лампы в коробку. Динамик снова завернули в тетрадный лист и унесли.
Лёша дождался, пока у прилавка никого не останется.
— Вчера про тебя спрашивали.
Он сказал это, не глядя на меня. Ссыпал винты из ладони в жестяную коробку и начал отделять длинные от коротких.
— Что спрашивали?
— Пять пар. Среда. Во сколько ты обычно приходишь.
— Кто?
— Не представился. Размеров не назвал, денег не показал. Я спросил, что ему нужно купить. После этого он встал у пластинок и стоял до закрытия.
— В общежитие звонили. Назвали Петю и среду.
Пальцы Лёши остановились над винтами.
— Петя кто?
— Покупатель. Твоего имени не знает. Место передачи тоже.
— Про пять пар кто знает?
— Аркадий знает количество и день. Петя знает день и что будет до трёх пар. Оба дали аванс.
— Деньги с собой?
— Нет. В комнате.
— Хорошо.
Он закрыл коробку и прижал крышку большим пальцем.
— Как выглядел тот, кто спрашивал?
Вместо ответа Лёша поднял глаза к ряду пластинок.
Мужчина в серой кепке держал конверт с симфонией. Продавец показывал список частей на обороте. Мужчина кивал, не переворачивая пластинку лицевой стороной к себе.
— Вон тот, у пластинок?
— Похож. Вчера был без кепки.
Лёша накрыл приёмник газетой, вышел из-за прилавка и сказал, проходя мимо:
— Не сразу.
Он ушёл к мясным рядам. Я задержался возле ламп, спросил цену на предохранители, взял один в руки, вернул и только потом свернул за павильон.
Между пустыми овощными клетками лежала хозяйственная сумка, накрытая старым плащом. Лёша стоял у щели между досками и видел через неё проход от пластинок.
— Размеры давай.
— Сначала среда. Если он придёт раньше меня?
— Ничего не получит.
— Если назовёт мои размеры?
Лёша повернулся ко мне.
— Тогда я заберу сумку и уйду. Ты подойдёшь, товара не будет. За мной не пойдёшь.
— А если он появится после передачи?
— После передачи у меня ничего не останется. Но ты к моему столу не возвращаешься. Деньги пересчитываем здесь. Отсюда уходишь к обуви, потом к правому столбу. Не по главному ряду.
Я протянул Петин лист.
Лёша прочитал первые две строки, на третьей постучал ногтем.
— Женскую пока не держи за мной, — сказал Лёша. — Эти семьдесят два Петя снял как попало.
— Завтра принесу ширину застёгнутого пояса и внутренний шов.
— Тогда скажу, что у меня ближе к её размеру. Сейчас я только угадаю, а угадывать за чужие деньги не хочу.
Лёша откинул край плаща. В сумке лежали два серых свёртка.
— Смирнов правильно объяснил. На передаче проверишь сам. Старая строчка или чужая нитка — не берёшь.
Он показал короткий свёрток с прямоугольной нашивкой.
— Этот тридцать четвёртый, который ты просил. В среду, как договорились, принесу четыре левиса и один «Вранглер». Сто десять за все пять.
— За все?
— За все. Чужой срочный расчёт. Человеку к полудню надо отдать проводнику сто десять, иначе тот больше не возьмёт его товар. Пять покупателей искать некогда, на рынок он сам не выйдет. Поэтому пять пар сразу, без примерок и возврата.
— А ты?
Лёша поправил край плаща над свёртками.
— Я обещал либо принести ему сто десять, либо вернуть сумку. Сверху себе ничего не беру. Но второй такой цены не будет.
— Запасная пара будет?
— Шестую принесу, если достану. Только на замену, если брак найдёшь, а не как шестую покупку.
Лёша убрал карточку в нагрудный карман.
— В среду к одиннадцати. Дальний вход у молочного ряда. Подойдёшь один. Увидишь рядом со мной кого-нибудь — проходишь дальше, до трамвая.
— Когда вторая попытка?
— В тот день не будет. На следующий Васька у ворот передаст место и время. Только записку. Сам к лампам не приходи.
— Васька?
— Чё, забыл? Пацан, вечно пирожки жуёт. Смышлёный.
Из главного прохода донёсся голос продавца пластинок. Он звал мужчину в серой кепке и говорил, что тот положил конверт не в ту стопку.
Лёша сразу накрыл сумку плащом.
— Через мясной выход. Я вернусь позже.
Я пошёл между клетками. У служебной двери рабочий выкатывал бочку на тележке. Я придержал створку, пропустил его и на несколько секунд остался в тени.
Мужчина в серой кепке поставил пластинку на край прилавка и направился к выходу. Конверт он не купил.
После трёх рублей Клаве у меня оставалось двенадцать рублей семьдесят девять копеек собственных. До среды из них ещё предстояло есть и ездить; чужие сто десять трогать было нельзя. А важнее было понять, кто успел связать воедино Петю, рынок и моё общежитие.

----------

Глава 7 Пять пар

Глава 7 Пять пар
В среду без пяти одиннадцать я стоял у дальнего входа в молочный ряд.
Сто десять рублей лежали под рубашкой в плоском бумажном пакете: шестьдесят Аркадия, пятьдесят Пети. Перед выходом я достал пакет из тайника, пересчитал деньги и завернул снова.
Своих к среде осталось одиннадцать рублей семьдесят девять копеек. Рубль ушёл на столовую, хлеб и один трамвай; курил я пока обменянный у Петровича «Винстон».
На базе к зелёным книгам мы не вернулись. Белов посадил меня на карточки прихода и каждый раз находил дело, которое требовалось сделать до квартала. В понедельник он открыл шкаф, посмотрел на книги и снова закрыл.
— После свода. Иначе я начну одно, ко мне принесут пять накладных, и в конце никто не вспомнит, что мы проверяли.
Я не напоминал.
Во вторник Петя пришёл к проходной с пакетом под плащом. В пакете лежали Светкины брюки и школьная линейка.
— Она думает, я пуговицу пришиваю.
— Умеешь?
— К вечеру научусь.
Мы сняли два нужных числа. Петя записал их, завернул брюки и ушёл искать человека, который пришьёт пуговицу убедительнее него.
У молочного ларька спорили из-за банки сметаны без крышки. Продавщица не хотела ставить её под прилавок, хозяйка банки обещала вернуться через десять минут, очередь предлагала газету, блюдце и чужую крышку. Пока все смотрели на банку, Лёша поставил возле тары сетку с двумя пустыми бутылками.
На меня он не посмотрел. Поднял хозяйственную сумку и пошёл вдоль склада. Я пропустил женщину с бидоном, потом пошёл следом.
За молочным складом стояли пустые клетки с отбитыми углами. Через щели были видны ряд и часть ворот. Лёша поставил сумку на ящик, прислушался и расстегнул молнию.
Внутри лежали шесть серых свёртков.
— Деньги принёс?
Я коснулся пакета под рубашкой.
— Все.
— Сначала смотри.
Он достал пять пар. Шестую оставил в сумке.
Четыре прошли проверку. На пятой пальцы нашли старые дырки и чужую нитку.
— Эту убирай.
Лёша провёл ногтем по поясу, молча положил свёрток обратно и заменил его запасным. Сверху оставил тридцать четвёртый «Вранглер» для Аркадия.
Со стороны главных ворот свистнули.
У молочного ряда люди отреагировали не сразу. Продавец масла сначала оглянулся, потом снял с картонки три пачки и убрал под стол. Женщина с творогом накинула белый халат поверх кофты. Второй свист прозвучал ближе.
Лёша уже складывал пять проверенных пар в мою сумку. Дефектную прижал локтем.
— Они раньше пошли, — сказал он. — Деньги.
Я вытащил пакет. Он пересчитал купюры быстро, но надорванную пятёрку расправил и убрал в середину пачки.
— К правому столбу не через главный проход. Обувь, мыло, потом туда.
— А ты куда?
— Верну эту, пока человек ещё здесь.
Он поднял дефектный свёрток и снова посмотрел на серую нитку.
— Это Паша тебе показал?
— Да.
— Правильно сделал.
Лёша уже затягивал бумагу на дефектной паре. Из-за клеток виднелась женщина из администрации рынка с журналом. За ней шёл мужчина в сером костюме. Милиционер остался у ворот и смотрел, кто уходит с ряда.
— После продажи ко мне не возвращайся, — сказал Лёша. — Если моего прилавка нет или я не стою — просто уходишь.
Он вышел первым, неся дефектную пару под мышкой, и свернул к таре.
Я подождал, пока по проходу протащат тележку с бидонами, и поднял сумку. Пять свёртков тянули руку вниз и тёрлись бумагой друг о друга. Я прижал сумку к ноге и пошёл между обувным рядом и палаткой с хозяйственным мылом.
Аркадий стоял у правого столба. Перед ним был широкоплечий мужчина в кепке. На прилавке лежали два ремня, но мужчина всё время смотрел мимо них.
— Я третий день прихожу, — говорил он. — Вчера после шести тебя уже не было.
Аркадий продел конец ремня в пряжку и проверил, как ходит язычок.
— Вчера я ушёл без четверти семь. Ты приходил раньше и ушёл, потому что опять решил, что я тебя обманул.
— А что мне решать? Джинсов нет.
Аркадий увидел меня. Руки у него не остановились. Только взгляд ушёл к главным воротам, где уже просили открыть чемодан у продавца обуви.
— Покажи тридцать четвёртый, — сказал он, будто мы расстались пять минут назад.
Я поставил сумку за столбом и достал верхний свёрток. Аркадий раскрыл бумагу у пояса. Прямоугольная нашивка показалась сразу.
Широкоплечий придвинулся.
— Это что?
— «Вранглер», — ответил Аркадий. — Тридцать четвёртый. Пояс не перешит. Ты такой просил или снова передумал?
Мужчина потрогал ткань двумя пальцами.
— «Леви» хотел.
— «Леви» другого размера. Этот тебе в поясе, тот нет. Я тебе пояс продаю, а не слово на кармане.
У соседнего лотка женщина из администрации попросила квитанцию. Продавец открыл жестяную коробку и высыпал на стол пуговицы, монеты и две сложенные бумажки. Милиционер стоял у обувного ряда, уже ближе к нашему столбу.
Широкоплечий ещё раз проверил пояс.
— После шести заберу.
Аркадий впервые посмотрел прямо на него.
— Нет. Ты сейчас берёшь или я отдаю следующему. После шести меня здесь может не быть, и штаны ждать тебя не будут.
Мужчина полез во внутренний карман.
— Я деньги не все взял.
— Сорок у меня уже лежат. Остальное принесёшь к половине шестого. Позже не обещаю.
Покупатель кивнул, но не ушёл. Ему хотелось ещё подержать пояс, раз товар наконец появился. Аркадий вынул свёрток из его рук и убрал под ремни.
— Иди за деньгами. До дома далеко?
— Две остановки.
— Тогда успеешь.
Мужчина ушёл к выходу. Я достал вторую пару. Аркадий увидел красный флажок, проверил картонку с размером и бумагу больше не раскрывал. Оба свёртка он положил в большую клеёнчатую сумку, сверху бросил три ремня и картонку с ценами.
— Три пары осталось. Студент ждёт в буфете.
— Пусть сюда не идёт. У ворот уже смотрят сумки.
Деньги лежали под коробкой с пряжками. Аркадий не передал их мне. Подвинул коробку на край, а сам начал раскладывать ремни для подошедшей женщины.
Я забрал пачку и пересчитал в кармане: двести тридцать четыре рубля. Вместе с авансом расчёт сходился.
Женщина из администрации подошла к соседнему столу. Продавец ремешков протянул квитанцию, но она попросила открыть ящик под прилавком. Он уронил ключи и стал собирать их с земли. Милиционер остановился в двух шагах от Аркадия.
Аркадий показывал покупательнице пряжку и объяснял, какая застёжка не будет цеплять школьный фартук. На меня он больше не смотрел. Я отошёл обычным шагом.
Петя ждал в «Буревестнике». До буфета было меньше ста шагов, но главный проход уже начали перекрывать. Я обошёл овощи, прошёл между пустыми ящиками и вошёл через боковую дверь.
Петя сидел у стены. Коричневый портфель стоял на соседнем стуле раскрытым. Сверху он положил журнал «Техника — молодёжи», под журналом виднелся белый платок.
— Наконец-то. Я уже хотел выйти посмотреть, но там милиционер, — сказал он и сразу оглянулся на дверь. — Ты один?
— Сиди. Деньги принёс?
— Принёс. Только Славка дал часть пятёрками, а соседка разменяла десятку, и я потом ещё раз считал, потому что она сначала…
— Покажи.
Петя поднял журнал. На платке лежали купюры. Я поставил сумку под стол и пересчитал деньги.
Триста тридцать пять. Сумма сошлась.
— Светкины брюки вернул?
— С пуговицей. Соседка пришила. Я сказал, что сам, но Светка посмотрела на нитки и не поверила. Про джинсы пока не говорил.
— Правильно.
Буфетчица подошла с полотенцем через плечо. Я заказал чай и две ватрушки, заплатил тридцать две копейки. Петя уставился на ватрушку.
— Я сейчас не смогу есть.
— Тогда положи в карман.
— Она раскрошится.
Он всё-таки взял её и отломил край.
Из зала хлопнула дверь. Буфетчица выглянула в коридор и крикнула помощнице убрать ящики: администрация идёт по рынку.
Петя перестал жевать.
— Все три здесь?
— Здесь. Убери из портфеля перегородку.
Петя нажал одну кнопку, со второй провозился дольше. Бумага хрустнула, женщина за соседним столом посмотрела вниз. Я раскрыл его журнал, закрывая сумку.
Три свёртка вошли только после того, как Петя сунул «Технику — молодёжи» под пиджак. Светкину пару я оставил сверху.
— Сначала примеряет она. В комнате, не на общей кухне. Остальным до этого не показываешь.
Петя защёлкнул портфель, взял его обеими руками и от волнения сунул в рот остаток ватрушки. У двери журнал полез наружу; он прижал его локтем и пошёл через зал.
Милиционер прошёл мимо стекла и в буфет не заглянул. Петя вышел следом за двумя женщинами с авоськами. В овощном ряду его портфель ещё раз качнулся, потом исчез за людьми.
Под столом осталась пустая сумка.
Я переложил деньги. Пачку Аркадия убрал во внутренний карман, Петины купюры — под рубашку. Пиджак перекосило, нижняя пуговица застегнулась только со второго раза.
Утром этих пятисот шестидесяти девяти рублей у меня не было. Сто десять уже остались у Лёши.
В зале начали вставать. Буфетчица передала от стойки, что боковые проходы скоро закроют и выходить надо через главные ворота. Посетители двинулись к двери, цепляясь стульями и собирая пакеты.
Я с ними не пошёл. Между кухней и молочным складом была узкая служебная дорожка к дальней калитке. До неё оставалось шагов сорок.
Из-за ларька с квасом выскочил мальчишка. Одна штанина была мокрой до колена, рубашка прилипла к спине. Он пробежал мимо, увидел меня и вернулся, едва не поскользнувшись. Лет двенадцать, не больше, но бегал по рынку так, будто знал его лучше любого продавца.
— Дядь Андрей, дальнюю сейчас тоже закроют.
— Ты откуда бежишь?
Он упёр руки в колени, несколько раз вдохнул ртом.
— От тары. У главных сумки открывают. Женщина с журналом пошла к молочным. Лёшу к столу позвали, а у него свёрток под газетой. Он взял и к таре. Милиционер за ним.
— Ты за ними пошёл?
— До угла. Там ящик стоял, я за ним сел. Потом Лёша меня увидел и рукой показал, чтоб уходил.
— Что дальше было?
— Не видел. Милиционер повернул, я побежал сюда. Я правильно?
Васька ждал ответа, всё ещё хватая воздух. На рубль он пока не смотрел.
— Правильно. Больше туда не возвращайся.
Дальняя калитка оставалась открытой. За ней звякнул трамвай, двери ещё не закрылись. Несколько покупателей вышли наружу, их не останавливали.
Я вложил Ваське рубль в мокрую ладонь. Он тут же стянул с ноги мокрый носок и сунул монету за подкладку, а не в карман.
— Сейчас выходишь здесь. Домой.
Он сжал монету, но не двинулся.
— А Лёша?
— Он велел тебе уйти.
— Это мне. А вам что велел?
За молочным складом кто-то крикнул, чтобы закрывали калитку. Рабочий у ворот взялся за створку.
Я подтолкнул Ваську к выходу.
— Мне — не возвращаться к прилавку. Иди.
Он проскочил наружу. Я вышел следом за ним, когда створка уже пошла на меня. На остановке стоял трамвай. Васька побежал к первой двери, потом оглянулся, проверяя, вышел ли я.
Лёши за калиткой не было.

----------

Глава 8. Десять процентов

Глава 8. Десять процентов
Два дня я не видел ни мужчины в коричневой куртке, ни серого ЕрАЗа. На базе обо мне больше не спрашивали. У общежития машина не стояла, Галина Петровна не записывала новых звонков. Я всё равно выходил через двор, прежде чем идти к остановке, и дважды возвращался к окну проверить улицу. Ничего не происходило.
После смены я пришёл к вокзалу раньше обычного. У табачного ларька купил папиросы и спички. Когда продавщица положила сдачу на металлическую полочку, я не забрал три копейки.
— Серый фургон здесь не видели? Правое крыло сильно вмято.
Она сначала досчитала монеты женщине с сеткой. Потом подвинула мои три копейки обратно.
— Здесь грузовых за день сколько проходит. Номер знаете?
— Нет. Светло-серый, на вмятине голубая краска содрана.
Сзади уже подошёл следующий покупатель. Он тяжело дышал в поднятый воротник, от пальто пахло мокрой шерстью и махоркой.
Продавщица выглянула из окошка.
— У овощей похожий стоит. Картошку привёз. Берите сдачу и не держите людей.
— Мужчина, мне папиросы, — сказали за спиной.
Я забрал монеты и отошёл.
Фургон у овощного ряда действительно был серым, с глубокой вмятиной на правом крыле. Из кабины вылез водитель в ватнике, открыл кузов и потащил мешок к весам.
Я прошёл мимо один раз, потом вернулся со стороны капусты. На панели под стеклом лежали шапка, путевой лист, жестяная кружка и половина батона в газете. Дверь водителя не закрылась. Он вернулся, поддал её плечом и заметил меня.
— Тебе чего?
Он держал мешок коленом, пока продавщица двигала гири.
— Машину перепутал.
— Тогда другую ищи. Мне здесь проход нужен.
Он поднял мешок на весы. Картошка ударила по настилу, очередь шагнула вперёд и отрезала меня от кабины.
У капусты продавщица уже переспросила у соседки:
— Серую машину ищет? Эту, что ли?
Мужчина с сеткой повернулся к фургону. Женщина у яблок сказала, что крыло и правда мятое. Ещё двое посмотрели на меня. Я ушёл с овощного ряда раньше, чем кто-нибудь решил помочь и позвать водителя.
У Васькиного места стоял складной стул. На сиденье остался круг от стакана. Под ножкой размокал кусок картона с ценой на старые пряжки. Самого Васьки не было.
Я прошёл к дальнему лотку с ремнями. Продавец держал чёрный ремень за пряжку, женщина тянула за другой конец.
— Для школьной сумки выдержит? — спросила она.
— Если сумка школьная. Кирпичи не класть.
— Там учебники.
— Тогда выдержит. Рубль.
Женщина заплатила. Пока продавец искал сдачу, я взял с края коричневый ремень.
— Этот сколько?
— Полтора.
— У третьей дырки кожа ломается.
Продавец посмотрел, согнул ремень и положил обратно.
— Тогда этот не бери. За два есть целый.
Я положил рубль на газету, но ремень не взял.
— Лёша сегодня был?
Продавец накрыл монету ладонью. Женщина со школьной сумкой ещё стояла рядом и укладывала покупку в сетку. Он дождался, пока она отойдёт.
— Утром спрашивали про студента в синем пиджаке. Кто много джинсов берёт, где живёт. Я сказал, что ремнями торгую.
— Кто спрашивал?
— Мужчина. Один.
— Как выглядел?
Продавец подвинул рубль ко мне.
— Я его не рассматривал. И ты здесь не стой. Хочешь ремень — покупай. Нет — освободи место.
Он опустил коробку на колено. Ремни внутри тяжело сдвинулись, цепляясь пряжками.
Лёша стоял в трёх шагах, у края прохода. Серый свитер, руки в карманах. Он посмотрел на лоток, выбрал тот самый коричневый ремень и потянул кожу возле залома.
— Чего пришёл? — спросил он, не поворачиваясь.
— Нужна ещё партия.
Он вернул ремень на газету.
— Не будет.
— Заплачу больше.
— Деньги сейчас не главное.
В стекле магазина пластинок отражался проход. Мужчина в кепке остановился у яблочного ящика и разговаривал с продавцом, но время от времени смотрел в нашу сторону.
— К тебе подходили? — спросил я.
— Подходили.
— Что знали?
— Пять пар. Среду. Что две ушли Аркадию, три — студенту. Спросили, будет ли ещё.
Продавец ремней начал распутывать две сцепившиеся пряжки. Делал это медленно, не поднимая головы.
— Что ты ответил?
Лёша взял другой ремень. Потянул. Кожа тихо треснула возле дырки.
— Что товара нет.
— Поверили?
— Не пришли бы второй раз, если бы поверили.
Он положил ремень отдельно от остальных, чтобы продавец не продал его женщине, подошедшей к лотку.
— Ты продал первую пятёрку. Деньги получил. Теперь тебе надо повторить. Я понимаю. Но я здесь каждый день стою. Если они решат, что товар идёт через меня, мне некуда будет прийти завтра.
— Кто они?
— Я у них документы не проверял.
— Коричневая куртка среди них была?
Лёша впервые посмотрел прямо на меня.
— Ты опять про одежду. Один сегодня был в кепке, другой без. Мне от этого что меняется?
— Мне нужно понять, кто ходит за мной.
— Тогда не спрашивай на весь рынок про серую машину. От овощей уже сюда передали, что студент ищет фургон с мятым крылом.
Я посмотрел на продавца ремней. Он всё ещё возился с пряжками, но теперь одна и та же лежала у него в руках слишком долго.
Лёша продолжил тише:
— До конца месяца к моему столу за джинсами не приходи. Если можно будет работать, Васька передаст.
До Олимпиады оставалось меньше года. Я помнил, как перед ней вычищали из центра всё, что портило витрину города: рынки, случайные точки, людей без понятного места работы. Искать ещё один столб и нового Лёшу было бессмысленно.
Следующий канал я буду искать не на рынке. Нужны были квартира, мастерская, гараж или служебный заказ — место, которое не исчезнет вместе с первым рейдом.
— Его вчера видели возле тебя.
— Видели. Поэтому он теперь тоже сюда несколько дней не придёт.
— Его задержали?
— Нет. Домой отправил.
— А тебя?
Лёша убрал руки в карманы.
— Попросили показать, что под газетой. Там была одна плохая пара, которую я возвращал. Человек, который мне её дал, забрал и подтвердил. Милиционер записал фамилию. На этом разошлись.
Он говорил ровно, но правый большой палец всё время тёр старый порез на левой руке.
— Значит, следующего захода нет.
— От меня нет.
— Совсем?
— Я сказал до конца месяца. Если ничего не изменится, дальше тоже нет.
Он подвинул треснувший ремень продавцу.
— Этот убери. Лопнет на первом отверстии.
Женщина возле лотка спросила, есть ли ремень потоньше. Лёша отошёл, освобождая ей место.
Я догнал его взглядом и задал последний вопрос:
— Фургон твой?
Лёша покачал головой.
— Нет. И номера я не знаю.
После этого он пошёл к радиодеталям. Не оглянулся и не стал ждать, пока я уйду.
У ворот я записал: «Лёша — не ходить. Ждать через Ваську». Ниже: «Знают пять пар, Аркадия, студента, общежитие». Про номер машины ничего не писал: у меня его не было.
Вечером Лена постучала три раза и сразу позвала из-за двери:
— Андрей, открой. Руки заняты.
Она держала почтовую посылку. Серую ткань на углу стянуло складкой, шов разошёлся, под ним белел картон.
— Надо перевязать. Утром на почту. В коридоре не хочу, там сейчас все идут на кухню.
Я пропустил её.
Лена поставила посылку на стол. С пальто на клеёнку насыпались мелкие капли. Она не разделась, только достала из кармана моток бечёвки и ножницы.
— Держи угол, он расползается.
Я прижал ткань к картону.
— Что внутри?
— Пудра и ещё кое-что.
— Кому?
— В Воронеж.
— Кому именно?
Лена подняла на меня глаза.
— Ты мне помогаешь завязать или составляешь опись?
Ножницы она поставила ребром посылки, чтобы шов не расходился. Бечёвка соскользнула, ткань разошлась ещё на два пальца. Из-под неё выпала маленькая коробочка с польской надписью, ударилась о стол и покатилась к краю. Я поймал её ладонью.
За дверью прошла соседка с ведром.
— Лена, ты там?
Лена забрала коробочку и спрятала обратно.
— Да. Посылку перевязываю.
— Что упало?
— Коробка.
— Я слышу, что не кирпич.
Ведро звякнуло о стену. Соседка постояла ещё секунду и ушла к кухне.
Лена дождалась, пока шаги стихнут.
— Пудра, тушь, помада. Польские. Есть немного чешского. Теперь держи сильнее.
— Откуда товар?
Она подтянула ткань и подсунула под шов сложенную полосой газету.
— Знакомая в универмаге. Она говорит, что можно взять и сколько. Я получаю, часть продаю здесь, часть отправляю.
— Воронежская родственница продаёт дальше?
— Да.
Лена не придумывала тётю и не делала вид, что вопрос её оскорбил. Проверила, не торчит ли угол коробки, и протянула мне свободный конец бечёвки.
— Об этом в общежитии никто не знает. Петрович знает, что я отправляю вещи. Какие — не знает.
— Почему пришла ко мне?
— Потому что Петрович полезет внутрь, даже если я скажу не лезть. Потом спросит, сколько можно оставить себе. Ты хотя бы сначала держишь угол.
Она затянула первый узел, но бечёвка врезалась в палец. Я перехватил конец.
— На общей кухне уже видели джинсы, — сказала Лена. — Твой покупатель показывал.
— Петя?
— Другой. Высокий, с волосами назад. Вышел из комнаты за водой и пришёл без воды. Зато вынес джинсы и всем показал задний карман.
— Славка.
— Имя не спрашивала. Он сказал, что Громов достал и ещё достанет. Назвал цену. Потом две девушки стали выяснять, можно ли заказать размер.
Я отпустил бечёвку. Лена тут же дёрнула её обратно.
— Не бросай. Шов опять уйдёт.
Мы затянули второй узел.
— Петя обещал никому не говорить про поставщика и встречу.
— Может, про поставщика он и не говорил. Этажу хватило твоей фамилии и слова «ещё». У нас люди вечером на кухне сидят. Один сказал — через десять минут знают две комнаты, утром — вахта.
— Ты поэтому пришла?
— Я пришла из-за посылки. Но раз уж стою здесь, говорю. Если из-за джинсов начнут спрашивать, кто что носит на почту, мои коробки найдут раньше твоих денег.
— Что предлагаешь?
— Не знакомить моих людей со своими. Если про тебя спрашивают — я говорю тебе. Если про меня — ты мне. И чтобы твои покупатели больше ничего не разворачивали на кухне.
— Галина Петровна уже записывает звонки в отдельную тетрадь.
Лена замерла, удерживая узел ногтем.
— Давно?
— После звонка про Петю.
— Что записала?
— Время, имя, среду.
Она потянула узел ещё раз, проверила пальцем.
— Тогда поговори с ней. Не проси выбросить тетрадь — не выбросит. Узнай, кто ещё звонил и как выглядели те, кто приходил.
Я снял с полки лист упаковочной бумаги, закрыл им разошедшийся угол и заправил под бечёвку. Лена подождала, пока я закончу.
— Сколько таких посылок в месяц?
— Две. Иногда три. Не каждую неделю.
— Адрес один?
Она не ответила. Подняла посылку, проверила дно и поставила обратно.
— Вот этого тебе знать не надо. Я твои размеры не спрашиваю.
У двери Лена остановилась и посмотрела на кровать, потом на шкаф.
— Деньги в одном месте не держи.
— С чего ты решила, что они здесь?
— Пока мы вязали, ты два раза посмотрел вниз, когда я двигала посылку к краю стола. Я не видела, куда. И не хочу видеть.
Она взяла посылку под мышку.
— Если спросят, завтра утром я сюда не приходила. Ты мне ничего не передавал.
— Понял.
— И студенту своему скажи, чтобы держал товар в комнате.
Лена вышла. На столе остался короткий обрезок бечёвки и серый след от мокрой ткани.
В субботу утром у входа на барахолку мне перегородили дорогу.
Мужчина лет пятидесяти стоял чуть сбоку от прохода. Серая болоньевая куртка, широкие плечи, папироса в пальцах. Чтобы пройти, пришлось бы развернуться к нему спиной.
— Громов?
— Да.
— Пойдём.
Я сделал шаг к воротам.
— За мясной.
Он пошёл первым, не проверяя, иду ли я. За павильоном работник смывал водой опилки с пола. У стока собиралась мутная красноватая вода. Мужчина встал у кирпичной стены, откуда видел оба выхода.
Я остановился на сухом месте.
Он посмотрел на ботинки.
— Подойди ближе. Я громко говорить не буду.
Я подошёл.
Мужчина прикурил от зажигалки с облезлым красным боком.
— Гена.
Он назвал имя и подождал, пока я его услышал.
— Кто ходил за мной в коричневой куртке?
Гена выпустил дым в сторону стока.
— Сейчас говорю я.
Мимо прошёл мясник с пустым тазом. Замедлил шаг возле шланга.
— Сёма, закрой воду, — сказал Гена, не глядя на него.
Таз звякнул за углом. Вода перестала шипеть.
Гена снова посмотрел на меня.
— В среду ты взял пять пар. Две отдал Аркадию, три унёс студент в коричневом портфеле. Правильно?
— Правильно.
— Значит, дальше не будем тратить время.
Он стряхнул пепел.
— За следующую партию платишь десять процентов.
— Кому?
— Мне передаёшь. Через Аркадия или лично, как скажу.
— Десять процентов от прибыли?
Гена выдержал паузу. Не усмехнулся.
— От денег, которые берёшь с покупателей. Продал на сто — десять отдал.
— За что?
— За то, что работаешь здесь.
— Пока я один раз продал.
— Первый раз я не считаю. Ты не знал.
Он говорил негромко и не приближался. За углом никто не включал воду, хотя работник со шлангом оставался там.
— Что меняется после оплаты?
— Аркадий не отдаёт твоё место другому. У ворот твои сумки не открывают без причины. И люди, которые вчера смотрели на твой пиджак, сначала спрашивают меня.
У ящика с яблоками стояли двое молодых. Один держал пустую авоську, второй курил. За всё время они ничего не купили.
— Мужчина в коричневой куртке ваш?
— Нет.
— Серый фургон?
— Не мой.
Ответы прозвучали сразу. Я не понял, правдивые они или Гена просто заранее решил, что на эти два вопроса можно ответить.
— Тогда кто звонил в общежитие?
— Не знаю. И узнавать бесплатно не буду.
— Если уйду на другой рынок?
Гена докурил папиросу, бросил окурок в воду у стока и раздавил носком.
— Уходи. Только Аркадию товар здесь не приносишь. И Лёшу сюда не тянешь. На другом месте договоришься с тем, кто там стоит.
Он говорил только про этот рынок. Здесь стоял Аркадий, сюда приходил Лёша, и отсюда уже ушли пять пар.
— Мне нужно подумать.
— До пятницы.
— Сегодня суббота.
— Значит, шесть дней.
За углом снова пошла вода. Гена повернул голову. Через секунду шланг закрыли.
— За уже проданные пять ничего?
— Ничего. Следующие — десять процентов. Если следующей партии нет, в пятницу так и скажешь Аркадию. Он передаст.
— А люди, которые ходят за мной?
— Пока нового товара нет, им тоже нечего считать. Не давай им повод.
Гена оттолкнулся от стены.
— Всё.
Он ушёл к рынку. Молодые у яблочного ящика постояли ещё немного и разошлись в разные стороны.
Я записал в книжке: «Гена. До пятницы. 10% с продажи следующей партии». Бумага отсырела от пальцев, и цифра ноль получилась толще остальных.
Гена решал вопрос с хвостом. Следующую партию ещё предстояло найти.
Вечером Коля постучал костяшкой по косяку. В руке у него была газета, сложенная узкой полосой. Первым делом он посмотрел в сторону кухни.
— Петрович дома?
— На кухне.
— Закрой дверь, только не на ключ пока.
Он вошёл, не снимая кепки, и развернул газету на краю стола. Внутри лежал вырванный лист железнодорожного расписания. Две строки были подчёркнуты карандашом.
— Есть человек на горьковском направлении.
— Кто?
— Посредник. Сам товар не везёт, договаривается с проводником.
Коля прижал лист пальцем, потому что бумага сворачивалась обратно.
— Что можно привезти?
— Джинсы, куртки, пластинки. Список дадут, когда место будет закреплено.
— Сейчас у тебя только расписание.
— Сейчас у меня время поезда и человек на вокзале. Лёша тебе больше не даёт, это я уже знаю. Другого хода рядом нет.
Он говорил быстрее, чем в «Ветерке». После каждой фразы прислушивался к коридору, и следующая начиналась раньше, чем я успевал задать вопрос.
— Сколько рук до товара?
— Пока три. Я, человек на вокзале и проводник. Дальше либо проводник отдаст сам, либо пришлёт вместо себя кого-нибудь. Тогда будет четыре.
— То есть три.
— Да. Я тебе не говорю, что одна.
— Срок?
— До трёх недель. Может, раньше назовут поезд.
— Сколько нужно?
На кухне Петрович рассмеялся. Кто-то стукнул чашкой о стол. Коля дождался, пока голоса стихнут.
— Двести рублей завтра утром.
— За сколько вещей?
— Не за вещи. За место и за допуск к списку. Когда список покажут, будет отдельный расчёт по товару.
Я подвинул расписание к нему.
— Сначала список.
Коля не забрал бумагу. Разгладил старый сгиб ребром ладони.
— Без денег место отдадут другому. Мой полтинник уже у человека.
— Ты уже заплатил?
— Пятьдесят. Чтобы он ждал до завтра.
— Кому именно?
— Пока имени не дам.
— Тогда я даю сто пятьдесят, а не двести. Полтинник уже твой.
Коля быстро покачал головой.
— Нет. Я свой полтинник положил, чтобы разговор не закрылся. Если всё идёт, он входит в общую сумму, но доля моя остаётся. Мы так не договаривались, что я финансирую твоё место.
— Мы вообще ещё не договаривались.
Он сжал край газеты, потом отпустил.
— Могу уйти. Завтра скажу человеку, что денег нет. Он возьмёт другого.
— Уходи.
Коля остался у стены.
В коридоре хлопнула дверь умывальника. В трубах пошла вода. Он дождался, пока шаги свернут к лестнице.
— Я пришёл сейчас, потому что один двести не понесу. Если возьму у тебя и уйду, ты решишь, что я придумал человека. Если не возьму, утром уже нечего будет показывать. Я не могу принести тебе список раньше, потому что его без места не дают.
— Что гарантирует человек на вокзале?
— Ничего письменно. Скажет проводника и поезд, когда будет.
— А ты что гарантируешь?
Коля поправил козырёк кепки.
— Что приду и скажу, если всё сорвётся. И деньги с него буду спрашивать сам.
— Если деньги пропадут?
— Тогда должен буду тебе двести.
Он ответил не сразу. До этого смотрел на расписание; теперь поднял глаза на меня.
— Когда первый ответ?
— В течение недели должны назвать поезд. Сам товар — до трёх недель.
— Кто будет знать, что деньги мои?
— Я и человек на вокзале.
— Имя.
— Пока нет. Ты его не знаешь, он тебя не знает. Если даст поезд — познакомлю до передачи товара.
Я закрыл дверь на ключ. Коля остался стоять. Садиться и снимать кепку он не собирался.
После продажи пяти пар и расходов до среды у меня было пятьсот семьдесят девять рублей: пятьсот шестьдесят девять, полученные от Аркадия и Пети после передачи, и десять сорок семь своих. Из общей суммы я отделил тридцать рублей на столовую, дорогу и табак до первой зарплаты; за четверг и пятницу успел потратить два. Перед тем как отсчитать Коле двести, в тайнике лежало пятьсот семьдесят семь рублей сорок семь копеек.
За дверью остановился Петрович.
— Коль, ты там?
Коля накрыл купюры ладонью. Кепка задела стену и упала на носок ботинка.
— Здесь.
— Спички есть?
— На кухне возьми.
— На кухне не мои.
Коля посмотрел на дверь, потом на деньги.
— Петрович, через минуту выйду.
— Так бы и сказал.
Шаги ушли к кухне.
Я досчитал двести.
— Если пропадут, это твой долг.
— Да.
— Не «будем искать», не «человек вернёт». Твой.
Коля сглотнул и кивнул.
— Мой.
Он подровнял купюры большим пальцем и пересчитал при мне. Потом убрал во внутренний карман и застегнул пуговицу. С первого раза не попал в петлю, выругался тихо и застегнул заново.
— Завтра утром он уезжает договариваться.
— Номер поезда скажешь сразу.
— Скажу.
— Не через Ваську.
Коля поднял кепку и отряхнул козырёк.
— Я его и не собирался втягивать.
— И Аркадию пока ничего.
— Про Горький он не знает.
Он кивнул.
Коля открыл дверь, проверил коридор и вышел. Петрович окликнул его от кухни. На этот раз Коля остановился, отдал ему коробок спичек из кармана и только потом ушёл.
После расходов за четверг и пятницу и передачи Коле двухсот рублей у меня осталось триста семьдесят семь рублей .
Я записал четыре строки:
«Лёша — не ходить, ждать Ваську».
«Лена — почта. Людей не смешивать».
«Горький — Коля, 200, ждать поезд».
На следующей странице написал: «Смирнов».
Его сняли с учёта после накладных по второму складу. Белов дал мне книги с приписанными актами. В понедельник он собирался снова открыть зелёные книги. До этого я хотел ещё раз поговорить со Смирновым.
Я разделил оставшиеся деньги на две части. Одну убрал в прежнее место, вторую — в коробку, где раньше лежали Серёгины джинсы. Записную книжку оставил во внутреннем кармане пиджака.
Коля унёс двести, рынок закрылся для следующей партии, а на базе меня ждали старые акты. В воскресенье в десять утра я уже стоял у двери Смирнова.

