Отец моего ученика
Леди Найт

Екатерина Синичкина привыкла, что трудные дети — это часть работы. Но Степан Усманов оказался особенным: умный, дерзкий, способный сорвать урок одним движением брови. Когда она позвонила его отцу — холодному, занятому бизнесмену, который обычно решал вопросы деньгами, — Катя ждала очередного безразличного разговора. Она не ждала, что Гордей Усманов появится в школе лично. Не ждала, что его взгляд — тяжёлый, оценивающий, с татуировкой, выглядывающей из-под воротника — выбьет почву из-под ног. И уж точно не ждала, что отец проблемного ученика станет появляться в коридорах слишком часто, оставлять цветы с запиской и смотреть так, будто она уже принадлежит ему.

Катя всегда держала дистанцию. Она верила в границы, в этику, в спокойную жизнь с правильным мужчиной, который не давит и не ломает двери. Гордей ломал всё подряд: её возражения, её холодную вежливость, её попытки спрятаться за ролью учительницы. Он говорил ей прямо, что она ему нужна. Он приходил ночью, ломал цепочку, забирал её трусики в карман и обещал, что она всё равно станет его. А она — тряслась после каждой встречи, ненавидела своё тело за предательскую дрожь и не могла забыть вкус его поцелуя, после которого её мир переставал быть размеренным.

Она рискует работой, которую любит. Репутацией, которую строила годами. Спокойствием, за которое так долго боролась. Но главное — она рискует самой собой, потому что Гордей видит в ней не только желанную женщину. Он видит ту, кто впервые сказала ему правду о сыне. Ту, ради которой он впервые отменил встречи, впервые остался дома, впервые понял, что деньги не заменят присутствия. И теперь он не отступит — не потому что привык побеждать, а потому что Катя оказалась тем единственным человеком, перед которым его броня трещит по-настоящему.

====================

Глава 1. Катя

Глава 1. Катя
Когда Степан Усманов во второй раз за утро кинул в мальчишку с первой парты скомканной тетрадкой, я поняла: сегодня будет весело.
– Усманов, прекрати немедленно, – я подняла голос, чувствуя, как в висках начинает неприятно пульсировать.
Он ухмыльнулся, откинулся на спинку стула и медленно, демонстративно вытянул ноги в проход, перекрывая половине ряда дорогу.
– А что? – невинно вскинул он брови. – Мы же не на контрольной, Екатерина Андреевна.
Класс захихикал. У них был тот особенный смех, которым дети реагируют на любое нарушение правил – смесь восторга и страха. «Ну же, покажи, кто тут главный», – читалось в этих взглядах.
Я взяла мел, повернулась к доске и крупно написала тему урока: «Сложноподчинённые предложения. Повторение».
– Мы на уроке, Степан, – я подчеркнула последнее слово. – А на уроке у нас есть определённые правила. Ты их знаешь.
– А если мне скучно? – продолжал он тянуть резину, бросая взгляд на девчонок.
– Тогда поговорить об этом мы можем после урока с твоим законным представителем, – сладко улыбнулась я, хотя внутри всё уже кипело. – С папой.
Смех буквально взорвал класс. Кто-то прошептал: «Ой, щас будет», – кто-то чмокнул губами. Степан дёрнулся, ухмылка исчезла, и на миг в его глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу.
Ага. Нашли кнопку.
– Не надо папу, – буркнул он, опуская взгляд в тетрадь.
– Поздно, – отрезала я. – После уроков зайдёшь в учительскую, мы вместе ему позвоним.
Он демонстративно щёлкнул ручкой, но замолчал. Урок продолжился. С вопросами, примерами, исправлением ошибок у доски. Но я всё равно чувствовала его злобный взгляд.
– Ты опять с этим Усмановым воюешь? – устало спросила Ольга Николаевна, когда я после последнего звонка плюхнулась на стул в учительской.
Я только простонала в ответ. Голова гудела, как после трёх пар подряд в университете.
– Экземпляр, а не ребёнок, – продолжила она. – У нас математика с ними, так он мне заявил, что квадратный корень из четырёх – это «ваше мнение».
Мы обе фыркнули. Смех получился нервный.
– Родителей вызывать бесполезно, – вмешалась за соседним столом Марья Ивановна, завуч. – Отец занятой. Всё время в разъездах. Бизнесмен.
– Тем более, – я упрямо тряхнула головой. – Если ребёнок так себя ведёт, значит, дома что-то идёт совсем не так. Я не психолог, но и не слепая.
– Екатерина, – Марья Ивановна посмотрела поверх очков. – Ты у нас учитель русского языка и литературы. А не спасатель детских душ.
– Иногда это одно и то же, – пробормотала я, но спорить не стала.
Документы были разложены передо мной: личное дело Степана, характеристики из начальной школы, какие-то раздражающие «выговоры в связи с нарушением дисциплины». Везде под копирку: «умный, способный, но агрессивен, неуправляем, конфликтен». Как будто ребёнка скопировали с шаблона «проблемный подросток».
Я открыла дневник и набрала номер, указанный как контакт отца.
Сердце колотилось чуть чаще, чем следовало. Я никогда не любила эти разговоры. С родителями трудных детей они всегда напоминают минное поле: шаг в сторону – и взрыв.
– Да, – коротко бросил в трубку мужской голос.
Низкий, хрипловатый, с какой-то металлической ноткой. Я машинально поправила очки.
– Добрый день. Это школа номер Учитель русского языка и литературы, Синичкина Екатерина Андреевна. Я звоню по поводу вашего сына, Степана
Несколько секунд была тишина. Я уже подумала, что связь пропала, но затем мужчина коротко выдохнул.
– Что опять? – спросил он, и в этом «опять» было столько усталости и раздражения, что мне на секунду захотелось закрыть личное дело и сделать вид, что я набрала неправильный номер.
– Степан систематически нарушает дисциплину, – старалась говорить официально и спокойно. – Это мешает и ему, и всему классу. Я бы хотела, чтобы вы пришли в школу, мы обсудили ситуацию лично.
– Сегодня не могу, – отрезал он. – Завтра в десять устроит?
Я машинально взглянула на расписание. В десять у меня другой класс. Но заставить такого «занятого» родителя подстраиваться под меня Ха. Сейчас.
– В десять я занята, – всё-таки решилась я. – Могу в двенадцать, на перемене между уроками.
Собеседник замолчал. Я почти физически ощущала, как он там, на другом конце, поджимает губы.
– Хорошо, – наконец сказал он. – В двенадцать. Где вас найти?
– Учительская на втором этаже. Спросите Екатерину Андреевну. И – я всё-таки позволила себе каплю профессиональной наглости. – Буду признательна, если вы поговорите со Степаном уже сегодня. Ему важно понимать, что школа и дом – это одна сторона, а не две разные.
– Разберусь, – коротко ответил он. – До свидания.
Звонок прекратился, не дав мне договорить.
Я посмотрела на телефон и тяжело вздохнула.
– Ну как? – тут же подлетела Ольга Николаевна с кружкой кофе. – По голосу хоть не полный идиот?
– По голосу – я задумалась. – По голосу – человек, который привык командовать. И которому не привыкли возражать.
– Ой, – хмыкнула она. – С такими осторожней. У нас одна молодая историчка как-то задела какие-то «чувства» одного бизнесмена, так он жалобу в департамент накатал, как будто она его ребёнка из окна выбросила.
Я усмехнулась, но где-то на дне желудка зашевелилось беспокойство. Слишком низкий голос. Слишком спокойное «разберусь». Слишком легко согласился на встречу.
Среди родителей проблемных детей такие редко встречаются. Обычно: обиды, крики, «мой ребёнок золотой, это вы ничего не умеете». А тут – холодное деловое согласие.
И почему-то от этого становилось только тревожнее.
Утро следующего дня началось нормально. Я дошла до школы по мерзкой ноябрьской слякоти, по пути сто раз проклиная собственное упрямство – кто меня за язык тянул связываться с очередным «успешным бизнесменом»?
В голове крутилась мысль: «В двенадцать». Я успокаивала себя тем, что, возможно, отец Степана окажется вполне адекватным: поговорим по-деловому, выстроим общую линию, объясним мальчику, что некоторые шутки – это не смешно.
Но с самого первого урока Степан был другим.
Он сидел тихо, не перебивал, даже пару раз поднял руку. Я поймала его взгляд – настороженный, напряжённый.
– Ты говорил с папой? – шёпотом спросила я на перемене, когда дети выходили из кабинета.
Степан дёрнулся, будто я ударила его по плечу.
– Говорил, – буркнул он. – Зачем вы ему на меня настучали?
– Потому что мне важно, чтобы ты нормально учился, – спокойно ответила я. – Я не враг тебе, Степан. Твоя задача – учиться, моя – помочь тебе. А папа должен быть в курсе, как у тебя дела.
Он фыркнул и отвернулся, но в глазах промелькнуло что-то похожее на страх. Настоящий, детский.
И от этого мне стало ещё хуже.
К двенадцати у меня пересохло во рту. Урок закончился, я отпустила детей и осталась в пустом классе на пару минут, приводя мысли в порядок. Пальцы автоматически поправили узелок шарфика, я проверила, застёгнута ли пуговица на пиджаке, смахнула мел с юбки.
«Ну что ты, как перед экзаменом?» – мысленно одёрнула я себя.
Спустилась в учительскую, бросила взгляд на часы. Без пяти двенадцать. На столе аккуратно лежало личное дело Степана, рядом – мои записи о его поведении. Я ещё раз пробежалась глазами по тексту, стараясь сформулировать главную мысль: «Ребёнку не хватает внимания, он провоцирует всех, чтобы его наконец заметили».
Дверь распахнулась ровно в двенадцать.
Я даже не сразу поняла, что это – он.
Сначала в учительскую ворвался запах. Смешение свежего воздуха, дорогого парфюма и чего-то кожаного, тёплого. Потом – чёрная куртка, блеск металла на молниях, белая рубашка, расстёгнутая чуть ниже допустимого приличиями.
Мужчина вошёл так, как будто он вернулся к себе домой. Окинул взглядом помещение длинным, цепким, мгновенно оценив всё: облупленные шкафы, старый линолеум, поникшие растения на подоконнике и меня.
Я почувствовала, как кровь приливает к лицу.
– Вы Синичкина? – спросил он, даже не отрывая взгляда.
Голос – тот самый, из трубки. Низкий, ленивый, с опасной хрипотцой.
– Да, – наконец ответила я, заставляя себя подняться со стула. – Екатерина Андреевна. Добрый день.
– Гордей Усманов, – он слегка кивнул, не протягивая руки.
И это было даже к лучшему – я сомневалась, что смогу нормально держать шариковую ручку и не уронить её, что уж говорить о рукопожатиях.

----------

Глава 2. Катя

Глава 2. Катя
Ольга Николаевна, сидевшая у окна, буквально впилась взглядом ему в спину. Я услышала, как кто-то тихо присвистнул. Учительская мгновенно наполнилась сдержанным женским вниманием – даже Марья Ивановна, обычно непроницаемая, приподняла брови.
Он был совсем не тем серым, уставшим мужчиной, которых я привыкла видеть на родительских собраниях. Высокий. Широкие плечи, как у спортсмена. На шее – татуировка, уходящая под ворот рубашки. Тёмные волосы, гладко зачёсанные назад. Лицо – резкое, немного грубое, с упрямой линией скул и губ.
И глаза. Серо-зелёные, тяжёлые, внимательные, с той породой взгляда, которому не привыкли говорить «нет».
– Присядьте, – я указала на стул. – Поговорим о Степане.
Он не сел сразу. Сначала подошёл к столу, мельком глянул на лежащее на нём дело, затем перевёл взгляд на меня. Сверху вниз. Не вульгарно, но достаточно внимательно, чтобы я почувствовала, как по коже пробегают мурашки.
– Сначала скажите, в чём именно проблема, – неторопливо произнёс он. – По предмету отстаёт? Оценки плохие?
– По предмету он как раз неплох, – ответила я, стараясь держаться профессионально. – У Степана хороший словарный запас, он быстро схватывает материал. Но
– Но? – уголок его губ чуть дёрнулся.
– Он постоянно провоцирует других детей, срывает уроки, перебивает, комментирует всё, что происходит. Иногда его поведение граничит с агрессией. На уроке физкультуры кидал кроссовок в баскетбольное кольцо. Вы...
– Попал?
– Что? – не сразу поняла, о чём он спрашивает.
– В кольцо попал?
– Я... Об этом мне неизвестно, – смутилась я, как будто это было важная деталь.
– Подросток, пубертат, – пожал плечами Гордей. – Это нормально.
– Ненормально, когда остальные дети боятся поднять руку, потому что он обязательно что-то язвительное скажет, – я почувствовала, как во мне просыпается упрямство. – Ненормально, когда он кидает в одноклассников предметами. Это вопрос безопасной среды, а не просто «подростковых приколов».
Его взгляд стал холоднее. Он, наконец, сел, откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу. Рубашка на груди разошлась сильнее, обнажая волоски на бронзовой от загара коже.
Я поспешно опустила взгляд в бумаги.
– И что вы от меня хотите? – голос его стал тише, но от этого только опаснее.
– Ему нужно чётко показать границы, – ответила я, перелистывая записи. – И дать почувствовать, что родители и школа – на одной стороне. Что вы в курсе его поведения и не одобряете его. Возможно, стоит ограничить время за гаджетами, подключить психолога
– Психолога? – в его голосе мелькнуло раздражение. – Чтобы ему объяснили, что он жертва общества и его нужно пожалеть?
– Чтобы ему помогли выразить то, что он сейчас выражает через агрессию, – выдержала я его взгляд. – У вашего сына много энергии, которую он направляет не туда.
– Вы же не психолог, – тихо сказал он. – Вы – учительница русского.
Слово «учительница» прозвучало как-то двусмысленно. Не уничижительно, но с лёгкой насмешкой. Как будто он видел во мне что-то ещё, кроме строгого пиджака и очков.
– Я – человек, который проводит с вашим ребёнком по шесть часов в неделю, – ответила я тем же тоном. – И вижу, как он на самом деле себя чувствует. И да, мне этого достаточно, чтобы понимать: ему не хватает внимания. Вашего внимания.
Тишина в учительской стала вязкой. Я чувствовала, как коллеги делают вид, что работают, но каждая фраза ловится ими, как кадры сериала.
Гордей медленно выдохнул, глядя на меня поверх стола.
– У меня бизнес, – произнёс он. – Я работаю, чтобы у него было всё, что нужно. Дом, образование, перспективы. Внимания – он чуть пожал плечами. – Внимания у него достаточно. Бабушка с ним постоянно.
– Бабушка – не отец, – тихо сказала я.
Мы несколько секунд просто смотрели друг на друга. В его взгляде мелькнуло что-то вроде предупреждения. Упрямство, встреченное сопротивлением.
– Вы учите меня, как воспитывать моего сына? – спросил он жёстко.
– Нет, – честно ответила я. – Я предлагаю вам увидеть, что с ним происходит. Он умный, сообразительный, общительный. Ему нужна опора. Если он не получает её дома, он будет искать её в любом другом месте. В компании, в интернете, в драках
– Или в учительнице? – в уголке его губ появилась резкая усмешка. – Он на вас не смотрит слишком внимательным взглядом, вы не замечали? Сколько вам лет? Выглядите как старшеклассница.
Я почувствовала, как вспыхиваю до корней волос. Я даже не понимала как реагировать на последнюю фразу Усманова. Комплимент? Вряд ли. Скорее насмешка.
– Это переходный возраст, – отрезала я. – И это ещё одна причина, по которой ему нужен взрослый мужчина рядом, а не вечные «я занят».
Он смотрел на меня так пристально, что я буквально ощущала, как под его взглядом становится жарко в груди, на шее, под воротником блузки. Словно он хотел проверить – дрогну ли я, опущу ли глаза, уступлю ли.
Не дрогнула.
– Хорошо, – вдруг сказал он, откинувшись на спинку стула. – Допустим, вы правы. Что вы хотите от меня конкретно, Екатерина Андреевна?
Меня будто кольнуло, когда он произнёс моё имя полностью. В его голосе оно прозвучало странно интимно.
– Поговорите с ним. Чётко. Без криков, но жёстко. Обозначьте, что за нарушением границ есть последствия. И – я чуть замялась, но всё-таки продолжила: – Возможно, вам стоит все же приходить на родительские собрания, а не перекладывать всё на бабушку.
– Я плачу хорошие деньги за репетиторов, – заметил он. – И за школу.
– Платите ещё и временем, – слегка пожала я плечами. – Оно куда важнее.
Он усмехнулся – коротко, безрадостно, нагло.
– Вы слишком правильная, Екатерина Андреевна.
Я напряглась.
– Это плохо?
– Это необычно, – его глаза скользнули по моему лицу, по собранным в пучок волосам, по строгому пиджаку. – В наше время мало кто рискует говорить мне то, что на самом деле думает.
– А я не рискую, – поправила я. – Я просто делаю свою работу.
В его взгляде вспыхнул интерес. Какая-то опасная искра, от которой у меня внутри всё сжалось.
– Вы часто так разговариваете с отцами учеников? – понизив голос, спросил он.
– Только с теми, чьи дети кидаются тетрадками на уроках, – не осталась в долгу.
На секунду он будто бы растерялся, а потом тихо рассмеялся. Смех у него был неожиданно тёплый, низкий, обволакивающий. Я почувствовала, как по коже пробежала дрожь.
– Ладно, – он встал, и пространство будто заполнилось его высотой. – Я поговорю со Стёпой. Попробую уделять ему больше времени. Но вы тоже постарайтесь. Если он умный, как вы говорите, значит, его можно заинтересовать чем-то, кроме хулиганства.
– Я уже пытаюсь, – ответила я. – Но одному человеку сложно, если дома всё обнуляется.
– Договорились, – кивнул он.
Он повернулся к двери – и вдруг замер, снова посмотрел на меня.
– И ещё, – добавил он тихо. – Если у вас возникнут какие-то проблемы с моим сыном или с кем-то ещё из детей – звоните мне напрямую. Не через завуча, не через дневник. Понятно?
В его голосе прозвучала та нота, от которой обычно подчинённые безоговорочно кивают. Приказ, прикрытый заботой.
Я почувствовала лёгкое раздражение.
– Я буду звонить вам, когда это будет необходимо, – подчеркнула я. – Но в пределах школьного устава.
Его взгляд потемнел. Не от злости, скорее от интереса.
– Вы не боитесь, что я напишу жалобу? – спросил он почти лениво. – Обычно, когда со мной разговаривают таким тоном, люди потом начинают очень спешно извиняться.
– Если вы считаете, что я нарушила ваши права, – спокойно ответила я, хотя сердце колотилось как бешеное, – вы, конечно, можете это сделать. Но я уверена, что не ошибаюсь в отношении вашего сына.
Он молча смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом медленно кивнул.
– До свидания, Екатерина Андреевна, – произнёс он.
– До свидания, – ответила я, чувствуя, как во мне снова вздымается волна адреналина.
Дверь за ним закрылась, и учительская взорвалась шёпотом.
– Ой-ой-ой, – выдохнула Ольга Николаевна. – Вот это папочка. Тут любая бы забыла, что она учительница.
Я подняла личное дело Степана, чтобы унять дрожащие пальцы.
Любая – может быть, – подумала я. – Но не я.
И всё равно, когда я вечером закрывала кабинет после последнего урока, перед глазами снова вставали серо-зелёные глаза, насмешливая усмешка и та опасная искра интереса, которая вспыхнула, когда я не струсила.
Я вдруг очень ясно поняла: с этим человеком всё будет не просто. И, скорее всего, гораздо сложнее, чем мне сейчас кажется.

----------

Глава 3. Катя

Глава 3. Катя
Следующее утро началось подозрительно спокойно. Подозрительно, потому что мой внутренний учительский радар работал как у опытного сапёра: если вчера взорвалась одна мина, то сегодня где-то точно заложена вторая.
Я вошла в класс за пять минут до звонка, поправляя стопку тетрадей, и сразу почувствовала на себе внимательные взгляды. Когда дети что-то знают. Или думают, что знают.
– Екатерина Андреевна – протянула Полина, подавая мне электронный журнал.
Тон у неё был такой, будто она вот-вот сообщит мне сенсацию века.
– Да, Полина?
– А вы вчера видели папу Стёпы? – она вытянула слова так, что даже у меня мурашки побежали по спине. – Он такой ну крутой.
Класс немедленно захихикал. Кто-то с задней парты шепнул: «Она точно видела» — и мне захотелось закопать себя в стопку методических рекомендаций.
– Мне всё равно, какой он, – сухо сказала я, открывая журнал. – Главное, чтобы Степан вёл себя спокойно.
Но стоило мне поднять глаза, как я поняла:это сегодня будет главной темой.
Степан сидел на месте и делал вид, что ему безразлично. Но уши у него были красными – классическая реакция подростка, над которым вот-вот начнут шутить.
Я тактично проигнорировала все многозначительные взгляды, захлопнула журнал и начала урок. На удивление Степан не перебивал, не ёрзал, не издавал странных звуков, не кидал ничего ни в кого. Он сидел прямо, почти не отрывая взгляд от тетради.
И это было подозрительнее всего.
После урока я собрала бумаги, ожидая, что дети высыпят из класса, как обычно, оставляя за собой гул голосов и запах жвачки.
Но Степан остался.
Стоял у доски. Мял в руках тетрадь. Нервно грыз губу.
Я остановилась, прижимая дневник к груди.
– Степан? Ты хотел что-то сказать?
Он дёрнулся, будто я поймала его на преступлении.
– Папа говорил, – тихо сказал он. – Зря вы ему звонили.
– Я позвонила, потому что мне важно, чтобы ты учился нормально.
– Я учусь нормально, – отбросил он привычную, но в этот раз слабую защитную фразу.
– Степан, мы оба понимаем, что нет.
Он вздохнул так тяжело, будто на его плечи навалили бетонную плиту.
– Он вчера – он замолчал, подбирая слова. – Разозлился.
Мне кольнуло сердце.
– Он тебя не ударил? – спросила я мягко, но твёрдо.
– Нет! – возмутился он так искренне, что я сразу поверила. – Он просто сказал, что я позорю нашу фамилию. Что в школе думают, будто я тупой.
Я подошла ближе, наклонилась к нему так, чтобы говорить вполголоса.
– Никто не думает, что ты тупой. Наоборот. Ты умный мальчик. Просто
– Просто меня никто не понимает, – прошептал он, глядя на тетрадь.
Я хотела сказать что-то правильное, поддерживающее, но он неожиданно добавил:
– Папа сказал, что вы строгая. Но не глупая. И что я должен слушаться.
Это удивило меня настолько, что на секунду сбило дыхание.
«Строгая. Но не глупая». От Гордея Усманова это звучало почти как комплимент.
Я заставила себя сосредоточиться на ребёнке, а не на странном тепле, которое разливалось под рёбрами.
– Я рада, что папа поговорил с тобой. Надеюсь, ты попробуешь вести себя лучше?
Степан кивнул, но неуверенно, как будто внутри него дерутся два волка: привычка нарушать и желание, наконец, быть понятым.
– Можешь идти, – сказала я, поглаживая его по плечу.
Он вздрогнул от неожиданности, но не отстранился.
Перемена прошла тихо. Подозрительно тихо.
Но настоящее испытание ждало меня в обед.
Когда я спустилась в столовую за чаем, Ольга Николаевна тут же вцепилась в меня.
– Он приходил! – прошептала она так, будто речь шла о НЛО.
– Кто? – хотя я уже догадалась.
– ОН! – она округлила глаза. – Твой новый «любимый папаша». Прикатил на мотоцикле. В кожанке, с татуировкой, с этим взглядом. Девочки из старших классов чуть в обморок не попадали.
Я схватилась за голову.
– Он приходил? Куда? Зачем?
– Вахтёрша сказала, что спрашивал, где кабинет русского, – мечтательно протянула Ольга Николаевна.
Я поставила кружку с чаем и, если честно, на секунду почувствовала, как у меня подкашиваются ноги.
Зачем ему было приходить?
Мы же обо всём договорились. Мы поговорили, обсудили детали. На этом всё.
Это не имеет значения. Он может прийти. Может уйти. Моя работа – дети. И только дети.
Но объяснить это собственному сердцу было сложнее.
Тайна раскрылась чуть позже.
После очередного урока я вышла в учительский коридор и буквально столкнулась с ним.
Гордей стоял у окна в холле. Опирался рукой на подоконник и разговаривал по телефону. Негромко, но уверенно. Таким голосом, который заставляет людей слушать.
И, конечно, выглядел так умопомрачительно, как его описывала Ольга Николаевна.
Как у него так получается? Почему даже школьный линолеум выглядел так, будто его выстелили специально под его ботинки?
Наши взгляды встретились раньше, чем я успела отвернуться. Гордей закончил разговор коротким «перезвоню» и сунул телефон в карман.
– Екатерина Андреевна, – произнёс он таким тоном, будто мы встречаемся каждый день, пьём кофе и обсуждаем мировую экономику.
– Вы снова здесь? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
– Разумеется. Решил сегодня лично заехать за сыном. Заберу его после уроков и провожу на тренировку.
– Но у него последний урок заканчивается в четырнадцать
– Я знаю, – перебил он. – Пришёл заранее. Хотел – он сделал паузу, будто выбирая формулировку. – Увидеть вас и убедиться, что вчерашний разговор не поставил вас в неприятное положение.
Я моргнула.
– Меня? Почему?
Он чуть наклонил голову, его взгляд скользнул по моему лицу, по волосам, по линии подбородка, по губам.
Слишком внимательно. Слишком пристально.
– Потому что некоторые родители – он улыбнулся уголком губ. – Воспринимают вещи слишком драматично. Жалобы, требования, угрозы. Вы со мной разговаривали прямо. Это в наше время редкость.
– Я разговаривала так, как должна, – ответила я.
– Именно. – Он чуть приблизился. На расстояние, на котором чувствуется запах человека. Тёплый, кожаный, чуть пряный. – И это выделяет вас.
Я почувствовала, как в груди странно сжимается что-то мягкое и тревожное.
– Гордей Александрович, – я сделала шаг назад, приводя себя в порядок, – я учительница. Мы взаимодействуем в рамках школьного процесса
– Я не спорю, – он поднял ладони в жесте «мир». – Я всего лишь пытался быть вежливым.
Слово «вежливый» в его устах звучало так же естественно, как «милый» от акулы.
Он посмотрел на часы.
– Когда у вас перемена?
– Сейчас как раз заканчивается.
– Тогда – он задержался взглядом на моих очках, словно его забавляло, как я их поправляю, когда нервничаю. – Мы увидимся позже. Мне ещё нужно поговорить с директором.
И он ушёл.
Просто развернулся, прошёл по коридору и словно унёс за собой воздух. Девчонки из старших классов, сидевшие на подоконнике, чуть не свернули себе шеи, пытаясь разглядеть его.
Я стояла посреди коридора, как вкопанная.
Весь день прошёл странно.
Я не должна была думать о нём. Он родитель. Занятой. Жёсткий. Взрослый мужчина, который умеет давить. Я должна держать дистанцию.
Но когда я снова столкнулась с Усмановыми в коридоре, Гордей бросил короткий взгляд в мою сторону.
И задержал его. На долю секунды. Совсем чуть-чуть.
Но я почувствовала этот взгляд кожей.
Степан повернулся тоже. Помахал мне едва заметно.
Я мягко и одобряюще улыбнулась мальчику. Гордей заметил мою улыбку, и его глаза сощурились.
А затем он отвернулся и, положив руку на плечо сына, увёл его прочь.
Оставив мне только эхо шагов и ощущение, будто между нами что-то начало завязываться.
Что-то неправильное, опасное.
И странно манящее.

