Безупречная
Анастасия  Аристова

Михаил потребовал от жены идеального ребёнка — выращенного в пробирке, с отредактированным геномом. Но Анна забеременела естественно, и мужчина готов был уничтожить плод как бракованный материал, пока анализ не выявил мутацию: абсолютную память. Ребёнок стал ценным ресурсом. Девочку по имени Эвелин забрали в пансион при Спарте, превратив в солдата. Мать осталась за периметром белого купола, рисуя лес и отворачиваясь от вышек надзора. Летом, когда дочь возвращалась на три месяца, Анна ловила в её взгляде проблески прежней жизни — в игре у озера, в голубом платье с ромашками, в вопросе о лягушках, которые просто поют.

Эвелин росла между двумя мирами: дисциплиной Спарты, где живое без полезности приравнивалось к мусору, и тихим сопротивлением матери, которая верила, что ценность бытия не в применении. В пятнадцать лет девушка встретила Яна — парня из-за периметра, с изменяющимся цветом глаз и тайной, которую он раскрыл лишь на крыше заброшенной девятиэтажки. Он научил её водить трайк по лесным дорогам, показал мёртвый город, где когда-то жили люди, и объяснил, что мерцающие на небе точки — не звёзды для желаний, а спутники-мусор. Эвелин научилась смеяться вслух. Она не знала, что отец слушал каждое её слово через метку, вживлённую ещё в детстве.

Михаил пришёл с отрядом, когда Эвелин и Ян сидели над шахматной доской, вырезанной отцом парня. Он поблагодарил дочь за приведение к цели — публично, холодно, превратив её любовь в предательство в глазах Яна. Мальчика забрали. Эвелин заперли в учебном комплексе «Гранит», лишив матери и иллюзий приватности. Она узнала, что метка записывала не только местоположение, но и звук. Каждый шёпот. Каждое признание. Каждый поцелуй. Теперь она сидит в столовой среди курсантов в серой форме, а к ней подсаживается новенький с голографическим вороном на плече и предлагает хотя бы кивать в коридоре. Эвелин отказывается. Но молчание не вернёт Яна, не выключит метку, не отменит того, что отец услышал. Она должна выбрать: остаться безупречной машиной, которую он задумал, или найти способ сломать то, что в неё вживили.

====================

Пролог

Пролог
2201 год. Земля
– Я жду ребенка, – произнесла молодая женщина, неуверенно входя в кабинет мужа. Голос ее дрогнул. Она крепко сцепила руки на животе.
– Что? – мужчина взревел так, что стены содрогнулись. – Как ты посмела? – его лицо перекосило отвращение, смешанное с ненавистью. – Ты меня подвела! Ничтожество! Бесполезная!
Внутри девушки все сжалось. Конечно, она ожидала такой реакции.
Мужчина начал бесцельно расхаживать по комнате, заламывая руки, его речь была быстрой и сбивчивой.
– У нас же был уговор! В следующем году, когда подойдет наша очередь на модификацию – ребенок должен быть из пробирки. С безупречным генетическим кодом. Я взял тебя в жены только ради этого шанса – получить идеальный экземпляр. Тебе оставалось бы лишь выносить. Ты – лишь контейнер! А ты самовольно позволила себе забеременеть!
– Но… – женщина запнулась, но все же договорила, – это ведь естественно. Это же счастье. Я думала…
– Счастье? – он замер и впился в нее глазами. – Ты думала? Ты вообще не создана для того, чтобы думать. – его губа дернулась, выдавая нервное напряжение. – О противозачаточных надо было думать!
Он резко обернулся, шагнул к медицинской панели в стене, извлек стерильный шприц-автомат с пробиркой. Подошел к женщине, схватил её за руку и силой усадил в кресло.
– Что ты делаешь? – её голос сорвался.
– Замри.
– Ты… сам будешь брать у меня кровь? – она попыталась вырвать руку. – Ты же не врач!
– Да, я военный, – отрезал он, закатывая рукав ее халата и прижимая локоть к подлокотнику. – И я брал пробы у нелюдей. – Он протер кожу спиртом. – Сейчас ты сама убедишься, что твой ребенок – заурядность. Серая посредственность.
Игла вошла в вену. Женщина сжалась, но мужчина никак не отреагировал. Он смотрел, как тёмно-алая жидкость заполняет пробирку, и на его губах медленно проступала жестокая самодовольная улыбка. Он резко выдернул иглу, прижал вату к месту укола, грубо вдавив большим пальцем.
– Сиди, – бросил он, отходя к декодеру генома. Экран загорелся зелёным. Система загудела, обрабатывая генетические данные плода, выделяя маркеры его умственных способностей, физических возможностей и заболеваний.
Он подошёл к визору, расположенному на стене, коснулся его – и на нем появились графики, схемы, цифры.
– Вот, посмотри! Я нашёл донора. Уровень интеллекта – сто восемьдесят. Ни единой генетической аномалии, все уже отредактировано. Выдающиеся показатели выносливости и силы. А ты… – он с отвращением покосился на её живот, – носишь в себе случайную комбинацию хромосом. Ошибку.
Женщина побледнела.
– Ты говоришь о нашем ребенке, – решилась она осадить его.
– Нет. – Голос мужа стал тихим, почти нежным, отчего женщине стало не по себе. – Я говорю о биоматериале, который подлежит утилизации. Завтра поедешь в клинику. Я позабочусь, чтобы подготовили все необходимое для твоей операции.
Она покачала головой:
– Нет. Я отказываюсь.
– Ты не поняла, – он шагнул к ней, взял за подбородок, заставляя смотреть в глаза. – Это не твой выбор. Ты контейнер, а контейнеры не решают. – Он повернул ее голову. – Смотри сюда на данные своего ребёнка. IQ, выносливость, физические параметры, всё это… – мужчина не закончил, оборвав себя на полуслове.
Читая отчет, он хмурился все сильнее. Его глаза сузились, когда взгляд уперся в выделенный красным блок.
– Мутация… – прошептал он одними губами, – не может быть.
– Что там? – женщина выглянула из-за его спины, пытаясь разглядеть отчёт. – Какая мутация?
Мужчина молчал. Он подошел ближе к визору, вцепился в край стеклянной панели, и впервые за время их брака его лицо выражало не холодное превосходство, а живое, неподдельное изумление.
– С ним всё… – он запнулся, – не так, как я предполагал.
– Говори! – она почти закричала, прижимая ладони к животу, словно защищая еще не рожденную жизнь.
Мужчина медленно повернулся. В его глазах смешались страх, жадность и что-то похожее на трепет.
– В отчёте написано, – произнес он глухо, – мутация гена, отвечающего за уникальную память. Похоже, твоя дочь выиграла генетическую лотерею. Такие мутации встречаются раз на миллиард, и на данный момент отредактировать их невозможно. С этой конкретной мутацией носитель запоминает информацию мгновенно, с первого взгляда. Абсолютная память. – Он посмотрел ей в глаза. – Идеальное усвоение тактики, карт, языков, боевых искусств. Генетический профиль идеального солдата.
Мужчина шагнул к жене, и теперь в его голосе не было ни отвращения, ни презрения – только лихорадочный, почти безумный азарт:
– Это не просто ребёнок – это готовая боевая единица. Не случайность, а феномен, – благоговейно выпалил он. – Ты родишь этого ребёнка. Я отменяю утилизацию. А потом… мы решим, как использовать такой дар. Заставим работать на нас.
– Использовать? – выдохнула женщина. – Ты говоришь о нём как о вещи.
– Потому что он и есть вещь, – мужчина усмехнулся. – Самая ценная вещь, которая у меня когда-либо была. – Он провел пальцем по визору, – конечно, кое-что придётся подправить. Физические данные, выносливость и силу. Но это мелочи. Я найду способ.
– Но так нельзя! – воскликнула она, но мужчина уже не слушал её, продолжая изучать информацию.
– Девочка, – выдохнул он без тени умиления.

----------

Глава 1. Жизнь… Она красивая

Глава 1. Жизнь… Она красивая
Девять лет спустя
Красные блики восходящего солнца скользили по белоснежному куполу, окрашивая его в нежный розовый. Ранняя осень еще радовала остатками летнего тепла. На крыльце появилась светловолосая женщина невысокого роста. В одной руке она несла мольберт, другой держала за руку восьмилетнюю девочку. Они двинулись к лесу, мимо однотипных домиков, каких здесь находилось великое множество — аккуратных, беленых, с синими ставнями, копирующих друг друга до мельчайших деталей.
Женщина поставила мольберт так, чтобы не смотреть на возвышающийся над ними огромный купол. Вместо этого её взгляд упал на узкую тропинку, уходящую в лес.
— Мам, а почему мы не рисуем купол? Он же красивый, как огромный зефир, — спросила дочь, поправляя косичку.
Женщина улыбнулась, смешивая на палитре черную и синюю краски, но эта улыбка была печальной.
— Потому что настоящая жизнь прячется там. — Она кивнула в сторону тропинки: — Посмотри, как красиво небо. Наверху оно темное, но чуть ниже мы видим далекий свет. Вот это мы и попробуем удержать на холсте, пока утро не растаяло.
— А еще у нас есть вышка от “панциря”, ее тоже можно нарисовать! — воскликнула девочка.
— Нет, это тоже не пойдёт, — отмахнулась мать, и в её голосе вдруг проступила резкость.
Девочка замолчала, надув губы, принялась чертить носком сандалии узоры на влажной от росы траве.
Женщина вздохнула, опустилась перед дочерью на корточки и бережно поправила выбившийся из косички светлый локон.
— Прости, малышка. Просто вышка… она не про красоту. Она про то, что мы пытаемся забыть, когда смотрим на небо. Понимаешь?
Девочка кивнула, хотя в её глазах оставалось недоумение. Она не понимала, почему мама каждое утро упрямо отворачивается от огромного белого купола и бетонной вышки, торчащей из-за деревьев, словно скелет какого-то древнего чудовища. И рисует только то, что от них в тени: мокрые камни, папоротники, первые желтые листья, упавшие на тропинку.
Женщина мазнула кистью — на белом холсте появилось лиловое пятно, тяжелое, как предчувствие.
— Сегодня нарисуем просто лес, — тихо сказала она, скорее себе, чем дочери. Девочка присела рядом на траву, обхватив колени руками, и стала следить, как из хаоса красок рождается картина. Сначала просто пятна — серые, зелёные, ржаво-желтые, — а потом вдруг проступили стволы, ветки, далекий просвет.
Мужчина в черной форме возник внезапно. Его тень упала на лист, в том месте, где на картине начинался проблеск света на тропинке.
— Что я здесь вижу? — голос у него был спокойный, даже ленивый, но оттого более жуткий. — Как знал, что ты можешь мне испортить ребенка. И вообще, что ты здесь устроила?
Не дожидаясь ответа, он в два шага преодолел расстояние до мольберта и резко ударил его ногой.
— Чтоб я больше этого не видел, — процедил он, не повышая голоса.
— Михаил, — тихо выдохнула женщина.
— Ребенка я забираю, — отрезал мужчина, даже не взглянув на девочку, которая зажмурившись вжалась в спину матери. — С сегодняшнего дня она будет учиться в пансионе министерства обороны при Спарте.
— Я не отдам, — голос женщины звучал обреченно. Она не отвела взгляда от леса, не посмотрела на того, кто хотел отобрать у нее дочь.
— И что ты сделаешь? — усмехнулся мужчина. — Простая медсестра, которая лишь делает уколы солдатам в Спарте. Ты никто, Анна.
Девочка всхлипнула, но тихо, стараясь, чтобы папа не услышал. Она знала, что он не одобрит этого.
— Идем, Эвелин, — мужчина грубо схватил ребенка за руку. Девочка вскрикнула и попыталась вырваться, но он лишь сжал пальцы сильнее. — Вещи тебе собирать ни к чему. Все нужное выдадут на месте. — Взглянув на жену добавил. — Следующим летом на несколько месяцев я тебе ее верну. Каникулы у детей никто не отменял. Хотя зря. Мне некогда с ней будет возиться. Лето — горячий сезон, зачистки никто не отменял.
Шаги удалялись, а Анна сидела, глядя на рассвет, и смогла перевести взгляд в сторону купола, только когда услышала громкое:
— Мама! — крик девочки разрезал утро, но затих.
Женщина опустилась на колени перед опрокинутым мольбертом. Подняла холст. Краски еще не высохли: лиловый, синий, капля желтого на том месте, где должна была быть тропинка к свету.
Она прижала картину к груди и осталась сидеть на траве, пока розовый купол над головой не стал сначала багровым, потом серым.
***
Анна
3 года спустя
Я перестала ждать. В первый год я отмечала каждый день до встречи с Эвелин, но Михаил так и не привез ее. На мои вопросы о том, когда это случится, он отвечал скупо и резко: “Еще не время.” Он решил, что дочери лучше оставаться рядом с ним. Через три года надежда угасла, но внезапно он позвонил мне, и вот они оказались на пороге.
— Через три месяца вернусь, — коротко бросил Михаил и вышел за калитку, оставив дочь.
Я смотрела на нее, и сердце сжималось от того, что я видела. Эвелин изменилась. Нет, внешне она осталась такой же: светлая косичка, чуть вздернутый носик, веснушки. Но теперь она стояла выпрямившись, как солдатик. Вместо цветастого платья на ней была темно-серая форма. Она не бросилась на шею. Не закричала «мама!», как могла бы это сделать еще три года назад. Просто посмотрела — спокойно, изучающе — и коротко кивнула.
— Здравствуй. — Одно слово. Сухое, безжизненное.
Я подошла ближе, присела, раскрыла объятия, но дочь не шагнула в них. Только позволила поцеловать себя в макушку — и то после секундной заминки, словно решая, разрешено ли это уставом.
— Ты выросла, — прошептала я, но в голосе не было радости. Только горечь.
— Меня перевели в старшую группу досрочно, — ответила Эвелин ровным, ничего не выражающим тоном. — По результатам тестирования. Моя уникальная память помогла мне в этом. Михаил мной гордится.
Я поджала губы.
Мы вошли в дом.
— Ты голодная?
Девочка отрицательно покачала головой.
— Я купила тебе платья. Они в шкафу, в твоей комнате. Переоденься.
Эвелин развернулась, и только сейчас я заметила едва уловимый шрам на шее. Он еще был красным, воспаленным. Метка. Надзиратели, как правило, не носили меток, в основном они ставились заключенным и воинам Спарты. Но Михаил решил по-своему, ему же надо следить за своим “успешным образцом”. С медицинской точки зрения я знала: прямого вреда девочке чип не причинит. Конечно, слухи о метках ходили разные — про сбои, про воспаления, и даже отказ органов. Но случаи не подтвержденные, официальные данные это опровергали. Я убеждала себя, что Михаил все сделал в лучшем виде и здоровью Эвелин ничего не угрожает. Меня напрягала другая сторона вопроса. Нравственная. Михаил будет следить за дочерью: за тем как формируется ее тело, какие эмоции испытывает. Будет следить за ее передвижениями, за каждым вдохом.
Я опустила глаза. Что я могла сделать? Снять метку нельзя — она запрограммирована на смерть носителя при попытке вскрытия.
Я почувствовала, как внутри всё сжимается в холодный, липкий ком. Злость на мужа. Стыд за то, что не могу ничего изменить. Я хотела кричать, рвать и метать, но вместо этого просто выдохнула и закрыла глаза. Бесполезно. Бессмысленно.
Я прошла на кухню. Активировала на панели приготовление чая. Хотела занять себя хоть чем-то, лишь бы отогнать эти угнетающие мысли, не чувствовать эту неловкость перед Эвелин, не ощущать ее холодность. Смотря в окно, я размышляя над тем, как вернуть ребенка обратно? Не в дом — в детство. Вернуть мою добрую, эмоциональную Эвелин. И есть ли у меня хотя бы три месяца, чтобы это сделать? Я понимала, что Михаил может в любой момент вернуться.
Дочь вышла спустя несколько минут. Я услышала легкие шаги — четкие, размеренные. Она остановилась в дверях кухни. На ней было одно из платьев — небесно-голубое, с вышитыми ромашками.
Эвелин держалась прямо, но в глазах — едва заметно — мелькнула растерянность.
— Оно… красивое, — произнесла она с паузой, будто подбирая правильное слово из давно забытого языка.
— Пойдем прогуляемся. А вернемся — выпьем чай. — Произнесла я подбадривающе.
В лесу мы шли молча. Не было тех вопросов, которыми она сыпала без устали раньше, хоть и знала на них ответы. Я же не знала с чего завести разговор.
Мы шли по привычному маршруту и через несколько минут вышли к озеру. Вода стояла неподвижно, зеркальная. В прибрежной тине я заметила студенистые прозрачные комья икры, прилипшие к корягам и прошлогодним листьям. Сотни маленьких чёрных точек в “желе” — будущие головастики, будущие лягушки, будущие песни на вечерней заре. Я указала дочери на них.
Эвелин замерла.
В первый раз за этот день ее лицо потеряло маску отстраненности. Глаза расширились. Губы приоткрылись.
— Мам... можно я ее потрогаю? — спросила она меня, и в голосе прорезалось то самое — живое, восторженное восхищение.
— Только аккуратно, — тихо ответила я, боясь спугнуть этот миг. — В ней будущие головастики.
Эвелин опустилась на колени прямо в сырой песок, не обращая внимания, что платье может промокнуть. Осторожно она погрузила пальцы в прохладную воду и легко ткнула студенистый ком.
Икра дрогнула, качнулась, но не лопнула.
— Какая она, Эвелин? — задала тихий вопрос.
— Она мягкая. Но не слабая, упругая, и в то же время нежная. Она... живая. — с благоговением произнесла девочка, и тут же с грустью добавила. — Нас учат, что живое — это то, что можно сломать. Что имеет цену, только если его можно использовать. А если нет — то зачем оно вообще? — Дочь подняла глаза — и я увидела в них страх. Страх от своего собственного восхищения. — Папа говорит, — тихо, почти шёпотом, продолжила Эвелин, — что живое, не имеющее ценности, надо уничтожать. Чтобы не тратило ресурсы.
Я похолодела.
— В Спарте нас учат так: если что-то нельзя приспособить для обороны, накормить солдат или обменять на патроны — это мусор. — Девочка снова посмотрела на икру, и в её взгляде боролись два мира: тот, где она присела на корточки у озера, и тот, где стояла на плацу. — Лягушки... они же маленькие. Их мясо не идёт в рацион. Их кожа не защитит от радиации. Они просто... поют. И мешают спать. Папа бы наверняка сказал, что их всех нужно уничтожить. Не имеет значения, что они являются часть экосистемы. Экосистему тоже можно изменить. — Она замолчала. — Но тогда... — Эвелин опустила голову, но я видела, что на глаза дочери навернулись слезы. — Если её надо уничтожить, почему мне хочется... защитить её? Почему она... красивая?
Я осторожно, боясь спугнуть, взяла дочь за руку.
— Потому что внутри тебя, Эвелин, есть то, что не сможет вытравить никакая Спарта, — сказала я тихо. — Даже твой папа. Потому что ценность жизни не в том, можно ли её использовать. А в том, что она — есть. Просто есть. И поёт по ночам. И это единственное, что по-настоящему важно.
Девочка не ответила. Но её пальцы — чуть заметно — сжали мамину ладонь.
Мы встали и тихо побрели домой. Как ни странно, Михаил в этот раз сдержал слово, и в последующие года тоже. Он привозил ко мне дочь раз в год ровно на три месяца. И каждый раз я возвращала девочку к жизни.

----------

Глава 2. Я не хочу быть такой!

Глава 2. Я не хочу быть такой!
Еще 4 года спустя
Эвелин, 15 лет
Я неспешно помешивала чай в кружке, когда услышала, как мама задумчиво прочитала в ленте сообщений на джабоне:
— В горах Кавказа и в регионе Спарты-1 возросла популяция волков и были замечены снежные барсы. Ученые не могут точно сказать, связано ли такое поведение животных с изменением климата.
Мама посмотрела на меня внимательно.
— Эвелин, будь аккуратней на прогулке, — сказала она, помешивая остывший чай. — Звери бродят. — подумала, и добавила. — И нелюди.
От ее слов я напряглась. Я читала отчёты Спарты и помнила в них каждое слово. Нелюдей уже не существует. Воины Спарты уничтожали людей, и я совсем не понимала, почему так происходит. Конечно, спросить у отца я не могла. Но почему мама говорит такое? Она же всё прекрасно понимает, но всё равно повторяет слова, которые надзирателям и воинам вбивают в головы изо дня в день? Во мне поднялась жгучая злость.
Не поднимая глаз от кружки, я взяла себя в руки и спокойно произнесла:
— Мам, вирус давно победили. Нелюдей нет. Официальные данные. — Я отхлебнула горьковатый чай. — Ты же сама работаешь в Спарте. Должна знать.
Мать на мгновение замерла. Я заметила, что её пальцы сжали кружку сильнее.
— Вирус победили, это правда, — тихо сказала она. — Но нелюди... это не только про вирус, Эвелин. Есть те, кто остался вне лагерей. Кто знает, что у них в головах после всего. Ты должна опасаться их.
— Почему? — Я подняла на неё глаза.
Мать отвела взгляд.
— Потому что... — Она запнулась. Взяла чашку, поставила обратно. — Просто должна. Так надо.
Ее смирение всегда меня злило. Но почему она такая? Она всегда делала то, что ей говорят. Я не хочу так! Не хочу быть такой!
Я резко встала. Кружка звякнула о блюдце, расплескав несколько капель на стол.
— Я пошла.
Не дожидаясь ответа, я вышла из кухни, из дома. Дверь хлопнула громче, чем я хотела.
По-весеннему свежий воздух ударил в лицо. Я глубоко вдохнула и зашагала к лесу, прочь от белого купола, прочь от маминого молчания, прочь от всего, что душило меня здесь.
Тропинка вилась между деревьями, знакомая до каждой кочки. Я шла быстро, почти бежала, пока сердце не заколотилось где-то в горле.
“Они просто люди, никакие не нелюди — подумала я, — разве можно так о живом существе? Сама же учила... А сейчас.”
Я остановилась у старого дуба, прислонилась спиной к шершавой коре и закрыла глаза.
— Почему она не может просто... — прошептала я в пустоту, но мои размышления прервало громкое: “Мяу!”
Я подняла голову и увидела на дереве рыжего кота. Он грустно смотрел вниз, перебирая лапками, явно раздумывая, как ему спуститься. Я знала, что коты легко залезают вверх, но очень плохо спускаются.
Может, он кого-то испугался? Я огляделась, прислушалась, но никого не услышала.
И снова “мяу” — теперь оно звучало тише и жалобнее, будто бы в этот момент кот обращался именно ко мне.
— Я спасу тебя, — произнесла я, рассматривая дерево и думая над тем как забраться.
Я плотно прижалась к шершавому стволу, ощутив кору ладонями. Ветки росли низко — спасибо старому дубу. Ухватившись за самую толстую, я подтянулась и поставила ногу на соседний сук. Подняла взгляд. Кот посмотрел на меня сверху огромными глазами и жалобно пискнул. Я полезла выше, стараясь не смотреть вниз. Моя одежда противно скрипела по коре, волосы цеплялись за мелкие прутики. Я перехватывала ветку за веткой, царапая локти и колени, но упрямо лезла. Еще одно усилие — моя рука дотянулась до кота... я успела схватить его за шкирку. Ветка под ногой предательски хрустнула. Я не успела даже вскрикнуть, как мир перевернулся. В голове промелькнули десятки мыслей: что можно было бы предпринять, но высота слишком мала для маневров, однако достаточна, чтобы сломать себе что-нибудь.
Я зажмурилась, готовясь к удару о землю, но вместо этого чьи-то руки подхватили меня. Рывок — и я уже стояла на ногах, и тут же почувствовала, как кот вырвался из моих рук, сильно оттолкнувшись от меня задними лапами.
— Жива?
Я открыла глаза. Передо мной стоял парень. Наверное, чуть старше меня. Короткие русые волосы, на скуле — ссадина, ещё свежая. А глаза... странные: светло-карие, почти желтые, как у того кота, который только что сидел на дереве. Он улыбался мне краем губ.
— Ты вообще видела, куда лезешь? — спросил он, и в голосе не было насмешки — только удивление пополам с беспокойством. — Ветка гнилая была. Я снизу заметил. Крикнул тебе: “Эй, слезай!” — а ты хоть бы ухом повела.
— Я спасала кота, — ответила я, отряхивая подол платья. Голос прозвучал глухо, не так, как хотелось бы.
— Я видел, — парень кивнул куда-то в сторону кустов.
Я поджала губы. Хотела сказать что-то язвительное про кошачью неблагодарность, но слова застряли в горле. Я вообще не привыкла разговаривать со сверстниками — отец запрещал.
— Да, сбежал и даже не поблагодарил, — наконец выдавила я.
— Коты не благодарят. — Он усмехнулся, и ссадина на скуле смешно сморщилась. — А вот людям, иногда стоит. — сказал он явно намекая на то, что его надо отблагодарить.
Я нахмурилась.
— Спасибо, — выдавила. Отчего-то это слово далось мне тяжело.
— Пожалуйста, — просто ответил он.
Повисла пауза. Я стояла и рассматривала его — от драных джинсов до необычных... зеленых глаз. Стоп! Но они же только что были жёлтыми! Неужели привиделось? Наверное. Он в ответ явно рассматривал меня. В его взгляде не было того, к чему я привыкла: ни холодной оценки, ни пренебрежительного отношения. Просто... любопытство.
“Нелюдь”, — подумала я, и внутри всё сжалось. Впервые я видела человека вне Спарты. Это было волнительно с одной стороны, а с другой — мне не совсем понятно, как реагировать. Наверное, надо хотя бы представиться. Я протянула руку:
— Меня Эвелин зовут.
Парень взглянул на мою ладонь, потом на лицо. И усмехнулся — мягко.
— Эва, значит, — сократил он моё имя. В его устах оно прозвучало иначе — короче, теплее, необычно, и я не поняла, нравится мне это или нет. Он взял меня за руку. Пожал — спокойно, без лишней силы, но и не выпускал. Его ладонь была теплой, чуть шершавой, с твердыми мозолями. — А меня зовут Ян.
И тут мне показалось, что его лицо изменилось. Совсем чуть-чуть — на мгновение. Губы приоткрылись, и оттуда блеснули клыки.
Сердце пропустило удар.
Я моргнула — и видение исчезло. Скорее всего это просто отблеск яркого солнца.
— Я-Ян, — протянула я. Мне тоже захотелось сократить его имя, но оно и без того было короткое. Уступать ему не хотелось, я неожиданно для себя выпалила: — У тебя такое резкое и наглое имя!
Ян не обиделся. Наоборот — он вдруг рассмеялся, да так звонко и открыто, будто я сказала что-то невероятно смешное.
— Резкое и наглое, — повторил он, все еще улыбаясь. — А ты, Эва, — прямолинейная.
— Я не «Эва».
— А я не наглый, — парировал он легко.
Я хотела возразить, но он вдруг отпустил мою руку — я и не заметила, что он всё ещё держал её.
— Ладно, раз ты такая героическая, — он глянул на дуб, с которого я свалилась, — а я такой... наглый, может, составишь мне компанию? Я здесь неподалеку ловлю рыбу. Хочешь присоединиться? — Он помолчал и добавил с той же легкой усмешкой: — Или ты боишься?
Я выпрямилась.
— Я ничего не боюсь.
— Отлично. — Ян развернулся и пошёл, даже не обернувшись. — Тогда за мной.
Я двинулась следом. Чего скрывать, мне было любопытно.

----------

Глава 3. Неужели так боишься?

Глава 3. Неужели так боишься?
Эвелин
Ян шел не оборачиваясь. Я едва поспевала — мои сандалии скользили по влажной траве.
— Долго еще? — спросила я, когда мы свернули в заросли орешника.
— Терпение, Эва, — бросил он коротко через плечо.
Я стиснула зубы. Терпение. Меня учили терпению на плацу, когда заставляли стоять неподвижно два часа под дождём. Но сейчас внутри всё кипело — от смеси страха, злости на саму себя и жгучего, почти запретного любопытства. Зачем я иду за ним? Почему не развернулась?
Орешник расступился, и мы вышли на небольшую поляну. Там, заваленный ветками, стоял трайк. Ян подошел к нему и бережно начал убирать самодельное укрытие. Трайк не был похож на тяжелые военные машины, которые я видела в Спарте, не напоминал и даже отдаленно легкие флайджеты. Скорее это был квадроцикл, который я видела на иллюстрациях из справочника истории о техническом прогрессе человечества, только он был длиннее. С двух сторон — спереди и сзади — по два мощных колеса. Рама казалась усиленной, а по бокам располагались щиты для защиты от осколков.
— Это твой? — спросила я, не скрывая удивления.
— А чей же еще? — Ян похлопал по сиденью, как по старому другу. — Зовут Стрекоза. Не обижай ее. Она старенькая, но верная.
— У транспорта не бывает имен, — отрезала я по привычке.
— Бывает, если ты с ней ночи в горах коротал, — сказал он тихо. — Садись.
Он ловко перекинул ногу через трайк, устроился спереди, привычно положив руки на руль. Потом оглянулся на меня.
— Ну?
Я стояла, не двигаясь. Не совсем понимая, что делать, во мне будто боролись две сущности: та которая была непримирима сейчас с кем-либо ехать и та, которой было любопытно, но страшно.
— Залезай, Эва, — подтолкнул он меня.
Я неуверенно шагнула. Мне было неудобно садиться на трайк: юбка норовила задраться, ноги в сандалиях скользили по гладкому пластику подножек. Я неуклюже устроилась на жёстком сиденье, и только тогда поняла, что между мной и Яном нет никакой спинки. Вообще ничего. Только он впереди, и я сзади.
Я замерла.
— Держись за мои плечи. Или за талию — как удобнее. Если страшно — скажи. Заорешь — я не обижусь, — он усмехнулся. — В поворотах не дергайся — я все чувствую. Если мы будем двигаться несогласованно — можем опрокинуться.
— Поняла, — выдохнула я.
— Ну, — Ян повел плечами, подгоняя.
Медленно, словно совершая что-то запретное, я положила ему ладони на плечи.
— Крепче.
Я сжала пальцы. Он чуть повернул голову:
— Так боишься? — спросил тихо.
— Я ничего не боюсь, — повторила я.
Ян ничего не сказал. Просто завел трайк, и двигатель зарокотал тихо. Стрекоза чуть завибрировала подо мной.
— Поехали, — бросил Ян.
Мы тронулись.
Сначала медленно — трайк покатился по траве, объезжая кочки. Я держалась за плечи, стараясь держать спину прямой, как учили в Спарте. Не сутулься. Не поддавайся. Контролируй тело.
Потом Ян вырулил на грунтовую дорогу — и рванул.
Я вскрикнула. Негромко, но он услышал — его плечи чуть напряглись под моими ладонями. Ветер ударил в лицо.
— Держись лучше! — крикнул он. — Сейчас поворот!
Я инстинктивно сжала пальцы сильнее, но этого показалось мало. Я отпустила его плечи, скользнула ладонями ниже — и обхватила за талию. Прижалась к его спине и почувствовала тепло, идущее от него. Чувство было странным — неправильным, запретным. В Спарте нас не учили обнимать. Нас учили держать дистанцию, контролировать пространство, быть готовыми к атаке.
Я зажмурилась, потом открыла глаза.
Деревья летели мимо, сливаясь в зелёные полосы. Небо над головой было огромным, бесконечным. Трайк мягко покачивало на ухабах, и я поймала себя на том, что невольно подаюсь корпусом вперёд, ближе к Яну.
Я положила голову ему на плечо — сама не знаю зачем.
Ехали недолго, минут пятнадцать, не больше, а затем снова свернули в лес, чтобы спустя пару минут выехать к прибрежной зоне. Перед нами раскинулась широкая темно-синяя река.
— Приехали, — сказал Ян и заглушил мотор.
Я не сразу разжала руки. Просто смотрела на воду и слушала, как вода плещется о камни, как кричат чайки. Ян тоже не двигался, не торопил. Сидел, положив руки на руль, и ждал.
Потом я медленно отпустила его, отстранилась.
— Слезай, — сказал Ян, спрыгивая на землю.
Я перекинула ногу через сиденье — и чуть не упала. С непривычки ноги затекли. Он подхватил меня под локоть.
— Ничего, привыкнешь, — сказал он, отпуская мою руку. — В следующий раз сама за руль сядешь.
— С чего ты взял, что будет следующий раз? — спросила я, выпрямляясь.
Ян посмотрел на меня, улыбнулся.
— А с чего ты взяла, что его не будет? — ответил он вопросом на вопрос.
Я не нашлась, что сказать.
— Пойдем, — позвал он, отворачиваясь. — Покажу, как надо рыбачит. И учти, Эва: рыбу ты чистишь сама.
— Я ничего такого не обещала! — возмутилась я.
— А я не говорил, что ты обещала, — усмехнулся он, шагая к воде.
— Все же ты наглый, — не удержалась я.
— Ага, — коротко произнес, не обращая на меня внимания.
Похоже, мои выпады его всего лишь забавляли.

----------

Глава 4. Мусор на небе

Глава 4. Мусор на небе
Эвелин
Устроившись на берегу, Ян ловко забросил удочку. Я сидела рядом на траве, теребя травинку, и не решалась первой нарушить молчание. Тишину разбивал только плеск воды и стрекот кузнечиков.
— Эва, а что ты делала в лесу одна? — спросил он, не глядя на меня.
— Гуляла. Хотела успокоиться и послушать птиц, — честно ответила я. — В пансионе, на плацу, этим не насладишься.
На мои слова Ян отреагировал быстрым хмурым взглядом, прошелся по фигуре и нахмурившись посмотрел на воду. Впервые я увидела его серьезным.
— Да, мы с тобой из разных миров, — подтвердила я его мысли.
— Доложишь обо мне? — спросил Ян, не глядя на меня. В его голосе не было страха, скорее спокойное любопытство.
— Нет, я ни перед кем не отчитываюсь, — ответила я, может быть, слишком резко. Поймала себя на мысли, что мне вдруг стало обидно. С чего он вообще взял, что я похожа на тех, кто бегает с доносами? — Я вообще сама по себе. Учусь там, потому что так надо. А живу — здесь. Летом.
Ян молча кивнул. Натянул леску, поправил поплавок. Руки у него были смуглые, в мелких царапинах, пальцы длинные — не то что у мальчишек в пансионате с их вечно чистыми ногтями и гладкой кожей.
— А ты не боишься? — спросил он тихо. — Со мной вот сидишь. В лесу. Вдруг съем.
— Ян, не говори глупостей! Вирус давно побежден!
— А гонения на тех, кто не в элите, не солдат и не житель лагерей, остались.
Я обреченно кивнула:
— И это врядли изменить, — с грустью произнесла я.
Сейчас глядя на Яна я отчетливо поняла, что все что нам рассказывают ложь. Или, по крайней мере, не вся правда.
Ян в этот момент потянул на себя, осторожно снял с крючка маленькую рыбешку и отпустил обратно в воду.
— Маленькая еще, — пояснил он, поймав мой взгляд. — Подрастет — поймаю.
Я не знала, что сказать. Его действия, его слова выбивали меня. Он переворачивал всё, во что я верила. Раньше я только чувствовала, что что-то не так. А сейчас — видела.
— Ты давно здесь живешь? — спросила я, чтобы хоть что-то спросить.
— Нет, мы вынуждены кочевать, чтобы нас не поймали. — Нельзя нам долго на одном месте сидеть. Патрули Спарты все рыщут.
— И так всю жизнь? — спросила я шепотом.
— Почти всю, — он наконец повернулся ко мне. В его глазах не было жалости к себе. Только усталость. И какая-то странная, не по годам спокойная решимость. — Но я изменю это. — Ян снова забросил удочку, глядя на поплавок, качающийся на темной воде задумчиво произнес. — Вот ты говоришь, что ничего нельзя изменить, а не согласен. Если люди прошлого могли, то я тоже что-нибудь придумаю. Знаешь, Эв, в старых фильмах много о том, что воля, стремление и отвага могут все изменить. Люди шли против устоев, и у них получалось.
— Фильмы? — тихо выдохнула я.
— Да, художественные фильмы, те которые сейчас запрещены под предлогом, что они провокационные.
Я кивнула. У нас в пансионе мы смотрели только научные записи, но говорят есть другие, старые. Я никогда их не видела. Сейчас такие снимать запрещено.
— Например, фильм «Бойцовский клуб» по книге Чака Паланика, — продолжал Ян. — Я посмотрел его недавно. Представляешь, нашли старую флешку, данные сохранились.
Наш разговор принял неожиданный поворот, но он меня не пугал, наоборот мне было интересно.
— А о чем он? — спросила я тихо. — Твой фильм?
Ян усмехнулся.
— О том, что иногда, чтобы что-то обрести, нужно потерять все. О том, что вещи не делают нас теми, кто мы есть. О том, что если сидеть тихо и бояться, то так и сгниешь в своей тихой, удобной клетке, — он помолчал и добавил почти шепотом: — И о том, что первый шаг к свободе — это перестать верить тому, что тебе говорят сверху.
Я опустила глаза. Внутри всё взбудоражилось, заспорило. Меня учили, что порядок — это безопасность. Что Спарта защищает нас.
— Но самое интересное в нем знаешь что?
— Что?
— То, что главный герой смог изменить порядок используя то, что элита выкидывала.
Я удивленно посмотрела на него.
— И что это? — я даже наклонилась к нему ближе.
Он быстро взглянул на меня, усмехнулся своим каким-то мыслям:
— Знаешь, Эв, я пожалуй не буду тебе рассказывать. Когда-нибудь мы посмотрим его вместе. Но не сейчас…Все же мала ты еще.
Раздражение вновь овладело мной. Мала?
Я досрочно переведена в старшую группу. Я сдаю нормативы лучше парней на два года старше меня. Я умею читать карты, вести тактический бой и разбирать оружие с закрытыми глазами. А он говорит — мала.
Ян глянул на меня искоса, его взгляд был чуть насмешливый:
— Не злись, Эва. — Он легко толкнул меня плечом. — Всему свое время. Взросление — это не про возраст. А когда первый раз по-настоящему страшно становится. Не за себя. За кого-то другого.
Я хотела возразить. Но слова застряли в горле. Потому что он смотрел на воду спокойно, без бравады. Возможно, он был прав.
Дальше сидели в молчании, каждый размышлял о своем. Ян поймал несколько рыбин чуть больше чем с ладонь. Показал как чистить. И я все же занялась этой грязной работой.
Он как раз развел огонь когда я закончила с рыбой.
— Готово, — произнесла с удовлетворением от проделанной работы.
— Отлично, — Ян извлек откуда-то из недр трайка треногу с котелком, установил над костром.
Я сидела на траве, обхватив колени, и смотрела, как он колдует над будущей ухой. Ян бросил в кипящую воду рыбу, картошку, лук и какую-то зелень. Я смотрела на огонь, и в этот момент чувствовала себя самой счастливой. Перевела взгляд на небо:
— Ян, смотри первые звезды! — я указала на одну из светящихся точек.
Ян хмыкнул.
— Это не звёзды, Эва. Это спутники. Старые. Еще с двадцать первого века. Тогда их запускали сотнями. Для связи, для слежки, для… уже никто не помнит для чего. А теперь они висят там. Мусор.
Я замерла.
— Не может быть, — мой голос дрогнул. — Мама говорила… она говорила, что это звёзды. Что можно загадывать желание.
— Твоя мать, Эв, — сказал он негромко, — очень романтична, судя по всему. — Он помолчал, подбирая слова. — Это мусор на небе. Просто железо.
Я смотрела вверх.
Мусор.
Железо. Значит это опять мамины сказки.
Мы молчали долго. Смотрели на небо — на этот мёртвый, ненужный, никому уже не служащий мусор, который мерцал над нами.
— Можно я загадаю желание? — спросила я тихо. — Даже если это не звёзды?
— Загадывай, — ответил Ян.
«Я хочу, чтобы этот день не кончался».
Глупо, конечно, моему желанию не суждено было сбыться. Но здесь и сейчас я была самая счастливая во всей вселенной.
Ян разлил уху по тарелкам. Суп получился наваристым, чуть горьковатой от трав, но я ела и нахваливала. Ян только усмехался.
— Не льсти, Эва. Я знаю, что соль забыл.
— Вкусно, — упрямо повторила я. — И не спорь.
Он разлил остатки, мы ели молча, глядя, как догорает костёр.
— Поздно уже. Отвезу тебя обратно. — Ян встал.
Я кивнула соглашаясь, как бы грустно ни было, но нам пора было прощаться.
Дорога назад была медленнее. Ян вёл аккуратно, объезжая корни и ямы, а я сидела сзади, прижимаясь щекой к его спине
— Эва, — позвал он, когда трайк остановился на опушке.
— Ммм?
— Ты завтра придёшь?
Я слезла, поправила сбившуюся юбку.
— А ты будешь ждать?
Он усмехнулся.
— Да.
Я хотела сказать что-то еще — острое, подкалывающее, но передумала и просто ответила:
— Тогда приду.
Он кивнул, развернул трайк и уехал в темноту.

----------

Глава 5. Здесь кто-то когда-то жил

Глава 5. Здесь кто-то когда-то жил
Эвелин
Я проснулась, когда солнце начало пробиваться сквозь шторы, и его лучи рисовали на стенах длинные золотистые полосы.
За окном чирикали птицы, тихо звякнула посуда на кухне. Мама готовила завтрак. Я лежала на спине, смотрела в белый потолок и улыбалась. Просто улыбалась. Ни за чем. Без причины. Эйфория от вчерашнего вечера не проходила. Всю ночь я проворочилась, то вспоминая день с Яном, то представляя какой будет следующий.
Потянулась и соскочила с кровати. Надела платье, умылась, расчесалась и пришла на кухню.
За завтраком мама смотрела на меня странно.
— Ты какая-то другая, — сказала она, наливая чай.
— Просто выспалась, — ответила я, не поднимая глаз.
Она не поверила. Я это видела.
— Эвелин, если что-то будет происходить в твоей жизни ты всегда можешь мне довериться, — тихо добавила она, убирая кружку в мойку.
Я покачала головой:
— У меня абсолютно ничего не происходит, — старалась, чтобы голос звучал твердо.
Мама на мгновение замерла у мойки, не оборачиваясь. Её плечи чуть напряглись, как будто она хотела что-то сказать, но сдержалась. Она выключила воду, вытерла руки о полотенце и медленно повернулась ко мне.
— Эвелин, — она подошла ближе и села напротив. — Не надо врать мне, — тихо сказала она.
Я открыла рот, чтобы возразить.
— Не надо. Я не спрашиваю, кто он. Не спрашиваю, где вы встречаетесь. Просто будь осторожнее.
— Мам… — начала я.
— Я не буду тебя отчитывать, — перебила она. — Не буду запрещать. Боги знают, я не имею права запрещать тебе чувствовать. Твой отец… — она запнулась, отпустила мои руки и отвела взгляд. — Твой отец забрал у меня слишком много. Не хочу, чтобы и у тебя он забрал это.
— Что — «это»? — спросила я шёпотом.
Мама посмотрела на меня:
— Способность радоваться, — ответила она. — Любить. Мечтать. Он делает из тебя солдата, Эвелин. Но солдаты не улыбаются просто так по утрам. Солдаты не светятся изнутри. А ты светишься. Я рада. Но будь осторожна.
Я опустила глаза. Не могла смотреть на неё.
— Я не могу тебе рассказать, — выдавила я. — Если он узнает…
— Я знаю, — тихо сказала мама. — Поэтому я не спрашиваю.
Она встала:
— Ешь. Остынет.
Я поднесла кружку к губам, тихонько подула.
— Мам, — позвала я, опуская кружку.
— Ммм?
— А ты… ты веришь в любовь? В настоящую? Такую, ради которой можно рискнуть всем?
Мама замерла. На секунду мне показалось, что она не ответит.
— Верю, — сказала она наконец. — Иначе зачем вообще жить?
Она улыбнулась — грустно, тепло, понимающе. Постучала пальцами по столу, как делала всегда, когда хотела сказать что-то важное, но не решалась.
— Будь осторожна, дочка, — добавила она шепотом. — Ради него. И ради себя.
Я кивнула.
Мама отвернулась к плите, но я видела — она улыбается.
Я быстро расправилась с едой, поставила посуду в мойку, поцеловала маму в щеку и выскользнула за дверь.
Ян ждал у дуба. Сидел на траве, прислонившись спиной к шершавому стволу, и что-то строгал ножичком.
— Опаздываешь, — сказал он, не поднимая головы.
— Но мы же не обуславливались о времени, — парировала я.
— Но я же уже здесь, — он покосился на меня, усмехнулся.
— Ладно, — он встал, стряхнул травинки с джинсов. Посмотрел на меня и улыбнулся. — Сегодня будешь учиться водить Стрекозу.
Я замерла.
— Прямо сейчас?
— Нет, через год, — он театрально закатил глаза. — Конечно, сейчас. Или ты передумала? — его внимательный взгляд устремился на меня.
— Нет, конечно! Я готова. — выпалила я.
— Вот и проверим.
Он пошёл вперёд, как обычно не оглядываясь. Я пошла следом.
Трайк стоял в зарослях дикой малины.
Вытащив его из зарослей, Ян похлопал по сиденью.
— Садись спереди.
Я поджала губы. Было волнительно, я и флайджет пока не водила где было все автоматизировано, не говоря уже о такой технике.
Я неуверенно перекинула ногу через сиденье, устроилась спереди. Ян сел сзади — и я почувствовала его руки на своих.
— Руки на руль, — его голос звучал прямо у уха. — Сначала научишься передачу переключать. Выжми сцепление.
— Какое сцепление? Это же…
Я не договорила. Потому что ощутила, как он позади меня наклонился, его ладонь легла на мою лодыжку, а пальцы аккуратно поставили ногу на какую-то педальку.
По коже пробежали мурашки. Щёки вспыхнули мгновенно — я чувствовала, как они горят, и молилась, чтобы он не заметил.
— Это педаль переключения скоростей, — прокомментировал он, выпрямившись, и его голос снова зазвучал прямо у моего уха. — Один раз толкаешь вперед — первая передача. Второй — вторая. Чтобы понизить — толкаешь пяткой назад. Попробуй.
Я кивнула, боясь, что голос дрогнет.
— Выжми сцепление, — его левая рука легла на мою, помогая сжать рычажок на руле. У меня перехватило дыхание.
— Теперь передачу ногой, — напомнил он.
Я толкнула педаль.
— Так, — тихо выдохнула я. От его действий, от того, как близко он находился, мне казалось, что не только щёки уже горят красным, но и уши. И шея.
— Теперь верни педаль передачи в исходное положение. Отпусти сцепление, заведи Стрекозу и повтори все сначала.
Я перевела дыхание, заставила себя сосредоточиться. Ещё раз четко выполнила все действия — только теперь с включенным двигателем.
— Отлично, — в его голосе послышалась усмешка. А может, просто показалось. — А сейчас потихоньку отпускай сцепление. Не сильно. Чувствуй. И добавь газу.
Он положил свою руку на мою правую и слегка сжал. Неожиданно для себя, я инстинктивно все отпустила. Стрекоза заглохла. Ян усмехнулся.
— Ничего, давай еще раз. Заводи. Только сцепление не бросай. Ты должна плавно нажимать на газ и плавно отпускать сцепление.
— Поняла.
— Тогда поехали.
Еще одна попытка, и я снова заглохла.
— Ну ладно, — выдавила из себя сосредоточиваясь. Я точно помнила всю последовательность действий и поочередно ее выполнила…и наконец мы тронулись.
— Умничка,— сказал Ян тихо, и я почувствовала, как его дыхание коснулось моей шеи. — Ты талант, хорошо слушаешь и хорошо запоминаешь, — произнес Ян над моим ухом, — у тебя все отлично получается. Даже быстрее чем я думал.
Ян вёл меня по лесным дорогам, подсказывая, когда переключать передачу, когда сбрасывать газ. Я злилась, когда у меня не получалось, он подкалывал.
— Эва, это не лошадь, тормозить надо плавно.
— Заткнись.
— Слушаюсь.
Через секунду благоговейно выдохнула.
— Ян, а ты и на лошадях умеешь ездить.
Ян усмехнулся:
— Эв, ну конечно нет. Где ж мне лошадь то взять?
Я фыркнула:
— А я то думала, что ты все умеешь…
— Разочаровал? — в его голосе слышалась усмешка.
— Есть немного, — ответила я, лихо входя в поворот.
— Смотри, — он легонько сжал мои плечи. — Я могу и обидеться, пойдешь пешком.
— Кто ж тебя тогда будет слушать? — парировала я. — Ты же сам сказал — у меня талант.
— Ах, талант? — Ян притворно возмутился. — Это когда ты заглохла три раза подряд на ровном месте?
— Это была тренировка выдержки, — на полном серьёзе ответила я. — Для тебя. Чтобы ты не расслаблялся.
Он рассмеялся — звонко, открыто. Я тоже улыбнулась.
— Ладно, — он убрал руки с моих плеч, и переместил их ко мне на талию. — Давай дальше. Следующий поворот направо. Там грунтовка. И не бойся.
— Я ничего не боюсь.
— Знаю. Ты говорила.
Грунтовка вывела нас к огромному серому массиву.
Я сбросила газ. Замерла.
Город.
Не поселение. Не деревня. Настоящий город — многоэтажки, только заброшенные. Окна — чёрные, пустые, как глазницы. Кое-где стены обрушились, обнажая внутренности квартир, торчащие прутья арматуры.
— Что это? — прошептала я.
— Жили-были люди, — Ян спрыгнул с трайка, помог слезть мне. — До эпидемии здесь был город. Тысячи человек. Работали, растили детей, строили планы.
— А потом?
— Потом Спарта. Купола, — он пожал плечами. — Кого-то отправили в лагеря. Остальные… остальные остались здесь. Но не мне тебе рассказывать, ты и сама все знаешь.
Я медленно пошла вперед, задрав голову. Дома стояли плотно друг к другу, образуя колодцы дворов. На асфальте — трещины, сквозь которые пробивалась трава и деревья. У подъезда — детская коляска, перевернутая набок, заросшая плющом.
— Здесь кто-то жил, — сказала я, касаясь пальцами шершавой стены.
— Да, периодически здесь до сих пор бывают люди, те кого Спарта называет нелюдями. Но происходят зачистки, и место снова пустеет. — Ян шёл рядом, засунув руки в карманы. — Там, на пятом, — он кивнул на ближайшую пятиэтажку, — у кого-то была свадьба. Я нашёл фотографии. Там, — он махнул рукой в другой конец двора, — детский сад. Книжки раскраски до сих пор лежат.
— Ты всё здесь обошёл?
— Почти.
Я зашла в подъезд одной из пятиэтажек. Дверь — выбита, на стенах — граффити, старые, выцветшие. Кто-то написал “мы вернёмся”. Кто-то — “спасите”. Кто-то — просто матом.
Лифта не было — только черная шахта, уходящая вниз. Лестница — бетонная, с выщербленными ступенями.
— Поднимемся? — спросил Ян.
Я кивнула.
Мы поднялись на пятый этаж. Квартира была открыта — дверь сорвана с петель. Внутри — разруха: штукатурка осыпалась, обои висели клочьями. Но кое-что сохранилось. Книги на полке. Чашки в шкафу. Засохший цветок в горшке на подоконнике.
Я подошла к окну. Панорама города открывалась — серые коробки домов, уходящие к горизонту, поросшие лесом дворы, и далеко-далеко — белый купол Спарты.
— Там… — я указала на купол, — они живут. В безопасности.
— В тюрьме, — поправил Ян.
Я обернулась. Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку.
— Они там не живут, существуют. Их жизнь еще хуже чем наша с тобой. Мы хотя бы знаем правду, они и этого лишены. — подошел ближе. — Мы свободны, хоть за нее и платим
— Чем?
— Жизнями, Эв, — ответил он просто. — Каждый год кого-то убивают. Патрули. Зачистки. Или просто — потому что оказался не в том месте, не в то время.
— Мне жаль, — тихо выдохнула я.
Он сжал мою ладонь.
***
Домой я вернулась, когда уже смеркалось.
Мама встретила меня у порога — встревоженная.
— Эвелин, — только и сказала она.
— Я в порядке, мам, — ответила я, проходя в свою комнату.
Я легла на кровать, закрыла глаза. Перед глазами стояли пустые окна, чёрные провалы квартир, где когда-то кипела жизнь.
И Ян. Который смотрел на меня так, будто я была чем-то большим, чем просто друг. Но возможно мне это лишь показалось.

----------

Глава 6. У тебя глаза меняют цвет

Глава 6. У тебя глаза меняют цвет
Эвелин
Два месяца спустя
Мы снова были в городе — на этот раз на крыше одной из девятиэтажек. Ян сказал, что отсюда самый красивый закат.
Он не соврал.
Солнце опускалось за горизонт, окрашивая небо в багровый и золотой. Белый купол Спарты на западе полыхал, как огромный пожар.
— Ну как? — спросил Ян.
— Красиво, — честно ответила я.
— Только красиво?
— А что ты хочешь услышать? “О, Ян, ты гений, ты водишь меня в самые лучшие места”?
— Это было бы приятно.
— Не дождёшься. — Я улыбнулась.
Он рассмеялся, я толкнула его плечом. Он чуть качнулся, схватил меня за талию, чтобы удержать равновесие — и вдруг мы оба замерли.
Его пальцы сжались сильнее. Я чувствовала, как его руки напряглись.
— Эва, — сказал он тихо.
— Что?
— Я… — он запнулся, отпустил, отодвинулся. — Ничего. Извини.
Сердце колотилось где-то в горле. Я не понимала, что произошло. Или понимала, но боялась признаться.
— Ян, — позвала я.
Он не ответил. Смотрел на закат, но я видела — он не видел его.
— Что случилось?
— Ничего.
— Не ври.
Он повернулся ко мне. В его глазах плясали багровые отблески заката, но под ними я заметила что-то ещё. Страх?
— Эва, ты мне нравишься, — выпалил он. — Очень.
Внутри всё оборвалось. А потом — взорвалось.
— Нравишься? — переспросила я глупо.
— Нравишься, — повторил он твёрже. — И не только как друг.
Он смотрел на меня в упор, не отводя взгляда. Я — на него. Сердце стучало так, что, казалось, он слышит.
— А ты? — спросил он тихо. — Я для тебя кто?
— Ты — мой единственный друг, — ответила я.
Он кивнул. Отвернулся.
— Понятно.
— Не понятно, — сказала я. — Ты не дослушал.
Он снова повернулся.
— Ты мой единственный друг, — повторила я. — И ещё кое-кто. Я не знаю, как это называется. Но я… — я запнулась, слова застревали в горле, — я хочу быть с тобой. Всё время. Когда тебя нет — я считаю минуты до встречи. Когда ты рядом — у меня сердце бьётся быстрее, и я не могу это контролировать. Это… это любовь?
Ян замер.
На несколько долгих секунд он просто смотрел на меня. А потом его лицо расслабилось, и он улыбнулся — той улыбкой, от которой у меня подкашивались колени.
— Наверное, — сказал он. — Я тоже так думаю.
— Что?
— Что это любовь.
Он протянул руку, осторожно коснулся моей щеки.
— Можно я тебя поцелую? — спросил он шёпотом.
Я не ответила. Просто закрыла глаза.
Его губы коснулись моих — сначала легонько, будто пробуя. Спрашивая. Я ответила. Не умела, не зная как, но ответила. Потянулась к нему, прижалась сильнее, обхватила за шею.
Он выдохнул мне в губы — и поцеловал уже не спрашивая. Крепче. Глубже.
Мир вокруг исчез. Остались только его руки, его губы, его дыхание, смешавшееся с моим.
Я чувствовала, как его пальцы скользнули по моей щеке, зарылись в волосы. Он притянул меня ближе. В ответ я прижималась к нему, вцепившись в его куртку, чувствуя под пальцами грубую ткань, не решаясь коснуться его торса, который был спрятан под футболкой.
Где-то далеко, на границе сознания, я слышала ветер в кронах деревьев и стрекот кузнечиков. Но эти звуки казались чужими, ненастоящими. Настоящим был только он.
Он отстранился первым.
— Дыши, — сказал хрипло. — Ты забываешь дышать.
Я открыла глаза. Он был близко — совсем близко. Цвет его глаз изменился на янтарный.
— У тебя глаза… — прошептала я, касаясь пальцами его щеки.
— Это зверь, — ответил он. — Он радуется.
Я нахмурилась, не понимая, о чем он.
— Чему? — выдохнула я, задавая совсем не тот вопрос, который хотела.
— Что я нашёл тебя. Что ты — моя.
— Твоя?
— Если ты хочешь этого, — он смотрел на меня серьёзно, почти сурово. — Я не требую. Не заставляю. Но для моего зверя ты — наша пара. Единственная. На всю жизнь.
— На всю жизнь? — переспросила я шёпотом.
— На всю, — кивнул он.
На закате, на крыше заброшенной девятиэтажки, глядя на город, где когда-то жили люди, я сказала:
— Я хочу.
Он обнял меня — крепко, как будто боялся, что я исчезну. Уткнулся носом в мои волосы, вдохнул.
— Ты пахнешь маками, и также дурманишь.
— Маки не пахнут.
— Ты ошибаешься, Эвелин.
Он не объяснил. Просто стоял, прижимая меня к себе, и я чувствовала, как бьётся его сердце — часто, гулко, в такт моему.
— Ян, — прошептала я в его плечо.
— Ммм?
— У тебя глаза меняют цвет. Я так и не поняла, — я отодвинулась, заглянула ему в глаза и улыбнулась, — так какого они у тебя цвета? Желтого или зеленого?
Он открыл глаза. Янтарный огонь в них уже почти погас, уступая место зелёному — мягкому, тёплому, как лес в полдень.
— Зелёного, — ответил он. — Когда человек.
— А когда…, — я не закончила, желая, чтобы он сам продолжил.
— Я оборотень, Эв, — он не отводил от меня взгляда, — это сложно.
— Оборотень, — повторила я тихо, пробуя слово на вкус. — Это мутация какая-то?
— Нет, — я почувствовала, что он напрягся. — Боишься?
Я подумала.
— Нет, — ответила честно. — Но я… я не понимаю. Расскажешь? Никогда ничего такого в отчетах я не читала.
Он кивнул.
— Это не вирус и не мутация. Просто… мы другие. С рождения. У нас есть вторая сущность — зверь. Он живёт внутри, чувствует, мыслит. Он мудрая часть моей души. И я могу превращаться в этого зверя. — Он отстранился от меня, и заглянул в глаза. — Смотри, тихо произнес он, кивая на свою руку. Я наблюдала за тем, как золотистый свет обволакивает ее, он развеялся и вместо руки я увидела лапу. Мощную, с длинными когтями лапу: белый мех с черными пятнами. — Наши предания рассказывают, что эту способность нам подарила богиня Луноликая.
Я нахмурилась.
— Я плохо понимаю, о чём ты, — честно сказала я. — Миры, богиня...
Он поджал губы и отвел взгляд.
— Но мне всё равно, кто ты, — добавила я тихо. — Ты — мой друг. Самый близкий человек. И это главное.
Ян медленно повернулся ко мне. В его глазах снова вспыхнул янтарный свет — теплый, живой.
— Ты правда так считаешь? — спросил он.
— Правда, — ответила я.
Он выдохнул. Притянул меня к себе, обнял.
— Ян, — прошептала я.
— Ммм?
— Я люблю тебя.
Он замер. Потом сильнее сжал, поцеловал в макушку.
— Я тоже, Эва. Я тоже.
***
Домой я вернулась за полночь.
Тишина в доме была какой-то не такой. Я на цыпочках прошла в прихожую, скинула сандалии — и замерла.
В дверях кухни, прислонившись к косяку, стоял отец.
В одной руке — кружка, в другой — планшет, который он даже не пытался сделать вид, что читает. Он просто смотрел на меня. Задумчиво. Внимательно.
— Поздняя прогулка, Эвелин, — сказал он негромко. Голос — ровный, без тени насмешки или злости. От этого становилось только страшнее.
— Я… бегала, — выдавила я. — Тренировалась.
— Бегала, — повторил он. — Ночью? В таком виде?
Я промолчала. Сердце ускорило бег, я сглотнула вставший в горле ком.
Отец сделал глоток из кружки, не отрывая от меня взгляда.
— Мать сказала, ты много гуляешь в последнее время. И возвращаешься поздно.
— Мама… — начала я.
— Анна просто ответила на вопрос.
Он поставил кружку на стол, сделал шаг ко мне. Остановился в метре, склонил голову, рассматривая меня — с головы до ног. Я сжалась.
— Ты выглядишь по-другому, — сказал он задумчиво. — Счастливой.
Слово прозвучало как приговор.
— Отдых на пользу, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Отдых, — повторил он. — Хорошо.
Повисла пауза. Я чувствовала, как он сканирует меня — каждую деталь: спутанные волосы, розовые щёки, счастливые глаза, припухшие от поцелуев губы.
Я поджала их.
— Я приехал побыть с семьей. Я мало уделяю тебе внимания. Будем наверстывать.
Я выдохнула — кажется, не слишком заметно.
— А сейчас, иди в свою комнату.
Я кивнула, и стараясь, чтобы мой шаг выглядел ровным, пошла в комнату. Легла в кровать, прижала пальцы к губам.
Они ещё помнили его вкус. И тепло его рук. Его признание.
Я не позволю отцу украсть это чувство. Только не сегодня.

----------

Глава 7. Это моя вина

Глава 7. Это моя вина
Эвелин
— Эвелин, почему ты так долго не приходила? — в зелёных глазах Яна я увидела не просто грусть, а настоящую тоску. Он ждал меня здесь каждый день, я знала это.
— Вернулся отец и он не отпускал, — потупив взгляд, произнесла я, теребя край рукава формы, при Михаиле я не могла ходить в платьях. Мне было некомфортно стоять перед ним в таком виде. Казалось что форма делает нас чужими.
— Понятнооо, — протянул Ян, и в его голосе проскользнуло облегчение. — А я каждый день ждал тебя здесь. Идём, я хочу тебе кое-что показать.
Он взял меня за руку. Сначала мы шли быстро, огибая высокие папоротники, а затем и вовсе побежали. Как обычно на опушке нас ждал его трайк.
Я села и обняла его, прижалась щекой к спине. Думала о том, что он мой единственный, не похожий ни на кого, пугающе умный и бесконечно добрый. Любимый. Он был тем, к кому я тянулась всей душой.
В этот раз ехали мы по ухабистой лесной дороге где-то около получаса. Наконец, заглушив мотор, Ян ловко спрыгнул с трайка, и передо мной открылся вид на необычный дом. Он висел над землёй, зажатый между трёх вековых сосен, сколоченный из старых досок и упругих ветвей. Крышу этого строения покрывала огромная ржавая железная пластина. Она казалась тяжестью, которая вот-вот обрушится вниз, но каким-то чудом держалась на честном слове и хитроумных узлах. Снизу свисали две веревочные качели, похожие на тоненькие ножки. Глядя на всё это, я вдруг подумала, что дом похож на гигантскую наседку, вспорхнувшую и застрявшую в кронах.
— Ты мне его хотел показать? — я перевела взгляд на Яна, чувствуя, как внутри разливается странное, почти детское восхищение.
— Нет, — он улыбнулся так, что у него на щеках появились ямочки. — Идем. Это внутри.
Друг быстро и легко вскарабкался по веревочной лестнице. Уже сверху он крикнул, свесив голову вниз:
— Залезай! Не бойся, я держу.
Лестницу я преодолела быстро, цепляясь за веревку. Когда поднялась, увидела Яна, сидящего на корточках на полу из грубых досок. Перед ним лежала шахматная доска. Большой спил старого дуба был расчерчен на темные и светлые клеточки, и на них застыли черные и белые фигурки, грубовато, но явно с любовью вырезанные из дерева.
— Представляешь? — голос Яна дрогнул от гордости. — Мне папа их сделал.
Он был счастлив. Я много раз слышала от него о шахматах. О том, как отец учил его играть на бумаге, расчерченной карандашом. О стратегии и тактике. О том, что фигуры — это воины, а доска — поле боя, где слабый может победить сильного, если просчитает ходы. Он мечтал сыграть когда-нибудь по-настоящему, почувствовать вес фигур в пальцах. И сейчас он смотрел на меня с детским предвкушением.
— Эвелин, составишь мне компанию? — тихо спросил он.
Он ловко начал расставлять фигурки на свои места. Белые кони из светлого дерева, чёрные пешки, опаленные пламенем огня.
Я села напротив, взяла одну из фигурок. Покрутила её в руках. Она была теплой, шершавой, с тонким запахом смолы.
— Они красивые… — выдохнула я.
Но не успела ничего добавить.
За тонкими стенами убежища, сначала далёким, а потом оглушительно близким, родился гул. Низкий, ровный, неумолимый гул моторов. Я замерла с пешкой в руке.
— Ян? — прошептала я, чувствуя, как кровь отливает от лица.
Вскочив, мы одновременно бросились к выходу. Лестница ходила ходуном, когда мы кубарем скатились вниз, обдирая ладони о веревки.
Пять бронированных вездеходов были уже близко. Я легко разглядела надзирателей Спарты. В одной из машин я увидела отца. Поймав мой взгляд, он медленно улыбнулся — той самой улыбкой, от которой всегда хотелось спрятаться, убежать.
Я замерла, не зная, что делать. К трайку не подобраться — мы уже были отрезаны от него машинами. Убегать? Но не успела я об этом подумать, как один из вездеходов остановилась и на усыпанную хвоей землю ступил Михаил.
Громко, на весь лес, он прогремел:
— Спасибо, Эвелин. Я знал, что ты не подведешь и приведешь к нему, дочка.
Он кивнул, и бойцы окружили нас. В руках они сжимали автоматы.
“Привела к нему?” — билось в голове. “Но как так получилось?”
А потом я поняла.
Метка.
“Та самая, которую отец вживил мне в детстве. Маленькая, незаметная, забытая. Я привыкла к ней, перестала замечать, не думала о ней вовсе. Только она могла привести его к нам. А я это не учла. Это моя вина! Что сейчас будет с Яном?” - эти мысли пронеслись роем в моей голове.
Холодный ужас сковал горло. Я перевела взгляд на Яна. Он стоял рядом, смотрел на меня, и в его глазах уже загоралось то, что я боялась увидеть. Недоверие. Боль.
— Знаешь, — продолжал Михаил, разглядывая Яна с холодным интересом, — я никогда не слышал о вашем народе. Оборотни. Эвелин все рассказала. И о Луноликой и о том что вы можете превращаться. Меня это очень сильно заинтересовало.
Я окаменела. Как он об этом обо всем узнал?
Я перевела взгляд на Яна. Он стоял рядом, но мне показалось, что между нами вдруг разверзлась пропасть. Его глаза, которые ещё недавно смотрели на меня с нежностью и радостью, теперь прожигали меня насквозь. В них больше не было трепета. Только холодная, чистая, абсолютная ненависть.
— Зачем? — одними губами спросил он. — Зачем ты это сделала, Эвелин?
— Ян, я не… я…, — прошептала я, но мой голос прозвучал жалко и фальшиво от страха и от понимания, что Ян может попасть в лапы отца из за меня.
Отец медленно приблизился.
— Мальчик, — произнёс Михаил почти ласково, — ты зря винишь мою дочь. Она просто… поделилась со мной тем, чем ей положено делиться. — он поднял автомат на Яна. — А я слушал. Каждое слово. Внимательно.
Я хотела закричать, сказать, что это не я, что я ничего не рассказывала, но слова застряли в горле.
Ян
Я холодно смотрел на дуло автомата и мысленно потянулся к отцу.
“Ян! Что происходит? Где ты?”
“Засада около домика на дереве, — ответил я. — Спарта. Пять машин. Минимум двадцать надзирателей. Может, больше.”
Пауза. Короткая.
“Мы близко, — голос отца стал резче. В нем прорезались металлические нотки, которые я слышал только перед боем. — Держись.”
Я разорвал связь и перевёл взгляд на Эвелин.
Она стояла в трёх шагах. Ее не трясло. Слез не было. Это почему-то злило больше всего. Если бы она заплакала, если бы её колотило — я бы понял. Я бы, наверное, даже пожалел, но она просто смотрела на меня широко распахнутыми глазами, в которых читался страх. Лицо побледнело. Губы чуть подрагивали, будто она пыталась что-то сказать, но не могла вытолкнуть из себя ни звука. Не пыталась сделать шаг ко мне.
— Зачем? — спросил я одними губами. — Зачем ты это сделала, Эвелин?
— Ян, я не… я не… — молвила она, а я чувствовал исходящую от неё вину. Тяжелую, удушающую, липкую.
“Предала”, — подумал я, и это слово обожгло изнутри. Острое. Бесповоротное.
“Нет, не могла”, — возразил зверь в сознании, но в его голосе я не чувствовал уверенности.
— Нет, — прошептала Эвелин. — Папа, нет. Я не…
— Не надо, Эвелин, — перебил Михаил, взяв ее за руку и резко потянув на себя. — Не отрицай сейчас. Ваши диалоги были прекрасны. Про “Бойцовский клуб”, про спутники.
Я зло посмотрел на нее, пытаясь разглядеть в ней хоть намек на то, что Эвелин не предавала, но не видел его. Только бесконечное чувство вины.
“Она не хотела”, — с сожалением прорычал зверь. В его голосе не было злости. Только глухая, тянущая боль.
“Но она это сделала”, — ответил я. — “Или все же нет?”
Я не успел разобрать, послышалось командное:
— Взять его!
Команда прозвучала резко. Надзиратели синхронно подняли автоматы.
Я не думал.
Инстинктивно отпрыгнул в сторону, уходя с линии огня. Тело отреагировало быстрее головы — годы тренировок, ночи в лесу, бесконечные “будь готов к любому повороту”, которые отец вбивал в меня с детства. Я рухнул на землю, перекатился, прячась за стволом ближайшей сосны.
И в тот же миг услышал тяжелый гул моторов.
Из леса, с другой стороны, вылетели три машины. Старые вездеходы, самодельные, сваренные из частей разных машин, с решетками от дронов на окнах и пулеметами на крышах.
Наши.
Сердце пропустило удар. А потом забилось чаще — не от страха, от облегчения.
Отец сидел за рулём ближайшей ко мне машины. Я увидел его лицо — сосредоточенное, жёсткое, с заострившимися скулами и сведёнными бровями. В зубах — незажженная сигарета, привычка, от которой он не мог избавиться. В глазах — та самая сталь, которая появлялась только в бою.
— Ян! — крикнул он, на ходу высовываясь из окна с автоматом.
Воздух разорвала автоматная очередь. Пули застучали по стволам, взрыхлили землю у самых ног. Я пригнулся, вжался к основанию дерева, чувствуя, как сверху сыпятся осколки коры.
Ответный огонь открыли оборотни, застрочили пулеметы наших вездеходов.
Всё происходило очень быстро.
Краем глаза я видел, как машина отца отделилась от группы и рванула ко мне. Две другие начали атаку в лоб, отсекая надзирателям пути к отступлению.
Михаил что-то крикнул своим. Я не разобрал слов — только злой, рубленый тон. Он втолкнул Эвелин в одну из машин. Она не сопротивлялась. Даже не обернулась.
А потом дверь захлопнулась, и машина, сорвавшись с места, ринулась прочь.
Её отец уезжал. Вместе с ней.
“Трус,” — мысленно выругался я.
— Ян! — рявкнул отец. — Давай!
Машина отца подъехала ко мне вплотную, я заметил, что в лобовом стекле зияла звезда от пули.
Перемахнул через борт, схватил автомат, проверил магазин. Полный. Чуть высунувшись я выпустил автоматную очередь по ближайшим надзирателям.
— Жив? — спросил отец не оборачиваясь, его голос звучал сдавленно.
— Да, — ответил я.
Отец коротко кивнул.
— Тогда уходим. Наши задержат.
Он резко вывернул руль, и машина, взревев двигателем, рванул в лесную чащу, уходя от перестрелки.

----------

Глава 8. Никто не готов

Глава 8. Никто не готов
Эвелин
Джип трясло на ухабах. Я сидела на заднем сиденье, вжавшись спиной в жесткую обшивку, и смотрела в окно на мелькающие деревья. Мне было плохо. Невыносимо плохо — меня трясло, и зуб на зуб не попадал. На глаза наворачивались слезы, но я сдерживала их из последних сил: если отец заметит слабину, он накажет. Хотя, если честно, мне уже казалось, что это не имеет значения.
— Это тебе урок, Эвелин, — отец вел машину одной рукой, другой достал из подстаканника термос. Сделал глоток. — Ты не должна заводить друзей. Никогда. Поняла меня? Ты не должна отвлекаться ни на кого. Делаешь только то, что я скажу. Никакого общения. Ни с кем.
Я молчала, вцепившись ногтями в колено.
— Эвелин?
— Да, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Получилось коротко и глухо.
— Домой больше не поедешь. И мать не увидишь.
Слова ударили под дых сильнее, чем пощечина. Я задохнулась. Мама... Впрочем, отец знал, куда бить. Я опустила взгляд и замерла, сделав лицо пустой маской. Только бы не разрыдаться при нём. Только бы не сейчас. А с другой стороны, какая разница, хуже уже не будет.
— Ты не имеешь права, — прошептала я, чувствуя, как внутри поднимается глухое, беспомощное бешенство.
— Имею, — ответил он спокойно. — Я твой отец. И опекун. И командир, в конце концов. Ты — моя собственность, Эвелин. Военный ресурс. И я из тебя сделаю безупречную.
Он замолчал, давая мне время прожевать эту мысль.
Я смотрела в окно, и слёзы душили меня.
— Я ненавижу тебя, — выдохнула я.
— Знаю, — он улыбнулся краем губ. — Это нормально. Ты ещё маленькая, чтобы понимать, что я делаю это ради твоего же блага. Когда вырастешь — скажешь спасибо. С сегодняшнего дня я перевожу тебя в другую параллель... — начал он, но не договорил. Я кинула быстрый взгляд в его сторону. На его запястье мигнул алый индикатор джабона. Пришло какое-то сообщение. Я снова уставилась в окно невидящим взглядом.
— Парнишку твоего поймали, — сказал он, явно получая удовольствие от произнесенных слов.
Внутри меня всё оборвалось.
Ян.
— Не волнуйся, пока он нужен мне живым. И невредимым. Это ценный экземпляр, Эвелин. Оборотень. Единственный в своем роде, если верить твоим рассказам.
— Я ничего тебе не рассказывала! — выкрикнула я, сжимая кулаки. — Метка! Это ты следил через метку! И каким-то образом слушал! Я не...
— Тише, — оборвал он спокойно. — Я знаю, что не рассказывала. Но это не имеет значения. Важно то, что я услышал. А услышал я многое. — Он снова поднес к губам термос и сделал глоток. — И, Эвелин, прекрати истерить. До знакомства с этим мальчишкой ты была такая покладистая, вот что делает с тобой дружба. Расскажи мне лучше, этот... Ян. Он обращался? Прямо при тебе? Ты видела его зверя?
Я замерла.
Что сказать?
Правду? Тогда Ян станет ещё ценнее для отца. Эксперименты. Допросы. Пытки.
— Нет, — голос прозвучал холодно. Отстраненно.
Отец поднял бровь.
— Нет?
— Не обращался, — повторила я ровно. — Он просто говорил. Что он оборотень. Что у них там богиня и всё такое. Я не верила. Я думаю, что он хотел просто привлечь моё внимание. Показаться особенным.
Отец молчал. Я чувствовала на себе его взгляд — тяжёлый, сканирующий.
— Ты врешь, — сказал он наконец.
— Не вру, — ответила я, глядя прямо перед собой, на бетонную ленту дороги. — Он подросток. Хвастался. А я смеялась. Мне было с ним просто весело. Ничего в нем нет особенного. Он просто глупый мальчишка.
Повисла долгая тишина.
— Ты врешь, — сказал он снова. — Но это неважно. Даже если он просто глупый мальчишка... Я сотру ему память и отправлю в Спарту. А если окажется, что ты мне солгала...
От его слов сердце ухнуло вниз.
— Он же уже подросток! — Я читала: детям раннего возраста стирают память, но не взрослому человеку.
— Для меня это не важно. Будет так как я скажу, потому что могу. Если он не может обращаться — то обычный человек, — отрезал отец. — А обычных людей у нас и так достаточно.
Я не ответила. Почувствовала как отец снова смотрит на меня. Долго, оценивающе.
— И Эвелин, — произнес он так, что я снова напряглась от его тона, — скажи, ты с ним спала?
Я подняла на него глаза. Холодные. Пустые.
— Нет, — ответила я.
Отец кивнул, удовлетворенный, и снова уставился на дорогу. А я отвернулась к окну, смотрела как в боковом зеркале исчезал лес.
***
Ян
Я вжался спиной в холодный борт кузова, прислушиваясь. Гула моторов не было. Наши сработали четко. Отец не зря их тренировал.
Я сделал глубокий вдох, пытаясь прийти в себя — и в нос ударил запах крови.
Сердце пропустило удар.
“Отец, — потянулся я к нему мысленно, и в голосе, прорезалась паника, которую я не успел спрятать. — Ты ранен?”
“Ерунда,” — бросил он, но даже в сознании голос звучал напряженно.
“Остановись. Я поведу. “
Я ждал, что он в очередной раз отмахнется. Скажет “не учи отца” или “сиди и не рыпайся”. Но машина качнулась, сбросила скорость и съехала к обочине.
Мне стало не по себе.
Я выпрыгнул из кузова — ноги сами понесли, обогнул капот, рванул дверь с водительской стороны. И замер.
Левая сторона его рубашки была черной. Мокрой. Ткань прилипла к телу, и на свету, пробивающемся сквозь листву, это пятно блестело — маслянисто, страшно. Правая рука отца все еще сжимала руль, побелевшие костяшки впились в обод. Лоб — в испарине. Глаза прикрыты.
— Помоги выбраться, — сказал он, не открывая глаз. — И сядешь за руль.
— Отец...
— Ян. — Он открыл глаза, и в них вдруг прорезалась та самая сталь, которой он командовал отрядом оборотней. Только сейчас она была тусклой, усталой. — Не спорь. Времени нет.
Я обхватил его за плечи. Левая рука скользнула по мокрой ткани. Пальцы тут же стали липкими. Я помог ему вылезти, и он оперся на меня — тяжело. Всем телом.
Я почувствовал, как его пальцы впились мне в предплечье — судорожно, глубоко.
— Терпи, — прошептал я, хотя у самого горло сдавило.
— Не ной, — выдохнул он в ответ, голос был слабым.
Мы сделали несколько шагов. Я почти тащил его на себе, чувствуя, как его дыхание — частое, рваное — обжигает шею. Открыл пассажирскую дверь, помог опуститься на сиденье. Он откинулся назад, прикрыл глаза.
Дышал. Часто. Неглубоко.
Я расстегнул его рубашку и увидел рану. Пуля вошла чуть ниже ключицы. Слева. Выходного отверстия не было — значит, застряла внутри. Кровь сочилась медленно, но не останавливалась.
— Перевяжу, — сказал я, и потянулся к бардачку за аптечкой.
— Бесполезно. — Отец накрыл мою руку своей. Ладонь оказалась холодной.
— Пуля задела легкое. Я чувствую.
— Ты не врач, — огрызнулся я, хотя сам уже знал — он прав. Я видел такие раны. Перевязка здесь не поможет
— Ян. Посмотри на меня.
Я поднял глаза.
— Я ухожу, — сказал он просто. — И ты это знаешь.
— Нет, — мой голос дрогнул. — Мы доедем до наших. Тебя вытащат.
Он лишь слегка покачал головой. Его рука легла мне на затылок, притянула ближе. Лоб ко лбу.
— Слушай меня, Ян, — голос его стал тише, но жестче. — Ты теперь вожак. Наш народ — в твоих руках. Наши люди. Наши дети. Те, кто ждёт, что мы вернёмся. Те, кто верит, что мы когда-нибудь сможем жить не прячась. Ты понял?
— Я не готов, — прошептал я в ответ. — Я...
— Никто не готов, — он отстранился, закашлялся — глухо, надрывно. На губах выступила свежая кровь. — Но ты должен. У тебя есть голова. И сердце.
— Нет! — вырвалось у меня, громче, чем я хотел. Я высвободился из его рук, рванул назад, захлопнул пассажирскую дверь — слишком сильно, так, что звякнули стёкла.
Бегом обогнул машину, запрыгнул на водительское сиденье. Двигатель взревел, едва я повернул ключ.
— Я довезу тебя до ближайшего лагеря, — прошипел я, вжимая педаль газа в пол. — Там помогут. Я спасу.
Голос сорвался на последнем слове.
Я не оборачивался. Не смотрел на него.
Боялся увидеть то, что уже знал.

