Бездна с мягкими стенами
Анна и Сергей Литвиновы

Юлина мать проводит день рождения у свежей могилы на кладбище. Она рисует веткой танк на песке, усыпавшем крест, и долго болтает по телефону с пятилетним внуком, которого отец оставил одного в пустой квартире. Памятник ещё не поставили, только привинченный портрет, где дочь беззаботно улыбается. Женщина не верит в диагноз, не верит в суицид, не верит следователю, который советует смириться. Она верит в то, что зять рад избавлению от неудобной жены.

Этот зять — Кречет, бывший гроссмейстер и выпускник мехмата, ныне мотоциклист-курьер, гоняющий по областным трассам со скоростью двести шестьдесят. Он избегает офисов и костюмов, избегает прошлой жизни, где жена звала его гением, а он отвечал на вопросы телевизионных знатоков. Теперь он доставляет йогурты богачам и отказывается от рюмочек, но не от шахматной партии с психологом, который собирает команду не по профессии, а по одиночеству. Кречет привык считать себя фаталистом, но на самом деле просто боится остановиться.

Его новый знакомый — доктор, который умеет убеждать и умеет ждать. У доктора есть проблемная пациентка, попавшая в психиатрию обманом, и есть план, для которого подойдёт человек с правильным диагнозом и без защитников. Кречет вступает в игру, не зная правил, а мать Юли набирает номер внука снова и снова, пока трубку никто не берёт.

====================

Часть первая

Часть первая Ровно год назад, седьмого июня, дочь приезжала к ней на день рождения. Привезла бутылочку шампанского, тортик, новые фотографии Мишенькины. Посидели по-семейному, тихо. Мать посетовала, что внука редко видит. Дочка вздохнула. Она бы и рада Мишутку к бабушке с собой взять, но муж не одобрял. Считал: слишком балует мальчика старуха. Изверг. Сам-то со всеми строг, с ее девочкой тоже. Замуж отдавала веселой хохотушкой, а сейчас редко-редко вместо смеха искристого – неуверенная улыбка. Но жили обеспеченно, крепко, без скандалов, за границу отдыхать ездили, поэтому теща их семью рушить не пыталась. Представить не могла, что год спустя она свой день рождения встретит на кладбище. У могилы дочери любимой. Памятник пока не поставили, только к кресту православному привинчен портрет, Юля на нем беззаботно улыбается. Зять хотел более серьезную фотографию, но мать настояла, что сама выберет. Когда-то ей казалось: нет на планете более лучезарного человека, чем доченька. Но сейчас долгие часы на кладбище проводила, присматривалась, видела: в глазах смеющихся, пожалуй, проглядывает печаль. Или кажется просто: с могильной-то фотографии странно улыбаться?.. Врач ее убеждал: болезнь у дочери давно подспудно развивалась. Если бы раньше обнаружили, может, и обошлось бы. Юля действительно часто жаловалась, что не может уснуть. Тревожиться подолгу могла из-за ерунды сущей. И жила нервно. То носится, красится, полна идей, планов, то все неожиданно надоедало ей, начинала грустить. Но мать считала: просто такой характер. И в тяжелые периоды доченьку всегда холила, оберегала, утешала. А муж к Юлиным перепадам настроения строгий. Тоска не тоска – обед-ужин изволь подать. Но в ее болезнь психическую мать поверить все равно не могла, сколько ни убеждали. Никогда раньше – и тем более сейчас, когда дочка руки на себя наложила. В юридическом крючкотворстве не разбиралась, но смогла настоять, чтобы обязательно судебно-психологическую экспертизу провели. Посмертную. Следователь пытался убеждать: не положено. Назначают ее, только когда суицид совершенно здоровые совершают. А Юля наблюдалась у психиатра. Но мать возмутилась: – И что? У нас половина страны антидепрессанты пьет, только все живы! – Да поймите вы, тут не просто депрессия – биполярное расстройство! Документально подтверждено! – Все равно, – упорствовала, – я не верю. Зять сказал, что дурью мается. И очень возмущался, когда домой психолог приходила, Мишеньку тревожила – расспрашивала его про маму. В итоге раскопали эксперты, что давно быльем поросло. Когда в школе, в десятом классе, у Юли истерика случилась из-за «двойки» – и рыдала так безутешно, что пришлось скорую вызывать, успокоительное колоть. Учительница английского (с ней дочка частным образом занималась) нажаловалась, будто «девочка была очень нервной: то спад, то подъем». Плюс историю семьи разворошили, выяснили, что брат (Юлечкин дядя) депрессиями страдал, то бишь наследственность примешалась. В итоге диагноз подтвердили. И обстоятельства, при которых трагедия случилась, сомнений не вызывали. Дочка находилась в квартире одна, сын в садике, муж на работе. Версию, что «помог» кто-то, даже не рассматривали: никаких следов посторонних, ничего подозрительного – и отпечатков чужих нет, только окно распахнуто. Уголовное дело возбуждать отказались. Вчера следователь сообщил: выдал вдовцу постановление. И ей посоветовал: принять. Смириться. Хотя и добавил: – Возможно – я повторяю, только возможно! – ваш зять действительно виноват. Но только в том, что недоглядел, не забеспокоился, не почувствовал, что она в депрессию скатывается. Подобное случается. Тем более скрывать свое состояние Юля умела. – От любящего человека-то зачем скрывать? – вырвалось у матери. – Сами знаете. Чтобы в больницу не попасть. Далеко не все психически нестабильные готовы принять, что им необходимо лечиться. Юленька признавала, что от таблеток ей лучше. Но «дурку», где единожды побывала, называла адом ужасным. Сбежала оттуда через неделю. Хотя зять, со слов врача, «пел»: надо ей тогда было курс лечения до конца пройти. И что, будь сейчас Юля под стационарным наблюдением, не случилось бы никакой трагедии. Мать была уверена: на самом деле он рад, что избавился от «неудобной» жены. Все силы, негодяй, прилагал, чтоб Мишенька как можно быстрее маму забыл. Вещи Юлины повыбрасывал, в доме – ни одной ее фотографии. И мальчику наверняка мозги промывает: не хнычь, ты мужчина, а мама – сама виновата. Не удержалась – прямо отсюда, с кладбища, позвонила внуку. Тот болел, в садик не ходил и очень ее звонку обрадовался: – А то мне страшно дома одному. – Папа-то где? – С работы пока не пришел. Вот да. Любящий отец. Перевелся вроде бы специально для сына на полставки, только времени – пять часов, а мальчонка пятилетний один в квартире сидит. Бабушка долго болтала с внуком. Даже танк рисовали вместе: она тоже калякала веткой прямо на песке, что усыпал могилу. А зять – Юлин вдовец – в это время торопливо шагал по тропинке Лосиного острова. Его уже ждали: навстречу со скамейки поднялся мужчина. Молча протянул руку. Спросил: – Ну как? – Все хорошо. Уголовное дело возбуждать не стали. И вынул из внутреннего кармана пухлый конверт: – Как договаривались. Тридцать тысяч «зеленых». Будь при этой встрече Юлина мама – очень бы удивилась, потому что собеседника зятя она тоже прекрасно знала. Сюзи Сюзи регулярно попадала в психушки с двенадцати лет, но считала: и здесь можно жить нормально. Особенно когда за тебя бабло кидают. А у нее хороший спонсор имелся. И персоналу заносил, и дополнительные процедуры оплачивал. Электросон – забава на четверочку, хотя интересные видения иногда тоже приходят. Зато экспериментальная «майнд-машина» – полная круть. Очки как в компьютерной игре и наушники топовые, с полным отключением от реальности. Перед глазами – картинки-узоры, словно в калейдоскопе; в ушах – то писк, то вой, то рокот волн. Отлетать можно капитально, будто шампусиком хорошо закинулась. Хотя официально – полный кринж – считалось, будто устройство с зависимостями бороться помогает. Провоцирует выработку какого-то там полезного нейромедиатора. Спонсор у Сюзи – удобнее не придумаешь. Родной братик. Сашка. Старше на восемь лет. Дома и на районе он считался стремным типом, отсидел за кражу. Их пафосная мать тогда на суде заявила: «Не имею дела с ворами». Санек с ней с тех пор и не контачил. Зато за Сюзи, любимую сестренку, всегда вписывался и проблемы ее разруливал. Посещений в детской дурке нет: типа, нельзя нежную психику травмировать воспоминаниями о доме. Но брат, когда в Москву наезжал, правильным людям всегда башлял и в больничку просачивался. Сегодня совсем внаглую смог – до обеда, даже врачи не разошлись. Санитар после «майнд-машины» Сюзи подкараулил, втолкнул в пустую надзорную палату, дверь ключом-гранкой запер снаружи. Она привычно прикололась – башкой пару раз стукнула в обитую мягким стену. В целом не больно, и шум в мозгу потом приятный. А дальше Саня подтянулся. В белом халате – типа доктор. Братик ее диагноз отрицал начисто, хотя сама Сюзи не была настолько уверена. Но что он ей сочувствовал – всегда умело использовала. Передачки с него качала, процедурки, опять же, платные. А когда совсем задерет в дурке сидеть – Саня всегда ее лечащему за ремиссию готов задонатить. Сейчас приближалось полнолуние, и ей очень хотелось ночь, когда с неба будет улыбаться огромный яркий диск, провести не в душной палате, а в ночном парке под шелест ветра. Поэтому, когда Сашка спросил, за что на этот раз замели, привычно перевела стрелки на мать: – Она с новым кентом сейчас мутит, ну и запхала меня сюда, чтобы не напрягала их. Саня мгновенных решений сроду не принимал – сначала в голове крутил долго. Сейчас тоже – прилег на надзорную койку, прикрыл глаза, сделал коммент вроде как не по делу: – Жесткая. Матраса словно нет. – А, неадекватам сойдет. В палатах нормальные. Я высыпаюсь. – Выглядишь, кстати, годно. – Взглянул оценивающе. Сюзи кокетливо улыбнулась. Она (на его же монеты) давно себе завела целую коллекцию стильных халатов для больнички. Брат сказал: – Я недавно подкаст слушал. У вас, зумеров, что ли, мода теперь такая – «дуркинг»? Специально в психушку, чтобы никаких проблем. Правда? Сюзи хмыкнула: – В целом да. Удобно, когда за тебя все решают. И школа здесь чепуховая. И мать мозг не компостирует. Но не забыла обиженным тоном добавить: – Только я не психическая ни разу. Мамашке просто хата чистая нужна, сам, что ли, не знаешь? – Лан. Я пока в городе, заскочу к вам на квартиру. Наеду на нее. Чтоб поскромнее была. Иди собирай манатки. Сейчас отчалим. С доктором перетру. Кречет К двадцать седьмому заказу за день у Кречета конкретно мутилось в глазах. Хотя никто не заставлял хватать все возможные – по своей инициативе набрал. И не потому, что много денег нужно. Круговерть и работа под давлением давали возможность не думать, выключиться из реальности и тупо наслаждаться полетом: птица кречет, в честь которой кличка, пикировала на скорости до двухсот девяти, а свою ямаху XJR1300 он до двухсот шестидесяти разгонял. На три километра в час быстрее, чем официально признанная максималка. Поэтому и любил, в отличие от прочих курьеров, брать загородные заказы: областные гаишники не чета московским, поймать его даже не пробовали. И вот наконец двадцать седьмой. Последний за день. В пакетах, похоже, что-то скучное: бутылки не звенят, испанский окорок ароматом не исходит. Хотя заказ из дорогущего супермаркета и домик у заказчика совсем не бедный. Обычно в таких прислуга встречает, но когда он позвонил в домофон, мужской голос попросил виновато: – Можете в дом занести? А то у меня нога травмирована. – Не вопрос, – отозвался Кречет. Ямаху бросил под забором, предупредил: – Не скучай. Скоро буду. На работе посмеивались, что он с железкой беседы ведет, но Кречет отмахивался: – Да девочка моя поумней, чем вы все! Почему-то, едва купил, сразу решил: пусть выглядит мотоцикл навороченным хищником, но душа у него женская. Тонкая. Прошел по аккуратной аллейке к особняку. Хозяин – мужик лет сорока – ждал в коридоре, опирался на костыли. – Вас не затруднит отнести на кухню? – Не вопрос. Могу и разгрузить, если надо. – Пожалуйста. Буду очень благодарен. Молодец дядька. Вежливый. Хотя Кречет давно не обижался, что курьера не считают за человека. В целом правильно. Профессии вымирать пора: на улицах, в магазинах все больше появляется роботов. Раскрыл пакеты, йогурты расставил в холодильнике, макарошки, рис положил, куда показали, – в шкафчик. – Может, чаю попьем? – предложил неожиданно хозяин. – Так не с чем, – хмыкнул Кречет. – У меня пирожные имеются. Домашние. – Сами испекли? – Нет. Домработница. Когда заказчицы – девчонки, его часто зазывали на чашку чаю. А мужики – предлагали по рюмочке. Кречет всегда отказывался. И сейчас попробовал. Но хозяин взглянул проницательно: – Вы ведь устали сегодня. Да и мне хорошо: компания. – Поговорить с кем-то надо? – Нет. Отвлечься. А то весь мозг сломал. – Кивнул на шахматный столик, где были фигурки расставлены. Статусные, как и весь домик. Из слоновой кости. Кречет заинтересовался, стал разглядывать партию. Шестеренки, с его нынешней жизнью, изрядно заржавели. Однако из памяти выплыло: – Белые ставят мат в один ход? Хозяин заинтересованно спросил: – И решение знаете? – Конечно. Конь на d5. Хозяин посмотрел на доску, сказал растерянно: – Вот черт! И смел решительно фигуры, заулыбался: – Теперь точно не отпущу. Пока партию не сыграем. – Я с любителями не бьюсь, – отказался решительно Кречет. Неохотно добавил: – Мастер ФИДЕ. До гроссмейстера чутка недотянул. – Да иди ты! – обалдел собеседник. И с искренним любопытством спросил: – А с образованием у тебя как? В анкете, когда на работу устраивался, Кречет указал среднее. Но этого отчего-то захотелось поразить, поэтому ответил правду: – Высшее. Мехмат МГУ. – Вот это удачно я йогурты заказал! – потер руки его собеседник. – Мы как раз такого, как ты, и ищем. – Зачем? В оргпреступности ходы некому просчитывать? Хозяин расхохотался. Заливисто. А дальше деловито велел: – Ямаху свою загони во двор. Разговор долгим будет. Эрик Одна смена у Эрика Шелепихина обходилась продюсерам в триста тысяч, зато хлопот сверх сметы он не доставлял и заковыристыми райдерами не грузил. Требования стандартные: отдельный вагончик да еда нормальная, негоже звездам употреблять кинокорм в пластиковых лоточках. Ну и художник по гриму – всегда его протеже. Лилька. Пусть та в десятку самых востребованных не входила, но ему лицо всегда рисовала правильно. Да и хорошие воспоминания с ней связаны. Познакомились, когда был совсем зеленым юнцом, третьекурсником «Щуки». Лилька постарше и давно при деле. Прибыла в столицу из Заполярья и смогла за город зацепиться. Окончила театрально-художественный технический колледж плюс кучу дополнительных курсов, квартиру взяла в ипотеку, сотрудничала с крутым ток-шоу на ящике. Эрик там подрабатывал зрителем, а яркая, шустрая, обаятельная гримерша кружилась с пуховкой вокруг ведущего и главных гостей. И после «Снято, всем спасибо» он немедленно к ней подкатил. С наглой просьбой – стать художником-гримером на их студенческом спектакле. – А что я с этого буду иметь? – улыбнулась она лукаво. – Розы. Конфеты. И мою вечную благодарность. Вздернула бровь: – Ты там Гамлет, надеюсь? – Если бы. Петя я. Купчик из «Леса». – Это который сын Воскобойникова? – Она продемонстрировала эрудицию. И неожиданно добавила: – А что, похож. Есть у тебя в глазах какая-то тоска, надломленность. Бухаешь, что ли? – Ну… как все. Неужели правда придете?! – С одним условием… – Все что угодно! – Когда станешь звездой, про меня не забудь. Конечно, он мечтал прославиться. С первого дня, когда совсем малышом впервые вышел на сцену. Но жизнь с каждым годом подрезала крылья. В «Щуку» попал с третьей попытки и только на платное. Все учебные годы твердо тащился в середнячках и даже в хвосте. Какой там Счастливцев и тем более Несчастливцев – ему Петьку-то дали только потому, что парень из основного состава в больницу попал. Девчонки – Гурмыжская, Аксюша, Улита – страшно возгордились, что на их спектакле настоящий художник по гриму, и нагло требовали все внимание им. Но Лиля каждой уделила минут по десять, а с ним возилась полчаса. Шевелюру сделала всклокоченную, жалкую. С губами долго колдовала. Потому что рот, сказала авторитетно, у Пети должен быть вялый, безвольный. А напоследок сказала: – Типаж, конечно, совсем не твой. Но лучше в пьесе Островского занятость, чем в сериалах с одинаковыми красавцами. – Я красавец? – расправил плечи. – Ты лучше, – ответила убежденно. И слова ее добрые грели весь спектакль – отыграл роль вдохновенно, даже вечно недовольный мастер благосклонно улыбался. Но когда спустя пару месяцев попробовал снова на студенческий спектакль заманить, отрезала: – Все, Эрик, хватит. Я благотворительностью не занимаюсь. Мы ведь договорились. Когда прославишься – тогда и зови. Неужели действительно в него верит? Все остальные давно отступились. Горячая убежденность случайной знакомой отчасти поддерживала. Когда служил в детском театре на окраине Москвы, бесконечно подрабатывал Дедом Морозом, мерз в массовках и гордился жалкими эпизодиками. К двадцати пяти Эрик готов был окончательно признать: карьера не задалась. Пошел на курсы компьютерные: нужно было получать, как и советовали когда-то родители, нормальную профессию. Что его видеовизитки во многих агентствах остались, даже забыл. Сколько лет лежат – толку ноль. А в двадцать шесть ему предложили первую роль. Настоящую. С упоминанием фамилии в титрах. Удивительно устроен актерский мир! В нем самом – ничего не изменилось. Отыграл рольку с тем, что и раньше умел. Но почему-то лишь сейчас заметили: парень-то не просто фактурный, а с прекрасной школой. Ну и никаких закидонов – милый, непьющий, коммуникабельный (по двум последним пунктам он умело притворялся). И понеслось. Попал в струю. Нынче у него личный агент и график расписан надолго вперед. Слишком смело утверждать, что всей страны секс-символ, но у подъезда нет-нет, а наталкивался на поклонниц. Когда размышлял про собственный жизненный путь, про себя усмехался: на того самого купчика Петю Воскобойникова из студенческого спектакля похоже. У Островского это за кадром, но, по логике событий, следует: сын бессловесный до поры прислуживает папаше, а потом весь бизнес унаследует и совсем другим человеком станет. Так и у него получилось. Только без отцовских денег и чьей-то помощи: всего сам добился. Лиле Эрик позвонил, когда получил первую премию на престижном фестивале. Весело молвил: – Хочу должок отдать. Как у тебя с занятостью? Растерялась: – Ну… нормально. – Не бросила профессию? – Нет. По-прежнему на ящике кисну. – К черту его. Сериал, «мотор» через неделю. Двадцать четыре смены. Обычная ставка – пятнадцать штук, но я для тебя у продюсера двадцать выбил. Почти как в рекламе будешь получать. И вот тут она растерялась. А Эрик сразу понял: с телевидения и всех вероятных халтурок имеет Лиля гораздо меньше. Тогда вдвойне приятно: красиво закрыть гештальт. Встречи ждал почти с нетерпением. Помнил-то миниатюрную, эффектную, острую на язычок, с парой смелых татуировок и синими прядями в волосах. Увы, пятнадцать лет – только для мужчины ничто, а для женщины – настоящая пропасть. Лилька, к счастью, не потолстела. Но глаза очертили морщинки, сразу понятно: на гламур с косметологами возможностей нет. Одета без намека на вызов, в серо-черное; татуировки свела, волосы тоже стали скучные, каштановые. Бабки бы у подъезда сказали: «Остепенилась». Эрик подумал: «Как жаль». Спросил: – Чем живешь? Замужем? Дернула плечом: – Нет. Не мое. – А детей завела? – Сын. – Большой? – Школьник. А ты женат? Улыбнулся: – Светскую хронику не читаешь? – Не-а. – А я тебе хотел жареный факт сообщить. Что как раз снова свободен. – Нет-нет, – поспешно отозвалась. – За работу спасибо. Но подкатывать ко мне не надо. Я секс-символов не люблю. Эрик, по правде сказать, и не собирался. Когда-то Лиля в его глазах надлом углядела, а сейчас он видел уставшую, почти угасшую женщину. Одну из миллионов. Обычную. Без перчинки. А он-то продюсеру клялся, что его протеже, художник по гриму, – чудо, бриллиант!.. И как специалист, и как женщина. Но, к счастью, профессиональных компетенций Лиля не растеряла. Со спецификой именно киношного грима тоже оказалась знакома, а чего не знала – схватывала на лету. И в быту себя вела очень правильно. Иные гримерши везде лезут, чуть ни лидером съемочного процесса себя считают. А Лиля всегда без излишнего панибратства и навязчивости. За пару лет они отработали вместе на восьми картинах. Продюсеры сначала опасались, что новая художница по гриму, мать-одиночка, может им проблемы создать. Когда съемки, больничный, понятное дело, брать нельзя: весь процесс встанет. Но она ни разу не подвела. И в Беларусь ездила на две недели, когда понадобилось. – А с кем сын твой? – спросил как-то Эрик. – Он у меня самостоятельный парень. – Ее лицо осветила истинно материнская гордость. – Один справляется. – На руины небось возвращаешься? – подмигнул. – Ну идеального порядка нет, – признала. – Зато всегда обед праздничный. И не какие-нибудь макароны. В интернете со всего мира рецепты выкапывает. Иногда такой фьюжн сварганит, что есть невозможно. Но все равно приятно. – А сколько ему? – В старших классах. Эрика, пока в школе учился, одного дома отродясь не оставляли. И в институте ему доверия не было – после единственного раза, когда вместе с однокурсниками славно покуражились на «чистом флэту». Поэтому к сыну Лильки он заочно проникся уважением. Натуральный, вероятно, ботан-очкарик, если вместо разудалых тусовок в отсутствие мамы кулинарию народов мира изучает. Кречет Когда ты мотоциклист и гоняешь на скорости за двести, поневоле приходится быть фаталистом. Кречет тоже им стал. Считал: судьба его сама по жизни ведет – и ангел-хранитель шепчет на ушко, когда надо притормозить (ни разу не подвел!). Поэтому встречу в особняке счел предначертанной. Вероятно, кто-то там наверху устроил, что у него последний заказ за день. Что шахматы на столе, да и хозяин роскошного жилища, в отличие от большинства богатеев, человек приятный. Обычно-то в загородных домах ворюги да чиновники, а этот оказался психологом. Известным. Кречет вспомнил: на блог его когда-то наталкивался (больше полумиллиона подписчиков!) и даже прочитал нечто дельное. Подписчиком, впрочем, не стал: не любил, когда ему мозги правят. Называть себя хозяин попросил «просто Максом», а предложение гостю сделал совсем неожиданное – вступить в их команду знатоков. – Которые по телевизору? – опешил Кречет. – Пока нет, но стремимся. – А для чего вам это? Вроде и так при делах. – Адреналин, – усмехнулся. – Отличная профилактика болезни Альцгеймера. Плюс возможность пообщаться с разными интересными людьми. Каждый – лучший в своей профессии. – С чего взяли, что я подойду? – Нам в команде как раз не хватает математика высокого полета. И молодой здоровой наглости. – Я, вообще-то, курьер обычный. Обслуживающий персонал. – На ямахе за четыреста тысяч… Выпускник мехмата и практически гроссмейстер… – А наглость вы где увидели? – У тебя она с положительным оттенком. Акцент на уверенности в совершаемых действиях, а не на их бесцеремонности. Согласен попробовать? – Пока нет. Кто остальные четверо? По профессии и по должности? – У нас не совсем типичный для клуба знатоков состав. Андрей – юридический факультет, частный детектив. Слава – МГУ ВМК, управление «К», специалист по IT-безопасности… У Кречета в груди екнуло. Все силы приложил, чтобы скрыть волнение, но психолог, похоже, изменение настроения уловил. Однако задавать вопросов не стал – рассказал про оставшихся двоих. Историка и лингвиста. Об этих Кречет выслушал равнодушно. – Ну что? Ты с нами? В прежней жизни Кречет часто смотрел передачу. И за минуту – на диване, правда, зато без возможности обсудить с коллегами – отвечал в среднем на один вопрос из трех. Юлька всегда поражалась и нежно говорила: «Мой гений!» Как удивительно, что тема знатоков не просто всплыла в новом его бытии, но и заиграла яркими красками!.. Значит, свыше предначертано. – Да, я готов, – ответил уверенно. – Хорошо. – Психолог довольно кивнул. – Но есть единственное условие. Мы, команда, должны быть откровенны друг перед другом. Поэтому я должен знать. Почему ты курьер. А не в офисе и не в костюме. Кречет никому в новой жизни не раскрывал причину. Но сейчас без сомнений сказал: – Не вопрос. История эта давняя. И я в ней выгляжу довольно глупо… Доктор Проблемная пациентка, как ему сообщили, стала скандалить еще в машине скорой помощи. Когда поняла, что районный диспансер они давно миновали, но машина не останавливается. Сначала вежливо спросила, куда везут; потом орать начала и требовать, чтобы немедленно выпустили. Врачи скорой в их цепочке не участвовали, поэтому он порадовался, что дамочка сразу повела себя неразумно. Хотя могла продемонстрировать хладнокровие, попасть – обычным порядком – в приемное отделение, а там категорически отказаться согласие на госпитализацию подписывать. Но муж характеристику верную дал: «Как поймет, что дело нечисто, вскипит молниеносно». В психиатрии подобных усмиряют быстро. Поначалу бригада пыталась успокаивать, но, когда пациентка пнула санитара в коленку и начала в окно долбасить, мигом скрутили и укольчик сделали. А он с чистой совестью позвонил в приемку и велел, чтобы сразу доставили в отделение, а документы они потом оформят, задним числом. Первая в жизни инъекция психотропа обычно действует на больных эффективно. Сразу апатичными становятся, с любыми твоими аргументами соглашаются. Но девица оказалась крепким орешком. Пусть язык заплетался, продолжала орать, что здорова и ей обещали только таблетки выписать от бессонницы. Однако повела себя снова немудро. В ответ на правильные слова лечащего совсем распсиховалась. Прав был муж. Молода, горяча. А в психиатрии оно как? Чем эмоциональнее споришь, тем серьезней получишь диагноз. Эрик В апреле Эрик позвал Лилю в очередной проект. Съемки недалеко, в Подмосковье, но в последний момент сериалу резко урезали бюджет. На их гонорарах не отразилось, однако продюсер предупредил: в одну смену будут впихивать максимально. И чтобы никакого нытья типа «КЗоТ нарушен». Лиля и не ныла. Но прежде на работе мобильник никогда даже не доставала. А сейчас несколько раз видел: читает сообщения, хмурится, торопливо отвечает. Спросил: – Какие-то проблемы? – А, сынок чудит, – отмахнулась. – В пубертат вошел. – Пиво, девочки, «не хочу, не буду»? – Не. У него свои заморочки. Система, понимаешь ли, душит. Кругом одни дураки. И в школе учат не тому и не так. – Согласен на все сто! – Среднее учебное заведение Эрик до сих пор вспоминал с содроганием. Телефон у Лили снова завибрировал. Взглянула виновато (раньше всегда ставила в беззвучный режим), отошла. Как назло, администратор примчался: – Гримера к девочкам срочно! Эрик не моргнул глазом: – В туалете. Желудок расстроился. Отравили вы ее своим кинокормом. Так что пусть девочки сами. Лилю за углом вагончика выцепил, приложил палец к губам, затащил внутрь. А на ней совсем лица нет. – Что натворил? – спросил с сочувствием. Она всхлипнула, но немедленно вытерла слезы. Однако губы дрожали: – Я просто поверить не могу. С-статья 205. Т-терроризм. – Что?! – Образ ботана-очкарика мигом разлетелся в осколки. – Да бред, на самом деле. Училка у них вредная, давно не ладят. Сцепились в очередной раз. Из-за ерунды. Она его при всем классе унизила, а мой баран пообещал, что завтра с винтовкой придет и всех, кто над ним хихикал, перестреляет. Как тот паренек из Казани [1] . – У вас есть винтовка?! – Ружье охотничье. К сожалению. Что ты так смотришь? Все официально: документы, сейф. Я для самозащиты купила, ну и так, развлекаться. По банкам стрелять. Но Филиппу не зашло, он вообще у меня не вояка. С тех пор и пылится ружьишко без дела, я хотела продать – руки не дошли. Но сейчас, конечно, начнется. Кто-то добрый про винтовочку доложил. А в школах теперь знаешь какие правила? О потенциальном террористе обязаны сообщать чуть ли не в ФСБ. Мне сейчас из полиции звонили. Требуют немедленно явиться домой и ружье предъявить. – А твой сын правда собирался всех перестрелять? – Ну слушай! – обиделась она. – Болтун он просто. Каких свет не видывал. Однако Эрик все равно уточнил: – И сейчас твой сын один дома, а в сейфе – охотничье ружье? – Фу, ну ты как они, косный! Не собирался он ни в кого стрелять! И ключ от сейфа у меня с собой! – Тогда езжай срочно домой и успокаивай полицейских. – Он принял решение. – Я тебя прикрою. На следующий день – грим в одиннадцать тридцать, «мотор» – в полдень. Лиля примчалась с опозданием в минуту. Бледная, глаза красные. Когда гример в стрессе, хорошей работы обычно не жди, но это оказалось не про железную леди: лицо ему нарисовала идеально. А пока вдохновенно украшала ссадинами и кровоподтеками (начинали сегодня со сцены после драки), поведала: – Всю ночь не дом, а проходной двор. Обычная полиция, потом ФСБ, а к трем утра инспекция по делам несовершеннолетних пожаловала. У них, оказывается, тоже есть люди на суточном дежурстве, прикинь? Ружье на месте, сын раскаивается. Но все равно сказали, что поставят на учет. А школа заявила: без справки от психиатра на порог не пустят. – Они такое право имеют? – удивился Эрик. – У нас гимназия. – Лиля поморщилась. – Крутая. В нее очередь – полрайона. Так что придется по их правилам играть. Получим мы справку, в чем проблема? Я записалась. На завтра, к девяти. Надеюсь, к «мотору» успею. – Буду кулачки держать, – пообещал он. И подумал: ведь иные его дамы не просто намекали – руки выкручивали насчет ребеночка. Как хорошо, что не согласился! К середине дня Лиля слегка очухалась, порозовела. Вечером произвела на площадке небольшой переполох: к ней явился курьер с букетом. – Тайный поклонник? Я ревную, – улыбнулся Эрик. Она спрятала в цветах довольное лицо, ответила нежно: – От сына. И продемонстрировала карточку. – «Не дано легких путей от земли к звездам», – с выражением зачитал Шелепихин. – Хорошо завернул. Это он о чем? – Это не он, а Сенека, – усмехнулась Лилия. – А имеет в виду свой гороскоп, так думаю. Я ему когда-то заказала, профессиональный. Там главная мысль: в жизни сын обязательно преуспеет. Но не сразу. Прежде крови попортит изрядно. Ладно. Терпим. Ждем. Завтра, надеюсь, все закончится. Разговор этот состоялся в конце смены. А на следующую Лиля впервые не явилась. Позвонила за час: – У меня форс-мажор. Замену нашла, не волнуйся. Хорошая девочка. Эрик осторожно спросил: – Сын снова начудил? – Да при чем тут он! – взорвалась Лиля. – Все! Мне некогда! Потом расскажу! Филипп Меркулов Я думал, что придется ехать в диспансер на районе, но тащиться пришлось на другой конец Москвы. В какой-то «Городской центр психиатрической помощи несовершеннолетним». Главную, короче, детскую дурку. – Почему туда? – Понятия не имею, – буркнула мадре. – В гимназии сказали, от них справка нужна. Она ощутимо моросила, то и дело на часы косилась. Боялась опоздать на смену. Когда-то – я помнил из далекого детства – редкостной пофигисткой была. Мы и в садик вечно в конце завтрака заявлялись, и в школу разрешала ко второму уроку. Но с каждым годом становилась все большей занудой и пунктуальностью своей доставала конкретно. Я решил ее потроллить: – Очередь будет сто пуд . – Девочку нашла. Подстрахует, если что. Мадре подрезал джигит на «приоре», и она от души вдавила клаксон. Не ее это – машину водить. Лучше б на такси погнали. Там хотя бы перетереть спокойно могли. Я, как все нормальные пацаны, не особо был готов трещать по душам с мамкой, но сейчас созрел посоветоваться. Потому что сам не знал ответ на вопрос, какого хрена грозился в школу с ружьем явиться. Вырвалось. Бесконтрольно. Баг у меня такой: вроде понимаю, что надо промолчать, но все равно несу конкретную лажу. Мозгоправы запросто могут решить: это диагноз. Был и еще секретик. Хель. Моя отдушина. Моя подруга. Или – мой глюк?.. Хель – богиня из скандинавской мифологии. Я прочел о ней все – даже неоцифрованные книги из исторической библиотеки. Сжился с мифическим персонажем настолько, что снилась она мне каждую ночь. А потом и днем стала приходить. Не лично – в виде голоса в ухе. Я задавал (понятное дело, не вслух, а в уме) какой-то вопрос. И Хель почти всегда мне отвечала. Иногда и по своей инициативе ситуацию комментировала. Могла посоветовать что-то. Поначалу я дико очковал, но потом подумал: «Ведь верующие, а тем более святые тоже с богом ведут диалог? Значит, и мне можно!» Но, конечно, будет хреново, если кукушники про меня и про нее просекут. Насколько я понимал, по их меркам голоса в голове считаются шизофренией. Буду, конечно, стараться фильтровать базар. Но тут смотри пункт один: мой баг – когда сначала ляпаю, а только потом думаю. У мадре бы взять совет – но она вся в движении дорожном, разве ей до моих заморочек? Саму поддержать надо, чем я всю дорогу и занимался. Факи другим машинам показывал без счету, хотя мать, по чесноку, всегда была сама виновата. Молчание нарушил только на парковке: – Лучше задом встань. Вспылила: – Без тебя разберусь. Но сделала, как я сказал. – А говоришь, все мужики – козлы, – буркнул я. И, понятно, нарвался: обняла у всех на глазах, пришлось вырываться. Центр помощи оказался огромным и довольно смешным: все корпуса разноцветные, будто кубики в детском саду. Амбулаторный прием проходил в желтом. – Нелогично, – отметил я. – Такой цвет больше буйным подходит, а не для поликлиники. Народу вокруг много – в основном мамашки с совсем маленькими детьми. Причем добрая половина из них походила на киношных зомби, а остальные или хмурые, или взвинченные, или орали-извивались. В регистратуру змеилась очередь. Мадре снова взглянула на часы. Попробовал ее прогнать: – Да езжай ты на работу! Я их очарую. В натуре. – Нет. Я хочу тебя поддержать. Понятно. Уверена: без нее не справлюсь. По счастью, у кабинета ждать не пришлось – пригласили точно по времени. Я вошел – и офигел. Вместо старичка-психиатра с бородкой-клинышком оказалась целая приемная комиссия. Больше похожая на цирковую труппу, только почему-то в белых халатах. На центральном месте, за столом у компьютера, восседал – сразу понятно – Главный Клоун. Выглядел он как натуральный дебил. Под распахнутым белым одеянием майка – охренеть! – с Микки Маусом и штаны, узкие до полной неприличности: ни один нормальный чел такие не наденет. На башке – медицинская шапочка с крокодильчиками. Типа он в детской больнице, нужно подход искать к маленьким пациентам. Я начал было с ходу ржать, но мадре ткнула в бок. Хотя ее саму – я-то видел! – на хи-хи пробивало. Она вечно строит всю из себя правильную, но иногда проглядывает истинная суть. Ладно, стал разглядывать остальных. А там еще кринжовей. Слева и справа от Айболита две тетки. Одна молодая, вторая старая, и по виду – конкретные оппы [2] : друг на друга зыркают злобно. И с шефом у обеих походу замут: одна (та, что малая) глядит на него с экстазом, олдовая – с презрением. Любовный треугольник, что ли?.. А еще считается, будто психиатры абсолютно бесстрастными должны быть. Эти трое – «партер»: в креслах развалились. Сзади – «амфитеатр». На стульчиках – пес их разберет кто: студенты или практиканты – все с клипбордами и как на подбор очкарики. Вылупились на меня с несомненной опаской. Я понимал: нужно скромно и с достоинством улыбнуться. Но вместо этого зачем-то состроил им рожу. Комментов не последовало. Главный изрек: – Ну-с, молодой человек, с чем пожаловали? Голос его оказался неожиданно писклявым. Студенты дружно уткнулись в свои клипборды и принялись что-то записывать, хотя я пока и слова не сказал. Мадре взглянула тревожно, начала за меня: – Это идея школы… – Пусть юноша говорит, – оборвал ее Айболитишко. – А чё тут говорить, – хмыкнул я. – Психологичка школьная докопалась. Типа, веду себя неадекватно. Требует справку предъявить, что нормальный. – Общепринятыми нормами манкируете? – проскрипела та из теток, что старая. Пока я мысленно формулировал, как лучше ответить, всунулась молодая: – Вам не нравится, как устроен мир? Хель велела мне в ухо: «Скажи, что все нравится!» Но на меня пялились как минимум двадцать пар прифигевших глаз – и с языка само собой сорвалось: – Против мира ничего не имею. Но зубрить, кивать и задницы лизать – да, не люблю. Кинул им пас: задавайте вопросы про школьные подвиги. Но нет, не стали. Вместо этого узкоштанный сочувственно произнес: – У вас есть ощущение или убеждение, что вы в чем-то необычайно одаренный, талантливый человек? Я честно ответил: – Ясен пень. В серую массу точно не вхожу. Краем глаза увидел: мадре встревожилась. Положила мне руку на колено, всунулась: – Вы же знаете нашу школу. Там всех пытаются стричь под одну гребенку. – Я разве предоставлял вам слово? – рыкнул на нее Крокодильчик и продолжил буравить меня глазенками из-под шапочки: – У вас есть убеждения, которые кажутся окружающим необычными, причудливыми? – Тут вы правы, я не по мейнстриму. – Чего еще отвечать, если у них моя школьная характеристика? – Чем выделяетесь? – заинтересовалась олдовая. Хотелось мне рассказать про Хель и про то, что лучше меня в скандинавской мифологии никто в школе не разбирается, но решил менее стремный вариант: – По ночам люблю один в лесу гулять. Сенеку цитирую. Один из студентов не удержался: – В натуре? Сенека нравится? Я хмыкнул: – Да не. Доклад про него делал. А память хорошая. Залипло кое-что. Теперь есть возможность попонтиться. Айболитик строго велел: – Продолжайте, Меркулов. – Ну… Первый концерт Чайковского однажды выслушал. От начала и до конца. Зашло нормально. И вуз выбрал актерский. «Неподходящий для мужчины», – спародировал скрипучий голос нашей школьной психологички. – Кто ваш любимый писатель? – заинтересовалась пожилая. – По приколу говорю, что Сенека. Но по правде – Лермонтов. Студенты из «амфитеатра» смотрели как на полного дауна. Молодая прихлебательница сочувственным тоном произнесла: – Похоже, вы действительно не вписываетесь в традиционные рамки. Я ухмыльнулся: – Лермонтов – как и его Печорин – в них тоже не вписывались. Но это им не помешало свое место в истории занять. – То есть вы, как Печорин, – вцепилась старая карга, – противопоставляете себя всему миру? – А разве подростки бывают другими? – опять вставила комментарий мадре. – Боже! – Главный закатил глаза к потолку. – Парню практически восемнадцать лет! Позвольте ему самому отвечать! Я и ответил: – В определенной степени – да, противопоставляю. – Вы лучше, хуже или вы – просто иной? – влез какой-то дрищ из «амфитеатра». – В плане оценок – хуже. Мне банально плевать на это дерьмо. – А в чем лучше? – Да хотя бы в том, что вижу, чего не видят другие. – Что, например? – вкрадчиво спросил Крокодильчик. Выглядело так, что ему реально интересно. И хотя Хель кричала в ухо, что нужно молчать, меня понесло: – Ну вот взять нашу классную. На словах называет исключительно «котики» или «деточки». Хотя на самом деле хочет, чтобы мы побыстрей сдохли в муках. Все. Даже ее якобы любимые отличницы. Молодняк за спинами врачей смотрел на меня с настолько неприкрытым интересом, что я добавил вишенку на торт: – И никто не видит змей вместо ее волос. Но достаточно слегка расширить сознание, чтобы понять: типичная горгона Медуза. – Постойте-постойте. – В голосе Главного зазвучал просто жгучий интерес: – А эти змеи – они как выглядят? – Типа гадюк. Серенькие такие. – Филя, заткнись! – Мадре совсем забыла о приличиях. Блин, а она ведь права. В классе-то давно знали: когда Фил Меркулов втирает дичь – это в целом обыденно и не означает, что я крейзанутый. Только новенькие поначалу обалдевали. Но эти-то меня впервые в жизни видят! И по профессии они – мозгоправы. Я спешно дал задний ход: – Не в том смысле, что я реально вижу змеюк. Я вызываю их – исключительно в своем воображении. – А змеи себя как ведут, когда вы их представляете? Просто смотрят – или, к примеру, шипят? Пытаются напасть? – спросила вдруг карга. – Они и ядом брызжут, и укусить могут. Я встретил отчаянный взгляд мадре и поспешно добавил: – То есть я их себе представляю такими. Когда фантазирую. В реальности никаких змей, понятное дело, не существует. «Поздно, Фил», – шепнула мне в ухо Хель. – Придумывает человек, понимаете? – вставила мадре очередную ремарку. В этот раз «главарь» ее обрывать не стал. Сказал примирительно: – Хорошо, давайте оставим змей. Скажите, Филипп, вам приходилось видеть какие-то еще необычные вещи? Например, грозу посреди солнечного дня? Таинственное свечение в небе глубокой ночью? Или, может быть, у вас есть ангел-хранитель? И он что-то нашептывает вам в ухо? «Не рассказывай обо мне!» – испугалась в моей голове Хель. И я горячо – возможно, излишне горячо – начал уверять врачей, что сроду у меня не было никаких глюков. И голосов тоже. – Хорошо. А как насчет интуиции? Случалось так, что вы знали: сейчас, допустим, произойдет что-то плохое? И оно действительно происходило? Я снова вспылил: – Блин, вы что, не читали законы Мерфи? Когда дела идут хорошо, что-то плохое должно обязательно случиться в самом ближайшем будущем! И да, когда я чувствую, что сейчас будет лажа, она всегда происходит. Для этого обязательно, что ли, быть психом? Лермонтов, если вы не в курсе, предсказал революцию, гражданскую войну, голод и тирана у власти. Только никто его в сумасшедшие не рядил. – Вы хорошо знакомы с творчеством этого писателя? – мягко спросила пожилая докторша. – Да. Но только не с тем, что в школе дают. Вот там – настоящий бред. Клинический. Писали в девятом классе сочинение. Тема – просто отпад. «Любовь к жизни в творчестве Лермонтова». Это ведь надо такое придумать? Какое, к черту, жизнелюбие, если человек уже в шестнадцать написал: «Пора туда, где будущего нет, / Ни прошлого, ни вечности, ни лет». А в двадцать шесть – с собой покончил. – Что за чушь! Лермонтова на дуэли убили! Этот, как его… Мартынов! – возмущенно выкрикнула девица из-за спин врачей. Я взглянул снисходительно: – Милая дама, почитайте источники. На дуэли Лермонтов должен был стрелять первым – только намеренно пустил пулю в воздух. А дальше спокойно ждал своей смерти. Он хотел умереть. И заранее знал, что умрет молодым. И предсказал свою гибель. «В полдневный жар в долине Дагестана / С свинцом в груди лежал недвижим я; / Глубокая еще дымилась рана, / По капле кровь точилася моя». – И вы одобряете его поступок? – поинтересовалась молодая врачиха. – По крайней мере, понимаю. Лучше умереть молодым под звездным небом, чем от инсульта в душной палате. – Вам самому хотелось умереть? Хель предлагала мне постоянно, но рассказывать об этом, я понимал, нельзя. Поэтому решил пошутить: – Прочекал все три крюка в квартире, но подходящего не нашел. Все какие-то хлипкие. Озадачить целую свору психиатров у меня получилось: в кабинете повисло томительное молчание. И смотрели они одновременно с ужасом и с восторгом. Так что я повел свой монолог дальше: – Люди боятся смерти исключительно от невежества. А Сенека считал: смерть – это благо. Она освобождает от боли, болезни и старости, позволяет душе обрести покой. Боятся умереть лишь те, кто не понимает истинной природы смерти и слишком привязан к земным кэшам, шмотам и прочим профитам. Тишина искрила – как во МХАТе за секунду до грома аплодисментов. Но молодая помощница Главного разрушила магию: – Филипп, а ты сам пытался когда-нибудь умереть? – Нет. Хотя Хель и уверяет меня, что в ее владениях совсем не страшно. – Кто?! – пискнула врачиха. Та, что постарше, пояснила: – Это из скандинавской мифологии. Дочь бога Локи и великанши Ангрбоды. Правительница Хельхейма. Ты с ней знаком? – Да. – Я покосился на перепуганное матушкино лицо и поспешно добавил: – Я ее во сне часто вижу. И никакая она, кстати, не двуликая, а красивая, с грустными глазами. И руки у нее нежные. Мы вместе спускаемся в ее царство, и там все абсолютно нормально. – А голос ее ты слышишь? – уточнил Главный. – Когда сплю – да. В реальности – никогда, конечно. Хель – в моей голове – рассмеялась. Нежно, словно колокольчик. Но я упорно повторил: – Никогда при свете дня ее не видел и с ней не разговаривал. Троица за столом переглянулась. Молодая убежденно кивнула, взрослая помотала головой, что-то шепнула шефу. Слух у меня – огонь, так что разобрал: «Истерическая демонстративность. Невротические признаки. Не основания». – Только отвечать за последствия я буду. Не вы, – раздраженно ответил «главарь» в шапочке с крокодильчиками. А дальше встал и внушительно объявил: – Вот что, Филипп. Мы хотим тебя понаблюдать. – В смысле? – опешил я. – На учет, что ли?! – У нас в стране давно нет учета, только консультативное или диспансерное наблюдение, – заученно отбарабанила его молодая подлипала. – Но речь сейчас не про диспансер. Вам, милый юноша, настоятельно рекомендуется для начала полежать в больничке. – Да идите вы в лес! Мадре тоже разгорячилась, вскочила: – Вы издеваетесь?! Какая больница?! Не можете отличить фантазера от настоящего психа?! – Гражданочка, – устало обернулся к ней Главный, – разграничить креативное мышление и бредовые фантазии мы как раз прекрасно умеем. – Что ли, не понимаете? Филя – артист, в театральный собирается поступать. И он просто в вас во всех аудиторию увидел! Дурака валял! Спектакль разыгрывал! Да и что криминального он рассказал? Можно подумать, вам самим никогда ерунда не снится! – В дурку не пойду, короче, – подытожил я. Мадре подхватила: – Ни сын, ни я согласия на госпитализацию подписывать не будем. – А вас никто не спрашивает. Тут статья двадцать девятая. Пункт «а» в наличии. Непосредственная опасность для себя или окружающих, – важно сказала молодая. А Крокодильчик добил: – И пункт «вэ» тоже. Если мальчик будет оставлен без психиатрической помощи, его здоровью может быть причинен существенный вред вследствие ухудшения психического состояния. Вы-то хоть имейте разум, мамочка. Тут и бредовые идеи, и суицидальные мысли во всей красе. Пожилая промолчала. Лицо, я приметил, возмущенное. Но спорить не осмелилась. А «главарь» нажал на столе кнопку (прежде я ее не приметил) и приказал: – Вызовите охрану. В триста восьмой кабинет. Доктор – Ты ответишь! За все ответишь! Сколько тебе Артем заплатил? – Маргарита Валентиновна, успокойтесь, пожалуйста. Вы здесь исключительно для того, чтобы получить профессиональную помощь! – Дурам из Бирюлева про помощь втирай! А я тебе такую ответку устрою – мало не покажется! Бабла хватит, не сомневайся. – Маргарита Валентиновна, знали бы вы, сколько я слышал подобных угроз… – Ты меня с шизофреничками не равняй! И прогнуть не надейся! За все ответишь! За каждый укол! Я свои права знаю! – Людочка, позови, пожалуйста, санитаров. – Только попробуй, скотина! В голосе пациентки – ни грана страха. Откуда столько в себе уверенности – у девятнадцатилетней девчонки? И тем более когда за ней захлопнулась дверь острого психиатрического отделения?! Когда ее зафиксировали, инъекцию врач сделал лично. Сопротивлялась Маргарита Валентиновна до последнего. Вязки плотно прикнопили к койке, голова откинута, держат за волосы – все равно извивается, пытается вырваться, лягнуть, плюнуть. Когда пациентка утихла, он велел медсестре Людочке: – Чаю мне принеси. В обязанности среднего медперсонала это не входило, но та с готовностью кивнула: – Сейчас организую. Врач отправился в свой кабинет. Однако медсестра, вместо того чтобы мчаться кипятить чайник, задержалась в надзорной палате. Вытащила – в нарушение правил асептики – шприц прямо из кармана халата, без всяких перчаток вскрыла упаковку со спиртовой салфеткой. Когда ей в вену вонзилась игла, Маргарита Валентиновна простонала что-то матерное. – Спи, спи, – успокоила ее Людочка. Пациентка не унималась, бормотала: – Козел!.. Гнида!.. – Полностью с тобой согласна, – согласилась Людмила. Надела на иглу шприца колпачок, вернула в карман халата. Надо быстренько перелить кровь в пробирку и отправить на анализ. Впрочем, в его результате медсестра почти не сомневалась. А сейчас надо спешить подать доктору чай. Филипп Меркулов Хлопал глазами я от силы секунду. А дальше – повернулся и мухой дернул к двери. – Держите! – завопил Крокодильчик. Ближе всех ко мне находилась мадре, но, надо отдать ей должное, она даже не шелохнулась. Я выскочил из кабинета и погнал по коридору. Куртку в гардеробе, понятно, проигнорил – пролетел мимо бабушки-вахтерши на улицу. Та в испуге воскликнула: – Мальчик! Куда неодетый?! Первый рубеж взят, но дальше, понятно, ожидался движ посерьезней. Лечебницу огораживал неслабый забор; проходную сторожили парочка амбалов-охранников, и в рукопашной с ними шансов у меня – ноль. Поэтому решил сразу на штурм. Все-таки не зона, а детская больница, колючей проволоки на ограде нет. Выбраться за территорию – а дальше ничего они мне не сделают. Мадре, я не сомневался, на моей стороне. У забора раскаялся: зря я на физре всегда игнорил канат. Ноги скользили, силы в руках не хватало. Смог кое-как долезть до вершины, но поздно: охранники бежали точно к месту моего приземления. Спускаться осторожно – стопудово попасть им в лапы. Раздумывать не стал – спрыгнул с трехметровой высоты, успел подумать про группировку, сразу упал на бок. Локоть пронзила боль, в ноге что-то хрустнуло, но жалеть себя времени не было – мгновенно вскочил и погнал прочь. Бежал как в последний раз в жизни – школьный физрук бы точно поставил пятерку с плюсом. Однако церберы (один из них явно когда-то занимался легкой атлетикой) расстояние неумолимо сокращали, еще и вопить успевали: «Держите! Он из психушки сбежал!» Прохожие, по счастью, в охоту не включались, только застывали столбами, но все равно приходилось тратить лишнее время, чтобы их обогнуть. Как назло, никаких на пути дворов, переулков – мчали вдоль бесконечного офисника. И минут через пять меня все-таки догнали. Ушатали жестко – подножкой. Я снова упал на бок, а преследователь, прежде чем поднять, втащил ногой в пузо. – Побои сниму! – простонал я. – Ты сам упал и ушибся! – усмехнулся тот и поднял меня за шкирку. Подхватили под руки, поволокли – обратно к проходной и дальше, к зданию с вывеской «Приемное отделение». Здесь все выглядело серьезней, чем в поликлинике, где телики в холле и картинки из мультиков на стенах. Никакого декора. На окнах – решетки, дверь – без ручки и с кодовым замком. Внутри оказалось довольно большое помещение со стульями вдоль стен – с одного из них мне навстречу вскочила бледная мадре. Гневно напустилась на охранников: – У него кровь! – Сам с забора упал, – хмыкнул тот, который меня ударил. Маман (на фоне амбалов она смотрелась цыпленком) начала выдирать меня из их лап и возмущенно заорала: – Вы не имеете права! Тут откуда-то из недр выступил не менее корпулентный мужчина – квадратный шифоньер на пару голов меня выше. На волосатых пальцах – два золотых перстня, белый халат, готовый вот-вот треснуть на мощных бицепсах. Сразу начал кидать предъявы: – Меркулов! Это что за номера? Побег он устроил, через забор полез! А если бы сломал себе что?! Мадре сразу смекнула, что власти у этого типа побольше, чем у охраны, и напустилась теперь на него: – Так вы бы и отвечали! Ребенок в своем праве! На каком основании вы пытаетесь нас задерживать?! Аудитория, на сей раз в лице пациентов и их сопровождающих, взирала на сцену с неприкрытым интересом, и я постарался звучать максимально солидно и здраво: – Нормальная, здоровая реакция. Чего оставалось делать? Мы к вам на консультацию пришли! По доброй воле! А вы меня закрыть попытались! Натуральное превышение полномочий! – Филипп, так давай и разберемся во всем спокойно, – миролюбиво предложил мощный доктор. – Зачем убегать-то сразу? Он обернулся к матери: – Вас пока никто и никуда не госпитализирует. Амбулатория дала команду – посмотреть на вашего мальчика. Так сказать, второе мнение предложить. Вот побеседуем с ним – тогда и будем решение принимать. – Да мне класть на ваше решение! Маман обычно хмурится, когда я типа хамлю, но сейчас подхватила: – Немедленно отпустите нас. Или… или я в полицию звоню! – Ваше право, – ответил врач покладисто. – Они не приедут, – мрачно вставила женщина из числа зрителей. – Не факт, – спокойно обернулся к ней врач. – Могут снизойти. Но ждать придется долго. Консилиум мы все равно проведем раньше. – Какой еще консилиум? – Раз мальчик утверждает, что здоров, – мы должны осмотреть его еще раз, комиссионно. И принять окончательное решение. – Нам чего делать? – спросил один из амбалов. – На посту никого. – Ты останься, – велел врач тому, что покрепче. – Но руки не распускай. Филипп – разумный человек. Он не будет буянить. А убежать отсюда все равно невозможно. Он улыбнулся – хотя это больше на оскал походило: – Подождите пока. Мы вас пригласим. Ладно. Хотя бы немедленно не вяжут и никуда не волокут. Мы с матерью отступили к двум свободным стульчикам. Охранник разместился напротив. Мадре горячо зашептала: – Филя, ну ты, конечно, совсем дурак. Нашел перед кем комедию ломать! Какого дьявола ты нес всю эту пургу? Про Медузу, про крюк, про Хель свою?! – Так я ведь сказал, что не видел, а фантазировал или снилось! А про крюк – правда думал. Когда мы с тобой пособачились однажды. Она разозлилась: – Кто хотя бы раз в жизни не думал?! Но зачем психиатрам-то такое сливать?! – Мам, ну лоханулся. – Ладно. – Она выдохнула. – Пока вроде шансы есть. Давай к этому их консилиуму готовиться. И начала меня в курс дела вводить по-тихому. Что все вопросы (мне они казались довольно невинными) стремный узкоштанный не с потолка взял, а из какого-то «продромального теста». – Основной метод диагностики шизофрении, чтоб ты знал. Он в интернете в открытом доступе. Я сама однажды прошла, из любопытства. – И как? – Симптомы – по верхней границе нормы. А по шкале уровня беспокойства – за помощью порекомендовали обратиться. – Правильно, – хмыкнул я. – С таким-то сыном, – парировала она. – Но я, конечно, сама виновата. Зря на твой разум понадеялась. Надо было сразу предупредить: с психиатрами, да еще бесплатными, откровенничать ни в коем случае нельзя. Я не сдержал сарказма: – Так научись рулить нормально – сможем по ходу движения базарить. Другая бы мать взбесилась, но моя кивнула: – Ты прав. Каскадеров попрошу, они натаскают. Все равно часто на площадке сижу без дела. Ладно, не обо мне сейчас речь. Слушай, как на консилиуме себя вести надо. – Серую массу сыграть? «Да, сэр, конечно, сэр»? – Нет! Будь собой! Но без лишней откровенности. Ты классный рассказчик. Когда про горгону заливал, я прямо увидела эту вашу Тамару Петровну. Действительно, похожа. Но у этих-то – профессиональная деформация. Они любой образ за галлюцинацию принимают! – Да понял я, понял. Пусть маман права, чувствовать себя лохом изрядно запарило. Сколько можно мусолить! Сам врубился давно. Так что слушал ее вполуха – рассматривал публику. Кентов по залету. Конкретными психами – когда лицо на отвале и слюни изо рта – были здесь от силы процентов тридцать. Остальные выглядели хоть и неформально, но в целом не буйными. Одна деваха прям даже понравилась. Из странного в ней – только некоторый перебор с кошачьим стаффом. Комбез тигровый, обруч с ушками, когти заточены жестко. А в остальном – прям мой вайб. Фигура топ, грудь сочная, глаза огромные, с огоньком. И когда мадре свалила в сортир, я к леди-«кошке» подкатил: – Ты здесь за что? Она ответила – голос нежный, улыба милая: – Однокласснику наваляла. – Ты? – Я прифигел. – Не лично. Я вдохновитель и организатор. – А за какие грехи? – У нас при школе киса живет. Глупышка такая – доверчивая, ко всем липнет. А этот дебил ее колбасой заманил и банку консервную привязал к хвосту. Она чуть не двинулась со страха. – Ну так за дело, получается, наваляли, – оценил я. Рядом с девахой сидела какая-то грымза – по виду не мать, типа училки или социального педагога. Тянула шею, подслушивала и сразу влезла с комментом: – Головой в унитаз засунули парня. В женском туалете. Я не удержался. Фыркнул. Спросил: – И за это в дурку?! – А я его еще потом заставила прощения у кисы просить, – легко призналась красотка. – И перевела всем – с ее языка, – что пощады не будет. Чисто по приколу. Я представил картину. Пожалуй, и сам мог бы такое замутить. М-да, раньше не думал, что за креатив в дурку запихивают. Спросил девчонку: – Тебя как звать? – Сюзи, – отозвалась она кокетливо. – Тогда я Фил. – Я правда Сюзанна. – Ну а я – правда Филипп. Мы улыбнулись друг другу. …Мадре вернулась, местный туалет обругала – «бумаги нет, вода только холодная и ржавая». Девушке-«кошке» (та присела на ее стул, но сейчас вскочила) приветливо улыбнулась. Спросила с интересом: – У вас глаза подведены – или татуаж? – Наколочка, – ухмыльнулась та. – Чтоб смывать не заставили. – Отличная работа, – похвалила мадре. – У меня ма – художник по гриму, – пояснил я. – Ой, круто! А вы чисто красите или можете любого грузина точь-в-точь под Сталина загримировать? – Сталина не пробовала. А Гитлер – да, есть в фильмотеке. – Эх, повезло тебе с маман! – сказала она с завистью. – Не то что моя. За межресничку на неделю без кэша оставила. И сейчас тоже. Когда из школы набрали, сказала, чтобы без нее разруливали, – пальнула злобным взглядом в сопровождающую. – За меня один только брат впрягается. Но у него сейчас мобила вне доступа. Сказать по