----------

Глава 9. Характеристика

Глава 9. Характеристика
Смирнов открыл не сразу.
За дверью сначала звякнула цепочка. Потом что-то упало, Клава сказала, что табурет никто не просил ставить поперёк прохода, и только после этого показался Смирнов.
— Ты рано.
— Уже десять.
— В воскресенье это рано. Заходи, только дверь придержи. Нижняя петля опять живёт отдельно.
В комнате пахло горячим утюгом. Клава стояла у стола и разглаживала синюю юбку через мокрую марлю. Машинка была накрыта газетой. Новый ремень я пока не нашёл; старый солдатский пояс висел на спинке стула.
— Про ремень помню, — сказал я.
— Я тоже, — ответила Клава. — Поэтому и не спрашиваю.
Смирнов убрал со стола чашки и положил перед собой мои три выписанных номера. Я принёс только то, что помнил с базы: даты актов, переставленные цифры в накладной и подпись, которая появлялась после итоговой строки.
— Всё это сам видел? — спросил он.
— Две книги и одну карточку. Номера я выписал потом, по памяти.
— Когда книги открывал, Белов рядом был?
— Сначала был. Минут через десять его позвали во двор.
Смирнов провёл пальцем по первому номеру и подвинул лист ближе к окну.
— Здесь начинай не с товара. Сверь акт с копией: дату, сумму, подписи. Если копии нет, смотри в журнале, когда акт зарегистрировали. Бывает, старый акт берут второй раз, цифру исправляют, а подписи остаются прежние.
— Журнал у кого?
— Раньше был у Тамары Петровны. Где держат сейчас, не знаю.
Он сложил ладони на столе и ещё раз перечитал даты. Карандаш лежал рядом, но Смирнов пока его не брал.
— И ещё одно.
— К зелёным книгам один не лезь. Позови Белова и открывай при нём. Если что-нибудь найдётся, потом не придётся доказывать, что книга уже была такой до тебя.
— Он сам велел мне смотреть.
— Велел устно. Через месяц каждый будет помнить этот разговор по-своему.
Я достал десятку и положил возле сахарницы. Смирнов посмотрел сначала на купюру, потом на меня и подвинул её обратно.
— Не надо.
— Ты мне сейчас помогаешь. Возьми.
— Я рассказал, где год назад лежал журнал. Может, его уже перенесли, а может, там вообще ничего нет.
— Всё равно ты тратишь на меня воскресенье.
— Я дома сижу, Андрей. Клава гладит. Не превращай каждый разговор в расчёт.
Клава сняла утюг с марли и посмотрела на десятку, оставшуюся между нами.
— Паша, спокойно. Он деньги кладёт, когда не понимает, чем ещё отблагодарить.
— Я спокоен.
Смирнов подвинул купюру почти к моему локтю.
— Если снова найдут подпись человека, который не видел того, под чем расписался, мне от твоей десятки легче не станет. Ремень для машинки найдёшь — принесёшь. Этого достаточно.
Я убрал деньги во внутренний карман.
Только после этого Смирнов взял карандаш и повернул лист к себе.
— Теперь запиши порядок. У каждой исправленной строки должно быть основание: акт, накладная, складская копия. Если бумаги нет, не спорь и не называй фамилий. Сначала посмотри, кто сам начнёт объяснять эту строку.
Клава снова поставила утюг на марлю.
— И чай выпейте оба. Я его не для бухгалтерии грела.
После того воскресенья прошёл месяц. Первые две недели я почти не выходил с базы раньше Белова: закрывал квартал, сверял старые акты и ездил по складам. Потом снова пошли джинсы — уже на обычных условиях, — кассеты и Ленина мелочь. За октябрь я провернул ещё три коротких круга. С первого Аркадий удержал Генину десятину и передал через Ваську; до моей кассы эти деньги не дошли. Один раз я завис с товаром на неделю и начал отпрашиваться всё чаще.
Сентябрьские пятьдесят и октябрьские сто пятьдесят я получил, но свободной касса не стала. Двести оставались у Коли; ещё пятьсот лежали в двух незакрытых партиях и товаре, который должен был разойтись к декабрю. Койка, столовая, трамваи, папиросы и редкие вечера съели остальное. К четвергу, первому ноября, в кармане снова было триста семьдесят семь рублей сорок семь копеек — зато за спиной уже был настоящий октябрь, а не одна удачная продажа.
Первого ноября до базы я дошёл без четверти восемь. У ворот уже стоял крытый ЗИЛ. Водитель держал накладную у ветрового стекла и ругался с вахтёром: тот записал номер машины не в ту строку и не хотел переписывать страницу.
Во дворе Витя Белов бегал между рампой и конторой в расстёгнутом халате. Сашка толкал тележку с двумя ящиками настольных ламп. Один ящик съехал набок, доска упиралась ему в плечо.
— Громов! — крикнул Витя. — Иди сюда. Только ничего пока не считай, у нас и без тебя уже насчитали.
На рампе стояло тридцать восемь ящиков. В накладной — сорок. Водитель показывал путевой лист, где было сорок, и требовал подпись за сорок, потому что столько принял на отправке.
— Я кузов пустой вам покажу, — говорил он. — Там даже верёвки не осталось. Что загрузили, всё выгрузил.
— Мы тоже не съели, — ответил Витя. — Сорок не вижу.
— Тогда глаза добавьте к штату.
Витя услышал только слово «штат» и повернулся ко мне.
— Вот новый учётчик. Сейчас он вам добавит.
— Я не добавляю ящики.
— Тогда найдите два старых.
Тамара Петровна вышла из конторы с приходным журналом под мышкой. На верхней странице уже стояло «38», но подписи не было.
— Машина пришла с пломбой? — спросила она.
— При вас сняли, — сказал водитель.
— Кто пересчитывал у кузова?
— Сашка и Фёдор.
Фёдор был на втором складе. Сашка покраснел и стал объяснять, что первые два ящика сняли не здесь: тележка уехала к клубу, потому что заведующая просила лампы для сцены.
— Какие лампы? — спросил Витя.
— Настольные. В коробках же лампы.
— На сцене зачем настольные?
— Я не спрашивал. Сказали — две в клуб.
Витя закрыл глаза. Ненадолго. Открыл и посмотрел на ворота, будто мог увидеть через кирпичный забор клуб, тележку и человека, который всё это придумал.
— Кто сказал?
— Девушка. Чёрная кофта, волосы собраны. Из комсомола.
Тамара Петровна перелистнула накладную.
— Отпуск в клуб не оформлен.
— Так они ещё не отпущены, — сказал Сашка. — Они на тележке.
— Где тележка?
Сашка показал на дальний проход. Тележки там не было. Водитель снял кепку, вытер лоб подкладкой и надел обратно.
— Я в девять должен быть на Электрозаводской. Или подписывайте, или ставьте простой.
Витя взял у него путевой лист, прочитал не ту строку, вернул, снова взял.
— Громов, иди в клуб. Сашку с собой. Найдёшь две коробки — принесёшь.
Сашка бросил взгляд на Тамару Петровну. Она закрыла журнал ладонью.
— Без ящиков приход не поставлю.
Клуб находился в длинном одноэтажном здании за столовой. Дверь была открыта. В коридоре лежали свёрнутый задник, две деревянные рамы и жестяная звезда с отломанным лучом.
Тележку нашли у сцены. На ней стояли оба ящика, целые. Возле них девушка в чёрной кофте спорила с электриком. Узкие тёмные глаза, волосы стянуты на затылке, в руке лист с фамилиями.
— Я просила два прожектора, — говорила она. — Не настольные лампы. Где я их поставлю?
— Что дали, то привёз, — ответил электрик. — На коробке «лампы» написано.
— На коробке ещё номер склада написан. Это вас не остановило?
Она увидела Сашку.
— Вот. Объясните ему, что прожектор и настольная лампа — не родственники.
— Юлия Сергеевна, — начал Сашка, — нас сейчас Виктор Семёныч обоих…
— Почему обоих? Ты лампы забирай. Я его задержу.
Она показала листом на электрика. Тот уже отходил к двери.
— Не задержите. У меня кабель на четвёртом складе.
Сашка схватился за ручку тележки. Я проверил номера на ящиках: последние два из накладной.
— Кто распорядился снять их с машины?
Юля повернулась ко мне. Сначала посмотрела на лицо, потом на пропуск, пристёгнутый к карману.
— Вы Громов?
— Да. Учётчик.
Юля проверила фамилию на пропуске.
— Вас Витя с утра ищет. Я думала, вы на складе.
— Только что пришёл.
Юля перевела взгляд с ящиков на часы над дверью.
— Сейчас говорят, что вы задерживаете машину. Я просила прожекторы у завхоза. Завхоз сказал Сашке забрать две коробки с лампами. Сашка забрал. До меня они доехали уже настольными. Вот вся цепочка. Забирайте, пока Виктор Семёнович не оформил художественную самодеятельность как недостачу.
Сашка покатил тележку обратно. Юля догнала электрика у двери и уже на пороге обернулась.
— После обеда зайдите в профком.
— По какому вопросу?
— На вас лежит бумага. Я ещё не успела открыть.
Она уже шла следом за электриком.
— Вы сегодня в профкоме?
— До вечера.
Юля прижала лист к груди и побежала за электриком.
На базе водитель получил подпись в восемь тридцать семь. Тамара Петровна вписала сорок ящиков, отдельно указала, что два были возвращены с территории клуба. Витя заставил Сашку расписаться рядом.
— За что? — спросил тот.
— За путешествие ламп.
— Я их не сам повёз.
— Вот и напишешь: «по указанию завхоза». Фамилию знаешь?
Сашка не знал.
Витя потёр лицо ладонью.
— Тогда сначала узнаешь. Потом подпишешь. Громов, карточки на столе. И зайди после обеда к директору. Сорокин утром звонил.
— Что ему нужно?
— Характеристика. Что ещё ему от тебя может быть нужно? Сказал, ждёт шестнадцатого ноября. А у нас директор тебя не знает.
— Ты знаешь.
— Я знаю, что ты два ящика нашёл там, куда их сам не отправлял. Про моральный облик из этого мало выходит.
Когда я вернулся к карточкам, вахтёр позвонил из проходной: для меня оставили записку. На клочке железнодорожного расписания рукой Коли было написано: «Сегодня в шесть. Буфет у третьего зала».
До шести было девять часов.
После обеда Витя сам отвёл меня к директору. Перед дверью остановился, застегнул халат на две средние пуговицы и, прежде чем взяться за ручку, оглядел меня так, будто проверял, не принёс ли я с собой ещё одну накладную.
— Ты там не торгуйся.
— Я и не собирался.
— У тебя лицо всегда заранее договаривается. Сегодня просто отвечай, когда спросят.
Директор базы Василий Петрович сидел за большим столом, на котором не осталось свободного места. Слева громоздились папки, справа остывали две чашки, между ними лежала раскрытая ведомость. Он дописывал резолюцию и не поднял головы, когда Витя положил мою справку на свободный угол.
— Василий Петрович, по Громову характеристика нужна. Сорокин шестнадцатого ждёт.
Директор закончил строку, закрыл ручку колпачком и только тогда посмотрел на бумагу.
— Громов у нас где?
— Вот он.
Василий Петрович перевёл взгляд на меня.
— А вы кто?
— Громов Андрей Викторович. Учётчик у Виктора Семёновича.
— Очень приятно, Андрей Викторович. Что именно вы у меня учитываете?
— Приход, карточки, старые акты.
— Давно?
— С девятнадцатого сентября.
Он снял очки; на переносице остались две красные точки. Потом ещё раз посмотрел на меня, уже внимательнее, но узнавания от этого не прибавилось.
— Вот когда я начну встречать вас во дворе и здороваться: «Доброе утро, Андрей Викторович», не спрашивая у Белова, кого он опять привёл, тогда приходите. Напишу хоть в космонавты, хоть в КПСС. А сегодня у меня на вас есть должность, дата приёма и Белов, который говорит, что вы работаете. Из этого характеристика не получается.
Витя подтянул к себе справку.
— По работе я напишу. Он старые акты поднял, сегодня две лампы со сцены вернул, которые у нас в недостачу чуть не ушли.
— Вот и пишите то, за что можете ответить. Профком пусть добавит своё, если у них с Громовым уже было какое-нибудь дело. Я подпишу бумагу, где каждый написал то, что видел, а незнакомого человека от себя придумывать не стану.
В дверь постучали один раз и сразу вошли. Юля держала под мышкой свёрнутую ткань, в другой руке — лист с фамилиями; на щеке темнела полоса пыли, которую она, похоже, не заметила.
— Василий Петрович, у нас восьмого ноября районный смотр. Корнеев сломал ногу, заявку уже приняли, номер стоит в программе, а без партнёра его придётся снимать. Мне нужен мужчина примерно его роста, которого можно сегодня поставить на репетицию и не искать заново завтра.
Директор надел очки и кивнул в мою сторону.
— Юлия Сергеевна, вы Громова знаете?
— С сегодняшнего утра. Он забрал из клуба две настольные лампы, которые нам привезли вместо прожекторов.
— Уже больше моего. Вам мужчина для номера ещё нужен?
Юля повернулась ко мне, попросила встать и отошла на шаг, сверяя рост по памяти.
— По росту подойдёт. Вальс когда-нибудь танцевали?
— В школе. Давно.
— Значит, начинать не совсем с нуля. До восьмого неделя: сегодня посмотрим, что осталось, завтра станет ясно, можно ли выпускать, в понедельник прогоним целиком.
— Юлия Сергеевна, восьмого база закрыта, но его могут поставить в дежурную отгрузку, — напомнил Витя.
— Репетиции после работы. Восьмого оформлю так, чтобы к трём он был в клубе.
Василий Петрович снова открыл ведомость, но писать не стал.
— Так и решим. Белов напишет, как Громов работает. Вы напишете, пришёл ли он на репетиции, выучил ли номер и вышел ли в четверг. Когда у меня будет не одна фамилия на пропуске, а два человека, которые с ним дело делали, я характеристику подпишу.
Юля посмотрела на Витю.
— По работе он действительно держится?
— Держится. Сегодня две пропавшие лампы вернул на склад и водителя не задержал.
— Тогда идёмте, Андрей Викторович. В клубе сразу станет понятно, оставлять вас в номере или возвращаться к списку.
Она переложила свёрток в другую руку и направилась к двери.
— Мне к шести на вокзал, — сказал я уже в коридоре.
Юля остановилась у часов, быстро прикинула дорогу и прижала ткань локтем, чтобы свёрток не распался.
— Тогда работаем до пяти. Я покажу проход и поворот; если совсем не получается, отпущу раньше и буду искать дальше.
— А в характеристику вы что напишете?
— Только то, что увижу. Придёте сегодня, завтра и в понедельник — напишу, что взялись за общественную работу и не бросили после первой репетиции. Не придёте — вообще ничего добавлять не стану: двух минут возле ламп для характеристики тоже мало.
Она снова пошла по коридору, уже разворачивая на ходу список участников.
В клубе к лампам уже никто не возвращался. На сцене стоял стул без спинки, у занавеса две девушки разматывали длинную красную ткань. Пожилая женщина за пианино искала ноты в папке и сердито объясняла, что вальс она помнит, но помнить и играть с листа — разные вещи.
Юля положила свёрток на стул и развернула его. Внутри оказались мужской жилет и белая рубашка с широким воротником.
— Это Корнеева. Примерите позже, когда станет понятно, есть ли смысл перешивать. Сейчас пройдём без музыки.
— Что именно мы танцуем?
— Вальс: проход, поворот и диагональ через сцену. Сначала научитесь вести меня по счёту, потом добавим остальное.
Она поставила список на стул, сняла туфли и осталась в тонких чулках. Одну туфлю отодвинула носком под занавес, чтобы никто не наступил.
— Правую ладонь ниже, на талию. Локоть не поднимайте: мне под него ещё проходить. Левую руку держите спокойно, не тяните меня вверх.
Я поставил ладонь ей на талию.
— Так?
— Теперь шаг назад и немного в сторону, чтобы у меня осталось место.
Я шагнул прямо на неё. Юля упёрлась ладонью мне в грудь и вернула на исходную точку.
— Вы пошли туда, куда удобно вам. Смотрите на мой корпус: раз вы ведёте, сначала освобождаете дорогу мне, а уже потом переносите свой вес.
Пожилая женщина за пианино нашла нужный лист и сыграла первые такты. Юля тронулась раньше, чем я понял ритм; на втором шаге я наступил ей на носок.
Она зажмурилась, выдохнула через нос и отступила.
— Сильно?
— Нет. Но после каждой ошибки останавливаться не будем, иначе до четверга выучим одно вступление. Начинайте с того же места.
Следующие десять минут я считал шаги. На четвёртом сбивался, на шестом пытался исправить сразу два предыдущих и поворачивал Юлю не туда. Она сначала подсказывала вслух, потом перестала: возвращала меня на место ладонью в грудь, ждала, пока я сам найду счёт, и начинала снова.
На третьем заходе я не наступил ей на ногу. На четвёртом едва не задел стул. Девушки у занавеса подхватили красную ткань и отступили вместе с ней, пропуская нас.
— Стул уберите, — сказала Юля, не останавливаясь.
— Мы ткань держим.
— Тогда перенесите вместе с тканью, нам всё равно идти по диагонали.
Они перенесли всё разом. Пианистка остановилась посреди такта и закрыла клавиши ладонями.
— Я с вами сегодня до семи не останусь. У меня внук в саду.
Я посмотрел на часы. Было без двадцати пять.
— Мне в шесть на вокзал. Если уйду после половины пятого, опять опоздаю.
Юля тоже посмотрела на часы.
— Тогда в пять заканчиваем. До этого проходим поворот, пока вы не перестанете вести меня на стул. Завтра в шесть снова здесь.
— Завтра у меня смена.
— Репетиция после смены. Восьмого к трём будете в клубе, это я оформлю.
Она отошла, надела туфли и потянула ремешок. На правой туфле ремешок не доставал до дырки: нога начала опухать.
— Может, всё-таки найдёте человека, который уже умеет?
Юля расправила ремешок и, не поднимая головы, перечислила:
— Я два дня ищу. Один умеет, но у него жена против. Второй согласился, пока не понял, что надо выходить на районный смотр. Третий ниже меня, и в повороте мы сталкиваемся лбами. Корнеев лежит в травмпункте и просит никому не говорить, что упал не с лестницы, а с табурета. Других пока нет.
— Я могу заплатить человеку за потраченное время.
Юля оставила застёжку и посмотрела на меня уже без списка и без часов.
— Здесь дело не в оплате. Человека надо отпустить со смены, подогнать на него жилет, поставить в общий выход и быть уверенной, что в четверг он не передумает. Трое уже отпали не из-за денег. Вы сейчас единственный, кого директор может освободить и кто подходит по росту.
— И если завтра я не приду?
— Тогда утром скажу директору, что на общественную работу с вами рассчитывать нельзя, и от профкома в характеристику ничего не добавлю. Если придёте — напишу ровно то, что будет: пришёл, репетировал, выступил. Красивее делать не стану.
Она застегнула ремешок на последнюю дырку, подняла список и сразу отметила, кто из девушек придёт завтра.
В пять семь я выбежал из клуба. Трамвай ушёл перед самым переходом. Следующий простоял у стрелки, пока рабочий в оранжевом жилете переводил её ломом. На вокзал я попал в шесть двадцать три.
У буфета третьего зала Коли не было. За столом у стены сидел пожилой мужчина и крошил хлеб в пустую тарелку. Буфетчица вытирала стойку серой тряпкой.
— Коля здесь ждал?
Буфетчица выжала тряпку над ведром.
— В сером пальто?
— Да.
— Был. Чай взял, не пил. Ушёл минут десять назад.
— Куда?
Она пожала плечами и снова принялась за стойку. На месте Коли стоял стакан с холодным чаем. Сахар так и лежал на блюдце двумя сухими кусками.
Я пошёл к выходу, но буфетчица окликнула:
— Громов?
Я обернулся.
Она достала из-под кассы спичечный коробок. На внутренней стороне крышки было написано: «Завтра сам найду».
— Он просил передать.
Я убрал коробок в карман и вышел к трамваям.

----------

Глава 10. Двести

Глава 10. Двести
Коля ждал у проходной до начала смены.
Я увидел его через стекло, когда вахтёр записывал номер машины. Коля стоял возле кирпичной стены, кепку держал в руке и всё время выпрямлял козырёк. Пальто было застёгнуто не на те пуговицы: справа осталось две свободные петли, слева одна.
— К вам? — спросил вахтёр.
— Ко мне.
— В журнал его не пущу. Разговаривайте снаружи. Через пять минут ворота закрываю.
Я вышел. Коля сразу пошёл вдоль забора. Не быстро, но так, чтобы от будки нас не слышали.
— Вчера почему не пришёл?
— Пришёл. В шесть двадцать три.
— Я до четверти седьмого сидел.
Он остановился возле штабеля пустых поддонов. Один стоял на ребре, и Коля придержал его ладонью, хотя тот не падал.
— Человек из Горького приехал раньше. Не тот, который товар везёт. Тот, что место держал. Сказал: проводника меняют, деньги надо отдавать сейчас. В семь он уходил на поезд.
— Ты отдал?
— Тебя не было.
— Я спросил, отдал?
Коля посмотрел на меня.
— Отдал.
За воротами задним ходом пошёл ЗИЛ. Вахтёр высунулся из будки и замахал водителю, чтобы брал левее. Коля подождал, пока машина заглушит наши голоса.
— Ночью проводника сняли с рейса. Не из-за нас. На Казанском сцепился с ревизором, потом полез в драку. Его увели. Человек, который взял деньги, утром уехал в Горький искать другого.
— Все двести у него?
— Уже не у него. Пятьдесят ушло за место. Остальное он передал дальше.
— Кому?
— Я знаю имя.
— Назови.
Коля провёл пальцем по шероховатому краю поддона.
— Андрей, он не кинул. Его самого сейчас ищут те, кому он обещал.
— Имя.
— Николай Ильич. Фамилию узнаю сегодня.
— Ты отдал двести человеку, у которого не знаешь фамилии?
— Я отдал Славке. Славку знаю восемь лет. Он передал Николаю Ильичу. Николая знает проводник.
— И единственного человека, который его знал, сняли с рейса.
Коля кивнул.
— Когда вернут деньги?
— Если новый проводник согласится, будет товар. Если нет, Славка вернётся через три дня и начнёт собирать обратно.
— Значит, срока пока нет.
Коля убрал кепку под мышку и наконец застегнул пальто правильно. Получилось только со второй попытки.
— Я вчера хотел решить это вместе с тобой. Тебя не было, поезд уходил. Я отдал.
— Ты распорядился моими деньгами.
— Да.
— Через три дня либо товар, либо начинаешь возвращать сам: по двадцать пять в неделю. Можно быстрее.
Поддон под его ладонью качнулся. Коля поставил его ровно и убрал руку.
— Я долг признал. Но не надо сейчас считать мне недели.
— Тогда назови срок.
Коля посмотрел на проходную. Вахтёр уже закрывал створку и оставил для меня щель.
— Не знаю.
— Вот поэтому срок называю я.
— Вчера я сидел у буфета и ждал тебя. Сегодня пришёл до работы, чтобы ты не искал. Я не прячусь.
— Я это вижу. Но двухсот рублей у меня всё равно нет.
Коля дёрнул подбородком, будто я ударил его не сильно, но в знакомое место.
— Тогда больше говорить нечего.
— Коля.
Он пошёл к трамвайной остановке.
— Через три дня всё равно найди меня.
Коля не обернулся.
— Найду, — сказал он. — Только не с книжкой приходи.
Вахтёр придержал для меня створку.
— Поругались?
— Поговорили о деньгах.
Он закрыл ворота и повесил крюк.
На столе у Вити лежали две накладные и пачка карточек. Сам Витя стоял возле шкафа, придерживая дверцу плечом. Замок не закрывался: одна папка торчала наружу.
— Громов, ты эту зелёную брал?
— Вчера нет.
— А до вчера?
— В воскресенье со Смирновым смотрел копию, не эту папку.
Дверца перестала закрываться. Витя убрал плечо.
— Со Смирновым чего смотрели?
— Старый акт по второму складу.
— Зачем?
— Чтобы понять, где могли дописать строку.
Витя вытащил папку целиком и положил на стол.
— Я же сказал: если что найдёшь, сначала ко мне.
— Нашёл пока только способ проверки.
— Способ тоже сначала ко мне.
Он открыл папку. Внутри лежали августовские акты и вторые экземпляры, часть отпечатанных через копирку. На обложке карандашом стояло «58», а в журнале регистрации — шестьдесят.
— Вот этим и займёшься. Сверь журнал с папкой и складскими копиями. Чего нет — выпиши отдельно. Только без разговоров по складам. Люди потом неделю вспоминают то, чего не было.
У двери появилась Тамара Петровна с двумя чашками.
— Одна мне, вторая кому?
— Себе несла.
— Тогда почему две?
— Потому что одну уже выпила.
Она поставила чашки на шкаф и посмотрела на открытую зелёную папку.
— Уже открыли? — спросила Тамара Петровна.
— Да. И до обеда не закончим, — сказал Витя.
— Все так говорят, пока чай горячий.
Тамара Петровна пододвинула ко мне журнал регистрации. На август пришлось шестьдесят актов. В папке лежали пятьдесят восемь; ещё один оставался у Борисенко на подписи.
— Не хватает одного, — сказал я.
— Его и ищи.
Телефон зазвонил. Витя снял трубку, сказал фамилию и сразу протянул её мне.
— Тебя.
— Громов.
— Андрей? — голос Пети был слышен плохо, вокруг него гремели тарелки. — Не клади трубку. Я нашёл человека.
— Какого?
— Он тебя не ищет. Ему твои записи нужны. За один день.
Тамара Петровна остановилась возле двери. Я отвернулся к окну.
— Кто он?
— Михаил Ильич Кац. Миша. Только ты при нём сразу Михаилом Ильичом не начинай, он потом тоже будет официально и вы ничего не успеете.
— Чем занимается?
— Считает, когда товар появляется и когда пропадает. Я объяснить не могу. Он сам может. Сегодня после семи дома.
— Откуда ты его знаешь?
— Через Риту и Фиру. Там все друг друга знают, только по-разному.
За Петей кто-то потребовал освободить телефон. Он прикрыл трубку и стал отвечать, что разговор рабочий.
— Адрес.
Петя продиктовал улицу, дом и квартиру. Номер квартиры назвал дважды, второй раз другой.
— Седьмая или девятая?
— Седьмая. Девятая у них этаж. Нет, этаж второй. Подожди… Седьмая точно. На звонке крышки нет.
Я записал седьмую квартиру.
— И не говори, что я тебя рекомендовал. Я сказал только, что ты сам ходишь и записываешь.
— Это и есть рекомендация.
— Тогда не говори Рите. Она считает, что я всех свожу, а потом удивляюсь.
Связь оборвалась. Я положил трубку.
— Кто пропал? — спросила Тамара Петровна.
— Пока никто.
— Тогда почему шептались?
— В столовой шумно.
Она посмотрела на телефон, на меня и забрала обе чашки. К концу дня недостающий акт нашёлся в папке второго склада: его подшили не по дате. Второго экземпляра к нему не было. Витя стоял над раскрытым журналом и постукивал карандашом по строке регистрации.
— Кто оформлял?
— Борисенко.
— Подписи кладовщика и водителя на месте.
— А накладная за этот день — на другой товар.
— Значит, акт могли составить позже.
Витя сверил дату в журнале и на акте.
— А второй экземпляр?
— Не нашёл.
— Завтра проверим в бухгалтерии.
Он закрыл журнал и убрал ключ в карман халата.
— Сегодня не проверим?
Витя посмотрел на телефон.
— Юлия Сергеевна уже два раза звонила. Иди в клуб. Журнал закроем утром.
В шесть я был в клубе. Юля расширила жилет, велела принести в четверг именно белую рубашку и сразу включила музыку.
Второй вечер пошёл легче: я уже не смотрел на ноги, но дважды вошёл в поворот раньше и один раз едва не уронил её на натёртом полу. Юля вернула меня на исходную точку, носком показала место и заставила повторить без музыки. К семи сорока я три раза подряд прошёл поворот чисто.
— В понедельник к половине шестого. Баянист уйдёт в семь.
— Я работаю до половины пятого и должен заехать на встречу.
— Тогда сначала на встречу. Сюда всё равно к половине шестого.
— Не успею.
Юля развернула лист, где рядом с фамилиями стояло время прихода.
— Вчера до вокзала вы ехали час двадцать три. До клуба ближе. Я записываю, иначе «после работы» у всех начинается в разное время.
Дом Каца нашёлся во втором дворе. На двери висела кнопка без крышки. Под ней карандашом было написано: «НЕ ДАВИТЬ СИЛЬНО». Я нажал осторожно. Ничего не произошло. Нажал ещё раз.
За дверью женский голос сказал:
— Миша, звонок опять умер.
— Он не умер. У него контакт отходит.
— Контакт ушёл ещё весной.
Дверь открыла молодая женщина с тёмными волосами, собранными на затылке. В одной руке она держала кухонное полотенце, второй сразу забрала у меня пальто.
— Андрей?
— Громов.
— Значит, Андрей. Я Фира. Проходите, только сумку с картошкой не заденьте. Миша её поставил на проходе, потому что на кухне она ему мешала думать.
Из кухни выглянула женщина постарше.
— Фира, человек ел?
— Он ещё пальто снять не успел.
— Это не ответ.
— Я не голоден, — сказал я.
— Тогда будете чай, — решила она и скрылась за дверью.
Фира повесила пальто на крючок, где уже висели два пальто и детская куртка.
— Мама — Эмма Марковна. Спорить можно, но результат будет тот же.
За кухонным столом сидел худой мужчина в очках, с густыми тёмными кудрями, которые не желали лежать даже после расчёски. Петя успел сказать, что Кац — кандидат технических наук; дома это выдавали только счётная линейка, исписанные листы и институтский пропуск у сахарницы. На нём была светлая рубашка с закатанными рукавами. Один карандаш лежал перед ним, второй торчал за ухом, третий он искал рукой возле блюдца.
— Михаил Ильич?
Он поднял голову.
— Да. Нет, то есть Миша. Петя сказал, вы придёте.
Фира сняла карандаш у него из-за уха и положила возле листов.
— Этот?
Миша потрогал ухо и кивнул.
— Спасибо.
Он освободил мне место, сложив листы один на другой, потом сразу разложил обратно: порядок оказался неправильным.
— Петя сказал, вы записываете, где и когда появляется товар.
— Иногда.
— Возьмём один день. Лучше тот, когда вы сами ходили по точкам. Фамилии можете не называть.
Я сел и пересказал среду почти по минутам: пять пар, дальний вход, Лёша, Аркадий, Петя, деньги, проверка. Миша на чистом листе провёл три колонки.
— Вот здесь вы видели сами. Вот здесь вам сказал Лёша. А вот это Васька принёс после того, как побежал за милиционером.
— Он не бежал за милиционером.
— Тем более. Что именно он видел?
Я пересказал. Миша записал не весь рассказ, а четыре коротких строки. Возле каждой поставил время, где оно было известно.
— Почему важно, кто сказал? — спросил я.
— Потому что продавец видел товар. Васька видел, кто побежал. Вы знаете только свои деньги. Если записать это как один рассказ, я потом не разберу, где чьи глаза.
Эмма Марковна поставила перед нами тарелку с картошкой и две вилки.
— Миша, сначала человек поест.
— Мы только начали.
— Начало от картошки не испортится.
Фира принесла чай, села напротив и поставила чашку на край листа, так что Мише пришлось отодвинуть таблицу.
— А Андрею от этого какая польза?
Миша развернул лист обратно ко мне. Возле одной строки стояла серая кепка, возле другой — коричневая куртка.
— Серую кепку видели вы, а разговор с человеком в коричневой куртке пересказал Васька. Значит, это две разные записи, — сказал Миша и подписал источники.
— И что получу я?
— Сначала перестанете ездить туда, где вам уже три раза ответили одно и то же.
— Это сбережёт время. Но мне нужно заранее понимать, где товар задержится.
— Тогда рядом с каждой записью нужны время поставки, время исчезновения и имя того, кто видел полку. Черновики приносите как есть, вместе с сомнениями: если перепишете начисто, я не увижу, где вы знали, а где предположили.
Я посмотрел на три колонки. Ошибка в размере или сроке стоила больше, чем вечер за этим столом.
— Сколько таких дней нужно?
Миша сразу подтянул лист к себе.
— Для начала ещё два. Если форма выдержит, потом добавим остальные. В каждой строке оставляйте время, место, источник и момент, когда товар исчез.
— И тогда получится прогноз?
— Тогда можно будет проверить, повторяется ли что-нибудь. Прогноз — потом.
Фира подвинула Мише остывающий чай.
— Миша, ты объясни, зачем тебе это. А то Андрей решит, что ты на него работаешь.
Миша снял очки.
— Я не работаю на Андрея. В институте у меня чистые ряды: прибор, время, результат. Здесь половина сведений чужая, время неточное, товар исчезает раньше, чем его успевают записать. Если расчёт выдержит это, значит, он не пустой.
— А если выдержит, я смогу заранее понять, где товар задержится?
— Иногда. Если записей хватит.
Миша снова надел очки.
— Я сейчас половину времени трачу не на мысль, а на арифметику. Мне нужен один прибор. Тогда я за ночь прогоню то, что на арифмометре займёт неделю.
— Какой?
— Б3-21. Б3-18А для отдельных расчётов годится, но программы в нём нет; каждую строку пришлось бы считать заново. В институте есть один Б3-21, но Лидия Семёновна даёт его на час и сидит рядом.
— Сколько стоит?
— Последняя цена, которую я видел, — триста пятьдесят. Если он вообще есть в магазине.
— Найду.
Миша поднял руку.
— Не покупать. На одну ночь.
— Если куплю, будет не на одну.
— Зачем вам инженерный калькулятор?
— Чтобы вы не просили его каждый раз.
Он посмотрел на Фиру. Фира пожала плечами.
— Вот теперь он вас понял, — сказала она. — Только по-своему.
Миша собрал листы и протянул мне один.
— Завтра принесите ещё два дня. Не переписывайте чисто. Если не уверены, оставьте так. И отдельно пометьте, где ваш товар уже появился. Иначе я посчитаю ваш собственный след как рынок.
— Калькулятор будет.
— Вы сначала не обещайте.
Эмма Марковна поставила на стол хлеб.
— Правильно. У нас уже один мужчина всё обещает. Второму места нет.
Миша взял хлеб и посмотрел на меня поверх очков.
— До восьми вечера. Позже Фира меня выгонит спать.
— Не выгоню, — сказала Фира. — Выключу свет.
На улице я остановился под фонарём и пересчитал деньги в карманах. Наличными оставалось около трёхсот семидесяти шести рублей. Двести по Горькому уже не лежали ни у меня, ни у Коли; в книжке напротив Коли всё ещё стояло «200».
Я зачеркнул слово «ждать» и написал: «Коля — 200. Маршрут встал. Срока нет». Ниже добавил: «Кац — расчёты. Нужен Б3-21 на ночь». Потом закрыл книжку. До клуба завтра надо было успеть к половине шестого.

----------

Глава 11. На одну ночь

Глава 11. На одну ночь
В понедельник, пятого ноября, я спросил про калькулятор у Зинаиды Павловны.
Она заполняла ведомость на отпуск. Ручка шла по строке медленно, с остановками на каждой цифре. Я дождался, пока она поставит точку.
— Инженерный калькулятор Б3-21 где можно достать на вечер?
Зинаида Павловна подняла глаза.
— На нашей базе?
— В городе.
— Я на работу прихожу не городом заведовать.
Она перевернула лист и продолжила писать. Через две строки всё-таки спросила:
— Вам зачем?
— Расчёт сделать.
— У нас счёты есть.
— Нужны функции.
— Какие ещё функции у учётчика?
— Не по работе базы.
Теперь она положила ручку.
— Тогда почему спрашиваете на работе?
— Потому что здесь могут знать, кому такие приборы поступают.
Зинаида Павловна посмотрела на открытую дверь и понизила голос.
— В отделе оборудования есть список получателей. Но частному человеку прибор никто не выдаст. И вы туда не ходите с деньгами.
— Я ещё не говорил про деньги.
— Вы уже полезли во внутренний карман.
Она снова взяла ручку.
— В политехническом институте лаборатория. Там у них два. Один всё время в ремонте. Второй у Лидии Семёновны. Фамилии не знаю. Мой племянник там диплом пишет и уже месяц жалуется, что ему дают на сорок минут.
— Телефон?
— Не дам. Сначала племянника спрошу.
— Мне сегодня.
— Тогда сами идите. Только меня не называйте.
— К кому?
— К Лидии Семёновне. Этого вам хватит.
В прежней жизни у меня в телефоне было приложение, которое считало то же самое за секунду, и я ни разу не сказал ему спасибо. Здесь мне предстояло вечером идти в чужой институт, произносить не своё имя и упрашивать лаборантку ради машинки, которая умела делить с остатком.
Витя появился в дверях с незакрытой папкой.
— Громов, вторая копия нашлась.
— Где?
— У Борисенко в столе, под путевыми листами.
— Значит, оба экземпляра на месте.
— На месте-то на месте. Только два акта в журнале зарегистрированы раньше, чем на них появились подписи.
Зинаида Павловна перестала писать.
— Какие акты?
Витя прижал папку к груди.
— Никакие. Громов, идём.
В конторе на столе лежали журнал регистрации и два экземпляра акта. Даты подписей не сходились на один день. Витя поставил рядом календарь за август и начал считать рабочие смены.
— Могли подписать позже, — сказал он.
— Могли. Тогда исправленная сумма появилась бы после подписи.
— Она появилась раньше.
— Значит, акт подгоняли под уже сделанную запись.
Витя провёл ладонью по лицу.
— Кому показывал?
— Никому.
— Смирнову номера называл?
— В воскресенье. Ты уже знаешь.
Витя постучал пальцем по полю журнала.
— Знаю. Поэтому дальше без устных договорённостей: что проверяем, сначала записываем вдвоём, и бумаги из шкафа не выходят.
В коридоре крикнули, что машина с посудой пришла без пломбы. Витя закрыл журнал, запер его в шкаф и сунул ключ мне.
— Держи.
— Почему мне?
— Потому что у меня сейчас будет машина без пломбы, две кладовщицы и водитель, который уже говорит, что опаздывает. Если ключ останется у меня, я положу его куда-нибудь правильно и потом не найду. В половине пятого вернёшь.
Он ушёл бегом. Ключ остался у меня на ладони.
До обеда я проверял даты по карточкам. В одном акте списали двенадцать настольных ламп как бой. В накладной магазина на следующий день стояло десять тех же ламп, только с другим артикулом. Цена отличалась на рубль восемьдесят. Я переписал номера на отдельный лист и убрал под журнал.
В половине первого в контору вошёл мужчина в сером костюме. На лацкане висел институтский значок. Он спросил Белова, увидел меня и положил на стол сложенный лист.
— Виктор Семёнович сказал передать вам. Это отдельно — за августовские книги и лампы.
В листе стояли номера двух актов, подпись Вити и сумма: двадцать пять рублей.
— В кассу?
— Нет. Премиальный фонд. Первая выплата была за три строки, эта — за то, откуда они взялись. Распишитесь здесь.
Я расписался. Мужчина отсчитал пять пятёрок и убрал лист в папку.
Двадцать пять рублей легли во внутренний карман. После столовой и трамвая у меня стало чуть больше четырёхсот.
В институт я приехал после трёх. Вахтёрша выслушала фамилию Лидии Семёновны, посмотрела на мой пропуск с базы и вернула его.
— К ней сегодня половина института идёт. Подвал, после электрощитовой. Только сначала решите, что вы у неё просите.
У лестницы студент с рулоном чертежей услышал фамилию и показал вниз.
— Если за калькулятором, шнур при вас пусть положит. Утром его нашли в соседней лаборатории, теперь она каждому про шнур рассказывает.
— А сам калькулятор?
— Калькулятор никуда не уходил. В этом и вся неприятность.
В подвале пахло нагретой изоляцией и пылью. За второй дверью стояли четыре стола. На одном работал арифмометр, возле другого двое студентов спорили над формулой. У окна сидела женщина лет пятидесяти в белом халате. Перед ней лежал журнал, ключи и серый калькулятор в пластиковом футляре.
— Лидия Семёновна?
Она не ответила сразу. Дождалась, пока студент закончит считать, забрала у него калькулятор и проверила корпус.
— Кто спрашивает?
— Громов. Мне нужен Б3-21 на одну ночь.
Студенты перестали спорить.
— Вам тоже?
— Для расчёта.
— Всем для расчёта. Одному диссертацию, другому диплом, третьему просто интересно. Вы из какой кафедры?
— Не из института.
Лидия Семёновна закрыла футляр.
— Тогда до свидания.
— Я оставлю залог.
— Какой?
— Полную стоимость. Триста пятьдесят рублей. Верну утром, вы вернёте деньги.
Она медленно сняла очки.
— Молодой человек, вы сейчас предлагаете мне вынести институтский прибор за наличные?
— Под залог.
— А если вы его не вернёте?
— Залог останется.
— Тогда я продала государственный прибор за триста пятьдесят рублей. Вы это понимаете?
Один студент опустил глаза в тетрадь. Второй сделал вид, что ищет ластик.
— Я не предлагаю покупать.
— Вы предлагаете мне объяснять комиссии разницу между продажей и вашим словом «залог».
Она встала и убрала калькулятор в металлический шкаф.
— Уходите.
— Мне нужна одна ночь.
— Я сказала: нет. Уходите.
Я достал пропуск базы, но показывать не стал. Лидия Семёновна уже взяла журнал выдачи и позвала следующего студента.
— Беляев. Сорок минут. Расписывайтесь.
Я вышел. Возле электрощитовой меня догнал парень с рулоном чертежей.
— Вы к Михаилу Ильичу Кацу?
— Откуда знаешь?
— Он третий месяц просит Б3-21 на ночь. Другому человеку здесь он не нужен.
— Значит, вынести его нельзя?
Парень оглянулся на дверь лаборатории.
— После вашего разговора она и журнал сама убрала в шкаф.
— Кацу тоже не даст?
— В лаборатории — даст. Под расписку и на час. На ночь теперь даже просить не советую.
Он прижал рулон чертежей к боку и пошёл вверх по лестнице.
В клуб я приехал в пять сорок две. Баянист уже сидел у сцены, положив баян на колени. Юля поставила напротив моей фамилии время и закрыла лист ладонью, чтобы край не поднимало сквозняком.
— Семнадцать сорок две. Генеральная началась двенадцать минут назад.
— Я был в институте. Пытался взять калькулятор.
— Взяли?
— Нет.
Юля посмотрела на баяниста, который ждал, не снимая рук с инструмента.
— Значит, калькулятора нет, а двенадцать минут мы потеряли. Район завтра не станет разбираться, была у вас важная причина или нет.
— Понимаю.
— Тогда не объясняйте второй раз. Встаньте на исходную точку.
Баянист начал с середины, потому что начало он уже играл дважды. Я вошёл не вовремя. Юля ничего не сказала, только ждала, пока я сам остановлюсь.
— Ещё раз, — сказал баянист.
— Сначала, — сказала Юля.
— Я начало уже три раза играл.
— Теперь четвёртый.
Он вздохнул, поправил ремень и начал.
На втором круге я почувствовал шаг раньше музыки. Не стал смотреть вниз. Юля заметила и перестала считать вслух. Поворот вышел ровнее. В конце она отпустила мою руку и сразу пошла к баянисту обсуждать темп.
— Завтра генеральная в пять десять, — сказала она, не оборачиваясь. — В четверг смотр. Сбор в четыре тридцать.
— В четверг рабочий день.
— Директор подпишет освобождение после трёх.
— Мне надо будет уйти раньше.
Юля повернулась.
— Куда?
— Пока не знаю.
— Тогда пока и уходить некуда.
После репетиции у служебного входа ждал Васька. Он держал в руках пустую бутылку из-под лимонада и всё время смотрел внутрь, будто там могла появиться ещё одна капля.
— Лёша передал.
Он протянул сложенный угол газеты. На нём было написано: «BASF, 20. Четверг, 17.40. Молочный склад. Задаток 15 сегодня».
— Лёша сам?
— Не сам. Мужик у ламп. Сказал, Лёша знает.
— Где задаток отдавать?
— Сейчас за овощами. Человек ждёт до семи.
До семи оставалось двенадцать минут.
— Пошли.
— Мне туда нельзя. Я уже один раз возле склада бегал.
— Тогда покажи издалека.
За овощным павильоном стоял мужчина в брезентовой куртке. У ног — деревянный ящик с надписью «Стекло». Когда я подошёл, он не поздоровался.
— От Лёши?
— Через него.
— Двадцать кассет. Немецкие. По десять пятьдесят. В четверг, восьмого, забираете все.
— Проверка?
— Коробки покажу. Пломбы целые. Вскрывать не дам.
— Цена на выходе?
— Двести десять.
— Пятнадцать сейчас, сто девяносто пять в четверг.
— Если не придёте до без двадцати шесть, задаток остаётся. Я жду человека до шести. Потом отдаю ему.
— Вы уже обещали другому?
— Он первый спросил. Денег не оставил.
— Тогда зачем мой задаток?
— Чтобы я до без двадцати шесть не отдал ему.
— Если дам двадцать?
Мужчина посмотрел на меня.
— Пятнадцать. Больше не надо.
Я отсчитал три пятёрки. Он не дал расписку. Вынул из кармана кассетный вкладыш BASF, разорвал пополам, на моей половине написал: «8, чт. 17.40» и поставил две буквы.
— Это что?
— Мои инициалы. Вы меня всё равно не знаете.
— А если вас не будет?
— Будет ящик. Лёша знает, у кого спрашивать.
— Мне в четверг выступать.
Мужчина пожал плечами.
— Тогда не выступайте.
— Можно в шесть десять?
— В шесть здесь будет другой человек.
Он поднял ящик и ушёл между павильонами.
В общежитии меня ждала Фира. Она сидела у вахты возле Галины Петровны и держала сетку с пустой трёхлитровой банкой.
— Я уже решила, что вы тоже считаете «после восьми» временем суток без конца.
— Что случилось?
— Миша послал. Потом передумал. Потом снова послал.
Она встала.
— Лидия Семёновна звонила ему в институт. Сказала, что к ней приходил человек с деньгами и его фамилия почему-то Громов.
— Быстро.
— У неё журнал медленнее, чем новости.
Фира пошла к выходу. Я остановил её.
— Значит, калькулятор всё-таки будет?
— Миша в пятницу сам пойдёт к Лидии Семёновне. Вам она отказала, ему даст даже на ночь: два месяца назад он нашёл в её ведомости недоплату шесть рублей сорок копеек и денег не взял. Теперь она считает, что должна ему услугу. Только вы больше туда не ходите.
— Я могу компенсировать риск.
Фира посмотрела на меня так же, как Лидия Семёновна возле шкафа.
— Вот это Миша и просил вам не говорить.
Галина Петровна за столом перевернула страницу журнала.
— Молодые люди, или заходите, или выходите. Дверь открыта, мне холодно.
Фира открыла дверь.
— В пятницу в восемь у нас. С данными. Калькулятор будет. И десятку Миша не возьмёт.
— Я понял.
Она задержалась на ступеньке.
— Не говорите ему это слово. Он потом начинает объяснять ещё раз.
Дверь закрылась.
В комнате я положил рядом две записи: восьмое ноября, семнадцать сорок — двадцать BASF; восьмое ноября, шестнадцать тридцать — сбор на районный смотр.
Между клубом и молочным складом было двадцать пять минут на трамвае, если не ждать. Пятнадцать рублей задатка уже лежали у продавца.
Я поставил будильник на шесть сорок. После смены сначала был клуб. Если Юля отпустит до пяти десяти, я успею к продавцу; если нет, пятнадцать рублей останутся у него, а кассеты уйдут другому.

----------

Глава 12. Смотр

Глава 12. Смотр
В четверг, восьмого ноября, к восьми утра белая рубашка ещё не высохла.
Я повесил её на спинку стула возле батареи и дважды переворачивал. Петрович вышел в коридор с кружкой, потрогал рукав и сообщил:
— К обеду будет. Если батарея не остынет.
— Почему она должна остыть?
— Потому что у нас всё хорошее бывает до обеда.
Он хотел пройти дальше, но задержался возле двери.
— Ты жениться собрался?
— На смотр.
— Тогда хуже. На свадьбе хоть кормят.
В половине восьмого рубашка оставалась сырой на воротнике и манжетах. Я завернул её в полотенце, положил в пакет и ушёл.
На улице висели красные флаги. У закрытой столовой ветер выворачивал полотнище с цифрой шестьдесят два; возле остановки мужчина в праздничном пальто держал свёрнутый транспарант и объяснял сыну, что древко в трамвай надо заносить первым.
База официально не работала. Но машина на третий магазин пришла по межбазовому графику и после полудня уходила на другой маршрут; следующую давали только в понедельник. Витя собрал дежурную бригаду на два часа: двадцать четыре ящика надо было отправить до двенадцати.
На базе Сашка с ещё одним грузчиком перекатывал ящики с радиолампами к третьему складу. Увидев пакет, он сразу спросил:
— Это чего?
— Рубашка.
— На работу?
— После дежурства выступаю.
Сашка остановил тележку ботинком.
— Где?
— Районный смотр.
— С Юлией Сергеевной?
— С ней.
Второй грузчик присвистнул.
— Тогда рубашку лучше другую.
Сашка толкнул тележку дальше, но через несколько шагов обернулся.
— А чего танцуете?
— Характеристика нужна.
— За танец?
— За участие в общественной жизни.
Сашка засмеялся и едва не выпустил ручку тележки.
— Меня возьмите. Я на свадьбах умею.
— Вальс?
— Если медленно.
Я пошёл рядом.
— Сегодня в половине шестого смог бы выйти вместо меня?
Сашка перестал улыбаться и посмотрел на пакет с рубашкой.
— Вместо вас на районный смотр?
— Перед выходом покажем шаги, потом один вальс. Десять рублей после номера.
Он перевёл взгляд на свои рабочие ботинки.
— В этих нельзя. И рубашка нужна. Юлия Сергеевна знает?
— Обувь и рубашку найдём. Она сначала посмотрит, можешь ли ты пройти поворот.
Сашка потёр ладонью затылок.
— Тогда хоть пятёрку сейчас. Мне туфли искать и с дежурства отпрашиваться.
— Ничего вперёд. Если она согласится на замену, после выступления получишь десять.
Тележка заехала одним колесом на доску и накренилась. Второй грузчик выругался; Сашка подхватил ящик и покатил дальше, дважды оглянувшись на пакет с рубашкой.
У конторы Витя держал дверь ногой и пытался одновременно подписать путевой лист. Водитель стоял рядом и повторял, что машина уже опоздала на следующий рейс.
— Громов, ключ.
Я отдал ключ от шкафа.
— Акты посмотрели?
— Посмотрел. Два задним числом. В одном лампы.
— Потом. Сейчас двадцать четыре ящика уходят в третий магазин, водитель не хочет ждать пересчёт.
— Я хочу ехать, — сказал водитель. — Ждать я уже закончил.
— Тогда помогите считать.
— Я водитель.
— Сегодня будете ещё и человек с пальцем. Каждый ящик — палец.
Водитель посмотрел на свои руки.
— Их десять.
— Два раза и ещё четыре.
Витя сунул ему накладную и пошёл к складу. Я пошёл следом.
Двадцать четыре ящика нашлись. Один был подписан не третьим, а тринадцатым магазином. Водитель уже закрыл борт, когда Тамара Петровна принесла исправленную накладную.
— Переподпишите.
— Я уже подписал.
— Тогда подпишите ещё раз там, где правильно.
— А старая?
— Старая остаётся неправильной. Мы её не прячем, мы её отменяем.
Водитель поставил вторую подпись, забрал оба листа и пошёл к кабине. Витя догнал его и вернул старый.
— Этот наш.
— Так она сказала оба.
— Она сказала старая остаётся. Не у вас.
Тамара Петровна посмотрела на меня.
— Видите, почему я всё говорю два раза?
К одиннадцати Юля появилась на складе.
Она шла быстро, прижимая к боку папку и свёрнутый костюм. Сашка увидел её раньше меня и сразу занялся верёвкой на ящике. Верёвка была завязана и без него.
— Андрей Викторович, директор подтвердил: в двенадцать дежурство заканчивается, в половине третьего вы в клубе.
— Мы собирались в четыре тридцать.
— Район попросил раньше. Перед программой будет доклад, порядок сдвинули.
— Насколько раньше?
— Пока на сорок минут. Может, ещё.
Она протянула лист. Внизу стояли подпись директора и печать: Громов включён в праздничную отгрузку до двенадцати, затем направляется на районный смотр.
— Я нашёл замену, — сказал я и кивнул на Сашку.
Юля посмотрела сначала на меня, потом на него. Сашка продолжал развязывать верёвку, которую минуту назад затянул сам.
— Александр, покажите правую руку и встаньте сюда.
Сашка выпрямился, протянул руку и настороженно спросил:
— А чего показать?
— Как вы ведёте партнёршу. Левая на лопатку, правую выше. Два шага вперёд, потом поворот.
Он встал напротив неё. На первом проходе наступил Юле на носок, извинился и попробовал ещё раз. На повороте потянул её за руку и развернул вокруг себя так, как, вероятно, делал на свадьбах.
Юля остановилась и отпустила его ладонь.
— Кто сказал, что вы сегодня выступаете?
Сашка посмотрел на меня.
— Андрей Викторович. Десять рублей после номера.
Во дворе водитель дал гудок. Никто не пошевелился.
— Александр, возвращайтесь к тележке. Сегодня вы в номер не выходите.
— А Андрей Викторович сказал…
— С ним я сейчас разберусь.
Сашка подхватил ящик и ушёл, всё ещё оглядываясь на нас.
Юля прижала папку к боку.
— Вы нашли не партнёра, а человека, который согласился получить десять рублей. Он не знает рисунка, костюм сшит на Корнеева, а в районной заявке стоит ваша фамилия.
— Мне надо уйти на двадцать минут. Я пытался не сорвать номер.
— Тогда надо было сказать, что вам нужно уйти, а не приводить за час до выступления грузчика и объявлять его готовой заменой. За деньги можно купить согласие, но не две репетиции, костюм и заявку.
Она посмотрела на часы и подняла папку.
— В половине третьего вы в клубе. Сашке ничего не платите: к вечеру вся база будет рассказывать, что профком покупает партнёров для Юлии Сергеевны.
Юля пошла к воротам, оставив меня возле ящиков и Витю в окне конторы с накладной, которую он уже давно не читал.
По десяти лампам разница между артикулами составляла восемнадцать рублей. Две оставались в акте как настоящий бой; десять списали по старому артикулу и на следующий день провели магазину как более дорогие. Витя прочитал лист, снял очки и протёр их халатом.
— Кому показывал?
— Тебе.
— Хорошо. Сегодня больше никому. Завтра найдём карточку магазина.
Он открыл нижний ящик и положил лист под пачку конвертов.
— Иди уже. Юлия Сергеевна звонила в одиннадцать сорок пять, в одиннадцать пятьдесят и без пяти двенадцать.
— Что сказала?
— В первый раз — чтобы отпустил ровно в двенадцать. Во второй — чтобы напомнил про рубашку. В третий спросила, вышел ли ты из ворот.
— Я ещё здесь.
— Это я и ответил. Она помолчала. Мне не понравилось.
Витя посмотрел на часы.
— Беги.
В клубе рубашку повесили над электроплиткой. Тётя Нина, заведующая костюмами, гладила рукав через влажную марлю.
— Кто так сушит? Воротник сел, манжета сырая.
— Я на батарее.
— На батарее носки сушат. Рубашку сушат на плечиках.
Она перевернула рукав и прижала утюг.
Юля стояла перед зеркалом в комбинации и нижней юбке, поверх плеч наброшен халат. Волосы были собраны выше, чем обычно. На столике лежали шпильки, пудра и маленький флакон лака.
— За ширму, — сказала она, увидев меня.
Я взял рубашку и ушёл за складную ширму. Одна створка не держалась; тётя Нина подпёрла её стулом.
— Брюки снимайте осторожно, на колене мел.
— Откуда мел?
— Вы на последней репетиции сцену задели.
Жилет уже расширили по боковым швам. Он застегнулся, но ворот рубашки всё равно торчал неровно. Юля вышла из-за зеркала в тёмно-синем платье. Юбка начиналась ниже талии и при каждом шаге уходила в сторону, показывая светлую нижнюю ткань. На базе я видел её в юбке, кофте, иногда в рабочем халате. Сейчас она остановилась у стола, подняла руки, чтобы тётя Нина застегнула платье на спине, и я не сразу вспомнил, зачем держу галстук.
Юля встретилась со мной взглядом в зеркале.
— Что?
— Ничего.
— Тогда галстук не душите. Он не виноват.
Тётя Нина застегнула последний крючок и отошла.
— Повернись.
Юля повернулась. Юбка раскрылась и снова легла по ногам.
— Хорошо. Только шпильки сверху видно.
Она села. Тётя Нина стала прятать шпильки в волосы.
Я посмотрел на часы. Пять десять.
— Мне надо на десять минут выйти.
Юля не повернула головы.
— Куда?
— Передать записку.
— Передайте после номера.
— После будет поздно.
Тётя Нина поймала мой взгляд в зеркале.
— Молодой человек, сейчас вас лаком польют, стойте спокойно.
Она поставила меня под лампу, провела мокрой расчёской по волосам и дважды нажала на распылитель. Лак попал на лоб.
— Глаза закройте.
— Уже поздно.
— Тогда не моргайте.
В коридоре появился Васька. Его не хотели пускать без билета, и он объяснил вахтёрше, что принёс Громову рубль. В руках у него была та самая пустая бутылка.
— Ты зачем здесь?
— Посмотреть. Про рубль я придумал, иначе не пускали.
— На молочный склад. Найдёшь человека с ящиком «Стекло». Скажешь: Громов будет в половине седьмого. Дай ему десять рублей сверху, чтобы держал.
Васька посмотрел на десятку.
— А если не возьмёт?
— Вернёшь.
— А задаток?
— Он уже у него.
— Тогда он возьмёт.
— Не рассуждай. Скажи точно.
Васька спрятал десятку в носок, потому что карманы на брюках были дырявые.
— До половины седьмого?
— Да. И не стой рядом. Передал — ушёл.
— За это сколько?
— Рубль.
— Сейчас?
— Когда вернёшься.
Он побежал к выходу.
Юля стояла в дверях. На плечах уже не было халата.
— Это за что вы ему деньги дали?
— Записку передать.
— Какую?
— Личную.
Она посмотрела туда, где исчез Васька, но не стала спрашивать дальше.
В четыре на сцену вышел заместитель председателя райисполкома. Он поздравил зал с шестьдесят второй годовщиной Октября, открыл толстую папку и перешёл к итогам десяти месяцев: жильё, товарооборот, социалистические обязательства и коллективы, которые встретили праздник досрочно.
Через час он ещё говорил о резервах. В десять минут шестого закрыл папку, зал зааплодировал, но докладчик вспомнил про благодарности и открыл её снова. Ведущая подошла к микрофону только после второго закрытия.
В пять двадцать объявили, что наш номер идёт через два.
Баянист сел на стул за кулисами и начал беззвучно перебирать клавиши. Юля несколько раз прошла первые шаги одна, потом взяла меня за руку.
— Ладонь ниже. Вы опять меня за плечо тащите.
— Я держу.
— Держать и тянуть — не одно и то же.
За занавесом закончил хор. Последняя нота распалась: кто-то держал дольше остальных. Ведущая назвала следующий коллектив. Девушки в белых блузках выбежали на сцену, шурша одинаковыми юбками.
Юля встала рядом и проверила, где лежит моя ладонь. От лака и пудры пахло непривычно; под этим оставался запах мыла и холодного воздуха с улицы.
— На втором повороте не тяните меня. Я сама подойду на шаг.
— Понял.
Она сжала мои пальцы один раз — не для поддержки, а проверяя, держу ли руку, — и снова посмотрела на край занавеса.
За тканью кто-то задел стойку. Ведущая торопливо закончила объявление предыдущего номера, и девушки в белых блузках побежали со сцены мимо нас.
Потом назвали нашу базу.
Свет ударил в глаза сразу. В первом ряду я успел увидеть директора у прохода, женщину с районным значком и Витю в тесном костюме. Дальше разглядывать было некогда: баянист уже взял первые аккорды.
На первом круге я начал движение раньше и почувствовал, как Юля удержала меня ладонью.
— Левее, — сказала она, почти не раскрывая рта.
На следующем проходе край её юбки оказался под моим носком.
Я убрал ногу, пропустил один шаг и на секунду потерял музыку.
Юля не потянула меня обратно. Она сделала шаг короче, дождалась, пока я снова окажусь рядом, и только тогда пошла в поворот.
Финальную позицию я взял шире, чем на репетиции. Витя захлопал сразу; рядом поднял ладони директор. Остальные подхватили, и мы простояли на свету ещё несколько секунд, пока Юля не повела меня за занавес.
За кулисами Юля первым делом подняла край юбки и стала искать след от ботинка.
— Ткань цела?
Тётя Нина подошла с булавками во рту, натянула подол между пальцами и повернула к лампе.
— Целая. Только пыль. Не трясись, у тебя на затылке прядь выбилась.
Юля нащупала шпильки, но прядь осталась возле виска.
— Здесь, — показал я.
Она попробовала убрать её ещё раз и задела шпильку.
— Оставьте, — сказала Юля. — Тётя Нина потом разберёт. Сейчас надо вывести следующий номер и собрать наши костюмы.
Аплодисменты в зале уже стихли, но после сцены мне всё ещё казалось, что разговор можно продолжить не о списках.
— После переодевания где-нибудь посидим?
Юля посмотрела на дверь костюмерной, откуда её уже звала тётя Нина.
— Сегодня нет. Мне сдавать платье, собирать людей и отвозить бумаги. Шестнадцатого в десять зайдёте за характеристикой.
— А потом?
— Потом у вас будут лампы, у меня — обычная работа. До этого давайте доживём.
— До шестнадцатого, — сказала Юля.
Она ушла в костюмерную. Васька ждал у служебного выхода с моей десяткой в кулаке.
— Не взял. Я сказал про половину седьмого. Он ответил: «Я другому до шести обещал. Что я теперь, десятку возьму и назад слово заберу?»
— Кассеты забрал тот мужчина. С синей сумкой. Лёши там не было, и через меня с вами больше договариваться не будут.
Васька протянул десятку.
— Мой рубль?
Я дал ему рубль. Он спрятал его в другой носок.
— А вы хорошо танцевали?
— Ты видел?
— Сбоку. Меня потом выгнали.
Он побежал к трамваю.
В кармане жилета лежала половина кассетного вкладыша. Чернила «8, чт. 17.40» размазались от пота. Я сложил картон пополам и убрал во внутренний карман пиджака.
Юля вышла из клуба позже. Платье несла на вешалке под чехлом, волосы ещё не распустила. Увидев меня у ступеней, остановилась.
— Не ушли?
— Ваську ждал.
— Успел договориться?
— Нет.
Она кивнула на чехол, устраивая его поудобнее на руке.
— Шестнадцатого в десять к директору. Я оставила свою часть характеристики у секретаря.
— Приду.
Юля пошла к остановке. Я достал половину кассетного вкладыша и ещё раз проверил размазавшееся время: «8, чт. 17.40».
Характеристику мне теперь обещали. Двадцать кассет и пятнадцать рублей задатка остались у человека, к которому я не приехал.

