Рассвет над прошлым Виктория Руиза Три года назад жандарм произнёс слова, которые обернули серой тьмой всё, что Аренсия называла жизнью. Муж исчез, оставив её на пороге в одной домашней шали, со остывшим прикосновением на щеке и обручальным кольцом, которое с тех пор не снимала. Она научилась дышать заново, по миллиметру выбираясь из-под завала утраты. Работа в Академии стала щитом: документация, студенты, мероприятия — всё, чтобы не слышать эхо собственных шагов в пустом доме. Но в один обычный день просьба Ректора переломила выстроенное равновесие. В холле она столкнулась с взглядом холоднее зимнего неба — мужчина с тростью в руках смотрел так, будто считывал скрытые знаки, а воздух рядом с ним становился плотнее, словно мир уступал ему место. Аренсия привыкла быть сильной для других. Она создавала защитные руны для подруги, придавала уверенность чужим голосам, сама оставаясь в плену привычной улыбки. Её дар — бытовая, иллюзорная, целительская магия — служил людям, но не исцелял собственную рану, которая болезненно кровоточила под слоями рутины. Она верила в чудо возвращения мужа и одновременно боялась этого чуда: что, если он появится, а она уже изменится. Кай, загадочный незнакомец с тростью и голубыми глазами цвета льда, вторгся в этот замкнутый круг. Он стал первым мужчиной, о ком она подумала сама — и это откровение пугало больше, чем его невозмутимость. На следующее утро двое незнакомцев схватили её за запястье на улице, и мир снова показал, как быстро спокойствие обращается в угрозу. Кай оказался рядом, переместил её за спину одним властным движением, и его присутствие создало барьер, который она не могла построить сама. Ректор побледнел при виде него. Соседи шептались. Аренсия поняла, что защита, которую она годами выстраивала вокруг души, уже трещит — не от опасности, а от чужого тепла, проникающего сквозь щели. Она всё ещё носит кольцо. Всё ещё ждёт. Но теперь рядом есть тот, кто смотрит на неё так, будто видит сквозь защитные чары, и отступить назад в одиночество уже не получится. ==================== Пролог Пролог - Твой муж… Он пропал… Именно с этих слов началась моя медленная погибель. Голос жандарма звучал до странности буднично, будто он сообщал не о крушении целой жизни, а о какой-то досадной, мелкой неприятности вроде потерянной перчатки. Я стояла на пороге, в одной домашней шали поверх утреннего платья, и никак не могла осознать смысл сказанного. В тот момент мир вокруг потускнел, будто кто-то повернул невидимый рычаг, убавляя яркость красок. Даже воздух вдруг стал густым, тяжёлым, словно пропитанным пеплом. Все радостные моменты жизни - наш свадебный вальс под звуки старого рояля в гостиной, тихие вечера у камина, когда мы шептались о пустяках так, будто в этих словах заключалась вся мудрость мира, даже то, как мы вместе выбирали занавески для гостиной, споря о том, какой оттенок лилового лучше смотрится на рассвете, - вдруг обернулись серой, безликой тьмой. Мне казалось, что моя жизнь кончена. Дни мучительно тянулись, как вечные часы с заевшим механизмом: каждый рассвет повторял предыдущий, а моя душа оставалась в плену отчаяния, не находя ни покоя, ни даже краткой передышки. Сердце отказывалось верить в произошедшее - как это могло случиться с нами? Мы только поженились, едва успели привыкнуть к тому, как уютно и правильно звучит слово «мы». У нас было столько планов: мы собирались осенью поехать к морю, чтобы послушать, как шепчут волны древние заклинания, весной посадить сад, где среди обычных роз должны были вырасти цветы с серебристыми лепестками - я читала о них в старинных книгах, а зимой научиться кататься на коньках, смеясь над собственной неуклюжестью и согреваясь глинтвейном из маленькой фляжки. Эта реальность казалась слишком жестокой, чтобы быть истинной. Всё просто не может так закончиться! Я снова и снова прокручивала в голове последние минуты, когда видела его: он улыбнулся на прощание, коснулся пальцами моей щеки - и от этого прикосновения на коже на миг вспыхнул едва заметный золотистый отсвет, как бывает, если провести рукой над магическим светильником, - и сказал: «Скоро вернусь». И я поверила. Как же глупо я поверила, что «скоро» - это точно и надёжно, что время в нашем мире не умеет изгибаться и ломать судьбы. Прошло три года. За это время я словно училась заново дышать и жить - медленно, по миллиметру, как человек, выбирающийся из-под завала. Каждое утро я поднималась с постели с надеждой, что сегодня станет особенным, что он вернётся, что в дверь постучат, и я увижу его силуэт на фоне солнечного света, а вокруг головы у него будет то самое мягкое сияние, которое бывает у людей с даром. Но вместо этого я сталкивалась с постоянной болью, угнетающей меня с каждой минутой, с каждым пустым стуком шагов в коридоре, с каждым письмом, которое оказывалось не тем. Рана в моей груди была глубока, болезненно кровоточила, как живое напоминание о том, что утраты неизменно оставляют шрамы - иногда видимые, иногда спрятанные под слоями привычной улыбки. Порой, когда я забывалась коротким, тревожным сном, мне снилось, что шрам на груди начинает светиться тусклым багровым светом, будто откликаясь на какую-то далёкую, чужую магию. Тем не менее я продолжала верить в чудо, в то, что однажды услышу его голос и почувствую его объятия. Эта вера была одновременно и моим спасением, и самой жестокой пыткой: она не давала мне окончательно опустить руки, но и не позволяла отпустить. Работа в любимой Академии стала для меня хрупким, но спасительным островком. Здесь, среди студентов, я искала смех и радость, которые когда-то жили в моём сердце. Я вела документацию, занималась проектами и организовывала мероприятия, углублялась в учебный процесс, на время забывая о своей боли. Это стало моим щитом, защитой от новых ударов судьбы, способом притвориться, что я всё ещё могу быть полезной и нужной. Каждая улыбка студента становилась для меня маленьким солнечным лучиком, который пробивался сквозь тучи, - пусть ненадолго, пусть лишь на секунду, но этого хватало, чтобы сделать следующий вдох. Иногда, глядя на первокурсников, я ловила себя на мысли, что они напоминают нас с ним в самом начале: такие же полные надежд, уверенные, что впереди целая вечность, что их дар не обернется проклятием, а тайны мира будут послушно раскрывать свои секреты. От этого становилось больно, но и тепло одновременно. И вот, в один из совершенно обычных дней, когда я уже почти привыкла к боли внутри, когда рутина приносила заманчивое, хоть и обманчивое спокойствие, это случилось. Очередной рабочий день, спокойный и размеренный, постепенно превращался в цикл знакомых, предсказуемых событий, и в конце - просьба Ректора о помощи. Всего лишь формальность, казалось бы, но именно этот миг, этот обычный запрос переломил всю мою жизнь. Я не могла и представить, что за этой просьбой скрывается нечто большее, способное изменить всё… навсегда. ---------- Глава 1. Аренсия. Глава 1. Аренсия. Я стояла у зеркала в своём кабинете, и задумчиво перебирала в руках локоны, которые, как будто, сохраняли тепло момента, когда мы были вместе. В последнее время мысли о пропавшем муже всё чаще и чаще стали посещать мою голову, словно тени, которые не желали оставлять меня в покое. Это было странно, ведь прошло уже столько времени с момента его исчезновения. Но тем не менее, это было фактом, который отрицать не имело смысла. Воспоминания о днях, когда он был рядом, вертелись в моей голове, как заколдованный вихрь: его улыбка, голос, манера смеяться. Всё это теперь казалось такой далёкой реальностью. Я могла бы утопать в этих мыслях, но старалась оставаться сильной, веря, что он где-то в безопасности живой и здоровый. Но уверенность постепенно угасала, как огонь в камине, оставляя лишь холодные угли неопределенности. - Ари! - закричала моя коллега, вбегая в мой кабинет с глазами, полными тревоги, тем самым отвлекая меня от моих сумбурных мыслей. - Мне нужна твоя помощь! - Да, конечно! Что случилось? - ответила я, быстро отрывая взгляд от своего отражения в зеркале, всё еще ощущая тяжесть, собравшуюся внутри. - Ты что, опять ностальгируешь? - спросила она, слегка наклонив голову набок. Моя лучшая подруга Кэти знала меня как свои пять пальцев. Она прекрасно понимала мои сомнения и переживания, ведь видела меня в таком состоянии не раз. Поэтому я лишь тихо вздохнула в ответ, зная, что она всё поймет. - Давай прекращай. Ты молодая и красивая девушка. Найдёшь себе ещё кого-нибудь, - произнесла она так просто. - А все те, кто тебе попадались, были просто не твоими людьми. Понимаешь? Не тво-и-ми. - Мне кажется, ты немного ушла от темы «помощи». - Ах да, - вдруг вспомнила Кэти, - спасай! - Что случилось? - Меня пригласили на свидание, - её глаза метались по комнате в волнении. - Поздравляю! А кто? - Наш новенький преподаватель. - Тот который... - не успела я договорить, как она перебила меня. - Да, именно он, тот самый! Я так взволнована! - Так, а чем я могу помочь? Говорю сразу, что за тебя никуда не пойду, - ответила я и пожала плечами, пытаясь сдержать усмешку. - Дурочка, - рассмеялась Кэти, - помоги мне с нарядом. Внезапная смена темы выбила меня из тихой грусти. Встряхнув голову, я задумалась над её нарядом. Рабочий день был в самом разгаре, а это значило, что время на обсуждение наряда у нас было ограничено нашим коротким обеденным перерывом, ну или пока ко мне в кабинет не войдет кто-то ещё - например, студент, который захочет сдать очередную работу, которую должен был принести ещё неделю назад. - Вы идёте сразу после работы? - задала я вопрос, чтобы понимать, как будем дальше действовать. - Да, - с энтузиазмом подтвердила Кэти, её глаза блестели от волнения. - Давай так, ты сейчас продумаешь свой образ... - Но я не умею колдовать как ты, - снова перебила меня Кэти, понимая, к чему я веду. Мой статус лучшей ученицы на потоке стал основанием для моего трудоустройства в Академии. Чтобы справиться с эмоциональным потрясением от пропажи мужа, я погрузилась в магические исследования и к своим годам достигла высокого уровня владения бытовой, иллюзорной и целительской магией. Создание наряда для меня - задача тривиальная, но я понимаю, что для Кэти романтичное платье не подходит для повседневной рабочей обстановки. В этот самый миг прозвучал звон - это был наш камень связи, незаменимый инструмент для поддержания диалога на расстоянии. Его функциональность была неоспорима, однако высокая стоимость, обусловленная, вероятно, новейшими магическими разработками, делала его предметом роскоши. Тем не менее, наша Академия, будучи приверженной идее прогресса и заботясь о благополучии своих преподавателей и исследователей, щедро инвестировала в подобные передовые технологии. Мы с Кэти переглянулись, и, не теряя времени, я нажала на артефакт чтобы принять вызов. - Отдел обучения. Эшфорд слушает, - отчеканила я, стараясь сохранить деловой тон. - Аренсия, спустись, пожалуйста, вниз, мне нужна твоя помощь, - услышала я голос Ректора, и связь оборвалась. Кэти сразу же стала выглядеть обеспокоенной. - Что-то серьёзное? - спросила она, нахмурив брови. - Вероятно, - ответила я, ощущая лёгкое волнение. Ректор редко вызывал нас без необходимости. - Похоже, что у меня есть неотложное дело. - Не забудь, что я жду твоего возвращения! - кивнула она, и в её голосе звучала нотка искренней веры в мою помощь. Я кивнула в ответ и вышла из кабинета, стараясь убрать с лица мысли о своих тревогах. Коридоры Академии были знакомыми и спокойными, обтянутыми магией, которая всегда окружала меня. Я шла уверенно, мысленно планируя, как быстро вернуться к Кэти и помочь ей подготовиться к свиданию. Спустившись на этаж ниже, я оказалась в главном холле, где и увидела стоящего Ректора. Он уже ждал меня, его лоб был слегка морщинистым от забот и напряжения. - Мистер Гордон, - обратилась я к Ректору. - Ах, Аренсия, дорогая, - произнес Ректор, заметив меня. - Будь добра, расскажи, достопочтимым господам о том, как к нам можно поступить. В этот момент я подняла свой взгляд и заметила мужчину и молодого парня. Парень был одет со вкусом, но было заметно, что он старается следовать подростковой моде: сюртук чуть свободнее принятого, манжеты выглядывают чуть больше нормы, а в причёске угадывается усердная борьба с непослушными вихрями - словно он долго стоял перед зеркалом, сверяясь с модной гравюрой из столичного журнала. Мужчина был высоким и статным, будто сошедшим с парадного портрета из дворцовой галереи. Волосы тёмные, почти угольные, гладко зачёсаны назад, и в этой строгой укладке было что-то неумолимое, словно сама причёска подчёркивала его непреклонность. В чертах лица читалась порода: чётко очерченные скулы, прямой нос, подбородок с едва заметной твёрдой ямкой. Голубые глаза - не светлые и ласковые, а холодные, цвета зимнего неба перед метелью, - пристально следили за мной, будто он считывал с моего облика какие-то скрытые знаки. При этом на лице не было ни единой эмоции: ни намёка на улыбку, ни тени удивления, лишь безупречная, пугающая невозмутимость, какая бывает у людей, привыкших, что мир под них подстраивается. Одет он был в дорогой чёрный деловой костюм безупречного кроя; ткань отливала матовым блеском, и по тому, как она ложилась на плечи, было ясно - сшито на заказ у лучшего портного столицы. В руках он держал трость: рукоять из тёмного дерева была инкрустирована серебром, а набалдашник венчал отполированный камень - то ли агат, то ли обсидиан, - который в полумраке коридора мерцал тусклым, загадочным светом. Было в этой трости что-то не просто статусное, а почти ритуальное: она выглядела не опорой, а символом власти, чем-то сродни жезлу. Они явно представляли собой что-то из знати - и не просто знати, а той, что привыкла повелевать и не терпит возражений. От мужчины веяло сдержанной силой, словно вокруг него существовало невидимое поле, заставляющее окружающих невольно понижать голос и выпрямлять спину. И пока он продолжал смотреть на меня этим ровным, ничего не выражающим взглядом, я поймала себя на мысли, что даже воздух рядом с ним будто становится холоднее и плотнее, будто сам мир чуть сдвигается, уступая ему место. «Ну и как я их не заметила? Боже, Аренсия, выйди из своих чертогов памяти и начни уже замечать людей вокруг!» - сетовала я сама на себя в уме, но внешне старалась улыбаться. Я немного замялась, быстро оценивая ситуацию. Подобные встречи всегда были для меня стрессом, хотя я и знала, как презентовать Академию. Однако теперь, когда на меня смотрел этот загадочный мужчина, я почувствовала, как волнение охватывает меня. Его холодный взгляд был полон ожидания, и я понимала, что должна произвести впечатление. - Да, конечно, - сказала я, собравшись с мыслями. - Академия магии Эльдора рада принять новых студентов. Обучение здесь даёт уникальные возможности для изучения как классической, так и современной магии. Мы предлагаем широкий спектр магических дисциплин, включая целительскую, бытовую и боевую магию. Я замечала, как парень слушает меня краем уха, но внимание взрослого мужчины казалось более проницательным. Он внимательно изучал каждое моё слово, как будто пытаясь понять, кто я на самом деле. - У нас также проводятся практические занятия и семинары с опытными магами, которые помогут развить индивидуальные способности, - продолжала я, стараясь говорить уверенно. - Поступление в Академию требует успешного завершения вступительных экзаменов, которые оценивают уровень магических способностей и знаний. - Интересно, - произнёс мужчина, поднимая одну бровь. - Каковы ваши критерии для отбора? Я немного расслабилась, поняв, что он не настроен враждебно, задержав лёгкую усмешку - Мы ищем кандидатов с разными навыками и уникальными способностями. Для нас важен не только уровень магии, но и потенциал, креативность и способность учиться. Академия предлагает поддержку и ресурсы для наших учеников, чтобы они могли раскрыть свой реальный потенциал. - Понятно, - сказал мужчина, переводя взгляд на молодого парня, который нетерпеливо потирал руки. - А что насчет практической магии? Сколько времени уделяется этому аспекту обучения? - Практической магии отводится значительная часть учебного процесса. Мы верим, что теория без практики - это лишь половина успеха. Студенты работают под руководством опытных наставников, что позволяет им не только изучать заклинания, но и самостоятельно применять их в различных ситуациях, - пояснила я, уже чувствуя себя более уверенно. Мужчина, наконец, слегка усмехнулся, его голубые глаза заискрились. - Замечательно. Мы будем держать это в уме, - сказал он с холодным одобрением. - Большое спасибо за информацию, Аренсия. Вы сделали отличную работу, - как-то странно он выделил моё имя, но я постаралась не обращать на это внимания. Я почувствовала лёгкое облегчение, и, хотя решение всё ещё было в воздухе, они, по крайней мере, проявили интерес. - Если у вас возникнут дополнительные вопросы, я всегда буду рада на них ответить, - предложила я, стараясь произнести свои слова как можно более дружелюбно. Наступило неловкое молчание. Мне не очень хотелось продолжать оставаться в обществе этого странного мужчины, к тому же наверху меня ждала Кэти, но просто так уйти я не могла. - Спасибо большое, Ари, - произнес Ректор. - Ты свободна, дальше я сам. Слегка поклонившись, я пулей побежала по ступеням наверх, стараясь не оборачиваться. Я чувствовала, что этот таинственный мужчина продолжает на меня смотреть. Каждый шаг отдалял меня от него, но ощущение его взгляда словно налипло на мою спину. ---------- Глава 2. Аренсия. Глава 2. Аренсия. Когда я наконец оказалась в своём кабинете, сердце всё ещё колотилось от волнения - будто в груди билось не человеческое сердце, а крошечный огненный феникс, разжигающий тревогу с каждым ударом. Я глубоко вздохнула, пытаясь успокоить пляшущие внутри искры. Нужно было сосредоточиться на Кэти, её планах и готовящемся свидании - на чём угодно, лишь бы не думать о том, как взгляд того незнакомца прожигал меня насквозь, словно он видел сквозь защитные чары, что я годами выстраивала вокруг души. Садясь за стол, я начала расставлять все необходимые вещи - флакончики с эликсирами для укладки, зачарованные гребни, нити зачарованных бусин, что могли подчеркнуть ауру уверенности. Всё должно быть готово. Успокаивая свои нервы, я провела рукой по столу, и по дереву пробежали едва заметные огненные узоры - моя стихийная магия, обычно упрямая и своенравная, сегодня будто откликалась на тревогу, но я мягко усмирила её, направляя силу в нужное русло. Хоть я и знала, что помощь с нарядом - это всего лишь мелочь, но понимала: для Кэти это не просто свидание, это шаг к её собственной магии, к пробуждению той силы, что дремала в ней с рождения. Вскоре я услышала стук в дверь. Это была Кэти, и в её глазах светился интерес, смешанный с той особой искрой, какая бывает у тех, кто стоит на пороге важного превращения. - Как прошло? - засияла она, ненадолго забыв о своих собственных переживаниях, и вокруг неё будто сгустился лёгкий аромат лунных трав, будто сама природа благословляла её грядущую встречу. - В целом, всё нормально, - ответила я, пытаясь не зацикливаться на воспоминаниях о мужчине, чей силуэт до сих пор мерцал перед глазами, словно наваждение. - Обсудили поступление, планирование - всё в этом духе. Кэти прищурилась, и в этот миг в её взгляде промелькнуло что-то древнее, будто в ней проснулась кровь далёких предков-чародеев. - Кажется, ты что-то скрываешь. Я усмехнулась, пряча за улыбкой дрожь, которую вызывала одна мысль о той встрече. - Да нет, просто немного утомилась. Ну, что? Ты готова? - Да, давай сделаем это. Создавая её образ, мы тщательно обдумывали детали - от зачарованных аксессуаров, способных отразить сглаз, до макияжа, в который я вплела тонкие защитные руны, почти невидимые, но надёжные. В этом творческом порыве я обнаружила, что процесс сам по себе стал для меня терапией: с каждым движением кисти, с каждой закреплённой прядью мои собственные страхи словно оседали пеплом и исчезали в магическом вихре. Тяжесть переживаний начала отступать, и даже образ того таинственного мужчины с глазами цвета льдистого пламени перестал занимать мои мысли. Когда последние штрихи нашего преображения были нанесены, Кэти предстала во всей красе. Её уверенность сияла так ярко, что вокруг неё дрожал воздух, будто пространство само подстраивалось под её новую силу. Я испытывала глубокое удовлетворение, зная, что причастна к её преображению, что помогла ей сделать первый шаг к той судьбе, что ждала её за порогом. - Ты готова покорять мир, - произнесла я, искренне улыбаясь, и в эту секунду мне показалось, что где-то далеко, на границе восприятия, мелькнул отблеск грядущих событий - не угрожающий, а обещающий. Она обернулась к зеркалу, осматривая себя со всех сторон, и восторг в её глазах говорил о том, что она действительно чувствовала себя великолепно, будто наконец-то увидела ту себя, о которой всегда мечтала. - Спасибо тебе! - сказала она, обняв меня, и от её прикосновения по моей коже пробежало тёплое, знакомое покалывание - верный признак родственной магии, той, что связывает близких людей крепче любых клятв. - Я бы не смогла сделать это без твоей помощи. - Друзья для того и существуют, чтобы поддерживать друг друга, - ответила я, хотя внутри меня всё ещё терзали незаконченные мысли о встрече с Ректором и тем странным мужчиной, чья аура была столь же непроницаемой, как зачарованный барьер вокруг Тёмного леса. Но сейчас это было неважно. - Что ты собираешься делать, когда я уйду? - спросила Кэти, отошедши от зеркала, и в её голосе звучала та самая забота, которая согревает лучше любого согревающего заклинания. - Наверное, останусь здесь, почитаю что-то, - ответила я, стараясь говорить уверенно. На самом деле мне не хотелось оставаться одной, не хотелось снова слышать эхо собственных мыслей, что в тишине кабинета звучали слишком громко. - Звучит скучно, - засмеялась она, и её смех рассыпался по комнате, как звон хрустальных колокольчиков, разгоняя сгущавшиеся тени. Я заметила, что её собственное волнение за миг облегчило атмосферу, будто она невольно применила лёгкое чарующее заклинание, сама того не ведая. - Да, но, возможно, полезно для размышлений, - попыталась я отшутиться, хотя в глубине души осознавала, насколько мне важно вновь почувствовать себя уверенно и спокойно, как до всей этой череды тревожных встреч, что спутали мои мысли, словно клубок зачарованных нитей. Кэти посмотрела на часы и замерла, будто увидев в их циферблате не время, а пророчество. - О, мне пора! - произнесла она с лёгким волнением, и воздух вокруг неё задрожал от предвкушения. Я кивнула, подбадривая её. Наблюдая за её уходом, я почувствовала прилив гордости и надежды - такой же, какой ощущают наставники, когда их ученики впервые успешно творят сложное заклинание. Это был её момент, и я была рада, что могу быть частью этого. - Удачи! - крикнула я ей напоследок, и она исчезла за дверью, оставив после себя едва уловимый аромат ночных фиалок и ощущение, что мир только что сделал едва заметный, но важный поворот. Оставшись одна, я вздохнула и вернулась к своему столу. Теперь без Кэти в кабинете было пусто, и я не могла отделаться от лёгкой тоски, от ощущения, будто часть моего собственного света ушла вместе с ней. Мысленно я вернулась к встрече с Ректором и тем таинственным мужчиной, чьи глаза так резали свет, будто в них отражались осколки какого-то иного мира. Решив, что лучше всего будет отвлечься, я достала книги с полки - древние фолианты, страницы которых иногда сами переворачивались, если чувствовали, что читатель ищет нечто важное. Но ни одна из них не могла сосредоточить моё внимание: мои мысли постоянно возвращались к тому, что произошло сегодня. Что, если этот мужчина сыграет какую-то роль в моём дальнейшем пути? Как он связан с Академией, с её скрытыми коридорами и древними тайнами? Почему Ректор так волновался от встречи с ним, будто сам воздух вокруг них заряжался опасной магией? Так много вопросов, а ответа ни одного. Тряхнув головой, я постаралась убрать все эти навязчивые мысли, словно стряхивала с плеч невидимую паутину. Время близилось к окончанию рабочего дня, и я решила начать собираться. Сначала я привела в порядок свой стол - разложила книги, сложила бумаги, обдала всё лёгким магическим движением, чтобы убрать пыль и заодно развеять остатки тревожной энергии. Каждое движение помогало мне сосредоточиться и немного отвлечься от напряжения, вызванного встречей со странным мужчиной, от ощущения, что за мной кто-то наблюдает сквозь завесу реальности. Я взглянула на часы. Время прошедшего дня быстро поджимало, будто кто-то ускорял его ход заклинанием. Я закинула свои личные вещи в сумку и, сделав глубокий вдох, направилась к выходу. В коридорах Академии по-прежнему было много студентов, и их шум, смешанный с отголосками заклинаний и лёгким мерцанием защитных чар, говорил о том, что жизнь продолжается, несмотря на все волнения. Я решила выйти на свежий воздух. Пройдя через главный холл, я снова обратила внимание на его величественную архитектуру, на древние руны, вплетённые в каменные колонны, и на магически украшенные элементы, что переливались всеми оттенками сумеречного света. Два светящихся существа, похожие на миниатюрных драконов, кружили над головой, создавая атмосферу волшебства и уюта, будто сами были хранителями этого места. На улице меня окутали вечерние краски: закат разливался розовым и золотым по небу, окрашивая облака в цвет зачарованных кристаллов, даря надежду и ощущение, что впереди ждёт что-то важное. Я осталась стоять на мгновение, вдыхая свежий воздух, пропитанный запахом грозы и далёких чар, и наслаждаясь окружающей красотой, что казалась одновременно родной и загадочной. Собравшись с мыслями, я сделала шаг вперёд. Пора было двигаться дальше. Возможно, стоит закончить день небольшой прогулкой по парку, где древние деревья хранили память о сотнях судеб и где воздух был насыщен остаточной магией давних ритуалов - это помогло бы очистить голову и расслабиться. Кэти сделала свой шаг к новому, и я тоже должна была это сделать, должна была поверить, что и моя история только начинается. И хотя в душе оставалось чувство тревоги, обещание будущего ждало за горизонтом, обещая новые встречи и открытия, словно невидимая путеводная звезда мерцала где-то впереди. - Изменения происходят, когда мы не боимся идти вперёд, не так ли? - прошептала я, будто проверяя, как эти слова звучат в мире, полном чар и тайн. С этими мыслями я уверенно направилась к выходу из Академии, готовая к новым возможностям, которые ждут меня за пределами привычного мира, готовая встретить то, что готовит мне судьба - будь то испытание или великое волшебство. ---------- Глава 3. Аренсия. Глава 3. Аренсия. Выйдя за территорию Академии, я медленным шагом пошла в сторону дома. Обычно я ходила по другой дороге, но сегодня моё настроение повело меня через парк. Путь был длиннее, но гораздо живописнее. На улице царила весна: деревья распускали свои зелёные листья, цветы ярко примеряли свои наряды, а в воздухе витал сладкий запах свежих почек. Лучи солнца пробивались сквозь листву, создавая мягкие световые пятна на тропинках. Это время года всегда наполняло меня ощущением надежды и обновления. Любуясь весенними красотами, я снова погрузилась в свои мысли. События последних дней не давали мне покоя. Воспоминания о встрече с Кэти и растревоженные мысли о таинственном мужчине смешивались в голове, как разноцветные краски на палитре художника. Я пыталась разобраться в своих чувствах: почему этот человек так сильно зацепил меня? Тропа уводила меня дальше вглубь парка, и я начала замечать людей вокруг: семьи, наслаждающиеся пикником, детей, играющих друг с другом, влюблённых, прогуливающихся под вечерним небом. Их смех и радость напоминали мне, что жизнь продолжается в своих красках, и я должна следовать за ней, не забывая о своих собственных мечтах. Проходя мимо маленького пруда, я остановилась и присела на скамейку. Вода отражала небо, и я могла видеть, как птицы величественно кружатся в воздухе. Это мгновение тишины и покоя заставило меня улыбнуться. Все беспокойства казались далекими и незначительными. - Может, мне просто нужно больше времени бывать на улице? - пробормотала я сама себе, вздыхая с облегчением. После короткого отдыха я снова поднялась и продолжила путь. Я чувствовала, что улучшающееся настроение и обаяние природы постепенно вытесняли накопившие тревоги, внося свежесть в мою душу. И хотя впереди по-прежнему было много неясностей, я всё-таки решила, что каждый шаг на этом пути будет важен. Я шла вперед, держа перед собой сумку двумя руками и улыбалась происходящей вокруг жизни. Всё же несмотря на то, что мне пришлось пережить, я не перестала радоваться за других людей. Даже наоборот, я стала всегда и всем желать счастья и успеха. Это осознание наполнило моё сердце теплом. Каждый человек, встречающийся на пути, и каждое доброе слово, которое я слышала, поднимало моё настроение. Я понимала, что жизнь полна прекрасных моментов, и даже в трудные времена стоит искать светлые стороны. В этом потоке мыслей я заметила пару, глядящих друг на друга с нежностью, и у меня на миг возникло желание остановиться и порадоваться вместе с ними. Их искренние улыбки и взаимные взгляды поднимали дух. Я понимала, что каждый из нас стремится к счастью, и это объединяет нас, несмотря на все разногласия. Проходя мимо детей, которые беззаботно играли на поляне с мячом, и наблюдая, как они смеются, я почувствовала, как радость наполняет меня. Это были простые, но такие искренние моменты. Я вспомнила о том, как важно ценить каждый миг, даже если они кажутся незаметными. С каждым мгновением, проведённым в парке, мои мысли становились всё более светлыми. Я стала понимать, что переживания и трудности сделали меня более чуткой к окружающим. Я хотела не только заботиться о себе, но и делиться светом и поддержкой с другими. Решив, что в мире достаточно места для счастья, я продолжала свой путь, обращая внимание на красоты природы, улыбаясь встречающимся прохожим. Я мысленно добавила ещё одно пожелание в свой внутренний список: чтобы все, кого я встречаю, находили своё счастье и уверенность в жизни. Набравшись сил, я обновила свою волю и продолжила шагать к своему дому, уверенная, что слишком много возможностей и радостей ждёт меня вне зависимости от того, какие вопросы всё ещё остались открытыми. Каждый новый день - это шанс начать заново, наполнить его красками и яркими событиями. Я подошла к своему дому. На пороге меня встретил сосед - мистер Паул. Хороший мужчина, очень добрый. Он был первым, кто поддержал меня, когда вся эта история произошла с моим мужем. Хотя время прошло, он продолжал заботиться обо мне, и его доброта всегда была мне опорой. - Добрый вечер, Аренсия, - произнес он, дружелюбно помахав мне рукой. - Добрый вечер, - улыбнулась я в ответ, чувствуя, как возвращается тепло общения. - Как дела на работе? - спросил он с искренним интересом. - Всё хорошо, спасибо, - я понимала, что это довольно кратко, но иногда надо было просто сказать это именно так. - Как всегда кратко и лаконично, - улыбнулся мистер Паул. - Ну ладно, не буду тебя задерживать, беги домой, устала, наверное. И помни, допоздна не засиживайся! - Хорошо, - хихикнула я, чувствуя, как его доброта заряжает позитивом. Вставив ключ в замочную скважину, я толкнула входную дверь. Когда она открылась, меня сразу встретила гнетущая тишина. Это было как резкий контраст к лёгкому общению с мистером Паулом. Мой дом выглядел так, как будто он ждал меня, но его молчание напоминало о том, что семья и уют остались в прошлом. Я задержалась на мгновение на пороге, вдыхая свежий воздух с улицы, пытаясь собраться с мыслями. Даже эти необъятные стены казались чужими без звуков живой жизни. Зайдя внутрь, я посмотрела вокруг. Всё на своём месте, но пустота всё равно ощущалась. Я закрыла за собой дверь и, бросив сумку на небольшой столик в прихожей, направилась в кухню. Налив себе стакан воды, я снова бросила взгляд на свой маленький, но некогда уютный дом. Тишина и одиночество. Впрочем, как всегда. Эта атмосфера витала вокруг меня, накрывая своим покровом и подчеркивая каждую мысль, порой тяжелую и полную грусти. Поставив стакан на место, я направилась в спальню. Упав на кровать, я уставилась в потолок, по-прежнему погружённая в свои размышления. Комнату постепенно заполняла темнота, которая дразнила мои чувства, придавая им легкую абстрактность. В этот момент я снова углубилась в свои мысли. На удивление, они были не о муже, а о таинственном незнакомце, который каким-то образом влез в мою голову. «И что же в нём такого особенного, что я о нём думаю?» - подумала я, начиная анализировать детали той мимолетной встречи. А ведь это действительно было так: он стал первым мужчиной, о котором я начала думать сама, и это было ново для меня. Для меня, женщины, чья душа долгое время пребывала в состоянии безмолвия, это стало настоящим откровением. Я до сих пор пытаюсь понять, что именно в нем вызвало такой резонанс. Может быть, это был его проницательный взгляд, пробивающийся сквозь маску таинственности, или же что-то в его манере общения? Перевернувшись на бок, я продолжила размышлять. Мысли текли как мягкая река, и, удивительно, они не приносили мне уныния, а наоборот, имели в себе элемент интриги. Я пыталась вспомнить все детали: его выражение лица, интонацию, даже мелочи, которые на первый взгляд казались незначительными, но теперь обретали смысл. Постепенно эти размышления унесли меня в страну снов. Я не заметила, как уснула, погружаясь в уютную темноту своей спальни, где беспокойства и тревоги растворялись в мире фантазий. Этот вечер был наполнен размышлениями о возможностях, что, возможно, придут с новым днем. И хотя в реальной жизни оставались недосказанности, мои сны наполняли меня затаённой надеждой на перемены и новые, замечательные встречи. ---------- Глава 4. Аренсия. Глава 4. Аренсия. Я проснулась очень рано. Солнце только начало пробиваться сквозь горизонт, окрашивая небо в нежные розовые и фиолетовые оттенки, создавая прекрасное утреннее зрелище. Потянувшись, я поняла, что уснула в одежде. - Чё-е-ерт, - протянула я, положив руку себе на лицо. Платье теперь было помятым и в заломах от сна, будто по нему прошёлся какой-то мелкий проказливый дух, любящий путать складки. В зеркале напротив отражалась моя уставшая, но всё ещё любопытная физиономия - и в глубине глаз, несмотря на усталость, мерцали крошечные искорки, похожие на отблески рассветной магии. Вздохнув, я встала. Осмотрев кровать, я отчётливо поняла, что спала очень тревожно: вся постель была скомкана, а одеяло оказалось на полу, будто ночью его сдёрнула невидимая рука. Странно, ведь я даже не помнила, что мне снилось, но ощущение беспокойства не покидало меня. Я подошла к окну и открыла его, впуская в комнату свежий утренний воздух. Он был прохладным и очищающим. С каждым вдохом я пыталась освежить мысли, ещё запутанные переживаниями прошлых суток, словно смывала с разума тонкую пелену дурных предчувствий. Утро наполняло меня надеждой о новых возможностях, будто сама заря шептала мне древние слова поддержки, известные лишь тем, кто умеет слушать рассвет. Солнце, постепенно поднимаясь, расправляло свои тёплые лучи. Я почувствовала, как это тепло пробуждает во мне желание начать новый день несмотря на то, что по ночам в голове проносились тревожные мысли, похожие на стайку беспокойных светлячков, не находящих себе места. Коря себя за то, что так и уснула, я направилась в ванную. Прохладная вода должна была помочь привести мысли и тело в порядок. Зайдя в ванную, я сбросила с себя всё, оставив только уязвимость и честность перед собой. Я понимала, что это время для обновления, и собиралась воспользоваться им по максимуму. Собравшись с духом, я начала поливать себя холодной водой из деревянного таза. Холодные капли стучали о мою кожу, возвращая меня в реальность и пробуждая чувства. Каждая струйка воды словно смывала накопившуюся усталость и другие беспокойства, заставляя меня сосредоточиться на настоящем моменте. Я закрыла глаза и глубоко вдохнула, ощущая, как свежесть проникает в каждую клетку моего тела, наполняя меня энергией. Физическое напряжение отступило, уступив место приятной расслабленности, а в голове словно исчезла тяжесть, освободив пространство для ясных мыслей, как утренний туман, развеивающийся под лучами солнца. Когда первые лучи рассвета, словно нежное одеяло, окутали мою комнату, я ощутила в этом пробуждении нечто волшебное. Этот свет звал меня к новым горизонтам, и я с трепетом и верой готовилась принять наступающий день. Освежившись и приведя себя в порядок, я начала собираться на работу - в пространство, где творчество и вдохновение были неотъемлемой частью атмосферы, где воздух был насыщен остаточной магией от сотворённых заклинаний и где даже тени танцевали в такт невысказанным мечтам. Я достала новое платье, голубое, с рюшами и оборками, которое казалось волшебным, как сама мечта; ткань его слегка мерцала в рассветных лучах, будто была соткана из лунного света и утренней росы. В этой лёгкой ткани я обретала крылья феи, чувствуя, как моя новая сущность готова творить чудеса и преображать реальность, сплетая из простых мгновений настоящие чары. Интересно, но в этот момент у меня возникло желание наконец сделать из себя очаровательную даму, а не мрачное привидение, как я всегда ощущала себя в последние годы, - словно внутри меня щёлкнул какой-то маленький замок, освобождая ту часть души, что давно пряталась в тени. Я с трепетом надела платье, ощущая, как оно струится по моему телу, придавая мне лёгкость и грацию, как будто бы я действительно могла слегка приподняться над землёй, едва касаясь пола кончиками туфель. Словно в ответ на мое внутреннее преображение, зеркало отразило не только образ, но и новые мечты, о которых я не смела говорить вслух. Мои губы слегка приподнялись в нежной улыбке. Я увидела, как утро щедро одаривает меня надеждой: может быть, сегодняшняя встреча такого же загадочного момента, как и мой утренний свет, изменит ход моей судьбы? Вдохновленная, я завершила образ, добавив немного полутонов в своих чертах, плотно собрав волосы в изящный узел, и, одев маленькие серьги, которые когда-то подарил мне мой покойный отец, почувствовала, как они придают образу завершённость. Я чувствовала себя готовой к приключениям, которые обещал мне мир. Собрав все необходимые вещи, я ещё раз взглянула в зеркало. Это была не только новая я - это была я, обретшая уверенность. Я понимала, что это преображение не просто внешнее; это было как заклинание, позволяющее вспыхнуть внутреннему свету. С улыбкой на лице и сердцем, полным надежд, я вышла из своей скромной обители. Утренний свет, словно волшебный проводник, вёл меня по направлениям, полным возможностей. Как будто сама природа призывала меня к новым свершениям. Я шла на работу, улыбаясь миру, и в ответ ловила восхищённые взгляды прохожих, словно каждый встречный был пленён магией этого утра. Удивительно, но это оказалось чертовски приятно, наполняя меня лёгкостью, которую я давно не ощущала. Лёгкий ветерок играл с кончиками моего голубого платья, как будто стараясь обнять меня и поддержать на этом новом пути. Я чувствовала, что каждый взгляд, полон восхищения, был отражением не только моего внешнего вида, но и той искренней радости, которую я испытывала внутри. С каждым шагом по улицам, усыпанным цветами и утренними росами, которые искрились, как россыпь драгоценных камней, я замечала, как вокруг меня расцветали яркие краски. Мужчины и женщины, проносящиеся мимо, обменивались улыбками и шептали комплименты, создавая маленький шёпот восхищения вокруг. Я понимала, что в меня вернулась уверенность, словно невидимая нить связывала нас всех в этом мгновении. Наконец, когда я миновала лавку с цветами, меня осенила идея. Я решила купить букет, чтобы украсить свой рабочий стол, сделать его более уютным и радостным. Цветы, будучи символом жизни и любви, идеально вписывались в обновленное настроение. На мгновение я остановилась, выбирая среди пёстрых бутонов: розы, нежные ландыши, яркие герберы - каждый цветок манил своей красотой. Наконец, остановившись на букете из белых и голубых лилий, я ощутила, как это выбор отражает мои внутренние чувства - чистота, нежность и надежда на новое. ---------- Глава 5. Аренсия. Глава 5. Аренсия. Держа в руках букет цветов, я заметила, что уже начала опаздывать на работу. Быстро заплатив за цветы и поблагодарив торговца, я побежала в сторону Академии, уверенная в том, что сегодня должен произойти какой-то поворот судьбы. Я шла в быстром темпе, и вокруг меня сновали люди, поглощённые своими делами: крестьяне, рабочие, дети, лорды и леди, каждый из которых был частью этого пёстрого города. Я осторожно пробиралась сквозь толпу, продолжая своё движение, когда вдруг ощутила, как крепкая рука поймала меня за запястье. Оглянувшись, я увидела двух мужчин, стоявших рядом с уличным фонарем. Один из них был повыше; его бегающий взгляд выдавал мужественные задатки, но кривой шрам над бровью и неровные жёлтые зубы, обнажённые в улыбке слишком часто и неуместно, отталкивали. Его засаленные волосы и запах несвежей одежды создавали атмосферу, которая в мгновение ока обернулась в тревогу. Второй был ниже и полный, а его лицо вызвало у меня неприятное ощущение. Слишком широкий, чуть приплюснутый нос, тонкие бесцветные губы постоянно поджимались в брезгливой гримасе. Его маленькие, близко посаженные глаза, с белёсыми ресницами, словно избегали прямого взгляда и быстро перемещались из стороны в сторону. Надбровные дуги выдавались вперёд, придавая лбу тяжёлое, угрюмое выражение. Кожа на лице была неровной, с расширенными порами и рябью шрамов от прыщей. Ледяная дрожь пробежала по моей спине. «Что им от меня нужно?» - пронеслось в голове. - Вы что-то хотели? - спросила я, стараясь звучать уверенно, хотя внутренний страх начинал сжимать сердце. - Я спешу. - Вот так вот, Арни, ты слышал? Она спешит, - произнёс первый, его голос был полон насмешки. - А мы, между прочим, познакомиться хотели, - поддержал второй, и его слова прозвучали как угроза, незаметная на первый взгляд, но пронизывающая воздух напряжением. Я решила не показывать свой страх, хотя в груди всё сжималось от тревоги. В этот момент появилась мысль о том, что я должна была быть сильной, особенно сейчас, когда моя жизнь только начинала обретать краски. - Познакомиться? - переспросила я, поднимая подбородок выше, чтобы скрыть некоторую дрожь в голосе. - Я не уверенна, что это подходящее время для знакомства... Они переглянулись, и в их глазах заиграла жадная искра, заставившая меня почувствовать необходимость уйти. Я попыталась вырваться из их хватки, но руки держали меня крепко. Вокруг нас сновали люди, но ни один из них не обращал на нас внимания. Они, смеясь прижались ближе, и в этот момент воздух вокруг стал ещё более гнетущим. Я не знала, насколько глубоки их намерения, но инстинкты подсказывали мне действовать. В глубине души я молилась о том, чтобы рядом оказался кто-то, кто сможет меня спасти от этой ситуации. - Мое существование не обречено на безвестность, - сказала я, обдумывая каждое слово, чтобы придать себе уверенности. - Прошу вас, освободите дорогу. Я не нуждаюсь в вашем знакомстве. Я повернулась, готовая уйти, но их смех разнёсся за спиной, скользя по моим ушам как ядовитая змея. В этом напряжённом мгновении, словно по запутанному лабиринту, я ощутила своеобразное предчувствие - ведь каждый наш день скрывает не только возможности, но и опасности, о которых я ещё не догадывалась. - Ты смотри, она хочет сбежать! - раздался насмешливый голос за спиной, и в сердце у меня закололо от ужаса. Не раздумывая, я рванула вперёд со всей силы, словно ветер, стремящийся ускользнуть от грозы. Я не осмеливалась оборачиваться, полагая, что каждый звук за спиной приближает моих преследователей. Мне было необходимо выиграть время - хоть чуть-чуть. Сердце колотилось, а ноги несли меня быстро и уверенно, но отрыва от них я не ощущала. И вот в тот момент, когда я почти была уверена, что они уже дотянулись до меня, я резко врезалась во что-то массивное, чуть не отлетев назад. Потрясённая, я помотала головой и посмотрела на своё неожиданное препятствие. Это был мужчина - высокий, с широкой, словно стена, спиной От удара он, казалось, даже не сдвинулся с места. Он повернулся, я встретила его взгляд, и в этот миг узнала его - это был тот самый загадочный мужчина, который приходил в Академию накануне. Все мои страхи, смешанные с удивлением, вспыхнули одновременно. Нервно сглотнув, я не могла произнести ни слова. Страх перед ним пронзил меня, когда его голубые глаза, словно льды северных морей, устремились на меня. До сих пор мне было не под силу понять, что он представляет - защиту или угрозу. Но, глядя в его глаза, я уловила нечто большее, чем просто непроницаемость - это была некая глубина, полная неизведанных эмоций и сокрытых намерений. Тем не менее, в тот момент, когда вновь настигла тревога по поводу двух мужчин, которые шли прямо ко мне, я почувствовала, что нужно действовать, а не застревать в растерянности. Моё дыхание становилось всё быстрее. - Помогите..., - едва слышно выдавила я из себя, с трудом преодолевая страх, который сжимал моё сердце в кулак. Стоя напротив него, я молила внутренне, чтобы он не остался равнодушным к моей беде. Я не знала, как поведёт себя этот загадочный человек, но в одном я была уверена - оказаться в руках этих негодяев, которые меня преследовали, было бы гораздо хуже. В этот момент меня поразила способность времени замедляться - шум шагов становился всё громче, а воздух вокруг, казалось, стал сгущаться, наполняя его напряжённой энергией. Мои глаза искали в его взгляде хоть каплю человечности, прося о помощи. Тишина нас окружала, в то время как мужчины продолжали приближаться, и я уже ощущала, как нарастает паника. Мне требовалась защита, и сейчас, когда с каждой секундой они становились ближе, мой страх достигал своего пика. Вопрос, который пылал в моём сердце, был простым: каков он, этот таинственный человек, в чьих руках лежит моя судьба? Поиск ответа в его глазах оказался безуспешным, и я уже готовилась к очередному рывку прочь, к спасительному бегству. Но его рука, едва ощутимо коснувшись моего плеча, пресекла мои намерения. Безмолвно, но властно, он переместил меня за свою спину. Его незримая защита была интенсивной, словно он был каменной стеной, которую не смогли бы разрушить ни тревога, ни страх. Сердце стучало в груди, но внезапное ощущение безопасности и уверенности медленно начало возвращаться. Стоя за ним, я почувствовала, как его присутствие создаёт эмоциональный барьер - он стал не только укрытием, но и внеземной силой, способной противостоять угрозам, которые приближались. Я присмотрелась к его профилю, крепко сжатым губам и сосредоточенному взгляду, устремлённым прямо на тех двоих, которые шли в нашу сторону. В его поведении не было никакого нервного волнения, лишь уверенность и спокойствие, как будто он знал, что делать. - Сюда! - крикнул один из мужчин, указывая на нас. Его голос звенел в воздухе, словно непростительная угроза, превращая атмосферу вокруг в напряжённый кокон. Совершенно неожиданно тот, кто стоял передо мной, повернулся, и в его голубых глазах я увидела огонь стального мужества. Этот пожар вызывал у меня одновременно трепет и надежду, как будто он готов был сразиться со всеми демонами ради сохранения меня. - Лучше уйдите, - произнёс он громко и резко, его голос звучал как низкие удары барабана, от которых пробирало до мурашек. В тот миг, когда его слова раздались в воздухе, мужчины остановились, прищурив глаза, как будто они оценивали ситуацию. Я чувствовала, как неподвижность окутывает нас, довлея и освобождая. Все взгляды устремились на него, но на его лице не было ни намёка на страх или сомнение. Его стойкость поражала. Я снова собралась, прислонившись к его спине, почти теряясь в ней, и обхватила его рукой, чувствуя, как от него исходит тепло и безопасность. То, что должно было быть моментом страха, превратилось в предвкушение. Время замедлилось, когда мы все ждали - напряжение витало в воздухе. Я не могла предсказать, чем окончится этот конфликт, но глубоко в душе надеялась, что рядом с этим мужчиной я смогу споткнуться о свою судьбу, и он не позволит мне покинуть этот мир без борьбы. ---------- Глава 6. Аренсия. Глава 6. Аренсия. Мужчина приобнял меня одной рукой, словно в знак того, что я нахожусь под его защитой. Чувствуя его уверенность, я, казалось, начала терять страх, но тревога всё же не покидала моего сердца. Он поднял вторую руку, в которой красовалась изящная трость, и, словно указывая направление, произнёс: - Вон отсюда. Его голос раздавался громко и уверенно, как предостережение, которое противостояло буре, надвигающейся на нас. Этот простой приказ, произнесённый с такой силой, заставил проходящих взглянуть друг на друга, а затем осознать, что на этом месте происходило нечто большее, чем просто столкновение случайных людей. Мужчины, злобно переглядываясь друг с другом, на мгновение замерли. Я почувствовала, как воздух стал напряжённым; его сила, словно невидимая волна, охватила меня и, возможно, других, кто стоял неподалёку. Я видела, как злоба медленно соперничала с растерянностью на их лицах. - Ты что, с ума сошёл? - произнёс один из них, пытаясь сохранить своё достоинство, но в его голосе уже звучала неуверенность. Он сделал шаг вперёд, но его спутник, похоже, был сбит с толку. - Мы просто хотели пообщаться, - добавил второй, но его интонация выдавала явное желание избежать конфликта. Видимо, они не ожидали такой реакции и сил, которые исходили от нашего незнакомца. - Не испытывайте моё терпение, - сдержанно произнёс мужчина рядом, и, казалось, даже трость в его руке наполнилась угрозой. Без лишних слов я ощутила, как он немного наклонился в мою сторону, словно призывая меня оставаться на заднем плане. Это было его коронное движение - уверенность, с которой он защищал меня, казалась настоящим чудом. И в этот момент я поняла, что это больше, чем просто случайная встреча; я была запутана в его защиту, как в светлый кокон, который даровал мне спокойствие. В итоге мужчины, понимая, что ситуация начала выходить из-под контроля, обменялись многозначительными взглядами. Они явно не ожидали ярости, которая охватила этого странного незнакомца, и с явной неохотой начали отступать. - Пошли отсюда, - бросил один из них, и, не дожидаясь ответа, они развернулись и в спешке скрылись в толпе. Их шаги удалялись, словно сдёрнутые с берега волной, осторожно уведённые от ненужного столкновения. Я стояла рядом с мужчиной, пытаясь прийти в себя от пережитого шока. Он обернулся ко мне, и в его глазах не было ни злобы, ни страха - только настороженность и сила. Я осознала, что сама эта ситуация, полная страха и напряжения, лишь укрепила наше неожиданное, но мощное соединение в этой буре. - Вы в порядке? - произнёс он тихо, его голос обрел более мягкий тон. В нём слышалась забота, которая согревала меня, как солнечные лучи в холодный день. Я кивнула, чувствуя, как тяжесть пугливости медленно покидает меня. Вдруг возникло желание задать ему вопросы о том, кто он, почему оказался тут в мой сложный момент, но вместо этого я просто выдала ощущение благодарности, которое переполняло меня. - Ваши цветы... - сказал мужчина, его взгляд переместился к букету в моих руках, а точнее на то, что от него осталось. - Ничего, всё в порядке, - ответила я, неловко пряча руки за спину, словно пытаясь скрыть следы только что пережитого волнения. Его проницательный взгляд вызывал у меня смешанные чувства - было жутко и в то же время необычайно приятно, словно я оказалась в центре бурного потока из двух противоречивых эмоций. Он остановил свой взгляд на мне, будто пытаясь оценить, насколько искренни мои слова. Я чувствовала, как теплеет мой нос, и старалась не показать, что оттенок неловкости пробивался под проявлениями спокойствия. - Давайте я проведу вас, - предложил он, продолжая смотреть на меня, и в его голосе звучала не просто готовность помочь, а какое-то глубинное уважение. Сглотнув нервный комок, я кивнула, стараясь не выдать дрожи, которая пробегала по моей коже. Улыбка, которую я выдавила в ответ, вышла чуть смущённой, но, в то же время, искренней. Мне внезапно стало интересно, кто он на самом деле и каковы его истинные намерения в этом городе, полном тайны. И вот, как будто в пространстве времени, наше спокойное и размеренное утро свернуло к неожиданному повороту судьбы. Я задалась вопросом, как же могла обычная прогулка до работы обернуться чем-то столь захватывающим и тревожным, как будто сама жизнь погрузила меня в приключение, о котором я даже не смела мечтать. Рядом с этим загадочным мужчиной я чувствовала, как впереди нависает нечто великое. Он был тем, на кого можно было полагаться, даже если я не знала, что именно мне уготовано. Я сделала шаг вперёд, надеясь, что этот день станет началом чего-то нового - приключения, полного возможностей и, возможно, гораздо больше, чем просто встречи с незнакомцем. Мужчина молча забрал у меня из рук то, что осталось от цветов, словно указывая на то, насколько незначительными были эти жалкие лепестки по сравнению с тем, что происходило вокруг нас. Затем, предложив мне взять его под руку, он многозначительно посмотрел на меня, словно в его глазах скрывалось нечто большее, чем простое желание помочь. Чувство неловкости вспыхнуло во мне с новой силой. Этот жест, придающий нашей встрече особую интимность, заставил моё сердце замереть на мгновение. Я посмотрела на него, пытаясь распознать его истинные намерения и, хотя в пазле ощущений не всё складывалось, не могла игнорировать странное волнение, которое охватывало меня. Собравшись с духом, я медленно, но решительно приняла его приглашение и взяла его под руку. Этот жест стал не просто способом преодолеть расстояние, между нами, но и ощущением совместного пути, неизведанной дороги, по которой нам надлежало вместе шагать. Я чувствовала тепло, исходящее от его тела, и это было, словно давно забытые ощущения. Мы начали двигаться, и я ощутила, как всё вокруг словно расступилось, предоставляя нам пространство для общения и взаимопонимания. Шум улочек стал фоном для нашей маленькой симфонии. Прохожие сновали вокруг, но теперь они казались далёкими, как будто мы были в собственном пузыре, где существовали только мы с ним. - Как вас зовут? - неожиданно спросила я, осознавая, что всё же хочу узнать его лучше, несмотря на всю странность ситуации. - Кай, - ответил он, и в его голосе звучала невесомая загадка. Я заметила, как его губы слегка приподнялись в задумчивой улыбке, и в этом простом жесте скрывалась самоуверенность, которая притягивала меня, как магнит. Пока мы шли, я ловила взгляды прохожих. Все смотрели так, будто я шла рядом с самим дьяволом, который своей красотой мог свести любую женщину с ума. Ещё недавно я могла бы почувствовать себя неловко и неуместно, но сейчас вместо этого меня переполняло ощущение удовлетворения. С Каем рядом я чувствовала себя защищённой, как будто его присутствие излучало ауру, оберегающую меня от осуждения и любопытства. Посторонние взгляды заставляли меня испытывать смешанные чувства. Я прекрасно осознавала, что мой загадочный спутник вызывал у многих вопросы, и не могла не заметить, как их взгляды, полные любопытства и, чего уж там, зависти, были устремлены на наш столь интригующий дуэт. Почему-то мне это нравилось. «Кай», - повторила я про себя, это имя звучало необычно, как мелодия, которая моментально запоминается. Меня привлекал не только его внешний вид, но и загадка, которая окружала его личность. Мое любопытство к нему разгоралось, и я стремилась проникнуть в суть его истории: как он попал в это место, и, что еще важнее, какие чувства завладели его душой. - Спасибо, - тихо произнесла я, стараясь снова вывести его на разговор. - За что? - удивленно спросил он, повернув ко мне голову с легким наклоном. В его глазах я заметила искренний интерес. - За то, что не остались в стороне, - ответила я. - Когда вы вмешались… я не знаю, как бы всё закончилось, если бы не вы. Я не знала, о чём он думал, но его молчание расписывалось в пространстве, как живопись, полная смыслов. - Я просто сделал то, что должен был сделать, - сказал Кай, и в его голосе звучала уверенность, которая могла бы усмирить даже огромное волнение. - Иногда нужно просто прийти на помощь, не задумываясь о последствиях. Я кивнула, осознавая, что его слова были не просто общими фразами. Они исходили из глубины его сущности, от отражения настоящей мужской силы. Я чувствовала её в своих венах, живую, как пары в воздухе. - Вы не любите говорить о себе? - спросила я с лёгкой улыбкой, пытаясь разрядить атмосферу. Он только усмехнулся, как будто подразумевая, что это был ещё один способ отправить его в этот уютный ветреный мир из необъятных просторов. ---------- Глава 7. Аренсия. Глава 7. Аренсия. Мы только подошли к дверям Академии, когда изнутри выбежал мистер Гордон, его лицо было искажено тревогой и непониманием. - Аренсия! Как это понимать? Почему ты опаздываешь?! - воскликнул он, его голос звучал строго и властно. Я посмотрела на него, и волна неловкости пробежала по мне. Я опустила свои глаза, не зная, каким образом объяснить, что случилось. Ситуация казалась сложной, и слова застряли у меня в горле. - Прошу прощения, - неожиданно произнес мой спутник, его уверенный голос пробился сквозь напряжение в воздухе. - Это моя вина. Ректор вскинул свой взгляд и, заметив Кая, его выразительные черты стали напряжёнными, словно он увидел страшного призрака. Мгновение, и он нервно сглотнул, явно пытаясь собрать свои мысли. - Господин... - начал мистер Гордон, но взгляд Кая, полный уверенности и силы, словно заставил Ректора замолчать. Я видела, как слова застревали у него в горле, и искреннее беспокойство переплеталось с недоумением. Это молчание было таким мощным, что я могла почувствовать, как оно заполнило пространство вокруг нас. Я вглядывалась в выражение лица Кая, непонятная сила только усиливала мою тревогу. Что же именно он скрывает? И почему Ректор, обычно такой властный, сейчас казался растерянным? - Я просто проводил Аренсию, - произнёс Кай, снова обернувшись ко мне, и его голос стал мягче. - Поэтому она и задержалась. Надеюсь, вы не будете за это отчитывать её. - О, нет, что вы, - пролепетал Ректор, и я заметила, как его уверенность слегка пошатнулась. - Аренсия, дорогая, иди, работай. Студенты тебя уже заждались. Словно попав в какую-то запутанную реальность, я в замешательстве забегала глазами. Не зная, что дальше делать, я глянула на Кая, и, словно заметив мой взгляд, он безмолвно кивнул. В этом жесте была такая поддержка, что она заставила меня почувствовать себя немного лучше. Я быстро забежала по ступеням в главный вход и оказалась внутри Академии, полностью сбитая с толку от всего, что успело произойти за это утро. На меня падали взгляды студентов и преподавателей, шёпоты раздавались по коридорам, но я не могла сосредоточиться на чем-то другом. Мысли о Кае, его уверенности и мгновенном воздействии на ситуацию прочно укоренились в моём сознании. Пройдя по знакомым коридорам, я пыталась привести в порядок свои разношерстные мысли. Кто он такой? Почему Ректор так его боится? Я пыталась сосредоточиться на своих занятиях, но во всем этом был какой-то неожиданный поворот, который поджигал каждый мой шаг, каждый ответ, каждый взгляд. Днём я должна была вести занятия, делая вид, что всё под контролем, но в моей голове крутились лишь воспоминания о Кае, о том, как он стоял рядом, защищая меня, словно рыцарь в свете. Этот день принёс не только волнение, но и желание узнать его точнее. Такого человека, как он, невозможно просто оставить в прошлом. Хотелось, чтобы наши пути пересекались снова, и возможно, это всего лишь начало. Я зашла в свой кабинет и села за рабочий стол, стараясь отвлечься от навалившихся на меня мыслей. Пыталась привести их в порядок, но они всё равно путались, как клубок ниток. - Хорошо, что до занятий ещё есть время, - произнесла я вслух, пытаясь успокоить себя. В это мгновение дверь кабинета открылась, и внутрь вошла Кэти. По её лицу я заметила, что у неё ко мне было много вопросов. - Что? - спросила я, подняв взгляд на неё и ощущая, как волнение поднимается на поверхность. - Да нет, ничего, - ответила Кэти, но её тон не внушал мне доверия. - Просто, тебя не оказалось утром на рабочем месте, а теперь все судачат о том, что ты явилась к Академии с каким-то мужчиной. Это правда? Её вопросы повисли в воздухе, как гром среди ясного неба, и я почувствовала, как на меня накатывает волна смущения. Я была уверена, что момент с Каем мог остаться только, между нами, но, похоже, слухи разлетелись по Академии быстрее, чем я могла бы представить. - Ну… да, - призналась я, не желая врать подруге. - Он проводил меня. - Проводил?! - воскликнула Кэти с любопытством, её глаза блестели от неподдельного интереса. - Он что, кто-то важный? Я стала задумываться над тем, что сказать. Кай оставлял после себя такое влияние, что я едва могла сформулировать свои мысли. Историю о том, как он защищал меня, оставляла за пределами нашего разговора. - Я его только недавно встретила, - ответила я, стараясь говорить спокойно, но чувствовала, как за трепетными словами скрываются эмоции, которые ещё не утихли. - Он просто… вмешался в ситуацию. - Просто вмешался? - повторила Кэти с недоверием, её взгляд становился всё более настойчивым. - Да ты вся светишься! Расскажи мне о нём, пожалуйста! Хотя меня немного нервировало внимание Кэти, я понимала, что она просто заботится. Я хотела поделиться этой частью своей жизни, но одновременно боялась, что она не поймёт масштаба новой реальности, с которой я столкнулась. - Это не так важно, - попыталась уверить её, но мой голос скрипел. - Он просто был в нужном месте в нужное время. Кэти наклонилась ближе, её карта любопытства горела, как звёздочка на вечернем небе. Я знала, что она настойчиво попытается выудить из меня всю историю, и в какой-то момент это стало мне даже приятно. - Лучше расскажи, как прошло твоё свидание, - попыталась я сменить тему разговора. - Э-э-э, нет, твоя история будет гораздо интереснее моей, подруга, - произнесла Кэти, заходя мне за спину и приобнимая меня. Я посмотрела на неё и поняла, что так просто она от меня не отстанет. - Ари, ну правда. Можешь, конечно, ничего не рассказывать, но за все время, что мы с тобой знакомы, это первый раз, когда тебя заметили с мужчиной. Долгое время ты была словно в коконе, окутанная собственными мыслями и переживаниями. Я понимаю, через что тебе пришлось пройти, и мое сердце сжимается от сочувствия к твоему мужу. Но сегодня ты расцвела, как бабочка, сбросившая оковы. Словно сама весна вдохнула в тебя новую жизнь. И я искренне желаю, чтобы это светлое, легкое состояние стало твоим постоянным спутником. - Я даже не знаю, что сказать, - произнесла я, чувствуя, как мои щеки заливаются краской. - Это действительно неожиданно для меня самой. Но я не могу. - Ну вот, опять двадцать пять, - закатила глаза Кэти. - Не можешь что? - Я не могу променять человека, которого люблю всем сердцем. Кэти тяжело вздохнула, и на её лице появилась тень, говорящая о том, что она не согласна со мной. - Спустя столько лет? Я задумалась над её вопросом. Да, пусть и прошло уже целых три года с момента пропажи моего мужа, я всё никак не могла позволить себе двигаться дальше. Даже сейчас. Хоть таинственный Кай и завладел всеми моими мыслями, но, возможно, это просто наваждение, и не более. Он красивый и статный мужчина, лорд, зачем ему возиться с такой букашкой, как я? - Я понимаю, что это может показаться странным, - произнесла я, срываясь на слова, - но моя память о нём… она все еще жива. Я словно ношу его внутри себя, и это тяжело. Кэти не стала говорить. Рассматривая меня, она, казалось, пыталась понять, что происходит у меня в голове. Я сама хотела бы знать. Но сейчас я испытывала противоречивые чувства. - Ты не должна чувствовать себя виноватой за то, что появляется кто-то новый, - сказала она, наконец. - Жизнь продолжается. С тем, что произошло с твоим мужем, ты не можешь оставаться в тени навсегда. Я кивнула, осознавая, что она права, но как же трудно было отпустить ту часть себя, которая оставалась в прошлом. Как сложно было начать новый этап, когда в сердце всё ещё оставались незажившие раны. - Я просто боюсь, - произнесла я тихо. - Боюсь, что если откроюсь кому-либо, то это будет неправильно. Это может показаться неуважением к памяти моего мужа. - Но стоит ли оставаться в плену прошлого? - ответила Кэти, её голос стал мягче, но звучал решительно. - Неважно, что было раньше. Важно то, что происходит сейчас. Я опустила взгляд на стол и задумчиво покрутила обручальное кольцо на своём пальце. Оно было таким знакомым и привычным, но теперь тянуло меня назад, оставляя в сердце тяжёлую ностальгию. Каждый его поворот напоминал мне о том времени, когда моя жизнь была полна надежд и ожиданий. Я вспомнила моменты счастья, которые мы разделяли, смех и слова любви, и как безопасно я чувствовала себя рядом с ним. Но сейчас эти воспоминания были обременительны, как груз, не позволяющий мне двигаться дальше. - Я знаю, что это непросто, - произнесла Кэти, увидев, как я колеблюсь. - Но, возможно, пришло время отпустить это кольцо и больше не связывать его с печальными моментами. Это не значит, что ты забудешь его. Он всегда будет частью тебя, но ты заслуживаешь возможности двигаться к чему-то новому. Я подняла взгляд и встретила тёплый, понимающий взгляд Кэти. Её слова заставили меня задуматься. Действительно ли я могла сохранить память о своем муже и в то же время позволить себе быть счастливой с кем-то другим? Возможно, пришло время дать себе свободу - хотя бы частично. - Это так сложно, - произнесла я, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза. - Я не хочу быть неправедной или предать память о нём. - Ты не предашь его, - тихо сказала Кэти. - Ты будешь жить. И это самое важное. - А вдруг он всё же ещё вернётся, а я тут… с другим… Как тогда? Это же неправильно, - выпалила я, ощущая, как сердце сжимается от беспокойства. Эти мысли терзали мою голову, создавая ловушку из слов и образов, которые не отпускали меня. Я не могла представить, как буду чувствовать себя в ситуации, если мой муж вернётся, а я изменюсь. Буду ли я предательницей или просто человеком, который постарался двигаться дальше? Кэти смотрела на меня с глубоким пониманием, и я знала, что она пыталась найти слова, которые могли бы успокоить меня. - Я понимаю твои страхи, - произнесла она, её голос звучал мягко и уверенно. - Но жизнь не стоит на месте. Да, это страх, и его очень тяжело преодолеть. Но не избегать же ощущений только потому, что возникли сомнения в будущем? Я задумалась над её словами. Все, что она говорила, было правдой. Я боялась потерять своё прошлое и предать любовь, которая была, между нами. Но никак не могла игнорировать ту легкость, которую я почувствовала рядом с Каем. Это было нечто новое, и я не могла просто забросить это чувство в тень. - Да, я понимаю, - ответила я, стараясь сосредоточить свои мысли. - Но это очень пугает. Я боюсь, что не смогу управлять своими эмоциями, если он вернётся. Не успела я выдохнуть эти слова, как звонок пронзил тишину, призывая меня собрать воедино разбегающиеся мысли и отправиться к студентам, жаждущим моих знаний. ---------- Глава 8. Аренсия. Глава 8. Аренсия. Весь оставшийся день прошел, на удивление, спокойно и достаточно быстро. Не успела я оглянуться, как рабочий день подошел к концу и настало время идти домой. Я собрала свои вещи и осмотрев кабинет ещё раз вышла за дверь. Осторожно спустившись вниз, я прошла через главный холл, попрощалась с коллегами и студентами, которые еще ютились у колонн и картин, и вышла. Вдохнув свежий воздух, я направилась к главным воротам и миновав их увидела стоящего недалеко Кая. Заметив меня, он подошел ближе. Я смотрела на него и не понимала, что он тут делает. - Кай? Что ты… вы здесь делаете? - Добрый вечер, Аренсия, - произнес он спокойно и учтиво. - Я… я не ожидала вас снова увидеть, - произнесла я, всё ещё недоумевая, как случилось так, что он оказался у Академии в такое время. - Я подумал, что после утреннего инцидента мог бы провести вас до дома, чтобы убедиться в вашей сохранности, - сказал Кай с лёгкой улыбкой, и в его глазах сверкал интерес. Это было странно. Я не знала, что ему ответить. С одной стороны, я была рада, что снова увидела его, но с другой… это настораживало. Он что-то хочет от меня? - Или боитесь, что я узнаю, где вы живёте? - спросил он, многозначительно посмотрев на меня. - Н-нет, - немного неуверенно произнесла я и отвела взгляд. - Просто я живу тут недалеко, поэтому не думаю, что есть смысл меня провожать. «Ну и зачем я это сказала? Он же подумает, что я неблагодарная!» - начала я ругать саму себя. Моя попытка сохранить дистанцию только выглядела неловко, и Кай, похоже, совсем не собирался отступать. - Но я все равно буду рад составить вам компанию. Лишь несколько минут прогулки, - заметил он, и в его голосе звучало убеждение. - У вас довольно опасный район, и я предпочёл бы удостовериться, что вы в порядке. Действительно, он упрямо намеревался пойти со мной, и, хотя меня это немного пугало, во мне всё же возникло чувство благодарности за заботу. Я не могла игнорировать тот факт, что его присутствие наполняло меня спокойствием и устойчивость, с которой он говорил, действовала на меня как бальзам на душу. - Ладно, - сказала я, вздыхая, но не противясь. - Если вам это важно, то я не возражаю. - Если вы думаете, что я стану ходить к вам в гости, то даже не переживайте. Я не из тех мужчин, которые захаживают к дамам на чай, - произнёс он с лёгкой улыбкой Эта фраза прозвучала так двусмысленно, что я даже не знала, как на неё правильно отреагировать. С одной стороны, он не сказал ничего обидного, но с другой - будто он намекал, что я могу быть «легкодоступной». Или это только я так думаю, а он и близко ничего подобного не имел в виду? Мысль о том, что его слова могли означать подобное, вызвала во мне замешательство. Я почувствовала, как пронзительное желание выяснить, что именно он имел в виду, боролось с тем самым замешательством и смущением. - Ах, я… - начала я, но так и не смогла закончить фразу. Вместо этого просто посмотрела ему в глаза, пытаясь прочитать его мысли. Кай на мгновение замер, заметив моё молчание. - Я не хотел вас обидеть, - произнёс он, его голос стал более серьёзным. - Я просто имел в виду, что ориентирован на построение более глубоких связей, а не на краткосрочные знакомства или несерьезное общение. Я сглотнула, понимая, что он пытается разъяснить свои намерения. Это звучало искренне, но в моей голове всё равно крутился поток мыслей, который было уже не остановить. - Да, я понимаю, - ответила я, стараясь забыть о своих сомнениях. - Просто иногда такие слова могут быть неправильно истолкованы. Он кивнул, и в его взгляде я увидела понимание. - Я подберу слова аккуратнее в следующий раз. «В следующий раз?! Он и правда сказал за следующий раз?!» - мысли завертелись в голове с новой силой. - «Неужели это правда?!». Я посмотрела на него. Он шёл вперёд и совсем не смотрел на меня. Его гордый профиль, четко очерченные линии лица и уверенная осанка придавали ему особое обаяние. Этот момент напоминал мне о том, что подобное общение может действительно стать чем-то важным. - Кай, - произнесла я, медленно осмысливая его слова. - Ты действительно хочешь сказать, что мы можем встретиться снова? Он медленно повернул голову в мою сторону и на его лице мелькнула какая-то странная эмоция. - А мы уже перешли на ты? - уточнил он, уставившись на меня с лёгким удивлением на лице. - Ой… - сбивчиво произнесла я, осознав, что сбросила формальности. Эта непринужденная манера общения помогла бы нам сблизиться, но теперь я испытывала смущение. - Извини… те… я просто не подумала, - попыталась оправдаться я, чувствуя, как мои щёки слегка краснеют. Хорошо, что в этот неловкий момент мы уже подошли к моему дому, и у меня появилась возможность скрыться в стенах своего уютного убежища. - Ну вот, я и дома, - произнесла я, уже направляясь к входной двери, но внезапно остановилась, обернулась и тихо добавила: - Спасибо. Кай, казалось, был немного удивлён, но глядел на меня с едва заметной улыбкой. Его глаза сверкали в свете фонаря, создавая ощущение старинной гравюры - тёплое, янтарное свечение окутывало его лицо, подчёркивая каждую черту. - Не за что, Аренсия, - ответил он, его голос звучал приятно и ободряюще. - Всегда рад помочь. Резкий щелчок замка, и я оказалась за дверью, прижавшись к ней спиной. В голове роились обрывки прошедшего вечера, пытаясь обрести смысл. Где-то вдалеке послышалось нежное, ритмичное постукивание трости, которое постепенно затихало, уносясь прочь, и я осознала, что он ушел. ---------- Глава 9. Кайлан. Глава 9. Кайлан. Моё утро было предсказуемым - рабочие будни, внезапные задачи и десятки дел, требующих внимания. Но, справившись с ними на удивление быстро, я почувствовал непреодолимое желание увидеть своих родителей. Как только я вошёл в их дом, словно распахнулась дверь в завуалированное прошлое. Воспоминания о счастливом, беззаботном детстве захлестнули меня, и невольная улыбка осветила моё лицо. Я продолжил свой путь, мелодично постукивая своей тростью по мраморному полу. - Добрый день, господин! - прозвучал голос горничной, стоящей в холле и протирающей пыль. - Где отец? - спросил я, стараясь не отвлекаться на привычный шум домашней суеты. - Он был у себя в кабинете, - ответила она, убирая с полки потёртый с годами том в кожаном переплёте. - Спасибо, - произнёс я и направился в кабинет отца. Постучавшись, я вошёл, но отца в кабинете не оказалось. Поэтому я сразу присел в кресло напротив его стола, обрамлённого массивной резьбой, и лёгкими касаниями трости провёл по его гладкой поверхности. Оглядывая кабинет, ощутил нахлынувшие детские воспоминания. Здесь мы с братом устраивали свои тайные штабы, спасаясь от бдительных учителей и строгих нянек, иногда даже срывали отцовские важные переговоры. - Эх, какие же нагоняи мы тогда получали от родителей, - произнёс я вслух, закинув руки за голову и прикрыв глаза, погрузившись в воспоминания о беззаботной юности. - Кайлан? - раздался знакомый голос отца. Открыв глаза, я встретился с ним взглядом. Его тёмные волосы, чуть седеющие у висков, и мудрые глаза всегда внушали уважение и доверие. - Приветствую, отец, - сказал я, вскакивая и расправляя одежду. - Как дела? - Дела идут, - ответил он, усаживаясь за стол и начиная перебирать документы. - Но вот работа не заканчивается. Я рад тебя видеть. Как ты? - Всё хорошо. Решил сделать небольшой перерыв и навестить вас, - произнёс я, ощутив тепло в голосе. - Как Леон? - Ты что, с братом так и не общаешься? - вопросительно поднял на меня взгляд отец. - Ну почему же… - начал я что-то выдумывать, но отец прервал меня, искренне недоумевая. - Вы же два самых родных человека. В детстве были лучшими друзьями. Неужели сейчас не можете найти общий язык? - Пап, не начинай, - ответил я, закатывая глаза. - Как поругались, так и помиримся. - А ты всё ещё считаешь, что ссора - это игра? - произнёс он с лёгкой долей разочарования. - Что-то уж слишком долго ваше «так» продолжается. - Ну ты же знаешь, что я… - Да, я прекрасно знаю, как и где ты работаешь, - теперь уже закатил глаза отец. - Ну вот, а Леон женат, у него сын… - Твой племянник, между прочим. - Я помню, - отозвался я. - У него тоже много забот и совсем нет времени. - Кстати о времени, - вдруг начал отец, его голос стал более серьёзным. - Как ты знаешь, Роланду скоро исполнится пятнадцать, а это значит, что ему необходимо где-то обучаться. - Так и к чему ты клонишь? Я дипломы в кармане не ношу. - Прекрати шутить, - произнёс отец и строго посмотрел на меня. - Я хочу, чтобы ты взял его и узнал о поступлении в ближайшие учебные заведения. - А почему именно я? У него есть отец и мать, пусть они и занимаются. В этот момент дверь в кабинет открылась, и в комнату зашла мама. По её взгляду я понял, что она слышала наш разговор. - Кайлан Дрейвен Вейнхарт! - произнесла она с непреклонным тоном, знакомым с детства. В этот самый миг я понял, что попал в нешуточную ситуацию. Если мама обращалась к нам полными именами, значит, она была очень зла. - Мама, я… - начал я, но её пронзительный взгляд остановил меня на полуслове. - Не смей оправдываться, - прервала она. - Ты знаешь, что семья должна поддерживать друг друга и заботиться о будущем. Ты же его дядя! Роланд нуждается в тебе сейчас больше, чем когда-либо. Я вздохнул, понимая, что сопротивление было напрасным. Она всегда умела напоминать о важности семейных уз и об обязательствах, которые мы перед собой ставим. Я бросил взгляд на отца, который лишь кивнул в знак одобрения. - Хорошо, я поговорю с ним, - произнёс я, устало опуская голову. - Но ты ведь знаешь, что это непросто… - Непросто? - мама скрестила руки на груди. - Вся жизнь не проста, Кайлан. Именно поэтому мы должны делать шаги навстречу друг другу, а не уходить в тень. Я кивнул, принимая её слова. Словно в тот миг всё вернулось на круги своя, и несмотря на всю тяжесть вопросов, которые мы обсуждали, я вновь ощутил ту самую теплоту родного дома. Иногда для того, чтобы стать лучше, нужно всего лишь немного смириться и научиться слушать. - И все же, у меня есть вопрос, - произнёс я, стараясь наладить диалог. - Какой? - спросила мама, глядя на меня сверху, с лёгкой настороженностью в голосе. - Почему воспитанием и обучением Роланда не занимаются Леон и Мария? Отец с мамой переглянулись, и, вздохнув, отец произнёс: - Мария болеет и очень часто находится на лечении в различных местах. А Леон почти всегда на службе и не может должным образом участвовать в жизни сына. Я посмотрел на них вопросительно, осознавая, что отсутствие общения с братом стало причиной моего незнания о настоящем положении дел. После паузы, словно слыша мои мысли, мама добавила: - А если бы ты больше общался со своим братом, то знал бы это. Её слова прозвучали как неумолимый приговор, и мне стало не по себе. Я почувствовал, что действительно упустил много значимого, поглощённый собственными заботами и делами. - Сложно поддерживать связь, когда каждый занят своим путем, - уверенно произнёс я, но в голосе слышалась нотка неопределённости. - Я не оправдываю своего молчания, но порой расстояние в жизни оказывается тяжёлым бременем. Мама, как будто услышав тихий зов смирения в моих словах, подошла ближе. - Не забывай, Кайлан, что семья - это не только кровь, но и время, проведённое вместе. Даже простое письмо может сплотить разорванные связи, - произнесла она, её голос звучал мягко, но решительно. Отец подтвердил её слова кивком. - Я понимаю, что у вас с братом могут быть разногласия, но важно помнить о том, что когда-то вы были друзьями, и эта дружба должна продолжать жить несмотря на испытания. Я вздохнул, усваивая их мудрость. Внутри меня возникла искра надежды на то, что я смогу всё же наладить контакт с Леоном и помочь ему с Роландом. - Хорошо, - произнёс я, потирая подбородок. - Я подумаю над этим. Если Леон действительно так занят, возможно, я смогу поговорить с Роландом сам. - Вот и отлично! - обрадовалась мама, её лицо чуть смягчилось. - Я уверена, что он будет рад общению с дядей. - Это не будет легко, - произнёс я, - но я попытаюсь. Возвращаясь к Роланду - какая у него мечта или склонности? Отец взглянул на меня с одобрением и произнёс: - Он всегда интересовался военным делом и магией, хочет изучать боевую магию и астрономию. Думаю, ему будет очень приятно, если ты найдешь для него время и покажешь, как сделать учебу по-настоящему интересной и увлекательной. Я кивнул, осознавая, как важно вложить душу в обучение и поддержать его в выборе. Мы обсудили перспективы Роланда, о том, как оставаться рядом в его жизни, даже если это просто поддержка и участие. С каждым словом мне становилось яснее, что, несмотря на существующие разногласия, единственное, что могло скрепить нашу семью - это любовь и внимание. Внутри меня росла уверенность, и я чувствовал, как сны о беззаботном детстве начинают сбываться вновь, только теперь в роли наставника, который может быть рядом и поддерживать. ---------- Глава 10. Кайлан. Глава 10. Кайлан. - Роланд! - произнёс я, входя в дверь, и стараясь изобразить заботливого дядюшку. - Как поживаешь? - Дядя Кай? - отозвался он, подняв голову от стола, на котором лежали карты и какие-то фишки. Его глаза забегали, и в них читалась искренность удивления. Да уж, действительно, я давно его не видел. Он очень подрос и вытянулся, приобретая всё более мужественные черты. Но частое отсутствие отца явно сказывалось на нём, и это создавало, между нами, невидимую преграду. - Азартные игры? - вопросительно поднял я бровь, наклонившись к столу, словно это могло развеять невесёлую атмосферу. - Ты пришёл меня отчитывать? - с вызовом спросил он, поджав губы, его голос произносил нотки недовольства и независимости. - Нет, но… у меня есть пара вопросов и, возможно, даже некоторые предложения, - ответил я, стараясь сохранить заботливый тон. - Какие предложения? - настороженно поинтересовался он, прищуривая глаза. - Я решил заняться твоим обучением, - произнёс я, задержав взгляд на его лице, чтобы понять его реакцию. - Лично? - посмотрел он на меня с недоверием, как будто эта новость была для него неприятной неожиданностью. Я провёл рукой по лицу, понимая, что разговор не удаётся из-за того, что он находится в самом тяжёлом возрасте юности. Отсутствие отца, возможно, ещё больше усугубляло ситуацию, а бремя ответственности казалось ещё тяжелее, давя на меня своей всепоглощающей тяжестью. - Я хочу помочь тебе подобрать учебное заведение, - произнёс я, стараясь говорить уверенно. - Не нужно мне ничего подбирать. Я не хочу учиться! - резко ответил он, поднимая голос, словно отразив все свои недовольства. - Роланд… - вздохнул я глубоко, стараясь успокоиться. - Я понимаю, что тебе тяжело сейчас. Но образование важно, и оно откроет перед тобой двери, о которых ты даже не подозреваешь! Он отвернулся, не желая слушать, и я заметил, как тень раздражения мелькнула на его лице. Я почувствовал, как отдаляюсь от него, хотя очень старался сблизиться. - Я слышал, что тебе интересна магия, не так ли? - произнёс я, желая сменить направление нашего диалога. Глаза Роланда сразу заблестели. Он повернулся ко мне с удивлением, словно услышал долгожданное признание. - Да! - воскликнул он, и мой душевный отклик был просто неописуемым. - Я считаю, что магия - это невероятная сила! Но… как ты об этом узнал? Я улыбнулся, осознавая, что в моих руках оказалась нужная ниточка. В голове мгновенно возник план дальнейших действий. - Давай так, - предложил я с энтузиазмом. - Ты сейчас собираешься, и мы отправляемся с тобой выяснять о поступлении в Академию. - А что мне с этого поступления? - фыркнул он, заливая разговор недоверием. - Это не просто Академия со скучными занятиями и целыми кучами формул по математике, - уверенно произнёс я, стараясь заверить его. - А что тогда? - настаивал он, его глаза всё ещё были полны сомнений. - Это Академия магии, - произнёс я, подчёркивая важность каждого слова. - Академия магии? - переспросил он, поднимая брови в удивлении - Да, - ответил я утвердительно, чувствуя, как его внимание вновь зацепилось за мою речь. - И если ты сейчас согласишься, то я научу тебя делать так… Я щёлкнул пальцами, и вокруг моих рук закружились десятки миниатюрных огненных сфер. Они танцевали, словно светлячки, то сливаясь в единое кольцо, то разлетаясь в стороны, создавая завораживающее зрелище. - Огонь любит грацию, - произнёс я с лёгкой улыбкой, придавая своему голосу лёгкость, чтобы вдохновить его. - Смотри: вот так, - я сделал плавное движение кистью, и сферы сложились в узор розы. В воздухе заблестело и скользнуло всё в нежно-румяных оттенках. Каждый фрагмент огня двигался, как будто осознавал свою роль в этом танце. - Теперь ты, - произнёс я, с нетерпением ожидая его отклика. - Щёлкни и представь форму. Огонь последует за твоей мыслью. Роланд, с горящими глазами, внимательно смотрел на огненные вихри, но его уверенность всё ещё колебалась. Я видел, как он собрался с силами, чувствуя, что на горизонте разгорается новое приключение. - Я… постараюсь, - тихо произнёс он, наклонив голову и сосредоточившись. Я заметил, как его рука дернулась, а затем он щёлкнул пальцами, будто желая вызвать нечто большее, чем просто искры из огненных сфер. В воздухе засияли капли света, и одна из огненных сфер, поддавшись воле юного мага, начала медленно менять свою форму. - Верь в себя! - воскликнул я, подбадривая его своими словами. - Огонь - это отражение твоего внутреннего мира. Он будет следовать за твоими чувствами и желаниями. Так, под воздействием гармонии желания и моих указаний, форма начала принимать очертания девичьего сердца, а затем в ней запылал сосредоточенный взгляд Роланда, и его энергия, словно ветер, разогнала облака, открывая лучи света. - Я… создаю… сердце! - выдавил он, и огненная сфера разразилась цветами, складываясь в образ, исполняя его желание с удивительной точностью. Я видел, как он был охвачен восторгом, как его уста распахнулась в невольном восклицании. Огонь искрился, превращаясь в картину его мечты. - Ты смог, Роланд! - произнёс я, не скрывая своей гордости. - Это лишь начало. В этой Академии ты сможешь постигнуть все тайны, связанные с магией. Ты сможешь стать настоящим магистром! ---------- Глава 11. Кайлан. Глава 11. Кайлан. Мы подъехали к Академии, и я первым вышел из экипажа. Яркое солнце слепило своими лучами, заставляя меня щуриться, а вокруг раздавались оживленные голоса студентов, проходивших мимо нас. Это место излучало атмосферу знаний и магии, полное жизни и ожидания. Я посмотрел на здание Академии - величественное строение с высокими куполами и изящными арками, отблескивающими в солнечном свете. Затем я повернул голову к карете, в которой всё ещё находился Роланд. - Роланд, выходи, - строго произнёс я, стараясь вложить в голос авторитет. В ответ я услышал лишь тяжёлый вздох и лёгкое шуршание. Наконец, он нехотя вылез, потягиваясь, и осмотрелся вокруг, будто пытаясь найти какое-то утешение в незнакомой ему реальности. - Мы же здесь ненадолго? - произнёс он, явно недовольный предстоящим этапом своего путешествия. - А ты так торопишься вернуться к своим картам? - парировал я с легкой улыбкой, стараясь разрядить напряжённость. Он закатил глаза, а затем, не произнеся ни слова, начал двигаться в сторону ворот Академии. Я шагал рядом, ощущая, как его нежелание погружает нас обоих в натянутую тишину. - Это всего лишь первый шаг, Роланд, - произнёс я, подбадривая его. - Здесь ты сможешь открыть невероятные горизонты, освоить магию и, возможно, даже найти друзей. Он в очередной раз вздохнул, но я заметил, что его шаг стал чуть более уверенным. По мере приближения к воротам Академии он окинул взглядом окружающее пространство: студенты, уткнувшиеся в книги, преподаватели, оживлённо что-то обсуждающие на пороге, и воздух, насыщенный волшебством, которое витало вокруг. - И всё же, - произнёс он, - если я не понравлюсь преподавателям, или они решат, что я не способен учиться, меня могут изгнать… - Изгнать? - рассмеялся я, не в силах сдержать улыбку. - А не слишком ли это громкое слово? Роланд замер, обдумывая мою реакцию, и я заметил, как его напряжённый взгляд немного смягчился. Я продолжал, варьируя интонацию, чтобы донести до него важность моих слов. - Ты должен понимать, что никто тебя не «изгонит» только потому, что у тебя не будет что-то получаться. Главное - усердие и упорство. Даже самые великие маги начинали с неуверенности, и преподаватели прекрасно это понимают. Они здесь не для того, чтобы судить, а чтобы научить и поддержать. Роланд слегка кивнул, его лицо начинало обретать выражение, в котором совмещались надежда и тревога. - Но что, если я не найду общий язык с ними? - всё же поинтересовался он, испытывая на себе тень неопределённости. - В Академии ты встретишь множество людей, - уверенно ответил я. - Некоторые будут твоими единомышленниками, другие удивят своим подходом. Но вместе с тем, это именно тот опыт, который тебе необходим для роста. Каждый встречный человек в этом месте - это как загадка, которую предстоит разгадать. Как только мы приблизились к величественным дверям Академии, я замедлил шаг, чтобы позволить ему все охватить. Проверяя его реакцию, я добавил: - Запомни, не стоит бояться ошибок. Ошибки - это возможность вырасти. Убедись, что каждое твое «не получается» становится твоим шагом к «получается». В его глазах внезапно заблестела искорка энтузиазма, и я, чувствуя, что поток поддержки завоевал его доверие, продолжил: - Я сам был на твоем месте, когда учился, и знаю, каково это - чувствовать себя неуверенно. Но поверь мне, как только ты сделаешь этот шаг, всё изменится. Роланд слегка улыбнулся, и всё вокруг словно притихло, подождав, пока он решится на следующий шаг. - Ладно, дядя Кай, - произнёс он, сжимая ладони. - Я готов попробовать. Я кивнул, наполняясь гордостью за его смелость. - Отлично! - произнёс я, и вера в него заполнила моё сердце. С этими словами мы вместе пересекли порог Академии, погружаясь в атмосферу волшебства и ожидания. Высокие потолки холла, украшенные витиеватыми лепнинами и свисающими кристальными люстрами, порождали ощущение, будто мы попали в другое измерение. В воздухе витала лёгкая таинственность, словно каждый шёпот и каждый шаг хранили свои маленькие секреты. - Добрый день, сэр, - раздался строгий голос охранника, который стоял в главном холле около двери. Его выдающаяся фигура напоминала древнего стража, его глаза внимательны и полны строгого рвения. - Добрый день! - в ответ произнёс я, стараясь сохранить уверенность в голосе. Я указал на Роланда, находившегося рядом со мной. - Это мой племянник. Мы пришли узнать о поступлении в Академию. Охранник, прищурившись, посмотрел на нас обоих, будто пытался заглянуть в самые глубокие уголки наших намерений. - Вы к кому-то конкретно пришли? У вас назначено? Мы с Роландом переглянулись, и я заметил лёгкий смешок, слетевший с его губ. Я понял, что пора снова становиться холодным и расчётливым лордом, чтобы подать пример моему племяннику. Но только я собрался произнести что-то, как вдруг раздался голос: - Добрый день, господа! Вы что-то хотели узнать? Повернув голову, я заметил мужчину в деловом костюме с проседью в волосах и ироничной ухмылкой на лице. Он стоял перед нами, смотря в ожидании ответа. - А вы, простите, кто? - задав вопрос, я отразил свою привычную холодность. - Я - Ректор этой замечательной Академии, - ответил он, слегка наклонившись в нашем направлении. - Я проходил мимо и заметил достопочтимых господ, поэтому решил подойти и сам вам помочь. В его замечании скрывалась определённая игривость, которая несколько смягчила напряжённость момента. Я посмотрел на Роланда - он был совершенно безразличен ко всему происходящему. - Мы пришли узнать о поступлении в вашу Академию, - ответил я, стараясь поддерживать свой холодный и уверенный тон. - Превосходно! - с энтузиазмом произнёс ректор, его голос наполнился теплотой. - Мы всегда открыты для стремящихся к знаниям, особенно для таких молодых и многообещающих кандидатов, как ваш сын. Я глянул на Роланда и снова заметил нервный смешок с его стороны. - Это мой племянник, - безразлично ответил я, как бы подчеркивая важность этой детали. - Ох, прошу прощения, - спохватился ректор. - В любом случае, я сейчас позову человека, который сможет ответить на все интересующие вас вопросы. Я утвердительно кивнул, и, стоя рядом с ректором, начал осматривать холл. Величественные колонны, высеченные из светлого мрамора, и множество картин, запечатлевших моменты исторических событий Академии, окружали нас, создавая атмосферу священного знания. Когда я погружался в эти размышления, ректор неожиданно достал камень связи - маленький, но изящный артефакт, затянутый в красивую кожу и переливавшийся магическим светом. Я, признаюсь, был приятно удивлён. Далеко не каждый в нашем королевстве мог позволить себе такое, что говорило о высоком статусе и неплохих делах Академии. - Отдел обучения. Эшфорд слушает, - донесся женский приятный голос на другой стороне связи. - Аренсия, спустись, пожалуйста, вниз, мне нужна твоя помощь, - процедил ректор, стараясь говорить спокойно, но его голос выдавал взволнованность. Быстро сбросив связь, он вернулся к нам, и на его лице проявились заметные признаки нервозности: капельки пота блестели на лбу, а морщины углубились от волнения. Я почувствовал, что заметный дискомфорт ректора мог наводить панику, и вскоре Роланд тоже уловил эту атмосферу. - Всё в порядке? - тихо спросил он, взглядом выражая беспокойство. Я положил руку на его плечо, надеясь поддержать его в эти моменты. - Не беспокойся, Роланд. Это вполне нормально, когда взрослые волнуются, особенно когда речь идёт о важных вещах, - успокоил я его, стараясь вернуть уверенность, которая начала было пропадать. Ректор, видимо, почувствовав на себе наш интерес, быстро собрался: - Простите за небольшую задержку. Аренсия Эшфорд - одна из самых талантливых учителей в Академии, и она сможет ответить на любые ваши вопросы о процессе поступления, - произнёс он, но в его взгляде всё ещё читалось беспокойство. Как только он закончил, я поднял свой взгляд к лестнице, ведущей наверх, и увидел девушку. Длинные тёмные волосы, словно шёлковый водопад, ниспадали почти до талии, слегка касаясь ткани простого льняного платья. Её зелёные глаза - глубокие и яркие, как весенняя листва в солнечный день - смотрели куда-то вдаль, будто она видела не стены здания, а далёкие неведомые края. Взгляд был мягким, рассеянным, словно мысли витали где-то за горизонтом, в мире собственных грёз. В этом была особая притягательность - не нарочитая яркость, а тихая, задумчивая красота, которая заставляла остановиться и присмотреться. Я застыл, глядя на нее, не в силах оторвать взгляд. Что же такого в ней зацепило мое внимание, заставив смотреть так пристально? На первый взгляд, ничего примечательного. Однако… Спустившись, она всё ещё словно витала где-то далеко отсюда, но сразу же обратилась к ректору: - Мистер Гордон. - Ах, Аренсия, дорогая, - произнёс ректор, повернувшись к ней. - Будь добра, расскажи достопочтимым господам о том, как к нам можно поступить. В этот момент она подняла на нас свой взгляд, и я увидел вблизи эти прекрасные глаза, которые напоминали цвет мха в утренней росе. Я понял, что тону в них. Необходимо было собраться, чтобы не утонуть окончательно в этой магии. Немного замявшись, она начала рассказывать об Академии и о том, как сюда можно поступить. Я слушал её очень внимательно, стараясь не произносить лишних слов. Наблюдая за ней, я не мог не заметить, как её слова наполняли воздух вокруг особой энергией. Каждое движение было уверенным, как будто она знала, что информация, которой она делится, может быть использована для изменений в судьбе многих. В моём сознании всё более усиливался интерес и восхищение к этой юной магистре, которая, казалось, была полностью уверена в своих словах. Я начал замечать, что её лекция об Академии больше напоминала не упорядоченные факты, а увлекательный рассказ о путешествии - о постижении чего-то великого. Аренсия завершила свой рассказ, и в воздухе повисла тишина, как будто все присутствующие ожидали наш ответ. Я, слегка оторвавшись от задумчивости, посмотрел на неё и сказал: - Замечательно. Мы будем держать это в уме. Большое спасибо за информацию, Аренсия. Вы сделали отличную работу. Девушка слегка кивнула и постаралась сразу же отвести от меня взгляд. Снова наступило неловкое молчание, которое словно окутало нас невидимым покрывалом, заставляя ощущение мимолетного момента ехидно расцветать в моей душе. - Спасибо большое, Ари, - произнёс ректор, отвлекая меня от нахлынувших размышлений. - Ты свободна, дальше я сам. Девушка слегка поклонилась, её лицо всё ещё было мягким, но легкая тень смущения сомкнулась на её щеках. Она быстро побежала наверх по лестнице, её волосы летели на ветру, как тёмные кисти, расписывающие пространство вокруг. Я не сводил с неё глаз, следя за каждым её движением, хотя старался выглядеть при этом холодно и расчётливо. Внутри меня всё бушевало: удивление, восхищение, и, возможно, некая растерянность. Я понимал, что это мгновение будет долго звучать в моей памяти, но не мог позволить себе показать свои чувства так явно. Ректор, заметив моё внимание к девушке, с легкой усмешкой произнёс: - Она действительно талантлива, не так ли? Аренсия оказывает очень положительное влияние на студентов. Она - одна из лучших. Я кивнул, осознавая, что слова ректора подтверждают мои мысли. - Да, именно так, - произнёс я, стараясь вернуть себя в реальность. - И, кажется, она знает, как привлечь и удержать внимание. Ректор улыбнулся, его глаза сверкали искорками одобрения, и я понял, что это не только о магии, но и о людях, которые дарят вдохновение тем, кто стремится к знаниям. - Теперь, если вы готовы, давайте перейдём к вопросам и процессу поступления, - продолжил ректор, его голос вернул меня к сути. - Есть ли что-то, что вас интересует? ---------- Глава 12. Кайлан. Глава 12. Кайлан. Когда мы вышли из Академии, я вдохнул полной грудью, прогоняя все ненужные мысли и замешательства, которые все ещё оставались в голове. Воздух был свежим, насыщенным магией и надеждой. Я искал успокаивающее ощущение, которое обычно приходит после трудного, но вдохновляющего дня. Однако, прежде чем я смог полностью насладиться этим моментом, Роланд многозначительно посмотрел на меня. - Что? - спросил я, заметив внимательный взгляд племянника. - Ничего, наверно, но… - Но? - приподнял я одну бровь, подбадривая его продолжить. Он покачал головой, и я уже начал думать, что он оставит этот вопрос открытым, но вдруг произнёс: - Ты - старый ловелас! В его голосе послышалась игра, а потом, без предупреждения, он развернулся и, хихикая, побежал от меня, словно хотел скрыться от своих слов и смеха. Я застыл на месте, не в силах сдержать улыбку. - Эй, постой! - закричал я в ответ, торопливо бросившись следом за ним. - Не убегай! Я всего лишь пытаюсь помочь тебе! Роланд смеялся, и этот заразительный смех раздавался по улице, наполняя воздух живой энергией. Я не мог натянуть на себя серьёзное выражение лица, наблюдая за его задорными манёврами. - Ловелас? - закричал я, притворяясь обиженным. - И что ты знаешь о ловеласах, юный маг? Он резко обернулся и показал мне язык, заигрывая с моими словами. Я чувствовал, как непостоянные тревоги уходят на второй план, уступая место смеху и лёгкости. - Ничего! Но я точно знаю, что ты не должен смотреть на девушек так пристально, - выпалил он, смеясь. - Хм, может быть, я просто искал вдохновение, а ты сразу начал меня осуждать, - ответил я, пытаясь выглядеть как можно более серьёзным. Он остановился, присел на корточки, чтобы перехватить дыхание, его лицо светилось от смеха. Я остановился рядом с ним, чувствуя, как расслабление и радость наполняют атмосферу вокруг нас. Его слова имели под собой основание - мой взгляд действительно задержался на ней дольше положенного. Однако, как я мог вникнуть в ее речь, если бы не наблюдал за ней? Академия, их обучение, и Аренсия как символ нового начала - всё это вызывало во мне бурю эмоций. Не будь в этом свете её очарования, я бы, возможно, не задумался так серьёзно о будущем Роланда, и о том, сколько возможностей открылось перед ним. - Слушай, - сказал я, наклонившись к нему, чтобы поднять настроение и немного отвести разговор в другое русло, - ты не можешь винить меня за то, что я интересуюсь, кто здесь лучшие преподаватели. Это не просто так, когда ты выбираешь место для обучения, особенно в магии. Я внимательно слушал, а заодно оценивал и учителей, которые могли бы стать для тебя наставниками. Роланд, всё ещё тяжело дыша, взглянул на меня с недоумением, словно пытаясь уловить суть моих слов. - Но при этом ты словно застываешь, как статуя, когда видишь красивую девушку! - в шутливой манере упрекнул он, поднявшись на ноги и поправляя свои волосы. - Это правда! Я рассмеялся, но быстро очнулся и, пожимая плечами, произнёс с лёгким сарказмом: - А ты, может быть, просто завидуешь, что я более опытен в таких делах? Он закатил глаза и, не дождавшись моего ответа, начал двигаться к экипажу, ожидающему нас у дороги. - Знаешь, Кай, иногда лучше быть ловеласом, чем старым занудой, - сказал он, больше шутя, чем всерьез. Я потрепал его за волосы, и, в этот момент, впервые за долгие годы, я почувствовал себя иначе. Раньше моё существование заполняло только дело - работа, которая занимала всё моё время. Я мог засиживаться допоздна или оставаться на ней сутками. Ссора с братом, отдаленность от родителей - все эти вещи казались мне незначительными, и я как будто намеренно избегал их. Я был словно холодная статуя без чувств и эмоций, пройдя сквозь все испытания и разочарования, оставляя свои чувства в тени. Но сегодня в моей жизни словно случился какой-то прорыв. Всё, что происходило, наконец, связывало меня с чем-то большим, чем просто работа и обязанности. Пусть я и не ожидал того, что встреча с родителями заставит меня оказаться здесь, вместе с Роландом, но я был этому рад. Это чувство удивительной близости к своему племяннику и другим людям вокруг меня напоминало, что не только профессиональные достижения делают жизнь полноценной. И эта девушка - Аренсия… Она оставила в моём сердце проблеск теплоты, напоминание о том, что в жизни должны быть не только обязанности, но и красота. Я понял, что хочу узнать о ней больше. Она показалась мне необычной, и эта загадочная аура, которая окружала её, больше притягивала меня. Я вспомнил её голос, мелодичный и уверенный, и понял, что ею движет большее призвание, чем просто знание магии - в ней была настоящая страсть. - Эй, ты где? - вдруг раздался голос Роланда, прерывая мои размышления. Я посмотрел на него, увидев заинтересованный взгляд. - Опять о девушке думаешь? - с ноткой насмешки произнёс он, ухмыльнувшись. Я поднял брови, стараясь выглядеть невозмутимо, хотя в душе меня трясло от смущения. На миг я задумался, как объяснить моё внимание к Аренсии? - Поехали, я отвезу тебя домой, - произнёс я, немного выйдя из своих мыслей. - Мне ещё нужно заскочить после на работу. - Опять? - с долей расстройства произнёс Роланд, его голос звучал немного уныло. - Увы, взрослая жизнь - она такая, - ответил я с несомненной грустью. Когда мы приблизились к экипажу, я почувствовал, как привычное чувство долга и ответственности снова сдавило меня изнутри. Повседневная взрослая жизнь, подобно клетке, часто заключала меня в свои рамки, созданные мной же. - Зачем ты вообще работаешь так много? - спросил Роланд, когда мы устроились в экипаже. - Ты же не единственный, кто должен справляться с делами. Есть и другие. Тем более, ты же, вроде как, начальник. - Это так, но я уже привык к такому ритму жизни, - ответил я, стараясь звучать уверенно. - Работа даёт мне чувство контроля над собой, заставляя держать себя в строгости. Услышав мой ответ, он больше не произнёс ни слова. Было заметно, что он не понимал меня. Собственное беспокойство заполнило пространство, между нами, и я заметил, как его лицо исказилось от недоумения. Роланд, казалось, не знал, что сказать. Возможно, в его юной голове эти размышления о воздухе трудностей ещё не уложились. Он просто пытался осознать, каково это - видеть меня, напряжённого и уставшего от собственного выбора. Высадив Роланда около дома моих родителей, я поехал на работу. Время бежало. Вечернее солнце заливало всё вокруг теплым светом, размывая границы между реальностью и мечтой. За окном проносились привычные пейзажи, и я почувствовал, как мир наполняется золотистым сиянием, словно сам свет пытался напомнить мне о важности момента. В пути я снова погрузился в мысли. Разговор с Роландом, его расстроенный взгляд от осознания, что время со мной подходит к концу, поступление в Академию… Время, о котором мы оба говорили, казалось, ускользало из наших рук, и это тревожило меня. Я не знал, как, возможно, оставить или изменить то, что происходит, и как помочь Роланду в его стремлениях. Недавно я понимал лишь навязчивую важность работы, отчуждавшую меня от семьи и своих истинных эмоций. Теперь же мне пришлось сопоставить обязанности с величием возможностей, которые предоставляла жизнь, всё больше осознавая, что не только работа определяет мой путь, но также и связи, которые я создаю с близкими. Дорога, которой я следовал, постепенно менялась: город сквозь золотистые лучи солнца, казалось, впитывал меня в свою магию. С каждым мгновением я понимал, что открыл в себе что-то большее - новый взгляд на будущие возможности, на семью, на людей вокруг. Всё это сыграло свою роль, побуждая мечтать о том, что могло стать частью моей жизни, если я позволю себе быть уязвимым. Когда я подъехал к зданию своей работы, я осознал, что, возможно, будущее не является чем-то конечным, а, скорее, бесконечным потоком возможностей, которое необходимо принимать с открытым сердцем. ---------- Глава 13. Кайлан. Глава 13. Кайлан. Утренний луч застал меня врасплох, напомнив о бессонной ночи, проведенной за работой. Я разлепил веки, поднялся с прохладного кожаного дивана, на котором уснул в какой-то момент, и направился к умывальнику, расположенному в дальнем углу кабинета. Освежающая вода смыла остатки сна, и я взглянул на свое отражение в зеркале. Отражение показывало уставшее лицо: тёмные круги под глазами и непокорные волосы выдавали заботы, которые я пытался игнорировать. Я вздохнул, ощутив груз ответственности на своих плечах. Как мне удастся это изменить? Неужели я даже не могу позволить себе немного отдохнуть и наслаждаться жизнью? Я провёл рукой по лицу, пытаясь привести мысли в порядок. В воспоминаниях вновь всплывали разговоры с Роландом о том, как важно находить баланс. Его молодой оптимизм и лёгкость в восприятии мира были чем-то, что я давно потерял. Внутри меня зашевелилось новое желание - изменить этот ритм и привнести в жизнь больше осознанности. В этот момент ко мне в кабинет зашёл мой помощник. - Доброе утро, сэр, - произнёс он, сдерживая лёгкую улыбку. - Доброе, - ответил я, разворачиваясь от зеркала. - Что у нас сегодня? - Дел много, но они все те же, что были, - сказал он, наклонив голову, как бы освежая мысли о запланированных обязанностях. - А дело о Коронаторе? - я задал вопрос, вынырнув из глубин своих дум, словно пробуждаясь от сна. - Ничего нового, сэр. После второго происшествия он будто залёг на дно, - ответил помощник с явным беспокойством. Я почувствовал, как во мне возросло раздражение от этой затянувшейся ситуации. Коронатор - загадочная фигура, вечно с укрытыми намерениями, оставлял за собой следы хаоса. Не зная, как его поймать, я испытывал нарастающее давление, ища сигнала о том, что дела могут наконец наладиться. - Ладно, если он решил скрыться, мы просто будем ждать, - проговорил я, стараясь звучать уверенно. - Следите за другими делами и продолжайте накапливать информацию. Это важно. Увидев лёгкий кивок головы Анаса, я привёл волосы в порядок, взял свой пиджак и трость, и вышел из кабинета. Направляясь в сторону улицы, я старался сбросить с себя ненужный негатив, но события последних месяцев не давали мне покоя. Городская тишина нарушена появлением нового хищника. Его методы не оставляют грубых следов борьбы, но на бездыханных телах жертв неизменно обнаруживается одна и та же зловещая деталь - вырезанная ножом корона, словно мрачная подпись художника на своем полотне. Это напоминало зловещую шахматную партию, где каждая моя мысль была ходом, а противник - не просто злодей, но воплощение первобытного ужаса. Его присутствие сеяло панику в душах, и я ощущал, как этот леденящий страх сковывает и меня. Как только я вышел на улицу, поток свежего воздуха ударил мне в лицо, но он не смог развеять тени, нависшие в моём сознании. Город, казавшийся мне раньше привычным и безопасным, стал местом, где каждое ухо ловило шепот об опасности. Я заметил людей, спешащих по своим делам, у некоторых из них на лицах отражались тревога и неуверенность. Внезапно угрызения совести и ответственность за свою работу снова навалились