правде, я и сам был рад, что мадре при мне. Пусть в последние годы она стала слишком правильной, вечно выносила мозг то за оценки, то за пивас, но в сложной ситуации без вопросов встала на мою сторону. Так что, когда позвали на консилиум, я изо всех сил старался ее не подставить. На новую порцию вопросов-провокаций отвечал однозначно: мысли свои не слышу, к людям с подозрением не отношусь, про самоубийство не помышляю. Богиню Хель часто вижу во сне, потому что скандинавской мифологией интересуюсь и много читал по теме. Когда снова к горгоне Медузе прицепились, заверил: – Да я прикалывался просто. Реально училка – дико вредная. И правда на Медузу похожа. Хотите, фотку покажу? Там в натуре легко представить, что у нее вместо волос змеи. Врачи (на сей раз было их четверо) отказались. Они пытались меня сбить всякими каверзами, но я стоял на своем как кремень: сроду со мной ничего стремного не происходило. А на приеме амбулаторном чисто рофлил: – В театральный готовлюсь, вот и понесло, когда столько зрителей увидел. Доктора кивали благожелательно, и я почти уверился: сейчас отпустят. Но тут самый главный (тот, что качок) вкрадчиво попросил: – Филипп, расскажите теперь про свое отношение к самоубийству. – Резко отрицательное, – отрезал я. – У нас другая информация. Врач придвинулся к монитору и с выражением зачитал: «Перед одноклассниками Филипп Меркулов неоднократно выступал в роли „лишнего человека“; фактически утверждал, что не видит себе места в окружающей серой действительности; декларировал, что лучше погибнуть молодым на дуэли, чем влачить жалкое существование до старости». Понятно. Заключение школьной психологички. Я буркнул себе под нос: – Вот крыса. А доктор почти радостно продолжал: «Филипп неоднократно демонстрировал отсутствие инстинкта самосохранения. Так, однажды он заявил одноклассникам, что способен молча вытерпеть любую боль, и поспорил с товарищем, что не издаст ни звука, если тот потушит о его руку зажженную сигарету». Мадре побледнела. Шрам на предплечье она видела – я, конечно, наврал, что козел-одноклассник уронил бычок мне в рукав и я не успел его немедленно вытащить. Врач отвернулся от компьютера, строго спросил: – Зачем ты это делал? – Я мужчина. Хотел силу воли проверить. – Тебе нравилось испытывать боль? – подключилась еще одна докторица. – Конечно нет. Задача была убедиться, что действительно можно вытерпеть ее без нытья. «…Также Филипп – единственный в классе – принял участие в русской рулетке. Под проливным дождем спустился из окна третьего этажа по водосточной трубе и всем рассказывал, что было настолько скользко, что пару раз он едва не сорвался». Врач снова прервал чтение: – А в этот раз что проверял? – Ничего. С урока отстойного хотел свалить. А охранник не выпускал. – Почему тогда было не вылезти из окна первого этажа? – поинтересовался он деловито. – Понтовался. Перед девочками. «…В беседе по поводу его эскапады Филипп категорически заявил, что в принципе не дорожит жизнью и, если бы он сорвался, многие были бы только рады». Мадре кусала губы. Я на эмоциях воскликнул: – Да я нарочно ее бесил! Эта наша психолог – тупая курица! – А зачем ты обещал всех в школе перестрелять? – Да болтун я! Идиот! Не в смысле больной, а базар не умею фильтровать! Достала меня эта училка, вот и накидал лишнего на эмоциях. – Ты умеешь стрелять? – Нет – и учиться не хочу. – Однако охотничье ружье в семье имеется. – Ну и что? Лежит в сейфе, ключ маман всегда при себе держит. – Игорь Валерьевич в своем заключении настроен однозначно, – обернулась к качку тетка-доктор. – Считаю, мы тоже не можем взять на себя ответственность. Ни моральную, ни тем более юридическую. – Согласен, – кивнул Рэмбо в белом халате. И внушительно объявил: – Филипп, мы не можем тебя отпустить. Подпиши, пожалуйста, согласие на обследование. Сам подпиши. – Я настолько сильно похож на дурака? – Так будет лучше – в первую очередь для тебя! Полежишь недельку, пройдешь тесты – и уйдешь здоровым, без всяких учетов. Мы данные в диспансер по месту жительства не передаем. – Не буду я ничего подписывать! – Значит, госпитализируем недобровольно. Предупреждаю сразу: это гораздо хуже. На всю жизнь клеймо останется. Тебе скоро восемнадцать. Не отмоешься потом. И протягивает мне бумажку. Я кинул взгляд на мадре. Выглядела она после откровений психологички весьма растерянной. Но даже сейчас не слилась. Решительно помотала головой: – Не уговаривайте. Мы не согласны. А попробуете недобровольно – поплатитесь. Еще как! У нас, в конце концов, демократия! Репрессивная ваша психиатрия давно в прошлом! – Филипп, решение принимать в конечном итоге тебе, – сурово изрек доктор. – Поверь, лучше по своей воле. А будет недобровольная – сам себе огромные проблемы создашь. – Я ничего не подпишу! Ма! Давай полицию вызывать! – Да сейчас поздно, – сказал качок с напускным сочувствием. – Консилиум уже принял решение. Теперь только в суде будешь пробовать оправдаться. – Ка-ком суде? – У нас все по закону. В течение сорока восьми часов пройдет судебное заседание. Здесь, в больнице. Судья и решит, насколько обоснованно наше решение. – Я… я не отдам его! – дрожащим голосом вступила маман. – Как вы не понимаете?! Он обычный парень! Подросток, творческая личность! Это позерство, эпатаж – но никак не болезнь! – Эх, мамочка, – вздохнула одна из докториц. – Ваш мальчик на грани, поймите. Хотите, чтобы его очередная суицидальная попытка удалась? Кого тогда винить будете? Себя? – Чушь, – отрезала она. – Я знаю своего сына и готова взять на себя ответственность. Маман схватила меня за руку и пообещала: – И полицию я вызову. А еще… еще журналистов. Ваши действия – незаконны. – Вызывайте, – равнодушно сказал врач. – Но если есть решение консилиума, полиция не приедет. А журналистов мы сюда не пустим. Больница Активная галлюцинация – событие довольно редкое даже в психушке. Для врача допускать подобное считается непрофессионализмом и вообще дурным тоном. Идеальный больной должен быть тих и покорен. А если двигательное возбуждение, тем паче агрессия, да еще и внезапная, – значит, доктор недосмотрел. Недоработал. Зато пациенты движуху обожают. Особо трусливые в панике забираются под кровати (а иные и под тумбочку пробуют). Но большинство высыпают вслед за агрессором в коридор, комментируют, улюлюкают и подбадривают. И особый восторг – если буйствовать вдруг начинает тихоня, доселе безвольное «тело». От Риты Махаевой (долгими часами на боку без движения, глаза в одну точку) всплеска точно никто не ожидал. Когда она подскочила, влепила в глаз соседке по палате, а потом с диким воплем бросилась прочь из палаты, пациентки даже тревожную кнопку нажать не успели: настолько опешили. А только что тишайшее создание мчится по коридору, крушит все, что встречается на пути. Больная замешкалась – отшвырнула; ведро с водой нянечка оставила – пнула с размаху, взметнула фонтан грязной жижи. Санитары, как назло, отправились покурить, а дежурный врач в схватку вступить не решался: Рита успела схватить швабру и колотила ею в стену с силищей нечеловеческой. Попадешь неудачно под руку – голову проломит. Больные, понятное дело, стали дружно гадать, кто пациентке чудится. Вопила она слово «эреб» (кто это такой, никто не знал). Но, видать, сильный мужик: швабра против него не очень помогала. Молотила от души, но все равно отступала, жалобно поскуливала. Хваталась за горло, кричала: «Душит, умираю!» Санитары все не появлялись. Остальной персонал (женщины) теснил любопытных больных к палатам – чтоб не попались под горячую руку обезумевшей. Одна из медсестер с безопасного расстояния снимала пациентку на видео. В момент, когда хаос окончательно взял верх над разумом, в отделение ворвался главный врач. Мгновенно оценил ситуацию, бесстрашно шагнул к галлюцинирующей, вырвал у нее из рук швабру. Рита в ярости плюнула ему в лицо – уклонился, довольно ловко. Но нейтрализовать не успел – больная неожиданно упала на колени, головой об пол бьется, причитает: «Задыхаюсь, помогите!» Положение, понятно, сама заняла невыигрышное – санитарам (наконец прибежали) и делать ничего не пришлось. Первым делом главный отчитал их за нарушение должностной инструкции: как посмели вдвоем из отделения выйти?! Дальше прилетело дежурному – за безволие и трусость. Потом настал черед медсестры, что снимала на телефон. Главный врач рявкнул: – Тебе чего здесь, цирк? Та не растерялась: – Так в образовательных целях. Новичкам показывать буду. А то приходят, наивные, думают, тут у нас тишь да гладь, а мы потом им производственные травмы оформляем. Другой бы за подобный ответ еще больше досталось: снимать больных без их согласия нельзя. Тем более у всех на глазах. Но главный врач медсестре Людочке благоволил и продолжать разнос не стал. Сбавил тон: – Ладно. Мне тоже видео перешли. – Конечно, Константин Михайлович, – отозвалась та услужливо. А Ритина соседка по палате потом долго всем рассказывала, что глаза у медсестры в этот момент блеснули как у василиска. Филипп Меркулов Мы с мадре действительно позвонили в ближайшее к детской дурке отделение полиции. Но для них подобный расклад оказался не в диковинку. Спросили: – Консилиум в приемном отделении был? – Да… – Решение о недобровольной госпитализации приняли? – К сожалению. – Тогда ничего сделать не можем. На судебном заседании боритесь. Туда со своим адвокатом можно. Понятно, что «своего» у нас не имелось. Я особого треша никогда не устраивал, до полиции не доходило. Мадре, художник по гриму, тем более никаких проблем с законом не имела. Но заверила: – Я все возможные связи подниму. Андрею Першину [3] позвоню. Михалкова побеспокою. Медсестры в приемке делали вид, что заняты своими бумагами, но к разговору прислушивались. Так что я подыграл – для тех, кто не со всеми громкими фамилиями знаком: – Дядя Андрей точно поможет, после «Слова пацана» у него миллион силовиков в друзьях. А у Никиты Сергеевича вообще запредельные связи. Ма, и Шелепихину обязательно позвони. Он тебя обожает, и вы на одном фильме как раз работаете. Она покосилась на любопытных медсестер и слегка повысила голос: – Точно! Эрик и меня ценит, и беспредел не выносит на дух! И в уголовном кодексе разбирается: сколько лет в полицейских сериалах! Недавно как раз обсуждал с консультантом фильма, полковником: незаконная госпитализация в психиатрию – до семи лет лишения свободы. Я приметил: на пороге коридора, что вел в недра кабинетов, давешний врач-качок остановился, тоже подслушивает. Махнул медсестрам; обе поднялись, обступили: – Меркулов, пойдем. – Никуда не спешу, – отрезал я. – А попробуете силу применить – мать видос снимет, будет вам еще один гвоздь в крышку гроба. И они реально зассали вызывать санитаров и куда-то волочь. Так что мы с мадре спокойно общались в приемном отделении еще минимум полчаса. И Шелепихина она набрала. (Медсестры весьма впечатлились, что называла звезду кинематографа фамильярно – Эричкой.) Тот вписался за нас по полной, дал телефон знакомого доктора: – Расскажет Филиппу, как себя вести надо эти два дня. Психиатр ответил сразу и тоже повел себя дельно: – Анализов, тестов на ковид у вас, понятное дело, не имеется. Так что сначала положат в обсервацию. Никаких лекарств ни под каким видом не принимайте. Давать насильно в наблюдательном отделении не имеют права. Психоза у вас нет, общественной опасности не представляете. Будут провоцировать – не поддавайтесь. Соблюдайте все их правила; если другие пациенты попробуют в драку втянуть – немедленно жалуйтесь. В обсервации сотрудников вдвое больше, чем в обычном отделении, настроены они лояльно. Два денька потерпите, а потом вас вытащат. Голос у консультанта моего громкий, мадре его слышала и в полный голос добавила: – Тебя вытащим, а всех их засудим. За превышение полномочий. Моя новая кентесса, девушка-«кошка» Сюзи, смотрела на нас с завистью. Ее-то никто не защищал. Как только приняли решение госпитализировать, сопровождавшая грымза из школы мигом свалила, а несчастная теперь уже пациентка долго ругалась, когда у нее потребовали снимать кольца, сережки, пирсинг и принимать душ в стремном толчке приемного отделения. Но она улучила момент и шепнула: – Увидимся еще. Когда в общее переведут. Там пацанам с девахами можно пересекаться. – Надеюсь, до общего не дойдет, – ответил я. – Блин, да был бы огонь! Держу за тебя кулачки. Только судьи у них свои, прикормленные. Ни одного пока домой не отпустили. Я было загрустил, но мадре лучилась уверенностью: – Филя, все будет хорошо. Давай мне свои кольца (я носил пару печаток), а то эти потеряют еще. Держись, парень. За тебя – вся Москва! Сюзи Сюзи вне психушки продержалась всего две недели, так что анализы у нее пока действовали и обошлось без обсервации. Сразу отправили в общее. Там встретили почти как родную. Не зря братик раскидывал кэш направо-налево. И в палату определили малонаселенную, и коечку лучшую получила, у окна. Сразу булку подогнали горячую – все остальные их, уже остывшие, только на ужине увидят. – Ну, чё тут новенького у вас? – спросила она дружелюбную медсестричку. – Да как обычно. Развивашки, процедурки. На сегодня ты везде опоздала. Но можешь на гипноз успеть. – Куда-куда? – Новинка. «Терапия оздоровительного гипноза» называется. Игорь Валерьевич проводит. – Этот хрен из приемки? – удивилась Сюзи. – А зачем оно ему? – Методику свою изобрел. Обкатать надо. Для диссертации. – О, это я загляну, – заинтересовалась Сюзи. Она всегда обожала, когда эксперименты с сознанием. Но по факту пришлось обломаться. В транс Игорь Вячеславович никого не вводил. Вместо этого впаривал всякую лажу: как саму себя убедить («загипнотизировать»), что курить опасно, вредно и старомодно. Пациенты-прихлебатели послушно повторяли: «Я чувствую отвращение к вкусу и запаху табака». Но Сюзи на такой понт не возьмешь. Дальше слушать не стала. А прежде чем уйти, Игорька Вячеславовича подколола: – Скоро в дворники пойдете. – Сюзанна! Ты почему агрессируешь? – типа встревожился он. – Да я-то вообще на чиле, – заверила. – А вот за вас беспокоюсь. Пацана вы сегодня закрыли стремного. Фил Меркулов, помните такого? Там мамаша с большим весом. Обещала: до министра дойдет, чтобы вас уволить к чертям. И возможности у нее точно есть. Сюзи с удовольствием отметила: мозгоправ зассал, стопудово. А она царственно улыбнулась неопытным психам: – Чао, пупсики. Гипнотизируйтесь дальше. И отправилась в столовку. Теплая булка по вкусу оказалась топчик; надо еще одну выпросить, пока не остыли. Лиля Меркулова Лиля Меркулова бороться за свои права не умела. Ей было проще не с ЖЭКом судиться из-за потопа, а самой потолок побелить или хамку в магазине пропустить без очереди. Но когда беспредел коснулся любимого сына, безвольной тряпкой оставаться нельзя. Пусть Эрик пообещал помочь и уже начал поддерживать, но самой тоже надо предпринять все, что возможно. Филю увели в отделение обсервации; ее из приемного тоже выставили, но с территории психушки никто не гнал. Сначала хотела прогуляться до корпуса, где теперь находился сын: вдруг удастся в окно его увидеть? Но очень быстро ее осенила другая идея. Лиля вспомнила злосчастный консилиум, с которого все началось. Изначально надо было насторожиться – когда только на этаж поднялись. Там и табличка тревожная – не просто «врач-психиатр», но «кабинет кризисной помощи». И пациентка, что перед ними, вышла оттуда в слезах – вероятно, тоже с направлениями на госпитализацию. Хотя внешне на психическую никак не походила. Всего лишь неформально одетая. Сама Лиля считала: только такие, кто с юности выбивается из общего благостного ряда, и способны, когда вырастут, перевернуть мир. Не попробовать ли сыграть на том, что кворума-то в рядах психиатров, вершителей судеб, не было? Игорь – как его там по батюшке, в шапочке с крокодилами – будто план выполнял: максимально койки в стационаре занять; молодая врачиха ему подквакивала. Но третья, дама в возрасте, явно представляла собой оппозицию. Найти бы ее сейчас! Попробовать на свою сторону перетянуть! Или хоть посоветоваться, как дальше действовать. Время близилось к четырем, но поликлиника вроде работала до шести. А в холле, Лиля припомнила, висел большой стенд с заголовком: «Наш коллектив». Она вошла в холл. Вахтерша строго спросила: – Вы по записи? – Нет, я заключение забрать. Соврала лихо. – Тогда в канцелярию. На втором этаже. Верхнюю одежду в гардеробе оставьте. Лиля начала медленно – очень медленно – снимать плащ. Стояла точно перед стендом с врачами. Ага. Вот и она. Люсьена Леоновна Данько, психотерапевт, кандидат, однако, наук. И принимает сегодня как раз до 18:00. Лиля поднялась к ее кабинету. Мамочка с отпрыском, что ждала рядом, агрессивно заявила, что у нее запись на 17:45 и она никого вперед не пропустит. – Я подожду, – кротко сказала Лиля. И, пока сидела, лихорадочно просматривала отзывы на врачей – их в интернете имелось в избытке. Игорь Валерьевич с крокодильчиками проходил преимущественно как «коновал» и «свинья». Данько, наоборот, хвалили. А одна из мамочек предрекала: «Слишком добрая. Выживут ее скоро». В половине седьмого Люсьена Леоновна, уже без халата, наконец вышла из кабинета. Увидела в коридоре Лилю, насупилась: – Вам чего? – Просьба, – робко сказала Меркулова. – Вы не могли бы на судебном заседании поприсутствовать? – Понятно. – Врач вздохнула. – Не подписал ваш мальчик добровольную. Зря. – Почему? – С недобровольной в анамнезе будет хуже. Надо было на добровольную соглашаться, потому что бороться с нашей системой все равно невозможно. – Понизив голос, она добавила: – Они перестраховываются, потому что прецедент был. Не так давно. Отпустили девочку под наблюдение ПНД, а кончилось все печально. Теперь на воду дуют. – Но Филя… – Мамочка, я вам говорю. Прецедент был единственный. А детей – при малейших сомнениях – теперь госпитализируют сотнями. На всякий случай. Тем более ваш много ерунды наговорил. Я так понимаю, в приемном отделении тоже. – Там заключение от школьного психолога зачитали, – убитым голосом объяснила Лиля. – Отработанная цепочка, – вздохнула врач. – Школа снимает с себя ответственность. С нашей помощью. Не знаю, как вам помочь. – А в этой обсервации – нельзя за ним понаблюдать? Разобраться? Признать, что не нужно его в стационаре держать? Пусть, ладно, в диспансер ходит, но в больницу-то зачем?! Да еще недобровольно? – И расписаться в собственной некомпетентности? – усмехнулась она. – Нет, мамочка. Они на это не пойдут. Могу только совет дать. Настаивайте на суде: состояние не угрожающее. Пусть позволят в платную клинику перевести. Там хотя бы условия человеческие. У вас финансовая возможность есть? – Ради сына найду, – твердо ответила Лиля. – Ну а там можно и парой недель обойтись. Если мальчик правильно себя поведет. – У него ЕГЭ совсем скоро! – Ничего страшного. Сдаст в резервный день. Лиля еле сдерживалась, чтобы не расплакаться. Суровая Люсьена Леоновна взглянула с сочувствием: – Я загляну к нему сейчас. Дам пару советов, как вести себя надо. На суде у нас, конечно, не отпускают обычно. Но вдруг вам удастся… – Может, все-таки поможете? Подойдете на заседание, выскажете второе мнение? Но Люсьена Леоновна тяжко вздохнула: – Я и так у них на заметке. А возраст, к сожалению, пенсионный. Если уволят – работы вообще не найду. Простите. Эрик Когда Лиля его прямо на съемочной площадке огорошила своей новостью, Эрик не особо и удивился. Он еще вчера заподозрил, что у сыночка художницы по гриму с психиатрами может возникнуть проблема. Не будет нормальный парень даже в шутку грозить, что в школу с оружием придет. Тем более в нынешние неспокойные времена. Хотя молодежь, особенно творческая, всегда чудит. Чем лучше его собственный подвиг – примерно в возрасте Филиппа, – когда спьяну из окна свалился, с седьмого этажа? Просто чудо, что не до земли полетел, а упал на кондиционер квартиры соседей снизу. Тогда, впрочем, он к врачу не пошел, хотя родители уговаривали. Но с психиатром все-таки начал общаться. Только гораздо позже. И Лильке, понятное дело, о том не рассказывал. В «Щуке» с первых курсов уверяли: чем талантливей актер, чем больше у него загрузка – тем дальше тот от психической нормы. Сам Эрик до поры проблем не имел: когда массовки да эпизоды, с ума сходить и выгорать вроде не с чего. Но когда впервые получил не проходную рольку, а характер, стал понимать. Выматывался на съемочной площадке до такой степени, что дома сразу из коридора шел к холодильнику. За рюмкой водки. Им еще мастер в театральном говорил: лучший способ снять стресс. Но лишь для тех, кто себя в руках держать умеет. Эрик быстро понял: он к разумным не относится. Когда рюмка начала перетекать сначала во вторую, потом в полбутылки, испугался. Стал искать альтернативу. Спортзал. Медитации. Секс. Во время съемок получалось кое-как держаться, но едва звучало последнее «Стоп, снято», уходил в запой на два-три дня. До поры до времени помогало. Но после первой роли, что шла в начальных титрах, стало совсем плохо. Играй он традиционно – хорошего мента с недостатками или бандита с элементами благородства, – может, все бы и обошлось. Но фильм снимали по книге известной авторессы, и Эрик должен был изображать эдакого современного принца. Расстегивать своей даме туфельки, выслушивать ее горести, подавать кофе в постель и сопровождать на концерты в консерваторию. Чтобы зритель в подобную муть поверил, требовалось максимальное напряжение всех душевных сил. И он сумел создать убедительный (но столь далекий от реальности) образ. Почти уверен был: когда фильм выйдет на экраны, на него дождем посыплются объяснения в любви от дочек тех, кто когда-то слал восторженные письма Гоше – Алексею Баталову из фильма «Москва слезам не верит». Уже на «шапке» – вечеринке в честь окончания съемок – Эрик почувствовал себя плохо. Планировал – как все – выпивать и веселиться, но не хотелось вообще ничего. Такие тоска и отчаяние навалились. Беспросветно все. И алкоголь совсем невкусным казался, не радовал нисколько. А спустя пару часов еще хуже: сердце прихватило. Портить праздник коллегам не стал – тихонько сбежал, вызвал скорую уже домой. Но кардиограмма и давление оказались идеальными. Кое-как смог уснуть, всю ночь видел кошмары. Подскочил очень рано, но заставить себя задремать не смог. Сердце продолжало болеть, новая напасть появилась: в горле будто комок. Ну а главное – вчерашняя тоска стала куда более беспросветной. Эрик понял: он не может встать с постели. И не хочет начинать новый день. Вся его жизнь вдруг представилась бессмысленным круговоротом. Беспросветным. Никчемным. Он открыл органайзер и застонал. Лет пять назад любой из пунктов показался бы ему блистательной, недостижимой мечтой. Но сейчас даже страшно было представить, что надо будет подниматься, делать зарядку. Потом ехать на примерку костюмов. А завтра – на новые кинопробы. Вечером – встречаться с продюсером в ресторане, что значило: тоже придется играть . Да лучше сдохнуть. Он сам поразился, насколько яркая, четкая, привлекательная мысль. И про методы сразу подумалось – чтобы относительно безболезненно. Эрик реально испугался: бывало и прежде, что хандрил, но подобное отчаяние нахлынуло впервые. Он попробовал взять себя в руки. Схватил гантели, начал приседать, отжиматься. Прежде физическая нагрузка взбадривала, сейчас – с каждым подходом настроение становилось только хуже. Бросил спортивные снаряды, отправился на кухню варить кофе. Но от прежде горячо любимого запаха бразильской арабики его затошнило. Зазвонил телефон – тогдашняя подруга, тоже актриска. Сбросил звонок раз, другой, но та оказалась неутомимой. Пришлось снять трубку и рявкнуть: – Ну что ты пристала? Не беру – не могу, значит! Хреново мне! – Вчера на «шапке» перебрал? – спросила она участливо. Заорал: – Не надо меня алкашом считать! Я вообще не пил! – А что тогда? – С сердцем было плохо. – Врачей вызывал? – А толку от них! Невралгия, сказали. Актриски в силу профессии всегда насмешливые и самовлюбленные. Но эта – наоборот, встревожилась. Спросила неожиданно: – И настроение, наверно, ужасное? – Да хуже некуда. – Приеду сейчас. – Не надо! – взмолился. – Не хочу никого видеть! Она не обиделась. И очень быстро примчалась. А когда Шелепихин со страдальческим лицом отпер дверь, деловито сказала: – Надо поговорить. Ожидал: как все служительницы Мельпомены, сейчас заведет про себя или про их отношения, – но подруга неожиданно начала его самого выспрашивать. Как именно болит сердце, когда в горле появился комок. И про настроение тоже. Понятно, что ничем не поможет, но хоть выговориться. Рассказал все. Вплоть до того, что хоть в петлю. Сейчас точно велит, чтобы «был мужчиной и перестал дурью маяться». Но актриска серьезно сказала: – Не могу, конечно, стопудово утверждать. Но, похоже, тебя, Эричка, депрессуха накрыла. Настоящая. Клиническая. Которая диагноз. Отмахнулся: – Ерунды не говорили. Лучше чаю завари, раз пришла. Сейчас оклемаюсь. – Дурак ты, – изрекла она с важным видом. – Я не просто про плохое настроение говорю. Про настоящую депрессию. Так что ни черта ты не оклемаешься. Даже если заставишь себя что-то делать, толку мало будет. И пробы точно завалишь. Потому что глаза у тебя пустые. А камера все видит… Глицин, спорт или алкоголь тебе не помогут. – И авторитетно добавила: – Тут надо к специалисту. У меня, кстати, есть. Очень хороший. – Коуч какой-нибудь? – спросил он с презрением. – Коуч со мной не справится. Как и психолог. Я, вообще-то, сама с диагнозом. С психиатрическим. – Да ладно! – Эрик удивленно уставился на нее. Девушка, как все актрисы, взбалмошная, с элементами нарциссизма. Но на сумасшедшую никак не тянула. – А ты не догадывался? – Даже в голову не приходило! – Потому что у меня мозгоправ крутой, – отозвалась она гордо. – Доктор наук. Берет, правда, дорого, зараза. В жизни бы Эрик не пошел к психиатрам. Но то, что неведомый врач сумел настолько замаскировать болезнь, что он ее и близко у своей подруги не заподозрил, впечатлило. Глеб Глебович согласился принять его в тот же день. Немолодой мужчина, с бородкой, в костюме и при галстуке. Говорили вроде весь час о ничего не значащих вещах, и Шелепихин про себя злился: почему он должен платить сто долларов за беседы об ацтеках, о Сухово-Кобылине и совсем ему неведомом Морице Шлике? [4] А на пятьдесят девятой минуте психиатр вырвал из блокнота листок в клеточку и начал молча чертить таблицу. – Это что такое? – растерялся Эрик. – Схема лечения. Встретив перепуганный взгляд актера, врач усмехнулся: – Не волнуйтесь. Шизофрении нет. Даже пограничного расстройства не вижу. Отклонения – минимальные. Будь вы слесарем, ничего и выписывать не стал бы. Но раз актер, ранимая душа, – организм надо поддержать. Настроение улучшится, спать станете нормально. – Да знаю я эти ваши лекарства! Будешь от них как зомби, а у меня кинопробы! Глеб Глебович не без иронии ответствовал: – Как зомби – это к официальной психиатрии. А я к вам отнесусь максимально бережно. Начнем совсем с микродоз. Если надо будет, постепенно увеличим. – Но что со мной?! – Да что со всеми творцами происходит. Некоторый спад – после сильной эмоциональной нагрузки. – Блин. Я надеялся, психотерапия будет, гипноз какой-нибудь, – сказал он жалобно. – Можно ничего не принимать. Но станет хуже. Возможно, настолько, что и до официальной психиатрии дойдет, – сухо парировал врач. Эрик таблетки купил, первым делом прочитал аннотации и решил твердо: не будет он это пить. Сам справится. Тем более к вечеру да после встречи с врачом (будто тот его энергией зарядил) чувствовал себя сносно. Но следующим утром проснулся в настроении хуже прежнего. Все вокруг, от обстановки в квартире до его тогдашней спутницы и осеннего пейзажа за окном, выглядело неприглядным, серым, безнадежным. И никаких абсолютно желаний. То, что прежде любил, – кофе, секс, кинопробы – вызывало исключительное отвращение. Тогда он сдался – неумело откромсал ножом четвертушку таблетки. Сразу вернулся в постель: среди побочных эффектов значились головокружения, учащенное сердцебиение и даже спутанность сознания. Но его лишь начало клонить в сон. Быстро отключился, а когда спустя два часа снова открыл глаза, увидел: краски вокруг по-прежнему серые. Однако хотя бы чего-то захотелось. Если его милашка сейчас подъедет, сделает кофейку, а потом приляжет рядом – отвращение его, пожалуй, не накроет. С тех пор Глеб Глебович стал его верным лекарем и маленькой тайной. Встречались нечасто – раз в пару месяцев. Но еженедельно созванивались. И Эрику даже не надо было рассказывать, что снова «накрывает»: психиатр сам улавливал и звал на очный прием. И однажды (опять осень, самая гадкая пора) предложил «отдохнуть» – в санаторном отделении. – Это где такое? – заинтересовался актер. Доктор назвал адрес. Эрик его прекрасно знал – одна из самых известных в Москве психиатрических клиник, имени Баженова. Пару раз навещал там коллег. Отрезал: – В дурку?! Исключено. – Стопроцентная анонимность. Никто из персонала вашу фамилию знать не будет. Но вам реально надо – из круговерти выйти. Покапать витаминчики, с психологом побеседовать. Очень комфортная атмосфера. И люди лежат приятные. По территории психушки Эрик шел в низко надвинутой кепке и темных очках. Мимо, из корпуса в корпус, проводили горемык из бесплатных отделений: в казенных пижамах, с пустыми глазами, – и он совсем запаниковал. Но санаторный блок располагался в отдельном крыле и резко контрастировал с обшарпанными зданиями позапрошлого века. Сама перезагрузка Шелепихину тоже понравилась. Отдельная палата, все удобства, вкусная кормежка, спортзал, йога, арт-терапия. Стоило, правда, очень недешево, но он мог себе позволить. …И когда перепуганная Лиля поведала, что суд, как все предрекают, встанет на сторону официальной психиатрии, сразу подумал про то самое санаторное отделение. Если Филиппу госпитализацию не отменят, надо парня туда устроить. И возможно, с финансами художнице по гриму помочь. Позвонил Глебу Глебовичу. Спросил: нельзя ли подростка, которого тот по телефону консультировал, к нему положить? Понятное дело, за деньги. – Сколько лет пациенту? Эрик точно не знал. – Старшеклассник. Шестнадцать точно есть. – Тогда, может быть, и получится. – «Может быть» – потому что несовершеннолетний? – Не в этом дело. Отделение у нас, как вы помните, неврозов. Тихие, беспроблемные пациенты, вязок и надзорных палат не держим. Если у парня что-то более серьезное, хотя бы под вопросом, взять не получится. Вы сами с ним знакомы? – Нет. Но мама клянется: обычный парень. – Н-да, мама. Мамы обычно до последнего верят. Спохватываются, только когда детки на них с топором бросаются. Потому что голоса приказали. – У этого – точно никаких галлюцинаций, – заверил Эрик. – Вы уверены? Шелепихин честно ответил: – Нет. Но помочь парню надо. – Ладно. Придержу для него местечко. А на суде пусть просят, чтобы к нам перевод оформили. Раз недобровольная – сразу выпустить не сможем. Но дней через десять постараемся. Филипп Меркулов В обсервацию меня никто физически не волок, но медсестры обступили и вели под руки. Я твердо настроился: ничему не удивляться и ни с кем не спорить. Спокойно вытерпел унизительный обыск – и когда в волосах копались, вшей искали. Без возмущения переоделся в застиранную клетчатую пижаму – сразу стал похож на бомжа. Прошел под конвоем санитара в так называемый бокс. По виду он чрезвычайно походил на тюремную камеру: комната с решетками на окнах, в ней пять коек, никаких тумбочек, шкафов и тем более телика. Стены грязно-зеленые. От коридора обиталище отделялось двумя железными дверями. Меж ними, в предбаннике, туалет – тоже под замком. Чтобы сходить, надо стучать в специальное бронированное окно в стене и звать кого-то из персонала. Через него же за нами наблюдали из коридора: то и дело кто-то подходил, заглядывал в палату. Мои, так сказать, сокамерники выглядели довольно зловеще. На соседней койке – чувак, который представился Миланой. Говорил женским голосом, постоянно воображаемой пилкой обрабатывал ногти, хихикал как девочка. Такого конкретно лечить надо. Еще один парень монотонно бубнил нечто нечленораздельное. Третий, по имени Миха, сидел, жутко улыбался и беспрестанно раскачивался. Четвертая койка свободна. И как в подобной обстановке можно, к примеру, уснуть? Медсестра предложила снотворное, но я твердо запомнил, что колеса нельзя, поэтому категорически отказался. Ужинать тоже не стал: от вида серого пюре с вкраплениями мяса, похожего на человечину, начало мутить. Перебился чаем и куском черного хлеба. Зашел врач, посмотрел на мою нетронутую тарелку, предупредил: – Отказ от еды в карту напишу. Я парировал: – Это выглядит несъедобно. Если хлеба еще дадите – поем. – Миланочка докушает! – тонким голоском пропищал парень-девчонка. Схватил отвратительное блюдо и начал выгребать пюре прямо руками, хотя ложка имелась. На зоне бы у параши квартировал, а здесь ему даже замечания не сделали. Мне дико хотелось пить, но спрашивать, имеется ли кулер, понятное дело, бессмысленно. Постучался в бронированное окно, попросился в туалет. Узнал очередное неприятнейшее правило: дела свои делать можно исключительно под надзором. Отлить – ладно, я к медсестре хотя бы спиной стоял. А капитально как гадить? На ее глазах?! Перешел к раковине мыть руки. Вода текла рыжая, пахла хлоркой. Но все-таки мы в столице, и я когда-то читал: водопроводную у нас пить, в целом, безопасно. Набрал в горсть, поднес ко рту, но медсестра метнулась, ударила по руке: – Нельзя! Трубы ржавые! – Но я хочу пить! – Ладно, – сказала с недовольным видом. – Сейчас принесу. Однако вместо нее явился врач. Тот самый Айболитишко из поликлиники. Выглядел он, как мне показалось, слегка потерянным. Спросил вкрадчиво: – Как самочувствие, Меркулов? Я не удержался: – О своем побеспокойтесь. Опешил: – Ты мне угрожаешь? Я вроде и понимал: сам себе геморрой создаю. Но все равно ляпнул новую дичь: – Таких, как вы, диплома надо лишать. И мы с мамой к этому все силы приложим. Слава богу, есть кому за нас вступиться. Милана тоненько выкрикнула: – Браво! Миха поддержал, зааплодировал. Впрочем, докторишка быстро взял себя в руки. Сказал омерзительно-терапевтическим тоном: – Поднимайся, пожалуйста. Пойдем. Поговорим. – Не о чем мне с вами базарить. Но подскочил лечащий, сурово предупредил: – Меркулов! То, что приказывает врач, здесь исполняется беспрекословно. Я пожал плечами. Поднялся. Пока шли по выкрашенному в уныло-зеленое коридору (Айболитик чуть впереди), очень хотелось дать ему леща по затылку. Но Хель оказалась на страже. Шепнула мне в ухо: – Не надо. Вошли в кабинетик. Стол, пара стульев, кушетка. Докторенок велел: – Приляг, пожалуйста. – За каким хреном? – Ты излишне взволнован. Помогу тебе успокоиться. – Мантры будете читать? – Филипп, ты можешь не цепляться к каждому слову? Просто закрой глаза и расслабься. Представь. Твои мысли, словно белые облака, плывут по небу. Их много, за ними почти не видно солнца. Но ветер усиливается, и облака начинают нестись все быстрее, и синева проступает все отчетливее… Я действительно устал и перенервничал, поэтому купился на эту лажу, на какое-то мгновение отлетел. Когда открыл глаза, в удивлении осознал: я по-прежнему на кушетке. Айболитик рядом на стульчике сидит, рожа заботливая. Улыбается участливо: – Полегче стало? – Мне – да. Вам – вряд ли. – Ты излишне агрессивно настроен, Филипп. Но это пройдет. Поверь. Пойдем, я провожу тебя в палату. Шли молча. Я снова еле держал себя в руках, чтоб не влепить ему по башне. По пути встретили медсестру. Пить хотелось вообще край, поэтому опять напомнил про воду. – Принесу, – буркнула. Но явилась только минут через двадцать, принесла пластиковый стаканчик. На вкус вода оказалась довольно противная, мы с мадре куда вкуснее дома пили, из кулера. Но все-таки лучше, чем из-под крана. Я с наслаждением, чтобы растянуть на подольше, сделал пару глотков. Медсестра стояла, не сводила глаз. – Что-то не так? – максимально вежливо спросил я. – Я должна стакан пустой забрать. Хоть и решил тех, кто ко мне нормально относится, не злить, заинтересовался: – Зачем?! Понятно, что в дурке любой предмет – оружие, но что можно пластиковым стаканчиком сделать?! Медсестра ухмыльнулась, промолчала. За нее ответил Миха: – Чтоб Миланка себе в сильфиду не засунула. – Куда?! – В задницу. У ней там целый склад. Каждый день с утра разгружают. Меня передернуло. Залпом допил воду, вернул пластик, лег на бок и укрылся с головой одеялом. Но не прошло и минуты, как дверь отворилась, меня начали трясти за плечо. Санитар: – Вылези. – Почему?! – Не положено. – Но я не могу спать при свете! Вроде бы ничего криминального не сказал, но в палату мигом вломился тот врач, который из отделения. Сухо сказал: – Укрываться только до подбородка. Последнее предупреждение, Меркулов. Я психанул: – Инструкция, на каком боку спать, тоже имеется? Миха, продолжая раскачиваться, прижал палец к губам. – Привязываем? – услужливо предложил санитар. Ответить палатный не успел: в палату залетела очередная докторица. Ее я тоже узнал – пожилая. С консилиума. Коллега из обсервации взглянул удивленно: – Что все ходите-то к нему? Игорь Валерьевич осчастливил, теперь вы еще? – Случай интересный, – ответила спокойно. – Как дела, Меркулов? – Да вот. Порядки свои устанавливает, – наябедничал врач. – Я просто спросил, почему с головой нельзя укрыться. – Любые правила в психиатрической клинике имеют под собой основания. Это тоже. Был случай: пациент с суицидальными наклонностями под одеяло с головой залез и майку себе в горло засунул. Задохнулся. – Насмерть? – уточнил я. – Да. – Ну так бы и объяснили. – Я сердито взглянул на санитара. – Если правила, то ладно. А она сочувственно добавила: – Ты лучше не жди, пока все растолкуют. Молча делай, как говорят. – Беруши тоже нельзя попросить? – Я смог улыбнуться. Миха заржал. Врачиха спокойно ответила: – Боюсь, что нет. Я все-таки смог уснуть, и довольно быстро. Хотя свет в палате лишь немного приглушили, Милана продолжала хихикать своим девчачьим голоском, Миха раскачивался, а третий парень гундел. И во сне ко мне снова пришла прекрасная Хель. Когда в жизни случался какой-то кринж, она всегда была рядом. В скандинавской мифологии эту богиню изображают по-разному. Чаще – обидно: по одной версии, половина черная, другая белая. Или даже хуже: выше пояса как живая женщина, а бедра с ногами разлагаются, словно у мертвеца. Но я ее представлял по-своему: с тонкими чертами лица, пеной длинных волос и глубокими, печальными глазами. Руки у богини – во сне она часто касалась моей щеки – тоже были приятными, нежно-прохладными. По идее, Хель бы должна совсем не втыкать по поводу современных реалий, но мы с ней обычно разговаривали обо всем на свете. Она одобряла мою мечту стать артистом и вместе со мной ржала от тупости нашей школьной училки по литературе. Причем рассказывать ей ничего было не надо: когда приходила, сама все знала и сразу начинала давать доброжелательные и часто весьма ценные советы. Именно Хель подсказала, что актерский этюд лучше отрабатывать перед зеркалом, а школьный примитивный взгляд на Лермонтова – принимать как факт: «Потерпи немного, мой юный Фил. В театральных вузах работают гораздо более умные педагоги». Сегодня она тоже, как обычно, села на край постели, положила мне на лоб прохладную руку, печально сказала: – Как грустно, что ты оказался здесь. Я – во сне – ей честно ответил: – Дурак был. Сам накосячил. Но я выберусь! Надо только два дня потерпеть. А потом меня вытащат. – Нет, – покачала головой она. – Я специально пришла к тебе, чтобы предупредить. Ничего не получится. – Почему?! – Ты попал в место куда хуже, чем мой Хельхейм. Отсюда выбраться невозможно. Здесь тебя сначала пропитают ядами, а потом перемелют. Ты зря надеешься, что сможешь им противостоять. Это не так. Ты уже на дне. – Ну нет же, Хель! Я скоро выйду отсюда! – Грустно расстраивать. Но тебе здесь отмерено четыре тысячи сорок два дня. – Это сколько?! – В математике я никогда не был силен. Богиня грустно усмехнулась: – Почти одиннадцать лет. Но боги будут милосердны к тебе. Примерно через семь лун ты перестанешь осознавать себя. – Нет, Хель, нет! Я не хочу! Улыбнулась глубоко, понимающе: – Я всегда рада видеть тебя в Хельхейме. Она и раньше говорила, что не надо бояться смерти и в ее царстве – хорошо и покойно. А я всегда отвечал, что согласен с ней встретиться там. Но только позже. Лет через шестьдесят – ну или сколько мне там отмерено. – Хель, не сейчас! Лучше помоги мне свалить отсюда! Ты ведь владычица! Богиня! Каким-то краешком сознания я удивился: почему прошу ее о чем-то? Раньше в моих снах мы только разговоры вели. Но она вопросу не удивилась. Деловито сказала: – Я не властна над людскими засовами. Но могу придать силы тебе. Поднимайся. Я послушался. Теперь мы сидели рядом, ее рука по-прежнему на моем плече. Обычно, когда сон, антураж вокруг совсем не походил на реальный. Мы как будто вне времени и вне пространства общались, по виду – на открытый космос походило, только с возможностью дышать. А сегодня я отчетливо увидел все то, что и вечером: палата, приглушенный свет. Милана свернулась клубочком. Второй парень тоже похрапывает. Один Миха продолжает раскачиваться на постели. Обернулся ко мне, удивленно спросил: – Эй, ты чего? Как я могу слышать его, если сплю? Но размышлять было некогда. – Следуй за мной. – Хель взяла меня за руку и повела к окну. Потом я вспоминал: реально тащила, совсем с неженской силой. И подтолкнула, чтобы мне проще было залезть на подоконник. – Сейчас я помогу тебе избавиться от решеток, – шепнула в ухо. – Для начала разбей стекло. Я – во сне – растерялся: – А ты не можешь сама? – В моей власти помочь. Но сделать за тебя – я ничего не смогу. – Ее лицо стало жестким. – Так сейчас санитары прибегут! И голос Михи отчетливый: – Эй, чувак! Ты с кем там базаришь? Я одновременно видел и его, и остальных пациентов, и Хель – с непривычно злыми глазами. Голос ее становился все громче: – Бей! Бей со всей силы! – Не буду, – твердо ответил я. А дальше произошло что-то совсем дикое. Мой кулак взметнулся словно сам по себе. Я ощутил боль в костяшках, услышал треск. Бронированное стекло, впрочем, не разбилось, только трещинами пошло. Миха вскочил с постели, подлетел к подоконнику, потянул меня за ногу: – Эй, утихни! «Галку» [5] сейчас вколют! В надзорку засунут! – Убери его. Он мешает! – громом прозвучало в ушах. То был не совет – приказ. – Хель, пожалуйста! – взмолился я. И снова – не смог ей противостоять. Мной будто бы управляли. Она – или некто неведомый. Я развернулся и ударил Миху в лицо. Тот осел на пол – хотя мой хук, как считали в школе, не свалит и младшеклассника. – Теперь окно! Осталось совсем чуть-чуть! – подбодрила Хель. – Отпусти меня! – завопил я. И увидел: рука сама собой опять взметнулась. Стекло разбилось, а решетки затряслись, и я никак не мог понять, кто это делает. Миха истерически визжал. Лицо Хель выглядело страшным, угрожающим. Я словно сквозь пелену разглядел: в палату ворвалась целая толпа. Врач, санитар, еще кто-то. И моя богиня сразу начала таять, стремительно, как случайное облачко в ясном небе. – Хель, вернись! – в отчаянии закричал я. Краем глаза заметил: с пальцев капает кровь. То ли Михина, то ли от стекол. А люди в больничной униформе налетели на меня, прижали к полу. Я услышал причитания Михи: – Зуб мне выбил, скотина! В ушах шумело, я отчаянно вырывался, пытался снова увидеть Хель. Но она не появлялась. А дальше в вену вонзилась игла и мир мгновенно начал распадаться на куски. Лиля Меркулова Лиля Меркулова твердо решила: Эрик и так ей достаточно помог, больше не будет его грузить своими проблемами. И по работе не подведет. По-хорошему, взять бы отгул. Ей ведь и адвоката искать, и Филю навестить надо, пусть не увидеть – хотя бы еды передать нормальной. Только когда идет съемочный процесс, какие отгулы? Один день – ладно, списали на форс-мажор, но если снова вместо себя пришлет замену – выкинут к черту и никакое влияние Шелепихина не поможет. Поэтому на следующий день сцепила зубы и отправилась на смену. Эрик похвалил: – Железная женщина. – Только не спрашивай ничего. А то реветь стану. Он улыбнулся: – Так я не психотерапевт. И не подруга. Словом помочь не могу. Исключительно делом. Адвоката твоему сыну нашел. Ну и место в частной клинике. На всякий случай. Стали ей не хватило – все-таки расхныкалась. Прижал к себе, ворчал: – Я уже для сцены переодет, мокрые пятна пойдут! А она продолжала всхлипывать: – Эричка, ну за что это мне? Он нормальный мальчик, поверь! Дуралей просто! Актер гладил ее по спине. Вчерашние слова врача о том, что мать всегда верит до последнего, крепко засели в памяти. Да и его собственные родители считали (и до сих пор думают!), что у сына с психиатрией никаких отношений. А Филипп ведь тоже будущий актер, притворщик. И болезненное свое состояние мог до поры умело скрывать. Но опасениями с художницей по гриму делиться не стал. Аккуратно освободился из объятий: – Давай моим лицом займемся. Лиля поспешно отвернулась, но он успел увидеть в ее глазах нечто необычное. Обида? Пожалуй, нет. Скорее, виноватой выглядела. Но в чем? Лично его – никак не подвела, форс-мажоры у всех случаются. Но тень лишь мелькнула – а дальше Лилька снова стала привычно-деловитой, заторопила: – Садись быстрей в кресло. Подступила к нему с накидкой. Но Эрик отмахнулся: – Подожди. А в каком у тебя классе Филипп? Огрызнулась: – Какая разница? – Разве это секрет? – простодушно улыбнулся. – Да и врач меня спрашивал, сколько ему точно лет, а я не знал, что ответить. – Фу, вот пристал. В одиннадцатом. С математикой у Эрика неважно, но отнять в уме двузначное число от текущего года проблемы не составило. – То есть ему семнадцать? – Восемнадцать почти. Да нет. Быть такого не может. – Шелепихин, готовность пятнадцать минут! – заорал с улицы ассистент режиссера. Лилька тоже взорвалась: – Давай, черт возьми, работать! Действительно: сложный грим – и эпизод сейчас тоже будет сложный. Выбросить все глупости из головы. И срочно вживаться в роль. На сериалах даже второй дубль – форс-мажор. Филипп Меркулов Забытье, как мне показалось, длилось долгие годы. Мы снова тусили с Хель, вместе бродили по андеграунду загробного мира. Но если прежде могли болтать, практически дружески, сейчас она выглядела настоящей богиней – неприступной, на конкретных понтах. Любые мои вопросы отсекала царственным взмахом кисти. Я видел бесконечно много неживых, полуразложившихся лиц, кажется кричал, а Хель грубо зажимала мне рот, грохотала в ухо: – Привыкай! Это теперь твоя жизнь! Но я упрямо вырывался, снова и снова пробовал вынырнуть из этого треша. И наконец удалось. Почувствовал: меня трясут за плечо. Уже не во сне. Наяву. С трудом разлепил глаза, увидел над собой рожу санитара: – Просыпайся, Меркулов! На суд пора. Соображал я с огромным трудом, губы тоже не слушались. С трудом смог выдавить: – С-суд з-завтра. – Завтра к тебе пришло! Ты тридцать шесть часов проспал. Я попытался сесть, но не смог. Руки-ноги удерживали матерчатые ленты. Палата другая, совсем маленькая, стены чем-то мягким обиты. Соседей нет. – Дурить не будешь? – строго спросил санитар. – Н-нет. Даже захотел бы – не вышло. В жизни не чувствовал подобной слабости. Он развязал путы, велел: – Поднимайся. Медленно. Я попробовал – и снова упал на кровать. И тут вспомнил: – М-миха… – Сотрясение мозга, и челюсть ему сломал, – c некоторым даже уважением проинформировал санитар. Кошмар продолжался, в голове постепенно всплывали куски: яростные приказы богини Хель… мой собственный неуправляемый кулак… – Давай пошевеливайся, а то поссать не успеешь. – Поторопил санитар. Пока сам поднимусь, ждать не стал. Подхватил под мышки, отволок до туалета. – Меркулова ждем! – раздался женский голос из коридора. Ноги, пусть с трудом, начинали слушаться, но санитар все равно не отпускал, держал за плечи. Мы прошагали до выхода, щелкнул замок, а дальше – я увидел матушку и рядом с ней незнакомого типа в костюмчике. Она бросилась ко мне: – Филя! Что с тобой сделали?! Без зеркала понятно: видок у меня еще тот. А главное, как ей объяснить: почему я все это натворил?.. Дверь кабинета (на табличке я с трудом разглядел надпись «Зал судебных заседаний») отворилась, женщина в цивильной одежде велела: – Меркулов и представители. Мне указала на стул посреди комнаты, матушку с Костюмчиком задержала. У нее проверила паспорт, у мужика потребовала какое-то удостоверение. Тот продемонстрировал красную книжечку с гербом. Полицейский, что ли? Мадре подбежала ко мне, зашептала: – Филя, это адвокат! Все хорошо будет! – Мамаша, вам сюда. – Тетка указала на стулья в зрительском ряду. Напротив них располагалось нечто вроде преподавательской кафедры, рядом стол. Я помещался посередине – будто привели на заклание. Женщина пронзительным голосом объявила: – Начинается слушание дела о недобровольной госпитализации Меркулова Филиппа Антоновича. Встать, суд идет! Я поднялся с трудом: голова кружилась. Увидел: через боковую дверцу в комнату вошли четверо. Возглавлял процессию солидный мужик в черной мантии. Второй оказался представителем детской психиатрической клиники. Третий – прокурор. Последний – государственный адвокат. Мужик в костюмчике немедленно заявил: – От ваших услуг мы отказываемся. Защитник равнодушно ответил: – Как вам угодно. И с удовольствием уткнулся в телефон. Судья внимательно посмотрел мне в лицо. Я постарался принять максимально умный вид, но догадывался: вряд ли получилось. Глаза наверняка мутные, пижама мятая и пропотевшая, волосы дыбом. Прокурор сделал пометочку в своем блокноте. Представитель клиники начал зачитывать всякое общее: обратились восемнадцатого мая в кризисный центр, я, оказывается, был «напряжен», «закрыт», суждения демонстрировал «противоречивые» и «паралогичные». Болтовню мою, разумеется, подвели под «зрительные галлюцинации» (волосы-змеи на голове у училки) и регулярные суицидальные мысли (какого черта я ляпнул про «подходящий крюк»?). Наиболее эффектные моменты из школьной характеристики тоже зачитали. Мадре, я видел, несколько раз порывалась встрять, но адвокат прижимал палец к губам, а сам с умиротворенным видом кивал и, похоже, готовился аргументы оспаривать. Но вступительная часть о приеме, неудавшемся побеге и госпитализации быстро закончилась, а дальше разразился настоящий кошмар. – В тот же день, находясь в обсервационной палате, Меркулов начал активно галлюцинировать. Разговаривал сам с собой, встал с кровати, разбил окно, нанес телесные повреждения больному, который пытался его остановить… Мадре за моей спиной охнула. Я обернулся, увидел ее потерянное лицо и обалдевшую физиономию адвоката. – Как же так, Филя? – прошептала она. – Это был не я! – Худший из возможных ответов, но другого в голову не пришло. – Они меня загипнотизировали! – добавил в отчаянии. Слова получались нечеткие, будто рот был полон каши. Представитель клиники мгновенно парировал: – Никакие процедуры, тем более сеансы гипноза, Меркулову не назначались. В обсервации не положено. Я адским усилием врубил режим адеквата и почти здоровым голосом потребовал: – Предоставьте мне слово. – Протестую, – немедленно отреагировал прокурор. Но судья снисходительно кивнул: – Говори. Я сглотнул слюну: сушняк был жесть. Говорить (по прошлым своим репликам судил) у меня получалось нечетко, как у реального психа, поэтому на том решил и сыграть: – Это ОНИ меня до такого состояния довели. Хоть мать спросите. Я нормально формулировал мысли, не заикался, слова не путались. А за два дня стал овощ. Потому что загипнотизировали меня. – Это мы уже слышали, – ехидно прокомментировал прокурор. Но судья не обрывал, и я поднажал: – Ищите, кому выгодно! Это Айболитик с крокодилами сделал! Он ко мне приходил! И мозг парил! Представители закона весело переглянулись. Боже, что я несу?! Взмолился: – Мам, скажи, как имя этого типа (сам вспомнить, сколько ни пытался, не мог). – Игорь Валерьевич! Из кризисного центра! – поддержала она. – Гражданка Меркулова, последнее предупреждение, – холодно произнес судья. Но я, окрыленный, наконец разговорился: – Этот хрен позавчера ко мне в отделение приперся. Возникает вопрос: зачем? Его рабочее место – в поликлинике прием вести. Я на него наехал, сказал, что мы его диплома лишим. А он, видать, перетрусил. И позвал меня пообщаться. В кабинет отдельный. Начал всякую дичь нести: ваши мысли – это облака, бла-бла-бла. И я ушел в аут. Улавливаете связь? – То есть это Игорь Валерьевич вам внушил? Окна бить и пациента калечить? – вкрадчиво спросил представитель клиники. Я отрезал: – Я не знаю, как он это сделал. Но засранец явно врубился, что облажался. И решил подстраховать свою задницу. Он специально у меня в мозгу мысль закрепил – чтобы я агрессировать начал. Судья обернулся к представителю клиники, простодушно спросил: – Такое вообще возможно? – Совершенно исключено, – заверил врач. – Здоровый человек ни под гипнозом, ни после него никогда не станет совершать асоциальных поступков. – Но я не мог сойти с ума на пустом месте! – взорвался я. – Со мной вчера все в порядке было! – Достаточно. – Судья стукнул по столу молоточком. Предоставил слово прокурору – тот, понятное дело, заявил, что сомнений у него нет и недобровольная госпитализация жизненно необходима. Но, по счастью, высказаться дали и адвокату. Тот защищать меня не стал, но сходу объявил: – Прошу взять у своего подзащитного анализы на токсичные вещества и предоставить результаты. – Протестую! – выкрикнул прокурор. Но судья заинтересованно спросил: – Зачем? – Я тоже не верю в силу гипноза, – доверительно произнес защитник. – Но и поведение Филиппа объяснить не могу. Поэтому задался вопросом: вдруг ему подсыпали нечто? Что стало причиной галлюцинаций и агрессивного поведения? – Вам не адвокатом работать, а самому полечиться надо! – осерчал представитель клиники. Для дружеской вечеринки реплика бы сошла, но у нас все-таки был суд. Настоящий. Однако мужчина в мантии всего-то кинул в доктора неодобрительный взгляд и замечания делать не стал. Спросил: – Кстати. Врачам из других отделений разрешен доступ в обсервацию? – Конечно. Тем более что Меркулов, – мерзко усмехнулся представитель, – всем запомнился. Могу подтвердить: Игорь Валерьевич туда действительно заходил. И провел с ним разъяснительную беседу. Но про гипноз и тем более про отравление – явный клинический бред. Все препараты пациенты получают строго по назначению врача. В форме таблеток, инъекций или капельниц. – Прошу отклонить ходатайство, – повторил прокурор. – Ходатайство принято, – секунду подумав, объявил судья. Защитник просиял и продолжил отрабатывать гонорар: – Также хотелось бы поставить вопрос о переводе моего подзащитного в частную клинику. Прокурор немедленно встрял: – Возражаю. – Что скажет представитель больницы? – поинтересовался вершитель судеб. Тот пожал плечами: – Считаю, это возможно только при улучшении состояния пациента. А сейчас – как бы хуже не вышло. – Доверительно улыбнулся: – В частных клиниках ведь кто работает? Кого мы отсюда за профнепригодность попросили. – Протест принят, – кивнул судья. И объявил, что теперь я являюсь пациентом дурки – на самых законных основаниях. Лиля Меркулова Им даже попрощаться не дали – сына немедленно утащили обратно в отделение. Филипп выглядел настолько растерянным и несчастным, что ей будто передалось его состояние, голова закружилась, резко стало не хватать воздуха. Она пошатнулась, адвокат подхватил под руку, усадил. Лиля закрыла глаза. Ее одолевало отчаяние. Что случилось? Почему ребенок всего за полтора суток настолько изме-нился?! Гипноз и тем более «что-то подсыпали»… Нет, в это она не верила. Но Филипп – тонкая натура, домашний в целом мальчик, вырос в любви и понимании. Неужели атмосфера психушки настолько подействовала?! Или здесь какая-то изощренная психологическая обработка? Физическое насилие? Адвокат осторожно спросил: – У вашего сына раньше точно никаких психиатрических проблем не имелось? Она взорвалась: – Не было у него никаких проблем! Ни у кого не наблюдался – ни официально, ни частно. И в военкомате недавно медкомиссию прошел – годен, категория «А»! – Мы можем подать апелляцию… – сказал адвокат неуверенно, – только факты, как говорится, против нас. Давайте результата анализа подождем. Но по его унылому лицу мать поняла: защитник уверен – никаких токсических веществ у Филиппа не обнаружат. А бороться за то, чтобы психа выпустили из дурдома, он точно не будет. Однако Лиля – сколько бы ее ни убеждали – была уверена: нет у сына расстройства, при котором случаются и галлюцинации, и агрессия. Да, натура сложная, творческая, если придираться, можно неврастению поставить, даже биполярное расстройство. Но клиническим сумасшедшим Филипп точно не был. Ей срочно, срочно надо поговорить – с кем-то понимающим, неравнодушным. Эрик. Нет, черт