----------

Глава 9. Пепел и маки

Глава 9. Пепел и маки
Ян
Два дня спустя. Горы Кавказа
Я стоял на выступе скалы, вжавшись спиной в холодный камень, и смотрел вниз на изумрудные складки ущелий. Едва заметные тропы вились по горным уступам шириной не более полуметра, терялись в осыпях, обрывались над пропастями. По таким могли ходить только звери или люди в зверином обличии. Четыре лапы держат лучше, чем две. Когти находят опору там, где подошва скользит. Мы уходили в эти горы много раз, и ни разу патрули Спарты не рискнули сунуться за нами. Здесь наши дома. Наша земля, на которую привел нас мой отец.
И он был мертв.
Я отвернулся, пошел выше, туда, где западный склон уходил вверх, там, на маленьком плато, мой народ устроил последний приют для тех, кто покинул землю.
Отец лежал под свежим холмиком. Маленьким. Коричневым.
Я опустился на колени и коснулся ладонью влажной земли.
— Здравствуй, — сказал я тихо, прикрывая глаза.
Его кремировали по нашему обычаю — быстро, без лишних слов, чтобы дух не задерживался в мертвом теле. Сложили сухие еловые ветви, положили тело, и мать поднесла огонь. Она не плакала. Стояла, глядя, как дым уходит в утреннее небо, и губы ее беззвучно шевелились, наверное она молилась. Она говорила, что дух не должен задерживаться в мёртвом теле, иначе он застрянет между мирами. Огонь освобождает. Я смотрел на пламя и не чувствовал освобождения. Только тяжесть. Такую, что плечи ломило. Теперь на мне лежал не только долг перед стаей, но и забота о той, кто ещё не появилась на свет, — о моей сестре. Именно в тот миг я ощутил, что моя мать носит дитя под сердцем.
Мать собрала пепел в глиняную чашу, а потом — здесь, на этом плато, среди гор — всыпала его в землю и посадила на том месте маки. Она всегда так делала. Говорила, что маки дарят покой ушедшей душе. Маки…Красивый красный цветок с ароматом той, из-за кого мой отец сейчас в земле. Той в ком мой зверь признал истинную. Аромат настолько же нежный и сладкий насколько дурманящий, аромат к которому нет доверия. Из-за нее умер мой отец.
“Возможно, она не предавала, — шепнул зверь. Тихо. Почти неслышно.” Но доводов, чтобы поверить ему, у него не было.
Я прокручивал тот день снова и снова. Каждую секунду. Каждый взгляд. Каждое слово. Если Эвелин не рассказывала о нас отцу, тогда откуда он узнал? Как он вычислил наше местоположение? Только метка могла навести спартанцев на наш след. Но ни во мне, ни тем более в Эвелин её не могло быть.
Я хотел бы верить, что это случайность. Очень хотел. Но не мог. Не складывалось.
Она предательница — и всё тут. Даже мой зверь, не мог опровергнуть. Не находил оправданий. И именно из-за нее я потерял отца… и из за меня. Не устроил бы я все эти свидания, не было бы ничего этого. Вел себя как ребенок, а сейчас…Пора взрослеть. Эвелин нет оправдания. И я теперь вожак, мне нельзя допускать ошибок.
Эвелин
Учебно-тренировочный комплекс «Гранит» располагался в часе езды от Спарты-1, на краю запретной зоны. Серое, квадратное, безликое здание буквально вгрызалось в землю и уходило вглубь.
Здание встретило меня тишиной и запахом озона. Коридоры — широкие, с низкими потолками, выкрашенные в цвет мокрого асфальта. Голые стены без окон. Только двери — тяжелые, герметичные, с электронными замками. Каждые десять метров — камера наблюдения.
“Отец здесь повсюду”, — подумала я, вжимаясь спиной в прохладную стену лифта. — “Он слышит. Видит. Знает.”
Лифт поднял меня на третий этаж — жилой сектор. Моя комната оказалась такой же безликой: узкая койка, стол, встроенный шкаф, санузел. Никаких личных вещей. В шкафу висели пять комплектов формы — серые, с нашивкой Спарты на рукаве. И пара тяжелых ботинок.
Я села на кровать, обхватила колени руками и закрыла глаза.
Перед глазами сразу же всплыло лицо Яна — в тот самый миг, когда он в последний раз посмотрел на меня.
“Зачем ты это сделала, Эвелин?”
Я обхватила голову руками, даже разрыдаться я не могла себе позволить.
***
Первые три дня я почти не выходила из комнаты. Короткие сигналы динамиков оповещали о начале занятий — я вставала, шла на лекции, сидела, смотрела в одну точку. Далее следовали тренировки, спарринги. Мне было безразлично, я возвращалась в свою комнату и смотрела на серую стену.
Моя феноменальная память, которая всегда была моим даром, теперь стала моим проклятием. Я помнила каждую секунду, проведенную с Яном. Каждое слово. Каждый взгляд. Его смех, когда я назвала его наглым. Тепло его ладони на моей талии, когда мы учились водить Стрекозу. Его голос, когда он сказал: “Ты пахнешь маками”.
На четвертый день я поняла, что если не начну действовать, то просто сойду с ума.
Мой пропуск давал доступ только к трем зонам: жилой корпус, столовая, учебные аудитории. Но после ужина, когда большинство курсантов расходилось по своим комнатам или шли в общую зону, у меня был час свободного времени, который я проводила в информационном терминале в холле.
Отец не заботился о моих умственных ограничениях — доступ к общей базе Спарты у меня был. Он знал, что я ничего не смогу сделать.
Я вошла в систему под своим идентификатором. Пальцы дрожали, когда я набирала в поиске: “Ян”, “Оборотни”, “Задержание 24.08”. Пусто. Ни одного результата. Только стандартные сводки о зачистках.
Я искала снова. Меняла запросы. Ноль.
Я сжала кулаки под столом. Да, как же так! Почему нет данных о нем? Есть данные о других пленных, но только не о Яне. Неужели Михаил их скрыл? Он мог.
Тогда я начала искать информацию о метке и наткнулась на системный лог своих собственных перемещений за последние три месяца. Замерла.
Каждый день. Каждый час. Каждое слово, произнесённое в радиусе десяти метров от меня, было записано. Метка не просто отслеживала моё местоположение — она транслировала звук. И отец это слушал. Всё.
Я не понимала, изначально метки были созданы для отслеживания параметров организма и местоположения. То есть в случае если человек попадал в беду, можно было понять его состояние и двинутся на помощь. Моя же метка была иной. Она не только передавала данные, она еще и слушала. Я оказалась полностью под колпаком отца. Вот только я этого не знала.
Я перечитала заголовки файлов. “Встреча у дуба — 10.06. Эвелин + неизвестный”. “Разговор о шахматах — 12.06”. “Крыша, закат — 01.07”.
Меня замутило. Он слышал каждое моё “я люблю тебя”. Слышал, как мы целовались, как я смеялась, как обещала вернуться.
“Тварь,” — мысленно произнесла я.
Закрыла поиск. Вышла из системы.
Я откинулась на спинку кресла и уставилась в потолок.
Метка. Всё упиралось в метку.
Моя память услужливо подсунула информацию, которая однажды мне попалась в закрытых медицинских отчетах. Она вживляется в позвоночник, вплетается в нервные окончания. При попытке вскрытия — смерть. При попытке глушения — сигнал тревоги. Чтобы ее безопасно извлечь ее надо сначала деактивировать. Почему такие жесткие ограничения? Не потому что ли изначально она была создана как отслеживающее устройство? “Метка спасет вам жизнь, если вы попадете в беду,” — писалось в статьях. Очередная ложь. Я поджала губы. И все же кто-то может ее деактивировать? Возможно те кто живут вне Спарты, но пока я их найду…Все это казалось невыполнимым.
В животе громко заурчало, последние дни я почти ничего не ела. Потребности организма следовало удовлетворить. Я поднялась и направилась в столовую на ужин.
Здесь было светло и людно. Длинные столы, пластиковые подносы, запах тушеных овощей и синтетического мяса. Курсанты в серой форме сидели группами по 4-6 человек. Никто не смеялся. Никто не говорил громче шепота. В Граните дисциплина была превыше всего.
Я взяла поднос с едой и направилась к свободному столу в углу. Спиной к стене, лицом к выходу — так учили на тактике. Чтобы видеть всех, кто входит.
Я села, положила руки на колени и уставилась в тарелку.
“Ни с кем не общаться. Он слушает”, — пульсировало в голове.
Но спустя несколько секунд кто-то напротив меня опустился на стул.
Я не подняла головы. Может, просто ошибся местом.
— Привет, — раздался голос. Мужской, молодой, с лёгкой хрипотцой. — Тут не занято?
Я молчала.
— Я так и понял, что нет, — продолжил он без смущения.
Я подняла глаза.
Парень, явно старше меня. Темные волосы, падающие на лоб. Тонкие черты лица. И глаза — черные, с каким-то странным выражением. Не как у остальных. В них было что-то глубокое, казалось, что он знает что-то такое что неизвестно никому. На его плече сидел ворон. Голографический. Птица перебирала крыльями, поворачивала голову, иногда щелкала клювом, но не издавала ни звука.
Я невольно задержала взгляд на полсекунды дольше, чем следовало.
— Нравится? — спросил парень, заметив. — Это мой проект. Он наблюдает за всем и все видит. Может перемещаться на далекие расстояния и передавать информацию.
— Как будто нам для этого метки мало, — недовольно пробурчала я.
Я отвернулась.
— Я новенький здесь, — продолжил он, не обращая внимания на моё настроение. — Перевели из периферийного филиала. Говорят, тут программа интенсивнее. — Он положил на стол поднос с едой, но не притронулся. — Меня Каир зовут. Моя специализация — информационные технологии, кибербезопасность и нейросети.
— Каир, в честь города что ли?
Он странно улыбнулся:
— А может быть город назвали в честь меня? — и тут же перевел тему, — А у тебя? — спросил он легко. — Что за специализация? Боевая подготовка, наверное? У тебя осанка как у военной.
— Я не разговариваю, — сказала я, не глядя на него. Голос прозвучал глухо.
— Ну, я уже слышал твой голос, но при этом говоришь, что не разговариваешь, — усмехнулся Каир. Ворон на его плече наклонил голову и уставился на меня крошечными светящимися глазами.
Я промолчала.
— Ладно, — он взял вилку, поковырял гарнир. — Я никого не знаю. Ты, кажется, тоже одна. Может, объединимся? Не в смысле… дружить. А просто — кто-то, кому можно кивнуть в коридоре.
Я подняла на него взгляд. В его глазах не было угрозы. Только живое, искреннее любопытство. И ещё что-то, чего я не могла определить. Настороженность? Или, наоборот, открытость? Да, какая разница, дружба для меня это недопустимая роскошь.
— Извини, — сказала я, вставая. — Мне нужно идти.
Я взяла нетронутый поднос, отнесла к утилизатору и вышла из столовой, чувствуя спиной его взгляд.
Ну, и визуал Каира :)

----------

Глава 10. Не показывай ему!

Глава 10. Не показывай ему!
Эвелин
— Здесь не занято? — раздавалось над ухом третий день подряд.
Я не отвечала. Но это не влияло на молодого человека, Каир просто усаживался напротив.
— Ты всё время ешь одно и то же, — заметил он. — Всегда овсянка и синтетическое мясо. Ты проверяешь систему?
Я промолчала.
— Или просто не обращаешь внимания на еду. Тело — сосуд, топливо не важно. Так?
Я подняла на него взгляд. В его черных глазах не было насмешки. Только холодный, спокойный интерес. Почему он не отстаёт? Неужели не видит, что я против общения?
— Я смотрю, у тебя память хорошая. — попыталась огрызнуться я.
— Угу, — произнес Каир жуя, — вот как раз тренирую ее на таких мелочах. Память очень важна, особенно в разработке.
— Память — это проклятие, — сказала я и тут же пожалела. Михаила наверняка позабавят мои слова, когда он их услышит.
Я встала. Поднос с грохотом опустила в утилизатор — намеренно громче, чем нужно. Не оборачиваясь, вышла.
В коридоре я прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза.
“Он просто любопытный. Но мое общение с ним опасно для него. Каждое слово, каждый вздох — отец слушает. Мне нельзя впускать никого. Я уже погубила одного”.
Следующие два дня он не появлялся, но на шестой день Каир перехватил меня у терминала.
Я просматривала сводки зачисток. Ни слова об оборотнях. Ни слова о Яне. Где ты? Жив ли?
— Ищешь что-то конкретное? — его голос раздался за спиной.
Я резко обернулась. Он стоял слишком близко — нарушал дистанцию. Ворон сидел на его плече, перебирая голографические пёрышки.
— Личные данные, — сказала я ледяным тоном, который переняла у отца. — Тебя это не касается.
— В данном заведении личных данных нет, — Каир пожал плечами. — Есть оперативные. Учебные. Медицинские.
Он замолчал, разглядывая экран поверх моего плеча.
— Ты ищешь человека, которого здесь нет, — тихо сказал он.
— Откуда ты… — прошептала я, и внутри все оборвалось.
— Ниоткуда, просто предположил… — Каир улыбнулся — уголками губ.
— Зачем ты это делаешь, Каир? Почему ты пристал ко мне?
Он помолчал. Ворон на его плече замер, будто тоже ждал ответа.
— Потому что ты, Эвелин, мне нужна.
Нет.
Только не это.
В голове завыла сирена тревоги. Зачем он это сказал? Отец слушает. Каждое слово.
Я сделала шаг назад, второй — и, не оборачиваясь, почти побежала к своей комнате, но не успела войти, как пришло сообщение от отца на джабон: «Эвелин, зайди в мой кабинет».
Я замерла посреди коридора.
Ноги стали ватными. Я сделала глубокий вдох — второй, третий. Соберись. Не показывай страха. Не показывай ничего.
***
Кабинет отца находился в самом сердце «Гранита» — за гермодверьми и постом охраны, который менялся каждые четыре часа. Распознав меня, система сразу открыла дверь. Я осторожно переступила порог.
Михаил сидел откинувшись в кресле, положив ноги на стол. Перед ним на визоре вращалась трехмерная карта учебного комплекса с разноцветными точками на ней.
— Красные точки, — произнес Михаил так и не взглянув на меня, — это камеры наблюдения, синие — посты охраны, зеленые — зоны доступа курсантов.
Среди них была одна маленькая жёлтая точка, которая находилась в кабинете у отца. Он ткнул в неё:
— Это ты, Эвелин.
Он коснулся панели, и точка развернулась в окно биометрии: пульс 72 удара в минуту, давление 110 на 70, уровень кортизола — повышен. Стресс.
— Что-то я слишком часто последнее время вижу у тебя повышенный параметр стресса. Давай посмотрим, что именно у тебя его вызывает, — его голос звучал наигранно-задумчивым. Он вывел изображение с камеры в столовой. — Интересно, — пробормотал он, — мальчик с вороном, — усмехнулся Михаил, просматривая досье. — Умен. Амбициозен. Любопытен.
Он увеличил изображение. Каир что-то говорил мне. Я не отвечала. Смотрела в тарелку, но было видно, как я напряжена.
— Ты боишься, — прошептал он, проводя пальцем по экрану. — Или боишься не его. Боишься, что я замечу.
“Попал точно в цель.” — пронеслось в голове. — “Ненавижу его за это. Ненавижу, что он читает меня так легко.”
Наконец он повернулся и посмотрел на меня. Взгляд — тяжёлый, сканирующий.
— Так вот, я заметил, можешь больше не переживать, — он продолжал внимательно смотреть на меня, — отвечая на твои незаданные вопросы: я с самого начала знал о твоем знакомстве с этим мальчишкой в лесу. Ян, кажется. Конечно, я мог убить его сразу, но мне было интересно, что же будет дальше. Расскажет ли он что-то интересное или приведёт к кому. Ты, Эвелин, оказалась идеальной приманкой.
“Приманкой.” — врезалось в сознание. У меня перехватило дыхание, но я старалась не подавать виду. Он с самого начала использовал меня. Всё это время. Он всего лишь позволил почувствовать свободу, забыть про метку. Меня захлестнула волна ледяной ярости. Я стиснула зубы, чтобы не закричать. Не показывай. Не показывай ему свои чувства!
Он снова отвернулся к визору, открыл информацию по мне, мое личное дело.
— Феноменальная память, физические показатели на высшем уровне, и даже эмоциональное состояние система пишет, что стабильна.
Он снова посмотрел на меня.
— Но так ли это, Эвелин? Или можно тебя сделать ещё более устойчивой к эмоциям? Как думаешь? Нет, нет, а бывает, ты все же срываешься.
“Более устойчивой”. Он хочет сделать меня бесчувственной. Вытравить последнее, что осталось. Мою злость. Мою боль. Может быть, даже память о Яне.
Я стояла и молчала, уставившись на визор. Внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия. Что он задумал? Лекарства? Хирургию? Промывку мозгов?
— Ладно, Эвелин, я подумаю, как тебя улучшить, чтобы все увидели, что ты у меня безупречная дочь. А пока иди.
Я развернулась. Сделала шаг.
— А мальчишка с вороном всё же занятный.
Я замерла на секунду. Сердце пропустило удар, потом забилось сильнее. Он что-то сделает с Каиром. Я знаю. Предупредить? Но как? Если я предупрежу, отец узнает через метку. Если промолчу — он пострадает из-за меня.
Я быстро покинула кабинет отца, внутри меня все кричало.

----------

Глава 11. Проект “Каир”

Глава 11. Проект “Каир”
Эвелин
После того разговора в кабинете отца прошла неделя. Неделя, которая растянулась в вечность.
Каждый день я ждала, что Михаил что-то предпримет. Но отец бездействовал.
Это напрягало сильнее, чем если бы он действовал. Тишина в его поведении означала только одно: он что-то задумал. Или просто ждал. Я не могла понять — чего. Но тянуть дольше было нельзя. Каждое утро, видя Каира в столовой, каждое занятие, чувствуя его взгляд на себе, я понимала: если не вмешаюсь, отец сделает это сам. И тогда будет поздно.
Эти мысли вихрем проносились в голове, в то время как я слушала виртуального учителя. Его голос — бесстрастный, синтезированный, без единой живой интонации — разливался в звуковых накладках у меня за ухом. Учителей в Граните как таковых не было. Были те, кто наблюдает, контролирует. Всю информацию мы получали либо из звука, либо из видеоряда.
— 2100 год от Рождества Христова, — вещал голос то, что я и так знала. — Сто двадцать лет после глобальной катастрофы. Сибирский морфовирус (MVT-222), обнаруженный в вечной мерзлоте в районе реки Лены, уничтожил восемьдесят процентов населения Земли за одиннадцать месяцев. Инкубационный период — от шести часов до трех суток. Летальность среди неподготовленных популяций — девяносто семь процентов...
Я смотрела на информацию, проецируемую прямо на сетчатку с помощью линз. Там текли графики, карты распространения вируса, изображения трупов, сложенных штабелями в разных частях света. “История, которую мы обязаны знать, чтобы не повторить прошлого”, — так говорили они. А на самом деле это всего лишь информация, с помощью которой нами манипулируют. Мы знали ее прекрасно, но в нас продолжали ее вдалбливать.
...Оставшиеся двадцать процентов не просто выжили. Они изменились. Организм адаптировался, вирус встроился в ДНК. У большинства выживших не было внешних признаков. Но у части — примерно у каждого десятого — проявилась странная мутация: радужка глаз приобрела стойкий фиолетовый оттенок. “Метка выжившего”, как окрестили его в народе.
— На данный момент, — продолжал голос, — человечество разделилось на страты. Элита — верхушка, наследники тех, кто контролировал ресурсы до катастрофы. Они живут в изолированных городах под присмотром Спарты. Вторая страта — Лагерная система. Граждане, распределенные по специализированным поселениям с рождения или после необходимой подготовки.
“Необходимой подготовкой они называют стирание памяти,” — поджав губы подумала про себя. Я читала об этом в отчетах.
— Лагерь земледельцев. — продолжал голос. — Лагерь производителей сырья. Лагерь «Спарта» — воины, солдаты, контроллеры. И третья группа...
Голос сделал паузу — запрограммированную, для драматизма. Я закатила глаза.
— ...нелюди. Пораженные поздними формами MVT-222. В первые десятилетия после катастрофы они действительно теряли человеческий облик — агрессия, мутации, одичание. Сейчас вирус стабилизировался, и нелюди внешне неотличимы от обычных людей.
“Не агрессивны и не опасны,” — подумала я, — “но элите не выгодно, чтобы они просто так жили на земле.”
— Воины «Спарты» обязаны выявлять и уничтожать нелюдей либо, — слушала я механический голос, — если возраст объекта не превышает десяти лет, направлять в специализированные лагеря для ресоциализации.
Проведя по джабону, я выключила звуковые накладки. Они крепились за ухом на кости — так можно было воспроизводить звуки, не боясь, что их услышит рядом стоящий человек.
Я вспомнила слова Яна. И все же хуже всех было тем, кто жил в лагерях. Например, в “Спарте”.
Они никогда не видели жизни своими глазами. Настоящей. С небом, которое не нужно транслировать через экран. С ветром, который пахнет не дезинфекцией, а травой и дождем. Они выходили за ворота только в шлемах — и уничтожали все, что движется, потому что до сих пор думали, что снаружи остались лишь мутанты.
Им говорили: “Воздух заражен”. Они верили. Им говорили: “Снимешь шлем — умрешь”. Они не снимали. Им говорили: “Там, за стенами, только смерть”. Они не задавали вопросов.
Конечно, это была ложь — такая же, как и все, что они говорили. Воздух снаружи был чистым. Но кому нужна правда, когда страхом так удобно управлять?
Их обманывали жестоко. И они не задавали вопросов. Просто уничтожали. Клали пулю за пулей в тех, кто мог бы стать их соседями, друзьями, родными.
Ян во всем прав.
А те, кто выращивал овощи под куполами, вообще не видели неба. Вот, если бы взломать систему и разрушить эти проклятые купола, показать людям мир… Все бы изменилось.
Трансляция видеоряда закончилась, появилась надпись: «Приступить к тестированию». Я проигнорировала.
Мой взгляд снова упал на Каира. Юношу надо было спасти. У меня был план, но я не хотела его применять, потому что помимо меня он отвернет Каира от всех учащихся нашей группы. Это жестоко. Но лучше так, Каир после этого перестанет со мной общаться, а значит и для отца станет не интересен. Конечно, я не хотела так, но игнор и просьбы отстать от меня на юношу не действовали.
Я сжала кулаки под партой. Посмотрела на планшет перед собой. Если я сейчас нажму “отправить”, он меня возненавидит. Но если не нажму — отец сделает с ним хуже.
Я встала и посмотрела на сокурсников. Их голографические планшеты еще мерцали в полумраке аудитории, сворачивая учебные модули. Подходящий момент.
Я коснулась экрана, открыла личную папку и нашла файл, который создала на пару дней назад. Я сделала все, чтобы файл выглядел так будто его создал Каир. Даже имя автора файла значилось как его.
Выбрав общий чат группы, я нажала “отправить”. И замерла. Сердце колотилось где-то в горле, но я лишь надменно посмотрела на Каира.
Файл ушел. Системное уведомление всплыло перед глазами: *”Доставлено всем участникам (23/23)”*.
Первым отреагировал Иван Волков:
— Что за черт? — вырвалось у него громко.
Файл назывался “Kair_K_project” и состоял из трех разделов.
Первый файл. “Субъекты_классификация_актуальная”. Таблица, в которой каждый студент группы был расписан по графам: имя, фамилия, социальный статус родителей, уровень доступа к технологиям, психологический портрет, уязвимости, рекомендованная стратегия сближения.
Напротив имени Ивана в графе “уязвимости” значилось: “Хроническое чувство неполноценности после провала на отборочных. Компенсирует через агрессию и доминирование. Рекомендация: предоставлять возможность лидировать в нейтральных ситуациях, создавать иллюзию контроля”.
Иван медленно поднял взгляд от экрана. Его лицо наливалось краской.
— Иллюзию контроля? — процедил он. — Ты создавал мне иллюзию, урод?
Каир стоял неподвижно. Он еще не понимал, что происходит, но уже видел, как меняются лица вокруг. Как Даша Соболева, самая добрая девушка на потоке, прижала ладонь к губам, прочитав свою графу: “Эмоциональная нестабильность в определенные фазы цикла. Использовать для получения конфиденциальной информации о группе. Высокая степень доверия к "понимающему другу". Рекомендация: поддерживать образ эмпатичного слушателя, фиксировать все сообщаемые данные”.
— Каир… — прошептала Даша. В ее голосе звенели слезы. — Ты…
Второй файл. “График_социальной_интеграции_КАИР”. Диаграмма, растянутая на весь семестр. Разноцветные полосы, обозначающие этапы проникновения в доверие к каждому члену группы. Ключевые точки: первая совместная игра с Марком, помощь Тому с домашним заданием по биоинженерии, “случайное” столкновение в коридоре с Лизой. Запланированные “случайности”, которые он будто бы методично реализовывал. А по факту, я их просто помнила и вписала в график.
— Этот файл я обнаружила у него в личной папке, и считаю, что вы должны знать с кем учитесь. — произнесла громко. — Смотрите, — я ткнула пальцем в проекцию, увеличивая фрагмент. — У него даже пометки есть. “Этап 3: формирование устойчивой эмоциональной связи”. “Этап 4: получение доступа к закрытым учебным материалам группы”. Он не дружить с нами хотел. Он нас каталогизировал.
По аудитории прокатился гул. Возмущенный, злой.
Каир наконец очнулся от ступора.
— Эвелин, что ты… Я не… Это не то, что вы думаете! — его голос сорвался. Он дернулся ко мне, но Марк преградил ему дорогу. Марк, который в этой самой таблице был помечен как “физически сильный, низкий интеллектуальный порог, использовать как инструмент защиты в конфликтных ситуациях”. И он это только что прочитал.
— Инструмент защиты? — переспросил Марк, нависая над Каиром. — Я для тебя был инструментом?
Третий файл. “Эвелин_Белевская_финальный_проект”. Самый объемный документ. Я специально оставила его напоследок и теперь открыла и вывела на большую проекцию, чтобы все увидели.
Это был дневник наблюдений. Поденный. Почасовой. Каждая наша встреча, каждый разговор, каждое мое слово — записано, проанализировано, разложено на составляющие.
“10:23. Эвелин отвернулась при моем приближении. Угол поворота головы 37 , длительность зрительного контакта 0.3 секунды. Интерпретация: уровень враждебности снижается (прежний показатель — 0.1 секунды). Прогресс.”
*”14:05. Эвелин использовала слово "спасибо" после того, как я подал ей планшет. Тон голоса нейтральный, интонация неискренняя. Несмотря на это, факт вербальной благодарности фиксируется как положительный сдвиг. Вероятность достижения целевого уровня близости к концу семестра: 18 % (+2 % по сравнению с предыдущим прогнозом).”*
— “Вероятность достижения целевого уровня близости”, — прочитала я вслух, выделяя строчку в проекции. — Восемнадцать процентов. Каир, ты вычислил вероятность нашей дружбы?
Я обернулась к нему.
Он смотрел на меня странно. Я ожидала увидеть страх и злость. А он склонил голову набок, скрестил руки на груди и… изучал меня. В этот момент я подумала о том, что он выглядит намного старше, чем указано в его карточке.
В абсолютной тишине, желая утвердить свою позицию и заставить одногруппников поверить, я тихо произнесла — но мой голос прозвучал неожиданно громко даже для меня:
— Каир, ты — ходячий симулятор человеческих отношений. Ты не чувствуешь. Ты вычисляешь. Угол поворота головы. Длительность зрительного контакта. Ты смотришь на меня и видишь цифры.
— Да, — неожиданно произнес он. — И, кажется, я вижу далеко не все. Эту ситуацию я не предсказал.
Его голос звучал тихо, спокойно, задумчиво.
Неожиданно ворон с его плеча вспорхнул, перелетел и уселся на спинку стула. Он развел крылья в стороны — и его глаза загорелись красным. Я никогда такого не видела.
На секунду мне показалось, что я потерялась. Мгновение — и ощущение, что я здесь и не здесь одновременно. Будто провалилась куда-то. Казалось, я совсем забыла, о чем мы говорим.
Красные глаза смотрели на меня, а мир вокруг — сокурсники, планшеты, стены аудитории — вдруг стал чужим, ненастоящим.
Меня вернули в реальность неожиданно произнесенные слова Каира:
— Ты права, — его губы тронула едва заметная усмешка. Совсем не та теплая улыбка, которой он встречал меня каждое утро. Другая, сквозящая сарказмом. — Я действительно все записывал. Анализировал. Просчитывал вероятности. Восемнадцать процентов — это был бы оптимистичный прогноз. Реальный давал всего четыре.
Он шагнул вперед. Марк, все еще стоявший на его пути, напрягся, но Каир казалось не заметил его и просто обошел. Его взгляд ни на секунду не оторвался от моего лица.
— Ты воспользовалась моим планшетом на прошлой неделе, — произнес он, и это был не вопрос. — Я помню. Ты сказала, что у тебя удалился файл лекции по биоинженерии. Я тогда еще подумал — странно. У Эвелин Белевский, не может просто так “удалиться” файл. Но я решил — пусть. Интересно же, что она будет делать дальше. — Его слова были ложью, не было этих событий. Но я не понимала как реагировать. Куда он клонит? Он остановился в двух шагах от меня. — И знаешь, что самое забавное, Эвелин? — он позволил себе короткий смешок. — Ты создала файл, которого у меня никогда не было, и подписала его моим именем. Весь этот «проект» — твоя работа. От начала и до конца. “Субъекты_классификация”, “График_интеграции” — у тебя талант к систематизации, не ожидал. Но “Эвелин_Белевский_финальный_проект” — вот это уже перебор. Слишком подробно. Слишком литературно. “Угол поворота головы 37 ” — правда? Я бы написал “ориентировочно 35-40 ”, я не настолько самоуверен, чтобы давать точные цифры без измерительного оборудования.
По аудитории прокатился новый гул — уже не возмущенный, а растерянный. Иван опустил кулаки. Даша перестала плакать и теперь переводила взгляд с меня на Каира и обратно. Марк, чье лицо только что пылало праведным гневом, нахмурился, явно пытаясь переварить услышанное.
— Ты лжешь, — процедила я, чувствуя, как холод начинает подниматься откуда-то изнутри, от самого позвоночника. — Ты просто пытаешься выкрутиться. Файл создан под твоим именем..
— О, с этим как раз все в порядке, — перебил он. — Ты и правда смогла подделать файл, чтобы он выглядел достоверно. Технически — безупречно. Умно. Но, Эвелин...
Он поднял свой планшет и коснулся сенсора над ним развернулась миниатюрная голографическая панель.
— Я веду не один дневник наблюдений. Их несколько. Хочешь, покажу?
Он развернул проекцию так чтобы каждый в аудитории мог ее увидеть. На экране появился другой файл.
“Наблюдения_ЭМ_черновик”.
Последнее редактирование: сегодня, за час до начала лекции.
“07:45. Эвелин вошла в аудиторию. Отвела взгляд. Длительность контакта: менее 0.1 сек. Вывод: враждебность сохраняется, несмотря на десяти дней непрерывного позитивного взаимодействия. Причина неизвестна. Гипотеза: внешнее давление. Субъект для проверки: отец ЭМ.”
“12:30. Столовая. Эвелин выбрала место в трех столах от меня. Дистанция больше обычной. Наблюдение: пальцы правой руки чуть подрагивают когда она берет ложку. Признак стресса или страха. Не соответствует типичной поведенческой модели. Источник стресса: не я. Взгляд неоднократно в сторону Михаила В.”
“16:10. Эвелин попросила мой планшет. Предлог: удаленный файл. Вероятность истинности: менее 5%. Вероятность подготовки манипуляции: высокая. Решение: предоставить доступ. Наблюдать за развитием событий. Возможно, выход на истинную причину ее поведения.”
Я читала, и земля уходила у меня из-под ног. Это было не похоже на мою фальшивку — грубую, пафосную, полную драматизма. Это было сухо, методично, скупо. Именно так, как он сказал бы — без “37 ”, без красивых фраз о «целевом уровне близости». Только факты. Только цифры. Только холодный, бесстрастный анализ.
И в этом анализе я была не объектом манипуляции. Я была проблемой, которую он пытался решить.
— Ты вел наблюдения, — прошептала я, и мой голос прозвучал жалко даже для меня самой. — Все это время ты...
— Да, — сказал он просто. — Я веду наблюдения за всеми, кто представляет интерес. И за теми, кто представляет угрозу. Ты, Эвелин, — и то, и другое.
В аудитории снова стало тихо — еще более гулко, чем раньше. Я чувствовала, как взгляды однокурсников перемещаются с Каира на меня. Иван, который только что хотел разорвать Каира на части за «иллюзию контроля», теперь смотрел на меня с совершенно новым выражением. Подозрение. Переоценка. Осознание.
Каир перевел взгляд на группу, и продолжил:
— Да, Даша, — сказал он мягко. — Я действительно веду записи — всех, с кем взаимодействую. Это правда. В моем настоящем файле, — он коснулся планшета, — написано: “Даша Соболева. Высокий уровень эмпатии. Оказывает значительную эмоциональную поддержку группе. Периодически нуждается в ответной поддержке. Уязвимость: излишняя доверчивость. Рекомендация: оберегать от манипуляций со стороны”.
Он встретился взглядом с Дашей и улыбнулся — той самой теплой улыбкой, в ней не было ничего расчетливого.
— Я не горжусь тем, что веду эти записи, — продолжил он, обращаясь уже ко всей аудитории. — Я привык анализировать, потому что... потому что иначе я просто не выжил бы. Но я никогда, — он повысил голос, — никогда не использовал эти записи против кого-либо. Я использовал их, чтобы помогать. Чтобы понимать, когда человеку плохо. Чтобы знать, кому нужна поддержка. И да, в том числе чтобы понимать, кому нельзя доверять.
Он посмотрел на меня:
— Ты боишься Михаила, — тихо произнес он, и это не было вопросом. — Я знаю. Я видел, как ты на него смотришь. И я знаю, что твой отец давит на тебя.
Он отступил на шаг. Потом еще на один. И, не оборачиваясь, направился к двери.
— Каир, — окликнула я, сама не зная зачем.
Он не остановился, не обернулся.
— Урок окончен, Эвелин, — произнес не громко. — Твой урок. Надеюсь, ты его усвоила.
Дверь за ним закрылась с мягким механическим жужанием. Аудитория молчала. Иван сверлил меня взглядом. Даша демонстративно собирала вещи, не глядя в мою сторону. Марк просто покачал головой и вышел следом за Каиром.
Я осталась стоять одна посреди опустевшей аудитории, похоже я сделала себя изгоем. Возможно это и к лучшему. Меньше жертв для отца.
Мой джабон пискнул и я увидела сообщение от Михаила: “Жду тебя у себя через пятнадцать минут”.

----------

Глава 12. Доверься мне

Глава 12. Доверься мне
Эвелин
Я шла по коридору, почти не чувствуя ног.
“Жду тебя у себя через пятнадцать минут,” — крутилось в голове и от этих слов становилось не по себе.
Я остановилась перед высокой металлической дверью кабинета отца.
Вдох. Выдох.
Дверь не открылась.
Скорее всего он видел инцидент, произошедший в классе и недоволен им. Несколько долгих мгновений я стояла и смотрела на холодный металл, перебирая в голове всё, что могла сказать в своё оправдание. Вот только я хорошо понимала, что все мои слова бессмысленны. Михаилу не интересно, что я чувствую. У него есть свое “безупречное” видение мира и это видение он никогда не изменит. Он воплотит любую свою безумную идею несмотря ни на что.
Наконец дверь с тихим шелестом отодвинулась.
Я сделала шаг внутрь — и замерла.
Каир.
Он стоял напряженный у стены слева от отцовского стола. Его лицо было бледнее обычного, скулы заострились, а губы сжаты в тонкую линию. Как он здесь оказался? Мысль мелькнула и исчезла — не до того.
— Эвелин, — голос отца вывел меня из оцепенения.
Михаил сидел на краю стола, небрежно, почти расслабленно. Смотрел он на меня с тем самым выражением, которое я ненавидела больше всего: холодное любопытство, предвкушающий моих эмоций с целью их отловить, а затем сломать.
— Проходи, не стесняйся. — Он усмехнулся.
Я встала напротив отца, сложив руки за спиной — стойка “смирно”, которой нас учили с семи лет.
— Я перевожу тебя в другое подразделение, — продолжил отец, и его голос стал деловым, ровным, лишенным эмоций. — Оно находится на границе с Сибирью. При бывшей колонии “Чёрный беркут”.
Сердце ухнуло вниз.
Я находила информацию об этом месте, оно было в полном подчинении отца. А это значило еще меньше свободы и еще больше лишений.
— Но прежде чем ты отправишься туда, — Михаил поднялся, — мне нужно, чтобы ты стала идеальным солдатом. Ты не должна ни на что и ни на кого отвлекаться. Ты должна стать безупречной.
Он обошёл стол и остановился в метре от меня.
— И Каир, раз вы с ним так “ладите”, мне в этом поможет. — Он повернулся к юноше. — Правда, Каир, поможешь?
— Да, — голос Каира прозвучал глухо, но ровно.
Вот только я не понимала о чем речь. Что он должен сделать? Ответ я получила незамедлительно, но лучше бы я это никогда не слышала.
— Ты должна будешь явиться сегодня в восемнадцать ноль-ноль в медкабинет на дефлорацию. Проводить ее будет он. — Михаил кивнул на Каира. — Естественным образом никаких инструментов.
Я замерла. Казалось я не могу, воздух в кабинете стал тягучим. Сначала я просто не поняла. Словно отец произнёс фразу на языке, которого я не знала. Дефлорация. Медкабинет. Каир.
— Что? — вырвалось помимо воли. Голос прозвучал чужим — высоким, ломким.
— Ты не глухая, Эвелин. — Михаил наклонил голову, и в его глазах мелькнуло удовлетворение. Ему нравилось, что я не сдержала эмоций. — Я решаю, что для тебя полезно. Твоё тело — ресурс. А ресурс не должен иметь эмоциональной привязки к тому, что неизбежно. Каир исполнит это быстро и без нежности. Именно так, как нужно.
Михаил сделал паузу, давая словам осесть. Затем продолжил — спокойно, почти лекторским тоном:
— Ты спросишь — зачем? Отвечу. Чтобы у тебя больше никогда не возникло иллюзий, будто твое тело принадлежит тебе. Оно — мой актив. И я оптимизирую его так, как считаю нужным. Первая близость в постели с романтическим придурком рождает ложную привязанность. Первая близость в медицинском кабинете с человеком, к которому ты ничего не испытываешь, — рождает понимание. Ты — не женщина. Ты — оружие. А оружие не выбирает, чьей рукой его применяют.
Я перевела взгляд на Каира. Он смотрел прямо перед собой, в стену. Желваки ходили под кожей. Похоже, они это обсудили с отцом еще до моего прихода — поэтому он стоял такой бледный. Я хотела, чтобы он возразил, но понимала бессмысленность этого. Если не Каир, то кто-то другой. Отец от меня не отстанет. Я ничего не могу изменить.
— Ты лишь тело Эвелин. Безупречный организм. — отец подошел ко мне и схватил за подбородок, сильно сжал. — неужели забыла?
— Нет, — произнесла без интонации.
— Умница. Если всем всё понятно, — Михаил вернулся за стол и махнул рукой в сторону двери, — тогда свободны.
Я не помнила, как вышла из кабинета.
В ушах шумело. Коридор плыл перед глазами, лампы расплывались в оранжевые пятна. Я шла, механически переставляя ноги, и не чувствовала их. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок, который не давал дышать.
Дефлорация. Он сказал “дефлорация”.
Каир будет проводить.
Погрузившись в свое отчаяние, я забыла, что юноша идет рядом со мной, посмотрела на него и в этот момент почувствовала как он коснулся моей руки, в моей ладони оказался маленький кусочек бумаги. Что бы это ни было, я крепко сжала это в ладони.
— До встречи, Эвелин, — услышала тихие его слова и он свернул в боковой коридор.
Не помню как дошла до комнаты, но когда дверь за мной с тихим шелестом закрылась я развернула записку.
“У меня есть способ обойти приказ Михаила. Но ты должна довериться мне. Четко выполняй все мои указания в медкабинете. ”
Обойти приказ? Но как? В медкабинете — камеры, датчики. Моя метка передает отцу все. Неужели Каир знает способ их обмануть? Или... он просто хочет, чтобы я не сопротивлялась? Я не знала. Но выбора не было.
Михаил:

----------

Глава 13. Мое тело осталось моим

Глава 13. Мое тело осталось моим
Эвелин
Я сидела на койке, обхватив колени, и смотрела в стену.
В комнате было тихо. Только вентиляция гудела где-то над головой — ровно, монотонно.
В голове крутилось одно и то же слово “Дефлорация”.
Я зажмурилась, но слёзы не потекли.
— Я не хочу, — прошептала в пустоту. Голос прозвучал жалко. По-детски.
В коридоре кто-то прошёл. Шаги стихли.
Я перевела взгляд на дверь. Может быть сбежать? Но куда? Метка — отец найдёт за десять минут.
Я уронила голову на колени.
И тут меня накрыло — вдруг, неожиданно, как удар под дых. Мама.
Мама, которая каждое утро отворачивалась от купола и рисовала лес. Которая не спорила с отцом. Которая отпускала глаза, когда Михаил сказал “ты никто”. Которая не боролась. Которая просто выживала.
А я её презирала за это.
“Почему она такая? — думала я тогда. — Почему не сопротивляется? Почему не убежит?”
Теперь я знала.
Отец — это система. Не человек. Стена, которую не пробить лбом. Мать пыталась, не в открытую, наперекор отцу показать мне настоящий мир — и поплатилась, он забрал меня. Каждый шаг против него оборачивался потерей.
“Одной против системы не справиться”, — подумала я, и эта мысль пришла не моим голосом, а ее. Тихой, усталой интонацией, с которой мама говорила: “Просто будь осторожна”.
— Я ничего не могу изменить, — сказала я вслух.
И мать тоже не могла. Но при этом она не сломалась. Она рисовала лес. Она водила меня к озеру. Она учила меня видеть красоту.
Значит, и я смогу. Смогу дальше жить.
Я закрыла глаза.
В голове всплыла записка Каира. “У меня есть способ обойти приказ. Доверься мне”.
Довериться? После того как я уничтожила его репутацию на глазах у всей группы.
Что сделает Каир? Скажет “ложись и расслабься”? Будет извиняться? Будет холоден, как отец?
Я не знала его. Совсем. Несколько недель он сидел напротив в столовой, что-то говорил, улыбался, а я отворачивалась.
Я посмотрела на джабон. Время 17:33.
Я села. Ноги коснулись холодного пола. Надела ботинки. Зашнуровала — машинально, привычным движением. Шнурок на левом ботинке был длиннее, чем на правом. Я заметила это впервые. Эта абсурдная мысль вдруг стала важнее всего, потому что я могла зацепиться за нее, чтобы не сорваться.
Я встала.
Комната качнулась. Я оперлась рукой о стену, постояла секунду, прижимая ладонь к холодной штукатурке. В голове крутилась одна и та же мысль:
“Доверься мне. Чётко выполняй указания. У меня есть способ”.
Каир — это шанс. Или иллюзия шанса. Другого у меня всё равно нет.
Я открыла дверь.
Коридор был пуст. Только камеры — черные стеклянные глаза под потолком — следили за каждым моим шагом. Я знала, что отец смотрит.
“Не показывай страха. Не показывай ничего”.
Я выпрямила спину и пошла.
Шаг. Второй. Третий.
Медицинский отсек находился на первом этаже. Лифт не вызвала — пошла пешком, по лестнице, чтобы отсрочить. Глупо, конечно.
На лестнице было темно.
Я шла медленно, держась за перила, и думала.
Что я скажу Каиру? “Привет, давай сделаем вид”? Или просто лягу и закрою глаза?
Что он скажет мне?
Неужели он действительно может обойти приказ? Или это просто слова утешения?
Да, и вообще для чего ему это?
Я совсем не понимала его мотивов. Слишком много вопросов. Ни одного ответа.
Я вышла на первый этаж и остановилась перед дверью медотсека. Подняла руку, чтобы коснуться сенсора, и замерла.
Пальцы дрожали. Мелко, противно.
— Я ничего не могу изменить, — прошептала я снова, как заклинание.
Мама не могла. Но она выжила. И я выживу.
Коснулась.
Дверь с тихим шипением открылась.
***
Коридор уходил вглубь, по бокам — двери процедурных, операционных, лабораторий. Я знала этот блок: меня уже водили сюда при медосмотре при переводе. Мне нужен был медкабинет и он находился в самом конце.
Едва передвигая ноги я дошла до него, подняла руку, чтобы коснуться сенсорной панели, но дверь открылась раньше.
— Заходи, — голос Каира звучал ровно, без тени эмоций.
Я шагнула внутрь.
Помещение оказалось меньше, чем я ожидала. Стены — белые, стерильные. В центре — медицинское кресло, массивное, с ремнями на подлокотниках и фиксаторами для ног. Я сглотнула вставший ком в горле.
Над креслом висел голографический экран в котором отображалась комната. В углу — камера. Красный индикатор мигал — значит, запись уже шла.
Я перевела взгляд на юношу, он внимательно смотрел на меня. Ворон как обычно сидел на его плече.
— Снимай штаны, — произнес Каир спокойно скрестив руки на груди.
Я замешкалась.
— Эвелин, у нас мало времени. Делай, как я говорю.
Я начала расстегивать магнитные застежки. Пальцы не слушались. Каир подошел ближе. Я почувствовала запах его одеколона — смесь полыни и сушеной мяты, который всегда его сопровождал, — и это запах вдруг показался единственной вещью за которой я могла ухватиться и не впасть в панику.
— Да, вот так, — его руки потянулись ко мне. Я замерла, но в этот момент ворон на его плече взбудоражился. Птица вспорхнула — я почувствовала движение воздуха, шелест крыльев, — и птица перелетела на спинку кресла. Там она расправила крылья — широко, величественно, — и я увидела, как ее глаза зажглись алым. Светом, который шёл как будто откуда-то изнутри.
Руки Каира коснулись моих, не грубо, не требовательно — просто накрыли мои дрожащие пальцы, которые все еще безуспешно пытались расстегнуть застежку.
— Достаточно, — прошептал он.
Я подняла взгляд.
Каир стоял вплотную. Его лицо было серьезным, спокойным. В глазах — ни намека на то, что он только что собирался делать.
— Посмотри на экран.
Я подняла взгляд на голографический экран, да так и замерла. То, что я увидела, заставило меня забыть, как дышать.
На экране мы с Каиром… занимались тем, для чего нас сюда привели. Изображение было чётким, реальным. Моё лицо, моя спина, его руки, его профиль. Всё выглядело настолько реально, что у меня закружилась голова. Я видела себя со стороны — и не могла поверить, что это не происходит на самом деле.
— Это то, что видят другие сейчас, — тихо произнес Каир, вставая рядом и тоже глядя на экран. — И то, что останется на записи. В системе появится подтверждение — медицинское заключение: девственность нарушена, процедура проведена согласно протоколу. Кровь, показатели гормонов, пульс, давление — всё будет идеально.
Я открыла рот, чтобы спросить “как” — но Каир поднял руку, останавливая меня.
— Не спрашивай меня, — сказал он. — Я не смогу тебе объяснить.
Он обернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на извинение.
— Сейчас нас никто не слышит, — продолжил он тише. — И никогда никто не узнает, что происходило на самом деле в этой комнате.
Я смотрела на экран, где моё цифровое отражение двигалось в такт цифровому отражению Каира, и чувствовала странное, почти болезненное спокойствие.
Мое тело осталось моим. Никто к нему не прикасался. Никто не нарушал его границ.
И при этом отец получил то, что хотел.
— Зачем? — прошептала я, не отрывая взгляда от экрана. — Зачем ты это делаешь? Риск для тебя огромен. Если узнают…
— Не узнают, — перебил Каир. В его голосе вдруг прорезалась сталь. — Я не из благородства, Эвелин. Я из злости. На твоего отца, на эту систему, на то, как они превращают людей в расходный материал. — Он помолчал. — И ещё… потому что ты не заслужила того, чтобы с тобой обращались как с вещью. Никто не заслужил. — Он помолчал несколько секунд, глядя куда-то сквозь меня . — Мне нужен мир на Земле. Очень, до зубного скрежета. Я хочу жить здесь счастливо, я не хочу больше войн. Мне нужно спокойное время в котором я смогу жить со своей любимой. Ты являешь ключом к нему. Без тебя ничего не получится.
Я нахмурилась, не понимая о чем он.
— Что? — выдохнула я. — Какой ключ? Каир, ты…
— А ещё, — перебил он, и вдруг уголок его губ дернулся в кривой, почти мальчишеской усмешке, — допустил бы это по-настоящему, он набил бы мне морду. Он, — Каир кивнул в сторону, будто там, за стеной, стоял кто-то третий, — очень не одобрит. А в общем-то не хотелось бы. У него удар тяжелый.
Я замерла, пытаясь сложить кусочки в одну картину. “Он” — кто?
— Не понимаю, — честно сказала я. — Ты говоришь загадками. Какой ключ? Какой “он”?
Каир покачал головой, и усмешка исчезла с его лица так же быстро, как появилась.
— Но, это всё не важно, Эвелин. Пока не важно, так как этого пока нет. Не сейчас, — голос его снова стал ровным, деловым. — У нас ещё одна проблема. После того как это закончится, — он махнул рукой в сторону голографического экрана, где наши цифровые двойники продолжали заниматься тем, чего никогда не было, — ты выйдешь из этой комнаты. И сюда войдет Михаил. Он будет доволен — сегодняшней процедурой, твоей покорностью, тем, как ты выполняешь приказы.
Каир замолчал, и в этом молчании повисло что-то тяжелое, липкое, как смола.
— А потом он сообщит, — продолжил он, не глядя на меня, — что после этой процедуры тебя ждет операция по стерилизации. Полная. Необратимая. Удаление матки и яичников. Завтра, в восемь утра.
Слова упали в комнату, как камни. Я слышала, как они ударяются о белые стены, как эхо разносит их в разные стороны: стерилизация... стерилизация... стерилизация...
Внутри все оборвалось.
Я повернулась к Каиру — резко, порывисто, — протянула руки, сама не зная зачем. Может быть, чтобы схватить его за плечи, встряхнуть, закричать в лицо: “Ты можешь помочь! Ты помог с этим, поможешь и с операцией!”.
Но Каир лишь отрицательно покачал головой.
Один короткий жест.
— К сожалению, — произнес он глухо, — это я изменить не могу. Не все мне подвластно, ты должна пройти через это. И Ян должен. Иначе никак. Я не могу. В вашем мире бы сказали, что при попытке взлома мне отказано в доступе. Всему есть правила и ограничения, даже моему дару. Если душе надо пройти через определенные события, чтобы что-то понять, я не могу это изменить.
Я замерла. Я не все поняла из того, что он сказал, но основное уловила и внутри медленно, как яд, начала распространяться пустота. Я никогда не узнаю, каково это — почувствовать, как под сердцем шевелится новая жизнь. Никогда не прижму к груди младенца с моими глазами и маминой улыбкой. Никогда не услышу “мама” от того, кого выносила сама. “Меня лишат всего, и это меня сломает,” — эта мысль была яркой и четкой.
Глаза защипало.
— Он не может, — прошептала я, и голос мой сорвался. — Он не может просто взять и… вырезать из меня часть меня.
Каир сделал шаг ко мне и обнял.
— Я не могу это изменить, — повторил он, голос его звучал печально. — Сможет только он. Если этого искренне пожелает.
Я затаила дыхание.
— Кто он?
— Ян.
— Откуда ты…?
— Просто знаю. Но завтра утром ты уже не будешь помнить этот разговор. Воспоминания о том как на самом деле прошла дефлорация в твоей памяти останутся. А диалог нет.
— Эвелин, ты главное не бойся. Слушай то, что тебе говорит сердце и все будет хорошо.
Каир отстранился так же внезапно, как и приблизился. Его лицо снова стало непроницаемым.
— Застегни штаны, — произнес он. — И садись на кресло, мне еще датчики надо прикрепить к твоей руке. У нас есть ровно три минуты до того, как Михаил закончит смотреть запись и войдет сюда.
Я замерла пытаясь осознать все происходящее, но тут же услышала голос Каира.
— У тебя две минуты, — бросил он через плечо. — Штаны, Эвелин. Быстро.
Я кинула взгляд на экран и увидела как я дрожащими руками поднимаю штаны и натягиваю их. Это заставило ускорится.
Пальцы всё ещё дрожали, но на этот раз я справилась с застежками быстрее — щёлк, щёлк, и магнитный замок встал на место. Поправила футболку. Провела ладонями по волосам.
— Каир, — позвала я.
Он быстро взглянул на меня.
— Спасибо, — сказала я тихо.
Каир замер на секунду. Потом — едва заметно — кивнул.
Ворон на спинке кресла вдруг каркнул — коротко, отрывисто. В медкомнату вошел Михаил.
— Эвелин. — В руке — планшет. На губах — улыбка. Довольная, почти ласковая.
— Я все видел, — сказал он. — Каир показал себя профессионалом. Я доволен.
— Но это не всё, дочь. Теперь тебя ждет операция по стерилизации.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, ледяной ком. Но — я была спокойна. Потому что Каир предупредил. Потому что я знала — это случится. И потому что где-то глубоко, там, где отец никогда не сможет достать, будет теплится крошечный, почти безумный огонёк надежды. На того, кто, возможно, мог бы сделать невозможное. Не понятно как. Но, если Каир говорит, что это возможно. Значит оно так и есть, после того, что он сделал для меня я не сомневалась в нем. Я знала, хоть я это и не вспомню, надежда останется. Я опустила глаза и произнесла единственное, что могла сказать в этой ситуации:
— Я поняла. Когда? — вопросительно посмотрела на отца.
— Завтра, в восемь утра.

----------

Глава 14. Сказ о звере и богине

Глава 14. Сказ о звере и богине
Семь лет спустя, горы Кавказа
Ян
Небо на западе тяжелело с каждой минутой. Серые тучи ползли из-за хребта, закрывая солнце, и воздух наполнился той особенной, предгрозовой свежестью. Резкий порыв ветра ударил в лицо. Вдалеке, за тремя пиками, сверкнула молния — сухая, белая, как вспышка прожектора.
С обходом надо заканчивать. Я аккуратно начал спуск по узкой тропе. Ступал бесшумно, даже камни не скрежетали под подошвой. Тропа вилась по осыпи, сужаясь до ширины ладони в самых опасных местах. Я не смотрел вниз. Только на выступы, на трещины в скале, на корни сосен, вцепившиеся в камень. Где-то за спиной грохнуло: первый гром прокатился по ущелью, и ветер донес запах озона и мокрой пыли. Я ускорился, почти скользя вниз, перепрыгивая осыпи, хватаясь за выступы — зверь внутри подсказывал каждое движение.
Тропа расширилась, пошла полого, и я свернул в расщелину, которую не видно с воздуха. За ней — дома.
Каждое жилище — это деревянный сруб, плотно пригнанный к горной стене, можно сказать вросший в нее. Бревна сосен заготавливали вручную, таскали на себе в зверином обличье — так быстрее и тише. Крыши — покатые, покрытые дерном. На дерне растут те же травы и цветы, что и вокруг. С воздуха кажется, что это просто зелёный склон. В каждом доме есть каменная комната — та часть, что уходит в толщу скалы. Там хранят самое ценное: оружие, запасы, книги, которые не достать больше нигде. Там же оборотни пережидают облавы — бетон и гранит не пропускают сканеры Спарты. Мы живем скрытно, зачастую в звериных обличьях, и потому пока целы. Но это пока. Рейды Спарты все чаще бывают в наших краях.
Я подошел к дому, когда из-за двери услышал звонкий голос своей сестренки.
— Мам, а почему Ян не верит в богиню? — спросила Эмма, в голосе девочки слышалось неподдельное удивление. — Он же оборотень. У него есть зверь. Значит, должен верить.
Так и не открыв дверь, я привалился к косяку и замер, ожидая ответа матери.
— Ян вырос здесь, на Земле. Здесь редко говорят о чудесах. В этом мире нет ни магии, ни ведьм. Поэтому и с верой в богов здесь тяжелее.
Ян хмыкнул про себя, но вслух не подал голоса. Пусть рассказывает. В детстве эти истории нравились и мне самому — про далёкий мир Грамм, про богиню, которая дарит зверя тем, кто не сдаётся. Потом я вырос и перестал ждать чудес. Чудеса не останавливали пули надзирателей. Не спасали от предательства.
— А я верю!
Мать тихонько рассмеялась и продолжила:
— Давным-давно, задолго до того, как мы пришли в этот мир, в мире Грамм жил мальчик по имени Одриан. Он был старшим сыном правителя, но в нём не было магии. Совсем. Люди над ним смеялись, братья обижали, отец разочарованно отводил взгляд. И вот однажды, когда мальчишке стало совсем невмоготу, он убежал в храм богини Луноликой.
— И она явилась ему? — прошептала девочка.
— Да. В образе прекрасной девушки с волком у ног и копьём в руке. И спросила: “Чего ты хочешь?” А Одриан ответил: “Я хочу быть не хуже других. Хочу быть сильным и ловким.” И Луноликая подарила ему зверя. Волка, который стал частью его души. Сказала: “Слушай его — и он будет тебя вести. Он твоя мудрая половина”. И Одриан, который прежде считал себя никчемным, стал великим правителем. Он первым объединил людей и оборотней. Он ходил в другой мир за своей истинной — за той, кого полюбил навсегда. И богиня помогала ему, потому что его желание было чистым: не власть, не месть, а любовь и справедливость.
— А потом? — выдохнула Эмма.
— А потом были другие времена, — голос матери стал тише. — В другом мире, который называется Ашвардия, появился жестокий король. Его звали Эвард. Он ненавидел оборотней. Он охотился на нас, пытал, ставил опыты. И однажды мы решили: лучше уйти в неизвестность, чем оставаться под его властью. Так и нашли проход на Землю. Бежали от Эварда…— мать осеклась, не продолжила фразу, но я хорошо понимал, что она хотела сказать. Бежали с мыслью “что хуже быть не может”, но очень сильно ошиблись.
— А его... того короля... победили? — спросила она.
— Не знаю, дочка. Мы ушли давно. Связи с тем миром нет. Может, его до сих пор никто не одолел. А может, нашёлся тот, кто смог. Я молюсь об этом. — Она замолчала, а через минуту добавила. — Но одно я знаю точно. Богиня не забыла нас. И вот что я хочу, чтобы ты запомнила, Эмма. Если в том, кому Луноликая подарила зверя, загорится настоящее желание — не корыстное, не злое, а идущее из самой глубины, — богиня услышит.
Снова сверкнула молния, и я все же вошел в дом, стянул через голову куртку и повесил на крючок. Мать обернулась, но ничего не сказала — только улыбнулась краешком губ. Эмма радостно пискнула:
— Ян! Ты слышал?
— Слышал, — ответил я ровно, подходя к плите. Наклонился, подул на еще тлеющие угли, подбросил щепку. Потом налил себе кружку травяного отвара — пахучего, горьковатого. Мать всегда заваривала такой по вечерам.
Я сел напротив них, на низкую скамью, и медленно сделал глоток.
— Ян, — Эмма перегнулась через мамины колени, пытаясь заглянуть мне в лицо. — Почему ты не веришь, что богиня помогает?
— Я верю в то, что вижу, — дал короткий ответ не желая продолжать тему.
Эмма разочарованно надула губы.
Мать задумчиво посмотрела на меня и продолжила рассказ, обращаясь к Эмме.
— Помни, дочка. Когда твой зверь проснется — а он проснется. — Ты всегда можешь обратиться к Луноликой. Не требуй, не торгуй. Просто пожелай. От всего сердца. И тогда даже самая безнадежная тьма может расступиться.
— Как для Одриана? — спросила Эмма с надеждой.
— Как для Одриана, — улыбнулась мать. — И для тех, кто идет за ним следом.
За окном громыхнуло так сильно, что задрожали стекла.
— Ян, — тихо окликнула мать, — забыла сказать. Дэмиан приходил, искал тебя.
Я кивнул, прошел кухню и снова натянул куртку. Разговор с другом не ждал, он обещал важную информацию. Но не успел я выйти, как в дверь тихо постучались и в дом вошел Дэм.
— Дэм, здорово. — я коротко кивнул, отступая в сторону. — Проходи.
Мужчина шагнул через порог, стряхивая с плеч мелкие капли дождя. Он был старше меня.
— Здравствуй, Мира, — он кивнул матери. — Привет, Эмма.
— Дэмиан! — девочка вскочила, готовая броситься к нему, но мать мягко удержала её за плечо.
— Идём, Эмма, — сказала мать, поднимаясь. — Пусть мужчины поговорят.
— Но я хочу…
— Успеешь.
Она взяла дочь за руку и вывела из кухни в смежную комнату, притворив за собой дверь.
Ян молча указал Дэмиану на скамью, сам сел напротив. Налил другу чай.
— Рассказывай.
Дэмиан развернул планшет так, чтобы мне было видно. На карте мигали точки — посты Спарты, патрульные маршруты, зоны покрытия сканеров.
Я удивленно посмотрел на него.
— Я ездил в сектор Спарты-1, — сказал он без предисловий. — Я нашел там человека дорогого, но надежного. И он мне кое-что продал.
Дэмиан коснулся экрана, и карта сменилась списком: форма боевая, шлем, АКСу.
Я поднял глаза на Дэмиана.
— Ты достал форму Спарты? — я приподнял бровь, я бы и так ее мог снять с какого-нибудь зазевавшегося солдата во время вылазки
— Больше, — он усмехнулся. — Я достал возможность ввести тебя в их базу данных как воина. Легитимного. С идентификационным номером.

----------

Глава 15. Ничего не изменилось

Глава 15. Ничего не изменилось
Мы не хотим знать практически ничего про тех, кого любим ( “Бойцовский клуб” Ч.Паланик)
Ян
Я не мог поверить Дэмиану.
— Как?
— У моего человека есть доступ к базе. Нам нужно лишь внедрить тебя в ряды Спарты. Дальше, уже на месте, в группе солдат перемешаешься с другими. Из воинов никто не обратит на тебя внимания, сложнее с надзирателями.
Я задумался над словами Дэма.
— Ладно. Допустим, шлем — не проблема. Допустим, и для допуска локера с оружием ты добавишь к моему номеру данные. Мы же это сможем сделать?
Дэмиан широко улыбнулся и кивнул.
— Вопрос: как я вообще туда проникну? Просто так я заменить одного из солдат не смогу. На зачистке они всегда группами по пять человек плюс надзиратель. Убьём надзирателя — убьют всю группу. Значит, непосредственно на самой зачистке я к ним никак не присоединюсь.
— Да, нужно садиться с ними в Урал с самого начала.
Я провёл рукой по лицу,.
— Значит, точка подмены — не на зачистке. А перед куполом, перед выездом.
— Именно.
— Дэмиан, как я окажусь там перед грузовиком незамеченным? — задал вопрос, а сам уже прокручивал варианты.
— Ты оборотень. На территорию лагеря проскочишь в облике зверя, а там обернешься.
— Допустим, проскочил. Допустим, обернулся. Где точка сбора?
— Здесь. — Дэмиан ткнул пальцем в точку между оружейной и парковкой Уралов. — Группа, по которой у меня есть информация, всегда садится во второй Урал. Третий слева.
— Камеры?
— Есть слепая зона. Если пройдёшь четко по ней — не засекут.
— Если… — я продолжил вглядываться в изображение с парковкой для Уралов. — А если в этот раз не во второй Урал будет посадка?
— Должен быть второй.
Я покачал головой.
— Ян, ты — лучший из нас. Ты справишься. Такой шанс выпадает лишь раз.
— А обратный путь? Я с ними возвращаюсь. Розовый облучатель. Снятие шлемов. Что я скажу, когда все увидят лицо, которого не знают?
— Ты скажешь, что переведён из сектора Спарты-7. В базе это будет подтверждено. Бойцы не смотрят на лица. Надзиратель проверит планшет — увидит твое фото, привязанное к номеру 1847, и отстанет.
— Дэм, у нас есть еще одна проблема. Михаил видел меня пять лет назад.
Тишина повисла в комнате. Я видел, как Дэмиан просчитывает варианты, как его пальцы замерли над планшетом.
— Тогда нам нужно подстроиться. Он должен отсутствовать в Спарте.
Я наблюдал, как Дэм быстро выводит данные о надзирателях, с сомнением размышляя о том, откуда у него такие доступы.
— Дэмиан, а ты уверен, что можно доверять информатору? У меня предчувствие подставы.
Друг замер. Планшет в его руках дрогнул, но он быстро взял себя в руки.
— Уверен, — ответил он, но в голосе впервые проскользнула нотка неуверенности.
— А почему? Ты проверил его? Или он просто пришел к тебе с предложением?
Дэмиан откинулся, потер переносицу.
— Он пришел сам. Полгода назад. Сказал, что работает в архивах Спарты, что ему надоело смотреть, как они превращают детей в мясо. Предложил доступ к базе за деньги. Большие деньги.
— И ты поверил?
— Я проверил часть данных. Те, что он дал бесплатно. Сверил с другими источниками. Всё сошлось.
— А лично ты с ним встречался?
Дэмиан промолчал. Этого было достаточно.
— Всевышний, Дэм. — Я встал, прошелся по комнате. Где-то за стеной снова грохнуло. — А если он сдаст нас? Если это ловушка?
— Тогда мы оба мертвы, — спокойно ответил Дэмиан. — Но ты же сам хотел рискнуть. Ты сам говорил: шанс есть только раз. Мы пять лет продумываем ходы, но к Спарте не подступиться.
— Одно дело — рисковать в бою. Другое — доверять тому, кого никогда не видел.
Дэмиан положил планшет на стол, повернулся ко мне.
— Ты прав, — неожиданно сказал он. — Я не встречался с ним лично. Я переводил деньги через третьих лиц. Я не знаю его настоящего имени. Всё, что у меня есть, — это номер, идентификатор в сети.
Я остановился.
— И ты предлагаешь влезть в Спарту, полагаясь на этого призрака?
— Я предлагаю тебе выбор, Ян. Не просто рискнуть, а выбрать — сидеть в норе ещё пять лет и ждать, пока они сами не придут за нами, или действовать сейчас, с тем, что есть.
Я сел напротив него. Взгляд упал на планшет, на мигающую карту, на точку парковки Уралов.
— А если он — подстава?
Дэмиан перевёл взгляд на меня. Я видел, как в нём борются осторожность и отчаяние. Его пальцы сжались в кулак, потом разжались.
— Да, риск есть. Ты прав, Ян. Отменяем операцию. Я не могу рисковать тобой.
Тишина.
Я смотрел на Дэмиана. Он смотрел на меня. В комнате завывал ветер, занавески на окнах надувались, как паруса. Где-то в печи тихо щелкнули догорающие угли.
И в этой тишине я услышал себя.
Странно: негромкий голос, не приказ зверя. Просто усталость. Такая глубокая, что дальше некуда. И сквозь неё — злость. Тупая, выжженная злость на годы в норах, на похороны отца, на страх в глазах матери, когда она смотрит на горизонт.
— Я пойду, — сказал я. Голос прозвучал хрипло.
— Что? — Дэмиан не поверил.
— Я пойду, Дэм. С этим планом. С этой формой. С этим призраком в базе данных.
— Но ты же только что…
— Я передумал. — Я провёл ладонью по лицу, потер щетину. — Потому что ты прав. Мы семь лет ждали. Семь лет искали возможность. Если сейчас отступлю — никогда не прощу себе.
— Ян…
— Не надо, — перебил я. — Я не герой. Я не идеалист. Я просто устал. Устал смотреть, как они убивают детей. Устал прятаться. Если это ловушка — пусть. Я хотя бы умру в бою. Обещаю утащить за собой многих. Ты знаешь, я это могу.
— Ты уверен?
— Нет, — ответил я честно. Встал. Подошёл к окну. Тьма сгустилась, и в ней то и дело вспыхивали белые прожилки молний. — Но я всё равно пойду.
Дэмиан молчал долго. Потом кивнул — коротко, один раз.
Он протянул мне планшет:
— Я оставлю его тебе, чтобы ты смог всё изучить. — Он помолчал. — Завтра, в четыре утра, отправляемся. Будь готов.
— Я готов.
Дэм коротко кивнул, хлопнул меня по плечу и вышел из комнаты. Дверь за ним закрылась с глухим стуком.
Я долго сидел, глядя на тёмный экран планшета. За стеной Эмма что-то радостно щебетала матери. Гроза приближалась — ветер задувал в щели всё сильнее, шевелил занавески на окнах. За окном сверкнула очередная молния, и через секунду гром ударил так, что задрожали стекла. Эмма взвизгнула от восторга.
Я перевёл взгляд на планшет, нашёл схему Спарты и, изучая её, наткнулся на список надзирателей. Неосознанно глазами отыскал имя той, которую хранил в своей душе все эти годы. Зверь во мне встрепенулся.
Эвелин Белевская, 22 года.
Не открывай, — шепнул внутренний голос. — Не смотри. Тебе незачем знать о ней что-либо.
Я открыл.
*Статус: действующий командующий, группа Спарта-17.*
Дальше шли стандартные данные — рост, вес, показатели, оценки инструкторов. Но я не смотрел на них. Я искал главное.
«Последние три месяца: основное время проводит на объекте "Черный беркут". Прикомандирована к отделу психологического воздействия на заключенных. Функционал: участие в допросах, силовое сопровождение, приведение приговоров в исполнение».
«Чёрный беркут». Детище Михаила. Самое жестокое из всех мне известных.
Я пролистал дальше.
«Поведенческие характеристики: замкнута, контактов с другими солдатами избегает. Приказы выполняет с фанатичной точностью. Дисциплинарных взысканий не имеет. Отмечена командованием за жестокость при подавлении бунта заключенных».
Жестокость.
Я сжал планшет так, что край впился в ладонь.
Ожидаемо. Безупречный солдат. Холодная. Безжалостная. Без страха и без жалости.
Приложение 7. Медицинские показатели.
Это меня не интересовало. И так ясно: она идеальная.
Я погасил экран, положил планшет на колени и закрыл глаза.
Нет. Абсолютно ничего не изменилось.

----------

Глава 16. Мертвая внутри

Глава 16. Мертвая внутри
Эвелин
Чёрный беркут
Я стояла у стены, сложив руки за спиной. Плечи расправлены. Подбородок поднят. Эта стойка была второй моей формой — такой же серой и безликой.
Отец работал за столом в соседнем отсеке — через толстое стекло я видела его силуэт. Ему не нужно было смотреть, чтобы знать, что я здесь. Что я никуда не денусь. Что я буду стоять и ждать, пока он решит, какое очередное задание мне поручить. Стою, пока не пригожусь. Включаюсь, когда нужно. Выключаюсь — когда надоедаю.
Передо мной операционный стол. Двое в синих халатах склонились над ним. На столе — тело. Оно отдаленно напоминало человеческое.
Кожа — странного серого оттенка. Вдоль позвоночника тянулись металлические импланты — ребра частично заменены на титановые дуги, из-под которых торчали тонкие проводки, уходящие в спинной мозг. Вместо конечностей щупальца, они бессознательно, рефлекторно двигались.
Это существо было выращено из пробирки, но судя по всему нежизнеспособно. Как и все остальные, которые Михаил выращивал используя человеческое ДНК скрещивая с животными.
— Эксперимент 56-Г, — произнес отец, войдя в отсек. — Попытка совместить нервную систему человека с тканями глубоководных организмов. Идея — создать солдата, способного дышать под водой и выдерживать давление на глубине трех километров. Идея, которую даже Спарта запрещала. Директива Спарты №47. Пункт 3. Запрет на трансплантацию нечеловеческих тканей в живые организмы. Но моего отца это не волновало. Он часто говорил мне: “Эвелин, правила для меня — лишь рекомендации. Я не обязан им следовать, потому что я — тот, кто создает новые правила. ”
Михаил подошел к столу, провел пальцем по щупальцу, которое дернулось и обвилось вокруг его руки. Он медленно отцепил щупальце от себя и вытер пальцы о халат. Халат был в пятнах — старых, засохших. Я снова посмотрела на живое существо. А оно еще явно было живо. Я видела, как тяжело шевелится грудная клетка, как слабо пульсирует жилка на шее. Еще жив.
— Утилизация, — произнес отец. — Он нестабилен. — Но, Игорь, я правильно понимаю, что у нас появились нужные данные.
Невысокий мужчина в синем халате кивнул:
— Следующий образец будет более удачным.
Я смотрела на них: на тех кто называет себя учеными, на отца и на того кто лежал на столе, не отводила взгляд. Для меня не смотреть было роскошью, которая не допустима. И я не отводила взгляда. И видела в глазах этих существ, зачастую нечеловеческих, измененных, покрытых плёнкой — страх. Боль. Желание жить.
Из горла существа вырвался звук — не крик, не стон, что-то среднее с бульканье. Воздух заполнил легкие, которые не были созданы для существования на суше. Я сжала челюсти. Однажды я не выдержала и выпалила перед отцом: “ Отец, они же живые. Они чувствуют боль.” Я хорошо помнила как Михаил посмотрел на меня. Его лицо было спокойным, задумчивым, но в то же время я видела на нем досаду. Будто я сказала что-то очень глупое. “Конечно, чувствует, — сказал он тогда. — Иначе эксперимент не имел бы смысла. Боль — это индикатор. Если нервная система реагирует, значит, соединение работает. Мы проверяем, насколько глубоко можно интегрировать чужеродные ткани, прежде чем произойдет отторжение. Боль — часть процесса.”
Для Михаила любая жизнь не имела цены. Страдания — это просто переменная в уравнении.
Я хотела сказать отцу, что он не Бог. Что Боги не создают страдания ради любопытства. Что Боги не играют с жизнью, как с игрушкой. Но я не сказала. Потому что он бы не понял. Потому что он считал себя не просто Богом — а кем-то выше. И все остальное — всего лишь материал для его творений.
Из воспоминаний меня вывел пристальный взгляд отца:
— Подготовь распоряжение на утилизацию, — сказал он, подходя к выходу.
Я кивнула. Я знала, что не могу спасти это существо. Но я могла сделать одну вещь. Я могла сделать так, чтобы его страдания закончились быстрее.
Когда отец вышел, я подошла к столу. Мужчины в синих халатах вопросительно посмотрели на меня.
— Выйдите, — сказала я. — Я подпишу распоряжение. Но сначала мне нужно кое-что проверить.
Они вышли. Я осталась одна с образцом 56-Г. Подошла к монитору, который показывал его жизненные показатели. Сердце билось слабо. Давление падало. Мозговая активность — почти нулевая. Он уже почти умер. Но его тело продолжало бороться.
Я коснулась сенсорной панели и открыла меню управления жизнеобеспечением. Экран засветился, и я увидела список параметров: подача кислорода, уровень анестезии, частота стимуляции. Мой палец завис над кнопкой “прекратить подачу анестезии”. Если я сделаю это, он проснется. Но ненадолго. Боль будет невыносимой. И он умрет в агонии.
Я выбрала другой вариант. “Усилить анестезию до максимальной дозы”. Через несколько минут его сердце остановится. Он уйдет во сне. Без боли. Без страха.
Я нажала “подтвердить”. Монитор пискнул, и я увидела, как показатели начали меняться. Пульс замедлялся. Давление падало. Мозговая активность затухала.
Образец 56-Г вздохнул — последний раз. И затих.
Я стояла над ним, глядя на его лицо. Серая кожа начала бледнеть. Щупальца обмякли, упали на стол, больше не шевелились. Электроды перестали мерцать. Все кончилось.
— Прости, — прошептала я. — Я не могу тебя спасти. Но я дала тебе покой.
Я вышла из операционной, оставив тело на столе. В коридоре было пусто. Я пошла к своему кабинету, чувствуя, как внутри меня нарастает что-то тяжелое, темное. Я ненавидела отца. Ненавидела эту систему, которая позволяла ему делать то, что он делал. Ненавидела себя за то, что я была частью этого. И не могла ничего изменить.
Я села за терминал и открыла шаблон распоряжения.
“Объект: 56-Г. Статус: нестабилен. Причина утилизации: отторжение тканей, отсутствие адаптации. Способ: кремация. Ответственный: Эвелин Белевский”.
Я нажала “отправить”. Мои пальцы не дрогнули.
Я научилась не думать. Но сегодня я думала. Я думала о том, что мы называем себя людьми, но потеряли всё, что делало нас людьми. Сострадание. Милосердие. Способность видеть в другом существе не просто материал, а жизнь.
Я закрыла глаза и представила маму. Она стояла у озера, смотрела на лягушачью икру и говорила: “Ценность жизни не в том, можно ли её использовать. А в том, что она есть. Просто есть”.
На глаза навернулись слезы. “Не думай об этом Эвелин, иначе сойдешь с ума. — приказала я себе.”
Не думать — это был единственный мой талант, который позволял мне существовать. Который я развила до совершенства. Ведь я ничего не могу изменить. Ничего. Эта мысль поселилась во мне семь лет назад, когда я проснулась после операции. Стерилизация. Полная. Необратимая. Я лежала на больничной койке, чувствуя, как внутри пустота разрастается, заполняет собой все — грудную клетку, живот, горло. Медсестра проверяла давление и не смотрела мне в глаза. Она знала. Все знали.
Отец зашел через час после пробуждения, сел на край кровати и спросил: “Как ты себя чувствуешь?” Не потому, что ему было не все равно. А потому, что ему нравилось смотреть.
“Хорошо”, — ответила я.
И это была правда. Я ничего не чувствовала. Только пустоту. А пустота боли не причиняет.
Я стала безупречной. Почти.
Мой браслет пискнул. Сообщение от Каира.
*”Завтра в 23:00. Три клетки. Образцы 22-Б, 22-В, 22-Г. Стандартный маршрут.”*
Я стерла сообщение. Отключила звук. Убрала джабон под рукав формы.
Завтра я снова буду стоять у стены, сложив руки за спиной. Завтра я снова буду слушать отца, который говорит о прогрессе. Завтра я снова буду подписывать бумаги, которые отправляют на кремацию.

----------

Глава 17. Три спасенные жизни

Глава 17. Три спасенные жизни
Эвелин
На следующий день в 22:45 я вышла из кабинета и направилась в Б-7. Охрана привыкла, что я иногда работаю по ночам, и не обращала на меня внимания. Отец сегодня отсутствовал — улетел в Спарту-1. Каир всегда отслеживал его перемещения и знал, где он точно будет. Главное, чтобы по показателям я находилась здесь, в своей комнате. Именно там я оставляю свою метку, на полке под кодом, когда уезжаю. Каир нашёл тех, кто смог извлечь её из меня, но я носила её с собой, оставляя в Беркуте в моменты, когда покидала его. Когда метка на мне, она считывает мои данные; когда я её снимаю, Каир подменяет биометрические данные, но геолокацию оставлял правдивой. “Временная свобода” — так я называла эти несколько часов дороги туда и обратно.
Зона Б ночью выглядела еще страшнее, чем днем. Лампы дневного света выключали, и коридоры освещали только красные аварийные фонари, встроенные в пол через каждые пять метров. Их свет был низким, пульсирующим — казалось, что идешь по артерии гигантского механического монстра. Тени от моих ног вытягивались вперед, дрожали, распадались на несколько силуэтов, и мне каждый раз казалось, что за мной кто-то идет.
Тюремный блок начинался сразу за первым поворотом. Я знала это место слишком хорошо. Сорок две камеры с толстыми гермодверями, в каждой — по два-три человека. Иногда по одному.
Я проходила мимо, стараясь не смотреть. Старалась, но не получалось. В первой камере — мужчина. Лет сорока, исхудавший, с впалыми щеками и безумным блеском в глазах. Он сидел на корточках в углу и раскачивался взад-вперед, что-то шепча.
Дальше — женщина. Молодая, с обритой головой и татуировкой на шее. Она стояла у двери, прижавшись лбом к стеклу, и смотрела прямо на меня. Ее глаза были красными, опухшими. Она не плакала сейчас — она уже выплакала все, что могла. Просто смотрела. И я отвела взгляд.
Дальше еще камеры, еще и еще. Отец ловил и держал здесь тех, кто по его представлениям мог быть оборотнем. Он был одержим идеей поймать их с того момента, когда Ян сообщил мне, что он оборотень. Михаил не поверил, что Ян врал, — знал, что вру я. Вот только ни один из пленных не оборачивался. Спарта не поверила Михаилу, а отцу это очень не понравилось. Он считал, что они неоправданно его принижают.
Я пошла быстрее. Старалась не смотреть. Не считать. Не думать.
Но в голове сами собой всплывали цифры: сорок два человека в этом блоке. Четыре блока в этом секторе. Два сектора в “Беркуте”. Больше трехсот человек.
Я сжала кулаки.
“Ты ничего не можешь изменить”, — шепнул внутренний голос. Голос отца. Голос, который я носила в себе с детства. — “Ты — инструмент. Ты — часть системы. Смирись”.
Но я не могла смириться. Я проходила мимо них каждую ночь — когда шла в морг спасать животных. Да, я спасала животных. Генетических мутантов. Тех, кого отец называл “неудачными образцами”, но они ещё были живы и могли выжить без специальной аппаратуры. А мимо людей я проходила молча.
Почему?
Потому что люди — это слишком сложно. Генератор тишины и метки не дадут уйти, а на животных их нет. Их я могла спасти, а людей, к сожалению, нет.
Я остановилась у последней камеры в блоке. Там, за толстым стеклом, сидел человек. Высокий, худой, с бледным лицом и темными кругами под глазами. Он не смотрел на меня — он смотрел в стену. Но я знала его. Я видела его в отчетах. Объект 9.
Его привезли сюда год назад. Отец говорил, что он — “интересный экземпляр”. Что-то в его ДНК привлекло Михаила. Я не знала подробностей — и не хотела знать. Но я запомнила его лицо. Запомнила, потому что он не был похож на других. В его глазах не было безнадёжности.
Была злость.
Тихая, выжженная, но живая.
Он не сдался. Он ждал.
Чего? Я не знала. Может быть, побега. Может быть, смерти. Может быть, чуда.
Я ничем не могла помочь ему. Я шагнула за следующую дверь, за ней — коридор и утилизационный отсек.
Я коснулась панели, и дверь с шипением отъехала в сторону. Сюда свозили биоматериал, обречённый на кремацию. Трупы. Неудачные образцы. И тех, кого я могла спасти.
Здесь было холодно. Термодатчики поддерживали температуру чуть выше нуля, чтобы замедлить разложение, и мой выдох превращался в облачко пара каждый раз, когда я открывала рот.
Три клетки, которые меня интересовали, стояли у дальней стены. В каждой — зверь.
Первый — образец 22-Б. Небольшая коричневая гиена с вживленными в нее веточками разных растений. Шерсть у зверька была опалена, а кое-где виднелись глубокие раны. Щенок лежал на боку, не двигаясь, только рёбра тяжело вздымались, выдавая жизнь. Когда я подошла ближе, он открыл глаза — желтые, мутные, но в них все еще теплилась жизнь. Он не рычал. Не скалился. Он просто смотрел на меня — и ждал. Я знала этот взгляд. Я видела его у каждого, кого вытаскивала отсюда. Животные, рожденные в лабораториях, никогда не видевшие неба, не знали, что можно бороться. Они только ждали.
— Сейчас, — тихо сказала я, отпирая замок. — Все будет хорошо.
Я переложила его в переносной бокс. Щенок не сопротивлялся.
Второй — образец 22-В. Кошка. Маленькая, рыжая, из ее живота торчали большие отростки, похожие на лапки насекомого, а на спине — поломанные разноцветные крылышки, как у бабочки. Она дрожала, когда я открывала клетку, прижималась к задней стенке, скалилась, показывая мелкие острые зубы. Я не торопилась. Я просто села на корточки и протянула руку ладонью вверх — не к ней, а рядом, давая ей пространство. Минута. Две. Кошка осторожно шагнула вперед, принюхалась. Потом коснулась носом моих пальцев.
— Ты храбрая, — прошептала я. — Идем.
Она позволила взять себя. В боксе она свернулась калачиком и сразу затихла — измождённая, измученная, но живая.
Третий — образец 22-Г. Птенец. В нем было столько всего намешано, что я с трудом могла его описать. Удлиненное тело с тремя парами лап, крылья были примотаны к телу, и было сложно сказать, какого они размера; из груди торчали отростки-лапки, похожие на лапки какого-то насекомого. Птенец смотрел на меня черными блестящими глазами и не издавал ни звука. Он не сопротивлялся, когда я переложила его в бокс.
На всех боксах установила режим поддержания температуры и подачи кислорода.
— Тише, — прошептала я, обращаясь ко всем троим. — Через час вы будете в Секторе 3. Там вас накормят. Там вас подлечат. Будут любить.
Сектор 3. До катастрофы это был огромный город на слиянии двух рек с каменными набережными и узкими улочками. Теперь — это зона отчуждения. Руины, заросшие лесами. Спарта считала эти территории “неперспективными” — слишком много разрушений, слишком сложная логистика, нет ресурсов. Но именно поэтому туда никто не совался.
Каир нашел это место, организовал переправку и нашел там людей — изгоев, тех, кого называли «нелюдями». Они прятались в подземных переходах, в станциях метро, превратившихся в бункеры. Они принимали тех, кого я отправляла. Кормили. Лечили — чем могли.
Я никогда не видела тех людей. Я даже не знала, живы ли те, кого я спасла месяц назад. Но Каир говорил, что все работает. А Каиру я верила.
Грузовой лифт доставил меня в подземный туннель, соединяющий “Черный беркут” с внешним миром. Туннель был старый, еще с довоенных времен; его построили для эвакуации гражданских в случае ядерной угрозы. Но ядерная угроза так и не случилась — случился вирус. Спарта законсервировала туннель, перекрыла его гермоворотами, и о нем забыли. Я нашла схемы, Каир взломал замки. В туннеле меня ждал флайджет — маленький, обтекаемый, с матово-черной поверхностью, поглощающей свет. Тихий и незаметный.
Спустя час я уже стояла на заброшенной платформе станции метро “Двигатель революции”, заваленной обломками бетона и ржавыми вагонами.
— Эвелин, — раздался тихий голос Каира, я обернулась.
Мужчина стоял в трех шагах, прислонившись к колонне с облупившейся плиткой. Ворон, как всегда, сидел на его плече, светясь мягким голубым в полумраке станции. Глаза птицы были живыми, умными — Каир говорил, что это проекция его разума, частичка его души. Я не знала, правда ли это. Но я видела, как ворон смотрит на меня — и в этом взгляде было понимание.
— Как ты?
— Жизненные показатели животных стабильны. Должны жить. — произнесла четко.
Он внимательно посмотрел на меня:
— Я не про них спрашивал. Про тебя. — Каир как всегда переживал за меня.
Я промолчала, лишь пожала плечами. Что я могла ответить? Мне было всё равно, как я.
— Нет, тебе не все равно. — будто читая мои мысли произнес он.
— Да, ты прав, не все равно, потому что в обмен на свою жизнь я могу спасти несколько маленьких чужих. — Неожиданно для меня мой голос сорвался. — Если я перестану спасать хотя бы их, во мне не останется ничего, кроме пустоты. А с пустотой я не смогу жить дальше. Это все, что у меня осталось, Каир. Это моя маленькая, никчемная, бесполезная война. Но она моя.
— Значит, ты все-таки хочешь жить, — заметил он.
Это не было вопросом. Это было утверждение, от которого мне захотелось заплакать. Но я не умела плакать.
— Я не знаю, хочу ли я жить, — честно сказала я. — Я просто… делаю. Делаю. Иду. Подписываю. Отправляю. Спасаю. Снова иду. Иногда мне кажется, что я уже мертва. Что меня убили несколько лет назад на операционном столе. А то, что ходит и говорит, — это просто биоматериал. И ничего больше.
Я замолчала.
Каир продолжал смотреть на меня, от его взгляда мне стало не по себе, и я отвела взгляд в сторону.
Потом он оттолкнулся от колонны, подошел ко мне.
— Ты не мертва, — сказал Каир, и в его голосе не было жалости. — Мертвые не спасают по ночам искалеченных зверей. Мертвые не рискуют. Мертвые не задают вопросов — даже себе. А ты задаешь.
— И что с того? — прошептала я.
— А то, — он взял мою руку. Его пальцы были теплыми. — Что однажды ты найдешь правильный ответ. Не “я ничего не могу изменить”. А другой. Совсем другой.
Я посмотрела на его руку, на свои пальцы — и не отняла.
— Когда? — спросила я. — Через десять лет? Через двадцать? Когда меня не станет? — я не верила, что что-то изменится.
— Скоро, — тихо сказал Каир. — Раньше, чем ты думаешь. И ты не будешь одна.
Он отпустил мои ладони.
— Завтра будет новый список утилизации. И ты снова сделаешь правильный выбор. — Подняв боксы, Каир направился в глубь туннеля. Исчез в темноте.
Механически я села во флайджет и через час была уже в “Черном беркуте”, в своей серой комнате. Переодевшись, легла и уснула с мыслью, что на моем счету еще три спасенных жизни.