----------

Глава 4. Катя

Глава 4. Катя
Гордей Усманов вдруг стал появляться в школе так часто, будто у него там был не один сын, а как минимум класс из тридцати человек.
Раньше он вообще не показывался. Стёпу забирала бабушка или он уходил с продлёнки сам. Теперь же в конце почти каждого дня в коридоре появлялся знакомый силуэт: кожаная куртка, уверенная походка, взгляд, от которого у мамочек других детей начинали дрожать ресницы.
И не только ресницы.
– О, ваш Усманов опять пришёл, – однажды шепнула мне коллега.
"ВАШ Усманов" – его так и прозвали остальные учителя. Как будто у Степана уроки вела только я одна.
Каждый приход Гордея выбивал меня из колеи. Лёгкое напряжение в животе, участившееся дыхание, неприятно-сладкая дрожь в коленях. Я ненавидела эти ощущение. И жадно ловила.
Цветы появились через неделю.
Сначала просто букет на учительском столе. Я вошла в класс утром и на секунду остановилась, будто попала не туда.
Розы. Не дешёвые, не «на бегу схватил». Карточка.
«Самой красивой учительнице. Г.»
Я долго вертела картонку в пальцах, потом решительно выбросила.
На следующий день были конфеты. Через пару – ещё цветы. Никаких признаний, никаких запредельных фраз. Только это его «Г.».
Коллеги подшучивали:
– У нас тут романчик наметился, Екатерина Андреевна?
– Одинокие папочки – самый опасный вид мужчин, берегитесь.
Я улыбалась, отмахивалась, говорила, что это благодарность за успеваемость, но внутри уже чувствовала: это не просто «спасибо».
Усманов не из тех, кто делает что-то просто так.
Приглашение на ужин стало вишенкой на торте. Вполне логично после знаков внимания Усманова, но всё равно неожиданно.
Мы остались в классе вдвоём после консультации со Стёпой. Мальчик убежал в спортзал, в коридоре гудели дети, за окном ранний вечер уже примерялся к стеклу.
Гордей стоял у доски, смотрел на аккуратно выведенные мною задания. Потом перевёл взгляд на меня.
– Надо нормально поговорить, – спокойно сказал он. – О Степане. О его дисциплине, домашке, успеваемости.
Ничего особенного. Обычная фраза родителя.
– Можем обсудить прямо сейчас, – предложила я, собирая тетради в стопку. – Я свободна ещё полчаса.
– Полчаса – это смешно, – раздражённо фыркнул мужчина. – Я хочу услышать всё, что вы на самом деле про него думаете. А не зазубренные стандартные педагогические формулировки.
Он подошёл ближе. Слишком близко. Я почувствовала его запах: горячий, терпкий, дорогой и сводящий меня с ума.
– Сегодня вечером, – продолжил он. – Какой-нибудь тихий ресторан. Я вас заберу, посидим, спокойно обсудим. Без беготни. Обещаю, я буду вежливым. Ужин будет незабываемым.
Меня повело. Картинка сама нарисовалась в голове: тёмный зал, приглушённый свет, он напротив, расстёгнутый верх рубашки, его ладонь на спинке моего стула, его томный взгляд, чувственные губы в нескольких сантиметрах от моего лица
Я сглотнула.
– Спасибо, но – я заставила себя сделать шаг назад. – Я предпочитаю обсуждать вопросы учёбы в школе. На работе. Это правильно.
– Правильно? – повторил он, наклоняя голову. – Ты всегда такая правильная, Катя?
В груди кольнуло от того, как он произнёс моё имя и перешёл на ты.
– Я – учитель, – ответила я и подняла на него взгляд. – А вы – родитель. У нас есть роли. Их стоит придерживаться.
Уголок его губ дёрнулся.
– Это проверка, насколько далеко я зайду? Я понял – цену себе набиваешь?
– Что? – возмутилась я и отчего-то покраснела. – Прекратите немедленно!
Несколько секунд мы мерились взглядами. Потом он дьявольски сексуально усмехнулся.
– Хорошо. Я найду к тебе подход, Катенька. Вопрос времени, как скоро ты будешь дрожать в моих объятиях, выстанывая моё имя.
От его слов у меня между ног всё сладко сжалось. Как будто мы прямо сейчас занимались с ним чем-то совершенно грязным, порочным и неприличным.
Звучало уже как угроза. Пока я в полнейшей растерянности хлопала ртом, придумывая, что ответить этому самоуверенному, наглому индюку, Усманов ушёл.
А я так и осталась наедине со своим возмущением.
Я сделала вид, что ничего страшного не случилось. Просто Усманов не сдержал эмоций, ведь он наверняка не привык к отказам.
Ничего, переживёт. Тем более, что у меня уже был мужчина.
Эдик появился в моей жизни очень вовремя. Как будто вселенная решила срочно выдать мненормального мужчину , пока я окончательно не сошла с ума от Усманова.
Нормальный – значит: ровный, вежливый, без резких движений. С ним можно было говорить о книгах, смеяться над глупыми мемами, пить кофе после работы и ни секунды не чувствовать той опасной пропасти под ногами, которая всегда появлялась, когда на горизонте появлялся Гордей.
Мы только начали встречаться. Пока ничего серьёзного. Пара свиданий. Несколько поцелуев на прощание. Те самые сообщения «доехал/доехала», которые почему-то греют сердце.
В тот день Эдик написал:
«Катюш, забрать тебя после занятий? Мне по пути.»
Я долго смотрела на экран, вспоминая его спокойную улыбку, аккуратно приглаженные волосы и мягкие пальцы, которыми он осторожно проводил по моей щеке на последнем свидании.
«Да, – ответила я. – Буду рада.»
Когда я вышла из школьных ворот, Эдуард уже ждал меня у своей машины. Спокойный, как всегда. Руки в карманах куртки, лёгкая улыбка, будто он заранее предвкушал эту поездку до моего дома: дорога, музыка, разговоры ни о чём.
Я ускорила шаг.
И именно в этот момент с другой стороны парковки щёлкнула дверца чёрного внедорожника.
Я даже не обернулась – япочувствовала , как он вышел.
Гордей.
– Екатерина Андреевна, – произнёс он ровно за моей спиной. – Я полагал, что я вас подвезу, и у нас будет возможность поговорить.
Я остановилась. Эдуард нахмурился, но молчал.
– Мы договорились обсуждать Степана в школе, – напомнила я спокойно, хотя внутри всё заходило ходуном, стоило вспомнить фантазии Усманова о том, как я дрожу в его объятиях.
– У меня появились новые вопросы.
– Простите, но меня уже ждут.
Гордей медленно перевёл взгляд на Эдика. С ног до головы. Без спешки. Как оценивают вещь перед покупкой.
– Это что за хрен? – сквозь зубы процедил Усманов.
Эдуард шагнул вперёд.
– Поосторожнее с выражениями! – ответил он холодно. – Если у вас есть вопросы – задавайте. Но не в таком тоне.
Гордей усмехнулся. Криво.
– Хочешь поговорить, как мужик с мужиком?
Я почувствовала, как между ними воздух заискрил. Ещё немного, и начнётся драка.
По крайней мере, мне так показалось.
– Хватит! – повысила я голос на Гордея. – Всего хорошего. До свидания!
Эдик открыл для меня дверь, и я села в машину. На Усманова я даже взглянуть боялась, но тем не менее посмотрела. Его ревнивый взгляд впился в меня так, что я почувствовала даже через стекло, как он зол.
Мотор зарычал. Машина Эдика ушла с парковки резко, без лишних сантиментов.
– Кто это, Катя? – спросил мужчина, как только мы отъехали от школы. – Он к тебе пристаёт?
– Н-нет... – неуверенно ответила я.
– Только скажи, и я ему рыло начищу! – разошёлся Эдик.
Я посмотрела на него. На его ровный профиль, сжатую челюсть, напряжённые пальцы на руле.
«Только скажи». Так просто.
Только почему-то перед глазами вставали не его руки. Другие.
Больше. Жёстче. Опаснее.

----------

Глава 5. Катя

Глава 5. Катя
Эдик вёл машину аккуратно, будто боялся лишним движением спугнуть то напряжение, которое повисло между нами после сцены с Усмановым. Я смотрела на дорогу, но видела совсем не её.
Перед глазами всё ещё стоял Гордей. Его взгляд – тяжёлый, злой, слишком уверенный.
– Ты дрожишь, – заметил Эдик, когда мы остановились у моего дома.
– Просто устала, – соврала я.
Он заглушил мотор, повернулся ко мне. В полумраке салона его лицо казалось мягче, безопаснее.
– Он тебя пугает, да? – спросил он.
Похоже, не я одна думала об Усманове. На Эдика он тоже произвёл впечатление.
Я пожала плечами. Пугал ли? Да. Возбуждал ли? Ещё как.
Эдик потянулся ко мне первым. Осторожно, будто спрашивая разрешения. Его губы коснулись моих. Тепло, медленно, без напора. Поцелуй был правильный, приятный. Такой, каким и должен быть.
Я ответила. На секунду позволила себе раствориться в этом ощущении: в спокойствии, в отсутствии угрозы, в нормальности происходящего.
Но чем дольше длился поцелуй, тем отчётливее я понимала – думаю не о нём.
Мысли снова и снова возвращались к другому мужчине. К тому, как он смотрит. Как давит. Как не спрашивая берёт.
Эдик, видимо, почувствовал это по-своему. Его рука легла мне на талию, чуть увереннее, чем раньше. Поцелуй стал настойчивее.
Я не девственница и не ханжа. Заняться чем-то интимным в машине? Запросто, если обстановка располагает.
Обстановка была что надо. Мужчина был не тот. Или я ещё не достаточно созрела для такого.
– Катя – выдохнул он мне в губы.
Я мягко, но решительно упёрлась ладонью ему в грудь.
– Нет, – сказала спокойно. – Не сегодня.
Он замер, всматриваясь в моё лицо, будто проверял: это отказ или игра.
– Прости, – добавил он уже тише. – Я просто ты мне очень нравишься.
– Я знаю, – ответила я.
Он отстранился, провёл рукой по волосам, будто сбрасывая напряжение.
– Тогда – он заговорщически усмехнулся, – может, хоть фото свои интимные пришлёшь? Чтобы не было так тоскливо сегодня.
Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Мысль была дерзкой. Запретной. И неожиданно манящей.
Я представила себя обнажённую, в тёплом свете, с телефоном в руке. Представила, как выбираю ракурс. Как смотрю на себя иначе – не как на учительницу, не как на «приличную женщину», а просто как на тело, которое хочет внимания.
Желание пошалить действительно было.
– Я подумаю, – многообещающе ответила я.
Эдик кивнул и радостно заулыбался в сладостном предвкушении.
Он наклонился и поцеловал меня снова. Потом вышел, открыл мне дверь.
Я поднялась в квартиру с ощущением странной пустоты. Вечер тянулся медленно. Я переоделась, включила мягкий свет, заварила чай, но ни вкус, ни тепло не задерживались во мне. Я всё время ловила себя на том, что прислушиваюсь: к телефону, к мыслям, к тишине.
Я ждала.
Ждала, что Гордей напишет. Или появится завтра в школе. Или сделает что-то ещё – дерзкое, грубое, выбивающее почву из-под ног.
Но телефон молчал.
Ночь прошла беспокойно. Я ворочалась, сбрасывала одеяло, снова натягивала его, будто искала защиту от собственных мыслей. Мне снились коридоры школы, пустые классы и его шаги где-то совсем рядом.
Утром я пришла раньше обычного.
Прошла по коридору, заглянула в учительскую, машинально посмотрела в окно на парковку.
Его машины не было.
Прошёл первый урок. Второй. Третий.
Гордей Усманов в школе не появился.
И от этого стало тревожнее, чем если бы он был.
Я ловила себя на том, что жду его взгляда. Его присутствия. Как будто отсутствие оказалось ещё одной формой власти.
На перемене я подошла к окну снова. Пусто.
Он явно что-то задумал, и теперь я ждала этого "что-то".
Вечером меня накрыло тоскливым, липким раздражением. Оно не лечилось ни душем, ни сериалом, ни даже вином.
Я приготовила ужин – привычно, механически. Овощи на сковороде шипели, как мои мысли. В бокале темнело вино, пахло кисло-сладко, как моё одиночество. На кухне было тепло, а внутри пусто.
Я злилась на себя.
Злилась, что весь день ждала Гордея. Что слушала каждый звук в коридоре, будто он вот-вот появится. Злилась, что Эдик – хороший, нормальный, спокойный, а в голове всё равно был Усманов.
Я сделала глоток и поморщилась. Не от вина, а от власти, которую Усманов уже имел надо мной.
Телефон лежал на столе. Молчал. Эдик тоже не писал. Наверное, обиделся. Наверное, решил: «с ней надо аккуратнее». А я я не знала, чего хочу.
Вино сделало мои мысли смелее.
Я вспомнила его просьбу. Неловкую, бесстыдную, порочную, от которой в груди вспыхнула злость и странная искра.
Мне захотелось доказать себе, что я ещё живая женщина, а не только учительница с приветливой улыбкой и вечной «этикой».
Я встала, прошла в спальню. Открыла шкаф, достала прозрачный халат, накинула на плечи. Включила лампу так, чтобы свет был мягким, не жалящим.
Телефон лёг в ладонь тяжело, но уверенно.
Сев на кровать, я раздвинула ноги и сделала несколько снимков своей киски.
Боже, какая некрасивая у меня вагина! Совершенно несексуальная. Может, ракурс неудачный? Или свет падает не так? Перефотографировать, что ли?
Я даже не успела решить, удалять эти фото или нет.
В дверь позвонили.
Резко. Нетерпеливо.
Я вздрогнула так, что телефон едва не выскользнул из пальцев. Сердце ударило в горло. Вино мгновенно выветрилось, как будто кто-то распахнул окно в мороз.
Звонок повторился.
Я запахнула халат плотнее, подошла к входной, посмотрела в глазок.
И у меня внутри всё оборвалось.
Гордей.
Он стоял прямо за дверью с таким лицом, будто пришёл к себе домой, а я прислуга, которая не торопится открывать. В руках гигантский букет, нелепо огромный, вызывающий.
– Катя, открой! – раздался его властный голос. – Я знаю, что ты дома!
Что же делать? Что?
Звонок повторился. Потом Усманов начал долбить в дверь кулаком.
Он мне всех соседей сейчас на уши поднимет.
Трясущимися руками я открыла дверь. Совсем чуть-чуть, на цепочке, чтобы только высунуть нос из квартиры.
– Что вы здесь делаете, Гордей Александрович? Как вы узнали, где я живу?
– Это было несложно. Можно войти? – голос ровный, спокойный. Слишком спокойный.
– Эм... Нет. Я уже сплю, – выдохнула я.
– В половине девятого вечера? Не смеши меня. Так можно войти?
– Нет, — сказала я чётко. И почувствовала, как дрожат пальцы на цепочке. – Нельзя.
Его взгляд на секунду скользнул по моему лицу, по халату, по распущенным волосам, и мне стало не по себе.
– Ты чё там не одна? – вдруг предположил он.
– Не ваше дело. Спокойной ночи, Гордей Алек...
– И всё-таки я войду! – казал он так, как будто говорил о погоде.
И в следующую секунду это случилось.
Цепочка дёрнулась, хрустнула креплением или я сама её не до конца вставила, или мужчина приложил слишком много силы. Дверь распахнулась, и Гордей шагнул внутрь вместе со своими цветами, своей ревностью, властью, уверенностью, своим «мне всё можно».

----------

Глава 6. Гордей

Глава 6. Гордей
– Вы сломали мне дверь! – возмущённо пропищала девушка, когда я уже был в прихожей.
А она мне всю жизнь сломала, перевернула её с ног на голову. Я не спал и не ел, с тех пор как её увидел в той учительской.
Всю голову сломал, как зацепить внимание Екатерины, мать её, Андреевны.
Цветы дарил, конфеты, подвезти предлагал, ужин. А она упёрлась, и ни в какую.
Я понимал, что веду себя, как наглый хам, но она меня уже до крайней точки отчаяния довела. Когда я увидел, что она уезжает с каким-то малахольным хмырём на дырявой "Тойоте", я понял, что действовать нужно уже жёстче и без проволочек.
Пока он не увёл у меня из-под носа эту рыжую прелесть.
Квартира встретила уютным запахом старого жилья. Не бедно, просто давно без мужской руки. Обои на стыках чуть разошлись, розетка у входа перекошена, паркет потёртый, но чистый. Слишком чистый. Так убирают, когда живут в одиночестве.
И сразу бросилось в глаза ещё одно: мужчины здесь нет.
Ни куртки на вешалке, ни обуви у двери, ни следов чужого присутствия.
Значит, я ещё не опоздал. Тот хиляк её просто подвёз.
Я почувствовал, как внутри отпускает совсем немного. Ненадолго.
Она стояла напротив бледная, в полупрозрачном халате, который больше дразнил, чем прятал. Свет падал так, что ткань будто растворялась. Я видел достаточно, чтобы мысли сбились в кучу.
Чёрт.
– Я ненадолго, – Успокоил я Катю. – Это тебе, – протянул ей цветы, но она застыла, как истукан, поэтому я положил букет на пуфик у двери, чтобы освободить руки. – Давай просто поговорим?
– О чём? Я уже вам всё сказала.
– Я предлагаю нормальное решение, – сказал я, проигнорировав её слова. – Репетиторство у нас дома. График – как тебе удобно. Оплата – достойная.
Она, наконец, подняла глаза.
– Я уже сказала «нет».
– Ты сказала «нет», но не объяснила почему, – я сделал шаг к ней, и она машинально отступила к стене. – Это странно. Я столько дней показываю, что настроен серьёзно.
– Серьёзно – это уважать чужие границы, – отрезала она.
Я усмехнулся.
– Серьёзно – это когда мужчина не отступает, если уверен, что прав. Ты хорошая учительница. Стёпе это нужно. Тебе – тоже. Я очень щедрый работодатель.
– У меня нормальная зарплата, – сказала она. – Уходите! И цветочки свои заберите. У меня уже есть мужчина.
Я огляделся ещё раз. Слова о другом мужике заставили меня рассвирепеть.
– И ради чего ты ломаешься? – спросил я уже со злостью. – Ради принципа? Ради того нищеброда, который тебя подвозит?
Её плечи дёрнулись.
– Это не ваше дело.
– Я не понимаю, что не так, Катя, – в голосе впервые прорезалось раздражение. – Я забочусь. Я стараюсь, ухаживаю. Скажи прямо, что не так?
Я сделал ещё шаг и упёрся ладонью в стену рядом с её плечом. Не касаясь.
Пока.
Нежный запах её духов окутал меня. Тёмные соски под тонкой тканью халата напряглись, и теперь зазывно торчали, напрашиваясь на ласку. От мысли, что под халатом Кати нет ничего, кроме горячего, аппетитного тела, хотелось взвыть.
Я почувствовал дикую эрекцию, и кровь отлила от мозга прямо в ширинку.
У меня ещё ни от одной женщины так башню не рвало. Мне ничего не стоило сейчас задрать этот милый халат, закинуть стройные, длинные девичьи ноги себе на талию и засадить этой цыпочке по самые яйца прямо в прихожей.
Но был нюанс – это "НЕТ" Кати. Сучка ни в какую не шла на контакт.
– Ты знаешь, что сводит меня с ума? – сказал я тихо. – Не то, как ты выглядишь в этой соблазнительной тряпке, а то, как ты сопротивляешься, хотя хочешь меня.
– Это неправда, – выдохнула она.
Я посмотрел на неё сверху вниз. На дрожащие пальцы, которыми она пыталась запахнуть плотнее халат. На горло, когда она сглотнула. На тяжело вздымающуюся округлую грудь.
– Тогда скажи мне в глаза, – медленно произнёс я. – Скажи, что ты ничего не чувствуешь.
Она открыла рот, но ничего не сказала, лишь провела язычком по пухлым губкам.
Этого хватило.
Меня накрыло злостью и чем-то тёмным, горячим, требовательным. Я сократил расстояние и потянулся губами к её манящему рту. Провёл кончиками пальцев по её предплечью и почувствовал, как она задрожала.
Катя резко упёрлась ладонями мне в грудь.
– Нет! – голос сорвался. – Не смейте! Я буду кричать! Полицию вызову!
Я остановился в миллиметре от её губ. Почувствовал её дыхание. Тепло. Запах вина.
Чёрт возьми!
Я выпрямился, с трудом отрывая от неё взгляд. Сжал челюсть так, что зубы хрустнули. Отступил на шаг.
С каким же он дался мне трудом!
Она выдохнула резко, будто только что удерживала воздух, и в этом выдохе было облегчение и разочарование? Нет, показалось.
Нужно было уходить, пока я не сорвался и не наделал глупостей.
– Я пришлю в Воцапе дополнительные задания для Степана, – дрожащим голосом произнесла Катя. – Это всё, что я могу для вас сделать. А теперь – убирайтесь! Пока я действительно не вызвала полицейских!
Я развернулся к двери, но остановился.
– Хорошо. Я уйду. Но учти, Катя, – сказал, не оборачиваясь, чувствуя, как желание пульсирует в каждом ударе сердца, как нестерпимо ноет в паху. – Я не из тех, кто сдаётся. Ты лишь выиграла отсрочку. Дам тебе время, чтобы свыкнуться с мыслью, что ты всё равно станешь моей. Чем дольше тянешь, тем менее нежно я буду тебя трахать. Советую учесть это на будущее. Хотя, если ты любишь пожёстче, я не возражаю.
Я вышел и закрыл за собой дверь, не дав себе шанса оглянуться.
На площадке я задержался на секунду, прислонившись лбом к холодному металлу двери лифта. Всё тело было напряжено, каждая мышца помнила её близость, тепло её кожи, отпечаток её груди под тонкой тканью, округлость бёдер.
Я сжал кулаки, пытаясь взять под контроль дикое, животное возбуждение, которое накатило раскалённой волной и не спешило отпускать. Это было сильнее, чем просто желание. Это была навязчивая, почти болезненная потребность.
Она осталась там. Одна. Испуганная. Злая. И, чёрт возьми, возбуждённая. Я это видел, чувствовал по запаху, как звери чуют своих самок.
И это осознание сводило с ума.
Я уехал, но не домой. Просто гонял машину по ночному городу, пока адреналин и злость не переплавились внутри в холодную, стальную решимость.
Она сама всё усложнила. Своим видом. Своим очередным отказом. Своим молчаливым признанием, которое читалось в каждом вздохе.
Я был готов драться за Катю с тем мужиком на "Тойоте", драться со всем миром за право почувствовать влажность и тесноту её киски, но не с ней самой. Я же не насильник какой-то?
Впервые мне попалась такая упёртая дамочка, которая даже на свидание со мной не желает сходить.
Телефон лежал на пассажирском сиденье. Я поглядывал на экран чаще, чем требовалось. Ждал. Не извинений, а какого-нибудь сигнала, любого знака от вселенной, что эта сцена не была финалом, а лишь прелюдией к нашему страстному, горячему, красивому роману.
И вот телефон моргнул.
Спам или задания для Стёпы?
Я припарковался в тёмном переулке недалеко от своего дома, заглушил двигатель и взял телефон.
Сообщение от Кати. Без текста, только вложения.
Я открыл, и время остановилось.
Всё внутри замерло, а потом резко, мощно качнулось вниз, к низу живота.
Сначала просто непонимание. Мозг отказывался складывать пиксели в осмысленную картинку. Просто пятно света и тени. Потом резкий, как удар током, щелчок. Узнавание.
Это была вагина. Её. Не намёк, не полутона, не эротичный изгиб шеи.
А откровенная, шокирующая в своей прямоте интимность. Крупным планом. В нежном, чуть размытом фокусе, будто снято дрожащей рукой. Свет падал так, что подчёркивал каждую нежную складку, каждое свидетельство её возбуждения: влажный, бархатный блеск, который не спутать ни с чем.
Воздух вырвался из его лёгких коротким, резким выдохом, будто меня ударили под дых. Я отшатнулся, спина ударилась о сиденье.
Вот это да! Вот это я понимаю!
Скромница Екатерина Андреевна меня просто убила на хрен. Не оружием, а фотографиями.
Разум отключился. Остались только базовые инстинкты: вижу, хочу, обладаю. У меня аж слюни потекли от такого зрелища. Ширинка уже трещала по швам, а я всё рассматривал мельчайшие детали: тень от бедра, крошечную родинку, идеальную, аккуратную форму губок, упругую горошинку клитора.
Я повидал немало вагин, но эта... Она была совершенством. До чего же красиво!
По телу пробежала волна абсолютной, тотальной власти. Триумфа, настолько сладкого, что во рту появился его привкус. Она не просто поддалась. Она капитулировала. Безоговорочно.
Это был акт безумия. Или высшего доверия. Или полнейшего поражения.
Я сглотнул. Рука, сжимавшая телефон, дрогнула. Я провёл пальцами по экрану, инстинктивно пытаясь «коснуться», увеличить изображение. Захотелось вдохнуть её запах сквозь стекло, почувствовать ту самую влажную теплоту. Бешеный пульс стучал в висках, в паху, везде.
Мне захотелось немедленно вернуться. Сломать эту хрупкую преграду из страха и принципов Кати. Швырнуть её на кровать и вбиваться в эту розовую щель своим каменным членом, пока она не попросит пощады.
И вдруг сообщения исчезли. Катя их удалила.
Что за...?
Следом пришло другое сообщение, и я с нетерпением его открыл, предвкушая новую порцию вкуснятины. Но ничего такого там не было. Только задания по литературе для моего сына.
Ещё минут десять я сидел и пялился в экран. Это что вообще было?
Я почувствовал, что меня жестоко обманули. Показали конфетку, развернули, но даже не дали лизнуть.
От злости я едва не зашвырнул телефон в лобовое стекло.
Дразнится? Вот сучка рыжая!
План по её покорению родился за секунду. Как же всё стало просто.
Ничего, я тебе устрою! Покажу, как играть с огнём под именем Гордей Усманов!
Она разожгла такой пожар, что теперь ей придётся гореть в нём вместе со мной.