возьми, нет! Не будет она его втягивать! Тем более, казалось: Шелепихин тоже не верит, что сын психически здоров. Но кто тогда? Может быть, Данько согласится поддержать? И Лиля поспешила в поликлинику. У кабинета Люсьены Леоновны сидело человек пять, но сегодня совсем не то настроение, чтобы смиренно выстаивать очередь. Решительно оттерла мамочку с талоном, рявкнула: – У меня экстренная ситуация. Та начала было возмущаться, что у всех экстренная, но Лиля с такой силой шарахнула дверью перед ее носом, что врываться следом мамаша не решилась. Люсьена Леоновна едва на нее взглянула – сразу к стеклянному шкафчику. В кабинете терпко запахло валокордином. Лиля жахнула его залпом и сквозь слезы поведала, что случилось. Психиатр слушала с непроницаемым лицом. Мать выговорилась, с мольбой в голосе произнесла: – Вы ведь видели его вчера! И сами мне сказали: больница – перестраховка! А тут такое! Только не говорите, что болезнь дремала и внезапно проснулась! Доктор – сомнений у Лили не было – сама выглядела слегка озадаченной. Однако ответила: – Бывает такое: непривычная, травмирующая обстановка становится триггером. Хотя позавчера вроде ничего и не предвещало. – Так псих он или нет? – Я не могу заочно ставить диагноз. Но с помощью гипноза подобное вытворять не заставишь. И галлюциногены в питье у нас тем более не подмешивают. Мы не в кино, а в лечебном учреждении. Причем в детском. Но Лиля не сдавалась: – А зачем тогда этот Игорь Валерьевич к нему приходил?! – Думаю, хотел удостовериться, что принял правильное решение. – Она понизила голос. – За ним водится: иногда на воду дует. Особенно когда сверху поступают соответствующие указания. Некоторые родители недовольны, жалобы пишут. Один его пациент, когда восемнадцать исполнилось, сам иск подал – на незаконную госпитализацию. Но проиграл. Суд решил: на момент обращения к врачу парень действительно нуждался в стационарном наблюдении. Так что врачебная интуиция у моего коллеги есть, нельзя не признать. И с вашим сыном он, похоже, правильное решение принял. Что бы вы делали, начнись острый период дома?! – Дома он бы не начался, – твердо отозвалась Лиля. – Это ваша психушка его спровоцировала! – Послушайте, ну что значит – спровоцировала? Поставьте себя на место сына. Допустим, вас забрали в больницу. Вы уверены: незаконно. Понятно, зло разбирает. Обида. Гнев. Но вы ведь не станете бросаться с кулаками на пациентов, бить стекла и пытаться удрать? Наоборот – будете разумное решение искать. – Я взрослый человек. А он – почти ребенок. С тонкой душевной организацией. И это вы его довели до нервного срыва! – Нет, мамочка, – вздохнула Люсьена Леоновна. – Не тешьте себя иллюзиями. Это не нервный срыв, а серьезный диагноз. Но я вижу и плюс. – Какой? – Все проблемы с армией автоматически отпадают. – Мы не собирались косить от армии! – заорала Лиля. И поймала себя на мысли: еще одно подобное «утешение» – и она сама вцепится психиатричке в лицо. Бессмысленно ждать от этой породы понимания и помощи. Но и молча проглатывать беспредел Лиля тоже не собиралась. За сына она будет бороться. Только пока не знала как. Эрик На съемочной площадке он, понятное дело, без телефона, но Лильке вчера дал строгий наказ – сразу после суда ему отчитаться. В перерывах первым делом проверял сообщения, но от художницы по гриму – ни слова. И телефон – «выключен или вне зоны действия». Не может говорить? Или – не хочет? Зерно сомнения упало на благодатную почву, и он вчера после смены попробовал Лильку расколоть. Попросил (почему раньше-то в голову не приходило?) показать фотографию Фила. Она с видимой неохотой продемонстрировала. Парень ему понравился. Лицо располагающее. Худющий, синеглазый, патлатый. – На парикмахерскую денег нет? – подколол. Лилька хмыкнула: – Что бы ты понимал! Это специальная типа стрижка. Мода такая. Эрик всмотрелся внимательнее. Черты лица, конечно, совсем другие. Нос – чисто Лилькин, кнопочкой. Губы – как у девчонки, пухлые. Но чем-то – очень отдаленно – парнишка напоминал его самого. И Шелепихин решился: – Лилька! Это мой сын? Отслеживал реакцию очень внимательно. Но лицо у художницы по гриму не дрогнуло. Пожала плечами, довольно презрительно: – С ума сошел? Он не отступал: – А по датам все сходится. – Ты за кого меня держишь, кинозвезда?! – окончательно разозлилась она. – Я от случайных связей детей не рожаю! Восемнадцать лет назад Хотя Лиля сказала: ничего ей за услуги не надо, – Эрик все равно решил отблагодарить. Не просто ведь поработала бесплатно – всю душу вложила. В его образ точно. Актеры, тем более начинающие, очень чутки к аплодисментам, и Шелепихину весьма грело душу, что его Петеньке хлопали громче, чем Несчастливцеву. Художник по гриму хотела после спектакля тихо сбежать, но он перехватил: – Стоп-стоп, ты куда? А успех отметить? – Столовая ваша закрыта уже. – Не обижай, да? В «Пушкинъ» поедем. На лимузине. – Да ты в роль вошел! Настоящий купчик, – хмыкнула Лиля. Когда увидела меню, слегка растерялась. Хотела бульон с пирожками заказать (самое дешевое), но Эрик настоял на молодой стерляди за несусветные деньги. И бутылку французского белого взял. – На деньги папы-олигарха гуляем? – улыбнулась она. – Инженер у меня папа. Но для такой удивительной женщины и всех сбережений не жаль. Однова живем! Эрик с юных лет относился к деньгам осмысленно. Копил, подрабатывал, на ерунду не тратил. Тяжело, конечно, день за днем себя в узде держать. Зато, когда нужно, имел возможность произвести на девушку впечатление. Изящно вкушать Лиля не умела, путалась в вилках. К спиртному, сразу понял, тоже не приучена: захмелела с двух бокалов. Зато разрумянилась, повеселела, а главное, слетела с нее неприятная взрослая снисходительность. Смеялась заливисто его анекдотам и, несомненно, наслаждалась красивой жизнью. Призналась: – У меня по ресторанам ходить возможности нет. Сначала на первый взнос по ипотеке пахала. Теперь ремонт надо делать, мебель покупать. Эрик тоже подвыпил, спросил с надрывом: – А жить-то когда? Серьезно ответила: – С кредитами рассчитаюсь, тогда и начну. Ему очень хотелось окончательно ее поразить, поэтому на остатки сбережений вызвал карету, запряженную парой гнедых, и велел мчать, «куда дама скажет». До Текстильщиков, где жила Лиля, тряслись больше часа, обоих нещадно укачало, и, конечно, она пригласила его зайти. А утром, ровно в семь, трезвая и сердитая, решительно выставила: – Все, купчик. Отчаливай. Карета превратилась в тыкву. Мне на работу надо собираться. В глаза ему глядеть избегала: похоже, нечасто случались у художницы по гриму случайные связи. Но он – при свете дня – ее внимательно рассмотрел. Теперь – глазами мужчины. Любовника. Совсем, на самом деле, не его типаж. Можно, конечно, еще разок-другой переспать – особенно если понадобится снова ее художником по гриму затащить на спектакль. Но ничего больше. Кречет Кречет свою базу данных начал вести давно. Но ввиду того что психиатрия – самая закрытая из всех областей медицины, дело шло со скрипом. Информацию добывал исключительно из открытых источников. А их, во-первых, мало, а во-вторых, достоверность крайне сомнительная. Можно ли полагаться на журналистов, кто строчит новости для телеграм-каналов происшествий или прокуратуры? Однако теперь, когда он состоял в команде и к расследованию подключились частный детектив Андрей, а главное, айтишник Вячеслав из управления «К», ситуация переменилась в корне. То, что раньше по крупицам собирал, нынче накатывалось лавиной. В больницах, в том числе психиатрических, истории болезни давно ведут в электронном виде. Кречет сначала разохотился: вообще ко всем доступ получить, – но Славик убедил: – Выбирай только одну. Где твой враг работает. Иначе не справишься. Погребет тебя инфа. И оказался прав. Даже за единственной клиникой приглядывать оказалось архисложно. Ежедневно в картах у почти тысячи пациентов появлялись новые записи, плюс каждые сутки поступали до десяти новых горемык. И вроде бы добрая половина из них подпадала под его критерии. Кречет поначалу совсем закопался, но тут частный детектив включился. Подсказал, что нужно не всех анализировать, а выбрать приоритет. Один. Главный. Над формулировкой пришлось покумекать. Но едва Кречет ее смог определить – стало гораздо легче. На историю Филиппа Меркулова поначалу внимания не обратил. Проглядел по верхам, хотел было закрывать, но взгляд выхватил фразу: «Адвокат заявил ходатайство об анализе на токсические вещества». Тут заинтересовался, прочел внимательно. Что их будто бы травят – для пациентов жалоба в целом типичная. Но обычно они об этом сами рассказывают, причем напраслину на близких или коллег возводят еще до госпитализации, на этапе диспансера. А тут – довольно необычная ситуация. Парень словил классический вроде бы психоз, но адвокат зачем-то анализ на токсиканты просит. Похоже, банально гонорар отрабатывает: госпитализация-то недобровольная. Да и в его целевую аудиторию Филипп Меркулов не входил. Поэтому из списка Кречет его после недолгих раздумий вычеркнул. Филипп Меркулов В тот же день меня перевели в острое подростковое отделение. Оно делилось на два крыла – наблюдательное и реабилитационное. Разумеется, я попал в первое – к конкретным психам. Муд, понятно, ниже плинтуса. Я, конечно, допускал, что малость крейзи, но на клиента дурки точно не тянул. Подумаешь, Хель, внутренний голос в ухе. Что такого? Эйнштейн вон сам с собой разговаривал, а мне почему нельзя со скандинавской богиней? Но самый кринж, что здесь, в дурдоме, она изменилась разительно. Раньше я, допустим, задумывался о чем-то – и через время слышал в ухе голос Хель. Дельный совет или просто утешение. На глаза никогда не показывалась – только во сне. Но теперь говорить мы практически перестали – зато видел я ее постоянно. Маячила смутным образом на небольшом отдалении. Наблюдала. И находиться под подобным присмотром было совсем не по кайфу. Но просить врачей о помощи означало признать: я болен, а вы, ребятки, молодцы, красавчики, что меня в дурку запихнули. Поэтому я решил: никому про свой глюк не говорить. Попробую лучше сам – или договориться с ней, или выгнать. Палата без дверей оказалась тем еще местом. Восемнадцать челов. Половина – в состоянии невменоза, разговаривали сами с собой, угорали, плакали. Остальные мое появление заметили и уставились настороженно. – Это он Миху прибил! – услышал знакомый писклявый голос. – Я боюсь! Милана. Тоже здесь. Смотрит испуганно. – Нужен ты мне, – буркнул я. Тот ехидно ответил: – Голоса прикажут – понадоблюсь. – Ниче, справимся. Наваляем, – подключился огромный, как Фудзияма, парень. – И ему, и голосам. Эй, псих! Пожрать есть чего? Сразу стало ясно, что здесь за вайб. Нужно себя ставить, завоевывать авторитет. Но сил не было. А мадре как раз принесла на суд полный пакет – печеньки, соки. Я молча протянул все припасы огромному парню. Тот искренне охренел: – Ты вроде не терпила. – Нет. Просто есть не хочу. – А че так? Депрессуха? Я молча лег на койку и закрыл глаза. Но устраниться от мира не удалось: сразу подняли. Сначала потащили брать анализы. Дальше – повели к врачихе. С виду – такая ничего, полненькая, добродушная. Но начала листать медицинскую карту и сразу выдала самый треш: – Агрессивное поведение. Фантазии болезненные. Мысли о суициде. Уставилась прямо в глаза: – Эта Хель к тебе давно приходит? Я твердо решил стоять на своем: – Не приходит она ко мне! Снится только! – А разве не она тебя заставляла в обсервации безобразничать? – Не она! – А кто? – Этот козел из поликлиники меня специально загипнотизировал. Чтоб свой косяк оправдать. Спросила спокойно: – Шпионских фильмов насмотрелся? Зачем нам это? – Чтоб задницу свою прикрыть. Потому что ваша госпитализация недобровольная – незаконна. И мы с матерью бороться собирались. – Наивный ты мальчик! У нас судебных заседаний – пять-шесть в неделю. И все обычно недовольны. Подают апелляции. Только ни одну еще не удовлетворили. Как думаешь, почему? – Да потому что вы все в одной связке. Рука руку моет! – В заговоре? – улыбнулась лукаво. – Хватит на меня всякие мании вешать! Ладно, окей. Михе врезать мне она приказала. Но почему? Раньше – мне только снилась. Я мог с ней поговорить. Это был внутренний диалог, понимаете? Мой личный способ что-то обдумать и решение принять. А тут, в вашей дурке, совсем другое случилось! Я вообще не мог себя контролировать. Конкретный глюк словил. Впервые в жизни. В свою первую ночь здесь. С какого перепуга? – Все когда-то в первый раз случается. Ты, сразу видно, человек творческий, нервная система лабильная, а день получился тяжелый. Вот организм и выдал парадоксальную реакцию. – Не бывает таких реакций у нормального человека, – упорствовал я. – Могла мигрень случиться, бессонница. Ладно, истерика. Но тут-то совсем другое! Мной управляли, понимаете?! Врач заговорщицки подмигнула: – Я по правилам должна все записывать досконально, но этот момент пропущу. Ты у нас парень неопытный, так что учись, как нынче выражаются, фильтровать базар. Пусть будет: возмутился несправедливостью и попытался бежать. Нормальная, пусть и не совсем адекватная реакция. А «управляли» – это шизофрения. – Да по фигу теперь, – отмахнулся я. – Все равно закрыли. Но объясните: как может быть, что я сопротивлялся, не хотел, но кулак сам летел в стекло? И в Миху этого?.. – Тебе Хель приказывала все это делать? – Да не просто приказывала! Она будто вселилась в меня! Врач посмотрела внимательно: – А сейчас Хель где? – Сейчас нету, – сказал я максимально уверенно. – Говорю вам: она мне только снится. Иногда. – Сейчас ты и выглядишь адекватно, – сказала задумчиво. – Обманы восприятия поведением не демонстрируешь. – А что тогда ночью было? – Ты был разочарован, обижен. Перенервничал. Убегать пытался, упал с забора, головой ударился, возможно сотрясение мозга получил. Плюс эмоции копились, множились – вот и в итоге и выплеснулись в неуправляемую агрессию. Но это все лечится. Не переживай. – Видел я, как вы лечите. Половина палаты лежит, слюни пускает. – А у тебя другого выхода нет. Откажешься по-хорошему – будем по-плохому. Вместо таблеток – инъекции. У них, сразу предупреждаю, побочных эффектов гораздо больше. Ну и прочие неудобства. Под вязками лежать понравилось? К тому же отказ от лечения – всегда показание к более длительной госпитализации. Поэтому предлагаю сотрудничать и стремиться к выздоровлению. Что выбираешь? Я почувствовал дикую усталость. Пробормотал: – Я хочу домой. Мне ЕГЭ сдавать надо. В институт поступать… Она хладнокровно парировала: – В основной этап точно не получится. Сам виноват. Надо было добровольно на госпитализацию соглашаться. А теперь минимум – двадцать один день. В конце июня сдашь. Если хорошо себя вести будешь. – Что у меня за диагноз? – Филипп, – сказала она сочувственно, – мне бы очень хотелось тебя с расстройством поведения выписать. Это – фактически ничего. Никаких по жизни ограничений. Но для этого тебе самому нужно постараться. Принимать терапию. Работать с психологом. Не нарушать режим. – И не писать жалоб, – закончил я. Врачиха искренне удивилась: – А какой тебе смысл жаловаться? Будешь настаивать, что здоров? Так тогда уголовное дело возбудят. Парень, которого ты ударил, в травматологии находится, в состоянии средней тяжести. Я хмыкнул: – Понятно. Как у Коэльо. Встретил непонимающий взгляд, упрекнул: – Надо литературу читать по профилю. «Вероника решает умереть». Там ключевая мысль, чем хороши дурки. Только здесь можно безнаказанно творить все, чего захочешь. Поэтому многие здоровые сюда стремятся. – Ну беспредельничать у нас не получится, – подмигнула она. – Санитары не дадут. Они ребята суровые. Ладно, иди. Я сегодня назначу тебе терапию. – И не забудьте результаты анализов моему адвокату передать, – напомнил я. – Да передадим, не волнуйся, коли запрос имеется. Только не будет там ничего, даже не надейся. Ты, что ли, первый такой умный? Лиля Меркулова Лиля специально поехала на суд не за рулем, а на общественном транспорте. Решила: красиво будет, когда Филиппа выпустят и они немедленно отметят торжество справедливости бокалом-другим шампанского. Размечталась, идиотка! Впрочем, хорошо, что она без машины. У нее и в спокойном состоянии рука все время тянулась к клаксону, а сейчас бы точно нажила себе на дороге проблем. Лучше в метро потрястись. Закрыть глаза и подумать: что все-таки можно сделать? Прежние планы – привлечь журналистов, влиятельных покровителей – теперь, ясное дело, отпадали. Добиваться независимой экспертизы? Так врачи сначала медицинскую карту запросят и ее саму за сумасшедшую примут. Галлюцинации у Филиппа действительно были – к сожалению, неоспоримый факт. Требовать, чтобы сына все-таки перевели в частную клинику, где хотя бы условия человеческие? Но речь теперь, как она понимала, не о днях – о неделях. Достала телефон, посмотрела ценники, сразу приуныла. Сама не потянет, у Шелепихина одалживаться – тоже не вариант. Да и так ли важно хорошее питание и комфортабельные палаты – если ты все равно в окружении сумасшедших? Договориться о переводе, а по пути – сбежать. Но и этот план при ближайшем рассмотрении никуда не годился. Перевозка, по регламенту, оказывается, – только на скорой помощи, в сопровождении фельдшера и санитара. От них не удерешь. Что еще можно? Выплеснула эмоции, написала на детскую психиатрическую клинику резко отрицательный отзыв. Общей картины, впрочем, не изменила: у заведения и так рейтинг 1,6 из пяти возможных. И каких только претензий не высказывали! «Говоришь им жалобы одни, а они пишут другое! Просто перевирают, и доказать потом ничего нельзя. Был бы ребенок, а болезнь найдется. Играет, шумит – о, СДВГ и инфантилизм! Сидит, смотрит в окно – аутизм. И лепят эти диагнозы, а потом друг друга поддерживают». «Ребенка положили к пациентам с девиантным поведением. Врач подошел только на третий день. На четвертый – сын стал заикаться». «Это место для экспериментов и написания диссертаций на тему влияния ударной дозы апитрилина [6] на подростков. Тотальное отсутствие компетенций, повальная таблеткотерапия и наплевательское отношение». Да уж, как тактично выразилась Люсьена Леоновна, «некоторые родители недовольны». Хотя и от самих пациентов – огромное количество гневных откликов. Лиля просмотрела их все и довольно быстро нашла историю, о которой Люсьена упоминала. Парнишка подробно рассказывал, как пытался судиться с клиникой и лично с Игорем Валерьевичем. До чрезвычайности, кстати, походило на их ситуацию. Школа потребовала, в кабинете кризисной помощи поприкалывался. От добровольной госпитализации отказался, попал на недобровольную. В первую ночь в больничке сдали нервы – навалял «пахану» из обсервационной палаты. Вышел в итоге с диагнозом F21 – «шизотипическое расстройство». И в течение года потом доказывал, что здоров. Писал жалобы, проходил патопсихологическое тестирование, комиссии. Диагноз в итоге сняли и водительские права выдали, но прижать клинику так и не удалось. Однако парень, похоже, не унывал. Закончил свою повесть смайликом и обещанием: «Я еще доберусь до вас! План имеется». Лиля из любопытства посмотрела мальчишкин профиль. Похоже, подлинный. Хитрющая, шкодливая мордаха. Студент. Вечерами подрабатывает. Ночами – гоняет на мотоцикле. И, повинуясь порыву, написала пареньку личное сообщение. Интересно, у него действительно имеется план? Или просто ляпнул? Медсестра Ночное бдение в надзорке – удовольствие крайне сомнительное. Больные (без разницы – в реальном психозе или наказанные) под действием лекарств ведут себя безобразно. Выгибаются, бьются под вязками – кровать ходуном ходит. Орут, матерятся, и рот заткнуть нельзя, потому что могут рвотными массами захлебнуться, а персоналу потом отвечать. Но Людмила давно научилась не реагировать на бесчинства и тем более не принимать их близко к сердцу. Краем глаза поглядывала на подопечного, уши затыкала плеером – и занималась своими делами. Вот и сейчас на очередного горемыку с сорванным голосом и пеной на губах оборачивалась раз в полчаса. А в остальное время – работала на себя. Первым делом просмотрела в телефончике свежий «улов». Главный врач приехал на работу в новенькой немецкой машине. Людмила не поленилась в обеденный перерыв прогуляться до парковки, сфоткала спидометр – меньше ста километров. Новье. Прямо из салона прикатил. А ценник на такие тачки – многие миллионы. Понятно, что не прямое доказательство, но для ее досье любая дополнительная информация важна. Имелся и куда более вдохновляющий снимок. Главный врач в больничном парке прогуливается с мужем пациентки. Странно, правда? Что за любовь к природе в рабочее время? Почему в кабинете не поговорить? Люда догадывалась почему. Секретарша у главного новенькая, непроверенная. И посетителя может отметить, и подслушать, а разговоры совсем не для посторонних ушей. У пациентки через неделю суд по признанию недееспособности. Главному с мужем-заказчиком надо все детали обсудить. И гонорар обговорить окончательно. Ну а самый ценный документ за сегодня – результаты анализа крови той же горемыки. Ох, много, много интересного там нашли! Люда все подозрительные названия выделила красным цветом. Назначение официальных препаратов из медицинской карты тоже скопировала, надо будет распечатать и прикрепить к бланку для полноты картины. …Больной на койке продолжает биться, слюни во все стороны. Сколько силищи в этих придурках! А ей бы подремать, потому что с утра, после суточного дежурства, сразу отдыхать возможности нет. Нужно и все документы распечатать, и в банковскую ячейку заглянуть. Давно завела для себя строгое правило: информацию переносить на бумагу или флешку, хранить в безопасном месте, из мобилки подозрительное как можно быстрее удалять. Подошла к постели, ткнула больного под ребра, сказала строго: – Харэ орать. Все равно не отвяжут. Уснуть лучше попробуй. – Пи-и-ить… – простонал он. – Попил – и заткнулся. Уговор? Униженно закивал. Взяла поильник, ловко просунула в рот. Выхлебал полный, вопить перестал. Уже хорошо. Через час, правда, обоссытся. Но белье перестилать будет уже другая смена. Эрик Случайный секс по пьяному делу – в творческой тусовке событие заурядное до такой степени, что Эрик Лиле даже телефон свой не оставил. Тем более в его собственной личной жизни практически на следующий после спектакля день наметились перемены. Была у них на курсе девчонка забавная. Машка. Красоты неописуемой. В Москву откуда-то из-за Урала приехала и сразу всем объявила: за столицу будет цепляться любой ценой. А для этого ей нужен муж – с квартирой и с возможностями. Все, кто из провинции, наверно, к тому же подспудно стремятся, но Машка не стеснялась свои потребности в голос озвучить. Причем запросы у нее были приличные. Пожилые папики с пигментными пятнами не устраивали. Охотилась исключительно за ровесниками, причем симпатичными, «чтоб вместе в свет не стыдно выйти». Эрик на первом курсе пытался к ней подкатить, но отбор не прошел: трехкомнатная квартира на окраине с родителями в придачу не заинтересовала. Но после студенческого спектакля Шелепихин ненадолго попал в «перспективные». И Машка решила за ним поохотиться. Подходит, улыбается: – А давай в кино сходим? Эрик цену ей знал и связывать с корыстной особой жизнь точно не планировал. Но в кино – почему не сходить? Весь курс завидовать будет. Собственные сбережения иссякли после загула в «Пушкине», но смог одолжить у родителей. Билеты купил на ВИП-диванчики, в буфете перед сеансом предложил выбирать что душа просит. А когда провожал до общаги, в бар заглянули – там тоже копейки не считал. В итоге удостоился похвалы: – Ты ничего такой. Куда в следующий раз сходим? – Да куда хочешь. В Большом театре была? – А у тебя возможности есть? – оживилась она. – Конечно. Я ведь москвич, – усмехнулся в ответ. Прекрасно понимал, на что надо глупышку приманивать. Цель ставил единственную – в постель ее затащить. Не торопился, действовал аккуратно. Но Машка искренне поверила, что у кавалера намерения серьезные. Вела себя с ним по-хозяйски, других девчонок отгоняла. На парах сидели вместе, в столовой тоже. А спустя примерно полтора месяца после студенческого спектакля в столовой «Щуки» появилась Лиля. Просто вошла и встала на пороге. Эрик увидел, поднялся, помахал рукой: – Иди к нам! Машка, составлявшая ему компанию, мгновенно взъярилась: – Женщина, что вам надо от моего Эрика? – Он ваш? – иронически спросила Лиля. – Конечно, – отозвалась нахалка без тени сомнения. – Мой единственный и неповторимый мужчина. Шелепихин рявкнул: – Мария, прекрати. Подошел к Лиле: – Ты по делу? Или случилось что-то? А она грустно ответила: – Нет, Эрик, ничего не случилось. Просто повидать тебя захотелось. – И добавила с грустной ухмылкой: – Так сказать, в естественной среде обитания. – Чего не позвонила? – Телефона твоего нет, – напомнила. Шелепихин промолчал. Лиля добавила: – Ладно, дойти до «Щуки» несложно. И про среду обитания я поняла. Сплошные «акулы». Что отвечать? Оправдываться, будто с Машкой он просто играет? Но с какой стати? Поэтому уточнил: – Тебе точно ничем не надо помочь? Улыбнулась ехидно: – Да что ты можешь, купеческий сын? И ушла. Он вскоре забыл о той случайной встрече. А когда через пару недель должны были «Лес» в ДК давать, Эрик через телевизионщиков раздобыл Лилькин телефон. Попытался снова зазвать гримером, но та его отшила – неожиданно резко. Сказала, что благотворительностью не занимается. И велела звонить, когда известным станет и сможет оплатить ее услуги. На том и расстались. Ему казалось, что понимает ее реакцию. Лиля, вероятно, рассчитывала на продолжение отношений. Но увидела с писаной красоткой и осознала: шансов нет. Значит, и помогать бесплатно – какой резон? А что приходила, возможно, про беременность сообщить – Эрику и в голову не пришло. Да и меры они принимали, средства защиты у него (как у всех актеров, даже начинающих) при себе имелись. Но самая главная странность: не бывает такого, что девушка от тебя забеременела – и ничего не требует. Хотя могла. Деньги на аборт. Алименты. Да просто рассказать – пусть не сразу, но два года назад, когда они вместе работать начали и стали почти что друзьями! Почему она не призналась? Даже сейчас – когда ей самой и сыну отчаянно нужна помощь?! Причина может быть только одна: Филипп – от кого-то другого. Филипп Меркулов По пути обратно в палату я прошелся по отделению. Не знаю, кто гонит, будто в Москве все больницы по последнему слову, – наша была, как из старого мувика. Стены в унылой серо-зеленой краске, выцветшие плакаты про ВИЧ и наркотическую зависимость. Столовка. Комната для групповых занятий. Общие палаты – все без дверей. Туалеты с душем – в конце коридора. Я, наивный, захотел справить нужду – немедленно подлетела злющая медсестра: – Ты почему без спроса? Хотел рявкнуть, сдержался. Спросил вежливо: – Можно в туалет? С удовольствием отрезала: – Нет. – Дурдом. – Так ты в нем и есть, – усмехнулась она. Я вернулся в палату. Спросил у парня-Фудзиямы: – Как тут сцать-то вообще? – Через час где-то сможешь. Санитар придет, отконвоирует. – А если сейчас нужно? Хмыкнул: – Тогда под себя. Судя по запаху в палате, многие именно так и поступали. – Блин, – не выдержал я, – здесь хоть что-то хорошее есть? Фудзияма мечтательно улыбнулся: – Девки. – Где?! – На рисовалке. На лепке. Только ради них и хожу на эту муть. Я сразу вспомнил кошечку Сюзи из приемного отделения. Увидеть ее – хоть какая-то будет отдушина. – А библиотека имеется? Фудзияма заржал: – Ты ботаник, что ли? – А ты разве ЕГЭ не сдаешь? – Не, – с удовольствием отозвался он. – У меня УО [7] , нам не положено. Я подошел к своей койке, но зачилить опять не успел: позвали на ужин. Хотя времени – часов пять вечера, не позже. Я не ел почти двое суток, поэтому на сей раз пришлось смириться и с серым картофельным пюре, и с бумажной котлетой. Подавали хавчик в пластиковых тарелках; никаких, понятное дело, вилок с ножами, и даже ложку по окончании трапезы требовалось сдать – иначе из столовки не выпускали. – Жрем как на поминках, – прокомментировал Фудзияма. Мне в иной мир пока никого провожать не доводилось, поэтому заинтересовался: – Так же невкусно? – Не. Кутья норм бывает. Но там тоже только ложками можно есть. – А почему? – Вилка, типа, на трезубец черта похожа. А по ножу душа покойника может в ад соскользнуть. Прикольный чел. На умственно отсталого, как по диагнозу, на мой взгляд, совсем не тянул. Дальше в палату явилась уже знакомая злющая медсестра, начала раздавать таблетки. Мне протянула две – розовенькую и белую. – Это что? – спросил я. – Лекарства, – рявкнула она. – Какие именно? – Так, Меркулов. – Сразу начала раздуваться, словно индюшка. – Слишком много вопросов. Но я упорствовал: – Вы обязаны сказать название, по закону, как его… о правах пациентов! – Врач может сказать. И не тебе, а матери! Принимаешь таблетки? Или нарушение режима пишу? – Да ладно, давайте. Положил в рот, попробовал на вкус. Одна – как мел, другая – сладкая. Медсестра ткнула в лицо пластиковый стакан: – Запивай. Послушался. Она не отстала: – Теперь открывай рот! Шире! И не просто заглянула – пальцами пошарила. Безо всяких перчаток. Меня чуть не стошнило. Наконец лег в постель. Хель смутной тенью маячила у окна, но я решил не обращать на нее внимания. Палата шумела; в одном углу парень громко и монотонно пукал, остальные ржали. У противоположной стены разгорелся скандал: Фудзияма с парой таких же крепких ребят предъявлял какому-то задохлику, что тот использовал его полотенце вместо туалетной бумаги. На шум притопал санитар. Обидчиков обложил матюками, мелкому прилетело больше: пара ударов – и к кровати привязали. – А полотенце новое? – потребовал Фудзияма. – Заткнись, – отмахнулся санитар. Парень-гора пожал плечами и на всю палату рявкнул: – Быстро мне чистое. Сразу двое прихлебателей кинулись, отдали свои. «Мне еще повезло, что репутацию успел заработать, – подумал я. – Хотя бы шестерить не нужно». Провалился в тяжелый сон. И почти сразу ко мне на кровать присела Хель. В отличие от прошлого кошмара, сегодня приказы не отдавала. Но разговаривала совсем не по-дружески. Упрекала, что не смог позавчера за себя постоять. И опять предрекала, что буду я теперь находиться в этом адовом месте много-много лун. Хотя мог бы оказаться у нее, в Хельхейме. – Отвали, Хель. Нет у меня мыслей суицидальных, – произнес я. Как оказалось, вслух: за плечо сразу стали трясти. С трудом разлепил глаза – ночная медсестра, кому положено наблюдать за палатой со стульчика у входа. Подозрительно спросила: – Меркулов! Опять галлюцинации? – Нет, – пробормотал я. – Просто приснилось. Повернулся от нее на другой бок, попробовал укрыться с головой, но она грубо сдернула одеяло. Сон наваливался, накатывал, я снова увидел Хель, услышал ее повелительный голос: – Ударь! Ударь ее в лицо! – Пошла вон! – пробормотал в ярости. Медсестра обиженно сказала: – А это я тебе в дневник поведения запишу. Хотел ответить, что не ей говорю, но, по счастью, хватило ума промолчать. Эрик В день суда Лилька вышла на связь поздним вечером. Он уже был на взводе, взъярился: – Почему только сейчас?! Я весь день ждал! Она холодно ответила: – Ты на смене. Не хотела из творческого куража выводить. – Я тебе что, совсем посторонний человек?! – В целом, да, – отозвалась спокойно. И не поймешь: играет или действительно он для нее – просто коллега? Но задавать неудобные вопросы по телефону совсем смешно, поэтому нейтральным тоном спросил: – Как все прошло? – Хреново, – отрезала. – У Фильки в больнице острый психоз случился. Так что госпитализировали. Надолго. – Господи, Лиля… – простонал он. Но быстро взял себя в руки, деловито произнес: – Чем я могу помочь? – Да что теперь сделаешь… – ответила уныло. – Если только врача твоего спросить… чисто посоветоваться, как дальше… Эрик немедленно позвонил Глебу Глебовичу. Тот неожиданно поинтересовался: – А этот мальчик – он вам кто? «Сын художницы по гриму на моем фильме» совсем бы несолидно звучало. Шелепихин осторожно произнес: – Это… это родственник моей близкой знакомой. – Не ваш лично родственник? Поперхнулся: – С чего вы взяли? – Сами говорили: тоже творческий парень. И в актеры собрался по вашим стопам. Черт, черт, черт. Но рассказывать про случайную связь Эрик не стал. Нужно прежде саму Лильку прижать. Спросил: – Вы не можете Филиппа к себе переводом забрать? – Как – если суд ходатайство отклонил? – А позже? – Не исключено. Но только если быстро лечение подберут. И парень перестанет галлюцинировать. – Добавил сердито: – Эрик, это все не шутки. Ему действительно сейчас надо находиться под серьезным надзором. У себя в отделении я его обеспечить не могу. – А в этой их детской лечебнице хотя бы платные палаты есть, не знаете? – Знаю. Нет. – А нельзя как-то… простимулировать, чтобы его хороший врач вел? Чтобы условия создали? – Условия там для всех одинаковые. И с хорошими врачами сложно. Детский антикризисный центр вообще на плохом счету. Вы, главное, передайте своему протеже: пусть бунтовать не вздумает. Все назначения чтобы выполнял, таблетки не саботировал. И сами – не принимайте близко к сердцу чужие проблемы. Выпейте сегодня снотворное обязательно. И антидепрессант давайте увеличим до одной таблетки перед сном. – Ладно, – буркнул Эрик. Время – чуть за полночь, только что закончилась смена. Завтра «мотор» – ровно в полдень. Лилька приедет к одиннадцати, предстоит сложный грим, и, конечно, о серьезном в такой обстановке не поговоришь. Но и спокойно ехать домой отдыхать он не мог. Художник по гриму упоминала: она по-прежнему живет в Текстильщиках. В той самой квартире, за которую до сих пор выплачивает ипотеку. Где находится, Эрик примерно помнил. И пусть только попробует его послать! Филипп Меркулов Таблетки сработали стремительно, и уже наутро я почувствовал изменения. Но совсем не к лучшему. Голова была как будто с бодуна. Язык ворочался с огромным трудом. Мысли, вчера яркие, живые, поблекли и путались. Зато аппетит разгорелся – еле дождался завтрака и не сдержался, попросил добавки омерзительной на вкус манной каши. – Кушай, деточка, – обрадовалась буфетчица. На обходе врач спросила, как самочувствие. Я честно ответил: – Гораздо хуже, чем вчера. – Хель не приходит? Чуть не ляпнул, что ночью смог ее прогнать, но удержался. Уверенно ответил: – Нет. Докторша кивнула: – Вероятно, с терапией мы угадали. – Как угадали-то? Карты раскинули? Или на кофейной гуще? – съязвил я. Не обиделась: – Психиатрия не зря считается самой сложной областью медицины. Антибиотики в хирургии или гормоны в эндокринологии подобрать гораздо легче, поверь. Я упорствовал: – Если лекарства правильные, мне должно было стать лучше не только в плане Хель. Но как будто под водой сижу, такое ощущение. Это разве нормально? – Это адаптация. Скоро привыкнешь и будет полегче. Хель продолжала наблюдать за мной от окна, и я увидел на ее размытом лице насмешливую улыбку. Отвернулся. Дальше в палате началось оживление: всех желающих позвали на лепку. Под таблами мне куда больше хотелось остаться на койке и смотреть в стену, но я заставил себя встать. Нельзя поддаваться слабостям. Да и Сюзи хотелось увидеть. Встретились почти радостно. Кошечка, в отличие от меня, выглядела живенько, с персоналом разговаривала с милой фамильярностью, и ее никто не одергивал. Нам позволили засесть за отдельным столиком, мы вместе лепили розового слона, а Сюзи рассказывала о местных порядках. – У нас тут, конечно, дискриминация дикая, потому что мы дети. Возьми хоть мобилки. Во взрослых психушках их отбирают только в остром, а если ты в обычном отделении – хоть обзвонись. Но нам нет, нельзя. – Почему? – Да бред натуральный. Типа инициатива предков. Они потом благодарности строчат в отзывах. – За что? – За детокс информационный. Передразнила: «Мой сыночка сроду не читал, а здесь начал!» – И что, вообще никак нельзя позвонить? – Вечером надо медсестру просить. Но там тоже нюансы. Только с их телефона можно. И под зорким присмотром. Абы кому не звякнешь – исключительно родителям, причем читерить не получится, номер медсестры сами набирают. Время строго ограничено, разговор идет на громкой связи, и его внимательно слушают. А попробуй пожаловаться, хоть на мигрень, – сразу вырвут трубку, нажмут на «отбой» и пару дней звонить не дадут. – А за холодную кашу можно сделать предъяву? – Ты смеешься? И про состояние свое говори только: «Все хорошо». Тем же вечером я попробовал – но телефон мне не дали. Сюзи забыла предупредить: пока «адаптация», контакты с внешним миром не полагались. Лиля Меркулова Лиля потом много раз спрашивала себя: а правильно ли, что она тогда все-таки промолчала? Но при виде ослепительной красотки подле Эрика ее накрыла такая сильная ярость, что поклялась себе: не станет мешать их глупому счастью. Да и на что было надеяться? Шелепихин проявит благородство? Признает ребенка – от мимолетной знакомой, которая, к тому же, на десять лет старше? Смешно. Не бывает такого в жизни. Максимум, что предложит, – помочь с абортом. А это ей не нужно: твердо решила, что малыша оставит. И в дальнейшем, как бы сложно ни было, даже не интересовалась: чем живет Шелепихин, появились ли у него жена, дети? Раз дала себе слово – надо держать. Да и сын с самого рождения будто понимал: помочь маме некому. Случались, понятное дело, болезни, капризы, истерики, но ничего такого, чтобы хотелось в отчаянии воскликнуть: «Я не справлюсь с ним одна!» До трех лет помогала бабушка, дальше отправили в садик, в школе с первого класса ходил на продленку, но еще до того как закончил началку, упросил: он после уроков лучше дома будет. Сам. Филиппу никогда особенно не нравился коллектив – особенно если находиться в нем целыми днями. Лиля предупредила: «Самостоятельно хозяйничаешь до первого косяка». Но если суп выкипал до прогоревшей кастрюли или на светлых обоях брался панораму рисовать, преступлением не считала. Два года назад – когда снова встретились с Эриком и стали работать вместе – опять задумалась. Актер не женат, сын – в самом сложном, переходном возрасте. Уже готова была признаться, но перехватила однажды взгляд Шелепихина. Тот смотрел на нее с сочувствием. И с грустью: мол, какой была и кем стала. Так не глядят на женщину, с которой готовы связать жизнь. А чтобы помогал по обязанности – ей оно не надо. Раньше справлялась – теперь тем более справится. Поэтому снова промолчала. Сейчас, поздней ночью, она сидела на кухне одна. Снова и снова прокручивала в уме прошедший день, суд, перед глазами то и дело всплывало лицо Филиппа – отчаянное и, сказать честно, довольно безумное. Когда ближе к часу ночи зазвонил телефон, от неожиданности вздрогнула. Но трубку сняла. Спросила устало: – Эрик, чего не спишь? Тебе работать завтра. Он велел: – Подойди к окну. Я правильно тогда запомнил? В растерянности повиновалась. И увидела – знакомую машину у своего подъезда. А самого его рядом с ней. Машет рукой. – Что тебе нужно? – пролепетала. – Номер квартиры напомни! – рявкнул. – Быстро! Лиля иногда мечтала – поступить с Шелепехиным точно так, как он когда-то себя повел. Дождаться, что его сын, Филипп, станет знаменитым, – и признаться только тогда. Но судьба-насмешница не любит, когда человеки смеют строить долгосрочные планы, так что сценарий придется переписать. И когда актер – хмурый, похоже слегка выпивший – вошел в коридор и с порога заорал: «Кто у Филиппа отец?», – спокойно ответила: – Ты. – И какого черта ты молчала? – побагровел. – Не люблю одалживаться. Ни перед кем. А тебе сын был не нужен. И я – не нужна. Чтоб собственную внешность пестовать, нужны время и деньги. У Лили никогда не было ни того ни другого. Прекрасно знала: выглядит на свои законные сорок восемь. А то и старше – особенно после всех последних переживаний. Поэтому немедленно кинулась расставлять точки над i: – Эрик, я поступила правильно, что молчала. И сейчас – ты мне зря руки выкрутил. Прикинь, какие будут заголовки: «Внебрачный сын известного артиста оказался сумасшедшим»? – Какая ты дура, Лилька, – сказал он устало. – Нравится сильной быть? Независимой? Ну и как – многого добилась?! – Зато одалживаться не надо ни перед кем! И Филю я тоже спасу! Сама! Почему-то казалось: сейчас Эрик ее обнимет. И она наконец расплачется – на его сильном плече. Но Шелепихин лишь тяжко вздохнул: – Ладно, Лиля. Я все понял. Увидимся завтра на смене. Филипп Меркулов Поначалу я собирался играть без читов. Соблюдать режим, послушно пить колеса, тем более чего отрицать: кукуха у меня действительно малость шатается. Да и врачиха уверяла: на препаратах раздражительность пройдет, «на душе станет спокойнее». Плюс надежда имелась: таблы меня от Хель избавят. Или хотя бы вернут ее в прежний статус, когда мне другом была, а не подставщицей. Но иллюзии мои наивные быстро развеялись. Те пациенты, кто выглядел адекватным, к таблеткам относились однозначно: «Толку от них полный ноль, только хуже». – Один циркодол [8] нормально вштыривает, – мечтательно вздохнул Фудзияма. – Но его хрен выпросишь. И просветил: – От психического лечения иногда реально зашквар бывает. Язык вываливается, глаза закатываются. Какой-то там синдром, не знаю, как называется. Вот тогда циркодол и дают! Ни с какой водкой по ощущениям не сравнить. Грустно добавил: – Но они, сцуки, опытные. Я потом сколько ни притворялся, что кончаюсь, – хрена, не дождался. У меня пока ничего не вываливалось и не закатывалось, поэтому лекарства мне назначили другие. Совсем мелким таблетки пихали без разъяснений, народ старше пятнадцати считался относительно взрослым, так что мне врачиха названия сказала. Рапиридон и фагарсин. Сюзи в препаратах отлично разбиралась, объяснила: второй – ерунда, даже почти полезный, настроение улучшает. А вот первый (розовая круглая таблеточка) – для конкретных психов. Основное показание – бред и галлюцинации лечить у шизофреников. Но только на Хель розовая таблетка никак не влияла. А меня лично лекарство неуклонно превращало в зомбака. Состояние – будто избили пыльным мешком. В голове туман, язык ворочается медленно, буквы, когда читаешь, расплываются. И даже если присмотреться к строчкам, запомнить смысл получалось с огромным трудом. Одну страницу в книге я осиливал минут за пятнадцать, Фудзияма со своей умственной отсталостью и то быстрее справлялся. Да еще пацаны (те, кто тертый) в один голос уверяли: от лекарства очень быстро либидо улетает в полный минус. А если хотя бы месяц его пить, то конкретно жиреть начинаешь и сиськи растут. Я сначала думал, что байка, но парни мне предъявили бедолагу из соседней палаты – пятнадцати лет от роду и год на «чудо-препарате». Реально гига-батон килограммов на сто пятьдесят с бюстом третьего размера. – К черту ваш рапиридон! – умолял я врачей. – Мне от него хреново! Давайте что-то другое попробуем! Но снова натыкался на их любимое – «адаптация к препарату», которая, такая тварь, длится минимум четырнадцать дней. И тогда я решил: раз от Хель таблетки не помогают, а по общему самочувствию от них только хуже, пусть идут на фиг. Фудзияма мне рассказал про пару местных методов. Самый распространенный – сразу после раздачи лекарств бежать в туалет и вызывать рвоту. Но как это технически выполнить, если по нужде водили спустя минут сорок после того, как впихнут колеса? Дрянь в организм к тому моменту всосется. Да и в кабинке не закрыться, все на виду. Некоторые типы тренили на пуговицах, катали их во рту, загоняли под нёбо. Будто бы со временем можно настолько скилл прокачать, что и с таблетками подобный номер прокатит. Но мне метод показался стремным: слишком старательно медсестры во рту шарили. Тут нужен авторский подход. Уникальный. Через три дня позволили наконец позвонить мадре, и разговор я тщательно продумал. Бодро доложил: не голодаю, чувствую себя норм. Потом перешел к теме: – Мам, хотел сказать, что мне привезти надо. Медсестра немедленно навострила локаторы. Все они любили в подобные моменты влезать и орать: «Нет, это запрещено!», отнимали драгоценные секунды. К тому же сегодня дежурила вредная, с которой мы с первого дня не поладили. – Виноградный сок, только обязательно в пакете, не в стекле. Пряников шоколадных. Медсестра молчала. Список разрешенного висел на стенде, и я его внимательно изучил. – И еще, – намеренно продолжил я после паузы, – привези, пожалуйста, бублю. Тут грымза сразу влезла: – Меркулов! Что ты несешь? Какая-такая бубля?! Я отрезал: – Кондитерские изделия не запрещены. Мам, ты поняла? Бублю очень хочу. Она на секунду растерялась: – Бублик? С маком? – Без разницы. Любую бублю. – Не сюсюкай, Меркулов! Не маленький! – рявкнула медсестра. Но я намеренно закосил под совсем ребеночка: – Бублю пливези, холосо? И очень надеялся: мадре догадается. На следующий вечер принесли передачу. Проверяли их, как утверждала многоопытная Сюзи, два раза. Что-то сразу возвращали родителям в предбаннике перед отделением, а потом еще дополнительно в сестринской пересматривали. И запросто могли отжать, к примеру, дорогой сок – под предлогом, что крышка плохо запаяна. Конфеты тоже тырили: Сюзи недавно пожаловалась, что ей всего пять любимых карамелек передали, а на другой день она своими глазами видела, как медсестра их из кармана халата достает и пожирает. С моим виноградным соком сегодня все оказалось в порядке. Пряников тоже достаточно, штук пятнадцать. Когда увидел бублик, запакованный в целлофан, расстроился: вероятно, мадре не вкурила. Но на всякий случай распечатывал его, накрывшись с головой одеялом. (Днем под ним прятаться не запрещалось, только ночью.) В любом нормальном коллективе, когда в одно лицо шакалишь, мигом бы затроллили. Но здесь, в психушке, никто ничему не удивлялся. Даже когда Петечка, бессловесный дауненок, добавлял горчицу в манную кашу. Оставил щелку, чтобы проникал свет, разодрал целлофан и увидел: в бублике – аккуратный, практически незаметный разрез! А в нем – то, что и просил. Категорически запрещенная в нашей дурке жвачка. Она же – бабл-гам (ну или бубль-гум, если читать не по правилам английского языка). В детстве я называл ее «бубля». Мадре – красотка! Догадалась! Запихала в кондитерское изделие десять белых подушечек, каждая аккуратно в пленку обернута, чтобы крошки не прилипли. Понятно, дело не в том, что пожевать хотелось. Я рассчитывал, что именно бубля поможет мне победить систему . Немедленно начал практиковаться. Оттяпал от жвачки четвертушку, разогрел во рту, приклеил с внутренней стороны самого дальнего верхнего зуба, раскатал языком – чтобы по площади как гадская табла. И когда вечером медсестра явилась с лекарствами, провел эксперимент. Удался он ровно наполовину: я положил колеса в рот и, прежде чем запивать, одно из них приклеил. Но перепутал: во рту остался безобидный фагарсин. Однако в целом план работает! Значит, в следующий раз буду умнее. Фагарсин – он чуть шершавый, с полосочкой посередине. А рапиридон – в сладенькой оболочке. Надо не только подвижность языка разрабатывать, но и чувствительность вкусовых рецепторов. И на утренней раздаче колес у меня все получилось! Туман в башке, правда, долго не рассеивался – походу, вчерашняя доза пока давила. Но где-то к обеду я вернулся в строй. Оглушенность исчезла, буквы расплываться перестали. Я проглотил за тихий час страниц пятьдесят «Капитанской дочки» (вчера еле пять смог осилить) и почувствовал себя практически счастливым. С памятью все тоже оказалось норм – моментом очередная цитата из доклада про Сенеку всплыла: «Счастье только тогда можно назвать прочным, когда оно окрепло под ударами судьбы». С вечера, правда, долго не мог уснуть (с колес вырубало почти мгновенно). Но лучше повертеться в постели, чем покорно превращаться в овощ на грядке. Да и еще один вайб: Хель сегодня снова пришла во сне, но пообщались мы с ней на позитиве. Как в старые добрые времена, обсуждали Лермонтова. Так что по всему получалось: без таблов куда лучше, чем с ними. Лиля Меркулова Лиле прежде казалось: Эрик, актер с амплуа героя, и по жизни – человек безбашенный. Всегда готовый встать против системы. Но ситуация с Филиппом высветила: Шелепихин – совсем не такой. И по поводу траектории, как действовать дальше, они с Эриком жестоко поссорились. Тот считал: сыну пока что нужно смириться. Принимать таблетки, вести себя идеально и прилагать все силы к тому, чтобы врачи разрешили перевод в частную клинику. Однако Лиля по-прежнему считала: Филя – не сумасшедший. И когда сын экивоками попросил ее передать в больницу жвачку, сразу догадалась, зачем ему. Просьбу исполнила без сомнений. Законопослушному Эрику ничего не сказала. Шелепихин ей предложил – довольно, впрочем, вяло – использовать свое имя. Допустим, поехать в больницу и потребовать к сыну особого отношения. Лиля взвилась: – Зачем? Ты совсем, что ли, глупый? Давай оставим все как есть. Не надо никому признаваться. Филу не поможет, а тебе только репутацию испортит. Почему-то надеялась – начнет спорить. Но Эрик легко согласился: – Да, ты права. И сыну пока ничего говорить не надо. Мы познакомимся, когда ему состояние стабилизируют. И зачем ей такой папаша, если тот тоже считает, что ее умный, удивительный, замечательный мальчик не дружит с головой?! Так что решила рассказывать Эрику как можно меньше. Роль мамы психа оказалась довольно унизительной. Типа дублера в кино, когда ты – никто, жалкая тень настоящего артиста. К родителям пациентов в детской клинике относились примерно так же. Лечащему врачу Филиппа Лиля пыталась дозвониться по многу раз каждый день – не соединили ни разу. Общаться с сыном тоже не позволяли, редкие телефонные звонки – на несколько минут и под тотальным контролем. Она все больше и больше начинала ненавидеть это место. Перед сном фантазировала: «маски-шоу», всех врачей носом в пол, а потом на суде лишают права на медицинскую деятельность. И хотя Эрик настаивал: никаких конфликтов с детской больницей, – Лиля решила по-своему. Начала писать жалобы во всевозможные инстанции. Но сутяжничать не умела, и толку получилось мало. Или «нарушений не обнаружено», или совсем за гранью – «ваше заявление направлено в детскую психиатрическую клинику для рассмотрения по существу». То есть тем, кому она претензии предъявляла. Впрочем, в отзывах родители так и писали: управу найти невозможно. «Получается, даже у заключенных больше свободы, – терзала себя Лиля. – Им дают свидания, выводят на прогулки». А ей Филипп сказал: ему свежий воздух пока не положен. Но даже эта невинная фраза оказалась нарушением – трубку у сына немедленно вырвали. Когда-то – в юности – Лиля считалась оторвой. И в глаз могла дать, и хамства не спускала. Однажды, лет в шестнадцать, шла по улице в белом пальто. Недавно закончился дождь, по обочинам лужи. Все машины ехали, притормаживали, а один козлина специально разогнался – с ног до головы ее окатил, пятна оказались с примесью машинного масла, химчистка не справилась. Зато Лиля запомнила марку автомобиля и номер. Через знакомого милиоционерчика узнала адрес владельца. И однажды ночью явилась в его двор с острым ножом, порезала все покрышки в лоскуты. Камер повсюду тогда не висело, ее не нашли, и она до сих пор считала, что поступила правильно. Когда обратилась нежданно-негаданно в мать-одиночку, присмирела. Думала: на всю жизнь теперь останется правильной. Но нет. Сейчас, когда все официальные пути помочь сыну оказались испробованы и бесполезны, снова готова была бушевать. Как в юности. Одна – раз Эрик ей не сообщник. И тут будто по заказу ей позвонил бывший пациент детской психушки – тот самый, кому она сообщение отправила несколько дней назад. Паренек оказался забавным. Сразу спросил: – Вы нормальная или клуша? Лиля честно ответила: – Раньше прогрессивной была. Волосы синие, пирсинг. Когда сын появился, остепенилась. Но сейчас Фила закрыли, и, если я буду клушей, он в дурке навечно останется. – Круть! Тачка у вас есть? Не поняла, к чему ведет, но ответила утвердительно. И тогда парнишка ей предложил вместе сделать Айболитику гадость. – Ничего особо криминального. Так, небольшая встрясочка. В стиле «Крестного отца». Когда узнала детали – поначалу хотела отказываться. Но потом подумала: а почему нет? Ее сыну – по милости Игоря Валерьевича – куда хуже приходится. Понятно, что Эрик бы не одобрил. Но спрашивать у него позволения Лиля не собиралась. И на рассвете следующего дня они с юным байкером встретились возле продуктовой базы на окраине города. Новый знакомец подкатил на стареньком харлее, похвастался: – Десятилетний, зато на свои кровные. Я б мог и сам все сделать, но докторенок мой байк уже знает, да и камеры у него во дворе. – Камеры? – Да лан, туфта. Будем подъезжать – кусок номера скотчем залепим. Ждите тут, я ща. Через пару минут явился с огромным пластиковым пакетом. Предупредил: – Запаковали как могли, но вонять все равно будет. Пофиг, окна откроем. Ехать до центра. Дом элитный, с консьержем. Олдскульная кирпичка со времен Совка. На первом этаже не офисы, как везде теперь, а хаты. Гаденыш как раз там и живет. И балкон не застеклил, вот же нубик [9] . Но это нам на руку. Филипп Меркулов Фудзияму утром гоняли на психологическое тестирование, и вернулся он оттуда на полнейшем позитиве. Сразу ко мне подрулил. Я съязвил: – Ты что сияешь? УО твою сняли? – Зачем мне ее снимать? – искренне удивился. – С этим диагнозом удобней гораздо. Тему я узнал. Тебя ведь сюда Игорь Валерьевич закрыл? – Ну. – Крыса он? – Еще какой! – Ему подарочек сделали. Весь балкон закидали тухлой рыбой. – Чего-чего? – Он на первом этаже живет. Балкон незастекленный. Утром какой-то красавчик дождался, пока чмырь на смену свалит, и накидал туда гниль. Много. Воню-у-учую! Еще солнышко было, так что к вечеру селедки окончательно разложились. Отмыть невозможно: жижа в пол впиталась. В хате тоже и шторы пропахли, и ковры: окна открыты были. Соседи в ахе, генеральную уборку и дезинфекцию с него требуют. Для всего подъезда. – Да ладно, в натуре? – Я тоже заржал. – Откуда знаешь? – Так подслушал. Он в кабинете как резаный верещал, а я под дверью сидел. Я искренне порадовался. Кто, интересно, об Айболитике позаботился? Не иначе, благодарные пациенты. Инфа быстро разлетелась по отделению. Больные не стеснялись злорадствовать. Врачи-санитары-сестры, хотя вроде хмурились, тоже, как мне показалось, не сочувствуют. А Сюзи на лепке сказала: – Я сама думала дохлых крыс ему закинуть. Но где их набрать, чтоб много? Так что рыба вонючая – идеальный вариант. Повторим вместе – когда отсюда свалим? Ее часто вставляли разные прикольные темы. Я, пока сидел под таблами, в них особо не вникал: и свобода представлялась слишком далекой, и мозги отказывались хоть что-то продумывать. Но сегодня, на свежую голову, охотно включился – и мы стали горячо обсуждать дальнейшие возможные подставы для Айболитика. Воспиталка несколько раз подходила, предъявляла, что громко орем. Пришлось вернуться к пластилину, и тут Сюзи тихонько спросила: – Что-то ты на зомби не похож больше. Неужели так быстро в таблы втянулся? И я не удержался – рассказал ей про свой авторский метод. Она пришла в восторг: – Ну Фил, ты красава! В первый заход – и такое замутил! А я как овца этот отстой глотаю. Поделишься своей бублей? Отказать покровительнице не смог. Но предупредил: – Ты только аккуратней, чтоб не спалиться. Потренируйся сначала. – Ничего, у меня язык, – улыбнулась с намеком, – очень подвижный. Сюзи даже в больничном прикиде выглядела чрезвычайно аппетитно и никогда не возбухала, если в игровой я будто случайно касался ее груди. Но развивать отношения дальше не получалось. Медсестры жестко палили, чтобы парни с девушками больше нигде не пересекались. Но хотя бы развивалки общие – уже поблажка. Во взрослых дурках, говорила Сюзи, и того нет: гендеры по разным этажам распиханы. Мне через пару дней исполнялось восемнадцать, и, хотя вроде по правилам положено торчать до конца срока в той больнице, куда мелким попал, медсестры (особенно та самая, токсичная) заранее кошмарили: будешь борзеть – пойдешь в «большую психиатрию». Каково, страшно подумать, там – если у нас, я считал, совершенный беспредел? Да, врачи творили самое главное зло – назначали колеса, но хотя бы общались без хамства, иные даже «выкали». Зато весь средний персонал и особенно санитары будто специально сюда вписались, чтоб унижать и всячески изгаляться. В любой другой – не психиатрической – клинике такое бы точно не прокатило. Дети там жалуются родакам, те пишут кляузы, в больницу являются комиссии. А у нас всем, кто пытался пикнуть, становилось только хуже. Самый минимум – телефонных звонков лишат, наорут. Ну и по нарастающей. Перестанут отдавать передачи. Закинут в надзорку – я придумал для скорбного места поэтическое название «бездна с мягкими стенами». Вколют принудительно дряни типа амика [10] . И по лицу схлопотать, хоть парню, хоть девушке, – тоже запросто, на все один ответ: «Пациент вел себя агрессивно». Только