Глава 1. Дюжину скорпионов мне в печень

Зак

Смотреть на Маршу Сандерс, у которой из обожаемого и охраняемого ею хранилища кто-то что-то спер, — отдельное удовольствие. Эстетическое.

И экстремальное — потому что у мисс Сандерс от королевы драмы, горестно ломающей пальцы: "Как такое могло случиться?!", до викинга в приступе боевого безумия: "Ублюдки вшивого тролля! Я найду их! Смешаю с землей! Они пожалеют, что родились на свет!" — разгон секунды четыре.

Она свирепо раздувала крылья носа, трясла головой и яростно рвала в клочья зеленые листья салата, рассказывая о подмене ее собственного личного браслета в ее собственном личном хранилище ее собственного личного музея, и говорила, что и в какой последовательности сделает с мерзкими похитителями (которые тоже как-то незаметно оказались ее собственными, личными похитителями). Горка зеленых кусочков наполняла салатник, а я жарил стейки, сосредоточенно кивал, сочувственно хмыкал в нужных местах и думал, что меня, кажется, охренеть как сильно били по голове.

Или это мисс Марша Сандерс исключительно деструктивно влияла на мои мозги вообще и профессиональные навыки в частности. Я размышлял на тему, как бы поаккуратней допросить девушку, которая не может выбрать, идти ей в аптеку за сердечными каплями или в холл за клюшкой для гольфа, и пока не находил решения. Вообще допрашивать девушку, из-за которой у тебя в штанах тесно, — задача со звездочкой. А допросить Маршу было необходимо: в ее изложении события звучали очень драматично, но нихрена не информативно.

— Стоп. Давай начнем сначала, — предложил я, когда поток эмоций начал иссякать: примерно с уровня разрушительного горного паводка до весеннего ручья.

— Давай, — мрачно согласилась она. — Привет, незнакомец на моей кухне! Неплохо выглядишь! Я — Марша, а ты кто и как ко мне попал? Морелли, не смотри так недоуменно, я не сошла с ума… По крайней мере, более сумасшедшей, чем была сегодня утром, когда разрешила незнакомому мужику остаться в моем доме, не стала. И амнезия меня не поразила на почве горя и утраты. Я просто пошутила. Шутка, понимаешь?!

Так, кажется, фаза экзистенциальной тоски по утраченному сокровищу сменилась агрессией быстрее, чем я ожидал, и теперь мисс Сандерс готова отрывать головы виновным. Если виновных нет — голову можно оторвать кому подвернется.

Присыпав покрытые золотистой корочкой стейки приправами — всего щепоткой, буквально несколько крупинок соли, по паре горошин розового перца и листиков розмарина, я плотно накрыл сковороду крышкой и оставил мясо отдыхать до готовности, сполоснул руки и тщательно их вытер. Подошел и сел прямо на пол у Маршиных ног, сразу оказавшись в два раза ниже ее, сидящей за столом, и миролюбиво согласился:

— Ну вот такой вот я зануда. Тебя же коллеги предупредили, что у меня чувства юмора нет?

— Ну… да. И о том, что ты зануда, тоже.

— Теперь ты знаешь обо мне всё! Давай сначала. Итак, ты отъехала от дома…

— Это неважно!

— Как это неважно? Это очень важно! Вот ты выехала из дома в сторону города, и в проулке слева заметила черный Юкон.

— Какой ещё “Юкон”? — взвилась Марша.

— Черный. Шевроле Юкон. Такой большой внедорожник. — Я развел руки вширь, как заядлый рыбак, показывающий размеры улова.

— Не было там никакого внедорожника!

— Или ты не заметила?

— Морелли, не беси! Я здесь каждую собаку в лицо знаю, не говоря о машинах. Я бы непременно обратила внимание на чужой транспорт.

— Хорошо. — Я одобрительно кивнул. — А вчера, когда ты возвращалась, ты его там не видела? Или тебе было не до чужих машин?

— Мне было не до машин, но чужих я не видела!

— Угу.

— Что значит “угу”?! Дался тебе этот Юкон!

— Это моя машина, я на ней приехал. “Угу” значит, что к моменту твоего возвращения мою машину уже угнали.

— Ты так спокойно об этом говоришь?!

— Марша, а что мне остается? Как ты представляешь заявление об угоне от человека, который в целях безопасности должен оставаться мертвым? — напомнил я. — Хорошо. А когда ты ехала домой из города, тебе не встречались незнакомые автомобили?

— Нет! — На лбу у Марши вырос незримый рог, и сейчас он был направлен на меня. — По крайней мере, с того момента как я съехала с трассы, я никого не встретила. Видимо, они уехали раньше.

Её тело напряглось, будто она снова переживала момент возвращения. Это хорошо, в таком состоянии легче вспоминать детали.

— Когда ты приехала, дом ещё горел или пожар уже прекратился?

— Когда я ехала, дом пылал. Когда приехала, прекратился. Да, он сгорел просто как тонкие веточки в костре: вжух! — Она изобразила этот “вжух”, взметнув руки вверх, и вновь опустила их на колени. — Пожарные мне тоже не поверили. И полицейские.

— Я верю. — Я утешающе коснулся ее руки, а потом легонько сжал кисть.

Выходит, Марша просто чудом разминулась с моими убийцами. Пока она ехала основной дорогой, они двигались на выход из поселка по заброшенным проулкам. И хвала Небесам: неизвестно, чем для неё могла закончиться эта встреча.

— А ты, когда сюда приехал, старушек не видел? — пытливо уставившись мне в глаза, спросила хозяйка.

Я рефлекторно поднял взгляд вверх вправо, обращаясь к зрительной памяти.

— Нет, — помотал я головой. По дороге я точно никакого не встречал.

— А мопса? Мопса не видел? Толстого такого?

— У тебя сбежал пёс? — Я не заметил следов пребывания собаки, но животное могло обитать у Марши на втором этаже.

— Не у меня. — Она задумчиво помотала головой. — И не сбежал. Точнее, не сбежала. — Марша посмотрела мне в глаза и неожиданно улыбнулась: — Это тоже была шутка!

— Оч-чень остроумная! — буркнул я, потому что определенно не понимал, после какого слова смеяться.

— Морелли! — вдруг встрепенулась она, будто что-то вспомнив.

Я с готовностью кивнул, показывая, что весь во внимании.

— Морелли, имей в виду, — Она с угрозой покачала указательным пальцем, — …я бы в жизни не рассказала тебе об исчезновении браслета, если бы из-за других браслетов люди не мерли как мухи, тебе понятно?

Снова кивнул. Что же тут непонятного? Хотя смысла скрывать похищение от полиции не видел, хоть убей.

…нужно всё же поосторожнее с такими выражениями. Учитывая ситуацию.

— И если кто-то узнает… — продолжила Марша. — Если ты кому-нибудь расскажешь о том, что из-под моего надзора украли экспонат, — мне конец. Карьеру в науке мне уже никогда не построить. А раз уж всё равно жизнь потеряла смысл, то почему бы не сесть в тюрьму и за убийство копа, который в этом виноват?

— Потрясающая логика! — Я помотал головой. — И ещё более потрясающий вывод!

— Ты поможешь мне найти и вернуть браслет в хранилище во что бы то ни стало! — проигнорировала мой сарказм Марша. — А я взамен буду давать…

Всё! Стоп! На этом можно остановиться!

— …информацию и всячески сотрудничать со следствием в твоём лице. И даже позволю какое-то время у меня пожить. Всё ясно?

— Ясно, — покладисто согласился я. — Я никому ничего не расскажу, пока ты сама мне не разрешишь, и помогу тебе вернуть браслет, сколько бы времени на это не понадобилось, если только ценой решения проблемы не станет чья-то жизнь. Тебя устроит такой ответ?

— Нет, не устроит! Клянись!

Я закашлялся, пытаясь скрыть смех:

— Это, в смысле, как?!

— А, да… — Она смерила меня скептическим взглядом. — Ты же действительно не знаешь, как! Так. Повторяй за мной! “Я, Зак Морелли, клянусь хранить тайну об украденном браслете. Если я нарушу эту клятву, пусть Амат сожрет мое черное сердце, пусть Ам-Хех утопит меня в Огненном озере, пусть змей Хаоса Апоп разорвет меня на части, дюжину скорпионов мне в печень!”

От этих слов по коже прошел мороз, и словно эхо донеслось из давнего сна — “похоронить заживо в саркофаге с песьими мухами — во устрашение и назидание другим!”. Я сам не заметил, как меня передернуло.

Зато заметила Марша:

— Зак? Ты чего? Ты в порядке? Да ладно тебе, я пошутила. На вот, съешь помидорку!

Она сунула мне под нос половинку черри, приправленного солью и перцем, маленького, на один укус. Я послушно взял его губами и, сделав вид, что случайно, мазнул ими по тонким ловким пальчикам. И ощутил, как по хребту прокатилась горячая волна, как ниже пояса потяжелело от прилива крови… Удержать покерфейс оказалось непросто.

— А теперь клянись… — как-то растерянно закончила фразу Марша.

— Да клянусь я, клянусь! — проворчал я, буквально чувствуя, как на лбу проявляется надпись “Подкаблучник”.

Причем, похоже, она была там с самой первой встречи: в момент нашего знакомства я, кажется, и в сознание вернуться не успел, а уже по ее командам прыгал: “Сидеть! Нельзя! Фу!”... Ага, а потом она меня покормила, и я запомнил, что слушаться мисс Сандерс — хорошо. Всё по науке: дрессировка, положительное подкрепление и формирование рефлекса.

А вот то, что она предпочла притвориться, что не заметила моей выходки с губами — это хороший признак. Если бы ей не понравилось, она бы донесла это до меня в резкой и, вполне возможно, — физически болезненной форме.

— Тогда давай есть! — переключила она тему. — Салат уже практически готов. А тебе было бы неплохо переодеться!

— Прямо сейчас?..

— Нет, давай сначала поедим!

Я послушно раскладывал мясо по тарелкам и размышлял. С одной стороны, нет ничего ужасного в том, что я покорно следую воле хозяйки дома: я тут на птичьих правах. Я бы даже сказал, на мышиных: ем, сплю, одеваюсь, пользуюсь благами цивилизации и прячусь под веником целиком и полностью за её счет. Ещё и использую в качестве полевого агента для сбора оперативной информации. Ай да я, ай да молодец! Послушно выполнять распоряжения Марши взамен — крохотная плата. И всё же…

Всё же еще каких-то пару дней назад, узнай о вновь открывшихся обстоятельствах дела, я бы уже выворачивал свидетельницу наизнанку, выжимая из нее всю информацию, которую только можно добыть.

А сейчас мне не то чтобы плевать на случившееся, — нихрена не плевать, и то, что произошло это рядом с Маршей, мне категорически не нравится. Но я понимал: неприятности уже случились. Они никуда не денутся. А вот мисс Сандерс — может. Я выторговал себе всего два дня, и за эти два дня я обязан ненавязчиво продемонстрировать Марше все преимущества… Постоянных? Долгих? Устойчивых? Да не суть важно, главное — отношений со мной. Например, я могу ее кормить. И починить эти чертовы ступени, на которых она утром чуть не поломала ноги.

Потому что я, кажется, определился, с кем хотел бы всю оставшуюся жизнь скандалить из-за волос в стоке ванной.

Глава 2. Сокровища

Зак

Ужин прошел спокойно, даже как-то по-семейному. У Марши словно тумблер переключили. Может, её успокоила клятва, а может, в её семье, как и у нас, было не принято обсуждать дела за столом. Она высоко оценила мой талант повара и выразила надежду, что остальное у меня выходит не хуже.

Я глубокомысленно согласился: да, я очень талантлив и разносторонне одарен! Готов продемонстрировать свои способности хоть сейчас!

Марша одобрила будущую демонстрацию, но только сначала меня нужно переодеть, сказала она. Потому что султанки немного отвлекают от восхищения и вызывают ржач. Кстати, нужно же вещи принести!

На этой мысли Марша засуетилась и пошла одеваться, чтобы выйти на улицу, а я остался убирать со стола и мыть посуду. Когда в коридоре стукнула входная дверь, я высунул нос за жалюзи. Прожектор прекрасно освещал площадку возле дома, и я убедился, что хозяйка благополучно закрыла дверцу, пискнула сигналкой и вошла в дом. Я поспешил в прихожую — встречать.

Марша втащила в дом три больших супермаркетовских пакета: в одном лежала стопка книг, два других были забиты вещами.

— Неси в кухню, будем знакомиться, что там нам досталось из сокровищ Сим-сима! — торжественно велела она.

— Щедрые у тебя родители, я посмотрю! — Набиты пакеты были от души.

— Это мама, — отмахнулась Марша. — У них с отцом разные представления о прекрасном. Они сходятся только в одном: мама — самое прекрасное, что случилось в его жизни. О, я узнаю эти ботинки! Отец их купил, когда я оканчивала университет, и просто ненавидел их всех душой!

Демисезонные боты были растоптаны, краска на носках стерлась, пятки безвольно замялись, подошва на каблуках сносилась, но в целом они ещё держались молодцом. Для своего возраста.

— У твоего отца какой размер обуви? — На вид они выглядели более-менее подходящими.

— Спроси что-нибудь полегче! Какой размер обуви у папы, знает только мама и никому эту тайну не откроет. Померь!

Я развязал шнурки и сунул в ботинки ноги. Ну-у-у… Ну они мне были почти как раз. Чуть упирались пальцы, но ходить в них было можно. Недолго, но это уже что-то! Для сезона они были чуть тепловаты, но жар костей не ломит. Особенно, на ногах. Плюс они были высокие, будет не заметно, что нет носков.

Марша, которая напряженно наблюдала за моими экзерсисами с обувью, нырнула в пакет и воскликнула:

— О! Танцуй! Ля-ля-ля-ля… — Она не слишком музыкально напела какой-то мотивчик и вытащила целый узлище носков, перевязанных резиночкой. Будто услышала мои мысли. Впрочем, при примерке обуви их сложно не угадать. — Подозреваю, здесь целых не очень много, но я дам тебе иголку и нитки!

— Думаю, иголка и нитки мне пригодятся в любом случае.

Ещё в пакетах нашлись джинсы: мягкие, потертые и даже заштопанные между ног, но в ремонте не нуждающиеся (папа в них ездил в Дублин на международный конгресс, какой прогрессивный папа!). Я натянул их прямо на свои (не свои) штанцы. Ну и здесь мне почти повезло. Точнее, повезло мне в любом случае: они мне налезли. Ну немного свободноваты — было бы хуже, если бы оказались малы. А то что коротки — так ботинки высокие. В мире должна царить гармония! Зато пара теплых свитеров мне пришлась прямо в пору, спасибо вытянутым рукавам.

Марша откопала галстук в красно-синюю полоску — не знаю, зачем он нужен Армии Спасения, но я разделял желание мамы Марши от него избавиться. А! Им же можно подвязать джинсы вместо ремня, чтобы не спадали при ходьбе!

В пакете была уже не совсем белая водолазка, футболка с надписью “Я — граф!” и какой-то фигурой из черточек и шариков и бейсболка.

Не было только трусов.

К сожалению, на это упущение обратил внимание не только я. Марша щедро предложила отжалеть свои с кружавчиками или выделить угол ткани на подгузничек. Я признался, что с радостью познакомлюсь с её бельем, но при других обстоятельствах. Тем более что у меня есть такие замечательные штаники! И в свою очередь поинтересовался, не завалялись ли у неё трусы от прежних владельцев? Ну вот как бизонья шуба, только мужские трусы?

Марша рассмеялась и ответила, что от прежних владельцев у неё осталась целая гора всякого никому не нужного хлама, который она никак не может выбросить. И там может быть совершенно что угодно. А может и не быть, но если мне надо, я могу покопаться. Так я получил официальное разрешение разобрать завалы на закрытой террасе, даже не упоминая, что уже там побывал.

— Мне бы постираться… — Я сжимал в охапке свою новую не новую одежду. — Можно? — Я конечно мог и на руках в тазике, но вряд ли у Марши на весь дом ни одной стиралки. — И свое постельное бельё я бы тоже хотел постирать, если можно. Завтра уже, скорее всего, оно не успеет высохнуть.

— Да, кстати! Мне кажется, мы уже достаточно близко познакомились, чтобы ты мог перебраться спать наверх!

Я выразил горячее согласие, не веря своему счастью.

— Всё же тратиться на нагрев двух бойлеров — не то, о чем я мечтала, — привела она совсем не те аргументы, которые я бы хотел услышать.

— Я обязательно всё возмещу!

— И натурой отработаешь! — строго указала Марша Сандерс, и я понял, что уже всё. Готов отрабатывать прямо сейчас. — Будешь завтраки мне готовить. И ужины.

Ну зачем так жестоко издеваться над человеком? Я только настроился…

И уже расстроился!

Тем временем мы поднялись по лестнице на второй этаж.

— Здесь у меня санузел, — показывала хозяйка. — Это постирочная, там и стиралка, и сушилка. Это библиотека, вам тут не рады. Это моя комната. А это мой кабинет, и там есть диван! — радостно добила мои надежды Марша. — Постельное бельё я тебе сегодня дам нормальное. А завтра постираешь свой чехол…

Я аж остановился на пороге кабинета от неожиданности.

— Постираешь и сложишь, для следующего нежданного посетителя, — победно улыбнулась мисс Сандерс, ни стыда ни совести. — Вот, пока будешь жить здесь! Здесь почти тепло.

“Пока” внушало надежды, но весьма смутные.

— Будешь охранять самые главные сокровища моего дома! — Марша обвела рукой стеллажи с книгами, стол с компьютером, телевизор с видеомагнитофоном и да — диваном.

— Самое главное сокровище будет находится через стенку, — возразил я.

Нет, определенно жизнь налаживалась.

Особенно в перспективе.

Раздав указания, хозяюшка стала зевать и сказала, что она сегодня совершенно не выспалась, и все эти переживания… Ей пора на боковую. Велела мне принести пакет с книгами из прихожей и закрылась у себя. В смысле, закрыла дверь. Я не услышал ни щелчка защелки, ни скрежета шпингалета.

Возможно, она закроется потом, чтобы не оскорблять меня недоверием. Хотя Марша Сандерс совсем не похожа на тех, кто печалится на тему, а не обидит ли кого неосторожным словом или действием.

Но… Марша! Оставить в своем доме совершенно незнакомого мужика, больного на голову, не имея даже замка на двери в спальне, — это каким местом думать надо было?

Может, конечно, у неё огнестрел под подушкой, и она достойная наследница ковбоев Дикого Запада: попадает в яблочко раньше, чем проснется?

Я тихо злился на Маршу — по иронии ситуации именно за то, что она меня спасла. Я-то коп и к тому же человек порядочный, меня можно оставить. А если бы на моем месте оказался не я? Под эти мысли я запустил стирку и пошел на первый этаж. Вряд ли можно было сказать, что ночью я хорошо спал. Но мне почему-то хватило. А, да! Я же ещё днём даванул массу! А там меня ждет целая пещера сокровищ!

Теперь, когда Марша была дома, можно было смело включать свет, не боясь вызвать подозрения, — лишь бы жалюзи были опущены. Я перетащил из веранды в кухню несколько набитых под завязку огромных мусорных мешков, в какие обычно складывают ненужный хлам. Как правило, старые, надоевшие или просто неудобные вещи, особенно при переезде, просто выставляли в коробках за забором или проводили “гаражные” распродажи за гроши. Но здесь, на отшибе, в забытом богом Лейк-Стоуне, где вне сезона людей только с собаками искать, устраивать такое не имело смысла. Оттого, похоже, весь сомнительный антиквариат бывшие владельцы попросту бросили на новую хозяйку: рано или поздно руки доберутся, и она сама решит, что использовать, что выкинуть.

И вот, наконец, этот поздний час настал!

Настолько поздний, что даже звездный.

Из развязанного мешка выкатились три фигурные бутылки из-под премиального виски. Я такое только издалека видел. Возможно, и бывшим владельцам они достались уже пустыми. Компанию им составил архетипичный одноглазый Тедди с оторванной лапой и “шагающая” лошадка с облезшей мордой. В коробках лежали детские книги, россыпью — журналы “National Geographic” тридцатых годов. Не удержался, сунул нос, но быстро понял, что не потяну кругосветные круизы, которые там рекламировались. Особенно сейчас. И путешествие в загадочный Египет в Долину Царей тоже не подниму, хотя браслет на плече намекал, что было бы неплохо.

Нет-нет, дорогие журналы!

Я собрал их в стопку и отнес в гостиную, в застекленный шкаф: теперь я уже был уверен, что вся обстановка первого этажа сохранилась без изменений… Да, возможно, вот с тех самых пор, когда почтальон с сумкой через плечо привозил сюда на велосипеде эти журналы.

Я не стал разбирать ворох бумаг и всевозможных рукописных тетрадок: возможно, ученических записей или кулинарных рецептов. Когда будет время, я посмотрю. Старый миксер. Воткнул в розетку — рабочий. Кастрюля со сбитой эмалью. Так, стоп! Дальше! Это здорово, но не то, что я ищу.

Ближе ко дну мешка я нашел черную шерстяную шапочку, типичную такую шапейку, по которой не скажешь, когда её изготовили: во времена первой мировой или два года назад, настолько универсальным был фасон. Рядом с шапкой валялся шарф, родственник свитеров, судя по растянутости. Под ними с ними обнаружились теплые сапоги, но, увы, женские.

Второй мешок принес мне больший улов. В нем отыскалась теплая демисезонная куртка на молнии, от которой пахну ло послевоенными временами. В её кармане лежали три монетки-пятицентовики (да я богач!) и неожиданно — темные очки в потертой роговой оправе.

В голове, шаг за шагом, начал складываться план действий. Добро пожаловать в себя, Закери Энрико Морелли! Я так по тебе скучал, брателло!

Вверху пиликнула стиралка, сообщая о завершении цикла. Я переложил постиранные вещи в сушильную машину и вернулся к раскопкам. Как никогда я сейчас понимал, почему Марша Сандерс выбрала свою профессию. Цикл сушки для шерсти уже подходил к концу, я стал зевать — ночь брала свое, когда наконец я нашел их: потертые, растянутые боксеры, которые определенно отложили на тряпки. Кто ищет, тот всегда найдет! Я застирал их на руках, забросил в сушилку на большой цикл для хлопка, отнес недоразобранные или невостребованные сокровища туда, откуда я их взял, и пошел осваивать новое спальное место.

Это был настоящий сверхзвуковой скачок: от приставных кухонных диванчиков и чехла для мебели до комфортного дивана с постельным бельем, настоящей подушкой и одеялом! Не могу сказать, что остро в нем нуждался, организм по-прежнему легко адаптировался к прохладе, но сам факт, что оно у меня есть!.. Я ещё раз сполоснулся, прежде чем ложится в чистую постель, и как с горки аквапарка в воду, влетел в сон.

…Мой взгляд снизу вверх скользит по росписи на стенах: суровые воины Та-Кемета, вооруженные острыми копьями, прикрывшись щитами, наступали на врагов. Поверженные противники пали на колени и молят о пощаде. Достойное украшение для покоев военачальника.

— …Этот мальчишка осмеливается требовать, чтобы я обращалась к нему не иначе, как “Могучий Бык, возлюбленный Богом Солнца”! — Моя Царица, Процветающая Годами, Оживляющая Сердца, вышагивает из угла в угол, будто она не Великий Фараон, а обычная земная женщина. Печальна участь того, кто хоть на секунду примет это за истину. — Негодный щенок! — шипит она.

Негодный щенок — пасынок, коронованный как Тутмос Третий, которому на днях исполнилось пятнадцать. Через год он станет совершеннолетним, но уже сейчас он настаивает, чтобы к нему обращались как к полновластному фараону — “Великий Бык”. Это единственный титул, который Моя Царица не приняла вместе с бременем правления Верхним и Нижним Нилом.

На плече её сияет золотом божественный браслет, знак высочайшего благоволения Лучезарного Амона, открывшего Свой тайный лик ради Возлюбленной Дочери Своей. Она — как твердыня Тхаро, что стоит на пути безжалостных гиксов. Она сумела преодолеть все преграды на пути к своей цели, вынести все тяготы, подчинила вельмож: кого-то силой, кого-то подарками, кого-то обещаниями власти, — браслеты на руках её слуг выполнили свою миссию.

Она справилась со всеми.

Кроме “щенка”.

— Он требует немедленного заключения брака! — продолжает Моя Царица.

Я осмеливаюсь поднять голову: лишь немного. Она прекрасна в гневе. Она прекрасна всегда, да продлит Сехмет её годы.

— Что ты молчишь! Отвечай! — Она ловит мой взгляд, и теперь я не смею отвести глаза. В её черных глазах пылает огонь ярости.

Черный огонь. Совсем не такой, как у меня, но оттого лишь более смертоносный. Я внутренне содрогаюсь, хоть и понимаю, что она не захочет причинить мне вред: я предан ей всем своим сердцем. Но я готов стерпеть любые истязания, лишь бы облегчить сейчас её боль.

— Отвечай! — повторяет Прекраснейшая из Женщин, и хоть вопрос не задан, я понимаю, чего она от меня ждет.

Мне нечего ей сказать. Любой мой ответ лишь сделает хуже. Она всё знает сама, Мудрейшая из Мудрых. Всё что я могу — разделить её отчаяние.

Я вижу его сквозь пелену её негодования.

Оно разъедает мою душу, как и её.

Даже Величайшая из Фараонов не всесильна.

Влага наполняет её глаза, и я упираюсь лбом в сложенные на полу ладони.

Никто не смеет видеть слез Несущей Истину.

Она опускается на мое ложе. Её стопы стоят возле высокой изогнутой ножки с мордой льва.

— Я устала, — говорит она. Если Моя Царица велит отрубить мне после этого голову, она будет права. — Я безумно устала. Подойди.

Я повинуюсь и встаю. Плечи Связующей Все Земли безвольно опущены, будто она устала нести это бремя.

— Разомни мне плечи!

Мои руки опускаются на бархатную кожу, и вот уже выжигающее пламя течет по моим жилам вместо крови.

Я осторожно расстегиваю наборный усех — широкое ожерелье из драгоценных бусин. На его концах золотые рога барана, символ мудрости Благословенного Амона. Снимаю его и в который раз поражаюсь, как она носит подарок своего почившего супруга, да будет милостив Осирис к его душе. Кажется, оно весит не меньше моего доспеха.

Но она по-прежнему его носит. Каждый день. Будто хочет доказать, что её не сломать. Не согнулась тогда, выдержит и сейчас.

Чувствую, как расслабляются плечи, когда с них уходит тяжкая ноша. Я бы отдал всё, чтобы так же снять тяжесть с её души. Но я всего обычный смертный.

Осторожно веду ладонями от затылка к рукам, сдвигая с плеч наборные ленты калазириса, — будто ей там мало тяжести усеха.

— Сильнее!

Повинуюсь и начинаю разминать затекшие мышцы.

Она была любимицей своего отца. Сын Тутмоса Первого от побочной жены всегда больше тянулся к прекрасному, чем к власти, и именно в дочери Могучий Бык Тутмос Первый видел свою преемницу.

Прекрасная Хатшепсут ею стала.

Супруг ей этого не простил.

Но спорить не стал — не такой был характер у Царя, Прекрасного в Творениях. Всё, что Амон не додал ему, вручил с довеском его сыну от наложницы, тому самому пасынку, который сейчас пытался тараном пробить стены твердыни.

Продавливаю пальцами зажатые мышцы в основании шеи: всегда держать голову высоко поднятой, а спину прямой непросто. Даже Царице. Её плечи наконец отзываются и начинают двигаться под моими руками.

Голова опускается, позвоночник скругляется, будто из него выдернули копье, на котором всё держалось. Я пытаюсь прогреть её мускулы, и острая безысходность заливает моё сердце.

— И грудь! — просит она, и я несмело растираю мышцы под ключицами.

— Я, пожалуй, лягу, — говорит она, но сама, напротив, встает.

Полосы из переплетенных камней скользят по её рукам, и сам калазирис стекает со спины и ниже, открывая сочные полушария ягодиц.

Я слышу, как бешено бьётся мое сердце.

Мне кажется, его слышно даже на южной стороне дворца.

Царица укладывается на мое ложе, уткнувшись лбом в сложенные кисти.

Я скольжу большими пальцами по обеим сторонам вдоль позвоночника, проминая закаменевшую спину. Рисуя пальцами спирали, поднимаюсь от поясницы к плечам. Я могу охватить её спину своими ладонями, если разведу их и соединю большие пальцы на позвоночнике.

С усилием растираю кожу от центра к бокам, ощущая, как плавится под моими руками гранит её мышц. Как они оживают. Осмеливаюсь продавить чуть глубже и слышу тихий стон — не то боли, не то удовольствия.

Но раз я до сих пор жив, то скорее второе.

Позволяю своим ладоням спуститься чуть ниже поясницы в область над копчиком. Тело моей Царицы изгибается, и стон становится гортанней. Кажется, он выскреб меня изнутри, вырвал мое сердце и бросил ненасытной Амат.

Не веря высокой чести, я будто невзначай спускаюсь руками ещё ниже, охватывая пальцами округлости и на мгновение замираю, ожидая гневного окрика. Но слышу лишь сиплое “хо-о-о-о”, от которого за грудиной вспыхивает беспощадный огонь. Я не боюсь, что он прорвется наружу. Я уже давно научился его контролировать.

Но он выжигает меня изнутри.

Мое естество каменеет, как недавно спина моей Царицы. Я грешен, и не видать мне вечного блаженства Лугов Иалу, а потому мне нечего терять, и я скольжу ладонями по её бокам вверх, подныривая к верхним полушариям услады, и вновь слышу стон.

Моя душа пьет его, как путник, нашедший источник в пустыне.

Не в силах сдержаться от святотатства, я касаюсь губами её плеча.

Она начинает разворачиваться, и я отдираю себя от её тела.

Я заслужил самое суровое наказание.

Но она укладывается на спину и остается лежать.

Огромные зрачки Марши выдают возбуждение, и я…

…Я просыпаюсь, черт возьми!

Глава 3. Кому не спится в ночь глухую? (всем!)

Марша

…Морелли ведет ладонями от затылка к рукам, разминая мои плечи. Согревая их. И я плавлюсь просто от того, как его шершавая кожа скользит по моей, ухоженной и гладкой. Это так хорошо! Так хорошо, что отступает гнев на похитителя браслета из музея, свирепое желание пойти и оторвать голову Фостер за игры, затеянные с системой видеонаблюдения, — и это сейчас, когда архивы видеозаписей могли бы спасти ситуацию! Зак, согрев мою кожу, проминает мышцы все глубже — и вместе с тем выдавливает из меня стыд и чувство вины, притаившиеся под слоем агрессии и гнева. И эти чувства, царапавшие мне грудную клетку изнутри, уносит прочь с током крови. Это хорошо, это так хорошо! И я, забывшись, прошу… нет, требую, приказываю:

— Сильнее!

И Зак подчиняется. Усиливает нажим, стискивает, растирает мускульные тяжи, наполняя их теплом. И это болезненное прикосновение так приятно, что вырвавшийся из меня стон звучит совсем уж непристойным даже на на мой взгляд, а Зак и вовсе сбивается с ритма. Но дрогнувшие было руки возобновляют движение.

Сильные и горячие — такие горячие! — пальцы разминают основание шеи, то место, что зовется вдовьим горбиков. И я растекаюсь в желе от удовольствия. Желе Марша всхлипывает, тянется за горячими руками всей собой.

Зак не спешит переходить к активным действиям, давая мне возможность сказать "нет" (с ума сошел?), оставляя себе возможность остановиться (убью!)... Он позволяет мне поруководить собой (а-а-а, восторг, а говорил, воображения нет, я думала, мой коп в сексе будет прямолинеен и однозначен!).

— И грудь! — капризно, требовательно прошу я, пользуясь привилегией.

Послушные и умелые руки медово стискивают упругие холмики, и я выгибаюсь дугой им навстречу, прогибаюсь в спине, притираясь вершинками к этим шершавым ладоням.

"Да-да-да!" — вопят все мои гормоны до единого, даже, кажется, лептин с грелином, которые, вообще-то, отвечают совсем за другие удовольствия.

А Зак вновь скользит большими пальцами вдоль позвоночника, проминая спину, спиральными движениями поднимается снизу вверх. А потом спускается вниз, плотно прижимает ладони к спине и разводит их от позвоночника к бокам, будто пытается охватить её всю.

Будто пытается меня обнять.

Он спускается ниже, и ниже, и его ладони ложатся на мои ягодицы. Морелли стискивает их, и от этого совсем простого движения меня простреливает сексуальным наслаждением: оголодавшее моё тело точно знает, что последует за этим “массажем”, и спешит дать мне по мозгам удовольствием, чтобы я не вздумала отказываться. Как будто я собиралась. Да, Зак, господи, да, да-да-да!

Я не выдержу больше! Я хочу тебя, так хочу тебя, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

И не имея ни сил, ни выдержки продлевать эту пытку, желая получить наконец-то все, я поворачиваюсь лицом к За…

Египетская сила!

Зак за моей спиной восседает в доспехе воина Та-Кемета, сияя браслетом на плече.

Черт с ним, с доспехом.

Черт с ним, с браслетом!

Какого Осириса он чернокожий?!

Проснулась я в состоянии одновременно ошарашенном и неудовлетворенном. Некоторое время лежала, уставившись в потолок, — потолок в ночной темноте был невидим, но я-то точно знала, что он там есть. Таращилась в никуда, пытаясь понять: это я на самом деле вижу сквозь темень знакомый рисунок трещин или всё придумала, прислушивалась к своему бешеному сердцебиению, к затихающему гормональному шторму в теле и отстраненно размышляла на философскую тему: до чего же тяжело иметь паршивый характер.

Ведь поняла уже, что это был сон, а все равно с трудом удерживаю себя от того, чтобы пойти к Заку и закатить ему скандал. Донести до его сведения, что менять цвет кожи, не предупредив сексуального партнёра, — это свинство, и популярно объяснить, что именно в приличном обществе делают с козлами, которые сваливают от девушки, не дав ей кончить.

Это ж не темперамент, а стадо взрывопотамов пробежало!

Взять дело своего удовольствия в собственные руки, что ли?..

Да как-то… После волшебного сна, где были удивительные руки Морелли, его чувственные прикосновения и ожидание телесного удовольствия, разделенного с партнером на двоих, — примитивной самостимуляции почему-то не хотелось.

Я некоторое время ворочалась с боку на бок, пытаясь понять, хочу я или не хочу. Сбила комом одеяло, запинала в изножье простынь и поняла, что всё же хочу.

Хочу пить.

Стакан с водой на прикроватную тумбочку я вечером, разумеется, не поставила. Молодец, хвалю себя!

Снова долго ворочалась, но уже в другую сторону. Сон не шел, и жажда не проходила… Одеяло с простыней, кстати, тоже сами собой не расправились. Ладно, сдаюсь. Придется всё же выползать из теплой постельки и брести вниз, на неотапливаемый первый этаж, в холодную кухню.

Привычный квест “пройди по дому Марши Сандерс ночью и не убейся” и — опс! Внизу лестницы меня ждал сюрприз: столовую расчерчивало пятно света. И если планировку моего дом за ночь не изменили злокозненные инопланетяне, то падать этот свет может только из-за приоткрытой кухонной двери.

Хм.

Хм!

За клюшкой для гольфа, что ли, сходить?

С другой стороны, я уже вроде бы успокоилась, простила Морелли за то, в чем он не виноват... Ладно. Ладно! Пойду без нее!

Смело и решительно я шагнула вперед на цыпочках и подкралась к двери.

Это действительно оказался Зак. Босой, беременный и на кухне — ну просто жена-сиротка у мужа-самодура. И если мысль про “беременность” была шуткой, навеянной старыми шовинистическими идеалами, то насчет “босой” — правда. Чистая.

Зак тоже чистый, но он в принципе аккуратист и чистюля, мечта, а не мужик.

Я разглядывала его, как в первый раз, с ног до головы: босые стопы, выпуклые щиколотки, над которыми стягивают кожу резинки моих султанок. Длинные сухие голени, крепкие бедра. Зад — тот самый, который я оценила по достоинству еще прошлым утром, и он с тех пор не стал хуже, честное слово. Узкая талия, переходящая в широкую голую спину дивной красоты.

Браслет на предплечье Зака привычно блестел золотом в электрическом свете.

Крепкая смуглая шея и темная щетка волос над ней довершали почти родную уже картину “Морелли ночью на моей кухне”.

Правда, в этот раз он выглядел прям на пару порядков лучше — это плюс.

Но в этот раз одежды на нем было больше — это минус.

Зато и кожи на нем прибавилось.

Зак стоял возле окна, помешивая что-то, невидимое мне, и его руки мерно, уверенно двигались.

Те самые руки, которые делали мне хорошо и приятно во сне.

Я беззвучно вздохнула: ох уж эти руки!

— Ты чего там замерла? — спросил Зак, не оборачиваясь и не отвлекаясь от помешиваний.

Честное слово, ему очень повезло, что с момента пробуждения я успела и остыть, и простить его. Поэтому иначе ему сейчас здорово не поздоровилось. А так на его вопрос я только закатила глаза: ох уж эти копы! Вечно мешают безобидным непристойным удовольствиям мирных граждан!

Я вползла в кухню вертикальной шерстистой гусеницей и взгромоздилась на любимый стул за столом. Подобрала под себя ноги в сапожках, закуталась плотнее в халатик.

Несмотря на то, что Зак зажег плиту и уже успел вскипятить воду, на кухне было оглушительно холодно, и я взглянула на Морелли уже по-другому.

— Зак, не ходи, пожалуйста, раздетым, — попросила его, передернувшись. — Здесь же ледник. Отморозишь себе всё, что не сжег!

Он повернулся — не полностью, на три четверти, блеснув смуглой кожей торса и “порочной дорожкой” темных волос, убегающей за резинку штанов. Белозубо улыбнулся, правильно оценив мою реакцию.

— Всё в порядке, мне не холодно. Будешь чай?

— Буду кофе. Зак, я, как хозяйка дома, буду чувствовать себя ужасно, если ты застудишься!

— Кофе ночью вредно. И, кстати, манипуляции чувством вины не делают вам чести, мисс Сандерс!

Я добросовестно исполнила пантомиму “искреннейшая девушка негодует из-за грязных обвинений в манипуляциях”, и ухмыльнулась спине Морелли, когда он отвернулся.

Ну не получилось, да — но попробовать-то стоило, да?

— Хочу кофе!

— Ну… Ты всегда можешь сварить его сама, верно? — Он снова белозубо улыбнулся, оглянувшись ко мне, и я скисла.

Варить кофе? Самой? Ночью? Фу! Не для того я тебя приютила, Морелли!

Зак между тем закончил возиться у окна, с двумя кружками подошел к столу и одну из них опустил передо мной.

У меня перед носом мелькнули два более темных овала на широкой груди, и я поплотнее сжала ноги, чувствуя, как горячо становится щекам, и уставилась в кружку, которую принес Зак.

— Это не чай, — уверенно опознала я, потому что прозрачная зеленоватая жидкость не походила на чай ни цветом, ни запахом.

— Верно, — миролюбиво согласился Морелли. — И это довольно логично, с учетом того, что в твоем доме нет заварки.

Я возмущенно пыхнула на него взглядом: а он мне эту чайную заварку заказывал, а? Нет, вот он ее заказывал?! Вот в себя пусть теперь шпильки и втыкает!

— Я у тебя в специях порылся, нашел мяту, тимьян, еще кое-что… Получился неплохой успокаивающий настой. Должно помочь уснуть. Кстати, ты сама-то чего не спишь?

Пока Зак отошел от меня к монстро-плите и возился там, мерно стуча ножом о разделочную доску, я вспоминала, чего не сплю. Неожиданно подробно вспоминала: ощущение тяжелых прикосновений, которые дарят облегчение напряженному телу, обещают безопасность и защиту, и это невероятно возбуждает. Вспомнила другие прикосновения, от которых все эрогенные зоны разом вопят: “Мы здесь! И здесь, и здесь потрогай!”. Вспомнила, как затапливает разум ослепительное, яркое предвкушение близости и удовольствия…

Повозилась на стуле, еще чуток плотнее сжимая бедра.

Зак подошел ко мне так близко, что горячо стало спине (и тому месту, где спина теряет свое благородное название) и, перегнувшись через меня, поставил на стол передо мной кусок пирога. Пряный пирог, пропитанный персиковым сиропом и залитый глазурью из белого шоколада, был неотразим, как падший ангел. Я постаралась сконцентрировать внимание на нем, а не на ощущении горячей влаги между ног.

Искоса проследила, как Морелли идет и садится за стол напротив меня, оценила, с какой легкостью и тренированной пластикой движется его тело. Словно и не оно меньше суток назад было в ужасном состоянии. Поймала себя на том, что снова пялюсь на Зака, и от неловкости пошутила, чтобы скрыть повисшую паузу:

— Ты такой заботливый! Пирог, чай...

— Я еще и плечи размять могу! — откликнулся Зак.

И я фыркнула:

— Спасибо, уже размял!

— Так то во сне! — протянул Морелли тоном “Это не считается!”, и, судя по испуганному выражению глаз, только тогда сообразил, что сейчас прозвучало.

Мы оба сообразили.

Повисшая пауза была куда более неловкой, чем предыдущая.

— Так, погоди, откуда ты знаешь, что во сне? — спросила я, переварив смысл и контекст сказанного.

— Так, погоди... — одновременно со мной азартно заерзал Зак. — То есть тебе снилось, что я тебе делаю массаж? Ну и как? Как я был?

— Но…

— Не-не-не! Мой вопрос интереснее! Я не оплошал?

Ну как тебе сказать, Зак… Техника — десять из десяти, артистизм — десять из десяти, но за провал в финале тебя чудом не сняли с соревнований!

— Массажист как массажист, — буркнула я, надеясь, что не покраснею и не выдам сама себя. И мстительно спросила: — У тебя в роду темнокожие были?

Честно признаюсь, наблюдать, как Зак поперхнулся своим “чаем”, было приятно. Некоторая излишняя мстительность всегда была мне свойственна. Хотя я так и не поняла, с чего вдруг Морелли так отреагировал на внезапный, но невинный вопрос.

— Нет, вроде бы… — Зак толком не прочистил горло, когда начал отвечать, и оттого голос у него был странноватый. — Кажется, только итальянцы. А ты вообще к чему это? — как-то настороженно, но неосторожно полюбопытствовал Зак.

“Неосторожно” — потому что я тут же, разумеется, с огромным энтузиазмом принялась объяснять:

— Ты же интересовался, как ты был во сне? Так вот: ты был шикарен! Огромный чернокожий шкаф в египетских доспехах эпохи Нового Царства и золотым браслетом на плече!

— Экие у тебя эротические фантазии заковыристые! Ролевые игры с афроамериканцами! — пустил шпильку Зак, но, мне показалось, не очень уверенно.

Я же уверенно отмела его предположение:

— При чем здесь "афроамериканцы"? Ты был натуральным нубийцем! То есть, афроафриканцем, если говорить в духе современных норм толерантности.

Вот на три вещи я могу смотреть бесконечно: как работают другие, как течет вода — и как выглядит озадаченный Зак Морелли.

Раньше третьим пунктом в списке было “как горит огонь”, но вот уже второй день пошел, как смотреть на горение мне разонравилось.

А на завернутого в себя Зака — наоборот.

— Слушай. Я что-то не понимаю… То есть, я понимаю, ты на своем Египте немножко поверну… Нет ничего плохого в увлеченности своей работой! — Торопливо обозначил свою позицию Зак, оборвав предыдущую мысль. — Я и сам, честно говоря, фанатик-трудоголик.

— Да я не спорю, — благосклонно кивнула я. — И Древний Египет головного мозга в тяжелой форме не отрицаю. Ты продолжай!

Потому что у меня действительно Древний Египет головного мозга, и говорить мне про него уж-жасно интересно! Даже с Заком Морелли, пусть он ничего в вопросе и не понимает!

…особенно — с Заком Морелли. Даже несмотря на то, что ничего-то он в вопросе не понимает.

Зак, подозрительным взглядом сняв с меня визуальные показания и убедившись, что я благодушна и заинтригована, продолжил:

— В общем, ничего удивительного, что тебе снится мужик в доспехах твоего обожаемого Древнего Египта…

— Ты! — ты удовольствием перебила я его.

Зак моргнул, и я охотно развернула свою ремарку:

— В доспехе знатного вельможи периода Нового Царства Древнего Египта мне снился ты, и ты мне делал массаж! Кстати, ты очень старательный массажист!

Некоторое время я с садистким удовольствием наблюдала за внутренней борьбой Морелли: с одной стороны, ему явно хотелось ухватиться за тему, которую так легко можно перевести во флирт, с другой… любопытство победило:

— …но откуда в Древнем Египте взяться чернокожему вельможе? — Он старательно сделал вид, что моей реплики не слышал.

Я старательно делала вид, что не тащусь от него, Морелли, и от этого странного, но чумового ночного разговора:

— За-а-ак! Ну ты прямо как мой наставник!

— Польщен! — буркнул Морелли мрачно.

Но польщенным не выглядел, ну и правильно, потому что я продолжила:

— Вообще вопрос о месте коренного африканского населения в египетской цивилизации до недавнего времени был чуть ли не краеугольным. И многие видные ученые вплоть до семидесятых годов активно доказывали, что негроидам там не место, поскольку ничего выдающегося они создать не способны. И мой наставник, Алистер Коулмен — блестящий египтолог, между прочим, относился к этому лагерю. Он тоже считал, что чернокожих вельмож в Древнем Египте не было и не могло быть, но аргументы приводил сплошь уровня “потому что не могло быть никогда”. А между тем территориально Египет расположен на северо-востоке Африки, и Нубия была ближайшим его соседом. В египетском войске было полно нубийских наемников. И, кстати, в ближайшей свите царицы Хатшепсут, которую я уже неоднократно упоминала, был один из них. Само его имя “Нехси”...

— Нехши.

— ...переводится как “нубиец”.

Глава 4. Всё как у зверей

Зак

Марша на автомате договаривала предложение, но глаза её уже недобро блеснули. Я захлопнул рот сначала одной ладошкой, потом, сверху, другой, показывая, что больше ни-ни! Ни слова, ни полслова, ни даже звука.

Боже, какой я идиот! Я же самый главный знаток Древнего Египта, конкретно здесь и вообще в мире!

— Я, наверное, неправильно запомнил! Марша, я честно пытался читать про эту Хапшесут… — переврал на ходу.

— Хатшепсут! — тоном “и этот человек будет указывать мне имена исторических личностей!” поправила она и разве только в растопыренную ладонь лицом не ткнулась.

— О, точно! — поспешил я обрадоваться, чтобы отвлечь от своей оплошности. — Я вот только не понял, какие отношения у неё были с… как его… Тутмосом! — наконец всплыло из сна. Спасибо, дорогая память, что без нарциссических и фаллических эпитетов вроде “Могучего Быка”!

— С которым? — деловито уточнила Марша.

— Любым!

— Зак, они же пронумерованы!

Так я про всех не понял! Кроме первого. Но поскольку источник сведений был весьма ненадежный, было бы полезно хотя бы по папаше пристреляться.

Судя по выражению лица, в глазах Марши мой интеллект только что рухнул куда-то на уровень между полом и табуретом. Зато она не стала расспрашивать, откуда в моей голове взялся этот “Нехши”, чернокожий шкаф в доспехах и просто мастер глубокого массажа.

А толку расспрашивать, если я сам не знаю?

— Марша, не злись! Бог с ними, с этими Тутмосами, вместе взятыми.

— Боги. Их там много было, на все случаи жизни.

— Тем более! Я всего лишь коп, к тому же не в себе. Вот ты — специалист. Объясни, откуда такой ажиотаж вокруг этих браслетов?

Марша жизнерадостно фыркнула в кружку:

— Прогиб зафиксирован!

И пока я соображал, какой прогиб она имеет в виду, хихикнула еще раз.

— Я не это имел в виду!

— А поздно, я уже поверила!

— Ладно, сдаюсь, буду тупым полицейским. А ты — умным. Еще пирога хочешь?

— Хочу. Но не буду.

Марша голодным взглядом проследила, как я беру себе еще один кусок, завистливо вздохнула и вернулась к разговору:

— Тебе повезло, Морелли. Когда я обнаружила похищение века, я была здорово потрясена, не знала, что делать. Потому первым делом обратилась за помощью к бабушке.

Я снова чуть не поперхнулся своим пряным напитком.

— Да не бойся, я ей не рассказывала об убийствах! Я пока на свободе жить хочу, а не под домашним арестом в родовом гнезде! — пфыкнула Марша. — Мы с ней обсуждали только, как облажалась бабушкина внучка. Ну то есть подмену нашего музейного браслета. Бабушка у меня, кстати, профессор, египтолог, преподаватель и тролль, — но это другая мифология, так что бабушка не соглашается с определением. Ладно, не важно, не в этом суть… Ба высказала ненаучную, но весьма любопытную версию.

Когда Марша говорила о работе, она вся словно начинала светиться изнутри от бьющего через край энтузиазма.

— Тебе вообще интересно? — Она вдруг словно вынырнула с глубины океана.

Мисс Сандерс, я подозреваю, что вы даже читай вы вслух телефонный справочник, мне было бы интересно. А если, как сейчас, обсуждать вопросы, связанные, хоть и вскользь, с моим расследованием…

— Очень! Мне очень интересно! Правда.

— Тот браслет, что хранился у нас, имел проблемы с датировкой. И по сути единственным критерием отнесения его к эпохе царствования Хатшепсут является некая легенда. Вообще, чтобы ты понимал: в Древнем Египте принадлежность к династии определялась по материнской линии, — начала она издалека. — То есть правами на престол обладали дети, рожденные чистокровными царицами. Но общество было патриархальным, как и везде. Так вот. Хат была единственной носительницей чистой крови в своем поколении. Чтобы узаконить права на престол, после смерти папаши её старший сводный брат Тутмос II быстро женился на совсем юной сестренке.

— Да, я читал сегодня в той книге, что ты оставила. Ребенок у них родился один — дочь. Это означало, что после смерти мужа Хат придется отказаться от власти в пользу побочного сына. И тогда она решила устроить небольшой дворцовый переворот.

Я проговаривал это и будто другими глазами — глазами Нехши, — смотрел на скупые строки из монографии.

— Верно! — одобрила Марша. — Но чтобы удержаться на троне, ей нужна была поддержка духовенства, контроль над казной, силовыми структурами и интеллектуальной элитой. И вот тут заканчивается реальность и начинается легенда, которая буквально выбита в камне. — Она оживленно качала раскрытой ладонью. — Предание, что власть Хатшепсут получила от самого Амона. Именно он благословил правление любимой дочери своей, которое совпало с периодом процветания Египта. Кстати, есть мнение, что именно Хат или её дочь Нефрура нашли и спасли библейского Моисея. Но это неточно. И вообще это другая история. А вот что с климатом ей реально повезло, что добавляло достоверности легенде. Так вот, участники переворота получили от Амона магические браслеты с силами тотемных животных: шакала, львицы, орла, скарабея и змеи. И вот тут, Зак, начинается самое интересное!

— Да?

По мне так интересным было всё, жаль только, что ничерта не понятно.

— Смотри: на твоем браслете…

— Он не мой!

— Если не твой, то отдай! — Марша протянула ко мне руку. — Не можешь? Значит, твой. На нем центральный знак — Бенну, египетский феникс, божественная птица: не то цапля, не то трясогузка, не то — внимание! — орел! А на браслете, который пропал из музея, центральным символом был Урей — знак божественной кобры, которая охраняет фараона.

— То есть змея.

— Да! А на третьем браслете, который похитили у МакФерсона, был символ Хепера, то есть скарабея. Остались лев и шакал. Лев — сто процентов Сфинкс. И остается шакал. Тут я не могу быть уверена, но как вариант — символ самого Амона.

— Ты намекаешь, что браслеты связаны с легендой?

— Нет, это и так понятно. До меня дошло, как они связаны с реальностью! Смотри, людям, чтобы они поверили в божественное вмешательство, нужны какие-то материальные знаки. То, что они могут посмотреть, потрогать, убедиться: да, я видел это собственными глазами. И тогда Хатшепсут придумала эти браслеты! Скарабей, символом богатства, достался казначею. Урей, символ фараонской власти — самой Хат. Свирепый, вспыльчивый до состояния берсерка Сфинкс — военачальнику.

— Нет, Нехси получил браслет с Бенну, — опять влез я со своим очень экспертным мнением и уже собирался хлопать по рту, но Марша посмотрела на меня так, будто впервые увидела.

— Да! Точно! Чернокожий военачальник! — ткнула в меня пальцем, и я поежился.

Неужели она всё поняла про мои сны?

— Да! Всё верно. Значит, сфинкс достался Сенмуту, ученому и архитектору, воспитателю Нефруры и советнику самой Хат. — Она закивала головой, глядя куда-то в сторону. — И любовнику, кстати.

— Да нет!.. — вновь прорвало меня, и желание отвесить пинка себе самому стало просто непреодолимым.

Но, к счастью, прежде чем я успел опозориться со своим инсайдерским мнением по поводу сексуальных связей царицы, меня заткнула Марша.

— Да-да! — горячо возразила она, к счастью, не поняв, что я имел в виду. — Сфинкс точно ему! Зуб даю!

— А почему ты думаешь, что они были любовниками?

— Ой, да там много свидетельств! В одном храме, который возводил Сенмут, даже осталась комнатка для тайных встреч, где они запечатлены! А что тебя смущает?

— Меня? Ничего, — быстро сдал я. — А кому достался шакал?

— Не знаю. Правда, не знаю. Всё зависит от того, что было выбрано в качестве символа на браслете…

Марша примерилась и “внезапным” броском атаковала вилкой пирог на моей тарелке. Я сделал вид, что бросок с атакой были действительно внезапными — сложно мне, что ли, девушку порадовать?

— Вот ты мне пирог среди ночи подсовываешь, — упрекнула меня она, — а мне, между прочим, с утра на тренировку ехать!

— Тренировка — это замечательно! — оживился я.

Пирог что? Пирог я себе ещё отрежу. А вот тренировка…

Я думал, что придется ждать понедельника, прежде чем она поедет в город. Но прямо завтра утром — это прямо подарок так подарок!

— Угу, — недовольно буркнула Марша. — Тебе-то замечательно! Тебе-то дома сидеть!

Будто её туда кто-то гнал.

— А вот и нет! Я поеду с тобой! — провозгласил я, но тут поймал такой взгляд, что весь мой энтузиазм сдулся со свистом, как развязавшийся надувной шарик, и уже другим тоном я добавил. — Если ты, конечно, меня с собой возьмешь…

— Всё уже, нагостился?

Я не смог распознать интонацию, но это точно была не радость хозяйки, которой дорогие гости уже поперек горла стали. И это согрело душу.

— Я не правильно выразился. Мне нужно съездить в город по одному важному делу. Пока ты будешь на тренировке, я всё решу, и на обратном пути ты меня захватишь. В смысле, я буду тебе очень благодарен, если ты меня заберешь обратно.

— Ты уже не прячешься? Опасность миновала, убийцы передумали? — Здесь в голосе Марши слышался сарказм, под которым пряталась не то скрытая угроза, не то не менее скрытое беспокойство.

— Прячусь. Угрожает. Поэтому я надеюсь, что меня никто не узнает. Но мне действительно очень нужно ненадолго попасть в город.

— Зачем? — Марша в роли “плохого полицейского” была неподражаема.

Я поймал себя на том, что с удовольствием бы поиграл в эту игру.

Но, боюсь, сейчас это была не прилюдия.

— Мне очень не нравится, что я сейчас живу за твой счет. Хочу попробовать решить денежный вопрос.

— Что-то украсть? Продать? Или украсть и продать?

— Хочу позвонить другу.

— Если ты обратил внимания, то на столе в кабинете стоит телефон. Звони!

Телефон я действительно не заметил. Видимо, он прятался за корпусом компьютера, а я туда не лез, поскольку это была территория Марши. Мне в кабинете выделили спальное место, а не рабочее.

— Если я позвоню, мой звонок можно будет отследить. И в итоге я подставлю не только себя, но и тебя. А мне бы этого не хотелось. Я планирую позвонить из таксофона.

— Мда?.. А на какие шиши?

Я отмахнулся:

— Милостыню выпрошу! Я уже все придумал! Мне всего лишь нужно добраться в город. Марша, ну пожалуйста! Я всё верну!

— В крайнем случае, натурой отработаешь! — сурово припечатала она.

Я поднял руки, соглашаясь:

— Хоть сейчас!

— Сейчас время уже позднее, — она зевнула и прикрыла рот ладошкой. — Я спать хочу! Завтра…

— И завтра тоже!

— …завтра начнешь: продукты я купила, кастрюли, сковороды, ножи — всё есть. Ни в чем себе не отказывай!

— Щедрость твоя, Марша, не знает границ, — фыркнул я. — А сегодня я могу посуду помыть! — предложил и подскочил с места.

— Помой!

— И до спальни тебя донесу, чтобы по дороге не заснула! — Я собрал со стола опустевшие тарелки и кружки и сложил их в раковину.

— А вот это лишнее.

— Да мне не сложно, — обернулся я и подмигнул.

Уж отрабатывать — так отрабатывать! Я намылил губку и принялся оттирать следы глазури с тарелки.

— Зак, а тебе действительно так необходимо ехать? Мы же договорились, что ты отдашь деньги потом, когда всё закончится. — Теперь Марша уже не скрывала волнение. За меня.

И это было очень приятно.

Но, к сожалению, ехать надо.

Память возвращалась ко мне не сразу. Отдельными пятнами. Вспышками. Прошлое открывалось в ретроспективе, как кино в обратной перемотке. Марша может сколько угодно выражать сарказм относительно моего глупого визита в сгоревший ныне дом, но я получил то, что хотел: зацепку!

Точнее, получил я браслет.

И знания Марши.

Но всё это заставило совершенно по-другому взглянуть на преступления, которые не давали мне покоя последнее время. Осталась ерунда: забрать материалы дел и посмотреть на них новыми глазами.

Вот для этого мне нужно выбраться в город.

А потом вернуться сюда. Разумеется, если я сумею ни во что не вляпаться в процессе.

— Я буду очень осторожен! — Чистая посуда поместилась на сушилку для тарелок, после чего я вытер её подпаленным кухонным полотенцем. — И, честное слово, меня никто не узнает. Даже родная мама, хотя как раз ей я бы на глаза появиться не рискнул.

Она опять будет ругать за то, что никак не могу взяться за ум и подарить ей внуков. Но я уже встал на путь исправления. Осталась сущая малость: уговорить их будущую маму!

Марша снова зевнула за моей спиной.

— Идем спать! — Я повернулся к ней и протянул руку, чтобы помочь подняться.

— Идем, — согласилась она, поднимаясь. — Но знай: мне твоя затея с поездкой в город не нравится! Это слишком опасно!

— Уж кто бы говорил! Девушка, которая оставляет в доме незнакомца, не имея элементарной защелки на двери! — Я потянул её в сторону холла.

— Ладно! — Она снова зевнула и пошоркала сапожками по дощатому полу. — Если тебя это успокоит, поставлю!

Я щелкнул выключателем, выключая свет, и поспешил её нагнать в темноте:

— Да не в том дело! А если бы на моем месте оказался какой-то маньяк?

— А клюшки для гольфа в этом доме для чего? В гольф играть, что ли? Ты, может, и бейсбольные биты покупаешь, чтобы в бейсбол играть?

И я едва успел придержать ее, когда она чуть не врезалась в старый и громоздкий комод в столовой — я его рассмотрел днем, он был весь в резных завитушках и трещинах. Об завитушки, кстати, очень больно биться. А трещины, возможно, появились в результате встреч с Маршей. Потом я чудом поймал, когда на подходе к лестнице она запнулась о дорожку (пробабку комода, не иначе) в том месте, где она порвалась и обмахрила края дыры. После этого я плюнул и взял контроль на себя, просто придерживая Маршу за талию, страхуя и направляя.

Хорошо, что мы не стали включать свет.

Возле моей спальни (и по совместительству кабинета хозяйки) мы остановились: здесь мне предстояло свернуть в сторону одних дверей, а Марше пройти чуть дальше в сторону других дверей.

— Проводить? — вкрадчиво предложил я шепотом, не убирая руку с поясницы.

— Щедрость твоя, Зак, не знает границ! — тоже шепотом фыркнула Марша, возвращая мне кухонную подачу.

Но руку, кстати, не стряхнула

И я воодушевился:

— А то! Я, кстати, массаж могу сделать! — прошептал я, сокращая пространство между нашими телами до полного мизера, но не позволяя себе контакта. — Еще раз…

— Зак Морелли! — Марша захлебнулась негодованием, и я бы даже ему поверил, если бы она хотя бы в полный голос негодовала, а не продолжила шептать. — За кого вы меня принимаете! Я не такая!

— Честное слово, я ничего не имел…

А Марша перебила меня фырканьем:

— Ну, вообще-то, такая. Просто сегодня не хочу!

Я тихонько засмеялся: то есть меня не отшивают, а просят не напирать, да?

И, не удержавшись, провел ладонью по кудрявой макушке. Темная грива оказалась удивительно жесткой под руками и вместе с тем удивительно приятной.

— Не гони лошадей, Морелли… — шепнула Марша куда-то мне в подбородок.

Она по-прежнему не делала попыток отодвинуться. И интонации у нее были не осаживающие, а скорее мягкие, утешающие… Хоть и снисходительные.

И я пфыкнул ей в волосы, шепнул, чувствуя, как сел голос:

— Я не гоню, я даю прекрасной даме знать, что экипаж подан и ожидает ее распоряжений!

Она беззвучно рассмеялась, и этот смех, ощущаемый всем телом, делал меня чертовски счастливым человеком. Самым счастливым! Заставлял поверить, что если понадобится, я горы сверну.

И только поэтому я предложил:

— И, кстати, массаж может быть просто массажем…

Полный негодования и возмущения шепот Марши прорезал тишину коридора ножом:

— Закери Морелли, не святотатствуй! Не может!

Теперь уже беззвучно смеялись мы оба — и я, кажется, в кои-то веки испытывал к убившим меня ублюдкам не гнев, а что-то, похожее на благодарность.

Глава 5. Немного паранойи еще никому не повредило

Зак

Давно я не ложился спать с таким легким сердцем. Мне пока не удалось вспомнить всё — да и кто помнит всё из тех, кто даже не терял память? Но из того, что я вспомнил, следовало, что Зак-до-убийства постоянно испытывал тревогу. Возможно, ему даже следовало обратиться к психиатру по поводу депрессии. Хотя не Заку-сегодняшнему рассуждать о психиатрах для Зака-прошлого — учитывая мои поджигательские подвиги.

В целом, тот я вел себя адекватно ситуации, хотя имел о ней довольно смутное представление. Сейчас, благодаря сведениям, полученным от Марши, многое стало понятней. И всё же некоторые мои поступки казались необъяснимыми. Во всяком случае, мне до сих пор не удалось вспомнить, что заставило меня их совершить.

В первую очередь это касалось материалов дела о грабежах.

Нестыковки между тем, что я видел, и тем, что писали в официальных документах, наводили на подозрения. И не было ничего удивительного в том, что я оставлял себе копии заключений, которые входили в противоречие с моим опытом. В конце концов, я собирался обратиться в ФБР, когда у меня появится нечто большее, чем просто сомнения.

Но зачем я спрятал диски с ними в камере хранения?!

В сегодняшней ситуации это играло мне на руку. Забрать оттуда их было гораздо прощее, чем если бы они хранились у меня дома. Но что заставило меня, рядового детектива, играть в агента 007, вот вопрос?

У меня были сомнения, подозрения в неслучайности происходящего, но я точно помнил, что не считал, что нахожусь в опасности. Именно поэтому поехал по наводке один — потому что считал, что риски на месте ниже, чем риски в отделении. И тем не менее, притащил сидюки с отсканированными документами на вокзал, хотя логичнее было бы держать их в квартире. Попытки вспомнить, почему я так поступил, вызывали тупую боль в висках и глухую панику. Это что-то сидело иглой где-то внутри, тревожило, но не вспоминалось.

Ладно, с момента амнезии прошли всего сутки. Я и так невозможно хорош в своих достижениях. Главное, чтобы потом не оказалось, что я, как это бывает в триллерах, главный злодей со множественной шизофренией. А всё остальное я готов принять.

Или почти всё.

В любом случае, сейчас я не мог сделать ничего лучше, чем лечь и хорошенько выспаться. Говорят, ничто не восстанавливает воспоминания так, как здоровый сон.

…Он может заставить вспомнить даже то, чего никогда не знал!

Впрочем, моим египетским сновидениям можно найти рациональное толкование. Браслет, рассказы Марши, прочитанная накануне монография… Всё можно объяснить.

Даже то, что нам с Маршей снились похожие сны.

…Наверное, и тлеющий под руками чехол для мебели объяснить можно. Вот посплю, и какую-нибудь умную версию придумаю.

Главное, чтобы обошлось без сновидений!

…Утро пришло ко мне шагами за стеной и негромким стуком соседней двери: Марша проснулась и направилась в уборную. Ничего криминального. Очень спокойное, почти семейное утро. Я предпочел бы, чтобы она выбралась у меня из-под руки, теплая и сонная, но не всё сразу.

Когда слишком много хорошего сразу, случается несварение желудка.

Я тоже поднялся, подхватил из постирочной высохшую одежду и спустился вниз, в ту уборную, которую уже практически считал своей.

Постиранные и высушенные в сушилке джинсы подсели, чему я был очень рад. Хотя для предстоящей роли больше бы подошли растянутые треники, перед Маршей я бы предпочел выглядеть лучше, чем унылое пугало. Подвязался, как планировал, галстуком, но под футболкой это было незаметно. Джинсы немного подвернул, чтобы укороченная длина воспринималась как задуманная, и в целом остался доволен своим видом в зеркале холла.

Чувство прекрасного оскорбляла только кожа на лице: за ночь она зашершавилась. На щеках и подбородке полезла щетина. Она пробивала себе путь через молодую, ещё не до конца зажившую кожу, и всё это чесалось, местами воспалилось, пошло трещинками и красными пятнышками, как недавно пах. Очень хотелось нанести на лицо крем, который выделила Марша.

Но не сейчас.

Что Марше моя воспаленная кожа? Она меня и вовсе без кожи видела! Зато в городе такая неухоженная физиономия сыграет мне на руку.

Я поспешил на кухню, отрабатывать натурой стол и кров. Продуктов было вдоволь, но перед тренировкой Марша явно предпочтет завтрак, богатый белком. В моем распоряжении была фасоль, сосиски, яйца, молоко — всё, что нужно для сытного, питательного омлета. Нарезка из свежих помидоров, ароматная зелень — и я уже сглатывал слюну в предвкушении. Мой организм не собирался на тренировку, но тело сжигало всё, что в него кидали, как топка, и я предвкушал будущую порцию аминокислот, как ребенок — рождественский сюрприз.

Марша вышла к столу в теплом стеганом халатике, свежая и уютная, и утро сразу стало добрей. Мы позавтракали, избегая тем массажа и прочих намеков на более близкие отношения, которые в избытке сыпались вчера в темноте. В дневном свете они казались слишком… невызревшими, что ли?

В общем, всё мы вчера сделали правильно!

Особенно, что собрались поехать в город.

Марша, как выяснилось, не оставила надежды меня отговорить. Увы, я не был уверен, что найду на вокзале то, что ожидал. Я не исключал, что мне всё причудилось на фоне душевного недуга. Если там ничего не окажется, мне не стоит возвращаться к гостеприимной хозяюшке. Тогда мне самое место в психушке. Разумеется, делиться этими планами я с Маршей не собирался. Но если я найду свой тайный складик, то обязательно расскажу о находке. Надо же убедиться, что это не плод моего воображения?

Я продемонстрировал Марше свой элегантный наряд из разношенных ботинок, шапочки-бини, шерстяной куртки из прошлого века поверх растянутого свитера. Завершили образ темные очки, видавшие лучшие времена полвека назад.

— Кто бы мог подумать, что папины джинсы так здорово и современно смотрятся… — задумчиво выдала она. — На фоне всего остального.

Я смотрелся в зеркало и не узнавал себя.

Что говорить о людях, которые знают меня гораздо меньше?