----------

Глава 7. Катя

Глава 7. Катя
Я стояла, прижавшись спиной к стене, и чувствовала, как меня трясёт. Не от страха. От того, что он почти сделал. От того, что остановился в миллиметре. От того, что я знала: если бы он поцеловал меня, я бы не выдержала.
Цветы он оставил. Огромные, тяжёлые, пахнущие слишком насыщенно, как всё, что делал Усманов. Я взяла букет и с трудом донесла до кухни. Руки дрожали так, что ваза звякнула о край стола. Вода пролилась на столешницу, побежала к краю, как мои мысли, не успевая за мной.
Горячая капля скатилась по моей щеке. Я только сейчас осознала, что плачу. От напряжения. От стыда. От этого чудовищного, унизительного хочу, которое скручивало низ живота.
Выкинуть. Вот что нужно было сделать. Немедленно. Выкинуть цветы. Выкинуть воспоминания. Выкинуть его из головы.
Я не сделала из этого ни-че-го.
Поставила вазу, вытерла воду, прислонилась к столу и закрыла глаза. В груди всё ещё стоял его голос – низкий, уверенный. В воздухе – его запах. И в теле эта проклятая дрожь, которая не уходила, как бы я ни уговаривала себя быть взрослой и разумной.
Между ног было мокро. Насквозь. От одного его прикосновения к моему плечу.
Он едва не поцеловал меня.
Я прокрутила этот момент снова и снова. Его лицо близко. Слишком. Тепло его дыхания. Пауза, в которой решалось всё. Если бы он наклонился ещё на сантиметр я бы не оттолкнула. Не закричала. Не вспомнила ни про «этику», ни про «границы». Я бы ответила, впустила бы его язык, позволила бы ему прижать меня к стене всем телом. Тяжёлым, твёрдым, мощным, не оставляющим выбора. И мои бёдра сами бы раскрылись ему навстречу, ища ту силу, которую я угадывала в каждом его движении.
Это было самым страшным.
Я прошла в спальню, не включая верхний свет. Лампа у кровати дала мягкий, тёплый круг, в котором я почувствовала себя обнажённой, даже не раздеваясь. Села на край, опустила голову в ладони. Сердце билось быстро, горячо, будто тело решило жить своей жизнью, не спрашивая меня.
Между ног тянуло и жгло неприятно-сладко, как от слишком долгого ожидания. Я сжала колени, вдохнула глубже. Не помогло. Образы вспыхивали сами: его рука у стены, его взгляд, то, как он сказал моё имя – спокойно, уверенно, будто знал, что я никуда не денусь.
Если бы он вернулся сейчас, постучал в дверь, я бы открыла. Уже без халата.
Надо взять себя в руки. У меня просто давненько не было мужчины. Один качественный секс, и это наваждение под названием "Усманов" сойдёт на нет вместе с оргазмом.
Я откинулась на кровати и скользнула рукой под халат, коснулась лобка. Кожа горела. Мои пальцы опустились ниже, к мокрым складочкам. Пока мозг судорожно вспоминал, куда я закинула свой вибратор, пальцы уже проворно теребили клитор, размазывая горячую влагу по пульсирующей плоти.
Мне потребовалось несколько нажатий на изнывающий бугорок, чтобы сладкая судорога сотрясла моё тело.
Я представляла там его руку, не свою. Наглые, грубые пальцы, которые способны свести с ума и подарить яркое наслаждение.
Фух...
Я не сразу пришла в себя и успокоила сердцебиение.
Вот и всё. Мои мучения закончились.
Я взяла в руки телефон, пальцы всё ещё подрагивали.
Нужно всё же отправить фотографии Эдику. Пусть в следующий раз трахнет меня. Как следует.
Иначе я снова буду облизываться на Усманова, как голодная кошка.
А Гордей... Пусть уроки с сыном делает. Сейчас я Степану назадаю столько, что они неделю будут стихи учить!
В этом запале я разослала мужчинам всё, что собиралась, и отправилась на кухню, чтобы допить своё вино. Настроение стало игривым. Теперь я с нетерпением ждала реакции Эдика на свои фотографии, с улыбкой потягивая винишко.
Ему понравится? Он будет в восторге?
Сообщение от него пришло почти сразу, и я с замиранием сердца открыла его ответ.
"Катюша, ты часом не ошиблась? Зачем мне домашка по литературе? Я ждал совсем другого."
Нет. Этого не может быть. Я перечитала сообщение и убедилась, что реально отправила Эдику задания для Стёпы.
А кому тогда улетели фотографии моей киски?
Хмель выветрился за секунду. Я протрезвела, пока судорожно тыкала в экран телефона пальцами.
Только бы Усманов не успел открыть сообщение! Только бы я смогла его опередить. Пожалуйста, господи!
Но Усманов успел...

----------

Глава 8. Катя

Глава 8. Катя
Я удалила сообщение сразу.
Быстро, резко. Так, как стирают неудачную мысль, надеясь, что она исчезнет вместе с движением пальца.
Но он всё равно успел.
Успел открыть. Успел увидеть.
Мамочки...
И не ответил – вот это было самым страшным.
Если бы Усманов написал что-то грубое, язвительное, пошлое, самодовольное, я бы хоть понимала, с чем имею дело. А тишина тишина означала, что он думает. Выбирает момент. Решает, как войти в мою жизнь теперь уже без стука. С ноги.
Я ходила по квартире, как по клетке. Садилась. Вставала. Проверяла телефон. Откладывала. Снова брала в руки.
Что теперь делать?
Он мне проходу не даст. Он не из тех, кто делает вид, что ничего не было.
Мысль об увольнении всплыла внезапно, и так же резко я её оттолкнула.
Только не это. Не бегство. Не капитуляция.
Я не спала всю ночь. Лежала, уставившись в потолок, и прокручивала варианты: разговор, оправдание, холодная вежливость, скандал. Ни один не казался спасительным.
Есть ли вообще спасение от Усманова?
Утром я всё равно пошла в школу.
Накрасилась чуть аккуратнее обычного, как будто это могло помочь Гордею забыть фото моей промежности.
Оделась строже. Собрала волосы. Хотела выглядеть так, будто со мной ничего не случилось, но внутри всё дрожало.
Каждый звук в коридоре заставлял вздрагивать. Каждый мужской голос поднимать голову. Я ловила себя на том, что считаю шаги, как в плохом триллере.
Придёт –не придёт? Скажет –не скажет?
Усманов пришёл...
Когда наши взгляды встретились, он едва заметно улыбнулся. Не губами, а глазами. И у меня внутри что-то оборвалось.
Я увидела, как он стоит в дверях класса – высокий, уверенный, с тем самым выражением лица, от которого внутри всё сжимается и тут же предательски теплеет. Гордей оглядел кабинет, словно проверял территорию и сразу понял: мы почти одни.
– Стёпа, – сказал он спокойно. – Подожди меня в коридоре.
– Хорошо, пап, – ответил мальчик. – До свидания, Екатерина Андреевна.
– До свидания, Стёпа, – попрощалась я с ним и поняла, что мне конец.
Я смотрела на мужчину, как кролик на удава, пока он шёл ко мне. Не выдержала, вскочила со стула, попятилась к доске. И через секунду оказалась прижатой к ней огромной мускулистой фигурой.
– Что вы делаете? – я старалась говорить ровно, но услышала хрипотцу в своём голосе. – Это школа!
Он улыбнулся – медленно, опасно. Его взгляд скользнул по мне сверху вниз, задержавшись на расстёгнутой верхней пуговице блузки, на том месте, где ткань натягивается на груди. Я почувствовала, будто он дотронулся до кожи сквозь шёлк.
– Именно поэтому ты ещё не стоишь раком со спущенными трусиками. – Его ступни встали по обе стороны от моих туфель, заключив в капкан. Я не могла двинуться. – Ты вчера была такой шалуньей, Катя, – тихо сказал он. – Я оценил.
Я почувствовала, как холодеют пальцы, но в то же время глубокая, постыдная волна жара ударила из самого низа живота. Между ног стало влажно почти мгновенно, как будто моё тело помнило его прикосновение лучше, чем разум. Кружево трусиков прилипло к коже, и я почувствовала это отчётливо, как ожог.
– Это была ошибка, – прошептала я, стараясь не дышать, чтобы не ощущать головокружительный запах Усманова.
– Ошибки, – он наклонился ближе, его губы коснулись моей шеи, заставив задрожать, – иногда сохраняют. Скринами. – Мой рот приоткрылся, чтобы вдохнуть воздуха, которого не хватало. – Представь, – продолжил он, его губы теперь касались моего уха, – родительский чат. Учителя. Директор. Стоит мне нажать на кнопку, и твоя карьера закончится. Интернет взорвётся от новости, что молодая учительница рассылает отцам учеников фото своей киски. Вот это будет сенсация!
– Вы – голос сорвался. – Вы не посмеете.
– Хочешь проверить? Ты слишком молодая для училки, – прошептал он, его взгляд упал на мои губы. – Слишком красивая и сексуальная. Такие всегда думают, что смогут грязно играть и остаться чистыми. Но держу пари, у тебя уже намокли трусики.
Прежде чем я успела вдохнуть для крика, его рука, тяжёлая и быстрая, опустилась к моему бедру, под подол моей строгой юбки. Горячие пальцы врезались в кожу выше колена, и я ахнула, не от боли, а от шока, от стремительности, от грубого вторжения в самое интимное пространство.
– Тихо, – приказал он, и его другая ладонь закрыла мне рот, пахнущая кожей и металлом часов. – Ты же не хочешь, чтобы вся школа знала, чем мы тут занимаемся?
Его правая рука ползла вверх по внутренней стороне бедра, неумолимо, будто змея. Мои мышцы свело судорогой, я пыталась сомкнуть ноги, но он своим телом заблокировал движение. Его пальцы нашли край трусиков. Он задержался на секунду, глядя мне в глаза, как маньяк, и я почувствовала, как его большой палец вдавливает ткань в мою кожу, в самую чувствительную, уже налитую жаром и влажную плоть.
– О, боги! – прошептал он, и в его голосе прорвалось удовлетворение хищника. – Вся мокрая. От страха? Или от того, что я наконец тебя трогаю?
Он не стал стягивать белье. Он просто просунул два пальца под эластичный край. Проник в пространство между моим телом и тканью, туда, где уже все было залито липкой, горячей влагой. Его пальцы, уверенные и твёрдые, скользнули по всей длине моей щели, собрав мою смазку, изучая каждую складку, каждый миллиметр отчаянно пульсирующей плоти.
Я замерла, глаза распахнулись от ужаса и невыносимого стыда. Звук, который издали его пальцы, двигаясь по моей мокроте, был самым похабным, самым постыдным звуком, который я когда-либо слышала.
Его прерывистое дыхание, тихое шуршание, влажный хлюп. И он это СЛЫШАЛ. Чувствовал, как всё моё тело вздрагивает конвульсией, не в силах решить: оттолкнуть или прижать сильнее.
Он задержал руку там на несколько невыносимых секунд, владея мной так, как не владели никогда. Потом медленно, с отвратительной нежностью, вынул пальцы. Перед моими глазами мелькнула блестящая, мокрая кожа его указательного и среднего пальца.
Усманов поднес их к моему лицу, заставив посмотреть. Потом поднёс их к своему рту и облизал.
Смачно, порочно, с таким наслаждением, будто засунул эти пальцы не в мою вагину, а в банку с мёдом. Затем он убрал ладонь с моего рта, отступил и небрежно поправил манжет рубашки.
– Вечером, – сказал он, как будто ничего не произошло. – Будь готова в семь. Я заеду за тобой. Сегодня у вас со Стёпой будет первое занятие. А потом со мной.
Он развернулся и пошёл к двери. Потом вдруг остановился, заставив моё сердце снова провалиться в бездну.
– Даже не пытайся сбежать, Катя. Хотя мне нравятся наши кошки-мышки, нравится, когда меня заставляют искать. Особенно когда я знаю, где искать. И что найду. До вечера, сладкая!
Дверь за ним закрылась, и я соскользнула по доске на пол, не в силах устоять на ногах. Колени подогнулись. Ладони вжались в холодный пол. Между ног пылало, пульсировало, и стыдное, предательское тепло растекалось дальше по бёдрам, смешиваясь с ожогами от его прикосновения.
Я дрожала, но не от холода. От шока. От унижения. И возбуждения...
Усманов не оставил мне выбора. Никакого.

----------

Глава 9. Катя

Глава 9. Катя
Я надеялась, что он не приедет.
Глупо, по-детски, но я ловила каждый звук во дворе и уговаривала себя: может, передумал. Может, занят. Может, остыл. Я сидела на краю кровати в самой скромной позе, скрестив колени так туго, что мышцы ног горели, и прислушивалась. Тишина. Тишина. И вот, глухой рокот двигателя, который я уже научилась узнавать среди других, даже с пятого этажа.
Он не остыл.
Я оделась нарочито просто. Платье без выреза, из плотного материала, туфли на плоской подошве, волосы собрала в тугой пучок. Хотела выглядеть так, чтобы не давать поводов, ни ему, ни себе. Чтобы разговор остался разговором. Но тело, это предательское тело, уже готовилось к встрече лёгкой дрожью в коленях, учащённым пульсом, налитой, чувствительной тяжестью в груди.
Когда он помог мне сесть в машину, его ладонь задержалась на моей руке на секунду дольше, чем требовалось вежливостью. Его пальцы, тёплые и сильные, обхватили моё запястье, не сжимая, но и не отпуская. Я почувствовала, как по внутренней стороне бедра пробежал горячий мурашек, и резко отдёрнула руку.
– Не поздновато ли для занятий? – спросила я, когда он сел за руль. – У Стёпы вообще есть распорядок дня? Режим?
– Глупенькая, ты правда думала, что мне нужен репетитор? – усмехнулся Гордей. – Есть более интересные варианты времяпровождения. Поужинаем в ресторане, пообщаемся, узнаем друг друга получше. Люблю, когда всё красиво.
– Я не одета для ресторана, – запротестовала я, сглатывая комок в горле.
Он окинул меня взглядом. Медленно, без спешки, словно изучая каждую складку ткани, каждый изгиб, скрытый под ней. Его глаза были тёмными и тяжёлыми. Взгляд скользнул по линии горла, по груди, по коленям, будто он видел больше, чем было на поверхности. В салоне стало душно.
– Ты выглядишь прекрасно, – наконец сказал он, заведя двигатель. – Иногда даже слишком. Сними трусики, они явно лишние. Без них будет лучше.
Лучше? Кому?
Пауза повисла между нами, густая и звенящая. Я почувствовала, как внутри всё напряглось, будто тело услышало что-то, чего разум не хотел признавать. Усманов мог пригрозить, напомнить про компромат, который я сама же ему дала в руки.
Я послушалась. Краснея до корней волос, стянула тонкие шёлковые трусики. Это было и без того ужасно, но Усманову явно было мало. Он выхватил у меня кружево и небрежно сунул его в карман своих брюк.
Господи... Даже думать не хотелось о том, что он собирается делать с моими трусами. Это всё было уже за гранью моего понимания. Что же будет, когда мы окажемся в постели?
Отсутствие белья делало меня ещё более беззащитной и уязвимой. Каждое движение, каждый поворот автомобиля теперь отдавался в бёдрах смутным, влажным теплом.
Ресторан оказался неожиданно спокойным. Дорогим, но не кричащим. Приглушённый свет, мягкие диваны, тихие разговоры. Мы сели так, что он оказался рядом, не напротив, и это сразу добавило неловкости. Его бедро почти касалось моего, и через тонкую ткань платья я чувствовала жар его тела.
Я всё время ловила себя на ощущении собственной беспомощности. Не потому, что он что-то делал. Потому что он мог. Его близость ощущалась физически: в тепле плеча, в том, как он наклонялся, говоря тихо, так что его дыхание касалось моего уха, в его взгляде, который задерживался слишком долго на моих губах, на шее, на линии декольте, где пульс бился учащённо.
Каждое движение тканью по голой коже было щекочущим напоминанием о том, что я без трусиков. Когда я скрещивала или расставляла ноги, прохладный воздух проникал под платье, лаская нагую, возбуждённую плоть. От этого можно было сойти с ума. Моё тело было открытой книгой, а Усманов – единственным читателем, знающим все самые сокровенные места.
Мы говорили о Стёпе, хотя Гордей всё время порывался выпытать у меня детали моей личной жизни.
Я сознательно держала разговор в русле школы. Книги, интересы, дисциплина. Я сказала прямо, глядя ему в глаза, стараясь не думать о том, как набухли мои соски под тканью от одного его внимания:
– Ему не хватает вашего внимания. Не контроля. Присутствия.
– Я обеспечиваю всё, что нужно, – ответил он без раздражения. – Этого достаточно.
– Для комфорта – да. Для ребёнка – нет.
Он повернулся ко мне. Взгляд стал жёстче, но в глубине глаз плясали опасные искры.
– Ты слишком уверенно говоришь о том, чего не знаешь.
– Я говорю о том, что вижу, – сказала я тихо, чувствуя, как его колено теперь плотно прижалось к моему под столом. Тепло, твёрдость. Мой живот сжался. – Он старается вас заслужить.
Молчание растянулось. Я чувствовала его дыхание, слышала звон бокалов, но всё внимание было приковано к точке соприкосновения наших ног. Он вдруг наклонился ближе, его губы оказались в сантиметре от моей щеки.
– Ты всегда так отчаянно вмешиваешься? – прошептал он, и его голос был бархатным, обволакивающим. – Или только когда тебе не всё равно? Когда тебе хочется что-то исправить. Проконтролировать. Или просто нравится чувствовать свою силу надо мной? Ты же понимаешь, что мой сын – повод, всего лишь точка нашего с тобой соприкосновения. Ты хочешь меня, я тебя... Давай не будем усложнять и вмешивать сюда Стёпу? Мы же можем просто наслаждаться друг другом?
У меня пересохло во рту. Его слова, его близость, его колено, давящее на моё, – всё это создавало невыносимое напряжение. Я чувствовала, как между ног становится тепло и влажно, и безумно боялась, что этот влажный след проступит на платье.
– Даже если вы меня... Получите от меня то, что хотите... Поведение Степана вряд ли улучшится. Мне не всё равно на ребёнка, – выдохнула я. – И я искренне хочу помочь.
– Ну всё, достаточно педагогики на сегодня. Степан не нуждается в твоей помощи. А вот его отец... Это невыносимое напряжение с тех пор, как ты вызвала меня в школу, сводит с ума. Его нужно снять. И поскорее.
Ужин тянулся бесконечно. Я нарочно ела медленно, будто пыталась отсрочить неминуемое.

----------

Глава 10. Катя

Глава 10. Катя
Наконец, Усманов рассчитался по счёту и усадил меня обратно в машину.
– Что дальше? – не выдержала я.
От мысли, что Усманов меня "поужинал", а теперь везёт трахать, я готова была разрыдаться. Это было глупо, потому что секс между нами был неизбежен, но я чувствовала, что не готова. Не готова, и всё тут.
Да и вообще, разве можно к такому подготовиться?
– Поедем к тебе, – спокойно проговорил Гордей, как будто это само собой разумеющееся. – Не люблю гостиницы. У меня нельзя, сама понимаешь.
Какой же он наглый всё-таки. Но кого это волнует, кроме меня?
– У меня тоже нельзя, – попыталась возразить я, впервые в жизни жалея, что живу одна. – У меня... Не прибрано.
– Ой, да брось! Мне очень понравилось у тебя в гостях. К тому же... – Он не успел договорить, потому что у него зазвонил телефон. Он посмотрел на экран, и его лицо изменилось. Сразу. – Да, мам, – ответил он. Его брови сдвинулись, челюсть напряглась. – Да, понял. Я сейчас приеду
Он убрал телефон, выдохнул. В его глазах промелькнула редкая тень. Не раздражения, а чего-то похожего на растерянность, которую он тут же подавил.
– Стёпа заболел. Температура.
Я с облегчением вздохнула, как будто бог услышал мои молитвы, но тут же забеспокоилась за мальчика.
– Что-то серьёзное? – я не могла не спросить.
– Не знаю пока, – буркнул недовольно Гордей.
Мы ехали молча. Он был зол. Не на меня, не на ситуацию, а на то, что всё пошло не по его плану. Вечер оборвался не по его правилам, не по его сценарию.
Он вёл машину резче, чем до этого, и я чувствовала, как напряжение исходит от него волнами. Но даже в этом гневе он находил время бросить на меня взгляд – быстрый, оценивающий, напоминающий, что это лишь отсрочка.
Несмотря на то что он спешил, Усманов проводил меня до самой квартиры.
Мне не терпелось заскочить внутрь и спрятаться там от него, но не тут-то было. Тяжёлая, властная ладонь легла на мою талию, притягивая меня к нему на грудь.
Первое прикосновение его губ было неожиданно мягким. Тёплое, влажное, исследующее давление. Он не пытался взять силой. Он пробовал меня на вкус.
Мой разум кричал «нет», но тело взорвалось молчаливым, оглушительным «да». Все нервы, всё внимание сконцентрировалось в одной точке – там, где наши губы встретились.
Усманов не торопился. Он изучал мой рот, как территорию, которая теперь принадлежит ему.
Потом он приоткрыл губы, и я почувствовала касание его языка. Оно было подчиняющим, доминирующим. Моё собственное дыхание перехватило. Инстинктивно, предательски, мои губы разомкнулись в ответ, впуская его.
И тогда поцелуй изменился. Из исследующего он стал властным, глубоким. Его язык вошёл в мой рот, и это было не вторжение, а утверждение позиций. Он вёл себя как хозяин, знакомясь с каждым уголком, вкусом, реакцией.
Голова закружилась. Мои руки, до этого висевшие как плети, сами поднялись и впились в складки его пиджака, чтобы не дать мне упасть. Всё внутри превратилось в жидкий огонь. Ноги подкосились, но Гордей держал меня крепко, так что я ощутила всю твёрдость и мускулистость его тела.
И жёсткий, недвусмысленный выступ на брюках, упирающийся мне в низ живота. От этого давления по мне пробежала судорога чистого, животного желания, и тихий стон вырвался из моего горла прямо в его рот.
Он услышал. И ответил тем, что углубил поцелуй, сделав его почти безжалостным. Его зубы слегка задели мою нижнюю губу, и смесь лёгкой боли и невероятного наслаждения заставила меня вжаться в него ещё сильнее.
Я была полностью в его власти. Рука держала мою спину, его другая рука в моих волосах, его губы и язык перекраивали мою реальность.
Когда он, наконец, оторвался, мы оба дышали, как после бега. Он не отпускал меня, прижимая лбом к своему. Его глаза, тёмные и голодные, смотрели прямо в мои, читая в них всё: шок, стыд, и то неистовое возбуждение, которое пульсировало у меня между ног, делая их ватными.
– Я знал, что ты горячая штучка, – прошептал он хрипло. Его большой палец провёл по моей опухшей, влажной от его поцелуя нижней губе. – Обещаю, нам будет хорошо вместе.
Он отпустил меня, и я едва устояла, прислонившись к холодной двери. Он отступил на шаг, его взгляд скользнул по моему лицу, по растрёпанному платью, по дрожащим рукам.
– И чтобы я больше не видел рядом с тобой того ушлёпка на "Тойоте", – сказал он чуть громче. – Не люблю делиться. И не собираюсь.
И он ушёл по лестнице, не оглядываясь, оставив меня одну в звенящей тишине, с губами, которые всё ещё горели от его поцелуя. Я провела языком по ним, снова ощутив его вкус. Это был вкус порока, вкус конца моей спокойной, размеренной жизни и начала чего-то нового, пугающего и неотвратимого.