подавальщицы в столовке нас и жалели, но участи нашей облегчить никак не могли. Поначалу я мечтал сколотить коалицию из числа таких, как я, – адекватных – и устроить бунт. Эффектно бы звучало в новостях: «Одиннадцатиклассник поднял восстание в детской психиатрической клинике». Но быстро понял: иллюзия. Сдадут тебя соратники, на самой начальной стадии. Доверять здесь можно, пожалуй, одной только Сюзи. Она мне и разъяснила тему: – Тут не школа, где многие учителя стукачей тоже не любят. А в дурке тебя любой сдаст – за лишнюю булочку. Да и по палатам специально размещают: чтобы в каждой – обязательно особо активный доносчик. Это верно. Недавно в соседней жесткий скандал случился. Ромчик (дуралей, всего-то с депрессией – и добровольно согласие на лечение подписал) каким-то чудом замутил электронку. Бдил на максималках: только ночью, под одеялом, а мятный запах не ощущается практически. Но сосед по койке (с виду глубокий даун) на обходе сказал чуть не первую в жизни осмысленную фразу: «А вот он ночью курит!» Сразу обыск – и все, бедный Ромчик заколот амиком и привязан к кровати, под себя мочится, а когда через пару дней помиловали – говорить перестал. Мутизм. Стопроцентный. Полечил, называется, депрессию. Но в Сюзи я верил: такая не сдаст. А вот сама попасться может – несмотря на свой «развитый» язык. Медсестрам особо заняться нечем, от расследований кайфуют, поэтому любое смятение, глаза забегали – сразу понимают: пациент налажал. Начинают выяснять, в чем конкретно. Я-то покерное лицо много лет учился тренировать, но приятельница моя, хотя бы ввиду принадлежности к слабому полу, могла впасть в панику. Несмотря на свой куда более богатый психиатрический опыт. И не зря опасался. Сюзи через пару дней спалилась, но меня не сдала. Уверяла, будто сама метод придумала и в передачке от родителей бабл-гам тайно получила. Тогда медсестры позвонили ее матери – а та от запрещенки решительно открестилась. Ну и взялись наши доморощенные детективы за внутреннее расследование. А первый подозреваемый кто? Ясное дело, Меркулов. Он из себя умника строит, вечно со своим Сенекой выделывается и с Сюзи за одним столиком на развивашках. В мою палату явились с обыском. Перетряхивали матрас и белье, прощупывали одежду. Ничего не нашли, и я почти что возликовал. Но тут парнишка с кровати рядом (мирнейший жиробас, от булимии лечился) жадно спросил: – Пожрать дадите? – Митя, – сочувственно обернулась к нему медсестра, – да я тебе целый батон принесу! И конфет килограмм. – В сортире у него схрон. Нереально… Я действительно в туалете приметил кафелину, что неплотно примыкала к стене, расшатал ее еще больше и прятал жвачку под ней. Но наведывался в тайник со всеми мерами предосторожности. Как этот-то жиртрест – когда идет, половицы на все отделение стонут – смог увидеть?! Я все равно упорно стоял на своем: ничего не знаю. Клевета. Подлый наезд. Но Митенька, крыса, сдал окончательно: – Он и сам таблы не хавает. В унитаз их сливает. Это-то откуда узнал? Да, туалеты у нас без дверей. Но нет такого, что тебя совсем жестко контролят, да и я был крайне осторожен, не сомневался: подвиги мои никто не замечает. А теперь преступление считалось доказанным. Меня немедленно отправили в ту самую бездну с мягкими стенами. Помещение площадью два на два вроде как предназначалось для тех, кто с ОРВИ, но стены были обиты чем-то вроде поролона – для желающих биться в них головой. Да и по факту все простывшие шмыгали носами в общих палатах, а карцер всегда занимали те, кто накосячил. Поначалу я почти обрадовался. Ну и подумаешь, что каморка, белья нет, кровать железная, матрас – тряпка. Снова вспомнил Сенеку: «Не тот беден, у кого мало». Зато кайфану в одиночестве, никакой токсичный Митя больше не будет чавкать рядом. Однако изоляция в крошечной камере оказалась лишь малой частью кары. И получаса не просидел – дверь отворилась. На пороге Степан, санитар, вечно мрачный тип с лицом садиста. Сейчас его неприветливое рыло озаряла странная кособокая улыбка. Спросил почти ласково: – У тебя, говорят, день рождения послезавтра? – Ну да. – Я тебе подарок принес. Размахнулся – и со всей силы врезал в солнечное сплетение. Меня скрючило пополам. А санитар продолжает сиять. Схватил за воротник, приподнял словно перышко, пропел: – Желаю тебе стать хорошим мальчиком! И влепил снова – в этот раз под подбородок. Я отлетел обратно на кровать, рот наполнился кровью. Признаться, в шоке был. Да, здесь лупили. Но обычно не столь жестко. Постарался спокойно спросить: – Ты чего сегодня злой такой? – А ты не злой? – Нет. Просто таблы пить не хочу. – Вы, черти, не шарите за добро, – философски изрек Степан. И зарядил мне пару мощнейших лещей. Я продолжал стоять на своем: – Что я тебе лично сделал?! – О вас заботятся, лечат! А вы только гадите в ответ! Думаешь, самый умный? Всех перехитрил?! – Да что ты бомбишь, дядя Степа? Я, что ли, первый, кто от таблов косит?! – Не в них дело! И новый мощнейший удар. Говорить по-хорошему больше смысла не имело. Я прохрипел: – Не боюсь тебя, чмо! – Какой невоспитанный ребенок! – покачал укоризненно головой. – Хотя чего ждать от такой семьи? Схватил за волосы, вдавил лицом в металлические прутья кровати. Одной рукой держал, вторая лапища сдавила мне шею. Я начал задыхаться, замолотил в отчаянии ногами. – Сам себе день рождения испортил, – укоризненно сказал Степан. И отвесил несколько новых изрядных подзатыльников – полоток закачался, в глазах потемнело. Затем спросил заботливо: – Ты все понял? Несомненно, воспитательный процесс ему не впервой и все, кто были до меня, лепетали ему, что да. Но мудрец, получив рану, одерживает над ней победу. Поэтому я сплюнул кровь и ответил почти спокойно: – Ты меня не сломаешь, придурок. За что и получил – семь новых ударов. Но три последних почти не ощутил. Перед тем как отъехать в обморок, успел увидеть цитату из собственного доклада: «Сильная боль не бывает долгой» [11] . Зато и Степан – не дождался ни слез, ни мольбы о пощаде. Но покайфовать в бессознанке не дали. Дальше в карцер явилась медсестра, сунула под нос нашатырь, потом велела Степану: – Держи его. И взмахнула шприцем. Пока вводила – быстро и очень больно – лекарство, сказала: – Твой любимый рапиридон. Теперь не выплюнешь. Он пролонгированный. Две недели действовать будет. У меня хватило сил рассмеяться. Почти беззаботно. Озадачил – медсестра с санитаром переглянулись. А я пробормотал: – Спасибо за подарки, Степан. Я тебе тоже презент пришлю. Венок на похороны. И от следующего его удара окончательно улетел в нирвану. Эрик Две полицейские машины у съемочной группы были в аренде, но сегодня на площадку подкатила третья. Настоящая. Из нее вылезли двое в форме, мужчина и женщина. Что-то коротко спросили у администратора и двинулись к его вагончику. Лиля заметила первой: – Шухер! К нам менты! И побледнела. – Чего ты натворила? – опешил Шелепихин. Она шепотом ответила. – Боже! – ахнул Эрик. И не удержался – начал хохотать. – Но почему полиция? – окончательно растерялась Лиля. – Такой статьи даже в кодексе нет! – Был бы человек – статья всегда найдется. – А почему нашли так быстро? Я у машины номер заклеила! Скотчем! – Ф-фу, вот дурочка! В Москве современнейшие камеры! А в центре вообще тотальный контроль. Скотч твой никак не поможет. …Поначалу полицейские настаивали: будут разговаривать с Меркуловой наедине. Но Эрик включил все свое актерское обаяние, а женщина-полицейский оказалась старшей по званию, поэтому ему позволили остаться. На глупую Лильку наехали конкретно. Грозили сроком до трех лет за злостное хулиганство, однако Шелепихин деловито спросил: – Послушайте. С каких это пор полиция хулиганов столь ретиво ловит? Стражи закона слегка смутились. А он продолжил напирать: – Догадываюсь почему. Я так понимаю, потерпевший мировое соглашение хочет? И возможно, – не утверждаю, только предполагаю – обещал вас отблагодарить, если выгорит? Сотрудники полиции переглянулись. Шелепихин беззаботно сказал: – Можете передать, что мы согласны. Пусть забирает заявление. Прямо сегодня, немедленно. А я ему расходы на уборку возмещу. И моральный ущерб компенсирую. В разумных пределах. Полицейские больше не стали играть в благородных. Признались: пострадавший подобное пожелание действительно высказал. Сумму, правда, хотел несуразную – триста тысяч. Эрик отрезал: – Сто – и ни копейкой больше. Не хочет – пусть суда ждет. Срок за такое точно не дадут, штраф – в доход государства. И по гражданскому иску Меркулова ему будет выплачивать – тысяч по пять в месяц от силы. У нее официальная зарплата – копейки. В итоге договорились на соглашение о примирении сторон и сто тридцать тысяч с распиской, что потерпевший никаких претензий не имеет. Когда полицейские отбыли, Эрик устало спросил: – Лилька, ты что – совсем больная? Она шмыгнула носом: – А как мне еще с ними бороться?! По всем жалобам отвечают, что нарушений нет! – Ты и жалобы пишешь?! Мы ведь вроде договорились! Воду не мутим, спокойно ждем! – Это ты так решил! – ответила зло. – А я считала и считаю: Филя – не сумасшедший. И держать его в больнице они не имеют права! – Да я согласен с тобой. Можно было и без больницы обойтись. Но раз он все-таки оказался там – нужно ведь не на один ход вперед просчитывать, а на несколько! Чего ты в итоге добилась? Из-за жалоб твоих к сыну в отделении наверняка относятся хуже. И сейчас – что на деньги попали, ерунда. Но Филу тоже может очень хорошо прилететь! За твои подвиги. Побледнела: – Об этом я не подумала. – Ну ты ведь у нас самостоятельная. Все сама решаешь. И лучше знаешь, как поступить, – сказал он едко. На ее глазах выступили слезы. Эрик сбавил тон: – Я тоже не сижу на попе ровно! Мы постоянно на связи с Глебом Глебовичем. На следующей неделе перевод в его клинику планировали. Если у Филиппа нарушений режима не будет. Она покраснела. – Что ты еще натворила? – сурово спросил Шелепихин. Лиля совсем понурилась: – Я… я ему в больницу жвачку передала. Чтобы от таблеток избавиться. Актер только руками всплеснул: – Слов нет. И безжалостно добавил: – Как хорошо, что я на тебе не женился. Филипп Меркулов Из изолятора меня выпустили через три дня. Разглядеть собственное лицо я не мог: зеркал в дурке, понятно, не имелось. Но по заинтересованным взглядам тех сопалатников, кто не пребывал в овощном режиме, понял: видок жесткий. Да и на ощупь – глаза заплыли, щека распухла. И ничего, ничего ведь не сделаешь, чтобы гадов прижать! Врач сразу предупредила: отказ от терапии (с особым цинизмом, как в моем случае) – прямое основание для жестких мер. А Фудзияма просветил: – Наверняка и агрессивное поведение тебе в карту вписали. Они всегда так делают. На случай, вдруг какая проверка, а ты разукрашенный весь. Звонки тоже запретили – на неопределенный срок. Хотя я мадре, конечно, не спалил, все считали: именно она передала мне жвачку, больше некому. Хорошо хоть развивашки оставили. Сюзи, едва увидела меня, охнула, рот ладошкой прикрыла. Ее лицо (хотя сама тоже нарушительница) выглядело чистым и свеженьким. Прошептала: – Вот черти… А меня почти не абьюзили. По попе пару раз. Чисто для вида. – Да у нас санитар – лютый садист. – Как зовут? – Степан вроде. – Как выглядит? – Да как все они. Шкаф с огромной репой. – А по волосам что? Глаза какие? – Зачем тебе? – Ты думаешь, – сделала хитрый взгляд, – я это так затерплю? – А что можешь сделать? – Увидишь, – ответила она сурово. Я на секунду завис, прежде чем ответить. Сюзи – мне давно казалось – в дурке себя чувствует поувереннее прочих челов. Вряд ли потому, что постоянно торчит тут. Скорее, у нее имеется мощный блат. Родственник, к примеру, в Минздраве. Поэтому и наказания за одинаковые косяки мы получили несопоставимые. Но что она может предъявить санитару из пацанского отделения?! Мне даже интересно стало. Поэтому ответил: – Глаза серые, волосы – темный шатен. Могу даже фамилию заспойлерить. Трифонов. У него на бейджике. – Спасибо, – отозвалась хладнокровно. – Отравить попробуешь? – усмехнулся. – Не, зачем, – мило улыбнулась. – Будет око за око. Все по канону. – И попросила: – Ты только завтра обязательно на развивалку подтягивайся. Как бы ни было хреново. Чувствовал я себя по факту совсем не айс. Синяки – ладно, уже не болели, а что глаз заплыл – так я все равно читать не мог. Но пролонгированный рапиридон, как и угрожала медсестра, действовал куда жестче таблов. Мне не доводилось бывать в нокауте, но, думаю, именно так себя чувствует боксер, когда его вырубили. В голове шум, язык тяжеленный. Буковки в книге, да и другие относительно мелкие предметы двоятся. А самый треш: Хель, мой личный кошмар, стала себя вести совсем токсично. Уговаривала то крысе-Мите прописать, то медсестре. Я на диких усилиях держал самоконтроль. Но назавтра снова поплелся на развивалку. Сюзи меня увидела, засияла и сразу подбежала к воспитательнице: – Елена Семеновна, можно мы сегодня к окну сядем? Погода снаружи и вправду совсем весенняя, вайбовая. Скворцы в больничный парк целой толпой слетелись, чирикают, воспевают подступающее лето. В приоткрытое окно рвется запах свежей травы и свободы. Мы с Сюзи взялись лепить очередное животное – в этот раз оранжевого верблюда, – но сегодня она то и дело отвлекалась, даже добрая воспитательница замечание сделала: – Ты что в облаках витаешь? – Так весна ведь, – улыбнулась обворожительно. – Розы скоро расцветут. А вы тут со своим пластилином. – Ну слепи цветочек, – посоветовала Елена Семеновна. – Ненастоящий он будет, – горько вздохнула моя подруга. В воспиталкиных глазах отразилось сочувствие. Резко отвернулась (чтобы мы ее эмпатию не заметили), отошла к другой группе. А Сюзи ощутимо ткнула меня в бок: – Зырь! Я глянул в окно. Рядом с клумбой, где вскоре должны были расцвести розочки, тусовался какой-то чел. Взрослый. Лет двадцати пяти. А Сюзи тем временем извлекла из кармана халатика сложенный вчетверо тетрадный листок. Безжалостно оторвала нашему верблюду голову. Налепила бумажку на пластилин и выкинула в окно. Парень явно был на опыте. Быстро подошел, притворился, будто шнурок завязывает, и подобрал послание. А один из местных крыс заголосил: – Сюзанка в окно что-то скинула! Воспиталка коршуном полетела к нам. Я было перепугался, но подруга моя успела хитро подмигнуть, а дальше пошла лютая драма. Сюзи начала жестко рыдать. Настолько правдоподобно – хоть Оскар вручай немедленно. – Что ты выбросила?! – грозно потребовала Елена Семеновна. Сюзи вместо ответа окончательно смяла нашего обезглавленного верблюда, заверещала: – Сейчас и его выкину! Не могу, надоело все! Истерика самая натуральная, плечи трясутся, на стол капают огромные слезы. Я, пусть собирался на актерский, так бы точно не смог. Воспитательница обернулась ко мне: – Что она бросила? Я честно ответил: – Голову от верблюда. Что-то Сюзи расстроенная сегодня. – Там еще записка была! – не успокаивался ябеда. – Там была только голова от верблюда! – тихо и мрачно повторил я. И наградил парня таким взглядом, что тот сразу сдулся. Он был из нашей палаты, поэтому про мою репутацию знал. – Меркулов! – строго сказала воспитательница. – Я уверена: ты все врешь! Но я тоже решил доказать, что не зря собираюсь на актерский. Разреветься не получилось, но сыграть обиду удалось: – Как вы не понимаете! За окном весна, цветы, ветер свежий! А нам приходится взаперти сидеть и дурацких верблюдов лепить! Поневоле нервы не выдержат. Я – мужчина, в окно швырять ничего не буду, но прекрасно понимаю, что у девушки на душе творится! Парень давно свалил, Сюзи продолжала реветь, и воспитательница совсем растерялась: – Ладно, деточки. Успокойтесь. Потерпите немного. Скоро поправитесь – будет и на вашей улице праздник. Кошечка моя почувствовала, что бастион дрогнул, и перешла к кульминации драмы. Бухнулась перед Еленой Семеновной на колени, обхватила ее ноги, продолжает причитать: – Я сейчас хочу-у домой! На дачу! Смотреть, как цветы распускаются! Будь здесь врачи или хотя бы бдительные медсестры – точно бы догадались: дело нечисто. Но воспиталка работала на полставки и только на развивашках, поэтому лишь подняла Сюзи с колен и принялась сама вытирать ей слезы бумажной салфеткой. А та умоляла дрожащим голосом: – В-вы…в-вы только в карте моей н-ничего не пишите. А т-то еще больше лекарств д-добавят… Я же воспользовался моментом и грозно шепнул ябеднику на ухо: – Только пикни кому – ночью придушу. Лично. Просек? Тот испуганно кивнул. Когда все успокоилось, я тихонько спросил у Сюзи: – Кому записон-то? Девушка загадочно улыбнулась: – Хель, конечно. – Кому?! – Ну богине твоей. Я растерянно помотал головой: – Сюзи, у тебя тоже кукуха поехала? – Так давно, потому я и в дурке, – заржала она. А я увидел будто впервые: глаза-то у моей подруги – как у многих здесь пациентов. Странно блестящие, с лихорадочным блеском. – Слушай, а какой у тебя диагноз? – Да ничего особенного. Обычная психопатка. – Какого фига ты тогда богине из моего сна пишешь? – Так что остается, если ты с ней сам договориться не можешь? – А этот чел кто? – Волк Фенрир. Ну или змей Ёрмунганд [12] . Как тебе больше нравится, – ответила спокойно. Увидела, что готов задать новый вопрос, и отрезала: – Все. Больше ничего не скажу. Схватила комок пластилина, отвернулась от меня, начала лихорадочно мять его в руках. – Деточки, заканчиваем! – объявила воспитательница. Мне предъявить оказалось нечего. Зато Сюзи буквально за секунды успела вылепить аккуратный оранжевый гробик. – Что ты хотела… этим выразить? – растерялась Елена Семеновна. – Нельзя жить вечным победителем и забывать о своей бренности, – выдала она. – Это кто сказал? – заинтересовалась воспиталка. – У Фила спросите. Его любимый автор. – Тоже Сенека? – О моем приколе в психушке давно знали. – Да, – подтвердил я. И начал реально париться. В палату вернулся в глубоких раздумьях. Что затеяла Сюзи? Кто этот парень, что подобрал записку? На придуманного мной покровителя из Минздрава он никак не походил. На психа, впрочем, тоже – скорее, на уголовника. И это четкое ощущение, что записка как-то связана со мной… Даже мысль промелькнула: а не предупредить ли на всякий случай Степана? Но вспомнил его радостную ухмылку, когда я умывался кровью, и решил промолчать. Хотя бы потому, что гонцов, приносящих плохие вести, обычно казнят. На следующее утро мы послушно ждали обхода, но он не состоялся ни в десять, как обычно, ни позже. В дурке происходил непонятный движ. Медсестры бегали по коридору, к нам в палату несколько раз заглядывали врачи, но ни один не зашел. Я было подумал, что заразился от кого-то из местных паранойей, но Фудзияма тоже заметил: – Эй, Фил, слышь! Чего-то все на тебя косятся. Я встал с койки, подошел ко вчерашнему ябеде. Тот немедленно скукожился, глаза затравленные. Шепчет: – Только не бей! – С-свинья. – Я все понял. – Кому растрепал?! – Я… я не хотел… у меня само… Замахнулся, но не ударил. Смысл усугублять? Попытался взять себя в руки. Ну да, мы с Сюзи опять накосячили – и крыса слил нас врачам. Только в чем виноват лично я? Про записку – никто ничего не докажет. А что задохлику угрожал, так и черт с ним. Извинюсь. Очень долго – почти до обеда – никто в палату не заходил. Но в час дня явилась токсичная медсестра. Ледяным тоном бросила: – Меркулов! Собирай манатки. Я обалдел: – Зачем?! Неужели чудо, внезапная свобода?! Но грымза с неприкрытым злорадством ответила: – Ко взрослым тебя переводят. Скорая уже приехала. Поторапливайся. Я не двинулся с места: – Но почему? – Врач тебе скажет, – ответила она с ненавистью. – Блин, ты по полной влип, бро, – пробормотал Фудзияма. – А в какую больничку его? – В Баженовку [13] , – с удовольствием отозвалась медсестра. – Ёлы-палы. Реальный зашквар, – расстроился мой покровитель. – Фил, что ты опять намутил? Я пожал плечами. Хель мерзко расхохоталась прямо мне в ухо. Охренеть жизнь повернулась. Я-то думал, посещение психушки – формальность, за час докажу, что не верблюд, и думать о ней забуду. Но в итоге все глубже и глубже увязаю в сумасшедшем болоте. Два крепких парня в синей униформе скорой уже ждали в коридоре. – Сейчас врач ему последнее напутствие даст – и он ваш, – сказала им медсестра. Милую доктора-толстушечку я застал с глазами на мокром месте. Увидела меня, яростно всхлипнула: – Меркулов! Будь ты здоров… я бы… я бы тебе пощечину дала. – Так я здоров. Пожалуйста. Что случилось-то?! – На, посмотри, – подозвала к столу. На нем были раскиданы фотографии. На всех них – Степан. Снят с близких ракурсов. С неловко подвернутой рукой, с закатившимися глазами, на лице – ни единого живого места: рот приоткрыт, зубы превратились в крошево. Голос мой сел: – Он… мертвый? – В реанимации. Состояние крайне тяжелое. – Но я… я не виноват! – Ты никогда не виноват, – ответила она ледяным тоном. – Ни с таблетками, ни с рыбой, ни сейчас. – Р-рыба? Какая р-рыба? – Вся семья ненормальная, – сказала с ненавистью. – Но будь спокоен: полиция разберется. Тебе еще повезло, что сам в психиатрическом стационаре. А мать твоя за все ответит. – Кто?! – Не сомневайся: исполнителя найдут. И ей – как заказчице – воздастся. Тебе, поверь, тоже. Я не выдержал: – Не знаю ни про какую рыбу! А санитар ваш поделом получил! Он меня не хуже уделал! – Вот и признался, – усмехнулась горько. – Следователю так и передам. Я мог начать отмазываться. Спалить с потрохами Сюзи. Втирать, что по закону меня должны долечивать в том же месте, куда я попал до восемнадцати лет. Однако вряд ли это прокатит, если конвой до взрослой дурки ждет в коридоре. Хель издевательски посоветовала в ухо: – Можешь вспомнить, что Сенека по этому поводу говорил. Я послушно процитировал: – «Как поступает добрый человек? – Отдается на волю рока». – Ты… ты не добрый человек, Меркулов, – простонала врачиха. И закончила совсем неполиткорректно: – Боже, как я тебя ненавижу! Блин, Сюзи, ну кто тебя просил затевать все это?! Хотя будем честны. Сам, считай, и попросил. По крайней мере, не возражал. Так что винить некого. Я молча вышел из кабинета. Фельдшер с санитаром со скорой помощи синели своими робами у входной двери. Я, еле волоча ноги, двинулся к ним. Хотелось – на прощание – сделать что-то действительно дикое. Швырнуть, разбить, да хотя бы кулаком в стену вдарить. А лучше – головой, чтобы насмерть. Фудзияма рассказывал: если со всей силы, то получается. Он в прошлую ходку своими глазами видел. И Хель совсем близко. Улыбается призывно: давай, мол, скорее ко мне, в подземное царство. Самоубиваться я не решился. Но понял: я действительно псих. И проведу в гнилой системе еще много, много лун. Как богиня и предрекала.

----------

Часть вторая

Часть вторая Инга Инга работала в психиатрии только три года и железобетонную броню нарастить пока не успела. Хотя с первых дней здесь предупредили: будешь пациентам сочувствовать – сама быстро докатишься до дурки. Опытный санитар Гриша вообще учил, что воспринимать и воспитывать больных надо как скот – чтобы более-менее сыты и пастухам безусловно послушны. Инга считала, это слишком. Заведующий отделением Викентий Павлович к эмоциональному состоянию персонала относился ответственно. Тех сотрудников, кого считал жалостливыми, обязательно звал присутствовать, когда пациент в первые дни себя во всей красе проявлял. Орал, плевался, блевал, грозил полицией, прокуратурой и «зарезать нафиг». Больная Махаева появилась в отделении неделю назад и скандалить, как и любой человек после львиных доз психотропов, закончила через пару дней. Хотя пациенты, покуда к жестким таблеткам привыкнут, тоже ведут себя не сахар. Агрессии больше нету, зато скотство вылазит изо всех щелей. Перестают мыться, одежда изгаженная – пища изо рта валится. Мочатся под себя, ногти сгрызают до крови, шевелюры прореживают – монотонно, по волоску. Инга впервые встретила Махаеву на следующий день после того, как сама вышла из отпуска. Пациентка брела, цепляясь за стены, в направлении душевой. Позади с недовольным лицом плелся санитар Гриша. Пожаловался Инге: – Француженка, блин. Каждый день мыться требует. А Палыч потворствует. Родные, значит, поддерживают – если сам заведующий отделением ее ведет и капризы дозволяет. Инга мазнула взглядом по худющей фигурке, утонувшей в больничном халате: – Анорексичка, что ли? – Не. Шизофрения. Махровая. Девушка пошатнулась, еле успела схватиться за стену. Гриша придержал, сказал грозно: – Махаева! Будешь падать – обратно в палату сразу. Явно перепугалась, но оттолкнулась от стены, снова осторожненько, по шажочку, зашаркала. – И в душе ковыряться будет час как минимум, – пробурчал санитар. Дверей в помывочной не имелось, но перспектива поглазеть его не вдохновляла. В отделении только заведующий симпатичным пациенткам благоволил и стетоскоп для них специально доставал на обходе (хотя какая особая надобность тоны сердца выслушивать в психиатрии?). А санитар к обнаженному телу своих подопечных демонстрировал совершеннейшее равнодушие: «Они для меня не бабы». Тростинка снова потеряла равновесие, потянулась испуганно к стене, но прислониться не успела, рухнула на пол. Пытается подняться, снова падает. Гриша схватил за воротник халата, придал вертикальное положение, развернул обратно к палате: – Все, Махаева. Мне оно не надо, чтобы ты башку расшибла о кафель. Кому потом отвечать?! А у пациентки слезы ручьем, бормочет: – Скверность. Нечистота. Иллювий… моление! – Это что она несет такое? – заинтересовалась Инга. – Так других слов не говорит. Только эти, как их – существительные. – Все время так? – Не, когда поступила, нормально выражалась. Материлась как сапожник. Палыч сказал: от лекарств такой побочный эффект. Таблетки розданы, уколы сделаны, и вообще-то, медсестра собиралась чайку попить, но, когда человек из последних сил не за водкой стремится, а в душ – нельзя препятствовать. Поэтому сказала Грише: – Иди, милок, в сестринскую, я там пирожные открыла. Сама ее провожу. Подхватила горемыку за плечи, строго сказала: – Держись, но не висни. Тащить на себе не буду. Махаева благодарно закивала: – Благодарение… Милостивица! – Эк ты выражаешься, – усмехнулась Инга. – Студентка, что ли? Помотала головой горестно: – Шушваль. Мизерность… Прямо интересно стало. Пока пациентка мылась, медсестра не поленилась заглянуть в интернет. Выяснила, что иллювий – это грязь намывная типа гумуса или глины, а шушваль – устаревшее слово для швали. Ну а когда сопроводила Махаеву в палату, в ее историю болезни заглянула. Викентий Палыч, по счастью, на компьютерную технику не полагался. Дублировал все на бумаге. Образование – средняя школа, находится в отпуске по уходу за ребенком, сыном трех лет. Удивилась: как разродиться-то смогла, если бедра словно у девчонки десятилетней? Кесарили, наверное. Прочитала и анамнез с диагнозом. Хорошего мало. Школьный возраст – дромомания, селфхарм, попытка суицида. Яркий эпизод депрессии послеродовой. Нынче – амбивалентность, эмоциональное оскудение, нарушение стройности ассоциаций. Слуховые, зрительные и осязательные галлюцинации. Параноидная шизофрения, пока не подтвержденная, но вопросик рядом с диагнозом совсем крошечный. Инга знала: если заведующий отделением действительно сомневается, то значок рисует огромный. Да и на ее медсестринский взгляд – совсем нехорошо с девочкой. Эх, ребеночка ее жаль. Хорошо, замужем, хоть с отцом сын, не с чужими людьми. Гриша, впрочем, пациентку-ангелка облил грязью: – Видела б ты, Ингусь, что творила, когда сюда ее привезли. Мат-перемат, кусалась, лягалась. Палыч – типа, смелый – взялся с ней один на один в кабинете беседовать, так потом с исцарапанной рожей ходил. – А чего буянить – если давно с психиатрией проблемы? – удивилась Инга. – Ну вроде как обманули ее. Сказали, что в диспансер везут таблетки от бессонницы выписать. Согласие не подписала, пришлось недобровольную делать. Она конкретно больная, конечно. Во второй день по отделению носилась, орала, что какой-то Эреб за ней гонится. – Кто?! – Палыч сказал: бог тумана. В греческой мифологии. «Грустно», – чуть не вырвалось у Инги. В отпуске-то, на морях, в окружении загорелых-здоровых, броня совсем истончилась. Но от слов опрометчивых удержалась. Мигом ведь заведующему донесут, а оно ей надо – очередную лекцию слушать про бесстрастное отношение к пациенту? Однако в психиатрии устроено: жалеть нельзя, но порадовать чем-то – пожалуйста, типа повышает мотивацию к выздоровлению. Так что прикопила одну пироженку и вечером, перед отбоем, принесла Махаевой. Но, дуреха, нет бы радоваться – снова в слезы, головой мотает отчаянно: – Запрещение. – Дай мне лучше, Инга Павловна, – ухмыльнулась дородная соседка по койке. – Она все равно не будет. – Сын. Одиночество. Невозможность, – закивала пациентка. Тетка с койки рядом перевела: – Не жрет она ничего вкусного, пока сын без нее. Типа, обет такой. – Да поняла я, – отмахнулась Инга. – Обратилась к Махаевой: – Все хорошо с сыночком твоим. Папа его не обидит. Скушай. Тебе силы нужны. Вон, тощая какая. Перекрестила упрямо руки: мол, нет, не уговаривайте. И прошептала: – Переодевание. Инга бросила взгляд на больничный халат поверх спинки кровати. По меркам психушки достаточно чистый, пятидневный от силы. Кастелянша, понятно, ворчать начнет, когда завтра явится, но раз Палыч считает: пациента надо радовать, – ей несложно. Сходила, принесла и халат новый, и ночную рубашку, и трусики. Из собственного шкафчика выделила с десяток прокладок одноразовых. Махаева тихо пискнула: – Благодарение! Инга хмыкнула: – Махаева, а почему просто спасибо не сказать? Тоже ведь существительное. Сначала снова головой помотала упрямо, но задумалась. И через пару секунд выдала: – Благо… благодарность. – Уже больше похоже на язык нормальный. А то «благодарение» какое-то! – пробурчала Инга. Махаева неуверенно, застенчиво улыбнулась. «Занятная», – решила Инга. Многие шизофреники стараются выглядеть аккуратно, но никогда не ведут себя последовательно. Волосы, к примеру, долго расчесывают – старательно, волосок к волоску. Зубы чистят по часу. Но при этом могут в постель завалиться в тапках. А эта пациентка в плане гигиены просто умничка. Лекарства, наверное, действуют. Рита Махаева Только сны и оставались здесь единственной отрадой. В эту ночь Рита Махаева снова вернулась в тот ослепительный август. Ей без трех дней шестнадцать, и она впервые за последний год счастлива. Ну почти. Наконец-то у нее нормальные каникулы получились. И завершиться должны были неплохо – неделей на море. Весь десятый класс у Риты прошел в жестких распрях с родителями. Виновата, теперь понимала, была сама: все детство приучала их, что послушная-идеальная-мягкая. Вот те и решили: из нее вечно можно будет лепить, что им хочется. Мама считает: девочка должна уметь вышивать. Извольте, послушно мучится с пяльцами-нитками, хотя и не любила, и не получалось. Папа решил тренировать ей аналитическое мышление – сидит безропотно над шахматными задачами. Ну а в пятнадцать ее наконец осенило – что самостоятельная человеческая единица. И выполнять родительские прихоти не обязана. Бунтовать Рита начала по всем фронтам. Не только от ненавистных хобби избавилась – в остальных сферах тоже войну объявила. Отрезала косу. Начала курить, краситься, пробовать сначала энергетики (родители всегда уверяли, что яд), потом алкоголь, травку, таблеточки веселящие. Родаки, понятно, совсем опешили – и начали жестко прижимать. Хамили ее новым друзьям. Запирали дома. Наивно надеялись, что передавят. Но Рита слишком долго вела себя безропотно, поэтому отвечать стала жестко. Мать подружку назвала проституткой? Дочь ножницами извела на лоскуты все ее «откутюрные» платья. Отец под замок посадил? Схватила перочинный ножик, руки себе порезала. А когда ей устроили скандал за то, что домой пришла за полночь и нетрезвая, влезла в аптечку и наглоталась без разбору всяких таблеток. Не потому, что действительно умирать хотела. Чтобы поняли: она взрослый человек. Имеет право жить как считает нужным. Родители ее демарш заметили поздно – Рита уже потеряла сознание. Сразу вызвали скорую, гнали с сиреной и мигалками в токсикологию. Три дня провела в реанимации. Когда перевели в палату, предки навещали каждый день, выглядели пришибленными и несчастными. А дочь безжалостно сказала: – Не оставите в покое – в следующий раз дело до конца доведу. Не учла одного: разговор услышал лечащий врач. И настоял на переводе в психушку. Родаки перетрусили, начали суетиться. От сумасшедшего дома не отбились, но умолили, чтобы в платную разрешили. А там попался нормальный доктор. Вместо того чтобы клеймить психиатрическим диагнозом и немедленно ставить на учет, вызвал предков и устроил им разнос. Разложил все по полочкам: дочка не псих, а вы сами дураки – потому что подростка совсем не поняли. И велел новые отношения строить. С тех пор папа с мамой конкретно присмирели. Всесторонней свободы, понятно, не дали, но согласились подписать документ о взаимных обязательствах. Об условиях торговались долго, но Рита выбила: домой приходить когда хочешь – только до полуночи. Насчет косметики и одежды не по их вкусу – никакого бухтежа. А главное: предоставить ей выбор. Не меж собой спорить, куда дочь пойдет, на международную экономику или на дизайн одежды, но чтобы Рита сама решала. Такое удивительное чувство – когда больше не нужно чужую волю исполнять! Сначала хотела, чтоб окончательно амбициозных родаков добить, сказать, что на стюардессу или в танцы на пилоне. Однако ей всегда нравилось рисовать, хотя никогда и не училась (предки считали: если задатков Шишкина нет, художница не профессия). А сейчас правила новые: ей безропотно оплатили курсы, какие сама выбрала, и обещали не препятствовать, даже если она не в вуз, а на живопись в художественный колледж решит поступать. И отношения худо-бедно пошли на лад. Да, отец морщился, когда чуял табачный запах, но молчал. И мама даже глаза не закатывала, если Рита надевала ультрамини, а для усиления эффекта рисовала себе чернющие стрелки. С летом тоже получилось нормально. Прежде послушная девочка ездила на июль к бабушке (тоскливая дача), а в августе составляла предкам компанию в их любимых походах. Но теперь в соглашении между ними пункт: Рита сама решает, как ей проводить свободное время. Поэтому почти все каникулы с удовольствием болталась в Москве и только на последнюю неделю августа дала поблажку. Родители собирались на очередной туристический маршрут – из Адыгеи с рюкзаками за плечами тащиться к морю. Попытались уговорить («Виды! Горный воздух!») – дочь ответила решительным отказом. Но согласилась прилететь к ним в Сочи. Не уставала ехидничать: – Вы четыре дня будете пятьдесят километров ковылять, а я две тысячи пролечу за три часа! Родители вздыхали. Они еще недавно искренне верили, что дочка тоже обожает походную романтику. Из Москвы Рита улетала в ослепительно-солнечный день. Жарища такая, что даже бабки у подъезда на ее микрошорты не покосились. Казалось, весь мир готов расплавиться, страшно подумать, какое на юге пекло. Но когда приехала в аэропорт, с удивлением узнала: Сочи не принимает. Непогода. Ливни, ветер шквалистый. В горах чуть ли не мокрый снег. Поначалу хотела испугаться: как же там родители на маршруте? Но сразу себя успокоила: их выбор, никто не заставлял. Пусть мерзнут в своей палатке. Убивать время в ожидании рейса оказалось особо нечем. Рита повалялась в массажном кресле, но повторить приятный сеанс не удалось: на ее вызывающие шорты слетелись горцы, отпускали мерзкие комментарии. Сбежала в ресторанчик, хотела пивка себе взять – однако бдительная барменша потребовала паспорт. Пришлось выпить кока-колы и отправляться на улицу. Устроилась на лавочке, где можно было курить, а чтобы очередные гости с востока не докапывались, достала блокнот. Потягивала электронную сигарету и развлекалась тем, что рисовала шаржи на пассажиров. Не самый ее любимый жанр в живописи, но от скуки сойдет. Особенно если не просто удлинять кому-то и без того огромный нос, но превратить его, допустим, в пятачок поросячий. В итоге настолько увлеклась, что не заметила, как рядом парень пристроился. Услышала: «Умереть как похож!» Вздрогнула, обернулась, захлопнула блокнотик. – Ты чего дергаешься? – удивился тот. – Нормально рисуешь, гордиться надо! – Терпеть не могу, когда подкрадываются! – отрезала она. – Так ты не замечала ничего! Вся в объятиях музы, – хмыкнул. «Попросит его нарисовать – сразу пошлю», – решила Рита. Но парень спросил: – Ты куда летишь? – В Сочи. – Ух ты! И я. А рейс какой? Она замялась. Выглядел-то чел прилично: лет двадцати двух, мускулистый, в правильных кроссах и модной бейсболке. Но ее мини-шорты вызвали в аэропорту настолько нездоровый ажиотаж, что лучше ухо востро держать. Поэтому отрезала: – Нам не по пути. – Почему? – искренне удивился он. – Я малолетка, под статью попасть можешь. Расхохотался: – Я, что ли, нападать на тебя собираюсь? Просто время хотел скоротать в приятной компании. А рейс на Сочи у нас точно один и тот же. 1121. Верно? – Ты за мной следишь, что ли? – Больше делать нечего. Мне в справочной сказали: всем, у кого хоть на полчаса позже вылет, предупреждения разослали, что задержка. А нашему рейсу не успели. Я Артем. – Ладно. Рита. – Ладно, Рита, – ответил в тон. – Чем займемся? Чай, кофе? Могу пивка взять. Видел: тебе не дали. – Значит, следил все-таки! – Не следил, а выделил из толпы. Ты такая… интересная. Притворяешься профурсеткой безмозглой, а на самом деле вон какая глыба! – В смысле толстая? – В смысле талантливая. Рисуешь – в манере Доротеи Таннинг [14] . И внешне на нее похожа. – Ты, что ли, тоже художник? – Сам не знаю, кто я. Мечусь пока, – улыбнулся он беззаботно. – В Москву приезжал во ВГИК поступать. Слетел с третьего тура. – Ну… все равно круто. А дальше что будешь делать? – Не знаю пока. Я в театральный-то поступил… – В ГИТИС? Поморщился: – Нет, там тоже слетел. Попроще вуз, не из золотой пятерки. Только пока не решил: надо ли оно мне? Решил домой сгонять – буду смотреть на море и о будущем размышлять. – А я рисовать море хотела. – Тогда оставь обязательно телефон. Рита снова нахмурилась. Собеседник ее рассмеялся: – Для твоей исключительно пользы. На пляже-то городском как рисовать? Груды тел мешать будут. А я местный, могу тебя в тайные места отвезти, где закаты бомбические и народу никого. Рита за последний шальной год давно перестала быть домашней девочкой. Но в места сомнительные ходила всегда с подружками, в совсем драматичные истории не ввязывалась и невинность, хотя родители уверены были в обратном, хранила. Поэтому сразу решила: не больная, чтобы с посторонним и взрослым парнем в какие-то тайные бухточки ехать. Но телефон записала: на набережную вечером, решила, с ним выйти можно. Что он ей сделает – когда кругом народ? Инга Подъем в психушке официально в семь утра, но по факту пациентов особо не прессовали: все равно никто не будет делать зарядку и разбирать в тумбочках, как в режиме дня написано. Это раньше всех в обязательном порядке выгоняли в коридор, а пока физические упражнения и утренний туалет, шмонали под матрасами и в тумбочках. Сейчас демократия. Не хочешь физкультуры – не будет. И утренним туалетом, кажется, из всего женского отделения одна Махаева и занималась. Остальные дрыхли до девяти и являлись к завтраку нечесаные, с заспанными глазами. Инге очень импонировало, как девчонка старается себя в порядке держать, хотя Викентий Палыч считал ее стремление к чистоте компульсивным . И пусть медсестрам в дебри психиатрии лезть не положено, тут Инга была готова поспорить. Компульсия – это когда руки бесконечно моют, по тридцать-сорок-пятьдесят раз. Грязь видят несуществующую и ладони скребут до крови. Но Махаева исполняла лишь то, что и любой нормальный человек: утром умыться, вечером в душ. Только давалось ей это многократно сложнее, и понятно почему. Инга однажды попробовала выпить четвертушку снотворного (того, что всем в отделении на ночь давали по таблетке) – весь день потом ползала хуже сонной мухи. Поэтому теперь специально приходила на свою смену пораньше и сама провожала чистоплотную пациентку в туалет. Даже давала той расчесать волосы перед личным зеркальцем. День на третий Махаева смущенно попросила: – Увлажненность… – Крем нужен? Закивала благодарно. Инга удивилась: – А чего мужа не попросишь? Сдвинула решительно брови, головой замотала. – Так тебе небось какой-нибудь французский нужен? – Безразличие. Ритуальность. – Она пожала плечами. – Глупости говоришь. От неправильного крема может только хуже быть. У тебя кожа какая? Сухая, жирная? – Медсестра вопрос задала специально. Очень хотелось в ответ прилагательное услышать, но не удалось. – Смешанность. Крем купить несложно, но лицо у Махаевой явно проблемное, кожа тонкая, раздражение на щеках. Как бы хуже не стало. Мужу все-таки позвонить?.. Переговоры с родственниками среднему персоналу вести не дозволялось, но Инга рискнула. Супруг (приятный, встревоженный баритон) тяжко вздохнул: – Не берет она у меня ничего. – Почему? – Обижена, что в больницу попала. Считает себя здоровой. – Они все так думают. Но от передач никто не отказывается. – Сам переживаю. Но ничего ни разу не взяла. И видеться не хочет. Агрессия к родным, насколько знала Инга, тоже в шизофрении один из симптомов. Однако в практичности больным не откажешь: утверждают, что ненавидят, но благами от близких охотно пользуются. – Ладно, скажите мне тогда название ее крема дневного. Сама куплю. – Э-э… как его. Швейцарский. Сейчас посмотрю. Но он одиннадцать тысяч стоит. – Тогда лучше привезите, – опешила от цифры Инга. – Я передам вроде как от себя. Только новый, нераспечатанный. Иначе она догадается. – Будет сделано! Спасибо вам! А на следующее утро Ингу вызвал Викентий Палыч и жестко отчитал. Медсестра мысленно прокляла болтливого мужа и попыталась оправдаться: хотела ведь как лучше, пусть и нарушила правила. Но врач совсем разошелся, орал, что пироженкой угостить – одно, а из общей массы выделять, кремы доставать – совсем другое. – Дальше что будет, Инга? Ты ей сбежать поможешь?! – Да куда ей бежать? Совсем болезная… Доктор просверлил внимательным взглядом и сказал – уже спокойно: – Ладно. Прости. Погорячился. Придется из сложившейся ситуации пользу извлекать. Раз подружились – дружите дальше. Но про все разговоры и просьбы обязательно мне передавай. Про изменения состояния, понятное дело, тоже. И пожалуйста, больше без самодеятельности. Инга и сама не рада, что проявила инициативу. Тем более крем швейцарский Махаева все равно не взяла. Едва увидела коробочку, немедленно отпихнула ее и в слезы: – Ненавистничество. Невозможность. Не такая и сумасшедшая, раз догадалась: крем – именно такой, какой нужен – супруг передал. Что оставалось? Только забрать швейцарское чудо себе. Но Инга и пациентку не обидела. Нашла на замену максимально приближенный по составу аналог. Дешевый. А от себя добавила лосьон для чувствительной кожи. Услышала от Махаевой уже привычное: – Благодетельница… И проворчала: – Когда ты наконец просто спасибо скажешь? Филипп Меркулов Знаменитая Баженовка с виду показалась куда более зловещей, чем наши разноцветные «детские домики». Начать с забора – его я углядел сквозь крошечный просвет в матовых стеклах cкорой. Высота – метров пять, поверху – два ряда колючей проволоки. Часовых на вышках и с автоматами не приметил, но собаки лаяли люто. На ночь их, наверно, охранять территорию выпускают? В приемку меня не повели – сразу кинули в отделение. Без дурацких детских картинок на стенках оно показалось даже более гармоничным в своей мрачности. …Пока катили по Москве, состояние мое скакало от отчаяния к апатии. Иногда эмоциональные качели получалось остановить, и тогда мысли сразу сворачивали на мадре. Вот это выдала скромный художник по гриму! Я, конечно, всегда подозревал: родительница моя только с виду мякиш – а внутри, где-то глубоко, у нее конкретный замес и страсти. И за меня, любимого детеныша, встанет насмерть – хоть против тигра, хоть против системы. Но одно дело жвачку тайно передать, а совсем другое – уголовная тема. Неужели это она тухлую рыбу подкинула Айболитику? Как-то не по возрасту. Хотя мадре – из творческой сферы, а они там, говорят, все будто дети. Но это ладно, допустим. Статья, как я понимал, лайтовая. Хулиганство, наверно, и умышленное повреждение чужого имущества. Но заказывать расправу над Степаном родительница точно бы не стала. Да и откуда узнать могла? Мне телефон со дня экзекуции ни разу в руки не давали, а врачи тем более держали рты на замке. Однако эскулапы, или копы, или все вместе, вероятно, построили логическую цепочку. Запрещенку передавала? С рыбой историю замутила? Значит, и Степана могла заказать. Но как защитить неразумную маман – понятия не имел. Выдавать Сюзи – тоже не по-пацански. К счастью, остатки критического мышления у меня сохранились, поэтому решил: жвачка – вообще никакой статьи. Рыба – максимум административка. А уголовку все равно не докажут. Потому что мадре ее не совершала. Хель от моего стресса была в восторге и не уставала докапываться. Прошипела ехидно в ухо: – Ты о своей судьбе лучше подумай!.. Я послушно задумался. Окей. Забор. Псы. Решетки. Замки. Неуставняк, вероятно. Те же лекарства. За проступки – надзорка, вязки, побои. Все вышеперечисленное и у нас имелось. Зато, как уверяла Сюзи, совершеннолетним, если не буйные, телефоны оставляют. И прав у взрослых психов вроде как чуток больше. У нас если кто брался писать жалобу, только угорали. А в настоящей психушке обязаны принять в работу и отправить по адресу. Плюс я больше не прежний домашний, наивный, восторженный Филя. Всего-то две недели в детской дурке оказались отличной жизненной школой. Волком не стал, но далеко теперь не ягненок. Надеялся, что смогу затащить – даже в новом движе и с новыми, более суровыми правилами. – Сломают тебя здесь, наивный! – предрекла Хель. Я парировал цитатой из доклада про Сенеку: – «Мудрый человек окрашивает события в собственный цвет. И обращает происходящее в свою пользу». Галлюцинация моя не нашлась что ответить. …Во взрослой дурке ожидал очередной обсервации и карантина, но определили меня сразу в общую палату. Отделение, правда, острое – то есть опять без мобилки, без посещений, без дверей и со светом по ночам. В соседях оказались четверо. Троих я уже наметанным глазом сразу определил как конкретно «поехавших». Зато с ближайшей койки смотрели осмысленные холодные глаза. Сразу понял: этот здесь и правит. Вежливо поздоровался. Предложил: – У меня есть печеньки и вафли. Хотите? Мужик хохотнул: – А ты шаришь. Может, и беленькая найдется? – Так я с детского, – ответил в тон. – Ну тогда эти давай… – пощелкал пальцами, – что вы там хаваете, экстази? Я вздохнул: – Не успел я их заценить. И даже курить не научился. – Эт-т мы поправим, – захихикал старикашка с соседней койки. А мой сосед неожиданно рявкнул: – Касьян! Даже думать не смей. И протянул мне руку: – Всеволод. Я представился. Новый знакомый строго велел: – Колись: за что к нам перевели? Только не кизди. В психушках секретов не имеется, поэтому честно поведал. Про Хель умолчал. Хотя она сначала обиженно бубнила в ухо, а потом и вовсе бесплотным облачком угнездилась на подоконнике. – Да ты бывалый, – с иронией протянул Всеволод. И похвалил: – Со жвачкой – очень годная тема. Снова вмешался старикашка (тот, что Касьян): – Лучше касторки ничего нету! – А она каким боком? – удивился я. В палате заржали. Только старичок остался серьезным, важно ответил: – Когда несет все время, лекарство усвоиться не успевает! И громко, жизнерадостно пукнул. Мрачного вида тип с койки у окна заорал: – Прекрати! Размажу! Еще один с постели напротив принялся причитать: – Смерд! Ничтожество! Я было перепугался, но Всеволод успокоил: – Не парься. Дураки, что с них взять. Меня он, похоже, причислил к нормальным. А Хель прошептала в ухо: – Опасный человек! Берегись его! Но я ей, понятное дело, не ответил. Доктор Заплатить, чтоб убили, – всегда шаг за край. Даже для того, кто давно сам ходит по кромке обрыва. Но он готов был решиться. Прикидывал, искал, планировал… Однако если ты всю жизнь среди образованных-добропорядочных-интеллигентных, то страшно обращаться к преступному миру. Да и знал прекрасно: таких, как он, лопухов, прожженные часто сдают. Или кончают. Или подставу устраивают: твой заказ сливают ментам, они инсценируют убийство, а в момент передачи денег валят носом в пол и обвиняют в его организации. И когда в своих раздумьях зашел в полный тупик, вдруг снизошло озарение. Зачем рисковать и вести игру с нормальными, если под его началом находятся чокнутые ? Те, кто реально не знает, не помнит и не осознает?! Среди них, конечно, тоже найдутся такие, за кого будут бороться. Но за большинство постоять некому. Особенно если больного успели признать недееспособным, но в богадельню пока не перевели. В такой ситуации менты и дела возбуждать не станут. Хотя в целом любой придурок с правильным диагнозом сгодится. ЧП в клинике – тоже, понятно, означает ненужные разговоры и пятно на репутации. Но с полной катастрофой по жизни служебные проблемы точно не сравнить. Филипп Меркулов На следующий день с утра явился обход. Впереди, как успел мне шепнуть Всеволод, сам Ка Эм – Константин Михайлович, главный врач Баженовки. Пожилой, ближе к старику, вида непримечательного, только халат пижонский. Вместо традиционного бейджика – эффектная, с вензелями, вышивка: Лодейкин К. М . Все прочие, включая завотделением, перед ним неприкрыто стелились. Мой новый лечащий, волнуясь и запинаясь, кратко поведал историю моей болезни. Ка Эм усмехнулся тонкими губами: – Мальчик из криминальной среды, насколько я понимаю? – Елдачить не надо, – без раздумий встрял Всеволод. – Я этот вопрос прояснил уже. Мать у него боевая, но санитару не она треста дала. У ней таких возможностей нет. Я подключился: – Мадре даже не знала, что санитар меня избил! – Ладно, Меркулов, не про семью речь, про тебя, – поморщился Ка Эм. – Хель твоя тут? Хель размытым облаком сидела на подоконнике, но я поклялся: – Нету! Не приходит больше! – Какие препараты получает? – обратился к лечащему. Тот по-прежнему взволнованно ответил. В разговор встряла дама в кокетливом белом халатике (бейджик на лацкане гласил: Людмила, старшая медсестра): – Считаю, рапиридон в таблетках нужно на пролонгированную форму изменить. В инъекциях. Известно, что Меркулов в детской лекарства саботировал. Лечащий возмущенно к ней обернулся: – Людмила! Ваше дело пилюли разносить, а не лечение назначать! Но Ка Эм благосклонно кивнул: – Да. Давайте изменим на пролонг. А Всеволод, едва обход переместился к Касьян Касьянычу, мне шепнул: – Это подстилка евонная! Потому и творит что хочет. Врачу главному – годков шестьдесят, сутулый, в морщинах. Смазливой медсестре – тридцатки нет. – Какие бабы дуры, – не удержался я от коммента, тоже еле слышно. Всеволод пожал плечами: – Как им еще карьеру делать? Зарплаты в психиатрии смешные, бабки – только врачам заносят. А Людка и по жизни стерва – чего от нее еще ожидать? Самого главного себе в любовники выбрала. – Всеволод! – прочувствованно сказал я. – Как хорошо, что вы оказались рядом! И все мне объясняете! Он подмигнул: – Так я себе замену готовлю. Когда уйду, вместо меня главным на хате станешь. – С ума сошли? – Уже давно! – Рты оба закрыли! У нас обход! – рявкнула Людмила. Мы послушно умолкли. А едва она отвернулась, Всеволод показал фак. Хорошо, что я давно тренировал хладнокровие и смог не заржать в голос. Эрик Когда Лилька его огорошила очередной новостью – что Филиппа по непонятной причине перевели к взрослым, – Эрик ей сразу сказал: – Дай мне слово. Сейчас ты точно не трепыхаешься. Никуда не звонишь и не пишешь. Я все узнаю и все сделаю сам. И немедленно попросил Глеба Глебовича о встрече. Скрывать причину своего горячего участия в судьбе Филиппа смысла больше не имело, поэтому начал беседу с признания. Опытного психиатра – усвоил за годы общения – удивить нереально, но сейчас удалось. Брови врача взметнулись: – И вы тогда, восемнадцать лет назад, даже не задумались, зачем девушка к вам в институт приходила? Ничего не заподозрили? – Ну мы ведь просто переспали! Спьяну! И меры вроде принимали… насколько я помню. – М-да, крайний эгоцентризм. И наивность. Впрочем, это характерно для многих ваших коллег. Вы многое упустили, Эрик. Могли бы на футбол ходить с пацаном. Или на рыбалку вместе ездить. – Ничего. Сейчас наверстаю, – буркнул Шелепихин. – Надеюсь, он все-таки не псих. И неохотно добавил: – Хотя наследственность так себе. Меня вы знаете. Ну и мать у Филиппа, – чуть не сказал, что дура, но вовремя спохватился, – м-м-м, склонна к импульсивным поступкам. На детскую клинику кучу жалоб написала, хотя я просил не мутить воду. А на днях вообще детский сад: врачу, который на госпитализации настоял, так сказать, отомстила. Подкинула тухлую рыбу на балкон. Глаза Глеба Глебовича весело сверкнули: – Ба! Об этом наслышан! Но был уверен: кто-то из юных пациентов постарался! – Нет. Взрослая женщина. Мать семейства. И я так понимаю, Филиппа перевели во взрослую именно за ее подвиги. – За подобное вряд ли стали бы, – со знанием дела парировал врач. – Но не волнуйтесь. С Баженовкой у меня связи куда крепче, чем с детской больницей. Выясню, что там на самом деле случилось. И походатайствую за парня. Кречет Кречет ликовал. Он перетерпел! Пережил – кучу бессонных ночей, вечный песок в глазах и цитрамон по утрам. И вот наконец все детальки идеально красиво слились в эффектную, цельную картину. Пришло время действовать. Еще пару месяцев он словно одинокий шакал кружил по столице. Курьер, безвестный человек. Единственная близкая душа – девочка его, мотоцикл «Ямаха XJR1300». Но сейчас у него имелась команда и почти что друзья. Знатоки сразу стали считать его своим. Служение Кречета воспринимали будто собственный крест. И прилагали все силы, чтобы помочь ему добиться успеха. Сегодня после тренировки задержались. Внимательно выслушали его доклад. План действий обозвали слишком наглым и, безусловно, рискованным. Но в итоге признали: пробовать все равно надо. И пообещали помочь. А капитан после общего совещания попросил остаться. Сказал: – Хочу тебе подсказку дать. Не стопроцентную. Типа «помощи зала». То ли да, то ли нет. Ты знаешь, как развивается деменция? Кречет сначала удивился: к делу никакого отношения вроде бы не имело. Но показывать удивление знатоку негоже. Спокойно ответил: – Я так понимаю, когнитивные способности снижаются. Постепенно, но неуклонно. – Это да. Но даже в самых запущенных случаях у больных иногда случаются светлые промежутки. Кречет собирался не в дом престарелых, поэтому сразу перевел разговор на важную ему тему: – А у шизофреников такое бывает? – Очень важный вопрос. Нет. У психически больных подобного нет. Только выход в ремиссию возможен. Но он всегда постепенный. Помолчал, пожевал губами, добавил: – К чему говорю? Есть предположение, что у нашего препарата тоже может быть подобный эффект. Внезапное просветление – на фоне, казалось бы, исключительно тяжелого состояния. Так что держи при себе диктофон. На всякий случай. Вдруг тебе повезет. Кречет насторожился: – Может, вы знаете и то, как этот светлый промежуток вызывать? – В целом, да, – ответил он спокойно. – Нужен триггер. Любая непривычная, травмирующая ситуация. Рита Махаева В Сочи они прилетели к вечеру. Когда самолет приземлился, пилот сострил: – Добро пожаловать на Чукотку. Температура воздуха плюс одиннадцать градусов. Летели с новым знакомым не рядом, но у автобуса Артем снова нарисовался. Начал ей свою ветровку предлагать. Рита отмахнулась: – Не надо. Я хочу после Москвы охладиться. – Тебя встречают? Родители, понятное дело, хотели. Но дочь отрезала: – Смысл какой – такси туда, такси обратно? Сама до гостиницы доберусь. И сообщать им, что приземлилась, не стала. Если волнуются – могут в справочную позвонить. Однако допускала: все равно явятся в аэропорт. И тогда придется устраивать им разнос на глазах у Артема. Поэтому отрезала: – Прекращай свой харассмент. Если захочу – сама позвоню. Тот не обиделся, продолжает трепыхаться: – У нас тут с такси специфика… – Все я знаю про ваше такси. Вызову через агрегатор, – оборвала она. – А если что не так, в морду дам. Сама, без твоей помощи. – Ладно, – наконец отвязался. – Звони. Буду ждать. И пошел со своим рюкзачком на выход. Рита дождалась, пока выгрузят ее чемодан. Нацепила заранее на лицо недовольное выражение. Но родителей в толпе встречающих не оказалось. Порадовалась: пусть и медленно, но учатся соблюдать ее границы. Или в своем походе застряли? Спуститься с гор должны были утром, но, если у них там шквалы, могут в каком-нибудь приюте охотника непогоду пережидать. Может, на лишнюю ночь останутся? Вообще тогда пушка. У них заказан номер люкс с двумя спальнями – неплохо будет в нем единолично похозяйничать. Тем более в багаже запасец – бутылочка «Бейлиса». И ликер