Всю дорогу Марша пыталась втолковать, что мое решение безрассудно. Я раз десять, наверное, вернул её “Не волнуйся, мамочка, у меня там теплые колготки!”. Если честно, риск натереть мозоли на ногах был намного выше, чем попасть в руки бандитов или, тем более, коллег. Я ехал лежа на заднем сидении — чтобы не привлекать чужого внимания и не вызывать лишних вопросов. И это был тот редкий случай, когда лучше бы сидел: ноги отказывались укладываться удобно, им всё не нравилось, особенно ботинки. В итоге я разулся и красовался носками: синим в полоску на правой ноге и черным с серым кончиком и пяткой — на левой.

Да, вряд ли сейчас мне что-то угрожало. Никто не ждал меня на вокзале. Ни одна живая душа, кроме моей собственной, понятия не имела о тайнике. Но даже если кто-то ждал, вряд ли сможет меня узнать. Тот я, которого показывало зеркало, отличался от знакомого мне Зака Морелли практически всем: одеждой, стрижкой и состоянием кожи. Даже фигурой! Он был более поджарым — подвытопился из меня жирок, как ни крути. А что не вытопилось, пошло на восстановление. Резче выделились скулы. Из-за радикальной смены прически (если так можно назвать наждак на моей голове) визуально изменились пропорции лица. О том, как на внешность повлияло отсутствие бровей и ресниц, лучше не говорить. В общем, у меня большой сюрприз для тех, кто меня поджидает, если таковые существуют в природе.

Марша высадила меня там, где мы договаривались, возле привокзальных железнодорожных складов. Они соседствовали с потрепанными временем домиками немногим моложе коттеджей Лейк-Стоуна. Строения сохранились с тех времен, когда вокзал был небольшой станцией с двумя платформами, а поезда проходили всего два раза в день. Во всяком случае, пассажирские. Теперь, чтобы добраться отсюда до здания вокзала, нужно было пересечь восемь железнодорожных путей — точнее, пройти под ними через подземный переход, темный и в выходные малолюдный.

Место было выбрано неспроста и не только из-за близости к цели. Во-первых, склады располагали к высокому транспортному трафику. Это не вышеупомянутый Маршин Лейк-Стоун, в котором каждую машину знают в капот и по имени. Вероятность, что мою выгрузку здесь заметят, стремилась к нулю изо всех сил. Во-вторых, мне был немного знаком этот район. Чуть в глубине соседней улицы стоят контейнер под всякий секонд-хенд, и о нём многие знали, — особенно нищие. Возле него я несколько раз встречался с информаторами, поскольку нет ничего более естественного, чем двое бездомных, обсуждающих кучу старья. Вот туда-то я и собирался наведаться в первую очередь.

Из-за затекших конечностей мои движения были угловаты, что придавало образу особую глубину. Хоть сейчас работать под прикрытием.

Время нельзя было назвать ранним. Я вытащил из кармана часы. Марша дала мне их для координации во времени и пространстве. Десять утра. Всего час с небольшим, как солнце встало. Видимо, поэтому на улицах не было ни единой души, даже у контейнера: нормальные бездомные в такую рань на холод из схронов не выползают. А я иду. У меня есть цель. Даже две! А лучше три, чтобы сменой белья проблем не было.

Но трусы — бог с ними. Можно и без них обойтись.

Особенно сегодня ночью.

А вот ботинки…

Мы должны встретиться через два часа. И два часа в ботинках Маршиного папы — ровно на два часа больше, чем мне бы хотелось. Я сдвинул тяжелую металлическую крышку, которой контейнер был закрыт на случай осадков. На меня пахнуло плесенью и затхлостью. Разве мог я пару дней назад предположить, что буду ковыряться в мусорном баке с целью приобретения обнов? Но жизнь умеет удивить.

Я стал планомерно перекладывать содержимое из одного конца в другой, перегнувшись через высокий бортик и закапываясь всё глубже в контейнер.

— Опасно, — раздался голос у меня за спиной, и я чуть не перекувыркнулся к курткам, пиджакам и брюкам. Почему никто не додумался бросить сюда простое человеческое белье? Что, бездомным оно не нужно с точки зрения более удачливых граждан?

Я резко выпрямился, потянув мышцы спины и очень натурально застонав. Передо мной стоял коллега по несчастью, лет на десять-пятнадцать постарше, с характерной землистой кожей человека, который недополучает здоровой пищи. Также одетый с чужого плеча, только более грязный. Меня словно пронзило инсайтом: не нужно было ничего стирать, я теперь слишком выделяюсь на фоне ему подобных. Но один взгляд на себя показал, что уже нет. Прогулка по слякоти и обнимашки с контейнером не прошли даром для меня и моей одежды.

— Я осторожно. — Если бы он меня не напугал своим ценным замечанием, то мне бы тем более ничего не угрожало.

— Опасно на улицах. — Взгляд мужика был немного расфокусирован. Зрачки расширены. Похоже, под кайфом. — Не ходи.

Или псих в осеннем обострении.

— Не буду, — пообещал я. С такими главное не спорить.

— Уматывай нахрен.

— Я быстро. Мне бы ботинки. Эти жмут, других нет. В летних холодно. — Я говорил короткими, простыми фразами, чтобы смысл их смог пробиться даже в затуманенное сознание.

— Ботинки вот. — Бродяга ткнул пальцем в свои, которые, кстати, выглядели довольно новыми. — Взял сегодня. Большие.

— Повезло! — искренне позавидовал я.

— Меняемся?

— А не жалко?

— Большие. А на улицах опасно. Надо валить.

— Проверим! — Я подошел к мужику и поставил ногу рядом с его. Да, действительно, его ботинки казались немного больше. — О! Ты точно хочешь их отдать? — Ещё раз уточнил я.

Ответа не услышал. Вместо него мужик уже расшнуровывал свою пару. Надеюсь, Марша не слишком привязана к этой обуви как к памяти о счастливой юности.

Я кинул на землю пиджак из контейнера, чтобы разуться. Мой компаньон встал ногами в дырявых потниках прямо на дорогу. Я почувствовал себя аристократом в своих разноцветных носках, но бедолаге до меня дела не было.

— Слышь, а где трусы можно раздобыть, не знаешь? — поинтересовался я, испытывая неземное блаженство от комфортной обуви.

— Нет. Уходи, — коротко ответил собеседник и, семеня, поспешил вглубь улицы.

Ну нет, так нет. Кто я такой, чтобы спорить с профессионалом? Я притопнул ногой, убеждаясь, что ботинки пришлись впору, забросил пиджак туда, откуда взял, и вернул на место крышку. Мало ли, что ещё понадобится? И не только мне.

Вытащил из кармана часы. Я потерял двадцать минут, но до вокзала здесь от силы десять-пятнадцать, так что времени в избытке.

Бетонные ступени, что вели в подземный переход, казались особенно серыми и безжизненными этим сумрачным утром. Держу пари, днем распогодится, пригреет солнышко, но пока ленивые лучи едва пробивались сквозь серую муть облаков. Я поднял воротник, натянул поглубже шапку, сунул руки в карманы и с прискоком сбежал вниз.

На вокзале, судя по снующим туда-сюда людям, утро не просто наступило, а наступило им всем на хвост. Кто-то спешил оттянуться на уикенд в Чикаго и на побережье, кто-то — к родственникам на “малую родину”, кто-то встречал, кто-то провожал, кто-то грелся. Гильдия бездомных в Эверджейле постоянно обновлялась: одни ехали искать счастье в большие города, другие наоборот его там наискались до соплей и теперь хотели только одного: забиться в тихую нору, чтобы никто их не трогал. По мне так глупо ехать на север, здесь зима с морозами и снегом. С другой стороны, латиноамериканцы здесь на улицах не диктовали свои правила, так что и Эверджейл мог похвастаться своим неброским обаянием.

Я прошел к ячейке, на которую мне указывала память, и набрал код: дату рождения мамы. Замок подумал — будто специально, чтобы меня позлить, — и щелкнул, открывая железное нутро, в котором обнаружился черный непрозрачный пакет. Заглянул внутрь — там действительно лежали три тонкие коробочки с дисками.

Ура, я не псих!

А если псих, то очень глубокий. С очень правдоподобными галлюцинациями.

Я подсознательно покосился по сторонам — никого не было. Прежний Зак хорошо всё продумал и выбрал ячейку в самом дальнем углу. Я вышел с пакетом из рядов металлических дверок и поспешил в туалет. Теперь из одного тайника находку предстояло переместить в другой — в куртке. От коробочек я избавился, диски плотно завернул в мешочек и сунул в загодя сделанную прорезь в подкладке на спине. Совать за пояс я не рискнул — слишком высока вероятность нечаянно раздавить. А за подкладкой мешковатого бомбера, особенно, если его не застегивать, и не видно, и меньше шансов повредить.

Я вышел из кабинки, помыл руки, надвинул на глаза очки, которые держались задраными на шапку, и подмигнул отражению через темные линзы. С этой частью плана я справился на удивление легко. Теперь предстояла вторая часть, в которой вроде тоже ничего сложного не было, но всё, особенно ниже пояса, от одной мысли об этом поджималось. Но переживем. Если самое сложное разбить на крохотные шажки, то что угодно выходит очень просто. Для начала нужно всего лишь дойти до таксофона.

Я расслабился от этой мысли.

Непозволительно расслабился.

Поэтому едва не расплылся в приветственной улыбке, когда из-за поворота на меня вывернул Пирс. Сослуживец был сумрачен настолько, что, казалось, даже конопушки на его лице потемнели. Слава богу, он был погружен в свои мысли и не заметил дерганья мышц на моем лице, но пристальный взгляд — даже через темные очки — он поймал, и теперь Пирс в упор смотрел на меня.

Я сдернул шапку, обнажая почти лысый череп, склонил голову и вытянул руку в просительном жесте.

— Работать бы шел, дармоед! — буркнул осуждающе рыжий, но что-то кинул в шапку.

— Дай тебе бог удачи, братан! — просипел я, как прокуренный алкаш, боясь, что по голосу узнать меня будет проще, чем по внешности.

— Удача мне не повредит. — Это прозвучало так тихо, что я вообще не был уверен, говорил это Донсон или мне причудилось.

Я простоял в такой позе ещё какое-то время, боясь выпрямиться и встретить его насмешливый взгляд. И пока я так стоял, мне накидали ещё монеток — видимо, очень жалкий у меня вышел вид. Когда я всё же решился поднять голову, Пирса и след простыл, а монет в шапке хватало не только на звонок по таксофону, но и на хот-дог после.

Какой талант во мне, оказывается, пропадает! Может, ну её, эту работу дурацкую, из-за которой меня чуть не убили? Буду стоять со стаканчиком из-под кофе и жалобно рассказывать о том, как дошел до такой жизни… Я хохотнул от перспективы и двинулся к таксофону.

Я взял в руки трубку и закинул монетки пальцами в легком треморе от предстоящего разговора.

Ладно, я же не лох, я не буду висеть на проводе достаточно, чтобы мое местоположение можно было вычислить, — даже если кому-то это нужно.

Я набрал номер по памяти, и когда на том конце провода всё же ответили, я понял, что в глубине души надеялся, что Рон не ответит.

— Привет! — поздоровался я на его “алло” и сразу перешел к делу: — Мне нужны деньги.

— Всем нужны деньги! — взвился приятель, — но остальные почему-то не ввязываются ради них в грабежи с мокрухой!

— Рон, ты в себе?

— Я-то в себе! Это ты с головой не дружишь!

— Это да, — согласился я, — хотя ни в каких грабежах, не говоря об убийствах, не замешан. Но после покушения…

— На кого?.. — Судя по голосу, лейтенант потерялся.

— На меня покушение, Рон. На меня! После чего у меня появилась амнезия и желание залечь на дно.

— Какого хрена ты не заявил в полицию?

— Ты помнишь ту записку, которую я нашел на своем рабочем столе перед уходом?

— Короче, не полощи мне мозги, у меня и так голова раскалывается из-за всего этого бардака, который ты устроил!

— Хорошо. Давай короче: меня подставили. Кто-то из наших. Должны были подставить посмертно, но что-то пошло не так. Мою машину нашли?

— А где твоя машина?

— Не знаю.

— А где она была?

— Хорошая попытка, Рон. В общем, если вы ещё не запустили розыск транспортного средства, запускай. Угнали его в тот же вечер. И как друга прошу: одолжи мне денег. Как только я разберусь с этим дерьмом, отдам.

— Сколько тебе?

— Слушай, я сейчас в таком положении, что даже сто баксов скрасят мое существование.

— Где мы можем встретиться?

— Нет, Рон. Мы не можем встретиться, прости, братан. Я понимаю: дружба дружбой, а служба службой. Давай ты оставишь их мне в тайнике. Да вот хоть в камере хранения на вокзале, к примеру. А я потом позвоню тебе, и ты мне скажешь, где и как забрать. И обменяемся новостями. Идет?

— Подожди…

— Не могу.

— К нам вчера в отдел приходила девушка. К тебе.

— Да? — На ладонях выступил липкий пот.

— Марша, — Рон сделал паузу, то ли вспоминая, то ли куда-то заглядывая. — Сандерс. Знаешь такую?

— Марша? Кудрявая такая красотка? И что она хотела? — Я изобразил живейший интерес, хотя внутри тикал таймер. Разговор нужно было сворачивать, но не сейчас. Нельзя ставить Маршу под подозрение.

— Она приходила по поводу браслетов. Она же египтолог.

— Что, правда?! Она реально египтолог?! — Господи, скажу честно: если бы я никогда не узнал о своих лицедейских талантах, я бы на тебя не обиделся.

— Ты не знал?

— Она говорила что-то такое, но боюсь, я очень мало запомнил из того, что она говорила. Зато шикарную задницу и ноги я запомнил! Так что: она заходила, и что?..

— Оставила тебе номер телефона. И я думаю: отдавать тебе или нет?

— Ты так говоришь, будто обладать им может только один! Отдавать, конечно! И пусть победит сильнейший! Всё, Рон, пока! Я позвоню на днях!

Я дернул рычажок таксофона и на всякий случай поспешил прочь: вокзальные часы показывали, что до встречи оставалось не так много времени, а мне ещё нужно добраться до места.

По возможности, без неприятностей.

Глава 6. Зачем это всё?

Марша

— Пауэрлифтинг! — радостно встретил меня Брэдли Саммерс при выходе из раздевалки и на входе в спортзал.

— Флотация! — парировала я, ни на секунду не растерявшись.

И была вознаграждена оторопелым выражением на лице Бреда.

— Что за флотация, Марша?! Я говорю, тебе нужно принять участие в чемпионате по пауэрлифтингу!

— Да? А я думала, мы меряемся профессиональными терминами — в чьей профессии они красивее.

— Марша! Я уверен, у тебя прекрасные шансы на победу, ты в отличной форме и могла бы претендовать на участие в чемпионате штата! Ты только подумай, какие перспективы!

Зака я высадила неподалеку от вокзала, и он остался там, напоследок заверив, что мне не о чем беспокоиться. Я тут же вспомнила кино и литературу, где именно после этих слов начинался чад и угар, и начала беспокоиться вдвое интенсивнее. Всю дорогу от вокзала в памяти сами собой всплывали всё новые и новые произведения из мирового культурного фонда, доказывающие критическую опасность утверждения “Всё будет хорошо!”. Особенно в связке с заявлением “Тебе не о чем беспокоиться”. Так что в спортзал я приехала в состоянии задумчивого озверения.

А тут — Бредли. Какая удача!

— Какие перспективы? Для кого? — спросила я, уставившись ему в упор в переносицу.

Брэд невербального послания не считал и радостно провозгласил:

— Для нас! Марша, ты только подумай!

— Только тем и занимаюсь последнее время, — буркнула я. — Только подуманьем.

Многозначительно, с нажимом.

Интонации на Бредли действовали лучше, чем взгляды, и он отвял. Выдал только напоследок жалобно:

— Марша, ты столько лет упорно работаешь! Зачем всё это, если ты не хочешь реализоваться, получить за свой труд награду?

Мы разошлись: Бред убедился, что я непоколебима и правильно села на тренажер, и отправился изводить вниманием и энергичной заботой остальную паству, а я правильно села на тренажер и вспомнила, “зачем всё это”...

…кровища была повсюду. Дейв зажимает разбитый нос ладонями, но до того он, ссыкло, метался от меня по всему классу между рядами парт и стульев — и заляпал своей кровью весь кабинет. Колин воет, свернувшись в клубок. Ален с ним рядом — раскачивается и скулит, обняв себя, — я врезала головой ему в живот, когда они пытались поставить меня на колени…

…они смеялись, когда пытались поставить меня на колени. Говорили: “Это твой бог Амон-Ра! Падай перед ним ниц! Возноси ему хвалы! Молись ему, чтобы мы не принесли тебя в жертву!”. И вертели перед моим носом картушем — печатью с именем Нефруры, принцессы Египта.

Он был настоящий, с раскопок.

Его мне подарил дедушка.

Дейзи прижимает к груди руку — я ударила ее стулом, и теперь она баюкает выбитую кисть. Успела заслонить лицо. Она тоже смеялась и давала советы. Теперь не смеется и не дает.

Толстяк Джорджи пару раз пытался выбраться из-под парты, но я каждый реагировала стремительно, — и он больше не пытается, только плачет.

Одноклассники — белесые пятна в памяти вместо лиц, бестолковый скулеж вместо действий — жмутся по углам. Прячутся, забившись в щели. Все — от одной меня.

Моя ярость огромна, она свирепа, она кипуча, она не умещается в меня, заполняет собой весь класс и расползается по коридору.

И когда со стуком открывается дверь, впуская людей — других, не таких как эти, а… а взрослых, вот, я разворачиваюсь к ним быстрее, чем мог ожидать Дейв. Дейв попытался броситься им навстречу, он хотел спрятаться за них от меня, укрыться, сбежать... СБЕЖАТЬ.

Одного движения всем телом хватает, чтобы Дейв шарахнулся обратно, ударился о стену спиной и сполз по ней на пол, перебирая ногами, пытаясь отползти от меня подальше. Он так и зажимает обеими ладонями нос, и кровь всё еще сочится между его пальцами ручейком.

— Что здесь происходит? — визжит миссис Ло.

Лицемерная мразь. Она знала, знает, что здесь происходило. И произошло.

Стерва, двуличная гадина, дрянь, дрянь, дрянь!

Я разворачиваюсь к ней, и ярость бурлит, клокочет, и ее так много, и ее всё больше, она затапливает всю школу, кабинеты и коридоры, залы и кладовки, она затапливает школу от подвалов до чердака…

Мисс Роуз дергает миссис Ло за рукав и обрывает визг.

— Хватит.

У миссис Роуз голос глубокий, спокойный. Она школьный психолог, да. Я с трудом, но вспоминаю. А миссис Ло — математичка, это я тоже вспоминаю. Это я и не забывала, и моя ярость, затопившая это место, выплескивается куда-то в небеса протуберанцами.

Мисс Роуз оттаскивает миссис Ло за себя. Она бы и из кабинета ее выпнула, но та цепляется обеими руками за дверной проем, упирается, что-то там заявляет... Получает каблуком в голень и затыкается.

А мисс Роуз остается. Она смотрит на меня.

— Всё кончено. Ты в безопасности. Теперь дыши со мной.

Мисс Роуз монументальна, она загораживает собой дверь, у нее квадратная челюсть и стрижка “каре”.

Она чувствует ровно то, что говорит, она действительно мне сочувствует, она на моей стороне.

— Можно, я к тебе подойду? — Сострадания в мисс Роуз так много, что оно льется из нее вместе с голосом, течет ручьем, просачивается сквозь мою ярость и плещет у моих ног. Теплом, солнечными бликами.

Можно. Да. Ей подойти — можно.

Я почему-то не говорю это вслух. Хорошо, что она всё равно понимает и начинает идти. Медленно, останавливаясь на каждом шагу. Давая мне передумать. Давая мне отозвать разрешение. Но каждый раз, когда она делает перерыв в движении, я успеваю привыкнуть, что она стала ближе, и не возражаю, если она еще немного подойдет. И когда между нами остается всего шаг, я напрягаюсь — она нависает! — но мисс Роуз, огромная монументальная мисс Роуз, медленно опускается на колени. И стоит так, спокойная, раскрытая, чуть разведя в стороны руки с пустыми ладонями. И когда мне кажется, что я уже привыкла, мисс Роуз спрашивает:

— Можно, я тебя обниму?

Обниму? зачем?.. как?.. от растерянности я не знаю что сказать, а мисс Роуз спокойно и плавно подается вперед и действительно меня обнимает.

— Всё хорошо, ты справилась… — мисс Роуз гладит меня по спине, приговаривая одни и те же простые и теплые слова, и меня это утешает.

Жгучая обида и страх разжимаются там, внутри меня, выпуская из себя — меня. Я вздыхаю и позволяю мисс Роуз уложить мою голову на свое плечо.

— Устала?

Да, да! Я очень устала! Я очень, очень устала!

Мисс Роуз обнимает меня чуть крепче, обхватывая уже по-другому, и осторожно встает с колен. Со мной на руках.

Мне немного неловко — я же знаю, что я огромная, страшно сильная и потому наверняка невыносимо тяжелая, я пытаюсь шевельнуться — меня, такую огромную и страшную, наверняка тяжело таскать! Но мисс Роуз в ответ просто покачивает меня в объятиях. Гладит по спине. И я успокаиваюсь. Смиряюсь. Я так устала…

Тогда получилось не очень удачно — среди пострадавших оказались и те, кто не издевался надо мной, а только смотрел, и их родители закатили огромный скандал, разделившись на два лагеря, и часть из них ставила травмы своих детей в вину мне. Мисс Роуз твердо стояла на “Нервный срыв! Отстаньте от ребенка!”. У мамы было страшное лицо и глаза с “дышащим” зрачком, который то расползался на всю радужку, то сужался в точку. Ба стукнула кулаком и запретила матери появляться у меня в школе: “Забудь! Всё! Ее школа тебя не касается! Цыц, соплячка, не спорь с матерью!”. И слава Пресвятой Деве Марии, что мама подчинилась и папа ее удержал, а мое школьное образование стало целиком и полностью зоной ответственности бабушки и дедушки. Дедушка и бабушка к тому времени были люди солидные, уважаемые. Оба — профессоры! И поэтому со школой они не скандалили. Они просто писали жалобы и без колебаний пользовались связями (бабушка еще и справки подтасовала, но попалась всего один раз и только мне, а другие случаи если и были — то я про них не знаю, так что не считается).

В целом мой первый срыв закончился благополучно. И это плюс.

А минус в том, что он стал первым. Школьный психолог утверждала, что та ситуация научила мое тело справляться со страхом именно так, показала дорогу к легкой, дающей быстрое облегчение разрядке. А когда от меня отстали обидчики — получилось положительное подкрепление: моя психика запомнила, что этот метод работает. Паттерн закрепился.

Проблем с общением со сверстниками у меня, само собой, только добавилось, — мало кому, знаете ли, нравится дружить с человеком, который в ответ на шпильку может врезать стулом по лицу. В итоге школу я люто ненавидела и закончила её исключительно стараниями мисс Роуз и бабули. Сверстники среди друзей у меня появились только к университету, тогда мы с моим психотерапевтом как раз решили попробовать в терапии регулярные выматывающие физические нагрузки.

“Зачем это всё!”

Брэдли, Брэдли.

Что б ты понимал в мотивации, ага.

А регулярные физические нагрузки, между прочим, до сих пор прекрасно работают — по крайней мере, со мной: я уже двадцать минут не вспоминаю, что бросила Зака одного, без средств и связи в неблагополучном районе и не извожусь мыслями “как он там” и “надо было настоять и идти с ним!”.

Я фыркнула, мысленно покачала головой и отжала штангу от груди.

Два-а-адцать пяа-а-ать!

Уже на парковке меня догнал Брэдли.

— Марша! Марша, постой!

Я нахмурилась и закрыла уже открытую дверцу фордика.

— Пауэрлифтинг? — с угрозой спросила у подбежавшего тренера.

— Что?.. Не, не пауэрлифтинг! Флотация!

— Что — флотация?..

— Вот именно! Что это такое — флотация?

— А! Это способ извлечения очень мелких предметов из отложений: топишь всё в воде, растительные остатки и кости животных всплывают. Бинго!

Казалось бы, напряженная тренировка, горячий душ с массажным эффектом и шоппинг должны были помочь мне сбросить напряжение и успокоиться, но нет: к условленному месту встречи с Заком я подъехала снова взвинченная. А всё потому, что в незнакомом супермаркете, выбранном из конспирации (паранойя Морелли — заболевание с высокой вирулентностью), на кассе мне попалась не продавщица, а медлительная агама. Ей повезло, что сегодня я действительно спешила и, получив возможность расплатиться, подхватила свои покупки и поспешила наверстать потерянное время.

Но ей очень, очень не повезло в том, что в этом районе я бываю три раза в неделю. Запомнить с бейджа имя некомпетентной сотрудницы — вообще не проблема.

…а вот то, что я теперь опаздываю на встречу, и Зак там один, в неблагополучном районе и выглядит наверняка как новенькая и крайне привлекательная мишень для местных — это проблема. Это еще какая проблема!

Отпустило меня только когда я увидела Морелли, стоящего на углу. Живой! И, вроде бы, целый. Но окончательно камень с моих плеч свалился только после того, как Зак, добросовестно изобразив голосующего бродягу, нырнул на заднее сиденье фордика и улегся там, накрывшись собственной курткой.

Машина тронулась с места подчеркнуто спокойно. Чтобы никто не догадался!

…Кто не догадался и что именно должно было подчеркивать это спокойствие, я вот так сразу сказать не смогла бы. Хорошо, что никто и не спрашивал.

— Где твои ботинки, и почему ты грязный? — начала я с ненавязчивостью гиппопотама, в чью акваторию заплыла подозрительная лодка, и лучше ее сразу перевернуть, пока та не начала домогаться до самок, от греха подальше.

Деликатность, личные границы? Не, не слышали.

В свое оправдание я могла сказать, что волнуюсь. И что именно мне придется лечить его травмы, если там, под грязной одеждой, у Зака добавились новые.

На заднем сиденье добродушно хмыкнули:

— Ого! Вот это внимание к деталям! Мэм, да вам в копы нужно было идти, а не в археологи.

— Да вы, сэр, считаете, что эти качества требуются только вам, а археологам не нужны? Весьма и весьма ошибаетесь, еще как нужны! Как и умение добиваться ответов на поставленные вопросы.

— Я так и знал, что археологи пытают мумий! Иначе откуда у них такой вид?

Зак довольно засмеялся, и тревожность во мне слегка поутихла: люди, которых били по корпусу, так легко не смеются.

— Очень остроумно! Я жду ответа на поставленный вопрос!

Морелли вполголоса пояснил:

— Да в баке с секонд-хэндом ковырялся. А он мокрый после недавнего снега, вот и обтер. Всё в порядке, мамочка!

— Зак, это вторичная шутка. Мог бы напрячь фантазию и выдать что-то свеженькое! И заодно рассказать, где продолбал папины ботинки.

Куча тряпья на заднем сиденье самодовольно хмыкнула:

— Возражаю, Ваша Честь! Я не продолбал, я апгрейдил!

— Зак…

Я еще от бабули знала, что хорошо подобранный ласковый тон действует на людей не хуже угроз. Даже лучше: за него, в отличие от угроз, крайне сложно что-то предъявить. Сработало и на этот раз. Зак заворочался, буркнул под нос “А я-то думал, что сорвал джек-пот: добыл ботинки по размеру!” и поведал душераздирающую историю обмена обуви с другим таким же обездоленным джентльменом.

Не знаю, какие выводы из этой истории я должна была сделать по мнению Зака, но я вывела следующее: Морелли — удивительно обаятельная задница. Ни я его не прибила за вторжение, ни бродяги. Просто тайное оружие полиции Эверджейла, а не обаяние.

За препирательствами с пассажиром мили пролетали незаметно, и я успела выбраться на загородную трассу. Фордик, радостно рыкнув мотором, наддал газу, и обочины помчались назад вдвое стремительнее. Вообще я не любила так гонять, предпочитая темп поразмереннее, но Морелли, скрюченного на пассажирском сиденье под курткой, было жаль.

Хотя Заку об этом, разумеется, я не скажу.

— Ну так что, тебе удалось сделать то, зачем выбирался в город?

— Почти.

С заднего сиденья послышалась интригующая возня, а через несколько секунд на переднее пассажирское сиденье из кулака Морелли высыпалась мелочь — несколько монет разного номинала, а затем шлепнулся протеиновый батончик в знакомой яркой обертке.

— Ты собирался на эти деньги позвонить, — напомнила я и стрельнула взглядом на сиденье, на Зака в зеркало главного вида (Зака не увидела), и вернулась к дороге.

— Я позвонил.

— Но здесь же даже больше, чем я тебе давала!

— Я же обещал решить финансовый вопрос!

Мне хотелось сыронизировать на тему кардинальности решения, но было что-то в его голосе такое… такое… В общем, я не рискнула указывать ему на очевидную незначительность суммы, возвратом которой можно было смело пренебречь. Стушевалась.

— Да я поняла! Я про батончик вообще спрашивала!

— А! — откликнулся Зак. — Мы же время встречи впритык рассчитали, наверняка ты не успела ничего съесть после тренировки, значит голодная. Это твой перекус. Не беспокойтесь, мэм, это протеиновый батончик, хорошая фирма, он полезный!

И снова завозился на заднем сиденье.

Кажется, почесался.

Надеюсь, он в своей вылазке блох не подцепил…

Я снова стрельнула взглядом вбок. Россыпь центов все также блестела на солнышке металлическими боками, и протеиновый батончик соблазнительно желтел хрусткой упаковкой…

Впрочем, черт с ними, со блохами. Выведем.

До самого дома мне так и не удалось выдавить из Морелли ничего конкретного. Цепкости с внимательностью мне, конечно, хватало, но вот опыт проведения допросов подкачал: мумии, знаете ли, не юлят и не уклоняются от прямого ответа, когда археологи их о чем-то спрашивают! Здесь Зак, поднаторевший в дознании, обходил меня, как стоячую.

Я в восторге от этого не была, само собой: в конце концов, я имею право знать, ради чего мы рисковали привлечь ненужное внимание к моему дому, но в целом… в целом, интонации у него были расслабленные, в голосе слышалось спокойствие, причем не наигранное “дорогая-тебе-не-о-чем-волноваться” спокойствие, а искреннее. И я отступилась.

В прихожей Морелли ревниво отобрал у меня сумки с покупками, как только я их перенесла через порог, и сам потащил на кухню, вызывая бесконечное умиление: нет, меня мой тренер только что на чемпионат по пауэрлифтингу зазывал и чемпионством штата манил, а этого человека всерьез заботит, что я таскаю пакеты!

…хотя, если не лукавить, было приятно. До одури. Потому что вес в спортзале — это одно, а разделение домашних хлопот поровну — совсем, совсем другое.

Это вообще о другом.

Торопливо присев, я нашла в ворохе пакетов на полу нужный и вручила подошедшему как раз вовремя Заку:

— Держи! Это твое! Можешь идти в душ!

Но моя торжественная речь вызвала не совсем ту реакцию, на которую я рассчитывала. Морелли вспыхнул:

— Черт… От меня воняет помойкой, да? И тебе пришлось ехать со мной в одной машине… Прости, я не подумал!

И замер, когда я рассмеялась. Озадаченно склонил голову, как сторожевой пес, сухопарый и породистый, не понимающий поведения хозяйки.

— За-а-ак! Я тебя умоляю! Я месяцами жила в пустыне, в палатке на десяток девушек, которым на гигиенические нужды выделялась плошка воды в сутки! Это ты у нас аккуратист, которого невыносимо травмирует контакт с помойкой! Так что теперь можешь пойти в душ и поработать со своими комплексами. — И легонько толкнула его в плечо.

— Это всё мне? — с деланной восторженностью спросил Зак и сунул нос в пакет. — Так много?

Я притихла, в ожидании реакции.

— Что здесь? — Он вытащил из пакета шампунь, пену для бритья (да, я оптимистка!), бритву, бальзам для кожи и, наконец, упаковку с новым бельем.

— Марша, ещё никогда я так не радовался банальным трусам! — расцвел он, трогательно прижимая их к груди. — А это что? — Он вынул на обозрение пачку презервативов.

Да, и правда! Что же это, блин, такое?

— А это как раз для меня! — мило улыбнувшись, я выдернула пачку из его пальцев, уронила обратно и забрала вместе с пакетом.

— Марша-а-а… — протянул Зак с неуловимо изменившимися интонациями.

Ладно, с очень уловимо изменившимися: я уловила изменения всем телом и покрылась мурашками.

— Марша… А что ты будешь с ними делать?..

Вариант на языке вертелся исключительно непристойный, хотя и объективно честный: в то самое место засовывать. Но ответила я все же другое:

— Воду наливать и с балкона сбрасывать! Зак, иди уже мыться!

Он переступил на месте, вроде бы самую малость, едва-едва, но вдруг как-то навис надо мной всем своим ростом. Мурлыкнул:

— Так может, ты мне спинку потрешь, м?

И тут же качнулся назад, ужасно довольный своей шуткой.

Развернулся и, чуть ли не насвистывая, отправился в душевую.

Я закатила глаза.

Эх, Морелли-Морелли… Вот не умеешь ты шутить, правду сказали твои коллеги: беда у тебя с чувством юмора.

Смотри, как это делают профессионалы!

Я медленно, неторопливо вскрыла упаковку — ту самую, вызвавшую бурю хорошего настроения у Морелли. Также неспешно, рассчитывая, что Зак успеет намылиться, окажется в уязвимом положении и не будет ожидать подвоха, разделась догола.

Покрутилась перед зеркалом, убеждаясь, что хороша, и фольгированный квадратик с презервативом, зажатый между средним и безымянным пальцами, весьма мне идет.

Поправила волосы, взбив их попышнее — и направилась к Заку в душ.

Глава 7. Не мужик — огонь!

Марша

Нет, всё же я совершила ужасную ошибку. Тогда, в первую ночь, когда оставила Морелли в своем доме. Как можно было присвоить этому заду “девять из десяти Давидов”? Стыд, позор и вечное порицание мне как музейному работнику и эксперту: здесь очевидные десять из десяти.

Этот зад заслуживает того, чтобы сместить Давида с пьедестала и самому занять место эталона!

Обильная шапка мыльной пены не помешала Заку почувствовать открывшуюся дверь. Он обернулся ко мне, одновременно вытирая лицо предплечьем:

— Что-то случи…

Запнулся.

Молча уставился на меня.

На квадратик фольги, который я с невинным видом покачивала в пальцах за уголок.

— …лось.

Шагнув в душевую кабину к нему, я с самым светским видом откликнулась:

— Нет, ничего не случилось. С чего ты взял?

И возмущенно заверещала, когда меня попытались сгрести в объятия:

— Закери Морелли, что ты себе позволяешь! Я честная девушка! Ты попросил меня потереть спинку, а сам!.. А сам!!!

О, Пресвятая Дева Мария, да, это глупо и бестолково, но я же не виновата, что Морелли так к лицу выражение “оторопевшая овчарка не понимает, что делает эта женщина”!

— И как это связано с мытьем спины? — иронично уточнил он, движением бровей и кивком указав на презерватив в моей руке.

Логичный вопрос. И он заслуживает логичного ответа:

— Никак не связано, просто без присмотра оставлять боюсь! — И на выразительный взгляд Морелли злопамятно ткнула: — Вот я курицу в холодильнике раз без присмотра оставила — и что? Вот то-то же!

Душ в старом доме не предполагает игр в догонялки и активное уворачивание от объятий, но Зак — лапочка. Изучив меня с тем самым выражением лица, что мне так нравилось, он опустил руки, которые уже успел потянуть ко мне. Хмыкнул. И отвернулся лицом к стене, снова предоставляя мне возможность любоваться божественным видом сзади.

Широкая спина в сухих мышцах, ямочки на узкой талии. Обласканный моим взглядом зад. Длинные ноги.

Восхищенный вздох вырвался из меня сам.

Зак ухмыльнулся, оглянувшись через плечо — жарко, насмешливо, черт знает как еще, и меня прошило горячей дрожью предвкушения. И когда он уперся ладонями в стену, заставив мышцы перекатиться под плотной кожей, это чуть не довершило дело: мое голодное тело хотело этого мужчину.

Спокойно, тело. Мы его обязательно употребим. Но употреблять будем медленно!

Мыло трется о мочалку с выразительным звуком — мне нравится, как вздрагивает спина Морелли, реагируя на него. Мне нравится видеть, что он тоже хочет и тоже терпит.

Зажав фольгированный квадрат губами, чтобы не мешал, я случайно ловлю брошенный Заком на меня взгляд, и с наслаждением понимаю, как же его от этого простого действия повело!

Кажется, кто-то любит игры со ртом, да?

Зак… Зака вело от картинки — а меня от понимания. От его реакции. От предположения, как всё будет.

Будет-будет, мой хороший! Потерпи. Не спеши. Я так долго была одна… Дай мне поиграть!

Разогреться.

И я веду по разгоряченной влажной коже как следует взмыленной мочалкой.

У Зака действительно плотная шкура. Горячая от воды и пара и горячая сама по себе. Эластичная, тугая. Ее приятно касаться, ее наверняка приятно целовать, и я с силой тяну по ней мочалкой одной рукой, оставляя на этой восхитительной коже розовую полосу. А другой рукой — тут же разгоняю мыло с этого места, ставшего чувствительным, и прижимаюсь к нему губами.

Зажатый в зубах презерватив мешает, но я не отступаю и не сдаюсь, трусь о спину щекой, лицом, урчу от удовольствия, как большая кошка, и снова пытаюсь поцеловать. Царапаюсь подбородком о края упаковки. Хныкаю расстроенно, нетерпеливо — мешает, мешает! И когда Зак поворачивается, тянет руку и осторожно вынимает дурацкую помеху у меня изо рта, я тут же пикирую на манящее место. Розоватость с кожи уже сошла, но она все равно потрясающе вкусная, восхитительно ощущается под губами и сводит с ума, если пройтись по ней языком…

Дыхание Зака там, выше, неровное, сбитое. У меня, наверное, такое же — немного же нам обоим надо, да? Чтобы потеряться. Чтобы сойти с ума. Чтобы вместо крови по жилом побежало чистое желание, и грохотало в висках храмовыми барабанами: мое, мое!

Чтобы что-то утробно ревело внутри грудной клетки: МО-О-ОЁ-Ё!

Моё!

И я с упоением разъяснительно прикусываю восхитительную шкуру у себя перед носом: моё, понял?!

— Да! — со стоном выгибается Зак, и голос у него срывается.

Пра-а-авильно!

И я трусь об него щекой, приникаю всем телом, оплетаю за пояс руками: хороший, хороший, хоро-о-оший!

Мои пальцы ласкают, гладят его живот там, где под пальцами ощущаются крохотные бугорки будущей порочной дорожки, убегающей вниз от пупка…

— Это… по-твоему… спина? — прерывающимся голосом вклинивается в мои медовые урчания Морелли, когда мои пальцы оплетают напряженный орган.

— Да! — без колебаний соглашаюсь я, и голос у меня севший, сбитый, и мне это нравится, так нравится! — Я очень широко трактую понятие спины!

Я веду кулаком вверх и вниз, ощущая под пальцами бархатистость, твердость, жаркую упругость — и дурея от этих ощущений. А когда поверх моей руки ложится широкая мужская ладонь, и ведет, направляет, показывает, как надо, как нравится… Мое сознание вышибает из тела, как пробку из бутылки с игристым, и остается одно не обезображенное интеллектом желание.

— Так. Всё!

У Зака голос севший, дыхания хватает только на короткие рыки-команды.

Резкий разворот — и вот уже я у него в объятиях, сжата в охапку, и мочалка, что всё это время, оказывается, была зажата у меня в руке, стремительно перекочевывает к Заку. Он с сумасшедшей скоростью намыливает меня и себя, не различая кажется, кто где.

Я тоже не различаю, кто где: мои мысли и ощущения стекли ниже пояса, туда, где мы прижимаемся друг к другу, и Зак очень правильно упирается самым нужным в самое интересное, и у меня сейчас есть только я.

Нет, какой-то край моего сознания мельком отмечает, что никогда еще меня не мыли с такой скоростью, но тут же переключается на ощущения поувлекательнее: я то прижимаюсь к Заку, то потираюсь об него, всячески саботируя процесс мытья.

А Зак ничего, молодец, держится! Только полотенце с крючка сдергивает рывком и с треском ткани. В это полотенце он меня и заворачивает, чтобы сгрести в охапку и вынести из ванной.

Тёплая, мягкая фланель простыни прильнула к спине, когда меня опустили на кровать, и я спохватилась:

— Презерватив!

Взбрыкнула, извиваясь всем телом и пытаясь дотянуться до тумбочки, где осталась лежать начатая упаковка...

— Я забрал, — пробормотал мне в шею Морелли.

И я обмякла, и расслабилась, и блаженно выдохнула под мелкими быстрыми поцелуями: обожаю копов!

Они как мы, археологи: потрясающе внимательны к деталям!

А у Зака губы горячие-горячие и целуют шею, балансируя между требовательностью и бережностью: много жадности, но никаких засосов. У Зака настойчивые руки и ладони, в которые идеально ложится моя грудь. Правильные пальцы — чуткие, умные. Перебирают, гладят, теребят… Сжимают. Мнут. Легко, сильно, невесомо, крепко — знакомясь. И я выгибаюсь дугой и, кажется, захлебываюсь дыханием от такого “знакомства”. И в голос стону, когда изучающий мое тело Зак делает это особенно удачно.

— Зак, Зак, Зак!

Зак во сне и Зак на самом деле в реальности — это абсолютно разные образы действий. Никакой тебе почтительности на грани боготворения, горячий напор, решительность и чуткость. И меня так разматывает от того, какой он на самом деле, что я окончательно теряю всякий самоконтроль и извиваюсь, прижимаясь, притираясь… раскрываясь. Всем телом умоляя: возьми меня! Сейчас, сейчас, сейчас, дай! Разведенными бедрами, прогибом спины требуя: дай! Дай, дай, ДАЙ!

Судорожные метания по кровати Зак гасит, навалившись всем своим телом (восхитительные сто семьдесят фунтов!), крепко прижимает меня к постели, и мне остается только мотать головой из стороны в сторону, путаясь в волосах, сбивающихся на лицо, теряясь в ощущениях, с каждым выдохом оглашать спальню нетерпеливым:

— Зак, Зак, Зак, Зак! А-а-а-а-а!

— А во сне ты не вопила… — бормочет Зак куда-то мне в пупок, вскрывая презерватив, а я так хочу этого горелого дурака, что от прозаического треска фольги меня прошивает, словно током пальцы на ногах впиваются в ткань простыни.

Я плохо соображаю, да что там, я не соображаю совсем, но такое я и в полубессознательном виде пропустить не могу:

— Как, ты и во сне меня обманул? Пообещал сделать массаж, а сам... А сам... А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!

Морелли, опершись на локоть, пальцами другой руки прижимает очень правильную точку у меня между ног, а ртом одновременно пытается сожрать мою грудь и срывает обвинительную речь прокурора Марши Сандерс напрочь: у меня выносит из памяти всё, что я хотела сказать, оставляя только то, что я хочу получить.

И если мне это не дадут прямо сейчас…

Морелли умный, Морелли предпочитает не рисковать.

Зака не нужно направлять: он такой твердый, что вход легко находит сам. Несколько легких движений вскользь — то ли подразнить, то ли размазать мою смазку по презервативу — и проникновение. Неспешное: мы же знакомимся!

Он входит на треть и замирает, давая мне привыкнуть.

…я его убью. Я его точно убью!

Зак скользит из меня, почти выходит и снова замирает.

…я его убью прямо сейчас!

Снова движение вперед: Зак погружается тяжеловесно, неспешно. И настолько собственнически, по-хозяйски, словно он всегда тут был, недавно вот на минуточку отвлекся, а теперь на место пристраивается. При-стра-и-ва-ет.

И замирает.

Недопристроив.

Ужасно хочется его стряхнуть — за эти замашки. Ужасно хочется его перевернуть, оседлать и — помчаться в восхитительную даль, показывая, как надо и правильно.

…как же мне тебя хочется, скотина!

А он… он, наверное, мысли читает, потому что смотрит с ухмылкой, лицо в лицо, глаза в глаза, и когда я, ошалевшая, озверевшая от ожидания, срываюсь на возмущенно-неистовое “За-а-а-ак!”, вдруг наклоняется и ловит губами мои губы.

И одним толчком входит до конца.

Я оплетаю шею Зака руками и подаюсь вперед, навстречу его губам. И бедрами ему навстречу тоже подаюсь.

Морелли целуется классно: бесстыдно и порочно, и на некоторое время мы забываем про секс — просто целуемся, голодно и сумасшедше. Мое возбуждение радостно выходит из берегов, выплескивается во все стороны, и я судорожно целуюсь с этим мужчиной, с трудом удерживая себя от того, чтобы вогнать в него зубы и сожрать, урча, облизываясь и чавкая (так вот зачем это делают богомолихи!).

И когда Зак вспоминает что у него есть не только рот, я уже так распалена, что финал дистанции встает перед глазами с первых толчков, — и ритм, который он сходу взял, намекает, что долго в таком темпе не продержаться. Но какое “долго”, какое — “долго”, когда я вся — одно сплошно чувствительное окончание, сплошная эрогенная зона?!

Толчок, толчок, толчок, толчок, толчок.

Глубокие, резкие, ровные толчки-удары закидывают меня на пик за считанные минуты, и разрядка бьет током в промежности, отзывается сладким приливом в сосках и сбоем дыхания, ревущим комом прокатывается по всем оголенным нервам.

— За-а-а-ак! Зак! — срываюсь я в стоны, понятия не имея, о чем сейчас прошу.

Чтобы остановился? Чтобы никогда не останавливался? Чтобы немедленно привел к покорной покорности для меня этот мир?

Я осоловевшая, я размазанная, я созерцаю розовых фламинго, плывущих перед глазами. Я оплетаю Зака ногами, потому что, без сомнений, весь этот прекрасный букет ощущений он обязан пережить со мной тоже (особенно фламинго!), и он, хороший, добросовестный коп, немедленно подчиняется моему безмолвному посылу — и долбится так, что разморенное посторгазменной истомой тело мотается в такт его ударам, Зак блестит от пота, его дыхание срывается, веки прикрыты, ресницы слиплись сосульками… Он толкается сильно, резко, глубоко, толкается еще, еще, еще, до тех пор, пока его кожу не прошивает мелкая дрожь, а мышцы не каменееют, сведенные напряжением, и тогда Зак рывком притягивает меня к себе за бедра и бьется-бьется-бьется… Чтобы обессилено навалиться на меня сверху, опустошенный оргазмом, тяжелый, раскаленный, пахнущий сексом, мной и дымом…

Дымом?!

Глава 8. Дай жару!

Марша

Я еще только сопоставляла в голове, пустой после добротного секса, факты: дым, неположенное место, старый дом, — когда мир вокруг меня крутанулся и больно стукнулся в бедро, коленку и предплечье. Пол в моей спальне оказался крайне негостеприимен, и ворсистый коврик у кровати не спас ситуации. Я взлетела на ноги, едва его коснувшись, — не каждая кошка, угодившая в воду, так сумеет, а я молодец, я смогла!

Морелли, успевший затоптать простыню, которую столь успешно и эффектно выдрал из-под меня, стремительно обернулся:

— Ты в порядке?

Ощупал меня глазами: быстро, плотно. Без сексуального подтекста, но зато беспокойства и тревоги в этом взгляде — на маленькое Великое озеро хватило бы! Простыня у его ног (Зак! Босыми ногами!!! В огонь!) ненавязчиво, но мерзко чадила.

— Да… нормально, — с некоторым сомнением я ощупала пострадавший локоть и уже увереннее подтвердила: — Нормально. А ты?..

Он неуверенно пожал плечами. Я расшифровала это как нечто среднее между “да что со мной будет” и “перепугался зверски, но ни за что не признаюсь”.

Я убедилась, что опасность миновала. Но откуда, черт возьми, она появилась?

— Зак…

Но прежде, чем я успела продолжить: “Ты не знаешь, что вообще происходит?”, он меня перебил:

— Марша, я не знаю, как это делаю. — В его голосе слышалось сомнение.

— Что “это”? — уточнила я, пытаясь одновременно закутаться в одеяло, чтобы голая грудь не мерзла, и нашарить глазами источник возгорания.

Проводка? Лампа у кровати? Старая, и шнур длинный… Не приведи Иисусе, если проблема в проводке, из каких средств я ее ремонт оплачивать буду!

— Как я это всё поджигаю…

Первым чувством было облегчение — не проводка! Слава тебе, Пресвятая Дева! Потом до меня дошло, и я присела на кровать, поверх матраса, лишенного простыни: ножки ослабли.

Я смотрела на Зака. Лицо у него было мрачным. Хмурые брови, тревожно сжатые губы. Напряженные плечи и оборонительно ссутуленная спина. Но главное — глаза. В глазах плескалась неуверенность. И глубоко загнанный страх.

Я мысленно отвесила себе затрещину: соберись, Марша! Ему тоже паршиво!

— Морелли, не тушуйся! Да, среди пострадавших от пожара чаще встречается пирофобия, но и твой случай — не уникален, ты не виноват, тебе нужна помощь! Пиромания, конечно — не самое приятное, но мы справимся. У меня есть связи, мы найдем профильного специалиста, и…

— Марша!

— Зак, не тупи! В твоем случае необходимо немедленно тащить голову к специалистам!

— Марша.

— Морелли, пиромания — это не шутки, и даже не думай, что сможешь увильнуть!

— Марша…

— Что? — осеклась я от этого усталого тона..

И поправила одеяло на груди.

Взгляд Зака автоматически стрельнул за моим движением, ощутимо поплыл и сфокусировался обратно с некоторым трудом.

— Марша, я ничего не поджигаю сам. Осознанно. Целенаправленно. Оно… просто загорается. У меня под руками. Я… я думаю, все дело в браслете! Ты же сама говорила, что там знак этого... египетского феникса нарисован.

Я хлопнула глазами, глядя на него.

Э…

Э-э-э…

Ох!

Каюсь, я заржала.

Хлопнулась на спину, раскинув руки, на матрас и заржала. Свинство, конечно, но психика-то не железная, туда-сюда ее с самого утра пинать!

— Так, Морелли, немедленный алярм отменяется, — объявила я, вытирая уголки глаз. — Слава всем высшим силам, которые приняли в нас участие. Голову лечить, тебе, конечно, всё равно надо, но тут, по крайней мере, не требуется немедленно нестись к психиатру. Последствия черепно-мозговой или посттравматическое расстройство тоже, само собой, не сахар, но лучше так, чем оказаться в одном доме с пироманьяком.

Зак, кажется, скрипнул зубами. И посмотрел Ну Очень Выразительно.

Я подняла руки в знак примирения — одеяльный узел на груди немедленно развалился. Видимо, тоже предложил примириться.

Взгляд Морелли еще потяжелел, но, парадоксальным образом, стал намного приятнее.

Нет, одеяло я всё же запахнула — у нас же здесь серьезный разговор!

…хотя не особенно усердствовала.

— Марша, у меня на браслете — древнеегипетский феникс, а у меня в руках сами собой загораются вещи. Тебе не кажется, это что-то значит?

— Кажется! — легко согласилась я и повозилась на кровати: в спину сквозь одеяло что-то упиралось. — Это значит, что ты идиот! Это всё иносказательно. И-но-ска-за-тель-но.

Я сунула под спину руку и попыталась нащупать то, что больно давило мне в почку. Или в печень — черт его знает, что там у меня.

Зак, устав наблюдать за тем, как я ерзаю (а у нас же здесь, если что, серьезный разговор!), в один шаг приблизился ко мне, ухватил меня за подмышки. Собственная нагота его не смущала, и мой вес — не скажу, сколько фунтов прекрасных рабочих мышц, — он удерживал без труда.

А потом еще и тряхнул. И даже не тряхнул, а легонько потряс. Из складок одеяла на пол что-то выпало, Зак поставил меня на ноги, наклонился и вручил мне протеиновый батончик. Я обрадовалась ему, как родному: еда!

Захлебываясь от жадности, ободрала упаковку и немедленно откусила.

Сейчас расплачусь. Хорошо-то как, а!

Я протянула перекус Заку.

Он хмыкнул, сел рядом. Взял и тоже откусил.

А я объявила:

— Морелли, не было в Древнем Египте магии, что бы ни вешали на уши нашим согражданам голливудские блокбастеры. Одно сплошное мистическое мышление — и никакой магии. Бенну просто символ, возгорание — просто от старой проводки, а ты — просто тридцать три несчастья, и руки у тебя кривые, когда дело не касается еды и секса.

Зак, выслушавший мой успокаивающе-мотивационный спич с ироничным выражением на смазливой итальянской физиономии, хмыкнул и вернул мне то, что осталось от батончика.

М-м-м! Как вкусно, так и сожрала бы в один укус!!!

Надо все же нормально питаться, а то сегодня у организма две интенсивные тренировки и куча стрессов, а калорий перепало пшик…

— Так что не забивай себе голову, Зак.

— Я понял, — задумчиво отозвался он. — Не забивай, а лечи…

— …Бабуль, привет. Мне нужна огнеупорная простыня!

— Зачем?

— То есть, так, да? Ты сама предлагаешь мне заключить договор, обещаешь поддержку, я начинаю работу... А ты — "зачем"?

Молчание в трубке звучало для меня музыкой звезд. Песнью сирен.

Когда пожаротушение окончательно состоялось, и Зак, по моему настоянию, обследовал все возможные места прохождения проводов в стене (несмотря на его утверждения, что это невозможно, — что значит "невозможно"? Стена есть, пусть проверяет!), застолбил себе право первой очереди в душ и тут же им воспользовался.

А я и не возражала: аргументация у него была беспроигрышная: “Сейчас ополоснусь быстренько и соображу обед”. С такими доводами спорить — это надо дурой быть.

И если вначале я еще рассматривала игривую мысль, а не помыться ли нам вместе, — сугубо для экономии времени! — то после слова “обед” она рассосалась быстрее, чем калории белкового батончика, разделенного на двоих.

На данный момент я и сама успела принять быстрый душ и теперь, улучив минутку, засела в опустевшей спальне, чтобы выполнить свои социальные обязанности (а поддерживать глубоко пожилую родственницу в тонусе — это естественная социальная обязанность всякой заботливой внучки).

Моя родственница как раз подвергала осмыслению мою заботу.

— Если ты имеешь в виду тот наш договор, согласно которому ты заводишь мужа и ребенка, то я озадачена, — признала Ба наконец. — Ты собираешься беременеть от кого-то настолько неподходящего, что после этого его лучше сжечь? И заранее продумываешь, как будешь убирать улики?..

Еще чего, он уверяет, что сам кого хочешь сожжет, с моего постельного белья уже начал. Но этого я бабуле не скажу.

Не потому что она не поверит, не поймет, осудит, — а потому что примчится немедленно с горящими глазами проверять всё лично и, не приведи Дева Мария, что-нибудь лишнее узнает. И всё: дальше — только эвакуация региона. А как в условиях эвакуационных мероприятий возвращать на место браслет, который у меня лично из-под носа украли? Вот то-то и оно.

— Ба, ты мне доверяешь?

— Нет! — без малейших колебаний ответила Ба, и я почувствовала себя польщенной: всё же для такой откровенности необходим определенный уровень доверия!

И со вздохом призналась:

— И я тебе нет... А огнеупорную простыню достанешь?

Сопение в трубке дало понять, что бабушка, в отличие от меня, польщена не была.

Мы помолчали. Я думала о том, может ли отыскаться достаточно большой кусок ткани с нужными параметрами у нас в музее. По всему выходило, что вряд ли — не нужны музею такие принадлежности.

— Марша?..

— Бабушка?

— Внуки, Марша!

— Огнеупорная простыня, бабушка!

—...

— Хорошо, я постараюсь достать. — И, после непродолжительного молчания добавила: — Что бы ты ни задумала, надеюсь, это выгорит.

Ой, нет. Нет-нет-нет! Надеюсь — НЕ выгорит!

Вниз после успешно проведенных переговоров я спускалась довольная собой, бабулей и миром в целом.

— Минуту, я сейчас закончу, и можем обедать.

Морелли, как всегда, спиной определил мое появление, и я невольно призадумалась: как же его с такими талантами умудрились огреть по башке?

Мысль была неприятная, и я постаралась ее задвинуть.

— А что у нас на обед? Не знаю, что ты задумал, но мясо на противне не выглядит так, будто им можно пообедать прямо сейчас.

Желудок, оценив ситуацию, решил, что полностью со мной согласен, пропел грустную руладу и на всякий случай свернулся узлом.

Зак, маньяк кухонный, оглянулся через плечо (прекрасное плечо!) и усмехнулся столь выразительной декламации:

— Это потому, мисс Сандерс, что мясо на противне — это наш полезный и правильный ростбиф на ужин. А на обед будут сэндвичи с ветчиной — не очень полезные, конечно, зато быстрые, в чем и состоит их историческое преимущество. Потому что, чувствую, если в тебя быстренько не бросить какую-то еду, ты переваришь саму себя и примешься за меня.

Не выдержав, я рассмеялась:

— Ты такой умный!

Подошла к нему ближе, но на расстоянии шага остановилась, не решившись почему-то обнять и прижаться к голой спине (опять полуголый, вот что с ним делать!).

Зак моими сомнениями о личных границах и допустимой навязчивости не разделял. Всё так же не глядя на меня и не слишком-то отвлекаясь от разделочной доски, он завел руку за спину и вслепую притянул меня к себе. Бездумным жестом человека, который занят своими мыслями и не слишком-то контролирует привычные действия, подтянул мою руку к губам, поцеловал ладонь и пристроил ее, поцелованную, на свой живот, так что теперь я обнимала его за талию, прижавшись щекой к плечу.

Э-э-э… Ну… Ладно. Значит, у нас в паре так можно, да?

Господи Иисусе Христе, у нас, кажется, пара.

Мысль, несмотря на свою очевидность, была внезапной.

Некоторое время я об нее озадачивалась, потом сообразила, что небрежный жест Зака, — символический жест приязни — можно и вернуть. Даже нужно и правильно вернуть.

И легонько поцеловала его в основание шеи, туда, где она переходит в спину. Зак откинул голову назад, и я поддалась порыву — потерлась о бархатистый ежик. Так и знала, что это будет приятно!

— Так что ты там назвонил?

— М?..

— В своей вылазке. Ради которой рисковал здоровьем и секретностью!

— М… Да не очень-то рисковал. И не очень-то назвонил… Давай не сейчас? Лучше кино какое-нибудь посмотрим. Нужно голову перезагрузить… Жаль, что у тебя нет телека на кухне, можно было бы устроиться на диване под одеялом с сэндвичами и кино.

Клянусь, я не знаю как так вышло! Подозреваю, здесь замешан гипноз. Ну или мне во время секса выбросом эндорфинов повредило лобные доли мозга, других идей нет. Но я только на минуточку отвлеклась на какую-то мысль, а потом услышала, как мой рот открывается, и из него вылетают слова “Мы можем съесть сэндвичи на диване в кабинете”.

Глава 9. Магии нет, есть наука!

Зак

Признание о моих новых сверхъестественных способностях прошло гораздо легче, чем я боялся. Марша не приняла его всерьез, и её сложно было за это винить. Я бы тоже не поверил. И тоже бы поржал.

Это сейчас мне не до смеха.

С другой стороны, с меня взятки гладки: я как честный человек предупредил, во что при случае буду тыкать. А дальше или она убедится, что это правда, или я найду логическое объяснение происходящему.

Идея перекусить под киношку мне пришлась по душе. Пища телесная: сэндвичи, овощной салатик, вместе с тарелками и кофе отправились наверх, в кабинет, к пище духовной. Всё это весьма уютно расположилось на журнальном столике. Марша сказала, что без пледиков будет уже не то и ускакала в спальню, а я присел на корточки возле тумбы с видеокассетами. Художественных фильмов было не очень много, больше документалки. Отдельно стояли кассеты, подписанные от руки.

— Выбрал что-нибудь?

Я обернулся. Хозяйка вернулась, как обещала, с пледами и подушечками. Всё это добро она тащила стопкой, придерживая сверху подбородком.

— О, кое-кто любит не только Древний Египет, но и комфорт?

— Жаль, что любить их приходится по очереди. С другой стороны, чувства в разлуке только ярче!

Я попытался было броситься на помощь, но Марша ссыпала всё на диван.

— Ну, делись, что там? — Она нависла надо мной кудрявым облаком волос.

— Предлагаю по теме урока! — Я протянул кассету с нагремевшим в прошлом году блокбастером “Мумия”.

Марша закатила глаза:

— Как знаешь, я сразу говорю: буду бухтеть! — Она решительно забрала кассету. На фирменной коробке Фрейзер защищал милашку Рэйчел Вайс, а за ними ямами-глазницами и дырой-ртом разверзлась пустыня.

— Ты красивей!

— Само собой! — буркнула Марша. — Она же криворукая идиотка, Зак! Если бы у меня работала такая растяпа, она бы уже через неделю написала заявление по собственному, и мы бы расстались, недовольные друг другом!

— Во-первых, она работала в библиотеке, а не в музее. А во-вторых, ты ей просто завидуешь! — не удержался я и поддел Маршу: не она ли упрекала меня отсутствием чувства юмора?

— С чего бы это? — Она угрожающе воткнула руки в бока.

— У неё приключения и Фрейзер, а у тебя скучный музей и я!

— Ну знаешь! — Марша надулась, и я подмигнул. — Не настолько ты хуже Фрейзера! — неожиданно закончила она, и я даже растерялся.

Она беззаботно рассмеялась.

— Зак, за любой, абсолютно любой эпизод с участием этой, с позволения сказать, героини, в приличном научном обществе… Как интеллигентно сказать: “валят за космы на пол и мочат ботинками”? Я не в состоянии смотреть этот фильм, не закрывая лицо пятерней. А если закрывать, то всё равно ничего не видно!

— Неужели всё настолько плохо? — не поверил я.

— Намного хуже! — Она закатила глаза. — Там, где в сценах отсутствует “Иви”, присутствуют такие исторические ляпы, что даже актер, играющий Имхотепа, не исправляет ситуацию. Кстати, настоящий Имхотеп, советник фараона и великий архитектор, жил на полтора тысячелетия раньше, чем фараон Сети I, наложницу которого он, якобы, соблазнил. Великий человек был, к слову, его как бога почитали!

Марша многозначительно подняла указательный палец, подошла к столу, взяла сэндвич и откусила. Я терпеливо ждал, пока она пережует и продолжит свою речь, потому что никогда нельзя быть уверенным, что именно из, казалось бы, бесполезной истории Древнего Египта, может пригодиться в жизни.

— Анк-Су-Намун, соблазнившая киношного жреца, на самом деле была сестрой Тутанхамона и на момент, указанный в фильме, была дамой весьма почтенного возрасте.

— Так неинтересно! — расстроился я и тоже приобщился к еде. — Никакого, значит, убийства фараона не было…

— Ну почему? Было. Известно оно как “заговор в гареме” и случилось сто лет спустя, и не из любви к жрецу, а к сыну! Юноша, известный в истории как “кричащая мумия”, был умерщвлен и упокоен, лишившись всех фараонских почестей в будущей загробной жизни. Так что история Мумии — древнеегипетский франкенштейн. А уж обо всей этой магии-шмагии, мистике-шмистике я просто молчу!

Я придвинулся к Марше поближе и легонько толкнул её бедром:

— Ты не могла бы помолчать на эту тему чуть громче? Мне не слышно.

Она фыркнула:

— О чем там говорить? Вот насмотрятся люди таких фильмов и начинают верить во всякую дичь, вроде великой древней магии. — Её лицо скривилось от брезгливости. — И несут деньги разным шарлатанам и просто мошенникам, чтобы решить свои проблемы с помощью волшебной палочки.

— А на самом деле никаких чудес не существует? — Буквально неделю назад я был в этом столь же уверен. Тогда у меня на руке не было браслета, который не снимался, мне не снились сны о том, чего я не мог знать, ожоги не залечивали смертельные ранения, и всё вокруг я тоже не подпаливал.

— Зак, ну ты издеваешься, что ли? Или тебя действительно по голове приложили? — раздосадовано возмутилась Марша. — То, что в древности казалось магией, стало основой современных знаний. Тот же порох. Или чудесная японская оружейная сталь, из которой теперь льют рельсы. Господи Иисусе, да вся химия выросла из “магии”. Всё, не беси. Убери эту “Мумию” с глаз моих долой, и давай посмотрим что-нибудь более безобидное для нервов!

Я с сожалением поставил кассету на полку. С другой стороны, кто мне мешает посмотреть мне этот фильм в одиночестве, когда Марша уедет на работу? Никто!

— А давай тогда “Людей Х”? — взял я другую кассету.

— Давай!

Я аж оторопел от такой покладистости. Быстро, пока она не передумала, сунул кассету в гнездо, нажал старт с дистанционки и подсел к столу.

На экране высветилась устаревшая заставка: век за окно уже был двадцать первый. Я положил себе еды в тарелку, накидал её немного в желудок и наконец снова обрел способность говорить:

— Здесь же тоже про магию?.. — осторожно начал я, опасаясь, что Марша сейчас вспыхнет, и совместный просмотр накроется.

— Вообще ни разу! Здесь про мутации! — с умным видом возразила она, я ткнул её локтем под ребра и она прыснула. — Зак, это фантастика! Это другое! Здесь рассказывают о возможном будущем, а не перевирают прошлое.

— То есть в то, что супервозможности существуют, ты веришь?

— Нет, конечно! Но, в отличие от древнеегипетской магии, в них никто и не верит!

— А-а, — проявил я понимание вопроса.

Мое желание посмотреть фильм о суперах возникло не просто так. Марша фыркала по поводу “Мумии”, однако признала, что всё, о чем говорилось в сюжете, было на самом деле. Пусть не совсем так, но так или иначе.

И если она права, и то, что считалось магией, стало какой-нибудь физикой или химией или, на худой конец, машиной для мутаций, то за моими поджигательскими способностями тоже должен стоять какой-нибудь рациональный механизм — раз уж такой эксперт по магии и сверхъестественному столь уверенно об этом заявляет. Кто-то уже обладал таким раньше. Значит, это уже изучили, зафиксировали и, немного переврав, чтобы никто не догадался, как было на самом деле, показали в фильме.

Господи, разве я додумался бы такой чудовищной чуши какую-нибудь неделю назад? Да ни за что! Я бы смотрел кино, дивился бы чудесам, вздрагивал от спецэффектов, сердце бы набирало обороты от экшена… Но нет! Я сидел и высматривал на актерах браслеты! Или что-нибудь, на них похожее.

Мы быстро доели то, что стояло на столе, и, поставив фильм на паузу, я сбегал за остатками вчерашнего пирога. Днем он зашел ничуть не хуже, чем ночью. Потом мы пошли вниз готовить ужин. Точнее, ужин готовил я, а Марша делала критический разбор “Людей-Х”. Но выходило это у неё весело, с огоньком, так что я едва не сжег ризотто. В этот раз нормально, на плите. Не руками.

Хотя, возможно, и сковороду перенагрел, кто теперь проверит?

После ужина мы решили принять душ. Уже не помню, кто из нас предложил, а кто горячо поддержал, но в душе всё вышло душевно и без урона для имущества. Я отнес чистую и довольную Маршу в спальню, уложил на кровать, она притянула меня к себе, и я не стал отказываться.

Кто бы отказался?

Уткнулся носом в кучеряшки, пьянея от запаха, притянул к себе спиной и решил, что сейчас самое время задать вопрос, который я не осмелился задать за весь день:

— Марша, можно с утра воспользоваться твоим компьютером? У меня появились кое-какие идеи по поводу моего расследования…

Я ожидал расспросов на тему, откуда они появились и в каком виде, если для них нужен компьютер, но не угадал:

— Делай, что хочешь, — она зевнула. — Ты меня затрахал уже. Дай поспать!

Я хохотнул ей в затылок и поцеловал в шею.

Она легонько ткнула меня локтем, — да понял я, понял! — поуютнее устроилась у меня на руке и очень скоро засопела.

У меня со сном пока складывалось не очень, и я крутил в голове, как буду завтра работать с дисками и какими словами буду объяснять, почему не рассказал о них сразу. Откуда они у меня взялись, и почему мне нужно обратиться к психиатру… Я и так на фоне Марши Сандерс чувствовал себя Страшилищем из страны Оз, которому не хватает ума. А тут ещё и с психическими отклонениями. Совсем не факт, что крепкое тело сможет компенсировать дефицит остального.