----------

Глава 11. Гордей

Глава 11. Гордей
Я нёсся домой, как сумасшедший, корил себя за лишнюю минуту, проведённую с Катей. Можно было обойтись без поцелуя. Нужно было сразу мчаться к Стёпе.
Увидев сына, я с облегчением выдохнул. Стёпа сидел на диване с книжкой. С бумажной. Не с планшетом, не с телефоном. Он поднял глаза, как только я вошёл, и тут же выпрямился.
Слишком тихий. Слишком послушный.
Мама появилась из кухни, вытирая руки полотенцем, и сказала сразу, не давая мне даже шанса сделать вид, что я не заметил странности:
– Температура была. Тридцать семь и восемь. Я два раза мерила. Только что. А сейчас как будто и не было.
Она говорила спокойно, но я слышал в этом спокойствии укол. Мол, «видишь, Гордей, ты приехал – и ребёнок вдруг выздоровел».
Я присел рядом со Стёпой, посмотрел на него внимательнее. Лицо чистое, без жара. Глаза ясные, даже слишком. В таких глазах нет слабости – в них ожидание.
– Как ты, сынок? Голова болит? – спросил я.
– Нет, пап.
– Горло?
– Не болит.
– Живот?
– Нет.
Он отвечал быстро и правильно, как будто сдавал экзамен. И смотрел не на меня – куда-то в район груди, избегая прямого взгляда. Так смотрят дети, которые боятся провалиться.
Я перевёл взгляд на мать.
– Мам, – сказал я тихо. – Иди отдохни. Дальше я сам.
Мама приподняла брови: «сам?» – и в этом было всё её отношение к моему «сам». Будто я – человек, который умеет решать любые вопросы, но не со своим сыном.
– Хорошо, – коротко ответила она и ушла, но на пороге обернулась. – Только не не дави на него. Стёпочка сегодня другой.
Другой. Я и сам видел.
Телефон завибрировал в кармане – раз, второй. Я достал его, не глядя пролистнул уведомления: встреча, созвон, отчёт, завтра в десять, завтра в двенадцать. Всё это привычно держало меня за горло – до тех пор, пока я не посмотрел на сына. На его сжатые пальцы, на то, как он будто старается занимать как можно меньше места.
Я положил телефон на стол экраном вниз и, не раздумывая, набрал помощника.
– Отмени всё на завтра, – сказал я. – Да. Всё. Я недоступен.
Помощник что-то начал уточнять, но я уже сбросил.
Впервые за долгое время мне стало не страшно отменять. Страшно было другое – понять, сколько раз я мог так сделать, но не сделал.
– Слушай, – сказал я Стёпе, стараясь говорить обычным голосом. – Сегодня я буду дома. Весь вечер. И завтра тоже.
Он замер. Не улыбнулся, будто не позволил себе. Только глаза на секунду вспыхнули и тут же потухли.
– Весь день? – переспросил он тихо.
– Весь день, – повторил я и сам удивился тому, как у меня внутри от этого слова что-то оттаяло.
Мы начали с простого. Я предложил приставку – он отказался. Кивнул на настольную игру, которую когда-то дарили на Новый год и так и не открыли. Достал коробку, распаковал аккуратно.
Мы играли два часа. Потом ещё. Он спорил, доказывал, радовался победам и вдруг неожиданно позволял мне выиграть, будто боялся, что если папа проиграет – папа разозлится и уйдёт. Я ловил себя на том, что наблюдаю за ним не как за «сыном, которого надо воспитать», а как за человеком. Маленьким, но уже слишком взрослым.
Потом мы пошли на кухню. Он захотел сам сделать омлет. Я стоял рядом, держал сковороду, а он мешал яйца и старательно солил, высунув язык от усердия. У него дрожала рука – не от болезни, а от волнения. Он всё время будто проверял: «я делаю правильно? ты доволен?»
В какой-то момент он спросил, не глядя на меня:
– Пап а Екатерина Андреевна она правда не злится на меня?
Я замер на секунду. Слишком уж часто в его вопросах звучало одно и то же: страх быть лишним.
– Она злится, когда ты перегибаешь, – сказал я честно. – Но она не ненавидит тебя. Это разные вещи.
– Она сказала, что мне внимания не хватает, – пробормотал он и быстро добавил: – Я же уже не маленький.
Он сказал это так, будто оправдывался. Не передо мной – перед самим собой.
Я хотел ответить жёстко. Хотел сказать: «не ври». Но язык не повернулся.
Потому что я вдруг понял: этот разговор – не про дисциплину. И даже не про школу. Он про дыру, которую я сам оставил. Про пустое место, которое пытался закрыть бабушкой, кружками, подарками.
Про мать.
Татьяна всплыла в голове, как заноза, которую можно игнорировать годами, пока не заденешь и не поймёшь, что она всё это время была внутри.
Я редко думал о ней. Не потому, что забыл. Потому что в любом воспоминании о Татьяне была грязь. Не в прямом смысле, в моральном. Она ушла так легко, словно речь шла не о ребёнке, а о проекте, который ей надоел.
Я помню тот день до деталей: серое утро, ключи на столе, её чемодан, который она закрывала без истерики, без дрожи. Как будто собиралась в отпуск.
– Я не могу, Гордей, – сказала она. – Я задыхаюсь. Я хочу жить.
Я тогда спросил только одно:
– А Стёпа?
Она пожала плечами. Такое движение – будто стряхнула с рукава пылинку.
– Ты справишься.
Справлюсь. Конечно. Я же всегда справляюсь. Я умею решать вопросы.
Только есть вещи, которые не решаются деньгами и связями. Есть вещи, которые решаются тем, что ты просто остаёшься.
Стёпа тогда ещё долго ждал. Он стоял у окна и смотрел на двор. Бегал к двери. Я видел, как он с каждым днём становится тише. И в какой-то момент мне надоело отвечать на вопрос: "Когда придёт мама?"
Я сказал сыну, что мама умерла.
Сказал – и будто ударил себя самого. Но убедил себя, что так будет легче. Что ждать живую мать, которая не приходит, – страшнее, чем оплакать мёртвую.
Я не знаю, что из этого было действительно ради него, а что – ради моего собственного спокойствия. Чтобы не видеть в его глазах надежду, которую я не могу оправдать.
И вот сейчас он сидит рядом со мной. Живой. Настоящий. И явно не больной.
Но я не злюсь.
Потому что, если ребёнок врёт про температуру, чтобы отец остался дома это не «плохое поведение». Это отчаяние. Это просьба, которую он не умеет произнести вслух.
Поздно вечером, когда мы уже посмотрели фильм и я уложил его спать, Стёпа вдруг тихо сказал в темноте:
– Пап ты завтра правда будешь?
Я сел на край кровати, поправил одеяло. Он смотрел на меня широко открытыми глазами, и мне показалось, что он сейчас снова маленький. Тот, который стоял у окна.
– Буду, – сказал я. – Обещаю.
Он кивнул и почти сразу закрыл глаза – будто только этого и ждал весь день. Будто его «температура» была просто ключом, чтобы открыть дверь, за которой наконец-то появился отец.
Я вышел в коридор и остановился. Тишина опять накрыла, но теперь она была другой. Тяжёлой и честной.
Я купил ему всё, что можно купить.
А он хотел одного – чтобы я был рядом.
И в этой простой мысли было столько вины, что хотелось ударить кулаком в стену. Не от злости на Стёпу. На себя.
Я заглянул в его комнату ещё раз. Он спал спокойно. Я тихо закрыл дверь.
Завтра я никуда не поеду.
И послезавтра тоже, если понадобится.
Потому что Екатерина Андреевна права – Стёпе не хватает моего присутствия, внимания, любви.

----------

Глава 12. Гордей

Глава 12. Гордей
Я проснулся раньше будильника. Смотрел в потолок и думал, что так, наверное, и выглядит нормальное утро. Когда никуда не надо. Когда можно просто лежать и не проверять телефон каждые две минуты.
Телефон всё равно проверил.
Мама написала:Как он?
Коротко ответил:Нормально.
И почти сразу ещё одно уведомление. Потом ещё. Классная руководительница Стёпы, потом Синичкина.
Я даже не сразу понял, что улыбаюсь.
Она ведь ему никто. Не классный руководитель. Не обязана. А пишет.
Как Стёпа? Температура спала?
Я прочитал. Потом ещё раз. И поймал себя на том, что не спешу отвечать. Сижу, держу телефон, как будто от того, что я подольше не нажму «ответить», что-то изменится.
Классухе сразу отписался, Синичкиной – нет.
Пока не очень, – набрал. Стёр.Сбивается, но слабость, – стёр.
В итоге написал уже после завтрака:Если честно, тяжеловато. Уроки сегодня совсем не идут. Просто беда. Не знаю, что делать.
Отправил.
Лёгкое гадкое чувство шевельнулось. Ну наврал. Подумаешь...
Я посмотрел на Стёпу. Он возился с конструктором, тихо, сосредоточенно, язык чуть высунул – как всегда, когда старается. Какие тут уроки?
Ответ от Кати пришёл быстро.
Могу после занятий заехать. Если нужно помочь с уроками.
Я почувствовал, как внутри что-то приятно сладко дёрнулось. И член задёргался тоже.
Нужно. – Написал сразу. –Буду благодарен. Он сегодня совсем рассеянный.
Ещё одна ложь. Мелкая. Почти невидимая. Я оправдал себя тем, что уроки всё равно придётся делать. Мы и правда нуждаемся в помощи. Просто я немного напиздел училке.
Настроение сразу улучшилось.
– Стёп, – сказал я. – К тебе сегодня Екатерина Андреевна приедет.
Он поднял голову.
– Правда?
– Ага. Поможет с уроками.
– Ладно, пап.
– Только я это... Наврал ей, что ты болеешь. Подыграешь мне немного?
– А она – он замялся. – Она не будет ругаться?
– Нет, – сказал я. – Ты же не виноват, что заболел. Хоть и не по правде.
Он кивнул. Потом вдруг спросил:
– Пап, она тебе нравится, да?
– Нравится. А тебе?
– Мне тоже. Хочешь, я всю неделю буду притворяться, что болею?
Целую неделю? Стёпа гений! Мой мальчик! Весь в меня!
– Хочу. Только уроки нужно будет делать каждый день, чтобы не отстать. И бабушке ни слова!
День тянулся странно. Мы со Стёпой смотрели хоккей, но картинка расплывалась перед глазами. Вместо шайбы я видел её. Рыжие волосы, рассыпанные по моей подушке. Эти строгие очки, сброшенные на тумбочку в спешке. Её губы, которые так забавно поджимались, когда она злилась.
Сначала послышится стук её каблуков в прихожей. Запах её духов – не сладких, а каких-то свежих, древесных, с горьковатой ноткой окутает меня, когда я помогу ей снять пальто. Под ним эта юбка-карандаш, обтягивающая бедра. Она протянет руку за сумкой, и пиджак слегка оттянется, обрисовывая упругую грудь.
«Гордей Александрович, здравствуйте. Как Стёпа?» – скажет она, и в её глазах будет искренняя забота. А я буду знать, что через несколько часов эти же глаза затуманятся от совсем другого чувства.
Мы сядем за уроки в гостиной. Я буду приносить чай, специально наклоняться рядом, чтобы почувствовать тепло её тела. Она будет что-то объяснять Стёпе, водить ручкой по учебнику, а я буду смотреть на её тонкие, нервные пальцы и представлять, как они скользят не по бумаге, а по моей спине.
Потом я повезу Катю домой. В машине пахнет её духами и дождём. Я даже надеюсь, что пойдёт дождь, чтобы включить дворники и создать интимную атмосферу салона. Мы говорим о пустяках, но я чувствую, как напряжение между нами нарастает, как пульсирует в висках.
Я останавливаюсь у самого подъезда. Выключаю двигатель.
В темноте салона светят только её глаза и бледное пятно лица. Я медленно, давая ей время отстраниться, протягиваю руку и снимаю её очки. Она замирает, не дыша. Потом её пальцы вцепляются в волосы на моём затылке, и мы целуемся. Голодно, безоглядно. Она стонет прямо мне в рот, и от этого тихого, сдавленного звука у меня член встаёт колом, как тогда...
Мы не пойдём в её квартиру. Слишком далеко, слишком много шагов. Я откину её сиденье назад, сам перелезу через разделяющую нас консоль. Эта дурацкая, неудобная поза в тесном салоне только распалит нас ещё больше. Юбка задирается, а под ней эти проклятые колготки. Я порву их. Мне придётся. Я не смогу медленно снимать. Она поможет мне, торопясь, задыхаясь, её ногти впиваются в плечи.
Я вхожу в неё резко, чувствуя каждую складку, каждое судорожное сокращение её тела. Теснота машины заставляет нас прижиматься друг к другу ещё плотнее. Стёкла запотевают. Она кусает мне плечо, чтобы не кричать, а потом шепчет мне на ухо похабные, несвойственные ей слова, которые сводят меня с ума. Я буду трахать её именно так: властно, жадно, как будто хочу стереть с неё весь этот образ правильной, заботливой классной руководительницы и оставить только женщину. Мою женщину. По крайней мере, на сегодня.
– Пап, – голос Стёпы выдернул меня из лихорадочного вихря. – Наши проиграли.
Я вздрогнул, с трудом фокусируясь на сыне. В штанах было тесно и неудобно.
– Лошары, – протянул я разочарованно. – Собирай конструктор. Скоро училка твоя придёт, а у нас тут бардак.
Я встал, чтобы скрыть следы своего возбуждения, и пошёл на кухню ставить чайник. Руки слегка дрожали. Предвкушение было острым, как лезвие. Сегодня. Обязательно сегодня.
Или у меня съедет крыша от этой рыжей сучки.

----------

Глава 13. Катя

Глава 13. Катя
Я пришла раньше на десять минут. Не потому, что торопилась. Потому что не хотелось стоять под дверью и думать, зачем я вообще сюда еду.
Дверь открыл Стёпа.
– Екатерина Андреевна! – сказал он и тут же смутился, будто вспомнил, что радоваться вслух неприлично.
– Привет, – сказала я. – Можно?
Он отступил, пропуская меня внутрь, помог снять пальто. Дом Усмановых показался мне слишком большим. Роскошным и пустым. В нём было много воздуха и мало следов жизни. Как будто тут всё время ждали кого-то, кто так и не пришёл.
Гордей стоял у стены, прислонившись к ней плечом. Не лез. Не командовал. Просто смотрел. Я поймала его взгляд на секунду, поздоровалась и сразу отвела глаза. Не хотелось думать о нём сейчас. Хотелось сосредоточиться на мальчике.
Ведь я здесь ради Стёпы, а не ради его отца.
Мы сели за стол в гостиной. Гордей вышел из комнаты, и дышать стало легче. Стёпа достал тетради. Он очень старался. Это чувствовалось во всём: в том, как аккуратно раскладывал карандаши, как поправлял листы.
– Как ты себя чувствуешь, Стёпа? Голова не болит? – поинтересовалась я.
– Нет, – мотнул он головой. – Сейчас нет, но утром болела, – внёс он уточнение.
– С чего начнём? – спросила я.
– С чтения, – сказал он быстро. – Можно?
Я кивнула. Он начал читать вслух. Сначала запинался, потом разошёлся. Голос стал увереннее. Он иногда поднимал глаза, чтобы проверить, слушаю ли я. Я слушала. Не поправляла каждую ошибку, давая ему возможность закончить мысль.
Через какое-то время я снова почувствовала взгляд Гордея. Он стоял в дверях. Всё так же молча. Но смотрел уже не на меня. На сына.
Я почувствовала странное тепло от него и тревогу.
– А ты как думаешь, – спросила я Стёпу, – почему герой так поступил?
Он крепко задумался. Сдвинул брови, покрутил карандаш.
– Потому что он один, – сказал, наконец. – И ему страшно.
Я кивнула.
– Хорошо сказал.
Он улыбнулся. В этот момент в комнату вошла женщина.
Я сразу поняла, что это мать Гордея. Даже если бы не знала заранее. По тому, как она остановилась, оглядела меня с ног до головы, задержав взгляд не на лице, а где-то в районе сумки. По тому, как сжала губы.
Невысокая. Прямая спина, как будто внутри у неё вбит металлический стержень. Волосы уложены тщательно, без единого выбившегося локона. Седина не скрывается, а наоборот, подчёркнута. Как знак статуса. Как доказательство:я прожила, я знаю .
Лицо сухое. Не злое, а именно сухое. Кожа натянута, будто эмоции под ней давно высохли. Глаза серые, цепкие. Оценивает сразу всё: обувь, сумку, куртку, как стою, как держу руки. Взгляд бухгалтерский. Без любопытства. Без тепла.
У таких женщин нет вопроса «кто ты». У них есть вопрос «зачем ты здесь».
Когда она заговорила, голос был ровный. Чистый. Без повышенных нот. Так говорят люди, которые привыкли, что их слушают с первого раза.
Я поймала себя на мысли, что хочу оправдаться, и тут же разозлилась на себя за это. Мне оправдываться не в чем. Мне от этой семейки ничего не нужно.
– Здравствуйте. Вы учительница.
Не вопрос. Констатация.
– Здравствуйте. Да.
Она кивнула, будто отметила галочку в невидимом списке.
– Стёпа, ты сделал уроки?
– Мы почти закончили, – ответил он. И тут же посмотрел на неё с осторожностью.
– Почти – это не закончили, – сказала она. Потом снова посмотрела на меня. – Вы, наверное, занятый человек. Много учеников?
– Хватает, – ответила я.
– Надеюсь, – сказала она, – вы понимаете, где вы находитесь.
Я не сразу поняла, что ответить. А потом поняла и ничего не сказала, потому что любой ответ был бы оправданием, а я уже решила, что оправдываться не собираюсь.
Гордей вмешался.
– Мам, – сказал он спокойно. – Всё нормально. Екатерина Андреевна наша гостья.
Она посмотрела на него. Долго. Потом пожала плечами.
– Я на кухне, – сказала и вышла.
Когда она вышла, мне стало комфортнее, но ощущение, будто меня взвесили и признали сомнительным грузом, осталось.
Женщина вернулась чуть позже, чтобы пригласить меня на ужин. Я отказалась, потому что понимала, что её приглашение – всего лишь вежливость.
Она смотрела на меня как на женщину, которая может что-то сломать. Или, что хуже, отнять.
В её взгляде было чёткое убеждение:все приходят за чем-то . И если женщина рядом с её сыном, значит, она чего-то хочет.
Денег. Влияния. Комфорта.
Любовь в этот список вряд ли входила.
И в этом было самое неприятное. Потому что она не была дурой. И не была злой. Она просто слишком давно перестала верить, что кто-то может прийти не за выгодой.
– Мне пора домой, – сообщила я, поднимаясь из-за стола.
– А вы завтра ещё придёте? – с надеждой спросил Стёпа.
– Если потребуется... – ответила я неопределённо.
– Потребуется, – отрезал Гордей. – Я отвезу вас домой.
– Это лишнее, я сама доберусь. А вам следует побыть с сыном. Он всё же болен.
Я прекрасно понимала, что если сейчас Гордей поедет со мной, то напросится в гости или прямо в своей машине меня отымеет.
– За мной присмотрит бабушка, не волнуйтесь, – успокоил меня Семён.
Возразить было нечего, поэтому я позволила Гордею помочь мне надеть пальто и усадить в свою машину.
Мы ехали молча. Машина мягко шла по дороге. Фонари тянулись полосами. Я смотрела в окно, чтобы не смотреть на Усманова.
– Спасибо, – сказал он вдруг. – За Стёпу.
– Я просто делала свою работу. А ещё вы мне угрожали. Забыли?
– Нет, – ответил он. – Не просто. Ты приехала не из-за угроз, а потому что сама захотела. Я очень это ценю. – Я промолчала. – Мама бывает резкой. Не принимай на свой счёт.
Я усмехнулась.
– Я давно научилась не принимать.
Он кивнул. Как будто понял. Или сделал вид.
Когда он остановился у моего подъезда, я вышла из машины уже с ключами в руке. Хотела сказать «спасибо», как обычно говорят, когда хотят закрыть разговор. Хотела и не сказала.
А он и не уехал.
– Подожди, – сказал он, выходя из машины.
Не приказал. Просто сказал. Тихим, уставшим от этой игры голосом, который был опаснее любого крика. И я почему-то остановилась. Ноги стали ватными.
– Я больше не могу так, Катя, – простонал он, притягивая меня к себе. Его лицо было в тени, но я видела блеск глаз. – Ты всё время рядом и всё время не со мной. Ты дышишь, пахнешь, смотришь, а я умираю. Я устал ждать.
Я стояла, сжимая ключи так, что кольцо врезалось в ладонь. Металл холодный. Хорошо, что холодный. Хоть что-то реальное, что могло удержать меня здесь, а не там, в его машине, где всё пахло им и властью.
– Нам надо остановиться, – выдавила я. Голос звучал чужим, безжизненным. – Это всё неправильно.
Он усмехнулся. Не зло. Устало, как будто я сказала что-то наивное и глупое. Я повернулась к нему. Хотела возразить, сказать что-нибудь умное про границы, про работу. Но он наклонился ближе, перехватив мои мысли.
– Разве ты забыла, – прошептал он так тихо, что я прочла это по губам больше, чем услышала, – что если я захочу, я могу сделать твою жизнь очень неудобной. Один звонок. Одна фотография из моего архива. Ты перестанешь быть учительницей. Ты станешь темой для сплетен. Я не хочу этого, – продолжил он, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на искренность, от которой стало ещё страшнее. – Я хочу тебя. Просто. Без шантажа. Но ты сама выбрала язык силы. Я на нём отвечаю.
У меня внутри что-то оборвалось. Тонкая ниточка, на которой держалась иллюзия выбора. Не от слов. От того, как спокойно он это сказал. Как констатировал факт. Как будто всё уже решено, подписано, и мне остаётся только поставить дату.
– Пойдём, – выдохнула я обречённо.

----------

Глава 14. Катя

Глава 14. Катя
Мы поднялись ко мне. Лифт ехал целую вечность.
Щёки пылали. В отличие от меня фигура Гордея выглядела расслабленной. Он не скрывал своего интереса, разглядывая меня, как игрушку.
Я смотрела на мигающие цифры, как на таймер обратного отсчёта к взрыву. Можно было выйти на любом этаже. Можно было нажать «стоп». Можно было сказать «уходи» и посмотреть, как он исполнит свою угрозу.
Я не сказала. Я молчала, чувствуя, как его пальцы поглаживают мою поясницу, как его тепло прожигает ткань моего пальто. Как тело под одеждой уже предательски отзывается на эту близость, вспоминая его поцелуй у двери.
В квартире было темно. Я не включила свет сразу. Не хотелось видеть ни себя в зеркале прихожей, ни победителя, ступающего на мою территорию.
Дальше всё происходило обрывками. Рывками. Как будто кто-то листал книгу моей жизни и вырывал страницы, оставляя только самые постыдные иллюстрации.
Его тяжёлая куртка на пуфике в прихожей. Мой телефон, который я отложила на тумбочку и больше не решалась взять в руки. Приоткрытое окно в спальне. Вспышка света – Гордей всё-таки включил его.
Он облизал мои губы, втягивая в рот нижнюю. Протолкнул язык между моих зубов, сплетаясь с моим. Его вкус заполнил рот, я упивалась им, забыв обо всём на свете, о том что тревожило меня ещё минуту назад.
Наслаждение завладело не только моим разумом, но и телом. В руках Гордея я теряла волю и контроль, а он словно музыкант извлекал из меня нужные звуки, эмоции, реакции.
– Раздевайся!
Он тоже принялся снимать с себя одежду, пожирая меня взглядом. Потом сел на кровать, широко расставив ноги.
– Иди сюда, рыжая ведьма!
Лёгким нажимом на моё плечо Гордей опустил меня на колени перед собой. Я послушно подчинилась, уставившись в его пах. Огромный, толстый член подрагивал и покачивался от возбуждения.
Гордей провёл подушечками пальцев по моим скулам, затем коснулся нижней, растирая её.
– Возьми в рот. Давай же, будь хорошей девочкой. Сделай папочке приятно!
Рот заполнил его солоноватый вкус. Я провела языком по твёрдой, малиновой головке, потом впустила ствол в рот, обхватив основание пальцами.
Гордей толкнулся глубже мне в горло, зашипел, когда по его плоти проехались мои зубы.
– Зубки спрячь! – рыкнул он, обхватывая мой затылок ладонью. – И в глаза мне смотри!
Я подняла на него глаза, не понимая, как я должна обслужить гигантский орган, если он не помещается у меня во рту. Я начала вбирать его в рот, пока он снова не упёрся мне в глотку, перекрывая дыхание.
Глаза Гордея действовали на меня гипнотически. Стоило мне выпустить член изо рта, а потом вобрать его обратно, жар в его зрачках воспламенялся.
Усманов дышал прерывисто, постанывая, и мне казалось, что сейчас я имею над ним какую-то власть, хоть и стояла перед ним на коленях.
Вскоре я поймала себя на мысли, что возбуждаюсь от минета. Это было грязно, порочно и... прекрасно.
Усманов был прекрасен до кончика члена. И приятным на вкус.
Низ живота отяжелел и налился жаром, а между ног все зудело и горело. Я уже сосала, причмокивая, вылизывая член языком с нескрываемым удовольствием.
– Погладь себя. Не сдерживайся, малышка!
Вначале несмело я накрыла рукой изнывающую промежность. Пальцы утонули в соке. Не могла вспомнить, когда ещё я была такой возбуждённой, такой мокрой. Нащупав клитор, начала растирать его уже смелее, вместе с тем активнее наяривая мужское достоинство.
Я так увлеклась, что ахнула от неожиданности, когда Гордей подхватил меня, подняв с пола, и швырнул на кровать. Быстро раскатав на члене презерватив, навис надо мной, устроившись между широко разведённых бёдер.
Притянув его голову к себе, осторожно провела языком по его губам. Широкие ладони легли мне на талию, впиваясь пальцами до боли, вжимая в себя. Его язык коснулся моего, сплетаясь, проникая в рот.
Во мне все вспыхнуло с новой силой, вторя его бесконтрольной страсти. Гордей подхватил меня под ягодицы и вонзился в моё лоно сразу на всю длину. Я закричала, но от боли, а от шока. От того, как полно и неотвратимо он заполнил ту пустоту, которая мучила меня все эти дни. Моё тело, предательское, жадное, тут же отозвалось, раскрывшись ему навстречу, сорвавшись с губ новым стоном.
Идеальное тело Усманова, источало животную силу. Хотелось трогать его, обрисовывать каждый мускул, кусать зубами, впиваться в него ногтями. Именно это я и делала.
Гордей терзал мою грудь, методично вбиваясь в хлюпающее влагалище. Он творил с моим телом что-то неизведанное. Я металась на кровати как в бреду. То цеплялась за его плечи, царапая спину ногтями, то хваталась за простыню.
Усманов долбил меня уже почти безжалостно. Я захлёбывалась ощущениями. Боль от его хватки на бёдрах смешивалась со взрывным, яростным наслаждением.
Он шептал мне что-то похабное на ухо, но я не разбирала слов. Я слышала только его голос, и его было достаточно, чтобы сорваться в пропасть.
Оргазм был ошеломительным. Это было не сладкое изнеможение, а конвульсия, крик, вырвавшийся из самой глубины, сотрясение до самых костей. И он, почувствовав это, на секунду замер, а потом с тихим рыком отпустил себя кончая тоже.
– Какая же ты охуенная! – "меняя резину" проговорил Гордей. – Я же говорил, что нам будет очень хорошо вместе? Твоя киска будто создана для моего члена!
Вот и вся передышка.
Гордей перевернул меня, заставив встать на колени у края кровати. Его руки впились в мои бёдра, и он вошёл сзади, ещё жёстче, ещё глубже, выбивая из меня воздух. Каждый толчок был словно наказанием за столь долгое ожидание нашей близости, за то, что я слишком долго ломалась.
Я не могла больше думать. Я могла только чувствовать: грубость его кожи, трущейся о мою, влажный звук соединения наших тел, нарастающий огонь внизу живота, который уже было невозможно контролировать. Это было что-то древнее, тёмное и сладкое. Я сама начала подаваться навстречу его огромному, твёрдому члену, подмахивая задницей.
Ночь не кончалась, она просто тянулась, рвалась на куски тишины и новых прикосновений. Склеивалась обратно его губами на моей спине, его рукой на моей груди. Я теряла счёт времени. В какой-то момент перестала понимать, который час. Хотела, чтобы всё это уже было позади. И в то же время панически боялась, что это кончится.
Я не кричала больше.
Я плакала. Тихо. И от этого было особенно стыдно. От этих слёз, которые текли сами по себе, от смеси унижения, животной радости и опустошающей ясности: меня ещё никто не хотел так безумно, не трахал так неистово, не заставлял чувствовать себя живой и бесстыжей. До боли, до слёз, до потери самой себя.
Усманов собрался быстро. Без лишних движений. Оделся так, как будто спешит на работу, а не выходит из моей спальни, пахнущей нами и нашим грехом.
– Мне пора, – сказал он, стоя в дверном проёме.
Я лежала и смотрела в потолок. Тот же самый. Но он уже не казался прежним. На нём теперь был отпечаток этой ночи.
– Ты могла бы попросить остаться, – добавил он с насмешкой.
Я не ответила. Я боялась, что если открою рот, то попрошу. И это будет последней капитуляцией.