----------

Глава 13. Три строки

Глава 13. Три строки
В пятницу, шестнадцатого ноября, директор поздоровался первым.
За неделю после смотра он трижды встречал меня во дворе и один раз прислал через секретаря карточку, которую Белов не мог найти. К пятнице узнавания хватало уже без пропуска.
Я вошёл в приёмную без пяти десять. Секретарь сказала подождать и положила характеристику на край стола. Через открытую дверь было видно Василия Петровича: он разговаривал по телефону и одновременно подписывал накладные. Положив трубку, он поднял глаза.
— Доброе утро, Андрей Викторович. Заходите. Теперь хотя бы здороваемся без помощи Белова.
Юля сидела у окна. Перед ней лежал машинописный лист и её черновик, исписанный на полях.
На машинке было три строки: Громов Андрей Викторович принят учётчиком девятнадцатого сентября, обязанности выполняет без замечаний, участвовал в подготовке и выступлении на районном смотре художественной самодеятельности.
Василий Петрович положил рядом записку Белова.
— По работе Виктор Семёнович отвечает?
— Подписал, — сказала Юля. — По общественной части отвечаю я.
— Регулярно ходил?
Юля сверилась со своим листом.
— На одну репетицию опоздал на двенадцать минут. Но номер не бросил, на смотр пришёл вовремя и вышел на сцену.
— Значит, образцовую дисциплину не придумываем. Оставляем работу без замечаний и участие в смотре — ровно то, что каждый из нас видел.
Он зачеркнул лишнее слово, вписал другое над строкой, расписался и поставил дату.
— В начале месяца я вас не знал. На смотре видел на сцене, за эту неделю несколько раз встретил во дворе. Теперь могу подписать характеристику, не сочиняя человека по одному пропуску.
Юля собрала черновики.
— Копию я оставлю в профкоме.
Василий Петрович подвинул лист ко мне.
— Визу ставит Мария Степановна из бухгалтерии. Зайдите к ней сами: через десять минут я уезжаю в управление. И лампы сегодня закончите — на смотре со сцены посмотрел на вас и вспомнил про акт.
— Закончу.
Директор уже раскрыл следующую папку.
Юля вышла вместе со мной. В коридоре её остановили и спросили, где взять два билета на вечерний спектакль. Она раскрыла папку, нашла фамилию человека, который распределял билеты, и только после этого повернулась ко мне.
— Вам в бухгалтерию. Мария Степановна поставит визу профкома.
— Я знаю. После работы вас проводить?
Юля посмотрела в список, где на вечер уже были записаны собрание комсомольского актива и сдача костюмов.
— Сегодня я не знаю, во сколько освобожусь. А у вас лампы, характеристика и Сорокин. Закончите сначала то, ради чего Белов вас взял.
Она закрыла папку и пошла к лестнице, уже по дороге отвечая женщине, которая спрашивала про билеты.
Мария Степановна сидела в бухгалтерии за дальним столом. На столе стояла табличка «Профком», но поверх неё лежала линейка. Она прочитала характеристику, повернула лист к свету и спросила:
— Взносы с вас удерживают?
— Не знаю.
— Как не знаете?
— Расчётный листок я ещё не смотрел.
— Тогда узнаете в расчётном листке.
Она открыла толстую папку, нашла список новых работников и провела пальцем по фамилиям.
— Громов есть. В профсоюз заявление писали?
— При оформлении подписывал.
— Подписывать можно всё. Помнить надо, что.
Мария Степановна поставила визу и круглую печать профкома.
— На собрание приходите в конце месяца.
— Обязательно?
— Теперь уже да.
Характеристика получила вторую печать раньше, чем я успел спросить, почему.
В отделение я пришёл после обеда. У дежурного сидели трое: женщина с сумкой держала за рукав мальчика лет двенадцати, а мужчина в рабочей куртке заполнял объяснение, облизывая карандаш перед каждым словом.
Я назвал фамилию. Дежурный взял характеристику, прочитал адрес базы, положил лист под стекло и кивнул на свободный стул.
Сорокин вызвал через двадцать минут. У второго стола теперь сидел ещё один сотрудник; он печатал двумя пальцами и не смотрел в нашу сторону.
Сорокин проверил подпись директора, печать профкома и три машинописные строки. На обороте Юля дописала от руки: «Участник районного смотра художественной самодеятельности», — и поставила подпись комсорга.
— Вальс? — спросил он.
— Один номер.
Сотрудник за вторым столом перестал печатать, хотя головы не повернул.
— Почти два месяца назад вы пришли сюда без работы, — сказал Сорокин, возвращая взгляд к листу. — Теперь у вас база, профсоюз и районный смотр. Для одного предупреждения получилось довольно насыщенно.
Он вложил характеристику в папку и закрыл её.
— По тунеядству и трудоустройству вопросов больше нет. На базе оставайтесь; второй раз собирать на вас подписи никто не будет.
— Останусь.
Сорокин потянулся за следующей бумагой, и на этом разговор закончился.
На базе Витя ждал с карточкой магазина. Десять настольных ламп на следующий день действительно провели как другой артикул. Внизу стояла подпись заведующей магазином и номер акта, которого не было в журнале базы.
— Куда теперь? — спросил Витя.
— Найти приход магазина. Если там тот же артикул, значит, пересорт сделали здесь. Если другой — в магазине.
— Сегодня успеешь?
Я посмотрел на часы. До встречи с Мишей оставалось два часа.
— Успею.
Приход нашли в папке за сентябрь. Артикул был старый, дешёвый. Исправление появилось только в карточке магазина.
Витя выдохнул.
— Значит, не у нас.
— Акт списания наш. Мы дали им возможность закрыть разницу.
— Возможность — не товар.
— Но подпись твоя.
Он взял карточку двумя пальцами.
— Опять подпись.
— Ты её ставил?
— Ставил. Мне принесли акт, показали две разбитые лампы. Остальные десять я не видел.
— Тогда завтра поднимем накладную на вывоз боя.
— Завтра суббота.
— Значит, в понедельник.
Витя положил карточку в конверт и запечатал клеем. Сверху написал дату.
— Иди к своему калькулятору. Только в понедельник в семь.
— Приду.
— Не опаздывай. Юлии Сергеевны у меня утром не будет.
У Каца на столе уже стоял Б3-21.
Серый корпус занимал половину свободного места. Шнур тянулся через кухню к розетке возле холодильника. На футляре лежал паспорт Миши и листок Лидии Семёновны: «Вернуть до 9.00. Без царапин. Шнур приложить».
Фира встретила меня у двери и сразу посмотрела на часы.
— Восемь ноль три.
— Три минуты.
— Я не Юля. Мне записывать некуда.
Она взяла у меня пальто.
Миша сидел в рубашке с расстёгнутым воротом. Волосы торчали с одной стороны. Возле калькулятора лежали мои вчерашние листы, его таблица и тарелка с нетронутым бутербродом.
— Характеристику отдали? — спросил он.
— Отдал.
— Это хорошо. Значит, милиция пока не будет менять ваши маршруты.
— Вы и это считаете?
— Нет. Это Фира спросила.
Фира поставила чай и ушла к плите.
Я выложил записи за последние дни. Отдельно положил половину вкладыша BASF.
Миша прочитал время и сумму задатка.
— Не пришли?
— На прошлой неделе был на смотре.
— Во сколько кассеты ушли?
— Васька сказал: до шести.
— Кто купил?
— Мужчина с синей сумкой.
— За сколько?
— Не знаю.
Миша поставил возле этой строки два вопросительных знака.
— А десять пятьдесят?
— Это цена, которую назвали мне.
— Значит, у нас есть ваша цена. Цены настоящей продажи нет.
— Но товар был.
— Был. Только одной цифры всё равно не хватает.
Он отложил вкладыш в сторону.
— Можно поставить вероятность.
— Из чего? Мы не знаем, тот человек заплатил больше, пришёл раньше или просто давно знаком с продавцом.
Я не ответил.
— Я эту запись не выбрасываю. Просто в ряд её пока не ставлю.
Миша взял страницу с джинсами.
— После ваших пяти пар кто уже знал про товар?
— Петя, Аркадий, Васька. Потом половина общежития.
— Всё. Эти строки отдельно. Здесь вы уже сами подняли шум.
Миша разложил листы на столе. Кассеты и радиодетали пошли налево, обувь и одежда — к окну, косметика — возле калькулятора. Всё, где уже появлялся мой товар или мои люди, он сложил четвёртой стопкой.
— Это что? — спросила Фира.
— То, к чему Андрей уже приложил руки.
— Джинсы?
— Джинсы, Петя, Аркадий и ещё несколько точек.
— Не половина рынка, — сказал я.
Фира посмотрела на стопку.
— Тогда сколько?
— Не знаю.
— Вот и хорошо, — сказал Миша. — Отдельно полежит.
Он включил калькулятор. Красные цифры мигнули и погасли: вилка отошла от розетки.
Фира прижала её ногой. Цифры загорелись снова.
Миша поискал карандаш возле тарелки. Фира молча показала на его левую руку: карандаш был там.
Я назвал первое время. Он записал его на полях и набрал цифры.
На следующей строке у меня стояло: «к вечеру».
— С какого часа?
— После шести.
— До какого?
— Может, до восьми.
Миша написал под строкой два времени: 18.00 и 20.00.
— Одно выбрать нельзя?
— Вы же не выбрали, когда записывали.
Он сначала посчитал с шестью часами, потом стёр результат и повторил с восемью. Числа разошлись заметно; Миша обвёл оба и между ними ничего не поставил.
— Какое правильное?
— Пока ни одно. Нужна ещё одна такая запись, только со временем.
К десяти на столе осталось пять рядов. Два Миша перечеркнул: в одном было всего три точки, в другом всё шло со слов продавцов.
— Что осталось?
Он накрыл три строки чистым листом.
— Утром покажу. Сейчас я им ещё сам не верю.
Фира принесла свежий чай и забрала холодный. Бутерброд возле Миши поменяла на новый, не спрашивая.
— В половине первого заканчиваете, — сказала она.
— В час.
— В половине первого.
— Мне ещё три прогона.
— Тогда начинай сейчас, а не спорь.
Миша нажал следующую клавишу.
Я остался до одиннадцати. Дальше от меня требовалось только уточнять, где сам видел полку и где слышал. Эти строки закончились.
— Утром позвоните, — сказал Миша. — Только не раньше девяти.
— В восемь тридцать?
— Не раньше девяти.
Фира из кухни сказала:
— Звоните в девять. Я подойду. Он к телефону не встанет.
— До скольких будете считать?
Миша посмотрел на таблицу.
— Час.
— В половине второго я выключу калькулятор из розетки, — сказала Фира.
— Зачем в половине второго, если я закончу в час?
— Вот и проверим.
Нужного трамвая я не дождался и до общежития дошёл пешком.
В комнате разложил деньги на газете. К началу недели было триста семьдесят семь рублей сорок семь копеек. Витя выдал двадцать пять. Пятнадцать остались задатком у человека с кассетами. На трамваи, столовую, телефон и папиросы за пять дней ушло девять рублей девяносто семь копеек.
На газете лежало триста семьдесят семь рублей пятьдесят копеек.
Я пересчитал ещё раз, убрал деньги в два тайника и поставил будильник на без четверти девять.
За стеной Петрович долго искал спички. Потом нашёл и сказал кому-то, что они всё время лежали на месте.
Свет я выключил. В половине второго Фира должна была выдернуть шнур калькулятора из розетки.

----------

Глава 14. Третий вариант

Глава 14. Третий вариант
На следующее утро я позвонил Кацу с вахты общежития.
Галина Петровна выдала трубку только после того, как я записал номер в журнал. Местный звонок никому ничего не стоил, зато журнал создавал порядок, а порядок она берегла внимательнее телефона.
Ответила Фира.
— Миша дома?
— Он с восьми в институте. Вы вчера ушли, он ещё час сидел над вашими листами, потом лёг, потом встал и снова сел. В половине второго я выключила калькулятор из розетки.
— Нашёл что-нибудь?
— Три закладки в большой тетради. Красную, синюю и зелёную. Почему зелёная лежит третьей, я не спрашивала. Андрей, вы его сегодня вернёте?
— Он на работе.
— Вечером. Домой.
— Передайте, чтобы не уходил из института.
— Уже передала. Он сказал, что вы всё равно приедете раньше, чем я дозвонюсь.
Я положил трубку. После вчерашнего расчёта у меня оставалось триста семьдесят семь рублей пятьдесят копеек. Ещё в сентябре такой суммы хватило бы закрыть койку, еду и несколько мелких сделок. Сейчас она лежала в кармане только до первого решения.
Суббота в институте была рабочей: закрывали октябрьские расчёты, которые не успели свести к первому. Меня дважды отправили не в тот корпус, пока молодой человек с папкой не сказал, что Михаил Ильич сейчас на машине.
Я посмотрел во двор.
— На вычислительной, — пояснил он и ушёл.
Мишу я нашёл в комнате за стеклянной перегородкой. На двери рядом с номером лаборатории была табличка: «М. И. Кац, кандидат технических наук». Внутри стояли четыре стола, шкаф с перфокартами и аппарат размером с хороший платяной гарнитур. Аппарат гудел, втягивал бумагу и время от времени выплёвывал длинный лист.
За столами сидели три женщины. Миша ходил между ними с карандашом за ухом, хотя до каждого стола было не больше четырёх шагов. Кудри с одной стороны примялись, с другой торчали над дужкой очков.
Он заметил меня, поднял палец и тут же уронил карандаш. Наклонился, стукнулся плечом о край стола, машинально сказал столу «простите» и только после этого выпрямился.
— Андрей, пять минут. Семь, если эти две строки опять решат, что они из разных таблиц.
Женщина у окна не подняла головы.
— Они у тебя вчера съехали.
— Вчера одна. Сейчас две.
— Значит, у них самостоятельная жизнь.
Миша хотел объяснить, почему это не одна и та же строка, но аппарат снова загудел. Он выхватил лист, сверил крайние цифры, провёл ногтем под одной колонкой и успокоился. Возле чисел он менялся быстрее, чем человек возле своей входной двери: плечи опускались, движения переставали мешать друг другу, голос становился ровным.
Я остался в коридоре.
Через девять минут Миша вышел с портфелем и толстой тетрадью в клеёнчатой обложке. Пиджак был застёгнут не на ту пуговицу. На лестнице он заметил, остановился посреди пролёта и начал перестёгивать. Две женщины с папками обошли нас молча, не сбавляя шага.
— Можно было на улице, — сказал я.
— Я на улице опять неправильно застегну. Фира потом решит, что я нервничаю.
— А ты не нервничаешь?
— Я пока не решил.
В читальном зале на первом этаже было почти пусто. У батареи спал студент, положив голову на раскрытый справочник. Библиотекарша вырезала из газеты заметку и наклеивала её на картон. Миша выбрал дальний стол, разложил тетрадь и поставил портфель на соседний стул, чтобы никто не сел.
На странице были три блока. Рядом лежали мои листы, выписки Миши и два тонких институтских отчёта по городскому товарообороту. На одном стоял штамп: «Для служебного пользования». Миша прикрыл его ладонью, хотя библиотекарша находилась через весь зал.
— Это не секретное, — сказал он. — Просто домой выносить нельзя.
— Ты вынес?
— Нет. Я переписал нужные строки. Фира сказала, что так ещё хуже, но объяснить почему, не смогла.
Он открыл первый блок.
— Фотоматериалы. По вашим записям фотобумагу спрашивают в четырёх магазинах и двух комиссионках. По сводке поставка в город идёт ровно, остаток почти не растёт. Здесь всё понятно: спрос выше предложения. Можно искать ближайшую поставку и человека у прилавка.
— Сколько?
— Если получить сорок — сорок восемь пачек по обычной цене, заработать можно рублей семьдесят. Может, восемьдесят. Но доступа пока нет.
— Дальше.
Миша перевёл синюю закладку.
— Импортная обувь. Женские сапоги. Спрос высокий, но размеры смешаны. В отчёте всё считается парами, а покупают не «пару вообще», а тридцать шестой или тридцать восьмой. По вашим записям я не могу отделить дефицит товара от дефицита размера.
— Значит, пока нет.
— Значит, надо собирать иначе.
— Для сегодняшней сделки одно и то же.
Он вздохнул и открыл третий блок.
В верхней строке стояло: «Парфюмерно-косметические товары импортные». Ниже Миша выписал поступление, реализацию, остаток и возврат за три месяца. Цифры шли столбцами. Последний был обведён дважды.
— Здесь я сначала решил, что неправильно переписал, — сказал он. — Потом взял другой месяц.
— Что не сходится?
— Сходится всё. В этом и неприятность.
Он повернул ко мне лист.
— Импортной косметики приходит больше, чем продаётся. Остаток при этом почти не увеличивается. Разница уходит в возвраты, пересортицу, повреждение упаковки и недовложение. В августе много, в сентябре ещё больше, в октябре пока то же направление.
— Насколько больше?
— Если верить сводке, почти каждая пятая партия частично возвращается или меняет товарную группу. Для обуви это можно объяснить размером. Для пудры и туши — хуже.
— Почему именно пудры?
— Я не сказал «пудры». Здесь вся импортная косметика вместе.
Он постучал карандашом по строке.
— Может быть, магазины плохо оформляют оттенки. Может быть, коробки приходят помятые. Может быть, один и тот же возврат дважды попадает в разные отчёты. Я вижу только, что между поступлением и продажей постоянно появляется третье движение.
— Обратно.
— Не всегда обратно. В отчёте написано «возврат поставщику», «пересортица», «переадресация», «акт боя». Куда физически уезжает коробка, здесь нет.
Я вспомнил Ленину тушь и тени в одинаковых польских коробках. Она велела не открывать тушь, не придавливать углы и продавать комплектом. На рынке женщина могла торговаться из-за двух рублей, но коробочку сначала брала в руку. Фотобумагу ещё требовалось объяснить покупателю. Косметику объяснять было некому.
— Третий вариант.
Миша снял очки и посмотрел на меня без них.
— Я бы выбрал первый.
— Знаю.
— По первому есть товарная группа, спрос и понятная ошибка. По третьему есть только большая строка «возврат».
— Мне она и нужна.
— Возврат не товар. Там может быть бой.
— Может.
— Неправильные оттенки.
— Может.
— Или вообще ошибка в отчёте.
— Тогда потеряю день.
Миша надел очки.
— Вы сейчас пойдёте искать, куда физически везут возвраты.
— Да.
Он закрыл тетрадь, но руку с обложки не убрал.
— Я с вами не пойду.
— Я ещё не звал.
— Вы посмотрели на портфель.
— Проверял, успеешь ли ты его застегнуть.
Миша потянул застёжку. Ремешок не попал в петлю. Он попробовал ещё раз, теперь медленнее.
— Андрей, бумаги приносите. Записи, даты, чужие рассказы — всё посмотрю. Если увижу ещё такой перекос, скажу. Калькулятор Лидия Семёновна теперь даёт мне без споров, только просит записывать время. Но ездить за людьми, ходить по складам и выяснять, кто что спрятал, я не буду.
— Почему?
— Потому что я не умею понимать, когда человек врёт, а когда просто не знает. В таблице это две разные ошибки. В разговоре у вас почему-то одна.
Библиотекарша подняла голову.
Миша сразу понизил голос.
— И Фира злится не на вас. Она злится, когда я прихожу ночью и называю это работой. Считать я с вами готов. Но если начну ещё по складам бегать, дома мне придётся объяснять уже не таблицы.
— Не меняй.
— Тогда после восьми не звоните.
— В половине восьмого можно?
— Можно. Но если Фира скажет, что меня нет, значит, меня нет.
Он убрал мои листы в отдельную папку.
— Мы рассчитались?
— Я дал тебе данные.
— А я показал три места, где они расходятся. Да.
Миша встал и отнёс институтские отчёты библиотекарше. Она проверила номера на обложках, только потом приняла их. Когда он вернулся, я уже надел пальто.
— Вы куда?
— К человеку, который не знает ни одной таблицы, зато знает половину водителей.
Миша кивнул и посмотрел на часы.
— У меня через двадцать минут обсуждение.
— Твою фамилию поставили?
— Пока решают, чью убрать.
— Тогда иди.
Он пошёл обратно к лестнице. На середине зала остановился, вернулся и забрал портфель с соседнего стула.
От института до Рижского рынка я доехал без пересадки. В вагоне было тепло, окна запотели, и названия остановок появлялись только на секунду, когда двери открывались.
Чёрный рынок сам по себе был понятен. Люди платили за то, чего не могли купить официально. Я не понимал другого: в какой момент коробка с государственной накладной переставала ехать к государственному прилавку и оказывалась у человека, который мог назвать за неё свою цену.
В прежней жизни такие места искали между договором, посредником и отчётом. Здесь договоров было меньше. Оставались водитель, накладная, подпись, склад и несколько часов, когда один человек уже отказался от товара, а другой ещё не принял его обратно. Миша показал мне эти часы на бумаге. Теперь требовалось узнать, где они проходят на самом деле.
Коля торговал у бокового входа батарейками, лезвиями и застёжками для дамских сумок. Когда я подошёл, он показывал женщине две одинаковые молнии и объяснял, что правая чешская.
— А клеймо где? — спросила женщина.
Коля перевернул молнию, провёл ногтем по бегунку и сказал, что клеймо внутри.
— Как же я его увижу?
— Когда пришьёте.
— Тогда поздно будет.
Она выбрала левую, которая до этого считалась не чешской. Коля завернул покупку в кусок газеты, получил рубль и дождался, пока женщина отойдёт.
— Сегодня пусто, — сказал он.
— Я не за товаром. Как будем закрывать двести?
Коля собрал молнии в коробку. Одну положил не в тот ряд, заметил и переложил.
— Я тебе сказал: Славка вернётся — начнёт собирать.
— Когда?
— Через три дня.
— Эти три дня уже прошли.
Он посмотрел на людей возле соседнего лотка.
— Не собрал пока.
— Мне от этого легче?
— А мне легко? Я свои пятьдесят туда положил. Думаешь, специально выбрал человека, которого с рейса снимут?
— Я думаю, что деньги отдавал тебе.
Коля втянул воздух через нос и начал закрывать коробку. Крышка упёрлась в торчащую молнию.
— Сейчас денег нет.
— Тогда чем отдашь?
Он не ответил. Подогнул молнию внутрь и снова нажал на крышку.
— Смотря что тебе надо.
— Куда увозят товар, который магазин не принял?
Коля перестал давить на коробку.
— Какой товар?
— Импортный. Косметика, обувь, что угодно. Привезли, магазин часть не взял. Куда машина едет дальше?
— Почему не взял?
— Пересортица. Тара. Акт боя.
— Это три разных дороги.
— Рассказывай.
Он посмотрел на мой карман, где лежала записная книжка.
— За разговор долг не уменьшается.
— За полезный уменьшается.
— Двадцать.
— За слова «обратно на базу»?
— За человека, который возит возвраты.
— Пять сейчас. Ещё пять, если будет настоящее место.
— Десять сразу.
— У тебя уже двести сразу.
Коля отодвинул коробку и наклонился ближе.
— Хорошо. Пять снимаешь за имя. Ещё десять, если тебе что-нибудь покажут.
— Пять и пять.
— Андрей, я тебе не адрес уборной продаю.
— Пока ты продаёшь чужого водителя.
Он помолчал.
— Пять и пять. Но моего имени на дворе не говоришь.
— Договорились.
Я достал книжку, зачеркнул двести и написал рядом: «195 — Коля, возвраты». Он дождался, пока я закрою страницу.
— Славка Кудрин. На районной машине ходит, ещё тару между магазинами собирает. Раньше я через него брал пластинки с мятыми конвертами. Не ворованные — магазин отказался принимать, пока не перепакуют. Половину потом всё равно списали.
— Где его искать?
— После пяти он заезжает к столовой за пустыми ящиками. Служебный двор с другой стороны рынка.
— Он возьмёт меня к человеку?
— Если у него ещё есть человек.
— Что значит «ещё»?
Коля потёр ладонью подбородок.
— Вчера Славка ругался. На тарном дворе завис возврат, а тот, кто обычно забирает, посмотрел одну коробку и отказался. Славка искал другого. Я не спросил что за товар.
— Почему?
— Потому что после инцидента с Горьким должен всем как земля колхозу, Андрей. Я в тот момент другими чудесами интересовался.
— Где двор?
— За Савёловским. Но один туда не лезь. Сначала Славка. Если он скажет, что место закрылось, значит, закрылось.
— Во сколько?
Коля посмотрел на часы над входом.
— Через сорок минут. И отойди от стола. Ты мне покупателей распугиваешь долгами.
Я отошёл к ряду хозяйственных товаров. Сорок минут тянулись медленнее, чем утренние таблицы. Два раза подошёл к автомату, но звонить было некому. Лена работала. На базе Витя мог только спросить, почему я в выходной ищу возвратную косметику.
У служебного двора стояли пустые хлебные лотки и две тележки. Из столовой вынесли ведро картофельной шелухи, поставили возле двери и забыли. Коля появился без коробки, в застёгнутом пальто. В руках держал две молнии, которые, видимо, так и не продал.
— Если Славка спросит, деньги есть, — сказал он.
— Сколько?
— Он не знает. Поэтому и говори, что есть.
— Очень полезный совет. Ещё пятёрку хочешь?
— За остроумие отдельно.
В половине шестого во двор задом вошёл крытый грузовик. Водитель высунулся из кабины и ругнулся на тележку, оставленную возле ворот. Повариха вышла, оттащила тележку за одну ручку и сказала, что второй рукой она обед держит.
Водитель был широколицый, с красными прожилками на носу. Из кабины он не спрыгнул, а медленно спустился, сначала поставив на подножку обе ноги.
— Славка, — окликнул Коля.
Тот увидел его и сразу посмотрел на меня.
— Нет.
— Я ещё ничего не сказал.
— Ты один приходишь только за батарейками. Если с человеком — значит, опять кого-то привёл.
— Этот заберёт возврат.
Славка открыл заднюю дверцу кузова. Внутри стояли пустые деревянные ящики, связанные проволокой.
— Уже забирали.
— Ромка?
— Ромка посмотрел и уехал. Сказал, оттенки смешаны, коробки снизу сырые. Юрий Семёнович до утра держать не будет.
Коля повернулся ко мне.
— Косметика.
Славка захлопнул дверцу.
— А ты думал, я картошку по оттенкам вожу?
— Сколько коробок? — спросил я.
Он не ответил. Снял с крюка цепь, обмотал ручки и только потом посмотрел на меня.
— Деньги есть?
— Да.
Он посмотрел на часы, затем на пустые ящики в кузове.
— Я сейчас на двор. Шесть рублей за крюк и бензин. Доедешь, поговоришь. Не договоришься — обратно сам.
— Поехали.
Коля поймал меня за рукав.
— Если покажут товар, ещё пять с долга.
— Если дадут условия сделки.
— Опять торгуешься.
— Учусь у тебя.
Славка уже заводил машину. Коля отпустил рукав.
— Моего имени не говори.
— Ты уже говорил.
— Славке можно. На дворе нельзя.
В кабине пахло бензином, мокрой мешковиной и дешёвым одеколоном. Между сиденьями лежали путевые листы, прижатые разводным ключом. Славка переложил ключ на пол, но бумаги мне не показал.
— Что магазин вернул? — спросил я.
— Восемь коробок.
— Почему?
— В акте написано: повреждение наружной тары, пересортица по оттенкам, частичное недовложение.
— Всё сразу?
— Они бы ещё пожар написали, если бы место оставалось.
Машина дёрнулась и выехала со двора. Славка переключал передачи двумя руками: одной держал рычаг, второй помогал себе за запястье.
— Сколько внутри нормального?
— Ромка открыл одну. Сверху нормальное. Ниже не понравилось.
— Что именно?
— Он хотел выбирать коробки. Юрий не дал. Или все восемь, или обратно на базу.
— Почему Юрий решает?
Славка посмотрел на меня, потом на дорогу.
— Он старший экспедитор по возвратам. Принимает их вечером и закрывает утреннюю машину. Что у него в бумагах — у него спросишь.
— А почему не отправить обратно?
— Отправит, если никто не возьмёт. Мне всё равно, куда везти. Только утром ещё раз грузить.
По его голосу было понятно, что всё равно ему не совсем.
За Савёловским стало темнее. Фонари стояли далеко друг от друга. Машина свернула вдоль железнодорожной насыпи, прошла под низким мостом и остановилась перед высоким забором. Над воротами висела лампа в металлической сетке.
Славка посигналил дважды. В будке поднялась занавеска. Створка открылась ровно настолько, чтобы прошла машина.
Во дворе стояли весы, два длинных склада и несколько штабелей пустой тары. У весовой под брезентом лежали коробки. На боках виднелись белые круги и розовые цветы.
Я насчитал восемь.
Славка заглушил двигатель.
— Сиди.
Он вошёл в весовую. Через окно было видно, как разговаривает с мужчиной в сером плаще. Мужчина сначала качнул головой, потом посмотрел на кабину. Славка что-то сказал ещё. Мужчина подошёл к окну, но наружу не вышел.
В воротах появился свет фар.
Сторож распахнул вторую створку и махнул мне рукой:
— Из кабины выйди! Машина на весы идёт.
Я спустился. Во двор вошёл ЗИЛ с эмблемой районной базы. В кузове лежали пустые поддоны. Из кабины вышла женщина в тёмном пальто и меховой шапке, прижимая к груди папку.
Мужчина в сером плаще появился возле весовой сразу.
— Лидия Павловна, вы завтра собирались.
— Завтра комиссия. Я сегодня сверю возвраты и спокойно приду.
Она раскрыла папку.
— Где восемь мест с Ленинского?
Мужчина посмотрел на Славку.
— У третьего склада. Сейчас подадим.
Женщина направилась к весовой. Славка схватил меня за локоть.
— Хочешь разговаривать — помогай.
— Куда?
— За склад. Быстро.
Брезент сняли втроём. Кроме нас подошёл грузчик в телогрейке. Коробки стояли на низкой платформенной тележке. На верхней была промята крышка, нижняя с одного края потемнела от воды.
Славка взялся за ручку.
— На боковой проезд. Там навес.
— Она же спросила эти коробки, — сказал я.
— Ей покажут другие.
Грузчик толкнул тележку сзади. Колёса прошли первые доски и застряли в щели между плитами.
— Ещё.
Мы навалились. Переднее колесо выскочило из щели, тележка резко пошла вперёд и ударилась боком о край весовой платформы. Верхние коробки качнулись.
Я успел подставить плечо под первую. Вторая ударила по предплечью, третья съехала на край. Славка бросил ручку и поймал её снизу. Нижняя доска тележки хрустнула.
— Держи!
Коробки оказались тяжелее, чем выглядели. Картон продавился под ладонями. Из промятого угла пахнуло пудрой — сухим сладковатым запахом, сразу забившим бензин и мокрую древесину.
Грузчик подтащил пустой поддон. Мы переставляли коробки по одной. На четвёртой из боковой стенки торчал гвоздь. Он полоснул мне ладонь, когда коробка пошла вниз. Я отдёрнул руку, но Славка уже держал только один край.
— Потом посмотришь.
Я снова взялся. Кровь размазалась по серому картону и осталась возле польской надписи.
За углом склада хлопнула дверь.
— Где возвраты? — крикнула женщина.
Мужчина в сером плаще ответил издалека:
— Сейчас кладовщик откроет!
Последнюю коробку поставили под навес. Грузчик накрыл их другим брезентом и сверху бросил две пустые рамы. С дороги получился штабель тары.
Славка вытер руки о телогрейку грузчика, тот отдёрнул полу.
— Своей нет?
— Моя в машине.
Женщина прошла к третьему складу. Мужчина в сером плаще повёл её к дальней двери. Изнутри уже выкатывали другую тележку — на ней стояли восемь старых коробок, перевязанных шпагатом. Прежнюю маркировку заклеили бумажными ярлыками; на верхнем стоял штамп магазина на Ленинском.
Я прижал ладонь носовым платком.
— Это что сейчас было?
Славка посмотрел на кровь.
— Знакомство.
— С кем?
— С бумагами.
Он пошёл к своей машине. Я остался возле навеса.
Минут через двадцать женщина в меховой шапке вышла из весовой. Мужчина в сером плаще нёс её папку. У ворот она забрала папку, села в ЗИЛ и уехала. Створки закрылись.
Мужчина подождал, пока шум двигателя стихнет, затем подошёл ко мне.
— Руку покажите.
— Ничего.
— Тогда не пачкайте коробки.
Он откинул край платка, посмотрел на порез и кивнул грузчику. Тот принёс жестяную аптечку. Йод щипал сильнее самого гвоздя. Мужчина держал мою руку за запястье, пока грузчик затягивал бинт.
— Андрей Громов, — сказал я.
— Я не спрашивал фамилию.
— Славка сказал, вы решаете по восьми коробкам.
— Славка много говорит, когда не хочет утром второй раз грузить.
Он отпустил мою руку.
— Юрий Семёнович?
— Допустим.
— Постоянный покупатель отказался.
— Значит, не постоянный.
— Я возьму все восемь, если внутри есть товар.
Юрий Семёнович посмотрел на навес.
— Внутри товар. Вопрос — какой.
— Поэтому откроем две коробки.
— Одну.
— После того, как вы только что спрятали восемь от сверки?
Грузчик перестал закрывать аптечку. Юрий Семёнович повернул голову к нему.
— Пётр, тележку в ремонт. Иди.
Грузчик взял аптечку и ушёл. Юрий Семёнович дождался, пока дверь склада закроется.
— Вы приехали покупать или задавать вопросы?
— Покупать товар, который смогу продать.
— Тогда вопросов уже много.
Он направился к весовой. Я пошёл следом.
В конторке стоял стакан с остывшим чаем, лежали две накладные, акт возврата и связка ключей. На акте было напечатано название магазина на Ленинском. Внизу перечислялись повреждение тары, пересортица и недовложение. Возле количества стояло: сто девяносто две единицы.
Восемь коробок по двадцать четыре.
Юрий Семёнович перевернул акт текстом вниз.
— Шестьсот двадцать рублей. Все восемь. По коробкам не выбираете, возврата после ворот нет.
— В государственной цене сколько?
— Вы её в государственном магазине покупаете?
— Я хочу понять запас на брак.
— Запас будете считать сами.
— Кто закроет сто девяносто две единицы?
Он посмотрел на меня без раздражения, но дольше, чем раньше.
— Вот это уже точно не ваш вопрос.
— Пока коробки ваши, не мой. Если заберу, станет моим.
Юрий Семёнович подвинул к себе связку ключей.
— Ромка тоже начал с этого. Потом захотел открыть все коробки и взять пять. Мне пять не нужны. Мне нужно, чтобы к без десяти семь под навесом было пусто.
— Почему именно утром?
— Потому что в семь приходит другая смена. А в семь пятнадцать машина на районную базу.
— Если я не заберу?
— Отправим по документам.
Он сказал это спокойно. Я посмотрел на перевёрнутый акт. После того, что произошло во дворе, «по документам» могло означать несколько разных вещей.
— Проверка утром.
— В шесть двадцать. Один человек с вами. Откроете одну коробку, которую сами выберете. Десять минут. Не нравится — уходите.
— Две из разных рядов.
— Одну.
— Тогда цена шестьсот.
— Шестьсот двадцати.
— Я забираю весь риск.
— Вы забираете польскую косметику дешевле магазинной цены. Риск прилагается.
За окном Славка заводил машину. Двигатель схватил не сразу.
— Пятьдесят сейчас, — сказал Юрий Семёнович. — Остальное утром. Не придёте — задаток останется. Придёте без всей суммы — тоже. Машина и люди ваши.
Я достал деньги. После задатка в пятьдесят рублей у меня оставалось триста двадцать семь рублей пятьдесят копеек. Славке требовалось ещё шесть за дорогу.
— Квиток, — сказал я.
Юрий Семёнович поднял брови.
— На задаток.
— Вы ещё расписку у нотариуса попросите.
— Тогда деньги останутся у меня.
Я начал складывать купюры обратно.
Он достал отрывной блокнот и копирку. На двух листках написал номер возвратной партии, сумму и время. Фамилию не спросил. Один лист подписал и протянул мне, второй положил под стакан.
— Шесть двадцать. Опоздаете — ворота не откроют.
Во дворе Славка ждал в кабине. Я отдал ему шесть рублей. Он посмотрел на бинт.
— Договорился?
— На утро.
— Значит, Коле ещё пятёрку спишешь.
— После того как вывезу.
— Он так не говорил.
— Теперь будет.
Славка хмыкнул и завёл машину. До остановки он довёз меня молча. Перед тем как я вышел, сказал:
— Ромка не просто так отказался. Он товар знает.
Он захлопнул дверцу и уехал.
На остановке я развернул квиток. Пятьдесят рублей. Шесть двадцать. Номер партии. Бинт на ладони уже проступил розовым возле большого пальца.
Через дорогу закрывался хлебный магазин. Продавщица выставила за дверь пустые лотки, пересчитала их и занесла один обратно. Всё сходилось до последнего ящика.
У меня не сходилось ничего.
После задатка и дороги в кармане оставался триста двадцать один рубль пятьдесят копеек. Утром предстояло доплатить ещё пятьсот семьдесят, значит, найти нужно было двести сорок восемь рублей пятьдесят копеек — и ещё шестнадцать на машину. Колин долг пока уменьшился только на пять; вторую пятёрку он получит, когда коробки окажутся за воротами. Машины не было.
На углу, возле уже закрытого овощного магазина, висела телефонная будка. Стекло было треснуто от верхней рамы почти до середины, на металлической полке лежал оборванный шнурок от хозяйственной сумки. Женщина в сером пальто держала трубку плечом и прижимала к боку авоську с капустой.
— Я тебе ещё раз объясняю: ключ у соседки. У Анны Степановны. Нет, не у той, у другой Анны Степановны, которая на первом этаже.
Она ещё некоторое время выясняла, какая именно Анна Степановна живёт на первом этаже, затем повесила трубку, подхватила авоську обеими руками и освободила будку.
Я опустил две копейки и набрал номер Кацев. Трубку взяла Фира.
— Андрей? Миша дома, только он опять что-то ищет. Сейчас позову.
Она положила трубку на стол. Из квартиры доносились шаги, скрип передвигаемого стула и голос Эммы Марковны, спрашивавшей, зачем человеку двигать мебель, если можно было обойти её с другой стороны.
Наконец Миша взял трубку.
— Андрей, что случилось?
— У Фиры есть родственник с машиной. Мне завтра утром надо забрать восемь коробок. Седан не подойдёт — нужен универсал или небольшой фургон.
Несколько секунд он молчал. Потом переспросил уже медленнее:
— Восемь коробок чего?
— Польской косметики. Третий вариант подтвердился.
На другом конце снова стало тихо. Я слышал, как Миша отодвинул что-то со стола.
— Андрей, вы ушли от меня несколько часов назад. Я показал расхождение в цифрах, причём даже не сказал, что это обязательно товар, а не ошибка в отчётности. Откуда за это время взялись восемь коробок?
— Нашлись на возвратном дворе. Забрать надо утром.
Миша прикрыл трубку ладонью, но голос Фиры всё равно донёсся до меня:
— Что ему понадобилось?
— Машина.
— У нас нет машины.
— У Карена есть.
— У Карена есть семья, работа и привычка спать по ночам.
Миша снова вернулся к трубке.
— У Карена универсал, он на нём рулоны из мастерской возит. Заднее сиденье складывается, но я не знаю, свободен ли он завтра и согласится ли вообще куда-то ехать.
— Узнай. Мне нужны машина и водитель до утра.
— Сейчас?
Я посмотрел на часы над дверью магазина. До настоящей ночи оставалось ещё несколько часов, хотя после тарного двора день уже казался законченным.
— Сейчас. Перезвоню через десять минут.
Миша тяжело выдохнул.
— Хорошо. Только не уходите от автомата. Если я его найду, надо будет сразу передать время и адрес.
Он положил трубку.
За мной уже стоял мужчина в кепке. Я вышел из будки, но остался рядом. Мужчина набрал номер, коротко сообщил, что вышел, выслушал ответ и повесил трубку.
— Вы ещё звонить будете?
— Через десять минут.
— Тогда две копейки разменяете?
Я дал ему монету. Он убрал её в карман и пошёл к остановке, не дожидаясь сдачи.
Через десять минут я позвонил снова. Миша взял трубку сразу, словно всё это время сидел возле аппарата.
— Карена нашёл. Завтра до девяти он свободен. Машина — белый «Москвич»-универсал, заднее сиденье складывается. Он говорит, если у вас не холодильники и не пианино, восемь коробок должны войти. Но сначала хочет увидеть вас, понять, куда ехать и во что его втягивают.
— Пусть сегодня подъедет к общежитию. Договоримся на месте.
— Он просит двенадцать рублей и бензин. Это если просто отвезти. Если придётся ждать, грузить или ехать в несколько мест, цена будет другая.
— Согласен.
Миша попрощался и положил трубку.
Я вышел из будки.
Подошёл трамвай. Я убрал квиток во внутренний карман и поднялся на площадку, придерживая забинтованную руку другой ладонью.
До шести двадцати оставалось семь часов.