В общем, план у меня был такой. Для начала — проверить, что же там у меня записано. И записано ли вообще что-нибудь. Я по-прежнему не был уверен в своей психике. Потом выбрать материалы, которые касаются исключительно убийств, и ещё раз взглянуть на них трезвым взглядом: вдруг то, что показалось мне серией, на самом деле показалось. И уже потом, имея на руках аргументы, разговаривать с Маршей.

А если аргументов не будет, то к чему и разговор затевать?

Договорившись с собой, я зевнул и тоже попытался уснуть.

Спал я поверхностно, словно разделившись во сне: четко ощущал, что одна часть меня сквозь сонную расслабленность продолжает бдительно мониторить окружающее пространство, методично отфильтровывая звуки окружающей действительности и признавая их условно безопасными. Вторая часть сознания смотрела сны. Они были не такие, как те, в которых Хатшепсут-Марша сводила с ума Нехши-меня. К счастью, в этот раз сны были другие: блеклые картинки, всплывали в мозгу неясными, словно выцветшими. То идущая по песку пелена огня, то огненный кокон, вставший над носителем и удерживающий град стрел, то разворачивающийся вихрь огня... Во сне это казалось мне воспоминаниями — обтрепавшимися и древними, утратившими эмоциональную значимость. Было и было. Ну да, когда-то кто-то учился управлять пламенем. Проверял границы своих возможностей. Выяснял, что можно сделать так или вот так.

Лучше бы как постельное белье не поджигать, показал.

Но того, кто был во сне, постельное белье и горелые полотенца волновали мало, он учился великим вещам. Картинки его тренировок смутно брезжили в мареве дремоты, дрожали, словно мираж, и таяли, сменяясь следующим сном-выдумкой-воспоминанием, как зыбкая песчаная поземка над слежавшейся толщей бархана.

Проснулся я, как ни странно, выспавшимся, отдохнувшим и на рассвете.

Спасибо, ять, организм!

Глава 10. Свежий взгляд

Зак

— О, а что ты тут делаешь? — вопрос Марши застал меня врасплох.

Утром я вполне успешно реализовал свой план: проснувшись, выпутался из Марши, спустился в кухню. По дороге поймал себя на мысли, что чувствую себя как дома, будто живу здесь целую вечность. Потом поднялся в кабинет с дисками — и кофе, да простит меня хозяйка, но эта вредная привычка уже вбита в меня до самой печени!

Я дождался, пока загрузится компьютер, — на мое счастье, без пароля, — и погрузился в содержимое дисков. Постепенно в голове всплывали детали десятков дел, но я упорно выискивал только три, и теперь передо мной на мониторе располагались фотографии с тех мест преступлений.

Две из них — с жертвами грабежей, в которых были похищены браслеты. Как ни странно, я успел положить в камеру новый диск с материалами по Бешеному Рику, хотя случилось оно всего за два дня до пожара. Свежак, прямо из печи! Позавчера я ещё не знал о браслетах, но как по мне, эти преступления были практически близнецами-братьями.

Судя по отсутствию следов взлома, преступников впускала сама жертва. МакФерсон и Рик не просто открыли двери злоумышленникам, они заранее отпустили прислугу и отключили камеры слежения. Но это вообще было характерно для грабежей, над которыми мы бились больше года: у преступников были ключи, все обитатели покидали дома по очень важным делам, и непонятно кто и как перед выходом выключал сигнализацию. И потому в большинстве случаев ограбления обходились без жертв — кроме Рикардо Рамиреса и Брюса МакФерсона.

Открыв дверь своим будущим убийцам, жертвы, не оказывая сопротивления, проходили к сейфам и ложились возле них плашмя. Им перерезали горло, и они лежали так, пока не умирали. Не пытались зажать рану или просто за неё схватиться. Не боролись с нападавшим. Не роняли ничего при падении. И было совершенно непонятно, как их обездвиживали.

В заключениях судмедэкспертов были описаны гематомы на голове, хотя я точно помнил, что их не было. Согласно анализам, в крови жертв не было обнаружено алкоголя, лекарств, ядов и других веществ, которые могли бы лишить способности двигаться взрослых, физически крепких (а если говорить о Рикардо — мощных и тренированных) мужиков. Не знаю, правда, насколько можно доверять документам. Может, убийца использовал какие-нибудь хитрые китайские точки акупунктуры, о которых я знал из кино? Но после вчерашних лекций авторитет кинематографа как источника информации для меня окончательно рухнул до отрицательных величин.

У этих двух преступлений совпадали условия, пусть характер раны и оружие были разными, но было ещё третье. Точнее, первое.

И оно очень сильно отличалось от этих двух.

Это случилось два года назад — в позапрошлом июле. Тогда я ещё работал в отделе по расследованию убийств. На фотографии стояло двадцать первое, но тело пролежало сутки, прежде чем его обнаружили. Я не был невинной ромашкой, но эта смерть ужасно потрясла меня. Наверное поэтому я упорно пытался во всем искать следы убийцы, который так и остался не найденным.

Его обнаружили в заброшенном доме недалеко от вокзала: окна выбиты, стены изрисованы граффити, следы нечистот — место использовали в качестве отхожего… И лежащий в запекшейся крови труп. Деяние квалифицировали как преступление на почве религиозной ненависти. Жертву опознали — это был иммигрант из Сирии, он перебивался случайными заработками как чернорабочий. Истощенное обнаженное тело было уложено в форме креста: руки в стороны, ноги вместе. Конечности приколочены к полу гвоздями, что можно было рассматривать как отсылку к христианству, тогда как мужчина был мусульманином — из чего и выросла гипотеза о ненависти на религиозной почве.

А еще у него не было фаллоса.

Он был отрезан.

По живому.

Я потом пару ночей нормально спать не мог, и потом ещё должное время мне снились кошмары. Кто бы мог подумать, что я — такой неженка? Из этой части убийства сделали вывод, что причиной убийства стала месть за сексуальное насилие, причиненное иранцем, или супружескую измену. Но на мой взгляд, это была чушь.

Он реально крезанутый на всю голову был, этот убийца. Тело обвел мелком, а под головой нарисовал мишень: круг с точкой в центре. Причиной смерти стала резаная рана на шее, как росчерк: сначала преступник поперечным надрезом рассек гортань, и потом — прямой линией под острым углом сонную артерию.

И точно так же был убит МакФерсон!

Передо мной лежали две фотографии, и я не мог заставить себя поверить, что такое идеально точное совпадение — случайность.

— …Марша, скажи как абсолютно незаинтересованное лицо: эти убийства можно назвать серией?

Она встала за моей спиной, и я изогнулся, чтобы взглянуть на её лицо.

— Это то, что ты вчера “назвонил”? — уточнила она вскользь, и до меня вдруг дошло: мне же не нужно оправдываться и объяснять, как диски оказались в камере хранения. Я вообще про камеру хранения могу не говорить. Мне же могли их передать, в конце концов!

Ну душе сразу стало легче.

— Ничего так бабу накрыло! — выдала Марша глубокомысленно.

— При чем тут “баба”?

— Выдрать член с корнем — очень распространенная женская угроза, — взглянула она на меня не без намека. — Нечего было лапать книги грязными лапами!

Я поднял руки: да ну к черту! От добра добра не ищут, особенно когда на поиски нет ни сил, ни времени, ни желания.

— Слушай, мне не до шуток. Я из отдела убийств из-за этого ушел.

Я доказывал, что это — серия, но мне заявили, что я помешался на том, первом убийстве. Что мне нужно голову лечить. Учитывая то, что сейчас со мной происходит, с высокой вероятностью, это был дельный совет. Но тогда я подал заявление на перевод из отдела убийств в отдел грабежей к приятелю Рону Куку. Тому просто были нужны грамотные спецы, а кто пойдет в отдел, где одни беспросветные висяки?..

— На первый взгляд — нет. Любопытно, где только не найдешь следы Древнего Египта! Видишь? — Она взяла со стола ручку и ткнула в стилизованный глаз среди граффити на заднем плане. — Это символ Уаджет. А другие фотографии с места есть?

Я пригляделся к покрытой разнообразными, с трудом распознаваемыми символами стене:

— Ты о чем?

— Вот, видишь? — Она ткнула пальцем мне в браслет, и меня как током прошило. Вроде золото не должно проводить статическое электричество, не? Может, это всё же не золото?

Я посмотрел, куда показала Марша, потом на стену. Да, на стене действительно можно было рассмотреть что-то, похожее на символ с браслета: стилизованный глаз с бровью, из которого вытекала слеза. Хотя вычленить это из визуального шума смогла бы только мисс Сандерс.

— Слушай, ты предполагаешь, что все эти убийства связаны с браслетами, верно?

Я неуверенно кивнул. Не то чтобы прямо такое предполагал, особенно тогда. Но с учетом всего, что творилось сейчас в моей жизни, выходило так.

— Значит, ищем египетский след! — Глаза Марши горели так, будто она и была тем маньяком.

— В смысле, тебя вообще тут ничего не пугает?

— Ты просто мумий вживую не видел!

— Потому что ты мне вчера не дала! — Я качнул головой в сторону видеомагнитофона.

— Я тебе не дала?! — возмутилась Марша, тыкая пальцем себе в грудь. — Я тебе дважды дала! Но это было вчера, — вскользь обронила она.

Я перетянул её к себе на колени. Я понял намек! Сейчас немного поработаем, найдем “египетский след”… Впрочем, у меня было подозрение, что Марша Сандерс способна обнаружить его даже там, где его никогда не было. Открыл директорию с фотографиями первого дела и пролистал, чтобы она могла выбрать: вот с другого ракурса, вот без трупа.

— Фотография меня, разумеется, пугает, — словно уловив мой настрой, вернулась она к изначальной теме. — Мыслью, что где-то ходит человек, который это устроил, недообследованный и на свободе. — Она завладела мышкой и в буквальном смысле взяла просмотр в свои руки.

Она снова открыла фотографию, где тело уже унесли.

— Я думала, что полицейские тела белым мелком обводят! — Она обернулась ко мне. — А тут синим.

— Марша! — наконец-то и у меня появилась возможность закатить глаза. — Полицейские не обводят тела мелком! Никаким! Это киношное клише! А жертву обвел убийца, и почему он это сделал синим восковым мелком, можно только догадываться. Лично я не догадался. Возможно, это было жестом устрашения для жертвы. Хотя, судя по анализу крови, напугать его на момент убийства было нереально.

— Это как?

— Да он был пьян вдребезги! Примерно за час до смерти он ужрался вином до свинячьего визга. По всей вероятности, в теплой компании. Я даже не уверен, что он чувствовал, как ему руки-ноги гвоздями прибивают.

Марша, казалось, пропускала мои слова мимо ушей. Насколько я видел, всё её внимание было сосредоточено на фотографии:

— Слушай, это же анкх! Ну символ!

— Где?

— Зак, ну я ж тебе сто раз уже показывала! Вот! — Она снова ткнула пальцем в браслет. В этот раз обошлось без статики, но ткнула она так, будто браслета там вообще не было, голая кожа. Палец указывал на крест с петелькой вместо верхней перекладины.

— И где ты его здесь нашла? — Я принялся шарить взглядом по стенам.

— Да вот же он! На самом деле он не труп обводил, а нарисовал вокруг убитого анкх! — Воистину, свинья везде грязь найдет, а египтолог — египетские символы!

— А почему не крест? На крест больше похоже!

— Потому что, видишь, здесь дырка!

— Это не дырка, это мишень!

— …В крайнем случае, — будто не слышала меня Марша, — это солярный символ Амона-Ра: круг с точкой в центре! У мишени кольца прорисованы. И вообще, ты на нашей стороне или на их?

— Я на стороне истины! — Пафос у меня аж из ушей лез, кажется. — Ну ладно, если мы придерживаемся теории “египетского следа”, то анкх выглядит логичнее, чем просто крест и убийство на почве религиозной ненависти.

Там и место такое…

Подходящее.

Средний Запад, особенно его северные штаты, нельзя назвать самыми религиозными. Но в Эверджейле было много церквей: католические костелы соседствовали с евангелистскими Домами молитвы, лютеранскими кирхами и иудейскими синагогами. Абсолютное большинство населения здесь составляли представители северогерманских народов, которые в свое время выдавили отсюда коренных индейцев. Вездесущие азиаты и потомки вывезенных из Африки рабов находились в нашем штате в меньшинстве и большинством были не особо любимы. Они селились своими общинами, жили по своим законам, и не слишком жаловали нас, представителей закона. Однако самой малочисленной диаспорой здесь, безусловно, оставались мусульмане, представленные в Эверджейле отдельными группами сезонных мигрантов.

Убийство произошло на самой окраине Южных Складов — стороне, которая оказалась отрезана от основного города железной дорогой, — со стороны Черной Ямы — афроамериканского гетто. Сириец мог влезть в сферу интересов местных черных, но возможно, место выбрали просто потому, что здесь никто ни за кем не следит и старается не задавать лишних вопросов.

И, по возможности, вообще не появляться.

— Зак, а другие фотографии есть?

— Есть! — покладисто согласился я. — Но не у меня.

— А где дело было?

— В Нижних Заброшках.

— Поехали на место! — Марша подскочила.

— Марша, два года! Прошло два года! Если ты надеешься найти на месте этот анкх, то его сто процентов затоптали. Там всё уже тысячу раз завалило грязью и дерьмом.

— А я уже три года как на раскопки не ездила! Поехали! Ну чем ты рискуешь?

Я выразительно на неё посмотрел.

— Да ладно! Кто тебя там узнает?

— Марша, это такое место, что лучше бы меня там узнали, чем нет.

— Зак! Все уважающие себя преступники в субботу в это время суток спят! Мы быстренько: соберемся, заскочим, пофотаем и домой. А?

— Что, даже не и позавтракаешь?

— Да ты опытный искуситель, Закери Морелли! Ладно: завтракаем, собираемся, едем, фотаем, возвращаемся. М? — Она оглядела меня сверху вниз и обратно. — Нет. Принимаем душ, завтракаем, собираемся и едем! Возражения не принимаются!

Ну да, прежде чем нам надерут задницу, было бы неплохо её помыть.

Глава 11. Находчивость и смелость (Слабоумие и отвага)

Марша

Пейзаж на месте, куда я практически силой приволокла нас с Заком, открылся удручающий: пустые глазницы мертвых домов с поехавшей крышей, одичавшие деревья, которые вламывались в человеческие жилища и захватывали всё больше и больше территорий…

Мусор, запустение и без труда додумываемый запашок общественного туалета создавали типичную для подобных мест депрессивную атмосферу. Маленький филиал Детройта, города-призрака.

Юго-западные пригороды Эверджейла, отрезанные от города железной дорогой, формально носили разные названия, но в народе за ними закрепились общее имя “За железкой”, которое напрочь игнорировало официальное территориальное деление, и скверная репутация.

Относительно благополучные районы среднего класса не пережили соседства с Черной Ямой — чернокожими кварталами. Местное население сбежало подальше от разгула криминала и разборок местных банд, списав в убытки обесценившуюся недвижимость.

Одна, даже днем, я бы сюда без веских причин не полезла — даже с моим опытом работы в местах с дурной славой. Впрочем, именно этот опыт и научил меня, помимо прочего, рисковать головой только в тех случаях, когда имеется цель, и она того стоит.

Пока я с интересом разглядывала райончик сквозь лобовое стекло, Зак на заднем сиденье молча воплощал в себе олицетворенное несогласие: недовольный и прямой, как будто лом проглотил (на самом деле — монтировку сзади за пояс джинсов засунул).

Нам пришлось немного попетлять, пока, наконец, впереди не появился искомый дом: старый двухэтажный коттедж из бруса с выступами-эркерами, на которых некогда держалась крыша крыльца. Теперь, рухнув, она по диагонали перекрыла главный вход в здание. Но ничего, судя по возрасту постройки, их, входов, как в моем доме, должно быть ещё два. Надеюсь, они в лучшем состоянии.

Вероятно, когда-то фасад был оштукатурен. Но теперь брусья, выгоревшие от солнца и почерневшие от грибка, торчали наружу, как ребра мумии. Из всех окон лишь одно чудом сохранило остекление. В провалах пустых рам виднелся брошенный при переезде скарб. Здесь и без маньяков было ссы… Страшненько, в общем.

Хотя по сравнению со своим соседом дом держался молодцом. Тот ещё не рассыпался на части только потому, что его мыши загадили. Даже я со своим Египтом головного мозга не рискнула бы зайти в такое здание. Разве что с целью самопогребенья.

— Ты уверена? — Зак перевел взгляд со строений на меня.

— А куда деваться? Приехали же!

— Можно поехать обратно. Пока машина на ходу и в полном составе. — Он посмотрел в зеркало заднего вида. — Не уверен, что это надолго.

— Так мы же по-быстрому! — Я отстегнула ремень безопасности и дернула рычаг замка.

— Сидеть! — На мое плечо легла тяжелая рука. — Сперва я. Выйду — заблокируй двери.

Он вышел и коротким неуловимым движением переложил монтировку из-за пазухи в рукав. Я дисциплинированно сидела на месте, пока Морелли зыркал по сторонам. Он обошел оба дома, заглянул внутрь и наконец поднял палец вверх. Что ж. Здесь тот самый случай, когда отсутствие плохих новостей — охренеть какая хорошая новость.

Я выбралась, пристроила на капот рабочий рюкзак и огляделась уже наживую, чувствуя, что снова в поле. И снова, как в первый раз, меня разбирают предвкушение и азарт. И будто опять где-то за плечом стоит дедушка, сосредоточенный, надежный: он приехал учить внучку быть полевым ученым. Быть археологом. И опять где-то (в моей памяти, но словно здесь и сейчас) хехекает бабушка, подкалывая нас с дедом: “Вас сейчас друг от друга не отличишь, оба — чисто гончие, хвосты не стучат по бокам только потому, что в процессе эволюции отвалились!”.

Пока Зак, стоя со мной плечом к плечу, переживал за мою тонкую душевную организацию, которую могли непоправимо травмировать городские трущобы, я зарылась в укладку, доставая самое необходимое, то, что разложу по кармашкам пояса для инструментов.

Это, конечно, не настоящий полевой выход, так что понадобится немного. Самыми необходимыми мне виделись перчатки: не голыми же руками здесь ковыряться? Что ещё? Складной нож, шпатель — нет, два шпателя! — щетка, рулетка (рулетку в карман), лупа.

Так, фонарик не забыть!

Вот фонарик я как раз и нашла. Вынырнула, щелкнула кнопкой, проверяя, исправен ли. Погасила тонкий белый луч и повернулась к Заку:

— Кто снимает, ты или я?

Зак, который явно предпочел бы снимать другое и в более подходящем для этого месте, вроде моей спальни, хмуро постановил:

— Ты. Я бы предпочел иметь руки свободными.

Я кивнула: для монтировки. Разумно.

Появление местной шпаны я определила по Морелли: по тому, как он напрягся, изменил положение тела и сделал вроде бы небольшой шаг, но так, что оказался между мной и ними.

В принципе, глупо было мечтать, что нам удастся обернуться туда-обратно и не встретиться с местными: плохая репутация сама собой не возникает.

Я оглянулась: так и есть. Стая.

Ну… так себе стая. Стайка.

Все темнокожие, все парни.

Пара здоровых лбов в окружении подростков помладше. Самое поганое сочетание: крупная стая могла бы и не счесть парочку белых на раздолбанной тачке интересной добычей. Шушера постарше тоже скорее всего прошла бы мимо, ограничившись парой-тройкой угроз и изъявлением почтения к ним с нашей стороны.

А эти привяжутся точно: им и авторитет среди местных нарабатывать надо, и бурлящие гормоны требуют самоутверждения и доказательств собственной крутости…

Косой взгляд на Зака показал, что с моими выкладками он согласен, и ему для этого даже не нужно их слышать: у него свои такие же. Внешняя расслабленность и лицо спокойное-спокойное, но поза при этом такая, когда правой руке понадобится совсем немного, чтобы предъявить гостям стальной аргумент.

Ситуация зависла в шатком равновесии, когда стороны принюхиваются друг к другу, решая, стоит ли связываться, и оценивая шансы, свои и противника.

Хрупкий момент, который не может тянуться вечно и неизбежно рухнет…

И я обрушила его сама:

— Эй, парни! — повернувшись, я обвела их взглядом а-ля “бабуля Дебора Уайт сейчас будет нести дичь студентам, а кто не отделит зерна от троллинга, будет иметь незачет и семестр осмеяния”. — Это здесь мужика убили и член отрезали?

По компании подростков будто прошла волна: еще не выбрасывая их из боевого режима, но уже сбивая с толку.

Предводитель — рослый, сутулый, губастый, с показательно наглым взглядом — ответил не сразу. Перекинул для начала из руки в руку четки с большим крестом на них. Окинул меня “я невозможно крут и всё умею” взглядом. И только потом, демонстративно растягивая слова, с ленцой откликнулся:

— А тебе зачем, цыпа?

Я хмыкнула. Закончила проверку аккумулятора и защелкнула крышку фотоаппарата. Загадочным взглядом обвела подростков передо мной и тем самым тоном, которым маньяк предлагает жертве конфетку (а задолго до того — каким Змий предлагал Еве яблоко), спросила:

— Парни… В телевизор попасть хотите?

— Ну, главное, чтобы не в тюрягу! — глубокомысленно отозвался кто-то за спиной у главаря.

— А это не больно? — писклявым придурошным голосом спросил кто-то другой под общий хохот.

Но поставленной цели я, в общем-то, уже достигла: сбила стаю с агрессивного настроя, и уже совсем чуть-чуть оставалось, чтобы она из стаи превратилась в компанию. А потому проигнорировала “выкрики с места” с апломбом матерой училки, у которой “если хотите о чем-то меня спросить — поднимите руку и дождитесь разрешения”, продолжила:

— Я работаю на проект “Неразгаданные тайны”, канал ЭнБиСи. Выбираю место для натурной съемки следующей программы. Оно должно быть, во-первых, фактурным — чтобы в кадре смотрелось хорошо и вообще... ну, это не ваша забота, тут я сама разберусь. А во-вторых — настоящим. Без приколов, парни, на дворе двадцать первый век, и любой засранец с доступом во всемирную паутину может поймать телеканал на вранье — а каналу такого не надо. Поэтому они ставят принципиальное условие: “Неразгаданные тайны” снимают свой сериал только на основе реальных событий. Поэтому если хотите помелькать в кадре или даже выступить как интервьюер, то давайте, тащите свои задницы сюда и будете рассказывать местные байки. Про это место вообще и про мужика с отрезанным членом в частности, всё, что знаете. Только сильно не привирайте — я потом ваши россказни по трем-четырем каналам проверять буду. Кстати, “Неразгаданные тайны” интервьюерам платят. Ну?

Я обвела пацанов заинтересованным взглядом:

— Есть желающие?

Толпа стала плотнее, пока я говорила, и ближе к нам: дети скучковались, обменивались взглядами, репликами… внутри структурированного человеческого коллектива с установленной иерархией шли социальные процессы. А если не выпендриваться, то можно сказать проще: пацаны заглотили наживку и теперь ждали одобрения вожака, разрешит — не разрешит.

В целом, даже если вожак не даст разрешения, ситуация уже вышла из острой фазы и угрозы жизни и здоровью, по моим ощущениям, не представляла.

Угрозу имуществу — представляла, еще какую. Но тут ничего не попишешь: мы здесь чужаки, а имущество чужаков, если они за ним не следят, законная добыча местных, и это прописано в культурном коде всей шпаны по всему земному шару.

Получилось. Вожак, вроде бы, не давал никаких знаков, не слал сигналов, а сопляки вдруг как по команде перестали держать дистанцию и приблизились, обтекли нас с Заком и машину. Я бросила косой взгляд на Морелли — счастливым он не выглядел. Но и паникующим не выглядел тоже. Так, обычная бесстрастная морда человека, который готов при необходимости отстаивать монтировкой наши жизни, честь и достоинство. Но в принципе, а не прямо сейчас.

Значит, тоже считал, что острая фаза миновала.

С вожаком они, кстати, обменялись выразительными взглядами. Вожак скроил ухмылку “круче меня только яйца”, Зак ничего не скроил, а отвернулся: “сынок, я на твою территорию не претендую, у меня своя есть, и только попробуй ее тронь”.

Теперь, когда эти подростки не транслировали во все стороны молчаливую угрозу, они стали теми, кем и должны быть в их возрасте: шумными, безостановочно галдящими тинейджерами. Вываливать ответы на мои вопросы вот так сходу они не спешили, куда больше интересуясь ответами на свои:

— Эй, мисс, а где ваша камера?

Я смерила говорившего презрительно-жалостливым взглядом:

— Мальчик, ты тетю идиоткой считаешь? Камера здесь появится вместе со съемочной группой и охраной, не раньше!

“Не хватало еще с каналом за утраченное в ваших трущобах оборудование расплачиваться.” Я не сказала, но они считали эту часть фразы и сами.

Не оскорбились ни капли, заухмылялись, переглядываясь, довольные крутизной своей репутации среди белых.

— Для определения фактуры хватит фотографий и моего мнения, — продолжила я тоном “Дебора Уайт разжевывает материал тупым студентом и студенты у нее этот материал усвоят, хотят они того или не хотят”. — И не выделыватесь там, ага? Рассказывайте давайте, что про ту историю знаете.

То, что мой запрос снова проигнорировали, было логично и ожидаемо, и не парило меня ничуть: засранцы отлично понимали, что как только расскажут мне все, что я хочу знать, — лишатся козырей и аргументов, так что тянули как могли.

Вот Заку, в отличие от меня, это не нравилось: это я привыкла и умела договариваться с местными низами в своих поездках, соблюдать их ритуалы и держаться на рваных… Зак всегда говорил с таким контингентом сверху, с позиции силы, и потому злился, что нас раз за разом прокатывают с ответами на вопросы.

А когда кто-то из пацанов протянул руку к капоту фордика, на котором были разложены мелочи, еще не собранные мной в рюкзак, он как-то шевельнулся… вроде, ничего особенного, — но шаловливую ручку как сбрило.

— А этот, чё, тоже с телевидения? — глумливо ухмыльнулся вожак.

Если он думал, что я стану юлить, или, упаси боже, оправдываться, то пошел он к черту и там дураков ищет, а я девушка разумная. Я отпираться и не подумала:

— Нет, конечно. Я до своих лет дожила совсем не потому, что без охраны в опасные районы лезла. Не отвлекаемся, световой день не бесконечный, а мне еще внутри надо отснять. Ну? Парни, ЭнБиСи не платит ребятам вроде вас за невозможную круть. Оно платит за контент.

— А чем вы докажете, что с телека? — спросил второй парень постарше, не тот, что верховодил, и тоже покрутил четки — универсальный тренажер карманников.

— Ну-у-у, ребят, я ещё контракты не предъявляла по первому свисту. Не интересно — свободны. Я других найду.

Быстро закидала неиспользованные инструменты с капота в рюкзак и протянула его Заку в качестве демонстрации того, что я здесь главная, а он — сильный. К счастью, он не стал спорить и выделываться: накинул на плечи и отрегулировал лямки.

— Она всё врет, — вдруг заговорил пухлый мальчишка в очках, мгновенно став центром внимания. — Я смотрел эти “Неразгаданные тайны”. Там вообще не про убийства! Там про всякие… чудеса. Духов, там, привидения.

— Так всё верно. А вы что, не знали, что это было не простое убийство, а ритуальное?

— Да ты гонишь! — В голосе вожака слышалось неподдельное потрясение.

Да гоню, конечно, мальчик. Просто гоню я в сфере, в которой знаю всё вдоль и поперек, и у вас нет ни единого шанса меня поймать.

— Что, хотите узнать, что на самом деле здесь произошло? — Я обвела взглядом притихшую толпу.

— Вы медиум, мисс? — спросил тот же очкарик, который был в теме.

— Бери выше! Я — ученый! Ладно, так и быть, я вам всё расскажу. Но три условия. Первое: там, внутри дома, вы будете помогать, а не мешать. Иначе вас оттуда попросят. — Я показала подбородком на Морелли и тот изобразил из себя сложную смесь Сталлоне со Шварценеггером. — Второе: по вопросам безопасности внутри и снаружи здания вы строго и безоговорочно слушаетесь моего телохранителя. И третье: вы охраняете мою машину. Даю пятерку, кто остается?

Леса рук я не обнаружила. Эх, надо было сначала найти охранника, а уже потом сказки рассказывать. Хотя без сказок кто бы меня стал слушать?

— Ладно, десятка, — сдалась я.

— Пятнадцать, мэм, и ваша тачка будет как новая! — перешел к торгу заводила.

— Как новая — не надо. Надо, чтобы как целая. Тьфу, то есть целая!

Парень протянул руку.

— Не-не, — помотала я головой. — Сначала целая тачка на выходе, потом пятнадцать баксов.

Глава 12. Мыслить как преступник!

Марша

Зак повел нас к боковому входу — со стороны аварийного соседского дома.

— Стоим, ждем здесь, — велел он, открывая дверь. — Пока я не выйду, внутрь не соваться.

— Думаете, маньяк ещё там, мистер? — криво усмехнулся вожак стаи, показывая клычки.

— Думаю, что полы здесь такие, что если лезть напролом, тебя, как самого тяжелого, придется вытаскивать из подвала.

— Самый тяжелый здесь вы, мистер! — осклабился парень.

— Именно поэтому, — Морелли многозначительно покачал поднятым указательный палец вверх, — вы идете внутрь только тогда, когда я вернусь.

Стоило ему скрыться в доме, как мне сразу стало неуютно. Рядом с ним бесстрашную искательницу приключений для ЭнБиСи изображать было куда проще, чем без него. Я сразу ощутила себя наедине с не самым мирным образом настроенной шпаной.

— Мисс, а если он провалится, его кто будет доставать из подвала? — под хихиканье приятелей поинтересовался прихлебала лидера.

— Его-то? — Я качнула головой в сторону дома. — Его доставать не нужно. Этот сам выберется.

— А если он ходули переломает? — не сдавался парень.

— Этот выберется, если ему сломать и руки, и ноги, сверху бензином полить и поджечь, — с видом “он таких заботливых одним зубом перекусывает” улыбнулась я.

— Кого тут надо поджечь? — с самой серьезной физией уточнил появившийся Зак.

— Никого. Пока — никого, — уверила я.

— Ладно. Хорошо, — покладисто согласился он. — Пошли.

Мы гуськом прошли по короткому коридору через то, что когда-то было кухней, к тому, что тогда же было столовой. Или чем-то ещё. Сейчас было сложно утверждать, что именно было раньше.

Раньше места убийства, в смысле.

Я сразу узнала его по фотографиям.

И пятно крови с пола никуда не делось. Оно потемнело, почернело даже. Понятно: кто бы отмывал пол в заброшенном доме, куда даже мышей, и то не загонишь? А вот контур-анкх под пылью, полусгнившими останками листьев, залетевших через пустые рамы, уже практически не просматривался. И, скорее всего, здесь бывали посетители вроде той же местной шпаны, ищущей адреналин на задницу. Иначе бы восковой мелок должен был сохраниться.

Очень они живучи, эти мелки.

Я подняла взгляд на стену — туда, где по фотографии заприметила символ Уаджет. Вот он никуда не делся! Потому что по стенам никто не ходит.

— Вы знаете того, кто здесь рисует граффити восковыми мелками? — Я обвела парней взглядом.

— Ну вы, мисс, загнули! — подал голос один из подростков. — Кто же будет граффитить мелками?

— Тогда это знак, который оставил нам убийца. — Я подошла и обвела его пальцем. — Это называется “Глаз Гора” или Уаджет. Это левый, видите? Египетский бог Гор потерял его в схватке с богом-предателем Сетом. В египетской религии считалось, что Уаджет исцеляет и защищает.

— А… Это он так… — прихлебала, которому здесь, видимо, отводилась роль придворного шута, сделал возле своего паха “вжик” рукой, будто ножом, — исцелял?..

— Ты на себе-то не показывай, — хмыкнула я. — Примета дурная. Ты тут рядом где-то видишь пояснение: “Я это сделал, чтобы…” или что-то похожее? Нет? Вот и я не вижу. Наша задача — разгадать то, что хотел преступник этим всем сказать…

— Он, может, ничего не хотел сказать! — завелся тот пухленький очкарик, который на улице обвинял меня во лжи, видимо, местный умник. — Он, может, просто псих долбанутый!

— Если ты не понимаешь чью-то логику, не значит, что ее нет. — Я ткнула пальцем в небо (которое над потолком). — Вот смотрите! — Я достала из рюкзака распечатанную фотографию с места преступления без трупа. — Видите?

Парни сгрудились вокруг меня.

— А вы, мисс, что здесь видите?.. — поинтересовался-таки вожак. — Наверное, призрака убитого, которого намерены предъявить “Неразгаданным тайнам”?

Его приятели весело заржали.

— Здесь нарисован анкх! Это же очевидно! — начала заводиться я. — А это символ солнца! — Я ткнула пальцем в круг с точкой в центре, который на фотографии выглядывал из пятна запекшейся крови. Сориентировала фотографию по месту, в глаза бросилось, как там лежат тени, и вдруг меня осенило: — Потому что это восток!

Я сунула фотографию в руки вожаку, а сама стянула рюкзак и попыталась навесу нащупать в нем нужно.

— Вот! — Я показала всем компас, слава богу, он всегда там лежит. — Видите? — Я уложила его на раскрытую ладонь. — Восток! Ну верно же?

Пацаны закивали, явно не особо понимая, что к чему.

— Тогда здесь… — я показала налево, обратившись лицом к востоку. — Здесь север. И вполне логично, что здесь нарисован Уаджет. Север для египтян был связан с с испытаниями, хаосом и опасностью, которые нес бог Сет, а Уаджет защищал от них. — Меня просто распирала гордость за себя, хотя никто другой этого не оценил. — Теперь нужно всего лишь найти другие знаки-символы. Чего стоите? Все быстро искать необычные, странные рисунки, нарисованные восковыми мелками! — Здесь я ткнула направо, где располагался юг, и назад, где остался запад.

Лоботрясы ленивые!

— Мисс, давайте пятерку — мы вам любой странной фигни нарисуем, какой надо! — заверил меня самый мелкий, которого, насколько я помню, оставляли стеречь машину.

— Отставить "какой надо"! Мы же пытаемся понять логику преступника! Морелли, который, пока я рассказывала, бродил между окнами справа, на юге, протянулся к чему-то рукой, и вдруг между его ладонью и стеной полыхнуло пламя — факелом до метра, а то и больше.

— Я уже кое-что нашел, — похвастался Зак. — Символ Бенну, — сказал он для меня. — Это такой египетский феникс, — пояснил для нигеров, но у меня было подозрение, что слово “Феникс” им тоже мало о чем сказало.

— О, а как вы это сделали, мистер?!

Они все — все! — стояли с открытыми ртами и горящими глазами. Ну, конечно! Разве можно можно сравнить лекцию о каком-то там Древнем Египте, который непонятно когда был и был ли вообще, и настоящее цирковое представление!

Впервые на арене — Зак Морелли, коп и клоун!

— Да оно как-то само, — пожал он плечами и вновь потянулся к стене, на которой синим мелком была нарисована длинноклювая птичка на жердочке — почти точная копия символа с браслета.

Между пальцем и стеной пробила молния, и я физически ощутила, как парни вздрогнули. Да я и сама, чего себе-то врать.

Ну каков талант-то пропадает!

Если выпрут из полиции, устроится факиром в цирк!

— А можно я? — поднял руку, как в школе, пухлый умник, поправляя очки.

Зак развел руками, дескать, пожалуйста! Но в стороны развел, подальше от стены. Видимо, запасы фокусов подошли к концу.

Пацан подошел и ткнул в птичку рукой — ожидаемо без последствий.

— О, тут ещё таракан! — вдруг наклонился он.

Этот таракан определенно не в себе! При такой температуре, в пустующем строении, где и еды-то нет уже сколько лет…

Впрочем, если вдуматься, все мы в этом доме немного не в себе.

Каждый по-своему.

— Марша, там этот… — Морелли заинтересованно разглядывал что-то раядом с присевшим на корточки мальчишкой, — …жук-навозник. Египетский.

— Скарабей?! — Я подорвалась с места.

Действительно, почти у самого пола тем же синим мелком был начертан вполне узнаваемый Хепер — символ скарабея.

— Фу… — Пацан в очках отдернул руку от находки. — Он в говне, что ли живет?

— Не живет, а растит детишек, — особым тоном для страшилок поправила его я. — И он вовсе не “фу”, а символ богатства и благополучия в Древнем Египте!

— А ещё говорят, что деньги не пахнут! — блеснул эрудицией притихший было шут-прихлебала, переглядываясь с приятелями.

— Для жителей Древнего Египта было совершенным чудом, что жуки не просто скатывали из навоза идеальный шарик, но и тащили его, будто солнце, строго с востока на запад.

— А теперь? — ухмыльнулся, показывая щербину между зубами, вожак.

— И теперь тащат, куда они денутся. И тоже толком никто не может объяснить, как это у них получается. Они же тупые насекомые!

Шпана с важным видом закивала. Да, насекомые точно тупые!

— Так, всё, ищем, ищем! — простимулировала я. — Кто найдет другие знаки, тому дам пять…

— Мистер! — прервал меня вожак, обращаясь к Заку. — А вы можете его докоснуться? Таракана, в смысле.

Морелли пожал плечами и наклонился, чтобы дотронуться до символа.

Ничего не произошло.

Зрители были разочарованы.

— Это же говновоз, Боб! — неожиданно встал (не поднимаясь с корточек) на защиту Зака очкарик. — А там Феникс. Феникс, он сгорает, поэтому у мистера огонь горит.

— А от говновоза его бомбит? — проявил чудеса юмора шут, за что огреб от меня воспитательную затрещину. — Чё вы деретесь, логично же! — Продолжил он паясничать, прикрыв голову руками.

— Больше деньги никому не нужны? — Я достала кошелек из поясной сумки, отдала пять баксов умнику и потрепала его по жестким кудряшкам. — Или у остальных зрение плохое, а очки они, как нежные фиалки, носить стесняются?

Пацанва, обмениваясь впечатлениями, расползлась по комнате.

Пока я фотографировала найденные в простенке рисунки (с ориентацией по сторонам света по компасу), щербатый вожак банды по имени Боб подтвердил свой статус:

— О, у меня баба!

— Да хорош врать-то! — поддел его приятель-шут. — У тебя — баба? — Однако, бросив свой участок, он рванул к приятелю

— Где, покажи? — Я поспешила к западной стене. Объектив цифрового фотоаппарата прожужжал, выдвигаясь. — А. Это не баба. Это узел.

— Понял, придурок! — Теперь Боб схлопотал дружеского леща от шута, и я уже засомневалась, кто тут вожак на самом деле. — Тебе говорят: на узелок завяжи!

— Это узел Исиды, его ещё называют “Тет”, — поправилась я. К слову, изображение и правда было похоже на человечка, который сидит, обнимая себя за колени. — А Исида в некотором роде, конечно, баба. И совершенно точно — богиня.

— Это ты тут придурок, понял! — Боб пнул приятеля в бедро: метился под зад, но тот увернулся. — Это у тебя бабы! А у меня — богини!

Зак тихонько хохотнул.

Я достала обещанное вознаграждение и протянула Бобу.

— Мисс, оставьте мелочь себе. — Он гордо задрал нос, показывая, что вполне в состоянии заработать на “богиню”.

— Мэм… — Кто-то дернул меня сзади за подол, и я обернулась, хотя ещё не всё сфотала. Позади оказался мелкий шкет, тот самый, который должен был стеречь мою машину, однако вроде как никто его не гнал назад, так что, видимо, в первую очередь нужно было охранять от тех, кто сейчас находился внутри. — Мэм, я знаю, где ещё два.

— Показывай! — Я полезла в кошелек и достала десятку.

— Только, мэм, их не видно, — повинился мальчишка как-то неуверенно.

— Рисунки-при-и-израки! — изобразил шут пугающего монстра, замахиваясь округленными руками и шевеля пальцами.

Мелкий его проигнорировал:

— Я могу показать, где они были, мэм!

— А что с ними стало? — напряглась я.

— Они теперь под граффити! — бодро доложил мой информатор, и пошел к тому простенку, где уже был обнаружены Бенну и Хепер.

— А ты откуда знаешь? — влез в разговор своим авторитетом (и тоном копа) Зак.

Мальчишка сразу сник.

— Он его рисовал. Да, Мэт? — с явной насмешкой подколол его Боб.

— А если и так? Должен же я был чем-то заняться, пока…

— Что ты тут делал? — снова включил полицейского Зак.

— Я… тут… — пацан переводил испуганный взгляд с Боба на Зака, потом на шута и так по кругу.

— Он испытание проходил, мистер, — спас его умник в очках. — Должен был продержаться здесь час, чтобы… — тут и он сник под выразительными взглядами старших в банде.

— Ну вы и долобоклюи! — не сдержалась я, обращаясь к этим жестоким ослам.

— С другой стороны, сейчас, — Морелли сделал акцент на этом слове, — здесь ему уже ничего не грозило. Показывай, где ты видел иероглифы. — Он наклонился к мальчишке, чтобы их головы оказались на одном уровне. Включил “доброго полицейского”.

Мелкий показал пальцем в кривенькую надпись “Снуп”. На вторую часть имени рэпера “Догг” не хватило то ли решимости, то ли краски, то ли времени.

Зак уткнулся носом в буквы. Я зажгла фонарик, пытаясь обнаружить неровности. К счастью, слой краски оказался слишком тонким, а мелок наоборот, оставил слишком рельефный след. Это определенно было схематическое изображение шакала, словно флюгер на коньке.

Я достала из кармана рюкзака простой карандаш и обвела контур. Мальчишки скучились вокруг меня.

— А это что? — позволил себе вопрос умник.

— Это Апуат, проводник в загробный мир и защитник фараона.

Теперь я примерно представляла, что искать, и поэтому нашла следующий знак очень быстро. И одновременно с Заком, который тоже ткнул пальцем в кобру с раздутым капюшоном в корзинке.

— Ага! Попался! — Я сунула Морелли фонарик, чтобы тот выделил слабый рельеф. — Если я правильно понимаю, должен быть ещё один. Похожий на… — Я показала руками чашу.

— Вон там, в самом верху! — Шут показывал пальцем под потолок. — А откуда вы знали, мисс, что он будет? Вы их сами рисовали?

— Нам же больше делать нечего, как квесты устраивать для местной… — В воздухе повисло непроизнесенное “шпаны”, но Зак закончил иначе: — …золотой молодежи. — Он подмигнул Бобу, и напряжение, повисшее в воздухе, рассеялось.

— Так откуда вы знали, мэм? — повторил вопрос вожака мелкий, пряча десятку куда-то глубоко за пазуху.

— Потому что это система. — Я смотрела на последний символ, которым обозначали сфинкса — пятого в компании сверхъестественных существ, соответствующих животным из легенды о браслетах. — Мы не ошиблись, приятель. Здесь точно поработал кто-то, знал толк в ритуалах Древнего Египта, а не случайных чел, нахватавшийся иероглифов из Интернета.

Я сама до конца в это не верила, но, судя по всему, египетский след здесь был, и он был очень, очень жирный.

— То есть это в натуре был какой-то другой урод поехавший?! — воскликнул один из молчавших раньше подростков. — Его не так, как других бледнорылых…

— Каких “бледнорылых”? — мгновенно взял след Зак, как матерая гончая.

— Я не про вас, мистер! — Пацан убрал руки за спину, будто боялся, что сейчас на него наденут наручники.

— Что было не так с теми “бледнорылыми”, о которых ты говорил? — По виду Морелли было понятно, что он не выпустит из зубов жертву, даже если придется пустить в ход монтировку.

— Ну… говорят, мистер… — Паренек растерянно оглядывался, ища поддержки у приятелей. Или наоборот, опасался осуждения. Но, похоже, не нашел ни того, ни другого. — Ну им это… члены отхреначивают, если они косепорят…

— Поэтому мы держимся подальше от бледнорылых, мистер, — поддержал паренька мелкий. — Ну мы не про вас…

— Понял. Принял, — коротко отреагировал Морелли с внезапно ставшим непроницаемым покерфейсом. — Чего стоите? Марш искать!

Но я уже крестцом чувствовала, что больше мы здесь ничего не найдем.

Помаявшись еще минут десять, я нафотала комнату и другие помещения в разных ракурсах и предложила сворачиваться. Зак тоже смирился, что больше ничего мы здесь не найдем и не узнаем: пацаны больше лишнего не болтали и вообще старались молчать.

Мы вышли из дома, и я вдруг почувствовала, насколько легче стало дышать. Казалось бы: в оконных рамах не было стекол, и воздух внутри и снаружи был совершенно одинаков. Но нет, здесь, на улице, рядом с соседским домом, державшимся на честном слове строителей, воздух был чище, вкуснее, что ли?

Я набрала полные легкие, подняв взгляд в небо, медленно выдохнула, и бросила взгляд на машину…

— Где зеркала?! — зарычала я.

— Ой. Скрутили! — всплеснул руками шут, имя которого я так и не узнала. Правда, и не очень хотела.

Затрещину врезать — да, хотела!

— А это потому что вы нам за охрану не заплатили, — поддержал его Боб и развел руками.

— Я обещала заплатить, если машина будет целой!

Я полезла за кошельком…

…за кошельком…

…по карманам, в поясную сумку, переводя беспомощный взгляд на Зака…

У него наоборот, взгляд налился сталью, и вся фигура тоже… закаменела. Боюсь представить, какой тяжелой стала сейчас его рука.

— Ой! Нету? Так вы бы в полицию позвонили, мисс, — слишком уж насмешливо предложил щербатый Боб, и неприятный холодок пробежал по моей спине.

Я расслабилась, совершенно забыв, где нахожусь и с кем.

Будет мне впредь наука!

Зак стоял, недвижим, как памятник самому себе. Но такой… угрожающий памятник. От его вида меня тоже… слегка прихватило.

— Телефон отдай, — о-о-о-очень спокойно велел Зак.

— Да ладно, ладно! — поднял руки шут руки жестом “эти бледнорылые совсем шуток не понимают”, а потом залез во внутренний карман и вытащил оттуда мою моторолу. — Я просто контакты оставил. Как вы иначе с нами свяжетесь, когда с ЭнБиСи приедут? Джоуи — это я. А это — Малыш Боб, — он показал на приятеля и протянул телефон Заку.

— И кошелек, — также ровно Морелли обратился к Малышу.

— Я всего лишь возьму то, что нам причитается, — довольно показал щербину тот. Он вытащил банкноту в двадцать баксов, достал из кармана пятерку, сунул ее кошелек и, игнорируя протянутую руку Зака, подошел ко мне. — Когда вам надоест этот Мистер Зануда, мисс, звоните. — Он подмигнул и расхлябанной походкой пошел к приятелю.

— А зеркала?..

— На заднем сидении, мисс. Ключи от тачки тоже там!

Глава 13. Душа в душу

Марша

— В машину. Если что — по газам и ходу, — скомандовал Зак тем особым голосом, когда человек вроде бы не шепчет, но звук гаснет, не успев широко распространиться.

На шпану он не смотрел — подхватил с заднего сиденья зеркала и пошел возвращать их на место.

На шпану посмотрела я — когда села за руль.

Выразительно.

Настолько же демонстративно, насколько Зак на них не смотрел.

Вставила ключи в замок зажигания, завела двигатель, вцепившись взглядом в компанию и не отпуская. Чтобы у малолетних придурков и тени сомнения не возникло: “если вдруг что” — по газам я, конечно, дам… но не так, как сказал мне Зак.

По компании в ответ на мой собранный, решительный взгляд прокатилось уважительное “О-о-о!” вперемешку со смешками. Джоуи-шут в знак восхищения продемонстрировал мне большой палец, а Малыш Боб весь растекся в одобрительной ухмылке…

Я подавила тяжелый вздох — этого следовало ожидать. В подобном обществе (в их социальном срезе?) резкая чика, способная за своего мужика кого-то там сбить тачкой, это самый шик, и мы только что в глазах этих ребятишек существенно подросли, но…

Но в том-то и дело, что с них, придурков, станется реально это проверить. Чисто ради проверки.

Мне, взрослой, благополучной, сытой Марше Сандерс от этого было не только страшно, но и горько.

— Поехали, — скомандовал Зак, хлопнув задней дверцей форда и устраиваясь на сиденье позади меня.

Я приготовилась к головомойке за нарушение инструкции по технике безопасности — заслуженной, чего уж там, но всё равно же обидной!

— Ты молодец, — неожиданно выдал Морелли, пока я трогалась с места, подчеркнуто вальяжно, чтобы случайно не уронить свою репутацию резкой чики неуместной суетливостью, что вы, что вы. — Отлично справилась с неуправляемой бандой малолеток, не уверен, что я бы смог с ними так договориться.

— Дедушка называл это “искусство дипломатии из слабой позиции”.

Я заложила широкий разворот по бывшему газону (крутые чики не втискиваются машиной в игольное ушко бывшей подъездной дорожки и вообще не ограничивают себя рамками) и продолжила:

— А бабушка — “искусство быть посланным в район гениталий, а вернуться отдохнувшим и с сувенирами”.

Зак хмыкнул на заднем сиденье, и в этот момент за спиной хлопнуло, — я вздрогнула от неожиданности, — и зазвенело разбитым стеклом.

Мы с Заком оглянулись вместе: так и есть — последнее целое окно в заброшенном коттедже теперь щерилось клыками осколков…

— Вандалы… — хмуро буркнул Морелли.

— Вандалы, — философски согласилась я.

Только какими им еще быть в рамках их бытия? И поспешила сменить тему:

— Ты, кстати, тоже молодец! Классно придумал с горящим Бенну. Как ты это сделал?

Кажется, сменила тему и отвлекла Зака я даже слишком удачно: он закаменел лицом. Нехотя, словно через силу, выдал:

— Оно само…

Я бы обиделась. Правда. Но вместо этого у меня заныли зубы и нехорошо пробрало холодком по спине.

— Ладно. Не хочешь — не говори.

Черт. Он таки пироман?.. Он таки пироман. Мой дом. Мои книги. Я пустила его к себе жить и сейчас везу домой серийного поджигателя, да?

Ладно. Ладно, Марша, не накручивай и не нагнетай. Морелли себя пока контролирует. Любая патология развивается последовательно и логично, и до тех пор, пока он не устраивает возгораний, которые не может погасить, еще есть время.

Значит, просто нужно будет дома поднять эту тему. Поговорить, объяснить. Поставить, в конце концов, условие! Или он лечится, или и дальше закапывает голову в песок — но только свою.

Я посмотрела на Зака в зеркало заднего вида, стараясь выглядеть беззаботной, и торопливо отвела взгляд. На душе было нехорошо и скребли кошки. Размером примерно со сфинкса у подножия пирамиды Хефрена: в целом, понятно, как люди вроде Зака Морелли реагируют на ультиматумы… Да что уж, достаточно представить, как на подобный ультиматум отреагировала бы я сама!

Железнодорожный переезд работал в этом месте как магический портал: переехали — и оп-с, вы уже не в разрухе и ожидании неприятностей, а среди чистых тротуаров, ухоженных клумб и аккуратных домиков с гаражами и зоной барбекю на заднем дворе.

Стоя на красном, я лениво разглядывала окраину Бургер-Тауна, района, заселенного преимущественно этническими немцами. Недвижимость здесь я не потянула, даже если бы рассматривала в принципе: в черте города, застройка для среднего класса, с приличными соседями и развитой инфраструктурой в виде аптек, салонов красоты, благопристойных едален и лютеранских кирх... Где-то здесь, кстати, живет Алистер.

— Оп-па! — вырвалось у меня непроизвольно.

Зак на мой возглас среагировал мгновенным переходом в сидячее состояние, оглядел доступное пространство, проследив, куда прикован мой взгляд.

— Что случилось?

Хотела бы я знать, что случилось!

— Парочку на парковке ресторана видишь?

Возле ресторана, между вишневым крокодилом кадиллака и солидным коричнево-болотным ситроеном, стояла Алисия. И, судя по выражению ее лица, чрезмерной артикуляции и размашистым жестам, собиралась вцепиться в глотку своему собеседнику.

Тот был виден мне сугубо со спины, но и эту сухощавую фигуру в классическом пальто, трость у нее, фигуры, в руках, и сам болотный ситроен я знала отлично. И личность собеседника уверенно могла опознать и с нынешнего расстояния: даю сто из ста, что это Алистер Коулмен, мой бывший начальник, бывшей наставник, ныне же — почетный пенсионер!

Алистер резко развернулся, дав мне убедиться в том, что это действительно он, и решительно шагнул к машине…

Зак, как и я, вывернув шею, пристально наблюдал за ними, но тут включился зеленый, машины тронулись, и я так и не узнала, чем кончилось дело.

— Что не так с этой парой? — полюбопытствовал Зак, когда перекресток и парковка перед ним остались позади

Честно деля внимание между Морелли и дорогой (дороге — больше, Заку — редкие взгляды в зеркало заднего вида), я поделилась:

— Тетка с лицом взбесившейся кобры — моя начальница. Та самая, которую я подозреваю примерно в двух третях смертных грехов. С уверенностью исключаю только чревоугодие и лень. Это из-за нее я не могу просто написать заявление о пропаже браслета из хранилища. А ее собеседник — мой наставник, предшественник на должности и первый кандидат на мое место, если я вдруг уйду. И он, чтоб ты знал, на пенсии!

— А что они не поделили?

— И это — главный вопрос нашей викторины! — подражая матерому шоумену, воскликнула я. — Хотя нет, Алисии с кем-то поссориться проще, чем упасть с бревна. Главный вопрос сегодняшней викторины — какие у них вообще могут быть общие дела? Нет, Коулмен по-прежнему влиятельная персона в наших кругах, плюс он говорил, что дает частные консультации и экспертные заключения, так что дела у них могут быть, не спорю…

Я аккуратно вильнула фордиком, объезжая еле ползущий шевроле, и выровнялась в своей полосе.

— Но учитывая твои проблемы в музее, действительно, лучше бы знать, что их связывает… — задумчиво согласился Зак.

— Ага, — расстроенно согласилась я. — И как это может отразиться на моих планах! Нет, тут хочешь — не хочешь, а нужно созвониться с Алистером и поболтать о том о сем.

О том, что в моих планах, среди прочего, было предупредить Алистера ни в коем случае не соглашаться на предложение Алисии вернуться на должность, буде таковое поступит, я промолчала. Я в этой идее и сама уже была не уверена…

— А какие у них были отношения, пока твой наставник работал в музее?

Я прям шкурой почувствовала, что Морелли перешел в режим полицейской ищейки. И кое-что другое тоже почувствовала, и это “кое-что” заставило меня поёрзать на сиденьи: кто бы мог подумать, что образ “суровый коп” так меня возбуждает?

…подбить Морелли, что ли, на ролевые игры сегодня, м?

Но до дома, спальни и ролевых игр было еще далеко, а Зак неосторожно поднял тему, которую опытные люди обходят стороной по широкой дуге. А всё почему? Потому что я обожаю свою работу!

— А сфинкс знает, что у них на самом деле были за отношения! — энергично отозвалась я и, выцепив взглядом пустой промежуток впереди, поспешила втиснуть в него своего старичка. — Внешне — сплошное сахарное “сю-сю-сю”, улыбочки-комплименты при встрече, целование рук… Но у меня было устойчивое ощущение, что Алисия его побаивалась. По крайней мере, в его вотчину она лезть не рисковала. Это я тебе говорю совершенно точно, как человек, который занял должность сразу после Алистера! Я не просто увидела, я эту разницу, м-мать, на своей шкуре прочувствовала! Так что почти уверена, что там, под улыбочками, было такое болото… Ну и Алистер, если честно, тот еще аллигатор…

И я с упоением принялась вываливать на Зака всю музейную подноготную, потом как-то незаметно вильнула на то, как пришла в музей, и вот уже рассказываю Заку, как стала египтологом.

Он удивительно хорошо слушал, как будто ему действительно было про меня интересно.

— А я в полицию пошел по стопам отца, — внезапно и немного неловко признался Зак. Я понимающе кивнула, вспомнив знаковую фотографию на его столе и фантастически красивого мужика, на которого Зак походил как две капли воды. — Хотя и отец, и мать против были. А после того как погиб отец… Мама плакала, бабушка грозилась, что больше никогда не будет готовить для меня свою фирменную лазанью…

У Зака между бровями залегла складка, и в целом… Повисшее молчание стало густым, тяжелым.

— А остальная семья? У тебя большая семья?

Попадание оказалось идеальным: Морелли расслабился. Не полностью — полностью он не расслабляется, наверное, никогда, — но ощутимо.

— Громадная! У меня огромная итальянская семья, и во главе тоже бабушка. Только у нее семеро детей и шестнадцать внуков! А правнуков…

Зак заметно замялся, и я с любопытством стрельнула взглядом в зеркало заднего вида.

— Ну, если честно, не знаю! Давно не пересчитывал…

— Всё понятно. Дядя года!

— Да не в том дело, просто… Слушай, в семье в моем поколении у всех уже есть дети!

— Давят? — сочувственно вздохнула я.

— Ты не представляешь!

Я вспомнила бабулю и вздохнула совсем уж душераздирающе:

— Представляю!!!

Как хорошо дома! Особенно когда кто-то готовит тебе горячие бутерброды и варит кофе в холодной кухне, пока ты переодеваешься в теплой спальне. Как я раньше жила без Зака?

…Да, в общем-то, спокойно жила.

Ключевое слово “спокойно”. И в настоящий момент мне было сложно определиться, что для меня было ценнее: жить спокойно или с ним? К тому же моя беззаботная полоса в любом случае закончилась. И её завершение с Заком никак связано не было. Не он подменил браслет в вверенном мне хранилище. Любые вяканья здравого смысла, что, может, я сама всё придумала, и никто его не подменял, ничегошеньки мне на работе не грозит, внутренний голос отметал как мелкий саботаж.

При всех странностях Морелли, он был прав в главном: за браслетами кто-то охотится. И “странности” этого “кого-то” куда опасней, чем пиромания Зака.

Когда я вошла в кабинет, там уже восхитительно пахло едой. Вкусной. От аромата специй рот наполнился слюной.

Здесь пахло жизнью, и это казалось неуместным.

Дедушка, обнаружив еду в святая святых — кабинете, пусть на журнальном столике у дивана, рвал бы и метал. Он был редкостным педантом. Но, если честно, его кабинет всегда больше напоминал египетскую усыпальницу, полную сокровищ, чем рабочее место. Там не было места живым людям. Дедушка нарушал тишину безвременья еле слышным скрипом ручки по бумаге и шелестом переворачиваемых страниц. Он так и не подружился с компьютером и до конца жизни писал рукописи рукой. Его тексты за него набирали другие.

Но теперь, словно в поддержку давно отвергнутой гипотезе самозарождения жизни, в моем кабинете завелся Зак Морелли.

И всё изменилось.

— Марша, ты действительно нашла какую-то закономерность в символах там, в доме, или пацанве лапшу на уши вешала? — спросил Зак, укладывая себе на тарелку подрумяненный тост, на котором поверх тонкого кусочка буженины лежали пластики корнишонов и свежих помидоров, а поверх всего этого совершенства растекалась тягучая лужица расплавленного сыра.

А нет, ещё под бужениной соус намазан! Это я откусила и проверила. Подняла руку, требуя, чтобы мгновение остановилось и позволило мне насладиться прекрасным.

…И уже потом вернуться к цели нашей вылазки. Всю дорогу мы вместо дела болтали о всякой ерунде. Приятной, но к убийствам никакого отношения не имеющей.

— Нашла, — кивнула я, прожевав. — На самом деле там же всё очевидно, не знаю, почему вы не заметили!

— Наверное, потому что ничего очевидного в этом нет. — Лицо Зака внезапно словно спряталось за непроницаемой маской.

— Ну ладно, предположим… — Я снова подняла ладонь в останавливающем жесте. Вторую не могла. Вторая была занята бутербродом. — Предположим, сложно без глубокой подготовки определить, что представляет собой убийца: пытается имитировать ритуальное убийство или реально поехал крышей…

— А ты по рисункам можешь диагноз поставить?.. — В реплике Морелли слышался плохо скрываемый сарказм.

— Зак, диагноз ставит врач. Я — египтолог. Я могу сказать, что убийца был довольно глубоко погружен в тему. Ему известно много деталей, которые не афишируются на широкую публику и которые невозможно почерпнуть из голливудской ахинеи.

— А почему ты исключаешь, что человек осознанно старался накопать деталей, чтобы быть максимально достоверным в этой роли? — Зак даже свой бутерброд отложил и вытер руки салфеткой.

— Тогда бы он сделал больший акцент на символы, чтобы их любой заметил. А по факту он их замаскировал так, что в итоге вы их вообще не увидели.

— Переоценил интеллект копов? — мрачновасто хмыкнул он.

— Зак, ну ты только не обижайся, ладно? Но он действительно обвел вас вокруг пальца.

— Ну открой же тогда, чего же он хотел добиться своим жертвоприношением? — Морелли сложил руки на груди.

— Не знаю. — Я помотала головой. — Никогда не слышала о таком ритуале и понятия не имею, откуда убийца его взял.

— Сам придумал?

— Нет, Зак. — Я взяла паузу, чтобы откусить бочок бутерброда и сформулировать мысль. — В общем, всё сложно.

Морелли скривился и с видом “ну да, зато сколько помпы было” тоже вернулся к еде, отведя взгляд к противоположной стене. Ой, вы посмотрите, какие мы нежные! Да я, может, была к нему деликатна, как никогда и ни с кем, а он морды корчит!

Но если всё действительно сложно!

Если у меня нет готового ответа?

Они вон два года пялились на эти картинки, и что, много разгадок накопали?

— Зак, у вас были какие-то подозреваемые? — перевела я тему.

Он помотал головой:

— А какое это имеет значение?

— Я подумала, что если убийца был настолько умен, он мог подбросить вам улики, чтобы кого-то подставить.

— Не подбросил он улик. И не оставил. Единственное, за что можно было зацепиться в деле — вино. Оно было недешевое. А убитый был верующим мусульманином и, как утверждали его приятели, алкоголь не употреблял. И уж точно не стал бы упиваться до такой степени, что мог бы и сам от отравления откинуться. Но хоть вино и было дорогим, но не из редких и коллекционных, чтобы можно было вычислить, где и кто его купил. — Зак развел руками. — И если тебе интересно, член мы так и не нашли.

— Это понятно…

— Что тебе понятно?!

— Смотри. — Я кинула в тарелку ещё один бутер, взяла пару салфеток, кружку и пошла к рабочему столу, куда Морелли принес фотоаппарат. Зак с недовольным видом поплелся следом.

Я вытащила из фотика карту памяти, вставила в адаптер и воткнула в комп, чтобы пролистать фотки. Однако на разбуженном мониторе открылась фотография с места преступления двухлетней давности, та, которая уже без жертвы.

— Итак, жертва четко ориентирована по сторонам света… — Я на всякий случай открыла свежие снимки с привязками, чтобы ещё раз убедиться. — Головой на восток, под головой мы видим солярный символ, в смысле знак солнца, — на всякий случай пояснила я, однако благодарности от Морелли не дождалась. — Я бы не рискнула утверждать наверняка, но скорее всего жертву приносили именно Амону, который в Египте был связан с солнцем. А кстати, когда произошло убийство?

— В пять-семь часов утра, точное время на момент обнаружения трупа — через сутки после убийства — определить не представлялось возможным.

— Я вообще-то про дату… — В углу фотографии стоял стандартный оттиск с числом, месяцем и временем съемки. — Так. Если снимки делали на следующий день, то убили бедолагу… двадцатого июля?! — осенило меня.

— Да, а что такого? Ты это восклицаешь таким тоном, будто только что раскрыла преступление!

— Зак, на это число — плюс-минус — обычно приходится гелиакальный восход Сириуса!

— Только давай без астрологии! — Морелли закрылся перекрещенными руками.

— Это не астрология, а астрономия. Это день, когда Сириус впервые после долгого перерыва видно в предрассветном небе. Появление Сириуса обычно совпадало с началом разлива Нила. Египтяне называли его “Ра-Хорахти” — “День рождения Ра”, в Древнем Египте его отмечали как главный праздник — египетский Новый год.

— То есть ты полагаешь, что это, — Зак кивнул в сторону монитора, — подарочек вашему Амону-Ра на Новый год от верного поклонника?

Я закивала:

— Только не “нашему”, а “ихнему”. И не от поклонника, а от последователя, — поправила я. — Но остальных богов убийца тоже не забыл, чтобы те не обиделись. И Исиде, и… Слушай, а это что за бутылочка на снимке? — Я ткнула карандашом в смятую пластиковую бутылку возле западной стены.

— Ни-че-го! Обычная бутылка с обычной водой, её сверху донизу на десять раз обследовали, никаких зацепок. Наверное, бросили какие-то вандалы, как сегодняшняя мелюзга…

— Подожди. Может, и нет. В Древнем Египте запад был традиционно связан с Нилом и водой. А вот это что такое темное? — я вдруг заметила пятно к северу от анкха, нарисованного синим мелом вокруг жертвы, и ткнула в него карандашом.

— Песок это! По всей вероятности, с ботинок убитого. У меня где-то есть заключение экспертов, но там что-то про ближний восток по составу говорили. Сразу говорю: одежду и обувь тоже не нашли.

— Ну как бы он принес на ботинках ближневосточный песок? Он вообще у нас не ходил по улицам? Прямиком с самолета сюда?

— Марша, просто скажи, что ты хочешь сказать, — в голосе Зака звучало предупреждение, что терпение у него не резиновое. А если резиновое, то растянуто до предела и сейчас им так шарахнет…

— Север у египтян был связан с пустынями, песком. Я думаю, что рассыпал его убийца. А на южной стороне должно быть что-нибудь огненное…

— Окурок сойдет?

— Да, отлично.

— А воздух как они обозначали?

— Зак, в Древнем Египте еще не существовало традиционной для нас системы деления по стихиям. Думаю, убийства было совершено строго на восходе. Получается: восток – солнце, юг – огонь, запад – вода, север — песок.

— Песок… песок… — Морелли вырвал у меня мышку и принялся разбирать файлы на своем диске, пока не добрался до фотографии с убийства МакФерсона. — Здесь тоже был песок!

Глава 14. А ведь всё так хорошо начиналось…

Марша

— О! Интересно. А он тоже лежит головой на восток? — Мой взгляд скользил по стенами и углам в поисках иероглифов.

— Марша, откуда я знаю?! Как упал, так и лежит. Там нет никаких следов волочения, тело не перемещали!

— Это когда он стал телом, его не перемещали. А до этого он прекрасно перемещался сам!

— Ну конечно: он спросил у убийцы, как ему лечь, лег, и после этого позволил себя убить!

— Морелли, ты так реагируешь, будто я задаю вопросы о твоей невинности?

— Знаешь, я уже давно не девственник!

— Вот именно. Будем вычислять по теням, — упрямо буркнула я, пытаясь прикинуть, откуда светило солнце, с учетом времени, когда был сделан снимок.

— Героиня!

— Кто-то же должен?

— Отойди! — Зак отогнал меня от моего же компьютера и снова стал листать файлы. — Вот, тут проще сообразить.

Он открыл на мониторе карту-схему Заозерья, элитного квартала на северо-востоке Эверджейла. Карта была сориентирована по сторонам света. Один из домов был обведен — очевидно, это был особняк МакФерсона. Морелли увеличил изображение и ткнул в угол дома:

— Вот здесь его нашли.

Я отправила на печать фото помещения, где произошло убийство, чтобы сориентировать её по карте.

— Зак, ну ты же сам видишь, да? Он же тоже лежит на восток!

— Но никаких твоих египетских каракуль нет!

— Во-первых, это не точно. Мы уже убедились, что убийца их мастерски маскирует. А во-вторых, картина вообще отличается. Осмелюсь спросить: ему же ничего не отрезали?

Морелли помотал головой.

— Вот! Видишь? Это — другой ритуал!

Зак закатил глаза, и у меня появилось огромное желание стукнуть его по голове тяжелым тупым предметом.

— Но они связаны. Ты сам сказал, что там был песок. Где?

Я сунула ему в руки лист с распечатанной фотографией. Он нехотя показал на пол возле сейфа слева от тела.

— Север! — торжествующе констатировала я. — А вода и огонь были?

— Не помню. Нужно посмотреть протокол.

Морелли снова полез в папку с файлами с дисковода.

— Почему ты сразу не сказал, что привез диски?

То, что Зак скрыл это от меня, было… обидно. Я же рассказала ему о браслете. И о том, что было в участке тоже. А он промолчал. И если бы ему не был нужен мой компьютер, возможно, я вообще о них не узнала.