----------

Глава 15. Гордей

Глава 15. Гордей
Суббота всегда была для меня пустой. Не выходной, а именно пустой. Когда телефон молчит, а дом вдруг становится слишком большим. Я привык заполнять эту пустоту шумом: встречами, поездками, железным скрежетом гантелей в спортзале. Чем угодно, лишь бы не слышать, как собственное дыхание эхом отдаётся в тишине.
Сегодня было иначе. Сегодня в доме не хватало Кати. И это «не хватало» было не абстрактным чувством, а физическим, как пустота в желудке или холод на стороне кровати, где никто не спит.
Смешно даже. Суббота. Никаких уроков. Радоваться нужно, а мне совсем не радостно. Потому что с ней уходила не просто «девушка для траха», как я внушал себе три недели назад. Уходил друг. Да, именно так. Она втиснулась в нашу жизнь не только в роли любовницы, но и в роли того самого связующего звена, которого между мной и Стёпой не хватало годами.
Раньше я был для него фигурой авторитетной, далёкой, иногда раздражённой, иногда виновато-щедрой. Мы существовали в параллельных мирах: его – школа, игры, мультики; мой – работа, встречи, женщины, которых он никогда не видел.
Катя, сама того не планируя, построила мост. Она спрашивала у меня: «А вы в детстве тоже ненавидели задачи про трубы и бассейны?». И я, смеясь, рассказывал. А Стёпа слушал, широко раскрыв глаза: оказывается, папа тоже был маленьким и тоже косячил. Она, делая с ним английский, могла повернуться ко мне: «Гордей, а как будет гаечный ключ, ты ж механик?» – и мы все трое лезли в словарь, спорили, хохотали.
Благодаря ей я стал для сына ближе, научился не проверять домашку с каменным лицом, а сначала спросить, как вообще прошёл день. И Стёпа, чувствуя это, перестал съёживаться при моём приближении. Он начал рассказывать мне о своих мыслях, доверять секреты, не боясь показаться глупым или разозлить меня.
И в этом была тихая, ничем не измеримая заслуга Кати.
Мама появилась ближе к обеду. Её взгляд, холодный сканер, прошёлся по гостиной, где мы с сыном смотрели мультики вместо привычного выполнения домашки.
– А где ваша учительница? – голос был ровным, но в слове «ваша» слышалась закопанная булавка.
– Сегодня выходной, бабушка, – с сожалением вздохнул Стёпа.
Она кивнула, и в уголках её губ дрогнуло что-то вроде удовлетворения.
– Наконец-то. Хоть один день без посторонних в доме.
Раздражение накатило волной, горячей и кислотной. Мы тут с сыном скучаем по ней, вообще-то.
– Катя не посторонняя.
– Для тебя, может, и нет. Как будто я не знаю, где ты по ночам пропадаешь, – отчеканила мама. – А для ребёнка – учительница. И не более. Не строй иллюзий, Гордей. У неё своя жизнь. А ты для неё – удобный случай. Отец ученика с деньгами и свободными вечерами.
Каждая её фраза била точно в больное. Потому что эти же черви сомнений иногда шевелились и во мне. Но услышать всё это вслух было невыносимо.
Я всего лишь хотел потрахаться с красивой девушкой, а теперь сам не понял, как втянул во всю эту историю сына и даже немного маму.
– Не надо, – ответил я резко. – Это другое.
– Ага. Все так говорят, – вздохнула мама, и в её глазах мелькнули усталость и боль. – А потом остаются с ребёнком и пустым домом.
Я промолчал. Спорить было бесполезно. Она защищала нас от призрака Татьяны, а я уже был пленён другим призраком – призраком возможного счастья, которое пахло её духами и звучало её смехом.
После обеда мы гуляли со Стёпой. Воздух был колючим, почти что зимним.
– Она смешная, – вдруг сказал он.
– Кто?
– Екатерина Андреевна. Она когда думает, морщит нос. Как хомяк.
– Заметил?
– Угу. И она не орёт, когда я ошибаюсь. Она просто смотрит. И я сам понимаю, где накосячил.
Это «не орёт» пронзило меня. Это была банальность, которая оказалась важнее любых слов о любви. Спокойствие. Принятие. То, чего не хватало в этом доме с момента ухода Татьяны.
– Тебе с ней нравится заниматься? – спросил я, затаив дыхание.
Стёпа пожал плечами, попинал ботинком ледяную корку на луже.
– И не только заниматься. Она как будто ей не пофиг на меня. И на тебя тоже.
Он сказал это так просто, так естественно. И в этой фразе был весь корень моей новой, зыбкой, страшной надежды. Она не пофиг. И это было страшнее любой страсти. Потому что на страсть можно закрыть глаза. На человеческое участие, которое стало необходимым и мне, и моему сыну, — уже нет.
Я остановился, посмотрел на сына, на его серьёзное, повзрослевшее лицо. И в этот момент я понял, что боюсь не того, что Катя войдёт в нашу жизнь. Я боюсь, что онавыйдет из неё, оставив после себя эту новую, ещё более горькую пустоту. Я и прежнюю пустоту не знал, чем заполнить.

----------

Глава 16. Катя

Глава 16. Катя
Мне начало казаться, что между мной и Гордеем есть что-то большее, чем секс и шантаж. Эта мысль пришла не резко, она подкралась, как кошка. Тихо, нагло.
И осталась.
Он перестал давить и показывать свою власть. Он стал внимательным.
Без показухи и громких жестов. Маленькие вещи. Тёплые, почти незаметные. Кофе утром, когда привозил Стёпу в школу. Сообщение без повода:«Как ты?» Плед, наброшенный на плечи в ресторане, потому что я поёжилась. Пакет с книгами о которых я упомянула мельком в разговоре.
Он не спрашивал, нужно ли. Просто делал.
Репетиторство перестало быть унизительным. Усманов платил щедро и при этом не тыкал деньгами в лицо.
– Ты тратишь время, – сказал он однажды. – И душу. Я же вижу, как ты относишься к моему сыну.
И я впервые не почувствовала себя вещью.
Со Стёпой всё тоже менялось. Медленно, но ощутимо.
Он перестал дергаться от каждого резкого слова. Перестал проверять не злюсь ли я. Стал смеяться чаще.
На уроках он больше не кидал тетрадки. Не строил из себя клоуна. Поднимал руку. Спрашивал. Если ошибался, не устраивал истерик.
Я ловила себя на том, что жду его больше, чем других учеников. Жду, как он войдёт в класс, бросит рюкзак, поздоровается с улыбкой.
Я начала расслабляться, и это было моей ошибкой.
Анна Сергеевна не повышала голос. Никогда. Её сдержанность была куда опаснее.
Мы закончили со Стёпой, а Гордей отъехал п делам и ещё не вернулся. Она позвала меня «попить чаю». Вежливо, но с той интонацией, от которой хочется выпрямить спину и вспомнить все правила приличия.
Кухня была безупречной. Как она сама.
Белая скатерть. Фарфоровые чашки. Всё на своих местах.
– Присаживайся, Катя, – сказала она, перейдя на ты. – Поговорим.
Я уже знала: ничего хорошего не будет, но что я могла сделать? Уйти было бы невежливо, да и бегать от неё глупо.
– Я наблюдаю за тобой, – начала Анна Сергеевна без прелюдий. – Давно. Ты производишь впечатление увлекающейся женщины, – продолжила она, аккуратно помешивая чай. – Я таких знаю. В школе строгая, дома – другая. Это не упрёк. Это факт.
– Я не понимаю, к чему вы ведёте, – сказала я спокойно, хотя внутри всё сжалось.
Она подняла на меня взгляд. Острый. Пронзительный.
– Ты думаешь, ты первая?
Внутри всё перевернулось от её слов, а потом затопило жгучей ревностью.
– У Гордея всегда были женщины, – продолжила она ровно. – Красивые. Умные. С принципами. Каждая считала себя особенной. Каждая думала, что с ней всё будет иначе.
Она отпила чай. Сделала паузу. Дала мне время, чтобы до меня дошёл смысл её слов.
– Ты – временное явление, Катенька. Как и все до тебя. И после тебя. Ты обычная учительница. У тебя нет ресурсов, нет статуса, нет защиты. Ты удобна сейчас. Потому что Стёпе с тобой лучше. Потому что Гордей при виде тебя из штанов выпрыгивает. Но это не делает тебя частью семьи.
– Я не претендую – начала я, но она подняла ладонь.
– Да неужели? По глазам вижу.
Она смотрела спокойно. Холодно. Без злобы. Так смотрят люди, которые уверены в своей правоте.
– Женщины вроде тебя всегда терпят неудачу, потому что начинают верить в сказку, которую сами себе придумали. А Гордей не принц, он любит всё держать под контролем.
Интересно, в кого он такой "контролёр"? Да уж понятно, что в мамочку.
Мне хотелось встать. Уйти, громко хлопнув дверью, но я сидела, потому что в каждом слове Анны Сергеевны было слишком много правды.
– Через Стёпу тоже не получится, – сказала она напоследок. – Это не твой ребёнок. И никогда им не будет.
– Спасибо за чай, – сказала я, хотя к нему даже не притронулась.
Я вышла из кухни с ощущением, будто меня медленно, аккуратно раздели. По слоям. Сняли иллюзии. Надежды. Тепло.
– Екатерина Андреевна, – окликнул меня Стёпа уже в дверях. – Уже уходите? Вы не будете ждать папу?
– Не сегодня, Стёпа. У меня появились срочные дела.
– Понятно... – как-то расстроенно протянул он. – Я хотел у вас спросить...
Мальчик замялся и принялся ломать пальцы от волнения. Видимо, что-то очень важное, раз он так нервничает.
– Да? Что-то случилось? – поторопила я его.
– Я хочу пригласить вас на свой День рождения. Через две недели. Вы придёте?
– Оу... Я... Даже не знаю, что сказать. Это... неожиданно.
– Пожалуйста, я очень хочу, чтобы вы пришли.
Стёпа ТАК на меня посмотрел, что у меня сердце дрогнуло. Разве я могла ему отказать?
– Тогда я, конечно же, приду. Спасибо за приглашение. Мне очень приятно.
– Здорово! – оживился мальчик. – Я боялся, что вам это будет неинтересно.
– Ну, что ты, Стёпа, – я улыбнулась и не удержавшись потрепала его по волосам. – Мне очень даже интересно.
Я уже раздевалась в своей прихожей, когда мне пришло сообщение от Гордея:
"Ты куда сбежала? Что у тебя за дела? Может, я могу помочь? Только скажи."
"Спасибо, Гордей. Я справлюсь сама."
"Я приеду часов в десять. Что-то купить по пути?"
Руки дрожали, пока я писала ему ответ. И в этот момент мне стало всё равно, как это будет выглядеть.
"Не нужно приезжать. Между нами всё кончено. Можешь выставить свой компромат на всеобщее обозрение. Мне плевать."
Я написала сообщение и сразу закинула Усманова в чёрный список.
Без объяснений, без смайлов, без «прости».
Смешно, как две короткие строки могут жечь сильнее, чем всё, что было между нами раньше. Сильнее его поцелуя в подъезде. Сильнее его угроз. Сильнее даже всех ночей, когда он заставлял меня стонать от наслаждения, подчиняясь ему, предав себя до самого дна.

----------

Глава 17. Катя

Глава 17. Катя
Я ждала, что он придёт.
Не «в гости». Не «поговорить». Я ждала, что он вломится, как раньше. Глухо ударит кулаком в дверь, скажет своим низким, спокойным голосом «открой, Катя», и мне снова придётся выбирать между стыдом и слабостью. Я ждала этого не потому, что хотела. Потому что так было бы логично.
Давление, вспышка, его запах: смесь одеколона, кожи и чего-то металлического, моя злость, потом пустота, тяжелая и липкая, как пот после кошмара.
А он не пришёл.
Прошёл день. Потом второй. Одиночество обнажило воспоминания о том, чего я стыдилась больше всего: как моё тело отзывалось на прикосновения Гордея вопреки воле. Как по спине пробегали мурашки от его дыхания на шее. Как пальцы сами тянулись к пуговицам на блузке, которую потом он срывал с меня в темноте коридора, не дойдя до спальни.
Я видела его издалека, украдкой. На парковке у школы, он сидел в машине, и стекло отражало небо, скрывая его лицо. У ворот, прислонившись к столбу, руки в карманах. Иногда в конце коридора, когда я выходила из кабинета. Он стоял так, будто ждёт кого-то другого. Не подходил. Не делал шаг навстречу. Просто смотрел. Его взгляд был физическим ощущением: он скользил по моим губам, останавливался на расстёгнутой верхней пуговице блузки, на голых икрах. Он смотрел, как будто медленно раздевая, и мне казалось, я чувствую прикосновение его пальцев там, где их не было.
И уходил.
Как будто специально оставлял мне только лишь воздух, которым я не могла дышать.
Я должна была радоваться. По всем правилам должна. Наконец-то меня оставили в покое, наконец-то никто не ломает границы, не шантажирует, не пользуется, наконец-то я снова «нормальная учительница». Можно вздохнуть, выпрямиться, перестать вздрагивать от каждого уведомления.
Но я не вздыхала, я плакала.
Вечером, когда приходила домой, бросала сумку у двери и стояла посреди кухни, как дура. Смотрела на пустой стол. На чайник. На кружку из которой он пил, обхватив её большими пальцами так, будто это была часть меня. На своё отражение в тёмном окне.
Внутри поднималось что-то горькое. Тело вспоминало тепло его ладоней на талии, жёсткость захвата, когда он прижимал меня к стене, влажный след его языка по ключице. Воспоминания приходили не картинками, а ощущениями: спазм внизу живота, внезапная сухость во рту, холодок между лопаток.
Неужели я ему надоела?
Сама мысль была унизительной. Я гнала её, но она возвращалась, обжигающая, как след его пальцев на моей коже.
Я его заблокировала давно. Чёрный список. Красиво звучит. Как будто это моя победа. Как будто я на самом деле сильная.
По факту это было как закрыть дверь и держать за ручку изнутри, чтобы не вырвали. И одновременно ждать, что всё равно постучат. Ждать, что этот стук развяжет мне руки, позволит снова стать жертвой его выбора, а не автором своего.
Я брала телефон, открывала список, находила его имя.
Разблокировать?
Палец зависал.
Я представляла, как он почует, что я его разблокировала. Что он поймёт, что он усмехнётся своим чувственным ртом и решит: «Ага. Сломалась. Соскучилась по тому, как я вхожу в неё, не спрашивая». И от этой мысли по телу растекалась предательская волна тепла.
Это выглядело смешно, жалко. И именно поэтому я никому бы никогда не призналась в том, что происходит. Потому что никто не понял бы, как можно хотеть и бояться одного человека так, чтобы от этого сходить с ума по ночам.
Я не понимала, чего хочу.
Чтобы он пристал? Чтобы пришёл, прижал меня к холодному стеклу окна, заглушив мои слова поцелуем, и снова забрал у меня право выбирать? Чтобы снова было просто: «он решил, значит так», и моё тело могло просто откликаться, без мучительных мыслей?
Или чтобы отстал? Чтобы исчез, и я наконец-то смогла восстановить себя по кусочкам, как разбитую чашку, которую всё равно потом будет видно, что клеили?
Мне хотелось и того, и другого. Одновременно. Я ненавидела себя за это. Ненавидела за то, что простыни пахли уже не им, а его отсутствием, и это было невыносимее.
На работе я держалась. Почти. Я улыбалась детям, проверяла тетради, говорила правильные слова. Ставила оценки. Отвечала родителям в чате. Всё как обычно. Только внутри у меня постоянно было ощущение, будто мне сняли кожу, и я хожу голая по морозу. Каждый случайный взгляд мужчины-коллеги заставлял меня вздрагивать от дикого, нелепого разочарования, что это взгляд неего , не тот, что прожигает насквозь.
Стёпа пару раз спросил про занятия.
– Екатерина Андреевна, а вы к нам придёте ещё?
Я улыбнулась, как умеют улыбаться учительницы, когда им хочется выть, когда они представляют, как чьи-то губы прикусывают их нижнюю губу, нежно и больно.
– Посмотрим, Стёпа. Скоро у вас каникулы. Потом решим.
Он кивнул. И я видела, что он расстроился. И тут же на меня накатывало чувство вины. За него. За себя. За Гордея. За всё сразу.
А Гордей молчал.

----------

Глава 18. Катя

Глава 18. Катя
Я ждала, что он сделает хоть что-то: напишет с другого номера, попросит что-нибудь передать через Стёпу, подойдёт в коридоре, перехватит на парковке. Хоть что-то. Чтобы я могла сказать «нет» и почувствовать себя правой. Чтобы моё «нет» наконец прозвучало для кого-то, кроме меня.
Но он не давал мне этой возможности.
В один из вечеров я не выдержала. Открыла окно на кухне, чтобы впустить холод и отрезвить голову. Достала вино. Налила полбокала. Выпила глоток и поморщилась. Не от вкуса, а от мысли, что я опять пытаюсь заглушить не то. Заглушить пульсацию в самых сокровенных местах, которая возникала всякий раз, когда я вспоминала тяжесть его тела на своём.
Телефон лежал рядом. Чёрный экран. Молчание. Я снова нашла номер Усманова в списке.
"Разблокировать".
Ну, напиши же! Ну, сделай что-нибудь!
Хоть плохое. Хоть привычное. Пришли хотя бы точку. Чтобы я знала, что ты там. Что ты ещё помнишь меня.
И тут же испугалась самой себя.
Потому что это и было самым страшным: я уже не знала, что во мне сильнее: желание свободы или желание той боли и той сладости, которые он приносил, которые были понятны, как алгоритм: его власть — моя капитуляция — наш взрыв — моё опустошение.
Я ждала, что экран вспыхнет сразу, что Гордей почувствует это магическим образом и ответит. Может быть, одним словом. «Жди». Или «Выйди». Словом, которое снимет с меня всю ответственность.
Потом резко вернула обратно в блок. Как будто обожглась. Ладонь была влажной.
Села на пол у кухонного шкафа. Спина упёрлась в дверцу. Холодный линолеум под ногами. Всё слишком реальное, слишком простое. А внутри бушевало что-то сложное, тёмное и влажное от желания.
Я закрыла лицо ладонями и расплакалась. Тихо, чтобы никто не услышал, как плачут взрослые женщины, которые днём учат детей правилам, а вечером сами мечтают, чтобы кто-то эти правила грубо нарушил, разомкнув им колени и заглянув в самую душу, которую они путают с телом.
Я не знала, чего хочу от Гордея. Я не знала, чего хочу от себя.
И самое мерзкое — я начинала подозревать, что его молчание не потому, что я ему надоела.
А потому что он понял: если перестанет давить, я сама начну тянуться к нему.
От этой мысли мне стало совсем плохо.
Я уткнулась лбом в колени и сидела так долго. Колени были влажными от слёз, а телефон молчал. И в этом молчании было слишком много власти. Власти, которая заставляла меня помнить каждую деталь, каждый стон, каждый шёпот. И хотеть этого снова. Просто чтобы перестать хотеть.
Гордей пропал, а Эдуард стал появляться там, где ему делать было нечего.
Не буквально. Он не стоял под моим окном, не караулил у подъезда. Он делал хуже. Он встраивался в мою жизнь аккуратно, как заноза под ноготь: вроде мелочь, а ты всё время чувствуешь.
Утром сообщение:
"Ты как?"
Через час ещё одно:
"Мы можем вечером встретиться?"
Потом фото из машины: руль, часы, дорогой ремешок. Подпись: "Еду мимо твоей школы".
Я отвечала с неохотой.
Не потому, что я гордая. А потому что в голове всё ещё было забито Гордеем. Его тишиной, его «ничего не случилось», его взглядом издалека, его умением исчезнуть так, что у тебя начинает ломаться грудная клетка.
Эдик это почувствовал. Такие чувствуют. Они не читают мысли, они нащупывают слабые места.
Он поймал меня после уроков в холле, где родители толкались у вахты, дети бегали со своими куртками.
– Катя, – сказал он, улыбаясь, как будто мы просто пара, у которой всё хорошо. – Нам надо поговорить.
Я остановилась.
– Не сейчас.
– Сейчас, – ответил он спокойно. – Потому что потом ты опять исчезнешь.
Он взял меня под локоть. Легко. Почти вежливо. Но так, что я сразу поняла: это не просьба. Я выдернула руку.
– Эдик, хватит!
Он наклонился ближе, и его голос стал тише.
– Ты думаешь, я не вижу, что ты – он сделал паузу, будто выбирал слово. – Запуталась?
Я посмотрела на него. Прямо.
– Я не запуталась. Я просто хочу побыть одна.
Его улыбка на секунду дрогнула. Не исчезла, а просто стала другой. Более тонкой и неприятной.
– Правда? — переспросил он. – А мне кажется, ты просто решила поиграть в неприступную. На фоне Усманова.
У меня внутри холодно щёлкнуло.
– Не произноси его фамилию, – сказала я.
– Почему? – он приподнял брови. – Боишься? Или тебе стыдно?
Я почувствовала, как горит кожа на шее. Не от стыда даже. От злости.
– Отстань, Эдик!
Он кивнул. Как будто согласился. И этим кивком меня почти успокоил на секунду. Потом он достал телефон и показал экран.
– Смотри, что я нашёл, – сказал он.
Я не сразу поняла, что там. Какие-то фамилии. Какие-то старые фотографии. Вкладки. Скриншоты.
– Что это? – спросила я.
– Информация, – ответил он. – Про твоего Усманова.

----------

Глава 19. Катя

Глава 19. Катя
У меня в животе неприятно сжалось.
– Зачем?
Он улыбнулся шире.
– Потому что мне не нравится, когда меня списывают, Катя. Мне не нравится, когда я вкладываюсь, а потом мне говорят «я устала».
– Ты не вкладывался, – сказала я.
И тут я поняла, что сказала не то. Потому что Эдик моргнул. И в глазах у него что-то мелькнуло: обида, злость, желание наказать. Всё разом.
– Вот как? – тихо сказал он. – Ладно.
Он убрал телефон.
– Я нашёл его слабое место, – продолжил он буднично, будто обсуждал погоду. – Татьяна.
Это имя ударило по мне. Не потому, что я знала её. А потому что оно было связано со Стёпой.
– Что за Татьяна? Кто это? – спросила я, хотя уже догадывалась о ком речь.
– Бывшая жена, Усманова, – ответил он. – Которая свалила, когда ребёнок был мелкий. Знаешь, что интересно? Она жива. И она не святая. И она скажем так, очень любопытный инструмент.
Я почувствовала, как у меня немеют пальцы.
– Какое тебе дело до жены Гордея? Ты что задумал?
Он сделал вид, что удивился.
– Да ничего страшного. Просто можно напомнить мальчику, что его мама не умерла. Можно устроить встречу. Можно написать ей. Можно подбросить информацию в нужное место. Дети же очень впечатлительные. Особенно такие, как Стёпа.
У меня перехватило дыхание.
– Ты не посмеешь, – сказала я.
Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то наивное.
– Я уже «посмел» залезть туда, куда не лезут, – сказал он. – Думаешь, меня остановит твой тон?
Я почувствовала, как меня качнуло. Вокруг шумела школа, кто-то смеялся, кто-то кричал «мам, подожди», а у меня внутри всё было как в вакууме.
– Зачем тебе ребёнок Усманова? – выдавила я.
Он пожал плечами.
– Ребёнок – это рычаг. Усманов живёт рычагами. Почему я должен играть честно, если он играет грязно?
Я сглотнула. Горло стало сухим.
– Ты больной, – сказала я.
Эдик даже не обиделся. Он улыбнулся.
– А ты наивная. Ты думала, что я просто влюблённый менеджер? – он наклонился ближе. – Катя, я не люблю проигрывать.
Я взяла сумку крепче. Хотелось уйти. Прямо сейчас. Но я знала: уйду, и он сделает что-то назло. Не сразу, не демонстративно. По-тихому. Как крыса.
– Отстань, – повторила я. – Мне не нужны ни ты, ни твои войны.
Он вздохнул, будто устал.
– Мне тоже не нужна война. Мне нужна ты, – сказал он. – Но ты решила выбрать другого. Хорошо. Тогда давай по-взрослому.
Он снова достал телефон, пролистнул что-то и показал мне экран уже ближе.
Там было моё имя, какие-то слова, почти готовое сообщение. И список адресатов: родители, администрация, какой-то общий чат.
Я не успела прочитать всё. Но увидела главное – намёк. Грязный, двусмысленный, такой, который можно подать как «слухи». Такие слухи не требуют доказательств. Им достаточно одного шёпота.
– Ты что делаешь? – спросила я, и голос у меня сорвался.
– Страхуюсь, – сказал он. – На случай, если ты решишь сделать вид, что меня не существует.
Я почувствовала, как у меня подкашиваются ноги. Мне стало жарко в пальто, но я не могла расстегнуть его, руки не слушались.
– Ты хочешь разрушить мне карьеру? – выдохнула я.
– Я хочу, чтобы ты перестала изображать святую, – спокойно ответил он. – Ты же сама понимаешь, Катя, как это работает. Одна сплетня о том, что ты спишь с отцами своих учеников, и всё. Ты молодая. Красивая. У тебя всегда найдутся «добрые люди», которые решат, что ты ну, сама понимаешь.
Я понимала. Слишком хорошо.
– Что ты хочешь? – спросила я.
Он выдержал паузу. Насладился ею. Я это увидела, и меня затошнило.
– Я хочу, чтобы ты была со мной, – сказал он. – И не была с ним. Я тоже хочу тебя трахать. Ты наверняка творишь в постели чудеса, раз такой, как Усманов, так надолго с тобой завис?
Мне захотелось ударить его. Прямо в лицо. Чтобы он замолчал. Чтобы у него слетела эта мерзкая уверенность.
Но я стояла, как прибитая.
– Эдуард, ты сейчас переходишь черту, – сказала я.
– Черту? – он усмехнулся. – Катя, ты сама давно за чертой. Просто тебе удобнее делать вид, что её не существует.
Я не ответила. Не смогла.
Он отступил на шаг, снова надел на лицо привычную улыбку – вежливую, приличную, социальную.
– Подумай, – сказал он. – У тебя есть несколько дней. Потом я могу быть добрым. Или не очень.
И ушёл.
Просто ушёл, оставив меня стоять посреди холла, где всё было как обычно: дети, родители, охранник, запах мокрых зонтов.
А у меня внутри было ощущение, будто мне только что снова показали, как легко можно разрушить жизнь. Не кулаком. Не скандалом. Одним нажатием кнопки.