----------

Глава 18. Изгой среди своих

Глава 18. Изгой среди своих
Эвелин
Утро началось обычно.
В 6:00 я проснулась от автоматического света в комнате. В 6:30 была уже в столовой, глотала безвкусную синтетическую кашу. В 7:00 я стояла перед дверью кабинета отца, ожидая распоряжений.
Ничего не меняется.
Отец впустил меня в 7:05 — минута в минуту, как всегда. Он сидел за столом, перед ним на голографическом экране вращалась трехмерная модель “Черного беркута”.
— Эвелин, — он поднял голову, и я сразу поняла: что-то не так.
Обычно отец смотрел сквозь меня. Сегодня он смотрел на меня. Внимательно. С прищуром, который я научилась распознавать как опасный.
— Я слушаю, — ответила я, сложив руки за спиной.
Михаил откинулся в кресле, постукивая пальцем по подлокотнику — тук, тук, тук.
— Твои результаты за последние два года, — начал он, и в голосе проскользнуло то самое холодное удовлетворение, которое появлялось, когда он собирался сообщить мне нечто, что должно было меня уничтожить. — Дисциплина — безупречно. Выполнение приказов — безупречно. Физические показатели — безупречно. Психологическая устойчивость — безупречно.
Он сделал паузу.
— Ты стала именно тем, чем я хотел тебя видеть. Безупречным солдатом.
Я ждала. “Но” повисло в воздухе, невысказанное, тяжелое.
— Но, — наконец произнес он, и уголок его губ дернулся, — в Спарте считают иначе.
Я моргнула. Это было настолько неожиданно, что маска едва не сползла с моего лица.
— Я не понимаю, — сказала я осторожно.
— Совет Спарты провел анализ управленческого состава дочерних учреждений. В том числе “Черного беркута”. В отношении тебя поступили… возражения.
Он нажал кнопку на панели, и передо мной развернулся список:
“Белевский Эвелин Михайловна. Статус: действующий солдат Спарты, прикомандирована к объекту “Черный беркут”. Замечания: чрезмерная замкнутость, отсутствие коммуникации с личным составом, неучастие в социальных мероприятиях подразделения. Рекомендация: временное отстранение от должности с возвращением в основное подразделение Спарты для прохождения курса социальной адаптации”.
Я читала и не верила своим глазам.
— Это какой-то бред, — выдавила из себя, именно эти слова отец хотел от меня услышать. Я знала.
— Возможно, — Михаил продолжал задумчиво постукивать по столу. — Однако решение Совета Спарты — не мне оспаривать. Даже если я считаю его идиотским. — Он поморщился. — Ты нужна мне здесь, Эвелин. Но они требуют, чтобы ты прошла “курс адаптации”. — Он почти выплюнул последние слова. — Что ж. Будет курс.
Он коснулся панели, и передо мной высветилось распоряжение:
*”Приказ № 784/С-12. Солдату Белевский Э. М. — убыть в распоряжение Спарты-1 (основной состав) для прохождения программы социально-психологической интеграции. Срок: не менее трех месяцев. Контроль исполнения — начальник отдела кадров Спарты”.*
— Спарта-1, — повторила я вслух. — Это...
— Основной лагерь, — закончил отец. — База, где готовят надзирателей. И где сейчас, по странному совпадению, наблюдается нехватка инструкторов с боевым опытом. Тебя прикомандируют в качестве наставника. — Он усмехнулся. — Будешь учить их не задавать лишних вопросов.
— Когда? — спросила я.
— Сегодня, — отец не сводил с меня глаз. — Вертолет через три часа. Все, что тебе нужно, соберут на месте. Личных вещей брать не разрешается.
Я кивнула.
— И, Эвелин, — его голос стал тихим, почти ласковым, — помни, кто ты. Моя дочь. Мое создание. Ты принадлежишь мне, даже если тебя вынули из “Черного беркута” на три месяца. Вернешься обратно. Сделаешь все, что нужно. А там... — он не договорил, но я поняла.
А там, возможно, меня ждет новая операция. Или новое испытание. Или очередной эксперимент.
— Я все помню, — сказала я.
Отец удовлетворенно кивнул и махнул рукой — отпустил.
Я вышла из кабинета, и только когда дверь за мной закрылась, позволила себе выдохнуть.
***
Я прошла по шлюзу и вошла в пространство Спарты. Я была здесь однажды. Те же серые пятиэтажные здания: пять этажей над землей и пять под ней. Та же брусчатка.
Но люди изменились.
Я заметила это сразу, как только ступила на плац. Взгляды. Скользящие, быстрые, оценивающие.
— Белевский? — ко мне подошел надзиратель, которого я не помнила. Лет тридцать, короткая стрижка, тяжелая челюсть. Он держал планшет и читал с него, даже не поднимая глаз. — Эвелин Михайловна. Прикомандирована из “Черного беркута”.
— Так точно, — ответила я.
— Твоя группа — третья, дом 16. Завтра в шесть утра — построение.
— Вас поняла.
Он наконец поднял взгляд. И в этом взгляде я прочитала все: презрение, брезгливость, любопытство.
— “Черный беркут”, значит, — протянул он. — Слышал про ваш… энтузиазм.
Он не договорил. Но я поняла.
Я не ответила. Просто развернулась и пошла к третьему дому, чувствуя спиной десятки глаз.
Казарма внутри оказалась такой же, какой я ее помнила. Общая комната на шестьдесят коек. Душ на десять человек. Столовая.
— Новая? — услышала я женский голос позади себя.
Я обернулась. Девушка лет двадцати пяти — крепкая, с короткими темными волосами и тяжелым взглядом.
— Эвелин Белевский, — протянула я руку.
— Знаю, — она усмехнулась. — Все уже знают. Дочка Михаила. Из “Черного беркута”.
Она произнесла это так, будто плюнула в лицо.
Я промолчала. Убрала руку.
— Слушай сюда, — девушка наклонилась ближе. — Мне плевать, кто твой отец. Мне плевать, сколько трупов ты там, в своей подземной пыточной, на счету оставила. Но здесь ты никто. Поняла? Никто. Даже для своих ты изгой. Так что не лезь. Просто делай свою работу и убирайся обратно в свою дыру.
Она выпрямилась и отошла, не дожидаясь ответа.
Я смотрела ей вслед.
Хмыкнула.
Не зло. Не обиженно. Просто — горько и сухо. Потому что она сказала правду. Ту, которую я знала и без нее.
Я развернулась и направилась вон из казармы. Вон из купола.
Я была здесь чужой. Но и в “Черном беркуте” я была одинока. Мне нигде не было места.
Я была одна среди всех этих людей.
Три месяца. Я выдержу. Я всегда выдерживала.
А потом — обратно. В “Черный беркут”. В одиночество. В пустоту.
Я вышла из лагеря и направилась к домикам. Они были такими же, как в моем детстве. Те же синие ставни. То же беленое крыльцо. Те же ступеньки. В таком мы жили с мамой.
Мама...
Где она сейчас? Интересно, жива ли? Отец изначально запретил мой доступ к данным матери. Я скучала по ней.
Я поднялась на крыльцо, потянула ручку.
Дверь не заперта.
Я шагнула через порог, прошла пару шагов через прихожую и замерла. В гостиной находились двое. Рыжеволосая девушка в странной одежде. За ее спиной — мужчина. Крупный, рыжий, лохматый с голым торсом. Это были не солдаты. Слишком неформальная одежда, слишком расслабленные позы.
Они смотрели на меня. Я — на них. Потянулась за пистолетом, сначала обезврежу здоровяка, девушка явно не проблема. Но я не успела дотянуться до пистолета — рыжая перехватила мою руку с такой скоростью, что я не поверила своим глазам. Только подготовленный боец мог действовать настолько стремительно. Я недооценила. Ее пальцы сильно сжали мое запястье. Я попыталась ударить левой, но мужчина уже был рядом — просто шагнул вперед, и его тень накрыла меня. Его ладонь легла мне на затылок, а затем... Апперкот. И нанесла мне его именно девушка.
***
Сознание возвращалось медленно, рывками: сначала — темнота, потом — звуки. Голоса. Они звучали на чужом языке, которого я не понимала. Это было странно, так как все языки, которые сейчас были на Земле я знала. Единственное, что я могла сказать, что интонация их голосов была спокойной и не враждебной.
Я слегка повела головой и тут же ощутила ноющую, тянущую боль в челюсти. Попыталась пошевелиться — и поняла, что руки плотно стянуты за спиной.
Я не открывала глаза. Пытаясь понять с кем столкнулась.
Почувствовала как кто-то сел рядом, а затем неожиданно мягко взял за руку и в этот момент меня накрыла вереница воспоминаний. С самого детства, как будто их кто то вытаскивает и препарировал. Что-то мне подсказывало, что сейчас я ими не управляю. Что это? Что за технология? Не успела я это обдумать как перед мысленным взором встал яркий образ Мамы. пансионат, знакомство с Яном, снова пансионат, Каир, Беркут. Неожиданно воспоминания вернулись снова к Яну. Зеленые глаза. Веснушки. Взлохмаченные темные волосы. Он стоял передо мной как будто я видела его здесь и сейчас, и в этот момент сердце сжалось от тоски.
—... Папа не отпускал, — услышала я свой голос.
Картинки менялись очень быстро.
Шахматы…
— …Представляешь? — голос Яна дрогнул от гордости. — Мне папа их сделал.
— Они красивые... — выдохнула я.
Джипы и Михаил…
— Спасибо, Эвелин. Я знал, что ты не подведешь. Привела нас к ним.
Я в ужасе обернулась к Яну. Он стоял рядом, но между нами вдруг разверзлась пропасть. Его глаза, которые еще минуту назад смотрели на меня с нежностью и радостью, теперь прожигали насквозь. В них больше не было грусти. Только холодная, чистая, абсолютная ненависть.
Я вынырнула из видения, как из ледяной воды. Вдох — резкий, рваный. Сердце колотилось где-то в горле.
Я почувствовала, что на моих щеках появились слезы. Я не сразу поняла, что происходит вокруг. Где-то рядом, на границе сознания, я почувствовала как кто-то рядом со мной встал. И тут же услышала резкое:
— Ненавижу! — и удар кулаком о раму.
Но мне было все равно на них.
В моей душе разросся ураган из эмоций, которые я так старательно и долго прятала в себе.
Перед глазами стоял Ян. Юноша, которого я любила.
Эта мысль ударила в самое сердце, разрывая ту пустоту, которой я обросла за годы в “Черном беркуте”. Я любила его. В пятнадцать лет. Когда мы бегали по лесу, когда он учил меня рыбачить на самодельной удочке, когда я сидела на заднем сиденье его трайка и крепко обнимала, прижимаясь щекой к спине.
Я любила его. И предала.
Нет. Не предала. Я не звала отца. Но он пришел. Потому что он всегда приходил и приносил с собой боль.
И теперь внутри меня пустота. Он виноват в ней. Виноват в том что я стерильна. Я никогда не смогу иметь детей. Он сделал меня пустой своим желанием сделать из меня безупречную. Безупречная кукла-марионетка, которую дергают за ниточки и она беспрекословно выполняет все указания.
Но я не хочу быть такой. Я почувствовала, что к этой пустоте примешалась боль. Острая, живая, раздирающая. Следом тоска. По лесу. По маме. По тому, кем я была до того, как меня забрали в пансионат. И снова любовь. Глупая, детская, невозможная. К мальчишке, который теперь меня ненавидит. Если вообще жив. Михаил говорил, что он в Спарте, но я его сегодня не видела.
Плохо. Больно. Слезы катились по щекам, и я не могла их остановить. Не хотела.
Я не знала, сколько прошло времени. Минута. Час.
Девушка вернулась ко мне. Села на корточки, посмотрела в глаза. В ее взгляде не было злости. Только какая-то странная решимость.
Она вынула планшет из моего нагрудного кармана.
От накатившей боли и безысходности я оскалилась.
— В твоих руках он бесполезен, — процедила я. — У тебя нет доступа к данным. А я тебе его не дам, нелюдь.
Нелюдь. Слово вылетело само. То, чему меня учили. То, во что я не верила. Но повторяла за другими будто попугай.
Девушка не дрогнула. Только посмотрела на меня внимательно. И в этом взгляде я увидела то, чего не ожидала: она не боялась. Не злилась. Она изучала меня.
А потом она села рядом. Спокойно, как будто мы были не врагами, а старыми знакомыми.
— Меня зовут Варвара, — произнесла она. — Объект 1525. Я долгое время жила в Спарте.
Я замерла.
— Я тоже была солдатом Спарты, Эвелин. До того, как умерла.
— Меня убили на задании. А затем я переродилась в другом мире. Там живут оборотни и маги. Грамм. Они научили меня жить по-другому. Потому что также как ты я была сломана.
Она коснулась моей руки.
— Я вижу эмоции. Читаю воспоминания, если прикасаюсь. И могу управлять чувствами — усиливать или успокаивать. Я не могу вытащить правду из тебя силой, но могу помочь тебе вспомнить, что ты ее знаешь. Потому что ты уже давно знаешь, что система лжет.
Она опустила свою ладонь.
— Я знаю, что тебя зовут Эвелин, — продолжила она. — И ты не такая уж безжалостная, как они.
Она кивнула в сторону лагеря. В сторону надзирателей.
Я молчала. Смотрела на нее зло, исподлобья. Понимая, что именно из-зе нее я сейчас чувствую то чего никогда не хотела ощущать. Но внутри уже что-то дрогнуло. На что я уже не могла не обратить внимания.
А потом она снова прикоснулась ко мне. Перед мысленным взором снова возник Ян. Снова какая-то странная манипуляция. Легкое, почти невесомое вторжение. Как будто кто-то перебирает страницы моей жизни, не спрашивая разрешения.
— А еще я знаю, — сказала она тихо, — ты здесь оказалась не случайно. Неосознанно ты стремилась к своему другу детства.
Я вздрогнула.
Нет, это не так. Я просто оказалась здесь. Но какая теперь разница.
— Ян, — продолжила она. — Ты стремилась к нему. Ты хотела увидеть, каким он стал.
Я не могла дышать.
— Как ты?… — наконец выдохнула.
Она улыбнулась. Не зло. Почти грустно.
— Это не имеет значения. Ты бы хотела освободить его?
Освободить?
Я представила Яна. В Спарте. В казарме. Среди сломленных, вышколенных, превращенных в оружие.
— Зачем? — спросила я, и голос мой дрогнул. — Он все равно уже другой. Он наверняка ничего не помнит. И меня — в том числе.
— Но ты помнишь, — тихо сказала Варвара.
И снова — вторжение. Она достала из моего сознания тот самый образ. Осуждающий. Ян, который смотрит на меня с ненавистью, а я — маленькая, перепуганная — и не могу вымолвить ни слова.
— Твой отец забрал его в лагерь, — произнесла она. — Это и твоя ответственность, что твоего друга тогда вычислили.
Я молчала.
Потому что она была права.
Я не звала отца. Но он пришел за мной. Он следил за мной. Использовал меня как приманку. И Ян поплатился.
Это я виновата. Я.
Варвара не отводила взгляда.
— Эвелин, там не жизнь, — сказала она. — Там ад.
Те же слова, которые ОН когда-то говорил мне. Слезы ручейками полились из моих глаз. Я громко всхлипнула. И я почувствовала, как внутри поднимается что-то темное, тяжелое. Тоска. Печаль. Чувство вины — огромное, всепоглощающее, которое я так долго прятала за маской безразличия.
Я чувствовала как эти чувства накрывают меня с головой. Неужели эта девушка усилила их?. Я не знаю, как она это делала, но боль становилась острее, реальнее.
— Я не хотела, — вырвалось у меня. Голос сорвался на крик. — Нет! Я не виновата!
Но я знала, что виновата.
Варвара наклонилась ближе.
— Ты можешь помочь спасти его, — сказала она. — Мы расскажем им правду. Мы можем выпустить всех. Сделаем их свободными.
— Нет! — замотала я головой. — Это невозможно! Не изменить систему!
Но внутри, где-то глубоко, там, где я похоронила всякую надежду, что-то шевельнулось.
Спасти его, если он жив.
— Система давно прогнила, — тихо сказала Варвара. — Надо лишь нащупать путь. Но нам нужна твоя помощь. Нам нужны доступы.
Она снова обратилась к моим воспоминаниям. К тем, где люди уничтожают тех, кого называют нелюдями. Где маленькая девочка — я — смотрит как стреляют солдаты. Как отец улыбается, над очередным подопытным.
Во мне взорвалась боль маленькой девочки. Та, которую я никогда не показывала. Которую прятала так глубоко, что сама забыла.
Варвара нашла ее. И усилила.
Я захлебнулась слезами. Плечи тряслись. Я не могла говорить, не могла думать, не могла дышать.
— Ты можешь все исправить, — услышала я сквозь шум в ушах. — Скажи “да” — и боль уйдет.
Я была на грани. Еще секунда — и я сломаюсь.
Но я уже сломалась. Давно. Просто не знала этого.
— Да, — прошептала я.
Одно слово. Тихий, почти неслышный выдох.
И вдруг боль ушла.
Не сразу. Не резко. Но Варвара перебирая мои эмоции, затушила их одну за другой — вину, тоску, уныние, оставляя лишь легкую печаль. Как будто с души сняли камень.
Я не была счастлива. Но я могла дышать. И точно знала, что как жила раньше так больше жить не хочу.
— Хорошо, — произнесла Варвара и указала на планшет, который все это время держала в руках. — Разблокируй его.
Я посмотрела на планшет. На свои связанные руки. На девушку, которая только что перевернула мою душу наизнанку.
Медленно, все еще дрожа, я кивнула и голосом разблокировала его.

----------

Глава 19. Встреча

Глава 19. Встреча
Эвелин
Варвара сидела с моим планшетом в руках, листала данные, искала что-то. Они с рыжеволосым то и дело о чем-то переговаривались на чужом для меня языке, но я старалась уловить эмоции и жесты.
“Объект 1525” — ввела Варвара в поиск. На странице профиля была размещена фотография, на которой изображена Варвара. Она искала себя? Точно она уже называла этот же номер, когда представилась.
Я молчала. Наблюдала. Она листала свою карточку — стандартные данные: откуда привезли, наказания, жизненные показатели. Родителей не было. В базе Спарты их как правило не указывали, только если ребенок не рожден здесь же.
Потом она нажала на ссылку внизу. “Объект 1618”.
И замерла.
Я видела её лицо. Сначала — непонимание. Потом — шок. Она побледнела, пальцы сжались на планшете.
На фотографии ребенок. Рыжеволосый, зеленоглазый, с веснушками. И строка: “родитель — объект 1525”.
Ее сын.
Она прошептала что-то на своем языке — тихо, почти беззвучно. Мужчина обнял ее, притянул к себе. Она смотрела на экран, на мальчика, и в ее глазах стояла боль. Материнская.
У меня не было детей. И никогда не будет. Но сейчас, глядя на Варвару, я понимала, что́ у нее отняли.
— Эта кнопка связывает только родителя и потомка, — сказала я. Мой голос прозвучал ровно, чуть хрипло. — Не переход от объекта к объекту. Связь.
Варвара подняла на меня глаза. Она не злилась. Не ненавидела. Она смотрела так, будто впервые меня видела.
Она что-то снова произнесла на неизвестном мне языке, а затем заговорила со мной. По-русски.
— Для чего нужно наказание «Трофей»? — спросила она. Голос — ровный, но напряженный. — Очевидно, что после него женщина может забеременеть. Для чего это надзирателям? Они на время теряют бойца.
— Вот как раз для того, чтобы родился ребенок, — ответила я.
— Мы столько детей привозим с заданий. Зачем?
— Многие не выживают, — я смотрела на нее, не отводя взгляда. — Женщины из лагеря заведомо могут иметь сильное потомство. Ребенок, рожденный в Спарте, ценнее ребенка, привезенного с задания. Да, и выращивать из пробирки намного дороже. Так проще.
Я помолчала. Добавила, почти без интонации:
— Заставить людей в Спарте рожать детей очень тяжело. Похоже, у них не хватает на это времени и сил.
Варвара посмотрела на меня с такой злостью, что я почти отшатнулась.
— Нет, — сказала она. — Дело не в этом. Подсознательно любая здравомыслящая женщина поймет, что условия в Спарте не подходят для ее ребенка.
Я не ответила. Потому что она была права.
Она перевела взгляд на мужчину, заговорила на их языке — быстро, сбивчиво. Он слушал, и его лицо темнело. А потом я увидела как его глаза сверкнули желтым.
— У него глаза горят жёлтым. — Произнесла я слова, которые когда-то говорила Яну. Но с тех пор я ни разу не видела такого эффекта.
Варвара повернулась ко мне, перехватила мой взгляд и с злым сарказмом произнесла:
— Вирус такой. Добавляет ума и сочувствия ко всему живому. Но землянам это не грозит — у них иммунитет.
Я ничего не ответила, а она снова уткнулась в планшет, листала карту, запоминала расположение зданий. Я наблюдала за ней из-под полуприкрытых век. Руки затекли — веревка впилась в запястья, пальцы онемели.
— Развяжите мне руки, — произнесла я приказным тоном.
Варвара подняла голову, посмотрела мне в глаза. Приподняла бровь.
— Зачем?
— У меня руки затекли.
Она хмыкнула. Коротко, сухо.
— Знаешь, Эвелин, когда вы мучаете людей в лагере, вас вообще не волнует их здоровье. Почему меня должно волновать твое состояние? Нет, развязывать я тебя не буду.
Я стиснула зубы. Она права. И плевать, что я делала это не по своей воле. Это тоже отговорка. Все это пустое. Я вообще могла выбрать смерть вместо этих терзаний. Зачем я подчинялась отцу? Думала, что это когда-нибудь кончится. Нет, не закончится если не дать отпор. Но есть ли у меня силы сражаться? Или легче умереть?
Я сжала зубы, откидывая эти мысли. Пока я еще жива. Тихо произнесла:
— Но я же вам помогла.
Варвара пожала плечами.
— За помощь спасибо. А дальше мы еще посмотрим, можно тебе доверять или нет. — Она замолчала на секунду, что-то обдумывая. — Вот, например, нам нужны воины, чтобы захватить лагерь. Как думаешь, откуда их можно взять?
Я пожала плечами.
Но Варвара не стала настаивать. Повернулась к рыжему, заговорила с ним. Я не понимала что они обсуждают
Потом Варвара снова посмотрела на меня и спросила:
— Эвелин, как работают шлемы? Каким образом транслируется изображение?
— Передаем информацию по внутренней сети, — сказала я. — Здесь недалеко, в поселении, есть центр, откуда идет вещание.
— Хорошо, — кивнула Варвара, сверяясь с картой. — А каким образом изображение генерируется?
— Специально обученные люди создают изображения и подставляют их на нужные объекты, — ответила я.
— Люди? — Варвара удивилась. — Почему не машины? Искусственный интеллект?
Я пожала плечами. Меня саму это всегда удивляло, но спрашивать было не у кого.
— Очень странно, но так даже легче, — задумчиво протянула Варвара. — Лишим центр связи — этого будет достаточно. Он охраняется?
— Под охраной территория самого поселения. Предполагалось, что этого будет достаточно. Кстати… — неосознанно выпалила желая узнать как они сюда попали, но тут же себя оборвала. Метка на мне все слышит. Если не сейчас, то потом отец будет прослушивать. Ему не надо знать эту информацию.
Варвара, снова что-то быстро спросила у рыжего. Наблюдая за их лицами, я понимала, что у них вырисовывается какой-то план.
— Как понять, есть ли сейчас отряд за пределами поселения, на задании? — задала мне очередной вопрос Варвара.
Я сжала челюсть. Потом сказала твердо, глядя ей в глаза:
— Развяжи мне руки. По законам лагеря я уже предатель. Я никогда не вернусь к ним.
Неожиданно от этих сказанных слов мне стало легче. Решение было принято,то которое должна была принять уже давно. Лучше умереть, чтобы никогда не возвращаться туда.
Варвара молчала. Смотрела на меня. Я не знала, что она видит в моих глазах — печаль? Тоску? Может быть, и то, и другое. Они почти поглотили меня, эти чувства. Я устала. Устала врать. Устала притворяться. Устала быть той, кем меня сделали.
— Повернись, — сказала она.
Я послушалась. Она развязала веревку. Я не торопилась — растерла запястья, восстанавливая кровоток. Обдумывая, стоит ли послать Каиру сообщение, чтобы он стер запись последних пятнадцати минут. Отец сейчас должен был находиться в “Черном Беркуте” если слушает онлайн, то это будет выглядеть как взлом. Для меня это не хорошо, начнет искать, и наткнется на Каира. Я не хотела его подставлять. Сломать метку сейчас, и правда никогда больше не возвращаться? Я уже было потянулась к ней, но отчего-то внимательный взгляд Боула остановил меня. Ничего такого, чтобы не знал отец не было сказано. Между собой они общаются на своем языке. Но сообщение Каиру, все же отправить надо, но только тогда когда никто не будет видеть. Я протянула руку, Варвара отдала мне планшет.
Быстро, привычными движениями, я вывела на экран расположение групп.
— Есть одна за пределами, — сказала я. — Сейчас они подъезжают к одному из поселений нелюдей. Будут там через пятнадцать минут.
— Хорошо, — протянула Варвара, изучая карту.
Мужчина что-то сказал ей на их языке. Он смотрел на меня с недоверием. Я чувствовала это.
А затем я увидела как Варвара внимательно посмотрела на шлем. Она подошла к нему, подняла. Посмотрела мне в глаза:
— Эвелин, я тебе не доверяю.
Я пожала плечами.
— Я надену на тебя шлем и погружу в сон.
Снова — молчание. Я не сопротивлялась.
— Я понимаю, что сопротивление бесполезно, — сказала я.
Варвара удивилась. Я видела это. Она не ожидала такой покорности.
В ее глазах читалось, что она на моем месте не сдалась. Но я — не она.
У неё есть ради чего жить. Ради кого. Любимый мужчина. Сын, которого она только что нашла. Будущее, которого у неё не отняли.
А у меня что?
Пустота. Отец-монстр. Исчезнувшая мать. Ян, который меня ненавидит. Тело, которое не может родить.
“Пусть усыпляет, — решила я. — Хотя бы на время перестану чувствовать.”
Варвара сделала шаг ко мне. Шлем в её руках мигнул индикатором.
Ян
Урал трясло на ухабах. Я сидел на жесткой скамье, вжавшись плечом в бронированный борт, и смотрел на воинов. Серые формы, черные шлемы, ни одного лишнего движения.
“Слишком просто,” — подумал я в который раз за последние часы.
Все прошло, как по маслу. Я проскочил на территорию зверем, обернулся в слепой зоне, надел форму, сел в нужный Урал — третий слева. Никто не спросил, кто я. Никто не посмотрел дважды.
Либо мне невероятно везет, либо меня кто-то ведет. Предчувствие подставы не отпускало. Оно засело под ложечкой, как комок ледяной синтетической каши, которую не проглотить и не выплюнуть.
Урал дернулся, затормозил. Тишина абсолютная, они действительно ничего не слышат в этих шлемах. Я знал это и так, но провести несколько часов в тишине было для меня неожиданно тяжело.
Голос надзирателя из динамика — резкий, командный:
— Выходим. Построиться в шеренгу.
Я встал вместе со всеми. Шаг — и я спрыгнул на землю.
Город поросший лесом. Серый, искаженный визором шлема. Небо — низкое, тяжелое, без солнца. Я знал, что если снять шлем то мир окажется другим. Как же сильно они искажают действительность.
Солдаты выстраивались: по пять человек плюс надзиратель. Шестой.
Я занял своё место — третий слева. Вдох. Выдох.
И вдруг мир погас. Ни звука. Ни предупреждения. Ни боли. Просто неожиданная темнота.
***
Сознание возвращалось рывками.
Сначала только звуки: тихие, приглушенные. Голоса. Шаги. Птицы где-то далеко.
Я лежал на земле. Трава — холодная, влажная — касалась щеки. Шлема не было. Что?
Я резко сел открывая глаза.
Рядом — другие солдаты. Они тоже приходили в себя. Кто-то сидел, кто-то уже стоял, вскинув голову, явно не понимая что происходит.
Я обвел взглядом пространство и наткнулся на пару, которая явно выделялась из окружающей обстановки. Женщина с рыжими волосами стояла в стороне и смотрела на нас. Внимательно. Пристально. Рядом с ней — мужчина. Крупный, лохматый, с голым торсом. Он стоял молча, но взгляд его цеплялся за каждого. Оценивал. Искал угрозу.
Они не походили на обычных беглецов. Женщина держалась с выправкой солдата, но в глазах горело что-то иное — не холод, а огонь. Мужчина излучал спокойную силу, и я почуял в нём зверя. Оборотень. Но не из наших — его сущность ощущалась иначе. Мой отец рассказывал, что там откуда они пришли были разные виды. Здесь на Земле я встречал только таких как мы и волков. Откуда они здесь? Неужели кто-то еще нашел портал на Землю?
Солдаты поднимались. Один за другим. Вставали по стойке “смирно” — машинально, на автомате. Я сделал то же самое. Плечи расправил, руки по швам. Ждал приказа.
Женщина молчала. Пауза затягивалась. Мужчина что-то тихо сказал ей. Она кивнула, сделала шаг вперед и заговорила.
— Меня зовут Варвара, объект 1525. Я также, как и вы, была воином Спарты.
Я нахмурился. Что здесь, черт побери происходит.
Она продолжала.
Она говорила об обмане. О том, что вирус больше не превращает людей в мутантов. Что на заданиях мы уничтожали не чудовищ — а мирных людей. Что шлемы не защищали — они обманывали. Рисовали ложную картинку, глушили звуки, показывали нам то, чего нет.
Все это я знал, а вот солдаты вокруг меня…Их лица были бледными, затравленными. Кто-то сжимал кулаки, кто-то тряс головой, не веря.
Я снова посмотрел на нее, на мертвых надзирателей, которые лежали рядом с Уралом. Неужели диверсия?
— Я хочу, чтобы вы присоединились ко мне, — сказала Варвара. — Мы вместе захватим Спарту и спасем всех от надзирателей и от системы, которая нас угнетала много лет.
Тишина.
Солдаты переглядывались. Я видел их лица. Страх. Сомнение. Недоверие. Годы промывки мозгов не стереть одной речью.
— Мы не можем быть уверены, что ты говоришь правду! — вышел вперед один из группы. — Возможно, вы мутанты! Внешне пока еще люди, но уже заражены вирусом. Поэтому вы убили надзирателей.
Говоривший повернулся к воинам:
— Нам надо вернуться назад и доложить обстановку! Нам введут вакцину, чтобы вирус не распространился!
Он попятился к Уралу. Остальные — за ним. Кто-то побежал, кто-то шел быстро, не оглядываясь.
Я остался стоять на месте. Рядом — еще один. Вернуться в таком виде в Спарту - погибель. И плевать надзирателем, что нужно будет уничтожить целый отряд. Похоже мой план сорвался, образом непостижимым мне. Я мог предположить все что угодно, но только не то что произошло. Но, в тоже время желание разобраться как так произошло разожгло лютый интерес. Как они смогли такое провернуть?
Меж тем Урал взревел мотором. Машина рванула с места и исчезла.
Я пристально наблюдал за происходящим. Девушка смотрела им вслед. Ее лицо было растерянным. Почти обиженным. Она явно ожидала, что за ней пойдут многие.
— А чего ты хотела, старая? — хмыкнул юноша, оставшийся стоять на месте также как я. Он шагнул к ней. — Разве кто-то сможет поверить в твою сумбурную речь, когда им годами вбивали другое?
— Тогда вы почему остались? — спросила Варвара.
Я шагнул вперед рассматривая девушку и мужчину.
— Ян, — сказал я.
Варвара пожала мою ладонь.
— Я остался, — сказал я, — потому что помню свое детство. По какой-то причине надзиратели не смогли стереть мне память. И они так и не узнали об этом. — Соврал я, продолжая играть свою роль.
— А мне осточертел этот лагерь. Бесят все эти надзиратели со своими правилами. Да, и помню я, что это все бред.
— Вадик.., — начала Варвара.
— Вадим, меня зовут так, а не Вадик, — грозно прорычал он.
Я смотрел на него — парень лет двадцати, с горячим взглядом и сжатыми кулаками. В нём чувствовался зверь, но приглушенно, как будто его вторая сущность спала. Он явно знал Варвару раньше.
— Хорошо, Вадим, ты свободен. Можешь не возвращаться в лагерь, — произнесла она.
— Нет, мне надо вернуться. У меня там тоже есть дело, — произнес он твердо. — Но если бы я вернулся с ними, был бы обречен на смерть.
“Парень оказался не глуп, хотя очень вспыльчив,” — отметил про себя.
— Варвара, что они говорят? — уточнил рыжеволосый. Эти слова он произнес на языке оборотней. Ситуация становилась все интереснее и интереснее. Отец учил меня ему, поэтому я понял этого здоровяка.
— Они сообщили мне, по какой причине остались, а не уехали с остальными. И, Боул, мне кажется, они оборотни. — произнесла она также на языке оборотней.
Боул не успел ответить ей, ее перебил Вадим:
— На каком языке вы сейчас говорили? — изумленно спросил он. — Не все, но часть я понял. А еще, старая, скажи мне, как так получилось, что ты оказалась здесь, да еще и десятки лет скинула? Может быть другие тебя и не узнали, но последние месяцы перед твоим заданием я пристально наблюдал за тобой.
— Он мне кое-кого напоминает, — наконец произнес Боул, — Сантера.
Я внимательно посмотрел на Вадима, но тот никак не отреагировал на это имя.
— Ты мне напоминаешь Макса, — четко произнес Боул, смотря на парня. Еле уловимый желтый блеск мелькнул и пропал в глазах Вадима.
— Макс? — переспросила девушка.
— Да, раньше Сантера звали Максом. Когда он был маленький переместился в Грамм из другого мира, какого именно никто не знает.
Они замолчали рассматривая Вадима.
— Какой у вас план? — спросил, нарушая тишину и продолжая наблюдать за всеми. Варвара явно была потеряна. Скорее всего она ожидала, что воины Спарты пойдут за ней.
Она задумчиво посмотрела в сторону леса, куда уехал Урал.
— Если группа вернется в лагерь, надзиратели их уничтожат, — сказала она.
Я кивнул, а про себя понял, плана нет.
— На чем вы сюда прибыли? — спросил я.
— На флайджете.
— Тогда мы можем опередить их.
Варвара замялась. Я видел ее неуверенность.
— Так-то оно так, но что делать дальше? Нас всего четверо!
— Даже с помощью одной пешки можно поставить мат королю, а нас четверо. И я считаю, первое, что нам нужно, добыть форму надзирателей для всех. А дальше вы расскажите мне, как вам удалось с нас всех снять шлемы? — информация как они все это провернули была сейчас важнее всего.
Мы сняли одежду с поверженных надзирателей и спешно переоделись. Я затянул последнюю пряжку, проверил, не болтается ли кобура. Рядом Боул и Вадим делали то же самое. Я заметил, что здоровяк периодически поглядывает за нами. Он явно был не уверен, что правильно надевает снаряжение. Неужели и правда пришли из другого мира?
Вадим хмурился, его руки чуть дрожали — от злости и нервов. Боул, наоборот, был спокоен. Только желтизна в его глазах выдавала напряжение.
Варвара отвела нас к флайджету на котором они прилетели. Я вошел и замер на пороге. Внутри, на пассажирском кресле, сидела она.
Эвелин.
Руки сжались в кулаки сами собой — я не успел это отконтролировать. В груди поднялось что-то горячее, тяжелое, почти удушающее. Я узнал ее сразу. Несмотря на годы. Несмотря на форму. Несмотря на то, что она стала старше, жестче, холоднее.
Она смотрела в окно.
Я шагнул в кабину. Вопрос сорвался раньше, чем я взял себя в руки.
— А эта что здесь делает?
Эвелин медленно повернула голову. Наши взгляды встретились.
Она смотрела на меня несколько долгих мгновений. И ничего не сказав отвернулась к окну.
Ярость вспыхнула с новой силой. Сволочь. Даже слов не нашла. Даже “прости” не выдавила. Но не смотря на мои эмоции зверь во мне зашевелился, принюхался, но тосклива остался в подсознании. Он понимал, что предателям нет прощения.
Я крепко сжал челюсть.
Варвара заговорила — быстро, пытаясь сгладить, объяснить, что Эвелин помогла. Что без нее у них ничего не вышло бы с отключением шлемов. Рассказала о том что они сожгли блоки питания на крыше модулей для передачи данных. Когда связь оборвалась, нас автоматически отправило в сон.
— Если центр охраняется слабо, почему вы его не захватили? — спросил я. Голос — ровный, почти спокойный. Только желваки ходят под кожей.
— Как? Нас очень мало! — возмутилась Варвара.
Я покачал головой. Не потому, что хотел ее унизить. Просто… как можно было упустить такой шанс?
Я сдержал вздох. В голове начал созревать план.
— Хочешь сказать, у тебя есть идея, как захватить лагерь? — уточнила Варвара.
— Есть, — ответил я. — Варвара, активируй управление флайджета, а затем передай планшет мне.
Она колебалась. Смотрела на Боула, на Вадима, на Эвелин. Потом снова на меня. Я не отводил взгляда. Если мы будем действовать поодиночке — нас сомнут за час. Нужен один командир. И сейчас это буду я.
В конце концов она подчинилась. Села в кресло пилота, активировала панель управления, протянула планшет.
Я взял его и, по непонятной мне причине, сел рядом с Эвелин.
“Зачем?” — тут же задал себе вопрос. Я не знал. Может быть, чтобы следить за ней. Чтобы держать ее в поле зрения — на случай, если она снова предаст. А может быть это зверь потянул меня ближе, вопреки ненависти, вопреки разуму. Потому что внутри, шевельнулось что-то давно забытое. Узнавание. Я помнил ее запах. Помнил, как ее пальцы сжимали мою рубашку на той проклятой крыше. Мой разум ненавидел ее. Но часть меня по-прежнему желала ее.
Эвелин не повернула головы. Но я заметил, как напряглись её плечи.
“Боишься? — подумал я. — Правильно.”

----------

Глава 19.1. Лицом к лицу

Глава 19.1. Лицом к лицу
Ян
— До прибытия надзирателей на территорию лагеря около пятнадцати минут, — сообщила Варвара, обернувшись ко мне через плечо.
Не поднимая головы от планшета, я кивнул. Карта лагеря, расположение постов, центр управления — я изучил это еще до того, как сел в Урал. Но сейчас уточнял детали. На флайджете Спарты мы попадем на территорию без проблем и охрана ничего не заподозрит. Это важно.
Флайджет мягко покачивался в воздухе. Позади меня Варвара и Боул заговорили на языке оборотней. Я не вслушивался, но часть слов уловил: оборотни, зверь, лагерь… и моё имя. Они догадывались, что я “не местный”, не из Спарты. Пусть. Теперь это уже не имело значения.
Я кинул взгляд на Эвелин. Она по-прежнему смотрела лишь в окно. Плечи — прямые, спина — ровная. Никаких лишних движений. Застывшая статуя в серой форме. Именно в этот момент я понял, что злюсь. Злюсь на то, что она не обращает на меня внимания. “Балбес.” — тут же мысленно отругал себя. Не о ней сейчас стоит думать.
Продолжая смотреть на планшет, я краем глаза начал наблюдать за Боулом. Мой зверь принюхался, оценивая. Рыжий оборотень был сильным и что-то скрывал.
“Я знаю, что ты оборотень,” — произнес я мысленно, переходя на язык Ашвардии. — “Я чувствую твоего зверя. Наверняка и ты тоже ощущаешь моего.”
Боул не повернул головы. Ничем не выдал, что слышит меня. Но я почувствовал, как его зверь насторожился.
“Чего ты хочешь?” — спросил Боул холодно.
“Цель у нас одна — освободить людей. Уничтожить лагерь. — Я говорил спокойно. — Варвара сообщила о том, как вам удалось прервать связь, не углубляясь в детали. Я проанализировал и понял: людьми, в человеческом обличии, вы сделать это не смогли бы. На крыше полно камер. Вас бы сразу заметили и уничтожили. Значит, это был не человек — зверь. Волки по стенам не умеют лазить, поэтому я предположил, что ты другой. Что у тебя за зверь?”
Боул молчал. Флайджет качнуло. Варвара что-то пробормотала под нос, корректируя курс. Я ждал.
“На Земле живут оборотни? Много?” — спросил он меня, снова проигнорировав вопрос. Упрямец.
“Да. Но нас немного. Мы попали сюда случайно, двадцать шесть лет назад. Мои родители рассказывали — их вожак нашел проход в другой мир. И тогда все поселение ушло через портал. Спасались от безумного короля Эварда.”
Я сделал паузу. Воспоминания нахлынули — мать, сидящая у огня, отец с хмурым лицом, когда он рассказывал о том, что им пришлось оставить.
“Они и представить себе не могли, что попадут в не менее безумный мир. Здесь спокойной жизни нам не видать. После они искали этот портал, чтобы вернуться, но так и не нашли. Я родился уже здесь. ”
“Понятно, — голос Боула звучал задумчиво. Следующую фразу, казалось, он произнес больше для себя. — Случайностей не бывает. Ян, мир, из которого пришли твои родители, как называется?”
“Ашвардия.”
Слово повисло в воздухе. Я ждал реакции. Вместо неё — тишина. Я чувствовал, как Боул переваривает услышанное, анализирует. Но он не сказал ни слова. Только отодвинул свою мысленную стену — совсем чуть-чуть — и я на мгновение ощутил его зверя. Огромного. Крылатого. И в этом ощущении мелькнуло что-то древнее, почти забытое — память о мире, который я никогда не видел, но который носил в крови.
Эвелин пошевелилась. Чуть повернула голову — будто что-то услышала. Но нет. Мы говорили мысленно. Она не могла нас слышать. Это было просто напряженное ожидание. Она сильно сцепила пальцы на коленях, так что костяшки побелели. Мой зверь потянулся, чтобы понять ее эмоции, но я тут же одернул его. Я не хотел знать, что она там испытывает.
“Мой зверь — филин, — наконец ответил Боул, возвращая меня к нашему диалогу, в его голосе проскользнула гордость. — Именно я поджёг блоки питания. Те, на которые указала Варвара.”
Филин. Я моргнул. Я ожидал чего-то крупного. Медведя, например. Но птица? Я представил, как над Спартой парит огромный филин, и пазл не сложился.
“Могу я предположить, что твой зверь не такой уж большой?” — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Без насмешки.
Боул усмехнулся.
“В определённых моментах — да,” — ответил он. И я понял: он не договаривает. Я не стал настаивать. Но в голове уже крутились вопросы: насколько маленьким он может быть? И насколько большим? И почему он не хочет говорить об этом?
— “Тогда наша цель по захвату центра связи по большей части будет зависеть от тебя,” — подытожил я. — Как только приземлимся, я расскажу, что надо сделать.”
— “Хорошо.”
Боул замолчал. Я чувствовал, что он принял мои слова, но не до конца. В его мыслях все еще была настороженность. Я не стал давить.
— Садимся через пять минут, — произнесла Варвара, прерывая наш мысленный разговор. — Каков план?
— Первое — захватываем центр управления, — произнес сухо. — Второе — из центра в лагерь мы передадим ложную информацию, что в него проникли нелюди. Прикажем всем надеть шлемы в целях безопасности.
Я сделал паузу, давая им подумать над сказанным. Варвара нахмурилась. Она явно ждала чего-то другого — может быть, лобовой атаки или штурма. Но я знал: против системы лучше всего работает сама система. Надо заставить её пожирать себя изнутри.
— Откуда нам знать, что твой план сработает? — вмешался Вадим. Его голос звенел от напряжения. — Ты вообще кто такой? Вчера ты был солдатом, сегодня — командуешь?
Я перевел на него взгляд. Медленно. Спокойно. Так, чтобы он понял: я не собираюсь тратить время на пустые споры.
— Я тот, кто наблюдал за системой семь лет, — ответил я, и голос мой прозвучал глубже, чем я ожидал. — Собирал информацию. Организовывал вылазки. Уничтожал надзирателей. — Я живу в этом. — А что сделал ты? Если у тебя есть лучший план — предлагай. Нет — слушай.
Вадим хотел возразить, но Варвара положила руку ему на плечо. Он дернулся, но замолчал.
— Хорошо, — сказала Варвара, глядя на меня с новой оценкой. — Допустим, ты знаешь систему. Но я хочу знать одну вещь: почему ты решил, что мы должны тебе доверять? Ты появился из ниоткуда. И ты командуешь так, будто всю жизнь этим занимался. Это настораживает, Ян.
Я посмотрел на нее. В ее глазах не было враждебности — только осторожность. И я понял: она имеет право спрашивать.
— Потому что у меня нет причин предавать вас, — ответил я. — Я ненавижу Спарту так же, как и ты. И я потерял отца из-за них. Это достаточная причина?
Варвара поджала губы. Я видел, что ей не нравилась идея довериться мне, но в этот момент Боул коснулся ее плеча и коротко кивнул.
— Допустим, — выдохнула она. — Но как мы проберемся в центр? Охрана…
— Охрана не будет нас проверять, — перебил я. — Мы в форме надзирателей. У нас есть та, кого система знает как надзирателя. — Я перевел взгляд на Эвелин.
И в этот момент наши взгляды пересеклись.
Серые глаза смотрели на меня в упор. В них не было страха. Не было ненависти. Никаких эмоций. И в том, как она смотрела, было что-то, от чего зверь внутри меня дернулся, потянулся к ней. Я осадил его, при этом продолжая смотреть на нее. Я хотел, чтобы она отвела взгляд первой. Чтобы она испугалась. Вместо этого она смотрела на меня с той же ледяной пустотой, от которой становилось не по себе.
— Ты проведешь нас. Ты будешь моим пропуском.
Она медленно кивнула. Один раз. Холодно. Ни тени эмоции на лице. Но я заметил: ее сцепленные пальцы едва уловимо дрогнули. И этого было достаточно, чтобы я понял: она не так спокойна, как хочет казаться.
Я первым отвернулся. Потому что если бы я смотрел на нее еще секунду, я бы сделал что-то непоправимое — либо закричал, либо схватил ее за плечи и встряхнул, требуя ответа на вопросы, которые мучили меня семь лет.
— Боул, — сказал я, посмотрев на мужчину, перешёл на язык Ашвардии. — Ты можешь проникнуть в центр через вентиляцию. Я видел схему — там есть шахта, которая ведет прямо в комнату управления. Твоя задача — обезвредить охрану и открыть нам двери.
Он кивнул.
Я снова перевел взгляд на Варвару.
— Как тебе известно, шлемы надзирателей и воинов отличаются. Людей в шлемах надзирателей мы отметим как нелюдей и дорисуем им соответствующий облик. А дальше солдаты Спарты сделают все за нас. — На долю секунд она кинула взгляд на меня. — Без жертв не обойдется, но так мы сэкономим силы и не потеряем своих.
Варвара кивнула.
Не зная, зачем, я снова посмотрел на Эвелин.
— Ну что, Эвелин, — сказал я тихо, чтобы слышала только она. — Пора меняться ролями. Сегодня ты посмотришь, как горит твой мир.
Она не ответила. Со своих сцепленных рук она снова перевела взгляд на окно.

----------

Глава 20. Никаких эмоций

Глава 20. Никаких эмоций
Ян
Флайджет мягко коснулся земли. Я отстегнул ремни, встал. Посмотрел на Эвелин.
— Идем, — приказал я ей. Голос — жесткий, не терпящий возражений. — Не высовывайся. Не дергайся. Иначе.
“Иначе” — пустая угроза. Я не знал, что сделаю, если она ослушается. Я просто хотел, чтобы она боялась.
А она, ничего не ответила. Просто подчинилась, казалось, что она вообще ничего не собиралась предпринимать. Обман?
Зверь внутри меня противореча мне рыкнул. В нем все еще теплилась надежда.
Когда мы вышли из флайджета Боул уже обернулся. Филин действительно был величиной с обычную птицу, что не совпадала с тем, как он ощущался. Но это не моя тайна, и лезть я туда не собирался.
— План прост, — сказал я, склонившись над планшетом, показывая схему вентиляции. — Боул, ты проникаешь через эту шахту. Я буду тебя вести. В блоке управления — трое надзирателей. Обезвредить тихо. Потом открываешь двери. Запомнил?
Я говорил спокойно, но внутри всё сжималось. Слишком многое зависело от того, справится ли Боул.
"Да." — мысленно ответил он и тут же вспорхнул, а мы направились к центру.
Спустя несколько минут я услышал голос Боула:
"Я на месте."
"Идешь прямо, а затем направо. Затем еще поворот, и еще. Главное — не ошибиться.”
Я смотрел на схему, но краем глаза всё равно видел Эвелин. Она стояла в двух шагах, молчала, смотрела в землю. О чем она думает? Действительно ли она сдалась? Я не знал. И не хотел знать. Но зверь тянулся к ней, что выводило меня из равновесия.
"Боул, ты на месте?" — спросил я через несколько минут.
"Почти," — ответил он. И я мысленно выругался. Слишком медленно.
Каждая секунда задержки — риск. Если они восстановят связь до того, как мы захватим центр, все пойдет прахом. И тогда я не прощу себе за то, что у меня был шанс, а я его выбросил псу под хвост.
— "Техники по восстановлению связи уже на крыше," — сказал я, когда Боул наконец добрался до решетки. — "На планшете вижу: сигнал ещё не восстановили, но надо поторопиться. Действуй!"
Я напрягся. Представил, как Боул сбрасывает решётку, влетает в комнату. Как надзиратели смотрят на него — сначала с недоумением, потом с ужасом. Как он мечет ножи — три броска, три цели.
"Я справился," — услышал я голос Боула. В нем слышалось напряженность. — "Но..." — он замолчал.
"Говори."
"Я не знаю, как открыть двери центра для вас. Здесь слишком много всего. Ты ошибся, Ян, не того послал выполнять это задание."
Внутри всё сжалось. Я подавил раздражение. Не время. Не место. Боул — не солдат Спарты. Я вообще не знаю, какое развитие в Ашвардии. Судя по рассказам родителей и тому, как выглядел Боул, что-то около средневековья. Я должен был подумать об этом раньше. Послать в центр кого-то, кто знает технику. Но кого? Боул был идеальным удобным вариантом, вот я и повелся.
Эвелин рядом со мной пошевелилась. Я поднял на нее взгляд. Она смотрела на меня — внимательно, изучающе. И вдруг тихо спросила:
— Проблемы?
Я промолчал.
— Центр связи, — продолжила она. — Вы не можете открыть двери?
— С чего ты взяла? — спросил я, сжав зубы.
— Ты слишком долго смотришь в одну точку. И ты злой, — она чуть склонила голову. — Я знаю эту систему. Если хочешь, помогу.
Нет. Я не хотел.
Пальцы заскользили по экрану. Внутри — холодная ярость. Но голос оставался ровным, уверенным.
"Подожди, Боул," — сказал я. — "Я смотрю инструкцию. Сейчас помогу. Сейчас. Ещё секунду."
"Боул, видишь большую красную кнопку в левом нижнем углу?" — спросил я.
"Да."
"Нажми ее. Это аварийное открытие всех дверей."
"Нажал."
Я перевёл взгляд на вход в центр связи — серую металлическую дверь в сотне метров от нас.
Она дрогнула. И с тихим шипением начала открываться.
"Молодец," — сказал я. — "Мы входим."
Я выдохнул, но расслабляться было рано. Теперь предстояло самое сложное — захватить центр, не подняв тревоги.
Я поднялся. Посмотрел на Эвелин, но в этот момент услышал:
— Я не допущу этого! — голос Вадима прозвучал низко, зверино. — Никто никогда не прикоснется к Маргит!
Я не знал, кто такая Маргит. Но по тому, как дрожал голос Вадима, понял: она для него всё.
Я обернулся.
наблюдал, как глаза Вадима сверкнули янтарным. Он схватил Варвару за руки, тряхнул так, что ее голова мотнулась.
— Варвара, они уже в следующем месяце хотят сделать её трофеем!
“Трофей”. Я знал, что это значит. Читал в отчетах. Понятно, почему он так нервничает.
Варвара что-то заговорила — быстро, успокаивающе — обнимала его, обещала спасти. Я видел ее напряжение. Она боялась. Не за себя — за него.
“Вот ведь. — подумал я. — Сейчас не место и не время. ”
Варвара продолжала шептать, Вадим тяжело дышал, ещё немного — и обернется.
Я шагнул к ним.
— А ну замолк!
Голос мой прозвучал жёстче, чем я планировал. Но это сработало. Вадим замер. Даже дышать перестал.
Я не стал повышать тон. Я говорил тихо, но так, чтобы каждое слово врезалось в его сознание.
— Возьми себя в руки, Вадим. Мы с Боулом разобрались, как открыть двери центра. Но нам надо поторапливаться. Если не успеем захватить центр до восстановления связи, придётся начинать сначала и придумывать новый план. Вперёд!
Я сказал это, но на самом деле боялся не этого. Я боялся, что Эвелин снова предаст. Что в последний момент, когда всё будет почти решено, она сделает шаг назад — и мы все умрём.
Я развернулся, быстро пошёл в сторону центра, отмечая, что Эвелин следует рядом. Как бы не выкинула ничего. Не ошибку ли я допускаю? Она нас может сдать!
Я шёл и чувствовал, как внутри нарастает глухая, тягучая злость. На нее. На себя. Я ненавидел ее за то, что она заставляет меня снова все это чувствовать.
Мы вошли в зал, и к нам двинулась охрана. Я уже хотел аккуратно, не привлекая внимания ткнуть в нее дулом автомата, напомнить, что я не потерплю предательства, но Эвелин поступила неожиданно. Она активировала свой профиль на джабоне, показала охране.
— Белевский Эвелин, спецподразделение «Чёрный Беркут», прибыла для контроля над ситуацией с потерей связи. — Она говорила холодно, уверенно.
— Приказываю допустить нас в центр. Задержка в восстановлении связи грозит безопасности всего лагеря.
Я видел, как охранники переглянулись. Двое. Молодые. Они явно не ожидали, что к ним придет кто-то из “Черного Беркута”.
Охранники замялись. Один из них, тот, что старше, сделал шаг вперёд:
— У нас нет распоряжения…
— Распоряжение придёт позже, — перебила Эвелин. — И как оно должно по-твоему прийти если нет связи? Если связь не будет восстановлена в ближайшие десять минут, вы ответите перед Михаилом Белевским лично. Вам это надо?
Охранник сглотнул. Кивнул.
— Проходите.
Эвелин шагнула вперед. Я — за ней.
Зверь внутри меня напрягся. Что она делает? Помогает? Или заманивает в ловушку?
Охранники пропустили нас, и мы оказались в пустом коридоре. Я остановился, обернулся.
Двое. Они уже не смотрели на нас. Они доверились. И это стало их ошибкой.
— Тихо, — произнёс я, и в то же мгновение метнулся к ним.
Первый охранник не успел даже вскрикнуть. Лезвие вошло в горло с мягким, почти беззвучным хлюпаньем. Второй дернулся, попытался схватить автомат — но я уже был рядом. Захват, резкий поворот головы, сухой хруст позвонков.
Он осел на пол, уткнувшись лицом в бетон.
Я поднял взгляд на Эвелин. Она смотрела на убитых, и на её лице не отразилось ровно ничего. Ни страха. Ни отвращения. Будто так и надо. Будто она видела это тысячу раз. Может быть, так оно и есть. Но зверь внутри меня дрогнул — он почувствовал в ней что-то, чего не мог объяснить. Не холод. Не жестокость. Боль.
Мы пошли дальше. Варвара с Вадимом шли за нами больше не отставая.
Коридор — серый, широкий, с огромными галоокнами по обе стороны. За ними — мутный свет, встроенный в потолок. Рабочие места. Люди. Служащие — видно сразу: в движениях нет жесткости, нет выправки. Они расслаблены, общаются друг с другом, листают планшеты. Никто не смотрит на нас с подозрением.
Мы дошли до конца коридора. Дверь с табличкой «Служба безопасности. Не входить» отъехала в сторону — за ней нас ждал Боул.
Внутри, на полу — трое надзирателей. Я мельком глянул на лица убитых. Трое. Все — с перерезанными глотками. Быстро. Профессионально. Боул знал свое дело.
Варвара бросилась к нему. Обняла. Поцеловала в щёку.
Не время для нежностей, — подумал я. Но промолчал. Пусть. Если им это нужно — пусть.
— Напоминаю: время не на нашей стороне. Нужно поторопиться. Всех сотрудников центра необходимо собрать в одном месте. — Я развернул планшет, показывая схему. — Я выбрал зал номер два. Он вместит всех. Плюс там есть галоокно — оно нам пригодится.
Я обвёл их взглядом.
— Первое: закрыть центр на вход и выход. Этим займусь я. Второе: надо у всех забрать планшеты. — Я кивнул Боулу и Эвелин. — Вы пройдете все помещения на первом этаже. Соберете.
Я перешел на язык Ашвардии, повторил приказ для Боула. Он кивнул.
— Варвара, — снова на русском, — на вас с Вадимом второй этаж. И следи, чтобы этот парень не обернулся. Я видел, ты смогла его успокоить там, на улице.
Вадим дёрнулся.
— Что? О чём вы вообще?
— О том, что ты во всём подчиняешься Варваре, — ответил я спокойно.
Вадим громко выдохнул, но спорить не стал.
Хорошо, — подумал я. — Хотя бы это.
— За дело, — я подошёл к пульту управления.
Боул и Эвелин вышли.
Я проводил их взглядом и мысленно обратился к Боулу:
— Следи за ней. Если сделает что-то не так — нейтрализуй.
Мне было больно говорить это. Не потому что я боялся за неё. А потому что я знал: я не смогу приказать убить её, даже если она снова предаст.
— Понял, — ответил он.
Зверь недовольно фыркнул, но я не мог допустить ошибки.
Я нажал на кнопку громкоговорителя. Голос — ровный, командный, не терпящий возражений.
— Внимание! Связь временно отсутствует. Всем необходимо собраться в зале номер два. В целях безопасности все планшеты сдать надзирателям.
Таковы указания Главной.
Я смотрел на мониторы. Люди поднимались. Шли. Брали планшеты. Никто не спорил, не задавал вопросов. Дисциплина.
Я видел их лица через камеры. Испуганные. Никто не знал, что происходит. Они шли в зал, как овцы на бойню. И мне было плевать на них. Мне было плевать на всех, кто носил форму Спарты. Кроме неё.
Я повторил сообщение — для тех, кто не расслышал. И вышел из комнаты.
“Страх, — подумал я. — Вот что их держит. Не уважение, не верность. Простой страх.”
На входе встретил ребят.
— Сотрудники второго этажа все в зале, — доложила Варвара.
— Первого тоже, — сообщил Боул.
Мы вошли внутрь.
Зал был большим, светлым. В центре — огромный овальный стол из белого карбона. Большинство служащих сидело за ним. Остальные стояли у стен. Две стены — внешние, глухие. Две — стеклянные, с видом на коридор.
Я закрыл дверь. Подошёл к столу. Встал так, чтобы меня видели все.
Я обвел всех взглядом. Лица были напряженные.
— Варвара, Вадим, подойдите ко мне.
Они встали по обе стороны от меня.
— Приготовиться к атаке.
Я вскинул автомат. Остальные — за мной.
Я слышал, как за моей спиной защелкали предохранители. Боул, Варвара, Вадим. Все готовы. А Эвелин — она стояла чуть поодаль и смотрела на меня.
По залу пронёсся шепот. Страх. Тревога. Я видел это по их лицам, по тому, как они отшатнулись.
— Тишина, — произнес я. Не громко. Но так, чтобы каждое слово врезалось в их сознание.
Я перевёл взгляд на человека в синей жилетке. Высокий, лысый, с крючковатым носом. Зар Гайморис. Начальник смены. Я изучил его досье.
— Зар Гайморис, — позвал я. — Подойди ко мне.
Мужчина поднялся. Неторопливо. Подошёл, остановился в пяти шагах.
Я направил автомат ему в грудь.
— Перед вами один из нелюдей и диверсанты лагеря Спарты, — сказал я, не повышая голоса. Сделал паузу — давая словам осесть. — Сегодня мы с вашей помощью захватим лагерь. Тот, кто откажется подчиняться, умрёт.
— Что вы от нас хотите? — голос Гаймориса был грубым, но я чувствовал: он напряжён. Боится. Хорошо.
— Своевременный вопрос, — я быстро взглянул на планшет. Индикатор связи мигнул зеленым. — Вот и связь восстановили.
Времени оставалось в обрез. Если они успеют позвать помощь, всё пропало. Надо было действовать быстро.
Я улыбнулся. Не добрая улыбка. Злорадная.
— Первое, — начал я перечислять. Медленно. Четко. — Надо послать сигнал тревоги в лагерь с сообщением, что оборона Спарты прорвана. Приказ всем надеть шлемы. Повторяющийся сигнал — десять минут.
Гайморис молчал. Я продолжил:
— Второе. Все надзиратели должны быть отмечены как нелюди. Для солдат Спарты они должны выглядеть соответствующе. — Я сделал паузу. — Третье. Мы отдаём приказ об уничтожении нелюдей.
Я смотрел на Гаймориса. Я видел, как он борется с собой. Сделать — значит убить всех надзирателей, которых он знал. Не сделать — умереть самому. Я знал, что он выберет. Все всегда выбирают жизнь.
Мужчина отрицательно качнул головой. Слабо выдавил:
— Я не…
Короткий выстрел.
Сдавленный стон. Гайморис упал на колени, схватился за правое бедро, зажимая рану, из которой сочилась кровь.
Я опустился перед ним на корточки. Взял за подбородок, приподнял. Посмотрел в глаза.
— Зар, дружище, — сказал я тихо, почти ласково. — Я не хочу слышать слог «не» в любой вариации. Думай усерднее перед следующим ответом. Если я ещё раз услышу «не», вторая пуля прилетит тебе в лоб. Честно, я этого не хочу. Но буду вынужден. — Я сжал пальцы чуть сильнее. — Ну как, ты нам поможешь?
Я смотрел в его глаза и видел, как страх затмевает всё остальное. Он был готов сделать всё, что угодно. И это было правильно. Потому что у меня не было времени на уговоры.
Он судорожно сглотнул. Кивнул.
— Вот и славно.
Я вытащил его рубашку из штанов. Рука на секунду трансформировалась — когти выросли, длинные, острые. Я провёл по подолу, отрывая кусок ткани.
Пусть видят. Пусть все видят, кто я. Пусть все видят, что я смерть.
Взгляд метнулся в сторону Эвелин — сам не знаю зачем. Она смотрела прямо на меня. Ни страха. Ни отвращения. Ничего. Что с ней не так? Как она умудряется настолько сильно скрывать свои эмоции? Ведь какие-то она должна испытывать? Не то, чтобы я их не вижу, даже зверь их чувствует едва ли.
Я перевёл взгляд на остальных служащих. Мертвенно-бледные лица. Кто-то отвёл глаза, кто-то зажмурился. Эти боятся. Правильно.
Я перетянул бедро Гаймориса выше раны — туго, чтобы остановить кровь.
— Мы же не хотим, чтобы ты потерял сознание от потери крови, — сказал я, вставая. — Итак, прошу за пульт управления.
Я подал ему руку. Он ухватился — выбора не было. Допрыгал на одной ноге до кресла, сел.
— Ну что, приступим? — я оскалился. — Выведи на экран все помещения лагеря.
— Я н… — он запнулся, вспомнив урок. — Технически они…
— Не войдут все на экран? — помог я ему. — Тогда выведи несколько. Сделай так, чтобы они отображались по очереди.
Он кивнул.
На галоокне побежали изображения — казармы, плац, оружейная, столовая.
— Отлично, — сказал я. — Запускай сигнал тревоги. Слова буду говорить я.
Гул сирен разорвал тишину. Я наклонился к микрофону.
— Внимание! Лагерь заражён. Для предотвращения распространения вируса всем пройти к оружейной и надеть шлемы. Приготовить автоматы. При обнаружении нелюдя — стрелять на поражение.
Голос мой звучал ровно, но внутри всё кипело. Я смотрел на экран и видел, как солдаты строились в шеренгу. Как надзиратели натягивали шлемы. Они не знали, что идёт на них. Они думали, что защищаются. Наивные.
Я повторял и повторял, глядя на экран. Солдаты строились в шеренгу. Натягивали шлемы. Надзиратели — тоже. Они не понимали, что происходит. Скоро поймут.
— Теперь второй пункт плана, — сказал я Гайморису. — Надзиратели — нелюди. Сделай так, чтобы они превращались постепенно.
Мужчина поник. Я видел, как он борется сам с собой. Сделать — значит убить. Не сделать — убьют его.
— Они же люди, — тихо произнёс он.
Он сказал это, и я почти засмеялся. «Они же люди». А мои родители? А мой отец? А те, кого они уничтожали годами? Они считали их людьми? Нет. Они считали их нелюдями. И теперь они получат то же самое.
Я хотел ответить, но Варвара опередила. Она подскочила к Гайморису, приставила дуло к его шее.
— А до этого ты не людей убивал? Вы! Именно вы уничтожали целые семьи, сжигали города! — голос её сорвался на рык. — Выполняй!
Я не вмешивался. Пусть.
Я знал, что такое гнев. Когда внутри всё горит и единственное желание — уничтожить, стереть с лица земли всех, кто причастен к твоей боли. Варвара была права.
Гайморис, подрагивающими пальцами, нажал на кнопки на экране. Надзиратели начали меняться. Серая кожа. Когти. Хищные морды.
— Уничтожить всех нелюдей, — скомандовал я.
И бойня началась.
Я смотрел на экран. Солдаты стреляли в тех, кого ещё минуту назад считали своими. Люди убивали людей. Система пожирала себя. Я должен был радоваться. Должен был чувствовать удовлетворение. Но внутри — пустота.
“Правильно, — подумал я. — Пусть горят в том огне, который сами разожгли.”
— Ян, — голос Варвары выдернул меня из созерцания. — Нам надо вывести детей. Я и Боул — мы можем пойти за ними.
Я кивнул. Дети — это будущее. Если они хотят построить что-то новое, детей нельзя бросать в мясорубке.
— Я с вами! — Вадим шагнул вперёд, в его глазах снова зажглась желтизна. — Мне нужно помочь Маргит! Она не такая сильная, как другие. Мне нужно вывести её оттуда!
Я смотрел на Вадима. В его глазах — отчаяние и надежда. Та же смесь, которую я видел в своём отражении семь лет назад, когда умер отец. Он готов был на всё ради той, кого любит. Я понимал его.
— Да, Вадима возьмите с собой, — сказал я. — Вряд ли он мне здесь помощник.
Варвара кивнула.
— Хорошо, а у вас есть план?
Она покачал головой.
— Детей держат на последнем, пятом подземном этаже второго корпуса, — задумалась Варвара. — Но сначала надо найти Маргит. Непонятно, правда, как.
— Ты помнишь её номер?
— Нет.
— Её номер 1718, — сказал Вадим. Теперь он выглядел собранным — видимо, мысль о том, что они отправляются за Маргит, успокоила его.
Я набрал номер в строке поиска.
— Объект 1718… — я всмотрелся в данные. — Я её вижу. Она во втором корпусе. — Я поднял взгляд на Варвару. — Я могу вести вас, передавая информацию через Боула. Также постараюсь расчистить путь перед вами.
— Как это — через Боула? — опешил Вадим.
— Всё потом, — отрезала Варвара. — Сейчас надо сделать дело. Спасибо тебе, Ян.
Я кивнул.
Уважаемые читатели! Более подробно, что происходило в Спарте описано в книге "Читающая ветер" - история про Боула и Варвару.