----------

Глава 15. Одна коробка

Глава 15. Одна коробка
Возле общежития было пусто. За стеклом вахты горела лампа. Я уже поднялся на крыльцо, когда у тротуара притормозило такси — салатовая «Волга» с шашечками на двери.
Сначала из задней двери показалась туфля, потом Лена. На ней было тёмное платье и лёгкое пальто, наброшенное на плечи. Она выбралась не сразу, держась за дверцу.
В машине осталась Нина, светловолосая девушка с большой диванной подушкой в прозрачном чехле на коленях. Она опустила стекло.
— Завтра заберу!
— Что именно? — спросила Лена.
Нина подняла подушку обеими руками. Обе засмеялись. Водитель посмотрел на них в зеркало и постучал пальцами по рулю. Лена захлопнула дверь. Такси тронулось. Она увидела меня у входа и остановилась.
— Андрюша? Ты чего здесь?
Раньше она звала меня по фамилии. Сейчас сказала и сама, кажется, не заметила.
— Домой пришёл.
— В половине первого?
— Ты тоже.
От неё пахло холодом, духами и вином. «Андрюша» прозвучало легко; потом Лена будто услышала себя и плотнее запахнула пальто.
— Половина первого.
Лена протянула пропуск.
— Мы видим.
Галина Петровна посмотрела на неё, потом на меня, открыла журнал и подвинула ручку. Лена расписалась. Последняя буква вылезла за клетку. На второй площадке она остановилась, сняла сначала одну туфлю, потом другую и взяла обе за ремешки.
— Нина сказала: от ресторана до такси два шага. Я сейчас сдохну от этих шпилек.
Дальше Лена пошла в одних капроновых чулках, осторожно ставя ступни на холодные края ступеней.
Я шёл следом и смотрел на её ноги. Пальто при каждом шаге расходилось, подол платья двигался чуть выше колен. Потом поймал себя на том, что просто любуюсь, и до следующей площадки так ничего и не сказал.
Лена оглянулась.
— У тебя что-то случилось. Ты идёшь сзади и молчишь, а обычно успеваешь что-нибудь придумать раньше третьего этажа.
Я достал квиток.
— Нашлись восемь коробок польской косметики. В шесть двадцать дадут открыть одну. Потом или забираем всё, или уходим.
Лена остановилась, взяла квиток и поднесла к свету на площадке.
— Где это и сколько они хотят?
— На возвратном дворе за Савёловским. Шестьсот двадцать. Юрий Семёнович, старший экспедитор.
Она ещё раз посмотрела на сумму задатка.
— У тебя после этих пятидесяти сколько осталось?
— Триста двадцать один пятьдесят. Остальное ищу.
Лена вернула квиток и пошла дальше уже быстрее, туфли постукивали друг о друга в её руке.
— Пойдём.
В комнате она включила настольную лампу, бросила пальто на спинку стула и поставила туфли под кровать. На кровати лежали джинсы, свитер и раскрытый журнал.
— Отвернись.
Я обернулся не сразу. Лена уже расстёгивала платье. Просьбу она сказала по привычке: даже не посмотрела, послушался ли я.
Платье соскользнуло с плеч. Под ним была светлая комбинация; капроновые чулки она так и не сняла. Лена достала из шкафа халат и накинула его поверх комбинации.
Я всё-таки отвернулся к столу. За спиной хлопнула дверца шкафа.
— Всё.
Лена собрала волосы рукой и закрепила шпилькой не с первого раза. Потом поставила чайник на плитку и положила серьги в блюдце.
— Рассказывай сначала. Без того места, где ты уже всё решил.
Я рассказал про возвраты, Колин долг, Славку, тарный двор и восемь коробок, которые во время сверки переставили под другой навес. Рассказал про акт с пересортицей, повреждённой тарой и недовложением, про утреннюю машину на районную базу и про одну коробку, которую Юрий Семёнович разрешил открыть перед расчётом.
Лена налила чай и только после этого спросила:
— Заводская упаковка?
— С польскими надписями. Лента сверху выглядела целой.
Она отложила серьгу, которую ещё держала в пальцах.
— Я не про надписи. Коробку могли открыть снизу, переложить оттенки, собрать туда бой из нескольких магазинов и снова заклеить. Тушь могла высохнуть, крем — расслоиться. То, что сверху всё красиво, ничего не значит.
— Поэтому ты нужна утром.
Лена поставила передо мной чашку и села напротив, подтянув полы халата на коленях.
— Когда ты увидел меня у такси, ты обрадовался мне или вспомнил про деньги?
— Сначала понял, кто сможет проверить товар. Потом вспомнил про деньги.
Она отпила чай, не отводя глаз.
— Хоть не врёшь.
— Ночью больше не к кому.
— К Гене можно было бы пойти, если бы ты не оставил задаток раньше, чем понял, что покупаешь. Но он даст только под то, что сам сможет потом забрать, а здесь неизвестно, что внутри.
Лена открыла нижний ящик стола и достала жестяную коробку из-под печенья. В ней лежали купюры, квитанции и маленькая записная книжка. Деньги она пересчитала на столе — двести восемьдесят рублей, — собрала в пачку и пересчитала ещё раз.
— Это на джинсы и две куртки. Я их обещала человеку к концу месяца.
— Возьмёшь позже.
— Я ещё ничего тебе не дала.
Она открыла книжку и написала две цифры: 321,50 и 280.
— После покупки останется тридцать один пятьдесят. Машина сколько?
— Двенадцать за поездку, четыре бензин. Если задержимся больше часа, ещё пять.
— Значит, после расчёта почти ничего не останется.
— Продадим сразу.
— Если там есть что продавать.
Лена закрыла книжку ладонью и некоторое время смотрела на две суммы, будто они могли измениться сами.
— Я поеду и выберу коробку. Если скажу не брать, мы уходим. Не торгуемся, не открываем вторую и не ищем хороший слой снизу. Мои двести восемьдесят входят в партию: сначала каждый забирает вложенное, остаток делим пополам. Решение после проверки моё.
— Посмотрим, что будет в первой.
— Нет, Андрей. Сейчас договоримся, потому что утром ты увидишь семь закрытых коробок и начнёшь считать, сколько в них может оказаться целого.
Она подвинула книжку ближе ко мне.
— Если я говорю не брать, мы уходим.
— Хорошо.
— Скажи нормально.
— Если ты говоришь не брать, уходим.
Лена открыла хозяйственную тетрадь, записала суммы на отдельной строке и убрала тетрадь в жестяную коробку.
— Теперь узнай, не передумал ли твой водитель.
На вахте Галина Петровна по-прежнему читала, подперев щёку кулаком. Когда я подошёл к окошку, она заложила страницу пальцем и достала из-под журнала сложенный вчетверо листок.
— Тебя мужчина искал. Карен Давидович. Приехал без двадцати двенадцать, подождал десять минут и сказал, что второй раз ночью ждать не будет.
На листке крупно было написано: «6.00, у подъезда. 12 рублей. Бензин 4. После часа — ещё 5». Ниже стоял номер белого «Москвича».
— Больше ничего?
— Спросил, умеешь ли ты вставать по будильнику. Я сказала, что за жильцов до шести утра не отвечаю.
Я вернулся наверх. Лена уже переоделась в тёплый свитер и тёмную юбку. На столе рядом с ножницами лежали маленькое зеркальце и чистый платок. Она прочитала записку Карена и положила возле своей книжки.
— Он хотя бы знает, что везёт?
— Восемь транспортных коробок. Остальное утром.
— Хорошо. Чем меньше людей заранее знают про косметику, тем спокойнее будет дорога.
Она отдала мне двести восемьдесят, но руку разжала не сразу.
— Ты помнишь, о чём договорились?
— Помню.
— Тогда иди спать. Утром мне понадобится трезвая голова.
Я ушёл к себе. Спать оставалось меньше четырёх часов.
В шесть у подъезда стоял белый «Москвич»-универсал. Карен курил возле открытой задней двери — невысокий, в кожаной кепке и коротком пальто. Сиденье было сложено, пол застелен старым одеялом; вдоль борта лежали верёвки и кусок брезента.
Он посмотрел на бинт у меня на ладони, затем на часы.
— Если грузить будете этой рукой, сразу скажите. Я тогда ещё одну верёвку возьму.
— Грузчики там есть.
— Все так говорят, пока не открываются ворота.
Лена вышла через минуту. На ней были тёплые сапоги, тёмная юбка и куртка; волосы она убрала под платок. Карен захлопнул заднюю дверь и представился сам.
— Карен Давидович. Вы товар смотреть будете?
— Лена. Буду.
— Тогда садитесь впереди. Назад после рулонов пыльно, а вам, я вижу, ещё белые коробки открывать.
Лена села рядом с ним, я устроился сзади. По дороге Карен почти не разговаривал. Один раз прислушался к коробке передач, потом убавил печку и велел мне проверить, не тянет ли сзади холодом. За Бутырской заставой мы обогнали грузовик с кирпичом. Следом двое рабочих толкали к обочине широкую тележку, накрытую серым брезентом.
Карен проводил её взглядом.
— В Ереване на такой тележке однажды магазин вынесли.
Лена повернула к нему голову.
— Весь магазин?
— Что поместилось. Магнитофоны кассетные привезли, хорошие, импортные. Их ещё в продаже толком никто не видел, а половина города уже знала, кому сколько обещано. Ночью двое подошли со двора. Дверь трогать не стали — возле двери сторож, замок, печать. Разобрали стену сзади.
— Кирпичную?
— Не крепостную же. Магазин на первом этаже, с той стороны ремонт шёл. Они несколько вечеров смотрели, когда рабочие уходят, где инструмент оставляют. Потом пришли в старых спецовках, вынули кирпичи, залезли внутрь и начали подавать коробки через дыру. Сложили на строительную тележку, накрыли брезентом и повезли по улице. Рано утром в Ереване человек под брезентом может везти кирпич, арбузы, холодильник или родного дядю — никто не спрашивает.
Карен улыбнулся, но тут же посмотрел в зеркало и пропустил автобус.
— Далеко увезли? — спросил я.
— Достаточно далеко. Потом спрятали, понемногу продали. Самое интересное не это. Утром продавцы пришли, увидели дыру, пустые полки и кирпичи на полу. Мы думали, сейчас весь город поднимут: милиция, посты на дорогах, обыски. Ничего. Магазин открылся и работал, будто ночью у них не магнитофоны украли, а несколько табуреток переставили.
— А заявление?
— Не было заявления.
Лена недоверчиво посмотрела на него.
— Совсем?
— Совсем. Этих двоих потом по другому делу взяли. Один сам рассказал следователю про магазин, а ему сначала не поверили. Проверили — дыра была, магнитофоны были, только кражи по бумагам не было.
— Почему директор молчал?
Карен поднял плечо.
— Сам директор никому не объяснял. В городе говорили разное. Одни — что товара пришло больше, чем записали. Другие — что часть магнитофонов уже была обещана нужным людям и должна была уйти мимо кассы. Может, всё проще: директор испугался, что милиция воров не найдёт, зато ревизоры найдут его. Воры стену разобрали один раз, а проверяющие могли потом разбирать магазин каждый день.
Он ненадолго замолчал, объезжая выбоину.
— И что с директором стало? — спросил я.
— Не знаю. У нас тогда больше обсуждали тех двоих. Людям нравилось, что они среди ночи везли дефицит через город, как мешки с цементом. А мне директор был интереснее. Человек утром пришёл, увидел пустой склад и решил, что выгоднее потерять магнитофоны, чем позвать милицию. Значит, кроме магнитофонов, там было что терять.
Возле железнодорожного моста Карен остановился, вышел и проверил заднюю дверь. Вернулся, стряхнул с ладоней снег, завёл машину и до самого тарного двора больше не сказал ни слова.
Юрий Семёнович ждал в конторке. Стакан с чаем стоял у окна, коричневый круг на столе остался на прежнем месте. Он посмотрел сначала на бинт, потом на Лену.
— Это ваш человек?
— Да. Она проверит товар.
Юрий Семёнович кивнул Лене на руки.
— Сумки нет?
Лена расстегнула куртку и показала пустые ладони.
— Мне коробка нужна, не сумка.
Он повёл нас в складское помещение. Восемь коробок стояли у стены, по четыре в два ряда. На боках — белые розы и польские буквы. У нижней коробки потемнел угол.
Лена обошла штабель, нажала пальцами на крышки, проверила ленту и присела возле нижнего ряда.
— Одну, — напомнил Юрий Семёнович.
— Вторую снизу.
— Верхнюю снимать проще.
— Поэтому вторую.
Он позвал грузчика. Тот снял три коробки и поставил выбранную на стол. Лена разрезала ленту вдоль шва, потом по краям. Картон раскрылся. Сверху лежали белые пудреницы с розой.
Первую она осмотрела со всех сторон, проверила донышко и открыла. Пудра была целой. Вторая тоже. На третьей номер оттенка заклеили маленьким бумажным квадратом. Лена сняла его ногтем; под ним проступала другая цифра.
— Уже перекладывали.
— Пересортица, — сказал Юрий Семёнович.
Следующая пудреница треснула возле зеркальца. Потом попалась целая. Ещё две были разбиты. Под верхним рядом лежали тушь и крем. Лена раскладывала товар в две стороны: справа целое, слева повреждённое и переклеенное. На платке появилась белая пыль.
Юрий Семёнович открыл часы.
— Пять минут.
— Здесь треть брака.
— В одной коробке.
— В нижней.
— Остальные могут быть лучше.
В правой кучке лежало девять целых пудрениц. Слева — четыре разбитых, две переклеенные и тушь с надорванной пломбой.
Пятьдесят рублей уже были у Юрия Семёновича. Во внутреннем кармане у меня лежали остальные пятьсот семьдесят. За воротами ждал Карен. До прихода смены оставалось несколько минут.
Лена открыла ещё одну пудреницу, провела пальцем по краю трещины и положила её в левую кучку.
— Андрей, нет.
Юрий Семёнович закрыл часы.
— Четыре минуты.
Я посмотрел на открытую коробку. Потом на семь закрытых.
Лена ждала.

----------

Глава 16. Четыре минуты

Глава 16. Четыре минуты
— Андрей, нет.
Лена сказала это негромко. На столе между нами лежала раскрытая коробка: девять целых пудрениц, четыре разбитых, две с переклеенными номерами, тушь с надорванной пломбой и несколько баночек крема. Белая пыль осталась на картоне и на её пальцах.
Я ещё раз посмотрел на содержимое коробки, на остальные семь, составленные у стены, и сказал Юрию Семёновичу, что забираю всё.
Лена сначала будто не услышала. Она продолжала держать пудреницу над картоном, потом медленно положила её рядом с разбитыми и повернулась ко мне.
— Я сказала не брать.
— Я слышал.
— Тогда зачем ты меня сюда привёз?
Юрий Семёнович убрал часы в карман и отодвинул раскрытую коробку, освобождая место для денег. За дверью уже перекатывали тележку; колёса дважды ударились о порог, кто-то выругался и велел поднимать с другой стороны.
Я достал купюры. Свои лежали одной пачкой, Ленины — другой, сложенные вдвое. Она сразу узнала их и взяла меня за запястье.
— Не трогай мои. Мы договаривались, что я посмотрю товар и скажу, стоит ли в него входить. Я посмотрела и сказала.
— К вечеру верну триста пятьдесят.
— Опять деньги.
Пальцы у неё были холодные и в белой пыли. Она держала меня не сильно, но не отпускала, пока я не высвободил руку и не положил обе пачки перед Юрием Семёновичем.
Тот пересчитал пятьсот семьдесят дважды, расправил загнувшийся угол десятки и убрал деньги во внутренний карман. Потом открыл дверь и позвал грузчика.
— Выноси все восемь. Эту сверху не ставь, дно подмокло.
Лена застегнула куртку до подбородка. Возле ушей у неё проступили красные пятна.
— Ты сейчас не товар купил, Андрей. Ты решил, что после моего «нет» моими деньгами всё равно можно распорядиться, а потом положить сверху ещё семьдесят рублей — и получится, будто ты меня услышал.
Я уже открыл рот, чтобы рассказать, что чистого товара в партии достаточно и к вечеру расчёт будет закрыт, но во двор уже вошёл грузчик, подхватил две коробки за верёвочную обвязку и понёс к воротам. Лена отступила, пропуская его, забрала со стола ножницы и оставила платок возле открытой коробки.
— Я с тобой не поеду. И не трогай меня сейчас.
Она вышла быстро. Каблуки несколько раз ударили по бетону, потом звук перешёл на асфальт и исчез за воротами.
Юрий Семёнович дождался, пока грузчик вернётся за следующими коробками, и только тогда посмотрел на меня.
— Женщину надо было слушать до расчёта. После расчёта уже поздно.
Я сунул Ленин платок в карман и взял коробку за верёвку.
— Если эту партию разберёшь без возвратов и деньги будут вовремя, через Славку можешь спрашивать. Возврат бывает не каждый день, но бывает. Сам сюда без слова не приезжай и людей не приводи.
— Понял.
— Посмотрим через недельку-другую.
Карен открыл заднюю дверь белого «Москвича». Заднее сиденье было сложено; на полу лежали старое одеяло, две верёвки и кусок брезента. Коробки заняли весь багажник; если бы Лена осталась, то мне или ей пришлось бы вызывать такси.
Карен посмотрел в сторону остановки, где Лены уже не было, потом на мои руки.
— Деньги её?
— Часть.
— Она сказала не брать?
Я поднял последнюю коробку выше, чтобы она прошла под рамой двери. Карен не стал повторять вопрос. Перетянул груз верёвкой, несколько раз дёрнул узел и велел садиться вперёд: если коробки начнут ездить на поворотах, вдвоём мы их всё равно не удержим.
До мастерской ехали молча. Картон тёрся друг о друга за спиной, на каждом торможении одна из коробок глухо упиралась в свёрнутое одеяло. Карен не включал радио и только один раз спросил, хорошо ли закрыта задняя дверь.
У мастерской он открыл железные ворота. В гараже стояло разобранное кресло, у стены лежали два рулона дерматина и мешок поролона. Со стола Карен снял выкройки, свернул их в плотную трубку и положил на подоконник.
— Ставим сюда, на доски. На пол не бросать: если снизу опять сыро, через час картон поползёт.
Мы выгрузили коробки вдвоём. Карен принимал их у двери, ставил на две широкие доски и сразу разворачивал мокрым боком к печке, но не ближе чем на полметра. Когда ворота закрылись, я отсчитал ему двенадцать рублей за поездку и ещё пять за ожидание: от подъезда до гаража прошло больше часа.
— Четыре на бензин ты уже дал, это отдельно, — напомнил он, убирая деньги. — Теперь открываем всё. Пока вы с Леной ругаетесь, внутри ничего лучше не становится.
Он разрезал верёвку на второй коробке и отогнул картон. Сверху лежали пудреницы в бело-розовых коробочках; несколько крышек были в пудре, но целы. Я разложил на верстаке лист бумаги, карандаш и начал вести четыре колонки: чистое, переклеенное, вскрытое, бой.
Карен работал быстрее. Он вытаскивал по две коробочки, проводил большим пальцем по пломбе, смотрел номер на донышке и складывал товар в разные ящики. Когда попадалась новая наклейка, поддевал край ногтем и снимал её медленно, чтобы не порвать старую цифру под ней.
— У нас в Ереване, отец рассказывал, два брата держали сапожную мастерскую, — сказал он, не прекращая работы. — Один верх шил, второй подошву ставил. Лет десять вместе сидели, потом поссорились, кому из них покупатель больше денег приносит. Старший сказал: без моей машины ты ничего не сошьёшь. Младший ответил: без моих колодок твоя машина может хоть всю ночь стучать.
Карен снял с пудреницы тёмную наклейку, посмотрел номер под ней и положил коробочку в спорный ящик.
— Разделили мастерскую. Одному досталась машина, другому колодки и половина клиентов. Через месяц старший купил колодки, младший — другую машину. Деньги у обоих были, инструмент купили быстро. Только пока покупали, рядом третий сапожник открылся и забрал заказы, потому что у него можно было и верх сшить, и подошву поставить, не слушая, кто кому что доказал.
— Чем закончилось?
— Ничем хорошим. Оба работали, оба зарабатывали, но уже по одному. Потом всю жизнь рассказывали, что второй без них пропал. Никто не пропал. Просто на двоих стало две мастерские, две платы за свет и вдвое меньше людей у каждой двери.
Он подвинул мне раскрытую коробку.
— Записывай двенадцать чистых. И вот эти четыре отдельно: коробка целая, номер чужой.
Восемь коробок дали шестьдесят чистых пудрениц, двадцать четыре целых с переклеенными номерами, дюжину треснутых, сорок восемь тушей и столько же кремов. Сырость прошла по картону, но до баночек почти не добралась; хуже оказалось другое — тёмные оттенки выдавали за ходовые светлые, а часть туши уже открывали.
Карен ногой отодвинул ящик с треснутыми пудреницами под верстак и прошёл вдоль чистого товара, пересчитывая коробочки ещё раз. На шестидесятой остановился, выбрал одну и повертел перед лампой.
— Почём отдашь?
— Семь.
— В комиссионке восемь с половиной. Там она под стеклом, с продавщицей и чеком. Здесь гараж, утро и человек должен взять сразу много. По шесть.
Я предложил шесть пятьдесят за все шестьдесят. Карен не стал спорить сразу: начал складывать чистые пудреницы в два ящика, досчитал до тридцати, прикрыл первый куском дерматина и перешёл ко второму.
— Все без переклейки и вскрытых коробок?
— Все.
— Тогда деньги через сорок минут. Если не принесу, разнесёшь сам по семь.
— Кому ты продашь шестьдесят за сорок минут?
Карен молча натянул пальто, застегнул две средние пуговицы и вынес ящики по одному.
Машина уехала. Я вернулся к верстаку и снял неправильные наклейки с оставшихся пудрениц, не выбрасывая ни одной: складывал их на отдельный лист, чтобы потом не перепутать настоящие номера. За стеной кто-то катал тележку, затем несколько раз ударил молотком по металлической раме. В мастерской пахло пудрой, дерматином и холодной печной золой.
Карен вернулся через сорок три минуты. Подъехал к воротам, дважды посигналил и вошёл уже без ящиков. Из внутреннего кармана достал пачку, стянутую аптечной резинкой.
— Триста девяносто.
Я пересчитал пачку. Триста девяносто сошлись.
Карен дождался, пока я впишу оплату, затем освободил ногой место у дальней стены и помог перенести туда остаток. Сверху мы накрыли коробки брезентом: после обеда хозяин соседнего гаража собирался приводить покупателей смотреть машину, и чужой товар у ворот был ему ни к чему.
— Теперь мои расходы. Поездка — двенадцать. Бензин — четыре отдельно. Гараж на неделю — шесть. Сегодня два часа сортировали товар; за мою работу ещё четыре. Записывай сразу, чтобы потом оба не вспоминали по-разному.
Я вынес расчёт на отдельную страницу. Карен проверил каждую строку, дождался, пока возле бензина появилась самостоятельная сумма, и только тогда убрал тетрадь.
Из трёхсот девяноста я сразу отделил триста пятьдесят для Лены, затем деньги за гараж и работу Карена. Свободными остались сорок рублей пятьдесят копеек.
Карен посмотрел на отделённую пачку, но пересчитывать не стал.
Он открыл ворота и остался в мастерской. Я добрался до Лениного магазина около десяти.
За её прилавком стояла незнакомая женщина в синем халате. Она расставляла флаконы на салфетке и выравнивала этикетки так, чтобы названия смотрели в одну сторону.
— Лена сегодня работает?
— Смену поменяла.
— Когда будет?
— Послезавтра.
— А сегодня где?
Женщина переставила банку крема на полпальца левее и ответила, что Лена ей не докладывала.
Я вышел. Можно было сразу ехать в общежитие: деньги лежали во внутреннем кармане, завёрнутые в страницу газеты. На остановке подошёл троллейбус, но я не сел, прошёл квартал, вернулся и пропустил следующий.
В двух парфюмерных отделах польской пудры не было. В одном продавщица сказала, что не видела её с августа. Во втором под стеклом лежал ценник — четыре рубля пятьдесят копеек — и пустое круглое место. Пока я стоял у прилавка, две женщины спросили, когда будет поставка.
Я дошёл до Парка Горького. У входа красили ограду, за деревянным щитом работали сварщики. Скамейки после дождя оставались мокрыми; сухое место нашлось только под навесом, на самом краю.
Газетный свёрток давил на грудь. В гараже лежал товар, который Лена запретила брать. Я достал деньги, пересчитал их ещё раз и убрал обратно. Сумма не изменилась, и от этого ничего не стало проще.
В общежитие я пришёл после семи. Галина Петровна вязала серый носок и слушала радиопостановку.
— Лена вернулась?
Она посмотрела на лестницу и велела подняться и спросить у самой Лены.
На мой стук не ответили. Под дверью лежала узкая полоска света. Я постучал ещё раз и сказал, что принёс деньги.
За дверью скрипнул стул. Замок повернулся. Лена открыла ровно настолько, чтобы увидеть меня. На ней были джинсы и старый тёмный свитер, волосы собраны на затылке. От вчерашней кремовой водолазки, каблуков и тихого «Андрюша» ничего не осталось.
Я достал газетный свёрток.
— Здесь триста пятьдесят. Двести восемьдесят твои, остальное — за партию.
Лена не взяла деньги. Несколько секунд смотрела на свёрток, потом на меня.
— Ты всё-таки думаешь, что я из-за двухсот восьмидесяти рублей.
— Нет.
— Думаешь. Поэтому принёс больше и стоишь с таким лицом, будто разница должна закрыть всё остальное.
Я положил свёрток на узкую полку у двери и рассказал, что шестьдесят чистых пудрениц уже ушли, Карен привёз деньги сразу, переклеенные номера сняты, вскрытую тушь и бой никто продавать не будет.
Лена выслушала до конца, развернула газету и пересчитала купюры. На трёхстах остановилась, последние пятьдесят проверила отдельно, затем сложила всё снова.
— Деньги я возьму. Это наш расчёт, и я не собираюсь делать тебе подарок только потому, что ты повёл себя как мудак.
— Я понимаю, что деньгами это не исправить.
— Нет, Громов. Ты понимаешь только то, что говоришь эту фразу после расчёта. Вчера я к тебе поднялась не потому, что мне негде было посидеть, и Андрюшей назвала не потому, что выпила. Я ещё не решила, что у нас с тобой, но решила, что ты мне, может быть, нужен не только для денег. А утром ты очень быстро объяснил, зачем тебе нужна я.
Она прижала купюры к ладони. Я хотел возразить, что привёз её именно потому, что доверял её мнению, но эта фраза разваливалась ещё до того, как я успевал произнести её: мнение я услышал и сделал наоборот, а деньги взял без разрешения.
— Лена…
— Ты спросил, можно ли брать товар. Я сказала нет. После этого ты взял мои деньги, рассчитался при мне и весь день доказывал самому себе, что прибыль была важнее ответа. Теперь уходи.
Дверь начала закрываться. Я задержал её не рукой — просто назвал Лену ещё раз. Она остановилась и ждала.
Я хотел сказать про пустой ценник, про женщин у прилавка и про шестьдесят пудрениц, которые Карен пристроил за сорок минут. В голове опять вставали только цифры.
— Платок у меня остался.
Лена посмотрела на белый край, торчавший из кармана куртки.
— Выброси. Он весь в пудре.
Дверь закрылась.

----------

Глава 17. Пыль на картонке

Глава 17. Пыль на картонке
Утром у меня было сорок рублей пятьдесят копеек.
Я спустился на вахту. Галина Петровна увидела меня на лестнице, сняла ладонь с телефонной трубки и протянула её через стойку.
— Наконец. С базы третий раз звонят. Первый раз я сказала, что вы спите, второй — что умываетесь. Ещё раз позвонят — будете сами объяснять, чем занимались всё утро.
— Белов.
Витя не поздоровался. За его голосом хлопнула дверь, кто-то громко спросил, куда ставить машину с хозяйственным мылом, и ему пришлось отвернуться от трубки.
— К третьему складу! Не поперёк ворот, вдоль стены!.. Андрей, приезжай. Это не обсуждается.
— У меня сегодня свободный день.
— Уже нет. Жду.
Он положил трубку.
Галина Петровна открыла журнал на сегодняшнем числе и подвинула ко мне ручку.
— Пишите, куда.
— На базу.
— Это я и без вас догадалась. Номер склада или фамилию.
Я написал: «Белов, служебный вызов». Она прочитала, промокнула чернила уголком старой газеты и только после этого подняла планку.
До базы пришлось ехать с пересадкой. Во дворе разгружали мыло: водитель поставил машину так, что задний борт перекрыл половину проезда, кладовщица размахивала накладной, грузчики ждали с ящиками на руках и уже начали ругаться между собой. Витя стоял у кабины, придерживал локтем папку и показывал водителю, куда сдавать. Увидев меня, он кивнул на контору, но сам пришёл минут через десять.
На его столе лежал раскрытый табель. Рядом Сашка складывал карточки в две стопки и время от времени сверялся с журналом, который держал на коленях. В левой стопке всё было ровно, в правой торчали закладки, записки и загнутые углы.
Витя вошёл, снял с папки мокрую рукавицу и бросил её на батарею.
— Покажи ему.
Сашка подвинул правую стопку ко мне.
— Здесь возвраты, исправления и три акта без второго экземпляра. Это я не трогал. В этих карточках итог перенёс, но две Тамара Петровна вернула: подпись не там и количество не сходится.
— Почему мне никто не позвонил?
Витя нашёл очки под накладной и надел их.
— Потому что вчера я ещё надеялся, что ты сам вспомнишь, где работаешь. Садись.
Сашка забрал ровную стопку и вышел. Витя закрыл дверь не до конца: из коридора продолжали звать то его, то кладовщицу, а телефон уже звонил второй раз.
Витя прикрыл дверь и повернул табель ко мне. Карандаш у него остановился возле моей фамилии, где за последние дни накопилось больше пустых клеток, чем отметок.
— Давай устраивать это по-человечески. Оклад у тебя сто пятьдесят, получать будешь полностью и трудовая останется здесь. Но в день зарплаты мы втроём садимся в этой комнате, и семьдесят пять ты отдаёшь Сашке. Он каждый день переносит итоги, раскладывает карточки и закрывает всю текучку, которая не требует твоей подписи. Ты приезжаешь во вторник и в пятницу с утра, а если ревизия, срочный акт или где-то не сходится остаток, я звоню — и ты приезжаешь. В остальные дни по складам тебя никто искать не будет.
Витя вытащил из-под табеля сложенный лист с синим заголовком по-английски и подвинул ко мне.
— Обычный учёт Сашка закроет. А такую бумагу положит мне на стол и будет ждать Марию Павловну. Через неделю она объяснит, что ящик семь дней хранили вверх ногами. Поэтому импортные инструкции, маркировку и всё, где без языка можно испортить товар, оставляешь за собой. И если я звоню — приезжаешь.
Я перевернул лист. На обороте Сашка карандашом написал только номер партии.
Он говорил без нажима, время от времени поглядывая в коридор, где снова звонил телефон и кто-то требовал подписать простой машины. В табеле всё оставалось как прежде; менялась только внутренняя жизнь базы: ежедневные карточки брал Сашка, трудные места оставались мне, а Витя следил, чтобы договорённость не развалилась.
— Семьдесят пять многовато. Давай шестьдесят пять.
Витя положил карандаш на табель и несколько секунд смотрел на меня поверх очков.
— Тогда сам будешь договариваться с Сашкой. Объяснишь ему, почему он должен тянуть половину твоей работы дешевле, а я посижу рядом и послушаю.
Я посмотрел на правую стопку с возвратами, актами и загнутыми углами. За два дня она снова вырастет до прежней высоты, и разбирать её всё равно придётся либо мне, либо Сашке.
— Ладно. Семьдесят пять.
— Вот и договорились. В день зарплаты не пропадай: приходишь, рассчитываешься с ним при мне, и дальше никто ни за кем не бегает.
Он подвинул правую стопку ближе и постучал по верхней карточке.
— А теперь начинай. Пока за тобой не пришёл кто-нибудь ещё.
Я подтянул к себе карточки. Верхняя была по эмали, под ней лежала записка Тамары Петровны: «Три банки пропали между журналом и карточкой. Найти до обеда».
Будто услышав его, в коридоре спросили, здесь ли Андрей Громов. Через секунду в дверях появилась Юля — с папкой под мышкой и сложенным списком в руке. Она вошла, уже раскрыв список на нужной строке. Пальто не сняла, только расстегнула верхнюю пуговицу; на плечах ещё не растаяли мелкие капли.
— Вы мне нужны.
Я отложил карточку и, наверное, слишком заметно закатил глаза.
— Опять?
Юля дождалась, пока мимо двери пронесут две коробки, и вошла глубже в кабинет.
— Андрей, я вижу, с каким восторгом вы относитесь к общественной нагрузке, но в прошлый раз вы уже танцевали со мной и номер знаете. Теперь нас поставили на городской смотр, директор сказал состав не менять, а нового партнёра за несколько часов я всё равно не подготовлю. Поэтому сегодня к шести приходите в клуб, мы спокойно повторим номер и постараемся закончить вовремя.
Витя посмотрел на часы, затем на неразобранные карточки.
— До двух он здесь. После двух можете забирать.
Юля кивнула, нашла мою фамилию в списке и положила лист передо мной. Я расписался, больше для того, чтобы она не возвращалась к этому разговору через час. Она проверила подпись, убрала список в папку и направилась к двери.
— В шесть в клубе, — сказала она уже из коридора и тут же остановилась возле женщины с накладной, которая начала объяснять ей что-то про профком.
— Лакокрасочный. Потом кадры. Зинаида Павловна опять не видит копию твоего паспорта.
— Я две приносил.
— Принесёшь третью.
Пропавшие банки нашлись в первой же строке: кладовщица записала три ящика эмали, а в карточку перенесли три банки. Сашка решил, что ошибка в журнале, и оставил закладку. Я поднял накладную, сверил фасовку и перенёс остаток. Два акта пришлось вернуть Тамаре Петровне: в одном не было подписи приёмщика, во втором дата исправления оказалась раньше даты самого возврата.
Она читала мои пометки, держа красный карандаш поперёк страницы.
— Второй акт я сама не подпишу. Пусть кладовщица вспомнит, когда у неё банка потекла — до приёмки или после.
— А если не вспомнит?
— Верните акт кладовщице. Без объяснения я его не приму.
К двум часам правая стопка стала вдвое ниже. Остальное я убрал в зелёную папку и подписал сверху две даты — ближайшей пятницы и следующего вторника. Витя проверил исправленную карточку, перелистал акты и поставил папку в шкаф.
— В пятницу начнёшь с неё. Сашке покажи, где ошибка по фасовке, чтобы второй раз не повторил.
Зинаида Павловна взяла третью копию паспорта, положила её в папку и сказала, что две предыдущие, конечно, никуда не делись, просто сейчас их искать некогда.
Из автомата у проходной я позвонил Карену домой. Ответила женщина.
— А кто его спрашивает?
— Андрей Громов.
Она прикрыла трубку ладонью и крикнула куда-то в комнату:
— Карен! Из-за гаража звонят!
Он подошёл не сразу.
— Что случилось?
— Надо пересчитать остаток и решить, куда девать.
— Я уже решил. Есть женщина на Киевском. Заберёт всё за двести двадцать.
— Не отдавай. Я еду.
— Тогда через двадцать минут у проходной. Машину зря не гоняю.
Карен подъехал к воротам, опустил стекло и посмотрел на часы.
— Ты сказал срочно.
— На базе задержали.
— По работе?
— По художественной самодеятельности.
Он дождался, пока я сяду, и тронулся. По дороге я рассказал про неполную неделю и Сашкину доплату. Карен прикинул часы в уме.
— За полтинник ты ещё два раза в неделю будешь ехать сюда.
— Трудовая остаётся.
— Белов тебе держит место. Сашке доплату отдаёшь ты. Не путай свою ставку с его подработкой.
На повороте он пропустил трамвай и больше к этому не возвращался.
В гараже под брезентом оставались спорная пудра, тушь и крем. Карен предложил отдать всё одним остатком за двести двадцать и освободить место.
Я прикинул закупку и уже сделанные расходы.
— Нет.
Карен сел на деревянный ящик.
— Тогда что предлагаешь?
— Продать не остатком.
— Треснувшую пудру по одной баночке носить будешь?
— Целая пудра внутри нормальная. На крышке можно поставить настоящий оттенок. Тушь проверить. Крем тоже целый.
Он взял пудреницу, снял неправильную наклейку ногтем и посмотрел на донышко.
— Люди подарок покупают не для того, чтобы дома переклеивать твои ярлыки.
За воротами проехала тележка. Карен дождался, пока перестанут греметь колёса.
— У Светки в парикмахерской собирают на подарки — заведующей и двум мастерам. Вчера просила достать что-нибудь приличное. Я про это не вспомнил, потому что всё приличное у тебя лежит рядом с треснутым.
— Покажем ей.
— Покажем поштучно — спросит, зачем ей три разных коробочки. Сложить надо.
Он завернул в газету пудру, тушь и крем. Треснутую пудру я положил отдельно, чтобы не выдавать за нормальную.
Светлана работала у второго кресла. Увидела брата в зеркале, закончила закреплять клиентке волосы шпильками и только потом вышла в подсобку. На стуле лежала стопка полотенец, под раковиной стоял оцинкованный таз.
— Я вечером к матери собиралась, — сказала она Карену. — Форточку опять заклинило.
— Заеду. Сначала посмотри.
Он развернул газету.
Светлана взяла пудреницу, посмотрела донышко, открыла. Тушь проверила по пломбе. Крем понюхала, но пальцем не тронула.
— Откуда вода на коробке?
— Склад сырой, — сказал я.
— Внутри сухо?
— Это сухо. Мокрое отдельно.
Она поставила три вещи в ряд. Убрала крем, посмотрела, вернула.
— По одной перед праздником никто бегать не будет. У нас на заведующую собрали пятнадцать рублей. Люди хотят отдать деньги одной женщине, а вечером получить готовый подарок.
— Три вещи в коробку? — спросил Карен.
— Три. Пудру не приклеивать. Оттенок всё равно откроют. На крышке напишите: светлая, средняя, тёмная. Если каждая будет рвать бумагу, ничего не останется.
Из зала её позвали. Светлана уже повернулась, но я спросил:
— Сколько такой набор выдержит?
Она посмотрела на вещи ещё раз.
— Пятнадцать здесь. Если коробка будет выглядеть нормально. Маленький из двух вещей — восемь или девять. Но крем один с тушью пусто смотрится. Бумагу внутрь положите.
— До закрытия образец привезём.
— Один. Если будет похож на посылку, домой Карен принесёт и сам подарит.
Карен открыл свой карманный блокнот. Светлана продиктовала: две светлые пудры, одну среднюю. Она дождалась, пока он запишет, и вернулась к клиентке. В машине он достал записку и положил на приборную панель.
— До вечера три штуки. Теперь говори, как я работаю.
— Гараж шесть рублей в неделю уже записан. Поездки договариваем до выезда, бензин отдельно. Упаковка по факту.
— Это расходы. Я спросил про руки.
Мы вернулись в гараж. Карен открыл школьную тетрадь и провёл черту под вчерашним расчётом.
— Большой набор — рубль, — сказал я. — Маленький — пятьдесят копеек. Плачу, когда принимаю готовый. Продал я его или нет — мой риск.
— Если коробка кривая и ты не принял?
— Не плачу. Переделываем или разбираем.
— Если я купил у тебя товар целиком, как вчера?
— Это отдельная покупка. Ты платишь цену, дальше товар твой.
Карен записал условия. Потом перечитал вслух только цифры.
— Я в товар деньги не вкладываю, прибыль не делю. За твою удачу больше не прошу, за твою неудачу бесплатно не работаю.
— Именно.
Он протянул руку. Мы пожали её над тетрадью. Коробки и голубую бумагу нашли по соседству. Первую заготовку Карен испортил: срезал борт слишком низко, и крышка хрустнула о пудреницу.
Второй образец он сделал выше, спрятал старый рисунок под бумагой и отделил крем перегородкой. К пяти Светлана унесла его в парикмахерскую и вернулась с пятнадцатью рублями.
— Заведующая взяла. Двум мастерам такие же к пятнице. Только бумагу просили посветлее.
Я заплатил Карену рубль за принятую сборку. Испорченная коробка осталась у него как образец того, как делать нельзя.
Карен примерил крышку, провёл большим пальцем по сгибу и, не поднимая глаз от картона, спросил, отвёз ли я Лене деньги.
— Вчера вечером. Триста пятьдесят.
Он поправил перегородку, чтобы баночка крема не билась о тушь, и только после этого уточнил:
— Взяла?
— Взяла. Потом закрыла дверь.
Карен срезал ножом тонкую полоску картона. Полоска свернулась возле его ботинка.
Карен закрыл коробку и несколько раз качнул её в руках. Внутри ничего не стукнуло.
Карен протянул мне коробку.
— Держи снизу. Тут угол ещё уходит.
— Маленький кому? — спросил он.
— Завтра покажем.
— Завтра в девять. Я с утра соберу коробки. Ты режешь картон, я езжу.
Он спросил, куда меня подбросить.
— На базу.
Карен посмотрел на часы.
— Тебя оттуда сегодня уже вытаскивали.
— Репетиция.
— За неё платят?
— Характеристику пишут.
Он завёл машину.
— Тогда не опоздай. Она тебя опять через Белова найдёт.
Клуб находился в пристройке за конторой. На сцене стояли два стула, у стены лежал свёрнутый ковёр. Возле проигрывателя Юля меняла иглу, придерживая пластинку за край.
Две девушки из бухгалтерии повторяли свой выход. Одна обходила стул не с той стороны. Юля оставила пластинку, поставила иглу на начало и показала рукой, откуда начинать. Потом заметила меня в последнем ряду.
— Рубашка?
Я поднял свёрток.
— Переодевайтесь. Девочки закончат — выйдете.
Ждать пришлось минут пятнадцать. Девушки прошли мимо меня разгорячённые, одна несла туфли в руке. Юля поставила папку на стул и позвала к сцене.
Номер был коротким проходом под музыку, двумя танцевальными шагами и строками про молодых специалистов. В прошлый раз я запомнил только, где нельзя наступить Юле на ногу.
Сначала она вела сама. Переставила мою ладонь ниже, опустила локоть, вернула плечо. Я смотрел под ноги и опаздывал на полшага.
— Не считайте ботинки, — сказала она. — Я не убегу.
Мы начали снова. На повороте я потянул её раньше музыки. Юля упёрлась ладонью мне в грудь и вернула на место, не объясняя.
После третьего захода она перестала считать вслух. Просто ждала, пока я найду ритм. Пластинка чуть тянула звук. На следующем повороте я поймал её руку раньше подсказки и не отпустил слишком рано.
Юля проверила шаг, потом пошла уже за мной. Мы повторили номер ещё два раза. На последнем она только отодвинула стул, который я задел локтем. Когда в зале начали гасить свет, Юля записала следующую репетицию.
— В пятницу после работы. И рубашку приносите эту, не другую.
У выхода я спросил, не выпьет ли она кофе. После двух часов с одной пластинкой хотелось посидеть где-нибудь, где не считают шаги.
Юля застегнула папку.
— Не сегодня. Мне ещё домой ехать. В пятницу повторим и разойдёмся вовремя.
Она выключила лампу у проигрывателя и ушла через боковую дверь.
До общежития можно было доехать с пересадкой, но у Садового я вышел раньше. В гостиничном ресторане ещё горел свет, за стеклом гардероба висели пальто, а на двери стояла табличка «Мест нет».
Швейцар посмотрел сначала на мои ботинки, потом на воротник.
— Один?
— Один.
— Мест нет.
Из зала вышла пара. Мужчина придерживал женщину под локоть; она смеялась ещё до того, как гардеробщица подала ей пальто.
— Стол освободился, — сказал я.
— Заказан.
Я достал пятёрку, сложил вдвое и протянул. Швейцар принял её двумя пальцами, будто купюра могла оставить след.
— Пальто сдайте. Второй зал, у стены. Кухня скоро закроется.
Стол оказался на двоих. На скатерти стояла пустая пепельница, меню лежало в тёмной папке, а с танцевальной площадки тянуло пылью, духами и тёплым воздухом от ламп. Музыканты доигрывали медленную вещь; между столами двигались пары, которые, похоже, приходили сюда не ужинать.
Официантка подошла не сразу. На тёмном платье у неё был приколот оранжевый пластмассовый прямоугольник: «Анастасия». Она положила меню передо мной, но раскрывать не стала.
— Мужчина, кухня закрывается. Заказывать будете сейчас.
— Салат, шницель и сто граммов армянского. Гарнир — что быстрее.
Она записала всё одной строкой.
— Картофель. Хлеб нужен?
— Нужен.
Из-за стойки окликнули:
— Настя, шестой стол ждёт!
Она подняла руку, показывая, что услышала, и ушла. Оранжевый прямоугольник ещё несколько раз мелькнул между спинами: возле музыкантов, у стойки, рядом с пожилой женщиной, которая никак не могла надеть рукав жакета.
Коньяк Настя принесла первым. Поставила графинчик, рюмку, хлеб и стакан воды.
— Вы один ужинать пришли или кого-то ждёте?
— Один.
Она посмотрела на вторую тарелку, которую уже успели поставить на стол.
— Тогда уберу. Горячее успеет.
Пары на площадке сменились. Молодой мужчина в светлом костюме танцевал, не отрывая взгляда от собственного отражения в зеркальной колонне. Возле него женщина всё время поправляла ладонь на его плече, но он этого не замечал. За соседним столом кто-то тихо считал деньги под скатертью.
Шницель принесли быстро. Картофель был тёплым сверху и холодным снизу. Я съел половину, выпил и заказал ещё сто.
Без малого два месяца назад я очнулся в чужой комнате с семью рублями сорока тремя копейками и не понимал даже, кому принадлежит моё имя. Теперь у меня начало что-то получаться. Именно начало — не больше. Я уже знал, кому позвонить, когда нужна машина, как войти туда, где мест нет, и как из восьми мокрых коробок вытащить деньги до вечера. Но каждая такая победа держалась на чужой услуге, случайной двери и обещании, которое предстояло выполнить завтра.
Раньше этого мне хватило бы, чтобы считать день удачным. Деньги нашлись, товар не пропал, люди получили своё. Даже Лене я вернул не двести восемьдесят, а триста пятьдесят — с прибылью, как положено человеку, которого подвели.
Она сказала «нет». Я почему-то услышал, что не хватает денег.
Доложил семьдесят.
Накануне она сидела на лестнице босая, держала туфли за ремешки и называла меня Андрюшей. За всё время здесь только рядом с ней не надо было заранее понимать, что я получу взамен. Можно было просто задержаться у двери, слушать, как она смеётся, смотреть, как сердится. И именно это я умудрился первым делом превратить в расчёт.
На площадке закончилась музыка. Пары ещё несколько секунд стояли, не разнимая рук, потом разошлись к столам. Только один мужчина остался посреди зала и оглядывался, не понимая, куда ушла его женщина.
К Лене ехать было нельзя. В общежитие — незачем.
Настя остановилась возле стола и посмотрела на оставшийся шницель.
— Вторые сто без ужина не надо. Вы первую половину не доели.
— Ужин был.
— Был. Теперь лежит.
Я подвинул тарелку к краю.
— Уберите.
Она не стала спорить. Сняла тарелку, вернулась с коньяком и поставила рядом новый стакан воды.
— Воду хотя бы пейте. А то потом швейцар будет считать, что это он вас так хорошо принял.
— Он меня очень хорошо принял.
Настя посмотрела на пустое блюдце, куда я машинально положил сдачу, и уголок рта у неё дрогнул.
— Вижу.
Зал понемногу пустел. Пожилая пара у окна ушла, трое мужчин долго делили счёт и дважды звали администратора, потому что каждому хотелось заплатить ровно за своё. Музыканты складывали ноты. Девушка из гардероба уже стояла в дверях и смотрела на последние столы.
Настя убрала рюмку и хлебную тарелку.
— Десерт будете?
— Нет. Я ещё посижу.
— Мы закрываемся.
Я достал бумажник. Она посмотрела на часы, сходила к стойке, сказала что-то администратору и вернулась.
— Тогда расплачивайтесь. Я через служебный выход пойду, мне ещё переодеваться.
Счёт был семь рублей восемьдесят копеек. Я оставил рубль на блюдце, получил пальто и вышел.
Перед гостиницей стояли две машины. Водители не выходили, только опускали стёкла и называли цену. Один обещал довезти до метро за пятёрку, второй — куда угодно, если договоримся сейчас. Я прошёл мимо и остановился на ступенях.
До общежития можно было дойти. Там горел свет у Галины Петровны, на кухне кто-нибудь варил макароны, а за стеной у Лены, возможно, работало радио. Представив лестницу и её дверь, я понял, что никуда не иду.
Первый водитель посигналил, предлагая передумать. Я покачал головой. Машина уехала, вторая осталась ждать более решительного человека.
Из служебной двери вышли две женщины. Первая натянула платок по брови и быстро направилась к остановке. Настя появилась следом, уже в пальто, с двумя хозяйственными сумками. Поставила одну на ступеньку, перевела дух и только потом заметила меня.
— Вы так и не уехали?
— Пока выбираю.
Она посмотрела на оставшуюся машину.
— К этим не садитесь. Они сегодня за три остановки как до аэропорта просят. Я девушка приличная, я пешком.
— Тогда давайте провожу. Если меня не боитесь.
Настя склонила голову, рассматривая меня так же внимательно, как несколько минут назад недоеденный шницель.
— После двухсот граммов надо бы. Но сумки тяжёлые, а идти недалеко. Берите обе.
Ручки сразу врезались в ладони.
— Что там?
— Сменная обувь, халат, картошка и две банки от повара. Он сказал: заберёшь сейчас, а то завтра забуду и съем сам. Правую не раскачивайте, там огурцы.
Она пошла вдоль гостиницы, и мне пришлось догонять.
Мы миновали закрытую столовую, обошли разрытую теплотрассу и вышли в переулок, где ветер гонял по асфальту мокрые листья. Настя рассказывала, что позавчера ходила на утренний сеанс «Суеты сует»: билет достался сбоку, перед ней сидела женщина в высокой меховой шапке, но Галину Польских всё равно было жалко.
— Муж девятнадцать лет прожил с ней, потом решил, что ему нужна новая жизнь, — сказала она. — А когда набегался, вернулся. И все рады.
— Там дочь их снова свела.
— Дочь бегала, мать бегала, новая женщина ждала, пока он определится. Один Борис Иванович ходил и думал. Хорошая мужская работа.
Я усмехнулся.
— Вам фильм не понравился?
— Понравился. Мкртчян хороший, Польских красивая. Просто я бы его ещё минут на десять продлила.
— Зачем?
— Чтобы показать утро после примирения. Он просыпается довольный, а жена ему объясняет, куда теперь поставить чемодан и что за эти дни дома сломалось.
Настя говорила легко, перескакивая с фильма на ресторан. Оказывается, шестой стол приходил каждую пятницу и всегда просил поставить графинчик подальше от женщины в зелёном, будто она за три года ни разу не догадалась, что там налито. Повар прятал хорошие огурцы в банку без крышки, потому что банку с крышкой обязательно кто-нибудь уносил. Администратор запрещала официанткам садиться в зале, но сама последние полчаса просидела за стойкой.
Я отвечал, рассказывал про базу — не про коробки и деньги, а про директора, который нашёл на дальнем складе сторожа, картошку и кошку, но не нашёл учётчика. Настя смеялась, потом потребовала уточнить, кому принадлежала кошка и была ли она оформлена по накладной.
У её дома светилось одно окно на первом этаже. Ключи Настя нашла не сразу: перебирала связку в кармане, продолжая объяснять, почему Фрунзик Мкртчян может молчать смешнее, чем некоторые люди разговаривают.
— Занесёшь сумки? Второй этаж.
В подъезде пахло сырой штукатуркой, капустой и чьим-то пережаренным луком. Настя шла впереди, придерживаясь за перила. На площадке обернулась, проверяя, не поставил ли я банки на пол.
Квартира была маленькая: узкий коридор, кухня сразу справа. Я поставил сумки у стены.
— Ну всё, — сказал я. — Огурцы доставлены.
— Зайдёшь.
— Зачем?
Настя закрыла дверь, щёлкнула замком и стала развязывать платок.
— У меня кофе есть. Фирменный.
— Это аргумент.
— Я знала.
Она показала на крючок для пальто и ушла в комнату переодеваться. На кухне загудел чайник. Я разобрал сумки: картошку оставил в сетке, банки поставил под стол, сменные туфли — возле табурета.
Настя вернулась в тёмном домашнем халате. Юбку и туфли она сняла, колготки ещё оставались; на одной ноге возле колена поблёскивала едва заметная затяжка. Она прошла мимо меня к плите, словно ничего особенного в этом не было, насыпала кофе в две чашки и только потом заметила, что я смотрю.
— Не изучай. Всё равно не починишь.
— Я про кофе.
— Конечно.
Она залила чашки, поставила сахарницу и села напротив. Разговор не оборвался: мы ещё спорили, можно ли считать кино комедией, если половину фильма женщине хочется плакать, потом Настя рассказывала про соседа сверху, который каждое воскресенье сверлит одну и ту же стену, а я — про Карена, способного определить цену поездки раньше, чем узнает адрес.
Кофе оказался крепким и неожиданно хорошим.
— Действительно фирменный.
— Из буфета. Там считают, что банка пустая, пока её не найдут.
Чайник остыл. Радио у соседей стало тише, над потолком один раз протащили стул и успокоились.
Я поднялся, собираясь взять пальто. Настя тоже встала и остановилась в коридоре совсем близко.
— Подожди. У тебя здесь что-то.
Она провела пальцами по моей щеке, потом у виска, будто снимала приставшую нитку, но ничего не показала. Ладонь осталась у лица.
Я на секунду наклонил голову к её руке. Настя не отступила.
Тогда я потянулся к её губам.