----------

Глава 20. Гордей

Глава 20. Гордей
Я не сразу врубился что к чему.
Сначала думал: Катя просто устала. Перегорела. Испугалась. Решила быть правильной. Я даже почти уважал её за это, потому что сам бы на её месте сбежал. Проще уйти, чем жить в этом грязном напряжении, где каждый взгляд как крючок.
Потом начались мелочи.
Стёпа стал отвечать на вопросы про Катю странно. Не так, как раньше. Сначала болтал без умолку, повторял её фразы, копировал интонации, рассказывал, что она сказала про книжки, что похвалила, что поправила.
А тут – замкнулся.
– Она занята, – буркнул однажды. И глаза у него были такие, будто он заранее готовится к разочарованию.
Я спросил у мамы. Как бы между прочим:
– Мам, ты с Катей не говорила?
Она даже не моргнула.
– Зачем мне с ней говорить? – спросила спокойно. – О чём?
Слишком спокойно. У меня в голове щёлкнуло.
– Мам, – повторил я уже жёстче. – Ты с ней говорила?
Она вздохнула. Привычно. Как будто я опять глуплю.
– Гордей, я просто обозначила ей границы, – сказала она. – Чтобы она понимала, куда лезет.
У меня внутри будто кто-то выдернул предохранитель.
– Границы? – переспросил я. – Ты ей «границы» обозначила?
– Да, – спокойно ответила она. – Потому что ты сам не умеешь.
Вот это было даже красиво. Ударить так, чтобы у тебя не осталось аргументов.
Я сделал шаг ближе. Не с угрозами, мама всё-таки. Просто ближе. Я чувствовал, как у меня напрягаются руки. Как челюсть сама сжимается.
– Что ты ей сказала? – спросил я.
Мама поправила рукав. Взгляд прямой.
– Я сказала правду, – ответила она. – Что такие, как ты, не остаются. Что ты воспользуешься и уйдёшь. Что ей не стоит думать, что она особенная.
Кровь ударила в голову.
– Ты – я выдохнул. – Ты вообще понимаешь, что ты сделала?
– Я спасла тебя от повторения, – отрезала она. – И Стёпу. Тебя тоже, хочешь ты этого или нет.
Я засмеялся. Один короткий смешок, от которого самому стало мерзко. Потому что смешно было не ей, смешно было мне. Я всю жизнь думал, что держу всё под контролем. А оказалось, у меня дома тоже есть человек, который умеет давить так, что я сам не замечаю, как меня ставят на место.
– Я тебе не сыночка-корзиночка, – сказал я тихо.
Мама приподняла брови.
– А кто ты? – спросила она. – Мужчина? Тогда веди себя как мужчина. Не таскай в дом женщин, которые тебе не пара.
Вот это «не пара» задело сильнее всего.
– Ты решила за меня, кто мне пара? – спросил я. – Кого мне можно приводить в МОЙ дом?
– Я вижу, куда это ведёт, – сказала она. – У меня глаза есть.
Я резко развернулся, прошёлся по кухне, остановился у окна. Внутри всё кипело так, что хотелось что-то разбить, сломать, уничтожить.
– Ты думаешь, что если ты кого-то выгонишь из моего дома, это решит проблему? – спросил я, не оборачиваясь. – Проблема не в Кате. Проблема во мне. В том, как я жил. В том, что я
Я осёкся. Не потому что не знал, что сказать. Потому что слова поднимались слишком личные.
Мама молчала. Я слышал, как она дышит. Ровно. Уверенно. Как человек, который считает себя правым.
Я обернулся.
– Мам, ты хочешь, чтобы как с Таней получилось? – спросил я.
Она чуть дрогнула. Совсем незаметно, но я увидел.
Татьяна – это её боль тоже. Хоть она и делала вид, что ей всё равно.
– Не смей, – сказала она тихо.
– Почему? – я шагнул ближе. – Ты же это сейчас делаешь. Ты снова лезешь и решаешь. Ты снова думаешь, что если убрать женщину, мне станет легче. А потом что? Потом я опять останусь один. Стёпа опять останется один. А ты опять будешь героиней, которая нас «спасла»?
Мама сжала губы.
– Татьяна была другой, – сказала она.
– Да? – я усмехнулся. – А в чём? В том, что она ушла? В том, что я остался с ребёнком? В том, что ты потом вытягивала нас обоих? Ты думаешь, я не помню, как ты говорила мне тогда: «Сам виноват»?
Она смотрела на меня, и я видел в её глазах не злость. Усталость. Страх. Тот самый, который у сильных женщин прячется под контролем.
– Я не хочу, чтобы ты снова страдал, – сказала она наконец.
Я вдохнул. Глубоко. Медленно. Потому что, если я сейчас сорвусь, будет только хуже.
– Я уже страдаю, – сказал я. – Только ты этого не видишь. Или не хочешь видеть. – Мама молчала. – Ты думаешь, я сейчас влюбился, как подросток? – продолжил я. – Думаешь, мне хочется «приключений»? Нет, мам. Мне хочется нормальной жизни. Мне хочется, чтобы Стёпа перестал искать меня глазами, как будто я сейчас исчезну. Мне хочется чтобы дома было тепло.
Я сделал паузу. Слова давались тяжело. Не потому, что я не умел говорить. Я умел. С партнёрами, с врагами, с клиентами. А тут надо было говорить правду. А правда у меня всегда шла через силу.
Мама вспыхнула.
– Я жизнь на вас положила, – сказала она. – На тебя, на Стёпу. И ты мне сейчас
– Я знаю, – перебил я. – И благодарен. Но это не даёт тебе права распоряжаться моей жизнью. – Она посмотрела на меня, и я увидел, как у неё дрожат пальцы. Легко. Едва заметно. – Мам, – сказал я уже тише. – Я не прошу тебя любить Катю. Я прошу одно: не лезь. Не дави. Не делай за меня выбор. Иначе ты действительно добьёшься того, что будет как с Таней.
– Она ушла, потому что не выдержала тебя, – резко сказала мама.
Вот. Вот оно. Наконец-то. Я кивнул.
– Возможно, – сказал я. – И именно поэтому я сейчас пытаюсь быть другим. Слышишь? Я пытаюсь. И если ты хочешь помочь, то дай мне шанс. Не ломай то, что ещё держится.
Мама отвернулась. Сделала вид, что поправляет салфетки. И по тому, как она держала плечи, я понял: разговор попал куда надо. Больно. Точно.
– Я не хочу, чтобы Стёпочку опять бросили, – сказала она глухо.
– А я не хочу, чтобы ты сама его лишила человека, которому он доверяет, – ответил я. – И ещё. Если ты ещё раз полезешь к Кате, мы с тобой очень сильно поссоримся. Так, как мы ещё не ссорились.
Мама молчала.
Я вышел. Закрыл дверь, чувствуя, что сделал что-то правильно.
Но радости не было, потому что теперь мне предстояло самое сложное – не заставить Катю вернуться, а заслужить, чтобы она сама захотела.

----------

Глава 21. Гордей

Глава 21. Гордей
Я ненавижу ожидание.
Ожидание – это когда ты ничего не контролируешь. Когда мозг рисует самые паршивые варианты, а руки заняты пустяками, лишь бы не трясло. Я привык решать. Звонком. Деньгами. Жёстким словом. Привычкой давить, пока не прогнутся.
А сегодня день рождения Стёпы, и сегодня я ничего не могу решить.
С утра дом был как на иголках. Даже воздух. Даже мебель, как будто чувствовала, что сегодня что-то важное. Мама ходила по кухне, двигала тарелки, как на параде, проверяла стол, салфетки, торт. У неё всё должно быть правильно. От и до. Как будто «правильно» спасает от всего на свете.
Стёпа вскочил рано. Слишком бодрый. Слишком деловой. Не ребёнок, а маленький взрослый, который старается не показать, что ждёт.
– Пап, она придёт? – спросил он, будто между делом, ковыряя ложкой хлопья.
Я сделал вид, что не понял.
– Кто?
Он посмотрел на меня, как на идиота.
– Екатерина Андреевна.
От того, как он произнёс её имя, у меня внутри что-то коротко стукнуло. Я кивнул, стараясь говорить ровно:
– Ты же её пригласил? Значит, может прийти.
– А если не придёт? – спросил он тихо.
Я хотел сказать: «Придёт». Хотел, как обычно, заверить, поставить точку, быть сильным. Но я не сказал, потому что не был уверен.
– Тогда отметим без неё, – ответил я.
Стёпа кивнул, но я видел, что внутри у него всё сжалось. Он сделал вид, что ему всё равно, и это было хуже слёз. У меня в горле встал ком.
Мама, как назло, решила вставить свои пять копеек:
– Не надо к ней привязываться, Стёпочка, – сказала она, не глядя на нас, протирая столешницу. – Учителя приходят и уходят.
Я резко поднял глаза.
– Мам.
Она повернулась, спокойная, холодная.
– Что «мам»? – ровно спросила она. – Я правду говорю.
Правда у неё всегда была как нож. Без крови. Но с разрезом. Стёпа опустил голову. Я увидел, как он сжал ложку.
Я подошёл к нему, положил ладонь на плечо. Он не отстранился. Это уже было победой.
– Хватит, – сказал я матери тихо. – Катя придёт. Обязательно придёт. И ты, мама, будешь с ней приветлива и добра, если желаешь счастья своему внуку и хочешь и дальше с ним общаться.
– Ты мне угрожаешь? Из-за неё?
– Да. Пусть это будет угрозой. Расценивай как хочешь.
Мама пожала плечами. Для неё это было «ну ладно». Для меня – война без выстрелов. И сейчас я не хотел войны. Я хотел одного: чтобы к вечеру сын не смотрел на дверь так, будто там решается его судьба.
Я сам смотрел на дверь.
Смешно. Взрослый мужик, который умеет закрывать сделки на миллионы, который привык, что люди встают, когда он входит, который не боится ни налоговой, ни конкурентов, ни угроз. И вот я стою и думаю: придёт ли женщина, которая мне никто по статусу. Учительница. И всё.
Я мог бы написать ей. Мог бы приехать. Мог бы снова продавить. Вернуть привычную схему: «я решил, значит так и будет».
У меня всё для этого есть. Номера. Люди. Влияние. Даже то чёртово чувство, что я имею право.
Но я оставил её в покое.
Не потому, что стал благородным, потому что понял: если я ещё раз надавлю, она сломается. Или уйдёт навсегда, уволится из школы, уедет из города... Да всё, что угодно. У Кати есть стержень.
И тогда я останусь не просто один. Я останусь мразью, которая добилась её силой.
В середине дня Стёпа начал нервничать.
– Пап, ты можешь ей позвонить? – спросил он вдруг.
Я замер.
– Зачем?
– Ну вдруг она забыла.
Он сказал это так, будто защищал её. Будто искал оправдание заранее, чтобы не было больно.
– Она не забыла, — сказал я. – Она взрослый человек. Она сама решит.
– А ты хочешь, чтобы она пришла? – спросил он.
Вот так. Прямо. Детской логикой, которая режет по живому.
Я хотел соврать. Сказать «мне всё равно». Сказать «главное – ты». Сказать «не лезь». Всё, что я обычно говорю, когда не хочу открывать нутро.
Но я устал врать. Даже себе.
– Да, – сказал я. – Хочу. Больше всего на свете.
Стёпа посмотрел на меня широко раскрытыми глазами. Будто я впервые сказал что-то настоящие.
– Тогда она придёт, – уверенно сказал он.
И ушёл в комнату, а я остался один. И вдруг в этом ожидании я понял, что люблю Катю.
Не за то, что она красивая. И не за то, что она да, чёрт, я хотел её, так, как хотел мало кого. Я любил за то, как она говорит со Стёпой. Как она его не ломает. Как видит в нём человека. Как не боится сказать мне правду. И как при этом сама дрожит внутри, но всё равно стоит.
Она была моей слабостью. И я сам её мучил.
Я сто раз мог остановиться. Сто раз мог выбрать другой путь. Не шантаж. Не давление. Не грязь. Но я выбрал то, что умел. Потому что иначе я бы признал: я не знаю, как добиваться женщину без власти.
И вот я стою в день рождения сына и жду, придёт ли она. И понимаю: это ожидание – моя расплата. Моя маленькая, но честная расплата. Потому что впервые я не могу взять силой.
К вечеру дом наполнился детским шумом. Пришли дети из класса, аниматоры. Мама суетилась, улыбалась, держала лицо. Я тоже держал. Старался быть «нормальным». Старался не смотреть на дверь каждые десять секунд.
Не получалось.
Стёпа иногда замирал, будто прислушивался. Я видел это. И в эти моменты мне хотелось выть.
Я подошёл к окну в сотый раз, наверное, и тут я увидел её.
Катя шла по двору с пакетом в руках.
Я не двинулся. Не бросился к двери. Не выбежал. Хотя очень хотел. Я просто стоял и смотрел, как она приближается.
Я понял: я могу хотеть её, могу скучать, могу сходить с ума, но если я действительно люблю, я должен научиться видеть её границы.
Даже если меня самого от этого ломает.

----------

Глава 22. Гордей

Глава 22. Гордей
– Я рад, что ты пришла, – сказал я сразу.
Она кивнула, улыбнулась немного растерянно, как будто до последнего не верила, что решится сюда прийти. Я видел это: напряжение в плечах, аккуратность в движениях. Она была здесь, но какая-то отчуждённая.
Стёпа бросился к ней.
– Екатерина Андреевна! – он буквально повис на ней, сияющий, счастливый, такой живой, что у меня сжалось внутри.
Вот ради этого всё и было. Всё.
Я смотрел, как Катя поздравляет моего сына, дарит ему подарок, улыбается, гладит его по волосам, и у меня сердце готово было выскочить из груди.
– Пойдём, – сказал я чуть позже. – На минуту. Поговорим.
Она напряглась, но пошла. Без сопротивления. Это было важно. Я не тянул, не касался – просто открыл дверь в соседнюю комнату и закрыл за нами.
Тишина там была почти интимной. Гул праздника остался за стеной, как будто это другой мир.
– Я правда рад, – повторил я. – И не только потому, что Стёпа счастлив. – Она молчала. Смотрела внимательно, будто проверяла, не начну ли снова гнуть свою линию. – И если сейчас ты уйдёшь, я пойму. Если останешься, я буду благодарен. Но я больше не буду давить. Клянусь.
Слова дались тяжело. Я не привык говорить так. Я привык требовать.
– Только не бросай нас больше, – вырвалось у меня. – Не исчезай.
Я опустился на колени. Не демонстративно. Просто потому что ноги сами подогнулись. Прижался лбом к её животу, вдохнул знакомый запах. Не требуя. Не ожидая. Просто так.
Катя замерла. Потом её ладонь легла мне на затылок. Осторожно. Почти неверяще.
– Я здесь, – сказала она тихо. – Мне тоже нужно тебе кое-что сказать. Эдуард... Он...
Я напрягся, услышав имя соперника, и поднялся на ноги.
– Что случилось, Катя? Говори! Он тебя обидел?
– Нет, но...
Катя не успела договорить. Дверь с грохотом распахнулась, и в комнату вбежала толпа детишек. Они во что-то играли, совершенно нас не замечая.
– Пойдём в мой кабинет? – предложил я Кате.
– Поговорим после праздника, ладно? – понимающе улыбнулась она.
Стёпа сиял. Он бегал между гостями, показывал подарки, тянул меня за руку, рассказывал что-то взахлёб. В какой-то момент он обнял меня крепко, по-настоящему.
– Пап, – сказал он громко, не стесняясь никого. – Это мой самый лучший день рождения. Спасибо тебе!
Я сглотнул. Не нашёл слов. Просто кивнул и прижал его сильнее.
И именно в этот момент в дверь позвонили. Резко. Не вовремя. Как выстрел.
– Я открою! – закричал Стёпа, уже срываясь с места.
Я не успел его остановить. Даже не подумал, что там может быть что-то убойное. Я и сам был внутри момента, слишком расслабился.
Дверь открылась. Секунда тишины. А потом я услышал голос.
– Здравствуй, Стёпа.
Я узнал его сразу, даже не повернув головы.
Мне показалось, что сам ад разверзся. Я медленно обернулся.
На пороге стояла Татьяна.
Живая. Реальная. Не призрак из прошлого, не заноза в памяти, не имя, которым я прикрывал правду. Она стояла, держа сумку, чуть напряжённая, с тем же взглядом, который я видел в тот день, когда она нас бросила.
– Мама?.. – тихо спросил Стёпа.
Это слово повисло в воздухе, как стеклянный шар. Хрупкое. Опасное.
Я почувствовал, как у меня холодеют руки. Как всё внутри рушится.
Катя стояла рядом, я чувствовал её присутствие кожей. Мама замерла в дверях, гости умолкли как по команде.
Мой контроль закончился, и всё, что я так долго прятал, пришло за мной в самый счастливый день моего сына.

----------

Глава 23. Катя

Глава 23. Катя
Я вдруг поймала себя на мысли, от которой стало страшно и хорошо одновременно: я скучала. Как же я скучала...
Не по давлению, не по страху, не по этим острым моментам, от которых потом болело. А по тому, как он смотрит, когда не требует. Как замолкает, когда слышит.
Он изменился. Не резко, но ощутимо.
И без него без него у меня будто выключали свет. Я жила, да. Ходила на работу, проверяла тетради, разговаривала, улыбалась. Но как будто вполсилы. Как будто не до конца.
Анну Сергеевну тоже будто подменили. Её высокомерие куда-то испарилось. Она стояла у окна, держала в руках чашку, делала вид, что разглядывает улицу. Когда наши взгляды встретились, она слегка кивнула, приветствуя меня. Хотя могла этого и не делать после того, что мне наговорила в прошлую нашу встречу.
Она избегала меня. Не демонстративно, конечно, а человек, который понял, что перегнул, но не готов это признать.
И мне вдруг стало всё равно. Не потому, что я простила эту женщину, а потому что сегодня было не до неё. И даже не до моих страданий по Гордею. Сегодня был праздник у мальчика, который смеялся так, будто весь мир ему улыбается.
Я поймала взгляд Гордея. Он стоял чуть в стороне, наблюдал за Стёпой, за мной. В его взгляде не было привычной жёсткости. Там было столько тепла, что мне хотелось расплакаться от нахлынувших эмоций.
Я не знала, что будет дальше между мной и Гордеем, не строила планов, не давала обещаний самой себе, но в этот момент я точно знала одно: я здесь не из вежливости. И не из жалости.
Я здесь потому, что скучала.
Стёпа мчался к входной двери радостный, лёгкий, сияющий, как солнышко.
– Я открою! – крикнул он.
И открыл.
Я не сразу поняла, почему у Гордея так резко изменилось лицо. Будто его ударили. Будто в него вошёл ледяной лом.
Я повернула голову и увидела её.
Татьяна.
Живая. Настоящая. Она стояла на пороге в пальто, с сумкой, с аккуратно уложенными волосами и взглядом женщины, которая умеет уходить и возвращаться, когда ей нужно.
У меня внутри всё сжалось.
Стёпа сначала замер. Как будто мозг не смог обработать картинку. Он смотрел на неё широко открытыми глазами, и в этом взгляде было всё: растерянность, страх, детская надежда, которую тут же накрыло чем-то тяжёлым.
– Мама?..
И в эту секунду он сломался. Его губы дрогнули, лицо перекосило, будто он резко вспомнил, что такое боль, и слёзы потекли сразу, крупно, без остановки.
– Стёпочка – Татьяна сделала шаг, протянула руки. – Стёпочка иди ко мне, сынок! С днём рождения, милый!
Она сказала это слишком нежно. С отработанной интонацией «я мать». Интонацией, которая должна срабатывать автоматически.
Но Стёпа не пошёл. Он рванул назад. Не к отцу, не к бабушке, а ко мне.
Как маленький зверёк, который не знает, куда бежать от опасности, кроме как в знакомое тепло. Он влетел в меня всем телом и уткнулся лицом мне в живот, вцепился руками в талию так, что мне стало больно.
– Нет – всхлипнул он. – Нет-нет-нет
Я обняла его, как могла крепко, заслоняя собой, хотя сама дрожала. Он дышал рвано, тяжело, его плечи вздрагивали. Я почувствовала, как у меня под пальцами колотится его сердце.
Гости молчали. Праздник умер мгновенно, как свеча, которую задуло сквозняком. Я слышала только всхлипы ребёнка и собственный стук крови в висках.
Гордей стоял рядом: большой, сильный, с лицом, на котором не осталось ни одной эмоции, кроме одной. Такой чёрной, что от неё хотелось отпрянуть.
– Катя, – сказал он хрипло. – Уведи Стёпу в его комнату.
Я молча кивнула, потому что не могла вымолвить ни слова. Горло сжало спазмом. Стёпа цеплялся за меня, как за спасательный круг.
– Пойдём, солнце, – прошептала я ему в волосы. – Пойдём. Я с тобой.
Он дрожал. Всхлипывал. Ладони были ледяные.
– Она она живая – повторял он, будто пытался понять, что происходит. – Она же умерла
Сердце у меня рвало в клочья.
Я довела его до комнаты, закрыла дверь, посадила на кровать. Он тут же снова вцепился в меня, спрятал лицо в моём свитере, словно хотел исчезнуть.
– Стёпа, послушай меня, – я присела рядом, обняла его за плечи. – Ты сейчас в безопасности. Слышишь? Здесь никто не будет тебя трогать. Никто.
– Зачем она пришла? Она меня заберёт? – всхлипнул он. – Заберёт, да?
– Нет, – сказала я твёрдо, хотя сама не знала, что будет дальше. – Никто тебя не заберёт без твоего желания. И папа папа рядом. Он сильный и смелый...
Стёпа вскинул голову, глаза красные, мокрые, испуганные.
– Он соврал мне – прошептал он. – Он сказал, что она умерла
Я почувствовала, как внутри поднимается вина – тяжёлая, вязкая. Потому что я знала, что у Гордея были причины. Но ребёнку не объяснишь причин. Для него есть только факт: мир оказался неправильным, предал его.
– Папа тебя любит, – сказала я мягко. – Очень. Иногда взрослые делают что-то от отчаяния, думая, что так лучше. Но это не значит, что они не любят.
Он дышал всё ещё неровно, но слёзы стали реже. Я гладила его по голове, по спине, чувствуя, что по моим щекам текут обжигающие дорожки слёз.
– Посмотри на меня, – попросила я, вытирая мокрое лицо ладонями.
Он посмотрел.
– Ты мне веришь?
Стёпа кивнул.
– Тогда слушай. Сейчас папа поговорит с ней. Мы подождём. Хорошо? Хочешь воды?
Он снова кивнул. Я принесла воду, он сделал пару глотков, чуть закашлялся. Потом снова прижался ко мне.
И вот тогда, пока он дышал мне в шею, а мои пальцы машинально гладили его волосы, меня накрыло другой мыслью. Холодной. Ядовитой.
Эдик.
Как он тогда говорил. Как смотрел. Как обещал, что «с такими лучше не шутить».
У меня внутри всё похолодело.
Если это правда если Эдик и эта Татьяна если они в сговоре
Господи.
Я прижала Стёпу сильнее, словно могла своим телом закрыть его от всего мира, и внутри себя застонала от бессилия.
Я должна была сказать Гордею раньше.
Про Эдика, про его «угрозы», про странности. Про то, что он может быть опасным.
Я молчала, потому что не хотела выглядеть истеричкой, потому что боялась показаться смешной или слабой. Потому что в глубине души надеялась, что всё рассосётся само.
Не рассосалось.
Оно пришло сюда. В праздник. В детский день рождения.
Стёпа снова всхлипнул, и я очнулась.
– Екатерина Андреевна, – прошептал он. – Я не хочу к ней. Я не знаю её
– И ты не обязан, – сказала я, глядя ему прямо в глаза. – Слышишь? Ты не обязан. Папа всё решит, не волнуйся.
Мне захотелось выйти и встать рядом с Гордеем. Не как любовница, не как учительница, а как человек, который уже привязался к этому мальчику слишком крепко, чтобы делать вид, будто ему всё равно.
Если будет нужно, я выдержу эту войну за Стёпу вместе с ними.