— Потому что не знал, как рассказать.

— Языком! Берешь и говоришь.

— Для этого нужно, чтобы собеседника были уши. Которыми он берет… — Морелли пролистывал список, — …и слушает.

Перед глазами проступила красная пелена.

— О, пульверизатор для растений! — выдернул меня из пучины ярости Зак. — Не знаю, насколько ты это то, что ты ищешь, но да, вода была.

— А где?

— Сейчас соображу. Вот здесь стоит тумбочка, её не видно на этой фотографии. И да, это запад.

— А я что говорила?! А огонь?

— А огонь не говорил, — огрызнулся Морелли, продолжив споро листать список предметов в комнате. — Свеча.

— Свечка подходит, — кивнула я. — Если она была зажжена. Ну то есть не совершенно новая.

— Вот этого я сказать не могу. У меня же здесь не все фотографии. Но могу сориентировать, где она располагалась.

Местоположения оказалось достаточно. Вряд ли убийца не зажег бы свечу, которую поставил к югу от жертвы.

— Видишь, система выстраивается! — снова ткнула я Зака в очевидное.

— Вижу, не слепой! Система, может, и есть. Нет смысла!

— Смысл тоже есть, Зак. Я действительно не знаю, чего хотел добиться убийца этими ритуалами, но они точно связаны с браслетами.

— На чем основана сия гениальная догадка? — Морелли отъехал от моего стола на моем кресле и вызывающе смотрел на меня, сложив руки на груди.

— Это стало очевидно в Заброшках. На юге мы нашли пять символов, помнишь?

— На память не жалуюсь!

— Естественно, не жалуешься! Как можно жаловаться на то, что чего у тебя нет? — рыкнула я. — Может, ты даже помнишь легенду, о которой я тебе вчера рассказывала? Официальная версия легенды утверждает, что Амон наделил своих слуг чертами животных. А я вчера предположила, что речь идет о сверхъестественных существах. Так вот: так считаю не я одна. Убийца считает точно так же. Потому что на южной стене мы нашли иероглифы, их обозначающие.

— Ладно. Бенну я видел. Скарабея тоже. Шакал был. Кто еще?

Ну конечно, фотографическая память у человека!

— Еще кобра в корзине — Урей. Корзинка под коброй обозначает власть.

— А сфинкс? — На это у него памяти хватило. — Почему там не был нарисован сфинкс?

— Потому что на самом деле для Египта сфинкс не самая распространенная фигура, как ни странно. — Я развела руками. — И обозначали его просто “корзинкой” — символом власти.

— То есть на первом месте преступления были нарисованы символы всех пяти, а на остальных — нет?

— Может, и на остальных тоже “да”. Я же не знаю, насколько тщательно вы осмотрели место преступления.

— Нормально мы осмотрели! Как нормальные люди, далекие от всех этих ваших Амонов, Исид, Сфинксов и прочей тому подобной ерунды.

Ерунда?! Да что б ты понимал!

— Недалекие, — на автомате поправила я. — Люди. И я практически уверена, что вы пропустили кучу крайне важных деталей.

— Благодарю вас, мисс Сандерс, за помощь в расследовании, дальше я уже сам. Как-нибудь! — Обозленный Зак попытался выдернуть из моих рук распечатку фотографии, но я держала крепко. Он дернул снова — резче, сильней. В моих руках остался один из уголков, а в его — вспыхнувший лист.

— Какого черта, Зак?! Какого черта ты устраиваешь поджоги в моем доме?!

— Я не устраивал! — Морелли голыми руками смял пылающий лист. Огонь потух, остался лишь дымок. — Он сам!

— Ну конечно! Лист взял и сам зажегся!

— Да! Он взял и зажегся сам!

— Да ты у нас из людей Икс, я посмотрю!

— Хоть засмотрись! — он развернулся и пошел к двери.

— Ты же не думаешь, что я поверю в эту чушь?!

— Да я вообще думать не умею, если тебя послушать. Однако ты же веришь, что кто-то на полном серьезе приносит жертвы в день рождения Амона?

— Но из этого же не следует, что я верю в самого Амона!

— Я тоже не верю в Амона и весь этот дурацкий египетский серпентарий. Но это не мешает мне разводить огонь невооруженными руками!

Зак строевым топотом дошел до двери из кабинета и вышел, хлопнув дверь.

Да пусть валит!

Его никто не держит!

…Средней горячести вода падала на на голову сомнительной упругости струями. Хотелось тропического душа, чтобы туго хлестал по коже потоком кипятка, но в доме с вековой историей и трубы были такого же возраста. Водопровод требовал замены, и сумма, которая для этого необходима, мне сейчас не по карману, — контроль влажности в библиотеке важнее.

Следующей по значимости задачей было обновление отопительной системы, потому что та, что имелась в доме сейчас, отличалась чудовищной прожорливостью и в холодное время порождала счета длинной в мили. Я надеялась, что к следующему лету удастся отложить сумму, которой хватило бы на первый этап: замену котла на более современный и экономичный, но теперь, когда мое положение в музее висело на волоске, скорее всего от этих планов я буду вынуждена отказаться.

Остается уповать на то, что мне не придется сбегать из музея, поджав хвост... На то, что мы с Заком сумеем размотать это дело…

Мысли, которые я пыталась занять самыми разными темами, описали круг и уткнулись в то, от чего я так старательно бежала: в Морелли.

Ненавижу плакать и почти не умею, но сейчас я об этом почти жалела.

На душе было так паршиво, словно… словно я опять в школе, понимаю, что снова сделала что-то не так, но не понимаю, что, а у сверстников те самые специальные лица “ну это же Сандерс, что вы хотите”.

Будто они сами совсем ни при чем.

Они белые и пушистые.

И ничего не поджигали, и не врали мне потом об этом с честными глазами!

И, черт побери, попробуй я теперь заговорить с Заком о том, что ему нужна помощь, нужен врач, — это будет выглядеть, как банальное подлое сведение счетов!

А дело не в счетах! В конце концов, я имею право засыпать, будучи уверенной, что не проснусь посреди пожара! И Заку самому будет лучше: чем раньше начать бороться с посттравматическим расстройством, тем больше шансов его победить.

Но нет, теперь любые мои слова Морелли просто упрямо отметет: очередная брошенная баба мстит бывшему!

Злость хлестнула, словно плетью, как надсмотрщик раба через всю спину: что?! Что я не так сделала? Недостаточно прогнулась? Недостаточно заглядывала в рот? Не притворялась, что глупей, чем есть? Да какого черта вообще?!

Нет, я не выгоню человека, оказавшегося в беде, но… пошел он, этот Зак Морелли!

Злость помогла — жить, дышать стало легче.

Злость вытеснила вглубь ссору с Морелли и мысли о том, что я опять оказалась не такой и всё испортила.

Я вновь могла нормально думать, нормально функционировать. Работать.

…в конце концов, я ведь давно поняла, что отношения и серьезные связи — не для меня. И хватит об этом.

Есть вопросы поинтереснее, чем мои половые трудности, и самый интересный лидирует с большим отрывом: откуда убийца взял ритуал?

«Откуда, откуда, откуда?» — гудело в голове рефреном, пока я наносила маску.

“Откуда-откуда-откуда?» — звенело, словно кто-то тряс тамбурин, пока я сушила феном волосы.

Откуда-откуда… А я откуда все эти символы взяла?

С браслетов.

Вот завтра их расшифровкой и займусь.

Давно следовало за это взяться.

…и не угнетать ранимое мужское эго Морелли своим вмешательством в его работу — стоп, я не буду об этом думать!

Залезая под одеяло в своей комнате, я даже нашла причину порадоваться, что делаю это в одиночестве: можно не переживать, как он воспримет композицию из теплой флисовой пижамы и шелкового тюрбана для волос. Без него мои свежевымытые кудри к утру спутаются так, что я полысею наполовину, пока их прочешу. Можно не смущаться и не стараться выглядеть лучше, чем я выгляжу.

Залезая под это самое одеяло, я была уверена, что до утра не засну, но провалилась в сон, не досчитав и до второй сотни Тутмосов, прыгающих через заборчики под надзирательством Хатшепсут.

…пустыня дышит пылью, я недовольно морщу нос и ворчу, но бабушка хохочет: “Не говори “пыль!”, подожди, пока задует хамсин!”. Мне нравится слово “хамсин”, оно такое красивое, но интуитивно я догадываюсь, что не стоит ждать хорошего, когда он задует, — и всё равно с неистовым детским интересом хочу, чтобы задул!

Это мои первые настоящие раскопки. То есть меня брали на раскопки и раньше, но те, что были раньше, не считаются. Те были дома, в Америке, а сейчас мне целых восемь лет, и меня взяли на настоящие раскопки в настоящий Египет, пусть и ненадолго. Но я все равно счастлива и стараюсь смотреть по сторонам побольше и побольше впитывать. Только жалко, что меня совсем не отпускают гулять одну, зато водят смотреть всё самое-самое интересное!

Каменные ступени ведут вниз, и стены прохода тоже обложены камнем, — он светлый и странный, будто губка у нас на кухне.

— Это известняк, — дедушка бережно гладит ладонью пористую стену лаза. — Именно его чаще всего использовали при строительстве пирамид.

Бабуля кивает, смотрит на деда с улыбкой. Она всегда смотрит на деда с улыбкой…

А я смотрю на стены, на дедушкину узловатую ладонь, что бережно гладит их… И повторяю за ним. Прохладно, шершаво, пыльно, и к коже прилипли песчинки и мелкие камни.

Бабушка, отступив, поднимает к глазам фотоаппарат — тяжелый экспедиционный фотоаппарат, который она не спускает с шеи — и делает кадр. Но стоит мне оторвать ладонь от стены, она перехватывает мою руку и крепко сжимает ее своей. Я улыбаюсь бабуле: я помню, ба! А она улыбается мне. Мы втроем идем вниз.

…внизу намного интересней, чем вверху, и гораздо прохладней! Я вдыхаю и выдыхаю полной грудью: хорошо. Глазею по сторонам, распираемая восторгом. Здесь так здорово!

Стены, покрытые картинками, заливает электрический свет — это прожектора, они работают от генератора. А генератор я вчера сама выключала, мне разрешил начальник охраны!

— Смотри, милая, — дедушка за ручку ведет меня к самой освещенной стене, возле которой стоят другие люди. — Это вход в усыпальницу жреца времен Тутмоса Третьего!

У жреца, должно быть, огромная спальня: двери высокие-высокие! Страшно красивые — на них больше всего картинок, больше, чем на остальных стенах.

Я смотрю. Я не просто глазею — впитываю. Дедушка так и сказал, когда привез меня на мои первые настоящие раскопки: “Впитывай, милая!”.

На дверях птичка, жук, скобка, скобка, змейка…

— Это иероглифы! — хвастаюсь я бабушке, которая так и держит меня за руку.

Видишь, ба? Я честно-честно впитываю!

Я так радуюсь, что дедушка с бабушкой могут мной гордиться, когда стоящий у стены человек, услышав мой звонкий голос, оборачивается.

Я знаю, знаю! Это не человек, это мистер Алистер Коулмен, и он часто бывает у бабули с дедулей в гостях!

— Здравствуйте, мистер Коулмен! — Мистер Коулмен нравился мне и дома, а здесь, на раскопках, он меня совершенно очаровал: его все слушаются! Все, даже студенты — а ведь они уже взрослые!

— Какого черта? Что она здесь делает? Профессор, Дебора!

— Что-то не так, Алистер? — интересуется дед.

Мистер Коулмен осекается, поджимает губы. Переводит взгляд на меня (у мистера Коулмена синие-пресиние глаза, в подземелье гробницы этого не видно, а я все равно помню и знаю!). Поэтому ужасно неприятно и обидно, когда мистер Коулмен говорит, глядя прямо на меня:

— Здесь не место маленьким детям!

— Отчего же? — Теперь удивляется бабушка.

Но я почему-то знаю, что она не не удивляется, она пре-ду-преж-дает!

Мистер Коулмен это тоже, кажется, знает. У него как будто зубы заболели, сразу все.

— Почему именно здесь ей не место, если принципиальное согласие на присутствие ребенка на раскопках ты дал и, помнится, с энтузиазмом?

— Дети — рассадник хаоса. Постарайтесь держать её как можно дальше от ценных объектов. — Мистер Коулмен снова кривится, и мне обидно!

Дедушка смотрит на мистера Коулмена со сталью во взгляде. Я очень хочу заступиться за него, попросить дедушку не сердиться и сказать мистеру Коулмену, что я больше не буду, но не успеваю — из-за бабушкиного плеча появляется тень. Это мистер Мерфи, он командует охраной дедушкиных раскопок, и мне можно куда-то ходить только с ним или с мистером Коулменом. Ну и с дедушкой и бабушкой, конечно!

Он гудит:

— Не надо при девочке. Мисс Сандерс? Не соблаговолите ли составить мне компанию?

Мы уходим наверх — хотя я еще не всё посмотрела, успела увидеть только одну стену (птичка, жук, скобка, скобка, змейка, мисочка, флажок, собачка), но спорить с мистером Мерфи мне не приходит в голову — я же обещала!

Голос дедушки доносится из-за жестко, но невнятно.

А голос бабушки я разбираю хорошо:

— Ты сам согласился, Ал, — так что не смей теперь шпынять ребенка! Она-то свои обещания выполняет: уходит из лагеря только со своими, без разрешения ничего не трогает, не шумит, не лезет под руку. Ты поставил условия — мы согласились и их соблюдаем

Я киваю — да! Я же клятву дала!

…в самом начале раскопок бабушка с дедушкой взяли с меня страшную клятву, что я буду ходить только с бабушкой, или с дедушкой, или с мистером Коулменом, или с мистером Мерфи. И маме дома, и потом в аэропорту я тоже в что-то такое обещала, но бабушка с дедушкой умеют брать клятвы правильно, и эти слова, прекрасные и намертво запавшие в память, я иногда повторяю сама с собой: и если я нарушу эту клятву, пусть Амат сожрет мое черное сердце…

…пусть Ам-Хех утопит меня в Огненном озере, — с чувством глубокого недовольства на облезлом, но мужественном лице повторяет за мной Зак Морелли на моей кухне. — Пусть змей Хаоса Апоп разорвет меня на части, дюжину скорпионов мне в печень, если я еще когда-нибудь неправильно пойму Маршу Сандерс!

…и я так зла на него, так невыносимо зла — как он посмел обмануть мои ожидания? Как ему в голову пришло подумать, что я бы стала намеренно кого-то унижать хоть его, хоть кого угодно другого! Это неправда, неправильно, он не должен такой меня считать!

…я трусь об него кошкой, изнемогая от желания, сходя с ума от того, какой он — весь, целиком, полностью, от того, как он пахнет, смотрит, хмурится, как ощущается под моими ладонями, как задыхается подо мной…

…и просыпаюсь. Одна в пустой холодной постели…

Глава 15. Что было, то было. А если не было?

Зак

Марша непробиваема на грани невозможного.

Да просто за гранью!

Сколько ещё можно отрицать очевидный факт, что у меня всё горит в руках?!

Даже я уже осознал и смирился. А Марша всё ещё пыталась найти рациональное объяснение происходящему. Хотя, казалось бы, ей должно быть привычней. С её-то познаниями в древнеегипетской истории. С другой стороны: где история, а где — правда об этой истории? И если со странностями браслета я уже сжился — в рекордные для меня сроки, — то признать, что мои сны более правдивы, чем мнение остепененных специалистов, я пока был не готов. Сны — это совсем не то же самое, что огонь, который оставлял вполне реальные следы в окружающем меня мире. Их можно было пощупать, понюхать, увидеть.

А сны…

Мне было не с чем сравнить их содержание, чтобы убедиться в истинности. Или наоборот. И Марша Сандерс не упускала повода меня в это ткнуть. В то, что я не знаю, не понимаю, не замечаю очевидного. Конечно, она-то замечает!

Я ощутил знакомое покалывание в кончиках пальцев.

После ссоры, чтобы остыть, я ушел в выделенную мне изначально “комнату для завтраков”. Но несмотря на ноябрьский холод за окном, проникающий сквозь оконную раму, остыть не удавалось. Я не нежная фиалка, но несправедливость ранила острее скорпионьего жала.

…Или я всё же нежная фиалка?

Разумеется, Марша была права относительно ошибок следствия. Да, мы не заметили египетские иероглифы. А кто бы заметил? Даже зная, что искать, мы далеко не сразу обнаружили то, что нужно. Преступник, кем бы они ни был: психом, съехавшим на Древнем Египте, или подонком, им прикидывающимся, не был дураком. В таком визуально зашумленном пространстве у неподготовленного человека шансов заметить эти тонкости не было. В любом случае, в расследовании преступлений мы по умолчанию следуем бритве Оккама: из нескольких версий обычно верной оказывается самая простая.

Вариант с убийцей, повернутом на давно забытой религии, назвать простым язык не поворачивается.

Чтобы успокоиться, я занялся приготовлением ужина. Или позднего обеда, это как посмотреть. Пирог с консервированными персиками подходил к концу (куда я его благополучно довел, доев последний кусок). Я немного прогрел одну из духовок, поставил туда подходить дрожжевое тесто и полез в прохладный душ.

Когда выбрался, обнаружил в кухне следы пребывания постороннего.

Хотя это я посторонний. А Марша-то как раз хозяйка. Она отложила себе еды и исчезла в неизвестном направлении — видимо, в кабинет. Или в спальню. Лучше бы в спальню. У меня в кабинете компьютер с документами и фотографиями.

Точнее, не у меня, а у Марши.

Но она же мне разрешила!

В итоге я полвечера прождал, пока наверху прекратятся перемещения и пробрался к компу. Но это не принесло мне ни утешения, ни результата. Никаких новых мыслей у меня не появилось. К сожалению, я понятия не имел, чего добивался преступник.

Даже Марша Сандерс не знала.

Хотя если бы к делу подключили научную общественность, она бы наверняка нашла, во что ещё ткнуть малообразованных сотрудников отдела убийств города Эверджейла. В таком раздражении я и лёг спать.

Поворочался.

Потом поворочался ещё, жалея что не сдержался и устроил ссору на пустом месте. Мог бы сдержаться. Промолчать. Взять себя в руки. Ведь если закрыть глаза на форму высказываний, по сути Марша была права.

Я повернулся на бок, сунул руки под подушку и приказал себе спать.

…Царица сидит на высоком кресле под гигантским сикомором, ствол которого усыпан спелыми розовыми фигами. За спиной Хатшепсут, Процветающей годами, невесомой тенью стоит Сенмут. Нищий. Не знатный.

Руководитель всех работ фараона, Надзиратель храмов, Главный царский архитектор, чья слава бежит далеко за пределами Верхнего и Нижнего Египта.

Носитель браслета сфинкса.

Хранитель знаний.

Откуда он взялся?

Не знаю.

Знаю лишь то, что он главный советник Прекраснейшей из Прекрасных.

Самое доверенное её лицо.

Самое близкое.

Единственный воспитатель принцессы Нефруры.

Голова гордой царицы склонена.

— Ты должен покинуть страну, — поднимает она взгляд на меня, и отчаяние затапливает мое сердце.

— Чем я провинился, госпожа? — Опускаюсь на колени.

— Нехши, ты — единственный, кому я могу довериться. Ты — и Сенмут.

— За что же вы изгоняете меня? — Мой голос звучит глухо. Я не смею поднять голову. Чем я разгневал Первую из Почтенных? Сердце бешено бьется в груди, в ушах, в повлажневших ладонях.

— Ты уйдешь вместе с Нефрурой. Тайно. — Голос Моей Царицы звучит так тихо, что мне кажется, я ослышался.

— С принцессой? — Я не веря смотрю Хатшепсут.

— Подойди ближе. — Она указывает на место у своих ног, и я подчиняюсь. Подхожу ближе. Касаюсь губами её сандалии.

Она невесомым движением касается моей бритой макушки, и в этот миг я испытываю блаженство.

— Хапусенеб и Джехути предали меня, Нехши, — говорит Моя Царица тихо, надломленным голосом.

— Я убью их, госпожа!

Первосвященник и казначей тоже были отмечены милостями Амона. Хапусенеб — даром убеждения, Джехути — способностью видеть, сохранять и умножать богатства. Все мы клялись служить Царице до последнего вздоха. Я готов помочь им сдержать клятву!

— Это не поможет, мой верный Нехши. — От этих слов меня заполняет восторг, и я готов взлететь в небо гордым орлом от её похвалы.

…И только потом осознаю смысл сказанного.

— Щенок набрал слишком много сторонников. Я больше не могу сдерживать его. — Моя Царица роняет слова, и словно камни, они вбивают меня в землю.

— Он не посмеет причинить тебе вред, моя госпожа!

— Мне — нет. Но он намерен жениться на Нефруре!

Дикий ужас охватывает меня, когда до меня наконец доходит, что от меня хочет Моя Царица.

Она хочет, чтобы я похитил Принцессу!

— Но, моя госпожа, он в своем праве!

Испокон веков правители Та-Кемет хранили божественную кровь, вступая в брак между собой!

— Он ненавидит Нефруру.

— Но она — единственная чистокровная носительница… — начинаю я, пытаясь воззвать к здравому смыслу, и вижу полный отчаяния взгляд Хатшепсуп.

Супруг избегал госпожи.

Унижал её.

Не мог простить, что Амон дал ей больше силы.

Больше воли.

И здоровья.

И вдруг, спустя несколько лет после бракосочетания, у госпожи рождается долгожданный ребенок — дочь.

Наследница.

Единственная чистокровная наследница трона.

…если только она чистокровная…

И если “щенку” Тутмосу известна эта тайна…

Да. Он не простит такого. Он не простил Царицу за то, что забрала у него трон. Но так же, как и его отец, Тутмос II, “щенок” — не чистокровный наследник. Он несет лишь четверть божественной крови. Чтобы его власть обрела вес, он обязан жениться на сестре.

…Но если половина крови Нефруры — безродная водичка, разбавившая божественный нектар…

Тутмос ни за что не простит, что даже будучи плодом измены его отцу, Нефрура всё равно имеет более чистую кровь.

И, учитывая его характер, просто унижениями и удалением от ложа она не отделается. Нет, боюсь, она никуда не денется от ложа.

Она будет к нему прикована.

Щенок никогда не сможет причинить вред Царице.

Но он может отомстить ей, причиняя боль её единственной дочери.

— Вы уедете тайно.

— Но, госпожа, её сразу обнаружат!

— Возьми себе любую рабыню. Представь её своей женой. Ты, мой наемник, женился на вдове со взрослой дочерью, поэтому она не похожа на тебя. Она болеет, оттого скрывает свое лицо. Вы отправитесь в Верхнюю Нубию…

— Нубию?.. — Нижняя Нубия, откуда я сам был родом, была захвачена отцом Хатшепсут, Тутомсом I, и теперь подчинялась Египту.

— Я дам достаточно золота и драгоценностей, чтобы вы жили безбедно. Чтобы Нефрура вышла замуж по душе…

— Но… — тут мой голос дрогнул, — моя госпожа, разве это не будет нарушением клятвы Пресветлому Амону служить ему и процветанию Та-Кемета?

Последние слова я произнес шепотом.

— Будет, — столь же тихо обронила она.

— Но как же?..

Как же ты будешь жить дальше, моя Царица, лишившись благодати бога, рядом с подрастающим “щенком”?

— Это не твоя забота, мой верный Нехши. Твоя забота — защитить мою дочь и обеспечить её счастье.

Невесомые пальцы касаются моей бритой макушки…

…И я вывалился из сна, не в силах отделить своё отчаяние от чужого.

Какое-то время я пялился в темный потолок. Что означают эти сны? Действительно ли браслет показывает то, что случилось с его прежним хозяином? Хотя какие доказательства требуются человеку, который может работать зажигалкой? С точки зрения физики оба явления в равной степени невозможны.

Я думал о своем предшественнике. Он получил невероятные возможности — действительно, невероятные. Получил богатство. Власть. Положение. И даже близость женщины, которую боготворил.

Сделало ли это его счастливым?

Как-то я не заметил.

По сути, его разыграли как удобную фигуру. Был ли это его выбор? Думаю, отчасти, да. Как любой нормальный человек, он хотел власти, положения, богатства… И фараоншу тоже хотел. И, наверное, где-то очень глубоко в душе надеялся на близость с нею. Даже самый последний лузер имеет право фантазировать по ночам о звезде сцены. Кто ему помешает?

Не пожалел ли он о своем выборе? Понятия не имею! Я даже не знаю, чем закончилась история. Подмывало спуститься вниз, в кухню, где на шкафу остались лежать монографии, и прочитать. Но что-то внутри сопротивлялось. А если хозяйка дома не спит? Я не был готов сейчас встретиться с Маршей.

Не хотел ее видеть. Я чувствовал себя похожим на неудачника Нехши, который вытянул не ту спичку вместо более везучего соперника: был не равным партнером, а полезным инструментом, который так удачно оказался под рукой. С той разницей, что Нехши выбирала сама фараонша, а Марше я сам навязался на голову, и это делало мое положение еще более унизительным.

Хотя она мне нравилась. Определенно, нравилась больше, чем те женщины, с которыми меня сводила судьба последние годы. И если бы она не считала меня недалеким копом с одной извилиной и психом-пироманом в одном флаконе, наверное, я бы рискнул на что-то более серьезное.

Если бы.

Этому “если бы” отчаянно мешали непонятные способности, доставшиеся мне вместе с браслетом. Конечно, я был благодарен ему за воскресение из мертвых. Но у Нехши от них был хоть какой-то толк: в те времена он представлял собой оружие, сравнимое с ядерным — в пересчете на современный язык. Насколько я представляю, тогда были другие масштабы сражений, и Нехши мог запросто выжечь если не целую армию, то как минимум её передовые части. В наступательных войнах такое особо не поприменяешь, а вот для защиты от нападения на правах последнего козыря в рукаве… А мне оно зачем? Одни проблемы.

Я сосредоточился на кончиках пальцев, пытаясь вызвать огонь целенаправленно…

И ничего. Ни-че-го! К чему мне эти способности, если я не в состоянии ими управлять?! Если они всплывают в самый неподходящий момент?

…Ладно. Иногда подходящий.

Неужели Бешеный Рик тоже обладал такой способностью? Слабо верилось, хотя я точно знал, что браслет достался мне именно от него. Думаю, Рик бы непременно использовал огонь как элемент шоу. Очень к лицу бойцу ММА бы были столбы пламени на арене. Куда больше, чем копу.

Да и характер у Рикардо был соответствующий прозвищу. Если бы всякий раз, когда он раздражался, у него в руках всё горело и пылало, думаю, это бы не прошло мимо папарацци. То есть, скорее всего, для Рика браслет действительно был скорее амулетом.

Что же изменилось?

Я повернулся набок. Если Марша права в своем экспертном мнении, то выходит… выходит, всё дело в убийствах?! Эта мысль вспыхнула в голове, как лист в моих руках в пылу недавней ссоры. Я сел, озаренный этой идеей. Если все жертвы этой серии были принесены в жертву ради вот этих вот сверхспособностей?

Я поднялся с дивана. Нет. Всё же придется спустится вниз. Сидеть на месте от таких новостей было невозможно, но здесь скрипом половиц я неизбежно разбужу Маршу. Теперь мне было, что с ней обсудить, но это не повод, чтобы поднимать человека среди ночи. Осторожно ступая по древним половицам, как сапер по минному полю, я пробрался в кухню и разжег огонь на плите — вполне традиционными спичками.

То ли на улице похолодало, то ли у меня теплообмен нормализовался, но на первом этаже было заметно свежо. Я надел теплую куртку, отжатые у бродяги ботинки (предварительно отмыв от следов пребывания на улице) и поставил на плиту джезву. Итак…

Итак, как пострадавшая в результате неведомого колдунства сторона и обретшая в итоге совершенно бесполезную, но однозначную суперспособность, я имею право предположить невозможное: некий псих решил вернуть браслетам былое могущество времен Древнего Египта. Неизвестно, откуда он выкопал технологию, но успешно ее реализовал. Вопрос мотива, очевидно, не стоит: сами по себе суперсилы — достаточный мотив.

Я постарался припомнить, что рассказывала Марша о легенде, сверхъестественных существах и то, что мне удалось вынести из своих снов. О Бенну я уже знал практически всё. Кроме него я запомнил Сфинкса — о нем я и раньше знал. Его браслет достался фавориту Хатшепсут. Интересно, какой смысл в суперспособности Хранителя Знаний в эпоху Интернета?

Еще два браслета принадлежали “предателям”: жрецу — дар убеждения, казначею — талант умножать богатства. МакФерсону явно достался второй, и, пользуясь им как амулетом, делец успешно вёл свои дела. По логике, после ритуала способности должны выйти на новый уровень.

А что, если способность “видеть богатства” нужно трактовать буквально? Псих-убийца, получив реликвию от МакФерсона и пробудив в ней суперспособности, получил чутьё на драгоценности в прямом смысле? Отсюда точные попадания при грабежах, участившихся за последний год. Преступник знал, где лежат ценности. Версия дикая, но ничем не невероятней, чем мой зажигательный талант…

Кофе в джезве поднялся пенкой. Я не стал выключать конфорку, чтобы хоть немного прогреть помещение, налил напиток в кружку и придвинул стул ближе к источнику тепла.

…Богатства точно связаны со скарабеем. У нас остаются два браслета: со змеёй и шакалом. Какой из них отвечает за дар убеждения? Шакал мог бы, если бы речь шла о силовых методах. Но силовик в кампании фараонши — Нехши. Значит, вероятнее, что у жреца был браслет змеи. Тот самый, который пропал из музея Марши. Помнится, она говорила, что когда-то он принадлежал русскому мошеннику Распутину и помогал ему влиять на людей. Как это проявлялось, спрашивается? Харизма? Способность располагать к себе людей? Гипноз? Чтение мыслей?

Совершенно непонятно, в чем заключались суперспособности самой Хатшепсут. Нужно будет завтра подробнее расспросить Маршу об этом шакале, которого она упоминала в заброшенном доме. Изначально она говорила, что чтобы дать интерпретацию пятого животного, нужно увидеть иероглиф. Теперь у неё есть полная картина.

И у меня тоже начинала вырисовываться какая-то картина. И главным в ней было то, что где-то ещё находились два браслета. И судя по той картине, что у меня складывалась, убийца попытается до них добраться.

Глава 16. Утро вечера рассудительней

Зак

Кофе в кружке подошел к концу. Я собирался дочитать историю Хатшепсут, но, вопреки влитому в организм кофеину, глаза стали слипаться. Встряска от открытий сменилась отходняком. Я убрал за собой и, снова стараясь не шуметь, поднялся в кабинет. Завтра поговорю с Маршей. Жаль, что нельзя рассказать ей всё напрямую — тогда она меня точно сдаст в психушку. Придется проявлять чудеса напрочь отсутствующей у меня дипломатии.

Я погрузился в сон, как в зыбучий песок. Мне что-то снилось, но не имеющее отношения в Древнему Египту. Так, обычный бредовый поток сознания из смеси впечатлений, событий, мест и лиц. Даже если там и было нечто важное, к утру я ничего не помнил.

За стенкой было тихо.

Чтобы не будить Маршу, я умылся на первом этаже и приготовил завтрак. Уже собрался погрузиться в чтение монографий — не могу сказать, что ждал этого момента с воодушевлением, но в нашей работе не всегда делаешь то, что хочется, — как мое кухонное уединение было нарушено.

— Доброе утро! — начал я, поднимаясь со стула. Будто школьник перед учительницей, честное слово!

Марша натянуто кивнула.

— Прости, я вчера погорячился.

— Понимаю, — отозвалась она. Сдержанный наклон головы, вежливое (подчеркнуто вежливое) лицо. — В свою очередь, тоже приношу извинения. Я не хотела тебя задеть. Но…

Она набрала было воздуха, чтобы что-то сказать — и остановила себя. Я буквально воочию это увидел, как она натягивает мысленные вожжи и заставляет себя замолчать.

— Но?..

Марша улыбнулась — если не знать ее настоящей мимики и настоящих быстрых улыбок, эта, может, и сошла бы за натуральную. Но я знал, и потому искусственное происхождение этого улыбкосодержащего продукта видел отчетливо.

— Просто — не хотел тебя задеть, — подчеркнуто миролюбиво пояснила она.

Захотелось выругаться. Вместо этого я со вздохом сменил тему:

— Я приготовил завтрак.

— Спасибо.

— На здоровье. Я кофе сейчас сварю.

— Буду очень признательна! — Она снова наклонила кудрявую макушку в жесте подчеркнутой вежливости.

Желание выругаться стало в два раза сильнее.

Благодаря тому, что я закрыл все двери, а под дверь, ведущую в подвал, ещё и подложил тряпку из старья с веранды, кухня немного прогрелась. Марша села за стол.

— Я думал…

— Я думала…

Мы начали говорить одновременно. Маска безразличия у Марши на лице дрогнула, мелькнула улыбкой — той самой настоящей, короткой и быстрой. И в следующий момент вернулась вежливое равнодушие вернулось обратно.

— Ты первый, — постановила она.

— Я думал, чего хотел добиться маньяк своим ритуалом. У меня, правда, совершенно безумная версия… Но его-то тоже вменяемым не назовешь.

— Резонно, — чинно подтвердила эта новая, корректная версия Марши Сандерс.

Чем мне не нравилась вчерашняя, спрашивается? Версия «Заносчивый интеллектуал Марша Сандерс» была довольно милой. Если, конечно, знать, с чем сравнивать.

— Я думаю, что убийца хотел вернуть браслетам сверхъестественные силы. Я понимаю, что это звучит глупо…

В кухне повисла тишина. Я смотрел на Маршу, ожидая реакции, и упустил кофе. Пена, шипя, потекла по стенке джезвы.

— Вот черт! — Я дернул её на себя, пытаясь при этом не расплескать оставшееся. — Я сейчас тебе нормальный сварю!

— Ой, Зак, завязывай с перфекционизмом! Мне нормально. — Она отложила себе в тарелку пару панкейков и намазала сверху ложечку джема. — На самом деле, твоя идея вполне разумна. Не знаю, как её примут в суде…

— До суда еще копать и копать, — отмахнулся я и поставил кружку перед Маршей. — Сейчас важнее найти убийцу.

Она кивнула — то ли поблагодарила, то ли согласилась.

— В общем, я тоже вчера ломала голову… — Она взяла паузу на панкейк и, пережевав, чинно продолжила: — Я подумала: может, формула ритуала описана на браслете? Хотя это глупость такая. Ну я же знала, что надписи на браслетах разные! — Она снова оборвала саму себя на вдохе. Промолчала то, что хотела сказать на самом деле, и продолжила уже более спокойным тоном, убавив воодушевления вдвое, до уровня отстраненного и корректного профессионала. — В общем, я решила перевести надписи.

Она отпила кофе, аккуратно поставила чашечку на стол.

— И?..

— На твоем просто про Бенну рассказывается. Что он верный, как орел, который служит своей орлице… Ты, кстати, знал, что орлы — моногамные птицы и выбирают себе пару на всю жизнь?

Я снова помотал головой. Сколько же всего я не знаю!

— Очень интересен способ, которым эти птицы подбирают себе пару, — тоном поддержания вежливой светской беседы поделилась Марша. — Орлицы взлетают высоко в небо с палкой в лапах и бросают её вниз. Если орел раз за разом ловит — его берут. А если промахивается — отправляют тренироваться. Потому что, когда орлята учатся летать, у них далеко не с первой попытки получается. И тогда на помощь птенцу должен прийти отец. Ты знал?

Я молча дернул головой в жесте отрицания: не знал, мол.

— Я тоже не знала, — она поморщилась, выказывая недовольство. Кажется, собой. — Пришлось работать с энциклопедией.

— А у тебя и по биологии есть энциклопедия?

— И по биологии, и географии, и геологии, и астрономии. Никогда заранее не знаешь, что тебе завтра пригодится. Бывает, пару дней можно просидеть, пытаясь сообразить, о чем вообще идет речь. — Марша пожала плечами, дескать, работа такая. Профессиональные риски.

— Это всё? Что было на браслете?

— А. Нет. Там дальше было, что он вспыхивает, как солнце, но огонь его не добрый, как в очаге, а карает врагов.

Её взгляд расфокусировался. То ли она вспоминала, что там дальше, то ли пыталась представить, как это возможно. Я вот очень живенько представлял себе этот процесс. Чернокожая машина убийства. Я ни разу не видел Нехши со стороны. И даже в зеркале. Но с ростом и мышцами там было всё отлично!

— И что он, словно мышь, возрождается из тлена, — отвисла Марша и посмотрела на меня. — Тут мне потребовалась потребовалась помощь. Оказывается, иглистые мыши с колючей шерстью, которые на правах обычных домовых живут в Египте, способны восстановить после раны сердце, почки и даже срастить спинной мозг, если он был поврежден. Кожу заново отращивают вообще как здрасьте. Неубиваемый грызун, не дай Пресвятая Дева нам таких!

Я покивал.

Ничего нового я не узнал. Нет, из биологии — многое. Но о Нехши… О его способности сжечь всё живое, включая себя, я и так знал. И способности восстановиться тоже. И о слепой преданности. Скорее всего, он был таким и до того, как надел браслет. Но, возможно, магия возвела его привязанность в степень преклонения. Боюсь, никто никогда не узнает, как было на самом деле.

— А дальше?

— Всякое по мелочи: защита от змей и скорпионов и прочих сил хаоса и зла… Ну и еще всякая пурга о величии Амона и силе его невозможной, и о том, что дает он силу своим последователям, пока верны они своей клятве и служат великой цели. Кстати, про верность было и на втором браслете, который из музея. Немного другими словами, но суть та же самая.

— Он же со змеей? Что про него было написано?

— Да, с Уреем, — подтвердила Марша. — О, там целый паровоз с вагончиками всякого полезного: и управление погодой, и способность видеть людей насквозь, и харизма, и дар убеждения. В общем, щедро Амон отвесил даров царице!

— Жрецу, — поправил я на автомате и снова пожалел, что проговорился.

— С чего ты взял? — Напряглась Марша.

А я мысленно дал себе пинка: какого черта, Морелли? Она только начала оттаивать и забываться, выходить за рамки образа мороженой трески!

— Мне кажется, такие таланты очень бы подошли жрецу Амону. Всё же для него жрец был фигурой более полезной, чем фараонша. Но это на правах предположения. Там же ещё один браслет остался, с шакалом?

Марша кивнула.

— А он что собой представляет?

— Апуат? Это довольно сложная фигура… Впрочем, там все непростые. — Марша замолчала, посмотрела на стопку панкейков и положила себе ещё один. Подумала. И добавила второй. — Проблема в том, что в Древнем мире божества эволюционировали вместе с миром. Они обретали новые функции, и глядишь — уже совсем другое существо. В общем, Апуат изначально был защитником фараона, приносил ему удачу на охоте и, как положено хорошей собачке, несся впереди, проверяя, нет ли там опасности. Так он стал “Открывающим пути”, в том числе — в мир потусторонний. Считалось, что Апуат дарует фараону удачу, помогает преодолевать трудности, разрешать сложные ситуации…

— Вижу цель, она будет моя?

— Да, где-то так. И ещё открывает тайные знания.

— Это как?

— Вроде дара предвидения, — пояснила Марша.

— Точно! Дар предвидения!

Откуда Хатшепсут в моем сне узнала о предательстве казначея и жреца? Вряд ли они пришли и сами ей об этом доложили…

— Что “точно”? — настороженно полюбопытствовала моя собеседница, и я сообразил, что опять влез со своими гениальными идеями.

— Мне кажется, дар предвидения — очень ценное приобретение для любого властителя, — быстро выкрутился я. Такими темпами я скоро стану профессиональным дипломатом. — Марша, а чем в итоге всё закончилось у Хатшепсут?

— В итоге она умерла, — все тем же светским тоном сообщила она.

— Это понятно. Все умирают — Хмыкнул я. Все же мисс Сандерс может морозиться сколько угодно, но сарказм через заморозку все равно просачивается. Видимо, в трещины во льду! — А… она сама?..

— Или помогли? — задумчиво откликнулась Марша. Поболтала в пальцах чайную ложечку, смотря строго на нее и не смотря на меня. — Там не всё однозначно. Хат долго правила — для тех времен, и в конце жизни сильно болела. Но лечили тогда так, что непонятно от чего она умерла: от того, чем болела, или от того, чем лечили. Но может, отравили. — Тут Марша пожала плечами.

— А её дочь? Что стало с ней? То, что она тоже умерла, я уже понял. — Я поднял руки.

— Она умерла довольно юной. Ну как… С летоисчислением того периода у исследователей большие сложности, потому что летописи никто не вел. Ученые пытаются делать какие-то привязки по косвенным данным. Поэтому никто точно не может сказать, в каком возрасте и в каком году Хат пришла к власти и когда умерла. Но её хотя бы опознали по мумии, и мы знаем, что на момент смерти ей было примерно сорок-пятьдесят лет. — Марша доела последний кусочек панкейка и поднялась, прихватив посуду.

— Я помою!

Мисс Сандерс остановилась — напряженная спина, прямые плечи.

— Зак, я умею мыть посуду, хотя, возможно, на первый взгляд по мне не скажешь. — Она отмерла и еще решительней направилась к мойке. Зашумела вода, и она повысила голос, перекрывая шум. — Так вот. Большинство исследователей сходится на том, что Нефрура умерла в молодом возрасте. Некоторые считают, что она успела до своей смерти стать женой Тутмоса III, но прямых тому подтверждений нет.

— И её мумию не обнаружили?

— Нет. — Марша помотала головой. — В одной из усыпальниц был найден картуш с её именем. — Она вытерла руки полотенцем. — Моим дедушкой. Но мумию не нашли.

— А Сенмут, Нех… — Я запнулся, чуть не назвав его привычным мне именем, — …Нехси, жрец — как его там? Хапусенеб? И казначей. Его я вообще не помню.

Марша повернулась ко мне, оперлась боком о тумбу с мойкой и ненадолго зависла.

— Да, в общем-то, бесславно они закончили. Вскоре после смерти Нефруры исчезли и упоминания о Сенмуте. Он был единственным её воспитателем и почти на всех известных изображениях принцессы она сидит на коленях у Сенмута, начиная с младенчества.

Я кхекнул:

— Марша, а не могло быть такого… Ну… Учитывая, что фараоншу с Сенмутом связывали близкие отношения, принцесса не могла оказаться его дочерью? — Я с намеком поднял бровь.

— Зак, они там все были дети Амона и жены Амона через одного. Дать точный ответ о родстве можно только по телу. Но поскольку мумии нет, остается только строить догадки… — Она снова зависла в своих мыслях.

— А остальные? — попытался я вернуть её в реальность.

— Да я и пытаюсь вспомнить, что же там с ними было… Насколько я помню, в какой-то момент они просто отошли от дел. Нужно искать. Я так навскидку не помню. А что? Ты надеешься, что легенда, сочиненная в политических целях, превратилась в сказку?

Я промолчал. Любое, слово, сказанное сейчас мною, может быть (и будет) использовано против меня.

— Нет, Зак, никакой сказки не вышло.

Тут я кивнул. Марша просто не представляет, насколько сейчас права — и неправа одновременно.

— Не знаю, на что надеется этот псих, — продолжала она.

— Слушай, давай временно забудем о легенде. Лучше скажи: на браслетах информации о ритуале нет, и это логично — вряд ли маньяк владеет древнеегипетским как родным. Верно? — дождавшись подтверждения, я продолжил: — Значит, он не мог бы “с листа” прочитать инструкцию прямо на месте убийства. Но ведь где-то он нашел ритуал?

— Может, псих его придумал? Начитался всякой псевдонаучно-популярной ерунды, склеил с легендой, и стал использовать получившегося франкенштейна?

Я, в отличие от Марши, точно знал, что ритуал не “склеенный” и не придуманный. Он был рабочим, как ни прискорбно было это сознавать. Но по понятным причинам, я не мог привести в доказательство самый очевидный аргумент.

— Ладно. А где он мог найти эту “всякую псевднонаучно-популярную хрень”?

— Да в Интернете, например! У нас один сотрудник даже свой сайт под сказки о Древнем Египте создал! Пойдем наверх, у меня даже где-то визитка осталась…

Лицо у нее по-прежнему было настолько отстраненное, что я не выдержал:

— Марша! Я же извинился, — мягко обратился я к вежливой статуе возле себя.

Марша стиснула челюсти, и мне показалось, что сейчас-то ее наконец прорвет, и настоящая Марша снесет к чертям и этот корректный суррогат, и меня, и половину штата… Но нет. Она расслабила мышцы и все с той же выламывающей кости вежливостью отозвалась:

— Да. И извинения были приняты. Более того – я принесла свои, встречные…

Она запнулась, и я уверен: там, внутри Марши, в этот момент снова качнулся бешеный нрав, подбивая ее сказать мне, куда я могу засунуть свои и ее извинения, перед тем обвязав их большим мотком колючей проволоки, но мисс Сандерс — кремень, она этот торнадо удержала. Продолжила:

— Но я по-прежнему не понимаю, что именно в моих словах тебя обидело. Как следствие – я не понимаю, как с тобой обращаться. А разорвать дистанцию и прекратить общение не имею пока возможности. Поэтому в данный момент я придерживаюсь той манеры общения, которую могла бы предложить уважаемому, но… не слишком знакомому коллеге.

Мне показалось, или слова «не слишком знакомому» она вставила вместо «не слишком приятному»?

— Если тебя это не устраивает, Зак — мне жаль. Мне больше нечего тебе предложить.

Глава 17. Открытия

Марша

Интересный новый опыт — изо всех сил стараться быть профессиональной и корректной рано утром на свой собственной территории, на кухне своего дома.

С чем бы его сравнить? Это как если бы вдруг пришлось держать спину и втягивать живот там, где всю жизнь можно было расслаблять и комфортить себя.

Не рекомендую, словом.

Да еще и спала я нынче… одно название — “спала”. Проснувшись среди ночи от обидно эротического сна, толком уснуть я уже так и не сумела, проворочалась с боку на бок еще сколько-то времени, поняла, что уснуть не удастся, а раз так, то можно бы и поработать.

Уже в библиотеке, выбирая, что из имеющихся справочников взять, вспомнила свой сегодняшний сон. Э-э-э… в смысле, его начало, а не финал. Раскопки. Дедушка с бабушкой, мистер Мерфи, Алистер Коулмен, тогда еще не мой наставник и начальник, а ученый-исследователь в археологической партии дедушки. Подземная усыпальница — надо же, я, маленькая, забавно и искренне верила, что там “усыпают”! — значимая историческая находка. Не так уж много древнеегипетских пирамид известно ученым на сегодняшний день! И одну из них — обнаружил мой дед.

Ладно, хватит воспоминаний. Открытия моих славных предков никак не помогут мне с проблемами сегодняшними. А на повестке дня их имелось целых две: браслеты и Зак Морелли.

…Лучше прихвачу парочку-тройку лишних книг.

В итоге, чтобы донести и случайно не обрушить эту гору справочной литературы, пришлось делать две ходки из библиотеки в спальню.

В спальню — потому что работать в кабинете я, естественно, не могла. В кабинете спал Зак.

…жаль все же, что у нас с ним ничего не могло получиться.

Зато у меня есть работа, ведь верно?

…пока еще — есть работа.

Да что ж ты будешь делать! Отставить упаднические мысли, Марша Сандерс, вперед, переводи надписи с браслетов! Вдруг там есть что-то про ритуал?

Этой команде я в итоге подчинилась с таким энтузиазмом, что в реальность меня вернул только запах. Снизу, с кухни, невыносимо пахло панкейками, джемом и кофе.

Зак.

Ну разве можно быть таким классным? Мне же обидно!

Внизу, на кухне действительно обнаружился Зак Морелли, красивый, смуглый, темноволосый и темноглазый, с яркими итальянскими корнями — а еще еда, свет и тепло. Хотелось мрачно пошутить про то, что он принес все это в мою жизнь, но, вот досада, это была бы не шутка.

И я честно собиралась держаться вежливо и отстраненно. Не устраивать сцен, не выяснять отношений с человеком, который и так находится в не самом выигрышном положении… Но Зак Морелли мне не дал.

Всё честно: ночью я не дала ему.

И вообще, между нами ничего нет, кроме расследования!

— ...Если тебя это не устраивает, Зак — мне жаль. Мне больше нечего тебе предложить.

— Так. Погоди. — Зак, казалось, совершенно не ожидал моих слов. — Давай всё сначала.

Я не удержалась от горькой улыбки:

— Привет, незнакомец. Кто ты и что делаешь на моей кухне?

— Марша, я действительно вчера отреагировал слишком остро.

— Я заметила, что остро. Но не поняла, из-за чего.

Зак набрал полные легкие воздуха, будто собирался решительно что-то высказать, но вместо этого сдулся, как воздушный шарик. Вздохнул:

— Марша, рядом с тобой я чувствую себя умственно неполноценным. Что в обычной ситуации... не совсем нормальное для меня состояние. Да, я не слишком начитан классиками и не особо силен в мировой истории, но я всегда считал себя не последним спецом в своем деле. Для меня это важно, понимаешь? Для меня работа — это вся моя жизнь.

Я переступила на месте, колеблясь, отвернуться ли мне и уйти или...

Может, попробовать все же поговорить?

Я твердо решила вчера оборвать наши отношения — а они не оборвались. И все сегодняшнее утро я только и делала, что одергивала и строила саму себя, чтобы удержаться в рамках выбранного образа отстраненной профессионалки. Чтобы не вернуться к прежнему, комфортному тону доверительной болтовни с классным парнем.

Да и... то, что Зак сказал про свою профессию — разве мне этого не понять?

Разве я сразу, изначально это не понимала?

Я переступила на месте еще раз. Прерывисто вздохнула и решилась: вместо того, чтобы уйти в холодную темноту холла и лестницы наверх, к кабинету, вернулась в уютное тепло согретой Заком кухни.

— Я не считаю тебя умственно неполноценным, Морелли. Я думала, это... достаточно очевидно? Примерно с твоей ночевки у меня в спальне.

— Ты имеешь в виду секс? — Зак изумился настолько искренне, что я фыркнула:

— Морелли, я сноб! Я бы не потащили в постель человека, которого считаю интеллектуально себя недостойным!!!

...что бы я там не заливала по этому поводу в пятницу Алисии.

— И в твоем профессионализме я не сомневаюсь тоже. Сомневалась бы — уж точно не доверила бы тебе самое дорогое — мою карьеру, научную репутацию и вверенные мне ценности! Зак, в конце концов, для меня тоже важнее работы нет ничего в жизни! Я рассказала тебе, что прозевала подмену браслета в своем хранилище! И после этого ты смеешь думать, будто я сомневаюсь в твоем профессионализме?! Поверь, считай я, что говорю с дебилом — я бы не допустила и тени намека на это в разговоре. Безногому не тыкают в то, что он хромает. Это не гуманно! К тому же дебил все равно не поймет.

Зак усмехнулся незамысловатой шутке.

— Ну вчера вечером это выглядело примерно так. Я не заметил египетский след там, где это было очевидно… Марша, но это правда ни черта не было очевидно! Ни у кого не возникло мысли в эту сторону. Убийство на почве религиозной розни или месть за измену это было куда реальнее и правдоподобней, чем псих, помешанный на Древнем Египте.

— Вчера вечером это выглядело как разговор с равным, — огрызнулась я. И немного смущенно добавила: — Ну... в моем исполнении. Ну... Ну... — Я наморщила нос и вздохнула, и вздохнула еще раз, и сдалась: — Я не знаю, что тебе на это сказать! "У тебя свои профессиональные деформации — у меня свои" подойдет?.. Ладно, ладно!

Я выставила вперед ладони и сдалась совсем уж окончательно:

— Только, пожалуйста, в следующий раз, когда я увлекусь и начну разговаривать с тобой не как с офицером полиции, а как с египтологом, не ори на меня, хорошо? И уж точно — не молчи на меня... Я... в общем, у меня проблемы с построением отношений. Я знаю, это плохо и неправильно, но агрессивно высказанные претензии отшибают мне мозги и запускают встречную волну агрессии. Те же самые претензии, высказанные спокойно, я, скорее всего, приму к сведению и обдумаю. И, Зак, я понимаю, что вы не обязаны разбираться в истории Древнего Египта. Но вы же могли обратиться к специалистам!

— Так мы и обращались!

Это заявление вызвало во мне двойственные чувства. С одной стороны — слава тебе, милосердный боженька, мы вывалились из мутных вод наших отношений в кристально ясную и просторную акваторию профессиональных интересов. С другой стороны… Это к кому ж они обращались из наших, из египтологов, если в итоге полиция считала то жуткое описание браслета, которое мне всучили в участке, описанием подлинного исторического артефакта, уведенного у коллекционера и мецената Брюса МакФерсона?!

Зак, тем временем, успел истолковать мое молчание вкупе с пантомимой по-своему:

— Ну, прости, Марша — полиция Эверджейла тогда еще не была с тобой знакома, и при выборе эксперта могла случайно промахнуться мимо лучшего!

Я фыркнула: очень смешно! Не один Зак Морелли имеет право на профессиональное самолюбие!

— Думаю, меня от вас специально утаили, — максимально серьезно сообщила я. — Недобросовестная конкурентная борьба. Грязные интриги среди египтологов. Ты покажешь мне заключение дорогого коллеги?

Показал.

Зак-то показал — но глаза б мои его этого не видели!

“Ввиду вышеперечисленного можно с уверенностью утверждать, что описание принадлежит браслету, относящемуся к древнеегипетской цивилизации периода Нового Царства. Заключение о подлинности браслета как исторического артефакта указанного периода дать невозможно ввиду отсутствия физического наличия браслета”.

А внизу этой… писульки, прости меня, Дева Мария, в окружении научных регалий вихлял петлями и росчерками отлично известный мне параф, и печатным по белому красовалось имя главного задолжника, первого среди нарушителей сроков и регламентов музея имени Джорджа Вашингтона в Эверджейле, Вирджила Вудса.

Я перечитала заключение уже трижды, и чувствовала, что вскоре пойду на четвертый круг.

Под чем… Как… Его что, пытали? Может, он после сотрясения мозга под этим подписался?..

После первого прочтения у меня съехались глаза в кучу, и я отодвинулась от монитора. После второго — распечатала сей шедевр, в надежде что в бумаге легче пойдет. После третьего… после третьего прочтения, травмированная настолько длительным контактом с этим… этим… с этим кадавром, я впала в транс и в нем, просветлившись и познав дзен, постигла сияющую истину: Вудс ушлепок и страдает деменцией.

Ну а потом уже четвертое прочтение легче пошло — понятнее заключение на стало, но я хоть перестала искать в нем логику и признаки интеллекта у писавшего.

В пятый раз перечитать, впрочем, все же не решилась.

Вместо этого спросила у Зака, наблюдавшего за моими исканиями с выжидательным интересом:

— Что тут написано?

Зака мой вопрос, кажется, озадачил, но он добросовестно хоть и не уверенно ответил:

— Ну... Что по описанию браслету до хрена лет, а по факту — сперва браслет найдите, потом заключение дадим? Только почему это я тебе объясняю, что написано в заключении твоего коллеги?

— Это же очевидно, Зак! — Я всплеснула руками. — Потому что без объяснений я этого понять не смогла!

— Мы тоже, — с легким смущением признался Зак. — Рон эксперта попросил объяснить ему простыми словами, а потом нам пересказал. А что? Тебе в заключении совсем ничего не ясно?

— Кое-что — ясно, как божий день. Вудс все же ушлепок. И у него все же деменция.

Зак подобрался и снова стал тем самым суровым копом, ведущим допрос, от вида которого меня так и подмывало выскочить из белья:

— Насколько близко вы с ним знакомы? Что можешь сказать о его профессионализме без учета этого заключения?

Я подтянула к себе сумку и достала бумажник (он, к счастью, лежал поверх культурных слоев и геологических напластований и нашелся быстро). Вынула из бумажника визитку и повернулась к компьютеру. Защелкала мышью:

— Знакомы мы с ним достаточно близко. Я бы предпочла чуть более дальнее знакомство, расстояние в один-два штата между нашими рабочими местами для начала подойдет. Что? Зак на смотри на меня так, я не социофоб! — Щелканье мышью стало более возмущенным. — В прошлый раз при обсуждении рабочих вопросов он попытался залезть мне под юбку!

Зак поперхнулся воздухом, лицо его недобро покраснело, и я мрачно поддакнула:

— И это только “во-первых”. Во-вторых… помнишь, я говорила тебе про сайт с псевдонаучно-популярной хренью? — Я отодвинулась от стола, позволяя Заку взглянуть на упомянутый сайт. — Так вот, Вудс — его создатель.

“Приветствую тебя, адепт, ищущий Истины и Справедливости! Ты на верном пути! Субстанция Ка в твоем теле способна перевернуть мир. Нужно лишь уметь к ней воззвать! ” Этот текст белыми буквами по черному полю встретил нас на главной странице сайта. Слева вверху размещался неизменный анкх, под приветственным обращением размещалось фото египетской пирамиды. Горизонтальная панель включала основные разделы сайта: “Главная”, “Правда о Магии”, “Древние Боги”, “Магическая лавка”, “Эксклюзивное предложение”, “Отзывы клиентов”.

Я замерла, созерцая великолепие чужой наглости, а Зак, нависший у меня над плечом, нетерпеливо шевельнулся. И я шевельнула мышью, отправляя курсор на ближайшую вкладку, как на битву. Вкладка мигнула, пропуская нас с главной страницы в тайны “правды о магии”.

Здесь Вудс делился с миром теми побасенками, которые пытался мне втирать, прежде чем в его немытую голову пришла мысль меня облапать. Про тайные знания, открывшиеся египетским жрецам, “Книгу мертвых”, сложные ритуалы и заклинания, аскезу, чистоту помыслов и глубокую веру. В завершении автор текстов (в большинстве своем — ворованных) вскользь намекал, что получил доступ к уникальным, считавшимся утраченными, текстам. Поэтому только здесь, только у нас, самая точная чушь, спешите купить.

Я качнула головой, пытаясь вытрясти из нее набившуюся, и открыла вкладку “Древние боги”. Здесь Вудс тоже не был оригинален (по части авторства): основной пантеон с пояснениями, какой бог за что отвечает, как молится и какие жертвы приносить. Я специально на всякий раз пробежала глазами в поисках человеческих, и, к счастью для Вирджила, не нашла. Но откуда что было скопировано, видела, как вживую.

В “Магической лавке” обнаружилась целая линейка артефактов на все случаи жизни, от анкха и “Ока Гора” с инструкциями по применению до диковинных безделушек, от которых веяло китайским ширпотребом. Но ценник был прямо… настоящий!

— Неужели это покупают?! — Я испытала настоящий шок.

— А почему нет? Лотерейные билеты тоже берут.

Зак, который погружался в мир Древнего Египта за моей спиной, перехватил управление мышкой и кликнул на вкладку “Отзывы”.

“Когда мне заблокировали кредитку, я приобрел амулет скарабея. Выполнил все действия по активации согласно инструкции. На следующий день кредитку разблокировали, а через неделю мне повысили зарплату. Рекомендую! Работает!”

“Меня бросил парень. Я приобрела на сайте узел Исиды. Думала, он привяжет этого вонючего козла ко мне. Но нет! Козел сломал ногу, а я познакомилась с новым отличным парнем! Так даже лучше!”

Сообщения — сладкие, как мед, и липкие, как ловушка для мух, от первой и до последней буквы славословили невтакенную магию древних египтян и чудодейственный эффект их амулетов.

— Готов спорить, он сам их пишет!

Я, впрочем, принять пари готова не была и спор не состоялся по техническим причинам.

Хмыкнув, Зак открыл следующую вкладку, и я замерла.

Изначально не ожидая от раздела “Эксклюзивное предложение” ничего, кроме обещаний индивидуальной сборки, которая заставит “субстанцию Ка течь в соответствии с движением светил и циркадными ритмами” или еще какой-нибудь выспренней чуши, и теперь гипнотизировала монитор взглядом, оказавшись не готовой к открывшейся картине:

— Да он… он вообще в себе? Он… он что, разума лишился?

Этот задушенный писк принадлежал, как ни странно, мне.

Потому что с монитора компьютера на меня смотрели музейные экспонаты. В смысле — наши, из музея Эверджейла! Мои экспонаты!

— Сидеть!

Рык Зака навалился мне на плечи лишь на секунду позднее самого Зака и их совокупные усилия вдавили меня в кресло. Еще через секунду я проморгалась, шум в ушах стих и мозги, вроде бы, снова заработали.

Зак, не спеша ослаблять давление, настороженно поинтересовался сверху:

— Что случилось?

— Я ох… ох… ох как я впечатлена. Зак, да все уже, слезь с меня, раздавишь, ты же весишь, как кирпичный дом! Ты представляешь, Зак, он выставил на своем ублюдочном сайте музейные экспонаты! Из нашего музея, из моего хранилища! “Под заказ”! “Аренда”! Ах ты ж… Ах ты ж рыбина снулая! Ах ты ж пингвин немытый! Да я… Да он…

— Марша.

— Что?!!

— Марша, это наверняка копии!

— Безусловно, именно так он и скажет! Но на фотографиях на его мерзком сайте — подлинные музейные ценности! Всё. Всё, Зак отпускай.

Морелли колебался и не спешил разжимать железную хватку, и я рассердилась:

— Зак, честное слово, я бы в любом случае не помчалась его убивать прямо сейчас! Побегала бы по потолку, поорала в никуда и выдохнула бы.

Вот откуда в Морелли столько веса? Выглядит же, как сплошные кости. А отодвинулся — и как будто гранитную плиту сдвинул.

— Хорошо, что ты это понимаешь. Действовать с наскока в такой ситуации себе дороже — это раз. И поднятый прямо сейчас шум может пойти во вред следствию — это два.

— О, Пресвятая Дева Мария! Да поняла я, поняла: Вудса и его грязные делишки не трогать — полиция заявляет право первой ночи. Вкус у полицейского управления Эверджейла сомнительный, конечно, но что поделать, не спорить же с представителями власти… — я молола всякую чушь скрывая смущение от того, что события последних дней, кажется, ударили по моим нервам сильнее, чем я ожидала и думала. — И вообще… а дай-ка я еще разок на этот выкидыш интернет-торговли взгляну.

— Только на этот раз давай без впадения в амок, договорились?

— Во что?

— В приступы неконтролируемой ярости.

Зак отодвинулся окончательно и мне стало ощутимо холоднее. Стараясь не акцентировать внимание на этом и спеша перевести выброшенный в кровь адреналин в исследовательскую работу, если уж Морелли не дал мне потратить его на двигательную активность, я энергично заклацала мышью.

Зак, тихонько присутствовавший за спиной, не мешал, терпеливо выжидая.

— Смотри, раздел “Магическая лавка” — это новодел. Впрямую Вудс внимание на этом не акцентирует, но здесь все чисто: фотографии, цены — все одно к одному. Поделки, хэнд-мейд. И материалы — медь, бирюза, сердолик, лазурит. Аутентичненько, кстати: это самые распространенные материалы в украшениях рядовых египтян эпохи Нового царства. Ну, еще глина, дерево и кожа — но и здесь Вудс не отстает.

Я деловито открывала фотографии каталога, поясняя то, что Зак видел уже и сам, во время моих поисков.

— Угу, — задумчиво согласился Зак. — А вот “Эксклюзив” — другое дело…

— Другое. Да возьми ты стул, не стой! Нависаешь! Так вот, раздел “Эксклюзивное предложение” — другое дело.

Зак ворчливый тон проигнорировал, среагировав только на суть просьбы и отодвинулся.

— Ну, что скажешь?

— Что я не удивлена. Всегда подозревала, что он — не шоколад. Хотя цвет похож. Зак, это же мошенничество! Откровенное!

— Отнюдь. — Морелли, с сосредоточенным лицом уверенно и ловко листал ленту. Особенно как для тупого копа… — Он, конечно, обещает многое, но весьма обтекаемо и без прямых утверждений. Обрати внимание, сформулировано очень грамотно и аккуратно. При желании, все эти обещания можно вывернуть как угодно. Так что это конечно, мошенничество, но недоказуемое.

— Не могу поверить, что люди на это ведутся…

— О, дорогая мисс Сандерс! На что только люди не ведутся. Вы даже не представляете… А это что такое? — Невозмутимый Зак прокрутил колесико, спускаясь ниже на странице.

— Всё та же легенда про пять животных, — резюмировала я вслух, для Зака. — Я, прямо скажем, была уверена, что она если не редкая, то малоизвестная. А ее, выходит, очень даже много кто знает. Очень близко к тексту Криса Нолена. Все верно: к чему отказываться от хорошего? Вудс — скотина.

— Почему? — Поинтересовался Зак, перегибаясь через мое плечо и цинично завладевая мышью. И прежде чем я успела возмутиться, пояснил: — Я, в целом. не спорю. Но хотелось бы знать, почему он скотина конкретно в этом случае?

— Потому что наглый и беспринципный мудак, — буркнула я.

От Зака веяло жаром, как от печки, и пахло гелем для душа и чем-то мужским, свойственным только ему. И от того насколько будоражаще это на меня действовало, я злилась на саму себя: что такое, Марша, тебе же не пятнадцать и даже не восемнадцать, так чего ж ты ведешь себя, как институтка, которую задел рукавом предмет обожания!

Злость помогала, прочищала мозги, но Морелли, который и не думал отодвигаться, а наоборот, разве что по пояс в монитор моего компьютера не нырнул, был близко, по-прежнему обдавал жаром своего тела и своим запахом, и я могла без всякого дара ясновидения предсказать, надолго здоровой злости мне не хватит.

И ошиблась (что в очередной раз доказывает нам, что магии-шмагии в целом и дара предвидения в частности не существует — как минимум в одной конкретной Марше Сандерс). Когда Зак прокрутил раздел с эксклюзивом дальше, злости я хапнула столько, что на здоровую и нездоровую просто не успевала ее сортировать!

Глава 18. Верю — не верю

Марша

Ссылка “секретное предложение” поначалу выглядела вполне невинно. Я обдала ее презрением пополам со скепсисом превентивно: боже, ну что секретного может предложить Вудс? Провести древний мощный безотказный обряд, усиливающий магию артефактов? Только для симпатичных клиенток старше восемнадцати?

Ссылка кликнулась, монитор мигнул, пропуская нас в раздел сайта, не показанный на главной, — и всё снисходительное превосходство из меня в момент вышибло!

Браслет! Мой, мой браслет, украденный из музея, из моего хранилища!

Рядом, но бесконечно далеко ошарашено присвистнул Зак, выдав вслед за свистом еще и длинную тираду, такую же переливчатую, но насквозь нецензурную. Но я слышала ее уже краем уха, потому что влепилась носом в монитор, выдрав у Зака из рук мышь (Морелли, умный и предусмотрительный, даже руки вверх поднял, давая понять, что не претендует).

Я же вертела снимки во все доступные стороны, увеличивая их так, как только позволяло разрешение, но…

— Фотографии не музейные, — озвучила Заку результат своих исследований. — Сделаны в нашем стиле, по музейным требованиям, но конкретно этих снимков я не знаю. Весь вопрос в том, сделаны они до или после исчезновения браслета из запасника, — и вот на него ответа у меня нет. Никаких характерных примет, позволяющих идентифицировать дату съемки, я не вижу.

— Марша, — сочувственно прозвучало у меня над ухом. — Ну он же не полный идиот…

— Полный, — встряла с ремаркой я.

— Не один похититель не станет выставлять украденный предмет для продажи в интернет-магазин, который сам же создал. И уж тем более, не станет зазывать туда коллег и раздавать визитки с адресом.

Нет, я, наверное, и сама всё это понимала. Но очень уж хотелось, чтобы стало наконец ясно и понятно, что с похищенным экспонатом, где он сейчас, кто его украл и как вернуть домой... А еще лучше — чтобы браслет уже вернулся в свою ячейку в хранилище. Сам собой, не попав в поле зрение охраны и не вызвав ни у кого даже мысли, что вообще покидал стены музея.

Поэтому, да, я упорствовала в версии, которая сулила быстрое разрешение. И возможно, да, слегка перегибала.

— Ладно. А про остальные браслеты что скажешь?

— Какие остальные? — Я встрепенулась, оторвав таки от монитора взгляд, которым гипнотизировала потерю.

Зак кивком указал на четыре иконки сбоку, которые я умудрилась не заметить сразу, полностью погрузившись в фотографии украденного из музея экспоната.

Я сконфуженно признала свою вину:

— Упс!