действительно пригодился: к моменту, как добралась до номера, продрогла до костей. Но прежде чем открывать спиртное, набрала сначала маму, потом отца. Оба телефона не ответили. Ее сообщения в мессенджере остались с одной серой галочкой. Точно, с гор спуститься не могут и вряд ли сегодня появятся: серенький пасмурный вечерок обратился в ночь с проливным дождем, молнии чертили в небе витиеватые узоры. Впрочем, родители всегда говорили: непогода сплачивает, а если палатка установлена правильно, водой ее не зальет. Вот пусть и наслаждаются. А она включила в импозантной гостиной плазменный телевизор с огромной диагональю, перенесла на диван корзинку с фруктами (комплимент от отеля) и с удовольствием открыла «Бейлис». Надо только не забыть потом бокал тщательно вымыть и бутылку замаскировать в своем чемодане. Вот странные у нее предки. По финансам – могут куда угодно ездить, но гробят отпуска в походах. Рита на правах равнозначного теперь члена семьи предлагала на пару недель всем вместе на Сицилию махнуть. Но даже ради того, чтобы провести время с любимой дочкой, не согласились. Скучно им, видите ли, когда весь отпуск одинаковый. Нужны контрасты. Хотя и у нее завтра будет контраст. Когда родаки появятся, точно больше не получится валяться в гостиной с электронной сигаретой под ликерчик и эротический фильмец. Инга К ночным дежурствам в психушке Инга относилась нормально. Это в терапии вечно то криз гипертонический, то больного внепланового укладывать надо. А у них новых пациентов обычно днем, после приема в диспансере завозят. Только в праздники форс-мажоры – когда амбулаторные клиенты ПНД решают к таблеточкам алкоголь добавить и получают острые психозы. Но сегодня день будний – и все отделение затихло через полчаса после отбоя. Инга обошла палаты. В свете «луны» (круглой лампочки над входом) рассмотрела: дружно похрапывают. К парочке проблемных пациенток подошла поближе. У одной из-под матраса вытащила два сигаретных «бычка» – запас на завтра. Забрала, выкинула: нечего вонь разводить. Когда уходила из палаты, обернулась на Махаеву. Вроде все нормально, спит. Но беспокойно, ворочается. И лицо слезами залито. Осторожно тронула за плечо: – Рита, ты в порядке? Та сквозь сон простонала: – Мама, мамочка! А дальше совсем непонятно: – Романтика… И слово непечатное. Тоже существительное. Инга не удержалась – погладила бедолагу по голове, прошептала: – Спи, спи, милая. Махаева, не просыпаясь, заулыбалась, пробормотала: – Возвращение? Медсестра подоткнула ей одеяло: – Все хорошо будет. И Рита перестала метаться. Повернулась на бочок и по-детски подложила под щеку ладошку. Рита Махаева В ту ночь спала она, будто в черную дыру провалилась. Всегда так бывало, когда с алкоголем перебирала. Проснулась рано, с дикой головной болью и в страхе: вдруг предки явились? Разруху в гостиной (помнилось, что спьяну разбила бокал и бутылку недопитую бросила) сил вчера убирать не было. Выползла из спальни. К счастью, в номере никого. Вытащила из мини-бара банку ледяной колы, немного привела себя в форму. Спрятала остатки «Бейлиса», руками собрала осколки. Тарифы за бой посуды имелись в описании гостиницы, пятьсот рублей придется из своих карманных выложить. Хорошо хоть, диван не залила. За окном – ничего похожего на вчерашний беспредел: небо синее, солнце слепит. Но море – с балкона видно – бушует серыми волнами, народ к бассейнам торопится. Рита первым делом разыскала горничную и внесла плату за разбитый бокал. Потом позавтракала. На яичницу и всякие беконы-сосиски смотреть тошно, но ломтики дыни хорошо пошли. Кофемашина выдавала в том числе эспрессо. Она, к неудовольствию прочих отдыхающих, сварила себе сразу пять – в одну чашку. В голове окончательно прояснилось. Прокашлялась, пожелала уборщику посуды доброго утра, удостоверилась: голос вроде не хриплый. Набрала мамин телефон. Абонент не в сети. Хотя вчера просто длинные гудки были. Папа тоже вне доступа. Наверно, пора беспокоиться начинать? Что в таких случаях делать, Рита понятия не имела, поэтому отправилась на ресепшн. Подошла, объяснила, что номер на всю семью снят, родители должны были вчера к обеду появиться, только их нет до сих пор. Сотрудница первым делом начала возмущаться: – А как тебя заселили, если ты несовершеннолетняя? – Откуда я знаю? Паспорт проверили и ключ дали. Подошла вторая дама, постарше и повежливее, объяснила своей коллеге: – Это из семейного сьюта девочка, он на весь срок оплачен. Обратилась к Рите: – Я не поняла. Вы с родителями, что ли, по отдельности добирались? – Ну да. Я из Москвы, а они из похода. Тетки переглянулись: – Из какого похода? – осторожно спросила та, что постарше. – Ну этот ваш знаменитый маршрут. «Через горы к морю», что ли. – С выходом из Адыгеи? – округлила глаза молодая. – Ну вроде. Гузерпиль какой-то. – Гузерипль, – поправила старшая. И осторожно спросила: – А ты новости не смотрела? – Не смотрю я ящик. – Девушка наконец начала осознавать. – С группой… с ними… что-то случилось? – Точно неизвестно пока, – опустила глаза молодая. – Но они вроде штормовое предупреждение проигнорировали, все равно вышли на маршрут, а до приюта «Фишт» не дошли. И связи с ними нет сейчас. Спасательные группы работают. Рита выразилась непечатно. – Не волнуйтесь, пожалуйста, их обязательно найдут! – попыталась утешить старшая сотрудница. – Дайте мне телефон, куда звонить! Женщины снова переглянулись. – В полицию? – предположила молодая. – В МЧС, скорее, – поправила та, что повзрослее. Оказалось, по факту ЧП уже создан штаб, и Рита немедленно погнала туда. Предполагала: будут сейчас пинать от одного к другому или вовсе гнать, что информации несовершеннолетним не предоставляют. Но формальность оказалась единственной. Ее попросили предъявить паспорт. А когда увидели фамилию, сообщили: Махаев В. П. и Махаева Е. Л. погибли от обморожения. Их тела нашли сегодня утром подле ручья с диким названием Могильный. – Как можно летом от обморожения? – Рита пока весь ужас происшедшего не осознала, и вопрос получился дурацкий. Сотрудник вздохнул: – Минус три было. Снег стеной и ветер. А они сбились с дороги и не могли выйти к приюту. – Но… но у нас ведь семейный сьют оплачен еще на неделю, – выдала еще более глупую реплику. А потом дико расхохоталась. Филипп Меркулов Сенека, как я помнил из злосчастного доклада, прожил всего 69 лет. Но высказаться успел по всем практически темам. Насчет взрослой дурки у него тоже нашлось: «Есть ли что более жалкое и более глупое, чем бояться заранее? Что за безумие – предвосхищать собственное несчастье? Кто страдает раньше, чем нужно, – страдает больше, чем нужно». Чего, спрашивается, я цеплялся за детскую нашу психушку, почему не хотел в Баженовку? Тут в целом куда нормальнее оказалось. Хотя репутацию себе я и здесь сразу испортил. В дружбаны выбрал Всеволода, главного по беспределу. Соседи по палате предъявили мне целый список: будто бы рэкетир, мошенник, вор. А медсестра Людмила сказала, что вообще убийца. Но мне он зашел куда больше, чем добропорядочные, без судимостей, психи. Я, юный трепетный новичок, пришел к нему с открытым сердцем, на позитиве. И грозный Всеволод (по кличке, как узнал позже, Топор) реально воспринял меня как своего младшего бро. Поучал, посмеивался, что слабак, иногда покрикивал и всегда вписывался за меня. Знакомил и разрешал общаться только с «адекватными» пацанами (почти у всех за плечами ходка-другая, но покровитель убеждал: в волчьих условиях психушки полагаться лучше именно на таких, «а интеллигентик-чистоплюй тебя при первой возможности спалит»). Помогал находить общий язык с врачами, сестрами и санитарами («Уважай, но не прогибайся»). Просветил по всем сплетням и темам (кто из персонала кого подсиживает и кто с кем мутит). Лечащий тоже отнесся ко мне нормально. Медсестры (за исключением противной Людмилы) не быковали. От санитаров огребать не доводилось. Сначала думал: Топор всесильный решает. Но палатный врач однажды проболтался: за меня попросил актер Шелепихин. Звонить по-прежнему не давали, но передачки завозили исправно – я щедро делился со своим старшим бро. И ужасно расстроился, когда Топор огорошил: его переводят в лайтовое отделение. – Как жаль, – выпалил я. Мигом поправился: – То есть круто, конечно, но я по вам скучать буду. – Ничего. Может, свидимся, – усмехнулся он. – Вот, держи. Тебе от меня на прощанье подгон. И протянул ключ-гранку. На ней филигранными буковками было выцарапано: «Не верь, не бойся, не проси». В психушке, если кто не шарит, это мастхэв [15] . Ординаторская, процедурная, душевая, надзорные палаты, комната отдыха – везде можно попасть только с ней. Иное дело, что и спалиться элементарно: в коридоре видеокамера, да и на посту почти всегда медсестра. Так что я, тупень, вместо того чтобы благодарить, спросил: – А зачем мне она? Топор хмыкнул: – Допустим, ночью хавать захотел. Выглядываешь. Сестра спит. И – в столовку за хлебом. – Рискованно. Кореш мой спокойно продолжил: – А на обратном пути рентгенишь внимательно и понимаешь: сестричка устала в хлам, десятый сон видит. И в кармане у нее – еще один ключик. Магнитный. От выхода. Тут я, конечно, заинтересовался. Нетерпеливо спросил: – А дальше как? На входе в корпус – охрана. На улице – забор пятиметровый. – Ну ты ж студент. Будущий, – протянул он иронически. – Думай, голова, думай. А лучше – подходящего момента жди. Мало ли какой кипеж? Позвонят, допустим, что бомбу заложили, начнется суматоха, эвакуация. Вот и свалишь под шумок. – Блин, – отозвался я озадаченно. – Спасибо, конечно. Только хранить его где? Шмоны в нашем остром отделении устраивали частенько – перетряхивали постельное, поднимали матрасы. – Так все продумано, – отозвался он снисходительно. – Скотчем к пижаме. С внутренней стороны. На вот, держи. И протянул моточек клейкой ленты. …Когда Всеволод покинул палату, я немедленно впал в хандру. Прочие обитатели, несмотря на явное свое сумасшествие, злорадствовали как нормальные. Предрекали злобно: «Без крыши теперь остался». А Касьян Касьяныч на радостях особенно вдохновенно пукал. Но ангел-хранитель, видать, прочно надо мной завис. Когда вечером я с печальным видом брел в сортир (во взрослой психушке позволения на отправление естественных нужд спрашивать было не надо), на пути оказался санитар. По виду новенький. И, в отличие от прочих, возрастных и суровых, улыбчивый-молодой. Перехватил мой тоскливый взгляд, подмигнул: – Выше нос, гардемарин! И неожиданно спросил: – Чипсов хочешь? – Так нельзя же! – А видеокамера сюда не достает, – хмыкнул. И протянул мне пакетик, велел: – Только прям сразу ешь, иначе гундеть начнут. Я с наслаждением накинулся на вредную еду. – Тебя как звать? – продолжал трепаться санитар. – Филипп. – А я Толик. Сегодня первый раз заступил. В шоке пока что. Оттого, сколько здесь психов. – Он расплылся в улыбке. – Раньше, что ли, не видели? – Так я студент. Нам один раз только показывали – единственного чокнутого на всю аудиторию. Спрайт будешь? Газировки нам тоже не полагалось, и я только сейчас понял, как по ней соскучился. С наслаждением схватил банку, выпил залпом, сказал спасибо от души. – Нормальный вроде пацан. Вежливый, – оценил санитар. – Или будешь бросаться, когда я к тебе спиной повернусь? – Да не бросаюсь я ни на кого. И вообще здесь по ошибке. – Чьей? – взглянул цепко. Я коротко поведал историю. Толик слушал внимательно и сразу схавал суть: – Но глюк-то у тебя реальный был? – Один раз. – Ну если один – тогда не считается. Ко мне тоже бабушка покойная однажды приходила, – доверительно сказал санитар. – Совсем как живая была. Так понимаю, видения – они у всех бывают. Эпизодически. Насчет единственного раза я, конечно, наврал. Призрак Хель, пусть и нечеткий, по-прежнему светился вдалеке, у стены, а в ухе раздавался ее злой шепот: – Ударь его! Но я уже научился справляться со своим злым бесом и богиню проигнорил. – Лан, Фил, иди, не дай бог, мочевой пузырь лопнет, – улыбнулся новый знакомый. – А если будет надо что, я в сестринской. Или просто так заходи, поточим. Он потрепал меня по плечу. И я – от человеческого, участливого, а не снисходительно-медицинского отношения – чуть не всплакнул. Действительно, везет мне в Баженовке. Уже второй подряд адекватный чел попадается. Рита Махаева На следующую ночь после смерти родителей Рите приснился самый страшный в ее жизни кошмар. Антураж черно-белый, как в старом фильме про собаку Баскервилей. Но темное – кочки, кривоватые деревца – где-то на авансцене, а в центре, где она сама, – удушающий, липкий, отвратительно-молочный туман. Окутывает ее, слепит, забивается в ноздри, в рот, не дает дышать. Начинаешь биться, пытаешься вырваться, но раздвинуть, отогнать его невозможно: тяжелый, будто вода на глубине. Туман не убивал, нет. Только погружал в беспросветный кокон; бредешь бесконечно в нем, видишь размыто, закричать не получается. Точно так на нее действовали и лекарства. Только если в обычной жизни хотя бы можно было проснуться, пусть в слезах и в поту, но в обычном воздухе, в собственной кровати, то здесь ужасное состояние с ней оставалось всегда. Причем если просто туман – это почти хорошо. Но иногда к ней приходил сам Эреб – бог сумрака. Тогда белые клочья начинали вихриться, забиваться в рот и нос, в ушах завывал ветер, а зловещее лицо Эреба скалилось ей прямо в лицо. В обрывках белой липкой субстанции иногда проступали лица. Врачи. Любопытная соседка по палате. Участливая медсестра Инга. Но все они выглядели размыто, нерезко. И в мозг, ей казалось, щупальца Эреба тоже проникли. Хочешь одно сказать, но словно сквозь вату пробивается совсем другое. Она вроде бы не несла совсем ахинею, в целом ее понимали, но почему все просят «говорить нормально» и как это сделать, догадаться не могла. А много слов вовсе забыла: вроде знакомое, но чего означает – в голове никак не всплывало. Сегодня после обхода к ней подошла милая медсестра и сообщила: они идут в диагностический корпус на энцефалограмму. Рита поняла все, кроме названия процедуры, и опасливо спросила: – Болезненность? – Что ты, милая. Совсем не больно. И я тебе батончик зерновой дам, чтоб ждать было не скучно. Хлеб Рита не ела тоже – только потому, что когда-то его очень любила, свежий, с икрой, с ветчинкой, да хоть с горчицей, – поэтому помотала отрицательно головой. – Глупышка. Здоровое питание. Полезно. И не слишком, – подмигнула, – вкусно. Упаковку Рита вспомнила – когда-то пробовала такие, действительно будто сено, – поэтому презент взяла. Есть для радости она отказывалась, но чтобы выжить – приходилось. Медсестра обхватила ее за плечи, повела сквозь туман. Сначала отделение, несмотря на вечный ее сумрак, уже знакомое, дальше щелкнул замок, другой коридор, лифт, потом долго брели по стеклянной галерее. За решетчатыми окнами смутно проступал больничный парк. Постоянно пробиваться сквозь липкую субстанцию очень тяжело, Рита запыхалась и, когда прибыли, бессильно упала на стул. Откинулась на спинку, закрыла в изнеможении глаза. – Ну обычное дело. Опять очередь, – услышала приглушенный туманом голос медсестры. – Скушай пока батончик. Разорвала слабыми руками обертку. Попыталась сосредоточиться на еде. И вдруг увидела – в отдалении – ярко-синюю вспышку. Новый удивительный цвет в бесконечном черно-белом. Подняла глаза от батончика – и замерла. Инга Как и все девушки, кто приближался к тридцати годам, Инга не отказалась бы выйти замуж. С ее работой – особенно нужно. А то приходишь после суточного дежурства в пустую квартиру, от соседей, допустим, неожиданно напев заунывный – и первая мысль: «Не чудится ли?» И с котом начала разговаривать: почему нет, если тот разумнее, чем многие ее подопечные?.. Но коли сама в психиатрии, мужа желательно тоже отсюда. Чтоб понимал, каково это – сутки в окружении неадекватов, и вместе стараться хотя бы дома создавать нормальную атмосферу. Кандидатур, правда, пока не имелось: только Викентий Палыч и предлагал в свой «гарем» вступить, а молодые ординаторы у них в отделении не задерживались. Поэтому, когда перед кабинетом ЭЭГ увидела улыбчивого парня в больничной униформе, сразу подобралась, оживилась. Кто, интересно, такой? Прежде не встречались. По виду – немного за двадцать, а по статусу – сразу не разберешь. Высшее образование или как минимум студенческий билет вуза вроде на лице читается – но почему тогда тоже перед кабинетом сидит, вместе с пациентом? На санитара совсем не похож. Ждать, пока обратит на нее внимание, не стала. Сама улыбнулась: – Привет! Ты откуда? – От мальчиков. Рита даже не поняла: его пациент, действительно, выглядел совсем юным. Но детская больничка ведь на другом конце Москвы – и у них своя энцефалограмма есть. Симпатяга перехватил ее взгляд, объяснил: – Из детского к нам перевели. За плохое поведение. Но он молодец, исправляется. Парнишка хмыкнул: – Так здесь оказалось нормальней, чем там. Смысл мне говниться? – И добавил вкрадчиво: – Дядь Толь, дашь плеер послушать? – Держи. – Тот протянул ему старенький MP3-плеер с наушниками. И на Ингу с интересом смотрит: – Тебя звать как? Она представилась. – Медсестра? – Ага. А ты? – В меде учусь, а тут медбратом устроился, сутки через трое. За практическим опытом. Долго нам ждать-то, не знаешь? Инга уже проверила: кабинет ЭЭГ закрыт. Частенько случалось. Сотрудница вечно отговаривалась, что срочно в реанимацию вызвали. Но по факту куда чаще усвистывала, то в курилку, то в кафе. Так что отмахнулась: – Куда денется? Придет. Мы, значит, за вами. – Можем пропустить. – Он галантно улыбнулся. Его пациент – весь в музыке. Махаева – над своим батончиком замерла. Распечатала, но не ест. Инга укорила: – Давай-давай. Специально утром в магазин здорового питания забегала. – Ты их тоже жалеешь? – спросил неожиданно Толян. Обычно она эмпатию скрывала, но показалось: этот не выдаст. Кивнула: – Ага. Медбрат покосился на своего юного больного – и переместился от него на стульчик рядом с ней. Склонился к уху, зашептал: – Мне этого тоже жаль. Заигрался пацан. Сначала до недобровольной, потом в детском начудил, к нам перевели. Я его историю болезни прочитал и вообще за ним наблюдаю. На остальных клиентов совсем не похож. И симптомов никаких не вижу. Только от лекарств обычная заторможенность. Инга вздохнула, ответила – тоже совсем тихонько: – Не. У моей – точно шизофрения. Махаева так и не притронулась к батончику. Не сводит глаз с парня, что напротив. – Бросаться не будет? – перехватил ее взгляд Толя. – Она мирная. Но все-таки потревожила пациентку: – Ритуля, что ты застыла? Ешь давай! И вдруг услышала в ответ: – Синие. Синие, как молния. – Вау! – возликовала Инга. Толя взглянул с удивлением. Но объяснить, в чем дело, она не успела. Дальше – еще более удивительно. Махаева отчетливо произнесла: – Твои глаза – сапфира два. Два дорогих сапфира. Медсестра обернулась к коллеге: – Ну чудеса! У нее первая фраза осмысленная! За неделю! Прозвучало, по контрасту с началом беседы, совсем громко. Парень оторвался от музыки и уставился – в лицо Рите. А та жалко улыбнулась и прошептала: – И счастлив тот, кто обретет два этих синих мира. – Это… Гейне? – неуверенно спросил молодой пациент. А Махаева убежденно ответила: – Нет. Это ты. Рита Махаева Синяя ослепительная вспышка. И вдруг – туман рассеялся, остатки белых клочьев трусливо попрятались на полу и под потолком. Так и не начатый зерновой батончик упал на пол. Боже, до чего хорошо! Когда-то молнии погубили всю ее жизнь, а нынешняя гроза, наоборот, ее вернула. В свет, в нормальное. Только – откуда вспышка? За окном – она теперь отчетливо видела – безоблачная синева. Рита растерянно поморгала и наконец сфокусировалась. На синих, слегка растерянных глазах. И выпалила первое, что пришло в голову. Стих Гейне. Парнишка в больничной пижаме посмотрел на нее с опаской. Зато милая медсестра дико обрадовалась: – Риточка! Чудо-то какое! Отмахнулась, как от назойливой мухи, продолжая смотреть на мальчишку. Остатки тумана-ваты во рту оставались, но говорить почти не мешали. Попыталась улыбнуться. Произнесла: – Я вернулась. Спасибо тебе! – Ну… я рад, – окончательно смутился паренек. Рядом раздалось громовое: – Кто первый по очереди? – Давайте вы, – сказала ее медсестра. Мальчишка в пижаме послушно поднялся. И едва отвернулся – туман снова начал подступать. Рита отчетливо видела: только что почти куцые клочья наливаются силой, подбираются к ее ногам. Сейчас снова накроет. Первой мыслью было кинуться за ним, умолять, чтобы не уходил. Но она действительно вернулась, поэтому легко осознала: бежать вслед – это точно психиатрия. Надо поступать здраво – пока есть такая возможность. Поэтому обернулась к участливой медсестре, торопливо заговорила: – Туман возвращается. Я сейчас опять отключусь. Слушай, пока есть время: у меня нет шизофрении и никогда не было. Ерунда. Пограничное состояние. Депрессивный эпизод. Циклотимия. Не диагноз, короче. Сестричка глядела на нее совсем диким взглядом. А туман тем временем дополз до коленей; сверху, с потолка, тоже подступала удушающая субстанция. Рита заторопилась: – Я не успею тебе рассказать. Узнай мою биографию. Ты все поймешь. Меня специально здесь убивают. Мужу нужно получить все, а другого способа нет. Тяжкие, плотно-белые покрывала стянули грудь. Глаза снова застила хмарь, комочки забивали нос, рот. Начался вихрь, Эреб подступил, в ушах зашумело. А дальше в голове раздался оглушительный щелчок и она снова почувствовала себя беспомощной и больной. Откуда-то с задворок сознания прозвучал еле слышный голос: – Рита, продолжай, говори! Но язык не слушался. Она пробормотала: – Усталость. Изнеможение. И закрыла глаза. В темноте хоть немного спокойнее: если веки плотно сжать, туман под них не заползал. Инга Должностную инструкцию Инга прекрасно знала. И следовало ей сейчас, согласно пункту 2.8, немедленно обо всем сообщить лечащему врачу, а в его отсутствие – заведующему отделением или вплоть до главного. Но слишком диковинная ситуация. Да, состояние больных в психиатрии иногда меняется стремительно – только всегда в другую сторону. Тишайшая старушка может плюнуть тебе в лицо, всем вроде довольная миляга укрывается в постели с головой и пытается покончить с собой диким способом: запихивает в рот полотенце, а глубоко в нос – платок, разорванный на полоски. А чтобы так – вдруг вынырнуть из полного забытья, сказать несколько разумных фраз и снова отключиться?! Ни с чем подобным Инга не сталкивалась. И если бы Махаева просто сказала разумную, но заурядную фразу! Так нет ведь, сумела заинтриговать! Что у нее за биография – прямо интересно стало. Инга после долгих раздумий все-таки решила не торопиться с докладом. Тем более что пациентка опять вернулась в привычное состояние почти амебы, времени пять часов, врачи все равно разбежались, а дежурного в приемное отделение вызвали. Она уложила Махаеву в постель, убедилась, что в коридоре никого нет, и отомкнула ключом-гранкой дверь в ординаторскую. История болезни лежала на столе у заведующего отделением. Инга однажды ее просматривала, но тогда именно про диагноз читала. А сейчас на паспортной части сосредоточилась. Первая странность обнаружилась быстро. Рите – девятнадцать, но при этом она «проживает с мужем и сыном трех лет». В прошлый раз на цифры внимания не обратила, но сейчас опешила. Родила, получается, в шестнадцать?! А что насчет родителей? «Наследственность психопатологически не отягощена». Больше ничего. Несмотря на то, что положено хотя бы несколько строк про отца и про мать. Только еще одна казенная фраза, что «единственный ребенок в семье от первой беременности». И в описании детства, школьных лет про папу с мамой ничего, практически ничего. «В детстве была спокойным, послушным ребенком. В младших и средних классах интересовалась вышиванием, играла в шахматы. С пятнадцати лет – активный подростковый бунт. Не являлась ночевать, выпивала, принимала психоактивные препараты, наносила себе порезы. Совершила попытку суицида, из токсикологического отделения переведена в частный психиатрический стационар». И получается, дальше забеременела. В шестнадцать лет. По скупым строчкам сложно судить достоверно, но Инге показалось: родители где-то совсем в стороне. Прокляли, отступились? Или… или обоих в живых нет? Но тогда в карте должно обязательно значиться, когда умерли и по какой причине. Интересно, а кто у Махаевой муж? По ее словам, негодяй. Однако жениться по залету на шестнадцатилетней девице с сомнительной репутацией – вроде бы достойный поступок. Да и по голосу показалось: искренне о жене беспокоится. Заботливый. Крем дорогущий купил и привез в тот же день. Инга глядела в карту невидящими глазами, думала. И тут взгляд упал в самый верх титульной страницы, где паспортные данные с адресом. Ничего себе! А проживает-то Махаева на Гоголевском бульваре. Московская «золотая миля» – там цены на жилье совсем беспредельные. Богатая, получается, семья. Почему тогда лечится в государственной больнице при всех современных возможностях частной психиатрии?! В общем, одни загадки. А уточнять – не у кого. Сама пациентка в нынешнем состоянии не ответит. Мужа ни о чем не спросишь: мигом врачу доложит, однажды себя уже проявил. Палыча пытать тем более опасно. Тот ведь велел ей самой докладывать о мельчайших изменениях в состоянии пациентки. Мигом насторожится, если вместо этого она ему неудобные вопросы начнет задавать. Инга закрыла историю болезни, вернула ее точно на то место, откуда взяла. Плюхнулась на удобный врачебный диван, стала вспоминать все, что в медучилище именно про шизофрению рассказывали, и про всех своих пациентов с таким диагнозом. Но сколько ни напрягала мозг, не могла припомнить, чтоб больной из спутанного состояния настолько неожиданно выныривал. Если положительные изменения и случались, то происходили они постепенно, по шажочку. Эх, снова бы Махаеву вернуть в здравый ум – пусть сама ей расскажет про свою биографию! И тут Ингу осенило. Как она сразу не подумала! Триггер-то известен! Да и повод будет снова с милым санитаром пообщаться. На пустом месте роман затевать всегда сложно, а если их общее дело объединит – гораздо перспективней может получиться расклад. Рита Махаева Как и все, кто в психушке не по своей воле, Рита поначалу пыталась отказываться от таблеток. Но врач предупредил: получится только хуже. Так и вышло. Мигом оказалась в надзорной палате, где даже тумбочки нет и свет круглые сутки. А вместо таблеток ей стали делать уколы – действовали они, ощутила сразу, куда жестче. Больше с системой не воевала, и вскоре ее вернули в обычное отделение, а часть инъекций убрали. К тому же одна из таблеток – которую давали на ночь – ей даже нравилась. Позволяла из вечного тумана провалиться в густую беспробудную черноту. Те медсестры, кто вредный, требовали являться за лекарствами на пост. Добрая Инга обычно сама приходила в палату. Хотя видно сквозь белую субстанцию еле-еле, Рита всегда старалась перехватить ее участливый взгляд и улыбнуться в ответ. Но сегодня (вялая-вялая мысль, как и всегда в последнее время) медсестра выглядела какой-то суровой. И таблетка (ту, что на ночь, не запивали, а рассасывали) показалась совсем другой на вкус. – Необычность, – сказала она. Соседка по палате заворчала: – Что ты несешь! Такое же дерьмо, как всегда! Однако медсестра, даже сквозь плотное облако видно, смутилась. Присела на кровать, погладила по плечу: – Тебе кажется, Риточка. Все хорошо. Ей даже разговор из пары фраз давался с трудом, а спорить сил совсем не было, поэтому закрыла глаза и рассосала таблетку. Начала ждать, когда подступит чернота и поглотит. Обычно это происходило быстро, но сегодня вся палата затихла, похрапывают, стонут во сне, а Рита – по-прежнему в отвратительном тумане. Ворочалась, пыталась спрятаться от лампы-«луны» над входом под подушкой, но отключиться никак не могла. Нет, так нельзя. Не выдержит она, если даже ночью от удушающего тумана не отдохнуть. Села на койке. Шарила в полумраке, искала тапки, никак не могла найти. Как она дойдет до поста, если почти ничего не видит? Но тут – о счастье! – медсестра сама появилась на пороге палаты. – Бодрствование, – тихим шепотом пожаловалась Рита. А Инга прижала палец к губам. Поспешно подошла, мигом достала из-под кровати непослушную тапку, надела ей на ногу. Обняла привычным жестом за плечи. Значит, куда-то надо идти. Но почему ночью? Думать было тяжело и лень, поэтому Рита молча встала и позволила медсестре себя увести. Филипп Меркулов Койка Всеволода, заправленная свежим бельем, пока что пустовала, и я очень опасался: окажется на ней вскоре очередной поехавший в хлам. Как и все прочие в нашей палате. Вот почему, если девчонка психическая, то даже милой может быть, как Сюзи, к примеру, или сегодняшняя красотка с энцефалограммы? Но коли мужик реально чокнутый – это жесть. Только с эпилептиками (как друг мой мимолетный, Топор) или умственно отсталыми (как Фудзияма из детского) можно общаться. «Да ты и сам ку-ку», – явилась Хель и услужливо напомнила. И даже не заорешь на нее: Касьян Касьяныч мигом врачу доложит, что я с «голосами» общаюсь. У лекарств есть единственный плюс: кладешь голову на подушку и немедленно отрубаешься. Но сегодня, едва я задремал, явилась медсестра Людмила – единственная здесь, с кем мы были в контре. Невежливо потрясла за плечо: – Просыпайся, лентяй. Я взглянул в ее кислое лицо и сразу понял: готовится сообщить что-то хорошее. Сердце в предвкушении дрогнуло. Меня переводят на лайт-режим? Или, может, посещение разрешили? Соседи по палате на входящих реагировали своеобразно: такой уж контингент у нас подобрался. Сейчас тоже: трагический Виктор демонстративно повернулся спиной и накрыл голову одеялом. Шаловливый Касьян Касьянович покраснел от натуги, и получилось: смог громко пукнуть, радостно рассмеялся. Пашенька, возлежавший рядом, начал судорожно махать рукой перед носом, чтобы развеять запах, привычно запричитал: – Смерды! Ничтожества! – А ну молчать! – заученно заорала Людмила. И сквозь зубы велела: – Собирай шмотки. Пашенька переменился в лице: – Выписывают? Это чепушило?! Я и сам прифигел. Про долгожданную свободу обычно объявляли заранее, да и врач сегодня сказал четко: еще минимум две недели. А Людмила почти с ненавистью объявила: – ВИП-палату тебе оплатили. – Этому нищеброду?! – взбесился Пашенька. И прочие мои соратники чрезвычайно оживились. Трагический Виктор вылез из-под подушки, Касьян Касьяныч от полноты чувств снова мощно испортил воздух – даже дыхание перехватило. Медсестра тоже рассердилась: – Клизму сейчас поставлю. Губитель атмосферы традиционно перепугался, запричитал: – Нет, нет! Касьянчик боится! А я, конечно, пребывал в глубоком шоке. У нас в отделении имелись две улучшенные палаты – на двоих, с туалетом-душем, при этом за разумные деньги, поэтому очередь в них была на полгода. На всякий случай я записался, но очень надеялся: не дождусь. Однако випка была настолько оверпрайс [16] , что на нее никто не претендовал. Мадре, что ли, с ума сошла? Ей за одни сутки там надо полмесяца впахивать! И я твердо ответил: – Не пойду. – М-да. Точно псих, – отреагировал Виктор (человек с диагнозом непрерывно-прогредиентной, то есть самой тяжелой, шизофрении). – И почему же? – Тон Людмилы сразу стал токсично-сладким. Я так и представлял, как бежит сейчас на пост и записывает в дневник наблюдения за пациентом Меркуловым о его неадекватной реакции на безусловно хорошую новость. Поэтому, хотя с языка рвалось: «Не твое собачье дело», спокойно объяснил: – Мать очень переживает, что я здесь, и хочет максимально облегчить мне жизнь. Но я не могу позволять ей залезать в кредиты. ВИП-палата нам не по карману. Людмила снова расстроилась. И неохотно сказала: – Тебе ее Шелепихин оплатил. Не она. Тут я реально прифигел. Конечно, знал про их особые отношения. Мадре рассказывала: когда-то, очень давно, поддержала молоденького студента, а теперь тот стал известным актером и в благодарность ей работенку подкидывает. Но донатить двадцать тысяч в день за сына своей гримерши? Этот Шелепихин сам-то не псих? Я недоверчиво спросил: – Точно он платит? – Ты идешь или нет? – потеряла терпение медсестра. – Ясный хрен! – Я кинулся выгребать из тумбочки свои нехитрые шмотки. ВИП-палата, понятно, оказалась дворцом – особенно в сравнении с моим недавним скорбным обиталищем. Хотя обязательные психиатрические навороты здесь присутствовали. Решетки на окнах. Туалет без защелки. Ванная без зеркала. Ничего потенциально опасного, в дурдоме – все оружие: хоть картина на стене, хоть стеклянная кружка. Но две – две! – комнаты! В типа гостиной – диван и телевизор (накрепко вделан в стену, экран защищен бронированным стеклом). В спальне – кровать с нормальным матрасом. А в удобствах – я чуть не расплакался от восторга – чистейшая ванна и, самое главное, стульчак на унитазе. Даже Людмила – свободный человек – поглядывала завистливо. И сразу предупредила: – Будешь режим нарушать – вернешься обратно. Деньги в таких случаях не возвращаются. – Взялся за ум. Бесповоротно, – заверил я. И в восторге плюхнулся на мягкий диван. Тут я и без Всеволода прекрасно кайфану. Да и вообще, сегодня прикольный денек! Музычку, спасибо Толяну, послушал. На энцефалограмме тоже – целое приключение: девчонка (прошу заметить, симпатичная, пусть и ненормальная) стихи в честь моих глаз прочитала. Ну а сейчас – вообще шоколад. Хоромы, а главное, никакого рядом пукающего Касьян Касьяныча и злобного Пашки. На ужине был звездой. Если вы думаете, будто в психушке каждый живет в собственном сумасшедшем мире, то ошибаетесь: таких не больше половины, а остальные в курсе местных новостей-сплетен. Весть о моем «повышении» мигом разнеслась по всему отделению. И даже Пашка (раньше именовал меня исключительно смердом) униженно просился заглянуть в гости. Кайф, что дежурил сегодня Толян, он всех надоедал отсёк. Думал, что лимит удивительного закончен (да и устал, по чесноку, от перемен), но незадолго до отбоя в палату явился мой новый друг-медбрат. С порога громко анонсировал: – Доставка таблеток! Вошел, ногой прикрыл дверь (замка на ней, понятно, не имелось) и жестом поманил в спальню – она была за проходной, после гостиной. – Приставать будете? – пошутил я. – Тьфу, дурак. И понизил голос: – Фил, ты вообще авантюрист? – Вообще нет, – честно ответил я. – Я уже пробовал авантюры. В детской. Так что сыт. На свободу хочется. Не в надзорную палату. Он подмигнул: – Твой Сенека по-другому говорил: «Победа без риска – победа без славы». – Да что надо-то? – совсем растерялся я. – Ох, мне самому в это дело лезть стремно, – доверительно сказал он. – Но любопытно. И поведал – в коротких, но ярких мазках, – что та штучка, которая моими глазами восхищалась, оказывается, девушка с загадкой. И только я могу помочь раскрыть тайну. – Делать вообще ничего не надо. Просто стать триггером. Сиди напротив нее – и хлопай своими синими глазами. – В чем тогда риск? – осторожно спросил я. – В том, недалекий ты человек, что я – младший медицинский персонал. А ее медсестра – персонал средний. И мы оба по инструкции обязаны немедленно врачам доложить, а не собственное расследование вести. – Тогда это исключительно ваш риск. – Тебе тоже достанется, – заверил он. – Ночью надо выйти из отделения – не разговаривать же здесь. И если нас накроют, получишь наравне со всеми. Вплоть до надзорки вместо твоего ВИПа. Видишь: ничего не скрываю. Я задумался. Подставляться сейчас – когда переехал в человеческие условия, а главное, на горизонте замаячила выписка – совсем не хотелось. Но как я мог отказать в помощи девушке – после всего, что Толян про нее поведал? Ответил коротко: – Согласен. А из памяти снова выплыла подходящая цитата Сенеки: – «Но чем больше благо – тем больше связанное с ним беспокойство». Дайте мне успокоительного, а то издергаюсь. – Как раз пустырник тебе и принес. Выпьешь вместо снотворного. Сразу после отбоя ложись в постель и типа спи. Главный врач домой до сих пор не уехал. Он въедливый, может любое отделение проверить. «А если он заглянет – когда меня в палате не будет?!» – мелькнула вспышка страха. Отступать было поздно, но все-таки я спросил: – А если… если нас заметут – чё мне говорить? – Ну вроде не дурак, сам понимать должен, – заворчал Толян. – Понятно, что ни слова про расследование. Искра между вами. Молния. Финский нож. Настолько поразила, что меня, продажного типа, подкупил. А я вам ночную свиданку устроил. – Как я могу подкупить?! Пачкой печенек из передачки? – Пф. Все в курсе, что ты протеже Шелепихина. Не знаешь, что ли, как делается? Корыстный медработник звонит богатому родственнику, и тот ему бабло заносит. – Я тогда человека подставлю! Даже двух: и его, и тебя! – Фил, поверь, – усмехнулся он. – Секс в психушке – нарушение куда меньшее, чем то, что мы в самом деле мутим. …Я, конечно, очковал. Жесть как. Ладошки противно вспотели, коленки подрагивали. Зато впервые – за три недели моего существования за решетками и забором – чувствовал: я наконец не в выхолощенном мире ненормальных, а в реальной, сложной, временами опасной, но такой счастливой и полноценной жизни. Рита Махаева Рита вновь пробиралась сквозь непролазный туман, опираясь на плечо медсестры. Сейчас, ночью, идти оказалось гораздо тяжелее, ведь обычно в это время она пребывала в блаженном отдохновении. Да и когда кругом темно, особенно сложно переносить свой собственный мрак. Ноги не слушались, она висла на Инге, та шепотом уговаривала: – Потерпи, милая. Скоро отдохнешь. Тебе хорошо будет. Какими-то остатками разума Рита понимала, что нужно бы задуматься о том, что происходит. Почему ей не дали спасительную вечернюю таблетку? Куда они идут темными коридорами? Но от малейшего мозгового напряжения голову стискивала боль, а все остатки сил уходили на то, чтобы хоть как-то передвигать ноги. Наконец скрипнула дверь. Помещение большое, совсем не похоже на палату или врачебный кабинет. Рита силилась вспомнить, как называется такое место, пробормотала: – Ристалище? – Дурашка, – хихикнула медсестра. – Это актовый зал. Акты – это бумажки с подписями. Почему для них нужен зал, девушка сообразить не могла и силы на размышления тратить не стала. Инга помогла ей устроиться в кресле – в ряду таких же одинаковых. Пространство утопало во мраке, никакого освещения – только фонарик на телефоне у медсестры. Когда совсем темно, туман всегда становился более агрессивным, поэтому Рита попросила: – Осветление. – Нельзя, – шепнула медсестра. – Потерпи чуть-чуть. Пациентка покорно откинулась на мягкую спинку, прикрыла глаза. Лучше собственный мрак, чем угрожающая внешняя чернота, которую все больше и больше заполняют клочья тумана. Дверь снова скрипнула. Послышались голоса. Рите было уже все равно, кто это, – настолько она устала. Но Инга трясет ее за плечо, бормочет в ухо: – Просыпайся, девочка! Посмотри! Она с трудом разлепила веки. В белой пелене смутно проступают две мужские фигуры. – Изнеможение, – прошептала она. И попробовала снова отключиться. Нет, никак не оставляют в покое. Чья-то горячая рука на ее колене. Неуверенный голос: – Рита. Это я. Муж?! Она вздрогнула, в страхе отпрянула, собралась закричать, но медсестра среагировала – зажала ей рот ладонью, тихо и успокаивающе заговорила: – Ритуля! Сапфиры твои пришли! Ты ведь хотела их видеть! В черно-белой каше – тьма вперемешку с туманом – разглядеть что-то сложно, но все-таки она поняла: это не муж. Но какие такие сапфиры?! Совсем не помнила. Зато голоса доносились отчетливо. Мужской: «Не стой столбом, говори!» И дальше уже другой человек – неуверенно: – Рита! Я специально пришел к тебе. Посмотри на меня, пожалуйста. Свет фонарика упал на его лицо, и она снова увидела две ослепительно-синие вспышки. А перепуганный туман немедленно стал отступать. Рита Махаева После того как вся ее жизнь рухнула, Рита много раз спрашивала себя: «Зачем я тогда ему позвонила?» Можно ведь было поговорить с психологом, ей предлагали. Или немного побыть самой наедине с горем, дождаться, пока в Сочи прилетит бабушка. Но нет. Тогда ей казалось очень логичным: конечно, Артем. Он взрослый. Он местный. Парень вроде приятный. Да и то, что они познакомились в аэропорту, разве не знак? Отбилась от дежурных и равнодушных сочувствий, вышла на улицу, села на раскаленную лавочку у входа, набрала номер: – Артем, это Рита из самолета. Мои папа с мамой погибли. Сегодня ночью. Отреагировал он мгновенно: – Буду через двадцать минут. Никуда не уходи. Она нашла в себе силы усмехнуться: – Откуда не уходить? – Ты ведь сейчас в штабе, правильно? – Как ты узнал? – Весь город давно знает. Жди. Я мчусь. Фоном действительно слышалось, как гулко и быстро стучат шаги в подъезде. И он действительно стал первым человеком, на плече у которого Рита смогла хотя бы расплакаться. Артем вытирал ей слезы. Не требовал, в отличие от всех посторонних взрослых, «держаться», «съесть хоть что-нибудь» и «быть сильной». Он просто все время был рядом. Бабушка – единственная родственница, папина мама – немедленно по прилету в Адлер попала в больницу с гипертоническим кризом, поэтому всю бюрократию тоже взял на себя Артем. Смог оградить Риту от жестокой, но обязательной процедуры опознания трупов. Организовал перевозку тел родителей в Москву и взял на себя все хлопоты с похоронами. А ей, чтобы как-то отвлечь, говорил: «Рисуй. Все время рисуй. Не маму с папой. Именно горе. Как ты его представляешь». И она послушно малевала бесконечный сюр: острые конусы гор со злобными лицами, пики молний – в них проглядывала смерть с косой. На поминках Артем тоже был рядом, мягко отбирал спиртное, когда папины коллеги утверждали: девочка достаточно взрослая, чтобы помянуть родителей. Бабушка – сама совершенно беспомощная перед бедой и бюрократией – неустанно повторяла: «Риточка, какой у тебя замечательный друг!» Разве могла она – тогда шестнадцатилетняя, день рождения случился на следующий день после смерти родителей – поверить, что вся его поддержка была частью безжалостного, подлого плана?! Больница Махаева – сейчас совершенно другая, с прямой спиной и осмысленным взглядом – яростно выплевывала короткие фразы: – На девятый день мы съездили на кладбище. Только втроем – я, Артем и бабушка. Дома ей опять стало плохо, скорая настояла: обязательно в больницу. Артем у нас никогда прежде не ночевал, но мне было очень страшно остаться одной. И я попросила его не уходить. Он согласился. До того алкоголь запрещал, а в этот вечер мы пили вино. Много. И мне наконец стало легче. А когда Артем меня поцеловал – вообще будто улетела куда-то. Горько усмехнулась, добавила непечатное слово. В полный голос. Инга попросила: – Рита, говори тише. И быстрее. У нас мало времени. – Через месяц узнала, что беременна. Бабушка к тому времени начала понимать: дело нечисто. Уговаривала меня аборт сделать. Но я успела полностью попасть под влияние Артема. Думала, идиотка: «Он такой взрослый! Сильный! Заботливый! Единственный, кто меня по-настоящему поддержал!» Как ни плакала бабуля, мы поженились. Школу не окончила – потом экстерном дотягивала. Поначалу все шло прекрасно. Капризы исполнялись. Когда родился Тимошка, Артем тетешкался с ним, меня постоянно гнал: «Отдохни. На СПА сходи». А потом, – ее лицо дернулось, – мне исполнилось восемнадцать. Отмечали узким кругом. С бабушкой. Засиделись допоздна, она осталась ночевать у нас. А утром – не проснулась. Врачи сказали: острая сердечная недостаточность. Ну и таблетки ее от давления нельзя было с алкоголем сочетать. Странно, правда? – усмехнулась она цинично. – Единственный человек, кто мог бы меня защитить, умирает на следующий день после того, как я стала совершеннолетней и смогла лично распоряжаться всем, что оставили мне родители. Инга внезапно вздрогнула, прижала палец к губам. У самой Риты слух в отсутствие всепоглощающего тумана тоже обострился, расслышала: в коридоре шаги. Фонарик на телефоне мигом погас, все четверо затаили дыхание. – На кресла с ногами и пригнуться! Быстро! – прошипел медбрат. Все повиновались. Совсем бесшумно не получилось – обладатель синих глаз громко скрипнул сиденьем. В унисон раздался скрип двери. В зале зажегся яркий свет. Слышно, наверно, в каком темпе сейчас стучат их сердца. Но нет. Снова стало темно. Дверь захлопнулась. – Надо уходить, – нервно сказала Инга. – Не надо, – возразил медбрат. – Это обычный обход. Нас не заметили. – Ты уверен? – Конечно. Рита, продолжай. – Дальше совсем все просто, – закончила она горько. – После родов я, понятно, косячила иногда. То разозлюсь не по делу, то расплачусь на ровном месте. Но вот странно: сразу, как из роддома вернулась, бушевала куда больше, однако Артем тогда молчал. А сейчас завел: у тебя депрессия послеродовая, да еще бабушка умерла, новые переживания добавились. Убедил к врачу сходить. В частную. Мне выписали антидепы, пришлось из-за них кормить бросить. Только не помогали они ни хрена. Промучилась неделю, потом смыла все в унитаз. Артему говорила, что пью. Он верил. Я тогда еще не понимала до конца, в чем его план. Только поражалась: куда делся милый, заботливый, надежный? Совсем недавно рыбочкой и зайкой была, теперь дурой и дрянью стала. Терпела. Думала: ему тоже нелегко. Артем учился на актерском, пытался в большое кино прорваться, не получалось, он нервничал. Но когда Тимошке исполнилось три, поняла: больше не могу. Сказала ему, что подаю на развод. Артем уговаривал подумать, не делать глупостей. Я была непреклонна. Но заявление в суд подать не успела: сынуля ветрянкой заболел. Тяжело. Хотя малыши, как говорят, без проблем ее переносят. Понятно, я психовала. Срывалась. Спать плохо стала. И однажды утром, когда всю ночь без сна промучилась, пожаловалась ему, идиотка. А он вызвал скорую. Врачи уговорили: поедем, мы только таблеточки выпишем. Я после ночей бессонных ничего не соображала. Поверила. Ну и оказалась здесь. Понятно, пыталась возмущаться, права качать. А потом меня обкололи – и все. Туман. – Рита, – недоверчиво произнесла Инга, – ты точно всю правду рассказываешь? – Не знаю, чем вам поклясться, – ответила устало. – Памятью родителей. Памятью бабушки. Клянусь. Да, я косячила. В десятом классе дурила, руки резала, чтобы родителей позлить. С собой пыталась покончить напоказ. Но у меня никогда не было никаких учетов. И таблеток я никогда в жизни не пила. Кроме тех антидепов неделю. – А твои родители, – осторожно спросил медбрат, – они насколько были богатые? – Ну не из «Форбса», конечно. У папы своя сеть предприятий по переработке вторсырья. Мне по наследству перешел пятьдесят один процент акций. На депозитах – что-то типа трехсот миллионов. Рублей. Ну и недвижка – квартира на Гоголях, дом на Новой Риге и коттедж в Испании. – Охренеть… – выдохнул парень – синие глаза. И тут в коридоре снова застучали шаги. На сей раз шли как минимум четверо – торопливо и громко. Инга в страхе прикрыла ладошкой рот. Медбрат не потерял самообладания, торопливо выдохнул: – Ни слова, зачем мы здесь. У вас любовь. Свидание. А мы потворствовали. Рита – когда туман не обволакивал, соображала мгновенно: послушно скинула халат, начала стягивать ночнушку. – Раздевайся, быстро! – прикрикнул медбрат на парня. И в этот момент снова ярко вспыхнул свет. Филипп Меркулов Рита мне подыгрывала от души. Так и стояли под софитами, полуголые, она прижималась ко мне обнаженной грудью, бормотала: – Мой, мой! Не отдам! Враги на пару секунд словили ступор. Было их пятеро. Охранник, два санитара (одного я знал – бугай Санек из второго мужского отделения), плюс еще чел, по виду дежурный врач, неизвестно откуда. Женщина единственная – медсестра Людмила. И если мужики глазели на нас, скорее, с интересом, то на ее лице застыло выражение крайней брезгливости. Несмотря на драматизм ситуации, Хель почему-то не появлялась. Зато вездесущий Сенека сразу пришел на ум («Трудно оттого, что мы не осмеливаемся»), и я сделал ход первым: – Я люблю ее! И вы не можете мне помешать! Толян подхватил инициативу, немедленно начал каяться: – Виноват. Грешен. В искушение ввели. Не смог противостоять. У, демоны проклятые. Прежде в церковном стиле никогда не выражался, но прозвучало довольно убедительно. Медсестра из женского подхватила: – Что мы могли поделать?! На энцефалограмме увидели друг друга – и как ошалели оба. Молодость, кровь горячая. Врач хмуро буркнул: – Расцепите их. И оденьте. Толян нарочито грубо оттащил меня от Риты. Она пыталась цепляться, кричала: – Нет, нет! На суровом лице доктора (по виду молодого) я прочитал: такой кейс в его практике впервые – и четкого гайда, как действовать, в его базе нет. Я подлил масла в огонь: – Мы все-таки люди! И гражданских прав не лишены! Имеем право на любовь, на чувства! – А ведь некоторые здесь замужем, – ехидно вбросил незнакомый мне санитар – я догадался, что из Ритиного отделения. Она мгновенно парировала: – Муж меня в дурку сдал. А Фил – и сумасшедшую любит. – О, как заговорила! – удивился тот. – Ты ж пары слов связать не могла! Врач заинтересовался: – Мутизм? [17] – Дислалия [18] , – поспешно ответила Ритина медсестра. – Она только существительные использовала. А мальчика едва увидела – речь вернулась. Сразу! Толик подхватил: – Мы знаем, что должны были сообщить! Но вы-то врачи, вы бы никогда не позволили! А мы решили эксперимент провести! Раз девчонка настолько преобразилась – как дальнейшему не поспособствовать?! Вы-то, доктора, народные методы не используете. Общая душная атмосфера, как мне показалось, начала разряжаться. Но ровно в этот момент в актовый зал явился новый персонаж – и я словил лютый тремор. Главврач. Константин Михайлович. Почему он до сих пор домой не свалил? Административная верхушка, я стопудово знал, на суточные дежурства не заступает. С виду Ка Эм, как его все называли, чел абсолютно ординарный. Росточек ниже большинства медсестер, лицо словно у разведчика-нелегала, ничем не примечательное. Но это только пока он не врубит фокус прямо на тебя. По мне своими угольями только мазнул, а Ритку испепелил буквально – бедняга сразу съежилась, угасла. Тихим голосом он обратился к ней: – Риточка. Как себя чувствуешь? Она затравленно пробормотала: – Утомление… Обернулся к свите: – Этих в надзорные. Назначения сейчас сделаю. Дальше вперился в Ингу с Толяном: – Вы оба немедленно прочь. Уволены. По статье. Завтра будет приказ. Я осмелился: – Зачем за добро злом платить?! Они ведь как лучше хотели! Поморщился: – Меркулов, ты о своей судьбе волнуйся. Кивнул санитарам и будто своим алабаям приказал: – Взять его! Инга Словно летняя гроза пролетела. Мимолетная. Только что громыхало, слепило молниями – и снова тишина. Инга с Анатолием остались одни. Оценивать урон, что нанесла стихия. Их пациентов – Филиппа и Риту – увели санитары. Самих ждало увольнение по статье, что фактически означало: прощай, медицина. По крайней мере, столичная. Да и в провинции с пометкой о профнепригодности вряд ли возьмут. Инга не удержалась, всхлипнула. Пробормотала: – Зачем я затеяла это? Анатолий поправил: – Мы вместе затеяли. Но ты не волнуйся. Я всю вину возьму на себя. Когда девушка начала было причитать, что убираться им обоим велели, оборвал: – Инга, не трепыхайся. Подумай здраво. Козел отпущения, понятно, нужен. Вот он я, увольняйте. А ты здесь много лет, на хорошем счету. Покаешься – простят. Им тоже невыгодно опытную медсестру терять. – Но зачем тебе? – Хотя бы потому, что я мужчина, – ответил он спокойно. – У тебя с заведующим отделением нормальные отношения? – В целом, да… – Вот и падай ему в ноги. Говори: бес попутал. В смысле – я. Санитар из мужского. А я сейчас главного изловлю, лично ему поклянусь: ты вообще ни при чем. Лучше даже не так: я тебя угрозами вынудил. «Какой он красивый!» – промелькнуло у Инги. Мужчины в медицине – чаще задохлики, худенькие, астеничные. А этот – настоящий атлет. И какой благородный! Карьерой собственной готов пожертвовать – лишь бы ее выгородить. Попыталась спорить: – Почему ты один страдать должен? – Да выплыву я, не боись. Но тебе надо действовать очень аккуратно. Давай твою линию защиты продумаем. Больница Константин Михайлович велел немедленно привести пациентку Махаеву в ординаторскую женского отделения. Дежурный врач рвался присутствовать – отослал. Ему чрезвычайно было важно лично разобраться во внезапном и резком изменении ее состояния. Обычной ведь бабой только что выглядела – сучкой похотливой. Как такое может быть – после всех препаратов?! Но от Риты он ничего не добился. Ту совсем повело – даже сидеть не могла, заваливалась в лежачее положение. На все его вопросы бормотала: – Бессилие… – Ты только что парня за яйца сама хватала! – Еле удержался от оплеухи. – Непонимание… Сейчас точно не притворялась. Ничего не помнит и не осознает. Плюнул, велел отправить обратно в палату. – В надзорную? – уточнил санитар. – Зачем? – отмахнулся врач. Набрал Людмилу, сделал распоряжения. Та радостным голоском ответила: – Очень рада, Костинька Михайлович. Его передернуло. Ситуация по всем фронтам выходила из-под контроля. Срочно нужно искать решение. Неординарное. Он капитан и обязан спасти свой корабль. Даже в безнадежный шторм. Филипп Меркулов Я сдался без боя. Обычно, когда кидают на растерзание младшему медицинскому персоналу, те всегда вломят, но сегодня бить не стали. Пожалели, похоже, «героя-любовника». Под белы рученьки привели – мимо недавних моих роскошных апартаментов – в надзорную палату (бездну с мягкими стенами), где ждал дежурный врач, сонный, помятый, злой. Я беззащитно улыбнулся: – Простите, пожалуйста. Чисто человеческую слабость допустил. Не буяню. Голосов не слышу. Может, не надо, а? Но по лицу дежурного понял: ему от главного хорошо прилетело. Хмуро велел санитарам: – Вязки. А Людмиле, тоже явившейся в палату, приказал: – Укол в обычной дозировке. Я внутренне застонал. Лекарства для наказаний в психиатрии всем пациентам известны, да и самому довелось испытать, еще в детской. Полусон-полуявь, мышцы ломает в мясо, а внутренности будто на куски разносит. Поэтому бывалые и говорят: лучше на зону, чем в дурку. Людмила с довольным лицом направилась вон из палаты: ей всегда нравилось исполнять жестокие приказания. В кармане у нее зазвонил телефон, на ходу достала, ответила: – Да, Константин Михайлович?.. Все поняла, скоро буду. Я не удержался от гнусной улыбки. Главный врач, видать, тоже перенервничал. Возжелал немедленно снять стресс. Но служебный долг прежде всего – Людмила вернулась быстро, с уже наполненным шприцем. Я молча вытерпел укол и стоически приготовился к мучениям. Однако случился какой-то сюр. Меня практически сразу начало вырубать. Неужели просто снотворное?! Мрак накатывал стремительно, неумолимо, но я успел сложить пазл: дежурный врач ей приказал как обычно, то есть «галку» или амик. Но шеф, вероятно, дал другой наказ: вырубить меня совершенно. А зачем? Тоже база. Чтоб Людочка к нему в кабинет зарулила, потешила стариковское либидо. Кроме нее на посту в надзорке рядом со мной сидеть некому. Ночь, Толика кикнули, из персонала в отделении остались двое. Дежурный врач да она. Ну значит, повезло. А помучаюсь я завтра – когда поймаю откат от лошадиной дозы фармазима [19] . Мысли стали путаться, перед глазами замелькал калейдоскоп лиц: пациентка Рита, пострадавший за свое доброе сердце Толян… Но их все быстро задоминировала Хель. Села рядом со мной на постель, опустила на щеку холодную руку и так участливо выдала: – Фил! Бедный мой мальчик! Ты не выберешься отсюда… Обычно я пытался с ней спорить, но сейчас банально не было сил. И я окончательно улетел в черную дыру. Больница С Ингой разговаривал долго, почти час. Когда Анатолий уверился: девушка вроде усвоила, как себя вести надо, – вернулся в отделение. Быстро собрал немногочисленные манатки из шкафчика. Пора было уходить. Но когда следовал мимо распахнутой двери надзорной палаты, не удержался. Заглянул. Бедняга Филипп на койке, голова бессильно запрокинута. Хорошо хоть, вязки сняли – валяются рядом. У входа на стульчике, как положено, Людмила. Немедленно накинулась на него: – Ты почему еще здесь?! – Так приказа пока нету, – ухмыльнулся он. – Сказали убираться – значит, убирайся! Я охрану зову! – Мадам, да я только рад: уйти и больше никогда не видеть вашу блудливую рожу! – не удержался от колкости. – Что ты сказал?! – заалела. – Да я… я тебе всю жизнь сломаю! Из института тоже вылетишь пулей! – Ты зубы-то не сломай, – посоветовал. Вышел прочь, но покинуть отделение не успел. Дорогу преградил дежурный врач. Потребовал сдать магнитный ключ и гранку. Пререкаться не стал, вернул. – За приказом и трудовой завтра в кадры придешь. – Как скажете, шеф, – улыбнулся беззаботно. А едва дверь в отделение захлопнулась за спиной, поспешил к кабинету главного. На собственную будущность ему было решительно плевать. Но надо приложить все силы, чтобы Инга отделалась выговором и осталась работать в больнице. Эрик Непонятно за счет каких резервов, но Лилька держалась и собственные