на меня. Мой ум был исполнен вопросов: неужели я недостаточно делаю? Необходимо ли мне усиливать меры безопасности? Я не мог позволить, чтобы страх захватывал город. Продолжая идти, я задумался о жертвах маньяка, о том, кто они были и каким образом это все могло произойти. Возможно, их жизни были полны истории и несбывшихся мечтаний. Я противостоял мысли, что фактор недуга этой тени может стать частью моей повседневной жизни, и это должно было остановиться. На мгновение я остановился, подняв голову, чтобы вглядеться в силуэты городских строений, которые теперь ощущались мной как холодные и чуждые. Каждый стандартный абажур, каждый шорох листьев на деревьях жил без утешения, они не могли объяснить мне, что происходит с миром вокруг. Я остановился на перекрестке, позволяя себе вспомнить о Роланде и его словах о балансе. Возможно, он прав; мне не нужно быть запертым внутри себя и позволять страху управлять моими решениями. Это был шанс начать с нового листа, ведь даже во мрачные времена мы должны учиться находить свет. Мой внутренний мир был грубо разорван, когда что-то с силой врезалось мне в спину. Медленно, словно не веря своим ощущениям, я повернулся. Передо мной стояла Аренсия, её глаза были полны неподдельного страха. В этот миг я понял, что её испуг - это предвестник чего-то тревожного. - Помогите… - очень тихо произнесла она, словно с мольбой. Я осмотрел улицу, пытаясь понять, что могло её так испугать. И вот, я заметил двух мужчин, очень быстро приближающихся к нам. Злость сразу прокатилась по мне волной. После мыслей о маньяке эти двое не вызывали у меня ничего больше, чем ненависть. Не заметив от меня никаких действий, Аренсия решилась снова бежать, но я остановил её и завёл себе за спину. Я не мог допустить, чтобы и с ней что-нибудь произошло. Чтобы не напугать её ещё больше, я не стал показывать своих эмоций, лишь сосредоточено смотрел на приближающихся мерзавцев. - Лучше уйдите, - произнёс я, стараясь донести до них всю свою серьёзность. - Вон отсюда. Мужчины остановились, переглянулись и уставились на меня, будто не понимая моих слов. Мгновение тишины повисло в воздухе, и я мог ощутить, как накаляется напряжение, между нами. Один из них, более высокий и небритый, шагнул вперёд, его лицо искажалось от презрения. Он что-то произнес, а второй его поддержал, но я их словно не слышал. - Не испытывайте моё терпение, - добавил я, сжимая свою трость крепче. Я понимал, что если они сейчас не послушают меня, то я могу сорваться, а мне бы этого очень не хотелось. И вот, они, словно чувствуя, что ситуация может выйти из-под контроля, начали в спешке отступать. Дождавшись, пока они не скроются в толпе, я осторожно повернулся и посмотрел на Аренсию. - Вы в порядке? - спросил я, стараясь сделать голос более мягким. Её ответом был лишь тихий кивок. Я решил не тревожить её расспросами, давая ей возможность собраться с мыслями. Вместо этого я предложил проводить её. Замявшись, она согласилась. И вот, мы оказались вдвоём, шагая по мощёным улочкам, которые теперь казались более многолюдными и полными суеты. Каждый наш шаг стирал следы недавнего события, но воздух всё ещё был пропитан невысказанным напряжением. - Как вас зовут? - внезапно задала она вопрос, будто сама не ожидая от себя этого. - Кай, - ответил я, оставляя нотку недосказанности. Я не хотел, чтобы она знала моё полное имя. Это было чем-то, что я выстраивал вокруг себя за долго до того, как этот день наступил. В этом мире, полном опасностей и предательства, иметь некоторую степень анонимности было важно. Мы двигались дальше по узким улочкам, защищёнными стенами старинных зданий, и я ощущал, как её благодарность наполняет атмосферу, между нами. Вдруг, словно констатируя, она спросила: - Вы не любите говорить о себе? Я оставил этот вопрос без ответа, лишь слегка улыбнулся. Действительно, я не любил особенно распространяться о себе. Кого-то моё имя могло напугать, а моя должность и вовсе заставить трястись от страха. Поэтому я предпочитал оставаться в тени, наблюдая за миром с расстояния. Мы медленно подошли к Академии - величественному зданию, выстроенному из камня и украшенному орнаментами, которые отражали весомость знатного учебного заведения. Его величественные колонны поднимались к небу, словно сам великий дух знаний хотел соперничать с облаками. Вошедшие внутрь студенты на мгновение остановились, глядя на нас с любопытством, но ректор, разъярённый как никогда, сразу же привлёк внимание всех вокруг. - Аренсия! Как это понимать? Почему ты опаздываешь? - произнёс он, его голос громко резонировал в пространстве, словно созывая к ответу весь мир. Я наблюдал сквозь этот одуряющий спектакль, пока Аренсия пыталась оправдаться, в её голосе слышался лёгкий трепет. Всего пара слов - и мне удалось успокоить ректора. Это было удивительно - даже я, который предпочитал оставаться в тени, чувствовал, как он обращает на меня старомодный взгляд уважения, между тем как тайна, связанная с моим именем, витала в воздухе, но не была произнесена вслух. Проводив Аренсию взглядом, я ещё немного постоял у дверей Академии, оценивая её строгость и величие. Мои мысли, запутанные в мрачных сообщениях о маньяке, постепенно угасали, уступая место осознанию того, что я хочу увидеть её снова. В ней было что-то необычное, тепло, которое привлекало меня, как цветок к свету. Поэтому я решил освободиться от работы раньше и дождаться её у дверей Академии, как тень, затаившаяся в ожидании. ---------- Глава 14. Кайлан. Глава 14. Кайлан. День пролетел быстро. Не дописав очередные отчёты, я быстро подорвался из-за стола и на мгновение глянув в зеркало, направился в сторону выхода. - Вы куда? - спросил озадаченно мой помощник, Анас. «Чёрт, точно… Анас…» - проскользнула мысль в моём сознании. Я не мог покинуть его в такой ситуации, но уверенность в том, что я должен увидеть Аренсию, переполняла меня. - Мне нужно выйти, - сказал я, стараясь звучать убедительно. - Важное дело. Его лицо искажалось от недоумения, но я быстро покинул кабинет, оставив его с нескончаемыми документами. Неторопливо проходя мимо знакомых улочек, я наслаждался лёгким дуновением ветра, нежно касающегося кожи, когда наконец добрался до величественного здания Академии. Весь тот бесконечный ритм жизни, который ранее казался невообразимо трудным и мрачным, вокруг этой Академии выглядел более ясным и живым. Остановившись перед воротами Академии, я отошёл немного в сторону и стал вглядываться в каждого выходящего человека, надеясь, что не опоздал. Сердце колотилось в груди, и меня обуял трепет ожидания. И вот, время, потраченное на ожидание, оправдало себя. Аренсия вышла за ворота и почти сразу заметила меня. Я не стал томить её мысли ожиданием и первым подошёл к ней. - Кай? Что ты… вы здесь делаете? - спросила она изумленно, смотря на меня, явно не веря, что видит меня тут. - Добрый вечер, Аренсия, - ответил я сдержано. - Я… я не ожидала вас снова увидеть. - Я подумал, что после утреннего инцидента мог бы провести вас до дома, чтобы убедиться в вашей сохранности. Аренсия молчала. Было заметно, что она колебалась с ответом. - Или боитесь, что я узнаю, где вы живёте? - спросил я, стараясь разрядить обстановку. - Н-нет, просто я живу тут недалеко, поэтому не думаю, что есть смысл меня провожать, - ответила она, явно колеблясь. Но во мне уже зажегся некий огонёк упорства, поэтому я не стал отступать. Я хотел проводить её, хотел узнать о ней больше. Она согласилась. Её голос прозвучал тихо, ровно - и всё равно в нём угадывалась та самая настороженность, которую я уже научился замечать. Я невольно усмехнулся про себя и произнёс, стараясь, чтобы интонация вышла лёгкой, почти шутливой: - Если вы думаете, что я стану ходить к вам в гости, то даже не переживайте. Я не из тех мужчин, которые захаживают к дамам на чай. Едва слова сорвались с языка, я тут же мысленно выругался. Звучало… двусмысленно. Не так, как я задумывал. Я вовсе не хотел намекать ни на что унизительное - просто пытался очертить границы, показать, что не ищу мимолётных встреч и не трачу время на пустую светскую суету. Но по тому, как она вдруг замерла, как едва заметно дрогнул её взгляд, стало ясно: она истолковала фразу совсем иначе. Она начала что-то говорить: - Ах, я… - и замолчала, просто посмотрела мне в глаза так, будто пыталась вытащить из моей головы все скрытые смыслы разом. От этого взгляда стало неуютно - не потому, что было стыдно, а потому, что я вдруг ощутил, насколько хрупкой может быть любая фраза, если за ней стоит чужой страх быть неправильно понятым. Я поспешил исправить положение: - Я не хотел вас обидеть, - голос сам собой стал серьёзнее, без всякой игры. - Я просто имел в виду, что ориентирован на построение более глубоких связей, а не на краткосрочные знакомства или несерьёзное общение. Она сглотнула, кивнула - но в её глазах всё равно крутился вихрь мыслей. Я почти слышал их: быстрые, сбивчивые, цепляющиеся за каждое слово. - Да, я понимаю, - ответила она наконец, старательно пряча сомнения за ровным тоном. - Просто иногда такие слова могут быть неправильно истолкованы. Я кивнул в ответ, чувствуя, как внутри шевельнулось что-то похожее на уважение: она не стала устраивать сцену, не обвинила, просто назвала проблему вслух. Это требовало смелости. - Я подберу слова аккуратнее в следующий раз, - вырвалось у меня прежде, чем я успел прикинуть, уместно ли это. Едва произнёс эти слова, заметил, как в её взгляде вспыхнул новый огонёк - удивлённый, встревоженный, живой. «В следующий раз?!» - прочёл я в её мыслях так ясно, будто она выкрикнула это вслух. Мы пошли дальше. Я старался смотреть вперёд, не смущать её пристальным вниманием, но краем глаза всё равно замечал, как она то и дело бросает на меня короткие, неуверенные взгляды. Когда она вдруг тихо окликнула: «Кай», - я невольно замер. В этом «Кай» было столько осторожной надежды, что на мгновение перехватило дыхание. Повернув голову, я поймал на себе её взгляд - напряжённый, будто она сама испугалась собственной смелости. И тут до меня дошло: мы перешли на «ты». Совсем незаметно, на полувздохе. От этой мысли почему-то стало теплее - и одновременно тревожнее. - А мы уже перешли на ты? - спросил я, не скрывая лёгкого удивления. Сам не знал, зачем заострил на этом внимание; наверное, просто растерялся. Она вспыхнула - румянец поднялся от шеи к самым вискам, и это выглядело до странного трогательно. - Ой… - сбивчиво произнесла она. - Извини… те… я просто не подумала, - добавила, ещё сильнее смущаясь. В этот момент мы как раз подошли к её дому. Я почувствовал, как напряжение, висевшее, между нами, чуть ослабло - будто само пространство дало нам короткую передышку. Она быстро пробормотала: - Ну вот, я и дома, - и уже направилась к двери, но вдруг остановилась, обернулась и тихо сказала: - Спасибо. Это «спасибо» прозвучало так, словно значило куда больше, чем просто вежливость. Я едва заметно улыбнулся, сам не до конца понимая, почему на душе вдруг стало так спокойно. - Не за что, Аренсия, - ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и ободряюще. - Всегда рад помочь. Замок щёлкнул - резко, отчётливо. Я остался на улице, слушая, как за дверью затихает её дыхание. Где-то, словно, вдалеке ритмично постукивала моя трость - я и не заметил, как начал отбивать шаг. Звук постепенно растворялся в вечернем воздухе, унося с собой обрывки разговора, неловкие паузы и те самые невысказанные «а что, если». Я шёл прочь, а в голове всё ещё звучало её «Кай» - тихое, осторожное, будто она пробовала на вкус что-то совершенно новое. И впервые за долгое время я поймал себя на мысли, что жду этого «следующего раза» по-настоящему. ---------- Глава 15. Аренсия. Глава 15. Аренсия. Ночь прошла без сна. Я всё никак не могла успокоить свои мысли - они, словно упрямые мотыльки, снова и снова возвращались к Каю. К его серьёзности, той особенной уверенности, с которой он держался даже в самых тревожных обстоятельствах, к его галантности, которая не казалась заученной или показной, а шла откуда-то изнутри. Но больше всего меня преследовали его глаза. Его голубые, пронзительно ясные глаза, словно два ледяных океана, смотрели в самую душу, будто распознавали самые сокрытые мысли и желания - те, в которых я и сама себе боялась признаться. В них не было ни легкомысленной игривости, ни грубой откровенности; напротив, они хранили ту самую глубину, что пугает и манит одновременно: будто за этим холодным блеском пряталась целая вселенная чувств, надёжно запертая за высокой, неприступной стеной. С каждым мигом моя память вновь и вновь оживляла каждый момент, проведённый с ним. Перед глазами вставала наша первая встреча в Академии: тогда коридоры гудели от взволнованных голосов студентов, а воздух был насыщен остатками дневной магии - той самой, что оседает в углах в виде едва заметной серебристой пыли. Он стоял и слушал меня, - не с насмешливой любезностью светского щёголя, а с той спокойной, твёрдой заботой, от которой вдруг становилось теплее даже в самом промозглом академическом сквозняке. Я вспоминала, как он защитил меня от тех двух негодяев: не стал устраивать шумных сцен, не раздувал важности своего поступка, просто встал между мной и опасностью - так естественно, будто иначе и быть не могло. В его движениях не было бравады, лишь собранная сила, та самая, что не нуждается в словах. Что же так тянет меня к нему? Быть может, это был лишь краткий миг, простая симпатия, рождённая благодарностью и удивлением перед его стойкостью? Или же за этим стояло что-то большее - то самое редкое чувство, о котором пишут в старинных балладах, где судьбы сплетаются не по воле людей, а по велению самой магии? Я пыталась найти ответ, но он ускользал, растворяясь в полумраке бессонной комнаты, оставляя после себя лишь смутное, тревожащее ощущение, будто я стою на пороге чего-то важного, но пока не решаюсь перешагнуть через невидимую черту. Я старалась занять мысли чем-то другим - погружалась в книги, где страницы шелестели, словно чьи-то осторожные вздохи, тщательно готовила учебные материалы, выводила ровные строки конспектов, даже бралась за простые домашние дела: перебирала стопки писем, расставляла по местам фарфоровые безделушки, протирала пыль с корешков любимых томов. Но всё, что я делала, немедленно возвращало меня к нему. Стоило лишь на секунду ослабить внутреннюю хватку, и воспоминания накрывали с новой силой: его голос, чуть приглушённый, когда он делился чем-то сокровенным, его сдержанная улыбка, в которой порой проскальзывала едва заметная грусть, его умение слушать так, будто для него в этот миг не существовало ничего важнее моих слов. Воспоминания о нашей беседе, о его веской и уверенной манере говорить охватывали мою голову, уводя в недоступные глубины эмоций - туда, где смешивались трепет и страх, надежда и сомнение, где каждое чувство будто приобретало особый, магический оттенок, становясь ярче и острее, чем в обычной жизни. Я ловила себя на том, что невольно ищу в знакомых вещах отголоски его присутствия: в отблеске лампы, напоминавшем цвет его глаз, в резком порыве ветра за окном, который звучал почти как его спокойный, ровный голос, в тени, падавшей от книжного шкафа, похожей на его строгий силуэт. Так и прошла ночь. Не сомкнув глаз, я наконец осознала, что пора собираться на работу. Утренний холод пробирался сквозь занавески, а мысли о Кае продолжали крутиться в голове, перебивая голос здравого смысла, словно настойчивый, неугомонный шёпот древних чар. Это одновременно было нечто новое, вдохновляющее - будто во мне просыпалась давно забытая способность видеть мир ярче, замечать то, что раньше ускользало от взгляда, - и в то же время пугающее чувство, от которого сердце то сжималось, то начинало биться быстрее, словно предчувствуя перемены, природу которых я пока не могла постичь. Одеваясь, я поймала своё отражение в зеркале: под глазами залегли тени, а взгляд казался непривычно растерянным, будто я сама не узнавала себя. «Что со мной происходит?» - мелькнула мысль, но ответа на неё не было. Лишь где-то внутри, под слоем сомнений, тихо пульсировала одна-единственная уверенность: что бы ни ждало меня впереди, встреча с Каем уже изменила меня, как меняет русло реки упавший в неё камень - незаметно, но навсегда. Я пришла в Академию, когда вокруг только начинали собираться другие преподаватели и студенты. Воздух был по-утреннему свежим, с едва уловимой примесью магии. Посмотрев на меня, охранник вдруг произнёс: - Мисс Аренсия, там в вашем кабинете… - Что в моём кабинете? - перебила я его, пытаясь выбраться из пучины навалившихся мыслей - тех самых, что всю ночь кружили вокруг Кая, не давая ни минуты покоя. - Рано утром к Академии прибыл доставщик и оставил какую-то коробку, сказав, что она адресована вам. - Мне? - в груди отчего-то ёкнуло, будто кто-то осторожно тронул натянутую струну. Мне никто никогда ничего не присылал - ни букетов, ни записок, ни даже учебных пособий от коллег. В нашем мире подобные знаки внимания всегда имели подтекст, а потому казались почти подозрительными. - Да. В общем, я лично занёс её к вам в кабинет и оставил на столе. - А что в ней? - поинтересовалась я, и голос прозвучал чуть выше, чем обычно. - Не могу знать, не стал открывать, - ответил охранник с той степенной сдержанностью, которая свойственна людям, привыкшим хранить чужие тайны, даже если эти тайны пока лишь в форме загадочной коробки. - Ладно, большое спасибо, - кинула я охраннику и направилась в свой кабинет, чувствуя, как привычная утренняя рутина вдруг дала трещину, уступив место странному, колючему предвкушению. Пока я шла по коридору, мысли о таинственной коробке заполнили голову, отвлекая от воспоминаний о Кае - пусть и ненадолго. «Что же в ней может быть?» - снова и снова прокручивала я в уме, будто пытаясь угадать мелодию по одному-единственному звуку. Я перебирала варианты, но каждый казался нелепым: от забытого кем-то учебного пособия до какой-нибудь мистической ловушки, какие иногда подбрасывали студентам в рамках практических занятий по защите от чар. Но ни один из этих образов не укладывался в простую истину: коробка адресована мне. Когда я зашла в свой кабинет, я действительно заметила большую коробку, перевязанную алой лентой, стоящую на дальнем столе у окна. Утренний свет, пробивавшийся сквозь витражное стекло, окрашивал алую ленту в багровые и золотые оттенки, отчего она казалась почти живой - будто пульсировала в такт моему участившемуся дыханию. Коробка была изящной, из плотного картона благородного серовато-белого оттенка, а лента - шёлковая, дорогая, с едва заметным узором по краю, который при определённом угле зрения складывался в миниатюрные рунические символы. Мне захотелось сразу же открыть её, сорвать ленту одним резким движением и наконец узнать, что скрывается внутри. Но что-то внутри заставило не действовать так опрометчиво - то ли врождённая осторожность, свойственная тем, кто работает с магией, то ли смутное предчувствие, от которого волоски на руках едва заметно встали дыбом. Поставив на стул свою сумку, я медленно подошла к коробке. Я смотрела на неё, словно пыталась прочесть её тайну по форме и фактуре, по тому, как она отбрасывает тень на столешницу. Красивая и изысканная, перевязанная шёлковой дорогой лентой… «Неужели это от Кая?» - мелькнула мысль, и тут же за ней потянулась другая, более робкая: «А вдруг это нечто куда более опасное?» Мои размышления прервала вошедшая ко мне Кэти. Её появление было шумным и живым, как порыв ветра, врывающийся в затхлую комнату: она не просто зашла - она ворвалась, принеся с собой запах весны и лавандовой воды, которой всегда душилась. Заметив меня и коробку, она тут же расплылась в улыбке, лукавой и чересчур проницательной: - Та-а-ак, и что это у нас тут такое? - Не знаю, - ответила я, пожимая плечами и стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от нетерпения и тревоги. - Прям уж так не знаешь? - её улыбка становилась всё более ехидной, а в глазах плясали озорные искорки. - Может, это от того таинственного красавчика, с которым ты вчера явилась к Академии? Я невольно покраснела - и от самой мысли о Кае, и от того, насколько быстро Кэти связала два, казалось бы, несвязанных события. «Таинственный красавчик» - так она называла всех, кто выбивался из привычного круга, но в этот раз её слова прозвучали до странности точно. - Нет, вряд ли, - возразила я, сама не веря собственным словам. Я хотела, чтобы это было правдой, и одновременно боялась, что так оно и есть. - Да и вообще, с чего бы ему что-либо мне присылать… - Ой, не прибедняйся, - перебила Кэти, махнув рукой так, будто отмахивалась от несущественной помехи. - Ну же, не томи! Открывай! Или ты боишься? Её слова ударили по самому больному: да, я боялась. Не самой коробки, а того, что она могла означать. В мире, где даже письмо порой несёт в себе заклинание, подарок - это всегда послание, а послание - это всегда выбор: принять или отвергнуть, ответить или промолчать. Я сделала глубокий вдох, будто собиралась нырнуть в ледяную воду, и осторожно коснулась алой ленты. Шёлк был прохладным на ощупь и странно тяжёлым, словно впитал в себя чью-то волю. В тот миг, когда мои пальцы сомкнулись на узле, по руке пробежал лёгкий холодок, а в воздухе едва заметно дрогнул свет - будто тонкая грань между мирами на секунду истончилась. ---------- Глава 16. Аренсия. Глава 16. Аренсия. Ещё раз посмотрев на Кэти, я потянула за край ленты, и она, легко поддавшись, аккуратно спала, скользнув по поверхности стола с тихим, почти музыкальным шелестом. Облизав пересохшие от волнения губы, дрожащими руками я взялась за крышку коробки. Холод, исходящий от коробки, сковал пальцы, будто в ней таилось нечто большее, чем просто предметы - некая затаённая, пронизывающая стужа чьей-то души. Прикрыв глаза и вздохнув, я собрала внутри себя всё своё мужество, словно натягивала на плечи тяжёлую, но необходимую мантию, и осторожно начала поднимать крышку. - Ого, - услышала я голос Кэти, слегка приглушённый, будто донёсшийся сквозь ватную пелену, и открыла глаза, чтобы и самой глянуть на то, что было внутри. Внутри оказался большой букет из белых и голубых лилий - таких же, какие я купила вчера, но которые превратились в мусор после того случая с двумя мерзавцами. Стебли были ровными, безупречно свежими, а лепестки - такими нежными, что казалось, стоит лишь подуть, и они рассыплются на тысячи невесомых частиц. На фоне тёмной внутренней обивки коробки цветы выглядели почти нереальными, словно сошедшими со страниц старинного бестиария, где даже обычные растения обретали магическую суть. От букета тянулся тонкий, едва уловимый аромат - не просто цветочный, а с прохладной ноткой морозного утра и чего-то ещё, знакомого до дрожи: так пахло от Кая, когда он стоял рядом, защищая меня, - будто в самом его присутствии оседал на вещах лёгкий, чистый мороз. Достав букет, я провела пальцами по лепесткам, всё ещё не веря, что это происходит наяву. И тут заметила между стеблями тонкую полоску бумаги - записку, сложенную вдвое и скреплённую каплей тёмно-синего сургуча с оттиском, в котором угадывался контур ворона с распростёртыми крыльями. Мои пальцы невольно замерли над сургучом: в Академии такой печатью пользовались лишь те, кто имел отношение к высшим магическим чинам или занимал высокопоставленную должность. «Только он видел то, что осталось от моих цветов», - пронеслось в голове, - «и, видимо, решил подарить мне новый». - Ну вот, я же говорила! - воскликнула Кэти, и её голос, обычно такой весёлый и беззаботный, сейчас прозвучал чуть мягче, будто она тоже почувствовала, насколько хрупким и важным был этот момент. - Он явно неравнодушен к тебе. Смотри, какие цветы! Да ещё и с магией свежести - обычные так долго не держатся, а эти будто только что срезали в оранжерее под чарами вечного рассвета. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В горле стоял странный ком - одновременно горький и сладкий, как настойка из тех трав, что используют целители, чтобы вернуть человеку голос после сильного потрясения. Я вспомнила, как вчера цветы, которые я только купила, превратились в помятые и беспомощные, как я тогда едва сдержала слёзы, стараясь не показать слабость. И как Кай, не говоря ни слова, просто отметил взглядом эту мелочь среди общей сумятицы - мелочь, которую другой бы и не заметил. То, что он запомнил, нашёл такие же цветы и прислал их, превратив унизительное воспоминание в нечто красивое, казалось, куда более значимым, чем пылкие признания или громкие клятвы. Осторожно поддев ногтем каплю сургуча, я развернула записку. Бумага была плотной, с водяными знаками, какие бывают у столичных мастерских, а почерк - чёткий, уверенный, с теми самыми угловатыми буквами, которые выдают человека, привыкшего к приказам и отчётам:«Эти цветы не сравнятся с вашей стойкостью. Но пусть они напомнят: даже то, что кажется безнадёжно утраченным, может обрести новую жизнь. К.» Кэти заглянула через плечо и тихо присвистнула: - «К.»? Это он так подписался? Звучит загадочно, как герой из баллады. Ну что, будешь отвечать? Я снова посмотрела на букет. Среди лепестков, словно спрятавшись, поблёскивал крошечный стеклянный шарик на тонкой серебряной цепочке - кулон, внутри которого медленно перетекала серебристая дымка, похожая на сгусток звёздной пыли. Я не заметила его сразу. Прикосновение к прохладному стеклу отозвалось в пальцах лёгким покалыванием, будто кулон хранил в себе крошечный заряд магии. - Не знаю, - наконец ответила я, и мой голос прозвучал непривычно тихо, будто я боялась спугнуть это хрупкое, только-только зарождающееся чувство. - Сначала нужно понять, что всё это значит. Кэти хотела что-то добавить, но, увидев выражение моего лица, лишь мягко коснулась моего плеча и сказала: - Ладно, не буду лезть с советами. Но если решишь писать ответ, скажи - помогу придумать что-нибудь изящное. А пока… может, поставишь цветы в вазу? Они же не должны стоять в коробке, как пленники. Я улыбнулась сквозь волнение и принялась искать вазу. Пока я наполняла её водой из графина, мысли метались в голове, как испуганные птицы. Подарок был красивым, трогательным, но в нём чувствовалась и другая грань - та самая, что всегда присутствовала в Кае: сдержанная сила, намёк на тайны, которые он не спешил раскрывать. И этот кулон… зачем он здесь? Был ли это просто знак внимания или нечто большее - предупреждение, оберег, часть какой-то сложной игры, правил которой я пока не понимала? Поставив цветы в вазу, я ещё раз прикоснулась к лепесткам - они были прохладными, словно хранили в себе ночную росу, и при этом не оставляли на пальцах ни пыльцы, ни малейшего следа влаги, будто существовали на грани реальности, как видение, которое вот-вот растворится. Пробежавшись глазами по записке ещё раз, я задержалась на подписи - всего одна буква «К.», но в ней почему-то слышался его голос: ровный, чуть приглушённый, тот самый, от которого по спине то пробегал холодок, то вдруг становилось необъяснимо тепло. - Я пойду готовиться к занятиям, - сказала мне Кэти, развернувшись в сторону двери и ехидно улыбаясь, но в этой улыбке не было ни капли насмешки - скорее та самая дружеская забота, которая не даёт человеку окончательно утонуть в собственных мыслях. - Даже не думай писать ответ без меня. Я лишь кивнула, не сразу найдя слов. Кэти уже взялась за дверную ручку, но на миг замерла, будто что-то вспомнив, и обернулась: - Знаешь, иногда такие подарки… они не просто так. Не просто «чтобы было приятно». В нашем мире за красивыми жестами почти всегда прячется второй смысл. Но, - она чуть приподняла брови, и в её взгляде промелькнуло что-то серьёзное, совсем не похожее на её обычную игривость, - если он сделал это, чтобы хоть немного стереть из твоей памяти что-то плохое, то это по-настоящему достойно. Просто… будь осторожна, ладно? Не спеши ни доверять, ни отвергать. Дай себе время просто почувствовать, что тебе от этого всего на душе. С этими словами она вышла, тихо прикрыв за собой дверь, и я осталась наедине с букетом, запиской и тем самым стеклянным кулоном, который теперь лежал на краю стола, едва заметно поблёскивая в утреннем свете. Я снова посмотрела на кулон. Внутри серебристая дымка медленно перетекала из стороны в сторону, будто крошечный вихрь, запертый в стекле. Когда я поднесла к нему ладонь, дымка на секунду сгустилась, очертив едва заметный узор - тонкую линию, похожую на ветвь терновника. От этого лёгкого отклика магии по коже пробежало то самое покалывание, что и раньше, только теперь оно не пугало, а скорее напоминало осторожный, едва слышный шёпот: «Я здесь. Я могу помочь». Взяв записку, я поднесла её ближе к свету, всматриваясь в почерк. Буквы были ровными, уверенными, с чёткими, почти резкими углами - такими пишут люди, привыкшие к дисциплине, к тому, что каждое слово имеет вес. И всё же в одном завитке, в изгибе буквы «ж», угадывалась едва заметная неровность, будто в тот миг, когда он выводил строку, его рука хоть на секунду, но дрогнула. Эта крошечная деталь вдруг сделала его ближе, человечнее: значит, и он волновался, подбирая слова, значит, для него этот жест тоже был не простой формальностью. Я положила записку на стол рядом с кулоном и глубоко вдохнула аромат цветов. Теперь он казался иным: в прохладной ноте морозного утра проступали тёплые, домашние оттенки - запах старой бумаги из библиотеки, чуть терпкий дух чернил и что-то ещё, неуловимое, что я никак не могла опознать, но что странным образом отзывалось внутри знакомым, давно забытым чувством покоя. «Эти цветы не сравнятся с вашей стойкостью. Но пусть они напомнят: даже то, что кажется безнадёжно утраченным, может обрести новую жизнь ». Я повторила про себя эти строки, и где-то в глубине души что-то тихо щёлкнуло, словно сдвинулся с места крошечный, но важный камешек. Слова были простыми, но в них таилась опора - как если бы кто-то протянул руку, не навязываясь, не требуя ничего взамен, просто давая понять: ты не одна. Но тут же следом пришла и другая мысль, холодная и настойчивая: а вдруг это не только про цветы? Вдруг он знал больше, чем показывал? Знал о моём муже, о том, как долго я живу с этой незаживающей раной, и хотел сказать что-то большее, чем написано на бумаге? Или я просто придумываю то, чего нет, цепляясь за любой знак, лишь бы почувствовать, что мир снова становится чуть менее враждебным? Я подошла к окну. За стеклом Академия жила своей привычной жизнью: студенты торопились на лекции, преподаватели перебрасывались короткими фразами, ветер перебирал листья на старых деревьях, и всё это казалось таким обычным, таким правильным - и одновременно чужим, будто я смотрела на эту картину сквозь толстое, слегка искажающее стекло. Цветы в вазе мягко отсвечивали в лучах солнца, и их белизна рядом с голубыми лепестками выглядела почти магической, как граница между двумя мирами - тем, где всё понятно и расставлено по местам, и тем, где правят тайны и предчувствия. Сев за стол, я достала чистый лист бумаги и перо. Пальцы сами собой выводили на полях тонкие линии, похожие на те, что прятались внутри кулона. Я не знала, что напишу в ответ, да и буду ли вообще писать прямо сейчас. Но сама возможность ответить, возможность превратить смятение в слова казалась важной, будто этим движением я наконец позволяла себе признать: мне не всё равно. ---------- Глава 17. Аренсия. Глава 17. Аренсия. Так и не придумав, что написать в ответ, я вырисовывала узоры на тонкой бумаге. Линии ложились одна за другой - то сплетались в подобие терновых ветвей, то распадались на россыпь мелких звёзд; это и правда было похоже на медитацию, на ту самую практику сосредоточения, которой нас учили на занятиях по управлению внутренней энергией: когда ты не гонишь мысли прочь, а позволяешь им проплывать мимо, удерживая взгляд на одной-единственной точке. Только точкой сейчас были не пламя свечи и не узор на камне, а крошечный вихрь внутри стеклянного кулона и хрупкая белизна лилий, от которой в полумраке кабинета тянулись по столу длинные, мягкие тени. Я посмотрела на кулон, который лежал на углу стола, потом на цветы - и от их холодной, почти неземной красоты снова подступило то самое чувство нереальности, будто я читаю чужую повесть и вот-вот должна очнуться. Тяжёлые мысли наполнили голову, тяжёлые и упрямые, как осенние тучи, что неделями висят над городом, не давая ни солнца, ни передышки. Я не могла поверить в реальность происходящего. Я - замужняя женщина, преподаватель и магистр, человек, привыкший раскладывать всё по полочкам, сверять намерения с этическими кодексами Академии и держать эмоции под строгим надзором разума, - чуть не растворилась в мужчине, которого знаю всего два дня. - Нет, я так не могу, - произнесла я вслух, и собственный голос прозвучал непривычно твёрдо, будто кто-то другой взял и сказал за меня то, что я боялась признать. Но следом тут же пришла и другая, более горькая мысль: а где вообще проходит граница между «раствориться» и просто позволить себе почувствовать, что ты ещё жива? Три года я носила свою утрату как доспех: он защищал от новых ран, но и не давал дышать полной грудью. И теперь, когда сквозь броню вдруг пробился луч чужого внимания - бережного, без напора, с той самой тихой заботой, которую не спутать с лестью, - я первым делом схватилась за правила и статус, будто они могли уберечь меня вернее, чем любые защитные чары. Я провела пальцем по краю листа, стирая один из нарисованных узоров. На бумаге остался лёгкий след, будто шрам, - так же, наверное, и в душе: даже если стереть воспоминание, след всё равно останется. Взгляд снова упал на записку: «Эти цветы не сравнятся с вашей стойкостью. Но пусть они напомнят: даже то, что кажется безнадёжно утраченным, может обрести новую жизнь ». Я вчиталась в слова, пытаясь отыскать в них подвох, холодный расчёт, хоть что-то, что позволило бы мне с чистой совестью сложить записку вчетверо, убрать в ящик и больше о ней не думать. Но видела лишь ту самую сдержанность, которая, похоже, была сутью Кая: ни пылких клятв, ни попыток завладеть вниманием, ни даже просьбы об ответе. Он просто сделал жест - и оставил выбор за мной. Кулон на столе едва заметно дрогнул, и серебристая дымка внутри на миг сгустилась, очертив тонкую линию, похожую на след от пера на влажной бумаге. Я невольно отдёрнула руку, будто обожглась, хотя стекло оставалось прохладным. «Или это я сама всё усложняю?» - мелькнула мысль. Может, кулон вовсе не «отзывается», а просто ловит блики от окна? Может, цветы - это лишь цветы, а записка - всего лишь вежливость человека, который заметил чужую беду и нашёл способ мягко её сгладить? В Академии такое бывало: старшие магистры иногда посылали студентам небольшие знаки поддержки после трудных испытаний, не ожидая ничего взамен. Почему бы Каю не поступить так же - только объектом этой осторожной заботы оказалась я? Но тут же память услужливо подбросила детали, которые не вписывались в «просто вежливость»: то, как он запомнил именно эти цветы; то, с какой точностью повторил их оттенок; то, что выбрал не розы - которые принято дарить в знак романтического интереса, - а лилии, символ стойкости и памяти; и наконец, печать с вороном, которая в кругах элиты означала принадлежность к особому ведомству, где ни один жест не бывает случайным. Я опустила голову на сложенные руки и закрыла глаза. В темноте за веками сами собой всплывали картины: наш с мужем дом, его смех, запах свежескошенной травы в тот последний летний день, когда всё ещё казалось надёжным и вечным. Потом - пустота, долгие месяцы, когда каждое утро приходилось уговаривать себя встать с постели. И теперь - этот кабинет, букет, кулон и слова, от которых одновременно и тепло, и больно, будто на заледеневшую кожу льют тёплую воду. - Я не предаю его, - тихо сказала я в пустоту кабинета, сама не зная, кому адресованы эти слова - себе, мужу, миру. - Я просто… пытаюсь снова научиться дышать. Откинувшись на спинку стула, я медленно собрала листы, на которых выводила узоры, и аккуратно сложила их в стопку. Потом взяла записку, развернула её ещё раз, пробежала глазами по строкам и, не решаясь ни сжечь, ни убрать в дальний ящик, спрятала между страницами старого гримуара по защитным чарам - туда, где её не найдёт случайный взгляд, но где она будет под рукой, если я всё-таки решу ответить. Цветы в вазе тихо отсвечивали в полумраке, а кулон по-прежнему лежал на углу стола, будто терпеливо ждал, пока я приму какое-то решение. Я встала, расправила плечи и сделала глубокий вдох, словно перед выходом к студенческой аудитории, где тебя ждёт сотня внимательных глаз. Пора было собираться на занятия. Пусть мысли пока останутся запутанными - это не помешает мне провести лекцию, не помешает быть тем преподавателем, которым я стала за эти годы. А с остальным… с остальным я разберусь позже. Когда будет чуть больше тишины и чуть меньше страха перед тем, как легко чужое внимание может заполнить пустоту, которую ты так долго училась не замечать. ---------- Глава 18. Аренсия. Глава 18. Аренсия. Прошло несколько дней с момента, как Кай прислал мне те цветы. Я так и не решилась на ответ, решив, что это всё была лишь вежливость. В конце концов - он был кем-то из знатных людей, облечённым властью, привыкшим к тому, что его жесты тут же подхватывают и толкуют на все лады, а я… всего лишь преподаватель и магистр Академии, женщина, чья жизнь давно очерчена привычными границами: лекции, студенческие работы, тихие вечера за книгами, где нет места ни пылким надеждам, ни смутным ожиданиям. Ему совсем не зачем так обо мне беспокоиться. Было и было. Я даже убедила себя, что букет уже не пахнет так сильно, что серебристая дымка в кулоне перестала мерцать, что записка в гримуаре - просто кусочек бумаги, не больше. Я переставила вазу подальше от рабочего места, чтобы не ловить себя на том, что снова и снова смотрю на лепестки, ищу в их изгибах какой-то тайный знак. Старалась вести себя как обычно: чётко и собранно проводила занятия, терпеливо объясняла студентам тонкости защитных чар, делала пометки на полях их работ тем самым ровным, строгим почерком, который всегда внушал им уважение и лёгкую робость. Коллеги кивали мне в коридорах, студенты почтительно здоровались, и весь этот привычный порядок будто подтверждал мою правоту: мир не изменился, я не изменилась, а тот миг с коробкой и запиской был лишь коротким всплеском, вроде ряби на поверхности пруда, которая быстро исчезает, стоит лишь перестать бросать в воду камешки. Но всё же ночами он мне снился. Сначала это были смутные, обрывочные видения: его силуэт в полумраке, тень от трости на каменной кладке, едва заметная улыбка, которую я не успела толком разглядеть. Потом сны стали чётче, будто кто-то медленно настраивал фокус магического кристалла: я видела его глаза, те самые, цвета зимнего неба, слышала голос, который звучал негромко, но так, что заглушал все прочие шумы. И каждый раз, просыпаясь, я долго лежала с закрытыми глазами, пытаясь удержать ощущение его присутствия, словно боялась, что, открыв глаза, окончательно отпущу ту хрупкую теплоту, которая на несколько мгновений прогоняла привычный холод одиночества. Вот и в эту ночь он снова пришёл ко мне во сне, но не просто как воздыхатель, не как вежливый кавалер, отправивший цветы из чувства такта. Он явился как мужчина, - живой, тёплый, настоящий. Мы стояли не в академических коридорах и не на городской улице, а в каком-то странном месте, где границы между мирами были тонкими, почти прозрачными: вокруг тянулись серебристые нити, похожие на те, что рисуют маги на картах силовых потоков, а воздух звенел от едва уловимого напряжения, какое бывает перед грозой или перед всплеском сильной магии. Он не говорил ни слова, но в этом молчании было больше смысла, чем в любых речах: он просто стоял рядом, заслоняя меня от тянущихся из темноты теней, и от его плеча шло ровное, уверенное тепло, от которого таяла та самая ледяная корка, что годами сковывала грудь. Он протянул руку, и я, не задумываясь, вложила в неё свою. Его пальцы были чуть прохладными, но живыми, с той самой ощутимой реальностью, которой так не хватает во сне: я чувствовала шероховатость кожи, лёгкое давление, ритм его дыхания, который странным образом совпадал с моим. Он притянул меня ближе, и когда его руки сомкнулись, всё вокруг будто выровнялось, встало на свои места: исчез гул неясных угроз, растворились тени, а серебристые нити сложились в узор, похожий на защитный круг, который мы чертили на занятиях, только этот круг был не нарисован мелом, а соткан из самой сути мира. - Ты не одна, - произнёс он наконец, и голос его звучал так, будто доносился сквозь толщу воды, но каждое слово пробивалось чётко и ясно. - Помни это. Я хотела спросить «почему?», хотела выкрикнуть, что я всё ещё замужем, что не имею права ни на это тепло, ни на эту защиту, ни на то странное чувство, когда будто возвращаешься домой после долгих лет скитаний. Но вместо слов у меня вырвался лишь тихий всхлип, и я прижалась к нему, позволяя себе на эти несколько мгновений забыть обо всём: о правилах, о статусе, о том, что в реальной жизни мы едва знаем друг друга. А потом сон начал распадаться. Ни резкого пробуждения, ни толчка - просто края картинки стали размываться, как акварель под дождём, и я почувствовала, как его руки постепенно теряют плотность, превращаясь в прохладные потоки воздуха. Он улыбнулся - той самой сдержанной улыбкой, в которой пряталась целая буря чувств, - и исчез, оставив после себя лишь ощущение тепла на плечах и едва уловимый аромат морозного утра. Я резко открыла глаза, будто кто-то дёрнул за невидимую нить. В комнате было тихо, лишь за окном монотонно стучал дождь, размывая очертания фонарей. Я села на постели, обхватив плечи руками, и только тут поняла, что по щекам текут слёзы - тихие, горячие, такие живые, что от их тепла даже стало немного стыдно: будто я предала ту строгую, собранную женщину, которой научилась быть за эти три года. В темноте спальни очертания предметов казались чужими и угловатыми. Я встала, подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Дождь стекал по раме неровными дорожками, похожими на те узоры, которые я выводила на бумаге в тот день, когда так и не смогла написать ответ. «Ты не одна», - прозвучало в голове его голосом, и от этих слов внутри что-то дрогнуло, будто сдвинулась с места давно заклинившая деталь в старом механизме. Вернувшись к постели, я машинально коснулась подушки, будто надеялась найти на ней хоть малейший след его присутствия. Ничего, конечно. Только прохлада ткани и запах лаванды, которым я обычно пропитывала бельё, чтобы легче засыпать. Но ощущение его рук не исчезало так просто; оно держалось где-то под кожей, как лёгкое покалывание после того, как отогреваешь замёрзшие пальцы у огня. На столе лежал тот самый кулон. Я вдруг вспомнила, как серебристая дымка внутри него сгущалась, отзываясь на моё присутствие. А что, если этот сон не был просто сном? Что, если кулон каким-то образом связывал наши сознания, позволяя ему проникать в мои грёзы? Или, может, это я сама, измученная одиночеством и сомнениями, вытащила его образ из глубин памяти и придала ему такую убедительность? Я вернулась под одеяло, но сон больше не шёл. Вместо этого в голове крутились обрывки мыслей, складываясь в тревожный узор: с одной стороны, я твердила себе, что всё это лишь игра уставшего разума, что Кай, скорее всего, и не подозревает о моих снах, что его подарок был всего лишь жестом вежливости, а с другой - где-то внутри тихо пульсировала та самая надежда, которую я столько времени старательно глушила: а вдруг за этим стоит нечто большее? Вдруг он действительно чувствует, как мне тяжело, и пытается поддержать так, как умеет? Под утро, когда небо за окном начало сереть, я наконец задремала, но даже в этой полудреме мысли продолжали метаться. Я видела фрагменты прошлого: смех мужа, его руки, его голос, который теперь звучал всё тише и тише, будто кто-то постепенно убавлял громкость. Потом снова появлялся Кай - не как соперник, не как угроза, а как человек, который стоит неподалёку и просто ждёт, пока я решу, готова ли сделать шаг навстречу. Когда первые лучи солнца пробрались в комнату, я встала с тяжёлой головой и сухими, воспалёнными глазами. День обещал быть обычным: лекции, проверка работ, короткие разговоры с коллегами, которые ни о чём важном не говорят, но помогают не утонуть в собственных мыслях. Я одевалась медленно, будто каждое движение давалось с трудом, и ловила себя на том, что то и дело касаюсь плеч, словно проверяя, исчезло ли то самое тепло из сна. По дороге в Академию я старалась думать о практических вещах: о том, как лучше объяснить студентам разницу между стихийными и волевыми чарами, о том, какие книги взять для дополнительного чтения, о том, не забыла ли я подготовить образцы защитных символов. Но стоило на секунду ослабить внутренний контроль, как перед глазами снова вставал его образ: уверенный профиль, холодные голубые глаза, в которых пряталась такая глубина, что становилось одновременно и страшно, и спокойно. Подойдя к Академии, я невольно замедлила шаг. В окнах уже горел свет, и здание казалось живым, будто оно знало обо всех моих мыслях и снах и теперь молча судило, насколько я имею право на это новое, тревожное чувство. Я глубоко вдохнула прохладный воздух, расправила плечи и направилась к входу, повторяя про себя, как заклинание: «Это просто сон. Это ничего не значит. Я знаю, кто я и что мне нужно». Но где-то внутри, под слоями доводов и оправданий, тихо пульсировало другое: «Ты не одна». ---------- Глава 19. Кайлан. Глава 19. Кайлан. После того как Аренсия спешно спряталась за дверью своего дома, я поплёлся в сторону работы, где меня ожидал ещё ворох бумажной волокиты. Сидя за своим рабочим столом, я пытался сосредоточиться на отчётах, на сухих строках, где каждое слово должно быть выверено, где любая неточность может обернуться цепочкой тяжёлых последствий. Но стоило лишь на миг ослабить хватку, и перед глазами снова возникало её лицо: то удивлённое, когда она заметила, что я наблюдаю, то смущённое, когда она, сама того не ведая, приоткрыла ту хрупкую, ранимую часть себя, которую обычно прячет за сдержанностью магистра. Всё это выглядело так мило и искренне - настолько не похоже на ту безупречную броню, которой привыкли прикрываться люди моего круга. Подперев голову рукой, я задумался над тем, что мог бы сделать для неё, чтобы хоть немного сгладить неловкость нашей встречи, чтобы показать: я не собираюсь давить, не ищу выгоды, не играю в светские игры. И вдруг я вспомнил о цветах, которые она держала в руках, - точнее, о том, что от них осталось. Как они разлетелись по брусчатке, смятые и беспомощные, а она стояла над ними, стараясь не выдать, насколько ей больно от этой мелкой, но унизительной несправедливости. В тот миг мне захотелось не просто наказать тех мерзавцев - хотя и это было, - а вернуть ей то, что у неё грубо отняли: ощущение красоты, покоя, той самой хрупкой гармонии, которая так легко рушится. - Анас, - обратился я к своему помощнику, который сидел за соседним столом и что-то быстро записывал в гроссбух, выводя ровные, аккуратные строки, - ты не знаешь, где можно купить цветы? Анас поднял голову и скользнул взглядом по циферблату старинных часов, висевших над дверью. Стрелки показывали уже далеко за полночь. - В такой час? - спросил он, приподняв брови, и в его голосе не было ни осуждения, ни насмешки - лишь спокойное недоумение человека, привыкшего к моим неожиданным поручениям, но всё ещё способного удивляться. - Нет, мне нужно на утро, чтобы потом их смогли доставить в указанное место. Он задумчиво потёр подбородок, будто взвешивая, насколько странной выглядит просьба, и тут же, словно отбросив лишние мысли, кивнул: - Ну, мой дядя имеет теплицу и выращивает цветы на продажу. Держит её на окраине, рядом с каналом, - там особый микроклимат, и растения получаются куда крепче, чем в городских оранжереях. Да и магией он их поддерживает бережно, без грубых чар, так что свежесть держится долго. - А лилии у него есть? - Думаю, да. У него почти всегда есть белые и голубые - говорит, они капризные, но красивые, а красота, мол, должна требовать усилий. Я едва заметно усмехнулся. «Красота должна требовать усилий». В этих простых словах было что-то, что странным образом перекликалось с тем, что я знал об Аренсии: её выдержка, её умение держать спину прямо, даже когда внутри всё дрожит, её упорство. - А можешь устроить так, чтобы утром оттуда доставили букет? Не абы какой, а чтобы стебли были ровными, лепестки свежими, без малейшей помятости. И пусть вплетут туда едва заметную нить чар свежести - но таких, чтобы они не кричали о своём присутствии, а просто помогали цветам выглядеть естественно, будто их только что срезали. Анас слегка прищурился, будто прикидывая объём работы, и кивнул: - Сделаю. Но зачем вам? Если не секрет, конечно. Я на секунду замер, подбирая слова, которые не выдали бы слишком многого. В моём мире откровенность считалась слабостью, а чувства принято было прятать за безупречными манерами и сухими формулировками. - Это для одной девушки, которая вчера пережила неприятность. А цветы... Иногда они становятся способом сказать то, для чего не находятся слова. Сказать: «Я заметил. Мне не всё равно». Анас помолчал, потом чуть наклонил голову, словно оценивая искренность моих слов, и спокойно ответил: - Понял. Сделаю так, что букет будет выглядеть безупречно. Хотите приложить записку? Я задумался. Написать что-то пылкое было бы ошибкой - это только напугало бы её. Написать что-то слишком сухое - значило свести всё к формальности, обесценить сам жест. Нужно было найти ту самую грань, где вежливость не превращается в холодность, а внимание не становится навязчивостью. - Да. Напиши коротко: «Эти цветы не сравнятся с вашей стойкостью. Но пусть они напомнят: даже то, что кажется безнадёжно утраченным, может обрести новую жизнь». И поставь в конце просто «К.». Анас быстро записал фразу, чуть шевеля губами, будто проверяя её на вкус, и поднял на меня взгляд: - Красиво сказано. Это ваши слова? - Частично. Кое-что пришло само, пока я думал о ней. Хотя ты знаешь… Я, пожалуй, напишу все сам. Он ничего не ответил, лишь кивнул и вернулся к своим записям, давая понять, что вопрос исчерпан, а дело будет сделано. А я снова уткнулся в отчёты, но теперь в груди поселилось то самое редкое чувство, которое бывает, когда ты наконец делаешь хоть что-то правильное, хоть что-то настоящее среди всей этой бумажной рутины и бесконечных обязанностей. Пока Анас занимался приготовлениями, я достал из ящика стола маленький плоский камень с гравировкой - фамильный оберег, который передавался в нашей семье из поколения в поколение. Он не был особенно мощным, но умел хранить тепло рук и слабые отголоски намерений. Я положил его рядом с наброском записки, мысленно вплетая в него ту самую осторожность и заботу, с которой хотел, чтобы был воспринят букет. Пусть это будет не магия давления, а магия поддержки - тонкая, почти незаметная, как дыхание. К утру всё было готово: лилии оказались именно такими, как я хотел, - с безупречно ровными стеблями, с лепестками, отливающими в полумраке едва заметной серебристой дымкой, словно в них застыл отблеск звёздного неба. Анас помог упаковать их в коробку, перевязать алой лентой - не броской, а благородной, сдержанной, - и добавить крошечный стеклянный кулон с вихрем серебристой дымки внутри: я решил, что он может стать немым напоминанием о том, что есть силы, способные защитить, даже если ты их не видишь. Печать с вороном легла на сургуч ровно и чётко, без помарок. Отправляя доставку, я поймал себя на мысли, что волнуюсь так, будто это не букет, а признание, от которого зависит что-то куда более важное, чем мой привычный, выверенный порядок вещей. «Надеюсь, я не ошибся», - промелькнуло в голове. Но отступать было поздно. Оставалось лишь ждать и надеяться, что она прочтёт в этом жесте не навязчивость, а ту самую тихую поддержку, которую я хотел ей дать. ---------- Глава 20. Кайлан. Глава 20. Кайлан. Прошло несколько дней. Я так и не смог больше увидеть Аренсию, а она так мне ничего и не ответила. Хоть я и не рассчитывал на какой-либо ответ - сам же выбрал сдержанность, сам настоял на том, чтобы жест остался без требований, - но ощущение огорчения всё же пробивалось сквозь привычное спокойствие, как упрямая трещина в идеально отполированном камне. И это было странно. Я годами выстраивал щит между делом и чувствами, учился не позволять личному размывать границы долга. А тут… то и дело ловил себя на том, что замираю, услышав женский голос в коридоре, или машинально ищу в толпе её строгий, собранный силуэт. Все эти дни я был погружён в работу, пытаясь загнать мысли в привычные рамки. Дела требовали холодной головы: всплыли новые факты о Коронаторе - те самые, от которых по спине всякий раз пробегал неприятный холодок. Его тень становилась отчётливее, хотя сам он по-прежнему оставался где-то в сумраке: обрывок заклинания тут, след чужой воли на городских чарах там, «случайные» совпадения, складывающиеся в тревожный узор. Но даже эти опасные нити не могли полностью вытеснить из головы образ Аренсии: её сдержанную улыбку, ту особую манеру чуть приподнимать бровь, когда она не до конца верила словам, но всё равно старалась отнестись к человеку с уважением. Мысли о работе, о Роланде - моём племяннике, чьё упорство порой пугало меня своей безрассудной отвагой, - и об Аренсии постепенно сменяли друг друга, наводя хаос в моём привычном распорядке. Обычно я умел раскладывать их по отдельным ящикам сознания, аккуратно подписанных и запертых на ключ. Но сейчас эти ящики будто трясло в бурю: крышки приоткрывались, бумаги разлетались, и всё перемешивалось - служебные тайны, старые долги, чужие беды и одно-единственное, упрямое желание хоть мельком увидеть, что с ней всё в порядке. Когда я был на грани, когда ощущение беспомощности стало почти осязаемым - таким же холодным и липким, как туман, что стелется по набережной после полуночи, - я резко встал и начал нервно расхаживать по своему кабинету, запустив руки в волосы так, что пальцы болезненно путались в прядях. За окном стояла ночь, лил дождь, словно подначивая меня, отражая моё внутреннее состояние: ровный, монотонный шум, за которым пряталась нарастающая буря. На столе лежал фамильный оберег - плоский камень с гравировкой, который я заряжал намерением, отправляя букет. Он едва заметно мерцал тусклым, пепельным светом, будто впитывал мою тревогу и отдавал её обратно в виде холодного, колючего свечения. Я бросил на него взгляд и стиснул зубы. И в какой-то момент во мне и правда разразилась нешуточная буря - та самая, которую я годами учился гасить прежде, чем она успеет вырваться наружу. - Если ты хочешь поиграть - мы поиграем, - вырвалось у меня хрипло, и звук собственного голоса показался чужим, резким, будто говорил кто-то другой, тот, кто устал быть безупречным и сдержанным. С этими словами я схватил свой сюртук и трость - и мгновенно вылетел из кабинета, даже не потрудившись погасить свет. В коридоре было тихо, лишь где-то вдалеке слышался размеренный шаг ночного дежурного. Воздух пах озоном и старой пылью - запах, который всегда усиливался перед всплеском магии. Я чувствовал, как внутри раскручивается пружина: годами выстроенная дисциплина трещала по швам, уступая место чему-то более живому, более опасному. На улице никого не было. Но это и не было странно: ночью, в такую погоду никто даже собаку не выгонит. Мостовые блестели, как полированный обсидиан, отражая редкие фонари, чьи лучи тонули в плотной пелене дождя. Вода просачивалась за воротник, но я почти не замечал холода. Ноги сами несли меня прочь от служебных помещений, туда, где город становился менее предсказуемым, где тени удлинялись и порой шевелились сами по себе, будто жили отдельной, сумрачной жизнью. Но потом маршрут сложился сам собой: Академия. Не к главным воротам, где дежурят охранники и снуют студенты, а к той стороне, где окна преподавательских кабинетов выходят на старый сад. Там, среди кустов шиповника и вековых лип, было меньше глаз, меньше случайных свидетелей. Я не обманывал себя, будто иду туда ради дела. Я знал, зачем иду. Хотел увидеть хоть мельком её силуэт в окне, убедиться, что мой жест не ранил её, что она смогла прочесть между строк то тихое «ты не одна», которое я так старательно прятал за вежливыми словами. По дороге мысли метались. Я вспоминал, как она стояла над помятыми цветами, стараясь не выдать, насколько ей больно. Как в ней сочетались хрупкость и та самая несгибаемая стойкость, которая бывает у людей, переживших удар и всё равно вставших на ноги. Я думал о Роланде: он бы сейчас наверняка сказал что-нибудь резкое и меткое вроде - «ты слишком долго держал всё в себе, вот и рвётся наружу». Племянник всегда видел меня насквозь, с самого детства. И о работе думал - о том, что Коронатор, кем бы он ни был, уже тянет нити слишком близко к тем местам, где живут люди, которым я не хочу причинять вреда. Добравшись до сада, я остановился в тени раскидистой липы. Сквозь пелену дождя окна Академии выглядели размытыми, как акварельные пятна. В нескольких кабинетах горел свет - жёлтые квадраты на фоне сырой темноты, будто крошечные островки уюта посреди бескрайней сырости. Я стоял и смотрел на здание Академии, будто оно могло дать мне ответы на вопросы, которые мучили меня. Будто в этих стенах, за этими стёклами, пряталась разгадка того, почему я никак не могу выбросить из головы одну-единственную женщину, почему её смущённая улыбка цепляет сильнее, чем самые изощрённые чары, почему вместо того, чтобы с головой уйти в дела, я снова и снова возвращаюсь мыслями к тому, как она стояла над помятыми цветами и изо всех сил старалась не показать, как ей больно. - Ну и зачем я сюда пришёл? - тихо спросил я сам у себя, и мой голос прозвучал жалко и глухо, растворяясь в шуме дождя. На улице стояла ночь, или, может, уже раннее утро - в такую серую хмарь не поймёшь, где кончается одно и начинается другое. Дождь пусть уже и слабел, но всё ещё шёл: не ливень, а та самая нудная, въедливая морось, что просачивается под воротник, оседает на ресницах, заставляет плечи невольно подниматься, будто в попытке укрыться. Только сейчас до меня дошло, что было ещё слишком рано, чтобы Аренсия оказалась тут. Преподаватели приходят позже, да и зачем ей торчать в кабинете в такую рань? Она не из тех, кто ищет повода задержаться на работе, - скорее уж из тех, кто, закончив дела, спешит туда, где можно наконец выдохнуть и сбросить ту безупречную маску сдержанности, за которой, я был уверен, прячется куда больше, чем она позволяет увидеть. Я прислонился спиной к шершавому стволу липы и закрыл глаза, позволяя дождю остужать лицо. Холодные капли стекали по вискам, по шее, смешивались с той странной, тягучей усталостью, что накатывала волнами. В голове снова зазвучали обрывки мыслей, наскакивавшие друг на друга, как встречные потоки в узком канале: о Коронаторе, чьи нити тянулись всё ближе; о Роланде, который в своём упорстве порой шёл напролом, не замечая ничего; о сухих строках отчётов, которые требовали холодного рассудка; и о ней - о том, как нелепо и неуместно я вдруг почувствовал себя живым, когда решил послать ей цветы. «Может, это и есть слабость», - подумал я, стискивая в руке рукоять трости. - «Может, именно так она и выглядит: ты вдруг замечаешь, что тебе важно, чтобы один-единственный человек был в порядке, и ради этого готов нарушить собственные правила». Я открыл глаза и снова посмотрел на окна. Одно из них вдруг показалось чуть ярче остальных - или мне просто хотелось так думать. Я вгляделся, пытаясь уловить движение, тень, любой знак, что она там, что она в безопасности, что мой букет не стал для неё ещё одной тяжестью поверх тех, что она и так несёт. Но нет: свет оставался ровным, неподвижным, безжизненным. Скорее всего, это просто лампа, забытая кем-то из студентов или ночных дежурных. Оттолкнувшись от дерева, я сделал несколько шагов вперёд, потом остановился. Ноги будто сами тянули меня ближе к стенам Академии, к тому окну, за которым, как мне чудилось, могла быть она. Но разум удерживал на месте: подойти ближе - значит выдать себя, значит признать, что я стою тут не по делу, а из-за чувства, которому не хочу давать имени. И тут я заметил что-то на мокрой земле. Сначала подумал - просто лужица, исказившая отражение фонаря. Но потом разглядел: ровные, едва заметные углубления, тянувшиеся от стены вглубь сада. Не следы ботинок - те оставляли бы грязь, комки земли, неровные края. Эти же были слишком идеальными, будто кто-то вдавил в сырую почву невидимую форму. И от них веяло той самой неприятной, чужой магией - не грубой, но холодной, расчётливой, как прикосновение льда к затылку. Я замер, и вся моя нелепая тоска вдруг отступила, вытесненная привычным, трезвым холодом опасности. «Наблюдение», - понял я, медленно вдыхая воздух и стараясь уловить малейшие изменения в запахе, в плотности тьмы. Озоном пахло чуть сильнее, чем положено после дождя, - верный признак того, что здесь недавно сработали чары. Рука сама собой крепче сжала трость. Я сделал осторожный шаг к следам, потом ещё один, стараясь ступать бесшумно. В этот момент где-то совсем близко, за кустами шиповника, едва слышно хрустнула ветка. Звук был такой тихий, что в любой другой ситуации я бы его и не заметил. Но сейчас он прозвучал оглушительно, как удар колокола в пустой комнате. Я застыл, переводя взгляд туда, откуда донёсся звук. Тени между кустами казались гуще, чем положено, будто кто-то нарочно сгустил их, чтобы спрятать то, что не должно быть увидено. «Не двигайся», - приказал я себе, хотя тело уже напряглось, готовое к рывку. В такие минуты все лишние мысли - о чувствах, о сомнениях, о том, зачем ты вообще сюда пришёл, - отступают, оставляя только инстинкт и выучку. Но тут в одном из окон снова дрогнул свет. Не так, как раньше: на этот раз по стеклу скользнула тень - чёткая, человеческая. Сердце ёкнуло, а следом пришла резкая, обжигающая ясность: если кто-то следит за Академией, то Аренсия, даже не подозревая об этом, может оказаться прямо на линии угрозы. Я медленно отступил назад, прячась глубже в тень липы, и одновременно развернулся так, чтобы держать в поле зрения и подозрительные следы, и кусты, откуда донёсся хруст. Дождь продолжал тихо стучать по листьям, создавая ровный, убаюкивающий фон, который так обманчиво скрывал опасность. В этот миг я вдруг отчётливо понял, зачем пришёл сюда на самом деле. Не ради того, чтобы увидеть её. А чтобы убедиться, что ей ничего не угрожает. И если для этого придётся встать между ней и любой тенью, что крадётся в сыром саду, - я сделаю это. Без красивых слов, без ожиданий ответа просто потому, что так правильно. ---------- Глава 21. Кайлан. Глава 21. Кайлан. Я остановился, скрываясь в тени, и стал наблюдать. Мне нужно было понять, что здесь происходит, разложить по полочкам каждый звук, каждый неверный отблеск, каждую тень, которая казалась чуть плотнее, чем должна быть. Я должен убедиться, что Аренсии ничего не угрожает. Что город проведёт ещё хоть одну спокойную ночь - хотя бы эту, пока дождь смывает с мостовых следы чужой магии и людских тревог. Притаившись, я продолжал всматриваться в кусты, из которых исходил шум, периодически бросая взгляд на Академию. Окно с горящей лампой по-прежнему светилось ровным, неживым светом. Складывалось такое впечатление, что лампа была оставлена специально - не по забывчивости, не по небрежности, а как приманка, как маяк. Но для чего или для кого - именно это я и намеревался выяснить. Хруст повторился, на этот раз чуть левее. Я медленно повернул голову, стараясь не делать резких движений. В просвете между ветками шиповника мелькнула тёмная полоса - не просто сгусток тьмы, а очертание, слишком правильное, чтобы быть случайным. Я крепче сжал рукоять трости, чуть провернув навершие: защитный контур мягко отозвался на прикосновение, по пальцам пробежало знакомое покалывание, будто тонкая струна внутри трости натянулась до предела. Я ждал. В таких делах спешка убивает быстрее, чем открытая атака. Нужно дать противнику проявить себя, показать, какую игру он ведёт. Дождь тем временем почти стих - осталась лишь мелкая, едва заметная морось, оседавшая на плечах ледяной пылью. Воздух пах озоном и влажной корой; этот запах перекрывал даже привычную городскую сырость. И тут я заметил ещё одну деталь: на том самом окне, где горела лампа, стекло в одном месте чуть мерцало, будто по нему пробегала едва заметная рябь. Так бывает, когда поверх реальности накладывают иллюзию - грубоватую, рассчитанную на того, кто не станет всматриваться. «Приманка», - снова подумал я, и внутри всё сжалось. Если кто-то специально подсвечивает кабинет, значит, ждёт, что кто-то придёт проверить, значит, готовит ловушку именно на того, кто проявит интерес. В кустах снова шевельнулось. На этот раз я уловил не только движение, но и слабый отблеск - словно капля воды задержалась на металле. Оружие. Или артефакт. Я сделал полшага в сторону, меняя угол обзора, и в этот миг из-за кустов вышел человек в тёмном плаще с поднятым капюшоном. Лица разглядеть было невозможно - тень ложилась ровно так, чтобы скрыть черты. Он не спешил; его походка была размеренной, почти ленивой, будто он точно знал, что его не застанут врасплох. Остановившись у края дорожки, он поднял руку, и на кончиках его пальцев задрожал тусклый, пепельно-серый огонёк - не огонь, а что-то иное, холодное и неживое, похожее на свет гнилушек в старом лесу. «Чары поиска», - понял я. Он пытался нащупать, есть ли поблизости кто-то, кто реагирует на магию. Я замер, гася собственное присутствие так, как нас учили в те годы, когда я только начинал разбираться, что такое настоящая опасность: замедляя дыхание, выравнивая пульс, мысленно опуская вокруг себя завесу, похожую на мокрую ткань, которая глушит звук и размывает очертания. Незнакомец повёл рукой, и пепельный свет потянулся в мою сторону, словно нюхая воздух. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок - буквально: чары коснулись моей защиты, скользнули по ней, не сумев зацепиться. Он нахмурился - я уловил это по резкому движению плеч, - и перевёл взгляд на окно с лампой. Огонёк в его пальцах вспыхнул чуть ярче, и по стеклу пробежала та самая рябь, только теперь она стала отчётливее, будто иллюзия на секунду потеряла устойчивость. В этот момент я заметил ещё один след - тонкую, почти невидимую нить, тянущуюся от куста к стене Академии. Это была не просто сигнальная линия, а направляющая: она указывала, куда именно должен смотреть наблюдатель. И если лампа - приманка, то эта нить - указатель для того, кто будет реагировать на неё. «Значит, ловушка не на Аренсию», - подумал я, быстро складывая детали в единую картину. - «Ловушка на того, кто придёт её защищать». Эта мысль ударила по нервам холоднее дождя. Кто-то знал, что я интересуюсь ею, знал, что могу прийти сюда, и подготовил западню именно на этот случай. Я стиснул зубы. Играть по чужим правилам я не собирался. Незнакомец сделал ещё один шаг к стене и начал чертить в воздухе сложный знак. Пепельный свет вытянулся в тонкую линию, повторяя его движение. Я понял: сейчас он активирует основной контур ловушки. Если дать ему закончить, иллюзия на окне вспыхнет, привлекая внимание изнутри, а сигнальная нить сработает как спусковой крючок. Любой, кто окажется поблизости, окажется в зоне поражения. Не раздумывая, я резко выбросил вперёд руку с тростью. Из навершия вырвалась серебристая нить - не для атаки, а чтобы перебить чужую магию на лету. Она рассекла воздух и ударилась о пепельный знак, рассыпавшись снопом холодных искр. Незнакомец вскинул голову, будто только сейчас заметив угрозу, и его огонёк рванулся в мою сторону. Я отпрыгнул в сторону, уходя с линии удара, и одновременно активировал второй контур трости - тот, что создавал временную зону искажения. Мир вокруг на мгновение поплыл, звуки стали глухими, а очертания предметов - размытыми. Незнакомец замер, явно не ожидая такого сопротивления. Он быстро огляделся, будто пытаясь сориентироваться, и сделал резкий жест, разрывая пепельный огонёк. Тот взорвался мелкой пылью, обдав пространство неприятным, кисловатым запахом, похожим на запах перегоревшей бумаги. Пока он был дезориентирован, я метнулся вдоль стены, держась в тени деревьев. Моя цель теперь была иной: не вступать в затяжную схватку, а нейтрализовать угрозу у самых стен Академии. Если он связан с ловушкой на окне, то, обезвредив его, я смогу обезопасить и здание, и тех, кто внутри. Добежав до места, где сигнальная нить уходила в стену, я опустился на колено и коснулся её кончиками пальцев. Холод ударил по коже, словно я взялся за кусок льда. Нить была живой, пульсирующей, подключённой к чему-то внутри здания. Я закрыл глаза, сосредотачиваясь на структуре чар, и начал аккуратно «расплетать» её, двигаясь от внешнего края к корню. Это требовало точности: одно неверное движение - и ловушка сработает раньше времени. Где-то позади послышался глухой удар и приглушённое ругательство - незнакомец наконец сориентировался и бросился в погоню. Но я уже почти закончил. Ещё один узел, ещё одно движение - и нить с тихим щелчком лопнула, рассыпавшись в воздухе бледной дымкой. Я выдохнул и быстро поднялся, готовясь к следующему шагу. Теперь нужно было проверить, насколько глубоко проникли чары. Я приложил ладонь к стене Академии - камень был холодным и влажным, но под этой сыростью ощущалась вибрация, едва заметная, как отдалённый гул подземного потока. Ловушка была привязана не к окну, а к внутреннему контуру здания, к системе защитных чар Академии. Тот, кто её ставил, знал структуру магической защиты и сумел вплести свою сеть в уже существующую. Оставаться снаружи, подставляя спину преследователю, больше не имело смысла. Я рванулся к ближайшему служебному крыльцу, которое обычно использовали преподаватели и старшие студенты. Дверь оказалась заперта, но не на обычный замок - на чары. Я на мгновение прижал к ней ладонь, настраиваясь на частоту местной защиты, и тихо прошептал ключевую формулу, которую знал по долгу службы. Замок щёлкнул, и дверь приоткрылась, впуская меня внутрь. Внутри было тихо и пахло старой бумагой, воском и едва уловимой гарью - след недавнего всплеска магии. Коридоры пустовали; ночные дежурные, похоже, находились в другом крыле. Я двинулся вперёд, ориентируясь по той самой вибрации, которая всё ещё отдавалась в ладони. Она тянулась вверх, к преподавательским кабинетам, и чем ближе я подходил, тем отчётливее ощущал, как чужие чары пытаются встроиться в привычный защитный узор Академии. Поднявшись на нужный этаж, я замедлил шаг. Здесь воздух был плотнее, будто кто-то натянул невидимую пелену. Лампа в конце коридора горела тускло, мигая через равные промежутки времени - ещё один признак внешнего вмешательства. Я осторожно выглянул из-за угла и увидел, что дверь в один из кабинетов чуть приоткрыта. Внутри горел тот самый ровный свет, который я видел из сада. Сердце кольнуло. Если ловушка активируется внутри, последствия могут быть непредсказуемыми. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что коридор пуст, я скользнул внутрь и плотно прикрыл за собой дверь. Кабинет выглядел обжитым и в то же время строгим: книжные шкафы до потолка, стол, заваленный бумагами и раскрытыми фолиантами, чернильница с засохшими каплями чернил, стопка конспектов, на полях которых чьей-то аккуратной рукой были сделаны пометки. На подоконнике стояла та самая лампа; её свет теперь не казался зловещим - скорее усталым, будто и правда просто забыли её выключить. Воздух хранил едва уловимый аромат мяты и старой бумаги - запах, который почему-то сразу ассоциировался у меня с Аренсией. Я подошёл к окну и осторожно выглянул наружу. Сад выглядел обманчиво мирным: мокрые ветви покачивались на ветру, капли срывались с листьев и разбивались о дорожку внизу. Никакого движения, никакой пепельной дымки. Либо незнакомец отступил, либо затаился так же умело, как я сам. В любом случае оставлять кабинет без присмотра было нельзя. Я начал методично проверять защитные контуры помещения. Сначала - окно: стекло отзывалось на прикосновение лёгким холодом, но не пульсировало чужой волей. Затем - дверь: здесь я обнаружил тонкую, почти незаметную насечку на косяке - точку подключения, через которую чужая магия могла попытаться проникнуть внутрь. Я достал из внутреннего кармана небольшой кристалл-поглотитель, вдел его в насечку и тихо произнёс формулу блокировки. Кристалл едва заметно засветился мягким голубоватым светом и втянул в себя остатки чуждого воздействия. Убедившись, что непосредственной угрозы внутри кабинета нет, я устало опустился в кресло у стола. Трость я поставил рядом, так, чтобы рукоять оставалась в пределах досягаемости. Дождь за окном окончательно стих, и в этой внезапной тишине звуки города - редкий цокот копыт по мостовой, отдалённый крик ночной птицы, скрип ставни где-то в другом крыле здания - звучали непривычно громко. Время тянулось медленно. Я не позволял себе расслабиться, но напряжение понемногу сменялось тупой усталостью. Мысли то и дело сворачивали на Аренсию: на то, как она умеет держаться прямо даже тогда, когда сил почти не осталось, на её сдержанную улыбку, на ту особую собранность, за которой, я был уверен, пряталась целая буря чувств. «Ты делаешь это не ради неё», - одернул я себя. - «Ты делаешь это, потому что это твоя работа: замечать угрозы и устранять их». Но даже самому себе я не мог до конца поверить. Постепенно тьма за окном начала бледнеть. Сначала едва заметно - словно кто-то очень осторожно разбавлял чернила чистой водой. Потом контуры предметов стали чётче, тени - короче и плотнее. Небо над крышами окрасилось в тускло-серый цвет с едва заметной лиловой кромкой на горизонте. Наступало утро. Я встал и подошёл к окну. В саду уже можно было различить отдельные детали: мокрые лепестки шиповника, блестящие от росы, дорожку, исчерченную следами птиц, лёгкий пар, поднимавшийся от ещё тёплой после дождя земли. Где-то далеко прокричал петух - звук прозвучал до нелепого обыденно посреди всей этой ночной магии и опасности. Вскоре в коридорах послышались первые шаги. Сначала редкие, неуверенные - вероятно, ранние студенты, спешащие занять лучшие места в библиотеке. Потом шаги стали чаще, к ним прибавились приглушённые голоса, смех, скрип дверей. Академия просыпалась, медленно и основательно, как огромный, слегка ворчливый зверь. Я вернулся к креслу и сел, стараясь выглядеть так, будто просто ждал кого-то, а не провёл ночь, отбиваясь от чужих чар. Сердце билось ровно, но в груди поселилось странное, непривычное чувство - смесь облегчения и тревоги. Сейчас кто-то придёт, откроет дверь, увидит меня - и что тогда? Что я скажу? «Я решил, что вам может угрожать опасность, поэтому распутал чужую магию и просидел тут до утра»? Звучало нелепо. Но промолчать тоже было нельзя. Дверь тихо скрипнула. Я поднял голову. На пороге с кипой книг в руках стояла Аренсия; на ней было то самое строгое платье с высоким воротником, которое делало её похожей на преподавательницу из старинных гравюр. На мгновение она замерла, явно не ожидая увидеть в своём кабинете постороннего, да ещё и меня. В её глазах промелькнуло то самое выражение, которое я уже видел: смесь настороженности и упрямой готовности держать удар. - Кай? - произнесла она, и моё имя в её устах прозвучало не как обвинение и не как вопрос, а как осторожное признание факта. - Что вы здесь делаете? ---------- Глава 22. Аренсия. Глава 22. Аренсия. Когда я вошла в Академию, внутри меня что-то словно зашевелилось, какое-то странное предвкушение. Но с чего бы? Обычный рабочий день, ничего примечательного произойти не должно было. Может, это из-за того сна? Тряхнув головой, я попыталась скинуть с себя ненужные мысли. «Сны - это просто усталость», - сказала я себе, стараясь вернуть привычную собранность. - «Сегодня лекции, нужно сосредоточиться». Я зашла в библиотеку и взяла книги, которые были мне необходимы для проведения лекций. Пока библиотекарь ставил на корешки защитные метки, я поймала себя на том, что всё время прислушиваюсь: к шагам в коридоре, к скрипу половиц, к тому, как странно сегодня пахнет воздух - будто после грозы, только озон не выветрился, а будто осел на стенах. «Глупости», - одёрнула я себя и крепче прижала книги к груди. Подойдя к двери своего кабинета, ощущение чего-то неизведанного появилось вновь - такое острое, что даже кончики пальцев похолодели. Я остановилась на секунду, будто перед прыжком в холодную воду, потом расправила плечи и, взяв себя в руки, открыла дверь. И замерла. За моим столом сидел Кай. Он выглядел так, словно провёл ночь в бурных скитаниях: волосы были растрёпаны, будто он то и дело запускал в них пальцы; одежда - мятая, с тёмными пятнами, будто на него несколько раз подряд обрушивался ливень и он так и не нашёл, где укрыться; под глазами залегли тени, но взгляд оставался тем же - внимательным, цепким, будто он даже сейчас продолжал что-то высчитывать, сопоставлять, держать в голове сотню мелких деталей. Это совершенно выбивалось из того образа, в котором я его запомнила: безупречно собранного, сдержанного, такого, чьи движения всегда казались заранее продуманными и выверенными до миллиметра. - Кай? Что вы здесь делаете? - вырвалось из меня прежде, чем я успела обдумать слова, сделать голос ровным и бесстрастным, каким он должен быть с коллегами и уж тем более с людьми вроде него. Я быстро закрыла за собой дверь, будто хотела оставить снаружи все те странные предчувствия, что тянулись за мной по коридору, и положила учебники на стол. Книги глухо стукнулись о столешницу, и этот звук в тишине кабинета прозвучал неожиданно громко. Кай медленно поднялся с кресла - так, будто каждое движение давалось ему с трудом, будто усталость навалилась на плечи тяжёлым плащом. На его губах появилась неловкая, какая-то совсем мальчишеская улыбка, совершенно не вязавшаяся с его обликом. - Аренсия, - произнёс он, и голос его прозвучал чуть хрипло, будто он долго молчал или надышался сырого воздуха. - Простите, что оказался здесь. Я… в общем, получилось нелепо. Он запнулся, будто сам не знал, как облечь в слова то, что собирался сказать, и тут же торопливо продолжил, явно стараясь звучать обыденно: - Я вчера задержался неподалёку, разбирал кое-какие бумаги, потом пошёл домой, а потом вспомнил, что забыл тут один документ. Ну, вернулся, а дверь уже заперта. Я подумал, раз всё равно рядом, можно подождать до утра, чтобы не идти под дождём туда-обратно. А потом… потом, видимо, задремал. Он говорил быстро, сбивчиво, и от этого его объяснение звучало ещё более неправдоподобно. Я невольно нахмурилась. «Разбирал бумаги неподалёку? Ночью? Под дождём?» - мысленно переспросила я, но вслух ничего не сказала. Вместо этого я машинально скользнула взглядом по его одежде - и заметила, что ткань на плечах и вдоль рукавов всё ещё влажная, будто дождь закончился совсем недавно, а не несколько часов назад. Да и запах сырости стоял явственный, не тот, что остаётся после долгого пребывания в сыром помещении, а свежий, уличный, с примесью озона. - Вы промокли, - сказала я, сама удивляясь тому, как спокойно прозвучали эти простые слова, будто мы обсуждали погоду за окном, а не то, почему один из самых опасных и закрытых людей города сидит утром в моём кабинете с видом человека, который всю ночь отбивался от бурь и призраков. - Немного, - ответил он, опуская взгляд и будто стараясь сделаться меньше, незаметнее. - Дождь застал, когда я шёл обратно. Я кивнула, хотя ни капли не поверила в эту историю. Но что-то в его взгляде - усталость пополам с упрямой решимостью не пугать меня правдой - подсказало мне, что расспрашивать дальше сейчас не стоит. Вместо этого я подошла к небольшому шкафу, где держала кое-что из запасных вещей на случай, если придётся засиживаться допоздна и ночевать в Академии. Там лежала старая шаль, тёплая и плотная, и пара сухих рубашек, которые когда-то оставил один из ассистентов и так и не забрал. - Подождите, - сказала я, доставая шаль. - Она, конечно, не заменит сухую одежду, но хоть немного согреет. Я сделала шаг к нему, потом ещё один, и только сейчас поняла, насколько близко мы оказались друг к другу. Вблизи он выглядел ещё более измождённым - и одновременно каким-то живым, настоящим, без той безупречной брони, к которой я привыкла. От него пахло дождём, мокрым камнем и едва уловимой горечью, похожей на запах остывших углей. Когда я протянула руку, чтобы накинуть шаль ему на плечи, он вдруг поймал мою ладонь. Движение вышло резким, почти инстинктивным, будто он боялся, что, если не остановит меня сейчас, всё остальное выйдет из-под контроля. Наши глаза встретились. В его взгляде было столько всего сразу - усталость, тревога, какая-то отчаянная попытка удержать себя в рамках приличий и одновременно не отпустить то хрупкое тепло, которое вдруг возникло, между нами. Я почувствовала, как по коже пробежал холодок, а следом - странное, обжигающее тепло, будто кто-то поднёс ладонь слишком близко к огню. Наши губы оказались на опасном расстоянии друг от друга. Воздух, между нами, словно сгустился, стал тяжёлым, насыщенным ожиданием. Мы оба прикрыли глаза, будто хотели, чтобы поцелуй произошёл сам собой, без сознательного решения, без слов, которые могли всё испортить. Время будто растянулось, превратившись в тонкую, звенящую паузу, где не было ни Академии, ни утренних лекций, ни чужих взглядов, ни моих собственных страхов перед тем, что я слишком многое позволяю себе думать об этом человеке. Но в этот самый миг дверь резко распахнулась. - Аренсия, ты уже здесь? Я думала, ты сегодня опоздаешь, учитывая, как ты вчера… Ой! На пороге стояла Кэти - моя лучшая подруга и коллега, та самая, которая всегда говорила то, что думает, и никогда не умела вовремя замолчать. Она замерла, переводя взгляд с меня на Кая, с его всё ещё сжимавшей мою руку ладони на наши лица, которые, должно быть, выдавали всё, что мы пытались скрыть. В её глазах промелькнуло сначала удивление, потом смущение, а следом - попытка сделать вид, что она ничего такого не заметила. Повисла та самая неловкая пауза, которую ничем не заполнить, кроме тишины. Я почувствовала, как кровь приливает к щекам, и попыталась мягко высвободить руку, но Кай сам отпустил её - быстро, будто обжёгся. - Прошу прощения, - произнёс он неожиданно ровным, официальным тоном, в котором не осталось ни хрипотцы, ни той уязвимости, что была секунду назад. - Мне уже пора. Дела. С этими словами он сделал шаг в сторону, обогнул стол, бросил на меня короткий, почти незаметный взгляд - в нём читалось столько невысказанного, что у меня защемило в груди, - и стремительно вышел из кабинета, оставив после себя лишь запах дождя и ощущение того, что что-то очень важное только что оборвалось на полуслове. Кэти проводила его взглядом, потом медленно перевела глаза на меня. - Ну… это было… неожиданно, - сказала она, стараясь говорить непринуждённо, но голос всё равно звучал чуть выше обычного. Я машинально накинула шаль на плечи - ту самую, которую собиралась отдать Каю, - и глубоко вдохнула, пытаясь вернуть себе привычную невозмутимость. - Он сказал, что ждал утра, потому что дверь была заперта, - ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи. - Хм, - протянула Кэти, явно не поверив ни единому слову, но мудро решив пока не давить расспросами. - Ладно, потом расскажешь, если захочешь. А сейчас тебе пора на лекцию. Студенты уже собираются. Она мягко подтолкнула меня к выходу, и я позволила ей это сделать, потому что стоять посреди кабинета, где воздух всё ещё был насыщен тем самым звенящим напряжением, было невыносимо. Пока мы шли по коридору, я то и дело ловила себя на том, что прислушиваюсь к звукам позади, будто надеялась услышать шаги Кая. Но там было тихо - только голоса студентов, скрип дверей и размеренный гул Академии, которая жила своей обычной жизнью, не подозревая, что всего в одном кабинете только что едва не случилось то, что могло изменить слишком многое. ---------- Глава 23. Аренсия. Глава 23. Аренсия. Вернувшись с лекций, я толкнула дверь в свой кабинет, надеясь, что Кай снова окажется там, но меня снова встретила привычная тишина. Пыль танцевала в косых лучах солнца, пробивавшихся сквозь окно; на столе всё так же лежали стопки конспектов, будто за весь день тут никто и не появлялся. Вздохнув, я вошла внутрь. Ощущение потери чего-то важного наполнило мою душу - такое странное, щемящее чувство, будто я опоздала на корабль, о котором даже не знала, что он вообще отплывает. Я осторожно присела за свой стол, машинально поправила стопку бумаг, провела пальцами по краю чернильницы - всё это были привычные, успокаивающие жесты, которые обычно возвращали меня в колею. И в этот момент услышала глухой звук. Обернувшись, я ничего не заметила: ни движения в углу, ни тени на стене, ни даже лёгкого колебания воздуха. Но, возвращая взгляд обратно, я увидела на полу трость. Видимо, она упала, когда я села в кресло и чуть сдвинула его назад. Присмотревшись, я поняла, что это трость Кая. «Он забыл её?» - пронеслось у меня в голове, и сердце почему-то ёкнуло, будто в этом забытом предмете таилась разгадка чего-то большого и непонятного. Я осторожно взяла её в руку. Тёмное дерево, инкрустированное серебром, тёмный камень на навершии - всё было подогнано так тщательно, что казалось, будто трость не сделана, а выросла из самой ночи, впитав в себя её холод и сдержанную силу. На удивление она оказалась не такой тяжёлой, как я думала на первый взгляд, - скорее собранной, сбалансированной, будто продолжение чьей-то воли. На мгновение мне и правда показалось, что она отозвалась на моё прикосновение: не звуком, не вибрацией, а каким-то внутренним откликом, будто тёплая волна пробежала от ладони вверх по руке. Но потом я поняла, что это просто дрожали мои руки - и от усталости после лекций, и от того, как настойчиво в голове вертелись мысли о человеке, который оставил здесь не только трость, но и странное, тягучее ощущение незавершённости. - Ну и что мне с тобой делать? - спросила я у трости, словно она была живым существом, способным дать мне ответ, подсказать, куда исчез тот, кто умел выглядеть таким собранным - и при этом сидеть в моём кабинете с видом человека, который всю ночь сражался с бурей. А ведь правда, что? Я же совсем ничего о Кае не знаю. Ни где он живёт, ни где работает, чем дышит и как живёт эту жизнь. Знаю лишь, что он связан с какими-то тёмными делами, что в нём есть та самая стальная выдержка, которая пугает и притягивает одновременно. Это просто человек, который… который пришёл к нам в Академию, чтобы узнать о поступлении для своего… Точно! Молодой парень, который был рядом с ним на том приёме, - я вспомнила его взгляд, упрямый и немного настороженный, как у волчонка, который учится не показывать страх. Это его сын? Или племянник? А может, подопечный? Мысли сами собой свернули дальше: «А Кай женат? Есть ли у него кто-то, кто ждёт его дома, беспокоится, если он задерживается, узнаёт по шагам в коридоре?» «Бррр…» - я замотала головой, пытаясь сбросить ненужные мысли, стряхнуть их, как капли дождя с плаща. Мне не стоит думать об этом всём так явно, ведь оно не имеет ко мне никакого отношения. Даже если он и женат, то я тоже замужем. Между нами, ничего и быть не может. А то, что было в кабинете утром, - минутная слабость и не более. Так я себе повторяла, но слова звучали как заученная формула, которую повторяешь, чтобы не дрогнуть, хотя внутри всё равно что-то сопротивляется. Держа в руках трость, я вышла из кабинета и направилась в главный холл. По дороге я то и дело сжимала пальцами гладкое дерево, будто надеялась уловить ещё один тот самый мимолётный отклик, который почувствовала в кабинете. Но трость оставалась просто тростью - красивой, дорогой, явно не обычной прогулочной, но всё же безмолвной. Спустившись вниз по лестнице, где гул голосов студентов звучал громче и живее, чем наверху, я ещё раз посмотрела на трость, словно пытаясь запомнить каждую деталь: узор серебряных нитей, холодный блеск камня, едва заметную выемку на рукояти, будто от долгого, привычного хвата. Потом я подошла к охраннику, который дежурил у главного входа, - к старому Грэму, который знал в Академии каждого преподавателя и половину студентов по именам и всегда умудрялся выглядеть так, будто он одновременно и дремлет, и замечает всё на свете. - Грэм, один из посетителей забыл эту трость, - сказала я, стараясь говорить ровно, без лишних интонаций, чтобы он не подумал ничего такого. - Она выглядит дорогой и… важной. Не хотелось бы, чтобы она попала неизвестно к кому. Грэм поднял голову, окинул трость внимательным взглядом, в котором не было ни любопытства, ни праздного интереса - только спокойная, выверенная оценка. Он взял её, повернул в руках, чуть задержав взгляд на камне, будто узнавал что-то знакомое. - Хм. Вещь не простая, - произнёс он тихо, почти про себя, и на мгновение в его глазах мелькнуло то самое выражение, которое бывает у людей, знающих больше, чем говорят. - Я оставлю её у себя. Если хозяин придёт спрашивать - сразу узнаю. А если нет… ну, тогда можно будет разместить объявление в преподавательской. - Спасибо, - ответила я, и в этом «спасибо» прозвучало больше, чем просто вежливость. Мне почему-то стало легче от того, что трость теперь не у меня, и одновременно - пусто, будто я отдала частичку того утра, которое никак не хотела отпускать. Задержавшись на мгновение, я ещё раз взглянула на трость в руках Грэма, будто надеясь, что она всё-таки подскажет, где сейчас Кай, почему он оказался в моём кабинете и что на самом деле скрывалось за его неловкой историей про забытые бумаги и ночной дождь. Но она молчала. Развернувшись, я направилась обратно к себе, перешагивая через ступеньки и стараясь сосредоточиться на том, что должно было быть важным: на планах завтрашних лекций, на проверке студенческих работ, на списке книг, которые нужно заказать в библиотеке. Но мысли упрямо сворачивали на другое. «Правильно ли я сделала?» - этот вопрос то и дело всплывал, как пузырьки воздуха в мутной воде. С одной стороны - конечно, правильно. Оставить трость себе было бы странно, да и зачем она мне? С другой - в этом жесте было что-то окончательное, будто, отдав её, я поставила точку там, где ещё могла быть запятая. В коридоре мне встретилась Кэти. Она махнула рукой, собираясь что-то сказать - наверное, снова пошутить, чтобы развеять ту неловкость, которая повисла, между нами, после утренней сцены. Но, увидев моё лицо, она лишь чуть замедлила шаг и мягко спросила: - Ты в порядке? - Да, - ответила я чуть быстрее, чем следовало, и улыбнулась, чтобы подкрепить слова. - Просто устала. Студенты сегодня вымотали. Она кивнула, не настаивая, не пытаясь вытянуть из меня то, что я пока не готова была рассказать. В этом тоже была её особенная мудрость - не лезть с расспросами, а просто быть рядом. Когда я снова вошла в свой кабинет, там было всё так же тихо. Солнце уже клонилось к закату, и косые лучи вытягивали длинные тени от книжных шкафов, делая комнату похожей на сцену после спектакля, когда зрители разошлись, а декорации ещё стоят, напоминая о том, что здесь только что жили чьи-то чувства и судьбы. Я села за стол, положила ладони на прохладную поверхность и закрыла глаза. Перед внутренним взором почему-то всплыл не утренний момент с Каем, а то, как он сидел в кресле - усталый, взъерошенный, и всё равно собранный, будто даже в этой усталости он продолжал держать невидимую линию обороны. И ещё - то, как он поймал мою руку, как будто боялся, что, если отпустит, случится что-то непоправимое. «Он мог бы просто уйти», - подумала я. - «Мог бы придумать любую отговорку и раствориться в коридорах Академии, чтобы я больше никогда его не встретила. Но он остался. И смотрел на меня так, будто пытался запомнить». Эта мысль кольнула где-то под рёбрами, и я резко встала, будто движение могло её прогнать. Нужно было разложить бумаги, подготовить материалы к завтрашнему дню, вернуть себе ту привычную упорядоченность, которая всегда помогала мне держаться на плаву. Но где-то на периферии сознания всё равно оставалась трость - и вопрос, который я так старательно отгоняла: вернётся ли Кай за ней? ---------- Глава 24. Аренсия. Глава 24. Аренсия. Наконец рабочая неделя подошла к концу, и наступил вечер пятницы. Предвкушая выходные и долгожданный отдых, я улыбнулась и потянулась, сидя в кресле. Плечи ныли от долгого сидения над студенческими работами, а в голове наконец-то стало тихо - ни срочных задач, ни тревожных мыслей, ни того странного гула, который иногда накатывал под вечер. Интересно, но после нашей неловкой встречи в кабинете что-то внутри меня переменилось - и я больше почти не вспоминала о Кае, погрузившись в рабочие и повседневные дела. По крайней мере, старалась не вспоминать. А когда мысли всё же сворачивали на ту сцену у стола, я просто возвращала их к конспектам, к списку литературы, к мелочам, из которых и складывалась моя привычная жизнь. И постепенно эти мелочи снова стали занимать всё пространство: запах мела в лекционном зале, шуршание страниц, строгие строчки в журнале посещаемости. Жизнь наконец текла тихо и размеренно, как до встречи с ним. Я встала, подошла к зеркалу и посмотрела на своё отражение. Всё как обычно: строгий узел волос, ни одной выбившейся пряди, платье с высоким воротником, в котором я чувствовала себя защищённой от чужих взглядов и собственных сомнений. Ни капли театральности, никаких изысков - только та собранность, которую я годами оттачивала, будто щит. Утвердительно кивнув самой себе, я начала собираться домой. Спустившись вниз, я раздумывала над тем, что хотела бы приготовить на ужин. Может, запечь картофель с травами - просто, уютно, пахнет домом. А может, вообще не готовить, а просто открыть для себя бутылочку вина - я точно заслужила хоть один вечер, когда можно не быть идеальной преподавательницей, не держать спину прямо и не отвечать на чужие ожидания. Но в этот момент из размышлений меня выдернул обращённый ко мне вопрос охранника - того самого Грэма, которому я тогда отдала трость. - Аренсия, подожди минуточку. Я резко остановилась, словно меня позвал строгий преподаватель, от которого ничего хорошего обычно не ждёшь. Сердце почему-то сбилось с ровного ритма, хотя я тут же одернула себя: «Это просто Грэм. Просто что-то по Академии. Ничего важного». Грэм подошёл ближе и многозначительно посмотрел на меня - так, будто знал что-то, чего не знала я, и взвешивал, стоит ли вообще об этом говорить. В его взгляде не было ни насмешки, ни праздного любопытства - только та спокойная настороженность, которая бывает у людей, привыкших замечать детали. - Что-то случилось? - спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и всё равно услышала, как в нём проскользнула дрожь. Я попыталась скрыть своё резко наступившее волнение за лёгкой полуулыбкой, но, кажется, Грэм всё равно заметил. - Это по поводу той трости, что ты мне тогда отдала, - сказал он, чуть понизив голос, будто даже в пустом холле кто-то мог нас подслушать. - С ней что-то случилось? - быстро спросила я, и внутри всё сжалось от нелепого страха, что она могла пропасть или попасть к кому-то чужому - к тому, кому не должна была попасть. - Нет, - покачал головой Грэм, и в этом коротком слове прозвучало что-то такое, от чего мне вдруг стало холодно, будто сквозняк пробежал по спине. - Её так никто и не забрал. Я просто хотел, чтоб ты знала. - Спасибо… - пробормотала я, чувствуя, как слова застревают в горле. Голос прозвучал чужим, тонким, будто принадлежал кому-то другому. Внутри меня что-то словно оборвалось. Кай так и не пришёл за ней. Эта простая мысль повисла в воздухе, тяжёлая и неуместная среди пятничного вечера, среди людей, которые спешили к своим домам, к своим ужинам, к своим маленьким радостям. «Ну и что?» - мысленно сказала я себе, пытаясь вернуть ту самую собранность, которая всегда выручала меня в трудные минуты. «Он мог забыть о ней. Мог уехать по делам. Мог решить, что она ему больше не нужна». Но почему-то ни одно из этих объяснений не делало легче. Грэм будто почувствовал, что мне нужно хоть немного воздуха, и не стал ничего добавлять. Он просто кивнул, как человек, который понимает, когда лучше промолчать, и отошёл обратно к своему посту. Я постояла ещё секунду, вдыхая знакомый запах Академии - воска для полов, старой бумаги, едва уловимой гари от ламп, - и заставила себя сделать шаг вперёд, потом ещё один. «Всё в порядке», - повторяла я про себя, как заклинание. - «Это просто трость. Это просто человек, с которым у тебя ничего общего». Выйдя на улицу, я наконец вдохнула полной грудью. Воздух был прохладным, свежим, с той особой чистотой, которая бывает только вечером в конце недели, когда город будто сбрасывает с себя дневную суету. Небо было высоким и чистым, без единого намёка на тучи; солнце клонилось к горизонту, окрашивая крыши в мягкий золотистый цвет. Студенты и преподаватели расходились в разные стороны, кто-то смеялся, кто-то торопился, кто-то, как и я, просто шёл, ни о чём особо не думая. И всё же, пока я шла по знакомой дороге, ноги сами собой замедляли шаг. Я поймала себя на том, что высматриваю в толпе знакомую фигуру - человека с той самой выправкой, которая выдаёт в нём того, кто привык отвечать за чужие жизни. Но его нигде не было. Только обычные прохожие, только вечерний город, только я и мои мысли, которые никак не хотели оставаться на месте. «Может, он ранен?» - эта мысль пришла неожиданно, резко, как пощёчина. Я тут же отогнала её: «Не твоё дело. Ты не обязана о нём думать. У тебя своя жизнь, свои планы, свой ужин и своё вино». Но тревога уже поселилась где-то под рёбрами, тихая и упрямая, как заноза, которую не вытащить. Добравшись до дома, я поставила сумку на столик в прихожей и на мгновение замерла посреди комнаты. Здесь было уютно, знакомо, безопасно: книжные полки, чашка с отбитым краем, которую я всё никак не могла выбросить, плед на кресле, в который так хорошо заворачиваться в холодные вечера. Я глубоко вдохнула, пытаясь наполнить лёгкие этим ощущением дома. Потом я прошла на кухню, достала из шкафа ту самую бутылку вина, о которой думала по дороге. Открыла, налила в бокал, сделала глоток. Вино было терпким, чуть кисловатым - не то, что я обычно любила, но сейчас оно казалось необходимым. Я села у окна и посмотрела на улицу. Люди шли мимо, кто-то спешил, кто-то никуда не торопился. И среди них не было никого, кто мог бы напомнить мне о Кае. - Он взрослый человек, - сказала я себе вслух, будто голос мог сделать мысль весомее. - Он сам решает, где быть и что делать. И уж точно не обязан отчитываться перед тобой. Но где-то на задворках сознания всё равно оставалась та самая трость - тяжёлая, с тёмным камнем на навершии, с едва заметной выемкой на рукояти, будто от долгого, привычного хвата. И мысль о том, что Кай так и не пришёл за ней, никак не хотела укладываться в привычную картину мира, где всё было разложено по полочкам и имело своё объяснение. В этот момент в дверь тихо постучали. Я вздрогнула, будто меня застали за чем-то запретным, и медленно поднялась. «Наверное, мистер Паул», - подумала я, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце. - «Или кто-то из студентов». Подойдя к двери, я заглянула в маленькое круглое окошко. И замерла. За дверью стоял Кай. Он выглядел иначе, чем в тот раз в моём кабинете: одежда была чистой и аккуратной, волосы - причёсаны, но под глазами всё равно залегли тени, будто он так и не успел толком выспаться. В руках у него ничего не было; он стоял, слегка ссутулившись, будто не был уверен, что его здесь ждут. Сердце подпрыгнуло куда-то к горлу, а потом ухнуло вниз. Я прижала ладонь к двери, словно она могла удержать меня от того, чтобы распахнуть её прямо сейчас. «Зачем он здесь?» - пронеслось в голове, и следом пришла другая мысль, ещё более нелепая: «Он пришёл за тростью». Но я знала, что это не так. Если бы дело было только в трости, он мог бы зайти в Академию в любой день. Значит, он пришёл по другой причине. И от этого понимания одновременно становилось и страшно, и почему-то тепло. Я стояла, вцепившись пальцами в край двери, будто он мог удержать меня от того, чтобы не рухнуть прямо здесь, на пороге. В груди всё сжалось, а сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук слышали даже прохожие на лестнице. - Кай! - вырвалось у меня, и голос прозвучал до нелепого громко, отчаянно, будто я звала его через огромную пустоту, а не через дверной проём. Но за дверью никого не было. Крыльцо было пустым - только тусклый свет лампы под потолком, только аккуратно прибитый к стене почтовый ящик, только едва заметная тень от перил, которая никуда не убегала и ни во что не превращалась. Я выглянула за порог, медленно обвела взглядом территорию, даже заглянула за угол, будто он мог там спрятаться, сыграть со мной в какую-то странную, жестокую игру. Но нет. Ни следа, ни тени, ни намёка на то, что минуту назад здесь стоял человек. «Показалось», - подумала я, и от этой простой мысли стало одновременно и легче, и горше. - «Просто разыгралось воображение. Просто я слишком много думала о нём, вот мозг и подкидывает картинки». Я прислонилась лбом к прохладному дереву двери. Оно было настоящим, твёрдым, оно не исчезало, не обманывало. - Хватит, - строго сказала я себе, стараясь вернуть ту самую собранность, которая всегда выручала меня в лекционном зале, когда студенты начинали шуметь, а время утекало сквозь пальцы. - Ты устала. Ты ждала выходных, ты заслужила вечер без тревог. Но тревога не отпускала. Она сидела где-то под рёбрами, тихая и упрямая, и нашептывала совсем другие вещи: «А если это не воображение? А если он и правда был здесь - и исчез так быстро, что ты не успела его разглядеть? А если с ним что-то случилось?» Я закрыла дверь и медленно повернула замок, будто этот щелчок мог отсечь все лишние мысли. Потом прижала ладони к лицу, пытаясь стереть с кожи ощущение того странного, колючего волнения, которое никак не хотело уходить. Вернувшись на кухню, я посмотрела на бокал с вином - он стоял на столе, наполовину полный, и в тусклом свете казался тёмно-бордовым, почти чёрным. Я сделала ещё один глоток, но терпкий вкус теперь не приносил того облегчения, о котором я мечтала весь день. И тут мой взгляд упал на окно. В стекле отражалась комната - стол, стул, плед на кресле, - но на секунду мне показалось, что за моей спиной мелькнула тень. Я резко обернулась, сердце снова подпрыгнуло к горлу. Но в комнате было по-прежнему пусто. Только мои собственные отражения в тёмном стекле - бледная, встревоженная женщина, которая никак не могла поверить, что всё в порядке. - Это просто усталость, - повторила я вслух, и звук собственного голоса в пустом доме прозвучал неожиданно громко, будто я пыталась заглушить что-то другое, более тихое и настойчивое. - Просто вечер пятницы. Просто ты слишком долго держалась собранной, вот нервы и дают сбой. Я подошла к окну и отодвинула штору. Улица жила своей обычной жизнью: кто-то торопился домой, а кто-то, наоборот, еле плелся, стараясь провести время в одиночестве, вдалеке мерцали огни фонарей. Всё было нормально, привычно, знакомо. Но где-то на границе зрения, у самого края парка, мне вдруг почудилось какое-то движение - тёмная фигура, которая на мгновение выступила из тени деревьев и тут же растворилась. Я вгляделась пристальнее, прищурилась, будто это могло помочь разглядеть то, что ускользало от взгляда. Но там снова было пусто. Только ветер шевелил ветви, только листья тихо перешёптывались друг с другом. - Хватит, - снова сказала я себе и решительно задернула штору, отрезая себя от улицы, от теней, от собственных тревожных мыслей. Потом я села в кресло, закуталась в плед и попыталась сосредоточиться на чём-нибудь простом и понятном - на узоре ткани, на том, как мягко свет лампы ложится на книжные корешки, на том, что завтра можно будет спать сколько угодно и никуда не спешить. Но перед глазами всё равно стояло то мгновение, когда я распахнула дверь и позвала его по имени. И пустота, которая встретила меня в ответ. В этот момент где-то на улице хлопнула дверь. Звук был обычным, повседневным - кто-то пришёл домой после долгого дня. Но я всё равно вздрогнула и прислушалась, будто ждала, что сейчас раздадутся шаги, знакомые и всё равно пугающие своей неожиданностью. Шагов не было. Только тишина, в которой слишком громко звучало моё собственное дыхание. ---------- Глава 25. Кайлан. Глава 25. Кайлан. Я вылетел из её кабинета так, будто за спиной уже щёлкнули затворы ловушек, которые я сам годами расставлял для других, а теперь они вдруг захлопнулись вокруг меня. Коридоры Академии мелькали перед глазами - знакомые до оскомины двери, приглушённый свет, тени от оконных переплётов на полу. Я шагал быстро, почти бежал, и с каждым шагом внутри всё громче звучало одно и то же: «Дурак. Ты чуть не переступил черту. Чуть не сделал то, после чего всё пойдёт прахом». Спускаясь вниз к главному входу, я стискивал зубы так, что ныли челюсти. В голове то и дело всплывало её лицо - то, как она на секунду опустила ресницы, будто пыталась спрятать то, что всё равно выдавали дыхание и едва заметная дрожь в пальцах. «Замкнись», - приказывал я себе, будто вбивал гвоздь за гвоздём в собственную грудь, чтобы ничего не прорвалось наружу. - «Замкни чувства. Вернись к делу. У тебя есть след. Есть Коронатор. Есть метки в форме короны, которые не оставляют просто так». Я почти физически ощущал, как натягиваю на себя привычную броню: отстранённость, холодную ясность, умение видеть только факты и отсекать всё лишнее. В моей работе иначе нельзя. Если начнёшь прислушиваться к тому, как кто-то пахнет лавандой и бумагой, если позволишь себе замечать, как человек по-особенному морщит лоб, когда пытается казаться сильнее, чем есть, - ты уже не тот, кого все боятся и уважают, ты просто человек, которому больно и страшно. А мне нельзя было быть просто человеком. Вырвавшись на улицу, я вдохнул холодный воздух, будто надеялся, что он вымоет из головы её образ. И пошёл - быстро, целенаправленно, туда, где меня ждали отчёты, свидетели, обрывки чужих жизней, из которых нужно было сложить единую картину. Я погрузился в привычную будничность расследований с той самой отчаянной сосредоточенностью, с какой тонут, чтобы не чувствовать, как вода давит на уши. Встречи, записи, сопоставления, проверка каждой детали по три раза - я делал всё, чтобы в голове не оставалось места ни для чего другого. Но дни шли, а она всё равно просачивалась сквозь щели. Не картинкой, не голосом - скорее ощущением. То я ловил себя на том, что машинально ищу в толпе её строгую осанку, то посреди разговора с осведомителем вдруг вспоминал, как она тогда в кабинете чуть наклонила голову, будто взвешивала, можно ли мне верить. Каждый раз я одёргивал себя, возвращал мысли к делу, к тем нитям, которые тянулись от меток-корон к чему-то большому и тёмному. Но ощущение никуда не девалось - оно просто пряталось, дожидаясь момента, когда я чуть ослаблю хватку. Спустя несколько дней я возвращался с очередного расследования. Дело было муторным: свидетель путался в показаниях, следы магии то появлялись, то исчезали, будто кто-то специально водил меня кругами. Я устал так, что ноги сами выбирали дорогу, не дожидаясь приказов головы. И в какой-то момент я вдруг понял, что иду не к себе, не в контору, не в архив - я иду к её дому. «Зачем?» - мысленно спросил я, но ответа не было. Или он был таким, от которого я столько дней пытался убежать: «Ты хочешь убедиться, что с ней всё в порядке. Что она просто живёт своей жизнью, читает свои книги, готовится к лекциям, не знает ни про метки, ни про то, насколько близко к ней может подобраться тьма». Я и сам не заметил, как оказался на её улице. Окна её дома смотрели на меня золотистыми прямоугольниками. Я остановился, сунул руки в карманы, будто это могло удержать меня от того, чтобы постучать и просто услышать её голос через дверь. - Стучи или уходи, - сказал я себе жёстко. - Но не стой тут, как мальчишка, который боится собственной тени. И я постучал. Звук получился чужим, резким, будто нарушал тишину, в которой дом привык жить. Я замер, прислушиваясь, и в ту же секунду моё внимание дёрнула тень на краю парка. Она стояла неподвижно, слишком неподвижно для человека, который просто остановился подышать воздухом. Она смотрела на дом Аренсии. Внутри всё мгновенно встало на свои места - та