----------

Глава 24. Гордей

Глава 24. Гордей
Я в жизни видел разное. Договоры, которые рушились за минуту. Людей, которые улыбались, пока подписывали тебе приговор. Предательства, которые пахнут дорогим парфюмом и дешёвой ложью.
Но когда на пороге моего дома в день рождения моего сына появилась Татьяна, меня будто ударили по затылку.
Не больно. Оглушающе.
Я не сразу сдвинулся с места, потому что охуел. Просто смотрел. И видел одновременно всё: как она стоит, как держит сумку, как чуть приподняла подбородок, будто пришла не просить, а требовать.
И как Стёпа Стёпа сначала замер, а потом его лицо исказилось так, будто у него перед глазами ожил кошмар из книжки.
– Мама?.. – выдохнул он.
Это слово было произнесено не с радостью, а с ужасом.
Татьяна шагнула вперёд, и в голосе у неё появилось то самое, что я помнил с тех времён: сладкая, вязкая уверенность, что всё можно повернуть, как ей надо.
– Стёпочка Стёпочка иди ко мне, сынок! С днём рождения, милый!
Блять, меня будто серпом по яйцам резануло.
Стёпка всхлипнул. Резко, по-детски, как будто в груди что-то лопнуло. И не пошёл. Не сделал ни шага. Он развернулся и метнулся не ко мне.
К Кате...
Уткнулся лицом ей в живот так, будто пытался спрятаться внутрь, будто хотел стать маленьким и исчезнуть.
У меня в глазах потемнело.
Катя подняла на меня взгляд – испуганный, но собранный. Она обняла Стёпу руками, как щитом, и я вдруг понял, насколько она сильнее, чем я думал. Не сильная, независимая женщина из лозунгов феминисток, а просто человек, который остаётся, когда ему самому страшно.
– Катя – сказал я глухо. – Уведи Стёпу в его комнату.
Она кивнула. Не задавала вопросов. Просто прижала Стёпу крепче и пошла, гладя его по голове, шепча что-то успокаивающее, чего я уже не слышал.
А я остался.
В гостиной было мёртвое молчание. Дети стояли с тарелками, взрослые – с натянутыми улыбками. Мама уже шагнула к Татьяне, как к угрозе, которую надо немедленно обезвредить. Но я поднял руку.
– Мам, – сказал я. – Не надо.
Она замерла. Я видел, как ей хочется вмешаться, закричать, выгнать, закрыть, стереть. Но сегодня это была не её война.
Я повернулся к гостям.
– Праздник закончен, – сказал я громко, чётко. – Извините. У нас ситуация.
Никто не спорил. Они быстро засуетились, начали собирать детей, говорить какие-то дежурные слова: «ой-ой, мы всё понимаем», «ничего страшного». Они боялись смотреть на Татьяну и на меня. Я чувствовал это.
Я проводил их механически. Открывал дверь, кивал, закрывал. Как робот. Внутри всё было натянуто до звона.
Когда ушли последние, мама встала рядом со мной у двери.
– Может, я останусь, – сказала она сухо. – Ты не будешь один с этой
– Мам, – перебил я. – Поезжай домой.
Она ушла, но ещё на пороге обернулась, будто хотела сказать что-то важное, оправдаться или обвинить. Я не дал ей шанса. Закрыл дверь.
Остались только мы.
Я и Татьяна.
Она стояла посреди гостиной, осматривалась так, будто пришла на экскурсию. Как будто это не дом, где она когда-то оставила ребёнка. А место, где ей теперь что-то должны.
– Неплохо ты устроился, – сказала она, оглядываясь. – Прямо богатенько.
Я молчал. Мне было страшно говорить. Потому что, если я открою рот, я могу не остановиться.
Страшнее было другое. Я хотел прибить эту кукушку, задушить голыми руками. Если бы она причинила боль мне, я бы стерпел, как терпел и раньше, много лет. Но она задела Стёпу!
– Где мой сын? – спросила она, и голос у неё стал резче. – Почему он убежал? Ты что ему наговорил?
– Я сказал ему правду, – ответил я, из последних сил держа себя в руках.
– Какую ещё правду? – она прищурилась.
– Что ты умерла.
Она засмеялась коротко.
– Ну конечно. Легче же сказать, что я сдохла, чем признать, что ты меня довёл.
Я шагнул ближе.
– Ты ушла от двухлетнего ребёнка, Татьяна.
Она пожала плечами, и это движение было таким знакомым, что меня затошнило.
– Зачем ты пришла? – спросил я.
Она посмотрела на меня, и в её глазах не было ни стыда, ни сожаления. Только расчёт.
– Мне нужны деньги, – сказала она просто. – И я хочу сына. Я соскучилась по нему.
Я даже не сразу понял. Настолько это прозвучало буднично. Как заказ в кафе.
– Что? – переспросил я.
– Ты всё слышал, Усманов, – она сделала шаг вперёд. – Деньги. Нормальные. Я вижу, что они у тебя есть. Иначе я заберу Стёпу. Я мать. У меня есть права.
– Ты столько лет не вспоминала, что ты мать, – сказал я. – Сейчас вспомнила?
Она улыбнулась.
– Думай что хочешь, Гордей, – сказала она. – И ты же понимаешь суд.
Слово «суд» она произнесла с удовольствием. Будто это её козырь.
Я не выдержал и усмехнулся. Жёстко.
– Ты правда думаешь, что это прокатит?
Она прищурилась.
– Я найду, как сделать, чтобы прокатило, – сказала она. – Я могу рассказать в суде правду. Про то, что ты врал нашему сыну. Про то, что я умерла. Про то, что ты нарочно отнял у него мать.
Мне стало жарко. Это была грязь. Это был удар туда, где у меня не было брони.
– Ты даже сейчас не думаешь о ребёнке, – сказал я тихо. – Ты думаешь о том, как меня укусить, подлая змея. – Она хотела что-то ответить, но я поднял руку. – Всё, – сказал я. – Мы закончили.
– Гордей
– Мы встретимся в суде, – повторил я. – И больше ты в этот дом не войдёшь.
Она побледнела.
– Ты не имеешь права
– Имею, – сказал я.
Татьяна смотрела на меня ещё секунду, потом резко развернулась и пошла к двери. Уже на пороге остановилась.
– Он всё равно мой, – сказала она.
Я не ответил.
Потому что больше не мог с ней разговаривать. Я дождался, пока дверь за ней закроется. И только тогда почувствовал, что ноги деревянные. Что руки дрожат. Что сердце бьётся так, будто хочет вырваться.
Эта сука даже Стёпе ничего не принесла. Припёрлась к сыну на день рождения без подарка.
Я поднялся наверх.
В комнате Стёпы было темно. Только ночник светил мягко. Он лежал на кровати, свернувшись, как маленький. Катя сидела рядом, гладя его по спине, шептала что-то. Стёпа уже не плакал.
Когда он увидел меня, то сразу сел. Глаза огромные. В них паника.
– Пап она – голос сорвался.
Я сел на край кровати.
– Тише, тише... – сказал я. – Всё. Она ушла.
– Она живая? – спросил он, и в этом вопросе было такое отчаяние, что я бы лучше получил удар в лицо.
Я замер. Секунда. Другая.
– Да, – сказал я. – Живая.
Стёпа разрыдался. Я обнял его крепко.
– Прости меня, – сказал я тихо. – Я думал, так будет легче нам всем. Я думал ты перестанешь ждать.
– Но я ждал – выдохнул он в моё плечо. – Пап, я всё равно ждал
Я закрыл глаза. В груди стояла боль.
– Больше не надо ждать. Я рядом. Я с тобой. И я тебя не отдам.
Он успокоился не сразу. Долго дышал прерывисто, цеплялся за меня, как за спасательный круг. Потом постепенно уснул, всё ещё сжимая мою руку.
Я вышел в коридор как выжатый вместе с Катей.
Лицо бледное, но собранное. Она смотрела на меня, и в её взгляде было всё: жалость, тревога, понимание.
– Она пришла за деньгами, – сказал я глухо. – И угрожает судом. Хочет забрать Стёпу.
Катя тихо выдохнула:
– Я знаю. Это Эдик всё придумал. Они с Татьяной в сговоре. Он хотел, чтобы мы расстались... Я собиралась тебе сказать, но... Прости меня, Гордей.
Я притянул её к себе, и она расплакалась, спрятав лицо на моей груди, дала волю слезам, выплеснула на мою рубашку своё напряжение.
Бедная моя девочка, и её втянули в эту ужасную войну.
– Он ничего тебе не сделал?
– Пока нет, но он меня шантажирует, – всхлипнула Катя.
– Я разберусь, – пообещал я.
– Спасибо. Мне, наверное, пора...
Я провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали.
– Катя, – сказал я тихо. – Останься сегодня. Пожалуйста.
Она подняла на меня заплаканные глаза, смотрела на меня долго.
Я не заставлял, просто сказал правду:
– Я не вывезу эту ночь один. И Стёпа он тоже.
Катя кивнула.
– Хорошо, – сказала она. – Я останусь.
И в этот момент мне стало чуть легче. Не потому, что что-то решилось. Ничего не решилось. Просто впервые за весь этот адский вечер я почувствовал: я не один.

----------

Глава 25. Катя

Глава 25. Катя
Гордей буквально втолкнул меня в спальню, и дверь с глухим стуком захлопнулась за нами, отрезав от остального мира. От наших недоброжелателей, от школы, от его матери, от всех тех ролей, что мы вынуждены были играть. Мы оказались в его личном пространстве, и я на секунду замерла, пытаясь перевести дух и осмотреться.
Комната была такой же, как он: сдержанная, мужская, почти аскетичная, но с отчётливым следом силы и контроля. Большая кровать с тёмно-серым покрывалом, идеально заправленным. Ничего лишнего на прикроватных тумбах. Панорамное окно, сейчас отражавшее нас: его высокую, напряжённую фигуру и мою, в строгом синем платье, с растрёпанными кучеряшками волос.
Запах: чистый лён, кожа, и что-то глубинное, тёплое, чего мне не хватало все эти недели молчания. Я стояла посреди этого его логова, и по спине пробежал холодок от уязвимости и дикого возбуждения.
Гордей не дал мне опомниться. Он сгрёб меня в охапку, прижал к стене рядом с дверью, навалившись всеми своими килограммами. Его тело было твёрдым, как камень, под тонкой тканью рубашки. Накрыл мои губы поцелуем – нетерпеливым, требовательным, властным.
Его язык, наглый и уверенный, проник в мой приоткрытый рот. Натиск, настойчивый и безоговорочный, махом отбил последние призраки сомнений. Я забыла о причине нашего разрыва, о стыде, о своих же блоках. Остались только его чувственные, жёсткие губы, вкус кофе и его неповторимая сущность, и эти властные объятия, в которых я тонула.
Я вцепилась в его плечи, пытаясь хоть немного притормозить этот порыв, обрести хоть тень контроля, но куда там. Гордей будто сорвался с цепи. Все эти дни сдержанного наблюдения, этой мучительной тени, взорвались здесь, в этой спальне. Он оторвался от моих губ, его глаза, потемневшие от возбуждения, прожигали меня насквозь.
– Ты даже не представляешь, рыжая, – прошипел он хрипло, его руки скользнули к моей спине, к молнии платья. – Как я соскучился по тебе.
Звук расстёгиваемой молнии прозвучал невероятно громко в тишине комнаты. Он тянул её медленно, не сводя с меня глаз, будто снимал не ткань, а кожу. Я чувствовала, как холодок воздуха касается обнажающейся спины, как ползут вниз зубчики застёжки. У меня закружилась голова, мурашки побежали горячими, стыдливыми волнами по всему телу.
Я ответила на его следующий поцелуй уже жадно, втягивая ноздрями его запах, гладя ладонями по мощным плечам, впиваясь ногтями в его шею. Моё тело отзывалось на него с такой животной силой, что я вся затрепетала, разомлела, растаяла в его умелых, сильных руках.
Я тоже соскучилась. Боже, как же я соскучилась по этой боли, по этой сладости, по этому ощущению, что я – его.
Дело было не просто в влечении. В этот миг, прижатая к стене в его спальне, я с дикой, нелепой радостью осознала, что он здесь. Жив. Здоров. И что его желание ко мне – не игра, а такая же неконтролируемая стихия, как и моё к нему.
Доказательство этого желания упёрлось мне в низ живота, когда он схватил меня за бёдра, вжимая в свой твёрдый, отчётливо проступающий сквозь брюки пах. Я качнула бёдрами навстречу, сама провоцируя, давая безмолвное разрешение, врубая зелёный свет этой безумной гонке. Его руки, сбросившие с моих плеч платье до талии, заскользили по коже, сминая ткань лифчика, лаская, возбуждая до дрожи.
Он знал. Знал, как мне нравится. Где погладить тыльной стороной ладони, где прикусить зубами, когда дышать в шею, а когда схватить за волосы.
Но сейчас сейчас я не была его заложницей. Я находилась здесь по собственному желанию. И от этого всё было иначе. Острее. Свободнее. Я чувствовала себя дерзкой, равной в этой схватке.
Я запустила пальцы под его рубашку, царапая ногтями по плоскому, твёрдому животу, по рельефу мышц, с упоением, до одури. Сгорала от того, с какой неистовой силой печёт внизу живота. Тащилась от осознания, как промокают шёлковые трусики и как от желания сводит пальцы на ногах в туфлях на высоких каблуках.
– Гордей – моё дыхание перехватило. Я запрокинула голову, когда его губы обжигающе опустились на обнажённое плечо. – Дотронься Пожалуйста.
Моя просьба, скорее мольба, прозвучала тихо, но он услышал. Его сильные руки спустились с моей груди вниз, скользнули по моим бёдрам в чулках, под юбку платья. Пальцы зацепили край трусиков. Он не стал их стягивать, а резким, точным движением порвал тонкий шёлк. Я ахнула от неожиданности и внезапной, абсолютной наготы под тканью.
– Ах, боже – вырвалось у меня, когда его ладонь, огромная и горячая, накрыла мою обнажённую, пылающую промежность.
Гордей не спешил. Раздвинул пальцами нежные, уже влажные губы, растирая смазку, находя тот самый чувствительный бугорок. Мне стало так хорошо, так сладко, так невыносимо приятно, что ноги подкосились. Я полностью повисла на нём, на его руке, впившейся мне в спину, и на его теле, прижавшем меня к стене.
Он отпустил меня на секунду, и я услышала, как он расстёгивает пряжку ремня, как вжикает молния на брюках. Звуки его раздевания были музыкой. Я помогала ему, стягивая с него рубашку, с жадностью касаясь обнажённой кожи его торса, чувствуя под пальцами мощные мускулы.
Гордей снял с меня остатки одежды, подхватил меня и понёс к кровати. Бросил на прохладную поверхность покрывала, и я утонула в ней, глядя, как он, нависая, пожирает меня глазами.
Я вскрикнула, впиваясь пальцами в покрывало, когда он заполнил меня до предела – большой, горячий, твёрдый, лишающий дар речи. Накрыл моё тело своим, прижал к матрасу, и его губы нашли мои. Наши языки сплелись в безумном, влажном танце, я стонала ему в рот, когда он начал двигаться. Мощно, размашисто, с той самой хищной грацией, которую я ненавидела и обожала. Каждый толчок бил точно в цель, раскачивая меня на волнах нарастающего экстаза.
Между нами бушевала не просто страсть, а влечение, переросшее в зависимость, в борьбу, в симбиоз. Я отдавалась не потому, что он вынуждал. А потому, что в этот миг хотела этого больше жизни. Добровольно. Отчаянно. Это было крышесносное, всепоглощающее ощущение полной капитуляции и абсолютной власти одновременно.
Влажные, откровенные звуки наших тел, запах секса, его пота и моего возбуждения заполнили комнату. Из меня вырывались стоны, переходящие в сдавленные крики, когда он менял угол и начинал входить глубже, быстрее, яростнее. Гордей больше не нежничал. Он трахал меня с каким-то остервенением, как будто хотел стереть в порошок все эти дни разлуки, все мои сомнения, всю мою игру в независимость. Его глаза были бешеными, тёмными, полными дикого, необузданного желания. Дыхание – хриплое, рваное у моего уха.
– Моя, – прошипел он, и в этом одном слове было столько власти. – Всё равно моя, Катя. Слышишь?
Я не могла ответить. Меня накрывало. Волна оргазма, которую он так умело и безжалостно раскачивал, обрушилась с такой силой, что мир померк. Сознание поплыло, тело выгнулось в немой судороге, беспомощно сжимаясь вокруг него. Несколько его последних, мощных толчков в моё содрогающееся лоно, глубокий стон, и он вышел из меня, заливая низ живота и внутреннюю поверхность бёдер горячими, обильными потоками.
Гордей рухнул на меня всем весом, и я ощутила биение его сердца – бешеное, гулкое, в унисон с моим.
– Чёрт, – простонал он в мои волосы, его голос был глухим, разбитым. – Какая же ты Невозможная.
Я лежала, не в силах пошевелиться, чувствуя, как его семя медленно стекает по коже. Дыхание выравнивалось, а в груди бушевало странное чувство: опустошение, смешанное с триумфом.
– Мало, – наконец прошептала я, открывая глаза и встречая его пристальный взгляд. Голос звучал хрипло, но с вызовом. – Мне мало, Гордей.
Я увидела, как в его глазах, ещё полных отблесков бури, вспыхивает знакомый опасный огонёк. Его член, всё ещё твёрдый и влажный, дёрнулся у моего бедра.
– Ах ты моя рыжая ведьмочка! – сказал он низко, но в его тоне была уже не только власть, а что-то вроде тёмной, разделённой радости. И его рука снова скользнула между моих ног, туда, где всё ещё пульсировало и горело. – Готов трахать тебя вечность!
Наша ночь только начиналась. И в этой спальне, пахнущей его спермой и нашим грехом, не было больше ни учительницы, ни отца ученика. Были только Гордей и Катя, которые пытались наверстать упущенное время.

----------

Глава 26. Катя

Глава 26. Катя
Я узнала об этом не от Гордея. И не от Татьяны, чей голос в трубке я боялась услышать больше всего. И даже не из интернета, где уже витал зловонный дух скандала.
Я узнала об этом в учительской. В среду. За пять минут до звонка на урок.
У окна со скучными занавесками кучкой стояли Тамара Петровна из начальных классов, вечно чем-то недовольная, психолог Вера Степановна и Марья Ивановна, наша завуч, с лицом, выражавшим одновременно ужас и странное удовольствие.
– подала, представляешь? На полном серьёзе, – шипела Тамара Петровна, отхлёбывая из чашки горячий кофе. Голос был специально приглушённым, но расчётливо несущимся через всю учительскую. Как будто речь шла не о судьбе семилетнего мальчика, а о скандальной серии сериала. – Восстановление родительских прав. Говорят, адвоката крутого наняла.
– Ну теперь-то, поди, всё встанет на свои места, – отозвалась Любовь Ивановна, качая головой. – Я всегда говорила, мать ничем не заменишь. Как бы там папаша ни старался.
Я стояла у другого окна, сжимая в руках фарфоровую кружку со своим чаем. Пальцы побелели. Я смотрела не на них, а во двор, где два второклассника, красные от мороза, пытались слепить снеговика. Получалось криво: одна рука-ветка торчала из живота, вместо носа – шишка, глаза из камешков смотрели в разные стороны. И почему-то именно на этого уродливого снежного человечка мне стало страшно смотреть. Так, что в животе похолодело и засосало, как перед падением.
Татьяна подала заявление. Официально. Холодно. На бумаге, с печатями. Наверное, с формулировками, от которых у юристов текут слюнки: «испытываю глубокое раскаяние», «прошла курс реабилитации», «стабильная работа и жильё», «готовность к восстановлению детско-родительских связей».
Я закрыла глаза. Крепко-крепко. Ровно настолько, чтобы проклятая влага под веками не превратилась в слёзы, не потекла по щекам тут, посреди этого кабинета, где пахнет сплетнями. Когда открыла, снеговик во дворе как будто ещё больше перекосился.
А потом, как плохо склеенный пазл, всё начало рассыпаться, и кусочки сыпались с острыми краями, раня.
Сначала — интернет. Не главные новости, нет. Какая-то мутная группа в «ВК» с названием вроде «Гражданский дозор нашего города». Пост с кричащим заголовком: «Куда смотрит опека?». Скриншоты каких-то документов Настоящих? Поддельных? С замазанными фамилиями, но узнаваемыми деталями: «Мальчик, 13 лет», «Школа ...», «Отец, Г.А.». Обрезанные фразы, вырванные из контекста. И комментарии. О, эти комментарии. Липкие, ядовитые, как плесень:«Всё ясно, папаша с деньгами, оттяпал ребёнка у матери» «Я подозреваю, там не только деньгами пахнет. Учительница-то молодая, симпатичная Уж не она ли «стабильный фактор» в новой семье?» «Разводят грязь, как всегда. Беспредел»
Я читала это поздно вечером, лёжа уже в кровати, при свете экрана ноутбука. Он жёг колени. И внутри медленно, неумолимо поднимался холод. Не страх, а именно холод – тяжёлый, плотный, от которого немели кончики пальцев и стыли ступни, хотя батареи жарили нещадно.
На следующий день меня вызвали. И не просто так, по мелочи, а к директору.
Владимир Степанович, сидел за своим широким столом, пальцы сложены домиком, будто он собирался прочесть молитву, а не начать трудный разговор. Рядом, на стуле, который обычно был гостевым, – женщина. Строгая, в синем форменном кителе, с аккуратной папкой на коленях. Из ПДН, я поняла сразу. Я села напротив, на краешке жёсткого стула, как провинившаяся школьница.
– Екатерина Андреевна, – начал Владимир Степанович, откашлявшись. Голос был натужно-спокойным. – Садитесь поудобнее. К нам, понимаете ли, поступили мм определённые сигналы.
Сигналы. Слово, отдающее радиостанцией, милицейской рацией. Не «жалобы», не «вопросы» – именно «сигналы».
Женщина из ПДН (на бейджике «М.И. Семёнова») открыла папку, не глядя на меня.
– В информационном пространстве, – начала она ровным, безличным голосом, – распространяется материал, компрометирующий семью одного из учащихся вашей школы и, по некоторым данным, затрагивающий профессиональную этику педагогического работника. А именно: вас.
– Я Я всего лишь волнуюсь о судьбе ребёнка, – сказала я, и мой голос прозвучал хрипловато, но чётко. – Степан Гордеев – мой ученик. Его психологическое состояние было тяжёлым, проблемы с дисциплиной. Всё, что я делала, было в его интересах. Ничего противозаконного.
– Вы понимаете, Екатерина Андреевна, как вся эта история выглядит со стороны? – Владимир Степанович, наконец, посмотрел на меня, но не в глаза, а куда-то в район воротника. – Молодой педагог. Отец ребёнка, влиятельный человек, к тому же находящийся в состоянии судебного разбирательства с бывшей супругой. Это Это создаёт определённые риски для репутации учреждения.
Выглядит – ключевое слово. Правда не имела значения. Имело значениекак выглядит .
– Гордей Александрович – прекрасный отец, – выдавила я. Голос начал дрожать, и я возненавидела себя за эту слабость. – А Стёпа сейчас, наконец, стал просто ребёнком, а не загнанным зверьком и хулиганом. Разве это не главное?
Они переглянулись. Коротко, почти незаметно. В этом взгляде было всё: «Наивная», «Влюблённая», «Запуталась».
– Нам придётся провести служебную проверку, – сказала Семёнова, закрывая папку. Звук щелчка был финальным. – Это формальность, конечно. Но процедура необходима.
Формальность. Ещё одно слово-пустышка, за которым прятался ледяной ветер. Я вышла из кабинета с прямой, деревянной спиной. И с отчётливым чувством, что теперь на меня в коридорах будут смотреть иначе. Не как на Катю, свою, молодую училку, а как на элемент скандала. На проблему.

----------

Глава 27. Катя

Глава 27. Катя
Эдуард добивал меня с другой стороны. Работал тихо. Как крот, подрывающий почву.
Сначала в школе появился шёпот за спиной, который затихал, когда я поворачивалась. Потом слухи поползли сами, обрастая чудовищными деталями: что я «охотилась» на Гордея с целью поиметь с него денег в качестве любовницы, что я настраивала Стёпу против матери, что всё это – часть какого-то грязного плана.
Эдик умел делать так, чтобы грязь липла не к нему, а к тебе, и отмыться было невозможно.
Я почувствовала его присутствие физически, когда поздно возвращалась домой после допоздна затянувшегося родительского собрания как раз по поводу всей этой истории с Усмановыми. Подъезд был пуст и мрачен. Горела одна лампочка, и та мигала, отбрасывая пляшущие тени. И он стоял в нише у мусоропровода, прислонившись к стене.
– Ну здравствуй, Катюша, – сказал он, не двигаясь с места. Ухмылка была слышна в голосе. – Непростое времечко выдалось, а? Ветер-то какой холодный подул.
Я замерла у лифта, зажала ключи в кулаке, остриями между пальцев, как меня учили когда-то на курсах самообороны.
– Пошёл ты к чёрту, Эдик! – не сдержалась я.
– А ты упёртая, – он сделал ленивый шаг вперёд, блокируя путь к лестнице. – Давай поговорим. По-человечески. Ты ж не дура. Понимаешь, куда всё катится. Может, пора договориться?
Меня трясло от ярости и унижения. Но я не отступила ни на шаг.
– Ты давно все границы перешёл. Иди отсюда.
– Границы? – он рассмеялся коротко, беззвучно. – Милая, ты сама их перешла, когда поменяла меня на этого козла. Просто тогда не заметила. А теперь Теперь придётся заметить.
Боже... И когда-то этот мужчина был мне симпатичен? Когда-то я с ним целовалась и собиралась заняться с ним сексом? Хотела отправить ему свои интимные фото?
Слава богу, всё не зашло так далеко.
Он сделал ещё шаг. Я отступила к стене, спина упёрлась в холодный, шершавый бетон. В ушах зазвенело. Я уже открыла рот, чтобы закричать, позвать на помощь кого-нибудь, хоть кого-то.
И тут дверь в подъезд с силой распахнулась. Не медленно, а резко, с глухим ударом об ограничитель. Звук был таким неожиданным в этой гнетущей тишине, что мы оба вздрогнули.
В проёме стоял Гордей. Он не бежал, не дышал тяжело. Он просто вошёл. Высокий, в тёмной куртке, накинутой на плечи поверх рубашки. Лицо его было не читаемым – каменная маска. Но глаза глаза в мигающем жёлтом свете были абсолютно чёрными, бездонными, и в них горел холодный, безжалостный огонь. Он смотрел только на Эдика, будто меня здесь не было вовсе.
Я не успела ничего сказать. Не успела даже выдохнуть.
Гордей двинулся. Это было одно плавное, стремительное и невероятно мощное движение. Он просто закрыл расстояние между дверью и Эдиком за два шага. Эдик только успел выпучить глаза и инстинктивно вскинуть руки, чтобы защититься.
Но Гордей не стал бить его в лицо. Он нанёс один короткий, сокрушительный удар кулаком в солнечное сплетение. Звук был глухим, смачным, как удар по туго набитому мешку. Эдик ахнул, не крикнул, а именно ахнул, согнувшись пополам, и отлетел назад, ударившись спиной о стену с таким стуком, что с потолка посыпалась штукатурная пыль. Он закашлялся, захрипел, изо рта у него брызнула слюна.
И тогда Гордей наклонился к нему. Не для удара. Просто приблизил своё лицо к его лицу, скорченному от боли и ужаса.
– Ещё раз подойдёшь, мразь, ещё раз посмотришь в её сторону или слово скажешь, – голос Гордея был низким, лишённым всяких интонаций. Таким я его никогда не слышала. Голос из того мира, о котором он никогда не говорил. – Я тебя закопаю в лесу так, что даже кроты не найдут. Понял, сука?
Он стоял между мной и Эдуардом. Широкий, тёмный, чужой в этом жёлтом свете мигающей лампочки. И в то же время – абсолютно мой. Единственная защита в этой вдруг ополчившейся вселенной.
Эдик, отдышавшись, выпрямился. В его глазах был страх, но ещё и бешенство.
– Ты охуел, что ли? Да я я вызову ментов! Я тебя
– Вызывай, — Гордей врезал ему ещё раз, и Эдик снова отлетел к стене. – И первым делом расскажешь, как в десять вечера караулил одинокую, беззащитную девушку в подъезде. Свидетелей, я думаю, найдём. Камеры проверим. Ну? Звони.
Они смерили друг друга взглядами. Эдуард первый отвёл глаза, сплюнул на пол, пробормотал что-то невнятное и, потирая бок, зашаркал к лифту. Двери лифта с лязгом закрылись, увозя его. В подъезде снова стало тихо.
Я смотрела на Гордея, на его сжатые кулаки, на жёсткую линию скул. И понимала: той жизни, где можно было делать вид, что всё сложно, но как-нибудь само утрясётся, не было. Обратной дороги не существовало.