----------

Глава 21. В темноте

Глава 21. В темноте
Ян
Я видел их на экране. Варвара, Боул, Вадим — у входа в лагерь. Контролировал и помогал, но понимал, что дальше они справятся сами. У меня же есть другая забота. И не одна.
Скользнул еще раз взглядом по галоокну, перевел на операторов, сидящих за столом, посмотрел на Эвелин. Держать всех в поле зрения было не просто. Напряжение не отпускало, ставки были слишком высоки, поэтому я был готов выстрелить в любого, кто сделает лишнее движение.
Нащупав скрытый нагрудный карман достал джабон и вызвал контакт Дэмиана и в ту же секунду услышал его голос — немного хриплый, удивлённый.
— Ян, не ожидал тебя так скоро услышать, — произнёс друг по-русски.
— Дэм, у меня поменялся план, мне нужна твоя помощь, — перешёл я на язык оборотней и вкратце обрисовал ситуацию.
— Дааа, и почему я не удивлён? — в голосе друга слышалась насмешка. — А ведь всего лишь послали тебя внедриться в ряды солдат Спарты. Подготовили для тебя поддельное место, чтобы после того как ты все узнаешь, захватить лагерь. А ты уже там всё разворошил. У тебя всегда были безумные идеи, Ян.
— Идеи вполне реальные и сейчас мне нужно из лагеря вывести порядка двух тысяч солдат.
— Что? Ты с ума сошёл? Как мы это сделаем?
Я на секунду прикрыл глаза, чувствуя, как пульс отдаётся в висках. Он прав. Это безумие. Но выбора нет.
— Здесь, на территории есть около тридцати Уралов, нам будет достаточно и двадцати. На них мы вывезем солдат. Мне нужны водители, найди мне хотя бы двадцать наших ребят. У тебя на это не много времени, так как я хочу, чтобы они были здесь в течение пятнадцати минут, — Дэм вздохнул, и я услышал, как он хочет возразить, но я перебил его, не давая ему этого сделать. — Я знаю, что в окрестностях Спарты много наших шпионов. Лагерь не охраняется, все надзиратели, что были поблизости, мертвы. Действуй, Дэм, это важно!
— Хорошо, — он снова выдохнул, но в голосе появилась решимость. — Другой вопрос, что потом мы будем с ними делать? Какова вероятность, что они же не нападут на нас?
— Не нападут.
— Их всех где-то надо будет разместить и чем-то надо будет кормить, — продолжал причитать друг.
— Они не прихотливые.
— А ещё…
— А ещё, заканчивай, — не выдержал я. — двадцать оборотней, Дэм, которые способны водить Уралы. Через пятнадцать минут, — я завершил вызов.
Я убрал джабон. “И действительно, где мы их расположим и чем будем кормить?” — промелькнуло в голове, но я отогнал эту мысль. Потом. Всё потом. Сейчас — только одно: успеть.
Я перевёл взгляд на Гаймориса. Он сидел в кресле, бледный, с перевязанным бедром, и смотрел на меня со смешанным выражением страха и обреченности.
— Переключи связь так, чтобы меня слышали все солдаты. — Обратился я к нему.
Он кивнул, дрожащими пальцами коснулся сенсорной панели. Зеленый индикатор мигнул — значит, канал открыт. Я взял динамик и произнес следующие слова:
— Внимание! Всем солдатам Спарты покинуть лагерь и пройти к Уралам, сесть в них по девяносто человек.
Собственный голос показался мне чужим — жестким, лишенным интонаций. Я повторил сообщение еще два раза, следом проинформировал солдат о том, что они будут погружены в сон, чтобы им сделали инъекции против вируса. Конечно, я врал. Но как по-другому вывести их из той лжи, к которой они привыкли с детства, я не знал. Действия Варвары показали, что правде воины Спарты не поверят. Здесь нужно было действовать по-другому.
Я неосознанно скользнул взглядом по Эвелин.
Она стояла у стены всё так же неподвижно, но я заметил, как её плечи чуть расслабились.
И тут она сделала шаг вперед.
— Ян, — тихо произнесла она.
Я вздрогнул. Не потому, что испугался. Просто ее голос — неожиданный, мягкий — пробил броню, которую я так долго носил. Он был таким же, как семь лет назад. Шёпотом, с той же знакомой интонацией. Зверь внутри меня встрепенулся, рванулся к ней, и я с трудом осадил его.
— Ты же меня помнишь, — сказала она.
Я одернул себя, она предательница. Мои губы сами собой растянулись — не в улыбку, в оскал.
— Я вижу, ты помнишь меня, — продолжила она, и голос ее дрогнул. — Я не предавала тебя, Ян.
Ярость вспыхнула, горячая и острая, как удар под дых. “Не предавала?” — мысленно закричал я. — “Мой отец мертв из-за тебя. Я семь лет носил эту боль. И ты говоришь мне это сейчас?” Усилием воли я подавил гнев. Не время.
— Предположим, — сказал я холодно. — И чего ты хочешь, Эвелин?
— Объединиться. — Она смотрела мне прямо в глаза. — Что ты собираешься делать дальше? Тебе не удержать лагерь. В конечном итоге сюда прибудет подкрепление. И они отвоюют центр управления обратно.
Я усмехнулся. Горько, сухо. Планы мои она хочет знать? А потом что — передаст отцу, когда он появится?
— Стой и не дергайся, Эвелин, — сказал я ровно. — Это самое важное, во что тебе сейчас нужно вникнуть. Остальное тебя не касается.
Она замолчала. Но не отвела взгляда. В ее глазах мелькнуло что-то — может быть, боль, может быть, сожаление. Я не хотел это видеть.
Я отвернулся к экрану, как раз вовремя. Уралы уже заполнялись воинами. Водители — наши ребята, присланные Дэмианом — действовали чётко и быстро. Пару минут я наблюдал, как они один за другим покидали Спарту, увозя в неизвестность две тысячи человек, и в этот миг я чувствовал удовлетворение. Понимал, что это не окончание войны, что мы захватили только один лагерь, а их множество, но во мне зрела уверенность, что это станет первым шагом к нашей победе.
Я выдохнул. Выдохнул впервые за последние часы.
Но расслабляться было рано.
— Гайморис, — окликнул я начальника смены. — Где находится главная серверная?
Мужчина поднял на меня бледное лицо.
— Подземный уровень, сектор Б-2, — выдавил он.
— Охрана?
— Четверо. Двое у входа, двое внутри. Вооружены. Если они не ушли.
Выведи на экран этот сектор, приказал Гайморису. Охраны на месте не было. Оно и понятно в данных обстоятельствах. Но кто-то все же мог и затаится, камеры не все видят.
Проверил магазин. Полный. Вот и отлично.
— Идем, — бросил я Эвелин.
На подземный уровень спускались пешком.
Лестница уходила вниз крутым винтовым маршем — узкая, с металлическими ступенями, отдающими глухим звоном под каждым шагом. Света было мало: аварийные лампы горели через одну, и тени прыгали по стенам.
Эвелин шла первой, я за ней держа автомат наготове. Зверю не нравилась такая расстановка, в случае опасности она примет удар на себя. Я был согласен с ним, но и оставлять позади себя я не мог ее.
Сектор Б-2 встретил нас тишиной. Зверь внутри меня принюхивался, скалился, пытаясь уловить чужой запах, чуждое движение.
Мы остановилась у массивной гермодвери. Эвелин опережая приказ приложила ладонь к сенсорной панели. Та мигнула красным — доступ заблокирован.
— Взломать можешь? — спросил я особо не на что не надеясь.
Она покачала головой.
— Не отсюда. Но есть другой путь. — Она указала в сторону вентиляционной шахты, прикрытой решёткой. — Я могу пролезть. Там внутри — разводка кабелей. Если замкнуть главный контур, дверь откроется.
Я ухмыльнулся. Здесь два момента Эвелин, во-первых мы не знаем какой провод за что отвечает — это раз. И ты туда не пролезешь, шахта маленька.
Она посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на обиду.
— Ну, во-первых, Ян, у меня уникальная память. Документацию я читала, хоть и давно, но могу процитировать с точностью до номера страницы и строчки. Я все хорошо помню. А что по поводу величины, и не в такие дыры пролезала при необходимости.
Я хотел возразить, но она подошла к решётке, поддела её пальцами — она поддалась с сухим скрипом. Эвелин скользнула внутрь, и я услышал её голос — приглушенный, но спокойный:
— Жди здесь. Если через три минуты дверь не откроется — уходи.
Я хмыкнул.
Я остался стоять у двери, прислушиваясь к шорохам в вентиляции. Секунды тянулись медленно. Я сжимал автомат, чувствуя, как от напряжения немеют пальцы. Зверь внутри метался, рычал — ему не нравилось, что она там, в темноте, одна.
Прошло, наверное, две минуты. А может, все пять. Я потерял счёт времени.
И вдруг дверь дрогнула. С шипением начала открываться. Я вскинул автомат, готовый ко всему. Дверь отъехала в сторону, и из проёма шагнула Эвелин. В руках она сжимала пучок перерезанных проводов.
— Готово, — выдохнула она. — Охраны внутри нет.
Она пропустила меня вперёд.
Я шагнул внутрь и замер.
Серверная была огромной — ряды металлических стоек уходили вдаль, мерцая зелёными и синими огоньками. Йоттабайт* данных. Тысячи жизней, разложенных по полочкам.
Я медленно двинулся вдоль первого ряда с автоматом на изготовку, проверяя каждый тёмный промежуток между стойками. Тишина. Только мои шаги, шаги Эвелин, и гул вентиляции.
Остановился. Я стоял перед рядами металлических стоек, и внутри меня медленно разрасталось холодное, тягучее понимание. Я физически не могу это уничтожить, мне просто нечем. Здесь нужна взрывчатка, а не один рожок патронов АКСу. Нельзя разрушить серверную выстрелами как это показывали в наивных фильмах 21 века. От того, что я обесточу серверную тоже никакого проку, данные останутся.
— Да, это и правда бесполезно, — словно читая мои мысли произнесла Эвелин за моей спиной. — Бесполезно бороться с системой.
Я медленно повернулся к ней. В груди поднималось что-то тяжёлое, горячее бессилие, смешанное с яростью.
— Бесполезно? — переспросил я, и голос мой прозвучал хрипло.
Эвелин шагнула ближе, остановилась в двух шагах. Свет от индикаторов падал на её лицо, делая его бледным, почти призрачным.
— Я хочу сказать, что нельзя разрушить то, что построено на идеях, Ян. Данные скопированы. У них резервные копии в трёх местах. Ты можешь уничтожить этот зал, но система останется. Она будет работать, даже если ты вырежешь каждый провод здесь.
Я сжал автомат так, что побелели костяшки. Внутри меня всё кипело. Она была права. Чёрт бы её побрал, она опять была права. Но я не мог смириться.
— Нет, Эвелин, это не бесполезно, — прошипел я. — Каждый шаг борьбы важен.
Я быстро преодолел расстояние до распределительного щитка, который еще заметил когда просматривал ряды стоек. Сорвал крышку, открывая клубок проводов.
— Я не могу уничтожить всё. Но я могу сделать так, что они будут чинить это несколько месяцев.
Вскинув автомат я выпустил короткую очередь. Понимал, что много тратить нельзя. Мне они еще понадобятся. Короткая очередь — резкая, злая — разорвала провода, выбила искры. И в тот же миг аварийный свет погас. Нас накрыла тишина. Глубокая. Абсолютная. Вентиляция, которая гудела всё время, пока мы были здесь, вдруг затихла.
— Ян, — услышал я голос Эвелин рядом.
— Нам надо выбираться, — произнес очевидное. И не понимая, что делаю потянулся и взял ее за руку. Припоминая дорогу и на ощупь пошел на выход. Я слышал её шаги — лёгкие, почти неслышные и ощущал, как ее пальцы сжали мою ладонь. Холодные. Слышал, как она дышит. Ровно, но часто. Казалось, что в темноте не было ничего, кроме нас. Только дыхание. Только её рука в моей. Я не хотел этого чувствовать, но и разжать пальцы сейчас не мог.
Мы вышли на лестницу. Я остановился. Эвелин всё ещё держась за мою руку, а потом она отпустила ее. Мне показалось, что она это сделала медленно, будто с сожалением.
Мы двинулись на выход. Я убеждал себя, что мне будет абсолютно все равно что она будет делать дальше. Зверь от этих мыслей тихо шипел выказывая свое недовольство.
Оказавшись на улице, я на миг зажмурился. Вечернее солнце ударило по глазам. Моргнув посмотрел в сторону лагеря и увидел бегущих к нам Варвару, Боула, Вадима, детей и Маргит.
— Я уничтожил серверную в центре управления, — сказал я когда они оказались рядом, и мысленно поморщился. Но объяснять сейчас разъяснять, что я сделал, было бы слишком долго, да и смысла в этом нет. Вывел из строя и ладно. — Теперь надзирателям связь в лагере восстановить будет проблематично. Также я вывез всех воинов с территории Спарты.
Я кинул взгляд на детей, потом на Варвару.
— Как у вас дела?
— Надзиратели, в том числе и Главная, мертвы, — ответила Варвара. — Все дети здесь.
Я оглядел их. Мало. Слишком мало. Худые, испуганные лица. Мне хотелось сказать им, что теперь они свободны, но слова застряли в горле. Вместо этого задал вопрос:
— Почему так мало?
— Я не знаю, Ян, но там больше никого нет. — Варвара помолчала. — Нам нужна твоя помощь. Маргит ранена.
Я посмотрел на девушку, которую поддерживал Вадим. Бледная, губы сжаты. Её дыхание было поверхностным, на лбу выступила испарина. Вадим прижимал её к себе так, будто боялся, что она исчезнет.
— Вижу, — сказал я. — В нашем поселении есть доктор. Можно на флайджете туда быстро добраться.
Варвара открыла рот, чтобы ответить, но замерла. Взгляд её ушёл вдаль, за мою спину.
— Ян? — тревога в голосе.
Я обернулся.
Тёмные силуэты приближались с двух сторон. Машины. Не менее десяти. Фары выхватывали из темноты клубы пыли.
— Надзиратели, — сказал я. — И там тоже.
— Что нам делать? У нас здесь дети! — Варвара судорожно оглядывалась.
Я просчитал варианты. К флайджету — отрезано. Бежать — дети не успеют. Драться — нас перестреляют. Время сжалось в тугую пружину, каждая секунда утекала сквозь пальцы.
— Ян? — снова позвала Варвара.
Я молчал. Плана не было. Только глухое осознание, что мы загнаны в угол.
— Боул, мы можем вернуться в Ашвардию, — вдруг сказала Варвара. — Скажи, ты смог бы перенести Маргит филином к Мидаре?
— Да, — коротко ответил Боул.
— Тогда идём, поспешим! Вернёмся! — она приказала детям и Вадиму следовать за ней.
Я не понял о чем она, но спрашивать уже было не у кого. Варвара, а за ней и все остальные побежали к старой башне. Я рванул за ними, вскинул автомат, прикрывая отход.
— Я не знаю, что ты задумала, Варвара, но я прикрою вас, — крикнул я, выпуская очередь в сторону машин. Пули застучали по броне, высекая искры. Одна из машин вильнула, но не остановилась.
Варвара обернулась, заговорила быстро, сбивчиво о том, что сегодня утром они попали сюда через портал, и он все еще открыт. Она это видела.
Я еще раз кинул взгляд на башню и не увидел ничего. Портала не было, или я его просто не вижу?
— Вы можете пойти с нами, — поднимаясь крикнула Варвара.
Я отрицательно покачал головой так, чтобы девушка увидела, а вслух добавил:
— Нет. Моё место здесь. Я не могу бросить свой народ.
Я наблюдал за приближающимися автомобилями, хотел подпустить их ближе и краем глаза видел как по очереди они начали спрыгивать с вышки. Это могло бы показаться массовым актом самоубийства, вот только они исчезали в пространстве как будто их и не было. Меня вдруг накрыло понимание: “Параллельные миры вот они — ближе чем кажутся.”
Я посмотрел на Эвелин, она осталась стоять рядом, также наблюдая и явно не веря своим глазам.
Я снова перевёл взгляд в даль. Машины приближались. Посмотрел на вышку, Варвара скрылась в портале. Они ушли. Обернуться и убежать, я сильнее, быстрее во второй ипостаси шансы скрыться были, но я не сдвигался с места. Почему?
— “Потому, что надо разобраться с Эвелин,” — услышал я голос своего зверя.
— “Да, что с ней разбираться?” — возразил, но остался стоять на месте. Открыл очередь по джипам. Я стрелял, но мысли путались. Она предала меня однажды. Предаст снова. Но что-то внутри не давало мне уйти.
Я перевёл взгляд на Эвелин. Она стояла в десяти шагах, сжимая автомат. Что с ней будет? Её не убьют. Не тронут. Сообщит папочке, что её принудили, что она была заложницей — и разговор закрыт. А может, она и так на их стороне. А вот мне так или иначе живым отсюда не уйти. Но я стоял. Еще минута. Время ушло, шанс был потерян. Я злился. Поднял автомат и выпустил очередную очередь.
Перед смертью постараюсь забрать с собой ещё нескольких, — решил я. — Нелюдей в человеческом обличье.
Целился в лобовые стёкла — в водителей. Стекла крошились, машины виляли, но не останавливались.
Неожиданно услышал вторую очередь.
Рядом.
Я бросил быстрый взгляд на Эвелин. Она стреляла. По тем же машинам. По надзирателям.
Зачем? — промелькнуло в голове. — Как потом будет отчитываться? Что скажет отцу? Моё сердце пропустило удар. Она стреляла в своих.
Я не понимал — это была ловушка или искренняя помощь?
Я не успел додумать. Один из джипов накренился, ушёл в сторону, врезался в дерево. Я нацелился на следующий — нажал на курок.
Щелчок.
Пусто.
Патроны кончились.
Сзади — шуршание шин. Голос, который я не забуду никогда.
— Брось оружие и сдайся.
Вот и папочка явился, — подумал я. Спокойно, почти меланхолично. Словно смотрел на себя со стороны.
Я повернулся.
Михаил стоял в десяти метрах, он уже вышел из джипа. Такой же как тогда, только старше: глаза — холодные, пустые. На его лице играла самодовольная улыбка — он знал, что поймал меня. Что я не уйду.
— А то что? — спросил я, наставив на него автомат.
— Брось, Ян. Я же знаю, что у тебя патроны кончились. — Михаил усмехнулся. — Сдавайся!
Я ухмыльнулся, и действительно бросил автомат, частично обращаясь, выпуская своего зверя. Так просто я им не сдамся, обязательно ещё кому-нибудь шею сверну. Когти вырвались наружу, мускулы напряглись, готовые к прыжку. Я видел страх в глазах надзирателей — они попятились.
— Ооо, — Михаил смотрел на меня с восторгом. — Ну наконец-то я это увидел! — Он широко улыбнулся, оскалился. — Скажи, это вирус какой-то? — он замолчал, потом махнул рукой. — Хотя нет, не говори. Мы сами всё узнаем. Сдавайся по-хорошему! — подняв автомат, он нацелил его в голову Эвелин. — Не сдашься, убью её, — его голос звучал азартно, как будто он целился не в свою дочь.
Я посмотрел на Эвелин.
Она стояла с безучастным лицом. Ни страха. Совсем ничего. Будто не на неё направлено дуло.
Может, так и есть, — мелькнуло у меня. — Может, ей действительно всё равно.
Но зверь внутри завыл, заскрёбся. Он подсказывал: Михаил не блефует. Он убьёт её. Не задумываясь. Не моргнув.
Я сжал кулаки.
“Не могу рисковать, — понял я. — Не могу.”
Я убрал когти. Вернул рукам человеческий вид. И произнёс:
— Сдаюсь.
Тут же шею сжал ошейник. Контролирующий. Давящий. Я замер, не дыша. Ошейник впился в кожу.
И в этот момент услышал её голос. Весёлый. Почти радостный.
— Спасибо, папочка! Где же вы так долго были?
Эвелин улыбалась отцу. Лучезарно. Искренне.
Как будто она не стреляла по его людям минуту назад. Как будто не меня только что сдала.
И внутри у меня что-то оборвалось.
“Истинная, — подумал я с горечью. — Та, кого выбрал мой зверь. Та, ради кого я сдался. И кто предал меня снова.”
Я стоял, не двигаясь. Ошейник давил на горло. Михаил улыбался, глядя на свою дочь.
— Умница, Эвелин. Я знал, что ты не подведешь.
Я закрыл глаза. В груди разрасталась пустота — такая же, как семь лет назад, когда я узнал о смерти отца. Только тогда я мог злиться, мог ненавидеть. Сейчас во мне не осталось даже этого. Только горькое, ледяное спокойствие. Зверь затих, свернувшись в комок, — он тоже не верил. Но он не рычал. Он оплакивал.
Я открыл глаза и встретился взглядом с Эвелин. Она всё ещё улыбалась отцу, но её глаза… на одно мгновение я увидел в них что-то — тень, вспышку боли, которую она тут же спрятала. Может, мне показалось. Может, я хотел это увидеть.
Михаил повернулся к вышке, откуда исчезли Варвара и остальные. Он нахмурился, о чём-то размышляя. Затем махнул рукой одному из солдат.
— Проверь вышку, — приказал он. — Я видел, как они прыгали. Возможно, там скрыт проход. Заберись наверх и спрыгни. Посмотрим, что произойдёт.
Солдат замялся, но ослушаться не посмел. Он вскарабкался по ржавым перекладинам на самый верх, остановился на краю, глядя вниз. Потом, подчиняясь приказу, шагнул в пустоту.
Тело упало на землю с глухим стуком. Разбилось. Не исчезло. Не провалилось в другой мир.
Михаил хмыкнул, разочарованно покачал головой.
— Как интересно.
*Йоттабайт — кратная единица измерения количества информации, равная 10 в 24 степени (септиллион) байт.

----------

Глава 22. Я опустила автомат

Глава 22. Я опустила автомат
Эвелин
Я шла за спиной отца, но видела только Яна. Его вели впереди. Двое надзирателей держали его за локти, руки были скованы спереди. Спина прямая, голова чуть приподнята. Даже в ошейнике, даже под дулами автоматов, Ян держался как победитель. Он не сопротивлялся, но в то же время я чувствовала в нём напряжение: казалось, он вот-вот сорвётся и нанесёт удар. Но мы продолжали идти, а он ничего не предпринимал. Выжидал? Скорее всего. Но я знала: шансы на побег с каждым шагом таяли.
Мы шли дальше, а у меня перед глазами всё стояли его жёлтые глаза, пылающие ненавистью. Когда он сдался, когда позволил надеть на себя ошейник, я видела в них не только злость. Я видела боль. Такую же, как тогда, в лесу, семь лет назад. Только теперь она была глубже. Острее.«Ты снова предала меня», — говорили его глаза.А я не могла ему объяснить.
К лагерю мы подошли, когда солнце почти скрылось за горизонтом. Последние лучи окрашивали купола в багровый цвет, и этот свет падал на купол и на лежащие повсюду тела надзирателей и воинов Спарты. Среди трупов я заметила девушку с короткими волосами, с которой ещё утром разговаривала. Было ли мне жаль её? Нет, я не чувствовала сострадания к надзирателям. Каждый из них сделал свой выбор, они подчинились системе. «Подчинились, как и ты сама. Ты ничем не отличаешься», — зашептало что-то внутри. Так оно и было.
Мы вошли в лагерь, под купол. Здесь картина была столь же удручающей: мёртвые люди, битые стёкла и повсюду гильзы. Я краем глаза взглянула на отца. Он довольно улыбался. Он был счастлив. Он получил свой главный трофей — живого оборотня. Всё остальное его не волновало.
Я мысленно вернулась на поляну перед вышкой. Помню, как я опустила глаза на автомат, всё ещё зажатый в руках. Отец был в нескольких шагах, а в автомате ещё оставались патроны. Одна очередь. Одна короткая, резкая очередь — и всё кончится. Сразу. Навсегда.Помню, как я сжала пальцы на прикладе сильнее. Пот выступил на ладонях.«Сделай это, — шептал внутренний голос. — Прямо сейчас. Просто подними дуло и нажми на курок».Я почти сделала это. Руки начали поднимать ствол. Сердце колотилось где-то в горле, каждая секунда растянулась в вечность.Но я замерла.Мой взгляд упал на надзирателей. Восемь человек. Все с автоматами, нацеленными на Яна. Если я убью отца, они расстреляют его за секунду. Мгновенно. Я даже не успею выстрелить второй раз.Я опустила автомат. Медленно. Осторожно, чтобы никто не заметил.И тут же на меня навалилась тяжесть — осознание того, что я только что упустила единственный шанс. Шанс, который, возможно, больше не повторится. Внутри снова начала разрастаться пустота. Я снова ничего не изменила.
Поток моих мыслей прервался, когда мы остановились.— Отведи его в медчасть, — приказал Михаил, кивая на Яна. — Посадите в изолированную камеру. Усиленная охрана.Он повернулся ко мне и коротко махнул рукой.— Эвелин. За мной.
Я шла и размышляла о том, что отец уже принял решение, что со мной делать. Я — безупречный солдат, которого пленили. Для отца это недопустимо. Он решит покончить со мной, я это знала. Я буду для него экспериментом, который в конце концов не удался. Ещё несколько дней назад мне было всё равно. Я бы даже с облегчением приняла свою участь. Но… сегодня я не могла себе этого позволить. В руках Михаила Ян, и я должна сделать всё, чтобы остаться рядом с ним. Выждать, высчитать момент и спасти. Поэтому сегодня я буду бороться, сегодня я должна переиграть отца. У меня было время всё обдумать, когда мы летели в флайджете. Я успела отправить сообщение Каиру, но не знала, удалось ли ему изменить запись на метке, поэтому мне нужно было действовать, не полагаясь на это. Я понимала: просить прощения и умолять отца бесполезно — это лишь убедит его в моей никчемности как солдата. Нет, надо действовать иначе, сыграть на его больном самолюбии.
Мы вошли в дом главного. Снаружи он был не примечательным одноэтажным строением, внутри же — образцово белым. Стены гладкие, матовые, без единого пятна. Огромный стол из белого карбона. На стенах вместо окон — визоры. Десятки экранов, транслирующих виды планет: серая поверхность одной, красные пески другой, голубые океаны третьей.
Я знала, что это такое. Это ещё один безжалостный проект Спарты. Я смотрела на эти планеты и думала: «Сколько жизней уже уничтожено ради этих картинок? Сколько ещё будет уничтожено?»
Михаил прошёл в центр комнаты, остановился перед самым большим визором. На нём был изображён зелёный мир — леса, океаны, горы. Похоже на Землю, но другую. Более дикую. Нетронутую.Он смотрел на этот мир и молчал. Долго. Я ждала.Потом он медленно повернулся ко мне.— Эвелин, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным. — Ты меня разочаровала.
Я не ответила. Я знала, что это только начало.— Безупречный солдат никогда бы не позволил захватить себя в плен. Никогда бы не допустил, чтобы его использовали против системы. — Он сделал паузу, и взгляд стал тяжелее. — А ты позволила.Он подошёл ближе. Остановился в двух шагах от меня.— Я долго размышлял над твоей судьбой, — продолжил он. — И принял решение. Ты больше не нужна мне, Эвелин. Ты — бракованный экземпляр. Ты подлежишь утилизации.
Слова упали в белую тишину комнаты. Я ожидала их. Я готовилась к ним. И всё равно внутри что-то дрогнуло, сжалось.«Не показывай страха. Не показывай слабости. Только холод. Только расчёт», — твердила я себе.— Я понимаю, отец, — произнесла я ровно. — Ты имеешь полное право так поступить.Я сделала паузу.— Но подумай.Он приподнял бровь.— Подумать? О чём?— О том, что случилось сегодня.Я шагнула ближе к визору, туда, где был изображён зелёный мир. Я не смотрела на отца — смотрела на экран. Но я чувствовала его взгляд на себе.— Меня вызывают в Спарту-1 под предлогом социальной адаптации. В первый же день меня пленяют. И не только меня — они разгромили всю Спарту. Весь лагерь за несколько часов. — Я повернулась к нему и встретила его глаза. — Тебе не кажется это странным?Он молчал. Но я видела, как его челюсть напряглась.— Совпадения, — продолжила я, — не бывают такими удобными. Кто-то знал, что я буду там. Кто-то знал маршрут, знал время, знал, что Спарта ослаблена. И кто-то использовал меня как инструмент, чтобы подобраться к тебе.
Михаил хмыкнул. Коротко. Скептически.— Возможно. Но это не объясняет, почему ты помогала им. Я видел, как ты стреляла в моих солдат, Эвелин. Слышал, что ты давала советы. Как ты это объяснишь?Я знала, что он спросит это. И была готова.— Девятый, — сказала я одно слово.Его глаза сузились. Лицо окаменело.— Что ты сказала?— Девятый, — повторила я. — Твой эксперимент. Управление разумом человека. То, чего ты добивался последние годы с помощью биологических наноботов и генератора тишины, реализовали другие. Ты опоздал.
Он не двигался. Но я видела, как его пальцы сжались в кулаки.— Если ты, — продолжила я, — только тестируешь управление разумом на расстоянии и у тебя есть одно огромное ограничение — технология работает лишь в радиусе генератора тишины... — я сделала паузу, — то кто-то уже владеет этой технологией в полной мере.
Тишина повисла в комнате. Тяжёлая. Душная.Я видела, как Михаил застыл, переваривая мои слова.— И ещё, — добавила я тихо, подталкивая к нужным мне убеждениям. — У них есть телепорт. Ты сам видел, как они исчезли. Прыгнули с башни — и исчезли. Твой солдат, которого ты отправил проверить, разбился. А они ушли. У них есть технологии, которых нет у тебя.
Михаил медленно прошёл к столу, сел в кресло.— Как ты думаешь, какова была ещё одна их цель?
Некоторое время он просто смотрел на свои руки, сложенные перед собой на белой гладкой поверхности.— Ты думаешь, — сказал он, не поднимая глаз, — что их целью была ты?
Я подошла к нему.— Я — твоё лучшее создание. Ты сам говорил это сотни раз. Моя память, моя физическая подготовка, мой послужной список — всё это делает меня уникальной. Если враги хотят ослабить тебя, они должны лишить тебя самого ценного актива. — Я смотрела на него, мой голос звучал ровно. — Если бы они убили меня — это был бы удар. Если бы они использовали меня, чтобы подобраться к тебе — удар ещё более сильный. Они не хотели захватывать Спарту, отец. Они хотели использовать меня, чтобы уничтожить тебя. Я скажу тебе больше. Твой враг кто-то не из “нелюдей”, твой враг кто-то из своих. Из Спарты. Тот кто тебя обошел в технологиях.
Михаил молчал. Но я видела, как он крутит эту мысль в голове, прикидывая, насколько она правдоподобна. Его нарциссизм был моим оружием. Он не мог допустить мысли, что существует кто-то, кто способен его превзойти.— Они знали, что ты пришлёшь меня в Спарту-1, — продолжала я. — Они знали твои планы. Это не случайность. Это спланированная операция. И я стала их пешкой.
Он поднял на меня глаза. В них всё ещё была холодная сталь, но я видела — он думает. Он просчитывает.— Значит, ты предлагаешь мне поверить, что ты не предатель? Что они управляли тобой? Что всё это — часть их игры?— Я предлагаю тебе, — медленно произнесла я, — не отказываться от самого ценного актива. Ты хочешь утилизировать меня? Хорошо. Но тогда они добьются того, чего хотели сами.
Михаил откинулся в кресле. Положил ногу на ногу. Он всё ещё смотрел на меня, и я чувствовала, как он взвешивает каждое моё слово.— А еще я предлагаю тебе возможность экспериментировать с оборотнем. Ты сам знаешь, что чтобы мы с ними не делали они не оборачиваются. Только сегодня ты смог это наконец уидеть. Думаешь в нашей тюрьме их нет?
Он внимательно посмотрел на меня.
— Нет, не думаешь. Также как и я ты уверен, что нескольких мы поймали. Вот только почему то они не оборачиваются. Отец, если ты хочешь понять, как работают оборотни, тебе нужен тот кто спровоцирует его на оборот. Ты сам видишь, что именно на меня он реагирует больше всего. Ты хочешь его сломать? Я могу сделать это быстрее. Я знаю его изнутри. Я знаю, чего он боится. Я сломаю его и докажу, что предана тебе.

----------

Глава 23. Ради него

Глава 23. Ради него
Эвелин
— Ты уверена, что это не твоя попытка спасти себе жизнь? Ты можешь придумать любую историю, чтобы избежать кремации. — Он произнес это, не отводя от меня взгляда.
— Зачем мне спасать себя? — спросила я, всё так же глядя ему в глаза. — Ты же знаешь: я не боюсь смерти. — Это было правдой.
Я смотрела на отца, чувствуя, как каждая секунда тишины растягивается в вечность. Он молчал, изучая меня, перебирая в голове мои слова.
— И правда, незачем. Хорошо, я согласен.
Михаил встал, медленно прошелся по комнате, касаясь пальцами гладкой поверхности стола.
— Но ты же понимаешь, Эвелин, что всему есть условия?
Я молчала, ждала продолжения.
— Я буду наблюдать за тобой. Каждый твой шаг. Каждое слово. Каждый взгляд. Ты будешь работать с ним, но я буду видеть всё. Ты будешь ломать его, но я буду контролировать процесс.
Он сделал шаг ко мне. Я чувствовала его дыхание на своем лице.
— И еще. Ты вернешься в «Черный Беркут» и больше никогда не покинешь его. Никогда, Эвелин. Забудь о том, что снаружи существует мир. Ты будешь жить там. Работать там. И умрешь там.
Я сглотнула, но не отвела взгляда.
— Я принимаю условия.
— Хорошо, — Михаил кивнул, и в его голосе послышалось удовлетворение. — Тогда начнем немедля. Мне нужны данные при обороте. В Спарте хорошее оборудование. Прикрепи датчики к оборотню и сделай так, чтобы он обернулся.
Он снова сел за стол и посмотрел на меня с той холодной полуулыбкой, которую я ненавидела больше всего на свете.
— Можешь быть свободна. — Его голос звучал спокойно, почти ласково. — Но не забывай, Эвелин: я за тобой наблюдаю.
— Я помню, отец.
Я развернулась и вышла. Дверь за мной закрылась с тихим шипением, и только тогда я позволила себе выдохнуть.
Покинув дом главной, я направилась в медблок, но по-настоящему ничего не видела вокруг. Я шла и думала о том, что с одной стороны переиграла отца, заставила его поверить. Отложила свою казнь, получила шанс быть рядом с Яном. Это была победа. С другой — я понимала, что никакой победы не было. Дальше будет только хуже. Отец будет наблюдать и контролировать, и я никак не смогу намекнуть Яну, что я на его стороне. Если отец поймет — он убьет меня, а Ян навсегда останется пленником отца. Я была в этом уверена: не сейчас, не потом, в Беркуте не сбежать.
Я вошла в первый корпус. Именно сюда увели Яна после того, как мы вернулись в лагерь. Поднималась я на второй этаж медленно. Ступенька за ступенькой, и с каждым шагом внутри нарастало напряжение. Я размышляла о том, как добиться, чтобы Ян хотя бы частично обернулся. Это была главная цель. Единственная цель, ради которой отец позволил мне остаться в живых.
Я мысленно перебирала воспоминания. Холодно, не позволяя отвлекаться на эмоции. Я вспомнила его глаза тогда, у старого дуба. Когда он только поймал меня, они были янтарными. А потом — в какой-то миг, когда он посмотрел на меня, они стали зелеными.
Потом был поцелуй на крыше. Закат. Я помню его руки на моей талии, его дыхание на моих губах. И когда он отстранился, его глаза уже не были зелеными. Они стали янтарными — почти золотыми, с искрами, которые переливались в лучах заходящего солнца. Тогда он и сказал мне: “Это зверь. Он радуется”.
Я тогда не поняла. Думала, что это просто слова.
А потом были другие моменты. Те, которые я хотела забыть. Лес. Джипы. Отец. Когда Ян смотрел на меня с ненавистью — в такие моменты они всегда были желтыми.
“Зверь приходит в моменты сильных эмоций, — поняла я. — Когда больно. Когда страшно. Когда он любит”.
Вряд ли сейчас смогу вызвать у него чувство любви, значит, только ненависть.
Я сглотнула. В горле пересохло, голосовые связки сжались, будто пытались удержать слова, которые я еще не сказала.
“Я должна сделать ему больно, — поняла я. — Словами. Взглядами. Холодом. Я должна быть той, кого он возненавидит так, что захочет уничтожить”. Мне стало больно от этого осознания, но другого способа я не видела.
Я подошла к двери медблока, меня встретили двое охранников. Я коротко кивнула, коснулась панели замка и открыла дверь. Внутри также стояла охрана из двух человек.
— Покиньте помещение, — коротко приказала я. Они повиновались без слов.
Помещение, в которое я вошла, было небольшим. Стены выкрашены в тот же мокро-серый цвет, что и весь лагерь, но здесь он казался тяжелее, давящим. Освещение — белое, стерильное, без теней. Ни одного окна. Только голые стены, бетонный пол и встроенный в потолок вентиляционный люк, который мерно гудел, нагоняя холод.
В центре комнаты — стул. Металлический, встроенный в пол. Рядом — небольшой столик на колесиках, уставленный медицинскими приборами: монитор жизненных показателей, набор датчиков, шприцы, пробирки. Всё разложено аккуратно, по-военному, как в любой лаборатории Спарты. Я знала эту обстановку. Я привыкла к ней за семь лет в “Черном Беркуте”.
Ян сидел на стуле.
Руки его по-прежнему были скованы спереди и цепью пристегнуты к стулу.
Он сидел прямо, не горбясь. Глаза — зеленые, холодные — смотрели с ненавистью.
Напротив Яна, в углу, камера. Красный индикатор непрерывно мигал. Михаил наблюдал.
— Здравствуй, Ян, — сказала я. Голос прозвучал ровно, без интонаций.
Ожидаемо он не ответил, всё так же зло смотрел на меня.
Я подошла к столику. Взяла датчики — стандартный набор из трех штук.
— Я должна прикрепить их к тебе, — сказала я, не глядя на него. — Не сопротивляйся.
Он усмехнулся. Коротко, зло.
— Иначе что? Ударишь током? Убьешь?
Я подняла на него взгляд. Наши глаза встретились.
— Если понадобится — да, — ответила я. — Не сопротивляйся.
Я шагнула к нему. Взяла датчик, приложила к виску. Он дернулся, но я прижала его рукой к голове, удерживая.
— Сиди спокойно, — сказала я. — Или мне позвать охрану?
Он замер. Я видела, как напряглись его челюсти, как желваки заходили под кожей. Но он не сопротивлялся. Позволил мне прикрепить первый датчик.
Я наклонилась, прикрепляя его к шее, чуть ниже ошейника. Мои пальцы коснулись его кожи, и я почувствовала, как он вздрогнул. Только на мгновение. Едва заметно. Но я почувствовала.
— Не дрожи, — сказала я тихо, почти шепотом. — Это просто датчики.
— Я не дрожу, — ответил он. Голос его был глухим, сдавленным. — Это отвращение.
Я промолчала. Расстегнув форму, прикрепила еще один датчик на грудь, над сердцем. Я чувствовала, как бьется его сердце — ровно, тяжело. Он был спокоен. Или делал вид.
Я отошла на шаг. Посмотрела на него. Я должна была сделать это. Должна была спровоцировать его.
— Скучал по мне? — спросила я. Голос прозвучал легкомысленно, почти игриво.
В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Или отвращение?
— Что ты сказала?
— Я спросила, скучал ли ты по мне, — повторила я, наклоняясь к нему ближе. — Мы ведь так и не поговорили после той встречи в лесу. Сейчас, когда ты скован, я наконец могу сказать тебе правду. Это я привела Михаила к нам. Да, так и есть.
Я видела, как его пальцы сжались в кулаки.
— Ты… — начал он, но я перебила.
— Я что? Предала тебя? — я усмехнулась. — О, Ян, я уже это слышала. Ты всё ещё злишься на меня за это? Прошло семь лет. Пора забыть.
— Забыть? — его голос сорвался. — Ты убила моего отца!
— Я? — я сделала вид, что удивлена. — Нет, Ян. Это ты его убил. Это ты поверил мне. Доверился. И он умер. Твоя вина.
Я видела, как его глаза меняются. Как зеленый цвет начинает мерцать, уступая место янтарному.
Я шагнула ближе. Наклонилась так, что мое лицо оказалось прямо напротив его. Я видела, как его дыхание участилось, как зрачки расширились.
— Я никогда не лгала тебе, Ян. Ты сам не хотел видеть правду. Я всегда была той, кем ты меня видишь. Холодной. Беспощадной. — Я улыбнулась. — Ты просто влюбился в иллюзию. А теперь ты увидел, кто я на самом деле.
Он рванулся вперед, насколько позволяли наручники. Я едва успела отшатнуться, но он не мог дотянуться до меня — слишком далеко.
— Зачем ты это делаешь? — выдохнул он.
Я почувствовала, как внутри меня что-то обрывается. Его вопрос, его голос — я не выдерживала.
Но я должна была.
— Потому что я хочу, чтобы ты страдал, — сказала я. — Потому что мне нравится смотреть на это. — Я замахнулась и ударила его. Прямо в лицо. Тыльной стороной ладони. Сильно. Мою руку обожгло болью, на его губах выступила кровь.
Он медленно повернулся ко мне. И я увидела его глаза. Они больше не были зелеными. Они пылали янтарным огнем.
Он не проронил ни слова. Ничего не сказал. Он просто смотрел на меня — с такой ненавистью, от которой у меня перехватило дыхание.
— Не делай этого, — прошептал он. — Пожалуйста. Не делай этого.
Я сделала шаг вперед. Снова приблизилась к нему. Теперь я стояла так близко, что могла чувствовать жар его тела, слышать его дыхание, видеть, как бьется жилка на его шее.
— Не делать чего? — спросила я. И я снова ударила его. — Ты всегда был слабым, Ян, — сказала я. — Всегда. Думал, что я полюблю тебя? — Я усмехнулась. — Ты был для меня просто забавой. Развлечением на лето. Игрушкой, которую я бросила, когда она мне надоела.
Он рванулся вперед. Я едва успела отшатнуться. Наручники звякнули, натянувшись до предела, и я увидела, как его руки начали меняться. Пальцы вытягивались, становясь длиннее. Ногти темнели, заострялись, превращаясь в когти. Кожа на его груди покрывалась светлой шерстью — короткой, жесткой.
— Ты... — выдохнул он, и в этом одном слове было столько ярости.
Я сделала еще шаг назад. Частичная трансформация началась — и именно в этот момент я услышала голос отца через динамик в комнате.
— Отлично, Эвелин, теперь вколи в него метку. Такую же, как у тебя, передающую звук.
Внутри всё оборвалось. Метка. Он хочет, чтобы я вколола ему метку. Но этого нельзя допускать. Если поставить метку в шею, ее будет тяжело извлечь, тогда побег станет чем-то недосягаемым.
Я перевела взгляд на столик. И замерла.
Там, среди датчиков и пробирок, лежал не один пистолет, а несколько. Видимо, вживление меток в Спарте было на потоке, и никакие ограничения им были не помеха.
Я смотрела на них, и в голове начала складываться картина. Один пистолет — с меткой. Второй — пустой. Камера видит только определенный угол. Если я встану так, чтобы закрыть обзор своим телом...
Я быстро прикинула. Камера — в левом верхнем углу. Мертвая зона — прямо за спиной Яна. Если я наклоню его вперед, закрою его корпусом — камера не увидит, что я делаю правой рукой, если она будет находится внизу за нашими телами. Риск был, но поставить метку в шею — значит подписать Яну приказ на вечные страдания.
Я перевела дыхание. Заставила себя думать холодно. Метка должна остаться в мягких тканях. Бок — идеальное место. Мягкие ткани, не слишком глубоко, достаточно места, чтобы потом ее вырезать, не задев жизненно важные органы, и с нервными окончаниями она не будет связана. Данные будут ходить, но при извлечении импульс к нервным окончаниям на уничтожение не пойдет. Да, так можно.
Я должна действовать быстро. Решительно. Без колебаний. Если отец заподозрит, что я медлю, если заметит что-то неладное — он пришлет охрану. И тогда у нас не будет ни единого шанса.
Я сделала шаг к столику. Взяла оба пистолета. Один — с меткой — я сжала в левой ладони так, чтобы камера видела только корпус. Второй — пустой — я незаметно скрыла в ладони. Пусть отец видит, что я готова выполнить приказ.
Я повернулась к Яну. Он смотрел на меня, и в его глазах всё еще горел янтарный свет. Он слышал приказ отца. Он знал, что я собираюсь сделать. Но он не сопротивлялся. Только ждал.
— Не дергайся, — сказала я. Голос прозвучал ровно, холодно. — Будет больно.
Я шагнула к нему, встала позади. Резко, без предупреждения, ударила его в спину — ладонью, сильно, так, чтобы он наклонился вперед. Демонстративно левой рукой приставила шприц-пистолет к шее, прижалась к нему всем телом фиксируя и закрывая вид. Со стороны должно казаться, что наклонилась я в желании обездвижить. Нажала на курок. Ян зашипел от боли — процедура не из приятных.
— Больно, да, но не дергайся, котик, — произнесла громко, в самое ухо. Плотоядно улыбнулась на камеру. — И тут же, лишь повернув запястье, прижала пистолет к боку. Нажала на спусковой крючок. Ян не дернулся, но я прижала его сильнее, удерживая на месте. А затем отстранилась. Медленно, чтобы не вызвать подозрений. Поднялась, выпрямилась и посмотрела на камеру.
— Готово, — сказала я. Голос прозвучал ровно, без интонаций. — Метка имплантирована.
Ян тоже поднялся.
— Отлично, — голос отца прозвучал из динамика. — Его данные лучше, чем у тебя. — В голосе отца слышалось благоговение. — А сейчас подготовь его к транспортировке в Беркут.
Я лишь кивнула.

----------

Глава 24. Теплая вода

Глава 24. Теплая вода
Ян
Сознание возвращалось медленно, с неохотой. Сначала — темнота. Абсолютная. Беспросветная. Такая, что я не понимал, открыты мои глаза или закрыты.
Потом — звуки. Какая-то механическая вибрация. Глухой, ровный гул.
Я попытался пошевелиться — и не смог. Руки не двигались. Ноги — тоже. Тело словно налилось свинцом, перестало мне подчиняться.
Что за…
Я дернулся резче, сильнее, заставляя мышцы отозваться. И тогда понял.
Руки прижаты к туловищу. Не связаны — нет, верёвки я бы почувствовал иначе. Просто... зафиксированы. Тесно, вплотную, как в коконе. Ноги — так же. Я не мог ни согнуть их, ни развести.
Где я? Что со мной?
И тут я вспомнил: она сделала мне укол. Снотворное? Она вколола его сразу после того, как поставила метку. Вместе с этой мыслью пришло другое понимание: во мне метка, и это снижает вероятность побега и добавляет больших проблем.
Я снова пошевелился, пытаясь понять, что со мной и где я.
Я чувствовал её — воду. Теплую, почти ласковую — вокруг своего тела. Она поднималась выше груди, доходила до ключиц, обволакивала шею. Я пошевелил пальцами — да, точно. Вода. Много воды.
Я припомнил отчеты из Спарты. “Холодная ванна” — одно из самых жестоких наказаний. Человека погружали в ледяную воду вертикально, фиксировали и оставляли так на часы. Сначала — боль, потом — судороги, потом — безразличие. А если долго — смерть от переохлаждения. Помнил, как листал их в планшете, стараясь не представлять, через что проходят те, кто попал в лапы Михаила. Зачем он сейчас проделывал это со мной?
“Чтобы сломать”, — ответил мой зверь.
Так оно и было: все действия Михаила теперь будут направлены на подавление моей воли.Вот только странно. Вода теплая, а должна быть холодной. Если можно так выразиться, мне было комфортно в ней находиться.
Почему? Вопрос повис в темноте, не находя ответа.
Я снова дернулся. Тело не слушалось. Мышцы затекли, онемели, но боли не было. Только странная, тягучая усталость, как после долгого бега. Странное, почти нелепое ощущение: кто-то позаботился о том, чтобы в этой адской ситуации у меня был хотя бы один островок комфорта.
“Неужели Эвелин?”, — мысленно произнес я.
Я совсем перестал понимать ход ее мыслей. Она непредсказуема и изменчива в зависимости от обстоятельств. “В зависимости от обстоятельств,” — зацепился за эту мысль, постепенно прокручивая все события, связанные с ней. Тот день в лесу. Джипы, отец, автоматы. И её глаза, когда она смотрела на меня. Я тогда принял этот взгляд за страх разоблачения. Могло ли это быть другим страхом? Могла ли она бояться за меня, что отец убьёт меня прямо там?
“Определенно”, — твердо заявил мой зверь.
“Тогда что за вину она испытывала?”
Ответа не последовало, а я продолжил размышлять.
Я вспомнил её в медкабинете. Холодную, собранную. Она настолько не походила на ту девочку, которую я узнал в лесу. Она была другой: чужой и жестокой.
— “Скучала по мне?” — сказала она тогда. Голос — лёгкий, почти игривый. — “Мы ведь так и не поговорили после той встречи в лесу. Сейчас я наконец могу сказать тебе правду. Это я привела Михаила к нам”.
Я вспомнил, как эти слова врезались в меня, как нож. Как ненависть закипела в груди. Как я рванулся вперед, насколько позволяла цепь. Я вспомнил, как она ударила меня, как я смотрел на нее с ненавистью, и как она продолжала:
— “Ты всегда был слабым, Ян. Всегда. Думал, что я полюблю тебя? Ты был для меня просто забавой. Развлечением на лето. Игрушкой, которую я бросила, когда она мне надоела”.
“Ложь, — отчётливо произнёс зверь. — Каждое слово. С самого начала”.
— “Ты убил своего отца”, — вспомнил я ее слова. Она сказала это так спокойно, так уверенно.
“Ложь,” — снова повторил зверь, и в его голосе появилась сталь. — “Она знала, что это неправда. Она знала, что ты ни в чём не виноват. Она говорила это, чтобы разозлить тебя”.
“Зачем?”
“Возможно, это приказ Михаила”.
Я закрыл глаза. Вспомнил, как она ударила по спине, наклонила меня и только после этого вколола метку. Зачем? Она могла вколоть её без этого. Могла просто подойти и сделать укол. Но она выбрала другой путь. Удар. Наклон. Прижалась ко мне всем телом.
Я ещё раз прокрутил в голове, как она наклонилась к моей спине, как её руки на мгновение задержались у моего бока, как я почувствовал второй укол — почти незаметный на фоне первого.
Зачем? И что это было? Появилось нестерпимое желание посмотреть на свой бок. Моя догадка была безумной, я не мог в нее поверить. Но тогда…
Я перевёл дыхание. В груди начало разгораться что-то тёплое, но я даже боялся назвать это чувство, боялся его спугнуть — настолько оно было эфемерным.
“Если она лгала отцу, — медленно произнёс я мысленно, — значит, все её слова — ложь. А значит, правда была в обратном”.
“Да,” — подтвердил зверь.
“Она не предавала. А если так, то как Михаил узнал, где мы тогда, в детстве?”
И в этот момент слова всплыли сами собой: “Отлично, Эвелин, теперь вколи в него метку. Такую же, как у тебя, передающую звук”.
Такую же, как у тебя.
“Зачем ей это? Почему она захотела поставить себе метку? Ведь надзирателям её можно поставить только с согласия. Да еще и такую специфическую. Я могу понять, что некоторые хотят следить с помощью них за своим здоровьем. Но чтобы передавали звук…”
Вопрос повис в темноте. Я прокручивал его снова и снова, но ответа не находил. Зачем кому-то добровольно соглашаться на то, что лишает тебя последней приватности? Что делает каждый твой вздох достоянием системы?
На ум приходил только один ответ: “она на это не соглашалась”. И как давно она у нее?
“А ты представь себя на месте Михаила. Во сколько лет ты бы принудительно поставил ребенку метку?” — задал мне мой зверь вопрос, на который я подсознательно не хотел отвечать.
“Она носила эту метку с детства”. — это не было вопросом, это было утверждение, от которого мне стало не по себе. Каким же надо быть извергом?
Я закрыл глаза. Вспомнил ее голос: “Спасибо, папочка! Где же вы так долго были?”
Слишком громко. Слишком радостно. Слишком... фальшиво.
Я не заметил тогда. Ослеплённый ненавистью, предательством, болью — я не заметил самого главного.
Она играла.
Всю эту сцену — от начала до конца — она играла для отца. Потому что если бы Михаил заподозрил её в сочувствии ко мне, мы бы оба сейчас были в этом контейнере.
Горло сжалось от того, что я не хотел признавать, что был не прав.
Зверь внутри зашевелился. Молчал. Ждал. Верил.
“Неужели я дурак”.
Я не понимал, но отчего-то верил, что она пытается спасти меня. И спасала единственным доступным способом, который работал в мире Михаила: стать чудовищем, чтобы я остался жив.Ненависть, которую я носил в себе несколько лет, вдруг начала трескаться, осыпаться, как старая штукатурка. Под ней оказалось другое. То, что я боялся признать даже самому себе.Она — моя истинная. И она — на моей стороне.
“Мы выберемся, — пообещал я себе. — И тогда мы поговорим. По-настоящему”.
Я прикрыл глаза. Теплая вода обволакивала тело, укачивала, убаюкивала.
“Не спать, — приказал я себе. — Не спать. Держись”.
Но веки тяжелели. Похоже, снотворное всё еще действовало.

----------

Глава 25. Черный беркут

Глава 25. Черный беркут
Ян
Я проснулся от того, что вода всколыхнулась. Ударила в подбородок, плеснула в лицо. Меня явно начали перемещать. Где-то внизу загудели моторы. Ёмкость, в которой я находился, трясло; вода плескалась, то и дело подкатывая к самому носу. Я задерживал дыхание, когда чувствовал, что очередная волна готова захлестнуть меня с головой.
Толчки прекратились так же внезапно, как и начались. Тишина. А потом — шипение. Где-то сбоку что-то щелкнуло.
Стена передо мной отъехала.Вода схлынула вниз. Свет ударил по глазам — резкий, белый, беспощадный.
Я зажмурился, выругался сквозь зубы.
— А вот и наш подопытный, — раздался радостный голос. Я узнал его сразу. Михаил.
Я проморгался, заставляя глаза привыкнуть к свету. Передо мной стояли двое: Михаил с планшетом в руке и Эвелин — чуть поодаль, сложив руки за спиной, с тем самым безучастным выражением лица, которое я уже много раз видел и ненавидел. Или боялся, — поправил я себя. — Боялся поверить, что это не маска.
Я обвел взглядом пространство.
Высокие стены. Серые, мрачные, угрюмые. Они уходили вверх. Небо было низким, тяжелым, затянутым тучами. Поверх стен — не просто колючая проволока, а что-то более сложное: сеть из тёмных блестящих жил, между которыми пробегали редкие синие искры. Электромагнитное поле.
Двор был пуст. Ни деревьев, ни кустов, ни даже травы. Только голый утрамбованный гравий под ногами и серая, давящая бетонная плитка. Моё внимание привлекла статуя неподалеку, в самом центре двора. Чёрная, угловатая, из материала, похожего на полированный обсидиан. Она возвышалась на невысоком постаменте.
— Ну что, — произнёс Михаил, широко разводя руки в стороны, словно обнимал весь этот серый кошмар. — Добро пожаловать в твой новый дом, Ян.
Я молчал, глядя на него, не доставляя ему удовольствия своей реакцией.
— Это прекрасное место когда-то, в двадцатом веке, было тюрьмой строгого режима, — продолжил он, не смущаясь моим молчанием. — Называлась она «Чёрный Беркут». Легендарная тюрьма, вырубленная в скале. Место, откуда не сбегали.
Он сделал паузу.
— Я усовершенствовал её, — добавил он уже тише, с гордостью. — Например, толщина стен по периметру — двадцать один метр.
Он взглянул на меня, проверяя, какое впечатление произвели его слова.
— Двадцать один метр бетона, — повторил он, и его низкий голос прокатился по каменному двору, отражаясь от глухих стен. — С арматурой нового поколения. Сейсмоустойчиво, огнеупорно, непробиваемо. Даже мысль о тоннеле... — он усмехнулся, — смешна.
Я перевёл взгляд на стену. Двадцать один метр. Я представил эту цифру и мысленно поморщился. Звучало плохо.
— И это ещё не всё, — вмешалась Эвелин.
Её голос прозвучал ровно, почти скучающе. Она шагнула вперёд.
Я следил за её движениями. Изучал. Пытался найти ту трещину в маске, ту деталь, которая доказала бы мне, что она всё ещё — та девочка из леса. Моя Эва. Но ничего.
— Эта конструкция, — она указала на статую, — гарантия того, что никто из заключённых не сбежит. Смерть ждёт каждого, кто шагнет за периметр.
Она сделала паузу, внимательно глядя на меня.
— Почему? — она наклонила голову, и в её глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее интерес. — Потому что стены — это лишь физическая преграда. При желании, упорстве и времени... физическую преграду можно преодолеть. Даже такую. Гений человека — в его изобретательности.
Она поджала губы:
— Мы зовём это устройство “Генератор Тишины”. Оно создаёт сферическое поле радиусом ровно в пятьдесят метров за внешней стеной. В этом поле не работает ни одна сложная электронная система. Более того...
Она посмотрела мне в глаза.
— ...оно вызывает катастрофический, мгновенный отказ в работе головного мозга. Проще говоря, человек умирает. Мгновенно и безболезненно. Твоя метка уже введена в базу для отслеживания радиуса.
Я смотрел на неё. На её спокойное, бесстрастное лицо. И в который раз думал: какого чёрта ты это делаешь? Все мои рассуждения о её невиновности начали таять.
— Ты можешь перелезть через стену, — добавил Михаил, скрестив руки на груди. — Можешь даже сделать это. Но сделав шаг в ту сторону... — он щелкнул пальцами, — ты станешь пустой оболочкой, которая упадёт за периметр. Мы даже убирать не будем.
Он улыбнулся. Довольный. Счастливый. Упырь.
— Зачем? — выдавил я. Голос прозвучал хрипло — горло пересохло и саднило. — Что вы хотите?
— Мы хотим наблюдать, — ответила Эвелин. — “Чёрный Беркут” — теперь лаборатория. А ты, дорогой Ян, — она почти пропела последние слова, — наш самый интересный объект.
Она медленно обошла меня по кругу, как хищница, оценивающая добычу.
— Ты — человек-ресурс, — продолжала она, не повышая голоса. — Выносливый, умный, изобретательный. И с чем-то... неведомым нам внутри.
Она остановилась прямо передо мной. Заглянула в глаза.
Я выдержал ее взгляд, не отвел глаз.
Михаил, наблюдавший за этой сценой, вдруг нахмурился. Опустил взгляд на гравий. Я проследил за его взглядом и понял: от моих ног, от лужи воды, которая вытекла из цилиндра, поднимался легкий пар.
— Эвелин, — голос Михаила стал жёстче, нетерпеливее, — а почему вода была тёплой, а не холодной?
Наступила тишина.
Я замер. Эвелин на долю секунды замерла, повернулась к Михаилу и твёрдо произнесла:
— Я точно помню, что наливала туда холодную воду.
Её голос не дрогнул. Ни один мускул на лице не дернулся. Но она явно лгала — я это чувствовал.
А затем она пожала плечами — небрежно, почти лениво — и выдвинула совсем уж абсурдное предположение:
— Возможно, — сказала она, — это тоже его суперспособность.
Я смотрел на неё, сдерживая эмоции.
Тёплая вода. Меня опустили в теплую воду, когда по всем инструкциям Спарты должны были опустить в ледяную. И Эвелин, которая “точно помнит, что наливала холодную”... врет отцу в глаза. Мысль о том, что она сделала так, чтобы мне не пришлось мерзнуть в ледяной воде растеклась теплом в душе.
Михаил прищурился. Секунду он смотрел на дочь, потом перевёл взгляд на меня. Я ухмыльнулся, давая понять, что не так прост.
— Хорошо, — медленно произнес он. — Как он это делает — тоже надо изучить. Также как и то, каким образом они принудили тебя стрелять по нашим машинам. Выпытай из него это.
Я оторопел от этих слов.
Принудили?
Я посмотрел на Эвелин. Она молчала. Её лицо — идеальная маска спокойствия.
Какая изобретательная лгунишка. Она врала отцу так же естественно, как дышала.
И вдруг мне стало страшно. Не за себя. За неё. Потому что если Михаил когда-нибудь узнает правду — он убьёт её. Не задумываясь. Не колеблясь.
— И что же, — я перевёл взгляд на Михаила, пытаясь сменить опасную тему, — эта тюрьма — для меня одного?
Михаил громко рассмеялся. Раскатисто, гулко — смех его эхом отразился от серых стен.
— С чего ты это взял? — он вытер выступившие слёзы — от смеха, наигранного, наверняка. — Таких, как ты, здесь больше ста. Образцов. Экспериментальных субъектов, — уточнил он, словно это имело значение. — Но ты, — он шагнул ко мне, приблизился вплотную, заглянул в глаза, — ты уникален.
Ещё раз хмыкнул:
— Идём, Эвелин, — Михаил развернулся и направился к выходу из двора — высокой, массивной двери, которая, судя по всему, вела внутрь скалы, в административную зону. — Теперь он никуда не уйдёт.
Эвелин кинула на меня взгляд. Один миг. Одно короткое, почти неуловимое движение.
И мне показалось, что я увидел: там, в глубине её серых глаз, мелькнуло что-то живое. Тревога, страх и надежда.
А потом она отвернулась и пошла прочь.

----------

Глава 26. Девятый

Глава 26. Девятый
Ян
Они оставили меня стоять посреди тюремного двора. Тяжёлая металлическая дверь захлопнулась за ними с глухим стуком. И наступила тишина.
Все также скованный я попытался осмотреться. На мне была одежда — серая, тонкая, явно тюремная — висела мешком, плохо защищая от холода.
Двор был не таким уж большим — метров сорок в длину, двадцать пять в ширину. Со всех сторон его окружали стены. Высокие. Серые. Давящие.
Шелест крыльев.
Я поднял голову.
На одной из камер наблюдения на стене сидел ворон. Крупный, лобастый, черный с блестящими, как полированная галька, глазами. Он склонил голову набок и смотрел на меня. Внимательно. Изучающе. Словно оценивал.
— Ты рано, — тихо произнёс я, глядя на ворона. — Я пока не ужин для тебя.
Ворон не шелохнулся. Только переступил с лапы на лапу, продолжая смотреть.
Где-то позади раздался топот ног. Я услышал, как щелкнули замки на хомутах, почувствовал, как спадает давление с запястий, лодыжек, груди. Крепления разошлись. Ноги затекли от долгой неподвижности, и я едва не рухнул, но меня резко подхватили под руки. Вытащили из цилиндра, поставили на гравий.
За моей спиной снова зашипела пневматика — цилиндр закрывался. Меня это не волновало. Я медленно размял запястья, ноги, сгибая и разгибая, заставляя кровь бежать быстрее. Затем снова посмотрел на стену. Бетон был гладким, почти полированным. Ни трещинки, ни выступа, ни шероховатости. Ни единого шанса зацепиться пальцами.
Перевёл взгляд на генератор тишины. Разминая ноги подошел ближе. Материал был странным. Не просто черным — он был поглощающим. Свет не отражался от его поверхности, а словно тонул в нем, исчезал, проваливался в никуда. Что если сломать?
Я протянул руку. Не коснулся — просто приблизил пальцы на несколько сантиметров.
Мир взорвался болью.
Она пришла не извне — изнутри. Резкая, ослепительная, такая, что перехватило дыхание и потемнело в глазах. Я отдернул руку, будто меня ударило током, но это не был ток. Это было нечто другое, глубокое, будто кто-то сжал нерв прямо в центре мозга. Я пошевелил пальцами — они слушались, но кончики остались онемевшими. Сжал в кулак. Разжал. Сжал снова. Боль ушла.
И вот тут я понял кое-что важное. Удар был сильный, на грани возможностей человеческого тела. Его должно было хватить, чтобы обычный человек упал на колени, скорчился. Да, я выдержал, мое тело сильнее. Но била ли эта штука в полную мощь, или это так сказать демо- версия?
Я отошёл от устройства. Поднял голову к небу. Корпус тюрьмы сливался с горами, превращаясь в единое целое. Горы. Мои губы сами собой дернулись вверх. Если вырвусь отсюда, то в горах им меня уже ни за что не поймать. Они даже не подозревают насколько идеальное место для меня выбрали.
— Новичок, — раздался голос сбоку. Хриплый, надтреснутый.
Я резко обернулся. Из тени одного из корпусов вышел человек.
Высокий, худощавый, в такой же серой робе. Лицо бледное, исхудавшее, глаза впали, окружены тёмными, почти чёрными кругами. Но глаза — они горели. Лихорадочным, болезненным блеском. Мой зверь внутри встал, принюхался. Оборотень. Свой.
— Новичок, — повторил он, приближаясь. — Видел, как тебя выгружали.
Он остановился в паре метров, окинул меня цепким взглядом. В нём не было агрессии — только усталость и какая-то затравленная настороженность.
— Ян, — коротко представился я. — А ты?
Он усмехнулся. Криво, с горькой безнадежностью.
— Здесь имён нет, — произнес он глухо. — Я — Девятый. Из третьего корпуса. Но это неважно. Важно другое.
Он сделал шаг вперёд. Я почувствовал исходящее от него напряжение — не агрессию, нет. Что-то другое.
— Ты уже пробовал подойти к нему? — он мотнул головой в сторону генератора. — Я видел, как ты отдернул руку. Жив. Уже хорошо. Двое таких же любопытных не отошли от него. Просто... легли и не встали. Ни крови, ни крика. Просто тишина. Не подходи!
Он замолчал, продолжая рассматривать меня.
— Откуда ты? — спросил он вдруг. — Из Спарты?
Я отрицательно покачал головой.
— Ясно. — Он замолчал. Лишнего лучше вслух не произносить. Я потянулся к его зверю — мужчина не воспротивился. Волк. Красивый, мощный.
“Много здесь оборотней, Михаил сказал, что сотни.” — спросил мысленно.
“Нет… теперь нас здесь двое. Ты и я. В основном люди, Михаил нас даже отличить не может. Сгребает всех кто телосложением вышел.”
Он бросил еще один взгляд на генератор Тишины. Я видел в нем страх.
“Не смей, — повторил он, — не успеешь осознать как умрешь.” — развернувшись, тяжело пошел, к своему корпусу.
Я проводил его взглядом.
Странный он был. Напуганный. Но не сломленный. В его глазах, кроме страха, я видел что-то ещё. Расчёт. Наблюдательность. Он пришёл не просто так, — понял я. — Он присматривался. Изучал. Оценивал. Но за предупреждение спасибо. Пожалуй, пока поостерегусь.
Я снова осмотрел двор. Корпуса, стены, генератор, камеры — их было четыре, по углам.
И люди.
Я присмотрелся. В окнах корпусов, за мутными стеклами, мелькали тени. Кто-то стоял и смотрел на меня. Лаборатория, — вспомнил я слова Эвелин. — Черный Беркут — это теперь лаборатория.
— А вот и наш новый сосед, — раздался другой голос — низкий, с ленцой.
Справа, из-за угла третьего корпуса, показалась группа заключённых. Пятеро. Разного возраста, разной комплекции, но одинаково — серые, потрепанные, с пустыми глазами. Не оборотни — я чувствовал это, — но габаритами внушали.
Они шли не спеша, вразвалочку, и в их движениях было что-то от стаи.
“Иерархия, — подумал я. — В любом стаде есть вожак.”
Я присмотрелся к тому, кто шёл впереди. Невысокий, коренастый, с выбритой почти наголо головой и тяжёлой челюстью. Он смотрел на меня без страха — и без интереса. Оценивал, как вещь.
— Мы тут живём своей жизнью, — сказал он, подходя ближе. — Свои законы. Павлиний хвост не распускай. И не лезь, куда не просят. Понял, новичок?
Я кивнул. Не стал спорить. Вот как раз этот сброд здесь был на своем месте.
Он хмыкнул, отвернулся и, не оборачиваясь, повёл свою стаю обратно. Скрипнули петли металлической двери — и они исчезли внутри корпуса.
И я снова остался один посреди серого, мрачного двора.
Черный Беркут, — думал я, провожая взглядом уходящих. — Муравейник. Со своей иерархией, слухами, страхами.
Я продолжал рассматривать мутные стекла и вдруг заметил движение в одном из окон. Эвелин.
Она стояла за стеклом и смотрела на меня. Никакого жеста, никакого намёка. Только взгляд. Тяжёлый, долгий. И в этом взгляде я прочитал не холод — напряжение. Словно она хотела сказать что-то, но не могла. Словно боялась, что даже движение выдаст её.
Я смотрел на неё до тех пор, пока она не исчезла. Просто шагнула вглубь, и стекло снова стало пустым, мутным.
Ровные шаги раздались позади меня. Знал, что это не заключенные. Я не обернулся. Ждал. И когда холодный металл дула упёрся мне в рёбра, едва заметно усмехнулся.
— Долго вы, — сказал я. — Я уж думал, решили оставить меня тут мерзнуть до завтра.
Тишина, я повернул голову.
Их было двое. Черная форма и шлемы дополненной реальности, скрывающие лица. Пешки, которым промыли мозги.
Я не двинулся с места.
Второй толчок — сильнее, почти удар. Я шагнул вперёд, не оборачиваясь. Не потому, что испугался. Просто чтобы не доставлять им удовольствия тащить меня силой.
Пара шагов — мы вошли в тяжёлые металлические. Коридор.
Длинный, бетонный, уходящий куда-то вглубь. Лампы дневного света горели через одну, создавая полосатую, неровную тень. Воздух здесь был спертым, пахло ржавчиной и озоном.
Я шёл, запоминая окружающее пространство. Справа и слева — камеры. Тяжелые двери с крошечными толстыми стеклами окошками. В некоторых горел свет.
Очередной тычок в спину остановил меня у одной из дверей. Сбоку мигнул алый индикатор. Дверь разъехалась.
Я шагнул внутрь.
Камера оказалась тесной. Шагов пять в длину, три в ширину. Две койки. Ржавый рукомойник в углу. Унитаз без сиденья.
На одной из коек, облокотившись на стену сидел Девятый. Когда я вошел он устремил взгляд на меня.
— А ты что думал, новенький, — его голос прозвучал хрипло, — тебе разрешат здесь гулять весь день? — Полчаса. Эти ублюдки дают на прогулку полчаса. И то если повезёт.
Я сел на край кровати напротив.
— А что вы делаете здесь остальное время?
— Ничего. — Девятый снова уставился в стену. — Ждём. Кого-то забирают на опыты. Кого-то — в лазарет. А кого-то… — он замолчал, сглотнул, — кого-то забирают навсегда.
Он осекся. В ту же секунду его тело дёрнулось — резко, неестественно.
— Нет, — прошептал он.
Его взгляд стал стеклянным. Челюсть мелко затряслась. Руки, ещё секунду назад лежавшие на коленях, резко взметнулись вверх и вцепились в грудь — скрюченными пальцами.
— Нет, нет, нет…
Он начал сдирать с себя кожу.
Не царапать. Не чесать. Именно сдирать, методично, с какой-то пугающей целеустремленностью. Его ногти — грязные, обломанные — впились в бледную, тонкую кожу на груди, рванули вниз.
Красные полосы проступили мгновенно.
Он не кричал от боли. Он шептал это бесконечное, отчаянное «нет», а его тело продолжало совершать методичное, ужасное насилие над самим собой.
Я замер.
Это было… как будто кто-то другой, какой-то сторонний импульс, овладел его телом изнутри. Программа. Или приказ.
— Девятый! — Я резко подался вперед, схватил его за запястья. — Прекрати!
Он не реагировал. Его глаза были полны слёз — мутных, невидящих, — но в них не было осознания. Только животный, непреодолимый ужас и неуклонное движение рук, которые продолжали рвать кожу.
Я сжал его запястья сильнее, вкладывая в захват всю свою силу. Мышцы Девятого напряглись до дрожи, превратившись в стальные тросы, сопротивляющиеся мне с чудовищным внутренним усилием.
Он боролся не со мной. Он боролся с тем, что внутри него.
— Стой, — сказал я, и вложил в приказ всю свою силу.
“Прекрати. Ты слышишь меня? Остановись.”
Дрожь в его руках усилилась, стала противоречивой — будто две силы боролись внутри него, раздирая мышцы в разные стороны. Его взгляд на миг встретился с моим:
— Не… могу… — выдавил он сквозь стиснутые зубы. — Они… они не подчиняются…
И вдруг напряжение спало.
Руки Девятого обмякли, безвольно упали на колени. Он судорожно вздохнул — глубоко, рвано. Согнулся пополам, обхватил голову руками. Тихий, сдавленный стон вырвался из его горла.
Я медленно отпустил его запястья, отступил на шаг.
Что это было?
Перевёл взгляд на камеру. Индикатор мигал красным. Они смотрели. Они видели всё. Проверяли, как я отреагирую. Изучали. Записывали. Анализировали.
Внутри вскипела холодная, тягучая ярость. Кто им дал право так измываться над людьми?
“Эвелин,” — мелькнула мысль, обжигающая и бесполезная. — “И ты часть этого?”
Я не был уверен. И сейчас не мог думать об этом.
Девятый постепенно утих, превратившись в тихо всхлипывающий комок в углу. Я присел напротив него. Я продолжал рассматривать его. Никогда такого не видел.
Даже в самых страшных рассказах о “Чёрном Беркуте”, даже в отчетах, которые я изучал, готовясь к внедрению, об этом не говорилось. О контроле над телом. О возможности заставить человека подчиниться чужой воле.
Холодная волна страха прокатилась по позвоночнику.
Если они могут управлять телом — то выбраться отсюда может быть действительно невозможно. Но, он сопротивлялся. Значит, это не абсолютный контроль. Значит, бороться можно.
Я перевёл взгляд на Девятого. Он всё ещё дрожал, сжимая голову руками.
— Девятый, — тихо позвал я.
Он не ответил.
— Девятый, — повторил я громче. — Что это было?
Он поднял на меня глаза — красные, опухшие, полные отчаяния.
— Не знаю, — прошептал он тяжело. — Это просто… приходит. Как приказ… И ты не можешь не подчиниться. Ты всё понимаешь, ты хочешь остановиться, но тело уже не твоё. — он говорил сбивчиво, переводя дыхание.
Снова всхлипнул.
— Иногда это длится минуту. Иногда — час. А иногда… — его голос снова сорвался на шепот, почти неразборчивый, — иногда я боюсь, что однажды это не кончится.
— А раньше? — решил уточнить хотя догадывался каким будет ответ. — До того, как ты попал сюда, с тобой такое было?
Девятый покачал головой.
— Никогда. Это здесь. Это они сделали что-то. Два дня назад. — Он сжал пальцами виски, сдавил их так, что побелели костяшки. — Может, чип… может эти их уколы… я не знаю.
Сколько их здесь таких? Сколько людей, превращенных в марионеток?
“Надо узнать, что это и почему возникает, — сказал я, скорее себе, чем ему. — Надо найти способ блокировать.”
Девятый горько усмехнулся.
— Удачи. — покачал головой. — Тут уже пробовали.
Он замолчал, снова сворачиваясь в комок.
Прислонившись к холодной стене, глядя на окровавленные полосы на его груди и чувствуя, как внутри медленно, но неумолимо растёт холодная решимость. Это надо остановить, любой ценой, но остановить.

----------

Глава 27. Базовый уровень контроля

Глава 27. Базовый уровень контроля
Эвелин
Я шла по серому бетонному коридору. Вязкая тишина давила на уши, нарушаемая лишь мерным гулом вентиляции. Маска все еще была на мне. Я чувствовала ее липкую изнанку на лице — улыбку дочери-палача, примерную покорность, холодный блеск в глазах. Михаил был доволен. Он был доволен, пока пару часов спустя мы не вошли в кабинет и он не вызвал Игоря.
Игорь явился сразу — его халат был заляпан чем-то бурым, а под глазами залегли глубокие тени. Он явно не спал последние сутки. Михаил даже не дал ему переступить порог — просто ткнул пальцем в планшет и рявкнул:— Немедленно подготовь наноботов для новенького. Биологических. Тех, что подчиняют волю. Я хочу видеть, как он танцует под мою дудку уже сегодня.
Игорь замер на мгновение. Я видела, как его пальцы дрогнули, сжимая планшет. Он перевел взгляд на меня — быстро, потом снова на отца.— Михаил, это невозможно, — сказал он тихо, но твердо. — Образцы не готовы. Первые мы вкололи объекту Девять, два дня назад. Остальные еще культивируются. Это займет минимум пять дней.— Пять дней?! — Михаил взорвался. Голос его сорвался на визгливый фальцет, которого я никогда раньше не слышала. — Я что, по-твоему, должен ждать пять дней?
Игорь не подал виду на взрывной тон отца: он знал, что при Михаиле страх проявлять нельзя.— Я понимаю, — ответил он, голос его оставался ровным. — Поэтому я и предлагаю вам не ждать, а посмотреть, как работает уже готовый образец. Девятый. Пятьдесят семь процентов контроля в пиковых нагрузках. Я могу продемонстрировать прямо сейчас.
Он повернулся к визору на стене, коснулся панели. Экран засветился, разделился на несколько секторов. В одном из них я увидела Девятого. Он сидел на корточках в углу камеры, раскачивался взад-вперед, обхватив голову руками. Его грудь была располосована, и из нее по-прежнему сочилась кровь.— Смотрите, — сказал Игорь. Он достал планшет, набрал что-то на сенсорной панели. — Я запускаю команду “Инициация”. Сейчас вы увидите, как наноботы активируются.
На экране Девятый замер, а потом дернулся. Я видела это уже сегодня, когда он начал сдирать с себя кожу. Но сейчас было по-другому. Сейчас это не походило на борьбу. Это было похоже на то, как если бы кто-то взял марионетку и дернул за нитки. Его тело неестественно выпрямилось.
Игорь что-то нажал на планшете, и Девятый поднял руку. Медленно. Потом — вторую. Он сжал пальцы в кулак, разжал. Снова сжал. Я видела, как в этот момент Ян внимательно наблюдал за ним.— Это базовый уровень контроля, — пояснил Игорь, и в голосе его проскользнула профессиональная гордость. — Мы можем заставить его выполнять простые команды. Поднять руку, встать, лечь. Сложные действия — например, бег или сопротивление — пока недоступны. Но мы работаем над этим. Главное, что в зоне действия генератора Тишины наноботы активируются и берут управление на себя.— Почему только в зоне генератора? — спросил Михаил.— Потому что таковы технические ограничения, — ответил Игорь. — Радиус генератора при работе с наноботами не больше тридцати метров. Мы пока не нашли способа передать сигнал на расстояние без потери качества. Но для “Черного Беркута” этого достаточно, не так ли?— Нет, не достаточно, — отец снова взорвался. — У моих врагов это уже работает на расстоянии, и не с простыми командами! Вы бездарности!
Михаил кричал, а я размышляла. Если они вколют это Яну... Мысль оборвалась, но я уже знала ответ. Если они вколют это Яну, все мои планы рухнут. Потому что пока мы не уйдем глубоко в гору, в зону, недоступную генератору, Яну в любой момент могут приказать остановиться. И он послушается. Потому что эти твари в его крови будут сильнее его воли.
Михаил вдруг замолчал. Резко. Так, что это было страшнее крика. Он стоял, уставившись на визор, и его дыхание было тяжелым, прерывистым. Он смотрел на Девятого, но я знала: он видит не его. Он видит Яна на его месте. Видит свою победу.— Пять дней, — произнес он наконец. Голос его звучал спокойно. — Хорошо. Игорь, ты получишь свои пять дней. Но если через пять дней я не увижу результат — ты сам займешь место Девятого.
Игорь побледнел. Я видела, как его пальцы сжали планшет, побелели костяшки. Но он не сказал ни слова. Только кивнул.— Свободны, — бросил Михаил, не оборачиваясь. — Оба.
Игорь вышел первым — быстро, почти бегом. Я следом покинула кабинет.Коридор был пуст. Только вентиляция гудела где-то наверху, и ее монотонный звук напоминал мне о том, что время идет. Что у меня есть ровно пять дней. Или меньше. На самом деле я знала: Игорь сделает все, чтобы ускорить процесс. Он боится отца. Он будет работать круглосуточно, и наноботы будут готовы раньше. Может быть, через три дня. Может быть, через два.
Я зашла в свою комнату. Разблокировала планшет. Вызвала архив информации по проекту “Генератор Тишины”. Схемы, расчеты, слабые места.Слабых мест не было, в очередной раз убедилась я, кроме одного, который я и так знала: в глубине горы сигнал не мог достать. А потом, если уйти на достаточное расстояние, хоть метка и будет сообщать о несоблюдении режима, генератор Тишины будет недосягаем по радиусу. Поэтому Яна нужно выводить через гору. Но наноботы не должны попасть в его кровь. Слишком большой риск, что его остановят еще при действующем радиусе генератора в Беркуте.
“Но тогда…” — возникло в голове. Никаких “но”. Я крепко сжала ладони. Вспомнила Варвару. Ее горящие глаза, ее слова: “Ты можешь все исправить”. Девушка, которая, как и я, была пешкой в чужой игре, но нашла в себе силы бороться. Если она смогла, смогу и я.Я больше не хочу быть пустой. Я больше не хочу быть безупречным солдатом. Я хочу быть Эвелин. Той, кто спасает рыжего кота с дерева и трогает лягушачью икру в озере. Той, кто верит в чудо.У Яна будет шанс.Я спасу его. Даже если это будет стоить мне жизни.
Я открыла профиль Яна. Посмотрела на показатели. Его сердце билось ровно. Он спал.“Держись,” — мысленно произнесла я, — “еще немного.”
Я активировала джабон. Отец должен отсутствовать в день нашего побега.“Каир, возможно ли вызвать отца в один из лагерей Спарты, лучше всего который находится подальше? Когда?” — быстро отправила сообщение и сразу удалила его из истории.Ответ пришел через несколько секунд:“Через два дня”.
Я удалила сообщение. Коротко выдохнула. В душе, там, где долгие годы зияла черная пустота, теперь теплился маленький, упрямый огонек. Вера в правильность своих действий. Еще никогда она не казалась мне такой опасной — и такой необходимой.

----------

Глава 28. Два дня спустя

Глава 28. Два дня спустя
Ян
Дни в «Черном Беркуте» сливались в одно монотонное, серое полотно, растянутое между четырьмя бетонными стенами. Время здесь измерялось не часами, а циклами. Цикл света: тусклая лампочка под потолком гасла на шесть часов, погружая камеру в абсолютную, давящую тьму. Цикл кормления: два раза в сутки в нижний люк двери с грохотом задвигался металлический поднос. На нем — сероватая, липкая каша без вкуса и запаха, пластиковый стакан с мутной жидкостью, которую можно было назвать водой лишь по формальному признаку. Есть это было противно, но голод заставлял глотать комки, опустошая тарелку до дна. Цикл прогулки: раз в день, если “повезет”, дверь открывалась, и можно было выйти во двор.
К генератору тишины я больше не приближался. Во время прогулок за последние дни я ни с кем больше не встретился. Лишь Девятый ходил за мной молчаливой тенью. Я выискивал варианты для побега. Запоминал каждую камеру, каждый патруль. Но план не складывался.
Я вновь бросил взгляд на Девятого — исхудавшего, с воспаленными глазами и ссадинами на груди. Я видел его эти приступы еще три раза, но ко мне они не приходили. Меня это радовало, но не слишком обнадеживало.
Тяжелая дверь лязгнула. Я не обернулся. Я узнал эти шаги. Размеренные, властные, не терпящие возражений. Шаги человека, который привык, что мир прогибается под ним.
Михаил.
— Ну что, Ян, — голос Михаила был спокоен. Я повернулся. В его глазах светился холодный, хищный интерес. — Осваиваешься? Отдыхаешь?
Рядом с ним стояла Эвелин. Ее шаги я не услышал. Руки сложены за спиной, взгляд устремлен вперед — так и не поймешь, что у нее в голове.
— Отдых предполагает смену деятельности, — ответил я ровно. — Здесь деятельность одна — ждать.
Михаил усмехнулся.
— Мудро подмечено, — он сделал шаг вперед, сокращая расстояние до минимума. Теперь он стоял так близко, что я чувствовал запах его одеколона — резкий, химический, приторный. — И ты прав. Ты ждал. Мы дали тебе время, — он повел головой, обводя серые стены, генератор, камеры, — время привыкнуть, оценить.
Я молчал. Смотрел на него в упор. Не отводил взгляда — это было единственное, что я мог ему противопоставить на данный момент.
Михаил выдержал паузу — профессионально выверенную, гнетущую. Потом чуть повернул голову, бросил короткий взгляд на Эвелин.
— Эвелин, — распорядился он, не отводя глаз от меня. — После прогулки подготовь его. К предстоящему. Ты знаешь, что делать.
— Да, отец, — ее голос прозвучал сухо.
Я перевел взгляд на Эвелин. Она смотрела прямо перед собой, сквозь меня.
— Я знаю.
Михаил еще раз оценивающе посмотрел на меня — долгим, липким взглядом. Потом развернулся и пошел к выходу. Эвелин — за ним. Ни слова. Ни взгляда.
Дверь лязгнула, отрезая их от двора.
Я остался стоять, глядя на закрытую дверь. Внутри все кипело — злость, бессилие, страх. Но хуже всего было другое.
Она не посмотрела на меня. Ни разу.
“Это маска, — сказал зверь. — Она не могла. Он бы заметил.”
“А вдруг нет? — возразил я. — Вдруг это не маска?”
Я не знал ответа.
Я сжал кулаки и медленно выдохнул, чувствуя, как холодный воздух обжигает легкие.
“Подготовь его. К предстоящему”.
Что бы это ни было, я должен быть готов.
Я поднял голову вверх и увидел как белые хлопья снега начали медленно падать. Снег.

----------

Глава 29. Двадцать минут

Глава 29. Двадцать минут
Эвелин
В кабинет отца я вошла следом за ним и остановилась у двери, сложив руки за спиной. Отец не сел, остался стоять у визора, на котором была открыта карта: на ней среди серых пятен лагерей и черных зон отчуждения, ярко горела красная точка на западе. Спарта-23.
Отец молчал. Долго. Я стояла и ждала.
— Наноботы подавления личности будут готовы через два часа, — наконец произнес он, не оборачиваясь. — Игорь ускорил процесс. Он боится меня. Это хорошо. Страх — отличный мотиватор.
Он повернулся ко мне, и я увидела его лицо. Спокойное. Задумчивое. Почти меланхоличное. Отец в такие моменты был особенно опасен — когда его мысли текли медленно, а голос звучал ровно, без тени эмоций.
— Меня вызывают в Спарту-23 — самый дальний из всех лагерей. Сегодня. Срочно. — Он сделал паузу. Казалось, что я еще больше замерла ожидая дальнейших слов. — Я не могу нарушить приказ.
Я не подала виду. Но внутри начал разгораться холодный, острый огонь надежды. Спарта-23 — это не просто далеко. Это на границе с запретными землями, в горах, где связь работает с перебоями. Это идеально.
— Есть в этом и плюс, — продолжил Михаил. — Я смогу присмотреться к врагу. Возможно мне удастся узнать того кто стоит за теми технологиями, которые использовались при захвате Спарты-1. — Он посмотрел на меня внимательно, изучающе. — Я размышлял, и пришел к выводу, что это точно кто-то из своих. У нелюдей не хватило бы ни мозгов, ни технологий. Кто-то решил протестировать новое оружие таким способом. И ты, права, они решили задеть меня за живое через тебя. — Он продолжал смотреть на меня своим пронизывающим взглядом. Потом молча прошел к столу, сел в кресло. Я видела, как его пальцы коснулись планшета, как он провел по экрану, открывая профиль человека. Ян. Объект 112. — Но есть и минус, — сказал он, и голос его стал жестче. — С объектом 112 тянуть нельзя. Ты, Эвелин, будешь отвечать за эту операцию.
— Да, отец. — коротко произнесла не шелохнувшись, не выдавая свои эмоции.
— Отвечать будешь головой, — повторил он, теперь его голос звучал жестко. — Если всё пройдёт хорошо, ты докажешь свою преданность мне. Если нет... — он не договорил. Не нужно было.
— Я поняла.
Он смотрел на меня долго. Сканировал. Искал слабость. Я стояла неподвижно, смотря прямо перед собой. Я дала ему то, что он хотел видеть — безупречную маску послушной дочери.
— Игорю будет приказано собрать образцы тканей, — продолжил Михаил. — А после — ввести объекту контролирующих наноботов. Мне важны все результаты. Каждый. Ты должна все зафиксировать. Поняла?
— Поняла, отец.
Он кивнул. Встал. Прошел к выходу, и я услышала, как открывается дверь. Но на пороге он задержался. Не обернулся.
— Проводи меня, — сказал он.
Он вышел. Я последовала за ним.
Вертолетная площадка “Черного Беркута” находилась на крыше административного корпуса. Ветер наверху был сильным, он хлестал по лицу, заставлял щуриться от летящих хлопьев снега.
Вертолет уже ждал. Черный, обтекаемый, без опознавательных знаков. Пилот стоял у трапа, вытянувшись в струнку.
Михаил остановился у самого борта. Обернулся ко мне.
— Эвелин, — произнес он тихо, почти ласково, — не подведи меня. Ты знаешь, что бывает с теми, кто подводит.
— Знаю, отец.
Он развернулся и шагнул к трапу. Я смотрела, как его фигура поднимается вверх, как он исчезает в кабине вертолета. Лопасти начали вращаться быстрее, завывая нарастающим гулом.
Я стояла, пока вертолет не поднялся в воздух. Пока он не стал маленькой черной точкой на фоне серого неба. Пока не исчез совсем.
И только тогда я позволила себе выдохнуть. Пора было действовать.
Я спустилась вниз бегом, замедляясь только при охране. Это было непривычно, я всегда ходила размеренно, но сейчас каждая секунда была на вес золота. Коридоры мелькали серыми пятнами.
Кухонный блок “Черного Беркута” располагался на первом подземном уровне. Сюда редко кто заглядывал — повара работали по расписанию, а охрана предпочитала не спускаться без нужды.
Я вошла через служебный вход. Двое поваров возились у пищевых блоков. Они работали, стараясь не обращать на меня внимание. Только напряженные плечи выдали то, что они заметили меня.
Я прошла к раздаточной линии, где стояли три больших бака с фильтрованной водой. Обычная процедура: утром и вечером повара разливали воду по стаканам для всех блоков.
Я остановилась у среднего бака. Медленно, как будто проверяла оборудование, наклонилась. Из кармана я достала маленький герметичный пакет — прозрачный, с белым порошком внутри. Экстракта ипекакуаны. Безвреден для организма, но вызывает тошноту, слабость и головокружение через пятнадцать минут после приёма. Симптомы — как при пищевом отравлении, но без температуры.
Незаметно высыпала порошок в воду. Тонкая белая взвесь растворилась мгновенно — ни запаха, ни цвета. Я перемешала воду длинной ложкой. Взяла стакан и налила жидкость, делая вид, что проверяю. Затем повторила то же самое с двумя другими баками.
Пятнадцать минут. Ровно через пятнадцать минут в лагере начнется хаос.
Закрыв бак, посмотрела на поворов.
— Что у вас с водой? — произнесла я резко. — Откуда вы ее наливаете заключенным?
Они посмотрели на меня затравленно, заламывая руки.
Я знала, что эти экономят воду.
— Вы хотите, чтобы заключенные сдохли раньше времени? Всем без исключения — и заключенным, и надзирателям — наливать воду только из этих баков. Вы меня поняли?
— Да, — оба как болванчики закивали.
— Приступать к раздаче еды, — скомандовала я. — Немедля.
Развернулась и вышла. Знала, что не ослушаются, через полчаса в лагере начнется хаос.
Из кухни поднялась на уровень камер. Прошла мимо постов охраны, кивая дежурным, — никто не обратил внимания. Все было как обычно.
Ян
Дверь камеры открылась примерно через час после прогулки.
— Выходи, — раздался голос Эвелин.
Она стояла на пороге, держа в руках планшет. Форма сидела на ней безупречно, волосы убраны в тугой узел. Ни тени эмоций на лице — только холодная сосредоточенность.
Я не двинулся.
— Ян, — она повысила голос ровно настолько, чтобы в нем прорезались командные нотки. — Я сказала — выходи.
Я встал. Шагнул за порог.
Эвелин шла впереди, не оборачиваясь, а позади нас два солдата в шлемах. Интересно какие байки им внушают в рамках Беркута?
Прошли по коридору, повернули направо, остановились перед массивной металлической дверью. Сбоку — сенсорная панель и алый индикатор. Дверь перед нами отъехала в сторону.
— Заходи, — сказала Эвелин, пропуская меня вперёд.
Я шагнул внутрь — и замер.
Лаборатория. Белые стены, белый пол, белый потолок. Стерильно, пугающе чисто. Посередине — массивный стол из нержавеющей стали, операционный. Вокруг него — мониторы, датчики, шланги, какие-то приборы, назначения которых я не мог угадать.
Вдоль стен — стеллажи с пробирками, колбами, контейнерами.
— Садись, — Эвелин кивнула на стул у стены — обычный, на первый взгляд, но с ремнями на подлокотниках.
Я сел.
— Будешь сопротивляться? — спросила она, смотря на визор. В нем отображалась камера этого помещения, она была размещена так что было видно только место где я сижу. А также был выведен второй экран на нем значилась информация о профиле Михаила Белевский. Данные здоровья, уровень сигнала джабона. Эвелин смотрела на него, не на меня.
— Смысл? Что дальше, Эвелин?
Эвелин медленно повернулась. В её руке был шприц.
— Первое, — сказала она ровно, — я возьму у тебя кровь. Стандартный анализ. Ничего страшного. — Воду в последний час пил?
Я отрицательно покачал головой.
— Хорошо.
Эвелин вроде и говорила как обычно командным голосом, но почему-то ощущалось это сейчас по-другому. Казалось, что она вообще не на мне сосредоточена.
Она подошла ближе, наклонилась, ища вену на моей руке.
— А потом? — спросил я.
Она ввела иглу — ловко, почти без боли. Темная кровь потекла в пробирку.
— Потом, — она говорила, не глядя на меня, — я подключу тебя к датчикам. Буду снимать показатели. У тебя возьмут образцы тканей.
— Образцы? — переспросил я.
— Кожу. Мышцы. Костный мозг. Под местной анестезией. Ты почти ничего не почувствуешь.
Я сжал кулаки.Она закончила с кровью, поставила пробирку в штатив. Отошла к столу, взяла другой шприц. Посмотрела мне в глаза. В её взгляде — на секунду — промелькнуло что-то, совсем неясное мне.
Снова взглянула на визор. Что она там хотела увидеть? Данные здоровья Михаила менялись не значительно. Единственное геолокация изменилась.
Эвелин подошла ко мне, и ввела какое-то вещество в вену.
Встала и снова взглянула на визор. Я тоже посмотрел туда. Иконка связи стала перечеркнутой.
Тогда Эвелин подошла к визор и выключила камеру и звук.
— Отлично. Сигнал отца пропал. Если даже и захотят передать Михаилу, что здесь происходят не смогут.
Она быстро подошла к стене и нажала на кнопки, отодвинулись дверцы. Я наблюдал как она достает оттуда комплект формы надзирателя и два шлема.
— Я ввела тебе биологических наноботов, тех которые только лечат. Их действие не больше часа. В случае ранения они тебя подлечат. — Она кинула в меня формой, механически я поймала ее. — Отомри, Ян, ну же у нас не более двадцати минут чтобы покинуть это место.