----------

Глава 18. Голубая лента

Глава 18. Голубая лента
Я проснулся от того, что на кухне ударили ложкой о край сковороды. Комната была одна. Узкая кровать стояла у стены, рядом — стул с моей рубашкой. Брюки нашлись на спинке кресла. Галстук лежал под ним, один конец ушёл под батарею.
За окном серело. На часах было без четверти восемь. Стекло по нижнему краю затянуло тонким льдом, во дворе дворник счищал с асфальта белую корку, оставшуюся после ночного мороза.
Настя вошла босиком, в халате, с тарелкой в руке.
— Проснулся?
— Да.
— Тогда вставай. Мне к одиннадцати.
Она поставила тарелку на стол. Картошка была поджарена с луком, рядом лежала половина вчерашнего шницеля.
— Повар разрешил забрать, — сказала Настя. — Ешь, пока горячее.
За стеной включили радио. Сначала зашипело, потом мужской голос объявил утреннюю передачу. Его почти сразу перекрыл сосед: он опять доказывал жене, что Жеглов поступил правильно. Жена отвечала, что ему самому только дай право подбросить чужую вещь, а потом объяснять будет весь дом.
Настя закрыла кухонную дверь плотнее.
— До сих пор судят, — сказала она. — В ресторане то же самое. Повар за Жеглова, Людмила Марковна против. Официантки сначала были за Высоцкого, потом поняли, что их спрашивают не про артиста.
— А ты?
— Я в тот вечер половину серии из кухни слушала. Когда работаешь, у тебя справедливость заканчивается на двери в зал. Там человек либо заплатил, либо нет, либо украл ложку, либо ложка нашлась под салфеткой.
Она сказала это без улыбки и подвинула ко мне хлеб.
В ванной вода сначала шла холодная. На полке стояли стакан с двумя зубными щётками, пудреница без крышки и почти пустой флакон духов. Я умылся, вытерся полотенцем с крючка и вернулся на кухню.
Настя налила чай в гранёные стаканы.
— Сахара сколько?
— Две ложки.
Она размешала и подвинула стакан. Сама села напротив, подобрала под халатом босую ногу и взяла хлеб.
Настя не спрашивала, куда я поеду. Она смотрела, как я ем, и время от времени поглядывала на часы над дверью.
— В ресторан ко мне часто не приходи, — сказала она. — Людмила Марковна вчера уже спросила, почему я задержала стол после закрытия.
— Кто она?
— Директор. Если ещё раз увидит, что я выхожу с посетителем, будет тяжёлый разговор.
— Понял.
Она отломила корку хлеба.
Я доел картошку и поднялся. Настя проводила меня в коридор, подала пиджак. Перед тем как открыть дверь, посмотрела на галстук.
— Стой. Криво завязан.
Она развязала узел и затянула снова. Пальцы у неё пахли луком и кремом для рук.
— Теперь можно.
На лестничной площадке стояли две эмалированные кастрюли. Соседка в шерстяной кофте раскладывала в них капусту и одновременно прислушивалась к нашей двери. Настя вышла следом, взяла одну кастрюлю и переставила к стене.
— Анна Петровна, проход освободите. Опять кто-нибудь упадёт.
Соседка посмотрела на меня, на галстук и только потом на Настю.
Соседка упёрла ладонь в крышку кастрюли.
— А вчера кто поздно пришёл?
Настя не оглянулась на меня.
— Я пришла. С сумками. Анна Петровна, если хотите считать мои приходы, заведите тетрадь.
Крышка под соседкиной рукой звякнула. Настя уже спускалась, а женщина всё ещё смотрела мне вслед, словно в журнале не хватало именно моей фамилии.
На улице было сухо и холодно. В лужах стоял тонкий лёд, но под сапогами он уже ломался: воздух прогрелся, асфальт темнел. У булочной грузчик вытаскивал из машины лотки и ругался, что дверь примерзает, хотя мороза почти нет.
До общежития я дошёл пешком. В комнате переоделся в куртку, взял тетрадь и проверил деньги. На лестнице встретил Лену. Она спускалась с тазом белья, прижимая его к боку.
Она заметила вчерашнюю рубашку, задержала взгляд на воротнике и остановилась.
— Лен.
— Что?
Я хотел объяснить, почему всё-таки взял партию, но объяснение снова начиналось с товара и денег.
— Ничего.
Наверх поднимались две девчонки. Увидев нас, они замедлили шаг, но Лена подняла таз и пропустила их мимо. Одна оглянулась с верхней площадки.
— Я сказала не брать тот товар, — продолжила Лена уже тише. — Ты взял. Моими деньгами. Потом заработал и вернул. Это закрывает деньги. Не меня.
— Я понял.
— Вот теперь, может быть, понял. В прошлый раз ты это слово сказал, пока уже доставал купюры.
Она пошла вниз. На следующей площадке остановилась.
В гараже Карен уже работал. Ворота он открыл на одну створку; в щель тянуло холодом. На верстаке лежали пять записок Светланы, коробки из ателье и рулон более светлой бумаги.
— Девять пятнадцать, — сказал он.
— Мы на девять не договаривались.
— Я вчера сказал. Значит, договаривались плохо.
На гвозде висела новая деревянная линейка. Старую Карен выбросил после того, как она размокла от клея и начала показывать разные сантиметры в зависимости от стороны.
К полудню мы собрали пять коробок, но две пришлось переделать: у одной повело крышку, другую Карен сам разобрал из-за следа клея. К приходу Светланы все пять стояли готовыми; после этого Карен проверял углы прежде, чем звать меня.
В ворота постучала Светлана. Она вошла не с новыми заказами, а с большой коробкой под мышкой. Голубая бумага на боку отошла, и сквозь неё проступила фабричная рубашка — красные буквы и край рисунка с конфетами.
— Вернули?
— Не покупательница. Я сама забрала, пока заведующая не увидела. Женщина сказала: подарок хороший, только коробка выглядит так, будто её нашли у мусоропровода.
Карен взял коробку, надавил на отошедший угол.
— Вчера держалось.
— Вчера она не стояла ночь возле батареи, — сказала Светлана. — Мне в парикмахерской своим именем отвечать. Ещё одна такая — и я ваши наборы туда не понесу.
— Коробку я принял, — сказал я. — Деньги женщине вернём или заменим сегодня.
Карен посмотрел на меня.
— Ты принял — моя работа была закончена.
— Была. Переделку оплачиваю отдельно. Возврат — мой риск.
— А если покупательница коробку сама возле батареи поставила?
— Всё равно мой.
Карен не стал спорить. Снял ленту, разобрал коробку и положил товар на чистую газету.
Светлана подождала, пока старый рисунок исчезнет под новым картоном.
— Она сейчас у нас, — сказала она. — В половине второго уйдёт. Я обещала вернуться до этого.
— Поедем вместе.
— Зачем?
— Чтобы ты второй раз не объясняла за меня.
Карен поднял голову.
— А собирать кто будет?
— Ты. За переделку отдельно.
— Я услышал. Просто проверяю, не решил ли ты сразу и мастером, и продавцом быть.
Светлана взяла новую коробку, но я не дал ей закрыть крышку. Проверил оттенок пудры по записке, пломбу туши и крышку крема. Второй ошибки женщина уже не простила бы.
До парикмахерской ехали две остановки на трамвае. Светлана держала коробку на коленях и всё время прижимала угол большим пальцем.
— Заведующая знает, что я беру заказы, — сказала она. — Не знает, что товар приношу сама. Для неё женщины просто оставляют мне записки.
— Если спросит?
— Скажу, что знакомая собирает подарки.
— Какая знакомая?
— Теперь уже ты.
— Я не похож на знакомую.
— Поэтому в зал не лезь. Подожди у подсобки.
Парикмахерская занимала первый этаж жилого дома. Внутри пахло лаком, мокрыми волосами и горячим металлом. Над креслами висели круглые сушилки. Под одной сидела женщина с журналом на коленях, но страницы не переворачивала: слушала разговор у зеркала.
Светлана провела меня мимо стойки. Девушка в голубом халате подняла глаза от расчёски.
— Это кто?
— Коробку принёс.
— Антонина Петровна тебя искала.
— Пусть сначала Мария Ивановна посмотрит.
В подсобке стояли шкаф, два табурета и электрический чайник на перевёрнутом ящике. У окна ждала полная женщина в коричневом пальто. Старую коробку она держала на коленях, не снимая голубой ленты.
— Вот мастер, — сказала Светлана.
Женщина посмотрела на меня с недоверием.
— Какой мастер?
— По упаковке.
— По упаковке у вас конфеты под бумагой. Я дома угол увидела. Сестре подарю, она спросит, почему я косметику в коробку из-под «Зефира» сложила.
Я поставил новую коробку рядом.
— Эту заменим. Товар тот же. Старую заберу.
— А если и эта отойдёт?
— Тогда вернём все деньги.
Светлана быстро посмотрела на меня. Мы заранее этого не обсуждали.
Женщина сняла ленту со старой коробки и открыла крышку. Пудру, тушь и крем выложила на подоконник, проверяя каждую вещь. Светлана стояла рядом, не помогая и не торопя.
— Пудра та же?
— Та же, — сказала она. — Номер на донышке.
— Крем не открывали?
— Пломба целая.
Женщина переложила всё в новую коробку. Провела ногтем по углу, попробовала поднять бумагу.
— Сколько она простоит?
— До праздника простоит, — сказал я. — Возле батареи не ставьте. Бумага садится от тепла.
— А подарок где ставить? В холодильник?
Из коридора донёсся строгий голос:
— Светлана, ты у меня сегодня работать собираешься?
В подсобку вошла заведующая. Невысокая, в белом халате поверх тёмного платья. Волосы были уложены так плотно, будто ветер к ним не относился.
Она увидела две коробки, косметику на подоконнике и меня.
— Что здесь происходит?
Светлана открыла рот, но женщина в пальто ответила первой:
— Мне подарок переделывают. Ваш мастер продал коробку, бумага отошла.
— Наш мастер?
Антонина Петровна посмотрела на мой пиджак и руки.
— Я не ваш мастер, — сказал я. — Коробку собирали в другой мастерской. Светлана передала заказ. Упаковка подвела, я заменяю.
— В моей подсобке?
— Чтобы покупательница не ждала на улице.
Заведующая взяла старую крышку. Красные буквы уже проступали почти полностью.
— Света, я предупреждала: никаких коробок под сушилками и никаких денег в зале.
— Денег в зале не было.
— Тогда откуда это?
— По записке. Мария Ивановна заказала, я принесла.
Антонина Петровна ещё раз посмотрела на коробку. Женщина в пальто закрыла новую и завязала ленту.
— Мне всё заменили, — сказала она. — Я претензий не имею.
Заведующая вернула старую крышку Светлане.
— Хорошо. Тогда закончите и выходите. А вы, молодой человек, через служебный вход. Здесь женщины сидят с краской, им ещё мужьям объяснять, кто по подсобкам ходит.
Она ушла. Светлана выдохнула только после того, как дверь закрылась.
Мария Ивановна положила новую коробку в сетку.
— Маленькие у вас тоже есть?
Светлана посмотрела на меня.
— Есть, — ответил я. — Но следующую сначала покажем без оплаты. Выберете — тогда заберёте.
— Мне к двадцать пятому.
— Запишите оттенок и кому подарок.
Светлана достала из кармана сложенный лист. Женщина назвала светлую пудру, тушь и крем, потом добавила, что коробка нужна не голубая: сестра голубой не любит.
Когда она ушла, Светлана закрыла дверь подсобки и прислонилась к шкафу.
— Ты зачем обещал вернуть все деньги?
— Потому что коробку принял я.
— А если бы она сказала, что и крем плохой?
— Проверили бы пломбу.
— Здесь проверка не спасает. Антонина Петровна увидела бы второй скандал и выгнала меня вместе с вашими подарками.
— Поэтому второй скандал не должен дойти до неё.
Светлана выпрямилась.
— Тогда слушай моё условие. Я беру записку и деньги только после того, как женщина увидит образец. Готовое приношу в подсобку один раз. Если возвращают — ты приезжаешь сам. И коробки из-под конфет больше даже не показываете.
— Договорились.
— Карену тоже скажи. Он меня слушает, пока считает, что я сестра. Когда говорю про работу, начинает объяснять, почему картон ни в чём не виноват.
В гараж я вернулся один. Карен успел собрать ещё две коробки. Возвращённая крышка лежала на верстаке рисунком вверх.
— Выгнали? — спросил он.
— Пока нет.
Я передал условия Светланы. Карен выслушал, не перебивая, затем перевернул крышку и провёл пальцем по голубому следу клея.
— Коробку у батареи повело, потому что бумагу тянули сырой. Если сушить до сборки, не отойдёт.
— Значит, сушим.
— Это время.
— Включай в работу.
— И переделку?
— Переделку тоже. За ошибку после моей приёмки платит заказ. Если ты сам видишь брак до приёмки — переделываешь без отдельной оплаты.
Карен взял карандаш и записал две строки на обороте старой накладной. Потом подвинул лист ко мне.
— Чтобы через неделю не вспоминать, кто что сказал.
Под вечер Светлана вернулась в гараж с пустой хозяйственной сумкой. За четыре набора она принесла деньги сразу; пятую коробку оставила до утра — соседке по смене товар без расчёта не отдала.
На верстак Светлана положила записку Марии Ивановны. Над перечнем крупно стояло: «НЕ ГОЛУБАЯ».
Карен прочитал, перевернул лист и рядом с принесёнными деньгами записал только свою работу. Возвращённую крышку поставил между банкой с гвоздями и старым насосом, голубым следом наружу.

----------

Глава 19. Сто наборов

Глава 19. Сто наборов
К началу декабря возвращённая крышка всё ещё лежала на полке. В неё Карен складывал кривые перегородки, обрезки ленты и записки, по которым заказ уже был закрыт.
Новые записки Светланы объяснений не требовали. Карен видел фамилию, размер коробки и ленту; спорный футляр откладывал до моего приезда. Всё остальное делалось без повторного разбора.
За оставшиеся ноябрьские недели мы продали ещё большие и малые наборы на двести шестьдесят рублей. Октябрьские партии наконец закрылись и вернули в кассу пятьсот связанных рублей. Настя несколько раз приносила из ресторана еду, кофе и бутылку, которую повар всё равно собирался списать; это не было доходом, но на столовую я тратил меньше.
После койки, дороги, еды, табака и расчётов за упаковку к началу декабря в кассе оставался семьсот сорок один рубль пятьдесят три копейки. Отдельно висели сто девяносто рублей Коли и непроданный товар; в наличность я их не записывал.
На верстаке я отделил Карену сто восемьдесят три рубля за гараж, поездки и сборку. Он пересчитал, уточнил бензин и убрал деньги.
— Светку через меня не оплачивай. Если она работает на заказ — отдавай ей самой.
— Договорились.
Три рубля он оставил на клей и скрепки. Потом снял с гвоздя последнюю записку.
— Троих закрыли. Четвёртая сегодня придёт?
— Завтра.
Запаса хватало ещё на несколько наборов: девять чистых пудр, туши и крема больше, коробок — как всегда меньше всего. Второй лист с плёнкой, батарейками и кассетами я убрал обратно: непроданное Карен не позволял называть деньгами.
До полудня он собрал очередную партию. Одну коробку разобрал сам — крем пах старой крышкой.
— Этот отдельно.
— Куда?
— Пока никуда.
Я посмотрел на часы.
— Мне на базу. Зарплату получить и расписаться.
Карен развернул бумагу с хлебом и отломил край корки.
— Тогда иди. Только к вечеру вернись: эти записки сами себя не соберут.
На базе пахло мокрой ватой, машинным маслом и мандариновыми корками. Новый год уже просачивался на рабочее место: в проходной стояла банка с еловыми ветками, под батареей сушились валенки, на окнах подрагивали снежинки из буфетных салфеток.
Зинаида Павловна меня увидела и сразу посмотрела на часы.
— Андрей Викторович, вам в кассу.
— Знаю.
— И к Вите зайдите.
— Сейчас.
— И Юлия Сергеевна вас искала.
Я остановился.
— Сегодня?
— С утра. Потом ещё заходила.
— Что ей надо?
— Подпись. Ей всегда подпись.
Я расписался у неё в журнале и пошёл к кассе. Там сидели двое водителей и Сашка. Сашка, увидев меня, встал с лавки, но ничего не сказал.
Я получил сто пятьдесят рублей за ноябрь, пересчитал у окна и отсчитал Сашке семьдесят пять.
— Держи.
Сашка взял деньги, пересчитал сразу, потом ещё раз.
— Спасибо.
Он кивнул. Деньги убрал во внутренний карман и застегнул пуговицу.
Витя стоял в дверях своей комнаты со стаканом чая.
— Громов.
— Что?
— Начальник тебя вспоминал.
— По работе?
— Нет, как нашего лучшего танцора.
— И?
— Ничего. Завтра зайдёшь расписаться за бумагу. Сегодня не лезь, у него человек.
— Завтра зайду.
В коридоре послышались шаги. Витя посмотрел в сторону лестницы и поставил стакан на подоконник.
— Иди сюда.
— Куда?
Он открыл маленькую кладовку, где стояли ведро, швабра и две связки старой ветоши.
— На минуту.
— Витя.
— Потом.
Я вошёл в кладовку. Дверь он прикрыл не до конца. В щель было видно коридор.
Юля остановилась возле Вити.
— Витя, Андрей Викторович заходил?
— Заходил.
— Где он?
— Ушёл.
— Давно?
— Только что.
— Куда?
— Не сказал. За зарплатой приходил.
— Если увидите, передайте, что мне нужна его подпись. Сегодня.
— Передам.
— Лучше не передавайте, а отправьте его ко мне.
— Если увижу, отправлю.
Юля постояла. Папка у неё была под мышкой, пальцы на папке красные от холода.
— Он опять будет говорить, что занят.
Витя промолчал.
— Ладно. Я сама потом.
Она ушла. Витя подождал, потом открыл кладовку.
— Выходи.
Я вышел, стряхнул с рукава пыль.
— Она всё равно найдёт.
— Найдёт. Поэтому сейчас иди через двор.
Он взял стакан и посмотрел в коридор.
— Дверь у склада открыта. Только не хлопай.
Я вышел через складской двор. У стены грузили пустые ящики. Кладовщица держала накладную на капоте, водитель пытался писать по мокрой бумаге и ругался не на неё, а на ручку. Снег набивался под колесо и сразу чернел.
У ворот я остановился. Деньги, оставшиеся после расчёта с Сашкой, лежали во внутреннем кармане. Я проверил пуговицу, потом переложил пятёрку в боковой карман, чтоб на рынке была под рукой.
В гараже Карен уже убрал хлеб и снова резал картон. Я поставил апельсины на ящик и выбрал один большой набор.
— Этот куда? — спросил Карен.
— Отнесу.
— Кому?
— Насте.
Он отложил нож, взял коробку и посмотрел крышку.
— Эта кривая.
— Не очень.
— Видно.
Он снял ленту и перевязал заново. Потом прижал крышку ладонью, подержал и отдал мне.
К ресторану я пришёл ближе к девяти. Настя была на смене. У служебного входа курили двое мужчин в белых куртках. Я отошёл к окну. Через стекло было видно край зала: скатерти, спины, рука с подносом, Людмила Марковна у стойки. Она говорила с официанткой и держала в руке карандаш. Официантка кивала, не поднимая глаз.
Настя вышла минут через десять. В пальто, с платком на голове, рукава у пальто были влажные.
— Ты чего здесь стоишь?
— Жду.
— Кого?
Я поднял сетку с апельсинами.
Настя посмотрела на них, потом на коробку.
— Это мне?
Она вспыхнула от удовольствия и сразу смутилась.
— Спасибо! Я сейчас, только смену закончу!
— Подожду.
— Минут двадцать.
Она взяла один апельсин, спрятала в карман пальто, коробку взяла под мышку и вернулась внутрь.
Я ждал у стены. Ветер был сырой, с мелким снегом. От двери тянуло теплом и котлетами. Один из мужчин в белой куртке вернулся, вынес пустой ящик, поставил у стены и ушёл обратно.
Настя вышла уже с сумкой. Мы пошли к ней. Дома она сначала поставила апельсины на стол, потом переложила на тарелку, потом снова в пакет, потому что тарелка оказалась мала. Набор открывала осторожно.
— Это вы делаете?
— Мы собираем.
— Красиво.
— Смотри нормально. Если что не так, скажи.
Она достала пудру, открыла, посмотрела на зеркало.
— Девочки увидят — спросят.
— Пусть спрашивают.
— Я покажу. Только не Людмиле Марковне первой.
— Почему?
— Она сначала спросит, кто разрешил, а потом попросит себе.
Она поставила коробку на комод. Потом подошла, сняла с меня шарф и повесила на спинку стула.
— Ты давно не приходил.
— Знаю.
— Сейчас не надо объяснять.
— Я и не собирался.
— Хорошо.
Ночью за окном кто-то долго заводил машину. Мотор хватал, глох, снова хватал. Настя лежала рядом, головой у меня на плече. На столе пахли апельсины. Я слушал мотор и думал, что утром опять надо в гараж.
Через два дня я позвонил в ресторан с вахты общежития. Настю искали несколько минут; когда она подошла, в трубке ещё звенела посуда.
— Девочки хотят такие же, — сказала она.
— Сколько?
— Пока семь. Может, восемь. Две большие, остальные маленькие. Одна просит без пудры. Деньги сразу.
— Завтра принесу.
— К ресторану. Я выйду.
Мы с Кареном собрали восемь наборов за вечер. Четыре больших, четыре маленьких.
На следующий день я принёс коробки к ресторану в сумке. Настя вышла через служебный вход, взяла сумку и сразу заглянула внутрь.
— Подожди здесь. Я деньги соберу.
— Долго?
— Если Людмила Марковна не увидит — быстро.
Она ушла. Я остался у стены. У дверей стояли пустые ящики из-под бутылок. От них пахло мокрым деревом. На тротуаре снег превращался в серую кашу.
Сорокин подошёл со стороны угла. Я узнал его поздно, когда он был уже близко.
— Громов?
— Здравствуйте.
Он посмотрел на служебный вход, потом на меня.
— Вы здесь что делаете?
— Жду знакомую.
— В рабочее время?
— Я сегодня не на смене.
— На базе так сказали?
— Я получил зарплату и расписался. После этого свободен.
Сорокин не спорил. Он стоял спокойно, руки в карманах пальто.
— У служебного входа ресторана обычно ждут по делу.
— У меня личное.
— Личное тоже бывает разное.
Я не ответил. Дверь открылась. Настя вышла с деньгами в кулаке. Увидела Сорокина, увидела меня и подошла вплотную.
— Андрюша, ты замёрз.
Она обняла меня за шею. Деньги прижала к моей спине.
— Нормально, — сказал я.
— Я же сказала, не стой у двери.
Она повернулась к Сорокину.
— Добрый вечер.
— Добрый.
— Он меня ждёт. Я задержалась.
Сорокин посмотрел на неё, потом на меня. Я не двигался. Настя держала крепко, но не так, чтобы это выглядело нарочно.
— Зайдёте ко мне, Андрей Викторович, — сказал Сорокин. — Не сегодня. На неделе.
— Хорошо.
Он кивнул Насте и пошёл к главному входу. Настя дождалась, пока он войдёт, и только тогда отпустила меня.
— Это кто?
— Милиция.
— Я поняла.
Она разжала руку и отдала деньги.
— Все отдали. Тамара просила спросить, можно ли в следующий раз ленту посветлее.
— Можно.
— Ты к нему пойдёшь?
— Придётся.
— Ты ему что-то должен?
— Нет.
Она посмотрела на меня и поправила воротник пальто.
— Тогда не стой тут. Иди.
Через три дня я зашёл к Мише с коротким списком: плёнка, батарейки, кассеты и крем. Он был простужен, Фира пустила меня на десять минут.
Миша посмотрел записи и не стал строить из них систему.
— Плёнку можно брать одной маркой. Батарейки — только закрытыми коробками. Кассеты будут продаваться медленно: каждый захочет проверить. Крем в быстрый оборот тоже не ставьте — откроют, понюхают, понесут советоваться.
— Значит, плёнка и коробочные батарейки.
— Если увидите товар. Пока это только порядок выбора.
Фира из кухни напомнила, что чай уже остыл.
Я попросил у Фиры телефон и набрал ресторан. Сначала ответили в буфете, потом Настю позвали из малого зала.
— Андрей? Ты сам вовремя. Тут Людмила Марковна спрашивает. Не для девочек. У неё знакомая из «Интуриста»: к празднику нужны одинаковые подарки. Можно сто?
Я переспросил не сразу. Миша поднял глаза от листа.
— Сто наборов?
— Да. Пятьдесят больших, пятьдесят маленьких. Деньги будут. Образец нужен завтра или послезавтра.
— Скажи, что считаем. Образец покажем. По всей партии я перезвоню сегодня вечером.
— А если не получится?
— Тогда скажу сам.
— Хорошо. Только не пропадай.
Я положил трубку. Миша уже придвинул чистый лист.
Миша свёл заказ в пять строк: пятьдесят пудр, сто тушей, сто кремов, сто коробок и столько же лент.
— При нормальной комплектации выходит тысяча девятьсот. Для запуска нужно не меньше пятисот. И одинаковую пудру не обещайте, пока не увидите товар.
Я забрал лист и поехал в гараж.
По дороге в гараж я остановился у автомата и обзвонил несколько прежних номеров. Две пудры и четыре крема обещали сразу, десять тушей — после выходных; рынок предлагал много, но разное. В гараже стало ясно, что собственный запас закрывает только малую часть заказа.
Карен положил рядом три листа — заказ, остаток и мелкие обещания.
— Из этого сто одинаковых не собрать.
— Поеду к Лене.
Карен посмотрел на лист, потом на меня.
— Езжай. Только не обещай ей ничего от моего имени.
Лена стояла в коридоре у окна. Рядом была Зоя. Они сушили варежки на батарее: одна варежка уже упала на пол, вторая держалась на ребре.
Зоя увидела меня первой и ушла в комнату. Дверь оставила приоткрытой.
— Лена, можно?
— Говорите.
— Нужна косметика. Много. Нормальная партия. Деньги сразу.
Она подняла варежку с пола, отжала край над подоконником и положила обратно на батарею.
— У меня нет.
— Может, у ваших спросить?
— Нет.
— Я заплачу вперёд.
— Я слышу.
— Это не та история.
Она посмотрела на меня. Не сердито. Просто устало.
— Андрей, я после той истории два дня отвечала, где взяла и кому отдала. Мне хватило.
— Сейчас всё чисто. Под заказ.
— Поэтому и не надо.
В комнате за дверью Зоя что-то уронила. Лена обернулась на звук, потом снова ко мне.
— Я не буду. Простите.
— Понял.
Она взяла мокрую варежку, будто вспомнила, зачем стояла у окна, и пошла в комнату. Дверь закрылась не сразу: Зоя спросила что-то шёпотом, Лена ответила тоже шёпотом. Потом клацнула защёлка.
Я постоял у окна. По стеклу стекала вода от растаявшего снега. На подоконнике остался мокрый след от варежки. Потом я спустился вниз.
К вечеру Карен собрал один большой и два маленьких образца из лучшего остатка. Бумагу на большом повело у угла; он переделал её один раз и велел больше не трогать.
Девятнадцатого утром я заехал на базу за подписью Вити. Юля дождалась меня у лестницы. В руках у неё была раскрытая папка.
— Андрей Викторович, распишитесь.
На листе стоял график дежурств добровольной народной дружины. Моя фамилия была вписана на двадцать первое и двадцать четвёртое декабря. В первом маршруте значились вокзал, привокзальная площадь, рынок и Садовая.
Ловить самого себя мне ещё не предлагали.
— Уберите меня из графика.
Юля посмотрела на лист, потом на меня.
— Что значит «уберите»?
— В эти дни я не выйду.
— Из районного штаба звонили. Перед праздниками усиливают дежурства. Вы молодой, неженатый, живёте рядом.
— После работы у меня есть дела.
— У всех есть дела.
— Я вас два раза выручил. Танцев мне хватило.
— Это не выступление. Это общественное поручение.
— Тем более нет.
Юля перевернула лист. На обороте уже стояли две подписи.
— Тогда напишите, что от дежурства отказываетесь.
— Напишу.
Она протянула ручку.
— И в представление на новогоднее поощрение вас не включаю. Общественную работу там тоже учитывают.
— Не включайте.
Я расписался и вернул ручку.
— Отказ сегодня передам Василию Петровичу.
— Передавайте.
Юля убрала лист в папку и пошла к клубу.
После базы я заехал в гараж за образцами. Настя забрала их через служебный вход. Она была без пальто, в одном платье и переднике. На улице она сразу обхватила коробки обеими руками, чтобы их не уронить.
— Людмила Марковна уже спрашивала, кто тебя тогда видел.
— Кто видел?
— Не знаю. Она сказала: люди.
Настя приоткрыла большую коробку, только угол, чтобы не видно было из двери. Посмотрела на пудру, потом на ленту.
— Эту ей показать?
— Эту.
— Потом такую же попросят.
— Постараемся.
Она подняла глаза.
— Не постараемся. Ты мне скажи нормально.
— Я ищу товар.
— Это я поняла.
— Больше пока сказать нечего.
Настя постояла, прижимая коробки к себе. Изнутри крикнули её имя.
— Ладно. Я понесу.
— Я позвоню после закрытия. В половине одиннадцатого.
— Раньше не звони. Людмила Марковна будет рядом.
Она взяла коробки удобнее и ушла внутрь.
В половине одиннадцатого я дошёл до автомата у перекрёстка и набрал ресторан. Настю позвали не сразу.
— Берут, — сказала она. — Все сто. Пятьдесят больших, пятьдесят маленьких. Людмила Марковна даёт пятьсот сегодня, остальное при передаче.
— Срок?
— До двадцать второго.
— Ты точно сможешь?
Я посмотрел через стекло автомата на гаражные ворота. За ними лежали одиннадцать пудр, девятнадцать тушей, двадцать четыре крема и семнадцать коробок.
— Сделаем.
— Тогда я сказала, что вы сделаете.
— Если срок или количество изменятся, запиши номер вахты общежития. Скажешь только: Настя из ресторана, пусть Андрей перезвонит. Про товар ни слова.
— Записала.
Я вернулся в гараж. Карен не спрашивал, что сказала Настя. По моему лицу и так понял главное.
— Пятьсот авансом, — сказал я. — На начало хватит.
— Товара всё равно нет.
— Завтра едем к Юрию.
Карен сел на ящик. На столе лежали три списка: Мишин расчёт, наши остатки и мелкие каналы. Ни один не сходился с заказом.
— Он перед Новым годом будет говорить, что у него пусто.
— Поедем и спросим.
— Если у него есть сразу столько, он это уже под кого-то держит.
— Возможно.
— Не «возможно». Так и будет.
Я не ответил.
Карен взял одну пустую коробку, посмотрел внутрь и поставил обратно.
— Тогда надо понимать, у кого мы это заберём.
— Сначала узнаем, есть ли товар.
— Светке пока не звоню. Скажем после Юрия.
— Правильно. Утром едем.
Я закрыл тетрадь. В гараже было холодно. Клей на блюдце стал густым, бумага загибалась по краям. На верстаке стояли семнадцать пустых коробок. Для заказа нужно было сто.

----------

Глава 20. Чужой резерв

Глава 20. Чужой резерв
Я уже спустился к вахте и застёгивал куртку, когда вахтёрша сняла трубку с плеча и позвала:
— Громов, поднимись на третий.
— Я ухожу.
— Уйдёшь. Вода из умывальной пошла по коридору, Петрович там один. Если я сейчас сама побегу, здесь любой войдёт и потом опять скажут, что вахта ничего не видит.
Сверху крикнули, чтобы принесли ещё тряпок. Вахтёрша посмотрела на лестницу, потом на меня.
— Две минуты. Поможешь устранить — будешь свободен.
На третьем вода уже дошла до первых комнат. У порогов лежали скрученные простыни, девчонки ходили боком, стараясь не наступать в лужу. Лена стояла у своей двери и прижимала к полу мокрую наволочку.
— Тебя тоже поймали? — спросила она.
— Меня отправили помогать.
— Тогда помогай, пока не передумал. Мой ящик у Зои снизу размок, Петрович один его не поднимет.
Петрович держал ящик коленом. Рукав старого свитера промок до локтя.
— За бока не бери. Картон поползёт, потом будем собирать всё по полу. Подхватывай снизу, только пальцы далеко не суй.
Зоя стояла рядом в коротком халате. Руки у неё были мокрые, халат съезжал с плеча.
— На шкаф надо, туда, где чемодан. Чемодан сначала сдвиньте.
Петрович посмотрел на шкаф.
— Она говорит «сдвиньте», как будто у нас тут грузчики и лестница.
— Петрович, ну нет лестницы.
— Я вижу, что нет. Поэтому и говорю.
Я подставил ладони под дно. Картон проминался и лип к пальцам.
— Ниже, — сказал Петрович. — Ты сейчас держишь воздух.
Я взял ниже. Внутри что-то тяжёлое сдвинулось к одному углу.
Зоя полезла к шкафу, чтобы сдвинуть чемодан. Босая ступня поехала по мокрой доске, она взмахнула рукой и промахнулась мимо дверцы. Я отпустил ящик одной рукой и поймал её поперёк талии; ладонь соскользнула на ягодицу.
Зоя не отстранилась сразу. Накрыла мою руку своей, нашла ногой сухое место и только тогда обернулась через плечо.
— Не отпускай пока.
Она выпрямилась, задержалась ещё на секунду и сама сняла мою руку с талии. Потом подтянула халат на плече и снова взялась за чемодан.
Петрович крякнул.
— Давайте быстрее. У меня рука не железная.
Зоя отступила к шкафу.
— Сюда ставьте. Чемодан я убрала.
Мы подняли на счёт. Нижний угол просел, я прижал ящик к груди. Мокрая наклейка на боку съехала под ладонью; часть этикетки осталась на пальцах.
— Выше, выше, — сказала Зоя. — Всё, ставьте.
Ящик встал рядом с чемоданом. Петрович сразу отпустил его и потряс рукой.
— Маленькие сами. Я ещё щиток смотреть должен, а не ваши запасы спасать.
— Там ещё один, — сказала Лена из коридора.
— Если маленький, вы справитесь. У вас молодёжи на этаже больше, чем у меня рук.
Он ушёл к умывальной. Зоя подняла полотенце и стала вытирать шкаф. Я хотел стряхнуть бумагу с пальцев, но она прилипла. На фрагменте этикетки осталась часть синего штампа и начало строки: «парфюмерно-косм…»
Я свернул его мокрой стороной внутрь и сунул в карман.
— Всё? — спросил я у Лены.
— Для тебя всё. Иди, раз опаздываешь. Тут уже понятно, что делать.
— А если снова польёт?
— Тогда вахтёрша ещё кого-нибудь поймает. Не ты один в общежитии живёшь.
Внизу вахтёрша только махнула рукой:
— Беги уже. И скажи потом, что это я тебя задержала, если там совсем важные люди.
До ресторана я добрался позже, чем обещал. У служебного входа курили двое поваров. Один придержал дверь плечом и пропустил меня внутрь.
— Настя где?
— Там же, где все сегодня: между кухней и начальством.
В служебном коридоре двигали стулья, за перегородкой спорили из-за салфеток. Официантка с подносом выслушала меня, кивнула на стену:
— Подожди. Она сейчас из кабинета выйдет.
Настя появилась с папкой под мышкой и сразу повела меня к кабинету.
— Ты опоздал.
— На третьем этаже воду прорвало.
— Людмиле Марковне скажешь сам. Сначала количество, срок и что тебе нужно.
В кабинете Людмила Марковна сверила заказ: пятьдесят больших, пятьдесят малых, срок до двадцать второго. К авансу она приложила заявку ресторана на пудру, тушь и крем с печатью и подписью.
— Если найдёте товар на базе, покупателем будет ресторан. Пятьсот сейчас, остальное после первой нормальной половины. Всё через Настю.
Я пересчитал деньги, подписал получение и убрал конверт во внутренний карман.
В коридоре Настя придержала меня за рукав.
— Документы не потеряй. И не подведи.
Она поправила воротник, быстро поцеловала меня в щёку и вернулась к залу.
Во дворе я полез за сигаретой. Вместо спичек в кармане оказался подсохший фрагмент этикетки с Лениного ящика, который во время потопа стоял у Зои: «парфюмерно-косм…», цифры «47» и начало слова «стар…». Точного адреса там не было. У Лены я уже спрашивал про большую партию и получил ответ; второй раз лезть в закрытый ею канал не собирался.
Я убрал этикетку обратно.
Карен ждал через квартал и отправил меня к Юре одного: вдвоём мы сразу вызвали бы вопросы.
Юра выслушал первые три позиции и отказал, не спросив количество.
— Всё, что было, ушло. Моего нет, чужое искать не буду.
— Мне до двадцать второго закрыть.
— А мне что теперь, склад построить? Появится моё — скажу.
Он закрыл дверь подсобки. Я вернулся к машине.
— Деньги видел? — спросил Карен.
— Нет.
— Значит, не в цене дело.
Я вытащил этикетку вместе с сигаретой. Карен развернул бумагу.
— Складская. Сорок седьмая партия или кладовая, не адрес.
У автомата я позвонил Вите. По обрывку он узнал старую систему маркировки и назвал единственное место, где «сорок седьмая» ещё могла числиться отдельной кладовой: база за трамвайным кольцом.
— Спросишь Семёна Ильича. Покажешь заявку ресторана и этикетку. Без заявки он даже разговаривать не станет.
Карен переписал список: пудра — пятьдесят, тушь — сто, крем — сто. Замены без моего согласия он не брал.
— Сначала спрашиваем весь состав, — сказал я. — Если Семён согласится, платим всю сумму и забираем сегодня.
— Если одной не будет?
— Ничем сам не заменяй. Сначала вернёшься и скажешь мне.
Он сложил лист вчетверо и убрал во внутренний карман. До старой базы ехали дольше, чем я рассчитывал. У трамвайного кольца Карен остановился за ларьком.
— Машину здесь оставим. Если дадут грузить, подгоню.
Мы пошли вдоль кирпичного забора. За ним что-то грузили на рампе: ударил борт, кто-то выругался, потом ящик снова потянули по доскам.
У боковой будки нас встретил Семён Ильич. Увидев ресторанную заявку и старый штамп, он перестал отмахиваться, но сразу сказал, что подборка забронирована Валерием.
Из будки вышла Галя с копиркой в руке и сообщила: утром по сорок седьмой кладовой начинается совместный пересчёт. Всё, что останется, войдёт в ведомость.
Семён Ильич позвонил Валерию. Тот обещал забрать подборку до конца недели, но точного рейса не назвал. Семён положил трубку и посмотрел на заявку.
— Снять бронь могу только официально. Иначе завтра отвечать мне.
Галя принесла складскую тетрадь. Пудра, тушь, крем и коробки стояли в дальней кладовой, количества закрывали заказ с небольшим запасом.
— Основание есть, — сказала она. — Срочная реализация по заявке ресторана. Сначала снимаем бронь, потом внутреннее перемещение и оплата в кассу.
Семён Ильич написал на броневом листе: «не вывезено в срок», поставил время и расписался. Галя оформила перемещение на ресторан.
Цена за всю подборку вышла семьсот рублей. Пятьсот я взял из ресторанного аванса, двести — из своих.
С бумагами мы дошли до центральной кассы базы. Кассирша сверила печать заявки, пересчитала деньги и поставила на квитанции отметку. Только после этого Семён Ильич подписал отпуск.
Карен подогнал машину к рампе. Коробки, пудру, тушь и крем грузили по ведомости; Галя отмечала каждый ящик.
У ворот Семён Ильич оставил себе копию отменённой брони и кассовую квитанцию.
— Если Валерий спросит, покажу время и основание. Вы меня сюда без этих бумаг не впутывайте.
Мы уехали до того, как подборка попала в завтрашний пересчёт.
В гараже мы выгрузили товар и накрыли коробки брезентом.
— Утром пересчитаем, — сказал Карен. — Светлану позовём только на готовый остаток, не на разгрузку.
У ворот я достал фрагмент этикетки от Зоиной коробки. Бумага высохла и стала ломкой.
Карен протянул руку.
— Дай.
Он порвал её на мелкие куски и выбросил в урну у гаражей. У метро он остановил машину, но мотор не заглушил.
— Завтра с утра считаем нормально.
— Деньги запишем.
— Уже записал.
— Карен.
— Что?
— Спасибо.
— Завтра приходи вовремя.
В общежитие я вернулся поздно. На третьем этаже уже было сухо. У умывальной стояли перевёрнутые тазы. У Зоиной двери свет не горел, у Лены горел.
Я не стал стучать.
В комнате вытащил конверт, Настин список и бумагу Семёна Ильича с цифрами. Последнюю порвал сразу. Будильник поставил на шесть. Спать лёг, не раздеваясь.