психические расстройства (если у нее они, конечно, имелись) не проявляла. Железные все-таки нервы у женщины. Единственный сын, вместо того чтобы сдавать выпускные экзамены, заперт в психиатрической клинике, и, конечно, Эрик ждал от нее косяков в работе, жалоб, этой вечной женской страсти выплакаться на мужском плече. Но художница по гриму больше ни разу не опоздала на смену. Не психовала, не отвлекалась на телефонные звонки. А расплакалась, только когда узнала, что Эрик оплатил ее Филечке ВИП-палату. Но сегодня он заметил: руки у Лили подрагивают. Оба находились в его вагончике. Ночная смена в разгаре, только что сняли сцену очередной драки, его одежда в бутафорской крови и настоящей грязи, лицо в искусно нарисованных царапинах и синяках. Актеры второго плана грим после съемок снимали сами, но Эрик на правах звезды заполучал к себе в вагончик Лилю. У нее и быстрее получалось, и кожу потом не щипало: всегда накладывала ему какой-то смягчающий чудо-крем. Обычно после снятой сцены, особенно удачной, он пребывал в приподнятом настроении, и гример чутко подстраивалась, улыбалась его шуткам, не забывала похвалить (для актера – незаменимо). Сегодня тоже старалась вести себя как обычно, но когда руки ходуном ходят – ясно, что новая беда у нее. – Лиль, что-то опять случилось? – спросил он мягко. Виновато улыбнулась: – Вроде ничего. Но какая-то тревога. Очень сильная. С часа ночи примерно. Как раз в это время Эрик (точнее, его герой) упал в грязь: пуля попала в плечо, чудом не задела сердце. – Переживала за меня, – улыбнулся актер. – Это я всегда, – кивнула она серьезно. – Но за Филю тоже. Непонятно почему. – Действительно, непонятно. Как человек бывавший, могу заверить: ночь – в психушке самое приятное время. Сладко спишь, а чудо-таблеточки показывают тебе захватывающее кино. – Ну вот я тоже себя успокаиваю, но почему-то кажется: Филя в беде. – Да брось. Филя сладко спит. Кстати, на ортопедическом матрасе. И подушке из натурального пуха. Слабо улыбнулась. В очередной раз благодарить за ВИП-условия для их сына не стала. Окунула ватную палочку в эмульсию – по-прежнему дрожащей рукой. Попросила: – Сиди смирно, а то в глаз попаду. Он послушался. Но Лиля – специалист высочайшей квалификации! – все равно задела склеру: Эрик дернулся. – Прости, пожалуйста! – едва не расплакалась. – Не понимаю, что сегодня со мной. – Сядь передохни, – потребовал. – Я сам справлюсь. Отшвырнула ватную палочку, упала на диван. Губы шевелились беззвучно. Но Эрик когда-то для лучшего понимания одной из ролей научился интерпретировать их безмолвные движения, так что «услышал»: «Отче наш» читает. Да что это с ней? Никогда не замечал за Лилькой воцерковленности. «Все-таки оба они сумасшедшие. Видно, семейное», – подумал в раздражении. И начал снимать грим самостоятельно. Больница К своему кабинету Константин Михайлович подошел только в два часа ночи. Пока шагал по коридору (хотя мысли должны быть сейчас совсем другие), размышлял о бренном. Звонить ли жене с очередной повинной о неотложных делах или плюнуть, выключить телефон и остаток ночи подремать здесь, на кожаном диване? Решил домой все-таки не ехать. Супруга, конечно, проснется, накинется с обвинениями, а ему хотелось побыть в тишине. Одному. Даже если не удастся уснуть. Но под дверями кабинета ждал сюрприз: на банкетке развалился давешний санитар. На лице, сразу отметил главный, ни тени раскаяния. – Почему ты еще здесь? – бросил хмуро. – Вас жду. Без приглашения проследовал за ним и начал бить себя в грудь, что вверенный ему парнишка (Меркулов) совсем потерял голову. Молодой ведь, гормон играет. И не из бедных, в ВИП-палате квартирует. Положил глаз на пациентку и пристал с ножом к горлу: устрой, мол, свидание, озолочу. – Что поделать, человек слаб, – потупил очи с несомненно фальшивым раскаянием, – на стипендию ведь живу, а зарплату санитара даже получить не успел. И горячо добавил: – А Инга только по доброте душевной согласилась. Она эту свою пациентку жалеет. От денег отказалась категорически, хотя я половину хотел отдать. Подобные лав-стори в больнице и раньше случались. Препараты на всех по-разному действуют, одним половое влечение подавляют, других – наоборот, растормаживают. А младший медицинский персонал всегда готов подзаработать. Обычно, если вскрывалось, спускали на тормозах. Но случай с Махаевой – совсем иной. – Ты, Анатолий, расскажи мне детали, – вкрадчиво попросил главный. – Кто инициативу-то проявил? Не из вас – из больных. Тристан или Изольда? – Ну парень, конечно. Пока очереди на энцефалограмму ждали, глаз с нее не сводил, потом комплиментами осыпать начал. Она сначала как отмороженная сидела, а потом будто очнулась. Улыбаться ему начала, губы облизывать. Мой наглец ее спрашивает: «Я тебя поцелую?» И эта – сама к нему в объятия… «Значит, окончательно чувства еще не притупились. Плохо», – подумал Константин Михайлович. А санитар покаянно продолжал: – Понимаю я, что потакать нельзя было. Но жаль их, сил нет. Может, помилуете, а? Давайте я по собственному желанию напишу? – Нет. – Но Ингу хотя бы простите! Она вообще здесь никаким боком, клянусь! – С ней отдельный разговор будет. У тебя все? – Константину Михайловичу отчаянно хотелось наконец остаться одному. – За Фила еще хотел попросить, – не сдавался неугомонный. – Ну хватит. Пошел прочь. И немедленно позвонил охране. Велел проследить, чтобы бывший сотрудник покинул территорию. Филипп Меркулов Я не сомневался: сон будет долгим и тяжким. Но едва отрубился, услышал, как громкий отчаянный голос повторяет: – Вставай, Филя, вставай! Я продолжал плавать во всепоглощающей мути, но посторонние звуки становились все навязчивее, били молотом в мозг: – Филя, беда! Проснись! Проснись немедленно! Что-то было очень странное – и в голосе, и в самом сне. Филя? Дошло наконец. Так меня только мадре позволено называть. Одной ей во всем мире. Хотя пытаются многие, до сих пор. – Филя! Филечка! Вставай! Ты в опасности! И голос вроде бы мамкин. Я огромным усилием воли прогнал тяжелый сон, рывком сел на постели, только после этого осознал: вязок нет. Хоть за это спасибо. За решетками окна серебрился робкий рассвет. Часа четыре утра – может, и еще раньше. Конечно, никакой мадре рядом. Я начал медленно соображать, с какого бодуна вообще взялись сны на фармазиме и почему снотворное настолько быстро прекратило действовать, но тут мой взгляд упал на стул, сидя на котором меня должна сторожить Людмила. Он был пуст. А сама она – лежала на полу рядом и смотрела пустым взором. Горло было перетянуто простыней, лицо почернело, язык вывалился. Я открыл рот, чтобы закричать, и сразу его захлопнул. Несмотря на вчерашний жесткий укол и все предыдущие лекарства, чувствовал я себя удивительно свежим. Сознание совершенно ясное, пелена ушла, вместо нее я ощущал невероятный прилив сил. Будто бы в маленькую чашечку высыпали целую банку кофе и только чуть-чуть разбавили водой. Да, я впервые в жизни увидел труп и отчаянно перепугался. Но мне и в голову не пришло, что преступление мог совершить я сам. Пусть я под лекарствами и терпеть не мог Людмилу, в одном не сомневался: диссоциативного расстройства личности у меня точно нет. Это единственный я, во мне никто не «живет», а сам я ни при каких обстоятельствах, ни под какими лекарствами не нарушил бы свой базовый принцип и не стал бы убивать. «А Миху тогда кто покалечил?» – вкрадчиво шепнула Хель, оказавшаяся тут как тут. Я ей без сомнений ответил: – Ты. Но сегодня во сне ты ко мне не приходила. М-да, не слишком убедительно. Но Хель я действительно не видел с момента, как Толик позвал меня участвовать во вчерашней афере. Только мимолетно – перед тем как отрубиться. А раз она ничего мне не приказывала, труп в надзорке – однозначно дело не моих рук. Но чьих?! Кто мог желать смерти Людмиле?! Недоброжелателей-то у нее в больнице множество, тот же мой лечащий ее терпеть не может. И пусть неприязнь – это не повод убивать, однако вот она, у моих ног. Мертвая. И я подле ее тела – в гордом одиночестве. Что бы на моем месте сделал конкретный псих? Ясно: заорал бы от ужаса. Дальше прибегает персонал, видит: мы – в одной комнате и медсестра мертва. И капец, жизнь кончена. Сколько угодно можно убеждать полицейских, будто не убивал, – они не поверят. Поэтому надо любой ценой убегать. Причем немедленно. Остатки фармазима и прочей мути, которой меня пичкали, растворились бесследно, Хель больше не показывалась и в ухо не бухтела, мозг соображал, будто на сложном экзамене. Неужели пресловутая материнская молитва сработала? Мадре уверяла: не просто помогает, но реальные чудеса творит. Я-то посмеивался: «Почему у меня тогда двойка сегодня?» А она серьезно отвечала: «Бог свои силы на мелочи не расходует». Но сегодня, похоже, именно Всевышний помог, а не моя деструктивная Хель. И у меня пока что имелась фора. И соображать разумно я мог. Поэтому из посыла, что совершенно точно не убивал Людмилу, сразу сделал следующий вывод: кому-то очень нужно, чтобы в этом обвинили меня. Продолжать дедукцию и гадать, кто подставщик, было некогда. Только бежать! Если меня найдут, без вязок, в запертой комнате и с трупом Людмилы, оправдываться будет бесполезно. Путь, который мне проложат дальше, единственный – в корпус, где осужденные с психическими расстройствами. И дальше – в специализированную больницу с усиленным режимом. Вероятней всего, на всю жизнь. Оправдаться я смогу только на свободе, так что в этой мерзкой обстановочке надо действовать безупречно и очень быстро. Первым делом я схватился за пижамные штаны. Гранка во внутреннем потайном кармане из скотча оказалась на месте. Спасибо, Всеволод-Топор! Ты действительно оказался провидцем. Подходящий момент случился, и очень быстро. Из палаты я без проблем выйду. Но что дальше? Приблизился к трупу. Мертвеца настолько близко я видел впервые и прикасаться к нему боялся, но оказалось не очень страшно: тело пока что оставалось теплым. Если магнитный ключ на выход из отделения у Людмилы при себе – я спасен. Однако я выгреб из ее карманов сигареты, зажигалку, пачку мятной жвачки. И больше там не было ничего! Даже ее личного ключа-гранки! Тогда постойте… Как она могла оказаться в запертой палате со мной, буйным психом, без возможности отворить дверь?! И кстати, я точно помню, что, когда засыпал, был привязан. Кто меня освободил?! Впрочем, размышлять я не стал. Зато подходящий совет от Сенеки очень к месту всплыл. Нужно сейчас превратиться в зверя. То есть бежать при виде опасности. Взгляд мой упал на серьги в ушах покойницы. Тонкие спиральки, по виду даже не серебро, типа проволоки. Если получится размотать – будет отмычка. Прежде, до психушки, мне бы и в голову не пришло подобной ассоциации. Но, по счастью, Всеволод меня ограждал от интеллектуалов, с кем можно поговорить про Сенеку или про Лермонтова. Зато познакомил со шпаной и ворьем самых разных мастей. Сначала я выслушивал их байки от скуки, а потом – даже с интересом. Стараясь не смотреть мертвой Людмиле в лицо, я снял с нее украшения. Дальше пришлось заниматься куда более неприятным – стягивать с тела одежду. Пытался себя подбодрить мрачным юмором: в хорошенькой интересной ситуации я впервые раздеваю женщину! Но иного выхода нет: в больничной полосатой пижаме шансов свалить у меня куда меньше, чем в медицинской форме. Штаны оказались коротки, в куртке я, наоборот, утонул: бюстом Людмила обладала изрядным. Больничные ее кроксы были малы на пару размеров, но все-таки лучше, чем мои тапки. Бейджик с ее именем тоже оставил. Осторожно повернул гранку в замке и выглянул в коридор. Насколько я знал, неподалеку от надзорной палаты располагался еще один пост. Если медсестра занята в надзорке, там должен был сидеть санитар. Но Толика-то уволили, а экстренную замену ему найти, видно, не смогли. За стойкой оказалось пусто. В обычных больницах тут бы и ключи от выхода из отделения висели, но, понятное дело, в дурках другие правила. Но когда есть законы – всегда имеются и способы им противостоять. Всеволод меня обучал: «Примечай, Фил. Все примечай. Может, медсестра какая на маникюре помешана, пилочку в кармашке носит. Или с зеркальцем не расстается. А здесь – все оружие, все может пригодиться». Вступать с персоналом в бой с помощью пилочки или осколка зеркала я не собирался, но совет показался разумным. Да и Сенека всегда советовал – наблюдать с неотступным вниманием. Сейчас очень кстати я и вспомнил полезное. Как правило, доктора общаются с пациентами в палатах, но однажды я удостоился приглашения в ординаторскую. Врач мой лечащий сидел за столом, я – рядом на стульчике и, когда он полез в ящик за каким-то очередным тестом, успел приметить: там же у него валяется магнитная карточка-ключ. Та самая, что отпирала дверь в отделение. Вероятность, что она и сейчас там, крайне невелика, но иных путей я пока не видел. Я бесшумно прокрался по коридору. Из палат доносились похрапывания, вскрики, стоны – но ничего такого, из-за чего обычно сбегается персонал. Рассвет продолжал наступать, серая муть за окном сменилась робкими лучами солнца. Я отомкнул гранкой дверь в ординаторскую и проскользнул внутрь. Дежурный врач спал на диване у входа. Сон у медиков чуткий, поэтому я скинул кроксы, взял их в руки и стал пробираться к столу на цыпочках, босиком. Осторожно потянул ящик – заперт. По счастью, замочек смешной – типа как дома у стола, где сидел за уроками. Достал отмычку – бывшие сережки Людмилы. Старался, конечно, действовать бесшумно, но без скрипа не обошлось. Врач на диване заворочался. Я затаился. Дождался, пока он снова засопит, и продолжил возиться с замком. Воры из свиты Всеволода хвастались, что у них и на квартиру уходят секунды, а почтовый ящик – это вообще одно мгновение, но я прокопался почти три минуты. Наконец раздался щелчок – и вот она, магнитная карточка! А рядом еще одно сокровище: кнопочный телефон – их врачи как великую милость выдавали пациентам на пять минут, пообщаться с родными. Я схватил то и другое, но в этот момент посапывание снова прекратилось, заскрипели пружины. Я опустился на корточки – стол меня прикрывал – и увидел сквозь щелку: доктор сел на диване. «Тебе показалось! Тебе приснилось! – безмолвно умолял я. – Здесь никого нет! Вставай, иди проверь, как в отделении дела!» Но воззвание к Вселенной не сработало. Врач, кряхтя, поднялся – и направился к столу. Ко мне. Щуплый мужичонка – такие вряд ли ходят в спортзал. И возможно, в драке я бы даже одержал верх. При благоприятном раскладе. Минут через несколько. Но кричать-то он начнет сразу! Поэтому я, чтоб не встречать его, сидя на корточках, резко встал и щелкнул Людмилиной зажигалкой. Реакция у него оказалась отменной. Прежде чем кинуться на меня, завопил: – Тревога! Но и я, на максимальной концентрации и нервах, не подкачал. Стол завален бумагами, пламя занялось мгновенно. А дальше увернулся от него и крикнул еще громче: – Пожар! Вот тут он и дал слабину. Какую-то долю секунды расставлял в своем мозгу приоритеты: что для отделения страшней – огонь или бегство пациента. Попытался все-таки преградить мне путь, я ответил ударом локтя в лицо – этому приему тоже научил мой кент из криминального контингента. И вылетел в коридор, по пути громко вопя: – Пожар! Горим! В палатах мгновенно началось шевеление. А я, пробегая мимо по-прежнему пустого сестринского поста, успел снова щелкнуть зажигалкой и подпалить его жалкое украшение – букетик сухих цветов в деревянной вазе на стойке. За спиной слышался топот, но я уже не понимал, кто меня преследует: врач или впавшие в панику пациенты. Отомкнул дверь и помчался по лестнице. На выходе из корпуса по идее тоже должен дежурить охранник, но тут я надеялся на свою вроде как медицинскую форму. Ждать вопросов не стал, едва оказался в холле, заорал: – В мужском на четвертом пожар! Я в административный, за огнетушителями! Охранник – по виду тоже только что вынырнул из глубокого сна – посмотрел на меня дико и препятствовать не стал. Дверь на улицу, к счастью, оказалась отперта. Я рысью рванул через больничный парк к выходу. Вспомнил, как на въезде меня лаем встречали псы, постоянно ждал: сейчас нагонят, вцепятся, разорвут. Но все-таки до подобных методов отечественная психиатрия пока не доросла. Штурмовать забор, понятное дело, бесполезно. У меня и в детской-то больнице не слишком получилось, а здесь они бетонные, вдвое выше, с колючей проволокой по верху. Поэтому погнал к проходной. Время, время!.. В отделении наверняка успели поднять хай, больше явно не получится прикинуться медработником. Если дежурят двое крепких парней или успели прислать подкрепление – я пропал. Но дорогу перегородил всего-то перепуганный дед в охранной форме. Стоял насмерть, комично раскинув руки в стороны: умру, мол, не пропущу. Не наносить вреда старикам – тоже мой принцип, но не самый незыблемый, поэтому пришлось отшвырнуть дедулю в сторону. Тот пытался бороться – женский крокс маленького размера все-таки слез со ступни и остался на память этому честному работнику. Прыжок через турникет. Если он запер входную дверь – мне конец. Но снова повезло: дед или не дотумкал, или не успел. И вот она – вожделенная свобода! Погони пока не было, но я бежал и бежал, пока слюна во рту окончательно не высохла и не потемнело в глазах. Отдышался только через пару километров, когда влетел в чужой спящий двор. Ступня вся изодрана, медицинский костюмчик насквозь пропотел. Я заскочил в игрушечный домик на детской площадке, дал себе пару секунд, чтобы отдышаться, и достал из кармана кнопочный телефон. Эрик Он давно бы мог уехать домой: его смена закончилась. Но не оставлять же Лильку в подобном состоянии! Как сумел прикрыл: скинул администратору сообщение, что у художницы по гриму дикая мигрень и выйти на площадку она пока не может. «Лечи», – последовал ехидный ответ со смайликом. Ясное дело, в съемочной группе не сомневались, какого рода методы исцеления практикуются в его отдельном вагончике. Ладно, плевать. Лилька продолжала сидеть с отсутствующим лицом, шевелила губами. Опять молитвы, что-то про Богородицу. Эрик сварганил кофе, поставил чашку с ней рядом, но из транса не вывел. Она дернулась, лишь когда ее телефон зазвонил. Обычно соблюдала субординацию, спрашивала: «Я отвечу?» Но не сегодня. Схватила аппарат, словно последнюю надежду. Эрик увидел на дисплее не имя, а цифры номера, прокомментировал: – Мошенники и ночами работают. А Лиля слушала абонента, и краски медленно сходили с ее лица, слабый румянец сменился мертвенной бледностью, потом – жутким серым цветом. Наконец она произнесла: – Ты где сейчас? Снова пауза. – Все поняла. Буду через сорок минут. Никуда не уходи. Нажала на отбой и в отчаянии взглянула на Эрика: – У Филиппа проблема. Филипп Меркулов Любая женщина в мире не удержалась бы от упрека. Или хотя бы от отчаянного вопроса: «Зачем?!» Но мадре моя всегда была особенной и просто сказала, что сейчас подлетит. Скинуть геолокацию с кнопочного телефона, понятное дело, невозможно, но я, пока бежал, успел заметить табличку с улицей и номером дома. Она сказала: от места съемок ехать примерно сорок минут. Как долго!.. Полиция наверняка успеет развернуть какой-нибудь «перехват». Но бежать дальше в женском медицинском костюмчике было тем более опасно. А денег на такси у меня нет. Хотя… мадре ведь может со своего счета вызвать! Как мы сразу не догадались! Снова набрал ее номер. Мадре спокойно ответила: – Филя, не суетись. Заказ с моего номера легко отследить. – Так твою машину еще легче. – За тобой Эрик поехал. – Ше… – Да, да, – ответила быстро. – Но зачем ему эту надо?! – Фил. – Она нашла в себе силы усмехнуться. – Надо. Можешь ему довериться. Делай все, что он скажет. И ничему не удивляйся. Эрик Эрик сидел за рулем своего «Паджеро», нещадно превышал скорость и проклинал одну-единственную пьяную ночь. Почти девятнадцать лет назад. Вот и пришла расплата. Когда Лиля севшим голосом пересказала ему разговор с Филиппом, первая мысль была – устраниться. Юридически это только ее сын и ее проблемы. Пусть мчится. Спасает. Успеет обнять, расцеловать. А дальше – где бы ни попытались спрятаться – обоих очень быстро найдут. Но все разумнейшие доводы разбила единственная Лилькина фраза: – Фил НЕ МОЖЕТ никого убить. Ни под какими лекарствами. Хотел спросить: «А если Хель прикажет?» – но встретил ее горячечный взгляд и промолчал. А потом вдруг ляпнул: – У тебя смена еще не закончилась. Я сам его заберу. – Но… – Если ты сейчас сорвешься, вас будут вместе искать. А что мне он не чужой, пока никто не знает. – Эрик… – Железная леди снова расплакалась. Всего второй раз за то время, что они знали друг друга. В любом остросюжетном сценарии в этом месте шла бы ремарка: шагает к ней, порывисто обнимает. Но актер не стал следовать штампам. Схватил борсетку, ключи от машины, на ходу бросил: – Номер его телефона пришли. И после смены езжай домой. Тебе никто не звонил, поняла? – Я никогда этого не забуду! – крикнула она ему в спину очередной киношный штамп. А он сел в машину и погнал. Навстречу, вероятно, огромным неприятностям. По пути лихорадочно соображал: куда везти мальчишку? К себе домой – нельзя, там точно проверят. Вся съемочная группа видела, во сколько он уехал с площадки. Снимать в гостинице номер? Попросят предъявить паспорт. А в шалмане, где документов не требуют, могут узнать: он человек известный. К кому-то из друзей, у кого есть пустая квартира? Но в кино нет друзей. Таких, кому можно стопроцентно доверять, да с пустой жилплощадью у него точно не имелось. Зазвонил телефон. Лиля. Эрик почувствовал раздражение. Начнется сейчас: «Ты где? Куда ты его повезешь?» Ответил резко: – Я в пути. Что ты хотела? Она тихо сказала: – Эрик, я всегда знала, что ты настоящий мужчина. Спасибо, что поддержал меня. Вспылил: – Не дергай ты! Нашла время для комплиментов! Я, черт возьми, не знаю: где прятать-то его?! Спокойно ответила: – Я позвонила приятельнице. У нее от бабки осталась дача. Во Владимирской области. Под Кольчугино. – Это далеко. Километров сто тридцать от Москвы. – Других вариантов у меня нет, – тяжко вздохнула Лиля. Больница Константин Михайлович проснулся от запаха гари и воя сирен. Мысли о себе, что спасаться надо, даже в голову не пришло. Зато сразу накатил стыд: хорошим же он оказался капитаном! Допустить подобное ЧП, да еще когда сам находился на территории подвластного ему учреждения! И сердце ведь ничего не подсказало. Отключил телефон и спокойно дрых. Воняло паленым изрядно, но не с его этажа. Константин Михайлович сам удивился: опять подумалось не о текущем, а о том, как потом оправдываться. Слава богу, пожарные с проверкой совсем недавно приезжали. И никаких нарушений не нашли. Дальше страх: «Неужели опять окурок?!» Был прецедент: больные с ведома персонала устроили в пустом кабинете курилку – и санитар не углядел на полу непотушенный бычок. Но тогда справились своими силами, а ремонт оплачивали те, кто виновен. Однако сейчас явно происходило нечто более серьезное. В окно мимолетно увидел: пожарные спешно разворачивают технику, – горит, значит, не на первом. А люди, люди-то не отрезаны? И почему его, черт возьми, не разбудили немедленно?! Кинулся по коридору бегом. Его обогнали двое в защитной огнеборческой амуниции – он крикнул им вслед: – Где пожар? – На четвертом, – отозвались они на ходу. – Покиньте помещение! Дьявол! Мужское острое! Там даже санитара дежурного нет, только врач! А половина пациентов тяжелые! Получилось ли вывести? Если хотя бы один пострадает – всей его жизни конец!.. По счастью, предыдущие пожарные проверяльщики потребовали отчет об учебной тревоге и Константин Михайлович тренировочную эвакуацию честно провел – хотя бы к этому не докопаются. На подходе к отделению столкнулся с дежурным врачом. Тот, в копоти и поту, отрапортовал: – Всех вывели. До того как огонь распространился. Должен бы сиять, что справился, – однако выглядел виноватым. Константин Михайлович сдвинул брови: – Где загорелось? Сжался: – П-пациент п-поджег. М-меркулов. – Как? Он же в отключке! Под надзором! – Я не знаю! – взмолился врач. – Но у нас реально ЧП. В надзорке – труп Людмилы. Задушена простыней. А Меркулов поджег отделение и сбежал. Инга Инга медленно брела в отделение и понятия не имела, что ее ждет. Толик велел: цепляться за работу любой ценой. Но она опасалась: оправдаться не дадут, немедленно укажут на дверь. По счастью, первым, кого встретила, оказался санитар Гришка. Немедленно приложил палец к губам, затащил в сестринскую. Шепотом поведал: – Главный здесь. С Махаевой беседует. Один. Дежурный в ординаторской. – Палыч знает? – Да. Позвонили уже. Велел передать, чтоб смену дорабатывала и его ждала. Он с тобой лично разбираться будет. Да, Ингуська, не ожидал от тебя. – Он широко улыбнулся и неожиданно добавил: – А то давно бы взял в долю. – Ты, что ли, тоже свиданки устраиваешь? – не поверила. – Что делать? – подмигнул. – Жить-то надо. Но вы, конечно, лопухи. Удумали тоже: в актовый зал! Охрана мимо него каждый час обход делает. В котельную было надо! Инга слегка приободрилась. Она-то, наивная, считала: преступление совершила на уровне государственной измены. А ситуация, оказывается, почти рядовая. В коридоре послышались голоса. – Сиди тихо, – велел санитар. – Разведаю. Очень быстро вернулся: – Главный свалил. А дежурный тебя ищет. Возмущается, что на посту никого. Она поспешила на рабочее место. Выслушала от врача упреки, что и он от нее подобного не ожидал. Инга – как научил Толик – дерзко ответила: – Что остается, когда зарплата – сорок, а премия три месяца назад была? – Тогда старайтесь, чтобы не поймали, – хохотнул врач. И отправился отдыхать в ординаторскую. Она выдохнула. Пожалуй, все не так плохо. Проверила палаты. Пациенты – Рита в том числе – мирно спали. Инга тоже могла бы прилечь в сестринской, но решила: коли и так проштрафилась, всю ночь сидеть на посту. Так что запах гари уловила задолго до того, как завыли сирены. Поэтому женское острое эвакуировалось под ее руководством из всего здания первым. И если в мужском дежурный врач налажал – пациенты разбрелись по всей территории больницы, – то она действовала четко. Загнала девиц с помощью Гриши в зарешеченный загончик для прогулок, а дверь заперла. Главный, когда узнал, что вывести смогли всех до одной, включая тяжелых, даже вымученно ей улыбнулся. Хотя на самом лица не было. Инге успели донести: в мужском остром случился форс-мажор куда хуже пожара. Больница Уже к восьми утра жизнь больницы вернулась в почти нормальное русло. Пожар локализовали к шести, до семи проливали мужское, где возник источник возгорания. На месте обнаружения трупа работали полицейские. Пациентов с четвертого этажа сразу начали распихивать по другим корпусам. Всех остальных позволили вернуть в палаты. У Инги в уличной клетке ситуация к тому моменту была хуже, чем с тиграми. Поднятые среди ночи пациентки истерили, рыдали. Одна начала биться головой о железные прутья решетки, у другой случился эпилептический припадок. На подмогу, по счастью, прислали медсестру из другого корпуса: вместе носились, уговаривали, утешали, делали инъекции. Когда к девяти утра подъехал заведующий отделением, у нее был совершенный порядок. Тяжелые после пережитого спали, остальные послушно сидели по палатам и ждали завтрака. Палыч сквозь зубы похвалил: – За это ты молодец. И велел: – Пока не уходи. Инга после жаркой во всех смыслах ночи еле держалась на ногах, но спорить не осмелилась. Хорошо, что на смену заступили свежие силы: появилась возможность спокойно посидеть в сестринской. Она то и дело взглядывала на телефон. Толик обещал позвонить. Но аппарат упрямо молчал. Десять утра, одиннадцать. Заведующий отделением ее к себе так и не вызывал. В половину двенадцатого не выдержала – набрала номер сама. Откликнулся робот: телефон абонента выключен. И вот тут она реально забеспокоилась. Больница В то же самое время главный врач Константин Михайлович и заведующий женским острым Викентий Павлович говорили как раз о ней. Инга всегда побаивалась своего непосредственного начальника и очень удивилась бы, услышав, как тот ее нахваливает: – Исполнительная. Ответственная. Никаких никогда нареканий. Задурил санитар девчонке голову… Она такая, жалостливая… И сентиментальная. Турецкие сериалы смотрит. Главный благосклонно кивал. – Но в сложных ситуациях головы не теряет. Эвакуацию провела безупречно, – продолжал лить елей Викентий Павлович. Спросил искательно: – Может, ограничимся выговором? – Ладно, – милостиво согласился главный врач. – Пусть пока работает. – Справедливо! – обрадовался заведующий. И не удержался от шпильки: – Тем более ее пациентка спокойно спит в палате. А парень-то этот, Меркулов, чего учудил! Не поймали еще? – Нет, – поморщился Константин Михайлович. – С чем он лежал? – В детской поставили шизотипическое. Галлюцинировал. У нас его лечащий с диагнозом не соглашался. Планировал с ПРЛ [20] выписывать. – То есть ты думаешь… он не в приступе убил? Осознанно?! – Вчера выглядел сохранным, – заверил главный врач. – Натуральный наглый кобель. А вот Махаева как могла в своем нынешнем состоянии? Я ее смотрел пару дней назад. Дисфункциональное мышление, дезорганизованная речь, ангедония, понятное дело. Но когда их застукали – вела себя как похотливая сучка. Абсолютно здоровая. Своими глазами видел. Как такое возможно? – Сам диву даюсь, – развел руками Викентий Павлович. – Я заходил к ней с утра. Состояние – как и вчера оставил. Спросил: «Что было ночью?» – «Горение». – «А до пожара?» – «Непонимание». – Удивительное просветление. Впервые в моей практике, – признался главный врач. – В моей тоже, – согласился заведующий отделением. И осторожно добавил: – Хотел с вами посоветоваться… – Что еще? – напрягся тот. Викентий Павлович покаянно ответил: – Странное дело. И как получиться могло – ума не приложу. – Да что такое? Говори быстрей, – еще больше занервничал Константин Михайлович. – Я действительно назначил Махаевой энцефалограмму. Но точно знаю: не на вчера, а на следующий понедельник. То есть через три дня. Лично сделал электронную запись. И ее не менял. – А кто тогда поменял? – нахмурился главный врач. – Да вот никак не могу понять. Компьютер рабочий у меня под паролем. И доступа к нему нет ни у кого. Глеб Глебович Когда спал, Глеб Глебович всегда ставил телефон на беззвучный. Не земский врач, слава богу, – все время на связи быть не обязан. Но ночами он частенько работал над научными статьями. Если увлекался, на звонки внимания не обращал. А когда прерывался на чай – почему не ответить? Тем более Эрику – пациенту давнему, но не острому. Прежде всегда звонил в приличное время. А тут на тебе – в пять утра. Тревожно. И взволнован артист оказался до крайности. Речь сбивчивая. Хотя состояние неделю назад было абсолютно стабильным. Поначалу показалось: поток психотического бреда. Убийство, поджог, бегство из больницы… Но когда Глеб Глебович убедился, что налицо не болезненные фантазии, а реальная проблема, то в удивлении произнес: – Я не адвокат. Зачем вы мне звоните со всем этим? И Эрик хладнокровно ответил: – Я хочу понимать, кого спасаю. Псих он или нет. Посмотрите парня. Прямо сейчас. Я хорошо заплачу. Лиля Меркулова Лиле хотелось быть с ними на связи постоянно. В режиме реального времени знать: встретились – Филипп сел в машину – едут – миновали кольцевую – выехали на трассу… Но когда набрала номер, Эрик отрезал: – Больше мне не звони. – Но я волнуюсь! – Все равно не звони мне, поняла? Твой телефон слушать будут. Не подставляйся. Что смогу – сделаю. И бросил трубку. Зашипела рация: ее вызывали на площадку. Лиля в отчаянии заметалась по вагончику. Как она сейчас сможет делать лица, когда сын в смертельной опасности?! Ей надо мчаться! Но только куда? Остатки здравого смысла подсказывали: Эрик, несомненно, прав. Он уже вызвал огонь на себя. И если она сейчас тоже сунется в пекло – будет только хуже. Лиля дрожащими руками взяла телефон, стерла историю последних звонков. Потом умылась ледяной водой, схватила баул с косметикой и вернулась к работе. А уже через пару часов на площадке появился полицейский «мерседес». Подруга Кира торопливо ела утренний бутерброд, запивала утреннюю мигрень крепким кофе, но понимала: не поможет. Придется спазмалгон глотать, а то и что помощнее. Уснула она часа в два, телефон отключить забыла. Но едва провалилась в дрему – звонок. Лилька Меркулова, однокурсница. Последний раз год назад болтали, а тут вдруг понадобилась. Не она сама – дача, что от бабки осталась. Кире не хватило пороху отказать, но про себя возмутилась дико. Что у людей за манера: пока ты им не нужен, даже с днем рождения не поздравят, а как припрет – звонят среди ночи? Да и зачем ей дача? Мужика принять – собственная квартира имеется. От суеты городской тоже отдыхать время не подходящее: ЕГЭ в разгаре, сына, что ли, одного бросит? И вообще, непорядочно. Если просишь, так объясни, зачем надо, а не ссылайся туманно на форс-мажор. Хотя, может, и не зря помогла. Однокурсница нынче подвизалась не только в сериалах, но и в большом кино – вдруг захочет отдать должок? Кира слышала, там зарплаты в разы больше, чем у нее на кабельном телеканале. Выпила все-таки таблетку, головная боль чуть ослабла. Взяла телефон, открыла новости. И первое, что увидела на городском канале, – ЧП. Убийство и пожар в столичной психиатрической клинике. И обвиняли в обоих деяниях сына Лили Меркуловой, который натворил дел и, вероятно, попробует где-то скрыться. Инга Инга никак не могла понять: почему Толик ей не звонит? Не просто игнорирует – телефон все время вне доступа. Заблокировал? Или вообще дал неправильный номер? Но они ведь договорились: будут постоянно на связи. И он так искренне за нее беспокоился, обещал кулачки держать! Вот и верь после этого мужчинам. Вчера оставил в опасности, а сегодня ситуация куда хуже стала. В телевизоре, Степан сказал, по всем каналам успели поведать про ЧП сегодняшнее. Пожар, оказывается, тот самый синеглазый пациент Толика устроил. А перед этим – медсестру убил. Как-то совсем не верилось. В полдень – спустя три часа после того как закончилась смена – ее наконец вызвал заведующий отделением. Долго расспрашивал про вчерашнее свидание. Инга упрямо повторяла облегченную версию. Викентий Павлович хмурился, несколько раз уточнял: – Махаева с Филиппом говорили о чем-то? – Ну… непотребщину только. – А ты с ней общалась? Когда в отделение вела после ЭЭГ? Или ночью? – После ЭЭГ она снова в ступор впала. И ночью тоже: не понимала, куда идет, говорила, что «утомление». Но едва этого Филиппа увидела – сразу засияла и к нему на шею. Но Викентий Павлович оказался не прост. Сказал вкрадчиво: – Из отделения, судя по камерам, вы вскоре после полуночи ушли. А попались – ближе к двум ночи. К сексу, однако, приступить не успели. Чем занимались все это время?.. – Э… сначала Филиппа ждали, они позже нас пришли. А потом… они обнимались долго, парень стихи ей читал. Мы торопили, чтоб побыстрей, но Махаева… сказала, что сначала хочет себя женщиной почувствовать. И на мужа пожаловалась, вроде тот ее за человека не считал, – сымпровизировала на ходу. – На что еще жаловалась? – Да как все они. Здорова, а в психушку ее упекли, чтоб жилплощадью завладеть. – Так-так, тут поподробнее. – Ну у нее богатства какие-то от родителей, а супруг на готовенькое пришел и теперь хочет вообще все отобрать. В лице Палыча, как показалось Инге, что-то переменилось. – Как ты сама ее состояние оцениваешь? – потребовал ответа он. – Умалишенная. Скорбная головой. Несомненно. Даже когда просветление случилось – все равно больная. Говорит с надрывом. Ситуацию адекватно оценивать не может. Умоляла Филиппа этого: «Давай прямо сейчас отсюда уйдем. Вместе». Тот ей: «А куда?» Она: «Мне с тобой в любом шалаше хорошо будет». И реально – потащила его за руку к выходу. Пришлось останавливать. – Ладно, Инга, – наконец сказал заведующий. – Считай пока, что я тебе поверил. Но ты у меня теперь на карандаше. Любой залет – выгоню по статье немедленно. И позволил идти домой. Инга, хотя валилась с ног от усталости, покинула клинику не сразу. Сначала заглянула в кадры – к болтушке Леночке. Та всегда в курсе последних новостей и сплетен. Но прежде-то новости ограничивались адюльтерами да разводами, а сейчас убийство! Так что кадровичка с удовольствием слила массу кровавых подробностей. Про черное лицо медсестры Людмилы («Ты сама видела?» – «Нет, но все говорят!»). И о куче странностей, что заметили полицейские. Почему Меркулов был не привязан? Почему камера в мужском отделении не работала? («А почему?» – «Какой-то датчик вроде бы полетел. Еще давно. И никто не заметил»). Инга задумалась. А не Толик ли к убийству причастен? Пацану этому, Филиппу, явно сочувствовал. Может, он сбежать и помог? А Людмилу устранили, потому что помешать пыталась? Сомнениями поделилась с Леночкой. Та важно ответила: – Да, такой вариант следствие рассматривает. Хотя дежурный врач клянется: он лично у санитара магнитный ключ отобрал и до выхода проводил. Но дальше – пошел спать. Так что Толик запросто мог потом в отделение вернуться. Позвонил, Людмила открыла… ну и дальше – ее чик-чик, а пацана отвязал и с собой увел. – А зачем ему это надо? – в растерянности спросила Инга. – Хрен знает. Полицейские разберутся. Личное дело его изъяли уже. – Слушай, а Толик – он вообще откуда взялся? – Самотеком пришел. Принес справку, что учится во втором меде. Книжку медицинскую. Характеристику. И попросился санитаром в любое отделение. – Давно? – Да недели не проработал. Про вчерашний косяк со свиданием Леночка, похоже, пока не знала. Но Инга занервничала: если Толика в убийстве подозревают, ее ведь тоже могут приплести. Хотя, когда в памяти всплывало его милое, располагающее лицо, никак не могла представить, что он на подобное способен. Да и какой нормальный медик пойдет на убийство ради того, чтобы пациента из психушки вытащить? Надо ей самой найти Толика. И расспросить обо всем. Только как? Раз личное дело изъяли, значит, и адрес теперь не посмотришь. Да что там адрес – она и фамилии его не знала! Только имя, телефон и что учится во втором меде. Поехать туда? Попробовать найти? Но если верить Леночке из кадров, его уже полиция ищет, так что вряд ли появится по месту учебы. А какие могут быть варианты? Инга всю дорогу, пока тащилась домой, ломала голову. Но вспомнила только про бот в «Телеграме». Вводишь в него номер телефона – и он тебе всю информацию о владельце выдает. Вплоть до исполнительных производств. Вошла в квартиру, первым делом обиходила котейку. Тот ее суточные дежурства искренне ненавидел, а если смела задерживаться, встречал в крайней степени возмущения, даже гладиться не шел. Тут надо терпение, как с психбольными. Ласково поговорить. Предложить вкусняшку. Не ругаться, что морду кривит, – терпеливо ждать, пока съест. Торопливо выполнила все ритуалы. Барсик наконец снизошел – запрыгнул на диван, но на руки не шел: считал, что хозяйка снова извиниться должна. Уставшая Инга рявкнула: – Надоел ты со своими капризами. Уткнулась в телефон. Нашла в «Телеграме» бота, ввела номер, с которого ей звонил Толик. И увидела, что его владельцем является некто Умаров Изатилло Рахматуллаевич. Тут совсем стало страшно. Во что она ввязалась?! Больница Главный врач в отделе кадров никогда на ее памяти не бывал. Если какие вопросы-претензии, к себе в кабинет приказывал являться. И когда сейчас Леночка увидела Константина Михайловича на пороге своей каморки, душа сразу в пятки ушла. Тем более что лицо шефа ничего хорошего не предвещало. Выпалила первое, что пришло в голову: – Чайку? Наградил ледяным взглядом. Рявкнул: – Птицына ты оформляла? – Да, конечно. А что? – Какие документы он предъявил? – Все как положено. Медицинскую книжку. Справки, что на учетах не состоит. Паспорт. СНИЛС. Из второго меда бумагу. – А ты их проверяла? – В… в каком смысле? – В смысле на подлинность! – заорал он. – Н-нет. Только по СНИЛСу пробила, что исполнительных производств нет. На всякий случай. – Дура! Леночка совсем опешила. Ледяным презрением главный врач обливать отлично умел, но чтобы ругаться как в кабаке?! – А что случилось-то? – взмолилась она. – Да то! Что нет никакого Анатолия Птицына во втором меде! И человека с таким паспортом нет! Ты мошенника на работу взяла, по фальшивкам! – Быть не может! – возмутилась. – Я все внимательно смотрела! Паспорт – с водяными знаками. Медкнижка – из реальной поликлиники! И на справке из второго меда подпись ректора! Я знаю, как она выглядит! Главный, весь багровый от гнева, грузно рухнул на стул. Леночка чуть осмелела: – Я, что ли, по базам его должна была пробивать? У меня такой возможности нет. – Откуда он вообще взялся? – Позвонил, спросил, есть ли вакансия. Сами знаете, всегда есть. Я позвала приехать, к старшей сестре отправила на собеседование. Та одобрила. Я сказала, какие документы нужны, он принес, ну и оформили. Константин Михайлович молчал, дышал тяжело. Леночка растерянно добавила: – Мы никого и не пробиваем никогда. Все по личным ощущениям. Мне показалось: обычный студент. Толковый. Старшая тоже сказала: хороший парень. И больные его сразу слушаться стали… – И спросила с испугом: – А кто он на самом-то деле? Шпион?! – Дура. Ох, дура… – снова повторил главный, в этот раз без злобы, только с безнадежной какой-то досадой. Филипп Меркулов Утро все увереннее врубало свой вайб. Во двор выполз сонный дворник-узбек, с грохотом растворил дверку, за которой скрывался мусоропровод, начал выгребать отходы в контейнер. Появились первые собачники – по счастью, ни одна из шавок не проявила оперативных скиллов и домик, где я прятался, облаивать не начала. С улицы все громче фонил трафик, иногда визжали сирены, и я каждый раз замирал в микропанике. Судя по тому как легко все прохожие одеты, денек намечался теплый, но меня начало дико колбасить. Трясло с каждой минутой сильнее, я даже рукав прикусил, чтобы зубы не устраивали чечетку. Еще почему-то дико хотелось упасть на загаженный пол домика, устроить истерику с топотом. Мадре рассказывала: я иногда так делал, когда мелким клянчил в магазине игрушку, а она меня посылала. Но главное: снова объявилась Хель. Легким облачком залетела в мое убежище, присела рядом, положила на лоб прохладную ладонь. Тихо так прошептала: – Весь горишь, но это не простуда. Демоны терзают. Готовься. Ты уже на финишной прямой в Хельхейм. – Пошла прочь! – как можно тише прошипел я. Она печально улыбнулась: – Мой юный Фил, ты зря пытаешься. У тебя все равно не получится убежать. В этот момент я увидел: во двор вкатился огромный «Паджеро». Кажется, именно на таком ездит Шелепихин. И в ту же секунду мой больничный телефон зазвонил. – Ты где? – раздался отрывистый мужской голос. – В д-домике. Н-на д-детской площадке. «Не уходи к нему. Он причинит тебе зло», – произнесла Хель. Прежде говорила вполголоса – сейчас орет, словно в мегафон. И главное: у меня не получалось ее игнорить! Смогла убедить, тварь! Я реально боялся садиться в машину к Эрику! Да что происходит? Неужели я все-таки сумасшедший? И своей жизнью управляю не я, а она?! Но Хель ведь не существует! Это глюк! Не ведись, жалкий нуб! Приложи все силы, чтобы она не смогла помешать! Я обогнул бесплотную фигуру и кинулся к машине. Плюхнулся на переднее сиденье. – Ну привет, Фил. – Актер окинул меня цепким взглядом и сразу вдавил педаль в пол, давая по газам. Я заглянул в зеркало заднего вида – Хель тоже устроилась в авто. Ну и черт с ней. Шелепихин ее точно не видит. Я пробормотал: – Здравствуйте. Спасибо, что согласились помочь. – Можно на «ты», – предложил он. Мадре рассказывала, что актеры любят запанибрата, но я честно ответил: – Пока не готов. – Лан. Тогда привыкай, – не стал спорить Эрик. И велел: – Симку из телефона вынь. И выброси. «Не доверяй ему!» – снова в полный голос заявила Хель. Я исполнил приказ актера. Свою мучительницу кинул в игнор. Шелепихин сказал: – По кварталу машины патрульные катаются. Похоже, по твою душу. Но будем надеяться: проскочим. Я перепугался: – Может, мне тогда в багажник зашхериться? – А что, дело, – согласился Эрик. – Перелезь. – М-можно только печку врубить? Замерз, капец. – Это нервы, – ответил он со знанием дела и поддал тепла. Я перебрался в багажник. Проклятая Хель последовала за мной. Издевательски произнесла: – Он привезет тебя прямо в пекло. – Пошла вон! – прошипел я. – Эй, парень! Ты что там бормочешь? – удивился Шелепихин. – Трясет, говорю, дико. – Ничего, терпи! И тут же: – Пилять худой! Останавливают! Я сжался. А Хель подначивает: – Вот и закончился твой путь. Ничего сделать сейчас не предлагала, но меня вновь накрыло, как и в домике, – дикое желание биться по полу. И долбить по обшивке кулаками. Что за дичь?! Прежде ничего подобного от ее присутствия не случалось. Актер притормозил. Приопустил стекло. – Ваши документы, – услышал я. – Пожалуйста. – Почему скорость превышаем? – На смену спешу. – И добавил значительно: – Я актер. – Оба-на! – удивился гаишник. – Тот самый, что ли, Шелепихин? – Он. Я думал, на этом и отпустят, но допрос продолжался: – Откуда следуете? – Маму навещал. В Сокольниках, – снова соврал он без тени сомнения. – В машине кто-то еще есть? – Сами не видите? Нету. Голос не дрогнул. Наоборот, в наступление перешел: – Ловите, что ли, кого? – Убийцу. Молодой, шатен. Одет в медицинскую форму. Не встречали? «Скажи! Скажи, что ты здесь!» – завопила Хель. Я на максималках затиснул зубы. Чувствовал прямо физически, как неведомая сила вскрывает мне рот, а из него рвется крик. Но смог устоять. Сжался в комок, закрыл руками лицо. – Не приметил. Но я на пешеходов и не смотрю особо. Только если девушка симпатичная, – спокойно отозвался Эрик. – Ладно, счастливого пути. Машина вновь тронулась. – Ф-фух, – выдохнул артист. И крикнул мне: – А ты молодец! Предусмотрительный! «Он к тебе в доверие втереться пытается! – взвизгнула Хель. – Убей его! Тут, в багажнике, есть монтировка». И рука моя – вот ей-богу, сама! – потянулась к сумке с инструментами. Я резко ее отдернул, ударился, зашипел от боли. – Чего опять бухтишь? – Т-тошнит. – Ничего, потерпи. Уже скоро. Мы ехали все быстрее и без остановок. Хорда или шоссе без светофоров. «Не убиваешь ты – убивают тебя, – констатировала Хель. – Ты дурак, Фил». Вроде замолчала, но в ушах продолжало эхом разноситься: «Убивают! Убивают! Убивают!» Я был близок к панике. Вроде и понимал: это бред и чистая провокация. Но мне все больше и больше хотелось действительно схватить монтировку. Прописать Шелепихину по голове. И улететь на неуправляемой тачке в благословенный Хельхейм. Да и воздуха в багажнике становилось мало: я реально задыхался. Простонал из последних сил: – Далеко еще? Актер, не снижая скорости, свернул на тряскую грунтовку, я знатно приложился головой об обшивку. Он позвал: – Вылезай. Тут ментов нет. А я в полном афиге увидел в своей правой руке монтировку. Вообще не помню, как ее доставал. Не удержался, всхлипнул. Не сладить мне с той злой силой, что поселилась внутри. – Хотя ладно, – крикнул Эрик, – пара минут осталась, сиди уже там. Промчался без разбору по ямам, резко затормозил. Я отвернулся от Хель и попытался отшвырнуть свое оружие, но не тут-то было: пальцы словно приклеились к железу. Шелепихин вышел из машины, открыл багажник, ухмыльнулся: – Вооружился зачем? Мне дико хотелось ударить его прямо в лицо. Но снова смог удержать контроль. Ответил: – К-когда копы стопнули. Н-на всякий случай. – Ну точно дурак, – пригвоздил он. Я затравленно осмотрелся. Мы находились, по виду, в дачном поселке, у деревянных ворот. На первый взгляд – мирнейшее место, но мне отовсюду виделась угроза. В цепком взгляде пролетевшей мимо вороны. В острых пиках забора – они вроде бы даже шевелились. А когда ворота начали со скрипом открываться, не удержался – вскрикнул от ужаса. – Ты чего дергаешься? – удивился актер. – К-кто т-там? – Мой друг. – Он шагнул навстречу пожилому бородатому мужчине в костюме-тройке и аккуратных калошиках. А Хель просто взорвала мое ухо: – Не заходи туда! Я огромным усилием воли заставил себя отпустить монтировку и выбрался из багажника. Дядечка тем временем пожал руку Эрику и развернулся ко мне: – Ну-с, молодой человек. Давайте познакомимся. «Он вырежет тебе сердце! – прогрохотала Хель. – Защищайся, трусливый ублюдок!» Правая ладонь сама собой сжалась в кулак и замахнулась, словно для удара. Чтобы не заруинить все окончательно, я из последних сил перехватил ее левой, прижал к груди. Дядечка взглянул на меня пристально: – Вас что-то беспокоит? – Н-нет. – Тогда пойдемте в дом. Но я не двинулся с места: ноги будто приклеены. – Отойди, а, – попросил Шелепихин. – Я машину во двор загоню. «Мотор работает! – визжала мне в ухо Хель. – Прыгай за руль, дави их обоих!» И я – снова против своей воли – шагнул к водительскому месту. – Эй, парень! Дом там! – Эрика я, несомненно, начинал раздражать. Его друг обернулся. Снова на меня внимательно посмотрел. «Это ловушка, идиот! – неистовствовала Хель. – Бей – или хотя бы беги!» Но я все-таки стряхнул пелену и шагнул во двор. Пытался не смотреть на свою мучительницу, однако та все время перемещалась так, чтобы маячить у меня перед глазами. А за кустом смородины мне почудилась фигура спецназовца в балаклаве и с автоматом. «Там никого нет!» – уверял я себя. Отвернулся – и увидел еще одного. Этот даже не прятался. Стоял на крыльце и целился прямо в меня. Я в отчаянии пробормотал: – Хрен с тобой. Стреляй. И зажмурился. Но вместо выстрела услышал спокойный голос хозяина: – Филипп, давайте поспешим. Чай стынет. «Откуда он знает твое имя?» – прошипела в ухо Хель. – Да пошла ты к черту! – опять не выдержал я. – Пойдемте, Филипп. В доме все спокойно, – мягко произнес мужчина в костюме. Я будто на эшафот взошел на крыльцо; хозяин притворил дверь – и действительно, здесь спецназовцев не было. Хотя Хель тащилась за мной следом чисто как приклеенная. Дядечка провел меня в кухню, усадил, придвинул чашку, сказал: – Пейте. Это просто чай. Безо всяких добавок. Я вымученно улыбнулся: – Д-денек сегодня в-выдался – лютый треш. Мужчина кивнул: – Догадываюсь. Можете мне рассказать, что случилось? Больше всего мне хотелось немедленно втащить ему по лицу. Адским усилием смог взять себя в руки: – Ну я накосячил вчера, и меня наказали. Отправили в надзорку, вырубили. А когда я проснулся, увидел: на полу медсестра. Мертвая. – И кто ее убил? – Точно не я. – А кто тогда? Как вы считаете? Я успел прокрутить это в голове – еще до момента, когда в домик на детской площадке явилась Хель и я мог нормально соображать. Торопливо заговорил: – Эту Людмилу многие в больнице терпеть не могли. Но я думаю: чисто из-за хейта вряд ли стали бы убивать, так что у меня другая версия. В отделении базарили, наш главный врач с ней мутил. И она в него, похоже, влюблена была. Когда рядом никого, Костинькой называла. Сам однажды подслушал. Но у него на пальце кольцо обручальное. Вот я и думаю: может, надоела ему? Или залетела? Начала шантажировать, чтобы развелся? А главврач решил: ее пришить, а меня подставить. Хель громко и омерзительно расхохоталась. Шелепихин (он тоже вошел в дом и слышал концовку моей речи) насмешливо сказал: – Убивать-то зачем? Проще аборт оплатить. – Ну может, она встала в позу. Угрожала, что жене все заспойлерит… – пролепетал я, чувствуя себя совсем маленьким и глупым. – Вы имеете в виду Константина Михайловича? – с сомнением спросил мужчина в костюме. – Главного врача психиатрической больницы имени Баженова? – Да. – А есть ли у вас другие доказательства? Кроме ценного наблюдения, что он состоит с убитой в отношениях? – спросил Костюмчик. – Ну… вчера главный в больнице зависал. Поздно вечером. И при мне этой медсестре набрал на мобилку. Я так понял, какие-то указания давал. А потом она пришла со шприцем и вкатила мне, похоже, снотворное. Хотя за косяки у нас всегда амик или «галку» колют. Я сначала решил: усыпили, чтобы спокойно покувыркаться. Но теперь думаю: у врача другой был план. Эрик и хозяин особняка переглянулись. Актер недоверчиво пожал плечами. Доктор спросил: – Во сколько примерно вам укол сделали? – Часов там нет у нас… Где-то в два. Ночью. – А проснулись вы когда? – Ну… вскоре после четырех. Рассвет только начинался. И первое, что увидел, – труп Людмилы. – И как вы себя в этот момент почувствовали? – Да вот в том и прикол! Шикарно! Просто шикарно! Здоровым, сильным! И голова варила. Я быстро придумал, как скипнуть, – и скипнул. А потом… – Я замялся. – Что потом? – Потом мне стало хуже. – Когда конкретно наступило ухудшение? – Когда на детской площадке прятался и Эрика ждал. – В чем ухудшение заключалось? – Э… ну… Замерз. «Да что ты лепечешь, ничтожество? – прогрохотала мне в ухо Хель. – Скажи им правду! Ты ведь ненавидишь их! Всех, всех ненавидишь!» И я послушно пробормотал: – Ненавижу. – Кого? – немедленно прицепился мужик. – К-когда… себя контролировать не могу, – прошептал я. А дальше какая-то неведомая сила вложила мне в руку чашку с чаем. Я отчаянно боролся, нес ее к губам – но противостоять не смог. Размахнулся – и швырнул об стену. «Молодец! Хорошо! – обрадовалась Хель. – А теперь бей! Бей их обоих!» Но я униженно залепетал: – Из-звините, п-пожалуйста… Я сам не понимаю… Но тут мой взгляд упал на тортик посреди стола. И на нож рядом с ним. И я не смог больше сопротивляться. Схватил оружие. «Первого – старика! – скомандовала Хель. – Бей! Точно в сердце!» Я не последовал приказу. Заорал: – Просто отойдите все! Дайте мне уйти! Эрик смотрел на меня диким взглядом. Хозяин, наоборот, выглядел абсолютно спокойным. Произнес тихо: – Положи, пожалуйста, нож. И сделал шаг ко мне. Я хотел бросить оружие, но рука сама собой взметнулась для удара. – Нет! – в отчаянии заорал я. Пальцы свело судорогой, но все-таки я смог справиться. Нож упал на пол. Я увидел: мужчина в костюме кивает Эрику. Тот налетел сзади, схватил, выкрутил руки. «Вот видишь! – издевалась Хель. – Ты теперь не уйдешь отсюда!» Я извивался, лягался, всеми силами пытался вырваться, но он держал крепко. Бородатый снова появился в комнате – в руках жгут и шприц. «Ты маленький дурачок, Филипп, – веселилась Хель. – Я ведь говорила тебе! А теперь все! Поздно!» Я неимоверным рывком оттолкнул Эрика. Рванул к двери. Но пожилой успел среагировать – поставил подножку. Я грохнулся на пол, Шелепихин налетел сзади, прижал к шершавой паркетной доске. – Держи крепче! – велел хозяин. И сам взгромоздился мне на спину. Я продолжал извиваться, пускал в ход зубы, ногти, и Эрик не выдержал – прописал мне в челюсть. Комната поплыла, я попытался зафокуситься, потерял на это пару секунд, а когда чуть пришел в себя, мое предплечье уже перетягивал жгут. Спустя мгновение в вену загрузилась игла. Последнее, что услышал, – насмешливую реплику Хель: – Прощай, трусишка! А потом мне сразу стало все фиолетово. Инга Инга валилась с ног от усталости, но заставить себя пройти в спальню и попробовать отключиться никак не могла. Снова и снова тупо пялилась на сообщение от бота из «Телеграма». Неужели Толик преступник? Но в чем его замысел? Невозможно поверить, что кто-то будет устраиваться в больницу по подложным документам и тем более убивать медсестру только для того, чтобы помочь пациенту сбежать. Зачем – если в любом отделении можно заплатить заведующему и тебя быстренько выпишут с улучшением под наблюдение диспансера?! Котейка давно заснул – по-прежнему от нее в стороне, – а она продолжала сидеть на диване. И увидела, как в мессенджер шлепнулось сообщение с незнакомого номера: «Инга, это Анатолий. Нужно срочно встретиться. Я тебе все объясню». Она лихорадочно отстучала ответ: « Кто ты такой?!» – «Я не студент, и зовут меня на самом деле по-другому. Но поверь: я на стороне добра. Через час – в Терлецком парке. Я тебе скину точку. Сразу ее сохрани». У Инги в голове вертелся еще миллион вопросов. Но все сообщения от Анатолия мигом исчезли – удалил. Только последнее, с координатами места встречи, пока оставалось. Она быстро скопировала адрес, а через несколько секунд и это послание было уничтожено. – Да что за фигня происходит! – в отчаянии воскликнула Инга. – Пусть объяснит хотя бы! Набрала номер, с которого пришли послания, но механический голос ей сообщил, что абонент не в сети. – Никуда я не пойду! – заорала она. Кот вздрогнул, распахнул сонные глаза. А Инга немедленно кинулась переодеваться. Эрик Никогда прежде он не испытывал подобного отчаяния. Мальчишка лежал без сознания у его ног. Глеб Глебович вытирал влажной салфеткой пот с лица. Комната разгромлена: на стене потеки от чая, на полу вперемешку осколки, пустой шприц и нож. Нож, которым его хотел убить собственный сын. Эрик последний раз плакал, когда слетел в ГИТИСе с третьего тура. Тогда и дал зарок: отныне он, мужчина, будет рыдать, только если нужно для роли. Слово держал. Но сейчас заставить себя остановиться не мог: соленая влага текла по щекам против воли. Глеб