----------

Глава 30. К свету

Глава 30. К свету
Ян
Я не понимал, что происходит, но слова “покинуть это место” заставили меня действовать. Я быстро натянул форму надзирателя Спарты, следом в меня полетел бронежилет. Краем глаза я наблюдал за Эвелин. Она достала два шприца и вколола их себе в вену — одно за другим. Что это было? Стимулятор? Наноботы? Я не спросил: не было времени.
Она также как я натянула бронежилет, а поверх него — белый лабораторный халат, активировала джабон и коротко произнесла:— Пост у дверей лаборатории, покинуть зону. Немедленно проследовать во двор. Тревожная эвакуация персонала из сектора Б-7. Повторяю: покинуть зону.
Она выключила связь и бросила на меня быстрый взгляд.— Эти не ослушаются, — тихо прокомментировала она. — Запомни, Ян. Шлем, который я тебе отдам, сломан. Никакой дополненной реальности, но броня защитит от пуль. Наденешь его, когда я скажу.— А как же метка и генератор тишины?— Мы уйдём под гору. Туда сигнал не проходит. Когда выберемся, генератор тишины уже будет вне радиуса действия. Метка у тебя в боку, не в шее. Я сделала укол пустым шприцем. В боку нейроны не задеты, так что при удалении смерть не грозит. При первой же возможности достанешь её сам. — проговорила она быстро. — Игорь будет здесь через пятнадцать минут. Идём.
Я не стал задавать вопросов. Доверяй не доверяй, но сейчас действия Эвелин выглядели лучше, чем если бы она уложила меня на операционный стол.
Будто угадав мои сомнения, она вдруг остановилась, на мгновение задержала на мне взгляд и тихо произнесла:— Я не прошу тебя мне сейчас верить. Я прошу тебя поверить мне потом. Когда мы выберемся.
Я коротко кивнул.— Дай руку, — она снова достала шприц, на этот раз с прозрачной жидкостью. — Обезболивающее. Полностью блокирует болевые импульсы на два часа. Действует за тридцать-сорок секунд.
Я протянул руку. Игла вошла в вену бережно, почти незаметно.— Идём. Ты идёшь передо мной.
Она подошла к двери, прикоснулась к сенсору. Металлическая створка бесшумно отъехала. Коридор был пуст.
— Слушай внимательно. Мы сейчас идём обратно к камерам, — произносила она тихо. — Не останавливайся, не смотри по сторонам, ни на кого не реагируй. В конце коридора — развилка. Нам направо. Там будет дверь. За ней — спуск. После спуска — небольшая площадка, еще одна дверь, а за ней — туннель. Вход в старую шахту, законсервированную, но не запечатан. Перед входом в шахту надеваем шлемы. В шлеме связи не будет, так что я буду контролировать повороты касаниями к твоим плечам. Схему я помню. Ускорься, но двигайся спокойно. Сейчас — направо.
Я послушно свернул. Казалось, коридор тянулся бесконечным бетонным тоннелем. Лампы дневного света слепили, отражались от белых стен. Ещё одна дверь — и мы пошли мимо камер. Я не смотрел в окошки, но краем глаза улавливал движение: заключённые сидели, скорчившись в углах, некоторые держались за животы, другие лежали на полу. Ещё я отметил, что в коридорах нет надзирателей. Куда все подевались? Но на размышления не было времени — мы двигались дальше.
Мы прошли мимо моей камеры и камеры Девятого. Я краем глаза успел заметить, что дверь приоткрыта, внутри пусто. Не успел я обдумать эту мысль как сзади раздался голос — резкий, удивлённый, с хрипотцой:— Эвелин, куда это вы?
Я обернулся. Позади нас стоял невысокий мужчина в белом халате. Его глаза округлились, пальцы сжались на планшете, который он держал в руках; я увидел, как он переводит взгляд с меня на Эвелин, потом обратно, пытаясь сложить картину.
Похоже, надо ускоряться. Я схватил Эвелин за руку в тот момент, когда дверь в следующий отсек открылась, резко потянул за собой. Краем глаза успел заметить, как Игорь рванул к нам, но дверь уже закрылась, отрезая его крик.
Мы оказались в узком проходе — лестница уходила вниз, крутая, каменная, слабо освещённая красными аварийными лампами. Где-то далеко, над нами, загудели сирены.
Мы побежали. Каменные ступени мелькали под ногами, сердце стучало в такт шагам. В крови забурлил адреналин, заставляя ускорить темп. Я крепко сжимал ладонь Эвелин, в твёрдой уверенности, что теперь мы по одну сторону баррикад.
***
Эвелин
Я бежала, сжимая руку Яна, и чувствовала, как его пальцы — теплые, сильные — отвечают на мое пожатие. Странно: я боялась, что он вырвется, откажется следовать за мной. Но он бежал рядом, и это придавало сил, хотя внутри всё сжималось от страха, что мы не успеем.
Когда мы добежали до низа, где стоял мой флайджет, я услышала, как где-то над нами лязгнула металлическая дверь. Как жаль, что мы не можем им воспользоваться — было бы намного проще. Но метка в боку Яна мешала, а времени ее устранить не было.
Мы остановились, когда перед нами выросла массивная гермодверь, встроенная в каменную кладку. Ржавая, с облупившейся краской, с тусклым сенсорным экраном, на котором мигал красный индикатор: «Доступ заблокирован».
Я набрала последовательность, которую помнила из архива: 018344. Сенсор пискнул, зелёный индикатор загорелся, и дверь с тяжёлым скрежетом начала отъезжать в сторону.— Заходим, — я шагнула внутрь, утягивая Яна за собой. Дверь с тихим шипением закрылась.— Она их остановит, — я кивнула на дверь. — Но ненадолго. Все данные доступны для любого надзирателя Спарты.
За дверью было темно.— Здесь не будет света до самого конца. Придётся воспользоваться твоим фонарём на шлеме. Поспешим.
Мы надели шлемы. Ян включил фонарь. Он светил тускло, лишь обозначая дорогу под ногами. Я корректировала маршрут Яна лёгкими касаниями к плечам. Пока всё было хорошо, но отсутствие звука нервировало, и я не могла с точностью сказать, есть ли за нами погоня.
Бежали долго, нам то и дело встречались обвалы, некоторые из них мы проходили быстро — просто перешагивали через груду камней. Другие — приходилось пробираться боком, вжимаясь в холодную стену. “Еще немного, — билось в голове”. Я хорошо помнила схему-карту. Ещё немного. Неужели обойдётся? Но не успела я об этом подумать, как камень слева от моего плеча треснул и осыпался мелкими осколками, оставляя след от пули. Конечно, я понимала, что останутся те, кто не успел выпить моей воды.
Мы продолжали бежать вперёд, ускорившись. Похоже, Ян тоже заметил выстрелы. Ещё осколки — теперь справа, от стены, у самого моего локтя.
Следующая пуля ударила в потолок прямо надо мной. Крошка посыпалась на шлем, на плечи. Потом — удар в левую руку. Боли я почти не ощутила, только чувство, что что-то горячее и жёсткое врезалось в мышцу. Второй удар — в ту же руку, чуть выше. Обхватив себя, я прижала руку к себе, чувствуя, как по пальцам потекла тёплая и липкая кровь.
Несколько ударов в спину — я поняла это по тому, как дёрнулось моё тело вперёд. Бронежилет защитил. Спина будет болеть ещё долго. Хотя о чём я говорю? Мне не выйти из этого туннеля живой. Я понимала это, знала ещё до того, как мы вошли в него. Главное, чтобы Ян выжил. Он бежал впереди, я позади — скрывая, защищая.
Очередная пуля ударила в шлем. Моя голова дёрнулась, челюсть клацнула. Но я продолжила бежать.
Ещё немного.
Как назло, впереди больше не будет поворотов. Я понимала, что на такой прямой видимости следующие выстрелы будут по ногам. Я знала тактику: выбить руки — обезоружить, выбить ноги — остановить.
Впереди замаячил тусклый свет. Сначала слабый, едва различимый. Потом — ярче, шире. Выход. И в этот момент я почувствовала, как пуля врезалась в правую ногу — выше колена. Нога подогнулась, но я не упала — переставила её, заставила себя бежать дальше. Сделала ещё шаг. Ещё одна пуля. Ещё шаг. Второй. Третий. Я не знала, сколько шагов осилила. Два. Пять. Десять.
Потом я неосознанно потянулась к Яну. Мои пальцы скользнули по его спине. Я хотела сказать что-то — предупредить, что падаю, что дальше он сам, что нельзя останавливаться. Но шлем глушил звук. И сил не было. И слов не было. Только тьма перед глазами.
Сознание померкло. Темнота поглотила меня. Я падала, и последнее, что я почувствовала, — это холод. Не вокруг. Внутри. Но он был каким-то логичным. Правильным. Именно так всё должно закончиться для такой, как я. А Ян должен жить.

----------

Глава 31. Молитва

Глава 31. Молитва
Ян
Я бежал и злился оттого, что Эвелин остается у меня за спиной, а я ничем не мог ей помочь. Я видел, как порода раскалывается от пуль, но туннель был узкий, прямой. Попытайся мы поменяться местами — потеряли бы время. Я видел впереди выход.
Неожиданно лёгкое касание скользнуло по спине — едва уловимое. Я обернулся, и мир сузился до одной точки.
Эвелин лежала на камне неподвижно. Шлем скрывал её лицо, но по безвольному положению тела всё было ясно. Я скинул свой и её шлем, чтобы рассмотреть. В ту же секунду до меня донеслись очередные выстрелы. Некогда. Мыслей не было. Только адреналин, ярость и леденящий ужас. Я не думал — тело среагировало само. Поднял её на руки и рванул вперёд, к выходу.
Выбежали под темное, низкое небо. Хлесткий дождь со снегом тут же облепил лицо, забился за воротник. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Я оттащил Эвелин за выступ скалы, прижался к холодному камню. Послышались голоса — сбивчивые, злые.
— ...отходили к выходу...— ...должны быть где-то рядом...
Я не стал ждать. Трансформация пришла мгновенно — когти вытянулись длинные, изогнутые, руки покрылись шерстью. Шагнул к выходу, сильнее прижался к стене и первому выскочившему из тоннеля резко задрал автомат. Взмах — когти распороли горло. Он не вскрикнул. Только выдохнул и осел. Следующий увидел, попытался выстрелить, но не успел: я наотмашь ударил по рукам, выбивая автомат. Ещё удар по лицу — сильный, точный. Я слышал, как хрустнули шейные позвонки.
Стало тихо. Пока в тоннеле больше никого не было слышно.
Я быстро обыскал обоих — два автомата, два пистолета, запасные магазины. Всё забрал. Закинул оружие за спину, повесил на ремни на пояс. И бросился к Эвелин.
Схватил её на руки — она не пошевелилась, не застонала. Я прижал её к груди и побежал.
Лес встретил меня молчанием. Дождь со снегом усиливался, бил в лицо, застилал глаза, превращая землю в кашу. Ноги увязали в раскисшей листве, корни хватали за сапоги, ветки хлестали по лицу. Я бежал не разбирая дороги — прочь от туннеля, прочь от мертвых надзирателей, которых найдут через минуту или через пять.
Где-то далеко послышались крики — резкие, командные. Я ускорил бег. Нет, нас не должны поймать.Куда бежать? Я не знал этого леса. Дождь усилился. Серая пелена смешалась с белой — снег, мокрый, тяжелый, ложился на плечи. Я бежал, и с каждой минутой звуки погони становились глуше, дальше. Голоса терялись в шуме ветра. И вскоре за спиной осталась только тишина — тягучая, настороженная, но уже не такая смертельная.
Я снова посмотрел на Эвелин. Кожа бледная, губы посинели. Нам нужно убежище. Хоть что-нибудь. Я никогда до этого не молился. Но сейчас… Паника, холодная и рациональная, начала подбираться к горлу. Я впервые в жизни почувствовал себя абсолютно, вселенски беспомощным. И тогда, спотыкаясь о корни и тяжело дыша, я начал молитву. Не богам Земли, о которых читал в забытых книгах. Нет. Я взывал к Ней. К богине. Той, что дала нам вторую сущность, научила выживать, превращаться, чувствовать мир иначе. Мой отец говорил: “Луноликая слышит тех, кто искренен”.
“Сделай так, чтобы она выжила. Сделай так, чтобы я успел. Сделай так, чтобы мы... чтобы я…” — Я бежал, прижимая к груди безвольное тело, и шептал.
— Услышь меня. Пожалуйста. Услышь.
Не знаю, сколько времени прошло. Может, час. Может, два. В какой-то момент мне показалось, что деревья стали выше, толще и величественнее. Они уже не походили на те чахлые, искривленные стволы, что росли у подножия “Чёрного Беркута”. Здесь лес дышал иначе — спокойнее, древнее, словно он был пропитан чем-то особенным.
Мы шли под ночным небом, и с каждой прожитой секундой я ожидал, что вот сейчас услышу лопасти вертолёта, вот-вот послышатся выстрелы… А в голове всё билась одна мысль: убежище. Отдых. Осмотреть раны. Достать пули. Перевязать. Хотя бы какое-нибудь укромное местечко.
Ноги увязали в мокрой листве, скользили на голых корнях, проваливались в ямы, скрытые слоем прелой травы. Но я продолжал идти. И молиться.
“Сделай так, чтобы она выжила. Сделай так, чтобы я успел. Сделай так, чтобы мы…”
Да, я не понимал её мотивов. Не понимал её поступков. Слишком много лжи. Слишком много масок, которые она носила. Но именно сейчас я очень четко осознал: она — моя истинная. И она должна жить. Должна. Зверь молчал, но я чувствовал его одобрение — глубокое и безоговорочное.
— Ещё немного, — прошептал я, — ещё чуть-чуть. Я обязательно вытащу тебя.
Очередной взгляд на неё. Её дыхание — если оно вообще было — я не чувствовал. Отгоняя мрачные мысли, я упрямо переставлял ноги — раз, два, три, четыре. Сбился со счёта. Деревья вокруг менялись, становились выше, их кроны смыкались надо мной.
И вдруг — я увидел.
Сначала мне показалось, что это игра теней. Ещё одно дерево, искривленное, замшелое, сливающееся с сумерками. Но чем ближе я подходил, тем отчетливее проступали очертания.
Дом.
Маленький. Старый. Деревянный. Крыша покрыта дерном, почти слилась с землёй. Крошечное окошко с мутным стеклом. Покосившееся крыльцо, заросшее крапивой и папоротником. Из трубы вился тонкий дымок — едва заметный в темноте.
Мне было не важно, кому он принадлежит. Я перешёл на бег. На крыльце толкнул дверь ногой — она не поддалась. Я ударил снова — плечом, прижимая к себе Эвелин. Петли жалобно скрипнули, и дверь распахнулась, ударившись о стену. Я шагнул внутрь.
В нос ударил запах трав: сушёной мяты, зверобоя, ромашки и чего-то древесного. Воздух был сухим и тёплым. Первое, что бросилось в глаза, — печь. Сложена основательно, из чёрного, грубо отёсанного камня. Я опустил взгляд на пол. Доски — широкие, дубовые, потемневшие от времени — были чистыми. В углу стояла грубо сколоченная кровать. На ней — тюфяк, набитый, судя по запаху, всё той же мятой и сухой травой, и пара выцветших, но на удивление чистых одеял. Напротив кровати — стол. Тяжёлый, из цельного куска дерева, исцарапанный ножом и залитый чем-то тёмным, въевшимся в дерево. На столе — глиняная кружка, покрытая трещинами, старая керосиновая лампа. На полках вдоль стен — пучки сушёных трав и глиняные горшки.
Я вошёл и плотно закрыл за собой дверь, навалившись плечом. Опустил Эвелин на кровать. Она была не просто бледной — белой, прозрачной. Губы синие. Под глазами — глубокие тени. Я прижал пальцы к её шее — они дрогнули. Пульс слабый, но ровный. Жива.
“Нужно действовать, — прорычал зверь в моём сознании. — Сначала метка в боку.”
Я опустил руку на свой бок, быстро ощупал, нашёл небольшой бугорок. И действительно, она была прямо под кожей. Трансформировал руку — в тот же миг выросли когти. Не раздумывая, я вогнал их себе под кожу. Боль была странной, притупленной. Я припомнил, что Эвелин делала мне укол с обезболивающим. Она говорила, что эффект продлится два часа. Неужели он ещё не прошёл?
Ещё движение — и в моих руках оказалась метка, крошечный микрочип, испачканный кровью. Я кинул его под ноги, раздавил, собрал остатки и, открыв заслонку печи, бросил в печь, а следом подкинул поленце. От одной избавились.
— Твоя очередь, моя дорогая. Надо разобраться с твоими ранами.
Я снова подошёл к кровати. Снял автоматы и сложил рядом — на случай, если кто-то придет, пока я занят. Расстегнул на Эвелин халат и бронежилет.
“И зачем было одевать белый халат? Он же как маяк светился во тьме”, — подумал я. Но тут же понял: она сделала это специально. Чтобы привлекать внимание. Чтобы пули шли в неё, а не в меня. Она прикрывала меня, принимала на себя огонь. От этой мысли горло сжало.
Поджав губы, я решительно расстегнул форму и, стараясь не причинять лишней боли, аккуратно спустил её на талию. Эвелин не отреагировала, не застонала. Хорошо это или плохо — я не знал. Надеялся лишь, что и себе она вколола обезболивающее и его действие ещё не прекратилось. Тогда надо шевелиться! Достать пули.
Я осмотрел раны. Огонь в печи едва освещал комнату. На левой руке — два сквозных отверстия, пули прошли навылет, и, судя по всему, кости не задели.
Я аккуратно перевернул Эвелин на живот. В районе лопаток — синяки. Насколько я мог судить, ничего угрожающего на спине не было. Я громко выдохнул и только сейчас осознал, что задержал дыхание. Снял костюм полностью. Ноги были сильно повреждены: ранение в районе бёдер, пуля осталась в тканях. Ещё одна — в голени на этой ноге и одна на другой.
Внутри всё сжалось в тугой ком. Я скрипнул зубами. Она стала живым щитом для меня.
Я ещё раз осмотрел избу. Печь — огонь внутри уже разгорелся. На столе обнаружил кухонный нож — длинный, с широким лезвием. Открыв ящик в столе, перекопав содержимое, нашёл пинцет. Оба инструмента обеззаразил с помощью огня в печи и снова подошёл к Эвелин. Разорвал её халат на длинные полосы.
Я стиснул зубы до хруста, до металлического привкуса крови на языке. Я не врач. Я солдат. Коснулся лезвия — тёплое, не горячее. Стараясь не разбередить раны, в первую очередь занялся травмами на голенях. Когда я нащупал пинцетом первую пулю, Эвелин застонала, но не очнулась. Не торопясь, я извлёк её. Вторая далась быстро. Перешел к самой глубокой — в бедре, самой опасной.
— Прости, — сказал я, хотя она не слышала.
Вход пришлось расширить. Эвелин снова застонала. Работал медленно, с чудовищной концентрацией. Пинцет скользил от крови, руки то и дело вздрагивали от напряжения. Я зажмурился на секунду, приказал себе успокоиться и снова полез внутрь. Металл блеснул в глубине — я подцепил его, потянул.
Эвелин дёрнулась и еще один громкий стон.
— Почти, — прошипел я, сжимая пинцет. — Почти, родная. Ещё секунду.
Глубоко. Очень глубоко. Кость не задета — кажется. Но мышцы порваны. Пуля поддалась. Выскользнула из плоти с чавкающим звуком и упала на пол. Теперь всё перевязать. Начал с бедра, затем голени, руки. Перевязывал туго, чтобы остановить кровь, но не пережать сосуды. Кровь сочилась упрямо. Посмотрел на шею. Там виднелся небольшой шрам. Коснулся пальцами, пытаясь нащупать метку. Безуспешно. Но даже если она там есть, что я могу сделать? Ничего. Я накрыл Эвелин одеялом.
И всё это время я прислушивался. Хватило бы одного шороха, чтобы я схватил автомат. Закончив с перевязкой, я обессиленно опустился на пол, прижался спиной к кровати. Прикрыл глаза. Повёл плечом и почувствовал боль. Я даже не заметил, когда меня ранило — царапина от пули, неглубокая, но кровоточащая. Пройдёт. Перед глазами всё плыло — усталость, голод, боль.
“Не спать, — рыкнул зверь, но рык его звучал уже не так уверенно. — Охранять. Ждать.”
Я заставил себя открыть глаза. Взял автомат, проверил магазин — почти полный. Положил рядом, на колени.
Я слушал дыхание Эвелин. Тяжёлое, сбивчивое, но главное — она жива. Я размышлял о том, что она сделала. О том, сколько лет носила маску. О том, как ударила меня по лицу при отце — и как потом вколола в бок не метку, а спасение.
— Зачем? — спросил я в который раз. — Почему ты не сказала? Почему не объяснила?“Ты бы не поверил,” — ответил зверь.
Да. Не поверил бы. Я был слишком ослеплен ненавистью. Слишком уверен в её предательстве. Но почему же тогда, в первый раз, я почувствовал ее вину?
«Моя девочка-загадка. Только живи. Пожалуйста. Только живи».
Я открыл глаза, затем снова прикрыл их. Всего на минуту. Просто перевести дух.
Сознание провалилось в темноту.

----------

Глава 32. Я все исправлю

Глава 32. Я все исправлю
Ян
— Ну вот, опять мою постель заняли. И где же мне теперь спать? — проскрипел старческий голос.
Я резко открыл глаза.
В комнате горел свет от небольшого керосинового светильника на столе. Я точно помнил, что не зажигал его. Пламя колебалось, бросая на стены причудливые тени, заставляя их плясать и изгибаться. Посреди комнаты стояла старуха. Серое длинное платье, в руках — ухват. Стояла величественно и гордо. На лице — странные синие полосы, в которых будто соединилось что-то древнее и техническое.
Я моргнул.
Видение исчезло. Старуха оказалась сгорбленной, с седыми, почти белыми волосами, собранными в жидкий пучок на затылке. Морщинистое лицо, острый подбородок, цепкие глаза — светло-серые, почти прозрачные. “Вот, видимо, кому принадлежало это жилье.” — размышлял я разглядывая ее.
— Ну что ты здесь расселся, сынок? Доставай матрас, раз пришли, — она указала ухватом в угол комнаты. Старуха вела себя так, словно ничего из ряда вон не происходило. Будто ей привычно, что в её жильё кто-то вторгается среди ночи.
Я поджал губы. Мы были не простыми гостями. За нами — погоня. Мы подставляли эту бабулю. Хуже того — мы могли привести смерть прямо к её порогу.
— Ну чего замер?
Я перевёл взгляд в угол, куда она указывала. Там, прислоненный к стене, лежал свернутый матрас.
— В баню бы вас послать, — она подошла к Эвелин, склонилась над ней, поцокала языком, разглядывая повязки. — Да, пара твоя слишком плоха.
Я замер.
Пара?
Я смотрел на эту странную пожилую женщину и не мог понять: вижу я её наяву или всё ещё это в сон, и она лишь грезится мне, настолько необычно она вела себя. О какой паре она ведёт речь? Откуда она знает? Да, еще и уверенно заявляет, что пара моя. Простые люди не используют таких слов. Простые люди не чувствуют оборотней.
Я глубоко вдохнул. А она определенно человек.
— Молодой человек, очнитесь, — старуха повела ухватом у меня перед лицом. — Девушке нужно помочь. А мне — лечь спать. Так что не сиди, пошевеливайся.
Я медленно поднялся. Ноги затекли оттого, что я уснул сидя, прислонившись к кровати.
— Наверное, нам стоит уйти, — произнёс я медленно и спокойно, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — За нами погоня.
Я хотел быть честен с ней.
— А то я не вижу, — старуха посмотрела мне в глаза.
И на одно мгновение мне показалось, что я вижу в них не старуху, а юную деву. Красивую, с гордой осанкой и мудрым, пронзительным взглядом. Но видение длилось лишь долю секунды. Потом снова передо мной стояла сгорбленная бабка в сером платье.
Усталость, — подумал я. — Концентрация упала. Галлюцинации начинаются.
— На тебе — одежда надзирателя. А на ней, — она кивнула на Эвелин разглядывая повязку на руке. — Наверняка под повязками — раны от пуль. Ты хотя бы их промыл?
Я нахмурился. Какого угодно диалога я ожидал, но не такого. Ни страха, ни вопросов, ни криков “убирайтесь” — только деловитая забота и странная, почти пугающая осведомленность.
Я отрицательно качнул головой.
— Вот ведь, — пробурчала старуха, подходя к стеллажу у стены и что-то выискивая среди пучков трав и глиняных плошек. — А если заражение начнётся? Ты в случае чего сможешь ей ногу или руку отрезать?
Я застыл.
В голове сами собой возникли яркие, пугающие картинки. Лезвие, входящее в плоть. Кровь. Хруст перерезаемой кости. Крик Эвелин.
Зверь внутри меня громко зарычал — не согласно, не одобряя. Он не хотел даже думать о таком.
— То-то же, — старуха усмехнулась, не оборачиваясь. — Не переживай. Вылечим мы твою пару. И тех, кто за вами гонится, я не боюсь. А ну не стой столбом. Расстилай матрас.
Бабуля была странная. Не понятная. Но отказываться от помощи я не хотел. Да и не мог — Эвелин нуждалась в тепле, в покое, в лечении.
Я развернул матрас на полу, у противоположной от кровати стены. Потом, стараясь не причинять Эвелин лишней боли, аккуратно переложил её с кровати на матрас. Она даже не пошевелилась — только веки дрогнули, и из груди вырвался тихий, прерывистый вздох.
— На, вот возьми, — старуха протянула мне глиняную кружку, из которой поднимался пар. — Влей ей это аккуратно. Утром промоем раны. А пока спать.
Она не дождалась ответа. Прошаркала к своей кровати, легла, отвернулась к стене и через минуту уже мерно посапывала.
Я остался стоять посреди комнаты с кружкой в руке.
Поднес к носу — осторожно, принюхиваясь. Пахло травами: мятой, ромашкой и чем-то ещё — терпким, горьковатым. Напиток казался тёмным, почти чёрным, с красноватым отливом.
Могла ли старуха отравить нас?
Я сделал небольшой глоток. Горько. Очень горько. Но после горького пришло тепло — разлилось по горлу, опустилось в грудь, растеклось по животу.
Я прислушался к себе.
“Что думаешь?” — обратился я к зверю.
“Я не специалист по ядам,” — ответил он медленно, принюхиваясь. — “Но вроде безопасно. И от старухи я не чувствую ни лжи, ни агрессии, ни опасности. Она хочет помочь. Почему — не знаю. Но это искренне.”
Этого было достаточно.
Я опустился на колени перед Эвелин. Осторожно приподнял ее голову.
— Пей, — тихо сказал я, поднося кружку к её губам. — Нужно пить.
Она не открыла глаз, но губы разжались — подчиняясь, наверное, какому-то глубинному инстинкту. Я вливал отвар медленно, по капле, боясь, что она поперхнется. Эвелин глотала.
По щеке потекла тонкая струйка, я вытер её большим пальцем.
Когда кружка опустела, я осторожно опустил её голову обратно на матрас. Я поставил кружку на стол, сел рядом с ней, прислонился спиной к стене, не забыв положить на колени автомат и прикрыл глаза.
И мне, наверное, следовало поспать. Но сон никак не шёл.
В голове метались мысли — хаотичные, обрывочные, тревожные.
По моим расчётам, нас уже давно должны были найти. Михаил не из тех, кто бросает такое дело — не из тех, кто прощает побег.
Но тишина.
Значит ли это, что мы оторвались?
Значит ли это, что у Эвелин нет метки?
Похоже на то. Значит, она избавилась от неё сама? Как тогда передавала данные, чтобы выглядело так, что она по-прежнему в ней? И давно? В этом во всем надо было разобраться.
Я посмотрел на Эвелин. “Она не так проста, как я думал,” — подумал я.
Этот побег… Она продумала его до мелочей. Всё — от размещения метки до маршрута через туннель. И пожертвовала она собой ради меня вполне осознано. Это не спонтанное решение.
Я прикрыл глаза.
Перед глазами вставал образ: Эвелин в медкабинете, она провоцирует меня, ударяет по лицу. Смотрит на меня как охотник на добычу. Холодная. Беспощадная. Чужая.
А следом — другая картинка. Девочка в лесу. Смотрит на меня с мольбой во взгляде. Просит прощения за то, в чём не виновата. Вина. В чём её вина? Почему это чувство? У меня не было ответа.
“Она не предавала тебя, — голос зверя в моём сознании звучал уверенно, без тени сомнения. — Скорее всего, именно тогда, в детстве, Михаил вживил в неё чип-метку. Именно её метка привела её к нам. Она не виновата.”
“Но она была ещё слишком юна для этого,” — возразил я.
“Михаила вряд ли волновал её возраст. Для него она всегда была образцом. Экспериментом. Вещью. Он мог вживить ей метку в любом возрасте. Мы абсолютно ничего не знаем о нашей паре. Демиан много раз предлагал тебе прочитать всё, что нашёл на неё. Ты зациклился на предательстве. Которого, возможно, и не было.”
Я понимал, что зверь прав. Боль от предательства сидела во мне глубоко, вросла в душу, стала частью меня. Но сейчас, в этой тихой избе, я вдруг осознал то, что боялся признавать годами. Всё, что я носил в себе — злость, обиду, ненависть — оказалось построено на ошибке. На непонимании.
Тихий стон вырвал меня из размышлений.
Я открыл глаза.
Эвелин ворочалась на матрасе. Её лицо исказила гримаса боли, по щекам текли слёзы — беззвучные, прозрачные, такие беспомощные. Резкий поворот головы — и светлые волосы разметались по подушке.
— Отец… нет… — шептала она едва слышно, голосом, полным ужаса. — Нет… пожалуйста… не надо…
Она продолжала плакать во сне. Её пальцы судорожно сжимали край матраса.
Моё сердце сжалось.
Я не выдержал.
Лёг рядом с ней — осторожно, чтобы не задеть раны. Обнял, притягивая к себе, чувствуя, как она дрожит. Её тело — горячее, лихорадочное — прижалось к моему.
— Тихо, родная, — прошептал я, гладя её по голове, перебирая спутанные волосы. — Я рядом. Всё будет хорошо. Ты слышишь меня? Всё будет хорошо. Я обещаю.
Я вдохнул аромат моей пары.
Слегка горьковатый. Молочный, с ярко выраженными нотками зелени — так пахли маки. Аромат, который я не мог забыть все эти годы. Запах, который преследовал меня в снах.
На душе стало хорошо и спокойно. Впервые за много лет.
Боль, что долго терзала мою душу, начала отпускать. Я прижал Эвелин крепче.
— Я был не прав перед тобой, Эва. — прошептал я. — Во всём был не прав. Я ненавидел тебя за то, чего ты не совершала. Обвинял в предательстве, которого не было. Прости меня. Пожалуйста. Прости.
Эвелин не ответила. Но её тело перестало дрожать. Дыхание выровнялось.
Она уснула — спокойно, без снов, без кошмаров.
Я сжал её ладонь. Пальцы были холодными.
И в этот момент я дал себе клятву.
— Я всё исправлю, — прошептал я в темноту, глядя на пляшущие тени от светильника. — Всё. Мы будем вместе. Мы будем жить. Я переверну этот проклятый мир, если потребуется. А если не получится перевернуть — я взорву его к чертям собачьим. Слышишь меня, Эвелин? Я всё исправлю.

----------

Глава 33. Белый зверь

Глава 33. Белый зверь
Ян
Всю ночь Эвелин лихорадило. Жар поднимался волнами — то отпускал, позволяя ей провалиться в тревожное забытье, то накрывал с новой силой, заставляя метаться и стонать. Я держал её в объятиях — бережно, почти невесомо, в то время как зверь внутри меня не спал — он впитывал звуки ночи, разделяя каждый шорох на опасный и безопасный.
Первый скрип половиц я услышал еще засветло. Старуха поднялась — бесшумно, ловко для своих лет, и я сразу открыл глаза. Сел.
— Спасибо, что не выгнали, — сказал я, поднимаясь с матраса. Голос прозвучал хрипло. — Меня зовут Ян, а это Эвелин.
Старуха зажгла масляную лампу, и жёлтый свет выхватил её лицо — морщинистое, но с живыми, смеющимися глазами. Она улыбнулась — не широко, но тепло, словно знала меня давно.
— А куда ж вас девать-то? — в её голосе не было ни капли насмешки. — Меня Сибил зовут. Присаживайся за стол, сейчас поставлю чайник греться. Она зачерпнула воду из ведра, стоявшего рядом с печью, которое я вчера даже не заметил. Перелила воду в жестяной чайник, затем бросила туда горсть каких-то трав. Подбросила поленьев в печку. Посмотрела на Эвелин, на её бледное, заострившееся лицо, на влажную от испарины кожу. Покачала головой. — Плоха она. Только достать пули — этого мало. Раны глубокие, и грязь в них попала. Нужно вытянуть заразу.
— Я знаю, — ответил я глухо, и в горле встал ком.
Она помолчала, а затем будто решив что-то для себя произнесла:
— Сходи на охоту. Принеси дичи. А я приготовлю завтрак и травы для неё. С бульоном твоей паре будет полегче.
Я напрягся от упоминая о том, что Эвелин моя пара. И, да, я припомнил, она уже об этом говорила.
— Откуда вы знаете, что она моя пара? — спросил я тихо. Зверь внутри меня затих, прислушиваясь.
Перед тем как ответить Сибил ловко налила в глиняную кружку чай, протянула мне. Пахло зверобоем и ромашкой. Я сделал глоток, и тепло разлилось по груди.
— Ну я же ведьма. — наконец ответила она мне. — Почему же мне не знать? — в её голосе слышалось снисхождение, но не злое. Скорее терпеливое, как у взрослой, которая объясняет прописные истины несмышленого ребенка.
Ведьма.
Я слышал о них только от матери — в те редкие вечера, когда она рассказывала о мире, из которого пришла. Ашвардия. Мир магии, ведьм и богов. Я думал, моя мать преувеличивает, что это всего лишь сказки. Детские предания, которые рассказывают, чтобы убаюкать. Я внимательно посмотрел на Сибил. Могла ли эта женщина быть одной из них? Я сомневался. Но лжи не чувствовал.
Старушка встала, и чем то занялась у плиты, а я все размышлял над тем, что быть может и не совсем это сказки и Луноликая существует.
— Ну же, чего расселся? — произнесла Сибил как-только моя кружка полностью опустела. Голос ее звучал грозно, хотя в глазах по-прежнему плясали смешинки. — Иди поймай нам обед. Я знаю, ты справишься.
Она выжидающе смотрела на меня. Я перевёл взгляд на Эвелин. Я не хотел уходить. Не хотел оставлять её одну. Вдруг придёт Михаил? Вдруг это ловушка? Эвелин останется одна, беззащитная, с чужой женщиной, которую я знаю всего несколько часов.
— Если не пойдёшь — вы оба умрёте с голоду, — сказала Сибил, словно прочитав мои мысли. — У меня еда рассчитана на одну меня на всю зиму. Нечем мне вас кормить.
Я сжал челюсть. Она была права.
“Она не причинит зла, защитит”, — произнёс неожиданно мой зверь. Но во мне всё бунтовало от такого безоговорочного доверия. Как можно верить незнакомке, кем бы она там не являлась.
— Если она пострадает, — произнес я медленно вставая и нависая над Сибил, — я убью любого. Даже ведьму, и не посмотрю, что вы женщина.
— Вот и не смотри, — ответила она спокойно, без капли страха. — Иди уже! Уж я о ней позабочусь лучше, чем ты когда-либо.
Последние слова ведьмы врезались, как удар под дых. “Лучше, чем ты когда-либо”. Откуда ей знать о нас? Но в её голосе не было осуждения — только констатация факта. Будто она знала всю мою жизнь, все мои провалы.
— И далеко я уходить не буду. Вернусь быстро, — добавил для устрашения.
— Конечно, — она лишь отмахнулась от моих слов.
— Мне нужно раздеться, чтобы обернуться.
— Во дворе есть баня. Можешь там это и сделать. Только не задерживайся — солнце встаёт, а утром зверь виднее.
Я кивнул, подошел к лежанке Эвелин. Опустился на колени, коснулся ее лба — он горел. Я наклонился и прошептал ей в самое ухо:
— Я скоро вернусь. Держись.
Эвелин не ответила, но мне показалось, что веки ее дрогнули.
Я вышел. Баня, и правда, стояла неподалеку. Там я разделся, оставив одежду на лавке, и шагнул в холодную утреннюю мглу. Снега за ночь нападало много, он тихо хрустел под босыми ступнями. Я закрыл глаза, позволил зверю вырваться наружу. Через мгновение я уже бежал по лесу, вдыхая морозный воздух, чувствуя каждый запах: след зайца, тетерева под сугробом, далёкий дымок из трубы Сибил.
Эвелин
Веки были тяжёлыми. Я никак не могла их разлепить. Ощущала, что меня знобит, а под одеялом влажно и душно. Но хуже всего было другое — я не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Словно тело перестало мне подчиняться.
Что со мной? Очередное отцовское наказание? Или снова операция?
А еще мне слышался голос Яна но, это вероятно мне показалось. Скорее всего я лежу там в туннеле тюрьмы и умираю. Или отец подобрал меня и принес в лабораторию. Нет, не хочу, лучше смерть. Как же я устала быть его “безупречной куклой”. Не хочу больше жить.
Внезапно тьма перед глазами дрогнула, и сквозь неё пробился мягкий золотистый свет. Надо мной нависло лицо красивой девушки — молодой, с длинными пепельными волосами и странными, мерцающими глазами. Её окутывало сияние, а на плече сидел филин, который смотрел на меня с умной, почти человеческой внимательностью.
— Глупости в твоей голове, — сказала девушка, и голос ее звучал толи бизко толи далеко, я не могла определиться. — Всё у тебя будет. Уж я тебе обещаю и прослежу за этим. Но помоги и ты мне. Помоги осуществить план этого недоверчивого кота.
— Какого кота? — спросила я, пытаясь удержать её образ, но девушка вдруг поплыла, растворяясь в золотой дымке.
С усилием, сквозь пульсирующую в висках боль, я открыла глаза. Комната вертелась. Потолок дрейфовал, не останавливаясь на месте, стены наклонялись, и я никак не могла сконцентрироваться.
Всё ещё пребывая в полутумане, я разглядела деревянные балки, пучки сушеных трав, глиняные горшки на полках. Запах был странный — горьковатый, пряный. Не стерильный запах антисептика и озона, к которому я привыкла за годы в “Черном Беркуте”.
С усилием я повернула голову — шея затекла, каждое движение отдавалось прострелом в плечах. Напротив, у печи, стояла старуха в длинном сером платье. Она что-то неторопливо помешивала в чугунке.
“Это сон, — подумала я. — Странный, но сон. Или я умерла, и это чистилище?”
— Очнулась? — голос старухи оказался мягким, без той ледяной командной нотки, к которой я привыкла в Спарте.
— Где я? — прошептала я. Глотку саднило, каждое слово давалось с трудом.
— В безопасном месте. В моём доме, — ответила она, не отрываясь от горшка. — Меня Сибил зовут.
— Эвелин, — выдавила я, и это прозвучало почти беззвучно.
— Тебя Ян принёс, — Сибил бросила короткий взгляд в мою сторону и снова вернулась к своему вареву. — А сам сейчас вышел раздобыть нам провизию.
Ян.
Сердце пропустило удар, потом забилось чаще, гулко отдаваясь в висках. Да, мы бежали. В меня стреляли, и я потеряла сознание. Он принёс… вытащил? Не бросил?
Мысль оборвалась — в дверь неожиданно поскреблись.
Сибил подошла к двери, распахнула её настежь. В комнату ворвался холодный утренний воздух, а следом — огромный снежный барс. Белая шерсть искрилась, на ней таяли снежинки. В пасти он держал глухаря и зайца — тушки безжизненно болтались. На носу барса не растаял снег, а глаза — янтарные, пронзительные — устремились прямо на меня.
Я замерла. Дыхание перехватило.
Точно сон. Я сплю. Или вообще мертва.

----------

Глава 34. Ты веришь в чудо?

Глава 34. Ты веришь в чудо?
Эвелин
Барс замер на пороге, глядя на меня. В его взгляде не было угрозы. Только… настороженность? Или беспокойство? Я не могла разобрать.
— Ну что же, — произнесла Сибил, укоризненно качая головой. — Ян, ты же её пугаешь. Положи дичь и вон из дома. Возвращайся в подобающем виде.
Ян?
Я вновь посмотрела на барса, пытаясь соединить несоединимое. Оборотни — они же волки. Так говорил отец. Так писали в отчетах. Они не могут быть… такими. Хотя, к чему я это всё? Ведь я просто брежу.
Барс, не сводя с меня пристального взгляда, аккуратно положил тушки на пол. Потом развернулся, толкнул дверь мордой и вышел.
— Давай-ка, я помогу, — Сибил подошла и приподняла меня подложила под голову и спину подушку. Левое предплечье опалило болью. Я сжала зубы, чтобы не застонать
Дверь снова тихо скрипнула, в дом вошел Ян. Уже человек. Волосы спутаны, под глазами синие круги.
— Ты вовремя вернулся, — Сибил кивнула на печь. — Каша готова. Надо покормить ее.
Ян подошёл ко мне. Опустился на корточки, оказавшись на уровне глаз.
— Как ты? — спросил он, и в его взгляде я прочла то, чего никак не ожидала: озабоченность, беспокойство.
Что я могла ему ответить? Что у меня жар, я это чувствую. Что я не могу поднять ни руки, ни ноги, потому что пули повредили мышцы. Или солгать, сказать, что всё нормально? Но это же сон, могу вообще ничего не отвечать. Я промолчала.
Ян выждал несколько секунд, потом протянул руку и коснулся моего лба. Ладонь у него была холодной. Я вздрогнула от неожиданности, от его близости. Он смотрел на меня сосредоточенно, не отводя взгляда, и я не могла отвести свой.
— Жар по-прежнему есть, — произнёс он, но эти слова были адресованы Сибил.
— А куда ему деться-то? — старушка подошла к нам, держа в руках глиняную миску с дымящейся кашей и кружку. — Корми.
Ян принял еду, поставил на пол.
— А этого всего можно было избежать, — произнесла Сибил, усаживаясь за стол и помешивая ложкой кашу в своей тарелке. — Можно было, если бы ты слушал своего зверя.
“Какой странный разговор,” — подумала я.
Ян поджал губы. Ничего не ответил. Поднес кружку к моим губам:
— Пей аккуратно.
Вкус отвара оказался горьковатым, терпким. Но сносным. Я сделала два больших глотка, чувствуя, как тепло растекается по пищеводу, опускается в желудок.
— Эвелин, — произнёс он мягко. — Сибил права. Всё могло быть по-другому. Я допустил ошибку. — В его глазах плескалась боль — настоящая, глубокая. — Прости меня, если сможешь, — сказал он тихо. — Я не должен был обвинять тебя в том, чего ты не совершала.
— Ты не виноват, — выдавила я из себя. Голос прозвучал хрипло, чуждо.
Ян покачал головой, и в этом жесте было столько горечи, что мне стало не по себе. Он взял миску с кашей, зачерпнул ложку, подул и поднес к моим губам.
— Ешь. Потом поговорим.
Я послушно открыла рот. Каша оказалась пресной, но сытной.
Странный сон. Такой реалистичный по ощущениям, но абсолютно неправдоподобный. Ян — никогда бы не стал ухаживать за мной, а он находился рядом и, проявляя сосредоточенность, кормил меня с ложки. Когда тарелка оказалась пуста, он отодвинул её в сторону и вновь взялся за чашку с отваром.
— Допей.
Я сделала ещё несколько глотков и обессиленно откинулась на стену. В голове шумело, перед глазами плыли разноцветные круги. Я прикрыла глаза.
— Скажи, Эвелин, — голос Яна был тихим. — У тебя в позвоночнике есть датчик? Мне надо знать, чего ожидать.
Я посмотрела на него.
— Нет, — ответила я. — Метку я давно достала.
— Как?
— Через Каира. Он нашёл тех, кто смог извлечь его без последствий. — Я сделала паузу, собираясь с силами, но глаз так и не открыла. — После этого я носила метку при себе, когда нужно было. Подменяла биометрические данные в системе. Перед побегом я оставила её в лаборатории тюрьмы.
— И никто не заметил?
— Отец проверял данные. А с ними всё было безупречно. — от этого слова по моим губам скользнула горькая усмешка. — Да, безупречно.
Я открыла глаза, посмотрела на него.
— А во сколько тебе его установили?
— В девять лет, — ответила я ровно.
— Он мог навредить тебе, сделать тебя инвалидом.
— Для отца это не имело значения, — ответила я просто. Во сне я могла говорить прямо. — Он всегда говорил: незаменимых нет. А безупречных — единицы. С меткой я должна была стать еще более идеальной.
Я снова прикрыла глаза. Тело горело, сознание путалось.
***
Ян
Я смотрел на Эвелин.
В голове всплыл образ весёлой девчушки с косичками, которая спасала рыжего кота с дерева.
Где она сейчас?
Передо мной сидела женщина, которая носила маски так долго, что те приросли к лицу. Которая научилась улыбаться, когда хотелось кричать, и молчать, когда хотелось плакать. Которая спасалась от тирании отца единственным доступным способом — став той, кого он хотел видеть.
Почему я так долго не понимал этого?
Почему не желал смотреть данные по ней — те самые, что мы собирали по всем сотрудникам “Спарты”? Я мог бы понять, какую боль она испытывает. Мог бы прочитать между строк отчетов о её “фанатичной жестокости” настоящую правду.
Но не хотел.
Боялся. Не боли — боялся, что правда окажется сложнее, чем простая история о предательстве. Что мне придётся признать: я ненавидел невиновного человека. Я носил в себе обиду все эти годы, а оказалось, что винить надо себя.
И, прячась от этой правды, я подвергал её новым страданиям.
Я ненавидел себя в этот момент. Глухо, тяжело, с каким-то омерзительным чувством собственной ничтожности. Михаил и подобные ему заплатят за всё. Но и мне нет прощения.
Сибил, до этого молча наблюдавшая за нами, встала и подошла к стеллажу с травами.
— Ну чего расселся? — спросила она буднично. — Нужно промыть раны, наложить мазь и перебинтовать заново. То, что ты вчера достал пули, — это хорошо, но недостаточно.
Я кивнул. Самобичевание подождёт. Сейчас нужно действовать. Эвелин жива, и это главное.
Сибил опустилась рядом с ней на колени и начала аккуратно разматывать “бинты” на ее руке. Края ран покраснели, припухли. Воспаление. Ещё немного — и начнется заражение.
— Чёрт, — выдохнул я, разглядывая пораженные участки. — Плохо выглядит.
— Придётся прочищать, — кивнула Сибил. — Эвелин, девочка, потерпишь?
Эвелин медленно подняла на неё глаза. В них не было страха. Только глубокая, выматывающая усталость и тень той решимости, что я видел в тюрьме перед побегом.
— Я привыкла терпеть, — тихо сказала она.
От этих слов у меня внутри всё перевернулось.
Сибил поднялась, принесла ковш с тёплой водой. Я наклонился, принюхался — от воды шёл приятный, горьковато-пряный аромат трав.
Я сел напротив Эвелин, взял её здоровую руку в свои и заглянул в глаза.
— Всё будет хорошо, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал тверже, чем я себя чувствовал. — Я обещаю.
Она не отреагировала.
Сибил тем временем окунула чистую тряпицу в отвар и поднесла к ране.
— Будет щипать, — предупредила она. — Но так надо.
Первое прикосновение, Эвелин лишь сдавленно выдохнула.
Я наклонился и подул на рану — так, как делала в детстве мама, когда я обжигал пальцы у костра. Глупо, наверное. Бесполезно. Но Эвелин чуть расслабилась, и я продолжил.
Ведьма продолжала своё действо, переходя от одной раны к другой.
— Ян, — неожиданно обратилась ко мне старуха. — Ты веришь в чудо?
— Нет, — ответил я, не задумываясь. — Я верю в свои силы. В то, что их достаточно, чтобы вернуть людям и оборотням свободу. И сделать так, чтобы такие, как Михаил, навсегда сгинули с Земли.
Сибил хмыкнула, отжимая очередную тряпку.
— Зря, говорят Луноликая выполняет желания, только если они идут от чистого сердца и действительно необходимы. — Она посмотрела мне в глаза. — Держи, — она протянула мне банку с густой, тёмно-зелёной мазью. — Наноси. Тонким слоем. Не жалей, но и не замазывай, как штукатуркой.
Я взял банку. Зачерпнул пальцем мазь — она оказалась прохладной, чуть маслянистой.
— А ты, Эвелин, — Сибил перевела взгляд на девушку, — веришь в чудо?
Эвелин медленно перевела взгляд с меня на старуху. Несколько долгих секунд молчала, явно собираясь с мыслями.
— Чудо… — её голос был хриплым, едва слышным. Она посмотрела на свои руки, на мои пальцы, всё ещё сжимающие её ладонь. — До перевода в Черный Беркут я верила в чудо науки. В то, что знания, логика, расчёт могут изменить мир к лучшему. Что даже такой человек, как мой отец, в глубине души стремится к прогрессу, к свету.
Она замолчала.
— А потом я увидела, во что он превращает этот «прогресс». — продолжила она. — Какие «чудеса» он творит в своих лабораториях.
Я перестал наносить мазь, замер.
— И всё же веришь? — тихо спросила Сибил.
Эвелин выдохнула. Она чуть повернула голову, встречаясь глазами с ведьмой.
— Да, я верю. Зачем терпеть всю эту боль, если не веришь, что в конце концов всё наладится?
— А давай представим, — Сибил подалась вперёд, — что перед тобой сидит богиня. И она может исполнить любое твоё желание. Сотворить чудо. Чего бы ты хотела?
Эвелин замерла.
Я видел, как её лицо дрогнуло. Как что-то живое, отчаянное мелькнуло в глубине серых глаз — и тут же спряталось.
— Я бы хотела… — она запнулась, сглотнула. — Чтобы мне вернули то, что у меня отнял Михаил. Шанс испытать материнство. — произнесла отстраненно.
— Хорошо, — сказала Сибил. Она медленно протянула руку и положила ладонь на живот Эвелин.
— Такая магия возможна, — произнесла ведьма тихо, но твёрдо.
— Нет, — Эвелин покачала головой, и слеза скатилась по щеке. — К сожалению, нет. По мнению отца, я должна быть безупречной. А безупречная не должна ни на что отвлекаться. — Её голос дрогнул, но она продолжила, почти шёпотом. — Он удалил всё. Полностью. Даже наноботы не смогут восстановить — для них нужна хотя бы небольшая часть ткани органа. А её там нет. Просто нет.
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.
Я знал, что Михаил монстр. Знал о его экспериментах, о бездушном использовании людей. Но он отнял у своей дочери не просто свободу. Не просто безопасность. Не просто детство. Он отнял будущее.
Не выдержав я встал.
Мне нужно было двигаться. Сидеть и слушать эту боль было невыносимо. Я подошёл к окну, упёрся ладонями в холодный, шершавый подоконник, и уставился на заснеженный лес.
“Он заплатит”, — крутилось в голове, и эта мысль пульсировала в такт сердцу. — “Он заплатит за всё. За каждую ее слезу. За каждую украденную возможность. За каждую каплю крови, которую она пролила, спасая меня. Он будет молить о смерти. Но получит её не скоро. Не сразу. Я буду помнить об этом обещании.”
Я смотрел на заснеженный лес и горы пытаясь успокоится и не мог. Чтобы не беспокоить тихо вышел на улицу.
Холодный воздух ударил в лицо. И тогда ярость, которую я сдерживал всё это время, вырвалась наружу. С низким, звериным рычанием я с силой пнул ближайшую кочку, покрытую снегом.
Удар был таким яростным, необузданным, диким. Ком снега и мерзлой земли разлетелся на куски, обнажив землю.
Больше мести я хотел бы, чтобы Эвелин восстановилась.
— Я найду способ, — прошептал. — Я восстановлю то, что отобрал этот монстр. Если наука, его же проклятая наука, навредила Эвелин, то я найду другую науку. Или магию. В конце концов пусть даже это будет чудо. Все, что угодно. Я не верю, что выхода нет.
Послышался тихий стон. Эвелин… Рывком я открыл дверь и вошел.

----------

Глава 35. Тепло

Глава 35. Тепло
Нога взорвалась болью.
Резкой, острой, такой, что перед глазами вспыхнули белые искры, а в ушах зашумело. Я не просто почувствовала её — я провалилась в неё, и в этом провале меня настигла четкая, кристально ясная мысль: я не сплю. Боль — слишком реальна. Сознание, которое до этого плавало в горячечном тумане, вдруг схватилось за боль, и вынырнуло на поверхность. Комната перестала вращаться. Стены замерли на своих местах. Где бы я сейчас не находилась — мир был реален.
Дверь скрипнула, и вошел Ян — быстро, порывисто. Он тоже оказался не привиделся мне. Снег таял в его волосах, на плечах — капли воды. Он посмотрел на меня и в его глазах я увидела беспокойство. Неужели и то, что он кормил меня, было реальным? То с какой заботой он это делал. И самый главный вопрос: почему он не бросил меня в тоннеле? Почему вытащил?
Я смотрела на него и никак не могла понять эту перемену. И от этого непонимания становилось страшно. Я не могла рассчитать его дальнейшие действия.
— Ян, помоги мне, — раздался голос Сибил. — Эвелин нужно перевернуть.
Я хотела сказать, что справлюсь сама, но не успела, Ян бережно обнял меня, приподнял, поворачивая на живот. Несмотря на его аккуратность, каждое движение отзывалось вспышкой боли в простреленных ногах. Я сжала зубы так сильно, что заныли челюсти. Только бы не закричать. Только бы не при нем. Уткнувшись лицом в пахнущую травами подушку услышала тихие слова Сибил:
— Держись, Эвелин. Здесь будет посерьезнее.
Я не успела вдохнуть.
Легкое прикосновение к ране на бедре — и мир взорвался. Сдавленный стон вырвался у меня помимо воли. Я закусила губу. Боль была острой, жгучей, пронизывающей.
— Кость всё же зацепило, — произнесла Сибил спокойно.
“Перелом или трещина.” — Констатировала я почти равнодушно.
— Отомри, Ян, — голос Сибил стал резче. — Накладывай мазь. Она успокоит и снимет боль на время.
Я почувствовала его пальцы. Медленные. Нежные. Осторожные.
Он водил ими по краям раны, втирая прохладную мазь, и я с удивлением поняла, что боль действительно отступает. Не полностью — но становится тупой, далекой, словно чужой.
— Почти, — пробормотал он. — Еще немного.
Я не видела его лица — только чувствовала прикосновения.
— Всё, — выдохнул он. — Готово.
Я повернула голову, чтобы посмотреть, что происходит.
В руках Сибил белели длинные полосы ткани. Моя кровь на них уже начала темнеть, превращая белое в бурое. Я узнала ткань — мой халат. Тот самый, белый, который я надела перед побегом. Он был разрезан на бинты.
Сибил принялась перевязывать раны — быстро, ловко, профессионально. И только тогда меня накрыло осознание. Я лежу перед ними: перед незнакомой старухой, перед Яном — практически обнаженной.
Жаркая волна стыда ударила в лицо, растеклась по шее, груди. Я уткнулась в подушку, пряча глаза, чувствуя, как горят щеки. Я даже поделать с этим ничего не могла. Глупая и беспомощная.
— Ян, — голос Сибил прозвучал спокойно. — Пойди на улицу и принеси мне две палки. Ровных и крепких. Толщиной с твое запястье. Нужно зафиксировать ногу.
Ян замер. Секунду — две. Потом его пальцы отпустили мою руку.
Я услышала, как он поднялся. Шагнул к двери и вышел, тихо притворив за собой скрипучую дверь.
— Ну что, девонька, — Сибил опустилась на табурет рядом со мной, положила прохладную ладонь мне на затылок. — Остались мы с тобой вдвоем.
Я не подняла головы. Не могла.
— Я знаю, что ты чувствуешь, — продолжила она, и в голосе ее не было насмешки. Только спокойная, ровная теплота. — Стыд. Но запомни, милая: Ян видел не твое тело. Он видел твои раны. Ему сейчас явно не до твоей наготы. Его душу терзают демоны похуже любого стыда.
Я промолчала.
— Он вытащил из тебя пули, — добавила Сибил. — Ночью. В темноте. Без нормальных инструментов, без единой капли сомнения. И перевязывал — дрожащими руками, потому что боялся сделать тебе больно. А потом сидел рядом с автоматом в руках. Охранял.
— Почему? — вырвалось у меня хрипло, почти беззвучно. — Он же… ненавидел меня.
Сибил хмыкнула — не зло, скорее понимающе.
— А ты думаешь, легко ненавидеть того, кто предназначен тебе судьбой? — ее пальцы легонько сжали мой затылок, и я почувствовала, как напряжение начинает отпускать. А еще ощутила странное тепло внизу живота. — Он ненавидел не тебя, Эвелин. Он ненавидел боль, которую, как он думал, ты ему причинила. Но сейчас он понял насколько ошибался в тебе. Винит себя в том, что с тобой происходило. Ведь он не поверил своему зверю, когда тот говорил, что истинная пара не может предать.
— Истинная… — повторила я за ней. — Откуда вы все это знаете?
Сибил хмыкнула:
— Если скажу ты же все равно не поверишь, у людей вообще плохо с верой. Не думай, Эвелин, просто слушай. Оборотни из Ашвардии… у них есть истинные пары. Те, кого выбирает зверь. Не человек — зверь. Та самая вторая сущность, которая живет внутри. — Она помолчала, давая мне переварить. — Ян чувствует тебя. С того самого момента, как вы встретились в лесу много лет назад. Его зверь признал в тебе свою пару. Ты для него самое ценное что есть в его жизни и поэтому он сейчас… — она кивнула в сторону двери, — стоит на улице, сжимает кулаки и молится всем богам, чтобы с тобой все было хорошо. Он перебирает варианты, как восстановить то, что у тебя отобрали. И его желание я уже исполнила.
Я подняла голову. Посмотрела на Сибил. Не совсем понимая о чем она. И, честно сказать, не верила. Но ее глаза — светло-серые, почти прозрачные — смотрели на меня с такой древней, вековой мудростью, что мне стало не по себе.
— Эту истинность можно как то разорвать? Такая как я не подхожу ему.
Старуха громко рассмеялась.
— Дитя, ты говоришь глупости. Ваши души связаны, вы идете бок о бок уже не одну жизнь. Как ты представляешь возможным разорвать такую связь? — Сибил наклонилась ближе. — Что чувствуешь ты, Эвелин? Когда он рядом? Когда смотрит на тебя? Когда держит за руку?
Хм, а что я действительно чувствую?
— Я… не знаю, — прошептала я. — Я так долго ничего не чувствовала…А теперь — Слова застряли в горле.
— А теперь боишься, — закончила за меня Сибил. — Боишься, что это отнимут. Или что окажется ложью. Или что ты не достойна.
Слезы защипали глаза.
— Умная девочка, — старуха погладила меня по голове, как ребенка. — Но послушай старуху. В этом мире так мало настоящего. Так мало того, ради чего стоит жить. И когда оно приходит — не отталкивай. Держись. Даже если страшно. Даже если кажется, что ты сломаешься. Потому что потом, если потеряешь, будешь жалеть всю жизнь.
Она помолчала, добавила тише:
— Он не бросит тебя, Эвелин. Он — твой. А ты — его. Неважно, что сделал с твоим телом отец. Неважно, сколько шрамов у тебя на душе. Зверь не ошибается. И если он выбрал тебя — значит, ты достойна. — Она укрыла меня одеялом.
Спустя несколько минут вернулся Ян.
— Вот, — он протянул две ровных палки Сибил.
Та взяла их, оценивающе покрутила в руках, кивнула.— Сойдёт. Помоги мне перевернуть ее на спину. — услышала я и зажмурилась.Не готова сейчас была смотреть на Яна. Он снова бережно перевернул меня.
Сибил принялась фиксировать сломанную ногу, прокладывая палки вдоль бедра и бинтуя их плотно. Хоть мои глаза и были закрыты, но я чувствовала как он смотрит на меня.
Когда ведьма закончила, он тихо произнес:
— Спасибо.
Бабуля тяжело поднялась с матраса.
— Спасибо сыт не будешь, иди в лес и наруби дров. Я пока обед приготовлю. Эвелин нужен отдых, она вот-вот уснет. Не переживай.

----------

Глава 36. Выбор

Глава 36. Выбор
Ян
Вернулся, когда уже начало вечереть. Дровяник Сибил я восполнил полностью — нарубил с запасом, на неделю, а то и больше. Пока работал топором, то и дело вслушивался в лес. Каждый треск ветки, каждый хруст снега заставлял сердце пропускать удар. Слишком легко. Нас не нашли, это казалось непонятным. Это пугало больше, чем погоня. Значит, Михаил что-то замышлял. Я был уверен он не бросит поиски. Надо уходить и не только поэтому, раны Эвелин надо лечить, а не ждать когда станет хуже.
Закончив я вошёл в дом, увидел, что Эвелин мирно спит. В избе пахло вкусно — по овощным и мясным ноткам я сразу понял, что старуха приготовила рагу.
— Сибил, дровяник полный, — произнёс я, стряхивая снег с плеч.
Она повернулась ко мне, не отходя от печи:
— Замечательно, спасибо тебе, сынок. Сейчас будем ужинать.
Я помыл руки, сел за стол, но есть не спешил. Взгляд то и дело возвращался к Эвелин, к её бледному лицу, осунувшимся щекам.
— Сибил, нам с Эвелин нужно возвращаться в моё поселение. У нас есть врачи, оборудование… Я опасаюсь как бы ей хуже не стало. Здесь ее не чем лечить. — я замолчал, подбирая слова. — Ты можешь чем-то помочь? Можешь что-то посоветовать?
Старуха посмотрела на меня долгим, пронзительным взглядом.
— Я думала, ты уже и не спросишь, — ответила она, отставляя чугунок в сторону. — Есть одно место. Старая научная станция в горах. Законсервирована еще двадцать лет назад.
Она указала в окно на гору, чей силуэт темнел на фоне багрового заката.
— Вон она. Подниметесь на вершину — увидите. Не ошибетесь. Там должна быть взлётная площадка. И техника — старые, но летные флайджеты, может, даже вертолёт. Владелец станции был богатым человеком, любил роскошь.
— Сколько идти?
— Дня два с учетом того, что Эвелин не ходит и тебе придется как то ее нести. Может, три. — Сибил нахмурилась. — Но я бы советовала вам выйти как можно раньше. Снегопады в этом году ранние, скоро нас здесь завалит. А с ногой Эвелин нужно решать вопрос быстро. С этим я с тобой согласна. При такой травме нельзя тянуть. Перелом бедренной кости — это не шутка. День промедления — и она может остаться инвалидом.
Я поджал губы. Как раз это я понимал хорошо.
— Только я не понимаю, — я перевёл взгляд на спящую Эвелин. — Она вколола себе что-то перед побегом. Обезболивающее и… что-то ещё, она сказала, что вколит мне наноботов. А значит и себе должна была. Почему они не помогли ей? Почему она до сих пор так плоха?
Сибил пожала плечами:
— Это тебе у неё самой надо спросить.
Я кивнул.
— Значит, выступаем на закате, — сказал я, поднимаясь. — Сибил, я у бани заметил большие сани. Могу я их позаимствовать? После того как вернусь в поселение, обязательно пришлю кого-нибудь их вернуть. И с гостинцами.
Старуха неожиданно громко рассмеялась:
— А ты хитрый кошак! Всё приметишь, всё заметишь. — Она склонила голову набок, и в её глазах заплясали искорки. — Бери. И да, обязательно присылай кого-нибудь. А то одной здесь скучно.
Она встала, поставила передо мной чашку с рагу и кружку травяного отвара.
— Ешь. А я спать пошла. Утомили вы меня, старую.
Я молча кивнул, но когда она уже направилась к своей кровати, вдруг спросил:
— Сибил, а почему станция заброшена? Что там случилось?
Ведьма обернулась на пороге. Секунду она смотрела на меня изучающе, потом махнула рукой:
— Ходят слухи, что владелец вляпался в какие-то темные дела с какими то артефактами. Станцию законсервировали, а потом забыли. Сейчас она во владениях государства, Спарты. Но, она слишком высоко расположена, слишком неудобно, слишком дорого поддерживать и охранят. — Она помолчала, потом добавила тише: — Говорят, там и сейчас кое-что осталось из того, что лучше не трогать. Но тебе, оборотень, бояться нечего. Ты и сам — тот ещё артефакт.
Она усмехнулась собственной шутке и скрылась за ватным одеялом.
Я быстро съел рагу, почти не замечая вкуса. Еда была просто топливом, энергией для тела, которое требовало отдыха, но не могло его себе позволить. Пока жевал, взгляд скользил по спящей Эвелин. Её дыхание стало чуть ровнее, чуть глубже — мазь и отвар делали своё дело, давая организму передышку. Но передышка — это не лечение.
Я вышел на крыльцо, вглядываясь в гору, куда указала Сибил. Ночь уже спустилась на лес, и вершину почти не было видно — лишь смутный, тяжелый силуэт на фоне звёздного неба. Идти в темноте по незнакомой местности с раненой — самоубийство. Мне следовало отдохнуть. Хотя бы несколько часов на сон — и выдвигаемся на рассвете.
Вернувшись в избу, я лёг рядом с Эвелин, аккуратно прижимаясь к ней, чтобы не потревожить её раны. Всю ночь я скорее дремал, чем спал — чутко вслушивался в её дыхание, следил за временем до рассвета, ловил каждый шороха за стеной.
Ян
Ночь прошла спокойно. За час до рассвета, когда чернота за окном начала разбавляться синеватым молоком сумерек, я осторожно, чтобы не разбудить Эвелин поднялся.
В комнате уже горела лампа. Сибил возилась у печи.
— Проснулся, — констатировала она, не оборачиваясь. — Кипяток есть. Заварила Эвелин трав. Собрала тёплые вещи и немного еды. На сани постелешь матрас, сверху укроешь тулупом.
— Спасибо, — сказал я. Потом, помедлив, спросил: — Сибил, а вы останетесь? Может, пойдёте с нами? Я могу вас обоих довезти до станции, а там и до поселения. Всё же те, кто в нас стрелял, могли нас вычислить. Это не самые гуманные люди. Если они сюда нагрянут…
Ведьма лишь отмахнулась от моих слов:
— Не переживай, сынок, я справлюсь. Меня и не такие охотники искали — не нашли. Да и скоро здесь всё заметёт так, что никто и не проедет. И не пролетит.
— Но как ты здесь одна выживаешь зимой? — не удержался я. — Запасы, дрова…
— Я ведьма. — она снисходительно улыбнулась. — У меня свои секреты. Не твоя забота. Идите уже, готовь сани, а я пока напою Эвелин отваром.
Я с сомнением посмотрел на старуху. Но это я ее решение.
— А что за станция там, в горах? — спросил я уже от двери.
— Метеорологическая, — ответила Сибил, помешивая отвар. — Погоду изучали… и управляли.
Я кивнул, не вдаваясь в расспросы, вышел на улицу.
Сани оказались крепкими, на широких загнутых полозьях, явно сделанными для перевозки тяжёлых грузов по глубокому снегу. Идеально. Я осмотрел крепления, смазал полозья сальным жиром из баночки, что нашёл в бане. Приладил к саням длинную прочную веревку-лямку, чтобы легче было тащить.
Небо на востоке уже начало светлеть, предвещая скорый рассвет. Пора.
Вернувшись в избу, увидел, что Эвелин проснулась. Она лежала, глядя в потолок, и в её глазах читалась такая глубокая, такая безысходная печаль, что у меня сердце сжалось.
— Встаём, — тихо сказал я, подходя к ней. — Уходим.
— Может быть оставишь меня здесь? Уходи Ян. Я для тебя обуза. Да, и незачем тебе меня спасать. — голос ее звучал спокойно безэмоционально.
Сибил, видимо услышав ее слова хмыкнула, а я недовольно поджал губы.

----------

Глава 37. Нераскрытые бутоны и одна улыбка

Глава 37. Нераскрытые бутоны и одна улыбка
Ян
Я замер.
Её слова повисли в воздухе — холодные, ровные. Она сказала это так спокойно, будто предлагала выбросить сломанную вещь. Будто говорила не о себе.
— Оставить тебя? — переспросил я, и голос мой прозвучал глухо.
Эвелин не отвела взгляда. Она смотрела на меня с той же пустотой, что и в лаборатории “Черного Беркута” — но теперь я видел: это не холод. Это маска. Маска, которую она носила так долго, что та приросла к лицу.
— Ты ранена, — сказал я, делая шаг к ней. — Ты не можешь идти. Я понесу тебя.
— Ян, — она покачала головой, и в этом жесте было столько обречённости, что я почувствовал, как внутри поднимается глухая, тягучая злость. — Я вешу. Сани увязнут в снегу. Ты устанешь. Тебя поймают. Из-за меня.
— Из-за тебя? — переспросил я, и голос мой стал тише. Опаснее.
Я подошёл к ней. Опустился на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне. Взял её за руку. Она перевела взгляд на наши руки.
— Ты прикрывала меня в тоннеле, — сказал я, и каждое слово давалось с трудом. — Ты приняла на себя пули. Ты вытащила меня из «Черного Беркута». И теперь ты говоришь мне «оставь»?
Я сжал её пальцы крепче.
— Эвелин, посмотри на меня.
Она не подняла глаз, всё так же смотрела на наши руки. Я не стал настаивать, видя, как ей тяжело.
— Я не оставлю тебя, — мой голос звучал спокойно. — Никогда. Даже если мне придётся тащить тебя через всю страну. Даже если за нами будет вся армия Спарты. Я не оставлю тебя.
Она молчала. Только губы её дрогнули.
— Ты не понимаешь, — прошептала она. — Я... я сломана. Ты можешь найти кого-то целого. Кто сможет родить тебе детей. Кто не будет...
— Замолчи, — оборвал я, и в голосе моём прозвучал рык — звериный, низкий. Я не сдержался.
Она замолчала. Удивлённо, испуганно.
— Ты не сломана, — сказал я, заглядывая в её глаза. — Ты — самая целая из всех, кого я знаю. Ты выжила в аду. Ты сохранила сердце, когда тебя учили быть бездушной. И ты говоришь мне, что ты сломана?
Я отпустил её руки и медленно, очень медленно, коснулся пальцами её лица. Провёл по щеке — скулы, смахнул слезу, которая всё-таки скатилась.
— У меня есть одна пара, — сказал я тихо. — Я буду с тобой. В горе и в радости. В болезни и в здравии. Я не знаю, где я это слышал — может, в старых фильмах, — но это правда. Я выбираю тебя. Не твоё тело. Не твои возможности. Твою душу. Клянусь тебе в этом.
Клятва сама собой сорвалась с губ — и я почувствовал, как по рукам пробежало тепло. Чувство, будто кто-то провёл по коже ладонями, нагретыми у костра. Я опустил взгляд — и замер.
От запястий до самых пальцев по коже побежали золотые линии. Они переплетались, изгибались, расцветали — листья, стебли, нежные бутоны розовых цветов, — и всё это горело изнутри мягким, живым светом. Рисунок двигался, дышал, прежде чем начать темнеть. Золото угасало, превращаясь в глубокий, почти чёрный узор. Только розовые бутоны цветов не изменили своего цвета. Мне казалось, что они должны были раскрыться, но они остались бутонами.
Я поднял глаза. Эвелин смотрела на мои руки. Её лицо — бледное, осунувшееся — выражало изумление. Но вопросов она так и не задала.
Я вопросительно перевёл взгляд на Сибил — почему-то мне казалось, что она сможет ответить на мой невысказанный вопрос. Она сидела за столом и медленно пила чай.
— Почему бы и нет, — произнесла ведьма, не спеша ставя кружку на стол. — Клятва может быть и односторонней. Луноликая её приняла, результат у тебя на руках. Произнесёт ли Эвелин свою клятву — это её дело. Может быть, и нет.
Я кивнул, посмотрел на Эвелин. Она молчала, хотя я видел, что вопросы у неё были. Её отстранённость меня пугала, но давить я не хотел. Придёт время — она спросит, а я расскажу.
Я снова перевёл взгляд на ведьму.
— Сибил, может быть, у тебя есть одежда для Эвелин? Её костюм испорчен, да и не натянуть мне его на раны.
Старуха кивнула, всё так же медленно отпивая чай из кружки, махнула рукой в сторону старого платяного шкафа.
— Там есть шерстяные юбки и кофты, — сказала она. — Выбери, что понравится. Кофту лучше бери на пуговицах — так проще будет застегнуть, чтобы не тревожить раны.
Я подошёл к шкафу. Дверца скрипнула, открываясь. Внутри, на деревянных плечиках, висели платья, кофты, юбки. Всё казалось разным — фасоны, вязка, плотность ткани, — но объединяло их одно — серый цвет.
Я выбрал первую попавшуюся юбку — длинную, до щиколоток — и кофту на пуговицах. Серую, но с тонким узором, почти невидимым в тусклом свете.
— Шерстяные носки не забудь. Там внизу.
Они лежали на дне шкафа — толстые и тёплые, неизменно серые.
— Старуха, а ты что себе и носки под цвет платьев выбираешь? — не удержался я от шутки.
Старуха усмехнулась, в глазах заплясали озорные огоньки.
— Главное — это не цвет, а уметь приспосабливаться. К тому же серый — это практично. Грязь не видно. И кровь тоже.
И не поспоришь. Я вернулся к Эвелин, опустился перед ней на колени.
— Придётся потерпеть, — сказал я, помогая ей сесть.
— ...Сама... — прошептала она, и в её глазах мелькнуло что-то упрямое. — Правая у меня цела. Могу справиться.
— Хорошо, — тихо ответил я, отворачиваясь и подавая ей одежду. — Если нужно будет помочь — позови.
Она кивнула. Я отошёл к печи, давая ей немного пространства, и уставился на огонь, прислушиваясь к шороху ткани, к её тихим, сдавленным вздохам — больно, но терпит.
Сибил тем временем начала собирать в узел еду: хлеб и мясо. Я понял, что для нас.
— Спасибо, — тихо произнёс я.
— Я термос с настоем заверну. Если поднимется температура — напоишь её. И мазь положу. По возможности смажь ей раны. Ей будет полегче. Ещё положу фонарь и зажигалку. Пригодится.
Я кивнул Сибил, принимая её заботу, перевёл взгляд на Эвелин. Она справилась с носками и юбкой — длинная серая шерсть закрывала ноги почти до щиколоток, скрывая шины и бинты. Но с кофтой вышло сложнее. Правую руку она вдела, а дальше, по всей видимости, никак. Она задумчиво смотрела на рукав левой руки, явно анализируя, как быть дальше.
Я подошёл к ней. Опустился на матрас рядом.
— Я помогу, — сказал я и взял левый рукав. Аккуратно, стараясь не задеть раны, я натянул его на её руку, придерживая за запястье.
— А ещё я не понимаю, как застегнуть вот это, — она кивнула на пуговицы. — В Спарте никогда таких не видела. Там всё на магнитных замках.
Я легко усмехнулся.
— Конечно, куда ж вам до обыкновенных пуговиц, — сказал я, беря верхнюю пуговицу в пальцы и продевая в петлю. — А мой отец… он много таких из дерева вырезал. Для матери. Всё детство проходил в кофтах на пуговицах. — В моём голосе прозвучала тихая грусть. Я не планировал говорить об отце, но слова вырвались сами.
— Прости, — прошептала она.
Я поднял на неё взгляд. Покачал головой.
— Это не твоя вина.
Я опустил глаза и сосредоточился на пуговицах. Мои пальцы двигались медленно, осторожно, почти не касаясь её груди. Я чувствовал её дыхание — ровное, тёплое — и видел, как розовеют её щёки. Смущение. Она старалась не смотреть, но всё равно смотрела. На мои руки.
Я улыбнулся от мысли, что не оставляю её равнодушной.
Четвёртая пуговица. Пятая. Последняя.
— Готово.
— Спасибо.
Я встал. Взял узел, который собрала Сибил, повесил через плечо.
— Держись, — произнёс я, поднимая её на руки и пересаживая временно на кровать ведьмы. — Посиди тут, я всё подготовлю.
Я вышел во двор. Сани стояли у крыльца. Я положил на них матрас, подушку и тулуп, чтобы сразу укрыть Эвелин. Вернулся в дом.
Я вошёл в избу и замер на пороге. Эвелин сидела на кровати Сибил, ссутулившись, опустив голову, руки были сжаты в замок на коленях.
Она выглядела такой маленькой в этой огромной серой кофте, такой потерянной, что у меня кольнуло в груди.
Я остановился на пороге, опёрся плечом о дверной косяк и, сложив руки на груди, громко ухмыльнулся, чтобы она услышала.
Она подняла голову, нахмурилась, вопросительно посмотрела на меня.
— Ты в этом одеянии похожа на воробушка.
Она моргнула. Я видел, как её плечи чуть напряглись.
— Я не... — начала она, но я перебил, шагнув ближе.
— Воробушек, — повторил я с улыбкой. — Который попал под дождь, потом под снег, а теперь сидит в чужом гнезде и пытается понять, как ему дальше быть. И знаешь, что я думаю?
Она молчала, но в глазах появилось что-то похожее на любопытство.
— Что это самый красивый воробышек, которого я видел в своей жизни, — сказал я, и улыбка моя стала мягче. — И что он обязательно выживет. Потому что воробьи — они такие. Маленькие, но упрямые.
Она смотрела на меня. Долго. Потом я увидел, как уголки её губ начали подрагивать.
— Эвелин, улыбаться никто не запрещал. При мне уж точно. — Я подошёл и подхватил её. — Ну что, пташка, отправляемся. — Я посмотрел ей в лицо, на её губах заиграла улыбка. Робкая, но искренняя.