----------

Глава 28. Катя

Глава 28. Катя
На следующий день Гордей пришёл в школу. Не тайком, ко мне в кабинет, а открыто. К директору.
Я узнала об этом ближе к вечеру, когда меня снова пригласили в тот самый кабинет. Владимир Степанович выглядел смущённым и слегка испуганным.
– Екатерина Андреевна, – начал он, обходя стол. – Ко мне приходил Гордей Александрович. Очень решительно настроенный.
– Что вы имеете в виду? – спросила я, чувствуя, как сердце замирает.
– Он сказал, – директор выдохнул, – что вы с ним что вы его невеста. Что у вас серьёзные намерения. И что вы собираетесь вступить в брак. И попросил... нет, потребовал... положить конец любым спекуляциям на этот счёт, иначе он будет решать вопрос через свои каналы, и нам это мм не понравится.
У меня перехватило дыхание. В ушах зазвенело.
– Что? Вы ничего не напутали?
– Нет. Усманов был предельно ясен, – Владимир Степанович посмотрел на меня по-новому: не как на проблемную сотрудницу, а как на человека, имеющего за спиной некую неподконтрольную силу. – И, знаете Формально это меняет ситуацию. Если это перейдёт в брак, а не останется мм служебной интрижкой
Я вышла из кабинета, как во сне. Ноги были ватными. В коридорах было пусто, уроки кончились. Солнце садилось, бросая длинные оранжевые полосы на линолеум.
Это был гениальный ход, конечно. Грубый, мужской, прямолинейный, как удар кулаком по столу. Гордей взял и одним движением перевёл все наши сложные отношения в другое правовое поле. Из скандальной истории в банальную, почти приличную «помолвку». Директор теперь будет бояться не сплетен, а бояться его. Родители задумаются, прежде чем совать нос. Это была идеальная тактическая уловка в этой абсурдной войне.
И от этой мысли стало грустно до слёз.
Потому что это была всего лишь уловка. Красивая, эффектная ложь во спасение. А что ему ещё оставалось? Признаться, что мы просто не можем друг без друга, что между нами – дикая, неподконтрольная страсть и какая-то болезненная зависимость, которую ни в какой брак не упакуешь? Сказать, что мы – два сломанных человека, которые нашли друг в друге одновременно и якорь, и пропасть? Нет. Мир таких историй не понимает. Миру нужны ярлыки. «Жених и невеста» – понятный, социально одобряемый ярлык.
Я медленно пошла по коридору, к выходу.
А если бы это было правда? От этой крамольной, сладкой и одновременно пугающей мысли в груди сжалось так больно, что я остановилась, опершись ладонью о прохладную стену, покрытую детскими рисунками. Если бы он не просто использовал этот ярлык как щит, а на самом деле хотел этого. Не «когда-нибудь, если всё устаканится», а вот так, прямо сейчас, среди этого хаоса, протянул бы руку и сказал: «Всё, Катя. Хватит бегать. Будь моей. По-настоящему».
Но он не сказал. Он пошёл к директору и сказал этоо мне, а не мне. В этом была вся разница. В этом была вся наша история: действие вместо слов, захват вместо просьбы, защита через обладание.
Я вышла на улицу. Вечерний воздух был морозным, почти колючим после духоты кабинета. Я глубоко вздохнула, пытаясь прогнать комок слёз, подступивший к горлу. Грусть была такой странной.
Не отчаянием, а тихой, горькой ностальгией по чему-то, чего никогда не было и, наверное, не будет. По нормальности. По простому человеческому «выходи за меня».
Я любила Гордея Усманова. Этого сложного, опасного, неправильного мужчину, который решал проблемы методами чёрного PR и открытыми угрозами. И он, кажется, любил меня тоже. Настолько, насколько вообще умел. Этого, видимо, и должно было хватить. На большее я, пожалуй, и не имела права рассчитывать.
Я потянулась за телефоном в кармане. Гордей сегодня не звонил, не писал, вероятно, давая мне время осознать, что он натворил, и принять новые правила игры. Я провела пальцем по холодному стеклу и позволила себе помечтать не о страсти, не о безопасности, которую он дарил, а о простом золотом кольце на пальце. О том, чтобы оно было не частью легенды, а частью нашего будущего.
Гордей ждал меня у главного входа, прислонившись к своему чёрному джипу. Стоял, скрестив руки, и смотрел на закат. Или в никуда.
Я подошла. Не бежала, не летела, просто подошла, сдерживаясь, чтобы не броситься ему на шею прямо возле школы. Хотя, теперь, наверное, можно? Можно не прятаться ни от кого и не скрываться?
Гордей без слов ответил на мой вопрос.
– Иди сюда, моя рыжая ведьмочка! – он притянул меня к себе и поцеловал, не заботясь о чужом мнении, не переживая о том, что нас могут увидеть дети, родители, учителя и директор школы.
– Гордей – голос сорвался. – Ты что наделал? Невеста? Брак? Ты с ума сошёл?!
Он заглянул мне в лицо. В его глазах не было ни бравады, ни игры. Только усталость и стальная решимость.
– Я сделал то, что работает в этом мире, Катя. Я защитил тебя. Официально. Легально. Чтобы у этих шакалов не осталось ни одной зацепки. Теперь ты не «аморальная учительница», ты – моя женщина. Моя будущая жена. И тронуть тебя – значит тронуть меня. Они это поняли.
– Но это же неправда! – вырвалось у меня. Хотя что в этом было неправдой? Разве я не была его? Разве не хотела этого всем своим существом, вопреки всем правилам?
– Какая разница? – он спросил тихо, и в его голосе вдруг пробилась трещина. Он шагнул ближе. – Разве это неправда, что я не могу без тебя, что когда тебя нет рядом, я готов выть? Что когда я видел эту грязь про тебя, мне хотелось всё сжечь? Разве это неправда, что Стёпа спрашивает, когда ты снова придёшь к нам, потому что ты значишь для него больше, чем Татьяна? Я не умею красиво говорить, Катя, и я не романтик. Я люблю тебя. Вот так. Без вариантов.
Слова упали между нами действительно не романтично, а тяжело, как клятва, как приговор.
Я разрыдалась. Прижалась лбом к его груди, к тёплой ткани куртки, вдыхая его запах, ставший уже родным, и дала волю слезам.
– Я тоже тебя люблю. Очень, – всхлипнула я ему в грудь. – И Стёпу тоже.
– Я знаю, малышка. Я знаю...
И в этот момент, под багровым закатом на пустой школьной парковке, я поняла, что стою рядом с человеком, который не боится ни грязи, ни правил, ни всего мира. Который просто любит. Так, как умеет.
И этого, наверное, было достаточно. Чтобы пережить всё что угодно.

----------

Глава 29. Гордей

Глава 29. Гордей
В зале суда я, кажется, прожил несколько жизней. Умирал и воскресал раз за разом.
Я был так напряжён, что даже дышать было трудно. Я сидел, чувствуя под ладонями холодный, отполированный до блеска стол. Справа от меня – Катя. Она была в строгом тёмно-синем платье, волосы собраны в низкий пучок. Выглядела как сама невозмутимость, только едва заметное движение её пальцев, теребящих край папки, выдавало нервы.
Напротив, за своим столом, сидела Татьяна. В дорогом, но как-то кричащем костюме, с безупречным макияжем, который не мог скрыть пустоты в глазах. Рядом с ней – её «крутой» адвокат, мужчина в идеально сидящем костюме, с умным, расчётливым взглядом. Он весь излучал дорогую уверенность. Но я видел, как он украдкой, с досадой, просматривал наши документы – толстую папку, собранную моим юристом и дополненную наблюдениями Кати, детского психолога и даже директора школы.
В коридоре на скамейке нас ждали моя мама и Стёпа. Даже не видя их, я чувствовал, как они волнуются, переживают. Я обещал им, что всё будет хорошо, но внутри всё разрывалось, стоило представить Стёпу такого маленького, но такого взрослого, в новом, неудобном для него пиджаке, делающего вид, что он совсем не переживает, потому что верит мне.
Самым страшным для меня был не адвокат Татьяны, не её истеричные, выверенные показания о «раскаянии» и «давлении с моей стороны» и даже не поливания меня грязью, как мужа и отца. И не то, что Катя слушала, как Татьяна бессовестно пиздела о том, что я систематически избивал её, пока мы были женаты, выгонял из дома голую, издевался над бедняжкой физически и морально, запугивал и унижал, вот она и решила сбежать, сука.
Страшным стало появление Стёпы в зале. Когда судья, женщина с усталым, умным лицом, мягко спросила его, хочет ли он иногда видеться с мамой, он не расплакался. Он просто замолчал. Замер. Потом его взгляд, словно магнит, потянулся к Кате. Не ко мне. К ней. И он очень тихо, почти шёпотом, спросил: «А зачем?»
Судья перевела взгляд на Катю, потом на меня. И в этот момент я понял – у Татьяны не было ни единого шанса. Никакой, даже самый «крутой» адвокат не мог оспорить эту сцену.
Адвокат Татьяны пытался давить на «нестабильность» моей личной жизни, намекая на связь с Катей. Но наш юрист спокойно предъявил заключение психолога о стабильном эмоциональном состоянии Стёпы за последние месяцы и характеристику на Катю из школы, подписанную в том числе родительским комитетом. Сухой, бюрократический документ, который вдруг стал самым сильным свидетельством защиты.
Когда судья огласила решение – оставить ребёнка только с отцом, окончательно, – наступила та самая оглушительная тишина. Татьяна не начала рвать на себе волосы от горя. Она просто осела на стул, будто из неё вынули стержень. Её адвокат сдержанно вздохнул и начал собирать бумаги.
А я смотрел на Стёпу. Он не прыгал от радости. Он расплакался.
Потом посмотрел на меня и подобрал сопли, будто боялся, что я стану осуждать его за излишнюю эмоциональность, а у меня самого глаза на мокром месте.
Мы поехали не домой. Я заранее заказал столик в тихом, не пафосном ресторане с камином. Не для помпезности, а для тепла. Для ощущения нормальности, которой нам так не хватало.
В заведении было тепло и уютно. Огненно потрескивал камин, отбрасывая пляшущие тени на стены из тёмного дерева. Запах жареного мяса, свежего хлеба и дорогого кофе смешивался в густой, почти осязаемый аромат нормальной, мирной жизни. Жизни, к которой мы так долго шли.
Стёпа, наконец сбросив ненавистный пиджак, с опаской ковырял гигантскую порцию спагетти, украдкой поглядывая на взрослых. Мама сидела непривычно тихо, потягивая белое вино, её взгляд был прикован к Кате.
Катя Катя смеялась. Тихим, счастливым смехом, отвечая на какую-то глупую шутку Стёпы. И в этом смехе было столько облегчения, что моё сердце сжималось.
Мама почти не ела, лишь медленно вращала бокал с вином, и её взгляд, тяжёлый и задумчивый, то и останавливался на Кате. В зале повисла не неловкая, а какая-то выжидательная тишина, нарушаемая только треском поленьев и тихой музыкой.
И вдруг мама отодвинула бокал. Так резко, что все взгляды за столом невольно обратились к ней. Она выпрямилась, взяла салфетку, сжала её в руках, потом положила обратно.
–Катенька, – начала она, и её голос, обычно такой уверенный и чёткий, прозвучал глуховато, с непривычной робостью. Она смотрела прямо на Катю, не отводя глаз. – Я хочу кое-что сказать. При всех. Потому что ошибку я совершила тоже при всех. – Катя медленно опустила вилку. Её лицо стало внимательным, осторожным, но без прежней защитной стены. – Я я была не права, — продолжала мама, и слова давались ей с видимым трудом. – Ужасно не права. Я судила тебя, не зная. Видела в тебе угрозу для моего внука, для моего сына. Думала, ты очередная случайность в их непростой жизни. – Она сделала паузу, глотнув воздуха. – Но сегодня, в суде Я сидела и смотрела. Смотрела, как ты держишься. Как ты, когда тот как его, адвокат, – она махнула рукой с брезгливостью, — пытался наехать на тебя с этими своими намёками. Ты отвечала чётко, спокойно, по делу. Не оправдывалась. Не огрызалась. Защищала. Не себя. Стёпочку. Ты защищала моего внука так, как я, его родная бабушка, в своей слепоте, защитить не смогла. А может, и не захотела, потому что видела только призраки из прошлого. Ты была там сильнее всех нас. Сильнее меня. Сильнее даже Гордея, который просто старался не разорвать того мерзавца на части. И я прошу у тебя прощения. За каждое недоверчивое слово, за каждый косой взгляд, за то, что лезла не в своё дело и чуть не сломала то хорошее, что у вас начало получаться.
В тишине, последовавшей за её словами, было слышно только потрескивание огня. Катя сидела неподвижно. По её щеке скатилась одна-единственная, блестящая слеза. Она не вытирала её.
– Анна Сергеевна, – сказала она тихо, но так, что было слышно каждое слово. – Я не героиня. Я просто люблю их. Вашего сына и этого мальчика. Люблю настолько, что готова была пойти против всего света. И мне не нужно ваше преклонение. Мне нужно – она перевела взгляд на меня, и в её глазах отразилось наше общее, выстраданное понимание, – просто доверие. Чтобы вы нам доверяли. Всё.
Мама кивнула быстро, несколько раз, словно боялась, что слова застрянут в горле.
– Я доверяю. Теперь доверяю.
Она снова взяла в руки свой бокал и подняла его.
– За вашу победу. За вашу семью.
Я поднял свой бокал. Стёпа, с серьёзным видом, поднял стакан с соком. Катя, с той самой лёгкой, счастливой улыбкой, что пробивалась сквозь слёзы, чокнулась со всеми.
Тишина после слов матери была тёплой, насыщенной, какой-то уютной. Я смотрел, как Катя улыбается сквозь невысохшие слёзы, как Стёпа, довольный всеобщим примирением, сосредоточенно добивает гору из картошки-фри, и понял: момент, которого я ждал и боялся, настал.

----------

Глава 30. Гордей

Глава 30. Гордей
Сейчас. Пока в этом маленьком мире, за нашим столом царил хрупкий, совершенный покой.
Я откашлялся. Все взгляды снова обратились ко мне. Стёпа насторожился, почуяв что-то важное.
– Раз уж раз в нашей семье больше нет разногласий, – начал я, и голос мой звучал чуть хрипловато от сдавленных эмоций, – я тоже хочу кое-что сказать. Вернее, спросить.
Я отодвинул стул и встал. Деревянные ножки громко скрипнули по полу. Катя смотрела на меня с лёгким удивлением, ещё не понимая. Я обошёл стол, чувствуя, как каждый шаг отдаётся гулким стуком в висках. Остановился рядом с её стулом.
Опуститься на одно колено в ресторане казалось слишком пафосным, не моим. Но и стоять над ней я не хотел. Поэтому я просто присел на корточки, оказавшись чуть ниже её уровня. Чтобы смотреть снизу вверх. Чтобы она видела всё, что у меня в глазах, без прикрас.
– Кать, – Я полез в карман пиджака, нащупал маленькую, бархатную коробочку. Она казалась раскалённой. – Ты же помнишь, что я в школе всем заявил, что ты моя невеста? – Она медленно кивнула, глаза стали ещё больше. – Мне кажется, некрасиво обманывать твоих коллег, поэтому... – Я открыл коробочку. Простое кольцо, тонкая полоска матового белого золота и один небольшой, но яркий бриллиант, ловивший и дробивший свет камина на десятки искр. Оно не было огромным или вычурным. Оно было просто красивым. – Теперь я спрашиваю тебя. При них, – я кивнул на мать и Стёпу, которые замерли, будто превратились в соляные столбы. – Я не обещаю лёгкой жизни. Ты и так знаешь, какой я – упрямый, резкий, со сложным прошлым и сыном, у которого своя история. Я обещаю только одно: что каждое утро буду просыпаться и делать всё, чтобы мы все были счастливы. Что я буду рядом. Всегда. Катя, выйдешь за меня?
Я протянул коробочку. Рука не дрожала, но внутри всё трепетало от волнения.
Катя смотрела то на кольцо, то в мои глаза. Её лицо было красноречивее любых слов: шок, нарастающее понимание, и наконец, чистая, сияющая радость.
– Да, – прошептала она, и это было похоже на выдох, на освобождение. – Да, Гордей, выйду. Конечно, выйду.
Я снял кольцо с бархатной подушечки, взял её руку. Её пальцы были тёплыми и такими родными. Надел. Кольцо скользнуло на место, будто всегда там и было.
В этот момент раздался вздох, а потом восторженный возглас Стёпы:
– Ура-а-а! Значит, Екатерина Андреевна точно будет моей почти мамой!
Мы обернулись. Мать сидела, прикрыв ладонью рот, и по её щекам катились беззвучные слёзы, но в глазах светилось глубокое, безоговорочное одобрение.
Катя, не выдержав, обняла меня за шею, прижалась мокрой от слёз щекой к моей щеке.
– Я буду стараться, Стёпа, чтобы быть самой лучшей "почти мамой" на свете.
Я прижал её к себе, зарылся лицом в её волосы, пахнущие чем-то цветочным и простоею , и впервые за долгие годы почувствовал не просто облегчение, а полную, абсолютную целостность. Мы прошли через ад и вынесли из него не пепел, а это её «да», сияющие глаза сына, тихие слёзы примирения матери.
Мама, наблюдая эту сцену, вытерла слезу уголком салфетки и, взявшись за сумку, сказала твёрдо:
– Всё, хватит на сегодня эмоций. Стёпочка, собирайся, сегодня ночуешь у бабушки. Вам, – она кивнула нам с Катей, – надо отметить. Спокойно.
Насчёт спокойно я бы поспорил, ночка обещала быть жаркой, но я всё равно был благодарен маме.
– Отпустишь папку на свидание? – спросил я Стёпу, обнимая его второй рукой. Мне не хотелось, чтобы он чувствовал себя обделённым моим вниманием, как будто Катя теперь на первом месте, а он на втором. – Пока Екатерина Андреевна не передумала?
– Ага. Только приезжай за мной утром.
– Замётано, – согласился я. – Спасибо, сынок. Я очень тебя люблю.
– Я тебя тоже. Ты самый лучший папа в мире!
Воздух из лёгких будто выбили. В горле встал ком, горячий и тугой, и я сглотнул, пытаясь его протолкнуть, но он не сдвинулся.
Глаза сами собой застилает влажная пелена. Я отчаянно моргал, смотрел в потолок, на люстру, куда угодно, лишь бы не дать этой влаге скатиться по щеке при всех.
Внутри странное землетрясение. Гордость, такая острая, что почти больно. И одновременно дикий, всепоглощающий стыд. Стыд за все те моменты, когда я был не «лучшим папой», а просто уставшим, раздражённым, погруженным в свои битвы человеком. Стыд за то, что он, этот малыш, прошедший через такой ад, всё ещё может смотреть на меня с такой безоговорочной верой.
А ещё сокрушительная нежность. Такая хрупкая и огромная, что, кажется, грудная клетка не выдержит и треснет. Хочется схватить его, прижать так крепко, чтобы навсегда впитать это тепло и этот запах детских волос, смешанный с запахом ресторанного десерта. Но я держусь. Потому что он уже не совсем малыш, и потому что мужчины в нашем роду не рыдают в ресторанах.
Всё это пролетает за какие-то секунды. А потом приходит осознание. Простое и ясное, как тот самый закон, что только что встал на нашу сторону.
Ради этого всё и было. Ради этого стоит жить. И ради этого я буду дышать, бороться и становиться лучше. Каждый день.

----------

Глава 31. Катя. Эпилог

Глава 31. Катя. Эпилог
Тяжёлая дубовая дверь особняка закрылась за нами, поглотив последний звук уехавшего автомобиля. Тишина, которая опустилась в холле с высокими потолками, была не пустой, а заслуженной. Она звенела в ушах после всего, что было. После суда, после ресторана, после слов его матери и сияющих глаз Стёпы.
Гордей не повёл меня в спальню сразу. Он остановился посреди просторного, прохладного холла, освещённого лишь одним торшером, и повернул меня к себе лицом. Его пальцы впились в мои бёдра сквозь тонкую ткань платья с такой силой, что я поняла: вся сдержанность, всё терпение, накопленные за последние недели подошли к концу.
– Даже не верится, что всё кончено. – Его голос был низким, густым, как тёмный мёд. – Никаких судов. Никаких сплетен. Никаких посторонних глаз. И главное – ты рядом.
Он не стал ничего снимать. Просто приподнял меня, как будто я не весила ничего, и посадил на широкий резной комод из тёмного дерева, стоявший у стены. Холод полированной поверхности обжёг кожу бёдер под платьем. Он встал между моих ног, раздвинул их шире своим телом, и его руки пошли вверх, поднимая подол.
– Весь вечер об этом мечтал, – прошептал он, и его губы коснулись моей шеи, чуть ниже уха. – Как буду тебя трахать, пока пощады не попросишь.
Его губы накрыли мои. Целовал нежно и в то же время требовательно. Пальцы нашли край моих трусиков, тонких и уже мокрых от одного только его взгляда, его тона.
– Уже влажная, – хмыкнул он, пробуя моё лоно кончиками пальцев. – Только от этого можно кончить.
Он не стал снимать с меня трусики, просто резким, точным движением порвал тонкий шёлк. Звук разрывающейся ткани прозвучал в тишине холла неприлично громко. Я вскрикнула от неожиданности и оттого, что желание захлёстывает с головой.
Гордей опустился на колени перед комодом. Его дыхание обожгло обнажённую кожу на лобке. Я инстинктивно попыталась сомкнуть бёдра, но его сильные ладони упёрлись в мои колени, не давая им сдвинуться.
– Какая же ты красивая, – прорычал он тихо, почти себе под нос, и его взгляд, тяжёлый и оценивающий, заставил меня сгореть со стыда и желания. – Везде, – внёс уточнение. – Кстати, у меня не было фотографий твоей киски, я брал тебя на понт, – признался Гордей.
– Что? – возмущённо пискнула я.
– Я соврал про скрины. Прости. Но я ни в чём не раскаиваюсь. Мне совсем не стыдно. Вживую она выглядит ещё прекраснее.
Он прижался губами к моим складочкам, заставив меня захлебнуться ощущениями. Его язык был горячим, жёстким, безжалостно точным. Он не ласкал – он сводил меня с ума. Находил самые чувствительные точки, лизал, кусал, пока моё тело не начало биться в мелкой, непрекращающейся дрожи.
Я вцепилась пальцами в края комода, чтобы не упасть, закусила губу, но стоны всё равно вырывались, отражаясь эхом от каменных стен холла.
– Громче, – приказал он, ненадолго оторвавшись. Его губы и подбородок блестели. – Здесь никто не услышит. Кричи. Покажи, как ты этого хотела.
И я больше не сдерживалась. Я закричала, когда очередная волна удовольствия накрыла с головой. Кричала его имя, неприличные слова, мольбы – всё смешалось в один дикий, первобытный поток.
– Да вот так, чёрт возьми, да! Ещё! Не останавливайся!
От того, как Гордей меня вылизывал, хотелось улететь в космос. Жадно, ненасытно и одновременно с этим нежно и трепетно. Никогда бы не подумала, что можно совмещать несовместимое.
Мне всегда его будет мало – так сильно я люблю его и хочу.
Гордей поднялся, не дав мне кончить. Его лицо было хитрым, довольным, как у нашкодившего школьника. Он расстегнул ширинку.
Оттянув вниз резинку белых боксеров, высвободил вздыбленный член. Провёл по нему рукой, сжатой в кулак. Вверх. Вниз. Обнажая крупную, насыщенно-розового цвета головку. Не отрывал от меня взгляда.
Моя грудь высоко вздымалась. Я смотрела на него, а у самой сердце из груди рвалось.
Гордей провёл пальцами по моей промежности, неотрывно следя за каждой моей эмоцией.
Выгнулась слегка в пояснице, чувствуя, насколько возбуждена. Каждое его прикосновение, как разряд на двести двадцать.
Он вошёл в меня одним долгим, неумолимым движением. Я вскрикнула, выгнувшись, чувствуя, как он распирает меня изнутри до самой матки. Он не двигался несколько секунд, давая мне привыкнуть к его размеру, к этой абсолютной полноте. Его взгляд пригвоздил меня к месту.
– Скажи, чья ты, – потребовал он, и его голос дрожал от напряжения.
– Твоя! – выдохнула я, и это была чистейшая правда, лишённая теперь всяких условностей. – Твоя, Гордей, только твоя, боже
Только тогда он начал двигаться. Это был не ритм любовника. Это был ритм завоевателя. Мощные, размашистые толчки, от которых комод скрипел и скакал по полу, оставляя следы на паркете. Он держал меня за бёдра, поднимал, меняя угол, вгоняя себя ещё глубже с каждым движением. Боль от ударов о дерево, острое, почти сладкое удовольствие от его движений, его тяжёлое дыхание у моего уха – всё смешалось в один огненный вихрь.
Я ничего уже не соображала. Обнимала его ногами, впивалась ногтями в спину, кусала его плечо, чтобы заглушить собственные крики, но они прорывались сквозь зубы. Я говорила ему грязные, пошлые вещи, которые никогда бы не решилась произнести при свете дня. Просила, требовала, умоляла.
– Сильнее! Пожалуйста, трахни меня как следует! Кончи в меня, я хочу чувствовать тебя везде!
Его движения стали резче, быстрее, потеряли всякий намёк на сдержанность. Он трахал меня с тем самым остервенением, которое я раньше боялась в нём, а теперь жаждала больше всего на свете. Это было словно очищение огнём. Сжигание в этом пламени всего прошлого, всей грязи, всех страхов.
Когда меня скрутило судорогой, я заорала так, будто душа вырывается из горла. Он почувствовал мои спазмы, его собственное тело напряглось в последнем, сокрушительном рывке. Он вогнал себя в меня до предела, прижал так, что кости затрещали, и с глухим, похожим на стон рыком излился глубоко внутрь. Горячая сперма заполнила меня, став финальной меткой на моём теле.
– Всегда мечтал кончить в твою киску, – рвано прошептал Гордей мне в ухо и медленно выскользнул из меня.
Он не позволил мне свести ноги вместе. Сначала пару минут полюбовался тем, как моё лоно, сокращаясь, выталкивает белёсую жидкость.
– Это зрелище достойно фотографии, но ты, наверное, не разрешишь... – мечтательно протянул он.
– Нет уж, – отрезала я. – Больше никаких интимных фотографий!
– Что ж, тогда я продолжу в тебя кончать, – шутливо пригрозил Гордей. – Отличный день, чтобы зачать бэйбика. Надеюсь, у нас получится девчонка. С рыжими кудряшками, как у тебя.
Он поднял меня на руки и понёс вверх по широкой лестнице, в спальню. Чтобы начать всё сначала. Уже не как враги или союзники по несчастью, а как мужчина и женщина, нашедшие, наконец, своё место. В этом доме. В этой постели. В этой любви, которая началась с шантажа и обмана.
КОНЕЦ

----------