Глебович отшвырнул салфетку. Молча подошел к холодильнику. Достал бутылку. Налил (рука не дрожала) рюмку точно по ободок. Протянул: – Пей. – У меня смена… – слабо запротестовал Эрик. – Пей, я сказал, – впервые перешел на «ты» психиатр. Шелепихин послушался. Мальчишка на полу пошевелился, слабо застонал. Что за оскал у судьбы! Впервые увидеть своего взрослого сына и в тот же день убедиться, что тот действительно неизлечимо болен! – Перенесите его, пожалуйста, в гостиную. На диван. – Глеб Глебович снова вернулся к вежливому выканью. Эрик медлил. Врач добавил: – Не волнуйтесь. Он вам ничего не сделает больше. – Да не боюсь я! Глеб Глебович… это навсегда? Пожизненно? Психиатр нахмурился: – Любой врач вам скажет: это острый психоз. На фоне, вероятней всего, параноидной шизофрении. Диагноз тяжелый. Эрик закрыл лицо руками. А Глеб Глебович осторожно добавил: – Не хотелось бы давать вам ложную надежду. Но давайте прежде кое-что проверим. Лиля Меркулова Лиля всегда старалась держаться подальше от полицейских. Когда пару раз звали понятой или предлагали в присяжные, отказывалась категорически. Если не считать редких разборок с гаишниками, впервые столкнулась с правосудием лишь сейчас, когда Филипп накосячил. И пришла в ужас. Кто смеет говорить, будто у нас в стране – презумпция невиновности? Лично с ней все время разговаривали, как будто не сомневались: она дала сыну доступ к сейфу с охотничьим ружьем. За тухлую рыбу на балконе у врача три года в колонии обещали. Пытались обвинить в том, будто наняла бандитов, чтобы отомстить санитару. И сейчас тоже стали давить: – Вы знаете, где сын! Лучше скажите по-хорошему! И чем упрямее Лиля повторяла, что всю ночь провела на работе и с Филиппом даже не разговаривала, тем громче на нее орали. Но предъявить оказалось нечего. Телефон она показала сама: никаких звонков. И со съемочной площадки не отлучалась. По идее бы надо – разрыдаться, отыгрывать недоумение, отчаяние и ужас. Однако Лиля не была актрисой. Поэтому тупо повторяла: – Я ничем не могу вам помочь. – А ты хочешь? – Оперативник или кто он там легко перешел на «ты». – А ты бы стал – собственного сына сдавать? – не выдержала. Собеседник завел бодягу, что несомненно и что в подобной ситуации лучше сразу явиться с повинной. Она саркастически рассмеялась. Лиля не поняла, заподозрили ли полицейские Эрика. Но была ему благодарна, что звонить себе запретил. И сам не выходил на связь. От нее стали требовать немедленно поехать домой. И ждать (в присутствии оперативников), пока сын объявится. Лиля снова показала зубы: – Я что, задержана? За что? – Пока нет, но… – А если нет, вы не имеете права ограничивать мне свободу передвижения. Если у вас претензии к Филиппу – ищите его. – Вот это мамаша! – не выдержал оперативник. И она ответила – в целом, правду: – Я дико устала, понимаете? Весь последний месяц на пороховой бочке. В итоге от нее отвязались, и Лиля задумалась: а куда, действительно, сейчас ехать? Полицейские явно ей не поверили. И если прямым ходом в Кольчугино, она однозначно приведет за собой «хвост». Значит, нужно как-то прятаться. И телефонный номер сменить. Как уходить от слежки, она знала только по книгам и сериалам. Впрочем, даже не пришлось делать вид, что притормаживаешь на светофоре, а потом резко трогаешься на красный: серенький китайский автомобиль следовал за ее потрепанным «Рено» почти не скрываясь. Телефон, вероятней всего, тоже подключили к прослушке. Звонить однозначно нельзя. Могли всунуть «жучок»? Лиля решила: вряд ли. Смотрели аппарат при ней, и на компьютерных гениев, кто мог бы незаметно шпионскую программу поставить, оперативники совсем не походили. Поэтому в паузах, пока стояла на светофорах, изучала навигатор. Не так и долго до Кольчугино добираться. Надо только «хвост» обрубить. Эрик В жизни он не целовал мужчин, даже близких друзей, но сейчас не удержался – порывисто обнял психиатра. Чмокнул в щеку от полноты чувств. Тот заворчал: – Не радуйтесь прежде времени. Я пока только предполагаю. И шансы чрезвычайно малы. Эрика мигом качнуло от беспредельной радости в другую крайность. Пробормотал: – Ну да, его ведь проверяли на токсические вещества. Тогда, по решению суда. Ничего не нашли. – Пф. Делали ему тест наверняка самый примитивный. Полоску по моче. А сейчас нужно расширенный. Токсико-химический. Давайте-ка не терять времени. Найдите лабораторию, откуда на дом ездят. И заказы исполняют быстро, без лишних вопросов. Инга Ровно в семь утра Инга вошла на территорию психбольницы. Смена начиналась с восьми, но охранник не удивился: она частенько приходила спозаранку. С девочками, кто сменялся с ночной, без спешки попить чайку, выспросить новости. Махаеву в душ сводить: когда начинался собственный рабочий день, ковыряться с гигиеническими процедурами некогда. А сейчас июнь всеми красками буйствует, так что и по парку больничному пройтись в удовольствие. Наслаждаться природой, конечно, куда приятней, ежели выспишься, но сегодня пришлось включать турборежим. Впрочем, на подобные случаи Инга держала дома свистнутые из отделения стимуляторы, поэтому чувствовала себя довольно прилично. История, что поведал ей Толик, безусловно, звучала дико. Но все сомнения легко крылись его единственным аргументом: «Ты сама видела, что случилось с Махаевой. И сама с ней общалась». Инга, конечно, догадывалась, что в родной психиатрии много безобразий творится, но от криминальных схем всегда была далека. Кстати, зря: знай она, что романтические свидания больным в котельной надо устраивать, а не в актовом зале, не случилось бы вчерашней катастрофы. Впрочем, секс между пациентами – мелочь в сравнении с тем, что ей Толик рассказал. Вот это муженек оказался у Махаевой! А она-то, наивная, его благородству умилялась: не бросил малолетку, когда та забеременела. Константина Михайловича Инга всегда считала желчным и вредным, но убеждала себя: разве добряк бы справился с руководством психиатрической клиникой?! А сейчас все привычные ценности и представления перевернулись с ног на голову. С махаевским муженьком и главным врачом хотя бы все логично и ясно: один злодей заплатил другому, безвинная жертва пострадала. Но что вчерашней ночью в надзорной палате мужского острого отделения случилось? Толик сказал ей: сам до конца не понимает. Уверен лишь в одном: мальчишка, Филипп, Людмилу точно не убивал. И когда Инга робко предположила, что «полиция разберется», вспылил: – Будто им надо! Они ищут того, кто для них очевиден! Меня – раз по поддельным документам работал. Филиппа – потому что сбежал. Настоящему преступнику это очень на руку, на то у него и расчет! – Слушай, но есть ведь всякие экспертизы, ДНК, еще какие-то. Должны разобраться! – Экспертизы, говоришь? Только в отделении пожар был, в надзорке наверняка прежде ментов огнеборцы побывали, затоптали там все. Как улики собирать? Да и если здесь продуманный план – изверг наверняка был в перчатках, пальчиков своих не оставил. – Но кто он? – Есть у меня предположение. У вас под больницей подвал имеется? – Да. В любой корпус можно пройти. Только он заперт всегда, там состояние аварийное. – Для кого заперт, а для кого и открыт. Но даже если найти свидетелей – доказательство тухловатое. Но есть шанс предъявить убойный аргумент… – Какой? Толик рассказал. Инга с сомнением протянула: – Да вряд ли. Что он, совсем дурак? – Не дурак, а уверен, что останется безнаказанным, поэтому мог не обратить внимания на детали. Да и не до того было: все-таки форс-мажор, пожар, пациентов надо эвакуировать. Почему не попробовать? Ты ничем не рискуешь. …Инга действительно ничем не рисковала. С Аглашей, сотрудницей больничной прачечной, они приятельствовали давно. Как иначе – если та когда-то была ее пациенткой, а после выписки осталась работать, как говорила, «в привычном коллективе». Иные из персонала относились к сотруднице с психиатрическим диагнозом свысока, но Инга и раньше с Аглашей по-доброму, и теперь – частенько наведывалась, подкармливала пироженками, за которые та всегда была готова душу продать. Нехорошо, конечно, простодушную женщину как муху на сладкое приманивать и шустрить за ее спиной, но в сложившейся ситуации ничего другого не оставалось. Рита Махаева Рита припомнила, как называется, что случилось у них в больнице. Горение. Ее соседки по палате только о том и говорили. А она сама с ужасом вспоминала, как сидела вместе со всеми на улице в страшной клетке. Туману там не понравилось. Иногда он обходился с ней милостиво – просто обволакивал, но тогда, после бессонной ночи, совсем ужасно себя повел. Белые клочья перестали скромно маячить перед глазами – вертелись волчками, норовили проскочить в рот, в нос, жгли глаза, будто песком. Она такое состояние называла вихреванием и после приступа всегда чувствовала себя особенно тяжко. Когда позволили наконец лечь в постель, вырубилась сразу. Такое блаженство – быть в темноте вместо тумана! Только Инга, недавняя благодетельница, доставила неудобство. Посреди блаженного мрака ночи растормошила, знаком показала: надевать тапки, куда-то идти. Сил не было нисколько, и пациентка даже пригрозила: – Кричание! Но Инга шепотом рявкнула: – Только попробуй! Вставай, я сказала! Так надо! Туман успел накатиться, придавить, поэтому спорить возможности больше не было. С трудом встала. Поплелась. Зачем-то в помещение с кафельными стенами. – Сейчас будет немножко больно, – предупредила благодетельница. – Но ты должна потерпеть. Так надо. Это для того, чтобы Тимоша к тебе вернулся. Рита не помнила, кто такой Тимоша, но Инга заверила: – Он не враг и не муж. Ты будешь очень, очень рада, когда снова увидишь его. Потерпишь? – Безразличие. – Рита устало закрыла глаза. И тихонько ойкнула, когда ей в вену вошло что-то острое. Лиля Меркулова На своей машине Лиля ехать не рискнула: даже если от «хвоста» оторвется, запросто по номеру отследят. Маршрут на общественном транспорте показался витиеватым и очень долгим. Поэтому поступила комбинационно. У ближайшей станции метро бросила авто. Юркнула в подземку. Следует ли кто-то за ней – не поняла. Но на всякий случай несколько раз в последний момент, когда двери уже закрывались, выбегала. Пересаживалась на другой поезд. На третий раз (когда ехала против потока, от центра) вместе с ней на станции вышли только несколько тетенек. На полицейских они никак не походили, и Лиля решилась. Покинула метро и подошла к первому же нелегальному таксисту. На его типичного клиента (опешившую провинциалку) не походила, так что водила удивленно спросил: – А чего через приложение не вызываешь? – Телефон потеряла. – Тогда никаких переводов. Только наличными. – Остановишь у банкомата. Сниму. – Куда ехать-то? – В Кольчугино. – Это недешево, – обрадовался таксист. Явно прикидывал, какую сумму назвать, но Лиля оборвала: – Десять тысяч. – Ну это, конечно… Ладно, поехали. Время удачное, чтоб цену таксисту диктовать: в семь утра-то гуляки давно разъехались по домам, а в центр тащиться по пробкам – себе дороже, выгодней загородный заказ взять. По пути водитель пытался завязать разговор, Лиля упорно молчала. По счастью, обижаться не стал, наоборот – заволновался: – Случилось, что ли, чего? – Да. Можете телефон одолжить? На две минутки. Звонок местный. Молча протянул аппарат. Лиля набрала Эрика – номер заблаговременно переписала на бумажку, а симку от своего мобильника оставила в машине. Длинные гудки. Бесконечно длинные. Не хочет отвечать на звонок с незнакомого номера? Или что-то случилось? Написала эсэмэску: «Это Лиля». Отправила. Сразу же стерла из истории. Таксист сочувственно спросил: – Тебя парень бросил? – Нет. – Вздохнула. – Я сама по себе. Водитель поцокал языком и все-таки оставил ее в покое. Лиля неожиданно для себя задремала. И проснулась от встревоженного голоса: – Девушка! Ты уверена, что тебе туда? Вздрогнула, подскочила. Они медленно ехали по ухабистой деревенской улице. Водитель в возбуждении говорил: – Я, конечно, мог остановиться и тебя разбудить. Но решил спросить сначала. Адресок-то твой со всех сторон обложен. Три тачки тонированные. И под воротами – рабочие, типа, траншею рыть собираются. Только физиономии у них не узбекские, а стопудово ментовские. – Вы уверены? – Да железно. Я их приемчики знаю, – ухмыльнулся. – Самого когда-то принимали. – Тогда едем мимо, – решительно ответила она. – Куда? – Можно телефончик еще раз? И сейчас Эрик ей ответил. По имени его Лиля не назвала. Он тоже ограничился спокойным: – Привет. – Вы где? – нервно спросила она. – У друзей. Все хорошо. – Ты… ты очень правильно поступил, – произнесла она дрожащим голосом. – Смена в двенадцать. Тебя ждать? – Д-да. – Я тоже приеду. Не волнуйся. Ситуация под контролем. Эрик Как выбирать из медицинских лабораторий, Эрик понятия не имел, но решил: вероятно, чем выше расценки, тем меньше будет вопросов. Остановился в итоге на самых запредельных. Зато легко согласились и за город выехать, и немедленно. И результат пообещали в тот же день – если по срочному, совсем заоблачному тарифу. Но актер сказал: его все устраивает. И он, и Глеб Глебович опасались: у лаборанта возникнут вопросы – почему клиент без сознания? Но тот (развязный парень) лишь ухмыльнулся: – Хорошо пацан налимонился. Вы только придержите его, вдруг дернется. Но Филипп, когда ему в вену вонзилась игла, лишь слегка застонал. А лаборант со знанием дела спросил: – По солям, что ли, нарик? Вены-то чистые. Хотя нет. Один укольчик имеется. Догонялся, видать. Поместил пробирку с кровью в сумку-холодильник, велел проверять начиная с четырех дня электронную почту и отбыл. А Эрика вдруг осенило: – Глеб Глебович! Вы ему успокоительное в какую руку кололи? – В левую. – А кровь брали из правой. Но посмотрите: у него еще на предплечье след от укола! Он-то откуда? – Вчера в больнице ему снотворное делали. Но его обычно в ягодицу, – согласился психиатр. – Тогда вот вам дополнительное подтверждение вашей версии! – обрадовался Эрик. – Подтверждение может быть только на официальном бланке с печатью, – охладил его пыл психиатр. – Слушайте, но вы ведь не на пустом месте что-то заподозрили! – В целом, да, – признал он. – Обычно, когда начинаются галлюцинации, больные им безраздельно отдаются. Им в голову не приходит волноваться, что о них могут другие подумать. А парнишка явно пытался скрывать от нас свои «голоса». И противостоять им пробовал. Размахивался и руку удерживал. Нож отшвырнул, хотя ему, несомненно, приказывали ударить. Эрик, когда сам столкнулся с психиатрией, этой темой стал интересоваться, поэтому заспорил: – А я читал, некоторые свои видения тщательно скрывают. Учета боятся. – Такое только в легких случаях возможно. Но когда тобой управляют – тут не до чужого мнения, можете поверить. Он пожевал в задумчивости губами. Добавил: – А другая странность – светлый промежуток. Как я понял, Филипп проснулся через пару часов после укола. Уже удивительно. Если ему ввели обычную дозу фармазима, он должен был отключиться минимум до позднего утра. Но еще более поразительно, что парень верно оценивает ситуацию. Не поднимает панику, придумывает и осуществляет план побега. То есть совершает целый ряд логичных, осмысленных действий. При параноидной шизофрении подобное совершенно исключено. – Ох, как я хочу, чтобы наши предположения подтвердились! – с чувством произнес актер. – Сын на вас очень похож, – улыбнулся Глеб Глебович. – Почему мать молчала столько лет? – Тоже сумасшедшая, – буркнул Шелепихин. – Как и вся наша семейка. Глеб Глебович Глеб Глебович сам предложил оставить Филиппа у него – «до момента, пока ситуация не прояснится». Эрик удивился: прежние отношения пациент – врач трансформировались в нечто иное. – Зачем вам это? – спросил. – У вас разве имеются другие варианты? – Ну я бы придумал что-то. И Лилька вроде нашла безопасное место. – И что делать будете, если парня опять накроет? А я все-таки профессионал. Шелепихин не стал напоминать, что они и вдвоем-то еле с Филиппом сладили. Сказал: – Не знаю, как вас благодарить. – Успеете, – усмехнулся врач. – И не волнуйтесь, что обременяете. Случай чрезвычайно занятный. Самому интересно разобраться. Я с ним поговорю, когда в себя придет. Но сразу предупреждаю: окончательное решение будем принимать по результатам анализов. Если там чисто – госпитализируем однозначно. Лиля Меркулова Когда Эрик вошел в вагончик, Лиля сразу кинулась к нему: – Как? Что?! Я вся извелась! Где Филипп? – К Глебу Глебовичу отвез. К нему было ближе, чем в Кольчугино. – Господи! Эрик, какое счастье! – просветлела лицом. – Если б не ты, все, конец. Я такая идиотка! И поведала, что обратилась за помощью к давней приятельнице. А та ее, вероятно, сдала. Нервно спросила: – Глеб Глебович… он его на сколько готов приютить? Эрик замялся. Врач велел настрого: мать пока что не обнадеживать. Прежде дождаться результата анализа. Осторожно сказал: – Пока мы не докажем, что Филипп никого не убивал. – Ты тоже ему веришь! – просияла она. – У меня в роду не было убийц. У тебя, надеюсь, тоже. – А как… как мы можем доказать? – Я думаю над этим. – Так давай вместе подумаем! Как от такой настырной отвязаться? Усмехнулся: – Ты слишком ненадежный напарник. – Почему?! – А ты вспомни свои последние подвиги! По порядку! Тухлую рыбу подбросила. Бандитов наняла, чтобы за сына отомстить… – Не нанимала я никого, тысячу раз говорила! Будто не расслышал: – Названивать мне стала, хотя ежу понятно: телефон твой могут прослушивать! Цели достиг: на ее глазах показались слезы. Тогда сказал: – Лиля, Фил – и мой сын тоже. Позволь, я сам о нем позабочусь. Без твоих аханий и глупых советов. А сейчас давай, пожалуйста, работать. «Мотор» через пятнадцать минут. Глеб Глебович Мальчишка укрылся пледом почти с головой и выглядывал из-под него, словно перепуганный птенчик. Взгляд осмысленный – обычно такого не бывает после успокоительных. Но видно: весь на взводе. Глеб Глебович приблизился – Филипп сжался. Вцепился в одеяло. Врач знал подобное состояние: дикий страх. Но не перед ним. – Она здесь? – мягко спросил врач. В синих перепуганных глазах мелькнуло отчаяние. – Я психиатр, но сейчас не на работе. Вы у меня дома. Я не причиню вам зла. Хель рядом с вами? – Д-да, – всхлипнул он. Обсуждать галлюцинацию доктору было не впервой. Деловито спросил: – Что приказывает? – В-вас ударить. Мальчик обернулся в пустоту, закричал: – Пошла вон отсюда! Но по тоскливому лицу Глеб Глебович понял: не помогло. Филипп обернулся к нему, горячо забормотал: – Может быть, хоть вы поясните! Почему это у меня? За что?! Сначала все норм было. Хель просто мне снилась, лет с пятнадцати, наверно. Сны такие яркие, мы с ней в открытом космосе летали, базарили обо всем, она мне советы давала чисто по делу. А потом однажды пришла днем. Когда я не спал и был на полном контроле. – В каком виде пришла? – деловито спросил психиатр. Филипп смутился: – Короче, я сидел, строчил какой-то стишок. И никак рифму не мог придумать. Всю ручку изгрыз. И когда поймал полный тильт… – Это что значит? – озадаченно перебил психиатр. – Ну… когда решил, что совсем трындец, она мне прямо в ухо нужное слово сказала. Так понимаю, в вашей психиатрии это называется галлюцинация? – Не факт, – спокойно ответил Глеб Глебович. – Возможно, это был внутренний голос. – Женский? – Да какая разница чей! Маня, одна писательница известная, уверяла: ей не то что рифму – целые романы в ухо диктуют. И ничего, к психиатрам не обращается. – А я тогда решил, что у меня кукуха поехала, – вздохнул парнишка. – Пока вы мирно с голосом что-то обсуждаете – это, скорее, внутренний диалог. Вариант нормы. Особенно у творческих людей, – заверил психиатр. – Но скажите: когда вы свою Хель впервые увидели? – В детской дурке. В первую ночь. Воспоминание неприятное – скривился. Глеб Глебович подбодрил: – Говорите, Филипп. Вам самому легче станет. – Ну Хель тогда пришла в палату. Не как голос – как человек. Баба. Довольно мерзкая. Уверяла, что мне надо бежать. Заставила окно разбить и Миху ударить. – А вы пробовали противостоять ей? – Пробовал, но вообще без вариков. Кулак сам летел. – А сейчас можете? – Сейчас да. Хель стоит в стороне и говорит спокойно. Но когда она приближается, кричит в ухо, я совсем ничего не могу сделать, в ноль улетаю! Я крейзи? На вопрос Глеб Глебович отвечать пока что не стал. Спросил: – Какие препараты вам давали в больнице? – Рапиридон и фагарсин. Но они от Хель никак не помогают! Когда выбрасывал таблетки, даже лучше было. Появлялась гораздо реже. И на большем позитиве была. И добавил серьезно: – Скажите честно: как меня зовут? И кто я? Психиатр улыбнулся: – Насколько понимаю, Филипп Меркулов. Ученик выпускного класса. Будущий актер. Отозвался с облегчением: – Уже легче. – Вы сомневались? – Да я во всем теперь сомневаюсь. Думал: может, как у Лихейна или у Фитцека? [21] Я вообще другой человек? Глеб Глебович к беллетристике на тему психиатрии относился с иронией. Когда пациент в тело постороннего вселяется и будто бы его жизнь проживает – идея, безусловно, занятная. Но на практике подобные случаи встречаются крайне редко. Если больные и примеряют на себя образ тирана, то в одном психозе человек считает себя Наполеоном, в следующем приступе – обращается в Юлия Цезаря, да и совершать осмысленные поступки (как в пресловутом «Острове проклятых») никак не способен. Синие глаза заволокло влагой. Парень шмыгнул носом, но реветь не стал. Спросил: – Вы можете как-то убрать ее от меня? Совсем?! – Да. – Лекарствами? – спросил уныло. – Мне так плохо от них… – Филипп, – мягко сказал психиатр. – Рапиридон – препарат старого поколения. Да, в 1993 году он произвел почти революцию, но с тех пор много воды утекло, и сейчас есть гораздо более современные лекарства. Почти без побочных эффектов. – Значит, я все-таки псих, – вздохнул он горестно. И ровно в этот момент у Глеба Глебовича пискнул телефон. Обычно он никогда не отвлекался во время беседы с пациентом, но сегодня отступил от неизменного правила. Сообщение оказалось от Эрика. Весь текст – капсом: ДЕКСТОМЕТОРФАН! АТРОПИН! МОДАФЕНИЛ! НУ И РАПИРИДОН С ФАГАРСИНОМ! Психиатр перечитал сообщение снова. Мальчишка занервничал: – Что-то плохое? Меня ищут? Сюда сейчас приедут?! – Успокойся, Филипп. Ты здесь в безопасности. Дай мне, пожалуйста, еще минуту, – перешел на «ты» психиатр. – Хель говорит: дом окружен. – Врет. Можешь подойти к окну и сам посмотреть. И хотя пацан во власти галлюцинаций запросто мог обрушить на его голову что-то тяжелое, снова отвлекся на телефон и перечитал сообщение. Вот это коктейль! Декстометорфан, насколько он помнил, – психоделик. Искажает восприятие реальности. Атропин – делириантный алкалоид. Создает реальное ощущение присутствия чего-то несуществующего. Модафенил – психостимулятор. Вызывает навязчивые образы. А ведь после такого действительно Филипп мог убить. Их обоих. – Там… там спецназовцы! – крикнул мальчишка от окна. – Много? – поднял бровь психиатр. – Н-не знаю. Видно плохо. – Подойди ко мне, – улыбнулся Глеб Глебович. Сел рядом с беднягой на диван, положил ему на плечо руку: – У меня хорошие новости, Филипп. Лиля Меркулова Та же самая серая «Нексия», что преследовала ее вчера, появилась возле съемочной площадки примерно к пяти вечера. Припарковалась в ряду фургонов и частного транспорта киногруппы. Лиля, увидев, перепугалась и едва удержалась, чтобы в кадр к Эрику не влезть. Но, конечно, взяла себя в руки. Остановилась, где и положено – в отдалении; пудра, пуховка наготове. Поневоле залюбовалась Шелепихиным. Вот что значит хороший артист! Тоже после бессонной ночи, выпивший, нервы на взводе. Но Эрик по сценарию – наивный, прекраснодушный сотрудник НИИ, влипший случайно в передрягу. И сейчас, в сцене жесткого разговора с бандитами, отыгрывает великолепно. Ролан Быков [22] практически, лепечет недоуменно: «Зачем вы меня обижаете?» А когда получает в глаз (пусть не по-настоящему бьют, но сценический бой все равно довольно чувствителен) заявляет с детской обидой: «Да хоть убейте – все равно ничего не знаю!» И стоически принимает новый удар. – Стоп, снято! – кричит режиссер. – Перерыв на грим! Побои, по счастью, на площадке не нарисуешь – они с Лилей спешат в его вагончик. Пауза совсем короткая, и свинство – грузить проблемами, когда через двадцать минут актеру опять на площадку. Но что остается? – Ну да, логично, – бормочет Эрик. – Утром они тебя упустили, сейчас могут и на двух машинах пасти. Знаешь что, Лилька? Езжай-ка ты после смены домой. Пусть убедятся: ты в квартире одна. – А Филипп? – Я позабочусь о нем. Мы с Глебом Глебовичем. – Он уверенно улыбнулся. – Но я не могу больше выносить эту неопределенность, я должна что-то делать! Хотя бы увидеть его! – И привести за собой «хвост»? Она сердито сказала: – Но я мама! Я хочу обнять его! Свою энергию, в конце концов, ему передать! – Лиля, – сказал Шелепихин серьезно. – Я слишком много лет никак тебе с сыном не помогал. Можешь хотя бы сейчас дать мне шанс? – Не удержался, добавил: – Есть некоторая вероятность, что Филиппа оправдают. И ему не придется больше скрываться. – Скажи, какая! – Не могу пока. Слово дал. Но очень прошу: для общего нашего дела… Отойди временно в сторону. Сколько лет в актерской тусовке – пришла пора и самой сыграть. Роль перепуганной, растерянной матери. Вот и ходи нервно по квартире. Желательно с открытыми шторами, чтобы с улицы было видно. Ну а мы, мужчины, начнем готовить атаку. Все, не приставай. Больше ничего не скажу. Она вспыхнула, хотела возмутиться, но удержала себя в руках. И наконец признала: – Наверно, я неправа была, что так долго не рассказывала тебе. Ты, оказывается, неплохой отец. Глеб Глебович Насколько Глеб Глебович помнил из химии и фармакологии, психоделик, психостимулятор и алкалоид в пробирочке не смешаешь. Тут нужен серьезный синтез и возможности как минимум хорошей лаборатории. Но кто может быть создателем и производителем препарата? Официально подобные эксперименты не просто запрещены – уголовно наказуемы, причем лет на много. Секретные службы по всему миру, конечно, постоянно разрабатывают самые разные деструктивы, но их «новинки» никак не могут попасть в руки столичным психиатрам. Так что речь, вероятно, о каком-то самородке. Кто, скорее всего на чужие деньги, ставит смелые эксперименты. И в них преуспевает, потому что препарат – для своих черных целей – безусловно, весьма эффективен. Глебу Глебовичу чрезвычайно хотелось понять все возможности зелья. А для этого нужно было досконально разобраться: что за человек Филипп? Насколько изначально он далек от нормы? Действует ли снадобье только на фантазеров с нежной психикой или способно свести с ума любого? И он продолжил расспрашивать подростка про Хель. – Я много про нее гуглил и читал. Пытался нарисовать. Иногда, когда в жизни случался сложный кейс, себя спрашивал: «Что бы она посоветовала?» А часто, когда долго залипал над чем-то, сам ее звал: «Хель, приходи помочь!» И она помогала. – Но помогала – как? Подумай, прежде чем отвечать. Хель тебе уникальный выход подсказывала – или ты просто собственные мысли структурировал и принимал решение? Задумался. Сказал наконец неуверенно: – Я… я не знаю. Сам Глеб Глебович предполагал: на слуховую галлюцинацию богиня изначально не тянула. Голоса редко случаются сами по себе, без сопутствующей патологии. И если Филипп действительно его пациент, он бы обязательно пожаловался и на другие симптомы. Нарушение обоняния. Мурашки, покалывание, шевеление под кожей. Невозможность сосредоточиться. Плохой сон. Но парня беспокоила только и исключительно Хель. Как, однако, лихо придумано! На амбулаторном приеме простодушный подросток сам рассказывает про свой «внутренний голос». А когда ночью у него наступает психоз, к нему является предмет дневного разговора – только в совсем ином, угрожающем обличье. Все, диагноз готов и обсуждению не подлежит. – Расскажи подробно, что было дальше, – попросил Глеб Глебович. – Когда из обсервации перевели в общее отделение, Хель отправилась с тобой? – Да. Я продолжал ее видеть. Она то появлялась, то исчезала. На следующую ночь конкретно на меня давила, заставляла медсестру ударить. Я тогда смог удержаться, но орал на нее, чтобы шла прочь. Хорошо хоть окончательно не спалился. В дневнике поведения написали, что я средний медперсонал «посылал к черту». – А в последующие дни? – Тоже приходила. Особенно когда на душе было хреново. Но такая становилась… все более тусклая. И не приказывала ничего, просто маячила. Потом я на три дня смог от таблеток закосить, и ее тогда совсем не было. А когда мне пролонг сделали – опять явилась. Почему так? – Рапиридон, который тебе прописали, – атипичный нейролептик. Полагаю, он усиливает действие психоделиков. Да, ты получил их однократно, концентрация в крови с каждым днем снижалась, но благодаря постоянному приему рапиридона галлюцинации оставались. Только становились менее яркими. – То есть, по факту, официальная фарма тоже работает на их тему? – возмутился Филипп. – Полагаю, в том и задумка. – Но тогда… это исключительное гадство! – Вот и давай теперь выяснять, кто к этому может быть причастен. Вспомни подробно весь свой первый вечер в больнице. Что ты ел? Пил? – Ну… ужин нам в палату привезли на тележке. Горячее я не стал. Взял хлеб и чай. Он был в общем чайнике. А потом… потом мне медсестра еще воду приносила! И вкус у нее мне показался странным. Хотя, – честно признался, – может, это я уже сам себя накручиваю. – Вопрос, зачем и кому это было надо, остается открытым, – задумчиво произнес Глеб Глебович. – Ну только если Айболитику. Врачу, кто меня упек. Игорь Валерьевич. Он приходил в приемку, пытался типа поиграть в дипломатию и налаживание коннекта. Но я ему нахамил. Пообещал, что мы с маман его засудим. Тогда он повел меня в кабинет и долго успокаивал, даже, мне показалось, загипнотизировал – на какой-то момент я из реальности выпал. Я сначала решил, что это его гипноз на меня так подействовал. Врач на суде клялся: быть такого не может. Но адвокат все равно заподозрил какой-то скам. И потребовал взять у меня анализ на запрещенку и токсины. Судья принял ходатайство. Только не нашли ничего. – А смысл им какой – расширенный анализ с хорошими реактивами делать? Филипп расплылся в улыбке: – Блин. Я впервые встретил адекватного психиатра. Покосился куда-то в сторону, честно сказал: – Хель говорит, что я трус. И мне вас надо заминусовать. – Что сделать? – опять не понял врач. – Ну грохнуть. Нож вонзить в сердце. Глеб Глебович погрозил в пространство кулаком: – Хель, последний раз предупреждаю. Давай по-хорошему. Или ты снова Филиппу друг, или мы тебя саму заминусуем. Вообще его не увидишь больше. Хочешь, Фил, от тебя навсегда избавиться? – Я бы лучше с ней помирился. Чтоб снова был коннект и дружба. – Улыбнулся смущенно. Спросил: – Может, мне сейчас сорбента какого? Или марганца, чтобы рвоту вызвать? – Поздно уже. Слишком много времени прошло с момента укола. Но нейролептики ты больше не получаешь, действие пролонга скоро закончится, поэтому потенцироваться эффект не будет. Потерпи. Хель или уйдет, или снова тебе станет верной советчицей. – Да вы крутой, – с уважением сказал парень. И простодушно признал: – А я думал, все психиатры – токсики и душнилы. Мадре надо с вами познакомить. Она вашего брата тоже люто хейтит. – Про тухлую рыбу я слышал, – улыбнулся Глеб Глебович. – Я, конечно, за это знатно выхватил, но все равно мамкой горжусь! «Вся семья достойна друг друга», – усмехнулся про себя психиатр. Мать, сына, да и Эрика, конечно, можно поставить на консультативный учет. Однако в диспансерном наблюдении и тем более в госпитализации, на взгляд Глеба Глебовича, они не нуждались. – Давай продолжим, Филипп. Какие лекарства ты вчера принимал? – Утром и днем давали по таблетке фагарсина. Рапиридона мне очередной укол пролонга сделали неделю назад, он еще действует, насколько я понимаю. Ну а когда нас спалили и меня наказать решили – я не знаю точно, что мне залили. Судя по действию – снотворное. Только какое-то лайтовое, раз я проснулся уже через пару часов. – Укол куда делали? – В ягодицу. – Внутривенно ничего не вводили? – Нет. – И кровь на анализ не брали? – Только когда я к ним загрузился. Дней двенадцать назад. – А теперь рассмотри свои руки. Что видишь? Парень послушно ответил: – На левой вене след от инъекции. И на правой тоже. – Один – когда я тебя усмирял. Второй – лаборант оставил, когда анализ брал. Но взгляни на левое предплечье. Это откуда? – Не знаю, – округлил глаза парень. – Мне сюда вообще ни разу уколы не делали! – Точно? – Сто пудов! – Однако след совсем свежий. Глеб Глебович достал телефон. Сделал несколько снимков. Филипп слабо улыбнулся, пошутил: – Вот, значит, портал, через который Хель меня взломала! Вкатили, пока я в отключке был под снотворным? – Думаю, да, – кивнул психиатр. – И это, безусловно, доказательство. Как и результат анализа. Но вот кому обвинения предъявлять – я пока что не понимаю. А в голове возникла странная параллель. Совсем из другой оперы. Однажды в своей жизни он уже сталкивался с эффективным, но не прошедшим никаких клинических испытаний препаратом. Эрик Эту историю Эрик Шелепихин из жизни вычеркнул. Случилось за год до ковида. Опять осенью – поворот от летнего блеска к печальным краскам всегда давался актеру особенно тяжело. Понятно, что чудо-таблеточки несколько облегчали жизнь, но психиатрия, как осознал к тому моменту артист, – дама коварная. Затягивает примерно по той схеме, что и наркота. С каждым новом витком депрессии дозы лекарств становятся хоть на кроху, но больше. А с ними – и побочные эффекты. Спутанности сознания или обмороков, как пугали в аннотациях, по-прежнему не случалось, но на таблетках становился он всегда несколько заторможенным, глаз не горел и дела насущные хоть выполнял, но без огонька. Да и не только в депрессии дело. Ему и летом, когда на подъеме был, изрядно обрыдло бесконечно сниматься в отечественных сериалах. А сейчас, под бесконечной дождливой моросью, участь собственная казалась совсем тоскливой. Нынешнее кино с копеечными бюджетами и дешевыми сценаристами кого угодно в печаль вгонит. Однокурсники, с кем вместе когда-то мечтали о больших ролях, находили отдохновение на театральных подмостках, но его, пусть и окончил «Щуку», никогда не прельщала сцена. Мороки много, а пресловутая магия, когда наступает совершеннейшее единение с залом, не стоила, как он считал, затраченных усилий. Его нирвана – не МХТ или «Современник», а большой метр с хорошим бюджетом и талантливым режиссером. Да лучше не у нас – в Голливуде. Причем слава, деньги – дело десятое. Просто хотелось сняться в по-настоящему сильном кино. След на земле оставить. Чтобы о его фильме спорили. Пересматривали в трудную минуту. Иные знакомые с похожими чаяниями бросали в России все, отправлялись ловить птицу удачи за океан. Ни один не преуспел – перебивались массовками, а на пропитание зарабатывали официантами в ресторанах Лос-Анджелеса. Поэтому Эрик считал: лучше быть звездой в России, чем десятой спицей в колеснице пресловутого Голливуда. И тут звонит его агент. Голос чрезвычайно возбужденный: – Ты по-английски часом не размовляешь? – Ну так. В школе учил. – В спецанглийской? – Нет, в обычной. – Эх, жаль, – расстроился он. – Тут вся Москва на ушах. Из Голливуда эмиссар приехал. От самого Кэмерона, прикинь? Второй режиссер. Актера русского ищет. Типаж – один в один твой. Но нужен английский свободный. – Зачем им свободный? Все равно дублировать американцы будут! – удивился Эрик. – А вот такой закидон, – вздохнул агент. – От актера требуется на равных коммуницировать со съемочной группой. – Когда пробы? Может, подучить успею? – За две недели? Вряд ли. – Ну текст точно выучу. – Там собеседование сначала. На знание языка. Уровень должен быть не ниже С1. Это продвинутый. Подразумевает эффективное использование английского в любых ситуациях. Выше только С2, когда говоришь как на родном. М-да. Хотел ведь когда-то на годик съездить в Америку – но тот же агент велел не заниматься фигней, «пока за бугром шляться будешь, все здесь забудут тебя, дурака». И вдвойне обидно, что ближайший его коллега и конкурент с похожим типажом все детство провел с родителями в Штатах. Ему лакомый кусочек, вероятно, и достанется. …Вечером созванивались с Глебом Глебовичем, и Эрик поделился своей печалью. Ждал, что доктор скажет банальные слова утешения, но тот неожиданно спросил: – А вы можете на две недели свой график расчистить? Актер усмехнулся: – На уровень С1, даже с лучшим репетитором, надо год работать. – С нулевой базой – да. А вы хоть как, но учили язык в школе. Песни наверняка слушаете на английском. Может, фильмы иногда смотрели с английскими субтитрами – тоже на подкорке откладывается. – Что вы предлагаете? – осторожно спросил Эрик. – Коллега сейчас препаратик один тестирует. Ноотроп новейшего поколения. Предупреждаю сразу: исследования неофициальные. Но результаты – очень вдохновляющие. Не хотите попробовать? Разумеется, Эрик согласился. Даже не ради роли. Когда депрессия, очень помогало: вынырнуть из рутины, заняться чем-то непривычным. Помчался к Глебу Глебовичу, получил от него инструкции: все дела побоку, целыми днями – только английский. Три часа в день с репетитором, остальное время самостоятельно. Выполнять задания, смотреть фильмы, слушать песни, читать американские газеты. – И обязательно правильно питаться, чтобы без дефицита калорий. Прогулка – минимум час в день. Ну и полноценный сон. Самому с такой нагрузкой уснуть будет сложно, так что дам рецепт на снотворное. Вручил бумажку с тремя печатями от себя – и картонную коробочку (без всяких этикеток) с чудо-препаратом: – Принимаете раз в день, после завтрака. И строго добавил: – Ничего не обещаю. Эрик снова позвонил агенту, попросил назначить собеседование. Тот начал отговаривать: – Не позорься, там серьезнейший уровень. На дурачка точно не получится проскочить. – Так я дураком буду. Не вы. – Ну как знаешь. Может, дамочка будет собеседование проводить. Возьмешь ее на очарование. Эрик про себя усмехнулся. С американцами общаться доводилось, поэтому знал прекрасно: если дела своего не знаешь, шарм не поможет. Выпил таблетку и начал работать. И хотя был уверен, что с непривычки будет тяжко, сложно оказалось только в первый день до обеда. Но к вечеру, когда должен бы устать, с удивлением заметил: «Голодные игры» (со словарем) читаются захватывающе, как на русском. Нетерпеливо переворачивал страницы, сердился, правда, что приходилось отвлекаться на перевод незнакомых слов, но – чудо чудное! – запоминались они мгновенно и намертво. Репетитор (поначалу настроенный чрезвычайно скептически) со второго дня начал пытать: – Вы, может, недоговариваете? В детстве, что ли, в Америке жили? – В Москве у меня детство прошло. В Штаты ездил уже взрослым, пару раз. Я вам говорил. – Или головой ударились? Стресс какой пережили, как в кино, а? – Нет. Но англичанка в школе всегда говорила: я способный. Только ленивый. – Ну знаете! За один день настолько продвинуться – впервые вижу. Пусть удивлялся учитель – но вперед его гнал с удовольствием. Любому педагогу по душе, когда подопечный делом горит и домашнее задание по собственной инициативе перевыполняет в несколько раз. На пятый день Эрик начал по-английски думать. С шестого – смотрел сны исключительно на языке Шекспира и Драйзера. А к концу второй недели не видел разницы, на каком языке говорить. На ученой дискуссии или узкопрофессиональной теме, конечно, поплыл бы: словарного запаса не хватало. Грамматика тоже сильно прихрамывала. Но бытовая беседа текла легко и свободно. Глеб Глебович ему регулярно позванивал, интересовался, как продвигается эксперимент. Эрик сыпал восторженными восклицаниями, но врач каждый раз говорил не радоваться прежде времени. А за день до собеседования выдал: – Желаю вам удачи, конечно. Но имейте в виду: на стрессе, в ответственной ситуации, организм способен на парадоксальную реакцию. – Это как? – растерялся актер. – Как любая техника, если эксплуатировать ее на пределе возможностей. Мотор может забарахлить. А может – и вовсе заглохнуть. – Забуду, что ли, все? Совсем? – Не знаю я, в чем может проявиться. – В голосе всегда уверенного в себе врача чуть ли не впервые звучала тревога. – Но побочные эффекты от препарата пока окончательно не изучены. Эрик было занервничал, но проснулся в прекрасном настроении. На собеседование ехал за рулем – громко пел The show must go on. И комиссию – в лице двух по-американски неухоженных дам – натурально очаровал. Непринужденно вел беседу, шутил, вворачивал, когда получалось, тонкие комплименты. В итоге получил заключение: «Устная речь – твердый уровень С1, ближе к С2». Фотографии его тоже одобрили, и Эрик получил две странички из своей возможной будущей роли. Теперь предстояло пройти пробы. И тут он реально начал мандражировать. Сам текст (яркий, явно написанный высокопрофессиональной рукой) запомнил влегкую. Но когда перед зеркалом репетировал – отражение все время показывало не уверенного в себе делягу (по роли), а испуганного пацана. Позвонил Глебу Глебовичу. Тот подробно расспросил о состоянии – кажется, еще больше забеспокоился. Но сказал, что обычное предэкзаменационное волнение. И в день кинопроб велел обязательно выпить препарат противотревожный. Эрик послушался. Через час (когда лекарство начало действовать) осознал: паники действительно нет. Только обычно, когда репетировал, он себе нравился. Даже в неудачных, вымученных ролях. А сейчас все казалось нелепым, неправильным. Никак не удавалось поймать правильную интонацию, а в нужных местах – улыбнуться или нахмуриться. Интереса ради произнес текст на русском – вроде получше, но тоже больше походило на игру с любительской сцены. И что делать? Водки? Исключено. Отказаться от кинопроб – тем более. Решил положиться на русский авось. Дождался команды «мотор», постарался максимально стряхнуть волнение – и вроде пошло, потекло, полетело… Но дальше последовала команда: – Стоп. – Why?! – Technical problems [23] . И пока переставили камеры, на него вдруг накатила совсем немыслимая волна неуверенности в себе. Отчаяния. Ощущения собственной никчемности и ненужности. – Go on [24] , – велели американцы. – Я не могу, – прошептал Эрик на родном языке. Но огромным усилием воли взял себя в руки, затараторил текст и увидел недоумение на лице второго режиссера. Ты, типа, из какого к нам деревенского театра? Он и сам понимал: читает будто стишок у доски. Торопливо, без эмоций, лишь бы быстрее закончить. – Stop. Once again, please [25] , – пожалели его. Но и в следующем дубле вдохнуть жизнь в текст не получилось. – У меня ощущение, что вы не понимаете английского языка, а просто вызубрили текст, – нахмурился режиссер. – Я прошел собеседование. Уровень С1, – пробормотал Эрик. – Тогда, возможно, сегодня просто не ваш день, – равнодушно улыбнулся американец. Третьего шанса ему не дали. А едва Шелепихин вышел из павильона, его сразила дичайшая, как никогда в жизни, мигрень. В глазах потемнело, он завел было машину, но понял: в таком состоянии – до первого столба. Увидел аптеку, купил таблеток от головной боли. Не помогло. Позвонил в отчаянии Глебу Глебовичу. Тот, услышав его дрожащий голос, перепугался. Но когда узнал, что всего-то раскрепоститься не получилось, а сейчас – мигрень, выдохнул: – Берите такси, срочно домой, принимайте снотворное и ложитесь в постель. Завтра все придет в норму. – А роль?! – жалобно, как мальчишка, всхлипнул Эрик. – Будет другая. Английский вы теперь знаете. Язык Шелепихин действительно не забыл. А состояние дикой паники перед камерой (это у него-то, опытнейшего актера) несколько дней преследовало в ночных кошмарах. Когда подошло время снова выходить на съемочную площадку – дома, в России – паниковал. Дико. Но в родной, привычной обстановке волнение прошло, как никогда и не было. Глебу Глебовичу все-таки высказал: – Облажались вы со своим препаратом. Что это вообще такое? Стимулятор? Наркота? И чья разработка? – Наши, э-э, молодые ученые экспериментируют, – смутился доктор. – Я обычно не участвую в подобных проектах, но меня уверяли: именно в плане иностранных языков особенно эффективно. А вам важна была эта роль. Вот и решил рискнуть. Извините. – Да чего извиняться! Кто не рискует – тот шампанского не пьет, – великодушно ответил актер. Глеб Глебович Филипп выглядел совсем изможденным, и Глеб Глебович уговорил его поспать. – Только колес никаких пить не буду! – предупредил парень. Успокоительное ему бы совсем не помешало, но врач настаивать не стал. – Что такое АСМР-медитация, знаешь? Мальчишка фыркнул: – А, лажа! Мадре слушает, только не помогает ей ни фига. – Есть небольшая разница. Между дилетантами-блогерами и мной, – улыбнулся врач. – Ну тогда валяйте. То есть, – смутился, – спасибо. Глеб Глебович техники гипноза тоже применил, так что вырубился боевой воробушек на шестой минуте. А врач прошел в кухню, заварил себе чай, сделал несколько глубоких вдохов с замедленным выдохом (для лучшей концентрации) и набрал телефонный номер. Клуб знатоков Женщины в их сугубо мужской клуб не допускались, но для Инги капитан сделал исключение. Девчонка отлично себя проявила в деле и заслуживала того, чтобы узнать историю от и до. Включая вишенку на торте. Ну и вообще, когда планируется фокус с разоблачением, всегда лучше, если дама присутствует. Может смягчить неожиданную реакцию. Тем более что с Кречетом (возможным проблемным звеном) у медсестры явно намечался роман. Ну а у самого Макса не исключался конфликт, который очень бы не хотелось доводить до разрыва. Собрались в гостиной. За тем же столом, где проводили тренировки знатоков, – только волчок и сектора хозяин убрал. Бордовое сукно, хрустальные бокалы с соками-минералками (никакого, конечно, спиртного). Первым слово получил Кречет. – Рассказывай с самого начала, – попросил капитан. Парень бросил быстрый взгляд на Ингу и в смущении начал: – В шестнадцать лет, в девятом классе, я отчаянно влюбился… Девушку звали Юля, и была она во всех отношениях неземной. Инопланетно легкая, в глазах мерцают звезды. Энергия Марса, нежность Венеры, интеллект Меркурия. Да и просто затмевала всех, словно солнце. Была постарше, к нему относилась ласково, но чуть отстраненно. И он боялся, все время боялся: ускользнет, словно падающая звезда. Так и случилось. Поначалу Кречет смиренно принял ее выбор. Где она и где он? Избранник Юлии – взрослый успешный мужчина. Но Юлина мама (в отличие от дочки земная, почти деревенская) питала к недавнему школьнику, а теперь студенту первого курса мехмата МГУ теплые чувства. Часто по-соседски (жили рядом) зазывала на чай. От нее и узнал: не любовь тут. Ошибка. Даже звезды их совершают. Юля купилась на корзины роз, красивые слова. И забеременела. А мужчина немедленно предложил ей руку и сердце. – Но она хотя бы любит его? – уныло спросил Кречет. Мать вздохнула: – Я воспитывала ее правильной девочкой. Говорила всегда: аборт Боженька не приемлет. Вот Юля и поступила точно по моим заветам. – Я б ее и с чужим ребенком взял! – полыхнул он. – Ты студент, – вздохнула. – А он – солидный человек. Бизнесмен. Жил только почему-то в Юлиной квартире (ей от отца досталась). И ее деньги (тоже папино наследство) без раздумий вкладывал в свое дело. Все советовали Кречету забыть предательницу. И он бы забыл. Но Юлина мама продолжала приглашать его в гости и рассказывала все больше и больше тревожного. Юля несчастлива. Раньше была светлая, солнечная, а сейчас часто хмурится, плачет. Муж уверен: депрессия у нее. А то и что похуже – психоз. – У Юльки-то? Никогда не поверю! – возмутился Кречет. – Говорит, после родов началось. Хотя, как по мне, обычная хандра. Давал бы муж возможность отдохнуть, чтобы не целыми днями с ребенком сидеть, – все само бы прошло. Однако слово супруга оказалось решающим, и Юлю положили в частную клинику. Послеродовой депрессией не обошлось. Поставили диагноз – даже не послеродовую депрессию, а биполярное расстройство. – Да это он ее довел! – полыхнул Кречет, когда узнал. – Пусть разводится! Я институт заканчиваю, по работе – пять предложений, два за границей. Поженимся, Мишку усыновлю, и не вспомнит даже про свое расстройство! Сама Юля – верная жена – отношений с ним не поддерживала, считала, нечестно по отношению к супругу. Но мама проявила хитрость – и они встретились. Будто бы случайно. Едва взглянул – снова погиб. И с восторгом увидел: ее когда-то отстраненные глаза тоже радостно полыхнули. Какое, к дьяволу, биполярное расстройство?! Она банально несчастлива! А с ним – своей половинкой – расцветет краше прежнего. Юля пыталась его убедить: не делай, мол, глупости, зачем тебе хомут, чужой ребенок? – Почему чужой? – искренне возмущался Кречет. – Мишка – твой, а значит, и мой тоже! Одна из вакансий предполагала переезд в Канаду. Хорошая зарплата, служебное жилье. И семью с собой можно взять. – Давай разводись быстрее. Диплом защищу – и уедем вместе, – искушал. – Золотых гор поначалу не будет, но я все силы положу, чтобы обеспечить тебя как королеву. Она серьезно ответила: – Не в деньгах счастье. Я за тобой куда угодно поеду. Хоть на Чукотку. И подала на развод. А через неделю покончила с собой. Никакой записки и никаких вроде бы причин. Мать добивалась, чтобы возбудили уголовное дело. Но получилось настоять лишь на посмертной психиатрической экспертизе. Врачи подтвердили диагноз, а суд постановил: никто в Юлиной смерти не виноват. – Поначалу я хотел мстить лично мужу, – горячо говорил Кречет. – Строил планы в духе графа Монте-Кристо – уничтожать постепенно, со смаком. Сначала разрушить бизнес, потом убить его самого. Но Юлина мама меня не поддерживала. Она считала: виноват здесь не супруг. Точнее, так: он только заплатил, а угробили психиатры. Потому что не было у Юли ни серьезной болезни, ни оснований с собой кончать. И тогда я начал работать в этом направлении. Фамилию Юлиного доктора, конечно, знал. Светило. Главный врач известной психиатрической клиники. Но пока не познакомился со знатоками, – благодарный взгляд в сторону хозяина дома и остальных слушателей, – понятия не имел, как к нему подступиться. Сама судьба привела его тем вечером в дом Макса. Все счастливо совпало: что заказчик оказался приятным человеком, как и он, любил шахматы, обладал необычным хобби – руководил командой знатоков и как раз искал шестого игрока. А когда Кречет узнал профессии двух членов коллектива – сомнений у него не осталось вовсе. Дело Юли вынесли на общее совещание и единогласно решили: команда готова применить все свои знания и возможности, чтобы расследовать его. – Но зачем это вам? – растроганно спросил Кречет. – Чем не задачка для мозга? – усмехнулся бывший опер, а ныне частный детектив Андрей. – Да и времени у нас будет куда больше, чем стандартная минута. А Макс добавил: – Как считал Виктор Гюго, всякий клинок – оружие обоюдоострое. Кто ранит другого, будет ранен и сам. Не подобает оставлять зло безнаказанным, если за него можно воздать. Я достаточно заработал, чтобы потратить часть денег на благо людям. – Вы все просто удивительные, – благодарно прошептал Кречет. …Когда с помощью Славы, сотрудника управления «К», он получил доступ к историям болезни пациентов, дело начало быстро обрастать новыми подробностями – как конкретно избавлялись от неугодных родственников. Самоубийства пациентов (случай с Юлей) происходили нечасто, но признание недееспособным – пожалуй, даже хуже, чем смерть. Однако такое решение принимает суд, в психиатрической экспертизе обязательно участвует сторонний врач, не из Баженовки, и маловероятно, что все они в деле. Значит, чтобы заключение выглядело убедительным и суд бы с ним согласился, человек действительно должен выглядеть сумасшедшим. Только можно ли свести с ума нормального, если использовать лишь психологическое давление и препараты из официальной психиатрии? Кречет был уверен: нет. Трагедия с Юлей – яркий пример. Он считал: существует препарат, который целенаправленно разрушает психику и провоцирует людей на отчаянные поступки. – Но дают его не всем подряд, а осторожно и крайне избирательно. Поэтому я стал искать случаи, когда недееспособным признают пациента именно из богатой семьи и без серьезного психиатрического диагноза с детства. Акцент сделал на женщинах, у кого до брака собственные средства имелись. – Почему именно на них? – вмешалась Инга. – Разве не может какая-то ушлая провинциалка своего богатого мужа объявить психом? Кречет улыбнулся: – Как-то исторически сложилось: мужчины это оружие используют чаще. Вспомним фильм «Газовый свет» хотя бы. Когда женщины злы на мужчин, они обвиняют их в бессердечности. Когда мужчины злы на женщин, они объявляют их сумасшедшими. – Это кто сказал? – заинтересовался хозяин дома. – «Нью-Йорк таймс». – Настоящий знаток, – похвалил Макс. Кречет кивнул: – Да, в тему я погрузился с головой. Тоже, наверно, психическое отклонение. Но после смерти Юли для меня жизнь всякий смысл потеряла. Сначала вслед за ней хотел. Удержался, счел слабоволием. Но к прежнему modus vivendi [26] не вернулся. Отклонил все предложения по работе, убрал свой красный диплом в шкаф, все деньги, что к свадьбе успел накопить, потратил на мотоцикл и устроился курьером. Пытался сам как-то подобраться к клоаке – но только и смог досье подозрительных случаев собрать. Из открытых источников. А потом мы познакомились с Максом. Случайно. Инга в этот момент перевела взгляд на хозяина дома и увидела: в его лице что-то неуловимо изменилось. Подозрительных историй болезни из клиники имени Баженова у Кречета набралось больше десяти. Но как доказать свою гипотезу, он по-прежнему не знал. После признания пациентов недееспособными их быстро переводили – иных в дорогие частные пансионаты, а кого и в государственные богадельни. Как туда попадать? Как вступать в контакт с пациентами? И даже если с ними пообщаться – кто будет слушать обвинения людей, официально признанных сумасшедшими? Но в начале июня сложилась почти уникальная ситуация: в Баженовке одновременно находились три вероятные жертвы. Одну из них уже лишили гражданских прав, две другие находились на стадии судебно-психиатрической экспертизы по постановлению суда. И тогда Кречет решил: ему надо самому попасть в эту клинику. Попробовать поговорить с несчастными женщинами. Постараться взять у них кровь на анализ. И возможно, схватить организатора преступной схемы за руку. На свой страх и риск действовать не стал. Обсудил с Максом. Думал, тот станет отговаривать, но капитан неожиданно поддержал. Посоветовал схему: устроиться в больницу санитаром. А частный детектив Андрей и сотрудник управления «К» Слава помогли сделать документы. Так он стал Анатолием Птицыным. Студентом-старшекурсником второго меда. Их охотно берут в качестве младшего медицинского персонала. В женское отделение, правда, попасть не удалось – взяли в мужское. Но Кречет полагал: главное – внутрь больницы попасть. А дальше он сможет и с пациентками познакомиться, и с нужными людьми из персонала отношения завязать. У обычного санитара, понятное дело, нет доступа к медицинским картам, назначениям врачей и записям на диагностические исследования. Однако у Кречета имелись собственные возможности. И он буквально на ходу придумал шикарный план. Кречет виновато взглянул на Ингу: – Помнишь, как мы первый раз встретились? У кабинета ЭЭГ? Это не случайно получилось. Мне дали поручение: отвести туда Филиппа. – Для остальных уточнил: – Парнишку из моего отделения. В пятницу, к двум. В карте пациентки из женского – Маргариты Махаевой – имелось назначение туда же. Только на понедельник. Три дня спустя. И тогда я сымпровизировал. Перенес ее запись – на пятницу. Чтобы увидеть Маргариту своими глазами и понять, в каком она состоянии. Инга растерялась: – Вот, блин! Значит, все-таки неспроста! А я-то еще тогда удивилась! Запись есть, но лечащий ничего не говорил, хотя обычно предупреждает. Хотела уточнить, а его в отделении нет. Ну и решила: пока начну искать, время пропущу, не дай бог, вот тогда разорется. И повела… Она сердито взглянула на Кречета: – То есть ты ко мне изначально из-за пациентки подкатывать начал… Тот виновато склонил голову: – Что делать оставалось? На нее едва взглянул, сразу понял: толку не будет. Поэтому решил: через тебя буду к Махаевой подбираться. – Но ты тогда, получается, и про триггер знал? – спросила удивленно. – Про эти два сапфира?! Кречет покосился на хозяина: – Про сапфиры не знал. Только о том, что светлый промежуток может случиться в любой момент. И по любой причине. – Подожди-подожди, – потребовала Инга. – А кто тебе про это сказал? – Наш капитан. Макс. Максим Фадеевич, – кивнул на хозяина. Медсестра повернулась к нему: – Вы психиатр? – Клинический психолог. Вроде бы должен лицо держать в силу профессии, но снова ей показалось: не в своей тарелке хозяин. Поэтому Инга решила продолжить тему: – У настоящих психбольных светлых