----------

Глава 38. Кокон

Глава 38. Кокон
Эвелин
Я лежала на санях, укрытая тулупом до самого подбородка. Морозный воздух обжигал щеки, а над головой медленно светлело небо — предрассветная синева разбавлялась первыми розовыми отсветами. Снег тихо поскрипывал под ногами Яна, когда он заботливо подтыкал края тулупа вокруг меня, стараясь, чтобы ни один холодный ветерок не проник внутрь.— Я вынужден обвязать тебя верёвкой, чтобы тулуп не съехал, — сказал он, и в голосе его прозвучало что-то похожее на извинение.Я кивнула.Быстро и ловко он обвязывал меня, в голове возникло странное сравнение: я чувствовала себя гусеницей в коконе.Ян закончил, выпрямился и посмотрел на меня.— Мне нужно обернуться, — сказал он коротко и направился к бане. Дверь за ним скрипнула и закрылась.Я осталась лежать на санях, глядя в серое небо, и чувствовала, как внутри меня поднимается странная, тягучая растерянность. Ян… он был другим. Не тем, кого я видела в “Черном Беркуте”. Не тем, кто смотрел на меня с ненавистью. Он был… заботливым. Нежным. И я не знала, как к этому относиться. Что это? Благодарность? За то, что я прикрыла его спину в тоннеле? Или чувство долга? Ведь я спасла его — теперь он считает себя обязанным. Но эта странная клятва, его обещания. Все это сбивало. Я не понимала. Всю свою жизнь я привыкла анализировать, просчитывать, видеть систему. Каждое слово, каждый взгляд, каждый жест — я раскладывала их на составляющие, искала скрытый смысл, скрытую угрозу. И теперь, когда Ян вдруг изменился, я пыталась сделать то же самое. Но ничего не получалось. Его забота не вписывалась ни в одну схему.Скрип снега заставил меня повернуть голову. Сибил подошла к саням и опустилась на корточки рядом со мной.— Ты слишком много думаешь, девочка, — сказала она, не спрашивая, а утверждая.Я открыла рот, чтобы возразить, но она перебила:— Я вижу, как ты смотришь на него. Как пытаешься разгадать, почему он вдруг стал таким. Почему он заботится о тебе. Почему не бросил в том туннеле. Ты ищешь ответы в логике, в расчётах, в причинах. Но разве любовь — это логика?Я замерла.— Это не любовь. Он не должен был вытаскивать меня. Это не может быть просто так. Должна быть причина.— А если причина — в том, что он наконец увидел правду? — Сибил наклонила голову, и в её глазах заплясали озорные искорки. — Если он понял, что ошибался все эти годы? Если его зверь наконец перекричал его твердолобость?Я молчала. Её слова звучали слишком просто, слишком… человечно. Я не привыкла к простоте.— Эвелин, — Сибил взяла мою руку в свои. — Ты привыкла всё контролировать. Привыкла анализировать каждое движение, каждое слово, потому что от этого зависела твоя жизнь. Но здесь, сейчас, ты не в Спарте. Ты не должна искать скрытые смыслы. Ты просто должна позволить себе чувствовать.— Чувствовать? — переспросила я, и голос мой дрогнул. — Я не понимаю, о чём вы. Я разучилась чувствовать.— Кто не умеет чувствовать, тот не вытаскивает животных, чтобы их спасти.— Откуда вы… — я не закончила, Сибил перебила меня.— Закрой глаза и спроси себя: что ты испытываешь, когда он рядом? Когда он смотрит на тебя? Когда его руки касаются твоих? Дай ответ себе. Только для себя.Снова скрипнула дверь. Из бани вышел барс. Он бесшумно ступал по снегу — огромный, белый, почти сливающийся со снегом. Он остановился рядом с санями, и я увидела, как в его пасти аккуратно зажата одежда. Он подошёл ближе и осторожно подтолкнул её мне под руку.— Он хочет, чтобы ты сохранила одежду для человеческого облика Яна, — прокомментировала Сибил.Я кивнула и, приподняв край тулупа, подтянула свёрток под него, пряча под тёплой тканью. Но вместо того чтобы оставить руку под тулупом, я сделала неожиданное для себя — я снова высвободила ладонь и медленно, почти робко, протянула её к морде барса.Большой белый кот замер. На мгновение мне показалось, что он отстранится, что я сделала что-то не то. Но вместо этого он чуть наклонил голову и подался вперед, позволяя моим пальцам коснуться его шерсти. Она была тёплой, густой и мягкой. Кончиками пальцев коснулись основания уха — оно оказалось бархатистым, я невольно задержалась там, поглаживая. А потом он сделал то, отчего у меня перехватило дыхание. Он уткнулся головой в мою ладонь, прижался сильнее, требуя ласки. И я подчинилась — увереннее погладила его, пропуская шерсть между пальцами. Подняла взгляд и встретилась с его глазами. Они смотрели на меня в упор — янтарные, глубокие, с вертикальными зрачками. В них не было звериной настороженности. В них была та же нежность, что я видела, когда Ян смотрел на меня. А зверь отступил — медленно, нехотя, словно ему было трудно оторваться от моего прикосновения. Подошёл к передней части саней. Барс опустил голову, и ловко продел петлю через морду. Верёвка легла ему на спину и грудь — своеобразная упряжь, которая позволяла ему тащить сани, не сковывая движений.Сани дёрнулись, и я почувствовала, как они начали медленно скользить по снегу.— Спасибо, — прошептала я, обернувшись к старухе. — За всё.Ведьма понимающе кивнула.Ян шёл ровно, легко, словно сани ничего не весили. Я лежала, глядя на небо. Снежинки падали сверху. Я поглубже укуталась в тулуп, закрыла глаза, слушая, как снег поскрипывает под полозьями. И впервые за долгие-долгие годы я позволила себе не думать, не анализировать, расслабиться тут же навалился сон. Сначала лёгкий невесомый, затем тяжелый и жаркий.
Ян
День тянулся бесконечно. Снегопад начался к вечеру. Сначала редкие, ленивые снежинки кружились в воздухе, но быстро превратились в плотную, непроглядную стену. Мир съёжился до белого марева — ни неба, ни земли, только холод и тишина, нарушаемая скрипом полозьев по свежему снегу. Лапы скользили, приходилось впиваться когтями в наст, чтобы удержаться. С каждым часом подъём становился круче, воздух — разреженнее, а Эвелин на санях — всё бледнее.«Шевелись», — рыкнул зверь. — «Она замерзает».Я прибавил шаг, хотя мышцы уже горели огнём, а легкие рвало от морозного воздуха. Сани то и дело застревали в сугробах, и мне приходилось вытаскивать их, напрягая спину до предела. Ещё один подъём, и мы оказались на небольшом плато. Здесь ветер дул сильнее. Я остановился, переводя дыхание, и оглянулся. Позади осталась лишь белая пустота — следы, которые я оставлял, уже занесло, и дороги назад не было. Впереди — то же самое. Ровный, бесконечный снег.«Надо продолжать путь», — прорычал зверь и двинулся дальше.Овраг я заметил случайно — тёмный разрез в снежном поле, едва различимый сквозь пелену. Я подошёл ближе, всмотрелся: неглубокий, всего метра три в глубину, с пологими стенками, на дне которых темнели небольшие кустарники, припорошенные снегом.Лучше чем ничего. Я принялся за дело.Вырвал несколько молодых елей, растущих неподалёку. Укрепил стенки, настелив ветки сверху плотным слоем. Получилось что-то вроде шалаша — не тёплого, но способного удержать хотя бы часть тепла. Я обернулся в человеческий облик. Подошел к саням, развязал верёвки, сгрёб Эвелин с матрасом на руки. Она даже не пошевелилась — только веки дрогнули, и из груди вырвался тихий, прерывистый вздох.Я уложил её в углубление, подоткнул тулуп, стараясь закрыть от холода каждую щель. Она не открывала глаз, не шевелилась. Только дышала — тяжело, прерывисто.Костёр разводить я не стал — слишком мало места.Вместо этого обернулся обратно в звериную ипостась, принял ту форму, в которой мог согреть её лучше всего. Барс — большой, пушистый, с густой шерстью, хранящей тепло. Я осторожно растянулся вдоль её тела, уложив голову так, чтобы чувствовать её дыхание, и прижался к ней всем телом.«Держись», — мысленно потянулся к ней.Я уткнулся носом в её лоб. Кожа была горячей. Жар. Он пугал меня больше, чем мог бы испугать холод. Потому что холод я мог победить — своим теплом. А жар… жар был внутри неё, и я ничего не мог с ним сделать.«Продержись», — повторил я, и в этом слове было всё: мой страх, моя любовь, моя надежда. Продержаться ночь, а утром я найду место для отдыха.Ветер завывал снаружи, заметая наше убежище. Но это было к лучшему.

----------

Глава 39. Тогда кусай сильнее

Глава 39. Тогда кусай сильнее
Она заворочалась, застонала. Я успоикавал. Лежал то ли дремал то ли нет, сам не понимал.
Серое утро пробилось сквозь снежную пелену — бледное, болезненное, без надежды на солнце. Я уже не спал.
Я поднялся, обернулся, размял затекшие ноги. Подошел к Эвелин, проверил пульс — слабый, но ровный. Жар не спадал.
— Ян... — прошептала она.
— Я здесь.
— Как же я люблю тебя, — выдохнула вдруг. — Я надеюсь, ты остался жив.
Из ее глаз потекли слезы — тихие, беззвучные, такие беспомощные, а затем распахнула их и посмотрела куда-то поверх моей головы.
— Мама... Да, я как и обещала, призналась Яну в своих чувствах... Я иду к тебе...
— Нет! — вырвалось у меня. — Нет, Эвелин, ты никуда не идешь!
Я схватил ее за руку.
— Ты не покинешь меня! Ты будешь со мной! Потому что... потому что ты самое важное, что есть в моей проклятой жизни!
Она не ответила.
Я поднялся. Подтянул сани, смахнул с них снег, прилипший за ночь. Сгреб Эвелин вместе с матрасом, уложил на полозья, привязал веревкой — покрепче, чтобы не съехала на подъеме.
— Ты будешь жить, — прорычал я, оборачиваясь.
Зверь рванулся наружу — лапы, шерсть, когти. Я впрягся в лямки и потянул.
Гора вздымалась передо мной черной стеной, уходящей в низкие, тяжелые облака. Снег скрипел под лапами, ветер бил в лицо, но я уже не чувствовал холода. Не чувствовал усталости. Не чувствовал ничего, кроме одной-единственной, всепоглощающей мысли:
"Успеть".
***
К полудню снегопад усилился. Видимость упала до нескольких метров. Я почти не видел, куда ступаю — только снег и темные силуэты гор.
Эвелин молчала. Это пугало.
"Слишком тихо", — рыкнул зверь.
"Знаю".
Я прибавил шаг. Сани подпрыгивали на камнях, скрытых под снегом. Несколько раз я оступался, проваливался в сугробы по грудь, выбирался, отряхивался и шел дальше.
К вечеру, когда силы уже были на исходе, а лапы подкашивались от усталости, я увидел ее.
Пещеру.
Черный провал в скале, защищенный от ветра навесом из камня. Я втащил сани внутрь, отряхнулся — уже человеком, оделся — и сразу принялся за дело.
Огонь. Быстро собрал вокруг пещеры веток, поленьев, все что могло гореть.
Достал зажигалку, высыпал на пол горсть относительно сухих веток, высек огонь. Спустя несколько минут пламя разгорелось и я аккуратно подкинул небольшое полено. Подбросил еще веток, раздул огонь, пока он не превратился в устойчивый костер.
Флягу с отваром поставил у огня — пусть греется.
Подтянув сани ближе, я развязал Эвелин и осторожно, стараясь не причинять лишней боли, оголил одну ногу. Разбинтовал.
Раны были воспалены — края покраснели, припухли, но гноя я не увидел. Значит, мазь работала.
Аккуратно, как учила Сибил, смазал все поврежденные места. Снова забинтовал.
Когда я справился с ногой и поднял глаза, то увидел что Эвелин открыла глаза. Она смотрела в потолок пещеры. Моргнул раз, другой, явно пытаясь понять, где находится и как сюда попала.
— Где мы? — спросила она. Голос звучал тихо, неуверенно.
Я выдохнул — впервые за много часов.
— В пещере, — ответил я, убирая с ее лба слипшиеся волосы. — На полпути к станции. Завтра будем на месте. Как ты?
Она пожала плечами.
— Снова все плывет, но вроде жива.
Посмотрела на вход пещеры. Там по-прежнему завывал ветер и валил снег. Она перевела взгляд на меня. Нахмурилась.
— Как же ты... весь день тащил сани? В такой снегопад?
— Я — оборотень, — усмехнулся я. — Для меня это не проблема.
Она не поверила. Я видел это по ее глазам, в которых плескалась такая огромная, такая неподъемная благодарность, что мне стало не по себе.
— Спасибо, — прошептала она. — Ян... спасибо.
Я взял ее руку в свою и сжал, потянулся и взял флягу с отваром. Он как раз согрелся.
— Пей…— я приподнял ее голову, поднес к губам флягу. — Станет легче.
Несколько мелких глотков, но вдруг остановилась.
— Нужно выпить до конца.
— Хорошо.
Она послушно допила отвар.
Снова потянувшись за мешочком, я достал от туда вяленое мясо, сыр и хлеб. Отломив кусок от буханки сделал бутерброд и поднес его к губам Эвелин.
— Ешь, тебе нужны силы.
Эвелин
Костер потрескивал, разгоняя тени по стенам пещеры. Я полулежала, прислонившись к изголовью саней, и смотрела, как Ян возится с мешком — достает хлеб, вяленое мясо, сыр.
— Эв, ну съешь кусочек, — его голос звучал ласково и нежно. Он протянул мне бутерброд, замер, ожидая.
Я посмотрела в его глаза. Те самые — зеленые, с теплым янтарным отливом у зрачка. Он смотрел на меня как тогда, в детстве: с трепетом и ожиданием. От этого становилось и тепло, и больно одновременно.
— Почему? — спросила я, не беря бутерброд. — Почему ты меня спасаешь и ухаживаешь? Ведь ты меня ненавидишь и не доверяешь.
Я наконец откусила от бутерброда. Хлеб оказался пресным, мясо жестковатым — Сибил не баловала себя разносолами, — но я жевала. Ждала ответа.
— Я не ненавижу тебя, Эвелин, — сказал он тихо. — Я тебя люблю. Всегда любил. С первой секунды нашего знакомства, как ты свалилась мне в руки.
Я замерла.
— Не надо, — сказала тихо. — Не надо притворяться.
— Что?
— Ты не любишь меня. Ты просто чувствуешь вину, — я холодно посмотрела на него. — Я спасла тебя — и теперь ты считаешь себя должным. Ты тащишь меня, потому что не можешь бросить раненого. Но это не любовь, Ян. Это обязанность. Ты говоришь “люблю”, потому что жалеешь меня. Потому что должен. А ты не должен мне ничего.
Разъедающая обида разлилась в груди, я опустила голову не в состоянии сдержать эмоций. Почему-то рядом с Яном они не желали слушаться и выползали наружу. При следующих словах мой голос все же дрогнул:
— Я знаю, что я такое. Для отца я безупречная, для тебя я бесполезная, бракованная. Та, что предала. Ты можешь не врать мне. Я привыкла к правде.
В пещере стало тихо. Только костер потрескивал разгораясь.
— Я не вру, — сказал он тихо. — Я не жалею тебя. И ты не предатель. Ты просто выживала как могла, теперь я это вижу. Я ненавижу себя за то, что не увидел правды раньше. За то, что заставил тебя страдать ещё сильнее.
Я молчала чувствуя как по щекам потекли слезы, я никак не могла сдержаться.
От обиды на свои эмоции, на Яна за то, что он так легко говорит о любви, я выпалила:
— Ты самодовольный, себялюбивый… кошак.
Последнее слово вырвалось само собой — я и не думала его говорить, но оно оказалось таким точным, таким правильным, что я не пожалела.
Ян поморщился — но не обиженно, скорее с кривой усмешкой.
— Признаю, — я кошак, эгоист и вообще ужасный оборотень. Но... — он выдержал паузу, — но твой.
Я поджала губы, но в груди разлилось тепло: неконтролируемое, совершенно неуместное тепло.
— Замолчи и дай мне поесть.
— Как скажешь.
И вот не капельки смущения у этого кота.
Закончив с трапезой, я наблюдала, как Ян быстро поглотил свой бутерброд. Смотрела на его руки — сильные, в мелких царапинах, с длинными пальцами.
— Ты знаешь, — начал он, — если бы я действительно верил твоему отцу, тебя бы здесь не было.
Я замерла.
— Что?
— Я знал, что ты будешь находиться в тот момент в Спарте-1, надзирателем, — продолжил он, глядя в огонь, а не на меня. — Да, я узнал об этом буквально перед выходом, но именно тогда понял, что это правильный момент захвата. Если быть честным с собой, мое решение проникнуть туда укрепилось, тогда, но лишь потому что я хотел увидеть тебя. Неосознанно я давал нам шанс.
— И что, это должно меня утешить? — спросила я с горечью.
— Нет. — В его глазах вспыхнуло что-то жесткое, почти хищное. — Я просто хочу, чтобы ты доверилась мне.
Я внимательно смотрела на него, пытаясь заглянуть в глубины его двуликой души.
— А если в какой-то момент все пойдет не так. Все будет выглядеть, что я предатель…— я не договорила.
— Тогда кусай сильнее, — он подставил ладонь, а затем прищурился, действительно напоминая кота. — А лучше поцелуй.
— Ну ты и наглый, — вырвалось у меня со вздохом.
— Наглость — второе счастье, — в голосе Яна звучала гордость.
А затем внезапно он стал серьезным. Чуть склонившись ко мне, тихо произнес:
— Я не прошу прощения, Эв. Я прошу шанса. Всего одного.
Его дыхание обожгло мою кожу, а пальцы осторожно коснулись моей ладони.
— А если я скажу нет? — прошептала я, чувствуя, как сердце замирает.
— Тогда я буду ждать. — Его губы дрогнули в улыбке. — У нас, кошаков, терпения хоть отбавляй.

----------

Глава 40. Инструмент предательства

Глава 40. Инструмент предательства
Эвелин
Закончив с едой, я по просьбе Яна высвободила левую руку из рукава кофты. Я делала это осторожно, чтобы не потревожить раны, но боль все равно отдавалась в руке.
— Эвелин, я видел, что перед побегом из лаборатории ты что-то себе вколола. Это были лечебными наноботы? — задал Ян вопрос накладывая мазь. — Почему они не сработали? Почему ты до сих пор так плоха?
Я отвела взгляд.
— Потому что в лаборатории была всего одна ампула с ними, — ответила я тихо. — И я вколола ее в тебя.
Тишина. Ян поднял взгляд на меня и замер — просто смотрел.
— Что? — наконец выдохнул он.
— Ты был главной целью побега, Ян. Не я. Ты. Я могла умереть в туннеле — и это было бы неплохим исходом. Но ты должен был выжить. Ты нужен своим людям. Ты нужен… этому миру.
— А ты? — его голос звучал тихо, вкрадчиво.
— А я пешка в игре отца, и я так больше не могу.
Ян снова перевел взгляд на руку и продолжил обрабатывать раны, но я видела по тому как резко двигаются его руки при перевязке, по плотно сжатым губам — он едва сдерживает эмоции.
— Эвелин, — произнес он спустя несколько минут, глубоко вздохнув, — я вижу, слова, что ты мне нужна не меняют твоего отношения ко мне. — Ян аккуратно заправил бинт. — Значит буду доказывать поступками. Теперь другой вопрос.
Он помог мне надеть рукав и сел рядом.
— Скажи, почему ты тогда, в детстве, чувствовала вину? Когда приехал твой отец. Я помню твой взгляд. Ты смотрела на меня с таким чувством, будто предала. Но ты говорила, что не звала их. Теперь я тебе верю. Но тогда я чувствовал твою вину. Она была настоящей.
Я опустила глаза.
— Потому что я знала, — прошептала я, — что во мне метка. С восьми лет. Я не учла, что Михаил может нас отследить по ней. Я привыкла к ней, перестала о ней думать. А она все это время передавала сигнал и данные. Я должна была помнить о ней, предугадать действия отца, но я забыла. Это моя вина
Я подняла взгляд, хотела увидеть в глазах Яна понимание, а увидела осуждение.
— Да. Я винила себя за то, что носила в себе ошейник, который привел его к нам. За то, что, даже не желая предавать, стала инструментом предательства.
Ян молчал. Смотрел на меня — долго, тяжело.
— Ты была ребенком, Эвелин. — наконец произнес он, и его голосе слышалась злость. — Ты не выбирала эту метку.
— Но я могла помнить о ней, могла предупредить тебя. Моя проклятая память подвела меня. Почему, почему я не помнила об этом. — на глаза навернулись слезы бессилия. — Или я должна была раньше попробовать ее как то вытащить.
— Не говори глупостей, Эвелин. Ты и без меня понимаешь, что тогда это было невозможно, — он взял мою здоровую руку в свою и легонько сжал. — Прекрати. Прекрати винить себя за то, что ты не делала. Ты — не виновата. Слышишь меня?
Я не ответила. Не могла в голове звенела одна лишь фраза: "Ты была ребёнком". И я вдруг поняла, что никто никогда не называл меня ребёнком. Разве, что мама в короткий летний период ухаживала за мной, относилась как к ребенку. И вот теперь Ян. Для отца я была "образцом", для инструкторов — "курсантом", для надзирателей — "солдатом". Я никогда не была просто девочкой, которая имеет право ошибаться. И сейчас, когда Ян говорит это, я не могу оставновить подступившие на глаза слезы. Но я не могу позволить себе плакать. Если я начну, я не остановлюсь. А я не хочу, чтобы он видел меня слабой. Хотя, кажется, он уже видел всё.
— А когда ты сняла метку? Как давно? — раздался следующий неожиданный вопрос.
Я снова отвела взгляд.
— Два года назад. Каир нашёл людей, которые смогли её извлечь. Без последствий. После этого я носила её с собой, он помогал подменять данные.
— Два года, — повторил он медленно, и в голосе его проступило что-то новое — не злость, не укор, а скорее горькое удивление. — Два года ты была свободна от неё. Почему же ты не сбежала? У тебя был шанс.
Я сжала пальцы здоровой руки. Вопрос ударил в самое больное место — в тот глухой, запертый угол души, где я годами прятала ответ.
“Почему я не сбежала?”
Я подняла на него глаза и сказала то, что никогда никому не говорила:
— Потому что я не знала, куда. И зачем. Я стала функцией. Инструментом. Безупречным солдатом, у которого нет прошлого и нет будущего. Я могла покинуть “Чёрный Беркут” — но куда бы я пошла? — я посмотрела на него, и голос мой дрогнул. — Единственный человек который мог принять меня — это мама. Но, я даже не знаю жива она или нет. Да, и она такая же невольница как и я.
Я замолчала на секунду, а сама думала: “Я бы очень хотела узнать, что произошло с мамой. Иногда, по ночам, я представляла, что она всё ещё сидит у озера и рисует лес. И что однажды я приду к ней, и она обнимет меня, и всё будет как раньше. Но это были просто мечты. Я боялась даже думать о том, чтобы искать её — вдруг отец узнает и накажет её вместо меня.”
— А ещё, — добавила я тише, — я боялась свободы. Я не знала, что с ней делать. Всю жизнь меня учили подчиняться. Выполнять приказы. Быть нужной. А быть свободной… это значит быть ненужной. Никому. И я не знаю, как с этим жить. — Я выдохнула. — Да, и в “Черном Беркуте” у меня все же была причина остаться. Я спасала животных. Тех, кого отец называл “неудачными образцами”. Их должны были утилизировать. Кремировать. А я… я вытаскивала их. Ночью. Передавала Каиру, а он отвозил их в сектор 3 — к людям, которые лечили и ухаживали за ними. Поэтому я осталась.
Я опустила голову, скрывая слёзы.
— И только когда я увидела тебя в Спарте-1, я поняла, ради чего стоит быть свободной. Ради тебя. Ради того, чтобы ты жил. Даже если я погибну.
Ян молчал. Долго. Потом глубоко вздохнул. Я посмотрела на него, в его глазах снова зажглась та тёплая решимость, которую я начала узнавать.
— Нам обоим нужен отдых. Я переложу тебя на пол пещеры и обернусь барсом, так тебе будет теплее, а мне удобнее.
Он аккуратно опустил меня, укрыл тулупом, а затем я наблюдала, как тело Яна заволокло золотистым сиянием и спустя мгновение передо мной возник белоснежный, огромный барс.
Он улегся рядом — осторожно, чтобы не задеть мои раны. Тяжелое, кошачье тело прижалось к боку, и я почувствовала, как от него исходит живое тепло.
Я потянулась и коснулась его спины. Я гладила его снова и снова, а затем он заурчал: глубоко, раскатисто.
— Знаешь, — произнесла я задумчиво. — Мне всегда в детстве хотелось завести кота.
Барс приоткрыл один глаз — янтарный, ленивый, но внимательный — и снова закрыл. Мне показалось, что в его взгляде промелькнула одобрение.
— Но это была несбыточная мечта.
Я продолжала гладить его. Снова и снова.
Костер догорал. Тени плясали по стенам. Медленно я погрузилась в сон, в этот раз без кошмаров.

----------

Глава 41. Станция

Глава 41. Станция
Эвелин
Сани неслись быстро, ветер хлестал по лицу, заставляя щуриться. Я смотрела на белого хищника, запряженного в них, и не могла отвести взгляда. Сильные лапы уверенно перебирали снег, мышцы перекатывались под шерстью. Он двигался плавно, даже изящно для такого большого зверя.
Очередной поворот, резкий наклон — сани занесло, и я инстинктивно вцепилась в борта правой рукой. Нога отозвалась тупой болью. Уши барса на мгновение повернулись назад, будто проверяя, все ли в порядке. Он немного сбавил темп, хотя погода подстегивала ускориться. Снегопад усиливался, и я была удивлена, насколько зверь хорошо чувствует дорогу и ориентируется в горах, несмотря на ненастье.
Я прикрыла глаза, продолжила размышлять, вспоминая то, как он заботился обо мне в пещере. Зачем ему такая как я? “Истинная,” — припомнила я слова ведьмы. Не верила я, что связь не разорвать. Вывезет меня отсюда — и я скажу “спасибо, Ян”, а дальше у каждого из нас будет своя дорога. Я не хочу быть обузой.
“Куда?” — шепнул внутренний раздражающий голос. — “Неважно куда. Может быть, Каир подскажет. Но у Яна своя дорога, а у меня своя, и нам не по пути.”
Барс начал сбавлять скорость и взял уверенный курс влево. Сани качнулись и остановились.
Я подняла голову. Прямо перед нами, между двумя огромными валунами, зиял темный провал. Сверху нависали ледяные сталактиты, припорошенные снегом. Выглядели они негостеприимно и опасно.
Барс подошел ко мне, яркое золотистое сияние охватило его, и передо мной уже стоял Ян. Забрав у меня одежду, он начал одеваться.
Я отвела взгляд, однако боковым зрением, наперекор всем своим мыслям, всё же наблюдала за ним.
— Вход здесь, — он ткнул пальцем в расщелину. — Дальше сани не пройдут, поэтому припаркуем их неподалеку.
Он оттащил сани ближе к скале, закинул АКС за спину и подхватил меня на руки вместе с тулупом.
Расщелина сначала была узкой, мы едва вмещались, а потом неожиданно расширилась, выводя в небольшой грот.
Стены грота были не природными. Они были обшиты потрескавшейся, местами облупившейся пластами белой краски, металлической обшивкой. Из щели в полу торчали пучки оборванных проводов. В дальнем конце угадывался контур массивной, заржавевшей гермодвери. Над дверью едва читалась полустертая надпись: «Сектор Д. Доступ по 2-му уровню».
— Вот и станция, — тихо произнес Ян, подходя к двери. — Ты что-нибудь о ней знаешь?
Я кивнула. В памяти услужливо всплыли карты и схемы, которые я изучала в “Черном Беркуте”. Сектор Д, метеорологический модуль, автономное питание, система жизнеобеспечения. В документах говорилось, что станцию законсервировали двадцать лет назад, но никаких пометок о полном отключении не было.
— Знаю. Коды доступа, планировку. Могу подключиться к локальной сети.
— Подключись, — Ян кивнул на дверь. — Может, удастся получить контроль.
Голосом я активировала джабон и подключилась к сети.
— Здесь кто-то был, — сказал Ян, вглядываясь в дверь. — Система показывает, что доступ уже разблокирован. Код вскрыт. — Он толкнул дверь ногой. Та со скрежетом, но без сопротивления, начала открываться.
Ян шагнул внутрь.
— Темно, — констатировал он. — Аварийное освещение не работает.
— Подожди, — я коснулась джабона. — Там должна быть возможность включить хотя бы базовое питание.
Я перебирала настройки, активируя параметры. Система отозвалась через несколько секунд. Где-то в глубине станции что-то щелкнуло. Загудело — низко, с надрывом. Потом, через секунду, по стенам пробежали тусклые огоньки, и в коридоре зажглись редкие лампы — через одну, с мерцанием, но достаточно, чтобы разглядеть пространство.
Коридор был широким, с высоким потолком. Стены были сделаны из того же металла, что и в гроте, однако здесь их состояние оказалось гораздо лучше. Пол — металлические плиты с ребристой поверхностью. Они были покрыты тонким слоем пыли. И следы. Одиночные, ведущие вглубь станции.
Я указала Яну на них. Он кивнул, принимая во внимание.
— Наша цель — ангар, — произнес Ян тихо. — Сможешь указать путь?
Я кивнула, прокручивая в памяти схему станции. Ангар должен быть в конце главного коридора, за жилым сектором и двумя лабораторными блоками.
— Прямо. Потом налево.
Мы медленно продвигались вглубь станции, минуя жилые комнаты и кабинеты, склады с ящиками, маркированными непонятными кодами. Казалось, люди просто встали и ушли, оставив здесь все как есть. На одном из столов я заметила распечатанный график — последняя точка обрывалась на середине, будто тот, кто его заполнял, просто отложил ручку и больше никогда не вернулся.
— Лаборатория, — прошептала я, когда свет фонаря выхватил табличку на двери.
Ян остановился, толкнул дверь плечом. Внутри царил идеальный порядок. На длинных столах стояли приборы, похожие на те, что я видела в учебниках по метеорологии. Барографы, психрометры, анероиды. На стене висела огромная карта погодных фронтов, вся исчерченная стрелами и выделенными областями. Красный фломастер оставил последнюю отметку — глубокий циклон, уходящий куда-то на восток, и дату: двадцать лет назад, 17 января 2203.
— Они следили за погодой, — тихо сказала я. — Здесь была метеорологическая станция.
Ян молча кивнул. Его взгляд скользил по приборам, по брошенным на стульях курткам, по чашке с черным осадком, которая так и осталась стоять на столе. Рядом лежала ложка — будто человек собирался допить чай, но что-то его отвлекло. Навсегда.
Мы миновали жилой отсек. Сквозь приоткрытую дверь я увидела койки, заправленные серыми одеялами, пыльные фотографии на тумбочках. На спинке одного из стульев висела куртка — серая, рабочая, с нашивкой станции. Её владелец, должно быть, снял её перед уходом. И не вернулся.
Ян проходил мимо, не останавливаясь, его дыхание было ровным, но я чувствовала, как напряжены его руки, держащие меня.
Коридор закончился массивными двустворчатыми воротами. Они были выше тех, что мы видели раньше, — с усиленными петлями и сложным запорным механизмом. Пространство перед ними расширялось, образуя небольшой технический холл. Над воротами горела красная лампа.
— За этими дверями ангар, — сказала я.
Ян подошёл к распределительному щитку справа от ворот. Крышка была сорвана, внутри зияли дыры от выгоревших предохранителей. Но один рубильник, самый нижний, все еще был на месте. Единственный уцелевший во всей панели.
— Странно, — произнесла я, вглядываясь в щиток. — Уцелел только аварийный рубильник открытия двери.
Ян посмотрел на меня. В его взгляде мелькнула та же мысль.
— Нам в любом случае нужно попасть туда, даже если это ловушка, — сказал он тихо.
Он потянул рубильник вниз. Где-то в глубине механизма что-то щелкнуло, и створки ворот дрогнули, открываясь.
В лицо ударил запах масла, солярки и резины.
Резкий, едкий — не тот застоявшийся воздух, что был в коридорах. Здесь пахло работающей техникой.
Ангар был огромным — его потолок терялся в полумраке тускло мерцающих ламп. Света едва хватало, чтобы разглядеть очертания. Металлические стеллажи уходили вверх. Под самой крышей угадывались силуэты кран-балок.
В центре ангара стоял вертолет. Белый фюзеляж с синей полосой вдоль борта тускло поблескивал в свете ламп. Лопасти винтов были аккуратно сложены, прижаты к корпусу.
— К-52, — с благоговением выдохнул Ян. — Легенда.
Рядом с вертолетом я увидела какие-то чехлы, пустые канистры, ящик с инструментами. И следы. Отпечатки обуви тянулась от вертолета к противоположной стене ангара. Свежие. Чёткие. Один человек. Следы обрывалась у приоткрытой железной двери. В проеме, на границе света и тьмы, что-то блеснуло. Что-то металлическое… Я почувствовала, как Ян сильнее прижал меня к себе.

----------

Глава 42. Вы бы не улетели

Глава 42. Вы бы не улетели
Эвелин
Я увидела его раньше, чем осознала.
Тень у дальней стены шевельнулась. Там кто-то стоял. Я напряглась, хотя понимала, что сейчас ничем не смогу помочь Яну.
Ян замер на мгновение, а потом — медленно, беззвучно шагнул в сторону больших железных контейнеров стоящих в двух шагах.
Тень качнулась и на тусклый свет ангарных ламп выступила фигура. Чёрная форма, нашивки надзирателя. Лица разглядеть не удавалось — оно по-прежнему было в тени, но я заметила, как его пальцы сжимают АКСу.
Я снова посмотрела на вертолёт. Прикинула расстояние, мысленно пересчитала шаги, которые отделяли нас от трапа. Двадцать. Всего двадцать шагов. Ян один бы справился…
Тишину разорвал резкий щелчок — предохранитель снят. Дуло автомата взметнулось вверх, и я увидела, как надзиратель сделал шаг в нашу сторону.
Ян не раздумывал рванул вбок, уходя за контейнеры сильно прижимая меня к себе. Нога зацепилась за угол контейнера — скользнула, ударилась о ржавый металл, и по бедру побежала обжигающая волна боли, от которой потемнело в глазах. Она взметнулась от бедра, прострелила позвоночник, выбила дыхание. Я закусила губу, чтобы не закричать. Только беззвучный выдох. Ян приземлился за контейнером, прижимая меня к себе, и замер. Я чувствовала, как его сердце колотится — глухо, часто, почти в такт моему. Как его пальцы впиваются в мое плечо, не давая мне пошевелиться. Я зажмурилась на мгновение, переживая боль. И сквозь эту боль я услышала голос:
— Кто здесь? Назовитесь, иначе стреляю.
Я замерла. Голос был хриплым, надтреснутым, но я узнала его сразу.
— Девятый? — Ян чуть высунулся из-за контейнера,. — Это я, Ян.
— Выходи с поднятыми руками.
Ян посмотрел на меня. Его лицо в полумраке было жёстким, сосредоточенным, но в глазах мелькнула тревога.
— Я сейчас вернусь.
Он опустил меня на пол, и я прижалась спиной к холодному металлу контейнера. Ян поднял руки и медленно вышел из-за укрытия.
— Я знаю, что ты сильнее меня, — донесся голос Девятого. Сдавленный, но с металлической ноткой. — Но у меня автомат. Поэтому прежде чем что-то решить, подумай внимательнее.
Ян стоял неподвижно все также с поднятыми руками.
— Что ты хочешь?
Пауза.
— Я хочу убраться отсюда. — Голос дрогнул. — Улететь. Подальше от этого места, от Спарты, от всего.
— И почему же уже не улетел?
Вопрос повис в воздухе. Я затаила дыхание, прислушиваясь.
Голос Девятого дрогнул, когда он выдавил:
— Чинил эту пташку. В любом случае если бы не я, вы бы никуда не улетели.
— И все? Только поэтому я наблюдаю тебя здесь? — голос Яна звучал резко.
— Я не пилот. — Девятый выдохнул эти слова, и в них звучало отчаяние. — Всего лишь механик. — Он сглотнул, шумно, судорожно. — Скажи, что ты умеешь летать на этой штуке, Ян.
Я не выдержала. Приподнявшись на здоровой руке, я подтащила себя. Нога отозвалась новой резкой болью. Несмотря на нее я выглянула из-за контейнера. Ян стоял в нескольких шагах от Девятого. Их фигуры резко контрастировали в тусклом свете ангара: один — прямой, напряженный, готовый к любому движению; другой — сгорбленный, с опущенными плечами, но глаза горели лихорадочным блеском.
— Умею, — ровно ответил Ян. — Но у меня ещё один вопрос. — Он сделал паузу, и я почувствовала, как воздух стал тяжелее. — Почему Михаил всё ещё не здесь? Метка ведь ещё в тебе?
Я видела, как пальцы на автомате Девятого дрогнули, как он судорожно вздохнул.
— Да, — выдавил он.
— Тогда они должны были уже тебя настигнуть, — продолжал Ян, и голос его звучал тихо, но опасно.
— Не совсем… — начал он, но запнулся.
— Говори как есть, — приказал Ян, и в голосе его звучала сталь.
Слушая их я заметила, что как бы не хотел Девятый скрыть какую-либо информацию он не мог. Казалось, что Ян только одним своим присутствием давил на него, вынуждая говорить все как есть.
— Дело в том, что когда вы бежали, меня как раз вели по коридору, — начал Девятый, и его голос дрогнул. — Все, кто видел ваш побег, ринулись за вами, забыв обо мне. Наверное, посчитали, что я слишком слаб и никуда не денусь. Но я рискнул — побежал за всеми в тот же туннель.
Ян хмыкнул, но промолчал.
— У входа ты всех убил, — продолжил Девятый, и в его голосе проскользнула нервная усмешка. — Тогда я снял одежду и джабон с одного из трупов, оттащил тело в сторону. Оружие нашёл уже здесь, на станции. По джабону у меня была связь с надзирателями, поэтому я понимал, что происходит. Они все ринулись искать вас — мое исчезновение заметили не сразу. От них я и узнал о заброшенной станции. Это первое место, куда они сунулись. Но вы словно сквозь землю провалились. А ещё я понял: чем ближе подходишь к станции, тем слабее сигнал. Она глушит всё. Поэтому мою метку они сейчас не видят.
— Хорошо, — Ян медленно кивнул, и в его голосе прорезалось нечто похожее на уважение. — Неглупый ход.
Девятый нервно провел ладонью по лицу:
— Но они вернутся. Это вопрос времени. Нам надо убираться отсюда!
— Согласен. — Ян бросил взгляд на вертолёт. — Но как быть с твоей меткой? У меня нет людей, которые смогут снять её из позвоночника.
Я снова выглянула, и видимо не удачно шевельнулась боль опять прострелила бедро, несмотря на нее я заставила себя говорить громко — чтобы Девятый услышал:
— Я смогу.
Выдохнула. Дотянулась до бедра, провела ладонью по ткани: мокро, липко. Кровь. Плохо.
Я прикрыла глаза, слушая, как кровь пульсирует в висках.
Послышались шаги — быстрые, решительные. Ян подхватил меня на руки, прижимая к груди. Я сжала зубы от очередной волны боли.
— Ты уверен, что вертолет готов? — спросил Ян, проходя вперёд.
— Двигатели проверял трижды, — Девятый выпрямился, и в его голосе вдруг прорезалась уверенность. — Топливные магистрали целы, системы управления работают. Автопилот, правда, глючит. Но…
— Но? — Ян насторожился.
— Ты точно умеешь летать на К-52? Он же старый... Управление там…
Ян ухмыльнулся:
— Точно. Вопрос в другом. Есть большая вероятность, что за нами последует погоня. Не заметить вертолёт в небе практически невозможно, твоя метка тоже станет видна. Нужно будет стрелять. Кто будет управлять оружием?
Я видела по лицу Девятого: он этого не умел.
— Я могу, — насколько могла твердо произнесла я.

----------

Глава 43. Пусть небеса сделают работу за нас

Глава 43. Пусть небеса сделают работу за нас
Эвелин
Наш диалог прервал топот — тяжёлый, лязгающий, многоголосый. Кто-то бежал по металлическому полу внизу, с каждым шагом приближаясь к ангару.
— Мы не одни, — бросил Ян, преодолевая оставшееся расстояние до вертолета, рывком открывая дверцу. — Времени нет. Девятый, лезь в технический отсек за креслом! Там есть место!
Он опустил меня на сиденье второго пилота, и я вцепилась в подлокотник, переводя дыхание. Его пальцы на мгновение сжали мое плечо — сильно, почти до боли.
— Эвелин, ты как? — спросил он, заглядывая в глаза.
— Нормально, — выдавила я, но сама почувствовала, как дрожит голос. Боль пульсировала в бедре. Я сжала зубы и потянулась к рычагам управления ракетным комплексом.
Ян проследил за моими рукой — она дрожала, но я упрямо сжала пальцы.
— Справишься? Рукой придется много двигать, — сказал он, и в голосе прозвучала не столько команда, сколько беспокойство.
— Я смогу, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно.
Он быстро натянул мне на голову шлем, защелкнул фиксаторы, и перед глазами вспыхнула голографическая панель с данными вертолёта. Лопасти уже начали раскручиваться, поднимая вихри пыли, и ангар наполнился нарастающим гулом.
— Тогда вперед! — его голос прозвучал в наушниках, перекрывая шум двигателей.
Я схватилась за приборную панель, пытаясь сосредоточиться на показателях, но боль в ноге пульсировала, затуманивая сознание. Я на мгновение прикрыла глаза, прогоняя темноту.
— Следи за давлением в магистралях, оно должно быть равномерным, — отрывисто бросил Ян, не отрывая взгляда от приборов. — Если что — сразу говори.
Я кивнула, хотя он не мог этого видеть. В этот момент за стеклом кабины мелькнули тени — несколько фигур бросились к воротам ангара.
— Ян, ворота, — сказала я, и голос прозвучал хрипло. Массивные створки в свете аварийных ламп казались непробиваемыми.
— Дистанционного открытия нет? — спросил он.
Я лихорадочно пыталась вспомнить.
— Нет! Только ручной привод! — я указала на ржавый рычаг у стены в двадцати метрах от нас. — Вон там!
Очередь пуль застучала по корпусу вертолёта, и я вздрогнула.
— Я открою, — Ян уже расстегивал ремни.
— Ты с ума сошёл? — я схватила его за руку. — Они расстреляют тебя раньше, чем ты сделаешь два шага!
Я закрыла глаза на мгновение, позволяя памяти развернуть нужный файл. В моей голове хранились тысячи страниц технической документации, и я знала, что где-то там, в глубине, есть информация и об этих чертовых воротах. Картинка возникла сама собой — словно я снова держала в руках тот пожелтевший отчёт. И я вспомнила.
— Здесь есть аварийный протокол... Экстренный выброс, — проговорила я. — Это же...
— Взрывные болты на воротах! — закончил Ян. — Делай!
На джабоне найдя нужный блок станции, введя код, я нажала активацию. На мгновение всё замерло. А потом грохот сотряс ангар — створки вырвало взрывом, открывая серое снежное небо.
Дым ещё не рассеялся, когда Ян рванул штурвал на себя. Вертолёт подскочил и ринулся к разорванным воротам.
— Не бойся, Эвелин. Держись! — его голос в шлеме перекрыл грохот.
— Я ничего не боюсь, — автоматически ответила я, вцепившись в подлокотник, чувствуя, как машина кренится под порывами ветра.
Снежная пелена закрутилась перед кабиной, дезориентируя. Снег бил в стекла, словно пытаясь пробить кабину.
Ян резко потянул штурвал на себя, уводя машину вверх.
Звук хлопка где-то совсем рядом и вертолет вздрогнул.
— Черт! Они по нам стреляют! — в шлеме раздался голос Девятого из грузового отсека.
Ян не ответил. Его пальцы сжимали штурвал так, что кости побелели.
— Высота... 50 метров... 80... — я считывала данные, стараясь не думать о том, что под нами только ледяная пустошь, а мы на древней машине.
Внезапно на панели замигал красный индикатор. Что-то приближалось к нам. Скорее всего вертолет врага.
— У нас гости. Эвелин твой выход. Но для начала мы их немного дезориентируем. Также как и мы они нас видят по сигналу радиолокации, возможно и по метке Девятого. Если снизимся то они потеряют нас из виду. Ян резко накренил вертолет вправо. Сигнал на панели пропал. У меня же в голове активно крутилась мысль, что-то важное я упускаю. Метеорологическая станция. Управление фронтами. Озонирующее поле. В голове всплыла информация: “Эти облака образуются, когда теплый, влажный воздух поднимается вверх, охлаждается и превращается в капли воды. На высоте в этих облаках происходит активное перемешивание частиц воды, льда и снежных кристаллов, что вызывает столкновение и трение между ними. Эти столкновения приводят к разделению зарядов внутри облака: более легкие частицы воды и льда приобретают положительный заряд и поднимаются вверх, а более тяжелые, отрицательно заряженные частицы оседают ближе к нижней части облака. Когда разница зарядов в облаке достигает критической величины, возникает электрический разряд — молния.”
— Ян, у меня есть идея. Они же тестировали здесь управление погодой! В радиусе трех километров есть озонирующее поле! Все системы станции работают. — произнесла я на одном выдохе.
Ян молчал, и я почти физически ощутила, как он переваривает эту мысль.
— Ты предлагаешь устроить грозу? — спросил он, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на восхищение.
— Да. Они видят нас, мы видим их. Ракетами мы будем биться долго, а молнию они точно не ожидают.
— Пусть небеса сделают работу за нас, — выдохнул он, и я услышала короткий смешок. — Мне чертовски нравится эта идея. Покажи точку.
Мои пальцы дрожали, когда я отметила координаты на карте, выводя их на его дисплей.
— Здесь. Восемьсот метров к северо-востоку. Пять минут, и всё будет готово. Тебе нужно просто вывести их в эту точку в определенный момент и не подставиться.
— Принято.
Он резко вывел вертолёт из пике, набирая высоту, и я почувствовала, как нас накрывает турбулентность. Приборы взбесились, стрелка высотомера заметалась.
— Высота критическая! — крикнула я, сжимая ручку кресла.
— Так и задумано, — спокойно ответил Ян, он не сводил глаз с едва различимого контура башен метеостанции.
— Эвелин считай.
— 3 минуты, Ян. — я сильнее сжала ручку кресла, глядя, как на радаре появилась точка — вертолет врагов. Они были очень близко.
— Ну что, поиграем в кошки-мышки? — усмехнулся Ян, но в голосе его прорезалась сталь. — Эвелин?
— Две минуты, — сказала я, и голос сорвался. В этот момент я почувствовала, как перед глазами начинает плыть, зажмурилась, встряхнув головой.
— Эвелин, ты слышишь меня? — вдруг резко спросил Ян.
— Да... — выдохнула я, заставляя себя смотреть на приборы.
— Время, — его голос стал тише, но от этого — жёстче.
— Полторы минуту. — Резкий крен и тут же почувствовала как вертолет вздрогнул — ракета прошла совсем близко.
— Эта самонаводящаяся, надо ее сбить — прорычал Ян.
Я и так уже это видела, и уже наводила прицел на приближающуюся точку. Сглотнула. Мои пальцы нажали спуск. В близи раздался взрыв, ракеты пропали с радара.
— Пятнадцать секунд, — выдохнула я.
— Отлично! — крикнул Ян. — Мы на месте.
Резкий толчок. Ослепительная вспышка разорвала небо — молния ударила точно в координаты, и следом за ней ещё одна. Нас затрясло от оглушительного взрыва, но Ян удержал машину. Точка вражеского вертолета пропала.

----------

Глава 44. Двигатель революции

Глава 44. Двигатель революции
Ян
Вертолет мелко дрожал, пробиваясь сквозь снежную пелену. Я держал штурвал, чувствуя, как от напряжения немеют пальцы, и краем глаза следил за панелью приборов. Топливо… его не хватит до Кавказа. От силы — полторы тысячи километров, если повезет. А может, и меньше.
— Эвелин, — позвал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — у нас проблемы с топливом. До гор не дотянем. Есть идеи, куда можно сесть?
Она не ответила. Только тихий, прерывистый выдох в наушниках.
Я бросил взгляд вправо — и сердце ухнуло вниз. На её ноге расплылось темное пятно. Кровь. И много.
— Эвелин! — крикнул я, стараясь привести ее в чувства. — Ты как?
— Плохо, — выдохнула она, и голос ее звучал так тихо, что я едва разобрал сквозь гул двигателя. — Сознание… уходит.
Черт. Черт, черт, черт!
Я мгновенно оценил обстановку. По какой-то причине рана открылась и тряска вертолета только ухудшала положение.
— Девятый! — рявкнул я, не оборачиваясь. — Быстро сюда! Нужно перетянуть ей ногу выше раны! Жгут! Что угодно!
Сзади раздался грохот — Девятый выбирался из технического отсека, ругаясь сквозь зубы. Его голова показалась между креслами.
— Что сделать? — переспросил он.
— Перетянуть ногу! Кровь остановить! — Я тряхнул головой, указывая на пятно. — Бери любую тряпку, ремень, что найдешь! Быстро!
Девятый замешкался всего на секунду, а потом я услышал, как он рвет что-то. Он перегнулся через спинку кресла Эвелин. Она слабо застонала.
Я не мог отвлечься — штурвал требовал постоянного внимания, снегопад усиливался, видимость упала до нескольких десятков метров. Но я слышал, как Девятый чертыхается, как он накладывает импровизированный жгут, как затягивает его с такой силой, что даже мне стало больно.
— Готово! — выдохнул он. — Кровь почти остановилась. Но ей нужен врач. И чем раньше — тем лучше.
— Эвелин, — позвал я снова. — Ты слышишь меня? Держись. Куда нам лететь? Где мы можем найти помощь?
— Каир… — прошептала она. — Лети к Каиру.
— Где он? — спросил я, уже готовясь изменить курс.
— Станция метро… “Двигатель революции”… — Она говорила с трудом, каждое слово давалось ей с болью. — Он там… я предупрежу его… — Её рука дрогнула, коснулась джабона. — Координаты… я скинула тебе…
На навигаторе вертолета отобразились данные.
— Эвелин, — начал я, поворачивая голову к ней, — но это же…
Она не ответила. Её голова безвольно откинулась на спинку кресла.
— Эвелин! — крикнул я. — Эй, очнись!
Тишина. Только гул двигателей и свист ветра.
— Она потеряла сознание, — констатировал Девятый, и голос его дрогнул. — Ян, ей срочно нужна помощь. Если мы не приземлимся в ближайший час…
— Я знаю, — оборвал я. — Заткнись и держись.
Я резко развернул вертолет, закладывая крутой вираж, до “Двигателя революции”, судя по координатам, было около полутора часов лету. Если не сбавлять скорость. Если повезет с погодой. Если двигатель не заглохнет. Я сжал челюсть так, что заныли зубы. Я не знал этого Каира. Понятия не имел, кто он такой и на что способен. Но Эвелин доверяла ему — и этого было достаточно. Спасет ее, а дальше разберемся.
— Девятый, — сказал я, не оборачиваясь, — следи за ее дыханием. Если остановится — сразу говори.
— Понял, — ответил он, и я услышал, как он снова завозился за моей спиной.
Я смотрел вперед, в белую мглу, и чувствовал, как внутри поднимается холодная, тягучая ярость. Ярость на себя, на ситуацию, на этот проклятый мир, который никак не давал нам покоя. Но главное — ярость на страх. Потому что страх сейчас был моим главным врагом. Он затуманивал разум. “Полтора часа, — повторял я про себя как мантру. — Полтора часа, и мы там. Там будет Каир. Он поможет. Она выживет. Я не дам ей умереть. Не после всего”.
Я покосился на нее. Ее рука безжизненно свисала с подлокотника. Я потянулся и сжал ее пальцы. Холодные. Слишком холодные.
— Держись, маленькая, — прошептал я, и в голосе моем не было команды — только мольба. — Еще немного. Я довезу тебя.
***
Снегопад начал стихать, когда мы вышли из облаков. Внизу, в сером предвечернем мареве, проступили очертания города — мертвого, разрушенного, давно покинутого. Я снизился, облетая торчащие башни и полуразрушенные высотки. Место для посадки нужно было выбирать с умом: вертолет требовал ровной площадки, иначе мы рисковали перевернуться или зацепить лопастями что-нибудь. Взгляд выхватил небольшое плато — бывшая автостоянка, заросшая травой, но относительно ровная. По краям валялись остовы машин, но центр оставался свободным.
— Девятый, пристегнись покрепче, — бросил я. — Садимся.
Вертолет дрогнул, когда я выровнял его и начал снижение. Лопасти взметнули пыль, снег и мусор, и на мгновение я ничего не видел, только белое облако. Я плавно посадил машину. Двигатель затих, и наступила давящая тишина.
Я отстегнул ремни и повернулся к Эвелин. Она все также была без сознания. Дышала — прерывисто, поверхностно, но дышала.
Вышел из машины и обошел ее, открыл дверцу с другой стороны. Я аккуратно снял с нее шлем. Свет снаружи падал на ее лицо, делая кожу почти прозрачной — бледной, с синевой у губ. Я отстегнул ее ремни. Осторожно, стараясь не задеть рану на бедре, скользнул руками ей под спину и колени. Я прижал ее к груди, чувствуя, как бьется ее сердце.
— Она жива? — раздался сзади голос Девятого. Он вылез из технического отсека и теперь стоял, придерживаясь за борт вертолета, и смотрел на Эвелин.
— Жива, — ответил я. — Автоматы взял?
Он похлопал по ремню, на котором висел АКС. Второй перекинул через мое плечо так, чтобы оружие висело сбоку, не мешая мне.
— Спасибо, — коротко бросил я.
Он кивнул, и мы двинулись.
Вывеска метро была на противоположной стороне от заправки. Мы миновали перекресток. На углу стоял светофор — его стекла давно разбиты, внутри пустота. Только провода торчат. Дальше — остановка с расписанием, которое никто уже не прочитает. Стеклянный навес сохранился, но под ним — только куча мусора. За остановкой — вывеска “Двигатель революции”. Она висела над входом в подземный переход — покосившаяся, ржавая, но ещё читаемая. Металлические буквы, когда-то красные, теперь выцвели до коричневого, на них осела копоть и грязь.
Мы подошли ближе. Внутри было темно. Я шагнул вниз, на лестницу. Ступени были влажными, кое-где покрыты мхом. Воняло сыростью. Я прижал Эвелин крепче.
Свет сверху таял с каждым шагом, погружая нас в серые, а затем и черные сумерки.
И тогда я почувствовал чужое присутствие.
Я остановился.
— Ян? — голос Девятого дрогнул. — Что такое?
Я не ответил, вслушивался. Да вот только было поздно, в следующее мгновение в мой бок уткнулось дуло автомата. Оно коснулось моего бока, чуть ниже ребер, сзади, там, где бронежилет не прикрывал тело.
— Ну что же ты, Ян, настолько теряешь бдительность? — раздалось за спиной, и в голосе проскользнула ленивая насмешка, которую я узнал бы при любых обстоятельствах.
Я выдохнул. Медленно, чтобы не выдать облегчения, которое вдруг разлилось по груди.
— Я уж думал, я тебя не увижу, — продолжил голос, и теперь в нем слышалась улыбка. — А ты, оказывается, жив. Да еще и с трофеем.
Я медленно повернул голову.
— Дэм, — сказал я, и голос мой прозвучал на удивление ровно, хотя внутри все клокотало от смеси злости и радости. — Я, конечно, понимаю, что ты любишь эффектные появления, но не мог бы ты для начала убрать дуло с моего бока? А то я тут, знаешь ли, с девушкой на руках. Не очень романтичная обстановка.
Он не убрал дуло. Вместо этого хмыкнул и склонил голову набок, разглядывая меня так.
— Романтичная обстановка? — переспросил он. — Ян за тобой хвост из надзирателей, а ты говоришь о романтике?
— Видимо, тебе придется с этим разбираться.
— Нет, не мне. Там люди Каира. — он шагнул вперед. — Как же я рад тебя видеть. Обнял бы, да я вижу, руки у тебя заняты.
Он посмотрел на Эвелин, потом на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то более серьезное.
— Ладно, шутки в сторону. Она жива?
— Жива, — ответил я, и голос мой вдруг стал тише. — Но ей нужна помощь. Срочно.
Дэмиан кивнул, развернулся и махнул рукой в сторону лестницы.
— Ты, — друг указал на Девятого. — Тоже с нами. Медотсек в самом низу, там твоя метка отсвечивать не будет.
Всем добра и солнца, мои дорогие читатели! Хочу заметить, что если вы дочитали книгу до этого момента, значит как минимум она вас заинтриговла :) Поэтому, не скупитесь, нажмите на звездочку "мне нравится". И я буду довольна как кот, который наелся сметаны :)

----------

Глава 45. Первая отрицательная

Глава 45. Первая отрицательная
Ян
Мы бежали вниз. Один пролет, второй, третий, четвертый… Сколько же их здесь? Бетонные лестницы мелькали, стены выложены матовой плиткой цвета слоновой кости. Я отметил, что все выглядело чистым и ухоженным. Свет шел от редких бра, встроенных в стены на уровне плеча, — мягкий, ровный, без мерцания. Воздух был свежим, несмотря на то что мы спустились уже глубоко. Никакой сырости, никакого запаха плесени.
Еще один пролет, и мы остановились перед дверью. Обычная, деревянная, с матовым стеклом в верхней части, за которым угадывался теплый свет. Дэм открыл ее, и мы вошли.
То, что я увидел, не было похоже на медкабинет. Просторная комната с высоким потолком. У правой стены — массивный дубовый стол, заваленный бумагами, раскрытыми книгами в кожаных переплетах и несколькими керамическими чашками. Вдоль левой стены — открытые стеллажи: на них вперемешку стояли какие-то банки, стеклянные колбы, изящные фарфоровые статуэтки и снова книги. В углу, у дальней стены, — дерево в большой кадке. Лимонное. Среди темно-зеленых, блестящих листьев висели ярко-желтые плоды — целых шесть, круглых и тяжелых.
Посередине, параллельно друг другу, стояли две кушетки. Не больничные, с металлическими подголовниками, а мягкие, на деревянных ножках, застеленные льняными пледами в мелкую клетку.
— Положите ее сюда, — услышал, я как только мы вошли. Это была невысокая женщина, светловолосая — короткая стрижка, почти мальчишеская, открывающая тонкую шею. Легкий серый свитер, свободные брюки. Ей было не больше сорока пяти.
Я шагнул вперед и уложил Эвелин.
— Отойдите.
Я не мог сдвинуться, не в силах оторвать взгляд от бледного лица Эвелин.
Женщина склонилась над ней, пальцами коснулась шеи, нащупывая пульс.
— Дэмиан, — бросила она через плечо, — принеси физраствор и систему для переливания. Быстро.
Дэмиан исчез за дверью, а женщина уже разворачивала стерильные салфетки. Она осторожно откинула край тулупа и юбки, обнажая ногу Эвелин. Жгут, который Девятый наложил в вертолете, был затянут слишком сильно — кожа ниже него приобрела синюшный оттенок. Женщина нахмурилась.
— Жгут наложен грубо. Если бы вы добирались чуть дольше, потеря конечности была бы гарантирована, — сказала она, и в голосе мелькнула укоризна, не адресованная конкретно Девятому, а скорее ситуации в целом. Она ослабила жгут ровно настолько, чтобы кровь начала поступать к тканям, но кровотечение не возобновилось с прежней силой.
Вернулся Дэмиан с прозрачным пакетом раствора и какими-то инструментами. Женщина ловко собрала систему, обработала локтевой сгиб Эвелин спиртом — я заметил, как пальцы Эвелин дрогнули.
Женщина закрепила катетер, отрегулировала скорость подачи раствора.
— Сейчас пойдет физраствор, — пояснила она, не отрываясь от процесса. — Он поддержит давление, пока мы не доберемся до кровезаменителей. У нее большая потеря крови.
Она снова повернулась к Эвелин и принялась аккуратно снимать бинты с бедра. Я видел, как рана, которую я так тщательно перевязывал в пещере, выглядит сейчас: края покраснели, появился отек.
— Ей нужны антибиотики и хирургическая обработка, наложить швы. Наноботов тоже вколю. Я это сделаю, но сначала — восполнить кровопотерю. — Она посмотрела на меня, а потом перевела взгляд на Девятого. — Сядьте на кушетку, вы мне мешаете. Дэмиан, ты пока свободен.
— Ян, — обратился ко мне Дэм. Он стоял у стола, держа в руках планшет. — Это Анна. Она справится. Позже, как придешь в себя, нам нужно многое обсудить, — продолжил Дэм. Он положил планшет на стол. — Здесь вся информация по спасенным воинам, я оставлю его тебе.
Я кивнул, а друг покинул помещение.
Сидя на кушетке, мы с Девятым наблюдали за действиями Анны. Она подошла к шкафу, который я сначала принял за книжный, и открыла его. Внутри оказалось медицинское оборудование: стерильные упаковки с инструментами, ампулы, контейнеры с маркировкой. Рядом стоял небольшой холодильник, она извлекла из него два пакета с темной жидкостью.
Я потянулся за планшетом, который оставил Дэмиан.
— Нужно узнать, какая группа крови у Эвелин, — произнес вслух.
— Не нужно, — раздался голос Анны. — Я знаю ее группу. Первая отрицательная. Она у меня есть.
Я поднял голову. Она стояла у кушетки и сосредоточено устанавливала пакет с тёмно-красной жидкостью. Установила еще один катетер в другую руку Эвелин и начала вливать кровь.
— Откуда вы знаете? — спросил я, хотя внутри уже начинала складываться картина.
Она не ответила. Только покачала головой и вернулась к работе. Установила на Эвелин датчики. Взяла планшет со стола и посмотрела на данные. Поджала губы, вернулась к ране на бедре.
— Надо ее зашить, а потом уже вколю наноботов.
К кушетки она придвинула небольшой столик, развернула стерильную упаковку с хирургическими инструментами, надела перчатки.
— Она не проснется, — пояснила Анна, перехватив мой взгляд. — Я дала мягкое снотворное и обезболивающее в капельницу. Она будет спать еще несколько часов. Но сейчас нужно обработать раны, пока она не чувствует боли.
Она промыла рану антисептиком, начала зашивать — стежок за стежком, соединяя края раны ровной линией. Пока женщина работала, я продолжал ее рассматривать. Уголки губ. Линия скул. То, как она сосредоточена — те же жесты, что и у Эвелин.
— Вы Анна. Мать Эвелин.
Она замерла на секунду. Выпрямилась, перевела на меня взгляд, и в этих серых глазах я увидел все: боль, вину, надежду и что-то еще — то, чему я не мог найти названия.
— Да, — сказала она тихо. — Я её мать. И я не видела ее семь лет. — она снова вернулась к ране. — Сначала закончу обработку, — сказала она тверже. — Потом поговорим. Но сначала — она.
Она закончила с бедром, перешла к голени. Те же движения — промывание, обработка, швы.
— Готово, — наконец сказала Анна, убирая инструменты. — Теперь раны на руках. Сквозные, небольшие и кости не задеты. Их просто обработаю и перевяжу.
Она взяла новую упаковку бинта, аккуратно обработала края ран на левой руке Эвелин.
— Теперь наноботы, — произнесла она, извлекая из холодильника ампулу с мутноватой жидкостью.
Анна ввела содержимое ампулы в капельницу. Снова посмотрела на данные на планшете.
— Уже лучше. Ей нужен покой. А пока я займусь вами и вашей меткой. — Она внимательно посмотрела на Девятого.
— Меня Тимофей зовут. — неожиданно произнес тот.
— Ян, выйди, — она посмотрела на меня. — Тебе не обязательно на это смотреть. Ты нужен здесь — но не сейчас. Сейчас ты можешь отдохнуть. Через две комнаты, направо. Там есть постель и душ.
Я замер.
“Не уходи, — рыкнул зверь в моем сознании, и голос его звучал глухо, почти зло. — Нельзя оставлять Эвелин. Никому. Даже матери.”
— Ян, — голос Анны вернул меня в реальность. Она стояла у кушетки, сжимая в руках инструменты. — Я понимаю. Ты не хочешь оставлять ее. Но если я буду отвлекаться, я могу ошибиться. Ты этого хочешь? Я — ее мать.
— А я знаю ее отца.
Анна посмотрела на меня долго. Так долго, что я начал чувствовать себя неуютно под ее взглядом. Потом она кивнула — коротко, решительно.
— Хорошо. Можешь остаться. Но ты сядешь в угол. — она указала на стул у стены, в тени стеллажа. — И будешь молчать. Если ты издашь хоть звук — выйдешь. Понял?
— Понял, — сказал я и, не мешкая, опустился на стул у стены.
— Ты, — Анна повернулась к Тимофею, и голос ее стал чуть мягче, — будешь чувствовать, как я работаю. Метка в позвоночнике. Я сделаю разрез, обезврежу датчик, освобожу от нервных окончаний и извлеку микрочип. Это не быстро. Но я делала это раньше.
Тимофей кивнул и лег на живот.
Я же активировал планшет. Нашел список надзирателей.
Эвелин Белевская, 22 года. Данные пролистал, я и так знал, что там написано, меня интересовало другое. Приложение 7. Медицинские показатели.
Группа крови: первая отрицательная. Здесь все верно. Это было первое подтверждение, что этой женщине можно доверять. Мысль мелькнула и утонула в следующей строке.
Мой взгляд упал на пункты. Один — с пометкой «видеозапись», второй — с сухим, медицинским описанием, от которого у меня перехватило дыхание.

----------

Глава 46. Правда, которую я боялся увидеть

Глава 46. Правда, которую я боялся увидеть
Ян
Мой взгляд упал на пункты. Один — с пометкой “видеозапись”, второй — с сухим, медицинским описанием, от которого у меня перехватило дыхание.
Я знал. Я уже знал. Слышал это от Эвелин в избе Сибил, но сейчас это воспринималось иначе. Буквы, которые складывались в предложения, предложения — в ужас. Официальный документ. С подтверждающим кодом Спарты. С подписью медицинского протокола. С четкой, выверенной формулировкой, от которой у меня потемнело в глазах.
“Полная стерилизация. Удаление матки и яичников. Необратимо.”
Я перечитал это трижды. Словно, если прочитать достаточно медленно, смысл изменится. Словно если смотреть достаточно долго, текст превратится во что-то другое — в ошибку, в опечатку, в чью-то злую шутку.
Но он не менялся.
Она была права. Она говорила, что даже наноботы не помогут. Что для восстановления нужна хотя бы часть тканей удаленных органов. А ее нет. Просто нет.
Я положил планшет на колени и закрыл глаза.
И вдруг меня накрыло — тягучей, удушающей волной. Мысль, которая должна была прийти раньше. Гораздо раньше. Много лет назад, когда Дэмиан впервые принес мне досье на нее.
“Эвелин Белевская — дочь Михаила. Прикомандирована к “Черному Беркуту”. Фанатично выполняет приказы.”
Тогда я не захотел читать дальше. Я боялся. Боялся, что правда окажется сложнее. Что она перестанет быть удобной — той, на кого можно выплеснуть всю свою ненависть. Я предпочел ненавидеть ее, чем рискнуть понять.
А она все это время…
Я перевел взгляд на Эвелин. На ее бледное лицо. На впалые щеки. На руки, которые лежали поверх одеяла — тонкие, с катетерами. Она была беззащитна, а я не понял.
Сколько раз у меня была возможность? Сколько раз я мог открыть этот проклятый планшет и прочитать про нее — не как про врага, а как про человека? Узнать, что она — не палач, а жертва. Узнать о метке. О “Беркуте”. О том, что ее тело принадлежит не ей.
Я мог умыкнуть ее на любой зачистке. Сымитировать ее гибель. Просто забрать и исчезнуть. Мы ушли бы в горы, я спрятал бы ее так, что даже Михаил не нашел. Она была бы свободна.
Но я не сделал. Потому что был трусом. Потому что ненависть была проще, чем прощение. Потому что признать свою ошибку означало признать, что я — дурак. Что я потерял семь лет из-за собственного упрямства.
Семь лет.
Она проходила через все эти операции. Через все эти эксперименты. Каждый день, когда ей приходилось надевать маску и делать вид, что она — его создание. Его вещь.
А я мог ее спасти. Мог. Много раз. Но я был слишком горд, чтобы посмотреть правде в глаза.
В груди поднималась такая ярость, что я боялся повернуться — если бы я сейчас посмотрел на кого-нибудь, зверь мог бы вырваться.
Но я сдержался.
Потому что теперь я знаю. И я больше не совершу этой ошибки. Я не буду прятаться от правды. Я не буду избегать того, что должно быть сказано или увидено.
Я закрыл ссылку и увидел другую.
“Дефлорация. Проведена 5.09.2214 в медицинском кабинете №7. Исполнитель — Каир Ворх.”
Дыхание сбилось. Я прочитал еще раз. И еще. Слова не складывались в осмысленную картину. Только имя Каира и слово “дефлорация” — они бились друг о друга в моей голове, не желая вставать рядом. Каир. Человек, которому она доверяет. Человек, который помог ей сбежать. Человек, который…
Я не хотел додумывать.
Я перечитал описание процедуры. Сухое, медицинское, бюрократическое:
“Объект доставлен в медицинский кабинет в 18:00. Присутствовал субъект 1847 (Каир) для проведения процедуры. Объект находился в сознании, без признаков сопротивления. Процедура проведена согласно протоколу №7-С. Нарушений не выявлено. Запись видео прилагается.”
Без признаков сопротивления.
Я смотрел на эти слова и чувствовал, как внутри поднимается что-то темное, тягучее. “Без признаков сопротивления.” Конечно, без признаков. Потому что сопротивляться — означало умереть. Потому что ее отец стоял за дверью и ждал. Я все это понимал, но принять не мог.
Я проверил звук на планшете — выключен. Хорошо.
Пальцы дрогнули, когда я нажал “воспроизвести”.
Экран засветился, и я увидел ее. Ту Эвелин, которой не было на фото в отчетах — не с пустыми глазами. Она была живой. Напуганной. Но живой.
Она стояла у медицинского кресла. На лице застыло напряжение. Она ждала. Боялась. Знала, что должно случиться.
Каир стоял в стороне. Холодный, деловой, с планшетом в руке. Он сказал что-то. Ее плечи дрогнули. Потом он подошел ближе.
Ее пальцы сжались на застежке штанов. Она не смотрела на него. Она смотрела прямо на камеру. Я видел, как дрожит ее рука. Как она на секунду замирает, будто собираясь с силами. Медленно, подчиняясь неумолимому приговору, расстегнула застежку. Каир стоял рядом — слишком близко, слишком уверенно. Он протянул к ней руку. Я остановил воспроизведение, свернул все окна.
Я не мог смотреть дальше. Не мог видеть, как его руки касаются ее. Как он делает то, что приказал Михаил. Как она застывает, позволяя этому случиться, потому что у нее нет выбора.
Я заставил себя дышать. Медленно. Глубоко.
“Она сказала, что он помогал ей. Что он был на ее стороне.” — произнес тихо зверь, видимо пытаясь зацепиться хоть за что-то, что поможет не упасть в тьму.
Но видео говорило другое. Видео показывало, как он стоял рядом и смотрел. Как он позволил этому случиться.
Я посмотрел на Анну, не видя ее.
— Я все же покину вас. — я заставил себя говорить ровно. Планшет аккуратно положил на стол, чтобы не разбить.
Она подняла на меня взгляд. Ее глаза были внимательными, изучающими. Она видела что-то в моем лице — что именно, я не знал. Но она кивнула.
Я посмотрел на Тимофея, встретился с ним взглядом:
“Тим, — обратился мысленно, — ты останешься с Эвелин. Если что-то изменится — сразу зови. Понял?”
“Понял,” — ответил он.
Я вышел в коридор. Прислонился к холодной стене и закрыл глаза.
“Каир.”
Имя жгло изнутри. Я знал, что Эвелин доверяет ему. Знал, что он помогал ей. Но видео стояло перед глазами — его рука, тянущаяся к ней. Ее сжатые плечи. Ее взгляд.
Она сказала, что он ее друг. Что он спас ее. Но я видел это видео. Он не спас ее тогда. Он сделал то, что приказали.
Я сжал кулаки. Когти вырвались наружу — коротко, остро. Я заставил себя убрать их, сосредоточиться на дыхании.
Я открыл глаза и мысленно потянулся к Дэмиану.
“Дэм. Ты слышишь меня?”
Ответ пришел почти сразу — Дэмиан был рядом, в пределах досягаемости для ментальной связи.
“Слышу. Ты как?”
“Я в порядке. Где Каир?”
Тишина. Дэмиан явно почувствовал напряжение в моем голосе. Он знал меня слишком хорошо.
“В главном зале, за стеной. Просматривает данные с вертолета. Ян, что случилось?”
“Ничего, — ответил я. — Просто хочу с ним поговорить.”
Я оттолкнулся от стены и пошел по коридору. Я должен был увидеть Каира. Я должен был посмотреть ему в глаза.
Коридор тянулся бесконечно — серые стены, редкие лампы, собственные шаги, которые отдавались металлическим эхом. Я почти не замечал их. Не замечал запаха старого бетона, не замечал холода, который пробирался сквозь одежду. В голове — пустота. Только одна мысль, повторяющаяся с каждым шагом: Каир.
Пальцы сжаты в кулаки. Дыхание ровное — слишком ровное. Я заставлял себя дышать медленно, чтобы не сорваться. Чтобы не обернуться. Чтобы дойти.
Свернул направо. Еще один коридор — шире, светлее. Где-то впереди гудели вентиляционные системы. Я почти не смотрел по сторонам — только вперед. Там, за поворотом, мелькнула фигура. Я ускорил шаг, не отдавая себе отчета в этом.
Главный зал. Просторное помещение с высоким потолком и длинным столом в центре. На столе — развернутые планшеты, карты, какие-то чертежи. Свет падал сверху, резкий, белый. У дальней стены, вполоборота стоял человек. Он склонил голову над планшетом так, что темные волосы, длиннее, чем у большинства воинов Спарты, падали на лоб. Обычная фигура — ничего примечательного, ничего, что выдавало бы в нем воина. Но что-то в нем было такое, отчего я замер.
На его плече сидел ворон.
Крупная птица с блестящим черным оперением, которое отливало синим в резком свете ламп. Ворон не каркал, не суетился. Он просто сидел, слегка склонив голову, и смотрел на меня — внимательно, изучающе, словно оценивая.
Каир. Он.
Я шагнул в зал. Ворон на его плече переступил с лапы на лапу, но не взлетел. Только смотрел.
Каир наконец поднял голову. Медленно. Без суеты. Без удивления. Он отложил планшет в сторону и повернулся ко мне. Он смотрел на меня так, будто читал мои мысли.
Я перевел взгляд на его руки. Те самые пальцы, которые я видел на видео. Протянутые к ней…
Когти вырвались из пальцев, когда я сделал шаг вперед. Дыхание стало рваным. Голос сорвался на хрип, когда я выдавил:
— Ты...
И здесь я сорвался.

----------

Глава 47. Он не врет

Глава 47. Он не врет
Ян
Я двинулся на него.
Не думая. Не анализируя. Каир стоял неподвижно — не отступил, не вскинул руки для защиты, даже не изменил позы. Это бесило сильнее любого вызова.
Я замахнулся — широко, вкладывая в удар всю накопившуюся за последнее время злость. Кулак должен был врезаться ему в челюсть, сбить с ног, заставить перестать смотреть на меня этим спокойным, всезнающим взглядом.
Каир ушел в сторону. Я даже не понял, как он это сделал. Одно мгновение он был прямо передо мной, следующее — уже в полуметре левее. Обернулся, ударил в корпус. Снова мимо. Он двигался экономно, будто знал траекторию каждого моего удара за секунду до того, как я его начал. Ни лишнего шага, ни напряжения.
— Ты будешь драться? — рыкнул я, чувствуя, как дыхание начинает сбиваться. — Или будешь танцевать?
— Буду, — ответил он, чуть склонив голову. — Но не сейчас.
— Ты злишься, — продолжил он, и голос его оставался ровным. — Это понятно. Но злость делает тебя предсказуемым. А ещё наши шансы не равны. Ты очень устал. Не честно сейчас драться с тобой.
Я не слушал его, рванул вперёд. Когти вырвались из пальцев, рассекая воздух, — широкий, рубящий мах, целящийся в корпус. На этот раз Каир не успел уйти полностью. Когти скользнули по его предплечью, разорвав куртку. Кровь упала каплями на пол.
Он отступил на шаг, опустил взгляд на рукав, провёл пальцем по краю раны.
— Хорошо, — сказал он задумчиво. — Ты быстрее, чем кажешься. Тогда давай серьезно.
Каир шагнул сам. Коротко, резко, без замаха. Я едва успел подставить блок — удар пришёлся в предплечье, и взорвался болью. Он был не просто ловким — он был сильным.
Я отскочил, повел плечом. Улыбнулся в зверином оскале.
— Вот так лучше.
Я снова пошел в атаку. Серия ударов — быстрых, злых, просчитанных. Правый — левый — корпус — голова. Каир уходил, перехватывал, блокировал. Его блоки были жесткими, точными, без лишнего движения. Он снова не нападал. Почему?
— Ты не ищешь победы, — выдохнул я, снова сокращая дистанцию и нанося удар.
— Драться с тем, кто едва стоит на ногах, — ответил Каир, уходя в сторону, — ниже моего достоинства.
Каир ушел в сторону, пропуская мой удар, и ответил — коротко, в корпус. Я успел напрячь пресс, но толчок был сильным, выбил дыхание. Я согнулся на мгновение, кашлянул. И в тот же миг Каир сделал шаг назад, давая мне пространство.
— А то, что ты сделал с Эвелин в медкабинете — это не ниже достоинства?
— Ниже, — спокойно произнес он.
Снова злой выпад с моей стороны, да вот только Каир извернулся захватил за руку и завел за спину.
— Да, вот только, все что на той записи — не правда. Я не трогал твою девочку.
Я замер.
Он продолжал меня удерживать:
— Я сохранил её невинность, — сказал он и отпустил меня. Я повернулся и внимательно посмотрел в глаза не веря тому, что слышу.
— Потому что знал: если бы этого случилось по-настоящему, она бы сломалась. А я… я не мог этого допустить.
“Он не врет,” — подсказал мне мой зверь.
— Я подменил записи, — добавил Каир тише. — Всё, что осталось в системе — ложь. — Он внимательно смотрел на меня. — Ян, тебе надо отдохнуть. Ты выглядишь… — он запнулся, подбирая слово, — как умертвие.
Я тряхнул головой, пытаясь понять о чем он.
— Кто? Какое умертвие?
Каир дёрнул плечом, ворон на его плече переступил с лапы на лапу.
— Как зомби. Неважно.
Я стоял, тяжело дыша, чувствуя, как в висках стучит кровь, а кулаки все еще сжаты — но уже не для удара. Просто инерция.
— Я не враг тебе, — произнес Каир.
Я поднял на него взгляд.
— Как только Эвелин очнется, я спрошу у неё.
Каир качнул головой.
— Ты сейчас не способен трезво мыслить. Если ты спросишь ее о таком — поставишь в неловкое положение. Как она будет себя чувствовать при таком вопросе?
Я закрыл глаза. Сжал переносицу пальцами. В голове гудело, и он был прав — черт бы его побрал, но он был прав.
— Я найду способ проверить, — и поняв что произнес, и как это слышится — выругался. Обернулся пошел прочь.
Коридор тянулся бесконечно. Каждый шаг отдавался в висках — глухо, тяжело, в такт пульсу. Предплечье ныло после блока, но боль была где-то на периферии, неважной, чужой. Мысли перекрывали все.
Я почти бежал, но сам не знал, куда. Просто подальше от Каира. От его спокойного голоса.
“Я сохранил её невинность”.
Я зажмурился на ходу, тряхнул головой. Хотел в это поверить и не мог. Но зверь молчал. Не рычал, не возражал, не требовал крови. Он просто лежал внутри, свернувшись клубком, и тихо, почти неслышно повторял: “Он не врёт”.
Я остановился посреди коридора. Понял, что вернулся к медблоку. Мне и правда стоит отдохнуть. Прислонился спиной к холодной бетонной стене рядом с дверью, потянулся к Тиму.
“Вы с Анной уже закончили?”
“Да.” — ответил он сразу. — “Все хорошо. Метка извлечена, я жив.”
Я выдохнул. Коротко постучал в дверь и вошел.
Анна сидела у кушетки, держа Эвелин за руку. Она подняла голову, когда я вошел, и я увидел в ее глазах: тревогу, усталость, надежду.
— Она спит, — тихо сказала Анна. — Пульс ровный. Потеря крови восполнена. Наноботы уже работают. Через несколько часов она очнется. Можно будет потихоньку расхаживаться.
Я кивнул. Посмотрел на Тимофея — он сидел на соседней кушетке, с чистой повязкой на шее.
— Анна, — я перевел взгляд на женщину, — ты можешь оставить нас? — я кивнул в сторону двери. — И Тим.
Она нахмурилась, явно собираясь возразить, но я добавил, стараясь, чтобы голос звучал тверже, чем я себя чувствовал:
— Мне нужно побыть с ней. Одному. Пожалуйста.
Анна посмотрела на меня. Долго, изучающе. Потом перевела взгляд на дочь.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Но если что-то изменится — сразу зови.
Она поднялась, поправила плед на Эвелин, затем, не оборачиваясь, вышла. Тимофей за ней, задержавшись на пороге всего на мгновение — бросил короткий взгляд на меня и последовал за Анной.
Дверь закрылась с мягким щелчком. Я перевел взгляд на комнату. В углу стоял старый стул. Я перенес его к двери, упёр спинку под ручку — на всякий случай. Не потому, что не доверял Анне. Просто чтобы спокойно закрыть глаза на несколько часов.
Затем я сдвинул вторую кушетку вплотную к той, на которой лежала Эвелин. Металлические ножки коротко скрипнули по плитке, я замер на мгновение, прислушиваясь к ее дыханию — оно не изменилось. Все хорошо.
Я лег, повернулся на бок, протянул руку и осторожно, почти невесомо, сжал ладонь Эвелин в своей.
Глаза закрылись сами собой.
Сибил. Пещера. Снег. Бесконечные километры, которые я тащил ее на санях. Вертолет. Гул двигателей. Ее кровь на моих руках. Голос Каира: “Я сохранил ее невинность”.
Все это плавилось, сливалось в одно серое пятно, которое начало медленно темнеть.
Я даже не понял, когда сон накрыл меня. Но даже там, в глубине сна, я не разжал пальцев.