самая ледяная ясность, без которой в моей работе не выжить, накрыла с головой. Никакой усталости, никаких сбивчивых мыслей о том, правильно ли я делаю, что пришёл сюда. Только факт: кто-то следит за её домом. И пока я тут стою, раздумывая, что сказать, если она откроет дверь, этот кто-то оценивает, запоминает, планирует. Не дожидаясь, пока Аренсия откроет, я резко развернулся и ринулся за тенью. Ноги сами нашли нужный темп - тот самый бег, при котором ты не тратишь ни капли лишней энергии, а просто становишься движением. Парк встретил меня полумраком и запахом сырой земли; листья шуршали под ногами, ветки цеплялись за одежду, но я почти не замечал этого. В голове была только одна задача: не потерять её из виду. Тень двигалась умело - то сливаясь с деревьями, то используя тени от фонарей, то резко меняя направление. Но я знал эти приёмы. Я сам их использовал. И ещё я знал, что у любого наблюдателя есть предел: рано или поздно он выдаст себя лишним движением, сбившимся дыханием, ошибкой в выборе укрытия. Я достал из кармана артефакт-индикатор - тонкую серебряную пластину. Сжал её в ладони, и она едва заметно потеплела, подтверждая то, что я уже понял по инстинкту: здесь была магия. Слабая, замаскированная, но чужая. «Следящие чары», - подумал я, и от этой мысли внутри всё похолодело ещё сильнее. - «Значит, следят не просто глазами. Значит, кто-то хочет знать о каждом её шаге». Тень ускорилась, рванула вглубь парка, туда, где деревья росли плотнее и свет фонарей почти не пробивался. Я тоже прибавил ходу. В какой-то момент она резко свернула к старому каменному ограждению, будто хотела перемахнуть через него и раствориться в переулках. Но я уже был близко. - Стой! - выкрикнул я, хотя знал, что это бесполезно. Такие не останавливаются на окрики. Но мне нужно было хоть как-то обозначить своё присутствие, дать понять, что их заметили. Тень на секунду замерла, и в темноте блеснул металл - то ли пряжка, то ли край ножа. Потом она резко прыгнула в сторону, и я уловил едва заметный запах пепла и озона - магия сработала, создавая ложный след. Я инстинктивно пригнулся, хотя удар был не физическим, а ментальным - попытка сбить с толку, заставить потерять направление. Но моя защита устояла. Я рванул туда, где только что была тень, перемахнул через ограждение и оказался в узком переулке. Здесь пахло дождём и ржавчиной. Впереди мелькнула тёмная фигура, потом снова исчезла. Я бежал, ориентируясь уже не на зрение, а на то самое покалывание на коже, которое всегда предупреждало о чужой магии. Внезапно переулок оборвался тупиком - высокая глухая стена, мусорные баки, ни единого выхода, кроме того, через который я только что пробежал. Я замер, быстро огляделся. Никого. Только тишина, в которой слишком громко звучало моё дыхание. Артефакт в ладони вдруг резко нагрелся, и я едва успел отдёрнуть руку - пластина засветилась тусклым багровым светом, показывая, что магия была совсем рядом и только что ушла. «Телепортация», - понял я, и это знание не принесло облегчения, а только добавило тяжести. - «Значит, у них есть ресурсы. Значит, это не одиночка, это чья-то работа». Я медленно опустил руку, убрал артефакт обратно в карман. В висках стучало от напряжения, а где-то под рёбрами всё ещё жило то чувство, ради которого я вообще пришёл к её дому, - желание убедиться, что она в безопасности. Вернувшись к парку, я посмотрел на её окна. Они по-прежнему горели. «Она даже не знает, что здесь только что происходило», - подумал я. - «И пусть не знает. Пусть живёт своей тихой жизнью, читает свои книги, учит студентов, не думает ни о каких тенях и метках в форме короны». Но я-то знал. И от этого знания я не мог просто развернуться и уйти. Я постоял ещё немного, вдыхая прохладный вечерний воздух, и наконец заставил себя сделать шаг прочь. Завтра я начну проверять все магические следящие контуры в этом районе. Завтра я подниму старые дела, найду связи, выясню, кому могла понадобиться Аренсия. А сегодня… сегодня я просто постою здесь ещё минуту, чтобы запомнить, как выглядит мир, в котором она живёт, - и потом буду защищать его так, чтобы она даже не догадывалась, от чего именно. ---------- Глава 26. Кайлан. Глава 26. Кайлан. На следующий день я взялся за дело с той самой холодной сосредоточенностью, которая годами выручала меня в самых запутанных расследованиях. Но на этот раз привычная отстранённость давалась тяжелее: будто между сухими фактами и моими пальцами всё время проскальзывала тонкая, колючая нить, которая напоминала о том, зачем мне вообще нужны эти факты. Я вызвал к себе помощника. Он умел находить то, что другие не замечали, и при этом никогда не задавал лишних вопросов. Он был из тех, кто понимает: если тебе поручают копнуть под человека, значит, на то есть веская причина, и лезть с моралью тут неуместно. - Найди всё, что сможешь, об Аренсии Эшфорд, - сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - От места рождения до недавних перемещений. Особое внимание - на связи и на любые упоминания о необычных событиях в её жизни. Анас кивнул, привычно поправил очки и исчез за дверью так же бесшумно, как появился. Я попытался вернуться к текущим делам - к отчётам о следах пепельной магии, к схемам маршрутов, по которым двигался тот, кто оставлял метки-короны. Но мысли то и дело сворачивали в сторону: «Зачем тебе это? Ты же решил отдалиться. Ты же выбрал работу». К вечеру Анас принёс папку. Тонкую - слишком тонкую для человека, который столько лет живёт на виду у Академии. Я открыл её, пробежал глазами по сухим строчкам: дата рождения, место учёбы, карьерный путь, список публикаций. Всё выглядело безупречно правильным, будто кто-то специально составлял биографию так, чтобы в ней не было ни единого выступа, за который можно зацепиться. И потом увидел то, от чего внутри что-то дёрнулось и замерло: «Замужем. Муж пропал почти четыре года назад. Дело закрыто как безрезультатное. Официально - без признаков насильственного исчезновения, но с массой нестыковок, которые списали на недостаток улик». Я перечитал эту строчку дважды. Четыре года. «Она никого к себе близко не подпустила», - подумал я, и эта мысль одновременно и успокаивала, и ранила. - «Значит, всё это время она просто училась жить дальше. Значит, она сильная. А ты… ты просто пытаешься найти повод быть рядом». В груди вспыхнули двоякие чувства. С одной стороны, где-то внутри вдруг ожило то самое упрямое желание добиться её внимания, услышать, как она снова произносит моё имя, увидеть, как в её глазах на секунду исчезает привычная строгость. С другой - холодный голос рассудка тут же одёргивал: «Это глупая затея. Она пережила исчезновение близкого человека. Она научилась держать дистанцию не ради игры, а ради выживания. Ты со своими тайнами и вечной опасностью только принесёшь ей новые тревоги». Я закрыл папку, провёл пальцами по обложке, будто мог стереть написанное. Потом резко встал и подошёл к окну. Город внизу жил своей жизнью: огни, движение, чьи-то маленькие надежды и большие страхи. Где-то там была Аренсия - читала ли она сейчас лекции, проверяла ли работы, думала ли хоть иногда о том утре в кабинете? И тут в голове всплыло имя, которое я годами старался не произносить вслух: Леон. Мой брат. Тот самый, кто стал меценатом Академии и чьи деньги поддерживали половину её проектов. Мы не разговаривали уже несколько лет - с тех пор, как я выбрал свою дорогу, а он решил, что моя работа позорит семью. Он видел в моих расследованиях только грязь и тьму, а я не мог объяснить ему, что иногда приходится ступать по этой грязи, чтобы другие могли ходить по чистому. Если он меценат, значит, у него есть доступ к тому, что скрыто от посторонних. А ещё, возможно, пришло время спрятать обиду и попросить о помощи. На следующий день я сел в экипаж и поехал к особняку Леона. По дороге я то и дело ловил себя на том, что сжимаю и разжимаю пальцы, будто готовясь к бою. «Ты не просишь милостыню», - говорил я себе. - «Ты просто хочешь защитить человека, который оказался втянут в то, о чём сам не подозревает. И если Леон может помочь - пусть поможет». Когда экипаж остановился у ворот, я на секунду замер, глядя на знакомый фасад. Всё было таким же, как раньше: аккуратные клумбы, ровные дорожки, ощущение порядка. Я поднялся по ступеням и постучал. Дверь открыл дворецкий - тот же самый, что служил у нас, когда мы с Леоном были мальчишками. Он едва заметно кивнул и провёл меня в гостиную. Леон вошёл через несколько минут. Он выглядел старше, но в его осанке всё так же чувствовалась уверенность человека, который привык, что мир подстраивается под его планы. Когда он увидел меня, на его лице не отразилось ни радости, ни злости - только лёгкая настороженность, будто он пытался понять, какую игру я затеял. - Кайлан, - произнёс он сдержанно. - Леон, - ответил я, стараясь говорить ровно, не выдавать ни напряжения, ни той странной неловкости, которая всегда возникает, когда пытаешься склеить то, что давно треснуло. - Знаю, что моё появление неожиданно. Но мне нужна твоя помощь. Он чуть приподнял бровь, но не стал торопить с объяснениями. Вместо этого жестом предложил мне сесть и велел принести чай. Мы сидели в тишине, пока слуга расставлял чашки, и эта тишина была такой же тяжёлой, как воздух перед грозой. Когда мы остались одни, Леон посмотрел на меня прямо: - Что случилось? Я сделал глубокий вдох: - Я веду одно дело. Оно косвенно связано с Академией. Есть человек, который может оказаться в опасности, - я чуть запнулся, но заставил себя продолжить, - преподавательница по имени Аренсия Эшфорд. Леон нахмурился, потом кивнул: - Да, знаю. Очень собранная. Всегда держится в стороне от светских мероприятий, но студенты её уважают. Её муж пропал несколько лет назад, и с тех пор она ни с кем особо не сближается. Услышав подтверждение, я невольно напрягся. - Мне нужно получить доступ к некоторым внутренним каналам Академии, - продолжил я. - К тем, о которых я сам не могу узнать напрямую, не привлекая ты сам понимаешь кого. И ещё… скоро выпускные. Ты ведь организуешь после них светский вечер для сотрудников? Леон кивнул: - Да. Это ежегодное мероприятие. Формальность, но важная для репутации. - Мне нужно попасть туда, - сказал я, и в этот момент понял, насколько это важно не только для дела, но и для меня самого. Там я смогу увидеть Аренсию в другой обстановке, понять, насколько она уязвима, и одновременно - не выдать своих истинных мотивов. - Ты хочешь прийти на вечер? - в голосе Леона прозвучало лёгкое удивление. - Ты же терпеть не можешь такие сборища. - Знаю. Но это необходимо. И… я хотел бы попробовать начать всё сначала. Между нами. Эти слова дались тяжелее всего. Я не привык просить о примирении, не привык показывать, что мне вообще важно, что о нас думают другие. Но сейчас это казалось правильным. Леон долго молчал, изучая моё лицо, будто искал в нём следы прежней юношеской горячности, которая когда-то рассорила нас. Потом он медленно кивнул: - Хорошо. Я включу тебя в список гостей. И помогу с доступом, насколько это возможно без нарушения правил Академии. Но будь осторожен, Кай. Не втягивай в свою работу людей, которые этого не заслуживают. В его словах не было осуждения - скорее тихая, упрямая забота, которую он всегда прятал за сдержанностью. И от этого мне вдруг стало легче дышать. Мы выпили чай, говорили о пустяках - о погоде, о городских новостях. Это было странно и одновременно так необходимо: сидеть напротив брата, не спорить, не доказывать свою правоту, просто быть рядом. Уже когда я собирался уходить, Леон вдруг задержал меня у двери. В его голосе появилась та самая сдержанная теплота, которую он обычно прятал за деловитостью: - Спасибо тебе, Кай. За то, что не побоялся наших разногласий и взял на себя заботу о Роланде, пока я был на службе, а Мария находилась на лечении в другой стране. Я не смог сказать этого как следует, был слишком погружён в дела и тревогу за жену. Но я знаю, что ты устроил его в Академию, что присматривал, чтобы он не сбился с пути. Это много значит. Для меня. Для него. От этих слов внутри что-то дрогнуло - так, будто я годами держал на плечах тяжёлый груз, а теперь кто-то наконец помог его опустить. Я не думал, что он знает об этом. Не думал, что это вообще для него важно. Тогда мне казалось, что я просто делаю то, что должен: помогаю племяннику освоиться, проследил, чтобы его зачислили, пару раз поговорил с наставниками, чтобы они не давили слишком сильно. Роланд был упрямым, немного замкнутым - таким, каким я сам был в его возрасте. И я знал, как легко в Академии, со всей её строгостью и блеском, потерять себя. - Он способный парень, - сказал я, чуть смущённо, будто оправдываясь за ту малость, которую сделал. - Ему просто нужно было время, чтобы привыкнуть. - Этого мало кто понимает, - тихо ответил Леон, и в его взгляде было то самое родственное тепло, которое я так долго обходил стороной. - Ты сделал больше, чем просто устроил его в Академию. Ты дал ему почувствовать, что он не один. Я кивнул, не зная, что ещё сказать. Слова вдруг показались лишними, будто они могли разрушить ту хрупкую нить, которая наконец начала связывать нас снова. Выйдя из особняка, я вдохнул прохладный воздух. Внутри было непривычно тихо - та самая тишина, в которой не звучал голос упрёка, не звенела обида, не давило ощущение, что я вечно оправдываюсь за свой выбор. И вместе с этой тишиной пришло понимание: примирение с братом не отменяло моих опасений за Аренсию, не делало расследование проще. Но оно давало мне точку опоры, которой мне не хватало все эти годы. «Светский вечер после выпускных», - мысленно повторял я, выстраивая в голове план действий. - «Там будет много людей, много отвлекающих факторов. Но именно там я смогу понять, не следит ли кто-то за ней открыто. Именно там я смогу быть рядом, не вызывая подозрений». И ещё я понимал: этот вечер станет для меня чем-то большим, чем просто шагом в расследовании. Это будет попытка удержать сразу две важные вещи - защитить человека, который невольно оказался на пути тьмы, и вернуть ту часть жизни, которую я сам когда-то отложил в сторону, решив, что работа важнее всего. ---------- Глава 27. Аренсия. Глава 27. Аренсия. Май прошёл быстро - так быстро, что я и оглянуться не успела. Будто кто-то взял и смахнул целый месяц одним небрежным движением, оставив после себя лишь лёгкую усталость да ощущение, что я снова не успела сделать что-то важное, что-то такое, что нельзя отложить на «потом». Кай в моей жизни больше не появлялся после того случая в кабинете. А то, что я увидела его за дверью… Я столько раз прокручивала эту сцену в голове, разбирала по секундам, вслушивалась в собственные ощущения - и в конце концов убедила себя, что это была лишь иллюзия, плод моего воображения и не больше. - Устала, - говорила я себе. - Слишком много сил ушло на подготовку к выпускным, вот нервы и сыграли злую шутку. Но иногда, в самые тихие минуты, когда мысли сами собой замедлялись, я ловила себя на том, что снова всматриваюсь в тот самый угол коридора, будто надеялась разглядеть там хоть какой-то след его присутствия - тёмный силуэт, едва заметную тень, запах холодного ветра, который всегда, казалось, тянулся за ним. Я стояла рядом с ректором - мистером Гордоном - и вручала дипломы выпускникам, удачно сдавшим выпускные экзамены. Их лица сменяли друг друга, и в каждом было что-то особенное: у кого-то - нескрываемая радость, у кого-то - сдержанная гордость, а у кого-то та самая робкая надежда, которая всегда немного пугает своей хрупкостью. Моё сердце и правда радовалось за них. Я искренне поздравляла каждого, стараясь вложить в свои слова всю ту теплоту, которую только могла отыскать в себе, будто пыталась передать им хоть немного той уверенности, которой порой так не хватало мне самой. Окончив торжественную часть, которая проходила в саду Академии, где воздух всё ещё хранил запах свежескошенной травы и цветущих кустов, я зашла в главный холл и присела на небольшой диванчик. Тут было хорошо и прохладно - словно само здание, устав от многоголосой суеты, наконец перевело дух. Непривычная тишина окутала стены Академии, обволакивая, будто мягкое, но тяжёлое одеяло. Занятия закончились. Студенты разъехались по домам, унося с собой шум, смех и ту особенную энергию, без которой эти стены казались неживыми. - Чего скучаешь? - услышала я знакомый голос Кэти и невольно улыбнулась. Она умела появляться так, что даже эта давящая тишина будто отступала на шаг, признавая её право на шум и жизнь. - Взяла передышку, - ответила я, чуть удобнее устраиваясь на диванчике и чувствуя, как приятно после долгого стояния расслабляются ноги. - В этом году так много выпускников. И все такие разные. Знаешь, иногда смотришь на них и думаешь: куда же вас теперь понесёт жизнь? Кто из вас станет тем, кто зажигает звёзды, а кто просто научится не бояться темноты? - Это да-а-а, - протянула Кэти, плюхнулась рядом со мной и тут же закинула ногу на ногу, будто мы сидели не в строгом холле Академии, а у неё в гостиной за чашкой чая. - Ты же идёшь на сегодняшний вечер? - Ты же знаешь, что я не люблю такие мероприятия, - сказала я, и в моём голосе прозвучала не столько твёрдость, сколько привычная отговорка, которую я повторяла из года в год. - Знаю-знаю, - кивнула Кэти без капли обиды, будто моё «не люблю» было для неё не отказом, а просто очередной деталью в большой картине мира, которую она складывала про меня. - Но говорят, что в этом году там будет что-то новое и необычное. Это же не просто скучные речи и чинные поклоны. Там будет музыка, сад украсят фонарями, и вообще атмосфера будет совсем не академическая - скорее праздничная. - Новое и необычное? - я тихо усмехнулась, сама удивляясь тому, насколько горьковатой получилась эта усмешка. - Я за всё это время туда ни разу не ходила, поэтому там абсолютно всё будет новым и необычным. Кэти рассмеялась, будто принимая этот факт как нечто само собой разумеющееся, и в её смехе не было ни капли насмешки - только та самая живая, тёплая энергия, которая всегда будто заряжала воздух вокруг неё. - Ну так что, подруга? - спросила она, чуть наклонив голову и глядя на меня так, будто уже знала ответ, но хотела услышать его от меня самой. - Я подумаю, - сказала я, хотя уже знала, что, скорее всего, соглашусь. Не ради вечера, не ради нашего мецената, не ради мистера Гордона и даже не ради того, чтобы порадовать Кэти. А потому, что сегодня, после всей этой торжественной суеты, мне вдруг стало немного страшно от той самой тишины, которая окутала Академию. Будто, стоит мне остаться с ней наедине, она начнёт задавать вопросы, на которые у меня нет ответов - или ответы, которые я столько лет старательно прятала за лекциями, проверками работ и бесконечными делами. - О, «подумаю» - это уже прогресс! - воскликнула Кэти с таким торжеством, будто я уже подписала согласие появиться в самом центре зала и произнести тост. Я снова улыбнулась - на этот раз чуть шире, будто сама удивляясь тому, что могу улыбаться в такой момент. - Знаешь, - сказала я, осторожно подбирая слова, будто боялась, что они окажутся слишком тяжёлыми для этого светлого, прохладного холла, - иногда эта тишина пугает сильнее, чем любой шум. Когда студенты разъезжаются, когда в коридорах больше не слышно торопливых шагов и приглушённых споров, когда даже эхо куда-то прячется - остаёшься только ты и все те вопросы, которые ты старательно обходил стороной весь год. Кэти перестала улыбаться, но в её взгляде не было ни капли той неловкости, которая обычно появляется у людей, когда кто-то вдруг говорит о чём-то настоящем. Она просто села ближе, чуть подвинулась, чтобы мне было удобнее, и сказала тихо, без привычной весёлости: - Я понимаю. Правда. Это как после большого шторма: море становится гладким, прозрачным, красивым - но ты всё равно помнишь, какая там, под этой гладью, глубина. И иногда боишься в неё заглянуть. Я кивнула, не находя слов. Именно так - как будто под спокойной поверхностью прячется что-то огромное, тёмное и неизбежное. То, о чём я старалась не думать все эти месяцы. То, что иногда возвращалось в снах - не образами, а ощущениями: холод пустого дома, запах дождя на пороге, чувство, будто кто-то стоит за спиной, но, когда оборачиваешься - там никого нет. - А этот вечер, - продолжила Кэти, осторожно подбирая слова, будто боялась спугнуть моё хрупкое согласие, - он как раз про то, чтобы не заглядывать в глубину. Ну, хотя бы ненадолго. Там будут фонари, музыка, люди, которые весь год видели тебя строгой преподавательницей, а сегодня просто хотят сказать тебе «спасибо». И никто не будет ждать, что ты будешь сильной или собранной. Можно просто постоять в сторонке, посмотреть на огоньки, съесть кусочек торта, который, между прочим, пекут специально для этого вечера, и ни о чём тяжёлом не думать. Я невольно рассмеялась - на этот раз без горечи, по-настоящему. - Ты так говоришь про торт, будто это главный аргумент. - А разве нет? - Кэти широко улыбнулась, и её глаза заблестели так, будто она уже видела этот вечер во всей его красе. - Ну серьёзно! Это же не просто торт. Это символ того, что учебный год закончился, что мы выжили, что впереди лето. И потом, ты же знаешь, как я люблю, когда ты улыбаешься. А на таких вечерах ты иногда улыбаешься по-другому - не той вежливой улыбкой, которой отвечаешь на вопросы студентов, а настоящей. От этих слов внутри стало тепло - так, будто кто-то накинул на плечи мягкий плед в прохладный вечер. Я вдруг поймала себя на том, что вспоминаю, как когда-то давно, ещё до Академии, до всех этих «надо» и «должна», я тоже умела радоваться простым вещам: яркому платью, неожиданному комплименту, случайной встрече, которая оборачивалась долгим разговором ни о чём и обо всём сразу. - Ладно, - сказала я, чувствуя, как внутри шевелится то самое осторожное предвкушение, которое бывает перед чем-то неизвестным, но не пугающим. - Я приду. Но только на часок. И только если ты пообещаешь, что не будешь пытаться заставить меня танцевать или произносить тосты. - Обещаю! - сразу оживилась Кэти, будто я только что решила какую-то невероятно важную задачу, от которой зависела судьба Академии. - Ну вот! Видишь, это уже совсем другое дело! А насчёт платья… у меня есть одно, оно тебе точно подойдёт. Светло-серое, с едва заметной серебряной нитью. Оно такое… не кричащее, но красивое. В нём ты будешь выглядеть так, будто ты хозяйка этого вечера, даже если будешь стоять в самом дальнем углу. Я хотела было возразить, что что-то моё вполне подходит для «часочка в сторонке». Но потом подумала, что, может, в этот раз и правда стоит попробовать что-то новое. Не ради кого-то, а ради той самой девочки, которая когда-то умела радоваться фонарикам и тортам. - Хорошо, - согласилась я, осторожно пробуя это решение на вкус, будто боялась, что оно окажется слишком хрупким. - Если оно не слишком нарядное, то я возьму его. Но только на этот раз. - Ура! - Кэти вскочила с диванчика с такой энергией, будто мы только что изменили ход истории Академии. - Тогда я забегу к тебе чуть позже и принесу его. А сейчас мне надо ещё кое-что успеть до вечера. Ты пока отдыхай. И не думай, что сможешь передумать! Она подмигнула мне и исчезла в коридоре так же стремительно, как появилась, оставив после себя лёгкий запах цветов и то ощущение лёгкости, которое всегда возникало рядом с ней. Я снова осталась одна, но тишина уже не казалась такой давящей. Наоборот, в ней теперь звучало эхо голоса Кэти, её смеха, её бесконечной веры в то, что иногда можно просто позволить себе быть. Я закрыла глаза и глубоко вдохнула. В воздухе всё ещё витал запах свежих цветов, которыми украшали сад к церемонии, и едва уловимый аромат воска от начищенных полов. «Может, это и правда хорошая идея», - подумала я. - «Просто выйти в сад, посмотреть на фонари, подышать вечерним воздухом. Без ожиданий. Без необходимости быть кем-то определённым». Но где-то на задворках сознания всё равно проскальзывала та самая тень сомнения, которая жила во мне с того самого дня, когда я распахнула дверь и никого не увидела. Я тут же одёрнула себя: «Это просто усталость. Просто конец долгого учебного года. Просто желание немного встряхнуться». Открыв глаза, я посмотрела на высокие окна холла, за которыми медленно клонилось к горизонту солнце. Его лучи окрашивали мраморные колонны в тёплый золотистый цвет, будто пытались согреть даже самые холодные уголки Академии. Я встала с диванчика, потянулась, чувствуя, как по телу разливается приятная усталость, и решила, что сначала просто прогуляюсь по опустевшим коридорам - попрощаюсь с этим учебным годом, с этими стенами, которые столько времени были мне домом. Пока я шла, мои шаги отдавались тихим эхом. Я заглядывала в аудитории, где ещё недавно звучали голоса студентов, где пахло мелом и бумагой, где воздух был наполнен той особой энергией, которая возникает, когда люди учатся чему-то новому. Теперь здесь было тихо, чисто, аккуратно - будто кто-то бережно убрал все следы бурной жизни, оставив только саму суть. Дойдя до своей аудитории, я на мгновение задержалась у двери. Здесь прошло столько лекций, столько разговоров, столько маленьких побед над непониманием и страхом. Я провела рукой по дверной ручке, словно прощаясь с этим местом, и уже собиралась идти дальше, когда вдруг заметила на подоконнике маленький предмет. Это была серебряная заколка - простая, изящная, с едва заметным узором, напоминавшим переплетение ветвей. Я подошла ближе и взяла её в руки. Металл был прохладным и гладким. «Чья-то потеря», - подумала я, оглядываясь по сторонам, будто надеясь увидеть того, кто мог её обронить. - «Наверное, одна из выпускниц». Я положила заколку в карман, решив отдать её мистеру Гордону - он наверняка найдёт хозяйку. И в этот момент поняла, что впервые за долгое время чувствую не усталость от необходимости быть сильной, а лёгкую, почти забытую радость от того, что впереди меня ждёт что-то новое, пусть даже это всего лишь один вечер в саду, украшенном фонарями. ---------- Глава 28. Аренсия. Глава 28. Аренсия. Наступил вечер. Кэти действительно принесла мне платье, о котором говорила. Оно было прекрасным - в пол, с тонкими бретелями, облегающим силуэтом и собранными аккуратными лёгкими складочками на груди. Серебристый цвет переливался, словно свет луны, то становясь почти стальным в тени, то вспыхивая мягким сиянием, когда на ткань попадал отблеск света. Мне стало даже жалко надевать такое шикарное платье для этого вечера - будто оно было создано для какого-то иного, куда более волшебного случая, чем обычный праздник Академии, где люди будут обсуждать учебные планы, карьерные перспективы и погоду. - Ну что, примерь! - Кэти едва сдерживала восторг, прижимая к себе свёрток с платьем так, будто в нём была не ткань, а какое-то настоящее сокровище. - Я знала, что оно тебе подойдёт! Я как его увидела, сразу о тебе подумала: оно такое… тихое, но сильное. Как ты. Я осторожно взяла его из её рук. Ткань оказалась удивительно лёгкой, почти невесомой, и при этом плотной настолько, чтобы я не чувствовала себя незащищённой. «Как раз то, что нужно, чтобы можно было стоять в тени, но при этом не прятаться за бесформенными складками» - мелькнула мысль в голове. Я ушла за ширму и сняла своё привычное платье - то самое, в котором я годами выстраивала вокруг себя невидимую границу. Оно было тёмным, строгим, с высоким воротником, и в нём я всегда чувствовала себя в безопасности, будто в броне. Когда я надела подарок Кэти, то на мгновение замерла, не решаясь посмотреть в зеркало. - Это всего лишь ткань, - сказала я себе, стараясь унять странное, непривычное волнение. - Она не заставит тебя стать кем-то другим. Она просто… даёт тебе право на красоту. И когда я всё-таки подняла глаза, то едва узнала себя. Платье сидело так, будто было сшито специально для меня: подчёркивало хрупкость плеч, но не выставляло её напоказ, мягко очерчивало силуэт, а серебристый оттенок странным образом делал мои глаза чуть ярче, будто отражал в них тот самый лунный свет, о котором я только что думала. - Выходи уже! - донёсся из-за ширмы нетерпеливый голос Кэти. - Я тут от любопытства сейчас лопну! Я сделала глубокий вдох, будто собиралась нырнуть в холодную воду, и вышла. Кэти замерла, приоткрыв рот, и на её лице появилось такое выражение, будто она увидела что-то по-настоящему чудесное. - Ну вот! - наконец выдохнула она, и в её голосе прозвучало то самое тихое торжество человека, который долго что-то планировал и наконец увидел результат. - Я же говорила! Ты выглядишь потрясающе! Не как строгая преподавательница, которая готова одним взглядом заставить студента забыть все выученные заклинания, - она подмигнула, - а как… ну, как героиня какой-нибудь старинной баллады. Красивая, загадочная и немного печальная. Но в хорошем смысле! Не пугайся, я не про ту печаль, от которой хочется спрятаться под одеялом. А про ту, которая делает человека настоящим. Я невольно рассмеялась, и этот смех прозвучал как-то непривычно легко, будто я сама удивилась тому, что могу так смеяться, стоя в серебристом платье посреди комнаты. - Знаешь, мне даже немного страшно выходить в таком виде в сад, -призналась я, осторожно проводя пальцами по тонкой ткани на талии. - Все будут смотреть. А я так отвыкла быть в центре внимания - мне куда привычнее стоять сбоку и наблюдать, как другие сияют. - А ты не смотри на них, - просто сказала Кэти, и в её словах не было ни капли легкомысленности, только та самая спокойная уверенность, за которую я её так ценила. - Ты просто иди, дыши вечерним воздухом, смотри на фонари. Если кто-то подойдёт - поболтай минутку и иди дальше. Никто не требует от тебя блистать. Ты имеешь право просто быть красивой и ни перед кем за это не оправдываться. От этих слов на душе стало чуть легче, будто кто-то снял с плеч невидимый груз, который я носила так долго, что уже и забыла, насколько он тяжёлый. - Спасибо тебе, - тихо сказала я, глядя на подругу и удивляясь тому, как ей удаётся находить такие правильные слова именно тогда, когда они больше всего нужны. - И за платье, и за то, что не даёшь мне прятаться за собственной усталостью. - Да не за что! - Кэти махнула рукой, но я видела, что ей приятно. - Это же дружба! Ну что, готова? Или тебе нужно ещё пять минут, чтобы собраться с духом? Я снова посмотрела на себя в зеркало. В отражении стояла женщина, которая выглядела одновременно знакомой и чужой - как будто та девочка, которая когда-то мечтала о приключениях и красивых платьях, наконец смогла на минутку выглянуть наружу. - Готова, - сказала я, и сама удивилась, насколько твёрдо прозвучал мой голос. Мы вышли из моего кабинета и направились к саду. По пути я невольно касалась пальцами серебряной заколки, которую нашла днём в своей аудитории и решила сегодня надеть - она удивительно хорошо сочеталась с платьем. «Просто чтобы завершить образ», - говорила я себе, хотя где-то внутри шевелилось что-то другое, какое-то смутное предчувствие, будто эта маленькая деталь была не просто украшением, а чем-то большим. Когда мы подошли к выходу в сад, до нас донеслись звуки музыки -лёгкие, воздушные, совсем не похожие на те торжественные марши, которые обычно играли на официальных мероприятиях Академии. В воздухе витал аромат ночных цветов, смешанный с запахом свежескошенной травы и едва уловимым дымком от фонарей. Сад преобразился до неузнаваемости. Вместо привычных аккуратных дорожек и строгих клумб перед нами раскинулось настоящее волшебство: сотни маленьких фонариков, подвешенных на ветвях деревьев, рассыпались по саду, как звёзды, упавшие с неба. Их мягкий свет окрашивал всё вокруг в тёплые золотистые и серебристые оттенки, стирая границы между реальностью и сказкой. Гости уже собрались - кто-то стоял небольшими группками, кто-то прогуливался по дорожкам, кто-то смеялся чуть громче обычного, будто праздничная атмосфера уже начала делать своё дело. - Ну вот, мы и на месте! - Кэти взяла меня под руку, будто понимала, что мне нужна эта опора, чтобы не развернуться и не убежать обратно в свою тихую комнату. - Помни, ты здесь просто для того, чтобы подышать воздухом и посмотреть на огоньки. Ни больше, ни меньше. Я кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от волнения, смешанного с тем самым осторожным предвкушением, которое бывает перед чем-то неизвестным. Мы медленно пошли по дорожке, и я старалась дышать ровно, вдыхая прохладный вечерний воздух, который пах свободой и чем-то новым. Люди здоровались со мной, кто-то даже останавливался, чтобы сказать тёплые слова о том, как много я для них сделала, как вдохновляла их своим примером. Я улыбалась в ответ, благодарила, но старалась не задерживаться надолго ни с кем, боясь, что если остановлюсь, то снова начну чувствовать себя той строгой преподавательницей, которой нужно держать дистанцию. Постепенно я начала расслабляться. Музыка, мерцание фонариков, лёгкий ветерок, который шевелил листья и заставлял огоньки танцевать, - всё это создавало такую атмосферу, в которой даже мои привычные тревоги казались далёкими и неважными. Я остановилась у одного из деревьев, на ветвях которого особенно густо висели фонарики, и подняла голову, любуясь тем, как свет пробивается сквозь листья. И в этот момент я почувствовала на себе чей-то взгляд. Он был таким явственным, будто кто-то коснулся моей спины холодной рукой. Я медленно обернулась, всматриваясь в полумрак сада, туда, где свет фонариков становился слабее и тени сливались воедино. Сначала мне показалось, что там никого нет - только танцующие тени от ветвей. Но потом я заметила его. Кай стоял в тени большого дуба, чуть в стороне от основной дорожки, там, где свет почти не доставал. Он выглядел совсем не так, как я привыкла его видеть: вместо обычной сдержанности в его облике было что-то неуловимо другое, будто он тоже пытался примерить на себя новую роль. Его взгляд был сосредоточенным, но в нём читалось что-то ещё - то ли беспокойство, то ли нерешительность, что было совсем на него не похоже. Моё сердце пропустило удар, а потом застучало быстрее, чем следовало бы. «Этого не может быть», - мелькнуло в голове. - «Я же убедила себя, что тот случай был иллюзией. Что он вообще не появлялся в моей жизни после того разговора». Но вот он - настоящий, живой, и смотрит на меня так, будто пытается прочитать на моём лице ответы на вопросы, которые не решается задать вслух. Я сжала пальцами ткань платья, словно она могла защитить меня от этого внезапного волнения, от тех чувств, которые я столько времени старательно прятала. - Просто дыши, - сказала я себе, повторяя слова Кэти. - Просто смотри на огоньки и дыши. Но отвести взгляд от Кая оказалось неожиданно трудно. В мерцающем свете фонариков он выглядел почти нереальным, как персонаж из тех старинных сказок, о которых говорила Кэти. И в этот момент я вдруг поняла, что вечер, который должен был помочь мне забыть о тревогах и просто побыть среди людей, только принёс новые вопросы - вопросы, на которые у меня не было ответов. ---------- Глава 29. Аренсия. Глава 29. Аренсия. В это мгновение ко мне подбежала Кэти. Она была весёлой, раскрасневшейся, будто уже успела обойти весь сад и зарядиться энергией от каждого огонька, и держала в руках бокал с шампанским, в котором пузырьки весело поднимались к поверхности, переливаясь в свете фонарей. - Ари, а ты почему тут одна? - она огляделась по сторонам, будто ожидала увидеть рядом со мной целую компанию, и слегка нахмурилась, когда поняла, что я действительно стою в одиночестве. - Ты же обещала себе просто посмотреть на огоньки, а не прятаться в тени деревьев! Я перевела на неё взгляд, не зная, что ответить, и в этом замешательстве прозвучала вся та растерянность, которую я пыталась скрыть за спокойной улыбкой. Перед глазами всё ещё стояло то тёмное пятно в тени дуба, тот силуэт, который я успела разглядеть - и который потом исчез так же бесследно, как растворяется утренний туман под первыми лучами солнца. Я быстро вернула глаза к тому месту, где стоял Кай, но его там уже не было. Только тени по-прежнему танцевали на дорожке, сплетаясь и расходясь под лёгким ветерком, и ни одна из них больше не напоминала человеческий силуэт. «Неужели мне снова показалось?» - пронеслась мысль в голове, острая и до боли знакомая. Она кольнула где-то под рёбрами, напомнив о тех днях, когда я ловила себя на том, что всматриваюсь в каждый угол, в каждую тень, пытаясь понять, где заканчивается усталость и начинается что-то большее. - Ари, ты тут? - Кэти вопросительно подняла бровь, и в её взгляде мелькнула та самая забота, которую она обычно прятала за шутками и весёлостью, чтобы никого не смущать своей серьёзностью. - А? Да, - неловко ответила я, усилием воли возвращаясь в этот сад, к этим огонькам, к её тёплому, живому присутствию, и попыталась улыбнуться так, чтобы она не заметила, насколько сильно меня выбило из колеи то, что я увидела - или подумала, что увидела. - Прости. Просто засмотрелась на фонари. Они сегодня какие-то особенно красивые. Кэти прищурилась, будто решала сложную задачку, где все данные были на виду, но никак не складывались в единую картину. Но она не стала давить расспросами - за это я её и любила. Вместо этого она просто протянула мне бокал: - На, выпей. Это не решит всех проблем, но поможет чуть легче дышать среди всех этих важных персон, которые сейчас начнут произносить речи. Я взяла бокал, ощутив прохладу стекла, и сделала маленький глоток. Пузырьки приятно защекотали нос, а во рту остался лёгкий, чуть сладковатый вкус, который странным образом помог мне вернуть ощущение реальности. - Это настоящий вечер, - сказала я себе. - Настоящие огоньки, настоящая подруга, настоящее шампанское. И никаких призраков. В этот момент к нам подошли мистер Гордон и Леон - наш меценат. Ректор выглядел торжественно и чуть устало, будто весь день держал на плечах тяжесть этого праздника и только сейчас позволил себе немного расслабиться. Леон же, напротив, казался собранным и уверенным, как всегда, будто подобные вечера были для него не торжеством, а очередной важной встречей, где нужно держать марку. - Вот вы где! - мистер Гордон улыбнулся, и его улыбка вышла тёплой, почти отеческой. - Аренсия, позвольте сказать, что вы сегодня выглядите просто восхитительно. Это платье вам необыкновенно идёт. - Благодарю, мистер Гордон, - ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, хотя внутри всё ещё шевелилось то самое волнение, которое никак не хотело отпускать. - Для Академии это действительно особенный вечер. - Да, особенный, - кивнул он, и взгляд его на мгновение стал серьёзным, будто он вспомнил что-то важное, что касалось не только этого вечера, но и всей Академии в целом. - И я хочу, чтобы он запомнился всем нам как символ того, что даже после самых трудных испытаний жизнь продолжается, что впереди всегда есть место для новых начинаний. Леон молча кивнул, соглашаясь с ректором, а потом чуть наклонил голову и сказал: - Вы действительно прекрасны сегодня, Аренсия. И мне приятно, что вы нашли в себе силы прийти. От его слов стало немного неловко, но в то же время приятно - как бывает, когда кто-то замечает в тебе не только роль, которую ты играешь, но и тебя саму. Мистер Гордон сделал небольшой жест рукой, привлекая внимание гостей, и голос его, привыкший звучать в больших аудиториях, легко перекрыл лёгкий гул разговоров: - Дорогие друзья, позвольте мне ещё раз поздравить всех с окончанием учебного года! Это был непростой, но очень важный период для каждого из нас. Мы преодолели трудности, мы поддержали друг друга, и сегодня мы можем с гордостью оглянуться на то, чего достигли. Гости зааплодировали, и в этих аплодисментах прозвучала та самая общая радость, которая объединяет людей после долгого пути. - И сегодня я хочу представить вам ещё одного гостя, - продолжил мистер Гордон, повернувшись к Леону и слегка улыбнувшись ему, будто заранее зная, как все отреагируют на его слова. - Многие из вас знают нашего уважаемого мецената, господина Леона Вейнхарта. Но не все знакомы с его братом - Кайланом. Он редко появляется на подобных мероприятиях, но сегодня сделал исключение и пришёл разделить с нами этот праздник. По толпе пробежал лёгкий шёпот, гости начали поворачиваться в ту сторону, где стояли Леон и ректор, и я почувствовала, как моё сердце вдруг пропустило удар, словно пыталось остановиться. Кайлан. Это имя прозвучало в моей голове так, будто кто-то произнёс его не вслух, а прямо внутри меня, заставляя вспомнить тот самый силуэт в тени дуба. Я подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Он стоял чуть позади Леона, и в его облике было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание: та же сдержанность, та же внутренняя собранность, которые я помнила, но теперь они были обрамлены какой-то новой, едва заметной мягкостью, будто он тоже пытался найти своё место в этом праздничном мире. Наши взгляды пересеклись - и на мгновение весь остальной мир будто исчез. Остались только его глаза, в которых я прочла то самое беспокойство, которое так редко позволял себе показывать этот человек, и моё собственное смятение, которое я столько времени прятала за маской невозмутимости. Кайлан сделал шаг вперёд, галантно склонил голову и, подойдя ко мне, взял мою руку. Его прикосновение было осторожным, почти невесомым, но от него по коже пробежал странный, непривычный холодок, будто металл коснулся тёплой кожи. Он поднёс мою руку к губам и едва заметно коснулся её в вежливом поцелуе. - Рад познакомиться с вами, Аренсия, - сказал он, глядя мне прямо в глаза, и в его голосе прозвучали те самые интонации, которые не оставляли сомнений: он прекрасно знал, кто я, и это «познакомиться» было лишь формальностью, игрой, которую он был вынужден вести перед всеми этими людьми. Я невольно сжала пальцы, ощущая, как внутри поднимается волна противоречивых чувств - растерянность, тревога, и где-то на самом дне, едва заметная, та самая радость, которую я столько времени запрещала себе испытывать. «Он делает вид, будто мы незнакомы», - мелькнула мысль. - «Но зачем?» - Позвольте пригласить вас на танец? - продолжил Кайлан, и в его словах прозвучала та самая вежливая настойчивость, которая не оставляла места для отказа, но при этом не давила, а скорее предлагала выход из неловкой ситуации. Я замерла, не зная, что ответить. Ноги будто приросли к дорожке, усыпанной лепестками ночных цветов, а в голове крутилась одна-единственная мысль: «Я не умею танцевать такие танцы. Я вообще не танцую. Я стою в стороне и наблюдаю». Кэти, которая всё это время стояла рядом и, казалось, забыла, как дышать, первой нарушила молчание: - О, конечно, она потанцует! - её голос прозвучал чуть громче, чем обычно, будто она пыталась своей энергией заполнить ту неловкость, которая повисла в воздухе. - Ари, ну ты же обещала себе сегодня просто наслаждаться вечером! А танцы - это часть вечера! Ну пожалуйста, сделай это хотя бы ради меня! Мистер Гордон и Леон тоже улыбнулись, будто моё согласие было для них чем-то важным, и от этого давления - доброго, тёплого, но всё же ощутимого - я почувствовала, как тают последние остатки сопротивления. - Ну… хорошо, - наконец произнесла я, сама удивляясь тому, как тихо и неуверенно прозвучал мой голос, и медленно подала руку Каю, всё ещё не понимая, что именно заставляет меня согласиться: любопытство, желание доказать себе, что я могу выйти из привычной роли, или что-то совсем другое, чему я пока не могла подобрать названия. Мы направились к центру сада, где музыка вдруг изменилась - вместо лёгкого, воздушного мотива зазвучали более глубокие, страстные ноты, которые будто сами подталкивали людей двигаться в такт, отдаваясь ритму без остатка. Этот танец совсем не походил на чинный вальс, который обычно играли на официальных приёмах. В нём была какая-то первобытная энергия, то самое напряжение, которое обычно прячется за вежливыми улыбками и светскими беседами. Когда мы встали друг напротив друга, я почувствовала, как воздух, между нами, словно наэлектризовался. Кайлан смотрел на меня так, будто пытался прочесть на моём лице ответы на вопросы, которые не решался задать вслух, а я ловила себя на том, что пытаюсь угадать, что скрывается за его привычной сдержанностью. Он сделал первый шаг, взял меня за руку, и мы начали двигаться в ритме музыки. Сердце забилось быстрее, когда он аккуратно обнял мою талию, притянув ближе. Я ощущала тепло его дыхания, и волнение пробежало по моему телу. Его прикосновения были уверенными, но осторожными, будто он боялся спугнуть меня одним неверным движением. А я, к собственному удивлению, вдруг почувствовала, как тело само начинает отзываться на музыку, как будто годами сдерживаемая энергия наконец нашла выход. Мы двигались по кругу, и с каждым шагом та невидимая граница, которую я так старательно выстраивала вокруг себя, становилась всё тоньше и прозрачнее. В этом танце не было слов - они были лишними. Вместо них был ритм, дыхание, едва заметные взгляды, которые мы бросали друг на друга, и то странное ощущение, будто мы оба знаем что-то важное, но пока не готовы в этом признаться даже самим себе. Краем глаза я замечала, как на нас смотрят гости - кто-то с любопытством, кто-то с лёгкой завистью к той страсти, которая, казалось, исходила от наших движений, кто-то просто с радостью за то, что я наконец позволила себе быть настоящей. Но всё это казалось далёким и неважным по сравнению с тем, что происходило здесь, в этом круге света, где существовали только музыка, ночь и этот человек, который столько времени занимал мои мысли, даже когда я убеждала себя, что он - лишь плод моего воображения. Когда танец подошёл к концу, музыка медленно затихла, оставив после себя лишь лёгкое эхо тех страстных нот, которые ещё звучали у меня внутри. Кайлан остановился и посмотрел на меня так, будто хотел что-то сказать, но слова застряли у него в горле. А я стояла напротив него, чувствуя, как бешено колотится сердце, и понимала, что этот вечер уже никогда не будет таким, каким я его себе представляла. - Спасибо за танец, Аренсия, - наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала та искренность, которую невозможно подделать. - Спасибо вам, Кайлан, - ответила я, впервые произнося его полное имя, и оно прозвучало на моих губах как-то по-особенному, будто открывая новую страницу в истории, которую мы оба ещё не до конца понимали. ---------- Глава 30. Аренсия. Глава 30. Аренсия. Я всё ещё чувствовала на коже то едва заметное прикосновение его губ - и от этого по спине то и дело пробегал странный холодок, никак не связанный с вечерней прохладой. Кайлан галантно отвёл меня к Кэти, будто боялся оставить одну в этом море взглядов и шёпотов, ещё раз поцеловал руку - чуть дольше, чем требовали приличия, - и задержался на мне взглядом. В нём было столько всего сразу: и какая-то упрямая решимость, и та самая нерешительность, что так не вязалась с его обычной холодной сдержанностью. А потом он едва заметно склонил голову, развернулся и отошёл. Он растворился в мягком свете фонариков, смешался с гостями - но я всё равно чувствовала его присутствие. Он остался неподалёку, в компании ректора и Леона, и хотя внешне казался полностью погружённым в разговор, я то и дело ловила на себе его взгляд - осторожный, цепкий, будто он проверял, всё ли со мной в порядке, будто боялся, что я исчезну, как та тень в полумраке, в которую я столько раз пыталась не верить. Мне стало невыносимо неловко от всего произошедшего. От того, как музыка будто сама повела моё тело, от того, как я забыла обо всём на свете и просто отдалась ритму, от того, сколько глаз было устремлено на нас. Я покраснела - жар поднялся от шеи к самым ушам, будто кто-то поднёс к лицу горящую свечу, - и закрыла лицо руками, словно надеялась, что, если не буду видеть окружающих, они тоже перестанут меня замечать. - Ну вот, я же говорила, что тебе нужно просто позволить себе жить! - голос Кэти прозвучал рядом так бодро и тепло, что даже сквозь пальцы пробилась её неукротимая энергия. Она рассмеялась, но в этом смехе не было ни капли насмешки - только та самая живая радость, которая всегда пробивалась сквозь любые обстоятельства. - Ари, этот танец был просто великолепным! Ты двигалась так, будто всю жизнь только этим и занималась. А ваши взгляды… Знаешь, мне даже на секунду показалось, что вокруг вас воздух искрил. Там было столько всего, чего словами и не опишешь. Я опустила руки и попыталась выдавить улыбку, но вместо этого только беспомощно покачала головой, чувствуя, как глупо, должно быть, выгляжу со стороны: взрослая женщина, преподавательница Академии, прячет лицо, будто школьница после первого в жизни комплимента. - Кэти, ну перестань… Я просто… сама не знаю, что на меня нашло. Я никогда так не танцевала. И вообще, все эти взгляды… Мне кажется, половина гостей теперь будет строить теории о том, кто этот загадочный брат Леона и почему он выбрал именно меня. - А пусть строят! - она беззаботно махнула рукой, будто сплетни были не более чем лёгким вечерним ветерком, который только освежает лицо. - Иногда полезно дать людям пищу для разговоров. Тем более что танец и правда был потрясающим. И знаешь, мне показалось, что Кайлан… ну, он явно тобой впечатлён. От этих слов жар на щеках вспыхнул с новой силой, и я невольно покосилась туда, где стоял Кайлан. Он по-прежнему был рядом с ректором и Леоном, и, хотя его губы двигались, будто он что-то говорил, я могла поклясться, что мыслями он был здесь, со мной. Его взгляд был едва заметным, осторожным, но я всё равно его чувствовала - как лёгкое покалывание на коже, которое не даёт забыть о чьём-то присутствии. И в этот момент, будто сама судьба решила дать мне передышку от этих мыслей, к нам подошёл молодой человек, которого мы видели впервые. В нём сразу угадывался тот особый склад, который бывает у людей, тесно связанных с магией: в движениях - плавность, в осанке - собранность, а в глазах - тот самый внимательный, чуть отстранённый взгляд, будто он постоянно прислушивается к чему-то, недоступному обычным людям. - Добрый вечер, - он слегка склонил голову в вежливом приветствии, и в его голосе прозвучали мягкие, обволакивающие интонации, которые, казалось, сами по себе были частью какого-то тихого заклинания. - Позвольте представиться: я новый научный сотрудник Академии, маг-исследователь. Меня зовут Элиан. - Очень приятно, - ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, хотя внутри всё ещё дрожало после танца и этих пронзительных взглядов, которые я то и дело ощущала на себе. - Добро пожаловать в Академию, Элиан. Уверена, вы найдёте здесь много интересного для своих исследований. - Благодарю, - он улыбнулся, и его улыбка вышла тёплой, но какой-то очень сдержанной, будто он привык держать свои эмоции под строгим контролем. - Я слышал много хорошего об Академии. И, признаться, немного волнуюсь - всё-таки начинать что-то новое всегда непросто. Кэти тут же оживилась, будто увидела в этом молодом человеке отличную возможность разрядить обстановку и дать мне передышку: - Ой, а вы, наверное, ещё даже не успели толком осмотреться! Хотите, я покажу вам сад? Тут фонари так красиво развешаны, а ночью цветы пахнут особенно сильно. Ну, если, конечно, у вас нет других срочных дел. Элиан на мгновение замялся, будто взвешивал все «за» и «против», а потом кивнул: - С радостью. Если вы уверены, что это не доставит вам неудобств. - Никаких неудобств! - Кэти лучезарно улыбнулась и взяла его под руку, будто делала это всю жизнь. - Ну что, пойдёмте! А Ари пока переведёт дух. Ей после такого танца точно нужна минутка тишины. Она подмигнула мне - так, чтобы только я заметила, - давая понять, что делает это специально, чтобы дать мне возможность прийти в себя, и увела Элиана по одной из боковых дорожек. Я осталась стоять на месте, вдыхая прохладный воздух, в котором смешивались запах ночных цветов, лёгкий дымок от фонарей и едва уловимый аромат воска. Но тишина, которую мне так любезно «подарила» Кэти, оказалась обманчивой. Стоило мне поднять глаза, как я снова встретилась взглядом с Кайланом. Он стоял в той же компании, но его внимание было целиком сосредоточено на мне. Когда он заметил, что я его увидела, его лицо на мгновение словно окаменело, будто он пытался скрыть то, что чувствовал, за привычной маской невозмутимости. Но я успела разглядеть в его глазах то, чего раньше никогда там не видела, - ревность. Она была едва заметной, приглушённой, спрятанной за годами выученной сдержанностью, но от этого не менее настоящей. Он явно заметил, как к нам подошёл Элиан, и это вызвало в нём ту самую бурю эмоций, которую он изо всех сил старался не показывать. «Этого не может быть», - мелькнула мысль, и от неё внутри одновременно стало и тревожно, и как-то до нелепого радостно, будто я вдруг поймала себя на том, что мне приятно быть причиной чьих-то сильных чувств. - «С какой стати Кайлану ревновать? Мы даже толком не знакомы, по крайней мере, официально. Он просто… наблюдает, потому что что-то знает. Или потому, что ему что-то от меня нужно». Но даже убеждая себя в этом, я не могла отрицать того, как странно и непривычно приятно было осознавать, что кто-то может испытывать из-за меня такие сильные чувства. Я машинально коснулась серебряной заколки, которую так и не сняла, - той самой, что нашла днём в своей аудитории. Металл был прохладным и гладким, и на мгновение мне показалось, что он чуть заметно вибрирует под пальцами - совсем едва, так, что можно было списать это на дрожь в моих собственных руках. Вдалеке слышался смех Кэти и спокойный, размеренный голос Элиана. Они медленно прогуливались по дорожке, и Кэти что-то оживлённо рассказывала, размахивая свободной рукой, а он внимательно слушал, время от времени кивая. «Хорошо, что она его увела», - подумала я, чувствуя, как понемногу отпускает напряжение, сковывавшее плечи. - «Ей всегда удаётся сделать так, чтобы всё казалось проще и легче, чем есть на самом деле». Я снова посмотрела на Кайлана. Он наконец заставил себя перевести взгляд на ректора, сделал вид, что увлечён разговором, но я знала - он всё равно будет следить за мной краем глаза, будет оценивать каждое моё движение, каждую реакцию. И от этого осознания по спине пробежал холодок, который не имел ничего общего с вечерней прохладой. «Что тебе нужно, Кайлан?» - мысленно спросила я, глядя на его силуэт в мягком свете фонарей. Но ответа, разумеется, не было. Были только его сдержанные жесты, его внимательный взгляд и то странное напряжение, которое, казалось, висело в воздухе, между нами, словно невидимая нить, связывающая нас вопреки всем доводам разума. ---------- Глава 31. Аренсия. Глава 31. Аренсия. Я выдохнула, будто наконец выпустила наружу весь тот воздух, что застрял в груди во время танца, и побрела по одной из боковых дорожек - туда, где фонарики висели реже и тени ложились гуще, где можно было хоть ненадолго спрятаться от сотен любопытных глаз. Мне хотелось всё обдумать, разложить по полочкам, как я раскладываю студенческие работы на столе, - и выяснить, действительно ли Кайлан за мной следит или это просто моё разыгравшееся воображение, которое никак не хочет смириться с тем, что в моей жизни наконец появилось что-то, кроме лекций, проверок и бесконечных попыток казаться невозмутимой. Я шла медленно, почти бесшумно, и прислушивалась к себе: к тому, как колотится сердце после танца, к тому, как непривычно ощущается на теле это серебристое платье, будто оно не просто облегает тело, а вступает с ним в какой-то тихий диалог, подчёркивая каждую линию, каждый вздох. В голове снова и снова прокручивались обрывки вечера. Вот он стоит в тени деревьев - тот самый силуэт, который я сначала приняла за игру света и тени, потом за плод усталости, потом за призрак собственных сомнений. Вот его представление, вежливое и отстранённое, будто мы и правда незнакомы. Вот танец - горячий, страстный, такой, в котором не было ни одного лишнего движения, ни одной случайной паузы; будто музыка сама подсказывала нам, как дышать, как двигаться, как не отпускать друг друга, даже когда разум кричал, что так нельзя. И наконец - тот взгляд, в котором я прочла ревность. Я всё время возвращалась к нему, как путник возвращается к единственному знакомому ориентиру в незнакомом лесу: неужели это правда? Неужели он и правда мог ревновать? «Нет», - говорила я себе, машинально касаясь пальцами серебряной заколки, будто она была не украшением, а каким-то якорем, удерживающим меня от того, чтобы окончательно потеряться в собственных мыслях. - «Он не может ревновать. Мы едва знакомы. Он наблюдает за мной по другой причине. Возможно, это связано с Академией, с Ректором, с человеком, о котором я ничего не знаю. Или с Леоном. Или с чем-то ещё, куда более серьёзным и опасным.» Но даже произнося эти доводы про себя, я чувствовала, как они звучат неубедительно, как будто я сама не верю в то, что пытаюсь себе внушить. Дорожка плавно уводила меня всё дальше от шумного центра сада, туда, где фонари уже не могли разогнать темноту, а лишь мягко очерчивали границы теней. Воздух здесь был прохладнее, и в нём отчётливо пахло влажной землёй, ночной свежестью и едва уловимым ароматом тех цветов, которые раскрываются только после заката. Я остановилась у большого куста, чьи ветви были густо усыпаны мелкими белыми соцветиями, и подняла голову, пытаясь разглядеть сквозь листву хотя бы кусочек неба. Но его не было видно - только переплетение ветвей и мерцание редких огоньков, похожих на заблудившиеся звёзды. И в этот момент я услышала за спиной лёгкий шум - такой тихий, что его легко было принять за шелест листьев под вечерним ветерком. Но что-то в нём было неправильное, слишком отчётливое, слишком близкое. Я замерла, чувствуя, как по спине пробежал тот самый холодок, который всегда появлялся, когда я понимала, что за мной кто-то наблюдает. Медленно, будто любое резкое движение могло спугнуть или, наоборот, спровоцировать то, что стояло у меня за спиной, я обернулась. Кайлан стоял неподвижно, тяжело дыша, будто долго бежал, чтобы догнать меня, или будто сам пытался справиться с тем напряжением, которое сейчас буквально витало вокруг него. В полумраке его лицо, казалось, резче, черты - острее, а взгляд - таким пронзительным, что у меня перехватило дыхание. Он выглядел так, будто только что переступил через какую-то важную черту, за которой уже нельзя было сделать шаг назад, и теперь сам не знал, как быть дальше. Мы несколько мгновений просто смотрели друг на друга, и в этой тишине было больше слов, чем в любом самом длинном разговоре. Я видела, как поднимается и опускается его грудь, как в глазах борются сразу несколько чувств - решимость, тревога, что-то такое, чему я не могла подобрать названия, но что заставляло моё сердце биться быстрее. Он будто хотел что-то сказать, открывал рот, словно подбирая слова, но потом снова замыкался, будто понимал, что никакие слова не смогут передать то, что он сейчас чувствует. А потом он начал резко приближаться. Его шаги были твёрдыми, уверенными, но в них слышалась та самая отчаянная поспешность, которая бывает, когда человек долго сдерживал себя и наконец позволил себе действовать так, как велит сердце, а не разум. Я инстинктивно сделала шаг назад, прижимаясь спиной к ветвям куста, чувствуя, как тонкие лепестки осыпаются на плечи, как прохладный металл заколки холодит кожу. Но отступать дальше было некуда. Он остановился совсем близко - так близко, что я могла разглядеть в его глазах отблески далёких фонариков, будто там, внутри, у него тоже горели маленькие огоньки. Его дыхание смешивалось с моим, и воздух, между нами, будто наэлектризовался, стал густым и тяжёлым, словно перед грозой. - Прости, - выдохнул он, и в этом «прости» прозвучало столько всего сразу - и извинение за то, что напугал, и признание, что не может больше держать дистанцию, и какая-то горькая усталость от того, сколько времени он потратил на то, чтобы держаться от меня подальше. - Я пытался… пытался вести себя как положено. Пытался делать вид, что мы незнакомы, что для меня это обычный вечер, что ты для меня - просто ещё одно лицо в толпе. Но я не могу. Его голос дрогнул, и от этой дрожи, от того, насколько непривычно было слышать её в его обычно сдержанных интонациях, у меня сжалось сердце. Я хотела что-то ответить, хотела сказать, что понимаю, что тоже запуталась, что весь этот вечер был для меня таким же странным и нереальным, как сон, в котором ты одновременно и наблюдатель, и участник. Но слова застряли где-то в горле, будто их удерживала та самая невидимая нить, что протянулась, между нами. И в следующий миг он поцеловал меня. Так страстно и с таким желанием, будто я и правда была его оазисом в пустыне, будто он шёл через бесконечные пески сомнений и страхов и наконец нашёл то единственное место, где мог вздохнуть свободно. Его губы были тёплыми и настойчивыми, и в этом поцелуе не было ничего вежливого или сдержанного - только чистая, обнажённая потребность, от которой у меня закружилась голова и будто исчез весь остальной мир. Остались только его руки, которые осторожно, но уверенно обняли меня, его дыхание, которое стало моим, и это странное, пугающее, но такое живое чувство, будто я наконец-то оказалась там, где должна быть, даже если разум до сих пор кричал, что это неправильно, что так не должно быть, что впереди нас ждут сложности, о которых мы пока даже не подозреваем. Когда он наконец отстранился, мы оба тяжело дышали, будто только что вынырнули из-под воды после долгого погружения. Кайлан смотрел на меня так, будто пытался запомнить каждую чёрточку моего лица, будто боялся, что, если моргнёт, я исчезну. - Я не должен был этого делать, - тихо произнёс он, но в его голосе не было ни капли сожаления, только та самая горькая решимость, которая появляется, когда человек принимает последствия своего выбора. - Но, если я ещё хоть минуту буду делать вид, что ты для меня ничего не значишь, я просто сойду с ума. Я стояла, прижимаясь спиной к прохладным ветвям, чувствуя, как под тонкой тканью платья колотится сердце, и пыталась собрать мысли в кучу. В голове крутились десятки вопросов: что это значит, как теперь быть, почему он так долго скрывал свои чувства, что стоит за его появлением на этом вечере. Но вместо вопросов с моих губ сорвалось совсем другое: - А если это ошибка? - мой голос прозвучал тихо и неуверенно, совсем не похоже на тот твёрдый тон, которым я обычно разговаривала со студентами и коллегами. Кайлан чуть наклонил голову, будто взвешивая каждое слово, прежде чем его произнести: - Возможно. Но знаешь, бывают такие ошибки, без которых жизнь становится ещё большей ошибкой. От этих слов внутри что-то дрогнуло - то ли страх, то ли облегчение, то ли какое-то новое, пока ещё смутное понимание того, что моя жизнь только что сделала резкий поворот, и вернуться на прежнюю дорогу уже не получится. Где-то вдалеке по-прежнему звучала музыка, доносился приглушённый смех гостей, иногда - звон бокалов. Всё это казалось теперь таким далёким, будто происходило в другом мире, в другой реальности, где не было ни этого тёмного уголка сада, ни этого человека, который смотрел на меня так, будто я была для него важнее всего на свете. Я невольно коснулась пальцами губ, ещё помнивших его поцелуй, и поймала себя на мысли, что впервые за долгое время чувствую себя по-настоящему живой - такой живой, что даже немного страшно. - Нам придётся вернуться, - сказала я, скорее напоминая себе, чем сообщая ему что-то новое. - Люди заметят, что нас нет. Начнут строить догадки. - Пусть строят, - в его голосе прозвучала та самая твёрдость, которую я знала по прежним встречам, но теперь она была окрашена чем-то личным, тёплым, защищающим. - Я устал прятаться. Устал делать вид, что мои чувства - это что-то постыдное, что нужно скрывать за вежливыми улыбками и светскими беседами. Я хотела возразить, хотела напомнить ему о том, что мы в Академии, что репутация важна, что есть вещи, которые нельзя игнорировать. Но вместо этого я просто кивнула, будто сама наконец признала то, что долго пыталась отрицать: иногда нужно позволить себе быть не правильной, не безупречной, не той, какой тебя хотят видеть другие. Иногда нужно просто быть. - Тогда пойдём, - сказала я, осторожно отстраняясь от ветвей и делая шаг вперёд, навстречу тому, что ждало нас за пределами этого укромного уголка. - Но дай мне минуту. Мне нужно… немного прийти в себя. Кайлан кивнул и отступил на шаг, давая мне пространство, но не отпуская меня взглядом. Он стоял так, будто боялся, что, если отвернётся хоть на секунду, всё вернётся на круги своя: он снова станет братом Леона, которого представили на празднике, а я - строгой преподавательницей, которая просто решила ненадолго забыть о своих обязанностях. Я глубоко вдохнула ночной воздух, чувствуя, как он остужает разгорячённую кожу, как постепенно выравнивается дыхание, как понемногу возвращается способность мыслить связно. Серебряная заколка на моих волосах снова едва заметно похолодела, будто реагируя на напряжение, которое всё ещё витало, между нами, и я вдруг подумала, что, возможно, в этой маленькой вещице есть куда больше смысла, чем я предполагала. - Готова? - тихо спросил Кайлан, и в его голосе прозвучала та самая забота, которую он столько времени прятал за холодной сдержанностью. - Думаю, да, - ответила я, хотя на самом деле не была уверена ни в чём, кроме одного: назад пути уже нет. Мы медленно пошли по дорожке обратно, к свету фонариков и звукам праздника, и с каждым шагом я чувствовала, как меняется моё отношение к этому вечеру. Он перестал быть просто окончанием учебного года, просто формальным мероприятием, которое нужно пережить. Он стал точкой отсчёта, моментом, после которого всё будет иначе. ---------- Глава 32. Кайлан. Глава 32. Кайлан. Мы двигались в сторону центральной площадки сада, и в моей голове всё проскакивали мысли о том, что я сделал. Я перебирал их одну за другой, будто листал страницы старого дневника, где каждое слово отдавалось глухой болью и одновременно каким-то диким, обжигающим облегчением. Нет, я ни капли не жалел - ни о том, как сорвался с места и догнал её, ни о том, как поцеловал, будто от этого поцелуя зависела вся моя дальнейшая жизнь. Жалеть было поздно, да и бессмысленно. Я жалел лишь о том, сколько времени потратил на то, чтобы держаться на расстоянии, сколько вечеров провёл, делая вид, что её не существует, что для меня она - лишь ещё одно лицо среди сотен других. Но теперь всё это осталось позади, и передо мной была только она, её запах, её дыхание, тот самый взгляд, в котором сначала читался шок, а потом - то, что дало мне силы идти дальше. Хоть Аренсия и была в шоке, но она меня не оттолкнула, не закричала так, чтобы на весь сад, не ударила по лицу, как, наверное, и следовало бы. Она просто замерла на миг, будто пыталась осознать, что происходит, а потом лишь тихо выдохнула, и в этом выдохе я услышал то, чего боялся услышать больше всего, - и то, на что отчаянно надеялся: в нём не было ненависти. Было смятение, растерянность, может, даже страх - но не отторжение. А это уже что-то. Это было больше, чем я смел рассчитывать. И в этот момент во мне разгорелся огонь, который годами тлел где-то глубоко внутри, скрытый за необходимостью держать лицо, за долгом перед семьёй, за теми тайнами, которые я был вынужден хранить. Он вспыхнул так резко и ярко, что все прежние доводы, все «как положено» и «что подумают люди» рассыпались в пепел. Осознание, что она не отвергла меня, будто сломало какую-то невидимую преграду, и во мне вдруг появилась та самая уверенность, которой я столько времени был лишён. Особо не раздумывая, повинуясь этому внутреннему огню, я подхватил Аренсию и закинул на плечо. Движение вышло резким, почти грубым, но я не мог позволить себе медлить - если бы я остановился хоть на секунду, чтобы спросить разрешения, чтобы подобрать правильные слова, я бы снова начал сомневаться, снова позволил бы долгу заглушить то, что рвалось наружу. Она лишь легко взвизгнула - короткий, удивлённый звук, явно не ожидая подобного. В нём не было настоящего испуга, скорее изумление человека, которого выдернули из привычной реальности. А потом она подала голос, начала кричать, чтобы я отпустил её, и её голос, звонкий и чуть дрожащий, разнёсся по саду, привлекая внимание гостей. Кто-то ахнул, кто-то удивлённо вскрикнул, кто-то, наверное, уже строил догадки, что это за дерзкий незнакомец и почему он так обращается с уважаемой преподавательницей Академии. Но мне было уже всё равно. Пусть смотрят. Пусть шепчутся. Пусть сочиняют легенды. Я столько лет жил так, как от меня ждали другие, столько раз выбирал долг вместо желания, столько раз прятал свои чувства за холодной вежливостью, что сейчас эта всеобщая реакция казалась не более чем далёким шумом, который не способен заглушить то, что творилось у меня внутри. Многие начали обращать на нас внимание - я краем глаза замечал, как люди оборачиваются, как кто-то даже привстаёт со своих мест, чтобы лучше разглядеть, что происходит. Кэти, подруга и коллега Аренсии, стояла немного в стороне, с мужчиной, который подходил к ним ранее, и непроизвольно закрыла ему лицо рукой, будто здесь происходило что-то непристойное, хотя сама при этом продолжала смотреть во все глаза. Но я продолжал идти к выходу из сада так, словно забрал свой самый ценный приз, словно наконец-то вернул себе то, что по праву принадлежало мне, но было так долго недостижимо. В этом жесте было что-то первобытное, что-то такое, что шло вразрез со всей моей вышколенной сдержанностью, с тем образом безупречного человека, который я годами выстраивал. Но в этот момент я уже не был пленником этого образа. Я был просто человеком, который наконец решился взять то, что ему нужно, несмотря ни на что. Аренсия продолжала безвольно трепыхаться на моём плече, её руки то упирались мне в спину, то беспомощно опускались, будто она сама не знала, как реагировать на происходящее. Её дыхание щекотало кожу, а каждый её вздох, каждый тихий протест только усиливали то странное чувство, которое переполняло меня, - смесь вины и безумной радости, тревоги и облегчения. И это её беспомощное сопротивление вызывало лишь усмешку на моём лице - не злую, не насмешливую, а скорее горькую, полную того самого облегчения, которое приходит, когда наконец сбрасываешь с плеч невыносимо тяжёлый груз. Когда мы вышли за пределы сада, прохладный ночной воздух ударил в лицо, будто пытаясь отрезвить, вернуть меня в реальность. Но я не хотел возвращаться. Не сейчас. Я усадил Аренсию в карету, на которой прибыл к Академии: с тёмными занавесками, за которыми можно было хоть ненадолго спрятаться от всего мира. Она тут же попыталась вскочить, её глаза метали молнии, а щёки пылали то ли от возмущения, то ли от того, что она так долго провисела на моём плече. - Да как ты смеешь?! - её голос дрожал от возмущения, но в нём слышалось и что-то другое, то, что она сама, наверное, не хотела признавать - лёгкая дрожь, выдававшая, что она тоже чувствует эту искру между нами, что вся её злость - лишь попытка защититься от собственных чувств. Я дал знак кучеру трогаться, и карета плавно покатилась вперёд, увозя нас всё дальше от праздника, от любопытных взглядов, от той жизни, которая ещё час назад казалась такой понятной и предсказуемой. Потом я сел рядом с Аренсией, стараясь держать дистанцию, чтобы не напугать её ещё больше, и посмотрел на неё, вопросительно приподняв бровь, будто сам ждал от неё ответа на вопрос, который даже не решался произнести вслух: «Ну вот, ты здесь. И что теперь?» Она тяжело дышала, её грудь вздымалась, а в глазах читалась целая буря эмоций - гнев, растерянность, и где-то в глубине, едва заметная, та самая искра, которая говорила о том, что, несмотря на весь этот спектакль, она не так уж и против того, что произошло. - Ты… ты просто невозможен! - она выдохнула эти слова, и в них прозвучало столько усталости от борьбы с самой собой, что мне вдруг стало невыносимо жаль её - и себя тоже. - Возможно, - я позволил себе едва заметную улыбку, ту самую, которая редко появлялась на моём лице и которую почти никто не видел. - Но знаешь, иногда невозможное - это единственное, что имеет смысл. Она хотела возразить, хотела сказать что-то резкое, что поставило бы меня на место, но вместо этого лишь беспомощно покачала головой, будто понимала, что любые слова сейчас будут лишними. Карета мерно покачивалась, унося нас в темноту ночи, и с каждым метром, с каждым новым поворотом дороги я чувствовал, как постепенно отпускает то напряжение, которое годами сжимало меня изнутри. Впереди нас ждало столько всего - объяснения, последствия, возможно, даже опасность. Но сейчас, в этой полутьме кареты, где пахло кожей сидений и ночным воздухом, я впервые за долгое время чувствовал себя по-настоящему живым. Я снова посмотрел на Аренсию, на то, как лунный свет, пробивавшийся сквозь занавески, мягко очерчивал её черты, как в её глазах всё ещё бушевала буря, и подумал, что, возможно, именно ради этого момента я и прошёл через все те испытания, которые выпали на мою долю. Ради того, чтобы наконец перестать прятаться и позволить себе быть собой - даже если за это придётся заплатить высокую цену. ---------- Глава 33. Кайлан. Глава 33. Кайлан. Аренсия наконец перевела дух и вскинула на меня глаза - в них бушевала такая буря, что, пожалуй, любой другой на моём месте невольно попятился бы. - Ты просто выходишь за все рамки! - она выдохнула это так, будто пыталась выпустить наружу весь тот вихрь эмоций, что скопился за вечер, и голос её дрогнул, выдавая, насколько она на самом деле растеряна. - Сначала этот танец, потом эти взгляды, потом ты тащишь меня через весь сад, словно какой-то варвар из древних легенд, который похищает принцесс! Ты хоть представляешь, что теперь будут говорить люди? Что подумают в Академии? Что скажет ректор? Да мне перед студентами выходить, я должна быть примером собранности и самообладания, а не героиней сплетен! Она на секунду замолчала, будто сама услышала, как много в её словах прозвучало не гнева, а тревоги за то, какой станет её привычная жизнь, и это «я должна» прозвучало так беспомощно, так по-человечески, что у меня вдруг сжалось сердце. Она пыталась казаться грозной, пыталась выстроить ту самую стену, за которой привыкла прятаться, но сейчас эта стена трещала по швам, и сквозь трещины проглядывала та самая Аренсия, которую я столько времени пытался разглядеть за маской строгой преподавательницы. - А может, тебе иногда полезно быть не примером, а просто женщиной? - вырвалось у меня прежде, чем я успел отфильтровать слова, которые годами приучал себя не произносить вслух. Я не повысил голос, не стал давить - просто сказал то, что думал, тихо и ровно, будто мы сидели не в каретном полумраке, а где-то там, в том невозможном мире, где нам не нужно было прятать свои чувства. - Знаешь, со стороны эта твоя безупречность выглядит красиво. Очень. Но я иногда смотрю на тебя и думаю: а где ты сама? Где та девушка, которая, может, тоже хочет иногда просто выдохнуть и сказать: «Я устала быть сильной»? Она дёрнулась, будто я ударил её, но в этом движении не было желания убежать - скорее попытка защититься от того, насколько точно я попал в цель. - Легко тебе рассуждать! - её голос стал тише, и в нём уже не было той звонкой ярости, с которой она начала свою отповедь. - Ты пришёл, устроил этот спектакль, а мне потом расхлёбывать! Тебе не надо каждое утро надевать эту броню, не надо следить за каждым словом, чтобы никто не подумал, что ты слабая, что ты можешь ошибаться, что ты вообще человек! Я чуть склонил голову, позволяя себе ту самую ухмылку, которая обычно пряталась за моей холодной сдержанностью. Не издевательскую - совсем нет. Скорее ту, что появляется, когда ты наконец можешь быть собой и тебе не нужно притворяться. - Знаешь, броня - она ведь не только снаружи бывает. Иногда она внутри растёт, слой за слоем, пока не становится тяжелее любых доспехов. Думаешь, мне легко было стоять рядом со всеми и делать вид, что мы незнакомы? Слушать, как тебя хвалят, и не иметь права сказать, что я знаю о тебе куда больше, чем все эти гости вместе взятые? Она нахмурилась, будто пыталась поймать меня на лжи, найти в моих словах подвох, но не находила. - Откуда ты можешь что-то обо мне знать? Мы почти не разговаривали. Ты появлялся в Академии от силы пару раз, мелькал где-то на периферии, и всё. Я откинулся на спинку сиденья и позволил себе чуть более открытую, чуть более игривую интонацию - ту, которую обычно прятал так глубоко, что порой сам забывал, что она у меня есть. - А разве для того, чтобы что-то понять о человеке, обязательно нужно часами сидеть за одним столом? Иногда достаточно увидеть, как кто-то поправляет стопку бумаг так, будто это не бумаги, а что-то очень хрупкое. Или как он задерживается в опустевшей аудитории, когда все уже разошлись, будто ему страшно возвращаться в пустой дом. Или как в глазах на секунду пропадает эта стальная решимость, когда никто не смотрит. Аренсия приоткрыла рот, явно не ожидая такого поворота, и на мгновение в её взгляде мелькнуло то самое уязвимое выражение, которое она так старательно прятала. - Ты следил за мной, - это не было вопросом. В её голосе прозвучала не столько обида, сколько растерянность человека, который вдруг понял, что его тайные привычки и маленькие ритуалы кто-то заметил и даже запомнил. - Следил, - я не стал отпираться. Впервые за долгое время мне не хотелось лгать, не хотелось сглаживать углы, подбирать вежливые формулировки. - Но не так, как ты подумала. Не как шпион. Просто… я искал поводы быть рядом. Даже если это значило стоять в тени и смотреть, как ты идёшь по коридору, как ты отвечаешь на вопросы студентов, как ты иногда улыбаешься кому-то так редко и так осторожно, будто боишься, что эта улыбка выдаст тебя с головой. Она опустила глаза, будто разглядывала складки своего серебристого платья, и я заметил, как она невольно коснулась пальцами серебряной заколки в волосах. В полутьме кареты металл едва заметно поблёскивал, отражая редкие отблески уличных фонарей. - Это звучит… странно, - наконец произнесла она, и в её голосе уже не было прежней злости, только та самая усталость, о которой она говорила, и что-то ещё, что я боялся назвать, чтобы не спугнуть. - И немного пугающе. Когда кто-то знает о тебе такие мелочи, это как будто лишает тебя последней крепости. - Или даёт тебе место, где можно не быть крепостью, - тихо сказал я и, не удержавшись, позволил себе лёгкое, почти безобидное заигрывание - то самое, от которого обычно отучал себя годами, считая его неуместным, лишним, недостойным моего положения. - Знаешь, для человека, который минуту назад грозил мне всеми карами Академии, ты сейчас выглядишь удивительно беззащитной. И это, признаться, куда красивее, чем любая безупречная маска. Она вскинула на меня взгляд, и в нём снова вспыхнул тот самый огонь, который мне так нравился, - смесь возмущения и скрытого удовольствия от того, что кто-то осмелился говорить с ней вот так, без пиетета, без дистанции, без всех этих бесконечных «как положено». - Ты сейчас откровенно заигрываешь со мной, - в её тоне прозвучало лёгкое обвинение, но без настоящей резкости. Скорее, как констатация факта, к которому она пока не знала, как относиться. - Возможно, - я позволил себе чуть шире улыбнуться, чувствуя, как внутри поднимается то самое давно забытое ощущение свободы, когда ты не обязан быть тем, кем тебя хотят видеть другие. - А что, разве это преступление - сказать красивой женщине, что она красива даже тогда, когда злится? - Это… это сбивает с толку, - она нервно поправила волосы, задев ту самую заколку, и на секунду её губы дрогнули в попытке сохранить серьёзный вид, который уже трещал по всем швам. - Ты похитил меня посреди праздника, перевернул весь мой мир вверх дном, а теперь сидишь тут и улыбаешься, будто мы просто вышли прогуляться! - Ну, похищение вышло спонтанным, - я чуть склонил голову, признавая свою вину, но без капли раскаяния в голосе. - Зато честно. Знаешь, я столько лет учился быть вежливым, сдержанным, правильным. А сегодня вдруг понял: если я ещё хоть минуту буду таким правильным, я просто взорвусь. Она вдруг рассмеялась - коротко, нервно, совсем не так, как смеётся человек, которому весело, но так, как смеётся тот, кто наконец выпустил наружу напряжение, копившееся месяцами. - Звучит так, будто ты сам себя удивляешь. - Так и есть, - признался я, чувствуя, как легко вдруг стало говорить то, что думаешь. - Иногда я смотрю на себя со стороны и думаю: кто этот человек, который кивает в нужных местах, произносит правильные слова и ни разу за вечер не позволяет себе быть настоящим? И сегодня я решил: хватит. Аренсия помолчала, разглядывая меня так, будто видела впервые, будто пыталась сложить воедино все те маленькие детали, которые я только что ей выдал, и понять, можно ли мне верить. - И что теперь? - спросила она наконец, и в этом «что теперь» прозвучало столько всего сразу - и тревога, и то самое любопытство, которое она пыталась подавить, и даже, как мне показалось, лёгкая надежда. - Теперь, - я чуть подался вперёд, не нарушая дистанции, но давая понять, что не собираюсь отступать, - мы едем туда, где никто не будет на нас смотреть и строить теории. И где ты сможешь наконец просто выдохнуть, не думая о том, что скажут в Академии. А потом… потом мы решим, что делать дальше. Но обещаю: я не буду принимать решения за тебя. Только вместе. Она снова коснулась заколки, будто искала в этом жесте опору, и на её лице промелькнуло то самое выражение, в котором смешивались настороженность и та самая скрытая симпатия, которую она, кажется, и сама пока не готова была признать. - Ты умеешь говорить правильные вещи в самый неподходящий момент, - произнесла она с лёгкой усмешкой, и от этой усмешки у меня вдруг стало теплее на душе - будто я наконец сделал что-то по-настоящему важное. - Стараюсь, - подмигнул я, позволяя себе ещё немного открытого заигрывания, но ровно столько, чтобы она не почувствовала давления. - Хотя, признаться, опыт в таких делах у меня невелик. Обычно я как раз тот человек, который стоит в тени и молчит. - Видимо, сегодня особенный вечер, - тихо сказала она, и в её голосе прозвучало то самое принятие, которого я так боялся и на которое так надеялся. Карета продолжала мерно покачиваться, унося нас всё дальше от сада, от фонариков, от любопытных взглядов. И впервые за долгое время я чувствовал, что делаю что-то настоящее, что не придётся прятать за вежливыми улыбками и светскими беседами. ---------- Глава 34. Аренсия. Глава 34. Аренсия. Внутри меня бушевали различные эмоции, и возмущение действительно казалось основополагающим - оно поднималось горячей волной, вытесняя всё остальное, заставляя сжимать кулаки и мысленно повторять одну и ту же фразу: «Да как он посмел! Что он себе позволяет! Как только выдастся возможность - сразу же убегу!». Но где-то под этой волной прятались и другие чувства - то самое глухое, упрямое облегчение от того, что кто-то наконец перестал обращаться со мной как с безупречной статуей, и та самая дрожь предвкушения, которую я столько времени старательно глушила, убеждая себя, что мне не нужно ничего, кроме лекций, проверок и чёткого распорядка дня. Когда карета остановилась, я невольно вздрогнула - будто этот глухой стук колёс о мостовую поставил точку в той жизни, к которой я привыкла, и открыл дверь в какую-то совершенно иную реальность. Кайлан взглянул на меня с таинственной улыбкой - не насмешливой, не злой, а такой, в которой читалось: «Я знаю то, чего не знаешь ты, и тебе придётся довериться мне хотя бы ненадолго». Он вышел из кареты, потом повернулся ко мне и протянул руку, будто всё было совершенно естественно, будто похищать женщин с праздничных вечеров - это самое обычное дело, а я просто немного засиделась в гостях и он любезно вызвался проводить меня домой. Он стоял и ждал, пока я не сделаю свой шаг, - и в этой его спокойной уверенности было что-то такое, что одновременно бесило и странным образом успокаивало: он не собирался давить, не собирался тащить меня силой, но и не оставлял мне иллюзии, что я могу просто отвернуться и сделать вид, что ничего не происходит. - Ну и куда мы приехали? - спросила я, подавая ему руку и выходя из кареты. Я старалась вложить в свой голос всю ту нотку возмущения, на которую была способна, хотела, чтобы он услышал, насколько я зла, насколько всё это выходит за рамки приличий и моего привычного мира. Но голос всё равно прозвучал чуть тише, чем мне хотелось, будто вечерняя прохлада остудила мою ярость и оставила только её острую кромку. Вокруг было тихо. Мы стояли на узкой улочке, где фонари горели не так ярко, как в саду Академии, и тени ложились гуще, плотнее, будто пытались спрятать нас от всего остального мира. Воздух пах дождём, хотя небо оставалось сухим, и влажной каменной кладкой, и ещё чем-то едва уловимым - то ли запахом старых книг, то ли отголоском чьих-то давних заклинаний. Дом, перед которым остановилась карета, выглядел внушительно и в то же время как-то одиноко: высокие окна, тёмные ставни, каменная кладка, которая, казалось, впитала в себя холод всех прошедших зим. Он не походил на весёлое, гостеприимное место - скорее на крепость, где люди привыкли хранить тайны. - Ко мне домой, - с самодовольной ухмылкой ответил он, и в этой ухмылке было столько мужской уверенности, столько той самой свободы, которой я обычно избегала, считая её опасной и неуместной, что у меня внутри что-то дёрнулось - то ли отторжение, то ли невольное восхищение тем, как легко он нарушает все правила. Я моментально вырвала свою руку, будто его прикосновение обожгло меня, и прижала её к себе, словно пытаясь удержать внутри ту самую дрожь, которая никак не хотела униматься. Вторая рука невольно потянулась к серебряной заколке - я коснулась прохладного металла, будто он мог дать мне опору, подсказать, как поступить, как сохранить ту самую дистанцию, которая всегда спасала меня от лишних эмоций и ненужных привязанностей. - Зачем? - мой голос разнёсся в вечерней тишине, и от этой внезапной громкости я сама чуть вздрогнула, будто испугалась собственной смелости. Вопрос прозвучал резко, почти грубо, но за этой резкостью пряталась та самая растерянность, которую я так ненавидела в себе: я привыкла всё контролировать, привыкла знать, что будет дальше, а сейчас передо мной была сплошная неизвестность. Кайлан не отступил, не опустил глаза, не попытался сгладить углы вежливыми словами. Он просто стоял и смотрел на меня так, будто видел не ту строгую преподавательницу Академии, к которой привыкли студенты и коллеги, а ту девушку, которая иногда задерживалась в опустевшей аудитории, потому что возвращаться в пустой дом было ещё страшнее, чем сидеть в тишине среди парт и стульев. - Затем, что там мы сможем наконец поговорить без чужих ушей, - его голос звучал ровно, без прежней игривости, но и без той холодной сдержанности, которую я привыкла в нём замечать. В нём была та самая спокойная уверенность человека, который принял решение и готов нести за него ответственность. - Затем, что там никто не будет смотреть на тебя и оценивать, насколько ты соответствуешь образу безупречной Аренсии. Затем, что мне надоело прятаться и делать вид, что ты для меня - просто ещё одно лицо в толпе. От этих слов внутри меня будто что-то дрогнуло - то ли стена, за которой я столько лет прятала свои настоящие чувства, то ли та самая ледяная корка, которая покрывала сердце и не давала ему слишком сильно болеть. Я хотела возразить, хотела сказать что-то резкое, что сразу поставило бы его на место, напомнило бы ему о приличиях, о репутации, о том, что я не какая-нибудь юная девица, которую можно вот так запросто увезти с праздника. Но слова застряли где-то в горле, будто их удерживала та самая усталость, о которой я даже себе боялась признаться: усталость от вечной необходимости быть сильной, собранной, безупречной. - Ты не имеешь права решать за меня, куда мне ехать! - выдохнула я наконец, и в этом возгласе прозвучало столько накопившейся обиды на весь мир, который требовал от меня быть идеальной, что я сама удивилась, насколько громко и отчаянно это прозвучало. - Я должна вернуться! Люди будут говорить… Академия… моя работа… - Люди будут говорить в любом случае, - спокойно перебил он, и в его голосе не было ни капли высокомерия, только та самая горькая правда, которую обычно предпочитают не замечать. - Если ты вернёшься сейчас, они будут шептаться, что тебя похитили. Если ты не вернёшься до утра, они будут строить ещё более дикие теории. А если ты проведёшь со мной час и вернёшься с гордо поднятой головой, они будут гадать, почему ты выглядишь такой спокойной и уверенной, будто тебе всё равно, что о тебе думают. Я невольно нахмурилась, будто пыталась поймать его на лжи, найти в его словах подвох, но не находила. Он не уговаривал меня, не льстил, не пытался запугать - он просто раскладывал варианты так, как будто это была очередная логическая задача, которую нужно решить, опираясь на факты, а не на эмоции. И от этого становилось ещё страшнее: потому что его логика звучала пугающе убедительно. - Ты говоришь так, будто всё это для тебя - какая-то игра, - проговорила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но чувствуя, как эта твёрдость постепенно тает под его спокойным взглядом. - Это не игра, - Кайлан чуть склонил голову, и на мгновение его лицо стало серьёзным, почти суровым, будто он вспомнил о чём-то тяжёлом, о чём не любил говорить. - Это моя жизнь. И, возможно, теперь - твоя тоже. Прости, что пришлось действовать так резко. Но я знал: если я начну вежливо объяснять, почему мне нужно увезти тебя с праздника, ты найдёшь десяток разумных доводов, почему этого делать нельзя. А мне… мне нужен был хотя бы час, когда ты не будешь прятаться за этими доводами. Где-то вдалеке послышался тихий собачий лай, потом скрипнула чья-то ставня, и этот обычный ночной шум вдруг напомнил мне, насколько всё происходящее нереально: ещё час назад я стояла в саду среди огней и музыки, танцевала с человеком, которого почти не знала, а теперь стою на тёмной улице перед чужим домом и пытаюсь понять, как мне поступить, чтобы не потерять себя окончательно. - И что дальше? - спросила я тихо, уже без прежней резкости, скорее устало, будто наконец признала, что не могу найти идеальный, безупречный выход из этой ситуации. - Ты думаешь, если мы зайдём внутрь, все мои проблемы исчезнут? - Нет, - он покачал головой, и в полумраке его улыбка стала мягче, менее самодовольной и более… человечной, что ли. - Я не думаю, что проблемы исчезнут. Но думаю, что там мы сможем хотя бы разложить их по полочкам. Без чужих глаз. Без необходимости играть роли. Я посмотрела на дом - на тёмные окна, на массивную дверь, за которой пряталась неизвестность, потом снова на Кайлана. В его взгляде не было ни принуждения, ни насмешки, ни той властности, которую обычно принимают за силу. Там была только готовность взять на себя ответственность за то, что он сделал, и ожидание моего решения. И в этот момент я вдруг поняла одну вещь, от которой стало одновременно и страшно, и как-то странно спокойно: он не собирался меня удерживать силой. Да, он увез меня с праздника, да, он принял решение за нас обоих - но сейчас, стоя на этой тёмной улице, он ждал моего шага. Он дал мне выбор - пусть и ограниченный, пусть и сделанный после его дерзкого поступка, но всё же выбор. Я глубоко вдохнула прохладный воздух, чувствуя, как он остужает разгорячённое лицо, как постепенно выравнивается дыхание, как понемногу возвращается способность мыслить связно. - Хорошо, - произнесла я наконец, сама удивляясь тому, как тихо и ровно прозвучал мой голос, будто я не соглашалась на что-то безумное, а просто принимала очередное разумное решение. - Но только час. И только чтобы поговорить. Кайлан кивнул, будто и не ожидал другого ответа, будто знал, что, дав мне право выбора, он уже выиграл самую важную часть этого спора. Он сделал шаг в сторону двери и слегка повёл рукой, приглашая меня идти вперёд. - Договорились. Час. Но обещаю: за этот час ты хотя бы раз улыбнёшься без оглядки на то, как это будет выглядеть со стороны. Я фыркнула, пытаясь вернуть себе хотя бы тень прежней строгости, хотя понимала, что она уже не такая непробиваемая, как раньше. - Не обещаю. - И этого достаточно, - снова чуть улыбнулся он и открыл тяжёлую дверь, за которой начиналась та самая неизвестность, которой я столько времени старалась избегать. Мы вошли внутрь, и дверь за нами закрылась с глухим, окончательным стуком. В прихожей было темно и прохладно, пахло воском, старыми книгами и чем-то ещё, едва уловимым, будто в этих стенах жили не только люди, но и их давние тайны. Где-то в глубине дома тихо тикали часы, отсчитывая мгновения, которые уже нельзя было вернуть. И впервые за долгое время я подумала: возможно, иногда нужно позволить себе шагнуть в неизвестность - даже если разум кричит, что это неправильно, даже если завтра придётся расхлёбывать последствия. Возможно, именно такие шаги и делают нас живыми. ---------- Глава 35. Аренсия. Глава 35. Аренсия. Прихожая окутывала сумраком и свежестью. Воздух был насыщен ароматами воска и ветхих страниц, к которым примешивался едва уловимый флер - словно сами стены впитали в себя эхо несбывшихся мечтаний и невысказанных слов, что годами таились в тишине. Из недр дома доносилось мерное тиканье часов, безжалостно отмеряя ушедшие мгновения, которые уже никогда не вернуть. И тут случилось то, чего я совсем не ожидала: вместо страха, вместо той холодной тревоги, которая обычно сжимает плечи, когда оказываешься в чужом месте, я вдруг почувствовала себя на удивление спокойно - так, будто вернулась домой после долгого отсутствия. Это чувство было до того странным, что я невольно замерла на пороге, вдыхая этот особенный воздух, в котором смешивались запахи пыли, дерева и чего-то неуловимо родного, будто я когда-то знала этот дом, но потом забыла и теперь только сейчас вспомнила. Дом казался просторным, наполненным мягким полумраком, который не пугал, а словно укрывал, прятал от чужих глаз. Каждая тень здесь выглядела не угрожающей, а привычной, будто я годами различала их очертания в предрассветных сумерках. Кайлан снял фрак и повесил его на резную вешалку у входа, будто давая мне время привыкнуть к новому месту, не торопил, не тянул дальше по коридору. Он просто стоял рядом, не нарушая тишину лишними словами, и в этом его молчании было что-то такое, что постепенно снимало с меня ту самую броню, которую я годами носила в Академии. - Здесь тихо, - проговорила я скорее для себя, чем для него, будто пыталась найти объяснение тому странному чувству покоя, которое никак не вязалось с тем, как мы сюда попали. - Да, - тихо ответил он, чуть склонив голову, будто прислушивался к этому дому так же, как я. - Иногда тишина бывает громче любых слов. Но здесь она… правильная. Я невольно подняла глаза на него, пытаясь понять, как человек, который всего час назад так дерзко нарушил все правила, может выглядеть таким спокойным и собранным, будто всё, что он сделал, было не порывом, а тщательно продуманным шагом. И в этот момент я вдруг осознала, что больше не чувствую себя пленницей. Да, он увез меня с праздника, да, всё это было за гранью приличий, но сейчас, в этой прихожей, где пахло старым деревом и воском, я не ощущала ни угрозы, ни давления. Только это странное, почти забытое чувство безопасности. - Может, выпьешь вина? - неожиданно предложил он, и в его голосе не было ни игривости, ни попытки произвести впечатление - просто спокойное предложение, будто мы и правда были давними знакомыми, которые просто зашли переждать дождь. - Оно некрепкое. Просто чтобы немного снять напряжение. Я хотела возразить, хотела напомнить себе, что не должна расслабляться, что мне нужно сохранять ясность ума и держать дистанцию. Но вместо этого я лишь коротко кивнула: - Хорошо. Он чуть заметно улыбнулся - не той самодовольной ухмылкой, с которой встретил меня у кареты, а какой-то совсем другой, тёплой и чуть усталой, будто сам был рад, что я не стала спорить. - Подожди здесь. Или можешь пройти в гостиную - дверь справа. Там светлее. Я сделала несколько шагов и оказалась в просторной гостиной. Здесь было много воздуха, высокие потолки и большие окна, за которыми сейчас чернела ночь. Мебель выглядела добротной, но не вычурной: массивный стол, несколько кресел с тёмной обивкой, книжные шкафы, заполненные томами, корешки которых поблёскивали в слабом свете, пробивавшемся сквозь занавески. На стенах висели карты - не обычные географические, а какие-то странные, испещрённые символами, линиями и отметками, смысл которых я не могла сразу уловить. В углу стоял высокий шкаф с застеклёнными дверцами, за которыми угадывались очертания каких-то предметов - возможно, колб, возможно, артефактов, но отсюда было не разобрать. Всё здесь выглядело так, будто этот дом принадлежал человеку, который привык искать ответы, а не просто жить. Пока Кайлан ходил за вином, я осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как постепенно отпускает та самая судорожная настороженность, которая не давала мне дышать свободно с самого момента, когда он закинул меня на плечо. Я глубоко вдохнула, ощущая, как этот воздух, пропитанный запахами старого дома, словно вымывает из меня всю ту усталость, которую я столько времени носила с собой, даже не замечая её тяжести. Вскоре Кайлан вернулся с бутылкой и двумя бокалами. Он двигался так спокойно и естественно, будто не было никакого похищения, никакого шумного праздника, будто это был самый обычный вечер, когда двое людей просто решили посидеть в тишине и перевести дух. Он поставил бокалы на стол, ловко откупорил бутылку, и по комнате поплыл лёгкий фруктовый аромат. - Из южных виноградников, - пояснил он, будто извиняясь за то, что вообще посчитал нужным что-то объяснять. - Там солнце сильнее, и вино получается мягче. Он наполнил бокалы и один протянул мне. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись, когда я брала бокал, и от этого лёгкого касания по спине пробежал не тревожный холодок, а какое-то совсем другое ощущение - будто замкнулась невидимая цепь, соединившая нас вопреки всем доводам разума. Я взяла бокал и поднесла его к лицу, вдыхая аромат, но почти не замечая его. Вместо этого я стояла и рассматривала Кайлана, не понимая, что именно в нём меня так привлекает. Внешне он выглядел почти так же, как всегда: та же сдержанность в движениях, та же холодная красота, которая обычно заставляла людей держаться на расстоянии. Но сейчас в нём было что-то другое - та самая уязвимость, которую он обычно прятал так глубоко, что её почти невозможно было заметить. В том, как он чуть нервно поправил манжету, в том, как на секунду опустил глаза, будто боялся, что я увижу в них слишком много, в том, как осторожно он поставил бутылку на стол - во всём этом проступал человек, который тоже устал от необходимости быть безупречным. - Ты смотришь так, будто пытаешься разгадать какую-то загадку, - тихо заметил он, приподняв бокал, но не делая глотка. - Наверное, так и есть, - призналась я, сама удивляясь тому, насколько легко вдруг стало говорить правду. - Я пытаюсь понять, как один и тот же человек может быть таким… дерзким и таким… бережным одновременно. Сначала ты тащишь меня через весь сад, будто варвар, а потом ведёшь себя так, будто боишься спугнуть. Он чуть усмехнулся, и эта усмешка вышла совсем не самодовольной - скорее горькой, будто он и сам не до конца понимал, как в нём уживаются эти две стороны. - Иногда приходится быть дерзким, чтобы сделать то, что давно нужно было сделать. А бережным… - он на мгновение замялся, подбирая слова, будто они давались ему с трудом, будто он не привык объяснять свои поступки. - А бережным быть хочется. Когда находишь что-то по-настоящему важное. От этих слов внутри что-то дрогнуло - то ли та самая стена, за которой я прятала свои чувства, то ли та ледяная корка, которая годами не давала мне поверить, что кто-то может видеть во мне не безупречную преподавательницу, а просто женщину, которая тоже устаёт и тоже иногда хочет, чтобы кто-то взял часть её бремени на себя. Я сделала небольшой глоток, почувствовав, как мягкое тепло растекается по телу, снимая последние остатки напряжения. Вино и правда было лёгким, с едва заметной кислинкой и долгим послевкусием, которое словно оставляло после себя ощущение чего-то недосказанного. - Знаешь, я думала, что в чужом доме буду чувствовать себя неуютно, - проговорила я, сама не понимая, зачем делюсь этим, но чувствуя, что здесь, в этой комнате, где пахнет старыми книгами и тишиной, можно позволить себе быть не такой правильной. - А здесь… странно, но я чувствую себя почти как дома. Будто вернулась туда, где меня давно ждали. Кайлан поднял глаза, и в них на мгновение мелькнуло такое выражение, будто мои слова значили для него куда больше, чем я могла предположить. - Возможно, дом чувствует, когда в нём появляется тот, кому в нём место, - сказал он тихо, и в этих словах не было ни пафоса, ни попытки красиво сказать. Они прозвучали так естественно, будто он просто констатировал факт, такой же очевидный, как то, что за окном ночь. Я снова сделала глоток, глядя на него поверх бокала, и поймала себя на мысли, что впервые за долгое время не думаю о том, как выгляжу со стороны, не пытаюсь подобрать правильные слова, не боюсь показаться слабой или слишком откровенной. В этом доме, в этой тишине, все эти страхи вдруг стали казаться мелкими и незначительными. - Расскажи о себе, - неожиданно для самой себя попросила я, хотя обычно избегала подобных разговоров, считая их лишними. - Не о том, кто ты для других - брат господина Леона, гость Академии, человек с безупречной репутацией. А о том, кто ты на самом деле. Кайлан чуть помедлил, будто взвешивал, стоит ли открывать ту дверь, за которой прятались его настоящие мысли и чувства. Потом медленно выдохнул, поставил бокал на стол и посмотрел на меня так, будто видел впервые - и будто наконец решился показать мне ту часть себя, которую столько времени прятал. - Это долгая история, - начал он, и голос его звучал чуть хрипло, будто ему давно не приходилось говорить о себе так откровенно. - И, возможно, тебе будет проще услышать её, если мы сядем. Он указал на кресла, и я кивнула, чувствуя, как внутри растёт то самое странное, тревожное и одновременно радостное предвкушение, которое бывает, когда стоишь на пороге чего-то важного - того, что может навсегда изменить твою жизнь. ---------- Глава 36. Аренсия. Глава 36. Аренсия. Мы присели на кресла, и я уже готовилась выслушать тот самый рассказ, который хоть немного откроет мне истинную суть Кайлана, его намерения и страхи. В голове сами собой складывались возможные объяснения: может, он связан с Академией каким-то тайным договором, может, ему нужно моё знание древних языков, может, за его сдержанностью прячется какая-то опасная миссия. Я мысленно расставляла эти версии по порядку важности, привычно выстраивала логические цепочки - так, как делала, когда разбирала со студентами сложные тексты. И вдруг посреди этого внутреннего упорядочивания меня накрыло совсем другое чувство, острое и пугающее. Мне стало страшно - но не от того, что мы сейчас находимся вдвоём, я его не боялась, нет. Страх был совсем иного рода, куда более глубокий и разрушительный. На мгновение мне показалось, что я не хочу узнавать его лучше. Потому что, если я узнаю его, мой мир изменится по-настоящему - не так, как меняется жизнь, когда тебя назначают куратором новой группы или когда в расписании появляются дополнительные часы. Это было бы изменение самого фундамента, на котором я столько лет выстраивала свою реальность: безупречная преподавательница, человек, который держит дистанцию, который не позволяет себе слишком привязываться, который умеет закрывать двери в те комнаты души, где хранятся самые болезненные воспоминания. Кайлан только открыл рот, чтобы начать свой рассказ, и по тому, как он на секунду задержал дыхание, как чуть наклонил голову, будто подбирал самые точные слова, я поняла - сейчас прозвучит что-то важное, то, что уже нельзя будет «расслышать», забыть, отодвинуть в сторону. И от этой неотвратимости, от понимания, что после его слов я уже не смогу делать вид, что ничего особенного не происходит, что это просто странный вечер, просто минутная слабость, просто вино, которое чуть затуманило рассудок, - от всего этого внутри всё сжалось, и я выкрикнула: - Нет! - Что нет, Арен? - вопросительно посмотрел он на меня, и в его взгляде не было ни раздражения, ни обиды от того, что я перебила его на полуслове. Там было только искреннее недоумение человека, который пытается понять, что происходит. - Ничего… - я выдохнула это слово, и оно прозвучало жалко и беспомощно, потому что я и правда не смогла больше ничего придумать, не смогла облечь в слова тот хаос чувств, который вдруг поднялся во мне. В этот момент моё тело словно окатили холодной водой, каждая мышца напряглась, а по коже пробежал тот самый ледяной озноб, который бывает, когда реальность вдруг даёт трещину и сквозь неё проглядывает что-то давно похороненное. - Как ты меня сейчас назвал? - мой голос прозвучал непривычно тихо и хрипло, будто я долго кричала в пустоту и теперь почти потеряла голос. - Арен, - он чуть нахмурился, будто сам почувствовал, что в этом коротком слове вдруг появилось что-то опасное, что-то, что нарушило хрупкое равновесие, установившееся, между нами. В этот момент мой мир словно схлопнулся, сжался до одной-единственной точки, где прошлое и настоящее столкнулись с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Ведь так называл меня мой муж. Только он. Ни родители, ни друзья, ни коллеги - никто никогда не сокращал моё имя именно так. Для всех я была Аренсией - строгой, собранной, той, кто знает ответы на все вопросы. А «Арен» звучало так, будто кто-то коснулся самой уязвимой части моей души, той, которую я годами прятала даже от самой себя. Тяжёлые воспоминания всплыли в моей голове, сливаясь в единое целое с настоящим, накатывая волнами, которые грозили сбить меня с ног. Я видела его лицо - такое родное, такое знакомое, слышала его голос, который когда-то успокаивал меня так же, как сейчас тишина этого дома. Видела тот день, когда прощалась с ним, когда я обещала дождаться, когда он говорил, что гордится тем, кем я становлюсь. Потом были письма - сначала частые, потом всё реже, потом - ничего. Только тишина и понимание, что некоторые обещания невозможно сдержать, как бы сильно ты этого ни хотел. И в какой-то момент я ощутила на своих щеках слёзы - горячие, солёные, те самые, которые я столько времени запрещала себе проливать, убеждая себя, что слёзы - это слабость, что преподавательница Академии не имеет права быть уязвимой. Они катились по щекам, оставляя холодные дорожки, и я даже не пыталась их вытереть, будто наконец сдалась в долгой борьбе с самой собой. Кайлан замер, будто боялся сделать лишнее движение, которое могло бы спугнуть меня или, наоборот, заставить разрыдаться ещё сильнее. Он не потянулся ко мне, не попытался утешить привычными фразами вроде «всё будет хорошо» или «не плачь», которые обычно только усиливают боль. Он просто сидел и смотрел на меня с таким выражением, будто видел не строгую преподавательницу, не женщину, которая минуту назад пыталась держать оборону, а ту самую Арен, которой когда-то было позволено быть слабой. - Прости, - тихо сказал он, и в этом «прости» не было ни капли высокомерия, ни попытки оправдаться. Оно прозвучало так, будто он действительно понимал, что его слова стали той самой спичкой, которая подожгла сухие дрова моих давно сдерживаемых чувств. - Я не знал. Я просто… это имя так естественно сорвалось с языка. Оно подходит тебе. Но если оно причиняет боль, я больше никогда его не произнесу. Я покачала головой, пытаясь собрать мысли воедино, но они разлетались, как испуганные птицы. - Дело не в имени, - мой голос дрогнул, и я ненавидела себя за эту дрожь, за то, что теряю контроль, за то, что сижу в чужом доме и плачу перед человеком, которого ещё сегодня вечером считала едва знакомым. - Дело в том, что… я столько времени училась быть сильной. Училась не вспоминать. Училась заменять воспоминания о том, что потеряла, новыми правилами, новыми обязанностями, новыми лекциями, которые нужно подготовить. А сейчас… сейчас всё это вдруг показалось таким хрупким. Таким бессмысленным. Кайлан медленно выдохнул, будто сам пытался справиться с тем, как резко изменилась атмосфера в комнате. - Иногда быть сильным - значит позволить себе быть слабым, - произнёс он тихо, и в этих словах не было ни пафоса, ни попытки произвести впечатление. Они прозвучали так, будто он говорил о собственном опыте, будто и ему приходилось носить эту броню и знать, как тяжело она давит на плечи. - Я понимаю, если ты не хочешь ничего рассказывать. И я не буду давить. Я вытерла слёзы тыльной стороной ладони, чувствуя, как глупо, должно быть, выгляжу: взрослая женщина, уважаемый преподаватель, сидит в чужом доме, плачет и никак не может взять себя в руки. - Я не плачу из-за тебя, - выдохнула я, будто мне было важно, чтобы он это понял, чтобы не думал, будто его поступки сломали меня. - Я знаю, - он кивнул, и в его глазах было столько понимания, что от этого становилось ещё больнее - потому что когда кто-то видит твою слабость и не отворачивается, это требует от тебя ещё большей смелости: смелости принять, что тебя видят настоящим. Серебряная заколка в моих волосах вдруг показалась невыносимо тяжёлой, будто вобрала в себя всю ту боль воспоминаний, которую я столько лет носила в себе. Я коснулась её пальцами, и металл показался необычно холодным, почти ледяным, будто отражал то, что происходило внутри. - Знаешь, я думала, что научилась жить с этим, - проговорила я, сама удивляясь тому, что делюсь этим с ним, с человеком, который ещё недавно был для меня лишь загадочным братом Леона, фигурой на периферии моей жизни. - Я думала, что если буду достаточно занята, если буду достаточно безупречна, то боль просто исчезнет. Что если я никогда не буду произносить его имя вслух, то оно постепенно растворится в воздухе, станет просто звуком, лишённым смысла. Но оказывается, достаточно, чтобы кто-то назвал меня так, как называл он, и вся эта конструкция, которую я так старательно выстраивала, начинает рушиться. Кайлан чуть подался вперёд, но не пересёк ту невидимую границу, которая всё ещё разделяла нас. - Может, она рушится не потому, что ты слабая, а потому, что тебе наконец позволили быть собой? - спросил он тихо, и от этих слов на глаза снова навернулись слёзы, но теперь они были другими - не такими горькими, не такими разъедающими изнутри. Я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой и беспомощной. - Звучит так, будто ты пытаешься меня утешить. - Может быть, - он чуть пожал плечами, и на мгновение на его лице промелькнула та самая уязвимость, которую он обычно так тщательно скрывал. - Знаешь, иногда утешение - это просто признание того, что кому-то больно. Без попыток сразу всё исправить. Я опустила голову, разглядывая узор на ковре, который вдруг стал удивительно чётким, будто зрение обострилось от слёз. - Прости, что сорвалась. Я не хотела превращать наш разговор в это… - Не извиняйся, - его голос звучал твёрдо, без тени сомнения. - Если этот вечер и должен был что-то изменить, то пусть он изменит то, что давно требовало изменений. Пусть он даст тебе возможность просто выдохнуть. Мы сидели в тишине, и эта тишина больше не казалась уютной и обволакивающей, как раньше. Она стала другой - напряжённой, наполненной невысказанными словами и старыми ранами. Но в ней не было неловкости, которая обычно повисает в воздухе, когда кто-то плачет, а другой не знает, что сказать. В ней было что-то другое - то самое понимание, что иногда молчание говорит больше, чем любые слова. Постепенно дыхание выровнялось, слёзы высохли, оставив после себя лишь неприятное ощущение стянутости на коже. Я подняла глаза на Кайлана и вдруг увидела его по-другому - не как человека, который похитил меня с праздника, не как загадочного незнакомца, а как того, кто не отвернулся, когда я показала свою слабость. - Ты можешь рассказать, если хочешь, - тихо произнёс он, будто давая мне последний выбор, последнюю возможность самой решить, готова ли я приоткрыться ещё немного. - Или можем вообще ни о чём таком не говорить. Можем говорить о чём-нибудь совершенно незначительном - о звёздах, о вине, о том, почему в старых домах всегда пахнет воском. Что тебе будет легче. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как постепенно возвращается способность мыслить связно. И неожиданно для себя выбрала третье. - Расскажи мне что-нибудь о себе, - попросила я, и голос прозвучал уже не так дрогнувши, более ровно, хотя и не так уверенно, как обычно в аудитории. - Что-нибудь совсем обычное. Например, почему ты коллекционируешь карты. Или почему в твоём доме пахнет старыми книгами, даже когда их не видно. Что-нибудь такое, что поможет мне снова почувствовать себя здесь в безопасности. Кайлан чуть заметно расслабился, будто понял, что сейчас мне нужно не глубокое откровение, а просто возможность перевести дух, переключиться с той боли, которая вдруг вырвалась наружу. - С картами всё просто, - на его губах появилась лёгкая улыбка, почти незаметная, но от этого ещё более настоящая. - Когда я был мальчишкой, мне казалось, что, если я изучу все карты мира, я смогу найти место, где мне не придётся быть тем, кого от меня ждут. Место, где можно просто быть собой. Потом я понял, что такое место, наверное, существует только на картах. Но привычка осталась. Он говорил просто, без пафоса, и от этой простоты, от того, как легко он делился чем-то личным, не требуя ничего взамен, мне становилось спокойнее. - А книги… - он чуть замялся, будто решал, стоит ли продолжать, потом всё же продолжил. - Книги пахнут временем. В них живут чужие жизни, чужие мысли, чужие ошибки и победы. Иногда, когда становится особенно тяжело, я просто стою рядом с книжными шкафами и думаю: сколько людей до меня чувствовали то же самое? Сколько из них нашли выход? Сколько просто научились с этим жить? Я слушала его и чувствовала, как постепенно отпускает то напряжение, которое сковывало меня с момента, когда он назвал меня «Арен». Его слова не стирали боль воспоминаний, но создавали вокруг неё что-то вроде защитного барьера, который не давал ей затопить меня целиком. - Знаешь, ты говоришь удивительные вещи, - проговорила я тихо, сама удивляясь тому, как естественно звучит мой голос после всех этих слёз и признаний. - Просто обычные вещи, которые редко кому говоришь вслух, - он пожал плечами, будто не видел в своих словах ничего особенного. Мы снова погрузились в тишину, но теперь она была другой - не давящей, не гнетущей, а какой-то уютной, будто мы сидели так годами и нам не нужно было заполнять паузы пустыми разговорами. Где-то в глубине дома по-прежнему тикали часы, отсчитывая секунды, но которые теперь не казались такими пугающими. Я коснулась серебряной заколки ещё раз, и на этот раз металл показался не холодным, а просто прохладным - обычным куском серебра, а не хранителем моих тайн и боли. - Спасибо, - сказала я неожиданно даже для себя. - За что? - удивился Кайлан. - За то, что не стал говорить «не плачь» и «всё пройдёт». За то, что просто позволил мне быть такой. Он чуть склонил голову, и в его глазах промелькнуло то самое выражение, которое я уже начинала узнавать - смесь силы и уязвимости, решимости и осторожности. - Иногда самое сложное - это просто быть рядом. И не пытаться всё исправить. Я кивнула, чувствуя, что впервые за долгое время не должна ничего доказывать - ни окружающим, ни самой себе. Что можно просто сидеть в полутёмной гостиной чужого дома, пить лёгкое южное вино и слушать, как тикают часы, отсчитывая время, которое уже не кажется потерянным. ---------- Глава 37. Аренсия. Глава 37. Аренсия. - Ты знаешь… - начала говорить я, но не знала, как подобрать слова, чтобы не разрушить ту хрупкую искренность, которая наконец появилась между нами. Слова будто застревали где-то посередине, смешивались с воспоминаниями, с усталостью, с тем странным чувством облегчения, которое пришло после слёз. - М? - он не стал давить, не стал торопить с ответом. Просто смотрел на меня так, будто моё следующее слово было по-настоящему важным, будто он готов был услышать что угодно - хоть гнев, хоть отказ, хоть ту самую тишину, за которой прячется боль. - Мне уже не хочется возвращаться в Академию, - ответила я и снова сделала глоток вина, будто оно могло придать мне смелости произнести вслух то, о чём я раньше позволяла себе лишь думать в самые тихие минуты, когда никто не видел, как опускаются мои плечи и как тяжело становится от одной мысли о завтрашних лекциях, о необходимости снова надевать ту самую маску безупречности. Кай усмехнулся - совсем чуть-чуть, едва заметно, но в этой усмешке было столько тепла, столько тихого, почти детского удовольствия, что у меня внутри что-то дрогнуло. Было заметно, что ему стало приятно. Не так, будто он праздновал победу, не так, будто ему было важно подчинить меня своей воле, - а так, будто мои слова сняли с него часть того груза, который он, возможно, тоже носил. После моих слёз, после того, что я увидела в его реакции - в том, как он не отвернулся, в том, как не стал обесценивать мою боль пустыми утешениями, - мне стало невообразимо спокойно. Будто я и правда была дома, будто это самый обычный вечер с моим мужем. Да, именно мужем, ведь именно так я и чувствовала себя с Даэроном: тихо, спокойно, уверенно, без прикрас. С ним не нужно было казаться сильнее, чем я есть. С ним можно было просто выдохнуть. В какой-то момент во мне зародилось чувство - острое, горячее, почти пугающее в своей откровенности - ответить Кайлану тем же. Отплатить за его бережность, за то, что он позволил мне быть слабой и не стал за это презирать. Но я не знала, как правильно поступить. С одной стороны, мои прошлые правила и границы останавливали меня, выстраивались привычной стеной, за которой я столько лет пряталась. Совесть верещала где-то в уголке сознания, напоминая о том, что нельзя так быстро заменять одно чувство другим, что память о Даэроне не должна растворяться в чужой теплоте. Но чувство благодарности было сильнее - и ещё то самое ощущение дома, которое я столько времени считала навсегда утраченным. Я встала с кресла. Кайлан посмотрел на меня, и на его лице читалось удивление - такое открытое, незащищённое, будто он вдруг снова стал мальчишкой, который не понимает, что происходит, но изо всех сил старается не выдать, насколько ему страшно оказаться неправым. Возможно, он даже подумал, что я собралась уйти, что после всех этих откровений я решила поставить точку и вернуться к своей привычной жизни, где нет места ни слезам, ни чужим домам, ни людям, которые видят тебя насквозь. Но я подошла к нему ближе. Он смотрел на меня снизу вверх, и его глаза уже не напоминали зимнее суровое небо, которое годами давило на плечи, заставляя идти вперёд, несмотря ни на что. Скорее наоборот - они были словно у маленького мальчишки, который с изумлением смотрит на то, что ему нравится, будто боится, что это видение исчезнет, если он моргнёт. Он попытался встать, будто считал, что так будет правильнее, будто вежливость и уважение требовали от него подняться перед женщиной. Но я мягко, но решительно толкнула его обратно на кресло. Он сел и посмотрел на меня так, будто совсем не понимал моих действий. Хотя, если признаться, то я тоже их не до конца понимала. Я не могла разложить всё по полочкам, не могла выстроить логическую цепочку, которая объяснила бы, почему я делаю именно это. И пусть я потом буду жалеть, но это будет потом. Сейчас существовало только «здесь» и «сейчас», и этого было достаточно. Я села на него так, что его колени оказались между моих ног, чувствуя, как странно и в то же время правильно это ощущается - будто тело само знало, что ему нужно, даже если разум всё ещё пытался сопротивляться. Я посмотрела в его сияющие глаза - в них было столько осторожной надежды, столько того самого страха быть отвергнутым, что моё сердце сжалось. И я сделала то, на что, казалось, у меня никогда не хватило бы смелости: схватив его лицо руками, я притянула его к себе и слилась с ним в горячем поцелуе. Зачем? Я не знала. Может, чтобы заглушить ту боль, которая поднялась из самых глубин памяти, когда он назвал меня «Арен». Может, чтобы почувствовать себя живой, настоящей, не той безупречной преподавательницей, которой все восхищаются издалека, а просто женщиной, которая имеет право на слабость и на тепло. А может просто потому, что в этот момент это было именно то, что мне было необходимо, - как воздух, как вода, как тот самый дом, которого я столько лет была лишена. Его руки скользнули по моему телу и притянули ближе, обняв так крепко, будто он боялся, что, если отпустит меня хоть на мгновение, я могу испариться, раствориться в воздухе, как утренний туман под первыми лучами солнца. В этом объятии не было ничего грубого, ничего от того дерзкого жеста, с которым он закинул меня на плечо в саду. Сейчас это было совсем другое - отчаянная попытка удержать то, что казалось невозможным, схватить за хвост ту самую ускользающую реальность, где можно быть собой, где не нужно прятать свои чувства за вежливыми улыбками и правильными словами. Мы целовались, и весь остальной мир будто исчез - не было ни Академии, ни репутации, ни тех правил, которые я столько лет выстраивала вокруг себя, как крепостные стены. Были только его дыхание, его руки, его тепло, которое постепенно вытесняло тот холод, который годами пробирался под кожу. И где-то на периферии сознания я всё же слышала тихий голос, напоминавший о Даэроне, о том, что память о нём не должна исчезать, что нельзя просто взять и заменить одно чувство другим. Но сейчас этот голос звучал приглушённо, будто из-за толстой стены, и я позволила себе не слушать его - хотя бы на несколько минут. Мы продолжали этот поцелуй, такой страстный, желанный, будто и правда были давними любовниками, которые до безумия соскучились друг по другу. И в какой-то момент все мысли в моей голове действительно остановились - будто наконец-то щёлкнул невидимый замок, запиравший меня в клетке из «надо», «должна», «так принято». Будто я наконец делала то, что нужно, - не для Академии, не для чужих ожиданий, не ради того, чтобы казаться сильной, а просто для себя Я почувствовала, как по мне разливается жар, поднимаясь из самых потаенных уголков моего существа. Это было удивительно, ведь там, где я думала, что осталась лишь пустота, холод и привычка всё контролировать, вдруг зародилось такое сильное чувство. Он нарастал и нарастал, вытесняя собой и угрызения совести, и старые правила, и даже те тихие отголоски памяти, которые ещё недавно казались такими важными. Не стереть память о Даэроне, нет - скорее отодвинуть её на то безопасное расстояние, где она не душит, где она остаётся частью меня, но не определяет каждое моё движение. Кайлан… Этот мужчина вызывал во мне разные чувства, часто даже противоречивые, но не сейчас. Сейчас в нём не было ни дерзкого похитителя из сада, ни загадочного незнакомца, ни человека, который нарушает все границы. В его руках я чувствовала себя не жертвой обстоятельств и не преподавательницей, которую все оценивают, а просто женщиной - живой, настоящей, с дрожащими пальцами и сбившимся дыханием. В том, как он обнимал меня, не было попытки подчинить; была только эта отчаянная, почти детская потребность удержать, будто он сам до конца не верил, что я здесь, что я не растворюсь, не исчезну, не вернусь за ту невидимую стену, за которой привыкла прятаться. Когда мы наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, я уткнулась лбом в его плечо, вдыхая запах его кожи - запах ночного воздуха, едва заметный аромат пряных трав из сада и что-то ещё, сугубо его, то, что невозможно описать словами, но сразу узнаешь, если хоть раз почувствовал. Мои руки всё ещё сжимали его лицо, будто я боялась, что если отпущу, то снова придётся собирать себя по кусочкам, снова надевать ту самую броню, которая за годы стала почти родной. - Прости, - тихо выдохнул он, и я почувствовала, как его голос вибрирует где-то глубоко в груди, будто ему самому было трудно говорить сквозь это напряжение, сквозь ту самую переполняющую его энергию, которая, казалось, искрила в воздухе вокруг нас. - Прости, что всё так вышло. Что я выдернул тебя с праздника, что заставил плакать, что… что сейчас всё это. Я чуть отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза, и улыбнулась - неровно, дрожащими губами, но искренне. - Не надо извиняться за то, что я сама сделала, - мой голос звучал непривычно мягко, без привычной преподавательской твёрдости, без попытки всё разобрать и оценить с точки зрения логики. - Ты не заставлял меня ни плакать, ни… это. Я сама. И знаешь, впервые за долгое время я не думаю, правильно это или неправильно. Я просто чувствую. И это… странно. И страшно. Но в то же время так необходимо. Он чуть коснулся моей щеки, будто проверял, настоящая ли я, будто боялся, что любое резкое движение разрушит это хрупкое равновесие. - Иногда «необходимо» - это когда ты наконец позволяешь себе то, что столько времени запрещал, - сказал он тихо, и в его глазах читалась та самая уязвимость, которую он обычно так старательно прятал за холодной сдержанностью. - Я столько раз представлял, как подойду к тебе, заговорю, скажу хоть что-нибудь, что не будет звучать как вежливая фраза на приёме. Но каждый раз останавливал себя. Потому что думал: ты не для таких, как я. Ты - свет, порядок, безупречность. А я - человек, который вечно оказывается не в том месте и не в то время. - Безупречность - это маска, - проговорила я, сама удивляясь, насколько легко сейчас даются эти признания, будто поцелуй снял какую-то невидимую печать, мешавшую говорить правду. - И знаешь, она тяжёлая. Иногда я смотрю на студентов и думаю: как же им повезло, что они могут ошибаться, могут спорить, могут злиться и плакать, и никто не будет их осуждать за то, что они «не соответствуют образу». А мне нельзя. Мне всегда нужно быть примером. Кайлан чуть склонил голову, будто пытался запомнить каждое моё слово, будто они были для него чем-то невероятно ценным. - А ты никогда не думала, что иногда лучший пример - это когда человек показывает, что он настоящий? Что он может ошибаться, может плакать, может… вот так сесть к кому-то на колени и поцеловать, потому что ему это нужно? Я рассмеялась - тихо, нервно, совсем не так, как смеюсь в Академии, когда пытаюсь разрядить обстановку на лекции. - Звучит так, будто ты пытаешься оправдать то, что мы сейчас сделали. - Может, и пытаюсь, - он чуть улыбнулся, и эта улыбка вышла такой тёплой, такой настоящей, что у меня снова защемило сердце. - Но знаешь, иногда оправдания не нужны. Иногда нужно просто позволить себе быть. Я снова уткнулась ему в плечо, чувствуя, как постепенно выравнивается дыхание, как жар, прокатившийся по телу, сменяется ровным, спокойным теплом, которое будто растекалось по венам, вытесняя ту самую усталость, которую я столько времени носила в себе, даже не замечая её тяжести. За окнами стояла ночь, укрывая нас своей темнотой, пряча от чужих глаз и чужих оценок. И в этой темноте, в этом тепле, в его объятиях я вдруг подумала о том, что, возможно, дом становится родным не потому, что ты в нём родился, а потому, что в нём тебе позволяют быть собой - даже когда ты сама уже забыла, какая ты на самом деле. ---------- Глава 38. Аренсия. Глава 38. Аренсия. Сидя у него на коленях, я наконец почувствовала себя так спокойно - будто все те годы, когда я училась держать спину прямой и голос ровным, когда каждое моё движение должно было соответствовать образу безупречной преподавательницы, вдруг потеряли смысл. Здесь, с этим мужчиной, который ранее казался мне неприступной стеной, холодной и жестокой, мне было хорошо. И это «хорошо» пугало своей новизной - я столько времени жила, ориентируясь на то, что «правильно», что почти забыла, как ощущается простое человеческое тепло, не завёрнутое в правила и обязанности. Это абсолютно новое для меня чувство постепенно накрывало меня с головой, растворяя в себе и угрызения совести, и старые установки, и даже ту самую горечь воспоминаний, которая ещё недавно обжигала изнутри. Тепло его тела, его сильные руки, которые держали меня так бережно, будто я была чем-то невероятно хрупким, его глаза, в которых сейчас не было ни холодной отстранённости, ни высокомерия, его дыхание, смешивающееся с моим, - всё это казалось таким родным и знакомым, будто я просто вернулась туда, где должна была быть всегда. Я поймала себя на том, что рассматриваю его лицо - каждую чёрточку, каждую тень, каждый едва заметный шрам, который раньше ускользал от моего взгляда. И в этот момент он показался мне ещё более привлекательным, чем прежде. И нет, это не просто его внешность, не правильные черты и не та сдержанная красота, которая обычно заставляет людей держаться на расстоянии. Это было что-то гораздо более глубокое - та самая уязвимость, которую он столько времени прятал за маской холодной сдержанности, та самая решимость, с которой он шёл к тому, что считал важным, даже если весь мир был против. Заметив мой блуждающий по нему взгляд, он снова накрыл мои губы своими. В этом поцелуе чувствовалась его потребность во мне - не грубая, не подавляющая, а какая-то отчаянная, будто он годами копил это чувство, не решаясь дать ему выход, и теперь, когда преграда наконец рухнула, не мог остановиться. Его губы были тёплыми и настойчивыми, и от этого настойчивого тепла по всему телу снова прокатывались волны, вытесняя собой любые попытки разума вернуть контроль. В какой-то момент я почувствовала некоторое шевеление там, где сидела, - и это заставило мои глаза распахнуться от удивления и неожиданности, будто реальность внезапно напомнила о себе, о том, что всё происходящее выходит далеко за рамки тех сценариев, которые я когда-либо допускала в своих мыслях. А в голове снова начал визжать тот самый голос совести, который кричал о том, что всё это неправильно, что я предаю саму себя, свои принципы, свою память, что мне необходимо это остановить, пока всё не зашло слишком далеко. Но, прежде чем я успела что-то сказать, прежде чем успела облечь в слова этот внутренний протест, Кайлан резко встал, продолжая удерживать меня на руках так, что мои ноги сами собой стали обвивать его бёдра. Не разделяя наш поцелуй, он направился из гостиной куда-то на второй этаж. Его шаги были уверенными, будто он точно знал, куда идёт, будто этот путь он прокручивал в голове сотни раз, представляя, как всё могло бы быть, если бы обстоятельства сложились иначе. Миновав лестницу, мы оказались в длинном коридоре, где воздух был чуть прохладнее и пах древесиной и чем-то едва уловимо магическим - будто стены впитали в себя отголоски давних заклинаний, тех самых, которые произносились здесь в моменты, когда на кону стояло что-то по-настоящему важное. Тени от редких настенных светильников ложились на пол причудливыми узорами, будто пытались преградить нам путь, предупредить о том, что, переступив эту черту, мы уже не сможем вернуться к прежней жизни. Толкнув первую дверь ногой, он занёс меня в комнату. Здесь было темнее, чем внизу, и воздух казался гуще, насыщеннее, будто в этом пространстве время текло по-другому. Сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивался бледный лунный свет, выхватывая из темноты очертания массивной кровати, старинного комода с резными ручками и высокого зеркала в тёмной раме, в котором моё отражение выглядело непривычно - глаза широко раскрыты, волосы слегка растрепаны, на щеках горит румянец, которого я никогда раньше не замечала. Кайлан наконец прервал поцелуй и осторожно опустил меня на ноги, но не отпустил, не отстранился ни на сантиметр. Он стоял так близко, что я чувствовала, как быстро и сильно бьётся его сердце - так же быстро, как моё, будто наши сердца вдруг начали биться в унисон. - Скажи «нет», - выдохнул он, и в его голосе слышалась та самая борьба, которая, видимо, шла и в нём тоже, та самая попытка сохранить остатки самообладания, даже когда всё внутри требовало другого. - Скажи, и я сразу уйду. Клянусь. Просто скажи. И в этот момент я поняла, что голос совести, который ещё минуту назад кричал так громко, вдруг стал тише - не исчез, нет, он всё ещё был там, напоминал о правилах, о долге, о том, кем я должна быть. Но поверх него поднималось другое чувство - то самое, которое годами я старательно глушила, убеждая себя, что мне не нужно ничего, кроме лекций, порядка и безупречной репутации. В моменты, когда мы чувствуем себя сильными, мы можем позволить себе быть уязвимыми. Это значит дать волю своим желаниям и просто проживать эмоции, не пытаясь их классифицировать или оценивать с точки зрения правильности. - Я не скажу «нет», - прошептала я, и от того, насколько тихо и одновременно твёрдо прозвучали эти слова, у меня самой перехватило дыхание. Он закрыл глаза, будто пытался справиться с тем, что эти слова сделали с ним, будто они дали ему разрешение на то, о чём он боялся даже мечтать. - Ты не представляешь, сколько раз я думал об этом, - признался он тихо, почти шёпотом, будто боялся, что, произнеся это громче, разрушит хрупкое равновесие, которое установилось, между нами. - Сколько раз я видел тебя, слышал твой голос, наблюдал, как ты объясняешь студентам такие сложные вещи так просто и ясно, и думал: как же ты прекрасна, когда говоришь о том, что тебе по-настоящему важно. И каждый раз останавливал себя, потому что был уверен: ты никогда не посмотришь на меня так, как я хочу. Я коснулась его щеки, чувствуя под пальцами лёгкую щетину и тепло его кожи, и вдруг осознала, что впервые за долгое время не думаю о том, как выгляжу со стороны, не пытаюсь оценить, насколько «правильным» является моё поведение. - Знаешь… - сказала я, удивляясь тому, насколько легко сейчас даются признания, будто каждое слово снимало с души по одному тяжёлому камню. - Ты всегда казался таким… недосягаемым. Будто ты принадлежишь какому-то другому миру, где действуют другие законы. Он слегка наклонил голову, словно впитывая каждое моё слово, каждое движение, каждый нюанс моего голоса, будто желая запечатлеть их в своей памяти навсегда. - Иногда я и сам так себя чувствую, - признался он, и от этой откровенности, от того, как легко он вдруг стал делиться тем, что обычно прятал, у меня защемило сердце. - Будто я застрял между двумя мирами и нигде не могу по-настоящему прижиться. Мы стояли так, глядя друг другу в глаза, и в этой тишине, в этом напряжённом ожидании было больше слов, чем в любых длинных монологах. Лунный свет мягко очерчивал его черты, делая их одновременно знакомыми и чужими, будто я видела его впервые и в то же время узнавала в нём что-то давно забытое, что-то, что когда-то было частью моей жизни. Серебряная заколка в моих волосах едва заметно кольнула кожу - совсем легонько, будто пыталась напомнить о себе, о том, что я всё ещё я, что эта близость не стирает мою личность, а лишь раскрывает её с новой стороны. Я коснулась её машинально, и металл показался прохладным и в то же время каким-то живым, будто реагировал на то, что происходило, между нами. - Прости, что всё так резко, - тихо сказал Кайлан, будто вдруг вспомнил о том, как всё началось - о саде, о похищении, о том, насколько всё это было далеко от того, как обычно развиваются отношения между людьми. - Я не планировал… то есть, я, конечно, думал об этом, но не хотел, чтобы ты чувствовала, будто тебя принуждают. - Ты меня не принуждаешь, - я покачала головой, чувствуя, как дрожат мои руки, и понимая, что эта дрожь - не от страха, а от той самой переполняющей меня смеси чувств, которые годами были заперты внутри. - Да, всё произошло резко. Да, я до сих пор не до конца понимаю, правильно ли это. Но я здесь, потому что сама этого хочу. По крайней мере… сейчас хочу. Он накрыл мои дрожащие руки своими, и от этого простого жеста по спине пробежала тёплая волна - спокойная, умиротворяющая, будто его прикосновение действительно могло защитить от всех сомнений и страхов, хотя бы на время. - Тогда позволь мне быть бережным с тобой, - сказал он тихо, и в этих словах не было ни пафоса, ни попытки произвести впечатление. Они прозвучали так, будто он давал мне самое важное обещание, которое только мог дать. - Позволь мне показать, что ты можешь быть не только сильной. Что ты можешь позволить себе быть хрупкой - и от этого не станешь слабее. Я закрыла глаза, вдыхая его запах, ощущая его тепло, его присутствие, и вдруг поняла, что впервые за долгое время чувствую себя по-настоящему живой - не безупречной, не правильной, не образцовой, а просто живой, со всеми своими страхами, сомнениями и желаниями. - Покажи, - прошептала я, открывая глаза и глядя прямо в его тёмные, от желания, глубокие глаза, в которых сейчас отражалась та же неуверенность и та же надежда, что, возможно, отражались и в моих. И он начал - медленно, осторожно, будто каждое его движение было продуманным, будто он действительно хотел показать мне, что может быть бережным, что может ценить ту хрупкость, которую я столько лет прятала за маской силы. Его руки мягко скользнули по моим плечам, его губы коснулись моей шеи, и от этих нежных, почти невесомых прикосновений по телу прокатывались волны тепла, вытесняя последние остатки сомнений. В этой темноте, в этой комнате, в его объятиях я вдруг подумала о том, что, возможно, иногда самые важные решения принимаются не разумом, а сердцем - даже если разум продолжает шептать о том, что это неправильно, даже если совесть всё ещё пытается напомнить о старых правилах. ---------- Глава 39. Аренсия. Глава 39. Аренсия. Кайлан стоял напротив, его руки осторожно заключили меня в объятия, создавая тепло, от которого всё внутри меня затрепетало. Я чувствовала, как его пальцы бережно скользят по ткани моего платья, и это прикосновение было магическим, словно он художник, а я - его холст. Его губы, нежные и неумолимо притягательные, коснулись моей шеи, и я ощутила, как волны наслаждения прошлись по всему моему телу от этого, не спеша растягивающегося момента. Он опускался ниже, его горячие губы будто оставляли на моём теле следы огня, согревая меня каждым поцелуем. Я закрыла глаза, позволяя себе погрузиться в этот сладкий плен, теряя ощущение пространства и времени. Кайлан снова обнял меня, и его руки мягко провели вдоль моих плеч. Он осторожно скинул бретели платья, освобождая меня от груза ненужного. Вместо страха я ощутила доверие - он не торопился, действуя только с заботой и нежностью. Я была в его руках, и это было так правильно. - Так тебе гораздо лучше, - сказал он и вытянул заколку из моих волос освобождая их, оставляя ниспадать до поясницы. С каждым его движением, каждый его взгляд был полон уважения, словно он знал, как важно для меня это мгновение. Мы были одним целым, и всё вокруг исчезло, оставив лишь нас. Этот момент был уязвимым, но в то же время сильным, он был создан для того, чтобы мы могли исследовать не только друг друга, но и свои самые сокровенные чувства. - Аренсия, - произнёс Кайлан тихо, как будто это было заклинание. Я открыла глаза, встретившись с его взглядом, полным тепла и понимания. Он стоял так близко, что я могла слышать его учащенное дыхание. В этом взгляде я увидела то, что искала: искренность и ту самую связь, за которой так долго гналась. Мир вокруг нас уже не имел значения. Мы остались в этой крепости из нежности и доверия, где каждое прикосновение стало обещанием большего. Я замерла в его объятьях - в комнате было немного душно и только его тело могло спасти меня. Несколько минут мы просто стояли обнявшись, затем Кайлан с осторожностью в голосе заговорил. - Ари, если я сделаю что-то не так, ты должна обязательно мне об этом сказать, - я чувствовала, что он до сих пор сомневается, правильно ли мы поступаем. - Я знаю, больше, чем ты думаешь, о женской физиологии, но это не мешает мне причинить тебе боль. Его глаза стали грустными и мне стало не по себе - ведь именно я являюсь зачинщиком этого безобразия. Но будь я хоть немного не уверенной в том, что Кайлан всем своим существом хочет меня, я бы отступила. Я бы сделала шаг назад - но сегодня, сейчас, я жаждала продолжения. - Хорошо, - едва слышно ответила я. - Хорошо, - тихо проговорил он, - мне так спокойней. Его рука скользнула по моим волосам и тыльной стороной ладони Кай погладил моё лицо. - Ари, - прошептал он, - теперь закрой глаза, я хочу, чтобы ты чувствовала мои прикосновения. Моё тело охватила мелкая дрожь, пульс участился и кровь бешено понеслась по венам. Кайлан не мог этого не заметить, но он уверенно продолжал свои движения. Его тело напряглось - мышцы на груди заиграли, а где-то чуть ниже живота я ощутила еще более отвердевшую плоть. Его тонкие красивые пальцы скользнули вдоль щеки и задержались на моих губах, слегка приоткрывая рот. В ответ я что-то нечленораздельно шепнула. - Доверься мне. Я кивнула, ощущая нарастающую волну жара в животе. Он, едва коснувшись, поцеловал меня в губы, затем стал играть с ними более уверенно с всепоглощающей страстью. Я старалась достойно отвечать на его ласки и запустила свои руки в его волосы, сильно, насколько это было возможно, притянув к себе. Мои старания не возымели эффекта: Кайлан остался непоколебим, словно скала. Поняв, к чему я клоню, он лишь усмехнулся и, перехватив инициативу, властно притянул меня к себе. Наши поцелуи были беспорядочными, нескромными, пылающими. Его легкие и нежные прикосновения я уже ощущала на своей шее, плечах, груди, талии, бедрах - он искусно изучал мое тело. Еще секунду и обхватив меня одной рукой - мой любовник осторожно уложил меня на кровать. Он снял с себя одежду, кидая её на пол к моему платью. Кажется, в этот момент я забыла, как дышать. Теплое тело накрыло меня сверху - я уже не отдавала отчет своим мыслям и, казалось, мозг полностью отключился. Кайлан продолжал жадно целовать меня, в то время как его правая рука ласкала мою грудь, а левая едва заметно погладила внутреннюю сторону бедра. Этого было достаточно, чтобы мое тело неистово затряслось - я невольно стала изгибаться под его широкими плечами, слегка постанывая. - Тебе холодно? Ты вся дрожишь, - прошептало мое божество, немного отстраняясь. Беспокойство было явно наигранным - я взглянула в его глаза и сквозь мрак разглядела в них дерзкий огонек. - Мне не холодно, - твердо проговорила я, желая прогнать свое смущение, - продолжай. - Сама напросилась, - прорычал Кай и буквально вцепился в меня губами, почти кусая. Подобные моменты я прокручивала в голове миллионы раз, погружаясь в совсем непристойные фантазии и воспоминания - но то, как делал это Кайлан было в сто раз лучше и, как ни странно, красивее. Казалось, прелюдия никогда не закончится - но как только я об этом подумала, Кайлан решил положить ей конец - плавно, но с достаточной силой он стал медленно погружаться в мое тело - я вцепилась ногтями в его спину и боялась даже сделать выдох, чтобы ненароком не спугнуть его. Но тщетно, едва он проник в меня, я ощутила резкий болевой толчок и из моих уст сдавленно вырвалось «ах». Видимо, затянувшаяся пауза в личной жизни дала о себе знать. Признаться, эта внезапная реакция стала сюрпризом даже для меня самой. Как я и ожидала, Кай резко отпрянул и пронзительным взглядом просверлил мне переносицу. - Ари? - серьезным тоном отозвался его бархатный голос. - Все хорошо, продолжай, - я не могла долго смотреть в его глаза - в них отражалась растерянность и боль, намного сильнее того, что сейчас испытала я. - Просто не забудь сказать мне «стоп», - сквозь неровное дыхание проговорил Кай. - Хорошо, - шепнула я и поцеловала его. Дальше его движения стали более интенсивными и быстрыми - я слышала, как ножки кровати стираются в пыль, а предметы на стоящем неподалеку столике, стуча падали на пол. Вся комната, а то и дом ходили ходуном. Мне было наплевать. В тот момент, когда он был здесь, рядом, во мне, когда я полностью отдалась ему - я была счастлива, действительно, по-настоящему. Мне хотелось, чтобы этот мужчина не останавливался никогда, чтоб сильнее прижимал меня к себе. И чем крепче впивались его пальцы в мою кожу, чем интенсивнее были его движения, тем большее удовольствие приносила мне физическая близость с ним. Каждая секунда растянулась в вечность, пока кровать рассыпалась под нами, и мы с Каем оказались в ловушке этого мгновения. Кайлан набирал темп, словно механизм, не знающий усталости, с нежным, но неукротимым сердцем. Мои пальцы скользили по его плечам, спине, очерчивая каждый мускул. Он был воплощением совершенства! В какой-то миг я осознала: его внутреннее напряжение дошло до предела. Быть может, мое присутствие стало той самой искрой, что подожгла фитиль. Кай стиснул зубы, пытаясь унять мучительную гримасу, но боль предательски проступила на его лице. Он резко отвернулся, и теперь я видела лишь его напряженный профиль - четкую линию волевого подбородка. Мы наслаждались друг другом несколько часов, в эту ночь я поняла, что такое физическое удовольствие, спустя столько лет одиночества. Однако, истинное удовлетворение пришло от осознания моей внутренней трансформации - я смогла преодолеть себя и свой внутренний голос, который долгое время диктовал мне правила. Когда он наконец остановился, в очередной раз изливаясь в меня, и прерывисто дыша, заглянул мне в глаза - я уже не чувствовала свое тело. На какое-то мгновение он обмяк и расслабился, а потом приподнял голову и посмотрел на меня. Твердая рука заскользила по моему лбу, а губы кротко поцеловали мой рот. - Еще ни одна женщина не доставляла мне такого удовольствия, как ты. Не думаю, что когда-нибудь мне захочется отпустить тебя. ---------- Глава 40. Аренсия. Глава 40. Аренсия. Мы лежали в его огромной постели совершенно голые, вдвоём, и обнимали друг друга. Впервые за всё это время мне было по-настоящему хорошо и спокойно - так, будто все те годы, когда я прятала усталость за безупречной осанкой и ровным преподавательским голосом, просто растворились в тёплом полумраке этой комнаты. С ним рядом, с Кайланом, с таинственным мужчиной, который пришёл когда-то в Академию и который сначала показался мне таким суровым и холодным, я вдруг перестала быть «образцовой Аренсией», той, от которой все ждут идеальных ответов и никаких слабостей. Он был таким нежным и чувственным, и в этой нежности не было ни капли снисхождения, ни попытки подчинить - он просто давал мне пространство быть собой. Он показал мне, что я - женщина, которая умеет чувствовать, которая имеет право на тепло, на слабость, на простое человеческое «мне хорошо». Я лежала в его объятиях и накручивала его прядь на палец - тёмную, чуть волнистую, такую гладкую на ощупь. Это движение было до того простым и в то же время до того важным, будто через него я проверяла реальность: да, это не сон, да, он настоящий, да, мне позволено сейчас ни о чём серьёзном не думать. Сквозь неплотно прикрытые шторы проникал лунный свет, осыпая его плечо серебристыми искрами. Эта картина была настолько нереальной, что я ощутила себя героиней старинного полотна, того самого, что на лекциях казалось лишь историей, но теперь вдруг обрело плоть и кровь. - Утром тебе нужно на работу? - задал неожиданно вопрос Кайлан. Его голос звучал расслабленно и в то же время как-то по-домашнему, будто мы лежали так годами и такие бытовые мелочи были для нас самой естественной частью разговора. - Нет, - ответила я, заглядывая в его искрящиеся глаза. В них сейчас не было ни той холодной отстранённости, которую я замечала в Академии, ни тяжести каких-то скрытых забот - только это непривычное спокойствие и едва заметная улыбка, от которой внутри становилось теплее. - А что? - Да так, - ответил он и притянул меня ближе к себе так, что я почувствовала, как его дыхание смешивается с моим, как его тепло будто обволакивает меня целиком, защищая от всего того мира, который остался за стенами этого дома. - Значит, проведём день вместе. - Ты серьёзно? - хихикнула я, и этот смех прозвучал так непривычно, так легко, что я сама удивилась. В нём не было ни преподавательской сдержанности, ни попытки звучать солидно - просто радость, почти детская, от того, что кто-то предлагает мне целый день, который не нужно заполнять делами. - Абсолютно, - чуть улыбнулся он. - Проведём день так, как ты захочешь: захочешь - будем целый день вот так лежать, или встанем утром, сделаем кофе и будем сидеть разговаривать обо всём и ни о чём, а можем поехать туда, куда ты захочешь… - А если я скажу, что хочу просто лежать вот так и накручивать твои волосы на палец? - Значит, будем лежать и накручивать волосы на палец, - улыбнулся он мне в ответ, и в его улыбке было столько искренности, что у меня снова защемило сердце - на этот раз не от боли, а от того, насколько простым и настоящим вдруг стал мир. Я улыбнулась ему и наконец поняла, что делаю это искренне, без внутренней оглядки, без попытки оценить, «подобает ли это преподавательнице Академии». Всё же Кайлан изменил меня. Пусть я и боялась поначалу, пусть внутренне сопротивлялась, цепляясь за свои привычные границы, но он не отступил - не ломая, не подавляя, а будто терпеливо дожидаясь, когда я сама решу опустить руки и просто выдохнуть. Да, поначалу всё выглядело резким, даже дерзким, но главное - он увидел за моей холодностью усталость, а за строгостью - одиночество, и не испугался этого. Я немного приподняла голову, чтобы осмотреть комнату, будто хотела запечатлеть в памяти каждую деталь этого непривычного уюта. Заколка, которую Кайлан снял с моих волос, лежала на прикроватном столике и в лунном свете казалась не просто украшением, а чем-то значимым - словно маленький артефакт, хранящий в себе отголоски давних заклинаний, о которых я когда-то рассказывала студентам, не веря до конца, что они могут быть настоящими. Наша одежда лежала на полу, и в этом беспорядке не было ничего постыдного - скорее какое-то освобождающее ощущение «можно». А около зеркала я заметила трость. Ту самую, которую он забыл у меня в кабинете в тот день, когда всё только начало запутываться. - Ты забрал её! - воскликнула я, приподнимаясь на локте и чувствуя, как в груди вдруг всколыхнулось что-то похожее на радость от маленькой разгаданной тайны. - Ты о чём? - он вопросительно приподнял бровь, и в его взгляде мелькнуло то самое лёгкое удивление человека, который не понимает, почему это вообще может быть важным. - Трость! Ты её забрал! - Ах, ты об этом, - улыбнулся он, и улыбка вышла чуть виноватой, будто он и правда забыл, что это может иметь какое-то значение. - Конечно, я её забрал. Просто раньше времени не было зайти, забрать. Да и… признаться, не хотел, чтобы кто-то ещё её нашёл. - Она какая-то особенная? - поинтересовалась я, снова опускаясь рядом с ним, но взгляд то и дело возвращался к той тёмной, чуть потёртой рукояти, которая даже отсюда казалась странно весомой, будто в ней была спрятана какая-то скрытая сила. - Да нет, просто подарок, - ответил он, оставляя ту самую нотку недосказанности, за которой всегда прячется что-то важное. - От кого? - спросила я тихо, сама удивляясь тому, насколько естественно сейчас звучит этот вопрос - будто я имею право знать такие мелочи о нём. Но вместо ответа я увидела только то, как он немного покачал головой, будто говоря: «Не важно». Этот уход от ответа заставил меня немного напрячься. В голове тут же закрутились тревожные мысли: «Может, он всё же женат? А я тут…», но потом я начала одергивать себя: «Так, Аренсия! Прекрати искать плохое во всём! Наслаждайся моментом, хотя бы сейчас!» Я стиснула зубы, будто могла физически вытолкнуть из головы эти навязчивые сомнения, и уткнулась носом в его плечо, вдыхая его запах - тёплый, чуть терпкий, с едва уловимым ароматом ночного воздуха и чего-то того, что невозможно спутать ни с чем другим. Я прикрыла глаза, пытаясь запомнить каждую секунду, каждый оттенок этого запаха, каждый миллиметр его тепла, будто знала, что потом, когда снова придётся надеть привычную маску «строгой преподавательницы», эти воспоминания станут моим тайным убежищем. Он сильнее прижал меня к себе - не так, чтобы сдавить, а так, чтобы я почувствовала: он здесь, он не исчезнет в ту же секунду, как погаснет лунный свет. И в этот момент мне действительно захотелось не думать ни о чём другом. Главное, что он был рядом, а всё остальное казалось ерундой, мелкими камешками на дороге, которые можно просто обойти, если смотреть только вперёд. - А теперь - спи, - послышался его шёпот мне на ухо. Голос был мягким, но в нём проскользнула та самая властность, которую я когда-то приняла за холодность. Только теперь я поняла: это не желание подчинить, это желание защитить. Будто он взял на себя роль стража этой ночи, пообещав, что никакие тревожные мысли не посмеют нарушить мой покой. - Я не могу, - прошептала я, сама не понимая, зачем говорю это вслух. Наверное, просто потому что устала годами держать всё в себе, а здесь, в темноте, где не видно ни моих покрасневших от недосыпа глаз, ни напряжённых плеч, можно было позволить себе быть слабой. - Боюсь, что если закрою глаза, то всё исчезнет. Что это просто очередной сон, один из тех, после которых просыпаешься и чувствуешь себя ещё более одинокой, чем до того, как уснула. Он чуть отстранился, ровно настолько, чтобы коснуться пальцами моего подбородка и мягко повернуть моё лицо к себе. В полумраке я не могла разглядеть деталей, но чувствовала тепло его руки, твёрдость и в то же время невероятную бережность его прикосновения. - Это не сон, - сказал он тихо, и в его голосе прозвучала такая уверенность, будто он мог одним словом развеять любые иллюзии. - Если хочешь, можешь не спать. Можем разговаривать всю ночь. Можем просто лежать так и слушать, как тикают часы. Можем считать тени на потолке. Но это не исчезнет. По крайней мере, не потому, что ты закроешь глаза. От этих слов внутри что-то расслабилось - словно туго затянутый узел на спине наконец поддался и ослаб. Я снова уткнулась ему в плечо, чувствуя, как постепенно выравнивается дыхание, как уходит то напряжение, которое годами жило в теле, становясь почти привычным. - Знаешь, я так давно ни с кем не лежала вот так просто, - проговорила я, удивляясь тому, как легко сейчас даются эти признания, будто слова сами вытекали из меня, унося с собой часть той тяжести, которую я столько времени носила в себе. - Даже когда кто-то был рядом, всегда оставалось это чувство, что нужно быть начеку. Что нельзя полностью расслабиться, нельзя показать, что тебе страшно или одиноко. - Потому что ты привыкла быть сильной, - его голос звучал ровно, без пафоса, просто как констатация факта, от которой почему-то становилось легче, а не тяжелее. - Или притворяться сильной, - возразила я тихо, сама удивляясь тому, насколько честно сейчас говорю. - Иногда это одно и то же. Ты так долго изображаешь силу, что она становится твоей второй кожей. А потом забываешь, как бывает по-другому. - По-другому бывает так, - он чуть поправил одеяло, укрывая меня плотнее, будто хотел защитить не только от ночной прохлады, но и от всех тех невидимых сквозняков, которые годами продували мою жизнь. - Когда кто-то говорит: «А теперь - спи», и ты знаешь, что пока ты спишь, он будет здесь. Что он не уйдёт, пока ты не проснёшься. Что он не будет требовать от тебя силы прямо сейчас. Лунный свет по-прежнему пробивался сквозь шторы и ложился на прикроватный столик, едва заметно подсвечивая заколку - она лежала там, спокойная и холодная, и мне вдруг подумалось, что, возможно, в ней действительно есть что-то магическое. Может, она умеет впитывать эмоции, как губка, и сейчас в её металле оседает вся та нежность, которая наполняет эту комнату. Или, может, это я стала видеть мир иначе - так, что даже обычные вещи кажутся наполненными скрытым смыслом. - Расскажи мне что-нибудь совсем обычное, - попросила я, не поднимая головы, просто чтобы слышать его голос подольше, чтобы эти звуки стали мостом между моим страхом уснуть и тем спокойным сном, который он обещал мне. - Что-нибудь такое, что ты любишь делать, когда никто не смотрит. Ну, знаешь, когда можно не быть «тем самым Кайланом, которого все знают». Он на мгновение задумался, и я почувствовала, как под моей щекой чуть дрогнула его грудная клетка - то ли от тихого смеха, то ли от глубокого вдоха. - Иногда я выхожу на крышу дома, когда небо особенно чистое, - начал он неторопливо, и от того, как мягко звучали его слова, веки стали ещё тяжелее, будто его голос сам по себе был снотворным, самым действенным и самым безопасным на свете. - Беру с собой чашку чая и просто смотрю на звёзды. Пытаюсь придумывать им новые названия, не те, что записаны в академических атласах, а свои собственные. Одну я называю «Шрам», потому что она чуть тусклее остальных и вытянута, будто кто-то провёл по небу когтем. Другую - «Пуговица», потому что она круглая и яркая, как дорогая застёжка на парадном мундире. Глупо, наверное. - Не глупо, - возразила я, уже почти проваливаясь в сон, но упрямо цепляясь за его голос, как за ниточку, которая не даёт упасть слишком глубоко и потеряться в сновидениях. - Это значит, что ты умеешь видеть мир по-своему. Не так, как положено. Не так, как учат. - Наверное, - его рука мягко скользнула по моим волосам, повторяя то самое движение, которое я делала с его прядью, только теперь он накручивал на палец мои волосы, и от этой зеркальности, от этого тихого обмена нежностями, на душе становилось удивительно спокойно. - А ты? Что ты делаешь, когда никто не видит образцовую преподавательницу Аренсию? Но я уже не успела ответить. Сон накрыл меня мягко, как одеяло, которым он меня укрыл, и последнее, что я запомнила, - это ощущение его тепла и тихий шёпот, который, возможно, мне просто послышался: - Спи. Я здесь. ---------- Глава 41. Кайлан. Глава 41. Кайлан. Она лежала на моём плече и мирно спала, такая красивая и спокойная, что временами я ловил себя на мысли: а не придумал ли я всё это? Не сложил ли из обрывков своих желаний и долгих взглядов эту ночь, чтобы хоть ненадолго обмануть собственную усталость? Я не верил, что всё так обернулось. Да, я много раз обдумывал различные варианты - как подойду к ней, что скажу, рисовал в голове её возможные реакции: холодный кивок, резкая отповедь, едва заметное движение бровей, означающее, что я перешёл черту. Но реальность оказалась куда глубже, куда сложнее и в то же время куда проще. Всё вышло гораздо интереснее. Я смотрел на её лицо и тихонько провёл рукой по её щеке и волосам, словно не веря, что это всё по-настоящему. Под пальцами её кожа ощущалась тёплой и бархатистой. От волос исходил едва уловимый, но такой характерный аромат - не духи, а скорее её личная ольфакторная подпись: смесь книжной пыли, мела из лекционных залов и чего-то глубоко индивидуального, что не под силу имитировать ни одному парфюмеру. Она, будто чувствуя моё прикосновение, немного дёрнулась во сне и прижалась ближе, доверчиво, без всяких защитных барьеров, которые так чётко очерчивала днём. От этого жеста у меня внутри что-то тихо щёлкнуло - как будто сдвинулся тяжёлый засов, годами державший на месте одну из дверей в моей душе. В моей голове крутились разные мысли - от: «Ну и зачем ты это сделал?», до: «Я рад, что она рядом». Эти голоса сталкивались, перебивали друг друга, и я не спешил их усмирять. Пусть говорят. Пусть спорят. Я знал одно: жалеть о своём поступке я не буду. Однозначно нет. Даже если это всё только на одну ночь, даже если утром она вновь вспомнит, что она «сильная и независимая», вновь наденет ту самую безупречную маску, за которой так ловко прятала усталость, - я ни за что не буду жалеть об этом. Потому что видел, как эта маска сползла, как в её глазах на мгновение мелькнуло то, что она обычно прятала тщательнее всего: надежда на что-то простое, человеческое, на то, что можно просто положить голову кому-то на плечо и выдохнуть. Ещё раз глянув на спящую рядом Аренсию, я сам прикрыл глаза. В воспоминаниях сразу начали всплывать картинки этой ночи. Вот Аренсия в своём прекрасном серебристом платье - оно казалось почти неземным в свете фонарей сада, где проходил тот самый скучный приём, на который я пришел только ради дела. Её взгляд, который говорил без слов: «Я здесь, но я не отсюда». Её едва заметная дрожь, когда я нарушил правила и подошёл слишком близко. Её надежда на что-то новое и давно забытое, та самая, которую люди прячут за вежливыми улыбками и дежурными фразами. То, как она доверилась мне, шаг за шагом снимая с себя броню «образцовой преподавательницы». То, как её тело отзывалось на каждое моё прикосновение - не сразу, не без внутренней борьбы, но искренне, по-настоящему, так, что у меня перехватывало дыхание. Я осторожно поправил одеяло, стараясь не потревожить её сон, и подумал о том, сколько раз я видел её и сколько раз ловил себя на том, что ищу в её облике хоть какую-то трещину, хоть намёк на уязвимость - и каждый раз находил лишь безупречность. Она двигалась так, будто знала наизусть каждую трещинку на полу, каждый завиток на лепнине, каждый скрип старых дверей. И при этом казалось, что она идёт по минному полю: ни одного лишнего жеста, ни одного взгляда, который мог бы выдать её настоящие чувства. А потом, в этот вечер, когда все эти тщательно выстроенные границы начали рушиться, я вдруг понял: её сила не в том, что она ничего не чувствует, а в том, как долго она умеет это скрывать. Мои мысли невольно скользнули к трости, которая стояла у зеркала. Я заметил, как Аренсия её увидела, как в её голосе прозвучало это тихое торжество от маленькой разгаданной тайны. Мне хотелось рассказать ей всё - про то, как тяжело далась мне эта независимость, и почему я так долго избегаю любых разговоров о семье и о себе в целом. Но слова застряли где-то в горле, тяжёлые и неуклюжие, и вместо них я лишь качнул головой, будто говоря: «Не важно». И по её мгновенному напряжению понял, что этот жест прозвучал для неё как сигнал тревоги. Она начала искать подвох, придумывать худшие варианты, привычно бросаться в бой с невидимыми угрозами. Её мысли словно пронеслись у меня в голове, я почти слышал их, такие знакомые, такие человеческие. И мне захотелось тут же всё исправить, объяснить, успокоить, но я знал: сейчас любые слова будут звучать как оправдания, а ей меньше всего нужны были оправдания. Ей нужно было просто, чтобы кто-то сказал: «Спи. Я здесь». Я снова посмотрел на неё и подумал о том, как странно устроена жизнь: мы годами выстраиваем стены, убеждаем себя, что они защищают, а потом оказывается, что за ними просто холодно и одиноко. И нужен кто-то, кто не станет ломиться в эти стены с топором, кто просто тихо посидит рядом, пока ты сам решишь, какую доску вынуть первой. Аренсия, со всей её гордостью и независимостью, со всеми её лекциями о древних заклинаниях и забытых языках, сейчас была именно такой - человеком, который наконец позволил себе опустить руки. И от этого у меня почему-то защипало в глазах, будто я слишком долго держал в себе то, что вообще-то не предназначено для долгого хранения. Я закрыл глаза, вдыхая её запах, запоминая это ощущение тепла и покоя, и поймал себя на мысли, что давно не чувствовал себя настолько спокойно. Все мои прежние схемы, все заготовленные реплики, все попытки держать дистанцию рассыпались в пыль перед этой простой правдой: мне хорошо оттого, что она здесь. Что я могу просто лежать рядом и знать, что сейчас от меня не ждут ни решений, ни силы, ни правильных слов. Что можно позволить себе быть просто человеком, который гладит спящую женщину по волосам и слушает, как тикают часы. - Я здесь, - прошептал я едва слышно, зная, что она не услышит, но чувствуя, что сказать это всё равно нужно. Словно эти два слова могли стать якорем для всей этой хрупкой реальности, чтобы она не растворилась с первыми лучами солнца. - И я никуда не уйду. Пока ты спишь, я буду здесь. Её дыхание оставалось ровным и спокойным, и от этого на душе становилось удивительно тихо, будто весь мир за стенами этого дома вдруг взял паузу, давая нам эти часы, чтобы мы могли просто быть. Я снова мысленно вернулся к тому моменту, когда впервые заметил в ней эту усталость - не ту, что бывает от недосыпа, а ту, глубинную, которая копится годами. Её голос звучал так безупречно ровно, что становилось страшно. Потому что за этой безупречностью всегда прячется что-то очень одинокое. И тогда я поймал себя на том, что смотрю на её руки - на то, как они чуть дрожат, когда она переводит взгляд с одного предмета на другой. «Ты не обязана быть сильной каждую секунду», - хотел сказать я тогда, но промолчал. А теперь вот лежу рядом и думаю, что, может, самое важное в отношениях - это когда кто-то наконец произносит вслух то, что ты годами боишься даже подумать. Когда кто-то говорит: «Можно не быть сильной. Можно просто спать». Я ещё долго лежал, прислушиваясь к её дыханию, к размеренному тиканью часов, к тому, как где-то за окном изредка проезжают экипажи, нарушая ночную тишину. И постепенно усталость, которую я тоже носил в себе годами, начала отступать, растворяясь в этом тёплом полумраке. Впервые за долгое время я не строил планов, не просчитывал варианты, не пытался предугадать, что будет завтра. Я просто был здесь и сейчас, рядом с женщиной, которая заставила меня вспомнить, что за холодной сдержанностью всегда прячется живой человек. И когда сон наконец начал подступать, утягивая меня за собой, последнее, о чём я подумал, было не о делах, не о работе, не о той ноше, которую я привык нести. Последнее, о чём я подумал, была она - Аренсия, с её упрямой гордостью, её тихими сомнениями и той невероятной смелостью, с которой она сегодня позволила себе быть слабой. И я улыбнулся в темноту, чувствуя, как тяжесть, годами сидевшая на плечах, становится чуть легче. ---------- Глава 42. Аренсия. Глава 42. Аренсия. Я проснулась и не сразу поняла, где нахожусь. Комната была незнакомой - и в то же время в ней было что-то удивительно правильное, будто я наконец-то попала туда, куда столько лет пыталась добраться, сама не зная дороги. Мягкий свет пробивался сквозь полупрозрачные шторы, ложился на пол неровными квадратами, а воздух был тёплым и чуть пряным, словно впитал в себя все ночные тайны этой спальни. Я осмотрелась, и взгляд тут же наткнулся на трость, стоявшую у зеркала. Тёмная, чуть потёртая рукоять казалась почти зловещей в утреннем свете - и одновременно родной, будто она была здесь всегда, охраняя этот дом, эти стены, эту тишину. В голове начали проноситься воспоминания о прошедшей ночи, и моё лицо медленно начало заливать краской - не от стыда, нет, а от того, как много я позволила себе сбросить: маски, барьеры, вечную необходимость быть безупречной. Я замотала головой, пытаясь стряхнуть эти мысли, но они не уходили - скорее сворачивались в тугой, тёплый комок где-то под рёбрами, напоминая, что всё это было по-настоящему. Повернув голову, я не обнаружила Кайлана рядом. Сердце на мгновение замерло, а потом рухнуло куда-то вниз, в холодную пустоту. «Неужели он ушёл?» - подумала я, и эта мысль ударила неожиданно больно, будто я только сейчас осознала, насколько привыкла к его теплу за эти несколько часов. Осторожно встав, я подняла с пола его рубашку и накинула на себя. Ткань была чуть прохладной, но пахла им - тем самым терпким, спокойным запахом, который я теперь могла бы узнать среди тысяч других. Я глубоко вдохнула, будто пыталась удержать это ощущение, и медленно отправилась на его поиски. Спустившись по лестнице на первый этаж, я заглянула в гостиную - просторную, залитую утренним светом, с высокими окнами и старыми книгами на полках, будто здесь жил человек, который не просто собирал тома, а читал их, возвращался к ним, спорил с ними. Но в комнате никого не было. Остановившись на мгновение, я вдруг подумала, что, наверное, некрасиво вот так бродить по чужому дому в чужой рубашке, и уже хотела вернуться, чтобы поискать что-то более подходящее, но тут почувствовала запах. Принюхавшись, я поняла, что это кофе - крепкий, свежий, с едва уловимой горчинкой, которую я любила, но редко позволяла себе из-за вечной нехватки времени. Я пошла по запаху, как по невидимой нити, и вскоре оказалась на кухне. На кухне, спиной ко мне, стоял Кайлан - в одних штанах, с чуть влажными после душа волосами. Я невольно начала скользить взглядом по его обнажённому торсу: широкие плечи, узкая талия, рельефные мышцы, перекатывающиеся под кожей при каждом движении. Он выглядел как мужчина из мечты, но потом я поняла - это не просто красивое тело, а тело человека, который знает, что такое тяжесть, который привык нести груз и не жаловаться. В этот момент Кайлан повернулся и увидел меня. - Доброе утро, - довольно произнёс он и впервые за всё время улыбнулся полностью, слегка прикрыв глаза, будто сам наслаждался этим моментом. В его улыбке не было ни насмешки, ни превосходства - только тихое, почти детское удовольствие от того, что я здесь, что я проснулась, что мы можем вот так просто встретить утро - Д‑доброе, - немного неуверенно ответила я, чувствуя, как снова краснею, но уже не от воспоминаний, а от этого простого, домашнего «доброе утро», которое вдруг стало для меня чем-то невероятно ценным. В какой-то момент я поймала себя на мысли, что Кайлан напоминает мне добродушную овчарку, которая кажется дружелюбной только на первый взгляд, но, если её задеть - может и убить. В нём была эта двойственность: мягкость, которая не означала слабости, и сила, которая не стремилась подавить. Кайлан подошёл ко мне ближе и обнял, притянув к себе так, что я уткнулась носом ему в грудь и снова почувствовала этот запах - его, дома, спокойствия. - Тебе очень идёт моя рубашка, - произнёс он и поцеловал меня, так, будто мы не виделись минимум неделю, а не несколько часов из-за сна. В этом поцелуе не было страсти прошлой ночи - скорее обещание, тихое «я здесь, ты в безопасности». - Я ждал, пока ты проснёшься, честно, - сказал он, чуть отстранившись, но не отпуская меня, будто боялся, что я исчезну, если он ослабит хватку. - Но решил сварить кофе, и ты как раз вовремя - я почти закончил. Я осторожно присела за стол у окна и посмотрела на улицу. Город просыпался: по мостовой проезжали первые экипажи, разносчик газет что-то кричал, а где-то вдалеке звенел колокольчик первой открывшейся лавки. Всё было таким обычным, таким повседневным - и от этого, казалось, ещё более настоящим. Кайлан поставил передо мной чашку, и аромат кофе укутал меня, как старое любимое одеяло - тёплое, надёжное, немного потрёпанное, но от этого только дороже. - Как ты себя чувствуешь? - спросил он, усаживаясь напротив и опираясь локтями на стол. В его взгляде не было ни намёка на неловкость, ни желания что-то доказать - просто искренний интерес, будто моё самочувствие было для него важнее всех карт, всех древних языков, всех академических споров. - Всё нормально, спасибо, - немного краснея, ответила я и сделала маленький глоток. Кофе был именно таким, каким я любила: крепким, чуть горьким, с лёгкой ноткой карамели. И от этого простого совпадения мне снова захотелось улыбаться. - Чем хочешь сегодня… - начал он, но не успел договорить. Только Кайлан решил спросить, чем я хочу сегодня заняться, как раздался резкий, настойчивый стук в дверь. Звук был таким чужим в этой уютной тишине, что я вздрогнула, а Кайлан на мгновение замер, явно никого не ожидая. Он переглянулся со мной - в этом взгляде было столько невысказанного: «Прости, что нарушил эту тишину», «Я разберусь», «Не бойся». И потом он встал и пошёл посмотреть, кто пришёл, оставив меня на кухне одну, утопающую в своих мыслях, в запахе кофе и в ощущении, что только что найденное спокойствие вот-вот может рассыпаться от одного неверного слова. Я обхватила чашку обеими руками, будто она могла меня защитить, и посмотрела в окно. Солнце поднималось всё выше, заливая улицы золотым светом, но в груди уже шевелилось что-то тревожное - будто за этой дверью стояла не просто случайность, а начало чего-то, что могло изменить всё. ---------- Глава 43. Кайлан. Глава 43. Кайлан. Я пошёл открыть дверь, оставив Аренсию одну на кухне. Пока я шёл, в голове всё ещё стоял её немного растерянный взгляд - тот самый, с которым она оглядела кухню, будто пыталась одновременно и привыкнуть к этому непривычному уюту, и удержать привычную дистанцию. А потом я вспомнил, как она стояла, кутаясь в мою рубашку: та была ей велика, рукава пришлось подвернуть, воротник мягко лежал на плечах, и в этом было что-то до нелепого трогательное. От этой мысли я невольно усмехнулся, сам себе кажась нелепым: взрослый мужчина, а радуется, как мальчишка, тому, что его рубашка кому-то пришлась по душе. Стук повторился, когда я был уже около двери. Резкий, нетерпеливый, будто человек за порогом не привык ждать. Я на мгновение замер, прислушиваясь, и что-то внутри неприятно шевельнулось - не тревога даже, а какое-то дурное предчувствие, знакомое по тем временам, когда неприятности приходили именно так: не с криком, а с обычным стуком в дверь. Я распахнул дверь - и время будто споткнулось. На пороге стояла Лира. Девушка из моей прошлой жизни. Из тех времён, когда я ещё верил, что можно брать от мира всё, ничего не отдавая взамен, когда каждое слово казалось игрой, а каждое обещание - пустяком. Она ничуть не изменилась: те же тёмные волосы, уложенные в небрежную, но продуманную причёску, те же чуть прищуренные глаза, в которых всегда читалась смесь дерзости и расчёта, та же улыбка - лёгкая, хищная, будто она уже знала, что победила, ещё до того, как игра началась. Увидев меня, она на секунду замерла, будто тоже не ожидала, что реальность окажется такой простой и обыденной: я - в одних штанах, с голым торсом, без всякого пафоса, без маски «того самого Кайлана». А потом её лицо расплылось в широкой улыбке. - Кайлан! - воскликнула она так, будто мы расстались вчера, а не несколько лет назад, и будто между нами не было ни обид, ни резких слов, ни того холодного разрыва, который я до сих пор вспоминал без сожаления, зато с облегчением. - Я так рада тебя видеть! Ты… - она окинула меня взглядом, задержавшись на обнажённой груди, и её улыбка стала ещё шире, почти игривой, - выглядишь потрясающе. Будто сбросил с себя всю эту титулованую скуку и наконец стал самим собой. Она попыталась шагнуть внутрь, бесцеремонно, по-хозяйски, будто имела на это право. Но я тут же выставил руку, преграждая ей путь. - Стой, - резко сказал я, и в моём голосе прозвучала та самая жёсткость, которую я обычно прятал за вежливой сдержанностью. - Что тебе нужно, Лира? Она чуть наклонила голову, будто изучая меня, и в её взгляде мелькнуло то самое упрямство, которое когда-то казалось мне очаровательным, а теперь выглядело просто утомительным. - Что, даже не пригласишь войти? - протянула она, чуть поджав губы, но в глазах плясали смешинки, будто вся эта сцена была для неё не более чем игрой. - Мы столько не виделись, столько всего накопилось… Я могла бы рассказать тебе столько новостей. Или ты теперь такой занятой, что на старых друзей времени нет? - Лира, - повторил я, стараясь говорить спокойно, но твёрдо, чтобы не оставалось никаких сомнений: она не войдёт. - Что тебе нужно? Она вздохнула, будто я её разочаровал, но тут же снова улыбнулась, и эта улыбка была такой знакомой, такой привычной - и от этого ещё более неуместной здесь, в моём доме, где только-только начало появляться что-то настоящее. - Ладно, ладно, - она подняла руки, будто сдаваясь, но в её движениях всё равно оставалась эта нарочитая плавность, эта попытка соблазнить даже простым жестом. - Просто хотела убедиться, что ты жив, здоров и не превратился окончательно в каменную статую, которой все поклоняются. Знаешь, ходят слухи, что ты стал совсем неприступным. Холодным. Будто даже дышать рядом с тобой страшно. Она сделала ещё один маленький шаг вперёд, будто проверяя, насколько твёрдо я стою на своём, и в этот момент за моей спиной послышались лёгкие шаги. Я не обернулся, но сразу понял, что это Аренсия. По тому, как вдруг изменилась тишина, став тяжёлой и звенящей, по тому, как воздух будто сгустился, превращаясь в нечто осязаемое. Когда я всё же повернулся, она стояла в дверном проёме, всё в той же моей рубашке, рукава которой были аккуратно подвёрнуты, а воротник чуть сполз, обнажая одно плечо. Её лицо было спокойным, но в глазах застыло то самое выражение, которое я слишком хорошо знал: смесь растерянности, непонимания и попытки скрыть и то, и другое за маской безразличия. Она увидела Лиру, увидела, как та стоит слишком близко, как в её взгляде читается вызов, как её поза кричит о близости, которой больше не существовало. И Аренсия застыла на месте, будто кто-то нажал на невидимую кнопку, остановив её посреди шага. Заметив это, я резко повернулся к Лире, и на этот раз в моём взгляде не было ни капли мягкости. - Хватит, - сказал я жёстко, так, что даже она вздрогнула, будто впервые увидела во мне не старого приятеля, а кого-то, с кем лучше не шутить. - Говори, что тебе нужно, или уходи. Прямо сейчас. Лира на секунду замерла, потом медленно подняла на меня глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на удивление - будто она только сейчас поняла, что правила игры изменились, что я больше не тот человек, с которым можно флиртовать, не задумываясь о последствиях. - Да ничего, - она пожала плечами, но в этом движении уже не было прежней уверенности, только попытка сохранить лицо. - Просто хотела поздороваться. Рада за тебя, Кайлан. Вижу, ты нашёл кого-то, кто… подходит тебе больше, чем все эти старые истории. Она ещё раз скользнула взглядом по Аренсии, будто старалась что-то запомнить или удостовериться, потом снова посмотрела на меня, чуть улыбнулась, так, словно увидела достаточно, - и, виляя бёдрами, развернулась и пошла прочь, оставив после себя только лёгкий шлейф духов, который казался здесь таким же чужим, как и она сама. Я закрыл за ней дверь, отрезая этот запах, эти воспоминания, эту часть прошлого, которая больше не имела права вторгаться в мой дом. Потом медленно повернулся к Аренсии. Она всё ещё стояла там, будто боялась сделать шаг, будто любое движение могло разрушить хрупкую реальность, в которой она только начала чувствовать себя в безопасности. - Прости, - сказал я тихо, подходя к ней, но не решаясь сразу коснуться, будто боялся спугнуть. - Это… это было из ряда вон выходящее. Я не ждал её, правда. И не хотел, чтобы ты это видела. Аренсия медленно подняла на меня глаза. В них всё ещё читалась тень непонимания, но она уже пыталась её спрятать, привычно натягивая на себя маску спокойствия. - Всё в порядке, - проговорила она, и голос её прозвучал чуть хрипло, будто слова давались с трудом. - Это твоё прошлое. Ты не можешь его стереть. Между нами повисло неловкое молчание - тяжёлое, колючее, полное невысказанных вопросов, которые оба боялись задать. Я видел, как она сжимает пальцами ткань рубашки, как пытается держаться ровно, как изо всех сил старается не показать, насколько сильно её задело то, что она увидела. - Я не хочу, чтобы ты думала, что это что-то значит, - сказал я, наконец нарушая тишину, и на этот раз подошёл ближе, так близко, что мог разглядеть каждую ресничку, каждую едва заметную морщинку у глаз, появившуюся от того, что она слишком долго пыталась казаться сильной. - Это просто тень из прошлого. Она не имеет никакого отношения к тому, что происходит сейчас. К тому, что есть, между нами. Аренсия чуть кивнула, будто принимая мои слова, но всё ещё не до конца веря в них. Потом она опустила взгляд, посмотрела на свои руки, всё ещё сжимающие ткань, и вдруг тихо, почти шёпотом, сказала: - Ты хотел узнать, чем я бы хотела заняться сегодня. Так вот, я хочу провести весь день дома. Вдвоём. Просто… без всего этого. Без прошлого, без чужих историй, без того, что пытается ворваться и всё испортить. А вечером… я хочу приготовить ужин. Что-нибудь простое. То, что мы сможем есть, сидя напротив друг друга, и разговаривать обо всём и ни о чём. От этих слов внутри что-то тихо щёлкнуло, и напряжение, стягивавшее грудь, начало понемногу отпускать. Я улыбнулся - на этот раз по-настоящему, без усилий, без попыток казаться кем-то другим. Я, осторожно, будто она всё ещё могла отступить, обнял её, крепко, но бережно, так, чтобы она чувствовала: я здесь, я не исчезну, я не позволю прошлому снова забрать у неё покой. Я уткнулся носом в её волосы, вдыхая тот самый запах того, что делало её настоящей. - Мы проведём этот день так, как ты хочешь, - прошептал я ей в волосы. - И ужин будет самым лучшим, потому что его приготовишь ты. А я… я просто буду рядом. И в этот момент я понял, что впервые за долгое время мне не нужно ничего доказывать - ни себе, ни кому-то ещё. Мне просто хотелось стоять вот так, обнимая эту женщину, и знать, что сегодняшний день принадлежит нам. Только нам. ---------- Глава 44. Аренсия. Глава 44. Аренсия. С того дня мы с Кайланом решили попробовать жить вместе. Это было очень непривычно, будто я училась ходить заново - только теперь каждый шаг отзывался не болью, а странным, почти пугающим ощущением опоры там, где раньше была лишь пустота. В самом начале он просто отвозил и забирал меня с работы, и каждый раз, когда его экипаж останавливался у ворот Академии, я ловила себя на том, что невольно окидываю взглядом двор, проверяя, не смотрит ли кто, не шепчется ли за спиной. Мне было очень неловко. Я не хотела, чтобы кто-то узнал о нас. Не сейчас. Особенно после того случая в саду, когда Кайлан просто вынес меня на плече, словно я была не взрослой женщиной, не уважаемой преподавательницей, а вещью, которую можно забрать, не спрашивая. Тогда мне казалось, что на следующий день весь мир будет тыкать в меня пальцами, шептаться в коридорах, пересказывать историю с преувеличениями и осуждением. Но, к моему удивлению, всё было совсем не так. Когда я пришла на работу, все вокруг даже не стали спрашивать, что же это было. Коллеги кивали, как обычно, отвечали на вопросы, будто ничего не произошло, будто кто-то действительно запретил им что-либо говорить и спрашивать. Эта нарочитая обыденность пугала меня даже больше, чем возможные пересуды: казалось, будто Академия заключила негласный договор - делать вид, что ничего не изменилось, хотя для меня всё перевернулось с ног на голову. Но Кэти, моя давняя подруга и единственная, кто никогда не притворялся, что не замечает моих эмоций, всё же решила, на правах близкой подруги, узнать, что тогда произошло. Мы сидели в моём кабинете, и она, присев на край стола, смотрела на меня с этой своей широкой, немного дерзкой улыбкой, которая всегда означала: «Я не отстану, пока ты не расскажешь». - Ари, это то, о чём я думаю? - спросила она, чуть наклонив голову и сверкая глазами. - Ну… - начала я и немного запнулась, чувствуя, как к щекам приливает жар, а слова застревают где-то в горле. Я снова вспомнила ту ночь: лунный свет на его плече, тихий шёпот, обещание, что он никуда не уйдёт. И от этих воспоминаний меня снова бросило в краску, будто я снова была студенткой, а не той самой строгой Аренсией, которую все привыкли видеть. - Да, - наконец выдохнула я, опустив взгляд на свои сцепленные пальцы, будто они могли удержать эту внезапную волну смущения. С одной стороны, я не хотела никому ничего рассказывать. Моя личная жизнь всегда была моим убежищем, тем, что я берегла от чужих взглядов и оценок. Но с другой - я понимала, что должна рассказать, хотя бы ей. Мне хотелось поделиться с ней хоть частичкой своей радости, потому что радость, которую я чувствовала, была слишком большой, чтобы держать её внутри. Она грозила прорваться в случайной улыбке, в слишком долгом взгляде в окно, в том, как я вдруг начинала напевать себе под нос какую-то мелодию, даже не замечая этого. - Боже, Ари, я так за тебя рада! Наконец-то! - воскликнула Кэти, не сдержавшись, и тут же прикрыла рот ладонью, будто только сейчас вспомнила, где мы находимся. - Прости, прости, - зашептала она, но глаза её всё равно сияли, и в этом сиянии было столько искренности, столько тепла, что мне вдруг стало легче дышать. - Я так боялась, что ты навсегда закроешься в этой своей башне из правил и обязанностей. Что ты так и не позволишь себе снова поверить, что можно быть счастливой, даже если всё не идеально. Даже если это выглядит… ну, не так, как все привыкли. Я знала, что она имеет в виду не только Кайлана, но и тень моего прошлого - того, что я так старательно прятала за безупречными лекциями и строгими взглядами. Пропавший муж, долгие годы ожидания, попытки убедить себя, что боль уже не такая острая, что воспоминания не режут так сильно. И то, что сейчас я не стала снова придаваться этим воспоминаниям, не стала искать в каждом жесте Кайлана отголоски прошлого, а просто позволила себе быть здесь и сейчас, для Кэти значило очень многое. Для неё это было не просто «новый мужчина», а знак, что я наконец-то сделала шаг из той тёмной комнаты, где столько лет сидела в одиночестве. - Тише, прошу, - шикнула я на неё, оглядываясь на приоткрытую дверь и боясь, что кто-то может проходить мимо кабинета и всё услышать. Но в этом шиканье не было настоящего раздражения - скорее отчаянное желание удержать этот момент только для нас двоих, не дать ему раствориться в чужих любопытных взглядах. Кэти кивнула, снова став серьёзной, но улыбка всё равно не сходила с её лица, будто она никак не могла удержать эту радость внутри. - Ладно, ладно, - прошептала она, делая вид, что застёгивает рот на невидимую молнию, и тут же перевела взгляд на стопку бумаг на моём столе, пытаясь изобразить деловитость, которая у неё всегда выходила немного комично. - Так, а теперь давай о деле. Конференция по магическим артефактам уже через две недели. Ты ведь готовишь доклад? Я с облегчением ухватилась за эту смену темы. Не потому, что хотела забыть о Кайлане, а потому, что мне нужно было хоть на несколько минут вернуть себе привычную почву под ногами, почувствовать, что я всё ещё та самая Аренсия, которая может говорить о древних рунах и классификации заклинаний так, будто в этом и есть весь смысл её жизни. - Да, конечно, - кивнула я, подвигая к себе папку с заметками и чувствуя, как пальцы привычно сжимаются вокруг твёрдой обложки, возвращая ощущение контроля. - Нужно собрать ещё несколько образцов описаний из старых архивов, проверить, совпадают ли трактовки символов у разных школ. И ещё я хочу добавить раздел о том, как восприятие артефактов менялось в зависимости от эпохи - это может быть интересно. - Ты как всегда на высоте, - улыбнулась Кэти, но в её взгляде я заметила ту самую заботу, от которой иногда становилось неловко, потому что она видела слишком много. - Но знаешь, Ари, иногда можно и не быть на высоте каждую секунду. Иногда можно просто сказать: «Сегодня я не хочу думать о конференциях, сегодня я хочу думать о том, что наконец-то счастлива». Я хотела возразить, привычно спрятать смущение за деловой суровостью, но вместо этого лишь тихо улыбнулась. - Сегодня я хочу и то, и другое, - сказала я, глядя ей прямо в глаза. - Хочу быть счастливой и хочу, чтобы мой доклад был хорошим. Разве это нельзя совместить? - Можно, - кивнула она, снова становясь серьёзной, но в этой серьёзности было столько поддержки, что у меня на мгновение защипало в глазах. - И я помогу. Давай я возьму на себя часть архивов - ты же знаешь, я люблю копаться в старых бумагах. А ты… просто постарайся не забывать, что кроме всех этих докладов и конференций есть ещё и ты. Настоящая. Которая умеет радоваться простым вещам. Мы ещё немного посидели, обсуждая детали конференции, распределяя задачи и делая пометки. И в этом обычном, почти рутинном разговоре я вдруг почувствовала, как уходит то напряжение, которое столько дней сидело у меня между лопаток, сжимая плечи и заставляя держаться прямо даже тогда, когда сил на это уже не оставалось. Наступил вечер. Выйдя за пределы Академии, я снова ожидала Кайлана у ворот, как делала уже несколько дней подряд. Его экипаж обычно появлялся ровно в семь, ни минутой раньше, ни минутой позже, и я уже привыкла к этому ритму: к тому, как кучер кивал мне, к тому, как распахивалась дверца, к тому, как внутри всё замирало на секунду, когда я видела его силуэт. Но сегодня его не было. Семь часов, семь десять, семь двадцать… Я стояла у кованых ворот и смотрела на пустую улицу, где экипажи проезжали, не останавливаясь, а редкие прохожие спешили по своим делам, не замечая одинокой женщины, которая всё ещё надеялась увидеть знакомый силуэт. Он так и не пришёл. Сначала я пыталась найти этому разумные объяснения. «Может, просто заработался? Или устал и отправился домой отдыхать, решив, что я сама доберусь?» - повторяла я про себя, стараясь не дать тревоге пробиться сквозь эти спокойные, логичные фразы. Но чем дольше я стояла там, тем тоньше становилась эта броня из объяснений, тем громче становился тот тихий голос внутри, который шептал: «А вдруг что-то случилось? Вдруг он попал в беду? Вдруг ему нужна помощь, а я тут стою и придумываю оправдания?» В конце концов, я решила, что не буду стоять и ждать. Если он дома, если он просто устал, я хочу быть рядом. Хочу показать ему, что теперь мы не поодиночке, что, если тяжело - можно не тянуть всё на себе. И, словно чтобы немного сгладить это внезапное беспокойство, я вспомнила, как однажды Кайлан рассказывал мне о маленькой кондитерской лавке недалеко от его дома, где делали пирожные с ванильным кремом - его любимые. Он говорил об этом так просто, почти мимоходом, но я запомнила. И сейчас эта маленькая деталь стала для меня якорем: я зайду туда, куплю этих пирожных, приду к нему, и даже если он будет сидеть мрачный и уставший, даже если не захочет ничего объяснять, у меня будет этот маленький, но такой понятный способ сказать: «Я здесь. Я подумала о тебе». В кондитерской пахло корицей, ванилью и чем-то тёплым, почти домашним. Я выбрала несколько пирожных, попросила завернуть их в бумагу и перевязать лентой, и, выходя на улицу, вдруг почувствовала, как тревога, которую я старалась держать под контролем, начала нарастать внутри, становясь всё тяжелее с каждым шагом. Это было не просто беспокойство из-за того, что он не пришёл. Это было какое-то внутреннее предчувствие, словно воздух вокруг стал гуще, а тени на мостовой - длиннее и темнее, будто город сам пытался предупредить меня о чём-то. «Это просто усталость», - повторяла я себе, сжимая пальцами свёрток с пирожными так, что бумага чуть хрустела. - «Просто день был длинный, а я слишком много думаю». Но тревога не уходила. Она шла рядом со мной, как молчаливый спутник, и с каждым кварталом становилась всё настойчивее. Наконец, я подошла к его дому. К тому дому, который теперь, как мне казалось, становился родным и знакомым. Я остановилась у двери, прикрыла глаза на мгновение, сделала глубокий вдох, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, и тихо сказала себе: - Теперь это и мой дом тоже. И, не давая себе времени на новые сомнения, я открыла дверь. ---------- Глава 45. Аренсия. Глава 45. Аренсия. Я зашла в дом, и меня встретила привычная тишина - та самая, которую я раньше считала уютной, а теперь она вдруг показалась глухой, давящей, будто стены нарочно старались заглушить любой звук, чтобы я не смогла услышать то, что мне хотелось бы. И над этой тишиной, как насмешка, висело мерное тиканье часов - они отсчитывали секунды с той же невозмутимостью, с какой делали это годами, будто ничего не изменилось. Но всё изменилось. Всё рухнуло в одно мгновение. Я поставила пакет с пирожными на столик в коридоре - они были куплены, когда я, сама не зная почему, вдруг захотела сделать Кайлану маленький сюрприз. Мне казалось, что за это время между нами появилось что-то настоящее, хрупкое, но своё. И теперь этот пакет, аккуратный, с лентой, выглядел до нелепого неуместно, как праздничный декор посреди руин. - Кайлан? - позвала я, пытаясь придать голосу лёгкость, хотя внутри уже нарастало странное, колючее напряжение, будто воздух в доме стал тяжелее. В ответ я услышала лишь странные звуки со стороны гостиной. Не те, к которым я привыкла: не скрип стула, не шелест страниц, не тихий разговор. Эти звуки были иными - резкими, ритмичными, и от них по спине пробежал ледяной озноб. Я пошла туда, чувствуя, как сердце начинает биться где-то в горле, перекрывая дыхание. Дверь в гостиную была закрыта, но из щелей виднелся тёплый свет - он казался теперь не гостеприимным, а обманчивым, будто пытался скрыть то, что пряталось за ним. - Кайлан, ты дома? - спросила я ещё раз, уже тише, почти шёпотом, будто боялась услышать ответ. Я приоткрыла дверь - медленно, будто надеялась, что за ней окажется что угодно, только не то, чего я уже начинала бояться. То, что я увидела, повергло меня в шок, заставив замереть на месте, словно кто-то сковал меня невидимыми цепями. Время будто остановилось, и в этой застывшей секунде отпечаталось всё: Кайлан в кресле, с закинутой назад головой, прикрывший глаза одной рукой; и на нём - та самая Лира, которая приходила к нам после той ночи, когда всё началось. Она сидела так, как я сидела тогда, только… только она двигалась, ритмично, и у меня не возникло ни малейших сомнений в том, что они делают. Видя всё это, я не могла пошевелиться. Мир сузился до этой картины, выжигая её на сетчатке, делая её вечной. А потом Лира повернулась и посмотрела прямо на меня. В её глазах блеснуло злорадство и нескрываемая ненависть - такая острая, что казалось, она могла бы ранить даже на расстоянии. Она улыбнулась, отвернулась и словно демонстративно застонала, будто хотела убедиться, что я услышала, поняла, прочувствовала каждую секунду этого унижения. Этот звук словно отрезвил меня, заставляя поверить в то, что видят мои глаза. Это не ошибка, не дурной сон, не случайность. Это реальность. Горькая, безжалостная, настоящая. Я развернулась и бросилась наутёк. Ноги сами несли меня из этого дома, от этого человека, от мыслей о том, что произошедшее между нами могло быть правдой, а не его игрой и простой попыткой использовать меня. Я бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о камни мостовой, не замечая, как царапаю руки о выступающие края заборов. Мне хотелось только одного - оказаться как можно дальше отсюда, стереть из памяти этот вечер, этот дом, этот свет из щели в двери, эту улыбку Лиры. Я бежала и бежала, пока ноги не стали путаться, а дыхание не превратилось в рваные, болезненные вдохи. Остановившись у края набережной, я оперлась руками о перила и подняла голову, глядя на небо. Оно было красивым - в закатных лучах, окрашенное в оттенки алого и золотого, будто художник нарочно смешал самые яркие краски, чтобы подчеркнуть контраст с тем, что творилось у меня внутри. Небо выглядело безмятежным, спокойным, будто и не знало о произошедшем. Будто в мире, где существуют такие закаты, просто не может быть столько боли. Я опустила голову и начала медленно брести по городу. Мне не хотелось абсолютно ничего, только исчезнуть, уйти куда-нибудь, где меня больше никто не найдёт, а особенно этот предатель. Каждый шаг отдавался в груди тупой, ноющей болью, будто я несла на плечах не только свою усталость, но и все свои ошибки, все свои наивные надежды, которые теперь казались до смешного глупыми. - Боже, какая же я была дура! - прошептала я, и голос дрогнул, срываясь на хриплый шёпот. - Доверилась ему, открылась… А он просто играл со мной! Просто использовал! Неужели это правда… Горячие слёзы потекли по моему лицу, оставляя на коже холодные дорожки. Они падали на платье, смешивались с пылью дороги, растворялись в темноте наступающей ночи. Я шла, не видя ничего перед собой, только свои собственные слёзы, только ту картину, которая никак не хотела стираться из памяти. Город постепенно пустел. Улицы становились тише, фонари загорались один за другим, отбрасывая длинные тени, в которых мне мерещились чужие взгляды, чужие шёпоты, чужие насмешки. Мне казалось, что каждый прохожий смотрит на меня с жалостью или, хуже того, с пониманием - будто все они знали, что произошло, и теперь просто ждали, когда я окончательно сломаюсь. Я бродила по городу до поздней ночи, пока небо не стало тёмно-синим, почти чёрным, и звёзды не высыпали на нём, как равнодушные свидетели чужой боли. Только тогда я поняла, что больше не могу идти. Ноги гудели от усталости, в груди всё ещё жгло от каждого вдоха, а мысли, которые сначала метались, как испуганные птицы, теперь просто кружились в тяжёлом, вязком оцепенении. Наконец я дошла до своего дома. Дверь открылась с привычным тихим скрипом, и меня снова встретила тишина - но теперь она была не уютной, а холодной, чужой, будто даже стены отворачивались от меня, не желая принимать обратно ту, кто так глупо поверил в чужое тепло. Внутри было темно и холодно - тот самый холод одиночества, который я столько раз пыталась обмануть, убеждая себя, что мне и одной хорошо. Я не стала зажигать свет. Не хотела видеть ничего: ни своих покрасневших от слёз глаз в зеркале, ни аккуратных, давно привычных вещей, которые теперь казались чужими, будто принадлежали какой-то другой женщине - той, что верила в добрые намерения и искренние слова. Я медленно дошла до кровати и просто без сил рухнула на неё, не снимая платья, не сбрасывая туфель. Тело было тяжёлым, будто каждая мышца наполнилась свинцом, а голова гудела от усталости и невысказанных криков, которые так и остались внутри. Лежа на кровати, я снова заплакала - но теперь уже не от обиды, не от ярости, а от чистой, выматывающей усталости. Слёзы текли тихо, без всхлипов, без рыданий, просто вытекали из меня вместе с последними остатками надежды, оставляя после себя пустоту. «Я больше не буду такой. Больше не откроюсь. Не позволю себе снова так ошибиться», - пронеслось в голове, и эта мысль, хоть и была горькой, принесла странное, почти болезненное облегчение. Пусть лучше будет стена между мной и всем миром, чем снова чувствовать, как она рушится под чужим равнодушием. Я решила снова закрыться в себе, спрятать свои чувства так глубоко, чтобы никто и никогда не смог до них добраться. Снова выстроить эту стену - кирпич за кирпичом, слой за слоем, чтобы даже намёк на уязвимость не смог пробиться наружу. Лежа в темноте, я чувствовала, как усталость постепенно берёт верх над болью, как мысли становятся всё медленнее, а дыхание - ровнее. Где-то вдалеке послышался привычный собачий лай и хлопок соседской двери. Я просто отсчитывала секунды, которые уносили меня всё дальше от этого вечера, от этой боли, от этого разочарования. Погруженная в темноту, среди безмолвия и ледяного прикосновения, я незаметно провалилась в сон. ---------- Глава 46. Аренсия. Глава 46. Аренсия. Проснувшись утром, я поняла, что у меня очень болит тело и голова. Будто за одну ночь на меня обрушились все бессонные ночи, все лекции подряд, все тревоги, которые я столько времени прятала в дальний ящик души и старательно не открывала. Видимо, это последствия бега, стресса и слёз - всего того, что вчера прорвалось наружу. Я посмотрела на потолок, на лёгкие тени от занавесок, пляшущие по белёной поверхности, и ощутила давно забытое чувство, когда мне совсем ничего не хотелось. Ни есть, ни пить, ни работать, ни спать - ничего. Это была не усталость, которую можно смыть холодной водой или прогнать чашкой крепкого кофе. Это было опустошение, пустота, в которой даже мысли вязли, как в густом сиропе. В похожем состоянии я была тогда, когда пропал Даэрон. Тогда мир будто выключил все цвета, оставив только серый, пыльный, тяжёлый оттенок, который оседал на вещах, на книгах, на моих руках, когда я перебирала его заметки в надежде найти хоть какой-то намёк, хоть одну зацепку. - Даэрон, прости, - прошептала я, и слёзы снова покатились по моим щекам, горячие и злые, разъедающие изнутри. - Прости, что я хоть на мгновение позволила себе забыть, как это - ждать и надеяться. Прости, что позволила себе почувствовать тепло от другого мужчины, будто моё сердце может просто взять и переключиться с одной боли на другое чувство. Осознание пришло мгновенно, острое, как осколок стекла, о который я сама же и порезалась. Мне показалось, что я предала себя, предала Даэрона, предала то, что у нас было, ради минутного ощущения покоя, ради того, чтобы кто-то сказал: «Спи, я здесь». А может, Кайлан просто нагло воспользовался моей слабостью, увидел, что я на грани, и сделал шаг вперёд, не думая о том, что будет со мной потом, когда рассвет вернёт мне способность мыслить трезво. - Дура! Дура! Дура! - закричала я и уткнулась лицом в подушку, стараясь заглушить собственный крик, чтобы никто, даже стены этой комнаты, не услышал, как мне сейчас больно. Подушка пахла не мной, не моей привычной лавандой, а чем-то чужим, тёплым, мужским - и этот запах только усиливал чувство вины, как будто сама реальность напоминала мне: ты сделала выбор, теперь живи с ним. Долго лежать я не могла. Не потому, что боль утихла, а потому, что знала: если дать себе ещё хоть минуту на эти мысли, они сожрут меня целиком. Собрав последние силы в кулак, я села на кровати, свесив ноги на холодный пол, и заставила себя встать. Комната казалась чужой, будто я попала сюда из другого мира, где всё было проще, где я точно знала, кто я и что мне нужно делать. Одеваясь, я вздрагивала от каждого шороха, от скрипа половиц, от далёкого стука дверей в коридоре. Мне казалось, что вот сейчас откроется дверь, на пороге появится Кайлан, посмотрит на меня своими спокойными глазами и скажет что-то такое, от чего вся моя решимость может рассыпаться в пыль. Поэтому, застегнув последнюю пуговицу, я вышла из комнаты, стараясь не оглядываться, будто если не посмотрю на кровать, то смогу убедить себя, что той ночи не было, что не было вчерашнего вечера и боли, которую он принес. По пути к Академии я то и дело оглядывалась, всматриваясь в тени переулков, в силуэты прохожих, боясь, что Кайлан будет за мной следить, что он появится из-за угла, поймает мой взгляд и заставит меня снова почувствовать то, от чего я так отчаянно пыталась убежать. Сердце колотилось где-то у горла, мешая дышать, и каждый встречный казался мне его тенью, его отражением. В Академию я решила войти с заднего входа, через тот узкий проход между библиотечным крылом и старой кладовой, которым почти никто не пользовался. Все, что угодно, лишь бы случайно не встретить его в главном холле, не столкнуться взглядом, не услышать его голос, который вчера казался таким надёжным, а сегодня звучал в голове как приговор. Когда я уже почти дошла до своего крыла, из-за поворота неожиданно выскочила Кэти и чуть не врезалась в меня. - Аренсия! - воскликнула она, хватая меня за плечи, чтобы я не пошатнулась от неожиданности. - Ты чего крадёшься, будто за тобой гонятся? Я тебя зову-зову, а ты не слышишь! Её голос, такой живой, такой обычный, на мгновение выдернул меня из моего кошмара, но только на мгновение. Я отступила на полшага, инстинктивно увеличивая дистанцию, и натянуто улыбнулась. - Прости, задумалась, - пробормотала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, привычно, как на лекциях, где каждое слово выверено и не выдаёт ни единой эмоции. - Ты какая-то странная сегодня, - нахмурилась Кэти, вглядываясь в моё лицо так, будто пыталась прочитать между строк всё то, что я отчаянно пыталась спрятать. - Глаза красные, лицо бледное, будто ты всю ночь… ну, не знаю, решала какую-то невозможную загадку или спасала мир. Что случилось? - Ничего, - ответила я слишком быстро, и сама услышала, как неестественно прозвучало это слово. Слишком резкое, слишком закрытое. Но я не могла рассказать ей. Не могла облечь в слова ту смесь вины, боли и растерянности, которая сжимала грудь, мешая дышать. Да и зачем втягивать её в это? Кэти всегда смотрела на мир с такой светлой надеждой, будто все проблемы можно решить чашкой чая и парой добрых слов. А моя проблема не решалась ни чаем, ни словами. Кэти посмотрела на меня ещё секунду, будто взвешивая, стоит ли настаивать, потом вздохнула и пожала плечами. - Ладно, если не хочешь говорить - не надо. Но знай, что я тут. Если вдруг… ну, если тебе нужно просто посидеть и помолчать, я могу просто посидеть рядом. От этой простой, искренней готовности помочь на глаза снова навернулись слёзы, и я поспешно отвернулась, делая вид, что поправляю платье. - Спасибо, Кэти, - проговорила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. - Сейчас мне просто нужно в кабинет. Нужно подготовиться к конференции. Мы дошли до двери моего кабинета, и тут меня снова накрыла волна тревоги. А что, если там всё не так, как мы оставили вчера? Если там будет что-то, что напомнит мне о прошлой ночи, о моих собственных словах, о моей слабости? Или вообще там окажется Кайлан? Будет сидеть за моим столом… - Слушай, - я остановилась перед дверью, чувствуя, как пальцы слегка дрожат, когда я сжимаю ручку, - можешь… можешь зайти первой? Просто проверить, всё ли на месте? Кэти удивлённо приподняла брови, явно не понимая, к чему такая просьба, но, пожав плечами, толкнула дверь и вошла внутрь. - Тут всё как обычно, - обернулась она через плечо. - Пыльно, как всегда, стопки книг на столе, карта наполовину развёрнута… Ничего не изменилось. Я выдохнула, и этот выдох был таким глубоким, будто я держала дыхание с самого утра. Войдя следом, я огляделась. Да, всё было именно так, как мы оставили вчера: стопки конспектов, недописанная заметка на полях, чернильница, которую я забыла закрыть. Ни намёка на то, что моя жизнь за одну ночь успела перевернуться. Вздохнув с облегчением, я принялась с особым усердием готовиться к предстоящей конференции. Я раскладывала бумаги, сверяла даты, проверяла цитаты, делала пометки на полях - двигалась, как заводная кукла, у которой внутри спрятан крошечный механизм, заставляющий меня делать одно дело за другим, лишь бы не останавливаться, лишь бы не дать мыслям снова прорваться сквозь эту тонкую преграду из рутины. Время от времени я ловила на себе взгляды Кэти - внимательные, чуть тревожные, будто подруга хотела убедиться, что я всё ещё здесь, что я не растворилась в своих мыслях. - Всё в порядке, - говорила я каждый раз, встречая этот взгляд, и даже старалась улыбнуться, чтобы улыбка выглядела настоящей. Но знала, что Кэти не верит. Видела, как она чуть хмурится, как будто хотела сказать: «Не надо притворяться передо мной», но сдерживалась. И за это я была ей благодарна. Так прошло пару дней: в работе, в подготовке, в бесконечном перекладывании бумаг и повторении одних и тех же тезисов, пока они не начинали звучать как заклинание, способное защитить меня от собственных мыслей. Я избегала открытых улиц, главного холла, выбирала длинные, запутанные коридоры, чтобы случайно не встретить Кайлана, и каждый раз, когда слышала в отдалении мужской голос, похожий на его, замирала на мгновение, прислушиваясь, а потом, поняв, что это не он, снова шла вперёд, чувствуя одновременно и облегчение, и странное, колючее разочарование. Но напряжение только росло. Каждый день в Академии напоминал ходьбу по натянутому канату: одно неверное движение, один случайный взгляд - и вся моя хрупкая защита рухнет. Поэтому, когда на третий день Ректор попросил меня зайти к нему, чтобы обсудить последние детали конференции, я, вместо того чтобы волноваться о работе, вдруг выпалила: - Простите, но мне нужно взять небольшой отгул. На три дня. Я хочу навестить маму. Она давно просила приехать, а я всё откладывала… Мистер Гордон посмотрел на меня поверх очков, внимательно, изучающе, будто пытался понять, что скрывается за этой просьбой. - Ты в последнее время выглядишь уставшей, Аренсия, - произнёс он наконец, и в его голосе не было упрёка, скорее забота, от которой мне снова захотелось заплакать. - Хорошо. Возьми эти три дня. Только пообещай, что к конференции будешь в форме. - Обещаю, - кивнула я, стараясь говорить твёрдо, хотя внутри всё дрожало от облегчения. Выйдя из его кабинета, я не побежала по коридорам, не стала прятаться в тенях. Я шла ровно, спокойно, будто эти три дня отгула были моим щитом, моей временной крепостью, за стенами которой никто не сможет до меня добраться. Вечером я села в карету, которая должна была отвезти меня к маминому дому. Карета тронулась, плавно покачиваясь на неровной дороге, и я посмотрела в окно, наблюдая, как Академия постепенно исчезает из виду, становясь всё меньше и меньше, пока не превратилась в тёмный силуэт на фоне закатного неба. Я прислонилась лбом к холодному стеклу и мысленно попрощалась с прошлым - с той Аренсией, которая верила, что сила - это значит никогда не показывать слабость, которая думала, что сможет нести всё в одиночку, не сломавшись. С той, которая ещё не знала, как больно бывает, когда кто-то даёт тебе право быть слабой, а ты потом не знаешь, как собрать себя обратно. - Я вернусь, - прошептала я, обращаясь то ли к себе, то ли к городу, который провожал меня огнями фонарей. - Но не той, что уезжает сейчас. ---------- Глава 47. Аренсия. Глава 47. Аренсия. Карета долго и мерно покачивалась, увозя меня прочь от города, от Академии, от всего того, что теперь казалось слишком громким, слишком острым, слишком болезненным. Она катила меня в мой маленький мир спокойствия - к маме. Я смотрела в окно, как мелькают знакомые пейзажи, и чувствовала, как с каждым километром напряжение понемногу отпускает, но на смену ему приходит усталость - тяжёлая, свинцовая, оседающая где-то под рёбрами. Я понимала, что мама снова начнёт разговор о том, что я должна наконец прекратить ждать Даэрона и отвлечься на другие отношения. Она будет говорить это не со злостью, а с той самой материнской тревогой, которая звучит как мягкое, но настойчивое «пора жить дальше». И после того, как я так больно обожглась о Кайлана, мне снова нужно будет придумать, что ей ответить, не раскрывая ни капли правды. Не рассказывать, как я позволила себе поверить, что можно просто быть слабой, просто довериться, просто сказать: «Я устала быть сильной». Не объяснять, как эта вера рассыпалась в прах, оставив после себя только горечь и ощущение собственной наивности. И вот я наконец увидела этот дом - дом детства и приятных воспоминаний. Он стоял на краю деревни, чуть в стороне от дороги, окружённый старыми яблонями, которые каждую весну покрывались бело‑розовой пеной цветов. Сейчас они уже отцвели, но в воздухе всё ещё витал едва уловимый аромат, знакомый с самых ранних лет, - запах, который всегда возвращал меня к тем временам, когда все беды казались мелкими и решаемыми, а мама могла одним объятием прогнать любой страх. Карета остановилась, кучер помог мне спуститься на землю, и я на мгновение замерла, вдыхая этот воздух, будто пытаясь напиться им впрок. Потом, вздохнув, я подошла к двери дома. Деревянная, потемневшая от времени, она всё так же слегка скрипела, если её толкать не в такт. Я снова вздохнула, собираясь с силами, и постучала. Спустя пару мгновений дверь открылась, и на пороге появилась мама. В её глазах мелькнуло удивление - я редко приезжала без предупреждения, - но оно тут же растворилось в тёплой, знакомой улыбке, которая всегда умела растопить даже самый крепкий лёд в моей душе. Она распахнула объятия, и я шагнула в них, чувствуя, как всё внутри дрожит от желания просто расплакаться, выпустить наружу ту тяжесть, что копилась неделями, месяцами, годами. Но я сдержалась. Сжала зубы, уткнулась ей в плечо и вдохнула её запах - запах дома, уюта, безопасности. И, собрав всю свою волю в кулак, взяла себя в руки. - Аренсия, солнышко, - прошептала мама, гладя меня по спине, словно я снова была маленькой девочкой, разбившей коленку. - Что-то случилось? Ты так неожиданно… - Ничего, - ответила я, отстраняясь и стараясь улыбнуться как можно спокойнее, хотя улыбка вышла скорее усталой, чем радостной. - Просто… просто очень захотелось тебя увидеть. Прости, что без предупреждения. Она внимательно посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнуло то самое понимание, которое не нуждается в словах. Она заметила этот усталый блеск в моих глазах, эту едва уловимую дрожь в руках, эту неестественную прямоту спины, будто я боялась, что если хоть немного расслаблюсь, то просто рухну. - Ну, заходи, заходи, - она мягко подтолкнула меня внутрь, закрывая за нами дверь и отрезая нас от остального мира. - Сейчас я налью тебе чаю, а потом поужинаем. Расскажешь, если захочешь. А если нет - просто посидим, поболтаем о чём-нибудь совсем пустяковом. О цветах, о соседях, о том, как кошка опять устроила переполох в курятнике. Мы прошли в гостиную, где всё было таким же, как и много лет назад: тяжёлые шторы в мелкий цветочек, старый буфет, на полках которого стояли фарфоровые статуэтки, привезённые отцом из дальних поездок, и кресло у окна, в котором мама любила сидеть по вечерам с вязанием. Время будто застыло здесь, оберегая этот островок покоя от всех бурь, бушевавших за его пределами. Мама поставила передо мной чашку горячего чая, пахнущего мятой и мёдом, и села напротив, не спеша задавать вопросы, просто давая мне время прийти в себя. И в какой-то момент мне так сильно захотелось поделиться своей болью, рассказать ей о Кайлане, о том, как он сначала заставил меня поверить, что я могу быть просто женщиной, а не «образцовой преподавательницей», а потом так легко разбил эту веру, что слова уже готовы были сорваться с языка. Я хотела рассказать, как больно было осознавать, что всё это было лишь игрой, лишь мимолётным увлечением, что я снова ошиблась, снова доверилась не тому человеку. Но, глядя в её добрые, полные заботы глаза, я поняла, что не смогу этого сделать. Не потому, что не доверяла ей - наоборот, она была единственным человеком, которому я могла рассказать всё. А потому, что знала: услышав это, она будет переживать, мучиться, искать способы всё исправить, а у меня не было сил видеть её боль. И поэтому я просто устало улыбнулась и тихо сказала: - Я правда очень устала, мама. Можно, мы не будем сегодня ни о чём серьёзном? Просто посидим немного, а потом я пойду в свою комнату. Хочу просто лечь и ни о чём не думать. - Конечно, солнышко, - она накрыла мою руку своей тёплой ладонью и слегка сжала её, передавая мне часть своего спокойствия. - Всё потом. Сейчас тебе нужно просто отдохнуть. Поужинаем чем-нибудь лёгким, а потом ты пойдёшь спать. Твоя комната ждёт тебя. Всё там так, как ты оставила. Я кивнула, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы, но снова сдержала их. Мы поужинали в тишине, прерываемой лишь редкими ничего не значащими фразами о погоде, о соседях, о мелких деревенских новостях. И когда я наконец поднялась, чтобы пойти спать, мама снова обняла меня, крепко, по‑матерински, так, что на мгновение мне показалось, будто все мои беды действительно стали меньше, будто они просто не могли существовать в этом доме, наполненном любовью и заботой. - Спокойной ночи, моя хорошая, - прошептала она, целуя меня в лоб. - Пусть тебе снятся только добрые сны. - Спасибо, мама, - тихо ответила я, улыбнувшись ей напоследок, и пошла по знакомой лестнице наверх, в свою комнату. Дверь тихо скрипнула, когда я её открыла, и меня окутал знакомый запах - смесь лаванды, которую мама всегда подкладывала в бельё, и едва уловимого аромата старых книг, стоявших на полке. Всё здесь осталось ровно так, как когда я оставляла это место много лет назад, перед свадьбой с Даэроном. Кровать с вышитым покрывалом, столик у окна, на котором до сих пор стояла фарфоровая шкатулка, подаренная мне на шестнадцатилетие, полка с книгами, которые я читала долгими вечерами, пока ждала, когда Даэрон придёт ко мне. Я села на край кровати, оглядывая комнату, и в голове тут же закружились воспоминания. Вот он стоит у окна, смущённо теребя край плаща, пока я делаю вид, что очень занята разбором старых заклинаний. Вот мы сидим на полу, смеёмся над какой-то нелепой шуткой, которую он придумал, чтобы заставить меня улыбнуться. Вот он впервые берёт меня за руку, и мир вокруг будто замирает, оставляя только это ощущение тепла и правильности происходящего. Мы были такими разными, такими неловкими в своих чувствах, такими искренними в своём желании быть вместе. И даже сейчас, спустя столько лет, эти воспоминания не причиняли боли - скорее, они были как старые письма, которые перечитываешь не для того, чтобы воскресить прошлое, а чтобы напомнить себе, что когда-то ты умел быть счастливым. Усталость наконец взяла своё, и я легла, укрывшись одеялом, которое пахло домом и детством. Глаза закрылись сами собой, и сознание медленно поплыло, растворяясь в полудрёме. Но вместо спокойного сна ко мне пришёл Кайлан. Он стоял в темноте, едва различимый в тусклом свете, который, казалось, исходил не от луны, а откуда-то изнутри него самого. Он не подходил ближе, не пытался заговорить, просто стоял и смотрел на меня так, будто пытался прочесть каждую мысль, каждое чувство, каждую тень, прятавшуюся в глубине моих глаз. Его взгляд был тяжёлым, пронзительным, таким, что хотелось отвернуться, спрятаться, сделать вид, что его здесь нет. - Уходи, - прошептала я, сжимая кулаки и чувствуя, как внутри