----------

Глава 21. Первая партия

Глава 21. Первая партия
Когда я приехал в гараж, Карен уже разложил и пересчитал почти всё: большие коробки стояли на фанерном щите, малые он сдвинул к стене, а несколько флаконов туши с отсыревшими пробками отложил на верстак отдельно, чтобы те не попались под руку в спешке.
— Эти не берём. Пробки мокрые, а потом доказывай, где потекло, у нас или до нас.
Я раскрыл блокнот.
— Двадцать пять больших, двадцать пять малых?
— Да. Остальные пока не трогай.
— Почему не отвезти всё сразу?
Карен выпрямился, вытер ладони о штаны и посмотрел сначала на две стопки, потом на меня — так, будто считал не коробки, а то, сколько раз ему придётся это объяснять.
— Потому что сейчас у нас пятьдесят одинаковых коробок. Полезем добивать ещё пятьдесят к обеду — здесь окажется другой оттенок пудры, там тушь с другой пломбой, а ты скажешь: почти одинаково. Вот это твоё «почти» мне потом обратно в гараж и везти.
Он заглянул через плечо в блокнот, где я успел вывести две строки и подчеркнуть срок.
— Всё. Убирай и бери малые. Большие я сам понесу.
— Почему мне малые?
— Потому что ты одной рукой коробку держишь, а второй уже что-нибудь считаешь. Уронишь хоть не самое тяжёлое.
До машины мы сходили дважды. На втором заходе я всё-таки взял по две, и у самого багажника верхняя поехала в сторону; я поймал её бедром, прижал к крылу и подержал секунду дольше, чем было нужно. Карен ничего не сказал — просто снял её сверху и поставил сам.
В багажнике он двигал стопки дольше, чем требовалось: всё и так помещалось. Закрыл, снова открыл, переложил малые ближе к боку, где меньше трясёт.
— Теперь доедут. Деньги получишь — в машине рассчитаемся по листу.
— Я донесу до машины.
— Донесёшь. А потом опять пойдёшь с коробками по городу, будто у тебя спина казённая. Сиди.
Он сел за руль, и до самого центра мы почти не разговаривали. Карен вёл ровно, объезжая ямы заранее, а у светофора протёр стекло изнутри старой тряпкой и сказал, не поворачивая головы:
— Наверх понесёшь две. И не начинай там продавать то, чего в машине нет. Сначала пусть эти примут.
Служебный вход ресторана был сбоку, за углом от парадного. У стены стояли пустые ящики, из кухни тянуло жареным луком и мокрым деревом, а над дверью висел фонарь, который не горел, наверное, с лета. Карен заглушил мотор.
— Большую и малую?
— Да.
— Остальные без тебя не выгружаю.
Я поставил малую коробку на большую, поднял обе и подошёл к двери, которая открылась раньше, чем я успел стукнуть. Настя увидела сначала коробки, потом меня. На ней был серый рабочий фартук, не тот, в котором она ходила по залу, и волосы убраны под косынку.
— Привёз?
Она оглянулась в коридор, забрала верхнюю коробку и прижала её к фартуку обеими руками.
— Меня из кухни уже ищут. Не отставай.
Настя пошла первой, придерживая коробку бедром на поворотах, и один раз, когда та поехала, подхватила её локтем, не сбавив шага. Я поднял большую и пошёл следом; она обернулась на скрип картона, но отдавать свою не предложила — в коридоре уже разворачивали тележку с посудой, и разойтись с ней можно было только по очереди.
— Людмила Марковна у себя?
— У себя. И не одна. Мужчина какой-то, я его раньше не видела.
Из кухни вынесли противень и позвали её обратно.
— Сейчас!
У двери кабинета Настя перехватила коробку поудобнее и провела большим пальцем по краю ленты, проверяя, не отошла ли та в дороге, потом постучала, приоткрыла дверь и дождалась ответа, прежде чем войти.
Людмила Марковна сидела за столом над ведомостью. У окна, заложив руки за спину, стоял незнакомый мужчина в тёмном костюме, и свободный стул рядом с ним так и оставался пустым.
— Людмила Марковна, Андрей Викторович привёз оба образца, — сказала Настя.
Хозяйка кабинета закрыла ежедневник и освободила место между ножницами и папкой.
— Большую ближе ко мне, малую рядом. Настя, прикрой дверь, из коридора тянет.
Мы поставили коробки на стол. Настя закрыла дверь не до конца и осталась у косяка.
Людмила Марковна разрезала ленту, сняла крышку большой коробки, достала пудреницу и сверила оттенок с чем-то, что помнила наизусть. Флакон туши она подержала крышкой вниз над чистым листом, дождалась, пока станет ясно, что ничего не выступит, и проверила пломбу ногтем. Банку крема открывать не стала — только провела по краю крышки и посмотрела дату на донышке.
То же самое, в том же порядке и с той же скоростью, повторилось с малой коробкой. Потом она поставила обе рядом, сверила номера на донышках, взяла карандаш и сделала отметку в ведомости.
Настя всё это время стояла у двери. Когда Людмила Марковна сделала отметку, она отпустила край фартука.
— Хорошо. Настя, спускайся. Остальные складывайте в кладовую у малого зала, возле кухни не оставляйте. Тамара начнёт спрашивать — скажи, что я распорядилась.
— Она ключ вчера уносила.
— Значит, найдёшь Тамару вместе с ключом. И малую оставь здесь, я её покажу.
Настя уже взялась было за малую и вернула её на стол. У двери она коротко посмотрела на меня.
— Сейчас примем, — сказала она и вышла.
Людмила Марковна закрыла крышку большой коробки и повернулась к окну.
— Борис Евгеньевич хотел посмотреть, что вы привезёте. Борис Евгеньевич, это Андрей Викторович.
Мужчина подошёл и протянул руку — не через стол, а обойдя его, чтобы не тянуться.
— Людмила Марковна сказала, вы сами разбили заказ пополам.
— Сейчас готовы пятьдесят. Все одинаковые.
— Сто больших к двадцать второму соберёте?
— Нет. Пудру и крем найду, одинаковой туши в таком количестве не будет.
Борис Евгеньевич взял флакон, повернул к свету и поставил обратно.
— Поэтому повезли половину?
— Поэтому. Вторые пятьдесят будут такими же.
— К сроку?
— Да.
Людмила Марковна открыла ящик, достала конверт и разложила деньги на столе двумя стопками, не считая вслух.
— Пятьсот вы получили раньше. Эта половина стоит девятьсот пятьдесят, значит, сейчас доплачиваю четыреста пятьдесят, а остаток пойдёт после второй партии. Проверьте.
Я начал считать. За дверью Настя громко объясняла кому-то, что коробки надо не к кухне, а к малому залу, и что дверь потом должна закрываться. На третьей десятке я сбился.
Людмила Марковна подождала, не убирая руки со стола.
— Начните ещё раз. Здесь вас никто не торопит.
Со второго раза сошлось.
— Четыреста пятьдесят.
— Остаток по всему заказу — девятьсот пятьдесят. И двадцать второго я не хочу с утра искать ни вас, ни Настю.
— Привезём раньше.
Борис Евгеньевич отошёл обратно к окну и заговорил уже оттуда, глядя во двор.
— Когда закончите заказ, Людмила Марковна передаст вам, как со мной связаться.
— По какому поводу?
— Сначала закончите этот. Потом поговорим.
Людмила Марковна убрала ведомость в папку, папку — в ящик, и щёлкнула замком.
— Идите. Настя внизу одна не справится, а Карен, судя по тому, что я о нём слышала, ждать не любит.
Я убрал деньги во внутренний карман.
— И вот ещё что. На крыльце конверт не доставайте, а до машины дойдите не через рынок.
Внизу Настя держала дверь кладовой ногой, пока Карен заносил последние большие коробки. Увидев меня, он поставил свою на пол.
— Всё?
— Приняли. Четыреста пятьдесят дали сейчас.
— Деньги потом. Сначала вот эту подними, она в проходе стоит.
Настя отступила, пропуская нас, и посмотрела на узкий проход между стопками так, как смотрят на то, что придётся разбирать самой.
— Я ему говорю: ставьте вдоль стены. А он ставит поперёк и потом спрашивает, почему дверь не закрывается. Оставьте хотя бы место до двери, Тамара сейчас пойдёт с подносом.
Мы с Кареном сдвинули две коробки к стене, и дверь закрылась. Из кухни Настю позвали, она отозвалась, но осталась у косяка ещё на секунду.
— Андрей Викторович, двадцать второго не исчезайте. Людмила Марковна срок помнит лучше, чем люди, которые его обещали.
— Не исчезну.
— До двадцать второго я всё равно буду спрашивать, — сказала она уже тише, подняла с пола моток верёвки и ушла в сторону кухни.
В машине Карен передал мне лист расходов и завёл двигатель, но трогаться не стал, пока я не убрал лист.
— Кто наверху был?
— Борис Евгеньевич. Спросил, можем ли сделать сто больших.
— И что ты сказал?
— Что не можем.
Карен вытер ладонь о тряпку на панели и включил передачу.
— Сначала вторые пятьдесят соберём.
— Он хочет встретиться после заказа.
— После сдачи поговоришь.
На светофоре я вынул конверт, вытащил из него деньги и переложил в бумажный пакет, а пакет опустил под рубашку, за пояс, где он лёг плоско и никуда не съезжал. Карен посмотрел в зеркало, но комментировать не стал; только когда я застегнулся, сказал, что до общаги подвезти не сможет — ему в гараж, а с моей стороны улицы всё равно одностороннее.
Он высадил меня у рынка. До общежития оставалось два квартала, и я прошёл их медленно, потому что спешить было уже некуда, а конверт, теперь пустой, лежал во внутреннем кармане и шуршал при каждом шаге.
У входа стояли двое. Один попросил закурить. Я достал пачку, но сигарету он не взял.
— Ты Андрей?
Второй подошёл ближе, обойдя меня так, чтобы я оказался спиной к стене.
— Андрей Викторович?
Я убрал пачку.
— Вам что нужно?
Меня взяли за рукав и отвели от двери, за угол, куда не падал свет от вахты. Я успел сказать «отпустите» и получил в живот — коротко, без замаха. Пока я стоял согнувшись и не мог вдохнуть, второй прошёл по карманам, вытащил пачку, ключи и пустой конверт. Конверт развернул, посмотрел и бросил под ноги.
— Косметику вчера забрал?
— Купил.
Удар пришёлся сбоку, губа попала на зубы, и во рту сразу стало солоно.
— Резерв был чужой.
— Мне продали.
Тот, что держал меня за пальто, подтянул ближе.
— Раньше брал по мелочи, никому не мешал. Вчера снял весь резерв. Ещё раз полезешь — сначала узнавай, чей товар.
— Я не знал.
Ответом был удар под ребро. Я снова согнулся.
— Теперь знаешь.
Меня отпустили, и я съехал по стене возле ящиков. Ключи бросили рядом, мелочь тоже; одна монета укатилась под доску.
— Водителю передай, — сказал один, уже уходя. — Много возит — пусть тоже спрашивает.
Они ушли между корпусами, не оглядываясь. Я поднялся не сразу: собрал ключи и мелочь, потом расстегнул пальто и проверил пакет за поясом. Он был на месте.
Галина Петровна увидела кровь и вышла из-за стойки прежде, чем я успел дойти до лестницы.
— Садись. Я скорую вызываю.
— Не надо.
— Это ты потом врачу расскажешь, а мне тут ночью с тобой сидеть.
Дверь открылась, и вошла Лена — со свёртком белья из прачечной, потому что по средам она забирала его перед сменой. Она поставила свёрток на стойку, не глядя, куда ставит, и подошла.
— Голова кружится?
— Немного.
— Тошнит?
— Нет.
Лена повернулась к вахте.
— Пока не звоните. Я его умою и посмотрю. Станет хуже — позвоним сразу, и тогда уже без разговоров.
— А если он тут упадёт?
— Не упадёт. Андрей, вставай медленно, не рывком.
В умывальной она открыла воду, подождала, пока пойдёт тёплая, и велела снять куртку. Я дёрнул плечом и остановился.
— Бок?
— Ребро.
— Сразу сказать было нельзя?
Галина Петровна принесла аптечку — бинт, вату, йод и пластырь в жестяной коробке из-под чая.
— Вот всё, что есть. Понадобится — скорую вызываю, и никого не спрашиваю.
— Пока не надо, — сказала Лена.
Она промыла мне губу, придерживая подбородок, потом заклеила рассечение у брови, наложив пластырь двумя полосками крест-накрест.
— За что?
— За товар. Косметика. Сказали, резерв чужой.
Лена задержала руку с ватой.
— Деньги были при тебе?
— Под рубашкой. Не нашли.
— Хорошо, что не нашли.
Она дождалась, пока Галина Петровна отойдёт к телефону, и только тогда спросила, что именно они сказали. Я ответил вполголоса: резерв чужой, в следующий раз сначала спрашивать, водителю передать то же самое.
— Милицию надо, — сказала от телефона Галина Петровна.
— Он скажет, что упал. Вы скажете, что врёт. Потом до полуночи будут писать бумагу, а он сейчас половины не вспомнит и завтра тоже не вспомнит.
Лена оттянула рубашку у бока и положила ладонь чуть выше того места, куда пришёлся второй удар.
— Вдохни.
Я вдохнул и остановился на середине.
— Хватит. Не геройствуй.
— Сломано?
— Я не врач. Ночью станет хуже — поедешь.
На лестнице она шла рядом и на втором пролёте, когда я задел стену плечом, остановила меня за рукав.
— Постой. Передохни.
— Я могу идти.
— Через минуту пойдёшь.
В комнате Лена закрыла форточку, велела лечь на здоровый бок и положила рядом чистый платок.
— Пойдёт кровь — прижмёшь. Не рукавом.
На столе лежал раскрытый блокнот, и она прочитала верхнюю строку, не наклоняясь: «25 Б, 25 М. Вторая до 22».
— Сегодня его не трогай.
— Мне завтра надо…
— Завтра и скажешь, что тебе надо.
Она поставила рядом кружку воды, взяла свёрток с бельём и остановилась у двери.
— Утром зайду. Станет ночью хуже — спускайся к Галине Петровне, она не спит.
— Хорошо.
Лена ушла. Я повернулся на здоровый бок, нащупал под рубашкой пакет и закрыл глаза.

----------

Глава 22. Под крышей

Глава 22. Под крышей
На третий день я встал сам. Не сразу: сначала сел и подождал, пока перестанет шуметь в ушах, потом добрался до умывальной, держась за спинку кровати и за косяк, а на обратном пути остановился у окна и сделал вид, что смотрю во двор. Мимо прошли двое из соседней комнаты; один поздоровался, второй спросил, кто меня так отделал, и я ответил, что поскользнулся. Он посмотрел на сухой пол, потом на моё лицо и больше ничего не спросил.
В комнате я попробовал заняться тетрадью. Положил её на колени, вывел дату и минут пять смотрел на одну строку: при вдохе тянуло бок, над бровью зудел пластырь, а цифры никуда не торопились и складываться не желали. Тетрадь я закрыл и убрал под подушку.
В прежней жизни после такого меня отвезли бы на снимок, а встречи перенесла бы секретарь, никого при этом не спросив. Здесь надо было самому дойти до крана, самому объяснить Вите отсутствие и не дать Галине Петровне вызвать скорую, которую она уже дважды обещала вызвать без моего согласия.
Лена приходила утром и вечером: утром приносила кипяток и молоко, вечером меняла пластырь, а разговаривала мало и только по делу. На второй день Галина Петровна передала записку от Вити — в табеле меня пока не трогают, но после праздника он хочет видеть либо меня, либо нормальную справку. Лена прочитала записку, положила её на стол и сказала, что этого мне пока достаточно.
— Что Вите сказал?
— Что упал.
Она намочила край полотенца и отжала его над тазом.
— Он поверил?
— Не стал проверять. У него база горит.
Утром Лена ушла за бельём. Через полчаса постучал Карен. Он вошёл боком, чтобы не задеть косяк плечом, поставил у стола хозяйственную сумку и только после этого посмотрел на меня.
— Без стены встать можешь?
— Могу.
— Давай посмотрю.
Я сел на край кровати, опустил ноги и поднялся, не держась за спинку. Карен подождал, пока я выпрямлюсь, и следил при этом не за лицом, а за тем, как я переношу вес на левую ногу.
— Всё, вижу. Садись, как тебе легче.
Он достал из сумки плотный конверт и тетрадный лист.
— Вторые пятьдесят сдали вчера. Остаток — девятьсот пятьдесят. Светлане двадцать, мне семьдесят пять, бензин отдельно. Всё на листе.
Я сверил итог.
— Сошлось.
— Тогда подпиши.
Я расписался внизу. Карен сложил лист и заправил под клапан конверта.
— Настя была?
— Была. Спросила, где ты. Я сказал, что не знаю.
— Правильно.
Карен поднялся.
— До гаража пока не ходи. Пустые коробки убрал, машину во дворе не ставлю.
— Те двое к тебе не приходили?
— Нет.
Он подвинул конверт ко мне.
— Деньги спрячь.
Карен ушёл. Я спрятал конверт за отставшую планку шкафа и лёг. Дверь открылась снова.
Зоя с третьего этажа вошла без стука. В одной руке она держала тарелку, в другой — алюминиевую кружку.
— Мне сказали, ты третий день живёшь на чае. Подвинься. Тарелку к семи вернуть надо.
Она поставила мне на колени картошку с двумя котлетами и придержала край тарелки, пока я устраивался.
— Лена молоко приносит, — сказал я.
— Молоком тебя не накормить. Бери вилку.
Я съел картошку и одну котлету. Зоя посмотрела на вторую.
— Ещё половину. Потом оставишь.
В этот момент вошла Лена со свёртком бинта и бутылкой молока.
— Поел?
— Одну котлету оставляет, — сказала Зоя.
— Тогда пусть доедает. Я руки вымою.
Пока я ел, Лена налила в таз воду и развернула бинт. Зоя дождалась пустой тарелки, забрала кружку.
— Вечером ещё принесу, если на кухне останется.
— Не надо, — сказал я.
— Там посмотрим.
Она ушла. Лена вымыла руки и кивнула на рубашку.
— Подними.
Она осторожно прощупала бок, велела вдохнуть и посмотрела на моё лицо.
— Здесь сильнее?
— Когда поворачиваюсь.
— А когда дышишь?
— Уже меньше.
Она поменяла пластырь над бровью и выбросила старый бинт.
— В травмпункт всё равно надо.
— Уже три дня прошло.
— Если там трещина, она от этого не исчезла.
— Не хочу бумаги.
Лена закрыла коробку с пластырем.
— Станет хуже — пойдёшь. Не ночью же потом искать машину.
Она надела пальто.
— Вечером загляну. Уйдёшь — скажи Галине Петровне куда.
— Хорошо.
Лена ушла.
После обеда Галина Петровна позвала меня вниз. На крыльце, отряхивая шапку, стоял мужчина в сером; я видел его впервые. За воротами, ближе к дороге, ждала светлая «Волга» с работающим двигателем.
— Андрей Викторович?
— Да.
— Валерий Сергеевич просил вас подъехать. Машина здесь.
— Куда?
— Он объяснит.
Я вернулся в комнату за курткой, и на лестнице бок отозвался так, что пришлось остановиться на площадке. Галина Петровна смотрела снизу и ждала, пока я спущусь.
— Далеко?
— На час.
Она посмотрела на машину за воротами, потом на журнал.
— Номер запиши. Через два часа не вернёшься — участковому позвоню.
Я вписал номер машины, время выезда и фамилию Валерия. Адреса я не знал.
В «Волге» было тепло. Водитель сел за руль, я сзади; он не спрашивал, как я себя чувствую, и не пытался разговаривать. От общежития поехали к Садовому, потом свернули в сторону центра.
На втором светофоре я увидел коричневую куртку.
Мужчина стоял у газетного киоска и держал свёрнутую «Вечернюю Москву». Лица я не разглядел, но плечи и привычку становиться вполоборота помнил хорошо: я видел его возле рынка и у служебного двора, а потом он на несколько недель исчез. Когда машина тронулась, он за нами не пошёл, и ЕрАЗа с вмятым крылом на этот раз нигде не было — зато через два квартала у обочины стоял зелёный «Москвич», и в зеркале я увидел, как он отъехал следом. Человек был тот же, машина другая.
Я запомнил поворот и водителю ничего не сказал. Пока адреса я не знал, человек с газетой оставался единственным, кто знал маршрут целиком.
Валерий ждал в ресторане при гостинице, но не в зале: он сидел у стойки гардероба, без пальто, и пил минеральную воду из тонкого стакана. Рядом лежали перчатки. Увидев меня, он поднялся.
— Плохо выглядишь.
Я остался стоять.
— Покажите, зачем прислали машину.
Валерий посмотрел на водителя, и тот отошёл к окну.
— Ты решил, что речь о товаре?
— В сентябре ты ко мне за магнитофоном приходил. Сто восемьдесят не нашёл — я тебя тогда не взял. Может, и зря. Теперь мой резерв через кассу снимаешь.
— Других причин ехать с вами я не вижу.
Он допил воду, поставил стакан и взял перчатки.
— Тогда поехали.
Гардеробщица подала пальто. Валерий надел его, перчатки убрал в карман, и на этот раз я сел рядом с ним сзади. Водитель вывел «Волгу» на проспект, а зелёный «Москвич» то исчезал за автобусами, то снова появлялся через две машины.
— За нами идут, — сказал я.
Валерий посмотрел в боковое зеркало.
— Вижу. Сегодня оттуда вывозят последнее. Если не поедем сейчас, завтра показывать будет нечего.
Водитель свернул во двор ремонтных мастерских.
Склад стоял в глубине двора, за мастерскими, и с улицы его почти не было видно: железные ворота, кирпичная стена, над дверью маленькая табличка с номером. Внутри двора стояли два грузовика и легковой фургон, один грузовик разгружали. Ящики были разные — фабричные, магазинные, несколько вовсе без надписей.
Валерий прошёл через двор, не оглядываясь; ему открыли боковую дверь, мужчина в ватнике кивнул и снова взялся за ломик.
Порог оказался высоким. Я перенёс вес не на ту ногу и задержался, держась за косяк. Валерий заметил и дальше пошёл медленнее.
В помещении было холоднее, чем на улице. Вдоль стены стояли рулоны ткани, дальше коробки с обувью, радиоприёмники и три ящика с французскими надписями. Косметика занимала один стеллаж, и то не весь.
— Это ваша точка?
Валерий не остановился.
— Склад не мой. Но сюда меня пускают.
Он открыл дверь в маленький кабинет, где под столом гудел электрический обогреватель и было заметно теплее. На столе лежала накладная, перевёрнутая текстом вниз. Валерий снял пальто и повесил его на спинку стула.
— Садись. Теперь можно говорить.
Я сел так, чтобы видеть двор через окно.
— Ты купил мой резерв. Я мог остановить машину ещё у базы и не стал.
— За резерв я заплатил через кассу.
— Поэтому мы и разговариваем.
— Вместо разговора меня встретили у общежития.
Валерий отодвинул стакан.
— Я велел предупредить. Избивать не велел. Эти двое к тебе больше не придут.
Он перевернул накладную. На обороте была таблица рейсов: машина, водитель, пломба, подпись получателя.
— Заказ приходит на мой телефон. Я нахожу товар и машину. До сдачи за груз отвечаю я.
Зазвонил телефон. Валерий снял трубку.
— Сколько коробов?.. Третью не разгружать. Сначала пломбу сверить с листом. Да, жду номер.
Он записал цифры на полях и положил трубку.
— С заказа, который приводишь ты, тебе четверть чистого после расходов. С моего — десять.
— Клиент звонит кому?
— Диспетчеру.
— Потом тоже ему?
— Потом тоже. Ты принимаешь товар и закрываешь заказ.
— А если позвонят мне?
— Дашь номер диспетчерской.
— За мной останется что?
— Приёмка и твоя доля. Контакты, товар и машина идут через меня.
— Мне нужно подумать.
— До завтра вечера.
— Два дня.
Валерий не стал спорить. Снял пальто со спинки, надел, проверил оба кармана и встал вполоборота к двери.
— Я срок назвал. Завтра после шести подборка уйдёт следующему. Двое суток ждать он не будет.
Потом вернулся к столу, оторвал от накладной чистый угол и написал на нём шесть цифр тем же карандашом, которым минуту назад записывал номера машин.
— Диспетчерская. Назовёшь фамилию — соединят или запишут. С девяти до шести.
— А вас?
— Меня по этому же номеру. Если не отвечу — значит занят, а не передумал.
Я убрал бумажный угол во внутренний карман, туда же, где лежала копия расходного листа Карена.
— А если откажусь, снова придут двое?
— Нет. — Валерий подтянул перчатки, разгладив каждый палец отдельно. — Но Семён, Юрий и остальные, кто держит мои подборки, при спорном товаре сначала позвонят мне. Этот порядок ты сегодня видел своими глазами. Вне этих точек ищешь сам, и цену тебе назовут другую.
Он открыл дверь кабинета и придержал её, пропуская меня вперёд.
— От меня не отходи. Спросят — приехал со мной, ничего здесь не выбираешь.
Во дворе уже закончили: борт был поднят, мужчина в ватнике, придерживая его коленом, набрасывал крюк, а водитель обходил машину и пинал скаты, проверяя каждый на слух. За воротами, у противоположной стены, стоял человек в коричневой куртке. Газеты у него больше не было. Смотрел он не на меня и не на Валерия, а на номер грузовика. Губы у него двигались — повторял цифры.
Я задержался, будто поправлял шарф. Он поднял глаза. Лицо не изменилось.
В «Волге» водитель обернулся:
— К общежитию?
— Да.
Валерий с нами не поехал — остался у ворот, засунув руки в карманы, и разговаривал с мужчиной в ватнике, показывая подбородком куда-то в глубину двора. На повороте я оглянулся. Зелёный «Москвич» стоял на прежнем месте, а человек в коричневой куртке писал номер на маленьком листке, прижав его к стене ладонью, чтобы не рвался карандаш.
Я нащупал во внутреннем кармане бумажный угол. Позвонить нужно было до шести.

----------

Глава 23 До шести

Глава 23 До шести
Утром я никого не ждал. Ждать было нечего: срок Валерий назначил мне, а не себе, и до шести вечера оставалось часов девять, из которых первый ушел на то, чтобы одеться.
Куртка надевалась в два приёма — сначала правый рукав, потом пауза у спинки кровати, потом левый; и на левом бок каждый раз напоминал, что третий день после двадцатого — это ещё не выздоровление, а только разрешение выйти во двор.
Галина Петровна перехватила меня внизу, у самой двери, и молча пододвинула журнал.
— В ресторан. Подпись поставить.
— На лице?
— На бумаге.
Она посмотрела на пластырь, потом на журнал, потом опять на пластырь и всё-таки подвинула ручку.
— Тогда здесь сначала.
Я вписал время выхода, а в графу «куда» — ресторан, потому что писать «в автомат за углом» было бы честнее и глупее.
Автомат стоял у гастронома. Я разменял двушку у продавщицы, набрал семь цифр с бумажного угла и услышал женский голос, который произнёс слово «диспетчерская» так, будто отвечал на этот звонок уже сотый раз за утро.
— Валерия Сергеевича.
— Его нет.
— Когда будет?
— Не знаю.
— Передайте, что звонил Громов.
В трубке помолчали ровно столько, сколько нужно, чтобы записать фамилию.
— Записал.
И положили трубку.
Через час, по дороге к ресторану, я позвонил во второй раз. Голос был тот же и ответ тот же.
В ресторан я вошёл через служебную дверь. В коридоре пахло подгоревшим жиром и хлоркой, из кухни выносили ящик с пустыми бутылками, и мне пришлось прижаться к стене, придерживая бок ладонью, чтобы не задели. Я не успел пройти и десяти шагов, когда из-за поворота вышла Настя со стопкой тарелок.
Она увидела меня, остановилась, поставила стопку на подоконник и взяла меня за подбородок, повернув лицо к окну.
— Это что?
Я не ответил. Настя осмотрела бровь, губу и щёку, повернула голову ещё немного, чтобы свет падал сбоку, и только потом отпустила.
— Кто сделал?
— Возле общежития упал.
— В травмпункт ходил?
— Нет. Мне сначала к Людмиле Марковне.
— Три дня прошло.
Она снова взяла тарелки и тут же сунула их проходившей мимо женщине в белом халате, не дав той ни возразить, ни перехватить поудобнее.
— Тамара, в малый зал. Я вернусь.
— Людмила Марковна тебя ищет.
— Скажите, что я с Громовым.
На улице она взяла меня под руку и прижалась так тесно, что свернуть я уже не мог ни вправо, ни влево, а прибавить шаг не давал её упиравшийся в меня бок.
Травмпункт занимал первый этаж жилого дома в двух кварталах, и очередь в коридоре стояла та, какая стоит в таких местах в конце декабря: мужчина с забинтованной кистью, мальчик с матерью, женщина, державшая у щеки полотенце. Ближе к двери хирургического кабинета, на отдельном стуле, сидел ещё один мужчина в рабочем халате. В рот у него была вставлена большая матовая лампочка. Он поддерживал цоколь ладонью и смотрел прямо перед собой.
Я остановился. Настя тоже, но почти сразу потянула меня дальше.
— Не улыбайся. Губа опять лопнет.
У окошка медсестра подняла глаза на мужчину с лампочкой и сказала кому-то за дверью, что хирург ещё занят. Мужчина коротко кивнул.
Настя подошла к регистратуре первой.
— Его избили. Бок болит, лицо разбито.
— Я не говорил, что избили.
Регистраторша подняла глаза поверх очков и подержала ручку над карточкой, ожидая, кто из нас передумает.
— Фамилия?
Я назвал. Она записала фамилию, год рождения, адрес общежития и место работы, переспросив только про базу, потому что название промтоварная у неё не помещалось в графу целиком. Настя тем временем села, сняла перчатки и стала тереть ладони.
Минут через пять из кабинета вышел мужчина с перевязанной кистью и начал спорить с медсестрой, что ему надо на смену, а не домой; медсестра отвечала, что на смене у него разойдутся швы и тогда он придёт уже ночью, и ночью с ним будет разговаривать не она. Мужчина увидел Настю, замолчал на середине довода и стал застёгивать пальто одной рукой.
Из кабинета позвали человека с лампочкой. Он поднялся осторожно, двумя руками придерживая цоколь, и прошёл к двери мелкими шагами. Мать отвернула мальчика к окну, хотя тот всё уже рассмотрел.
— На работе ты тоже всем сказал, что упал? — спросила Настя, проводив взглядом мужчину с кистью.
— Да.
Она сняла с моего плеча талую снежинку и вытерла пальцы о перчатку.
— Карен два раза приезжал. Никто не знал, где ты.
— Я лежал в общежитии.
— Позвонить можно было.
— Я не хотел что бы ты волновалась.
Медсестра назвала мою фамилию. Настя встала первой и забрала карточку из окошка.
— Я ждала, — сказала она уже у самой двери, тише. — Ты не пришёл и не позвонил. Я думала, ты опять исчез, потому что заказ закончился.
Мальчик за спиной застонал, мать поправила ему шарф.
— Нет.
— Хорошо. Теперь сиди.
Врач дочитал карточку, снял пластырь над бровью одним движением и спросил, кто накладывал.
— Сам.
— Держится неплохо, — сказал он, разглядывая рассечение. — Но с таким краем надо было приходить в тот же день, а не на третий, потому что теперь я вам его уже не сведу, и останется полоска.
Он ощупал рёбра, велел вдохнуть, потом ещё раз глубже, отправил на снимок и вернулся к столу писать, пока я одевался. Перелома не оказалось. В карточку легли ушиб грудной клетки, рассечение брови и множественные кровоподтёки.
— Когда это было?
— Двадцатого вечером.
— Где?
— Возле общежития.
Врач записал, повернул мою голову к лампе и подержал за подбородок дольше, чем требовалось, чтобы рассмотреть щёку.
— Лицом падали?
— Не помню.
— Я ваши слова внесу, — сказал он, не отпуская. — Но по виду это не одно падение, а несколько ударов с двух сторон, и о таких повреждениях мы сообщаем в милицию. Не по своему желанию, а по инструкции.
— А без сообщения нельзя?
— Нельзя. Вы можете потом отказаться от заявления, не вспомнить людей, сказать, что претензий не имеете, — это ваше право, и никто вас за него не тронет. Карточку я всё равно заполню так, как вижу.
— Я заявления писать не собираюсь.
— Сейчас от вас никто и не требует. Получите справку, а с милицией будете разговаривать отдельно.
Он выписал справку, назначил тепло на бок и велел вернуться, если станет тяжело дышать или поднимется температура. Настя взяла бумагу со стола раньше меня, сложила пополам и зажала между перчатками.
— Я понесу.
— Дай сюда.
— В ресторане отдам.
На улице повалил мокрый снег. Настя спрятала справку между перчатками и пошла быстрее.
— Людмила Марковна меня за это не похвалит.
— Возвращайся. Я подпишу ведомость и уйду.
— Вместе вернёмся. И губу не трогай, опять кровь.
Людмила Марковна ждала в кабинете. Ведомость лежала раскрытой на нужной странице, придавленная гранёным стаканом, а рядом, на приставном столе, стоял большой набор из первой партии — тот самый, который я приносил показывать, уже без ленты и с чужим ценником на боку.
— Где вы были?
— В травмпункте.
Настя положила справку на край стола.
— Его врач смотрел. Я отвела.
Людмила Марковна посмотрела на справку, потом на меня, потом на часы, которые висели у неё за спиной и которые она проверяла, не оборачиваясь, по звуку.
— Садитесь. Настя, в малый зал, Тамара там одна.
— Возьми, — сказала Настя, подвинув справку ко мне.
— Я посмотрела. Заберите бумагу с собой, врачу может понадобиться. Идите.
Настя вышла, на этот раз не споря. Я подписал ведомость, Людмила Марковна сверила подпись с первой, промокнула и убрала лист в папку, а папку — в сейф, стоявший под столом и служивший ей заодно подставкой для ног.
— Расчёт Карен вам передал?
— Да.
— Вторую половину приняли, по упаковке замечаний больше не было. — Она щёлкнула замком. — Борис Евгеньевич вчера заезжал и спрашивал, что у вас с лицом. Карен сказал, что вы заболели. Борис Евгеньевич не любит, когда ему говорят половину.
— А вторую он знает?
— Спросит у вас.
Она подала мне справку через стол.
— Настя сегодня до закрытия. Не заставляйте её ещё раз бегать по городу и вызывать мое недовольство.
Из автомата у ресторана я позвонил в третий раз. Было четверть пятого. Диспетчерская ответила тем же голосом и теми же двумя словами, и я всё-таки спросил, передали ли фамилию.
— Записано, — сказали в трубке. — Больше ничего сказать не могу.
К вечеру я вернулся в общежитие. Сорокин ждал у вахты.
Михаил Ульяныч вернул журнал Галине Петровне и задержал палец на строке за двадцатое декабря.
— Кто его тогда наверх проводил?
— Лена. Она почти вместе с ним пришла. Я полотенце дала, кровь остановить, а Лена уже помогла подняться. Он по лестнице еле шёл.
Галина Петровна посмотрела на меня, словно только теперь заметила пластырь над бровью, потом снова придвинула к себе журнал. Сорокин спросил, во сколько Лена появилась у вахты, выслушал ответ и пошёл к лестнице.
Я поднялся следом. Ребро тянуло, поэтому на последнем пролёте пришлось сбавить шаг. Сорокин дошёл до площадки и остановился у окна, пока я его догонял. За стеклом мокрый снег летел почти горизонтально, налипал на раму и сразу превращался в воду.
В комнате Сорокин пальто не снял. Положил фуражку на стол, стянул правую перчатку и провёл ладонью по мокрому рукаву. Я убрал со стула рубашку, но он садиться не стал. Пока доставал из внутреннего кармана сложенный лист, взгляд у него прошёл по комнате и задержался на отставшей планке шкафа. Я подошёл к кровати и поставил ногу перед щелью.
Сорокин расправил бумагу на столе.
— Из травмпункта пришло сообщение. Врач написал, что часть повреждений на обычное падение не похожа. Что с вами было?
— Поскользнулся, упал, потерял сознание, очнулся — гипс.
Он поднял глаза и несколько секунд смотрел на меня.
— Всё, Андрей Викторович. Пошутили — и хватит. Теперь рассказывайте, как было.
Я осторожно сел на край кровати, чтобы не потревожить бок.
— Возвращался вечером от знакомых. Перед общежитием решил срезать через стройку. Там доски лежат, снегом всё занесло. Видимо, поскользнулся. Дальше не помню. Очнулся уже у вахты, Галина Петровна держала полотенце, Лена стояла рядом. Она потом и помогла подняться.
Сорокин достал блокнот и шариковую ручку. Колпачок положил на лист из травмпункта, записал несколько слов и спросил:
— Перед общежитием фонари горят. Зачем через стройку пошли?
— Там короче. В обход надо до главного входа идти, а через стройку сразу к боковой двери выходишь.
— Раньше так ходили?
— Несколько раз.
За стеной включили радио, но не попали на станцию. Несколько секунд в комнате стоял треск, потом появилась музыка. Сорокин подождал, пока звук убавят.
— Андрей Викторович, а что вы помните до того, как упали?
— Вошёл со стороны улицы, прошёл вдоль забора. Возле бытовки темно, одна лампочка над дверью горит, но до прохода почти не достаёт. Помню доски под ногами. Потом уже вахта.
— Люди вам по дороге не попадались?
— Никого не видел.
Сорокин посмотрел в блокнот.
— Может быть, слышали голоса, шаги? Машина проезжала?
Я попробовал ещё раз пройти в памяти от забора до бытовки. Снег под ногами, тёмная стена, полоска света на досках. Дальше всё обрывалось.
— Нет. Ничего такого не помню.
Сорокин записал ещё несколько слов, закрыл блокнот и оставил ручку в руке.
— Заявление подавать будете?
— Нет. Я никого не видел и ничего не помню.
Он вынул из папки чистый лист и положил на стол.
— Тогда напишите, что заявление подавать не желаете.
Я пересел с кровати на стул, придвинул к себе бумагу и взял его ручку.
— На кого писать?
— На меня.
Я положил лист поудобнее.
— Должность?
— Старшему участковому инспектору милиции Сорокину Михаилу Ульяновичу.
Я начал сверху, но после должности места почти не осталось.
— Можно инициалы?
— Можно.
Я написал: «М. У. Сор…» — и остановился.
Получилось нехорошо. Я кашлянул, дописал фамилию и перешёл на следующую строку.
Сорокин стоял рядом. Кажется, он тоже понял, но виду не подал.
— Дальше что?
— Напишите, что двадцатого декабря получили повреждения при падении, обстоятельств не помните и заявление подавать не желаете.
Я написал дату, адрес общежития и всё, что он сказал. Получилось коротко. Внизу поставил число и расписался.
Сорокин прочитал заявление, вернулся глазами к первой строке, затем сложил лист пополам и убрал в папку.
— Лена сегодня будет?
— Должна прийти вечером.
— Галина Петровна сказала, к шести.
Он надел на ручку колпачок, убрал её во внутренний карман и взял со стола фуражку.
Я поднялся, чтобы открыть дверь. Ногу от шкафа пришлось убрать, и отставшая планка сразу отошла ещё на несколько миллиметров. Сорокин посмотрел на неё, но подходить не стал.
Мы спустились вместе. У вахты Галина Петровна раскладывала на столе свежие газеты. Сорокин сказал, что подождёт Лену, снял с соседнего стула стопку старых журналов и сел у окна.
Я постоял возле лестницы, затем медленно пошёл обратно наверх.
Я сел на кровать. Без Валерия пришлось бы снова самому ходить по базам, искать товар и торговаться с людьми, которые при споре сначала позвонят ему. Сорокин теперь знал и про побои, и про чужой товар.
Без двадцати шесть я достал бумажный угол и пошёл к автомату.
Я набрал номер в четвёртый раз. Гудки шли долго. Потом трубку сняла другая женщина, помоложе.
— Валерия Сергеевича уже нет. Здесь больше никого.
— Громов. Передайте Валерию Сергеевичу: я согласен.
В трубке щёлкнуло. Я набрал номер ещё раз. Никто не ответил.
Утром я позвонил ещё раз, для порядка, и трубку не сняли вовсе. Ехать к складу сразу было глупо, и я выдержал до обеда: доел вчерашний хлеб, перемотал бок, сходил в комнату отдыха отметиться перед Галиной Петровной. Потом сел на трамвай, вышел за два квартала и прошёл через двор ремонтных мастерских пешком, как ходят люди, которым по дороге.
Железные ворота были закрыты, и на правой створке висела бумажная полоса с двумя печатями. Во дворе не стояло ни грузовиков, ни фургона — только чужая «Волга» у стены и зелёный «Москвич», развёрнутый носом к выезду. У калитки разговаривали двое: один в сером пальто, второй в коричневой куртке. На капоте «Москвича» лежал придавленный варежкой лист с номерами машин, и строк на нём было заметно больше, чем машин, которые я успел увидеть здесь позавчера.
Они пришли сюда не после моего короткого визита. У них уже были номера, фамилии и люди, которых вызывали по одному, и мой позавчерашний приезд мог добавить к этому списку ещё одну строчку.
Из мастерской вышел знакомый мужчина в ватнике, тот самый, что открывал Валерию боковую дверь. Теперь он нёс под мышкой пустую коробку и старался пройти мимо ворот, глядя себе под ноги.
— Закрыто? — спросил я.
Он узнал меня, но остановился не сразу, а сначала переложил коробку под другую руку.
— Видишь же.
— Надолго?
— Мне откуда знать.
Человек в сером пальто повернул голову. Мужчина в ватнике понизил голос и заговорил быстрее, глядя не на меня, а на угол здания:
— Ты вот что. Вчера вечером приехали, всех, кто был, переписали, у сторожа забрали журнал за три месяца, а кладовщика увезли ещё до темна, и он до сих пор не вернулся. Так что иди-ка ты, парень, отсюда, пока тебя не переписали вторым разом.
— Валерий был?
Он оглянулся на людей у ворот.
— Не видел.
— А хозяин склада?
Мужчина сжал коробку под мышкой так, что картон хрустнул.
— Здесь теперь никто хозяином себя не называет.
Он ушёл к мастерской, и человек в сером пальто посмотрел ему вслед, но не окликнул.
Коричневая куртка больше не пряталась за газетой. Мужчина держал папку на весу и сверял номера с листом, который ему показывал работник мастерских, а когда тот ушёл, раскрыл другую страницу — там были даты въезда и короткие пометки возле фамилий. Меня он увидел сразу. Узнал или нет, не показал.
Я прошёл мимо, не замедляя шаг, свернул за угол и купил у ларька спички, которые мне не были нужны. Через стекло было видно, как из ворот вынесли металлический ящик, поставили на капот и начали описывать содержимое, раскладывая бумаги прямо на снегу и придавливая их гаечным ключом.
За мной никто не пошёл.
В сентябре этот человек в коричневой куртке спрашивал на базе про нового учётчика, потом две недели ходил вокруг Аркадия и Лёши, теперь сверял машины Валерия. Он следил не за одним человеком. В список попадали новые лица рядом с товаром.
По дороге к трамваю я зашёл в лавку Юрия Семёновича у рынка. За прилавком стояла незнакомая женщина в чистом халате, взвешивала кому-то пряники и на вопрос о хозяине ответила, что сегодня никто не придёт, а завтра пусть я позвоню, только телефона она не знает. Имя Валерия ей ничего не сказало.
В общежитии на вахте меня ждала записка от Людмилы Марковны, свёрнутая вчетверо и подписанная её почерком:
«Двадцать шестого к одиннадцати. Борис Евгеньевич будет. Не опаздывать».