----------

Глава 48. Пробуждение

Глава 48. Пробуждение
Эвелин
Я проснулась от громкого храпа.
Я открыла глаза.
Серый потолок. Мягкий, теплый свет лампы где-то сбоку. Запах антисептика. И этот храп — низкий, раскатистый, совсем рядом.
Я медленно повернула голову — и замерла.
Ян лежал на спине на соседней кушетке. Его лицо было повернуто в мою сторону. Даже во сне черты оставались жесткими, между бровей застыла едва заметная вертикальная складка, но губы чуть расслабились, дыхание стало ровным, глубоким.
Я осторожно, почти невесомо, пошевелила пальцами. Он не проснулся. Только чуть сильнее сжал — рефлекторно.
Внутри разлилось что-то странное. Тревожное. Я не знала, как с этим быть. С этой нежностью. С этим теплом.
По комнате вновь разнесся раскатистый храп. Он был таким громким, что я непроизвольно улыбнулась.
— Ты храпишь как бульдозер, — прошептала я.
Он не ответил. Только перестал на мгновение дышать, потом снова захрапел — еще громче, будто в знак протеста.
Я слабо сжала его пальцы в ответ.
— Кошак бессовестный, — прошептала я.
Я закрыла глаза.
— Еще бы, — пробормотал Ян сонно, не открывая глаз. — Тащить сани двое суток, а потом вертолет... Давай еще поспим, Эвелин. Еще немного.
Я снова открыла глаза, повернула голову пытаясь понять, спит он или говорит во сне.
— Повернись на бочок, — продолжил он, и голос его звучал мягко. — Я тебя обниму... И будем спать дальше.
Я смотрела на него с секунду. Потом — сама не знаю, почему — медленно, с осторожностью, чтобы не потревожить ногу, начала поворачиваться на бок. С удивлением отметила, что боли почти нет. Только тупая, далекая тяжесть, будто нога была не моей, а чьей-то чужой. Наноботы сработали? Мы все-таки добрались до станции “Двигатель революции”?
— Мы у Каира? — спросила я шепотом.
Ян не ответил сразу. Только выдохнул — долго, с шумом. А потом нахмурился.
— Да, — сказал он наконец. — Но давай обо всем позже. Сон, только сон, Эв. Я не хочу ни о чем думать.
Он пододвинулся ко мне ближе и обнял. Уткнулся носом в мои волосы. Выдохнул.
— Если полежишь со мной так, то больше храпеть не буду.
Я лежала, чувствуя его дыхание на своих волосах, и внутри меня боролись два голоса. Один привычный — шептал: “Это опасно. Он может исчезнуть. Ты не имеешь права так легко доверять”. Другой — тихий, почти неслышный — шептал: “Останься. Хотя бы на одну ночь. Ты слишком устала, чтобы притворяться”.
Я хотела отодвинуться. Я должна была отодвинуться. Но мое тело не слушалось. Оно замерло, прислушиваясь к теплу, которое исходило от него. К его руке, лежащей на моей талии. К тому, как ровно он дышал — и чувствовала, что он не спит. Он ждал ответа, я же так просто соглашаться не хотела. Пусть мои следующие слова прозвучат по-детски, но я не могла позволить ему думать, что я так легко подчинилась.
— Хитрый кошак, — сказала я, прикрывая глаза. — Говоришь, что храпеть не будешь, если я буду лежать рядом. Как я узнаю, что ты полностью выполнил свое обещание? Когда я усну — уже и не узнаю. Может, ты и не исполнишь свою часть уговора?
Ян хмыкнул тихо, довольно.
— А ты не доверяешь мне, Эвелин? — спросил он с легкой улыбкой в голосе.
— Доверяю, — ответила я, не открывая глаз. — Но не настолько, чтобы верить, что ты сможешь всю ночь не храпеть.
Ян усмехнулся. Я почувствовала, как его пальцы чуть сжали мою ладонь — едва заметно.
— Тогда так, — сказал он, и в голосе появилась та самая хитрая нотка, которую я уже начинала узнавать. — Если я захраплю и разбужу тебя — ты меня целуешь. Сразу. В губы. Тогда я точно проснусь и перестану храпеть.
— Почему-то в твоих словах я слышу одну сплошную выгоду для тебя. Ты храпишь — я тебя целую. Ты не храпишь — я просто лежу рядом и согреваю тебя. А где моя выгода?
— Твоя выгода? — переспросил он, и в голосе его послышалось усмешка. — В том, что ты уже лежишь в моих объятиях, Эвелин. И тебе это нравится. Ты просто не хочешь признаваться.
— Нахал, — прошептала я, но не отодвинулась.
Тишина повисла в комнате. Я слышала, как где-то далеко гудит вентиляция. Ян был прав: “Да, мне это нравится, какой смысл врать себе?”
Медленно, сама не понимая зачем, я придвинулась еще ближе.
— Я ничего тебе не обещаю. Если захрапишь — не жди поцелуя. Я просто… отодвинусь.
— Врешь, — сказал он тихо, прижимая к себе сильнее. — Ты никуда не...отодвинешься.
— Откуда такая уверенность?
— Потому что ты до сих пор здесь, — сказал он спустя несколько секунд размышления. — Ты могла уйти. Могла отодвинуться. Но ты не сделала этого. Значит, тебе тоже нужно, чтобы я был рядом.
Я хотела возразить. Сказать, что это просто слабость, что я устала, что у меня нет сил даже на то, чтобы отстраниться, но это было бы неправдой.
— Ты слишком много обо мне знаешь, — пробурчала я.
— Недостаточно, — ответил он. — Я не знаю, что ты чувствуешь прямо сейчас. Скажи мне, Эвелин.
Я молчала, глядя в темноту перед собой.
— Я боюсь, — прошептала я. — Боюсь, что если позволю себе чувствовать, если поверю, что это по-настоящему, то все рухнет. Что я проснусь в своей камере в “Черном Беркуте”, и это окажется просто сном.
Ян молчал. Я чувствовала, как его дыхание замедлилось. Он обдумывал мои слова. Потом он чуть приподнялся на локте, чтобы видеть мое лицо. В темноте его глаза мерцали — зеленые, с янтарным отливом.
— Это не сон, Эвелин, — сказал он тихо, но твердо. — Ты здесь. Со мной. Ты вытащила нас из "Черного Беркута". Ты — не пешка. Ты — та, кто меняет правила игры. — Он коснулся пальцами моего подбородка, приподнимая, чтобы я смотрела на него. — И я обещаю тебе: я не позволю этому миру снова раздавить тебя.
Я смотрела в его глаза и не видела лжи. Только усталость и ту самую непоколебимую решимость, которую я так боялась принять за правду. Но, внутри меня, в этот момент начало зарождаться что-то новое. Не надежда — она была слишком хрупкой. Скорее, согласие. Согласие позволить себе хотя бы попробовать поверить.
— Тогда не храпи, — прошептала я, и в голосе моем дрогнула улыбка.
Он рассмеялся — тихо, но искренне, и снова уткнулся носом в мои волосы, прижимая к себе.
— Обещаю, — пробормотал он. — Спокойной ночи, Эва.
— Спокойной ночи.

----------

Глава 49. Объятия

Глава 49. Объятия
Эвелин
Стук был тихим, но настойчивым. Он пробился сквозь сон, заставил открыть глаза.
Я повернулась к Яну лицом и легонько толкнула его ладонью в бок.
— Ян, — прошептала я.
Он не пошевелился. Только нахмурился во сне и что-то невнятно произнес.
— Ян! — я толкнула сильнее.
— Я не храпел, — пробормотал он хрипло.
— Не в этом дело. Кто-то стучит.
В подтверждение моих слов снова раздался стук — отчетливее, требовательнее.
Ян вздохнул — так тяжело, будто его заставляли подниматься на Эверест.
— Всевышний, ну кто там в такую рань, — пробормотал он, — не хочу никого видеть.
Наконец он открыл глаза, сел и снова их закрыл.
— Ян…
Недовольно поморщившись, он встал. Подошел к двери, отодвинул стул и нажав на ручку открыл дверь. Я не видела, кто пришел, только движения Яна — он машинально взъерошил волосы.
— Анна, проходите.
На пороге стояла...мама.
Свет из коридора падал ей на лицо — на тонкие черты, на светлые волосы, коротко остриженные, на серые глаза, которые смотрели на меня так, как не смотрел никто за последние семь лет.
Она не изменилась. Почти нет.
— Мама? — выдохнула я, чувствуя, как голос срывается.
Она шагнула через порог.
— Эвелин, — сказала она. Просто одно слово. Но в нем было столько всего — слез, боли, страха, любви.
Я сидела, вцепившись пальцами в край пледа, и не могла поверить своим глазам. Неужели я не сплю?
— Ты… как ты здесь? — выдавила я. — Я думала, отец…
— Я покинула Спарту несколько дней назад.
— А как же Михаил?
— А что Михаил? Как только он забрал тебя у меня, он просто забыл обо мне.
— Но твоих данных не было в базе.
— Они были, но они были недоступны для тебя. Меня перевели в Спарту-17, и последние годы я работала там.
Я нахмурилась:
— Но как ты тогда оказалась здесь?
Анна мягко улыбнулась, подошла ближе.
— Я все расскажу. — она внимательно смотрела на меня, а затем перевела взгляд, — вам обоим. Но сначала я проверю твое состояние. — Она не отвела взгляда от Яна. — Верни, пожалуйста, кушетку на место.
Ян без слов переставил кушетку к противоположной стене. Он выпрямился, бросил короткий взгляд на маму, потом на меня.
— Где здесь можно принять душ? — спросил он сдержанно.
— Через две комнаты направо. Там же найдешь чистую одежду. Каир об этом позаботился.
Я видела, как Ян отчего-то поморщился, но, ничего не сказав, вышел из комнаты.
Мы остались вдвоем.
Мама повернулась ко мне, подошла к стене и щелкнула выключателем. Комнату залил яркий белый свет, и я зажмурилась на мгновение, привыкая. Когда открыла глаза, Анна уже сидела рядом на стуле, который придвинула вплотную к моей кушетке. В руках у нее был планшет и датчики. Она аккуратно прикрепила их ко мне.
— Давай посмотрим, что там у тебя, — сказала она ровным тоном.
Отодвинула край пледа, обнажив мою ногу. Пальцы ее были теплыми и уверенными, когда она касалась кожи вокруг повязки, снимая ее.
— Отек спал. — Она внимательно посмотрела на мои показатели. Нахмурилась. — Наноботы справились с основной работой. Перелом срастается правильно, но ногу все же еще день я бы не стала нагружать.
Она отложила планшет, поправила плед, укрывая мою ногу, подняла на меня глаза. Я видела, как она пытается держаться — спокойно, профессионально, как учили в Спарте. Но я знала эту маску. Я носила такую же.
— Я так скучала по тебе, — сказала я, и голос мой сорвался.
В этот миг она дала слабину.
Анна резко подалась вперед, порывисто обняла меня — так крепко, будто боялась, что я исчезну, растворюсь в воздухе, если она ослабит хватку. Я почувствовала, как ее плечи дрожат, как она уткнулась лицом в мои волосы.
— Прости меня, — шептала она, и голос ее сорвался. — Прости, что не смогла уберечь тебя. Но тогда я не могла ничего сделать…
Я обняла ее в ответ.
— Я знаю, — прошептала я. — Я знаю, мам.
Мы сидели так — обнявшись. Слезы текли по моим щекам, и я не пыталась их остановить.
Снова раздался стук.
Анна вытерла слезы тыльной стороной ладони, глубоко вздохнула, беря себя в руки.
В комнату вошел Каир.
Он стоял в проеме, чуть склонив голову набок, с той самой легкой полуулыбкой, которую я помнила еще в “Граните”. На его плече, как всегда, сидел ворон, теперь он был черным, с блестящими глазами-бусинами, которые внимательно смотрели на меня. Я уже видела птицу такой, и она выглядела живой, Каир хорошо постарался, придав ей натуральность.
— Завтрак будет через полчаса, — произнес Каир. — Все собираются в общей столовой. Дэмиан уже там, и еще несколько наших. Думаю, нам стоит обсудить дальнейшие планы за едой.
Мама поднялась, выпрямилась и бросила быстрый взгляд на мою ногу.
— Каир, — сказала она, с просьбой в голосе. — Возьми Эвелин на руки. Ей пока ходить нежелательно, а кресла у нас нет.
Каир кивнул без тени удивления.
Он подсунул одну руку мне под спину, другую — под колени, и легко поднял меня с кушетки.
Я подняла взгляд и увидела, что ворон по-прежнему сидит на его плече. Птица склонила голову набок, блестящий черный глаз смотрел на меня с той же странной внимательностью. Мне вдруг показалось, что ворон улыбается — насколько вообще может улыбаться птица.
— Каир, — тихо спросила я, — а как же Ян?
— За Яном сходит Тим, — сказала Анна, и в голосе ее прозвучала та спокойная уверенность, которая всегда успокаивала меня в детстве. — Он проводит Яна в столовую.
— Тим? — переспросила, не понимая, о ком идет речь.
— Тим это Девятый, — пояснил Каир.
Я кивнула, принимая объяснения.
Мы вышли в коридор. Свет здесь был мягче, чем в медблоке, — лампы горели через одну, создавая уютный полумрак.
Одной рукой я обнимала Каира и вдруг подумала, что это странно – не потому, что плохо, а потому что я вдруг осознала разницу. Прикрыла глаза, оценивая. Каир нес меня уверенно, его руки были надежными, но… что-то было не так. Я чувствовала его широкую грудь, жесткие плечи, слышала ровное дыхание – и ни одного лишнего биения сердца. Он был слишком спокоен. Его движения были отточенными, почти механическими, словно он переносил ценный, но неодушевленный груз. Заботливо, аккуратно, но без трепета.
Это было братское объятие. Надежное, теплое, но лишенное огня.
А Ян…
Когда Ян брал меня на руки, мир переставал существовать. Я чувствовала не просто его ладони под спиной и под коленями – я чувствовала его. Его дыхание, смешанное с моим, стук сердца, который отдавался в моей груди, его страх, который он пытался скрыть за шутками. Он прижимал меня к себе так, будто я была единственным, что у него осталось, – с какой-то отчаянной нежностью, от которой внутри разливалось тепло, не поддающееся анализу.
Я открыла глаза и увидела, что мы уже у дверей. Из-за них доносились голоса, звон посуды, запах еды. Каир чуть придержал дверь, пропуская маму вперед. Она шагнула через порог, и в тот же миг я краем глаза заметила движение внизу, у самого пола. Что-то маленькое, коричневое — почти незаметное в полумраке — мелькнуло за ее пяткой.

----------

Глава 50. Живые

Глава 50. Живые
Эвелин
Каир переступил порог столовой. Яркий свет ударил в глаза после полумрака коридора, и я на мгновение зажмурилась, а когда открыла их, мой мир остановился. У дальней стены, на толстом шерстяном пледе лежали они - те, кого я спасла. Сначала я увидела гиену. Образец 22-Б. Она сидела, выпрямив передние лапы, и смотрела в мою сторону — уже не мутными, а ясными, внимательными желтыми глазами. Шерсть на ее боках отросла и блестела здоровым коричневым отливом. А главное — те самые веточки, что когда-то торчали из ее спины колючими обрубками, теперь превратились в настоящие живые побеги. Рядом с гиеной, привалившись к ее боку, возился птенец — образец 22-Г. Он стоял на трех парах лап и деловито чистил клювом свои крылья. Те самые крылья, которые я помнила примотанными к телу бинтами, теперь были свободны и расправлены во всю длину. Перья на них переливались синевато-зеленым блеском. Он заметил меня, замер на мгновение, склонил голову набок — и вдруг издал короткий, звонкий писк, будто здороваясь. Я не смогла сдержать улыбку.
А чуть поодаль, на самом краю пледа, сидела кошка.
Та самая, персикового цвета, с отростками на груди, похожими на лапки насекомого и поломанными крылышками бабочки. Сейчас они были целы — тонкие, полупрозрачные, с золотистым рисунком, слегка подрагивали, когда она поворачивала голову. Она сидела, поджав передние лапы, и смотрела на меня — настороженно, изучающе.
— Они все живы, — тихо произнесла я.
Каир улыбнулся:
— Не только эти, но и тех, кого ты приносила до этого. Ты еще Стешу не видела. Поверь, ты будешь очень удивлена.
Он говорил, а я не слышала его. Не могла. Смотрела на них и чувствовала, как внутри меня что-то таяло. Та самая броня, которую я наращивала годами, вдруг стала тяжелой и ненужной. Нет, она не рассыпалась в прах, просто ослабла, будто я забыла ее затянуть.
Гиена медленно поднялась. Сделала шаг ко мне. Еще один. Я видела, как на ее морде дрогнули ноздри — она принюхивалась. Я не двигалась. Боялась спугнуть. Каир медленно присел со мной на руках. Я протянула ладонь. Гиена подошла вплотную и ткнулась влажным носом. Теплое, живое прикосновение. Я почувствовала, как по щеке скатилась слеза.
— Я помню тебя, — прошептала я. — Ты лежала на боку и почти не дышала. Я думала, что не успею.
Гиена осторожно лизнула мои пальцы.
И тогда меня накрыло.
Я вдруг увидела себя в ней. В этом искалеченном, сломанном существе, которое я вытащила из клетки. Я ведь тоже была такой. Меня переделывали, превращали во что-то “безупречное”, но внутри оставалась та же рана — глубокая, кровоточащая, невидимая для чужих глаз. А они — эти звери — они тоже были бракованными в глазах отца. Неудачными экспериментами. Мусором, который следовало сжечь. Но они выжили. Несмотря ни на что.
Каир поднялся.
— Они не просто выжили, — сказала я, продолжая свои мысли, и голос мой дрогнул. — Они живут. По-настоящему.
Я подняла взгляд на Каира.
— Если они смогли, — прошептала я, почти беззвучно, — значит, и я смогу. Да?
— Конечно. — Его голос был тихим, но в нем не было сомнений. Простая констатация факта, которую он произносил так, будто говорил о чем-то само собой разумеющемся — о том, что солнце встает по утрам, что вода мокрая, что я обязательно справлюсь.
— Спасибо, — выдохнула я.
Слово вырвалось само, тихое, хриплое, почти неразборчивое. И прежде чем я успела подумать, что делаю, я уткнулась лицом в грудь Каира. По моим щекам текли слезы. Да, что же это такое со мной происходит?
Ян
Я остановился на пороге, когда увидел ее. Эвелин сидела на руках у Каира, уткнувшись носом в его грудь, ее пальцы вцепились в его куртку.
Я замер.
Внутри меня, там, где жил зверь, поднялось что-то темное и горячее. Оно поднималось из самой глубины, сжимало горло, заставляло когти вырываться. Я чувствовал, как они удлиняются, как кончики пальцев начинают покалывать от напряжения. Я сжал кулаки, вонзил когти в ладони — боль отрезвила, но ревность не отступила.
Она плачет. На его груди. Не на моей.
Я шагнул вперед. Неосознанно. Ноги сами понесли меня ближе, и я остановился в двух шагах от них. Моя тень упала на Эвелин. Каир посмотрел на меня. Его взгляд встретился с моим — спокойный, без вызова. Это бесило еще больше.
Я глубоко вдохнул и понял одну простую вещь, которая ускользнула от меня при первой нашей встрече. Каир — оборотень.
И тогда я шагнул в его сознание.
Мой зверь ворвался туда без стука, без разрешения — одним мощным, яростным рывком. Я не хотел разговора. Я хотел только одного — чтобы он понял, что я чувствую. Чтобы он увидел ту глухую, животную ярость, которая разрывала меня изнутри. Я рычал в его сознании — низко, предупреждающе. Так рычат звери, когда защищают свою территорию. Так рычат, когда готовы убить.
И в этот момент я почувствовал его.
Он лежал глубоко внутри Каира — спокойный, древний, безмерно сильный. Он не рычал в ответ. Он просто приоткрыл один глаз, посмотрел на меня, и я почувствовал, как по моему позвоночнику пробежал холод. Это была не угроза. Это была констатация факта: я сильнее. Я старше. Я не трону тебя, если ты не тронешь ее.
Я отшатнулся. Мысленно. Отступил, давая ему пространство, чувствуя, как зверь внутри меня сжимается, признавая превосходство. Не страх. Уважение.
“Не ревнуй. — произнес он мысленно. — Ей сейчас нужно это.” — Голос его зверя был ровным, без тени насмешки.
Я хотел ответить, сказать что-то грубое, резкое — защититься. Но в этот момент Эвелин подняла голову.
Она повернулась ко мне. Ее лицо было мокрым от слез. Глаза красными, припухшими. Но в них я увидел то, что заставило меня забыть о ревности. Она смотрела на меня не с испугом, не с осуждением, не с требованием отойти. Она смотрела так, будто я был тем, кого она хотела увидеть. Будто мое присутствие имело значение. Будто я был нужен.
И зверь внутри меня затих.
Я выдохнул — медленно, с трудом, чувствуя, как напряжение покидает плечи.
“Я вижу, — ответил мысленно, и голос мой прозвучал мягче, чем я ожидал. — Я подожду.”
Каир растянул губы в улыбке. Он осторожно опустил ее на стул. Сел рядом. Эвелин снова посмотрела на зверей на пледе. Ее взгляд задержался на кошке.
Та сидела на краю пледа, поджав передние лапы, и смотрела на Эвелин с настороженностью и любопытством одновременно. Я сел на соседний стул с другой стороны.
Кошка медленно поднялась. Сделала шаг. Второй. И, не дойдя до края пледа, остановилась. Секунду она смотрела на Эвелин, а затем, резво преодолев расстояние до нас, легко запрыгнула к ней на колени.
Я видел, как Эвелин замерла на мгновение. Как ее рука медленно, почти несмело, опустилась на спину кошки. Как пальцы начали гладить ее шерсть — неловко, неуверенно, но с такой нежностью, что у меня сжалось сердце.
— Интересно, — произнес Каир, и в голосе его слышалось неподдельное удивление. — Она никогда никому не давала гладить себя. Никому, кроме тебя. — А затем он поднял глаза на меня и улыбнулся. — Не ревнуй.
Я замер. Эвелин подняла голову, перевела недоумевающий взгляд с Каира на меня, потом обратно.
— Кого? — спросила она, и в голосе звучало искреннее замешательство. — Кто кого ревнует?
Я почувствовал, как уши начали гореть. Проклятый Каир со своей проницательностью.
— Никого, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я просто смотрю.
— На что? — она все еще хмурилась, и ее пальцы на мгновение замерли на шерсти кошки.
Каир усмехнулся, отвернулся к столу. Он явно намерен был наблюдать за моим ответом.
Я выдохнул. Если уж меня раскусили, то, может, и не стоит прятаться.
— На то, — сказал я, и голос стал тише, — как ты гладишь ее так, будто она — самое ценное, что есть в этой комнате. А она даже не мурлычит!
Эвелин моргнула. Перевела взгляд на кошку, потом снова на меня, и я увидел, как она начала понимать.
— Ты правда ревнуешь? — переспросила она, и в голосе проскальзнула что-то похожее на удивленную усмешку. — К кошке?
— Ко всем, если уж говорить откровенно.
Каир откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и посмотрел на меня с таким выражением, будто он ведущий документального фильма о дикой природе:
— Итак, мы наблюдаем редкий экземпляр — Ян. Он только что признался в ревности к домашнему животному. Это поведение характерно для оборотней в период ухаживания. Пожалуйста, обратите внимание на его уши — они покраснели. Признак смущения, смешанного с гордостью.
— Каир, — рыкнул я.
— Сейчас он будет отрицать, — продолжил Каир тем же тоном. — Заметьте, как он пытается сохранить достоинство, хотя кошка уже заняла стратегическую позицию на коленях его пары. Сложная тактическая ситуация.
Эвелин переводит взгляд с Каира на меня. Ее глаза смеются.
— Он прав, — сказала она. — Ты действительно краснеешь.
— Я не краснею, — произнес я, чувствуя, как уши горят.
— Ян, я тебя вижу, — улыбнулся Каир. — Ты не просто ревнуешь. Ты — классический пример территориального поведения. Ты готов драться с кошкой. С кошкой, Ян!
— Я не буду драться с кошкой, — сквозь зубы произнес я. — Я просто хочу, чтобы меня тоже иногда гладили.
Эвелин замила. Каир — тоже. На мгновение повисла тишина.
А потом она медленно перевела руку с кошки на мою голову и провела по волосам — неуверенно, но с такой осторожной нежностью, что я почти забыл, как дышать.
Каир, глядя на нас, снова принял позу комментатора:
— Произошло невероятное. Субъект Эвелин совершила первый добровольный тактильный контакт с объектом Ян. Научный прорыв. Я запишу это в дневник наблюдений.
Эвелин засмеялась — звонко, свободно, как я не слышал от нее никогда.
И я понял: я готов делать все, что угодно, лишь бы она смеялась так. Хоть с кошкой конкурировать. И даже если придется терпеть этого вечно комментирующего Каира.

----------

Глава 51. Новый мир

Глава 51. Новый мир
Ян
— Помоги мне накрыть на стол, — сказал Дэмиан, появляясь в дверях столовой.
Я поднял голову.— Что, сам не справишься? — буркнул я, поднимаясь.— Не справлюсь, — с легкой усмешкой ответил Дэм. — Там много всего.
Я бросил короткий взгляд на Эвелин. Она перехватила его и чуть улыбнулась, кивнула.
Я вышел следом за Дэмианом в узкий коридор, мы прошли несколько шагов до следующей двери. Дэм толкнул ее плечом, я следом переступил порог кухни. Ожидал увидеть серую синтетическую кашу, но не то, что предстало передо мной.На столе, накрытом льняной скатертью в мелкую клетку, стояла большая глиняная миска. Из нее поднимался пар — картошка: рассыпчатая, золотистая, с маслом и щедро посыпанная зеленью. Рядом — тарелка с рыбой. Жареной, с хрустящей корочкой, от которой исходил такой запах, что у меня свело желудок. Еще одна тарелка — салат. Настоящие: огурцы, помидоры, лук. И хлеб. Теплый, румяный, с хрустящей корочкой, нарезанный толстыми ломтями.
Я замер на пороге. Черт возьми, я не видел настоящего хлеба уже… я даже не помнил, когда в последний раз.
— Дэм, — сказал я настороженно. — Откуда это?Он ухмыльнулся, подходя к столу и пододвигая мне стопку тарелок.— Сейчас все расскажем, — отмахнулся он, загружая меня посудой. — Неси в столовую, я сейчас с остальным подойду.
Я хотел возразить, потребовать ответа, но запах картошки ударил в голову с такой силой, что я просто взял тарелки и пошел обратно. В столовой я аккуратно расставил их на большом столе, который оказался достаточно просторным, чтобы вместить всех.
— Ян, что там? — Эвелин повернулась ко мне, и в ее глазах мелькнуло любопытство. Кошка на ее коленях приоткрыла один глаз и снова закрыла.— Ты не поверишь, — сказал я, чувствуя, как уголки губ сами собой тянутся вверх. — Там настоящая еда. Картошка, рыба, салат, хлеб. Свежий. Горячий.
Тим, сидевший до этого молча, поднял голову. По тому, как он сглотнул, я понял: он тоже не видел такой еды много лет.— Откуда? — спросил он тихо, почти шепотом.Я развел руками, показывая, что сам не знаю.
В этот момент в столовую вошли Дэмиан и Анна. Дэм нес большую чашу с картошкой, Анна — салат и тарелку с хлебом.— Садитесь, — сказала Анна, и голос ее звучал мягко, по-домашнему. Она села рядом с Дэмианом. — Не стойте.
Мы с Тимом опустились на свободные места — я рядом с Эвелин, Тим напротив, между Анной и Дэмианом.Я взял тарелку Эвелин и начал накладывать ей еду. Она хотела возразить, но я лишь поднял бровь, и она замолчала, чуть улыбнувшись. Потом наложил себе — щедро, не стесняясь. Не удержался — поднес кусок хлеба к носу. Принюхался. Настоящий. Теплый.
— Откуда это? — сказал я, поднимая взгляд на Каира. — Это не синтетика. Это… настоящая еда. Где вы ее взяли?
Каир откинулся на спинку стула, ворон на его плече переступил с лапы на лапу.— Начнем, наверное, с того, что это не просто станция «Двигатель революции», а целый подземный город, — сказал он серьезно. — Я начал строить инфраструктуру здесь несколько лет назад. Метро — идеальное место. Защищено от патрулей, от спутников. Мы задействовали пути для грядок. Организовали систему полива из грунтовых вод и систему освещения. В вагонах мы сделали жилые отсеки, учебные классы, мастерские. Дети здесь учатся, взрослые работают. Что-то мы приносим с поверхности — с руин города, но основу дают наши подземные фермы. Эта еда выращена на наших грядках.
— А рыба? — спросил я. — Рыба откуда?Каир усмехнулся, и его взгляд на мгновение стал мягче.— Рыбу ловит Стеша.Я нахмурился.— Стеша?Каир посмотрел на Эвелин:— Помнишь того детеныша — мутанта, помесь нарвала и осьминога? — Эвелин кивнула. — Мы выпустили его в реку, когда он адаптировался. А он по непонятной причине начал приносить нам рыбу — выкидывать ее на берег. Мы забираем. Не пропадать же добру. — Он сделал паузу. — Это не единственное животное, которое отлично приспособилось.
Поджав губы, Эвелин кивнула. Я видел, как она пытается сдержать эмоции. Я накрыл ее руку своей, чуть сжал.— Ты создал здесь город, — сказал я, возвращаясь к Каиру. — Настоящий город под землей. — Я покачал головой, пытаясь осмыслить масштаб. — Когда ты начал? Сколько людей здесь живет?
Каир пожал плечами:— Начал около пяти лет назад. Сначала с двумя десятками людей. Сейчас — около трехсот человек. Это не считая тех, кто живет на поверхности и работает связными.— Я могу посмотреть?— Конечно, Дэмиан тебе покажет.
Я перевел взгляд на друга. Тот сидел напротив, неторопливо жуя кусок рыбы.— Дэм, — сказал я наигранно спокойно. — А ты как здесь вообще оказался? Я помню, мы расстались в горах, а потом я звонил тебе, и ты должен был перевести в безопасное место две тысячи воинов.
Дэмиан отложил вилку, вытер губы салфеткой и широко улыбнулся — той самой хитрой улыбкой, которую я знал с детства.— Я рад представить тебе нашего главного информатора, — сказал он и театральным жестом указал на Анну. — Именно она направила нас на то, как тебе попасть в Спарту-1.
Я уставился на Анну. Она сидела спокойно, сложив руки на коленях.— Я много лет работала медсестрой в Спарте-1, затем Михаил перевел меня в Спарту-17. Но я никогда не была частью системы. Я ждала. Я хотела вызволить Эвелин из “Черного Беркута”. Мне нужны были деньги, связи, да все что угодно, чтобы спасти мою дочь. Так я нашла Дэмиана и Каира.Она посмотрела на меня, и я почувствовал, как внутри поднимается чувство уважения. Она боролась с системой в одиночку.— Когда Дэмиан вышел на меня через связных, — добавила она, — я передала ему все коды, все расписания. Я сделала так, чтобы Эвелин приехала в Спарту-1. Конечно, я не ожидала, что так получится… Наверное, никто не мог предугадать такого стечения обстоятельств.
Я перевел взгляд на Дэмиана. Он сидел, сложив руки на груди, и довольно ухмылялся.— Ты знал, что там будет Эвелин?
Он кивнул.
— Ты мог мне сказать, — выдавил я.— А ты бы поверил? — парировал Дэм. — Ты был одержим своей ненавистью. Если бы я сказал тебе, что мать Эвелин — наш человек, ты бы решил, что это ловушка. Ты бы не пошел. А без тебя у нас не было бы шанса.
Я хотел возразить, но слова застряли в горле. Он был прав. Я бы не поверил. Я бы увидел в этом очередной коварный план Михаила.
— Но это еще не все, — сказал Дэмиан, и его голос стал серьезнее. Он подался вперед, опираясь локтями о стол. — Ян, у нас здесь, в метро, находятся почти две тысячи воинов Спарты.Я замер.— Тех самых, которых ты вывез из лагеря, — продолжил Дэм. — Мы разместили их в туннелях, в старых вагонах, на станциях. Каир и его люди помогли нам наладить логистику. Сейчас они проходят… переобучение. Не все, конечно. Многие до сих пор не верят, что им не промыли мозги. Но большинство начинает понимать.— Две тысячи, — повторил я, чувствуя, как в голове начинает складываться картина. — Две тысячи солдат, которые умеют стрелять, которые знают тактику Спарты.
— Армия, которая может стать нашей, — кивнул Дэмиан. — Если мы сможем убедить их, что система лжет. Если мы дадим им цель.— Только вопрос: как это сделать.— Анна уже занимается этим. Мы разделили их на группы. Кто-то уже готов идти с нами, кто-то сопротивляется. У нас есть прогресс. Возможно, у вас еще будут идеи, как привести их в порядок.
Я перевел взгляд на Эвелин. Она задумчиво смотрела куда-то вдаль.— Мы сможем ударить по Спарте, нужно лишь придумать как. Две тысячи воинов — это хорошо, но пока еще недостаточно. — произнесла она, и я был с ней согласен.

----------

Глава 52. Я хочу попробовать

Глава 52. Я хочу попробовать
Эвелин
Ян нес меня по широкому туннелю, и я не могла оторвать взгляда от того, что нас окружало.
Это было не метро. Метро — это бетон, холод, эхо шагов. А здесь… здесь было что-то другое.
Вместо серого бетона стены покрывал густой зеленый ковер. Плющ и дикий виноград ползли по вертикальным поверхностям, свисая с потолка длинными гирляндами. Между ними пробивались папоротники — крупные, с резными листьями, такие я видела в лесу, в детстве. Там, где в стенах когда-то были рекламные щиты, теперь красовались целые вертикальные сады: травы, цветы, что-то вьющееся с мелкими белыми звездочками. Свет струился откуда-то сверху — не лампы, а мягкий, теплый. Я подняла голову и увидела вдоль потолка длинные светящиеся полосы. Они мерцали, переливаясь от белого к золотистому.
— Светодиодные панели с имитацией солнечного спектра, — пояснил Дэмиан, который шел рядом и, кажется, ловил мой взгляд. — Подобрали волну, при которой растения чувствуют себя как на поверхности.
— Откуда ты знаешь? — спросил Ян.
— Каир рассказал мне о том, как здесь все устроено.
Мы шли дальше. Где-то журчала вода. Я увидела, что вдоль стен протянуты тонкие трубки с крошечными отверстиями — система капельного полива. Вода стекала по мху и корням, собираясь в узкие канавки у пола, уходящие куда-то вглубь.
Люди.
Я увидела их не сразу — они словно были частью этого сада. Женщина в светлом платье поливала цветы из лейки, которая, кажется, была сделана из старой металлической канистры. Рядом с ней мальчик лет пяти сидел на корточках и что-то сажал в маленький горшок. Он поднял голову, когда мы проходили мимо, и улыбнулся — открыто, без страха, без той настороженности, с которой смотрели дети в Спарте.
— Привет! — крикнул он.
Я не сразу нашлась, что ответить. Просто подняла руку и помахала.
— Здесь все свои, — тихо сказал Ян, будто прочитав мои мысли. — Дети не боятся чужих. У нас в горах также.
Я продолжала осматриваться. Старые вагоны поездов стояли на рельсах, их стены были расписаны яркими узорами. Из открытых дверей доносились голоса и детский смех. В вагоне я увидела классную комнату: за столами сидели ребята, перед ними — пожилой мужчина с планшетом, на котором была нарисована карта звездного неба.
— Они учатся? — спросила я.
— Учатся, — ответил Дэмиан. — Читать, писать, считать. Историю — настоящую, не ту, что в учебниках Спарты. Астрономию. Биологию. — Он улыбнулся.
А потом я увидела их.
Сначала я заметила только движение — что-то скользнуло по стене. Я повернула голову и увидела существо, похожее на крупную белку, перемещаясь по разным поверхностям ее шерсть меняла цвет, как хамелеон. Я вспомнила ее, я привезла ее сюда два года назад.
— Это Мира, — сказал Дэм.
Белка — спрыгнула с ветки, легко приземлилась на плечо Дэмиана и уселась там, будто так и надо. Ее лапки заканчивались не когтями, а крошечными присосками, как у геккона. Она ловко цеплялась за ткань и смотрела на меня черными блестящими глазами.
Мы пошли дальше. У старого вагона сидело другое существо. Я также помнила его. Оно было размером с небольшую собаку, тело — гладкое, как у выдры, покрытое серебристо-серым мехом. Но вместо коротких лап у нее были длинные тонкие конечности, похожие на паучьи, и на спине — полупрозрачные крылья.
— Это Кроха.
Кроха услышав свое имя подняла голову, посмотрела на меня и вдруг расправила крылья. Они засветились в искусственном свете — тонкие жилки переливались голубым и фиолетовым. Она издала тихий мелодичный звук — запела.
Я не могла отвести взгляда.
— Она поет? — спросила я.
— Она всегда поет, когда узнает кого-то из своих.
Мы продолжили свою странную прогулку и то и дело натыкались то на одних существ, то на других.
— Они все здесь, — прошептала я. — Все, кого я…
— Ты спасла их, — закончил Ян. — Они выжили.
— Я хочу увидеть Стешу.
— Хорошо, — Дэмиан махнул рукой в сторону лестницы, уходящей вверх. Она была крутой, металлической, с проржавевшими ступенями, но выглядела крепкой.
— Нам на поверхность, — сказал Дэм. — Там есть старый выход к реке. Каир говорит, что зона безопасна. Что-то вроде охраняемого периметра.
Мы начали подниматься по лестнице. Я перевела взгляд на Яна.
Он смотрел вперед, сосредоточенно переставляя ноги, но я видела, как напряжены его плечи.
— Тяжело? — спросила я тихо.
Он перевел на меня взгляд. Уголки его губ дрогнули в полуулыбке.
— Тяжело… — Но не потому, что ты много весишь. А потому что я знаю: скоро ты встанешь на ноги и пойдешь сама. Мне тяжело тебя будет отпустить, я буду скучать по этим минутам, когда ты была только моей.
Меня смутили его слова, я перевела взгляд вперед.
“Моей.”
Сколько раз я слышала это слово от него и каждый раз я отмахивалась, думала: “Это просто слова. Он так говорит, потому что жалеет.”
Но сейчас, когда мы в безопасности, он мог бы меня оставить, передать Каиру. От слова “передать” внутренне поморщилась - оно звучало как будто я вещь.
Но он ревновал меня. Я вспомнила его слова “ревную ко всем, если уж говорить откровенно”. И это не было шуткой. Я видела, как он сжал кулаки, когда Каир нес меня к столу. Я чувствовала его взгляд на своей спине.
Могла ли я представить себя с ним?
В Спарте меня учили, что я ничья. Что я — ресурс, инструмент, безупречная. Не человек. Не женщина. Но я не могла не замечать как Ян смотрит на меня, будто я была не просто ценностью, а смыслом.
— Я не уйду, — сказала я вдруг, не поднимая глаз. — Даже когда встану на ноги. Я буду рядом.
Я почувствовала, как его руки чуть крепче сжали меня.
Я набрала воздуха и, наконец, подняла голову, встречаясь с ним взглядом.
— Я хочу попробовать, — сказала я честно. — Я не знаю, как это — быть чьей-то. Меня не учили этому. Но если ты готов учить меня… — я запнулась, почувствовав, как горло сдавило, — то я попробую.

----------

Глава 53. Первый шаг

Глава 53. Первый шаг
Эвелин
Река текла внизу, медленно и величаво, и ее гладкая поверхность горела багрянцем и золотом в лучах заката. Противоположный берег утопал в зелени — высокие сосны, темные ели, желтые пятна лиственных деревьев, которые уже начали сбрасывать листву. Скоро и сюда придет зима.
Мы стояли на пологом берегу, где пожухлая трава лежала, прижавшись к самой земле. Неподалеку от воды я заметила старые деревянные лавочки. Ян осторожно опустил меня на одну из них. Я почувствовала под пальцами теплое, шершавое дерево — оно хранило дневное тепло. Лавочка была удобной, широкой, с покатой спинкой, и я откинулась на нее, поднимая голову к небу, чистому и глубокому. Первая звезда уже зажглась на востоке — или это был спутник?
Ян сел рядом. Я чувствовала его тепло, его дыхание, и внутри разливалась странная, давно забытая тишина. И вдруг, где-то внизу живота, возникла слабая, тянущая боль — тупая, но настойчивая. Я чуть нахмурилась, но тут же отмахнулась. Наверное, это от еды — слишком давно я не ела нормальной пищи, и желудок просто не привык. Пройдет.
Дэмиана подошел к воде, держа в руке какой-то странный предмет. Он остановился и поднес его к губам.
— Что это? — спросила я.
— Ультразвуковой свисток, — ответил Дэм, опуская руку. — Стеша слышит его за километры.
И правда, через несколько минут вода перед нами взволновалась. Сначала — круги, расходящиеся из глубины, потом из темноты вынырнула тень, и я увидела ее.
Огромное тело, вытянутое, как у тюленя, покрытое серебристо-серой кожей, которая переливалась в закатном свете. Голова круглая, с большими темными глазами. Изо лба рос спирально закрученный рог — длинный, почти два метра. А позади, вместо хвоста, медленно перебирали воду длинные мощные коричневые щупальца с присосками, как у осьминога.
Память услужливо подсунула картинку — холодный контейнер в морге “Черного Беркута”, маленькое, безжизненное тельце, весом не больше пяти килограммов.
Стеша фыркнула, а затем резко взмахнула хвостом. Щупальца взметнулись, и на берег, прямо к ногам Дэмиана, вылетело несколько крупных рыб. Они бились на траве, сверкая чешуей.
— Очередной улов, — усмехнулся Дэмиан, наклоняясь и собирая добычу. — Пойду отнесу на кухню.
Стеша тоже нырнула куда-то вглубь реки. Мы остались одни.
Река текла все так же спокойно, и закат начал медленно угасать, переходя в глубокую синеву. Где-то далеко крикнула птица. Я почувствовала, как Ян взял мою ладонь. Зажглись первые звезды. Я увидела особенно яркую одинокую точку в темнеющем небе и подумала о том, что когда-то также сидела с Яном у реки и загадывала желание. Тогда я была девочкой, которая верила в звезды, пока Ян не сказал мне правду — что это просто мусор, старые спутники, железо, которое никто никогда не уберет. И я все равно загадала. Глупое детское желание, чтобы тот день не кончался. Оно не сбылось — день кончился, как и все на свете. Глядя на эту светящуюся точку, я задала себе вопрос: “чего бы я хотела сейчас?” Я прикрыла глаза. Мысль оказалась быстрой, я не успела ее толком обдумать. А когда открыла глаза, то увидела, что Ян смотрит на меня. И желание, которое я загадала, вдруг перестало казаться таким уж невозможным. Я могу сама его осуществить. Я смотрела на него. На его губы, чуть приоткрытые, на то, как ветер шевелит пряди волос, упавших на лоб. На его руки, сжимающие мою ладонь.
Я не знала, как сделать первый шаг. В Спарте меня не учили этому. Но здесь, сейчас, на этой старой лавочке, у реки, под закатным небом, все казалось возможным. Это мое решение, а значит я могу.
Я медленно, почти робко, наклонилась к нему. Мое сердце колотилось где-то в горле, когда я коснулась его щеки. Он замер — на мгновение, всего на мгновение, — а потом я почувствовала, как его дыхание сбилось.
— Эвелин... — прошептал он, и в этом одном слове было столько вопросов и надежды.
Я не ответила. Я просто закрыла глаза и прикоснулась губами к его губам. Именно таким было мое желание сейчас.
Как и тогда, в первый раз на крыше, его губы были мягкими и теплыми, и он ответил на поцелуй — осторожно, почти невесомо. Его рука скользнула по моей щеке, пальцы запутались в волосах, и я почувствовала, как по спине пробежали мурашки.
Когда мы отстранились, я открыла глаза и увидела его улыбку — счастливую, немного удивленную, такую искреннюю, что у меня перехватило дыхание.
— Ты только что сделала меня самым счастливым человеком на Земле.
Меня это смутило. Я хотела ответить что-то острое, но вместо этого я просто улыбнулась и уткнулась носом в его плечо.
— Замолчи, — прошептала я.
Он тихо рассмеялся и обнял меня крепче. Я чувствовала, как его пальцы перебирают пряди моих волос, как его дыхание касается моей макушки. Ян вздохнул — не тяжело, скорее с сожалением.
— Эвелин, нам пора возвращаться. Дэм сказал, что тебя ждет Анна. Она хочет проверить твою ногу.
Я подняла голову и уставилась на него.
— Что? — переспросила. — Он не звонил тебе. И не передавал никакого сообщения. Откуда ты знаешь?
— Знаешь, Эвелин, скажу тебе по-секрету, — произнес он, наклоняясь ко мне так, что его губы оказались совсем близко от моего уха. Его голос стал тише, почти интимным. — Оборотни не умеют нагревать воду. Но мы умеем мысленно общаться.
Я замерла.
— Что?
— Дэм, — пояснил он, отстраняясь и глядя мне в глаза, — Тоже оборотень, если расстояние между нами небольшое, мы можем с ним общаться мысленно.
Я смотрела на него, пытаясь переварить услышанное. Мысленная связь.
— И давно вы так умеете?
— Всегда, — пожал он плечами. — Просто мы не говорим об этом людям.
Я покачала головой.
— Привыкнешь, — сказал он легко, поднимаясь и протягивая мне руку. — Ну что, идем? Анна ждет.
Он поднял меня на руки.
***
Мы вошли в комнату. Она оказалась больше, чем я ожидала. Полноценная жилая — метров двадцать, не меньше. Стены были выкрашены в теплый, приглушенно-бежевый цвет и на них висели пейзажи: лес в утренней дымке, гладь озера, поле, уходящее к горизонту. Но мой взгляд приковала та, что висела над старой деревянной кроватью. Тропинка, уходящая в чащу. Я узнала ее сразу. На глаза снова навернулись слезы. Я поджала губы, стараясь заглушить неожиданно накрывшие меня эмоции.
Ян аккуратно опустил меня на кровать, подложив под спину подушку.
— Я оставлю вас, — сказал он, поднимаясь и бросая короткий взгляд на Анну, которая уже стояла у стола, раскладывая датчики. — Мне нужно переговорить с Каиром насчет дальнейших планов.
— Иди, — тихо ответила я.
Анна села рядом со мной:
— Давай посмотрим, как ты, — сказала она, прикрепляя датчики. Я закрыла глаза.
— С ногой все хорошо, — услышала я голос мамы спустя несколько минут. — Кость срослась. Можно потихоньку начинать ходить. По комнате, не спеша, без нагрузки. Хочешь попробовать?
Я открыла глаза и кивнула. Она протянула мне руку, и я оперлась на нее, с осторожностью ставя здоровую ногу на пол. Вторая нога коснулась пола. Я не торопясь встала. Анна держала меня под локоть. Я сделала шаг — и пол качнулся, будто я забыла, как держать равновесие. Второй шаг.
— Я могу сама. — Уверенно сказала я.
— Хорошо.
Я сделала несколько небольших шагов. Посмотрела на маму:
— Я бы хотела сходить в душ. Я справлюсь.
Мама внимательно посмотрела на меня, но не стала спорить. Она подошла к шкафу, открыла его, и я увидела аккуратно сложенные вещи — стопки одежды, явно приготовленные заранее. Она достала бежевые, мягкие на вид штаны и простую футболку того же оттенка, с коротким рукавом.
— Вот, возьми. Надеюсь, подойдут по размеру.
— Спасибо, — прошептала я.
Под ее присмотром я дошла до ванной комнаты.
— Я побуду здесь на всякий случай.
Я кивнула.
Душевая оказалась небольшой: кабинка из белого пластика, с металлическим поддоном и простой лейкой.
Я расстегнула пуговицы на кофте, которую дала мне Сибил, оперевшись на стенку стянула юбку. Она оказалась вся в крови. Не зная как поступить я просто аккуратно сложила ее. С бельем которое приобрело непонятный цвет несмотря на то, что оно когда-то было черным я поступила также. Закрыла дверцу, повернула вентиль — из лейки полилась теплая вода, и комнатка наполнилась паром.
Под водой я стояла долго, чувствуя, как уходит напряжение. Потом намылила волосы, обмыла тело. Странное тянущее ощущение внизу живота не проходило, но я убеждала себя, что это просто от непривычной еды. Ничего страшного. У меня отличное здоровье, да и если бы было что-то не так мама бы это увидела по данным.
Я выключила воду, вытерлась тонким полотенцем, которое висело на крючке, и надела бежевые штаны и футболку. Одежда была велика, но так даже лучше. Я посмотрела в зеркало и не сразу узнала себя: девушка в мягкой, светлой одежде. Просто человек.
Я открыла дверь и не торопясь вошла в комнату. Нога чуть ныла, но терпимо.
— Все хорошо? — Спросила мама внимательно наблюдая за мной.
— Да. — Ответила зевнув, казалось такие простые действия как сделать несколько шагов и принять душ отняли у меня все силы. Я опустилась на матрас, подтянула колени к груди.
— Тебе нужен отдых, — произнесла Анна поднимаясь.
Я подняла на нее взгляд.
Мама стояла в дверях, и я заметила на ее губах улыбку — спокойную, но одновременно печальную, такую же с какой она рисовала дорожку к лесу.— Спи, — сказала она. — Я рядом.
Закрывая глаза, я слышала как где-то далеко, за стеной, гудела вентиляция — ровно, монотонно, как колыбельная.

----------

Глава 54. Иди к ней

Глава 54. Иди к ней
Ян
Только что здесь было пусто. Я готов был поклясться. Серый бетон, тусклый свет, стол с планшетами. Ни души.
А теперь Каир стоял у дальней стены и тьма струилась вокруг него.
Он просто… появился. Портал? Я видел, как он поправляет куртку — резким, почти нервным движением — и одергивает ворот, словно только что бежал. Волосы, обычно гладкие, торчали в разные стороны. Ворон на его плече мелко перебирал лапами — птица выглядела встревоженной.
— Что это было? — спросил я, медленно проходя в зал. — Ты только что… тебя здесь не было.
Каир поднял на меня взгляд. В его глазах мелькнуло что-то — досада? — но он быстро взял себя в руки.
— Я использовал портал, — ответил он коротко.
— Портал откуда? — я остановился в трех шагах от него.
— Это тебя не касается.
От того как он произнес эту фразу внутри меня поднялась злость, но стараясь успокоится я вгляделся в него пристальнее. Лицо Каира было бледнее обычного. Под глазами залегли тени. Он выглядел так, будто не спал несколько суток.
— Кто ты? — вырвалось у меня. Вопрос прозвучал громче, чем я планировал, и эхо разнеслось по залу.
Каир смотрел на меня. Долго. Так, будто взвешивал, сколько правды я достоин услышать.
— Это тебя не касается, — повторил он. Но голос его стал тише. И в нем впервые проскользнуло что-то похожее на… усталость? — То, что тебе нужно знать, Ян, — это как сломать систему. Над этим ты должен думать. Только над этим. И как можно скорее.
— Как я могу думать об этом здесь если я тебе не доверяю? — я шагнул ближе.
— Ты должен верить себе, — отрезал Каир. Он провел рукой по лицу. — Временные интервалы уже почти совпали. А над нами по-прежнему давлеет Спарта. Ты чувствуешь это? Она дышит нам в затылок. Каждый день, каждый час — она сжимает кольцо. Ты должен придумать как сломать систему.
— Ну раз ты это тоже чувствуешь предложи что-нибудь.
Каир развел руками. В этом жесте не было пренебрежения — только бессилие.
— Я ничего не могу предложить. Это не моя забота.
— Не твоя? — я сжал кулаки. — Ты создал это место. Ты привел нас сюда. Ты знаешь про порталы, про какие-то там временные интервалы — и теперь говоришь, что это не твоя забота?
— Это твоя забота, Ян. Ты часть этого мира, не я. Я не рожден здесь. А ты да. — сказал Каир, и в голосе его прорезалась сталь. — Это твоя и только твоя забота. Придумай что-нибудь. И как можно быстрее. Я не знаю, как ты сломаешь ее, но знаю, что ты справишься!
Я покачал головой не понимая.
— Я вижу, что у тебя есть знания! Почему ты просто не скажешь мне, что делать?
— Потому что тогда это не сработает. Иди к Эвелин. Побудь с ней. Вы вместе что-нибудь придумаете. Я уверен.
— Каир…
— Ян. — Он поднял руку, останавливая меня. — Пожалуйста. У меня нет времени на споры. Иди к ней. Возвращайся как только поймешь, что нужно сделать.
Я стоял, глядя на него. Чувствовал, что он что-то скрывает. Чувствовал, что за этим “иди к ней” стоит что-то большее, чем просто желание чтобы я отстал.
Но он отвернулся к столу, взял планшет, и я понял: разговор окончен.
Я развернулся и пошел к выходу, к комнате Эвелин. В голове роились мысли: о порталах, временные интервалах, о тьме вокруг Каира. Кто же он на самом деле?
Я остановился у двери, выдохнул и толкнул ее.
Свет в комнате был приглушенным. Эвелин спала, свернувшись калачиком на боку. Я замер на пороге, глядя на нее. Она выглядела маленькой в этой огромной кровати. Светлые волосы разметались по подушке, лицо расслабленное.
Я аккуратно, стараясь не шуметь, стянул через голову футболку. Сапоги поставил у стены. Штаны снял следом — остался только в легкой нижней одежде.
Осторожно приподнял край одеяла и скользнул под него, протянул руку и обнял девушку, прижимая к себе.
Эвелин
Сквозь сон я почувствовала тепло, тяжесть руки и дыхание Яна, который прижался сзади. Я медленно повернулась в его объятиях. Он лежал на боку, смотрел на меня с той теплой, чуть ленивой улыбкой, от которой у меня внутри все сжималось.
— Как ты? — спросил он.
— Хорошо, — ответила я. — Мама сказала, что кость срослась. Я начала ходить.
Он ничего не произнес. Просто смотрел на меня — долго, внимательно, так, будто пытался запомнить каждую черточку. Его пальцы скользнули по моей щеке, задержались на скуле, потом коснулись губ — едва, почти невесомо. А потом он просто прильнул губами к моим, и я ответила. Его рука скользнула по моей шее, пальцы запутались в волосах, и я почувствовала, как по спине пробегают мурашки предвкушения. Он притянул меня ближе, я ощутила жар его тела через тонкую ткань. Его губы скользнули по моей щеке, к шее, и я выдохнула, прикрывая глаза. Пальцы нырнули под край моей футболки, коснулись живота, и я замерла.
— Ян, — прошептала я, и голос мой дрогнул. — Я знаю, к чему это ведет. Я хочу этого. Но…
Я запнулась, чувствуя, как горло сдавливает. Он замер, поднял голову, и в его глазах я увидела вопрос.
— Я хочу напомнить…хочу чтобы ты понимал, — сказала я тихо, почти беззвучно, — что я не могу иметь детей. Я никогда не смогу. Ты должен помнить, что если мы будем вместе — у нас никогда не будет семьи. Никогда не будет ребенка, который будет похож на тебя. На нас.
Я отодвинулась на подушке, чтобы видеть его лицо целиком. Хотела увидеть его реакцию. Хотела, чтобы он понял, о чем я говорю. Чтобы он не делал вид, что этого не существует.
— Эвелин, — он взял мою руку, переплел наши пальцы и прижал их к своей груди. Там, где билось сердце. Быстро. Глухо. — Я все помню и все понимаю. Я читал твой медицинский отчет в планшете, когда ты спала. Я знаю, что Михаил сделал с тобой. — Он сжал мои пальцы. — И ты знаешь, что я чувствую, когда думаю об этом? Не жалость. Не сожаление. Ярость. Ярость на него, на эту систему, на то, что они посмели отнять у тебя то, что должно было быть только твоим выбором. — Он придвинулся ближе, и я почувствовала его дыхание на своем лице. — Ты боишься, что я уйду, потому что ты не сможешь родить мне детей? — спросил он, и в голосе его мелькнуло что-то похожее на горькую усмешку. — Эвелин, я не ищу в тебе мать моих будущих детей. Я ищу тебя. Твою улыбку. Твою руку в моей. Твой смех. Твою решимость, когда ты прикрыла меня в туннеле и приняла пули на себя. Твою нежность. — Он отпустил мою руку и коснулся пальцами моего лица — провел по скуле, по губам, по подбородку. — Если бы мне предложили выбирать — иметь детей без тебя или быть с тобой без детей, — я выбрал бы тебя. Каждый раз. Без колебаний.
— Но ты заслуживаешь… — начала я, но он перебил.
— Я заслуживаю тебя, — сказал он твердо. — И ты заслуживаешь быть любимой. Не за то, что ты можешь или не можешь дать. А просто за то, что ты есть. Ты — единственная, кого мой зверь признал своей парой. Ты — единственная, кто заставил меня поверить, что я могу быть счастлив.
Он провел большим пальцем по моей щеке, стирая слезу, которую я даже не заметила.
Я смотрела на него и не могла говорить. Слова застревали в горле, а слезы текли по щекам — беззвучно, горячо.
— А еще, — добавил он, и голос его стал мягче, почти шепотом, — если мы будем вместе — я обещаю тебе, что мы сделаем этот мир лучше. Чтобы дети, которые родятся у других, никогда не проходили через то, через что прошла ты. Разве этого не достаточно?
Я не выдержала. Я подалась вперед и сама поцеловала его — крепко, жадно, вкладывая в этот поцелуй все, что не могла сказать словами. Он ответил сразу — обнял, притянул к себе так сильно, будто боялся, что я исчезну.
— Я люблю тебя, — прошептала я в его губы. — Я так долго боялась сказать это вслух. Я боялась, что если скажу — это окажется неправдой. Или что ты не ответишь. Или что я не заслуживаю…
— Ты заслуживаешь, — сказал он, и поцеловал меня в лоб, в нос, в уголок губ. — Ты заслуживаешь всего. И я докажу тебе это. Каждый день. Каждую ночь. Каждое мгновение, которое у нас есть.
Я не ответила словами. Я снова поцеловала его — медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй все, что не могла сказать. Свою благодарность. Свою любовь. Свое согласие. Он принял это.
Его руки скользнули под мою футболку.
— Можно? — спросил он, чуть отстраняясь, и я увидела в его глазах вопрос. Не требовательный. Не настойчивый. Просто… просящий разрешения.
Я кивнула.
Он стянул с меня футболку — медленно, давая мне время остановить его, если я захочу. Я не хотела. Прохладный воздух коснулся моей кожи, и я почувствовала, как по телу пробежала легкая дрожь. Но в следующую секунду его руки обвили меня, прижимая к себе, и его тепло разлилось по всему телу, прогоняя холод.
Я смотрела на него — на его плечи, на линию ключиц, на шрамы, которые пересекали его грудь. Их было много — старые, побелевшие, и новые, еще розовые. Я провела по одному из них пальцами, и он чуть вздрогнул.
— Это… — начала я.
— Неважно, — перебил он, накрывая мою руку своей. — Это прошлое. Все, что важно — здесь. Сейчас. Ты.
Он поцеловал меня снова, и в этом поцелуе было столько обещания. Его губы скользнули по моей шее, задержались на ключице, и я прикрыла глаза, позволяя себе просто чувствовать.
— Ты такая красивая, — прошептал он, и голос его сорвался. — Такая… настоящая.
Я потянула его к себе, прижимая к своей груди, чувствуя, его дыхание, его губы касаются моей кожи — невесомо, словно он пробовал меня на вкус.
Его руки двигались по моему телу медленно, словно он хотел запомнить каждую линию, каждую выпуклость, каждую впадину. Когда он коснулся моего живота — там, где был шрам от операции, — я замерла. Напряглась.
Он почувствовал это. Остановился.
— Он останется навсегда. — произнесла я тихо.
Ян медленно, очень медленно опустил голову и поцеловал этот шрам.
— Знаешь, что я вижу, когда смотрю на него? — спросил он, поднимая голову. — Я вижу твою силу. Твою способность выжить, когда другие сломались бы. Я вижу женщину, которая прошла через ад и осталась собой.
Он снова поцеловал живот, а потом поднялся и посмотрел мне в глаза.
— Для меня этот шрам — не метка боли. Это метка победы.
— Ян, прекрати, — мой голос дрожал, а то я сейчас разревусь.
Он ничего не ответил, внимательно посмотрел на меня, а затем поцеловал так, что я забыла не то, что о шрамах. Я забыла где я и как дышать. Но когда его пальцы легли на край моих трусиков, я замерла.
Ян почувствовал мое напряжение. Он остановился, поднял голову, и в его глазах я увидела вопрос.
— Эвелин? — спросил он тихо, и его пальцы замерли, не переступая границу. — Все в порядке?
Я не сразу нашла слова. Сглотнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
— Я… я никогда не делала этого, — прошептала я, и голос мой дрогнул. — Ты знаешь. Каир… он сохранил меня. Но я не знаю, как это. Я боюсь, что сделаю что-то не так.
Улыбка скользнула по его губам:
— А тебе и не надо знать. Не переживай. Я не буду торопиться. Мы будем делать так, как тебе будет удобно. Ты можешь остановить меня в любой момент. Хорошо?
Я кивнула.
— Хорошо.
Он поцеловал меня — нежно, успокаивающе, и я почувствовала, как страх начинает отпускать. Его пальцы снова нашли мои — переплелись, сжались.
— Мы будем делать это вместе, — прошептал он. — Ты и я. Медленно. Я никуда не спешу.
Его пальцы скользнули по моей ноге, поднимаясь все выше. Медленно, почти невесомо, стянул с меня последнюю преграду, а затем его пальцы, скользнули по моему животу, по бедрам задерживающиеся на самых чувствительных местах. Я прикрыла глаза, позволяя себе растворяться в этом ощущении.
Ян поднялся, нависая надо мной. Я видела его лицо — сосредоточенное, чуть напряженное от того, как он старался быть бережным. Его глаза переливались то становясь золотыми, то зелеными. Это завораживало.
— Я люблю тебя, — прошептал он.
Он медленно, очень медленно, начал входить в меня.
Боль пришла мгновенно — острая, неожиданная, и я выдохнула сквозь стиснутые зубы. Мои пальцы впились в его плечи, и я почувствовала, как он замер.
— Тихо, — прошептал он, и голос его сорвался. — Я знаю. Прости. Я знаю, что больно. Я не буду двигаться. Просто побудем так. Дай себе привыкнуть.
Я лежала, чувствуя, как боль постепенно утихает, сменяясь странным, непривычным ощущением полноты. Я чуть двинулась, боли не было
— Ян, я думаю теперь можно, — прошептала я.
Он выдохнул и медленно вошел в меня до конца. Я почувствовала, как мое тело растягивается, принимая его, и в этом было что-то невероятно интимное — не просто физическое соединение, а что-то большее. Я чувствовала его внутри себя, и это ощущение было одновременно странным и правильным.
— Все хорошо? — спросил он, и голос его был хриплым.
— Да, — ответила я.
Его движения были медленными. Я лежала, прикрыв глаза, и позволяла себе просто чувствовать. Его дыхание у моей шеи. Его пальцы, сжимающие мои бедра. Его губы, которые касались моей ключицы, моего плеча, моего рта. Я чувствовала, как внутри меня разгорается что-то новое — тепло, оно поднималось откуда-то из самой глубины, заполняя каждую клетку моего тела.
Он ускорился — совсем чуть-чуть, и я почувствовала, как это тепло становится горячее, плотнее, как оно начинает пульсировать в такт его движениям. Я слышала свое дыхание — прерывистое, сбивчивое, — и чувствовала, как мои пальцы впиваются в его спину, оставляя на коже следы.
— Ян… — выдохнула я, и голос мой сорвался.
Внутри меня начало нарастать что-то странное — напряжение, которое росло с каждым его движением, становилось все плотнее, горячее. Я не знала, что это, но оно было огромным, почти пугающим. Я чувствовала, как мышцы внутри меня сжимаются, как по позвоночнику пробегает дрожь, как мир начинает сужаться до одной точки — до него.
— Не сдерживайся, — прошептал он. — Я здесь. Я с тобой. Просто отпусти.
Я закрыла глаза, позволяя себе провалиться в это ощущение. Мое тело больше не принадлежало мне — оно двигалось само, подчиняясь какому-то древнему ритму, который был сильнее меня. Я чувствовала, как напряжение внутри меня становится невыносимым, как оно достигает предела, как все мое тело превращается в одну горячую, пульсирующую точку.
И тогда это случилось.
Меня накрыла волна — не постепенно, а внезапно, как удар. Она началась где-то глубоко внутри и разлилась по всему телу, заставляя меня выгнуться дугой, заставляя мои пальцы вцепиться в плечи Яна. Я чувствовала, как мои мышцы сжимаются вокруг него, пульсируют, и каждое сокращение отдается во мне дрожью, которая поднимается откуда-то из самой глубины.
Я вскрикнула — или мне показалось, что я вскрикнула, — и почувствовала, как он прижимает меня к себе, не давая мне упасть в эту бездну в одиночестве. Его руки держали меня крепко, и я чувствовала, как его дыхание сбивается, как его тело напрягается, как он пытается сдержаться, чтобы не причинить мне боль.
— Ян… — простонала я, и мое тело все еще содрогалось от волн, которые проходили сквозь меня.
Он замер на мгновение — я чувствовала, как он весь напрягся, как его пальцы впились в мои бедра, как его дыхание остановилось. А потом он выдохнул — долго, сдавленно — и я почувствовала, как он кончает внутри меня.
Я чувствовала каждую его пульсацию, каждое сокращение, и они отдавались во мне эхом, продлевая мое собственное удовольствие.
— Эвелин… — прошептал он. — Всевышний, Эвелин… Моя Эва…
Я обняла его, прижимая к себе, чувствуя, как его дыхание постепенно выравнивается, как его сердце замедляется, как напряжение уходит из его мышц. Он лежал на мне, тяжелый и теплый, и я не хотела его отпускать. Я хотела чувствовать его вес, его тепло, его присутствие.
— Ты как? — спросил он тихо, и в голосе его слышалась улыбка.
— Я… — начала я, но слова застряли в горле. — Я не знаю, как это описать.
Ян тихо рассмеялся — и в этом смехе я услышала столько счастья, что у меня сжалось сердце.
— Не надо описывать, — сказал он. — Просто знай, что я чувствую то же самое.

----------

Глава 55. Звезда и спутник

Глава 55. Звезда и спутник
Эвелин
Я лежала в его объятиях, чувствуя, как его дыхание постепенно выравнивается, как пальцы лениво перебирают пряди моих волос. Я вспоминала сегодняшний день, он был самым лучшим, вспомнила о своем загаданном желании и мне вдруг захотелось поделиться своими мыслями с Яном.
— Ян, — позвала я тихо, не поднимая головы.
— Ммм? — сонно промычал он..
— Я хочу тебе кое-что сказать.
Он открыл оба глаза, повернулся на бок, подперев голову ладонью, и посмотрел на меня с улыбкой.
— Говори. Я слушаю.
Я перевела дыхание. Почему-то было страшно. Хотя что я могла сказать такого, чего он ещё не знал?
— Помнишь тот день у реки? Ну, когда я свалилась к тебе с дуба, спасая кота, и ты сказал, что я героическая, а сам оказался наглым…
Он фыркнул.
— Я не был наглым. Я был обаятельным.
— Ты был наглым, — повторила я с улыбкой. — Но я не об этом.
Я замолчала, собираясь с мыслями.
— Тогда, когда мы сидели у костра, я смотрела на небо и увидела светящуюся точку. Я сказала: "Смотри, звезда". А ты ответил: "Это не звезда, Эва. Спутник. Мусор". Помнишь?
— Помню, — тихо сказал он. — Ты на меня обиделась.
— Я обиделась, — кивнула я. — Но всё равно загадала желание. Про себя. Тихо.
Ян молчал, и я чувствовала, как он ждёт. Как его пальцы, лежащие на моей талии, сжались чуть сильнее.
— Я загадала, — продолжила я, — чтобы этот день никогда не кончался. Глупое, детское желание.
— Не глупое, — сказал он.
— Глупое, — повторила я. — Потому что оно не сбылось. День кончился. И за ним пришли другие дни, и годы, и боль. Я стала той, кого называли безупречной. Но я всё равно иногда вспоминала тот день. И ту светящуюся точку.
Ян придвинулся ближе.
— А сегодня, — сказала я, и голос мой дрогнул, — когда мы сидели у реки, я снова загадала желание. Я смотрела на небо, и там тоже была точка. Или звезда. Или спутник. Не знаю. Но я также загадала желание.
Ян нахмурился, но промолчал, давая мне договорить.
— И вот что я поняла, Ян. Наверное, неважно, на что загадывать желания. Важно, веришь ли ты в желание искренне. Без оглядки. Без страха, что они не сбудутся. Просто веришь — и всё. И тогда они сбываются. Возможно не так, как ты ожидаешь, а по-другому. Но они сбываются.
Я подняла на него взгляд. В темноте комнаты его лицо было в тени, но я видела, как мерцают его глаза.
— Это желание для тебя я готов исполнять всегда, — Ян придвинулся ближе, коснулся моих губ. Он целовал меня медленно. Я утопала в наслаждении, но неожиданно он отстранилась, его тело напряглось. Я открыла глаза и внимательно посмотрела на него.
Вся томность исчезла. Его взгляд стал острым, почти пронзительным.
— Эвелин... — прошептал он с благоговением. — Ты самая умная на свете.
Я моргнула, не понимая. Сердце пропустило удар.
— Что? — переспросила я, садясь и натягивая одеяло на грудь.
Он уже откинулся на спину, глядя в потолок, и я видела, как его мысли устремились куда-то вдаль — он просчитывал, прокручивал что-то в голове. Его руки сжались в кулаки, потом разжались.
— Эв, — он повернулся ко мне. На губах играла хищная улыбка, и мне стало даже как-то не посебе от того как Ян сейчас выглядел. — Прости, что нарушаю нашу идиллию. Но нам надо к Каиру.
— Прямо сейчас?
— Да. Прямо сейчас. У нас не так много времени. Я не уверен, но кажется, я нашел решение, как уничтожить систему.
Я смотрела на него. На его лицо — сосредоточенное. На его руки, которые уже тянулись к одежде. Внутри меня боролись две силы: одна — хотела удержать его, остановить этот момент, не дать ему уйти, чтобы еще хоть немного побыть в этой сказке. Другая — та, что жила во мне все эти годы, та, что научилась выживать, — знала: нет времени на сказки.
— Расскажи, — сказала я, тоже начиная одеваться. — Что ты понял?
Он уже стоял, натягивая штаны.
— Помнишь, я говорил тебе о “Бойцовском клубе”? — спросил он, и в голосе его прорезалась та самая мальчишеская уверенность, которую я помнила с нашей первой встречи.
— Фильм, который ты хотел мне показать?
— Да. Там была идея: чтобы разрушить систему, нужно ударить по тому, что ее держит. Не по людям, не по солдатам — по механизму. По тому, что заставляет ее работать. — Он повернулся ко мне, и я увидела, как его глаза загорелись янтарным. — Я думал об этом все время, еще до “Черного беркута” и сегодня, когда ты рассказывала про свое желание… я понял как это реализовать.
— Как? — я уже стояла рядом, полностью одетая, и чувствовала, как внутри начинает разгораться холодное, тягучее предвкушение.
— Я расскажу, но я хочу чтобы эту идею услышал и Каир. — Ян подхватил меня на руки. — Так будет быстрее. — Безапелляционно произнес он, и мы стремительно покинули комнату.

----------

Глава 56. Мы выключим их

Глава 56. Мы выключим их
Эвелин
Ян нес меня на руках когда мы вошли в большой зал.
— Каир! — крикнул он, входя. — Каир, ты здесь?
Каир стоял у длинного стола, склонившись над голографической картой. Ворон на его плече вздрогнул и расправил крылья. Каир поднял голову, и в его глазах мелькнуло удовлетворение — будто он ждал этого момента.
— Придумал что-то? — он перевел взгляд на меня, потом снова на Яна.
Ян осторожно опустил меня на ближайший стул и выпрямился.
— Собери всех, — сказал он. — Дэмиана, Анну, Тима. У меня есть план.
Каир коротко кивнул. Он не двинулся с места, даже не шевельнулся — только ворон на его плече склонил голову, будто прислушиваясь к чему-то. Я замерла, глядя на птицу. В моей голове что-то щелкнуло — фрагмент за фрагментом начал складываться в картину.
Ян рассказывал мне о ментальной связи оборотней. Он говорил, что они могут общаться на расстоянии. Я видела, как ворон Каира реагирует на его мысли, как будто он часть его. Часть его сущности. Или отражение.
— Каир, — тихо сказала я. — Ты тоже оборотень, да?
Каир повернулся ко мне. На его лице не дрогнул ни один мускул, но ворон на плече замер, а затем медленно переступил с лапы на лапу. Взгляд птицы был прикован ко мне.
— Почему ты так решила? — спросил он.
Я перевела взгляд на ворона.
— Он слушает тебя. Не слова — мысли. Я вижу, как он реагирует, когда ты собираешься что-то сказать. И сейчас, когда Ян попросил тебя собрать всех, ты даже не пошевелился — а он наклонил голову, будто получил команду. Ментальная связь. Как у Яна и Дэмиана.
Наступила тишина. Я слышала, как гудит вентиляция где-то над головой. Каир смотрел на меня долго, изучающе.
— Ты наблюдательная, — сказал он наконец. — Да. Я оборотень. Но не такой, как Ян.
Я хотела спросить еще что-то — как это возможно, откуда он, почему он скрывал это все время, — но Ян шагнул вперед, прерывая наш разговор.
— Каир, мне нужно, чтобы ты вывел информацию о всех спутниках, которые были запущены когда-либо. А также информацию о метеостанции около “Черного Беркута”.
Каир кивнул. Его пальцы пробежали по сенсорной панели, и карта перед нами начала меняться — увеличиваться, детализироваться, покрываясь сотнями тысяч светящихся точек. Спутники. Целая сеть, опутывающая планету.
В коридоре послышались шаги. Первым вошёл Дэмиан — растрёпанный, сонный. За ним — Тим, который выглядел не лучше, казалось его только что подняли с койки, и он так и не проснулся. И, наконец, в дверях появилась моя мама. Она бросила быстрый взгляд на меня, убеждаясь, что я в порядке, заняла место за столом рядом со мной.
Ян обвел всех взглядом. Он больше не улыбался. Он был собран, как перед боем.
— Я понял, как нам уничтожить Спарту. Мы не будем штурмовать их стены. Не будем биться с ними в открытую. Мы просто… выключим их.
Дэмиан нахмурился.
— Выключим? Что значит “выключим”?
Ян подошел к столу, провел пальцем по голографической карте, увеличивая изображение.
— Спарта держится на информации, — сказал он. — На связи. На контроле. Через спутники они передают данные на наземные узлы связи, а уже оттуда — приказы, трансляции в шлемы, слежку. Вся их система — это паутина с центрами на земле. И центры можно перегрузить — тем самым вывести из строя.
Он коснулся одной из точек на карте — крупного узла связи.
— Мы ударим по центрам управления. Не по людям — по машинам. Мы перегрузим их серверы так, что они перестанут обрабатывать запросы. Связь прервется. Шлемы погаснут. Приказы не будут доходить. Инфраструктура рухнет. Они останутся без глаз и без рук. Люди вынуждены будут покинуть лагеря.
Ян замолчал, переводя дыхание. В зале повисла тишина — тягучая, напряженная. Я видела, как Дэмиан переваривает услышанное, как Тим пытается представить масштаб атаки, как Анна сжимает пальцы в замок на столе.
— Хорошо, — сказал Дэмиан медленно. — Допустим, мы вырубим связь. Допустим, шлемы погаснут. Но люди в лагерях… они останутся там. За стенами. Под куполами. Они не уйдут, потому что боятся. Им годами внушали, что снаружи — смерть.
Ян кивнул. Он ждал этого вопроса.
Он снова повернулся к карте, увеличивая изображение одного из лагерей Спарты. Я узнала его — стандартная планировка. Купол, жилые блоки, технические помещения, стены.
— Есть вещь, о которую Спарта не предусмотрела. Их лагеря не автономны. Они зависят от внешнего снабжения.
Он провёл пальцем по линии, соединяющей лагерь с внешним миром.
— Еда, вода, топливо, медикаменты — всё это поступает по расписанию. Через логистические цепочки, которые управляются из единого центра. Когда связь рухнет, эти цепочки остановятся.
Ян повернулся к нам, и в его глазах мелькнула хищная усмешка, он сейчас напоминал кота, который загнал мышку в угол
— В лагерях есть запасы. На неделю, может быть, на две. Но не больше. А потом начнётся голод. И тогда у них не останется выбора: остаться и умереть от голода или выйти наружу.
— Но они не выйдут, — возразил Тим. — Им внушили, что снаружи смерть. Они скорее умрут внутри, чем рискнут.
Ян покачал головой.
— Когда умирают от голода, страх уходит. Сначала они будут ждать. Потом начнут сомневаться. Потом — паниковать. Командование не сможет дать им ответы, потому что командование само окажется в изоляции. В лагерях начнётся хаос.
Он перевёл взгляд на меня, ожидая услышать подтверждение, я же вспоминала все что знаю о лагерях.
— Если мы отключим связь и заблокируем серверы, системы жизнеобеспечения не получат подтверждения. Они перейдут в аварийный режим. Кислород начнёт снижаться — сначала незаметно, потом быстрее.
— Верно, — Ян кивнул. — В каждом лагере есть аварийный протокол открытия купола. Если связь пропадёт на долгое время и системы жизнеобеспечения начнут давать сбои, этот протокол активируется автоматически. Купола откроются сами, когда уровень упадёт до критической отметки. Мы не убиваем их. Мы просто создадим условия, при которых остаться внутри становится страшнее, чем выйти наружу. Когда воздух становится тяжелее, когда дышать трудно — страх перед тем, что снаружи начинет казаться меньшим, чем страх задохнуться.
Тим подался вперед.
— Как это сделать?
Ян посмотрел на Каира.
— Ты можешь объяснить техническую сторону?
Каир кивнул. Он шагнул к столу, и его пальцы пробежали по сенсорной панели, разворачивая еще одну схему — на этот раз метеостанции.
— Представьте, — начал Каир, — что вы пытаетесь позвонить по джабону. Вы вызываете абонента, идет сигнал, потом соединение. А теперь представьте, что в ту же секунду десять тысяч людей начинают вызывать этого же абонента. Каждый из них отправляет запрос. Система перегружается — она не может обработать все запросы одновременно. Звонки обрываются, связь пропадает. Вы не можете дозвониться. Никто не может.
Он сделал паузу, давая осмыслить.
— Это называется DDoS-атака. Спутники Спарты передают данные на их наземные серверы. Мы используем станцию, чтобы отправить через эти же спутники на их серверы миллионы ложных запросов. Искусственный трафик, который они не смогут отфильтровать. Серверы, обрабатывающие приказы, координацию, трансляцию в шлемы, — рухнут. Связь оборвется.
— А что, если они восстановят систему? — спросила Анна.
Каир качнул головой.
— Это не просто “восстановить”. Это как если бы вы пытались перестроить электростанцию, пока ее башни рушатся одна за другой. Мы ударим не по одному каналу — по всем основным узлам одновременно. Связь между лагерями прервется, солдаты потеряют управление, шлемы перестанут показывать картинку. Восстановление займет у них не недели, а месяцы. А за это время мы возьмем под контроль все, что осталось без приказов.
Я слушала, и мысль, которая только казалась абстрактной, все больше обретала форму. Я видела это. Я помнила документацию. Спарта была сложной, но у нее были слабые места — и именно связь одна из них.
— Нам нужно три вещи. — Продолжил Ян. — Первое: захватить метеостанцию. Там есть антенны, способные передавать сигнал на спутники. Второе: Каир — он напишет скрипты, которые превратят нашу атаку в настоящий ураган. И третье… — он повернулся ко мне, — ты.
Я моргнула.
— Я?
— Ты помнишь все, — сказал он. — Схемы узлов связи, их расположение, слабые места системы. Ты видела карты “Черного Беркута” и документацию Спарты. Без тебя мы будем действовать вслепую. С тобой — мы ударим точно в цель.
— А что делать нам? — спросил Дэмиан. Я видела по его лицу: план захватил его.
— Вы встретите тех кто будет выходить из лагерей, разберетесь с надзирателями. — На тебе, Дэмиан, и на тебе, Тим, две тысячи воинов, которые станут проводниками для остальных.
Тим молчал. Я видела, как его пальцы сжались в кулаки под столом — он думал о том, что ему придётся снова встретиться с надзирателями. Но потом он медленно кивнул.
— Я справлюсь, — сказал он. Голос его был тихим, но твёрдым.
Дэмиан кивнул, но в его взгляде мелькнула тень сомнения.
— Две тысячи воинов — это много, — сказал он медленно. — Но Спарта огромна. Десятки лагерей, посты, и патрули по всей территории. Этого может не хватить.
— Да, воины — это только часть. — Ответил ему Ян. — Нам нужно задействовать всех наших. Всех оборотней. В каждом регионе, где есть наши люди.
Дэмиан замер.
— Всех?
— Всех, — повторил Ян. — Я хочу, чтобы они ударили одновременно. Связь рухнет — и в этот момент каждый отряд, каждая ячейка, каждый, кто ждал своего часа, начнет действовать. Патрули Спарты окажутся отрезаны от командования. Они не получат подкрепления. Они не получат приказов. Они будут максимально ослаблены.
Он шагнул ближе к Дэмиану.
— Это на тебе, Дэм. Ты знаешь всех. Ты знаешь, кто и где. Ты должен связаться с ними. Убедить их, что время пришло. Что это — наш единственный шанс.
Дэмиан смотрел на него долгую секунду. Потом медленно кивнул — и в этом кивке было что-то новое. Вес. Понимание масштаба.
— Я свяжусь с ними, — сказал он. — Найду способ. Может, через старые каналы, может, через связных. Но они будут готовы.
— Хорошо, — Ян хлопнул его по плечу. — Тогда у нас есть все. Станция, которая даст нам доступ к спутникам. Каир, который превратит ее в оружие. Эвелин с ее памятью. Две тысячи воинов и все наши, готовые ударить одновременно по всей стране. Мы выключаем Спарту — и не даем ей времени прийти в себя.
— И тогда Спарта падет, — тихо произнесла Анна. — Не от меча, а от того, что перестала дышать.
Ян кивнул.
— Если связь падет полностью, — задумчиво произнесла я. — То и мы останемся без связи.
— Не останемся. — Ян улыбнулся. — Ты забыла Эвелин, мы же умеем общаться ментально. Я буду дотягиваться до ближайшего ко мне оборотня и в случае необходимости буду передавать информацию по цепочке.
— Я ничего не забываю, — возразила я, чувствуя, как уголки губ сами собой тянутся вверх. — Просто… ваши “особенности” иногда оказываются полезнее моей памяти.
В этот момент я смотрела на Яна, на Каира, на маму, на Дэма и Тима. И впервые за долгие годы я чувствовала, что я не одна. Что мы все — часть чего-то большего.
— Тогда приступим, — сказала я. — Мы с мамой займемся воинами, у меня есть идея как привести их в чувства.
— Ты хочешь говорить с ними? — спросил Тим.
— Да. Не как надзиратель. Не как дочь Михаила. Как та, кто выбрала свободу.
Анна положила ладонь на мою.
— Мы сделаем это вместе, — сказала она. — Я тоже была частью системы. Я знаю, как ломают людей. И я знаю, как их собирать заново.