поднимается волна обиды и гнева, смешанная с чем-то ещё, с тем самым чувством, которое я так старалась подавить. - Пожалуйста, оставь меня в покое. Я не хочу тебя видеть. Не хочу думать о тебе. Уходи и не возвращайся. Он чуть наклонил голову, будто хотел что-то сказать, но слова так и не прозвучали. Он просто продолжал стоять, и от этого молчания становилось ещё тяжелее, будто тишина между нами была наполнена всеми теми словами, которые мы так и не произнесли друг другу. - Пожалуйста, - повторила я уже громче, почти крича в эту безмолвную темноту. - Просто уходи. Дай мне забыть. Дай мне дышать. Но он не ушёл. Он остался стоять там, в темноте, и даже когда я проснулась, резко сев на кровати и хватая ртом воздух, это ощущение его присутствия ещё несколько мгновений витало в комнате, как лёгкий холодок, пробегающий по коже. Сердце колотилось где-то в горле, а в груди что-то странно щемило, будто предчувствие, тихое и настойчивое, шептало мне, что этот сон - не просто игра уставшего разума. Что встреча с Кайланом ещё будет, что наши пути снова пересекутся, и тогда мне придётся снова выбирать: оттолкнуть его окончательно или позволить себе услышать то, что он хочет сказать. Я обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, и начала тихо бубнить себе под нос: - Больше не хочу его видеть. Не хочу снова чувствовать эту боль. Пусть всё останется в прошлом. Но где-то глубоко внутри, под слоями обиды и усталости, под всеми этими клятвами никогда больше не поддаваться чувствам, оставалось тихое, едва слышное желание - желание снова увидеть его, услышать его голос, почувствовать его тепло. И от этого противоречия мне стало ещё тяжелее, потому что я поняла: как бы я ни старалась забыть, как бы ни пыталась выстроить новые стены, он уже оставил свой след в моей душе, и стереть его будет не так просто. ---------- Глава 48. Аренсия. Глава 48. Аренсия. Я так и не смогла уснуть до самого утра. Как только первые лучи стали подниматься над горизонтом, я вышла из комнаты и направилась в сторону кухни. Дома было тихо, но приятно тихо - не та звенящая пустота, которая давит на виски, а уютная тишина, в которой слышно, как где-то в глубине дома ровно дышит мама. Я знала, что за одной из стен она ещё спит, и от этого на душе становилось легче, будто даже воздух становился чище, если рядом есть кто-то, кто просто существует, любит тебя и ничего не требует взамен. Я вышла на улицу, кутаясь в мамину шаль, которую стащила с вешалки. Она пахла домом - лёгким запахом лаванды и мяты, и чем-то ещё, таким родным, что у меня на мгновение защипало в глазах. Двор встретил меня запахами цветов, зелени, первой росы и обволакивающим спокойствием, вдали от всех этих забот, измен, шума города и… Кайлана. Наконец я почувствовала себя по-настоящему спокойно. Или, может, это было не спокойствие, а короткая передышка, когда ты ещё не успела снова натянуть на себя все свои страхи и сомнения. Я остановилась на крыльце, оперлась ладонью о тёплую от первых лучей солнца деревянную перекладину и глубоко вдохнула. Роса блестела на траве, словно кто-то рассыпал по саду горсть мелких бриллиантов, а воздух был таким свежим, что казалось, будто он смывает с кожи всю ту напряжённость, что копилась неделями. Здесь, в этом маленьком уголке мира, не существовало ни Академии, ни строгих взглядов коллег, ни бесконечных списков дел, ни мужчины с холодными голубыми глазами, который умел одним взглядом заставить меня забыть, как нужно дышать. - Доброе утро, солнышко, - послышался вдруг тихий голос, и я обернулась. Мама стояла в дверях, слегка улыбаясь, в своём любимом домашнем платье, с волосами, небрежно собранными в пучок, и в её глазах было столько нежности, что мне захотелось броситься к ней и уткнуться в плечо, как в детстве, когда любая беда казалась не такой уж страшной, если мама гладила тебя по голове и говорила: «Всё будет хорошо». - Мам… - прошептала я, не зная, что ещё сказать. - Ты не спала всю ночь, - она не спрашивала, она просто констатировала факт, подходя ближе и протягивая ко мне руки. И я шагнула навстречу, позволяя ей обнять меня, прижать к себе так крепко, как умеют только матери, будто они могут забрать себе хоть часть твоей боли, просто впитав её через прикосновение. - Всё в порядке, - кивнула я, уткнувшись носом в её плечо, вдыхая тот самый запах, который обещал, что мир не рухнет, даже если кажется, что он вот-вот рассыплется на куски. - Не в порядке, - мягко возразила мама, чуть отстраняясь, чтобы посмотреть мне в глаза. В её взгляде не было ни упрёка, ни настойчивости, только бесконечная забота и готовность выслушать, даже если я скажу всего одно слово или вообще ничего не скажу. - Я слышала, как ты ходила по комнате. Слышала, как вздыхала. Ты думаешь, я сплю так крепко, что ничего не замечаю? Я только снова кивнула, не доверяя своему голосу. Если бы я заговорила, из груди вырвалось бы всё сразу: и про Кайлана, и про то, как мне одновременно хотелось, чтобы он был рядом и чтобы его никогда не было в моей жизни, и про страх, что я снова делаю неправильный выбор, и про ту странную трость, и про заколку, которая, казалось, хранила в себе больше тайн, чем все книги в академической библиотеке. - Пора начинать новую жизнь, новый день, - тихо сказала мама, поглаживая меня по волосам, как делала это, когда я была маленькой и просыпалась от кошмаров. - Каждый рассвет - это шанс оставить позади то, что тяготит. И если тебе нужно просто выговориться - я здесь. Если нужно просто помолчать вместе - я тоже здесь. Ты не обязана нести всё это в одиночку, слышишь? Я снова кивнула, чувствуя, как к горлу подступает комок, который никак не хотел проглатываться. Но в этот раз он был не от отчаяния, а от того, насколько сильно я любила эту женщину, которая стояла передо мной и предлагала мне самое ценное, что у неё было, - своё время, своё внимание, свою безусловную любовь. Она поцеловала меня в лоб, задержавшись на мгновение, будто хотела передать мне часть своего спокойствия через это прикосновение, и вернулась в дом, оставив меня одну на крыльце. Я ещё немного постояла там, вдыхая утренний воздух, слушая пение птиц и чувствуя, как понемногу напряжение начинает отпускать мои плечи. Солнце поднималось всё выше, заливая двор тёплым светом, и мир казался чуть менее пугающим, чем ночью. День прошёл на удивление спокойно. Я помогала маме по дому: перебирала сушёные травы на чердаке, мыла чашки, вытирала пыль с книжных полок, слушала её тихие рассказы о том, как она в юности ездила с отцом в экспедиции и видела места, о которых потом читала мне в сказках. Я ловила себя на том, что улыбаюсь - по-настоящему, без усилия, без попытки казаться сильной или равнодушной. Это была та самая улыбка, которая рождается не из радости, а из ощущения, что ты находишься там, где тебе положено быть. К вечеру усталость наконец взяла своё, и я уснула, едва коснувшись головой подушки. Но ночью Кайлан снова пришёл во сне. Он стоял напротив, такой же реальный, как и в ту ночь, и смотрел на меня своими голубыми глазами, в которых плескалось что-то такое, от чего у меня сжималось сердце. Он пытался что-то сказать, открывал рот, но слова доносились словно из-под воды - тяжёлые, искажённые, неразборчивые, будто между нами была не просто дистанция, а целая стена из мутного стекла. Я напрягала слух, пыталась разобрать хоть что-то, но слышала только глухое эхо его голоса, которое кружилось вокруг меня, не давая зацепиться ни за одно слово. И вдруг, сквозь этот шум, сквозь эту водную пелену, чётко прозвучало одно-единственное слово: «люблю». Оно ударило по сознанию, как вспышка света в тёмной комнате, и я резко проснулась. Вокруг снова была ночь - тихая, прохладная, с едва слышным стрекотом сверчков и мерцанием далёких звёзд. Я подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу и стала прокручивать в голове это слово, будто если повторять его достаточно долго, оно раскроет мне все свои тайны. «Что? Почему «люблю»? Какое «люблю»? Когда любят - не изменяют!» - мысль билась в голове, острая и безжалостная, разрывая ту хрупкую иллюзию спокойствия, которую я так старательно собирала весь день. Мне захотелось узнать, что он пытался сказать до этого «люблю», может, он пытался сказать «не люблю»? Или «люблю другую»? Или «люблю, но не так, как тебе нужно»? Вопросы кружились в голове, сплетаясь в тугой клубок, на который не было ответов. Я пыталась снова уснуть, но сон не шёл. Он будто обиделся на меня за то, что я позволила себе на мгновение поверить, что всё может быть просто. За окном по-прежнему стояла ночь, спокойная и равнодушная, словно ей не было никакого дела до того, что творилось у меня внутри. А я стояла у окна и смотрела на звёзды, пытаясь найти среди них хоть одну, которая могла бы дать мне подсказку, хоть один знак, который помог бы мне понять, что делать дальше. Но небо молчало, храня свои тайны так же надёжно, как Кайлан хранил свои. Я решила больше не мучить себя мыслями о сне и Кайлане. Хотелось отвлечься, забыться - хоть на миг вырваться из этой петли сомнений и боли. Поэтому я вышла из комнаты и направилась в гостиную. Там, в уютном полумраке, пахло старой бумагой и ванилью - запах, который всегда дарил мне странное чувство защищённости. Я взяла один из своих любимых томиков - потрёпанный, с пожелтевшими страницами, исписанными на полях моими заметками. Усевшись в кресло у окна, я зарылась в плед, словно пытаясь спрятаться от всего мира. Бежала глазами по строчкам, страница за страницей, но смысл ускользал, растворялся, как дым на ветру. В какой‑то момент я поймала себя на том, что не помню, о чём читала последние десять страниц. Положив книгу на колени, я повернула голову к окну. Там только начинал пробиваться рассвет - робкие, бледно‑золотые лучи осторожно касались крыш, разгоняя ночную тьму. Я смотрела в окно долго, до рези в глазах, и вдруг с изумлением осознала: в голове наконец не было ни одной мысли. Они словно все разом разбежались кто куда, оставив меня в этой хрупкой тишине, дав короткую, но такую нужную передышку. Под пение первых птиц меня накрыла усталость, тяжёлая и мягкая одновременно, и я уснула. Мне снова приснился Кайлан. Он стоял совсем рядом, чуть склонив голову, и протягивал мне руку. На губах играла лёгкая улыбка, но в глазах читалась такая глубокая, почти невыносимая боль, что у меня защемило сердце. Я прижала свою руку к груди, будто хотела удержать рвущееся наружу чувство, боясь снова довериться, боясь снова обжечься до самых костей. Он не давил на меня, не торопил. Просто стоял и ждал моего решения, словно весь мир мог подождать, лишь бы я сделала этот шаг. В груди закипали слова - горькие, острые, способные ранить не хуже клинка. Мне хотелось спросить, что значит его «люблю», зачем он дал мне надежду, а потом так безжалостно её растоптал. Хотелось выкрикнуть всё, что накопилось: как я ненавижу его за тот поступок, ненавижу Лиру, как проклинаю тот день, когда поверила, что между нами было что‑то настоящее, а не огромная, чудовищная ошибка. Но слова застряли, где‑то в горле, не в силах пробиться сквозь ком обиды и любви, которая, вопреки всему, всё ещё жила во мне. Он смотрел на меня своими голубыми глазами, полными боли, и в этом взгляде было столько раскаяния, столько тоски, что язык словно онемел. А потом вокруг меня начало сгущаться нечто тёмное. Не просто тень, а вязкая, живая тьма, которая медленно обволакивала всё вокруг, стирая краски, размывая очертания. Она поглотила комнату, рассвет, птиц - и наконец, самого Кайлана. На мгновение мир исчез, оставив лишь эту давящую, холодную темноту. И в ней возник силуэт - высокий, угловатый, пугающе неподвижный. В руке он сжимал кинжал, лезвие тускло мерцало, будто впитывая остатки света. Сердце подпрыгнуло к горлу, а кровь заледенела. Я рванулась прочь, петляя сквозь тени, которые тянулись ко мне, словно живые щупальца, цепляясь за подол платья, за волосы, пытаясь удержать. Страх накатывал волнами, сбивая дыхание, заставляя спотыкаться на каждом шагу. Я бежала, не разбирая дороги, сквозь клубящуюся тьму, пока внезапно не натолкнулась на что‑то твёрдое. Подняв глаза, я увидела Кайлана. Он тут же обнял меня, крепко, надёжно, так, что весь остальной мир перестал существовать. Прижавшись к нему, я почувствовала, как дрожь понемногу отпускает, сменяясь слабым, но таким необходимым чувством безопасности. Кайлан слегка приподнял свою трость - и от неё по тьме пробежала волна серебристого света. Тени взвизгнули, словно раненые звери, и рассыпались, тая в воздухе, будто их никогда и не было. Я обернулась, дрожа всем телом, и увидела, что силуэт с кинжалом остановился вдалеке. Он не исчез, не растворился - просто замер, неподвижный и зловещий, наблюдая за нами из темноты. В его позе было что‑то выжидающее, терпеливое, словно он знал: рано или поздно я останусь одна, и тогда он снова выйдет из тени. Я сильнее прижалась к Кайлану, уткнулась лицом в его плечо и расплакалась - горько, безудержно, так, будто слёзы могли вымыть из души всю эту боль. - Почему всё так произошло? - прошептала я сквозь рыдания. - Зачем ты позволил себе изменить мне? Зачем сделал так больно? И почему теперь приходишь ко мне во сне, если всё кончено? Он лишь погладил меня по голове, бережно, почти невесомо, и слегка улыбнулся - грустно, с той самой усталостью, которая бывает только у людей, потерявших что‑то бесконечно дорогое. Когда я проснулась, щёки были мокрыми от слёз - оказалось, я плакала наяву. Рядом стояла обеспокоенная мама, её лицо было бледным, а в глазах читались тревога и нежность. Она протянула ко мне руки, будто хотела обнять, защитить от всего на свете. Встретившись с ней взглядом, я вдруг поняла: теперь придётся всё объяснять. Рассказать о Кайлане, о боли, о снах, которые стали почти реальнее яви. И, возможно, впервые за долгое время, мне захотелось не прятать свои чувства, а поделиться ими - пусть даже это будет нелегко. ---------- Глава 49. Аренсия. Глава 49. Аренсия. - Ты ничего не хочешь рассказать? - спросила мама, поднимая на меня глаза, когда мы уже перешли на кухню. Она поставила завариваться свежий чай - мой любимый, с чёрной смородиной и мятой, - и этот знакомый, уютный аромат на миг будто стёр из памяти всю ту тяжесть, что давила на плечи. - Ну… В общем… - произнесла я на выдохе, не зная, как правильно подобрать слова, чтобы они не рассыпались, не превратились в бессвязный шёпот. - Аренсия, солнышко, - мама села за стол напротив и положила свою руку на мою. Её ладонь была тёплой, чуть шершавой, такой родной, что у меня защипало в глазах. - Ты можешь всё мне рассказать, и не нужно ничего выдумывать. Говори, как есть, я пойму. Я посмотрела на маму с большой благодарностью. Только сейчас я поняла, как мне необходимо выговориться, как всё это давит на меня день за днём, час за часом, что я уже просто не справляюсь. Слова копились, где‑то глубоко, царапались изнутри, и теперь, когда передо мной было это тихое, любящее лицо, они наконец нашли выход. - Помнишь, ты говорила о том, что мне необходимо познакомиться с кем‑нибудь, влюбиться, отвлечься в конце концов… - начала я, водя пальцем по узору на скатерти, лишь бы не смотреть прямо в мамины глаза. - Так, - мама внимательно посмотрела на меня, чуть наклонив голову, как делала всегда, когда хотела услышать не только слова, но и то, что прячется между ними. - В общем… Ко мне в Академию пришёл мужчина. Он хотел узнать о поступлении. - Он решил поступить к вам? - в её голосе прозвучало лёгкое удивление. - Не он сам, а… В общем, не для себя, а для… Не важно, - я махнула рукой, отмахиваясь от этой детали, которая сейчас казалась совершенно незначительной. - Главное не в этом. Знаешь, в самом начале мы оба будто не понимали, что нас тянет друг к другу. Это было как тихий, настойчивый зов, который мы оба старались не замечать. Я прятала взгляд, он делал вид, что занят делами, но воздух, между нами, всё равно искрил. Мама слушала, не перебивая, только чуть крепче сжала мою руку. - А потом он решил взять всё в свои руки, и первый сделал шаг навстречу. Это случилось на вечере, посвящённом окончанию учебного года. Он подошёл ко мне, такой спокойный, будто заранее знал, что всё будет именно так, и сказал, что‑то простое, но от этих слов у меня сердце подпрыгнуло к горлу. А потом, он буквально украл меня из сада Академии - вынес на плече, смеясь над моим возмущением. Тогда я злилась, а теперь вдруг поняла, что именно в этой его бесцеремонности и была какая‑то странная надёжность. Я замолчала на мгновение, вспоминая тот вечер: огни, музыку, его взгляд, в котором впервые не было ни тени сомнений. - Мы стали видеться чаще. Потом… потом он предложил переехать к нему. Сказал, что так будет спокойнее, что он сможет меня защищать, что рядом с ним мне нечего бояться. И я поверила. Какое‑то время мы жили вместе у него. Там было… спокойно. Или мне хотелось так думать. Я опустила глаза, уставившись на свои сцепленные пальцы, и дальше заговорила почти шёпотом, будто если скажу это тихо, боль станет меньше: - А потом… я увидела то, что не должна была видеть. И всё, что казалось надёжным, рассыпалось в пыль. Мама вздохнула, и в этом вздохе не было ни упрёка, ни раздражения - только глубокое, тихое сочувствие. Она чуть наклонилась вперёд, словно хотела стать ещё ближе, забрать хоть каплю моей боли себе. - Солнышко, - тихо произнесла она. - Ты уверена в том, что видела? Иногда глаза обманывают, тени играют злые шутки… Я резко подняла голову и закатила глаза, пытаясь скрыть, как сильно её слова меня задели. Не потому, что она не верила, а потому что сама в какой‑то миг хотела, чтобы это оказалось ошибкой, миражом, дурным сном. - Мам, я не слепая, - сказала я чуть резче, чем хотела. - И такое просто не может привидеться. То, что я видела… было слишком реальным. Слишком чётким. Слишком болезненным. Мама не стала спорить. Вместо этого она мягко кивнула, давая понять, что услышала меня и принимает мою правду. - Знаешь… - я запнулась, подбирая слова, которые казались слишком странными, чтобы звучать вслух. - Он теперь приходит ко мне во сне. Каждый раз такой реальный, будто это не сон, а явь. Стоит и смотрит… А в его глазах - невысказанная боль, такая глубокая, что от неё хочется кричать. И он всё никак не отпустит меня. Даже там, во сне, он будто не готов просто так всё закончить. Мама помолчала, обдумывая мои слова, а потом тихо сказала: - Просто так он бы тебе не снился. Сны ведь не приходят без причины. Может, в нём правда есть эта боль, о которой ты говоришь. Может, ему тоже нелегко. - Ты что, его защищаешь? - вспыхнула я, чувствуя, как в груди снова вскипает обида, горячая и едкая. - Как я могу с ним разговаривать, после того как он так меня предал? Он просто растоптал всё то, что между нами было, будто это ничего не стоило! Как я могу сесть и спокойно обсуждать с ним наши чувства, когда он сам всё разрушил? Мама не стала возражать, не стала давить. Она просто снова накрыла мою руку своей и тихо произнесла: - Я не защищаю его, солнышко. Я просто хочу, чтобы ты не сжигала за собой все мосты, не разобравшись до конца. Иногда люди совершают ужасные поступки, но при этом сами сгорают изнутри. Я не говорю, что ты должна его простить. Но, может быть, тебе всё же стоит поговорить с ним. Услышать его сторону. А потом уже решать, что делать дальше. Я хотела возразить, хотела сказать, что не желаю ничего слышать, что мне достаточно того, что я уже знаю. Но слова застряли, где‑то в горле. Потому что где‑то глубоко внутри, под слоями обиды и гнева, шевелилось что‑то ещё - то самое чувство, которое не давало мне просто вычеркнуть его из жизни. И от этого становилось только больнее. - Мам, я не знаю, что мне делать… - сказала я и расплакалась, уже не пытаясь сдерживать слёзы, которые всё равно прорывались сквозь все мои барьеры. Плечи задрожали, дыхание сбилось, и я вдруг почувствовала себя той самой маленькой девочкой, которая прибегала к маме с каждой бедой, зная, что та всё исправит. Мама тут же встала, обошла стол и крепко обняла меня, притянув к себе, как в детстве. Я уткнулась ей в плечо, вдыхая знакомый запах лаванды и тёплой ткани - запах дома, безопасности, того, что не предаёт. - Ничего не надо решать прямо сейчас, - тихо шептала она, гладя меня по волосам, по спине, словно пыталась выгнать из меня эту ледяную тяжесть. - Не надо ничего выбирать, не надо быть сильной. Просто позволь себе поплакать. Всё, что накопилось, пусть выйдет. А потом… потом мы подумаем, что делать дальше. Вместе. Я кивнула, не в силах выговорить ни слова, только крепче вцепилась в её платье, будто оно было единственной опорой в этом внезапно ставшем таким шатким мире. - Я так старалась не думать о нём, - проговорила я, когда первый приступ рыданий немного стих, и голос перестал ломаться на каждом слове. - Пыталась работать, читать, смотрела в окно, ждала, пока в голове станет пусто… Но он всё равно там. И во сне, и когда я просыпаюсь. И каждый раз, когда вспоминаю, как всё было сначала - тот вечер, его улыбку, даже то, как он вынес меня из сада… мне становится ещё больнее. Потому что теперь это всё кажется ложью. Или я просто всё неправильно поняла? Мама чуть отстранилась, чтобы посмотреть мне в глаза, и взяла моё лицо в свои ладони - так, как делала, когда я была ребёнком и боялась темноты. - Ты ничего не поняла неправильно, солнышко. Ты верила в хорошее - и в этом нет твоей вины. Доверять - это не ошибка. Ошибаются те, кто это доверие ломает. Я снова всхлипнула, но уже тише, и вытерла щёки рукавом. - Но что мне теперь делать? Продолжать прятаться? Делать вид, что ничего не было? Или и правда попробовать поговорить с ним? А вдруг он скажет, что‑то, что разобьёт меня окончательно? Мама улыбнулась - не радостно, а мягко, с той самой грустной мудростью, которая приходит только с годами. - Никто не заставляет тебя бежать к нему прямо сегодня. Пусть пройдёт немного времени. Пусть эта острая боль хоть чуть‑чуть притупится. А когда будешь готова - если будешь готова, - тогда и решишь, хочешь ли ты услышать его слова. А если не захочешь - это тоже будет твоим правом. Ты не обязана никого выслушивать, если это причиняет тебе боль. Я медленно выдохнула, и впервые за долгое время мне показалось, что воздух стал чуть легче. Не потому, что боль исчезла, а потому что я больше не должна была нести её в одиночку. - Спасибо, мам, - прошептала я, снова прижимаясь к ней. - Просто спасибо, что ты здесь. - Я всегда здесь, - тихо ответила она, обнимая меня ещё крепче. - И всегда буду. ---------- Глава 50. Аренсия. Глава 50. Аренсия. На удивление, после нашего разговора мне и правда стало легче. Будто тяжёлый камень, который столько дней давил на грудь, наконец сдвинулся с места, и дышать стало чуть свободнее. Я наконец отвлеклась от вечно давящих на меня мыслей и чувств и смогла провести остаток дня, не думая ни о чём. Мы с мамой болтали о пустяках, смеялись над старыми семейными историями, я помогала ей по дому - вытирала пыль, перебирала баночки с сушёными травами на полках, а потом вместе с ней ковырялась в огороде, выпалывая сорняки и подвязывая кусты смородины. Солнце грело спину, земля пахла свежестью и летом, и впервые за долгое время я чувствовала себя просто… обычной. Не разбитой, не потерянной, а живой. Даже ночью Кайлан не пришёл ко мне во сне. Наконец мои сны были спокойными и безмятежными, будто через разговор с мамой я и правда выгнала мысли о нём из своей головы - или хотя бы заперла их в дальний ящик, чтобы не попадались на глаза. Проснувшись утром, я была бодра и свежа, будто и не было этих бессонных ночей, полных тревожных раздумий. Быстро переодевшись в простое льняное платье, я спустилась вниз и прошла на кухню, где мама уже вовсю хлопотала у плиты. В воздухе витал аромат поджаренного хлеба, мёда и свежесваренного кофе. - Доброе утро, моя хорошая, - отозвалась мама, повернувшись ко мне с тёплой улыбкой. - Завтракать будешь? - Угу, - ответила я и с лёгкой, почти забытой радостью плюхнулась за стол. Мама тут же поставила передо мной тарелку с горячими тостами, щедро намазанными маслом и мёдом, и чашку ароматного кофе - именно так, как я люблю: с каплей молока и щепоткой корицы. Я с наслаждением откусила кусочек тоста, закрыла глаза от удовольствия и тихо рассмеялась. - Ты сегодня такая… другая, - заметила мама, присаживаясь напротив и подперев щёку рукой. В её взгляде читалась нежность и какое-то осторожное любопытство. - Будто с тебя сняли тяжёлый плащ, который ты носила слишком долго. Я улыбнулась, чувствуя, как эта простая похвала согревает изнутри. - Наверное, так и есть, - призналась я. - После вчерашнего… мне правда стало легче. Мама кивнула, будто подтверждая свои мысли, и после небольшой паузы осторожно спросила: - А этот мужчина… как его зовут? Я чуть помедлила, но ответила, как бы между прочим, стараясь, чтобы голос звучал спокойно: - Кайлан. Мама на мгновение замерла, её пальцы чуть дрогнули на чашке, а взгляд стал отстранённым, будто она пыталась выудить из памяти что-то важное. Заметив это, я оторвалась от тарелки и вопросительно посмотрела на неё: - Мам? Ты что-то вспомнила? Она покачала головой, словно отгоняя наваждение. - Нет, нет… Просто имя показалось знакомым. Не могу вспомнить, откуда. - Она снова улыбнулась, но улыбка вышла чуть натянутой. - А ты знаешь, где он работает? Чем занимается? Я задумалась, и вдруг поняла, что на этот вопрос у меня нет ответа. Я знала, как он улыбается, как пахнет от него после дождя, как в его присутствии у меня замирает сердце - но не знала ничего по-настоящему важного. - Честно? - тихо призналась я. - Почти ничего. Знаю только… - я запнулась, а потом всё же договорила: - Его фамилия Вейнхарт. Это фамилия мецената нашей Академии. А Кайлан - его брат, значит, фамилия у них одинаковая. Услышав это, мама резко приложила руки ко рту, будто пытаясь удержать какой-то непроизвольный возглас. Её лицо побледнело, а в глазах мелькнул неподдельный испуг. - Что? - встревожилась я, подавшись вперёд. - Мам, что такое? Ты знаешь что-то о них? Она медленно опустила руки и посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом. - Забудь о Кайлане, - тихо, но твёрдо сказала она. - Больше не встречайся с ним, не разговаривай и даже не пытайся наладить отношения. - Но почему? - воскликнула я, чувствуя, как внутри снова начинает подниматься волна непонимания и обиды. - Расскажи мне, что ты знаешь! Мама покачала головой: - Сейчас не время. Просто поверь мне, пожалуйста. Послушай меня хоть раз без споров. Я хотела возразить, хотела потребовать объяснений, но в маминых глазах было столько тревоги, что слова застряли в горле. Вместо этого я лишь пожала плечами и глухо ответила: - Ладно. Но в душе у меня всё перемешалось: и облегчение от того, что, возможно, мне и правда не стоит больше видеть Кайлана, и обида из‑за того, что мама что‑то скрывает, и странное, колючее чувство, будто я только что отказалась от чего‑то важного, даже не узнав, от чего именно. Остаток утра мы провели в неловком, непривычном молчании, стараясь вести себя как обычно, но, между нами, теперь висела эта тайна, тяжёлая и непрозрачная. Вечером я собралась домой. Мама проводила меня до кареты, поправила платье на моих плечах и поцеловала в лоб - так, как делала в детстве, когда я уезжала на учёбу после каникул. - Береги себя, - прошептала она, сжимая мои руки. - И помни, что я сказала. Я кивнула, хотя внутри всё ещё ворочалось это странное чувство несогласия. Сев в карету, я смотрела, как мама стоит на крыльце, пока экипаж не скрылся за поворотом. И только тогда я позволила себе глубоко вздохнуть. Всю дорогу до города я размышляла о странной реакции мамы, перебирала в голове её слова, пыталась угадать, что она могла знать о Кайлане и семье Вейнхарт. Но чем больше я думала, тем запутаннее всё становилось. И всё же, среди этой путаницы, где‑то глубоко внутри жило и другое чувство - тихое, но отчётливое: возможно, мама права. Возможно, мне и правда лучше держаться от Кайлана подальше. И пусть это решение давалось не от лёгкого сердца, а от усталости и боли, сейчас оно казалось самым правильным. ---------- Глава 51. Аренсия. Глава 51. Аренсия. Прибыв домой, я подошла к дому и только вставила ключ в дверь, как меня окликнул мужской голос. Спина сразу же напряглась и выровнялась, ноги задрожали, а в груди на миг всё сжалось - на долю секунды мне почудилось, что это он. Но я заставила себя обернуться. Это был мистер Паул, мой сосед - седой, добродушный, в неизменной вязаной жилетке, даже в тёплый вечер. Я выдохнула с облегчением и улыбнулась ему в ответ. - Добрый вечер, - произнесла я с улыбкой, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - У мамы была, да? - поинтересовался мистер Паул. - Ага, как каждый год - летом, - кивнула я, невольно сжимая в пальцах связку ключей. - Тут около твоего дома крутился какой‑то мужчина, - начал сосед, и от этих слов я нервно сглотнула, а в груди снова зашевелился тот самый колючий холод. - За тебя спрашивал. - А как он выглядел? - спросила я, хотя уже знала ответ на этот вопрос. Знала до каждой черточки, до каждого едва уловимого изгиба улыбки, которая, когда‑то заставляла моё сердце биться чаще. - Высокий такой, в дорогом костюме, с тростью в руках… Искал тебя, - мистер Паул почесал седой висок, будто сам не понимал, зачем рассказывает мне всё это. - Я сказал, что тебя нет дома, что уехала, поди… А он как‑то занервничал сразу, побледнел даже, постоял немного и ушёл. - С‑спасибо, - ответила я, немного заикаясь, и, поспешно пожелав ему доброй ночи, зашла в дом. Внутри было тихо и темно, и эта тишина вдруг показалась мне чужой, настороженной. Я не стала зажигать свет, лишь оставила вещи у входа, разулась и медленно прошла в гостиную, остановившись у окна. За стеклом город доживал вечер: редкие фонари отбрасывали тусклые круги света, по улице спешили прохожие, и каждый из них казался частью какой‑то другой, нормальной жизни, в которой не было предательств и тяжёлых разговоров с мамой. - Неужели он ищет меня? - прошептала я, прижимая ладонь к холодному стеклу. - Но зачем? Неужели после всего, что случилось, он хочет мне что‑то сказать? Голову снова заполнили мысли, тягучие и болезненные, словно липкая паутина, из которой никак не получалось выбраться. Они кружились, цеплялись друг за друга, рождая тысячу вопросов, на которые не было ответов. - Нет, - твёрдо отрезала я, резко отворачиваясь от окна. - Я не стану его слушать. Ни сегодня, ни завтра, ни когда‑либо ещё. Ничто не может быть объяснением измене. Если это случилось - значит, он этого и хотел, и иначе никак. Не насиловали же его, в самом деле. Ещё немного постояв у окна, я прошла к кровати, не раздеваясь, легла поверх покрывала и уставилась в потолок, где плясали отблески уличных фонарей. Усталость навалилась тяжёлым одеялом, но сон не шёл. А когда всё же пришёл, он был прерывистым, беспокойным, сотканным из обрывков воспоминаний и смутных страхов. Кайлана в нём не было - и от этого становилось даже страшнее, будто его отсутствие само по себе было дурным предзнаменованием. Под утро мне снова приснился тот самый силуэт с кинжалом. Он бесшумно скользил по тёмным коридорам моего сна, приближаясь всё ближе и ближе. Я пыталась убежать, петляла по незнакомым улицам, спотыкалась о невидимые ступени, но он неизменно настигал меня. В какой‑то момент я оказалась в тупике - тёмном, глухом, без единого просвета. Силуэт замер напротив, медленно поднял руку, и тусклое лезвие кинжала сверкнуло в темноте. Он занёс оружие для удара… И в этот миг я проснулась. Сердце колотилось, где‑то у самого горла, дыхание было рваным, а ладони - влажными от холодного пота. Несколько мгновений я лежала, не шевелясь, прислушиваясь к тишине комнаты и пытаясь убедить себя, что это просто сон. Что за окном уже занимается рассвет, что я дома, что никто не собирается причинить мне вред. Постепенно дыхание выровнялось, и я начала собираться на работу. Механически складывала вещи, наливала воду в чайник, смотрела, как пар поднимается к потолку, но мысли снова и снова возвращались к этому сну. Я прокручивала его в голове, пытаясь отыскать в нём какой‑то смысл, какую‑то подсказку. И вдруг меня пронзила странная мысль: силуэт смог меня поймать, потому что я была одна. В этом сне не было никого, кто мог бы встать между мной и опасностью, никто не протянул руку, не заслонил собой. И от этой мысли стало не по себе - не столько от страха, сколько от горького осознания собственной уязвимости. Но я тут же мотнула головой, словно стараясь выгнать эту мысль из головы. - Не надо, - прошептала я себе. - Не ищи знаки там, где их нет. Это просто сон. Собравшись, я вышла из дома и направилась в Академию. По пути я то и дело оглядывалась, всматриваясь в тени переулков, в лица прохожих, пытаясь понять, следят за мной или нет. Каждый резкий звук заставлял вздрагивать, каждый человек, задержавший на мне взгляд чуть дольше обычного, казался подозрительным. В одной из подворотен я заметила мужчину в глубоком капюшоне. Он стоял неподвижно, почти сливаясь с тенью, и один только его вид заставил меня съёжиться. Я ускорила шаг, почти побежала, пока наконец не оказалась в стенах Академии. Здесь, среди знакомых коридоров и привычных запахов старой бумаги и чернил, я смогла наконец выдохнуть. Но спокойствие длилось недолго. Едва я успела перевести дух, как сзади неожиданно подошла Кэти и хлопнула меня по плечу. - Ты чего такая напряжённая? - весело спросила она, не замечая, как я вздрогнула всем телом. - Будто призрака увидела - Просто… не выспалась, - выдавила я, пытаясь улыбнуться. Кэти понимающе кивнула и, не дожидаясь дальнейших объяснений, потянула меня в сторону моего кабинета. - Тогда тем более надо отвлечься. Конференция уже на носу, а у нас ещё столько всего нужно перепроверить и дополнить. Мы прошли в кабинет, и привычная рутина постепенно начала вытеснять из головы и сны, и страхи, и даже мысли о Кайлане. Мы раскладывали бумаги, сверяли списки, обсуждали детали, и с каждым новым пунктом в плане становилось чуть легче дышать. Это была моя крепость - Академия, работа, эти бесконечные мелочи, которые требовали внимания и не оставляли места для сомнений. И пока я могла прятаться за ними, я была в безопасности. По крайней мере, мне хотелось в это верить. ---------- Глава 52. Аренсия. Глава 52. Аренсия. Наступил день конференции. С самого утра все были на взводе, так как Академия впервые устраивала подобное мероприятие в своих стенах. Мы с Кэти успели вовремя подготовить доклад, подобрать необходимые материалы и даже нашли подходящего спикера, который должен будет выступить от лица Академии. Хоть все и хотели, чтобы я сама представляла свой доклад, но, боязнь выступать перед большим количеством людей оказалась сильнее чувства авторства. Я сидела у себя в кабинете и задумавшись рисовала на краях каких-то бумаг, когда внезапно открылась дверь моего кабинета и в неё ворвалась Кэти. - Ари, спасай! Ее волнение было настолько ощутимым, что я почувствовала, как мое сердце забилось быстрее. Я поднялась с кресла, пытаясь оценить ситуацию - её дыхание было прерывистым, а руки дрожали. - Что случилось? - спросила я быстро. - Мы столкнулись с проблемой на конференции! - произнесла она, поправляя беспокойно свои новые очки. - Спикер, который должен был выступить, внезапно отменил своё участие, и нам срочно нужно найти замену! Я мгновенно ощутила прилив адреналина. Конференция, которую мы готовили несколько месяцев, теперь была под угрозой. - Хорошо, давай разберемся, - сказала я, принимая себя в руки. - Кто может заменить его? У нас есть запасной вариант? - Мы подумали о тебе, - ответила она, глядя мне в глаза. - Я не уверена, что смогу, - протянула я, чувствуя, как колеблюсь между страхом и возможностью. Но голос Кэти уже не оставлял мне выбора. - Ари, ты справишься! Я верю в тебя! И если не ты, то кто? Это может стать твоей возможностью! Её слова, полные уверенности, чуть ли не распахнули передо мной двери, которые я долго держала закрытыми. - Ты и правда так думаешь? - спросила я, прищурившись от сомнений. - Ну, конечно! Не век же тебе перебирать эти бумажки… - произнесла она, взглянув на груду документов на моем столе, которые казались мне неким спасительным кругом в бушующем океане моих мыслей. Да, в последнее время я действительно погрузилась в работу так глубоко, что забыла о всех остальных аспектах жизни. Все эти бумажки стали для меня единственной отдушиной в этом мире, где я боялась остаться один на один со своими мыслями. Никто не понимал, почему я так упорно тружусь, а я просто старалась не сойти с ума от тех демонов, что бесконечно бродили в моей голове. - Ладно, - вздохнула я, собирая мысли в кучу. - Сколько у меня есть времени на подготовку? - Не больше трёх часов, - ответила она, ища мой взгляд. - Но я уверена, что ты справишься! И помни, я всегда рядом, если понадоблюсь. Я натянуто улыбнулась - эта улыбка давно стала моим щитом: она прятала дрожь в пальцах, прятала страх, который холодными пальцами сжимал горло. Мы с Кэти тут же бросились к столу. Я хваталась за листы, будто они могли удержать меня от падения в пропасть паники. Мы поспешно перечитывали доклад, вычёркивали громоздкие фразы, подчёркивали ключевые тезисы - всё, чтобы слова не рассыпались у меня на языке, когда я окажусь перед сотней внимательных глаз. Параллельно проверяли магические артефакты: кристалл для проекции схем, перстень‑усилитель голоса, тонкую пластину, которая должна была выводить на стену основные тезисы. Каждый предмет требовалось активировать, настроить, убедиться, что связь не прервётся в самый неподходящий момент. Время летело стремительно, безжалостно отсчитывая минуты. Стрелки на старинных часах над дверью будто ускорились, и я ловила себя на том, что считаю про себя секунды, пытаясь удержать панику на расстоянии вытянутой руки. И в какой‑то момент я замерла, внезапно осознав ещё одну, казалось бы, мелочь, которая тут же выросла в огромную проблему. Опустила взгляд на своё платье - удобное, простое, привычное, в котором я проводила дни за бумагами и экспериментами. Сейчас оно казалось мне нелепым, совершенно неуместным. - Я совсем не готова! - вырвалось у меня, и голос прозвучал чуть громче, чем следовало. - Этот балахон недостаточно торжественный, а он должен соответствовать важности события! Я не могу выйти перед людьми и выглядеть так, словно только что вернулась с рынка! Крупные капли пота начали собираться на моём лбу, дыхание участилось, и на миг мне показалось, что я вот‑вот сорвусь. Кэти, заметив моё состояние, взглянула на меня с поддержкой и даже с какой‑то невольной улыбкой - не насмешливой, а тёплой, ободряющей. - Ари, успокойся! - произнесла она твёрдо. - Ты просто забываешь, кто ты есть! Ты - магистр, а не простолюдинка. Люди будут слушать не ткань твоего платья, а твои слова. В них - твоя сила. - Но это кощунство! - воскликнула я, обвивая руками себя, будто таким образом могла спрятаться от предстоящей унизительности. - Я должна внезапно появиться в сияющей одежде, чтобы произвести впечатление! Чтобы они сразу поняли: передо мной не просто докладчик, а человек, который знает, о чём говорит! Кэти на секунду задумалась, а потом её глаза озорно блеснули. - А помнишь, как ты для меня иллюзию делала? - вдруг спросила она. - На то свидание с Лиамом? Я чуть нахмурилась, вспоминая: тогда мне казалось, что это пустяк, маленькая помощь подруге. А теперь эти слова вдруг обрели новый смысл. - Так давай повторим, - решительно продолжила Кэти. - Пусть и твой наряд будет таким, чтобы никто даже не подумал усомниться в тебе. Я очень постараюсь! Я хотела возразить, сказать, что не люблю полагаться на иллюзии, но в этот момент поняла: сейчас не время для принципов. - Ладно, - выдохнула я. - Только сделай так, чтобы я чувствовала себя уверенно. Кэти кивнула, быстро начертила в воздухе несколько символов, прошептала короткое заклинание, и вокруг меня заструился лёгкий серебристый свет. Когда он рассеялся, на мне оказалось платье из тёмно‑синего бархата, расшитое тонкими серебряными нитями, которые складывались в изящные узоры. Высокий воротник подчёркивал осанку, а лёгкая драпировка ткани придавала силуэту благородную строгость. Я провела ладонью по рукаву - ткань ощущалась настоящей, прохладной и плотной. Я посмотрела на себя в небольшое зеркало, которое Кэти вытащила из ящика стола, и на мгновение даже не узнала собственное отражение. В этом наряде я выглядела не как испуганная девушка, прячущаяся за бумажками, а как магистр, готовый взять на себя ответственность. - Ну вот, - улыбнулась Кэти, довольно потирая руки. - Теперь ты выглядишь так, будто родилась для этого выступления. Я слабо улыбнулась в ответ, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит, но теперь эта дрожь была не только от страха - в ней появилась искра решимости. Собрав все необходимые вещи - доклад, артефакты, несколько запасных заметок, - мы с Кэти направились в зал, где должна была пройти конференция. По пути я старалась выровнять дыхание и проговаривать про себя первые фразы выступления, чтобы они звучали естественно, а не как заученный текст. Когда мы подошли к массивным дверям зала, я остановилась, чувствуя, как сердце снова подпрыгивает к горлу. Шум голосов, доносившийся изнутри, казался оглушительным, а сама дверь - границей между привычной тишиной моего кабинета и бурей чужого внимания. Кэти остановилась рядом, но я вдруг заметила, что она выглядит немного неловко, будто знает, что‑то, что должна знать и я сама. Её взгляд скользнул в сторону, а пальцы нервно теребили край рукава. - Кэт, - тихо позвала я, вглядываясь в её лицо. - Что‑то не так? Ты что‑то недоговариваешь? Она на мгновение замерла, будто решая, стоит ли говорить, а потом быстро, на одном выдохе, выпалила: - Там будет Кайлан. ---------- Глава 53. Кайлан. Глава 53. Кайлан. Я поздно возвращался домой. Голова была забита мыслями о деле Коронатора. Мы нашли новое тело и новые зацепки, но они лишь множили вопросы, а не давали ответы. Некоторые свидетели пытались описать его внешность: кто‑то клялся, что у него холодные, почти прозрачные глаза, кто‑то твердил про шрам над бровью. Но все описания противоречили друг другу, рассыпаясь, как песок сквозь пальцы, и от этого внутри всё сжималось от бессильной злости. Отпустив экипаж немного раньше, я шёл по ночному городу, вдыхая прохладный воздух и пытаясь хоть немного унять вихрь мыслей. Улицы были пустынны, лишь редкие фонари бросали тусклые круги света, и в этой тишине каждый мой шаг отдавался, где‑то внутри тяжёлым эхом. Я сегодня не смог забрать Аренсию с работы и даже не предупредил её о том, что задержусь. В груди кольнуло от этого осознания - такое привычное, почти незаметное чувство вины, которое теперь стало острым и колючим. - Надеюсь, с ней всё хорошо, - произнёс я тихо на выдохе, будто сам себя пытался успокоить. С того момента, как она переехала ко мне, моя жизнь круто изменилась. Я стал каждый день возвращаться домой - не потому, что надо, а потому что меня там ждали. Перестал сидеть на работе сутками, гонясь за призрачной идеей, что только так смогу поймать Коронатора. Заметил, что даже стал меньше срываться на подчинённых: вместо резкого окрика теперь выдыхал и спокойно объяснял, где ошибка. Мы с ней будто заново учились жить. Я забирал её с работы, мы приезжали вместе домой, она готовила ужин - иногда что‑то простое, иногда такое, что я и названия не знал, но ел с удовольствием, потому что это было сделано её руками. Мы общались, налаживали быт, спорили из‑за мелочей и тут же смеялись над собственной глупостью, просто наслаждаясь временем, проведённым друг с другом. А наши ночи… То, как она постепенно открывалась для меня, как показывала, насколько горячей и страстной она может быть, как доверяла мне не только своё тело, но и свои страхи, свои тихие признания в темноте, - всё это делало меня другим. Я и не думал, что способен на такую глубину чувств. Я понял одно: я влюбился в эту женщину просто и бесповоротно, как мальчишка, у которого впервые сбилось дыхание от одного взгляда. Рука сама собой потянулась к внутреннему карману жакета. Я нащупал небольшую коробочку - ту самую, о которой Аренсия как‑то обмолвилась вскользь, когда мы проходили мимо витрины ювелирной лавки. Она тогда лишь мельком глянула на изящный кулон в форме полумесяца и тихо сказала: «Он такой… спокойный, будто лунный свет можно носить с собой». Я запомнил. И сегодня, несмотря на всю эту суматоху с делом, нашёл время, чтобы купить его. Хотел увидеть, как у неё загорятся глаза, как она улыбнётся, прижимая кулон к груди. Подойдя к дверям дома, я на секунду замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось, где‑то в горле, тяжёлое и быстрое, как загнанная птица. Двери были открыты настежь - не просто приоткрыты, а распахнуты так, будто кто‑то выбегал в спешке или, наоборот, вламывался внутрь. - Аренсия! - крикнул я, врываясь в коридор. Тишина. Тяжёлая, звенящая, неестественная. Только где‑то в глубине дома скрипнула половица, словно сам дом вздыхал от напряжения. - Аренсия, ты здесь?! - снова позвал я, уже срываясь на бег. Я метался по комнатам, выкрикивая её имя, но меня встречала только темнота и тишина, в которой не было ни её голоса, ни её смеха, ни даже её запаха. В спальне я замер на миг, глядя на смятую постель, на её шаль, небрежно брошенную на спинку кресла. Всё было на месте, но чувство, что что‑то сломалось, становилось только острее, разъедая изнутри. В коридоре, на небольшом столике, стоял пакет с пирожными - моими любимыми, с ванильным кремом и лепестками чайных роз. Я узнал их сразу. Значит, она была здесь. Была, оставила пакет… и ушла. Или её увели. Холод пробрал до костей, сковывая движения, но я заставил себя действовать. Выбежал из дома и замер посреди улицы, оглядываясь по сторонам, будто надеялся увидеть её силуэт в тени домов, услышать её голос за поворотом. В голове проносились миллионы разных мыслей, одна страшнее другой: «Её что‑то напугало, и она убежала», «Она решила уйти, не сказав ни слова», «Её кто‑то похитил…» Последняя мысль была самой невыносимой: «…или даже сам Коронатор». Не зная, что делать, я бросился к её старому дому - единственное место, куда она могла пойти, если хотела спрятаться. Окна были тёмными, безжизненными. Я заглянул в них, приложил ухо к двери, вслушиваясь в тишину, но дом молчал. Ни шороха, ни дыхания, ни намёка на то, что внутри кто‑то есть. Вернувшись к себе, я снова обошёл дом, но теперь уже не в поисках Аренсии, а в поисках зацепок. В гостиной я замер, чувствуя, как по спине пробегает ледяной озноб. В воздухе витал едва уловимый запах чужой магии - не её, не моей, а какой‑то холодной, чуждой. Иллюзия, телепортация… и что‑то ещё, едва уловимое, как тень на краю зрения. Кто‑то был здесь. Кто‑то забрал её - или она ушла сама, воспользовавшись чужой магией. Я сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает ярость, смешанная со страхом - страхом потерять то, что стало для меня важнее всего. Не теряя ни секунды, я снова выбежал на улицу, направляясь прямиком к управлению. Нужно было проверить улики, поднять архивы, найти хоть что‑то, что подскажет, где она может быть. По дороге я повторял про себя одно и то же, как клятву, как заклинание, которое должно было удержать меня на плаву: - Я найду тебя, Аренсия. Что бы ни случилось, я тебя найду. Обещаю. ---------- Глава 54. Кайлан. Глава 54. Кайлан. Я не спал всю ночь. Перебирал и перебирал зацепки, прокручивал в голове различные варианты, цеплялся за каждую мелочь, будто она могла стать ключом к разгадке. Даже привёл домой своего помощника Анаса - пусть свежий взгляд посмотрит, вдруг я что‑то упустил. Он ходил по комнатам, водил над поверхностями специальными амулетами, хмурился, качал головой. - Тут только остатки магии, Кайлан, - сказал он наконец, снимая перчатки и откладывая инструменты. - Иллюзия, телепортация… и ещё этот странный холодок, будто кто‑то специально стёр следы, но оставил намёк, что они вообще были. Будто издевается. Я стиснул зубы. Мне не нужны были намёки. Мне нужна была Аренсия. Утром, едва рассвело, я решил пойти в Академию. Мне нужно было убедиться, что с ней всё в порядке. Если её не будет на месте - тогда я буду думать, что делать дальше. А если будет… Я даже не знал, что скажу. «Где ты была?», «Почему не оставила записку?», «Я чуть с ума не сошёл»? Все эти фразы звучали в голове, но ни одна не казалась правильной. Я шёл, прокручивая в голове возможные вопросы, пытаясь выстроить диалог так, чтобы не напугать её, не оттолкнуть. Толпа на улицах становилась гуще, город просыпался, звенел голосами, скрипом повозок, криками разносчиков. И вдруг среди этого шума я увидел её. Она шла, ссутулившись, и с опаской осматривалась по сторонам, будто ждала удара из‑за угла. Лицо было бледным, почти восковым, а глаза - красными и припухшими, будто она проплакала всю ночь. От этого зрелища у меня сжалось сердце, а в груди что‑то оборвалось. Я уже шагнул вперёд, готовый броситься к ней, спросить, что случилось, обнять, просто убедиться, что она настоящая, что это не очередная иллюзия. Но что‑то заставило меня замереть. Чуть поодаль, в тени арки, стоял мужчина в глубоком капюшоне. Он не двигался, но вся его поза кричала о напряжённом внимании. Он следил за Аренсией. Его взгляд был таким цепким, таким хищным, что у меня по спине пробежал ледяной озноб. «Кто ты такой?» - пронеслось у меня в голове. Аренсия, ничего не подозревая, свернула в переулок, и мужчина тут же последовал за ней. Не раздумывая, я рванул следом, расталкивая прохожих, не слыша их возмущённых возгласов. Кто‑то крикнул мне что‑то вслед, кто‑то выругался, но всё это слилось в один неразборчивый гул, который я отсекал, как ненужный шум. В переулке было тише, но воздух казался гуще, пропитанный пылью, сыростью и чем‑то ещё - едким, тревожным, будто сама улица знала, что здесь происходит что‑то недоброе. Тени от домов легли поперёк дороги, словно преграды, и я петлял между ними, высматривая между зданиями знакомый силуэт в капюшоне. Он двигался ловко, почти бесшумно, будто знал эти дворы наизусть. Я мчался вперёд, чувствуя, как в груди горит огонь, а в висках стучит кровь. Вот он мелькнул за углом, я ускорился, мышцы напряглись до предела, каждый шаг отдавался в пятках жёсткой вибрацией. Я почти настиг его - он на секунду замедлился, будто запнулся о выбоину в брусчатке, и этого мгновения хватило, чтобы я сократил дистанцию. Я протянул руку, пальцы почти коснулись грубой ткани капюшона - ещё сантиметр, и я бы сдёрнул его, увидел лицо, заставил ответить. Но в тот самый миг он резко крутанулся, увернулся с неестественной лёгкостью, и ткань выскользнула из моих пальцев, как живая. Он растворился в лабиринте дворов, оставив после себя лишь гулкое эхо шагов, которое тут же поглотила тишина узких проходов. Я замер, тяжело дыша, и огляделся, пытаясь уловить хоть какой‑то намёк на то, куда он делся. Переулок впереди обрывался глухой стеной, по бокам тянулись высокие заборы без калиток, а сзади я сам отрезал ему путь. Он не мог просто исчезнуть. Однако в тот миг, когда я почти поймал его, я успел заметить кое‑что ещё. Из‑под плаща мелькнул кинжал - узкий, с тёмной рукоятью, украшенной странным узором. Что‑то в нём было до боли знакомым, будто я уже видел этот клинок раньше, в отчётах, на рисунках, в кошмарах. Когда таинственный мужчина исчез, я замер, пытаясь восстановить дыхание. В воздухе витал тот самый запах чужой магии - тот же, что и у меня дома. Холодный, чуждый, издевательски тонкий. Я провёл ладонью по лицу, стирая капли пота, и сжал кулаки. В груди кипела ярость, смешанная с беспомощностью: я был так близко, почти схватил его, но опять остался ни с чем. «Это не совпадение», - подумал я, сжимая кулаки. Не теряя времени, я бросился обратно в управление. Нужно было ещё раз всё проверить, поднять архивы, найти хоть какую‑то связь. В голове стучала одна мысль: «Я не позволю ему к ней прикоснуться». По пути я мельком заглянул в Академию и убедился, что Аренсия добралась туда в целости и сохранности. Я увидел её в окне, как она с Кэти над чем-то активно работала. Выдохнув с облегчением, я пошел дальше. В кабинете я разложил перед собой все материалы по делу Коронатора, вглядывался в каждую строчку, в каждый набросок, пока глаза не начали слезиться от усталости И среди старых отчётов я наконец нашёл то, что искал: описание кинжала. «Двойная тень» - так его называли. Легендарный клинок, который, по слухам, оставлял после удара не одну рану, а две - будто реальность на мгновение двоилась. И самое страшное - он упоминался в связи с серией убийств, подозрительно похожих на те, что приписывали Коронатору. Я провёл за столом весь день, пытаясь собрать все кусочки воедино, но чем больше я узнавал, тем яснее становилось одно: зацепок слишком мало. Слишком много пробелов, слишком много вопросов без ответов. К вечеру голова гудела, а усталость навалилась тяжёлым плащом. Но я не мог оставаться в управлении. Мне нужно было домой. В надежде, что Аренсия будет там, что я открою дверь и увижу её сидящей в кресле, может быть, с чашкой чая, может быть, просто ждущей меня. Но когда я вошёл в дом, меня снова встретила тишина. Та же тяжёлая, равнодушная тишина, которая вчера казалась предвестником беды. На столике по‑прежнему стоял пакет с пирожными, теперь уже немного подсохшими. Всё выглядело так, будто время здесь остановилось, а я остался единственным, кто продолжал бежать вперёд. Я медленно прошёл в гостиную, опустился в кресло и уронил голову на руки. - Что же с тобой случилось, Аренсия? Почему ты так напугана? - прошептал я в пустоту, и тишина, казалось, только усмехнулась в ответ. ---------- Глава 55. Кайлан. Глава 55. Кайлан. Следующие пару дней я потратил на то, чтобы найти новые зацепки и обеспечить безопасность Аренсии. Каждое утро и вечер я тенью скользил неподалёку, незаметно провожал её до дома, а ещё приставил пару надёжных людей для наблюдения - тех, кто умел сливаться с фоном и не привлекать внимания. Сама Аренсия словно избегала меня и любых встреч со мной. Это было заметно по тому, как она чуть ускоряла шаг, если замечала меня в толпе, как опускала взгляд, будто боялась встретиться глазами. Я видел это. И всё равно решил не нарушать её внезапного желания уединения. Глупо? Возможно. Но для меня гораздо важнее было знать, что с ней всё в порядке, чем навязывать своё присутствие. Пусть пока будет так. Вечером я снова пришёл к Академии, привычно занял позицию в тени арки, откуда открывался вид на главный вход, и стал ждать. Студенты спешили прочь, преподаватели выходили группами, обсуждая дела, но Аренсии среди них не было. Время шло, фонари зажигались один за другим, а её всё не было. Внутри медленно, но неотвратимо разрасталась тревога, тяжёлая и колючая, как ледяные иглы под кожей. Сжав кулаки, я бросился к её дому. Ноги несли меня быстрее, чем позволяла приличная ходьба, но мне было не до приличий. Если её нет в Академии, значит, она дома. Она должна быть дома. Но и там её не оказалось. Дверь была закрыта, окна - тёмные, без намёка на жизнь. Я постучал - сначала сдержанно, потом всё громче, пока стук не зазвучал почти как обвинение в тишине улицы. Приложил ухо к двери, вслушиваясь в каждый шорох, в каждый скрип старого дома, но ответом мне была только тишина. На следующий день я снова пришёл к Академии. Снова ждал. Снова не дождался. Тогда я направился прямо к её дому и постучал, уже не надеясь, а скорее проверяя, не обманывают ли меня собственные глаза. Никто не открыл. Я снова приложил ухо к двери - и опять ничего, кроме далёкого, равнодушного тиканья чьих‑то часов, где‑то в глубине дома. Позади послышался неторопливый, размеренный шаг, а затем мужской голос, спокойный, даже чуть усталый: - Вы что‑то ищете, молодой человек? Или просто любите стучать в закрытые двери? Я обернулся. Передо мной стоял седовласый мужчина в вязаной жилетке, с тростью в руке. В его взгляде не было враждебности - скорее любопытство пополам с лёгкой усталостью от чужих драм. - Простите, - выдохнул я, стараясь унять внутренний шторм и звучать ровно. - Вы не видели девушку, которая живёт здесь? Высокая, с тёмными волосами, глаза… такие, что в них можно утонуть, если смотреть слишком долго. Мужчина чуть нахмурился, будто вспоминая, потом кивнул: - А, вы про мисс Аренсию. Да, она уехала. Пару дней назад собрала вещи, сказала, что ей нужно ненадолго отлучиться. Куда именно - не говорила. Я замер, и на мгновение мир будто перестал вращаться. Слова ударили не грубо, а тихо, почти ласково, и оттого казались ещё страшнее. «Уехала». Просто взяла и уехала. Завершила всё, что было, между нами, одним коротким «мне нужно отлучиться». - Спасибо, - пробормотал я, стискивая кулаки так, что ногти впились в ладони. Голос звучал словно чужой, сдержанный. Кивнув мужчине, я развернулся и пошёл прочь, чувствуя, как с каждым шагом внутри что‑то натягивается до предела. Трость глухо постукивала по брусчатке, отсчитывая ритм, который никак не совпадал с бешеным ритмом моих мыслей. Всю ночь я провёл в управлении, раскладывая перед собой улики, как карты в отчаянной игре, где ставка - её жизнь. Сводил воедино зацепки, проверял совпадения, искал хоть какую‑то связь между «Двойной тенью», слежкой и её внезапным отъездом. Но каждый раз возвращался к словам соседа: «Она уехала». И каждый раз эти слова звучали как насмешка. На следующий день я отправился в Академию, прямиком к ректору. Мне нужно было обсудить с ним некоторые детали дела - не раскрывая всех карт, но достаточно, чтобы он понял серьёзность ситуации. И заодно узнать, действительно ли Аренсия уехала. Ректор слушал меня, слегка наклонив голову, с тем непроницаемым выражением лица, которое так ценят люди власти, но без прежней любезности, как например в саду или при моём первом посещении Академии с Роландом. Когда я осторожно спросил про Аренсию, он спокойно подтвердил: да, она взяла несколько дней отпуска по личным обстоятельствам. Вернётся через несколько дней. А в качестве жеста доверия и сотрудничества дал мне разрешение на обыск подземной части Академии - той самой, куда редко ступала нога преподавателя, а студенты ходили только по особому разрешению. Я поблагодарил его, стараясь не выдать облегчения, и вышел из кабинета. В коридоре почти тут же столкнулась со мной Кэти - она замерла на полушаге, и в её взгляде мелькнуло недоверие, смешанное с тревогой. - Кайлан, - произнесла она, чуть нахмурившись. - Что ты тут делаешь? Если ты ищешь Аренсию… - Ищу, - не стал я лгать. - И мне нужна твоя помощь. Она скрестила руки на груди, будто выстраивая невидимый барьер, но в глазах читалось: она уже наполовину готова согласиться. - Зачем? - спросила она прямо. - Она избегает меня. А мне нужно с ней поговорить. Не чтобы давить, а чтобы убедиться, что с ней всё в порядке. Кэти помолчала, покусывая губу, потом вздохнула: - Через неделю будет конференция. Большая, важная. Все будут там. Но Аренсия не собирается выступать. Она сказала, что не готова выступать перед таким большим количеством людей. - Найди способ, чтобы она там оказалась, - попросил я, глядя ей прямо в глаза. - А я придумаю как мне туда попасть самому. Хоть на пять минут. Мне хватит пяти минут. Кэти снова задумалась, потом медленно кивнула: - Ладно. Я что‑нибудь придумаю. Можешь на меня положиться. Я выдохнул, впервые за долгое время чувствуя не только тяжесть, но и слабую искру надежды. Выйдя на улицу, я остановился, подставив лицо прохладному ветру. В голове пронеслась мысль, холодная и решительная: «Раз ты избегаешь меня, Аренсия, значит, будем играть по‑другому. И на этот раз я не упущу свой шанс». ---------- Глава 56. Аренсия. Глава 56. Аренсия. - Что?! - мне показалось, что мой голос было слышно даже за закрытой дверью. - Кэти! Почему ты мне раньше об этом не сказала?! - Вот именно поэтому и не говорила… - ответила она сухо, но в её голосе слышалась не холодность, а усталость человека, который слишком долго носил в себе чужую тайну. - Ари, я не знаю, что между вами происходит, но я думаю, что вам нужно поговорить. - И именно поэтому ты позвала его на такое важное событие?! Это ты всё подстроила? - голос мой дрожал, и я сама ненавидела эту дрожь - она выдавала, насколько сильно меня задело её молчание. - Нет, - покачала она головой, глядя мне прямо в глаза, без отводов и уловок. - Но он действительно просил помочь встретиться с тобой. Я думала, как бы организовать вашу встречу, но тут всё так удачно сложилось. К тому же он брат господина Леона, поэтому имеет полное право посещать Академию. - Кэти… - внутри меня переполняла обида, горькая и острая, как осколки стекла. Я не ожидала, что она так сможет меня задеть, но, с другой стороны, я понимала: она просто переживает за меня, пусть и делает это так неуклюже, что хочется одновременно обнять её и накричать. Я вздохнула и прикрыла глаза, чувствуя, как напряжение медленно, неохотно отпускает плечи. Это рано или поздно должно было случиться. Возможно, нам и правда нужно было поговорить. Но эта обида сидела внутри, как старая ворчливая бабка, которая постоянно что‑то бубнила о том, что я не должна ему ничего объяснять, что он сам должен был догадаться, должен был почувствовать, что мне нужно время. Кэти молча протянула мне стакан воды. Я сделала глоток - холодная влага немного остудила жар в груди. Когда я снова подняла глаза, в её взгляде читалось тихое одобрение: «Ты справишься. Ты сильнее этого». Немного успокоившись и получив от Кэти этот безмолвный знак поддержки, я глубоко вдохнула и шагнула в зал. Внутри было шумно и многолюдно: голоса сливались в ровный гул, шуршали страницы программ, кто‑то смеялся, кто‑то спорил, воздух был густ от ожидания и магии, которая витала здесь, словно невидимая пыльца. Я на мгновение замерла на пороге, позволяя себе привыкнуть к этому напору, а потом мой взгляд скользнул по залу - и тут же наткнулся на него. Кайлан сидел в расслабленной позе, нога на ногу, трость небрежно опиралась о колено. Но в этой небрежности не было равнодушия - в нём чувствовалась собранность натянутой струны. Когда он заметил, что я вошла, его взгляд мгновенно остановился на мне, будто весь остальной мир перестал существовать. Наши глаза встретились - и мир вокруг будто померк. Исчезли шум, толпа, напряжённые лица, ожидающие начала. Остались только его голубые, печальные глаза, в которых читалось столько невысказанных слов, что у меня перехватило дыхание. Я долго не могла отвести взгляд, будто боялась, что, если моргну, он исчезнет, растворится, как утренний туман. Кэти подошла и мягко коснулась моего локтя, возвращая меня в реальность. - Пора занимать места, Ари, скоро начало, - прошептала она, и в её голосе звучала не только деловитость, но и поддержка. Мы прошли к нашим местам. Сев, я вдруг почувствовала, как мелко дрожат мои ноги. И я не могла понять, от чего это: от волнения перед выступлением, от тяжести сотен чужих взглядов, которые вот‑вот будут направлены на меня, или от того, что Кайлан не спускал с меня глаз, будто пытался прочесть каждую мою мысль, каждую эмоцию, которую я так старательно прятала. Настало время моего выступления. Кэти сжала мою руку - коротко, сильно, так, что в этом жесте было больше поддержки, чем в любых словах. - Ты справишься, - прошептала она. - Я здесь. Я поднялась на сцену, и в тот миг, когда шаги прозвучали по деревянному настилу, гул зала будто стал тише - не потому, что все замолчали, а потому что каждый звук вдруг приобрёл особую чёткость: скрип стула, чей‑то сдержанный кашель, шорох перелистываемой страницы. Я сжала пальцами край трибуны - дерево было прохладным, гладким, отполированным десятками ладоней до почти зеркального блеска. Эта осязаемая деталь на секунду вернула мне почву под ногами. Тема моего доклада - «Магические артефакты: между наукой и тайной». Я выбрала её не случайно: в ней сплетались и строгая логика, и магия, и истории, которые всегда будоражили воображение. - Артефакт, - начала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи, - это не просто предмет, наделённый силой. Это точка пересечения воли, материи и магии. В нём застывает момент, когда человек бросает вызов законам природы и договаривается с ней на своих условиях. Я сделала паузу, скользнув взглядом по первым рядам. Где‑то там сидел Кайлан. Я не искала его глазами, но чувствовала его присутствие, как чувствуют тепло огня, даже если не смотрят прямо на пламя. - Возьмём, к примеру, усилители голоса, - продолжила я, позволяя себе чуть больше уверенности, потому что эта тема была мне знакома до мелочей, до каждого завитка на поверхности кристалла. - Они кажутся простыми: небольшой перстень, пластина, кристалл. Но в них заключена сложная система резонансных каналов. Магия здесь не заменяет науку - она её дополняет. Кристалл улавливает колебания голоса и многократно усиливает их, но, если каналы выточены хоть на волосок неточно, резонанс разрушится, и вместо чёткого звука мы получим лишь неприятный гул. На иллюзорном экране за моей спиной вспыхнули схемы: тонкие линии, обозначающие каналы, точки напряжения, зоны максимальной проводимости. Я говорила о том, как древние мастера добивались идеальной симметрии, о том, что некоторые артефакты требовали не только мастерства, но и особого состояния сознания - будто сама магия откликалась лишь на ту волю, которая была предельно ясной и спокойной. - А теперь посмотрим на артефакты иного рода, - сказала я, меняя тон, делая его чуть тише, будто приглашая слушателей наклониться вперёд, чтобы не упустить ни слова. - Те, что работают не с физическими законами, а с восприятием. Иллюзии, зеркала памяти, портативные хранилища образов. Здесь наука почти бессильна. Мы можем описать, как они выглядят, как реагируют на определённые заклинания, но не можем объяснить, почему один и тот же артефакт у двух магов ведёт себя по‑разному. Я вспомнила, как сама создавала иллюзию для Кэти - как ткань магии ложилась на реальность, словно тонкая вуаль, и как важно было не тянуть её слишком туго, иначе она рвалась, обнажая пустоту. - Возможно, дело в намерении, - проговорила я, глядя уже не на схемы, а поверх голов, туда, где свет размывался в мягкое сияние. - В том, что маг вкладывает в момент активации. Артефакт - это не только инструмент. Это собеседник. Он чувствует. И если ваша воля колеблется, он ответит тем же. Зал слушал внимательно. Где‑то сзади кто‑то тихо перелистнул страницу блокнота, записывая мысль. Кто‑то едва заметно кивал, соглашаясь с аргументами. И это внимание, направленное на меня, немного пугало. В какой‑то момент мне показалось, что я не могу дышать. Воздух стал густым, вязким, он не хотел проникать в лёгкие. Мои глаза забегали по залу, и, наткнувшись на взгляд Кайлана, я замерла. Он не улыбался, не кивал, не делал никаких широких ободряющих жестов. Просто смотрел на меня - и одними губами произнёс что‑то вроде: «Ты сможешь». Эти беззвучные слова упали в мою душу, как капля воды на раскалённый камень, - и вдруг напряжение начало таять. Я выпрямилась, расправила плечи и продолжила, голос зазвучал увереннее, слова лились свободнее, будто кто‑то снял невидимую петлю с моего горла. - Наконец, есть артефакты, которые мы до сих пор не можем классифицировать должным образом, - сказала я, переходя к заключительной части. - Те, чья природа остаётся загадкой. Например, оружие: мечи, клинки, кинжалы, посохи, о которых ходят легенды. Они не просто режут материю - они словно разрезают саму реальность, оставляя не просто рану, но и след на магическом потенциале человека. Мы не знаем, как это работает, но знаем, что такие предметы существуют. И именно они напоминают нам: магия - это не только то, что мы можем объяснить. Это ещё и то, чего мы пока не понимаем. Я замолчала на мгновение, давая этим словам осесть в тишине зала. Потом мягко улыбнулась - не широкой, уверенной улыбкой, а той, в которой было признание: «Я тоже многого не знаю, но я ищу». - В конечном счёте, - закончила я, - изучение артефактов - это диалог с тайной. Мы задаём вопросы, а они отвечают нам загадками. И в этом поиске рождается настоящее знание. Когда я закончила, зал взорвался аплодисментами. Я поблагодарила всех присутствующих, чувствуя, как к щекам приливает жар - но теперь это был жар не страха, а гордости. Спустившись со сцены, я заняла своё место. Ректор подошёл ко мне, сдержанно, но искренне поздравил, сказал, что моё выступление было одним из лучших за последние годы. Кэти обняла меня, смеясь и чуть не плача от радости. - Я же говорила, что ты справишься! - шептала она, стискивая меня в объятиях. Все вокруг говорили, хвалили, задавали вопросы, но я вдруг почувствовала, что мне не хватает чего‑то главного. Я развернулась, чтобы снова посмотреть на Кайлана - чтобы поймать его взгляд, понять, что он думает, что чувствует. Но его место было пустым. Ни его, ни трости, ни той напряжённой собранности, которая витала вокруг него, как невидимая аура. Он исчез, словно его и не было. Сердце ёкнуло, а в груди снова шевельнулась та самая обида, смешанная с тревогой. «Куда ты опять пропал?» - пронеслось в голове. Но прежде, чем я успела погрузиться в эти мысли, Кэти снова взяла меня за руку. - Не думай об этом сейчас, - тихо сказала она, будто прочитала мои мысли. - Сейчас твой день. Ты заслужила эту минуту. Я кивнула, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла немного кривой, будто не до конца настоящей. Где‑то внутри всё ещё звенело напряжение, но я знала: рано или поздно мне придётся встретиться с Кайланом лицом к лицу. И тогда мы скажем друг другу всё, что так долго скрывалось за молчанием. ---------- Глава 57. Кайлан. Глава 57. Кайлан. Наступил день конференции. Всего один разговор с мистером Гордоном, и я оказался в Академии, в секторе для гостей, среди незнакомых лиц, которые смотрели на меня с лёгким любопытством, будто пытались угадать, кто я и зачем здесь. Я не до конца доверял плану Кэти, но всё же надеялся, что она сможет уговорить Аренсию прийти. Без неё этот зал терял всякий смысл. Я занял место в третьем ряду, где меня не сразу заметят, но откуда я смогу видеть каждое её движение. Пальцы невольно сжимали рукоять трости - привычка, которая выдавала моё напряжение, хотя внешне я старался выглядеть расслабленным. За дверью я отчётливо услышал её голос. Короткий, резкий вскрик, в котором смешались удивление и обида. Видимо, Кэти всё‑таки рассказала ей, что я буду здесь. Уголки моих губ дрогнули в горькой улыбке. Она всё так же не хотела меня видеть - и от этого осознания внутри что‑то сжималось, как туго скрученная пружина. Но я был готов терпеть её холодность, лишь бы просто находиться рядом, лишь бы знать, что с ней всё в порядке. И вот она вошла. Такая спокойная, гордая… и невыносимо красивая. Она держала голову ровно, будто и не было никакого вскрика, будто не было этого странного, тягостного расставания, будто всё шло так, как и должно быть. Но я‑то знал: эта безупречная осанка - не признак равнодушия, а броня, которую она надела, чтобы никто не увидел, как ей тяжело. Наши взгляды пересеклись - всего на мгновение, но этого хватило, чтобы я заметил, сколько боли она прячет за этой маской уверенности. В её глазах мелькнуло что‑то: не гнев, не презрение, а скорее усталое смирение, будто она уже проиграла какой‑то внутренний спор. Аренсия села на своё место рядом с Кэти, старательно избегая смотреть в мою сторону. Каждый раз, когда её взгляд скользил в мою сторону, она тут же отводила его, словно боялась, что если задержится хоть на секунду, вся её выстроенная защита рассыплется. Я не пытался поймать её взгляд снова - просто сидел и наблюдал, запоминая каждую черту: как она чуть наклоняла голову, как нервно теребила край перчатки, как пыталась казаться спокойной, когда внутри явно бушевала буря. Когда объявили её выступление, она поднялась и пошла к сцене. В этот момент краем глаза я заметил лёгкое движение у дальнего края зала - тень скользнула вдоль стены и исчезла в проёме боковой двери. Я напрягся, но не подал виду: не хотел спугнуть возможных свидетелей, не хотел привлекать к этому лишнего внимания и тем более отвлекать Аренсию. Сейчас её выступление было важнее всего. Она встала за трибуну, и я увидел, как её пальцы вцепились в край деревянной панели - так крепко, что костяшки побелели. Зал затих, и в этой тишине её голос прозвучал, чуть дрогнув на первой фразе. Она запнулась, сделала короткий вдох, будто пыталась удержать равновесие на краю пропасти. В этот миг я не мог ей ничего сказать вслух, не мог встать и подойти, не мог нарушить эту хрупкую формальность. Но я смотрел на неё, не отрываясь, и одними губами произнёс: «Ты сможешь». Она не могла услышать, но, казалось, почувствовала. Её взгляд на мгновение скользнул в мою сторону - и в нём мелькнуло узнавание, облегчение, будто она наконец нашла точку опоры. Плечи чуть расправились, голос окреп, и слова полились свободнее, увереннее, словно кто‑то снял невидимую тяжесть с её груди. Я сидел, не шевелясь, и слушал, как она говорит об артефактах, о магии, о тайнах, которые наука пока не в силах разгадать. В каждом её слове чувствовалась страсть, ум, глубина - и я гордился ею так сильно, что это чувство почти заглушало всё остальное: тревогу, сомнения, страх, который всё ещё жил во мне из‑за её исчезновения и этой непонятной дистанции между нами. Когда она закончила, зал взорвался аплодисментами. Аренсия поблагодарила слушателей, на её лице появилась лёгкая, чуть застенчивая улыбка - та самая, которую я так любил. Она спустилась со сцены, и в тот момент, пока она шла между рядами, я поднялся. Не к ней. Не сейчас. Я двинулся туда, где мелькнула та тень, - в узкий боковой проход, который вёл в служебные коридоры Академии. Сердце билось ровно, но быстро, как у охотника, который наконец увидел след. Кто бы ни был этот человек, он появился не просто так. И если он как‑то связан с тем, что происходит с Аренсией, я должен был его найти. Тень скользнула в коридор и растворилась среди полумрака и старых дверей. Я шёл за ней, стараясь ступать бесшумно, не теряя из виду каждый поворот, каждую деталь. Где‑то впереди скрипнула половица, и этот звук отозвался во мне холодной тревогой. «Я не позволю никому снова забрать её из моей жизни», - пронеслось в голове. Коридор вывел меня к старой лестнице, ведущей вниз, в те самые подземелья, доступ к которым мне дал ректор. Холодное, резкое прикосновение чужой магии ощущалось в воздухе, едва уловимое, но неоспоримое. То самое, что я уже чувствовал у себя дома. Я замер на мгновение, вслушиваясь в тишину, а потом шагнул вниз, туда, где тени становились гуще, а ответы, возможно, были ближе, чем казалось. Я спустился по старой лестнице, и каждый её скрип отзывался, где‑то глубоко в груди - будто само подземелье предупреждало: «Тебе здесь не место». Воздух был густым, тяжёлым, пах сырой землёй, плесенью и той самой ледяной магией, чей след я уже научился узнавать. Двигался я от коридора к коридору, стараясь ступать так, чтобы не выдать себя ни звуком, ни дыханием. Двери попадались разные: одни - заколоченные досками, другие - с проржавевшими петлями, третьи и вовсе без дверей, только проёмы, ведущие в темноту. Я проверял каждую, прислушиваясь к тишине, вглядываясь в малейшие детали: скол на косяке, будто от удара клинка; едва заметный налёт пепла на полу; тонкую нитку, зацепившуюся за гвоздь. Всё это могло быть ничем - а могло быть следом. Чем дальше я уходил от лестницы, тем старше становились стены. Здесь уже не было штукатурки - только грубый камень, местами покрытый странными бороздами, словно кто‑то когда‑то выцарапывал на нём узоры в спешке или в отчаянии. И вот наконец - одна из дальних комнат. Небольшая, почти квадратная, с низким потолком. Едва я переступил порог, как по коже пробежал мороз: магия здесь была не просто остаточной, она будто ещё дышала. В воздухе висел едва уловимый запах озона, как после сильной грозы, а на полу темнели влажные пятна, будто кто‑то совсем недавно проливал здесь что‑то - воду, кровь, состав для ритуала. Я замер, давая глазам привыкнуть к полумраку, и начал осматриваться. В центре комнаты виднелся круг, вычерченный мелом или каким‑то порошком - он уже осыпался по краям, но форма ещё читалась. Рядом лежали осколки тёмного стекла, похожие на обломки флакона. А на стенах… на стенах были символы. Мелкие, едва заметные, будто вырезанные кончиком ножа и затем присыпанные чем‑то, чтобы скрыть. Я подошёл ближе, наклонился, вглядываясь. Один символ напоминал перевёрнутую луну, другой - змею, свернувшуюся в узел, третий был мне незнаком: ломаная линия, пересекающая круг, с тремя точками у основания. Я достал из кармана небольшой блокнот и карандаш, которые всегда носил с собой, и быстро, но аккуратно зарисовал каждый знак, стараясь передать все изгибы и пропорции. Закончив, я выпрямился, оглядывая комнату ещё раз. Что‑то здесь было не так - не просто ритуал, а что‑то срочное, скомканное, будто человек торопился. На полу у стены я заметил смятый клочок бумаги. Поднял его, расправил. Это был обрывок страницы - текст на незнакомом языке, несколько строк, перечёркнутых крест‑накрест. Я сунул его в карман: позже разберусь. Собрав все детали в голове, я решил, что пора возвращаться. Нужно было показать рисунки нашему специалисту, проверить архивы, понять, что означают эти символы. Я шагнул к выходу, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает плечи. Но едва моя рука коснулась дверной ручки, как дверь с глухим, тяжёлым стуком захлопнулась сама собой. Я дёрнулся, резко обернулся, будто ожидая увидеть кого‑то за спиной. Но в комнате никого не было. Только тишина, густая и злая, и этот ледяной запах магии, который теперь казался почти осязаемым. Я потянулся к ручке снова - и на этот раз почувствовал, как металл под пальцами стал неестественно холодным, будто промёрз насквозь. Дёрнул. Толкнул плечом. Дверь не поддавалась. Ни щелчка, ни движения - словно её заклинило, или… словно её удерживало что‑то иное. - Ну уж нет, - процедил я сквозь зубы, сжимая рукоять трости так, что побелели костяшки. - Ты меня здесь не оставишь. Я огляделся, ища другой выход, трещину в стене, лаз, хоть что‑то. Но комната была глухой ловушкой. И в этот момент, где‑то в глубине подземелья раздался тихий, едва уловимый смех - или мне только показалось, что я его услышал. А потом по стенам пробежали тонкие синие искры, словно по камню текла чужая, злая сила. Я отступил на шаг, крепче сжимая трость, и прошептал, скорее себе, чем кому‑то ещё: - Я не из тех, кого можно запереть. И в тот миг, когда искры добрались до пола, я бросился к стене, туда, где камень казался чуть менее плотным - туда, где, возможно, скрывался тайный проход. Или, где я был готов пробить себе путь наружу. ---------- Глава 58. Аренсия. Глава 58. Аренсия. До окончания конференции Кайлан так и не появился. Не то чтобы я его ждала… но его резкое исчезновение оставляло за собой шлейф вопросов, словно оборванная фраза, которую никак не получалось додумать. Или всё же я его ждала? Я ловила себя на том, что время от времени невольно скольжу взглядом по рядам, будто надеясь заметить знакомую фигуру, небрежно закинутую ногу на ногу, трость, опирающуюся на колено. А потом одёргивала себя: «Хватит. Он приходит и уходит, когда ему вздумается, а ты должна думать о своём деле». Но эта упрямая, колючая обида никак не хотела укладываться в ровные строки логики. Когда конференция наконец закончилась, я не стала торопиться уходить. Я осталась сидеть в зале, позволяя шуму постепенно стихать, а мыслям - выстраиваться в хоть какой‑то порядок. Передо мной проплывали кадры этого дня: моё выступление, напряжённые секунды, когда казалось, что голос вот‑вот сорвётся, и тот миг, когда я поймала беззвучные слова Кайлана: «Ты сможешь». И следом - его исчезновение. «Не мог же он быть просто моим разыгравшимся воображением?» - мелькнула нелепая мысль. - Хватит, - прошептала я себе, сжимая кулаки на коленях. - Всё! Хватит с меня этого! Его преследований, его внезапных появлений и не менее внезапных исчезновений. Сегодня я имею право просто порадоваться тому, чего добилась сама. Собрав себя в руки, я встала и направилась к своему кабинету. По пути меня то и дело останавливали коллеги: кто‑то хлопал по плечу, кто‑то искренне хвалил, кто‑то с улыбкой замечал, что моё выступление было самым ярким за последние годы. Я отвечала всем мило, спокойно, с настоящей благодарностью, но теперь в этой улыбке было ещё и чувство освобождения - будто я наконец поставила точку в одном из внутренних споров. Зайдя в кабинет, я аккуратно разложила на столе бумаги и заметки, с которыми выступала, потом оперлась ладонями о столешницу и глубоко выдохнула. В комнате пахло старыми книгами, воском и чем‑то едва уловимо моим - и это ощущение уюта на секунду заставило всё напряжение раствориться. Но не успела я толком перевести дух, как дверь распахнулась, и в кабинет ввалилась весёлая компания: Кэти, Элиан, мистер Гордон, Лиам и ещё пара коллег. В руках у них были бутылка шампанского, цветы и даже небольшой торт, который кто‑то предусмотрительно прихватил из буфета. - Ну уж нет, сегодня ты не будешь сидеть тут в тишине и всё обдумывать! - заявила Кэти, хитро подмигнув. - Сегодня мы празднуем! Ректор сдержанно, но тепло поздравил меня, отметив, что моя работа открывает новые перспективы для Академии. Лиам шутил, стараясь разрядить обстановку, а Элиан… Элиан смотрел на меня, почти не отводя взгляда - в его глазах читалось искреннее восхищение. И от этого взгляда мне вдруг стало легко и приятно, будто тёплый луч коснулся чего‑то давно спрятанного внутри. Мы открыли шампанское, разлили по бокалам, накрыли небольшой стол прямо у меня в кабинете. Смех, разговоры, споры о магии и науке слились в один уютный гул, и я вдруг поняла, что впервые за долгое время не думаю о Кайлане каждую секунду. Его тень отступила, уступив место живому, настоящему моменту. В какой‑то момент я позволила себе нотку игривости в общении с Элианом - поддержала его шутку, чуть склонила голову, улыбнулась чуть шире обычного. Он тут же расцвёл, стал рассказывать одну историю за другой, стараясь меня рассмешить, и я смеялась искренне, без напряжения. Кэти, заметив это, хитро заулыбалась, но ничего не сказала - только подняла бокал, будто молча произнося тост за моё счастье. Время летело незаметно. Мы говорили обо всём: о новых исследованиях, о старых легендах, о том, как магия переплетается с наукой и почему иногда самое простое объяснение оказывается самым верным. И в этом разговоре я снова почувствовала себя собой - не преподавательницей, не чьей‑то тайной заботой, а учёной, которая нашла своё место. Когда вечер стал клониться к закату и все начали понемногу собираться, Элиан предложил мне помощь - проводить до дома, помочь собрать материалы, да хоть просто посидеть ещё немного, если я не хочу оставаться одна. В его предложении не было напора, только тихая забота, и от этого оно казалось особенно ценным. А Кэти, будто почувствовав, что сейчас важно оставить нас наедине, тут же взяла на себя роль хозяйки: начала собирать пустые бокалы, уговаривать Лиама и остальных не задерживаться, шутила и смеялась, ловко выпроваживая всех за дверь. И вот, когда кабинет опустел, мы с Элианом остались вдвоём. Он стоял у окна, глядя, как последние лучи солнца ложатся на пол золотыми полосами, а по небу начинают тянуться густые тучи. Я стояла чуть позади, чувствуя, как в груди разливается странное, новое тепло - не страсть, не влюблённость, а просто спокойное, тихое принятие того, что рядом есть человек, с которым можно просто помолчать. - Спасибо, - тихо сказала я, сама не зная, за что именно благодарю: за вечер, за внимание, за то, что он не пытался заполнить тишину пустыми словами. Элиан обернулся, улыбнулся мягко и кивнул: - Это тебе спасибо. За то, что сегодня позволила мне быть рядом. Я улыбнулась в ответ, и в этот миг мне показалось, что день, начавшийся с тревоги и обиды, всё‑таки закончился правильно. А где‑то там, в сумерках, Кайлан, возможно, всё ещё искал ответы. Но сегодня я не хотела быть его загадкой. Сегодня я хотела просто быть собой. - Ты не против, если я провожу тебя домой? - послышался голос Элиана. Я вскинула на него взгляд и мило улыбнулась. С одной стороны, мне это показалось неправильным - будто я соглашаюсь на что‑то, что может быть воспринято как знак, которого я пока не готова давать. Но с другой… Мне так хотелось отвлечься от всех этих мыслей, от напряжения, которое звенело внутри, словно натянутая струна. Хотелось просто побыть обычной девушкой, которой приятно, что о ней заботятся. И потому я кивнула: - Да, спасибо. Буду ждать тебя за воротами. Элиан улыбнулся - спокойно, без лишней суеты, будто понимал, что сейчас мне не нужны громкие слова. Он пошёл собираться, а я осталась стоять посреди опустевшего кабинета. И вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь, как маленькая девочка, которой пообещали, что‑то хорошее. Эта улыбка была такой непривычной, такой лёгкой, что я даже чуть смутилась от неё. Собравшись, я прихватила с собой зонтик - воздух уже пах дождём, и небо, серое и тяжёлое, будто опустилось ниже, почти касаясь крыш Академии. Спускаясь по ступеням, я чувствовала, как с каждым шагом напряжение понемногу отпускает плечи. Выйдя за территорию Академии, я раскрыла зонтик. Дождь начал накрапывать - сначала редкими каплями, потом всё настойчивее, будто небо решило смыть с города всю дневную суету. Я встала в небольшой нише у ворот, где было чуть суше, и стала ждать. Капли барабанили по куполу зонта, и этот тихий ритм странным образом успокаивал. И вдруг меня окликнул до боли знакомый голос: - Арен? Я обернулась - и увидела Кайлана. Он выглядел, мягко говоря, не очень. Одежда была местами испачкана, будто он пробирался через какие‑то заброшенные места, на щеке темнел свежий порез, а в глазах читалась усталость, смешанная с упрямой решимостью. Он опирался на трость, но даже эта усталость не могла скрыть того внутреннего напряжения, которое всегда витало вокруг него, словно невидимая буря. Сердце у меня дрогнуло - сначала от неожиданности, потом от странного, колючего чувства: смесь тревоги, обиды и того самого тепла, которое я так старательно в себе пыталась задушить. Но следом пришла твёрдая мысль: хватит. Хватит этих внезапных появлений и исчезновений, хватит метаться между страхом и надеждой. Я расправила плечи, крепче сжала ручку зонта и посмотрела ему прямо в глаза. ---------- Глава 59. Кайлан. Глава 59. Кайлан. Синие искры подбирались всё ближе, скользя по камню, будто живые, жадные до тепла и жизни. Я бегал глазами по комнате, ища хоть какую‑то возможность сбежать, но стены давили, потолок будто опускался, а воздух становился гуще, тяжелее, словно само подземелье не хотело меня отпускать. Я рванулся к двери - снова дёрнул ручку, навалился плечом, вложив в удар всю силу, но дверь даже не дрогнула. Она стояла намертво, будто её вмуровали в стену. Тогда я метнулся к противоположной стене, провёл ладонью по холодному камню, выискивая малейшую неровность, трещину, намёк на тайный ход. Пальцы скользили по шероховатой поверхности, цеплялись за выступы, но всё было тщетно: сплошная кладка, ни намёка на лаз. Искры уже добрались до пола, образуя неровный круг вокруг меня. Холод от них пробирал до костей, и я чувствовал, как по спине стекает капля пота, несмотря на ледяной воздух. В голове билась одна мысль: «Не здесь. Не так». Тогда я вспомнил про символы, которые зарисовал. Если это был ритуал, значит, у него должна быть логика, уязвимость. Я выхватил блокнот, быстро пролистал страницы, всматриваясь в линии, углы, точки. Один из символов - ломаная линия, пересекающая круг, - казался значимым. Где‑то я все же видел подобное… В старых отчётах, в заметках деда, в записях о защитных печатях. Если я прав, то этот знак не только запирает, но и может стать ключом - если знать, как его активировать. Не раздумывая, я прижал ладонь к стене ровно там, где, по моим расчётам, должен был находиться зеркальный отголосок символа, и прошептал короткую формулу, которую помнил с детства, - ту, что дед всегда произносил, когда «развязывал» чужие чары. На мгновение всё замерло: искры застыли в воздухе, словно кто‑то остановил время. А потом стена передо мной дрогнула, пошла рябью, и в ней на миг проступила тонкая линия - контур потайной ниши. Я не стал ждать: рванул вперёд, в эту едва заметную щель, и в тот же миг за моей спиной раздался оглушительный треск - будто сама комната взорвалась от напряжения. Воздух ударил в лицо, сырой и тяжёлый, но это был воздух свободы. Я вывалился в узкий боковой проход, едва не рухнув на колени, но удержался, вцепившись в неровный край стены. Сердце колотилось, где‑то в горле, дыхание сбивалось, но я не мог позволить себе остановиться. Пробираясь по извилистому коридору, я едва различал дорогу в полумраке. Камни под ногами были скользкими от влаги, и один раз я поскользнулся, едва не сорвавшись в тёмную яму. В последний момент успел ухватиться за выступ, но острый край камня полоснул по щеке - тёплая кровь потекла вниз, смешиваясь с каплями конденсата, стекавшими по стенам. Каждый шаг давался с трудом: мышцы ныли, дыхание становилось всё тяжелее, а в висках стучала кровь. Но я шёл вперёд, ведомый не столько надеждой, сколько упрямым нежеланием сдаваться. Наконец впереди мелькнул слабый свет - не магический, а настоящий, уличный, пробивающийся сквозь решётку. Я рванулся к нему, сорвал ржавые прутья, не чувствуя боли в разодранных пальцах, и выбрался наружу, за пределы Академии, на пустынную улицу. Дождь уже накрапывал, но я почти не замечал его. Вдыхая свежий, влажный воздух, я на мгновение замер, позволяя себе поверить, что выбрался. А потом повернулся к тёмному проходу, из которого только что выполз, словно он мог снова поглотить меня, если я хоть на секунду ослаблю бдительность. Прихрамывая - нога ныла после неудачного падения в одном из коридоров, - я сделал несколько шагов вперёд. И тут краем глаза заметил движение у стены соседнего здания. Силуэт, застывший в тени, будто наблюдавший за мной всё это время. - Хотел, чтобы я сдох?! - рявкнул я, сжимая рукоять трости так, что пальцы побелели. - Не дождёшься! Фигура не шевельнулась. Лишь на мгновение блеснуло что‑то металлическое - то ли пряжка, то ли лезвие, - а потом тень растворилась в темноте, оставив меня одного со злостью, болью и ощущением, что эта игра только начинается. Пошатываясь, я двинулся вперёд, не зная, куда идти, но понимая одно: пока я дышу, я не сдамся. И в этот момент, завернув за угол, я увидел её. Аренсия стояла под зонтом, прямо у ворот Академии, такая хрупкая и в то же время несгибаемая, будто сама судьба поставила её здесь, чтобы напомнить мне, ради чего я вообще должен держаться на ногах. - Арен? - прохрипел я, и это слово прозвучало как просьба, как извинение, как клятва. Наши взгляды встретились. И в её глазах я прочёл не только удивление, но и ту самую боль, которую она пыталась скрыть. Я остановился, чувствуя, как последние остатки ярости тают, уступая место чему‑то другому - чему‑то, что было гораздо страшнее и важнее. - Прости, что снова появился вот так. Но я должен был… должен был убедиться, что ты в безопасности. Она не бросилась ко мне, не закричала, не отвернулась. Просто стояла и смотрела, будто пыталась прочесть в моих глазах правду, которую я сам ещё не до конца понимал. А дождь всё шёл, смывая с улиц пыль, грязь и, возможно, хоть часть той тяжести, что висела, между нами. - Что… Что случилось? - спросил я, подойдя к ней ближе. Капли стекали по волосам, по лицу, смешивались с кровью из пореза, но я не чувствовал ни холода, ни боли - только эту зияющую пустоту внутри, которая разрасталась с каждой её холодной фразой. - Почему ты так внезапно ушла? Почему избегаешь меня? - Не делай вид, будто ты не знаешь, - произнесла она и отвела взгляд, крепко сжимая ручку зонта, словно он был единственной опорой в этом рушащемся мире. Её голос звучал ровно, но в нём слышалась едва уловимая дрожь - будто она сама едва удерживала эту маску спокойствия. - Но я правда не знаю, что произошло, - ответил я, пытаясь вложить в слова всю искренность, на которую был способен. - Я вернулся домой, а тебя там нет… В комнатах витал чужой магический след - холодный и резкий. Я сходил с ума от мысли, что с тобой что‑то случилось. Я искал тебя. Каждую минуту. Каждый день. - Не нужно, Кайлан, я не хочу ничего слышать, правда. Мне достаточно было того, что я увидела. - Что ты видела, Ари? - спросил я и немного повысил голос, не от злости, а от отчаяния - от того, как стремительно рушилась, между нами, тонкая нить понимания. - Дома были остатки магии, чужой! Я переживал! Я искал тебя! - Не смей повышать на меня голос! - её глаза вспыхнули, и в них мелькнуло что‑то большее, чем обида - там была боль, глубокая и старая, будто она носила её неделями, месяцами. - И не нужно придумывать больше ничего! Я ничего не хочу слышать! Лучше расскажи это всё своей Лире, думаю, она тебя точно выслушает… и даже больше! - Лира?! - имя прозвучало как удар. Я замер, пытаясь осознать, что она вообще имеет в виду. В голове не было ни одной мысли о Лире - ни встречи, ни разговора, ни намёка на что‑то, что могло бы дать ей повод так думать. - Ари, послушай… Я не понимаю, о чём ты. У меня нет никакой связи с Лирой. В этот момент из ворот Академии показался тот самый мужчина, которого я видел в саду Академии в тот вечер, когда решил взять всё в свои руки. Он подошёл к Аренсии и спокойно спросил, готова ли она идти. Меня словно окатили ледяной водой. Ноги будто приросли к мокрой брусчатке, а в груди всё сжалось так, что стало трудно дышать. Неужели… Неужели она всё это время была не одна? Неужели я всё это время шёл по ложному следу, пока она строила другую жизнь, в которой мне не было места? - Хватит преследовать меня, Кайлан, - уже спокойнее, почти устало произнесла Аренсия. - Просто дай мне спокойно жить, прошу. С этими словами она развернулась, позвала мужчину по имени - кажется, это был Элиан - и двинулась в сторону своего дома. Её шаги были ровными, уверенными, будто она наконец сбросила с плеч тяжёлый груз. Зонт слегка покачивался в такт её шагам, укрывая её от дождя, от меня, от всего, что осталось позади. Я стоял под дождём, не замечая, как вода заливает глаза, как стекает по шее за воротник, как пропитывает одежду. Мир вокруг будто стал тише, приглушённее, словно кто‑то убавил звук. Она закончила всё. Вот так просто, без долгих объяснений, без шанса оправдаться. Просто поставила точку там, где я всё ещё пытался найти запятую. Ветер тронул мокрые волосы, и я наконец пошевелился - медленно, будто каждое движение давалось с трудом. Сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и прошептал в пустоту, туда, куда она ушла: - Я не сдамся, Ари. Даже если ты хочешь, чтобы я исчез. Даже если думаешь, что так будет лучше. Я найду способ всё исправить. Дождь смывал с улиц пыль и грязь, но не мог смыть эту тяжесть в груди. Где‑то впереди исчезали в серой пелене её силуэт и фигура Элиана, а я всё стоял, вглядываясь в эту пустоту, и понимал: теперь мне нужно не просто найти ответы. Мне нужно найти способ вернуть её доверие. И первым шагом должно стать выяснение, какое отношение к этому всему имеет Лира - и откуда взялась эта ложь, которая встала, между нами, стеной. ---------- Глава 60. Аренсия. Глава 60. Аренсия. Мы с Элианом медленно уходили от ворот Академии, где остался стоять Кайлан. Его силуэт постепенно растворялся в серой пелене дождя, и с каждым шагом мне становилось чуть легче - будто я оставляла позади не просто ссору, а тяжёлый груз, который носила слишком долго. Наконец я высказала ему всё, что копилось во мне: обиды, недоговорённости, ту самую горечь от его вечных исчезновений и внезапных появлений. Возможно, я была с ним груба. Возможно, он и правда пытался рассказать мне что‑то важное. Но… нет. Я не обязана его выслушивать, не обязана понимать, подстраиваться, гадать, что у него на уме. У меня своя жизнь и свои заботы. «Я поступила правильно. И точка!» - мысленно повторила я, словно пытаясь убедить саму себя. Элиан молча шёл рядом, будто интуитивно понимал: сейчас не время для расспросов, не время лезть с советами или пытаться заполнить тишину пустыми словами. Он просто был рядом - спокойный, надёжный, как тихая гавань посреди шторма. - Знаешь, - тихо начал Элиан, не глядя на меня, а куда‑то вперёд, туда, где мокрая брусчатка блестела в свете редких фонарей, - когда я был мальчишкой, бабушка всегда говорила: «Если слова рвутся из груди - пусть рвутся. Хуже, когда они застревают в горле и начинают там гнить». Я чуть усмехнулась, сама не ожидая от себя этой улыбки. - Звучит… жёстко. Но, наверное, в этом есть смысл. - Есть, - кивнул он. - Иногда нам просто нужно выпустить это наружу, даже если потом будет казаться, что мы сказали слишком много или не то. Я покосилась на него. В его голосе не было ни капли осуждения, ни попытки оправдать или обвинить Кайлана. Просто спокойное принятие того, что у каждого своя боль и свои способы с ней справляться. - Прости, что тебе пришлось стать свидетелем этого нелепого разговора, - произнесла я, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит эта натянутая струна. - Всё в порядке, ты не обязана извиняться, - он мягко улыбнулся, и в этой улыбке не было ни снисхождения, ни желания показать, что он «лучше» кого‑то. Просто тепло, от которого становилось чуть легче дышать. - Иногда слова просто должны прозвучать. Даже если они звучат не так, как хотелось бы. Мы свернули на узкую улочку, где фонари горели не так ярко, и тени ложились на мостовую причудливыми узорами. Разговор сам собой перетёк на что‑то простое, будничное - на конференцию, на моё выступление, на забавные случаи из студенческой жизни. Элиан вдруг вспомнил, как один из первокурсников пытался создать иллюзию огромного дракона, а вместо этого получил полупрозрачного кота, который мяукал басом и пугал всех в коридорах. Я рассмеялась - по‑настоящему, искренне, без напряжения, впервые за долгое время. Этот смех был как глоток свежего воздуха после долгого пребывания в душной комнате. - А ты сама, когда‑нибудь делала что‑то подобное? - спросил он, чуть наклонив голову, будто ему действительно было интересно. - О, ещё как, - я закатила глаза, вспоминая. - На втором курсе я пыталась усилить заклинание левитации, чтобы поднять стопку книг, а в итоге сама взлетела к потолку и висела там минут десять, пока кто‑то не догадался меня спустить. Он рассмеялся, и этот смех был таким естественным, таким неподдельным, что я снова почувствовала, как с плеч сползает тяжесть. И вдруг Элиан чуть замедлил шаг и задумчиво произнёс: - Знаешь, тот мужчина у ворот… Мне кажется, я его, где‑то видел. Лицо очень знакомое. Я на мгновение замерла, а потом легко вздохнула, стараясь не придавать этому значения. - Скорее всего, вы встречались на вечере, посвящённом окончанию учебного года. В Академии столько людей проходит мимо каждый день, что лица начинают сливаться в одну картину. Элиан приложил указательный палец к губам, будто что‑то припоминая, потом чуть склонил голову и, улыбнувшись, ответил: - Возможно. Наверное, ты права. Но в его взгляде мелькнуло что‑то едва уловимое - лёгкая тень сомнения, будто он не до конца поверил собственным словам. Я заметила эту маленькую странность, почувствовала, как в его вопросе прозвучало чуть больше интереса, чем требовалось для простой вежливости. На секунду мне даже показалось, что он хочет спросить о Кайлане что‑то ещё. Но я тут же отогнала эти мысли, списав всё на усталость и напряжённый день. Мы дошли до перекрёстка, где пахло свежей выпечкой из маленькой пекарни, которая работала даже в такую погоду. Элиан кивнул в сторону витрины, где за стеклом тускло светился тёплый свет. - Хочешь, зайдём, выпьем горячего чая? - предложил он. - День выдался… непростой. И дождь не собирается заканчиваться. Я покачала головой, улыбнувшись чуть виновато. - Спасибо, но, наверное, нет. Сегодня мне хочется просто оказаться дома, снять промокшую одежду, завернуться в плед и ни о чём не думать. Хотя звучит очень заманчиво. - Понимаю, - он кивнул, не настаивая. - Иногда тишина - это именно то, что нужно. Мы снова пошли вперёд, и теперь разговор стал совсем лёгким: о любимых книгах, о том, какой чай каждый из нас предпочитает, о странных привычках, которые кажутся смешными, пока не осознаёшь, что они есть и у тебя. Я рассказывала, как не могу уснуть, если подушка лежит не той стороной, а он смеялся и признавался, что всегда раскладывает ложки и вилки в определённом порядке, «просто чтобы в мире было хоть немного симметрии». И в какой‑то момент я поймала себя на том, что иду рядом с ним и не чувствую ни напряжения, ни необходимости быть кем‑то другим. Просто Аренсия, уставшая после долгого дня, промокшая под дождём, но всё ещё способная улыбаться. Добравшись до моего дома, Элиан остановился у крыльца. Он поблагодарил меня за приятное времяпровождение, а потом, чуть наклонившись, галантно поднёс мою руку к губам и легко коснулся её. По спине пробежали мурашки - не от холода, а от этого жеста, от его сдержанной, почти старомодной учтивости. И тут же в голове вспыхнуло воспоминание: так же когда‑то делал Кайлан. Точно так же склонялся, так же задерживал взгляд чуть дольше положенного, будто хотел сказать без слов что‑то очень важное. Я резко мотнула головой, прогоняя этот образ. Нельзя искать его в каждом движении другого мужчины. Нельзя сравнивать. Сегодняшний вечер принадлежал не прошлому, а настоящему. - Спасибо, Элиан, - тихо сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно. Он кивнул, ещё раз улыбнулся и, слегка поклонившись, развернулся, чтобы уйти. Я смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в дождевой дымке, а потом медленно открыла дверь и вошла внутрь. Прижавшись спиной к деревянной створке, я медленно сползла вниз, пока не оказалась сидящей на полу. В доме было тихо. Слишком тихо. И эта тишина давила, обнажая всё то, что я пыталась спрятать за словами и делами. Мне вдруг стало казаться, что всё это - сон или чья‑то выдумка. Что не было ни знакомства с Кайланом, ни этого горького расставания, ни сегодняшнего вечера с Элианом. Будто я просто продолжаю жить так же, как жила до этого: спокойно, размеренно, без бурь и потрясений. Слёзы подступили к глазам, но я не позволила им пролиться. Вместо этого я крепко сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и заставила себя подняться. Оперлась о стену, выпрямилась, глубоко вдохнула. - С этого момента у меня начинается новая жизнь, - прошептала я вслух, словно эти слова могли стать заклинанием, способным изменить реальность. Новая жизнь без оглядки назад. Без ожидания шагов за спиной. Без надежды на то, что кто‑то придёт и всё исправит. Только я, мои решения и мой путь. Я прошла вглубь дома, зажгла лампу, и тёплый свет разогнал тени в углах. Где‑то там, за стенами, продолжал идти дождь, смывая следы прошедшего дня. А я стояла посреди своей маленькой, но такой важной крепости и знала: завтра будет новый рассвет. И я встречу его не как та, что ждёт спасения, а как та, кто сама строит свою судьбу. ---------- Глава 61. Кайлан. Глава 61. Кайлан. Найти место, где ошивалась Лира, не составило труда. Она всё так же была падка на деньги, мужчин и власть - и, как я и предполагал, её легко было отыскать в одном из загородных клубов, где собирались самые влиятельные люди нашего города. Пройти внутрь оказалось до смешного просто: я по‑прежнему был одним из «них». Мой титул, имя и репутация открывали любые двери. Я шёл мимо лордов в дорогих камзолах, мимо девушек, готовых на всё ради их внимания и денег, и с каждым шагом внутри росло глухое отвращение к этому миру показной роскоши и фальшивых улыбок. Да, когда‑то я был таким же. Спускал деньги на развлечения, кичился положением, бросался в любые авантюры, не думая о последствиях. Именно тогда я и познакомился с Лирой. Мы были любовниками, а может, и больше - если вообще можно назвать «больше» то, что держится на страсти и взаимном использовании. Но потом отец, не выдержав, взялся за моё перевоспитание, и сейчас я был ему за это искренне благодарен. Он отправил меня в военное училище, где из меня выбили легкомыслие и научили дисциплине. Вернувшись, я взялся за образование, а дед начал передавать мне всё, что знал о магии. Видя мои старания и успехи, отец поручился за меня на первой серьёзной работе. И вот теперь я стал тем, кем должен был стать: человеком, который отвечает за свои слова и поступки. Я шёл по коридорам клуба, не глядя по сторонам, стараясь не замечать ни блеска золота, ни шёпота за спиной. Мне нужно было найти Лиру и наконец разобраться в том, что происходит. Как я и ожидал, она оказалась в одном из приватных залов. Я не стал стучать - просто резко распахнул дверь, впустив в полутёмное помещение поток света из коридора. Лира сидела, закинув ноги на диван, а рядом с ней расположились двое мужчин. По их взглядам, тяжёлым и жадным, было ясно, чего они хотят. Отвращение накрыло меня с головой, но я не позволил ему отразиться на лице. - Ты кто такой? - резко бросил один из мужчин, приподнимаясь. Я не ответил. Просто стоял, неподвижный, словно высеченный из камня, всем своим видом показывая: я не уйду, пока не получу то, за чем пришёл. Лира перевела взгляд на меня и тут же расплылась в игривой улыбке, будто ничего не происходило. - Кай, дорогой, ты меня искал? - Лира, нам нужно серьёзно поговорить, - я обвёл взглядом зал и двоих мужчин. - Наедине. - Да что ты о себе возомнил? - процедил второй мужчина, но Лира лишь небрежно махнула рукой, и оба тут же поднялись и молча вышли, прикрыв за собой дверь. Лира встала с дивана и, покачивая бёдрами, подошла ко мне. Её пальцы скользнули по моему торсу, будто она пыталась вернуть то время, когда я на это реагировал. Я резко оттолкнул её руку и посмотрел прямо в глаза, прищурившись. - Ну что такое? - она состроила невинное лицо, но в её взгляде мелькнуло что‑то хищное. - Что ты делала у меня дома? - спросил я, не повышая голоса, но в этой тишине мой тон прозвучал как удар хлыста. Она на мгновение замерла, а потом снова натянула на себя маску беззаботности. - Кай, ну что ты такой серьёзный? Я не понимаю, о чём ты… Я сделал шаг вперёд, сокращая расстояние, между нами, и в моём взгляде вспыхнул плохо сдерживаемый гнев. Лира попятилась, но наткнулась на край дивана и остановилась. - Не играй со мной, Лира, - процедил я. - Я не в том настроении. - Это всё из‑за той девки у тебя дома?! - вдруг взвизгнула она, и маска игривости слетела, обнажив настоящую Лиру - озлобленную, резкую, привыкшую получать своё любой ценой. - Ты очень изменился! Где тот Кайлан, которого я знала? Тот, что жил ради удовольствий, а не ради какой‑то там девчонки?! Я почувствовал, как на скулах заиграли желваки, а в груди поднялась волна ледяной ярости. - Даже не смей упоминать её своим поганым ртом, - тихо, но отчётливо произнёс я, и каждое слово прозвучало как приговор. - Ещё раз скажешь хоть слово про неё - и тебе не поможет ни одно заклятие, ни один покровитель. Лира вздрогнула, на её глазах выступили слёзы, но я знал: это не от раскаяния, а от страха потерять контроль. Я занял стул напротив, готовый выслушать суть, и своим видом ясно давал понять, что не уйду, пока не получу ответы. - Ладно, ладно, - она подняла руки, будто защищаясь, и снова опустилась на диван, поджав ноги, как испуганный ребёнок, хотя в её глазах всё ещё плескалась злость. - Да, я была у тебя дома. Но я была не одна. Со мной был мужчина. Я наложила на него заклятие иллюзии, превратив его в тебя, и… и переспала с ним прямо на глазах у твоей драгоценной Аренсии. Каждое её слово падало, как тяжёлый камень, разбивая что‑то внутри меня. Я почувствовал, как земля уходит из‑под ног, но удержался, не позволив себе ни дрогнуть, ни закричать. Резко поднявшись со стула, я смотрел на неё сверху вниз, и в этом взгляде не было ничего, кроме ледяной пустоты. - И зачем? - голос прозвучал глухо, будто не мой. - За деньги! - выкрикнула она, закрывая лицо руками, будто ожидая удара. - Мне заплатили, но кто заказчик - я не знаю! Клянусь, не знаю! Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. В голове билась только одна мысль: «Аренсия всё это видела. Она думала, что это я…» Лира закрыла глаза, сжавшись в комок, явно ожидая вспышки гнева. Но я не стал её бить. Не стал кричать. Потому что ярость сейчас была бесполезна. Важны были факты. Резко развернувшись, я шагнул к двери и со всей силы ударил кулаком по деревянной створке. Дерево треснуло, по поверхности побежали тонкие линии, но мне было всё равно. Боль в костяшках была ничтожной по сравнению с той, что сжимала сердце. Теперь я понимал, почему Аренсия избегала меня, почему смотрела с такой болью и презрением. Судьба подбросила ей картину, которую она меньше всего хотела бы созерцать, и которая, возможно, сломала её. И я втянул её в эту грязь, сам того не зная. Выйдя из зала, я не оглядывался. В голове уже складывался чёткий план. Сначала - в управление. Нужно будет послать людей за Лирой, чтобы она дала официальные показания. Потом - свести воедино все нити: кто заказал эту подлость, какие цели преследовал, есть ли связь с тем, что происходило в подземелье Академии. Но где‑то в глубине души меня грызла одна мысль, не давая покоя: как теперь объяснить всё это Аренсии? Как заставить её поверить, что я ни при чём? Я шагал по коридору, не замечая взглядов, не слыша шёпота. Впереди ждала работа, холодная и беспощадная, в которой я умел находить ответы. Но впервые в жизни мне казалось, что даже самые точные расчёты и самые сильные заклинания не помогут исправить то, что уже сломано. ---------- Глава 62. Кайлан. Глава 62. Кайлан. На следующий день Лиру доставили в управление, и она дала показания - подробно, без утайки, будто даже гордилась тем, как ловко всё провернула. Рассказывала, как ей поступило предложение, как она получала инструкции через анонимные записки в условленных местах, с кем была у меня дома, как потом получила деньги. Оказалось, что её первое появление около моего дома тоже было частью этого мерзкого цирка с «изменой» - заранее продуманным спектаклем, призванным ранить Аренсию. Злость закипала внутри меня, тяжёлая, тягучая, разъедающая изнутри. Я чувствовал, как она расползается по венам, подталкивая к необдуманным поступкам, и потому, оставив дела на своего помощника, я пошёл туда, где меня всегда ждали, независимо от моего настроения, - домой, к родителям. Когда я подошёл к двери, то на мгновение замер, вздохнул и прикрыл глаза, собираясь с мыслями, прежде чем постучать. Но дверь внезапно распахнулась, и на пороге оказался Леон. - Кай? Что ты тут делаешь? Что‑то случилось? - спросил он с тревогой в голосе, вглядываясь в моё лицо, будто пытаясь прочесть в нём то, что я не готов был произнести вслух. - Отец дома? - ответил я вопросом на вопрос, стараясь придать голосу прежнюю сдержанность, но даже мне самому он показался чужим, натянутым. - Да, входи, - он немного отступил, пропуская меня внутрь, и тут же положил руку мне на плечо, чуть сжав его - этот простой жест поддержки на секунду вернул мне ощущение опоры. Мы вдвоём прошли к отцу в кабинет. Я сразу опустился в кресло у окна, уставился на сад за стеклом, где капли утреннего дождя ещё блестели на листьях, словно застывшие слёзы. Леон молча налил виски в стакан, протянул мне, потом сел в кресло напротив. - Так что всё же случилось? - он отпил из своего стакана, не сводя с меня внимательного взгляда. Я только хотел ответить, как дверь распахнулась, и на пороге появился отец. - Ну надо же, мои дети в сборе и даже не ругаются, - произнёс он с привычной ехидной улыбкой, но в глазах мелькнуло что‑то тёплое, почти нежное. - Это уже повод для праздника. - Отец, будешь с нами? - Леон приподнял свой стакан. - Не откажусь, спасибо, - отец сел за рабочий стол, потом вдруг встал, подошёл к шкафу и достал ещё один стакан. Леон молча налил и для него. - Чем обязан общему мужскому сбору? - отец откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди и посмотрел на меня так, как умел только он - будто видел насквозь, до самого дна души. Леон хмыкнул: - Не знаю, Кайлан какой‑то загадочный сегодня. Будто весь мир на плечах несёт, а признаться в этом не хочет. - Кай? - отец снова посмотрел на меня, уже без улыбки, серьёзно, по‑отцовски. И тут я вдруг понял, что не хочу вываливать на них всю эту грязь: про Лиру, про подлую иллюзию, про то, как Аренсия смотрела на меня - будто я предал её самым жестоким образом. Мне хотелось не этого. Хотелось услышать, что‑то простое, настоящее, из чего можно было бы выцепить хоть крупицу надежды. - Пап, а как ты добился внимания мамы? - выпалил я неожиданно даже для самого себя и сделал глоток из стакана. Горячительная жидкость обожгла горло, но не смогла прогнать холод, который поселился внутри. Отец на мгновение замер, потом откинул голову и рассмеялся - громко, искренне, так, что даже суровость его лица на миг исчезла. - Ваша мама была гордой женщиной, - начал он, когда смех утих. - Никого близко к себе не подпускала. Считала, что ей никто не нужен, что она сама по себе - крепкая, самостоятельная, никому ничего не должна. А я… я просто её украл. Мы с Леоном переглянулись. - Украл? - недоверчиво переспросил Леон. - Да. Приехал, увёз её из родительского дома прямо на лошади, закинул через седло, как трофей. А потом сказал: «Если не выйдешь за меня замуж, я просто закрою тебя в какой‑нибудь старой башне, лишь бы ты никому больше не досталась». Мы рассмеялись - все трое, и в этом смехе было что‑то целительное, будто он смывал хоть часть тяжести, давившей на меня. - И как она на это отреагировала? - Леон подался вперёд, будто слушал не семейную легенду, а самый захватывающий приключенческий рассказ. - Она кричала. Грозилась проклясть меня, сжечь мой дом, натравить на меня всех своих братьев. А потом… потом поняла, что спорить со мной бесполезно. И знаешь, что сказала? «Ладно, если ты такой упрямый, пусть будет свадьба. Но только чтобы ты знал: это не любовь, это капитуляция перед твоим безумием». - А ты? - я впервые за вечер по-настоящему улыбнулся, пусть и слабо. - А я ответил: «Мне хватит и этого. Остальное наживём». - Отец посмотрел на меня и вдруг тихо добавил: - Знаешь, иногда самое упрямое сердце сдаётся не перед красивыми словами, а перед такой вот наглой уверенностью, что ты всё равно будешь рядом. В кабинете повисла тишина, нарушаемая только тихим редким стуком дождя по окну. И вдруг в моей голове вспыхнула мысль - резкая, болезненная, но неизбежная. У нас с Аренсией получилось почти так же. Я ведь тоже её украл - не на лошади, конечно, но по сути… Унёс из сада на плече, привёз к себе домой, не спрашивая, хочет ли она этого. И пусть я не делал ей предложений, не клялся в вечной любви, но с той ночи мы стали очень близки. Она доверилась мне. Позволила себе быть рядом, раскрыться, показать свою уязвимость. «Но ты сам позволил этому закончиться» - эта мысль ударила так сильно, что я резко осушил стакан, словно пытаясь заглушить её горечью алкоголя. Леон и отец переглянулись, посмотрели на меня вопросительно. Леон молча подлил мне ещё виски, а отец наклонился вперёд, уперев локти в стол. - Кайлан, - тихо, но твёрдо произнёс он. - Что случилось? Расскажи. Не обязательно всё. Но хоть что‑то. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как слова царапают горло, будто острые осколки. - Я… кажется, я всё испортил, - проговорил я, глядя куда‑то мимо них, в серость за окном. - Я не знаю, как это произошло, но между нами выросла стена, которую я сам, видимо, и построил, даже не заметив. Втянул её в то, во что не должен был. А теперь она смотрит на меня так, будто я чужой. Будто я сделал ей больно - и, наверное, я действительно виноват в случившемся. И я не знаю, как всё исправить. Отец долго молчал, будто взвешивал каждое слово. Потом медленно кивнул. - Знаешь, сын, украсть сердце - это только начало. Самое сложное - каждый день доказывать, что ты достоин этого доверия. Что ты не просто взял, а готов беречь. - Но что, если она больше не хочет меня слушать? - прошептал я. - Тогда придётся говорить не словами, - спокойно ответил отец. - А поступками. Так громко, чтобы она услышала даже сквозь эту стену. Я опустил голову, чувствуя, как тяжесть понемногу оседает, не исчезая, но становясь чуть более выносимой. В кабинете пахло старым деревом, виски и чем‑то родным, тем, что всегда напоминало: ты не один. - Спасибо, - тихо произнёс я, не зная, к кому именно обращены эти слова - к отцу, к Леону, к самой этой минуте, когда мне позволили просто быть слабым, не стыдясь этого. - Всегда пожалуйста, - отец чуть улыбнулся и снова откинулся в кресле. - А теперь давай не будем грустить. Расскажи хоть что‑нибудь хорошее. Как там твои расследования? Что нового? И я попытался. Говорил о мелочах, о делах, о чём угодно, лишь бы не возвращаться к той боли, что ждала меня за порогом. Но где‑то в глубине души я уже знал: завтра я снова пойду к ней. Не с оправданиями, не с громкими словами. А с правдой. И с готовностью принять любой её ответ. ---------- Глава 63. Кайлан. Глава 63. Кайлан. После разговора с отцом и Леоном мне стало немного легче. Я наконец по-настоящему понял истинное значение семьи - это не только кровное родство, но и та тихая, не требующая слов поддержка, которая удерживает тебя на ногах, когда кажется, что сил больше нет. Они не стали давить советами, не стали читать нотаций - просто были рядом, позволили выговориться, а потом вернули меня к простым вещам: к шуткам, к воспоминаниям, к ощущению, что я не один против всего мира. Я вернулся к делам, и эта опора давала силы двигаться дальше. Сидел в управлении, заполнял очередной отчёт, машинально выводил строчки, но мысли то и дело ускользали к Аренсии. К тому, как всё было испорчено. К тому, что теперь нужно не просто исправить, а доказать - не словами, а поступками. В какой‑то момент дверь резко распахнулась, и в кабинет ворвался Анас. Его лицо было бледным, глаза беспокойно бегали, не находя опоры, будто он боялся, что пол вот‑вот уйдёт из‑под ног. - Кайлан, вас срочно вызывают во дворец, - выпалил он, тяжело дыша, будто бежал всю дорогу. Я спокойно поднялся, отложил перо, стёр с пальцев чернильные следы. Внутри что‑то неприятно ёкнуло - меня во дворец вызывали нечасто, только по особым случаям. Обычно хватало отчётов, которые я направлял через курьеров или своих подчиненных. - Спасибо, Анас, - кивнул я, стараясь не выдать ни волнения, ни раздражения. - Я сразу же отправлюсь. Он хотел ещё что‑то добавить, может, предупредить, может, просто поддержать, но я уже вышел за дверь, оставив его стоять посреди кабинета с растерянным видом. Путь до дворца казался длиннее обычного. Карета катилась по улицам, и я смотрел в окно, как проносятся мимо дома, лавки, люди. Всё выглядело таким обыденным, мирным, будто ничего не могло нарушить этот привычный порядок. Но я знал: за высокими стенами дворца меня ждёт что‑то, что этот порядок изменит. Меня провели прямо в тронный зал. Высокие своды, тяжёлые гобелены, холодный блеск мрамора - всё здесь напоминало о власти, о том, что здесь не место для личных переживаний. Я остановился перед троном, склонился в почтительном поклоне. - Вы желали меня видеть, Ваше Величество? Король кивнул. На его лице не было ни улыбки, ни намёка на теплоту - только сосредоточенность и усталость человека, на плечах которого держится целое королевство. - Да, Кайлан. Садись. Нам нужно поговорить. Я остался стоять. Не из упрямства, а из привычки: в присутствии короля я всегда чувствовал себя не племянником, а прежде всего офицером, подчинённым, человеком, который отвечает за свои действия. - Я предпочитаю стоять, если позволите. Король чуть приподнял бровь, но не стал настаивать. Он откинулся на спинку трона, сложил пальцы в замок и сразу перешёл к делу: - Что там с делом Коронатора? Я сдержал вздох облегчения - по крайней мере, он не собирался тянуть. - Всё изложено в последнем отчёте, Ваше Величество. Мы вышли на Лиру, она дала показания. Сейчас собираем доказательства, чтобы связать её с заказчиком. Король медленно покачал головой, и в этом жесте было столько разочарования, что мне стало не по себе. - Этого недостаточно, Кайлан. Отчёты хороши, когда всё идёт гладко. А сейчас у нас не гладко. Коронатор - это не просто преступник, это угроза стабильности всего королевства. Мне нужны не бумаги, а результат. И быстро. Я сжал кулаки, но тут же заставил себя расслабить пальцы. Спорить сейчас было бесполезно. - Тогда позвольте мне продолжить расследование. У меня есть зацепки. Ещё немного времени - и мы выйдем на заказчика. - Времени нет, - жёстко оборвал он. - Ты передашь все материалы моему человеку. Пусть он разбирается с этим делом. А ты… ты отправишься в город около границ королевства. Там беспорядки, контрабанда, банды. Нужно навести порядок. Слова ударили, как пощёчина. Я почувствовал, как внутри поднимается волна возмущения, смешанная с обидой. - Это… понижение? - спросил я, стараясь говорить ровно, но голос всё равно прозвучал резче, чем хотелось. Король снова покачал головой. - Это не понижение, Кайлан. Это длительная командировка. Важная миссия. Он поднялся с трона и подошёл ко мне. На мгновение я увидел в нём не монарха, а дядю, который, когда‑то учил меня держать меч и не отступать перед трудностями. Он положил руку мне на плечо, приобнял по‑отечески. - Воспринимай это как отпуск. Возможность перевести дух, привести мысли в порядок. Ты слишком много на себя взвалил. Тебе нужно немного отойти от этого дела. Я резко скинул его руку. Не грубо, но твёрдо - так, чтобы он понял: сейчас мне не нужны ни утешения, ни попытки всё сгладить. - А что будет, если я откажусь? В зале повисла тишина. Даже стражники у дверей будто перестали дышать. Король выпрямился, и в его взгляде вспыхнуло холодное пламя власти. - Это не обсуждается, Кайлан! - его голос прозвучал как удар хлыста, отрывисто и беспощадно. - Пусть ты и мой племянник, но не забывай, с кем ты говоришь! Завтра утром ты отправляешься. Я всё сказал. Я стоял, глядя прямо перед собой, и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел. Гнев боролся с пониманием: спорить бесполезно. Приказ есть приказ. - Слушаюсь, Ваше Величество, - проговорил я, чеканя каждое слово. Король чуть смягчился, будто сам устал от этой жёсткости. - Знаю, тебе сейчас нелегко. Но поверь, так надо. Для королевства. И для тебя тоже. Я снова поклонился, на этот раз коротко, без лишних церемоний, и, развернувшись, вышел из тронного зала. Двери закрылись за моей спиной, отрезая меня от этого мира власти и решений, которые принимаются без учёта твоих чувств. На улице воздух показался холоднее, чем обычно. Я шёл по дворцовому двору, не замечая ни взглядов придворных, ни шёпота за спиной. В голове крутились одни и те же мысли: командировка на край королевства, передача дела Коронатора чужому человеку, приказ, который нельзя оспорить. И среди всего этого громче всего звучала одна мысль: «А как же Аренсия? Как я смогу всё исправить, если меня не будет здесь? А если с ней что-то случится?» Завтра утром я должен уехать. А сегодня… сегодня мне нужно успеть сделать то, что я должен был сделать давно. ---------- Глава 64. Аренсия. Глава 64. Аренсия. Прошло несколько дней с момента нашего разговора у ворот Академии. Кайлан действительно перестал появляться в моей жизни - даже намёками. Никаких случайных встреч в толпе, никакого ночного наблюдения за моим домом… Неужели он меня понял? С одной стороны, я выдохнула с большим облегчением: теперь не приходилось искать его силуэт среди прохожих, не нужно было вздрагивать от каждого шороха в тёмном переулке, гадая, не он ли там стоит. Но с другой… Внутри меня снова стала нарастать пустота - тяжёлая, тягучая, будто я потеряла что‑то важное, даже не заметив, как это произошло. - Так, всё, хватит! - пробормотала я себе, резко выпрямляясь и прогоняя непрошеные мысли. - Я поступила правильно. Точка. Я была на работе, перебирала бумаги, пыталась сосредоточиться на отчётах, но строчки перед глазами расплывались, а мысли всё время возвращались к тому дождливому вечеру, к словам, которые мы наговорили друг другу. В какой‑то момент я почувствовала, что мне становится нехорошо. Голова налилась свинцовой тяжестью, перед глазами поплыли тёмные пятна, и я, опершись локтями о стол, уронила на них голову. - Ари, что с тобой? - послышался встревоженный голос Кэти. Она тут же оказалась рядом, присела на край стола и внимательно вгляделась в моё лицо. - Ты выглядишь бледной. Будто вот‑вот упадёшь. - Не знаю, - тихо ответила я, стараясь говорить ровно, хотя собственный голос казался чужим, далёким. - Что‑то не очень хорошо себя чувствую. Наверное, просто устала. Кэти нахмурилась, прикусила губу, будто решая, стоит ли говорить то, что вертелось на языке. И всё‑таки сказала: - Может, ты беременна? Я невольно рассмеялась - коротко, нервно, без капли веселья. - Это глупость, Кэти. Я и беременна… Ты же знаешь, что это маловероятно. После того как я потеряла своего первого ребёнка… - Прости, - она тут же опустила глаза, будто укоряя себя за бестактность. - Прости, я не хотела бередить старые раны. Просто… ты так плохо выглядишь, и я подумала… - Всё в порядке, - я слабо махнула рукой, хотя внутри всё сжалось от одного воспоминания о той боли. - Правда. Скорее всего, просто нервное переутомление. Или недосып. Или всё вместе. - Ну смотри сама, конечно, - Кэти всё ещё выглядела обеспокоенной. - Но я бы на твоём месте всё же сходила к мадам Саваж. Она хоть и не официальная целительница, но знает столько трав и настоев, что любой лекарь позавидует. Я хотела отмахнуться, сказать, что это лишнее, но потом вдруг поймала себя на том, что киваю. - Ладно, если ты так настаиваешь, - произнесла я с лёгкой улыбкой, чтобы её успокоить. - Схожу. Просто чтобы ты перестала волноваться. Ещё немного посидев, я поняла, что работать дальше нет сил. Собрала бумаги, попрощалась с Кэти и отправилась домой. По пути я то и дело возвращалась к словам Кэти, прокручивала их в голове, будто они застряли, где‑то между мыслями и не хотели уходить. «Может, ты беременна?» - звучало снова и снова. Но я быстро отгоняла эту мысль, усмехаясь про себя. Это всё глупости. Да и от кого? От Кайлана? Ну уж нет. Мы были близки, да, но… Нет, этого не может быть. Но чем дальше я шла, тем тяжелее становилось на душе. Не от страха, а от этой нелепой, пугающей возможности, которую я так упорно отрицала. Ночью мне стало по‑настоящему плохо. Сначала накатила дурнота, потом меня начало тошнить. Я вскочила с кровати, едва успев добежать до умывальника, и стояла там, прислонив руку ко рту, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. - Нет, этого не может быть, - прошептала я, глядя на своё бледное отражение в тёмном стекле окна. - Не сейчас. Не так. Страх сковывал грудь, мешал дышать. Я вернулась к кровати, села на край, обхватив себя руками, и долго сидела так, пока дрожь не начала понемногу утихать. На следующее утро я проснулась с твёрдым намерением: нужно узнать правду. И единственный человек, который мог мне помочь, - мадам Саваж. Путь до её дома казался бесконечно длинным. Ноги будто налились свинцом, каждый шаг давался с трудом. Когда я наконец остановилась перед её дверью, руки задрожали, а пальцы никак не могли сомкнуться, чтобы постучать. «А что, если она подтвердит беременность?» - крутилось в голове, снова и снова, как проклятие. - «Что я буду делать? Одна? Без поддержки? Без ответов?» Я стояла, вцепившись в подол платья, и не могла заставить себя поднять руку. Время будто застыло, и в этой тишине я слышала только собственное неровное дыхание. И вдруг из‑за двери раздался спокойный, чуть хрипловатый голос: - Входи, Аренсия. Я тебя жду. От неожиданности я вздрогнула. Как она могла знать, что я здесь? Я ведь даже не стучала… Собравшись с духом, я осторожно толкнула дверь. Внутри пахло травами, сушёными цветами, чем‑то пряным и до боли уютным - будто этот запах сам по себе был лекарством. В комнате царил мягкий полумрак, на полках стояли склянки и баночки, а посреди комнаты, у небольшого столика, сидела мадам Саваж. Она выглядела… странно. Не так, как я ожидала. Я думала увидеть сгорбленную старуху с крючковатым носом и мутными глазами, а передо мной сидела красивая молодая женщина. У неё были тёмные волосы, убранные в простую косу, ясные серые глаза и лицо, в котором не было ни одной морщины. Она выглядела как моя ровесница, может, даже чуть моложе. «Она что, проводит какие‑то странные ритуалы?» - мелькнула нелепая мысль. - «Или заключила договор с дьяволом, чтобы так хорошо выглядеть? Ведь ей должно быть как минимум лет на двадцать больше…» Мадам Саваж слегка улыбнулась, будто прочла мои мысли, и спокойно произнесла: - Присаживайся, дорогая. Не стой на пороге. Я неловко шагнула вперёд, опустилась на предложенный стул, не сводя с неё напряжённого взгляда. Хотелось спросить сразу обо всём, но слова застряли в горле. Знахарка чуть наклонила голову, внимательно посмотрела на меня - так пристально, что казалось, она видит не только моё лицо, но и всё, что прячется внутри: страхи, сомнения, надежды. - Ты же это хотела узнать, верно? - тихо спросила она, не дожидаясь, пока я открою рот. - Про беременность. Я замерла, чувствуя, как кровь отхлынула от лица. - Но как… - прошептала я. - Я же даже ничего не успела спросить… - Я вижу больше, чем многие думают, - спокойно ответила мадам Саваж и протянула мне небольшой свёрток с травами. - Это чтобы поддержать твоё здоровье. Тебе сейчас нужно беречь себя. Я машинально взяла свёрток, пальцы дрожали, а в голове гудело от одной‑единственной мысли: «Это правда. Это действительно происходит». - Что мне теперь делать? - спросила я, и голос прозвучал так тихо, что я сама едва его услышала. Мадам Саваж чуть наклонилась вперёд, её взгляд стал мягче, почти материнским. - Сейчас - дышать. Просто дышать. А дальше… дальше ты поймёшь. Ты сильная, Аренсия. И ты справишься. Даже если кажется, что весь мир рушится. Твоя судьба уже определена. Я кивнула, хотя не чувствовала себя сильной. Чувствовала себя маленькой, потерянной и очень одинокой. Но где‑то глубоко внутри зарождалось что‑то ещё - не страх, а тихое, едва уловимое чувство, которое я не решалась назвать. Выйдя из дома знахарки, я остановилась на пороге, вдыхая прохладный утренний воздух. Мир вокруг казался таким же, как и вчера, но я знала: он уже никогда не будет прежним. Я побрела в сторону своего дома, не понимая, что мне теперь делать. Ноги будто стали каменными, каждый шаг давался с трудом, а в голове снова и снова проносилась одна и та же мысль: «Я беременна». «Я ношу в себе частичку человека, от которого решила сама же отказаться», - шептал внутренний голос, тихий, но настойчивый. - «Но он всё равно нашёл способ быть ближе…» Улицы казались чужими, будто я шла не по знакомым мостовым, а по лабиринту, из которого не было выхода. Прохожие мелькали мимо, кто‑то случайно толкнул меня плечом, кто‑то бросил короткий взгляд и тут же отвернулся - для них всё было, как всегда, а для меня мир только что перевернулся с ног на голову. Остановившись на мгновение посреди тротуара, я приложила руки к животу - осторожно, будто боялась спугнуть эту хрупкую, ещё не осознанную реальность. На глаза навернулись слёзы, горячие и тяжёлые, они стояли в глазах, но не проливались, словно даже они боялись нарушить эту тонкую грань между «до» и «после». Я глубоко вдохнула, чувствуя, как воздух царапает горло, и заставила себя выпрямиться. Нельзя было сейчас поддаваться слабости. Нельзя было позволить себе рассыпаться на части прямо здесь, на виду у всех. - Соберись, Аренсия, - прошептала я себе, стирая тыльной стороной ладони непрошеную влагу с ресниц. - Сейчас не время для слёз. Пока я шла, мысли метались, как испуганные птицы. Как это сообщить Кайлану? Стоит ли вообще ему говорить? А вдруг он решит, что я вру? Или что я беременна не от него? Он же видел меня с Элианом… Видел, как мы уходили вместе. Что, если он уже всё для себя решил? Что, если в его глазах я уже стала той, кто предал его первой? Эти вопросы терзали меня, впивались в сознание острыми иголками, и с каждым шагом становилось только тяжелее. Наконец впереди показался мой дом - такой привычный, такой родной, он вдруг показался мне не крепостью, а просто стенами, за которыми я надеялась спрятаться от всего мира. И тут я замерла. У двери стоял Кайлан. Он запустил руку в волосы, взлохмачивая их, будто пытался таким образом привести в порядок свои мысли. Его плечи были напряжены, лицо осунулось, а под глазами залегли тёмные тени тревоги. Он то делал шаг к двери, то отступал, будто не решался постучать, будто боялся того, что может услышать за ней. Моё сердце пропустило удар, а потом заколотилось, где‑то в горле, мешая дышать. Хотелось развернуться и уйти, спрятаться, дать себе ещё немного времени, чтобы привыкнуть к этой новой правде. Но ноги будто приросли к земле. Кайлан наконец заметил меня. Его лицо на мгновение осветилось чем‑то похожим на облегчение, но тут же снова стало напряжённым, словно он боялся спугнуть этот миг. Он сделал шаг ко мне, потом ещё один, сокращая расстояние, между нами. - Ари… - его голос прозвучал хрипло, будто он долго молчал и теперь слова давались ему с трудом. - Я… Я должен был прийти раньше. Должен был всё объяснить. Но не знал, с чего начать. Не знал, поверишь ли ты мне вообще. Я стояла, не в силах вымолвить ни слова. Все заготовленные фразы, все резкие слова, которыми я собиралась отгородиться, рассыпались в пыль, стоило ему только посмотреть на меня вот так - с этой отчаянной, почти детской надеждой. Он подошёл ближе, остановился в шаге от меня, будто боялся нарушить невидимую границу, которую я сама, когда‑то провела, между нами. - Пожалуйста, дай мне минуту, - тихо попросил он. - Просто выслушай. Я не прошу ничего больше. Просто дай мне сказать. Ветер тронул мои волосы, принёс запах дождя и сырой земли, и на мгновение мне показалось, что весь мир замер, ожидая моего ответа. Что сказать? Прогнать его? Впустить? Или просто стоять здесь, между прошлым и будущим, не решаясь сделать шаг ни в одну из сторон? Я сжала пальцы на руках, чувствуя, как под ними захрустел пакет с травами, и тихо, почти шёпотом, произнесла: - Говори. И в этом одном слове было всё: и боль, и надежда, и страх, и то самое хрупкое доверие, которое ещё не исчезло до конца. ---------- Глава 65. Кайлан. Глава 65. Кайлан. Выйдя за пределы дворца, я поднял взгляд к небу. Тяжёлые тучи нависали над городом, обещая скорый ливень, но я почти не замечал их. Лето в этом году выдалось на удивление дождливым. В голове крутились слова дяди: «Завтра утром ты отправляешься. Я всё сказал». Нет. Всё не может так закончиться. Не вот так - приказом, командировкой, вынужденным молчанием. Я не позволю. Взяв себя в руки, я направился в начале домой, нужно было кое-что взять, а затем - в сторону Академии. Аренсия в любом случае должна быть там. Пока карета катила по улицам, я снова и снова прокручивал в голове наш с ней разговор, подбирал слова, пытался выстроить фразы так, чтобы они звучали не как оправдания, а как правда. Но чем больше я думал, тем яснее становилось: никакие слова не смогут передать то, что рвалось изнутри. А станет ли она вообще меня слушать? Или, может, не нужно ничего говорить - просто увидеть её? Постоять рядом. Помолчать. Возможно, я пойму, как поступить, только когда увижу её лицо, когда смогу прочесть в её глазах хоть каплю того, что когда‑то было, между нами. Карета остановилась у ворот Академии. Я вышел, расправил плечи и широким шагом направился внутрь. Прошёл мимо охраны - стражники смотрели на меня пристально, будто взвешивали, стоит ли останавливать. Но я шёл так, будто имел право быть здесь, будто весь этот мир должен был расступиться передо мной. Внутри Академии на меня смотрели так, будто увидели призрака или какую‑то диковинку: кто‑то отводил взгляд, кто‑то, наоборот, не мог оторвать глаз. Я не обращал внимания. Поднялся по лестнице, прошёл по коридору, где каждый шаг отдавался эхом в груди, и наконец остановился у двери кабинета Аренсии. Я постучал. Один раз. Второй. Тишина. Не дожидаясь ответа, я повернул ручку и распахнул дверь. Внутри меня встретил привычный спокойный полумрак и тишина. На столе лежали стопки бумаг, на подоконнике стояла чашка с остывшим чаем. Но самой Аренсии не было. «Может, она вышла?» - мелькнула мысль, острая и тревожная. И тут же, за соседней дверью - маленькой каморкой, куда складывали старые книги и ненужные вещи, - я услышал лёгкий шорох, едва уловимый, но достаточный, чтобы насторожиться. - Арен? - позвал я, и голос прозвучал чуть резче, чем хотелось. Подняв наготове трость - скорее по привычке, чем из опасения, - я приблизился к этой двери. Сердце билось, где‑то в горле, а в голове крутилась одна мысль: только бы с ней всё было в порядке. Резко распахнув дверь, я замер. За ней стояли Кэти и какой‑то мужчина. Они явно решили там уединиться: Кэти торопливо оправляла платье, а мужчина выглядел так, будто хотел провалиться сквозь пол. Кэти вскрикнула, прикрывая лицо рукой, а затем, справившись с первым испугом, вышла из каморки, старательно избегая моего взгляда. Я на мгновение замер, а потом, стараясь сохранить невозмутимость, слегка кашлянул в кулак, давая понять, что не собираюсь ни в чём их обвинять. - Прошу прощения, - коротко бросил я, будто ничего особенного не произошло. Кэти подняла на меня глаза, в них читалась смесь смущения и настороженности. - Кайлан? Что ты тут делаешь? - спросила она, чуть нахмурившись. - Я ищу Аренсию. Мне нужно ей кое‑что сообщить. Она посмотрела на меня пристально, будто размышляя, стоит ли вообще мне что‑то говорить. Потом пожала плечами, стараясь выглядеть равнодушной, но в её взгляде мелькнуло беспокойство. - Сегодня она на работу не приходила. Эти слова ударили, как ледяной водой. - Почему? Что случилось? - спросил я, и в голосе прозвучала такая резкость, что Кэти невольно отступила на шаг. - Не знаю точно. Вчера она ушла домой пораньше. Сказала, что плохо себя чувствует. Я думала, просто переутомилась… Я не дослушал. Развернулся и бросился к двери, уже на ходу бросив: - Спасибо. Ноги несли меня вперёд, по коридорам, вниз по лестнице, через ворота, по улицам - всё быстрее, будто скорость могла приблизить меня к ней, могла уберечь от самого страшного. Наконец я добежал до её дома. Заглянул в окна - внутри было тихо, темно, ничего не видно. Сердце сжалось от дурного предчувствия. Тогда я подошёл к двери и остановился, запустив руку в волосы, взлохмачивая их от напряжения. Ходил туда‑сюда, пытаясь собраться с мыслями, понять, что же всё‑таки сказать, когда она откроет. «Прости», «Я ни в чём не виноват», «Пожалуйста, выслушай меня» - фразы кружились в голове, смешивались, теряли смысл. В какой‑то момент я остановился, глубоко вдохнул и уже поднял руку, чтобы постучать, как вдруг краем глаза заметил движение сбоку. Повернув голову, я увидел её. Аренсия стояла неподалёку, смотрела на меня, и в её взгляде читалось столько всего сразу - усталость, тревога, боль, и… едва уловимая надежда, которую она, наверное, сама пыталась скрыть. Внутри пронеслась волна облегчения - такая сильная, что на мгновение даже дыхание перехватило. Она здесь. С ней всё в порядке. По крайней мере, физически. Я сделал шаг ближе, потом ещё один, стараясь не нарушать ту невидимую границу, которую она снова построила вокруг себя. - Ари, - тихо произнёс я, чувствуя, как слова царапают горло. - Пожалуйста, дай мне всего минуту твоего времени. Я не прошу ничего больше. Просто позволь мне сказать. Она не отступила. Не отвернулась. Просто стояла и смотрела на меня, будто пыталась прочесть в моих глазах правду, которую я так отчаянно хотел ей подарить. - Говори, - послышался её короткий и тихий ответ. От этого ответа внутри меня зажглась маленькая искра надежды. Она не прогнала меня. Не высказала своё недовольство. Просто дала мне высказаться. Возможно, внутри неё всё же теплятся хоть какие‑то чувства ко мне - пусть даже это просто остатки былой привязанности, тень того тепла, что когда‑то нас связывало. - Я знаю, что ты не хочешь меня видеть, не хочешь слушать мои объяснения… Поэтому я, пожалуй, ничего и не буду говорить, ведь ты сама для себя уже всё решила. Я просто… - я на мгновение прервался, глядя в её глаза, полные ожидания и невысказанной боли. Они будто кричали о том, сколько всего накопилось за это время, но она всё ещё слушала меня. И этого было достаточно, чтобы я не сдался сразу. - Я просто решил, что, возможно, ты бы хотела знать… Я отступил на шаг, снова запустил руки в волосы и тяжело выдохнул. Я даже не думал, что сказать всё это будет настолько тяжело. Слова будто цеплялись друг за друга, ломались, не складывались во что‑то цельное. - Что‑то случилось? - снова послышался её тихий голос, и в нём было столько искреннего беспокойства, что у меня сжалось сердце. Я посмотрел на неё - и в этот момент мне до безумия захотелось её поцеловать. Как раньше. Без условий, без ожиданий просто потому, что она была здесь, передо мной, живая, настоящая, и мне отчаянно не хватало этого ощущения её близости. И я так и поступил. - Прости, - прошептал я и резко сократил расстояние, между нами. Поцеловал её - бережно, но с такой жаждой, будто она была моим воздухом, единственным, что могло удержать меня на плаву. Я видел, как распахнулись её глаза от удивления, как в них мелькнули растерянность и что‑то ещё, едва уловимое - будто на долю секунды она поддалась этому порыву. Но уже в следующее мгновение она сама прервала поцелуй. Отступила на полшага, посмотрела на меня с такой обидой, что эта боль отозвалась во мне острой иглой. - Зачем? Зачем это всё, Кайлан? - её голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки, спрятав эту дрожь за холодом. - Ты появляешься, когда тебе вздумается, делаешь, что хочешь, а потом снова исчезаешь. Ты хоть понимаешь, как это больно? Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё сжимается. Горькая усмешка сама собой тронула мои губы. - Понимаю, - тихо произнёс я. - И за это мне тоже жаль. Не сводя с неё взгляда, я медленно достал из кармана ту самую коробочку - маленькую, обтянутую тёмно‑синим бархатом, с тонкой серебряной гравировкой по краям. Я всё никак не решался её подарить, подбирая подходящий момент, который, как теперь казалось, так и не наступил. Протянул её Аренсии. - Возьми. Я хотел подарить это тебе раньше… но так и не нашёл подходящего времени. Теперь… пусть она будет у тебя. Даже если ты не откроешь её сейчас. Она не стала её открывать. Лишь посмотрела на коробочку, потом на меня - со злобой, с непониманием, с той самой болью, которую я сам ей и причинил. - Кайлан, хватит ходить вокруг да около! - её голос стал твёрже, в нём зазвенела сталь. - Либо говори, что хотел сказать, либо уходи. Не надо этих полунамёков и красивых жестов. Мне этого больше не нужно. Я глубоко вздохнул. Хотелось рассказать ей всё: про Лиру, про иллюзию, про то, как я ненавидел себя за то, что втянул Аренсию в эту грязь. Хотелось умолять её поверить мне. Но слова снова застряли в горле, тяжёлые и бесполезные. Вместо этого я просто сказал: - Завтра я уезжаю. Далеко. И, возможно… возможно, ты сможешь наконец вздохнуть с облегчением. Я больше не буду мешать тебе жить. Её лицо на мгновение будто окаменело, а потом в глазах мелькнуло что‑то такое, от чего мне стало ещё тяжелее. Я криво улыбнулся, стараясь скрыть, как сильно эти слова ранят меня самого. - Спасибо за этот поцелуй, - тихо добавил я, будто это было самое важное, что я мог у неё попросить. - Даже если он был только для того, чтобы поставить точку. Развернувшись, я пошёл прочь. Шаги давались тяжело, будто земля тянула меня вниз, не желая отпускать. Отойдя немного, я почувствовал, что она всё ещё смотрит мне вслед. Я знал это без оглядки - ощущал спиной этот взгляд, такой родной и такой далёкий одновременно. Но я не обернулся. Не мог. Если бы я увидел в её глазах хоть каплю сожаления, хоть намёк на то, что она хочет меня остановить, я бы не нашёл сил уйти. А уйти было нужно. Я шёл вперёд, сжимая кулаки, чувствуя, как ветер треплет волосы и будто пытается выдуть из груди эту невыносимую тяжесть. Впереди ждала долгая дорога, чужие города, чужие проблемы - всё, что должно было отвлечь меня от мыслей о ней. Но где‑то глубоко внутри я понимал: никакие расстояния и никакие дела не смогут стереть из памяти тот миг, когда она прошептала: «Говори». И даже если теперь между нами осталась только тишина, я был благодарен ей за ту минуту, когда она меня слушала. ---------- Глава 66. Аренсия. Глава 66. Аренсия. Он сказал мне, что уедет. Что больше не прийдет. В этот момент мне показалось, что я теряю что‑то настолько родное и близкое, что хотелось закричать, рвануться вперёд, схватить его за руку и не отпускать. Но я стояла, будто прикованная к земле, и смотрела, как он уходит. Он пришёл сказать мне об этом. И ушёл… Я ещё долго стояла на одном месте, сжимая в руках коробочку, которую он мне дал. Пальцы впивались в бархат, словно так можно было удержать хоть крупицу того, что ускользало. Он уходил медленно, не оборачиваясь, но будто ожидая, что я могу его остановить. А я не стала. Не сказала ничего. Не смогла. Небо темнело, тяжёлые тучи нависли над городом, и вскоре первые капли дождя упали на лицо, смешиваясь со слезами, которых я даже не заметила. Я стояла, пока ливень не промочил платье насквозь, пока холод не пробрался под кожу, сковывая движения. Только тогда я очнулась и побрела к дому, сгорбившись, пряча лицо от дождя. Внутри всё ныло от пустоты, от этого страшного ощущения завершённости. Теперь и он сам поставил точку - так же, как когда‑то решила сделать я. В доме было тихо и как будто чуть теплее, хотя сырость уже проникла и сюда. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла вниз, пока не оказалась на полу. Коробочка всё ещё была в моих руках. Я провела пальцем по серебряной гравировке, а потом приложила вторую руку к животу. И только тут до меня до конца дошло: я не сказала ему. Не успела. Или… не смогла. - Я не сказала ему, - прошептала я в тишину комнаты, и эти слова прозвучали как признание в самой большой своей слабости. - Он уезжает, а я даже не знаю куда. И он ничего не знает… Перед глазами встала мамина строгая фигура, её холодный взгляд, её непреклонное: «Забудь о Кайлане». Если она узнает о беременности, то не просто будет не в восторге - она отречётся от меня. Тем более узнав о том, что я нарушила её запрет. Хотя… Это явно случилось гораздо раньше, чем она про него узнала. Я слишком хорошо знала эту её черту: для неё честь и репутация семьи значили больше, чем чувства дочери. Я поднялась, прошла в спальню, подошла к кровати и села на край, тяжело опустив плечи. - Значит, так нужно, - сказала я вслух, будто пытаясь убедить саму себя. - Значит, Кайлан был дан мне не для того, чтобы мы были вместе. А, чтобы подарить мне дитя. Я легла на кровать, уставилась в потолок, где в углу медленно ползла тонкая трещина - будто сама комната отражала то, что творилось у меня внутри. Чувство пустоты росло, ширилось, грозило поглотить меня целиком. Но я стискивала зубы и гнала его прочь. Нельзя было поддаваться. Нельзя было рассыпаться на части. За окном дождь стучал по крышам, ветер выл в трубах, а я лежала и слушала эту музыку одиночества, пока небо не начало сереть, обещая рассвет. Почти на рассвете я наконец уснула - неглубоко, тревожно, будто боялась, что если закрою глаза надолго, то уже не найду дороги назад. Проснувшись, я сразу поняла, что опаздываю. Солнце уже стояло высоко, а я должна была быть на работе. Я отпрашивалась всего на один день, и теперь нельзя было подвести Кэти и остальных. - Беременность - не болезнь, - произнесла я твёрдо, словно эти слова могли придать мне сил. - Я справлюсь. Собравшись, я вышла на улицу. Город уже жил своей обычной жизнью: спешили прохожие, кричали торговцы, звенели подковы лошадей. Всё было, как всегда. Только я была другой. По дороге я пыталась разобраться в своих чувствах. Что я испытываю от осознания беременности? Радость? Страх? Одиночество? Но мысли путались, эмоции сталкивались, и я так и не смогла вычленить что‑то одно. Это было похоже на клубок ниток, который невозможно распутать: потянешь за одну нитку - запутается ещё сильнее. Когда я пришла на работу, Кэти тут же выскользнула из‑за своего стола и подошла ко мне. В её глазах читалось искреннее беспокойство. - Ари, ты как? - она взяла меня за руки, вгляделась в лицо. - Ты такая бледная… Ты точно не больна? Может, всё‑таки сходишь к мадам Саваж? Я заставила себя улыбнуться - пусть и не слишком убедительно. - Всё в порядке. Правда. Это было просто переутомление. Вчера мне стало легче, а сегодня я уже готова работать. Кэти прищурилась, будто пыталась прочесть правду между строк, но потом просто кивнула, решив, видимо, не давить. - Ладно. Но если почувствуешь себя плохо - сразу скажи, хорошо? Не геройствуй. - Хорошо, - пообещала я, чувствуя, как язык чуть ли не обжигает от того, что я не говорю всей правды. Почему я не рассказала ей? Почему слова будто застряли в горле? Может, потому что боялась увидеть в её глазах то же самое осуждение, что мерещилось мне в мамином взгляде. Или потому, что сама ещё не была готова произнести это вслух: «Я беременна. И отец ребёнка уехал сегодня утром». Остаток дня я старалась держаться как обычно: отвечала на письма, разбирала бумаги, кивала, когда нужно было, улыбалась, когда от меня этого ждали. Но каждый раз, когда пальцы касались коробочки в кармане, внутри что‑то сжималось - тихо, больно, но не настолько, чтобы я позволила себе остановиться и заплакать. А вечером, закрывая дверь кабинета, я на мгновение замерла, глядя на пустой коридор, по которому, когда‑то шёл Кайлан. И прошептала в тишину: - Будь осторожен. Где бы ты ни был… будь осторожен. ---------- Глава 67. Аренсия. Глава 67. Аренсия. Прошла неделя с момента, как Кайлан уехал. Каждый день напоминал предыдущий - одинаково серый, одинаково тяжёлый, будто время потеряло краски и теперь текло в одной тусклой гамме. Пока была возможность, я заставляла себя работать: составляла документы, перечитывала свитки с заклинаниями, чтобы убедиться, что они будут безопасны для студентов, подготавливала материалы на следующий учебный год. Я специально загружала себя делами до изнеможения - только бы не оставаться наедине с мыслями, только бы не вспоминать его голос, его взгляд, тот прощальный момент у двери. Я понимала, что так нельзя, что рано или поздно придётся остановиться и посмотреть правде в глаза, но сейчас мне было легче прятаться за кипами бумаг и сухими строками гримуаров. Вечерами я тоже старалась занять себя, чем‑нибудь: читала, перебирала старые конспекты, пыталась вязать - хоть что‑то, что требовало внимания и не давало мыслям снова и снова возвращаться к нему. Иногда я ловила себя на том, что провожу рукой по волосам, будто проверяя, не стали ли они короче, и улыбалась сквозь слёзы: теперь я чаще держала их распущенными. Они несли в себе тёплые воспоминания о том, как он когда‑то провёл пальцами по моим прядям и тихо сказал: «Ты такая красивая, когда не пытаешься казаться сильной». О чём‑то, о чём я старалась больше не думать. Вот и сегодня я сидела на работе, вникала в гримуары по бытовой магии, пытаясь сосредоточиться на сухих формулировках и сложных схемах, когда внезапно раздался резкий звон камня связи. Я вздрогнула от неожиданности, будто этот звук прорвался сквозь толщу тишины, которую я так старательно выстраивала вокруг себя. Быстро встала из‑за стола и подошла к камню. - Аренсия Эшфорд слушает, - отчеканила я по привычке, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи. - Аренсия, будь добра, зайди ко мне. Сейчас, - услышала я голос Ректора на той стороне связи. В нём слышалось лёгкое напряжение, которое я не могла не заметить. - Х‑хорошо, - немного заикаясь, ответила я и нажала на кнопку сброса. Странно… Ректор снова зовёт меня, но зачем? Конференций никаких больше не предвидится, вступительные экзамены мы уже провели… Может, что‑то по учебному процессу? Или… я невольно сжала пальцы в кулаки… Я положила камень связи на место, глянула в зеркало, поправила платье и волосы. Руки слегка дрожали, но я старалась не обращать на это внимания. Идя по коридорам, я мысленно возвращалась к вопросу: «Зачем я снова нужна Ректору?». Шаги отдавались эхом, и с каждым метром сердце билось всё быстрее, будто эта дверь в кабинет мистера Гордона должна была разделить мою жизнь на «до» и «после». Я остановилась у дверей приёмной, сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь, и постучалась. Потом медленно открыла дверь. - Вызывали? - произнесла я, стараясь не смотреть вглубь кабинета, будто боялась увидеть там что‑то, к чему ещё не была готова. Закрыв за собой дверь, я развернулась - и ахнула. Внутри кабинета, за своим столом сидел мистер Гордон. Перед столом, в креслах, расположились господин Леон и ещё какой‑то мужчина, явно знатного происхождения - в его осанке и взгляде читалась власть. Рядом стояли Кэти и Элиан. Их лица выглядели встревоженными, и от этого мне стало не по себе, будто воздух в комнате стал гуще и тяжелее. - Аренсия, проходи, присаживайся, - услышала я слегка взволнованный голос Ректора. Слегка кивнув, я прошла к столу и опустилась на стул, который мне предложил господин Леон. Провела взглядом по всем собравшимся, чувствуя, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия. Леон и мистер Гордон переглянулись и вздохнув он начал: - Аренсия, позволь, для начала, представить тебе герцога Альфреда Лероя Вейнхарта, и по совместительству нашего с Кайланом отца. На мгновение я вспомнила мамину реакцию, когда она узнала фамилию Кайлана. Тогда она побледнела, будто увидела привидение, и резко сказала: «Забудь о Кайлане». Теперь мне стало ясно, почему она была такой бурной. Нервно сглотнув, я резко встала со своего места и склонилась в глубоком поклоне перед мужчиной. - Ваше Сиятельство… - прошептала я, чувствуя, как дрожат колени. Герцог лишь мягко улыбнулся и махнул рукой. - Не нужно формальностей, милое дитя. Садись. Мы здесь не для церемоний. Я опустилась на стул, снова вглядываясь в лица присутствующих. На мгновение мне даже стало неловко - будто я случайно ворвалась в чужую, слишком серьёзную тайну. Кашлянув, Леон наклонился вперёд, опершись локтями о колени, и произнёс слова, от которых у меня будто ушёл пол из‑под ног: - Кайлан пропал. Эти слова прозвучали как приговор. Холодный, беспощадный, лишающий воздуха «Нет. Этого не может быть. Только не снова. Только не он. Я была готова его отпустить, зная, что он жив и здоров, просто находится, где‑то далеко… Но это… Это совсем другое». Горячие слёзы покатились по щекам, но я даже не пыталась их вытереть. - Как… как такое могло случиться? - прошептала я, голос дрожал, ломался, будто каждое слово приходилось выдирать из груди. - Он говорил, что должен уехать. Неужели он не добрался до места назначения? Герцог медленно покачал головой, и в его взгляде было столько усталости и боли, что мне стало страшно. - Он вообще не уезжал, - тихо произнёс он. - Когда утром за ним прибыл экипаж, его не оказалось ни дома, ни на работе. Сначала все подумали, что он просто сбежал, ослушался приказа… Хотя мы все знаем, что он не из таких людей. Но прошла неделя, а о нём нет совсем никаких вестей. Теперь мы… мы начинаем предполагать самое худшее. Я смотрела на них, не в силах поверить. В голове крутились обрывки воспоминаний: его прощальная улыбка, слова «спасибо за поцелуй», коробочка, которую он мне отдал… Неужели он что-то знал? Что-то чувствовал? - И вот мы вспомнили о тебе, - тихо добавил Леон, глядя на меня с какой‑то виноватой нежностью. - Думали, что, возможно, хотя бы тебе что‑то известно. Вы с Кайланом были близки, и это уже ни для кого не тайна. Может, он что‑то тебе сказал? Что‑то, что могло бы стать зацепкой? Машинально я приложила руку к животу - будто проверяя на месте ли частичка, которую он мне подарил. Жест получился незаметным на первый взгляд, но всё же все в комнате его увидели. На миг в кабинете повисла другая тишина - не напряжённая, а полная молчаливого понимания. Никто не произнёс ни слова, никто не задал вопросов, но в глазах Кэти мелькнуло сочувствие, а герцог чуть склонил голову, будто принимая эту немую боль. - Если ты вспомнишь хоть что‑нибудь, - снова заговорил герцог, и голос его звучал теперь мягче, почти по‑отцовски, - любую мелочь: слово, взгляд, намёк на то, куда он мог пойти перед отъездом, - пожалуйста, скажи нам. Любая деталь может оказаться важной. Я слабо кивнула, хотя сама едва осознавала, что делаю. Мысли путались, перед глазами всё плыло от слёз, а в груди разрасталась тяжесть, от которой хотелось закричать. - Я вспомню, - прошептала я, скорее себе, чем им. - Я обязательно что‑нибудь вспомню. Ректор тихо кашлянул и предложил всем немного воды, пытаясь хоть как‑то сгладить эту невыносимую напряжённость. Кэти сделала шаг вперёд, будто хотела подойти ко мне, обнять, но остановилась, не решаясь нарушить эту хрупкую границу. А я сидела, сжимая пальцами край стула, и чувствовала, как в груди, сквозь страх и отчаяние, пробивается упрямое, отчаянное чувство: я не сдамся. Если Кайлан пропал, если ему грозит опасность - я найду его. Даже если придётся перевернуть весь мир. ---------- Глава 68. Аренсия. Глава 68. Аренсия. Я сидела и не верила в происходящее. Это казалось просто каким‑то нереальным сном. Ужасным сном. Этого не могло произойти дважды. Просто не могло. Почему именно со мной? Почему я должна испытать эту боль снова? Мысли путались, перед глазами всё плыло, а в груди разрасталась такая тяжесть, будто на меня навалили целую гору камней. Я смотрела в одну точку, не замечая ничего вокруг, и пыталась убедить себя, что сейчас кто‑нибудь рассмеётся и скажет, что это просто злая шутка. Но никто не смеялся. В кабинете стояла мёртвая тишина, нарушаемая лишь редким тихим вздохом. Леон первым нарушил это оцепенение - он встал, расправил плечи и, стараясь говорить спокойно, обратился к герцогу: - Отец, думаю, нам стоит поехать домой. Здесь мы пока ничего не сможем сделать, а лишние глаза и уши нам ни к чему. Его слова привлекли внимание всех присутствующих. Все будто очнулись от тяжёлого наваждения и начали переглядываться, словно ища друг у друга подтверждения, что всё идёт как надо. А я продолжала сидеть, уставившись в одну точку. Время будто застыло, и я была его частью - неподвижной, холодной, пустой. Ко мне подошла Кэти. Она не стала ничего говорить - просто обняла меня, крепко, по‑дружески, так, как умеют только самые близкие люди. - Всё обязательно будет хорошо, - прошептала она мне на ухо, и в её голосе звучала такая искренняя вера, что на мгновение мне даже захотелось ей поверить. - Мы его найдём. Обязательно найдём. Я не ответила. Только кивнула, потому что боялась, что если открою рот, то либо закричу, либо разрыдаюсь, и тогда уже не смогу остановиться. Элиан хотел, что‑то сказать мне, но, видимо, не нашёл нужных слов. Он грустно посмотрел на всех, потом задержал взгляд на мне, словно хотел передать без слов всю свою поддержку, и медленно покинул комнату. Дверь тихо щёлкнула за его спиной, и этот звук прозвучал как ещё одна капля в море моего отчаяния. Наконец я встала. Не говоря ни слова, не глядя ни на кого, я направилась к выходу. Пока я шла, мне казалось, что стены сдвигаются, потолок всё сильнее давит на плечи, а пол вот‑вот уйдёт из‑под ног. Каждый шаг давался с трудом, будто я шла сквозь густую, вязкую тьму, которая цеплялась за подол платья и не хотела отпускать. Уже у самой двери меня остановил голос герцога: - Аренсия. Я обернулась. Герцог подошёл ко мне. В его взгляде читалась глубокая, почти отцовская обеспокоенность. - Как ты себя чувствуешь? - тихо спросил он. - Прости, что мы вывалили на тебя всё это. Но ты… ты была последней, кто видел его. И, возможно, последней, кто знает его по‑настоящему. Я хотела сказать, что не знаю ничего, что я вообще ничего не понимаю, но вместо этого просто пожала плечами. Герцог чуть наклонил голову, будто пытаясь заглянуть мне прямо в душу. - Я хочу, чтобы ты пока пожила у нас. В нашем доме тебе будет безопаснее, да и… нам будет спокойнее знать, что ты под присмотром. - Нет, это неправильно, - быстро проговорила я, качая головой. - Я не могу. У меня есть свой дом, своя жизнь… Он подошёл ближе, взял мои похолодевшие руки в свои тёплые ладони и посмотрел мне прямо в глаза. - Я видел тот жест в кабинете. Когда ты приложила руку к животу. Скажи, мне не показалось? Я опустила взгляд, чувствуя, как к горлу подступает ком. Не было сил врать, не было сил притворяться, что ничего не происходит. Я просто медленно покачала головой. К нам подошёл Леон. Герцог не отпустил моих рук, только чуть крепче их сжал. - Если с Кайланом действительно что‑то случилось, - тихо произнёс герцог, и голос его дрогнул, - я буду рад тому, что он успел оставить после себя замену. Частичку себя. По его щеке медленно скатилась одинокая слеза. Леон положил руку ему на плечо, будто поддерживая, и, обернувшись ко мне, сказал: - Пусть это и не официально, пусть всё вышло не так, как должно было быть… но ты стала частью нашей семьи. Я смотрела на них, не понимая, что происходит. В голове крутилось только одно: «Я не могу быть частью вашей семьи. Я никто. У меня нет титула, нет власти, нет больших денег…» - Я понимаю твои мысли, но не нужно задумываться, - мягко прервал меня герцог. - Кайлан увидел в тебе больше, чем весь этот показной пафос, больше, чем все эти пустые титулы и звания. Для нас этого уже достаточно. Ты носишь его дитя, носишь частичку моего сына. И для нас это важнее всего. Я глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри борются страх, боль и странное, едва уловимое чувство защищённости. Впервые за долгое время мне не нужно было быть сильной в одиночку. - Хорошо, - наконец прошептала я. - Я поеду с вами. Герцог едва заметно улыбнулся, и в этой улыбке было столько облегчения, что мне стало чуть легче дышать. - Мы с Леоном будем ждать тебя внизу. Собери то, что тебе нужно и выходи. Я кивнула и пошла прочь из кабинета. По коридорам Академии я шла уже не так неуверенно, будто сама тяжесть дня немного спала с плеч. Но в голове всё равно крутился один и тот же вопрос: как же так всё произошло? Я снова потеряла свою любовь - и в этот раз, вопреки всему, обрела семью. Собирая вещи, я машинально коснулась коробочки, которую подарил мне Кайлан. Пальцы скользнули по серебряной гравировке, и на мгновение мне показалось, что я чувствую его тепло. «Мы найдём тебя», - подумала я, прижимая коробочку к груди. - «Даже если весь мир будет против, я тебя найду». ---------- Глава 69. Аренсия. Глава 69. Аренсия. Я стояла в кабинете, держа в руках ту самую коробочку. Пальцы слегка дрожали, будто даже дерево ощущало моё напряжение. Я очень долго смотрела на неё, изучая каждую линию гравировки, каждый изгиб бархатной ткани - словно если присмотреться достаточно пристально, можно было прочесть в этих узорах ответ на все вопросы. Да, я боялась её открыть, сама не зная почему. А вдруг там записка? А вдруг что‑то страшнее - какое‑то прощальное слово, которое разобьёт сердце окончательно? Но в то же время в груди разгоралась слабая, упрямая надежда: а вдруг там то, что сможет привести меня к нему? Я снова покрутила коробочку в руках, и в голове проскользнула мысль: «А вдруг это ключ? Не буквальный, конечно, а какой‑то знак, намёк, который я просто не заметила раньше?» Не став больше раздумывать, я откинула крышку. То, что я увидела внутри, заставило моё сердце забиться чаще, а дыхание на мгновение остановиться. Внутри лежал кулон - тонкий, изящный, в форме полумесяца, с крошечными вкраплениями лунного камня, мерцавшими даже в тусклом свете кабинета. Это был тот самый кулон, который я заметила, когда мы с Кайланом проходили мимо ювелирной лавки. Я тогда просто остановилась, засмотревшись на витрину, даже и не думала о том, чтобы купить его. Он был слишком дорогим, слишком красивым для меня. Но он… он купил его. Для меня. Он запомнил. На глаза навернулись слёзы, и я прижала кулон к себе, будто пытаясь удержать ускользающее тепло. Полумесяц тихо звякнул в тишине, и мне на миг показалось, что я действительно чувствую его тепло - такое родное, будто Кайлан был рядом, стоял за спиной и тихо шептал: «Я здесь. Всё будет хорошо». Дрожащими пальцами я застегнула цепочку на шее. Кулон лёг на грудь, холодный поначалу, но очень быстро согрелся от моего тепла, словно принял меня, признал своей хозяйкой. Собрав вещи, я спустилась вниз. У крыльца Академии стояла роскошная карета, запряжённая четвёркой вороных коней. Их сбруя поблёскивала серебром, а на дверце кареты красовался герб Вейнхартов - гордый, тяжёлый, будто сам металл хранил в себе вековую историю рода. «Ну естественно, он же герцог», - пронеслось у меня в голове с горьковатой усмешкой. Всё в этом мире напоминало о пропасти между моим миром и миром Кайлана. Леон подошёл ко мне и молча помог устроиться в карете. Внутри всё было отделано тёмно‑бордовым бархатом и полированным деревом, пахло ладаном и ирисом - спокойным, благородным запахом, который, казалось, должен был внушать уверенность, но лишь усиливал моё чувство потерянности. Пока мы ехали, никто не осмелился нарушить тишину. Герцог смотрел в окно, его лицо оставалось неподвижным, но время от времени он сжимал и разжимал пальцы, выдавая внутреннее напряжение. Леон сидел напротив, прямой и собранный, будто готовый в любой момент сорваться с места и броситься на поиски. Я тоже смотрела в окно, наблюдая, как город постепенно сменяется предместьями, а затем и полями, убегающими к горизонту. Карета мерно покачивалась, убаюкивая, и вскоре я заметила, что мы совсем выехали из города. Но в какой‑то момент меня резко кольнула простая, бытовая мысль: мне будет нечего носить. Все мои платья остались в моём маленьком доме, который остался мне от Даэрона, к которому я так привыкла, который казался мне убежищем, а теперь выглядел просто как временное пристанище, которое я покинула, возможно, навсегда. - Можно… можно заехать ко мне домой? - тихо спросила я, не глядя ни на кого, будто стыдясь самой просьбы. - Мне нужно взять одежду. Леон, не отводя взгляда от проплывающего за окном пейзажа, спокойно покачал головой. - Не нужно. Всё, что тебе будет нужно, мы купим. Можешь об этом даже не переживать. Я неловко кивнула и снова отвернулась к окну. «Ну конечно, у них же немеряно денег… Они могут позволить себе приобрести даже гектары земель с огромными поместьями, не то, что пару платьев», - думала я, чувствуя, как внутри смешиваются благодарность и неловкость. Дорога стала уже, тени от деревьев ложились на неё причудливыми узорами, а воздух стал чище, напоённый запахом трав и далёкой грозы. Спустя некоторое время впереди показалось поместье. Оно раскинулось на холме, будто вырастая из самой земли, и в лучах закатного солнца, казалось, не просто домом, а крепостью, храмом, чем‑то вечным и незыблемым. Высокие башни тянулись к небу, их шпили ловили последние лучи и вспыхивали золотом. Стены из серого камня были увиты плющом, который в закатном свете отливал багрянцем, словно впитал в себя весь жар уходящего дня. Перед главным входом раскинулся сад - строгие аллеи, симметричные клумбы, мраморные статуи, застывшие в вечном молчании. Всё здесь дышало порядком, силой и древней властью. Когда карета проехала через главные ворота, миновала сад и остановилась у широких ступеней, ведущих к массивным дверям, я поняла: теперь точно нет пути назад. Я переступила невидимую черту, оставив позади прежнюю жизнь, прежнюю себя. Двери распахнулись, и на пороге появился дворецкий в строгой ливрее. Он склонил голову, и в этом поклоне было столько достоинства, что я невольно выпрямилась, стараясь соответствовать этому месту, хотя чувствовала себя здесь чужой. Но в тот момент, когда я ступила на ступени, кулон на моей груди чуть дрогнул, будто напоминая: ты здесь не чужая. Ты носишь частичку того, кто был для этого дома не просто сыном, а сердцем. Я прошла через массивные двери, оглядываясь по сторонам, и на мгновение замерла, будто боялась спугнуть это странное ощущение нереальности. Холл был огромен - таким огромным, что голос, если бы я решилась его подать, наверняка утонул бы в этой тишине. Пол из полированного мрамора переливался холодным жемчужным светом, отражая позолоченные канделябры, свисавшие с высокого потолка. По периметру зала высились колонны, обвитые резными узорами, словно застывшие каменные лианы. Между ними висели тяжёлые гобелены - на них были вытканы сцены охоты, битвы, коронации: целая история рода Вейнхартов разворачивалась перед моими глазами. Над лестницей, широкой и плавной, будто текущей на второй этаж, висела огромная картина: суровый предок в парадных доспехах смотрел на входящих так, словно оценивал, достойны ли они переступить этот порог. Лепнина на стенах была тонкой, почти воздушной, и в то же время величественной - она напоминала кружево, отлитое из камня. Тяжёлые бархатные портьеры тёмно‑бордового цвета приглушали уличный свет, делая атмосферу в зале одновременно торжественной и немного таинственной. Стоя посреди этого роскошества, я не могла поверить в действительность происходящего. Всё казалось декорацией к спектаклю, в котором я случайно получила главную роль, не зная ни текста, ни сюжета. Пока я стояла, крутя головой в разные стороны и стараясь охватить взглядом всё сразу, ко мне подошёл герцог и положил руку на плечо - так по‑отцовски, так бережно, что у меня на секунду перехватило дыхание. - Теперь ты здесь будешь жить, - тихо произнёс он, и в его голосе не было приказа - только спокойная уверенность. Я посмотрела на него, всё ещё не веря, будто это просто сон. Но потом реальность снова навалилась тяжёлым камнем: Кайлан пропал, и всё это происходит только из‑за этого. Если бы не ребёнок, я осталась бы одна в своей маленькой обители до конца своих дней. И, возможно, это было бы даже проще - не нужно было бы учиться дышать в этом огромном, чужом мире. Видя, как я опустила глаза в пол, как опустились мои плечи, герцог продолжил, слегка кашлянув, будто подбирая слова, чтобы не ранить ещё сильнее: - Я сейчас попрошу, чтобы тебя отвели в комнату, которая теперь будет твоей. Ты примешь ванну, расслабишься, переоденешься, а чуть позже будет ужин. Там будет вся семья, и я бы очень хотел, чтобы ты спустилась к нам. Я легонько кивнула в ответ, не находя в себе сил сказать хоть слово. Голос будто застрял, где‑то в горле, превратившись в колючий комок. Герцог ещё мгновение постоял рядом, будто хотел добавить, что‑то ещё, утешить, но, видимо, понял, что сейчас любые слова будут лишними. Он слегка сжал моё плечо и отошёл, отдавая распоряжения дворецкому - тот тут же склонил голову и сделал знак молодой служанке подойти ко мне. Служанка - тихая, с внимательными глазами и мягкими движениями - подошла и чуть склонила голову. - Прошу за мной, госпожа. Я покажу вам ваши покои. Я снова кивнула и пошла следом, стараясь ступать ровно, не скользить по гладкому мрамору, который казался мне сейчас предательски неустойчивым. Мы поднялись по лестнице - её ступени были чуть потёрты посередине, и от этого она вдруг показалась мне чуть менее пугающей: значит, по ней ходили каждый день, значит, здесь жили люди, а не призраки прошлого. Мы прошли по длинному коридору, где вдоль стен стояли изящные столики с фарфоровыми вазами, а на стенах висели портреты - все они были серьёзными, сдержанными, будто боялись улыбнуться, чтобы не нарушить вековую строгость дома. Наконец служанка остановилась у высоких двустворчатых дверей, украшенных тонкой резьбой. - Вот ваша комната, госпожа. Если что‑то понадобится - просто позвоните в колокольчик. Горничная придёт сразу. Она открыла дверь и сделала приглашающий жест. Комната оказалась не такой холодной, как я ожидала. Да, здесь тоже была роскошь - высокие потолки, тяжёлые шторы, изящная мебель из тёмного дерева, кровать с резным изголовьем и воздушным балдахином. Но в ней чувствовалась забота: на кресле лежало мягкое покрывало, на столике стоял кувшин с водой и стакан, а у камина - небольшая стопка книг, будто кто‑то заранее подумал, что мне может захотеться почитать, чтобы не оставаться наедине с мыслями. - Спасибо, - прошептала я, и служанка, снова склонив голову, тихо вышла, закрыв за собой дверь. Оставшись одна, я наконец позволила плечам опуститься полностью, а глазам наполниться слезами. Но плакать не стала - просто стояла посреди комнаты, прислушиваясь к тишине, которая здесь звучала иначе, чем в моей прежней квартире: не как одиночество, а как ожидание. Подойдя к окну, я выглянула наружу. Сад уже погружался в сумерки, дорожки терялись в тени, а вдалеке, там, где горизонт сливался с небом, ещё тлела тонкая полоска заката. Я коснулась кулона на груди - он всё ещё хранил едва уловимое тепло, будто помнил прикосновение моих пальцев. «Я не имею права сдаваться», - подумала я, вытирая ладонью щёки и выпрямляя спину. - «Не ради себя. Ради него. И ради того, кто растёт внутри меня». ---------- Глава 70. Аренсия. Глава 70. Аренсия. Я медленно прошлась по комнате, пытаясь принять всю эту роскошь, о которой раньше не могла даже и мечтать. Всё было таким дорогим, таким изысканным, что в какой‑то момент мне стало страшно к чему‑либо прикасаться - будто одно неловкое движение могло что‑то испортить, выдать во мне чужачку, которая не принадлежит этому миру. Я провела пальцами по резному изголовью кровати - дерево было гладким, отполированным до шелковистости, словно его ласкали сотни рук на протяжении десятилетий. Потом коснулась мягкого одеяла, невесомого, будто сотканного из облаков, и скользнула взглядом по летящему балдахину, который колыхался от лёгкого сквозняка, словно шептал: «Здесь тебе ничего не грозит». В этот момент в дверь тихо постучали. - Войдите, - прошептала я, сама удивившись, как непривычно звучит мой голос в этих стенах. Это оказалась та самая горничная, которая привела меня сюда. Она вошла, мягко улыбаясь, и в руках у неё была аккуратная стопка вещей. - Прошу прощения, госпожа, - произнесла она, слегка склонив голову. - Я принесла вам новую одежду и обувь. Всё подобрано так, чтобы вам было удобно. - С‑спасибо, - неловко ответила я и тоже постаралась улыбнуться, хотя улыбка вышла натянутой, неуверенной. - Могу помочь и набрать вам ванну, если пожелаете, - всё так же спокойно и с той же тёплой улыбкой добавила горничная. - Да, буду благодарна, - кивнула я, чувствуя, как внутри смешиваются смущение и странное, почти забытое чувство - забота. О ком‑то, так просто, без требований просто потому, что ты здесь и тебе тяжело. Я прошла с горничной в ванную комнату. Она была большой и светлой: стены облицованы молочно‑белым мрамором, на полу - тёплые каменные плиты, а в центре стояла глубокая медная ванна на изогнутых ножках. Над ней висели полки с пушистыми полотенцами, баночками и флаконами, а рядом, на изящной подставке, стояли хрустальные бутылочки с ароматическими маслами. Окно было распахнуто, и лёгкий ветерок приносил запах сада - свежей зелени и поздних летних цветов. Горничная ловко набрала тёплую воду, от которой поднимался лёгкий пар, и повернулась ко мне. - Какое ароматическое масло вы бы хотели добавить? У нас есть лавандовое, розовое, жасминовое, миндальное… и персиковое - оно очень нежное, с лёгким сладковатым оттенком. Я на мгновение растерялась. Раньше я сама решала, чем пахнуть, чем мыться, что надевать. А теперь передо мной стоял целый мир выбора - и он пугал. - А… какие из них самые спокойные? - спросила я, чуть нахмурившись, будто пытаясь спрятать своё смущение за вопросом. - Персиковое, пожалуй, самое мягкое, - улыбнулась горничная. - Оно не душит запахом, но оставляет на коже тонкий, едва уловимый аромат. - Тогда персиковое, - решительно кивнула я, будто этим выбором могла хоть немного вернуть себе контроль над происходящим. Горничная капнула немного масла в воду - по комнате поплыл нежный, тёплый запах, похожий на воспоминания о лете. Потом она подошла ко мне, чтобы помочь снять платье. И тут меня накрыла волна неловкости. Я невольно отступила на шаг, прижимая руки к груди. - Простите… я сама… - пробормотала я, чувствуя, как горят щёки. - Не стоит извиняться, госпожа, - мягко, без тени осуждения, произнесла горничная. - Здесь нет ничего стыдного. Вы устали, вы переживаете. Позвольте мне просто помочь. Её голос звучал так спокойно, так обыденно, что я вдруг поняла: для неё это не унижение и не вторжение, а просто работа - и в то же время забота. Я опустила плечи и кивнула. - Спасибо, - тихо сказала я. Она помогла мне снять платье, аккуратно сложила его и положила на стул. - Я оставлю новую одежду на кровати, - сказала она, ещё раз улыбнувшись. - А вы пока отдохните. Если понадобится что‑то ещё - просто позвоните в колокольчик. С этими словами она тихо вышла, закрыв за собой дверь, и я осталась одна. Тёплая вода приняла меня, словно обняла, смывая напряжение, сковывавшее мышцы, вытягивая из головы тяжёлые мысли - хотя бы на несколько минут. Я опустилась глубже, закрыла глаза и позволила себе просто дышать. Но мысли всё равно возвращались. Не к страху, не к отчаянию, а к вопросам: куда он мог пойти? Почему никому ничего не сказал? Что заставило его исчезнуть так, будто его и не было? Может, он хотел кого‑то защитить? Может, сам попал в ловушку? «Живи, Кайлан», - мысленно прошептала я, прижимая ладонь к животу. - «Живи ради меня. Ради того, кто растёт внутри меня и даже не знает твоего голоса. Просто живи. Я найду тебя. Обещаю». Когда я вышла из воды, капельки стекали по коже, а воздух казался прохладным и свежим. Я подошла к большому зеркалу в резной раме и впервые за долгое время по-настоящему посмотрела на себя. В отражении стояла другая Аренсия. Её тёмные волосы вились влажными локонами, обрамляя лицо. Большие зелёные глаза казались чуть темнее обычного, будто в них поселилась тень тревоги. Маленький нос, пухлые губы персикового оттенка, лёгкая бледность кожи. Но тело изменилось: грудь налилась и стала упругой, бёдра - более округлыми, а живот едва заметно округлился, словно природа уже начала оберегать ту жизнь, что росла внутри. Я приложила обе ладони к животу, чувствуя под пальцами тёплую кожу. - Папа обязательно найдётся, я тебе обещаю, - прошептала я, и голос мой звучал твёрже, чем я ожидала. Вытеревшись большим мягким полотенцем, я завернулась в тёплый халат и вышла в комнату. На кровати лежало платье - оливкового оттенка, с лёгкой золотистой вышивкой по подолу и рукавам. Ткань была тонкой, но плотной, струящейся, будто живой. Я подняла его, провела пальцами по шву - оно казалось не просто красивым, а созданным для того, чтобы в нём было уютно. Надев платье, я поняла, что оно не только прекрасно выглядит, но и удивительно удобно: не стягивало, не мешало, словно было сшито специально под меня. Обувшись в мягкие туфли из тонкой кожи, я собрала волосы в свободный пучок, оставив несколько прядей свободно обрамлять лицо. Выйдя из комнаты, я пошла по коридору, но уже через несколько поворотов поняла, что заблудилась. Коридоры здесь были похожи друг на друга: одинаковые двери, одинаковые канделябры, одинаковые портреты в тяжёлых рамах. Казалось, дом играл со мной, проверяя, смогу ли я найти дорогу в этом лабиринте власти и истории. В конце коридора моё внимание привлекли большие портреты, висевшие на стене. Подойдя ближе, я увидела изображение всей семьи Вейнхарт. Герцог и герцогиня сидели в высоких кожаных креслах, их лица были строгими, исполненными гордости и той особой уверенности, которая приходит с вековой властью. За ними стояли их сыновья: Леон и Кайлан. Оба выглядели серьёзными и собранными, будто готовы были ринуться в бой уже сейчас, не дожидаясь приказа. На поясе у Леона висел меч, на лезвии которого был выгравирован девиз рода Вейнхарт: «Честь - наш щит, верность - наш закон». А Кайлан, как обычно, стоял, слегка опершись на свою трость обеими руками, будто это была не опора, а продолжение его воли. В его позе читалась привычная сдержанность, холодная отстранённость, которую я когда‑то принимала за равнодушие, а теперь понимала - это была броня. Он всегда старался казаться таким холодным и сдержанным, будто боялся, что если снимет маску, то весь мир увидит, как он хрупок. Я медленно провела пальцами по изображению Кайлана, по его твёрдой линии челюсти, по глазам, в которых даже на портрете пряталась целая буря. - Слишком серьёзные, да? Я резко обернулась. Позади стоял Леон. Он смотрел на портрет с лёгкой полуулыбкой, в которой было больше грусти, чем веселья. - Я пришёл за тобой в покои, хотел проводить в столовую, - объяснил он. - Но не застал тебя внутри, поэтому решил поискать по коридорам. И вот нашёл. - Прости, я просто… заблудилась, - пробормотала я, чувствуя, как снова краснеют щёки. - Не хотела доставлять неудобств. Леон тихо рассмеялся - не насмешливо, а как смеются над кем‑то, кто очень дорог и оттого кажется бесконечно трогательным. - Ты очень милая, когда смущаешься, - сказал он, чуть склонив голову. - Пойдём. Все уже собрались. И… отец очень хотел, чтобы ты была с нами. Я кивнула, стараясь не показывать, как сильно дрожат пальцы. Леон пошёл вперёд, уверенно, будто знал каждый камень в этом доме, а я шла следом, чувствуя, как с каждым шагом тяжесть немного отступает - не исчезает, но становится чуть легче нести. ---------- Глава 71. Аренсия. Глава 71. Аренсия. Пока мы шли, я то и дело старалась запомнить каждый поворот и каждый коридор, чтобы больше не попадать в подобные нелепые ситуации. Мне было неловко от того, что Леону пришлось меня искать. Каждый раз, когда я чувствовала себя не на своём месте, внутри будто сжимался холодный комок стыда - я не хотела быть обузой, не хотела, чтобы на меня смотрели как на проблему, которую нужно решать. Мы подошли к большой двустворчатой двери, из‑за которой доносились приглушённые голоса. Сердце застучало быстрее, гулко и тяжело, будто хотело вырваться наружу. Я поняла, что меня ждёт знакомство с герцогиней, которую я видела только на портрете - и то по чистой случайности. И теперь мне предстояло встретиться с ней не как с изображением на холсте, а как с живой женщиной, которая могла одним взглядом заставить меня съежиться. Леон приоткрыл дверь, и первое, что я услышала, заставило меня втянуть голову в плечи и снова почувствовать себя чужой, лишней, будто я действительно вторглась туда, где мне не рады: - Ну и зачем ты привёл её к нам домой? - Дорогая, не начинай. Она - выбор нашего сына. - Выбор сына? Да ты привёл её только потому, что думаешь, что она беременна. А если это ложь? - А ей есть смысл врать? Не будь такой злой. - Злой? Альфред, наш сын пропал! А ты тащишь домой всех девок, с которыми он когда‑то был! Лучше бы занялся его поисками! - Не кричи, Элеонора, прошу тебя. Она сейчас придёт, и ты увидишь, что она не такая уж и плохая, как ты думаешь. - Ты уже становишься на её сторону? - Я становлюсь на сторону сына… К тому же, ей сейчас тоже нелегко. Леон, явно тоже услышав этот разговор, неловко улыбнулся, будто пытался стереть из воздуха эти резкие слова, и резко распахнул дверь настежь. - А вот и мы, - произнёс он чуть громче, чем обычно, словно хотел одним этим возгласом прервать обсуждение меня и вернуть всем приличия. Мы вошли в столовую. За большим столом, накрытым белоснежной скатертью и уставленным серебряными приборами, сидели герцог, герцогиня, ещё одна женщина и мальчик, которого я уже видела вместе с Кайланом в тот день, когда мы познакомились в Академии. Герцогиня окинула меня холодным, оценивающим взглядом - таким острым, что казалось, он мог разрезать ткань платья. В её глазах не было ни любопытства, ни доброжелательности - только настороженность, граничащая с неприязнью. Герцог, напротив, мягко улыбнулся и сделал приглашающий жест рукой: - Присаживайся, Аренсия. Мы рады, что ты с нами. Леон тут же подошёл ко мне и помог придвинуть стул. Я опустилась на него, чувствуя, как под пристальными взглядами всех присутствующих кожа покрывается мурашками. За столом повисло неловкое молчание. Я опустила глаза, уставившись в белую скатерть, будто в ней были спрятаны ответы на все вопросы. Наконец герцог нарушил тишину, стараясь говорить спокойно и ровно: - Позволь представить тебе остальных. Это моя супруга, герцогиня Элеонора Грейс Вейнхарт. Рядом с ней - Мария, жена Леона, и их сын Роланд. Я неловко кивнула, чувствуя, как горят щёки. И тут Роланд, который до этого молча разглядывал меня, хмыкнул и сказал: - Мы уже знакомы. С того дня, когда дядя Кай отводил меня в Академию на поступление. Его слова прозвучали как маленький спасательный круг. Я подняла глаза и посмотрела на него с благодарностью. И в этот момент я поймала себя на мысли, что наконец узнаю о Кайлане и его семье, что он всё же не женат, и Роланд не оказался его сыном. Это было странное, почти нелепое облегчение - будто от одной этой детали зависело, имею ли я право здесь находиться. Ужин прошёл в тишине, нарушаемой лишь редким звоном приборов и короткими фразами, которыми перебрасывались мужчины. Говорили о пустяках: о погоде, о делах в городе, о том, что в конюшне родился жеребёнок. Но за каждым словом чувствовалось напряжение, словно все боялись сказать, что‑то не то, боялись задеть ту самую рану, которая кровоточила у каждого по‑своему. Когда ужин наконец закончился, герцогиня, которая почти весь вечер не спускала с меня глаз, молча встала и вышла из столовой, не сказав ни слова. Герцог, извинившись перед всеми тихим, усталым голосом, пошёл за ней. Леон, вздохнув, взял Роланда за руку и повёл его в комнату. И я осталась наедине с Марией. Она смотрела на меня не с осуждением, а с каким‑то удивлённым сочувствием - будто видела во мне не соперницу, не угрозу, а просто девушку, которой сейчас очень тяжело. - Пойдём, я провожу тебя в твои покои, - тихо сказала она, чуть наклонив голову. Я кивнула, не находя в себе сил что‑либо сказать, и пошла следом, опустив голову, как наказанная девочка. У дверей моих покоев Мария остановилась и, глядя мне прямо в глаза, произнесла: - Не принимай слова герцогини близко к сердцу. Она вообще добрая, просто сейчас очень переживает за сына. Для неё это как нож в сердце - не знать, где он, жив ли он… Она злится не на тебя. Она злится на эту неизвестность. Я снова кивнула, на этот раз чуть увереннее. В её словах было столько тепла и понимания, что внутри что‑то чуть оттаяло. Мария мягко улыбнулась: - Спокойной ночи, Аренсия. - Спасибо, - прошептала я, и это «спасибо» прозвучало как признание: спасибо, что не отвернулась, спасибо, что увидела во мне человека. Войдя в комнату, я сразу подошла к окну и посмотрела на звёздное небо. Оно было таким же, как и везде, - таким же бескрайним, таким же холодным. Но здесь, в этом огромном доме, звёзды казались дальше, будто между мной и ими выросла невидимая стена. В комнате было уютно: мягкий полумрак, освещённый тёплым светом камина, тихий шорох пламени, запах воска и дерева. Всё здесь словно старалось меня успокоить, убаюкать, сказать: «Ты в безопасности». Развернувшись, я подошла к кровати. На ней лежала аккуратно сложенная ночная сорочка - из тонкого льна, с нежной вышивкой по краю. На мгновение на моём лице появилась лёгкая улыбка. Это была такая простая, человеческая забота, от которой хотелось плакать и смеяться одновременно. Я переоделась, легла в мягкую, словно облако постель и закрыла глаза. На удивление, все мысли, которые весь день роились в голове, словно устали и отступили, давая мне ощущение временного покоя. Впервые за долгое время я уснула тихо, спокойно, без тревожных снов, будто сама комната берегла мой сон. ---------- Глава 72. Аренсия. Глава 72. Аренсия. Проснувшись утром, я поняла, что проспала всю ночь спокойно: без тревожных снов, без обрывочных мыслей и без привычного пробуждения среди ночи от собственного резкого вдоха, будто кто‑то дёргал меня за плечо. Я обвела комнату взглядом и села, слегка потянувшись. Тело было отдохнувшим и свежим - словно вчерашний день с его тяжестью и разочарованием принадлежал кому‑то другому, а не мне. «Неужели это всё из‑за мягкой постели?» - усмехнулась я про себя, но тут же покачала головой: нет, дело было не в постели. Просто впервые за долгое время я позволила себе не держать спину прямой, не сжимать кулаки, не быть сильной каждую секунду. И тело, уставшее от этой вечной готовности к удару, наконец сдалось и отдалось сну. Я глянула на окно и поняла, что проспала гораздо дольше, чем обычно. Солнце уже вовсю светило, заливая комнату золотистым светом, и на миг во мне всколыхнулось знакомое чувство паники: будто я всё проспала, будто, где‑то меня ждут, а я подвела. Но тут же эта тревога рассыпалась, как сухой песок: не было ни лекций, ни срочных дел, ни свитков, за которыми я пряталась от самой себя. Была только тишина, тёплый свет и ощущение, что мир на мгновение замер, давая мне передышку. В этот момент в дверь постучали, и я, не ожидая этого, быстро зарылась в одеяло, пряча себя, словно так можно было стать невидимой. - В‑войдите, - еле слышно произнесла я, стараясь унять дрожь в голосе. Дверь открылась, и на пороге оказалась Мария. Она стояла с подносом в руках и мягкой, приветливой улыбкой на лице. - Доброе утро, - произнесла она, входя и аккуратно ставя поднос на небольшой столик у окна. - Как спалось? - Хорошо, спасибо, - ответила я, немного выглядывая из‑под одеяла. Мария рассмеялась - негромко, искренне, без капли насмешки. - Не бойся, - она присела в кресло около столика и чуть наклонила голову, будто стараясь заглянуть мне в глаза, не нарушая моего личного пространства. - Ты просто проспала завтрак, вот я и решила принести тебе еды. Тут всё простое и привычное: чашка чая с мятой, круассан с вишнёвым джемом, пара ломтиков сыра и горсть спелой малины. Ничего вычурного, ничего такого, от чего захочется зажмуриться и сказать «я этого не буду». - Я? Проспала? - немного взвизгнула я и ещё больше укуталась в одеяло, чувствуя, как щёки заливает жар. - Прости, я не хотела никого обременять своим присутствием. - А ты никого и не обременяешь, - с улыбкой ответила она. - Знаешь, когда я сильно заболела, то тоже думала, что стану обузой для Леона, для всей его семьи. Сидела и считала, сколько раз ко мне заходят, сколько времени тратят, сколько сил… А потом поняла: любовь не считает. Она не взвешивает, сколько ты стоишь, сколько хлопот доставляешь. Любовь просто остаётся рядом. Я немного вылезла из‑под одеяла, прислушиваясь к её словам. В них не было ни капли снисхождения, ни желания меня поучать - просто тихий, спокойный опыт человека, который уже прошёл через похожий страх и смог его перешагнуть. - Сегодня ты можешь посвятить день себе и заняться тем, чем захочешь, - добавила Мария, чуть разведя руками, будто предлагая мне весь мир на выбор. - Если хочешь, можешь просто сидеть тут, читать, смотреть в окно. Или я могу показать тебе поместье - чтобы ты больше не терялась в этих бесконечных коридорах. Она посмотрела на меня, ожидая ответа, и в её взгляде было столько терпения, столько спокойной готовности просто быть рядом, что у меня вдруг защипало в глазах. Тогда я полностью вылезла из‑под одеяла и тихо, почти шёпотом, сказала: - Пожалуйста, побудь со мной немного. Мария мягко кивнула, будто именно этого и ждала. - Конечно, - проговорила она и налила чай в две чашки, одну из них протянула мне. - Держи. Он не горячий, как кипяток, а такой, чтобы пить сразу и чувствовать, как тепло спускается вниз и немного согревает всё внутри. Я взяла чашку, а заодно и круассан, и села напротив неё. Тёплый фарфор приятно грел ладони, а запах мяты смешивался с ароматом свежей выпечки, и на мгновение всё вокруг стало чуть менее страшным. - Расскажи мне что‑нибудь о Кайлане, - попросила я, опустив глаза на чашку, будто боялась, что если посмотрю прямо на Марию, то она увидит, как сильно мне это нужно. - Если ты, конечно, что‑то знаешь… Мария на мгновение задумалась, подбирая слова, будто хотела не просто рассказать историю, а передать её бережно, не повредив - Знаешь, лет в восемнадцать Кайлан был настоящей «золотой» молодёжью, - начала она с лёгкой улыбкой, в которой сквозила и нежность, и лёгкая усталость от воспоминаний. - Вечно, где‑то пропадал, тратил отцовские деньги, ходил на балы, устраивал авантюры, заводил знакомства… Алкоголь, девушки, развлечения, бесконечные светские вечера - казалось, он хочет попробовать всё сразу, будто боялся, что завтра мир исчезнет. Я слушала, и мне становилось странно: я знала Кайлана сдержанным, собранным, почти холодным. А тут передо мной возникал совсем другой человек - беззаботный, дерзкий, ходячий нарушитель спокойствия. - Но потом герцог отправил его на перевоспитание в военное училище, - продолжила Мария. - И Кайлан очень сильно изменился. Из того мальчишки, который хотел только веселиться, он стал ответственным, расчётливым, очень сдержанным. Как будто понял, что сила - не в том, чтобы брать всё, что хочется, а в том, чтобы уметь отвечать за свои поступки. - А эта его трость… - тихо сказала я, вспоминая, как он всегда опирался на неё, будто она была не просто опорой, а чем‑то большим. - Её подарил ему дедушка, - кивнула Мария. - Он же и научил Кайлана основам магии, всему, что сам знал. Поэтому трость для него не просто вещь - она как связь с тем, кто его по‑настоящему понимал. Я кивнула, чувствуя, как в груди что‑то сжимается от этой мысли: он носил с собой не просто палку, а память о человеке, который в него верил. - Первой его работой стала служба в военной разведке, - рассказывала дальше Мария. - У него был большой стаж, он сам заработал себе имя и репутацию. А потом король, видя его навыки и стремления, предложил ему место начальника тайной канцелярии. Вот почему он многого о себе не рассказывает. Когда ты занимаешь такой пост, любое слово может стать оружием. Или ловушкой. Я на мгновение застыла, переваривая услышанное. Потом тихо рассмеялась, но не от веселья - от внезапного понимания. - Вот почему ему было так тяжело открыться, - прошептала я. - Ведь если начальник тайной канцелярии кем‑то заинтересовался, любой бы испугался и бросился бежать. Мария чуть наклонила голову, соглашаясь. - Именно. А ещё из‑за этой должности у них с Леоном были разногласия. Леон считал, что сыну герцога не пристало «ковыряться в чужом грязном белье» или разыскивать чужие трупы. А Кайлан говорил, что кто‑то должен это делать, чтобы другие могли спокойно спать по ночам. Её слова на мгновение поразили меня, а потом меня накрыла волна гордости за Кайлана - такой чистой и острой, что даже дыхание перехватило. Он не испугался трудностей, не пошёл по лёгкому пути, не стал прятаться за титулом. Он выбрал делать то, что считал правильным, даже наперекор семье, даже когда это делало его чужим в собственных глазах. - Спасибо тебе, за то, что рассказала, - проговорила я, поднимая глаза на Марию и чувствуя, что впервые за долгое время вижу не только пропасть между мной и этим домом, но и тонкую, едва заметную тропинку через неё. - Всегда пожалуйста, - мягко улыбнулась она. - А теперь ешь, пока круассан не остыл. А дальше решим, что делать. И я послушалась. Чай был тёплым, с лёгкой мятной горчинкой, круассан - хрустящим снаружи и мягким внутри, а ягоды - сладкими, почти медовыми. И пока я ела, мне казалось, что с каждым глотком, с каждым кусочком ко мне возвращается не только силы, но и вера: мы найдём Кайлана. Обязательно найдём. ---------- Глава 73. Аренсия. Глава 73. Аренсия. Позавтракав, я успела лишь поставить чашку на блюдце, как в комнату тихо вошла горничная. Она забрала пустой поднос и положила на кровать новый наряд - аккуратно сложенное платье нежного лавандового оттенка, с тонкой вышивкой по лифу и лёгкими, струящимися складками юбки. Я вопросительно посмотрела на Марию, будто спрашивая: «Это правда для меня?» Та лишь кивнула и чуть улыбнулась: - Привыкай. В этом мире можно менять наряды хоть каждые полчаса. Здесь это не роскошь, а обыденность. Я кивнула, взяла платье в руки - ткань оказалась удивительно мягкой, словно шепчущей под пальцами, - и направилась в ванную, чтобы умыться и переодеться. Стоя перед большим зеркалом, я медленно оглядела себя. Платье сидело идеально, будто было сшито специально для меня. Лиф мягко подчёркивал фигуру, не стесняя движений, а юбка, лёгкая и воздушная, будто звала сделать шаг, кружась. Я провела ладонью по ткани, не веря, что это всё на мне. В отражении стояла не та Аренсия, к которой я привыкла: не преподавательница в строгом платье, прячущая усталость за стопкой свитков и учебников, не девушка, которая привыкла быть незаметной. Сейчас я выглядела как изысканная леди - но не холодной и отстранённой, а живой, настоящей. И в этом новом образе не было ничего фальшивого: просто я наконец позволила себе быть красивой. Когда я вышла из ванной, Мария окинула меня взглядом и тепло улыбнулась: - Ты выглядишь прекрасно. В этом платье ты словно создана для этого дома. Я невольно улыбнулась в ответ, чувствуя, как внутри разливается непривычное тепло. - Чем займёмся? - спросила я, сама удивляясь, как легко теперь звучит этот вопрос. - Давай прогуляемся по поместью, - предложила Мария. - Я покажу тебе основные места: где все собираются, где лучше всего прятаться от суеты, где можно найти тишину, если она вдруг понадобится. Я согласилась, и мы отправились в путь. Первой мы зашли в библиотеку - огромную, с высокими сводчатыми потолками и бесконечными рядами книжных полок, уходивших куда‑то в полумрак под самым потолком. Здесь пахло старой бумагой, воском и чуть‑чуть - корицей, будто кто‑то недавно пил здесь горячий напиток, листая тяжёлые тома. На отдельных столиках лежали свитки, перевязанные шёлковыми лентами, а в углу, на специальной подставке, стоял раскрытый гримуар - страницы его были исписаны мелким, аккуратным почерком, а края потемнели от времени. Казалось, что библиотека - это отдельный мир, где время течёт иначе, медленнее, позволяя каждому слову раскрыться. Потом мы прошли в столовую, где вчера вечером я сидела, опустив глаза в скатерть, и чувствовала себя чужой. Сейчас же она показалась мне не такой грозной: солнечный свет лился сквозь высокие окна, играя на серебряных приборах и придавая всему залу почти домашний уют. Затем Мария провела меня в гостиную - просторную, но удивительно тёплую. Здесь стояли мягкие кресла с вышитыми подушками, на низком столике лежала стопка свежих газет, а на каминной полке стояли фотографии в изящных рамках, сделанные на заклинательные кристаллы. Я невольно задержалась у них, разглядывая лица, застывшие в улыбках и серьёзных взглядах. Мы спустились на кухню, где царила особая, живая суета. Повара и помощницы сновали между плитами и столами, нарезая овощи, помешивая соусы, смеясь над какой‑то шуткой. Мария представила меня, и все на мгновение замерли, а потом заулыбались, кивая и приветливо здороваясь. Одна из поварих даже протянула мне только что испечённое печенье: - Нате, попробуйте. Ещё тёплое. Я взяла его, благодарно кивнув, и откусила кусочек: оно было рассыпчатым, с лёгким привкусом ванили и мёда. Дальше мы оказались в бальном зале - огромном, с мраморным полом, зеркалами в золочёных рамах и высокими окнами, выходившими в сад. Свет лился сюда щедро, отражаясь в зеркалах и превращая зал в сверкающую шкатулку. Сквозь приоткрытые створки тянуло прохладой и запахом свежескошенной травы, а где‑то далеко, в саду, заливался соловей. Сначала мы просто стояли посреди зала, оглядываясь по сторонам, будто боялись нарушить эту торжественную тишину. Потом Мария рассмеялась - тихо, но так заразительно, что я невольно улыбнулась в ответ. - Знаешь, когда Роланд был поменьше, он всё время просил меня покрутить его здесь, - сказала она, раскинув руки и медленно кружась, так что подол её платья взметнулся лёгкой волной. - Я отказывалась: боялась, что слуги увидят и подумают, что будущая хозяйка поместья ведёт себя как девчонка. А потом поняла: если не кружиться сейчас, когда хочется, то когда? Я рассмеялась громче, и этот смех, вырвавшись на свободу, вдруг стёр границы между «можно» и «нельзя», между «я здесь гостья» и «я имею право дышать». - Давай вместе, - предложила Мария, протягивая мне руку. Я вложила свою ладонь в её, и мы закружились. Сначала неуверенно, сбиваясь с ритма, наступая друг другу на ноги и снова смеясь над собственной неловкостью. Потом шаг стал ровнее, и движения словно сами собой сложились в подобие вальса - не того, которому учат на светских уроках, а нашего, живого, с нашими ошибками и нашими радостями. Мраморный пол холодил ступни даже сквозь тонкую ткань туфель, и от этого контраст с теплом внутри становился только острее. Зеркала ловили наши отражения и множили их: вот мы смеёмся, вот я чуть спотыкаюсь, а Мария подхватывает меня, вот мы снова кружимся, уже не боясь. Казалось, что весь этот огромный, строгий дом на несколько мгновений перестал быть крепостью с тяжёлыми дверями и холодными взглядами - он стал пространством, где можно быть просто собой. Мы кружились, пока не закружилась голова, пока смех не стал таким громким, что, казалось, мог бы разбудить даже спящие портреты в коридорах. Мы не думали о титулах, о том, кто мы есть и откуда пришли. В эти минуты мы были просто двумя девушками, которым хотелось хоть немного забыть обо всём тяжёлом. И когда в дверях появилась герцогиня, её голос ударил по этой хрупкой свободе, как резкий порыв ветра гасит пламя свечи. Но те несколько минут, пока мы танцевали, были настоящими. И я знала, что буду хранить их в памяти - как доказательство того, что даже в самом холодном доме можно найти уголок тепла. - И что же так тебя позабавило, Мария? Неужели танцы с этой простолюдинкой? Голос герцогини прозвучал как удар хлыста. Она стояла в дверях, прямая и холодная, словно высеченная из мрамора. Её взгляд был ледяным, а губы сжаты в тонкую линию. Сначала я по привычке хотела опустить глаза и промолчать, спрятаться за вежливым кивком, как делала всегда, когда чувствовала себя не на своём месте. Но, увидев, как Мария, словно провинившаяся девочка, опустила голову, я не смогла сдержаться. Внутри что‑то щёлкнуло, и тишина, которую я так старательно хранила, рассыпалась. - Я не простолюдинка, - проговорила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи. - Я преподаватель магической Академии, магистр. И в первую очередь - человек. И я не вижу ничего плохого в том, что мы с Марией нашли общий язык. Герцогиня метнула на меня злобный взгляд, полный презрения: - Как ты смеешь открывать свой рот? Ты здесь только благодаря тому, что мой муж слишком мягкосердечен и верит в любую чушь, которую ему пытаются преподнести. Меня обожгло гневом - не за себя, а за герцога, который вчера пытался меня защитить, за его тихое «ей сейчас тоже нелегко». - Не смейте так о нём говорить, - резко сказала я, выпрямляясь и глядя герцогине прямо в глаза. - Он добрее и мудрее, чем многие думают. И если он решил мне помочь, значит, в этом есть смысл. А ещё… Кайлан бы никогда не одобрил такого отношения. Он ценил людей не по титулам, а по тому, какие они внутри. Имя Кайлана сработало как искра. Лицо герцогини исказилось от ярости, она стремительно подошла ко мне и, не раздумывая, ударила ладонью по лицу. Удар отозвался жгучей болью, но я не отшатнулась. Не из гордости, а потому что отступать было некуда. Мария тут же бросилась ко мне, но я, не сводя взгляда с герцогини, тихо произнесла: - Всё нормально. И, склонив голову в коротком, почти формальном поклоне, пошла прочь - по коридорам, мимо портретов и канделябров, туда, где была моя комната, где можно было наконец закрыть дверь и дать себе минуту, чтобы просто дышать. ---------- Глава 74. Аренсия. Глава 74. Аренсия. Пока я шла, моя щека горела огнём, но я старалась не замечать этого, будто если не думать о боли, она исчезнет сама собой. Внутри меня разрасталась злость - горячая, колючая, мешающая дышать. Как так можно - судить собственного мужа за то, что он принял выбор сына и просто решил помочь? А за что ей ненавидеть меня? Просто за то, что я существую? Мне хотелось уйти, покинуть этот дом, раствориться, где‑нибудь на пыльных улицах города, где никто не знает, кто я и чего от меня ждут. Но я понимала, что это было бы глупо. Ведь все остальные не виноваты в происходящем. Слуги, которые улыбались мне и старались помочь, Мария и Леон которые так искренне хотели меня поддержать, герцог, который смотрел на меня с тихой надеждой… Они искренне старались принять меня, сделать частью этого дома - без всего этого официоза и пафоса. Но только не герцогиня… По пути мне встретился герцог. Он шёл мне навстречу и сначала приветливо улыбался - в его взгляде было столько облегчения, столько радости от того, что я согласилась жить у них. Но, подойдя ближе, он заметил огненный след на моей щеке, хоть я и старалась его скрыть, отвернуться, спрятать лицо в складках платья. - Кто это сделал? - спросил он, и его голос сразу же изменился: стал более низким и холодным, а лицо - серьёзным, будто из него в одно мгновение исчезла вся мягкость. В ответ я только покачала головой, показывая, что всё нормально, что не стоит поднимать шум. Но он, кажется, понял всё без слов - и моментально пошёл в ту сторону, откуда я пришла. - Элеонора… - шёпотом произнёс он, и в этом имени прозвучало не обращение, а приговор. Я попыталась его остановить, говорила, что всё в порядке, что не нужно ничего выяснять, но он меня не слушал - шёл напролом вперёд и даже слегка оттолкнул меня, чтобы я не мешала. Я догнала его и дошла с ним до бального зала, хотела, чтобы он услышал меня, чтобы не стал выяснять отношения с герцогиней. Я не хотела стать новым камнем преткновения между ними, не хотела, чтобы из‑за меня рушилось то хрупкое равновесие, которое, возможно, ещё оставалось в их семье. Но герцог лишь оставил меня у больших массивных дверей, а сам шагнул внутрь. Вздохнув и опустив взгляд, я побрела в сторону своей комнаты. Зайдя внутрь, я заперлась изнутри и забралась под одеяло, свернувшись в тугой комок, будто так можно было спрятаться от всего мира. Мне было невыносимо осознавать, что я снова всё испортила. «Лучше бы никто ничего не знал. Лучше бы я не соглашалась на всё это. Лучше бы меня вообще здесь не было…» - эти мысли царапали изнутри, острые, безжалостные, не дающие ни секунды покоя. И тогда из глаз покатилась первая слеза, потом вторая, и я уже не пыталась их вытирать. Я плакала тихо, без всхлипов, просто позволяя горю вытекать вместе со слезами. Мне казалось, что я нарушила семейную идиллию семьи Вейнхарт, принесла в их дом раздор и боль, хотя меньше всего этого хотела. Снова вспомнив о Кайлане, я мысленно прошептала: «Где же ты? Мне так тебя не хватает…» Постепенно слёзы иссякли, дыхание выровнялось, и я, немного успокоившись, вылезла из‑под одеяла. Взгляд скользнул по комнате, остановился на полке с книгами, и я наугад взяла первую попавшуюся. Это оказался любовный роман - потрёпанный, с мягкой обложкой, будто его не раз перечитывали в тихие вечера. Я села с книгой в кресло у окна, подтянув ноги и закутавшись в шаль, и начала читать. Сначала строчки расплывались перед глазами, и смысл ускользал, прячась за пеленой усталости и обиды. Но постепенно слова начали складываться в историю, и я погрузилась в неё, забыв обо всём. Я прочла всю книгу от корки до корки, не отрываясь, будто боялась, что если сделаю паузу, то реальность снова накроет меня с головой. История была простой, но удивительно сильной: о любви, которая преодолевала всё - невзгоды, неравенство, боль, страх и даже смерть. О том, как два человека, несмотря на весь мир, вставший между ними, находили способ быть вместе. Подняв взгляд от последней страницы, я заметила, что за окном уже садится солнце. Небо окрасилось в мягкие оттенки розового и золотого, словно сама природа решила подарить мне немного красоты после тяжёлого дня. Я долго смотрела на закат, позволяя тишине заполнить пустоту внутри, и размышляла о только что прочитанной книге. И в этот момент я вдруг поняла, что всё же люблю Кайлана. Пусть и так нелепо, пусть и так сложно, пусть я так долго отрицала это, прятала свои чувства за гордостью и страхом быть отвергнутой. Но любила. Его улыбку, которую он дарил так редко, что каждая становилась сокровищем. Его голос, спокойный и уверенный, способный унять любую бурю. Его редкий смех, от которого становилось светлее даже в самые тёмные дни. И даже эту его холодную сдержанность, за которой пряталась огромная ответственность и боль. От размышлений меня прервал тихий стук в дверь. Я вздрогнула, будто меня поймали за чем‑то сокровенным, и на мгновение замерла, прислушиваясь. Стук повторился - такой же осторожный, как и в первый раз. Я встала, отложила книгу и подошла к двери. Открыв её, я увидела Марию. Она снова держала в руках поднос, но на этот раз на нём стояли не завтрак, а чайник, две чашки и тарелка с маленькими пирожными. Мария присела за столик у окна и посмотрела на меня - в её глазах читалась тревога и усталость. В комнате повисла неловкая пауза, густая и тяжёлая, будто воздух стал плотнее. - Спасибо, - наконец тихо произнесла Мария, нарушив тишину. - За что? - удивилась я, нахмурившись. - За то, что не побоялась и встала на мою защиту. А я… я так не смогла… Прости. Её слова ударили по сердцу, и я вдруг поняла, сколько стыда и вины она носила в себе. Я подошла ближе и, немного опасаясь, но всё же преодолевая эту робость, обняла её. Мария на мгновение застыла, а потом прижалась ко мне, будто искала в этом объятии опору, которой ей так не хватало. Когда я отстранилась, то посмотрела ей прямо в глаза и тихо спросила: - Что было, когда в зал ворвался герцог? Расскажи мне. Я должна знать. - Когда ты вышла, герцогиня была готова рвать и метать, - начала Мария, и голос её чуть дрогнул, будто она снова стояла там, в бальном зале, и чувствовала на себе этот ледяной взгляд. - Мне было страшно поднимать на неё глаза, и я просто вжала голову в плечи. А потом появился герцог. Он сразу спросил, зачем она это сделала, зачем ударила тебя. Но она лишь гордо подняла голову - будто сама мысль извиниться была для неё невыносимее любой кары. - Эх, ну я же говорила ему, что не нужно ничего выяснять, что всё нормально… - прошептала я, и пальцы сами собой сжали ткань платья, словно эта материя могла удержать меня от того, чтобы снова не сорваться в ту же самую обиду. - Да, - кивнула Мария. - А потом он сказал, что Кайлан бы такого не потерпел. И она снова взорвалась. Его имя на неё действует как спичка. Я как мать её понимаю: потерять сына, не знать, где он, жив ли… Это разъедает изнутри, день за днём. Но не вижу смысла срываться на всех, кто в этом не виноват. - Так и чем всё кончилось? - спросила я, нервно перебирая пальцами складки платья. - Герцог приказал ей извиниться перед тобой. Сегодня же. - Извиниться? Но… - Да, причём именно сегодня. Но, я так понимаю, подобного мы от неё не дождёмся никогда. - Да уж, - согласилась я, вспоминая холодную спину герцогини, её прямую осанку, взгляд, который словно отсекал всё лишнее. Герцогиня и вправду сильная и волевая женщина. Она не станет разбрасываться подобными словами только потому, что ей об этом сказал муж. - Как ты тут всё это время жила? - спросила я, не понимая, как она выдерживает подобное отношение столько лет. Мария чуть пожала плечами - не как человек, которому всё равно, а как тот, кто давно привык прятать усталость за простым движением. - Мы тут жили только когда родился Роланд и пока ему не исполнилось пять. А потом мы жили отдельно - в летнем дворце. - В летнем дворце? - Ага. Это тоже одно из поместий семьи. Просто его так назвали, потому что раньше они жили там только летом - и только пока Леон и Кайлан были маленькими. - Так почему вы теперь живёте тут? - Леон захотел поддержать родителей. Решил, что, если вся остальная семья будет под боком, им будет легче пережить эти времена, пока Кайлана не найдут. Я слушала её и вдруг почувствовала, как тяжесть, давившая на плечи, немного ослабла. Не исчезла, нет. Но стала чуть легче, потому что теперь я понимала: я не единственная, кто старается удержать этот дом на плаву. Леон вернулся, чтобы поддержать родителей. Мария была здесь, чтобы быть рядом с мужем и сыном. Даже герцог, при всей своей мягкости, пытался защитить тех, кто нуждался в защите. - Хочешь чаю? - спросила Мария, пытаясь отвлечь меня от тяжёлых мыслей. - Не откажусь, - ответила я и чуть улыбнулась - впервые за день по-настоящему, без усилия. Мария мягко улыбнулась в ответ и налила нам чаю. Пар поднимался над чашками - лёгкий, почти невесомый, - и в комнате вдруг стало чуть теплее, будто сама тишина решила нас обнять. Мы пили чай, и молчание, между нами, уже не было неловким. Оно было уютным, как плед в холодный вечер. Пирожные оказались с лимонной начинкой - кисленькой, но приятной, и каждый кусочек словно смывал с языка горечь прошедшего дня. - А скажи, - вдруг решилась я задать вопрос, ухватившись за него, как за тонкую ниточку, которая уводила от тяжёлых тем. - Вот все эти титулы… Я в них просто не сильна. Есть герцог, герцогиня… А Леон и Кайлан - кто они? Они же тоже из знатных особ? Мария поставила чашку, чуть наклонила голову, будто подбирала слова так, чтобы они не звучали как сухая справка, а оставались живыми. - Ну вот смотри: Леон, как наследник, носит титул учтивости, а так он - граф. А Кайлан… Он, наверно, и правда особенный. Отказался от своего титула и остался просто лордом. Сказал, что хочет заработать себе имя сам, без опоры на фамилию. Я кивнула, прислушиваясь к этим словам. Теперь многое становилось понятнее: и сдержанность Кайлана, и то, как он держался особняком, и почему ему было так тяжело открываться. Он не прятал за титулом слабость - он вообще отказался от щита, чтобы идти вперёд без него. - Он ведь и правда это сделал, - проговорила я скорее себе, чем Марии. - Не взял то, что давали просто по праву рождения. - Да, - тихо подтвердила Мария. - И потому для герцогини это ещё больнее. Она гордится родом, традициями, именем. А он взял и словно сказал: «Это не главное». Для неё это звучит как отрицание всего, что она считает важным. Я задумалась, и в груди шевельнулось что‑то похожее на понимание - не оправдание, но попытку увидеть обе стороны. - Спасибо тебе, - прошептала я. - Не за что, - мягко ответила Мария и чуть подвинула ко мне тарелку с пирожными. - Ещё одно? Лимон хорошо прогоняет тоску. Я улыбнулась и взяла ещё одно. И в тот момент, среди тихого света, тёплого чая и простых слов, мне вдруг показалось, что даже если весь остальной дом остаётся холодным, здесь, в этой комнате, можно согреться. ---------- Глава 75. Аренсия. Глава 75. Аренсия. Мы просидели, общаясь и смеясь, почти до полуночи. Время будто растворилось в наших разговорах: мы вспоминали нелепые случаи из детства Марии, делились историями о самых странных студентах, которых мне доводилось учить, и даже тихонько напевали старые баллады, которые обе знали лишь наполовину. В какой‑то момент я поймала себя на мысли, что впервые за долгое время не прислушиваюсь к тишине, не жду, что из неё вот‑вот вырвется что‑то пугающее. Наконец Мария встала, зевнула, прикрыв рот ладонью, и пожелала доброй ночи. Забрала поднос, тихо улыбнулась мне через плечо и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. В комнате сразу стало тише, но не пусто - будто её тепло ещё витало в воздухе, не решаясь уйти вслед за ней. Я тоже встала, потянулась, чувствуя, как приятно ноют уставшие за день мышцы, и решилась принять ванну. Пройдя в ванную комнату, я включила воду, подождала, пока она станет ровно той температуры, когда кожа сначала вздрагивает, а потом благодарно расслабляется. Добавила несколько капель ароматического масла - с запахом лаванды и чуть заметной нотой ванили. Распустила волосы, позволив тяжёлым прядям скользнуть по плечам, разделась и медленно опустилась в воду. Тёплая вода приняла меня, словно обняла, и напряжение, сковывавшее тело весь этот долгий, изматывающий день, наконец отступило. Я приложила руки к животу и немного погладила его, умиляясь этому тихому чуду. - Ничего, малыш, - прошептала я, наклонив голову и улыбаясь самой себе. - Папа обязательно вернётся, бабушка примет нас, и всё будет хорошо. В этот момент я вдруг отчётливо поняла, насколько благодарна Кайлану за этот чудесный подарок. Не за титул, не за защиту, не за стены этого огромного дома - а за жизнь, которая теперь билась внутри меня, за эту тонкую, но такую прочную связь, которую никто не мог разорвать. Даже его исчезновение не могло её стереть. Выбравшись из ванны, я укуталась в тёплый халат - мягкий, пушистый, пахнущий свежестью и чуть‑чуть - мылом с мёдом. Подошла к окну, распахнула его настежь. Ночной воздух ворвался в комнату: прохладный, чистый, с лёгкой примесью запаха мокрой травы и далёких зреющих злаков. Я глубоко вдохнула, подняла взгляд к небу, усыпанному звёздами, и тихо прошептала молитву - простую, без красивых слов, ту, что шла прямо из