----------

Глава 24 Пять дней

Глава 24 Пять дней
В ресторан я пришёл без десяти одиннадцать.
Настя стояла у служебного входа и перебирала чистые приборы на подносе, откладывая те, на которых остались разводы. Увидев меня, она поставила поднос на подоконник и подошла ближе.
— Ну как ты?
— Уже лучше.
Она посмотрела на пластырь над бровью, потом на губу; трогать ничего не стала, только поправила воротник куртки, который с одной стороны завернулся внутрь.
— Борис Евгеньевич приехал. Ждёт в кабинете.
Из кухни вынесли ещё две тарелки и позвали Настю. Она забрала поднос, но перед тем как уйти, обернулась:
— Потом не уходи сразу.
Борис Евгеньевич сидел в кабинете один. Перед ним остывал чай в тяжёлом подстаканнике. Рядом лежали два ресторанных бланка и сложенный вдвое лист, поверх которого он поставил ладонь, когда я вошёл.
Он не сразу предложил мне сесть. Сначала посмотрел на пластырь над бровью, потом ниже, на воротник куртки, который я застегнул не на ту пуговицу. Я заметил это ещё в трамвае, но перестёгивать не стал: левая рука поднималась только до груди, дальше начинало тянуть под рёбрами.
— Проходите, Андрей Викторович.
Я снял куртку и повесил её на спинку свободного стула. Получилось не с первого раза.
Борис Евгеньевич подождал, пока я устроюсь напротив, и только тогда спросил:
— Что с вами произошло?
— Ничего особенного. Неудачно споткнулся.
Он посмотрел на меня ещё раз неторопливо, без насмешки. Я невольно провёл пальцами по краю пластыря.
— Понимаю, — сказал Борис Евгеньевич. — Бывает, человек споткнётся, а потом несколько дней поворачивается всем корпусом.
Я не ответил. Он взял ложку, помешал чай, хотя сахар там, судя по всему, давно растворился.
— Даже, кажется, догадываюсь, обо что именно вы споткнулись.
Ложка тихо звякнула о край стакана.
Я поднял на него глаза.
— Валерий Сергеевич?
Вопрос прозвучал спокойно, словно речь шла о человеке, который задержал поставку или неправильно выписал накладную.
— Не он сам.
— Разумеется. Сам он такими вещами давно не занимается.
Борис Евгеньевич вынул ложку и положил её на блюдце. Несколько секунд он смотрел на оставшуюся на столе каплю чая, потом вытер её краем салфетки.
— Тогда, боюсь, виновником этого происшествия стал я.
Я не сразу понял, что он сказал.
— Вы?
— Косвенно. Но вам от этого, полагаю, не легче.
Он отодвинул стакан. Теперь между нами не осталось ничего, кроме сложенного листа.
— Почему?
Борис Евгеньевич опёрся локтями о подлокотники и чуть откинулся. Впервые за весь разговор он выглядел не хозяином кабинета, который заранее знает, зачем вызвал человека, а тем, кому приходится начинать с неприятной части.
— Валерий много лет выполнял для меня отдельные заказы. Когда через обычные магазины собрать нужное количество было невозможно, он находил товар на складах, базах, иногда в других городах. У него были свои люди, свои договорённости. Я не спрашивал, кому он звонил и сколько дверей открывал. Он называл срок, а потом привозил то, что требовалось.
— И наборы должен был найти он?
— Сначала да. Но не нашёл. Или не захотел искать на предложенных условиях. Для меня это не имело значения, пока заказ не закрылся без него.
Борис Евгеньевич говорил ровно, но слова подбирал внимательнее, чем прежде.
— Несколько дней назад мы разговаривали с Валерием. Он спросил, откуда всё-таки взялись сто одинаковых наборов. Я сказал, что появился способный молодой человек. Быстро разобрался, собрал людей, нашёл товар и уложился в срок.
Я почувствовал, как под пластырем снова начало тянуть.
— Зачем вы ему это сказали?
— Потому что тогда не видел причины скрывать.
Ответ был настолько простым, что я не сразу нашёл, что ответить.
— Я не представлял вас ему как соперника, Андрей Викторович. Вашу фамилию, насколько помню, тоже не называл. Но сказал достаточно: ресторан, количество, срок. Для Валерия этого оказалось много.
— Он решил, что я полез в его дела.
— Скорее, решил, что вы можете туда полезть.
— А вы так не думаете?
Борис Евгеньевич чуть прищурился.
— Я думаю, вы взяли работу, которую вам предложили, и выполнили её. Всё остальное придумал Валерий.
Он ненадолго замолчал. За дверью кто-то прошёл по коридору, остановился, затем шаги удалились к лестнице.
— Я не просил его вас искать, — продолжил Борис Евгеньевич. — И тем более не просил ломать вам рёбра. Но это моя ошибка. Я слишком долго имел дело с Валерием и привык считать, что знаю, где он остановится.
— Не остановился.
— Вижу.
Он сказал это без жалости. Посмотрел на мою бровь, задержался на ней на секунду и перевёл взгляд на бумаги.
— Вчера я пытался с ним связаться. Безрезультатно. База закрыта на проверку, его люди либо молчат, либо сами не понимают, что происходит. Где он сейчас и появится ли завтра, через неделю или через месяц, я не знаю.
— Мне сказали, что он исчез.
— Возможно. Но на вашем месте я бы пока не торопился этому радоваться.
— Я и не радуюсь.
— Правильно.
Борис Евгеньевич положил пальцы на сложенный лист.
— Однако отсутствие Валерия не отменяет моих обязательств. Заказы остались, сроки тоже. А искать его вместо того, чтобы работать, я не собираюсь.
— Поэтому позвали меня?
— Поэтому.
Борис Евгеньевич повернул лист ко мне.
Ещё вчера я искал способ добраться до Валерия и был готов принять почти любые условия, лишь бы он оставил меня в покое. Сегодня передо мной лежал заказ, который не закончил он.
Радоваться этому почему-то не хотелось.
На листе стояли два числа: «48» и «30.12». Ниже было приписано: «складные, импортные, футляр».
— Вас я уже видел в деле. Вы не принесли половину партии и не стали рассказывать, кто подвёл. Нашли товар, собрали людей, закончили вовремя. После всего, что случилось у служебного входа, заказ всё равно сдали.
— Он был почти готов.
— «Почти» мне обычно говорят перед тем, как попросить ещё два дня.
В его голосе впервые появилось что-то похожее на усмешку, но сразу исчезло.
— Я не предлагаю вам место Валерия, Андрей Викторович. Таких мест вообще не существует. Есть человек, которому доверяют конкретную работу. Справляется — получает следующую. Не справляется — больше его не зовут.
Он постучал пальцем по числу на листе.
— Сорок восемь женских складных зонтов. Импортных. Каждый в футляре. Цвета могут быть разными, но качество должно быть одинаковым. Вручать их будут в одном помещении: один человек раскроет зонт — остальные тоже начнут раскрывать.
— Когда?
— Тридцатого декабря, к шести вечера. Здесь.
Я ещё раз посмотрел на дату.
— Четыре с половиной дня.
— Да.
— У Валерия было больше?
— Почти две недели.
— Он что-нибудь собрал?
— Не знаю. Может быть, три зонта. Может быть, сорок. Пока его люди молчат, считаем, что нет ничего.
Я провёл пальцем по краю листа. Зонты были хуже наборов. Там можно было заменить ленту, коробку, переложить содержимое. Зонт либо открывался, либо нет. И если в одной партии окажутся разные ручки, разная ткань и разная длина спиц, это заметят раньше, чем успеют вручить последний.
— Цена?
— Тысяча шестьсот восемьдесят за весь заказ. Шестьсот получите сейчас. Остальное после приёмки.
Тридцать пять рублей за зонт. Если закупка поднимется выше двадцати двух, дорога, ремонт и футляры съедят почти всё. Покупать по тридцать пять не имело смысла: я только перевезу чужой товар через город и верну Борису Евгеньевичу его же деньги.
Он следил за мной, не торопя.
— Ну? — спросил он наконец.
— Смотря какие будут условия.
Борис Евгеньевич чуть улыбнулся.
— Правильный ответ. Значит, разговаривать можно.
— Почему не купить в магазинах?
— Попробуйте. Я уже послал двоих. Один принёс восемь адресов, второй — три зонта и объяснение, что продавщицы не дают больше двух в руки.
Он положил рядом ещё один лист, сложенный вчетверо.
— Адреса проверите сами. Мне нужны зонты. Где вы соберёте сорок восемь штук, мне всё равно.
— Документы?
— Товар принимаю здесь и плачу здесь. Где вы его нашли — ваша работа. Но краденое, снятое с чужой накладной или вынесенное с завода, не берите. Чужую оплаченную партию тоже не трогайте.
— А если не найду?
— Шестьсот вернёте двадцать девятого вечером. Не тридцать первого.
Откажусь — Борис Евгеньевич сегодня же позовёт другого.
— Беру.
Он достал из портфеля конверт и положил на стол.
— Пересчитайте.
Я пересчитал. Шестьсот.
— Связь?
— Через Людмилу Марковну. Если что-то изменится, передадите ей. Лучше, чтобы не изменилось.
— Товар мог остаться где-то ещё?
— Мог. Но его люди молчат. Где сам Валерий — разберёмся потом.
Я расписался под количеством, сроком и суммой аванса. Борис Евгеньевич промокнул подпись краем чистого листа, убрал бумагу в портфель и передал мне заявку на сорок восемь зонтов и доверенность на получение без указания склада. Копии остались у него.
— И ещё. Если Валерий объявится и предложит закончить заказ вместе, решайте сами. Но тридцатого я принимаю всё у одного человека. Не часть от вас и часть от него.
Настя ждала у лестницы со стопкой салфеток. Поставила их на подоконник и снова посмотрела на моё лицо.
— Бок ещё болит?
— Терпимо.
Она осторожно прижала край пластыря, который начал отходить над бровью.
— Сегодня после закрытия зайдёшь?
— Нет. До Нового года никак.
Настя убрала руку, взяла салфетки и ушла в зал. У самой двери её окликнули, и она сразу перешла на быстрый рабочий шаг, не оборачиваясь.
От ресторана я дошёл до автомата у гастронома и позвонил Карену домой. Ответили, что он в гараже. Я попросил передать, что зайду, и поехал туда.
К вечеру подморозило. Во дворе гаражей снег уже утоптали до серого льда, возле ворот лежала снятая покрышка, а изнутри доносился стук ключа по металлу.
Карен снимал заднее колесо. Домкрат стоял криво. Он подложил под пятку доску, качнул машину и только тогда повернулся ко мне.
— Уже ходишь? Я думал, до Нового года проваляешься.
— Хожу. Какие у тебя планы до второго?
Карен опустил ключ на пол и посмотрел внимательнее.
— Вот даже как. Что случилось?
— Может понадобиться машина. Сорок восемь складных зонтов, все в футлярах. До тридцатого вечера. Где товар, пока не знаю.
Он вытер ладони ветошью и снова взялся за колесо.
— Андрей, даже не начинай. До Нового года меня нет.
— Совсем?
— Завтра Светлане мебель перевезти. Потом родню с вокзала встречаю, тридцатого мать с тёткой по магазинам. Я им машину ещё в ноябре обещал.
— Может быть один рейс.
— Может быть. А может быть три адреса и полдня ожидания. Я сейчас соглашусь, ты найдёшь товар двадцать девятого ночью, и мне придётся выбирать, кого подвести.
Он подкатил колесо к машине и завёл его на шпильки, придерживая ногой.
— После второго звони. До второго — нет.
— Понял.
Карен наживил первую гайку и потянулся за следующей.
— И сам пока тяжёлое не таскай. У тебя даже куртка с одного бока выше сидит.
Я вышел из гаража с листком Бориса в кармане и без машины, на которую рассчитывал.
В общежитии тянуло холодом от входной двери. Кто-то только что прошёл с улицы, натоптал у вахты серой каши и оставил на батарее мокрые варежки. Галина Петровна, не поднимая головы, переписывала что-то из одного журнала в другой.
Лена стояла возле окна и застёгивала пальто. На одной руке уже была перчатка, вторую она держала в зубах, пытаясь справиться с пуговицей. Рядом с её сапогами лежал узкий тёмно-синий чехол.
Я сначала прошёл мимо. Потом остановился и вернулся на два шага.
Лена вынула перчатку изо рта.
— Ты что забыл?
— Ничего.
Я посмотрел на чехол. Из него торчал короткий ремешок с металлической кнопкой.
— Это зонт?
— Нет, удочка.
Она снова занялась пуговицей, но не застегнула. Посмотрела внимательнее сначала на мою бровь, потом на то, как я держал левую руку возле живота.
— Ты из-за зонта вернулся?
— Он складной?
Лена наклонилась, подняла чехол и положила его на подоконник.
— Складной. Обычный женский зонт. Андрей, ты зачем сюда пришёл?
— Я здесь живу.
— Ты утром еле спустился. Я думала, хотя бы сегодня полежишь.
У входа хлопнула дверь. В общежитие ввалились две девчонки с красными от мороза щеками, протиснулись между нами и побежали к лестнице, на ходу стряхивая снег с платков. Галина Петровна подняла голову и крикнула им вслед, чтобы вернулись и вытерли пол.
Я подождал, пока они скроются наверху.
— Полежал.
— Сколько?
— Достаточно.
Лена не стала спорить. Расстегнула кнопку на чехле и вынула зонт. Ручка была маленькая, пластмассовая, с тонким шнурком. На металлическом стержне сохранилась бумажная наклейка с иностранными буквами.
— Такой?
Я взял его правой рукой. Попытался выдвинуть стержень, но при первом же движении отдало под рёбрами. Лена заметила, перехватила зонт и сама раскрыла его наполовину.
Над вахтой сразу стало тесно. Галина Петровна отодвинула журнал.
— Вы мне тут глаза не повыбивайте.
— Мы осторожно, — сказала Лена и повернула зонт боком.
Ткань была плотная, тёмно-зелёная, по краю шла узкая светлая полоска. Спицы раскрывались ровно, без заеданий. На ручке не было ни трещин, ни сколов.
Я провёл пальцем по металлическому фиксатору.
— Где покупала?
— Летом. В универмаге возле метро. Их тогда несколько привезли, но мне уже последний с витрины сняли.
— Сколько стоил?
Лена задумалась.
— Восемнадцать или двадцать рублей. Точно не помню. Мама ещё ругалась, что за такие деньги можно два обычных купить.
Я сложил зонт. С первого раза спицы не легли, одна осталась торчать в сторону. Лена молча забрала его, поправила ткань и стянула ремешком.
— А тебе зачем?
Я посмотрел, как она убирает зонт в чехол.
— Мне нужно сорок восемь таких.
Лена не сразу подняла голову. Сначала застегнула кнопку, провела ладонью по чехлу и только потом посмотрела на меня.
— Сорок восемь?
— Да.
— Сейчас?
— До тридцатого.
За спиной снова открылась дверь. Вахту на несколько секунд заполнил морозный воздух, запах снега и чей-то громкий разговор. Лена отступила к подоконнику, пропуская мужчину с двумя хозяйственными сумками. Когда он прошёл, она сказала тише:
— Ты ещё после тех наборов нормально разогнуться не можешь.
— Могу.
— Я вижу.
Лена посмотрела на меня, потом опустила глаза на зонт. Чехол она держала уже обеими руками, хотя убирать его никуда не собиралась.
— Тебе прошлого раза не хватило?
Я посмотрел в сторону вахты. Галина Петровна опять склонилась над журналом, но ручку переставила на другую строчку и больше не писала.
— Хватило.
— Тогда зачем?
— Я пытался.
Лена подождала продолжения.
— Честно пытался больше никуда не влезать. Но меня почему-то не отпускают.
— Кто?
Я хотел ответить, но сам не знал, как назвать Бориса Евгеньевича, Валерия, закрытую базу и лист с числом сорок восемь. Всё это ещё вчера существовало отдельно, а сегодня собралось в один заказ.
— Люди, которым нужны зонты.
Лена отвернулась к окну. За стеклом сыпал мелкий сухой снег, дворник сгребал его к забору, хотя через несколько минут дорожку снова заносило.
— В том универмаге сейчас их нет, — сказала она. — Я заходила перед праздниками. Хотела маме купить такой же, но остались только большие, с деревянными ручками. Складных вообще не было.
— Больше нигде не видела?
— Осенью были в «Лейпциге». Не такие, но похожие. Светлые, с короткой ручкой. Ещё Зоя говорила, что её соседка купила импортный где-то возле «Сокольников».
Она снова посмотрела на меня.
— Только это всё по одному зонту. Может, по два. Сорок восемь в магазине тебе никто не продаст.
— Знаю.
— Тогда что ты ищешь?
Я забрал у неё зонт и ещё раз посмотрел на наклейку. Название производителя почти стёрлось, но несколько букв можно было разобрать.
— Пока ищу, кто их привёз.
Лена дала мне подержать чехол, натянула вторую перчатку и застегнула последнюю пуговицу. Потом осторожно вынула зонт из моих рук.
— Я вечером спрошу у девчонок. У нас на этаже у троих складные. Может, кто-нибудь помнит магазин или фабрику.
— Хорошо.
— И ты сядь хоть на минуту. У тебя лицо опять белое.
Она подвела меня к деревянной скамье возле батареи. Я не стал спорить. Сел, прижимая ладонь к боку, а Лена осталась рядом и стала перечислять, у кого ещё видела похожие зонты. Галина Петровна перелистнула журнал и, уже не притворяясь, прислушалась.
Когда Лена ушла, я поднялся не сразу. Посидел ещё немного у батареи, дождался, пока перестанет тянуть под рёбрами, и только потом пошёл к Кацам.
Дверь открыл Миша, без пиджака, в домашнем свитере. Увидев моё лицо, снял очки, протёр их и снова надел.
— Андрей, вы сами дошли?
— Сам.
— Тогда проходите боком. У нас в коридоре началась торговля.
— Это он так называет один ковёр, — отозвалась Фира из комнаты.
Вдоль стены стоял свёрнутый ковёр, занимавший почти весь проход и упиравшийся верхним краем в вешалку. Миша прижал его плечом к стене, пока я протискивался.
Эмма Марковна вышла из кухни с тарелкой селёдки.
— Сначала человек поест. Ковёр полдня стоит в коридоре и никуда пока не убежал.
Меня усадили за стол. Фира принесла чай, Эмма Марковна — картошку. Миша положил рядом толстую тетрадь, но мать накрыла её салфеткой.
— После еды, Мишенька. Андрей и без твоих цифр худой.
Фира развернула ковёр настолько, насколько позволяла комната. На полу появились красные ромбы, зелёная кайма и угол фабричной бирки.
— Молдавский, — сказала она. — Знакомая может достать ещё девять. По сто восемьдесят каждый.
— Не ещё девять, а всего десять, — поправила Эмма Марковна. — Один уже здесь.
Миша всё-таки вытянул тетрадь из-под салфетки.
— На всю партию нужно тысяча восемьсот. У нас шестьсот. Остальное мама предлагает взять у вас.
— Не взять, Андрюша, а вложить, — сказала Эмма Марковна и подвинула ко мне селёдку. — Мы продаём, сначала возвращаем ваши деньги, потом делим прибыль. Всё честно.
Фира села напротив.
— Утром речь шла о трёх коврах. После обеда мама узнала, что можно взять десять. Если вещь хорошая, зачем брать три, когда дают десять? Перед Новым годом ковры ищут. У Риты соседка спрашивала, Фирин начальник жаловался, что нигде нет.
— Они этот видели?
— Пока нет, — сказала Фира.
— И денег пока никто не давал, — добавил Миша.
Эмма Марковна погладила зелёную кайму. Один ковёр она уже, похоже, видела не товаром, а частью собственной комнаты.
— Этот в любом случае у нас останется. Второй можно Фире, у неё стены пустые. Остальные разойдутся.
— А если не разойдутся?
Она задумалась, посмотрела на свёрнутую часть ковра, потом на тесный проход к двери.
— Все десять, конечно, сразу брать не будем, — сказала она уже спокойнее. — Этот сегодня покажем соседке и начальнику. Если кому-то нужен, пусть даст хотя бы задаток. Под задаток и берите следующий. Остальные пока пусть остаются у знакомой.
Эмма Марковна кивнула Фире:
— Позвони Рите сегодня, не откладывай. И начальнику своему скажи, чтобы не только жаловался.
Потом повернулась ко мне:
— Первого января к двум приходите, Андрюша. Только один, без девушек.
Она сказала это тем же тоном, каким только что распорядилась насчёт Риты, и больше к приглашению не возвращалась.
Фира начала сворачивать ковёр. Миша взялся помогать и сразу завернул край внутрь. Эмма Марковна отодвинула его локтем.
— Иди к своей тетради. Мы без высшего образования справимся.
Миша вернулся к столу.
— А вы к нам зачем пришли?
— Мне нужны зонты. Сорок восемь штук. Складные, импортные, в футлярах. До тридцатого вечера.
Он записал число и срок.
— Есть откуда начинать?
— Нет. Нужна фамилия, магазин, склад — хоть что-нибудь.
Миша подумал и написал два имени.
— Утром позвоню обоим. Если ничего не знают, скажу сразу.
Когда я уходил, Фира уже снимала телефонную трубку, а Эмма Марковна расправляла край ковра, который снова занял половину коридора. Миша вышел со мной в прихожую.
— Спасибо, Андрей.
— За что?
— Хорошо, что вы сегодня зашли. Завтра мама уже звонила бы насчёт машины.
На следующий день я заехал на базу после обеда: хотел оставить справку Зинаиде Павловне и узнать, что она поставила в табеле.
У входа в склад стояла незнакомая женщина в коричневом пальто и держала перед собой две папки, прижав их к груди, чтобы не испачкать о стену.
— Мне нужен Виктор Семёнович.
— Он внутри.
Женщина вошла следом за мной, и почти сразу из конторы донёсся голос Вити:
— Я уже подписал. Вот здесь моя подпись.
— Это за двадцать четвёртое. А мне нужно за двадцать пятое.
— За двадцать пятое у меня товар ещё не прошёл.
— Тогда почему в управлении сказали, что бумаги готовы?
— Это вы у управления спросите.
В конторе было тесно. На столе лежали накладные, табель и две папки, которых я раньше здесь не видел. Витина кружка стояла на подоконнике, куда её обычно не ставили: от стекла тянуло холодом, и чай наверняка давно остыл.
Женщина увидела меня и сразу спросила:
— Юлия Сергеевна сегодня будет?
— Не знаю.
— У неё кабинет рядом.
— Кабинет рядом, а Юлии Сергеевны нет третий день, — сказал Витя. — Хотите, можете проверить.
Женщина посмотрела на дверь в конце коридора, но идти туда не стала.
— Тогда передайте ей, что из управления звонили по спискам на ёлку.
Она собрала свои бумаги, одну папку оставила на столе и ушла. Дверь за ней ещё не успела закрыться, как в коридоре появился мужчина в меховой шапке.
— Юлия Сергеевна здесь?
Витя прикрыл глаза.
— Следующая дверь.
— Там заперто.
— Значит, её нет.
— А когда будет?
— Я похож на её секретаря?
Мужчина посмотрел на него без обиды, как на человека, который просто не понял вопроса.
— Мне сказали, она возле четвёртого склада.
— Возле четвёртого склада её кабинет. Сама она сейчас в клубе.
Мужчина поблагодарил и ушёл. Витя дождался, пока его шаги стихнут, потом поднялся и закрыл дверь на крючок.
Сашка сидел за вторым столом и переписывал номера из накладной в большую книгу. Он не вмешивался, но после того, как дверь закрылась, положил карандаш поперёк страницы.
— Вчера трое приходили. Сегодня этот уже второй.
— А бухгалтерия? — спросил Витя.
— Бухгалтерия не считается. Они теперь свои.
Витя наконец заметил пластырь у меня над бровью.
— Ты чего такой?
— Упал.
Он посмотрел на Сашку. Сашка посмотрел на меня и снова взял карандаш.
— Понятно, — сказал Витя. — Справку принёс?
Я достал её из кармана.
— Зинаиде Павловне отдам.
— Отдашь. Только сначала скажи, что у вас с Юлией Сергеевной случилось.
— Ничего.
— Тогда почему она сюда перестала заходить?
— Откуда я знаю?
Витя развернул оставленную женщиной папку и пролистал первые листы.
— Раньше утром шла из управления — заносила нам то, что относилось к складу. После обеда забирала подписанное обратно. Если кому-то нужна была она, люди открывали её дверь, а не нашу. Три дня её нет, и у нас теперь здесь приёмная.
— Она вам ничего не обязана.
— Я знаю. Поэтому к ней я не пойду. Пойдёшь ты.
— Почему я?
Сашка оторвался от книги.
— Потому что началось всё после того, как ты с ней поговорил.
— Я отказался идти в дружину.
Витя некоторое время смотрел на меня, потом подвинул папку к краю стола, освобождая место для локтя.
— Молодец. Теперь сходи и узнай, когда она снова начнёт ходить через эту дверь.
— Она из-за этого перестала заходить?
— Понятия не имею. Может, из-за тебя, может, ёлку свою собирает. Мне всё равно. Я хочу утром открыть склад и не объяснять каждому встречному, где Юлия Сергеевна и когда она придёт.
В дверь постучали.
Витя не ответил.
Постучали ещё раз, осторожнее.
— Виктор Семёнович, у вас папка за двадцать шестое? Директор её ищет.
Витя снял крючок. За дверью стоял молодой парень из управления с серой папкой под мышкой.
— Эту принесли на подпись, а ту просили вернуть сегодня.
— Вот сюда клади.
Парень поставил папку на стол, заметил меня и задержался.
— Громов? Вас директор вчера спрашивал. Сказал, как появитесь, чтобы зашли.
— Зайду.
Когда дверь снова закрылась, Витя подвинул ко мне синюю папку.
— Видишь? За три дня уже директор сам заходил, теперь посыльных гоняет. Не договоришься с Юлией Сергеевной — второго января к половине восьмого будешь здесь.
— Зачем?
— Сядешь за этот стол и от звонка до звонка будешь открывать дверь, отвечать на телефон и объяснять всем, где Юлия Сергеевна, где Громов и почему нужной папки опять нет. У нас с Сашкой своя работа есть.
Сашка снова раскрыл книгу.
— Стул тебе найдём.
Я взял папку.
— Она в клубе?
— С утра. И пока не договоришься, обратно не приходи.
В клубе двигали стулья. Возле сцены стояли раскрытые коробки с игрушками, на полу тянулась гирлянда, а парень на стремянке пытался закрепить её так, чтобы один край не провисал ниже другого. Юля ходила между рядами со списком и отмечала принесённые коробки.
Я положил папку на рояль.
— Юлия Сергеевна.
Она закончила строку, передала список девушке у сцены и только после этого подошла.
— Андрей Викторович. Что вы хотели?
— Витя сказал, вы меня искали.
Юля нахмурилась.
— Я вас не искала.
— На базу третий день носят бумаги. Ещё вас там ищут все, кто не застаёт в кабинете. Витя решил, что вы перестали заходить из-за меня.
— Из-за вас?
Она спросила без насмешки — просто не поняла.
— Я отказался идти в дружину.
Юля несколько секунд смотрела на меня, потом вспомнила.
— А. Да.
— Значит, не из-за меня?
— Андрей Викторович, я третий день почти не выхожу из клуба. Две ёлки, подарки, хор, костюмы. Про наш разговор я до этой минуты не вспоминала.
Она открыла папку, просмотрела верхний лист и вздохнула.
— Завтра утром занесу её Виктору Павловичу. И передайте обоим: если они ещё раз решат, что мы с вами поссорились, я действительно всю зиму буду ходить в свой кабинет через другой вход.
Из-за кулисы вылетела девушка в короткой голубой шубке и белых колготках. Она едва не врезалась в меня, отшатнулась и подняла глаза.
— Ой.
— Галя, что случилось? — спросила Юля.
— Степанова жена звонила. Его ночью в больницу забрали. До Нового года не выпустят.
— А завтра?
— Тем более завтра.
Юля закрыла папку.
— И где я сейчас возьму Деда Мороза?
Галя всё ещё стояла передо мной. Сначала посмотрела на мои плечи, потом выше, на пластырь и синяк возле глаза.
— Вот.
Юля проследила за её взглядом.
— Дед Мороз с фингалом.
— Тональным кремом замажу. Борода ещё половину закроет.
— Кого замажете? — спросил я.
Галя уже обошла меня сбоку, прикидывая рост.
— Вас. Шуба должна подойти.
— Я Дед Мороз?
Обе посмотрели на меня так, будто другого кандидата в клубе не было и взяться ему было неоткуда.
— Рука поднимается? — спросила Юля.
— Правая.
— Посох правой будете держать. Завтра к трём.
— Я вообще-то пришёл насчёт папки.
— С папкой договорились. Теперь договариваемся насчёт ёлки.
Галя подняла с рояля красную шапку с белой опушкой и приложила её к моей голове, не надевая.
— Подойдёт. Синяк я закрою, только до завтра не добавляйте новых.
Юля забрала у неё шапку.
— Шубу сегодня не трогаем. Завтра примерите перед выходом. Текст вам даст Галя.
— У меня есть выбор?
Юля посмотрела на коробки, на криво висящую гирлянду и на Галю, которая уже искала в ящике что-то ещё.
— Сейчас нет.
До общежития я ехал в переполненном трамвае, стараясь не задевать левым боком поручень. До срока оставалось меньше трёх суток. Машина Карена освобождалась только второго января, завтра к трём надо было явиться в клуб, а сорок восемь зонтов пока существовали только в записке Бориса Евгеньевича.
В прежней жизни я открыл бы «Жёлтые страницы», нашёл поставщиков по слову «зонты» и за вечер хотя бы понял, есть ли такая партия в Москве. Здесь у меня были два имени, записанные Мишей, стёртая наклейка на Ленином зонте и обещание девчонок спросить по этажу.
К этому дню после ноябрьской зарплаты, закрытого ресторанного заказа и обычных расходов у меня было тысяча семьсот тридцать шесть рублей три копейки свободных денег. Товар в гараже и долг Коли в эту сумму не входили.
Шестьсот рублей аванса лежали во внутреннем кармане. Зонтов не было ни одного.

----------

Глава 25 Дед Мороз

Глава 25 Дед Мороз
Двадцать седьмого декабря я начал с адресов, которые не успел проверить вчера.
В первом магазине продавщица сказала, что складные зонты иногда привозят по четвергам, потом посмотрела на часы: сегодняшняя машина уже была и ничего не привезла. Во втором на витрине лежал один польский: голубой, без футляра и с погнутой кнопкой. Заведующая соглашалась отдать его только вместе с двумя тростями.
К двум часам в списке осталось четыре адреса, но ехать дальше было нельзя. В три меня ждали в клубе.
Юля стояла возле костюмерной с папкой под мышкой. Увидев меня, посмотрела на часы.
— Андрей Викторович, не потерялся?
— Нет.
— Удивил. Заходи.
В костюмерной пахло пылью, нафталином и нагретым сукном. Красная шуба висела на дверце шкафа. Белая опушка на рукавах была пришита разными нитками, подол сзади потемнел от прежних поездок. У батареи стояли высокие красные сапоги. На столе лежали рукавицы, шапка и борода из хлопчатой ваты на марле.
— Шуба твоя, сапоги тоже, — сказала Юля. — Бороду не трогай.
— Почему?
— Потому что снегурочка сказала не трогать.
Юля раскрыла папку, что-то проверила и вышла в коридор.
Шубу я надел. С поясом справился со второго раза, с сапогами — с третьего. Левый не пропускал пятку, пока я не снял его, не расправил носок и не начал сначала.
На столе лежала борода.
Подождал ещё немного, потом всё-таки взял её.
Тесёмка ушла под ухо, вата полезла в рот, а узел на затылке развязался прежде, чем я успел убрать руки. Со второй попытки один край оказался выше другого. Я повернул голову перед зеркалом, и борода съехала вместе со мной.
Дверь открылась.
Вошла вчерашняя девушка.
Вчера я успел увидеть её раскрасневшейся, с выбившейся из-под шапки прядью и почти без косметики. Сегодня волосы были убраны под небольшой серебристый кокошник. Голубая шубка с белой опушкой, белые колготки, серебристые сапожки на невысоком каблуке.
Она кивнула мне и села перед зеркалом, аккуратно подвела глаза чёрным карандашом, тронула ресницы тушью, добавила немного румян и светлой помады. В прежней жизни я видел, как перед съёмкой на стол выставляли чемоданы Max Factor и над одним лицом работали втроём. Советским девушкам хватало тонального крема, пудры, карандаша, туши и помады. Я представил, что моя напарница могла бы сделать с теми чемоданами, но она уже смотрела на бороду у меня в руках.
— Не поддаётся?
— Пока выясняем, кто кого.
Галя встала от трюмо и подошла.
— Дай сюда.
Она расправила марлю и кивнула на табурет.
— Садись.
Я сел перед зеркалом. Галя встала за спиной, провела тесёмку над ушами и собрала мои волосы на затылке, чтобы они не попали в узел.
— Так нормально?
— Нормально.
Она затянула чуть сильнее.
— А теперь?
— Тоже.
— Терпи. Ослабнет.
В зеркале было видно, как она хмурится, разбираясь с тесёмками. Я держал бороду снизу, чтобы вата не лезла в рот.
— Вчера мы так и не познакомились, — сказала она.
— Андрей.
— Галя.
Она улыбнулась мне в зеркале и снова занялась узлом.
— Первый раз?
— Настолько заметно?
— Ты бороду держишь двумя руками.
Я отпустил одну.
Галя поправила край у подбородка.
— Я третий год езжу. Ничего там страшного нет. Если забудешь, куда идти, посмотришь на меня.
— А если забуду посмотреть?
Её руки замерли.
— На меня?
Она произнесла это с таким видом, будто я сказал что-то непристойное. Потом наклонилась к самому уху. Горячее дыхание обдало кожу.
— Не забудешь, — выдохнула она. — А забудешь — я сама напомню.
Меня передёрнуло.
Галя выпрямилась и посмотрела на меня в зеркале с невинным удивлением, словно не понимала, что со мной случилось.
Потом она обошла табурет и присела передо мной, чтобы рассмотреть пластырь.
— Уже лучше.
Она осторожно коснулась кожи рядом с бровью.
— Болит?
— Не очень.
— Вчера сильнее было?
— Вчера я красивее был.
— Нет. Вчера ты был страшнее.
Галя открыла сумочку, достала тюбик тонального крема и выдавила немного на палец.
— Не двигайся.
Крем оказался холодным. Я дёрнулся, и её палец прошёл выше, почти по виску.
— Прости.
— Я сам.
Она придержала меня ладонью за щёку и растёрла крем вокруг пластыря. Делала это осторожно, короткими движениями. Я смотрел на неё снизу вверх. Галя заметила, но руку не убрала, пока не закончила.
Потом отошла на шаг.
— Всё равно видно.
— Значит, зря старалась?
Она снова приблизилась и чуть растёрла край.
— Не зря. Теперь не сразу.
В коридоре послышались быстрые шаги. Дверь открылась, появилась Юля с папкой под мышкой.
Она посмотрела на Галю, на меня, на раскрытую сумочку.
— Громов, ты ещё здесь?
— А где мне быть?
— С тобой никогда не угадаешь.
Юля подошла, взялась за край бороды и слегка потянула.
— Держится?
— Пока да.
Галя поправила тесёмку у меня за ухом.
— Будет держаться.
Юля отпустила бороду.
— Хорошо. Через пять минут к автобусу. И не потеряй её, Громов. Она одна.
— Постараюсь.
Она уже повернулась к двери, но остановилась и посмотрела на мои руки. Я всё ещё держал край бороды.
— Волнуешься?
— Нет.
— Оно и видно.
Галя забрала вату из моих пальцев.
— Я его доведу.
— И чем быстрее, тем лучше.
Юля вышла, оставив дверь открытой.
Галя собрала и закрыла сумочку, надела перчатки и ещё раз посмотрела на меня.
— Готов?
— Не уверен.
— Пойдём, Дед Мороз.
В коридоре пожилой рабочий клуба передал мне деревянный посох, обмотанный серебряной бумагой. Показал, где держать, чтобы не расшатать проволочную верхушку, и ушёл к сцене.
Служебный автобус ждал у заднего входа. Внутри стояли короба с подарками, сложенный мешок и две связки бумажных снежинок. Юля села возле коробов и раскрыла папку. Галя устроилась рядом со мной, уложила посох поперёк наших коленей и по дороге объяснила только главное: сначала дети зовут Деда Мороза, потом Дед Мороз спрашивает, где Снегурочка.
— Значит, я выхожу один?
— Ненадолго.
— Ты меня только надолго с ними не бросай, я их остерегаюсь.
— Подойду.
Она поправила тесёмку у меня за ухом и придержала посох, когда автобус повернул.
Две ёлки проводили в детском саду при районном управлении торговли. Первая начиналась в половине пятого, вторая — через час.
Нас провели через кухонный коридор в маленькую комнату за музыкальным залом. За стеной двигали стулья, пианино брало одну и ту же ноту, дети переговаривались всё громче.
Галя расправила мне подол, поправила пояс и отступила.
— Повернись.
Я повернулся.
Она стряхнула вату с плеча и подвинула шапку чуть назад.
— Теперь не трогай.
— Что именно?
— Всё.
За дверью дети позвали первый раз. Получилось неровно: кто-то начал раньше, кто-то продолжал, когда остальные уже замолчали.
На втором зове мальчик в матроске перекричал всех.
Галя встала у двери.
— После третьего.
— А ты?
Из зала донеслось:
— Де-душ-ка Мо-роз!
Юля и Галя упёрлись мне между лопаток и втолкнули меня в зал.
— Пошёл, Громов.
Дверь открылась.
Я успел оглянуться на Галю, но она уже осталась за створкой.
В зале было жарко. Ёлка стояла посередине, игрушки висели не только на ветках, но и на нитках между ними. Вокруг собрались два ряда детей. Зайцы, снежинки, один волк, мальчик в матроске и девочка с короной, съехавшей почти на ухо.
Они смотрели на меня.
Я смотрел на них.
Вата полезла в рот. Я сглотнул.
— Здравствуйте…
Ответили не все.
Первая строчка из листка ещё держалась в голове. Вторая исчезла, пока я шёл от двери.
Воспитательница возле рояля подалась вперёд.
— Дедушка Мороз, ты один приехал? А где же твоя внучка?
— Внучка…
За дверью кто-то негромко постучал по дереву.
— Внучка по дороге задержалась. Позовём её?
Дети оживились.
— Сне-гу-роч-ка!
Несколько человек крикнули «Снегурка», кто-то начал позже остальных. Воспитательница подняла обе руки.
— Ещё раз, дружнее!
На третьем зове дверь открылась.
Галя вошла спокойно, будто именно столько её и полагалось ждать. Обошла ёлку, помахала детям и остановилась рядом со мной.
— Долго шла, — сказал я тихо.
— Дедушка далеко уехал.
Она повернулась к детям.
— Здравствуйте, ребята!
На этот раз ответили все.
Галя посмотрела на ёлку.
— А почему она у нас тёмная?
Я вспомнил про посох и поднял его. Серебряная верхушка повернулась к роялю.
— Ну-ка, ёлочка…
Ничего не произошло.
За занавесом зашептались. Женщина за пианино повернулась к розетке.
Галя подошла ближе к детям.
— Не услышала. Давайте громче.
Закричали дети, родители и воспитательница. Ёлка мигнула, погасла и через секунду загорелась целиком.
Мальчик в матроске от неожиданности сел на пол. Сразу поднялся, оглянулся на мать и присел ещё раз, будто хотел проверить, получится ли так же.
Пианино заиграло хоровод.
Галя взяла за руки двух ближайших детей и повела круг. Я пристроился следом. На первом круге ещё успевал за остальными. На втором шуба потянула плечи вниз, подол начал наматываться на сапог, а возле ног всё время появлялись заячьи уши и лисьи хвосты.
Галя шагнула ближе и стала вести медленнее. Один раз носком серебристого сапожка отодвинула от меня картонное ухо. Девочка-зайчик продолжила петь, ничего не заметив.
После песни дети читали стихи.
Девочка в белом платье проговорила четыре строки на одном дыхании и сразу побежала к матери. Воспитательница поймала её за плечи и развернула обратно за подарком.
Мальчик в маске волка дошёл до слов «к нам пришла» и замолчал. Воспитательница подсказала начало. Мать из второго ряда — конец. Он посмотрел сначала на одну, потом на другую и забыл всё остальное.
Посох у меня снова повернулся в сторону. Я протянул его мальчику.
— Подержишь?
Он вцепился в него обеими руками.
— Сначала, — тихо сказала воспитательница.
Мальчик начал ещё раз. На второй строке запнулся, сжал посох крепче, но дальше дошёл сам.
Когда закончил, дети захлопали. Он не улыбнулся, только спросил:
— Ещё подержать можно?
— До игры.
Во время игры Галя сняла с меня правую рукавицу и передала девочке в короне. Та спрятала её за спину, но всё время поворачивалась вслед за рукой.
Я обошёл ёлку, заглянул под стул и остановился возле неё.
— Рукавицу не видела?
Девочка прижала обе руки к стене.
— Нет.
Я поискал возле соседнего стула. Она следила за мной и понемногу вытаскивала рукавицу из-за спины.
Потом посмотрела на свою руку, будто только сейчас её заметила.
— Она сама сюда попала.
Я надел рукавицу. Девочка поправила корону и вернулась в круг.
Когда я наклонился к мальчику в бумажной шапке с красной звездой, он осторожно коснулся бороды одним пальцем.
— Настоящая?
— Не знаю. Утром была.
Он потрогал ещё раз и увидел пластырь.
— А это что?
— Ёлку везли. Она упиралась.
Мальчик посмотрел на дерево.
— Эта?
— Эта потом согласилась.
Он обошёл меня сбоку.
— А сапоги у тебя как у моего дедушки.
За стульями засмеялся один из мужчин. Мальчик побежал к матери. Галя прошла мимо и коротко поправила вату у меня на воротнике.
Подарки раздавали без особого порядка. Кто-то рассказывал стихотворение, кто-то забывал, кто-то просто подходил и протягивал руки. Один мальчик сначала получил коробку, потом вспомнил про стихи, поставил подарок на пол, сказал две строчки и ушёл вместе с ним.
Девочка-снежинка вернулась за подарком для заболевшего брата. Юля уточнила фамилию и достала одну из запасных коробок. Девочка прижала обе к груди; я помог донести их до матери.
После первой ёлки детей не сразу увели. Возле дерева поставили два кресла, фотограф закрепил вспышку, и вдоль стены выстроилась небольшая очередь.
Первого мальчика подвели в костюме зайца. Увидев меня в кресле, он вцепился матери в пальто и сел на пол. Галя присела рядом, дала потрогать серебряную тесьму на рукаве, потом край кокошника. Плакать он перестал, но вставать не захотел. Фотограф снял его рядом с матерью.
Пока меняли кассету, за нашей спиной разговаривали две женщины.
— Они опять письмо принесли?
— На пятьдесят импортных зонтов. И только исправные, с родными футлярами.
— Отдай им пятьдесят.
— А остальное куда? Девять уже красным отметили, ещё неизвестно сколько вылезет. Они хорошее выберут, а я после праздников снова комиссию собирай.
— Завтра нельзя закрыть?
— Завтра полдня инвентаризация. Георгий Павлович на игрушках, товаровед в отпуске. Если всю партию не проведём, так она до января и останется.
Фотограф махнул следующей семье.
К нам подошла девочка в белом платье и высокой бумажной короне. Рядом шла одна из разговаривавших женщин.
Девочка остановилась возле кресла и посмотрела на мою бороду.
— Садись к Дедушке Морозу, — сказала женщина.
Девочка покачала головой.
Галя взяла её за руку.
— Тогда постоим рядом.
Девочка согласилась, но мать не отпустила.
Фотограф высунулся из-за аппарата.
— Мамочка, тоже проходите. Иначе она сейчас уйдёт.
Женщина встала с другой стороны. Галя поправила девочке корону, я подвинул кресло ближе к ёлке.
— Как тебя зовут?
— Света.
— А мама у Светы кем работает?
Девочка гордо посмотрела на мать.
— Начальницей.
Женщина рассмеялась.
— Нашла начальницу.
— Большой? — спросил я.
Света кивнула.
— Всех ругает.
— Неправда. Только тех, кто плохо себя ведёт.
Вторая женщина из очереди услышала и подалась вперёд:
— Не скромничай, Нина Сергеевна. Четвёртый склад на тебе держится.
— Уже не держится, — сказала мать. — Перед Новым годом всё разваливается.
— Вот какое полезное знакомство, — сказал я Свете. — А где у нас мама работает?
— На базе.
— На седьмой галантерейной, — ответила Нина Сергеевна. — Дедушке Морозу зачем?
— Буду знать, где такие важные мамы сидят.
— Ой, да ладно вам.
Фотограф поднял руку.
— Не разговариваем. Смотрим сюда.
Вспышка осветила ёлку.
Нина Сергеевна забрала дочь и отошла к очереди.
Я посмотрел им вслед.
Седьмая галантерейная база. Четвёртый склад. Нина Сергеевна.
Срок оставался прежним — тридцатого к шести. Зонтов по-прежнему не было ни одного, зато теперь был склад.
Между ёлками нас посадили в малом актовом зале. На столе стояли чайник, бутерброды с сыром, тарелка мандаринов и бутылка советского шампанского.
— По половинке, — сказала заведующая. — Вторая группа уже собирается.
Юля прикрыла свой стакан ладонью.
— Мне чай.
Галя протянула стакан. Ей налили совсем немного. Мне столько же.
Шампанское оказалось тёплым и сладким. Я выпил его почти сразу и взял бутерброд. До этого с утра успел съесть только пирожок на вокзале.
Галя сидела напротив. Щёки у неё раскраснелись, глаза блестели. Она сняла кокошник, поправила волосы и снова закрепила его двумя шпильками.
— Готов идти первым без толчка, — сказала она.
— Да без проблем.
— Проверим.
Вторая группа позвала Деда Мороза громче первой.
На этот раз я вышел сам и до ёлки дошёл, не оглядываясь. Полстакана шампанского в пустом желудке разошлось неожиданно быстро, но ноги держали ровно.
Я поздоровался, спросил, где Снегурочка, и вместе с детьми позвал Галю.
Она появилась после четвёртого зова — раскрасневшаяся, с блестящими глазами. Обошла ёлку и встала рядом.
С младшими всё шло быстрее и беспорядочнее. Они чаще забывали слова, смотрели на матерей и подходили за подарками раньше, чем их звали.
Девочка в белом платье вышла первой, но стихотворение читать отказалась. Стояла передо мной молча, опустив голову, и держала ладони раскрытыми. Воспитательница присела рядом, что-то прошептала. Девочка втянула голову в плечи ещё сильнее.
Я взял коробку у Гали и положил ей на руки.
Она прижала подарок к животу и ушла к стульям.
Два мальчика вышли вместе. Один начал читать, второй повторял каждую строку, опаздывая на два слова. На третьей первый сбился, зато второй договорил до конца. Подарки получили оба.
Хоровод пришлось останавливать дважды. Сначала заяц потерял ухо, потом девочка-снежинка решила, что песня закончилась, и пошла к матери, уводя за собой половину круга.
Галя вернула детей на место. Я подал ей отвалившееся ухо. Она прижала его к голове мальчика, воспитательница закрепила резинку, и песню начали с середины.
К концу второй ёлки шуба стала тяжёлой, борода кололась у подбородка, тесёмка снова давила за левым ухом. Но листок из кармана я уже не доставал.
Последнего ребёнка увели одеваться. Я сунул руки в карманы шубы и не нашёл левой рукавицы.
— Галя.
Она посмотрела на мои руки.
— Какой нет?
Я показал левую.
Галя заглянула под стулья. Воспитательница проверила возле рояля. Юля вытряхнула пустой мешок. В коридоре дети путали маски, звали матерей, один мальчик плакал над валенком.
Правую рукавицу нашли возле пианино.
— Эта на мне была, — сказал я.
— Значит, левую кто-то унёс, — ответила Галя.
Юля посмотрела на часы.
— Утром позвоню заведующей. Сейчас уже бесполезно искать.
На обратной дороге Галя уснула почти сразу. Кокошник упёрся в стекло и на каждой выбоине тихо постукивал. Я сложил правую рукавицу и просунул между ним и окном. Галя чуть повернула голову, но не проснулась.
На базе мы отнесли костюмы в комнату рядом с кабинетом Юли. Пожилой рабочий забрал посох, проверил проволоку и поставил его в угол.
Я повесил шубу на дверцу шкафа, снял сапоги и присел на табурет. На воротнике остались кусочки ваты, под тональным кремом снова проступил синяк.
В коридоре послышались шаги, и вошла Юля с папкой под мышкой. Посмотрела на пустые плечики, потом на меня.
— Громов, молодец. Не ожидала.
— Старался.
— Вижу. Завтра комсомольская благодарность будет, а если повезёт — и премию выбью.
Она проверила список, сделала отметку напротив рукавиц и качнула головой:
— Про рукавицу помню. Завтра разберёмся. Отдыхайте.
Юля вышла. Галя подождала пару секунд, выглянула в коридор, а потом тихо прикрыла дверь и повернула защёлку.
Я удивлённо посмотрел на неё.
Галя улыбнулась, подошла к столу, расстегнула серебристые сапожки и сбросила их на пол. Вытянула ноги в плотных белых колготках и с наслаждением пошевелила пальцами.
— Всё, Дед Мороз, с премьерой.
— Спасибо, Снегурочка.
Я невольно задержал взгляд на её ногах. В полумраке костюмерной белые колготки смотрелись совсем иначе, чем на детском утреннике.
Галя заметила мой взгляд, но ничего не сказала. Она расстегнула молнию сумочки и достала оттуда зелёную бутылку «Советского шампанского».
— Я из детсада прихватила, — заговорщически шепнула она. — Заведующая всё равно не досчитается. Стаканы есть?
— Найдём, — отозвался я.
Я быстро сходил на наш склад. На столе стояли два гранёных стакана из-под чая. Я ополоснул их водой из графина и вернулся в подсобку. Пробка поддалась с тихим хлопком, лёгкий дымок пошёл над горлышком. Галя разлила шипучую жидкость поровну.
— Ну, за то, чтобы ели, пили и вату не глотали, — сказала она.
Мы звякнули стаканами. На брудершафт вышло само собой: Галя переплела свою руку с моей, чуть прищурилась и выпила до дна. Потом подалась вперёд и коротко, со вкусом нафталина и сладкого вина, чмокнула меня в щёку — прямо возле пластыря.
— Не болит? — тихо спросила она, стоя совсем близко.
— Уже нет.
Она присела на край стола, обняв руками колени.
— Знаешь анекдот про Деда Мороза, который пришёл в детский сад и забыл, как его зовут?
— Рассказывай.
Мы просидели в костюмерной ещё минут двадцать, допивая тепловатое шампанское и тихо смеясь над глупыми байками с утренников.
Когда бутылка опустела, Галя обулась, поправила примятые кокошником волосы, и мы вместе вышли на морозную улицу.
На обороте списка с магазинными адресами у меня осталась запись:
Седьмая галантерейная база.
Четвёртый склад.
Лапшина Нина Сергеевна.
Четыре непроверенных магазина так и остались на другой стороне листа.