----------

Глава 57. Выбрать себя

Глава 57. Выбрать себя
Эвелин
Мы шли по длинному бетонному коридору, и наши шаги гулко отдавались от стен. Я не хромала, и в целом нога чувствовала себя хорошо. Слева от меня шла мама, справа — Тим. Все в форме надзирателей Спарты. В руках Тим нес стопку планшетов и шлем. Он был напряжен, я видела это по взгляду, по плотно сжатой челюсти.
Мы остановились у двери. За ней — те, кого я должна была переубедить. Не приказать. Не запугать. Убедить.
Я замерла на мгновение, прислушиваясь себе. Сердце билось ровно. Та же собранность, что и в «Черном Беркуте», — только теперь то, что я собиралась сделать было моим выбором. По собственной воле.
Я толкнула дверь.
Зал был огромным — бывшее какое-то служебное помещение, переоборудованный под казарму. Вдоль стен стояли двухъярусные кровати, на полу лежали матрасы. Воздух был спертым и тяжелым.
Воинов было около двух сотен — не все две тысячи помещались здесь. Остальные были в соседних залах. Но эти — самые сомневающиеся, самые потерянные.
Они сидели на кроватях, на матрасах, на полу. Кто-то смотрел вниз, кто-то — на нас. Во взглядах было разное: настороженность, любопытство, недоверие. У некоторых — открытая враждебность.
Я шагнула вперед.
— Меня зовут Эвелин Белевская. —
Голос прозвучал ровно, громко.
Тишина стала плотнее.
— Вы слышали обо мне. Я дочь Михаила Белевского. Я была надзирателем в «Черном Беркуте». Наверняка вы знаете слухи о моей жестокости, о безупречности, о том, что я не знаю жалости.
Я сделала паузу, обводя их взглядом.
— Да, это видимая сторона. Но это не все, что я есть.
Я шагнула еще раз — теперь в центр зала, под десятки пристальных глаз.
— Также как вас меня учили, что я оружие. Что мое тело — инструмент. Что мои чувства — слабость. — Я перевела дыхание. — Мой отец лишил меня возможности иметь детей. Он сказал, что безупречная не должна ни на что отвлекаться.
В зале стало совсем тихо. Я видела, как кто-то из воинов опустил глаза, кто-то сжал кулаки.
— Я не говорю это, чтобы вы жалели меня. Я говорю это, чтобы вы знали: я знаю, что такое, когда у тебя забирают то, что должно быть только твоим. Когда твое тело перестает принадлежать тебе.
Я замолчала на мгновение.
— Но я очнулась. Я поняла: если позволю им забрать мою душу так же, как они забрали тело, — я никогда не буду свободна. Поэтому я спрятала ее глубоко, чтобы выжить. А теперь достала обратно.
Я подошла к молодому парню — почти мальчишке. Он смотрел на меня снизу вверх, настороженно.
— Сколько тебе лет? — спросила я.
— Семнадцать, — ответил он хрипло.
— Ты помнишь, кем был до Спарты?
Он замялся. Потом покачал головой.
— Мне сказали, что меня нашли. Что меня спасли от нелюдей.
Я опустилась перед ним на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне.
— А если тебе скажут, что это ложь? Что тебя забрали у родителей, которые были обычными людьми? Что тебя просто украли? Что ты был солдатом, у которого забрали имя и прошлое?
Он не ответил, лишь тяжело сглотнул.
— Что ты выберешь? — спросила я. — Остаться тем, кем тебя сделали? Или попытаться вспомнить, кем ты был?
Анна шагнула вперед.
— Я работала в Спарте медсестрой много лет, — сказала она. — Я видела, как стирают память. Как вводят препараты, которые отключают воспоминания. Как детей превращают в солдат. — Она обвела зал взглядом. — Я не могла остановить это тогда. Но я могу помочь вам сейчас.
Она подошла к женщине, сидевшей на краю кровати.
— Ты помнишь свое имя? — спросила Анна мягко.
Женщина подняла голову.
— Ирина, объект 2037, — ответила она.
— А если я скажу тебе, что у тебя была семья? Что ты жила в городе на берегу реки?
Женщина замерла. Ее руки дрогнули, пальцы вцепились в край матраса.
— Воспоминания остаются в подсознании, — сказала я, подходя ближе. — Они приходят во снах. Я дам тебе планшет с твоими данными. Возможно, это поможет.
Девушка неуверенно взяла планшет, и по мере того как она читала я видела как ее губы сжимаются в тонкую линию.
— Я выдам несколько планшетов с доступом к архивам Спарты. Там все — ваши личные файлы, отчеты, карты, видео без искажений. Все, что от вас скрывали.
Мама взяла планшеты у Тима и начала раздавать их. Я наблюдала, как они переходят из рук в руки — медленно, с опаской, но неотвратимо.
В этот момент Тим также начал движение. Я видела, как он медленно проходит вдоль рядов, вглядываясь в лица. Он останавливался у некоторых, задерживал взгляд, потом шел дальше. Он искал оборотней. Ян сказал мне: “Оборотней можно почувствовать. Даже если они сами не знают, кто они”.
Тим остановился у одного из воинов — коренастого мужчины лет тридцати, сидевшего в углу с опущенной головой.
Он медленно поднял взгляд. Мужчина молчал. А потом Тим медленно кивнул давая ответ на какой-то молчаливый вопрос. Мужчина встал и отошел в сторону.
Тим пошел дальше. Я видела, как он находит их — одного за другим. Еще шестеро отделились от общей массы.
Я снова обратилась к воинам:
— На этой станции воздух никаким особым образом не фильтруется. Сколько вы здесь находитесь? Неделю, вторую? Вы чувствуете какие-нибудь изменения в себе или видите изменения в других.
Я сделала паузу.
— Нет. И их не будет. Человеческий организм уже давно адаптировался к вирусу. Выход наружу не опасен. Все, что вам внушали в Спарте - это ложь, которая удобна для элиты. Удобна потому что с помощью нее вами легко управлять. В планшетах есть отчеты о состоянии воздуха. Есть видео с зачистками без искаженных данных. Подумайте об этом.
В зале стало тихо.
Я видела, как некоторые воины опустили глаза, как кто-то сжал кулаки. Кто-то — смотрел на меня с недоверием, но я видела: они думают. Они перебирают в голове свои задания, свои выходы за пределы купола.
— Но мы же видели нелюдей! — выкрикнул кто-то из глубины зала.
— Прям уж так и видели? Собственными глазами? Нет. Каждый шлем имеет встроенный модуль дополненной реальности. Система показывает вам то, что нужно. Вы видите серую кожу, когти, искаженные черты. А перед вами — обычный человек.
Я подошла к ближайшему воину и протянула ему шлем.
— Надень.
Он колебался секунду, потом натянул шлем. Я активировала на планшете режим дополненной реальности, который Каир отдельно запрограммировал. Воин вздрогнул — резко, всем телом. Снял шлем медленно, нахмурившись. Огляделся. Передал следующему.
Шлем пошел по рядам. Я молчала, глядя, как он переходит из рук в руки. Как воины обмениваются хмурыми взглядами.
— Вот ваша правда, — сказал я. — Двадцать лет вы убивали людей, потому что вам показывали монстров. Ваши руки в крови — но это не ваша вина. Ваша вина в том, что вы продолжаете верить.
Я сделала паузу.
— Мы скоро начнем атаку, — продолжила я. — У нас есть план как сломать систему Спарты.
Я обвела их взглядом.
— Мы не просим вас воевать за нас. Мы просим вас выбрать себя. Сделать шаг.
Я хочу, чтобы вы присоединились к нам. Не как солдаты, не как оружие. Как люди. Как те, кто решил, жить настоящей жизнью.
Тишина стала другой. Она была по-прежнему угнетающей, но уже не враждебной.
— Я жду ответа до завтра. От каждого. Те, кто не согласится, останутся здесь. Их никто не тронет.
Я постояла ожидая вопросов, но их не последовала. Я знала, нужно время, чтобы принять новую реальность.
— Идем, — негромко произнесла я.
Мы вышли из зала. Когда дверь за нами закрылась я остановилась и прислонилась к стене переводя дух.
Мама подошла ко мне и молча обняла. Я уткнулась носом в ее плечо.
— Ты справилась, — тихо сказала она.
— Я не знала, что будет, — ответила я. — Я просто говорила правду. Это все, что я могла дать им.
— Правда — это лучшее, что ты могла им дать, — сказала Анна.
Сзади подошел Тим, он вел за собой тех семерых, которых отобрал.
— Я отведу их к Яну, он поможет им с первым оборотом. А затем я готов идти с вами в следующую группу.
Я кивнула.

----------

Глава 58. Там, где была избушка

Глава 58. Там, где была избушка
Эвелин
Я сидела на заднем сиденье, прижавшись спиной к обшивке двери. Колени были подтянуты к груди, руки лежали поверх рюкзака с водой и сухим пайком.
За окном внедорожника мелькал заснеженный лес — однообразный, белый, бесконечный. Снег падал крупными хлопьями, и дворники работали с надрывным скрипом, едва успевая счищать его с лобового стекла. Где-то там, в этом мельтешении, виднелись тени гор. Урал.
Обсуждая план, Ян сообщил, что до метеостанции мы не доедем: часть пути придется идти пешком, а точнее — в облике зверей. Я не спрашивала, сколько километров нам предстоит пройти. Боялась услышать ответ. Одной из точек остановки был дом Сибил, и он был первым.
Я перевела взгляд на Яна: он сосредоточенно вел машину. Лишь иногда он бросал короткий взгляд в зеркало заднего вида — на меня, на дорогу, снова на меня. Казалось, ему хотя бы изредка необходимо было видеть меня.
Я снова посмотрела перед собой. Справа от меня, у другой двери, сидел Тим. Он смотрел в окно, и я видела его отражение в стекле: бледное, сосредоточенное, с плотно сжатыми губами. За те несколько дней, что прошли после нашего побега из “Черного Беркута”, он изменился. Стал спокойнее, увереннее. Но в его взгляде все еще читалась настороженность.
Я вспомнила дни перед тем, как мы отправились сюда. Дэмиан развернул такую бурную деятельность по сбору оборотней, что Тиму ничего не оставалось, кроме как кивать, соглашаясь. Каждый день откуда-то приходили новые оборотни, их размещали, обучали. И среди этой круговерти Тим выглядел лишним — слишком тихим, слишком замкнутым. Я помню тот вечер, когда он сам подошел к Яну и сказал коротко:— Возьмите меня с собой. Я знаю ту метеостанцию.Ян тогда удивленно поднял бровь, но переспрашивать не стал. Только посмотрел на меня. Я кивнула.
Вынырнув из воспоминаний, я посмотрела на Каира. Он сидел на переднем пассажирском сиденье. Ворон на его плече был неподвижен. Каир молчал все время пока мы были в пути. Он смотрел вперед, на дорогу, но казалось, что не видит ее. Он думал о чем-то другом.
Я снова меланхолично посмотрела в окно, вспоминая очередной момент сборов. Тогда я подумала о портале. Мы все думали о нем, когда встал вопрос о том, как добраться до метеостанции быстрее. Я видела, как Ян посмотрел на Каира, как Дэмиан открыл рот, чтобы спросить, как все мы мысленно уже перенеслись туда, в один шаг.
Каир покачал головой. Отрицательно. Не объясняя.
Ян хотел настаивать, я видела это по его лицу. Но он сдержался. Только сжал челюсть и сказал:— Тогда едем.Каир ничего не ответил. Просто кивнул, и мы сели в машину.
Я тоже не стала спрашивать. Я знала Каира достаточно, чтобы понимать: если он не говорит, значит, либо не может, либо это опасно. И то и другое было достаточно веской причиной.
Машина качнулась на ухабе, я прикрыла глаза, плотнее прижимаясь к коленкам. Я думала о тех, кто остался. О маме. О воинах, которые пошли за нами, — полутора тысячах. Не все две тысячи, но достаточно. Достаточно, чтобы изменить баланс. Достаточно, чтобы у нас появился шанс. Я видела их лица перед тем, как мы уехали, — сосредоточенные, решительные, некоторые испуганные, но они выбрали свободу.
Наконец машина начала сбавлять ход. Ян вывернул руль, и мы свернули с основной дороги на едва заметную лесную тропу.
— Мы на месте, — сказал он глуша мотор. — Дальше не проедем.
Тишина накрыла нас — оглушающая, плотная. Только ветер завывал где-то снаружи.
Я открыла глаза. Вокруг был лес — высокие сосны, покрытые инеем, уходящие в серое небо. Снег лежал на ветках, и от этого лес казался сказочным, ненастоящим.
— Выходим, — Ян повернулся ко мне.
Мы выбрались из машины. Холод ударил в лицо, и я на мгновение зажмурилась, чувствуя, как мороз обжигает щеки. Снег скрипел под ногами.
Ян открыл багажник, и я увидела, что мы взяли с собой. Четыре туго скатанных спальных мешка, оснащенных подогревом, компактная портативная палатка в чехле, несколько автоматов и запасные магазины. Все это было аккуратно упаковано и развешено на широкие пояса.
— Тим, ты первый, — сказал Ян, доставая снаряжение. — Ты несешь палатку.
Я отошла в сторону и отвернулась, давая мужчинам обернуться. Спустя несколько минут ко мне подошел большой мохнатый серый волк. На одном боку у него была закреплена палатка, на другом — автомат.
— Каир, спальники тебе, — прозвучали следующие слова Яна.
Я повернулась и увидела огромного, даже я бы сказала исполинских размеров, белоснежного волка. На его голове сидел ворон. Каир терпеливо ждал, пока Ян закреплял оружие и спальники на его спине.
Ян поднялся, оглядывая Каира, и хмыкнул:— Волк? Не ворон? А я-то думал...
Белоснежный волк лишь коротко фыркнул.
— Теперь моя очередь, — произнес Ян, неторопясь раздеваясь. — Эвелин, помоги мне закрепить оборудование и автомат.
Я подошла к нему. Он уже скинул с себя одежду, и морозный воздух тут же покрыл его кожу гусиной кожей. Но Ян не дрожал. Он стоял неподвижно, глядя на меня, и в его глазах уже разгорался теплый янтарный свет. Золотистое сияние окутало его, и через мгновение на месте человека стоял огромный белый барс. Белая шерсть с черными пятнами искрилась в тусклом свете дня.
Я взяла ремни и начала закреплять их на его спине. Сначала автомат — прилаживала его вдоль мощного корпуса, пропуская ремни под грудью, затем оборудование и сложенную в сумку одежду. Мои пальцы скользили по густой шерсти, нащупывали пряжки и застежки, и я чувствовала под ними живое, ровное тепло его тела. Барс стоял неподвижно, но я ощущала, как в глубине его груди растекается низкое, почти неразличимое урчание — довольное, расслабленное.
Я застегнула последнюю пряжку и чуть отстранилась, проверяя, надежно ли закреплено оружие. Все сидело плотно, ничего не болталось.
Он обернулся и посмотрел на меня через плечо. В янтарных глазах я прочитала немой вопрос: “Готова?”
Я кивнула.
Но затем я замерла на месте, глядя на него. Как я должна была на него сесть? Барс был большим — выше моей талии. Я смущенно замялась, и он, словно поняв мою неловкость, опустился на передние лапы, приседая — низко, касаясь грудью снега.
Я воспользовалась моментом. Схватившись за край ремней на его спине, я подтянулась и перекинула ногу через его круп. Барс подождал, пока я устроюсь, а затем медленно выпрямился. Я чувствовала себя странно — неуверенно. Я сидела на нем, мои ноги едва доставали до его живота.
Барс обернулся ко мне и издал низкое, урчащее «ррр». Он как будто спрашивал: “Не боишься?” Или просто проверял, удобно ли мне.
— Все нормально, — пробормотала я, чувствуя, как его тепло начинает согревать меня даже сквозь одежду. — Едем.
***
Небо темнело стремительно. Снег перестал падать, но воздух стал колючим, и в каждом вдохе чувствовался приближающийся мороз. Лес по краям дороги сгущался, превращаясь в сплошную стену из черных стволов.
Барс подо мной замедлил бег, а затем и вовсе остановился. Я почувствовала, как мощные мышцы подо мной напряглись, и он медленно, очень аккуратно прижался к земле. Он явно ждал, чтобы я слезла.
— Сейчас, — выдохнула я, перекидывая ногу через его спину и соскальзывая в мягкий рыхлый снег, который тут же захрустел под берцами.
Барс поднялся, отряхнулся, и я услышала, как звякнули ремни, которыми я закрепляла на нем автомат и сумку. Он обернулся ко мне и коротко, нетерпеливо ткнулся носом в пряжку на боку. Я поняла: ремни надо снять.
Я расстегнула их одну за другой, снимая снаряжение и опуская его на снег. Когда последняя пряжка щелкнула, освобождая его, барс шагнул в сторону. Его тело окутало золотистое мерцание, а через секунду на его месте стоял Ян.
— Остаемся здесь на ночлег, — коротко бросил он, доставая одежду из сумки и тут же натягивая ее.
— Здесь? — я оглянулась. Вокруг был только лес. Вдалеке виднелись горы.
Я не стала спорить. Вместо этого подошла к Каиру — он все еще стоял в облике огромного белого волка, терпеливо ожидая, пока я сниму с него спальники и оружие. Сняв последнее крепление, я отошла к Тиму и также помогла расстегнуть ремни.
Ян тем временем уже доставал из сумки палатку, и я подошла к нему.
— Ян, — тихо спросила я, — мы же хотели остановиться у Сибил.
— Да, хотели, — его голос был спокойным, но в нем проскользнула какая-то странная, незнакомая нота. — И вот это место — оно. Я уверен. Вот только… ни ведьмы, ни избушки.
Я огляделась. Местность действительно казалась мне знакомой, только вот снег лежал ровным, нетронутым слоем, и нигде не было ни следа, не говоря уже о том, что избушки здесь и в помине не было.
— Как такое возможно? — прошептала я.
Ян пожал плечами и вопросительно посмотрел на Каира.

----------

Глава 59. Последняя философия Спарты

Глава 59. Последняя философия Спарты
Эвелин
Всего день в пути — и мы уже стояли у входа на метеостанцию. В два раза быстрее, чем когда Ян тащил меня на санях. В звериных ипостасях путь показался почти незаметным. И сейчас мы с Яном замерли смотря на сани. Они стояли там, где мы их оставили — прислоненное к скале, припорошенные снегом. Те самые сани, на которых Ян вёз меня.
В голове возник момент одного дня давности. Тогда я спросила:
— Как такое возможно?
Вопрос был адресован Каиру. Ян, стоявший рядом, молча сверлил его взглядом. Я чувствовала его напряжение — он не любил загадок.
— А вы уверены, — Каир, перехватив наши взгляды, тихо сказал, — что тогда, в избушке, вы были на Земле?
Я видела как Ян прищурился не отводя взгляда от Каира, он явно анализировал. Затем произнес:
— Лес, и правда, тогда казался мне слишком высоким, слишком древним. Да, и сама ведьма была слишком спокойной, будто знала, что нас не найдут. Была в этом уверена. Тогда, кто… — Ян собирался задать вопрос, но Каир перебил его.
— Я знаю далеко не все, Ян. Но то, что тогда вы были не на Земле, я подозревал. Иначе вас бы нашли. Михаил искал вас везде, а вы просто исчезли. Я могу лишь предположить, что вы вернулись на Землю лишь спустя какое-то время когда покинули эту избушку.
— Почему ты тогда не рассказал нам об этом?
— Потому что это лишь мои домыслы, не более. Я не знаю наверняка. Вы преувеличиваете мои знания и способности. — Он сделал паузу. — Только ты, Ян, можешь сказать как вы попали в ту избу. У меня нет ответа на этот вопрос.
— Значит, сани нам некому возвращать, — сказал Ян, возвращая меня из воспоминаний, в его голосе мелькнула сухая ирония.
Я качнула головой.
— Идемте. Хватит гадать. — Обратился Ян ко всем. — Осуществим задуманный план.
Мы вошли на станцию через тот же вход, что и в прошлый раз. Коридор встретил нас знакомым полумраком и тишиной.
Ян шёл впереди, бесшумно ступая по металлическому полу. Каир — за ним. Тим замыкал.
Мы остановились, коридор здесь расширялся и разветвлялся на несколько.
— Главная серверная на втором уровне. — произнесла я указывая дорогу.
— Нам нужно разделиться, — вдруг произнес Каир.
Я смотрела на него. Его голос звучал ровно, но я заметила то, чего раньше никогда не видела. Он стоял скрестив руки и не смотрел на меня когда разговаривал.
— Что-то не так? — спросила я тихо.
Он перевел взгляд на меня. Быстро. Слишком резко. На его лице мелькнуло что-то — раздражение? Нет. Скорее, досада на себя за то, что я заметила.
— Всё в порядке, — ответил он.
И я поняла — он врёт.
Его плечи были напряжены будто он нёс груз, который был слишком тяжёлым даже для него.
— Каир, — сказала я, делая шаг к нему. — Ты нервничаешь.
Это был не вопрос.
Он замер на мгновение. Потом медленно выдохнул — долго, с шумом.
— Мы должны разделиться. — повторил он и добавил. — Время, Эвелин, надо поторопиться. Я подключусь к локальной сети управления метеостанцией, вы в центре управления будете наблюдать за процессом ддос- атаки. Сообщать о всех пройденных этапах, контролировать момент отключения серверов Спарты.
— Каир, — сказал Ян, — что ты не договариваешь?
Повисла тишина.
Каир молчал. Его ворон на плече вдруг встрепенулся — резко, беспокойно, забил крыльями и снова замер.
— Ничего, — ответил он наконец, — что впоследствии могло бы нести для вас угрозу. Просто делайте, что я говорю. У нас нет времени на вопросы.
Я смотрела на него и видела: он боится.
Не за себя. Не за нас. Он боялся чего-то, что должно было случиться.
— Каир, — я шагнула ближе.
Он поднял на меня взгляд.
— Я не могу тебе сказать, — произнёс он тихо. — Если я скажу, это может ничего не изменить. Или может всё испортить. Я не знаю. Я никогда не знаю наверняка.
— Что ты не знаешь? — спросила я.
Он не ответил.
Ян шагнул ближе и встал рядом со мной, чуть прикрывая меня плечом. Его голос был низким и спокойным, но я чувствовала в нём твердость.
— Каир, я устал от твоих загадок. Ты знаешь что-то, что нам нужно знать. Или ты просто пугаешь нас ради того, чтобы мы быстрее двигались? Если так — скажи. Мы и так знаем, что времени мало. Но если есть что-то ещё... — он сделал паузу. — Мы имеем право знать.
Каир молчал.
Я видела, как он борется с собой. Как его пальцы сжимаются в кулаки.
— Нет, это вас не касается. А позже, вы и сами все поймете. Просто есть вещи, которые и мне даются не просто. — Он улыбнулся. — Идем же. Все у вас будет хорошо. Я обещаю.
— Идём, — спокойно сказал Ян, и его ладонь легла мне на спину.
Я кивнула, отгоняя плохие мысли, и мы двинулись в центр управления.
***
Центр управления располагался на третьем уровне. Мы поднялись по металлической винтовой лестнице. Я толкнула дверь, и мы вошли.
Высокий потолок, уходящий в полумрак. Вдоль стен — ряды мониторов, все выключенные. Я подошла и включила один из них. На нем появились графики и карты. Я вывела камеру с серверной. В центре зала возвышалась массивная консоль управления — панель с десятками кнопок, рычагов и сенсорных экранов. Каир стоял перед ней и что-то сосредоточено набирал.
— Садись, — сказал Ян, подвигая мне кресло на колёсиках, стоявшее неподалеку.
Я села. Тим остался стоять у двери, сжимая в руках автомат.
— Ян, — я повернулась к нему, — свяжись с Каиром. Спроси, готов ли он.
Ян закрыл глаза на секунду — я знала, что в этот момент он тянется мысленно к Каиру. Его лицо оставалось сосредоточенным, почти неподвижным, только желваки чуть двигались под кожей. Потом он открыл глаза.
— Он говорит, что ему нужно три минуты, чтобы запустить код управления.
Я перевела дыхание и закрыла глаза, позволяя памяти развернуть нужный файл. Карта узлов связи Спарты. Коды доступа. Всё это всплыло перед внутренним взором с кристальной четкостью.
— Ян, — я открыла глаза. — Передай Каиру последовательность.
Я начала называть.
— Первый узел — Спарта-2. Код доступа: Вольтер-1759. Второй — Спарта-3. Код: Аристотель-0384.
Ян фыркнул. Коротко, едва слышно, но я заметила.
— Что? — спросила я, не оборачиваясь.
— Ничего, — ответил он. — Просто забавно. Система, которая запрещает людям думать, использует в качестве паролей имена философов. Вольтер, Аристотель... Они бы оценили иронию.
Я не сдержала короткой улыбки.
— Вольтер бы сказал, что это неизбежное следствие несовершенства государства, — ответила я, поворачиваясь к нему.
— Аристотель бы добавил, что система, отрицающая собственную сущность, обречена на саморазрушение.
— Уверен?
— Нет, — Ян снова улыбнулся, — это относится больше к Чаку Паланику.
Я улыбнулась в ответ:
— Ницше бы просто сказал: "Бог умер, а Спарта ещё нет", — не переставая улыбаться я снова повернулась к монитору и добавила. — Но мы это исправим.
— Третий — Спарта-7. Код: Цицерон-0106...
Я диктовала дальше, и имена древних философов слетали с моих губ, будто я читала лекцию по истории.
— ...четвёртый — Августин-0354. Пятый — Фома-1225. Шестой — Гоббс-1588. Седьмой — Локк-1632. Восьмой — Монтескье-1689. Девятый — Руссо-1712. Десятый — Кант-1724. Одиннадцатый — Гегель-1770. Двенадцатый — Маркс-1818. Тринадцатый — Ницше-1844. Четырнадцатый — Хайдеггер-1889. Пятнадцатый — Витгенштейн-1921.
Ян стоял рядом, его губы чуть шевелились передавая все мои слова Каиру.
— Последний — Витгенштейн-1921, — повторил он вслух, и я поняла: Каир подтвердил приём.
На экране появилась строка: "Подключение к спутниковой сети установлено. Запуск команд подтверждён."
— Он начал, — сказал Ян.
Я смотрела на экран, где разворачивалась карта: пятнадцать основных ярких точек, соединённых линиями — узлы Спарты. И одна за другой они начали менять цвет. Сначала зелёные — потом жёлтые — потом красные. Я знала, что как только отключаться основные узлы за ними последуют мелкие, локальные.
— Вольтер пал, — сказала я, и голос мой звучал ровно. — Аристотель отключён. Цицерон больше не говорит.
Точки гасли одна за другой. Я видела, как на карте исчезают линии связи, как рушатся каналы, как система Спарты теряет контроль.
— Августин мёртв... Фома замолчал...
— Интересно, — протянул Ян, — если они называли свои серверы именами философов, значит, кто-то из них всё-таки читал книги. Ирония судьбы.
— Или насмешка, — ответила я, не отрываясь от монитора. — Возможно, кто-то из первых архитекторов Спарты был достаточно умен, чтобы понять, что они строят. И оставил это как напоминание.
Последняя точка погасла.
Мы замерли.
"Все узлы отключены. Система Спарты — неактивна."
Я выдохнула.
— Мы сделали это, — прошептала я.
Ян положил руку мне на плечо, сжал.
— Мы сделали, — повторил он. — Мы перебили всю их философию.
Но в то же мгновение звук, который возник, казалось, ниоткуда, разорвал тишину.
Громкий. Нарастающий. Он шёл со всех сторон — из стен, из пола, из потолка, — будто сама станция застонала, пробуждаясь от долгого сна. Я вскочила, вцепившись в край стола. Тим метнулся к двери.
— Что это? — крикнул он, перекрывая гул.
Я не успела ответить.
Гермодверь, ведущая в центр управления, с лязгом захлопнулась. Металлическая створка встала на место с такой силой, что задрожал пол. И в тот же миг над ней загорелась красная лампочка — тусклая, пульсирующая, как сердцебиение.
Я подбежала к двери. Ввела код, который помнила — тот самый, что открывал этот уровень. Ничего. Экран мигнул красным. Ошибка доступа. Ещё раз — тот же результат.

----------

Глава 60. Сквозь люк к новой тайне

Глава 60. Сквозь люк к новой тайне
Ян
Я стоял у закрытой гермодвери и чувствовал, как станция гудит под ногами — низко, с надрывом. Эвелин стояла рядом, её пальцы всё ещё касались сенсорной панели, но я видел по её лицу: коды не работают.
— Система заблокирована, — произнесла она, и голос дрогнул.
Я видел как Тим пытался поддеть дверь — бесполезно.
Я рванул в сознание к Каиру.
“Каир! Что происходит?”
Ответ пришёл через секунду. Его голос звучал напряженно.
“Станция была в связке со Спартой. Когда мы отключили серверы, система потеряв связь активировала протокол изоляции. Все двери заблокированы. Станция запечатывает нас.”
“И как нам выбраться?”
Каир продолжал будто не слыша моего вопроса:
“Я успел отправить еще несколько команд. DDoS-атака продолжится ещё полчаса, этого достаточно, чтобы добить их систему.”
Меня сейчас это мало интересовало.
“А мы, Каир? Как нам выбраться отсюда?”
Тишина. Секунда. Две.
“Я не знаю. Ян, извини, мне пора.”
Он прервал связь. Я громко выругался.
— Каир, — не знает как нам выбраться, я старался, чтобы мой голос звучал спокойно.
Я видел как Эвелин тихо выдохнула. Прикрыла глаза.
— Под нами есть технический тоннель, — сказала она спустя минуту. — Старый, ещё с реконструкции две тысячи сто восемьдесят седьмого года. Его заложили бетоном, но в документах был указан аварийный люк — его не забетонировали. Вход должен быть в этом зале, под одним из стеллажей.
— Где? — я уже оглядывался.
Она указала в дальний угол, туда, где стоял массивный металлический стеллаж, вросший в пол.
— Там.
Тим рванул первым. Мы вдвоём уперлись плечами в стеллаж, сдвинули его с места — с визгом, но он поддался. Под ним оказался едва заметный контур: квадратный люк. Крышка была чугунной, с петлёй для захвата, но петля приржавела намертво.
— Нужен лом, — выдохнул Тим. — Или что-то потяжелее.
Я оглянулся. У стены висел пожарный щит — топор, лопата, багор. Схватил топор, рубанул по петле. Металл звякнул, но не поддался. Второй удар — с хрустом, с треском. Ещё один — и петля лопнула.
Тим сунул пальцы в проём, дёрнул. Крышка приподнялась на пару сантиметров, но встала — мешала коррозия.
— Давай вместе, — я подхватил край, мы напряглись, и люк с грохотом отвалился в сторону, открывая темный квадрат. Оттуда пахнуло сыростью.
Я заглянул внутрь. Лестница, приваренная к стене, уходила вниз — ржавая, но на вид целая.
— Он ведёт к аварийной лестнице на крышу, — подтвердила Эвелин. — Я помню схему. В конце — ручной выход.
Я кивнул.
— Тим, ты первый. Затем Эвелин, я замыкаю. Идём.
Взял топор — мало ли, пригодится.
Тим спустился по лестнице, я подождал, пока Эвелин переступит через край, и полез следом.
— Свет есть? — спросил я, спускаясь.
Тим щелкнул зажигалкой — тусклый язычок выхватил из мрака бетонную стену. Огонек погас.
— Нет, держимся друг за друга и идем на ощупь.
Тоннель оказался ниже, чем я ожидал. Приходилось чуть сгибаться, чтобы не удариться головой о трубы, которые тянулись вдоль потолка.
— Здесь разветвление. Куда направо или налево? — Услышал я голос Тима спустя несколько минут.
— Налево.
Мы продолжили идти.
— Здесь люк. — Спустя три минуты сообщил Тим. — Но он заперт.
Я протиснулся вперед, нашаривая пальцами металлический край. Тяжёлая крышка, вмонтированная в стену, с массивными засовами по бокам.
— Отойдите подальше.
Я ударил. Первый раз — металл взвизгнул, но не поддался. Второй — с оттяжкой, вкладывая весь вес. Засов дрогнул. Третий — и он с хрустом соскочил с места.
Я отбросил топор, ухватился за край крышки, дёрнул на себя. Она поддалась с тяжёлым, скрежещущим стоном, открывая тёмный, вертикальный провал.
Я заглянул внутрь. Откуда-то сверху пробивался свет. Я посмотрел вверх и увидел длинные лопасти. Похоже это была внешняя вентиляция. Еще раз оглядев пространство резюмировал:
— Лестницы нет, — выдохнул я.
Тим выругался сквозь зубы.
Эвелин подошла ближе, её пальцы коснулись моего плеча. Выглянула.
— Странно, этого помещения не было на плане.
Рядом с нами возник Тим.
— Смотрите, там внизу есть какая-то дверь. Похоже, что она механическая.
Я прищурился, оценивая расстояние. На стенах вверх шли трубы закрепленные большими механическими скобами. Они располагались не ровно — зигзагами, в целом их было достаточно, чтобы зацепиться. Металл выглядел крепким, хоть и покрытым ржавчиной.
— Попробую спуститься.
— Ян, — Эвелин сжала мою руку. — Будь осторожен.
Я усмехнулся.
— Неужели так боишься?
— Боюсь, — тихо выдохнула она.
— Я всегда осторожен. — Я нежно поцеловал ее.
Перекинул ногу через край люка, нащупал носком ближайшую трубу. Ступил, перенося вес. Труба качнулась, но выдержала. Я опустился пониже, ухватился скобу.
Спускался медленно, методично проверяя каждую опору. Где-то на середине пути бетон осыпался под пальцами, но я успел перехватиться за трубу. Сердце колотилось, но я не останавливался. На дне оказалась небольшая площадка — залитая водой по щиколотку.
Подошел к двери. Металлическая. Ни электронного, ни простого замка видно не было. Я дернул ее. Дверь подалась. Заглянул и тихо выдохнул.
— Здесь аварийная лестница. Спускайтесь. Только аккуратно.
Тим втиснулся в узкий проем. Он был тяжелее меня, и я слышал, как металл поскрипывал под его весом. Но он справился — через минуту он уже стоял рядом, отряхивая руки.
— Эвелин! — крикнул я. — Давай!
Она не колебалась ни секунды. Схватилась за трубу, перенесла ногу, опустилась. Её движения были точными, отточенными — годы тренировок в Спарте не прошли даром. Она спустилась быстрее Тима, встала рядом со мной.
— Вода? — спросила она, глядя под ноги.
— Похоже, технический сток.
Открыв дверь я вошел первым. Лестница оказалась узкой, перила тонкие в некоторых местах они и вовсе отсутствовали.
На третьем пролёте я замер. Ступень под ногой прогнулась, донесся скрежет металла, похоже она почти полностью проржавел и вот вот провалится. Я перешагнул через неё, предупредив остальных.
С каждым маршем воздух становился холоднее.
Лестница закончилась люком, который был приоткрыт на ладонь. Сквозь щель сочился свет.
Я уперся плечом в край люка, дёрнул. Крышка поддалась с протяжным скрежетом, и в лицо ударил воздух — морозный, чистый. Я зажмурился на мгновение, привыкая, потом подтянулся и встал на твердую поверхность. Снег захрустел под ногами. Он покрывал крышу станции ровным слоем.
Я обернулся, помог Эвелин выбраться. Тим вылез следом.
Я поднял голову. Горы. Бесконечные, зубчатые вершины уходили в бледное небо, сливаясь с ним на горизонте. Я шагнул к парапету, глянул вниз. Обрыв. Отвесная скала уходила в пропасть, теряясь в серой дымке.
— Твою мать, — выдохнул Тим, подходя следом. Он смотрел вниз, и его лицо побелело. — И как же мы будем отсюда спускаться?
Неожиданно позади нас послышался громкий пронзительный женский крик.
Я обернулся. На другом конце крыши, в клубах чего-то тёмного, стоял Каир. Он держал за руку девушку. Я замер. Девушка была одета в пышное бежевое платье — такие в глубокую старину носили, с корсетом, плотно облегающим талию, и широкой юбкой, струящейся до самых пят. На голове у девушки — диадема. Тонкая, серебряная, с крупным камнем в центре, который мерцал даже в сером свете зимнего дня. Ее темные волосы были уложены в замысловатую причёску, и ни один локон не выбивался из неё. Но всё это великолепие разительно контрастировало с её лицом. Она была бледна и смотрела на нас широко распахнутыми глазами.

----------

Глава 61. Чей выстрел?

Глава 61. Чей выстрел?
Михаил
Михаил Белевский сидел в своем кабинете, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. Экран перед ним был пуст.
“Ян. — думал он. — Проклятый оборотень. И моя дочь — та, в кого я вложил столько лет, столько ресурсов, столько надежд. Не просто скрылись, они как будто испарились. Непостижимо. — Он был почти уверен, что именно они улетели на том вертолете с метеостанции. — Вот только где он? Эти бездари не смогли его отследить.”
Михаил провел ладонью по лицу. Он чувствовал, как внутри клокочет злость — не та, кипящая и шумная, а холодная, сдержанная.
“Как она посмела? — продолжал он свои размышления. — Я вложил в нее всё. Я просчитал каждый этап её жизни. Я знал о ней все. От уровня гормонов, порога боли до того, как она морщится во сне, и как бьется её сердце, когда она лжет. Я создал её — не как дочь, нет. Дочь — это случайность, биоматериал, который случайно оказался подходящим носителем. Нет, Эвелин была проектом. Его magnum opus*. Идеальный солдат, лишенный слабостей, привязанностей, сомнений. Оружие, которое должно было стать моим билетом в Совет Спарты.”
Он вспомнил тот день, когда впервые увидел данные ее генетического кода. Мутация памяти — одна на миллиард. Тогда он понял: это не просто ребенок. Это ключ. Ключ к власти, к признанию, к бессмертию в анналах истории Спарты. Все эти годы он готовил её, оттачивал, ломал, перестраивал. Каждый шрам на её теле имел значение. Каждый сломанный импульс — цель. Он хотел представить её Совету как доказательство того, что человек может быть совершенен.
И она сбежала.
С этим оборотнем. С тем самым, кого он должен был разобрать на молекулы. Михаил сжал кулак, и костяшки побелели.
Почему? — этот вопрос сверлил его голову последние часы. Он дал ей всё. Статус, защиту, смысл существования. Он освободил её от пошлых биологических функций, удалив матку, чтобы она не отвлекалась на инстинкты. Он вживил метку, чтобы всегда знать, где она. Он кормил её, одевал, тренировал, а она ответила предательством.
Неблагодарная тварь.
Но где-то глубоко, там, где Михаил не любил заглядывать, шевелилось другое чувство. Стыд? Нет. Досада. Он просчитал все факторы — кроме одного. Тот мальчишка, Ян. Любовь. Эту слабость он не учел. Потому что сам никогда её не испытывал. Он считал эмоции ошибкой системы которую нужно вытравливать. И он вытравил их в Эвелин… или думал, что вытравил.
Видимо, недостаточно.
Он подошел к визору, коснулся панели, выводя карту региона. Горы, лес, мертвые зоны. Там, где они могли укрыться. Места, куда Спарта не совалась из-за сложного рельефа или по другой причине. Он знал, что там живут такие же отбросы, как Ян, — оборотни, беглецы, мутанты, нелюди. Одним словом сброд.
Они думают, что спрячутся. Что я их не найду.
Михаил усмехнулся — но усмешка вышла кривой, нервной.
Он уже отправил запросы на все военные базы в радиусе тысячи километров. Поднял дронов, запросил спутниковые снимки. Но время шло, а ответа не было. Это бесило. Михаил привык, что мир подчиняется его воле — хотя бы в пределах “Черного Беркута”. А сейчас этот мир дал трещину.
И Эвелин — его главный проект — оказалась в центре этой трещины.
Он снова сел в кресло, закрыл глаза. В голове проносились варианты: вернуть её силой, стереть память о Яне, снова поставить под контроль. Если потребуется — ампутировать ту часть мозга, которая отвечает за чувства. Должны же технологии позволять сделать это? Но для этого нужно было сначала найти её. А он не мог. Впервые за много лет Михаил чувствовал себя… беспомощным.
И в этот момент тишину кабинета разорвал вой сирены.
Михаил вздрогнул — резко, непроизвольно.
Дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял Игорь — бледный, растрепанный, с планшетом в руках.
— Михаил! — выкрикнул он, и голос его сорвался. — Вся система сошла с ума! Генератор Тишины перегрелся и не принимает сигналов, серверы отказывают, связь с внешним миром оборвана. И… — он запнулся, сглотнул. — На нас напали. Заключенные вырвались. Часть охраны мертва. Они прорываются к административному блоку!
Михаил смотрел на Игоря, не веря своим ушам.
— Что значит — “сошла с ума”? — прорычал он, и его голос был низким, почти звериным. — Кто отдал приказ на атаку?
— Никто! — Игорь тряс головой. — Это произошло само собой. Мы теряем контроль над всеми системами. Двери открываются сами, вентиляция отключена в одних секторах и включена на полную в других. Это похоже на… на системный сбой. Но такого сбоя не может быть! Это же “Черный Беркут”!
Михаил вдавил кнопку вызова охраны. Тишина. Никакого ответа.
— Где охрана? — спросил он, и в голосе его прорезалась сталь.
— Они пытаются сдержать натиск, но их мало. Многие погибли в первые минуты хаоса. Михаил, надо уходить. Прямо сейчас. Эта часть комплекса — следующая.
За стеной послышались крики, звон разбитого стекла, выстрелы. Михаил замер на мгновение, ощущая, как привычный порядок рушится вокруг него.
“Эвелин. Это ты? — Мысль пришла внезапно, обжигающе. — Неужели она каким-то образом запустила этот хаос? Но как?”
— Игорь, ты должен забрать все наработанные данные, — Михаил поднялся. Его движение было резким, но собранным — даже в хаосе он не позволял себе суеты. — Дубликаты экспериментов, генетические карты, биометрические базы.
Игорь побледнел. Он сделал шаг назад, наткнувшись спиной на дверной косяк, и голос его сорвался на хрип:
— Но... если я вернусь, меня убьют. — Он сглотнул, и кадык дернулся. — Повстанцы уже прорвались на нижние уровни. Они не будут разбираться, кто я — учёный или надзиратель.
Михаил шагнул вперёд. Одно быстрое движение — и он уже стоял вплотную к Игорю, нависая над ним.
— Если ты не вернёшься с данными, — проговорил он почти шёпотом, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике, — то тебя убью я.
Игорь сжал челюсть так, что желваки побелели. Его зрачки расширились, и на мгновение показалось, что он готов возразить, даже вскинуть руку. Но он знал Михаила слишком хорошо. Он видел, как тот расправлялся с теми, кто ослушивался.
— Ты понял меня, Игорь? — Михаил не повысил голоса.
Игорь кивнул и спешно покинул кабинет.
Подойдя к вешалке Михаил снял с нее свой китель, и накинул его на ходу. Достал из кобуры пистолет. Он вышел в коридор. Где-то внизу стреляли. Михаил не прибавил шага. Он шёл ровно, с той же механической выверенностью, с какой когда-то проходил строевым шагом по плацу Спарты. Только челюсть была сжата так, что желваки побелели.
Он свернул в боковой коридор, ведущий к технической шахте. Здесь было тише. Ни криков, ни выстрелов — только надрывный гул вентиляции.
Михаил понимал: “Черный Беркут” обречён. Если заключенные прорвались, если системы отказали — это уже не крепость, а капкан. Оставаться здесь — значит подписать себе приговор. У него ещё есть дела. Эвелин ещё не получила свое наказание.
Он остановился перед дверью, приложил ладонь к сенсору. Мигнул красный — доступ заблокирован. Михаил выругался сквозь зубы, коротко, зло. Он рванул на себя аварийный рычаг, и дверь с лязгом поддалась, открывая тёмный провал шахты. За ней — лестница на два пролёта вверх, к платформе.
Михаил побежал. Он не позволял себе бегать уже много лет — это было ниже его достоинства. Сейчас он бежал, слыша, как в груди колотится сердце, и ненавидел себя за эту слабость. Ступени мелькали под ногами, в ушах шумела кровь, но он не останавливался.
Платформа встретила его ветром и серым небом.
Он поднялся по трапу, вошёл в кабину своего флайджета. Дверь за ним захлопнулась с мягким шипением. Михаил сел в кресло, активировал автопилот и задал курс. Пальцы замерли на сенсорной панели, когда он ввёл координаты. Метеостанция. Да, она будет хорошим временным убежищем.
Он не собирался прятаться долго. Он просто собирался переждать хаос, собраться с силами и найти их. И когда он найдёт Эвелин… он больше не повторит ошибок.
Флайджет набрал высоту, и Михаил прикрыл глаза. Спустя несколько минут он уже был на посадочной площадке метеостанции.
Он помнил, по прошлому визиту, что аварийный вход на станцию на крыше. Нужно подняться на нее, а потом с нее спуститься в люк. С посадочной площадки на крышу вела лестница. Михаил пошел к ней, ступая по хрустящему снегу. Он ухватился за перила и начал подниматься. Он почти добрался до верха, и замер.
Они стояли у парапета — трое. Эвелин, Ян и кто-то третий. Он кого-то ему смутно напомнил ему, но это не важно. Главное, эти двое.
Пригибаясь, он поднялся и скользнул за лифтовую техническую будку. Пистолет лёг в ладонь, Михаил сжал его сильнее, чувствуя, как пальцы находят свое место на рукоятке. Он перевёл дыхание, заставляя сердце биться ровнее. Время работало на него. Надо выждать момент.
Он был уверен: надо только дождаться подходящего мгновения.
И оно случилось.
Прямо перед ним, в двух метрах от его укрытия, воздух начал сгущаться. Тьма, плотная и осязаемая, закрутилась спиралью, замерцала, пошла рябью. Михаил замер, не веря своим глазам. Из этой тьмы шагнули двое.
Каир. И девушка. Она закричала. Громко, пронзительно, так, что звук разорвал тишину и эхом разнесся по крыше. Она попятилась.
Михаил слышал, как Каир что-то говорил ей, но она не слушала. Она отступала, спотыкаясь о собственные юбки, и каждый её шаг приближал её к Михаилу.
И тогда у него созрел план. Она — идеальный заложник.
Михаил выдохнул. Чуть слышно, одними губами:
— Сейчас.
Девушка сделала ещё один шаг назад.
Он выпрыгнул.
Его движение было стремительным и точным. Левая рука обвила шею девушки, прижимая её к себе, правая вскинула пистолет — дуло уперлось в ее висок. Девушка вскрикнула сдавленно, и её тело напряглось, но она не сопротивлялась. Страх сковал её движения.
Михаил прижал её к себе, чувствуя, как она дрожит. Поднял взгляд на Яна…Но в этот момент раздался одиночный короткий выстрел.
*magnum opus — лат. “великая работа”. — Лучшая, наиболее значимая и успешная работа учёного, писателя, художника или композитора, которая считается кульминацией его творчества.

----------

Глава 62. Кровь на снегу

Глава 62. Кровь на снегу
Ян
Это был чистый инстинкт. Я не целился. Не вскидывал автомат осознанно. Просто увидел, как Михаил выныривает из-за будки, как он приставляет пистолет к виску девушки, и мир сузился до одной точки — его головы. Пальцы нажали на спуск сами. Резко, коротко, без раздумий.
Раздался звук выстрела. Пуля вошла точно в центр лба Михаила, и он рухнул на заснеженную крышу.
Я стоял, сжимая автомат, и смотрел, как алая кровь веером рассыпалась по снегу.
Тишина.
Я слышал только ветер. Сердце билось ровно, слишком ровно для человека, который только что убил. Зверь внутри меня молчал. Не рычал. Не ликовал. Он просто смотрел на тело Михаила, и в его молчании было больше усталости, чем удовлетворения.
— Ян, — голос Эвелин был тихим.
Я повернул голову. Она стояла в шаге от меня, прижав ладонь к губам. Её глаза были широко открыты, и я не мог понять, что в них — страх? Облегчение? Или то же странное оцепенение, которое сковало меня?
Я опустил автомат и снова посмотрел на тело. Михаил лежал на спине, раскинув руки. Пуля пробила его череп.
А потом Эвелин шагнула ко мне. Резко, порывисто. Она прижалась ко мне всем телом, уткнулась лицом в мою грудь, и я ощутил, как её плечи вздрагивают.
Я обнял её. Её дыхание было сбивчивым, прерывистым. Я услышал тихий, сдавленный всхлип — короткий, будто она пыталась его сдержать, но не смогла.
— Он заслужил это, — прошептала она. Голос сорвался, но в нём не было сомнений.
Я прижал её крепче.
— Да, — ответил я. — Он заслужил.
Прижимая Эвелин к себе я перевел взгляд на Каира. Я никогда не видел его таким. Бледный. Его руки были сжаты в кулаки. Ворон на его плече раскрыл крылья, взъерошил перья, его клюв был открыт в беззвучном крике. Казалось, что птица вот вот нападет.А потом я увидел тьму.
Она выползала из-под его ног, поползла по снегу, сгущалась вокруг него — живая, пульсирующая. Воздух стал тяжёлым.
— Каир, — тихо сказал я, — всё кончилось.
Он не услышал меня. Его глаза горели фиолетово-чёрным светом — тьмой. Он смотрел на тело Михаила, и в этом взгляде было столько ярости, что мне стало не по себе.
Я перевел взгляд на девушку. Она стояла в двух шагах от него, и её лицо было белым. Она не двигалась. Она просто смотрела на Каира — на тени, которые поднимались вокруг него.
Её руки были прижаты к груди, пальцы вцепились в ткань платья, и я видел, как они дрожат. Она сделала полшага назад — медленно, почти незаметно, как будто боялась, что любое резкое движение может что-то спровоцировать.
— Каир…? — её голос был тихим.
Она посмотрела на тело Михаила — на лужу крови у нее под ногами. Потом на небо, серое и низкое. Потом снова на Каира.
— Что происходит? — спросила она. Голос дрогнул. Она сделала еще один шаг назад. Потом посмотрела на меня, на Тима. Ее взгляд метался. Она явно не понимала где она и что ей делать.
— Каир, — громко прорычал я, при этом врезаясь в его сознание. — Ты пугаешь ее.
Это помогло. Мужчина перевел взгляд на девушку. Тьма начала медленно отступать.
— Прости, Аня. — Прошептал он. — Прости, меня.
А затем случилось то, чего я не ожидал.
Девушка медленно перевела взгляд с Каира на тело Михаила. Её губы дрогнули. Она перекрестилась. Я видел, как её пальцы на мгновение задержались на чем-то в области груди, а затем она негромко произнесла.
— Господи, упокой душу раба Твоего... прости ему прегрешения вольные и невольные... и даруй ему покой...
Она не знала имени Михаила. Не знала, кто он. Но она молилась за него — за человека, который минуту назад держал пистолет у её виска. В её голосе не было ни страха, ни гнева — только ровная, глубокая печаль, как будто она хоронила не врага, а просто ещё одну заблудшую душу.
Она перевела дыхание — прерывисто, но без истерики, и подняла взгляд к небу. Снова посмотрела на Каира:
— Зачем ты привёл меня сюда? Верни меня.
— Верну, — сказал он. И я понял, что он лжёт. — Но, сначала я кое-что тебе покажу.
— Нам нужно убираться отсюда, — сказал я, всё ещё сжимая Эвелин одной рукой, а другой держа автомат.
Тим подошел к парапету на противоположной стороне. Он посмотрел вниз:
— Там флайджет. — произнес он оборачиваясь. — Похоже, Михаил прилетел на нём. — Он перевёл взгляд на тело, потом снова на нас. — Предлагаю вернуться на нем в метро.
Эвелин подняла голову от моей груди. Её лицо было бледным, но в глазах уже загорался решимость.
— Тим прав, — сказала она. — Здесь нам больше ничего не нужно.
Я кивнул и уже хотел двинуться к лестнице, как вдруг заметил, что Каир не двигается. Он стоял над телом Михаила, глядя вниз. Его лицо было непроницаемым.
— Каир, — позвал я. — Идём.
Он не ответил. Только медленно поднял руку.
И тогда я увидел, как тьма — та самая, что клубилась вокруг него минуту назад, — снова начала собираться у его ног. Но теперь она была другой. Не яростной, не пульсирующей. Она стелилась по снегу спокойно, почти лениво.
Тьма добралась до тела Михаила. На мгновение она просто накрыла его, потом сгустилась, сжалась вокруг тела, и через несколько секунд от Михаила не осталось ничего. Ни следа, ни пепла.
Аня сделала шаг назад. Её глаза расширились.
— Что это? — прошептала она. Она смотрела на пустое место на снегу, потом на Каира, и в её взгляде читался не просто страх — ужас. Она попятилась, споткнулась о собственные юбки и чуть не упала.
— Что ты такое?
Каир опустил руку. Тьма вокруг него рассеялась, но Аня не перестала смотреть на него с ужасом, и я понимал: она сейчас сорвётся. Если мы не уйдём, она просто побежит куда глаза глядят.
— Нам надо идти, — произнес я мягко.
Но Аня не двигалась. Она смотрела на Каира, смотрела на меня, и в её взгляде было одно — страх.
Эвелин шагнула вперед, взяла ее за плечи.
— Аня, послушай меня. Мы не хотим тебе зла. Но здесь, на этой крыше, мы не в безопасности. Если сюда прилетят другие — мы не выживем. — Эвелин указала на снег где недавно лежал Михаил. — Он хотел тебя убить. Несмотря на все это ты можешь остаться — и либо замёрзнешь, либо тебя найдут люди, которые… — она сделал паузу. Глаза девушки еще больше расширились. — Я не прошу тебя доверять нам, — продолжила Эвелин. — Я прошу тебя просто пойти с нами. Там будет тепло, еда. А потом, — она кивнула в сторону Каира. — Если я узнаю, что он тебя обидел, то я ему намылю шею.
Девушка нахмурилась. Секунду она колебалась, потом медленно кивнула.
— Хорошо, — выдохнула она. — Но я пойду рядом с тобой, — она посмотрела на Эвелин, — а не с ним, — кивок в сторону Каира.
Эвелин сжала её ладонь.
— Идём.

----------

Глава 63. Той, которой предначертано умереть

Глава 63. Той, которой предначертано умереть
Эвелин
Два дня прошло с того момента, как Ян выстрелил в моего отца. Два дня, как я сижу на этой скамейке перед рекой и смотрю на воду, которая течет так же спокойно, как и всегда. Два дня, как я пытаюсь понять, что я чувствую.
И ничего не чувствую.
Нет, наверное, все же чувствую. Просто это чувство — оно странное. Как будто внутри меня наконец-то наступила тишина. Та самая тишина, которую я так долго искала, но не могла найти. Когда я жила в "Черном Беркуте", каждое утро начиналось с вопроса: "Что будет сегодня? Что отец придумает? Кого мне придется спасать? А кого — нет?" И этот страх, эта постоянная тревога разъедали меня изнутри.
А теперь...
Я подняла голову к небу. С неба легко покачиваясь падал снег. Я никогда не чувствовала себя настолько свободной.
В детстве я боялась завтрашнего дня, потому что не знала, когда отец приедет и заберет меня обратно в пансионат. Потом я боялась завтрашнего дня, потому что знала — он придет и принесет с собой боль.
А сейчас?
Я смотрела на реку и думала о том, что завтрашний день меня больше не пугает. Завтра будет просто... завтра. И это было самое странное чувство из всех, что я испытывала за последние годы.
— Можно?
Я не обернулась. Я узнала этот голос — спокойный, всегда чуть насмешливый.
— Садись, — сказала я, не поворачивая головы.
Каир опустился на скамейку рядом со мной. Я чувствовала его присутствие — то самое, знакомое, которое всегда было рядом в самые тяжелые моменты. Он не заговаривал, просто сидел и смотрел на реку так же, как я.
— Как ты? — спросил он наконец.
Я пожала плечами:
— Хорошо.
Повисла пауза. Я знала, что он не поверит. Каир всегда чувствовал больше, чем я говорила. Но он не давил, не пытался вытянуть из меня то, что я не была готова сказать.
— Да, хорошо, — повторила я, и в этот раз голос прозвучал увереннее. — Я не знаю, как это объяснить. Но я больше не боюсь. Не боюсь проснуться и понять, что снова должна притворяться.
Я замолчала, собираясь с мыслями.
— Сейчас я просто живу.
Мы снова замолчали. Я смотрела на реку, и мне казалось, что вода течет медленнее, чем раньше. Или это просто потому, что я наконец-то могу позволить себе не торопиться?
— Ну рассказывай, — сказала я, поворачиваясь к нему, — что ты натворил?
Каир удивленно вскинул брови:
— Почему сразу "натворил"?
— Потому что я тебя знаю, — усмехнулась я. — Ты не просто так сидишь здесь и молчишь. Ты что-то задумал. Или уже сделал. Или собираешься сделать. Я права?
Каир вздохнул и покачал головой:
— Ты слишком хорошо меня знаешь.
— А ты слишком долго мне не рассказывал, — парировала я. — Я вижу, что ты что-то скрываешь. Особенно после того, что ты сделал с Анной.
Я заметила, как он напрягся при упоминании ее имени.
— Она в полном раздрае, Каир. Она не понимает, где находится, как сюда попала, почему вокруг все не так, как должно быть. Это не похоже на тебя. Обычно ты продумываешь все до мелочей, а тут...
Я замолчала, давая ему время на ответ.
Каир смотрел на воду. Я видела, как его пальцы сжались на коленях, потом разжались. Он явно собирался с мыслями.
— Я знаю, — сказал он наконец. — Я знаю, что поступил некрасиво. Но у меня не было выбора.
— Выбор всегда есть, — возразила я.
— Не в моем случае.
Он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах то, что раньше никогда не замечала — усталость. Не ту, что бывает после бессонной ночи, а ту, что накапливается годами. Десятилетиями.
— Я должен тебе кое-что рассказать, — сказал он.
— Я слушаю.
Каир глубоко вздохнул, собираясь с силами.
— Начну сначала, — сказал он тихо. — Начну с себя.
Позади нас послышались шаги. Я обернулась и увидела Яна.
— А мне можно послушать? — спросил он, останавливаясь в паре шагов.
Каир посмотрел на него. Я видела, как он взвешивает что-то в уме, принимает решение.
— Да, — сказал он наконец. — Пожалуй, сейчас можно. Эта информация теперь уже ничего не изменит.
Ян сел на траву рядом с другой от меня стороны. Его рука коснулась моей руки — легкое, почти невесомое прикосновение.
— Я не из вашего мира, — начал Каир. — Не с Земли. И не из Ашвардии, хотя вы, оборотни, живущие здесь, называете ее своим домом. Я из мира, который называется Грамм. Того самого, где богиня Луноликая впервые подарила зверя Одриану.
Ян внимательно посмотрел на Каира и медленно кивнул.
— Больше того, — продолжил Каир, — если соизмерять время, я родился очень давно. И уже давно должен быть мертв.
Я кивнула, проговаривая эту мысль вслух:
— Не наше время. Не наш мир.
Каир посмотрел на Яна, потом на меня:
— Я сын Дрейи и Одриана. Тех, о ком говорит ваша легенда. Можно сказать, я первый оборотень, который родился оборотнем. Помимо этого, я тот, в ком живет тьма. Моя мать — темная ведьма. Я унаследовал тьму от нее. От отца — зверя. Она научила меня жить с ней. Я полностью подчиняю ее себе, хотя в детстве было по-разному.
Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья:
— Да, чего уж там — у меня было два детства. И они кардинально отличаются друг от друга.
Ян нахмурился:
— Поясни.
Каир замолчал явно обдумывая. Я смотрела на него и впервые видела не того уверенного, всегда знающего, что делать Каира, а человека. Просто человека, который носит в себе такую боль, что ее хватило бы на несколько жизней.
— Как бы вам объяснить, — начал он медленно. — У меня было детство и взросление номер один. И детство и взросление номер два.
Я переглянулась с Яном. Он смотрел на Каира так же пристально, как и я.
— В первом я рос с матерью и без отца, — продолжил Каир. — Одриан погиб в ссылке, куда отправил его брат. Моя мать выстроила поселение и правила в нем, но далось ей это очень тяжело. Она умерла рано, заключив много договоров со смертью и отняв у нее важных людей. Фольварк она оставила мне могущественный и ушла спустя пятнадцать лет после моего рождения.
Он замолчал. Я видела, как его челюсть сжалась, а на лбу проступила тонкая морщина.
— В той реальности я обратился к Луноликой, — продолжил он тихо. — Долго молился. И она пришла ко мне. Я уговаривал ее вернуть мне мать. Она решила по-другому — подарила мне дар, с помощью которого я мог перемещаться во времени и пространстве. Куда захочу. Научила им пользоваться. — Он на мгновение замолчал, а продолжил. — Как правило я не могу вмешиваться в прошлое. Но здесь мне разрешили. С определенного момента. Я вернулся в прошлое своих родителей. Собрал на корабле на который посадили отца тех, кто поможет ему сбежать из рабства. Помог матери до моего рождения править фольварком. А потом исчез.
Он улыбнулся — тепло, искренне, впервые за весь разговор:
— И тогда у меня появилось детство номер два. Абсолютно счастливое. С двумя родителями.
Вот такой странный парадокс.
— Тяжело укладывается в голове. — тихо проговорила я.
Каир кивнул:
— Это только начало. Взамен моего дара, я должен был помочь Луноликой с вашим миром. Он погряз во лжи и боли. Я знал, видел, что именно вы с Яном сможете это реализовать падение Спарты. Но нужно было тебя, Эвелин, поддержать, а тебя, — он посмотрел на Яна, — дождаться, когда ты сможешь посмотреть правде в глаза и перестанешь лелеять свою ненависть.
Ян нахмурился.
— Почему ты просто не сказал нам об этом? — спросил он.
Каир покачал головой:
— Я не могу. Все должно идти своим чередом. Я могу лишь подруливать.
Он вздохнул, и я вдруг поняла, что это была не вся история.
— Но и это не все, — сказала я, и это прозвучало как утверждение.
Каир посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула благодарность:
— Нет. Не все.
Он помолчал, собираясь с силами.
— Позже я узнал, что моей истинной нет в Грамме. Не в одном времени. Она рождалась всегда на Земле. Вот только в каком бы времени она ни находилась, она никогда не доживала до девятнадцати лет. Всегда умирала раньше. Насильственной смертью.
Я почувствовала, как внутри меня все сжалось.
— Я видел ее смерть уже не раз, — продолжил Каир, и голос его дрогнул. — Из того времени, из которого я ее забрал, она должна была умереть вместе со своей семьей. Ее и ее семью расстреляли. Она — царская дочь. А в те времена на Земле произошла смена власти. Она бы не выжила.
— И ты перенес ее сюда, — поняла я. — Анну.
Каир кивнул.
— Дело в том, что Луноликая разрешила мне перенести кого-либо во времени лишь раз. Мир я поменять не могу, только время. Тогда я стал думать о том, когда было время спокойное и благополучное на Земле. Его практически не было.
Он посмотрел на реку, и я видела, как его глаза потемнели:
— На тот момент я уже обустраивал метро. И знал, что Спарта падет. Землю ждут благополучные времена. Поэтому я перенес ее сюда.
Я молчала, переваривая услышанное.
— Поэтому, — тихо сказала я, — ты помогал мне. Все эти годы. Потому что тебе нужна была Земля, которая будет безопасна для нее.
Каир кивнул:
— Я привык к вашему времени. И сейчас я уже ничего не смогу изменить. После того как я перенес сюда Анну, я не могу больше путешествовать во времени и пространстве. Таковы условия переноса человека.
Тишина повисла над рекой. Я смотрела на воду, и в голове медленно складывалась картина.
— То, что ты сделал для нее, — сказала я наконец, — это...
— Это эгоизм, — перебил Каир, и в его голосе появилась горечь. — Я забрал ее из ее времени, из ее мира, из ее жизни. Она потеряла все. И теперь она здесь, в чужом мире, без друзей, без семьи, без понимания того, что происходит. Я спас ей жизнь, но я сломал ее жизнь. Да, и то не понятно, а спас ли?
Перед мысленным взором возник образ Михаила, державшего пистолет у головы девушки.
Я кивнула.
Я повернулась к нему. Я впервые видела Каира таким — уязвимым, сомневающимся.
— Нет, — сказала я твердо. — Ты дал ей шанс. Шанс, которого у нее не было. Да, сейчас ей тяжело. Но она жива. И она сможет привыкнуть. Я помогу ей. Мы поможем.
Я посмотрела на Яна. Он молчал, но я видела, как он смотрит на Каира — с пониманием.
— Ты ведь тоже потерял все, — сказал он тихо. — Свой мир. Свою семью. Свою жизнь. Ты отдал все, чтобы спасти ее.
— Это мой осознанный выбор. А что бы она выбрала если бы знала все?
Я взяла его за руку — впервые за все время нашего знакомства. Его пальцы были холодными, но он не отдернул их.
— Ты не один, Каир, — тихо сказала я. — Ты понял?
Он посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, благодарность. Может быть, надежда.
— Спасибо, — сказал он сжимая мою ладонь.
— Знаешь, — сказала я задумчиво, — я всегда думала, что безупречность — это когда ты идеально выполняешь все, что тебе приказывают. Когда ты не чувствуешь, не сомневаешься, не боишься. Но теперь я понимаю, что это не так.
Я повернулась к Яну, потом к Каиру:
— Безупречность — это когда ты можешь быть собой. Когда ты не боишься быть уязвимой. Когда ты позволяешь себе чувствовать. Даже если это больно. Даже если это страшно.
Ян улыбнулся — тепло, с той самой нежностью, от которой у меня всегда сжималось сердце:
— Моя безупречная.
Каир фыркнул:
— Ну вот, опять романтика.
Я рассмеялась. И в этом смехе не было больше той боли, которая жила во мне годами.
— Идемте, — сказала я, поднимаясь. — Надо проведать Анну. И Каир...
Я встала и посмотрела на него:
— Если захочешь поговорить с ней — не бойся. Она не кусается.
Каир усмехнулся, но я видела, что он благодарен.
— Спасибо, Эвелин.
Я кивнула и пошла к дому. Ян шел рядом, и его рука снова нашла мою. Теплая, сильная, надежная.
— Эвелин, — позвал он тихо.
— Ммм?
— Я люблю тебя.
— Я тоже люблю тебя, — ответила я.
И в этот момент я поняла, что действительно чувствую. Не ту пустоту, что была раньше. Не страх. А что-то новое. Что-то, чего я так долго боялась позволить себе.
Счастье.
Дорогие мои читатели, мы заканчиваем эту историю. Я рада, что все это время вы были со мной!!! Благодарю!!!
Тем, кому история Дрейи и Одриана еще не знакома (Каир лишь приоткрывает её завесу), советую прочитать её полностью :) Она ждет вас здесь :) https:// /shrt/x0X9

----------

Эпилог

Эпилог
Горы Кавказа, неделя спустя
Ян
Я заметил это не сразу.
Сначала я списал всё на усталость. Последние недели были тяжёлыми — осень в горах всегда приносит работу: нужно утеплять дома, заготавливать дрова, проверять запасы перед зимой, да и людей увеличилось. Нужно было всех обеспечить жильем. Эвелин была рядом, она помогала, не жаловалась, но я видел: что-то изменилось, но что не мог сказать. Я не придавал этому значения пока не ощутил одну странность.
Мы стояли на крыльце нашего дома. Осенний ветер срывал с деревьев последние желтые листья, кружил их в воздухе и уносил куда-то вниз, в ущелье. Эвелин смотрела на горы.
Я подошёл сзади, обнял, прижался щекой к её макушке — и вдруг замер.
Едва уловимый аромат коснулся моего носа. Сначала я думал, что это цветы — может быть что-то растет неподалеку. Но нет. Аромат исходил точно от нее: тонкий, сладкий, невесомый.
Я замер, прислушиваясь к себе.
Зверь внутри меня шевельнулся, замер, принюхиваясь, но в итоге промолчал.
— Что-то не так? — спросила Эвелин, почувствовав мое напряжение.
— Всё хорошо, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто… задумался.
Я не солгал. Я действительно задумался. О том, что могло ли мне это лишь показаться. О том, как моя рука сама собой тянется к её животу, когда я обнимаю ее.
Я не спрашивал. Потому что если я ошибался, если это просто мое воображение, — я сделаю ей больно.
***
Неделя прошла в наблюдениях.
Я старался не показывать виду, но я следил за каждым ее движением. Как она отворачивается от утренней каши. Как она устаёт к вечеру быстрее, чем раньше.
Я не мог себе позволить даже надежды, что мое предположение верное. Не мог пока не произошло следующее…
Осеннее солнце уже не грело, но ещё щедро разливало свет по поляне. Я вышел из дома и остановился на крыльце. Там, в тени сосен, они сидели на траве, на теплом пледе — моя младшая сестра и Эвелин. Эмма что-то сосредоточенно наливала из маленького кувшинчика в глиняные плошки, а Эвелин терпеливо ждала, поправляя подол платья. Я узнал эту игру — “дочки-матери”. Эмма играла в неё со всеми, кто соглашался.
Золотые листья кружились вокруг них, и Эвелин поймала один, покрутила в пальцах, улыбнулась чему-то.
— Мама, твой чай остыл, — сказала Эмма, протягивая Эвелин плошку.
— Спасибо, доченька, — ответила та, принимая её с такой серьезностью, будто это не было игрой.
Я стоял и смотрел, как Эвелин делает вид, что пьет, как она поправляет выбившуюся прядь волос у Эммы, как ее лицо становится мягче, теплее. В этом жесте, в этом взгляде было что-то, отчего у меня сжалось сердце. Она была так естественна в этой роли, так спокойна и уверена. Но я знал: когда игра заканчивалась, она уходила в себя, и в её глазах появлялась та самая тень, которую я научился узнавать. Тень, которая говорила: “У меня никогда этого не будет”.
Я видел, как она смотрит на Эмму, когда та не видит. Как она гладит её по голове чуть дольше, чем нужно. Как она слушает её детскую болтовню с тихой, почти болезненной внимательностью. Она не говорила мне об этом. Она вообще редко говорила о том, что чувствует.
— Ян! — Эмма заметила меня и радостно замахала рукой. — Иди сюда, мы тут чай пьем!
Я шагнул ближе, опустился на траву рядом с ними.
— Мы тут играем, — пояснила Эмма, разливая очередную порцию “чая”. — Я — дочка, а Эвелин — мама.
— Вижу, — сказал я, чувствуя, как улыбка сама собой трогает губы.
Эмма вдруг задумалась, нахмурила брови, потом повернулась к Эвелин и спросила с той детской непосредственностью, которая не знает границ:
— А когда у вас с Яном родится малыш, как вы его назовете?
Тишина повисла над поляной. Я замер. Сердце пропустило удар. Я смотрел на Эвелин, и видел, как её лицо на мгновение дрогнуло. Как пальцы сжали край платья. Как в её глазах мелькнула та самая тень — боль, которую она прятала.
А потом она медленно улыбнулась.
— Я ещё не думала об этом, — мягко ответила она Эмме. — Но, наверное, назову его каким-нибудь красивым именем.
— Например? — не отставала Эмма.
— Например… — Эвелин задумалась. — Если это будет девочка, я назову ее Ладой.
Эмма удивленно захлопала глазами:
— Лада? А что оно значит? Мне мама сказала, что имена всегда что-то значат. Например, имя Ян, — сестра с любовью посмотрела на меня. — Он всегда делает, что пообещал. Он добрый, даже когда немножко страшный. И его никто не может сдвинуть — он как скала, крепкий-крепкий.
Эвелин тихо засмеялась:
— Я не знаю, что значит это имя. Просто оно мне нравится.
Я смотрел на сестру. Она кивнула как будто вопрос о ребенке это уже свершившийся факт.
“А что если,” — спросил я зверя мысленно.
“Полнолуние сегодня, скоро узнаем”, — ответил он, хотя мне казалось, что он уже был уверен.
***
В ту ночь я не спал.
Осенний ветер шумел за окном, и первые заморозки уже тронули стёкла узорами. Луна заливала комнату серебристым светом. Эвелин лежала рядом, её дыхание было ровным и глубоким. Я смотрел на неё, на её лицо. Во сне она улыбалась — легко и беззаботно.
Я прикрыл глаза, протянул руку и коснулся её пальцев.
И тогда я почувствовал крошечный комочек тепла. Оно исходило от её живота, разливалось по её телу и касалось моих пальцев.
“Этого не может быть,” — обратился к зверю.
“Может”, — ответил он, и в его голосе не было сомнений.
“Это невозможно”, — ответил я. — “Ты знаешь, что с ней сделали. Она не может иметь детей”.
“Возможно”, — сказал он. — “Иногда чудеса случаются”.
Я вспомнил слова сестры сегодня. Ее вопрос был таким естественным, будто уже знала, что это случилось.
“Эмма, она тоже почувствовала верно?”
Зверь лишь довольно заурчал.
В ту ночь я заснул не скоро, в голове беспрестанно крутились слова Эвелин. “Если это будет девочка, я назову ее Ладой”.
***
На следующее утро я подошёл к ней, когда она сидела на крыльце, пила травяной чай и смотрела на горы.
— Эвелин, — сказал я, садясь рядом, — я хочу, чтобы ты съездила к Анне.
Она удивленно вскинула брови:
— Зачем?
Я не знал, как сказать, не знал, как объяснить ей, что мой зверь, который всегда был прав, теперь чувствовал то, что не укладывалось в моей голове.
— Просто сделай это, — сказал я. — Пожалуйста.
Она смотрела на меня долго, изучающе.
— Хорошо, — сказала она наконец, и я выдохнул.
***
Флайджет нёс нас на север.
За нашими спинами, оставались Кавказские горы — ещё золотые, ещё тёплые. Осень там была в самом разгаре: леса горели багрянцем, склоны холмов покрывал жёлто-зелёный ковёр, и редкие снежные шапки лежали только на самых высоких вершинах. Воздух был прозрачным, и солнце ещё щедро освещало эту красоту.
Но чем дальше мы летели, тем быстрее менялся пейзаж.
Жёлтые поля сменялись бурыми, пожухлыми. Потом пошли первые снежные пятна. Сначала робкие, едва заметные. Но чем ближе мы подлетали к городу-метро, который построил Каир, тем гуще становился белый покров, пока наконец земля не превратилась в одно сплошное белое поле.
Осень осталась позади. Здесь уже была зима.
Небо стало ниже, тяжелее, и мелкие снежинки начали биться в стекло кабины. Я перевёл взгляд на Эвелин.
— Скоро будем, — сказал я ободряюще.
Эвелин повернулась ко мне. В её глазах я видел все тоже недопонимание. Я хотел бы ей сказать, но не мог.
***
Анна встретила нас на пороге своего медицинского кабинета.
— Проходите, — сказала она. — Присаживайтесь. Ян сказал, что ты хочешь что-то проверить? — она перевела взгляд на меня.
Я понял, что должен сказать что-то, что прозвучит естественно, не выдаст всей моей тревоги и надежды.
— Ну, я просто заметил, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, почти небрежно. — Последние дни Эвелин не очень хорошо себя чувствует по утрам. Её тошнит. — Я пожал плечами. — Говорит, что это просто усталость, но я подумал… мало ли. Лучше проверить.
Эвелин резко повернулась ко мне. Её глаза расширились, в них мелькнуло что-то неуловимое — удивление, смешанное с легкой растерянностью.
— Ян, я же говорила тебе, что это просто с непривычки. Другая еда, другое место. — Недовольно произнесла она. — Не нужно было беспокоить маму из-за такой ерунды.
Анна посмотрела на нас обоих, и я заметил, как её взгляд стал внимательнее.
— Ты плохо ешь, — мягко, но настойчиво сказал я.
Эвелин подняла на меня глаза, и я прочитал в них смесь досады и… недовольства.
— Дочка, — Анна подошла ближе, села на стул напротив, взяла её руку в свою. — Можно я проверю тебя? Просто стандартный анализ. Если ничего нет, мы успокоимся, и Ян перестанет волноваться.
Эвелин медленно кивнула и протянула руку. Анна работала быстро, наполнила пробирку кровью и поставила в анализатор. Прибор загудел, и на экране побежали строки цифр. Эвелин замерла.
— Мам, что там? — спросила она, и голос её дрогнул, хотя она пыталась говорить ровно.
Анна не ответила сразу. Она смотрела на экран, и я видел, как её лицо меняется — сначала сосредоточенность, потом лёгкое недоумение. Она нахмурилась, будто не веря цифрам.
— Странно, — пробормотала она, и от этого слова у меня внутри всё оборвалось.
Я сделал шаг вперед, нависая над Анной, пытаясь заглянуть в экран.
— Что странно? — спросил я.
Она отрицательно покачала головой:
— Мне нужно сделать УЗИ. Только так я смогу сказать точно.
— Зачем? — возмущенно произнесла Эвелин.
— Ложись на кушетку, — сказала Анна, уже доставая портативный аппарат. — Это не займёт много времени.
Поджав губы она все же легла.
Анна нанесла гель на живот, и скользнула датчиком по коже. С замиранием я смотрел на экран, на серые размытые пятна, в которых ничего не понимал.
Анна водила датчиком, и я видел, как она что-то ищет, как её лицо становится напряженным, сосредоточенным. Потом она улыбнулась:
— Это очень интересно. — она перенесла датчик на другой бок, а потом в середину и чуть ниже живота. Замерла. На экране появилось что-то — маленькое темное пятнышко в чёрном овале.
— А это еще интереснее, — с благоговейным придыханием вымолвила она.
Анна продолжала водить датчиком по животу Эвелин, словно проверяла что-то еще раз и еще. Потом она медленно, очень медленно подняла глаза — сначала на меня, потом на дочь.
— Эвелин, — тихо сказала она, голос ее задрожал. — Я вижу плодное яйцо. — Она сглотнула, и на её глазах блеснули слезы. — Похоже, что я скоро стану бабушкой.
Эвелин не дышала. Я видел, как ее лицо — бледное, растерянное — застыло в немом вопросе. Она перевела взгляд с Анны на экран, потом на меня. Ее губы приоткрылись, но звука не было.
— Этого не может быть, — наконец выдохнула она, и голос её сорвался на шепот. — Мам, ты же знаешь... я не могу. Отец... он...
— Я знаю, — мягко перебила Анна, и продолжила увереннее. — Я знаю, что он сделал. Я видела твои медицинские карты. Но сейчас я вижу другое. — она повернула экран так, чтобы Эвелин могла разглядеть черно-белое изображение. — Видишь это маленькое тёмное пятнышко? Это — твой ребёнок. Он есть. Он растёт.
— Но как? — прошептала она. — Это же невозможно. Мне удалили всё. Всё, мама!
Анна убрала датчик, вытерла гель с живота Эвелин бумажным полотенцем. Она медленно выпрямилась, встала и глубоко вздохнула.
— Я не знаю, как это объяснить с медицинской точки зрения, — сказала она, и в голосе ее звучало удивление. — Ткани, которые должны были быть удалены... они есть. Они восстановились. Каким-то образом, сверхъестественным или чудесным — я не знаю. Но они есть, и они работают.
Она перевела взгляд на меня, и я увидел в ее глазах ту же смесь изумления и счастья, которую чувствовал сам.
— Я выйду ненадолго, — сказала она. Она уже шла к двери, но на пороге обернулась. — Я рада за вас. Очень рада.
Я слышал, как её шаги удаляются по коридору — быстрые, сбивчивые.
Я перевёл взгляд на Эвелин. Она сидела на кушетке, всё ещё глядя на экран. Слёзы текли по её щекам — тихо, беззвучно. Она не вытирала их.
Я подошёл к ней, сел рядом, взял её руки в свои. Она медленно подняла на меня взгляд.
— Ян, — прошептала она. — Я боюсь поверить.
— Ты можешь верить, — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло, потому что в горле стоял ком. — Я чувствовал это. Мой зверь знал. Я не говорил тебе, потому что боялся ошибиться. Боялся, что если скажу — и это окажется неправдой. Я не хотел тебе причинять новой боли.
Она смотрела на меня:
— Это правда? — спросила она, и в голосе её звучала мольба. — Ты уверен? Ты не шутишь?
— Я никогда не шучу о таком, — ответил я, притягивая её к себе. — Это правда, Эвелин. Ты будешь мамой. У нас будет ребенок. У нас будет Лада.
Она всхлипнула — громко, и я почувствовал, как её плечи вздрагивают. Она уткнулась лицом в мою грудь, и я обнял её так крепко, как только мог. Затем она отстранилась, вытерла слезы и задумчиво посмотрела на мои запястья. Скользнула пальцами по тонким золотым линиям на моей коже, по нераскрывшемуся бутону.
— Я помню, — прошептала она. — Помню, как ты говорил, как держал меня. Я думала, что это бред, что мне всё мерещится. Но теперь я знаю — это было по-настоящему. И моя беременность… она тоже связана с Сибил. Я уверена. Она что-то сделала тогда, когда коснулась моего живота. Я чувствовала тепло. Я думала, что это мне кажется, но теперь…
Она перевела дыхание и сжала мои ладони в своих.
— Ян, я тоже хочу произнести клятву перед тобой. Прямо сейчас. Здесь.
Я замер. Я не мог говорить, я мог только смотреть на неё — на её глаза, на её губы, которые чуть дрожали, на её руки, которые держали мои так крепко, будто я мог исчезнуть.
— Я, Эвелин, дочь Анны, — начала она, и голос ее звучал ровно несмотря на слезы на щеках. — Я выбираю тебя, Ян. Не потому, что ты спас меня. Не потому, что ты дал мне надежду. А потому, что ты — единственный, ради кого я хочу жить. Не выживать, не притворяться, не бояться — а просто быть собой, рядом с тобой.
Она замолчала. И в тот же миг я почувствовал, как по моим запястьям пробежало тепло. Я опустил взгляд. Бутон на моей руке — тот самый, что замер в ожидании — начал медленно распускаться. Лепесток за лепестком, золотые линии засияли ярче, и я почувствовал, как это тепло перетекает в нее через наши соединенные руки. Увидел, как на ее запястьях появляется рисунок такой же как у меня.
— Эвелин… — выдохнул я, и голос сорвался. — Ты даже не представляешь, что ты сейчас сделала.
Она улыбнулась робко, но счастливо.
— Я сделала то, что должна была сделать давно. — Она поднесла мою руку к своим губам и поцеловала запястье — туда, где теперь сиял распустившийся бутон. — Теперь мы связаны. Окончательно. Безвозвратно.
Я обнял её — крепко, уткнулся носом в её волосы и выдохнул:
— Ты даже не представляешь, как я тебя люблю. Мы не просто будем вместе — мы будем счастливы. Я обещаю тебе. И нашей Ладе.
Конец

----------