— Да ладно, — Зак усмехнулся. — Пока ты работала, я над твоим плечом как памятник стоял и в монитор пялился. Так что эту страницу вдоль и поперек рассмотрел.

Я благодарно улыбнулась проявленной Заком снисходительности и занялась вторым браслетом, который как раз загрузился.

Озадаченно хмыкнула. Погоняла фотографии туда-сюда. Почувствовала, как у брови лезут на лоб. Остановилась, посидела, глядя в пустоту перед внутренним взором (перед внешним была стена, книжная полка и телевизор, чего на них смотреть).

Полистала все пять браслетов и хмыкнула, придя к очевидному, в общем-то выводу.

— Зак, тебе ближе тянуться, подай мне во-о-он ту книжечку, будь добр. Да, бежевый корешок…

Заку действительно было ближе, и он, даже не вставая, достал с полки нужный том.

— «Книга мертвых, или Выход днем: представления древних египтян о загробной жизни, выраженные их собственными словами»! — с выражением и чувством прочитал название Зак.

— Всё верно, именно ее! — радостно подтвердила я и забрала из рук бесчувственного мужлана знаменитый труд Томаса Джорджа Алена, пионера египтологии в США, выпущенный Чикагским университетом четверть века назад и с тех пор не раз переизданный.

Некоторое время я еще листала книгу и сайт, сверяя надписи с монитора и с бумаги и проверяя версию. Потом решила, что нужно осчастливить и Морелли:

— Зак… Похоже, у нас появился третий комплект надписей на браслетах.

Озадаченное молчание держалось некоторое время, после чего Зак осторожно уточнил:

— До этого у нас их было два?

— Скорее да, чем нет. Смотри, — Я повозилась в кресле, поворачиваясь к Морелли. — У нас есть музейный браслет с Уреем, и есть браслет Бешеного Рика, — он же твой, — с Бенну, который мы засчитываем как один. Браслет Рикардо Рамиреса был древним даже судя по фотоснимкам, а тот, что я не могу снять с тебя, — новенький, будто только что из-под чекана. Но надписи на этих двух браслетах идентичны. Я сегодня ночью это проверила. Так вот, если брать текст вашего с Риком браслета и нашего музейного, то это два разных текста, подчиненных единой структуре и логике. Центральный крупный символ с именем магического существа, сверху и снизу более мелкие надписи, которые рассказывают, какими силами и свойствами браслет наделяет носителя, и в завершение — клятва богу Амону. Если хочешь, я тебе сейчас принесу из своей комнаты рабочие материалы, сам проверишь.

Зак остановил мою попытку встать:

— Не надо, я тебе так верю. Серьезно, Марша, если я начну разбираться в надписях, мы на этом самом месте весну встретим!

— Второй “комплект” трудно назвать комплектом, потому что это одна надпись, вернее, описание надписи с браслета, сделанное секретарем Брюса МакФерсона. Там другая последовательность главных символов.

Зак кивнул:

— И по этому тексту у нас есть заключение Вирджила Вудса, что надпись каноничная, судя по описанию, браслет подлинный.

— Всё верно. И это заключение даст мне возможность подвесить мистера Вирджила Вудса за ноги на глазах у рукоплещущей научной общественности, — если от Вирджила, конечно, что-то останется, после того как с ним закончите вы. Но это так, к слову пришлось и нашим нынешним делам не относится. Зато третий комплект надписей — авторства самого Вудса, я в этом уверена. Все браслеты на его сайте, кроме нашего, музейного, — подделка. Он просто скопировал куски текстов из Книги Мертвых — и разместил их на своих побрякушках вокруг имен мифических существ из легенды: Бенну, Сфинкс, Скарабей, Апуат. За образец взял браслет с Уреем, единственный, который он имел возможность детально изучить. Сведений про браслет Рикардо Рамиреса он то ли не нашел, то ли в принципе и не искал.

Зак обдумывал новые сведения стремительно, я буквально видела по его лицу, как там, в мозгах, прокручиваются разрозненные факты, чтобы выстроиться в пяток-другой более-менее правдоподобных версий.

— Зак, мне нужно поговорить с секретарем МакФерсона. Если он ошибся с описанием — это одно. Если он в своих показаниях уверен или может их как-то подтвердить, это другое. Но мне нужно знать, сколько всего комплектов этих проклятых браслетов ходит по Эверджейлу: два или три! Мне нужен его адрес и номер телефона, Зак! У тебя ведь они есть в материалах дела!

Потому что в ксерокопиях, выданных полицией мне, они были добросовестно вымараны.

Я подорвалась с кресла так, будто мною из него выстрелили, чуть не снесла Зака, который успел в последний момент отодвинуться сам и придержать меня, позволяя нам разминуться в узком пространстве. Смешавшись, поблагодарила его за помощь и осторожно отодвинулась: не потому что мне были неприятны его руки на моих плечах, наоборот — потому что были слишком приятны.

Осторожно обошла Морелли, — он так и остался стоять, — и ринулась в спальню. Джинсы, рубашка, свитер. Носки! Вот почему в этом доме никогда не найти пары одинаковых носков?

Пронеслась в ванную — привела в порядок волосы. Из ванной в спальню, сгребла с прикроватной тумбочки и запихнула в папку рабочие материалы по расшифровке надписей с браслетов, папку бросила на кровать и поменяла свитер на пиджак для более солидного вида.

Уже практически готовая к выходу, ворвалась в кабинет и в минуту устроила там мини-погром. Зато нашла диктофон и свежие батарейки к нему: пригодится! Запихнула в сумку ксерокопию показаний секретаря Брюса МакФеросна, с боем добытую в участке, закинула сумку на плечо и с грохотом понеслась вниз по лестнице. На середине остановилась и рванула назад, вверх. Подхватила с кровати забытую папку с расшифровками: мне же понадобится объяснить человеку, какого черта я вообще к нему пристала и почему он должен дать то, что мне надо. А так, вот, я — ученый, веду исследования, вот материалы. А ксерокопия показаний должна будет деморализовать противника, прозрачно намекнув, что от меня полиция не отбилась, — где уж ему устоять, нечего даже пытаться!

Безупречный план, вообще не вижу в нем изъянов.

Так… На середине лестнице я опять остановилась, чтобы провести ревизию необходимого для выхода из дома: телефон, кошелек, адрес… адрес и номер телефона! Я просила их у Зака, но так и не взяла! Собралась бешеной белкой снова скакнуть наверх, спохватилась, что только что металась по всему второму этажу, и Зака там не было, и озадачилась всерьез: а где Зак?!

…Морелли нашелся у входной двери. Полностью одетый и готовый к выходу.

Некоторые люди умудряются даже в шмотках с чужого плеча, поношенных и не по размеру, выглядеть так героически, словно они только что спасли мир — или вот-вот его спасут!

— Мне нужно в город. Я еду с тобой. Нет, это не отложить. Да, разумней было бы остаться дома, но мне нужен телефон, а светить твой номер я по-прежнему не хочу. Я предвосхитил все твои вопросы?

Так и вышло, что по гнусному бэк-роуд из Лейк-Стоуна мы теперь тряслись вдвоем: я за рулем, Зак — плашмя на заднем сиденье.

Мистер Кевин Броуди Томпсон, в прошлом — секретарь убиенного коллекционера, обитал в трендовом семейном пригороде, и в виду воскресного утра у нас были неплохие шансы застать его дома.

— Мистер Томпсон? Вас беспокоит Марша Сандерс, главный хранитель закрытого фонда музея истории имени Джорджа Вашингтона, — отбарабанила я специальным уверенным голосом, которым очень удобно говорить с людьми, которые мне ничего не должны, но от которых очень хотелось бы что-то получить. — Ваш контакт я нашла в канцелярии музея. Вы не могли бы уделить мне полчаса вашего времени как человек, который ближе прочих был знаком с коллекцией Брюса МакФерсона?

— Мисс… Сандерс, верно? Не представляю, чем могу быть вам полезен. — Голос у Кевина Томпсона звучал вполне благожелательно, но недоумевающе.

— Да-да, всё верно, Марша Сандерс! Я понимаю, сегодня воскресенье, возможно, мой звонок нарушает ваши планы, и вы надеялись провести этот день с семьей, но я считаю, что стою на пороге грандиозного научного открытия, и так вышло, что я случайно оказалась поблизости от вашего дома, и если вы не возражаете, я могла бы подъехать к вам прямо сейчас… Нет, если я нарушаю ваши планы, скажите, я подожду, сколько надо!

Бывший секретарь Брюса МакФерсона чуть усмехнулся в трубке. Я совершенно отчетливо уловила этот характерный выдох: как человек опытный, он совершенно точно понял мой посыл “я, конечно, очень сожалею, если я не вовремя, но без разговора не уйду”.

— Хорошо, мисс Сандерс, подъезжайте, — устало вздохнул мой собеседник. — Но я, честное слово, не знаю, чем могу вам помочь.

У Кевина Томпсона оказался милый дом — беленое дерево полов, невесомый тюль штор и ощущение солнца даже в хмурый ноябрьский день. Я невольно позавидовала чужому умению создавать уют на ровном месте. В кабинет меня не пригласили: хозяин дома предложил устроиться в гостинной. Его супруга, приятная дама лет пятидесяти, вынесла нам чай, обаятельно улыбнулась на мои извинения за доставленное беспокойство и ушла, тихо прикрыв за собой белую высокую дверь.

— Итак, мисс Сандерс, с какой целью вам потребовался такой старик, как я? — поинтересовался гостеприимный хозяин и положил на стол мой музейный пропуск, предъявленный как удостоверение личности.

Я педантично убрала его на место в бумажник (не хватало еще забыть!), достала из сумки папку с материалами и, экономя чужое, потраченное на меня время, перешла к делу:

— Я занимаюсь исследованием по теме “Роль ювелирных изделий в мифотворчестве Древнего Египта периода Нового Царства” на примере легенды о сошествии бога Амона к царице Хатшепсут. Планирую доказать в рамках научной работы, что один из экспонатов нашей музейной коллекции имеет прямое отношение к этой легенды. Мне стало известно, что у мистера МакФерсона был подобный браслет, и так как в результате ограбления он утрачен для научного сообщества, я хотела бы поговорить о нем с вами, если вы не возражаете.

— Я не против оказать содействие науке, мисс Сандерс, — улыбнулся мистер Томпсон. — У Брюса… у мистера МакФерсона была весьма обширная коллекция украшений в стилистике Древнего Египта, но я понял, о каком именно браслете вы говорите. К нему мистер МакФерсон испытывал особое отношение. Спрашивайте.

— Особое отношение? Что вы имеете в виду? — Я постаралась, чтобы вопрос прозвучал как светская любезность, потому что для науки это обстоятельство значения не имело. Но для меня-то имело!

— Шеф считал его своим талисманом, — с тихой грустью улыбнулся мистер Томпсон. — Он носил его, не снимая, особенно если речь шла о крупных сделках, важных переговорах… Знаю, вы — ученый и скажете, что это глупо, но…

То есть, он его носил. Браслет, насчитывающий три с половиной тысячелетия. МакФерсон был не из тех, кто не понимает, что подобное значит, и не из тех, кто низведет историческую ценность до обиходного предмета, чтобы самоутвердиться или произвести впечатление. Он знал цену и деньгам, и ценностям…

Но браслет, тем не менее, носил.

— Почему же “глупо”? Ритуалы работают, потому что приводят человека к нужному настрою и в правильное расположение духа, — рассудительно отозвалась я вслух. Мистер Томпсон благодарно улыбнулся, а я, хоть мне и хотелось развить тему, перешла к вопросам, которые будут выглядеть более уместными относительно заявленной цели визита. — Вам известно что-нибудь о том, откуда у мистера МакФерсона появился этот браслет? — И поспешила объяснить свой вопрос, чтобы у мистера Томпсона, однозначно дорожившего светлой памятью покойного работодателя, не возникло подозрений: — Возможно, у источника сохранились изображения браслета!

Собеседник, явно считавший вложенный контекст в виде “Мы оба прекрасно знаем, что в частных коллекциях происхождение экспонатов не всегда кристально честное, но я не собираюсь изображать полицию нравов и докапываться к законности сделки”, понимающе кивнул, принимая мою позицию, но по существу вопроса разочаровал:

— Нет, к сожалению. Этот браслет появился у Брюса еще до того, как он нанял меня, так что увы. Ни с источником, ни со сроками появления экспоната в коллекции я вам ничем помочь не могу… Мистер МакФерсон был очень аккуратен и дотошен в ведении дел, документация по всей остальной коллекции хранилась в безупречном порядке, но к этому браслету он относился скорее как к личной вещи, чем как к части коллекции понимаете?

И я вынужденно кивнула: понимаю, уважаемый мистер Томпсон. Лучше, чем вы можете себе представить.

— Возможно, вам всё же удалось отыскать изображения браслета? Например, когда вы приводили в порядок дела шефа для передачи наследникам? — с надеждой спросила я. — Нет? А описание? Вы могли бы составить описание?

Морально я была готова к тому, что сейчас мне придется достать из папки его свидетельские показания, а вместе с этим выложить на стол карты, признавшись, что полицию я тоже успела как следует тряхнуть, но мистер Томпсон только кивнул:

— Да, конечно. Центральный символ, крупнее остальных: скарабей. Все последующие символы выполнены в одном размере, примерно треть от центрального. Верхний ряд символов…

Я торопливо зачеркала карандашом в заранее приготовленном блокноте.

Мистер Томпсон поморщился, договорив. Потер висок.

— Всё в порядке? — уточнила я, приостановив работу.

— Всё в порядке, просто голова немного побавливает, — отмахнулся он. — Знаете, смерть шефа стала для меня потрясением. С тех пор у меня случаются головные боли, но, к счастью, редкие. Думаю, когда мы с вами закончим, я поднимусь к себе и прилягу.

Я кивнула и, посчитав это разрешением задавать вопросы, подвинула к нему испещренный иероглифами листок.

— Взгляните. Я восстановила надпись по вашему описанию. Это оно?

Он помолчал, колеблясь.

— Вы знаете… Я не уверен… Возможно… Наверное… Нет, не могу точно сказать.

— Давайте вы повторите описание, и я перйепроверю запись еще раз, — предложила я.

Он согласился, пусть без энтузиазма и морщась.

Символы совпали, до единого.

Некоторое время мы молчали. Я выжидательно смотрела на мистера Томпсона. Он страдальчески кривился и тер висок.

— Но вы уверены, что описание верно?

— Уверен, — с резким, прерывистым вздохом отозвался мистер Томпсон.

— Понимаете, — начала я, и обвела на своем рисунке пару соседних символов. — Вот эти два иероглифа — “смотрят” в разные стороны. В Древнем Египте не использовали такие знаки в пределах одной строки, так как это нарушало их представления об эстетике и гармонии. Но главное, — я обвела контуром еще один иероглиф. — Имя бога. Оно внизу. По правилам иератики, божественный символ должен стоять выше мирского.

Я задумчиво постучала карандашом по рисунку, привлекая к нему взгляд собеседника.

— Мистер Томпсон, вы всё же уверены, что правильно запомнили надпись?

— Да, уверен.

Речь мистера Томпсона стала еще отрывистее. Я взглянула на него встревоженно, но решила не заострять внимания на самочувствии, раз хозяин дома так очевидно не хочет признавать слабости.

— Мистер Томпсон… А браслет мистера МакФерсона не мог быть подделкой?

— Абсолютно исключено!

Настаивать на том, чтобы он обосновал свою уверенность, я не стала:

— В таком случае последний вопрос, и я уйду. — Я мысленно добавила: “и перестану вас мучить”.

Достав из сумки фотографии браслетов, музейного и ныне покойного мистера Родригеса, я разложила их перед секретарем покойного МакФерсона:

— Взгляните, мистер Томпсон, эти браслеты похо…

— А-а-а-а-а-а-а!

В машину я запрыгнула, потряхиваемая адреналином, и так, будто опасалась, что от дома Томпсонов за мной сейчас погонятся с ружьем (чего греха таить, я и правда слегка опасалась).

— Впервые в жизни я чуть не довела человека до обморока! — пожаловалась я зеркалу заднего вида, разглядывая в нем спинку сиденья и обеспокоенного Зака. — Нет, мне раньше говорили, что я кого угодно доведу, но так чтобы в прямом смысле… Хорошо, что в доме была супруга мистера Томпсона, и мне было кого позвать на помощь!

Фордик тронулся с места подчеркнуто плавно, чтобы всем вокруг сразу было понятно, что руки у водителя вовсе не дрожат.

— Что стряслось? — Встревоженно спросил Зак.

— Мистеру Томпсону стало плохо. Он упоминал, что после смерти мистера МакФерсона у него начались головные боли. Но он ни словом не обмолвился, что это мигрени, да еще такие свирепые!

— Не расстраивайся так, Марша, ты не виновата. Всё хорошо!

— Я в порядке, Морелли, — принужденно улыбнулась я в зеркало заднего вида. — Не переживай, я не впилю нас во встречную машину… В общем, мне не так уж много удалось узнать: Кевин Томпсон описание браслета подтвердил, и, по-моему, даже слово в слово со своими свидетельскими показаниями полиции. Но когда я зарисовала символы с его слов, уверенно сказать, что именно так и выглядела надпись на браслете, не смог. Это нормально, Зак?

Я бросила быстрый взгляд в зеркало, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Морелли пожал плечами:

— Ну… Я, конечно, могу предположить какую-то деформацию памяти: сказанное голосом в памяти сидит крепче, чем визуальная картинка. Например, эти символы ему называл сам МакФерсон. Или общение с полицией на него произвело настолько сильное впечатление, что допрос засел в памяти крепче, чем сам браслет…

— Или иератический почерк у меня тот еще, — с сомнением предположила я.

— Или он врет, что тоже нельзя исключать.

— Не знаю, Зак, все возможно. Ты коп, тебе и интерпретировать факты, я просто принесла информацию.

Я максимально подробно пересказала Заку диалог с Томпсоном, и он, выслушав, подвел итог:

— Для нас главное во всем этом, что “особенный” браслет у МакФерсона действительно был, и МакФерсон использовал его также, как Родригес: носил и считал счастливым талисманом. Но при этом, если верить показаниям Томпсона, на два других браслета он похож не был?

Морелли взглянул на меня вопросительно, и теперь уже я пожала плечами:

— К концу разговора, когда я выложила перед ним фотографии браслетов, Томпсону стало откровенно скверно. Так что он на снимки и взглянуть толком не успел, свалился с резким приступом боли. Прибежала его супруга, мы уложили ее мужа на диван, я посидела рядом с ним, пока она искала лекарства, и сбежала, как только это стало прилично.

— То есть ты считаешь, что он не симулировал?

— Бледность, испарина на лице и шее, синие губы, вялые и холодные руки, — добросовестно перечислила я то, на что успела обратить внимание. — Поверхностное дыхание.

— Похоже, не симулировал, — согласился Зак. — А если… Помнишь, ты говорила, что подделка, которую оставили вместо браслета в музее, высочайшего качества, не специалист ни за что не отличит? А что, если у МакФерсона была такая же высококлассная подделка от Вудса? Получил он украшение от профессионала, поверив его репутации, — вот и был уверен, что это подлинник, а от него и секретарь.

Я покусала губы, обдумывая предположение:

— Нет. Вудс пришел в музей позже меня. Я в музее служу шесть лет. Томпсон в показаниях полиции сказал, что служил секретарем МакФесрона больше десяти лет, а браслет у его шефа появился еще раньше.

— Если верить словам Томпсона.

— Если верить словам Томпсона, — вынуждена была согласиться с Заком я. — Если им верить, то в то время Вудс никак не мог впарить фальшивку человеку уровня МакФерсона…

— Ладно. Это всё требует тщательного обдумывания… Останови у ближайшего таксофона, хорошо?

Я, если честно, успела забыть, зачем Зак увязался со мной в город, и, спохватившись, завертела головой по сторонам, высматривая будку…

Чтобы ойкнуть и нервно рассмеяться:

— С ума сойти! Мой наставник — самый натыкуемый человек в этом городе!

Я кивком указала Заку в сторону панорамного окна в ресторане, где Алистер Коулмен пил чай в компании обворожительной блондинки.

Зак вытянул шею, чтобы, не вставая с заднего сиденья, рассмотреть происходящее в окне, и констатировал:

— Ого, для такой старой рухляди он склеил неплохую… подружку. И не он первый: полгода назад эта дама проходила свидетельницей по делу об ограблении МакФерсона как его тогдашняя постоянная любовница.

В полном молчании и в такой же растерянности мы с Заком проследили за тем, как Алистер расплачивается, а затем парочка встает и вместе уходит из ресторана.

Тишину прервал Зак, задумчиво обронив:

— Знаешь… давай-ка мы откуда-нибудь из другого места позвоним!

Глава 19. Как по минному полю

Зак

Решение ехать с Маршей было верным. В общем-то, других вариантов и не было: мне нужно было срочно поговорить с Роном. Марша — отличный напарник, но, увы, некоторые вопросы обсудить с ней я не мог. Одни — в силу бессмысленности: она всё равно не могла быть в них полезной. Другие — потому что они вызывали слишком эмоциональную реакцию. Рон бы тоже не понял, если бы я признался, что поджигаю постельное белье прикосновением руки. Но он хотя бы не мог прочитать в моих вопросах намеки на сверхъестественные странности, которые бы легко заметила Марша. Так что я в любом случае остро нуждался в разговоре с приятелем.

Но сегодняшние новости обогатили тематику. Разумеется, я ни на секунду не поверил в удивительную забывчивость Томпсона. И в неожиданную головную боль тоже. Сговор секретаря с преступниками мог бы объяснить странное безлюдие в доме в момент ограбления. Зазубрить описание его заставили, скорее всего, чтобы потом нельзя было опознать оригинал за подделками.

С подделками тоже всё становилось очень любопытно с учетом услуг, которые с сайта оказывал коллега Марши. Наводнить рынок копиями, среди которых невозможно понять, где оригинал, где реплика, и можно носить настоящие сокровища, не скрываясь.

Особенно если браслет, как у меня, невозможно снять.

А тут ещё и бывший начальник Марши с любовницей МакФерсона. Всё один к одному. Очень подозрительная схема вырисовывается…

И абсолютно ничего непонятно!

— Куда едем? — Вопрос Марши заставил меня вывалиться в реальность.

— Туда, где можно поесть?

Честное слово, это вырвалось совершенно нечаянно! Я настолько погряз в размышлениях, что даже не успел задуматься. Тело предало меня и отреагировало быстрее, чем включилось сознание. Будто у меня были деньги, чтобы оплатить обед. Хотя бы за себя.

А ведь я его даже натурой не заработал.

Вкалывать и вкалывать мне ещё.

За еду.

Как говорится, новый жизненный опыт. Не уверен, что я его очень хотел. Но отказаться всё равно не дадут.

— Хорошая идея, кстати, — неожиданно одобрила Марша.

…А если Рон мне денег отвалил, так я и верну сразу.

— Это у меня вырвалось. Мы можем и дома поесть!

— Ну уж нет! Когда я ещё схожу в кафе с таким шикарным мужиком…

— В обносках! — прервал её я дифирамбы.

— …в уютной брендовой одежде, — отбрила она, усмехнувшись. — Ну правда, что ты у плиты как Золушка? Меня уже совесть мучает.

— Правда?.. — А уж как меня мучает!

— Нет! Но давай где-нибудь пообедаем. У меня от всех этих переживаний яма желудка открылась. Или тебе нужно срочно? Позвонить, в смысле.

— Да нет. Подождет. — Я может ещё с мыслями соберусь за обедом. Да и после звонка лучше сразу бодренько удрать в берлогу, чем демонстративно приманивать неприятности в городе.

— Куда ты хочешь?

— Я хочу к себе домой. Но туда точно ехать не стоит. Так что на твой вкус.

И кошелек.

Но это я как истинный джентльмен и альфонс говорить не стал.

— Идет! — Марша сдвинула рычаг переключения скоростей и тронула фордик с места.

Кафешка, которую выбрала Марша, была мне незнакома, что наглядно демонстрировало, насколько разными дорогами водила нас судьба, пока не подкинула меня обожженным прямо на кухню моей спутницы. Напротив входа находилась стойка заказов.

— Ты что будешь? — уточнила Марша, когда мы вошли в затемненный холл.

— Всё. Мне без разницы, если честно. — Я непроизвольно огляделся, на уровне подкорки прикидывая уровень безопасности. Как быстро я привык к существованию в роли гонимого хорька. — Марша, я всё тебе верну.

Она легкомысленно замкнула указательным и большим пальцами колечко “Ок”:

— Запишу на твой счет! На втором этаже очень мило. Там даже есть целая библиотека бесплатных книжек, которые можно почитать.

— А про Египет там есть? — подмигнул я.

— Не помню. Я давно была здесь в последний раз.

— К твоему появлению непременно выясню!

На второй этаж вела лестница с деревянными ступенями. Там в самом деле было очень уютно. В первую очередь, благодаря огромному количеству растений, которые зеленели со всех стен и потолка. Я без труда отыскал закуток с комфортными мягкими креслами и стеллажами, полными книг. Уронив задницу в одно из них, я мысленно поблагодарил Маршу за подсказку: библиотечный аппендикс не имел окон и был устроен таким образом, что не просматривался случайными посетителями. Вот теперь я действительно расслабился.

По поводу ревизии книг я погорячился. Их здесь было реально много. Я сдался. Тем более что выбираться из мягких объятий кресла и внезапно навалившейся лени вдруг оказалось не по силам. Я откинулся на спинку и вперился взглядом в телевизор на противоположной стене.

Показывали местные новости.

Ведущая с акульей голливудской улыбкой тянула микрофон Глэдис Фостер — своей собеседнице, кандидату в сенаторы от штата.

Я не мизогин, упаси боже. И с сексизмом не дружу. Но женщин в политике не одобрял. Чисто теоретически я понимал, что права женщин тоже кто-то должен отстаивать. Вряд ли это сделают мужчины. И среди женщин достаточно профессионалов своего дела. Та же Марша Сандерс, к слову. И о Глэдис Фостер, которая занимала должность окружного прокурора, я в целом ничего плохого не слышал, что о многом говорило, и в основном — в её пользу.

Но политика… Политика женщинам не к лицу, утверждали во мне патриархальные итальянские корни.

Объективно ее можно было назвать привлекательной женщиной. Субъективно я был согласен считать ее только эффектной: высокая, ухоженная брюнетка, широкие скулы и темные глаза. Широкий рот, классический прямой нос...

Как будто фоторобот преступника составляю, ей богу. Просто Глэдис Фостер окружала аура силы и власти. И не оставляла женственности ни единого шанса

Я потянулся к дистанционке, чтобы переключить канал, но вместо этого попал на кнопку громкости.

— …брошенные дети, насилие в семье, бедность и нищета — нам есть о чем переживать, кроме краж драгоценностей. Сама эта выставка… — Глэдис качнула бокалом с шампанским, и на руке под легким широким шарфом проступили рельефные мышцы, — показывает нам, что последние тысячелетия мир больше заботился о собственном статусе, чем о реальных социальных проблемах. Мы живем в эпоху, когда потребительство возведено в культ. Когда-то давно Господь вручил в руки обезьяны орудие труда и тем самым наполнил ее жизнь смыслом. Теперь предметы теряют свою “орудийную” суть. Они становятся маркерами престижа…

— О! Доченька нашей Алисии в телевизоре! — громко появилась Марша.

— “Вашей Алисии”?!

— Я же тебе рассказывала об Алисии Фостер, нашей директрисе. Ну та, которая у дороги с Коулменом ругалась. C вишневом кроко… В смысле, кадиллаке. Это её мамуля.

— У меня даже не мелькнуло мы…

— Ты видел?!. — Марша ткнула пальцем в экран.

Я проследил за ним взглядом и забыл, о чем хотел сказать. Глэдис Фостер воздела руку в обличительном жесте, шарф стек в руки в сторону плеча, на мгновение обнажив браслет.

Очень знакомый браслет.

Диагональ экрана и скорость реакции потенциальной сенаторши не позволили его рассмотреть.

— Чей? — Вопрос прозвучал не слишком внятно, но Марша поняла.

— Не успела. Черт, ну почему, как с фильмом, нельзя открутить назад и остановить?! — Она с досадой вытянула вниз руки со сжатыми кулачками. —

— А если съездить и посмотреть?

— Это с открытия выставки “Ювелирное искусство от древности до наших дней”, там весь цвет штата собрался. Если бы я заранее подсуетилась по поводу пропуска, то прошла бы без проблем. Но я туда не планировала. Терпеть не могу помпезный официоз!

Тем временем журналистка поблагодарила Глэдис за прогрессивную точку зрения и пригласила всех желающих посетить выставку, чтобы собственными глазами увидеть символы статусности последних тысячелетий.

До меня медленно доходило сказанное.

— Ты хочешь сказать, что это в нашем городе?!

Гениально!

У полиции голова пухнет по поводу ограблений, так они собрали произведения ювелирного искусства в одном месте.

Всё для удобства людей.

— Да! Наш музей — один из организаторов.

По дочери директрисы особенно хорошо заметно, кто там организатор.

— Как ты думаешь, у неё подделка от Вудса?

Тем временем в телевизоре появился ведущий в студии с новостями спорта, и я выключил звук.

— Зак, наша директриса, конечно, на девяносто процентов состоит из администрирования, но оставшиеся десять процентов археолога просто так из крови не вытравишь. Думаю, она способна отличить оригинал. Особенно ради единственной дочери.

Хотелось бы думать, что преступник думает по-другому.

Потому иначе есть все шансы, что миз Фостер никогда не станет сенатором.

Список тем для обсуждения с Роном только что стал еще длинней.

Мы перекусили, и, если честно, я даже не мог вспомнить, чем. О чем-то говорили с Маршей. Кажется, я отвечал достаточно в тему. По крайней мере, она не язвила по этому поводу. Но, возможно, она и сама не очень уверенно держала нить разговора, думая о своем. Я мог не заметить это, будучи погруженным в свои мысли.

Марша права: вряд ли женщина такого статуса как Глэдис Фостер, будет носить реплики сомнительного происхождения с сайта мошенника Вудса. Конечно, всегда существует вероятность, что люди попались на удочку преступников. Или реплика была надета с какой-то другой целью, просто мне об этом не доложили.

Ладно. О чем я страдаю? Мне осталось всего лишь позвонить Рону. Пусть он разузнает о браслете Глэдис Фостер. У него явно больше возможностей.

— Ты позвонишь отсюда? — спросила Марша, и я удовлетворенно отметил, что не совсем съехал с катушек. Кое-что я всё же слышу.

И понимаю.

И даже способен адекватно реагировать.

— Нет. Вдруг здесь есть камеры слежения, по которым можно меня увидеть в новом образе?

— Логично. — Марша закинула на плечо дамскую сумочку объемом с туристический рюкзак. — Поехали на поиски таксофона.

Она отнеслась к вопросу со всей серьезностью, и хотя я пообещал, что меня не успеют вычислить, она забраковала несколько вариантов из-за камер по соседству. Наконец, удовлетворившись кабинкой на окраине города, она дала добро на звонок.

И мелочь тоже дала.

Я снова почувствовал себя альфонсом.

Но, будем надеяться, ненадолго.

Или Рон мне перехватит денег, или меня арестуют по подозрению в убийстве, или неизвестный маньяк доведет свое дело до конца. Думаю, что-то из этого должно произойти довольно скоро.

А, ну или я вычислю преступника и снова буду свободен. Вероятность этого варианта была столь мала, что я даже забыл о нем.

— Алло, — голос Рона звучал устало и даже сонно.

Ну ничего. Я его сейчас взбодрю.

— Привет, приятель! — Я вложил в приветствие всю свою жизнерадостность, которой отродясь не пользовался.

— Ну ты долбоклю-юй!

— Чего это? — Тут я и правда почти обиделся.

Последние дни я вел себя почти образцово. Если не считать того, что голышом влез в чужую кухню с целью кражи продуктов питания.

Ну и нескольких поджогов.

Включая соседский дом.

Если вдуматься, его поджог я.

— Ты всё же позвонил…

— Так ты мне денег обещал.

— Я не обещал тебе денег!

— Не отказал, во всяком случае.

— З-з… Здрасьте-приехали! — Я автоматом отметил паузу. Рон хотел обратиться ко мне по имени, но вместо этого заменил слово. Скорее всего, его не пасут. Но он перестраховывается. Мы все немного параноики в душе, нужно лишь создать подходящие условия, чтобы патология вырвалась наружу. — Ты в федеральном розыске.

Я присвистнул.

Вероятность первого варианта — что мне дадут денег, — только что рухнула в минус. Зато второго — что меня арестуют, резко подскочила вверх. Во всем, что с тобой происходит, нужно искать что-то хорошее.

— Не свисти — денег не будет! — поделился со мной народной мудростью Кук.

— Их и нет!

— Досвистелся! — не без злорадства выдал приятель.

— А в чем меня обвиняют?

— Пока ни в чем. Просто подали в розыск как полицейского, пропавшего при исполнении служебных обязанностей.

— Так денег дай!

— Не могу! То, что официальные обвинения не выдвинуты, не говорит о том, что они не существуют в природе.

— Ладно. Я понял. Тебя давит жаба. Давай тогда о другом. Давай меняться информацией, — щедро предложил я.

— Давай. Ты — первый. — Рон всегда был занудой.

Я задумался, с чего начать.

— С вами согласовывали проведение выставки ювелирных украшений?

— Какая выставка, З-з… здравым умом прикинь? У нас серия ограблений!

Значит, не согласовывали…

Рон тоже вычислил, что сказал лишнего:

— И вообще, ты должен был начать с фактов, а не вопросов.

— Я с фактов и начал, не придирайся к форме, зануда. Принес тебе свеженькую, жирененькую новость.

— И где ты её раздобыл? — В голосе Рона слышалось неприкрытая подозрительность.

— Из телевизора! В двухчасовых новостях был сюжет. Сам потрясен и фраппирован.

— З-з…

— Заткнулся, заткнулся. Слушай, если тебе жалко для меня денег, не мог бы ты дать хотя бы телефончик той девушки из музея, которая египтолог? Марши.

Это была домашняя заготовка: я планировал как можно дальше отвести от неё подозрения.

— У тебя так много свободного времени, что ты решил заняться обустройством личной жизни? — Чистое, концентрированное раздражение.

— Точно! Ты угадал! А ещё у меня есть подозрение, что и Брюс МакФерсон, и Рикардо Рамирес были убиты по одной и той же причине: из-за браслетов.

— Откуда ты знаешь про браслет Бешеного Рика?!

— Рон, ну кто не знает о браслете Бешеного Рика? Да он светил цацкой в каждой второй фотографии и каждом первом интервью! — Я, конечно, не знал этого наверняка. Но Рон не знал тем более. — Я тебе говорю: за ограблениями стоит какой-то псих, помешанный на Древнем Египте! У меня эта идея зародилась, еще когда мы разговаривали с мисс Сандерс…

— Не ври!

— Ладно. Не буду. Понятно, что когда я с ней флиртовал, мне было не гипотез и расследований. Но потом я задумался. Ты не находишь, что слишком много общего в этих убийствах?

— Это были случайные жертвы! Зак, кончай уже нести чушь, у меня от тебя голова болит!

— Случайные жертвы, ориентированные строго по сторонам света. Включая ту первую, из-за которой я ушел к тебе в отдел…

— Если кто и помешан на Древнем Египте, так это ты. И на том старом убийстве тоже…

— А между прочим, если ты поднимешь фотографии с первого места преступления, то увидишь там египетские иероглифы. Кстати, ты не мог бы проверить, не было ли непонятных символов в помещениях, где были убиты следующие жертвы?

— Совсем сбрендил?

— Рон, если ты их там не найдешь, я признаю, что чокнулся. Я тебе даже подскажу: ищи строго на север, юг и запад относительно трупа.

— А восток?

— А на восток они лежат головой. Видимо, этого было достаточно.

— Откуда ты знаешь, куда они лежат?!

— Дедукция, Ватсон. И компас. Берешь компас и смотришь на стрелку. Обязательно проверь. Просто проверь. Уверен, ты удивишься. Ну либо я реально псих, помешанный на Древнем Египте.

Приятель молчал.

Видимо, думал, кому меня сдать: коллегам или в заведение для душевнобольных. Даже немного жаль, что мне не удастся узнать, каким был бы его выбор. Нельзя сдать того, про кого не знаешь, где он находится.

— Видишь, сколько всего интересного я тебе рассказал? А в ответ мне нужна ма-а-аленькая любезность…

— Денег не дам!

— Скряга. Но речь не о них. И не о тебе. Ты можешь спросить в отделе убийств, не известно ли им о случаях отрезания детородного органа у трупов в результате криминальных разборок?

— Всё не знаешь, куда приткнуть свою идею-фикс? — Рон усмехнулся.

— Просто спроси.

— Ответ меня удивит?

— Не знаю. Эту гипотезу я еще не проверял. Просто слышал кое-что. Но не знаю, сколько в этих слухах правды, сколько лжи. И ещё…

— Ты же изначально говорил об одной любезности.

— Нет. Я говорил об одной маленькой любезности для меня. И большом одолжении всем остальным: узнай, что известно о других браслетах.

— Каких браслетах?!

— Ну смотри, Марша Сандерс рассказывала мне о том, что в музее находится ещё один браслет. А всего их должно быть пять.

— Тоже Марша Сандерс рассказала?

Я кивнул, потом сообразил, что собеседник этого не видит, и ответил словами.

— Да. Она говорила, что эти браслеты связаны с древней легендой. Если хочешь погрузиться, зайди на сайт некоего Вирджела Вудса, который проходил у нас в качестве эксперта. Очень любопытная фигура, между прочим. И сайтик любопытный. Я бы порекомендовал его нашим коллегам, работающим по мошенничеству. Но суть не в этом. А в том, что владельцы двух браслетов уже убиты. Один браслет лежит в музее. Если я прав, и действительно есть некий псих, который жаждет собрать бинго, то кому-то ещё угрожает опасность, Рон. Их могут убить следующими. И как бы одной из них не оказалась Глэдис Фостер, наш замечательный кандидат на пост сенатора.

— Боже, её-то ты сюда каким боком приплёл?

— Рон, в сегодняшнем новостном сюжете о выставке она рассуждала о том, что украшения — это тлен и зло, однако на плече ее был браслетик, очень похожий на украденные. Возможно, это реплика. Но возможно, и оригинал. Как ты понимаешь, на убийство личности такого масштаба стыдливо прикрыть глаза не выйдет. Узнай, Рон.

— Если ты не виноват, возвращайся, Зак. — В голосе приятеля слышалась бесконечная усталость. — Честное слово, я не понимаю, почему я тебя до сих пор не сдал службе внутренней безопасности. Пусть бы разбирались…

— Рон, если бы в управлении не текло, как из сливного бачка в отделе ограблений, я бы сам себя сдал внутренней безопасности. И пусть бы разбирались! Но...

— Зак, не гони, мы починили бачок в сортире! Еще на прошлой неделе!

— Да сам не гони, он течет все полгода, что я у вас! Рон. Я невиновен. Но пока вернуться не могу. Я жив только потому, что меня считают мёртвым.

— Зак, ты работаешь в полиции!

— Угу. И чем мне это поможет? Записку, в которой мне обещали сведения о Рике, а выдали пулю в грудь, я получил в отделе. Прямо со своего стола взял. И если помнишь, все хором сказали, что чужие к нам не заходили. Кто же ее туда положил, не знаешь?

По ту сторону повисло молчание.

— Ау, Рон, ты живой?

— Слушай, иди ты к черту со своими бредовыми гипотезами! У меня от них голова трещит!

— Понял. Умолкаю. Но ты все же проверь. Пока.

Я нажал на рычаг, разрывая связь.

Голова у него от меня трещит! Надо же, какая фифа! Можно подумать, у меня голова не пухнет от всего происходящего.

Я вышел из будки таксофона и, понурившись, побрел в сторону машины, которую Марша, заразившись от меня паранойей, поставила в квартале от магазинчика с таксофоном. Однообразно нарядные фасады острокрыших коттеджей в свете осеннего солнца выглядели как пряничные домики. Лысые, как я, кусты живой изгороди с унылой жухлой травой на их фоне смотрелись, словно из черно-белого кино. Лишь возле одного крыльца, не желая уступать зиме, упрямо зеленел куст с несколькими розами тепло-розового цвета. На ум приходило название “лососевые”. Когда я был подростком, бабушка купила мне рубашку лососевого цвета. Я надевал её раза три, в церковь, потому что ну нормальный парень и розовая рубашка? Зато название цвета я запомнил на всю жизнь. Хотя в словосочетании “лососевые розы” было нечто абсурдное.

Или кулинарное.

Тишину словно вымерший в послеполуденный час улочки нарушил собачий лай. С крыльца того самого дома, возле которого розы пытались бороться с неизбежным ходом времени, переваливаясь с боку на бок, как тумбочка на кривых ножках, сбежал мопс. Ну как “сбежал”? Он старался. Но лаять и одновременно бежать ему не позволяла комплекция. Поэтому он лаял, ковылял и хрипел.

— Белла! — раздался следом скрипучий старушечий голос. — Белла, а ну вернись! Белиссима Сара Карамель, я кому сказала!

“Он” оказался “она”, ещё и Белиссима, прости господи! Толстенькая мопсиха со страшненькой приплющенной мордой, лая и хрипя, приближалась ко мне.

— Вы ее не бойтесь, молодой человек! — Старушка-божий одуванчик в толстых роговых очках в половину сморщенного лица наконец появилась из дверей, и от мысли, что я мог испугаться этого криволапого клопа, стало смешно.

— Постараюсь. Доброго дня, миссис.

— Белиссима, вредная девочка! Ты ведешь себя недопустимо! Сейчас же иди домой!

Псина тем временем добралась до меня и теперь, задрав голову и пытаясь унять дыхание, с упреком смотрела мне в глаза. По какой-то неясной причине я представлял для неё больший интерес, чем бабулька-хозяйка.

— Ты почему нападаешь на людей? — отвесила старушка комплимент своей любимице. Дескать, ты у меня ещё о-го-го! — Мне так неловко, право!

Она спешила к нам, шаркая ногами по мощеной дорожке. Думаю, она больше опасалась, что незнакомец легким ударом ноги отправит псину в последний полёт.

— Ничего страшного. Очаровательная Белиссима сдержалась и не разорвала меня на клочки.

— И всё же мне бы хотелось загладить перед вами свою вину. Что же так, Белла? Хотите розы?

Я даже дар речи потерял.

— Миссис, простите, у меня с собой нет денег, — пролепетал я. — Э… Бумажник, понимаете, в машине оставил…

Прозвучало очень по-жлобски. Но денег на розы у меня действительно не было.

— Молодой человек, — с еле заметным упреком в голосе продолжила старушка, — а огонь у вас в сердце есть?

Я хмыкнул:

— Вот чего-чего, а огня во мне хоть отбавляй!

— И отлично! И замечательно! Согрейте их. Видите, как им холодно? — Бабулька показала мне на розы, которые и правда, разве что не ёжились.

— Так вы их срежьте и поставьте дома в вазу, — предложил я. Оббирать старушку мне категорически не хотелось.

— Берите, берите! У вас есть девушка?

Я кивнул. Хотелось бы верить, что так.

— Вот и подарите ей. Мне будет приятно, что мы с Беллой доставили кому-то радость, — и, не оставляя мне шанса на отказ, бабулька направилась к кусту, по дороге вынимая из кармана так удачно случайно оказавшийся там секатор.

Я подмигнул мопсихе — по всей видимости, соучастнице в деле по втюхиванию букета раззяве-прохожему, то есть мне.

Сложно описать выражение лица Марши, когда я постучался к ней в окошко с букетиком роз. Не букетищем, конечно. Старушка извинялась, что розы измельчали от холода, но так их жалко, так жалко, тем самым подтверждая мою изначальную гипотезу о мотивах “нападения”.

— Ты где это раздобыл? — Марша опустила стекло, приняла цветы и приблизила их к лицу, вдыхая сладкий аромат. Розы и правда очень хотели жить.

— Не украл, если ты об этом. — Я довольно плюхнулся на сидение. — Просто стал жертвой шантажа и мелкого мошенничества.

Марша глядела на меня в зеркало заднего вида, демонстрируя недоумение.

— Случайная бабулька велела подарить своей девушке, — признался я.

— Да ты у нас ловелас! За пять минут обаять старушку и убедить её в том, что у тебя есть девушка! — Марша ещё раз вдохнула аромат роз, отложила их рядом и переключила рычаг скоростей, чтобы завести двигатель.

— Она сама! Ещё и собаку свою натравила на меня, чтобы я букет взял.

— Ужасные какие здесь жители!

— Да! Так просто не отбиться! — согласился я.

— Удалось дозвониться?..

Мы о чем-то болтали всю дорогу. О чем-то совершенно пустом и неважном. Слишком сложным выдался день. Слишком эмоциональным. Слишком насыщенным. Хотелось просто расслабиться и ни о чем не думать. Хотя бы ненадолго.

Дома мы почти в унисон предложили посмотреть что-нибудь по телеку. Пока Марша обеспечивала нас пледом, я сделал кофе и поднял наверх кружки и остатки пирога. По телевизору давали какой-то сериал в стиле классического английского детектива. Мы спорили, кто же преступник, но оба ошиблись.

А местная старушка, почти такой же божий одуванчик, вроде той, что как по часам провела захват заложника и внедрение цветов в его руки, угадала.

Такой себе из меня детектив, в общем.

Зато мы замечательно провели время, очень тепло (под пледом) и уютно (под пледом же). Потом мы переключились на гонки Формулы-1 и от души поболели за Шумахера, который оправдал наши надежды и победил.

Всё это не торопясь, лениво, будто у нас настоящие отношения и настоящий выходной. Будто меня не убивали на этой неделе и не объявляли в федеральный розыск. А у Марши на работе втихую не украли ценный экспонат. Будто у нас всё хорошо.

За окном стемнело, а мы всё еще валялись на диване.

Марша зевнула.

— Так, мне завтра на работу. Рано вставать.

— Понимаю, что это звучит оскорбительно, но я, если можно, останусь здесь.

Я не рассказал про свой нынешний статус разыскиваемого, но понятно, что с моей стороны было бы глупо лишний раз попадаться на глаза стражам порядка.

— Угу. — Она снова сладко зевнула, прикрывая рот ладошкой. — Дров наколешь, кофе намелешь, полы помоешь, сантехнику починишь, ужин приготовишь… Золушка ты моя, — Марша шутливо коснулась моей макушки с ёжиком.

— Буду стараться оправдать возложенные надежды! — отрапортовал я и даже сел ровно по такому случаю.

— Пока я буду в душе, можешь перенести свою подушку и одеяло ко мне в спальню, — обронила она между делом, и моё сердце забилось в грудной клетке.

Не то чтобы меня сильно припирало либидо, после такого дня я всё еще чувствовал себя слегка выпотрошенным. Но это был знак расположения. И если нужно соответствовать, то я готов.

Я принял душ вторым, хорошенько обтерся полотенцем, потому что в коридоре к вечеру стало весьма свежо, и всё же решил одеться, а не вваливаться в спальню в одном полотенце на голое тело.

— Зак, давай, мы сегодня просто поспим? — словно в унисон моим мыслям осторожно предложила Марша. — Ты только не обижайся…

— Я всё понимаю. Тяжелый день. — Я чмокнул её в кончик носа и нырнул под одеяло, в нагретую Маршей постель.

Она повернулась ко мне спиной и устроилась на моем плече.

— Зак…

— М?..

— Зак, когда всё закончится, ты сходишь к психотерапевту?.. — спросила Марша чуть надтреснутым голосом, будто говорила через силу.

— Конечно. — Я чмокнул её в макушку. А потом в основание шеи.

Когда всё закончится, я куда угодно схожу!

И в первую очередь в психотерапевту.

А лучше сразу к психиатру.

Тело в моих руках сразу расслабилось, и Марша поерзала, устраиваясь поудобнее. А потом притянула мою ладонь и легонько коснулась её губами.

— Марша. Мы вообще собирались просто спать.

— М?.. — мыкнула она невинно.

— Такими темпами это может стать невыполнимой миссией.

— Да? — Она потерлась щекой о моё плечо.

…В этот раз всё по-другому. Не так голодно, не так жадно до удовольствия и предчувствия разрядки. Словно в этот раз жаркие, ласковые руки, от прикосновения которых темнеет в голове и одновременно становится светло перед глазами, словно в этот раз они касаются меня не ради конечной цели, простой и понятной, в общем-то. Словно они касаются меня, чтобы касаться меня.

Чтобы чувствовать.

Ощущать.

Я, по крайней мере, чувствую: возбуждение, текущее густой патокой по венам. Томление, желание — чтобы кульминация наступила; чтобы плотская близость не заканчивалось никогда. Чтобы… Чтобы эта женщина была со мною вечно.

И в глазах Марши светится такая нежность, словно и она тоже хочет того же самого.

…пика в этот раз мы достигаем вместе.

А потом долго-долго еще лежим, обнявшись, набоку и целуемся.

Без намека на продолжение, просто так…

А потом я погружаюсь в сон. Какой-то путанный, бессвязный. Пески, караваны, нищие лачуги, детский плач, испуганные женские взгляды из-под платков, скрывающих лица от песка и иссушающего ветра. Тоска, боль — не физическая, душевная, — оттого что я не соответствую. Не оправдываю.

Делаю всё, что в моих силах.

Но хочется лучше.

Я сделаю всё, я выложусь весь, но защищу…

…Просыпаюсь от мягкого поцелуя в щеку и шепота Марши:

— Зак, у тебя всё хорошо?

Мычу что-то в ответ и обнимаю.

Зыбучий песок вязкой пеленой чужих сновидений наконец отпускает, и до утра я сплю спокойно, оберегая ее покой.

Или она мой.

Глава 20. И опять змеиное логово

ХХХХ

Передо мной лежат фотографии, засмотренные до дыр. Источник бесценных знаний. Именно отсюда, со стен усыпальницы мого славного предка были взяты ритуалы. Именно отсюда мне стала известна правда о подлой предательнице Хатшепсут и тайне браслетов.

Не сразу.

На разгадку текстов ушел не один год, и да, большая часть работы была проведена другими. Но для чего боги дают нам других людей? Чтобы мы их использовали. Руководили ими. Направляли.

Великий предок и об этом поведал в своем настенном послании. Хотя, думаю, он бы очень удивился, узнав, кто сумел его разгадать и кому оказалось по плечу — во всех смыслах — его наследие.

Может, даже не поверил бы.

И тем не менее во мне есть частица его крови. Древние силы признали её!

Мой взгляд скользил по фотографиям в поисках ответа: всё ли верно ли я делаю? Каждый браслет давал уникальную суперсилу. Но нигде не было сказано, что я не смогу снять тот, который надену первым. Ни у кого из прежних владельцев браслетов такого не было. Они могли свободно снимать и надевать украшения.

Мне нравилась сила великого жреца. Но что если теперь меня подчинит владелец браслета подлой Хатшепсут, как это случилось с моим древним предком?

Эта мысль не давала покоя.

Рано или поздно мне придется столкнуться с владельцем пятого, самого главного браслета. Я опасаюсь этого испытания, ведь оно покажет, чего я стою на самом деле. И готовлюсь к нему, ведь чем раньше артефакт попадет в мои руки, тем быстрее я воплощу в жизнь свой грандиозный план.

Должность сенатора станет первой ступенью на пути к новому миропорядку. Для многих моя победа станет сюрпризом! И ради этого стоит поспешить.

Следующая фотография оказалась в моих руках. Кажется, я смогу записать все символы, закрыв глаза. Я помню. Здесь говорится о том, что измена Хатшепсут лишила всех силы, данной великим богом Амоном. Новый фараон был решителен и отважен, но кровь… Слишком мало было божественной крови в его жилах, чтобы он мог обращаться к Амону напрямую.

Хапусенеб не сумел снова разбудить браслеты. Мне было долго непонятно, почему? Фраза “Дары Амона рассыпались по землям” не давала мне покоя. А ведь всё оказалось так просто: нужно, чтобы все браслеты находились рядом. Подумать страшно, сколько сил пришлось приложить Светлейшему Господину Восхода, чтобы собрать их снова. И теперь он доверил мне вдохнуть в них жизнь и вернуть поклонение достойному!

Мой путь к высшей миссии был сложен и извилист. Тяжелое детство, предательство, утрата смыслов и, казалось, случайная встреча, которая привела к обретению нового пути. Амону было угодно избавить меня от всего, что могло отвлечь от высшей цели.

Я поднимаю кружечку из тончайшего фарфора и делаю глоток кофе.

Не всегда мы способны осознать истинное предназначение того, что случается с нами. Иногда мы ропщем, не понимая, что это для нашего же блага.

Люди — ничтожны. Они мнят себя вершителями судеб. Мечтают о подвигах и победах. А на деле ничем не отличаются от безмозглых насекомых. Бегают, суетятся, берут на себя право распоряжаться чужими судьбами и жизнями. И что в итоге?.. Сердце болезненно сжалось.

Только служение.

Только аскеза.

Только дисциплина.

Они все заплатят по счетам…

Каждый должен знать, что за любым действием последует воздаяние.

Сила — единственный язык, который доступен людям. Язык тапка, который раздавит, если побежишь не туда. Только сила.

Фотография легла стол, а в голове всплыли картинки сегодняшней встречи.

…Он распластался передо мной на коленях, не смея поднять глаза. Когда-то он мнил себя вершителем судеб. Большим начальником, чье мнение не обсуждается, а принимается к исполнению.

Все мы ничтожны перед вечностью.

Даже боги иногда совершают ошибки.

Смирение и служение.

Пусть тренируется.

— Дело с драгоценностями должно получить максимальный приоритет.

— Будет сделано.

— Полным ответом!

— Будет сделано, о Светоч Амона, ниспосланный на землю!

— Почему вы до сих пор не определили, что золото из тайника в сгоревшем доме — это расплавленные драгоценности, украденные у чемпиона?

— Виноват.

— Да, — соглашаюсь я. — Это необходимо исправить. И искупить.

— Не убивайте! — В голосе слышна мольба.

— Хорошо. Не сегодня, — соглашаюсь я. — Как продвигается расследование по ограблению Бешеного Рика?

— Никаких улик, указывающих на преступников, не обнаружено!

— Это очень хорошо. Хорошо, что не пытаешься скрыть правду, — поправляюсь я.

Человека можно заставить сделать всё, что угодно. Но некоторые вещи только обманом. Убеждения — невидимая граница, которую невозможно переступить. Но когда ты находишься под гипнозом, логика немного ослаблена. Если человек убежден, что воровство — это плохо, можно ему внушить, что он, например, берет свою вещь, а не чужую. Или что он берет на время, а потом вернет. Убеждения спят, и человек совершает ограбление.

Но мистера начальника сомнения и нравственные дилеммы не мучили вообще. Он делал всё, что ему говорили. Молча. Без угрызений совести. И всё же не стоило без нужды будить внутренние противоречия даже в бессознательном состоянии.

Особенно в бессознательном.

Никогда не знаешь, как подсознание вывернет твой приказ. Поэтому я старательно подбираю свои слова.

— Если больше никаких новостей нет…

Я хочу отпустить своего раба, но он осмеливается меня перебить:

— Приходила девушка, спрашивала о Заке Морелли.

— Мне не интересна его личная жизнь. — Я добавляю в голос жесткости.

— Она египтолог.

А вот это действительно важная информация.

— Как её зовут?

Раб растерянно молчит. Идиот! Забыл самое главное!

— Сейчас ты погрузишься в транс ещё глубже и вспомнишь её внешний вид или имя.

— Марша Сандерс, — произносит наконец раб. — Её звали Марша Сандерс.

— Прекрасная работа! — хвалю я.

Какого Анубиса она там забыла?!

— Чем она интересовалась, кроме Морелли?

Хотя меня одолевает сильнейшее желание вылить горячий напиток на голову начальника.

— Браслеты. Она обнаружила, что у обоих убитых были похищены браслеты.

Желание прибить Маршу Сандер усилилось.

— Не позволяй подчиненным нарушать тайну следствия! Накажи виновных в разглашении.

— Благодарю вас за милость! — проникновенно вскрикивает раб.

— Извлеки браслет из музея, — продолжаю я. — для проведения анализа…

— Слушаюсь и повинуюсь!

— И ускорь проверку драгоценностей с пожара!

— Слушаюсь, о, светоч Амона!

— Сейчас я уйду, ты досчитаешь до десяти, встанешь, приведешь себя в порядок и поедешь на работу. В следующий раз, когда тебе понадобится встреча, ты снова напишешь мне, приедешь сюда, встанешь в позу величайшего почтения и будешь ждать, пока не услышишь мой голос.

Легкое движение дара — и этот слабовольный слизняк, попустительством богов занявший пост стража порядка, согласен со всем и на всё готов.

Глава 21. Всё тайное рано или поздно…

Марша

Бабушкин звонок поймал меня в тот момент, когда я пыталась максимально далеко выглянуть из окна то влево, то вправо, чтобы понять: как же мне сегодня одеваться? А главное — как обуваться.

Вот этот вот снег, пушистым одеялом лежащий от края до края обозримого поля зрения, это надолго или так, поморочить голову приличной девушке и бесследно растаять?

Опознав бабулю по рингтону, я бездумно и не прерывая своего важного занятия приняла звонок, и немедленно об этом пожалела, потому что первый же ее вопрос заставил меня потерять равновесия и клюнуть стекло:

— Дорогая, а что это за молодой человек, которого ты подвозила на машине?

К… ка-а-ак?!

Потирая ушибленный лоб (надеюсь, шишки не будет, не так уж и сильно я ударилась!), я растерянно переспросила:

— Какой молодой человек?

Мой жалкий лепет вместе с попыткой потянуть время пропали втуне: бабушка в телефонной трубке не смутилась ни на миг:

— Смуглый, темноволосый. Мексиканские корни, м?

— Ит… и ты думаешь, я поведусь на такую дешевую провокацию? — возмутилась я, хотя чуть было действительно на нее не повелась. — Бабушка, кто тебе такое сказал?!!

Ну вот действительно — кто, ну кто ей мог такое сказать? Зак в моей машине все эти дни ездил, лежа на заднем сиденье, и если его в таком подозрительном виде кто-то всё же обнаружил, то почему позвонил не в полицию, а моей бабушке?

— Дорогая, у меня свои источники. Вполне, прошу заметить, надежные. Не морочь мне голову, милая. Итак, что за молодой человек?

— Ну да, подвозила я из Эверджейла до трассы какого-то автостопщика… И что, теперь он сразу мой молодой человек?

— Дорогая, тебя видели с букетом!

— Ну, денег у него все равно не было, так почему было не взять розы? — Независимо отперлась я и, решив, что лучшая защита — это нападение, перешла в атаку: — И вообще, ты огнеупорную простынь достала? Нет? Так какие вопросы?

— Та-а-ак…

— Никакой информации!

— Марша!

— Бабуля!

— Как ты разговариваешь со старшей родственницей?!

Смешок, который я не удержала, боюсь, стал сам по себе ответом: непочтительно.

Впрочем, она и сама прекрасно понимала, что грубо нарушает мои границы, и если ей сразу не удалось застать меня врасплох и получить ответ с наскока, то дальше я в своем праве упереться и отмалчиваться дальше.

— Вот значит как?! — показательно оскорбилась бабуля и явно приготовилась разорвать соединение

— Ба, стой! — спохватилась я. — Ты на улице сегодня была? Как погода? Как мне одеваться?

— Самостоятельно! Не прибегая к скомпрометированным источникам информации! — фыркнула, как норовистая лошадь, уважаемая профессорша и всё же бросила трубку.

Вот же… кар…э-э-э… ст… э-э-э… своенравная моя бабушка!

Я развернулась к Заку, который, стоя за моим плечом, беззастенчиво грел уши и, скорчив гримаску, развела руками:

— Бабуля!

Морелли, счастливый обладатель такой же родственницы с активной жизненной позицией, ухмыльнулся:

— А неплохо быть единственной внучкой в семье, а? Меня за такие выкрутасы уже отлучили бы от лазаньи! И это не считая того, что прабабушка бы пожурила меня в разговоре с бабушкой, бабушка прополоскала бы меня в ближайшей беседе с мамой — и мама вынесла бы мне мозг за то, что я, свинья, неблагодарный внук, чудовище, почти убил своей грубостью старушку, а ведь она всегда была на моей стороне и всегда меня поддерживала!

— Как ты выносишь это давление? — искренне ужаснулась я.

Зак с достоинством пожал плечами:

— Не выношу — я же с этого и начал: я-то не могу позволить себе вот так говорить с матриархом клана Морелли!

Я хмыкнула и погладила крепкие мужские руки, которые за время разговора как-то сами собой обосновались у меня на талии, потом сползли на спину, потом… ой, это уже не талия и не спина!

— Ну вот как она узнала, а? — Вместо того, чтобы возмутиться несвоевременному своеволию этих совершенно бессовестных рук, я положила голову Заку на грудь и обняла его за талию (как бы показывая кое-кому, где именно она находится). — Вот честное слово, живи эта старушка во времена Хатшепсут — точно возглавила бы какую-нибудь тайную службу!

Зак хмыкнул, я охнула — одновременно с хмыком Морелли стиснул мои ягодицы. Даже сквозь деловую юбку это ощущалось восхитительно ярко, и некоторое время я пережидала, пока кровь отхлынет от одного там места и прильет снова к головному мозгу. Но голос мой всё равно звучал несколько неровно, когда я завершила мысль:

— К счастью, в наше время уже придумали археологию — поэтому спецслужбы круто пролетели… Но бабуля всё равно умудряется как-то быть в курсе всех новостей. Даже тех, которые ее никак не касаются! Особенно — тех, которые ее не касаются…

— Ну, допустим, как она узнала про меня, вычислить несложно: меня и букет в одной локации видел кроме тебя только один человек, и этот человек по возрасту как раз годится в приятельницы твоей бабушке. Если предположить, что та пожилая дама видела не только меня, но и автомобиль, в который я садился с ее розами…

— С моими розами! — ревниво поправила я.

— Или, что еще вероятнее, из которого я выходил ранее… — проигнорировал Зак мою реплику.

— Не продолжай, ты наверняка прав. Старушка при тебе случайно кличку собаки не называла?

— Ну как же! Конечно, называла! И я её даже запомнил, потому что нужно обладать очень тонким чувством юмора, чтобы назвать это страшилище Белиссимой!

— Ну что же ты молчал! Конечно, это миссис Андерсон! И мне следовало предположить такое развитие событий раньше, еще когда ты только упомянул двух этих аферисток!

Зак со смешком потерся кончиком носа об мой нос, потом о щеку, потом скользнул за ухо и куда-то к шее… на шее же и оставил легкий, почти неощутимый поцелуй.

Зак с тяжелым вздохом сожаления отстранился.

А ощущение горячих губ на шее осталось со мной, гореть на коже.

— …И всё же я сомневаюсь, что даже твоя бабушка — несомненно, выдающихся достоинств дама! — сумела бы преодолеть средневековые предрассудки настолько… эм… настолько эффективно, чтобы занять подобную должность. — С тяжелым вздохом Зак взял с подоконника контейнер, который сам же и поставил туда, пока мы тискались, и сунул его в мою сумку. Пояснил мне: — Там твой обед. Он надежно упакован, на волнуйся.

— Я и не волнуюсь! — Точнее, волнуюсь, но о том, что контейнер с обедом, собранный Морелли, провалится в подпространство моей сумки и обнаружится там где-то через полгодика. Примерно тогда, когда в нем зародится разумная жизнь. Но говорить об этом Заку я точно не стала бы. — Кстати, а какие предрассудки ты имеешь в виду?

Задавая свой вопрос, я времени не теряла: выбирала между теми сапогами, которые потеплее, и теми, которые понепромокаемее. К сожалению, пары, сочетающей два в одном, у меня не было, в чем и состояла вся трагедия сегодняшнего утра.

— Ну, как… Эти, которые “киндер, кюхе, кирхе”...

Говорил он это с опаской, на всякий случай даже отодвинулся слегка.

И не зря отодвинулся — но это его все равно не спасло. Потому что я выпрямилась в полный рост, как была, с голенищем сапога в руке, и торжественно объявила:

— Закери Энрико Морелли! Вы пребываете во власти стереотипов!

…И сейчас я их развенчаю — сказано это не было, но подразумевалось.

После чего решила, что торжественности на одно серенькое утро, пожалуй, достаточно и села на пуфик обуваться.

— На самом деле, это как раз и есть средневековые предрассудки. А в древности с правами женщин у многих народов было получше, в том числе, и у египтян. У них, знаешь ли, большую роль играло сословное деление, а не половое. И женщины в Древнем Египте могли наследовать, работать… Та же самая Нефрура, египетская принцесса, дочь Хат, была жрицей, носила один из высших религиозных титулов. В письменных источниках сохранились упоминания женщин врачей и глав бизнеса!

Увлекшись, я принялась энергично жестикулировать, забыв, что в одной руке у меня зажат сапог.

Спохватилась, смутилась, состроила виноватый вид:

— Я опять, да?..

— Нет. — Морелли ухмыльнулся, отобрал у меня сапог и, присев передо мной на корточки, сам натянул его мне на ногу.

Попутно облапав ногу от икр до самого… э… ну, пусть будет — “до самого бедра”, хотя там бедра уже соединяются.

— Марша, меня не напрягает, когда ты демонстрируешь свой интеллект, — я знаю, что ты умная, мне это нравится, я считаю, что это круто. Меня напрягает, когда ты начинаешь принижать мой. Так что не дергайся из-за каждого слова, ладно? Мы оба знаем, что ты свой Древний Египет обожаешь и будешь читать о нем лекции даже голубям и уличной шпане, если кто-то из них подкатит с вопросом… Кстати, ты не думала о преподавании? Серьезно, ты бы смогла!

Я закатила глаза:

— Ну да, ведь там можно поучать всех совершенно легально! Нет, спасибо, я насмотрелась на дедушку: он обожал студентов, но даже его подрастающее поколение порой утомляло. Особенно в экспедициях! — И тут я зависла на полуслове.

В голове всплыли картинки из недавнего сна о забытой экспедиции.

— В общем, спасибо, у меня есть своя работа, и я её люблю такой, какая она есть, — закончила я.

На посту охраны меня встретил, что совершенно логично, охранник.

Пока я нетерпеливо перебрасывала пальто с руки на руку, он тщательно и дотошно проверил мой пропуск — Стив Мерфи не зря ел свой хлеб, и его подчиненные работали на совесть — и только затем пропустил через турникет.

На рабочее место (два этажа вниз на лифте) я заглянула буквально на минутку: бросила сумку, убрала пальто, щелкнула чайником и включила компьютер. Отметилась, что вот она я, тружусь, и с чистой совестью поднялась на минус первый, в музейный архив.

С того момента, как я вспомнила свой сон — экспедицию дедушки, Эдварда Уайта, и свою первую в жизни поездку к нему на раскопки, — мне не давала покоя картинка, привидевшаяся во сне: высокие-высокие двери, плотно, сверху донизу, покрытые иероглифами. И, как гончая, ведомая верховым чутьем, даже не видя следа, я знала: мне туда надо! В архив, в материалы экспедиции двадцатилетней давности! Надо! Надо-надо-надо!

Не спрашивайте зачем, просто дайте!

…потому что там, во сне, я видела рядом те самые знаки, что потом оказались центральными символами пяти золотых браслетов: Апуат, Урей, Бенну, Сфинкс, Скарабей. И, черт бы их побрал (прости, папа!), я хотела знать — не игра ли это подсознания?

Металлическая дверь архива щелкнула замком и величественно приоткрылась всего через десять секунд после того, как я придавила кнопку дверного звонка. Старенькая, дряхлая, как сам архив, миссис Элизабет Мария Гибсон, кивнула, приветствуя меня как хранительница архива — хранительницу запасников:

— Мисс Сандерс? Чем могу быть полезна?

— Миссис Гибсон, мне нужна ваша помощь в одном очень важном для меня деле.

Элизабет вопросительно подняла бровь.

— Я бы не хотела, чтобы эта информация стала достоянием широкой общественности, но я решила погрузиться в научную деятельность.

Миссис Гибсон одобрительно кивнула:

— В вашем возрасте, мисс Сандерс, самое время активно строить научную карьеру, не зарываясь в рамках должностных обязанностей.

И я, воодушевленная явной поддержкой и готовностью к сотрудничеству, продолжила:

— Мне нужны материалы по одной экспедиции. Видите ли, в процессе исследования мне удалось выйти на потрясающие факты: оказывается, один из экспонатов нашего музея, тот самый наш браслет, который никак не могли привязать к конкретной эпохе, может быть связан с одной малоизвестной легендой о Хатшепсут!