промежутков не бывает – только выход в ремиссию. Я правильно рассуждаю? Макс смутился еще больше: – Да. – А светлые промежутки могут быть только у тех, кто здоров и получает препарат, о котором говорит Толик? – Она по привычке назвала его тем именем, под которым узнала, и поправляться не стала. – Я так предполагал, – кивнул хозяин дома. Кречет в растерянности обернулся сначала на нее, потом на Макса. Нахмурился, спросил: – Но откуда вы это знаете? Хозяин хлопнул ладонью по сукну: – Эх, весь сценарий мне развалили. Ладно, что с вами поделать. Скорректируем планы. На прямой вопрос – прямой ответ. Макс медицину всегда и обожал, и боялся. С одной стороны, хотелось стать светилом-хирургом или, допустим, маститым, уважаемым психиатром. Но только ежели в руке скальпель – точно будет и собственное кладбище, а значит, и моральные страдания, и, наверное, судебные иски. А в психиатрии, прежде чем дорасти до частного приема с солидным чеком, придется сполна отпахать с настоящими сумасшедшими, в диспансере или в клинике. Да и в любой другой медицинской специальности неизбежны бессонные ночи, слезы пациентов и родственников. И тогда он решил поступать на клиническую психологию. Избежать государственной медицины, впрочем, не удалось: в частные клиники свежеиспеченного выпускника по специальности «Патопсихологическая диагностика и психотерапия» никто брать не хотел. Поэтому начинать пришлось с обычной психушки. Студентом бывал на практике и тогда казалось: сюрреалистичное, очень страшное место. Но когда начал погружаться в работу, с удивлением обнаружил: настоящих сумасшедших среди его пациентов – от силы половина. А остальным – не лечение нужно, но решение чисто жизненных проблем. Характер исправить. Хандру осеннюю побороть. Ну или под сумасшедшего закосить. И если во всех прочих сферах имеются УЗИ, томографы и прочие МРТ, то здесь диагнозы по-прежнему выставляли на глазок. «А значит, – быстро понял молодой ординатор, – я не только могу людям помочь, но и собственное финансовое положение улучшить». В психиатрической больнице имелось несколько палат, где обследование проходили призывники, и Макс, несмотря на отсутствие клинического опыта, очень быстро научился различать, кто реально больной, а кто с разной степенью артистизма притворяется ненормальным. И столь же быстро начальство ему втолковало, что тех, кто пытается закосить бесплатно, надо изобличать. А всем прочим в установлении диагноза способствовать. Макс правила игры быстро понял и принял. Поначалу исключительно в своей сфере сидел – проводил испытуемым патопсихологические тестирования. Когда заведующий высказывал пожелания – безропотно их исполнял, доли в прибыли не требовал. И очень быстро его взяли в дело. За каждый успешный откос – твердая валюта в конверте. Ну и дополнительный заработок появился. Поручили пацанов-«платников» натаскивать на нужные симптомы с синдромами, ибо недостаточно – даже если оплачиваешь услугу – объявлять себя Наполеоном или в постель писаться. Ученики бывали разные. Иные с упоением в роль вживались, но попадались и тупенькие, и лентяи. Но в целом молодняк науку усваивал с интересом и к учителю относился с большим пиететом. Один Егорка сразу показал зубы. Было ему, в отличие от типового клиента, не восемнадцать, а двадцать два, и армия светила не из-за того, что не поступил: из института выперли. Причем почти перед дипломом, с пятого курса. – Чего натворил? – заинтересовался Макс. – Вас не касается, – буркнул. – В целом, ответ правильный, – хладнокровно ответил молодой клинический психолог. – Так и запишем: «Пациент угрюмый, на контакт идет неохотно». Проблеск интереса в глазах: – А это для какого диагноза? – Можешь любой выбирать. Кроме шизофрении – ее потом снимать замучаешься. – А шизотипическое? – спросил со знанием дела. – С ним попроще. Но еще лучше пограничное. Самый оптимальный вариант. Как тридцать исполнится – легко избавишься. – Для него точно гожусь, – усмехнулся. – Эмпатии ноль, гибкости в привычках тоже. И к психиатрам с детства таскали. К частным, понятное дело. – А диагноз ставили? – Не, до сумасшедшего недотягивал. Так, всякая мелочь. СДВГ, расстройство поведения. – Значит, парень ты опытный. Легко науку усвоишь. – Я-то да, – ответил самонадеянно. – Хотя в целом у вас подход в корне неверный. Зачем учить, как придурком выглядеть, если можно в него реально превратиться? Ну на время? – Это как? – Да элементарно. Любой психоделик мешаем с атипичным нейролептиком – вот, у вас тут рапиридона без счета – и получаем на выходе: бессвязная речь, дислексия, аграмматизм, нарушение логики. Натуральное хаотичное мышление. – Ты, что ли, химик? – Ну типа, – поморщился. – Бывший. «А ведь есть разумное зерно», – подумал Макс. Однако ответил: – Егор, так переборщить можно. Когда хаотичное мышление – на недобровольное надо направлять. А вам всем только категория В нужна. – Это да, – легко согласился парень, – тут по наитию не намешаешь. Надо все просчитывать: сначала в пробирке тестировать, дальше – на мышах, потом – на экспериментальных группах. Большой бюджет нужен, а кто его даст? Но в теории – круто бы было, согласитесь? Особенно если психостимулятор в коктейльчик добавить. В запрещенных вещах Макс не особо разбирался, поэтому уточнил: – А он для чего? – Не пробовали, что ли, никогда? А еще врач! Интереснейшее средство! Достаточно чутка с дозой переборщить – и вот вам навязчивые образы, тревожность дикая. А по-вашему – бред преследования. – На себе проверял? Фыркнул презрительно: – Я, что ли, дебил? Собственной башкой рисковать? Но как на других действует – наблюдал. Мне это интересно. – Да вам, батенька, тогда садистическое расстройство личности можно ставить, – пошутил Макс. – За любовь к подобным экспериментам. – Не, это мимо, – ответил серьезно. – Садист – тот сам мучит. Или хотя бы кайф получает, когда другим больно. А мне – чисто любопытно. Как ученому. Забавный экземпляр, ничего не скажешь. Попади такой в психиатрию без блата – запросто мог бы и настоящее клеймо получить. Бесплатное, зато на всю жизнь. Но у Егора оказались обеспеченные родители: не только откос сыну оплачивали, но и отдельную палату с питанием из ресторанов. К таким надо со всем уважением, поэтому Макс парня опекал ответственно. Сразу строго велел: идеи свои деструктивные больше никому не высказывать, даже лечащему врачу. И стал натаскивать, как и требовалось, на диагноз «пограничное расстройство личности». Памятью Егорка обладал изумительной. Шкалу Занарини [27] проработали целиком за сорок минут, хотя с другими по два часа сидеть приходилось. Про пустоту и одиночество после пары подсказок научился настолько убедительно рассказывать, что Макс сам готов был поверить. Изменения настроения играл – сам Станиславский бы не придрался. Ну а когда заканчивали с наукой, молодой врач частенько в одноместной палате задерживался. Чисто поболтать – с интересным, ярким собеседником. Тем более что Егорушка чем-то на него самого походил. Дело всей жизни – химию – вроде бы любил искренне. Но служить ей за копеечную зарплату не планировал. Говорил мечтательно: «Эх, жаль, что по жизни я трус, а за вещества запрещенные сроки большие! Так-то я бы знаете, что хотел? Наркоту усовершенствовать. Ясен пень, штука вредная, от зависимости никуда не деться – и от ломки тоже. Но хотя бы был кайф нормальный! Чтоб от моего вещества клиенты не кошмары смотрели, а в настоящую нирвану улетали. Пусть и ненадолго». Макс, понятное дело, пообщался с родителями Егорки и выяснил: парень не зазря сотрясает воздух. Химией увлекается с детства, и способности у него исключительные. Еще в школе начал ставить смелые и довольно успешные эксперименты. А за последний как раз из института вылетел. Попытался синтезировать ноотроп сверхнового поколения. По просьбе однокурсников. Те мечтали: принять бы особую таблеточку, чтобы за пять дней перед экзаменом всю программу семестра усвоить! Ну Егор и уважил. В собственной домашней лаборатории склепал. Действительно, давало его изобретение возможность обходиться по несколько дней без сна. И учиться без перерыва. Парень честно предупреждал: про ближайшие и тем более отдаленные последствия не ведает, гарантий на свой препарат не дает. Только кого из молодых остановишь подобным предостережением? Трое решили рискнуть. Один, первый на курсе бездельник, действительно поразил всех – освоил за сто часов курс практического применения спектральных методов в аналитической химии. Получил четверку – хотя ни на лекциях, ни на одном семинаре не появлялся. Двум другим участникам эксперимента повезло меньше. У девочки на экзамене случился мощнейший истерический припадок. А третий подопытный попытался суицид совершить – еле успели предотвратить. Новоявленный хорошист, понятное дело, про чудо-таблетку молчал, но обоих неудачников раскололи. Разгорелся дикий скандал. Уголовного дела удалось избежать, но из института создателя чудо-таблетки отчислили мигом. «Ну и дураки, – решил для себя Макс. – Тридцать три процента успеха – совсем неплохой результат для зеленого юнца. Лучше б условия ему создали – для дальнейших экспериментов». Он не исключал: талантливым мальчишкой заинтересуются. Такие спецслужбам всех стран нужны. Но если нет – он бы сам Егорушку уговорил. Не на «идеальный кайф», конечно, и тем более не на препарат, способный нормального с ума свести. Зато изобрести лекарство, пробуждающее в человеке сверхспособности, – идея чрезвычайно перспективная. Да и если не он возьмет талантливого химика под крыло – найдутся другие. А моральных принципов у парня, похоже, нет, ему все равно, кому служить: хоть злым силам, хоть добрым. Хозяин оборвал рассказ на полуслове. Знатоки молчали. Кречет хмурился. Инга нетерпеливо спросила: – Максим Фадеевич, а что дальше? Сейчас-то вы совсем не молодой… Смутилась, пробормотала: – Извините. – С Егоркой я познакомился пятнадцать лет назад, – спокойно ответил тот. – Продолжу. Тогда, в больнице, он с нашей помощью получил нужный диагноз. В армию не попал. В институте восстановиться не смог. Родители устроили его на непыльную, но скучную должность. Ну а я убедил продолжить свои эксперименты. За собственный счет снял помещение, оборудовал лабораторию. Покупал реактивы, мышек без счета, потом на собак перешли. Инга поморщилась. – Доклинические испытания – in vivo, in vitro – провели за мой счет. Дальше, испытания на людях, понятное дело, можно было только официально. Мы с Егоркой заключили соглашение о долях в будущей прибыли (пятьдесят на пятьдесят) и вышли со своим предложением на крупную фармацевтическую компанию. Там чрезвычайно заинтересовались, немедленно вывели нас на первую фазу клинического тестирования. Это сто здоровых добровольцев. Егорка с моей помощью действительно смог серьезно усовершенствовать препарат, и результаты получились ошеломительные. Девяносто восемь человек – только вдумайтесь, девяносто восемь процентов! – смогли за неделю усвоить объем знаний, на который обычно требуется минимум полгода. Но с двумя снова получился прокол, причем серьезный. У девушки – приступ эпилепсии. Тут еще ладно: в контрольную группу только здоровых брали, а она диагноз скрыла. Считала, что больше не больна, потому что год в ремиссии находилась. Но препарат спровоцировал приступ. Мы могли настаивать, чтобы эпилепсию внесли в стопроцентные противопоказания к применению. Только с другим испытуемым вышло хуже: увезли в больницу с острым психозом. Хотя этот точно никогда не лечился и ни на каких учетах не состоял. Ну и все: соотнесли возможную пользу с вероятными рисками – и нас послали. Я уговаривал Егорку не сдаваться, продолжать исследования. Но его фиаско выбило из колеи. Да и надоело: сутками сидишь в лаборатории, в радостях жизни себе отказываешь. Я на разработку препарата практически все деньги спускал, еще и развлекать его – финансовых возможностей не было. В итоге мы решили разойтись. Я оставил Егору оборудование, мне отошли все оставшиеся дозы – в форме таблеток, микстур и растворов для инъекций. – И где Егор сейчас? – ледяным тоном спросил Кречет. Хозяин дома спокойно ответил: – Когда наш совместный проект прогорел, он явно стремился рассориться со мной в пух и прах. Но я приложил максимум стараний, чтобы сохранить отношения. «Зачем?» – спросите вы. Потому что знал: супермощный ноотроп был далеко не главным его интересом. Я в какой-то степени способствовал становлению Егора как ученого и хотел понимать, куда в дальнейшем он направит свои таланты и навыки. Мы продолжали изредка созваниваться. О том, чем занимается, он, правда, скрытничал. Впрочем, с его родителями мы приятельствовали с тех времен, когда отмазывали его от армии. Они и рассказывали: по-прежнему сидит сутками в лаборатории. Я ломал голову: неужели взялся за давнюю мечту – синтезировать «идеальный кайф»? Но это безумие: там только с прекурсорами попадешься – огромный срок, а Егорка по характеру довольно трусливый. Но другой его интерес, «лекарство для сумасшествия», насколько я знал, – тема с точки зрения уголовного кодекса куда менее опасная. Синтез там начинается с культивации корня мандрагоры с добавлением марганца и стрихнина, на каком-то этапе добавляется фенциклидин, тоже не наркотик, а препарат для внутривенного наркоза. В общем, двести двадцатую статью приплести можно, но гораздо сложнее. Вопрос только: кому свою разработку продать? Официальные фармацевтические лаборатории точно не заинтересуются. Однако вскоре Егор мне похвастался: едет в отпуск на Мальдивы. А родители его доложили: автомобиль себе в Японии заказал, внес большой аванс. Я понял: нашел своего покупателя. И попытался выяснить, кто он. Сам химик молчал как партизан. Родители тоже ничего не знали. Тогда я попросил о помощи Андрея, – обернулся он к частному детективу. – За ученым с недельку понаблюдали и обнаружили: к нему в лабораторию два раза наведывался один весьма уважаемый в столице доктор. Перевел взгляд на Кречета: – Жду твой вопрос. Тот усмехнулся: – Я, кажется, догадываюсь. – Да, это был Лодейкин Константин Михайлович. Главный врач психиатрической клиники имени Баженова. На лице Кречета отражалось смятение, но, к счастью для Макса, не ярость. Он растерянно пробормотал: – Получается, вы с самого начала все знали? – Да. – И вы хотели закопать и Лодейкина, и Егора? – Я не питал к ним обоим личной неприязни. Но то, чем они занимаются, следовало пресечь. Разве не так? – Получается, я, когда вам заказ привез… попал в ваш дом не случайно? – Нет. Я задолго до тебя проделал огромную часть работы. – Но почему именно я вам понадобился? – Слушай, ну мы ведь все умеем мыслить логически. Я с большой долей вероятности предполагал: Юлия Клюева стала одной из первых жертв Лодейкина и Егора. Ну а дальше, – он обернулся в сторону знатоков, – коллеги выяснили: у нее, оказывается, был жених. Молодой, но очень толковый парень. Который горит мщением. Так что прости. Все было специально подстроено. И то, что заказ от меня достался именно тебе. И то, что он оказался в тот день последним. – А я-то думал: фатум. Судьба, – горько усмехнулся Кречет. – Судьба в том, что мы действительно тогда искали в свою команду шестого. И когда с тобой пообщались, я сразу понял: ты подходишь по всем параметрам. Не только для интеллектуальных игр – для дела тоже. – Но почему было сразу не рассказать? – воскликнул парень почти в отчаянии. – Зачем? – пожал он плечами. – Ты хотел осуществить собственную месть. А если бы я рассказал тебе про Егора, ты мог подумать: «Меня хотят использовать. Втемную». Я прав? – Пожалуй, да, – неохотно признал Кречет. Макс продолжил: – Возможно, мы виноваты, что промолчали. Но подумай сам. Я ничего в этой ситуации не выигрываю. И ничего у тебя не прошу. Ты с моей помощью получил доказательства и возможность воздать злодею. А если Егор здесь замешан – ты ведь не будешь возражать, что он тоже поплатится? Кречет закрыл лицо руками. В кабинете снова повисло молчание. Первой его нарушила Инга. Сказала неуверенно: – Ну… мне так кажется… вы довольно лихо придумали. Все действительно получили ровно то, что хотели. По деяниям своим. И по заслугам. Кречет по-прежнему молчал. Хозяин дома мягко сказал: – Прости меня. Глаза у парня сузились: – В шахматы вы мне тоже специально поддаетесь? – Господи, нет конечно! А Инга робко и нежно положила руку ему на колено. – Не забывай: наш клуб знатоков – особое сообщество, – улыбнулся Макс. – Мы ставим великие цели и вместе их добиваемся. Но никто, ни один из нас не получает материальной выгоды. Сотрудник управления «К» усмехнулся: – Могу походатайствовать, чтобы вам премии выписали. От МВД. – Есть за что? – удивился Макс. – Возможно. Но прежде я хотел бы узнать, чем для Кречета закончилась эпопея в Баженовке. И послушать аудиозапись разговора с Ритой Махаевой. Филипп Меркулов Просыпался все последние разы я со страхом. Еще в полудреме первым делом оглядывался по сторонам: на месте ли Хель? И пусть Глеб Глебович уверял: мы ее победим, – пока что она сваливать отказывалась. Сейчас тоже увидел: болтается серо-белой тенью у окна, лыбится злобно. Я тоскливо подумал: «Вдруг мозгоправ гонит? И я все-таки полный ку-ку?!» Повернулся к своему кошмару. С вызовом спросил: – Какой на сегодня контент? Хель еще больше осклабилась. Но промолчала. – Шла бы ты в свой Хельхейм, – пробормотал я. В комнату заглянул Глеб Глебович. Спросил озабоченно: – Она здесь? Я зашуганно кивнул. – Не агрессирует? – уточнил деловито. – На молчанке пока. – Ладно. Тогда поедет с нами. – Куда? – опешил я. Сердце сразу заколотилось. Когда одновременно светят зона, дурка или принудиловка, что совсем худо, поневоле начнешь дергаться. Глеб Глебович присел ко мне на диван: – В психиатрии положено не вдаваться в детали. «Все будет хорошо» – универсальная формула для пациента. Но ты не пациент. Поэтому скажу честно: есть шанс узнать разгадку. Однако имеются определенные риски. – Какие? – Тебя активно ищут. Маму пасут с момента, как ты убежал. Сегодня наружку приставили к Эрику. Если полицейским придет в голову отследить по камерам его маршруты вчера и позавчера, они придут сюда. Я вскочил: – Значит, надо валить! – Не валить, а пробовать оправдаться, – ответил психиатр внушительно. – Я ничего тебе не обещаю, Филипп. И сразу предупреждаю: нас могут взять по пути. Но другого выхода нет. Пойди прими душ. Я приготовил тебе свежую одежду. Завтракать некогда. Кофе попьешь в машине. Клуб знатоков Когда аудиозапись признаний Риты Махаевой закончилась, в гостиной повисло молчание. Первым его нарушил Слава из управления «К». Обернулся к Инге: – Какой у нее официальный диагноз? – Шизофрения. Параноидная. Муж подал иск о признании недееспособности. – Заключение судебно-психиатрической экспертизы готово? – Думаю, да. Суд на следующей неделе должен быть. – Объясните, пожалуйста, мне, неофиту, – попросил частный детектив Андрей. – Неужели этот препарат действительно может превратить обычного человека в тяжелого шизофреника? – Может, – кивнул Максим Фадеевич. – Но не всех. Спецназовца, кто успешно прошел СМИЛ [28] , тест Кеттела [29] и стресс-тесты, лекарство вряд ли возьмет. Но жертвы Лодейкина изначально не идеально сохранны психически. Взять ту же Махаеву. Инга, что там у нее в карте? – В подростковом возрасте – самоповреждения, попытка самоубийства. Депрессия послеродовая. Бессонница. Нестабильное настроение, раздражительность, слезливость. – Вот и ответ. На таких – отчасти нестабильных – препарат действует. И не просто действует, а бьет именно в слабое место. Макс хитро улыбнулся, добавил: – Но слабое место имеется и у самого препарата. Егор однажды проболтался. Из-за того, что в нем образуются кристаллические структуры, лекарство работает как бы нелинейно. Поэтому случаются промежутки времени, когда человек приходит в себя. Практически полностью. Вот я и предположил: для просветления, вероятно, нужен триггер. Кречету повезло очень быстро его отыскать. – А кто этот парень, случайно ставший триггером? – Мой пациент, – вздохнул лжесанитар. – Мне пришлось втянуть его в это дело. В итоге жестко парня подставил. Не знаю, как теперь помочь. Хозяин усмехнулся: – Поверь, у Филиппа все не так плохо. Кречет ахнул: – Про него-то откуда знаете? – Тесен наш мир, потому что круг узкий, – ответил хозяин. Он взял со стола телефон, набрал номер, коротко сказал: – Заходите. В холле зашелестели шаги – изумленные знатоки не сводили взглядов с двери. И едва она отворилась, Кречет вскрикнул: – Филька! Парнишка – он вошел в сопровождении представительного мужчины – хлопал перепуганными глазами. Когда увидел и, несомненно, узнал Толика с Ингой, окончательно растерялся. Макс деловито сказал: – Позвольте вам представить. Филипп Меркулов. Пациент клиники Баженова из отделения, где работал Анатолий, он же Кречет. И мой коллега, врач-психиатр, доктор медицинских наук Глеб Глебович Девятов. – М-да. Вы, батенька, изрядный фокусник, – пробасил один из знатоков. Хозяин дома обернулся к гостям: – Простите, что заставил вас ехать сюда. Но я всегда питал страсть к театральщине. Позвольте преамбулу, буквально в двух словах. Глеб Глебович Макс в их сообществе слыл оригиналом. Клинические психологи всегда считались еще в большей степени не от мира сего, чем сами психиатры, но этот парень превзошел всех. Но и карьеру сделал – коллегам только локти кусать оставалось. Глеб Глебович тоже иногда поражался: как только получается у человека? Он собственный домик в пригороде строил-достраивал всю самостоятельную жизнь, а Макс практически по щелчку пальцев поселился в особняке. Всего-то и нужно было – создать канал в соцсетях и грамотно его раскрутить. С первой тысячей подписчиков уже можно поднимать чек, а если их количество переваливает за полмиллиона – деньги текут полноводной рекой. Не совсем справедливо: доктор медицинских наук с огромным опытом за консультацию получает сто долларов, а какой-то клинический психолог (изначально низшая каста) берет с клиента минимум двести тысяч. Но что поделать – таковы нынешние реалии. Иные коллеги выскочку-Макса жестко не одобряли и даже не здоровались. Но Глеб Глебович к чужому успеху относился с уважением. На психологический канал подписался, однажды оставил комментарий – с личного аккаунта, с указанием всех регалий. Никак не ожидал, что спустя пять минут ему на счет изрядная сумма шлепнется. Пока соображал, от кого, – телефонный звонок. На проводе оказался Макс: – Глеб Глебович, спасибо вам огромное, что снизошли! Опешил: – Это вы мне, что ли, деньги прислали? – Ну да. В благодарность, что уважили. – Уважил? По-моему, отругал! – Какая разница? На индекс цитируемости содержание комментария не влияет. Но что маститый психиатр снизошел – все запомнят. Глеб Глебович деньги, разумеется, немедленно вернул. Но комментарий удалять не стал. И когда вскоре встретились на конференции, в отличие от прочих соратников при виде Макса лицо не кривил, беседовал благосклонно. Вскоре стали приятельствовать. Иные новоявленные гуру мнят себя богами, но Макс собственные возможности оценивал трезво. Признавал: есть случаи, где его знаний клинического психолога недостаточно. Таких клиентов (понятное дело, богатых – других у него не водилось) Глебу Глебовичу подкидывал. Врач попытался предложить Максу процент от гонорара – тот только расхохотался: «У меня денег хватает». Постепенно почти друзьями стали. Макс, несмотря на вопиющее свое богатство и славу на просторах интернета, к врачу (старше по возрасту и выше по регалиям) относился с ненаигранным уважением. Человеком в общении оказался приятным, искренним. В шутку называл Глеба Глебовича мастодонтом – из-за того, что тот от традиционной психиатрии ни на йоту не отступал. Самого-то Макса вечно тянуло в околонаучные или почти шарлатанские методы. Глеб Глебович упрекал: – Согласитесь: телесно-ориентированная психотерапия больше похожа на бред. Неужели вы всерьез считаете, что полноценный оргазм – единственный ключ к психическому здоровью? [30] Макс хохотал: – Так люди верят! Не скрывал молодой друг и того, что с юности мечтал не методично, по шажочку, врачевать душевные недуги, но избавляться от них по взмаху волшебной палочки, с помощью единственной чудо-таблетки. Идеями, понятное дело, делился со старшим товарищем. Глеб Глебович сказал сразу: в психиатрии, со всем ее многообразием диагнозов, подобное невозможно. Однако исследованиями в сфере создания сверхэффективного ноотропа заинтересовался. И даже после долгих сомнений опробовал препарат на одном из своих клиентов – актере Эрике Шелепихине. Результат получился неоднозначным. Однако, несмотря на побочные эффекты, главная цель была достигнута. Иностранный язык его подопечный смог выучить. От школьного уровня «London is the capital of Great Britain» [31] – до практически свободного. Всего-то за две недели. Клуб знатоков Сейчас Макс покаянно говорил: – Глеб Глебович, мы здесь собрались из-за моего протеже Егора. Я это скрывал от вас, но сей юный химик считал: ноотроп, «таблетка для учебы», – ерунда, баловство. Да, он работал над препаратом – но только потому, что я финансировал исключительно его. Однако куда больше Егор интересовался «темной темой». Мечтал создать средство, превращающее нормального человека в вашего клиента. Я так понимаю, он потихоньку продолжал экспериментировать в этой области. И когда мы разошлись, я практически не сомневался: мой бывший коллега доведет начатое до конца. Так что как только вы мне рассказали про своего необычного пациента, я сразу предположил: тут без «темного» лекарства не обошлось. Обернулся к Филиппу, спросил доброжелательно: – Страшно, наверное, когда сон в настоящую галлюцинацию превращается? Пацан хмыкнул: – А вы как думаете? Реально можно кукухой двинуться. Хель, кстати, и сейчас здесь. Рядом с Толиком стоит. Инга взвизгнула, инстинктивно отшатнулась, знатоки заулыбались. Глеб Глебович достал из портфеля несколько скрепленных степлером листков. – Позавчера на рассвете Филипп сбежал из психиатрической больницы, попал ко мне в дом и там начал активно галлюцинировать. Пришлось усмирять. Когда он заснул, мы вызвали лаборанта и заказали расширенный анализ крови на интоксиканты. Вот его результаты. Больной получил психоделик, делириантный алкалоид и психостимулятор. – У Риты все то же самое! – выкрикнул Кречет. Глеб Глебович продолжил: – Концентрации веществ мизерные, определяются только высокоточной аппаратурой. Я проконсультировался с химиками. Они считают: Филиппу дали препарат, который однозначно является продуктом серьезного, многоэтапного синтеза. Предполагают: сначала, вероятно, был культивирован гипокситропазин. Затем его концентрат ввели в биореактор с заранее подготовленной аминокислотной матрицей. Далее, после интубирования, получили тропасерин, потом ввели соль лития для стабилизирования компонента. Благодаря ей образуются структуры в виде кристаллов, которые постепенно разрушаются, что позволяет медленно высвобождать препарат, а также усиливать и продлевать его эффект. Затем добавляется видоизмененная форма фенциклидина с использованием ультразвуковой обработки для создания неустойчивых структур. Благодаря этому молекула становится более реактивной и способна вызывать резкие эффекты. Глеб Глебович передал листки знатокам и обратился ко всем: – В деталях синтеза мои консультанты могли ошибиться, но это и не столь существенно. Ясно одно: речь здесь действительно идет не о коктейле из запрещенных веществ, сделанном на коленке, а о некоем произведенном в условиях лаборатории препарате. Думаю, он может быть в любой форме: таблетка, микстура, раствор для инъекций. Его действие, как предполагают мои консультанты, во-первых, пролонгировано, вероятно как минимум до двух недель, а во-вторых, может усиливаться, если одновременно с ним применять официальные лекарства из арсенала психиатрии. И я так понимаю, Филипп получил этот препарат дважды. В первый раз – когда только оказался в больнице. И второй – позавчера ночью. – Но зачем? – удивленно спросил Кречет. – Его что, тоже кто-то заказал? – Нет, – покачал головой Глеб Глебович. – Филипп – жертва случая. Несчастливого. Сначала он взялся угрожать психиатру, который настоял на его госпитализации. И в ту же ночь у него впервые случилась галлюцинация. Кстати, тогда анализ тоже брали – по настоянию адвоката. Но тест-полоска по моче ничего не показала. Ну а позавчера кому-то понадобился козел отпущения. Настоящий сумасшедший, на которого можно легко повесить убийство. Но кому это было надо – ума не приложу. Психиатр оглядел свою аудиторию и увидел: один из знатоков, частный детектив Андрей, триумфально улыбается. Осторожно спросил: – Вы знаете что-то, чего не ведаю я? – Всему свое время, – загадочным тоном ответил тот. Доктор и медсестра Медсестра Людочка была для Константина Михайловича одной из многих. Только сама девушка строила на него совсем другие планы, а он о том догадался слишком поздно. Надо отдать должное, партию свою разыграла хитро. Умело притворялась: нужен ей от главного врача исключительно секс, ну и чтобы премии выписывал побольше, график дежурств утверждал поудобнее. В душу не лезла, нос свой куда не следовало вроде бы не совала. И когда заявила, что беременна, Константин Михайлович искренне удивился: – А что не следила-то? И услышал удивительный по своей наглости ответ: – Ребеночка хочу. – С ума сошла? Ты прекрасно знаешь, что я женат. И разводиться не собираюсь. – Придется, – ласково усмехнулась она. – Жена-то ныне действующая тебе передачки носить не будет. Взгляд (который доселе всегда казался простодушным) стал холодным и злым: – Костинька. Я полгода собирала информацию. И теперь знаю про твой бизнес все. – О чем ты говоришь? – растерялся врач. – О твоем маленьком и подлом кооперативе. О том, что как минимум пятнадцать здоровых людей с твоей помощью признали недееспособными. На черном рынке такая услуга стоит от тридцати тысяч долларов. Ты сколько берешь: больше, меньше? Он усмехнулся: – Людочка, по-прежнему не понимаю, о чем ты. Недееспособными у нас суд признает. – Но экспертизу-то ты делаешь! – Мой голос – далеко не решающий. – Ой, да не в нем дело. Ты думаешь, у меня глаз нет? Что я настоящего психа от твоих жертв не отличу?! Чтоб ты знал: я в психиатрии почти десять лет. И постоянно учусь, тупо исполнять назначения мне неинтересно. Взглянула снисходительно: – Бесполезно оправдываться. Я и про препарат знаю. – Про что?! – Насчет официального названия не в курсе. Для себя называю «Нейрогельтин». В честь богини смерти и болезни Гельтины. И про состав знаю. Обычный анализ его не определит, но брать кровь я, как ты понимаешь, умею. Так что для твоих жертв заказала расширенный. Ох, интересные получила результаты. Психоделики и делириантные алкалоиды горемыкам из психбольницы точно не назначаются, я ведь права? Больше всего ему хотелось задушить ее немедленно. Прямо здесь, в начальственном кабинете. Но он уже совершил громадную ошибку – недооценил соперницу. Теперь не усугублять нужно, а как-то выкручиваться. Зря дурашка пошла ва-банк и выложила ему все. – А ты непростая штучка, Людмилка, – улыбнулся он. – Срок-то какой у тебя? – Шесть недель. Психологом он тоже был опытным, сразу предположил: врет. Но попросил на всякий случай: – Тестик покажи! Я знаю, вы, девчонки, их храните. – Больно надо. Выбросила. – Слегка покраснев, добавила: – Но могу снова сделать. Раз ты не веришь. Точно нет никакой беременности. – Ладно, я просто спросил. Слишком ты меня огорошила. Не пойму только: зачем я нужен тебе? Старый хрыч. Простатит. Гипертензия. Квартиру придется жене оставить. – Жилье в Москве за сто тысяч зеленых можно взять. Всего-то пара-тройка клиентов. А их поток можно увеличить. Спрос на услугу высокий. – Ох, деловая ты! – У меня действительно широкий круг интересов. В законные выходные менеджером подрабатываю, клиентов привлекать умею прекрасно. Так что во всех смыслах тебе пригожусь. «Смешные все-таки женщины, – задумался Константин Михайлович. – Неужели серьезно верит, что мне можно руки выкручивать?» Определенные связи в криминальных кругах у него имелись, и поначалу думал устроить наглой Людочке несчастный случай. Выбрал даже, к кому обратиться, но, когда далекий от преступного мира человек заказывает убийство, очень часто его на этапе переговоров и берут. Ну или еще хуже: загребают исполнителя, а он заказчика, вестимо, сдает. На зону за организацию убийства Лодейкину совсем не хотелось. Поэтому продолжал ломать голову: как бы устранить Людочку так, чтобы и самому руки не марать, и посторонних в дело не вмешивать? И однажды, когда он проходил по мужскому острому отделению, его осенило. Чем платить деньги и рисковать, что сдадут, лучше возможности надзорных палат использовать. Люде-то по должности частенько приходилось коротать в них время, присматривать за буйными пациентами. Понятно, психи на что угодно способны. Даже в их образцово-показательной больнице дважды случались тяжкие телесные с последующей инвалидностью, а также смерть на рабочем месте (санитар переоценил свои силы и получил удар точно в висок). А подобрать пациента, который сам будет уверен, что убил медсестру, ему особого труда не составит. Идеальное убийство. Запертая надзорная палата и спящий под лекарствами пациент. Что еще остается думать психически неполноценному, если он просыпается в запертой комнате и видит на полу труп Людмилы? Важнее всего – самому не засветиться: когда главный врач по больнице идет, это каждый приметит. Но Константин Михайлович прекрасно знал специфику их старинного комплекса позапрошлого века постройки. Видеокамеры здесь вечно выходили из строя. А под всеми помещениями застройщик (боязливый интриган при дворе императора всероссийского Александра Второго Освободителя) предусмотрительно проложил туннели с несколькими выходами из каждого здания. Поэтому пробраться незамеченным труда ему не составит. Тем более глубокой ночью. Филипп Меркулов Поначалу я шугался перед большой и незнакомой тусней, но вопросы они задавали дельные, а тот отрезок позавчерашней ночи, что прошел в больнице, я помнил четко. Так что, когда попросили рассказать, описал все в деталях. Да, палата была заперта. С вечера меня привязали, но когда проснулся, ремней не имелось. И я на сто процентов уверен: своего ключа-гранки у Людмилы при себе не было. – Я в курсе, как продвигается расследование, – сказал тот мужик, что частный детектив. – У следствия пока что две версии. Или Меркулов. Или Птицын. Или они вдвоем. Но отпечатки на теле – только Филиппа. – А откуда они знают, какие у меня отпечатки? – затупил я. – В ВИП-палате сняли. Ты туда как раз только заселился, а после прошлого пациента сделали тщательную уборку. – Ну да… я Людмилу… в смысле труп, раздевал. И простынь трогал, которой ее задушили. – А гранка, твоя собственная, сейчас где? – При мне, – улыбнулся. Достал. Положил на крытый сукном стол. Частный детектив взял, прищурился: – Да тут что-то выцарапано! – А то. От крутого братка подарок. – И что написано? Не вижу, слишком мелко. – «Не верь, не бойся, не проси», конечно. Это воровское понятие. Кореш из отделения отдал на память, когда его на лайт-режим переводили. Всеволод, никнейм Топор. – Ты именно этой гранкой дверь из надзорной палаты отпирал? – Ну да, чем же еще? – Криминалистическая экспертиза, может, и подтвердит. А может – и нет, – добавил задумчиво. И неожиданно обернулся к Инге: – Какая ты все-таки умничка! Филипп в недоумении посмотрел на Глеба Глебовича. Толик обиженно встрял: – А я?! – Вы оба, – великодушно сказал частный детектив. – Та-дам! Важное объявление. У меня есть новости из лаборатории. Ребята уважили, поработали внеурочно. Сделал паузу. Инга нетерпеливо топнула ножкой. А оратор наконец объявил: – Могу обрадовать: ваши подозрения подтвердились. Кречет В ночь, когда его уволили и потом с позором выгнали из отделения, территорию больницы Толик-Кречет не покинул. Ему обязательно было нужно найти главного врача и для отвода глаз поумолять, чтобы помиловал, не увольнял. А на самом деле – замолвить словечко за Ингу. Кабинет начальства располагался в административном корпусе, соединенном с лечебными отделениями галереей, и в половине второго ночи, разумеется, оказался заперт. Но у Кречета при себе имелся планшет. А в нем – доступ ко многим возможностям. Не только к электронным записям в картах пациентов – взломанная система «вход – выход» тоже имелась. И свидетельствовала: Константин Михайлович пожаловал в больницу, как положено начальству, в барское время – вскоре после полудня. Но до сих пор ее территорию не покинул. Где, интересно, шляется? Инспектирует отделения? Кречет попробовал подключиться к видеокамерам, но система опять полетела. За то недолгое время, что успел проработать, узнал: глючит постоянно. То ли стены слишком толстые, то ли оборудование хреновое закупили. Оставалось только ждать. Развалился на диванчике у начальственного кабинета. Сидеть пришлось довольно долго: появился Константин Михайлович только в два часа ночи. Толик, несмотря на весь сегодняшний адреналин, умудрился задремать. И аж подскочил, когда где-то совсем рядом в коридоре скрипнула дверь и оттуда вышел главный врач. Кречет успел отметить: выглядит тот неважно. Глаза красные, на рукаве обычно белоснежного халата свежее пятно – по виду будто пациент харкнул. Увидел Анатолия – удивился, разгневался. Но в кабинет допустил. Оправдания санитара решительно отмел, зато сам явно интересовался, что им от Махаевой удалось узнать. Толик в итоге добился ровно того, чего и хотел. Самого – да, поперли, но за Ингу удалось походатайствовать. В конце разговора Константин Михайлович вызвал охрану и велел выпроводить его с территории больницы. Но когда уводили, прошли мимо той самой двери, из которой получасом ранее как черт из табакерки нарисовался главный. Никакой таблички на ней не имелось. А когда спросил охранника, что там, тот буркнул: «Служебное помещение». И что властителю больницы в загадочной каморке понадобилось? Тогда, ночью, Толик об этом задумался мимолетно. Но утром, когда по всем каналам начали трубить про убийство и пожар в клинике Баженова, Кречет сразу припомнил и таинственную дверку, и помятый вид главного врача вкупе с его испачканным халатом. Вспомнил и про всем известный факт, что Лодейкин спит с медсестрой Людмилой. Хотя, по утверждению пресс-секретаря из правоохранительных органов, подозревали в убийстве совсем других людей. Его самого и Филиппа, который, несомненно, находился в отключке – да и, по мнению Кречета, убить никак не мог. Ни в запале, ни в психозе. Помочь в расследовании могла только Инга. Ей Кречет и поручил попробовать достать тот самый халат Константина Михайловича. Приметный, с вышитой на лацкане фамилией и инициалами. Медсестра согласилась попробовать, хотя и считала: такую улику Лодейкин не оставит. Однако им повезло. Инга пришла на следующее утро в больничную прачечную, где хозяйничала бывшая ее пациентка, а нынче ответственная за постирушки Аглаша, угостила ту любимыми пироженками и заглянула в отдельную стиралку, предназначенную исключительно для врачебных халатов. Константин Михайлович оказался слишком самонадеян: он не стал прятать улику, а просто сдал халат в прачечную обычным порядком. Запустить машинку Аглаша не успела. – И коллеги мои из лаборатории обнаружили на нем изумительный материал! – вдохновенно повествовал частный детектив Андрей. – Сначала по пятну на рукаве. Там действительно оказалась слюна покойной Людмилы. И она могла попасть туда как раз в момент, когда Лодейкин ее душил. Но это доказательство косвенное. Можно оправдываться: поссорились – и плюнула, допустим. Или что, когда она говорит, у нее изо рта мелкие капли слюны летят на одежду. Аудитория напряженно внимала. Частный детектив с удовольствием продолжил: – Но эксперты под микроскопом обнаружили еще кое-что: на халате, в области левого трицепса, имеются четыре как бы царапки – четыре параллельных задира длиной примерно пять-семь сантиметров на расстоянии двух сантиметров друг от друга. Это с большой степенью вероятности говорит о том, что покойная активно сопротивлялась, пыталась как-то себя защитить, когда ее душили. А с ногтевых пластин жертвы при расследовании убийства всегда берут срезы. Буквально полчаса назад коллеги мне сообщили: под ее ногтями – частички ткани. Микрочастицы – именно с этого халата. И сей факт, – он триумфально оглядел слушателей, – стопроцентное доказательство. Филипп закрыл лицо руками, пробормотал: – То есть я не убийца? – Неужели ты сомневался? – ахнул Глеб Глебович. – Да фиг знает, – сказал растерянно. – С этой Хель наверняка ничего утверждать нельзя. – Нет. Все подозрения с тебя сняты, – кивнул ему частный детектив Андрей. – Лодейкина сегодня утром задержали. И отпираться ему бесполезно. Знатоки радостно зашумели, Глеб Глебович заулыбался. Только Кречет выглядел не слишком довольным. – Что-то не так? – обернулся к нему Макс. Тот запальчиво отозвался: – Я не хочу, чтобы Лодейкина судили только за убийство! – Не волнуйся, – улыбнулся частный детектив. – Наш капитан Макс, если ты не в курсе, иногда безвозмездно сотрудничает с моими бывшими коллегами. Помог и сейчас – составил психологический профиль Егорки. И написал рекомендацию по его первому допросу. Он восхищенно посмотрел на хозяина особняка. – Очень, очень пригодилось. Так что премия от МВД вам точно будет. Химик Егор Непряхин мог часами спокойно наблюдать, как мучатся подопытные животные. Но сам физической боли боялся отчаянно. И когда без всяких звонков и предупреждений вылетела входная дверь, а его самого швырнули лицом в пол, ботинком придавили поясницу, а руки выкрутили, словно на дыбе, заскулил как несчастный котенок. Однако пусть было больно и очень страшно, упрямо повторял: – Я химик! Ученый! Над диссертацией работаю! Юридический аспект он изучил заблаговременно и знал прекрасно: реальное преступление – это сбыт. Или лаборатория, где наркотики синтезируют. А его в чем обвинить? Корень мандрагоры культивирует с добавлением марганца и стрихнина? Гипокситропазин из него извлекает? Исключительно ради эксперимента, извините. Весь готовый продукт шеф очень удачно как раз вчера забрал. В лаборатории только невинные прекурсоры. Но слушать объяснений не стали – снова врезали, изо рта потекла кровь. – Вы не имеете права! – жалобно простонал Егор. – Мы все имеем. И все знаем, – внушительно произнес мужик в черной кожаной куртке (по виду, над всеми главный). – И наркотики у тебя тоже найдем. Причем на особо крупный. В этом не сомневайся. Про твой бизнес с Лодейкиным давно известно. Почти год за тобой наблюдаем. Кивнул подчиненным – на него опять обрушился град ударов. – Я… я побои сниму! – простонал он. – Так ты сопротивление при задержании оказывал, – засмеялся Кожаный. И лично врезал ему в солнечное сплетение. На десятой минуте избиения все убедительные (как казалось когда-то) отмазки вылетели из головы. Егор простонал: – Что вам нужно? Мужик в кожанке улыбнулся: – Это тебе выбирать. Можешь на зону по двести двадцатой лет на пятнадцать. А можешь – к нам на работу. – К к-кому – к в-вам?! Ему в лицо сунули удостоверение. Главарь взглянул в его затравленные глаза, сказал: – Мы не только хватать-сажать можем, сам понимаешь. Серьезный исследовательский отдел в нашей структуре тоже имеется. Прекрасно оборудованные лаборатории. И платим изрядно. Особенно если химик – квалифицированный и талантливый. – А бить тогда зачем? – шмыгнул носом Егор. – Затем, мил человек, чтоб ты понял: на государство работать – благо. А ради собственного низменного обогащения – преступление. – Я не для обогащения! Чисто из интереса! – Да? За что тогда от Лодейкина получил в этом году восемь миллионов, в прошлом – четыре? – Ну… это… я ему одалживал просто. Он вернул. – Сам-то понимаешь, что бред несешь? Новый град ударов, и дальше главный сказал: – Короче, так, Егорушка. Настало время решение принимать. Или явку с повинной пишешь, каешься искренне, про заказчика своего все, что знаешь, рассказываешь. Или тогда – извини. Мы тебя оформляем – и назад ходу уже не будет. По лицу несчастного химика руководитель группы захвата видел: решение парень принял. Сейчас спросит: «А зарплата какая?» Но вместо этого услышал совсем другое: – А спектрофлуориметр у вас в лаборатории чьего производства? – Да у нас такое оборудование – никакому «Пфайзеру» не снилось, – заверил он. – Ну что? Пишешь чистосердечное? И на всякий случай занес кулак для нового удара. – Нет, хватит! – в ужасе вскричал химик. – Я все расскажу! Рита Махаева Риту Махаеву продолжал окутывать туман. Хорошо хоть вихреваний – когда забивало рот, глаза, нос, волокло по песку – в последнее время не случалось. Но она по-прежнему не осознавала, где находится, почему и зачем. Знала только, что от нее требуется три раза в день встать, сходить в столовую, выпить таблетки. Плюс из прежней жизни помнила: надо держать тело чистым. Раньше в этом помогала симпатичная медсестра, но теперь ее не было. Под струю воды (у этого места было какое-то название, но вспомнить его не могла) Риту сопровождал мужчина с волосатыми руками и громким голосом. Она очень его боялась, потому что, когда туман накрывал и равновесие терялось, человек очень сердился, хватал за шиворот и встряхивал, будто куклу. И вообще, у нее никакой отдушины не осталось. Люди в белом (над всеми ними главные) и прежде разговаривали грубо, но раньше хотя бы один ее поддерживал. Рита так понимала, самый важный из них. Но теперь и он исчез. А однажды утром она проснулась от адского шума. В том месте, где сейчас находилась, всегда было много звуков, но в этот день совсем непривычно. Громкие крики. Визг, плач. Сквозь туман увидела: в ее комнате тоже что-то удивительное. Ближайшая соседка радостно скачет по койке, другая, наоборот, в страхе спряталась под одеяло. А потом к ним вошли совсем необычные люди. Четверо в одинаковой одежде (при их виде Рите пришло на ум слово «воители»). И с ними – наконец-то – ее покровительница. Только сегодня не в белом, а в синих брючках и ярком свитере. – Явление! – радостно улыбнулась Рита. А один из «воителей» спросил: – Махаева Маргарита Валентиновна? Эти три слова показались знакомыми, поэтому неуверенно улыбнулась. – Она это, она! – закивала женщина в брючках. Мужчины в форменных одеждах переглянулись. Рита расслышала: – Совсем плохая… Но ее подруга горячо возразила: – Я отвечаю за нее. Головой. И велела: – Давай, милая, соберем с тобой вещички. – Покидание? – перепугалась Рита. – Опасение! Возражение! Женщина присела к ней на койку: – Не бойся, глупышка. Мужу я тебя не отдам. Ко мне поедешь. А дальше на Риту накатились свет, запахи, звуки. Туман по-прежнему обволакивал с головы до ног, но в щелочку разглядела голубое небо. Удивительное существо с крылышками, она и слово для него вспомнила – «пернатая». Но когда кругом шум и краски, надо вставать, садиться, идти – оказалось очень страшно, поэтому вздохнула с облегчением, едва снова оказалась в маленькой комнате. Совсем маленькой. Раза в три меньше, чем в предыдущем месте. – Твои владения, – улыбнулась ей покровительница. – Давай, милая. Приходи поскорее в себя. Рита очень устала, сразу упала в кровать и закрыла глаза. Когда проснулась, услышала привычное: – Обедать! Но идти в столовую оказалось не надо – тарелку ей подали в постель. А белых кругляшков, как положено после каждой еды, не дали. Рита удивилась, спросила: – Врачевание? – Не нужны тебе больше таблетки, – улыбнулась ее подруга. – Хочешь, кота принесу? Слово Рита не знала, растерялась. – Ох ты, моя болезная, – покачала головой женщина. Вышла из комнаты, притащила – странного, пушистого, хвостатого. – Опасение! – перепугалась пациентка. – Не бойся, дурочка. Он не кусается. И посадила чудище прямо ей на постель, велела: – Положи ручку ему на голову! Вот так, теперь погладь. Слышишь, как мурлычет? Туман вокруг нее задрожал, вроде бы начал расступаться, но тут же накрыло с новой силой. Она в изнеможении откинулась на подушку и закрыла глаза. – Вот что с тобой делать? – вздохнула подруга. – Лан, не боись. Я Фильку позову, раз кот не помог. И очень скоро снова разбудила: – Риточка, смотри, кто пришел! В тумане – смутная фигура. Как она устала! – Изнеможение! Попыталась снова закрыть глаза. И услышала: – Нет-нет, не спи. А ты чего встал как баран? Давай, говори с ней! – Чего говорить? – растерянно произнес смутно знакомый голос. – Что хочешь! Стишок прочитай! – Ну ладно. Я как раз чтецкую программу готовлю. Маяковский «Вот так я сделался собакой»: «Ну, это совершенно невыносимо! Весь как есть искусан злобой. Злюсь не так, как могли бы вы…» Туман ожил, заворочался. Белые клочья стали складываться в причудливые извивы, и сквозь них выступило ненавистное, яростное лицо. Муж! Он все-таки пришел за ней! Рита в ужасе зажмурилась, закричала. – Ф-фу, дурак! – рассердилась ее подруга. – Зачем пугаешь ее?! Другой стишок, про сапфиры! – Да я не помню его! – Блин, ну как там?! Твои глаза – сапфира два! Эй, Ритка! Посмотри ты на него, черт возьми! Схватила за плечи, встряхнула. Больная осторожно приоткрыла глаза – и ее накрыло ослепительной летней синевой. – Ну как, Рита, – ухмыльнулся голубоглазый парень, – я по-прежнему твой триггер? Стоит по колено в тумане, прихотливые извивы пока что опутывают тело, но синева его взгляда гонит мрак прочь, будто кадилом. – Я… я, кажется, вернулась, – прошептала она. Ее благодетельница – тьфу, медсестра она называется! – весело произнесла: – Тогда давайте с того же места. На чем в прошлый раз остановились? По-моему, Риточка, ты кричала: «Мой, мой! Не отдам!» Махаева покраснела: – Тогда для дела было нужно. Робко улыбнулась Филиппу: – Спасибо. Ты снова меня спас. Клочья тумана пока оставались на полу, но стремительно отползали к двери. Парнишка нахально подбоченился: – А в целом – я похож на принца? – Ну… одно могу сказать: без больничной пижамы выглядишь куда круче, – хихикнула Рита. И обернулась к Инге: – Боже, какое чудо! – Я? – снова влез синеглазый. – Жизнь! Жизнь нормальная! Константин Михайлович Лодейкин запирался недолго. Помимо задиров и пятна слюны Людмилы на его халате, нашелся свидетель, который показал: сразу после того как врач побеседовал в ординаторской женского отделения с Ритой Махаевой, он вошел в дверь, ведущую в закрытые для всех остальных сотрудников подвалы больницы, отперев ее своим ключом. А вышел оттуда – по показаниям Кречета – вскоре после предполагаемого времени смерти Людмилы. Но хотя в убийстве признался быстро, свой преступный бизнес Лодейкин защищал отчаянно. Клиенты (родственники пациентов) тоже не стремились откровенничать, а псевдобольные далеко не все остались в живых. Но спустя неделю после ареста Лодейкина в полицию пришел сотрудник депозитария крупного банка и сообщил, что у него имеется распоряжение от клиентки. Согласно завещанию, в случае ее насильственной смерти следовало немедленно предоставить все содержимое арендованной на ее имя банковской ячейки в правоохранительные органы. Людмила собрала на своего начальника и любовника воистину богатейший материал. Результаты анализов пациентов. Множество видео– и аудиозаписей. Ну и Егорка тоже Константина Михайловича хорошо подставил. К сожалению для него, Лодейкин многое рассказывал своему наемному химику. В том числе и о том, что своим препаратом он порой делился с доверенными друзьями – например, с коллегой из детской психиатрической клиники Игорем Валерьевичем. Филипп был бы рад отправить того за решетку – но обидчику уголовной ответственности удалось избежать. Хотя по решению судов по недобровольной госпитализации анализы пациентам на интоксиканты назначались несколько раз, ни один из них положительного результата не показал. Но пророчество Меркулова («Таких, как вы, диплома надо лишать») сбылось: от медицины Айболитика отлучили пожизненно. Коллега и подельник Лодейкина, Викентий Павлович, заведующий женским отделением, пострадал серьезнее: в ожидании суда он находится под домашним арестом. Маргарита Махаева окончательно избавилась от своего тумана и немедленно загорелась мщением. Ее новая подруга Инга даже обращалась за помощью к знатокам: бывшая заключенная психиатрической больницы всерьез планировала убийство мужа. Макс пригласил обеих на заседания клуба и смог убедить Маргариту: не нужно рисковать свободой, обретенной с таким трудом. И задействовал все свои связи, чтобы все-таки покарать Артема, не ввязываясь в криминал. Так что жизнь у того сейчас несладкая, хотя мера пресечения не самая строгая – запрет определенных действий. С женой практически мгновенно был оформлен развод, ничего из ее имущества он, понятное дело, не получил, родительских прав на сына тоже лишили. Зато иск Махаевой за моральный вред на десять миллионов удовлетворили в полном объеме. Как выплачивать долг, Артем понятия не имеет. В кино, куда он так старался пробиться, ему больше хода нет: теперь даже в массовки не берут. Эрик Шелепихин постарался: негодяя внесли в черный список. Муж Юлии Клюевой находится под стражей. По просьбе Кречета Максим Фадеевич привлек своего юриста, и тот смог добиться, чтобы на время следствия его сына Мишу передали под опеку бабушке, а в дальнейшем планируется лишить отца родительских прав. Мать Юли счастлива воспитывать внука, Кречет часто их обоих навещает. Инга с Кречетом, как и предполагал Макс, вступили в романтические отношения. Она устроилась медсестрой в частную психиатрическую клинику и, конечно, убедила своего друга бросить курьерскую работу. Предложила: «У меня зарплата хорошая, а ты пока отдохни». Тот сначала возмутился: «С какой стати я у тебя на шее буду сидеть?» Но Инга заверила: чтобы вспомнить изрядно подзабытое программирование и устроиться на нормальную должность, ему потребуется совсем немного времени. Кречет с ней согласился. Инга очень надеется: со временем ему опять предложат контракт в Канаде или в какой другой приятной стране. И он возьмет ее с собой. Филипп Меркулов успел в резервные дни сдать ЕГЭ, но в театральный вуз «золотой пятерки» не поступил: хотя прослушивания в середине июня (когда он вышел на свободу) еще продолжались, курсы у всех мастеров оказались набраны. Чтобы не терять год и не попасть под призыв, пошел в институт попроще. На втором курсе мечтает перевестись в «Щуку», где учился его кумир Эрик. Вообще-то, не просто кумир – отец, но пока что никаких сыновних чувств Филипп к нему не испытывает. Да и мама сказала: «Поздно нам всем семью выстраивать, давайте лучше друзьями останемся». Сам-то папахен общаться хочет, но у Филиппа с ним когнитивный диссонанс. Шелепихин ему всегда представлялся эдаким супергероем (как его экранные персонажи), но в жизни оказался довольно скучным. И слишком правильным. Идиотские наставления дает: актеру нужно много читать, высыпаться, быть разборчивым в связях… Мало ему матушки с ее занудством! Опыт в детской дурке при ближайшем рассмотрении Филиппу в жизни весьма пригодился. Раньше-то мог общаться исключительно с теми, кто симпатичен, а после больницы научился общий язык находить хоть с хамом в трамвае, хоть с бывшим зэком. И в первом студенческом спектакле (ставили «Вий» Гоголя) получил главную роль. Мастер курса сразу сказал: «Никто лучше тебя этого чокнутого Хому Брута не сыграет». Филипп признаёт: учиться ему еще многому. Но очень хотелось бы побыстрее стать профессионалом. Старт карьеры может получиться крутым: богатая женщина Маргарита пообещала своему герою с глазами-сапфирами в благодарность за спасение профинансировать хоть бенефис, хоть сериал, хоть полный метр. Команда знатоков под руководством Макса продолжает тренировки. Кречет иногда ворчит, что ему скучно. Частный детектив и сотрудник отделения «К» его поддерживают. Капитану пришлось пообещать: если снова подвернется реальное дело, они обязательно за него возьмутся. Филипп, как и многие другие бывшие пациенты детской психиатрической клиники, сейчас пытается получить водительские права. И хотя доказано, что его галлюцинации были вызваны препаратом «Нейрогельтин», диагноз ему смягчили, но пока что не сняли – и справку для ГАИ не дают. Хель утратила всю свою агрессию, снова стала его внутренним голосом. Она уверяет: заветную корочку он получит, надо только выждать. Ну и, конечно, больше никогда и никому о ней не рассказывать. Так что, дорогие наши читатели, никогда не валяйте дурака, если разговариваете с психиатрами. Особенно – с бесплатными. Авторы горячо благодарят химика Владу Жабинскую, которая придумала для книги препарат «Нейрогельтин» и дала ему название. Этот роман не получился бы и без помощи Дмитрия Рычихина, бывшего сотрудника следственных органов УМВД России по Костромской области, тренера по шахматам и нашего бесценного консультанта. И отдельное спасибо юристу Елене Максимовой, а также Миладе Власовой! Спасибо за выбор нашего издательства! Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

----------