----------

Глава 26 Зонты

Глава 26 Зонты
Двадцать восьмого декабря без четверти девять Зоя заглянула ко мне в комнату.
— Громов, к телефону. С базы.
На вахте Галина Петровна положила трубку рядом с журналом и подвинула её ко мне.
— Андрей, привет. Ты что, до сих пор не на работе? — спросила Юля.
— Конечно. Я на больничном.
— А вчера?
— А вчера вы меня сами вытащили.
— На Новый год больничных у Дедов Морозов не бывает, — хмыкнула она. — Ладно, сегодня можешь не приходить. Степанов вышел.
— Отлично.
— Я вообще не сомневалась, что любое отлынивание от общественной работы доставляет тебе истинное удовольствие.
— Наконец-то ты это поняла.
Юля положила трубку.
Я сразу набрал ресторан. Борис Евгеньевич ответил не сам; несколько секунд в трубке переставляли аппарат, потом послышался его голос.
— Нашёл возможную партию, — сказал я. — Пока не видел. Нужна заявка ресторана на сорок восемь складных зонтов.
— Куда привезти?
— В общежитие. Потом меня надо подбросить к седьмой галантерейной базе.
— Орлов будет минут через двадцать. Сумму узнаешь — позвонишь.
До Нового года оставалось три дня, до сдачи зонтов — два. Дальше время считалось уже не датами, а машиной, заявкой и часами складской комиссии.
Тёмная «Волга» остановилась возле общежития в начале десятого. Водитель вышел, положил на крышу машины плотный конверт и проверил номер дома, хотя я уже шёл к нему через двор.
— Громов?
— Да.
Он передал мне заявление с подписью Людмилы Марковны и круглой печатью ресторана, дождался, пока я прочту количество, и открыл переднюю дверь.
— Седьмая галантерейная?
— Она.
— Тогда садитесь. Орлов я.
На сиденье лежала свёрнутая «Вечерняя Москва», под ней — шерстяные перчатки. Орлов убрал газету назад, завёл двигатель и выехал со двора раньше, чем я успел застегнуть пальто.
— Дверь прижмите, — сказал он. — На кочках отходит.
«Волга» прошла вдоль трамвайных путей и свернула к центру. Орлов вёл одной рукой, второй время от времени поправлял зеркало. На мизинце правой руки не было ногтя, и руль он придерживал основанием ладони.
У кинотеатра ещё висела афиша «Каскадёров». Орлов проводил её взглядом.
— Смотрели?
— Летом.
— Я два раза ходил. Сначала с женой, потом наших из гаража повёл. После второго раза они неделю собирались переворачивать машину. Начальник на ночь ключи от всех гаражей уносил.
Он пропустил троллейбус, перестроился и некоторое время молчал, пока дорога не освободилась.
— Я до ресторана в съёмочных группах ездил. Не каскадёром, машины подавал, аппаратуру возил, плёнку. На «Гонщиках» снимали разговор в «Москвиче». Обычный разговор, Янковский с Ферапонтовым едут. Заднее стекло сняли, крышку багажника тоже. Оператора уложили в багажник, с ним ещё двоих — одному камеру держать, второму оператора, чтобы не вывалился. На заднее сиденье поставили танковый аккумулятор: света не хватало.
Орлов показал свободной рукой высоту аккумулятора и тут же вернул ладонь на руль.
— Дорогу перекрыли, милиция с двух сторон. Поехали. Актёры разговаривают, трое сзади лежат, аккумулятор между спинками ездит. И откуда-то автобус. Проскочил пост и вылез прямо им навстречу.
Из ворот стройки впереди медленно показался задний борт самосвала. Машина выходила на улицу задом; водитель смотрел в левое зеркало и «Волгу» не видел.
Орлов коротко посигналил, сбросил скорость и ушёл вправо, в промежуток между самосвалом и стоявшим автобусом. Конверт с заявкой соскользнул у меня с колен. Я поймал его возле педалей.
Самосвал остановился уже поперёк полосы. Орлов посмотрел на него в зеркало, дождался, пока я выпрямлюсь, и снова включил третью.
— Там скорость была больше. Ферапонтов вывернул руль, «Москвич» лёг на крышу и ушёл в кювет. Тех троих из багажника раскидало по дороге. Подбежали — никто не шевелится. Кто-то из группы первым делом сказал: «Всё, Янковский погиб. Картину переснимать».
У перекрёстка загорелся красный. Орлов остановился, протёр ладонью запотевший угол стекла.
— Потом из машины мат. Сначала один, потом второй. Янковский вылез через окно, Ферапонтова вытянул. Аккумулятор перевернулся, кислота пошла по сиденью. Пока их осматривали, спортивные костюмы начали расползаться. Рукав потянешь — ткань в руке остаётся. А оператор, которого из багажника выбросило, встал и сразу к камере. Сам весь в грязи, губа разбита, а он объектив тряпкой вытирает.
Светофор переключился. Орлов тронулся плавно, уже без прежней спешки.
— Сцену в картину вошла?
— Вошла другая. Смотришь — двое едут, разговаривают. Ничего особенного.
Он больше к фильму не возвращался. Возле базы остановил машину у самого сугроба, забрал с панели пропуск и показал на конверт.
— Когда сумму узнаете, звоните Борису Евгеньевичу. Если опять меня пришлют, скажете Орлову. А то посадят человека, который эту базу с овощной перепутает.
Я записал фамилию на обороте заявления.
За длинным серым забором сцепляли вагоны; после каждого удара в будке проходной дрожало стекло. Вахтёр прочитал название ресторана, записал номер заявления и позвонил на четвёртый склад.
Нина Сергеевна вышла через несколько минут. Сначала посмотрела на пластырь, потом на меня.
— Дед Мороз?
— Вчера был. Сегодня зонты посмотреть.
Я протянул заявление.
Она прочла количество и сложила лист пополам.
— На сорок восемь. Пойдёмте. Только предупреждаю: на пятьдесят исправных уже есть письмо. Машину обещали к двенадцати.
У склада стояли три длинных короба. Футляры лежали отдельно, в двух деревянных ящиках. Кладовщик принёс карточку партии, кусачки и пустой ящик для неисправных. Проволока на первом коробе была затянута так, что он дважды менял положение кусачек.
Первые зонты открывались легко. Мы нажимали кнопку, проверяли фиксатор, складывали и открывали ещё раз. Нина Сергеевна сверяла номер с карточкой, я подбирал футляр. На шестом зонте кнопка запоздала, купол раскрылся рывком.
— Этот отдельно, — сказала она.
Кладовщик положил его в пустой ящик.
Со стороны конторы подошёл мужчина в коричневом пальто. Под мышкой он держал синюю папку.
— Нина Сергеевна, письмо привёз. Машина через сорок минут.
Она не оторвалась от карточки.
— Положите в конторе.
Мужчина увидел заявление ресторана у неё в руке.
— Мы же договорились на пятьдесят.
— На пятьдесят исправных. Сначала проверим, сколько их здесь.
— Остаток оформите актом.
Нина Сергеевна нажала кнопку на следующем зонте. Он открылся нормально, но одна спица вышла из кармана на ткани.
— Вот остаток, — сказала она кладовщику. — Туда же.
Мужчина постоял рядом, потом отошёл к стене и раскрыл папку. Письмо у него было готово, водитель ждал звонка, поэтому он не торопил нас словами; только всё чаще смотрел на часы.
В первом коробе неисправных оказалось три. Во втором чаще попадались перепутанные футляры. На синем зонте висела бордовая бирка, два клетчатых не помещались в короткие чехлы. Один футляр разошёлся по шву, другой был испачкан машинным маслом.
К половине двенадцатого на площадке образовались три ряда. Нина Сергеевна подвела карандашом итог:
пятьдесят шесть исправных;
восемь требующих ремонта;
шесть на детали.
Футляров оказалось шестьдесят четыре. Два были рваными, два — короткими.
Мужчина в коричневом пальто сразу подошёл к исправному ряду.
— Пятьдесят беру отсюда.
— А остальные двадцать? — спросила Нина Сергеевна.
— После инвентаризации составите акт.
Она потёрла ладонью поясницу и посмотрела на часы над воротами.
— Завтра мне опять собирать комиссию. Товаровед в отпуске, Георгий Павлович на игрушках, а я Светку к матери обещала отвезти.
— У меня письмо, — сказал мужчина. — Мне тоже перед Новым годом не из любви сюда ездить.
Нина Сергеевна послала кладовщика за директором.
Директор пришёл без пальто, в сером халате поверх костюма. Просмотрел карточку, заявление ресторана и письмо второго магазина.
— Мне всё равно, кому отпускать, — сказал он. — В половине второго начинаем оформление. Есть документы на всю партию — закрываем всю. Нет — пятьдесят уходят по письму. В два ворота закрываю, у меня инвентаризация.
Нина Сергеевна провела ногтем по строке с остатком.
— Тогда завтра опять комиссия.
— Значит, завтра комиссия. И квартальную премию складу не подпишу, пока этот акт не закроете.
Она отвернулась к коробам. Мужчина с папкой убрал письмо обратно и пошёл к проходной встречать машину.
Я ещё раз посмотрел на три ряда. Ресторану требовалось сорок восемь хороших зонтов. После этого у меня оставались восемь исправных, восемь ремонтных и шесть на детали.
— Пятьдесят пока не отпускайте, — сказал я. — Заберу всю партию.
Директор положил моё заявление поверх карточки партии.
— Документы на ресторанную часть и получатель — до половины второго. Остаток комиссия может передать в уценённый магазин торга. Георгий Павлович должен подписать качество.
— Цена?
— Сорок восемь исправных по пятнадцать. Семьсот двадцать. За остаток по карточке выходит триста двадцать.
— За всё девятьсот.
Директор покачал головой.
— Двадцать два за сто восемьдесят я не проведу.
— Двести двадцать.
Он перевёл взгляд на повреждённые футляры.
— Двести сорок. Если Георгий Павлович подпишет. Всего девятьсот шестьдесят.
— Хорошо.
Телефон в конторе стоял между счётами и стаканом с карандашами. Я набрал ресторан.
— Борис Евгеньевич, сорок восемь зонтов — семьсот двадцать рублей. Нужны расчётный чек и доверенность на Орлова. До половины второго.
— База та же?
— Да. И по дороге надо забрать представителя комиссии из центрального магазина.
Борис Евгеньевич попросил адрес, повторил фамилию Орлова и положил трубку.
Когда я вышел, у боковых ворот уже стоял крытый грузовик. Мужчина в коричневом пальто разговаривал с водителем. Кладовщик выкатил пустую тележку, но дверь склада Нина Сергеевна не открыла.
«Волга» появилась около половины первого. Орлов подал мне конверт через открытое окно.
— Чек на семьсот двадцать, доверенность на меня. Паспорт здесь. Кого забираем?
— Георгия Павловича. Центральный магазин.
— Садитесь.
В магазине перед Новым годом было теснее, чем на рынке. У кассы продавали наборы ёлочных игрушек; женщины держали коробки вертикально и смотрели через прозрачные крышки, не разбит ли верхний шар.
Георгий Павлович сидел в подсобке на корточках возле трёх ящиков и записывал номера в тетрадь. На верхнем мелом стояло «ГДР», ниже — «бой 3».
— На четвёртом складе ждут комиссию по зонтам, — сказал я. — Если до половины второго не вернёмся, пятьдесят исправных уйдут другому магазину, а остаток останется Лапшиной.
Он продолжил писать.
— Я говорил: после двух.
— Чек и доверенность уже в машине. Директор согласен закрыть всю партию, если вы подпишете качество.
Георгий Павлович поставил точку, закрыл тетрадь и посмотрел на часы.
— У меня два короба не приняты.
Из торгового зала заглянула продавщица.
— Георгий Павлович, я номера перепишу. Идите уже. Они вас всё равно не оставят.
Он поднялся, отряхнул колени, взял пальто и папку.
В «Волге» Георгий Павлович сел сзади. Орлов выехал со двора и включил радио. Диктор читал последние известия: Кабульское радио передало заявление правительства Афганистана, в котором говорилось о просьбе к Советскому Союзу оказать срочную политическую, моральную и экономическую помощь, включая военную.
Орлов прибавил громкость. Георгий Павлович перестал застёгивать пальто.
Сообщение закончилось, заиграла музыка. Он всё ещё держал пуговицу двумя пальцами.
— У меня сын в Витебске служит, — сказал он. — Старший лейтенант, в десанте. В ночь с десятого на одиннадцатое подняли по тревоге. Успел жене позвонить: учения, к Новому году не ждите. Больше не звонил. Она вчера до полуночи телефонистку мучила.
Орлов посмотрел на него в зеркало.
— Дозвонилась?
Георгий Павлович покачал головой и наконец застегнул пальто.
— В штабе говорят, сведений нет. Как будто дивизия вместе с аэродромом пропала.
Витебская дивизия уже была в Афганистане. Георгий Павлович смотрел в окно. Я промолчал.
На перекрёстке впереди встал троллейбус. Машины начали собираться в два ряда. Орлов выключил радио, свернул во двор булочной и повёл «Волгу» вдоль разгрузочных ворот. У арки пришлось остановиться: молоковоз сдавал к рампе. Орлов дважды коротко посигналил, потом сам сдал назад, пропустил его и выехал на соседнюю улицу.
Георгий Павлович посмотрел на часы.
— Без десяти половина второго.
Орлов ничего не ответил. На свободном участке он прибавил скорость.
К базе вернулись без пяти половина второго. Грузовик другого магазина стоял задним бортом к складу. Возле ворот лежали две связки ремней, на тележке уже стоял первый короб. Мужчина в коричневом пальто увидел Георгия Павловича и закрыл папку.
Директор ждал в конторе. Орлов предъявил паспорт, доверенность и расчётный чек. Георгий Павлович осмотрел по одному зонту из каждого ряда, проверил футляры и подписал акт. Директор вписал две позиции:
сорок восемь исправных — семьсот двадцать рублей;
двадцать две единицы смешанного качества — двести сорок рублей.
— Всего девятьсот шестьдесят, — сказал он и передал бумаги Нине Сергеевне.
Орлов расписался в ресторанной накладной по доверенности. Двадцать два зонта по акту передали в магазин уценённых товаров того же торга; касса находилась в соседнем корпусе. Я заплатил двести сорок рублей и получил товарный чек на своё имя.
Когда вернулся, мужчина в коричневом пальто стоял возле пустой тележки. Нина Сергеевна отдала ему письмо с пометкой директора.
— Партия закрыта целиком. Сегодня отпуска не будет.
Он прочёл пометку, убрал лист в папку и пошёл к грузовику. Водитель захлопнул задний борт.
Инвентаризация уже началась, поэтому вывоз перенесли на утро. Сорок восемь уже полученных рестораном зонтов поставили отдельно под накладную, двадцать два — под мой товарный чек. Нина Сергеевна привязала к обоим рядам новые ярлыки и расписалась на каждом.
У телефона в конторе я набрал Карена. В трубке несколько раз ударило железо.
— Андрей, мы же договорились.
— Про машину. Машина не нужна. Можно до второго поставить у тебя два короба?
Карен помолчал.
— Вдоль дальней стены. Верстак не занимайте.
— Хорошо. Вечером заеду за ключом.
— После восьми.
На следующий день ресторанный фургон приехал к складу первым. Водитель показал пропуск и копию вчерашней накладной. Нина Сергеевна сверила сорок восемь зонтов и проследила, чтобы к каждому положили подходящий футляр.
— Прямо в ресторан, — сказал водитель, закрывая папку. — Борис Евгеньевич велел без заездов.
Я проводил фургон до ворот и дождался грузового такси.
Мои двадцать два зонта заняли два длинных короба. Футляры связали отдельно и положили сверху. В гараже Миша уже ждал с тетрадью, карандашами и полосками бумаги для номеров. Карен открыл ворота, показал место вдоль дальней стены и сразу убрал свой инструмент с края верстака.
— До второго, — напомнил он.
— Помню.
Карен оставил мне запасной ключ и ушёл.
По складскому акту среди двадцати двух зонтов было восемь исправных, восемь требующих ремонта и шесть на детали. Миша сверял номера, я дважды открывал каждый зонт.
Первый синий раскрылся нормально. При втором нажатии ручка провернулась в ладони, стержень вышел не до конца и остановился.
Я сложил его вручную и попробовал ещё раз. Купол дёрнулся, одна спица осталась внизу.
Миша зачеркнул восьмёрку в первой строке и написал рядом семёрку. Во второй исправил восемь на девять.
— Этот тоже в ремонт.
Я положил зонт во второй ряд.

----------

Глава 27. Тридцатое

Глава 27. Тридцатое
Тридцатого декабря, в воскресенье, я приехал в ресторан к одиннадцати.
Сорок восемь зонтов уже стояли в кладовой двумя рядами. Людмила Марковна сверила накладную, футляры и подписи; возле печати чернила ещё блестели. Борис Евгеньевич открыл один зелёный зонт, подержал над головой, будто проверял не механизм, а размер, и дважды нажал кнопку.
— Нормально.
Он поставил зонт обратно и подвинул мне акт. Я расписался в своей строке.
— По зонтам всё, — сказал Борис Евгеньевич. — Хорошо сработал.
Из внутреннего кармана он достал конверт, отсчитал триста шестьдесят рублей и положил деньги на край стола. Людмила Марковна уже убирала накладную в папку и не смотрела в нашу сторону.
Я пересчитал купюры один раз и убрал во внутренний карман. Вместе с тем, что лежало у меня с утра, набиралось под семьсот.
Из зала донёсся звон посуды. Настя прошла мимо открытой двери с подносом, увидела меня и на секунду замедлила шаг. С кухни уже звали её по имени. Она чуть подняла брови, я кивнул, и она пошла дальше.
Борис Евгеньевич натянул перчатки.
— Орлов у входа. Куда подбросить?
Я вспомнил последнюю незачёркнутую строку в книжке. Коля — сто девяносто.
— К Рижскому рынку.
Борис Евгеньевич на секунду задержал на мне взгляд, но спрашивать не стал.
Орлов ждал у тротуара. На пассажирском сиденье лежала свёрнутая газета, на панели — две карамельки в прозрачных обёртках. Я сел сзади, убрал конверт глубже во внутренний карман и назвал рынок.
— За покупками? — спросил Орлов, выруливая из двора.
— За долгом.
Он покосился в зеркало. Орлов хмыкнул и больше не спрашивал.
Дальше мы ехали молча. У Садового кольца стояли машины с ёлками на крышах, у гастрономов тянулись очереди. Орлов высадил меня возле трамвайной остановки и сказал, что к вечеру будет в ресторане, если понадобится машина. Я ответил, что не понадобится.
На рынке было тесно. Между рядами шли с сетками, коробками и свёрнутыми в газету бутылками. Возле мясного павильона женщина придерживала локтем банку майонеза, пока муж завязывал сумку. У правого столба торговали ремнями и застёжками. Аркадия на привычном месте не было.
Колю я увидел дальше, возле ряда с батарейками. Перед ним стояли две женщины, и он показывал им одинаковые лезвия, уверяя, что одно немецкое. Женщины не верили и просили коробочку.
Я не успел подойти.
Васька появился сбоку, между прилавком с гребёнками и пустыми ящиками. На нём была слишком большая телогрейка, рукава закрывали пальцы. Он увидел меня, вскинул голову и сразу посмотрел к главным воротам.
— Дядь Андрей, не туда.
Он не остановился. Прошёл мимо, будто обращался к кому-то за моей спиной, и только у следующего ряда добавил:
— Валите. Сейчас.
У ворот уже стояли двое в форме. Ещё трое вошли со стороны мясного павильона. По рынку пошло движение, которое сначала можно было принять за обычную толчею: кто-то поднял сумку с земли, кто-то закрыл чемодан, кто-то вдруг вспомнил о другом выходе. Потом мужчина возле часов схватил картонную коробку и побежал. Его остановили у ограды.
Коля перестал искать клеймо на лезвиях. Одну коробочку он успел убрать под прилавок, вторую оставил в руке. Женщины рядом с ним отступили и сразу оказались за спинами двух сотрудников.
Я повернул к выходу между павильонами. Оттуда навстречу уже шёл молодой милиционер в коротком полушубке.
— Документы.
Паспорт лежал во внутреннем кармане вместе с деньгами. Я расстегнул куртку осторожно, чтобы не вытащить конверт следом, и подал паспорт.
Милиционер прочитал фамилию, посмотрел на меня, потом снова в паспорт.
— На рынке что делаете?
— Просто шёл через рынок.
— Куда?
— К метро.
За его плечом Коля стоял у прилавка, руки уже держал на виду. Аркадия вывели из соседнего ряда вместе с клеёнчатой сумкой. Чуть дальше сидел Рафик, которого я несколько раз видел рядом с Аркадием. Расстёгнутое пальто распахнулось, перед ним на газете лежали часы, две пачки сигарет и горсть мелочи.
— В отделении объясните, — сказал милиционер.
Он вернул паспорт не мне, а человеку в сером пальто, который записывал фамилии в лист.
— Там разберутся.
Васьки нигде не было.
Нас вывели через боковые ворота. Продавцов с сумками посадили в милицейский автобус, остальных — в другой, без решёток. Я оказался у окна. Через проход сидел Коля. Он посмотрел на меня один раз и отвернулся. Аркадия посадили впереди; клеёнчатую сумку держал сотрудник. Рафик всё ещё пытался застегнуть пальто, но одна пуговица не попадала в петлю.
Автобус тронулся. Коля провёл ладонью по колену, будто стирал с брюк пыль, посмотрел на меня и едва заметно качнул головой. Я ответил тем же. Сотрудник у двери заметил движение.
— Разговоры прекратили.
Я нащупал через куртку конверт. Купюры лежали плоско, но теперь казалось, что карман оттягивает половину пальто. Триста шестьдесят от Бориса, мои деньги, которые я зачем-то не оставил в общежитии, — под семьсот рублей. Почти пять нынешних окладов. Через несколько минут всё это предстояло выложить на металлический лоток и объяснять человеку, которому воскресная прогулка учётчика на больничном могла показаться неубедительной.
Райотдел я узнал ещё из автобуса.
Во дворе стояли две милицейские машины и зелёный «Москвич». У стены курил дежурный водитель. Нас заводили партиями. В знакомом коридоре пахло как и в прошлый раз мастикой для пола и табаком.
Колю увели направо. Аркадия посадили на скамью возле кабинета дежурного. Рафик остался у окна под присмотром молодого сержанта. Их разводили так, чтобы никто не мог договориться хотя бы взглядом.
Меня посадили в конце коридора. Паспорт лежал у дежурного под стеклом. Дверь кабинета Сорокина была закрыта. За ней несколько раз зазвонил телефон, потом послышался его голос, но слов я не разобрал.
Через полчаса вышел сотрудник с папкой.
— Громов Андрей Викторович.
Я встал.
В кабинете Сорокина второй стол придвинули к окну. За ним сидел молодой лейтенант и заполнял протокол. Перед ним лежал пустой металлический лоток.
Сорокин поднял голову от списка.
— Громов. Опять вы.
— Здравствуйте, Михаил Ульянович. Нашего с кисточкой.
— Не паясничайте. Садитесь.
Я сел. Лейтенант подвинул лоток ближе.
— Содержимое карманов сюда. Деньги отдельно.
Я расстегнул куртку. Сначала положил на стол спички, ключ от комнаты, карандаш и сложенный список адресов. Внутренний карман остался последним.
В коридоре хлопнула дверь. Кто-то сказал:
— Константин Сергеевич, машину ОБХСС во двор поставить?
— Ставьте у стены. ЕрАЗ не выпускать.
Голос я узнал раньше, чем человек появился в дверях.
Коричневая куртка была расстёгнута. Газеты и папки при нём не было; только тонкий кожаный портфель, который он держал под мышкой. Лицо оказалось обычнее, чем запомнилось: невысокий лоб, коротко подстриженные волосы, усталые глаза. Он посмотрел на меня без удивления.
Он опустил взгляд на мои ботинки, потом на внутренний карман и только после этого — в лицо. В таком же порядке смотрел мужчина с газетой у стеклянных дверей «Интуриста».
Сорокин отложил ручку.
— Костя, ты с первого курса так и не научился стучать.
— Я к тебе не в гости.
Он вошёл, прикрыл дверь ногой и кивнул на меня.
— Этого отпускай. Мелкая сошка.
Лейтенант убрал руку от лотка. Я оставил ладонь во внутреннем кармане.
Сорокин посмотрел сначала на Константина Сергеевича, потом на лейтенанта.
— Какая ещё сошка? При нём что-нибудь было?
Лейтенант заглянул в лист.
— Паспорт. Товара при нём нет. До досмотра не дошли.
— И не надо, — сказал Константин Сергеевич. — Он нам даже помог. По его маршрутам до нужных людей дошли. Сам чистый.
Он поставил портфель на край второго стола. На рукаве возле локтя темнела мокрая полоса от снега, и несколько капель уже упали на бумаги.
— Ещё раз попадётесь в такой компании — оформим по полной. Сегодня идите.
Сорокин откинулся на спинку стула.
— Ты ко мне распоряжаться приехал?
— Мне с тобой поговорить надо. Новый год где встречаешь?
— Здесь. С восьми вечера до восьми утра.
Константин Сергеевич усмехнулся.
— На курсе ты от дежурств бегал. Первого отоспишься и к четырём приезжай. Баню затоплю, салаты всё равно не съедим. Заодно про место поговорим. У нас после праздников человек уходит.
Сорокин перевёл взгляд на меня.
— Не при задержанных.
— Так отпусти задержанного.
Константин Сергеевич забрал портфель. У двери задержался.
— Михаил, ЕрАЗ пусть до утра стоит. Водителя отдельно пиши, он уже начал путаться.
Когда дверь закрылась, Сорокин ещё несколько секунд смотрел на неё. Потом взял мой паспорт со стола и раскрыл на первой странице.
— Интересный вы всё-таки человек, Андрей Викторович.
Я вынул руку из кармана. Деньги так и остались внутри.
Сорокин вернул паспорт.
— Идите. Но мы с вами ещё встретимся.
В коридоре Колю уже посадили рядом с Аркадием. Рафик писал объяснение у подоконника, прижимая лист ладонью. Когда я вышел из кабинета, он оторвался от бумаги. Аркадий перестал теребить ручку клеёнчатой сумки. Коля смотрел на меня так, будто я вышел не через дверь, а сквозь стену.
Я думал что-то сказать, но сержант шагнул между нами. Все трое проводили меня до выхода взглядом.
Возвращаться и требовать за Колю было нечего: я не знал ни статьи, ни человека, которому мог бы позвонить, а лишнее объяснение только связало бы нас крепче. Его сто девяносто рублей оставались долгом, но вытаскивать самого Колю из отделения я не собирался.
На улице стемнело рано. Я постоял у крыльца, потом отошёл к ограде и закурил. Папироса отсырела в кармане и тянулась плохо. Во дворе возле стены действительно стоял светло-серый ЕрАЗ с вмятым правым крылом. Рядом с ним двое сотрудников снимали номера с пломбы. Зелёного «Москвича» уже не было.
Конверт Бориса лежал на месте. Я проверил это один раз и больше к карману не прикасался.
До «Рижской» дошёл пешком. У входа продавали последние газеты; на стенде крупно стояло: «Сегодня открыта Калининская линия Московского метрополитена». Люди останавливались, читали заметку и тут же спускались вниз, будто поезд мог уйти без них.
Первый состав я пропустил. На втором доехал до «Проспекта Мира», перешёл на кольцевую и вышел на «Таганской». В переходе висели свежие указатели к «Марксистской», края жёлтой плёнки ещё отходили от стены.
Наверх никто не шёл. Поток сворачивал к новой станции.
На платформе было тесно, но не по-рабочему. Несколько человек держали фотоаппараты, детей ставили возле новой схемы, пожилые читали названия станций вслух. Женщина с ёлкой под мышкой несколько раз повторила: «Шесть станций», будто ей продали больше, чем обещали.
Я вошёл в вагон вместе со всеми.
Пахло новой краской, ёлками, мандаринами. На «Площади Ильича» почти весь вагон вышел, оглядел стены и вернулся обратно. На «Авиамоторной» люди запрокидывали головы к потолку. Мальчик возле двери спросил отца, успели ли построить линию специально к Олимпиаде. Отец поправил ему шарф и сказал, что строили для людей, а к Олимпиаде просто торопились.
На «Новогирееве» я не поднялся наверх. Перешёл на другую платформу, сел в обратный поезд и только тогда заметил, что пальцы больше не дрожат.
На «Марксистской» вышел вместе с семьёй, которая всю дорогу спорила, считать ли поездку прогулкой. На улице снег прекратился. По Садовому кольцу машины шли медленно, на крышах везли ёлки. Один мужчина нёс дерево верхушкой вперёд и при каждом повороте сметал снег с чужих пальто. Жена шла за ним и молча стряхивала иголки с рукава.
Я доехал до Площади Революции и вышел к ГУМу.
Света было меньше, чем в той Москве, которую я помнил. Никто не стоял посреди прохода с телефоном. Люди тащили торты в перевязанных коробках, банки горошка в сетках, бутылки шампанского в бумаге. Перед витриной с игрушечной железной дорогой мальчик тянул отца за рукав; отец держал по сумке в каждой руке и разворачивался целиком, чтобы посмотреть на маленький поезд.
У гастронома очередь загибалась вдоль стены. Из дверей выходили с сетками мандаринов. Я купил полтора килограмма. Бумажный пакет начал расходиться у дна ещё на улице, и пришлось разложить мандарины по карманам. Внутренний с деньгами я не тронул.
До Пушкинской дошёл пешком. Возле памятника женщина поставила сына на парапет и поправляла ему воротник перед снимком. Мальчик терпел, пока она застёгивала верхнюю пуговицу, потом показал фотографу язык. Мать этого не увидела.
Я сел на край скамейки и очистил один мандарин. Кожура лопнула легко; запах сразу перебил табак, мокрую шерсть райотдела и холодный металл лотка. Рядом две девушки делили список продуктов и никак не могли решить, кто достанет майонез.
В общежитие я вернулся затемно.
У вахты Лена разбирала авоськи. На столе стояли банки, картошка, яйца и два батона. Галина Петровна записывала, кто принёс посуду в актовый зал, и одновременно ругалась с Петровичем из-за недостающих стульев.
Лена посмотрела на мои оттопыренные карманы.
— Ты где был?
— Гулял.
— С мандаринами?
Я выложил их на стол. Один успел лопнуть и оставил на подкладке мокрое пятно.
Лена взяла целый, поднесла к лицу и вдохнула.
— Хорошо. Бери картошку.
Она поставила мне в руки авоську, сама забрала банки и пошла к лестнице.
— Куда?
— На кухню. Завтра никто чистить не будет.
На кухне уже шумела вода, две женщины резали колбасу прямо на газетах, у окна остывала кастрюля свёклы. Я сел напротив Лены и взял нож. За стеной двигали столы, пробовали радиолу и звали Петровича.
К десяти картошка была готова. Мандарины лежали в общей миске, и каждый, кто проходил через кухню, брал по одному.

----------

Глава 28. Тридцать первое

Глава 28. Тридцать первое
Тридцать первое пришлось на понедельник. На базу пришли почти все: кто-то принёс банку салата в сетке, кто-то явился в рабочем халате поверх праздничной рубашки, бухгалтерия притащила папки, которые надо было закрыть сегодняшней датой.
Директор негласно отпустил склады в три. До этого машины принимали как обычно, а поздравляли там, где заставали друг друга: у рампы, над журналом, возле весовой. Сашка успел выпить два стакана глинтвейна из чужого термоса и теперь говорил немного громче, чем требовалось.
Витя с утра носил по кабинетам один и тот же лист. К обеду пустое место оставалось только напротив фамилии Зинаиды Павловны. Она дважды прошла мимо, но Витя не остановил её.
— Второго подпишет.
Он постучал пальцем по сегодняшней дате, взял лист и всё-таки пошёл следом. Вернулся минут через двадцать — и не один. Зинаида Павловна вошла с толстой зелёной папкой под мышкой. Сашка увидел её и поставил стакан под стол.
Она закрыла папку.
— Борисенко получит выговор. Ты, Витя, тоже: два месяца держал бумаги у себя. Магазин дальше будут разбирать без нас. Лист давайте.
Витя протянул ей последний акт. Зинаида Павловна подписала, проверила дату и вернула.
— Паше Смирнову скажите, чтобы после праздников зашёл за справкой. Не сегодня. Сегодня я его ещё и поздравлять буду вынуждена.
Она подхватила папку и ушла. Дверь за ней осталась открытой.
Сашка дождался, пока шаги стихнут в коридоре, достал стакан из-под стола и поставил обратно.
— Всё?
Витя провёл большим пальцем по подписи, словно она могла размазаться.
— Всё.
Он сложил лист пополам, потом передумал, расправил и убрал между двумя картонными обложками.
Сашка поднял термос, потряс возле уха.
— На троих ещё есть. Теперь можно за справедливость.
— За Пашу, — сказал Витя.
Он достал из шкафа третий стакан. Тот был в белых следах от чая; Сашка вытер его краем полотенца и налил всем понемногу. Глинтвейн давно остыл, корица плавала сверху тёмной щепкой.
Мы выпили.
Витя сел на край стола и снова достал лист. Посмотрел сначала на подпись Зинаиды Павловны, потом на свою фамилию внизу.
— Два месяца, — сказал он. — Лежал у меня в шкафу два месяца.
— Зато не потерял, — сказал Сашка.
— Лучше бы потерял. Спал бы спокойнее.
В коридоре кто-то остановился. На пороге появился мужчина в распахнутом коричневом пальто. Я видел его на базе несколько раз: возле снабжения, у телефона в бухгалтерии, однажды у рампы, когда принимали светильники. Раньше мы не разговаривали.
Борисенко посмотрел на стаканы.
— Уже отмечаете?
Сашка перестал улыбаться. Витя убрал лист под папку.
— Заходи, — сказал он. — У нас теперь повод есть.
Борисенко вошёл и прикрыл дверь. Шапку он не снял, только сдвинул на затылок. От пальто пахло морозом и табаком.
Сашка нашёл четвёртый стакан.
— Тебе с корицей или без?
— Наливай как есть.
Он выпил сразу, не дожидаясь остальных, поставил стакан возле термоса и провёл ладонью по губам.
— Значит, меня решили крайним сделать.
Витя взял свой стакан, но пить не стал.
— Тебе выговор. Мне тоже.
— Тебе за то, что бумагу не отнёс. А мне теперь за всё сразу. И за магазин, и за лампы, и за Смирнова.
— Акты твои?
— Подписи мои.
— Тогда чего удивляешься?
Борисенко посмотрел на меня. Не мельком, как раньше в коридоре, а внимательно, будто сверял с кем-то, о ком ему уже успели рассказать.
— Подпись поставить недолго. Мне приносили — я ставил.
— Не глядя, — сказал Витя.
— А ты каждую свою бумагу от первой строчки до последней читаешь?
Витя покрутил стакан за грани.
— После этой истории буду.
Сашка снова потянулся к термосу.
— Давайте лучше ещё по одной. Всё равно тридцать первое.
Никто ему не ответил, но Борисенко подвинул стакан ближе. Сашка налил сначала ему, потом Вите и себе. Мне осталось на два глотка.
Борисенко взял стакан, понюхал.
— Я магазин выручал. Они товар принять не могли, книги не сходились. Просили закрыть, обещали потом исправить. Теперь выходит, что они там хорошие, а я один бумаги подделывал.
— Они хорошие не выходят, — сказал Витя. — Их дальше без нас разбирать будут.
— Без вас. А меня с ними в одну папку положили.
Он выпил половину и поставил стакан так резко, что жидкость выплеснулась на клеёнку. Сашка накрыл пятно ладонью, потом начал искать тряпку.
— Зачем пришёл? — спросил Витя.
Борисенко расстегнул верхнюю пуговицу пальто.
— Спросить хотел. Кто надоумил книги по месяцам раскладывать?
Витя посмотрел на меня, но ответил сам:
— Какая разница?
— Обычная. Я хочу понимать, кто у нас теперь такой внимательный.
Сашка нашёл под столом тряпку, вытер клеёнку и положил её поверх термоса.
— Зинаида Павловна внимательная. Она бухгалтер.
— Зинаида Павловна двадцать лет бухгалтер. Раньше ей почему-то не приходило в голову спрашивать про август, положив на стол июль и сентябрь.
Витя спрыгнул со стола.
— А тебе не приходило в голову читать, под чем расписываешься.
— Я не с тобой разговариваю.
Борисенко снова посмотрел на меня.
Я поднял стакан, допил остаток и поставил рядом с его стаканом.
— А со мной о чём?
— Ни о чём пока. Ты же у нас учётчик. Считаешь, сравниваешь. Молодец.
В коридоре засмеялись. Мимо двери пронесли блюдо, накрытое газетой; пахнуло жареным луком.
Борисенко подождал, пока шаги удалятся.
— Только база большая. Здесь, если каждую бумагу друг с другом сравнивать, работать некогда будет.
Витя достал из-под папки подписанный лист.
— Вот поэтому не надо было нашими руками каштаны из огня таскать. Сначала магазин выручить, потом на нас же всё и повесить. Один уже без работы остался.
— Смирнова никто не заставлял недостачу подписывать.
— Его трое в кабинете держали.
— Ты там был?
— Я потом его ведомость закрывал.
Борисенко взял стакан и покатал его между ладонями. За окном задним ходом прошла машина, коротко пискнул сигнал. Стёкла в рамах дрогнули.
— Хорошо, — сказал он. — Все теперь честные. Ты честный, Смирнов честный, новый учётчик самый честный. Один я дурак.
— Про дурака никто не говорил, — сказал Сашка.
Борисенко повернулся к нему.
— А ты у нас вообще когда говорить начал?
Сашка открыл рот, но Витя положил ладонь ему на плечо и слегка нажал.
— Хватит.
— Это ты мне?
— Обоим. Тридцать первое сегодня.
Борисенко допил. Теперь он поставил стакан осторожно.
— Вот и я о том же. Пришёл поздравить.
— Поздравил, — сказал Витя.
Дверь открылась без стука.
Юля остановилась на пороге. На ней была белая юбка до середины икры, белые сапожки и короткий полушубок нараспашку; под ним виднелась ярко-красная блузка. В одной руке она держала блокнот, в другой — несколько плоских бумажных пакетов.
Она оглядела стол, стаканы и Борисенко в пальто.
— Я не помешала?
— Мы уже заканчиваем, — сказал Борисенко.
Он натянул шапку на лоб и пошёл к двери. Юле пришлось посторониться.
— С Новым годом, Юлия Сергеевна.
— И вас.
Борисенко вышел. Юля проводила его взглядом, потом посмотрела на нас.
— А чего у вас так весело, что даже из коридора страшно заходить?
Сашка поднял термос.
— Глинтвейн кончился.
— Теперь понятно.
Она вошла и закрыла дверь ногой.
— Громов, подойди. У меня для тебя официальное награждение.
— За что?
— За выдающиеся заслуги перед дошкольным населением района. И отдельно — за танцы.
Сашка сразу повернулся ко мне.
— Вот про танцы поподробнее.
— Тебя там не было, — сказала Юля.
— Поэтому и прошу поподробнее.
Она выбрала из пакетов один и протянула мне.
— От дирекции. За две ёлки. Двадцать рублей новогодней премии. Галя уже расписалась.
Внутри лежали две десятки и открытка с профилем оленя. Я взял ручку и расписался в блокноте.
— А рукавицу нашли, — продолжила Юля. — Воспитательница утром принесла. Лёля велела передать, что ты был лучший Дед Мороз.
— Второй раз, — сказал я.
— Нет, вообще лучший. А она Дедов Морозов повидала много.
Сашка медленно поставил термос на стол.
— В каком смысле много?
Витя отвернулся к шкафу, но плечи у него поднялись.
— В прямом, — сказала Юля. — У неё каждый год новый.
Сашка посмотрел сначала на неё, потом на меня.
— Андрюха, тебе надо было ещё одну ёлку брать. Для закрепления результата.
Я закрыл лицо руками.
Витя всё-таки засмеялся. Не громко — просто сел обратно на край стола и провёл ладонью по усам.
Юля защёлкнула блокнот.
— Степанов сегодня вышел, так что можешь не прятаться. До следующего Нового года свободен.
— А танцы? — спросил Сашка.
— Танцы по отдельному графику.
Она забрала со стола ручку, которой я расписывался, и направилась к двери.
— С наступающим.
— И тебя, — сказал Витя.
Юля открыла дверь, но задержалась.
— Громов, открытку не выбрасывай. Там с обратной стороны Галя тебе что-то написала.
Я перевернул открытку. Под оленем синими чернилами стояло: «Спасибо за спасённый праздник, дедушка! Не забывай про внучку. И номер телефона».
Когда я поднял голову, Юли в коридоре уже не было.
Сашка перегнулся через стол.
— А я говорил: лучший танцор и лучший Дед Мороз. Универсальный мужчина.
Я бросил в него мандаринкой. Он поймал её двумя руками и спрятался за Витю.
Из конторы я позвонил Насте. Трубку она взяла не сразу. На заднем плане гремела посуда, кто-то дважды позвал её по имени.
— Слушаю.
— Это я.
— Андрюша, я узнала. Мы сегодня до одиннадцати, а то и до двенадцати. Потом зал убрать, посуду пересчитать, пока домой доберусь… Давай завтра. Или второго.
— Я могу подъехать поздно.
— Не надо. Я всё равно не выйду. Давай завтра.
Кто-то снова позвал её, уже ближе.
— Мне пора. С Новым годом тебя.
— И тебя.
Она положила трубку.
Домой почти никто не спешил. В красном уголке работал телевизор, но перед ним не сидели. Звук праздничной программы тянулся по коридору вместе с голосами из бухгалтерии. Витя ушёл раньше — его ждали жена и сын. Сашка остался до трёх, доедая салат прямо из банки.
Я вышел без четверти три. Мороз усилился; дым из труб поднимался вверх почти без ветра.
В общежитии пахло варёной картошкой, селёдкой и горячим утюгом. Из актового зала тянуло музыкой. По лестнице носили стулья, на площадке две девочки в одинаковых белых бантах делили хлопушку.
Я поднялся к себе. До вечера успел поспать, привести комнату в порядок и сходить в душ. Около девяти разложил на кровати чистую рубашку, тёмные брюки и пиджак. Пока застёгивал манжету, в дверь постучали один раз и сразу открыли.
Лена остановилась на пороге.
На ней было тёмно-зелёное платье, которого я раньше не видел: закрытое у шеи, приталенное, с узкими рукавами и мягкой юбкой чуть ниже колен. Волосы она подняла и закрепила на затылке; несколько прядей выбились возле висков. В одной руке держала бутылку шампанского, в другой — две тарелки под салфеткой.
— Ты ещё не готов?
— Почти.
— Я за тобой. А это забрала заранее, пока Петрович не разнёс всё по столам.
Она вошла и поставила тарелки на стол. В коридоре послышались тяжёлые шаги. Петрович появился со свёрнутой скатертью под мышкой и сеткой с бутылками.
— Пойдёмте вниз. Столы сдвинули, Галина Петровна уже считает людей.
— Сейчас, — сказала Лена.
Петрович посмотрел на меня.
— Через десять минут зайду ещё раз.
Он ушёл к лестнице, задевая сеткой стену.
Лена прикрыла дверь и посмотрела на тарелки.
— Может, не пойдём?
Я повернул ключ. Она сняла туфли и поставила их возле батареи.
— Воротник поправь, — сказала она.
Я поднял подбородок. Лена расправила воротник пальцами, потом провела ладонью по щеке и остановилась у виска, где над бровью оставалась жёлтая полоса.
— Ещё видно.
— Пройдёт.
Она посмотрела мне в глаза. Я положил ладонь ей на талию и притянул ближе. Лена не отстранилась; пальцы скользнули мне за ворот и легли на затылок.
Первый поцелуй вышел коротким. Она отступила на несколько сантиметров, поправила рукой мои волосы и сама снова приблизилась. Между платьем и рубашкой почти не осталось воздуха.
Лена поставила бутылку на стол, чтобы не задеть её локтем. Я провёл ладонью по спине ниже талии. Ткань платья собралась под пальцами.
Внизу засмеялись — по телевизору шёл «Кабачок „13 стульев“». Смех из актового зала перемешался с голосами в коридоре. Кто-то дёрнул ручку нашей двери, наткнулся на замок и ушёл.
Мы сели за стол не сразу. На тарелках были картошка, половинки яиц, несколько шпрот и тонкие ломтики колбасы. Лена разлила шампанское по стаканам, придерживая пену чайной ложкой.
Она села рядом, а не напротив. Я обнял её, и стакан пришлось переставить к стене. Одна шпилька выскользнула из волос и звякнула о батарею.
В дверь ударили ладонью дважды.
— Лена! — крикнула Галина Петровна из коридора. — Тебя к телефону срочно. Мать.
Лена замерла, встала, поправила платье и повернула ключ.
— Сейчас.
Выбежала босиком, вернулась за туфлями и ушла, на ходу застёгивая ремешок.
Я поставил стаканы ближе к стене и ждал.
Лена вернулась минут через пять. Пальто несла перед собой, лицо стало собранным.
— У неё сердце. Дышит тяжело, дома одна.
— Поехали.
— Я одна. Вызови такси.
Она попала рукой не в тот рукав, вытащила и начала снова.
На вахте Галина Петровна уже крутила диск. Машину обещали через двадцать минут. Мы ждали у входа. Лена стояла в пальто поверх нарядного платья; ремешок одной туфли так и остался расстёгнутым.
— Позвони, когда доберёшься.
— Если смогу отойти от телефона.
Такси подошло раньше. Лена села, потом снова открыла дверь.
— Не сиди один до утра.
Машина развернулась у сугроба и ушла к проспекту.
До двенадцати оставалось двадцать минут.
В актовый зал я не пошёл. В комнате на столе стояли два стакана. В одном шампанское выдохлось почти совсем, второй остался наполовину полным.
Снизу доносился телевизор. После праздничной цирковой программы показали короткий фильм «Страна моя», затем диктор поздравил страну с Новым годом. Перед курантами в актовом зале стихло не сразу; кто-то продолжал двигать стул. Потом начался бой.
Считать стали вслух и не в такт. На шестом ударе уже крикнули «ура», на восьмом хлопнула первая пробка. После двенадцатого загудел весь дом.
Я поднял свой стакан и выпил.
Через несколько минут заглянул Петрович. Галстук съехал набок, рубашка была расстёгнута на две пуговицы.
— Ты живой?
— Живой.
— Тогда пойдём. Галина Петровна тост говорит.
— Потом.
Петрович посмотрел на второй стакан и на шпильку возле батареи.
— Ладно.
Он прикрыл дверь.
Я включил радио. В новостях ввод советских войск объясняли просьбой афганского правительства, следом передавали заявления западных стран. Я вспомнил Георгия Павловича в «Волге»: пальцы на пуговице, папку на коленях и сына, который перестал звонить из Витебска.
На странице с январскими делами я записал: «кассеты и косметика — искать раньше», ниже оставил две строки под постоянные каналы. Долг Коли — сто девяносто рублей — в наличные не включал.
Потом достал два конверта и деньги из пакета Юли.
Перед зонтичной сделкой у меня было тысяча семьсот тридцать шесть рублей три копейки. Борис добавил шестьсот аванса и триста шестьдесят после приёмки; двести сорок ушли на двадцать два зонта, пять — на такси. Вместе с двадцатью рублями за ёлки вышло две тысячи четыреста семьдесят один рубль три копейки.
Пятьсот я отложил в рабочий резерв. Свободными осталась тысяча девятьсот семьдесят один рубль три копейки. В гараже Карена лежали семь готовых зонтов, девять ремонтных и шесть на детали — товар ещё на двести сорок.
Я открыл тетрадь на первой странице. Там всё ещё стояло: «7 руб. 43 коп.». На последней написал сегодняшний итог и закрыл её.
Было почти два. Настя говорила, что они работают до одиннадцати или двенадцати, потом будут убирать зал. Я посмотрел на часы, встал и надел пиджак. Из ящика достал десятку на такси и сунул в карман.
Свободный конверт зацепился за край тетради и упал на стол. Резинка соскочила, верхние купюры разошлись веером.
Я собрал их, но убрать обратно не успел.
Дверная ручка медленно пошла вниз.
Я схватил газету с подоконника и бросил на стол. Она закрыла пачку не полностью; угол десятки остался виден.
Дверь открылась. На пороге стоял Старков. Снег на плечах ещё не растаял.
Лицо трезвое, служебное, без новогодней размягчённости: его прислали не пить и не поздравлять — доставить.
— Громов, собирайтесь. Меня отправили за вами.

----------