Элизабет — не Зак, значимость моих слов она, с ее опытом, определила моментально и безошибочно.

— Да что вы говорите?

— Да! Только умоляю — никому ни слова, вы же сами понимаете, что будет, если об этом кое-кто узнает…

Элизабет закивала: она прекрасно знала, кто в нашем музее самый большой гений, и кому мое потенциальное открытие будет безусловно нужнее.

И тоже недолюбливала Вудса.

Впрочем, не знаю той женщины, которая бы согласилась долюбливать его добровольно.

— Так о какой экспедиции идет речь? — деловито уточнила моя сообщница.

— Тут как раз и проблема. Я не знаю точных выходных данных. Речь идет об экспедиции профессора Уайта. Также в состав входили Дебора Уайт, Алистер Коулмен… — Я бодро перечислила основных участников, потому что раньше той экспедицией мне интересоваться не доводилось и номер дела я не знала, значит, искать придется по дате и составу. Назвала год и добавила, для облегчения идентификации: — Тогда была обнаружена мумия жреца времен Тутмоса Третьего.

— Да-да, я поняла, о чем вы!

Лицо старой хранительницы архива просветлело, и я удивилась:

— Вы помните эту экспедицию?

— Ну что вы, милочка, тогда же такой скандал вышел! — Элизабет многозначительно повела глазами.

— Скандал?

— Ну да! Тогда же Алисия... — тут миссис Гибсон поправилась: — То есть миссис Фостер знатно оконфузи... А впрочем неважно, — замяла она тему окончательно, и оставила меня медленно сгорать на огне любопытства, в то время как сама выдвинула один из ящиков каталога, и стала быстро и умело перебирать пальцами желтоватые картонные карточки.

Миссис Элизабет была страшно далека от автоматизации и прочих современных процессов и оставалась фанаткой старой доброй бумаги.

— Вот, нашла, — архивариус наконец, вынырнула из моря каталогизации. — 1980-й год, раскопки усыпальницы Хапусенеба.

При звуках этого имени меня буквально продрало морозом по коже: да быть того не может! Не бывает таких совпадений!

Хапусенеб — тот самый жрец, который фактически сделал Хатшепсут правительницей. Многочисленные исследователи, как один, утверждают, что Хат пришла к власти на плечах жречества — и его предводителем в период ее восхождения и в годы царствования был именно Хапусенеб.

Меня сбило с толку воспоминание, где дед говорил “усыпальница жреца времен фараона Тутмоса Третьего”, но это же усыпальница — времен Тутмоса, сам жрец — периода царицы Хатшепсут!

Пока я лихорадочно тасовала в голове факты, исторические и полицейские, Элизабет, ушедшая в дебри стеллажей, успела вернуться с папкой-коробом:

— Вот, пожалуйста. На руки выдать не могу — это только по запросу с визой миссис Фостер, но не вынося из архива ознакомиться можете.

Чувствую, что эту визу я от Алисии получила бы только с боем, скандалом и выкрутив ей руки… Какое счастье, что мне это и не требуется: мне нужно всего лишь взглянуть на фотографии дверей в усыпальницу жреца и убедиться, что символы, приснившиеся мне ночью, не подтасованы моим собственным подсознанием. Занятий на пять минут, архивариус дольше искала дело.

— Спасибо, миссис Гибсон! — благодарно улыбнулась я, расписалась в выдаче и подхватила увесистый архивный короб со стойки.

Рабочее место в музейном архиве было оборудовано весьма пристойно: стол, стул, индивидуальное освещение, скромный органайзер для письменных принадлежностей. Ничего лишнего — но все необходимое в наличии.

Я благоговейно опустила папку-короб на стол: поверить не могу, почти двадцать лет назад я присутствовала, когда эти люди, настоящие ученые, творили историю! Они нашли усыпальницу значимой исторической личности, восстановили огромный пласт нашей общемировой истории — и я видела это своими глазами! И по малолетству, не поняла, что стала свидетелем исторического события.

Покачав головой от масштабности свалившегося на меня осознания, бережно раскрыла папку.

Придушенный вскрик вырвался у меня сам собой, я в ужасе прикрыла ладонью губы: из архивной папки-короба, долженствующей уберечь ценные документы от пыли и выгорания, на меня смотрели чистые бумажные листы…

Глава 22. Бумажный шторм

Марша

— Что… Что вы сделали с документами?! — Миссис Гибсон выглянула на шум и, по достоинству оценив мои дикие глаза, подошла проверить, в чем дело.

И теперь ее собственный взгляд был не менее диким, чем мой. Только руку она прижала не к рту, а к сердцу, и хрип издала такой, что я испугалась, как бы почтенную старушку не хватил инфаркт.

Впрочем, прежде чем я успела вскочить, предложить воды или присесть, “старушка” показала, что сделана из стали:

— Встаньте! — отчеканила она. — И отойдите от стола.

Когда я послушно выполнила приказ (всё же мы в ее владениях, и коллега здесь в своем вправе), она торопливо обшарила взглядом рабочее место, тесное пространство гостевой зоны и даже заглянула под стол — словно всерьез рассчитывала, что там могут отыскаться пропавшие материалы той самой экспедиции.

— Миссис Гибсон, я ничего не делала с документами, — прохладно произнесла я в пространство. — Я успела раскрыть короб, увидеть бумагу и сразу же позвала вас.

Не то чтобы я всерьез опасалась, будто меня могут попытаться объявить виновной в происшествии, но в таких ситуациях всегда лучше заранее озвучить свою позицию: сделать из себя крайнюю я не дам.

Элизабет лишь мазнула по мне взглядом — и обессиленно опустилась на стул:

— Не говорите глупостей, милочка, вы же претендуете на статус серьезного ученого. Даже если допустить, что у вас была физическая возможность извлечь документы и спрятать их где-то… — Она подняла дрожащую руку и вяло покрутила запястьем, очерчивая окружающее пространство: — где-то здесь, хотя я не представляю, где здесь можно спрятать что-то побольше скрепки… Но вы пришли в архив с пустыми руками. Вполне очевидно, что вам некуда было спрятать пачку бумаги, чтобы заменить ею дело.

Шок и потрясение сказались на Элизабет не лучшим образом: она разом словно постарела, осунулась — и теперь выглядела даже старше, чем на самом деле была. И я прекрасно её понимала, ведь сама находилась не в лучшей ситуации. С той разницей, что о воровстве в хранилище никто не знал, а у происшествия в архиве оказался свидетель, который мог прямиком помчаться к Алисии и настучать. Я-то знаю, что этого не сделаю. А миссис Гибсон не имела в этом уверенности.

Но несмотря на это, хранительница архива старалась держаться:

— Ступайте, мисс Сандерс. Вы же видите — в архиве форс-мажор. Я думаю, в ближайшее время архив не будет обслуживать входящие запросы… — и добавила разбито: — Нам бы с исходящими сейчас разобраться. Полагаю, когда работа архива возобновится в штатном режиме, руководить им будет уже кто-то другой.

— Полно вам, Элизабет, — сочувственно произнесла я, невольно подхватывая ее велеречивую манеру общения. — Даже наша дорогая Алисия не посмеет уволить сотрудницу с безупречным послужным списком из-за единственного происшествия. За которое еще неизвестно, кто должен нести ответственность: в конце концов, даже бессменный архивариус музея имени Вашингтона в Эверджейле иногда ходит на больничные и в отпуск… К тому же ей самой невыгодно решать все по агрессивному сценарию. Разразившийся скандал плохо скажется и на ней самой…

— Алисия, может, и не посмеет, — невесело усмехнулась миссис Гибсон, — но я уже слишком стара для таких переживаний…

— Может быть, пригласить вам врача? — обеспокоенно уточнила я.

И это оказало неожиданно положительное воздействие на Элизабет:

— Дорогая, не настолько я плоха! И перед тем, как уйти на покой, я постараюсь лишить покоя того мерзавца, который поставил безобразное пятно на мое имя! Но благодарю за участие. А теперь — простите, но у меня много дел.

Скомкано попрощавшись, я поспешила покинуть архив.

Спешка меня и подвела: последнее, чего я хотела от жизни и от этого утра — это, выходя из архива, врезаться в Вудса.

Впрочем, мне повезло, и всклокоченный (в смысле, еще более, чем всегда всклокоченный!) наш гений просто окинул меня безумным взглядом, кивнул, подхватил не успевшую закрыться дверь и скрылся внутри, не обдав меня ни сальным взглядом, ни пошлым комплиментом — славься, Пречистая Дева Мария!

Родной минус второй этаж встретил меня благословенной тишиной. Она, эта тишина, означала, что все в порядке: подчиненные на своих рабочих местах, а экспонаты — в витринах, коробках и ячейках, согласно внутреннему распорядку.

Очень хотелось сделать вид, что проблемы архива меня не касаются, но в том-то и дело, что они, похоже, касались меня напрямую.

Не знаю, как кто, но лично я видела между двумя этими происшествиями явную связь и склонна была приписать авторство обоих происшествий одной и той же руке.

Только мое положение было гораздо хуже, чем у хранительницы архива: Элизабет от многого защитит преклонный возраст и безупречный послужной список. У меня же не было ни того, ни другого. И ни единого шанса восполнить недостачу, не привлекая официальные структуры. Элизабет же, если не дура (а наш архивариус — далеко не дура!), сразу после того как убедится, что дело действительно пропало, и покается Алисии, сядет писать письмо бабуле с просьбой предоставить материалы дедова архива для восстановления утраченного отчета. Благо, тот находится за границей, и вряд ли до него дотянутся наши катаклизмы.

Так что миссис Гибсон вряд ли грозит что-то страшнее продолжительной нервотрепки.

Мне же…

Что ж, мысли о том, что меня ждет в случае, если происшествие выплывет наружу, не оставляли меня все эти дни, так и вертелись неотвязным фоном на периферии сознания.

Одно меня радовало во всем этом безумии: кто бы ни изъял отчет моего дела из архива, помешать добраться до нужной информации конкретно мне он не сумел. Для меня это даже проще, чем для Элизабет, — дело одного звонка.

А еще после разговора с миссис Гибсон я вдруг поняла одну простую вещь: браслет могли подменить вовсе не в хранилище. Он довольно востребован нашими сотрудниками как один из немногих золотых предметов, не защищенных третьим контуром системы безопасности: сейфом и бюрократически громоздкой процедурой выдачи. На сайте того же Вудса есть фотографии этого браслета!

С точки зрения здравого смысла, удобства и практичности, куда логичнее менять экспонат на подделку вне стен хранилища, оборудованного камерами наблюдения.

Нужно… нужно поднять бумаги, собрать статистику и проанализировать, кто запрашивал музейный предмет № НВ-20678, и когда и куда его при этом перемещал. Эти данные нужно будет обязательно показать Заку — возможно, его полицейские мозги смогут выжать из них что-то полезное.

И я зарылась в документацию, учитывающую перемещения экспонатов из хранилища. Любые — внутри музея и за его пределы.

Я методично и скрупулезно выписывала себе в блокнот имена, даты и места назначения, когда во внешнюю дверь хранилища позвонили.

— Стив Мерфи к главной хранительнице Марше Сандерс, — густым низким голосом возвестило переговорное устройство, и сердце дрогнуло: что может понадобиться от меня начальнику охраны?

— Добрый день, мисс Сандерс.

Я разблокировала дверь и впустила Стива Мерфи на территорию отдела. Стоило начальнику охраны ступить в мой кабинет, как помещение стало категорически мало — хотя до этого я на его размеры не жаловалась.

— Мистер Мерфи, рада вас видеть. Присаживайтесь, — я приветливо указала на стул для посетителей. Стив приглашение проигнорировал, остался стоять, сцепив руки за спиной, а я сразу перешла к делу: — Чем обязана?

— Меня прислала А… директриса Фостер.

Он чуть поморщился, и это было проявление невероятной сдержанности: зная глубину их конфликта, я могла себе представить, что он сейчас испытывает. Использовать начальника охраны музея в качестве посыльного даже для Алисии — нечто экстравагантное. И вообще интересно, как ей это удалось: не тот Стив Мерфи человек, чтобы согласиться отыгрывать пажа нашей королевы-матери.

Эта мысль промелькнула молнией, пробуждая смутные предчувствия, а Мерфи, тем временем, продолжал говорить:

— Полиция Эверджейла прислала запрос на изъятие вещественных доказательств. В рамках проводимого расследования они обязывают музей предоставить им египетский золотой браслет, инвентарный номер НВ-20678, находящийся в распряжении Музея истории имени Вашингтона.

В ушах у меня зашумело, голос Стива задвоился и я почувствовала острое желание присесть (не смотря на то, что уже сидела), а лучше — прилечь. Я вцепилась в столешницу рабочего стола, пережидая дурноту панической атаки.

Такого со мной еще не было. Обычная моя реакция на страх — агрессия, сейчас же… скорее всего, повлияло то, что не было как такового врага, на которого можно было бы направить ярость. По крайней мере, конструктивно и заслуженно. А незаслуженно я никогда ни на кого не набрасывалась.

— НВ-20678, — повторила я, пытаясь взять под контроль эмоции. — Золотой браслет? — Я не должна выдать себя и дать Мерфи заподозрить, как на самом деле обстоят дела и испуганно проблеяла, благо, ничего дополнительно играть не пришлось: — Сейчас? Когда в городе такая криминогенная обстановка? Полиция предлагает вынести ценный экспонат из защищенного хранилища в такой момент? Они обезумели? Мало им выставки, теперь ещё и экспонаты из закрытого фонда давайте им отдадим?

— Это требование полиции, — напомнил начальник безопасности.

— Да. Той самой полиции, которая ничего не может сделать с ограблениями! — Это была глупая попытка оттянуть неизбежное. Можно подумать, мои жалкие возражения что-то изменят!

Мистер Мерфи дернул щекой, и я с удивлением поняла, что он, кажется, не просто недоволен (ролью посыльного, как я подумала сначала), он, кажется, здорово зол:

— Блестящая идея провести выставку ювелирных украшений несмотря ни на что, принадлежала, напомню, отнюдь не полиции, мисс Сандерс!

Я кивнула, стараясь держаться непринужденно, а не как облажавшаяся хранительница музейных запасников, стукнутая по голове ужасными новостями, и щелкнула мышью, чтобы найти в электронном каталоге стеллаж и ячейку, где хранился запрошенный экспонат.

Неважно, что я помнила их и без этого, как и для других часто запрашиваемых предметов в запаснике. Нужно было чем-то занять руки просто для того, чтобы не дать им суетливо дергаться.

И вообще чем-то заняться, чтобы не выдать себя метаниями.

И, да, поддерживать разговор с мистером Мерфи — это тоже способ не дать себе слететь с нарезки. И скрыть волнение. Поэтому я продолжила:

— Ну это понятно. Вы представляете себе ситуацию, когда наша королева-мать возвращает бюджету уже полученные от него средства?

Идея выставки возникла больше года назад, когда Алисия подала заявку на грант. Конечно, она должна была бы отказаться от этого мероприятия — с учетом ситуации. Но это бы значило отказаться от денег.

А “Алисия Фостер” и “отказаться от денег” были несовместимыми понятиями.

От слов “королева-мать” Мерфи буквально перекосило. Честное слово, мне бы стало смешно, не будь я в такой беспросветной заднице. А так я едва наскребла в себе силы, чтобы выдавить улыбку.

— Алисию одолела жадность, а отвечать, случись что, придется другим, — отрезал Стив, гневно дернув ноздрями крупного носа.

Я промолчала — не могу же я с философским видом сказать вслух что-то вроде “Алисия любит, чтобы за ее жадность отвечал кто-то другой!”.

Хотя именно так и думаю.

В компьютере, тем временем, развернулась каталожная карточка экспоната, подсказывая мне место хранения браслета — как будто я когда-нибудь его забуду…

Встав, я осторожно прошла мимо мистера Мерфи (матерь божья, до чего же подавляющее впечатление производит этот гигант вблизи, даже не тех людей, к которым он вполне расположен!) к стенду с ключами и отперла его. Под каждый стеллаж отводилась отдельная связка — и нужную я могла бы найти с закрытыми глазами. Но, боюсь, устрой я демонстрацию своих выдающихся умений, начальник охраны меня бы просто не понял. Так что я просто взяла ключи и заперла стеллаж под внимательным взглядом Стивена.

В этот раз ритуальные танцы с охранной системой, распознающей своих и чужих, выполнили мы оба, поочередно.

Открыв дверь в хранилище, я пропустила Мерфи первым и закрыла за нами дверь, восстанавливая контур сигнализации.

Наверное, первый раз за весь срок моей службы в музее на нынешней должности меня не накрыло окситоциновым штормом в момент входа в хранилище. И от этого мой счет похитителю ощутимо подрос.

Привычный, отработанный порядок действий не занял много времени: достать из каталога папку по музейному предмету № НВ-20678; натянуть перчатки, подготовить поднос и бархатную салфетку; проверить карту памяти и заряд в музейном фотоаппарате.

Отступив, я окинула взглядом рабочее место, убеждаясь, что подготовила его в соответствии с правилами.

Да, все в порядке.

“Кроме браслета”, — подленько шепнул внутренний голос, и у меня в животе словно провернули раскаленный гвоздь.

— Прошу! — Я хмуро кивнула начальнику охраны, давая знак следовать за мной.

Возле нужного стеллажа он встал за моим плечом и пристально наблюдал за тем, как я выбираю нужный ключ, открываю ячейку, извлекаю коробку и тут же запираю ячейку.

Наученный долгой службой в музее, Стивен Мерфи даже не шевельнулся забрать ношу у меня из рук: прекрасно знал, что до момента подписания акта приемки-передачи я все равно ее не отдам.

Коробка встала на стол рядом с подносом.

Надо же… всего несколько дней назад я уже открывала здесь, под камерой, этот же самый кодовый замок — но насколько другими были мои чувства!

Удержавшись от тяжелого вздоха (ну не под камерами же!), я посмотрела туда, где мигал красный огонек и произнесла:

— Главный хранитель закрытого фонда Музея истории имени Джорджа Вашингтона Марша Сандерс. — Чувство справедливости требовало от меня признать, хотя бы самой себе, что даже у Алисии есть достоинства. Новая система безопасности, конечно, отстой, но камеры, которые пишут звук, она для музея все-таки выбила. — Произвожу сверку с описью музейного предмета № НВ-20678 для передачи начальнику службы безопасности Музея истории имени Джорджа Вашингтона Стивена Мерфи. Основание: предмет запрошен полицией Эверджейла для нужд расследования.

Сердце неприятно екнуло: твою мать! По-хорошему, я сейчас должна была назвать документ-основание для перемещения экспоната, но я была так выбита из колеи этой ситуацией, что забыла затребовать у Стива бумаги!

Нет, конечно, в случае чего, скажу, что новые протоколы безопасности еще не улеглись в голове, ведь раньше текст не требовалось проговаривать — но я-то знаю… Как я, всегда гордившаяся своей дотошностью, могла это упустить из виду?! Ладно, сейчас не время для разбора старых ошибок — хотя бы для того, чтобы не наплодить новых. И я начала сверку по давно выученному алгоритму: масса, размеры, описание.

И только тут до меня дошло: Боже, ты существуешь! Вот этот момент сверки, который фиксируется камерами — это мое спасение! Я выдаю оригинальный браслет! Об этом говорит всё: масса, размеры, описание. А то, что его вернут подделкой, то я-то здесь при чем?

Я и раньше была ни при чем.

Только теперь меня и обвинить ни в чем невозможно!

Руки сами привычно фотографировали каждый новый этап сверки, дублируя записи камеры видеонаблюдения. В отличии от видео, которое будет храниться на сервере, фотографии будут распечатаны и лягут приложениями к акту передачи ценностей на временное пользование. И уже на основании акта будут внесены изменения в учетную документацию музея.

Пресвятая Дева Мария, слава тебе!

Оставалась какая-то пара штрихов, и уже никто не сможет меня подставить.

— Присаживайтесь, мистер Мерфи. — Я снова указала на стул для посетителей у своего стола, напоминая, что мы не закончили, взяла книгу специального учета и вернулась на свое место. — Приказ Алисии и запрос от полиции, пожалуйста.

В этот раз начохр всё же воспользовался моим приглашением. Видимо, устал стоять. Или просто немного успокоился.

А я — нет.

Несмотря на то что я понимала умом: он шеф службы безопасности, и если он сказал, значит, документы есть, — пульс все равно частил, и спокойнее мне стало, только когда на стол передо мной легли официальные бумаги.

Так… Шапка, приказ, сегодняшняя дата, подпись директора Фостер — все верно.

Поменяв бумаги местами, я вчиталась в документ от полиции — в нем тоже на месте оказалось все, от шапки до подписей. Взгляд зацепился только за дату: бумага была датирована сегодняшним числом. Внутри, под толщей стресса и страха перед будущим, ворохнулось раздражение: Алисия! Она бы пополняла музейные фонды с той же скоростью, с которой их раздает!

Фиксируя реквизиты документов в журнал и прикладывая туда же их копии, я испытывала двойственные чувства: с одной стороны, хорошо, что всё сошлось, в бумагах нет ошибок; значит, нет оснований отменять выдачу. С другой же стороны… если бы в документах были ошибки — были бы основания не выдавать браслет! Пусть он и поддельный, но мой!

В смысле, из моего хранилища!

Когда я протянула отработанные оригиналы Стиву, он, убирая их, уточнил:

— Мы закончили с формальностями по передаче браслета полиции?

— Да, всё верно.

— Тогда, мисс Сандерс, у меня к вам есть еще один вопрос. Марша, расскажите, что случилось сегодня в архиве.

На меня снова накатила паника. Интуиция буквально вопила об опасности. Я заставила себя задуматься о том, откуда она могла исходить…

…А что если меня вычислят из-за интереса к пропавшей папке? Или, чего доброго, Алисия решит повесить пропажу на меня? Ведь даже то, что его восстановят через моих родственников, можно обратить против меня. В ушах снова зашумело и накатила слабость. Вот что за день, а? Сегодняшние неприятности закончатся до того, как я свалюсь с кровоизлиянием в мозг, или всё же после?!

Справившись с дурнотой и прочими ощущениями, я, как могла, последовательно и внятно изложила события своего визита к миссис Гибсон.

— Зачем вы искали отчет? — с неумолимостью инквизитора допрашивал начальник службы безопасности музея.

Сейчас Мерфи нравился мне куда меньше, чем обычно.

Глава 23. Марша и львы

— Научное исследование, — прикрылась я уже опробованной на Элизабет полуправдой.

— Какого рода исследование?

Откровенно врать Стиву мне не хотелось — все же, он мне импонировал как человек и как профессионал. Но говорить правду не хотелось тоже, и я качнула головой:

— Частная информация. Это моя интеллектуальная собственность, и пока материалы исследования не будет защищены официальной публикацией, я отказываюсь разглашать относящиеся к нему сведения.

— Тема? — всегда спокойный и невозмутимый Мерфи склонил голову, разглядывая меня, будто я была объектом его исследования и лежала, распятая на предметном столике его микроскопа.

Понимаю, почему у него среди подчиненных непререкаемый авторитет и железная дисциплина, правда. Раньше я с этой ипостасью Мерфи дела не имела, но сейчас под взглядом бывшего военного даже мне хотелось вытянуться по стойке смирно и отвечать только “Да, сэр!” и “Так точно, сэр!”.

А я и дисциплина — явления полярные, мы встречаемся исключительно на работе.

…хотя я и так на работе.

Господи, что ж я такая… выпотрошенная, а? Меня еще не обвинили ни в подмене браслета, ни в воровстве отчета и не волокут в тюрьму, а я уже на дурноту изошла!

Марша, соберись! Тебя по важному внутремузейному происшествию опрашивают, отвлекись немного от своих переживаний!

Не дождавшись моего ответа, что и было ответом само по себе, Стив перешел к следующему вопросу.

— Мисс Сандерс, сегодня в архиве не случилось ничего из ряда вон выходящего, — говорил он так, будто был уверен в моем утвердительно ответе, и я возмутилась:

— Случилось, — и упрямо поджала губы.

Желание Мерфи скрыть происшествие я могла понять. В конце концов, кому хочется выносить сор из избы, особенно во время федеральной проверки системы безопасности. Но ведь можно попросить по-человечески!

— Миссис Фостер будет крайне недовольна, если вы продолжите настаивать на своем.

Так вот почему директриса отреагировала на запрос полиции так молниеносно! Вот почему Мерфи так зол!

Фостер велела ему прикрыть внутреннее расследование и всем держать покерфейс. Возможно, на время проверки, возможно, вообще.

Вот же…

И пока я подбирала подходящее определение для нашей Королевы-матери, Стивен продолжил:

— В архиве всё было на своих местах, — повторил начальник безопасности, подергивая щекой.

— Хорошо. — Я скрипнула зубами и подняла руки с раскрытыми ладонями. — Ладно. Я поняла. В архиве всё было на месте.

Внутри всё клокотало и требовало справедливости и возмездия. Но следовало признать: смысл в этом был — при проверке не стоит трясти грязным бельем. Но если они думают, что я всё это так и дам замять, то не-а. Рано или поздно проверяющие уедут, и я подниму этот вопрос!

— …А Вудс? — дошло до меня.

— Что “А Вудс”? — Мерфи от неожиданности аж глазом дернул.

— Вудс же там тоже был! Он же… — Я запнулась, подбирая подходящее слово. “Не в себе”? У него же с саркофага крышечка слетела! Совсем! — Он-то будет молчать?

Сегодня все опасности дружно решили меня миновать. Последнее, чего бы мне хотелось — быть обвиненной во лжесвидетельстве на основании показаний невменяемого коллеги.

Тем более что сегодня он просто побил все рекорды по невменяемости!

— Мистер Вудс показался вам странным, — констатировал начальник службы безопасности.

— Странным?..

Теперь это так называется?

— Вы предполагаете, это как-то может быть связано с событиями в архиве, — сделал неожиданный вывод Мерфи, хотя я ничего такого не предполагала.

Хотя…

Ну не Элизабет же украла этот отчет?

Я припомнила слова Вудса о том, что он обрел источник тайных знаний, или как он там называл мануал по египетской магии. И его сайт, на котором легенде о браслетах Хатшепсут было уделено особое внимание. Не может же в самом деле…

Тошнота накатила на меня с утроенной силой — ну, тут это было логично, тут я с тошнотой была согласна…

И я не выдержала:

— Мистер Мерфи, простите, но мне нехорошо, давайте закончим беседу в другой раз.

И в ответ на его удивленно приподнятые брови поспешила предоставить более приемлемое объяснение, чем “Браслет, чью подлинность мы с вами подтвердили под запись, фальшивый. Отчет об экспедиции, которая могла раскрыть правду о нем, украден. А наш гений Вудс очень даже запросто может оказаться маньяком!”. Вместо этого я выдавила через силу:

— Наверное, съела за завтраком что-то не то… А Вирджил не выглядел странным, он выглядел сумасшедшим!

Мерфи ушел, унося подделку, помещение вокруг меня вернулось к привычным размерам кабинета старшей хранительницы музея, а я бессильно откинулась на спинку кресла.

Что-то не припоминаю таких… таких… таких насыщенных рабочих дней в своей карьере. Тот новый опыт, который я предпочла бы не получать. Очень хотелось пойти в туалет и сунуть голову под кран с холодной водой.

Наверное, после разговоров с начальником службы безопасности его подчиненные стоят там рядами. Охлаждаются.

Сделав над собой усилие, я остановила на полпути руки, которые почти уже растерли с силой лицо, и вернулась к той мысли, которая настигла меня в хранилище, в момент описи передаваемого полиции экспоната: “Я выдаю оригинальный браслет”.

Под запись.

В присутствии свидетеля.

Меня не в чем обвинить.

Даже если полиция установит поддельность браслета (а это еще вопрос, и ответ на него зависит от того, насколько обильны бюджеты полицейского управления и станут ли они тратить их на целенаправленную экспертизу давности изготовления), обвинить в чем-то меня будет невозможно. Юридически.

Я сидела за своим столом и пыталась почувствовать облегчение: ведь дамоклов меч, висевший над моей головой, только что оборвался и прошел мимо. Можно не увольняться с работы. Можно не трястись за карьеру и не дрожать за научную репутацию. Можно выдохнуть и продолжить жить, как раньше.

Более того, именно сейчас мне и нужно выдохнуть и жить как раньше: не дергаться. Не делать резких движений.

Если полиция обнаружит подделку (это же какого-такого эксперта они для этого привлекут?), то именно внезапные метания и беспричинное увольнение с работы сделают меня главной подозреваемой.

Но если сейчас сцепить зубы и замереть, не срываться с места, как испуганная куропатка под выстрел — то, в целом, можно считать себя в безопасности.

Я же должна испытывать облегчение?..

…а испытывала только усталую злость.

Где.

Мой.

Браслет!

Как же я от этого всего устала, а?

А может, и правда, бросить все и уйти в науку?.. С чего я решила, что меня из-за этого непременно зачислят в подозреваемые? Я же не подамся в бега, не скроюсь из города… Вот зачем мне эти нервы — архив, выставка, браслет?

Так-то да.

Но, с другой стороны, я уволюсь, а крыса, из-за которой я лишилась браслета и радости от любимой работы, останется и будет праздновать? Дальше разворовывать мои запасники?! Да сейчас, только разбегусь — и позволю всем желающим запускать грязные ручонки в мои хранилища!

Но если отвлечься от нелепой детской жажды любой ценой остаться победителем и драконом, возлежащим на своих сокровищах, смена работы выглядела весьма здраво: музей, где скребутся крысы и бесследно исчезают экспонаты с архивными документами — весьма скверное место, чтобы строить карьеру для разумного человека…

Да для любого разумного человека, который вполне может быть успешен в другом месте.

Внутри меня снова боролись два льва. Лев Рациональная Марша хотел нормальную работу, где безопасно, прозрачно и карьерные перспективы не звенят металлом полицейских наручников.

Лев Марша-Собственница хотел рвать и метать: какая “наука”, какая “другая работа” — у нас украли браслет!!! Мы никуда не пойдем, пока не вернем нашу прелесть в хранилище и не посадим на кол мразь, потянувшую к святому свои мерзкие хваталки!

Мысль об увольнении была насколько привлекательной, настолько же и невозможной.

Но одно можно сказать совершенно точно: с творящимся вокруг бардаком пора покончить. А из кабинета, протирая юбкой стул, этого не сделать. Мне нужен Зак. Мы должны вычислить эту тварь как можно скорее.

Я решительно сняла трубку с телефона и набрала внутренний номер.

— Музей истории имени Джорджа Вашингтона в Эверджейле, приемная директора, доктора искусствоведения Алисии Фостер. Чем могу быть полезна?

И не лень же ей при ответе на каждый звонок всё это выговаривать, да еще торжественно именовать Алисию доктором искусствоведения? Хотя звучит, конечно, внушительно. Если не знать, что за пышным титулом скрывается администратор, а не ученый.

— Добрый день, миссис Морриган, это Марша Сандерс. Директор Фостер у себя?

— Мисс Сандерс, — весомости и профессиональной вежливости в голосе Морриган изрядно поубавилось. Нет, ее голос звучал по прежнему официально, но куда суше, и сквозило в нем… “приперлись тут какие-то!”. — Миссис Фостер занята.

Ну-у-у, эту тактику мы знаем: будь их воля, Фостер с Морриган не принимали бы меня никогда. Как только Алисия на работу меня с такой явной антипатией взяла, не понятно.

— Ничего страшного, — прохладно сообщила я. — Я подожду ее в приемной столько, сколько нужно.

“Я с вас не слезу, пока не попаду к директрисе, и никак иначе”.

Морриган верно истолковала посыл: в прошлый раз я пошла на принцип и два рабочих дня с упорством, достойным лучшего применения, высиживала Алисию под дверью ее кабинета — заблокировав тем самым работу запасников, разумеется.

Скандал был страшный, но пошел впрок: я не наглела без нужды — меня не отпинывали без весомой причины. Вот и сейчас церберша Алисии добавила в голос раздражения, но изволила ответить нормально:

— У нее мистер Коулман, мисс Сандерс, и миссис Фостер настоятельно просила их не беспокоить!

— Благодарю вас, миссис Морриган. Я зайду позже.

Алистер у Алисии — это серьёзно.

И я бы даже сказала, травмоопасно. Для окружающих.

Что ему потребовалось от Фостер? Коулмен всегда старался держаться от неё подальше. А тут они то скандалят на стоянке, то теперь у Алисии в кабинете. Прямо как любовники со стажем.

Придется действительно отложить заявление об отгуле на попозже.

До конца рабочего дня я была неутомима и неумолима, как Терминатор: проверяла подчинённых, согласовывала документы, отвечала на письма. И прошерстила журнал учета перемещений экспонатов, выписав имена и даты.

Все, кто получал доступ к “музейному предмету НВ-20678” с того момента, как я заступила на должность, уложились в недлинный список, половины листа бумаги хватило, чтобы записать: Вирджил Вудс (регулярно, при мне — трижды, один раз вернул с задержкой), Алистер Коулмен (два раза, последний — полтора месяца назад), Алисия — браслет под её надзором на полгода уезжал с экспозицией “Безымянные древности”. И ещё три имени, которые я не сразу узнала, — исследователи из других организаций, работавшие с браслетом в рамках научных тем.

Я перечитала: Вудс, Коулмен, Алисия.

Ну и компания.

Из чистого упрямства я подчеркнула те даты, когда меня не было на месте, и доступ к запасникам предоставлял кто-то из моих девочек. Мне по-детски хотелось думать, что уж я бы подмены не допустила, заметив фальшивку сразу же, — но, положа руку на сердце, сама в это не верила.

Я посмотрела на часы. До конца рабочего дня оставалось пятнадцать минут. Идеальное время, чтобы поставить начальство в известность о том, что завтра я не выйду на работу.

— Алисия у себя?

В приёмной Фостер меня встретила всё та же монументальная и непрошибаемая Морриган.

— Миссис Фостер, — она выделила обращение голосом, не поднимая головы от монитора, — не принимает. У неё болит голова.

— У неё всегда болит голова, когда я пытаюсь к ней попасть, — не удержалась я от шпильки. — Мне необходим отгул. На завтра.

Я протянула заявление секретарше.

— Визит к психотерапевту? — Морриган посмотрела на меня из-под очков.

— Я же могу рассчитывать на конфиденциальность? — воззвала я к чувству долга и корпоративному Соглашению о неразглашении. — Это просто настоящая черная полоса!

— Парень бросил? — понимающе уточнила секретарша. Не иначе, старые перечницы обсудили мой вызывающий пятничный наряд.

Я колебалась ровно минуту, не рассказать ли ей изначальную версию, в которой фигурировал пожар, выставка в условиях повышенной криминогенности, изъятие браслета, а потом подумала: зачем? Миссис Морриган сама всё придумала, мне осталось лишь поддакнуть.

— Как вы догадались?

— Ну, милочка… — Секретарша поправила очки. — Жизненный опыт!

Откуда подобный опыт взялся у миссис Морриган, я не представляла. Хотя что я о ней знаю? Может, в далекой молодости она сбивала мужчин с ног, как сверхзвуковой истребитель?

— Я уже об исполняющих обязанности позаботилась на время моего отсутствия… — Я подошла ближе и ненавязчиво показала пальцем на нижний угол заявления, в котором стояла подпись моей сотрудницы.

— Я передам директору, — коротко сказала секретарша, убирая бумажку в папку, и снова уткнулась в монитор.

Мой взгляд непроизвольно скользнул вниз и выхватил осколки тонкого фарфора в мусорной корзине.

— Визит Алистера Коулмена не обошелся без жертв? — Я указала подбородком на мусорку.

Морриган снова подняла на меня взгляд и ногой сдвинула корзину так, чтобы ничего в ней нельзя было рассмотреть.

Я сделала вид, что ничего не заметила, попрощалась, вышла из приёмной и чуть было не влетела в миссис Гибсон.

Глава 24. Пыльные тайны

Элизабет выглядела не очень. Наверное, я сейчас не лучше. А ведь меня дома ждет Зак, и с этим нужно что-то делать! Я расправила плечи, пригладила на ощупь волосы и растянула губы в улыбке.

— Добрый вечер! Ну как, есть сдвиги по отчету? — спросила я.

Раз миссис Гибсон не обратилась ко мне по поводу дедушкиных материалов, видимо, она решила проблему пропажи другим путем.

Конечно, можно запросить их официально, но это будет долго. Или позвонить напрямую бабуле… Хотя я бы поостереглась так запросто звонить бабуле. Если попасть в её деятельную фазу, шансы получить желаемое резко упадут, а вот набрать полную бейсболку непрошенного — как здрасте.

— По какому отчету, мисс Сандерс? — недоуменно отреагировала та.

— По тому, за которым я заходила сегодня утром, — напомнила я.

— И что с ним не так? — Между бровей Хозяйки Архива залегли не просто морщинки, а настоящие колеи.

Усилия нашего начальника службы безопасности не пропали втуне. Но ладно кто-то чужой! Но ведь я была непосредственным свидетелем. Какой смысл передо мной делать хорошую мину?

— Если всё так, я могу подойти за ним завтра?

— Милочка, — с язвительной укоризной выдала миссис Гибсон, — что у вас с памятью? Я же еще утром вам сказала, что отчет на руках!

На этих словах, оскорбленно не прощаясь, она решительно зашагала в направление выхода. Единственное, что нарушало общую картину оскорбленной невинности, — палец, приложенный к виску.

Знаете, это просто переходит все границы!

Точно нужно уходить отсюда, пока меня не втянули в какую-нибудь гадкую авантюру. Или, что еще хуже, не навесили ее на меня.

Бабуля, ты мне нужна!

— Алло! Это кто? — чуть скрипучий голос Ба выдавал недовольство.

— Марша, твоя внучка. — Можно подумать, у неё не высветился абонент! Я села в свой Фордик и захлопнула дверцу. Теперь я могла спокойно разговаривать, не опасаясь, что меня могут подслушать.

— Нет у меня внучки, особенно Марши! — заявила бабуля. Но вызов не отбила, значит, давала мне шанс.

— Очень жаль, — “расстроилась” я. — А у Марши как раз любопытное ЧП в музее. Ну ладно, она кому-нибудь другому расскажет! Прошу прощения!

Три. Два. Один…

— Марша!

— Да, бабуля!

— Что там у тебя случилось? — Из-под подчеркнутой заботы прорывалось неуемное любопытство.

— Воровство!

— О боже! Тебе снова подменили экспонат? — Кажется, по ту сторону кто-то схватился за сердце

— Нет, в этот раз не у меня, а в архиве. И не экспонат, а отчет. И не подменили, а просто забрали и всё. Заменили пачкой чистой бумаги.

— Какой ужас! — воскликнула Ба. — Какое варварское отношение к природе! Целую пачку! Слушай, а это не может быть протест против качества научных отчетов последнего поколения?

— Не может.

— Жаль.

— …Это отчет о дедушкиной экспедиции.

— Да?.. Как интересно. А о которой? — теперь бабуля даже не скрывала свои приоритеты.

— Дело давнее. С той экспедиции, когда вы меня впервые взяли на раскопки, и из-за которой у Алисии случился конфуз.

— И зачем он тебе понадобился?

Вот умеет бабуля вычленить главное!

— Нет, Ба, так не пойдет! Сначала ты рассказываешь мне об Алисии, потом я тебе о том, зачем мне отчет.

— В кого ты такая шантажистка!

— Все криминальные таланты я унаследовала от тебя, — Я фыркнула в трубку, и во мне внезапно шевельнулось подозрение: — Подожди-ка, не из-за него ли у вас с Фостер конфликт? Ба, ну я уже взрослая девочка. Теперь, когда я стою на пороге новой, научной карьеры, ты можешь мне рассказать о том, чем ты так вызверила мою нынешнюю начальницу.

— Подожди. Какой такой научной карьеры? — Бабуля сделала стойку, как питбуль перед броском.

— Сначала Алисия, потом всё остальное! — В этот раз я была настроена идти до конца. Потому что когда мне еще выпадет такой случай?

— Ладно. Но я не хотела! Ты меня вынудила!

— Да-да, я подтвержу твои показания перед присяжными. Давай к делу!

— Ладно. В общем, тогда… Когда же это было? Лет двадцать назад? Так вот, Алисия уже тогда подавала большие надежды по административной части и была руководителем научного департамента. Она имела доступ ко всем научным отчетам и… Как бы это сказать… Не всегда мыла руки перед их чтением.

— Ты хочешь сказать, что проявляла нечистоплотность в отношении отдельных материалов? — перевела я метафору бабули на человеческий язык.

— Да! — радостно подтвердила она. — Иногда она совершенно случайно приходила к тем же выводам и по чистой случайности публиковала их в престижных научных журналах раньше, чем автор отчета.

— Угу. — Подобная картина вполне согласовывалась с образом Фостер в моих глазах. — И что ты тогда сделала?

Понятно, что принципиальная Дебора Уайт не могла пройти мимо. Она просто обязана была причинить справедливость!

— Ты же знаешь сферу научных интересов Алисии?

— “Материальность погребального инвентаря: функции, символика и статус в частных гробницах Среднего царства”, — выдала я без запинки. Я столько раз слышала тему директрисы, что могла повторить её среди ночи, даже если спросить о ней в разгар секса.

— Да! — вновь восторженно согласилась Ба, и я бы в этот момент напряглась, потому что обычно такой прилив энтузиазма в ней вызывает только предвкушение проделки. Но всё, что могло случиться, произошло двадцать лет назад, так что сейчас у бабули были фантомные приливы. — Мы только вернулись с раскопок усыпальницы, и было понятно, что наш отчет не останется без внимания. И кто-то решил подшутить и сунул в отчет поддельную главу. Каких-то три листочка с совершенно невменяемой гипотезой и неадекватными, зато сенсационными выводами. Любой нормальный человек бы понял, что это розыгрыш!

Другими словами, бабуля всё сделала крайне правдоподобно, и ловушка сработала.

— Но это была Алисия, и она…

— О, она клюнула, как рыбка на блесну! Отчет был уже подписан Эдвардом, а он уже был звездой мировой величины. Так что критическое мышление у миссис Фостер отключилось, и она тут же, кажется, даже не читая, отправила статью в один очень респектабельный журнал.

— Ее опубликовали? — ужаснулась я.

— Нет, конечно! В отличие от Алисии, рецензент текст читал, и рецензия вышла разгромной! В общем, всё бы закончилось совсем тихо. Но письмо из журнала пришло на адрес музея, и, не знаю, то ли случайно, то ли по какой-то другой причине наш тогдашний директор, Ллойд Салливан его прочитал.

На этих словах у меня мелькнула мысль, что и к этому бабуля руку приложила, хотя иногда неприятности с неприятными людьми случаются и без помощи Деборы Уайт.

— Скандал вышел знатный. Салливан собрал весь научный состав экспедиции и пропесочил, — продолжала она.

— А фальсифицированные материалы к тому времени из отчета уже изъяли? — предположила я.

— Ну разумеется! Зачем в отчете чушь?! — искренне возмутилась бабуля.

— Но Алисия поняла, что это ты, и на тебя взъелась?

— Не "поняла", а "решила"! — назидательно сообщила Ба. — Я не имела к этому никакого отношения. К сожалению, то, во что ее тыкали носом, она так и не поняла. — Бабуля тяжело вздохнула. — Так, говоришь, зачем тебе понадобился этот отчет, и что за новая научная карьера у тебя намечается?

— У меня есть подозрение, что история с браслетом как-то связана с той экспедицией. Ведь это была усыпальница Хапусенеба?

— Только не говори, что ты всерьез решила, что распутинский браслет связан с легендой о Хатшепсут! — Между строк читалась одобрительное: “Я тоже так думаю, но ты-то как до этого дошла?”.

— Давай ты сначала расскажешь об экспедиции, а потом я — о своих гипотезах, хорошо?

— Разумеется, плохо! Но ты же будешь упорно стоять на своем?

Я кивнула, хотя собеседница сейчас не видела меня. Но знала меня достаточно, чтобы представлять, как я отреагирую.

— Что именно тебя интересует? — задала уточняющий вопрос Ба.

— Насколько подробно ты её помнишь?

Она фыркнула:

— Гораздо лучше, чем хотелось бы. — Бабуля мрачненько хмыкнула.

— Из-за меня? — колыхнулось во мне чувство вины.

— Да при чем здесь ты, Марша? Там… много всего было.

— Мне казалось, что все конфликты касались только меня, — я осторожно толкнула шар и теперь гадала, куда он покатится.

— Нет, уверяю тебя. Ты вела себя очень хорошо для своего возраста. Просто тебя старались отгородить от всего, что могло тебя травмировать.

— Ты хочешь сказать, что во время экспедиции случилось какое-то ЧП?

— Там вся экспедиция, если честно, сплошное ЧП. Начнем с того, что из-за неё поссорились Эдвард и Коулмен и так и не помирились, хотя до экспедиции у них были отличные отношения. И нет, ты здесь совершенно ни при чем. Это был вопрос приоритета открытия.

Бабуля снова тяжело вздохнула.

Я молчала, чтобы не сбивать ее с настроя.

— Сама усыпальница была обнаружена в Долине Знати в начале прошлого века, но шахту в погребальную камеру тогда найти не удалось. Эдвард был настроен её найти, но долгое время никаких сдвигов не было, и мы уже думали, что вернемся ни с чем, пока Алистер не предложил сломать стену. Он не мог объяснить, почему именно там, но уперся рогом. Эдвард рискнул репутацией и дал добро.

— И Коулмен оказался прав?

В отличие от Долины Царей, где усыпальницы фараонов был максимально скрыты от разграбления, в Долине Знати сооружения не прятались, а наоборот выставлялись напоказ. И только гораздо позже входы в погребальные камеры стали маскировать или вовсе засыпать, чтобы злоумышленники не могли добраться до мумий и их посмертных даров. Каменная стена — не тот способ, к которому прибегали обычно, и я прекрасно понимала деда: разрушить часть ансамбля ради сомнительного результата — это большой риск.

— Да. И потом Алистер и Эдвард в кровь спорили, кому должно принадлежать право открытия шахты: Эдварду, который организовал экспедицию и был ее руководителем, или Алистеру с его интуицией, которая вполне могла подвести. Хотя на самом деле погребальную капсулу обнаружил местный, нанятый в качестве охранника. К сожалению, для него самого это открытие закончилось плачевно: его покусали змеи, которых там было невозможно много, особенно внизу.

Да, меня практически не пускали в подземную часть мавзолея, это я помнила, хотя мне очень хотелось. Собственно, из-за змей мне и не позволялось ходить по территории раскопок без сопровождения взрослых.

— У вас были проблемы из-за этого?

— Из-за его гибели?

Я вздрогнула. Конечно, это был логичный исход, но то, что во время моего пребывания на раскопках там погиб человек, стало для меня шоком. Понятно, почему мне не сказали об этом тогда, в детстве.

— Нет, какие проблемы? Человек поперся неизвестно куда среди ночи, один, без сопровождения… Видимо, хотел поживиться, но гробницы сами себя защищают. Его и открывшийся в стене проход обнаружил на следующее утро Стивен, он руководил охраной. Мерфи очень сильно переживал тогда его смерть, винил себя, что подставил экспедицию неверным выбором, что у него недостаточно опыта для такой работы…

Бабуля сделала паузу. Но не демонстративную, а тихую. Словно заново переживала события тех дней.

— Мы наняли его в Каире, — продолжила она. — Мы привезли человека на эту должность с собой, но тот подхватил лихорадку Западного Нила в тяжелой форме и надолго вышел из строя. С Мерфи мы познакомились там же в каирском военном госпитале. Спецназовец “Дельты” приходил в себя от раны после неудачной военной операции “Орлиный коготь”, которая тогда облетела все газеты. Мы познакомились, пожаловались на ситуацию и предложили ему возглавить охрану экспедиции. Он на удивление легко согласился. Алистер был категорически против. Это тоже подлило масла в огонь их ссоры с Эдвардом.

Ба снова замолчала.

— Так он после этой экспедиции пришел в музей? — дошло до меня.

— Да. Я, признаться, очень удивилась, когда он пришел устраиваться к нам на работу рядовым охранником. Если честно, он тогда ухаживал за мной. Не знаю, на что он надеялся… Хотя он был высокий, сильный, о-го-го! — хохотнула бабуля.

— Если честно, мне кажется, он до сих пор к тебе неравнодушен, — припомнила я все робкие вопросы Стивена о бабуле.

— Марша, ну ты же понимаешь, что я тогда была глубоко замужем! Я уже молчу о том, что старше него лет на… много!

— Ты у меня вечно молода!

— Это понятно! Но разницу в жизненном опыте куда деть?

— А Алистер?

— Что “Алистер”?

— Он тоже тогда был к тебе не равнодушен?

— Он… О! Ничего себе!

— Что случилось?

— Ты не поверишь, Марша, но у меня входящий от Алистера Коулмена! Он уже тысячу лет не звонил! Прости, договорим позже, я просто обязана ответить! Чао!

К трубке раздались короткие гудки.

Я откинулась на спинку сиденья — и только теперь поняла, что все время разговора сидела на краешке, вцепившись в телефон. О, сколько нового хранило мое прошлое! Какие драмы разворачивались на моих глазах, пока я игралась в песочнице!

Порпыталась вспомнить события двадцатилетней давности. Шикарный мужчина Алистер Коулмен, суровый и харизматичный, который смотрит на меня, маленькую девочку, как на досадную помеху. А, оказывается, он смотрел на меня как на досадную помеху, находящуюся в родственных связях с тем, кто украл у него славу открывателя.

Я могла его понять.

И как бы он ни относился дедушке и бабушке (кстати, я так и не узнала, как относился к бабуле), по отношению ко мне он всегда был корректен, обходителен и деликатен. И даже поддержал мою кандидатуру себе на замену.

А вот с Алисией у него корректности не выходило. Ни в прошлом, когда Алистер работал в музее, — как выясняется, у него были на то основания. Я директрису за руку не хватала, но смутное ощущение неправильности того, что происходит в музее, меня преследовало уже давно. Я припомнила документы, которые она передавала на парковке, и таинственный автомобиль с тонированными стеклами, и как миссис Фостер быстро взяла меня в оборот, лишь бы отвлечь от машины.

И теперь его ссоры с Алисией на парковке, когда мы проезжали мимо с Заком, а теперь в кабинете, из-за чего пострадал невинный фарфор, выглядели подозрительно. Кажется, пришло время пообщаться с наставником! Нашла в телефоне его номер, набрала, но сеть заявила, что абонент занят, и предложила перезвонить позже.

Я хлопнула ладонью по рулю. Вот старые болтуны! Я прикинула: Алистер жил в противоположном от моего дома направлении. Почти противоположном. Я и так сегодня задерживаюсь. Сидеть и ждать, когда же наконец абонент наговорится, у меня не было ни времени, ни желания. Домашний адрес Коулмена я не знала, но зато знала его домашний телефон. А значит, могу без проблем найти его адрес в телефонном справочнике в любом отделении почты!

Я ещё раз набрала бабулю — интересно же, зачем ей позвонил давний коллега, но теперь сеть сообщила, что телефон выключен. Ба не только болтает как не в себя, но и телефон забывает заряжать! Фу такой быть!

Возле почты я ещё раз позвонила Алистеру. У него, разнообразия ради, шли долгие гудки, но трубку он не брал. Я запустила вызов на его домашний — короткие. Видимо, бывшие коллеги теперь решили повиснуть на проводе. Я набрала полные легкие воздуха, медленно выдохнула и пошла на почту, за адресом.

Глава 25. За пределами Змеиного логова

ХХХХ

Гадкая погода. Мерзкая холодная осень. А в Каире сейчас красота: полгода зноя сменилось нормальной для американского лета температурой, а по ночам можно даже обходиться без кондиционера. Жизнь только начинается.

Когда наконец я сделаю, что должно, и мир поклонится истинным богам, я буду жить на две страны. Прекрасная зима в Египте и прекрасное лето в Америке. Потому что нельзя ничего оставлять без контроля. Только отвернешься — эти тупые ленивые бараны что-нибудь забудут.

Или сломают.

Или потеряют.

Никому ничего нельзя доверить. Всё необходимо держать под контролем. Если что-то должно быть выполнено хорошо, оно должно быть выполнено твоими руками.

Вот что хорошего у нас в конце ноября — это ранний закат. Еще нет шести вечера, а уже темень. Темнота — прекрасное время для дел! Хранители ночных часов в Дуаде несут свою вечную стражу. Их дело — охранять ладью Амона от змея хаоса, главного врага солнечного бога. Им неинтересны мелкие дела смертных... Даже если кто-то из них так же, как и они сами, ступает по пути защиты солнцеликого от тех, кто может помешать его новому восхождению на небосводе.

Сейчас во имя Амона нужно пообщаться кое с кем, кто упорно сует свой длинный нос туда, куда не следует. То, что человека этого я хорошо знаю, осложняло ситуацию. Мой дар иногда давал слабину, когда приходилось применять его к давним знакомым. Проявления дара были непредсказуемы. Пока не удавалось понять, почему он отлично работает с одними и словно глохнет с другими.

И даже особая подготовка помогает не всегда… Но это не значит, что стоит ею пренебрегать. Сегодняшний объект “беседы” силен характером и упрям. А еще верит в себя и себе. А потому прежде чем идти разбираться с проблемами, которые он создает, я молюсь, и медитирую, и возношу малые жертвы, и ниспрашиваю силы для благой цели — обещая позже воздать моему богу щедрые дары…

И дары будут принесены. Даже если сегодня покровитель не ответит на призыв.

На всё воля Амона.

Пусть он решит, каким образом остановить того, кому неймется.

Мой автомобиль остался вдалеке.

Мои шаги бесшумны, как поступь Тота. Я сливаюсь с темнотой, словно Апоп, змей хаоса, преследующий жертву. Только движет меня не хаос, а наоборот — страсть к порядку.

Район старой постройки, по которому я иду, в темноте фальшиво порядочен и лицемерно благопристоен. Прижимистость его обитателей играет мне на руку — ни одного фонаря на всю улицу, что очень типично для таких мест. В редких окнах горит свет, но они задернуты жалюзи.

О, эта иллюзия безопасности! То, чего я не вижу, не существует.

Никто из не знает, что творится за пределами их крохотного мирка.

Никто не хочет знать. Каждый занят собой. Своей ничтожной мышиной возней. Хорошо бы они делали, то что нужно, и не лезли туда, куда не просят.

Когда я приду к власти, я издам закон, который запрещает людям лезть туда, куда не следует. Пусть лучше работают! Все беды от того, что у людей слишком много свободного времени. Они не знают, куда его девать. Работать! Нужно работать!

И молиться.

Работать. Молиться. Спать. И опять работать.

Аскеза — вот источник душевной чистоты! Поэтому работать побольше, жрать поменьше. Спать тоже можно поменьше. Во-первых, потому что надо работать. А во-вторых, когда люди спят мало, они легче поддаются действию дара.

Вот египтяне отлично придумали рабов! Какая гениальная идея! Рабы для того, чтобы работать.

Свободные люди должны быть свободны. Но я даже не знаю, кому в сегодняшнем мире нужно быть свободным. Люди забывают о том, свобода — это не привилегия. Свобода — это долг!

…А не ОТ долга.

Вот как мои люди в полиции…

Всё же было сказано! По полочкам разложено. Но не ткни я снова сегодня нужного сотрудника, никто бы опять не пошевелился!

Ярость затопила меня по самые уши.

Так. Стоп. Нужно держать себя в руках. Такие дни, как сегодня, созданы для тренировки. Главное — дело сдвинулось с места. Наконец-то они осознали, что принесли им в руки, и засуетились, как разворошенный муравейник.

Что ж, лучше поздно, чем никогда. Прожекторы им в помощь. Пусть трудятся. Тем более что труд на благо безопасности родного города не нормирован.

Я успешно давлю вспыхнувшее раздражение: любить мне их не за что, но и гневаться на них — лишь зря расплескивать драгоценное душевное равновесие из сосуда, наполняемого бдениями, постом и самоограничениями.

Впереди появился нужный дом. В отличие от соседних домов, подъезд к нему был ярко освещен. Словно сам Лучезарный Амон хотел указать мне цель.

На звонок ответили не сразу.

Дверь открылась, и первое, что мне стало понятно: всё вокруг — есть божий промысел! Словно горячим плеснуло под ребра, туда, где бьется посвященное моему богу сердце, и поздний вечер, гнусный и промозглый, словно озарило золотое египетское солнце. И душа моя возликовала, и счастье служения наполнило меня до краев: значит, Амон не оставил меня своим взором! Значит, услышал мою мольбу и ответил на нее! Это ли не доказательство праведности пути, которым я иду?

Столько времени и сил было потрачено на поиски! Столько денег и людей!

И вот он!

Это точно был он!

Глава 26. Свеча горела на полу

Алистер Коулмен жил в приличном районе. Не в элитном, как, например, Алисия, но респектабельном. Свет прожектора над входной дверью выхватывал кусты живой изгороди, голые по случаю глубокой осени. На первом этаже светилось окна, желтоватый теплый свет пробивался через пергамент жалюзи. На крыльцо я поднималась с облегчением: слава богу, Алистер никуда не уехал за то время, пока я добиралась к нему из центра!

На дребезжание дверного звонка Коулмен не отреагировал. Я ругнулась — в клозете он застрял, что ли? — и, чутко прислушиваясь, не раздадутся ли в доме шаги наставника и бывшего руководителя, достала из кармана телефон.

Ткнула в кнопку вызова. Где-то за закрытой дверью, в глубине дома, заиграл игривый “Турецкий марш” Моцарта. Эх, Алистер, Алистер, можно было бы что-нибудь менее попсовое рингтоном поставить! Но главное — он всё же дома! Было бы очень обидно приехать сюда зря.

Гудок, другой… Третий, четвертый — трубку взять никто не соизволил.

Может, он там уснул?

Версия, что после разговора с Ба мой бывший наставник решил меня игнорировать, промелькнула, но казалась дикой. Коулмен никогда бы себе такого не позволил. Он скорее предпочел бы искусать меня ядовитым сарказмом, чем вот так грубо не открыть дверь.

Мне так казалось.

Я сбросила вызов и тут же набрала другой номер, пытаясь пробиться хотя бы на домашний, — и он порадовал короткими гудками занятой линии.

Потрясающе. Они с бабушкой все еще треплются. О чем можно разговаривать столько времени? Строить планы по захвату мира?

…и, в конце концов, не с Президентом же он общается. Мог бы и прервать разговор на минуточку, чтобы открыть дверь визитеру. Я, вроде бы, достаточно настойчива, чтобы это намекнуло хозяину, что у меня важный вопрос.

— Алистер, — позвала я через дверь. — Я знаю, вы дома! Мне нужно с вами поговорить. У вас все в порядке? Вызвать службу спасения?

Дом ответил тишиной.

В целом, конечно, мне как приличному человеку следовало бы уйти с порога дома, где недвусмысленно дали понять, что в данный момент к общению со мной не расположены, но… Но у меня выдалась отвратительная неделя, и мне нужно было поговорить с наставником! Я была зла и голодна. Я устала как собака. Черт возьми, неужели я зря сделала этот крюк?!

Глухой звук в звенящей, вязкой тишине заставил меня вздрогнуть: не то хрустнула ветка, не то стукнула дверь. Мистер Коулмен, ну это совсем уже по-детски. Давайте в прятки ещё поиграем!

Или догонялки.

Вместо того чтобы развернуться и поехать домой, я пошла к заднему крыльцу. Если фасад дома Алистера Коулмана строго соответствовал стандартам и был один в один как у соседей, внутренний дворик носил отпечаток хозяина. Лунного света хватало, чтобы разглядеть хваленые кусты роз, которые из последних удерживали листву. Высоченные! Чем он их только подкармливает?

С этой стороны дом выглядел мрачнее, но оказался куда гостеприимней: если передняя дверь никак не реагировала на звонки, то в заднюю даже стучать не пришлось — она вообще оказалась не закрыта, и в узкую щель между дверью и косяком пробивался теплый желтый свет…

Вот только зрелище это меня отнюдь не порадовало.

Наоборот, тут было отчего не на шутку встревожиться: Алистер Коулмен — археолог с именем и вполне широкой известностью. В его доме хранится его личная коллекция, собранная на раскопках. Пусть она не так уж велика, но имеет признанную научную ценность. Предположить, что ее владелец мог не запереть входную дверь, мог только человек и близко не знакомый с Алистером Коулменом, бывшим старшим хранителем запасников музея истории имени Джорджа Вашингтона в Эверджейле!

…а Алистер, между прочим, пожилой человек. Ему все-таки за шестьдесят, пусть он и находится в прекрасной физической форме.

…и перед самым моим визитом он говорил с бабулей — с той самой Деборой Уайт, широко известной как трикстер не только в научной среде Эверджейла, но и далеко за его пределами.

…и не то чтобы я действительно думала, что Ба могла довести Алистера до сердечного приступа или апоплексического удара — с чего бы мне так думать, если пока что таких случаев не было? Хотя я могла просто не знать.

…но я все же потянула на себя дверь и шагнула в дом.

— Мистер Коулмен?..

Узкая темная прихожая открывалась в холл. Свет сюда пробивался из соседней комнаты — странный, какой-то неверный, но его хватило, чтобы миновать помещение. Оттуда шел тихий ритмичный звук. Бип. Бип.

— Алистер, вы здесь?

Гудки! Это короткие гудки из телефонной трубки!

Они слышались из гостиной.

Где я поняла, почему свет показался мне странным — потому что его давали стоящие на полу свечи.

Где я увидела лежащую на полу между свечами темную груду.

Это ведь не то, что я думаю, да?

Этого ведь не может быть?..

Медленно, словно преодолевая толщу воды, я сделала шаг вперед. И еще. Наклонилась.

Чтобы…

Чтобы что?

Чтобы лучше видеть?

Чтобы понять, что мне не мерещиться?

Чтобы убедиться, что человек, лежащий на полу — это действительно Алистер Коулмен.

Голова закружилась, и я выпрямилась, чтобы не упасть на… на тело. Но от слишком резкого движения, кажется, стало еще хуже. Меня повело, и я шагнула назад, чтобы удержать равновесие, уперлась во что-то спиной — неудобное и твердое, но дающее телу опору.

Правую руку нестерпимо жгло в районе плеча, ноги подкашивались, спина и лицо были мокрыми от испарины, а в ушах шумело.

Больше всего это было похоже на обморок — только, к счастью, без потери сознания. Стиснув зубы, я пыталась справиться, удержаться и не рухнуть в забытье. Как-то пережить навалившуюся не ко времени дурноту.

Держись, Марша. Ты сильная, ты сможешь, держись! Тебе еще в службу спасения звонить…

Как ни странно, но, кажется, именно после этой мысли внезапная слабость и отступила — так же неожиданно, как навалилась, оставив меня, мокрую как мышь, дезориентированную и обессиленную, но кажется, более-менее мыслящую.

По крайней мере, здравомыслия на то, чтобы посоветоваться с тем, кто разбирается в ситуации, прежде чем что-то предпринимать, мне хватило.

Трясущимися от отходняка руками я сумела выудить телефон из кармана пальто, и набрала не 911, как собиралась изначально, а свой домашний номер.

Длинные гудки — и автоответчик, уведомляющий, что меня сейчас нет дома, но я могу оставить мне сообщение.

— Зак, ответь! — Хотелось панически заорать, но я заставила себя говорить истерическим шепотом. — Мне срочно нужна помощь, или я в глубокой задни…

— Слушаю.

Отрывистый, собранный голос Морелли прозвучал раньше, чем я успела закончить диктовать сообщение.

— Зак, я у Алистера Коулмена. Он мертв!

— Что значит “мертв”?..

— Значит, не жив! — С истерическими нотками "нашел время тупить" выдала я.

— Марша, стоп. Спокойно. То, что ты видишь, выглядит как естественная смерть или как убийство?

— Это убийство. Без вариантов, — уверенно отмела я сомнения Зака, глядя на горящие свечи.

— Там еще кто-нибудь есть?

— Нет, я здесь одна. — Я сглотнула ставшую вязкой слюну и добавила: — И труп.

— Марша, ты звонишь мне прямо из его дома?

Голос Зака, спокойный и твердый, дал мне опору и помог собраться, прийти в себя. И на этот вопрос я ответила, уже не чувствуя себя обморочной мышью:

— Да.

— Хорошо. Сейчас расскажи мне, что ты делала с того момента, как подошла к дому.

Морелли, спокойный и твердый как скала, спокойно и твердо взял ситуацию в свои руки, — и я с облегчением передала ему бразды правления.

Я раньше видела тела, и неоднократно, но все они были старыми и иссохшими тысячелетними мертвецами. Ни один из них не был мне знаком при жизни, ни один из них не доводился мне наставником, руководителем и восторженной девичьей влюбленностью.

Никакого сравнения, в общем.

Я подробно перечислила Заку все свои действия, и он резюмировал:

— Значит, ты прикасалась к наружной ручке передней двери и к наружной и внутренней ручке задней двери. Точно? Больше ты не трогала ничего?

Я старательно перебрала в голове “слайды” из памяти:

— Да. То есть — нет, больше ничего.

— Хорошо. Значит, сейчас делаешь то, что я говорю. Возьми носовой платок… У тебя есть чистый носовой платок? Да? Отлично. Бери его и иди на кухню. Носовым платком открой кран, намочи платок, через платок закрой кран. После этого иди к задней двери и протри дверные ручки с обеих сторон. Ни к чему не прикасайся без нужды, сотри только те следы, которые могла оставить ты сама. Переднюю дверь не трожь — иди к машине, садись и уезжай. Домой тебе ехать нельзя. Ты меня поняла?

— Почему мне нельзя ехать домой?

— Потому что мои дорогие коллеги каким-то образом нашли место, где было совершено покушение на меня, и откопали мой пистолет. Им потребуется какое-то время, чтобы убедиться, что он — мой. И только после этого они поднимут данные по соседям. А вот если ты сейчас приедешь домой и собственной персоной столкнешься с Роном, вряд ли он поверит в твою историю о нашем случайном знакомстве.

— А ты?

— Я как-нибудь выберусь. — В голосе Зака звучала неуверенность. — Марша, беги быстрее, пока тебя не взяли на месте преступления практически с поличным!

Он повесил трубку, в одно мгновение вернув меня из состояния почти домашнего комфорта и близости в реальный мир, к трупу Алистера Коулмена.

Быстро и точно выполнив инструкции, которые я проговаривала себе вслух, — хотя я всё равно не была уверена, что заставила мозг действовать осознанно, я выскочила из дома и рванула к машине.

Только подъезжая к железнодорожному переезду, я сообразила, что еду к Заброшкам. Я остановилась, прижавшись к обочине, и достала телефон из кармана. Ради всего святого, возьми трубку.

Длинные гудки возвестили мне, что Ба справилась с зарядкой сотового.

— Ба, привет! — с места в карьер начала я. — У меня есть предложение, от которого ты не сможешь отказаться!

— Подарить тебе тест на беременность?

Я аж закашлялась от неожиданности.

— Нет, но почти. — Я контрольно кхекнула, убеждаясь, что снова владею голосом. — Я хочу познакомить тебя со своим парнем.

— Та-ак… И что ты за это от меня хочешь? — сразу уловила главное бабуля.

— Во-первых, его нужно вывезти из-под носа у полиции. А во-вторых, нам необходимо убежище. Хотя бы на пару дней. Все подробности, когда ты заберешь Зака из моего дома!

— С чего ты решила, что ввяжусь в это темное дело?

— Потому что обычно тебя из них приходится “вывязывать”! Ба, давай все вопросы на потом?..

Мы быстро оговорили детали. Теперь нужно дать инструкции Морелли. Но на меня навалилась такая апатия, что я даже не могла поднять руку, которая внезапно стала неподъемной и словно чужой.

Глава 27. Формула-1 и другие неприятности

Я нажал кнопку отбоя, опустился в кресло у стола и прижал губы костяшками сжатых в кулак пальцев. И лишь позже сообразил, что на руках надеты хозяйственные перчатки. С одной стороны, я испытал огромное облегчение: Марша позвонила. С того момента, как к остову соседского дома подъехала полицейская машина, я отчетливо понял: мы в дерьме.

Первое время еще теплилась надежда, что это лишь формальность. В нашей системе решения так быстро не принимаются. Бюрократическая машина обязана была застрять на каком-то этапе, и дать мне с момента обнаружения “клада” хотя бы два-три дня форы. Но нет, ребята приехали копать. Рыть землю — во всех смыслах этого слова.