сердца: пусть он будет жив, пусть его найдут, пусть он вернётся. Немного продрогнув от ночной свежести, я закрыла окно, оставив лишь узкую щель, чтобы в комнату всё ещё проникал этот живой, настоящий воздух. Потом легла в постель, укутавшись в одеяло, свернувшись в клубочек, как делала в детстве, когда мир казался слишком большим и страшным. И теперь, лёжа в темноте, я начала думать не о том, как выжить, а о том, как найти общий язык с герцогиней. Ведь она - мать Кайлана, в первую очередь. И если я хочу, чтобы мой ребёнок знал свою семью, мне придётся научиться говорить с ней, даже если каждое слово будет даваться с трудом. Я перебирала в голове возможные фразы, пыталась представить, как начну разговор, и не заметила, как мысли стали расплываться, а глаза - закрываться. И вот, мне приснился Кайлан. Он стоял вдалеке, на границе света и тени, и молча смотрел на меня. В его взгляде не было ни упрёка, ни обиды - только тихая грусть, от которой у меня защемило сердце. - Кай! - крикнула я и бросилась к нему, спотыкаясь о невидимые камни, разрывая тишину своим голосом. - Тебя все ищут! Куда ты делся? Почему ты молчишь? Он не ответил, только чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к чему‑то, чего не могла услышать я. А потом медленно развернулся и пошёл прочь. - Стой! - закричала я, срываясь на слёзы, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха потерять его снова. - Не уходи! Я люблю тебя! Пожалуйста, скажи, куда ты пропал! Он остановился, медленно повернулся, едва заметно улыбнулся и протянул мне руку. Не раздумывая ни секунды, я вложила свою ладонь в его. В тот же миг пространство вокруг изменилось. Я оказалась в каком‑то подземелье - тёмном, сыром, пропахшем затхлостью и вековой пылью. Вокруг тянулись бесконечные коридоры, расходясь во все стороны, как вены в камне. Множество дверей, одинаковых, обшарпанных, с проржавевшими петлями, смотрели на меня чёрными провалами. Мне стало страшно - так страшно, что пальцы похолодели, а дыхание застряло в горле. Но я знала: я должна идти вперёд. И вдруг я увидела её - тонкую, едва заметную золотую нить. Она вилась над полом, то поднимаясь, то опускаясь, и манила за собой. Я пошла за ней, стараясь не терять из виду этот единственный ориентир. Коридоры становились уже, потолки - ниже, воздух - тяжелее. Иногда нить ныряла в узкие проходы, где приходилось пригибаться, иногда резко сворачивала, заставляя меня замирать и прислушиваться к тишине, которая здесь была не спокойной, а настороженной, будто сама тьма ждала, что я ошибусь. Но я шла. Шаг за шагом, цепляясь взглядом за золотистое свечение, пока оно не привело меня к одной‑единственной двери - не такой, как остальные. Она была чуть светлее, будто впитала в себя часть этого света, и на её поверхности виднелись тонкие, едва различимые узоры, похожие на древние руны. Сердце дрогнуло: я знала, что он там. Я начала стучать по двери, звать Кайлана, кричать его имя, пока голос не стал хриплым. И в какой‑то момент из меня словно вырвалась неведомая сила - горячая, яркая, похожая на вспышку. Она ударила по двери, руны погасли, и та распахнулась. Внутри, на холодном каменном полу, лежал Кайлан. Глаза его были закрыты, а лицо - спокойным, будто он просто спал. Я хотела броситься к нему, обнять, убедиться, что он дышит, но картинка вдруг начала расплываться, теряя чёткость, словно я смотрела сквозь дрожащую воду. Я хваталась за обрывки видения, старалась удержать его, не дать исчезнуть, но всё равно проснулась. Резко села на кровати, будто душа только что вернулась в тело. Сердце колотилось, где‑то в горле, а руки дрожали. Несколько секунд я просто дышала, привыкая к реальности, к знакомой комнате, к мягкому свету луны, падающему на пол. Потом я подорвалась с постели и начала расхаживать по комнате, меряя её шагами, пытаясь уложить в голове то, что только что видела. Этот сон… он был не просто сном. В нём была какая‑то правда, какой‑то намёк, который я должна была понять. «Надо рассказать всем», - решила я, останавливаясь и сжимая кулаки. - «Пусть это звучит безумно, но я должна сказать. Вдруг это важно…» За окном стояла глубокая ночь. Коридоры поместья были тихими, тёмными, почти призрачными. Я колебалась всего несколько мгновений - достаточно, чтобы испугаться собственной смелости, но недостаточно, чтобы отказаться от решения. Накинув халат и тихо, стараясь не шуметь, я вышла в коридор. Холодный камень холодил ступни, но я не замечала этого. Шла вперёд, прислушиваясь к тишине, пытаясь вспомнить, где находится комната Марии и Леона. Мне нужно было рассказать им всё - каждую деталь, каждый оттенок этого сна. Потому что теперь я была уверена: это не просто видение. Это нить, ведущая к истине. И я не имею права упустить её из виду. ---------- Глава 76. Аренсия. Глава 76. Аренсия. Я продвигалась по коридорам поместья, стараясь не шуметь, но каждый мой шаг всё равно отдавался глухим эхом в ночной тишине. Ледяная поверхность пола пробирала до костей даже сквозь подошву домашних туфель, и я куталась в халат, будто он мог защитить не только от холода, но и от той тяжести, что легла на сердце после сна. И вот мне показалось, что я нашла нужную дверь. Вздохнув и собрав себя в руки, я осторожно постучала: - Мария? Это Аренсия. Мне нужно кое‑что рассказать - это срочно! Дверь открылась, но на пороге оказался заспанный Роланд. Он тёр сонные глаза и смотрел на меня с таким видом, будто пытался понять, не снится ли ему всё это. - Дверь родителей дальше, - произнёс он, зевнув. - Ох, прости, пожалуйста, - ответила я, чувствуя, как щёки заливает румянец стыда за то, что потревожила ребёнка, и уже развернулась, чтобы пойти дальше. Но вдруг Роланд окликнул меня: - Это за дядю Кая? Я замерла на мгновение. Не зная, стоит ли говорить ему прямо, я просто кивнула. И в ту же секунду мальчик словно моментально проснулся: глаза распахнулись, сонливость как рукой сняло. Он побежал впереди меня по коридору и начал отчаянно стучаться в дверь спальни Марии и Леона. - Мам! Пап! Откройте! - кричал Роланд, колотя своими руками по дереву. - Что такое, Роланд? - дверь распахнулась, и на пороге появился Леон - сонный, взъерошенный, с таким видом, будто уже приготовился услышать про наводнение или обрушение потолка. - Пожар? - Нет! Пап! Аренсия! Дядя Кай! Она что‑то узнала! Леон перевёл взгляд на меня, стоявшую позади Роланда. Я только кивнула, подтверждая его слова. В его глазах мелькнуло понимание - и тут же в них вспыхнула тревога. Он посмотрел на Роланда строго, но без злости: - Роланд, возвращайся к себе. - Ну почему? - протянул мальчик, будто весь мир рушился от одного этого приказа. - Роланд, - посмотрел на него Леон сурово, но в этом взгляде было столько отцовской твёрдости и заботы, что спорить стало бессмысленно. - Ну ладно… Завтра всё расскажете! - пробурчал Роланд, но уже без прежнего напора, и поплёлся прочь, время от времени оглядываясь через плечо. Когда он скрылся за поворотом, Леон, коротко кивнув мне, позвал Марию и тихо сказал: - Идите в гостиную. Я приведу герцога и герцогиню. Мне в тот момент стало неловко, будто я одним своим сном перебудила весь дом и теперь должна извиниться за каждую зажжённую свечу, за каждый скрип половиц. Но отступать было поздно. Мы с Марией спустились в гостиную. Здесь было чуть теплее, чем в коридорах, и пахло старым деревом и кожей - будто дом, даже ночью, продолжал жить своей тихой, размеренной жизнью. Мария позвонила в колокольчик, вызывая горничных, чтобы нам сделали свежий чай. Потом она села рядом со мной на диванчик, взяла мою ладонь в свою и посмотрела мне прямо в глаза. - Ты выглядишь встревоженной. Что случилось? - Я видела Кайлана, - только и смогла ответить я, и голос мой дрогнул, выдавая всю ту бурю, что бушевала внутри. - Где?! - вскрикнула Мария, чуть подавшись вперёд. - Я сейчас всё расскажу. Пусть все придут. Мне важно, чтобы вы услышали это все вместе. Мария кивнула, понимая. Вскоре в гостиную вошли Леон, герцог и герцогиня. Я невольно задержала дыхание, когда в комнату вошла «первая леди». Её лицо, обычно такое холодное и непроницаемое, сейчас изменилось: черты стали чуть мягче, а в глазах читалось не презрение, а острая, почти болезненная тревога - будто она ждала хоть какой‑то весточки о пропавшем сыне, любой, даже самой крошечной. Я глубоко вздохнула и, собравшись с силами, произнесла: - Пожалуйста, не смейтесь и не воспринимайте мои слова как бред сумасшедшего. Я понимаю, как это звучит… но мне нужно, чтобы вы выслушали. Все замерли, глядя на меня. Даже воздух в комнате будто стал плотнее, гуще, будто каждое слово теперь имело вес. - Я видела сон. Кайлан был в каком‑то тёмном, огромном подземелье. Он лежал на каменном полу… и выглядел… еле живым. У нас мало времени, - прошептала я, и на глаза навернулись слёзы, горячие и тяжёлые, которые я уже не могла сдерживать. - Я чувствую это. Мы должны его найти. Мария тут же придвинулась ближе и обняла меня, крепко, позволяя мне уткнуться ей в плечо и дать волю слезам. В этот момент к нам подошла герцогиня. Она нервно сглотнула, её лицо исказилось от сдерживаемых эмоций, а потом она опустилась рядом с нами на диванчик, обняла нас обеих - так, как мать обнимает своих детей, когда им страшно, когда мир кажется слишком жестоким. - Спасибо, что сказала, - проговорила она тихо, и в её голосе впервые не было льда, только боль и надежда. - Спасибо, что не промолчала. Леон и герцог тем временем расхаживали по гостиной, будто сами не могли усидеть на месте. Леон выглядел так, будто готов был броситься обыскивать все известные ему подземелья прямо сейчас, не дожидаясь рассвета. Его пальцы сжимались и разжимались, а взгляд метался по комнате, словно он уже составлял в голове план поисков. Герцог же, напротив, замер у окна, погружённый в глубокие размышления. Его лицо было сосредоточенным, будто он перебирал в памяти каждую карту, каждый слушок, каждую легенду, связанную с подземными ходами в этих землях. Наконец он повернулся ко мне, и в его глазах читалась не просто вежливость, а искренняя просьба о помощи. - Аренсия, - произнёс он тихо, но твёрдо. - Если ты видела это место… если в твоём сне были хоть какие‑то приметы… подумай: где это могло бы быть? Любая деталь, даже самая незначительная, может стать подсказкой. Я закрыла глаза, пытаясь снова увидеть те коридоры, ту золотую нить, ту дверь с рунами… но чем сильнее я старалась вспомнить, тем больше образы расплывались, ускользая, как вода сквозь пальцы. - Там было темно… очень сыро… пахло затхлостью и мокрым камнем. Коридоры расходились во все стороны, будто лабиринт. А ещё… была золотая нить. Она вела меня к нему. Но я не знаю, где это. Совсем не знаю… - прошептала я, чувствуя, как внутри поднимается волна отчаяния от собственной беспомощности. Герцог кивнул, будто принимая и эту неполноту, и эту боль. - Значит, будем искать по частям, - сказал он спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась стальная решимость. - По каждой детали, по каждому намёку. Мы найдём его. А я сидела, прижатая с двух сторон Марией и герцогиней, и впервые за долгое время чувствовала: я не одна. И пусть я не знала, где искать Кайлана, теперь у меня была целая семья, готовая идти по его следу вместе со мной. ---------- Глава 77. Аренсия. Глава 77. Аренсия. Мы продолжали сидеть в гостиной. Никто и не думал снова идти спать - будто сама мысль о сне теперь казалась нелепой, когда где‑то там, в темноте, лежал Кайлан, еле живой, и время утекало сквозь пальцы. - Нужно подумать, что это может быть за подземелье, - Леон смотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде читалась не просто надежда, а отчаянная просьба: «Вспомни хоть что‑нибудь». - Аренсия, может, ты что‑то ещё вспомнишь? Я закрыла глаза, пытаясь снова увидеть эти бесконечные коридоры, почувствовать тот сырой, тяжёлый воздух, услышать тишину, которая давила на уши. - Подземелье было огромным, будто тянулось под целым городом, - проговорила я, медленно подбирая слова, словно боялась спугнуть хрупкие обрывки воспоминаний. - Я никогда раньше его не видела и не бывала там, но… - Но? - подхватил Леон, будто боялся, что я замолчу. - Но там была золотая нить, которая и вела меня к нему. Я шла по ней долго, очень долго. Значит, он где‑то в глубине. А ещё… там была дверь. Она отличалась от остальных - будто была новой, светлая, исписанная какими‑то древними магическими рунами. Герцогиня посмотрела на меня с такой надеждой, что у меня защемило сердце. Она взяла мои руки в свои - они были холодными, но хватка оказалась крепкой, настоящей. - Может, ты ещё что‑то вспомнишь? - прошептала она. Я снова зажмурилась, стараясь выцедить из памяти каждую мелочь. Но чем сильнее я пыталась ухватиться за детали, тем быстрее они ускользали, как вода сквозь пальцы. - Я… я постараюсь, - пробормотала я, качая головой. - Но дело в том, что Кайлан сам показал мне это место. Будто он сам прошёл через этот путь и как‑то тянул меня за собой. Я не видела начала. Не знаю, откуда я пришла, где тот самый вход в это место. Все замолчали, и в этой тишине стало слышно, как потрескивает фитиль в одной из свечей. - Зато я помню, где я оказалась в самом начале, - вдруг выпалила я, ухватившись за новую деталь, как за спасительную соломинку. - Это было похоже на большую площадь под землей… как кольцо, от которого расходились темные коридоры в разные стороны. Там было очень темно. И где‑то в глубине слышалась капающая вода… и… голоса. - Голоса? - переспросил Леон, резко выпрямившись. - Да. Будто недалеко находилось какое‑то оживлённое место. Значит, это подземелье не сильно глубоко. Не на самых нижних ярусах. В этот момент герцог, который всё это время стоял у окна, всматриваясь в ночную тьму, будто искал там ответы, медленно повернулся к нам. В его глазах мелькнуло понимание. - У меня есть предположение, - тихо, но твёрдо произнёс он. - Старые торговые туннели под восточной частью города. Они давно заброшены, но раньше выходили прямо к рыночной площади. Оттуда расходится множество ходов, и некоторые из них действительно напоминают кольцевую развязку. А если там кто‑то есть… если кто‑то использует эти туннели… то голоса вполне могли доноситься оттуда. - Как он мог там оказаться? - спросила я, голос дрогнул, и я сама почувствовала, как в груди всё сжимается от одной мысли о том, что Кайлан может быть в этом сыром, тёмном лабиринте. Герцог чуть пожал плечами - не от равнодушия, а от того, что и сам не знал ответа. - Спросим у него, когда найдём, - жёстко, но с надеждой в голосе ответил Леон, будто давал обещание, которое собирался сдержать любой ценой. Герцог переглянулся с Леоном, и этого короткого взгляда хватило, чтобы понять: они оба уже мысленно прокладывали маршрут. - Пойдём проверим, - кивнул Леон, и в его голосе звучала та самая решимость, которая не терпит возражений. Герцог коротко кивнул, и они вдвоём вышли из гостиной, оставив после себя ощущение движения, будто сам воздух в комнате стал плотнее от их поспешных шагов. Наступила тишина. Тяжёлая, но не враждебная - скорее, наполненная ожиданием. Герцогиня, до сих пор крепко сжимавшая мои руки, вдруг разжала пальцы, опустила взгляд в пол и тихо, почти шёпотом, произнесла: - Прости меня. За тот удар. И за всю ту необоснованную злобу, которую я на тебя обрушила. Мария и я переглянулись - обе не ожидали этих слов. Я даже не сразу нашлась, что ответить. - Всё нормально, - проговорила я наконец, стараясь, чтобы голос не дрожал. - Я понимаю. Правда. Герцогиня покачала головой, и на мгновение в её глазах мелькнула такая боль, что мне стало не по себе. - Тоска по сыну чуть не поглотила меня целиком, - призналась она, и голос её впервые звучал не как приказ, а как исповедь. - Я видела во всех врагов. Даже в собственном муже и сыне. Не говоря уже о чужой девушке, которая вдруг оказалась рядом с тем, кого я растила. Она подняла на меня взгляд, и в нём не было ни льда, ни презрения - только усталость и горькое раскаяние. - Ты не чужая, - тихо добавила она, будто сама удивляясь этим словам. - Ты носишь его ребёнка. Ты любишь его. Этого уже достаточно, чтобы… чтобы перестать отталкивать. Я хотела, что‑то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого я просто накрыла её руку своей. И в этот момент я вдруг поняла: между нами, только что рухнула одна из стен. Не все, нет. Но хотя бы одна. И этого было достаточно, чтобы дышать чуть свободнее. ---------- Глава 78. Аренсия. Глава 78. Аренсия. Леон и герцог покинули поместье среди ночи, собрав свиту в помощь. Их шаги гулко отдавались в коридорах, а потом растворились в ночной тишине - и дом будто затаил дыхание. Наступило утро. Мы так и не разошлись по своим комнатам, остались сидеть в гостиной в мучительном ожидании. Горничные хлопотали вокруг: тихо передвигали подносы, поправляли подушки, наливали остывший чай в свежие чашки - но мы всё так же сидели втроём на этом диванчике, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть хрупкую надежду, зародившуюся внутри. Казалось, если мы встанем, если нарушим эту неподвижность, надежда растает, как утренний туман. Но неожиданно герцогиня нарушила тишину - не резко, но твёрдо, словно сама себе напомнила, что, кроме боли и тревоги, есть ещё и жизнь, которая не ждёт: - Скоро встанет Роланд. Нам необходимо привести себя в порядок, чтобы не показывать ему нашего беспокойства и того, что мы просидели тут всю ночь. В этот момент мы с Марией будто очнулись, включились заново. Окинули себя взглядом и только сейчас поняли, что всё ещё сидим в халатах поверх ночных сорочек. Ткань помялась, волосы растрепались, а в воздухе витал запах ночной сырости и остывшего чая. Смущение разлилось по щекам ярким румянцем - словно мы были не взрослыми женщинами, а провинившимися девочками, которых застали за чем‑то недозволенным. Мы разошлись по своим комнатам. Я вошла в свою, закрыла за собой дверь и на мгновение просто прислонилась к ней спиной, давая себе ещё одну короткую секунду на то, чтобы собраться с силами. Потом прошла в ванную, открыла воду в умывальнике и опустила руки в прохладную воду. Она была почти ледяной, и эта резкая прохлада будто смывала с меня остатки ночного напряжения. Я чувствовала, как тревога постепенно уходит, уступая место тихой, но упрямой решимости: я должна быть сильной. Не только ради себя, но и ради того, кто рос внутри меня. Умывшись, я вышла в комнату. Там уже стояла горничная, держа в руках платье - алое, словно капля свежей крови на белом снегу. Я замерла, не сразу найдя слова. - Это… для меня? - спросила я, чуть наклонив голову. - Да, госпожа, - кивнула горничная с лёгкой улыбкой. - Герцогиня распорядилась. Позвольте, я помогу со шнуровкой на спине. Я кивнула, и она с большой осторожностью и нежностью принялась затягивать ленты, будто не просто одевала меня, а собирала заново, по кусочкам. Когда платье село по фигуре, я подошла к зеркалу и посмотрела на себя. И не узнала. Алый цвет, расшитый золотыми нитями, превращал меня из испуганной гостьи в кого‑то другого - в женщину, которая имеет право быть здесь, которая не прячется по углам, а смотрит вперёд. Платье облегало фигуру, подчёркивая едва заметную округлость живота, но не выставляло её напоказ, а прятало за изящными складками и богатой вышивкой. - Оно чудесное, - прошептала я, касаясь пальцами гладкой ткани. - Позвольте заплести ваши волосы алой лентой, - предложила горничная, доставая из шкатулки тонкую, но яркую ленту, точно в тон платью. Я снова кивнула. И пока она осторожно собирала мои волосы, укладывая их в простую, но элегантную причёску, я чувствовала, как внутри просыпается что‑то новое - не надежда даже, а готовность. Готовность встретить день, каким бы он ни был. - Герцогиня ожидает всех в столовой, - тихо сказала горничная, закончив. Я кивнула, надела новые мягкие туфли - такие удобные, что казалось, будто я не иду, а лечу. И направилась в столовую, ощущая прилив новых сил. И ещё - радость, тихую и осторожную, от того, что в наших с герцогиней отношениях был заложен первый камешек понимания. Войдя в столовую, я увидела герцогиню и Роланда. Они уже сидели за столом, и в комнате пахло свежим хлебом и мёдом - запахом обычного утра, который странным образом делал всё происходящее чуть менее страшным. - Доброе утро, - произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, как того требовали приличия. Роланд поднял на меня глаза, потом медленно осмотрел с головы до ног, и его взгляд стал серьёзным, почти взрослым. - Ты теперь как настоящая леди, - выдал он наконец, и в этом не было ни насмешки, ни лести - только искреннее удивление. Я улыбнулась, чувствуя, как щёки снова теплеют, но уже не от смущения, а от чего‑то тёплого и светлого. Я села на своё место, и мы стали ждать Марию. Но Роланд, видимо, не умел долго сидеть спокойно. - А что там с дядей Каем? - спросил он, наклоняясь вперёд, будто боялся пропустить хоть слово. - Где он? И где папа с дедом? Герцогиня с нежностью глянула на внука, на мгновение задержала взгляд на его взъерошенных волосах, на веснушках, рассыпанных по носу, и мягко ответила: - Всё в порядке, Роланд. Папа и дедушка отправились на поиски дяди - по тем подсказкам, которые мы узнали от Аренсии. И знаешь… теперь, я думаю, что ты можешь обращаться к Аренсии как к своей тёте. Мы с Роландом переглянулись - и у обоих глаза стали больше, чем золотые монеты. - Почему? - нахмурился Роланд. - Дядя Кай ведь не женат на ней. Герцогиня загадочно улыбнулась - впервые за долгое время в этой улыбке не было льда, только тихая, упрямая надежда. - Это пока, - проговорила она, и эти два слова повисли в воздухе, тяжёлые и лёгкие одновременно. Меня накрыла волна смущения - горячая, густая, она поднялась от груди к лицу, заливая щёки алым. Я даже не думала о подобном - о том, чтобы снова выйти замуж, тем более за сына герцога. И в этот момент я вдруг поняла одну вещь, которая ударила по сердцу, как холодный ветер: я не разведена и даже не вдова. Я всё ещё остаюсь женой Даэрона. Я не признала его погибшим, не прошла через все эти долгие, унизительные процедуры, не получила свободы - и теперь не могу вступить в новый брак. А чтобы сделать это, нужно пройти несколько кругов ада. Мой взгляд померк, и я опустила голову, пряча глаза за прядями волос, которые выбились из причёски. Герцогиня заметила это. Её улыбка исчезла, сменившись тревогой. - Что такое, Аренсия? - спросила она, подавшись вперёд. - Неужели ты против этого брака? - Нет, не против, - пробормотала я, подбирая слова, стараясь говорить так, чтобы она не подумала неправильно, чтобы не сочла меня ведьмой, которая сглазила её сына, как, по слухам, сглазила своего первого мужа. - Просто… Я запнулась, не зная, как объяснить всё это, не выставляя себя слабой, не оправдываясь, не плача. Но в этот момент дверь открылась, и в столовую вошла Мария. Она словно принесла с собой лёгкость - свежий воздух, смех, ощущение, что мир не рухнул, что в нём ещё есть место простым радостям. Все сразу переключили на неё внимание. Роланд бросился к матери, обнимая её, и начал тараторить: - Мам, пап и дед уехали искать дядю Кая! По тем следам, что рассказала тётя Аренсия! Значит, он скоро вернётся! Мария сделала удивлённое лицо, будто услышала самую невероятную новость на свете, и тут же расплылась в улыбке - Да ты что? Ну, значит, дядя скоро, действительно, к нам вернётся. Завтрак прошёл в дружеской атмосфере, за лёгкой беседой. Мы говорили о пустяках - о погоде, о том, что Роланд скоро пойдёт на учебу, о том, что я буду помогать ему, о новых цветах в саду. И эти простые слова, как ни странно, помогали держаться на плаву. Когда тарелки опустели, мы разошлись по комнатам, чтобы ждать возвращения мужчин. Я зашла к себе и начала нервно расхаживать по комнате, шепча про себя одну и ту же фразу: «Пусть всё пройдёт благополучно. Пусть его найдут. Пусть это окажется не просто сон». Но потом поймала себя на том, что так я ничему не помогу. Что моя тревога не прибавит им сил, не осветит им путь. Я остановилась, села в кресло у окна и устремила взгляд вдаль, туда, где небо сливалось с горизонтом, а дорога уходила за поворот. Просидев так с полчаса, я решила занять себя в этом тянущемся ожидании. Взяла книгу, попыталась читать. Но строки плыли, буквы разбегались, а смысл ускользал, как вода сквозь пальцы. Внутреннее переживание взяло верх. Я отложила книгу, снова встала, зашла в ванную и умылась прохладной водой. Потом легла на кровать, устремив взгляд на балдахин. Его ткань была расшита золотыми нитями, и я блуждала по этим узорам глазами, пока они не начали сливаться в одно сплошное сияние. Бессонная ночь наконец дала о себе знать. Усталость накатила тёплой волной, обволакивая, убаюкивая. И я уснула. Спокойно, без лишних мыслей, будто готовясь к тому, что должно произойти вот-вот. ---------- Глава 79. Аренсия. Глава 79. Аренсия. Проснувшись, я поняла, что день уже клонится к закату. Лучи заходящего солнца косо ложились на кровать, окрашивая всё вокруг в тёплый медовый цвет - будто и не было этой тревоги, будто мир оставался спокойным и добрым. - Неужели я проспала весь день? Наверно, это из‑за беременности, - произнесла я вслух и потянулась, чувствуя, как тело, тяжёлое от долгого сна, медленно возвращается к жизни. Сначала я села на кровати, и первая мысль, которая кольнула сознание, была острой, как лезвие: «Леон и герцог ещё не вернулись? Неужели это был просто сон, а не подсказка? Неужели место неверное?» Грусть накатила волной, холодной и тяжёлой, и я подумала о том, насколько же я, выходит, бесполезная. Вскружила всем головы надеждой, заставила поверить в то, что я могу быть полезной, а теперь, возможно, придётся смотреть им в глаза и шептать извинения за то, что повела их по ложному следу. Я закрыла лицо руками, но не позволила себе плакать. Не сейчас. Слезы не вернут время назад, не осветят тёмные туннели, не помогут тем, кто сейчас бродит по ним в поисках Кайлана. - Даже если место окажется неверным, - прошептала я, будто давая клятву самой себе, - мы должны продолжать. Мы обязаны найти его! Я встала с кровати и подошла к окну, прижалась лбом к прохладному стеклу. Горизонт был пуст, дорога - безмолвна, ни одной фигуры, ни единого облачка пыли, которое могло бы выдать приближение всадников. Только тишина и угасающий свет дня. Вздохнув и взяв себя в руки, я направилась бродить по дому. Бесцельно, просто чтобы не оставаться наедине с дурными мыслями, чтобы заставить ноги двигаться, а голову - не кружиться от страха. Я шла по коридорам, и казалось, будто дом сам шепчет мне что‑то на ухо - тихим скрипом старых половиц, шорохом сквозняка, пробегающего по стенам, едва уловимым запахом воска и пыли, который здесь был не признаком запущенности, а печатью времени. Мои шаги почти не звучали: мягкие туфли скрадывали каждый удар, и только иногда подол платья цеплялся за резной выступ на стене или задевал край ковра - и тогда раздавался тихий, почти виноватый шелест, будто я нарушала священный покой этого места. Я не выбирала дорогу - просто шла, позволяя ногам нести меня туда, где хотелось оказаться, даже если сама не знала, где это. Коридоры здесь были устроены хитро, будто нарочно, чтобы запутывать и заставлять блуждать. То пространство вдруг расширялось, превращаясь в просторную галерею, где портреты предков смотрели на меня с высоты своих тяжёлых рам, строгие и молчаливые, словно судьи. То, наоборот, коридор сужался до узкого прохода, где приходилось чуть наклонять голову, чтобы не задеть тяжёлые бархатные драпировки, пахнущие старой тканью и лавандой, которую клали в шкафы от моли. Я останавливалась у каждого портрета, всматривалась в лица, пытаясь отыскать в них хоть намёк на то, как нужно держаться, когда мир рушится. Вот старая герцогиня в чёрном платье с жёстким воротником - её взгляд был таким твёрдым, будто она могла взглядом остановить бурю. А рядом - молодой герцог, ещё не обременённый годами и заботами, с лёгкой улыбкой, в которой читалась надежда на что‑то большое и светлое. Я водила пальцами по золочёным рамам, чувствуя под кожей шероховатость резьбы, и думала: сколько же поколений ходило по этим коридорам, сколько тревог они видели, сколько слёз было пролито в этих стенах - и дом всё ещё стоял, спокойный и терпеливый Иногда я замедляла шаг у канделябров, рассматривала их, будто в завитках металла пряталась какая‑то подсказка. Бронза потемнела от времени, местами покрылась зелёной патиной, но в полумраке коридора она всё ещё отбрасывала тусклые блики, ловя редкие лучи света, пробивавшиеся сквозь высокие окна. Я проводила ладонью по холодному металлу, и этот холод немного отрезвлял, возвращал меня из вихря мыслей обратно в настоящее. А ещё я замечала мелочи, на которые раньше не обращала внимания. Тонкие трещинки на деревянных панелях, будто тонкие вены, расходившиеся по стенам. Места, где лак стёрся от прикосновений множества рук - там дерево было чуть светлее, мягче, теплее на ощупь. Узкие щели между досками, в которых пряталась пыль, похожая на серый шёлк. Всё это было частью дома, его памятью, его дыханием. И мне казалось, что если я рассмотрю каждую деталь, каждую царапину, каждый завиток, то смогу почувствовать, куда ушёл Кайлан, будто эти стены могли прошептать мне его след. Время теряло смысл. Я не знала, сколько уже брожу - час, два, или целую вечность. Коридоры плавно перетекали один в другой, и я шла, вглядываясь в полумрак, прислушиваясь к тишине, которая здесь была не пустой, а наполненной - голосами прошлого, шёпотом ветра, тиканьем далёких часов, отбивавших секунды, словно напоминая: время идёт, нельзя останавливаться. Свернув в неприметный коридор, куда почти не ступала нога гостя, я внезапно замерла. Здесь царил полумрак, а воздух казался осязаемо плотным, словно пропитанным тяжестью застывших воспоминаний. Передо мной висел портрет Кайлана, написанный в полный рост. Он стоял, чуть опираясь на трость с темным набалдашником, в строгом тёмном костюме, украшенном тонкими золотыми аксессуарами - запонками, цепочкой от карманных часов, едва заметной вышивкой на лацкане. Поза была непринуждённой, но в ней чувствовалась сила - будто он мог в любой момент выпрямиться и шагнуть вперёд, навстречу любой буре. Его голубые глаза смотрели куда‑то вдаль, не на зрителя, а сквозь него, в какую‑то свою, только ему видимую даль. В этом взгляде не было высокомерия - скорее, спокойная уверенность человека, который знает цену своим решениям и готов нести за них ответственность. На миг у меня перехватило дыхание. Я подошла ближе, почти вплотную, и посмотрела прямо в эти нарисованные глаза, будто надеялась увидеть в них хоть искру жизни, хоть намёк на то, что он где‑то рядом. - Помоги им, - прошептала я, и голос дрогнул, но я не стала его прятать. - Помоги Леону и отцу найти тебя. Пожалуйста… Я долго стояла перед портретом, всматриваясь в каждую чёрточку: в лёгкую складку у переносицы, в едва заметную тень на скуле, в тонкие линии у уголков глаз, которые появлялись, когда он улыбался. Я изучала каждый оттенок краски, каждую линию, каждый мазок кисти - словно это была карта, по которой можно было дойти до него. В какой‑то момент мне вдруг стало казаться, что ничего не случилось. Что Кайлан сейчас, где‑то в доме - может быть, сидит в одном из кабинетов, склонившись над бумагами, или стоит у окна, глядя на сад, и думает о чём‑то своём. Что он вот‑вот выйдет, подойдёт сзади, обнимет меня, уткнётся носом в шею своим привычным, таким родным жестом, и скажет своим тихим бархатным голосом: «Всё хорошо. Я здесь». От этой мысли у меня защемило сердце, и я резко обернулась, будто действительно могла увидеть его там, в полумраке коридора. Но позади никого не было. Только тишина, только тень от канделябра, пляшущая на стене. Разочарование прокатилось волной, холодной и безжалостной. На мгновение земля будто ушла из‑под ног. Но я тут же взяла себя в руки, расправила плечи и постаралась не подавать виду, как мне больно. Нельзя было показывать слабость - не сейчас, когда от моей стойкости зависело чуть ли не всё. Но внезапно снизу донёсся грохот - резкий, тяжёлый, будто кто‑то с силой распахнул входную дверь. За ним последовали голоса - много голосов, громкие, взволнованные, перекрывающие друг друга. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось как бешеное, отдаваясь в висках, в горле, в каждой жилке. Я сорвалась с места и побежала к лестнице, не замечая ничего вокруг: портреты мелькали по сторонам, коридоры поворачивали, ступени летели под ногами, но я видела только одну цель - добраться до холла, узнать, что случилось. На середине лестницы я столкнулась с Марией. Она выглядела взволнованной и раскрасневшейся, будто пробежала целый марафон, разыскивая меня. Её волосы выбились из причёски, глаза блестели, а на губах дрожала то ли улыбка, то ли всхлип. Она посмотрела на меня, и в этом взгляде было столько всего - облегчения, надежды, радости, что у меня на мгновение замерло сердце. И она сказала только одно слово: - Нашли. ---------- Глава 80. Аренсия. Глава 80. Аренсия. Мы быстро сбежали по лестнице вниз. Внутри меня всё ликовало и сжималось одновременно: «Неужели! Это правда сбылось! Он нашёлся!» Мы подбежали к толпе рыцарей в надежде узнать хоть что‑то. И вот среди них всех мы увидели Леона - он стоял и отдавал приказы, как настоящий командир. Его голос звучал твёрдо, уверенно, в нём не было ни капли растерянности, только холодная собранность человека, который прошёл через испытание и не сломался. А затем, заметив нас, он вначале опустил взгляд, и сердце на мгновение сжалось, я нервно сглотнула. Он подошёл к нам и, видя мольбу в моих глазах, начал подбирать слова, чтобы не ранить. На мгновение мне показалось, что я сейчас упаду в обморок, что сейчас услышу самое страшное - то, к чему я не была готова. Я резко схватилась за Марию, чтобы не упасть, но Леон поддержал меня, а Мария глянула на него с осуждением, будто говорила без слов: «Не тяни, говори всё как есть». - Всё в порядке? - поинтересовалась она у меня. Я кивнула и снова посмотрела на Леона, готовясь к тому, что он может произнести. - Мы нашли его, - произнёс он, глядя на меня. - Он действительно был в подземелье, только не в торговых туннелях, хотя мы начали поиски именно оттуда. - А где? - спросила я, смотря на него и внимая каждому его слову, будто от этого зависела сама моя жизнь. Леон отвёл взгляд, а потом, повернувшись, произнёс: - В Академии. - Что?! Но как? Что он мог там делать? - Я не знаю, - покачал головой Леон. - Подземелья действительно тянутся под всем городом. Мы долго бродили, не понимая, куда нам стоит идти. Я вспомнил твои слова о «большой площади под землёй», и мы начали с поисков именно такой. И в какой‑то момент отец понял, что мы уже далеко ушли от торговой площади и забрели в старые подземелья Академии, которые раньше использовали как учебные полигоны для студентов. Большая часть замков, ограждающих одни туннели от других, отсутствовала, будто кто‑то намеренно это сделал, будто использовал эти пути для быстрого передвижения. Мы наткнулись на огромное помещение в виде круга с множеством коридоров, и я понял, что это именно то, что ты описывала. Ну а тут уже оставалось дело за малым. Мы разделились и в конечном счёте нашли ту самую дверь, исписанную рунами. Она оказалась открыта, хотя руны на ней выглядели целыми, будто кто-то просто открыл её для нас, не нарушая и не ломая чужую магию… А за ней был Кайлан. Он лежал без движений, и на миг мы подумали, что опоздали. Но маг, который был с нами, сказал, что он жив, что есть шанс его спасти. Он выжил только благодаря тому, что у него большой магический запас: он использовал его почти полностью, вместо еды и воды, что и позволило ему так долго продержаться. Но если бы мы задержались, свернули бы не туда… Он замолчал, и я поняла, как тяжело ему даются все эти слова - каждое из них будто царапало его изнутри, напоминая, как близко они подошли к краю пропасти. - Где он? - выдохнула я, не в силах больше терпеть эту мучительную паузу. - Где Кайлан? Леон чуть кивнул, словно давая себе секунду, чтобы снова собраться, и тихо сказал: - Он здесь. В одной из комнат. Пойдём, я тебя провожу. Он повёл меня через холл, мимо застывших в почтительном молчании слуг, мимо рыцарей, чьи взгляды провожали нас с немым уважением. Я едва замечала их - всё моё внимание было сосредоточено на том, чтобы просто ставить одну ногу перед другой, чтобы не сорваться на бег, не потерять остатки самообладания. Войдя в комнату, я сразу заметила герцога и герцогиню - они стояли чуть в стороне, глядя в сторону группы людей, склонившихся у кровати. Их позы были напряжёнными, словно они боялись пошевелиться, будто любое движение могло нарушить хрупкое равновесие, удерживающее Кайлана на грани жизни. Я подошла к ним, и, заметив меня, герцог и герцогиня обернулись. В их глазах стояли слёзы, но это были не слёзы отчаяния - теперь в них светилось облегчение, смешанное с бесконечной благодарностью. - Если бы не ты, - тихо произнёс герцог, голос его дрогнул, - мы могли бы потерять его навсегда. - Спасибо, Аренсия, - прошептала герцогиня, и слёзы всё‑таки покатились по её щекам. - Ты дала нам надежду тогда, когда мы уже были готовы её отпустить. Они крепко обняли меня - не как чужую, не как гостью, а как свою, как ту, кто стал частью их семьи в самый тёмный час. А потом герцогиня чуть отстранилась и кивнула в сторону кровати. Я развернулась. Люди, стоявшие вокруг, тихо разошлись, освобождая мне путь, и тогда я увидела его. Кайлан лежал на постели, бледный, словно слившийся с белизной простыней. Под глазами залегли глубокие тени, щёки впали, черты лица заострились, и от этого он казался почти чужим - и всё же это был он. Он лежал так спокойно, что на мгновение мне показалось, будто он не дышит, будто всё это - жестокая иллюзия, призванная обмануть моё сердце. Но потом я заметила едва уловимый вздох - лёгкий, почти незаметный, но настоящий. Живой. Прижав руки к груди, я подошла к нему ближе и присела рядом на край кровати. Провела рукой по его волосам - таким знакомым, чуть волнистым, темнее, чем казалось при свете дня. Вспомнила, как в нашу первую ночь я накручивала эти пряди на палец, смеясь над тем, какие они упрямые, как не хотели лежать ровно. На глаза навернулись слёзы, но не от горя, а от облегчения - чистого, оглушающего, смывающего всю ту тяжесть, что копилась во мне днями и ночами. И я не стала их сдерживать. Взяла его ледяную руку в свои, согревая её, будто могла вернуть ему тепло одной только силой своей любви. - Ну вот, малыш, - прошептала я, наклоняясь к нему, - я же обещала тебе, что папа вернётся. И в этот момент я упала ему на грудь, зарывшись лицом в ткань его рубашки, и разрыдалась - горько, искренне, не веря, что всё наконец закончилось, что он здесь, живой, и теперь я могу просто плакать, потому что больше не нужно быть сильной. Ко мне подошла герцогиня, осторожно обняла за плечи, давая мне эту минуту слабости, позволяя выплакать всё, что накопилось. Немного успокоившись, я отстранилась, вытерла слёзы и тихо спросила: - Когда он придёт в себя? Герцогиня мягко улыбнулась, хотя в её глазах всё ещё стояли слёзы: - Как только его магический запас пополнится, так он и очнётся. Это может занять время, но теперь нам остаётся только ждать. И верить. Я снова посмотрела на Кайлана, на его спокойное, почти безмятежное лицо, и кивнула. - Мы подождём, - прошептала я. - Столько, сколько нужно. ---------- Глава 81. Аренсия. Глава 81. Аренсия. Придя немного в себя, я осталась сидеть с ним. Мария пыталась отправить меня спать, но я упрямо качала головой, не в силах даже представить, что покину эту комнату. Мне казалось, что, если я уйду, всё рассыплется, как сон на рассвете - окажется, что ничего не было: ни поисков, ни возвращения, ни этой хрупкой надежды. Что утром нам снова придётся начинать всё сначала - бродить по тёмным туннелям, вглядываться в тени и шептать его имя в пустоту. Я смотрела на его бледное лицо и всё ещё не верила, что всё кончилось, что мы успели, что он наконец дома. Проводила пальцами по его волосам, касалась лба лёгким поцелуем, а он лежал так спокойно, будто ничего и не было - будто просто задремал в своём кабинете, склонившись над бумагами, и вот-вот откроет глаза, улыбнётся и скажет, что‑нибудь язвительное, но такое родное. В какой‑то момент в памяти всплыли слова герцогини: «Ему нужно восстановить магический запас, и тогда он очнётся». И тут внутри меня вспыхнула отчаянная, упрямая мысль: я могу помочь. Я знаю целебную магию, умею обращаться с потоками силы, делать всё по правилам, без риска. Я не какая‑нибудь неопытная ученица, я справлюсь. Я взяла его руку в свою, закрыла глаза и сосредоточилась на своих ощущениях. Представила свою силу в виде голубого потока - чистого, прохладного, как родниковая вода. Собрала часть этого света, сжала его в груди, а потом направила через прикосновение, сквозь пальцы, прямо в него, стараясь наполнить ту самую чашу, что сейчас была пуста. Я чувствовала, как тепло течёт по моему телу, собирается в ладонях и перетекает дальше, к нему, словно я отдавала ему частичку своего дыхания. - Что ты делаешь?! - раздался резкий вскрик, и меня будто ледяной водой окатило. Повернув голову, я увидела герцогиню. Она стояла с подносом в руках, и в её взгляде читалось всё сразу: недоумение, тревога, а в следующую секунду - искра той самой материнской ярости, которая вспыхивает у женщины, когда она видит, что кто‑то угрожает её ребёнку, даже если делает это из самых лучших побуждений. - Всё в порядке, - поспешила я её успокоить, голос дрожал, но я старалась говорить твёрдо. - Вы же сами сказали, что ему нужно восстановить запас. Вот я и решила… поделиться. - Решила поделиться?! Аренсия, ты в своём уме?! - в голосе герцогини не было злости, но была такая острая, звенящая тревога, что она ударила сильнее любого крика. - Тебе самой сейчас нужен покой, а ты геройствуешь! Ты думаешь только о том, как спасти всех вокруг, а кто спасёт тебя? Кто подумает о тебе? Она подошла ближе, поставила поднос на столик с глухим стуком, и этот звук почему‑то прозвучал как приговор. - Ты сейчас должна думать не о магии, не о подвигах, а о ребёнке, - продолжала она уже тише, но от этого её слова стали только весомее, тяжелее. - О том, что внутри тебя растёт жизнь. Ты не можешь разбрасываться своей силой направо и налево, будто она бесконечна. Ты не железная, Аренсия. И не всесильная. Я опустила взгляд, чувствуя, как к горлу подступает ком. Она была права. Я так отчаянно цеплялась за возможность хоть что‑то сделать, хоть как‑то помочь, что совсем забыла про ту ответственность, которая лежала на мне теперь, не только перед Кайланом, не только перед этим домом, но и перед крошечным существом, которому я должна была дать жизнь. Герцогиня вздохнула, и в этом вздохе было столько усталости и понимания, что мне вдруг захотелось просто уткнуться ей в плечо и заплакать. Но она не дала мне этой слабости - вместо этого подошла, присела рядом, положила тёплую ладонь мне на спину, чуть выше поясницы, как делают матери, когда хотят сказать без слов: «Я здесь. Ты не одна». - Ступай к себе, - её голос прозвучал вкрадчиво, но не оставлял места для возражений. - Я побуду с Кайланом. А тебе нужно поспать. Сейчас ты должна думать за двоих, а не только за одну себя. Я хотела возразить, открыть рот, чтобы снова сказать, что не могу уйти, что должна быть здесь, но слова застряли в горле. Вместо этого я просто кивнула, чувствуя, как от этой простой заботы, от этого тихого приказа, который был на самом деле проявлением нежности, у меня начинают гореть глаза. Я поднялась и, подавшись вперед, едва ощутимо коснулась губами его лба. Кожа была прохладной, но в ней еще теплилась жизнь. Затаив дыхание, я прошептала: - Доброй ночи. Я скоро вернусь. Выйдя в коридор, я остановилась на мгновение, прислонившись спиной к стене. В голове всё ещё шумело, но теперь это был не крик тревоги, а тихий шёпот усталости. И где‑то в глубине души я понимала: герцогиня права. Кайлана нашли. Теперь оставалось только дело за временем. А мне нужно было собраться, сберечь силы - не только для себя, но и для того, кто доверчиво покоился под моим сердцем. Войдя к себе, я подошла к окну, распахнула створки. Ночной воздух ворвался в комнату, прохладный, пахнущий дождём и мокрой листвой. Я глубоко вдохнула, закрыла глаза и тихо, почти беззвучно, сказала: - Спасибо. Не зная, к кому именно обращены эти слова - к судьбе, к богам, к той невидимой силе, что вела меня сквозь эти дни, к самой себе, что не сломалась. Просто спасибо за то, что всё сложилось именно так. Потом я приняла тёплую ванну, смывая с себя пыль подземелий, страх и напряжение последних дней. Вытершись мягким полотенцем, надела ночную сорочку и легла в постель. Лежа в темноте, я провела руками по животу, поглаживая его, словно успокаивая и себя, и ребёнка. И представила, что это не мои руки, а руки Кайлана - такие же осторожные, такие же полные нежности. Представила, как он обрадуется, когда узнает, что станет отцом. Как в его глазах вспыхнет тот самый свет, который я так любила - не холодный блеск силы, а тёплое, живое пламя счастья. Как у нас наконец начнётся та самая жизнь, которую мы заслужили: тихая, настоящая, наполненная смехом и спокойствием. Я обняла подушку, крепко, до побелевших пальцев, притворяясь, что это он, что он рядом, что можно наконец расслабиться и просто быть слабой. И в какой‑то момент поймала себя на том, что улыбаюсь, хотя глаза всё ещё были влажными. От этой мысли мне захотелось тихо рассмеяться - над собой, над тем, как я, взрослая женщина, пережившая столько испытаний, сейчас вела себя как счастливая влюблённая школьница. Зарывшись лицом в мягкую ткань подушки, я одними губами прошептала: - Я тебя люблю. И скоро скажу это тебе лично. Обещаю. И, убаюканная этим тихим обещанием, наконец уснула. ---------- Глава 82. Аренсия. Глава 82. Аренсия. Проснувшись утром, я первым делом умылась, переоделась и, не завтракая, побежала в комнату к Кайлану - будто боялась, что, если задержусь хоть на минуту, всё испарится, как роса на первых лучах солнца. Мне нужно было увидеть его своими глазами, прикоснуться, убедиться, что это не сон, не иллюзия, не игра измученного сердца, а настоящая правда: он и правда нашёлся. Я забежала в комнату и увидела Марию - она сидела рядом с Кайланом, заботливо протирая его лицо и руки влажной тряпочкой. Когда она заметила меня, на её лице расцвела тёплая, чуть усталая улыбка. - Доброе утро, - произнесла она мягко, будто боялась нарушить тишину, которая здесь стала почти священной. - Доброе, - выдохнула я, чувствуя, как от одного этого вида - от того, что он лежит здесь, живой, - к горлу подступает комок. - Как он? Мария вздохнула, и в этом вздохе было столько нежности и тревоги, что у меня защемило сердце. - Ничего не поменялось, - тихо сказала она, будто и сама была немного разочарована этим. - Наверно, это надолго. Леон говорил, что Кайлан почти две недели подпитывал свою жизнь из магического ресурса. А это очень долго, ведь у него не было ни еды, ни воды… Когда его запас подходил к концу, он ввёл себя в магический сон. Наверно, он до последнего верил, что мы будем его искать. И бросил остатки сил на то, чтобы как можно дольше сохранить себе жизнь. От её слов моё сердце сжалось, будто кто‑то крепко стиснул его в кулаке. Я пыталась представить, каково это - остаться одному в темноте, без звука, без света, без надежды, и всё равно цепляться за жизнь, потому что где‑то там, наверху, тебя ждут. Мне было страшно даже думать о том, что он пережил. О том, как ему было одиноко. Как ему было холодно и страшно. Я подошла ближе, посмотрела на его спокойное лицо - такое родное, такое привычное, и всё же сейчас в нём было что‑то новое, какая‑то хрупкость, которой раньше не было. Мне хотелось обнять его, прижать к себе, сказать, что теперь всё будет хорошо, что я больше никогда его не отпущу. Но я понимала: сейчас он не почувствует этого тепла, не услышит моих слов. Поэтому я просто взяла его руку в свои, ощущая под пальцами прохладную кожу, и присела рядом - Ты можешь идти, - сказала я, переводя взгляд на Марию. - Теперь я с ним побуду. - Но ты ведь даже не завтракала, - возразила она, нахмурившись, но без упрёка, скорее с той самой заботой, которая бывает только у тех, кто по-настоящему переживает. - Ничего, поем позже, - ответила я, уже мысленно отстраняясь от всего, кроме него. - Нет, так нельзя, - твёрдо произнесла Мария, поднимаясь. - Я сейчас принесу тебе чего‑нибудь. Я лишь улыбнулась и кивнула. В этом её упрямстве было столько тепла, что оно согревало лучше любого одеяла. Я была благодарна ей за эту заботу, за то, что она не стала читать мне нотации, не стала стыдить за моё упрямство, а просто нашла способ обойти его. Пока её не было, я сидела рядом с Кайланом и просто смотрела на него. Любуясь тем, как ровно поднимается и опускается его грудь, тем, что он наконец здесь, рядом, в безопасности. Провела ладонью по его волосам - они были чуть прохладными, но такими знакомыми, такими родными. - Я здесь, - прошептала я, наклонившись к нему. - Я никуда не уйду. Я дождусь тебя. Обещаю. В комнату снова вошла Мария - на этот раз с подносом в руках. На нём стоял тёплый чайник, чашка, тарелка с румяными блинчиками, маленькая мисочка с мёдом и ещё одна - с густыми сливками. Она поставила поднос рядом со мной и скрестила руки на груди, глядя на меня с таким видом, будто готова была стоять тут до конца времён. - Пока не поешь - никуда не сдвинусь, - заявила она с улыбкой, в которой пряталась целая буря чувств: и тревога, и нежность, и упрямое желание защитить меня, даже если я сама этого не хочу. Я рассмеялась - тихо, осторожно, чтобы не нарушить покой комнаты, но искренне. Этот смех был как глоток свежего воздуха после долгих дней страха. - Ладно, ладно, - подняла я руки, сдаваясь. - Ты победила. Я взяла блинчик, откусила и, чувствуя, как тепло и сладость растекаются по языку, снова улыбнулась. - Видишь? - сказала я, глядя на Марию. - Ем. Честно. Она присела на край стула напротив, чуть расслабившись, и покачала головой, будто сама не знала, смеяться ей или плакать. - Знаешь, - начала она, чуть понизив голос, - когда мы думали, что потеряли его… я не знала, что делать. Роланд всё спрашивал, где дядя Кай, почему его нет, а я не могла ему ответить. И каждый раз, когда он смотрел на меня своими большими глазами, мне казалось, что я подвела его. Подвела всех. - Ты никого не подвела, - тихо ответила я. - Мы все делали всё, что могли. - А ты… - она посмотрела на меня, и в её взгляде было столько благодарности, что мне стало неловко. - Ты не сломалась. Даже когда все вокруг теряли надежду, ты продолжала верить. И именно твоя вера нас и спасла. Я опустила глаза, чувствуя, как к щекам приливает жар. - Я просто не могла иначе, - призналась я и посмотрела на его лицо. - Он… он слишком много для меня значит. Но, к сожалению, я поняла это только тогда, когда чуть не потеряла… Мы ещё немного поговорили - уже о пустяках: о том, как Роланд вчера пытался сам завязать себе галстук и запутался так, что пришлось звать горничную; о том, что в саду расцвели первые цветы монарды и астры; о том, что старый кот герцогини снова уснул прямо на стопке важных бумаг, и герцог, вместо того чтобы ругаться, только вздохнул и накрыл его пледом. И пока мы болтали, я ела блинчики, пила тёплый чай, и с каждым глотком, с каждым словом мне становилось легче. Не потому, что тревога исчезла - она всё ещё была, где‑то рядом, тихо сидела в углу комнаты, - а потому, что теперь я знала: я не одна. Рядом были люди, которые тоже любили его, тоже ждали, тоже верили. Так прошёл день. Потом второй. Третий. Пятый… Каждый день был похож на предыдущий, но в этой похожести уже не было отчаяния - только тихое, упрямое ожидание. Я, Мария и герцогиня сменяли друг друга в комнате Кайлана, следя за ним, разговаривая с ним, будто он мог нас слышать, рассказывая ему всё подряд: новости, сплетни, смешные истории, даже самые глупые мелочи. Было заметно, что его состояние понемногу улучшается. Дыхание становилось более ровным, спокойным и глубоким. Кожа обретала более здоровый оттенок, теряя ту пугающую бледность, которая делала его похожим на мраморную статую. К Кайлану приходили придворные маги и целители. Они проверяли его пульс, смотрели зрачки, подпитывали его магию осторожными, выверенными потоками силы. Давали ему настои, от которых в комнате надолго оставался запах пряных трав и лёгкой кислинки, похожей на лимон. И теперь все мы ждали только одного - того самого мгновения, когда он откроет глаза. Мы не говорили об этом вслух, будто боялись спугнуть удачу. Но в наших взглядах, в наших движениях, в самой тишине комнаты жило это ожидание - тихое, настойчивое, полное надежды. Вот и в этот вечер мы все собрались вместе в столовой - и на миг показалось, будто время наконец-то замедлило свой бег, а тревоги отступили, спрятались по тёмным углам, не решаясь нарушить это хрупкое, такое дорогое спокойствие. Мы сидели и общались, как настоящая семья, и в этой непринуждённой беседе, в смехе, в перекличке голосов было столько тепла, что оно словно согревало даже самые холодные уголки души. В какой‑то момент мне вдруг остро захотелось, чтобы с нами была и моя мама. Я представила, как она сидит на своём любимом месте у окна, чуть склонив голову, внимательно слушает, а потом, когда все разом заговорят, лишь тихо улыбается, не спеша вмешиваться в общий гомон. Но тут же я вспомнила её взгляд - тот самый, в котором всегда жила осторожность, граничащая с недоверием, будто мир постоянно готовил какой‑то подвох, и лучше быть настороже. Я прекрасно понимала, как она отнесётся ко всему этому: к поместью, к герцогу и герцогине, к магии, к самой моей жизни здесь. Она бы смотрела на всё с подозрением, выискивая скрытые угрозы, и, возможно, так и не сумела бы увидеть то главное, ради чего я осталась, - любовь, преданность, чувство, что я наконец нашла своё место. Но даже понимая всё это, я не могла до конца расстаться с надеждой. Где‑то в глубине души теплилась мысль: а вдруг однажды она всё же сможет понять меня? Вдруг увидит, что я счастлива, и примет этот мой путь, каким бы странным и опасным он ей ни казался? Мы смеялись, обсуждая разные происшествия за день. Рассказывали друг другу истории, которые уже успели стать нашими маленькими семейными шутками. Вспоминали, как Роланд пытался произнести заклинание, которому его пытался научить Кайлан, и чуть не поджёг штору - только чудом обошлось без пожара, если не считать опалённого края ткани да едкого запаха гари, который ещё долго витал в коридоре. А ещё я рассказала, как шла вместе с Марией по дому, увлечённо что‑то ей объясняла, а потом вдруг обернулась и поняла, что всё это время говорила не с ней, а с герцогом, который тихо шёл позади и внимательно слушал, не перебивая, не усмехаясь, а просто давая мне выговориться. И когда я это осознала, мне стало так неловко, что я залилась краской, а герцог лишь мягко улыбнулся и сказал, что всегда рад меня выслушать. И вот в это самое мгновение, когда смех ещё звенел в воздухе, а на лицах у всех застыли улыбки, в столовую ворвался Роланд. Он влетел, словно вихрь, запыхавшийся, с растрёпанными волосами и лицом, на котором тревога смешалась с растерянностью. Его глаза были широко распахнуты, а голос дрожал от волнения. - Мам! Пап! Дядя Кай! - закричал он, едва переводя дыхание. Не раздумывая ни секунды, мы все вскочили из‑за стола и бросились в комнату Кайлана. Стулья с грохотом отлетели в стороны, кто‑то зацепил подсвечник, но никто этого даже не заметил. В голове у меня билась только одна мысль, заглушая всё остальное: «Только бы с ним всё было хорошо! Только бы ничего страшного не случилось!» Мы мчались по коридорам, и каждый шаг отдавался в груди глухим стуком сердца, будто оно пыталось вырваться наружу, чтобы первым добежать, первым убедиться, что он цел. ---------- Глава 83. Кайлан. Глава 83. Кайлан. Я открыл глаза. Резко. Никакого мягкого пробуждения - только ощущение, будто меня кто‑то сильно ударил по голове. Тело ныло, каждая мышца протестовала против малейшего движения. Голова гудела, как паровоз, и этот гул отдавался в висках, мешая думать. Я не понимал, где нахожусь. Бегал глазами по потолку, по стенам, но взгляд был затуманен, предметы расплывались, словно я смотрел сквозь мутное стекло. - Где я? - еле выдавил я из себя. В этот момент сбоку раздался резкий грохот - будто что‑то упало и покатилось по полу. Я вздрогнул, напрягся, готовый к опасности. Затем послышался звук открывающейся и тут же закрывающейся двери. Я продолжал смотреть вверх, стараясь сконцентрировать зрение хоть на чём‑то. «Почему тут так светло? Откуда свет?» - эта мысль крутилась в голове, нелепая, но единственная, которую я мог удержать. Звук открывающейся двери повторился, и я изо всех сил постарался повернуть голову. Мышцы были словно скованы, будто кто‑то туго стянул их невидимыми верёвками. Но, пересилив себя, я всё‑таки смог. Взгляд прояснился и увидел свою семью. Они стояли у двери, сгрудившись, и смотрели на меня с неподдельной тревогой, с таким напряжением, будто от каждого моего вдоха зависела их жизнь. В их глазах стояли слёзы, но в них не было горя - только невероятное, почти отчаянное облегчение. - Мам? Пап? - прошептал я, и они тихо кивнули, не в силах вымолвить ни слова, будто боялись спугнуть этот миг. Я снова закрыл глаза, и воспоминания начали медленно возвращаться, пробираясь сквозь туман боли и усталости. Погоня, подземелье, комната, ловушка… Потом темнота. Тягучая, густая, бесконечная. Одиночество, от которого хотелось кричать. И мысли - о доме, о семье… и об Аренсии. - Аренсия! - вскрикнул я и попытался резко встать, но тут же почувствовал, как сильные руки отца и матери мягко, но непреклонно удерживают меня, заставляя лечь обратно. - Всё в порядке, - произнёс отец, и его тёплая улыбка, чуть дрожащая от сдерживаемых эмоций, вдруг сделала всё реальным. Это не был сон. Я действительно был дома. - Мне нужно к ней… Где она? - не унимался я, сердце колотилось, где‑то в горле, мешая дышать. - Я здесь… - услышал я до боли знакомый тихий голос Я повернул голову в ту сторону, где стояли Леон, Мария и Роланд. И вдруг из‑за них показалась Аренсия. Она стояла, прижимая руки к груди, словно боялась подойти ко мне, будто одно движение могло разрушить эту хрупкую реальность. - Ну же, смелее, - с улыбкой произнесла Мария и слегка подтолкнула её вперёд. - Ты не поверишь, но она ждала тебя больше всех, а теперь стесняется, как не родная. Я на мгновение замер, словно слова Марии ударили меня сильнее, чем боль во всём теле. - Что?.. - пробормотал я, будто не веря услышанному, и снова посмотрел на Аренсию. - Правда? Она кивнула, и в этом движении было столько нежности и боли, что у меня сжалось сердце. Аренсия выглядела словно ангел, сошедший с небес: на ней, было светлое полупрозрачное платье с длинными рукавами, сквозь тонкую ткань которых угадывались очертания рук. Лёгкие складки ткани струились вокруг неё, придавая её силуэту невесомость. Она стояла и смотрела на меня, и в её глазах застыли слёзы, готовые в любой момент пролиться. Мама мягко улыбнулась, приглашая Аренсию подойти. Та вложила свою ладонь в её руку, и мама, стараясь не торопить, повела её прямо к моей кровати. Когда она подошла ближе, я увидел каждую черточку её лица: лёгкую тень усталости под глазами, едва заметные морщинки у висков, появившиеся, наверное, за эти дни ожидания, и эти слёзы, которые она так старалась удержать. На мгновение мне стало невыносимо больно от того, что именно я стал причиной этих слёз, что заставил её переживать и плакать. Не зная, что делать, чувствуя себя беспомощным и одновременно самым счастливым человеком на свете, я неловко улыбнулся и расставил руки для объятия. Увидев этот жест, Аренсия не выдержала. Она бросилась ко мне, не сдерживая слёз, и упала мне на грудь, дрожа всем телом. Я обнял её крепко, так крепко, как только мог, боясь, что, если ослаблю хватку, она исчезнет, растворится, как как мираж в жаркий полдень. Я гладил её по волосам, чувствуя, как под пальцами скользят мягкие пряди, и шептал: - Я жив, слышишь? Всё хорошо. Я здесь. Я вернулся. - Мне так тебя не хватало, - всхлипывала она, уткнувшись мне в плечо, и её слова проникали прямо в сердце, смывая всю ту тьму, что скопилась во мне за время заточения. Все вокруг умилялись этой сцене, кто‑то тихо вытирал слёзы, кто‑то улыбался, не скрывая радости. А Роланд демонстративно скривился, закатил глаза и протянул: - Бе‑е‑е… И тут все рассмеялись - даже Аренсия, сквозь слёзы, рассмеялась, и этот смех был самым прекрасным звуком, который я слышал за последнее время. Немного успокоившись, Аренсия чуть отстранилась, но не выпустила мою руку, будто боялась потерять даже эту тонкую нить связи. - Как… как так получилось, что ты здесь? - спросил я, глядя на неё, всё ещё не до конца веря, что это не сон. Но, прежде чем Аренсия успела ответить, герцог положил руку мне на плечо - твёрдую, надёжную, отцовскую. - Всему своё время, сын, - тихо, но твёрдо произнёс он. - Сейчас тебе нужно для начала восстановиться. Не стоит напрягать голову раньше времени. Сначала верни силы, а потом мы расскажем тебе всё. Каждую деталь. Я хотел возразить, сказать, что мне нужно знать прямо сейчас, что каждая секунда молчания - это ещё секунда неизвестности. Но, посмотрев на лица родных, на их усталость и радость, на Аренсию, которая всё ещё держала мою руку, словно боялась отпустить, я кивнул. - Хорошо, - прошептал я. - Я подожду. Потому что теперь я знал главное: я дома. И они все здесь. Рядом. - Хотя, ты знаешь… - вдруг протянула мама, чуть склонив голову и глядя на меня с той самой улыбкой, в которой смешивались радость и лёгкая торжественность, будто она собиралась раскрыть величайшую тайну мира. - Всё же у нас есть одна новость, которую мы можем сказать тебе сейчас. Она посмотрела многозначительно на Аренсию. И в этот миг все вокруг словно замерли - даже воздух будто стал гуще, наполненный ожиданием. Герцог едва заметно кивнул, уголки его губ дрогнули в сдержанной улыбке. Леон стоял чуть позади, скрестив руки, и в его взгляде читалось то самое тихое счастье, которое бывает, когда ты видишь, как сходится самое важное. Мария прижала ладонь к груди, будто удерживая сердце, чтобы оно не выпрыгнуло от волнения. А Роланд будто затаился, вытянув шею и широко распахнув глаза, словно боялся пропустить хоть слово. Я перевёл взгляд на Аренсию, и сердце вдруг забилось, где‑то в горле. Её лицо залила краска - яркая, алая, до самых ушей, и она будто пыталась спрятать эту улыбку, но та всё равно прорывалась, светлая и немного робкая. - Что‑то случилось? - тревожно спросил я у неё, пытаясь рассмотреть в её лице хоть намёк, хоть крошечную подсказку, чтобы успеть подготовиться к тому, что сейчас прозвучит. Мне казалось, что после всего, что я пережил, я готов к любой вести - но сейчас я вдруг почувствовал себя совершенно беззащитным, как ребёнок, который боится услышать, что‑то страшное. Аренсия улыбнулась - не широко, не смело, а так, будто сама до конца не верила в то, что делает. Она взяла мою руку - тёплую, немного дрожащую от слабости - и мягко, но уверенно положила себе на живот. И тогда я почувствовал это. Небольшую, едва заметную округлость, такую хрупкую и в то же время такую неоспоримую. На мгновение мир будто остановился. Звуки стихли, лица расплылись, и осталась только она - и эта тихая, невероятная правда под моей ладонью. В груди что‑то щёлкнуло, как будто разом замкнулась цепь, и весь свет, который я когда‑либо знал, собрался в одной точке. Я смотрел на неё, и слова не шли - они застревали, где‑то посередине, слишком большие, чтобы их можно было просто выговорить. - Мы… - наконец прошептала Аренсия, будто помогая мне найти эти слова, - мы ждём ребёнка, Кайлан. Твоего. Нашего. В воздухе повисла короткая, звенящая пауза. Никто не решался нарушить этот момент - момент моего осознания, момент принятия действительности. Я держал руку на этом тёплом, живом месте, пытаясь поверить в реальность происходящего. После того, что я пережил в темноте подземелий, это казалось просто невероятным сном - сном, о котором так грезило моё измученное сердце, когда я цеплялся за последние крохи сил. На миг я вспомнил наше с Аренсией прощание. Её взгляд, который будто пронзал душу насквозь. Её растерянность, едва уловимую дрожь в пальцах, когда она пыталась держаться прямо. Её невысказанную боль, которую я тогда не сумел до конца прочитать, потому что сам был слишком поглощён своими мыслями и чувствами, своими обязательствами. И тут меня пронзила острая, болезненная мысль, которая обожгла сильнее любого заклинания: она знала, что беременна… и ничего мне не сказала. Почему? Неужели она думала, что мне будет всё равно? Или, хуже того, боялась, что я не приму эту новость? А может, просто хотела уберечь меня от лишних переживаний, взвалив всю тяжесть ожидания на свои плечи? От этой мысли внутри всё сжалось. Как она смогла нести это в одиночку? Как нашла в себе силы не сломаться? Я посмотрел на неё - на её счастливую, немного робкую улыбку, на блеск её прекрасных зелёных глаз, в которых сейчас не было ни тени той боли, что, должно быть, терзала её раньше. И в этот миг я понял, ради чего прошёл через всё это: ради того, чтобы снова увидеть этот свет, чтобы быть рядом, когда он нужен больше всего. - А теперь всем на выход, - внезапно твёрдо произнесла герцогиня, оглядывая комнату с тем непреклонным видом, который не оставлял пространства для возражений. - У Кайлана и Аренсии есть что обсудить. Без спешки, без чужих ушей. Без слов все начали выходить. Леон слегка кивнул мне, будто говоря: «Теперь твоя очередь всё расставить по местам». Мария мягко улыбнулась Аренсии, а Роланд, уже на пороге, обернулся и прошептал: - Я буду ждать снаружи! И если понадоблюсь - я тут! Аренсия резко оторвалась от меня и вскинула руку к уходящим, будто хотела крикнуть: «Не оставляйте меня одну!», но слов не нашлось. В её жесте было столько растерянности и одновременно благодарности, что у меня защемило сердце. Герцогиня вышла последней. На пороге она задержалась, обернулась и улыбнулась - так тихо, по‑домашнему, словно благословляя нас. А потом дверь мягко закрылась, отсекая шум дома, и в комнате повисла неловкая тишина, наполненная всеми теми словами, что мы так долго не могли произнести. Я хотел начать первым, рассказать ей всё: про Лиру, про то, как она подставила меня, как ловко было все провернуто, как я метался, пытаясь всё исправить, но не знал, с какой стороны подступиться. Хотел объяснить, что не бросал её, не изменял, не оставлял по своей воле, что каждый мой шаг был попыткой защитить то, что мне дороже всего. - Я хотел рассказать тебе правду… - Прости, что не сказала сразу, - в то же мгновение выдохнула Аренсия, глядя на меня с такой искренней мукой, будто эта тайна жгла её изнутри. Мы заговорили одновременно, а потом, осознав это, рассмеялись - тихо, нервно, но искренне. Этот смех снял напряжение, которое сковывало нас обоих. Я смотрел на неё и не мог больше сдерживаться. Наклонился и поцеловал её - страстно, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всё, чего не мог выразить словами: и свою вину, и своё восхищение её силой, и ту бесконечную нужду в ней, которая не давала мне сломаться даже в самой глубокой тьме. Аренсия ответила на поцелуй, запустив пальцы в мои волосы, будто хотела убедиться, что я здесь, настоящий, не видение, не сон. Её прикосновения были одновременно нежными и требовательными - она словно пыталась наверстать все те дни, когда не могла до меня дотянуться. Я обнял её крепче, придвинул к себе, не разрывая поцелуя, чувствуя, как уходит из тела последняя слабость, уступая место живому, яркому чувству, которое делало меня сильнее. Когда мы наконец отстранились, Аренсия уткнулась мне в плечо, пряча лицо, и прошептала, едва слышно, но так твёрдо, что каждое слово отдалось в груди: - Я люблю тебя. Очень люблю. На мгновение я не поверил в то, что услышал. Казалось, что после всего, что было, эти слова должны звучать иначе - громче, торжественнее, а не вот так, тихо, почти исповедально. - Повтори, - попросил я, чуть отстраняя её, чтобы видеть её глаза. - Пожалуйста, скажи ещё раз. Она немного отстранилась, посмотрела мне прямо в глаза - без страха, без тени сомнения - и произнесла чётко, спокойно, так, что в этих словах не осталось места для недопонимания: - Я тебя люблю. И тогда я рассмеялся - громко, свободно, сбрасывая с плеч последние оковы тревоги. Я снова притянул её к себе и поцеловал, на этот раз не отчаянно, а уверенно, спокойно, как человек, который наконец нашёл свой дом. В этом поцелуе не было паники - только обещание: я здесь, я никуда не исчезну, я буду рядом. Наконец отстранившись, я прижал её к себе, уткнулся носом в её волосы и сказал: - И я люблю тебя. Больше, чем могу выразить словами. Я счастлив. И знаешь, я готов ещё хоть тысячу раз пережить все эти невзгоды, лишь бы ты и наш ребёнок были в безопасности, лишь бы вы всегда были рядом. Аренсия слегка щёлкнула меня по носу - этот её жест был таким привычным, таким родным, что я невольно улыбнулся. - Хватит геройствований, - сказала она с лёгкой строгостью, в которой не было ни капли настоящего упрёка. - Ребёнку нужен отец. Рядом. Живой. А не тот, кто снова рвётся спасать мир, забывая про нас. Я снова рассмеялся, притянул её ближе и прошептал ей на ухо, вдыхая её запах, такой знакомый, такой родной: - Как скажешь, любовь моя. Теперь я буду самым осторожным героем на свете. Обещаю. ---------- Глава 84. Кайлан. Глава 84. Кайлан. Я сгрёб Аренсию в охапку и потянул на себя, заставляя её лечь рядом. Она даже не стала сопротивляться - только тихонько хихикнула, будто сама не верила, что всё это наконец происходит, и прижалась ко мне, осторожно, чтобы не причинить боли. - Что ты делаешь? - удивлённо спросила она, приподняв бровь, но в глазах у неё плясали искорки счастья. - Раз мне пока нельзя вставать, я решил, что ты должна лежать со мной рядом, - пробормотал я, вдыхая знакомый запах её волос - лёгкий, с оттенком полевых трав и едва уловимой магией, которая была только её. - Иначе я просто сойду с ума от мысли, что ты опять, где‑то там, а я не могу до тебя дотянуться. Аренсия посмотрела мне в глаза. В её взгляде было столько облегчения и счастья, что внутри меня словно прокатилась тёплая волна, смывая остатки той ледяной пустоты, что жила во мне всё время в подземелье. Я снова положил руку ей на живот, осторожно, почти благоговейно, будто боялся спугнуть это чудо. Мне всё ещё не верилось, что это правда, что жизнь, которую мы создали, тихо растёт там, под моей ладонью. От этого движения Аренсия прикрыла глаза и заулыбалась - так мягко, так светло, что у меня защемило сердце. - Прости… Прости меня, - произнёс я почти шёпотом, и слова эти дались мне тяжелее, чем любой бой, тяжелее, чем все испытания, через которые я прошёл. Она открыла глаза и посмотрела на меня вопросительно, чуть нахмурившись, будто пыталась прочесть в моём лице то, чего я ещё не успел сказать. - Я должен был… должен был сказать тебе всё сразу, - продолжил я, сжимая пальцы, но тут же разжимая их, стараясь не выдать, как сильно внутри всё дрожит. - Я правда сначала не понимал, почему ты так внезапно пропала, почему избегаешь меня, почему в твоих глазах всякий раз появлялся этот страх, стоило мне подойти ближе. Я искал тебя, пытался поговорить, но видел, как ты вздрагиваешь от одного моего взгляда, и… не рискнул давить. Боялся сделать только хуже. Аренсия хотела, что‑то сказать, но я покачал головой, не давая ей перебить. - А в день, когда я приехал к тебе, чтобы сообщить, что должен уехать… Накануне я выяснил, что во всём была замешана Лира. Я узнал, что она проникла ко мне в дом с посторонним мужчиной, использовала магию иллюзии, дождалась тебя и… - на мгновение я замолчал. Горло сдавило, будто кто‑то стиснул его железной рукой. Мне было тяжело произносить это вслух, но я знал: она должна услышать правду. Должна знать, что я никогда не предавал её, не хотел причинить боль. - Она сделала это за деньги. Некто предложил ей крупную сумму, чтобы скомпрометировать меня, посеять, между нами, недоверие. И я как раз пытался выяснить, кто стоит за этим, зачем кому‑то понадобилось рушить мою жизнь… и твою. Но меня решили отослать, а моё дело передать другому. Всё будто было подстроено так, чтобы я оказался далеко, когда случится нечто. Я сжал кулаки, чувствуя, как внутри поднимается волна бессильной ярости - не на Аренсию, а на тех, кто так хладнокровно играл чужими судьбами. Потом прикрыл глаза, пытаясь унять этот жар. Аренсия тихо положила руку мне на грудь, прямо над сердцем, и её прикосновение было как прохладная вода на обожжённую кожу. - Я тоже должна была тебе тогда всё сказать, - прошептала она, и голос её стал тихим, почти неразличимым, будто она боялась, что, произнеся эти слова, снова услышит эхо той боли. - Но не смогла. Твои слова о том, что ты уедешь, подействовали на меня как удар. Я вдруг поняла, что если скажу сейчас, если откроюсь, а ты всё равно уйдёшь - я просто не смогу этого вынести. И я испугалась. Испугалась быть уязвимой. Испугалась, что ты посмотришь на меня и увидишь не ту, кем я хотела быть для тебя, а просто слабую женщину, которая цепляется за тебя, потому что боится остаться одна. Её слова отозвались во мне острой, звенящей болью. Я притянул её чуть ближе, не крепко, чтобы не навредить, но так, чтобы она чувствовала: теперь я не отпущу - Ты никогда не была слабой, - тихо сказал я. - Ты - самое сильное, что есть в моей жизни. Мы помолчали, и в этой тишине не было неловкости - только облегчение от того, что все недоговорённости, все стены, которые мы сами выстроили из страха и непонимания, наконец рухнули. И вдруг воспоминания пронеслись перед глазами - резко, как вспышка молнии. Погоня по тёмным коридорам, холодный камень под ногами, запах сырости и страха… и фигура впереди - кто‑то убегал, петляя по туннелям, а я мчался следом, теряя силы с каждым шагом. Я отчётливо видел плащ, край рукава, даже тень капюшона… но лицо? Лицо было размыто, стёрто, будто кто‑то нарочно вытравил его из моей памяти. Я резко открыл глаза и замотал головой, будто пытаясь стряхнуть этот странный, липкий туман. - Что случилось? - тревожно спросила Аренсия, приподнявшись на локте и вглядываясь в моё лицо, словно пытаясь прочесть в нём каждую мысль. - Я не помню… - тихо ответил я, сам себе не веря. - Помню всё: погоню, подземелье, каждый поворот, каждый камень под ногами… но не помню, за кем гнался. Будто кто‑то стёр у меня из памяти все воспоминания, связанные с этим. Словно вырезал кусок моей жизни, и теперь на его месте только пустота. - Может, это последствия магического сна? - предположила Аренсия, но в её голосе не было уверенности. Скорее тревога, такая же, как и у меня. - Не уверен, - покачал я головой. - Это выходит далеко за рамки простой потери памяти. Это… целенаправленно. Кто‑то не хочет, чтобы я помнил. В комнате повисла тишина, и в ней уже не было прежнего уюта - в неё прокралась тень чего‑то опасного, чего‑то, что ждало своего часа. Внезапно раздался деликатный стук, дверь бесшумно подалась вперед, и в проеме возник силуэт Леона. Он замер на мгновение, увидев нас, лежащих на постели, потом чуть улыбнулся, будто стараясь не нарушать эту хрупкую близость, но в его взгляде была та самая собранность, которая появлялась у него только в моменты, когда что‑то шло не так. - Простите, что прерываю, - тихо произнёс он, входя в комнату и прикрывая за собой дверь. - Но, Кайлан… целители только что закончили отчет по твоему осмотру. Как ты себя чувствуешь? На тебе есть следы чужой магии. Тонкие, едва уловимые нити, словно кто‑то аккуратно старался что-то стереть, не повредив остального. У меня внутри всё похолодело. А вот и ответ… - Кто мог это сделать? - спросил я, и голос мой прозвучал глухо, будто доносился откуда‑то издалека. Леон переглянулся с Аренсией, и в этом взгляде было больше, чем в любых словах. - Мы не знаем, - честно ответил он и посмотрел прямо на меня. Аренсия снова положила голову мне на плечо, и я обнял её, чувствуя, как её тепло понемногу прогоняет этот холод. И в этот миг я понял одно: я выясню правду, я найду виновника, я защищу свою семью любой ценой. И я снова опустил руку на живот Аренсии, ощущая эту тихую, живую силу, которая связывала нас крепче любых клятв. Да, впереди были загадки, возможно, новые опасности. Но теперь я знал: я не один. И никто больше не сможет забрать у меня то, что мне дороже всего. - Леон, - сказал я, чуть отстранившись, но не выпуская Аренсию из кольца рук. - Собери всех, кто участвовал в поисках. Пусть принесут все отчёты, все заметки, всё, что нашли в подземельях. Если кто‑то стёр мне память, значит, он оставил следы. А я найду их. Даже если придётся перевернуть каждый камень в этих туннелях. Леон кивнул, его лицо стало твёрдым, собранным - таким, каким я привык его видеть в бою. - Уже распорядился, чтобы всё подготовили, - спокойно ответил он. - И ещё… целители сказали, что тебе нельзя перенапрягаться. Твоя сила ещё не восстановилась. Я хотел возразить, сказать, что сейчас не время для осторожности, но Аренсия чуть крепче прижалась ко мне. - Сначала ты должен встать на ноги, - тихо, но твёрдо произнесла она. - А потом уже будешь спасать мир. Я усмехнулся, но в этой усмешке не было насмешки - только признание её правоты. - Ладно, - вздохнул я. - Сначала восстановлюсь. Но не думай, что я буду просто лежать и ждать. Леон снова чуть улыбнулся, уже свободнее, будто с его плеч тоже упала часть тяжести. - Тогда я оставлю вас. Если понадобится что‑то - зови. Он тихо вышел, прикрыв за собой дверь, и комната снова наполнилась тем самым покоем, который бывает только тогда, когда ты наконец дома. Аренсия устроилась поудобнее, положив голову мне на грудь. Я чувствовал, как ровно бьётся её сердце, и этот ритм постепенно выравнивал и мой. - Знаешь, - прошептала она спустя какое‑то время, - когда тебя не было, я каждый вечер подходила к окну и смотрела на звёзды. И говорила себе: он жив. Он борется. Он вернётся. И если я перестану в это верить, то всё кончится. Я провёл ладонью по её волосам, не зная, какими словами можно ответить на такую преданность. - Спасибо, - просто сказал я. - За то, что не сдалась. За то, что держала меня, когда я уже почти всё потерял. Она подняла на меня глаза, и в них было столько света, что он мог бы разогнать любую тьму. - Теперь ты рядом и это главное, - улыбнулась она. И в этот момент я понял: что бы ни ждало нас впереди, я готов ко всему. ---------- Глава 85. Кайлан. Глава 85. Кайлан. Утренний свет коснулся привычного потолка, и я выдохнул, чувствуя, как отступает тревога. Значит, кошмар закончился. Больше нет того ледяного мрака подземелья и гнетущей тишины, что сдавливала легкие, словно могильная плита. Я дома. И всё, что произошло - возвращение, рыдания близких и та ошеломляющая новость, от которой до сих пор перехватывает дыхание, - было реальностью, а не плодом воображения Повернув голову, я увидел мирно спящую у меня на груди Аренсию. Она сжалась в маленький клубочек, будто хотела уместиться в самом тёплом и безопасном месте на свете. Её рот был чуть приоткрыт, и в этой лёгкой небрежности было столько умиления, столько живой, настоящей красоты, что у меня защемило сердце. Я провёл рукой по её волосам - мягким, чуть спутанным ото сна, - и аккуратно поцеловал её в лоб. Затем снова откинулся на подушку и улыбнулся, крепче прижимая её к себе. Она немного заёрзала, будто даже во сне чувствовала моё присутствие, и это простое движение отозвалось во мне тихой, тёплой радостью. Лежа так, я позволил мыслям медленно течь, не пытаясь их остановить. Они неизбежно возвращались к подземелью, к тому, как я оказался там, к последним мгновениям перед тем, как мир провалился в чёрную пустоту. Кто стёр мои воспоминания? Зачем? Неужели я знаю виновника, но просто не могу вспомнить? Эта мысль царапала изнутри, не давая полностью раствориться в покое. «Неужели я знаю, кто это сделал?» - снова и снова крутилось в голове, как заевшая строчка из старой песни. Аренсия вдруг резко подорвалась, будто её толкнули, и на мгновение замерла, озираясь по сторонам, с расширенными от испуга глазами. Я тут же крепко обнял её, притянул к себе, чувствуя, как колотится её сердце. - Всё в порядке, - тихо прошептал я, целуя её в висок, в щёку, в волосы - везде, куда мог дотянуться. - Я здесь. Всё хорошо. Она медленно выдохнула, и напряжение стало понемногу уходить из её тела. - Доброе утро, - пробормотала она, уткнувшись мне в плечо, и тут же смутилась, будто стыдясь своей внезапной паники. - Прости, я не хотела… Просто… - Что случилось? Почему ты так резко проснулась? - спросил я, чуть отстранившись, чтобы заглянуть ей в глаза. Прижавшись ко мне, она на секунду замерла, собираясь с мыслями. - Мне приснился странный сон, - тихо призналась она. - Будто тебя поглотила тьма. Такая густая, что я не могла даже руку перед собой разглядеть. А потом из неё вышел мужчина в капюшоне, с кинжалом в руках… Он шёл прямо за мной. Я пыталась бежать, но не могла сдвинуться с места. Её голос дрогнул, и я крепче сжал её в объятиях, стараясь передать ей всё своё спокойствие, всю свою уверенность. - Это просто сон, - твёрдо сказал я, сжимая кулаки от бессильной злости на эти видения, что мучили её. Но, увидев её напуганный взгляд, тут же смягчился и прижал её к себе. - Всё будет хорошо. Я здесь. И никуда не исчезну. Обещаю В этот момент в дверь тихо постучали, и в комнату вошла герцогиня. В руках она держала поднос, от которого поднимался лёгкий пар, а в воздухе поплыл уютный, домашний аромат. - Пора вставать, мои хорошие, - мягко сказала она, глядя на Аренсию и на меня с той самой материнской теплотой, которая согревала даже в самые холодные дни. - Дорогая, ступай, умойся, а потом спускайся в столовую, позавтракай со всеми. Аренсия хотела было возразить, остаться со мной, но, поймав мой лёгкий кивок и тёплую улыбку, всё же поднялась. - Хорошо, - тихо согласилась она, бросив на меня ещё один короткий взгляд, будто проверяя, точно ли я здесь, точно ли всё в порядке. Герцогиня проводила её взглядом, дождалась, пока за ней тихо закроется дверь, а затем повернулась ко мне и поставила поднос на столик у кровати. На нём красовались лёгкая овсяная каша с мёдом и кусочками запечённой груши, пара тостов с тонким слоем сливочного масла, маленькая миска с ягодами - малиной и черникой, - и чашка тёплого травяного чая с мятой и чабрецом. Всё было подобрано так, чтобы не нагружать мой истощённый организм, но при этом вернуть силы. Она ласково погладила меня по волосам - так тепло и по‑матерински, что я на мгновение закрыл глаза, вспоминая детство: как я прибегал к ней с разбитыми коленками, с обидой на весь мир, а она просто обнимала, шептала, что всё пройдёт, и мир снова становился добрым и понятным. Когда я открыл глаза, она смотрела на меня с такой любовью и облегчением, что в её глазах блеснули слёзы. - Мам, всё в порядке? - тихо спросил я. - Теперь всё будет хорошо, сынок, - ответила она, и голос её чуть дрогнул. Она быстро обняла меня, крепко, по‑настоящему, так, как умеют только матери. - Я так переживала… Но теперь я верю только в лучшее. На мгновение она стала очень серьёзной, и эта перемена заставила меня насторожиться. - Отец отдал приказ на поиски того, кто запер тебя в подземелье, - сказала она твёрдо, глядя мне прямо в глаза. - Мы должны узнать, кто это сделал. Все наши люди, все союзники, все, кто нам верен, - все сейчас заняты поисками. Мы не оставим это безнаказанным. Я на мгновение застыл, а потом нахмурился. В груди шевельнулось неприятное чувство - не страха, а стыда. Положение обязывает меня быть защитником, а не обузой. Будучи главой тайной канцелярии, я должен был ограждать семью от своих дел, а не делать их соучастниками. Теперь же они - часть моей опасной игры, и это бремя, которое я не могу себе простить - Не стоило этого делать, - глухо произнёс я. - Теперь и вы все втянуты в это. А это опасно. Герцогиня покачала головой, подошла ближе и снова положила ладонь мне на лоб, словно проверяя, не вернулся ли жар, хотя на самом деле ей просто нужно было коснуться меня, убедиться, что я здесь, живой и настоящий. - Мы не можем поступить иначе, - спокойно, но непреклонно сказала она. - Ты наш сын. Ты часть нашей семьи. А семья всегда защищает своих. И заботится друг о друге. Даже если это опасно. Даже если страшно. Я хотел было снова возразить, но понял, что спорить бесполезно. Да и, если честно, где‑то глубоко внутри меня грело это чувство: я не один. За моей спиной стоят те, кто не отступит. Она наклонилась, поцеловала меня в лоб и мягко улыбнулась. - А теперь поешь, - приказала она уже с лёгкой строгостью, которой я не мог не подчиниться. - Забудь на время о делах и проблемах. Тебе нужно вернуть силы. А остальное мы решим потом. И, оставив меня наедине с тёплым завтраком и мыслями, она тихо вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. Я посмотрел на еду, потом на дверь, за которой скрылась мама, и вдруг почувствовал, как тяжесть, копившаяся во мне месяцами, немного ослабла. Не исчезла - нет. Но стала терпимее. Потому что теперь я знал: я дома. И я не один. ---------- Глава 86. Аренсия. Глава 86. Аренсия. Прошло несколько дней. Кайлан шёл на поправку - и не просто шёл, а будто стремился наверстать упущенное время. Он уже не лежал, сдавшись усталости, а снова становился тем самым Кайланом, которого я знала: собранным, упрямым, не терпящим бездействия. С комнаты на первом этаже он перебрался в свои покои и, не спрашивая, забрал меня к себе - так, словно само собой разумелось, что теперь мы должны быть рядом каждую минуту. Его покои были просторными и благородно сдержанными - в них не было показной роскоши, но чувствовалась истинная ценность каждой детали. Большая кровать с резным изголовьем, покрытая тяжёлым бархатным покрывалом глубокого синего цвета, стояла так, чтобы утренний свет мягко ложился на подушки. Письменный стол из тёмного дуба занимал место у окна - массивный, основательный, с множеством ящиков, в которых хранились бумаги, карты и заметки, способные перевернуть судьбы. Рядом высились книжные шкафы, доверху заполненные томами - от древних трактатов по магии до тонких сборников стихов, которые Кайлан, как я знала, редко, но всё же читал, когда хотел ненадолго сбежать от собственной серьёзности. В углу комнаты располагалось уютное место для отдыха: два глубоких кресла с высокими спинками, между ними - небольшой столик, на котором всегда стоял чайник и пара чашек. А за широкими двустворчатыми дверями находился балкон, выходивший на противоположную сторону поместья. Оттуда открывался вид на бескрайние луга, уходящие вдаль, к самой кромке леса, который на закате казался тёмно‑синей стеной, отделяющей наш мир от чего‑то таинственного. В ясные дни с балкона можно было разглядеть, как ветер гонит по траве волны, словно море, и от этого зрелища становилось спокойно на душе. И вот в этих покоях теперь и текла наша тихая, но напряжённая жизнь. Кайлан, хоть и не выходил ещё далеко за пределы поместья, почти всегда засиживался за письменным столом, перебирая и сводя воедино детали своего расследования. Он будто боялся, что, если остановится хоть на миг, нити ускользнут, и тот, кто заманил его в ловушку, снова растворится в тенях. А я в такие моменты просто сидела в кресле напротив, подобрав ноги, с чашкой травяного чая в руках, и наблюдала за ним. За тем, как он собран, как что‑то быстро записывает, делает пометки на полях, чертит стрелки между строками, словно прокладывает путь сквозь лабиринт. В эти минуты в нём чувствовалась та самая сила, которая, когда‑то и притянула меня к нему: не грубая, не подавляющая, а спокойная уверенность человека, который знает, что должен сделать, и сделает это, чего бы ему это ни стоило. Вот и сегодня, я вышла из комнаты буквально на несколько минут - только чтобы принести свежие цветы из оранжереи, хотела поставить их на стол, чтобы в комнате пахло весной, а не старыми бумагами и чернилами. Когда я вернулась, Кайлан стоял над своим столом, уперевшись в него обеими руками. Сюртук висел на спинке кресла, а он был в одной рубашке: рукава подвернуты, верхние пуговицы расстёгнуты, обнажая шею и лёгкую тень волос на груди. Я застыла у дверей, не решаясь нарушить эту картину. В нём сейчас была не только собранность, но и какая‑то напряжённая сила - я видела, как вздулись вены на его руках от того, с какой силой он сжимал край стола, как ходили мышцы на груди с каждым его тяжёлым вздохом. И в этот момент во мне что‑то дрогнуло, пробежало горячей волной и остановилось, где‑то внизу живота. Я вспомнила, как эти руки ласкали меня, как он прижимал меня к себе, придавливал своим весом к кровати, шептал что‑то на ухо, отчего по коже бежали мурашки. Я любовалась им, словно видела впервые: в каждом его движении была сила, в каждом изгибе тела - обещание защиты и страсти. Он перевёл взгляд на меня, и в одно мгновение его взгляд изменился: из сосредоточенного и почти сурового он стал мягче, теплее. В уголках глаз появились лёгкие морщинки - он едва заметно улыбнулся. - Всё в порядке? - спросил он, видя, как я застыла у дверей. - Ты будто привидение увидела. - Просто любуюсь, - ответила я, не отводя взгляда. - Не могу насмотреться. Кайлан оттолкнулся от стола одним ловким движением, выпрямился и начал подходить ко мне. В его походке была та самая грация, которую я так любила, - лёгкая, почти хищная плавность, будто он двигался не по ковру, а по краю пропасти, где каждый шаг должен быть точным. Я стояла и смотрела на него, словно заворожённая. В его взгляде читалось всё сразу: и безмерная любовь, и нежность, и то самое безумное желание, от которого у меня подгибались колени. Он подошёл так близко, что я почувствовала запах его парфюма - тёплый, пряный, с лёгкой нотой табака и сандала, - и его горячее дыхание на своей коже. - Ты сводишь меня с ума, - прошептал он, утыкаясь лицом мне в шею, и я почувствовала, как его пальцы чуть сжались на моей талии. - Позволь мне… - Но ты ещё не до конца восстановился, - произнесла я, прикрывая глаза и откидывая голову, невольно подставляя шею под его поцелуи. - Тебе нужно беречь силы. - А ты беременна… - немного отстранившись, он посмотрел мне прямо в глаза, будто искал в них ответ на вопрос, который не решался задать вслух. - И что будем делать? Я не стала отвечать словами. Вместо этого я запустила пальцы в его волосы - мягкие, слегка вьющиеся, тёмные волны, которые всегда так непослушно падали ему на лоб. Я притянула его к себе и поцеловала - сначала осторожно, будто проверяя, можно ли, а потом всё смелее, отдаваясь этому чувству, которое было сильнее любых страхов и сомнений. Он обвил меня руками и приподнял так, что я смогла обхватить его ногами, прижимаясь к нему всем телом. Я чувствовала, как под рубашкой перекатываются его мышцы, как быстро и сильно бьётся его сердце - в унисон с моим. - Я не могу быть осторожным, когда ты рядом, - выдохнул он мне в губы. - Прости. - Не надо извиняться, - прошептала я, уткнувшись ему в плечо. - Просто будь со мной. Здесь. Сейчас. Он крепче прижал меня к себе и сделал несколько шагов, не разрывая объятия, пока мы не оказались у кровати. Осторожно, почти благоговейно, он опустил меня на покрывало, а потом лёг рядом, не накрывая, не придавливая, а просто оставаясь рядом - так, чтобы я чувствовала его тепло, его дыхание, его жизнь. Но это было всего на мгновение. - Раздвинь ноги, - потребовал он резко, забравшись сверху, задыхаясь от желания, и распластавшись на мне во весь рост, перенося вес на предплечья и коленями раздвигая мои ноги шире. - Обними ими мои бедра. Я молча подчинилась. - Скрести лодыжки у меня за спиной. Я постараюсь быть нежнее… но не обещаю. Неистовая дрожь охватила меня при этих словах. Его рука очутилась между моих ног, его палец скользнул в моё уже скользкое, жаркое местечко, надавливая вглубь и вверх. Потом он сделал то же самое уже двумя пальцами, и я лишь смутно издала легкий стон. Мои бедра поднялись ему навстречу, стремясь заполучить его всего. И вот Кайлан убрал руку и слегка подтолкнул в мои мягкие складки твердую головку. Он пытался мягко войти в меня. Тихий всхлип вырвался из груди, когда я попыталась приноровиться к его напору. Я извивалась, стараясь впустить его глубже, но он казался непреодолимым, а я - слишком узкой, чтобы вместить всю его мощь без остатка. - Тише, Ари. Расслабься, - сказал Кай сквозь зубы. В моменте я осознала, что внутри меня есть маленькая жизнь, которая находится очень близко к тому месту, куда он так отчаянно пытался попасть. Я попыталась расслабиться, но не могла, вспоминая наши прошлые ночи и не только. Мои мышцы не сдавались, сопротивляясь его напору. Грязно выругавшись, от нетерпения, Кайлан вдруг поднял мои ноги и закинул лодыжки себе на плечи, запрокидывая таз назад и вверх и бесстыдно распахивая меня перед ним. Схватив в кулак мои волосы у самых корней, он наклонил мою голову назад и прижался губами, сливаясь в глубоком, захватывающем поцелуе, исследуя мой рот горячим бархатистым языком. Меня настолько обескуражил этот поцелуй, его пылкая, властная неистовость, что я мгновенно расслабилась, и тогда он вошел в меня. Я поняла, что именно для этого и предназначался поцелуй. Кайлан проник глубоко внутрь одним медленным, осторожным, уверенным движением, наполнив меня собой, и я вскрикнула в его рот, но он по-прежнему не отрывал от меня губ, проглотив этот крик. Он оставался в таком положении некоторое время, погрузившись до предела, вторгаясь в каждый укромный уголок внутри, но не двигаясь, лишь целуя и сплетаясь со мной горячим языком. Долгие минуты, во время которых он оставался недвижим, заняв свою территорию, но не исследуя окрестности, пока я не застонала под его губами, умоляя его двигаться. - Я в тебе, - прорычал он, едва сдерживая восторг. - Черт возьми, я наконец-то в тебе! Он начал двигаться, описывая маленькие эротичные круги бедрами - не бросаясь, а медленно и глубоко проникая в меня. Он двигался в ритме приливов: то глубоко проникая, то едва отступая, чтобы тут же вернуться. Каждый раз он словно невзначай касался моего клитора, и от этих случайных, но точных движений внутри меня вспыхивал настоящий пожар. Каждое его неспешное, исполненное достоинства движение отзывалось во мне неведомым доселе трепетом, пробуждая глубинные струны моей души. Я всем существом тянулась к нему, впитывая его тепло и растворяясь в объятиях. Когда же наступил пик, мир вокруг перестал существовать: это было подобно ослепительной вспышке, сокрушительной и прекрасной, вырвавшейся из самой глубины моего естества невольным, пронзительным стоном. - Дьявол! - глухо донеслось из груди Кайлана, и он напрягся всем телом. Он вцепился в мои бедра, отчаянно пытаясь разорвать нашу близость, но было поздно. Мое трепещущее тело стало для него ловушкой, из которой не хотелось выбираться: не в силах больше бороться с собой, он позволил страсти взять верх и излился во мне. Некоторое время спустя мы лежали, глядя друг на друга, и в этом молчании было больше слов, чем в любых клятвах. Его пальцы осторожно скользнули по моему лицу, очертили линию скулы, спустились к шее, замерли на мгновение там, где бешено бился пульс. - Я так боялся, что не вернусь, - вдруг тихо произнёс он, и в его голосе прозвучала такая искренность, от которой у меня сжалось сердце. - Что ты будешь жить дальше, так и не узнав, что я остался, где‑то там, в темноте. - Но ты вернулся, - я накрыла его руку своей, переплетая наши пальцы. - И теперь у нас есть всё время мира. Он улыбнулся, чуть склонил голову и прижался лбом к моему лбу. - Всё время мира, - повторил он, словно пробуя эти слова на вкус. За окном медленно опускался закат, окрашивая луга в золотисто‑розовые тона, а лес становился всё темнее, будто прятал в себе тайны, которые больше не имели над нами власти. Здесь, в этой комнате, среди книг, бумаг и забытого чая, мы строили своё маленькое убежище - место, где не было ни врагов, ни ловушек, ни страха. Только мы. И наше будущее, которое теперь ждало нас за каждым рассветом. ---------- Глава 87. Аренсия. Глава 87. Аренсия. Аккуратно выбравшись из объятий Кайлана, я встала с постели. Мне нужно было хоть немного привести себя в порядок, смыть с себя следы нашего безудержного желания. - Ты куда? - спросил он, приподнимаясь на локте и глядя на меня так, будто я собиралась уйти навсегда, раствориться в воздухе, как утренний сон. - Я сейчас приду, - улыбнулась я ему, стараясь вложить в эту улыбку всю свою любовь, чтобы он не тревожился ни на миг. И, легко коснувшись пальцами его плеча, прошла в сторону ванной комнаты. Выдохнув, Кайлан откинулся обратно на подушки - я успела заметить, как дрогнули его ресницы, как он на секунду прикрыл глаза, будто проверяя, не исчезнет ли всё это, если он моргнёт. А я зашла в ванную и тихо прикрыла за собой дверь, отрезав на мгновение весь этот шумный, счастливый мир. Я включила тёплую воду - она с тихим шумом полилась в ванну, наполняя комнату влажным паром. Добавила несколько капель ароматического масла с запахом лаванды и жасмина - этот аромат всегда напоминал мне о лете в мамином саду, о тех редких днях, когда всё казалось простым и правильным. Пока ванна наполнялась, я разделась и подошла к зеркалу. Осмотрела себя, чуть склонив голову. Приложила руки к округлившемуся животику и улыбнулась - тихо, но так искренне, что улыбка будто согрела изнутри. Наконец жизнь была именно такой, о которой я столько лет мечтала, даже не смея произносить эти мечты вслух. Любимый мужчина рядом, маленькое чудо под сердцем… Всё, за что я цеплялась в самые тёмные минуты, оказалось не просто надеждой - стало реальностью. Да, пусть это оказался и не Даэрон. Пусть мне и пришлось преодолеть множество боли и разочарования. Но каждая минута сейчас стоит того, через что я прошла. Когда вода поднялась почти до краёв, я осторожно опустилась в неё, чувствуя, как тёплая влага обнимает тело, смывая напряжение. Прикрыла глаза, и в голове тут же закружились светлые мысли: о том, как мы с Кайланом будем гулять по саду, когда он окончательно поправится; как Роланд будет учить малыша бегать по коридорам и находить тайные ходы; как вечерами мы будем сидеть у камина, и Кайлан будет рассказывать истории, а ребёнок - слушать, широко раскрыв глаза. Но вдруг среди этих тёплых картин вспыхнул тёмный силуэт - тот самый, что преследовал меня во снах последние ночи. Высокий, неподвижный, с кинжалом в руке, лезвие которого тускло поблескивало в темноте. Он не двигался, не говорил, просто стоял и смотрел - и от этого взгляда по коже бежали ледяные мурашки. Я резко открыла глаза, будто пытаясь стряхнуть этот образ, и поняла, что тело пронизывает дрожь, хотя вода была тёплой, почти горячей. Сердце забилось быстрее, а в груди стало тесно, словно кто‑то сдавил её невидимой рукой. Я посидела ещё мгновение, глубоко вдыхая и выдыхая, заставляя себя думать только о хорошем, но силуэт не уходил - он застыл на краю сознания, мрачный и настойчивый. Тогда я быстро сполоснулась, смывая с себя не только усталость, но и этот липкий, холодный страх. Вытерлась мягким полотенцем, накинула тёплый халат поверх сорочки, туго затянув пояс, будто он мог защитить меня от дурных снов. И, стараясь не думать об этом тёмном силуэте, вышла из ванной. Открыв дверь, я увидела Кайлана: он уснул, лёжа на спине, закинув одну руку под голову, а вторую оставив чуть вытянутой, словно даже во сне хотел дотянуться до меня. Его лицо было расслабленным, черты стали мягче, и от этого он казался почти мальчишкой - таким беззащитным и бесконечно родным. Я тихо улыбнулась этому милому виду, чувствуя, как страх понемногу тает, уступая место спокойствию. Осторожно легла на кровать, прильнув к нему поближе, и он, не просыпаясь, тут же обнял меня второй рукой - легко, привычно, как будто мы делали это каждую ночь на протяжении всей жизни. Я устроилась у него на груди, слушая размеренное, сильное биение его сердца, и поняла, насколько я счастлива. Всё, что было до этого, - страхи, сомнения, долгие дни без сна и надежды - теперь казалось далёким, почти нереальным, словно это происходило не со мной, а с кем‑то другим. Снова в памяти мелькнул тёмный силуэт с кинжалом, но теперь он уже не пугал. Рядом с Кайланом он терял свою силу, становился просто тенью, которую разгоняет первый луч солнца. Я поняла, что пока он рядом, никакие кошмары не смогут причинить мне вреда. С чувством полной защищённости, прижавшись к его тёплому боку, я закрыла глаза. Приятная усталость от близости прокатилась по телу мягкой волной, унося с собой последние обрывки тревоги. И я уснула - спокойно, глубоко, зная, что теперь меня берегут не только собственные силы, но и любовь, которая стала моим щитом. Открыв глаза, я поняла, что на улице уже стояла глубокая ночь. В комнате царил полумрак, лишь редкие отблески пламени от свечей ложились неровными пятнами на стены, вытягивая из темноты углы и превращая привычные очертания мебели в причудливые тени. Я пошарила рукой по кровати, но не смогла найти Кайлана рядом. Простыня с его стороны была прохладной - он ушёл отсюда давно. Я немного привстала, опираясь на локоть, и наконец заметила его: он сидел за столом, склонившись над разбросанными листами, а пламя свечей дрожало в такт его движениям, то озаряя его лицо, то снова пряча в тень. Он снова что‑то читал и сводил, хмурился, водил пальцем по строчкам, будто пытался сложить из этих слов целую картину. - Почему не спишь? - сонно спросила я, прикрывая один глаз, будто щурясь от света свечей. Голос прозвучал тихо, почти неуверенно, как будто я боялась нарушить эту напряжённую тишину. Он не поднял головы сразу, будто ему нужно было удержать мысль, не дать ей ускользнуть. - Мне кажется, что я знаю, кто виноват во всём, что происходит, - внезапно ответил он, не отрывая взгляда от записей. Слова прозвучали ровно, спокойно, но от этой самой обыденности в них стало только страшнее. - Что? Кто?! - подпрыгнув и слегка вскрикнув, выпалила я, и тут же пожалела о своей резкости: в тишине комнаты этот вскрик прозвучал почти как крик о помощи. Кайлан чуть поморщился, словно звук резанул его по нервам, и на мгновение прикрыл глаза. - Я не уверен, - произнёс он уже тише. - Но мне нужно постараться вспомнить всё, что было в тот вечер, когда меня заперли. Каждую мелочь. Каждый взгляд. Каждый шаг. И я хочу сделать это при всех. Хочу, чтобы все слышали, чтобы никто не смог потом сказать, что он чего‑то не понял или не расслышал. Он прикрыл глаза и глубоко вздохнул, будто сомневаясь в своих словах, в том, стоит ли вообще их произносить. - Мне стоит собрать всех в гостиной? - спросила я, опуская ноги на пол и вставая с кровати. Холод пола тут же пробрался сквозь ступни, отрезвляя, заставляя собраться. Он покачал головой, не поднимая взгляда. - Нет, думаю, это подождёт до утра, - тихо ответил он. - Не нужно будить всех посреди ночи. Пусть отдохнут. И ты ложись. - А ты? - спросила я тревожно, глядя на него, пытаясь поймать его взгляд, прочесть в нём хоть что‑то, кроме этой упрямой сосредоточенности. - Ты ведь тоже должен отдыхать. Ты только недавно пришёл в себя… - Я ещё немного поработаю, - ответил он, снова утыкаясь в бумаги. На этот раз он даже не попытался сделать вид, что слушает меня. Это было странно. Непривычно. Кайлан всегда умел разделить со мной и тяжесть, и радость, всегда находил для меня хотя бы минуту, даже если день был полон дел. А сейчас он будто отгородился от меня стеной из этих листов, из своих догадок, из своей боли. Я медленно подошла к нему и положила руку на его щёку. Кожа была тёплой, но в этом тепле не было покоя - скорее, в нём чувствовалось напряжение, как в туго натянутой струне. От этого прикосновения он прикрыл глаза, а затем повернул голову в мою сторону - на миг наши взгляды встретились, и в его глазах я увидела столько усталости, столько тяжести, что у меня сдавило сердце. Но уже в следующую секунду он снова опустил ресницы, возвращаясь к своим бумажкам. - Кай, всё в порядке? - прошептала я, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги. - В полном, - отстранённо ответил он и снова вернулся к своим записям, водя пером по бумаге, выводя какие‑то схемы, стрелки, имена, обведённые в круги. Его слова должны были меня успокоить, но вместо этого они только сильнее растревожили душу. Это «в полном» прозвучало не как утверждение, а как приказ самому себе - поверить в него. Я молча опустила свою руку, чувствуя, как тепло от его кожи медленно уходит, сменяясь холодом пустоты. Медленно, будто каждое движение давалось с трудом, я побрела к двери. Когда я подошла к ней, он даже не поднял головы. Ни намёка на то, что ему важно, уйду я или останусь. «Неужели он подозревает меня?» - эта мысль вдруг вспыхнула в голове, острая и безжалостная, как лезвие. Я тут же попыталась её отогнать, сказать себе, что это нелепость, что Кайлан никогда бы так не подумал. Но тревога уже пустила корни, и теперь она разрасталась, подтачивая уверенность, заставляя сомневаться в каждом его жесте, в каждом слове. Я остановилась у двери, ещё раз посмотрела на него. Он сидел, склонившись, и свет свечей выхватывал из темноты его профиль - резкие черты, напряжённую линию челюсти, упрямый изгиб губ. Он был здесь, рядом, но в то же время, где‑то далеко, в лабиринте своих воспоминаний, в поисках ответов, которые могли оказаться слишком горькими. И в это мгновение я поняла, что не смогу уснуть до утра. Тревога и непонимание сплелись внутри меня в тугой узел, и каждый его вздох, каждый шорох пера по бумаге только затягивал его крепче. Тихо прикрыв за собой дверь, я вышла в коридор. Здесь было ещё темнее, чем в комнате, и холод пробирался под тонкую ткань сорочки, но я не замечала этого. Я прислонилась спиной к стене, закрыла глаза и попыталась унять дрожь, которая начинала пробиваться сквозь кожу. «Он просто устал», - твердила я себе. - «Просто пытается собрать всё воедино. Это не про меня. Это про того, кто запер его в темноте». Но сердце не хотело слушать доводы разума. Оно продолжало шептать своё: «А вдруг?» И пока в комнате за моей спиной Кайлан продолжал листать страницы, выводя на полях свои догадки, я стояла в темноте, сжимая кулаки, и боролась с желанием вернуться, схватить его за плечи, встряхнуть и закричать: «Посмотри на меня! Скажи, что всё хорошо!» Но я не сделала этого. Потому что боялась услышать ответ. ---------- Глава 88. Аренсия. Глава 88. Аренсия. Я побрела в сторону кухни, продолжая размышлять над таким странным поведением Кайлана. Коридоры складывались в один длинный лабиринт, по которому я продолжала идти, будто ноги сами знали дорогу, а разум никак не мог за ними поспеть. - Что могло заставить его стать таким резким и отстранённым? - прошептала я и приложила указательный палец к губам, пытаясь ухватиться за какую‑нибудь мысль, которая всё объяснит. - Неужели это всё же я? Я замотала головой, твердя себе, что это просто бред, нелепый, жестокий кошмар, который вот‑вот рассеется. - Я отчётливо помню всю свою жизнь. Как я могу быть виновной? Как я могла закрыть Кайлана в подземелье и забыть об этом? Как я вообще бы туда попала? Да и зачем мне всё это? Мысли крутились в голове, наскакивая друг на друга, не давая ни секунды покоя, царапая сознание до крови, не позволяя просто выдохнуть и остановиться. Наконец я добралась до кухни. Налила себе стакан холодной воды из тяжёлого стеклянного графина. Отпила - и ледяная жидкость пробежала по горлу, словно отрезвляя, но не прогоняя страх, а лишь делая его острее, яснее. Присев на стул, я осмотрелась. Вокруг стояла темнота, густая, почти осязаемая, лишь изредка нарушаемая бледными бликами лунного света, пробирающимися сквозь узкие окна, которые ложились на пол неровными пятнами, похожими на застывшие лужи. В доме было тихо. Слишком тихо - так бывает, когда тишина не покой, а затишье перед бурей, словно затаившееся ожидание, когда каждый шорох кажется громче крика. Я встала, поставила стакан на стол рядом с графином и пошла обратно. Темнота и тишина давили на меня, заставляя постоянно вздрагивать и оборачиваться от любого шороха - от скрипа половицы, от шороха собственной юбки, от едва слышного собственного дыхания, которое вдруг показалось чужим. И вот, когда я уже подошла к лестнице, ведущей на второй этаж, краем глаза я заметила лёгкий блеск недалеко от себя. Обернувшись, я увидела мужчину, стоящего в проёме. Он стоял неподвижно, как тень из моего сна, как