И они нарыли! Не знаю, как я сам не подумал об этом. Не вспомнил вообще — они нашли мой пистолет. Где-то там остался жетон, не знаю, выдержал он огонь или нет. Но оружия вполне достаточно. С этого момента включился таймер. По номеру табельного меня вычислят быстрее, чем утка скажет “кря”. Мой новый мир рухнул в одно мгновение и теперь ничем не отличался от обугленных руин пососедству.

…Хозяйственные перчатки. Стереть отпечатки везде, где они могли быть с наибольшей вероятностью… Да они могли быть где угодно! Я с упорством маньяка оттирал дюйм за дюймом. Думаю, дом не знал такой тщательной уборки со времен строительства.

Перебрать мусор. Вытащить из него презервативы. Запустить с отбеливателем стирку белья, на котором я спал. Вытащить на террасу и рассовать по мешкам вещи, которые я для себя отобрал, кроме того, что уйдет со мной.

Волосы! Нужно собрать волосы! Новый квест заставил меня пройтись с пинцетом и тряпкой по самым дальним закуткам. И хотя здравый смысл подсказывал, что вряд ли дом Марши будут осматривать с такой тщательностью, как место убийства, например, я обтер собой полы во всех комнатах. В последний момент вспомнил о прихожей. Вытащил обувь, выгреб песок из-под массивной обувной полки, лег на пол щекой, пытаясь рассмотреть, не пропустил ли чего.

И уперся взглядом в ботинки, которые обменял у бомжа.

В голове что-то промелькнуло, какая-то ассоциация, и растаяла прежде, чем я успел поймать мысль. Главное — они у меня есть! Иначе предстоящий путь до города для меня стал бы крайне неприятным.

Я сделал всё возможное, чтобы уничтожить любые следы своего здесь пребывания.

Но не представлял, как сделать самое главное — предупредить Маршу. Теперь, когда информация о том, что пожар в соседнем доме связан со мной и грабежами, никто не поверит в состряпанную наскоро легенду, согласно которой Марша столкнулась со мной случайно в кафе и явилась в отдел грабежей, чтобы продолжить наше знакомство.

Даже если она скажет правду: пришла убедиться, что Зак Морелли — действительно детектив полиции, никто не примет ее слова всерьез. А если и примет, то ненадолго: кто-то достаточно влиятельный и заинтересованный в определенном результате быстро разубедит тех, кто взял “неверное” направление.

Когда я услышал звонок проводного телефона и голос Марши из автоответчика, у меня словно гора с плеч свалилась. Но теперь, когда она рассказала о причине звонка, меня придавило так, что я не мог заставить себя подняться.

Как получилось, что она оказалась поздно вечером одна в доме своего бывшего начальника? И меня мучила отнюдь не ревность, а понимание того, что Марша Сандерс достаточно безбашенна, чтобы не глядя влезть туда, где ее ждут неприятности.

Хорошо, если только неприятности.

А если убийца?

Я сильнее придавил губы кулаком.

В постирочной дилинькнула стиральная машинка, уведомляя, что цикл завершен. Я запустил сушилку, и в следующий момент в кабинете зазвонил телефон. Я успел как раз к Маршиным словам:

— Зак, за тобой заедет бабуля. Ты её не спутаешь. Если увидишь за рулем гибрид супер-грэндвумен и агентессы 007, знай — это она!

Я фыркнул:

— А каких-то более существенных и однозначных примет, вроде номера машины, не будет?

— Будет. Но когда речь идет о бабуле, всё пригодится.

— Что она обо мне знает?

— Я тебя “слила”, — продемонстрировала Марша знание криминального жаргона. — Мне очень жаль… — Здесь я напрягся. — Но я сказала ей, что ты мой парень!

Грудная клетка наполнилась теплом.

— В общем, теперь ты живым… — За этим словом явственно читалось “холостым”, но я особо и не возражал, — от нее не уйдешь. Я предупредила!

— Понял. Мне ещё нужно что-то знать?

— О! — воскликнула Марша, — пароль!!

— Вы ещё и пароль придумали?!

— “Миссис не нужна помощь донести продукты до дома?”. И отзыв:”Миссис справится сама!”.

Здесь я уже не сдержался и заржал как конь.

— Что ты смеешься? Знаешь, что она предложила сначала? “Миссис, вашу внучку до постели не проводить?”.

М-да…

— Не отвлекайся! Тебе нужно стереть все записи с автоответчика…

А я бы, конечно, не догадался.

— …собраться и идти в сторону выезда из поселка. Проголосуешь, она тебя подберет.

Да уж. Судьба выбросила меня на обочину, но мир не без добрых людей. Кто-нибудь да подберет.

Марша назвала модель и номер авто Деборы Уайт, чтобы я его не спутал. И не пропустил. Прикинула, через сколько та подъедет, и где примерно мы встретимся. Я не стал спрашивать, куда отправилась сама Марша. Чем меньше знаешь, тем увереннее молчание на допросе, если меня всё же возьмут раньше, чем Дебора Уайт приедет за мной на своем бэтмобиле.

…Тогда я ещё просто не знал, насколько попал в цель со своим сравнением. Времени оставалось довольно много, я спокойно собрал последние вещи, упаковал приготовленную еду (не пропадать же?) и вышел через заднее крыльцо. Марша подсказала, где у неё лежит запасной ключ. Я сунул его под половичок — мало ли что может со мной приключиться?

Темнота и дом надежно укрыли меня, позволив незаметно пробраться до леска, что начинался за задним двором. Забавно: скорее всего именно этим путем я пробрался в дом Марши, будучи в бессознательном состоянии. Теперь я двигался осознанно. Моей задачей было добраться под прикрытием деревьев до противоположного конца улицы, где начинался въезд. Через ветви я видел, что копы продолжают свои раскопки под мощным прожектором. Ищут мои останки. Я чувствовал себя настоящим зомби.

Самой сложной задачей было выйти на трассу: там был совершенно открытый участок и ненулевая вероятность попасться на глаза коллегам. Я планировал отойти достаточно далеко от поворота к Лейк-Стоуну и найти хоть какое-то укрытие, вроде одинокого куста. Часть пути я прошел вдоль крайнего дома и уже собирался пересечь открытый участок, когда мимо промчалась белая (серая в лунном свете) хонда. Я не успел рассмотреть номер, но вряд ли в такое время в Лейк-Стон могла направляться какая-то другая белая Хонда Аккорд, кроме той, что взяла в прокате бабушка Марши.

По всем расчетам у меня оставался значительный запас времени, чтобы дойти до назначенной точки. Но если Дебора Уйат часть дороги ехала на такой скорости, а часть — летела (невысоко над землей, чтобы не пугать встречные), то ничего удивительного. Что будет теперь? Она не обнаружила меня на трассе и решила забрать меня прямо из дома на глазах полиции?..

Запасные варианты мы не предусмотрели, поэтому я решил не думать о том, на что не мог повлиять, и надеяться на лучшее. Маскировочный куст, на мое счастье, нашелся почти на самом выезде, и я присел под него в напряженном ожидании.

Мне показалось, прошло очень много времени. Возможно, бабулю Марши задержали за превышение скорости.

…Если она не упорхнула от копов в небо.

Наконец из-за поворота сверкнула фарами уже мельком знакомая мне машина. В эту сторону она ехала более степенно и затормозила прямо у куста.

Стекло пассажирского сиденья поползло вниз, и я, чувствуя себя полным идиотом, произнес в него:

— Миссис, вам не нужна помощь донести продукты до дома?

— Старая карга и сама справится! Но ты садись, милок, садись, авось и ты на что-нибудь сгодишься!

Я пошел к задней двери, но она потянулась и собственноручно отжала рычажок, показывая, что предпочитает видеть, что делает её сомнительный пассажир.

— Ага. Ага! Так вот на какую благотворительность пошли вещи Эдварда! — поделилась она наблюдением с универсумом и стартовала с места, примерно как Аполлон-11 с космодрома, чтобы доставить Армстронга на луну.

Я не успел пристегнуться (фатальная ошибка!) и теперь повис на ручке над дверью. Болтало меня примерно так же, как должно болтать астронавтов в невесомости — но без невесомости. Хотя... пару раз я что-то похожее ощутил, да.

На первом же светофоре, когда гоночный боллид Маршиной бабушки остановился, а я получил возможность разжать руки, торопливо защелкнул ремень безопасности.

Почтенная миссис Уайт, скосив на меня взгляд, видимо решила, что теперь-то я никуда не денусь, и завела светскую беседу:

— Ну и какого черта, юноша, вы, как последний подлец, морочите голову моей внучке и до сих пор на ней не женились?

По стечению обстоятельств (совершенно случайному!), именно в этот момент машина рванула с места на зеленый, и меня вжало в кресло ускорением. Космическим.

— Хорошая попытка, миссис, но мимо! — я усилием воли и глотательным движением вернул желудок, забравшийся куда-то в пищевод, на отведенное ему природой место. — Знаете, с вашей манерой езды не стоит разговаривать за рулем...

В ответ миссис Уайт врезала по тормозам, и я повис на ремне безопасности, мысленно возблагодарив богов, что окружная дорога пуста, и мы со второй космической миссис Уайт не стали причиной автокатастрофы.

— Знаете, юноша, такому осторожному, — она выделила это слово голосом, — мужчине Марша не подходит.

Отдышавшись и втянув на место глаза (они наверняка вылезли из орбит от обилия впечатлений), я постарался ответить как можно миролюбивее:

— Я обязательно обсужу это с Маршей, миссис. Но сейчас хотелось бы убедиться, что с ней всё в порядке. Поехали?

Ремень безопасности врезался мне в живот, подтверждая: да, мы поехали.

— Как вы с ней познакомились? - продолжила... эм... допрос (будем уж честны!) добропорядочная бабушка.

И переключила рычаг скоростей.

— У нас было свидание вслепую, — попытался пошутить я, поборов малодушное желание зажмуриться.

— Молодой человек, вы врете! И врете неумело!

Ну не то чтобы прямо "вру" — скорее, иронично интерпретирую. Но вываливать даме, пусть даже она и эвакуирует меня под прикрытием, всю подноготную наших с Маршей отношений я не собирался и предпочел отмолчаться.

Она опять переключила скорость, да? Это четвертая, да?..

Судя по ощущениям, мой желудок остался где-то на пару километров позади. Похоже, четвертая.

— Зачем моей внучке потребовалась огнеупорная простыня?

От неожиданности я закашлялся и, наверняка, покраснел. Учитывая, что до этого я наверняка был бледен, как полотно, а от природы вообще смуглый, сейчас я представлял собой довольно занятное зрелище.

Я снова предпочел отмолчаться — чем, кажется, зацепил бабушку Марши до глубины души:

— Как вам, такому неразговорчивому, удается работать в полиции?

— На больной мозоль, миссис! — Я постарался сдержать иронию.

В поворот пожилая леди входила так резко что я так и не понял, каким чудом меня не размазало по дверце.

— Куда мы едем?

Собеседница негодующе полоснула меня взглядом, и снова, хвала небесам, вперилась им в дорогу.

— Моя внучка попросила организовать вам лежку. Поскольку я пожилая женщина и никогда таким не занималась, я решила, что уместно будет попросить у подруги ключи от ее загородного дома — чтобы встретиться с приличным мужчиной для романтического свидания не на глазах у дочери... Но, вижу, с приличным мужчиной я погорячилась!

— У той подружки, у которой мопс и розы лососевого цвета?

— Ладно, одно очко в вашу пользу: вы знаете, что такое "лососевый"!

А от ответов на вопросы "старая карга" уходила не хуже меня — но это ведь другое и не считается, да, миссис Уайт?

— Благодарю за высокую оценку моей эрудиции, мэм! Можно где-то по дороге притормозить? Прежде чем мы доберемся до “лежки”, мне необходимо сделать важный звонок...

Когда машина остановилась у таксофона, я уже был готов и успел сгруппироваться, так что инерцией торможения мне не сломало ребра о страховочный ремень. Достижение.

— Миссис Уайт, пожертвуйте десятицентовик на борьбу с коррупцией! Я ещё и нищий в настоящий момент, — признался я, чувствуя себя по-настоящему неловко.

Водительница с подозрением оглядела меня сверху донизу, потянула руку за сумочкой на заднем сиденьи, вынула оттуда кошелек и высыпала оттуда на ладонь мелочь.

— Ради благой цели мне и больше не жалко! — Она пересыпала монеты мне в руку.

— Вы очень щедры, — не остался в долгу я (вместо десяти центов верну целый доллар!).

Таксофон встретил меня тишиной. Я знал, что Рон сейчас под окнами у Марши — вряд ли они быстро закончат. Но в первую очередь позвонил ему на проводной, чтобы не палить, что мне известно его местоположение в настоящий момент. И уже после того как дождался длинных гудков, нажал на рычаг и набрал номер мобильного.

— Да, — ответил по ту сторону Рон.

— Привет.

— Не думал, что ты позвонишь. Ребят, я отойду, бывшая на проводе, — произнес он, и на заднем плане послышался голос Пирса: “Возвращайся живым!”. — Слушаю.

Это уже предназначалось мне. Рон не спешил делиться со мной новостями. С другой стороны, отмашку на то, чтобы отслеживать мой номер, тоже не давал. Если только “бывшая” не была кодовым словом. На всякий случай, затягивать с разговором не стоит.

— Ты проверил то, что я просил? — уточнил я.

— Что именно?

— Иероглифы.

— Проверил.

— И…

— И говорю с тобой.

Читаем между строк: я убедился в твоей версии, но давать тебе информации больше, чем у тебя есть, отказываюсь. Тайна следствия, всё такое.

Однако факт — версия Марши о ритуальной картине убийств нашла подтверждение.

— Понятно. Рон, а по поводу разборок ты спрашивал?

— Да.

— И что? Нет?

— Нет, — с толикой злорадства заявил Рон, и я расстроился. — Есть! — внезапно добавил он. — Ты, конечно, не обижайся, но бабы, говорят, вконец озверели!

— Много?

— Больше, чем хотелось бы.

— Один — тоже больше, чем хотелось бы! — начал злиться я.

— Не сказал бы. И главное, всех оббирают до последней нитки!

— Трупы голые, в смысле?

— А то!

— Ого! Спасибо, друг!

— А ты-то откуда знаешь?

— Да птички на улице насвистели. Несовершеннолетние, к делу всё равно не пристроишь.

— Ну у тебя талант всех подставлять! — рыкнул Рон, и в этот раз он был абсолютно искренен. — Подружайке своей передай: не дай бог она мне в ближайшее время на глаза появится.

— Не понял…

— Что бы она ни говорила, ствол у меня есть, крепкий твердый ствол! Скажи ей, что если встречу, прямо под нос его и суну, пусть убедится!

Представляю, как там угарают парни, слушая шефа со стороны.

— Нашли, да? — Я и сам знал. Но не мог в этом признаться. — Без обид, братан, но ты всё понял не так. Она приходила к вам, чтобы убедиться, что я действительно полицейский. Видел бы ты, в каком виде я до неё дополз. Я бы на ее месте точно не поверил. Да и мне ты на своем не поверишь, я понимаю. В общем, ей нужна была фотография на моем столе. Всё остальное было чистой импровизацией. Ни она, ни я не представляли в тот момент, во что вляпались.

— А во что вы вляпались?

— Я постараюсь разобраться. Дай мне хотя бы день форы, и я всё расскажу. И еще раз прошу: пригляди за владельцами браслетов. Они в серьезной опасности.

— Какие браслеты? Что за чушь ты несешь?

— В прошлый раз я просил узнать, у кого ещё есть египетские браслеты, типа того, что был в музее, у МакФерсона и Бешеного Рика, — повторил я предельно сдержанно.

— Не было такого! — Рон завелся. — Мы об это не говорили!

— То есть ты не помнишь? — В моей голове не просто звенели тревожные звоночки, — бил настоящий набат.

— Не нужно делать из меня идиота!

— И у тебя от меня болит голова, — стало складываться у меня.

— Да! — В трубке раздались короткие гудки.

Ну что ж, у меня есть одна хорошая новость: меня не пытались выслеживать, иначе Рон держал бы разговор до последнего.

Но была и плохая: кто-то промыл ему мозги.

Глава 28. По дороге к Змеиному логову

ХХХХ

Нет и не нужно большего доказательства, что путь мой угоден Амону, чем сегодняшний вечер. Кто бы мог предположить, что у старого интригана Коулмена окажется пятый браслет? Тот самый, в поиски которого было вложено столько сил, времени и нервов.

Браслеты бы не пробудились, если бы не находились где-то поблизости, в пределах достижимости. Любопытно, почему мне раньше не удавалось его учуять?

Объяснение было два. Первое: он не носил браслет постоянно. Мой браслет не снимался. Это стало для меня неожиданностью и, видимо, было прямым следствием Пробуждения. Дар Амона признал меня полноправным владельцем.

По всей вероятности, ритуал разъединения был необходим именно для такого случая. Кто мог изначально подумать, что дары будут носить просто так, в качестве амулета на удачу. Люди, не имеющие истинной веры. Недостойные благословения. Такие, как Бешеный Рик, к примеру. Полное ничтожество.

Стыд охватывал меня от одной мысли о таком богохульстве, которому мне было нечего противопоставить. У меня не было информации.

Но всё пришло.

Всё само пришло в мои руки!

Как только Алистер открыл передо мною дверь, меня оглушило зовом. Браслет взывал ко мне, он требовал, чтобы его освободили!

Коулмен тоже что-то почувствовал. В его взгляде промелькнуло узнавание, но дар во мне внезапно вспыхнул с неведомой ранее силой.

Вор, тайно присвоивший реликвию, которой был недостоин, заслужил наказания.

С другой стороны, он был достойной жертвой. Пожалуй, лучшей из моих жертв.

Но, к сожалению, выполнить ритуал со всеми тонкостями мне не удалось. Не хватило времени. Меня охватил гнев: эта Марша Сандерс переходит все границы!

Первой моей мыслью было, что Амон желает две жертвы.

А потом дошло, что Светозарный сделал мне второй подарок за вечер! Оставалось лишь чуть подтолкнуть настырную девицу к правильному шагу. Стукнуть задней дверью и оставить её открытой, а потом наблюдать из-за кустов, как наивная рыбка насаживается на крючок!

Что сейчас сделает Марша Сандерс?

Как добропорядочная гражданка, она вызовет полицию.

И теперь, после того как она добровольно, чистосердечно засветилась там в связи с пропавшим копом и украденными браслетами, все улики будут против нее. Мне потребуется лишь слегка подтолкнуть органы правопорядка в нужном направлении. Вот они, лидеры преступной группировки, которая держала в страхе весь город!

Криминальный сброд, чернь, которая исполняет сейчас мои приказ, в любом случае планировалось сдать полиции — в качестве солидного политического капитала в предвыборной борьбе. В целом, ничего в планах не меняется. Вот лидеры, вот исполнители, вот полиция, которая всё прошляпила, и вот спасение!

О, Светозарный Амон, Владыка неба и тверди, благодарю тебя за столь щедрый дар!

Моя рука прижала к груди шкатулочку, где лежал браслет Сфинкса.

Мое сокровище!

Один шаг, мне остался последний шаг, и реликвии Амона навсегда изменят мир!

Мне удалось без проблем добраться до машины, и очередная хвала Светозарному была вознесена за то, что автомобиль предусмотрительно ждал меня за несколько кварталов от дома Коулмена. Довольно заурчал мотор. Фары осветили путь, ясный и однозначный.

Нужно уезжать, пока сюда не нагрянули полицейские!

Время в дороге к дому промелькнуло незаметно. Дом встретил меня тишиной и безлюдием. Это прекрасное ощущение! Всем прекрасна моя миссия, только нужно общаться с людьми! К сожалению, избежать этой участи невозможно. Кто-то должен взять на себя функцию тараканьего пастыря.

Но об этом я буду думать завтра.

Или послезавтра.

Сейчас меня ждет реликвия Светозарного Амона. Браслет жаждет воссоединиться со своими собратьями!

Шкатулка легла рядом с сейфом — не самым надежным, но с другой стороны, кто подумает искать браслеты здесь, у меня дома? Вознося молитву, снимаю крышку…

…Нет!

Нет!!

Не-е-ет!!!

Пус-то-та.

Меня поглощает такая же убийственная пустота, как в шкатулке, захваченной мною из дома Коулмена.

Глава 29. Болото

Марша

Мне было плохо. Что-то происходило. Не в городе, — я уже привыкла, что в Эверджейле что-то происходит, — а со мной.

Во мне?

Правую руку жгло. Тело то бросало в жар, то в холод, то топило слабостью. Но самое скверное происходило в голове: там словно двигались тектонические плиты, меняя и перекраивая мир…

… разрывая и наращивая нейронные связи.

В черепной коробке пульсировало, зрение дурило: пространство вокруг то двоилось, то плыло, то расслаивалось. Иногда картинка перед глазах становилась гротескно, преувеличенно четкой, и это, наверное, было хуже всего: никогда еще знакомые и привычные места не казались такими пугающе чужими, как от этого эффекта.

Мне нужно было ехать, бежать, рвать когти, но, боюсь, сейчас я бы доехала только до ближайшего столба.

Плечо жгло все сильнее.

Сглотнув ставшую внезапно вязкой слюну, я распутала шарф (морщась от боли при каждом движении) и, оставив его на шее, стянула пальто. Попрыгала на сиденье, выпутывая из рукавов руки (правая тут же высказала по этому поводу свое веское мнение). Расстегнула, потянула с плеч пиджак — на дороге, до того пустой, тут же по закону подлости показалась встречная машина. Водитель радостно мигнул дальним светом, ослепив меня, а затем еще и посигналил — как будто я без того не поняла, что он придурок, о чем и сообщила ему, показав оттопыренный средний палец. Левой руки.

“Собеседник” прижал клаксон и пронесся мимо.

Кретин.

А я наконец-то стянула пиджак.

И судорожно сглотнула пересохшим горлом: через тонкую белую ткань блузки проступали… контуры. Хорошо мне знакомые, узнаваемые контуры.

Мне захотелось закрыть глаза и притвориться, что всё это происходит не со мной. Что моя жизнь — обычная жизнь, и в ней нет никаких браслетов там, куда я сама их не надевала…

На пробу я так и поступила: зажмурилась. Плотно-плотно. Так, будто от этого зависело, сработает ли методика.

Открыла глаза.

Не сработало.

Сквозь ткань рукава по прежнему проступали контуры проклятого египетского браслета. Почти такого, как у Зака. Почти такого, как в музее. Почти такого, как у Глэдис Фостер, дражайшей дочери нашей королевы-матери в новостном сюжете с открытия выставки.

Интересно, который из пяти?

Мысль вяло шевельнулась и затихла, задавленная злостью: неинтересно! А что мне интересно, так это какого черта тут происходит!!!

Я стиснула зубы, пережидая приступ ярости (отлично, просто прекрасно: мало мне паршивого самочувствия, еще и гнев в качестве комплимента от шеф-повара — бонус любимой клиентке, так сказать), и зачем-то ткнула пальцем в браслет.

Ощущения… ощущения были такие, словно я ткнула пальцем в голую кожу с обостренной чувствительностью, и я невольно посочувствовала Морелли: бедный Зак, вот что он, оказывается, чувствовал, когда я на нем свои эксперимент ставила!

В голове по-прежнему разворачивались геологические катаклизмы, и она от этого выкаблучивалась, как могла: кружилась, звенела, пухла... Закладывало уши. Со зрением стало получше, морозить и бросать в жар тоже перестало, зато меня накрыло эмоциями.

Но эмоции проще взять под контроль.

Надеть пиджак. Застегнуть.

Натянуть пальто, намотать шарф.

Всё, Марша, едем.

Собрав всю имеющуюся в наличии силу воли, я сконцентрировалась на дороге и тронулась с места. Больше всего мне хотелось, как побитому щенку, сжаться в комочек и поскулить. Но не сейчас. Сейчас нужно убираться из города, чтобы не загреметь в полицию по обвинению в убийстве бывшего начальника и наставника.

Хотелось бы, конечно, узнать, какой у меня, с точки зрения полиции, был мотив для подобного, но не настолько, чтобы выяснять это лично.

Фордик нервно фыркал двигателем, но послушно вез меня за город, словно чувствуя, что мне сейчас не до капризов.

Я старалась не плестись черепахой, чтобы не выглядеть подозрительно для проезжающих мимо водителей, но все равно ехала чуть медленнее, чем обычно.

У найденного бабулей жилья был существенный плюс, который в моем нынешнем состоянии превращался в недостаток: оно распологалась далеко за городом, в черте сельскохозяйственных земель.

Бабуля договорилась с одной из своих подруг, и та разрешила ей погостить на семейной ферме. Работы на клюквенных плантациях с октября по апрель встают, так что дом пустовал, соседей в обозримой видимости не было как явления — идеальное место, чтобы отдышаться, прийти в себя и составить план действий…

Пересидеть.

Залечь на дно.

От злости я с силой стукнула ладонью по рулю: я не собиралась прятаться вечность! Терять любимую работу! Терять всё!

И сразу после вспышки на меня накатила слабость. Я почувствовала, как темнеет в глазах, как слабеют руки… На последнем усилии воли я съехала на обочину, заглушила двигатель, а затем провалилась в небытие.

…там, под ослепительно синим небом и злым золотым солнцем тоже была дорога, но другая. Пальмы, пески, навьюченные поклажей верблюды…. Погонщики, надсмотрщики и вереницы рабов …

В себя я приходила тяжело. Во рту поселилась пустыня — ради разнообразия, не Негев, а привидевшаяся мне Сахара. В голове стоял гул и мелькали обрывки видений. Ощущения… я жаловалась на те ощущения, что были у меня до обморока? Забудьте. Сейчас я чувствовала себя так, словно жизнь разделилась на “до” и “после”.

И в этом “после” мне было очень, очень хреново!

Трясущимися руками я подтянула к себе в сумку, зарылась в нее, как когда-то, давно-давно, в прошлой жизни. Нетерпеливо нашарила бутылочку с водой. С усилием сломала контрольное кольцо, скрутила крышку и присосалась к горлышку пересохшим ртом, жадно глотая. Благословенная влага, кажется, впитывалась в меня прямо через слизистую, не покидая ротовой полости.

Утолив жажду, я снова зарылась в сумку левой рукой — потому что правая все еще болела от любых резких движений.

Хищно надорвала зубами пакетик с орешками: голод скрутил так, что, казалось, умру, если не поем! Переварю сама себя! Хорошо, что коллега Зака от них отказался.

Орехи — прекрасные, калорийные жареные орехи кешью, миндаль и фундук — повторили судьбу воды, рухнув бездонную прорву моего желудка. Прикончив половину упаковки, я заставила себя есть медленней, тщательно пережевывая, давая организму время победить чувство голода и осознать насыщение… и все равно орехи закончились возмутительно быстро.

Но, по крайней мере, они оставили о себе добрую память и какую-никакую, а сытость.

Допив остатки воды из бутылки, я убрала мусор в сумку и прислушалась к себе. “Ксебе” стало гораздо лучше. Организм больше не трясло и не бросало из крайности в крайность. Голова… ну, в голове поселились лишние там, совершенно точно чужие (как браслет на моей руке, ага) знания. Но в остальном она, пожалуй, вела себя на удивление прилично. Зрение восстановилось, самоконтроль тоже. Присутствовала некоторая усталость, физическая и эмоциональная, но учитывая предшествовавшие ей события — она имела полное право на присутствие.

Тяжело вздохнув, я сверилась с записями, освежила в памяти адрес, а затем завела машину и осторожно выехала на трассу.

До адреса, надиктованного бабушкой, оставалось еще минут двадцать езды крейсерской скоростью.

Последний десяток, а то и больше, миль, я ехала в полной темноте. Дорогу освещали лишь фары да луна. Прекрасное место, чтобы спрятаться. Потом бы самой себя найти! Я уже подумывала, не свернула ли я куда-нибудь не туда, когда впереди появилась растяжка над воротами с весьма оригинальным названием: “Болотная ягодка”. Можно было назвать как-нибудь позаковыристее, вроде “Красное болото” — когда по осени плантацию заливали водой, и ягоды всплывали, болото действительно становилось красным. Или “Осенняя утопленница”. Или “Комариный лог”. Но, видимо, владельцы решили, что избыток фантазии скорее помешает бизнесу, чем наоборот.

Ворота держались на проволочной скобе: видимо, предполагалось, что чужие сюда не приедут. А если приедут, то не найдут, чем поживиться. Я открыла ворота и въехала на территорию фермы. Она была небольшой и находилась на возвышенности. А ниже, сколько хватало глаз, тянулась чернота: вода оставалась на плантациях на всю зиму, чтобы ягодники не вымерзли. Морозы пока не ударили, и вода пугала беспросветным мраком.

…как черные земли Кемета…

Я вздрогнула от чуждой мысли. Нет, я была способна подумать такое, в конце концов, мне было прекрасно известно, что египтяны называлю свою страну “Черная земля” из-за ила, который оставлял после разливов Нил. Но это это было бы последнее сравнение, о котором я бы подумала, оказавшись в одиночестве и кромешной тьме.

Я огляделась. На небольшой возвышенности, что защищала от паводков, располагались всего три здания и ветряк. Самое высокое строение оказалось гаражом, рассчитанным на крупную технику. Мой фордик поместился в уголочке и, казалось, там даже не уменьшилось места, как в конюшне, в которую вошла собака. Самая темная постройка, без окон и с двускатной крышей, по всей вероятности, выполняла функции склада: там валялась пара пустых бочек, на которые, видимо, не хватило продукции.

Третье строение имело полноценные окна, что выдавало в нем жилой дом. Согласно инструкции, я пошарила рукой под половичком и выудила из-под него ключ. Определенно, воровать тут было нечего. Я ввалилась в дом, закрыла за собой дверь и прижалась к стене.

Мне казалось, что теперь я в безопасности. Хотя я понятия не имела, где тут включается электричество, и как согреться.

Зак и бабуля прибыли, когда я, костеря на чем свет стоит собственную безалаберность, разжигала огонь в печке. Вернее, пыталась: в фермерском домике спичек мне найти не удалось, а те, что я исправно таскала в своей сумке, то ли отсырели, то ли пережили свой срок годности: они плевались искрами, пыхали, но загораться — не загорались. И теперь я стояла перед печью на коленях, изображая из себя пещерного человека, который уже открыл огонь, но как именно это сделал — забыл.

Где-то в этот драматический момент во двор фермы с ревом ворвалась машина, зло завизжали шины, захлопали дверцы… в общем, раздались все те звуки, которые случаются, когда машину, мчащуюся с превышением скорости, заставляют резко затормозить перед каким-нибудь незначительным препятствием… вроде стены.

Я отперла замок и распахнула дверь.

— Марша! — Бабушка влетела в дом как ураган имени самой себя. — Он невыносим! Ты слышишь?! Ты связалась с ужасным человеком! Он хуже, чем твой отец! Я думала, что Роберт — это предел человеческой несносности, но этот… этот…

Я оглянулась: Зак вошел следом за бабушкой с видом человека, только что пережившего клиническую смерть.

— Отлично, беру! — ответила я бабушке и послала ему сочувственный взгляд.

— Марша! — Бабуля свирепо и осуждающе раздула ноздри.

Но я только хмыкнула: будь она по-настоящему недовольна Заком, она бы так не бушевала: она была бы вежлива и холодна, как арктический айсберг… вроде того, что утопил “Титаник”.

— Водит твоя бабушка конечно… экстремально. — Заку пришлось приложить откровенное усилие, чтобы подобрать приличное определение.

Я, окончательно признав победу железной печки над археологом (один — ноль), опустила спички (коробок опустел наполовину) и сдала бабулю с потрохами:

— Семейная легенда гласит, что бабуле однажды за ее непринужденную езду приостанавливали действие водительских прав сроком на год, но она сделала себе поддельные и ездила по ним!

Бабуля зафыркала, как вскипевший чайник, а Зак, опасливо взглянув на нее, уточнил все же у меня:

— А она сама что по этому поводу говорит?

— Что это оскорбительная клевета, порочащая ее доброе водительское имя, — со смешком поведала я. — Зак, Ба никогда не признается в своих выходках.

В глазах бывалого копа Зака Морелли мелькнуло если не одобрение, то понимание — точно.

Бабушка от этого понимающего взгляда тут же вскинулась, как старый боевой конь, заслышавший звуки трубы:

— И еще раз повторю — чушь и клевета! А родилась эта смехотворная идея только потому, что я однажды целый год была идеальным водителем, не нарушившим ни одного правила и не получившим ни одного штрафа!

— …но без прав.

Мою ремарку бабуля проигнорировала с королевским достоинством, чем-то щелкнула, отчего где-то неподадлеку загудело, и зажегся свет. Ба, довольная произведенным эффектом, продолжила:

— И вообще, кто мне объяснит, ради чего я вынуждена была ехать сюда посреди ночи? К чему эти шпионски-драматические эффекты? Почему нельзя было просто посидеть в ресторане…

— Бабуля, Алистер Коулмен убит.

— Как?.. — Дебора Уайт выглядела растерянной, и это был очень редкий момент в ее жизни. Она, держась за спинку, опустилась в стул. — Я же вот буквально с ним говорила… Алистер жаловался на Алисию и говорил, что нам нужно срочно увидеться, чтобы обсудить кое-что неприятное…

— Что именно? — уточнила я.

— Он не успел сказать. Ему в дверь позвонили. Он ещё очень удивился визитеру. Сказал: “Ну надо же, какие люди!” и пообещал, что перезвонит позже. А с чего ты взяла, что его убили?

— Я была там, — обронила я и по поднятой к грудине руке сообразила, что бабуле не очень хорошо.

Зак дернулся к крану за водой, но Дебора отмахнулась, показывая, что ее так просто не сломить.

— Что ты там забыла?! — воскликнула она.

— Я приехала спросить, что у него за шашни с Алисией. И заручиться поддержкой на случай конфронтации с ней...

— Так и говори: хотела разжиться компроматом, которым старый хрыч держал ее в узде!

— Можно сказать и так. Я приехала к нему домой, городской телефон был занят, я решила, что вы всё еще разговариваете.

Я рассказывала о звонках, шуме со стороны заднего крыльца…

— Ты же туда не пошла? — Побледневший Зак всё же налил воды и выхлебал ее сам. — Впрочем, вопрос был риторическим. — Он поднял руку и уронил её. — Марша, я только что поседел остатками волос.

— Зак, но я же не думала…

— Ни слова больше! Ты уже всё сказала!

— Ну нет! — возмутилась Ба. — Как это “ни слова больше”?! Что ты увидела внутри?

Морелли хлопнул себя пятерней по лбу. Мое здравомыслие было на его стороне. Вопрос, где оно шлялось раньше?

— Там был Алистер, и он был убит, Ба.

— Боже мой, за что?! Я понимаю, что трон под Алисией закачался, но не до такой же степени?!

— За это, Ба. — Я спустила с плеча пальто и пиджак и быстро закуталась обратно.

— Зачем ты это это взяла? — строго спросила бабуля.

— Она не брала. Ты же ничего там не трогала, да, как я тебе сказал? Вытерла дверные ручки и сразу уехала?

— Молодой человек, зачем вы заставили мою внучку бежать и скрывать возможные следы преступления?! Возможно, там были отпечатки убийцы, а теперь они уничтожены! Почему нельзя было вызвать полицию?!

— Вы не находите, что здесь холодно? — внезапно перевел тему Зак и подошел к печке.

Присев на корточки, он коснулся кончиками пальцев дров…

Огонь занялся не сразу: сперва вокруг пальцев Зака расползлись потемневшие пятна, запахло разогретой древесиной — и только потом вспыхнули веселые солнечные язычки, заплясали древний ритуальный танец…

Зак выпрямился. Прямо и открыто посмотрел мне в глаза.

Я закусила губу и первая отвела взгляд, безмолвно признавая, что все это время была неправа, упорствуя в неприятии его слов и исподтишка считая психом с ПТСР…

Неловкую паузу разорвала Ба:

— Да-а-а… Похоже, зря я не прихватила огнеупорную простыню!

— Так ты ее все-таки добыла?!

Но бабуля проигнорировала мою довольно-таки неуклюжую попытку перевести все в шутку:

— Молодые люди… Что здесь, собственно, происходит?

— Вопрос на миллион, миссис, — со вздохом признал Зак. — Но давайте сперва поужинаем… А то Марша, боюсь, держится на силе воли и сарказме.

От печи сразу потянуло теплом. Зак придвинул к ней стулья для меня и бабули и стал молча доставать из своей необъятной сумки контейнеры — мои, родные! — и все также молча, с сосредоточенной деловитостью, принялся расставлять их на столе.

Недосказанность между нами повисла в воздухе, но выяснять отношения при бабушке не хотелось: чревато. С нее станется добыть ведро поп-корна и засесть за просмотр “реалити-шоу”, ядовито комментируя в процессе…

Посуды на ферме обнаружилось с избытком, куда больше, чем нужно для трех человек: судя по всему, в сезон здесь готовили для рабочих. Так что ужинали мы не как подозреваемые в бегах, а как приличные люди, за столом и со столовыми приборами.

Первое время все ели молча: меня, на почве стресса, снова пробило на голод, Зак за все время нашего знакомства ни разу не показал отсутствия аппетита, а бабуля, хоть и ограничивала себя в еде в силу возраста, покушать весьма и весьма любила, и к процессу ее употребления относилась ответственно… Но долго благодать длиться не могла.

— Это ты готовила? — поинтересовалась Ба, любуясь накрученными на вилку спагетти в сырном соусе.

Я взглянула на нее с укоризной.

Она невинно пожала плечами:

— Ну должна же я была исключить эту версию, верно? То есть, готовили вы, молодой человек?

Зак, с тревогой поглядывавший на меня и на то, как стремительно убывает еда из моей тарелки, легко сделал “чистосердечное признание”:

— Я, мэм. Марша, положить тебе ещё салата?

— Да, пожалуйста, если тебе не сложно! — Я благодарно протянула свою тарелку Заку, рядом с которым стояли полупустые контейнеры.

Бабушка накрутила на вилку новую порцию спагетти, полюбовалась получившимся совершенством. Съела его, жмурясь от удовольствия. И, собирая с тарелки на вилку остатки ужина, сообщила:

— Твой дед, дорогая, совершенно не умел готовить. При всех его прочих многочисленных достоинствах, он мог сварить банальную пасту так, что та превращалась в клейстер. А ты, Марша, молодец! Подошла к выбору мужчины более практично! Итак, молодые люди, — Ба отодвинула от себя опустевшую тарелку и сложила руки на столе. — Всё объясните мне, пожалуйста, что здесь происходит.

Я со вздохом изучила свою тарелку, на которой не осталось даже соуса — я весь собрала кусочком чиабатты, отложила приборы и начала рассказ:

— Всё началось с того, что в музее украли браслет…

— Позволю себе не согласиться, — вставил Зак, поглядывая на бабулю с отменным ехидством. — Все началось с того, что меня убили.

Глава 30. Расплата

Марша

В комнате наконец стало тепло, и я сняла пиджак.

— Чей браслет у тебя? — Зак впился взглядом мне в плечо. — Апуата?

Тут бабуля сделала огромные глаза и восхитилась:

— Какой эрудированный зять нам достался! А на вид — обычный недалекий полицейский!

— Бабуля, не торопи события! — скривила я губы.

— Ты права, дорогая, знание одного, пусть и редкого слова, еще не гарантирует, что молодой человек понимает его значение, — не удержалась Ба от ехидства.

Зак лишь слегка усмехнулся и молча смотрел мне в глаза, дожидаясь ответа на свой вопрос.

Я помотала головой:

— Сфинкса.

…Браслеты умерли. Госпожа моя предала Египет — и браслеты умерли.

Словно чужой голос заговорил во мне. Большого труда стоило сдержаться и не выдать испуг.

…Но прежде Египет предал свою госпожу. Египет требовал жертв — и тогда госпожа пожертвовала собой, чтобы спасти то, что было ей дороже всего. Дороже себя. Дороже Египта. Дороже Амона.

Нашу дочь.

Боги ревнивы, и этого ей Амон не простил. Он отвернулся от госпожи и отозвал силу браслетов. Лишил поддержки и защиты преданных ей людей. Остался один я.... Но я знаю, что это ненадолго.

Она сказала: это ненадолго.

Я всё же мотнула головой, будто это могло вытряхнуть из неё чужой мужской голос. Точнее, мысли чужого мужчины.

— Тебе плохо? — озабоченно спросил Зак.

— Нет-нет, всё нормально! — Нормально ровно настолько, насколько может быть, когда ты вдруг стала слышать голоса в своем черепе.

— Я почему-то подумал, что у тебя браслет Хатшепсут…

— Не отвлекайтесь, молодой человек! — Ба ворвалась в наш разговор как техасский смерч. — Рассказывайте, как вас там убили!

И Зак стал рассказывать. С самого начала. С нашей первой встречи, когда он был в виде головешки, о которую я чуть не споткнулась. И даже чуть раньше. Я слушала его и понимала, что если бы это всё он рассказал мне сразу, я бы его сдала в психиатрическую клинику. Без вариантов.

Бабуля бросала на меня напряженные взгляды, беззвучно спрашивая, что за чушь несет этот молодой человек и когда уже рассмеются затянувшейся шутке. Я могла ей только посочувствовать.

Потому что теперь его история казалась мне совершенно логичной и правильной, а пересказ безумных снов всколыхнул дремлющее нечто, которое потянуло ко мне из глубины свои развесистые тентакли…

И вот от этого становилось тревожно.

— Молодой человек, а покажите свой браслет? Надеюсь, это не слишком интимная просьба? — иронично искривила губы бабуля.

Уж не знаю, какой реакции она ожидала своим ответом, но Зак стянул свитер вместе с футболкой. То ли случайно зацепил, то ли решил время сэкономить, то ли формами блеснуть.

Я вообще против форм Зака ничего не имела. Я очень за них за.

Бабуля тоже оценила, глаза её сверкнули, и она потянулась к плечу Зака. Только не к браслету, а пониже, где округлился напряженный бицепс.

Морелли мгновенно отдернул руку.

— Трогать меня не надо! — возмутился он.

— Жаль, жаль. Если вас, молодой человек, выпрут из полиции, в стриптизе у вас прекрасные карьерные перспективы! Раз вы такой недотрога, дайте мне браслет, я его рассмотрю поближе.

— Он не снимается, Ба, — встала я на сторону Зака. — И мой тоже. Можешь попробовать. — Я закатала рукав, предлагая бабуле попробовать.

— Подождите, то есть вы хотите меня убедить, что легенда о браслетах имеет под собой историческую основу? — По голосу было ясно, что убедить будет очень сложно.

— Историческая основа под ней была с самого начала! — напомнила я.

— К тому же мы никого ни в чем не пытаемся убедить, — нанес Морелли удар в самое сердце бабуле.

— Ну нет уж, подождите! — “Раз начали, давайте убеждайте меня до самого конца”, читалось между строк. — Марша, ты хочешь сказать, что у тебя тоже есть какая-то… — Она покрутила рукой “шарик-фонарик”, — …суперспособность?

— Я… не уверена. — Насколько можно назвать суперспособностью голоса в голове? — Но…

Зак, как и следовало ожидать, кинулся на перехват, защищая меня от всего враждебного мира:

— Мэм, не уверен, что вам стоит просить Маршу продемонстрировать ее “суперспособности”: есть риск, что нам придется искать другое пристанище. Мои способности проявляются бесконтрольно, от сильных эмоций, и осознанно в первый раз я их применил только что на ваших гла…

— Браслет Хатшепсут был главным в связке и даровал носителю… носительнице предвидение.

Перебивать Зака я не хотела, не планировала, просто мне было сложно решиться, так что в тот момент, когда я поймала всплеск смелости, я и заговорила. Взглянула на Зака, извиняясь, — но он в ответ протянул руку и тихонько сжал мою ладонь.

На меня накатила благодарность за то, что он есть, облегчение от того, что сейчас со мной, и слабость — от того, что можно наконец ее себе позволить.

— Предвидение проявлялось в большом и малом, — продолжила я. Пальцы Зака так и остались в моей ладони, и я не хотела их выпускать примерно никогда. К тому же рассказывать так было гораздо легче. — Чаще всего оно приходило во снах с видениями. Иногда — того, что уже случилось. Как вышло с предательством казначея и жреца, переметнувшихся на сторону ее пасынка. Иногда — с видениями будущего. Так вышло с браслетами. Царица знала, каковы будут последствия её шага. Но это ее не остановило.

Бабушка смотрела с таким лицом, с каким подростки обычно смотрят захватывающие боевики по вселенным из комиксов: когда лицом пытаются изображать скепсис, прожженный цинизм и “я слишком стар, чтобы верить в такую чушь”, но из кинозала не уходят и отчаянно, нетерпеливо хотят знать, что же дальше.

Зак осторожно, бережно потер большим пальцев кончики моих, утешая без слов, обещая поддержку, что бы ни случилось.

…Этим утром госпожа моя сказала, что ей явилось последнее видение, прощальное пророчество, и иных отныне не будет. Она видела во сне этой ночью, как однажды чужеземец с глазами, как небо, найдет мой браслет в песках старого русла Нила…

В голове моей я просто видела образы и чувства, но пыталась представить, как бы звучало это на гортанном наречии, которое я изучала, о котором написала диплом, но которое не слышала ни разу в жизни. Теперь я понимала его так, будто говорила на нем с рождения.

…Он возьмет себе браслет, что нынче сжимает мое плечо, и увезет за дальние-дальние земли... Туда, где ему суждено вновь встретиться с братьями. С Апуатом, который навеял прощальный сон моей госпоже. С Уреем предателя Хапусенеба, продавшего госпожу за обещание получить титул жреца Верхнего и Нижнего Нила. Со Скарабеем казначея Джехути, слишком быстро забывшего, кому он обязан многими милостями. С Бенну моего собрата по служению, нубийца Нехши, оказавшегося достойнее благороднейших из египтян.

Я скорблю о том, что встретившись вновь, дары Амона принесут благодать не на земли Египта.

Я ликую, что случится это лишь через многие-многие годы, такие, какие я даже не могу себе представить, а подлый щенок Тутмос, мнящий себя Быком, и предатель Хапусенеб останутся ни с чем. Им не удастся воспользоваться привилегиями моей благословенной госпожи!

И потому сегодня я отдам свой браслет черным водам Нила: да свершится предсказанное госпожой.

Я вынырнула из воспоминаний о видении, как из транса, и коротко пересказала его Заку и бабушке.

Бабуля хмурилась и морщилась:

— Алистер действительно занимался раскопками древней дельты Нила, но ты знала об этом без всяких видений, так что… прости, но пока что твои способности больше похожи на галлюцинации на почве стресса.

— Ну, вот, — демонстративно не глядя на Ба, повернулась я к Заку. — Можешь считать себя отмщенным: мой скепсис мне вернулся!

Зак радоваться не стал, только пожал плечами, словно напоминая: но мы ведь не ставили цели убедить в чем-то твою бабушку, верно? А я тебе и так верю.

— Значит, Апуат — предвидение, — произнес он. — Ты сказала, что браслет со Уреем носил жрец, верно? Тот самый, чью могилу вы разо… раскопали, мэм.

— И теперь он нам мстит? — С нескрываемым сарказмом предположила бабуля.

Зак невозмутимо откликнулся:

— Ну а что? Неочевидные опасности работы археолога, мэм!

— Очень смешно!

Я, в ответ на бабулино гневное фырканье, горько усмехнулась:

— Не очень. Если учитывать, что Алистер Коулман мертв…

— Но на самом деле мы не думаем, что здесь как-то замешан дух Хапусенеба или какая-то его реинкарнация, — признался Зак. — По крайней мере, на меня браслет таким образом не повлиял: да, я иногда вижу во снах какие-то обрывки из жизни первого носителя, Нехши, но его воплощением всё же не стал. Так что с остальными браслетами, Марша?

— Браслет Урея был вторым в связке и предназначался жрецу, — послушно продолжила я прерванный рассказ. — Если вдуматься, Хапусенеб получил куда больше способностей, чем царица. И, мне кажется, жрец поддался иллюзии всемогущества. Он не хотел быть вторым. Он надеялся, что подомнет юного Тутмоса под себя и станет играть первую скрипку.

— И в чем заключались эти замечательными таланты, которые Амон оделил браслет Урея? — всё с той же подростковой противоречивостью в интонациях полюбопытствовала бабуля, а Морелли и вовсе прикипел ко мне взглядом, будто его ко мне приварили.

— Он обладал не только величайшим по тем временам даром — управлением погодой… — На этих моих словах бабушка присвистнула, а она — на минуточку — настоящий профессор археологии, а не какая-нибудь шпана гарлемская, — …но и властью воздействовать на людей гипнозом либо каким-то его аналогом.

А на это отреагировал Зак: он длинно и забористо выругался.

— Молодой человек! Здесь дамы! — Гневно встрепенулась бабушка.

— И эти дамы могут дать молодому человеку пару-тройку уроков ругательств. Ба, не начинай, а?

Бабуля насупилась, а Зак смутился и покраснел. На его смуглой коже это выглядело очаровательно… хотя — нужно уже признаться себе в этом — я в него явно влюблена и не могу говорить беспристрастно.

— Прошу прощения, мэм, не сдержался… Просто подтвердилось очень неприятное предположение. Марша, твое видение дает представление, как широко распространялась эта “власть воздействовать”?

— Мне — нет. Подозреваю, что чтобы это узнать, я должна увидеть браслет Урея вживую. Но Сенмут — он знал. И эта часть его памяти мне, кажется, доступна.

— Марша! — Тяжело выдохнул Зак. — Я очень ценю твою научную точность, но сейчас мне не до нюансов. И источник твоих знаний тоже в данном случае не принципиален. Просто скажи, укладывается ли эта чертова дрянь в картину убийств!

— Да!

— И?

— Что — и?

— Детали, Марша!

— Но… Зак, но ты же сам сказал, что нюансы не важны!

Зак набрал воздуха в легкие…

— А вот орать на мою внучку не надо! Она очень впечатлительная девушка и откусит вам голову! А с откушенной головой вы практически наверняка не сможете сказать “Да!” у алтаря!

…Зак медленно, с усилием выдохнул и взглянул на бабулю с таким выражением, что я бы на ее месте испарилась. А бабуля на своем месте даже не поежилась.

— Укладывается! — поторопилась я встрять, пока они не подрались. — По воспоминаниям Сенмута, сила Урея предназначалась в первую очередь для служения Амону, и именно во время жертвоприношений его дар был особенно силен, хотя и вне ритуального зала он мог как заставить человека забыть что-то, так и вложить ему новые воспоминания. Но с обладателями божественной крови и носителями других браслетов этот дар, по мнению Сенмута, не работал… Скарабей “видел и приумножал сокровища”, Сфинкс “хранил знания”, — кстати, я думаю что именно поэтому они мне достались в таком объеме, а не обрывками, как тебе. Кроме того, Сенмут выступал, как последний бастион охраны царицы: в минуты опасности он впадал в состояние берсерка, и хоть не обладал физической силой Нехши, крушил всё на своем пути. — Тут я обратилась к Морелли: — А что делал Бенну, ты и сам знаешь: он хранил и защищал, внушая страх своим огнем. Эти три браслета были равны друг другу, и “ ни один из них не стоял выше другого”. Но это формально. Фактически же, у Сенмута как фаворита правительницы статус был существенно выше, а влияния на Хат больше, чем даже у Хапусенеба. Только чем это ему помогло?

— Ты знаешь, что с ним случилось? — Вот теперь Ба даже не пыталась скрыть своего любопытства.

Я кивнула — мне была понятна эта жажда: судьба Сенмута была покрыта мраком тайны. Будучи архитектором и сановником, он возвел себе усыпальницу, но тела его там не нашли, более того: кто-то очень старательно стремился разрушить сооружение. Упоминания о нем исчезли почти одновременно с упоминаниями о Нефруре. По странному стечению обстоятельств, почти одновременно с этими событиями завершается придворная карьера Хапусенеба и Джехути. Царица их не простила, а Тутмосу они стали неинтересны: он потерял возможность укрепить свое положение чистой кровью принцессы и сдвинуть с трона ненавистную мачеху.

— Нефрура, которая выполняла жреческие функции, под предлогом проведения службы в Верхнем Египте в сопровождении свиты отправилась на юг, откуда уже в тайне, с одним Нехши, бежала в Нубию. Когда до Тутмоса дошло, что случилось, стало поздно. Беглецов было уже не нагнать.

— Ну теперь понятно маниакальное упорство Тутмоса в захвате соседнего, относительно дружественного государства, — кивнула бабушка.

И это правда. Вскоре после смерти Хатшепсут ее пасынок набросился Нубию с упорством зомби.

— Чтобы избежать разглашения, царица пустила слух, что Нефрура погибла. Тутмос не препятствовал, поскольку слухи о бегстве от него без двух минут жены стали бы для него несмываемым пятном. С того момента, когда Сенмут избавился от браслета, его дни были сочтены. Люди Тутмоса похитили его, лишив Хат возможности проститься с телом.

С тем, что осталось от тела…

— А что стало с самой царицей? — спросил Морелли.

— Я затрудняюсь сказать, в какой момент браслеты перестали выполнять свои функции в полном объеме…

— А что, они и не в полном могли выполнять? — усмехнулась бабуля.

— Да, — поддержал меня Зак. — В качестве амулетов они сохранили какую-то часть своей силы до сегодняшнего дня. Бешеный Рик, боец ММА, утверждал, что браслет Бенну помогает ему восстанавливаться после травм. Финансовое чутье МакФерсона не подлежало сомнению.

— Согласно музейному преданию, — подключилась я, — одним из последних владельцев браслета Урея был Распутин, известный российский мистификатор, обладавший необъяснимой властью над царской семьей. И Алистер Коулмен с браслетом Сфинкса: Ба, ты же сама рассказывала, что он смог найти скрытый вход в погребальный туннель, который до него не могли найти многие поколения исследователей!

— Туше! — подняла она руки. — Но что же изменилось? Почему вдруг браслеты вернули, если верить вашим словам, былое могущество?

— А вот ответ на этот вопрос, думаю, кроется в экспедиции двадцатилетней давности…

Глава 31. Всё по порядку

Зак

Ужин я начал готовить загодя, практически, как Марша уехала на работу. Точнее, чуть позже, когда рассвело, чтобы не зажигать свет. Всё равно заняться было нечем. Но сам не ел. Сначала был сыт завтраком, а потом к соседским головешкам подъехали мои коллеги, и стало не до еды. И вот теперь, чудом добравшись до пункта назначения, поужинав и устроившись рядом с Маршей, я чувствовал себя человеком. Пусть не совсем нормальным, но всё же не загнанной лошадью по дороге на бойню.

У меня даже мозг включился!

Марша рассказала, как попыталась добраться до отчета, которого не оказалось на месте. Версию о промывании мозгов можно было считать доказанной. И из этого утверждения следовало, что наш убийца сегодня был в музее — если только Элизабет не обладательница золотой парочки Оскара и Эмми. И это существенно сужало круг подозреваемых. С мотивами, думаю, разбираться бессмысленно: очевидно, что преступник — больной на голову псих. Но у нас есть ещё один ограничитель — возможности!

И если, как предполагает Марша, всё началось с раскопок в усыпальнице жреца, то самое время отделить зерна от плевел!

— Дебора, расскажите, пожалуйста, о той поездке поподробнее, — включил я профессионала.

— Марша, он такой котик! — умилилась Маршина бабушка, и я с ужасом представил, какой неимоверной поражающей силы получится смесь, если познакомить ее с моей бабулей. — Хорошо! — Она сложила перед собой руки, как примерная ученица. — Эти раскопки вошла в анналы под названием “Экспедиция раздоров”!

— Это из-за ссоры дедушки и Коулмена? — уточнила Марша. — Или из-за твоей шуточки над Алисией?

— Не "моей", дорогая, а "неустановленного лица"! Не “шуточки”, а “воспитательной работы”! Впрочем, работа была проведена впустую. Но вообще экспедиция и вправду оказалась словно проклятой. Рецензентом на ту пресловутую статью Фостер оказался Эдриан Вудс…

— Прославленный дедушка нашего Вирджила? — поразилась Марша, и я тоже оценил всю глубину научной Санта-Барбары.

Дебора кивнула:

— Да, он был глубоко оскорблен, когда Алисия пожаловалась ему на мою фальсификацию. Не имея, к слову, никаких доказательств! Но Эдриан поверил…

Я бы тоже поверил на месте Эдриана, кем бы он ни был.

— …И велел Вирджилу поменять научного руководителя, — закончила бабуля.

— Вудс-младший когда-то занимался под руководством дедушки? — Марша прижала ладонь к губам, будто хотела сдержать что-то нецензурное.

— Не то чтобы прямо занимался, но он специально пошел в группу к Эдварду и, к слову, тоже студентом участвовал в этих раскопках. Ты его не помнишь, Марша? — обратилась Дебора к внучке.

Та помотала головой:

— Ба, ну вот до студентов мне точно не было никакого дела! Вокруг были настоящие древнеегипетские штучки и Алистер Коулмен! — Здесь Марша смутилась и бросила извиняющийся взгляд на меня.

Да чего уж! Теперь ее былой интерес к наставнику мне уже совершенно не критичен. Особенно после вчерашнего.

— Я тебя понимаю. Совершенно непримечательный был молодой человек, если не брать в расчет самомнение. В общем, Эдвард не слишком расстроился. Его вообще мало интересовало всё, что не касалось древностей. А ещё после экспедиции к нам устроился работать охранником Стивен Мерфи, огромный, как медведь гризли, спецназовец с наградами во всю грудь!

Марша изобразила всепоглощающее любопытство.

— А Алисия тогда как раз развелась со своим супругом… — прогундела в нос Дебора, показывая всем видом, насколько это приватная сплетня. — И положила на него глаз!

— А он? — Марша подставила кулачок под подбородок.

— А он никак! — фыркнула Дебора со значительным видом женщины-вамп.

— Ба!..

— Что “Ба!”? Я не давала никаких поводов! И Стивен не давал! Алисия сама придумала и сама обиделась!

Когда кто-то кому-то не дал, это всё же серьезный повод для обиды. Для многих. Присутствующих мы, конечно, в расчет не берем.

Мы — не такие!

…Видимо, всё же паскудным человеком был этот Хапусенеб, раз даже на раскопках его усыпальницы разгорелся холивар!

— В общем, экспедиция вышла на диво скандальная, — продолжила Дебора Уайт, — но какое отношение она может иметь к нашим сегодняшним проблемам, я так и не поняла.

— Это моя версия, мэм, но я считаю, что браслеты Хатшепсут были каким-то способом активированы, из-за чего амулеты с остаточной силой вернули себе силу. Полагаю, что это был ритуал жертвоприношения, описание которого убийца получил из отчета двадцатилетней давности. — Я старательно продумывал каждое слово, чтобы не сесть в лужу. — Скажите, пожалуйста, переводы текстов из усыпальницы где-то были опубликованы? Насколько широкий круг лиц мог иметь к нему доступ?

На губах Марши мелькнула тень улыбки.

Всё-таки сел!

— Молодой человек, разумеется, они не были опубликованы, потому что их никто не делал! — подтвердила мое предположение Дебора Уайт.

— А разве не в этом суть археологии?

— Иероглифика — это очень сложно, Зак, — вмешалась в разговор Марша. — Иногда иероглиф использовался в качестве буквы, иногда — означал слово, и в зависимости от контекста это могли быть разные слова. Поэтому перевод текстов идет, но очень медленно. В первую очередь исследователи работают с наиболее известными памятниками истории, например, гробницами фараонов или храмами. Хапусенеб хоть и играл важную роль в свое время, но в более чем трехтысячелетней цивилизации Древнего Египта он так, случайный чих. — Она извинительно улыбнулась. — Если кто-то сумел извлечь из настенных надписей описание ритуала, он очень хорош в египтологии!

— Или очень упорен! — возразил я.

— Или хорош и упорен! — пошла на компромисс Марша. — Но для упорства должны быть какие-то основания. Чтобы убить годы на перевод, нужно видеть цель, во имя которой ты это делаешь. Ожидать найти там что-то ценное, понимаешь?

— Ну вот здесь есть нюанс… — немного смутилась Дебора Уайт, что, по моему не самому компетентному в ее отношении мнению, для нее было не слишком типично. — Помнишь, я тебе рассказывала о шутке с Алисией?

— Которая “воспитательная работа”? — уточнила Марша.

Бабушка кивнула.

— Суть шутки сводилась к следующему. В отчете, из которого Алисия утащила материалы для своей статьи, говорилось о важности браслетов в погребальных ритуалах жрецов Амона как символа реинкарнации.

Я, конечно, не понял, в чем заключалась соль шутки, но на этих словах Марша не сдержала смешок — видимо, идеи реинкарнации в Древнем Египте были не в чести. Или их попросту не было.

— В качестве иллюстрации этой мысли приводился отрывок надписи со стены в погребальной капсуле. “Благоволение Амона — дар и проклятие. Он вознес меня к небесам и низверг в самую грязь. Придет время, и я в другом пробужу силу и свяжу братьев, чтобы стать первым и управлять миром”.

— Это ты сама придумала, Ба?

— Нет, конечно! Это неустановленная личность! Но текст-то был верный, я как сейчас помню: “Тайна откроется достойнейшему из сынов, кто помнит и чтит мою память, прольет кровь свою, принесет жертву и вернет наследие”.

— Ты не могла найти что-нибудь более безопасное для своей задумки? — Марша нахмурила брови.

— Здесь же идеальная зацепка, вот это: “я в другом”. Где я ещё такое найду? И вообще, это была не я! Это кто угодно мог быть!

— То есть формально убийцей может оказаться кто угодно из тех, кто был в курсе “шутки”, — подвела итог Марша.

— Формально убийцей, — поправил ее я, — может быть кто угодно из тех, кто имел доступ к отчету экспедиции.

— Но Ба говорила, что… — Марша бросила быстрый взгляд на родственницу, — …эта часть отчета очень быстро из него исчезла!

Я поднял руки в знак согласия:

— Пусть так. Чисто теоретически этим психом может быть любой участник экспедиции или имевший доступ к надписям, но практически — это кто-то, кто сейчас работает в музее, имел возможность подкорректировать воспоминания хозяйке архива и подменить браслет.

Марша закивала:

— И теперь я совершенно точно уверена, что браслет — фальшивка!

— Итого, кто у нас в подозреваемых? — продолжил я и с сожаление вычеркнул из их числа Алистера Коулмена. Можно было предположить, что это всё же был он, но кто-то перехватил у бывшего начальника Марши эстафетную палочку, но браслет, который теперь сиял у Марши на плече, всё менял... — Кстати, а вот объясните мне: как браслеты оказались у нас? Я точно свой не надевал и, насколько я помню, мне его даже не надевали… Конечно, какое-то время я находился без сознания…

В голове снова мелькнуло какое-то воспоминание — словно вспышка — и растаяло без следа.

— Да, — согласилась Марша, — такое впечатление, что браслеты сами выбирают себе хозяина.

— “Придет время, и я в другом пробужу силу”... — задумчиво повторила Дебора. — “Я” — только “в другом”. Может, имеется в виде “такой же как я”? То есть браслет выбирает нового хозяина, похожего на первого? Марша — хранительница знаний, вы, Зак — защитник, готовый пожертвовать собой. А Урей, похоже, достался кому-то с соткой по уровню подлости и заносчивости… Ну тогда это Алисия Фостер!

— Алисия бы не справилась с переводом! — возмутилась Марша.

— Тогда остается только Вудс? — казалось, удивилась ее родственница.

— Еще имеется ваш Стивен Мерфи, — напомнил я.

— Он тем более не способен перевести текст! К тому же у него не было возможности подменить браслет: он не получал его на руки! — встала на защиту безопасника Марша.

— Но я должен был обозначить. Значит, остается только Вудс с его бизнесом, поставленным на широкую ногу, — подвел я итог.

— Только его образ у меня никак не вяжется с маньяком, — пожаловалась Марша.

— Обычно маньяки не похожи на маньяков. Иначе их бы давно всех переловили, — напомнил я.

— …А вот на психа, кстати, он очень похож!

— Боюсь, это нам не поможет, Марша. Всё о чем мы сейчас говорим — это всего лишь версии. Пустое сотрясание воздуха глазами суда. А в нашем положении, что в твоем, что в моем, нужны твердые улики. С уликами у нас туго. Пока все улики против нас. Как и время…

— Ба, нам нужен отчет! Ведь недаром преступник не только его украл, но и постарался стереть следы самой кражи! — Марша вцепилась пальцами в сухонькую руку бабушки. — Ты можешь попросить кого-нибудь в Лондоне прислать его нам? Например, по факсу. Или отсканировать.

— Внученька, к сожалению, отчет где-то у дедушки в неразобранных материалах. А там сам черт ногу сломит. Не представляю, кто там может что-то найти!

— А ты?

— Я?! Но ведь я же здесь!

Марша молча и трагично глядела на Дебору.

— Ладно, ты права. Лечу в Лондон! — согласилась та и встала из-за стола.

— Вы что, прямо сейчас собрались? — дошло до меня, и я тоже поднялся, четко давая понять, что категорически против.

— Ну а что?! — вскинулась Дебора.

— Если коротко, то мы кровно заинтересованы, чтобы вы долетели на своей тойоте до ближайшего аэропорта. А для этого вам нужно хоть немного поспать. Я настаиваю!

— Да, Ба, мы ценим твое желание помочь прямо сейчас, но лучше утром. Давайте спать! — Марша заразительно зевнула.

Смирившись с неизбежным, Дебора согласилась, и мы занялись организацией ночевки. Печь была только здесь. Сдвинули стол к стене и перенесли сюда, в протопленное помещение, пару кроватей. Мы с Маршей легли на одну. Ни о какой близости речи не шло: все были вымотаны. Только нежность. Невесомый поцелуй в висок. Ободряющие объятие. Пожатие рук, обещающее, что всё будет хорошо. Я уткнулся носом в кучерявый затылок и почти сразу провалился в сон.

…Когда слухи о смерти божественной моей госпожи поползли по Керме, главному городу Нубии, мы уже были в подготовке к отходу: черную весть в наш дом принесла та, кого я нынче зову дочерью и чье настоящее имя запретил себе произносить даже мысленно.

Рабы и слуги мелькали по дому бесшумными тенями, увязывая пожитки, и женщина, которую я назвал своей женой, придерживая рукой тяжкое чрево, приглядывала за последними приготовлениями.

Названная дочь хмурилась: ей не нравился мой план, хоть она и не ведала всего. И она, упрямая и умная, как моя госпожа, не теряла надежды меня отговорить. Но я все решил. И я знал, что так будет правильно и хорошо.

Когда в день нашего бегства из Египта госпожа моя отдала дочери свой браслет — браслет, который до того не могла снять, и я тоже сумел снять свой, что был до того частью меня, как моя собственная кожа, стало ясно: отныне, выполняя волю моей госпожи, я могу рассчитывать только на себя. Божественного дара огня и бессмертия, а с ними непобедимости, у меня больше нет.

Потому ныне все, кто дороги моему сердцу, уходят, а я остаюсь, чтобы защитить их. Чтобы никто не пошел больше по их следу.

И даже дочь госпожи поняла, что так надо, и смирилась. Только вздохнула:

— Постарайся выжить. Я сберегу твоюкровь, —сказала мне та, чье благополучие ныне было смыслом моего существования, и бросила взгляд на двух мальчишек, что стояли подле своей матери, держась за ее юбки. — Когда все закончится, поезжай вКархемиш. Найдешь нас там. Мы будем ждать тебя.

В Кархемиш, богатый торговый город в Ханни, придумал увезти ее муж — не самый знатный и не самый богатый, но заботливый и готовый оберегать упавшее ему в ладони сокровище. Всякий раз, когда названная дочь моя украдкой бросала на него взгляд, её щеки наливались румянцем, а в глазах появлялся счастливый блеск. Что до знатности и богатства… госпожа моя позаботилась о том, чтобы ее дитя могло не тревожиться о богатстве будущего мужа. Знатность же… Помнится, был у нее жених, равный ей в знатности. Да.

От него и бежала она из Кермы, не считаясь с убытками.

Караван уходил в ночь — так больше удастся пройти до того, как на небосклон поднимется око Амона и на землю обрушится изнуряющая жара, так меньше глаз увидит, куда двинется вереница верблюдов.

Караван уходил, а я оставался.

Уезжая, дочьмоей возлюбленной госпожи не брала с собой многого: отъезд двух женщин и детей следовало сохранить в тайности. И оттого дом, обжитый за пять лет, выглядит не разоренным, почти жилым. Рабы, убранство, утварь…

Супруг моей названной дочери, покинувший город с отрядом верных людей заранее, а перед тем пустивший слухи о долгой торговой поездке, присоединится к каравану в дневном переходе от Кермы, и, запутав следы бегства, доставит свою драгоценную супругу к их новому дому.

Я же… Я же завершил последние дела и готов встречать дорогих гостей.

Рабы и рабыни из милосердия опоены зельем — ихсмерть будет легка, и я лично, выбрав из рабынь самых подходящих, отнес их на ложе в господские покои.

Вязанки хвороста, разложенные вдоль стен, щедро политы маслом, и тлеющие угли ждут своего времени.

Когда те, кто послан щенком, дабы вернуть ему беглую принцессу, ворвутся в дом, достаточно будет опрокинуть любую из жаровен, и жадное пламя разойдется быстро и неудержимо — ипосле никто не сможет сказать, сколько в этом пламени погибло людей, и была ли среди них та самая — с божественной кровью.

Устроившись так, чтобы тело не затекало и к оружие можно было дотянуться в любой миг, я поправил браслет на плече. По нему меня должны опознать после, когда все задуманное будет исполнено, и приготовился ждать. Я думал о том, что когда-нибудь, когда меня не будет, кровь моя вновь пробудит дар Амона, чтобы защитить потомков госпожи моей — как было предсказано ею.

…Они пришли в самый тёмный час перед рассветом, когда змей хаоса Апоп поджидает солнечную ладью бога Амона, чтобы поглотить его и ввергнуть мир во тьму.

Забрехали псы во дворе, но злой лай сменился скулежом, а дверь слетела с петель, вынесенная гостями вместе со запорами. Не знаю, чего они ждали, — ноточно не железного грохота, с которым перевернулась заполненная углями жаровня… И я черной тенью метнулся навстречу пришедшим с обнаженным оружием, чтобы не дать им ни убить занимающееся пламя, ни бежать от него.

Уезжая, Нефрура — теперь уже можно звать ее так хотя бы в мыслях, теперь уже не страшно — Нефрура сказала, что они будут ждать и чтобы я постарался выжить. Я не ответил ей, не желая множить лжи и давать обещаний, которые не исполню.

Я умирал не раз — ивсегда возрождался. Теперь же пришло время мне умереть окончательно. Ибо зачем мне жить, если под солнцем нет больше моей возлюбленной госпожи? Уж лучше уйти с честью в бою. Я до конца исполнил волю госпожи моей. Жертва ее была не напрасна: пусть Нефрура не стала царицей, но жила в любви и радости.

И когда среди озверевших языков огня, который больше не слышал моей воли и не подчинялся ей, в меня вонзился чужой клинок, я умер.

И был счастлив.

Глава 32. По другую сторону

Я проснулся в темноте и долго не мог сообразить, кто я и где нахожусь. Только потом в голове выкристаллизовались воспоминания: я — Зак Морелли, нахожусь на клюквенной ферме какой-то знакомой бабушки Марши Сандерс, которая — Марша, а не бабушка или ее знакомая — сейчас прижимается теплыми ягодицами к моему паху. И меня отпустило.

Эмоционально — отпустило.

Но реалистичные картины ночного боя, чужие чувства и мысли, ощущаемые как свои, отказывались куда-либо уходить. Он, Нехши, не боялся смерти. Он верил, что смерть — лишь порог, за которым открывается Дуат, загробный мир, где Весы Маат покажут, заслужил ли ты вечную жизнь на полях Иалу или исчезнешь в небытии. Каждую ночь Амон пересекает Дуат, чтобы бороться с демонами Хаоса, и лишь избранным дано миновать двенадцатые врата, чтобы воссиять с рассветом в солнечной ладье бога солнца.

Не знаю, что решил суд Осириса, но мне кажется, если кто-то и заслужил стоять плечом к плечу Амона, чтобы сражаться со злом, так это Нехши.

Уснуть я больше не смог. Впрочем, вскоре ночную тишину нарушил скрип кровати, на которой спала Дебора: метла уже нетерпеливо стучала ей под пятую точку. Бабуля рвалась на подвиги.

Марша чмокнула меня в щеку и выбралась из моих объятий.

— Ба, ты так рано! — она зевнула и потянулась, сидя на кровати.

— Ну так до Лондона-то путь неблизкий, а хотелось бы в сутки уложиться! — На фоне неба, которое из черного стало предутренне темно-синим, силуэт Деборы Уайт расчесывал волосы.

Я последовал примеру дам и тоже встал: первым делом нужно закинуть дров в прогоревшую печь.

— Нисколько не сомневаюсь в ваших талантах, миссис Уайт… — Я тоже зевнул. Сон меня скорее вымотал, чем дал отдых, и хотелось поговорить о чем-нибудь нейтральном. — Только одного не дает мне покоя с момента знакомства с вами: Марша сказала, что мы должны встретиться на повороте к Лейк-Стоуну, однако вы не просто пролетели мимо, но ещё и пропали на какое-то время. Вы надеялись найти меня у Марши в доме?

— Ишь, как осмелел при тебе твой ухажер! — хохотнула Дебора в сторону внучки. — А всю дорогу молчал, как рыба!

— Я не молчал. Я молился! Про себя. Но и за вас тоже!

— Воспитанный мальчик, — насмешливо оценила бабуля, но меня таким не проймешь. У меня своя такая же. — Пусть не очень хорошо, но воспитанный. Хотела пообщаться с вашими коллегами, Зак. Включите свет, будьте добры, раз уж встали!

— Вы для этого до первой космической разогнались: чтобы у вас был повод пообщаться с полицией? — всё же не удержался я.

— Добропорядочному гражданину, молодой человек, не нужен повод, чтобы пообщаться с полицией! — Дебора закопалась в сумочке и что-то вынула из нее.— Я спросила у них, где тут Дайнинг-стрит, 21.

— Там нет такой улицы, — припомнил я.

— Вот! Настоящий полицейский просто не может бросить в беде заблудившуюся старушку. Он должен объяснить, где она свернула не туда, и даже предложить сопровождение! — с видом победительницы заявила бабушка Марши.

— А ты что?.. — уточнила внучка, пока я шел к выключателям.

— А я сказала, что не могу отвлекать стражей порядка от очень важного дела. Но если надо что-то найти, то готова оказать содействие. У меня потрясающее чутье: я всегда нахожу то, что ищу, от упавшей иголки на полу до йогурта со скидкой в магазине! И вообще, я — человек с активной гражданской позицией, и у себя дома, в Лондоне, всегда помогаю полиции! Здесь что-то серьезное сгорело?

— А они что? — не унималась Марша.

— Они ответили, что ничего серьезного, обычное бытовое возгорание, они сами прекрасно справятся.

— А ты?

— Ну я, понятно. удивилась: да, и поэтому столько полицейских среди ночи разбирают несвежее пепелище? Здесь была подпольная лаборатория? Бордель? Скупка краденого? Всего-то? Было бы что скрывать, я им совершенно бесплатно могу рассказать, где у нас в Лондоне скупки краденого!

— А они?

— Приятный молодой человек, с которым я общалась, хотел что-то ответить, но его прервали. Другой приятный молодой человек сообщил ему, что нашли оплавленный кусок металла, предположительно — жетон. Не очень далеко от связки ключей и пистолета. Что же вы, молодой человек, оружием-то разбрасываетесь?

Я предпочел проигнорировать шпильку, тем более что Марша вновь подбросила дровишек в топку бабулиной разговорчивости:

— А он что?

— А он сказал, что нужно искать останки! И спросил, как у меня с поиском тел.

— А ты что?

— Ну, Марша, пришлось солгать! Не могла же я признаться, что на моем счету несколько десятков? Молодой человек мог бы неправильно меня понять.

— И что он?

— Он сказал, — кстати, его Рон звали, вспомнила! — так вот, ваш Рон велел рыть дальше. Где-то что-то должно обязательно сохраниться, хотя бы зубы. Хотя после разбора завалов пожарными не факт, что найти их будет легко. И вообще, нужно сворачиваться, при свете дня ещё раз всё перерыть.

Я мысленно поблагодарил приятеля и пообещал себе поставить за него свечку в соборе Девы Марии.

— Он дал нам форы, Марша. Рон точно знает, что никакого тела там нет! Он подарил нам ещё немного времени, чтобы мы могли разобраться с этим делом прежде, чем нас объявят преступниками!

— Да, времени у нас совсем немного, — согласилась Марша. — Мы должны разобраться со всей этой дребеденью сегодня. Крайний срок — до шести часов вечера. Если не успеем, то, в принципе, можно уже не стараться: в моих интересах будет сесть в тюрьму на как можно больший срок: за пропущенную тренировку меня убьют. Открутят голову и привинтят к заднице, просите за физиологические подробности…

Я улыбнулся. Да, день начался так себе. Но рядом со мной были две женщины, которые в самой тяжелой ситуации умудрялись не терять бодрость духа и чувство юмора. Я обязан быть не хуже!

Мы проводили миссис Уайт, бодро помахали ей вслед, но стоило нам войти обратно в дом, как градус оптимизма на лицах резко упал: теперь не для кого было держать хорошую мину. То, что игра ни к черту, было понятно всем присутствующим.

— Что будем делать дальше? — спросила Марша, наливая из чайника в кружку горячей воды.

После улицы было зябко. Здесь, в низине, было заметно холоднее, чем в городе. Вся трава и ветки поутру покрылись инеем.

— Думать. Мне сегодня снова приснился сон о Нехши, — признался я, обхватил ладонями свою кружку, пытаясь втянуть в себя тепло, и сделал глоток.

— И?..

— Я видел его гибель. Он организовал бегство Нефруры из Кермы. Это…

— Да, я знаю, столица Нубии. Формально страна тогда называлась Куш. но это некритично. — Она показала жестом “продолжай”.

— Он был счастлив, что исполнил волю Хатшепсут: её дочь была счастлива в браке.

— Но, подозреваю, рассказываешь ты мне об этом не для того, чтобы мы за нее порадовались.

Я кивнул:

— Понимаешь, он постоянно повторял про кровь. Не в физиологическом смысле, а в генеалогическом. “Я сохраню твою кровь”. “Моя кровь вновь пробудит браслет” — вряд ли он имел в виду кровь как жидкость, которая циркулировала в его жилах.

— Ты хочешь сказать, что наш маньяк — потомок Нехши?

Я помотал головой:

— Нет. Что там Дебора говорила о тексте, который использовала, чтобы подставить вашу начальницу? Что-то про сынов…

— Дословно не воспроизведу, но вроде что-то “Тайна откроется достойнейшему из сынов, кто чтит память, прольет кровь и принесет жертву, и тогда вернет наследие”.

— Нет, Марша, там было именно “прольет кровь свою” и отдельно “принесет жертву” и “вернет наследие”. Не последовательно, а параллельно. Что если речь идет не о “сынах” в смысле указания на пол, а о сыновьях, то есть прямых потомках первых фигурантов? И мысли Нехши приобретают смысл, и понятно, почему браслеты живут своей жизнью: они притягиваются к тем, кто несет гены первых хозяев. Я понимаю, то это звучит бредово, но…

— Но бабуля выклевала весь мозг моим родителям — и мне за компанию — идеей, что мы являемся потомками Хатшепсут, — фыркнула Марша. — Правда, позже она отреклась от своих показаний и заявила, что это был троллинг.

— Но учитывая, что она, по твоим словам, никогда не признается в содеянном…

— И по моим словам, и по моим наблюдениям. Да. Но браслет мне достался от Сенмута.

— Ты же понимаешь, гены их обоих накрепко сшиты в потомках? Просто первым тебе попался Сфинкс.

— Не пытайся меня утешать! — Марша стукнула меня кулачком в плечо. — Наверное, я просто характером меньше похожа на пра-пра-пра-пра… — Она взмахнула рукой, словно показывая где-то вдали, где заканчиваются эти “пра”, — …бабушку.

— И меня это очень радует, — уверил я. — Мне совсем не по душе делить свою женщину с кем-то еще!

— Ну конечно, а иметь рядом психованного сфинкса с неуправляемыми приступами ярости гораздо приятнее… — не понять с чего надулась Марша.

— И просто рядом, и иметь… — уверил я, взял ее ладошку в свои руки и поцеловал во впадинку в самой серединке.

— Да ладно? Тебе бы не хотелось, чтобы твоей женщиной была царица?!

— Моя женщина — и царица, и эрудированный яростный псих в одном лице!

— Подлиза. — Марша выдернула руку. — А то, что у Хатшепсут был не один любовник — такова историческая реальность.

— Не надо мне рассказывать сказки, я всё видел своими глазами, — улыбнулся я. — Просто Хат было удобно иметь под рукой Нехши, преданного ей до последнего вздоха. Ну и если для этого ему иногда нужно было дать… — Я собирался продолжить, но подумал, что эта фраза сама по себе самодостаточна. — В общем, дать.

— Подожди! — Лицо Марши вдруг посерьезнело. — Если в обращении Хапусенеба речь идет о родственных связях… — Она закопалась в свою сумочку и достала оттуда блокнот. — Подожди…

Она судорожно перелистывала исписанные страницы.

— Вот! “Благоволение Амона — дар и проклятие. Он вознес меня к небесам и низверг в самую грязь. Придет время, и я в другом пробужу силу и свяжу братьев, чтобы стать первым и управлять миром…Тайна откроется достойнейшему из сынов, кто помнит и чтит мою память, прольет кровь свою, принесет жертву и вернет наследие”, — прочитала она. — Выходит, что он говорит, что его потомок сможет открыть тайну… Может, речь о его погребальной капсуле?

Глаза Марши засияли, как всякий раз, когда она предчувствовала разгадку. Она подскочила из-за стола и зашагала по комнате.

— Что если смерть того египтянина на раскопках была не случайна? Если это была жертва?

— Марша, ну у тебя и фантазия!

— Знаешь, вот у нас с тобой вообще не тот случай, чтобы упрекать другого в избытке фантазии!

— Ну ладно, — сдался я. — Пусть так. Что это нам даёт?

— Ничего, — скривила она губы. — Только вычеркивает Алисию из подозреваемых.

— Учитывая, что убийца справился с Бешеным Риком, это и не могла быть Алисия.

— Учитывая, что у убийцы есть гипноз, с Риком мог справиться даже задохлик Вудс!

Я уставился на Маршу.

— Но если это Вудс, то выходка с его сайтом — невероятная глупость!

— Или гениальный ход для популяризации своих бредовых идей! — возразила она.

— Так. Стоп. У нас всё равно нет достаточных улик. Согласен, что на данный момент по совокупности факторов именно Вирджил Вудс видится наиболее вероятной кандидатурой, — сдался я. — Но нам нужны доказательства, которых у нас по-прежнему нет. Ни один судья в здравом уме и твердой памяти не примет наши с тобой видения к судебному производству. Давай пойдем с другого конца.

— Давай. — Марша снова села.

— Преступник — не только маньяк-убийца, но и организатор криминальной группы, занимающейся грабежами, верно? Верно. Использование гипноза прекрасно укладывается в картину ограблений и объясняет различные странности, вроде поголовного отсутствия свидетелей или, например, камеры слежения, сданные в ремонт за день до ограбления.

Моя собеседница кивнула, показывая, что пока со всем согласна.

— Давай попробуем собрать то, что мы знаем об этой стороне его деятельности, — продолжил я. — Прежде всего, он сумел найти выход на реальные криминальные круги.

— Изначально он мог выступать в качестве заказчика!

— Марша, ну положим, ты решила украсть у соседа браслет. Ты точно знаешь, что он там есть. Ты знаешь, к кому обратиться, чтобы тебя тут же не сдали копам как провокатора?

Она пожала плечами.

— Вообще-то я была трудным ребенком и имела приводы в полицию!

— С такой наследственностью по бабушкиной линии — ни капли не удивлен. Но знаешь или нет?

— Нет! — призналась Марша.

— Во-от! А он — знает!

— Тогда это скорее “она”. Уверена, прокурор Глэдис Фостер знает внутреннюю кухню преступного мира ничуть не хуже преступников!

— Но мы же исключили Фостер, поскольку ее не было в экспедиции!

— Зак, как ты совершенно верно сказал, все наши гипотезы вырезаны на коленке и склеены на соплях. Мы не знаем, что произошло на самом деле. Будем искать надежные улики.

Теперь кивнул я.

— Итак, первое: убийца имеет или имел в прошлом связи с криминалом. И тут нам может помочь Рон. Если мы сузим для него круг подозреваемых и скажем, что именно по ним пробить, он без труда это сделает.

Я бы сам сделал, но, увы, временно не имею доступа к базам управления.

— Второе? — выдернула меня Марша из размышлений.

— Второе — у него есть место, где он совершает убийства.

— С чего ты взял?

— Ну сама посуди… — Меня понесло, и подскочил с места, как недавно Марша. Если вдуматься, не так мало у нас общего. — Ему нужно не просто прирезать жертву, если он раздевает и лишает его члена.

— “Пенэктомия” это называется. Не спрашивай, откуда я это знаю, — скривилась Марша.

— Спасибо, дорогая, я бы без этих знаний не прожил! Теперь мой мир обогатился оттенками, — фыркнул я. — Ну так вот: для ритуальных действий нужна подготовка. И если бы она проводилась там же, где в конечном итоге обнаруживали жертв, это бы заметили.

— Вы же не заметили!

— У нас все выглядело как обычное убийство при ограблении. МакФерсона и Рикардо Рамиреза в расчет не берем, там осознанно затирались следы ритуала. Но голые мужики без членов — это сто процентов серия! Там всё с микроскопом осматривали. И если не привязали эти случаи с первым убийством того сирийца, значит, выглядит оно сильно по-другому. Убийца учится быть неприметнее. Поэтому я уверен, что у него есть особое ритуальное место.

— Вполне вероятно. Но как мы его найдем?

— Пусть ищет Рон, у него есть возможности для этого: проверить наличие недвижимости у возможных фигурантов, их родственников и знакомых. Оно, с одной стороны, должно быть укромным, с другой — находиться в довольно оживленном месте, чтобы появление хозяина, в том числе — с гостями не вызывала нездорового ажиотажа. Черт! — внезапно сложилось у меня, и мысль, которая убегала от меня со вчерашнего дня вдруг выбралась из дальних закоулков сознания.

— Что случилось? — напряглась Марша.

— Я знаю, где это место! Не наверняка, конечно, но как вариант: помнишь район, где ты меня высаживала в первый раз, возле железнодорожных складов? Там есть контейнеры с одеждой и обувью для нищих, я там копался в поисках белья. Встретился там с бродяжкой и обменялся с ним ботинками.

— Да, помню: ты уехал в папиных, а вернулся в чужих, но по размеру, как ты сказал.

— Так вот, я узнал их. Вчера, когда я вымывал полы под обувной полкой, меня накрыло, но не уловил суть — мне знакомы эти ботинки. В какой-то момент, когда я приходил в себя там, в сгоревшем доме, один из бандитов подходил ко мне, и с того ракурса, лежа на полу, я их узнал. И тот чудик, который их мне отдал, рассказывал, что оттуда нужно уходить, что опасно. Я не придал значения его словам. Но теперь…

— М-да… — глубокомысленно выдала Марша. — Зато теперь мы знаем, где искать!

— Возможно, — поправил я, пошевелил дрова в печи, подкинул пару поленец и сел на свое место. — Но что это нам дает, если мы почти вне закона? Из средств связи у нас только твой телефон, по которому мы не можем связаться с Роном, поскольку наше положение легко отследить. А сами мы, даже зная район, где искать, на месте ничего сделать не можем…

Я впервые оказался в такой ситуации.

В общем-то, я даже и не предполагал никогда, что могу оказаться по другую сторону от органов правопорядка, и чувствовал себя… как в Дуате, темной изнанке мира, к которой чувствовал себя совершенно неприспособленным. И моя новая сверхспособность мне ничем не помогала — ну разве что для разжигания огня в схроне пригодилась.

— Мы — не можем! Но у нас есть те, кто может! — Марша воодушевленно сорвалась с места и вернулась с сумкой, из которой извлекла по отдельности телефон и аккумулятор к нему.

— Ого! — не удержался я от реакции.

— Ну так! Мы тоже иногда смотрим детективы! — гордо задрала она нос, дождалась, пока мобильный проснется, и закопалась в него вся целиком.

— Кому ты хочешь позвонить?

— Зак, ты не помнишь, как звали этих мальчишек из Нижних Заброшек? — Марша оторвалась от экрана.

— Вообще-то они — несовершеннолетние, и я отказываюсь привлекать их к оперативно-розыскной деятельности.

— Зак, они взрослее большинства взрослых и уж точно ориентируются в том районе на порядок лучше нас, там же два шага: от Черной Ямы до привокзальных складов!

— Знаешь… — начал я свои возражения, но нас прервал звонок.

На лице Марши отразился настоящий шок.

— Это Вудс! — Казалось, она не могла поверить в увиденное.

— Отвечай, но постарайся закончить разговор как можно быстрее!

— Доброе утро, Вирджил! — натянув улыбку на губы, произнесла в трубку Марша.

Я подкрался поближе, чтобы слышать ее собеседника.

— Марша, нам срочно нужно встретиться! Мне нужно тебе кое-что рассказать… — Мужской голос звучал несколько сбивчиво.

— Вирджил, я готова выслушать тебя прямо сейчас! Даже прием у психотерапевта ради этого готова сдвинуть! — вдохновенно врала Марша. Впрочем, почему врала? Она же и правда готова. А то, что приема нет — так это детали.

— Я… не могу, Марша. Не сейчас. Я в панике! — Тут он, кажется, даже всхлипнул. Играл он гениально.

— Что случилось?

— Мне угрожают. Ты знаешь, что Алистер Коулмен убит?

— Что?! — вскрикнула Марша и даже прикрыла рот рукой, хотя собеседник не мог ее видеть и, тем более, услышать ее жест.

— Да! Марша, я буду следующим!

— Но кто? Кто тебе угрожает?

— Марша, не сейчас. Подъезжай на Рэйлкат-стрит, 65, через два часа, на обеде. Сможешь?

Мы откровенно не успевали. Даже Дебора Уайт не факт, что успела бы. Но я закивал и беззвучно, одними губами проговорил: “Соглашайся!”.

— Да, конечно, я подъеду! — пообещала Марша.

— Буду ждать! Ну тебя вся надежда!

В трубке раздались короткие гудки. Вудс отключился.

Марша молча смотрела на меня.

— Мы опоздаем. Даже если выедем прямо сейчас, всё бросив, не убирая, — констатировала она.

— Мы опоздаем, — согласился я. — И это прекрасно! Вот теперь звони парням и проси, чтобы они осмотрелись на месте.

— Ты же не собирался впутывать шпану в расследование? — напомнила Марша.

— Ну так я не предлагаю им врываться к Вудсу с битами наперевес! Просто понаблюдать за развитием ситуации издалека. Посмотреть, кто приходил, кто уходил. Не нужно на меня так смотреть, да, я хозяин своего слова: хочу даю, хочу забираю. Для них это вопрос часа безопасного сидения в кустах, а нам, возможно, спасет жизнь. И главаря звали Малыш Боб, — я показал на телефон.

Марша мотнула головой, видимо, подумав о копах вообще и обо мне в частности что-то нецензурное, но нашла нужный контакт, ткнула вызов и прижала телефон к уху.

— Оу, Мисс ЭнБиСи! — по ту сторону раздался насмешливый голос парня. — Что, передачу будут снимать уже завтра?

И тут до меня дошло, что во всей этой спешке мы не подумали о главном: о легенде! Сосредоточенное лицо Марши стало ещё сосредоточенней.

— Боб, у нас к вам есть важное дело, — сказала она.

— Надо же, как уважительно!

— Дело действительно очень серьезное, и оно касается того самого маньяка, который убил сирийца в Заброшках. И нам нужна помощь вашей… — тут она на долю секунды подвисла, видимо, поймав на языке слово “банда” и закончила более уважительно: — …компании.

— Ну если серьезное, давайте по-серьезному. Кто эти “мы”, какого рода помощь вам нужна и что мы за это поимеем? — Где-то на дальнем фоне послышался хохот, видимо, Боб находился в компании своего приятеля-клоуна. Или кого-то другого, но вряд ли этот кто-то из полиции, а потому представляет для нас угрозу.

Я протянул руку к телефону. Марша помотала головой, но я был настойчив, и она отдала.

— Привет, это тот мужик, который сопровождал “мисс ЭнБиСи”. Меня зовут Зак Морелли, и я детектив полиции.

По ту сторону послышалась звенящая тишина. Но дело было серьезным и опасным, поэтому я принял решение быть предельно откровенным, насколько это возможно.

— Я занимался расследованием того убийства с самого начала, а потом и ещё двух похожих. Но мы с Маршей перешли своим параллельным расследованием дорогу кому-то очень важному, кто связан с этими убийствами и серьезными ограблениями, о которых вы, думаю, слышали.

— Так, мужик, не надо нас втягивать…

— Подожди, Боб! — забрала телефон Марша. — Мы не хотим от вас ничего действительно опасного. Мне позвонил тот, кого мы считаем убийцей, и предложил встретиться. Я полагаю, что встреча эта станет последней в моей жизни. Но обратиться в полицию мы не можем, потому что находимся прямо на грани между законом и вне его.

Парень присвистнул. Не свисти, денег не будет! Но да, Боб, я тебя понимаю. Сам испытываю примерно то же самое.

— Нам нужно, чтобы вы просто осмотрелись на месте и издалека понаблюдали, кто войдет в дом и когда. Никаких активных действий, этот человек может быть опасен. Если мы правы, и это убийца, он владеет гипнозом. С ним ни в коем случае нельзя общаться. Он назначил мне встречу через час, но мы находимся далеко за городом и не успеем к сроку.

— Что мы получим взамен?

Это был тонкий вопрос. Не знаю, что позволяют финансы Марши, у меня так они находятся ниже нулевого уровня. Вряд ли парни готовы работать на нас в кредит.

— А что вы хотите? — осторожно спросила Марша.

— Два мешка денег, свиданье и мерс последней модели! — хохотнул пацан. — Да ладно, не ссыте, мисс! Вы правда ученая?

— Правда.

— Помогите выбраться Мэту и Лу!

— Мэт… — Он попытки вспомнить, кто это, между бровями Марши залегла складка.

— Это умник в очках, мисс. А Лу — это мелкий, у него талант, он рисует. Мы-то что, у нас одна дорога. А у них способности. Помогите им выбраться из Ямы, мисс!

Ох ничего себе Марша заработала очки авторитета!

— Я постараюсь. Подключу свои связи. Парни... без обид, но я могу только пообещать замолвить словечко, чтобы на них обратили внимание. Я не могу заставить систему признать их одаренными и дать стипендию.

— Без обид, мисс. Мы не идиоты. Но пацаны реально могут. Они не такие, как мы. Им не место на улице. Говорите адрес, мисс, мы приглядим.

Мы с Маршей какое-то время молчали. Какой неожиданный поворот! Если нам удастся выбраться из этого всего живыми, я тоже приложу со своей стороны все возможные усилия, чтобы помочь ребятам.

Но пока нам нужно выжить.

По дороге в город мы старались совместить несовместимое: по возможности не попасться на радары полиции, и при этом добраться как можно скорее. Но в итоге приехали всё равно практически на час позже назначенного времени. Мы оставили машину в оговоренном с парнями месте, где нас поджидали Боб с Джоуи.

— Ну, как дела на объекте? — спросил я, снимая темные очки и убирая их в нагрудный карман.

— На объекте чисто, сэр! — вытянулся в струнку Джоуи и насмешливо отдал честь, изображая из себя не менее чем крутого суперагента.

— Сперва туда подъехал облезлый дрищ панковатого вида такой, — перехватил инициативу Боб. Он показал на себе сосульки немытых волос — очень узнаваемый образ, который сложился у меня по рассказам Марши.

— Чёта мельтешил и скипидарил, дверцу машины не с первого раза захлопнул и даже сигналкой не пискнул, хоть ща подрезай это ведро с болтами! — подхватил его приятель. — Объект всё ещё на объекте, сэр! — закончил он доклад.

Я кивнул и хотел уже идти, но неожиданно оказалось, что это еще не всё.

— А потом, мисс, подъехали две чиксы на красном кадиллаке! — продолжил Боб.

— Вишневом?.. — удивленно обронила Марша.

— Я не разбираюсь в сортах дерьма, мисс! — возмутился Боб. — Одна такая… подушатанная.

— Да ниче такая! — Джоуи стукнул вожака в плечо. — Я б…

— А вторая, — перебил его Боб, — вторая, я могу ошибаться, сэр, — он обратился ко мне, — но это политик с телека!

Я кивнул.

— Глэдис Фостер, прокурор, да? — больше утверждал, чем спрашивал я. Вот это да!

— Та, что постарше, тянула прокуроршу к дому. А прокруроша сопротивлялась и говорила, что не надо. Что еще рано, — рассказывал Боб. — А та, что постарше, сказала, что нужно закончить с этим грязным делом как можно скорей. Я всегда знал, что того урода в Заброшках прикончила баба, сэр! — прозвучало с нескрываемым торжеством.

Мы переглянулись с Маршей.

— Давно они приехали? — уточнил я.

— Примерно четверть часа как.

— Может, мы ещё успеем! Слушайте сюда, парни. Как только мы войдем, засекаете время. Если через пять минут Марша не выходит, ты, Джоуи, звонишь 911.

— И что им говорю? Что поймал маньяка? — хохотнул он.

— Что угодно говоришь. Что из дома рядом слышны крики. А ты, Боб, забей в телефон номер. Это мой коллега, начальник отдела грабежей Управления полиции Рон Кук. Говоришь ему, что знаешь, где сейчас находится Зак Морелли, то есть я. И сообщаешь адрес. Можешь рассказать, всё, что знаешь, если он будет спрашивать. Если мы останемся в живых, то слово сдержим.

Глава 33. Змеиное Логово во славу Амона

Стив

Женщины — зло. Всё зло от женщин. Взять, к примеру, Хатшепсут, эту блудницу, которая предала отца своего, Светозарного Амона, одарившего ее своею великой милостью. У нее было всё. И даже больше. Но не-ет! Ей хотелось большего. Ей хотелось острых ощущений!

Женщинам всегда хочется чего-нибудь эдакого. С пимпочкой. Чтобы непременно всё испортить. Змей Хаоса Апоп, извечный враг Амона, был змеей. Просто истина эта оказалась утрачена в веках.

Наверняка, не без помощи женщин.

Величайшая миссия тысячелетия висела теперь на волоске из-за них. Одна опаздывает, две другие приперлись раньше. Что угодно, лишь бы нарушить порядок.

Лишь бы всё испортить!

Чтобы успокоиться, я на десятый раз протирал алтарь, над которым возвышалась статуя Амона — одного из немногих антропоморфных богов древнего пантеона. Строгий лик и царский головной убор, украшенный коброй-уреем, напоминали, чью кровь несли фараоны.

И кто был главным его последователем? Фараоны? Жрец! Недаром именно Хапусенебу достался браслет с символом змеи. Недаром именно ему даровал Амон самые ценные способности и возложил на него высочайшую ответственность пробудить браслеты впервые! Пусть фараоны были потомками Амона, но жрецы были самыми верными его слугами. Чем ещё, кроме благоволения Светозарного, можно объяснить чудо, что открыло мне Путь в черные времена, когда, казалось, моя жизнь потеряла всякий смысл?

…Али сам был виноват!

В Египте было спокойно, но охрану на ночь я выставлял: военная привычка и здравый смысл. В чужой стране неприятностей можно ждать откуда угодно. Я проверял караул, когда заметил в темноте движение. Военные рефлексы сделали стойку на движение в темноте: один из сирийцев, нанятый экспедицией чернорабочим “копай-подай-принеси”, зачем-то уперся в усыпальницу под покровом ночи. Арабы подлы и лживы: они раболепно улыбаются тебе в лицо, но только отвернись, готовы воровать всё, что не прибито.

Я говорил упрямому Уайту, что за ними нужно следить в оба глаза, но тот был весь из себя благородный англичанин! А тут такая возможность поймать подонка за руку! Видимо, он присмотрел что-то во время раскопок и теперь намеревался забрать.

Оказавшись внутри усыпальницы, гаденыш осмелел и зажег фонарик, — теперь преследовать его не представляло никакого труда. Я бесшумно двигался за ним следом. Наконец он остановился, опустился на колени и начал скрестись у стены.

— И что ты тут забыл? — Я в полной тишине преодолел разделявшее нас расстояние и теперь нависал над ним.

Идиот от испуга швырнул фонарик, вскочил, заметался и попытался сбежать, грохоча, как слон в гончарной лавке… Я придавил его к стене и едва не вскрикнул от боли: что-то впилось в мое предплечье, а в следующий момент камни за спиной вора заскрежетали и посыпались. Я в ужасе отшатнулся, а сириец оступился и рухнул назад, прямо в развезнувшуюся дыру. Когда грохот стих, из темноты послышались стоны.

Я осветил открывшийся проход своим фонарем. В его луче мельтишили частицы клубящейся пыли. Я увидел ступени, заспыпанные камнями, и осторожно пошел вниз, на стоны. Я поймал сирийца в световое пятно: он был жив. Сидел на полу и растирал плечо. Падение не нанесло ему серьёзного вреда. Но краевым зрением я вновь уловил движение и дернул на него луч.

— Не двигайся! — крикнул я: в пятне, выхваченном фонарем, шипела и шевелилась змеиная масса.

Они были повсюду.

Казалось, они рождались из темноты и ползли на свет.

— А-а-а-а! — Али диким воплем бросился на меня.

Рефлексы сработали быстрее, чем мозг: я отшвырнул сирийца назад, прямо в змеиное месиво. Он заорал, когда твари впились в него, забился, но змеи лишь яростнее набрасывались.

Я застыл, парализованный ужасной картиной. Это была страшная, жестокая смерть. Его вопли застряли у меня в ушах. Он умолк, хотя его тело еще продолжало дергаться, но мне казалось, что я всё ещё слышу его голос… И вдруг темнота вокруг меня начала светиться: на стенах начали один за другим проступать огненные символы. Я понял, что схожу с ума и бросился назад, к выходу.

…Мне казалось, что к выходу. Я заплутал в темных коридорах, но, к счастью, не выронил фонарик. Когда паника отпустила, я остановился. Огляделся. Сообразил, где нахожусь. Обдумал ситуацию. Привел себя в порядок. Вышел.

Снаружи было тихо.

Никто не заметил моего отсутствия.

Никто не ощутил камнепада.

Никто не слышал воплей — кроме меня.

Я пытался вытряхнуть их из ушей, но они всё еще звенели в голове. …Смешиваясь с клёкотом вертолетных лопастей, визгами гражданских из так не вовремя и не к месту подъехавшего автобуса. Какие дебилы! Те, кто планировал эту операцию в штабе, настоящие дебилы с тараканьими мозгами! Кто еще мог додуматься посадить военные вертолеты секретной операции возле действующей автомобильной трассы?! Гнев, боль, стыд, отчаяние затопили меня, как тогда.

…Стив, уймись.

Возьми себя в руки.

Никто ничего не знает.

Никто не видел сияющих иероглифов на стенах.

Никому не нужно знать, что у меня поехала крыша.

Просто я перетрудился.

А вор получил по заслугам.

…и эти трусы из штаба,что свалили на меня вину за проваленную операцию на меня тоже когда-нибудь получат!

Утром я доложил о несчастном случае. В конце концов, это действительно был несчастный случай. И виноват во всем был сам Али: если бы он не пошел среди ночи за добычей, если бы не сопротивлялся, если бы слушался команд… Ничего такого не было.

Мне снова послышался стон, и я вздрогнул, возвращаясь в настоящее.

Это стонал слабак Вудс.

Он так и не проникся верой в Светозарного. Он поклонялся Хеперу. Только деньги заставляли его глаза сиять, а сердце биться быстрее. Что и определило его жалкую участь раба.

Он был удобным рабом. Но не слишком усердным, потому Дар Урея приходилось применять к нему слишком часто. Вирджил стал нестабилен и теперь представляет угрозу. Очень жаль, что от него тоже придется избавиться.

Но ничего! Он сыграл свою роль — приблизил мой звездный час! Скоро все пять браслетов окажутся в моих руках, и тогда никто не сможет меня остановить! Справедливость и порядок начнут свой победный путь по Земле!

Хапусенеб был прав: я оказался сильнее носительницы браслета еретички Хатшепсут. Она признала мою силу и даже готова отказаться от участия в выборах на должность сенатора и поддержать меня. Ты ставишь меня перед сложным выбором, Светозарный: использовать в ритуале разделения ее или ее мамашу, доставшую меня до печенок? Это твой подарок или испытание на прочность? Подай мне знак!

Сбоку захныкал съехавший с катушек Вудс.

Это твой знак, о повелитель мой Амон?! Вудсу всё равно нечего делать за пределами моего Логова. Он навсегда утратил рассудок.

Но и отпускать Алисию у меня нет никакого желания. Это будет первое жертвоприношение, которое я свершу с радостью!

Я перевел взгляд на обеих Фостер в позе покорности. Моя сила растет с каждым днем! Даже Алисия, которая никогда не поддавалась Дару Урея, целовала мне ноги у твоего алтаря, о Светозарный! Быть может, в этом смысл? Принести в жертву ставшего бесполезным Вудса, чтобы обе Фостер служили тебе?

С этими женщинами всё ужасно сложно!

Словно в подтверждение этой мысли сработал звонок в прихожей. Я покинул свое место у алтаря и подошел к тому самому углу, где, обхватив себя за коленки, стучал зубами Вудс. Я отпихнул его ногой, чтобы не мешался, и посмотрел на экран видеодомофона.

Марша Сандерс.

Странно, я ждал ее с копом…

А, вот и он!

Второй экран с камеры в холле показал промелькнувшую через дверь мужскую фигуру. Марша-Марша, ай-ай-ай, какая нехорошая девочка! Я заблокировал дверь. Бронестекло плюс система замков делали вход в этот дом билетом в один конец.

Добро пожаловать в Дуат, мои гусятки!

Я нажал кнопку, отпирающую вход в подвал, туда, где находилось Логово. Коп, уже заметивший глазок камеры, безошибочно определил этот момент и рванул по лестнице первым. Стук его ботинок по ступеням.

Я набрал полные легкие воздуха. Вот он, момент истины!

— Стой!

Морелли замер, и меня обдало волной… узнавания. Иногда я видел сны. Сны о Египте. Я видел ритуалы, будто проводил их сам. Я считал их подсказкой Амона, иначе я бы никогда не узнал, как правильно их проводить. Но теперь меня накрыло видениями.

Я словно врос в пол, придавленный знанием.

Передо мной стоял не просто носитель браслета — стоял равный.

И когда рядом с ним встала Марша Сандерс, которую я знал мелкой вредной девчонкой, я ощутил то же самое. Браслеты наделили их той же силой, что и меня.

Только другой.

Они украли у меня Силы!

Я пробуждал браслеты для себя!

Они должны принадлежать мне!

Я должен стать единственным владельцем реликвий, самым преданным слугой Амона, единственным воплощением его Воли, Огненным мечом, карающим его врагов!

Священный трепет наполнил мою кровь.

— Вы слышите меня и слушаетесь меня! Вы повинуетесь каждому моему слову по имя Амона! — Мой голос неожиданно приобрел небывалую мощь и объем, он разлился по Логову, отражаясь от стен и многократно усиливаясь.

— Падите на колени!

Даже отупевший Вудс оторвался от стены и, судорожно всхлипывая, распростерся ниц.

Морелли, казалось, боролся с собой. Его тело уже подчинилось, он, видимо, пытался найти поддержку в своей подружке и хотел к ней повернуться.

— Смотри на меня, червь!

Все, все они подняли головы: склочные сучки Фостер, истерик Вуд, Зак Морелли и Марша Сандерс.

Восторг победы окатил меня жаркой волной!

— Повинуйся мне!

В террариуме зашевелились, зашипели змеи, поднятые моей волей.

— Стив, послушай меня, — заговорила Марша, на которую по прежнему не действовала моя воля. Но что она значит, когда она здесь одна против всех?

— Зак, иди ко мне!

— Стив, ты можешь убить Морелли и меня, но браслеты не подчинятся тебе. Для того чтобы получить Дар Амона, нужно быть носителем крови его первого владельца. Ты — потомок Хапусенеба, поэтому тебе удалось пробудить его браслет и все остальные. Но это всё, на что ты способен.

Коп вновь попытался обернуться на ее голос, но тело его слушалось команды, и нога медленно, через силу, сделала ко мне шаг.

— Закери Морелли, именем Амона, подойди ко мне!

Вудс зашевелился в своем углу, но мне не до него. Глаза копа застекленели, и он сделал ещё один шаг.

— Зак, не слушай его! Сопротивляйся! Стив, вместе с браслетами мы получили не только способности, но и воспоминания. Поверь мне, носительнице браслета Сфинкса, Хранителя Знаний, реликвии могут работать только в связке из людей.

— Заткнись! Я точно знаю, каково мое предназначение!

— Хапусенеб — всего лишь человек, Стив. Человек, который сделал неверный выбор. Он предал свою царицу и в итоге лишился всего, что получил благодаря ей!

— Заткнись! Твоими устами говорят демоны Хаоса! — Я сосредоточился, стараясь удержать даром их обоих: копа и девчонку. — Это блудница Хат предала своего бога!

— Власть и способности вскружили ему голову. Он подумал, что может быть сильнее, чем носители крови самого Амона…

— Морелли, иди! Иди ко мне!

Расстояние между нами сокращалось, медленно, но верно. Чем ближе он становится ко мне, тем уверенней были его шаги. Он всё еще недостаточно подчинен, чтобы схватить свою подружку. Чтобы власть стала всеобъемлющей, нужен физический контакт.

— Зак! Зак!

Теперь коп даже не дергается на голос Сандерс. Со стеклянным взглядом он покорно продолжает свой путь к Дуаду.

— Стивен, ты совершаешь ту же ошибку, что и твой предок. Всё, что делал Амон, он делал, чтобы защитить свою кровь!

— Иди! Ко мне!

Змеи, поднявшись на хвостах, с шипением кидаются на стекло террариума. Я слышу, как крокодил, поднятый призывом, медленно шлёпает из бассейна в сторону бьющей током преграды в ожидании жертвы.

На лице Сандерс мелькает выражение ужаса, и нога ее тоже сдвигается в мою сторону.

Хвала Светозарному Амону!

— Стив. Опомнись! Одумайся! Амон никогда не причинит зла своей крови!

Коп наконец приближается ко мне достаточно, чтобы подчинение стало полным.

— Пади ниц, Морелли! — велю я. — Целуй мои стопы!

Он медленно склоняется. Я выдыхаю: получилось! — и поднимаю ногу для лобызания.

— Управление дверями над Вудсом, уходите! — орет лживая тварь Морелли, и в следующий момент, весь объятый пламенем, он врезается в меня головой!

Не-ет!

Я пытаюсь сохранить равновесие и одновременно отцепить от себя копа, но, огонь набрасывается на меня, заставляя орать от боли, и я падаю назад. За мной со скрежетом опрокидывается статуя Амона. Сквозь дикую боль, шум в ушах и женские визги я слышу грохот и звон, в которым разлетается террариум. Вот он, момент истины! Амон спасет меня, призвав своих священных животных! Сила и уверенность вливаются в меня ликующим потоком меня вместе с шипением приближающихся змей. Я перекатываюсь, подминая под себя копа.

И в следующий момент множество острых зубов впиваются в меня, и яд, раздирая плоть, погружает меня в агонию, словно в пасть Амат, и милосердная черная пустота поглощает меня…

Эпилог №1. Специальный выпуск «Неразгаданных тайн»

Сегодня Зака выписали из больницы. Пока он восстанавливался от ожогов, я, признаться, всерьез раздумывала, как бы вернуть ему браслет — хоть ненадолго. Разумеется, невероятная способность к регенерации для него утрачена навсегда, но не зря же амулет носил Бешеный Рик? К сожалению, возможности проверить гипотезу у меня так и появилось, поэтому я просто ждала. Навещала — в процессе перезнакомилась, наверное, со всем семейством Морелли — и ждала. И вот, наконец, его выпустили. Может, он и сам сбежал, благо был серьезный повод.

В честь такого праздника я даже хотела приготовить ужин. Но Зак заявил, что соскучился по моей монструозной печи не меньше, чем по мне, и я сдалась. Кто я такая, чтобы мешать мужчине готовить? …Может, моя кухня тоже обладает способностями ускорять заживление ожогов? Просто я раньше никогда не проверяла этот факт?

— Поверить не могу, что они действительно сняли об этом передачу! — мотал головой Морелли у кухонного стола, строгая начинку для горячих бутербродов. Как мы ни старались приехать заранее, времени оставалось впритык.

— Зак, ну ты же знаешь мою бабулю! Если она поставила цель, ее невозможно сбить с направления! — фыркнула я и ссыпала с разделочной доски помидоры в чашу для салата.

Самое удивительное было не то, что она эту передачу пробила, а то, что умудрилась оградить от съемок нас с Морелли. Не знаю, чего ей это стоило, но в итоге мы с нетерпением ждали выпуск сериала.

По мере сил и способностей я старалась помогать Заку с ужином, и всё же мы едва-едва успели сесть за столик перед телевизором, когда из него раздался глухой перестук. Словно молния, на черном экране промелькнула алая буква “N” и рассыпалась радужными многоцветными полосками.

— Когда мы вбежали в подвал, он уже горел, — рассказывал в камеру щербатый Малыш Боб, вожак чернокожей шпаны. — Этот тип так ужасно орал! И знаете, за ним стояла статуя мужика такого, с бородкой и ведром на голове…

— На ведре еще змея была! — влез с пояснением его приятель Джоуи. — Она шевелилась, и глаза у неё алым сияли!

— Это был огонь! — возразил Боб.

— Да Пречистой Девой клянусь! И у мужика глаза горели! Это, между прочим, был Амон, главный египетский бог, дубина!

На этой увлекательной мысли кадр сменился заставкой сериала “Неразгаданных тайн”.

— Шуты гороховые, — буркнула я.

— Зато никто не сможет сказать, что ты не держишь своего слова, — коснулся моей руки Зак. — Ты пообещала, что они будут звездить на всю страну, — и вот!..

Чего не отнять у развлекательного телевидения — так это умения делать шоу. Сделан выпуск был великолепно. За экспрессию в нем отвечали Малыш Боб и Джоуи, за какую-никакую наукообразность — Ба, за драматическую подачу самой обыденной информации — красивый мужской голос за кадром, а за картинку — грудастая ведущая в откровенной блузке. Дополнительным бонусом была возможность наблюдать за тем, как стекленеют взгляды у Боба и Джоуи, в тем моменты, когда фокусируются на ее декольте.

Заставка на экране сменилась ведущей, которая с пулеметной скоростью застрочила:

— От маньяка с идеей-фикс на почве своего божественного происхождения и родства с древнеегипетским жрецом пострадали многие жители небольшого городка в Висконсине. Среди них известный ученый с репутацией гения, директор Музея истории, кандидат на пост сенатора штата и многие, многие другие. Несколько лет он держал в страхе весь город!

Картинку студии перебила врезка из сменяющих друг друга старых черно-белых фотографий, а ведущую сменил закадровый мужской голос, с надрывом вещающий:

— Стивен Мерфи, глава службы безопасности музея имени Джорджа Вашингтона, родился в неблагополучной семье: его мать рано умерла, и Стивен остался с пьющим отцом, который вскоре привел в дом новую женщину. Она оказалась глубоко верующей. Она считала, что главная обязанность родителей — приучить ребенка к порядку и обратить его к Богу. А так как, с ее точки зрения, дети, как животные, понимают только язык наказаний, она строго наказывала мальчика за малейшую провинность, реальную или надуманную. — С надрывом вещал “красивый мужской голос за кадром”. — Забитый, нищий мальчик с избыточным весом часто становился предметом насмешек сверстников. Стивен ненавидел мачеху и вырвался из дома при первой возможности. Он решил, что армия — это его шанс выбраться “из помойной ямы, в которой он родился”, и завербовался на службу. Амбициозный и дисциплинированный, он привел тело в отличную физическую форму, поступил в спецназ и прекрасно показал себя в реальных операциях, за что был неоднократно награжден боевыми наградами.

Фотографии, иллюстрирующие нищее и несправедливое детство и юность Стивена Мерфи, сменились видеорядом, где его бывшие сослуживцы рассказывали, какой он был замечательный солдат: честный, бесстрашный, верный присяге…

Я торопливо отпила кофе, чтобы перебить противный привкус во рту и с ним заодно воспоминание об отрезанных гениталиях, бережно залитых формалином и расставленных на алтаре в том страшном святилище, в которое Стив превратил свой тайный подвал.

— Однако и в армии Стивен Мерфи не нашел справедливости, — продолжал закадровый голос. — Когда дело доходило до званий и должностей, его отодвигали в пользу белокожих претендентов. Последней каплей стала она… Операция “Орлиный коготь”, чей громкий провал вскрыл многие проблемы в ВС США, сломала его жизнь и круто переписала судьбу!

— У меня пафос сейчас из ушей польется, — прокомментировала я телевизор и впилась зубами в тост, заедая его остатками салата.

Зак философски пожал плечами и, не отрываясь от экрана, тоже с удовольствием вгрызся в сооружение из хлеба, мягкого сыра и вяленых помидоров.

— Стивен Мерфи потерял всё: будущее, карьеру, возможность чувствовать себя мужчиной! — продолжал нагнетать ведущий, под сменяющиеся кадры архивных фотографий, относящихся к операции “Орлиный коготь”, которые сменились другой картинкой: худощавый мужчина с бородкой-эспаньолкой. Белый халат, очки и всплывшая табличка “доктор медицины, психиатр Сэмюэл Ходжес” дополнили образ.

— В нашем обществе, к сожалению, мужчина идентифицирует себя как мужчину, исходя из функциональности своей репродуктивной системы. Стивен Мерфи получил серьёзную черепно-мозговую травму, что привело к эректильной дисфункции… Хотя я бы сказал, что для Мерфи ключевым стал психогенный компонент. Он был военным, элитным спецназовцем. Его идентичность строилась на силе, контроле, самодостаточности. И вдруг — провал операции, гибель товарищей, собственное бессилие, а после — и бессилие физическое, которое подтвердило: Стив больше не тот, кем был.

М-да… Если бы “не тот”! К сожалению, Мерфи только внешне стал другим. А внутри он остался тем же, каким был в детстве. Как и я. Как и Зак. Как любой другой…

— Нет, я, предполагал, что ему по голове прилетело в армии… — подал голос Зак, и отряхнул руки, показывая, что уже закончил с едой. — Но не настолько же! Хотя… Не, ну можно было предположить, что у чувака были проблемы по этой части!

Словно в унисон его реплике, на экране появилась Алисия.

— Я всегда подозревала за Мерфи такое! — торжествующе заявила она, и мы с Заком, не сговариваясь, переглянулись и хмыкнули. — Слишком, знаете, он был странным. Ну вы понимаете!

Сколько женского злорадства, сколько торжества звучало в ее в голосе! Могу поспорить, эта сцена была записана с первого дубля!

— За-ак! — Шаловливые ручки Морелли полезли мне под футболку.

— Вас, женщин, не поймешь: игнорируешь вас — сразу “странный”, не игнорируешь — тоже такой себе, — пробурчал Зак, притягивая меня к себе и обнимая.

Я потерлась об него щекой.

— Стивена уволили из армии, еще когда он находился в Каирском госпитале. Однако, казалось, удача наконец улыбнулась Мерфи: его наняли руководить охраной экспедиции. — Закадровый голос звучал на фоне кадров египетской Долины Знати. — Но Стивена словно преследовал злой рок. Тогда, в восьмидесятом году, на раскопках произошел несчастный случай — погиб охранник-египтянин…

Сириец. Бабушка говорила, погибший на раскопках охранник был сирийцем… точно как тот строитель, найденный мертвым и лишенным члена в Нижних Заброшках Эверджейла.

Мне опять стало гадко, и я спрятала нос в подмышку Морелли: сильного, надежного, уютного и домашнего.

— Гибель подчиненного стала для Стивена Мерфи большой трагедией. Он винил в ней себя, — зловеще вступил закадровый голос. — Это происшествие наложилось на проблемы с потенцией, недавний провал, гибель американских солдат, находившихся в подчинении Мерфи, и всё это вместе привело к тому, что психика Стивена не выдержала, и рассудок дал трещину. Ретравматизация. Депрессия. Галлюцинации. Это вылилось в бредовые идеи о родстве с древним жрецом, в усыпальнице которого проводились раскопки.

Мы снова переглянулись с Заком и от всей души поблагодарили бабулю за то, что оградила нас от участия в этом. Не представляю, как бы я комментировала эти заявления о “бредовых идеях” по поводу родства…

Дальше зрителям рассказывали о том, когда у Стива зародились идеи по организации преступной группировки, где он осваивал гипноз и как ему удалось фактически взять под контроль целый город. Сперва Зак пытался слушать, но когда понял, что к реальности версии не имели никакого отношения, переключился на более интересный объект.

Его рука каким-то удивительным и непостижимым образом оказалась у меня на груди, чему мы вдвоем сильно удивились. А потом вторая внезапно обнаружилась у меня под ягодицами и переместила меня к нему на бедра. Третьей руки у Морелли не было, поэтому подключил рот.

…А уши у меня, что удивительно, от такого отключились. Просто удивительно, как они включились снова на голос парней.

— …Мы вызвали полицию, а когда оттуда повалил дым — ещё и пожарных! — рассказывал Джоуи, и я наспех натянула уже снятую футболку.

— Р-р-р-р! — недовольно прорычал Зак.

— Ну не при детях же! — Я показала ему язык, чмокнула в нос и сползла на диван. Вот об этой части событий у меня были весьма смутные представления.

Во-первых, потому что я была в шоке. В панике. И хотя я пыталась держаться и взывать к остаткам здравого смысла, сама соображала довольно смутно. Всё это: мрачное подземелье, Вудс с пустыми глазами, пускающий пузыри, коленопреклоненные Алисия и Глэдис, Мерфи в кожаном фартуке на голое тело и статуя Амона за его плечом — всё это било по мозгам. Я-Сфинкс читала историю Хапусенеба с сияющего браслета, историю статуи — настоящей, древней, некогда видевшей фараонов собственными глазами. А когда меня поглотила волна узнавания от браслета Хат… Я не видела его под одеждой Глэдис, но почувствовала: нежность, сожаление, вину… И твердую уверенность в принятом решении.

Во всём этом потоке, лавируя в котором я пыталась подобрать слова для Стива и достучаться до Зака — о его задумке я даже не догадывалась! — я не сразу заметила у ног Амона ряд стеклянных медицинских цилиндров, в которых болтались…

…болтались…

Тошнота вновь подкатила к горлу.

Я знала, что могу прочитать истории их бывших владельцев, но совершенно точно не хотела этого.

— Дверь распахнулась, и оттуда выскочил такой чудик! Шары — во! — Боб вынес меня из воспоминаний своей экспрессией и теперь показал “банки” у глаз.— Волосы — во! — Он изобразил торчащие во все стороны лохмы Вудса.

Вообще, когда я увидела его в подвале, пускающим слюни, подумала, что он совсем спятил. Но я ошиблась. Когда Мерфи сосредоточился на Заке, Вирджил воспользовался моментом, разблокировал двери и, только началась драка, вылетел из подвала.

— Мы помчались внутрь! — перебил приятеля Джоуи.

— Балбесы малолетние! Ремень по ним плачет! — Зак тоже сел и приобнял меня.

— На себя посмотри! Я там поседела, в этом подвале!

— Марша, ну ты же знала, что у меня пробужденный браслет! Он не мог на меня влиять!

— Это ты сейчас такой умный, на диване. А я знаешь чего натерпелась? — Я стукнула его в плечо, и он извинительно поцеловал меня в висок.

— …Полицейские кричат: “Всем стоять!”. — Мы всё же что-то пропустили, пока выясняли отношения, потому что Боб уже подошел к самому концу. — Пожарные орут “Все на выход!”. Вокруг змеи, скорпионы, бабы визжат! Крокодил этого мужика в фартуке как хрясь!

— Фу-у-у! — скривился Джоуи.

— А тут этот мужик, коп который, вдруг потух, обернулся, чику свою на руки поднял…

— Черный весь… Ну как я, — показал на себя штатный шут банды. — Она орет, он ее тащит…

— Весело было! — подвел итог Боб.

— Вам может показаться странным… — На экране внезапно появилась бабуля. Она смотрела прямо в глаза, будто обращалась именно ко мне. — Но смерть Стивена Мерфи тоже носит мистический оттенок. В Древнем Египте считалось, что когда Амон хотел наказать виновного, он использовал священных животных: змей или крокодилов. Или сжигал виновного пламенем солнца.

— Но ведь, насколько это известно из его дневника, Мерфи старался быть верным последователем божества, которому служил. За что же Амон мог его наказывать? — обратилась к Ба ведущая с декольте, сияя тридцатью двумя зубами, гордостью дантиста.

— Милочка… — Бабуля похлопала собеседницу по руке, как делала всякий раз, когда хотела подчеркнуть его интеллектуальный инфантилизм. — Любое здравое существо приложит все возможные усилия, чтобы сохранить свою кровь! Кстати, вы не знаете, браслет, который носил Стивен Мерфи нашли? — резко сменила она тему.

На лице ведущей промелькнуло характерное выражение “Вопросы здесь задаю я!”, но она мужественно сдержалась.

— Браслет был обнаружен у мистера Мерфи дома, и теперь он вернулся в Музей, откуда был похищен! — радостно закивала ведущая.

— То есть его так и не нашли? Оригинал, а не подделку, которую Стив забрал у меня из хранилища накануне своей гибели? — спросила я у Зака.

— Насколько я знаю, нет, — кивнул он.

— А что за история связана с этими браслетами? — неосмотрительно поинтересовалась ведущая у Деборы Уайт.

— Милочка, а что вы знаете о царице Хатшепсут, которая по праву входит в пятерку самых выдающихся фараонов Древнего Египта, наряду с Хеопсом, Рамзесом II и Тутанхамоном?..

Я потянулась за дистанционкой.

Вряд ли в выпуске теперь останется место кому-то ещё.

Ничего не имею против Ба. Но ее я послушаю в любой момент.

А вот заняться любовью с Заком…

Нет, я, конечно, могу это сделать и потом.

Но хочу — сейчас.

Эпилог №2. Секс, круиз (не путать с секс-круизом!)

На борту океанического лайнера я оказалась впервые. Вот как-то так раньше складывалась жизнь, что в ней были лодки, катера, паромы (сколько угодно паромов!), был плот (у меня было счастливое детство и отличная семья), даже один раз в моей жизни случилась гондола…

А с лайнерами — не-а, не складывалось.

…браслет Сфинкса утратил силы артефакта, но мне хватало и остатков. Знание, даже такое, остаточное, многократно увеличило объем информации, получаемой от мира: мигрени стали моими частыми спутниками. Особенно тяжело было на работе — браслеты, хоть с активными сверхспособностями, хоть в режиме фоновых амулетов, в первую очередь работали в профессиональной сфере деятельности носителя. Когда от головной боли меня стошнило в рабочем туалете, бабуля Дебора, мрачно переглянувшись с прабабушкой Зака, объявила: внученька, а иди-ка ты… замуж.

И в результате я оказалась на океаническом круизном лайнере.

Впервые в жизни.

Ну, как-то так раньше моя жизнь складывалась, что не до них мне было, никак.

А тут вдруг — ка-а-а-к сложилось!

Вернее, СЛОЖИЛИСЬ. Моя бабушка и прабабушка Зака.

Сложились, смешались, взболтались (да-да, я знаю, что про встретившихся сплетниц правильно говорить “взболтнули”!), и вот решили, что без свадебного путешествия свадьба не свадьба, а жизнь — не жизнь, и что надо бы нам с Заком увидеть мир…

…Тяжелое горячее тело вбивалось в меня с восхитительной неумолимостью: на Зака (и на нашу с ним интимную жизнь) крайне благоприятно повлияли отсутствие постоянного стресса и избавление от угрозы жизни и здоровью. Темперамент и аппетит у моего копа оказался о-го-го!

— Зак-Зак-Зак! — Меня колотило, до того мне было хорошо.

Мыслей не осталось, одни инстинкты, и единственный рабочий кусочек мозга был полностью занят: не давал мне голосить на весь круизный лайнер, как кошка, которую дерут.

Впрочем, почему “как”?

— Зак-Зак-Зак!

Губы искусаны, горло пересохло, но мне хочется не пить — мне хочется еще больше удовольствия от секса, от божественного трения. От Зака.

— Зак-Зак-Зак! — Горячечный шепот обрывается — в меня впивается тот, кого я звала по имени.

Жадный, голодный поцелуй захватывает мой рот: губы, зубы, скользкий неистовый язык — всё сливается в неразборчивый ком ощущений, в тактильный восторг.

А между ног — сладко и горячо, у Зака зубы стиснуты, а лицо искажено удовольствием и желанием на грани боли, и, выпрямившись на вытянутых руках, он бьется в меня особенно сильно особенно классно!

Я жмурюсь, потому что смотреть на него в момент откровенного наслаждения кажется еще более непристойным, чем видеть его голым. С закрытыми глазами ощущения острей, толчки слаще, оргазм ближе…

На короткий миг все замирает — тело в невесомости — меня пронизывает спазмом — а потом кульминация обваливается на меня такой волной, что почти разрывает меня.

…на сотню маленьких Марш.

Я кусаю собственный кулак, чтобы не орать, кончая.

ЗА-А-А-А-АК!

Ка-а-а-айф!..

…В общем, пока с миром у нас складывается не очень. Не очень мы на него смотрим, закрывшись в каюте.

Но и он на нас особо внимания не обращает. Честно говоря, это прекрасно. Ну правда: что интересного можно увидеть посреди Атлантического океана? Вокруг вода, сколько ни гляди.

Зато можно разглядеть того, кто рядом.

Достаточно, чтобы понять, что я хочу его видеть рядом до конца своей жизни!

Эпилог № 3. Жирная точка

Зак

Я дождался, когда Марша уснет, и вышел на палубу. Золотое солнце у горизонта тонуло в море, рождая сияющую дорожку. Светозарный египетский бог Амон, впоследствие — Амон-Ра, готовится войти в подземный мир Дуата, чтобы сразиться с демонами Хаоса.

И так каждый день.

Забавно, что демоны в результате этих карательных рейдов никуда не исчезают, как и коварный Апоп, главный враг Амона. Наверное, в этом заключается глубочайшая мудрость: если все враги будут повержены, в чем будет смысл существования Амона? Кого он будет защищать, если защищаться не от кого?

Я оперся о бортик, встречая ветер лицом.

Если вдуматься, история Стива Мерфи закончилась хорошо — для всех, кроме него самого. Начнем с того, что благодаря ему мы познакомились с Маршей! Ради одного этого стоило умереть и возродиться на ее кухне. Но и остальным вольным и невольным участникам событий она пошла скорее на пользу.

Марша всерьез взялась за шпанят из Ямы, вписав в это дело всех, кого смогла: меня, папеньку-университетского профессора, матушку-светскую львицу и даже тренера, который ради такого делся объявил о желании участвовать в программе по работе с молодежью (правда, чую, Марше теперь от пауэрлифтинга не отвертеться, но она понимала, на что шла, и готова честно платить свои долги).

Бабулю Дебору, профессора, трикстера и пенсионерку с активной жизненной позицией, к решению проблемы чернокожих шпанят мы подключать не планировали — просто отбиться не смогли.

“Перспективных” Мэта и Лу общими усилиями впихнули в стипендиальную программу, и их главарь лично клялся на Библии Марше, что к уличным бандам они больше и близко не подойдут (“Сопляки будут чисты, как первый снег, мисс!”).

“Бесперспективные” Малыш Боб и Джоуи и их пристяжные, неожиданно для себя оказались вовлечены в спортивную программу, окружены Бредом и совершенно добровольно, но совершенно же безальтернативно перешли на здоровый образ жизни. Иногда парни с ностальгией вспоминают прошедшие веселые денечки, но, как злорадно зубоскалит Марша, Бредли держит их в кулаке крепко: шаг в сторону с пути истинного — и отлучение от зала, а к залу паршивцы прикипели плотно.

Мою тачку так и не нашли: куда бы ее ни спрятали мои неудавшиеся убийцы, сделали они это качественно. Страховая, ухватившись за использование авто в служебных целях, в выплате страховки отказала, — и я намеревался судиться с родным департаментом с целью выжать из них стоимость моего Шевроле Юкона до цента.

Претензии ко мне Управление быстренько замело под ковер — благо, выдвинуть обвинение не успели, и в качестве извинений широким жестом предложили мне возглавить отдел убийств.

Мой браслет, который после смерти Мерфи-Урея стал съемным, я благополучно подбросил к другим сокровищам покойного, — и вместе с браслетом избавился и от склонности вспыхивать чуть что не только в переносном, но и в прямом смысле. На память об “избранности” мне осталась бешеная регенерация: заживает на мне теперь все, не то что как на собаке — как на радиоактивной псине-мутанте. Медики, лечившие меня после визита в логово маньяка, на восторг изошли.

Марша “на добрую память” получила профессиональную интуицию такой мощи, что какое-то время ее буквально тошнило от работы. Но побочка улеглась, а способность на глазок “узнавать” про экспонаты подноготную осталась. Как ни странно, не слишком-то она от этого счастлива. В музее обнаружилось такое количество новодела и подтасовок, что было кристально ясно: не один Мерфи запускал в музейные закрома хозяйственные руки… Там и миссис Фостер привольно паслась. И Марша, которая это четко видела, лезла на стену от невозможности призвать директрису к ответу, потому что…

…Потому что опытная и изворотливая директриса, как только поняла, откуда ветер дует, показательно ужаснулась мощи гипноза Мерфи и… объявила в музее то ли инвентаризацию, то ли ревизию, ожидаемо вышла на саму себя, а затем, заламывая руки и причитая о понесенных музеем и историей утратах, виртуозно обвинила во всем Мерфи. Дескать, была под воздействием, себя не контролировала, выгодополучателем не являлась и преступного умысла не имела, но — глубоко шокирована открывшейся правдой и желаю подать в отставку с поста директрисы. Марша скрипела зубами и бесилась, но мы оба понимали: вывернется. Уже практически вывернулась.

Глэдис Фостер, придя в себя, встала на дыбы и рассказала, что затея матери ей изначально не нравилась, но она была словно одержима этим делом, и теперь понятно, почему. Выглядела мисс прокурор куда искреннее картинно страдающей матери, а свой браслет — наследие царицы Хатшепсут — без колебаний, сомнений и проволочек пожертвовала музею.

Браслет Сфинкса… Марша, не имея возможности рассказать правду о том, как получила его на самом деле, с моей подачи заявила в полиции, что Алистер, якобы, подарил ей этот браслет незадолго до своей гибели. И сразу же после окончания расследования передела браслет музею, несмотря на страдания бабули Деборы, которая, включив королеву драмы, грозила отречься от негодной внучки, если та посмеет отдать из семьи родовое наследие.

Не отреклась — хорошо быть единственной внучкой в семье!

Сын Брюса Макферсона увез браслет отца сразу же, как только получил разрешение забрать его из хранилища вещдоков департамента полиции — говорят, носит теперь демонстративно, не снимая… Надеюсь, он знает что делает, и полиции не придется однажды расследовать еще и его убийство — психов вокруг полно, а СМИ раздули вокруг всей этой истории просто адскую шумиху.

А вот наследники Бешеного Рикардо Рамиреса не пожелали иметь дела с вещью, стоившей жизни их отцу, и позволили Музею выкупить его за подходящую сумму… Впрочем, возможно, деньги им были нужны больше, чем реликвия.

Теперь они вместе: Апуат рядом с любимым Сфинксом и преданным Бенну — как когда-то, три с половиной тысячи лет назад. Думаю, то, что возле них лежит браслет Урея, их не смущает — пусть никто не знает, что это подделка, но браслеты не обмануть…

В этой истории осталось только поставить точку.

Я снял с плеч рюкзак и достал оттуда браслет Урея, замотанный в кусок тряпки. Ради него мне пришлось перерыть чуть ли не весь ил в крокодильем загоне, хорошо что рептилий там больше нет.

Прости, Амон, но твои реликвии никому не принесли счастья, — только страх и смерть. Хатшепсут верила, что однажды браслеты пробудятся, — возможно, для того чтобы ее кровь смешалась с кровью Нехши.

И этого достаточно.

Дно Атлантического океана — идеальное место, чтобы защитить мир от них.