призрак, сотканный из мрака и холода. Я нервно сглотнула, не зная, что мне делать: бежать? Кричать? Звать на помощь? Прятаться? - Кто там? - нервно спросила я, и мой голос прозвучал жалко, тонким эхом в этой давящей, гнетущей тишине. В этот момент тень выхватила из‑за пазухи клинок. Металл холодно блеснул, поймав лунный луч, и этот блеск ударил по глазам, как предупреждение. Тень начала двигаться ко мне - быстро, уверенно, без суеты, будто каждое движение было заранее просчитано, будто он знал, что бежать бесполезно. А я побежала. Со всех ног. Так быстро, как только могла. Я чувствовала, как сердце колотится, где‑то в горле, перекрывая дыхание, а в ушах стоял сплошной гул, заглушающий все остальные звуки. Обернувшись на бегу, я заметила, что тень не спешила бежать за мной. Он шёл - ровно, быстро, уверенно. Так, будто знал каждый уголок в этом доме, каждую скрипучую половицу, каждый поворот, за которым можно спрятаться, будто эти коридоры были его владениями. - Нет, этого не может быть! - крикнула я, и на глаза навернулись слёзы, горячие и злые, мешающие видеть. - Этого не может быть! Мне нужно было добраться до спальни, до Кайлана, рассказать ему всё! Он точно защитит меня! Он всегда защищал! Я мчалась по коридорам, а они будто жили своей жизнью: то сжимались, становясь узкими и тесными, будто стены надвигались на меня, грозя раздавить; то вдруг растягивались, уходя в бесконечную перспективу, в которой не было ни конца, ни начала, так, что казалось, будто я бегу на месте, не приближаясь ни на шаг к заветной двери. Пол под ногами то проваливался, будто я бежала по зыбкому песку, заставляя меня спотыкаться и едва не падать; то становился скользким, будто покрытым невидимым льдом, и я едва удерживала равновесие. Всё вокруг было не таким, как раньше, - коридоры то и дело меняли форму, будто кто‑то управлял самим пространством, играя со мной, как кошка с мышью. Время будто искривлялось - секунды растягивались в минуты, а минуты проносились как мгновения. Всё было словно в страшном сне, где ты бежишь, а ноги вязнут в воздухе, не позволяя набрать скорость. Преследователь не отставал. Он не бежал, но расстояние, между нами, не увеличивалось. Казалось, будто он шагает сквозь пространство, будто коридоры сами подводили его ко мне, сокращая путь. Будто время для него текло иначе. Каждый раз, когда я оборачивалась, он был там - всё так же ровно, всё так же неумолимо приближаясь. Я свернула за угол, влетела в очередной коридор и вдруг увидела спасительную дверь спальни. Она была прямо передо мной, такая близкая, такая желанная. Я рванулась к ней, чувствуя, как последние силы покидают меня, но страх гнал вперёд. Схватилась за ручку, резко распахнула дверь, влетая внутрь, и в тот же миг надеялась, что Кайлан заметит мой испуганный вид, встанет между мной и опасностью, заслонит собой, как делал всегда. Но внутри оказалось пусто. Только свет свечей на столе дрожал, отбрасывая неровные тени на стены, и это мерцание казалось насмешливым, будто комната знала, что спасения здесь нет. Только лёгкий запах его одеколона ещё витал в воздухе, напоминая, что он был здесь, но сейчас его не было. Меня охватил дикий, ледяной страх, который сковывал движения, превращая тело в камень. Я не понимала ничего: где он? Куда ушёл? Почему оставил меня одну? Я отступила назад, споткнулась и упала, а потом, не помня себя, забилась за кровать, подтянув колени к груди, пытаясь стать маленькой, незаметной, будто это могло спасти меня. В самом тёмном углу, где тьма сгущалась и казалась непроглядной, я пыталась укрыться от всего мира. Меня охватил дикий, ледяной страх, сковавший каждую мышцу. Я ничего не понимала. Мир рушился, рассыпался на куски, и я не могла собрать его обратно. Двери снова открылись. Мне их было невидно, но зато я услышала шаги - ровные, тяжёлые, неумолимые. Они приближались ко мне, отсчитывая последние секунды моей надежды. Я не видела, кто идёт, но чувствовала, как тьма сгущается, как холод ползёт по коже, проникая под ткань, под кожу, в самую душу. Я закрыла глаза, сжалась в комок, стиснула кулаки до побелевших костяшек и одними губами прошептала беззвучную молитву, которую не знала, но сердце произносило само, ведомое отчаянием. Когда шаги затихли, я открыла глаза в отчаянной надежде, что всё кончилось, что это был просто кошмар, что сейчас я проснусь в объятиях Кайлана и рассмеюсь над своим страхом. Но передо мной были чьи‑то ноги. Чёрные сапоги, покрытые пылью, с потускневшими пряжками. Я медленно подняла взгляд - выше, к поясу, где висел необычный кинжал: с тёмной рукоятью, покрытой странным узором, будто сплетённым из теней и острых линий. Потом капюшон, скрывающий лицо. - Сейчас придёт хозяин покоев, - выдавила я из себя, голос дрожал, ломался, но я пыталась вложить в него хоть каплю угрозы. - И тогда тебе не поздоровится! Тень рассмеялась - низко, глухо, без капли веселья, так, что смех отозвался в груди ледяным эхом. А потом он скинул с себя капюшон. Меня парализовало от страха. Кровь застыла в жилах, а мир вокруг рассыпался на осколки. Потому что передо мной стоял Кайлан. Его лицо было спокойным, почти безразличным, а в глазах не было ни узнавания, ни тепла - только холодная пустота. Он снова рассмеялся - и этот смех был страшнее любого клинка. - Я и есть хозяин покоев, Аренсия, - произнёс он, и каждое слово падало, как камень. - Разве ты ещё не поняла? Я хотела закричать, но страх сковал горло, не давая издать ни звука. Сердце последний раз глухо ударилось о рёбра, и в следующую секунду тьма накрыла меня, поглотив без остатка. Мир рассыпался на искры и исчез, унося всё в небытие. ---------- Глава 89. Аренсия. Глава 89. Аренсия. Я думала, что умерла. Не открывая глаз, я чувствовала вокруг только сырость и пронизывающий холод. Ледяной и мокрый камень холодил ступни, а сквозняк, пробираясь сквозь тонкую ткань сорочки, заставлял тело дрожать мелкой, неукротимой дрожью. Каждый вдох отдавался в груди колючим холодом, будто сам воздух здесь был пропитан отчаянием. Я распахнула глаза, но мир встретил меня лишь пустотой. Вокруг разлилась густая, осязаемая тьма - она казалась живым существом, жадно пожирающим последние крохи света. В этой давящей, абсолютной тишине каждый мой вдох отдавался в ушах набатом, а сердце билось с такой неистовой силой, словно пыталось вырваться из грудной клетки, нарушая этот мертвый покой. Немного поёрзав, я поняла, что мои руки и ноги связаны. Я замотала головой, отчаянно пытаясь выхватить из мрака хоть какую‑то деталь, хоть намёк на выход. И вот - на руках виднелись магические путы зелёного цвета. Они, словно живые змеи, тянулись от ног к рукам, скручиваясь и переплетаясь, впиваясь в кожу едва заметным свечением, не давая мне свободно двигаться. При каждом движении они будто сжимались чуть сильнее, напоминая: бежать некуда. А на стене, чуть выше уровня глаз, я увидела магический знак. Он еле заметно поблескивал холодным голубым светом - то вспыхивал, то затухал, как неровное дыхание. Он выглядел как метка, как некий следящий символ, как напоминание о том, что мне не сбежать. Будто кто‑то специально оставил его здесь, чтобы я каждую секунду помнила: я в ловушке. «Нет! Нет! Нет!» - завопил внутренний голос в моей голове, срываясь на беззвучный крик. - «Этого просто не может быть!» Перед глазами вспышками проносились обрывки воспоминаний. Погоня по коридорам поместья, тяжёлый стук собственных шагов, эхо, которое, казалось, смеялось надо мной. Разочарование, острым ножом вонзившееся в грудь, когда я ворвалась в спальню и увидела, что там никого нет. А потом - животный ужас, ледяной волной накрывший меня, когда в голове сложилась вся картина, и я осознала, что за всем этим стоит… Кайлан. - Это невозможно… - всхлипнула я, и на глаза навернулись слёзы, горячие и злые. Я вспомнила наш вечер. То, как он обнимал меня, прижимая к себе так крепко, будто боялся, что я растворюсь в воздухе. Его страсть. Его любовь - или то, что я принимала за любовь. То, как он боялся отпустить меня хоть на мгновение. Его растерянный, чуть уязвимый взгляд в свете свечей. Его реакцию на моё прикосновение - как он вздрагивал, будто от разряда тока, и тут же прижимался ближе ко мне, словно хотел впитать в себя. А затем… По телу пробежала ледяная дрожь от воспоминания о его холодном и отстранённом взгляде. Будто и не было всех этих чувств. Будто это была просто игра. Тонко рассчитанная, безжалостная попытка запутать меня, дать мне надежду на счастье - а потом растоптать её, вгоняя в вечные муки. Я хотела заплакать, но слёзы не шли, будто решили, что это бесполезно. Я снова попыталась высвободить руки или ноги, рванулась вперёд, потом назад, но путы будто ещё сильнее сжались, впиваясь в кожу, как стальные тиски, обжигая холодом и чужой магией. Я безвольно трепыхалась в этих тисках, чувствуя себя жалкой, беспомощной, маленькой, и от этого становилось только страшнее. И вот в этом абсолютном безмолвии я услышала шаги. Они были тяжёлыми, размеренными, пугающе уверенными. Я замотала головой, пытаясь понять, откуда они доносятся, но эхо здесь играло злую шутку - звук отражался от стен, кружился вокруг, не давая определить направление. В этот момент дверь передо мной открылась, впуская в помещение узкий луч света. Я зажмурилась от резкого контраста, и на несколько мгновений мир превратился в сплошное белое пятно, обжигающее сетчатку. Но потом глаза вернули себе чувствительность, и я посмотрела на дверной проём. В нём виднелся силуэт - большой, высокий, устрашающий, не оставляющий ни малейших сомнений. «Неужели это конец?» - пронеслось у меня в голове, холодное и окончательное, как приговор. Силуэт начал приближаться ко мне. Молча. Медленно, но очень уверенно - так, будто он точно знал, что бежать мне некуда. Шаг за шагом, будто наслаждаясь моим страхом, растягивая каждую секунду моего ужаса. Я инстинктивно начала отползать назад, царапая ногтями мокрый камень, пока не упёрлась во что‑то большое и холодное. Я попыталась оглянуться, но страх оказался сильнее, и я просто зажмурилась, стараясь прогнать всё это, как страшный сон, который обязательно рассеется, стоит только проснуться. Силуэт подошёл ближе и остановился прямо передо мной. Как тогда, в спальне. По телу пробежала дрожь, такая сильная, что зубы застучали. - Ну надо же, ты наконец очнулась, - услышала я спокойный голос, который теперь мне казался чужим и страшным, будто принадлежал не тому человеку, которого я знала. Тень присела передо мной, и магический свет, вспыхнувший ярче, озарил его лицо. Я снова увидела подтверждение своих самых страшных кошмаров - Кайлан. Это был Кайлан. Его черты были такими знакомыми, такими родными, и от этого становилось только больнее. - Нет, - прошептала я, голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. - Это не можешь быть ты. Кайлан посмотрел на меня, чуть склонив голову набок, и на мгновение мне показалось, что я заметила в его глазах каплю сочувствия - или мне просто хотелось её увидеть, чтобы не верить в самое страшное. - Мне жаль тебя, - произнёс он, глядя мне прямо в глаза, и в этих словах не было ни раскаяния, ни боли, только холодная констатация факта. - Нет, Кайлан! Я не знаю, что ты хочешь сделать, но подумай… - я осеклась, судорожно хватая ртом воздух, и выпалила самое последнее, самое отчаянное, что могло его задеть. - Подумай хотя бы о нашем ребёнке! О твоём ребёнке! Если уж я тебе безразлична, и ты готов держать меня связанной здесь, то подумай хотя бы о нём! Он замер. Всего на мгновение, но этого хватило, чтобы я увидела, как его лицо дрогнуло, как в глазах вспыхнул огонёк осознания - будто эти слова ударили его сильнее любого клинка. Но это длилось лишь миг. Искра исчезла, и его взгляд снова стал холодным, непроницаемым. - Проклятье! - резко выпалил он и встал, с силой ударив кулаком по деревянной балке рядом. Треск древесины прозвучал в тишине, как выстрел. А затем он вышел. Быстро, резко, с такой силой захлопнув за собой дверь, что сверху посыпалась пыль, оседая на мои волосы и плечи серыми хлопьями. Он снова оставил меня. Связанную. В темноте. С тревожными мыслями и чувством страха, пробирающимся сквозь кожу, глубже, чем любые путы. Тишина вернулась, но теперь она была другой - не глухой, а звенящей, наполненной эхом его шагов и моих невысказанных слов. Я прислонилась спиной к холодной стене, чувствуя, как по щекам наконец текут слёзы - не от слабости, а от горького понимания: если он смог сделать это, глядя мне в глаза, значит, где‑то, между нами, давно пролегла пропасть, которую я просто не замечала. ---------- Глава 90. Аренсия. Глава 90. Аренсия. Я сидела в этой темноте, опершись о холодную каменную стену, и не понимала, как такое возможно. Почему он так поступил? Зачем ему всё это вообще нужно? Неужели каждый его шаг был просчитан заранее, как ход в шахматной партии, а я всё это время была лишь фигурой, которую он двигал по доске? Я не знала ответа ни на один из этих вопросов. Всё это выглядело нелепо и до безумия жалко. Но одно было понятно однозначно - ребёнок. Он не планировал, что от нашей близости у нас появится дитя. И теперь оно стало для него единственной причиной, которая пока удерживала его от быстрой расправы надо мной. «Может, и правда я ещё жива только потому, что внутри меня то, что должно увидеть свет?» - подумала я и прикрыла глаза, стараясь удержать рвущуюся наружу истерику. В голове, словно перед смертной казнью, проплывала вся моя жизнь. Маленькая я бегаю по саду. Папа берёт меня на руки и поднимает высоко‑высоко. Мама смеётся. А я - счастливая, ведь у меня ещё вся жизнь впереди. Моя учёба в школе. Первый поцелуй. Даэрон… Наша свадьба. Переезд в новый дом. Планы на будущее, которым не суждено было сбыться. Моя первая беременность. Выкидыш. Пропажа Даэрона. Отчаяние. Боль. Замкнутость. Учёба в Академии. Работа преподавателем. А затем… Кайлан… Он казался мне лучиком надежды, который пробился в мою серую жизнь. Я вспомнила, как он раскрывал меня, слой за слоем, снимая с меня ту броню, которую я надела на себя, пытаясь защититься от несправедливости этого мира. Вспомнила, как мы были счастливы тогда… Эти воспоминания болью отозвались внутри меня, заставляя сердце сжаться в болезненный комок, где‑то под рёбрами. Я не знала, сколько времени провела в этой тишине и темноте. Мне казалось, что целую вечность. И вот я снова услышала шаги, от которых всё внутри подпрыгнуло и заледенело. Я вжалась в стену, стараясь слиться с камнями кладки. Всё, что угодно, только бы меня не заметили. Дверь открылась. На пороге стояла моя смерть. Он быстро подошёл ко мне, схватил за руки и выволок в тёмный коридор. Я начала кричать, звать на помощь, хоть и понимала, что это бесполезно. Я дёргалась и извивалась, пытаясь хоть как‑то высвободиться или хотя бы немного помешать ему. - Заткнись! - рявкнул он, и на его лице заметно дрогнули мышцы, будто ему самому была неприятна эта грубость - или, напротив, она доставляла ему странное удовольствие. - Кайлан, нет! Пожалуйста! - умоляла я, цепляясь за остатки надежды, что в нём ещё осталось хоть что‑то от того человека, которого я знала. Но он лишь одёрнул меня, заставляя замолчать. Он втащил меня в какую‑то комнату, в центре которой виднелся нарисованный на полу магический круг, исписанный древними символами. Линии были выведены чем‑то тёмным, возможно, кровью: в полумраке они отливали тускло‑багровым, и от них веяло холодом, который пробирался сквозь одежду прямо к костям. Кайлан бросил меня к ближайшей стене. Я ударилась плечом, но даже не почувствовала боли - её заглушал ужас. Он подошёл к магическому кругу и начал расставлять вокруг него какие‑то камни - чёрные, с острыми гранями, они будто поглощали свет, делая и без того мрачную комнату ещё темнее. Наблюдая за ним, я сжалась от страха, подтянув колени к груди, и прошептала: - Пожалуйста… Отпусти меня. Он глухо хмыкнул, не глядя на меня, продолжая методично расставлять камни, будто я была не живым человеком, а пустым местом. Когда последний камень встал на своё место, Кайлан обернулся ко мне. В его взгляде не было ни сожаления, ни злости - только холодная, пугающая сосредоточенность. - Я чувствую твои эмоции, Аренсия, - произнёс он тихо, но голос его прозвучал в тишине комнаты особенно отчётливо. - Даже сейчас. Они такие сильные… Именно такие, как мне и нужно. - Что ты несёшь? - выдохнула я, пытаясь унять дрожь, но она только усиливалась. - Я давно выбрал тебя, - спокойно продолжил он. - И всё это время готовил к своему ритуалу. Следил, чтобы ты подпитывала свои эмоции, чтобы боль, страх, отчаяние превозмогали всё остальное. Ты была идеальной кандидатурой. - Нет… - прошептала я, качая головой, будто этим могла опровергнуть его слова. - Этого не может быть… Он чуть склонил голову, словно маньяк, изучающий свою жертву, и произнёс: - Именно я стал виновником исчезновения твоего мужа. Даэрон кажется? Я убил его. Медленно. На мгновение мир будто остановился. Я смотрела на него, пытаясь найти в его лице хоть намёк на ложь, на шутку, на что‑то, что могло бы объяснить эти слова. Но в его глазах не было ни капли раскаяния. Только спокойная уверенность человека, который давно принял своё решение и не собирался от него отказываться. Сначала я не поверила. Это было слишком чудовищно, слишком нелепо, чтобы быть правдой. Но затем реальность медленно, мучительно начала оседать внутри, и из моих глаз потекли слёзы. - Зачем? - прошептала я, и этот единственный вопрос был наполнен всей той болью, которую я копила годами. Кайлан чуть приподнял бровь, будто вопрос показался ему странным. - А зачем все люди что‑либо делают, Аренсия? Наверно, потому что хочется… или надо. Он подошёл ко мне ближе, протянул руку и провёл ладонью по моему лицу, словно изучая каждую черту - Ты красивая, - сказал он, глядя на меня с каким‑то пугающим восхищением. - В своём страхе. Меня передёрнуло от его прикосновения, от этих слов, от всего этого безумия. - А как же ребёнок? - выкрикнула я, хватаясь за последнюю соломинку. - Ты не можешь… Ты же не можешь… Кайлан на мгновение замер, а потом равнодушно пожал плечами. - Сначала придётся избавиться от него, - произнёс он буднично, словно речь шла о чём‑то незначительном, о сломанной вещи, которую проще выбросить, чем чинить. Холод пронзил меня насквозь, лишая последних сил. Я перестала что‑либо понимать. Всё, во что я верила, всё, что считала правдой, рассыпалось в прах. Но в этот момент, где‑то далеко раздался шум - глухой удар, крики, лязг металла. Кайлан резко выругался, его лицо исказилось от ярости. Он на мгновение застыл, прислушиваясь, а затем стремительно повернулся ко мне. - Держи язык за зубами, - прошипел он, и в его голосе прозвучала угроза, от которой кровь стыла в жилах. Он вышел, захлопнув за собой дверь, и я осталась одна в комнате, наполненной холодом и ужасом. Не раздумывая, я следом закричала что есть мочи: - Я здесь! Помогите! Где‑то вдалеке снова раздался шум. Может, это Леон? Или герцог? Или кто‑то из рыцарей? Кто‑то заметил мою пропажу и отправился на поиски. Надежда, тонкая, едва уловимая, снова затеплилась в груди, смешиваясь со страхом. Тишина снова накрыла комнату, но теперь она была другой - не мёртвой, а напряжённой, звенящей от ожидания. Я прижалась спиной к стене, прислушиваясь к каждому звуку, к каждому шороху, молясь, чтобы помощь пришла раньше, чем Кайлан вернётся. ---------- Глава 91. Аренсия. Глава 91. Аренсия. Шум за стеной успокоился, и тишина стала такой густой, что мне показалось - ничего этого и не было. Будто из‑за страха моё воображение нарисовало целую историю, а на деле я просто сижу в холодной комнате, и всё вокруг - лишь игра теней. За стеной раздались шаги. Мне захотелось закричать, обозначить, что я жива, что я тут, но страх в тот же миг сковал горло, не позволяя выдавить ни звука. А вдруг это Кайлан? Он приказал мне молчать… Если он услышит мой крик о помощи, боюсь даже представить, что он со мной сделает. Я покачала головой, стараясь стряхнуть с себя это отчаянное желание подать голос, и вжалась в стену, будто хотела слиться с ней, стать невидимой, исчезнуть. Камень был ледяным, шершавым, он царапал кожу, но я не чувствовала боли - только холод, который проникал под кожу и сковывал изнутри. Внезапно послышались звуки открывающихся дверей - будто кто‑то методично, одну за другой, распахивал все двери в этом проклятом коридоре. И вот открылась моя. Мои страхи оказались не напрасными. На пороге стоял Кайлан. Его глаза бегали по комнате, будто он что‑то искал, что‑то важное, без чего не мог уйти. И вот, заметив меня, вжавшуюся в стену, он быстро подбежал и присел рядом. - Нет, нет, нет! Не трогай меня! - заверещала я и закрыла глаза, будто если не видеть его, то всё исчезнет. - Тише, Ари, это я, - произнёс он и провёл рукой по моей щеке - так нежно, так знакомо, что на мгновение я потерялась, забыла, где нахожусь, забыла, что должна бояться. - Я знаю, - крикнула я, отталкивая эту нежность, потому что она пугала меня ещё сильнее. - Поэтому и говорю, чтобы не трогал. Я задёргалась, попыталась вырваться, укусить его за руку, чтобы он понял: я не шучу, я не позволю ему снова играть со мной. - Ай! Арен, ты чего? - он одёрнул руку и посмотрел на меня с таким искренним непониманием, что это сбивало с толку ещё сильнее, чем его прежняя жестокость. Он быстро осмотрел меня, пробежался глазами по моему лицу, задержался на животе, и в его взгляде мелькнуло что‑то такое, от чего у меня внутри всё сжалось. - Ты как? С ребёнком всё в порядке? Я ничего не понимала. Этот диссонанс разрывал меня изнутри. Как один и тот же человек может быть одновременно таким злым, способным принести в жертву меня и убить своего ребёнка, и тут же спрашивать, как я себя чувствую, будто это действительно для него очень важно? - Ари? - снова позвал он, и голос его дрогнул. - Я ничего не понимаю… - тихо ответила я, продолжая смотреть на него, пытаясь найти в его лице хоть что‑то, что объяснило бы мне всё. Он опустил взгляд, приложил руки к магическим путам, стягивавшим мои запястья и лодыжки, и начал что‑то шептать - тихие, быстрые слова на древнем наречии, от которых воздух вокруг будто стал гуще. И только сейчас я заметила, что он выглядит не так, как тот Кайлан, который похитил меня. Одежда… Он был одет как обычно: чёрные брюки, туфли, строгий жилет поверх рубашки, камзол… Никаких грубых сапог, никакого тяжёлого плаща и уж тем более никакого кинжала на поясе - того самого, с которым он приходил ко мне в кошмарах. - Кайлан? - прошептала я, и на глаза навернулись слёзы, горячие и горькие. - Это правда ты? Настоящий? Он кивнул, не отрывая взгляда от пут, и я увидела, как у него дрожат пальцы. - Да, Ари, это я. Прости, что не смог прийти раньше. С последним словом путы рассыпались, словно их и не было, оставив на коже лишь красные следы от натяжения. Я размяла ноющие запястья, пытаясь унять сомнения: можно ли было довериться ему на самом деле? Кожа горела, но это была хорошая боль - боль освобождения. Кайлан поднялся и протянул мне руку - Вставай, - тихо сказал он, помогая мне подняться. - Дальше по коридору ждёт Леон и рыцари. Иди к ним. Они защитят тебя. - Но… - начала я, всё ещё цепляясь за него взглядом, будто боялась, что, если отвернусь, он исчезнет. - Я должен был сказать тебе всё сразу, - перебил он, глядя мне прямо в глаза. - Это я… Только я виноват в том, что тебя похитили. Я не смог тебя уберечь. В его голосе было столько боли, столько вины, что она почти ощущалась физически, как ещё один канат, стягивающий грудь. Я хотела, что‑то ответить, спросить, как такое возможно, но не успела. В этот момент в проёме двери показался другой Кайлан - тот самый, который и похитил меня. Его плащ развевался, будто вокруг него бушевал невидимый ветер, а в руке поблескивал кинжал. Он стоял, слегка наклонив голову, и на его лице играла та самая холодная улыбка, от которой у меня стыла кровь. Я ужаснулась, забегала глазами между ними двумя, не понимая, как такое возможно. Один смотрел на меня с болью и виной, другой - с насмешливым удовлетворением. Второй Кайлан шагнул вперёд, медленно, нарочито неторопливо, и произнёс, растягивая слова: - Наконец‑то мне не нужно притворяться. Хотя, признаться, было приятно вводить тебя в заблуждение… И так забавно было смотреть, как ты веришь, будто твой возлюбленный и есть тот, кто всё это провернул. Он вдруг рассмеялся, и этот звук, пронзивший тишину, отозвался в комнате резким, болезненным щелчком хлыста. - Как такое возможно? И почему ты выглядишь как Кайлан? Это иллюзия? Магия? - спросила я, пытаясь сделать шаг вперёд, но Кайлан тут же прикрыл меня своей спиной, будто одним движением хотел заслонить от всей этой тьмы, от этого безумия. Его спина стала для меня стеной, твёрдой и надёжной, и даже сквозь ткань камзола я чувствовала, как напряжены его мышцы, как он собран, как каждое его волокно готово к рывку. - Это гены, дорогая, - улыбнулся похититель и снова рассмеялся, словно всё происходящее было для него не более чем остроумной шуткой, достойной бурных оваций. - И, скорее, это он выглядит как я, а не наоборот. Эти слова ударили меня сильнее, чем пощёчина. Гены… Значит, между ними есть родство. Кровь. Что‑то такое, что нельзя стереть, нельзя спрятать. И от этого понимания по коже пробежал ледяной холод. Я метнула взгляд с настоящего Кайлана на похитителя и обратно, отчаянно пытаясь хоть что‑то понять. Но всё не укладывалось в голове. Мозг судорожно пытался разложить факты по полочкам, выстроить хоть какую‑то логичную цепочку, но вместо этого они рассыпались, смешивались, превращаясь в бесформенную, неразборчивую кашу, в которой невозможно было отыскать ни начала, ни конца. - Ещё вопросы будут? Пока я добрый, - произнёс похититель с той самой интонацией, с какой актёр на сцене бросает реплику в зал, заранее зная, что публика покорно проглотит любую нелепицу, лишь бы не прерывать представление. Между нами повисла напряжённая тишина - тяжёлая, густая, почти осязаемая. Её изредка нарушали далёкие, приглушённые звуки чужих голосов, доносившихся откуда‑то из глубин подземелья, словно оттуда, из темноты, за нами кто‑то наблюдал. - Нет? Ну как хотите, - пожал он плечами, будто разочаровавшись в нашей неспособности подыграть ему в этой чудовищной игре. - Кстати, Кайлан, ты быстро пришёл в себя. Я думал, что восстанавливаться ты будешь гораздо дольше. Горжусь. В его голосе не было гордости - только издевка, тонкая, как лезвие. Я снова посмотрела на Кайлана и увидела, как на его лице заиграли желваки, как плотно сжалась челюсть, а ноздри раздувались, словно у разъярённого быка, готового броситься на врага. Казалось, он едва сдерживает себя, чтобы не кинуться на похитителя, не вцепиться в него голыми руками и не стереть эту издевательскую улыбку с его лица. В его глазах плескалась ярость, но поверх неё лежала тонкая плёнка ледяного расчёта - он не мог позволить себе сорваться. Не сейчас. Не когда от каждого его движения зависела моя жизнь. - Скажи мне, Кайлан, - вновь заговорил похититель, небрежно крутя в пальцах клинок, будто тот был не смертоносным оружием, а простой безделушкой, - когда ты догадался о том, что это я? Кайлан не спешил отвечать. Он стоял, не сводя с него взгляда, и в этом молчании было больше слов, чем в любой тираде. Секунды тянулись, как вечность, и каждый вдох казался слишком громким в этой звенящей тишине. Наконец, Кайлан чуть наклонил голову, и в его голосе зазвучала та самая сталь, которой я так боялась и одновременно так восхищалась: - С того самого момента, как увидел «Двойную тень» у тебя на поясе. Ту самую, которую ты показывал мне ещё несколько лет назад, перед тем как исчез. Я запомнил её как страшный сон. Похититель замер на мгновение - всего на долю секунды, но этого хватило, чтобы я увидела, как в его глазах мелькнуло удивление. А потом он снова рассмеялся, и этот смех прокатился по каменным стенам, отражаясь эхом и становясь от этого ещё более жутким. - О, прекрасно, прекрасно! - воскликнул он, хлопая ладонью по клинку. - Ты всегда был слишком умным для своего же блага. Но знаешь, в этом и была твоя главная ошибка. Ты думал, что можешь просчитать каждый шаг, а я… я просто менял правила игры. Он сделал шаг вперёд, и клинок в его руке блеснул в тусклом свете факелов. - И теперь, - прошептал он, растягивая слова, - правила меняются снова. ---------- Глава 92. Кайлан. Глава 92. Кайлан. Я проснулся словно от кошмара. Кошмара, в котором я наконец увидел лицо того, кого преследовал… себя. И Аренсию. Она лежала на каком‑то странном ритуальном круге, а вокруг неё расползалось фиолетовое пламя - холодное, неестественное, будто сотканное из самой тьмы. Я резко поднялся на кровати и посмотрел в сторону. Рядом лежала Аренсия - целая и невредимая. Она свернулась в маленький клубочек, будто была котёнком, и тихо, ровно дышала. От этого спокойного звука у меня на мгновение отлегло от сердца, но следом накатила новая волна тревоги - слишком уж ярким, слишком настоящим был тот сон. Выдохнув, я встал с постели и побрёл в ванную. Мне хотелось смыть с себя все эти остатки непонятного видения, будто холодная вода могла стереть и липкий страх, и тревожные образы. Я открыл кран, пустил ледяную струю и провёл руками по лицу, а затем застыл на месте, уставившись в зеркало. Я смотрел в глубины своих глаз, будто надеялся разглядеть там ответы. И в какой‑то момент меня словно окунули в ледяную прорубь. Осознание начало накатывать волнами, тяжёлыми и неотвратимыми. Я вспомнил кинжал «Двойная тень», метки в форме короны, странные совпадения, которые я упорно отказывался складывать в единую картину. И теперь, когда все кусочки вдруг встали на свои места, реальность показалась невыносимо уродливой. Мне нужно было вернуться к моим записям. Быстро умывшись, я вернулся в спальню. Аренсия продолжала мирно спать - её дыхание было ровным, спокойным, и это хрупкое спокойствие будто кричало о том, как сильно я должен её защитить. Я сел за стол, зажёг свечи и начал раскладывать перед собой все свои бумажки с записями и зацепками. Снова достал лист с изображением кинжала «Двойная тень» и уставился на него, пытаясь прочесть что‑то между строк, найти хоть крошечную подсказку, которая могла бы всё опровергнуть. В голове начали всплывать воспоминания - не такие уж и давние, но будто увиденные заново. Фрагменты разговоров, взгляды, которые раньше казались ничего не значащими, теперь складывались в зловещий узор. И в какой‑то момент мне показалось, что это невозможно, что разум просто играет со мной злую шутку. - Этого не может быть, - прошептал я и схватился руками за голову, пытаясь удержать мысли, которые разбегались, как испуганные птицы. Я стал перепроверять свои догадки: вчитывался в записи, выводил новые линии, чертил схемы, соединяя имена, события, даты. Я был настолько погружён в этот хаос из фактов и подозрений, что даже не заметил, как Аренсия проснулась. Она что‑то тихо говорила мне, пыталась привлечь внимание, а я отвечал на автомате, не слыша её слов, не видя её лица - я видел только эти проклятые линии, которые вели к одному‑единственному выводу. Снова и снова я бегал глазами по строкам, рисункам, линиям, пока наконец не понял: всё произошедшее не было случайностью. Я понял, кто был виноват, кто запер меня в подземелье, кто всё это время дёргал за ниточки, оставаясь в тени. Но сама мысль об этом казалась невозможной, абсурдной, такой чудовищной, что я откинулся на спинку кресла и закрыл лицо руками, пытаясь принять реальность. Когда я опустил руки и окинул комнату взглядом, то с ужасом заметил, что Аренсии в комнате не было. Я резко встал из‑за стола. За окном стояла глубокая ночь - чёрная, непроглядная, будто сама тьма сгустилась вокруг дома. Куда она могла пойти? Я вышел в коридор и негромко позвал её. Как я и ожидал - тишина. Она была не просто отсутствием звуков, она была густой, плотной, неестественно ровной, словно кто‑то специально заглушил все шумы дома. Внутри что‑то сжалось в тугой комок, будто предчувствие чего‑то страшного и неизбежного. Я вспомнил сон: Аренсия в магическом круге, фиолетовое пламя, моё собственное лицо, искажённое злобой. Я замотал головой, стараясь выбросить эти образы из головы. - Куда ты пошла? - тихо спросил я, сам не зная, к кому обращаюсь - к ней, к дому, к судьбе. И пошёл искать эту упрямую, смелую, беременную женщину, которую я не имел права потерять. Я шёл по коридорам, держа в руке маленький магический огонёк, который дрожал и метался, отбрасывая неровные тени на стены. Сам того не понимая, я забрёл в дальний коридор, которым почти никто не пользовался. Остановился около одного из старых портретов, пробежался по нему взглядом - и неосознанно сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Резко развернувшись, я побрёл дальше, всматриваясь в каждую тень, в каждый угол, будто Аренсия могла спрятаться, где‑то там, за поворотом, за дверью, в какой‑нибудь нише. В какой‑то момент я поймал себя на том, что тишина, окутавшая дом, была не просто непривычной - она была неестественной, будто созданной искусственно, чтобы скрыть нечто ужасное. В груди что‑то болезненно кольнуло, и я не выдержал: - Аренсия! - крикнул я, и мой голос, резкий и отчаянный, расколол эту фальшивую тишину. Я резко помчался по коридорам обратно, к спальне, едва не снося по пути светильники. Время будто остановилось, ноги словно налились свинцом, и казалось, что я бегу на одном месте, отчаянно переставляя тяжёлые, непослушные ноги. Наконец я влетел в коридор спальни и сразу почувствовал чужую магию - тяжёлую, густую, маслянистую. Она не принадлежала ни Аренсии, ни кому‑либо из домочадцев. Это была магия того, чьё имя я не хотел произносить даже мысленно. Я ворвался в спальню - и увидел себя. Того самого, из сна: он держал на руках Аренсию, которая была без сознания. Её голова безвольно склонилась, волосы рассыпались тёмным шёлком. На мгновение мир потемнел по краям, а потом этот другой я злорадно улыбнулся и исчез, оставив после себя только оседающие на пол искры, похожие на угасающие звёзды. Не веря в происходящее, я хотел броситься на поиски, но тут же остановился. Если это именно тот, о ком я думаю, я не справлюсь в одиночку. Мне нужна была помощь. Не теряя ни секунды, я бросился к комнате Леона. Распахнул дверь так, что она ударилась о стену, и замер на пороге, тяжело дыша. Хоть на улице и была ночь, Леон сидел в кресле с книгой в руках, но при виде меня тут же вскочил, мгновенно стряхнув с себя остатки безмятежности и спокойствия. - Что случилось? - спросил он, сразу заметив моё состояние: расширенные зрачки, дрожащие руки, взгляд, в котором плескался чистый ужас. - Аренсию похитили, - выпалил я, голос звучал хрипло, будто я кричал всю ночь. Леон на секунду замер, словно пытался осмыслить мои слова, а потом покачал головой: - Это невозможно. Сюда не мог войти никто посторонний. Магическая защита не пропустила бы ни одного чужака. Я посмотрел на брата, и в этом взгляде было столько отчаяния, что он невольно сделал шаг назад. - Это был не посторонний, - процедил я сквозь стиснутые зубы. - И, если я сейчас скажу, кто это был, ты не поверишь. Это будет звучать как бред. Леон не стал спорить. Вместо этого он подошёл ко мне и положил руку мне на плечо - твёрдую, надёжную, ту самую, которая всегда возвращала мне почву под ногами. - Кто бы это ни был, мы найдём её, - спокойно, но твёрдо произнёс он. - Я с тобой. Эти простые слова вдруг вернули мне силы. Я кивнул, чувствуя, как паника понемногу отступает, уступая место холодной решимости. Мы начали быстро собираться: проверяли оружие, застёгивали ремни, проверяли амулеты. Каждый предмет ложился в руку привычно, как старый друг, готовый встать на защиту того, что было для меня дорого. В какой‑то момент Леон остановился и посмотрел на меня: - Где нам стоит начать поиски? Я замер на секунду, а потом поднял голову и ответил: - Я знаю. И в этом «знаю» была не только уверенность, но и тяжесть понимания: я шёл по следу того, кто слишком долго оставался в тени. И теперь эта тень наконец обрела имя. Над прошлым наконец взойдёт рассвет. ---------- Глава 93. Аренсия. Глава 93. Аренсия. Похититель щёлкнул пальцами - и мы все втроём в мгновение ока оказались в огромном помещении, напоминавшем тронный зал. Только этот зал был мрачным, холодным и состоял из тех же грубых камней, что и всё подземелье. Серые стены будто впитывали любой свет, не позволяя ему задержаться, а воздух был тяжёлым, пропитанным запахом сырой земли и древней магии. Оказавшись в этом новом месте, я вдруг с леденящей ясностью осознала, насколько велик магический потенциал нашего противника. Он перенёс нас сюда абсолютно не напрягаясь, будто швырнул пару камешков через реку. От этого понимания по моему телу пробежала дрожь, холодная и острая, словно по спине провели куском льда. - Да кто ты, чёрт возьми, такой?! - вырвалось у меня, и я тут же поняла, что наконец привлекла внимание обоих мужчин. Кайлан стоял напряжённый, словно натянутая струна, а похититель смотрел на меня с той самой усмешкой, в которой не было ни капли доброты - только издёвка и холодное торжество. - Кайлан, - обратился похититель к нему, растягивая слова, будто смаковал сам звук его имени, - ты не хочешь представить меня? На его губах заиграла злобная усмешка. Он явно упивался происходящим, наслаждался каждой секундой нашего замешательства и страха. Кайлан сжал руки в кулаки, не спуская с него пристального, почти ненавидящего взгляда. - Что, нет? - произнёс он, будто был нарочно раздосадован его молчанием. - Ну что ж, тогда представлюсь сам. Он полностью развернулся в мою сторону и, глядя мне прямо в глаза, с издевательской театральностью склонился в поклоне. - Меня зовут Дрейвен Лайонел Вейнхарт. Прошлый герцог и, по совместительству, дед этого молодого человека. - Что?! - выпалила я, и мои глаза округлились, пока разум пытался уложить в себе эту немыслимую правду. - Но как это возможно? Вам же сейчас должно быть… - я запнулась, лихорадочно пытаясь посчитать, сколько ему должно быть лет, но цифры путались в голове, не складываясь в осмысленную картину. - Хорошо сохранился, правда? - с издёвкой произнёс он и снова улыбнулся, и от этой улыбки у меня похолодело внутри. - Зачем… - послышался тихий, но полный боли голос Кайлана. - Зачем тебе всё это? Ты исчез. Пропал. Мы решили, что ты умер! - Дорогой мой внук, - протянул Дрейвен, и в его тоне не было ни намёка на теплоту, только ледяное презрение, - твой слишком мягкосердечный отец отвратительно справляется со своими обязанностями. Поэтому мне и пришлось вернуться. Пусть и таким способом. Я не могу позволить ему пустить под откос то, что я так долго и упорно строил. - И именно поэтому ты решил объявиться именно сейчас? Молодым, убивая людей, оставляя эти чёртовы метки в виде корон… - Это чтобы тебе было интереснее играть в твои расследования, - небрежно бросил Дрейвен, словно речь шла о какой‑то детской забаве. - Ты обучал меня магии, был единственным, кто поддерживал все мои начинания. Я принимал тебя как самого близкого человека. Когда ты исчез, я забрал твою трость и дал слово, что найду тебя, чего бы мне это ни стоило. А ты… - Ну вот, ты и нашёл меня, - развёл Дрейвен руками, будто всё происходящее было не более чем шуткой, не стоящей серьёзных переживаний. Я наблюдала со стороны за их разговором, чувствуя себя чужой в этом чужом, болезненном диалоге. Это был не просто разговор следователя с подозреваемым - это была исповедь, полная горечи и предательства, и мне казалось, что я влезла туда, куда не стоило, стала невольным свидетелем чего‑то глубоко личного и оттого ещё более страшного. Не зная, что делать, я окинула взглядом помещение в поисках хоть какого‑то выхода, хоть намёка на спасение. В дальнем конце зала виднелась массивная дверь, тёмная, с коваными петлями, приоткрытая, и она манила меня, как маяк в шторм. И тогда я решилась. На цыпочках, стараясь не издавать ни звука, я начала медленно отступать в ту сторону, надеясь, что они настолько поглощены друг другом, что не заметят моего движения. Сердце колотилось, где‑то в горле, каждый шаг казался оглушительно громким, будто каменные плиты кричали под моими ногами. Вот я уже почти у двери. Ещё пара шагов - и я смогу вырваться, позвать на помощь, привести подмогу, сделать хоть что‑то, чтобы спасти нас. Я протянула руку к тяжёлой ручке, пальцы уже почти коснулись холодного металла… Но вдруг раздался резкий хлопок, и дверь с грохотом захлопнулась прямо у меня перед лицом. Я отпрянула, вжавшись в стену, чувствуя, как страх сковывает тело, лишая возможности дышать. - Невежливо покидать вечеринку в самом её разгаре, особенно если ты - её главный гость, - раздался позади меня голос Дрейвена, спокойный, насмешливый, от которого кровь стыла в жилах. В следующее мгновение я почувствовала, как невидимые магические путы оплетают моё тело, туго, безжалостно, лишая возможности пошевелиться. А потом меня резко подняло в воздух, будто я была не человеком, а лёгкой тряпичной куклой. - Нет! - крикнула я, и собственный голос показался мне чужим, тонким и беспомощным. - Отпусти меня! Кайлан дёрнулся вперёд, лицо исказилось от ярости и ужаса. - Отпусти её! - рявкнул он, голос его гремел в огромном зале, но в нём слышалась и мольба, и бессильная ярость человека, который не может дотянуться до того, кого любит. - Для неё у меня уготовано нечто особенное, - протянул Дрейвен, и его смех разнёсся по залу, низкий, зловещий, от которого хотелось закрыть уши и зажмуриться, чтобы не слышать этого кошмара. Смех звучал, как у настоящего маньяка - безумный, торжествующий, полный предвкушения чего‑то ужасного. Я старалась освободиться. Безвольно дёргала всем телом, но у меня ничего не получалось - невидимые путы сжимали крепче железных оков, будто сами стены этого зала помогали Дрейвену удерживать меня. Кайлан было бросился на Дрейвена, в отчаянной попытке сбить его с ног, ослабить его магию, прорваться сквозь эту ледяную завесу силы. Но Дрейвен лишь усмехнулся - словно управляя невидимым оркестром, он второй рукой взмахнул, и магия, плотная, как густой туман, подхватила Кайлана и подняла в воздух. Его тело застыло в нелепой, беспомощной позе, мышцы напряглись в попытке сопротивляться, но он не мог даже пошевелить пальцами. Мне стало так страшно, что крик сам вырвался из груди, резкий, пронзительный, будто мог разбить эту зловещую тишину. - Отпусти! Отпусти его! - мой голос звенел в этом огромном зале, отражался от холодных каменных стен и возвращался ко мне, ещё более жалким и отчаянным. Дрейвен фыркнул, будто всё это было не больше, чем забавной сценкой, разыгранной ради его удовольствия. - Вы и правда стоите друг друга, - протянул он, склонив голову набок, словно разглядывал нас как диковинных зверей в клетке. Я стиснула зубы, пытаясь унять дрожь, и выпалила первое, что пришло в голову, надеясь хоть как‑то напугать его: - В коридоре нас ждут Леон и рыцари! - голос дрожал, но я старалась говорить твёрдо, чеканя каждое слово. - И, если мы скоро не появимся, они точно найдут тебя и убьют! Дрейвен рассмеялся - низко, раскатисто, и этот смех отозвался эхом под сводами зала, делая всё происходящее ещё более нереальным, словно я попала в дурной сон. - Неужели ты думаешь, что я не позаботился о них? - спросил он, обращаясь ко мне, и в его взгляде мелькнуло что‑то похожее на снисходительность. - Если ты что‑то сделал с ними, если ты хоть пальцем тронул Леона… - начал Кайлан, и его голос был наполнен такой лютой злобой, такой холодной яростью, что даже Дрейвен на мгновение замер, будто впервые увидел в нём не пленника, а врага. - Не переживай ты так, - протянул Дрейвен, снова становясь небрежным, почти скучающим. - Вы же всё‑таки моя кровь. Я не настолько безжалостен к своим потомкам. Они просто спят. Пока что. От этого его «пока что» по спине пробежала ледяная дрожь, острая, как лезвие ножа. На секунду мне показалось, весь мир сжимается до размеров этого зала, до этого человека, который держал наши жизни в своих руках, как игрушки. Я не верила, что он может так поступить. Ладно я - но Кайлан и Леон… Как можно так хладнокровно играть с теми, кто тебе родня? - Зачем я тебе нужна? - резко спросила я, даже не успев как следует подумать. Мне нужно было отвлечь его, заставить говорить, тянуть время, пока в голове лихорадочно метались мысли в поисках хоть какого‑то выхода. Дрейвен медленно повернул голову ко мне болтающейся под потолком, будто только сейчас вспомнил о моём существовании, и произнёс с тем особым снисхождением, какое бывает у тех, кто считает себя выше всех: - Ах, да. Ты ведь до сих пор ничего не понимаешь. Что ж, пожалуй, ты имеешь право знать. Ты - та самая жертва, которую я положу на алтарь, чтобы окончательно восстановить свою силу в этом мире. Кайлан взвыл от ярости: - Я убью тебя, если с головы Аренсии упадёт хоть один волос! Клянусь! Дрейвен вскинул бровь, а потом вдруг показал жестом руки открывающийся рот и начал кривляться, пародируя Кайлана: - «Я убью тебя!» О, как драматично. Прямо сердце разрывается от этих угроз. Он снова выпрямился, и на его лице появилась та самая улыбка, от которой кровь стыла в жилах. - Я видел, что Альфред не сможет справится с титулом. Не сможет удержать власть в своих руках. Поэтому я и исчез, провёл сложный ритуал, который позволил мне вернуть молодость и силу, - продолжил он уже серьёзно, будто читал лекцию невольным слушателям. - Но, чтобы поддерживать себя все эти годы, мне приходилось убивать других. Я питался их отрицательными эмоциями, вытягивал из них саму суть страха, боли, отчаяния. И всё это время я не спускал глаз с Аренсии. Можно сказать, я её взращивал. Делал всё, чтобы она страдала, чтобы её боль становилась гуще, глубже, насыщеннее. Эмоции - это топливо, Аренсия. А твои были особенно сладкими. Я смотрела на него, и мир вокруг будто раскалывался на части. Всё, что происходило со мной, все те моменты, когда мне казалось, что жизнь испытывает меня на прочность, теперь складывались в единую, ужасающую картину. Он подталкивал меня к краю, чтобы я падала и чувствовала эту боль - и собирал её, как жадный садовник собирает урожай. - И вот, наконец, время для жатвы настало, - продолжал Дрейвен, и в его голосе звучало почти торжество. - Но тут рядом с тобой оказался Кайлан и изрядно подпортил все мои планы. Пришлось импровизировать. Я глянула на Кайлана, и по его лицу поняла, как невыносимо ему сейчас осознавать, что самый близкий человек, тот, кого он уважал и кому доверял, оказался монстром. И этот монстр теперь угрожает самому дорогому, что у него есть. В его глазах читалась мука - смесь бессильной ярости и страха потерять меня. - Я согласна на ритуал, - тихо, но твёрдо произнесла я, глядя прямо на Дрейвена. - Но только если ты отпустишь Кайлана и всех остальных. - Нет! - заорал Кайлан, голос его сорвался. - Даже не смей думать об этом! Не смей приносить себя в жертву! Он смотрел на меня, и в его глазах стояли слёзы, которых я никогда раньше не видела. - Пожалуйста, Аренсия, не делай этого. Я не смогу жить, если с тобой что‑то случится. Я улыбнулась ему сквозь слёзы. Пусть он запомнит меня такой - улыбающейся, спокойной, будто я не боюсь. - Всё будет хорошо, - прошептала я, хотя сама в это почти не верила. Дрейвен на мгновение замер, а потом расплылся в широкой, довольной улыбке. - Что ж, я рад такому исходу событий. Даже трогательно. Настоящая трагедия в лучших традициях. Он сделал паузу, будто смаковал момент, а затем махнул рукой, словно отбрасывая надоевшую пьесу: - Но хватит. Пора останавливать эту мыльную оперу. И щёлкнул пальцами. В ту же секунду Кайлан исчез - будто его и не было в этом зале. Осталась только звенящая тишина и мой крик, застрявший в горле. ---------- Глава 94. Аренсия. Глава 94. Аренсия. - Где… Где он? Куда ты его перенёс? - немного всхлипнув, спросила я, и собственный голос показался мне чужим - тонким, дрожащим, будто принадлежал не мне, а какой‑то испуганной девочке, а не женщине, которая столько раз смотрела опасности в лицо. - Ну, ты же сама сказала, что согласна, только если я отпущу остальных. Вот я и отправил его обратно к Леону. Пусть забирает его и убираются отсюда, - махнул он рукой, словно речь шла не о жизни человека, а о какой‑то досадной мелочи, которую наконец‑то удалось скинуть с плеч. - Как я могу верить тебе? - прошептала я, и в этом вопросе было не столько обвинение, сколько отчаянная надежда услышать хоть одно слово, которое я смогу принять за правду. - Можешь не верить, но я не люблю обманывать дам, - пожал плечами Дрейвен, и в этой небрежной фразе было столько холодной уверенности, что она обожгла меня сильнее любой угрозы. Он не лгал - по крайней мере, в том, что не любил лгать. Но это вовсе не означало, что он говорил всю правду. Я забегала глазами по залу, в тщетной попытке найти хоть что‑то, что могло бы мне помочь сбежать. Но взгляд касался только холодных серых камней и колонн - массивных, равнодушных, будто выросших из самой земли, чтобы удерживать здесь всё живое. Между ними висела тишина, густая и тяжёлая, как дым. Ни оружия, ни рычага, ни даже трещины, в которую можно было бы просунуть пальцы. Только камень, тень и Дрейвен. Если Дрейвен действительно отправил Кайлана к Леону, значит, они ещё где‑то здесь, в этом проклятом месте, и у меня есть шанс, что они придут за мной. А значит, мне нужно выиграть хоть немного времени. Хоть минуту. Хоть десять вздохов. «Ну же, Аренсия, думай!» - стучало в висках, заглушая даже страх. - Может… отпустишь меня? - спросила я, сама не понимая, зачем это говорю, и тут же прокляла себя за эту слабость. Дрейвен вскинул бровь, и в этом лёгком движении было столько насмешливого любопытства, что мне захотелось закричать или броситься на него, лишь бы стереть с его лица это выражение. - Я и так пошёл тебе на уступку и отпустил этих двух болванов, а теперь ты просишь отпустить и тебя? - в его голосе не было злости, только ленивое удивление, будто он наблюдал за чем‑то забавным и не слишком важным. - Нет, - я покачала головой, чувствуя, как жар стыда заливает щёки, но заставила себя смотреть ему прямо в глаза. - Я имела в виду «опусти». Всё равно я не сбегу. Я дала слово. Он смотрел на меня, прищурив глаза, и на мгновение мне показалось, что он таким образом старается проникнуть под кожу, увидеть, вру я или нет, понять, где прячется моя настоящая слабость. Секунды тянулись, как смола, вязкие и тяжёлые, и каждая из них грозила стать последней. - Ладно, - наконец развёл он руками, будто сдаваясь перед какой‑то нелепой, но упрямой логикой. - Будет по‑твоему Он щёлкнул пальцами - не резко, почти небрежно, но воздух вокруг меня дрогнул, как от удара, и невидимая сила, державшая меня над полом, медленно ослабла. Я опустилась на пол, и когда ступни коснулись холодных камней, по телу прокатилась странная, почти болезненная волна облегчения. Хоть руки мои и продолжали быть связанными, теперь я стояла на земле, и это давало мне хоть какую‑то уверенность, пусть и призрачную, что с Дрейвеном можно договориться. Или хотя бы заставить его тянуть время. - Спасибо, - прошептала я, не потому что хотела его поблагодарить, а потому что знала: вежливость иногда работает лучше угроз. - Ты… ты ведь не такой жестокий, каким хочешь казаться. Он хмыкнул, скрестив руки на груди, и в его взгляде мелькнуло что‑то похожее на иронию - или, может быть, на усталость. - Не стоит искать во мне добродетели, Аренсия. Я делаю только то, что мне выгодно. Сейчас мне выгодно, чтобы ты стояла на полу, а не висела в воздухе и кричала. - Тогда… может, развяжешь мне руки? - я постаралась произнести это спокойно, будто речь шла о чём‑то обыденном, о просьбе подать платок или налить воды. - Я точно никуда не денусь. Просто, стоять со связанными руками… не очень удобно. Он снова хмыкнул, но на этот раз в его смешке не было насмешки - скорее, какое‑то странное уважение к моей наглости. - Ты упряма, - произнёс он, покачав головой. - Это достойно уважения. Но нет. Руки останутся связанными. Пока. Я кивнула, принимая этот маленький, горький компромисс. Пусть так. Главное - я на земле. Главное - время течёт, и пока оно течёт, есть надежда. Холодный камень пола пробирался сквозь тонкую ткань платья, и я старалась не дрожать - не хотела показывать ему, как мне страшно. Но пальцы всё равно невольно сжимались в кулаки, а в груди поднималась горькая волна отчаяния. Я стояла посреди зала, где тени лежали так густо, будто сами стены хотели скрыть то, что здесь происходило. Напротив меня расхаживал Дрейвен - его тень скользила по каменным плитам, будто сама тьма тянулась за ним по пятам. В его движениях не было суеты, только холодная, расчётливая уверенность человека, который давно всё решил и теперь просто доводит дело до конца. - Хорошо, - сказала я, стараясь выровнять дыхание, чтобы голос не выдал, как бешено колотится сердце. - Тогда расскажи мне… зачем всё это? Зачем ты это делаешь? Если уж мне предстоит стоять тут и ждать своего конца, я хотя бы хочу знать, ради чего. - Ну, я же уже говорил, - отмахнулся он, словно мои слова были не более чем назойливым жужжанием. - Или ты глухая? Мы из ветки правящей семьи, Аренсия. Но трон достался моему никчёмному брату, а я стал каким‑то герцогом. - Каким‑то? - удивилась я, не в силах скрыть горечь в голосе. - Ты герцог! У тебя есть титул, земли, уважение… - Когда в твоих руках должна быть вся власть, то да, Аренсия, - каким‑то. Просто герцог. Не правитель. Не тот, чьё слово - закон. На мгновение он замолчал, будто слова застряли у него в горле, а затем вдруг будто отвлёкся, скользнув по мне взглядом, как по чему‑то незначительному. - Чёрт, из‑за этого мальчишки мне снова придётся чертить ритуальный круг, а это выматывает, знаешь ли. Ну что ж… - он вздохнул, но в этом вздохе не было усталости - скорее, предвкушение. Дрейвен отошёл к центру зала и начал неторопливо расставлять какие‑то металлические чаши, позвякивающие при каждом его движении. Он достал склянку с багровой жидкостью, и у меня бешено заколотилось сердце от осознания, что это такое. Кровь. Чья‑то кровь. Для ритуала. Для жертвоприношения. - Так вот, - продолжил он, начав рисовать круг, обмакнув пальцы в банку. Багровая жидкость ложилась на пол неровными, дрожащими линиями, и от этого казалось, что сам пол истекает кровью. - Когда я стал герцогом, я вначале пытался доказать отцу, что это именно я должен стать его наследником, а не мой брат. Я доказывал, что умнее, сильнее, достойнее. Но все мои попытки оказались тщетными. Отец смотрел на меня с той же снисходительной улыбкой, с какой смотрел на всех, кто пытался спорить с его решением. Он на секунду замер, будто прислушиваясь к эху собственных воспоминаний, а потом снова продолжил, не глядя на меня: - Тогда я понял, что мне нужен другой план. Но меня насильно женили. Это была сделка, выгодная семье, не мне. Я надеялся, что хоть мой ребёнок сможет заполучить то, чего я так ждал. На свет появился Альфред. Он рос, но уже тогда я понял, что он не такой, как я. В нём не было ни амбиций, ни огня. Он не смог бы править, не смог бы удержать власть, если бы она вдруг упала ему в руки. Он был слишком мягким, слишком доверчивым. Я хотела возразить, сказать, что мягкость - это не порок, что доброта - это сила, но слова застряли внутри меня не находя выхода. - Я дождался, пока мой отец умер, - продолжал Дрейвен, и в его голосе вдруг проскользнуло что‑то похожее на горечь, хотя он тут же спрятал её за привычной жёсткостью. - А затем… затем я попытался снова. Я думал, что теперь, когда отца нет, всё изменится. Но совет выбрал не меня. Они выбрали моего брата. И тогда я понял: никто не отдаст мне власть просто так. Её нужно взять. - Это ужасно! - не выдержала я, перебивая его. Голос дрожал, но я не пыталась его скрыть. - Ужасно не то, что тебе не дали власть, а то, что ты готов ради неё на всё! - Ужасно? - он резко поднял голову, и в его глазах вспыхнул холодный огонь. - Ужасно - осознавать, что единственный, кто может чего‑то добиться в этой семье, - это я! Что все остальные просто плывут по течению, довольствуясь крохами! - Герцог - прекрасный человек! - воскликнула я, чувствуя, как внутри всё сжимается от несправедливости его слов. - Его все любят и уважают за то, какой он мудрый и добрый! Но даже если он тебе не нравится, то у тебя есть Леон и Кайлан! - Леон? - Дрейвен фыркнул, будто это имя было для него насмешкой. - Этот глупый вояка? Да он же ничего не может, кроме как размахивать своим мечом и безропотно подчиняться своему отцу! Я нервно сжала руки в кулаки. Все его оскорбления казались лишёнными здравого смысла, но я не стала его перебивать. Пусть выговорится. Пусть скажет всё, чтобы я наконец поняла, что за чудовище стоит передо мной. - А вот Кайлан… - произнёс он уже тише, и в этом шёпоте было что‑то такое, что заставило меня похолодеть. - Да, он другой. Не такой, как все они. Умный, расчётливый, с настоящей силой внутри. Поэтому я и стал учить его. Я передавал ему свои знания, свои секреты, свои планы в надежде, что он поймёт меня, что хотя бы он станет моим последователем и вернёт то, что у нас отняли. Я верил, что смогу вырастить из него того, кем сам не смог стать. - Но? - спросила я, когда пауза затянулась, и тишина стала почти невыносимой. - Но он тоже разочаровал меня, - выдохнул Дрейвен, и на миг в его голосе проскользнула настоящая боль, тут же скрытая под ледяной маской. - Когда он стал главой канцелярии, я думал, что это лишь ступень. Что он использует эту должность как рычаг, чтобы подняться выше. Но он не захотел. Он встал на защиту этих никчёмных традиций, этих старых правил, этой системы, которая меня предала. Он выбрал их. Выбрал долг. Выбрал честь. Он резко провёл рукой по линии круга, словно стирая что‑то невидимое, и снова посмотрел на меня. - Поэтому я и исчез. Я долго готовился к этому дню, и наконец он настал. Я нашёл другой путь. Путь, который не требует ничьих разрешений. И сегодня, Аренсия, наступит твой последний час. Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и окончательные, как приговор. Я смотрела на него, на этот кровавый круг, на его лицо, искажённое не злобой, а чем‑то гораздо страшнее - убеждённостью в собственной правоте. И в этот момент я поняла: он не видел в своих действиях зла. Для него это была не жестокость, а необходимость. Не преступление, а восстановление справедливости. А я… я была лишь пешкой в его игре. Последним шагом на пути к власти. Круг почти был готов. Осталось лишь несколько штрихов. И когда он закончит, для меня уже ничего нельзя будет изменить. Но я не собиралась сдаваться без боя. Даже если шансов не было, даже если всё было против меня - я не позволю ему стереть меня так легко. Дрейвен поднял голову, посмотрел на меня и улыбнулся - холодно, без тени тепла. - Не бойся, - сказал он, хотя в его словах не было ни капли утешения. - Это будет быстро. ---------- Глава 95. Кайлан. Глава 95. Кайлан. Дрейвен щёлкнул пальцами - и я даже не успел издать ни звука, как очутился в сыром, пахнущем плесенью коридоре рядом со спящим Леоном и его свитой. Тени здесь лежали густыми, тяжёлыми лоскутами, будто сами стены пытались скрыть то, что только что произошло. По моим щекам продолжали течь слёзы - горячие, злые, бессильные. Я не верил в произошедшее. Аренсия… Она осталась там, в логове Дрейвена, чтобы выиграть для меня хоть немного времени, чтобы дать мне шанс спастись. И теперь она была в его руках. Какое‑то время я не мог пошевелить даже пальцами: тело будто сковало ледяным оцепенением, а магия, швырнувшая меня сюда, ещё гудела в костях, выжимая последние силы. Но затем оцепенение рассеялось, и я бросился к Леону, рухнув на колени рядом с ним. - Леон! - крикнул я, хватая его за плечи и тряся, стараясь вернуть его в сознание. - Просыпайся, ради всего святого, проснись! Леон застонал, медленно приподнял голову, будто она весила целую тонну, и с усилием разлепил глаза. Взгляд его был мутным, расфокусированным, словно он всё ещё блуждал, где‑то между сном и явью Я сорвал с пояса флягу, открутил крышку и плеснул ему в лицо холодной водой. Он дёрнулся, выругался, резко сел, оглядываясь по сторонам, и наконец сфокусировал взгляд на мне. - Кайлан? - прохрипел он, потирая лицо ладонью. - Что… что случилось? Где мы? - Дрейвен вернулся, - выпалил я, голос звучал хрипло, будто я прополз по этим коридорам на коленях, а не был перенесён магией. - И теперь он хочет использовать Аренсию в своих извращённых ритуалах. Он просто сошёл с ума. Леон нахмурился, всматриваясь в моё лицо, будто пытался прочесть в нём правду, отделить её от бреда, рождённого отчаянием. Секунды тянулись, как вечность. Но в конце концов он поверил - по тому, как я смотрел, по тому, как дрожали мои руки, по этой глухой, чёрной панике в моих глазах. Он медленно кивнул, принимая реальность, какой бы чудовищной она ни была. Я помог ему подняться - он покачнулся, но устоял, опираясь на моё плечо. Леон оглядел своих людей, и его лицо напряглось. Он опустился на землю возле первого рыцаря, приводя его в чувство. Затем перешел ко второму, к третьему... Вскоре вся группа, пошатываясь и приходя в себя, начала подавать признаки жизни, и он облегченно выдохнул. - Что теперь ты планируешь делать? - спросил Леон, поднимаясь и подходя ко мне. Его голос уже звучал твёрже, в нём прорезалась привычная сталь командира. - И где нам искать Дрейвена? Я покачал головой, чувствуя, как внутри всё сжимается от безысходности. - Он слишком силён, - признался я. - Но сейчас он ещё не вернул всю свою силу. У него есть предел, и пока он его не достиг, у нас есть шанс. Нам нужно отыскать его слабое место, пока он ничего не сделал с Аренсией. Леон на мгновение прикрыл глаза, собираясь с мыслями. - Даже великий маг - всё ещё человек, - произнёс он ровно. - Значит, у него обязательно есть слабое место. Но оно может быть скрыто, спрятано. Может, это что‑то из прошлого, что‑то, что он отчаянно пытается забыть. Или то, чем он больше всего дорожит, даже если сам себе в этом не признаётся. Возможно, это вообще вещь. Нам нужно понять, в чём именно оно заключается. Мы переглянулись, и в этом молчании было больше слов, чем в любых клятвах: мы оба знали, что времени почти не осталось. И в этот момент прямо перед нами возник иллюзорный силуэт Дрейвена - прозрачный, мерцающий, будто сотканный из дыма и теней. Он стоял, слегка склонив голову, с насмешливой полуулыбкой, и смотрел на нас так, словно мы были не врагами, а забавными игрушками, которые он вот‑вот сломает. - Ну что, Леон, выспался? - протянул он издевательски. - А ты, Кайлан, как себя чувствуешь после внезапной телепортации? Надеюсь, не слишком утомился. Мы с Леоном молчали, глядя на иллюзию с такой ненавистью, что, казалось, могли бы сжечь её одним взглядом. Дрейвен лишь усмехнулся, будто наслаждаясь нашей злобой. - А теперь убирайтесь отсюда, - бросил он небрежно. - Иначе… Он не договорил. Иллюзия замерцала и исчезла, рассыпавшись в воздухе, как пепел от сгоревшей бумаги. А вместо неё из темноты коридора начали выступать фигуры. Они были похожи на людей… в прошлом. Теперь их тела были изуродованы, перекошены, будто сама тьма оставила на них свои шрамы. Глаза горели красным огнём ненависти, и этот свет был страшнее любой тьмы. Они медленно надвигались, шурша по камню когтями, похожими на лезвия. Леон молниеносно выхватил меч. Сталь глухо звякнула, рассекая воздух, и в этом звуке было обещание: он не отступит. - Иди, - приказал он мне, не сводя глаз с наступающих монстров. - Найди Аренсию. - Я не брошу тебя, - упрямо ответил я, чувствуя, как страх за брата борется со страхом за Аренсию. - Я справлюсь, - отрезал Леон, и в его голосе не было ни капли сомнения. - Не переживай. Сейчас важнее спасти её. Иди. Я замер на мгновение, разрываясь между долгом и любовью, но потом кивнул. В его глазах я видел ту же решимость, что и в своих: он действительно справится. Развернувшись, я бросился вглубь подземелья, туда, где, по моим догадкам, должен был находиться тот странный огромный каменный зал - сердце владений Дрейвена. Я был здесь, мне нужно только вспомнить путь. Мои шаги гулко отдавались в тишине, смешиваясь с отдалённым лязгом стали и криками монстров позади. Я бежал, не оглядываясь, зная, что Леон прикрывает мне спину, и молясь всем богам, чтобы успеть. Чтобы Аренсия была жива. Чтобы я успел до того, как Дрейвен сделает то, что задумал. ---------- Глава 96. Аренсия. Глава 96. Аренсия. - Нет! Ты же обещал отпустить их! - мой крик эхом прокатился по огромному каменному залу, разбиваясь о голые стены и возвращаясь ко мне каким‑то чужим, испуганным отзвуком. Дрейвен перевёл на меня взгляд, в котором не было ничего человеческого - ни намёка на раскаяние, ни даже проблеска любопытства. Только холодная, расчётливая пустота, от которой по спине бежали ледяные мурашки. - Ну почему же, - протянул он, будто мы вели не о жизни и смерти, а о погоде за окном. - Я перенёс Кайлана к Леону. Позволил всем проснуться. Теперь мне осталось только подтолкнуть их к выходу. А нежить сможет сделать это гораздо эффективнее, чем любые слова, на которые у меня нет времени. - Ты - монстр! - вырвалось у меня, и я снова дёрнула связанными руками, чувствуя, как грубая магия врезается в кожу. Боль была острой, отрезвляющей - она не давала мне провалиться в отчаяние. - Это льстит, - ухмыльнулся Дрейвен и снова склонился над своим магическим кругом, водя пальцами по начертанным линиям, будто ласкал что‑то бесконечно дорогое Мои глаза лихорадочно забегали по залу, цепляясь за каждую деталь, каждую тень, каждый выступ. Тут обязательно должно быть хоть что‑то, что поможет мне бежать. Нужно только найти это «что‑то», пока он не закончил ритуал. И вдруг я заметила их - магические камни. Такие же, как он расставлял вокруг другого круга. Они лежали чуть в стороне, небрежно, словно забытые, но я‑то знала, что в них скрыта сила. Если один из них разбить… если нарушить баланс… Может быть, это даст мне хоть секунду форы. Я сжала зубы, стараясь унять дрожь, и снова заговорила, бросая слова в пустоту, лишь бы отвлечь его внимание. - Неужели тебе совсем не жаль? Неужели ты не видишь, сколько боли ты причиняешь? Ты ведь когда‑то тоже был человеком! Дрейвен лишь фыркнул, не поднимая головы. - Был. И это было ошибкой. Человечность - это слабость, Аренсия. А я больше не могу себе её позволить. Пока он говорил, я начала медленно, почти незаметно, двигаться спиной вперёд, дюйм за дюймом, стараясь не скрипнуть подошвой по камню, не выдать себя ни звуком, ни движением. Сердце колотилось, где‑то в горле, перекрывая дыхание, но я заставляла себя дышать ровно, смотреть на него, говорить, тянуть время. - Может, ты и прав, - сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, почти равнодушно, хотя внутри всё кричало. - Но разве сила - это только разрушение? Разве нельзя использовать её для чего‑то большего? Он наконец поднял голову, и в этот миг я со всей силы наступила на один из камней. Хруст прозвучал оглушительно громко, как выстрел в тишине зала. Камень треснул под моей ногой, рассыпаясь на мелкие осколки, и по полу пробежала едва заметная волна мерцающего света. На лице Дрейвена вспыхнула ярость - острая, звериная, такая, что я невольно отшатнулась. Он резко выпрямился, его глаза потемнели, а голос стал низким, вибрирующим от гнева. - Что ты наделала?! - рявкнул он, делая шаг ко мне, и воздух вокруг него будто сгустился, потяжелел. Не дожидаясь, пока он сделает второй шаг, я сорвалась с места и бросилась к спасительной двери - той самой, которая в прошлый раз с грохотом захлопнулась передо мной, отрезая путь к свободе. Сейчас она казалась единственным шансом, крошечной надеждой в этом море отчаяния. Я мчалась, не чувствуя ног, не слыша ничего, кроме собственного дыхания и стука сердца. И в тот самый миг, когда я уже почти добежала, когда пальцы уже тянулись к холодной рукояти, дверь резко распахнулась. На пороге стоял запыхавшийся Кайлан. Его волосы были растрёпаны, на лице - грязь и кровь, но глаза горели тем самым огнём, который я так хорошо знала. Я улыбнулась, увидев его, и эта улыбка была одновременно облегчением и болью - потому что я знала, что он не должен был возвращаться, что он должен был быть в безопасности. Но остановиться я уже не могла: инерция бросила меня вперёд, и я врезалась в него со всей силы. Кайлан поймал меня, крепко прижал к себе, будто боялся, что, если ослабит хватку, я снова исчезну. - Ты цела? - выдохнул он, заглядывая мне в глаза, и в этом взгляде было столько страха и облегчения, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Я только кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и тут же почувствовала, как он резко напрягся. Его взгляд метнулся куда‑то поверх моей головы, и он тут же отодвинул меня за спину, закрывая собой, как щитом. Дрейвен остановился, глядя на нас с ленивой насмешливой улыбкой, будто наблюдал не за схваткой, а за забавным представлением. - Я дал тебе возможность сбежать, - произнёс он, растягивая слова. - А ты не воспользовался ею. Теперь поплатишься жизнью всех, кто тебе дорог. - Я не боюсь твоих угроз, - голос Кайлана звучал твёрдо, без дрожи, хотя я чувствовала, как напряжены его мышцы. - Я знаю твоё слабое место. На мгновение даже Дрейвен будто поверил в его слова - его бровь чуть дрогнула, в глазах мелькнуло что‑то похожее на сомнение. Но уже в следующую секунду он снова ухмыльнулся. - И что же это? Неужели думаешь, что можешь знать обо мне больше, чем я сам? - Знаю, - спокойно ответил Кайлан и медленно двинулся вперёд. Дрейвен не стал отступать. Он лишь слегка наклонил голову, наблюдая за Кайланом с ироничным любопытством, будто ждал, когда тот совершит ошибку. Подойдя вплотную, Кайлан резким движением выхватил кинжал с пояса Дрейвена и, собрав всю силу, переломил его пополам. Металл жалобно звякнул, разлетаясь на части. - Не‑е‑ет! - взвыл Дрейвен, и на миг мне показалось, что он действительно сломлен, что боль исказила его лицо, заставила его согнуться. Но уже через мгновение он выпрямился, и его лицо снова стало невозмутимым, будто ничего и не произошло. - Ты думал, так будет? - спросил он, глядя на Кайлана с насмешливым превосходством. На лице Кайлана проступило болезненное осознание - он понял, что ошибся, что кинжал не был его слабостью, что всё это время он шёл по ложному следу. Дрейвен небрежно махнул рукой, и Кайлан отлетел к стене, ударившись с глухим стуком. Он застонал, но тут же попытался подняться, опираясь на локоть. А Дрейвен уже шёл ко мне, спокойно, размеренно, будто у него впереди была целая вечность. - Хватит! - закричала я, голос срывался, ломался от ужаса. - Пожалуйста, отпусти их! Будь хоть чуточку человечнее! Он не слушал. Схватив меня за руки, он потащил меня к ритуальному кругу, его пальцы впивались в кожу, оставляя синяки. - Мне надоело это однообразие, - процедил он. - Вечные мольбы, вечные слёзы. Пора закончить. В этот момент его окликнул Кайлан. Дрейвен лениво повернул голову - и увидел в руках Кайлана лезвие от сломанного кинжала. Он приподнял бровь, будто не мог поверить в то, что видит. - Неужели ты настолько разочаровался, что готов кинуться на меня с осколком? - насмешливо протянул он. Кайлан лишь улыбнулся - странной, горькой улыбкой, в которой не было ни надежды, ни страха. Он посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло тихое «прости». А потом он перевёл ненавидящий, полный решимости взгляд на Дрейвена - и, не колеблясь ни секунды, вонзил лезвие в себя. - Не‑е‑е‑е‑ет! Кайлан! - закричала я и со всей силы задёргалась в руках Дрейвена, будто могла разорвать саму реальность, лишь бы вырваться, лишь бы оказаться рядом. Кайлан сначала рухнул на колени, а потом, закашлявшись, выплюнул кровь и тяжело осел на ледяной пол. Его плечи дрогнули, и он окончательно повалился ничком, лишь в последний момент успев подставить руку, чтобы не удариться лицом. Слёзы покатились по моим щекам, горячие, жгучие, застилая глаза. Мне показалось, что я сейчас потеряю сознание - всё вокруг поплыло, пол будто ушёл из‑под ног, а в груди стало так тесно, что дышать было почти невозможно. Это выглядело невыносимо, чудовищно, как самый страшный кошмар, который вдруг стал явью. В какой‑то миг я почувствовала, что хватка Дрейвена ослабла - будто его сила вдруг дала трещину, рассыпалась, как старый лёд под весенним солнцем. Я рванулась вперёд, не думая ни о чём, кроме одного: добраться до Кайлана. Я присела рядом с ним, дрожащими руками повернула его на спину и потянулась к его груди, к той самой ране, из которой сочилась кровь, тёмная и густая. Пальцы скользнули по холодной ткани, по тёплой, липкой влаге, и я зажмурилась на секунду, чтобы прогнать эту картину, чтобы заставить себя собраться. Магия вспыхнула в ладонях голубым светом - я влила в неё всю свою волю, всю надежду, всё, что у меня было. - Зачем? Зачем ты сделал это? - всхлипывала я, глядя на него, не в силах сдержать ни слёз, ни крика, ни этой невыносимой боли, которая разрывала меня изнутри. - Ты не должен был… Ты не мог… - Прости, - прохрипел он, голос был слабым, надтреснутым, будто каждое слово стоило ему целой жизни. - Только так я мог спасти тебя. Он бы не остановился. Он бы… убил тебя. - Тише, ничего не говори, - прошептала я сквозь слёзы, снова накладывая ладони на рану и пытаясь удержать ускользающую жизнь, словно могла силой своей любви заставить его сердце биться дальше. - Я должна тебе помочь. Я должна тебя спасти! Кайлан нашёл мою руку и накрыл её своей - холодной, тяжёлой, но всё ещё твёрдой. - Не нужно… - выдохнул он. - Не трать силы. Не надо. Он перевёл взгляд туда, где стоял Дрейвен, и я проследила за этим взглядом, не понимая, что он видит, что хочет сказать этим последним, упрямым движением. А потом Кайлан хрипло, но с какой‑то странной, почти торжествующей улыбкой произнёс: - Я угадал, не так ли? - Что ты наделал?! - только и успел крикнуть Дрейвен. - Ты не мог этого знать! Ты не мог! В этот миг из раны Кайлана вырвался алый свет. Он закрутился вокруг Дрейвена, и был похож не на просто пламя, а что‑то большее, яростное, выжигающее саму суть. Он был таким ярким, что я зажмурилась, чувствуя, как жар опаляет кожу, как воздух становится густым и горьким. - Этого не может быть! Не‑е‑е‑е‑ет! - кричал Дрейвен, голос его ломался, превращаясь в отчаянный вой. И в следующее мгновение огонь погас - так же внезапно, как вспыхнул. На месте Дрейвена осталась только одежда, в которую он был одет, скомканная, опалённая, будто от него не осталось ничего, кроме тени. Кайлан снова закашлялся - этот звук вернул меня в реальность, такую тяжёлую, болезненную, невыносимую. - Держись! Слышишь! Мы выберемся отсюда! - шептала я, скорее молясь, чем говоря, цепляясь за него, как за единственный якорь в этом шторме. - Ты не можешь… ты не имеешь права уходить сейчас! На глаза снова навернулись слёзы, горячие и злые, и я снова попыталась использовать лечебную магию. Голубой свет вспыхивал и гас, будто силы ускользали сквозь пальцы, не успевая закрепиться, не успевая удержать его здесь. - Уходи, - тихо, но твёрдо произнёс Кайлан, снова накрывая мою руку своей. - Не теряй время. Здесь больше нечем дышать. Уходи. Найди Леона. Пусть он… пусть он позаботится о тебе. И о… Он запнулся, и я поняла, о чём он не сказал. О ребёнке. О том, что теперь я должна думать не только о себе. - Нет! - резко выдохнула я, качая головой, не желая слышать ни слова, не желая принимать эту жертву. - Я не оставлю тебя. Слышишь? Ни за что! Я говорила с ним, шептала всё подряд: вспоминала, как мы впервые встретились, как он тогда казался мне холодным и таинственным лордом. Я вспомнила как он вынес меня на плече из сада, и как увез к себе домой. Даже не спросив моего разрешения. Вспоминала, как он смеялся над моими попытками научиться фехтовать, а потом терпеливо показывал, как держать клинок. Как вечерами мы сидели вместе на кухне, ужинали и болтали обо всём. Я говорила, чтобы он не закрывал глаза, чтобы слушал мой голос, чтобы держался за него, как за канат, который вытащит его из этой тьмы. И вдруг в дверях показался силуэт. Высокий, знакомый, родной. Леон. Он застыл на мгновение, будто не веря своим глазам, а потом рванулся вперёд. - Аренсия! Кайлан! - выкрикнул он, и в этом крике было столько боли, столько ужаса, что он прозвучал громче любого грохота. Он быстро подбежал к нам, опустился на колени рядом, схватил брата за плечо, будто мог удержать его одной только силой своей воли. - Держи глаза открытыми, слышишь?! - рявкнул он, голос его дрожал, но в нём была та самая сталь, которая не позволяла сдаваться. - Не смей закрывать глаза! Ты мне нужен! Ты всем нам нужен! Мы с Леоном делали всё, чтобы удержать Кайлана в сознании: говорили, кричали, трясли за плечи, снова и снова пытались пустить в него хоть каплю магии, хоть каплю тепла. Но силы таяли, и с каждым вздохом Кайлан становился всё тише, всё дальше. - Простите, - прошептал он, и его веки дрогнули. - Простите… что не смог… И, обессилев, он всё же закрыл глаза. ---------- Глава 97. Аренсия. Глава 97. Аренсия. Тишина обрушилась на комнату - тяжёлая, звенящая, словно сама земля замерла, не решаясь сделать следующий шаг, будто боялась спугнуть хрупкое мгновение между жизнью и смертью. - Кайлан… Только не уходи, только останься, - прошептала я, и глаза мгновенно наполнились горячими слезами, обжигавшими щёки. Я обняла его голову, склонилась над ним, не сдерживая рыданий - они рвались наружу, смешиваясь с дыханием, с тихим шёпотом. Я всё ещё не могла поверить, что это не очередной обман разума, не игра теней в сыром подземелье. Леон сидел на коленях рядом, опустив голову, сцепив пальцы так, что костяшки побелели. Он тоже не мог поверить в происходящее - будто всё это время держался на одной лишь стальной воле, а теперь, когда реальность ударила в грудь, силы вдруг разом покинули его. Но спустя несколько мгновений Леон взял себя в руки - резко, будто сорвал с себя оцепенение, как тяжёлую, промокшую от дождя накидку. Он поднял голову, взгляд стал острым, собранным, прежним - таким, каким я видела его в бою, когда от одного кивка зависели жизни. - Его нужно вытащить отсюда в любом случае, - твёрдо произнёс он, голос звучал глухо, но в нём звенела непреклонность. - Сейчас. Немедленно. Я положила руку на шею Кайлана, пальцы дрожали, но я старалась не терять сосредоточенности, искала хоть малейший признак жизни, хоть намёк на то, что мы ошибаемся. И вдруг почувствовала его - едва заметный, упрямый, будто цепляющийся за мир пульс. Он был слабым, неровным, но настоящим. Резко подняв голову, я посмотрела на Леона, и в этом взгляде было столько надежды, что она почти ослепляла. - Он жив! - выдохнула я. - Пульс есть! Слабый, но есть! Леон тут же вскочил, будто только этого и ждал - сигнала к действию. Он резко распахнул дверь и выкрикнул в темноту коридора: - Рыцари! Ко мне! Быстрее! Через несколько мгновений в проёме появились фигуры в доспехах - тени, ставшие опорой. Леон коротко и чётко раздавал приказы: - Аккуратно, как с хрусталем. Нам нужно доставить его к дворцовым лекарям и магам. Может, у них ещё есть шанс. Пока рыцари осторожно укладывали Кайлана на импровизированные носилки, я разорвала низ своей сорочки - ткань была и так изорвана, пропитана пылью и кровью, так что терять было нечего. Из лоскута я сделала плотную повязку и прижала её к ране на груди Кайлана, стараясь хоть немного остановить кровь. Пальцы скользили, но я стискивала зубы и держала. Мужчины, двигаясь слаженно, будто давно привыкли действовать в унисон, осторожно подняли носилки. Мы двинулись к выходу из подземелья - шаг за шагом, в такт тишине, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием и лязгом металла. Я шла рядом, не отрывая взгляда от Кайлана, и пыталась сконцентрироваться на лечебной магии. Пыталась собрать силу, направить её в него, удержать эту тонкую нить жизни. Но магия вспыхивала и тут же гасла, как огонёк на ветру, будто шептала: «Уже поздно. Этого недостаточно». Тогда я положила руку на свой живот, туда, где тихо и уверенно билась другая жизнь. - Помоги мне, малыш, - прошептала я, почти беззвучно, но с такой искренностью, что, казалось, даже камни вокруг услышали. - Собери магию внутри меня. Помоги своему отцу. Пожалуйста. И вдруг сила хлынула - не из меня, а сквозь меня, как живая вода, как свет, прорвавшийся сквозь тучи. Она разлилась ярким, чистым сиянием по всему телу Кайлана, окутала его, словно защищая от самой смерти. Я улыбнулась, чувствуя, как уходит напряжение, как тяжесть сменяется странной, звенящей лёгкостью - и тут же упала на колени, не в силах больше держаться на ногах. Леон тут же подбежал ко мне, подхватил, не давая удариться о холодный камень. - Зачем ты это сделала?! - в его голосе смешались гнев, страх и бесконечная забота. - Ты должна сейчас думать о другом! О себе! О ребёнке! Ты и так слишком много пережила! Я покачала головой, пытаясь улыбнуться, и тихо, но уверенно ответила: - Со мной всё в порядке. И с ребёнком тоже. Я чувствую. Мы справимся. Леон поджал губы, в его глазах мелькнуло что‑то похожее на восхищение, смешанное с болью. Он ничего не сказал, просто поднял меня на руки, крепко, бережно, как будто я была самым хрупким и самым важным сокровищем. - Прости, - прошептал он едва слышно, будто извинялся не за то, что поднял, а за всё, что было и что ещё предстояло. Мы вышли на улицу, и холодный утренний воздух ударил в лицо, возвращая к реальности. Но реальность оказалась ещё больнее: меня и Кайлана разделили. Леон усадил меня в одну карету, а Кайлана понесли к другой. Ко мне подсел один из рыцарей Леона - молчаливый, суровый, но в его взгляде читалась готовность защитить любой ценой. Сам Леон остался у кареты с Кайланом, будто хотел убедиться, что тот не исчезнет снова, что этот путь точно приведёт его к спасению. Моя карета тронулась, и я тут же метнулась к окну, вцепившись пальцами в раму. - Куда его везут?! Почему нас разделили?! - кричала я, стуча кулаками по стеклу, будто могла разбить эту преграду, между нами. - Пустите меня к нему! Пожалуйста! Рыцарь спокойно, но твёрдо положил руку мне на плечо, возвращая меня на место. - Так необходимо, госпожа, - произнёс он ровным, уверенным голосом. - Поверьте. Сейчас это единственный путь спасти его. Прошу вас, сядьте на место. Вы нужны ему живой и сильной. Всю дорогу меня била дрожь - не от холода, а от воспоминаний, которые накатывали волнами, разрывая сердце. Я снова видела ритуальные круги на полу, чувствовала запах сырости и плесени. Видела злобный, торжествующий взгляд Дрейвена, осколок кинжала в руке Кайлана, тот самый миг, когда он ударил себя им в грудь, как свет вылетел из его груди. Видела обожжённую одежду на месте Дрейвена и Кайлана - в крови, бледного, но спокойного и уверенного в том, что он все сделал правильно. Боль и страх сплетались в тугой узел, и я сжимала кулаки, пытаясь удержать слёзы, удержать сознание, удержать саму себя от того, чтобы не выпрыгнуть из кареты и не побежать следом за той, другой, где лежал он. Когда карета наконец остановилась у подъездной дорожки поместья герцога, рыцарь молча открыл дверь и помог мне выйти. Ноги подкашивались, но я держалась - ради него, ради нас. Едва я ступила на землю, ко мне бросилось всё семейство Вейнхарт. Герцог, герцогиня, Мария - все они смотрели на меня с тревогой, смешанной с облегчением, но тут же их лица исказились от ужаса: они увидели, какая я - грязная, в порванной ночной сорочке, с пятнами крови, с глазами, в которых отражалась вся прошедшая ночь. - Аренсия! - воскликнула герцогиня, протягивая ко мне руки. - Что случилось? Куда вы пропали посреди ночи? Где Леон и Кайлан? Я обвела их взглядом - и опустила глаза, не в силах сразу найти слова, способные вместить в себя всю эту боль, весь этот ужас и эту хрупкую надежду. Мария подошла ближе, взяла мои руки в свои - её ладони были тёплыми, живыми, и это тепло медленно пробивалось сквозь ледяную корку страха. Она смотрела на меня с мольбой, будто от моего ответа зависела сама возможность дышать. - Скажи, что всё в порядке, - тихо, почти шёпотом попросила она, и в этих словах было столько любви и страха, что они пронзили меня до самого сердца. Я провела всех в дом, а затем постаралась объяснить то, что произошло, но мой рассказ то и дело перебивало содрогание плеч и проступающие слёзы. Голос дрожал, слова путались, и я никак не могла сложить их в стройную, понятную цепочку - будто сама боялась, что, если выстрою всё чётко, эта страшная правда станет ещё реальнее, ещё тяжелее. Но, несмотря на сбивчивость, меня вроде поняли. А когда я заговорила о Кайлане… о том, как всё случилось, как он схватил лезвие и направил в себя… я больше не могла прятать эту боль, не могла сглаживать углы. И сказала, как есть - жёстко, без прикрас, будто швырнула эти слова на стол, как карты, которые уже нечем крыть. Герцогу вдруг стало плохо: он побледнел, схватился за спинку кресла, будто оно было единственной опорой в рушащемся мире. Герцогиня, не успев даже вскрикнуть, осела, теряя сознание, её голова бессильно склонилась, а руки безвольно упали. И только Мария, хоть и заливалась слезами, не растерялась: бросилась к герцогине, подхватила её, уложила на диван, сорвала с ближайшего стула плед и набросила, потом метнулась к герцогу, поднесла стакан воды, шептала что‑то успокаивающее, твёрдым, хоть и дрожащим голосом возвращая всех к реальности. День прошёл в мучительном ожидании новостей от Леона. Время тянулось невыносимо медленно, каждая минута растягивалась в час, каждый час - в вечность. Я не могла усидеть на месте, не находила себе места. Расхаживала по комнате, стискивая и разжимая кулаки, снова и снова прокручивая в голове каждую деталь, каждое слово, каждый шаг. И винила себя - я будто надеялась, что если буду винить достаточно сильно, то смогу как‑то переиграть прошлое, вернуть всё назад, сделать так, чтобы Кайлан никогда не оказался в этом проклятом зале. - Аренсия, успокойся, - услышала я строгий, но не жестокий голос герцогини. Она уже пришла в себя, сидела на диване, бледная, но собранная, и смотрела на меня так, будто видела не мои слёзы, а ту бурю, что бушевала внутри. - Это я виновата, - выдохнула я, останавливаясь посреди комнаты и глядя на неё с отчаянием, которое уже не было сил скрывать. - Если бы я не познакомилась с Кайланом, если бы не нарушила планы Дрейвена, ничего бы этого не было. Он бы не стал рисковать, не стал бы бросаться наперерез. Если бы не я, с Кайланом сейчас было бы всё хорошо. - Если бы не Кайлан, тебя бы сейчас не было с нами, - резко, но без злобы ответила Мария, поднимая на меня покрасневшие от слёз глаза. - Дрейвен не оставил бы тебя в живых. Ты же знаешь это. И он продолжал бы творить свои зверства, и никто не смог бы его остановить так, как это мог сделать Кайлан. - Кайлан бы всё равно его остановил, - тихо, почти шёпотом возразила я, цепляясь за эту мысль, как за соломинку. - Просто, возможно, чуть позже. И тогда никто бы не пострадал. Мария хотела снова что‑то ответить, открыть рот, найти ещё одно слово, которое пробилось бы сквозь мою вину, но её остановил голос герцога. Всё это время он молча стоял у окна, глядя в сумерки, будто пытался разглядеть в них ответы на вопросы, которые никто не решался задать. Теперь он медленно повернулся, и в его взгляде была такая тяжесть, будто он нёс на плечах не только свою боль, но и нашу. - Судьба предрешена с самого начала, - произнёс он спокойно, но так твёрдо, что все невольно замолчали, прислушиваясь к каждому слову. - И никому не под силу её изменить. Каждый наш шаг, каждое решение, даже самое незначительное, ведёт нас к неизбежному - будь то счастье или печаль. Мы думаем, что выбираем, а на самом деле лишь следуем по дороге, которая была проложена задолго до нашего рождения. Он сделал паузу, будто сам прислушивался к этим словам, проверяя, не сломаются ли они под тяжестью правды. - Примером всему оказался мой отец - Дрейвен. Он захотел изменить судьбу: вернуть себе молодость, силу, власть. Он думал, что сможет переиграть время, обмануть саму жизнь. Но ему было суждено погибнуть от рук собственного внука. И как бы он ни старался, как бы ни хитрил, ни строил планы, ни жертвовал чужими жизнями - судьба всё равно привела его к этому концу. Значит, это и есть судьба. В комнате повисла тишина - густая, тяжёлая, наполненная невысказанными мыслями. Все на мгновение вникли в его слова, пропустили их через себя, позволив им улечься, где‑то глубоко внутри. Я подняла глаза на герцога и вдруг заметила, как ему больно произносить эти слова. Больно признавать, что во всём оказался виновен его отец, которого они столько лет считали пропавшим, а потом и умершим. Больно осознавать, что зло, с которым они боролись, было частью его собственной крови. Но и не поверить он не мог: я рассказала слишком многое, такое, что мог знать только Дрейвен. Комната мягко погружалась в сумерки. За окнами сгущалась темнота, и казалось, что она медленно просачивается внутрь, растворяя острые углы горя и оставляя только приглушённый свет. Вокруг сновали горничные - тихо, почти бесшумно, будто боялись спугнуть хрупкое равновесие. Они зажигали свечи, расставляли их по столикам, наливали чай в изящные чашки, а герцогу - виски в тяжёлый хрустальный стакан, словно понимали, что сегодня ему нужно что‑то, что поможет удержать спину прямой. И вдруг герцог резко выпрямился, вглядываясь в темноту за окном. - Я вижу движение на дороге! - воскликнул он, и в этом голосе прозвучала надежда, смешанная с тревогой. Все резко поднялись, будто одно его слово сбросило с нас оцепенение. Стулья скрипнули, кто‑то уронил салфетку, но никто не обратил на это внимания. Мы все бросились к окнам, всматриваясь в сгущающуюся тьму, пытаясь разглядеть хоть что‑то - хоть тень, хоть огонёк, хоть намёк на то, что весть уже близко. Спустя мгновение раздался звук открывшейся входной двери - громкий, резкий, будто удар по натянутой струне. А следом - лязг металла: доспехи, мечи, пряжки. Этот звук пробрал меня ознобом, заставил сердце сжаться и тут же забиться, где‑то в горле, перекрывая дыхание. Ещё через мгновение в гостиную вошёл Леон. Он был бледен, в волосах запутались сухие травинки, на плаще темнели пятна грязи, а взгляд был усталым, но твёрдым. Мы все бросились к нему, не скрывая ни тревоги, ни надежды, ни страха. - Ну же, говори! - почти выкрикнула Мария, схватив его за рукав, будто боялась, что, если отпустит, он снова исчезнет в темноте. Леон посмотрел на всех по очереди - на герцога, на герцогиню, на меня, и в его глазах я увидела то, чего боялась больше всего: это было состояние «ни жив, ни мертв», где равновесие удерживалось лишь чудом. Он медленно покачал головой, а затем схватил стакан герцога со столика и осушил одним глотком. - За его жизнь сейчас борются лучшие целители, - произнёс он тихо, но чётко, не пытаясь смягчить слова, потому что в такие моменты любая мягкость звучит как ложь. - Они делают всё возможное. Но всё будет зависеть от сегодняшней ночи. Сможет ли Кайлан её пережить… вот единственный вопрос, на который сейчас нет ответа. ---------- Глава 98. Аренсия. Глава 98. Аренсия. - Ты можешь не идти с нами, - услышала я позади себя тихий, но твёрдый голос герцогини. Я медленно обернулась. В её взгляде не было ни давления, ни упрёка - только понимание и готовность принять любой мой выбор. - Нет, - покачала я головой, не позволяя голосу дрогнуть. - Я должна. Это… это часть того, что связывает меня с этой семьёй теперь. Я не могу стоять в стороне. Герцогиня молча кивнула, будто принимая не просто мой ответ, а всю ту тяжесть, что я добровольно брала на себя. Она задержалась на мгновение у двери, словно хотела сказать ещё что‑то, но лишь чуть склонила голову и покинула комнату. Застегнув последнюю пуговицу на платье, я осмотрела себя в зеркале. Чёрное строгое платье с высоким воротником, закрывавшим шею, делало силуэт почти аскетичным. Волосы были собраны в тугой узел - ни одна прядь не смела выбиваться, нарушая эту нарочитую собранность. Лицо казалось слишком спокойным, почти застывшим, будто я заключила все свои чувства в невидимую шкатулку и закрыла на ключ. Но в глубине глаз всё ещё плескалась боль - тихая, упрямая, не желающая уходить. Я взяла с собой трость - ту самую, из тёмного дерева, с обсидианом на навершии и серебряными узорами по древку. Она была не просто опорой, а чем‑то большим: памятью, знаком, якорем. Сжав её чуть крепче, чем нужно, я вышла из комнаты и направилась вниз по лестнице, чьи ступени будто отсчитывали последние мгновения тишины перед тем, что ждало меня впереди. В холле меня ждала Мария. Она тоже была одета во всё чёрное - строгое платье, никаких украшений, только тонкая серебряная цепочка на шее, которую она машинально теребила, выдавая своё волнение. - Пошли? - спросила она, окидывая меня взглядом, в котором читалось: «Если ты сейчас скажешь «нет», я тут же уведу тебя обратно, и никто нас не осудит». Я молча взяла её под руку - крепко, будто цепляясь за эту живую, тёплую связь. И мы пошли вглубь садов, по извилистым дорожкам, туда, где среди старых кипарисов и каменных ангелов прятался семейный склеп Вейнхарт. Только мы начали подходить к усыпальнице, как моё сердце забилось с удвоенной силой, тяжёлыми, гулкими ударами, отдававшимися в висках. Я приостановила шаг, чувствуя, как холод пробирается под ткань платья, словно сама земля здесь была холоднее. - Всё в порядке? - тревожно спросила Мария, глядя на меня с той самой заботой, которая не требует слов, но говорит больше любых клятв. Я лишь кивнула, не доверяя голосу, боясь, что, если открою рот, вместо твёрдого «да» вырвется тихий всхлип. Мы вошли внутрь. Внутри стояла гнетущая тишина - та особенная, что бывает только в местах, хранящих память поколений. Она не была пустой: казалось, стены шептали старые имена, забытые истории, тихие клятвы, когда‑то произнесённые в этих стенах. Слабый солнечный свет пробивался сквозь цветные витражные окна, ложась на каменные плиты причудливыми пятнами - алым, изумрудным, сапфировым, - и от этого холодный камень вдруг казался чуть теплее. Пройдя чуть вглубь, мы заметили остальных. Герцог и герцогиня стояли у гробницы с высоко поднятыми головами, их позы были исполнены достоинства, будто сама скорбь должна была склониться перед их стойкостью. Леон стоял рядом с Роландом, чуть приобнимая его за плечи, защищая от тяжести происходящего. Мальчик смотрел вперёд широко раскрытыми глазами, в которых читались и страх, и любопытство, и желание быть взрослым, хотя бы сегодня. Оставив Марию у входа, я пошла вперёд одна. Каждый шаг отдавался эхом, и мне казалось, что я слышу не только свои шаги, но и биение сердец всех, кто ждал и смотрел на меня сейчас. Подойдя к гробнице, я прикрыла глаза и глубоко вздохнула, пытаясь собрать в этом вдохе всю свою силу. - Ты уверена? - тихо спросила герцогиня, и в её голосе не было сомнения - только готовность поддержать, если я вдруг скажу «нет». - Да, - ответила я, не открывая глаз, позволяя этому короткому слову прозвучать как клятва. Открыв глаза, я поставила рядом с гробницей трость. Тёмное дерево и холодный обсидиан легли на камень, словно часть меня, оставленная здесь, чтобы помнить. Затем я развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Все члены семьи проводили меня взглядами - в них не было жалости, только уважение к моему выбору, к моей боли, к моему праву прощаться так, как я считала нужным. Выйдя на улицу, я наконец вздохнула полной грудью, жадно глотая свежий воздух, пахнущий влажной землёй, цветами и свободой. Подняла лицо к яркому солнцу, позволяя его теплу коснуться щёк, смыть с них эту холодную маску спокойствия и тяжесть склепа. Положив руку на свой живот, я на мгновение закрыла глаза, благодаря небо за то, что всё это наконец закончилось. А потом окинула взглядом сады, раскинувшиеся вокруг усыпальницы, и вдруг увидела, как из‑за поворота, по извилистой дорожке, ко мне идёт Кайлан. Он шёл медленно, будто ещё не до конца доверял своим ногам, но в его походке уже чувствовалась прежняя сила. Увидев меня, он улыбнулся - так искренне, так светло, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Не в силах сдержать улыбку, я бросилась к нему. Он успел сделать ещё пару шагов, и, когда я прижалась к нему всем телом, из его груди вырвался тихий, сдавленный звук - тот самый, который говорит о боли, о том, что тело ещё не готово к таким порывам. - Прости, прости! - тут же отстранилась я, испуганно глядя на него, готовая расплакаться от собственной неловкости. - Я забыла, ты ведь ещё… - Ничего, - перебил он, улыбаясь и притягивая меня обратно, уже осторожнее, крепче, но без спешки. - Я просто немного не привык к тому, что можно вот так… обнимать. Что ты вот тут, настоящая, тёплая. Я положила ладонь ему на грудь, чувствуя под пальцами ровное, сильное биение сердца, и поднялась на цыпочки, чтобы поцеловать его в губы - коротко, но так, чтобы он понял: это не просто радость, это клятва, обещание, что теперь я всегда буду рядом. Кайлан обнял меня, притянув к себе, и на мгновение мы замерли, сливаясь в этом объятии, будто весь мир сузился до этого маленького пространства, между нами. - Как всё прошло? - тихо спросил он, наклоняясь ко мне, и в его голосе была не просто вежливость - в нём была настоящая забота, желание знать, что со мной всё в порядке. - Ты в порядке? - Всё хорошо, - улыбнулась я, глядя ему прямо в глаза, и впервые за долгое время почувствовала, что могу сказать это искренне. - Трость теперь там, где ей и положено быть. С теми, кому она принадлежала. С теми, чьи решения мы продолжаем нести дальше. Кайлан на мгновение прикрыл глаза, будто принимая эту тяжесть, а потом снова посмотрел на меня и тихо произнёс: - Спасибо. Спасибо, что взяла это на себя. После всего, через что тебе пришлось пройти… ты не сломалась. Ты сделала то, на что у многих не хватило бы сил. А я… Я не смог… Я посмотрела на него, провела рукой по его щеке и спросила: - Как ты все же догадался о том, что именно ты и есть его слабое место? Кайлан вздохнул, отвел взгляд. - Я долго перебирал варианты. Сначала грешил на трость, которую он мне оставил, но быстро отбросил эту мысль: он бы слишком дорожил ею, чтобы позволить кому-то к ней прикоснуться. Потом, думал, что это может быть клинок, который он показывал мне и, который всегда носил при себе. Но как ты видела это оказалось очередной ошибкой. А в момент, когда он откинул меня к стене, меня осенило, что вместилищем его силы могу быть я. Он годами вкладывал в меня знания, оттачивал мои навыки, словно готовил почву. Теперь я понимаю, что он не просто учил меня - он оберегал меня всё это время. Ведь если бы я был для него лишь помехой, он мог покончить со мной ещё при первой встрече. А потом он осторожно опустил руку мне на живот. Его пальцы замерли на мгновение, словно прислушиваясь к тишине, к той жизни, что росла внутри меня. - Я очень жду его, - тихо произнёс он, глядя мне в глаза. - Или её. Неважно. Главное, что это будет наш. И он будет знать, что его ждали. Что его любили ещё до того, как он появился на свет. Я улыбнулась, чувствуя, как к глазам подступают слёзы, но на этот раз не от горя, а от счастья - чистого, настоящего, немного пугающего своей глубиной. Позади нас раздались голоса остальных членов семьи. Мы обернулись. Леон подошёл и положил руку брату на плечо - просто, без лишних слов, но в этом жесте было столько братской любви, столько облегчения, что оно передалось и мне. Герцогиня, чуть склонив голову, посмотрела на нас с мягкой, светлой улыбкой. - Пора готовиться к свадьбе, - произнесла она спокойно, но в её голосе слышалась радость, которую она даже не пыталась скрыть. - Всё должно быть достойно. Достойно вас обоих и того, что вы прошли. Кайлан кивнул, не убирая руки с моей талии. - Всё будет готово к назначенному дню, - уверенно ответил он, а потом глянул на меня с такой любовью и нежностью, что у меня внутри всё перевернулось. - Обещаю. Я улыбнулась в ответ и опустила взгляд, чувствуя, как жар приливает к щекам. И всё же в этом смущении не было страха - только тихое, невероятное счастье. Я всё ещё не могла до конца поверить, что кошмар закончился. Что впереди меня ждёт не борьба, не погони, не поиски в темноте, а тихая, счастливая семейная жизнь с любимым мужчиной и маленьким чудом, которое уже жило внутри меня. И это будущее казалось мне самым прекрасным из всех возможных миров. - Кай, - произнесла я и привлекла внимание всех, - у нас осталось ещё пару дел, которые необходимо успеть сделать до свадьбы. ---------- Эпилог Эпилог Я стояла перед зеркалом, медленно вглядываясь в собственное отражение, будто пыталась запомнить каждую черту, каждый миг этого дня. На мне было белоснежное платье - не кричащее роскошью, но от этого не менее прекрасное. Тончайшие слои тюля и кружева ложились мягкими волнами, струясь по фигуре, словно утренний туман над озером. Лиф был расшит крошечными жемчужинами, которые при каждом движении вспыхивали едва заметными искрами. Длинные рукава из полупрозрачной ткани мягко облегали руки, а по подолу тянулся тонкий узор из серебряных нитей - будто морозные завитки, застывшие на стекле. Причёска была простой, но изящной: волосы убраны назад, открывая шею, лишь несколько лёгких локонов свободно падали на плечи, подчёркивая хрупкость и в то же время решимость в моём облике. В волосах - тонкая диадема с жемчужинами и крошечными бриллиантами, а поверх - лёгкая вуаль, пока ещё не опущенная, словно ждала своего часа. Я провела ладонью по ткани платья, чувствуя, как под ней бьётся сердце - быстро, взволнованно, но без страха. Впервые за долгое время я ощущала не тяжесть прошлого, а лёгкость будущего. Кайлану удалось в кратчайшие сроки добиться признания Даэрона умершим - и с моих плеч будто свалилась огромная гора. Больше не было унизительных процедур, бесконечных проверок, косых взглядов и шёпота за спиной. Больше не нужно было доказывать, что я имею право на счастье. Теперь я могла просто быть - любить, надеяться, ждать того, что впереди. В памяти всплыла поездка к маме. Я вспомнила, как мы с Кайланом шли по знакомой узкой улице, как поднимались по скрипучим ступенькам, как я сжимала его руку, боясь, что всё пойдёт не так. Я знала, как категорично мама высказывалась раньше, как не верила ни в титулы, ни в обещания, ни в «счастливые концы». Она хотела для меня простого, земного счастья - спокойного дома, надёжного человека, который не исчезнет с первым порывом ветра. И вот мы вошли. Мама стояла у окна, и в её взгляде сначала мелькнуло то самое недоверие, которое я так боялась увидеть. Но Кайлан… он повёл себя как истинный джентльмен. Спокойно, без напора, с уважением к её сомнениям. Он не пытался их заглушить громкими словами - он просто был рядом. И когда мы сказали две новости - о том, что мы решили пожениться и что скоро она станет бабушкой, - её лицо на мгновение застыло, а потом по нему покатились слёзы. Но это были не слёзы отчаяния. Это были слёзы радости - чистой, искренней, немного испуганной, но настоящей. Она обняла меня, потом осторожно, будто боясь спугнуть, коснулась руки Кайлана и сказала, что верит: он сделает меня счастливой. И приняла приглашение на свадьбу. Из воспоминаний меня вывел тихий скрип двери. Я обернулась - в комнату вошёл герцог. Он остановился на пороге, окинул меня взглядом, в котором читалась гордость, и мягко спросил: - Готова, Аренсия? Я улыбнулась и кивнула, чувствуя, как внутри разливается тепло. Он подошёл ко мне, бережно опустил вуаль на лицо, скрывая, но не пряча - скорее обрамляя, как драгоценность. Поцеловал по-отечески в лоб, чуть задержавшись, будто хотел передать мне всю свою поддержку. Потом подал букет - нежные белые лилии, пахнущие свежестью и весной, такие хрупкие и в то же время стойкие. - Пойдём, - тихо произнёс он, предлагая мне свою руку. - Твой жених ждёт. Мы шли по коридорам, и мне казалось, что это всё - прекрасная сказка, которая наконец стала былью. Каждый шаг отдавался в груди лёгким трепетом, но страха не было. Только предвкушение. Двери в зал распахнулись, и я замерла, поражённая красотой этого места. Зал был украшен в светлых тонах - белоснежные и кремовые ткани ниспадали с колонн, словно облака. Повсюду стояли вазы с цветами: лилии, пионы, розы, гортензии - всё в оттенках белого и слоновой кости. Лёгкие гирлянды из зелени и мелких бутонов тянулись вдоль галерей, а в воздухе витал тонкий аромат свежести и праздника. Свет лился из высоких окон и отражался в хрустальных подвесках люстр, рассыпаясь по залу мириадами искр. А у алтаря стоял Кайлан. Он был в парадном мундире - строгом, безупречном, подчёркивающем его стать и достоинство. На груди - медали и наградные ленты, свидетельствующие о его заслугах, о пути, который он прошёл. Аксельбанты серебристо поблескивали, а на плечах лежали эполеты с тонкой вышивкой. Но самым главным было не это - а то, как он смотрел на меня. В его взгляде не было ни суеты, ни волнения - только спокойная уверенность и бесконечная нежность. Пока герцог вёл меня сквозь зал, я не могла оторвать от него глаз. Он казался воплощением силы и надёжности, и в то же время в нём было столько тепла, столько ожидания, что у меня перехватывало дыхание. Когда мы дошли до алтаря, герцог бережно передал мою руку Кайлану. Тот взял её, словно самое дорогое сокровище, и с лёгкой улыбкой произнёс: - Ты прекрасна. Церемония шла своим чередом, но я невольно скользила взглядом по залу, замечая знакомые лица. Вот Кэти и Лиам - они сидели рядом, держась за руки и улыбаясь. Мистер Гордон, важный и немного строгий, но с тёплой улыбкой. Элиан - он едва заметно кивнул мне, будто говоря: «Всё будет хорошо». Мама сидела в первом ряду, и на её глазах снова блестели слёзы, но теперь это были слёзы гордости. Рядом с ней - герцог и герцогиня, Леон и Мария. Роланд сидел, выпрямившись, стараясь выглядеть серьёзным, но в его глазах светилось такое счастье, что он едва сдерживал улыбку. А чуть в стороне, немного в отдалении от всех, стоял Король. Его лицо было спокойным, почти бесстрастным, но лёгкий кивок, едва заметное движение головы дали мне понять: он доволен происходящим. Наконец настал тот самый миг. Кайлан наклонился ко мне и, глядя прямо в глаза, поцеловал - не торопливо, не напористо, а так, будто хотел вложить в этот поцелуй всю свою любовь, всю свою верность. - Теперь ты моя жена, - тихо, но твёрдо произнёс он. Зал взорвался аплодисментами, но для меня в этот момент существовали только он и я. Когда шум немного стих, я подняла взгляд и сказала: - У меня есть для тебя подарок. Все взгляды обратились ко мне. Я подошла к Элиану, который тут же протянул мне большой футляр. Кайлан хотел было взять его, шагнув вперёд, но я покачала головой: - Не надо, он не тяжёлый. Я повернулась к Кайлану, чувствуя, как сердце снова начинает биться быстрее, но теперь уже от волнения другого рода - от желания подарить ему что‑то по-настоящему важное. - Я благодарна тебе за всё, что ты мне дал, - проговорила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. - За счастье, за новую возможность, за маленькую жизнь внутри меня… У герцогини и Марии на глазах выступили слёзы, а мама тихо всхлипнула, прикрыв рот ладонью. Я протянула футляр Кайлану: - Это для тебя. Я подумала, что это будет важно. Он принял футляр, посмотрел на меня с лёгким недоумением, а потом осторожно открыл. Внутри лежала новая трость - из тёмного полированного дерева, с золотым набалдашником, инкрустированным драгоценными камнями. На металле был выбит герб семьи Вейнхарт, а под ним - три слова: «Честь. Верность. Дом». Кайлан замер, не веря своим глазам. - Я попросила Элиана помочь мне в её создании, - начала я, но не успела договорить. Он резко шагнул ко мне, сгрёб в объятия и крепко прижал к себе. - Спасибо, - прошептал он, уткнувшись мне в волосы. - Огромное спасибо. Это… это значит для меня больше, чем ты можешь представить. Я рассмеялась, чувствуя, как по щекам катятся слёзы - но теперь это были слёзы счастья. - Она ещё и способна к магии, - тихо добавила я ему на ухо. - Чтобы ты всегда чувствовал, что я рядом. Он отстранился, посмотрел на трость, потом снова на меня - и в его глазах я увидела то, чего ждала: не просто благодарность, а глубокое понимание того, сколько любви вложено в этот подарок. - Ты - моё чудо, - сказал он, снова обнимая меня. - И я сделаю всё, чтобы ты никогда не пожалела о своём выборе. Гости снова зааплодировали, кто‑то выкрикивал поздравления, Роланд радостно подпрыгивал на месте, будто ему снова лет десять, а я просто стояла в кольце рук Кайлана и думала: да, это не сказка. Это наша жизнь. Настоящая, сложная, прекрасная - и теперь она принадлежит нам двоим. ----------